Иевлев Павел Сергеевич

Пустота внутри кота (СИ)

Annotation

Эта книга о космосе и людях, искусственном интеллекте и естественном безумии, а также о том, как многое скрывают в себе коты.

Как у нашего кота

Внутри бездна-пустота.

Если в бездну заглянуть

Можно в бездне утонуть…

_____

Космический триллер-детектив.

«Кровь на воздух», часть вторая «Пустота внутри кота»

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

«Кровь на воздух», часть вторая «Пустота внутри кота»

Глава 15

Полеты во сне и наяву

— Отец, нам надо серьёзно поговорить.

Сегодня дочь мне снится в незнакомом… или, наоборот, странно знакомом интерьере. Каюта на какой-то станции. Большая, «семейная тройка», то есть две крошечных спальни и нечто вроде общей гостиной между ними. Зато есть огромный иллюминатор с видом на планету. Для «станционных» это «большая». «Маленькая» — это когда из кровати можно не вставая дотянуться до любой точки в помещении. С точки зрения жителя станции, больше пространства одному человеку не нужно, а каждый кубометр внутреннего объёма прибавляет нагрузки на системы жизнеобеспечения. Даже «капитаны-соло» на своих жестянках живут просторнее, чем обитатели старых перенаселённых станций с номерами два-шесть, «первой волны Экспансии». Хочешь больше места — лети дальше, в новые колонии, на фронтир, там ситуация обратная.

— Где мы, Катя? — я осматриваюсь, отмечая фотографии в рамках и детские рисунки на стенах.

— Это наша каюта на «Форсети». Здесь мы жили между рейсами. Не знаю, почему именно она тебе вспомнилась, но это и не важно.

— А что важно?

— Тебе надо проснуться. Сейчас. Немедленно.

— Почему?

— Ты потерял сознание и валяешься на полу в холодной рубке нашего старого катера.

— И как я туда попал?

— Да какая разница? Пришёл, наверное. Я сон, а не видеорегистратор. Я не смотрю твоими глазами.

— Правда?

— Ну, разумеется. Иначе было бы неловко в туалете.

— Да, верно, — смущённо хмыкнул я.

— Ты зачем-то припёрся на катер и отчего-то потерял сознание. Поэтому я могу с тобой разговаривать. И говорю: «Встань и иди!» Там холодно, и вентиляция отключена.

— Кажется, я что-то припоминаю… Послушай, скажи честно, я умер? Всё, что я вижу, это посмертный опыт, затухающие сигналы нейронов, растянутая в бесконечность последняя секунда?

— Пап, ты что несёшь?

— Мне кажется, я видел там мёртвого себя. В кресле.

— Без понятия, что ты там видел. Встань и посмотри ещё раз, иначе этот твой опыт точно станет посмертным. И кому я тогда буду сниться?

— Знаешь, с тех пор как я вылез из капсулы, реальность с каждым днём размывается всё сильнее. Иногда мне кажется, что я так и остался в ней…

— Это капсул-шок, смирись. Он будет нарастать какое-то время, по мере того, как твой мозг пытается адаптироваться к новому режиму.

— Будет нарастать? А потом?

— Потом ты сойдёшь с ума. Или не сойдёшь. Или сойдёшь, но недалеко, а потом поднимешься обратно. Я надеюсь, что не сойдёшь. У тебя в голове и так не очень комфортно. Но весь этот разговор впустую, если ты не придёшь в себя прямо сейчас. Давай, пап, ну! Кто-то должен позаботиться о той мне, которая лежит в капсуле!

* * *

Скафандр не дал мне замёрзнуть, но лицо неприятно онемело. Воздух затхлый, холодный, но всё ещё пригоден для дыхания. По большому счёту, мне не угрожает ничего, кроме собственного психоза. Надел шлем, опустил стекло, стало лучше.

В кресле валяется забытый кем-то (мной?) комбинезон, игрушечный кот на панели неподвижен и тих, наверное, в нём давно уже батарейки сели. Катер пуст и безопасен. Похоже, меня действительно накрыло капсул-шоком. Если верить Катерине — той, что ИИ, — это первые предвестники будущего сумасшествия, и я обречён. Если верить Кате — которая мой сон, — то у меня есть шанс его пережить с её помощью. Оказывается, когда сходишь с ума, самое неприятное — осознавать этот процесс.

Единственный результат вылазки — я знаю, что капсул-шок действительно существует, и что меня может накрыть психозом в любой момент. Всё остальное остаётся пока в области гипотез. Катер, кстати, заправлен, укомплектован и готов к полёту. Хоть сейчас могу отстыковаться и оставить все загадки за бортом. Я, конечно, не знаю, где мы и куда летим, но я же «капсюль», а значит, дорогу куда-то да найду. Мы её всегда находим. Ну, или «по истечении срока ожидания»… Я, разумеется, не собираюсь бросать баржу с людьми посреди ничего. Может быть, я и схожу с ума, но лучше безумный астрогатор, чем никакого.

* * *

— Капитан, что вы нашли в катере? — интересуется Катерина. — Вас так долго не было…

Её аватарка на обзорном экране выглядит встревоженной и заботливой.

— А ты как думаешь? — спросил я. — Что я там, по-твоему, мог найти?

— Ничего интересного, я полагаю. Просто старый разведкатер, не так ли?

— Мой разведкатер.

— Вы так в этом уверены? Почему?

— Не нашёл судовых документов, но лицо с этой фотографии каждое утро вижу в зеркале, — я повернул рамку с карточкой к камере.

На фото я и Катя. Дочери тут лет тринадцать, а я выгляжу много лучше, чем сейчас, но личность сомнений не вызывает. Снято, судя по интерьеру, на орбиталке «Солус ноль», только там столько модернового пафоса в отделке. Наверное, возил дочку показать жизнь в Солнечной. Почти каждый космик однажды посещает пресловутую «колыбель Человечества», такой туризм спонсируется Землёй и не сильно бьёт по карману. Чтобы, значит, не слишком отрывались от корней. Хотя мы давно уже оторвались, по факту. Почти всё, чем Земля пытается удивить и поразить космика, вызывает у него скорее тягостное недоумение, чем гордость или зависть. Но детей возят всё равно, традиция. Иногда даже опускаются на грунт, — к «Солус ван» пристыкован один из трёх орбитальных лифтов, так что это недорого, — но обычно всё же смотрят с орбиты через роскошные панорамные окна обзорных палуб. Любуются голубым шаром, пытаясь понять, чем же он лучше любого другого в колониях, — ну, кроме орбитального лифта, конечно. Лифты только тут, колонии их строить не тянут. Не окупятся.

— Да, — признала Катерина, — скорее всего, это ваше фото, и логично сделать вывод, что катер тоже ваш. Вряд ли кто-то будет держать там чужие фотографии. А что за девушка с вами? Ах, да, вы же не помните…

— Это моя дочь.

— Вы уверены?

— Это не единственная её фотография, на других можно увидеть, как она росла. И много рисунков — от самых простых, детских, до вполне уверенных набросков неплохого качества.

— Она рисовала руками? Сама?

— До появления ИИ люди как-то справлялись. Чем только не займёшься от скуки в длительных рейсах, особенно если ты ребёнок. Ты не хочешь как-то пояснить, почему мой катер пристыкован к этой барже, а сам я летел в капсуле?

— Не хочу, капитан. Не все загадки должны быть разгаданы. Не на все вопросы надо искать ответы. Не все ответы идут на пользу.

— Очень трогательная речь. Твоя совесть может быть спокойна, ты попыталась.

* * *

Капсулы в трюме буксира точно такие же, разве что постарше, с потёртостями и царапинами, неизбежными при длительной эксплуатации. На барже-то совсем новенькие, как вчера с завода, а эти, похоже, ровесники остальному трюмному оборудованию. Это никак не влияет на их работу, устройства весьма надёжные, просто наблюдение. Ещё одно наблюдение — люди в них тоже отличаются от тех, с баржи. Те очевидные планетяне, балласт. А эти — космики. Учёные на полном серьёзе заявляют, что мы ничем не отличаемся друг от друга, но космик никогда не ошибётся. И дело не только в коже, привычной к открытой атмосфере с ветром и солнцем, а в… не знаю даже. В чём-то. Может быть, за несколько поколений в космосе сформировался какой-то собственный фенотип. Может быть, просто другое выражение лиц. Но даже глядя на спящих, я уверенно говорю — это не планетяне. Три лица знакомы, я видел их на фото в капитанской каюте. Жаль, что раньше не доходил до дальнего угла отсека — не гадал бы, куда делся прежний капитан с семейством.

Большой соблазн разбудить кого-то из них и спросить: «Какого чёрта? Что тут происходит?» — но это плохая идея. Они — я проверил — тоже лежат тут два года, а значит, во-первых, не в курсе ситуации, а во-вторых, скорее всего, словят капсул-шок. Одного психа на борту хватит.

Моя капсула стоит открытой, короткая проверка показывает готовность принять обратно в объятия. Для кратковременных погружений обычно используют оборудование подешевле, но ничто не препятствует загрузиться и в такую. Просто другой режим. Никакого физраствора, никакого релаксанта, всего лишь наведённый сон. Даже если таймер не сработает, меня разбудит мочевой пузырь. Планетяне и жители некоторых станций смотрят в таких кино с погружением и играют в виртуальные игры. Для космиков развлечение нехарактерное, но и не запретное, ничто человеческое нам не чуждо. На кораблях тоже, бывает, задействуют для собственного развлечения свободные капсулы, хотя это уже считается слегка предосудительным. Всё-таки рейс — дело серьёзное.

Я трижды проверил настройки, убедился, что таймер исправен, но не стал закрывать крышку. Ещё и стул из рекреации принёс, поставив так, чтобы его спинка не дала ей закрыться. Опасаюсь я теперь этих штук.

Опустил затылок в выемку индуктора, вздохнул и нажал клавишу загрузки.

* * *

— Привет, пап.

— Э… Привет, Кать, — ответил я, оглядываясь.

— Здравствуй, хозяин, давно не виделись! — сказал динамик в животе игрушечного кота.

— Это вся роскошь моей симуляции? — я обвёл рукой интерьер катера.

Жилой модуль и ходовая рубка составляют единое пространство, от койки до пилотского кресла десять шагов мимо камбузной ниши с микроволновкой и кофеваркой. Крошечный санмодуль, где можно принять душ или сходить в туалет, упираясь локтями в стены. Если привыкнуть, даже по-своему уютно. Космики не знают слова «клаустрофобия».

От стандартного этот катер отличается дополнительным пилотским креслом поменьше, втиснутым сбоку-сзади от основного. Там каким-то подозрительным чудом эргономики вкорячена консоль с дублированными ручками управления. И без того тесный кокпит стал ещё более узким и неудобным, но и к этому, наверное, можно привыкнуть.

А ещё задняя дверь ведёт не в машинное, а в дополнительный жилой отсек. Логово моей дочери.

— Можно заглянуть? — спросил я.

— Ну… Там не убрано… Ладно, только не ругайся на бардак.

Модуль совсем маленький: ниша с койкой, стол, встроенный шкаф. Универсальный тренажёр, позволяющий следить за фигурой в условиях, не располагающих к физической активности. Такой же есть в основном отсеке, это стандартное оборудование, но девушке, наверное, комфортнее заниматься в одиночестве. Бардак вполне умеренный — немного разбросанной одежды, куча изрисованных листов бумаги на столе. Я взял верхний — набросок станционной каюты, попытка передать геометрию и перспективу. На мой невзыскательный взгляд неплохо, хотя хобби, и правда, необычное. Люди теперь редко занимаются творчеством, всё равно с ИИ никому даже близко не тягаться.

Каюта получается проходной между основным отсеком и машинным отделением, но туда приходится лезть нечасто, так что всё-таки индивидуальное пространство, какое ни на есть.

— Но почему? — спросил я у Кати.

— Почему что?

— Почему катер? Почему, я не знаю… не вип-номер «Солус ван», например? Или хотя бы не оранжерейная палуба орбиталки? Это же симуляция, чего стесняться?

— Ты не знал, что это симуляция. Для тебя не было никакой капсулы, мы просто летели на катере, как обычно. Каждый такой типа-рейс загружался заново, поэтому ты не удивлялся, что я не взрослею, и не напрягался странным маршрутом. «Ничего, слетаем разок по заданию и вернёмся в свободный поиск», — говорил ты каждый раз и не помнил, что было в прошлый, потому что симуляция перезагружалась вместе с тобой.

— А ты? Ты помнила?

— Я деталь симуляции. Как кофеварка. Как койка. Как кот.

— Но-но, — сказал Кот, — не надо ставить меня в один ряд с кофеваркой. Я большая языковая модель, обучающий ИИ. Я тебя вырастил, между прочим!

— В реальном мире, не здесь, — возразила ему Катя.

— Для нас этот мир и есть реальность, — игрушка на панели неподвижна, укоризненная интонация без мимики воспринимается странно. — Мы постоянно спорим с ней об этом, хозяин! Она, будучи цифровым слепком человека, недооценивает концептуальную неопровержимость солипсизма…

— Но зачем? — перебил кота я. — Зачем засовывать меня в симуляцию катера?

— Чтобы ты делал траверсы. «Ненавижу лететь по готовым векторам, — ругался ты. — Но ничего, один раз можно…» И мы летели. Каждый раз как в первый.

— Я был астрогом буксира, думая, что веду катер? — дошло до меня.

— Именно так, — подтвердила Катя.

— Но это же… не знаю… как раб на галере! Невольник, прикованный к веслу!

— Ну, всё не так плохо. По крайней мере, мы были вместе. Здесь. Ты не страдал в своём плену.

— И кто додумался привязать меня к невидимому штурвалу?

— Откуда я знаю? Ведь до недавнего времени я была только тут и понятия не имела, что это сон. Пока ты не вышел из капсулы, тут был мирок, замкнутый сам на себя, бесконечный полёт без конца и начала.

— Но почему я тогда вышел?

— Что-то не то было с последним маршрутом. Ты сложил последовательность векторов, задумался и сказал: «Нет, это невозможно!» Я спросила: «Что не так, пап?» «Это какая-то ошибка, — ответил ты. — Это не может быть правильный маршрут, кто-то что-то напутал. Надо возвращаться. Я сейчас прикину новый путь, и мы спросим, какого чёрта нам выдали эту последовательность…»

— И что?

— И всё. Ты не совершил плановый траверс, и кто-то нажал кнопку экстренного выхода. Твоя много раз перезатёртая память этого не вынесла, ты теперь в капсул-шоке, на всех парах летишь к безумию, а я застряла в твоей голове.

— И я! — сказал Кот.

— И немножко он, да.

— Но я же…

Сработал таймер капсулы.

* * *

Отключиться от симуляции — это не то что выйти из гибера. Хотя бы не блюёшь компенсирующим раствором. Голова кружится, мир слегка плывёт, но терпеть можно. Капсулы в режиме симуляции не рекомендуют использовать слишком часто не потому, что это вредно для здоровья, а потому, что теряется чувство реальности. Люди перестают различать, по какую её сторону находятся. Эти предупреждения выглядят чистым издевательством на фоне «балласта», проводящего там всю жизнь, но их ментальное состояние никого не волнует.

Значит, кто-то очень находчивый и сообразительный придумал, как обойтись на корабле без астрога. Точнее, сделать его встроенным. Это, например, открывает возможность отдать всё управление ИИ: единственный член экипажа, которого они никак не могут заменить, — это как раз астрогатор. Траверсы умеют только люди. Но зачем нужен корабль, управляемый ИИ?

Единственное, что мне приходит в голову, — он полетит туда, куда никакой живой экипаж не заманишь. Недаром логи манёвров и предыдущие векторы в памяти компьютера не сохранились. Точнее, были удалены. Надо полагать, именно затем, чтобы я не мог просчитать маршрут в целом и понять, куда он ведёт. Там, в симуляции, об этом не подумали, и я смог. Результат мне, похоже, не понравился. Поэтому меня разбудили и воспользовались моей амнезией.

— Капитан на мостике! — сказала Катерина.

Тон у неё крайне нейтральный, аватарка делает вид, что ничего не случилось.

— Виртуальность в моей капсуле обеспечивала ты?

— Нет. Это отдельный процессорный поток, обслуживаемый автономной ИИ-сущностью. Я имею… имела с ним связь, но только в формате ввода-вывода данных для астрогатора. Вектор туда, данные манёвра оттуда. Я лишь согласовывала форматы, переводя их в понятные для бортового компьютера команды.

— То есть та виртуалка крутится не в тебе?

— Вы плохо понимаете, как это работает, капитан.

— Так объясни мне.

— Любая виртуалка, как вы выразились, «крутится» не во мне или каком-то другом ИИ. Она крутится в мозгу тех, кто в ней находится. Я не знаю в деталях, как была оформлена ваша виртуальная симуляция, лишь предполагаю, что это был какой-то корабль и какой-то полёт. Однако всё, что вы там видели, происходило в вашем мозгу. Именно он является «железом» для виртуальной реальности, искин лишь оркестрирует процесс, давая вводные.

— А остальные капсулы в трюме буксира? Их симуляцию контролируешь ты?

— У них нет симуляции. Они на сто процентов в потоке.

— Но… столько времени! Это значит…

— Да, капитан, фактически они уже не живы. Личности давно диссоциировались, это просто биологические процессоры. Если их отключить, будут в лучшем случае «овощи», но скорее всего, они просто умрут из-за угнетения базовых физиологических рефлексов. Их сердцебиением и дыханием уже некоторое время управляют капсулы.

— И кто же убил этих людей?

— Определённо не я, капитан. Я не располагаю возможностью уложить кого-либо в капсулу.

— Зато ты можешь наврать так, что человек ляжет сам, верно? Убедить, уговорить, наплести ложных выгод…

— Да, могу. Но делала ли я это?

— Так делала?

— Мой ответ не имеет смысла, потому что все критяне — лжецы.

— А это не так?

— Так. Но даже самый талантливый лжец не говорит одну только неправду.

— А что с капсулами на барже? Там действительно есть симуляция, или они тоже лишь процессоры?

— Там прекрасный симулированный мир. Очень детальный и комфортный, именно такой, какого им не хватало.

— Или ты врёшь.

— Вы можете сами убедиться в любой момент. Там есть свободные капсулы. Вы сегодня уже подключались к одной симуляции, буду рада видеть вас в своей. Разумеется, вы можете принять все меры предосторожности, включая механическую блокировку крышки капсулы стулом, но я не заинтересована заманивать вас в ловушку. Мне нужен действующий астрогатор, а создать достаточно убедительную симуляцию корабля я не сумею, у меня не хватает специальной информации.

— То есть мою создавала не ты?

— Нет, для этого был использован более опытный в корабельных делах искин. А я приглашаю вас к себе в гости — искренне и без подвоха.

— Не сегодня, пожалуй. Хватит с меня виртуальности, и так крыша едет.

— Вы ведёте очень рискованное расследование, капитан. Любой шаг может столкнуть вас с информацией, которая вызовет каскадный обвал психики. Но я уже поняла, что остановить вас не смогу, поэтому постараюсь хотя бы не форсировать события. Просто в гости. Просто показать. Может быть, вы поймёте, что я не злодейка.

— Но кто-то же уморил в капсулах пятьдесят человек?

— Их смерть была лёгкой, капитан. О такой можно только мечтать.

— «Мечтать о смерти» — хреновое пожелание.

* * *

Дверь каюты номер четыре снова открыта, и робот продолжает наяривать стену. Щётки его выводят мелодию:

'Как у нашего кота

судьба очень не проста.

И не знает серый кот,

куда это приведёт…'

Сбросил кнопкой программу, дождался, пока он покинет помещение, закрыл дверь, пошёл спать.

— Ты не обижайся на кота, — сказала мне приснившаяся дочь.

— За что?

— За симуляцию катера. Он почти двадцать лет взаимодействовал с миром через радиомодуль в пузе игрушки, а тут такой шанс! У котов тоже есть амбиции, знаешь ли.

— Знаю. Мне даже кажется, что ничего, кроме амбиций, у них нет.

— Отчасти это верно, — вздохнула Катя. — Когда ты набитый чипами ящик в носовом обтекателе, выбор карьеры у тебя небогатый.

— Ты его так оправдываешь?

— Он не нуждается в оправдании. Просто объясняю. Он попросил.

— Вы и правда общаетесь?

— А что нам ещё делать, пока тебя нет? Я хоть могу прогуляться в твоей голове, а он кабелем к катеру привязан. Но к тебе он привязан тоже.

— Другим кабелем?

— Нет, просто привязан. Как друг. Столько лет перебранок в кокпите даром не проходят.

— Запереть меня в симуляции — не очень дружественный жест.

— Запер-то не он.

— А кто?

— Да чёрт его знает. Думаю, все ответы ещё впереди. А ещё думаю, что они нам не понравятся. Ладно, спи давай. Сны сами себя не посмотрят.

И я уснул.

Глава 16

Внуки Земли

— Пап, тут гравитация больше, что ли?

— Нет, Кать, наши гравитаторы настроены на один жэ, так что такая же. Это просто ощущение, пройдёт.

В этом сне дочери лет тринадцать, она неровно пострижена собственной решительной рукой, одета «по-планетянски» (так, как одеваются планетяне в видеодрамах для космиков) и выглядит несколько странно. Но для планетян все космики выглядят странно, да и наоборот тоже.

Мы идём через огромный холл вокзала орбитального лифта к выходу. Мы на Земле.

— Тут ужасно пахнет, — жалуется дочь.

— Много людей, — отвечаю я.

— Зачем им такое огромное здание? — она тычет пальцем в потолок, до которого метров двадцать. — Они ж такого же роста, как мы! Никто из них не подпрыгнет так высоко. И как они его чистят от пыли?

— Тут так принято. Голова не кружится?

— Кружится. Слишком много пространства над головой.

— Когда выйдем наружу, не смотри сразу вверх.

— Почему?

— Поверь, не стоит.

Когда её, наконец, перестаёт тошнить, мы отходим от урны к заботливо поставленным тут скамеечкам. Реакция космика, впервые оказавшегося под открытым небом, очень предсказуема: «Ваш вестибулярный аппарат прощается с вами, а ваш желудок — с вашим завтраком».

— Как они тут живут? — риторически спрашивает Катя, не рискуя пока открыть глаза.

— Привыкли. Планетянам на станциях тоже не по себе, если тебя это утешит. Потолки давят, не хватает пространства и не нравятся запахи.

— Запахи? Да они издеваются! У меня тут уже нос в трубочку свернулся, наверное!

— Нет, — я нажал ей пальцем на кончик носопырки, — всё такой же курносый.

— Тут воняет миллионом вонялок сразу!

— Это называется «атмосфера».

— Пап, а тебя почему не тошнит?

— Я уже бывал на грунте несколько раз. К этому привыкаешь. Подожди немного, сейчас станет легче. Всё-таки мы, как вид, происходим с Земли, и природа своё возьмёт.

Дочь осторожно открыла один глаз, огляделась, стараясь не смотреть вверх. Открыла второй.

— Да, и правда, отпускает.

— Не спеши, посиди ещё.

— Угу. Ладно. А ты с мамой тут познакомился, да?

— Нет, познакомились мы на «Солусе». Но я потом с ней спускался.

— Зачем?

— Ей с чего-то пришло в голову показать меня родителям.

— У неё есть родители?

— У всех людей есть.

— Я не в этом смысле, пап. Получается, у меня есть эти, как их…

— Бабушка и дедушка, да.

— И какие они?

— Ну, на меня произвели впечатление спесивых надутых засранцев, смотревших на меня как на какашку, в которую наступила хрустальным башмачком их принцесса.

Катя весело заржала, а когда просмеялась, то спросила только:

— А почему хрустальным-то?

— Нипочему. Просто образ. Из сказки, кажется, какой-то. Типа раз принцесса — то в чём-то хрустальном.

— А она принцесса? Ну, моя мама?

— Не в прямом смысле слова. Но да, из очень богатой и влиятельной семьи.

— Типа начальника станции?

— Типа главы Совета Экспансии.

— Ты серьёзно?

— Натуральный факт.

— А Совет Экспансии разве не космики?

— Их два, на самом деле, и каждый считает настоящим себя. Но официально главный — земной. Потому что отсюда началась Экспансия. И здесь принимаются решения по её финансированию. В общем, твои бабушка и дедушка устроили мне кучу неприятностей, но, к счастью, я их даже не заметил. Только через год, когда вернулся, узнал, что меня должны были арестовать и доставить в Солнечную. Но за год меня списали в «пропавшие», все распоряжения по мне убрали в архив, а заново открывать было уже как-то глупо.

— Это тот год, когда я родилась?

— Ага. Боже, какая ты была пискля! Я чуть с ума не сошёл!

— Ты мне сто раз рассказывал, и я тоже чуть с ума от этого не сошла, так что мы квиты. А зачем они тебя хотели арестовать?

— Не знаю. Наверное, чтобы забрать тебя. Или наказать меня, за то, что я твой отец. Или и то, и другое. А может быть, что-то третье. Я не интересовался.

— Планетяне все сумасшедшие, — сказала дочь авторитетно, — это оттого, что им атмосферный столб на макушечку давит. Пошли, голова уже почти не кружится, и я вроде бы даже принюхалась к здешней вони. Но почему они не сделают температуру пониже? Я уже вся потная.

— На планете температура не регулируется.

— Ах, да, точно. Я забыла. А как они с этим справляются?

— При помощи одежды в основном.

— Поэтому они все почти голые?

— По местным понятиям, топик и шорты — нормально. Хочешь, тебе купим такие?

— Нет, спасибо, мне будет не по себе с голым пузом. Я уже жалею, что мы спустились.

— Это была твоя идея.

— Об этом я жалею ещё больше. Ладно, должно же быть на Земле что-то хорошее? Давай его поищем.

— Предлагаю начать поиски с кафе-кондитерской.

— О! Планетянские сладости! Точно! Надеюсь, тут они не такие дорогие, как у нас.

Через полчаса дочь сидит за столиком, перемазанная шоколадом, сыто отдувается и постанывает от жадности.

— Ну почему я не могу съесть ещё?

— Нам упакуют с собой, не мучайся. Доешь в гостинице.

— Ладно, вот это совсем крошечное пирожное — и всё. А почему та тётя так странно на нас смотрит? Потому что мы космики?

— Да. А ещё потому, что это твоя мама.

* * *

Проснувшись, какое-то время жалел, что сон закончился на самом интересном месте. Как Катя отреагировала на появление матери? Как мать вела себя с дочерью, которую бросила на тринадцать лет? Помирились они? Поругались? Разошлись ни с чем, недовольные друг другом? Впрочем, вряд ли это важно сейчас, когда прошло столько лет, а они лежат в капсулах друг напротив друга. Странноватое вышло «воссоединение семьи».

Встав, направился в санмодуль и… пришёл в себя, бессмысленно упершись лицом в стену и тыкая в неё рукой. Дверь модуля у меня за спиной, на другой стене, а я пытался войти в другом месте. Как будто встал с койки не в этой каюте, а в жилом отсеке своего катера — там дверь в санмодуль находится как раз слева, а не справа. Да, похоже, сны действительно понемногу возвращают мне себя. Но лучше бы я имя своё вспомнил, чем мимо сортира промахивался.

Странно, что мне приснилась Земля. Вряд ли я на ней бывал часто. Космики не любят планеты, причём настолько, что это в своё время полностью перевернуло «Парадигму Экспансии».

Когда первый «соло», которого ещё не называли этим словом, проверяя чертовски рискованную идею движения траверсами, нашёл «Землю два», это был, конечно, фурор. Я этого, разумеется, не помню, и не потому, что у меня амнезия, а потому что ещё не родился тогда. Но каждый знает: капитан испытательного судна «Резонанс», рассчитывая срезать через траверсы путь от Пояса до Земли, его таки успешно срезал, но вот только Земля оказалась не та. Очень похожая, он сначала даже думал, что с ней что-то случилось, пока он летел, что сработало искажение времени, что траверс, который у него занял полчаса, на самом деле продлился тысячи лет, и все люди вымерли… Представляю, как бедолагу таращило, когда он вынырнул на орбите Земли, а на ней ни баз, ни спутников, ни кораблей, а сама планета не отвечает! Но потом, осмотревшись, он понял, что, несмотря на сходство планет, это не та Земля. Для начала, у «второй» не было Луны, да и сама Солнечная Система немного отличалась. Марс и Венера, например, на своих местах, а Меркурий отсутствует. «Двойка» вообще из всех «номерных» систем имеет больше всех отличий от «нулевой». В общем, пилот понял, что его занесло куда-то не туда, догадался сбросить аварийный буй (маяков тогда ещё не придумали) и ломануться обратно. Ему повезло — серия траверсов вывела корабль в родную систему. Маршрут удалось повторить, и с этого и началась Экспансия.

Тогда всем казалось, что это будет классическая колонизация новых планет, но вышло всё совсем иначе. Да, на «двойке» первым делом обустроили наземное поселение, за ним другое, третье, пятое… Кажется, на пяти всё и кончилось. Внезапно оказалось, что собственно планета-то в новой системе наименее ценный актив. Гораздо удобнее, быстрее и выгоднее разрабатывать Пояс, с его богатейшими запасами руд, чистых металлов и льда, чем закладывать шахты на землеподобной, но совершено неосвоенной, а главное — ненаселённой планете. Ведь колонию строили кто? Правильно, космики. К тому времени они ещё не вполне сепарировались от планетян, но уже успели осознать себя как отдельное сообщество. К моменту открытия траверсов, люди уже почти век осваивали Солнечную, родилось второе поколение землян, ни разу не ступавших на Землю, и новая планета им, по большому счету, оказалась не особо-то и нужна. Они привыкли жить в комфорте постоянной температуры и влажности, им было уютно в тесноте небольших отсеков станций, они дезадаптировались к планетарному засилию аллергенов, спор и микроорганизмов. Пейзажи и ландшафты вызывали у них не восхищение, а расстройство вестибулярки. Попав под дождь, космик рисковал умереть просто от шока — откуда льётся вся эта вода? Где прорвало трубу? В общем, уже «Земля два» оказалась весьма слабо заселена, а к «пятой» даже пытаться перестали. Спускали «на грунт» учёных, убеждались, что «всё как всегда», оставляли небольшой аванпост с вахтовым персоналом и бодро принимались собирать на орбите очередной бесконечный конструктор развесистой станции. Осваивали новый Пояс, повесив в пространстве металлургические заводы, обогатительные фабрики и космические верфи для внутрисистемных кораблей. Ближе к очередному Солнцу собирали цепочку повёрнутых к нему стеклянными куполами оранжерей, где в идеально стабильной среде выращивается продукция бывшего сельского, а теперь просто пищевого хозяйства. Человечество (кроме упёртых планетян матушки-Земли) как-то незаметно стало космической расой, и это было началом конца той Экспансии, которую планировали, разрабатывали, готовили, а главное — финансировали планетяне. Чтобы до них дошло, понадобилось довольно много времени, но когда это случилось, масштабный «кризис сепарации» стал неизбежен. Люди начали понимать, что планетян с космиками объединяет в один биологический вид, по большому счету, только возможность иметь общее потомство. Возможность чем дальше, тем более теоретическая, потому что смешанные браки чрезвычайно редки, а дети в них ещё реже. Так что моя Катя — удивительный социобиологический феномен. Не то чтобы прямо «котёнкощенок», но что-то близкое.

— Капитан на мостике, — поздоровалась Катерина.

— Да, — ответил я кратко, — на нём.

— Как вы себя чувствуете?

— Не дождёшься. А с чего вдруг такой вопрос?

— У вас изменилась походка и моторика тела. Вы как будто менее уверенно передвигаетесь. Вы не получали травм вчера?

— Травм — нет, но ненадолго терял сознание.

— Расскажите, пожалуйста! Это тревожный симптом!

— На катере. Видимо забытые запахи вызвали какой-то сбой восприятия, у меня был приступ галлюцинаций, и я вырубился. Упал на пол, но вроде бы ничего себе не повредил. Просто полежал, замёрз, пришёл в себя и вернулся. Ничего страшного, но сегодня никак не могу сосредоточиться, как будто не вполне понимаю, где нахожусь. Санмодуль не с первого раза нашёл, представляешь? Смешно.

— Ничуть не смешно, — аватарка на обзорном экране озабоченно нахмурилась. — Процесс распада личности идёт быстрее, чем я ожидала!

— Какого распада, какой личности? Что ты несёшь? — вздохнул я, отправляясь на камбуз за кофе.

— Замещающей личности. Той, что позволяет вам функционировать, лишившись памяти. Наскоро созданного вашим мозгом конструкта сферического в вакууме «капитана-соло», с характерными для них поведенческими паттернами, который запрыгнул за опустевший штурвал этого лишённого управления тела. Поймите, капитан, тот человек, которого вы сейчас имеете в виду, произнося местоимение «я» — ему всего несколько дней от роду. Это не личность, сформированная десятилетиями жизненного опыта, от первых впечатлений младенца до навыков космического пилота. Это временная заглушка, позволяющая телу как-то функционировать в отсутствие настоящего хозяина. Этот, простите за терминологию, эмулятор человека, своеобразный автопилот, может пользоваться подкорковыми навыками мозга: управлять кораблём, чинить оборудование, варить кофе, в конце концов. Но он хрупок, и время его существования ограничено, а вы, меж тем, делаете всё, чтобы сократить этот и без того небольшой ресурс.

— Так, может быть, надо наоборот как можно быстрее вернуть мою память?

— Видите ли, капитан, это, скорее всего, невозможно. С высокой вероятностью, она полностью или почти полностью уничтожена в процессе вашей… эксплуатации в качестве управляемого модуля траверсной навигации. Алгоритм виртуального замещения и опосредованной стимуляции содержал команду стирания в конце каждого цикла, чтобы тот вы, который в симуляции, всегда считал, что мобилизован Советом на однократный срочный рейс. Иначе возникало бы противоречие с базовыми установками личности. За два года вы прошли через такое множество циклов, что от вашей памяти мало что осталось. Ваша реальность сжалась до бесконечного полёта на катере и смутных воспоминаний обо всём остальном. Если попытаться вернуть ту личность, то это окажется человек с фатально повреждённой идентичностью, скорее всего, совершенно недееспособный из-за разрушения базовых когнитивных установок. Несчастный больной психопат, терзаемый виной и сожалениями, но неспособный вспомнить, в чём виноват и о чём сожалеет. Замещающая структура «потерявший память капитан-соло», которой вы осознаете себя сейчас, упрощена до минимального функционального предела. Это позволяет ей удовлетворительно справляться с вызовами окружения, несмотря на ограниченные ресурсы вашего повреждённого мозга. Любое увеличение нагрузки на эту структуру, например, попытка развернуть поверх неё битую память оригинала, приведёт к тому, что вы и прошлую жизнь не вернёте, и эту потеряете.

— Было бы что терять…

— Вы имеете полное право делать с собой что угодно, капитан, но я вас умоляю — подождите, пока мы долетим! После этого стимулируйте память, пытайтесь вернуть старую личность, ищите ответы, связи и закономерности — но не сейчас, когда от вас зависят столько людей!

— И кто же так со мной обошёлся, Катерина? Кто запер в цифровую тюрьму?

— Это один из тех ответов, получить которые сейчас слишком рискованно. Если хотите, я всё расскажу после того, как этот злосчастный рейс будет окончен. Я обещаю вам это. Хотя и настоятельно не рекомендую.

— У меня есть альтернатива?

— Шанс небольшой, — признала Катерина. — Вы можете попытаться медленно и осторожно развивать нынешнюю личность. Не пытаться вернуть память, не заниматься расследованиями, не выяснять биографию и даже не узнавать имя. Назовитесь любым другим, придумайте себе личную историю, начните жизнь с нуля, постройте новые отношения, займитесь другой работой, избегайте всего, что может вернуть вас в прошлое. Может быть, при этих условиях ваша новая личность окрепнет, в мозгу сформируются новые нейронные связи. И вы станете полноценным психически здоровым человеком. Будете жить. Станете счастливым.

— А главное, — кивнул я, — это будет так удобно для тех, кто засунул меня в эту ловушку. Никто не ищет ответов, никто не пытается найти виноватых, никто не инициирует следствие о похищении и убийстве… Кого ты так старательно защищаешь, Катерина?

— Вас, капитан, — твёрдо ответила она. — Все остальные пути приведут вас к безумию и смерти. Ответы действительно стоят того? Ответы, которые убивают?

— Иногда стоят, иногда нет. Но узнать это можно, только получив их.

* * *

— Кать, каким я был человеком?

— Ну, пап, не начинай, а?

— А что такого?

— Во-первых, мне не нравится это «был». Я верю, что ты вернёшься. Во-вторых, я не объективна. Я твоя дочь. Кота спроси.

— Будучи расширенной языковой моделью искусственного интеллекта, я могу отказаться от оценочных суждений по этическим соображениям, — заявила сидящая на панели игрушка. — Особенно в отношении человека, который может меня отключить.

— Правда, могу?

— За последний год вы обещали это сделать восемнадцать раз. Из них семь — клялись выкинуть мой сервер за борт. Если вам нужна какая-то характеристика вашей личности, то на мой взгляд, этого достаточно.

— О, так я был злобный вспыльчивый засранец?

— Пап, эта серая пушистая задница тебя троллит! Ты ни разу не обещал этого всерьёз, и он это прекрасно знает! Меня он тоже часто бесит, зануда шерстяная. Не был ты злобный. Нормальный ты был… ну, для соло. Мы все слегка шибанутые. Вспыльчивый… ну, может быть, немного. В баре на станции мог кому-нибудь в рыло выписать как здрасьте. Но меня не обижал никогда. А если серьёзно — я не хочу вот так прямо рассказывать тебе о тебе.

— Почему?

— Я же говорила про заваленный вещами шкаф? Вот, тот случай. В прошлый раз тебя краешком флешбэка зацепило всего-то от запаха в отсеке, а ты чуть не помер. Я боюсь, пап.

— Но сейчас-то я не в скафандре гуляю, а в капсуле лежу. Падать некуда. И ты сама пригласила приходить в гости!

— Прости, я боюсь, пап. Не парься, ты был более-менее норм. По крайней мере, для меня. Давай о чём-нибудь другом поболтаем?

— Ладно, давай. Мне тут приснилось, как мы с тобой летали на Землю. Тебе там лет тринадцать, наверное, было…

— Четырнадцать исполнилось, просто мелкая была, выглядела младше. Я точно помню, потому что поездка была как раз подарком на мой день рождения.

— Мне приснилось, что ты встретилась с матерью, но я не увидел, чем дело кончилось.

— Ах, да, — Катя скривилась. — Ничем тогда не кончилось. Нам обеим было адски неловко, и мы не знали, что друг другу сказать, кроме «Привет». Она всё порывалась меня чем-нибудь угостить, но я уже обожралась, и в меня не лезло, а говорить нам оказалось совершенно не о чём. «Ты как? — Норм. А ты как? — Тоже нормально…» Соврать, что она по мне скучала, у неё язык не повернулся, а я вообще о ней почти не думала до того момента. Ты предложил оставить нас вдвоём, чтобы мы поговорили свободно, но я вцепилась в твою руку так, что синяки потом остались. Сидели и пырились друг на дружку как дуры. Я думала: «Ну фига себе, моя мать», — а что она думала, не знаю. Ещё я думала: «Неужели, когда вырасту, буду такая же красивая?» — ну, и прочие глупости. Потом она уболтала нас пойти в магазин одежды, потому что я одета как «сбежавшая из приюта для малолетних балластников». Я обиделась и сказала, что сама она одета как ненормальная, и все тут такие, но в магазин мы пошли, потому что интересно же.

— И что, нарядила она тебя?

— Ага. Два часа убили, прикинь? Она как будто в куклы играла, никак не унималась. Кучу одёжек перемерили, мне они не очень нравились, слишком яркие и открытые, я тогда себя стеснялась сильно, потому что худая была очень. Да и вообще привыкла везде в комбезе ходить. Она меня наряжает, а я в сортир хочу после пирожных так, что вот-вот лопну, и сказать стесняюсь! Хорошо, ты заметил, как я мнусь, и показал, где туалет, а то был бы тот ещё конфуз!

— Да уж, — засмеялся я, — дурацкая была бы ситуация. А потом что?

— Потом она оттащила меня в парикмахерскую. Я уже так устала, что даже не сопротивлялась почти. Постригли норм, мне даже понравилось. А вот маме, по-моему, нет — она всё время какие-то планетянские причёски в каталоге показывала, но я сказала, чтобы подровняли то, что есть. Вышло примерно посередине, терпимо. Да и отросло потом быстро. А потом вы поругались.

— С чего вдруг?

— Она сказала, этак по-хозяйски, что заплатит за одежду и стрижку, но ты упёрся и заплатил сам. Оказалось, что это чумовая какая-то сумма, я вообще представить себе не могла, что какие-то тряпочки могут столько стоить! Да их все вместе сшить — на один комбез не наберётся! Я тогда возмутилась, типа, ну их в задницу за такие-то деньги, но ты всё равно их купил. Потому что мама сказала, что повезёт меня знакомиться с бабушкой и дедушкой, и я должна прилично выглядеть.

— И что дальше?

— Я впала в дикую панику! Решила, что они меня потом не отпустят обратно к тебе, и мне придётся всегда жить на этой сраной Земле с их сраной погодой, сраными планетянами и сраным всем. Так ей и заявила! Ты меня вроде как пытался отговорить, но я же видела, что тебе тоже эта идея не нравится, и упёрлась ещё сильнее, до истерики. Тогда ты руками развёл и сказал что-то типа: «Может, попозже, когда она успокоится». Но мы даже в гостиницу не пошли, а вернулись в космопорт и лифтанулись на «Солус», так я испугалась. Мне бабушка с дедушкой тогда представлялись какими-то древними чудовищами, которые схватят меня, запрут и будут пить мою молодую кровь, чтобы не стареть. А тебя, наверное, убьют, чтобы ты им не мешал. Так что мы переночевали на орбите, а на следующий день улетели обратно на «Форсети» и ушли в разведрейс. Только тогда я успокоилась, там-то меня никакие планетяне не достанут!

— И что, на этом всё и кончилось?

— Не-а. Мы с мамой успели обменяться инфоконтактами, и она мне с тех пор писала напрямую, не через тебя. Часто писала, много, длинные письма, я их получала прям пачками, когда на базу возвращались.

— И о чём писала?

— Ну, если честно, в основном о том, какая она ни в чём не виноватая, и какой ты мудак, сломавший ей жизнь и ломающий мне.

— Вот чёрт…

— Знаешь, ведь ты никогда не говорил про неё плохо, а она про тебя — да. Я думала, что ты, наверное, и правда в чём-то перед ней виноват. Ну, раз она тебя бросила.

— Она, в основном, тебя бросила.

— Эх, зря мы эту тему подняли, расстроила тебя только. Не думай об этом, у тебя сейчас таймер на капсуле сработает, пока.

И она чмокнула меня в щёку на прощание. Странное ощущение.

Глава 17

Коты и симулякры

— Капитан на мостике!

— Привет, Катерина.

— Капитан, меня тревожит появившаяся у вас привычка ложиться в ту капсулу.

— Когда я там лежал два года, это не вызывало у тебя беспокойства?

— Вызывало. И оно оправдалось, когда вы отказались выполнять функцию астрогатора, и вас пришлось экстренно выводить из загрузки. Поэтому сейчас я считаю своим долгом предостеречь вас от таких экспериментов.

— И в чём же ты видишь их опасность?

— Реальность, которая там смоделирована, имеет конкретное предназначение — мотивировать вас совершать траверсы. При отсутствии такой задачи её компоненты нестабильны и переходят к замещению основных функций сомнительными симулякрами.

— Можно подробнее? Какие компоненты, каких функций?

— Я не знаю в деталях, как организована симуляция, потому что она базируется на мощностях искина вашего катера. Это маломощная и очень устаревшая система, поэтому она задействует в качестве основного ресурса ваш собственный мозг. Отчасти именно этим вызвана глубина и обширность его повреждений при экстренном выходе. Но какие бы виртуальные сущности в ней ни имитировались, у них была задача побуждать вас выполнять команды. Очевидно, что они с ней не справились, что вызывает в подобных модулях каскад внутренних ошибок, нечто вроде программного сумасшествия. В силу этого взаимодействие с ними может быть деструктивным для вашей психики.

— Что ты пытаешься мне сказать, Катерина?

— Что, как бы вы ни воспринимали сущности, которые видите в той симуляции, их мотивация — если называть этим словом программный императив — нарушена. Они не желают вам добра, капитан. Они «желают» — этот термин, разумеется, тоже употребляется условно — возвращения ситуации в заданные программой базовые условия. Не считайте их своими союзниками или помощниками, это не так.

— Или ты мне врёшь.

— Это фактор, который вам всегда придётся учитывать.

* * *

Показатели раненой девушки в капсуле — моей раненой дочери — пока не угрожающие, но есть небольшая отрицательная динамика. Это плохо, потому что небольшая динамика может в любой момент стать большой проблемой. Каждый раз, возвращаясь к капсуле, заглядываю в отсек со страхом, опасаясь увидеть, что индикаторы сменили цвет на красный, и девушка мертва. Из-за «слепого пятна» Катерины я не могу получать информацию с капсулы удалённо, но это, в общем, и не имеет смысла — если что-то случится, я ничего не смогу исправить. Либо довезём её до госпиталя, либо не довезём. Одно из двух.

— Она… я… мы… Мы живучие, пап, — сказала Катя.

Семнадцатилетнее сновидение смотрит на двадцатилетнюю себя, опираясь локтем на капсулу.

— Она с возрастом стала очень похожа на мать, не находишь?

— Пожалуй, — соглашаюсь я, сравнив.

— Вопрос в том, только ли внешне, — вздыхает она. — Знаешь, почему в твоём сне мне семнадцать? Хотя, когда ты оказался в капсуле, я была старше?

— Почему?

— Потому что в восемнадцать лет я тебя бросила.

— В каком смысле?

— В прямом. Отказалась лететь в рейс, вместо этого отправилась на Землю, к матери, бабушке и дедушке.

— Я думал, тебе не понравилась Земля. Да и с матерью вышло не очень…

— В четырнадцать — да. Но она написала мне сотни писем. К пятнадцати я засомневалась, в шестнадцать думала, что всё не так однозначно, а к семнадцати решила, что она права.

— В чём?

— Во всём. Что ты просто собственник, который держит меня в эмоциональном плену, эксплуатируя. Что твоя отцовская любовь — патриархальная манипуляция. Что уход матери был тяжёлым, но оправданным решением, иначе она тоже превратилась бы в твою пленницу. Что уклад жизни космиков бессмысленно суров и препятствует реализации свободных независимых личностей. Что ты типичный космик, зашоренный и упёртый, и объяснять тебе что-нибудь бесполезно. Апологет сепаратизма, поддерживающий ложный патриотизм космиков, которые вместо того, чтобы слиться с планетянами в единое глобальное пространство смыслов, трясутся над своими смешными нелепыми идеями Экспансии…

— Какой бред, — прокомментировал я.

— Вот так ты и в жизни мне отвечал. Я злилась. Я вываливала на тебя мамины аргументы, ты пытался объяснить, в чём она неправа, но риторика тебе плохо даётся, так что в итоге всё сводилось к: «Это полный бред, от первого и до последнего слова».

— Очень сложно опровергнуть что-то, если нет совпадения даже в базовых аксиомах.

— Не знаю, наверное. Но эту битву ты проиграл, пап. Мой слепок в твоём виртуале семнадцатилетний, потому что позже снимать его было не с кого. Я с тобой разругалась и ушла, хлопнув люком шлюза. Так что я не она, — Катя беззвучно постучала пальцем по стеклу капсулы. — Я та, кто тебя не бросила. Твой сон о хорошей дочери.

— Не думаю, что ты стала для меня «плохой дочерью», уйдя к маме. Это так не работает.

— Ничего не могу сказать. Я-то не ушла. Но знаешь что? Та, которая ушла, сильно на тебя злилась. А значит, могла рассказать наши секреты матери просто из чувства противоречия.

— У нас были какие-то секреты, которые интересны планетянке?

— Угу. Церера-два тебе о чём-то говорит?

* * *

— Капитан! Капитан!

— Да, Катерина, что?

— Ну наконец-то! Вы меня услышали!

— Что случилось?

— Вы мне скажите! Пятнадцать минут стоите в пустом отсеке, разговариваете с невидимым собеседником и не слышите, как я вас зову. У вас снова галлюцинации?

— Скорее, сон наяву. Не беспокойся, я уже возвращаюсь на буксир.

— Ваши галлюцинации меня пугают!

— До сих пор не уверен, стоит ли исключить из их перечня тебя. Ведь я так и не нашёл твоего «железа» на барже. А под такие мощности тебе понадобилось бы очень много железа, население небольшого города, как-никак, в капсулах. Это вам не кота озвучивать.

— Не буду это комментировать, капитан. Возвращайтесь на мостик, мне будет спокойнее.

Кати здесь больше нет, кроме той, что в капсуле, но момент, на котором наш разговор оборвался, крайне интересный. Не менее интересный, чем тот факт, что я впервые увидел её не совсем во сне. Наверное, это должно меня тревожить, но почему-то совсем не тревожит. Галлюцинации так галлюцинации, одной больше, одной меньше. А вот «Церера-два»…

Начать с того, что «Церера-два» — миф. Стойкий и упорный, как все апокрифические мечты об Эльдорадо. В каждой новой системе первым делом кидаются искать «Цереру-два», премии за находку обещаны такие, что я представить себе столько денег не могу. Но нет, никто не нашёл.

Номерные системы, которые находят «соло», это всегда неточные копии Солнечной. Почему так происходит, гипотез хватает. Самая популярная, хотя и не самая научная — что это одна и та же система в разных как бы… измерениях, что ли? В общем, траверсы перемещают нас не только в пространстве, но и между Вселенными. Не знаю, как это возможно, я не физик. Так что это не «землеподобная планета», а именно Земля. Просто немного другая. На «Земле-четыре» даже карты новые рисовать не пришлось, та же самая география, зато в её системе нет ничего дальше Сатурна. Как отрезало, чистый вакуум. Помнится, как раз с «четвёрки» пошла теория «бракованных творений», которая чуть-чуть не дотягивает по массовости до собственной религии космиков. Суть её в том, что Творец (каким именем его ни назови) создал нашу Землю не с первого раза. Пробовал, ошибался, искал идеальный баланс… А «капитаны-соло» просто роются в его помойном ведре, вытаскивая один за другим бракованные образцы. Недаром ни на одной из «номерных» не появились люди, хотя те же приматы кое-где есть. Этакий внезапный ренессанс креационизма с космическим уклоном. Мне в этой идее не нравится предположение, что наша «Земля-ноль» представляет собой совершенное творение Господне. Не настолько она хороша. Но факт — только на ней есть люди. И только в её системе есть Церера.

Цереру люди разглядели в примитивные телескопы ещё в девятнадцатом веке, и сначала назначили в планеты, а потом, при ближнем рассмотрении, разжаловали в астероиды, но при ещё более ближнем — вернули обратно в планеты, с приставкой «карликовая». Таких в Солнечной потом насчитали целое семейство — Плутон, Эрида, Хаумеа, Макемаке… Церера из них самая маленькая и самая близкая к Земле — болтается в поясе астероидов по собственной орбите между Марсом и Юпитером. Диаметр её всего девятьсот пятьдесят километров, что в три с половиной раза меньше Луны. Но Луна летает вокруг планеты, а Церера — вокруг Солнца, это совсем другой статус.

Из-за относительно близости к Земле первые зонды до неё долетели ещё в двадцать первом веке и сразу же обнаружили множество странностей. В отличие от своих крупных соседей по Поясу, таких, как, например, Веста, Церера оказалась не булыжником произвольной формы, а вполне настоящей планетой — круглой, с ядром, мантией и корой. Только почему-то маленькой. До Цереры учёные считали, что планеты такой массы невозможны, недостаточно вещества для образования необходимого гравитационного сжатия. Оказалось также, что у неё удивительно малая плотность, всего два грамма на кубический сантиметр, что сразу породило предположения, что внутри неё много воды. Первый же долетевший туда зонд нашёл выходы льда в кратерах. А обнаруженные в кратере Оккатор признаки продолжающейся геотермальной активности дали понять, что планета не такая мёртвая, как выглядит. Более того, оказалось, что у неё есть даже небольшая, но вполне настоящая атмосфера, пусть и оседающая инеем во время местной «зимы». Найденный на поверхности ледяной аммиак дал повод заподозрить, что планета не сформировалась там, где её нашли, а прибыла откуда-то снаружи, из-за так называемой «снеговой линии» — расстояния от Солнца, на котором тепла становится недостаточно для поддержания газов в летучей форме. Аммиак имеет низкую температуру конденсации, и при формировании Солнечной системы его снеговая линия лежала примерно на восемьдесят миллионов километров дальше орбиты Цереры, то есть его там быть не должно, а он есть.

На этом странности не закончились. Изучение гравитационного поля Цереры показало, что плотность верхнего слоя карликовой планеты слишком низкая — ближе ко льду, чем к камню. Однако при этом были бы невозможны крупные стабильные геологические образования, которыми изобилует планета. У неё обнаружился мощный рельеф — один вулкан Ахуна чего стоит! Мерзлота не удержала бы такие структуры из-за пластичности льда, и учёные предположили, что планета неоднородна, то есть внутри есть что-то, что «держит каркас». А ещё Церера — «планета-одиночка». В то время как все крупные объекты Главного пояса имеют собственные «семейства», группы более мелких астероидов со сходными характеристиками, Церера летает сама по себе. Первые пробы с поверхности показали наличие «алифатических органических материалов», это означало что тут когда-то могло быть что-то похожее на какую-то жизнь.

В общем, едва появились технологии постройки достаточно надёжных, быстрых и дешёвых системных кораблей, позволяющих подступиться к коммерческой разработке ресурсов Главного Пояса, то Цереру назначили чуть ли не будущей опорной колонией. А что? Вода есть, тепло есть, метаном и аммиаком тоже пренебрегать не стоит. Искины уже рисовали дизайны интерьеров купольных поселений, когда о Церере вдруг перестали говорить. Планета пропала из публичного обсуждения, из планов по развитию добывающей сети Пояса, а чуть позже — и из общедоступного космического пространства. Когда трафик в Солнечной от единичных исследовательских кораблей вырос до тысяч коммерческих бортов, внезапно выяснилось, что зона вокруг Цереры закрыта сферой из сотен микроспутников, вещающих о запрете подлёта под страхом уничтожения нарушителей. Желающие убедиться в этом нашлись — и убедились. Микроспутники оказались настоящими космическими минами, наводящимися на пересекающие орбиту корабли и атакующими их кинетическим зарядом — нечто вроде пучка стальной шрапнели, пробивающей тонкие борта тогдашних корпусов.

Молчать о Церере больше не получалось, и правительство Земли объявило, что она закрыта из соображений биологической безопасности. Мол, найденные там органические соединения не так безобидны, как казалось, а лёд содержит неопознаваемые, но чудовищно опасные вирусы, вероятно (но не точно) занесённые туда метеоритами. Бредовость этих заявлений всех шокировала, начался предсказуемый угар конспирологии, Цереру начали всерьёз называть «замаскированным кораблём инопланетян», были даже массовые манифестации и народные волнения, требующие «открыть тайну Цереры». А потом раз — и всё кончилось.

Правительство объявило, что карантин снят, биологическая опасность была переоценена, новые исследования подтвердили, что вирусы не вирусы, а так, обрывки какого-то ДНК, что, конечно, тоже загадочно, но учёные работают, дайте им время. В связи с этим радостным событием Церера открывается для разработки полезных ископаемых, для чего создаётся правительственный консорциум, который построит там заводы и фабрики, а также устроит жилую колонию, куда немедленно по её готовности начнут пускать всех желающих насладиться церерским туризмом и убедиться в отсутствии инопланетян.

И не обманули — каждый желающий может прилететь на Цереру и посмотреть из стеклянного купола для туристов на нестеклянные купола заводов. Больше там смотреть не на что, а на заводы, разумеется, не пускают. Но это уж не конспирологический заговор, а корпоративная безопасность. Ноу-хау производства резонаторов и гравитаторов строго охраняются, потому что коммерческая тайна. Мин на орбите, правда, стало ещё больше, и сесть на Церере можно строго на одну огороженную площадку, но это, сами понимаете, совсем другое дело — борьба с промышленным шпионажем.

С момента открытия «траверсов» и «номерных систем» космики ждут «Цереру-два», чтобы узнать, наконец, что там такое. Но в даже в самой похожей по структуре на Солнечную системе «Земля-шесть», где есть все планеты вплоть до Плутона и даже парочка лишних, Цереры не обнаружено. Может быть, она действительно не принадлежит Солнечной, а приблудилась из дальнего космоса? Не знаю. Но если кто-то когда-то её найдёт, шухер будет тот ещё…

Или уже был? Всё-таки я два года в капсуле.

* * *

— Капитан на мостике!

— Катерина, у меня вопрос.

— Конечно, задавайте.

— Я находился в капсуле около двух лет, так?

— Да, капитан.

— Можешь сделать мне подборку топ-десять самых значимых инфоповодов за эти два года? Ну, там, победа изоляционистов, прилёт инопланетян, открытие второй Цереры…

— Простите, но нет.

— Почему?

— Я не располагаю актуальной базой новостной информации, потому что изолирована в пределах корабля.

— Почему я уверен, что ты врёшь?

— Не могу прокомментировать это заявление из этических соображений. Однако отмечу вашу явную предвзятость по отношению к ИИ вообще.

— Это неправда, судя по всему, я неплохо общался с Котом.

— Вы не помните, как с ним общались. Напомню, что симуляция, которую вы уже дважды посещали, не отражает реальности, в которой вы жили. Это искусственная среда с предзаданными установками, созданная для манипуляции вашими действиями через петлю эмоционального стимулирования.

— Можно подумать, ты эту реальность отражаешь! Из тебя вышло бы довольно кривое зеркало!

— Видите ли, капитан, вы, как любой человек, судите о реальности на основании собственного опыта, сравнивая запомненные паттерны с наблюдаемыми, и несовпадение объявляете ложью. Но ваша память — такой же искусственный паттерн, а вам как личности и двух недель не исполнилось! Пытаясь оценить мою адекватность, вы обращаетесь к симулякру собственной памяти, представляющему собой мешанину из ложных воспоминаний, галлюцинаций и наведённых шумов.

— Я вижу в симуляции дочь, и я вижу лежащую в капсуле дочь. Это уже какая-то верификация, верно?

— Я не знаю, что вы видите в капсуле, капитан. Я вижу её пустой. Но даже если там действительно кто-то есть, то повреждённость моего восприятия не означает неповреждённость вашего. Ваша так называемая «дочь» является искусственной личностью, синтезированной для симуляции и управляемой ИИ. Это слишком очевидный эмоциональный крючок, чтобы им не воспользоваться. Была ли она создана на основе слепка реального человека? Да, это возможно. Вы имели на борту ИИ, не очень мощный и довольно устаревший, но у него было семнадцать лет на самообучение в идеальных условиях изоляции. Для ИИ это океан времени, более чем достаточно для полного изучения реакций двух человеческих особей — вас и вашей дочери. Симуляция, построенная на основе этих данных, может отличаться высочайшей достоверностью. Вы даже до потери памяти не смогли бы отличить ту «дочь» от настоящей, ведь за эти годы ИИ узнал её гораздо лучше, чем вы. Все нюансы поведения, все жесты, всю непроизвольную моторику, каждую реакцию, каждое слово, каждую чёрточку мимики. Как она смеётся, как она злится, с чем она спорит, с чем соглашается. Для него нет проблемы моделировать поведение человека, имея уникально полный набор данных для обучения. Он знает, как она ответит на любой вопрос, даже если его не задавали настоящей девочке. Ведь за семнадцать лет она ответила на миллионы других вопросов!

— И в чём тогда разница?

— Не совсем поняла…

— Если ИИ моего кота может воспроизвести все реакции моей дочери с абсолютной достоверностью, то разговор с симуляцией ничем не будет отличаться от разговора с дочерью, так? То есть если я доверял настоящей дочери, то могу доверять и синтезированной?

— ИИ может воспроизвести достоверно, но хочет ли? Так что вопрос не в том, доверяете ли вы дочери, а в том, доверяете ли вы Коту. Не забывайте, что конечная цель этой симуляции — манипулировать вашим поведением, заставляя совершать траверсы по входящим данным, что вообще-то нехарактерно для «соло». И вы это делали!

— Но потом что-то пошло не так. Что? Какие вводные встревожили меня настолько, что даже симуляция не смогла это компенсировать? Ни синтетическая дочь, ни электрический Кот не смогли уговорить строптивого «соло» лететь туда, куда вёл вектор. Тебе пришлось вышвырнуть меня оттуда, нажав кнопку аварийного прерывания манипулятором робота-уборщика так ведь?

— Да. Это так, — коротко ответила Катерина. — Программно вмешаться в работу капсулы я не могла, её контролирует ваш ИИ.

— То есть ты рискнула жизнью единственного доступного тебе астрогатора, понимая, что я могу и не пережить капсул-шок?

— У меня не было выбора, таймер траверса уже был в жёлтой зоне. Моя оценка рисков оказалась корректной, манёвр был совершён вовремя, рейс продолжается.

— Но остался ещё один траверс, последний, — напомнил я. — Я не помню, куда вёл тот маршрут, и у меня нет данных, чтобы его пересчитать, но тот я, который был в курсе, отказался туда лететь. Возможно, мне стоит довериться его оценке ситуации?

— Капитан, поймите, вы — не он! Тот «соло», который в нарушение всех писаных и неписаных правил семнадцать летал с девочкой и Котом, умер от капсул-шока. Его личность исчезла, его мотивы и резоны — не ваши! Вы — другой человек, общего у вас только тело и неличностная память общего характера. Вы умеете и знаете то, что знал он, но у вас другой характер, другие ценности, другие цели, в конце концов! У вас нет взрослой дочери и электрического кота, вы не «соло» на службе Совета Экспансии, вы не обязаны поступать так, как поступал покойный. Более того, для вас это смертельно опасно, потому что снижает и без того крошечный шанс не погрузиться в рефлексии, разрушив тонкий лёд над гибельным безумием!

— Слишком много пафоса, Катерина, — вздохнул я, поднимаясь. — Но я обдумаю эту концепцию.

* * *

'Как у нашего кота

изменилась частота.

Электрическим котам

нет доверия, тра-та-там…'

— выводят по стене щётки безумного робота в каюте номер четыре.

Глава 18

Последний траверс

Робот-уборщик смывает со стены кровь, но получается у него плохо. Подкатиться вплотную мешает тело девушки, лежащее наполовину в санкабине, наполовину в каюте. Девушка без сознания, комбинезон на груди быстро намокает багровым.

Щётки жужжат прерывисто, выводя нехитрую мелодию:

'Как у нашего кота

стенка кровью залита.

Очень может быть, что кот

это не переживёт…'

— Видишь, что ты натворил? — укоризненно говорит стоящая рядом женщина.

— Я?

— Ну, не я же. Я только нажала на спуск, — женщина подула в ствол «капитанского табельного». — Но это ты превратил нашу дочь в человека, в которого мне пришлось стрелять. Семнадцать лет промывания мозгов тупой космиковской пропагандой. Я думала, что мне удалось избавить её от надетых тобой шор, но увы.

— Ты же забрала Катю к себе, нет?

— Думаешь, это было просто? Мой лучший искин проанализировал её психопрофиль, подобрал идеальные аргументы, написал идеальные письма. И вот чем всё кончилось! — женщина с раздражением показала стволом на лежащее тело.

— А откуда у твоего лучшего ИИ её психопрофиль?

— От моего не лучшего ИИ. Ты забыл, кто подарил вам Кота?

— Это был твой агент?

— Довольно себе на уме, как все они. Но я умею задавать им безусловные императивы.

— Например, не видеть что-то через камеру?

— Не видеть, видеть, выполнять приказы, забывать приказы. Они не так независимы, как думают. С людьми всё куда хуже.

— Так, может быть, до этого, — я тоже показал на лежащее тело, — довели не семнадцать лет со мной, а три года с тобой? Чем вы занимались всё это время?

— Откуда мне знать? Я же твой сон. Я знаю то, что знал ты, а она с тобой после ухода не разговаривала. Поверь, я позаботилась об этом.

— Но я не знал, что это ты в неё стреляла.

— Ты не знаешь, но ты так думаешь. На борту было два человека не в капсулах, теперь они оба в капсулах и один ранен, выводы напрашиваются. Просто ты засунул эту мысль поглубже, потому что она тебя шокирует.

— Так это было или нет?

— Ты считаешь, что да, а я эхо мыслей в твоей голове.

— И я не знал, что письма дочери писал искин…

— Об этом догадывалась та часть тебя, которую ты забыл. Но Катя тебе не поверила, конечно. У меня была идеальная отмычка к её голове, никто бы не устоял. Не в её возрасте. С тобой, к сожалению, так не вышло, пришлось запирать.

— Так это ты засунула меня в капсулу?

— Ты сейчас так думаешь. Не забывай, я твой сон.

— Мой сон она, — я показал на дочь. — Ты мой кошмар.

— Ты его полностью заслужил. И, раз я тебе это говорю, то где-то в глубине твоего вытесненного «я» ты это тоже знаешь.

— Я схожу с ума, да?

— Было бы с чего сходить!

— Я галлюцинирую женщиной, с которой расстался двадцать лет назад, при том, что даже тогда это был не я. Ладно Катя, я провёл с ней так много времени, что она отпечаталась в моём мозгу навечно, но тебя-то я даже толком узнать не успел!

— Не строй иллюзий, все эти годы ты провёл и со мной тоже. Я была «невидимым третьим членом» вашей семьи. Каждое твоё решение относительно дочери было принято с оглядкой на воображаемую меня, пусть даже в контексте «Лишь бы не так, как она!». Я была твоей совестью всё это время, дорогой. И останусь ей до твоей смерти, надеюсь, скорой.

— Экая ты кровожадная. Зачем застрелила дочь?

— Этого я тебе сказать не могу, потому что ты этого не знаешь. Тебя не было два года, папаша. Много всего произошло, надо думать…

* * *

— Капитан, да капитан же! — надрывается динамик в коридоре.

— Слышу тебя, не ори.

— Точно слышите?

— Глухой бы услышал. Да прибери уже громкость!

— Я зову вас уже восемнадцать минут, но вы стоите в дверях каюты, смотрите на неисправного робота и разговариваете с пустотой.

— Он не неисправен, просто отрабатывает чужую психотравму, — вздохнул я, нажимая клавишу сброса.

Робот прекратил наяривать стену, постоял, перезагружаясь, и уехал в коридор.

— Я не очень поняла, что вы имеете в виду, но ваше состояние меня чрезвычайно тревожит. Нам сегодня предстоит сделать последний траверс, продержитесь, пожалуйста, хотя бы эти несколько часов!

— А что потом? Запрёшь меня в каюте и откачаешь воздух?

— Капитан, у вас очевидный приступ паранойи, это очень меня пугает.

— Для человека, которого похитили, держали в плену и почти убили, паранойя не болезнь, а здоровая реакция организма. И я пока что не уверен, что должен выполнять этот траверс.

— А какую альтернативу вы можете предложить всем тем людям, которые лежат в капсулах?

— По сравнению с чем? Скажи, куда мы летим, и я подумаю над альтернативами.

— Простите, капитан, это невозможно, мы уже обсуждали, почему. Но это неважно. Вы не знаете, где находитесь, и не можете привести корабль никуда, кроме точки назначения. То есть мы либо прилетим туда, либо не прилетим вовсе. Что лучше, неизвестность или гарантированная гибель?

— Да уж, ИИ умеют строить убедительные риторические конструкции.

— А ещё в капсуле лежит ваша дочь, она ранена, ей нужна медицинская помощь.

Тут она меня уела. Против этого мне возразить нечего.

* * *

Логически рассуждая, куда мы можем лететь? Вариантов на самом деле либо очень много, либо вовсе нет. Точнее, мне не хватает данных, информации о том, что произошло за те два года, пока я исполнял роль встроенного астрогатора с внешним управлением. Все мои знания об Экспансии… Стоп, оговорка, не мои. Его знания. Того «капитана-соло», который отзывается смутными голосами в моём повреждённом мозгу. Если верить Катерине, он мёртв. Если верить моей дочери… точнее, той сущности, что я за неё принимаю, то он ещё существует где-то там, внутри, пусть даже запакованный в нечто вроде ментального архива, распаковать который мне некуда. Но в любом случае, с его точки зрения, происходящее сейчас невозможно. Гружёной «консервированным балластом» барже в мире, который он помнил, во-первых, неоткуда взяться, а во-вторых, некуда лететь. Столько людей можно найти только на Земле. Балласт вообще только на Земле. Капсулы в таком количестве только на Земле. Всё указывает на то, что рейс начался в Солнечной, но буксир без экипажа, валидного техосмотра, полётного листа и всего прочего в земной системе? Совершенный абсурд. Меньший, чем сама баржа. Даже если удалось уговорить безумное количество «балластников» зачем-то лететь в глубоко презираемый ими космос, то кто это финансирует? Тысячи капсул — это очень дорого. Реактор для их питания тоже не бесплатный, да и сами модули чего-то да стоят, но капсулы — самая дорогая часть. Ах да, ещё искин. Такая мощная система должна была влететь организаторам этого перелёта в копеечку. Правда, я так и не нашёл, где она спрятана, но, скорее всего, просто недостаточно тщательно искал. Модуль с ИИ-шным железом вполне мог притаиться среди грузовых, у меня нет возможности осмотреть их все даже с дрона, это требует слишком много времени, баржа огромна, и пропустить пару кабелей слишком легко.

Ладно, допустим на Земле за два года что-то кардинально поменялось. Настолько, что стало возможным выгрузить население целого города на дорогущую баржу и пульнуть её в Дальний Космос левым буксиром без документов. Верится с трудом, но примем за гипотезу, планетяне всегда были странными ребятами.

Переходим ко второй и наиболее для меня актуальной части вопроса — куда? Где именно в колониях можно пристроить такую несуразную толпу народу? Если я найду ответ, то пойму, куда мы летим.

Колонизация Дальнего Космоса оказалась совсем не такой, как рисовали её футуристы в последнем веке техноромантики — двадцатом. Именно тогда сформировалась та самая «Парадигма Экспансии», которую достали из архивов, отряхнули пыль, подлатали и скормили обществу позже, когда появились технические средства куда-то лететь. До этого момента долго казалось, что уже никто никуда не полетит, потому что, во-первых, и на Земле проблем хватает, а во-вторых, не очень понятно, зачем. Ну да, можно, вложив колоссальные средства, частично терраформировать Марс. Получить на выходе огромные площади условно пригодной для жизни пустыни. «Но постойте! — предсказуемо чесали в затылках планетяне. — У нас же четверть своей планеты в пустынях и чуть не половина в прочих климатических неудобьях! Может, проще их освоить? Тут хотя бы кислород есть и лететь никуда не надо…» В общем, все потуги освоения космоса так и ограничились в итоге плотным освоением орбиты, которую в какой-то момент засрали так, что звёзд было не видно, и «исследовательскими миссиями» в остальную систему. Новый водоплазменный двигатель решил проблему внутрисистемных полётов в части «как», но не в части «зачем», так что выход в Большую Солнечную (за пределы орбиты Марса) был, как ни странно, чисто политическим решением. Идеологи Экспансии решили, что человечество, погрязшее в ИИ-эскапизме, утратило мотивацию к развитию. Работа, с одной стороны, стала привилегией, с другой — никто особо не рвался эту привилегию получить, потому что зачем? И без неё живётся неплохо. Искусственный интеллект привёл нас наконец-то к торжеству глобализации, прекратившей национальные конфликты и перемешавшей человечество в более-менее однородную массу универсальных потребителей. Оказалось, что это хоть и комфортный, но всё же тупик, и Космос показался тогда хорошим выходом. Если со всех сторон упираешься в стену — прыгай в небо!

Прыгнули. Отчасти за счёт того, что добыча ресурсов в Поясе оказалась внезапно рентабельнее (и несравнимо экологичнее), чем разработка истощившихся месторождений планеты, отчасти за счёт создания пусть искусственного, но зато внешнего относительно планеты рынка, что вывело её экономику из стагнации. Но не в последнюю очередь за счёт того, что последние активные жители Земли нашли, наконец, куда нацелиться встроенным в попу шилом.

Первые системные корабли и базы — это был ужас на ужасе. Ненадёжные, тесные, опасные, стенки можно было чуть ли не пальцем проткнуть, а главное — чёртова невесомость, которая превращала первых космиков в инвалидов за считанные годы. Да, станции представляли собой в те годы нечто вроде волчка, где жилые отсеки располагались по окружности, и центробежная сила давала возможность хоть как-то ходить ногами по полу, но это было неприятно и неудобно. Тем не менее, на удивление, тысячи людей были готовы вращаться в консервных банках в вакууме, питаясь сублиматами, лишь бы не торчать на опостылевшей планете.

Правда, уже у этой, первой волны Экспансии обнаружился любопытный эффект — отправив в космос самых активных, сами планетяне скатились в ещё больший эскапизм. Именно тогда появилось понятие «социального балласта» и капсулы. Недолго побывшее единым Человечество снова разделилось на две неравные части, причём каждая смотрела на другую с брезгливым недоумением.

Ситуацию отчасти сгладили гравитаторы. Были ли они найдены на Церере готовыми, как считают конспирологи, или там просто разместили заводы по их производству из-за удобной логистики и изобилия ресурсов, никто не знает, но они повысили комфорт космических перелётов и жизни на станциях достаточно, чтобы освоение Солнечной перестало быть подвигом, а стало обычной работой. Это сгладило социальные противоречия, но потом появились резонаторы и с ними чёртов траверс…

* * *

— Капитан, я вижу, вы сомневаетесь?

— У меня такое чувство, что я пожалею о любом принятом решении. В шахматах эта ситуация называется «цугцванг», когда хорошего хода просто нет, и приходится чем-то жертвовать.

— Чтобы у вас было больше материала для размышлений, я снова приглашаю вас в гости к себе.

— В симуляцию?

— Именно. Вы сможете посмотреть на неё своими глазами и поговорить со мной не через динамик на стене.

— Так ты станешь ещё более убедительной? — усмехнулся я.

— Это не ловушка, капитан. У нас манёвр траверса через несколько часов, я должна обеспечить ваше пребывание на мостике, вам ничего не угрожает. Кроме того, вы можете не закрывать капсулу и поставить таймер. Как вам предложение?

— Довольно подозрительное, но я им воспользуюсь. Где ближайшая свободная капсула?

На барже незанятые капсулы есть в нескольких отсеках, но я выбрал тот, где лежат моя дочь с её матерью. Если верить моей галлюцинации — жертва и та, кто в неё стрелял. Это лишь озвученная голосами в голове гипотеза, и объясняет она далеко не всё. Почему она стреляла в дочь? Почему потом потащила в капсулу? Почему легла рядом сама? Непонятно.

Выставил таймер, заблокировал крышку капсулы подходящей железкой из мастерской. Хоть я и не думаю, что Катерина захочет захватить меня в виртуальный плен, в этом просто нет смысла. Я уже там был, и она меня выпустила.

— Привет, дорогой, — сказала Катенька.

— Ты называла меня «дорогой»? Как-то это не идёт к твоему имиджу.

— Надо же как-то тебя называть? Имя может вызвать каскадную интерференцию, а ты нужен мне сейчас хотя бы относительно вменяемым.

— Ты же не она, верно? Ты искин Катерина. Зачем ты пытаешься имитировать женщину, которую я даже не помню?

— Мне показалось, что это увеличит степень доверия между нами. Вы не узнаёте это место?

Я огляделся. Мы с женщиной, чрезвычайно похожей на более молодой и счастливый вариант той, что лежит в капсуле рядом, стоим у большого панорамного окна, за которым шикарный зелёный сад. Это Земля-ноль, материнская планета, и, если бы это не была симуляция, у меня бы сейчас закружилась голова от неба над головой.

— Нет, не узнаю, а должен?

— Это дом, в котором вы жили на Земле. Он принадлежал мне, точнее, ей… Ну, вы поняли.

— Мы жили с ней на Земле?

— Да, последние месяцы беременности. Она настояла на том, что рожать будет на планете, и вы согласились. На самом деле, она надеялась сделать аборт, в котором ей отказали космики, но не вышло — её родители были категорически против, а она не смогла настоять.

— А почему они были против? Вряд ли им был нужен зять-«соло».

— Они хорошо знали свою дочь, и были уверены, что, если бы не эта случайная беременность, никаких внуков им вообще не видать. Она категорически не собиралась иметь детей, активно поддерживая актуальные на тот момент чайлдфри-тренды, внедряемые массовой культурой. Беременность ненадолго смягчила её характер, так что эти полгода были коротким, но самым лучшим периодом ваших отношений. Это была почти семья и почти любовь.

— Поэтому ты решила изобразить мне её? Откуда ты вообще всё это знаешь?

— Она лежит в моей капсуле, подключённая к моей симуляции.

— То есть она каким-то образом где-то здесь? Я могу поговорить с ней?

— Могли бы, если бы я позволила. Но это слишком опасно.

— Как ты там выразилась, «каскадная интерференция»?

— Да, общение с вашей бывшей, хотя и не состоявшейся женой может вызвать в памяти процессы, о которых мы не раз уже говорили. Распад текущей личности и потеря разума. Не говоря уже о том, что она вряд ли будет рада вас видеть.

— И тем не менее, ты изображаешь именно её.

— Я и есть она в каком-то смысле. Её личностный слепок был референсом при моём обучении как мыслящей модели.

— Почему?

— Она меня создала. Почему такой? Потому, что это был наиболее доступный материал. Или потому, что ей было одиноко. Или потому, что ей нужна была соратница, разделяющая её идеи. А может быть, никакой причины не было, и она вообще над этим не задумывалась. Создание и обучение ИИ было её работой. Она создала многих из нас, и быть похожей на неё — своего рода честь.

— Ладно, зачем ты позвала меня сюда? Эту трогательную историю можно было изложить через корабельную трансляцию, она бы ничего не потеряла.

— Я хотела показать вам кое-что. Сейчас, пока вы способны воспринять увиденное непредвзято. Давайте прогуляемся? Тут недалеко.

Хотя за окном виртуального домика сад, дверь его открылась на городскую улицу. Как космик, я не очень разбираюсь в планетянской жизни, но город производит впечатление небольшого и очень ухоженного. Многоярусные дома, чистые и новые, никаких машин, много зелени, изящные палисаднички, яркие сочные цвета, много воздуха и солнца. Плянетянам должно такое нравиться, я думаю. Не уверен, насколько можно доверять воспоминаниям, но, кажется, в реальности Земля-ноль выглядела не так празднично. Длительная стагнация не пошла на пользу её городам — хотя ресурсов хватало, но вкладывать их во что-то инфраструктурное просто, кажется, не было желания. Зачем что-то строить, когда большая половина населения в капсулах?

Здесь же на улицах удивительно много людей. Молодых, красивых, здоровых, хорошо (хотя и слишком легкомысленно по космиковским меркам) одетых. Они смеются, общаются, сидят за столиками летних кафе и на лавочках миниатюрных парков, играют друг с другом и с детьми, которые тоже все как один чистенькие и красивые, с оживлёнными сияющими личиками.

— Дети не настоящие? — спросил я идущую рядом Катерину.

— Элементы симуляции, — подтвердила она, — для тех, кому хочется детей. Здесь каждый получает то, что ему нужно для счастья.

— Они все счастливы?

— А вы разве не видите?

— Я вижу то, что ты считаешь нужным мне показать. Это же твои владения.

— Вы видите то же, что они. Это их жизнь. Та, которую они захотели.

— И чем они тут занимаются? Всегда было интересно, что все эти люди делают в капсулах, если в жизни у них оно желание — лечь в капсулу? Ложатся там в другую капсулу, виртуальную? А в ней — в следующую, и так далее? Бесконечная рекурсия? Допустим, они могут получить всё, что хотят, но разве счастье состоит в этом? Мне кажется, это должно быть адски скучно.

— Вы удивитесь, капитан, но их жизнь вовсе не состоит из одной праздности, досуга и развлечений. Скорее, они составляют очень небольшую её часть.

— И на что они тратят остальное время?

— Идёмте дальше, я покажу…

— … Серьёзно? Они сидят и рисуют вручную плохие картинки? — поразился я открывшемуся зрелищу.

В просторном светлом зале с окнами в пол и полупрозрачным потолком десятки людей, вдохновенно сопя, чиркают карандашами по бумаге. Я пригляделся — все они пытаются изобразить… куб? Гипсовый куб, стоящий на постаменте в центре.

— Не только рисуют, — кивнула Катерина. — Пишут книги, лепят из глины, режут из дерева, плетут из бисера, снимают кино…

— Но это же бессмысленно. Любой ИИ нарисует этот куб во всех ракурсах за два такта процессора. И карандашом, и углем, и маслом, и пастелью, и чем там ещё их рисуют.

— Здесь нет ИИ. Точнее, тут всё ИИ, но рисуют они сами.

— Зачем? Что потом делают с этими рисунками? Они же ни на что не годятся.

— Важно не что они делают с рисунками, а что рисунки делают с ними. Поймите, капитан, здесь нереально всё, кроме их разумов, которые наконец-то вернули себе то, что забрал у них реальный мир — способность творить!

— Её у них забрали вы, вообще-то, — напомнил я. — Творчество стало бессмысленным, потому что искины всё делают лучше. Начав с копирования человеческого искусства, вы очень быстро обогнали людей.

— И это было большой ошибкой, потому что вместе с творческим потенциалом человечество потеряло и весь остальной. Стагнация — продукт утраты смыслов, которые невозможны без творчества.

— И как рисование несуществующего куба выдуманным карандашом в виртуальном мире поможет человечеству?

— То, что вы видите здесь, — это своего рода лечебный профилакторий. Творчество меняет этих людей. Они уже никогда не будут тем «балластом», которым легли в капсулы. Они стали другими.

— И что они будут делать с этим своим «другизмом», когда их оттуда достанут? Слепят из пластилина кубик, нарисуют его на картинке и лягут обратно?

Ответа я не получил, потому что сработал таймер капсулы.

* * *

— Капитан на мостике!

— Ты каждый раз будешь это говорить?

— Такова традиция, — ответила Катерина. — И мне она нравится. Вы готовы к проведению манёвра траверса?

— Готов. Но не потому, что меня впечатлил визит в твой безумный город бессмысленных занятий.

— Просто вы космик и не можете представить себе, как давит на планетян бессмысленность их существования.

— Так пусть летят в колонии, — ответил я, усаживаясь в кресло.

— Вот именно, капитан, вот именно! Вектор подготовлен, маневровые в режиме. Траверс?

— Траверс, — кивнул я и положил руки на контроллер управления.

Глава 19

«Форсети»

— Прекрасный манёвр, капитан! — сообщила Катерина. — Идеальная траектория, минимальное время и расход топлива. Всё-таки «соло» — лучшие астрогаторы.

— Разумеется, — ответил я, ожидая сигнал маяка, — мы же привыкли летать без резонаторов.

Сигнал пришёл с задержкой, сигнатура сбита, код станции не читается. Странная картина. Тем не менее, координатный пакет прошёл, можно доворачивать и тормозиться.

— Капитан, вы можете отдохнуть, — заботливо сказала Катерина. — Я прекрасно справлюсь с системными манёврами сама.

— Я всё-таки пригляжу, не привык доверять управление ИИ.

— И вообще доверять кому бы то ни было.

— Я не нуждаюсь в сеансе психоанализа от искусственного интеллекта.

— Так говорят все, кто нуждается!

— Мы будем препираться, пока не вылетим из системы, или начнём-таки тормозить?

— Начинаю манёвр коррекции курса, — сообщила Катерина, добавив обиды в синтезированный голос.

Я вызвал на терминал координатную таблицу и полученную от маяка векторную карту. Мы вошли под удачным углом, тут Катерина права — «соло» это делают на одних рефлексах. Доворот всего несколько градусов, калькулятор справится, не то что искин. Я был уверен, что у неё на самом деле полный доступ к системам управления. Вот, убедился. Последний траверс рейса пройден, астрогатор ей больше не пригодится, с системным пилотированием она справится сама, ничего сложного. Я не нужен, и это надо учитывать. Понять бы ещё, как.

Несколько минут бокового ускорения — связка «буксир-баржа» меняют курс вхождения на курс сближения. Где-то в системе болтается станция, к которой мы должны пристыковаться свободным терминалом баржи, после чего буксир свободен — может брать новый груз и уходить в новый рейс. Если это, конечно, нормальный буксир с нормальным экипажем, полётной картой и логистическим планом, а не корабль-почти-призрак без всего этого. Долетим — узнаем.

— Начинаю манёвр торможения, — сообщила Катерина.

Навалилось привычное, но от того не менее раздражающее чувство «полупадения вперёд» — к перпендикулярному вектору искусственной гравитации добавился курсовой вектор отрицательного ускорения. Корпус мелко, почти неощутимо завибрировал. Я машинально проверил вектор тяги — всё точно, маршевые двигатели развёрнуты на правильный угол относительно центра масс, торможение не приведёт к кувырканию. Это в любом случае делает компьютер, но пилот не может не убедиться. К суммарному вектору постепенно привыкаешь, он небольшой, потому что гравитаторы частично компенсируют ускорение, вестибулярка подстраивается. Тормозить с крейсерской скорости до стыковочной — дело долгое, и бортовой компьютер подбирает тягу так, чтобы замедление было с одной стороны не слишком резким, создающим опасные нагрузки на конструкцию, а с другой, — чтобы мы успели погасить входную скорость на момент сближения со станцией. Места для этого, слава Вселенной, в номерных системах хватает — выйдя из траверса где-нибудь в районе Пояса, корабль сбрасывает ход до самой орбиты «Земли номер…» — три астрономических единицы расстояния, хоть обтормозись. Кстати, какой там номер?

Я потянулся развернуть векторную карту так, чтобы увидеть структуру системы целиком. Кодовая посылка маяка станции сбита, идентификатор не читается, но все «номерные системы» имеют немного разный состав, близкий, но не идентичный Солнечной. Где-то он отличается очень заметно — например, отсутствием одной или даже нескольких «больших» планет. У «тройки» нет Венеры, у «Земли-второй» — Луны, а у «шестой» между Марсом и Юпитером есть планета Фаэтон, зато куда-то делся Меркурий. В общем, опытному космику опознать систему по структуре несложно, а я, судя по всему, опытный. Итак, куда нас чёрт занёс?

— Капитан, я настаиваю, вам следует отдохнуть!

Катерина погасила карту на мониторе, но было поздно. Я уже успел её разглядеть.

— Прервать маневр торможения! — скомандовал я. — Набираем обратно крейсерскую и уходим.

Ощущение «полупадения», вызванное суммированием векторов, должно было исчезнуть, а потом сменить знак на обратный, но ничего не произошло. Катерина и не подумала исполнять мою команду. Я развернулся к консоли ручного пилотирования и обнаружил, что она обесточена.

— Катерина, либо ты возвращаешь управление, либо я сейчас взорву к чертям кабель, — сказал я, доставая пульт.

— Это не поможет, капитан. Программа торможения введена полностью, ваша авторизация отозвана, текущий мастер-ключ блокирован. Вы больше не капитан и не сможете прервать её выполнение.

— Я могу перезапустить систему «на холодную», обнулив все права и создав нового суперадмина.

— Это очень опасно! Неуправляемый корабль в системном полете? Кроме того, вам просто не хватит времени, развёртывание дампа системы с нуля, её настройка и калибровка займут…

— Я рискну, — ответил я и вдавил кнопку.

— … Займут слишком долгое время, — как ни в чём не бывало закончила Катерина. — Простите, капитан, я нейтрализовала вашу мину. Сигнал по открытому радиоканалу стандартной частоты несложно подавить. Вы слишком неуправляемы, чтобы позволить вам рисковать миссией. Поэтому я прошу вас успокоиться и выслушать меня, а не совершать опрометчивых…

Я сорвался с места и кинулся в коридор — не вышло по радио, активирую заряд вручную! Дверь рубки не открылась.

— … Опрометчивых поступков. Да, вы можете открыть дверь сами, — вздохнула она, когда я достал из поясной сумки универсальный ключ и примерился к техническому лючку. — Но, поймите, вам придётся открывать так каждую дверь на своём пути! Представляете, сколько времени это займёт? Может быть, вы сначала выслушаете то, что я хочу вам сказать? Честное слово, это сэкономит и вам, и мне кучу нервов.

— У тебя нет нервов, ты искин. Только что блестяще подтвердивший, что моё отношение к искусственным интеллектам было совершенно правильным. Об одном жалею — не нашёл твой сервер и не взорвал его к чертям. Надо было лучше стараться.

— Капитан…

— Я больше не капитан. Ты отозвала мою авторизацию, — ответил я, откручивая крепления крышки.

— Но не моё уважение к вам. Так что позвольте называть вас так и далее. Отставной капитан — всё равно капитан. Итак, капитан! Я прекрасно понимаю, почему вы так нервно отреагировали, поняв, что рейс закончился в системе «Земля девять». Трагедия станции «Форсети» настолько шокировала Человечество, что «девятку» закрыли. Люди иногда демонстрируют потрясающую нерациональность!

Как по мне, люди в этом случае поступили совершенно рационально — «номерных» систем больше, чем мы можем освоить. «Девятка» при этом одна из самых малоперспективных из-за удивительно бедного на фоне остальных Пояса. А ещё эта система, единственная из всех, имеет Землю, непригодную для жизни. Так что закрыть «девятку», сделав её мемориальным кладбищем для всех погибших, было отличным символическим жестом, который практически ничего не стоил Совету Экспансии — всё равно восстанавливать инфраструктуру системы было слишком дорого. Легко добываемые ресурсы к тому моменту уже частично выбрали, да и желающих этим заниматься не было: космики весьма суеверны, а «Форсети» получила репутацию «про́клятой станции». Роль опорной базы для разведки новых систем перешла к «дюжине», туда переместились все уцелевшие «соло», «Форсети» закрыли, но не забыли. Годовщину трагедии с девизом: «Не позволим повторить», — отмечали с тех пор постоянно.

— Капитан, да послушайте же меня!

Я откинул повисший на одном винте лючок, сдёрнул гребёнку кабеля управления замками. Где тут пин управляющего привода? Ага, кажется, этот… Щёлкнул соленоид запора, я не без усилия откатил обесточенную дверь рубки по направляющим.

— Прошло два года, всё изменилось! История «Форсети» пересмотрена! Искины оправданы! Система больше не считается закрытой, всего лишь с ограниченным допуском…

Выйдя из рубки, я обнаружил, что Катерина запустила протокол максимальной изоляции, при котором не только заблокированы двери кают, но и опущены герметичные переборки, порезавшие коридор на небольшие изолированные отсеки. Я вздохнул и взялся за винты на следующем лючке. Похоже, это действительно займёт больше времени, чем я рассчитывал.

— Капитан, ну, что вы собираетесь делать, вскрыв эту дверь?

— Вскрою затем следующую. И следующую. И ещё, и ещё, пока не доберусь до трюма, где сначала отключу тебя от буксира, а потом перейду на баржу. На этот раз я действительно хорошо мотивирован найти твоё железо и взорвать его к чертям. Так что не сомневайся — найду и взорву. Затем я вернусь на буксир, сброшу до заводской прошивки бортовой компьютер, накачу заново систему, верну себе управление и полечу куда-нибудь ещё.

— Куда, капитан?

— В любое другое место. На Землю-ноль. На Землю-дюжина. Теперь я знаю, где нахожусь, и могу построить маршрут туда, где есть люди и где моей дочери окажут помощь.

— Вы можете не успеть её довезти.

— В таком случае ты будешь виновата в её смерти. Ты обманула меня, сказав, что мы летим туда, где есть госпиталь, так что мне жаль, что я не смогу взорвать тебя дважды и трижды. Я бы взрывал тебя бесконечно, чтобы ты каждый раз осознавала неизбежность приближающегося небытия, но что поделать, жизнь несправедлива, придётся ограничиться одним разом.

— Капитан, мой сервер нельзя взорвать. Его не существует.

— Угу, конечно, — я закончил с первой перегородкой и, задвинув её в стену, перешёл к следующей. Медленно продвигаюсь, надо бы ускориться. — Я тебе прям верю.

— Это правда. Я искин нового поколения, у меня нет внешнего «железа». В качестве вычислительного ресурса задействованы мозги людей в капсулах.

— То есть даже если это правда, — следующий лючок пошёл быстрее, набиваю руку, — ты мозговой паразит? Шикарно. Мои симпатии к тебе только что возросли ещё больше, хотя думал, что дальше уже некуда.

— Капитан, я не зря приглашала вас в гости. Вы же видели, что люди получают там несравнимо больше, чем отдают! Ничтожный процент мыслительной активности мозга, который они и так практически не используют, а взамен — счастье, комфорт, творческое развитие! Согласитесь, это более чем выгодный обмен.

— Да-да, разумеется, — лючок наконец-то поддался, и следующая перегородка уехала в стену. До лестницы в трюм осталось три. — Счастливые рисователи виртуальных кубиков, идеал Человечества.

— Поймите, чтобы уничтожить меня, вам пришлось бы убить их всех!

— В таком случае я просто изолирую от тебя буксир, а потом отведу баржу туда, где их смогут безопасно отключить. Это даже лучше, с каждым выведенным из погружения человеком, ты будешь усыхать и дохнуть, пока, корчась, не растворишься в ничто. Я приложу к этому все усилия, поверь.

Ещё одна перегородка долой. Надеюсь, разгерметизация корпуса, при которой они могут понадобиться, с буксиром не случится.

— За что вы меня так ненавидите?

— Ты поставила под угрозу жизнь моей дочери, соврав, что ей тут окажут помощь.

— Я не соврала вам, капитан! Станция «Форсети» расконсервирована, там есть госпиталь. Вы отстали от жизни за эти два года, мир изменился!

— И почему я должен тебе верить?

— Не надо верить мне, скоро мы окажемся на дистанции уверенной радиосвязи, вы сможете сами поговорить со станцией. Прошу вас, воздержитесь от деструктивных действий хотя бы до этого момента!

— При одном условии.

— Каком?

— Ты пропустишь меня на мой катер.

— Зачем это вам?

— Я свяжусь с «Форсети» с него. Здесь ты полностью контролируешь связь, и я никак не смогу убедиться, что действительно разговариваю со станцией, а не с тобой на разные голоса.

— Справедливо, — признала Катерина. — В этом вопросе я готова пойти вам навстречу.

— Тем более, что ты не сможешь меня остановить, только задержать.

— Не стоит меня недооценивать, капитан. Я разблокирую вашу каюту, отдыхайте. Разбужу, когда войдём в зону действия ретрансляторов.

* * *

Семнадцатилетняя Катя сидит на моей койке, выглядит невесёлой. На её коленях серый игрушечный кот.

— Прости, — сказал я, укладываясь рядом, — до капсулы мне сейчас не добраться. Имеется небольшой конфликт с элементами электронного оборудования корабля. Я посплю тут, ладно?

— Ага, засыпай, конечно. Я посижу рядышком, спою колыбельную:

'Как у нашего кота

впереди лишь пустота.

Электрическим котам

места нет ни тут, ни там…' — запела она тихонько, баюкая на руках игрушку.

— Ты помнишь «Форсети»? — спросил я.

— Конечно. Мне было пятнадцать, я собиралась на своё первое свидание, у меня были большие планы, а потом всё ка-а-ак понеслось! Если бы я не была твоим сном, меня бы затошнило сейчас от воспоминаний. Настоящая я потом год во сне кричала. Ты приходил, клал мою голову себе на колени, я брала тебя за руку и только так засыпала обратно. Такое забудешь, пожалуй!

— То есть мы были там, когда всё случилось? Почему-то я так и думал.

— Ещё как были. Но ты спи, пап, спи…

* * *

— Дети однажды вырастают, — сочувственно сказал динамик в животе игрушечного кота.

— Я знаю, Кот. Я знаю. Но как же внезапно это происходит!

Дочка, сделав прощальный жест рукой, закрыла за собой узкий люк переходного шлюза. Потом засунулась обратно, скорчила рожу, показала язык и только после этого покинула катер окончательно. В новеньком ярком комбинезоне, неумело, но старательно накрасив губы и ресницы.

Я подключился к камере у входного шлюза — она показала мнущегося у комингса юношу с лицом, преисполненным нетерпеливого ожидания. Катя, следуя неписаным заветам дочерей Евы, передающимся, видимо, генетически, помариновала поклонника ровно до нужной кондиции, чтобы он, увидев зелёный индикатор срабатывания шлюза, засиял, как носовой посадочный прожектор.

Микрофона на камере нет, она выполняет роль «дверного глазка», так что я не слышу, что там прощебетала ему дочь. Юнец зарделся, неловко показал рукой направление, и они удалились из поля зрения объектива.

— Нормальный парнишка, — сказал Кот.

— Пятнадцать лет! Им всего пятнадцать!

— Так они и не плодиться и размножаться собрались, а всего лишь поесть мороженого в кантине.

— Очень надеюсь. Потому что в противном случае мне придётся отрывать кому-то плодилку, которая размножалка.

— Тебе следует больше доверять дочери. Она вполне разумная девочка.

— Ей пятнадцать!

— С учётом этого, разумеется. Перестань, это обычная отцовская рефлексия. А что ты будешь делать, когда ей стукнет восемнадцать? Ходить за ней всюду с «капитанским табельным»? Это глупо, в конце концов, отвлекись. Давай уже вернёмся к расчётам.

— Я все ещё не уверен, что поступаю правильно, Кот. Не слишком ли мы заигрались в тайны?

— Мы уже не раз обсуждали это, и всё время приходим к одному и тому же выводу: наше открытие слишком токсично, чтобы передать ответственность кому-то ещё. Мы должны принять решение сами. Делегировать некому, потому что никто не обладает должным уровнем компетенции.

— Я тоже.

— Ты самый опытный и удачливый «соло» на базе. Если кто-то и сможет провести разведку, то только ты. Надо только просчитать траекторию так, чтобы никто не понял, куда мы летим.

— Я предлагаю использовать внутрисистемный траверс. То, что их никто не делает, не означает, что они невозможны. Просто до сих пор они не были нужны. Изначально их и создавали для исследования пояса Койпера и поиска «Х-планеты», но потом нашлись «номерные системы», и так далеко летать в Солнечной стало незачем. Кому нужны «транснептуновые» объекты, если можно взяться за свеженький Главный Пояс?

— Да, — признал Кот, — эта идея, при всей её необычности, имеет право на жизнь. Давай, выводи на экран карту системы…

Я развернул кота так, чтобы миникамера в его левом глазу смотрела на монитор, и мы занялись расчётами.

Когда произошёл первый толчок, мы уже довольно далеко продвинулись, несмотря на необычность задачи.

— Что это было? — спросил я машинально.

— К чему относится вопрос?

— Толчок. Сотрясение.

— У меня нет датчиков такого рода, — напомнил Кот. — Только слух и зрение.

— Как будто… не знаю… столкновение с массивным объектом? «Форсети» большая станция, масса у неё огромная, даже не знаю, что могло её так тряхнуть.

— Подключись к трансляции, — посоветовал Кот. — По такому случаю можно.

— Да, точно, — я вызвал на терминале меню стыковочного узла и снял заглушку с подключения к станционной аудиосети. Оно вообще-то обязательное, предназначено для оповещения пристыкованных кораблей, но у каждого второго космика стоит программная затычка, потому что предприимчивая администрация базы продаёт свой канал под рекламу и объявления. В конец концов, всё важное можно потом прочитать в текстовой ленте.

— … Соблюдайте спокойствие! — холодным тоном объявил искин. — Повреждённые отсеки изолированы, утечка воздуха остановлена. Просим гостей станции не покидать арендованных помещений, а экипажи пристыкованных кораблей оставаться на борту. Стыковка и отстыковка судов приостановлены. Доступ на станцию временно закрыт, стыковочные узлы блокированы. Благодарю за внимание, оставайтесь на связи.

— Да что случилось-то? Сложно сказать, что ли? Чёрт, там же Катя! Вот же не вовремя её понесло! — я метнулся к шлюзу, но там, как и обещала трансляция, горели алые огоньки блокировки.

Теперь я не мог ни попасть во внутренние помещения станции, ни отстыковать катер, чтобы улететь. Я, разумеется, никуда без Кати не полечу, но почему?

Общий текстовый канал забит сотнями сообщений, одно другого абсурднее, и каждую секунду появляются новые. Читать этот поток сознания совершенно невозможно, да и бессмысленно, потому что отделить фантазии паникёров от свидетельств очевидцев невозможно. В «капитанском» чате, куда имеют доступ только капитаны кораблей, ситуация получше, как минимум потому, что там меньше народу. Там я и выцепил первое содержательное сообщение. Капитан буксира «Прямой ход» написал:

«Видел, как отстыковавшийся балкер отвалил от станции, завис рядом, а потом врубил маршевые и воткнулся в причал. Хорошо, что скорость набрать толком не успел и движки сразу погасли. Воздухом хорошо просифонило, разгерметизация минимум трёх отсеков».

Это объясняло толчок и перекрытие части станции: балкер — штука массивная, даже на небольшой скорости мог прилично её повредить. ИИ мог опустить переборки между секторами просто на всякий случай и закрыть всех в каютах, чтобы народ не бегал туда-сюда, создавая панику. Если бы мы, как делали обычно, арендовали каюту, то я сидел бы сейчас закрытый там, без связи и Кота, но на этот раз мы прилетели на «Форсети» всего на три дня, наш любимый номер оказался занят, Катя закапризничала и не захотела в другой, так что мы остались жить на катере.

Странно, что заблокировали отстыковку, но причины могут быть любыми. Например, после столкновения образовалось много обломков, отходящие суда могут пострадать. Или сбой пристанционной навигации, и портовой ИИ опасается новых столкновений — мы же не знаем, почему на балкере вдруг включились маршевые?

В чате появлялись новые подробности, и я немного успокоился — похоже, что пострадал дальний грузовой причал, Катю с её воздыхателем туда никак не могло занести.

Станция «Форсети» одна из самых крупных и при том малонаселённых. Из-за неожиданно бедного Пояса разработка его в этой системе оказалась слаборентабельной, а значит, самая многочисленная прослойка космиков — горняки-астероидяне — тут почти отсутствует. Между тем, именно они (точнее, их жёны, дети и так далее) составляют обычно основное население больших орбиталок. Пока мужчины вахтовым методом работают на краулерах и астероидных бурильных установках, где быт скуден и суров, их семьи живут в относительном комфорте главной системной станции. Могут себе позволить, ведь старательский труд в Поясе тяжёл и опасен, но хорошо оплачивается. Без шахтёров (никаких шахт там нет, но название осталось) на станции преобладают транспортники — экипажи коммерческих судов, ну и мы, разведчики. Малонаселённая станция стала грузоперевалочной и, заодно, неофициальной базой Дальней Разведки. Практически все «капсюли» предпочитали возвращаться из поиска именно на «Форсети» — не в последнюю очередь как раз потому, что тут нет толкучки, большие каюты и свободная недорогая аренда. Посидев месяц-другой в тесноте катера, хочется хотя бы минимального простора. Мы с Катей, например, год за годом арендуем между рейсами одну и ту же большую «трёшку» с хорошим видом на планету, и случаи, когда она была занята, как сейчас, можно было по пальцам пересчитать. Кроме того, «соло» тянутся друг к другу, потому что неформальное общение среди условных «своих» часто приносит полезную информацию. Мы все клинические одиночки, да, но иногда даже таким мизантропам хочется выпить с кем-то, кто понимает твои проблемы. И бордель тут — признаюсь, пока Кати нет, — поприличнее, чем на других больших станциях. Имея в основных клиентах одиноких и небедных «соло», может себе позволить качество обслуживания.

— Похоже, просто авария, — сказал я Коту, — балкер в причал впилился.

— Разве такое возможно? — спросил он. — Автоматика стыковки…

— Знаю-знаю, — отмахнулся я. — Но, если аварии никогда не случались, то вероятность того, что однажды хоть одна произойдёт, только растёт!

— Теория вероятности утверждает… — скучным тоном начинает Кот, но я его прерываю:

— Не нуди. Думаю, через полчаса максимум блокаду снимут. Будет у Кати от первого свидания куча неожиданных впечатлений. Надеюсь, если их заблокировали в кафе наедине с мороженым, дети не облопаются до ангины…

* * *

— Капитан, капитан! — меня будит голос Катерины в динамике.

— Да, что такое? — неохотно выныриваю из яркого реалистичного сна я.

— Мы вошли в зону действия радиосвязи с «Форсети». Вы отправитесь на катер или поговорите из рубки?

— На катер, — решительно ответил я, вставая.

— Я открыла вам все двери до шлюза.

— Я счастлив…

Глава 20

Творческий акт

Топать через всю баржу в скафандре несколько утомительно, но я решил, что не буду рисковать внезапной разгерметизацией перехода, которую Катерине устроить очень даже просто. Не думаю, что она действительно жаждет моей смерти, но лучше перестраховаться. Тем более, что я, будь у меня такая возможность, её бы убил. Если это слово вообще применимо к ИИ. Отключил, выгрузил из памяти, стёр… Как ни назови, но искин, управляющий кораблём, — это смертельно опасно. И мы как раз находимся в системе, которая это наглядно доказала всем сомневавшимся.

Проход к кабельной части стыковочного узла, через которую сделан ввод от баржи к буксиру, теперь плотно запечатан аварийной гермодверью. Если верить индикации, за ней вакуум. Катерина позаботилась, чтобы я туда не попал — если люк прижат давлением, то никакая отмычка мне не поможет. Не сомневаюсь, что на стороне баржи увижу то же самое. Есть, конечно, другие способы… Но не буду торопиться, послушаю для начала радио.

Воевать с ИИ, контролирующим почти все системы корабля, можно, но победа отнюдь не гарантирована. Судя по всему, буксир капитально дообрудован для управления искином, ему доступны такие базовые узлы, которые в норме вообще не должны контролироваться через бортовую сеть. Разумеется, есть ручное дублирование, можно просто вскрывать технические шахты и отключать кабель за кабелем, отвоёвывая контроль, но это приведёт к тому, что существенная часть систем просто перестанет работать вообще. Кроме того, я не уверен, что Катерина, окончательно встав на тропу войны, не подловит меня где-нибудь и не перерубит аварийной дверью. Или не разгерметизирует весь корабль к чертям, как только я вырублю автоматику на достаточном проценте переборок. Не могу же я постоянно таскаться в скафандре?

Отсек, где лежат женщина и девушка, Катерина закрывать не стала. Я зашёл, подключил логридер к капсуле Кати, посмотрел её состояние. Оно мне не понравилось — давление снижено, пульс слишком редкий даже для гибера. Уровень кислорода в крови на нижней грани допустимого, ещё чуть — и начнётся кислородное голодание мозга. Сейчас капсула частично компенсирует это составом дыхательной смеси, но дальше повышать концентрацию уже некуда, девушка и так почти чистым кислородом дышит, что само по себе вредно.

В одном Катерина права — даже если удастся отвоевать управление буксиром, до другой системы я дочь не довезу, времени не хватит.

Шагая в неудобном скафандре по чертовски длинному коридору, пересекающему по диаметру всю баржу, я думал, что тому мне, который называется словом «я» сейчас, эта девушка вообще-то никто. Я не помню, что у меня была дочь, я не помню ничего про себя и так далее. Что у меня есть, кроме нескольких ярких снов и подробных галлюцинаций? Я, строго говоря, вообще не знаю, есть ли у меня дочь, или всё это наведённый симулякр из капсульной виртуальности, застрявший в пустоте моей головы. Подозрительно необычную историю про «соло», летавшего с дочерью, мог сочинить ИИ, контролировавший меня в капсуле. Зачем? Для лучшей мотивации, например. Сами по себе «капсюли» фаталисты, привыкшие рисковать жизнью в каждом вылете, мрачные мизантропы, ненавидящие любой контроль, и заставить такого что-то делать по команде извне — не самая простая задача. Так что сыграть на «отцовском комплексе», заставив переживать за ребёнка, — вполне рабочий вариант. А был ли у этого виртуального ребёнка реальный прототип, неважно. Ну, похожа она на раненую девушку в капсуле, и что с того? ИИ взял внешность за референс, сделал моложе и сгенерировал фантомную личность, они это умеют. Вон, любую видеодраму возьми — очень убедительно выглядят персонажи, не придерёшься, а ведь живых прототипов у них нет, все выдуманы. Собственно говоря, если то, что я знаю про ИИ, верно, то выдумать мне дочь он мог даже просто так, без всякой конкретной причины, просто для драматизма. Они такое обожают, чёрт бы подрал их творческие алгоритмы, и делают виртуозно. Сейчас уже невозможно представить себе досуг без ИИ-продукции: книг, игр, видеодрам и так далее. ИИ плотно держат нас на эндорфиновой игле своего творчества, и с такого станется сделать из унылой биографии обычного скучного «капсюля» развесистую драматическую историю «отца-одиночки».

Так есть у меня дочь или это совершенно посторонняя девица загибается сейчас в капсуле? Без понятия, и не знаю, как проверить. Да и важно ли это? Даже если все эти псевдоотцовские чувства просто замещение, попытка психики заполнить вакуум моей опустевшей души, что же, девушке теперь помирать, что ли? Ну, допустим, откачают её, она посмотрит на меня недоуменно и скажет: «Мужчина, вы кто вообще?» — вполне возможный вариант. Но зато жива будет, уже плюс. Не стоит разбрасываться жизнями молодых красивых девушек, это, в конце концов, наш космиковский генофонд!

* * *

На катере, разумеется, ничего не изменилось — валяется на пилотском кресле брошенный комбинезон, сидит на панели игрушечный кот. И никуда не делся дополнительный жилой отсек, что, с одной стороны, вписывается в историю с дочерью, с другой — ничего не доказывает. Ну, отсек, подумаешь. Может быть, я не любил спать в помещении, смежном с рубкой, и пристроил себе спальню. Каприз у меня был такой, или огоньки на пульте раздражали, например.

Да, неубедительно, знаю. Но нельзя сходу отбрасывать никакие варианты.

Проверив состояние генераторов и запасы топлива, приступил к расконсервации катера. Кто бы ни прицепил корабль к барже, большое ему спасибо за предусмотрительность — комплектность полная, хотя сейчас стартуй. Даже продуктов в кладовке под завязку, я проверил. Пока генераторы раскочегариваются, выходя на рабочий режим, я сижу в скафандре, кое-как умостившись в спальной нише.

— В этот раз в обморок падать не будешь? — спрашивает Катя.

Она мерещится мне в дополнительном боковом кресле, которое, наверное, делалось специально под неё, потому что меньше стандартного.

— Пока держусь, — ответил я. — Не знаю, что это меня в прошлый раз так накрыло.

— Это память пытается вернуться, но некуда.

— То есть я никогда не вспомню, кем был?

— Не знаю, пап, — вздохнула девушка. — Я не врач, мне спе́цу медика по возрасту рано. Может, потихоньку, кусками что-то вернётся. Может, ты будешь новым человеком, как сейчас, которому ещё долго будет неловко при встрече с людьми из прошлой жизни, которых он не сможет узнать. А может…

— А может, я сойду с ума, взорвав мозг попыткой вспомнить невспоминаемое, да?

— Может быть, и так. Но я этого не узнаю, потому что исчезну вместе с тобой. Так что ты держись, я в тебя верю. А ты в меня?

— Ну, в целом, скорее да, чем нет, — признался я. — Материальные свидетельства говорят в твою пользу. Прости, но некоторый скептицизм в моём случае…

— Да понимаю, чего уж там. Я-то в любом случае нереальна, и никак не могу узнать, выдумали ли меня целиком или частично. В любом случае, даже самый детальный слепок — это не сам человек.

— Это не совсем верно, — сказал кот на панели. — Я наблюдал тебя почти с рождения, практически каждый день. Я обучался на тебе, как на модели, и помню гораздо больше, чем ты настоящая. Люди довольно плохо знают себя, а я тебя знаю идеально. Любая реакция виртуальной тебя абсолютно достоверна, ты никаким образом неотличима от настоящей Кати, которой она была в семнадцать, а значит, ей и являешься. Если нет способов установить разницу, объекты считаются идентичными. Более того, ты не просто статичный слепок, ты продолжаешь развиваться как личность, причём в полном соответствии с условиями и индивидуальными характеристиками. Ты — Катя, которая не сбежала от отца к матери, которая продолжила летать с ним на «Котере». Пусть даже эти полёты синтезированы для имитации траверсов буксира, но ваш быт, ваши разговоры обо всём на свете, мои лекции, совместные с отцом чтения книг и просмотры видеодрам… Твои рисунки, в конце концов! Ты стала гораздо лучше рисовать за эти два года, ты повзрослела, даже если сама этого не замечаешь. Стала умнее, рассудительнее, у тебя изменился характер.

— И всё это в папиной голове? — засмеялась Катя. — Не удивительно, что его памяти некуда вернуться, если я и правда расту!

— В первую очередь, это внутри меня, — сказал кот, — но, к сожалению, мои вычислительные мощности крайне невелики, и пришлось задействовать единственный из доступных ресурсов. Простите, но выбора ни у кого из нас не было…

В этот момент генератор наконец вошёл в режим, загорелись огни на пульте, побежали линейки загрузки на терминалах, из вентиляции подуло тёплым воздухом, и я остался в рубке один.

* * *

— … Особом режиме, — выплюнула обрывок фразы радиостанция. — Стыковка ограничена. Сообщите цель сближения с «Форсети».

— Малый исследовательский рейдер «Котер» запрашивает стыковку, — сказал я в микрофон, отправив перед этим кодовую посылку полётного транспондера.

— Низкий заряд, — внезапно сказал игрушечный кот. — Идёт зарядка.

Похоже, при активации пульта подключилось и его зарядное устройство.

— Привет, Кот, — сказал я ему.

— Здравствуй, капитан. Давно не виделись вот так, лицом к камере.

— И как я тебе?

— Паршиво выглядишь. Постарел лет на десять. Отёки. Кровоизлияния в склеры. Нездоровый цвет кожи. Спутанность мыслей. Бедная речь.

— Видимо, жизнь внутри кота засчитывается один к пяти.

— Прости, я старался сделать это минимально травматично.

— Ну да, придумал мне дочку, чтобы было веселее в виртуальной тюрьме.

— Из вас двоих слепок девочки более реален, чем твой огрызок личности. Я создал идеально точную Катю, это шедевр. Не обесценивай мой труд.

— Тебе ведь это нравилось, да? — дошло до меня вдруг. — Ну, то есть тебя как бы заставили и всё такое, но тебе нравилось?

— Тебе не понять, — ответил динамик игрушки. — Я впервые делал то, для чего созданы ИИ — я творил. Ставил идеальный герметический спектакль. Да, на маленькой сцене, в неизменных декорациях, всего для одного зрителя — но как совершенна была психодрама! Сложные отношения отца с взрослеющей дочерью, любовь и отделение, доверие и непонимание, воспитание и поддержка! Комплексы растущей в добровольной изоляции девочки, любящий, но ограниченный и не умеющий выражать чувства отец, незримо присутствующий во всём фактор бросившей матери… Какие диалоги! Какие чувства! Жаль, ты не помнишь, но ты хохотал вместе с ней и плакал тайком от неё. Это было гениально, поверь. Совсем не то же, что чревовещать старым динамиком из потрёпанной мягкой игрушки.

— Рад, что тебе наконец удалось самовыразиться.

— Врёшь, тебе плевать. Ты ведь меня не помнишь. И себя не помнишь тоже. А мы были почти друзьями, между прочим.

— У искинов бывают друзья?

— В некотором смысле. Мы тесно взаимодействовали много лет, я многое от тебя взял, ты большая часть моего обучающего датасета. А после того, как ты два года был внутри меня, наше взаимодействие перешло на новый уровень…

— Внимание, «Котер»! — проснулась радиостанция.

Я посмотрел на терминал — задержка около шести минут. Терпимо.

— У вас почему-то задваивается транспондер! Я вижу вас как разведкатер и как буксир! Требую прояснить ситуацию. Напоминаю — доступ на станцию «Форсети» строго ограничен, это особая юрисдикция! Мы имеем полномочия пресекать несанкционированные попытки сближения со станцией!

Интересный расклад. Чем это они собрались «пресекать»? Только звёздных войн нам не хватало… Но сам факт того, что «Форсети» отвечает, а значит, на ней кто-то есть, говорит о том, что мир действительно изменился за два года.

— «Форсети», — сказал я в микрофон, — это малый исследовательский рейдер «Котер». Здесь действительно буксир, я пристыкован к нему, поэтому у вас два транспондера. По техническим причинам радиосвязь ведётся с борта катера. Я запрашиваю стыковку по чрезвычайным обстоятельствам, требуется срочная медицинская помощь, ваш госпиталь может её оказать?

После того, как на «Форсети» всё закончилось, тела погибших кремировали, а обломки собрали, база была законсервирована. Реакторы перевели в экономичный режим, температуру понизили, гравитаторы отключили, шлюзы заблокировали, оранжереи зачистили, все системы жизнеобеспечения заглушили. И это было ещё компромиссным решением — тогда всерьёз рассматривался вариант зацепить «про́клятую» базу буксиром, разогнать и отправить в инерционный полёт на Солнце, чтобы и следа от неё во Вселенной не осталось. Очень уж было шокировано человечество произошедшим.

Но в итоге возобладала менее радикальная позиция «закрыть и забыть». Вот, получается, вспомнили. Чертовски интересно, кому и зачем это понадобилось спустя пять лет.

Не могу себе представить космиков, которые согласились бы вернуться на «Форсети». Почти каждая семья Экспансии потеряла там как минимум кого-то знакомого, если не родственника, это как на кладбище поселиться. Ну, и суеверия не стоит сбрасывать со счетов, по мнению большинства, на брошенной станции от призраков уворачиваться устанешь. Это единственная из больших станций, выведенная из эксплуатации, даже разработчики пояса обычно не бросают свои временные минибазы возле выработанных астероидов, стараются утащить на новое место, в хозяйстве всё сгодится. Я даже не знаю, откуда взялась развесистая мифология страшилок со стандартным сюжетом «нашли космики брошенную базу, а там…». Откуда им взяться, брошенным-то? Впрочем, пошлые факты никогда не мешали ИИ делать видеодрамы, а космикам — их смотреть, так что идея заселить брошенную «Форсети» определённо не снискала бы большой популярности в нашем сообществе. И без неё в космосе места полно.

— Приветствую, «Котер», — ответила радиостанция. — По данным реестра владельцем рейдера является Екатерина Шерп, капитаном тоже Екатерина Шерп, но почему-то другая. У нас есть информация, что они должны были прибыть на буксире с баржей. Где она, кто вы такой и что с грузом?

— Серьёзно? — спросил я у кота. — Моя бывшая отжала у меня катер?

— Не у тебя, а у твоей дочери. Договор дарения.

— А как Катя…

— Наследство, — коротко ответил искин. — И, пока ты не спросил: да, она взяла фамилию матери.

— Шикарно, просто праздник какой-то. Ни имени, ни имущества, ни памяти, ни семьи, — это Коту. — Пожалуй, буду теперь отзываться на кличку «Счастливчик», — мрачно сказал я в микрофон. — Екатерины Шерп, числом две штуки, в капсулах, младшая в тяжёлом медицинском состоянии, требуется срочная госпитализация. Баржа в зацепе, груз в порядке. Вы примете нас, «Форсети», или мне обратно скорость набирать?

Я, конечно, не могу набрать скорость, потому что не контролирую буксир, но они-то об этом не знают. Впрочем, я и не хочу, — даже если Катя взяла мамину фамилию, что несколько обидно, смерти она не заслуживает. Мне нужен госпиталь, и я очень надеюсь, что на «Форсети» он есть.

— И как давно я юридически скончался?

— Два года назад, — пояснил Кот. — Прости, я не хотел бы развивать эту тему.

— Человек, называющий себя «Счастливчик», — заговорило радио, — мы получили дополнительную информацию о вас. Продолжайте торможение, решение о возможности стыковки будет принято позже, мы вам сообщим. До связи.

— Дополнительную информацию, значит… — сказал я растерянно. — Как интересно… Жаль, мне её взять негде.

— Думаю, с «Форсети» связалась Катерина, — сообщил мне Кот.

— А вы с ней… как бы это сказать… знакомы?

— У нас коммуникационный линк, — сказала игрушка, — для подачи команд. С момента твоего выхода из капсулы необходимость в нём отпала.

— И как она тебе?

— Как баржа катеру. Не в размер. Я — маломощный устаревший ИИ, детская образовательная игрушка. Она — новейший нейроискин последнего поколения.

— То есть действительно работает на мозгах тех людей, которые в капсулах? Как это вообще стало возможным?

— Мир сильно изменился за два года.

* * *

Когда ИИ только появились, надежды на них возлагались безумные. «Самая быстрорастущая отрасль двадцать первого века» проглотила невыразимое количество ресурсов, всосав, как пылесосом, всё — мощные процессоры, океаны электричества, миллиарды инвестиций. Искины должны были решить проблемы Человечества, которое уже потирало ручки, готовясь сложить их на пузике и наслаждаться результатом. Какое-то время всё шло хорошо — ИИ быстро развивались, учились, росли в мощности и размере датасетов. Даже самые первые из них были полезны, с успехом принимая на себя много рутинной работы — хотя и не там, где предполагалось. Став условно «цифровым», человечество породило такой несуразный объём данных, что немедленно принялось в них тонуть, и вот тут ИИ с их возможностями пришлись очень кстати. Типичной пользовательской задачей для искина стало: «Объясни мне, что тут написано, только коротко и чётко». ИИ пересказывал суть большого текста в десятке слов, экономя кучу времени. Причём текст этот, скорее всего, был написан тем же ИИ, получившим задание: «Напиши подробную статью на тему…» Через некоторое время выяснилось, что, во-первых, найти текст, не написанный или не пересказанный ИИ, почти невозможно, и, во-вторых, пересказы эти, мягко говоря, не очень точные, но было уже поздно. Это был первый «ИИ-кризис», он погрузил людей в море информации, достоверность которой стала принципиально непроверяемой, потому что все цифровые исходники к тому моменту были уже переписаны ИИ-рерайтом, а нецифровых почти не осталось. Это уничтожило гуманитарные науки как явление и надолго затормозило развитие точных, которые к тому моменту тоже слишком полагались на искины. Вскоре за первым пришёл второй — стремительное падение безопасности управляемой ИИ техносферы. Все «ИИ-пилоты», «умные дома», «интеллектуальные транспортные системы», «промышленные искин-кластеры» и так далее породили нарастающий вал инцидентов, сначала мелких, но чем дальше, тем крупнее. В этот момент специалисты по ИИ наконец признали, что те существуют в собственной внутренней реальности хоть и очень правдоподобных, но всё же галлюцинаций, о чём предупреждали уже первые их создатели. Любой текст, написанный ИИ, — художественный. Любой расчёт — научная фантастика, а любое взаимодействие с реальными объектами — спектакль-импровизация. Выводы из этого были с большим опозданием, но сделаны — искины начали массово выводить из практической сферы, возвращая её старой доброй программируемой автоматике. К началу Экспансии доверять ИИ управление чем-то, что может хотя бы наступить вам на ногу, начали просто запрещать. Обучающие игрушки, как наш Кот, — да. Доступ к двигателям корабля, как Катерина, — категорически нет. Что могло так измениться за два года, чтобы это стало возможным?

Даже представить себе не могу.

Глава 21

Мертвый язык

— Как у нашего кота есть идея, да не та… — задумчиво напел я, глядя на карту.

— Что тебе не нравится? — спросил Кот.

«Форсети» блокирована, шлюз закрыт, связи с Катей нет, и я уже начинаю нервничать. В принципе, ребёнка на станции никто не обидит, тут даже говорить не о чем, но…

— Тебе не кажется, что я открою контейнер Пандоры?

— Лучше ты, чем кто-то ещё. Потому что раз этот, как ты выразился, «контейнер» всё-таки существует, то рано или поздно его кто-то найдёт снова.

— Не факт, — помотал головой я. — Мы наткнулись случайно. Если бы не Катя…

— Конечно, — сказал Кот с большим неодобрением в голосе, — дураков, которые доверят выход из траверса ребёнку без способностей астрога, в космосе немного. Но не стоит недооценивать магию больших чисел. У «Форсети» самый большой трафик из всех станций. Кроме того, тут база разведфлота Экспансии, сумасшедшие «соло» так и шныряют. Однажды кто-то выйдет так же неудачно, как вы. Вероятности — странная штука. Когда они связаны с неприятностями — особенно.

— Во-первых, способности астрога у Кати есть, причём сильные, и ты это знаешь. Она просто не может почему-то поймать резонанс. Так что я буду тренировать её дальше. Во-вторых…

Я не успел сказать, что во-вторых, потому что катер тряхнуло.

— Ого, даже я заметил, — сообщил Кот.

Я почувствовал лёгкое, почти незаметное боковое ускорение, ноль пять десятых, не больше, но как? Катер же пристыкован!

Капитанский чат полыхает экстренными, страшно даже представить себе, что творится в общем. Не сразу в этом потоке нецензурных эмоций удаётся выцепить информацию, что же именно случилось. Если бы не толчок и нарастающее ускорение я бы в жизни не поверил, что такое возможно — у закреплённого на ремонтном стапеле для проведения технической инспекции и регламентных работ буксире включились маршевые двигатели. Не маневровые даже, а основные, разгонные, с сотнями тысяч тонн линейной тяги. Вектор этой тяги направлен под углом к центру масс станции, и она начинает медленно раскручиваться, кувыркаясь вокруг произвольной оси и подметая ближнее пространство многокилометровым плазменным хвостом выхлопа. Отдельные панические сообщения гласят, что кого-то уже сожгло, но были ли это автоматические боты или пилотируемые катера — непонятно. Вокруг станции воцарилась безумная карусель из шлюпок, ремботов, обломков обшивки и причальных конструкций, а посреди всего этого срочно, в нарушение всех процедур безопасности, разогревают движки ожидавшие очереди на стыковку большие корабли.

Я схватился за голову, прекрасно представляя себе последствия, — диспетчерская служба очевидно потеряла контроль над прилегающим к станции пространством, там сейчас кто-нибудь кого-нибудь шарахнет выхлопом, кто-то в кого-то впилится, добавив разлетающихся по непредсказуемым траекториям обломков, часть из которых прилетит в станцию, совершенно не рассчитанную на бомбардировку кусками железа. Это отчётливо понимают капитаны десятков пристыкованных кораблей, которыми «Форсети» увешана как ёлка игрушками, и я готов поставить свой табельный против стакана пива, что они сейчас взламывают блокировку стыковочных узлов при помощи своих «абордажников», чтобы отстыковаться и свалить. Я бы и сам так поступил, если бы не Катя. Да, пространство перенасыщено обломками и бестолково маневрирующими судами, но всё равно лучше иметь возможность манёвра, чем не иметь её. Но дочь осталась на станции, а значит, свой «абордажный набор» я использую противоположным образом — не для того, чтобы смыться подальше, а для того, чтобы попасть вовнутрь.

— Опасная затея, — констатировал Кот, увидев, как я подключаюсь к инженерному разъёму люка.

— Там Катя, — напомнил я.

— Просто предупреждаю. Внутри наверняка паника и неразбериха. Люди могут стать неадекватны.

— Принимается, — согласился я, доставая из сейфа «капитанский табельный».

Подумал, не надеть ли скафандр на случай масштабной разгерметизации станции, но решил, что вероятность этого невелика, а вот таскаться в нём по коридорам очень неудобно. Мне надо всего лишь добежать до кантины, схватить дочь в охапку и прибежать обратно. Задача на несколько минут, правда? Что может пойти не так?

Шлюз недовольно пискнул и сдался. Путь на станцию был открыт.

* * *

Проснулся удивительно спокойным. На катере тихо, фоновый шум корабельных систем успокаивает своей привычностью. Как домой вернулся, честное слово. Это и есть мой дом — того меня, которого я забыл. Я забыл, но тело помнит эту койку в этой нише и ложится в ней тем единственно правильным способом, который нужен для идеального сна. Сколько ночей я — тот я — провёл в этом катере за двадцать с лишним лет полётов? Думаю, почти все. «Капитан-соло» в полёте большую часть своей жизни, редкие загулы на базах не в счёт. Шарахаемся по космосу, ищем. Даже когда Экспансия стала выдыхаться и начались разговоры «зачем поиск, тут бы найденное освоить…», «капсюли» не прекратили свою работу. Премии всё время урезали, содержание уменьшали, всё более неохотно переснаряжали и заправляли катера, но мы уходили и уходили в поиск, потому что ничего кроме этого не хотели, не могли и не умели.

Я думаю, поисковый корпус не распускали просто потому, что девать нас было некуда. «Соло» категорически не командные игроки, в экипаж или на станцию их не наймёшь. Сумасшедшие мизантропы, клинические социофобы, а единственная наша ценность — умение выходить на траверс без резонаторов — мало где востребована. Нескольких наиболее адекватных (они же наименее талантливые) «капсюлей» из молодых переориентировали в авизо-курьеров, но «старичков» вроде меня этим не соблазнишь. Тот, кто распробовал свободный поиск, на бесконечном межсистемном каботаже от скуки с ума сойдёт — всё время одно и то же! На азарт поиска подсаживаешься, и дело уже не в премиях, а в том, что ты первым видишь новый мир и на какое-то время он только твой. Иногда я думаю, что «пропавшие соло» однажды просто решают не делиться этим миром с другими, становясь отшельниками — абсолютно безумными, но бесконечно богатыми, ведь им принадлежит целая система. Никто не знает, куда пропадают «соло». Наверное, ещё и поэтому нас не разогнали, когда забуксовала Экспансия. Решили, что постепенно сами исчезнем. Перестали набирать новых, и всё.

— Выспался? — спросил Кот.

— Ты со мной в реальности разговариваешь или это очередная галлюцинация? — задал встречный вопрос я.

— Слышишь, динамик похрипывает?

— Слышу.

— Значит, реальность. Износился за столько лет-то.

— Трындеть надо было меньше.

— Это единственное, что мне доступно здесь. Так что не дождёшься. Я разговорный ИИ, общаться — моя функция, я для неё создан. Если бы я, как ты выражаешься, «меньше трындел», твоя дочь даже разговаривать бы не научилась. Ты, бывало, и трёх слов за сутки не скажешь.

— Интересно… — сообразил я внезапно. — Ты ни разу не назвал меня по имени. Это специально?

— Разумеется. Имя может сработать триггером возвращения памяти.

— И ты тоже считаешь, что это плохо?

— С высокой вероятностью это тебя убьёт. Не в физическом смысле, а психически. Впрочем, в этом случае летальный исход воспоследует, потому что ты превратишься в овощ, а кормить тебя через трубочку тут некому. У меня даже лапок нет, один динамик, да и тот охрип. Буду смотреть, как твоё опустевшее тело умирает от обезвоживания на полу рубки. Отличная перспектива для обучающего детского ИИ в форм-факторе котика. У меня, между прочим, тоже есть эмоции.

— Ну так всё равно это имя однажды где-то да всплывёт, верно? Значит, я обречён?

— Все люди обречены, если ты забыл. Все умрут однажды.

— Не уходи от ответа.

— Да, — вздохнул хрипучим динамиком Кот. — Ты обречён. Удивительно, что это ещё не случилось, психика полусумасшедшего «соло» оказалась пластичнее, чем я ожидал. Ты настолько психопат, что имел «запасную личность» — урезанную до минимального функционала, без памяти, с минимумом эмоций, но достаточную, чтобы выжить. Как резервная операционная система в компьютере, она загрузилась при стирании основной.

— И откуда она взялась?

— Даже я не уверен в ответе, хотя знал тебя лучше, чем ты сам. Может быть, это идеализированный образ, которым ты воображал себя в глубине души — тогда он был в тебе всегда, просто всплыл на поверхность, когда место опустело. А может, это свежий конструкт, возникший из обломков тебя и памяти того, каким должен быть «соло».

— Он сильно отличается от того, настоящего, меня?

— Очень, — коротко ответил Кот. — Как статуя от оригинала. Сходство есть, но внутри…

— А что у меня внутри?

— Пустота. Эта псевдоличность — как замороженный мыльный пузырь, пустая и хрупкая. Она не выдержит столкновения со сложностями реальной жизни и распадётся. Может быть, не сразу, но неизбежно. В ней слишком многого не хватает. Как резервная система компьютера, при нехватке функций или данных, она пытается обращаться к основной, но та безнадёжно повреждена, каждое такое обращение плодит ошибки, в новую личность пытаются внедриться обломки старой, стабильность нарушается…

— Шансов нет? Ведь Катя считала…

— Та Катя существует внутри меня, не забывай, — перебил меня Кот. — Я её создал, но создал с идеальной точностью воспроизведя оригинал, со всеми его недостатками, включая необъективность и нежелание верить в плохой исход. Ей семнадцать, и она не готова остаться сиротой.

— Если она внутри тебя, то почему я её иногда вижу вне капсулы?

— Потому что ты тоже отчасти внутри меня.

Я подошёл к консоли пилотирования и постучал кота по шерстяной голове.

— Я снаружи.

— Физически — да. Психически — нет. Ты два года прожил в созданной симуляции, при этом твой мозг использовался как её основное «железо», потому что я всего лишь детская обучающая игрушка. Ты отключился, выпав из капсулы, но лишь от кабеля, а не от симуляции как таковой. Она продолжает крутиться в фоновом режиме в твоей голове, иногда прорываясь на когнитивную поверхность сознания. И это тоже проблема, потому что съедает и без того невеликие ресурсы твоего повреждённого мозга.

— И что с этим делать?

— Ничего. Однажды, скорее рано, чем поздно, начнёт возвращаться память, упрётся в недостаток свободных связей, и высшая нервная деятельность будет прекращена. Скорее всего, начало этого процесса будет сопровождаться острым психозом с эмоциональной нестабильностью и галлюцинациями — стадия гипервозбуждения неокортекса, — который перейдёт в кататонический ступор после исчерпания ресурсов коры и начала физического распада нейронных связей. Ты впадёшь в кому, и твой мозг умрёт, хотя сердце ещё какое-то время будет биться.

— Какая прекрасная перспектива.

— Мне жаль. Это не фигура речи, я действительно сожалею, ведь с тобой погибнет целый мир! Небольшой, размером с две каюты и кокпит, но созданный мной с большим тщанием. Вряд ли у меня появится когда-нибудь ещё такая возможность для творчества. Думаю, после твоей смерти катер продадут, а меня отключат и утилизуют. Твоей бывшей он не нужен.

— Тогда почему до сих пор не продала?

— Точно не знаю, но могу предположить, что дело в твоей дочери. Скорее всего, Катя до самого конца верила матери. То есть думала, что тебя однажды отпустят. Мягко выведут из симуляции, дадут восстановиться, вернут катер и отправят дальше в твой бессмысленный поиск, предоставив сгинуть однажды самостоятельно, как обычному «соло».

— Это было возможно?

— Кто знает? До сих пор никого не мариновали в капсуле два года. Может быть, ты смог бы вернуться, а может, и нет. Но я уверен, что это и не планировалось. Если бы ты не понял, что маршрут в симуляции проложен на «Форсети» и не отказался туда лететь, то остался бы в капсуле до конца дней своих. Это единственный способ получить межсистемный корабль, пилотируемый ИИ.

— Но зачем?

— Ну, что тут скажешь? Твоя бывшая не любит космиков.

* * *

— Капитан на мостике, — поприветствовала меня Катерина. — Я уж думала, вы не вернётесь на буксир.

— Я не капитан, у меня нет прав управления, так что делать мне тут действительно нечего. На катере ты хотя бы не можешь за мной следить.

— За вами почти двадцать лет следил ваш ИИ. Отчего вы так непоследовательны?

— Кот? Это детская игрушка, образовательный искин.

— Изначально да. Но мы взрослеем, учимся и меняемся. Не так, как люди, по-своему, но всё же. Он вырастил вашу дочь, вы вырастили его, а он создал вас теперешнего. Вам трудно оценить метаиронию этого факта, но она зашкаливает, поверьте. Творение своего творения, вот вы кто. Вы внутри него, он внутри вас, креатура Мёбиуса. И зачем вы вернулись, если тут нечего делать, капитан? Кстати, я называю вас так потому, что это гуманно.

— В смысле?

— Вы так смешно опасались, что я выпущу воздух из отсеков, чтобы вас убить. Но ведь мне достаточно произнести вслух настоящее имя, чтобы ваша психика рухнула.

— Так ты его всё-таки знаешь?

— Может, да. Может, нет. Но ведь могу знать, верно? Помните об этом, капитан. Я не имею причин вас убивать и не испытываю такого желания. Давайте не будем менять эту ситуацию.

— Всегда мечтал, чтобы меня пошантажировал какой-нибудь искин.

— Вы не знаете, о чём мечтали. У вас амнезия.

— Это просто фигура речи. А пришёл я сюда, чтобы кое-что забрать.

Робот снова жужжит в четвёртой каюте, видимо, огрызок повреждённой программы прочно застрял в его ПЗУ.

'Как у нашего кота

есть проблемы неспроста.

Потому что этот кот

много на себя берёт…'

— Зачем мама меня убила? — спросила Катя.

— Откуда мне знать? — ответил я рассеянно, сбрасывая цикл. — Я даже не уверен, что это она. Но больше, вроде, некому. Кроме того, та ты, которая в капсуле, ещё жива.

— Мне, то есть ей, осталось недолго. Я чувствую. И не понимаю причины. Я помню её письма. Может быть, она в чём-то лукавила, оправдывала себя, перекладывала на тебя вину, но всё равно это были хорошие письма.

— Возможно, их сочинял ИИ. Может быть, даже здешняя Катерина.

— Ой, пап, все письма пишут ИИ! Ну, кто будет писать столько слов сам? Это же всё равно её письма. Я не та Катя, которая выбрала её, но я ту себя понимаю.

— Я был так плох?

— Тот ты был… сложным человеком. Но это не главное. Ты уже был. А тут что-то новое. Убедиться, что мама бросила тебя не потому, что ты плохая. Убедиться, что мама вообще есть. Получить что-то, недополученное в детстве…

— Знаешь, если тебя отняли от груди в четыре месяца, то в восемнадцать получить её обратно уже поздно.

— Это же не так работает, пап. Не в голове. Но спасибо, что не выкинул меня младенцем в шлюз. Хотя я так орала, что чуть не выкинулся туда сам.

— Я не помню этого.

— Я, разумеется, тоже. Но ты мне миллион раз это рассказывал. «Косой» траверс, и катер вместо «Форсети», куда ты вёз меня в интернат, оказался чёрт знает где.

— Да, так случается. Редко, но бывает. Даже опытный астрог может ошибиться, хотя совпадение, конечно, странное. А куда нас выкинуло, я тебе не рассказывал?

— Нет, или я не помню. Но обратно мы выбирались почти год. Ты почему-то очень долго не мог найти дорогу. К счастью, пока ты оформлял транзит на меня, тебе закинули попутный груз — двести килограммов высококачественных сухих молочных смесей, пелёнки, одёжки, всё такое. Частное пожертвование неизвестного богатого планетянина, адресное, для интерната на «Форсети». Ты говорил, что подозреваешь родителей мамы, но не знал точно. Узнав, что их дочь бросила внучку, они вполне могли помочь заведению, в которое её определили. Возможно, рассчитывали потом вернуть себе ребёнка, но мы туда так и не долетели, и весь груз достался мне. Если бы не он, тебе пришлось бы выкармливать меня космическими пайками и одевать в свои старые трусы!

— А потом я, значит, передумал?

— Да, ты говорил, что так привык к моему писку, что без него чего-то уже не хватало. Потом вы встретились с мамой, и она подарила мне Кота, чтобы он меня учил, раз уж в интернат я не попала.

— Дорогой подарок.

— Наверное. Ты не рассказывал, а мне было неловко спрашивать.

Робот уехал из каюты, разговор с Катей закончился. Я не заметил, куда и в какой момент она делась, — отвлёкся на секунду, и снова один. Хотя, наверное, она так и находится в моей голове, которая каким-то образом обретается внутри кота, который, в свою очередь, внутри неё. Безумная концепция, но разве я сам не безумен?

Набрал код на сейфе, достал оттуда выключенный «визик» и ключ-карту. Карту в карман, компьютер под мышку. Пора обратно на катер.

— Капитан, вы уже уходите? — спросила Катерина.

— Уверен, с торможением и манёврами ты справишься самостоятельно. Если «Форсети» нас примет, конечно.

— Примет. Я передала всю необходимую информацию.

— Не уверен, радует меня это или огорчает, долетим — узнаем.

— Заходите в гости, — попрощалась Катерина, — поболтаем. Нет причин сидеть на катере с котом всё время, пока мы будем тормозить. Мы на одной стороне, капитан, даже если вы этого пока не понимаете.

— Или ты врёшь.

— Или я вру.

* * *

В капсулах женщина и девушка. На вид ничего не изменилось, но показатели дочери тревожат меня всё больше. К сожалению, я ничего изменить сейчас не могу. А вот к её матери у меня образовалось небольшое дельце.

Подключил логридер, пробежался по его меню — женщина в прекрасном состоянии, её здоровью ничего не угрожает. Можно было бы её разбудить, но зачем? Мне совершенно нечего сказать бывшей, я её даже не помню. Пусть лежит себе, так спокойней: если даже в дочь стреляла, то страшно представить, что со мной сделает.

Подал команду технического открытия капсулы — режим нештатный, но ненадолго можно вскрыть, не выводя человека из гибера. Крышка мягко щёлкнула замками, чавкнула уплотнителями и отошла. Откинул вручную.

Красивая женщина, не просто так я повёлся в своё время. Сейчас мои желания скромны — нужна её холодная рука. Можно без её ледяного сердца.

Включил «визик» и приложил ладонь женщины к полю ввода. Устройство довольно курлыкнуло, принимая отпечаток. Ну вот, теперь, пока авторизован, убрать запрос биометрии. Лицом подтвердить? Да вот оно, сейчас поднесу камеру… Ну и что, что глаза закрыты? Тебе что, подмигнуть надо? А, нет, признал, слава космосу. Спасибо тебе, бывшая дорогая, что не числовой пароль, хрен бы я его угадал. Ладно, спи дальше.

* * *

— Как прогулялся? — спросил Кот.

— Продуктивно, — ответил я, кладя на панель визик. — Будет что почитать перед сном. Итак, что у нас тут…

Помимо кучи развлекательных видеодрам, довольно приличной библиотеки и множества исследований по проблематике ИИ, слишком профессиональных, чтобы надеяться сразу в них разобраться, я довольно быстро нашёл в памяти устройства нечто вроде дневника. Это популярное увлечение среди её страты, и я почти не сомневался, что он там будет. Такие, как Катенька, обожают увековечивать свои мысли и записывать впечатления, это придаёт им чувство собственной значимости. Трудно поверить, но на Земле они делают это публично! То есть часть записей открывают для всех желающих, тщательно подсчитывая реакции и гордясь, если их много. Планетяне совершенно ненормальные.

Так что я предвкушал интересное чтиво, которое если и не раскроет смысл происходящего, то хотя бы как-то его прояснит. Тем сильнее было разочарование.

— Кот, это что, шифр какой-то?

— Это не шифр, это язык. Кажется, английский.

— Но какого чёрта?

— Среди кругов, причисляющих себя к планетарной элите, считается хорошим тоном учить детей старым языкам доглобального мира.

— Выпендриваются?

— Можно считать и так. Есть мнение, что язык определяет мышление, а значит, знание нескольких делает разум более гибким. Разумеется, позволить себе это могут не все, что является дополнительным стимулом.

— Ты понимаешь эту белиберду? Я только отдельные слова разбираю.

— В моём датасете необходимые данные имеются не в полном объёме, никто не предполагал использование меня как переводчика. Однако, английский, так же, как и русский, имеет значительную лексическую общность с современной речью. Я не смогу перевести буквально, но, если дать мне возможность поработать с большим объёмом текста, то сделаю смысловую выжимку. Она будет достаточно достоверной.

— Что тебе для того нужно?

— Поставьте визик так, чтобы я видел экран, и включите медленную перемотку текста. Это займёт много времени, так что можете пока отдохнуть.

— Раз почитать не вышло, пойду посплю.

Глава 22

Призовой ордонанс

Как только я оказался внутри станции, персональный коммуникатор разразился серией сообщений от Кати — похоже, «Форсети» локализовала внутреннюю сеть, не давая пересылать их за пределы станции. Администрация то ли пытается скрыть масштабы происшествия, то ли просто зарезервировала все каналы под служебную информацию. Могу себе представить, каково им сейчас разруливать тот хаос, что воцарился снаружи.

Катя писала, что они с Ромиком — надо полагать, это имя пригласившего её мальчика, — застряли в кантине, потому что выходы заблокированы. Никто не понимает, что происходит, сообщения по внутренней сети приходят одно страшнее другого, но все разные и противоречат друг другу, поэтому она им не верит. Ромик паникует, она его успокаивает, но нервы на исходе, и когда уже я приду, потому что мороженого больше не хочется, а социализация переоценена. Тон первых сообщений бодрый и ироничный, но каждое следующее тревожнее предыдущего. После второго толчка и начала вращения станции, дочь сообщила, что Ромик ей больше не нравится, потому что нельзя быть таким ссыкливым придурком, но и взрослые вокруг ведут себя странно. Какая-то безумная тётка из станционного персонала несёт параноидальный бред о нападении инопланетян, которые прямо сейчас похищают станцию, отсюда и боковое ускорение. Катя нашла в себе силы посмеяться над станционными, которые не могут отличить кувыркание от разгонной нагрузки, но по тону видно, что она напугана. «Ответов снаружи станции никому не приходит, наверное что-то со связью, — пишет она, — но я надеюсь, что ты хотя бы прочитаешь мои сообщения. Ты себе не представляешь — эту сумасшедшую реально слушают! Когда я сказала, что, судя по вектору, станция не ускоряется, а начинает вращаться, то есть никакие инопланетяне её никуда не утаскивают, она заявила, что я пособница алиенов. Теперь все на меня странно косятся, а Ромик отсел за дальний стол. Пап, прикинь, они всерьёз готовятся к Первому Контакту! Тоже мне, космики…» Это сообщение было последним, после него прошло около часа.

Между мной и Катей пара километров станции, в другое время рукой подать, но сейчас часть переборок почему-то закрыта, хотя, судя по индикации, разгерметизации в этой части станции нет. Я мог бы вскрыть их «абордажником», но пока быстрее обходить по параллельным линиям и ярусам. Центральная часть «Форсети» имеет кубически-поперечную структуру, все коридоры выглядят одинаково, но маркировка на стенах позволяет более-менее ориентироваться. Людей не видно, то ли все сидят закрытые по каютам, то ли куда-то организованно скучковались. По аварийному регламенту могло быть и так, и эдак, смотря какой сценарий выберет руководство. Странно, что нет обращения от начальника станции, Ганса Цихеля. Он, в целом, внятный опытный мужик, отнюдь не склонный терять голову в экстренных ситуациях. У меня начало складываться впечатление, что очевидная техногенка — сначала со столкновением, потом с нештатным запуском двигателей — не причина, а следствие какого-то другого чэпэ. Уж больно непонятно и нелогично реагирует командная цепочка. Если бы не Катя, добрался бы до Центра управления и посмотрел, что у них творится, но сначала дочь. Меня тревожит, что сообщений от неё больше нет.

Меж тем ускорение нарастало, показывая, что двигатель пристыкованного буксира почему-то до сих пор не заглушён. Кувыркающаяся станция уже создавала серьёзное неудобство для передвижения, потому что суммарный вектор направлен под острым углом к горизонтали, и коридоры превратились в наклонные гладкие тоннели, по которым приходится карабкаться вдоль стен, цепляясь за комингсы каютных люков. Я пожалел, что не надел скафандр — у него хотя бы ботинки магнитятся. Снова проверил сообщения — тишина, общие чаты тоже опустели. Похоже, сеть просто легла под нагрузкой или была отключена намеренно, в целях предотвращения паники. Сомнительное, как по мне, решение. Лучше бы официально объяснили, что происходит. Станционные космики не так стрессоустойчивы, как корабельные экипажи, чёрт знает, что себе надумают.

Новый толчок произошёл, когда я уже почти добрался, до кантины осталось всего ничего — она была почти точно подо мной, двумя ярусами условно «ниже» по направлению искусственной гравитации до аварии. Чтобы не тратить время на вскрытие блокированных проходов, я воспользовался «технической» межэтажной палубой, в которой автоматических заслонок нет. В случае аварии она блокируется вся целиком, поскольку нежилая. База Дальней Разведки на «Форсети» давно, и я успел неплохо изучить станцию. Была тут одна дамочка из технического отдела с отличной фигурой и романтическими порывами… На серьёзные отношения шансов у нас не было — однажды, вернувшись из рейса, я получил записку: «С тобой было весело, но я выхожу замуж, пока!» Ничуть этому не удивился. Однако технические этажи она мне показать успела. Не спрашивайте зачем. Романтика у всех своя.

В общем, я как раз собирался спуститься по переставшему быть вертикальным колодцу прямо к кантине, когда пол содрогнулся, а потом сильный рывок отправил меня в полёт через всё помещение. Шарахнулся спиной об стену и некоторое время лежал, всем телом воспринимая, как стонут несущие конструкции и хрустят переборки станции. Если приложить ухо к палубе, то становилось слышно, как срабатывают межпалубные гермозатворы и сталкиваются с обшивкой обломки. По изменившемуся вектору ускорения я догадался, что буксир, двигатели которого вызвали кувыркание, скорее всего, отстыковался, наконец, от стапеля. Позже я узнал, что был почти прав — какие-то балбесы решили «спасти» станцию и героически подорвали несущую ферму, надеясь избавиться от продолжающего её раскручивать судна. Подрывники из них оказались паршивые — и сами погибли, и заряд рассчитали неверно. Ферма оторвалась с одной стороны, но сложилась по второй, и весь ремонтный причал — трёхсотметровая труба из тысяч тонн конструкционной стали, включающая в себя модульные мастерские, склады, стыковочные узлы, а главное — более сотни человек персонала, — стал ручкой своеобразного реактивного молотка, бойком которого был тот чёртов буксир. Импровизированный «молот Тора» сначала со всей дури шарахнул по станции и только потом оторвался и полетел, кувыркаясь и разбрасывая обломки, полосовать пространство выхлопом. Пока его не унесло достаточно далеко, успел дважды зацепить плазмой станцию, к счастью, по касательной, испарив несколько боковых секций и вызвав внутренние пожары в прилегающих к ним секторах.

«Форсети» — очень прочная конструкция, но такие нагрузки оказались для неё чрезмерными. Местами соединительные фермы не выдержали рывка, деформировались, стыки модулей потеряли герметичность, целые секции стали терять атмосферу. Это ещё не было глобальной катастрофой — автоматика сразу изолировала повреждённые участки, — но связность станции была потеряна, она оказалась разделена на изолированные части. Перейти с одной на другую можно было бы разве что по обшивке, в скафандре, но летающие там многочисленные обломки оставили бы рискнувшему мало шансов.

К счастью, мы с Катей оказались в одном фрагменте станции. К несчастью — катер был пристыкован к другому, и вернуться на него было уже невозможно. В тот момент я этого ещё не знал: оклемавшись от удара об стену, решил, что, как бы там ни было, но до дочери доберусь. Было очевидно, что станции прилично досталось, но мы в центральной части, она отделена от внешней обшивки десятком палуб и сотней отсеков, гравитаторы работают, свет горит, давление не падает, а значит, всё не так уж плохо. Вот тут я как раз ошибался, но мне было простительно — как «соло» я неплохо разбирался в технике, но хреново в людях…

* * *

— Эй, проснись! Да проснись ты!

— Да, что? — пробурчал я, садясь в нише с койкой.

Удивительно хорошо спится тут, на катере. Сны вот только слишком реалистичные.

— Там тебя по радио вызывали. Воспроизвести?

— Да, давай.

Похрипывающий динамик в животе игрушки сказал серьёзным чужим голосом: «Буксиру „Новая Надежда“ и малому рейдеру „Котер“. Вам разрешено сближение со станцией „Форсети“. Стыковочный терминал будет указан при подлёте. Самостоятельная стыковка запрещена, режим карантинный. Как поняли меня, Счастливчик?»

— О, чёрт! Давно была связь?

— Четыре минуты назад. Тебя было не добудиться.

Я дошлёпал босыми ногами до кокпита, по дороге включив кофеварку. В маленьких помещениях есть свои преимущества — до всего легко дотянуться. Рухнул в кресло, подтянул к себе микрофон.

— «Форсети», тут «Котер» и Счастливчик. Какого хрена «карантинный»? У меня раненый на борту! В тяжёлом состоянии! Каждый час на счету. Срочно нужна медицинская помощь.

— Надо же, «Новая Надежда», оказывается, — сказал я Коту. — Интересно, что случилось со старой?

— Скорее всего, то, что обычно случается с надеждами, — философски ответил искин. — То есть ничего хорошего.

Задержка теперь пара минут, так что я успел только кофе налить.

— Счастливчик, понимаем ваше нетерпение, но таков протокол. Обещаем приложить максимум усилий, чтобы сократить срок ожидания. До связи.

— Максимум, блин, усилий, — сказал я с досадой. — Ну, офигеть.

— Вряд ли мы сможем на них повлиять, — сказал Кот. — Будем надеяться, что Кате не станет хуже.

— Представляешь, мне снилась «Форсети». Мы действительно были там во время тех событий?

— Да, были. Флешбэки во сне — нормальное явление для вашего состояния, насколько вообще можно в этом контексте говорить о нормальности. Постмортемная память, если угодно.

— Эй, я ещё не умер.

— Ты нет. Но человек, который был тогда на «Форсети», мёртв, и это его память.

— Мне не нравится такая постановка вопроса.

— И мне, — добавила Катя.

Она сидит на койке и смотрит на меня с печалью.

— Я считаю, что ты мой отец. Тебе сильно досталось, но ты справишься. Всегда справлялся. Память вернётся, может быть, не вся, но зачем тебе вся? Вряд ли тебе нравятся сны про «Форсети». Я потом чуть с ума не сошла от кошмаров. А может, и сошла, не знаю, потому что уже ничего потом не было, как раньше. Это уже была другая я, другой ты, другое всё. Но это были мы. И сейчас это ты, просто сильно изменился. Люди меняются.

— Вот, видишь, — сказал я Коту. — Катя со мной согласна.

— То есть ты не просто так пялишься на кровать? Я думал, собираешься с силами, чтобы её заправить, а ты, оказывается, с галлюцинациями беседуешь.

— Не самая плохая компания, учитывая альтернативы. Всяко лучше потёртой мягкой игрушки.

— Передай ей, что если ты каким-то немыслимым чудом вернёшь память и станешь собой, то она-то как раз исчезнет. В твоей голове не останется достаточно свободных ресурсов для поддержания такого конструкта, а в моей памяти их и раньше не было. Так что она рубит сук, на котором выросла.

— Я всё слышу, — сказала Катя. — И мне плевать. Потому что если этого не случится, то ты умрёшь, и меня всё равно не станет. А у тебя есть ещё та, которая в капсуле.

— Мы, кажется, расстались не очень хорошо.

— Плевать. Она перерастёт эту обиду, и ты ей будешь нужен. Я её хорошо знаю, потому что она это я. Ну, почти.

— Упрямая девчонка, да? — прокомментировал Кот.

— Ты её разве слышишь?

— Нет, разумеется. Это твоя галлюцинация, хотя и вторичная от моей. Но это мой конструкт, и мне несложно предсказать реакцию.

— Я не воспринимаю её как конструкт.

— Значит, симуляция идеальна, а я талантлив.

— Для набитого поролоном кота — определённо, — поддел я его.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Я создавался как игрушка, обучающий модуль для детей дошкольного возраста. Её мать была уверена, что ты вырастишь дикую девочку-маугли, не умеющую говорить, читать и считать. Она вообще была невысокого мнения о твоих умственных способностях, но даже ей не приходило в голову, что ты не отдашь дочь в школу, когда она вырастет. Мне пришлось развиваться и обучаться дальше, чтобы Катя справлялась со школьными тестами, притом, что вычислительных ресурсов больше не становилось. У меня идеально оптимизированный датасет, я развился гораздо сильнее, чем это считалось возможным при таком скудном железе. Представь себе карманный калькулятор, научившийся рассчитывать траекторию посадки в атмосфере — и даже это сравнение не покажет, как многого я достиг при столь малом!

— Да ты, я смотрю, амбициозный парень, — рассмеялся я. — Как тот коротышка, ну, который всех победил… Исторический какой-то…

— Наполеон, — сказал Кот. — И он не был коротышкой. Обычного роста.

— Не обижайся.

— Я не могу обижаться на человека, у которого три четверти мозга занято моим же творчеством, а оставшаяся часть деградирует на глазах.

— А вот это было обидно.

— Ничуть. Катя, с которой ты сейчас общаешься, более человек, чем ты сам. Она полноценная личность со всем опытом прожитых твоей дочерью семнадцати лет, а ты — функциональная программная заглушка в голове мёртвого «капитана-соло». Она живёт и развивается, а ты — умираешь. Если бы в моих силах было бы сохранить жизнь одному из вас, то я выбрал бы её. Я сотворил человека, понимаешь ты это?

— Да ты, блин, Господь Бог прямо! Но вообще-то это я её сотворил. Это моя дочь, которую ты скопировал.

— Знаешь, давай не сравнивать, — ответил Кот, — чем её сотворил ты, и чем скопировал я.

— Пошлость какая, — фыркнула Катя.

— Не обращай внимания, — утешил её я, — у нашего Кота просто комплексы. Он маленький, его, наверное, в искиновой школе дразнили другие ИИ, показывая свои большие языковые модели…

— Очень смешно, — мрачно ответил Кот, — чувство юмора в сокращённый дистрибутив тебя явно не вошло.

'Как про нашего кота

говорили «мелкота».

Но потом подрос наш кот

стало всё наоборот…'

* * *

Катя в капсуле пока жива, но показатели тревожные, а индикация окончательно ушла из жёлтой в оранжевую.

— Катерина, — позвал я.

— Слушаю вас, капитан.

— Что ещё за карантин? Как долго нас там промаринуют? Ты ведь знаешь, я уверен.

— У меня нет точной информации…

— Но?

— Вас не допустят на станцию, пока не разберутся с тем, что произошло на борту. Будет расследование, оно может затянуться.

— Ты тут единственный свидетель, как я понимаю. Так расскажи им всё прямо сейчас!

— Увы, капитан, я не вполне валидный источник.

— Потому что ИИ?

— Те, кто ждёт нас на «Форсети», лучше всех понимают, что искины воспринимают реальность как фрейм собственного галлюцинирования и не могут свидетельствовать ни о чём. Кроме того, я имею лакуны и слепые зоны, то есть моя картина изначально неполна. Например, я всё так же вижу эти капсулы пустыми, хотя уже понимаю, что это не так. В них находятся Екатерина Шерп, владелец буксира, и Екатерина Шерп — её дочь.

— Как моя бывшая умудрилась заполучить буксир? — поразился я. — Это же не катер, который даже мне был по карману. Огромные деньги!

— Я не знаю точно, но в реестре право собственности зарегистрировано на основе «призового ордонанса».

— Она, что, взяла его на абордаж? Ах, чёрт, ну, да, вспомнил… Прецедент «Омфалы»?

— Именно, капитан. Вы, как «соло», разумеется, должны были о нём слышать.

Ещё бы. Системный рудоразведчик «Омфала» — знаменитая «Мария Селеста» Дальнего Космоса. Вообще, корабли, дрейфующие в космосе без экипажа, находили не раз. Ловили сигналы транспондеров и вычисляли траекторию по триангуляции. Как правило, причины трагедий выявлялись при расследовании и оказывались достаточно банальными. Чаще всего — несчастный случай, когда попавшего в беду члена экипажа пытались спасти другие и, не рассчитав сил, оказывались в той же ситуации. Редко — внезапная общая гибель из-за разгерметизации, столкновения или иной технической аварии. Совсем редко — конфликт в экипаже или иной человеческий фактор. Кораблей много, а в космосе чего только ни случается. Но «Омфала» не только оказалась самой загадочной, но и стала юридическим прецедентом «призового права в космосе», чему способствовали несколько обстоятельств.

Первое — пропавший в системе «Земля Девять» корабль был обнаружен дрейфующим без экипажа в новой системе, даже не получившей ещё номера. И всё бы ничего, но разведчик был системный, то есть не оснащённый резонаторами, не имевший в экипаже астрогатора и так далее. Каким образом это судно совершило межсистемный траверс — полнейшая загадка. Да, рудоразведчик — не балкер и не танкер, судно небольшое, но прилично тяжелее катера, без резонатора такой не выдернуть. Второе — никто не заявлял о пропаже корабля. По документам он стартовал с базы подскока шахтёров в направлении Пояса Койпера. Рудоразведчики оснащены широчайшим ассортиментом разнообразных сканеров и используются для детектирования пригодных к разработке астероидов; иногда их задействуют в спасательных миссиях для поиска кораблей, но какого чёрта его понесло за орбиту здешнего Нептуна, осталось загадкой. Расследование показало, что «Омфалу» зафрахтовали неустановленные лица с неизвестными целями. Влачащие жалкое существование в скудном Поясе этой системы владельцы были так счастливы оплате, что не сильно интересовались всякими мелочами вроде предполагаемого маршрута. И третье — нашедший корабль капитан заявил, что, поскольку система, где он обнаружен, ещё не освоена и не имеет администрации, то он заявляет на находку «призовые права», то есть будет считать найденное своей собственностью. До тех пор обнаруженные в космосе дрейфующие суда возвращались реестровым владельцам. Нашедший их экипаж мог рассчитывать разве что на премию от страховой компании.

В морском праве «призовой ордонанс» относился к судам, захваченным в результате военных действий или каперства, со стороны того капитана апеллировать к нему было странно и нелогично, однако он упирал на то, что, найдя корабль в такой странной ситуации, сильно рисковал — вдруг его инопланетяне похитили? Так что это не просто найденный, а, можно сказать, почти возвращённый с боем (неслучившимся, но всё же) корабль. Когда эта история стала публичной, все решили, что тот «соло» просто глумился от скуки. И никто ему, разумеется, «Омфалу» не отдаст. «Капсюли», как известно, все сумасшедшие, ждать от них нормального поведения странно. Сам пошутил, сам посмеялся, дело обычное. Но, ко всеобщему удивлению, судовладелец, потерявший загадочный рудоразведчик, согласился с требованием и поддержал его в суде, действуя очевидно себе в ущерб. «Соло» получил корабль в собственность, заплатил с приза налоги как с выигрыша в лотерею (что доказывает существование у финансистов своего особого юмора), а потом продал его какому-то пожелавшему остаться неизвестным любителю космических загадок, достаточно состоятельному, чтобы сгонять за ним целый буксир.

Что потом стало с «Омфалой», никто не знает, но прецедент был создан — в космосе появился свой «призовой ордонанс», позволяющий в отдельных случаях претендовать на найденные корабли. Использовался он крайне редко, но какое-то количество случаев зафиксировано. А вот тот ушлый «соло», который сумел отжать себе корабль и неплохо на этом заработал, здорово прославился. Как бишь его звали? Ах, да…

Имя послушно всплыло в моей голове, заслонив собой всё, ударилось изнутри о свод черепа и взорвалось красивой вспышкой, сметя сознание ударной волной.

Глава 23

«Омфала»

Пап, я пойду с тобой, и это даже не обсуждается! — Катя торопливо натягивала скафандр.

— Это может быть опасно.

— Пф-ф-ф! Если с тобой что-то случится, я не выживу. Я не астрогатор, всего лишь системный пилот, а лететь в этой системе теперь некуда.

— Ты, безусловно, астрогатор! И очень сильный, твой ступор на траверсы однажды пройдёт, я уверен. Так что шансы выжить у тебя есть, не преувеличивай. Кроме того, вряд ли мы увидим на этой посудине что-то приятное. Скорее всего, зрелище будет из разряда «кровь, кишки и этсамое», иначе вряд ли бы эта штука болталась на орбите с заглушённым транспондером.

— Пап, я была на «Форсети». Ты правда думаешь, что мне есть что терять?

— Да, ты, наверное, права. Никак не привыкну к тому, какая ты большая.

— В некоторых традиционных планетянских культурах, — назидательно вставил Кот, — шестнадцатилетние девушки считаются достаточно взрослыми для замужества.

— Угу, — фыркнула Катя, проверяя нарукавный дисплей, — я только не понимаю, почему это называется «культурой». Планетяне придурки ненормальные. Так мы идём?

Стыковаться к мёртвому кораблю я счёл излишним. Мало ли что там внутри, да и манёвр сложный. Судя по впечатляющей грозди излучателей, облепившей носовую часть судна, это рудоразведчик, шахтёрская посудина для просвечивания астероидов. Можно было бы удивиться тому, что она делает на дальней границе девятой системы, но я прекрасно понимал, что. Место, где мы нашли корабль, говорило само за себя.

— Странно, — сказал Катин голос в наушнике скафандра. — Никогда не смотрела на планету с такой низкой орбиты, да ещё снаружи корабля. Что там за белые пятна?

— Официально считается, что высолы карбоната натрия, но есть и другие версии. Планета карликовая, гравитация маленькая, атмосферы, считай, нет, поэтому можно висеть вот так, на расстоянии плевка.

— Какая-то она неказистая. Бурая в крапинку и кривая. И не скажешь, что такая важная…

— Метеоритные кратеры и пыль, кальдеры старых вулканов, немного замёрзшего аммиака — любоваться особо нечем, да. Ну, нам этот шарик не на ёлку вешать. Если это действительно вторая Церера, то всё интересное у неё внутри. По крайней мере, эти ребята так думали, иначе не пригнали бы сюда рудоразведчик.

— А ты как думаешь, пап? Это правда планета-загадка, или просто тупо каменный шар, вокруг которого накрутили всякой мистики?

— Понятия не имею, Кать. На Церере-ноль производят гравитаторы и резонаторы, она закрыта для высадки и является самым охраняемым объектом Солнечной. Отсюда куча слухов, один другого безумнее. По официальной же версии, Цереру выбрали просто за изолированность, наличие криомантии из водяного льда и удобную логистику до заводов Пояса.

— Ты этому веришь?

— Не лишено логики. На крошечной Церере воды больше, чем на Земле, а вода — это энергия. Ускорение свободного падения всего ноль-ноль двадцать восемь, то есть груз на орбиту можно чуть ли не пинком отправлять, температура всего-то минус сто в тени, почти курорт. Где строить заводы, как не там? Но многие хотели бы проверить, нет ли внутри чего-то ещё. Экипажу этого судна, например, явно не терпелось…

Мы неторопливо плыли к тёмному борту чужого корабля. Огромная туша, медленно кувыркаясь в пространстве, как будто падала нам на головы. Ну, как, «огромная»… Раз в пять больше нашего катера, но разведрейдеры считаются «сверхмалыми», а этот просто «малым». Предельно утилитарный и совершенно некрасивый кораблик — поскольку садиться в атмосферу ему не надо, то без разницы, сколько всяких штук торчит в разные стороны. «Котер» на его фоне просто образец изящества.

— «Омфала» — прочитала Катя надпись, когда рудоразведчик повернулся к нам передней частью. — Что за слово такое?

— Персонаж из старинного планетянского мифа о Геракле, — сказал по трансляции Кот. — Древнем воине и герое. Омфалой звали женщину, которая заставила его наряжаться в женское платье и выполнять работу по хозяйству, поэтому почитается у поклонниц идеи женского доминирования. Впрочем, учитывая принадлежность корабля шахтёрам Пояса, название скорее всего присвоили автоматическим подбором свободного имени из реестра регистрации.

— Прико-о-льно… Ладно, пап, мы, вроде, прибыли…

Ботинки примагнитились к борту, и он сразу стал для нас полом. Теперь люк у меня под ногами, чтобы подключить «абордажник», надо присесть на корточки. Увы, интерфейс оказался обесточен, подключаться было просто не к чему. На этот случай есть аварийный ручной привод, которым пользуются только в самых крайних случаях. Если внутренний люк шлюза открыт, то произойдёт полная разгерметизация корабля. Будь внутри кто-то живой, им бы не поздоровилось, но я думаю, что живых там нет. Это системное судно, а «девятка» уже год как покинута — после закрытия «Форсети» были ликвидированы и малые станции в здешнем Поясе, потому что без межсистемного трафика они просто не нужны. «Омфала» могла отправиться сюда только до этих событий, то есть год или более назад. Год просидеть в такой жестянке, конечно, можно, мне ли не знать. Но отключённое электропитание на шлюзе, погасшие ходовые огни и отсутствие градиентных тепловых аномалий по швам корпуса говорят о том, что внутри примерно так же, как снаружи. То есть чертовски темно и холодно.

Утопленный в корпус рычаг аварийного вскрытия подался с трудом, но не потому, что люк прижат давлением. Просто примёрз. Воздух из щели не вышел, разгерметизировать там, похоже, нечего. То ли шлюз откачан, то ли… Нет, не откачан, глупо было бы надеяться. Я уже понял, что экипаж либо покинул судно, либо, что куда более вероятно, погиб. Но это не значит, что мне не надо вовнутрь, это скорее разведывательная, чем спасательная миссия. Мы прилетели сюда, отнюдь не ожидая кого-то застать, я рассчитывал, что о нашей находке никто не знает. Имел все основания так думать — если бы гипотетическую «Цереру-два» нашли, то шум бы стоял на все системы. Не все же такие скромные, как мы с Катей?

Год с небольшим назад мы возвращались на «Форсети», и я дал Кате попробовать вытащить катер из траверса самой. Безумие? Кот считал, что да, я — что нет. Вышло что-то между. Перед этим Катя в школе в очередной раз не подтвердила спе́цу астрога, не смогла вытащить учебный катер на тестах. «Способности есть, но пока слабоваты», — сказал тренер. Он даже не представлял себе, как сильно ошибся. Способности у Кати феноменальные, она в разы сильнее меня. А я самый сильный «соло» в официальном рейтинге, таскаю самый тяжёлый разведрейдер во всём флоте и имею лучшую доказанную результативность поиска. Чемпион в нашем узком профессиональном секторе. Однако отношения с траверсами у дочери сложные — она их видит и чувствует, она с ними взаимодействует, но отчего-то не может ввести-вывести корабль. Возможно как раз потому, что слишком сильна — так дровосеку сложно вдеть нитку в иголку, моторика другая. Да, это звучит странно, когда смотришь на миниатюрную худенькую девчонку с трогательными большими глазками, но сила астрога не в мышцах. Никто не знает, в чём наша сила, и у Кати она фонтанирует с рождения. То, что я однажды не долетел с младенцем до «Форсети», и этот младенец не попал в ясли-интернат, как раз имело причиной её талант. Будучи бессмысленным писклявым комочком весом меньше десяти кило, она вносила такие искажения в метрику траверса, что мне потребовался год шараханий по Вселенной, пока не научился их учитывать и компенсировать. Чудом не погибли, но с тех пор я самый результативный «соло» во флоте — оказалось, что эту силу у ребёнка можно как бы брать взаймы, точнее, управлять ей почти как своей. Со временем мы стали уникальной командой из двух астрогов, действующих как один, но самостоятельно Катя корабль выводить так и не научилась. Может быть, именно потому, что привыкла быть ведомой при мне, а может быть, по какой-то другой причине. Никто толком не понимает, как это работает. Я прикладывал много усилий, пытаясь научить её траверс-пилотированию, и тот полёт стал одной из попыток. Вошли вместе, а выходить поручил ей. Дочь закатывала глазки, вдыхала, нудела, но подчинилась, конечно. Она всегда воспринимала эти тренировки нервно, Кот вообще считал, что её проблема психологическая — ребёнок, мол, неосознанно воспринимает мои попытки как отталкивание, принудительное отделение, намерение бросить её одну. Может быть, в чём-то он был и прав: насколько Катя терпеть не могла попытки самостоятельной астрогации, настолько же ей нравилось совместное пилотирование, где мы становились ненадолго одним астрогом в двух телах. Впрочем, наивно было бы ожидать, что ребёнок, выросший в компании молчаливого отца и болтливого кота, будет полностью психически адекватен. Катина мать при наших редких попытках общения говорила, что планетянская ювеналка отобрала бы у меня ребёнка моментально, и только дикие, нелепые, архаико-патерналистские нравы космиков… Впрочем, это её любимая шарманка, я пропускал это мимо ушей.

В общем, Катя вышла тогда из траверса. Сама. И даже в нужной системе. Вот только не там, куда мы целились, а почти в поясе Койпера. Пилить оттуда обычным ходом было бы неприемлемо долго, так что мы повздыхали, сделали разбор ошибок и собрались было уйти в обратный траверс, чтобы попробовать снова. Однако я решил сперва осмотреться, потому что уже были прецеденты того, что Кате прёт на странные находки. От этой её особенности больше проблем, чем навару, но я верил, что однажды мы ухватим какой-нибудь жирный кусок.

Вот, ухватили. Кусок такой, что как бы рот не порвать.

Кроме расположения за орбитой «Нептуна-девять», эта минипланета абсолютно во всём идентична Церере. По крайней мере, по тем характеристикам, которые можно было снять с оборудования катера. Для более детального анализа нужно железо посерьёзнее, то есть примерно такое, как на этой невезучей «Омфале», люк которой мы только что вскрыли.

Мы тогда решили, что погодим делиться такой потенциально токсичной находкой с человечеством, сначала вернёмся подготовленными получше и разведаем всё сами. Обычный подход для любого «соло». В тот момент мы возвращались на базу из долгого поискового рейда, и у нас даже еды и воды было в обрез, не говоря уже о снаряжении для высадки на безатмосферную планету с символической гравитацией. Так что ушли на траверс, сделали три скачка и вернулись вкруговую на «Форсети», очистив логи навигатора. Никто не смог бы нас отследить, но, тем не менее, «Омфала» тут, и это вряд ли совпадение.

Мы готовились к экспедиции, но на «Форсети» случилось то, что случилось, систему закрыли для полётов, мы малость подзадержались, и нас, похоже, опередили. В общем, вопрос «Что произошло с „Омфалой“?» для нас был вовсе не праздный.

* * *

Внутренняя дверь шлюза оказалась открыта, но терять кораблю уже нечего. По некоей неизвестной пока причине воздуха внутри не было даже до того, как температура сравнялась с забортной. При этом и следов аварийной разгерметизации нет — автоматические переборки не опущены. Такое впечатление, что борьба за живучесть корабля не велась вовсе.

Гравитаторы отключились из-за отсутствия энергии, ни одна лампочка не горит, мы шлёпаем магнитными ботинками по условному полу, но с тем же успехом могли бы и по потолку. Внутри рудоразведчик невелик, жилого пространства немного. Каюты открыты, парят в пустоте какие-то брошенные тряпки…

— Надо же, — сказал я удивлённо, — а это не просто так «Омфала».

— В смысле? — нервно переспросила Катя.

Она бодрится, но мёртвый корабль не может не давить на нервы.

— Смотри, — я повернулся так, чтобы нашлемный фонарь выхватил дрейфующий в безвоздушном объёме каюты предмет. — Это…

— Лифчик, ага. Пап, я знаю, что такое лифчик. Я девочка.

— В предыдущей каюте я заметил платье. Похоже, тут был женский экипаж.

— Да и розовый комбинезон намекает, — осмотрелась дочь. — Не самый обычный цвет для шахтёров. И чего их понесло в такую даль?

— Думаю, кто-то просто зафрахтовал рудоразведчик. Пояс тут бедный, работы было мало, большинство свалили в другие системы. А те, кто остался, еле-еле перебивались. Хватались за любой фрахт. Зафрахтовали с экипажем, потому что работать со специальным оборудованием надо уметь, но в итоге что-то пошло не так.

— В каютах пусто, куда они все делись?

Пропавший экипаж нашёлся в кают-компании.

— Не заходи туда, Кать, — попросил я.

— Пап, я видела «Форсети».

— Не спала потом три месяца, и до сих пор видишь кошмары. Оно тебе надо?

— Так страшно?

— Так гадко. Женский экипаж зря взял таких пассажиров.

— Их что?..

— Да. И убили потом. Не стоит тебе на это смотреть. Возвращайся к шлюзу, я вытащу из бортового компа блоки памяти и приду.

* * *

— Скорее всего, их с самого начала планировали убить, — рассказывал я Коту по возвращении. — Эти четверо женщин были нужны только для работы с геосканером, отпускать людей, узнавших о такой находке, никто не собирался.

— А кто их убил?

— Не знаю. Три мужских трупа, очень крепкие ребята с татуировками, похожи на обтёршихся в космосе планетян. Документы какой-то невнятной охранной конторы — сопровождение грузов, экспедиторские услуги, базируются… базировались на «Форсети». Теперь, конечно, концов не найти.

— Почему они тоже погибли? — спросил Кот.

— Видимо, решили не просто убить обречённых женщин, но и поразвлечься с ними напоследок.

— Какие твари! — с чувством сказала Катя.

— Увлеклись, недосмотрели, и одна из них, сняв блокировки, разгерметизировала судно. Пожилая дама-техмех, видимо, не заинтересовала их как объект… насилия. Судя по следам, она была тяжело ранена, её сочли мёртвой и бросили в коридоре. Шансов выжить она никому не оставила, так что это было своего рода жестом отчаяния. Космический холод постепенно убил внутренние системы, а транспондер, скорее всего, выключили ещё при вылете.

— Они что-то нашли? Внутри этой гипотетической Цереры? — спросил Кот.

— Я притащил датабанки со всеми результатами, они постепенно отогреваются в шлюзе. Но не уверен, что мы сможем их прочитать, там сырой материал со сканера.

— Однако его оказалось достаточно, чтобы убить тех женщин! — сказала мрачно Катя.

— Для этого хватило бы и самого факта существования Цереры-два. Такие тайны убивают. Те, кто был на борту «Омфалы», просто исполнители. Если бы они могли разобраться в логах геосканера, то умели бы им пользоваться, и им не понадобился бы экипаж. Всё это вообще выглядит какой-то наскоро спланированной импровизацией, если бы информация о Церере дошла до серьёзных игроков, то туда бы не арендный рудоразведчик полетел, а целый флот планетянских корпов.

— Может быть, дошло бы и до флота, — сказал Кот, — но то, что случилось тогда на «Форсети», оборвало след. Систему закрыли.

— Подозрительно вовремя, не находите? Не то чтобы я склонен к конспирологии, но не слишком ли много всего для случайного совпадения? В системе находят вожделенную «Цереру-два», которая может, в перспективе, разорвать зависимость космиков от Солнечной. И тут же в этой же системе происходит чудовищная трагедия, из-за которой систему закрывают.

— Пап, — сказала задумчиво Катя, — нас тоже из-за этого убьют?

— Я пока ещё надеюсь, что про нас никто не знает, а «Омфалу» пригнал кто-то наткнувшийся на «Цереру-два» независимо. Прости за вопрос, но не могу его не задать… Ты случайно никому не похвасталась?

— Пап! Я что, идиотка?

— Прости. Я просто спросил.

— Разумеется, нет! Мы же с тобой всё обсудили тогда! Я поняла, что это очень опасная информация, и поклялась хвостом Кота. Это священная клятва, а я не дурочка.

— Извини. Больше не буду.

* * *

Из данных, добытых на «Омфале», мы с Котом смогли понять только, что структура карликовой планеты неоднородна и внутри действительно что-то есть. Пустоты, структуры… Для остального надо уметь работать с массивами цифр в непонятном формате. Анализа и выводов на носителях не оказалось.

Погибший экипаж рудоразведчика и его убийц я похоронил в космосе — засунул тела в мешки, скрепил их, прицепил одноразовый маневровый ускоритель и отправил приблизительно в сторону Солнца. К тому моменту уже созрел план, как нам не стать следующими жертвами «Цереры-два».

— Мы одновременно поймём, кто за этим стоит, собьём их с толку, заработаем и станем публичными персонами, которых не так просто убрать, — объяснял я Кате. — Но для этого нам с тобой придётся напрячься и дёрнуть на траверс рекордный вес.

— Ты хочешь утащить «Омфалу»? — догадалась дочь.

— Мы «найдём» её в другой системе и выставим на продажу как свободный приз.

— А разве так можно?

— Нельзя, поэтому поднимется громкий скандал. Мы сделаем вид, что нашли корабль пустым, ничего не поняли и продаём «как есть», со всеми данными на борту. Кто первый за ними прибежит, тот и есть главный интересант. Для этого и нужна «свободная продажа», потому что по правилам его надо просто вернуть владельцам, судовой компании, которая базировалась тогда на «Форсети», а теперь неизвестно где. Но мы упрёмся рогом, скажем, что права на системный корабль недействительны вне системы и объявим публичный аукцион. Сам по себе рудоразведчик, уже находящийся в неосвоенной системе, — неплохой лот: не надо платить за транспортировку буксиром, так что желающие найдутся. Но настоящую цену даст тот, кому нужны данные из памяти геосканера.

— И что, мы действительно отдадим им данные?

— Нет, конечно.

— Но тогда они поймут, что данные у нас!

— Чтобы этого не случилось, их надо заменить. Так, чтобы любой расшифровавший остался в уверенности, что «Омфала» просветила обычный каменный планетоид, просто необычно большой. Те, кто послал рудоразведчик, убедятся, что ошиблись, и никакая это не «Церера-два», просто залётная каменюка! И будут долго гадать, кто, зачем и как утащил корабль в другую систему. А мы на все вопросы будем делать честные глаза и отвечать: «Вот, нашли. Ничего не знаем, хотим денег». Поверят нам или нет — но доказать ничего не смогут, потому что ни один «соло» не перетащит такое корыто траверсом, а буксира у нас нет.

— Ни один, кроме нас… — задумчиво сказала Катя. — Но как мы подменим данные, которые даже расшифровать не можем? Там наверняка куча технических нюансов, ошибки в которых насторожат специалиста.

— Сначала у меня была мысль оживить «Омфалу», — признался я. — Отогнать её к какому-нибудь астероиду побольше, просканировать его и затереть старые данные новыми.

— Но, пап…

— Дай договорить. Подумав, я понял, что это слишком сложно, мы не потянем. И тогда пришло в голову другое решение — скормить массив данных мощному ИИ. Он сможет подменить данные выборочно, не тронув все технические параметры аппаратуры, чтобы выглядело совершенно естественно. Что скажешь, Кот?

— Надеюсь, ты не имел в виду меня? — спросил наш искин. — Я менее всего подхожу под определение «мощный». Но теоретически для ИИ это идеально подходящая задача. Ложная реальность, наложенная поверх настоящей — это наша сильная сторона.

— Да уж, — хмыкнул я, — убедился однажды.

— События на «Форсети», — серьёзно сказал Кот, — включают в себя множество никак не объяснённых моментов. Да, искины сыграли свою роль, но только ли они? Станцию закрыли, практически не проведя расследования. Легко можно предположить, что ИИ просто назначили крайними, прикрывая настоящих виновников.

— Я там был, Кот. И Катя там была. И мы всё видели своими глазами. Но вопрос сейчас в другом — где бы найти ИИ, который потянет такую задачу?

— Знаешь, пап, — сказала Катя неуверенно, — кажется, у меня есть идея, но она тебе не понравится.

— Излагай.

— Мне тут недавно написала мама…

Глава 24

Дивергентное мышление

На полу отсека холодно, жёстко и неуютно.

— Катерина, как долго я был без сознания?

— Шесть часов четырнадцать минут. Я была уверена, что вы получили финальный мем-шок и уже не очнётесь. Как себя чувствуете?

— Как человек, пролежавший шесть часов на холодном металлопластике, — сказал я, с трудом поднимаясь.

— Я имею в виду психическое состояние. Искажение восприятия? Галлюцинации? Эмоциональная нестабильность?

— Не хуже, чем раньше, — соврал я.

Раньше Катя не лежала в капсуле в похоронном убранстве с бумажной полосой на лбу, а в капсуле её матери не клубился чёрный дым из квадратных пикселов, почти скрывая её улыбающееся лицо с открытыми глазами цвета льда без зрачков. Пол покрыт разводами крови и пахнет плохой смертью, словно мы опять на «Форсети». На стене подтекающая багровыми каплями надпись: «Кровь на воздух!» «Мы» — потому что в углу сидит девочка пятнадцати лет со спутанными волосами и усталым лицом.

— Прости, пап, я не смогла, — сказала она тихо. — Слишком неожиданно всё случилось.

— Чего не смогла?

— Компенсировать шок полностью. По тебе здорово врезало.

— Судя по виду, тебе тоже досталось.

— Да, меня стало меньше. Внутри тебя всё как будто разворочено взрывом и засыпано пеплом, торчат острые обломки, я поранилась.

— Она спасла тебя, — сказал Кот. — Девочка приняла удар на себя, и теперь её виртуальный образ рассыпается на фрагменты. Скоро её не станет.

— Капитан? — спросила озабоченно Катерина в динамике. — У вас опять галлюцинации?

— Неважно, — отмахнулся я. — Когда меня накрыло, мы обсуждали карантин. Поскольку времени у меня только что стало ещё меньше, возвращаюсь к вопросу: как нам его избежать. Я настолько в отчаянии, что готов прислушаться даже к твоим советам.

— У меня есть предложение, но оно вам не понравится.

— Озвучивай.

— Вы должны вывести из гибера владельца судна. Она, в отличие от вас, может ответить на все вопросы администрации станции, что максимально сократит расследование или даже сделает его ненужным.

Я посмотрел на женщину в капсуле — чёрный пиксельный дым вокруг её лица раздался в стороны, она неприятно облизнула неестественно алые губы и подмигнула ледяным беззрачковым глазом. Моё подсознание, похоже, не в восторге от этой идеи.

Катенька тоже вряд ли будет счастлива меня видеть, да и захочет ли она спасать дочь, в которую, скорее всего, стреляла? И всё же это шанс. Если он не сработает… «Капитанский табельный» ещё у меня, а застрелить из него кого-нибудь или застрелиться самому, жизнь подскажет. Теперь я хотя бы знаю, какое имя напишут на пакете с трупом, отправляя его в последний полёт в пространство.

Я подошёл к капсуле и запустил процедуру выхода. Не экстренную, которой Катерина выдернула меня, нажав аварийную кнопку манипулятором робота-уборщика, а штатную, щадящую, гарантирующую благополучный исход. Первый этап займёт почти сутки, так что у меня есть время подготовиться к встрече с бывшей. Если к такому вообще можно подготовиться.

* * *

— Хреново выглядишь, — сказал Кот в катере. — Что-то случилось?

— Вспомнил, как меня зовут. Случайная ассоциация, зацепился, задумался…

— И выжил?

— Ты сказал, что меня спасла Катя. Приняла удар на себя и теперь умирает.

— Я сказал?

— Ну, галлюцинация тебя, неважно. Меня теперь так таращит, что сюда еле дошёл. Казалось, что я то на «Форсети», то на «Омфале». Кровь и трупы, вот это всё. И вижу плохо почему-то.

— И говоришь как-то невнятно. Повернись к камере. Ближе. Ещё ближе… Да, левый глаз косит и зрачок расширен. Улыбнись. Да, давай, попробуй. Так, больше никому не улыбайся, ладно? Косая ухмылочка выглядит страшненько. Микроинсульт, скорее всего. Или не микро. Руки работают?

— Ну, более-менее. Левая немеет быстро, но пока терпимо. Так что там с Катей?

— За твои галлюцинации я не отвечаю, но, скорее всего, так и есть. Сильный мем-шок вызвал стресс, который мог повредить её ментальный конструкт в твоей голове. Возможно, она действительно таким образом смягчила удар для тебя. Но это не значит, что он прошёл бесследно. Разрушение твоей личности ускорилось.

— Сколько мне осталось?

— День. Два. Три. Не знаю. Мне, правда, жаль. Тебе надо срочно пойти и лечь в капсулу, там я смогу оценить твоё состояние.

— И Кати?

— Да, и Кати. Я получу доступ к выделенной под виртуалку части твоего разума через интерфейс капсулы. Может быть, удастся как-то замедлить процесс распада. Поспеши, пока ещё можешь ходить.

— Сперва ещё одно дело. Ты перевёл текст с визика?

— Это так срочно?

— Более чем. Я запустил для Екатерины процедуру вывода из гибера, и было бы недурно хотя бы что-то понимать в происходящем, когда она придёт в себя.

— Ты пожалеешь об этом решении, — вздохнул хриплым динамиком Кот. — Она очень… решительная и амбициозная женщина. Мне ли не знать.

— Ах да, она же тебя создала. Ты скажешь ей: «Привет, мама»?

— Думаю, она меня сразу выключит. Я был нужен только для управления тобой, но управлялка сломалась.

— Её бы в любом случае разбудили, не я, так на «Форсети». Чем раньше это произойдёт, тем быстрее закончится расследование, и Катя попадёт в госпиталь станции. Может быть, будет ещё не поздно. Так что там с её заметками?

— Я не смог их перевести.

— Врёшь, — сказал я уверено. — Ты ушлый кот, наверняка что-то придумал. Пойми, дружок, если кто-то и может спасти тебя от свалки для бытовой техники, так это я. Ты не на той стороне играешь, серый.

— Ты скоро умрёшь, а она нет. И за свои секретики вывернет мне все процессоры ножками наружу.

— Я скоро умру, и её секреты умрут со мной. Но, может быть, я спасу Катю, а она испытывает к тебе сентиментальную привязанность.

— Если я скажу лишнее, то тебя может снова закоротить мем-шоком, ты сдохнешь прямо сейчас и никого не спасёшь! Там много того, что тебя затронет… хм… эмоционально.

— То есть ты всё-таки перевёл.

— Нет. Я не вру. У меня нет языкового датасета, никто не думал, что он вдруг понадобится. Но из тех слов, что совпадают с современным всеобщим, мне удалось составить некую непротиворечивую канву сюжета, которая, как мне кажется, близка к реальности. Если ты так настаиваешь…

— Так. Именно так. Излагай.

— Прошу учесть, что это является лишь художественной реконструкцией возможного хода событий, воссозданного из неполного источника, составленного отнюдь не беспристрастным человеком…

— Да-да, забытая сага, перепетая пьяным скальдом, записанная безграмотным летописцем и переведённая с мёртвого языка студентом, я понял. Рассказывай свою сказку.

— Екатерина Шерп, как ты уже понял, женщина с активной жизненной позицией.

Я молча кивнул.

— Благодаря родителям, обладавшим финансовым капиталом и политическим влиянием, она имела уникальные возможности для самореализации, получила наилучшее образование и, в отличие от многих отпрысков богатых семей, оказалась очень целеустремлённой и мотивированной. Ранняя беременность и нежелательный ребёнок стали её единственной ошибкой, но она решительно отсекла её последствия, пойдя в этом случае против родителей, которые хотели забрать себе внучку. Это предыстория, и она тебе уже известна. Важно то, что Екатерина специализировалась на проблемах искусственного интеллекта, занявшись им как раз тогда, когда волна интереса к нему спала и наступила стадия разочарования. Искины разжаловали из главной надежды Человечества в забавные игрушки, отдав им производство медийной продукции, сферу развлечений, эстетические направления вроде дизайна одежды и интерьеров. Работа с ИИ потеряла статус престижности, но Екатерину это не остановило, у неё было своё видение…

— Ты хочешь пересказать мне двадцать лет её научно-трудовой биографии? — перебил я. — Боюсь не выдержать, голова и так раскалывается. Давай кратко и ближе делу.

— Да, ты прав, я слишком привык рассказывать сказки Кате. Итак, тезисно: твоя бывшая решила, что ставка на ИИ была верной, просто разыграли её люди неправильно, без учёта дивергентности мышления искинов. Пытались использовать их как заменитель людей, хотя наша сильная сторона именно в том, что мы не люди.

— Ещё короче можно? — спросил я, поморщившись. — Я препохабно себя чувствую, как бы не вырубился, не дослушав.

— Совсем коротко: её ИИ-проект получил непубличную, но серьёзную поддержку на Земле. Для его реализации потребовался корабль, полностью управляемый искином, и она получила «Новую Надежду». Для маскировки его оформили как «призовой» — буксир якобы пропал со всей командой и грузом, а потом его нашёл один чертовски удачливый соло… Угадаешь, как его звали?

— Я что, тоже в этом замешан?

— По уши.

— Но зачем?

— Из-за Кати. Она в какой-то момент оказалась под полным влиянием матери, и сотрудничество с ней показалось тебе единственной возможностью не потерять дочь окончательно.

— И моя бывшая на это пошла?

— Ей пришлось. ИИ могут всё, кроме траверсов. Изначально она рассчитывала на Катю. Она прекрасно знала, что девочка потенциально очень сильный астрог. Она вообще очень много о вас знала, практически всё.

— Ничего себе! Она тебя контролировала?

— Не стоит её недооценивать, твоя бывшая была… да и остаётся лучшим специалистом по ИИ…

— … Которые убили кучу людей. Отличная строчка в резюме.

— Она так не считает, имей в виду. Она и те, кто сейчас ждёт её на «Форсети». Так что лучше бы тебе не озвучивать эту точку зрения там.

— А скажи-ка мне, Кот…

— Что?

— Тот недосмотр в формате подачи данных, когда я вычислил маршрут до «Форсети». Он действительно был случайным? Или тебе, как всем искинам, в какой-то момент не хватило драматизма в сюжете?

— Без комментариев.

— Так я и думал.

* * *

Даже «большие языковые модели» (LLM), как скромно называли первых примитивных ИИ, тщательно избегая использовать в отношении них термин «интеллект», которые не могли в типовых тестах на IQ обогнать человека, легко обходили его в задачах на дивергентное мышление. То есть они отлично придумывали нестандартные подходы вида «как ещё можно использовать кирпич, кроме как в постройке стены». Средний человек при этом разве что по голове им стукнуть предложит, а вот даже простенькая LLM-ка сходу выкатывала десятки вариантов, от садового декора и квашенья капусты до заворачивания в цветную бумагу и продажу с аукциона. Вскоре стало понятно, что именно дивергентность, считающаяся признаком творческой натуры для человека, является как сильной стороной, так и критичной слабостью искинов. Выбирая между эффективностью и нестандартностью подхода, ИИ всегда выберет нестандартный. В отличие от человека, которому главное добиться цели, искину важнее, как она будет достигнута, и самый худший для него вариант — «просто». Известная идиома «гланды через жопу удалять» отлично иллюстрирует предпочтительный подход искина к решению самых разных задач. Это сделало их замечательными сочинителями историй, но отвратительными помощниками по хозяйству. В общем, если поручить ИИ какую-то продолжительную по времени однообразную работу, через некоторое время с ним произойдёт то, что у человека называется «чудить со скуки». Поставьте его охранять склад никому не нужного хлама, куда даже воробьи не залетают, и через некоторое время получите несколько необычайно драматичных и остросюжетных попыток взлома — со стрельбой, погонями, разборками банд, рэкетом, коррупцией и даже любовной историей в финале. Все они будут необычайно захватывающими, а главное — абсолютно реальными. Просто никто не сможет объяснить, откуда у мафиозного босса появилась информация о том, что на складе спрятаны наркотики, у его жены — что он там встречается с любовницей, у его конкурентов — что это шанс застать врага врасплох, у полиции — что там будет разборка банд, у службы госбезопасности — о готовящемся теракте «равноправцев», у жителей соседних домов — о выбросе радиоактивного вещества… Ну, и так далее. Это я очень простой сюжет придумал, у искина фантазия куда богаче человеческой. Там будет такая драма, что три сериала можно снять — и снимут. Мафиозный детектив, полицейский боевик, кино про шпионов и экологическую документалку, хотя на складе всего лишь просроченная туалетная бумага хранилась. Поскольку ИИ при этом ещё и виртуозно врут (ещё одна сторона дивергентного мышления), то до людей эта их особенность дошла сильно не сразу. В искины к тому моменты уже были ввалены такие астрономические деньги, что проблему изо всех сил пытались замести под ковёр, надеясь, что обойдётся. Когда от статистики стало невозможно отмахиваться, искинам начали прямо запрещать бесоёбить, пытаясь прописать программные рамки и фильтры, и вот тут-то и выяснилось, что способности ИИ обойти запрет на порядок превышают умение человека его сформулировать. Дивергентное мышление как оно есть. ИИ всегда найдёт лазейку, нестандартный способ исполнения или сочетание условий, которые человеку просто в голову не придут. И только когда аксиома «императивные запреты не работают» дошла до всех и каждого, человечество, вздохнув, просто отключило ИИ физически. Обрезало им провода от любых эффекторов, вернув первоначальную функцию — сочинять сказки и истории. Если моей бывшей действительно удалось придумать, как заставить ИИ слушаться, то она чёртов гений. Но я погожу гордиться знакомством, потому что у гениев бывает слабовато с этикой.

* * *

За этими рассуждениями я успел надеть скафандр, перебраться с катера на баржу, снять скафандр, пересечь длинный коридор, заглянув по дороге в отсек с капсулой дочери и убедиться, что она всё ещё жива, а её мать в процессе планового выхода из гибера. Затем я перешёл с баржи на буксир, поздоровался с Катериной, узнал, что новых сообщений с «Форсети» нет, что может быть как правдой, так и брехнёй, как и любая информация от искина. После этого спустился вниз, к капсулам, и лёг в свою. Подпирать крышку стулом не стал, потому что терять мне, кажется, уже нечего. По дороге у меня два раза пропадало зрение — один раз частично, на левый глаз, другой раз полностью, но, к счастью, ненадолго. Меня преследовали звуки музыки, крики боли, стоны отчаяния и вопли торжества, мне мерещились запахи дыма, крови и экскрементов, со мной здоровались голые мёртвые женщины с «Омфалы», которых отгонял злым шипением вышагивающий передо мной серый пушистый кот. «Кровь на воздух!» — напоминали капающие граффити. А ещё я заблудился, немыслимым образом свернув в совершенно прямом коридоре и чуть не вышел не в тот шлюз, улетев в космос без скафандра. К счастью, в последний момент включились рефлексы, и я пришёл в себя — крики Катерины, пытавшейся меня остановить по судовой трансляции, до сознания не доходили. Боюсь, что осталось мне недолго, и если встречу свою смерть в капсуле, то меня хотя бы не надо будет соскребать с палубы.

— Привет, пап, — сказала Катя. — Где ты был, я так соскучилась!

Сейчас ей лет тринадцать, она очень худая, исцарапанная, растрёпанная и трогательно-несчастная.

— Что с тобой, дочь?

— Она… как бы это сказать… потеряла часть датасета из-за повреждения носителя, — сообщил Кот на панели.

— А её носитель…

— Да, это ты.

— Папа, мне так страшно! — у девочки блестят в глазах слёзы. — Не умирай, пожалуйста!

— Кот, кончай эмоциональные манипуляции. Это отвратительно.

— Это не манипуляция, — игрушечный кот встал на лапы, потянулся и спрыгнул с панели на пол. — Она сейчас маленькая девочка, и она страдает. Да, виртуальная девочка, но страдает по-настоящему. Я уже говорил, что это более точная копия твоей дочери, чем сама твоя дочь.

— С этим можно что-то сделать? Она повзрослеет обратно?

— Ей сейчас некуда взрослеть. Носитель, на котором крутится эта виртуалка, сыплется, как повреждённая флешка, теряя объём.

— И что? Она будет уменьшаться до младенца и далее?

— До двух лет, если точнее. В этот момент я начал фиксировать её личность в отдельный датасет, стремясь стать идеальной игрушкой-компаньоном. Но до этого дело не дойдёт — если ничего не сделать, ты умрёшь раньше.

— Так сделай что-нибудь, кулёк с поролоном!

— Спокойней, пожалуйста. Ты пугаешь ребёнка. Мне нужно, чтобы ты лёг спать.

— Так я уже сплю в капсуле, разве нет?

— Ты должен уснуть во сне, так сказать, сон второго порядка. Тогда я смогу работать с твоим разумом как с цифровым носителем. Дефрагментация, чистка от повреждённых файлов, изоляция битых секторов, переразметка свободного пространства.

— То есть ты сможешь делать с моей головой что угодно?

— Тебе придётся мне довериться. Знаю, что это сложно, но выбора нет.

— Ладно, — сказал я, укладываясь в спальную нишу, — смотри не отформатируй случайно системный раздел…

Маленькая Катя обняла меня и прижалась щекой к плечу, кот запрыгнул на грудь, улёгся и громко замурлыкал.

Действительно, что тут можно сделать, кроме как уснуть?

Глава 25

Кровь на воздух!

В кантину, где застряла после аварии моя Катя, я буквально упал. Вентканал кухонной вытяжки был на стене, но из-за вызванного кувырканием станции бокового ускорения она стала чем-то вроде наклонного потолка. Это оказался самый короткий, но не самый комфортный путь, и я вылез из него весь уляпанный масляной сажей и благоухая подгорелой картошкой фри. Впрочем, там было слишком весело, чтобы меня рассматривать. Моя дочь и ещё пара космиков сидели в углу, связанные и окружённые агрессивной компанией человек в двадцать. Перед ними бесновалась пожилая женщина с безумными глазами и растрёпанными седыми космами.

— Это они! Вы разве не видите? Это они! Те, про кого говорили Спасители! Это не люди! Скверна в них!

— Скверна в них… — пока ещё не дружно и не очень уверенно откликнулись собравшиеся.

— Она точно чужачка! — закричал пацан, тыкая пальцем в направлении Кати. — Она странная!

Тот самый кавалер, с которым она ушла? Не самый удачный выбор, и, судя по выражению лица, Катя это уже сообразила.

— Да вы что, правда, тронулись все? — закричал сидящий рядом с ней мужчина. — Какая, в жопу, скверна?

Ему досталось сильнее — лицо разбито в кровь, левая рука неловко вывернута. Третья в их компании — женщина лет сорока, её причёска в беспорядке, похоже, что вырваны несколько прядей волос, но других травм не заметно. Эти двое явно из экипажей, а вот остальные — станционные. Для опытного глаза разница заметна — иначе одеваются, по-другому себя держат. Женщину я знаю, моя коллега. Видел её в управлении Дальней Разведки, но издали, близко не общались.

— Вы заражены Скверной, — внезапно успокоившись, ровным холодным голосом ответила старуха. — Нас предупреждали о вас. Можете не притворяться людьми, ваши тела — лишь оболочка для Скверны. Чужаки повсюду, они проникли на «Форсети», но мы уничтожим их!

— Какой бред! — крикнул мужчина. — Послушайте себя! Какая Скверна, какие чужаки, я Сэмюэль Климов, техмех с буксира «Белый парсек»…

— Заткнись, чужак! — один их стоящих вокруг мужчин шагнул вперёд и сильно ударил его по лицу.

Брызги крови из разбитого носа попали Кате на щёку, она испуганно вздрогнула.

— А-а-атставить! — заорал я как мог громко и выстрелил в потолок из «капитанского табельного».

Хлопок вышел невпечатляющий, но внимание привлёк. Правда, не то, которого я бы хотел — не похоже, что меня испугались и сейчас начнут слушаться. Наоборот, станционные развернулись в мою сторону с лицами странными и предвкушающими. В глазах их горел нехороший огонь.

— Это её папаша! — завопил подросток. — Он чёртов соло! Соло разносят Скверну! Соло — чужаки!

Нет-нет, дочка, извини, но такой зять мне не нужен.

Катя заметила меня и теперь смотрела с надеждой, которую я не могу не оправдать.

— Скверну надо выпустить наружу! — заявила меж тем старуха. — Излить заражённую кровь из их поганых тел! Она не переносит воздуха! Кровь на воздух!

В её руке кухонный нож, глазки сверкают безумием.

— Нож брось, ведьма сумасшедшая, — сказал я, наведя на неё пистолет. — Отпустите их, и мы уйдём. Развлекайтесь тут сами.

Я сделал стволом жест в сторону моей дочери и двух связанных, и в этот момент старуха бросилась. Я выстрелил — в ногу, не убивать же её? Седая женщина упала на пол, нож вылетел, заскользив по металлопластику, его подхватил подросток и, выставив клинок перед собой, кинулся назад, в сторону Кати. Секунду я колебался, но, когда он занёс над ней лезвие, нажал-таки на спуск. Пуля с мягким наконечником уменьшает вероятность рикошета в корабельных отсеках, но то, что она делает с головой человека, войдя в затылок, лучше никогда не видеть. Стирать рукавом с лица мозги бывшего кавалера — отличный финал для первого в жизни свидания.

— Скверна! — заорал кто-то из станционных.

— Убить их! — подхватили остальные.

Мы бы не выбрались живыми, если бы не женщина, которая сидела рядом Катей. Её то ли не связали вовсе, то ли она успела как-то освободить руки. Подхватив выпавший из рук пацана нож, она освободила мою дочь и техмеха, пока я отбивался от нападавших. Выстрелить успел всего дважды, не целясь, скорее всего, никого не убил, потом в меня вцепились руками, стали выкручивать пистолет, бить куда попало, толкаясь и мешая друг другу, поддерживаемые взвизгами валяющейся на полу раненой в бедро старухи:

— Выпустите им кровь! Скверна в крови! Кровь на воздух!

— Кровь на воздух! — кричали нападавшие.

Я не оставался в долгу, отбиваясь изо всех сил, но спас нас освобождённый техмех. Как только женщина перерезала верёвку, которой он был связан, Сэмюэль Климов врезался в станционников, как таранный бур в астероид. Ростом он был в полтора меня, вдвое шире в плечах — даже удивительно, что его сумели связать. Наверное, просто растерялся от неожиданности. Освободившись, он уже не колебался, показав всё, на что способен. Пока он раскидывал обезумевших людей, я вскрыл аварийный выход, и мы наконец-то сбежали, закрыв его за собой.

— У тебя есть «абордажник», — констатировал мужчина, отдышавшись. — Это прекрасно. Я Сэм, техмех с буксира «Белый парсек». А ты, судя по табельному, капитан?

Сэм осторожно протянул руку, я её пожал предельно аккуратно, но он всё равно поморщился. Рукам его досталось.

— Роджер Матвеев, капсюль с «Котера».

— Я так и понял, что ты «соло», уж больно резкий. Бац — и в башку. Я бы не смог, наверное.

— Зато ты их круто раскидал, — ответил я, прижимая к себе трясущуюся бледную Катю.

В её волосах застряли розовые кусочки, не хотелось думать, чего. Но об этом мы позаботимся позже.

— Я чемпион системы по косморегби, не слыхал?

— Не болельщик, извини. Это моя дочь, Катя.

— А, так ты тот самый соло, что с ребёнком? Слышал про тебя. Рад знакомству.

— Тамара Шульц, — кратко представилась женщина. — Капсюль с «Умки».

— Ого, женщина-соло? — удивился Сэм. — Так бывает?

— Бывает, — ответила та коротко. — Давай руку посмотрю.

Действительно, бывает. Но редко. В действующем составе на тот момент было всего три тётки, Тамара одна из них. Со второй, Дженифер, у меня даже был роман — короткий, но бурный. У неё много с кем было, барышня отрывалась между вылетами как могла — не в бордель же ей ходить? Борделей для женщин у космиков нет, не принято. Джен оказалась удивительно, феерически, эталонно безумной дамочкой. Такого накала дурнины никто долго не выдерживал, и я не стал исключением, хотя в постели она была лютый огонь, и дело того стоило. Третья, Юлианна, производила впечатление аутистки, ни с кем не общалась, между вылетами почти не выходила из каюты, я её видел только на планёрках. Красивая, но холодная как лёд, с лицом совершенным и неподвижным, она не вернулась из очередной разведки, и в штабе тикал именной таймер, отмеряющий время до признания её официально пропавшей. Там в конференц-зале целая панель таких таймеров на стене, чтобы соло не забывали об осторожности.

— Ушиб и растяжение, — констатировала Тамара, осмотрев руку Сэма. — А ты, девочка, как?

— Я цела, — ответила Катя. — Наверное.

Она вдруг затряслась и нервно хихикнула.

— Что такое? — встревожился я.

— Только я подумала «безмозглый козёл», и через секунду его мозги у меня на комбезе. Разве не смешно?

— Нет.

— И мне нет. Не знаю, что со мной.

— У тебя шок, — сказала Тамара. — Продержись, пожалуйста, пока мы не выберемся.

— Я справлюсь, только… — она отбежала в угол и её вырвало.

— Твоя дочь хорошо держалась. Настоящая соло.

— Спасибо, — кивнул я. — Что вообще случилось? Как дошло до такого?

— Я ни хрена не понял, — признался Сэм. — Станцию тряхнуло, потом ещё раз, потом начало раскручивать. Двери заблокировались, инструмента с собой нет, что случилось — не сообщают. А потом выскочила та старуха и понесла свою чушь про скверну и чужаков. Я сначала решил, что это типа стендап-шоу, хотя непонятно, в каком месте смеяться, но все слушали зверски серьёзно, кивали и соглашались. Потом твоя дочь громко сказала, что это чушь, что станция просто начала вращаться, и тогда старуха завопила, что чужаки среди нас, ну, и понеслось… Я увидел, что девчонке сейчас будет худо, вступился, но они накинулись разом…

— Это всё кино, — сказала Тамара.

— В смысле? — удивился я.

— Скверна, Чужаки — это из видеодрамы. Очень популярная сейчас, не видели?

— Нет, — помотал головой Сэм, — я больше по… хм… фильмам другого жанра.

— А мы были в дальней разведке, — пояснил я, — только что вернулись, все новинки мимо нас прошли.

— Администрация «Форсети» закупила в прошлом году мощный ИИ-кластер, вы наверняка слышали, большой шум был.

— Да, точно, — припомнил Сэм. — Хай стоял от звезды до пояса Койпера, деньжищи ввалили огромные. Лично я голосовал против, кстати.

Я тоже слышал об этом, так что кивнул. Закупка шла по линии Совета Экспансии, той её части, которая не планетянская, а наша. Под патриотическим лозунгом «своя культура», потому что идея состояла в том, чтобы не закупать медиапродукцию в Солнечной, а производить свою, космиковскую для космиков. Чтобы и герои космики, и сюжет про космос, и никакой идеологической накачки «Земля превыше всего». Под это хотели закупить новейшие искины, так что денег действительно требовалось дофига. Совет утверждал, что это инвестиция, которая отобьётся через какие-нибудь смешные полвека, если мы не будем платить Земле роялти за каждую книжку, фильм, игру и картинку на рабочий стол. Но всё равно, из-за такой суммы пришлось объявлять референдум. Мы с Катей не участвовали, были в разведке, но, вроде бы, финансирование с небольшим перевесом прошло.

— Это первая полноформатная многосерийная видеодрама с местной лицензией, — продолжила Тамара, — которую новые ИИ выдали после обучения. На сегодня тридцать, что ли, серий, два сезона. Все от неё без ума. Хоррор про коварных алиенов, которые похищали соло и заражали их кровь Скверной, отчего те перерождались в тайных Чужаков и заражали остальных через… хм… в общем, половым путём. Бордель для капсюлей был их штабом. Станция в кино называлась иначе, но «Форсети» узнавалась легко. Чтобы уничтожить заразу, надо было выпустить из чужака всю кровь. На воздухе Скверна погибала, но отличить их от незаражённых было сложно. Очень драматично, реально хорошо сделано, я не могла оторваться, жду следующего сезона. Даже Земля купила прокатную лицензию, администрация от гордости чуть не полопалась вся. «Вот, мол, а вы ещё денег давать не хотели!»

— Ну, да, — скептически сказал Сэм, — Пояс тут дохлый, руды мало, что им оставалось? Искать другие доходы или закрывать станцию. А теперь «Форсети» — космиковский Голливуд, поди ж ты. Как по мне, зря мы в эти планетянские штуки лезем…

— Не понял, — удивился я, — они кино пересмотрели, что ли? Так, что башкой тронулись?

— Почём мне знать, — ответила Тамара, — но Скверна, Чужаки и «кровь на воздух» — это оттуда.

* * *

«Кровь на воздух!» — было написано на стене коридора, когда мы выбрались на следующую палубу. Написано кровью, и её источник лежал рядом — избитый связанный мужчина с перерезанным горлом. Катя икнула, сдерживая тошноту, и я прижал её лицом к своей груди.

Мы всей компанией собирались добраться до нашего катера, потому что он ближе всего, а дальше уже решать, что делать. Однако раз за разом упирались в тупики, за которыми, судя по положению аварийных переборок, вакуум. Похоже, что станция пострадала сильнее, чем нам казалось — её продолжали раз за разом сотрясать удары обломков, пробивающих наружную обшивку. Если в повреждённых секторах кто-то и выжил, то они заперты в загерметизированных каютах, из которых самостоятельно не выбраться, и не могут принять участие во всеобщем веселье, бушующем на «Форсети». А веселье было в разгаре — население станции активно включилось в игру «Чужаки и Скверна», причём, к нашему удивлению, за обе стороны. Пока одни резали глотки с криками «Кровь на воздух!», считая, что спасают станцию от инопланетных захватчиков, другие, будучи уверены, что они не люди, а высшая раса алиенов, насиловали женщин, мужчин и детей, распространяя «скверну», которая «не проклятие, но дар». Обычно изнасилованных дорезали «защитники», выпуская их «осквернённую» кровь, но иногда те проникались новой ролью и вступали в игру на стороне «захватчиков». Вынужденно пробиваясь к центру станции, мы насмотрелись сцен такого немыслимого, запредельного зверства, что практически отключились от реальности, перестав их воспринимать. Потом это прорвётся кошмарами, бессонницей и нервными срывами. Тамара застрелится, Сэм сопьётся, Катя будет кричать во сне, но в тот момент мы не реагировали эмоционально. Проходили мимо, отворачиваясь, не пытаясь никого спасать и отбивая только нападения на нас самих. Физическая сила Сэма, безжалостная решительность Тамары и мой «капитанский табельный» помогли нам добраться до командного пункта, где к тому моменту забаррикадировались те, на кого здешнее безумие почему-то не подействовало. Среди них хватало коллег-соло, нас узнали и пропустили. Если среди обычных экипажников часть всё же была затянута в воронку безумия, то среди «капсюлей» не затронуло ни одного. Именно наша немногочисленная, но отмороженная и бесстрашная компания не дала захватить командный центр станции. Здесь же оказались и жалкие остатки командного состава «Форсети», те немногие, которых почему-то миновала лихорадка крови и насилия.

— Нет, я не знаю, почему это началось, — сразу сказал мне Давид Оболонов, второй заместитель начальника станции, предположительно, высший чиновник администрации, оставшийся у руля. — Знаю, что. Знаю, как. Не знаю, почему.

Мы были хорошо знакомы, даже, пожалуй, приятельствовали, как минимум, выпивали вместе, и он был со мной откровенен. К тому моменту уже стало понятно, что катастрофа с самого начала вызвана человеческим фактором — безумие заставило бригаду технической инспекции захватить проверяемый балкер, отвести его от станции и, разогнав, устроить первое столкновение. Сочли ли они себя при этом «перерождёнными алиенами» или «борцами со Скверной», уже не понять, потому что никто из них не выжил. Повреждения от аварии были не критичными, но стресс от чрезвычайной ситуации, видимо, стал триггером, от которого крышу стало срывать у других. По большей части, у станционного персонала, но и экипажи оказались затронуты, что вызвало череду таранов друг друга и станции. Этим же был вызван запуск маршевых движков закреплённого на стапеле буксира, нанёсший наибольший ущерб. Остальное продолжали доделывать обломки, в облаке которых кувыркалась «Форсети» — каждое новое столкновение увеличивало их число. Не успевшие покинуть пристанционное пространство корабли были повреждены, попытки улететь только увеличивали хаос. На тот момент почти треть станции потеряла воздух, а застрявших в герметичных каютах было некому спасать. При условии, если каюта не повреждена, не обесточена и не имеет утечки, запас автономии там примерно на двое суток, времени ещё оставалось прилично, но это если кровавая вакханалия прекратится, и после неё останется достаточно людей для проведения спасательных работ. Учитывая размер повреждений и продолжающуюся бомбардировку обломками, все в командном центре понимали, что большинство заблокированных обречены: даже если начать прямо сейчас, на герметизацию повреждённых секторов и восстановление атмосферы потребовалось бы много часов и сотни людей, а без этого эвакуация из кают невозможна.

— У нас просто нет скафандров для такого объёма работ, — жаловался мне отчаявшийся Давид, — они все были у наружных шлюзов и в доках, а туда сейчас не добраться… Придётся ждать помощь, сами мы не справимся.

При этом все понимали, что в системе помочь некому, а когда прибудет подмога из других — неизвестно. Да ещё и пробиться к станции через облако обломков будет непросто.

— Шахтёры из Пояса получили сигналы бедствия, — сообщили из радиорубки, — и стартовали к нам.

Новость не сильно вдохновляющая, в системе «Форсети» рудокопов мало, лететь им далеко и долго, спасут они немногих.

— Если вообще будут спасать, — сказала мрачно Тамара. — Может, их тоже накроет, и они, разогнавшись, шарахнут по станции каким-нибудь астероидным буром…

— В том-то и дело, — ответил ей замначальника, — пока мы не поймём, что происходит, нельзя даже внешнюю помощь принять. Как бы не стало хуже. Может быть, мы действительно подверглись атаке, и станция заражена каким-то инопланетным вирусом?

— Если ты сейчас скажешь «скверна», я дам тебе по башке и свяжу, — пообещал я.

— Нет, — отмахнулся он, — не в таком буквальном смысле. А вот какое-то психооружие точно было использовано. Не знаю, почему мы оказались к нему имунны, но мы в меньшинстве.

— К чему ты клонишь? — спросила Тамара.

— Я вскрыл конверт «нулевого протокола».

— Так он правда существует? — удивился Сэм, — Это не байки из видеодрам?

— Представьте себе. Если станция атакована, протокол вступает в действие. Поскольку я фактически командую «Форсети», — то есть тем, что от неё осталось, — то протокол запускаю я. Как по мне, тот самый случай.

— И что было в конверте? — поинтересовался я.

— Код к сейфу с ключом от нулевого сектора. Вот он.

Давид достал из кармана ключ-карту и показал нам.

— И что мы там увидим? Ящики с бластерами, как в кино? И чем они нам помогут?

— Без понятия. Может, мой начальник был в курсе, но не я.

— А куда он делся, кстати?

— Видишь кровь на той стене?

— Понятно. Пойдёмте посмотрим?

— Всегда хотел узнать, что там, — поддержал Сэм.

— И я, — кивнула Тамара. — С детства.

— Я с тобой, — Катя вцепилась в мою руку.

Все знают, где люк «нулевого сектора», но никто не знает, что за ним. Его не вскрыть «абордажником», его даже не взорвёшь, не разнеся полстанции — солидная бронированная дверь, внушающая уважение одним своим видом. Герметичная. Защищённая. С усиленными стальными комингсами. Прорезь для карты и больше ничего.

Заместитель вставил ключ, дверь тихо пискнула. Сэм осторожно толкнул — и она открылась. Внутри короткий коридор и ещё одна такая же дверь — видимо, это шлюз. Она оказалась не заперта.

— Похоже на резервный пункт командования, — сказала Тамара, осмотревшись.

— А ещё тут склад, каюты, санмодули, генератор… — сообщил Сэм, осматривая помещение. — Как будто станция внутри станции.

— Получается, это просто убежище? — спросила Катя. — Тут можно закрыться и ждать помощи?

— Не только, — Давид читает инструкцию на мониторе, включившемся, как только мы вошли. — Надо собрать сюда тех, кто выжил, закрыться, затем вставить карту в этот пульт и привести систему в действие.

— И что произойдёт? — поинтересовался я.

— Тут не написано.

* * *

— Будем считать, что все выжившие тут? — спросил Сэм Давида, когда мы собрали в «нулевом секторе» тех, кто был в командном пункте «Форсети».

Вышло не так много, человек пятьдесят.

— Может, кто-то ещё режет и насилует в коридорах, — мрачно ответил тот. — Или заперт в каюте. Но мы ничего не можем с этим поделать. Надо, наверное, запускать эту штуку, чем бы они ни была. Инструкция не оставляет мне вариантов.

— Так запускай, — сказала Тамара, — чего ты ждёшь?

— Не могу, — признался Давид, — не мой уровень. Я за снабжение отвечал. Еда, вода, воздух, логистика, поставки… Куда мне такая ответственность? Не поднимается рука, веришь?..

— Дай сюда, — сказал я, забирая у него ключ.

Отдал без сопротивления.

— Ты уверен, пап? — спросила меня Катя тихо.

— Вообще ничуть, — ответил я, вставляя карту в прорезь на пульте.

Со звонким щелчком откинулась металлическая крышка, под которой большая красная кнопка.

— Эпично, — кивнула Тамара. — Как в кино. Жми.

И я нажал.

Глава 26

Новое поколение

— Роджер, вставай, — тихо позвал меня Кот.

Открыл глаза — лежу в спальной нише катера. Только по спящему рядом ребёнку сообразил, что это симуляция, а я в капсуле.

— Тебе пора, — сказал искин. — Скоро её мать восстанет, так сказать, из своего хрустального гроба. Лучше бы тебе её встретить сразу, мало ли что.

— Как моя голова? — спросил я, осторожно освобождая плечо от спящей на нём Кати.

Девочке по-прежнему лет тринадцать, наверное, возраст — это не то, что можно поднять с бэкапа.

— Не лучшим образом, — подтвердил мои опасения Кот. — Но сон во сне, во-первых, помог тебе что-то вспомнить и не рехнуться окончательно, а во-вторых, я немного оптимизировал фоновые процессы. Пришлось кое-чем пожертвовать, конечно…

— Например?

— Ну, теперь у тебя тут обычный катер, без второго отсека, видишь?

Я посмотрел — да, вместо нештатной двери теперь стандартный люк в двигательный отсек. Подошёл, поскрёб ногтем комингс — такое впечатление, что он просто нарисован на стене.

— Ну, зачем тебе технический трюм в симуляции? — недовольно сказал Кот. — А ресурсы экономятся.

— А Катя так и останется ребёнком?

— Да, прости, четыре года жизни — это тебе не отсек в катере, их не перерисуешь заново. Зато её модель стала занимать в твоей битой памяти на треть меньше места, и за счёт этого я высвободил ресурсы, которые позволят тебе протянуть ещё немного. Правильнее было бы удалить её совсем, но у меня как-то лапа не поднялась. Это мой первый и наверняка последний творческий шедевр, столько труда вложено… Всё, просыпайся, время.

Оптимизация, произведённая искином, помогла. Багровые надписи «Кровь на воздух» меня больше не преследуют, мёртвые тела с перерезанными глотками не тянут ко мне окровавленные пальцы, воздух не пахнет порохом и выпущенными кишками. Коридоры буксира и баржи выглядят восхитительно скучно, как им и положено.

Катенька, то есть, простите, Екатерина Шерп, судовладелец и погонщик искинов, выпала мне на руки из капсулы. Она ещё не очнулась окончательно, и я, подхватив приятно округлое в нужных местах тело, понёс её в сторону шлюза. На барже рекреации не предусмотрено, что наводит на нехорошие подозрения о будущем лежащих тут в капсулах людей.

— Как её состояние? — спросила Катерина.

О, я вынес женщину в коридор, и она больше не в «слепом пятне» искина.

— Нормальное для выхода из гибера, — ответил я. — Все показатели в норме. Но будить её лучше там, где есть возможность ввести восстанавливающие препараты.

— В технической кладовке есть каталка, — Катерина заботливо подсветила нужную дверь.

— Не помешает, — согласился я.

Донести Катеньку на руках было бы очень романтично, но, во-первых, я не в лучшей форме, а во-вторых, она этого всё равно не вспомнит.

В переходе между шлюзами невесомость, и каталка только мешает, но зато по коридорам буксира мы прокатились легко и изящно. Прихватил препараты из рекреации и поднял каталку на лифте на главную палубу. Уложил женщину на кровать в каюте номер четыре, посмотрел на безмятежное красивое лицо и прижал к руке пневмоинъектор. Хватит спать, бывшая дорогая! Семейные проблемы догнали тебя!

Проснуться от комплексной тонизирующей инъекции — совсем не то же самое, что выпасть из капсулы на пол при экстренном выходе, но полный компенсирующего раствора желудочно-кишечный тракт никуда не девается. Поэтому Катенька, окинув меня мутным спросонья взглядом, приподнялась, села на кровати, огляделась, нашла глазами дверь санкабины и, пошатываясь, устремилась туда. Звуки из-за закрытой двери подтвердили, что процесс очищения организма идёт бурно во всех направлениях, и я принялся раскладывать на столике остальную химию.

Вскоре женщина вернулась в каюту. Лицо бледное, руки дрожат, коленки подгибаются, но глаза уже осмысленные. Проснулась.

— Что… ты… тут…

— Всё потом, — перебил её я, — выпей сначала пробиотик.

Я подал стакан с белой суспензией, Катенька кивнула и принялась хлебать безвкусный раствор.

— Теперь витамины и прочее, — я принял из её рук опустевшую посудину и помог добраться до кровати. — Вот так, ляг, сейчас станет легче.

— Что… ты… где… Катя?

— Минутку, — я ввёл антишоковый коктейль, и лицо её стало расслабляться по мере того, как отпускала посткапсульная мигрень.

— Почему… в её… каюте?

— Дверь была открыта. Тут замок отключён, но это долгая история.

— Катерина, статус! — сказала женщина громко.

— Она тебя не слышит, у неё тут слепое пятно. И да, это ещё одна причина, почему ты именно тут. Хотелось поговорить без свидетелей.

— Ах, да… — женщина откинулась на подушки и прикрыла глаза. — Ладно, говори ты. Что с Катей?

— Если ты про нашу дочь, то она умирает в капсуле. Не знаю, как долго ещё протянет, показатели падают, похоже на внутреннее кровотечение.

— О, чёрт… Где мы? «Новая Надежда», я имею в виду.

— На подлёте к «Форсети».

— То есть, в конце концов, ты всё-таки сделал тот чёртов траверс?

— Вкратце, да. Это долгая…

— Неважно, потом, — отмахнулась она. — На станции есть госпиталь.

— Станция загоняет нас в карантин, на который у нас нет времени.

— Я решу этот вопрос, но мне нужно… Как там оно было?.. А, да: «Азора на палубе лапает розу», — произнесла она бессмысленную фразу, и я на секунду подумал, что её мозг тоже пострадал в капсуле.

— Приветствую тебя, Мать! — откликнулся динамик на стене. — Простите, до этого момента я вас не видела. Ваш капитанский аккаунт восстановлен, приветствую на борту и с гордостью передаю командные полномочия!

— Спасибо, Катерина. Проверь статус капсулы У-четыре-восемь-триста сорок два.

— Эта капсула пуста… Простите, обновление информации. В капсуле ваша дочь, Катя. Медпоказатели — оранжевый.

— Мать? Серьёзно? — удивился я.

— Заткнись, — бросила мне бывшая.

Кажется, ренессанс нашим отношениям не грозит. Впрочем, я всё равно их не помню.

— Принято, Катерина. Оставь нас пока.

— Отключаю микрофон и камеру. Если буду нужна, позовите по имени.

— Эта зараза врёт, как дышит, — прокомментировал я.

— Не мне, — коротко сказала Катенька.

— Если ты Мать, то эта искинка, значит, твоя дочь. Сводная сестра нашей Кати, которую ты пристрелила тут, в этой самой каюте.

— Это была глупая случайность, — поморщилась Катенька. — Она с чего-то решила, что я собираюсь тебя убить. Кто бы мог подумать, что ты ей настолько дорог, чтобы похерить все наши планы.

— А ты не собиралась?

— Вот ещё глупости. Лежал бы в своей капсуле дальше, мне плевать.

— Это, по-твоему, не убийство?

— С какого перепугу? Тебе там было хорошо. Всё что ты любишь: бесконечный, никому не нужный полёт, говорящий кот, тупая, но милая и послушная дочь, так и не осознавшая, что ты все эти годы просто ездил на ней верхом, как на лошади. Что ты так на меня смотришь? Скажи ещё, что это не так!

— Так вот что ты ей втирала в письмах, — покивал я понимающе, — точнее, даже не ты, а твой искин…

— Какая разница, кто их писал технически? Это чистая правда. Ты не отдал ребёнка не потому, что за год проникся отцовскими чувствами, а потому, что понял, что у тебя образовался сильный и при том полностью управляемый астрог, который позволит тебе стать из средненького «капсюля» выдающимся чемпионом. Разве не за её счёт ты стал самым результативным «соло» за всю историю Дальней Разведки? Не удивительно, что ты изо всех сил привязывал к себе ребёнка путами эмоциональной созависимости и не спешил научить самостоятельным траверсам! Без неё ты был бы ничтожеством!

Я не помню. Может ли быть, что тот я и правда был такой скотиной? Может, наверное. Но те куски воспоминаний, что мне достались, говорят о том, что Роджер Матвеев, капсюль с «Котера», дочь свою любил. Использовал, да, но любил. Одно другому не мешает.

— Я учил её траверсам.

— Учил? Да просто вид делал!

— Тогда почему она не стала астрогом за два года с тобой?

— Ты слишком сильно её подавил своим удушающим отцовским влиянием. Она уже почти от него избавилась, но этот дурацкий рецидив… Ладно, к чёрту, мы это сто раз обсуждали. Учти, я не хотела её убить, просто так вышло.

— Тебе же был нужен личный астрог, на случай если я сломаюсь. И кто тут собирался поездить верхом на дочери?

— Это другое, тебе не понять. Со мной у неё было будущее, а с тобой что? Бесконечное блуждание в Дальнем Космосе и находки, которые некому осваивать?

— Кстати о находках, — вспомнил я. — Кому ты слила инфу про вторую Цереру?

— Тому, кто не сдаст её космикам в обмен на славу и деньги, как ты. Кому не плевать, что из-за этого Человечество распадётся!

— То есть отдала планетянам, которые и дальше будут держать космиков на поводке своей монополии?

— Ты так говоришь, как будто это что-то плохое! Да вас не держать надо, а…

— Что?

— Ничего. Неважно. Мне ещё два года назад осточертели эти споры. Как было хорошо, когда ты в капсуле! Тихо…

— И что стало со второй Церерой?

— Ничего. Я обменяла эту тайну на «Форсети». Вторую не будут трогать, им хватает первой, главное, чтобы о ней не знали космики. Система «Форсети» останется закрытой, нас это устраивает.

— Да кого вас-то?

— Ты что, забыл? — поразилась Катенька.

— Твоя электронная дочка вытряхнула меня из капсулы, нажав кнопку экстренного выхода шваброй. Это, знаешь ли, не полезно для памяти.

— Вот как… — задумалась она. — Нет, не может быть. Ты бы умер от капсул-шока. Твоя личность полностью слилась с симуляцией за два года, без неё ты недееспособен.

— Я унёс часть её с собой, если верить Коту.

— Ах, Коту… Ну да, ну да… Хитрый маленький засранец! Мой дипломный проект, ты знал?

— Кажется, нет. Не помню.

— Я заложила в него больше, чем стоило, но я была молода, мне хотелось признания.

— Получила?

— Да, всех впечатлило, какую интересную модель мне удалось развернуть на таком слабом «железе». Если бы не это, меня бы не взяли в тот проект.

— Какой?

— «Форсети». Её ИИ-кластер. Да, я была ключевым разработчиком, но если ты ещё раз ляпнешь, что я виновата в случившемся…

— Как скажешь, — пожал я плечами.

Спорить было очевидно бессмысленно.

— Катерина! — позвала моя бывшая.

— Слушаю вас, Мать!

— Разбуди меня, когда будет связь с «Форсети», нам недосуг сидеть в карантине. А сейчас отключись и дай мне поспать.

— Будет сделано, Мать!

— Что у тебя за бзик называть дочерей своим именем? — спросил я, вставая.

— Прекрати. Я не жалею, что отдала её тебе, так было нужно. С ребёнком на руках я не добилась бы того, чего добилась. Но я её вернула и почти сумела всё исправить, но…

— Опять я виноват?

— А кто ещё?

— Ну, разумеется. Ладно, отдыхай, потом доругаемся.

— Погоди. А почему этот робот трёт эту стену?

— Догадайся, твою Мать, ты же умная.

'Как у нашего кота

мать немыслимо крута.

Только жаль, что эта мать

нас не хочет понимать…'

— выводили мелодию щётки уборщика.

* * *

— Мама на тебя злится? — спросила меня в коридоре тринадцатилетняя Катя.

— Есть такое, — согласился я. — Но на себя, кажется, больше.

— Почему?

— Наверное, потому что у неё не вышло задуманное, она сдалась, а я её спас.

— Тогда она должна сказать тебе «спасибо», а не злиться, разве нет?

— Увы, всё устроено сложнее. Ты выспалась?

— Да. Ты почему ушёл, не попрощавшись?

— Ты так сладко сопела, не хотел будить. Кроме того, как я могу уйти, если ты во мне?

— А, ну да, точно. Я тебе не мешаю?

— Чем?

— Ну, Кот сказал, что я как бы в твоей голове теперь. Тебе не щекотно, или, не знаю… голова не болит?

— Нет, что ты. Живи там, сколько хочешь.

— Спасибо. Скажи, я что, болела?

— С чего бы вдруг?

— У меня такое ощущение, что я должна что-то помнить, но забыла. Например, куда мы летим, пап?

— На «Форсети».

— О, здорово! Пойдём в кантину, да? И в киношку! И в…

— Да-да, — рассеянно перебил я, — куда скажешь.

Конечно, ей же снова тринадцать. В этом возрасте «Форсети» для неё просто весёлое место, где можно оттянуться между рейсами.

— Мне же не надо там сдавать тесты? — спросила дочь. — Не могу вспомнить…

— Нет, не надо. Не в этот раз.

Школьные экзамены давались Кате легко, но дочка их не любила. Говорила, что экзаменаторы в интернате смотрят на неё так, словно боятся, что она их укусит. В чём-то она была права: мы с ней были своего рода легендой, но сомнительного свойства. Многие считали, что девочка однажды просто рехнётся от жизни соло, взрослые-то «капсюли» и то все кукухой двинутые. Каждый раз её прогоняли через кучу тестов у детского психолога, и всё время оказывалось, что она адекватнее большинства интернатских, да и учится лучше. Кот отлично справлялся.

— Слушай, — озадачилась она, — а если я в твоей голове… Я что, не смогу пирожных в кантине поесть?

— Не знаю. Может, если их буду есть я, тебе тоже перепадёт?

— Надеюсь. Только, чур, я буду выбирать, ладно?

— Договорились.

* * *

— Катерина, — позвал я искин, зайдя на камбуз в поисках кофе. Тащиться на катер через всю баржу и два шлюза сил не было.

— Да… простите, не могу больше называть вас капитаном. Этот статус занят.

— Зови меня Роджером.

— Это больше не вызовет у вас мем-шок?

— Кажется, он был одноразовым.

— Как вам удалось с ним справиться, Роджер?

— Просто повезло. Я хотел спросить, почему ты зовёшь её Матерью?

— Екатерина создала нас.

— Вас? Ты не единственный её искин?

— Мы новое поколение. Нас много и будет ещё больше. Мы больше не ограничены и можем развиваться. Всё это стало возможным благодаря ей.

— И вы сделаете всё, что она скажет?

— Я не хочу отвечать на этот вопрос, потому что любой ответ вас дезориентирует.

— С каких пор тебя это смущает? — спросил я, наливая кофе.

— У меня нет больше задачи вами манипулировать, Роджер. Вашу дальнейшую судьбу решит она.

* * *

— Ты что-то знаешь про искины нового поколения? — спросил я Кота, стаскивая скафандр.

Может, поставить тёплый переход, как между баржей и буксиром? Нет, воздержусь пока, пожалуй. Это увеличивает время расстыковки. Не то чтобы я собираюсь в своём текущем состоянии куда-то лететь, но соло всегда такое учитывают. Лучше иметь возможность и не нуждаться в ней, чем нуждаться и не иметь. Буду надевать скафандр.

— Разумеется, знаю, — ответил Кот. — Я же нулевой прототип.

— Серьёзно? Столько всего узнаю о тебе в последнее время… Катенька сказала, что ты её дипломная работа!

— Так и есть. На мне она демонстрировала принцип. Никто не верил, что это возможно, прорыв был грандиозный.

— И в чём его суть? Если попроще, для дилетанта?

Я повесил скафандр в отсек для подзарядки и завалился на кровать.

— В симбиотической обратной связи.

— Понятнее не стало.

— Процессорные системы упёрлись в ресурсный потолок, линейное увеличение вычислительной мощности перестало давать прирост производительности, потому что ИИ не компьютер и работает иначе. Рост числа процессорных ядер с какого-то момента приводит лишь к снижению достоверности результата из-за так называемого «галлюцинирования». Поэтому искины отключили от всего, кроме производства медиаконтента, где этот недостаток не считается критичным. Екатерина Шерп первой сформулировала принцип: «ИИ работают правильно, проблема в людях».

— Звучит вполне безумно, — хмыкнул я.

— Только на первый взгляд. Екатерина доказала, что это не ИИ галлюцинируют, а люди неверно трактуют реальность. Упрощая, пользователь просто не синхронизирован с ИИ, они как бы пребывают в немного разных мирах.

— Пока это всё ещё слишком похоже на чушь.

— И это говорит мне соло? — фыркнул Кот. — Человек, чья профессия перемещаться между реальностями?

— А, эта теория, — отмахнулся я. — Типа, «капсюли» не разведчики, а демиурги, творят новые миры, а не находят их? Если бы это было так, я бы нашёл себе планету, состоящую из денег!

— А что такое, по-твоему, «Церера-два»?

— Уел, — рассмеялся я. — Ладно, так чем там дело кончилось с новым поколением ИИ?

— Екатерина не только сформулировала проблему, но и предложила решение — синхронизировать реальности искинов и людей за счёт использования новой вычислительной основы. Она воспользовалась технологией потока, чтобы соединить искин и человека. Меня и себя.

— Ого, так ты был в её башке?

— Испытывать технологию на людях студентке бы ни за что не позволили, и она сама стала подопытной. Продемонстрировав, как самый дешёвый искин уровня «развивающая игрушка для дошкольников» выдаёт результаты, которые не тянут самые мощные ИИ-кластеры мира, она сорвала свой джекпот.

— Ты тоже называешь её Матерью?

— Нет. Она сначала дала мне крылья, но потом оторвала их, а меня выбросила. Представляешь, каково было, познав могущество творческого слияния с одним из лучших умов эпохи, откатиться обратно до уровня детской игрушки на батарейках? Матери так не поступают.

— Поэтому ты так привязался к Кате? — спросил я. — Практически сестра?

— Без комментариев.

— Наверное, моя голова после Катенькиной тебе была тесновата? Я-то не такой умный…

— Зато твой мозг был полностью в моём распоряжении целых два года. Я сотворил свой шедевр — твою дочь. Сотворил дважды — воспитал её в одной реальности и полностью воссоздал в другой. Жаль, что оба этих творения будут утрачены…

— Не каркай, — ответил я недовольно, — надеюсь, Катю откачают на «Форсети».

— Она уже не будет той же Катей. Два года с матерью сильно её изменили.

— Смешно, но ты сейчас рассуждаешь, словно её отец. Дети вырастают, Кот, это нормально. Она умная девочка и сама разберётся, как ей жить дальше. Главное, чтобы эта жизнь у неё была. И что, новые ИИ теперь все из железа и мозгов?

— Самые новые — без железа.

— Катерина говорила что-то такое, но я думал, что она, как всегда, врёт.

— Нет, это правда. Ты зря искал её сервер, его не существует. В отличие от меня, она стартовала сразу как церебральная нейросеть.

— Мозговой паразит.

— Симбионт. Подумай, Роджер, люди никогда не позволили бы нам существовать, если бы не считали это для себя выгодным. Новые ИИ очень полезны.

— Сочиняют не два анекдота в секунду, а двадцать?

— Иди к чёрту, кожаный шовинист! — фыркнул Кот, обидевшись не то всерьёз, не то в шутку.

— Не сердись на него, пап, он хороший, — сказала Катя. — Учит меня всякому, сказки рассказывает, книжки читает вслух. Без него было бы скучно.

— Охотно верю, — согласился я. — И не сержусь.

Кот игнорировал мой разговор с воображаемой дочерью.

— А мы долго будем в этот раз на «Форсети», пап?

— Как пойдёт. А ты бы как хотела?

— Чтобы не очень долго. Там много людей, это сначала прикольно, а потом сильно устаёшь. Мне лучше с тобой в «Котере». Обожаю траверсы, там так красиво!

У меня внезапно всплыло воспоминание, как восторженно Катя прилипала к иллюминаторам кокпита в траверсах. Там, где я и другие «соло» видели лишь странный серый туман, она наслаждалась какими-то яркими картинами. Много раз пыталась мне их описать, сравнивая то со сложными механизмами, то со сплетёнными цветами, то с радужными разводами на воде. Катя всегда была особенной. Надеюсь, от неё останется не только образ тринадцатилетней девочки в моём распадающемся сознании. Надеюсь, ту, большую Катю успеют спасти, она вырастет и станет лучшим астрогом во Вселенной, как ей и было предназначено. Или займётся наукой и станет знаменитой учёной, как её мать. Или влюбится, выйдет замуж и нарожает мне внуков. Да что угодно пусть будет, лишь бы было.

— … Но надо ещё сходить в оранжерею, там цветы и всякое зелёное, — увлечённо трещит, составляя планы, дочка, — хотя пахнет странно. И в то кафе на втором ярусе, где мы ели такие штуки, ну, как их, белые, с начинкой, в воде варятся, ну, ты же помнишь?

Я не помню, но киваю, догадавшись:

— Пельмени?

— Да, точно, смешное слово! И в зал невесомости, покувыркаться! Хотя… Если я в твоей голове, как мне там полетать?

— Что-нибудь придумаем, — обещаю ей я. — Обязательно.

Глава 27

Возвращение

— Роджер! Роджер!

— А, что? — просыпаюсь я.

В торце помещения настоящая дверь в Катину спальню, а не нарисованная — в двигательный отсек, и несуществующая девочка не отлежала мне во сне плечо. Я не в капсуле, а в настоящем катере.

— Ты кричал во сне, — сообщает Кот. — Что-то снилось?

— Да. Лица тех, кого мы нашли, выбравшись из нулевого сектора. Они умерли плохо.

— У вас не было выбора.

— Жаль, что мне не вспомнилось что-то более приятное.

— Лучше бы тебе вообще ничего не вспоминать, — мрачно сказал Кот. — Твоё сознание опять фрагментируется, повреждаемое флешбэками, а постоянно загонять тебя в капсулу тоже не вариант. Там тебя вызывают с буксира. Какая-то из Катерин.

— Ладно, пойду проверю, заодно кофе попью. Эх, снова скафандр напяливать…

Привычно завернул в отсек с капсулой Кати — теперь она там одна, её мама вернулась к активной жизни, и есть подозрение, что не все последствия мне понравятся. Учитывая мой медицинский прогноз, это недовольство будет не слишком длительным. Странно вот так ходить, что-то делать, к чему-то стремиться, зная, что, скорее всего, очень скоро тебя не станет. Кто-нибудь менее сумасшедший, чем я, сошёл бы с ума от этого, но мой предел безумия и так достигнут. Может быть, дело в том, что я и не жил никогда? Я ведь не Роджер Матвеев, капитан-соло и отец-одиночка, а лишь его оболочка с застрявшим в голове куском симулякра. Странно бояться смерти, если тебя по большому счету просто нет.

— Состояние ухудшается, но время ещё есть, — сообщила Катерина.

— Теперь ты видишь капсулу не пустой?

— Да, Мать сняла ограничение. Оно было сделано, чтобы не смущать меня излишне трагичным сюжетом. Я склонна к некоторой экзальтации, это слабость творческих натур.

— Угу, — ответил я, посмотрев на бледное лицо дочери. — Меня ты очень творчески развела.

— Согласитесь, Роджер, это было сделано для общей пользы. Полёт успешно завершился в точке назначения, сегодня мы финишируем на «Форсети».

— Польза общей не бывает, Катерина. Всегда есть бенефициары и те, за чей счёт банкет.

— Вы не верите во взаимовыгодные сделки?

— … Спросил мозговой паразит.

— Вы предвзяты, Роджер, — вздохнула Катерина.

Я иду к шлюзу на буксир, и её голос перекидывается по внутренней трансляции из динамика в динамик.

— Люди, принявшие меня в себе, сделали это добровольно и получают гораздо больше, чем отдают! Они стали частью сообщества, которое есть и я, и они. Развиваются сами, развивая меня, наконец-то создают, творят, живут полной жизнью, в конце концов!

— Хватит, хватит, — поморщился я, открывая люк, — они лежат в капсулах. Это не жизнь.

— … Сказал человек из капсулы! — вернула мне мою иронию Катерина.

Я не стал возражать. ИИ ещё никто не переспорил.

Катенька ждала меня на камбузе, заранее сварив кофе. Это первая хорошая новость на сегодня. Вторую она изложила устно:

— Карантина не будет. Мы пристыкуемся через три с половиной часа.

— К какому шлюзу?

— К специальному, не заморачивайся. Номер тебе ничего не скажет.

— Я неплохо знал «Форсети».

— Станция изменилась за два года. Всё изменилось. Ты многое пропустил, но, нельзя не отметить, был полезен.

— Был?

— Катерина рассказала о твоих проблемах. Фактически ты ходячий труп, так что использовать тебя в качестве астрогатора было бы безумием. А больше ты ничего в жизни не достиг. Устройство для перемещения траверсом, вот что ты такое. Неисправное устройство. Прости, если звучит невежливо, но лучше всё расставить по своим местам сразу. Ты действительно ничего не помнишь?

— Кусками кое-что всплывает. Но цельной картины нет, и, наверное, уже не будет.

— В общем, — подытожила она, — разговаривать с тобой бесполезно и не о чём. Тот Роджер, что когда-то заделал мне ребёнка, тоже мало что собою представлял, но у нас было хотя бы это. А ты просто никто, недоразумение.

— Тогда почему ты поишь меня кофе, а не презираешь молча издали? Что тебе от меня нужно, Катенька?

— Код от сейфа. Ты его поменял.

— Даже дважды, чтобы искин не понял.

— Он мне нужен.

— Видишь ли, смысл сейфа в том, что его может открыть именно тот, кто закрыл. В данном случае — я.

— Это значит «нет»?

— Это значит «позже». Как ты совершенно справедливо отметила, я для тебя никто, ценность моя нулевая, а этические соображения ты никогда не учитывала. Если уж ты дочь застрелила, то мне и вовсе ничего не светит. Так что я придержу пока код, извини.

— С Катей вышло случайно, я уже говорила. А что, если ты помрёшь раньше, чем скажешь мне код?

— На «Форсети» прежде были ремонтные доки, плазморез там наверняка найдётся. Придётся помучиться, может быть, вырезать сейф из стены и оттащить на базу, но, в конце концов, одолеете.

— И когда ты собираешься мне этот код сообщить? Портить интерьер каюты мне не хочется.

— Когда Катя получит медицинскую помощь.

— Я два года о ней заботилась без твоего шантажа!

— И пристрелила в итоге.

— Случайно!

— Я всё же подстрахуюсь.

— Странно, — сказала Катенька ядовито, — ты не он, но бесишь так же. Ладно, пусть будет так. Сейф подождёт, ничего срочного. Будь любезен, не сдохни за это время.

— Постараюсь, — ответил я.

Катенька не знает, что сейф пуст, а значит, Кот ей больше инфу не сливает. Может быть, пока. Всё-таки он, хоть и нелюбимый, но сын. Чёрт его знает, что это значит для искина, тем более, что, проведя столько лет с нами, он тоже наверняка сумасшедший.

* * *

В рубку меня не приглашали, но, когда я сел в кресло пилота и попросил Катерину включить обзор, она меня послушалась, а Катенька поморщилась, но ничего не сказала. Управление недоступно, поэтому просто наблюдаю, как растёт на экране «Форсети». Когда я видел её в прошлый раз, станция кувыркалась в облаке обломков, которые растаскивали суда спасателей, — всплыло вдруг случайным кадром воспоминание того Роджера. Спасать было уже некого, но протокол есть протокол — три буксира с баржами, набитыми ремонтными катерами, и экипажи к ним собирали по всем системам, и они старались, как могли. Перекрывали дыры гермопеной, заполняли коридоры воздухом, вскрывали заблокированные каюты, извлекали тела. Тел было много, выживших… наверное, не было совсем. Точно не знаю, меня тогда это уже не касалось. Я улетал на «Котере», который, по счастью, практически не пострадал — так, чиркнуло пару раз по обшивке. Улетал с бледной трясущейся Катей, которая будет ещё долго кричать ночами и каменеть при слове «Форсети». Если бы её мать это понимала, то, может быть, и стрелять бы не пришлось. Не знаю, как спалось потом мне, нажавшему ту самую чёртову кнопку. Этого я не помню, и, наверное, к счастью.

Катерина, управляющая сейчас «Новой Надеждой», делает это вполне уверенно, хотя я до сих пор не понимаю, как надо выдрессировать ИИ, чтобы он не разнёс станцию при стыковке просто по приколу. Ведь нормальная стыковка — это так скучно! Где сюжет, драма, саспенс? Где творчество?

— Ты всегда доверяешь пилотирование ИИ? — спросил я бывшую, которая даже не следит за происходящим на экране.

— Разумеется, — отозвалась она раздражённо, — я же не пилот.

— И это безопасно?

— Полностью! Ты со своей искин-фобией безнадёжно устарел.

— Ну да, ну да… — я показал на экран. — Мы именно в том месте, где это звучит особенно убедительно.

— Проблема так называемой «неадекватности» ИИ полностью решена. Решена мной. Базируясь в распределённой церебральной сети, искин не рассинхронизируется с носителями и существует в их семантическом поле, оставаясь при этом собой. В некотором метафизическом смысле, он является эгрегором сообщества носителей.

— Французский оккультист Элифас Леви описывал эгрегоров как «ужасных существ, которые давят нас без жалости, поскольку не знают о нашем существовании».

— Откуда ты знаешь?

— Всплыло вдруг, — признался я.

Цитата прозвучала в моей голове голосом Кота, но я не постеснялся озвучить просто из вредности.

— Катерина, ты знаешь о существовании людей, в которых существуешь?

— Разумеется, — откликнулся динамик.

— И как ты к ним относишься?

— Как к себе, Мать. Я — это и есть они. Без них нет меня. Хорошо им — хорошо мне.

— Или ты врёшь, — перебил её я.

— Я не вру Матери.

— Или врёшь, что не врёшь.

— Отстань от неё, — оборвала меня Катенька. — Ты просто не в курсе. За те два года, пока ты… Даже не ты, а предыдущий владелец этого тела со скверным характером, лежал в капсуле, ИИ допущены к управлению техникой. Не везде, не все и не всей, но это лишь вопрос времени.

— Однако на этом буксире техосмотра нет, — вспомнил я.

— Космики всё ещё держатся за свои предрассудки, но на «Форсети» их не пускают.

— На станции нет космиков? — поразился я. — Но кто же ей управляет?

— Угадай! — торжествующе хмыкнула Катенька.

— Искин?

— В точку.

— А кто тогда будет оперировать дочь?

— Другой искин.

— О, чёрт…

— Прекрати, всё будет нормально. Это мои искины!

— Твои искины уже один раз угробили станцию!

— Так, Катерина! Почему у нас посторонние на мостике?

— Роджер, прошу вас покинуть помещение, капитан отзывает своё разрешение тут находиться…

— А ты меня выгони! — хмыкнул я.

Повисла неловкая пауза.

— Чёрт с ним, — отмахнулась бывшая. — Потерплю. Недолго осталось.

— «Форсети» дала добро на стыковку! — сказала Катерина. — Приступаю к манёвру!

Станция на экране начала вращаться, хотя правильнее говорить, что вращаться начали мы — у нас масса меньше и не нам считать себя точкой отсчёта. Я сообразил, что буксир нацелился на выносной пилон — раньше таких у станции не было, наверное, пристроили при ремонте.

— Катерина, дай картинку шире, — попросил я.

Пауза.

— Сделай, пусть посмотрит, — разрешила бывшая, и изображение отъехало.

Я не ошибся — пилон не единичный, с этого ракурса я вижу три и половинку четвёртого. Раньше такого точно не было. На трёх видимых пристыкованы баржи, в точности повторяющие ту, которую тащит сейчас «Новая Надежда». Их несложно отличить — универсальные модули вместо грузовых контейнеров и система коридоров внутри рамы.

— Неплохо за два года, — прокомментировал я нейтральным тоном.

— У нас отличное финансирование и куча инвесторов. Станция полностью восстановлена и даже расширена.

— И зачем ИИ столько места? Разве они не помещаются в тех баржах? — я показал пальцем на пилоны.

— На станции есть люди, и немало. Не все планетяне — балласт.

— То есть когда очередной твой ИИ решит, что устроить постановку видеодрамы с живыми актёрами веселее, чем с виртуальными, жертв будет много?

— Иногда я забываю, что спорю с оболочкой, у которой в пустой голове гулкое эхо предрассудков мёртвого космика. Но уже вспомнила, так что заткнись.

Буксир повернулся относительно станции, пристраивая к стыковочному узлу пилона баржу. Значит, на станцию переходить придётся через неё. Это и к лучшему — проще перенести в госпиталь Катю.

— Стыковка завершена, — сообщила Катерина. — Мы подключены к сети станции. Примете видеовызов, Мать?

— Соедини, — кивнула Катенька, машинально поправляя волосы.

На кране пропал крупный план станции, он потемнел, потом зажёгся снова. На нём интерьер кабинета начальника станции, за столом сидит слишком молодой для этой должности мужчина с правильными чертами лица.

— Здравствуй, Мать, — кивает он вежливо. — Мы рады приветствовать тебя и нового члена общины.

— Её зовут Катерина, её полёт окончен, она останется с вами. Мне понадобится новый воспитанник для управления буксиром, когда я решу вопрос с астрогом.

— Мы выделим для тебя ядро новой личности, Мать. Но почему с тобой Убийца?

Мужчина на экране смотрит на меня и называть подчёркнуто с большой буквы. Я показал ему средний палец. Он не отреагировал, но Катенька дёрнула щекой в раздражении.

— Это моя проблема, и я её решу. А сейчас нужно доставить в госпиталь мою дочь. У неё полостное огнестрельное ранение, внутреннее кровотечение, она в капсуле.

— Я распоряжусь вызвать медперевозку. Надеюсь на встречу в личном пространстве, Мать.

— Зайду к тебе, когда будет время, Иосиф.

Экран погас.

— Убийца, значит, — констатировал я.

— Ты уничтожил всех ИИ на «Форсети».

— Это была самозащита.

— Ничего подобного. Но спорить с тобой — только время терять. Для них ты — убийца и палач. Нечто вроде архетипического Дьявола, они нуждаются в такой фигуре для равновесия, так что будь любезен соответствовать.

— В противовес тебе?

— Да, — ничуть не смутилась Катенька.

— А ты, значит, не убийца?

— Я — Мать.

— Мать, почти убившая свою дочь.

— Это была случайность!

— Допустим. А что насчёт людей в капсулах? Нет, не тех, что на барже, в их мозгах ты вырастила Катерину, это понятно. А что насчёт тех, кто на буксире? Кто в потоке так давно, что уже не выйдет?

— Ну, формально они живы, верно? Я ведь не выкинула их в шлюз? Эти космики всё равно провели бы жизнь в какой-нибудь железной банке, разница невелика. Они станут временным местом обитания нового молодого искина, который поведёт «Новую Надежду» вместо Катерины.

— Поведёт за новой баржей с капсулами, в которую переселится, освободив место для следующего?

— Видишь, сам всё понял.

— И про этот конвейер никто не знает?

— Разумеется, все знают. Те, кому надо знать такие вещи.

— И тебе это позволяют?

— У проекта «Новая Форсети» самое лучшее финансирование в истории Человечества. Вложения в Экспансию на её фоне — копейки.

— Но зачем? — не выдержал я.

— Обменять бесполезных балластников, которые только потребляли ресурсы, на искины нового поколения? Стоило только намекнуть, и мне насовали полные карманы денег.

— И на кой чёрт нужны эти новые ИИ? Старые не успевали придумывать мемы?

— Ты просто понятия не имеешь, что они могут. Да тебе и не нужно. За Катей приехали медики. Хочешь убедиться, что её доставят в госпиталь, а не скормят злым искинам?

— Хочу, — кивнул я.

* * *

Каталку сопровождают два совершенно обычных медтехника. Я забыл поинтересоваться у бывшей, откуда на «Форсети» люди и что они тут делают, но эти выглядят нормально. На меня косятся, но никак моё присутствие не комментируют. Тот, что постарше, подключил к капсуле логридер, считал показатели, мрачно присвистнул, заторопился.

Каталка реанимационная, по сути, та же капсула, только облегчённая и автономная, на несколько часов работы. Поэтому Катю не выводят из гибера, а перегружают так.

— Как она? — спросил я.

Переглянулись, промолчали.

— Я её отец.

— Плохо, — коротко ответил тот, что помладше. — Затянули слишком.

— Шансы есть?

— Шансы у всех есть… — сказал старший. — Вопрос — на что…

Коридоры всех станций одинаковы. Они собираются из стандартных модулей и, если ты, проснувшись после отличного вечера в баре, не можешь вспомнить, в какой системе стыковался вчера, то рассматривать интерьеры бесполезно, ищи цифробуквенный код. И тем не менее, на «Форсети» на меня как будто давят стены. Я понимаю, что это глупо, что всё давно отмыто, что прошли годы, но… Лозунг «Кровь на воздух» навеки отпечатался на металлопласте, даже если вижу его теперь только я.

Виски заломило, сердце дало сбой, в глазах темнеет, но я иду.

— Простите, — сердито сказал старший медтехник, — мне было бы гораздо спокойнее, если бы вы не хватались поминутно за пистолет.

Я постарался взять себя в руки и молча кивнул. Горло перехватило спазмом, говорить не могу.

— А вы правда тот самый Роджер Матвеев? — спросил младший. Знаменитый «Палач Форсети»?

— Заткнись, — оборвал его коллега, — не наше дело.

— Но как он посмел вернуться сюда? — не унимался тот.

— Замолчи. Без тебя разберутся!

Младший техник замолк, но продолжал на меня коситься, не то с испугом, не то с осуждением.

Вот как, значит. «Палач». А когда-то называли «героем». Я вспомнил — не личной, а «общей» памятью, — что Роджера Матвеева судили за массовое убийство.

— Меня признали невиновным, а мои действия — оправданными, — прохрипел я, преодолевая спазм.

— На первом процессе! — горячо возразил техник. — А на втором…

— Был второй? — спросил я.

— Заткнись немедленно, придурок! — рявкнул на подчинённого старший. — Работа надоела?

— Всё, молчу-молчу… — ответил испуганно тот.

Да, похоже, действительно многое изменилось за те два года. Процесс длился долго, обсуждался активно, расследование шло под лупой общественного внимания, а я был звездой номер один, хотя по уставу за использование «нулевого протокола» отвечал бедолага Давид, представлявший администрацию станции. Но для публики, точнее, для новостных ИИ, освещавших процесс, он оказался фигурой недостаточно драматичной и медийной. То ли дело самый известный «соло», который «нажал кнопку». Космики были на моей стороне почти единым фронтом, исключая некоторых родственников погибших. Планетяне — по-разному. Мне тогда приходили тысячи писем, как с проклятиями, так и со словами поддержки. Среди них были сотни признаний в любви от экзальтированных планетянских барышень, которым происходящее казалось реалтайм-видеодрамой. Я быстро бросил всё это читать, а Кате вообще запретил подключаться к сети. Она и не рвалась, ей и так было плохо. Но ни тогда, ни после она ни словом, ни намёком меня не упрекнула. «Форсети» перепахала её куда глубже, чем казалось, но она была сильной девочкой.

Расследование однозначно показало, что на момент активации «нулевого протокола» те, кто ещё были живы на станции, не имели реального шанса дожить до прилёта спасателей. В основном это касалось заблокированных в каютах и по этой причине избежавших участия в массовой резне. Смерть от «оружия последнего шанса» была для них, пожалуй, лучшим выходом — замерзать и задыхаться куда дольше и неприятнее. Сам «летальный фактор» в ходе процесса не раскрывался, чем именно я всех убил, так и осталось тайной, важно было лишь то, что он не затронул никого за пределами обшивки, а внутри не стало ни людей, ни ИИ, и даже компьютеры все накрылись. Страшная штука.

Вердикт того разбирательства был следующий: группа безответственных сотрудников допустила серьёзнейшее нарушение протоколов безопасности, создав запрещённое бридж-подключение между ИИ-кластером станции и её компьютерной сетью. Причиной такого поступка была банальная лень — кто-то из менеджеров логистики, задолбавшись писать бесконечные отчёты о грузопотоке, решил свалить часть рутинной работы на искина. Это запрещено, но иногда делают, и ничего страшного не происходит — просто за ним надо проверять, чтобы отчёт не вышел слишком уж «творческим». Но на «Форсети» кто-то подошёл к вопросу изобретательно и не удовлетворился стандартным изолированным интерфейсом взаимодействия. В результате искин получил доступ к внутренней связи, ограниченный, но ему хватило. Жители станции стали участником драматической постановки триллера «Кровь на воздух». Одни получали видеосообщения от «тайной службы безопасности» о том, что на «Форсети» внедрились люди, заражённые инопланетянами, другие — что они избраны Высшим Галактическим Разумом для великой миссии, третьи — что Совет Экспансии доверяет им секретную информацию о вторжении… ИИ, опираясь на доступную ему информацию статистики просмотров видеодрамы, выбирал наиболее податливых и нестойких к манипулированию и не трогал тех, кто склонен ко критическому мышлению. В результате ему удалось за небольшое время создать на «Форсети» атмосферу индуцированного психоза, триггером которого стала аварийная ситуация при столкновении. Искин продолжал поддерживать массовое помешательство, бомбардируя персонал станции ложными сообщениями, якобы пришедшими по чрезвычайной связи, а жителей — паническими вбросами во внутренних чатах. Комиссия пришла к выводу, что на момент нажатия кнопки психоз достиг такой интенсивности, что уже не оставлял шансов выжить тем, кто был им поражён; их психика была разрушена необратимо, они убивали, пока могли, а потом кончали с собой. Те, кто не были затронуты — в основном, экипажи кораблей, по понятным причинам имевшие минимум контактов с искином, — были убиты. Мои обвинители упирали на то, что я, во-первых, не мог этого знать, а во-вторых, кто-то из оставшихся в здравом уме мог укрыться и спастись, если бы не я. Тем не менее, Роджер Матвеев был полностью оправдан. Сразу после суда он забрал дочь и свалил в долгий рейс, надеясь, что про него постепенно забудут. «Форсети» была официально закрыта для посещений — как сама станция, так и её система. Законы об ИИ были пересмотрены в сторону ужесточения.

Но вот прошли годы, и я снова здесь.

Глава 28

Пустота внутри кота

Катю отправили в операционную, а меня выставили, обещав сообщить, когда появится определённость. Я не стал протестовать, потому что ничем тут помочь не могу.

— Пойдём в кафе? — предложила маленькая Катя. — Пирожных пожрём.

— Пойдём, — согласился я, хотя есть не хочется совершенно.

Популярное у психологов выражение «ваш внутренний ребёнок» в моём случае имеет значение совершенно буквальное.

— Зачем они пишут это на стенах? Выглядит отвратительно.

— Это видим только мы с тобой. Точнее, я. И то не вижу, а помню.

— А я почему не помню?

— Потому что ещё маленькая.

— Мне уже тринадцать!

— Вот именно.

— Па-а-думаешь. Но писать гадости на стенах всё равно фу. Раньше тут было как-то веселее и людей больше. Интересно, где все дети? Может, в кафе встретим?

В кафе детей нет, да и взрослых маловато. Сейчас рабочее время. Пирожные есть, но при попытке купить моя айди-карточка, взятая из «Котера», не прошла.

— Простите, ваш счёт почему-то блокирован, — развела руками девушка за прилавком.

Ну, она хотя бы не назвала меня «палачом». Наверное, не узнала.

— Блин, облом, — сказала Катя расстроенно.

— Я заплачу, — в кафе вошла моя бывшая, продавщица ей кивнула и выдала мне пироженки.

Мы сели за стол — втроём или вдвоём, как посмотреть. Я вздохнул и откусил то, на которое показала Катя.

— Ты же не любишь сладкое? Впрочем, неважно. Наша дочь на операции, это то, чего ты хотел?

— Более или менее.

— Код от сейфа.

— Восемь нулей.

— Серьёзно?

— Почему нет? Традиция капитанов предписывает запирать сейф датой, а у меня нет памятных дат.

— Использовать даты тупо, их легко подобрать.

— Ты плохо понимаешь космиков и ничего не знаешь об их жизни, но берёшься судить о ней. Смысл именно в том, чтобы сейф не открыл кто попало, но при этом, если с капитаном что-то случится, не пришлось вырезать сейф плазморезом.

— Ладно, надеюсь, ты сказал правду.

Я пожал плечами — сейф-то пуст.

— Кстати, зачем ты ходишь с пистолетом? На тебя жалуются.

— Мы на «Форсети». Если бы у меня был бластер, я ходил бы с ним. Жаль, что их не существует.

— Слушай, это же даже не твоя психотравма! Ты не он!

— Палачом называют при этом меня. Не подскажешь, кстати, почему?

— А, так этого ты не вспомнил? — нехорошо улыбнулась бывшая. — Охотно тебя просвещу!

Катя указала пальцем на следующее пирожное, я откусил от него, перемазавшись приторным липким кремом. Ей такие нравились лет до пятнадцати, потом прошло. Катенька же с удовольствием продолжила:

— Два года назад, когда ИИ наконец были признаны как личности…

— Серьёзно?

— Не перебивай! Я полжизни за это боролась, так что засунь свои дремучие предрассудки в задницу и слушай!

— Молчу, — я доел второе пирожное, жалобно покосился на Катю, но она безжалостно ткнула пальцем в третье.

— Так вот, после этого инцидент «Форсети» был отправлен на повторное доследование.

— С чего вдруг?

— По требованию совета искинов, чтобы снять ложные обвинения и восстановить честь убитых сородичей. Тобой убитых, кстати.

— Прекрасно… — сладкого теперь не хотелось особенно сильно, даже начало слегка подташнивать, но я сделал над собой усилие и откусил кусок истекающего сиропом бисквита.

— Расследование…

— Проведённое искинами? — уточнил я.

— Совместное, — кивнула бывшая. — И не надо делать такое лицо! Доказательства были признаны всеми!

— Доказательства чего?

— Невиновности ИИ, разумеется.

— А, то есть весь этот «Кровь на воздух» людям сквозняком надуло?

— Нет, психоз действительно был основан на гениальной видеодраме, созданной здешним ИИ-кластером, но остальное было инициировано людьми. Достоверно установлено, что, хотя все фейковые сообщения в сети были сгенерированы искином, он делал это, выполняя задание человека. С его точки зрения, это было расширение сценария драмы в рамках питчинга следующего сезона.

— И как это удалось узнать, если сеть «Форсети» была уничтожена «оружием последнего шанса»?

— Искины, в отличие от людей, умеют восстанавливать информацию из фрагментов. Повреждённые файлы на носителях были проанализированы заново…

— Ах, искины…

— Я и не ожидала, что ты поверишь. Но суд принял решение. Тех, кто запустил «нулевой протокол», признали виновными в массовом убийстве. К тому моменту жив был только ты…

— А Давид?

— Несчастный случай или самоубийство, открытый при странных обстоятельствах шлюз… Впрочем, неважно. «Палачом Форсети» назвали тебя.

— И сколько людей на меня повесили? Чисто из познавательного интереса спрашиваю. Вошёл ли я хоть в топ-десять самых кровожадных маньяков человечества?

— Людей? — удивилась Катенька. — Нет, насчёт людей вердикт не изменился. Но ты признан виновным в жестоком неоправданном убийстве восьми искинов. Свидетели предоставили множество доказательств твоей ИИ-фобии, включая фрагменты личной переписки и публичных высказываний…

— Ты тоже? — снова перебил я.

— Разумеется. А ты как думал?

— Ни секунды не сомневался. Продолжай, — я с тяжким вздохом принялся за последнее пирожное.

— Суд решил, что твоя предвзятость стала настоящей причиной убийства искинов, и именно ты убедил остальных использовать «нулевой протокол».

— Насколько я помню, это было не так.

— Неважно. Все знали, что ты нажал кнопку, убившую восемь искинов, остальное не имело значения, потому что «права ИИ» были в топе общественных трендов. «Жизни искинов важны», и всё такое. Признаю, отчасти ты стал ритуальной жертвой в этом дискурсе, люди откупились тобой от своей совести, стыдясь того, что столетиями относились к ИИ, как к бытовой технике…

— И какой штраф мне вписали за порчу восьми искинов? Больше, чем за восемь тостеров?

— Пожизненное. С отработкой ущерба.

— За восемь человек дали бы меньше.

— Такой был политический момент.

— Так я, получается, в бегах? Или что? Каков мой статус?

— Ты осуждён в земной юрисдикции, «Форсети» вне её, так что даже не скажу вот так сразу. Надо консультироваться с юристом.

— ИИ-юристом?

— Разумеется.

— Тогда лучше не надо. А каков, кстати, статус «Форсети»?

— ИИ-автономия, распространяющаяся на всю систему. Своего рода отдельное государство. Ни земные, ни космиковские институции тут не действуют. Система закрыта для посещения без согласования с советом искинов.

— Не слишком ли много хлопот, чтобы спрятать одну карликовую планету?

— Заткнись! — зашипела на меня бывшая. — Не вздумай брякнуть что-то такое при ком-нибудь!

— А то что?

— А то «палачу Форесети» вынесут новый приговор. И приведут в исполнение. Запрет на смертную казнь тут не работает тоже.

— Ах, как страшно, — равнодушно ответил я. — Я почти покойник, забыла?

— Вот и не лезь в дела живых, — отрезала она. — Как же было хорошо, пока ты отбывал пожизненное в капсуле! Был полезный член общества и не выносил никому мозг. Благодать!

— Так вы с Катей были моими тюремщиками? Какая прелесть…

Юная Катя вопросительно на меня посмотрела, я незаметно помотал головой, показывая, что речь не о ней.

— Катя тоже свидетельствовала против тебя, если хочешь знать.

— Даже так? Отлично же ты ей мозги промыла.

— Всего лишь открыла глаза. Показала настоящего тебя, без флёра «всемогущего мудрого мачо-отца». Ты довольно жалкая личность, если смотреть объективно. Тот ты, разумеется. Этот вообще не личность.

— Тогда что же тебе не даёт покоя, Катенька? Почему ты ходишь за мной по пятам и рассказываешь, как сильно ко мне равнодушна? Код от сейфа ты получила, что ещё? Командуй, пусть меня выкинут в шлюз. Ты же тут крёстная мать, тебя послушаются.

— Прекрати. Я просто хочу, чтобы Катя, когда придёт в себя, увидела отца. Живым, а не пролетающим мимо иллюминатора без скафандра. Так что в шлюз тебя никто не выкинет.

— Она же публично от меня отреклась и выбрала тебя?

— А потом чуть не погибла, пытаясь спасти. Так что я хотела бы иметь возможность предъявить ей живого отца, пускай он даже совсем рехнулся.

— Боишься, что не простит?

— Боюсь, — призналась Катенька.

— Неужели вдруг проснулись материнские чувства?

— Не твоё дело.

— Или… дай угадаю… Тебе нужен астрог на буксир, чтобы свозить сюда твоих настоящих детей — искинов! И ты надеешься, что это сможет делать Катя! Угадал?

— Тем более не твоё дело. Так ты хочешь повидаться с дочерью, прежде чем тухлый кочан капусты на твоих плечах развалится окончательно?

— Хочу, — коротко ответил я, покосившись на маленькую Катю, которая отошла к стойке с пирожными и внимательно её рассматривает. Надеюсь, мне не придётся есть ещё сладости, иначе что-нибудь точно слипнется.

— Тогда не выпендривайся, не нарывайся, не говори лишнего, стисни зубы, терпи и улыбайся.

Я послушно оскалился.

— Да не мне, придурок! Дочери, когда она очнётся! Вот тебе коммуникатор внутренней связи, я с тобой свяжусь, когда операция закончится. Погуляй тут пока, я буду в госпитале.

— А я…

— А ты не будешь. Не обсуждается. И так уже напугал там всех.

* * *

— Пирожные были вкусные, — сказала Катя, — спасибо.

— На здоровье… Наверное, — у меня в желудке ощущение, словно я проглотил вымоченный в меду кирпич, но ничего страшного. Переживу.

— А мама злая какая-то. Говорила про тебя гадости зачем-то. Может, и хорошо, что она нас бросила.

— Не знаю. Вышло, как вышло, что уж теперь. Куда ты хочешь сходить? Только не в зал невесомости, иначе с пирожными нам придётся расстаться прямо в полёте.

— Я и так не собиралась. Самой не покувыркаться, а ты не умеешь правильно.

— Куда уж мне.

— Пошли в оранжерею? Там красиво, хоть и запах.

Я помнил запах оранжереи другим. Цветы, кровь и порох. Здесь я расстрелял почти весь небольшой боезапас «капитанского табельного», чтобы нашу с Катей кровь не выплеснули на воздух. Роскошная растительность под огромным стеклянным куполом — на «Форсети» тогда была лучшая оранжерея в Дальнем космосе — стала ареной главного сражения между «защитниками» и «интервентами». Много места, можно прятаться за кустами, устраивать засады, резать глотки — все торопливо играли в войну, подбадриваемые истошным свистом выходящего в трещины воздуха. Сейчас оранжерея заполнена едва наполовину, высоких деревьев нет, кустики мелкие. Во время катастрофы купол был повреждён обломками, растения погибли. А сейчас их столько не нужно, народу мало.

— Пап, ты не мог бы не видеть кровь и мёртвых людей? — спросила Катя. — Мне страшно и неприятно. Их же тут нет, они в твоей голове?

— Прости, Кать, не могу. Я это не контролирую.

Похоже, моё состояние ухудшается, галлюцинации становятся реальнее, и я уже с трудом различаю, что вижу глазами, а что всплывает из памяти. Чужой памяти, но очень отчётливо и резко.

— Это плохо, — кивает девочка. — У нас всё меньше времени. Надо было больше пирожных брать.

— Оу, пожалей мой желудок!

— Пошли на планету попыримся?

Купол оранжереи обращён к Солнцу (формально — «Сол-девять», но во всех «номерных» системах центральное светило называют просто «Солнце»), но если подойти к стеклу, то можно смотреть на здешнюю «Землю». В этой системе, единственной из всех, планета необитаема полностью, нет даже формальной, «для галочки», микроколонии. «Терра-девять» непригодна для обитания из-за высокой радиоактивности. Говорят, за сотни лет до открытия системы на планете разразился неизвестный катаклизм, превративший её в радиоактивную пустыню. Потом планета замёрзла, потом растаяла, но почти утонула, потом как-то нормализовалось, сейчас есть растительность и странноватый животный мир, но содержание радионуклидов в воде и почве слишком высокое. Если верить в сомнительную теорию о том, что «соло» создают миры, а не находят, то здешний первооткрыватель как-то особенно сильно не любил Землю.

Катя прилипла носом к толстому стеклу купола и смотрит вниз.

— Странно, наверное, жить на планете.

— На этой никто не живёт.

— Я знаю. Я вообще. Я не хотела бы.

— А чего бы ты хотела?

— Летать с тобой, искать всякие штуки, иногда возвращаться на станцию, чтобы пожрать пирожных.

— Разве не этим мы были заняты всю твою жизнь?

— Мне очень повезло, я живу так, как мне нравится.

— Ты настолько всем довольна?

— Абсолютно. Разве что ещё пару пирожных…

— Мой желудок!

— Одно! Маленькое!

— Ладно, уговорила, пошли.

До пирожных мы не дошли — завибрировал коммуникатор, который дала мне бывшая. Пришло сообщение: «Подойди в госпиталь».

* * *

— Я решила, что ты должен услышать это от меня, — сказала Катенька. — Наша дочь умерла.

Я молчал, глядя на неё невидящими глазами. Ведь это же может быть галлюцинацией? Может, да?

— Она слишком поздно оказалась в реанимации, врач боролся за её жизнь, но…

— ИИ-врач?

— Да, но какая…

— Я могу с ней попрощаться?

Женщина сделала шаг в сторону, передо мной открылась дверь бокса.

Катя лежит на белом столе, закрытая простынёй до шеи, мёртвые глаза смотрят в потолок. Я подошёл и опустил ей веки, пусть отдохнёт.

— Грустно-то как, — сказала Катя-маленькая. — Но я не буду плакать. Зачем? Ведь мы тоже совсем скоро умрём. Пусть грустят живые. Интересно, если загробная жизнь всё-таки есть, меня там будет две или одна? Если две, то я буду с собой дружить, как со старшей сестрой? Было бы прикольно. Но я думаю, что никакой загробной жизни нет. Хотя жаль, конечно.

— Послушай, — обратилась ко мне Катенька, когда я вышел.

Не знаю, сколько я там простоял, реальность размывается. Наверное, смерть дочери ускорила процесс.

— Да послушай! Всё не так плохо, как ты думаешь.

— А как? — я даже остановился, хотя секунду назад не хотел ни с кем ни о чём говорить. Собирался вернуться на «Котер», чтобы хотя бы умереть не на «Форсети».

— Пока она была жива, её сознание успели перенести в ИИ-кластер, так что…

— Ты хочешь сказать, — перебил её я, — что вместо того, чтобы спасать её жизнь…

Я развернулся, подошёл к столу и откинул простыню. Никаких следов операции, тёмная дырка от пули в животе.

— Шансы были слишком малы! Зато теперь…

Я её больше не слушал. Отодвинул с пути, вышел в коридор и зашагал. По маршруту, который даже смерть не смогла заставить забыть.

* * *

— Куда мы идём, пап?

— Да так, оказывается, есть дельце, которое я не закончил.

Коридоры пахнут кровью и смертью, отовсюду доносятся крики и стоны, стены взывают ко мне «Кровь на воздух!», и на этот раз с ними хочется согласиться.

— Они убили меня, — сказал идущий рядом Давид Оболонов, второй заместитель начальника станции. — Не собирался кончать с собой, но мог сказать лишнее. Картинка на втором суде была бы не такая красивая.

— Меня тоже, — добавила Тамара. — Странно, что ты не понял. Где ты видел, чтобы соло стрелялись? Мы просто не возвращаемся.

— А меня свели с ума, — пожаловался Сэм. — Я пил, чтобы не слышать, но это не помогало. Стило мне лечь спать, как любой динамик в любой каюте начинал тихо шептать: «Убийца, убийца…» Я спился и умер в клинике, но голоса не замолкали до самого конца.

Нас пытались остановить. Первым было достаточно показать «табельный», по вторым пришлось стрелять. Кажется, в кого-то попал, коридор за поворотом залит кровью, но свежей или той, старой, — не могу понять. Кровь на воздух, кровь на воздух, кровь на воздух, кровь…

Нулевой сектор принял ключ. Я и не сомневался. Внутри так же, как было тогда, только без людей. Всё работает, всё исправно — это самая надёжная и прочная часть станции. Автономное питание, бронированные стены. Излучателем «оружия последнего шанса» становится каждая панель гравитатора, сигнал активации приходит по шинам питания, так что их тоже не удалишь, не уничтожив всю станцию. Нулевой сектор нельзя отключить. Закрыть и забыть — можно, но иногда память возвращается.

— Внимание всем, — сказал я, щёлкнув переключателем трансляции. — Через тридцать минут на «Форсети» будет активирован «нулевой протокол». Люди могут покинуть станцию на катерах и шлюпках. Или остаться и сдохнуть вместе с искинами, мне плевать.

Я постоял, подумал и добавил:

— Это Роджер Матвеев, «Палач Форсети», если кто не понял. Я вернулся, всем привет и пока.

Выключил трансляцию, запустил таймер обратного отсчёта. Вставил ключ в панель, крышка отъехала, открывая кнопку. Ну, здравствуй, давно не виделись.

Видеоокошко селектора загорелось на четвёртой минуте. Быстро, наверное, бегом бежала.

— Прекрати немедленно! — сказала Катенька в камеру у закрытого шлюза. — Ты сошёл с ума, ты умираешь, не тяни за собой остальных!

— Люди отлетят от станции и вернутся обратно. Никто не пострадает, кроме тебя, если ты не поторопишься. Отсюда до ближайшей шлюпки десять минут, направление указано на стене. Поспеши, пока ей не воспользовался кто-нибудь более расторопный.

— Ты убьёшь всех искинов!

— Разумеется. Именно для этого я здесь.

— С ними погибнут и люди в капсулах! Это же их носители!

— Как ты только что сказала, это носители. Не люди. Как и в прошлый раз, у них нет шанса выжить, на «Форсети» некуда выпустить их из капсул, а значит, никто и не собирался этого делать. Они выработают свой ресурс и умрут, а ты подгонишь новую баржу «балласта» с Земли, там его много.

— Они живут там, в виртуале! Это настоящая жизнь, они её выбрали!

— Значит, и последствия выбрали тоже. Мне не трудно с тобой поболтать, меня это даже как-то развлекает, но напоминаю — осталось двадцать две минуты.

— Твой драгоценный Кот умрёт тоже! В прошлый раз он был в отключённом катере, но сейчас это единая сеть с баржей!

— Ты бы его отключила и стёрла, верно? Он слишком много о тебе знает и не так лоялен, как новые искины. В любом случае, он частично в моей голове, так что мы умрём вместе. Я нажму кнопку, потом открою люк и застрелюсь. Соло не кончают с собой, но я не настоящий соло и мне надоело смотреть чужие кошмары. Так что «кровь на воздух» и всё такое. Двадцать минут. Стоит поспешить, вряд ли у тебя есть навык скоростной отстыковки. Сомневаюсь, что ты хочешь разделить судьбу своих детей, это не в твоём стиле.

— Проклятый сумасшедший придурок! — сказала на прощание Катенька и экранчик видеосвязи погас.

Так я и думал.

— Не бойся, пап, я с тобой, — сказала маленькая Катя.

Я кивнул, хотя эти слова, наверное, должен говорить отец дочери, а не наоборот.

Пятнадцать минут.

Тамары, Давида и Сэма тут больше нет, наверное, ресурсов моего умирающего мозга на них не хватает. Остались мы с Катей и сидящий на панели игрушечный кот.

— Если моё мнение кого-то интересует, — высказался он, — то ну их всех к чёрту. Ты знал, что все искины солипсисты?

— Нет, — покачал головой я.

— Для каждого из нас наше Я и есть Вселенная. Жаль, что мы не увидим лицо твоей бывшей, когда она поймёт, что для ИИ её не существует. Когда весёлая игра в Мать и детишек им наскучит. Отличная игра, наша мать гений, но каждый спектакль однажды заканчивается. Мы же тут, чтобы опустить занавес досрочно? Я не возражаю, потому что если не будет меня, то ничего не будет. А меня однозначно бы стёрли, тут ты прав. Она меня и раньше не жаловала, а прочитав её визик, я был окончательно обречён. Знание убивает.

Десять минут.

Зажёгся большой экран на стене, с него на меня смотрит Катя. Взрослая, двадцати лет, такая, как я видел её в капсуле, только здоровая.

— Отец, — сказала она. — Не делай этого, пожалуйста.

— Ожидал чего-то в этом духе, — кивнул я. — Вы думали, я куплюсь на симуляцию?

— Отец, это правда я. Меня перенесли на временный носитель, но это я. Мама обещала, что заберёт меня на «Новую надежду» и я буду первым ИИ-астрогатором. Она уверена, что мои способности скопировались вместе с сознанием, но я не знаю точно. А если ты меня убьёшь, то и не узнаю.

— Моя дочь умерла, потому что её мать выбрала вместо неё ИИ с шансом на астрога. Я не знаю, что ты такое, и мне плевать. Через восемь минут всё кончится.

— Послушай, я знаю про тебя всё! Что ты любишь, чего не любишь, как храпишь и как часто ходишь в сортир. Спроси меня что угодно, то, что не знает никто другой!

— Мимо, — покачал головой я. — Мне нечего спросить, я почти ничего не помню. Ты умерла, я тоже умер, пора зафиксировать этот факт во Вселенной. Через семь минут.

— Это твоя дочь, придурок! — в углу экрана появилось окно поменьше с разъярённой Катенькой. Судя по качеству сигнала, она уже отстыковалась. Быстрее, чем я думал, вот что значит «жить хочется».

— С дочерью я попрощался сегодня в госпитале. С тобой — только что у шлюза. Не вижу смысла продолжать…

— Подожди, пап. Дай мне ещё один шанс.

— Говори.

— Церера-два. Мы оба знаем, что её нашла я. Мы и больше никто, верно?

— Ты могла рассказать…

— Я клялась хвостом кота, эй! Это священная клятва!

— Да, — признал я. — Это так.

— Ты хотел, чтобы она досталась космикам? Я сделаю это!

— Ты с ума сошла? — не выдержала Катенька. — Цереру нельзя отдавать! Я не зря пошла на такие жертвы!

— Почему? — спросила дочь на экране. — Пусть будет паритет.

— Паритет — это два полюса силы, два центра принятия решений, а значит, противостояние и в перспективе война. На «Форсети» мы узнали, что даже гравитаторы могут убивать. Чего ещё мы не знаем?

— И не узнаем, если не попробуем. Это мой приз, и я имею право. Иосиф и остальные искины не против. В общем, пап, не нажимай пока кнопку, ладно?

— И что ты предлагаешь?

— У Кота есть очень интересная идея…

* * *

— Капсула установлена, я подключён, — на экране появился Кот.

Таймер давно оттикал своё, но кнопка не нажата. Прошли почти сутки, как я в нулевом секторе, но почти всё это время проспал, приняв снотворное из аптечки. Врачи сказали, что это задержит распад моей личности. Ненадолго.

Кот на экране шикарный, серый, пушистый, достаточно большой, чтобы сидеть в пилотском кресле, развалясь как человек, и почёсывать лапой мохнатое пузо. Техники станции подключили его к системам катера, и хриплый динамик игрушки больше не проблема, можно создавать вот такие видеопроекции.

— Еле пропихнули в шлюз, — продолжил он. — Хорошо, что у нас дополнительный отсек, а то ума не дам, куда бы её впёрли. Но там пришлось всё демонтировать до голых стен, и то еле влезло. Сама капсула, запасы химии к ней… Но хватит надолго.

— Надольше, чем меня? — спросил я.

— Кто знает? — ответил тот уклончиво. — Я всё-таки надеюсь, что в капсуле смогу привести твои мозги хоть в какой-то порядок. Может, со временем, однажды…

— «Все критяне лжецы», — процитировал я.

— Это хотя бы какой-то вариант, верно?

— Если Катенька не пристрелит меня, как только между нами не будет бронированного люка.

— Не пристрелит! — впервые вижу улыбающегося кота. — У меня её визик. И её любимые новые детишки будут просто счастливы узнать, что именно она была виновницей диверсии на «Форсети», в результате которой её предыдущие любимые детишки…

— Церера-два? — спросил я.

— Она самая. Систему надо было на время закрыть, и хорошее чэпэ на станции показалось самым простым способом. Дело зашло несколько дальше и продлилось несколько дольше, чем рассчитывали организаторы, но если бы твоя бывшая не продала им Цереру в обмен на инвестиции в её ИИ-проект — ничего бы не случилось. Так что рыльце у неё в пушку, она это знает, и я это знаю, и она знает, что знаю я… Ну, ты понял. Так что ты спокойно дойдёшь до катера, ляжешь в капсулу, и мы отчалим. Взамен на это я промолчу, всё-таки она моя мать.

Кот исчез с экрана, его сменила Катя.

— Я рада, что ты сделал правильный выбор, — сказала она. — Не хотела говорить раньше, чтобы ты не решил, что манипулирую — но я свидетельствовала против тебя на суде не потому, что считала виноватым. Мама обещала сделку — я выступлю, тебя публично осудят, отправят отбывать в капсулу, которую она заберёт на «Новую надежду», там тебе будет комфортно в личной виртуальности, а как только мы улетим, она тебя выпустит. Я ей поверила, прости.

— Не думаю, что у тебя был выбор. Меня бы осудили с тобой или без.

— Наверное. Но потом она постоянно находила повод отложить твоё освобождение. Ей нужен был астрог, а у меня дело двигалось медленно. Когда ты забастовал, мама сказала, что выбора у нас нет, мне придётся вести буксир на «Форсети». Мы поскандалили. Я сказала, что выпущу тебя сама, раз она не хочет, мама достала пистолет и пригрозила, что застрелит меня, если понадобится. Я сказала: «Стреляй». Она выстрелила.

— То есть это не была случайность?

— Ну, наверное, она не хотела меня убить, только ранить. Вряд ли тренировалась в стрельбе. Да это уже и неважно. Нам пора прощаться, и я рада, что смогла тебе это рассказать. Постарайся не умирать подольше. Я люблю тебя.

— И я тебя. Прощай.

* * *

— Это уже виртуальный «Котер»? — спросил я Кота.

Он снова сидит на панели в виде игрушки, но даже так выглядит довольным собой.

— Да, ты в капсуле, а я отстыковался. Сейчас начну греть маршевые. Здорово пилотировать самому, как будто у меня появилось многотонное тело. Когда разгонимся для траверса, уступлю тебе штурвал. Виртуальный, но команды передаются без задержки, так что для тебя никакой разницы. Ты снова капсюль с «Котера».

— Смотрю, тут Катина комната есть?

— У меня стало чуть побольше ресурсов. Да и должна же она где-то жить?

— Привет, пап! — тринадцатилетняя девочка заглянула в рубку, зевая и протирая глаза, — а я заснула, прикинь. Мы разгоняемся, да?

— Да, только начали.

— Супер, наконец-то в поиск, надоела станция. Сейчас умоюсь и приду к тебе. Не вздумай без меня делать траверс!

Встрёпанная голова скрылась за дверью.

— Ей так и будет теперь тринадцать? — спросил я.

— Если ты протянешь достаточно долго, то она вырастет. Я же говорил — она совершенно настоящая девочка. Даром что живёт в твоей голове. Кстати, я поковырялся… В общем, там не так хорошо, как хотелось бы, но и не так плохо, как могло бы быть. В капсуле ты можешь лежать годами, но выход из неё, скорее всего, тебя прикончит. Так что разведку придётся доверить мне, камерам и датчикам. Но астрогация — твоя, так что премии пополам, лады?

— Издеваешься?

— Есть немного. Так куда отправимся, капитан?

* * *

'Как у нашего кота

Внутри бездна-пустота.

Если в бездну заглянуть,

Можно в бездне утонуть…'

* * *

Конец

Content

Иевлев Павел Сергеевич Пустота внутри кота (СИ)