Кисельные берега

Глава 1

Вот вы говорите:
"Живется, как в сказке",
Но сами судите,
Легко ли в ней жить…

Песня Алисы из м/ф «Алиса в Зазеркалье»

Если бы её спросили – ну, потом, как-нибудь впоследствии, извлекши за уши из той переделки, в которую она сверзилась так же глупо и неожиданно, как муравей в лейку, - каким было утро того знаменательного дня, она бы затруднилась с ответом.

Она сдвинула бы брови, побарабанила пальцами по подлокотнику кресла: что значит КАКИМ? Утро и утро…

Ну, - постарался бы подтолкнуть предполагаемый дознаватель, - свежим? солнечным? наполненным пеньем птиц? может, запахами цветения? – всё-таки лето! Летние утра весьма замечательны…

Не помню я ничего такого, - пожала бы она плечами, - не обратила внимания… А! помню, по дороге гаишник остановил за превышение скорости и долго нудился, читая нотацию. Само собой, я его послала. А он, гад - в отместку, не иначе - выписал штраф. Козёл…

Хм… И это всё? Все впечатления? Все воспоминания, оставшиеся от начала самого невероятного приключения в вашей жизни?

Именно так. Хотя… До того, как этот козлина меня остановил, утро казалось началом многообещающего дня: пара деловых, весьма перспективных встреч, совещание по финансовым итогам полугодия, где я планировала блеснуть обстоятельным докладом и вечерний приём в «Астории»… О-о-о!.. Каким обещал быть день!! – в апофеозе самореализации и блеске деловой активности – эх… Думаю, это он во всём виноват.

Кто?

Да гаишник этот! Это он, зараза, перебил мне всю удачу! Поэтому я встряла во внезапно, из ниоткуда свалившееся на меня дерьмо и выбраться из него не могу! Вы… мне поможете? Скажите, вы ведь навсегда меня вытащили оттуда? Не вернёте?..

Эй, постойте – о чём вы? У нас ведь чисто гопотетический разговор, запамятовали? Мы всего лишь предполагаем: что сказали бы вы после нескольких дней испытания, если бы у вас была такая возможность. То есть, если бы вас кто-то спросил…

Ах, да. Действительно, гипотетически… Ну так если бы спросили, я бы ответила – виноват чёртов гаишник!

Послушайте, что за ерунда в самом деле! При чём здесь этот парень? Он всего лишь добросовестно выполнял свою работу…

А кто при чём? Я что ли?..

Э-э-э… Ваша логика, честно говоря, несколько сбивает меня с толку… Давайте лучше продолжим. Итак, попробуем снова вернуться мысленно в то утро и постараемся вспомнить: нехорошее предчувствие? судьбоносный знак? Может, вы ощущали странное волнение, вас посещали неожиданные мысли о смысле жизни, желание изменить свой путь? Может, щипало в носу и тянуло всплакнуть?

Чиво??? Тянуло всплакнуть о смысле жизни? Что за бред! Я, как всегда, встала по будильнику, приняла душ, позавтракали семенами чиа, запаренными в парном молоке прованских лисиц, сверилась со своим бизнес-графиком, села в машину и отчалила в офис. По дороге заскочила к маман, завезла ей свой старый ноут – она просила для работы. Вот и всё.

А… что, собственно, вы хотите от меня услышать?..

* * *

Ветер качает бамбук.

Спит здравый смысл потомка…

Разумно ли бабушку злить?

Из лирики странствующего поэта

Кагаякаши Прославленного, собирателя сказок, легенд и тостов*

---------------------------------------------------------------------------------------------

* Благодаря его неустанным трудам, любознательности и всеведению до нас дошла эта история, записанная знаменитым поэтом в ритме божественного хокку.

Молодая дама, вся из себя «на стиле», изящно отклячив затянутый в офисную юбку зад, хлопнула дверцей красного «ягуара». Потом одёрнула жакет от Valentino благородного цвета плесени и, размахивая, словно знаменем, хвостом длинных волос, крашеных в радикально чёрный цвет и отутюженных в дорогих салонах до состояния синтетического сияния, направилась к подъезду. Каблуки красных, в тон автомобилю, туфель из перчаточной кожи попирали намытую дворником тротуарную плитку по-деловому уверенно.

- Чё стоим, гляделками блымкаем? – осведомилась она у завороженных её приближением подростков на трюковых недовеликах. – А ну быстро подвинули своих уродцев! Дорогу перегородили – пройти негде…

Мальчишки молча посторонились.

- Это кто? – поинтересовался один у другого, щёлкнув пузырём жвачки вослед дивному виденью, оставившему после себя шлейф дорогущего парфюма – густого, хоть топор вешай.

Его приятель принюхался и чихнул:

- Кажись, дочка тёть Нади Волошкиной из тридцать пятой… Ну этой, которая всё по квартирам ходит – то луковицы у неё нет, то соль кончилась – а сама станет в дверях и трындит, не избавишься… К вам не приходила, нет? У меня матушка вешается, как её на пороге видит…

- А-а-а… - протянул второй без интереса, запрыгав на своём верном скакуне по подъездным ступенькам вниз. – Так понятно, почему она к соседям ходит потрындеть. С такой-то доченькой особо не побазаришь – она тебя вчетверо свернёт и на локоть намотает. Сучка та ещё, видать…

-------------------------------------------------

… - Привет, ма! – провозгласила дама в красных туфлях, отперев тридцать пятую квартиру своим ключом и сгружая на обувную полку корф с ноутбуком. – Ты дома?

Испуганное лицо с мелкими чертами и в мелких кудряшках перманентной завивки выглянуло из приоткрывшейся двери в кухню.

- А, Кирочка… - пролепетало лицо, освещаясь приторной улыбкой.

Дверь скрипнула, выпуская хозяйку целиком:

- Как славно, что ты приехала, - прошелестела она неуверенно, почему-то понижая голос до предобморочного регистра. – А я и забыла совсем, что ты сегодня… обещалась…

Кирочка настороженно замерла…

- Торопишься, наверное, - продолжала елейно шепотать мать, жалобно улыбаясь и тесня гостью к двери, - на работку? Всё работаешь да работаешь, с матерью некогда даже позавтракать… Ну это ничего, это слава богу – дело молодое, дело хорошее, ты у меня такой молодечик славный, такая умничка!..

«Умничка» обвела подозрительным взглядом прихожую и ткнула саблевидным маникюром в пенсионерские босоножки на входе:

- Она что, здесь?

Мать виновато потупилась, теребя рюши розового пеньюара.

- Детка, так получилось… Ты ж знаешь её – нагрянула совершенно неожиданно – сегодня в пять утра! Ужас просто какой-то… Я хотела тебя предупредить, но… совсем забыла, что ты заедешь пораньше… Солнышко, Кирочка, ты…

Стеклянная дверь в гостиную жалобно звякнула, приложившись о стену в зелёно-золотых ромбах и явив взорам собравшихся виновницу утреннего замешательства. Высокая и поджарая, словно английская скаковая лошадь, пожилая женщина с коротко стрижеными седыми волосами вальяжно оперлась на косяк. Она картинно изогнула руку с сигаретой в длинном янтарном мундштуке и с сомнением оглядела застуканных в прихожей домочадцев. Её длинный шёлковый балахон с изображением колеса Дхармы на плоской груди загадочно переливался в лучах утреннего солнца.

- Сколько можно! – прошипела Кира. – Сто раз просила тебя не курить в квартире. Совершенно неисправима!

- И тебе доброго утра, внученька, - выцветшие от возраста голубые глаза смотрели холодно и насмешливо. – Ты тоже. Не меняешься, - она молча посторонилась с прохода, демонстрируя непререкаемую необходимость пройти всем в комнату и отдать долг родственным отношениям посредством натужной беседы.

Кира фыркнула и, не разуваясь, стремительно прошагала мимо дамы с янтарным мундштуком.

- Неожиданно, - резюмировала она, плюхаясь на диван и закидывая ногу на ногу. – Ма говорила, ты, вроде… - она брезгливо скривилась, - в каких-то тундрах шаришься. Кхм… Чего ты там забыла? Комсомольскую романтику времён строительства ПАМа?

- БАМа, осведомлённая ты наша, - бабка стряхнула пепел в антикварную вазочку. Мать в ужасе закатила глаза. – Я работала на Камчатке с вулканологической экспедицией, меня привлекли в качестве научного консультанта… Нынешнее-то образование оставляет желать лучшего, специалисты в дефиците – ни для кого не секрет. Вот и ходят на поклон к нам, пенсионерам, не дают упокоиться с миром…

- Ммм… - стильная Кира, стильно скучая, демонстративно уставилась в сторону окна. – Ясно. И как оно там?

Голубой взгляд сверкнул из-под опущенных век:

- Тебя это правда интересует?

Девица дёрнула плечом:

- Мне, в общем-то, пополам.

- Я так и думала, - бабка уселась в кресло с высокой спинкой и перезарядила мундштук. – Кроме твоего стеклянного офиса и дорогого шмотья тебя чем-то заинтересовать ещё возможно?

- Ну начинается!..

- Лизавета Константиновна! – испуганно замельтешила мать. – Кирочка на работу опаздывает!.. Может, как-нибудь… ну… потом… Это… Сядем, поговорим…

Бабка пожала плечом: она в этих разговорах смысла не видела, потому не возражала отложить. Но Кирочке шлея уже попала под хвост:

- Как же мне насточёртило выслушивать эти твои подколки! Можешь хотя бы в один из своих приездов обойтись без них? – она яростно хлопнула по дивану ладонями рядом со своими стройными ляжками, затянутыми в тонкие, словно паутина, чулки. - Хватит! Достала, блин!.. Всё давно я уже уяснила - всё, что ты пыталась донести: твоя единственная внучка не оправдала высоких ожиданий! Не удалась в своего супер-пуперского папеньку и не унаследовала гениальность и благородство рода Волошкиных! Ну и хрен бы с ними со всеми – слышишь? Хрен с ними! Сдались они мне сто лет со своим никчёмным пафосом! Я и без него замечательно живу – и мне не дует, ясно? Живу как хочу и как умею! А умею так, как немногие – у меня карьера! у меня заработок – такой, какой вам, проповедникам нищебродским и не снился! И квартира в центре, и езжу я не на говне голимом, а на «ярике» между прочим! И не на дачу картошку копать, а в Монтик и на Лазурку! Потому что в любовниках у меня не монтёр Коля – золотые руки, а генеральный дирек огромной компании – золотой, блин, кошелёк! Поняла? И мне плевать, что ты по поводу всего этого думаешь!..

- Кирочка… - простонала мать.

- …Мне твоя совковая мораль, - продолжало орать дитятко, - нахер не упала! Я современный человек современного общества – у меня другой взгляд на жизнь! А ты со своими вулканами устарела, как галоша – никому это сейчас не нужно! Усвой это уже наконец!..

Она резко откинулась на спинку дивана и замолчала, переводя дух.

Лизавета Константиновна спокойно затянулась и элегантно отвела руку с мундштуком.

Мать трепетала в углу, то краснея, то бледнея, то хватаясь за сердце и нервно дёргая пояс халата:

- Боже мой, - прошептала она с вечной скорбью в голосе, - зачем ты так, детка? Разве можно так с бабушкой?..

- Ой, ладно! – отмахнулись от неё раздражённо. – Говорю, как есть. Считаю, надо рубить правду в лицо, невзирая на глупые предрассудки относительно этих… как его… патриархальных семейных ролей… А вы что ж, предлагаете мне складывать губки бантиком и подмахивать в ответ? Так с себя начните! Бабушка, вон, никогда особо не щепетильничала, чморя меня в каждый из своих нечастых приездов…

- Милая моя, - голос матери дрожал, - ну как ты можешь! Чморила – какой ужас… Бабушка просто пыталась объяснить тебе…

- Оставь! – бабушка повелительно махнула рукой снохе. – Девочка совершенно права…

Она снова затянулась и стряхнула пепел в круглый аквариум-рюмку. Младшее поколение настолько не ожидало услышать нечто подобное, что даже не среагировало на диверсию в отношении унылой и одинокой золотой рыбины, выполняющей декоративную роль необременительного питомца.

Открыв рот, они таращились на аскетичное лицо с впалыми щеками, вполне органично дополняющее собой буддистский символ просветления, переливающийся шёлковыми бликами под острым подбородком…

- Всё верно, всё верно, девочки… - она вскинула подбородок и оглядела присутствующих задумчиво, полуприкрыв веки. – В том, что выросло из Андрюшиного отпрыска… да, есть, пожалуй, изрядная доля моей вины… Я слишком была занята собственной жизнью, слишком доверилась, Кира, в деле воспитания ребёнка твоей матери - откровенной дуре, чего уж тут скрывать… Начиная с того, что дала она тебе это целлулоидное имя и заканчивая тем, что вырастила из тебя пластмассовую куклу. А я не вмешалась… Наезжала изредка… только для того, чтобы констатировать свершившееся, мда… И продолжаю всё ещё вести себя весьма безответственно. Хотя… теперь-то не поздно ли спохватываться? А, девочки? – она задумчиво почесала кончик носа. – Пороть ребёнка надо, когда он поперёк лавки лежит, а не… Сколько тебе лет, кстати?

Кира отмерла. И подскочила с дивана, пнув ногой пуфик:

- С меня хватит…

- Ей двадцать пять, Лизавета Константиновна, - угодливо отчиталась сноха. – А… вот вы говорили сейчас, что мать… как бы, ну… Неужели вы меня имели в виду? Позвольте, но я не согласна! Должна заметить, что…

- Ну-у… Двадцать пять – это ещё не страшно, это поправимо ещё… Правда, увещеваниями и поркой дело не поправить. Радикальные меры нужны, мда… Ибо представления о жизни сложились и уже принялись окостеневать, обдуваемые тщательно настроенным климат-контролем социальной среды…

- Как же достал меня этот бред!

Кира, энергично виляя подтянутыми в дорогом фитнес-клубе ягодицами, ринулась к выходу. Где и впечаталась на полной крейсерской скорости в распахнутые объятия невысокого мужичка с седыми пышными буклями и прожелтевшими от табака моржовыми усами. Его румяное лицо сияло.

- Ирочка! – пророкотал он низким, полковничьим голосом, привыкшим отдавать команды на плацу. – Ух ты, деваха какая выросла! Хороша, хороша… Знал, что подружимся, дочка, знал!..

- Нас Кирочка зовут… - поправила мать, испуганно растягивая губы в подобие улыбки.

- А? Кто? Ну да, я и говорю!.. Ох и красавица – вся в бабку свою! – он игриво подмигнул Елизавете Константиновне.

Кира выбрыкалась из железных объятий:

- Да пустите же! Вы кто? Кто это ещё?!

- Деточка, - мать суматошно заметалась по комнате в процессе бессмысленной суеты по перестановке вазочек и сухоцветов дрожащими руками. – Это – познакомься – Фёдор Аполлинарьевич, бабушкин э-э… Они, собственно, приехали для того, чтобы… э-э…

- Фу ты, Надежда! Чего мыкаешь-то да экаешь? – новый знакомый оглушительно расхохотался и от души, ободряюще хлопнул шелестящую мимо мать по спине. Та икнула и споткнулась. – Мы, Ирочка, с бабушкой твоей, Лизаветой, значиться, Константиновной, женимся сегодня. Во-о-от… Свадьба у нас, как говорится! Специально сюда приехали - к вам, стало быть – чтобы вместе, с родными, отметить. Как полагается! Так что милости просим на торжество! – проорал он, бросая в сторону невесты пламенные взоры.

- Зашибись! - Кира деланно закудахтала, изображая саркастический смех. – Что? Свадьба? Да вы что, серьёзно? Сюр какой-то… Или теперь так принято – посещать ЗАГС перед крематорием?

- Кира! – ужаснулась мать.

Но шумного жениха пассаж будущей родственницы ничуть не смутил – он громко загоготал, держась за бока:

- Перед крематорием! Ха-ха-ха! Ирочка, ох, ты и юмористка! Слышь, Лизавета? Крематорием! Охо-хо-хо! Ага-га-га!..

- Кира! – выкрикнула «юмористка», покраснев от злости. – Неужели трудно запомнить короткое имя из двух слогов? Ки-ра меня зовут! Или даже два слога не помещаются в две извилины гладкого солдафонского мозга?!!

Она отпихнула с дороги офонаревшего жениха – в этот раз даже он не усмотрел в неприкрытом хамстве ничего смешного…

- Бай! – бросила она от входной двери, подхватывая с полки «Праду» крокодиловой кожи. – Смотрите, молодожёны, не целуйтесь в засос! Минздрав предупреждает: есть вероятность подавиться вставной челюстью! – она сделала ручкой и выпорхнула на площадку.

Мать посеменила следом, к дверям лифта:

- Кирочка, так ты придёшь на… торжество?

- Боже упаси! Этот пенсионерский разврат – без меня, пожалуйста!..

Двери лифта мягко чпокнули, соприкоснувшись, и кабина поплыла вниз, унося сверкающий, унифицированный, трендовый образ непокорной дочери.

Тяжело вздохнув, Надя Волошкина покачала головой. И тут же, навострив уши, скользнула к соседской двери – хмыкнула удовлетворённо, прислушиваясь к бушующему за ней супружескому скандалу…

«Ну надо же! – искренне возмутилась она, с наслаждением внимая. – Как она его кроет по матушке… Какая невыдержанность, невоспитанность – ужас!»

Удовлетворившись, поспешила к себе.

Фёдор Аполлинарьевич по-прежнему растерянно стоял в дверях между прихожей и гостиной.

- Лизонька, - его круглое простое лицо от огорчения сползло на ворот клетчатой рубашки. – Что случилось? Я чего-то не знаю? Что-то не так сделал?

- Ох, Федя… - Елизавета Константиновна задумчиво перезарядила янтарный мундштук, уронив окурок в вазочку с печеньями. – Случилось… И уже достаточно давно.

- Кирочка такая своенравная девочка, - зашелестела за плечом отставного военного подоспевшая хозяйка квартиры. – С ней иногда непросто, конечно… Но вы должны понять! Это всё плоды трудного детства, всё-таки без отца росла… Погиб Андрюшенька рано. И жили мы небогато – лишнего платьица, колготочек не могла я доченьке позволить, знаете ли…

- Что ты плетёшь? - бабка поморщилась. – По-твоему выходит, что это отсутствие лишних колготочек превратило девчонку в пустое, разнузданное существо без тормозов?

- Ну прям уж, Лизавета Константиновна!.. Прям уж без тормозов… Да, девочка бывает иногда вспыльчива, раздражительна, но это, должно быть, оттого, что работает много – на ней такая ответственность, такая ответственность! И это в её-то годы! Сами видите, как много она достигла в жизни. А для этого такие нервы нужны – подумать страшно… Постарайтесь её понять, Лизавета Константиновна, и… поддержать. Вот именно – поддержать! – она, поджав губы, извлекла окурок из печенья. – А не провоцировать, как обычно вы делаете! Каждый раз у ребёнка нервный срыв… Чего вы этим добиваетесь – не понимаю… Без вас мы с Кирочкой прекрасно ладим: она мне и процедуры всякие оплачивает, и отдых в Болгарии, между прочим! А вы говорите – пустое существо… Как у вас, родной бабки, язык поворачивается!

Праведные слёзы засверкали в коровьих глазах Наденьки. Она вытряхнула из антикварной вазочки пепел в ладонь и с оскорблённым видом покинула комнату.

Елизавета Константиновна задумчиво потёрла переносицу и, не удержавшись, несколько раз оглушительно и со смаком чихнула.

- Тебя не продуло, Лизонька? – с беспокойством осведомился жених. – В этих поездах такие сквозняки…

- Что за ерунда, Федя… Оставь, - она заёрзала в кресле, заозиралась, нахмурившись. - Да где же он?

- Да кто?

- Да телефон мой… Тут где-то был же всё время… А! Вот!

Спустив со лба на нос очки, она принялась неуклюже тыкать в экран длинным пальцем, поминутно чертыхаясь.

- Дорогой, - попросила она, не поднимая глаз, - мы собирались кофе попить… Может, приготовишь пока? Пока я позвоню… Тут… надо… звонок один сделать старой приятельнице…

- Лизонька! Без вопросов! – бодро отрапортовал вновь повеселевший полковник и, залихватски изобразив маршевый барабан, отбыл на кухню.

- Бригитта? – Елизавета Константиновна попыталась затянуться незажжённой сигаретой, скосила на неё недоумённый взгляд. – Да, это я, дорогая… Будешь сегодня? Чудесно, я так рада! Сто лет не виделись… Знаешь, - она погрызла мундштук, явно нервничая, - хочу, чтобы ты познакомилась с… моей внучкой. Да… Как специалист…

Глава 2

Эй, кукушка,
Не стукнись, смотри, головою
О месяца серп !

Там же*

-----------------------------------------------

* В историографии существует мнение, что данные строки принадлежат перу другого автора, некоего Кобаясси Исса. Но мы считаем подобные предположения злобными инсинуациями, поскольку означенный поэт жил в эпоху гораздо более позднюю, нежели Кагаякаши Прославленный (прим. авт.)

Деловой, стремительной походкой, под звонкую дробь каблуков, Кира пересекла офис, снисходительно кивая сотрудникам в качестве приветствия. Распахнула дверь своего кабинета.

- Из Спецстроя не звонили? – бросила через плечо секретарше. – Занеси мне договора, ещё раз просмотрю… Крис! – махнула она рукой лупоглазой блондинке, нерешительно просунувшей голову в приёмную. – Зайди…

Та с готовностью прошмыгнула следом:

- Ни фига себе ты поздно, - протянула она, тараща тёмные, как вишни глаза. – Ренат Вагитович уже дважды тебя спрашивал!..

- Да? Соскучился так, что терпенья нет? – хозяйка кабинета самодовольно ухмыльнулась. – Ничего, подождёт… - она упала в офисное кресло, небрежно отшвырнув сумку на приставной столик.

Сумка крокодилово клацнула металлическими деталями о полированную столешницу.

- Вау… - ожидаемо застонала подружка. – «Прада»? О-о-о… Кира… ммм… С ума сойти – какая она зашибенская! Я о такой всю жизнь мечтала-а-а… Прелесть, прелесть! Какая же прелесть… Во что же она тебе обошлась, а?

- В сто поцелуев принцессы.

Подружка зависла:

- А? Кхм… - кивнула неуверенно, демонстрируя на гладком, как лопата, лишённом мимики лице полное непонимание контекста.

- Боже, Крис! – успешная Кира закатила глаза. – Ну сказка такая есть, знаешь? Там принцесса получала всякие ништяки от влюблённого в неё лоха за разное количество поцелуев… Тебе что, сказки в детстве не читали?

- Ой, ладно тебе! – отмахнулась ценительница крокодиловых сумок, мацая свой фетиш со всех сторон и наслаждаясь мягким щёлканьем элегантной застёжки. – Какие ещё сказки? Не помню я. Телепузиков помню - эти были. Но там без поцелуев, всё няшно… Так ты чего опоздала настолько? Случилось чего?

- Случилось… Сумку-то положи, проглядишь насквозь.

- А чего случилось? – послушно переключилась любопытная Кристя, с сожалением отодвигая от себя вожделенный аксессуар и продолжая бросать на него влюблённые взгляды.

Её начальница расстегнула пуговицу на жакете и закинула ноги на угол стола.

- Родственнички с утра вывели, - буркнула неохотно. – Бабка заявилась со своими нравоучениями. Ну это ещё полбеды – мне не привыкать. Так она чего отчебучила – ЖЕНИХА приволокла! Представляешь? В их-то годы! Совсем очумели…

- О! – приподняла бровки наперсница, но от комментариев воздержалась до полного выяснения позиции начальницы по сложившейся ситуации. Негатив она, конечно, уловила, но к чему торопиться со словами осуждения – вдруг не в струю?

- Чего окаешь? Продолжения ждёшь? – хмыкнула догадливая Кира. – Продолжения не будет. Иди лучше кофе сделай. Мне надо после встречи с любимой бабушкой как-то в себя прийти, на работу настроиться.

- Невсебосе? – участливо пожалковала Кристя, включая кофемашину. – Я тут, между прочим, на блогершу одну подписана в Инсте, она говорит, что стресс нельзя подавлять. Его надо типа выплёскивать, вот. Она показывала как – бегала по берегу моря и орала, как дура…

- Ну, у нас моря нет, - усмехнулась жертва стресса.

- Тогда… тогда перекрывать положительными эмоциями! Хочешь, запишу тебя на массаж? У меня ща такой массажист… секси такой – мммм…

- Запиши меня лучше к Эльзе на ботокс, - Кира подняла крышку рабочего ноутбука, с пристрастием оглядела своё отражение в тёмном экране и только после этого нажала на кнопку запуска. – Давно не была… И к ресничнику, что ли…

- К Димасику?

- О, нет! Только ни к этому! Он достал меня в прошлый раз своей болтовнёй о поездке в Тайланд со своим парнем, бе-е… Лучше к Игорёсику.

- Точно! Хорошо, что напомнила – мне тоже надо! Я вот ещё думаю, - она погремела кофейными чашками, - может губы подкачать? Это сейчас так трендово…

Кира лениво поклацала кнопками ноута, вводя пароль. Перегнувшись через стол, нажала кнопку селектора.

- Оля, пусть Душкина зайдёт ко мне…

- Зачем она тебе? – Кристя поставила перед подружкой эспрессо и присела со своей чашкой на край стола.

- В качестве наглядного пособия…

Почтительно, со всем возможным пиететом приглашённая просочилась в дверь кабинета.

- Во! – мотнула головой в её сторону Кира. – Обрати внимание. Ну-ка, Душкина, повернись боком… Да, так… Ты об этом утином профиле мечтаешь, а, Крис?.. А? Нет-нет, всё нормально… э-э-э… как там тебя? Наташа? А, Даша… Где ты, Даша, себе губы делала? Где? А. Отлично, Криська, рекомендую! Непременно иди туда же – глянь красота какая, прям классика губостроительства!..

Когда покрасневшая от унижения Душкина пулей выскочила из кабинета начальницы, девки грохнули хохотом.

- Ой, не могу-у! – стонала Кристина, держась за живот. – Ну ты даёшь! Видела, как она офигела? Видела её лицо? Ахха-ха-ха-ха!..

Запищал рабочий телефон. Кира ткнула кнопку:

- Ну чего тебе? – осведомилась у секретаря звенящим от непрошедшего ещё веселья голосом.

- Ренат Вагитович просит зайти вас, Кира Андреевна…

- Ладно, - Кира со вздохом поднялась, поправила одежду и подтянула чулки. – Навещу папочку. А то заругает…

-------------------------------------------------------------------------------

Ренат Вагитович Шагеев, гендир крупной корпорации, связанной с добычей цветмета на далёких и совершенно не интересных ему просторах нашей необъятной родины, минигарх и меценат, хмуро восседал за обширным, словно футбольное поле, столом.

Это был мужчина в самом расцвете лет, но – без лысины, без пуза, без комплексов и ложных представлений о морали. Если ему по жизни чего-то хотелось – он брал, переставало хотеться – выкидывал. Дорога его была гладкой, прямой и безыскусной, как доска. Лишённой каких-либо волнений.

Единственным – и главным! – что добавляло в его существование перцу, живым переживанием, от которого прирождённый воротила не смог и не захотел отказаться, был деловой азарт - его бог и его пожизненная любовь, его кайф и его муза… С этим адреналиномейкером ничто не могло сравниться. В том числе и отношения с бабами. Которых всегда в жизни гендира было много, доступно и разнообразно. На очередную особь он смотрел обычно, как сытый, пресыщенный лев на пасущуюся у самого хвоста зебру: вроде и не голоден, но и упускать столь лёгкую добычу – тоже стрёмно… Лев лениво вставал с места, нехотя ломал шею глупому копытному и сидел над добычей, зевая, не зная чего с ней дальше делать. А делать чего-то было надо – не век же сидеть над полосатым брюхом издохшей жертвы инстинкта…

Сейчас у Рената Вагитовича был именно такой случай. Ему предстояло финальное объяснение с «одной из» – обычное, рядовое, привычное. По годами отработанному, никогда не подводившему шаблону. Беспокоиться не о чем.

Тем не менее, он почему-то беспокоился. Уже минут пятнадцать как. Возникшая ни с того ни с сего нервозность мешала сосредоточиться на увлекательной, творческой деятельности по добыванию денег.

Повертев в холёных пальцах золочёный «паркер», господин Шагеев не бросил – нет! - аккуратно выложил его на неподписанные бумаги и отошёл к окну. Раздвинул жалюзи, посмотрел вниз на кажущийся далёким с высоты птичьего полёта проспект. Тридцатитрёхэтажная стекляшка в центре города принадлежала ему. Как и медь в копях Урала. Как мэр здешний и губернатор тамошний. Как могла бы принадлежать эта широкая, окутанная смогом, круглосуточно сверкающая и гудящая дорога, если бы Ренат Вагитович захотел. Но он не хотел. На кой? Приобретения должны быть полезные и своевременные. Как и последующее расхламление.

Кстати, о расхламлении…

Он покосился на часы. Где же её носит?

Пора с эти заканчивать. Она стала вести себя слишком вызывающе, да… Эти её нелепые попытки демонстрации власти над ним, это её показушничество, стремление сделать их отношения достоянием общественности, бравирование ими, будто это её личное достижение…

Гендир поморщился: глупо и несмешно. И ни к чему. Мало того, что её вульгарное поведение раздражает само по себе, оно нервирует и по ещё одной, вполне определённой причине: у Рената Вагитовича, между прочим, жена вторым беременна, ей переживания сейчас по поводу его слишком шумных любовниц – совсем не обязательны.

Мда… История с Кирой успела подпрокиснуть. Нечего пытаться из неё блины испечь…

- Ты не торопишься на работу, как я понимаю, - мрачно заметил он нарисовавшейся на пороге ломучей фигурке, вернулся к столу и занял директорский трон.

- Привет, котик! – провинившаяся бодро прошагала к столу, перегнулась через его необъятную громаду, почти улёгшись животом на бумаги, и звонко чмокнула «котика» в лоб.

Красная туфелька вспорхнула над круглой попой, придав картине законченность – вид одновременно озорной и соблазнительный.

На это сочетание я, дурак, и повёлся, - с неудовольствием отметил собирающийся взять самоотвод любовник. И слегка отодвинулся от сверкающих глаз надоевшей куклы.

- Да, задержалась немного. По семейным обстоятельствам. Так что ж? Ты ж не заклёпочник какой, чтобы минуты опозданий подсчитывать у сотрудников? – она игриво покрутила красной туфелькой. – Или… - томно захлопала ресницами, - всё же… хочешь сделать мне выговор? Мммм…? С занесением?... – она потянулась к нему губами.

Ренат Вагитович резко отодвинулся вместе с креслом, встал из-за стола и прошёлся по кабинету.

- Ну, хватит, Кира. Всё зашло слишком далеко. Думаю, пора остановиться. Ты настолько красивая, умная, потрясающая женщина, что… я боюсь… Да-да, боюсь! – твердил он незамысловатый шаблон. – Что окончательно потеряю голову и… А у меня ведь семья – ты знаешь. Жена, дочь… Я не могу их оставить – семья для меня священна. А ты молода, ещё будешь счастлива, я тебя недостоин…

- Стоп, - Кира медленно опустила красную туфельку и слезла со стола. – Вот это сейчас… что? Это ты сейчас меня типа на х… посылаешь?

Начальство нахмурилось. Оно очень не любило, когда текущие моменты затягивались, отнимая драгоценное время у бизнеса.

- Не драматизируй, - бросил он резко. – Я сказал то, что хотел сказать. Нам следует остаться коллегами – ничего больше.

Кира одёрнула жакет:

- Ренат, - сказала она с угрозой, глядя ему в глаза, - со мной не надо так. Ты ничего не попутал? Я тебе не очередная твоя шалашовка, которую можно попользовать и выкинуть…

- Нет? – скривился он в ухмылке. – Да неужели? А кто ты, дорогуша? Влюблённая и совращённая невинная девица? – он быстро перехватил руки задохнувшейся от злости пассии. – Тихо! – рыкнул угрожающе холодно. – Помаши мне ещё тут руками. Попутал… Это ТЫ, мне кажется, чего-то попутала, зайка. Кто ты такая, чтобы со мной разговаривать в таком тоне да ещё и угрожать? А? Да и что ты можешь, курица бессмысленная?

- Что я могу? – прошипела «курица», пытаясь вырвать запястья из крепких пальцев бывшего любовника. – Жене твоей рассказать могу – вот что! Ты, говорят, ей брюхо накачать успел между нашими жаркими встречами… Ну так пусть порадуется!..

- Сучка…

- Договор твой о поглощении Спецстроя сейчас пойду солью – я знаю как… Знаю, чем ты их за жабры взял, чем на крючке держишь…

Крепкая, как наковальня, оплеуха заставила разоблачительницу подавиться последней фразой и отлететь в дальний угол.

Ренат Вагитович подошёл не торопясь, присел на корточки. Намотал на кулак радикально-чёрный хвост, потянул за него, заставив поднять лицо с ярко пунцовеющей щекой.

- Слушай сюда, - вскинув запястье, он взглянул на тяжёлый, платиновый «ролекс». – У тебя десять минут, чтобы привести себя в порядок и убраться отсюда. И никогда больше не попадаться мне на глаза. Это понятно?

Кира молчала, пытаясь сфокусировать взгляд, затуманенный после удара.

- Ты… меня выгоняешь не только из постели, но из… фирмы тоже? – цепляясь за стол, она поднялась на подгибающиеся ноги.

- Сама виновата. Поумерь на будущее свой поганый характер – вот тебе мой добрый совет. Кроме него больше ничего не получишь, дура. А могла бы, если бы повела себя правильно…

- И не мечтай, скотина! – Кира утёрла закровившую губу ладонью. – Ты ещё пожалеешь, запомни это! Я устрою тебе весёлую жизнь… И ничего ты мне не сделаешь! Ну что, что? Как остановишь? Киллера пришлёшь? Вспомним полузабытый опыт девяностых?

Ренат Вагитович нажал кнопку селектора:

- Ирма, охрану вызови…

- О! – горько хохотнула изгоняемая. – Прям под белы руки сопроводят… Какой же ты козёл… Подлец! Мразь!!

- Рот закрой, - любовник подошёл к бару, плеснул себе коньяку в толстостенный бокал. – И только попробуй что-либо предпринять в отношении моих дел или моей семьи. Помимо киллера управу на тебя найду…

В директорский кабинет поскреблась и скромно протиснулась долговязая, унылая охрана.

- Проводите Киру Андревну до автомобиля. Она плохо себя чувствует: головой ударилась, на людей бросается, - директор сделал большой глоток из бокала. – Да смотрите, чтоб не вырвалась – не дай бог кого покусает…

Конвой испуганно воззрился на внезапно подвергнутую остракизму фаворитку.

- Окей, - Кира размотала элегантно подвёрнутые рукава жакета, чтобы спрятать красные пятна на запястьях. – Я тебе этого, котик, никогда не забуду. Заруби это себе на носу…

По прежнему стремительно, выбивая звонкую дробь каблуками на мраморных плитках коридоров и фойе, она покинула тридцатитрёхэтажную стекляшку, ещё так недавно казавшуюся ей чуть ли не личным дворцом, в котором она – всемогущая принцесса.

---------------------------------------------------------------

Гендир и минигарх, господин Шагеев поморщился: угораздило же его связаться с такой вздорной девкой. Безмерное потакание собственной похоти до добра не доведёт. Когда-нибудь.

А вдруг это самое «когда-нибудь» уже наступило? И дура эта на каблуках действительно создаст проблемы?

Он залпом допил коньяк – вот ещё! Не хватало терпеть неудобства из-за какой-то бешеной сучки, возомнившей о себе по молодости, по глупости невесть что!.. Терпеть? Да неужели?

Надо её как-то обезвредить… Но как? Не убивать же её в самом деле: это, в конце концов, ни кровный враг, ни мощный конкурент и не заартачившийся чин… Хотя даже их сейчас по-другому принято устранять – всё ж таки в цивилизованное время живём! В век гуманизьма – едрит его налево!..

Ренат Вагитович сел за стол и принялся сосредоточенно копать россыпи визитных карточек в верхнем ящике стола – где-то же было… Он точно помнит. Ту странную тётку, что представил ему как-то приятель, весьма похвально отрекомендовав: мадам, сказал он, довольно жмурясь, способна решить любую проблему в человеческом обличье. Причём, никакой уголовщины – тихо, мирно и не пыльно…

Странно всё это, конечно, но… отчего бы не попробовать? Повод, как никогда…

- Добрый день! Это Бригитта? Да… Да… Я… давайте без имён, хорошо? Мне нужны ваши услуги. Обещаю, гонорар вас порадует…

* * *

Листья яблони съела ржа…

Алый плод, побитый морозом

Истечёт на губах трупным ядом.

Там же

На ступенях мялась растерянная подружка, доставившая изгнаннице крокодиловую сумочку с пожитками. Рядом с ней соляным столпом возвышался охранник, имени которого Кира за период своего царствования так и не удосужилась узнать. Безразличным взором он следил за перемещениями бывшей фаворитки с целью удостовериться, что кичливая девица сядет в своё вызывающе роскошное авто и наверняка отчалит.

Она и отчалила. В неизвестность.

Глава 3

* * *

Листья яблони съела ржа…

Алый плод, побитый морозом

Истечёт на губах трупным ядом.

Там же

На ступенях мялась растерянная подружка, доставившая изгнаннице крокодиловую сумочку с пожитками. Рядом с ней соляным столпом возвышался охранник, имени которого Кира за период своего царствования так и не удосужилась узнать. Безразличным взором он следил за перемещениями бывшей фаворитки с целью удостовериться, что кичливая девица сядет в своё вызывающе роскошное авто и наверняка отчалит.

Она и отчалила. В неизвестность.

Пальцы на руле слегка дрожали. В груди клокотало бешенство, а сердце горело жаждой мести – так, кажется, пишут в романах?.. Горело, ещё как горело… Боже, какое унижение! Хлёсткое, незаслуженное… Да и вся эта история, если посмотреть со стороны, мерзка и банальна до чёртиков! Этот роман с начальником со всем вытекающим из него профитом – что может быть пошлее?..

Кира мучительно застонала, представляя, как ещё недавно раболептствующие перед ней сотрудники сегодня, причмокивая от наслаждения, препарируют случившееся, обвешивая «очередную шефскую б…» готовыми ярлыками. Чёрт, чёрт, чёрт! Вонючее быдло! Буратины примитивные! Она зажмурилась и надавила педаль газа. Красный свет растерянно мигнул ей вслед. Заскрежетали тормоза, взвыли автомобильные гудки…

Она потрясла головой в попытке отогнать терзающие её мысли – безуспешно. Пытаться сейчас, немедленно вырваться из тенет удушающего гнева так же глупо, как пытаться погасить пожар чайной ложкой… Так что пусть его кипит…

Ну подождите же – вы у меня попляшете… Особенно ты попляшешь, котик… Я этого безнаказанным не оставлю: так отплачу за сегодняшний день – долго ещё почёсываться будешь… Кстати, куда я еду?

А куда мне ехать?

И что мне теперь делать?

Ах да, месть. В ней теперь смысл моей жизни…

Он узнает, он поймёт, он пожалеет!..

Так, стоп. Подожди-ка. Кира, соберись! Месть – это замечательно, это вдохновляюще, но… Сейчас-то что? Куда ты гонишь машину?

Машину она бессознательно, как стойловая лошадь к конюшне, пригнала к своей новой элитной высотке, где недавно купила квартиру. Ну как купила… Договорилась с банком на рассрочку…

Кира вырубила орущее радио и заглушила двигатель. Позвякивая ключами, посидела некоторое время в непривычной тишине. Тишина давила. Раздражала. Бесила. Изгнанница резко распахнула дверцу и ступила красными туфельками на безупречно новый асфальт.

Привычно пикнула кнопкой сигнализации. Привычно потянула на себя ручку подъездной двери. В привычном нетерпении, постукивая каблучком, дождалась лифта… Только добравшись, наконец, до своей квартиры с модным чёрно-белым хайтековским дизайном от модного дизайнера – она вдруг замерла, будто на бетонную стену налетела.

Осознание произошедшего настигло внезапно.

Ведь вот как получается, если присмотреться: её не просто любовник бросил, не просто развенчал, унизил, безжалостно и грубо выставил. Не это, - ноги её подкосились и она неуклюже плюхнулась на пуфик в прихожей, - не это главное… Главное – это последствия. Которые, кстати, не заставят себя долго ждать.

Да… Весь мир от одного слова господина Шагеева и от её необдуманной, импульсивной реакции – вся привычная, отгламурованная жизнь Киры Волошкиной разлеталась вдребезги. На тысячи – нет, на миллионы осколков. Буквально – в пыль.

Квартира, машина, лыжный курорт, престиж и лоск – как всё это удержать? Как сохранить? Чем обеспечить?

Кира, нахмурившись, поднялась с пуфа – сумка из шкуры невинно убиенного крокодила, сухо щёлкнув застёжками, сползла с колен на пол.

Её хозяйка, не обратив внимания на потерю, процокала в комнату своей двухуровневой студии. Скинула по пути туфли и забралась с ногами в кресло. Что же делать?..

По детской привычке принялась было сосредоточенно грызть ноготь с дорогущим маникюром, но тут же опомнилась, отдёрнув палец – вот именно! Делать! Отставить прокрастинацию! Надо срочно предпринять шаги по поиску нового места: прозвонить по рабочим контактам, по деловым мужикам, строящим ей глазки на раутах и презентациях… Да у неё возможностей – тьма! Ей устроиться сейчас – с её внешностью, послужным списком и знакомствами – разплюнуть! А она раскисать надумала? Вот уж не дождётесь!

И без того не склонная к унынию, ещё более вдохновившись, Кира немедленно понеслась в прихожую за айфоном. Само собой, разнаипоследнейшей модели. Споткнувшись о сумку, аккуратно водрузила её на перчаточную полку, подивилась на своё недавнее замешательство – фыркнула: было бы с чего!

Тэкс… Что мы тут имеем… Она снова забралась в кресло и зарылась в телефонную книгу. Сергей Витальевич… Это который? А! Торговые центры и сеть продовольственных… Ну, в общем-то, можно, наверное… Хотя… тип мутноватый… А это кто? Игорь Евгеньевич – «Консалтинг-групп»… Уже повеселее. Правда, Сергей Витальевич потучнее в плане доходности будет… Как и в плане комплекции, хм…

Телефон внезапно ожил – засветился, завибрировал, заиграл громко и докучливо: «Елизавета Непогрешимая» значилось на экране. Любящая внучка поморщилась и сбросила звонок. Небось, опять начнёт приставать со своей свадьбой и язвить в случае отказа…

На чём мы остановились? Игорь Евгеньевич, значит…

Гаджет вновь вздрогнул и заголосил. И вновь получил раздражённый тычок по красной кнопке.

Игорь Евген… Блин! Да сколько можно! Не в чёрный же список мне её заносить!

Кира отшвырнул надрывающийся телефон, выбралась из кресла. Скинула на диван жакет, оставшись в шёлковом топе, подошла к зеркалу. Осторожно потрогала пальцами припухшую скулу. Телефон не умолкал.

Заглянула в холодильник – в его белоснежном нутре скучало одинокое яблоко. Надо бы сгонять пообедать в какую-нибудь аркашку… Ага, в твоём положении только по аркашкам разъезжать. Эй, Кира! Помаши пока ручкой прохладной жизни! Здравствуй кухня, борщ и каша!.. Надо ужаться. Ненадолго. Стопудово ненадолго.

Телефон замолчал и начал по-новой. Терпение абонента лопнуло:

- Да! – заорала она в трубку. – Я занята! У меня совещание! Ты же видишь – сбрасываю, значит не могу говорить! Нет… Нет! Не приду я! Уже сказала ведь один раз, сколько можно повторять!..

Телефон был вновь закинут в диванные подушки. Потом подобран. Итак, Игорь Евгеньевич…

Как же хочется есть… Вот некстати! Интересно, это после перенесённых волнений? Или назло мыслям об экономии? Зачем я только подумала про обед!..

Ладно, Кира, соберись. Кто у нас тут ещё есть?.. Тесёмкин какой-то… Без имени-отчества… Не тот, случайно, что рестораном владеет на Пражской? Как он называется-то? Да так и называется, вроде, по аналогии, без заморочек – «Старая Прага». Кажется, там Ренат для топов корпоратив делал в честь своего юбилея. Перепелов ещё подавали с черносливом и белым “Petit Guiraud”…

Желудок сжался и растревоженно заурчал. Любительница перепелов и понтовых вин сглотнула и поплелась к холодильнику. Открыла. Яблоко – большое, красное, блестящее – невозмутимо и нагло таращилось из операционной белизны продуктового хранилища. Откуда оно, кстати, здесь?

Кира сдвинула брови. Она их сроду не ела – слишком уж фрукт прозаичный. Попыталась вспомнить… Может, Ренат оставил в последний свой визит? Вряд ли… Представить его с яблоком в кармане пиджака было также затруднительно, как с… веником в руках. Почему с веником? Ну так. Почему бы и нет. Затруднительно же? Хех…

Наверное, тёть Шура, домработница, подбросила! Во, точно! Это уже достовернее… Впрочем, неважно. На безрыбье, как говорится…

Голодающая взяла плод в руку, покрутила, брезгливо морщась – так себе замена перепелам – и вгрызлась в румяный бок крепкими, молодыми зубами. Прожевала, кривясь: как и следовало ожидать, витрина оказалась гораздо привлекательнее содержания – рыхлого и ватного.

«Всё равно в аркашку поеду! – капризно постановила отставная любовница. – Нельзя же так резко бросать свои привычки – стрессы от резких перемен вредны для здоровья!»

И вновь рухнула в кресельные объятия уже в компании яблока и телефона.

Евгений… Тьфу! Игорь Евгеньевич…

Телефон запел. «Маман». Кира выгрызла из безвкусного фрукта ещё кусок, прожевала, не торопясь…

- Да? Ма, я свекрови твоей уже всё объяснила… Не, не хочу… Где? На турбазе? Сразу после ЗАГСа? Как всегда, в своём репертуаре – не может не выпендриться… Что? Да не хочу я туда переться! Шашлыки? Ой, ма! Смешно прям, нашла чем приманить… Ладно, всё, давай, мне некогда. Пока.

Замученная родственным вниманием несчастная со вздохом выбралась из кресла, дошаркала до кухонной мойки и с грохотом зашвырнула остатки яблока в мусорное ведро.

- Какая гадость! – Кира вытерла пальцы бумажным полотенцем.

А на турбазе, между прочим, сейчас шашлыки. И не только они – Кира облизнулась – полноценное майонезное свадебное меню. Скорее всего – простоватое, но… сытное-е-е…

Ну вот! – фыркнула она на своё собственное отступничество. – Пожалуй, я уже начинаю скатываться к образу жизни из цикла «где б пожрать, чтоб не платить». Какая стремительная деградация… Нет уж! Карточки мои пока ещё при мне и я не голодаю! Что за дикие мысли? Зачем мне эти горелые шашлыки на пенсионерском сейшине, приправленные Лизаветиным сарказмом?

Так-то оно, конечно, так, - грустно возразил ей кто-то из недр собственного сознания, - но дело ведь не только в шашлыках… Всё-таки единственная бабушка… Может, не стоит рвать отношения с ней так бескомпромиссно? Может, надо уважить старушку? Почему бы и не…

Кира замерла посреди комнаты – иллюзия диалога была полной. С… какой-то…незнакомой доселе… СОБОЙ? Или с кем-то… кто казался… этим… внутренним голосом?

Она зачем-то заткнула уши и пнула ногой барный табурет у кухонной стойки.

… почему бы и не съездить?

Девушка растерянно оглянулась вокруг, прислушалась к себе…

Надо, надо, Кира. Надо съездить. Никто ведь не знает, чем может обернуться в жизни простое действие – а вдруг даст задел чему-то важному, а?

Ну да, - Кира озадаченно почесала гладко зачёсанную макушку, - важному… На пенсионерской вечеринке – самое место для встречи судьбы…

Съездий, Кира… Надо съездить… Почему бы не съездить… Съездий, Кира… Надо съездить… Почему бы…

Да и в самом деле! Кира набросила жакет, сунула ноги в туфли и, подхватив сумку, ринулась вприпрыжку к выходу: в самом деле – почему бы не съездить? Чего она упёрлась, как баран? Тем более теперь, когда более интересных дел у неё всё равно не предвидится…

--------------------------------------------------------------------------------------

Дорога к мосту через реку, за которой располагалась турбазная Мекка, и куда нёсся сейчас стремительный «ягуар», была ей хорошо знакома – у весёлой жизни свои адреса. Кира была уверена – весёлой её жизнь и останется. Как же иначе? Ничего иного знать она не желала, а послушная судьба до сегодняшнего дня в желаниях ей неизменно потакала.

… Гаишник представился, как всегда, неразборчиво. Понятно было только, что «капитан», а далее – фамилию – он, по обыкновению, благополучно сжевал.

- Слушай, капитан, - Кира высунула голову в окно, - вот чего ты ко мне пристебался? Третий раз за три дня тормозишь! Запал на меня что ли? Или на «ярика» моего? – она похлопала машину по красной дверце.

- Вы превысили скорость, Кира Андреевна…

- Ну так что? Сам посуди: неужели я этого зверя купила, чтоб в общем потоке пыхтеть? Вон за тем самосвалом, может?

- Я вынужден составить протокол.

- Окей. Как скажешь… - Кира втянула голову в салон и ударила по газам.

Машина рванула с места, взвизгнув покрышками. Лихо лавируя по полосам между автомобилями, нарушительница радостно захихикала, отметив в зеркало заднего вида переполох на посту ДПС. Вот и пускай их… Пускай раскочегаривают свои драндулеты с мигалками - пока они отчалят на них в погоню – моя ласточка будет уже далеко!

Далеко, слышите? Эй, лохи!! Ха-ха-ха!... Вот придурки-то! И что за идиоты, что за неудачники идут работать в эти структуры, а? Не грех над ними и поглумиться при случае…

Глава 4

* * *

Ты поднялся на холм

Оглядеться – и что же?

Тропа, по которой пришёл, утонула в ночи…

Там же

Выложенная охристой плиткой и присыпанная подвяленными на солнце лепестками роз дорожка вела к открытой веранде над прудом.

В пруду плавали идиллические лебеди. Летний ветерок трепетал цветными лентами, постукивал о перила балюстрады связками нарядных воздушных шаров, надувал парусами прозрачный капрон занавесок. За этими занавесками весело перемигивались цветные огоньки, звучала музыка и шумные здравницы.

На их зов Кира и направилась, по своему обыкновению – решительно, энергично размахивая блестящим чёрным хвостом.

- Ой, Кирочка! – мать подхватила её на входе. – Как хорошо, что приехала! Вот молодец, вот молодец… Салатику положить?

Бережно усаженная неподалёку от молодожёнов, долгожданная гостья с видом исполнительницы тягостного долга устало кивнула. И брезгливо огляделась.

Свадебный пир шумел. Счастливые новобрачные, восседавшие во главе стола и облачённые в белые одежды, источали умиротворённое благодушие, внимая тостующим. Над их головами красовалось открыточное пожелание «совета да любви». Растяжка из золочёных букв напротив гордо скандировала: «Наша невеста – ягодка, наша невеста – вишня, за кого хотела, за того и вышла!» Крупногабаритная, осипшая от трудов праведных тамада, вся в ослепительных пайетках, надрывалась, дирижируя процессом…

- О боже! – Кира мученически закатила глаза. – Вот за что мне это?

Мать испуганно замерла с салатником в руке.

- Всю жизнь мечтала, блин, попасть на подобное пошлое мероприятие, чтобы в полной мере насладиться его лубочной безвкусицей!

- Ну что ты, детка… - родительница принялась поспешно наполнять тарелку драгоценного чада. – Ты уж потерпи… Мы-то люди тех ещё, отсталых воззрений, не продвинутые, как говорится. Мы ж по-другому не умеем… Что мы, собственно, видели-то в жизни? С чем нам сравнивать-то, солнышко? Откуда ему, хорошему вкусу, взяться?..

- Ма, остановись уже! – воскликнула с раздражением Кира, хватая её за руку. – Или ты хочешь переложить мне в тарелку весь стол?..

Кто-то из бывших сослуживцев жениха, такой же шумный и усатый, размахивая рюмкой и пытаясь перекричать музыку, орал новый тост за здоровье молодых. Его супруга присоединилась. И так крепко и надолго ударилась в воспоминания о том, как они с Фёдором Аполлинарьевичем сто лет знаются, как вместе мотались по гарнизонам в молодости, как в партию вступали, как праздники отмечали, какие забавные случае из армейского быта с ними приключались, что заскучавшим гостям пришлось выступление сворачивать насильно.

Бабушкина ближайшая подружка со студенческих ещё времён разрыдалась во время пафосной, но сердечной и трогательной речи про дружбу, про душевные качества Лизоньки и про её замечательный выбор.

«Дай бог счастья, Лиза, дай бог счастья, - истово твердила она с надрывом, - ты его заслужила!»

Тётушки хлюпали носами и аккуратно промакивали бумажными салфетками накрашенные глаза…

- А вот сейчас, наконец, - просипела в микрофон бодрая тамада, невыносимо сверкая пайетками, - подтянулись и наши опаздывающие! Среди них вижу я самого дорогого, самого близкого человечка для нашей красавицы-невесты – её единственную внучку! Давайте вместе, дружно поаплодируем ей!! Не слышу!.. Во-о-от… Другое дело!

Только не это…

- Кирочка! – тамада сверилась со шпаргалкой. – Тебе предоставляется возможность поздравить любимую бабушку с обретённым счастьем! Просим!!

Мать побледнела и подскочила с места, перехватывая микрофон:

- Я, я, я!.. Мы с Кирочкой вместе!.. Вместе поздравим… Я, хоть и говорила уже, Лизавета Константиновна, но не устану повторять – вы замечательный, невероятный, цельный человек! Вы вырастили прекрасного сына, за что я вам всегда буду благодарна – за Андрюшеньку и за Кирочку!..

Улыбка невесты стала чуть более натужной…

- Дай бог вам здоровья, счастья в совместной жизни, долгих лет! Долгих вам лет рядом с Фёдором Аполлинарьевичем – настоящим мужчиной, достойным находиться рядом и освещать ваши дни любовью и заботой!..

- Прекрасно! Прекрасно! – заголосила тамада. – Какое чудесное, какое трогательное признание! Какая редкая искренняя благодарность от невестки матери за её сына! – тётку, видимо, зацепило, потому как наболело: собственная невестка, видимо, сына её не особо ценила. – Ну, и от внучки пара добрых пожеланий?.. – она с удивительным для её комплекции проворством оказалась рядом и сунула Кире под нос микрофон.

- Что ж, - хмыкнула любящая внучка. – Отчего ж и не поздравить? Наследовать-то мне у бабушки-вулканолога всё равно нечего, кроме диссертации сорокалетней давности о кислых вулканитах северного Урала, так что… Так что жаба не душит! Пусть хоть каждый год приводит мне нового дедушку! Мне с ним делить нечего!..

Гости застыли. Кто-то неуверенно хрюкнул, пытаясь в процессе сообразить – можно ли сей пассаж расценить, как шутку…

- Горько! – пискнула мать в микрофон. – А в подарок молодым я хочу исполнить песню! – и она ринулась к эстраде с видом героя, бросающегося на амбразуру.

Кира плюхнулась обратно на свой стул и поднесла к губам бокал с вином. Час от часу не легче: слушать пение Наденьки Волошкиной и не взвыть при этом, подобно скучающей лунной ночью псине, могли только закалённые завсегдатаи караоке-клубов.

Остальные мучались. Особенно соседи. Потому как петь она не умела совсем. Но очень любила. Желающие - и нежелающие, коих большинство! – могли наслаждаться сдавленным, не попадающим в ноты блеянием через открытые окна квартиры или, как вариант, через абсолютно звукопроницаемые перегородки панельного дома. Деваться этим праведным мученикам от ниспосланного испытания во укрепление было некуда. Разве что сделать телевизор погромче.

…«Самый близкий и дорогой человечек» Елизаветы Константиновны, внимая материным руладам, с тоской окинула взглядом шумящий пир, счастливую чету, убранство залы… «Будет слышен громче пушек вам ансамбль погремушек!» - тьфу!.. Что за мерзость эти свадебные лозунги – хоть вовсе глаза не поднимай, чтоб не стошнило! И чего сюда припёрлась? Знала же, что тоска зелёная! Прям бес попутал. Вернее, подтолкнул… Подтолкнул? Ну да, словно морок на разум опустился, когда она это странное решение приехать приняла… Странное и неожиданное…

- Чудесный праздник, не правда ли?

Задумавшаяся Кира вздрогнула.

На место невестиной невестки, вдохновенно распевающей сейчас кабацкую лирику Стаса Михайлова, присел весьма импозантный персонаж.

У персонажа были длинные чёрно-седые волосы, собранные кое-как сзади в неряшливый пучок. Пряди высыпались из него, пушась и топорщась вокруг мышиного, морщинистого личика с острыми скулами, украшенными красными пятнами чахоточного румянца. Вид у старухи был взъерошенный и лихорадочный, как у человека… слегка не в себе.

- Мда, - скривилась Кира. – Чудесный…

Она смерила свою соседку презрительным взглядом, отмечая и жуткое плюшевое платье с заскорузлым кружевным воротником, и растоптанные башмаки на голую костлявую ногу… Всё это великолепие пахло нафталином, старостью и духами на розовом масле.

- Мне кажется, - приветливо продолжила старуха светский разговор, - когда вы соберётесь замуж, душенька, у вас торжество будет не хуже…

- Не сомневайтесь! – фыркнула Кира. – Только я ещё закажу клоунов и гармониста!

Старуха радостно закивала, не уловив, должно быть, сарказма:

- О да! Замечательно! Блестящая идея!

Ну что за дура деревенская? Кира закатила глаза:

- Такая же блестящая, как и жуткая кофточка нашей двухцентнерной тамады… Я что похожа на ту, кто может организовать собственную свадьбу подобным плоским образом? Ужас. Как можно настолько не разбираться в людях? – возмущённая донельзя она подхватила свой бокал с вином. – Да я бы ни за что не скатилась до этого уровня… Фу – эти тосты, эта кошмарная ведущая, эти примитивные лозунги и дурацкие шарики, эта дешёвая турбаза… Как можно? - она отхлебнула из бокала и сморщилась. – Мерзкое дешёвое вино – сюда же. Небось, Краснодарская бормотуха… Что ещё здесь можно ожидать?

Старуха почему-то ужаснулась и вытаращила глаза:

- Дорогая, что вы! – она потянулась через тарелки и поспешно развернула бутылку этикеткой к себе. – Это же настоящее бордо! Я лично привезла два ящика Лизоньке на свадьбу – это мой подарок. У меня собственные виноградники, деточка, и вино считается одним из лучших на юге Франции…

Кира поперхнулась и закашлялась. Соседка заботливо постучала её по спине острым и крепким кулачком.

- Вот вы говорите, дорогая, «дурацкие шарики», «дешёвая турбаза»… Ещё что-то там… А разве, вы простите меня, старуху, если я сейчас сморожу какую-нибудь стариковскую глупость, но… Разве всё это важно? Разве так уж необходима вся эта мишура двум любящим сердцам и их друзьям, которые пришли разделить с ними счастье? При чём здесь шарики? Насколько мне известно, - она протянула прокашлявшейся, наконец, девице салфетку, - этот антураж вообще остался после свадьбы, которую здесь играли вчера…

Кира промокнула выступившие на глазах слёзы и только теперь сообразила, что именно показалось ей в речи собеседницы необычным – чуть заметный, грассирующий акцент.

- Вы, вообще-то, кто?

- Я? А! прошу прощения, не представилась сразу, - старушенция ощерилась вставными зубами. – Я старый… как это… друг… нет, подруга твоей бабушки. Живу во Франции, как уже говорила. Далековато, да… Но на свадьбу моей дорогой Бабетты не могла не приехать – такое событие! Увидеть её счастливой, познакомиться с её семьёй – для меня огромное удовольствие, да… Вы очень похожи на свою грандмаман, Кира. О, поверьте! Действительно!

- Ну да, - вяло хмыкнула Кира: обычный старушечий трёп о том, кто на кого похож и как сильно вырос.

Всё скучнее и скучнее… Ещё этот глупый стыдный конфуз с вином… Гостья с тоской посмотрела на украшенный цветочной гирляндой выход. За ним виднелась охристая дорожка, ведущая к автомобильной стоянке… Там ждал её преданный красненький «ярик»… Чтобы унестись отсюда как можно скорее и как можно дальше… Куда бы поехать? Может, в «Аквариум»? Там сегодня должна быть зашибенная туса… На работу завтра не вставать, поэтому можно позволить себе слегка покуролесить…

- Знаете, ээээ…

- Бригитта, - с готовностью подсказала соседка.

- Да. Мне пора, пожалуй. Я заскочила только на минуту – засвидетельствовать, как говорится. Полно дел…

Старуха сочувственно кивала, как китайский болванчик:

- О! У молодых всегда дела, да! Они всегда бегут, торопятся, боятся не успеть. Как говорил мой дедушка Годфруа Морель, глядя на нас – тогда ещё молодых и буйных: жаль, дети, говорил он, что вы пробегаете всю свою молодость, так и не почувствовав её аромата… Что он имел в виду, я поняла гораздо – о гораздо! позже… Как и то, что дедушка мой, человек необразованный и где-то даже тёмный – был далеко не дурак… О да, далеко не дурак! Знал старичок, о чём говорил. Я вот сейчас, - она уронила старческую сентиментальную слезу в скомканную бумажную салфетку, - оглядываюсь назад и что? Что есть вспомнить мне о своей весне? Мелкая суета и грандиозные страдания по пустячным поводам… Всё на нерве и всё – в себе… Вот, дитя моё, что есть человеческая юность – пустой фейерверк. От которого много трескотни и мало проку…

- Ну, знаете ли! – Кира нетерпеливо заёрзала на стуле. – Всё это - старческое брюзжание в оправдание тоски по ушедшему. Я не согласна насчёт аромата! Потому что молодостью своей пользуюсь на полную катушку и беру от жизни всё!

Голова старушенции снова мелко затряслась, что придавало ей вид хихикающей обезьяны, изо всех сил пытающейся смех сдержать. На самом деле лицо её было серьёзно и умильно-благожелательно.

«Чего она всё время трясётся? Паркинсон у неё что ли?» - Киру соседка и вынужденное общение с ней раздражали всё больше.

- Да-да, дружочек! – французская гостья воздела сучковатый палец вверх. – Как верно вы подметили: «пользуюсь» и «беру всё»! Именно! У вас совершенно правильное отношение к жизни, деточка. Главное, вовремя определиться – что именно подразумевать под «всё»…

«Дружочек» с неприязнью уставился на непрошенную проповедницу:

- В смысле «что именно»? Подразумеваю то же, что и все: удовольствия и благосостояние. А вы что-то другое? – едко уточнила она.

Старушка клацнула вставной челюстью:

- Другое… Вы, дорогуша, должно быть, даже мысли не допускаете, что разное восприятие жизни рождает разное отношение к ней?

- Ах, вот в чём дело! Начнёте мне сейчас проповедовать об истинных ценностях? – понимающе ухмыльнулась собеседница. – Не утруждайтесь! Меня, профессионального маркетолога, эта старомодная лабуда не цепляет. Я считаю, что те, кто утверждает, будто всё мною вышеперечисленное вовсе не главное в жизни – лгуны и лицемеры! Пытающиеся оправдать своё лузерство по жизни. Вот и всё!

- Ну что вы, дитя моё! Я и не думала ничего проповедовать – ни в коем случае! Дело это весьма неблагодарное, в том смысле, что бессмысленное… Если мне вдруг чего-то хочется объяснить оппоненту, убедить его в том, что он категорически отвергает, я не стану тратить ораторский пыл. Я покажу…

- Покажете? - Кира фыркнула. – Интересно, каким образом? Каким образом вы покажете мне несостоятельность стремления каждой двуногой твари к тёплому местечку и своему куску жирного пирога? Да люди тысячелетия своей истории глотки друг другу за это грызут, а потом загрызенных ещё долго пинают… И я их за это не осуждаю: на вершину пищевой цепи должен попадать сильнейший…

Бригитта улыбнулась своей керамической улыбкой:

- Вы удивительно убедительны, душечка… О да! – она с удвоенной силой затрясла головой. – Скажите мне ещё раз, успокойте старуху: ведь ничто не заставит вас вдруг пересмотреть свои убеждения, отречься от них и пойти вдруг с котомкой за плечами по свету в поисках новой истины?

- С котомкой?!. – Киру перекосило.

- Это я образно, деточка! Образно!..

- Ну, может быть, если к старости меня одолеет маразм, навроде вашего…

- А всё-таки?

Девушку разобрало дикое раздражение:

- Я скорее, - произнесла она медленно, - скорее добровольно скину свою машину за шесть лямов с обрыва, чем стану моралисткой и ханжой!

Старуха счастливо разулыбалась:

– Как говорил мой дедушка Годфруа… как это по-русски… из ничего чего не бывает, вот.

- Чего не бывает?

- В пустом ведре, говорил он, вода сама собой не заплещется, пока не нальёшь…

Всё, хорош. Надо бежать отсюда. Сколько можно уже тратить время на полубезумную бабку!

- Окей, - Кира решительно поднялась и оглянулась в поисках сумочки, - мне пора. Мерси, мадам, за чудесную компанию и содержательную беседу. Не буду излишне придираться, - она ухмыльнулась, - на большее всё равно рассчитывать не приходится. Тем более после проведённогоздесь времени сама чувствую себя постояльцем дома престарелых…

Бригитта неожиданно хихикнула.

- Позвольте, я провожу вас, дорогая? Мне нужно размять свои старые кости, - она поднялась, кряхтя и держась за поясницу. – Может… яблочко в дорогу, дружочек?

Огромный фрукт красного глянца, точь-в-точь такой же, какой нашла Кира у себя сегодня в холодильнике, мягко бликовал в корявых, синеватых от варикоза пальцах. Только сейчас гостья заметила, что праздничные столы были буквально завалены этими великолепными яблочными красавцами, на деле оказавшимися столь неинтересными. Плоды лежали во фруктовых вазах и россыпью, заполняя промежутки между блюдами и менажницами, они свешивались на нитках с потолка, весело крутясь на сквозняке, и катались под ногами танцующих… Как можно было раньше подобного не заметить?

- Нет уж, спасибо, - Кира увернулась от протянутого ей гостинца и принялась пробираться к вожделенному выходу. – Ненавижу яблоки. А эти в особенности. Их только на витрине держать. Вкус у них на редкость отвратителен.

- О да, Кирочка, вы совершенно правы, - согласилась непрошенная провожатая, семеня следом, - на редкость отвратителен. Я тоже заметила. Тем более, что привыкла совсем к другому – к настоящему вкусу настоящих яблок из садов дедушки Годфруа. Вы не представляете, дорогая, - доносился из-за спины прерывающийся голос запыхавшейся старухи, - что это за сады! Они до сих пор живы – я слежу за этим, можете не сомневаться… И, кстати, привезла… немного с собой… для…уф-фф… угощения… Вы должны, непременно должны попробовать! Фуххх… Гарантирую, дитя моё… тот, кто попробует фрукты из сада Годфруа Монье – не могли бы вы чуть помедленнее, дружочек? - никогда не сможет более сказать: ненавижу яблоки! Можете мне поверить!..

Странная пара миновала дорожку с лепестками роз и вышла на асфальтированную стоянку у ограды турбазы «Три поросёнка». Здесь было тихо. Праздничный шум долетал издалека и казался – просто и органично – всего лишь одним из звуков природы. В вышине качали головами долговязые сосны, они тихонько гудели и поскрипывали на фоне набежавших на недавно ещё ясное небо облаков.

- Одну секундочку… - провожатая добыла откуда-то из недр своего балахона ключи. – Одну секундочку… Яблоки у меня в машине…

- Послушайте!.. – Кира уже совсем было собралась нахамить – грубо и радикально, дабы избавиться от задолбавшей её стариковской привязчивости, но осеклась: машиной, откликнувшейся на кнопку сигнализации в руках старухи, оказался, ни много ни мало, жёлтый спортивный бентли.

- О-о-о… - брови Киры, способной оценить люксовые цацки и людей ими владеющих, поползли вверх. – Это ваш? Вы сами водите?

- А? Ну конечно, дорогая… - бабка рылась в багажнике шикарной тачки, перекладывая узлы, вёдра и корзинки, как в кузове ярмарочной телеги, без всякого пиетету. – Где же они… Где-то тут ведь положила, чтобы долго не искать… А, вот! Вот они, мои сладкие…

Кире уже протягивали чёртово яблоко – маленькое и корявое. Вид при этом у хозяйки бентли, владелицы виноградников на юге Франции и садов дедушки Годфруа был такой гордый и счастливый, будто она, по крайней мере, вырастила в цветочном горшке ананас.

На самом деле, навязываемое угощение выглядело устрашающе, и бодро сунутое Кире под нос быстро отрезвило девицу, загипнотизированную крутой тачкой.

- Нет, спасибо! – она засмеялась и попятилась. – Гостям снесите, они оценят…

Рука бабки, протягивающая яблоко, затряслась в унисон с головой:

- Милая, прошу… ты только попробуй – уважь старуху… Не смотри, что вид непрезентабельный у яблочка, на вкус зато – чистый мёд… Кирочка… попробуй… ты попробуй только… откуси кусочек…

Девушка заморгала глазами, сглотнула судорожно и протянула руку. Бабкино бормотание – неостановочное, монотонное – гудело в голове шаманским заклинанием. Какая странная картинка, если посмотреть со стороны – со старой каргой и яблоком… Что-то ей должна бы напоминать, но… Никак не вспоминается что именно… Что же?.. Что же?.. Как странно… Почему так гудит в ушах?..

- Откуси кусочек, дорогой дружочек, - бабка вложила ей в руку яблоко и вдруг перестала трястись. – Уважь старуху…

И Кира уважила.

Она поднесла яблоко ко рту, медленно и с хрустом вгрызлась в жёсткую, сочную его мякоть…

Её тут же отпустило. Звон в ушах смолк, включив звук шуршащего в соснах ветра и поющей невдалеке свадьбы. Надкушенное яблоко со стуком упало к ногам.

- Не понравилось? – улыбнулась Бригитта.

Она захлопнула багажник и, не сказав более не слова, заковыляла по направлению к свадебной веранде.

Кира вытерла липкие пальцы о юбку. «Чёрт знает что такое…»

Всё ещё пребывая в странном недоумении от произошедшего, она села в машину, повернула ключ в замке зажигания и беспорядочными рывками выбралась со стоянки.

Домой добралась кружным путём, чтобы миновать злополучный пост ДПС.

И в «Аквариум» не поехала. Почему-то страшно хотелось спать. Как никогда. У неё хватило сил только на дорогу, на то, чтобы подняться в квартиру, доползти до дивана и, скинув красные туфельки, провалиться в сон – глубокий, как космос…

Глава 5

* * *

Яркое солнце и поёт судзумэ,

Но берегись! С Хонсю

Надвигается буря…

Там же

Яркое летнее солнце… Трепещущие на ветру лёгкие занавеси… Вкусный травяной воздух…

Откуда это?

Где-то было… совсем недавно ведь… А! На Лизаветиной свадьбе вчера. Да… Глупейшее, к слову, мероприятие… Там, правда, занавески были из дешёвого белого капрона, а здесь…

Здесь??

Кира широко распахнула до сей поры блымкающие в полусне глаза. А следом – резко села. В постели. Не на диване, где уснула вчера, не раздевшись и не добравшись до спальни своей дизайнерской квартирки в элитной высотке на Первой Продольной… А…где?

Под ней скрипнула неширокая, но массивная кровать с золочёными резными балясинами. Качнулись на сквозняке шёлковые кисти небесно-голубого полога. Пальцы судорожно вцепились в вышитое постельное бельё. Лёгкие шторы высоких французских окон, распахнутых на ослепительно-белую, залитую солнцем колоннаду, подбросил к расписанному фресками потолку игривый ветерок.

- Мамочки… - сглотнула Кира.

В дальнем углу, у белого с золотом комода, негромко зашебуршало..

- Кто здесь?

Девушка в длинном суконном платье и белом фартуке, накрахмаленном до жестяной жёсткости, виновато угнувшись, присела в нелепом книксене.

- Ваше высочество изволили проснуться? – пискнула она. – Прошу прощения, если послужила причиной вашего пробуждения, но вы сегодня так долго почивали, что госпожа Вайнцирль забеспокоилась о вашем самочувствии и…

- Стоять! – Кира откинула одеяло и неловко сползла с высокой постели: вначале коснувшись босой ногой бархатного пуфа, а после уже дотянувшись до утоптанного ворса толстого восточного ковра.

Прошлёпав по ледяным плитам пола к девушке в фартуке, она обошла вокруг неё, словно вокруг ёлки. Даже пальцем потыкала для тактильного отождествления…

- Как ты меня назвала?

Девица совсем угнулась:

- Простите, ваше высочество, - пролепетала она, стремительно бледнея носом и пунцовея ушами, – самовольно я бы отродясь не… Только по настоянию госпожи… Если вы недовольны…

Но Кира её испуганное мекекеканье уже не слушала – она пронеслась стремительным бело-розово-кружевным вихрем к одному из распахнутых окон, выбежала на дворцовый балкон и перегнулась через широкие мраморные перила.

Прямо под ней пестрели глициниями клумбы, разделённые гравийными дорожками и стрижеными кустами, упираясь в заросли рододендронов. За их живой изгородью сразу начинались зелёные холмы, опушённые кронами дубрав, исчерченные жёлтыми нитями троп и дорожек…

По клумбам бродили флегматичные куры под водительством делового, пышного петуха. Сновали по дорожкам люди в старинной одежде с корзинами, лопатами, охапками дров и дребезжащими тачками. Конюх провёл под уздцы цокающего по брусчатке коня под седлом. Завлекательно хихикала девица в чепце, перехваченная на бегу за аппетитный локоть с ямочкой симпатичным угольщиком… Она кокетливо закатила глаза на его неуклюжие нашёптывания и встретилась взглядом с Кирой. Выдернула руку у ухажёра и почтительно присела, не сводя недоумевающего взгляда с полуденного явления госпожи…

- Ваше высочество! – застонала сзади белофартучная, пытаясь накинуть на плечи Киры ещё одну хламиду из оборок и лент. – Вы ведь в неглиже! Негоже…

- В неглиже… - тупо повторила та. – Негоже…

Кира сползла на пол и уселась по-турецки, обретя пышность бело-розового торта, привалившегося к балюстраде…

- Ты… Как там тебя?

- Мари, ваше высочество.

- Ага… А ты здесь… это… кто вообще? Прислуга?

Глаза Мари округлились до размеров чайных блюдец:

- Ваша горничная. Вот уже год как…

Кира уставилась на неё. Та, чтя субординацию, быстро потупила круглые недоумевающие гляделки.

- Год? Вот как… И что же, - она слегка замялась, подбирая слова, - за это время… то есть… я со вчерашнего дня не изменилась? Как тебе кажется?

- Мне кажется, - промямлила служанка, комкая оборки фартука, - что мой долг – немедленно оповестить госпожу Вайнцирль о… о ваших затруднениях…

Кира, цепляясь за перила, поднялась на ноги и поплелась внутрь покоев: зад и ноги от сидения на каменном полу основательно подмёрзли, настойчиво напоминая о насущном.

- Мари, где мои тапки? В смысле, ночные туфли?..

Горничная услужливо метнулась к ложу и обратно с атласным произведением обувного искусства, увенчанным розовыми помпонами, и замерла, почтительно сложив на фартуке руки.

Кира машинально сунула ноги в предложенную атласную прохладу.

- Ну, чего застыла? Передумала поднимать на уши грозную госпожу Циркуль по поводу моего тягостного положения умирающей?

Мари поспешно присела в своём дурацком книксене и выскользнула в высокие бело-золотые, в гамму мебели, двери.

- Эй! – крикнула ей Кира вдогонку. – Пожрать чего-нибудь принеси!..

Так…

Новоявленная принцесса сделала почётный круг по дворцовой спальне своего высочества. Открыла-закрыла ящики комода… Подержала в руке карманную книжечку Псалтыри… Чихнула в пудреницу… Глядя в зеркало, пригладила встрёпанные со сна волосы: своего, кстати, собственного, исконного цвета, без модного колорирования в чёрный. Обычные пряди мышиного, или - как маман громко его поименовывает – пепельного оттенка.

Если бы не это странное преображение, Кира, пожалуй, в своих лихорадочных поисках разгадки происходящего всё-таки остановилась без всяких сомнений на версии розыгрыша. Но без сомнений не получалось. Даже эта, наиболее вменяемая версия казалась невероятно маловероятной: затратно, заморочливо, трудноосуществимо, да и, в конце-концов, кому это надо – расстараться для неё подобным образом? Чушь собачья! Ну а если розыгрыш – это чушь, то что не чушь?

Она присела на вычурную полосатую оттоманку.

Мда… Как она здесь оказалась? И здесь – это где? И она – это кто?

Кира потрясла головой – ну и вопросики… Может, она сошла с ума? И то, что ей кажется, будто она точно помнит события вчерашнего вечера – всего лишь игра больного разума? Может, и ночью она не спала, а, страдая тайным лунатизмом, перекрасила волосы, добыла где-то рококошечную ночную рубашку и отправилась в ней… куда? В Эрмитаж ночевать?

Ну всё, хватит! Что за бред! Да, бред! В этой ситуации, кстати, вообще, что не предположи – всё бредом покажется. Любая версия. Что же делать? Чёрт, чёрт, чёрт… Что же делать?!

Ну, во-первых и в главных – отставить панику. Так… Дышим глубоко и медленно… Это раз. Во-вторых, прячем свои страхи, сомнения и полное непонимание происходящего как можно дальше – совсем необязательно, чтобы люди, среди которых она оказалась, эти её «затруднения» заметили и расценили, как повреждение в уме. Ведь совершенно определённо её принимают здесь (или делают вид, что принимают) за кого-то вполне и давно знакомого! Не стоит разрушать этой иллюзии и доказывать обратное: сумасшедшие в любое историческое время и в любом уголке мира всегда под особым наблюдением и с особым к ним отношением… Чёрт знает этих вайнцирлей – упрячут ещё в сумасшедший дом какой, лечить начнут… кровопусканием…

Кира зябко передёрнула плечами и откинулась на полосатые подушки. И – что же делать в-третьих? Ну… это, в общем-то, очевидно – играть навязанную роль: притвориться, осмотреться, сделать выводы… Принцесса задумчиво поскребла коленку под оборками: если это розыгрыш – что маловероятно - она включится в игру и сохранит лицо, если же что-то другое – что ещё невероятнее – то тем более стратегия врастания в структуру нового бытия – единственно верная.

Определившись с деспозицией, тактикой и стратегией, профессиональный маркетолог решительно выпрямилась и хлопнула ладонью по парче оттоманки – итак, замётано! Осмотримся, понаблюдаем, постановим. Раскисать и ударяться в панику, бегая кругами по предоставленным к её услугам дворцовым залам, завывая белугой, она не намерена.

Не на ту нарвались, понятно? – вопросила она с вызовом неведомых злокозненных недоброжелателей. – Киру Волошкину эпохой рококо с розовыми оборками и ряжеными под балконом не запугаешь! И на понт не возьмёшь! Ясно? Дурачьё… Кира Волошкина сама кого хочешь в бараний рог согнёт и с потрохами съест! И на косточках покатается! Козлы…

------------------------------------------------------------

Пафосное явление госпожи Вайнцирль в сопровождении горничных, болезненного доктора в чёрном сюртуке и косо нахлобученном парике, ещё каких-то людей, Кирой не идентифицированных, произошло церемонно и торжественно. Только фанфар не хватало.

Сначала – вопрошание о самочувствии через Мари; затем – долгое заполнение комнаты с протискиванием дам в широких фижмах через почтительно не полностью приотворённую дверь и продолжительные раскланивания; наконец – констатация прекрасной погоды и личные расспросы о здоровье.

Высокая, костистая женщина с суровым длинным лицом породистой тевтонки величественно кивнула доктору. Тот почтительно ухватил Киру за запястье и принялся считать пульс, подняв глаза к расписному потолку и безостановочно шмыгая красным носом. Шмыганья Кира не выносила с детства. Она вырвала руку из влажных пальцев эскулапа:

- В чём дело? – по её субъективному мнению именно таким холодным и надменным тоном, сдвинув брови, должна была изъясняться истинная принцесса. – Мадам Вайнцирль, что здесь происходит?

- Ваше высочество, - мадам благовоспитанно сложила лапки – одна в другой – на фоне плоского живота, - мы лишь желаем удостовериться, что с вами всё в порядке…

- Я в порядке! – с раздражением перебила дуэнью девчонка в оборках и отпихнула настойчивого доктора. – Догадываюсь, что это моя неосторожная утренняя шутка с горничной переполошила весь ваш курятник и заставила приволочь его в полном составе ко мне в спальню. В своём ли вы уме? Может, имеет смысл убедиться в вашем здоровье?

Госпожа Вайнцирль застыла с раскрытым ртом.

«Слова забыла, ворона?» - хотелось съязвить Кире, но она сдержалась: играть, так играть. Бог знает, почему она с таким упорством сворачивала подсознательно на версию розыгрыша и скрытой камеры… Может, потому что иное предположение просто не умещалось в её рациональном сознании. Не укладывалось в пазл. Что, впрочем, не удивительно – кто бы на её месте с лёгкостью предположил нечто более фантастическое?..

- Господин доктор! – Кира откинулась на подушки и подмигнула адресату. – Почему бы вам не пощупать пульс у мадам? Сдаётся мне, она в вашем внимании нуждается гораздо сильнее: возраст, сахар, гипертония… Теперь ещё и мнительность, как видите…

Доктор хлопнул отёчными веками. Госпожа Вайнцирль закрыла рот и сурово поджала губы.

- А я, - продолжала Кира, наслаждаясь произведённым эффектом, - не отказалась бы сейчас позавтракать и… эм-м… одеться и… м-м… что там ещё? прогуляться… Мари! Я же просила принести чего-нибудь съестного!

- Боюсь, ваше высочество, - госпожа Вайнцирль взяла себя в руки, - завтрак вы проспали. Придётся подождать обеда, как и положено. А если вы вполне здоровы, как изволите утверждать, и в чём лично я не совсем уверена в связи с вашим сегодняшним поведением, то будьте добры поторопиться с туалетом. Через час у вас урок с мсье Дюжо…

Теперь уже настала очередь Киры онеметь – ничего себе, порядочки у них…

- Затем музицирование до обеда… На обед сегодня подадут ревеневый суп и тушёную свинину с горохом. После – прогулка в парке с фрейлинами… Кстати, вынуждена вам доложить: Агнет слегла с инфлюэнцей, а Эмма отпросилась на похороны тётушки в Тироль. Что касается Белинды… Я взяла на себя смелость, ваше высочество, самолично отправить эту вертихвостку к родным. Поскольку считаю её поведение неподобающим, а влияние на вас тлетворным. В среду её видели беседующей с молодым Иоганном! И находилась она в это время без сопровождения!.. Надеюсь, вы, как благочестивая девица, согласитесь со справедливостью и разумностью моего решения. После прогулки…

Кира так резво вскочила на ноги, что докладчица от неожиданности поперхнулась на полуслове.

- Выйдите все вон, - тихо и спокойно процедила хозяйка спальни. – Мне нужно побеседовать с госпожой Вайнцирль наедине.

Замершие в почтительных позах придворные и слуги не шелохнулись.

- Мадам, - сообразила Кира, - мы не могли бы поговорить?

Мадам неуверенно пошевелила желваками, но всё же, поразмыслив, величественно кивнула присутствующим. Те немедленно пошуршали к дверям.

«Вон оно как… - заценила новоявленная принцесса: повеяло запахом интриг и мощного противника. – Ну-ка, где там мои полевые навыки, наработанные в карьерных боях?»

- Белинду значит… - сказала она вслух и задумчиво прошлась к окну. Остановилась там, картинно заломив руки. – Моя бедная, маленькая Белинда! – глаза Киры наполнились слезами. – Мой единственный друг! Моя надёжная опора в девичьих горестях и обидах… Неужели вы совсем не думали об этом, госпожа Вайнцирль, отрывая от моего сердца его единственное утешение, а? Неужели ничего не дрогнуло, не шевельнулось в вашей чёрствой душе? Неужели, - голос Киры зазвенел от сдерживаемых слёз, - неужели вам так безразлично душевное равновесие вашей принцессы? Признавайтесь, злая женщина,безразлично?!

- Ваше высочество, - лицо всесильной дамы, неизвестного пока статуса, окаменело, глаза прищурились… Должно быть, с такими лицами её предки, псы-рыцари, отправляясь «за зипунами» в крестовые походы и, свято веря милосердию Господню, рубили в капусту неверных. Ну и всех прочих подвернувшихся – на том свете рассортируют… - Ваше душевное спокойствие, как равно и ваши интересы, ваше благополучие – основа моего существования. На них я положила свою жизнь после смерти вашей незабвенной, благочестивой матушки. Дружба с этой легкомысленной девицей – хотя я ранее и не подозревала о том, что вы так уж дружны – во вред вашему благоразумию. Я, всего лишь, как добросовестный садовник, выполола сорняк в вашем окружении. Чем собираюсь заниматься и впредь. Кто ещё кроме меня? Кто ещё будет так же беззаветно радеть о вас, ваше высочество?

Повелительным движением руки она остановила принцессу, собирающуюся встрять в её патетический монолог:

- Если же у вас, как у всякой юной девы, возникло вдруг ложное впечатление о якобы чрезмерной моей требовательности, то знайте – строгость необходима юным сердцам так же, как благотворная роса цветку, ваше высочество! – она слегка, с достоинством склонилась. – Прошу поторопиться с одеванием, иначе опоздаете на урок.

Она развернулась и пошуршала юбками к дверям, на прощанье одарив воспитуемую жёстким, холодным взглядом бесцветных глаз.

Тут же явилась Мари и принялась бегать савраской по огромной, как бальная зала спальне, выкладывая на постель детали экипировки.

Кира переступила с ноги на ногу:

- Мари… слушай… напомни, где тут… ну это… пописать?

Горничная, стараясь больше не таращиться на весьма странно ведущую себя сегодня госпожу, молча полезла под кровать за ночным горшком…

---------------------------------------------------------------------------

Навьюченная, как верблюд, метрами ткани, рюшей, лент, чулок, подвязов, шнуров, засунутая в неудобные туфли, стиснувший рёбра корсет и напудренный парик, обложенная накладками, пуфами и фижмами, Кира чувствовала себя стреноженным снеговиком.

Она с трудом ковыляла через дворцовую анфиладу за проворной Мари. Кое-как приноровившись переставлять ноги, сообразуясь со всей сложностью нацепленных на неё конструкций, псевдопринцесса по пути попыталась осмотреться.

Виды её несколько разочаровали. То, на что в своих покоях, прифигев от неожиданности, она, возможно, не обратила внимания, здесь яркий солнечный свет обнаружил со всей очевидностью: дворец оказался не столь уж и роскошен. И, должно быть, знавал лучшие времена. Позолота почернела и облупилась, роспись плафонов поблекла, обивка стен потёрлась, а кое-где даже прохудилась. Да и свечная копоть оставила на некогда великолепных интерьерах свои несмываемые следы.

«Да уж, - скривилась принцесса, - а батюшка мой, видать, так себе королёк – не Людовик XIV и не император Всероссийский…»

В классной комнате её уже истомились ждать фрейлины с грифельными досками на коленях. Разложив на широких банкетках необъятные юбки и поправляя друг другу банты и атласные цветы в причёсках, они безостановочно щебетали и хихикали.

У конторки чернел, как дрозд в цветнике, учитель. Видать, тот самый мсье Дюжо. Француз? Судя по фамилии… А она вообще-то в каких землях-то материализовалась? Хоть бы имя своё узнать каким-то образом…

Кира, вздохнув, полезла за ломберный столик с инкрустацией, без всякого сомнения предназначенный для её ученических потуг. «Травка зенелеет…»

- Ваше высочество, - учитель церемонно поклонился, - если позволите, начнём сегодня с каллиграфии. После немного поговорим о греческой истории и подвигах Александра Македонского…

- Валяй, - Кира повертела в пальцах гусиное перо. Вот наказание-то…

Мсье Дюжо с готовностью принялся рисовать на доске буквы с витиеватыми завитушками. Фрейлины, высунув языки, запыхтели со своими грифелями.

Кира с готовностью макнула перо в чернильницу с откидной нефритовой крышкой и ткнула остриём в бумагу. Из-под пера весело брызнули чёрные капли, засеяв чистый лист, стол и кружевную манжету…

- Ваше высочество! – дверь в классную комнату распахнулась, на пороге нарисовалась грозная мадам Вайнцирль. – Его величество желает видеть вас по безотлагательному делу…

Глава 6

* * *

Закрылась за тобою дверь. Теперь и ты

Испробуй тёплое сакэ,

Что из дурного нрава перегнали…

Там же.

Высокородный батюшка, князь Брумбольд и курфюрст, кавалер ордена Великодушия, ордена Чёрного Орла, участник войны за испанское наследство, генерал от инфантерии и седьмой претендент в очереди наследования короны объединённых земель в истоках Большой Мокрицы сегодня отмечал всего пятый месяц своего восшествия на престол. Личностью он казался носатой и хмурой. Впрочем, таковой и являлся. Сказались, возможно, благородные гены; возможно – затянувшееся ожидание вожделенного трона.

Наглухо запакованный в чёрный сюртук, трепетно блюдущий унылую, словно чёрствый сухарь, лютеранскую мораль, он поморщился при виде вызывающей пестроты оборок, лент и декольте прибывшей принцессы. Посреди полумрака королевского кабинета, отделанного и обставленного чёрным дубом, девушка выглядела аратингом в вороньем гнезде.

На её неуклюжее приседание он угрюмо кивнул. Не предложив кресло и не удостоив словом приветствия, какое-то время разглядывал «дщерицу юную», брезгливо опустив уголки рта.

- Дочь наша, - разлепил он, наконец, тонкие, жёсткие губы, - Большемокрицкому королевскому дому оказана честь: прибыло посольство с Лысых Холмов с предложением объединить две благородные ветви в одну, - он кивнул в сторону жмущихся у окна плешивых кавалеров с выцветшими орденскими лентами и со шляпами, нежно прижатыми к груди. – Нам угодно их было выслушать. Угодно ли вашему высочеству будет принять привезённые посланцами дары?

Кира неопределённо повела плечиком:

- Отчего ж не принять? - скрипнув китовым усом корсета, Кира плюхнулась на ближайший стул. – Не возражаете, ваше величество, я присяду? Эти туфли ужасно жмут! Благодарю… - Она повернулась к послам, вопросительно изогнув бровь: - Так что там за подарки? То, что я их приму, надеюсь, не будет меня к чему-то обязывать?

Плешивые дядьки оторопели. Но тут же быстро мобилизовались, стряхнули оторопь, раскланялись, расшаркались и обозначили начало своей миссии множеством ничего не значащих, но необходимых по этикету фраз. После долженствующей прелюдии узорчатый шёлк с водружённых на чайный столик даров был торжественно и церемонно сдёрнут…

Воцарилось молчание.

Кира с недоумением взирала на представленные её взору герань в горшке и клетку с сердитой невзрачной пичугой.

- Та-ак… - прокашлялась она, сообразив, что повисшее среди дубовых панелей молчание – есть ожидание приличествующих случаю восторгов и благодарностей со стороны одариваемой. – Весьма оригинально… Полагаю, князь ваш, господа, либо неприлично нищ, либо беспросветно скуп. Либо и то, и другое одновременно. В любом случае, - она не удержалась и фыркнула, - посылать подобное девушке, которую желаешь видеть своей невестой, более чем… э-э… неуважение, это… м-м… трэш какой-то… Вы бы ещё цветов на нашей клумбе надёргали!

- Луиза-Вельгельмина-Фредерика! – рявкнул король. – Вы забываетесь!

- Ваши манеры! – зашипела Вайнцирль, покрываясь красными пятнами.

«Блин, ну и имечко у меня! – ужаснулась принцесса. – Чёрта с два запомнишь…»

- Мои манеры, дорогая мадам, на высоте, - осадила она дуэнью. – Вот если бы я надела этот горшок с геранью послам на голову - тогда да, тогда конечно: в этом случае можно было бы обвинить меня в невоспитанности.

Мадам с силой сжала костлявые кулаки, изо всех сил стараясь сохранить на лице бесстрастное выражение:

- Я прошу прощения, ваше величество, - проговорила она дрогнувшим голосом, - принцессе сегодня с самого утра нездоровится. Это я виновата: надо было всё же настоять на врачебном осмотре, оставить девочку в постели и поставить ей пиявок на лоб, дабы снять воспаление в мозгу…

- Что? – взвилась болящая. – Себе поставь, старая грымза! Хотя, к слову сказать, твоему мозгу бедные червяки вряд ли способны помочь – такое воспаление, как у тебя только гильотиной лечится!..

- Ваше высочество! – голос венценосного батюшки прозвучал угрожающе ровно. – Будьте добры закрыть рот – вы наговорили достаточно на сегодня!..

Послов король удалил кивком головы, обер-гофмейстерину взмахом руки. После чего уставился пронизывающим взором из-под тяжёлых век на провинившуюся:

- Что всё это значит?

Звенящая тишина зреющей грозы ощущалась почти физически…

Кира недоуменно пожала плечами:

- А что, собственно, не так, ваше величество? Разве я не права? А! Вы, должно быть, прочили мне в женихи этого Лысохолмяного князька? Неужели? Смотрите, не продешевите! По моему скромному мнению, этот пошлый жадюга немного выгоды принесёт вашему престолу…

- Позвольте мне, - перебил король с раздражением, - решать вопросы выгод без участия вашего «скромного мнения». Не вашего птичьего ума это дело!

В зале повисло молчание.

Не то чтобы Кире было нечего ответить – уж с чем, а с этим проблем у неё обычно не возникало никогда. Просто… решила подыграть. Посмотреть, какое развитие событий разработали сценаристы квеста. А то лезет со своим гонором, схлёстывается с персонажами, как будто они всамделишные… Ломает, короче, всю атмосферность трёхсотлетней (должно быть… ну, или около того) давности. Всё-таки благовоспитанным дочерям в то время не очень-то приличествовало пререкаться – более слушать и слушаться. Что ж – окей, попробуем пока заткнуться и… насладимся игрой. Какие всё же харизматичные типажи! Неужели всё это профессиональные актёры? Без сомнения! Самодеятельностью тут и не пахнет – отлично, отлично всё обставлено!

Но… всё же: кто ей это представление организовал? Неужели Ренат? Неужели передумал? Неужели раскаялся? А поскольку расставание их вышло уж очень бурным – зашёл издалека… А что: романтично, трогательно и очень – ну очень! – дорого! Хотя… сценарий для покаяния какой-то … не сказать, что очень уж удачный… А вдруг представление закончится его явлениям в качестве рыцаря на белом коне (Кира фыркнула, представив господина Шагеева в невозможном для него амплуа), спасающем её от огнедышащего дракона?!

- …дракона! – пафосная декламация короля ворвалась в Кирины мечты с полуслова. – Господь решил наказать меня за грехи мои, отняв храбрых сыновей, погибших в схватке с огнедышащим ящером, прибрав к себе на небеса наискромнейших, богобоязненных дочерей и оставив, словно в насмешку, единственную и самую непутёвую! – он поднялся с резного массивного кресла, оттолкнув от себя стопку исписанной бумаги, и отошёл к окну. Его ястребиный профиль чётко обозначился на свету. – Вы непозволительно распустились, ваше высочество. Праздность и брожение молодых соков – опасное сочетание. Думаю, пора завязывать с вашим девичеством. Свадьба - через месяц. Все договорённости уже согласованы.

- За этого? – Кира кивнула в сторону даров.

Король поморщился.

- Нет, конечно же. Отпрыски Большемокрицкого королевского дома достойны более солидной партии, дочь моя. Вы выйдите за Карла Денгофа, герцога Капустина Лога. Он как раз овдовел в четвёртый раз…

- Зашибись…

- Должен вас предупредить, Луиза-Вельгельмина: если вы не обуздаете свой отвратительный нрав и посмеете выкинуть что-либо подобное сегодняшнему в отношении вашего наречённого жениха, я недрогнувшей рукой отправлю вас учиться смирению в монастырь! На веки вечные! Вам всё ясно?

- Мне всё ясно, - кивнула Кира поднимаясь и, не удержавшись, зевнула. – Не ясно только одно: когда в этом треклятом дворце подают обед? На голодный желудок, знаете ли, тяжеловато таскать на себе все эти вериги…

------------------------------------------------------------------------

Меланхоличное поскрипывание парковых качелей, увитых цветущим вьюном, нагоняло тоску. Не спасало даже неподдельное веселье юных фрейлин, затеявших игру в жмурки на тенистой лужайке. Их визги и бесконечное хихиканье нервировали ещё больше.

Конечно, не они были причиной Кириного раздражения. Причина крылась в бесплодных и тягучих днях, проведённых самозваной принцессой в этом странном дворце посреди зелёных холмов. Что за хрень? Почему так долго? Где развязка? Где Ренат на своей белой кобыле, мать его за ногу? Что происходит?

Томимая нетерпением и затянувшейся игрой, она уже порывалась несколько раз вызвать на откровенность кое-кого из окружения: то к Мари пристанет, то фрейлине какой-нибудь намекать начнёт, даже к самой Вайнцирлихе подкатывала-подмигивала. Безрезультатно. Таращат глаза коровьи, свято блюдут корпоративную этику, сучки…

Пять дней… Только пять дней она здесь, а кажется – целую вечность. И от вечности от этой – пугающе-неопределённой – хотелось уже взвыть. А более того – от географии мсье Дюжо, нравоучений обер-гофмейстерины, пыточного корсета и горохового супа на обед. И от скуки.

Новизна быстро перестала казаться увлекательной сама по себе. А унылое однообразие жёсткого регламента, по которому существовал королевский двор и, само собой, она, принцесса при этом дворе – очень быстро стало казаться невыносимым.

Всё чаще стали посещать мысли прекратить, наконец, этот затянувшийся цирк собственным волевым решением. С какой стати продолжать подыгрывать создателю глупого розыгрыша, кем бы он ни был? Шутка давно перестала быть занимательной и смешной…

Из окна своей спальни Кира посматривала на жёлтую грунтовую дорогу, вьющуюся между холмами. Уйти? Страшновато: в карнавальном наряде, без денег и без малейшего представления о том, где она находится. Но, как ни крути, рано или поздно придётся – иначе сколько ей ещё здесь куковать? Чего ждать? Тем более, что ожидание со временем становилось всё более беспокойным, неприятно свербящим где-то под ложечкой таким гнусненьким, липким холодком: что происходит? – вопрошало оно дрожащим фальцетом. Кира тут же наступала ему на горло каблуком атласной туфли и давила от души – никакой паники! Но оно неумираемо возникало вновь, поднимало змеиную голову и зудело: что происходит, принцесса?..

Кира ещё раз, автоматически, качнула качели и тут же напряжённо выпрямилась в атласных подушках:

- Грета! – крикнула испуганно, словно на помощь звала: надо, надо немедленно, срочно прервать поток этих пугающих, докучливых и неотвязных, словно мухи, мыслей!..

Одна из фрейлин, резвившихся на лужке, отбросив сачок и подобрав юбки, подбежала к госпоже.

На её длинном, тонкогубом личике, пока ещё украшенном свежестью юности, уже угадывались черты будущей фрау с впалыми щеками и квадратным подбородком истой поборницы добронравия.

- Ваше высочество! – отрапортовала Грета, запыхавшись.

Следом за ней прикатился, звонко лая, Буфчо, белоснежная болонка принцессы. Принцесса признавать его наотрез отказывалась. Но он не возражал порезвиться и подставить уши для почёсывания любому желающему, в коих недостатка не было.

- Присядь! – Кира милостиво указала фрейлине на траву у своих ног. – Расскажи мне что-нибудь, Грета, развлеки свою принцессу… Какие сплетни при дворе?

Девушка с готовностью плюхнулась на указанное место, юбки вздыбились вокруг неё холмистой грядой. Буфчо, сочтя образовавшийся ландшафт полем и поводом для весёлой игры, тут же принялся в них скакать и кувыркаться.

Фрейлина на секунду задумалась.

- О, ваше высочество! – сообщила она с заговорщическим видом. – Такие дела, такие дела – ужас просто! У дворцовой кухарки, фрау Пош – представляете, такая достойная женщина! – дочь её, Марта, совершила… непотребное!..

- Чего-о? – протянула Кира.

- Ну… непотребное… для всякой юной девицы: поддалась дьявольскому искушению, ввергнувшему её в грех распутства! Она спуталась с молодым Гансом, истопником – ну, знаете, конопатый такой (странно, однако: что она в нём нашла? хм…). Говорят, - глаза Греты округлились и она произнесла свистящим шёпотом, млея от жути, - ПОНЕСЛА от него!..

Принцесса вздохнула и лениво качнула ногой:

- Ну так что?

Удивившись про себя, что потрясающая новость о растленной, глупой Марте не вызвала у её высочества должного ажиотажа, Грета поспешила поддать пару:

- Говорят, отец её, добропорядочный христианин, выгнал дурочку из дома, чтобы она не позорила его честное имя!..

- Выгнал? – Кира зевнула. – Ну и скотина этот твой добропорядочный христианин…

- Ваше высочество! – поразилась собирательница сплетен. – Как же он мог поступить иначе? Всю жизнь бы жил в деревне наособицу, изгоем. И дочерей бы остальных не выдал замуж с такой-то славой и… ублюдка в доме своём растить, знаете ли, мало чести… Община бы ему этого не забыла… И так каждый день ворота дёгтем поливают и песни неприличные горланят под окнами. Да и при чём здесь он, ваше высочество? Марта сама во всём виновата…

- Ладно! – Кира нетерпеливо махнула рукой. – Чёрт с ними со всеми! В конце-концов, это их личное, семейное дело… Может, поинтересней чего расскажешь?

- Да что же? Разве что… А вот, вспомнила! В минувшее воскресенье, ваше высочество, у вдовы Майер случились корчи! Прямо, знаете ли, в церкви, посреди службы. Так, говорят, её дьявол ломал да корёжил, что она и дух испустила там же, у клироса…

- Блин, Грета! Что в арсенале твоём чернуха одна сплошная? Есть что повеселей?

Грета растерялась ненадолго, но тут же просияла, озарённая наитием:

- Есть одна новость – совершенно пикантнейшая, ваше высочество! Вы непременно должны взглянуть на работника, нанятого вчера на хоздвор! Мы с девочками уже бегали посмотреть – о-о-о! Он невероятно, просто божественно хорош – натурально Аполлон! Не понимаю, как такое совершенство черт и пропорций может быть рождено под соломенной крышей грязной деревенской лачуги! Вы бы видели его улыбку… А его повадки и изящество? Право слово, если бы он не пас дворцовых свиней, а был бы одет в шёлковый камзол, чулки и треуголку – его вполне можно было бы принять за истинного вельможу!

Принцесса скучающе щёлкнула по запрыгнувшему ей на юбку кузнечику.

- Боже, - скривилась она, - какая узость интересов и скудость развлечений в этой богадельне! Всё, что ныне мне доступно из них – приссыкивая от наслаждения обсуждать забрюхатевшую дурочку или всем фрейлинским курятником бежать любоваться смазливым слугой. Ужас…

Грета расстроилась. Она плохо уразумела из произнесённой госпожой тирады, в чём именно состоит её недовольство, но то, что принцесса недовольна – было очевидно. Может быть даже, недовольна ею, Гретой?..

- О, ваше высочество! – воскликнула она, возможно, излишне горячо. – Он не просто смазливый! Мало ли симпатичных парней! – девушка густо покраснела. - Он…

- Знаю, знаю… «Натурально Аполлон!» - передразнила она наперсницу и со вздохом одолжения поднялась с качелей. – Пойдём, что ли, глянем на Аполлона твоего… Всё лучше, чем от скуки подыхать… Что, интересно, в нём такого прям невероятного? Надеюсь, он не окружён золотым сиянием?

Грета вскочила на ноги, подхватывая балованного Буфчо:

- Я провожу, ваше высочество!

И понеслась впереди – юная, прелестная и невесомая, как фея, под ногами которой даже не приминались нежные травинки садовой поляны. Рядом с ней Кира в свои двадцать три, со своим образованием, жизненным опытом и прагматичностью чувствовала себя совершенной старухой. И это ощущение ей категорически не понравилось. Она с раздражением оглянулась на выводок фрейлин, которые, весело кудахча, устремились следом.

«Не пойму, - мелькнула странная мысль, - я что, о чём-то сожалею? Я … завидую этим беспечным овцам? Чему?! Их скудоумному веселью?»

«Тому, - ответил ей кто-то в её же голове, - что живут они, как дышат, принцесса…»

--------------------------------------------------------------

Глава 7

Свинопас и впрямь оказался вполне себе. Даже более чем. Даже вау! – если позволено будет выразить невыразимое столь пошлым междометием.

- Вау! – протянула принцесса, таращась с террасы облезлого флигелька, поставленного на границе парка и хоздвора и предназначенного для гостей более, чем неважных, на красавца в холщовой штопаной куртке: хорош он был, как обложка глянцевого журнала, но, правда, с креном более в породу, нежели в слащавость.

Шумную, пёструю стайку вечно хихикающих девиц, хоть и на издальке, не заметить было невозможно. Он и заметил. Изящным движением сдёрнул с головы мятую войлочную шляпу и поклонился в сторону террасы. Посмотрел из-под упавшей на глаза тёмной чёлки прямо и безошибочно на принцессу и белозубо ей улыбнулся. Эти его пассажи вызвали заметное возбуждение и переполох среди фрейлин: заахавших, завздыхавших и захихикавших с удвоенной силой.

Новый работник же, как ни в чём не бывало, нахлобучил на голову шляпу, подхватил лопату для чистки навоза и зашагал к своим усердно хрюкающим и душераздирающе визжащим подопечным. По дороге он бросил несколько слов мужику, сгружающему у хлева солому…

- Ничего так, - констатировала принцесса. – Люксовый экземпляр. Это, правда, касается только внешности. Оправа подкачала – увы! – она, не торопясь, спустилась по ступенькам террасы к парковой дорожке. – А в случае с мужиками, девочки, оправа рулит. С лица, дорогие мои, воду не пить и трюфелей не есть! На кой он вообще нужен для жизни, красавец-то? Нам не в витринах его выставлять…

- Ваше высочество! – размеренную проповедь умудрённой жизнью принцессы прервала запыхавшаяся фрейлина. – Там!.. – она ткнула пальчиком себе за спину. – В общем, там ко мне обратился один из работников… Он говорит, ваше высочество, его послал свинопас, велел передать: будто есть у того какая-то диковина, которой впору обладать самой принцессе. Он говорит, что хотел бы её продать, если ваше высочество заинтересуется и сойдётся с ним в цене…

- Да? – удивилась Кира. – И что же это за штуковина?

Фрейлина растерянно оглянулась назад на переминающегося с ноги на ногу мужичка.

- Пойди узнай! – прикрикнула на неё принцесса нетерпеливо.

Фрейлина вприпрыжку понеслась назад. Было видно, как на расспросы юной девы свинопасский делегат пожимает плечами и качает головой.

- Грета! – окликнула Кира досужую подружку. – Сходи вместе с этой… как её… ну, в общем, сходите с этой девочкой к нашему странному свинопасу, узнайте, что там у него…

Отправив девушек выполнять поручение, принцесса вернулась на террасу, расположилась вместе со своим ворохом юбок на скамейке и принялась ждать. Не то, чтобы ей было особо интересно, но… Но возникшая внезапно интрига отвлекала от трудных мыслей и рассеивала послеполуденную скуку.

Если же быть до конца честной – Кира вздохнула – нельзя сказать, что обаяние и красота того парня никак её не зацепили и не всколыхнули ровную гладь гормонального баланса в молодом и вечно жаждущем волнующих приключений организме…

«Интересно он на меня посмотрел, - думала она, покачивая ножкой в атласной мюли и шёлковом чулке. – Как будто имеет право свинопас так смотреть на принцессу, хм… Однако… Вхожу в роль… Хотя при чём здесь роль? Разве в своей обычной жизни я бы заинтересовалась каким-нибудь колхозником, будь он хоть трижды раскрасавцем? Или… ну, не знаю…сантехником каким-нибудь, гаишником – хи-хи-хи – к примеру…»

- Ваше высочество! – вернувшиеся посланницы выглядели одновременно растерянными, взбудораженными и восхищёнными. – О! Это действительно такая необыкновенная вещица – почти волшебная! Она невероятна! И, безусловно, достойна находиться при королевской особе! А уж вам как она подойдёт, как добавит изящества вашему образу и престижу! Она такая занимательная!..

- Да что же это?! – не выдержала принцесса. – Глупые балаболки! Скажете вы наконец?!

Грета пихнула в бок свою младшую коллегу и кинула на неё уничтожающий взгляд. Та стушевалась.

- Это выглядит, как…м-м…- медная ваза, ваше высочество, - вышла на авансцену Кирина фаворитка, - или горшок… с бубенчиками! Свинопас поворачивает у основания штуковины потайной ключик, и бубенчики тут же принимаются вызванивать мелодию чудесной песенки, а сам горшочек – источать чудные ароматы!..

- И это всё?

Девушки важно кивнули.

- Ароматизатор воздуха с бубенчиками? – Кира расхохоталась. – Ну и дуры же вы дремучие! Чисто папуасы – ни дать, ни взять! Бусами из ракушек он перед носом у вас не махал, нет? Идиотки… Ладно, - вздохнув, она поднялась со скамейки, - идёмте назад, продолжим наше унылое веселье на полянке…

Неунывающая Грета посеменила рядом с широко шагающей госпожой по дорожкам парка.

- Знаете, - заметила она вполголоса, - и очень хорошо, что вас не заинтересовал этот горшок! Наглый свинопас, он… Вы не поверите, ваше высочество, что за цену он запросил за свою ничтожнейшую, безвкусную поделку!..

Кира вопросительно вздёрнула бровь.

Фрейлина замялась, не решаясь озвучить кощунственную фразу:

- Страшно даже сказать… Ужас просто… Как язык-то у него не отсох – произнести такое!..

- Да говори уже!

- Этот негодяй просил в качестве уплаты… сто поцелуев принцессы, ваше высочество…

----------------------------------------------------------------------

Кира остановилась, как вкопанная.

Свинопас… принцесса…горшок с бубенчиками… сто поцелуев…

Вот оно! Наконец-то! Вот, оказывается, какой сценарий для неё здесь разыгрывают!

- Значит, - проговорила она медленно, испытующе глядя Грете в испуганные глаза, - значит, ваш заказчик решил сыграть со мной в эту старую сказку? Как глупо! – Кира возмущённо фыркнула. – Зачем? Ах да… Статисты вряд ли посвящены… Что же теперь, а? Требуется действовать в соответствии с идеей оригинала? Или надо проявить творческий подход, а?

Грета молчала, открыв рот и хлопая белесыми ресницами.

Кира возбуждённо прошлась по дорожке – туда-обратно… туда-обратно… Хоть что-то проясняется!.. Зачем только надо было растягивать действо на целую неделю – вот вопрос! Зачем тянуть с кульминацией, развязкой, мариновать её в этих декорациях, бессмысленно тратя время и деньги? Ладно, это потом, это выясним!.. Главное – наметился прогресс! Надо скорее сворачивать это бессмысленное представление… Как там было у Андерсена?Принцесса целует свинопаса, её застаёт за этой процедурой король-отец и прогоняет из дворца – сказке конец! Сказке конец, ура!

Она ринулась было по дорожке в направлении хоздвора, но, осенённая внезапным подозрением, остановилась: а что если это испытание?

Да ну… бред! Какое ещё испытание?

А если предположить, что весь этот прикол Ренат организовал, то… дело, может, в… типа… проверке: побежит она к этому красавчику или не побежит?

Кира с усилием потрясла головой: большей ахинеи трудно даже вообразить. Особенно в отношении её бывшего начальника и любовника – его скудное воображение мысли о подобных инсценировках даже в горячечном бреду не посетят…

Ну и? Чего дальше? Чего остановилась? Засомневалась - идти или нет? Может, хочешь вернуться на лужок и продолжать киснуть в этой непонятной истории ещё хрен знает сколько времени? Вот же он – конец сказки – так близок, так желанен! А потом – титры, сбрасывание масок и осточертевших корсетов! Рукопожатия, шампанское, весёлые воспоминания всевозможных курьёзов… И всё – домой! В нормальную жизнь! С Ренатом или без него – да какая разница? Главное вырваться отсюда, об остальном подумаю после…

И, окрылённая, Кира рванула по дорожке. Сзади раздавался совместный топот озадаченных фрейлин. Всех, кроме одной. Той, что ходила вместе с Гретой согласовывать детали сделки.

Она отстала. Остановилась. Задумчиво пожевала уголок кружевного платка… А после развернулась и, подхватив юбки, со всех ног бросилась в противоположную сторону – в сторону дворца. Точнее – в сторону покоев госпожи Вайнцирль.

-------------------------------------------------------------------

Он стоял, опершись на свою поганую лопату, над которой вились докучливые мухи, и ждал. Будто и не сомневался, что принцесса прибежит. Что легкомысленная и легкодумная вертихвостка, падкая на глупые безделушки, не устоит против такой крутой заманухи, как горшок с бубенчиками.

Предмет торга находился тут же, у ног своего создателя. Он фальшиво вызванивал какую-то незамысловатую песенку и источал сладчайший аромат цветущей акации. Вместе с запахом свинарника коктейль получался настолько ядрёный, что Киру замутило.

- Что ж, - сказала она, морща нос, - давай поскорее покончим с этим…

Свинопас не возражал. Он ухмыльнулся, отёр рот грязным рукавом куртки и принялся взимать плату.

- Раз… - шептали фрейлины, замирая от сладкого ужаса, - два…

Ударяясь сухими губами о его твёрдые и крепко сомкнутые уста, задерживая дыхание от нестерпимой вони, Кира старалась сосредоточиться на счёте. Каждая отмерянная девичьим хором секунда приближала её к предполагаемому освобождению из плена непонятно кем организованной мистификации.

«Целовальщик, блин, - мысленно ругалась принцесса, - если бы это был не актёр, исполняющий роль, я бы очень удивилась – зачем парень попросил поцелуев, а ведёт себя при этом, как деревянный чурбан…»

На семьдесят восьмом поцелуе она отвернулась от свинопаса и оглядела подозрительно примолкших фрейлин: посреди цветных, жизнерадостных шелков чернела тафта глухого платья госпожи Вайнцирль. Её каменное лицо не выражало ровным счётом ничего, кроме бестрепетной, бескомпромиссной суровости. Не сказав ни слова, она развернулась и зашагала в сторону дворца…

Спустя час обер-гофмейстерина явилась в покои принцессы в сопровождении двух дюжих лакеев и передала волю короля: убираться на все четыре стороны, навсегда позабыв свой род, имя и звание. Как пастырь подданных своих, его величество не потерпит столь буйного разврата среди юных девиц Большемокрицких земель. Его долг – искоренять нечистоту любыми, даже самыми суровыми способами. А как отец… Как отец, он более не хочет знать, что у него была дочь по имени Луиза-Вельгельмина-Фредерика.

«Вышвырнули, - подумалось по дороге к дворцовым воротам, - прям, как бедную Марту… С той же мотивировкой…»

Кованые створки ажурных ворот захлопнулись за спиной. Кира стояла на жёлтой грунтовой дороге, которая ранее так манила её из окон дворца. Вдали дребезжала удаляющаяся в сторону деревни телега.

Прошлась туда-сюда вдоль ворот.

Посидела на нагретом солнцем валуне.

Глухо. Ничего не менялось. Светило летнее солнце, стрекотала саранча в траве, пылила удаляющаяся телега… Или нет? Или это уже не телега… Кажется, всадник… Тянущий за повод оседланного заводного…

Протяжно заскрежетали, а после железно клацнули ворота, выплюнувшие на большую дорогу, вслед за согрешившей принцессой совратившего её свинопаса. Тот, заметив изгнанницу, гордо вскинул подбородок.

- Тоже выперли? – осведомилась принцесса. – Ну извини. Не я твою свинскую карьеру разрушила. Ты сам виноват…

Всадник, пустивший коня в галоп, приближался…

- Да будет вам известно, ваше бывшее высочество, - на лице совратителя был написан нескрываемый торжествующий триумф, - что я вовсе не тот, за кого себя выдавал! Я вовсе не чёрный смерд – тем более не свинопас, я…

- А! – осенило Киру. – Точно! Я и забыла совсем! Ты ж по сказке…

- …принц! Тот, чью любовь, чьи искренние дары вы жестоко отвергли. Мало того – вы посмеялись над ними: над цветком, который посадила моя бабушка, вдовствующая герцогиня, в тот день, когда я родился! и над соловьём, услаждавшим сердце моё в те минуты, когда я мечтал о вас!..

Наконец, грохоча копытами, прибыл всадник. Резво вывалившись из седла и поклонившись своему господину, он принялся развязывать седельную сумку.

- Так это была ваша месть, принц? – усмехнулась Кира. – Что ж, остроумно, конечно, но… До чего же это мелочно и злобно, ваше Лысохолмянское высочество! Мстить за то, что вас не любят – глупо и… и недостойно!

Принц скинул войлочную шляпу и вонючую куртку наземь и облачился в поданные ему слугой камзол и треуголку.

- Не вам, Луиза-Вельгельмина-Фредерика, говорить о достоинстве! – бросил он с презрением и вскочил в седло. – И судить о чувствах оскорблённого в любви. Вот если бы вы встретили мужчину, отвергнувшего вас и посмеявшегося над вашими чувствами – хотел бы я тогда посмотреть, насколько смиренно вы приняли бы подобное…

- Как ты сказал? – подскочила Кира с тёплого валуна.

«Всё-таки Шагеев, мать его растак! Это всё-таки его инсинуации! Теперь-то всё ясно, как божий день – устроил мне назидательно-показательную порку в виде театрализованного представления – кошмар! Дикость какая-то! Детский сад, блин: видишь, Кира, как ты неправа, что пригрозила отомстить! Это нехорошо, это неправильно – ай-яй-яй, убедись сама! Вот придурок-то, господи…»

- Ах, вы так, сволочи? Передай своему хозяину, - проорала она вослед спинам всадников и лошадиным хвостам, - что он идиот! Что он козёл, скотина и подлец! И что представление его - дурацкое, и я этой самодеятельностью совсем не прониклась! И вы все вместе с ним – гады!..

Но бывший свинопас вряд ли услышал эти возмущённые речи за топотом копыт. Конь умчал его вдаль, за ближайший перелесок. И кроме его угасающего присутствия, на горизонте более ничего не маячило и не обещалось.

- И что?! – развенчанная принцесса сердито оглянулась на ворота. – Что теперь?! – завопила она в благость зелёных холмов и зло ударила кулачками по спружинившим фижмам. – Дальше что, суки?!!!

* * *

Меркнет солнечный свет. Купол неба

Зажигает летние звёзды…

Очень хочется есть почему-то.

Там же.

Откуда взялся этот пятнистый, как корова, кабысдох, Кира, занятая своими переживаниями, не заметила. Может быть, вон из тех крыжовниковых кустов, бурно разросшихся у дворцовой ограды?..

Дуралей сидел напротив, склонив голову набок, и заискивающе лыбился, вываливая розовый язык.

- Чего уставился? – буркнула изгнанница и тоскливо посмотрела на дорогу – уже в который раз.

Да уж… Сиди не сиди тут, у ворот, в ожидании милости, подобно бродяжке-побирушке – ничего, по всей видимости, не изменится. Дорога, лежащая перед ней - следующий этап квеста. Это очевидно. Так же очевидно, как и то, что выбора у неё нет – придётся принимать правила чёртовой игры. Что ж…

В любом случае действие лучше тупого ожидания. Кира вскочила на ноги и решительно двинулась вперёд - оскальзываясь и оступаясь в неудобных паркетных мюли, чувствуя, как желтая дорожная пыль набивается в шёлковые чулки.

«Далеко мне так не уйти, - подумала она, отдуваясь – тугой корсет не давал вздохнуть полной грудью. – Но до деревни… пожалуй… доковыляю… Может, там следующая серия… а, чёрт! Неужели целая деревня ряженых? Невероятно… Это во сколько же денег Ренатику обошлась игрушка? С ума сойти…»

Грязно-белый с рыжими пятнами кобелёк бежал, весело плямкая вислыми ушами, следом.

- Вот увязался! – удивилась Кира. – Кормить мне тебя всё равно нечем. Да и не за что. Да и незачем…

К животным она была всегда совершенно равнодушна: котики её не умиляли, собаки – не вдохновляли. В доверии и душевной теплоте друзей человека она не нуждалась. Знала о них только то, что с детства втолковала мать: зверюшки - это шерсть, беспорядок и шум. А соседка Сусанна Петровна, воспитывающая в своей малогабаритной квартирке двух котов и рыжего спаниеля – просто редкостная засранка и, скорее всего, дамочка с приветом. Потому что нормальные люди никогда бы этой грязищи – в смысле, животных – в доме не потерпели! Вот!

Маленькой Кире, тем не менее, для развития и приобщения была куплена аквариумная черепаха. Земноводное дремало, кусалось и уныло ползало вокруг табуретки, если её в кои-то веки спускали на пол. Черепахой живая и подвижная девочка не прониклась, но навсегда уяснила для себя: домашние питомцы – ужасно скучная тема…

Пёс радостно выслушал обращённые к нему реплики и, весело обогнав принцессу, побежал впереди, чтобы обстоятельно обнюхать придорожные кусты, задрать у каждого ногу и облаить шустрых белок. Периодически он надолго пропадал в зарослях, но за каждым новым поворотом дороги неизменно возникал вновь, мелькая своим бело-рыжим экстерьером и весело болтая розовым языком.

Глава 8

* * *

Меркнет солнечный свет. Купол неба

Зажигает летние звёзды…

Очень хочется есть почему-то.

Там же.

Откуда взялся этот пятнистый, как корова, кабысдох, Кира, занятая своими переживаниями, не заметила. Может быть, вон из тех крыжовниковых кустов, бурно разросшихся у дворцовой ограды?..

Дуралей сидел напротив, склонив голову набок, и заискивающе лыбился, вываливая розовый язык.

- Чего уставился? – буркнула изгнанница и тоскливо посмотрела на дорогу – уже в который раз.

Да уж… Сиди не сиди тут, у ворот, в ожидании милости, подобно бродяжке-побирушке – ничего, по всей видимости, не изменится. Дорога, лежащая перед ней - следующий этап квеста. Это очевидно. Так же очевидно, как и то, что выбора у неё нет – придётся принимать правила чёртовой игры. Что ж…

В любом случае действие лучше тупого ожидания. Кира вскочила на ноги и решительно двинулась вперёд - оскальзываясь и оступаясь в неудобных паркетных мюли, чувствуя, как желтая дорожная пыль набивается в шёлковые чулки.

«Далеко мне так не уйти, - подумала она, отдуваясь – тугой корсет не давал вздохнуть полной грудью. – Но до деревни… пожалуй… доковыляю… Может, там следующая серия… а, чёрт! Неужели целая деревня ряженых? Невероятно… Это во сколько же денег Ренатику обошлась игрушка? С ума сойти…»

Грязно-белый с рыжими пятнами кобелёк бежал, весело плямкая вислыми ушами, следом.

- Вот увязался! – удивилась Кира. – Кормить мне тебя всё равно нечем. Да и не за что. Да и незачем…

К животным она была всегда совершенно равнодушна: котики её не умиляли, собаки – не вдохновляли. В доверии и душевной теплоте друзей человека она не нуждалась. Знала о них только то, что с детства втолковала мать: зверюшки - это шерсть, беспорядок и шум. А соседка Сусанна Петровна, воспитывающая в своей малогабаритной квартирке двух котов и рыжего спаниеля – просто редкостная засранка и, скорее всего, дамочка с приветом. Потому что нормальные люди никогда бы этой грязищи – в смысле, животных – в доме не потерпели! Вот!

Маленькой Кире, тем не менее, для развития и приобщения была куплена аквариумная черепаха. Земноводное дремало, кусалось и уныло ползало вокруг табуретки, если её в кои-то веки спускали на пол. Черепахой живая и подвижная девочка не прониклась, но навсегда уяснила для себя: домашние питомцы – ужасно скучная тема…

Пёс радостно выслушал обращённые к нему реплики и, весело обогнав принцессу, побежал впереди, чтобы обстоятельно обнюхать придорожные кусты, задрать у каждого ногу и облаить шустрых белок. Периодически он надолго пропадал в зарослях, но за каждым новым поворотом дороги неизменно возникал вновь, мелькая своим бело-рыжим экстерьером и весело болтая розовым языком.

- Госпожа! – дрожащим голосом прошелестел молодой дубок в ближайшем перелеске.

Из-за дерева выглянуло круглое личико Мари.

- Чего тебе? – неприветливо осведомилась принцесса.

- Пожалуйста, прошу вас, - девушка засмущалась, - не могли бы вы… свернуть с дороги сюда, под сень деревьев? Я… не хотела бы, чтобы меня… увидели…

Кира ухмыльнулась:

- С опальной принцессой? Ещё бы!..

Горничная виновато потупилась. А изгнанница, тяжело вздохнув, полезла через высокую траву, чертыхаясь и поминутно теряя туфли.

- Ну?

- Не гневайтесь, госпожа, - пролепетала Мари, - если я сделала что-то не то, но…вот… - она протянула узелок.

- Что здесь?

Мари бросилась распаковывать принесённое:

- Шерстяной плащ… удобные башмаки… немного сыру, хлеб…

Принцесса с облегчением скинула дворцовые туфельки и нырнула в мягкие ботинки.

- Вы уж простите, - продолжала каяться горничная, завязывая на них шнурки, - что я не принесла вам вещи из дворцовой гардеробной - побоялась, что госпожа Вайнцирль обвинит меня в воровстве. Не успели вы за порог выйти, она уж всё пересчитывать-переписывать принялась, ходит с такой огромной амбарной книгой… Все чулки ваши учла: какие целые, какие штопаные; какие шерстяные, какие шёлковые. Ужас просто… Плащ и ботинки мои, уж не побрезгуйте… Они, конечно, и грубы, и просты чрезвычайно, зато крепкие… Да и как вам без них в дорогу?.. Я подумала, что пусть уж вы немного рассердитесь на меня за мою трусость, чем останетесь ночью без плаща…

- Ой, ну всё, хватит оправдываться! – остановила поток причитаний экспринцесса. – Устала я от ваших отрепетированных импровизаций! Отыграла роль, притащила лохмотья эти – уматывай, всё… Стой! Помоги мне снять эту хрень…

Мари, ползая в траве на коленках, долго отстёгивала фижмы.

- И корсет!..

- О нет, что вы! Как можно! Без корсета вас могут принять за неприличную женщину!..

- Вот блин… Ослабь тогда его, что ли… Тоже нельзя? Ну и вали тогда к своей мадам Вайнцирль чай пить!.. Стой! Мари… - Кира придержала девушку за локоть, - ну признайся… Скажи мне, что происходит? Кто вас нанял? И как долго ещё всё это будет, а?..

- О чём вы, госпожа? – наивное хлопанье честными прозрачными глазами.

- Ясно… - Кира подобрала плащ, узелок с едой и, не прощаясь, выбралась на дорогу. – Скажи мне тогда, - бросила она через плечо, - этот твой жест доброй воли - он по задуманному сценарию чем обусловлен?

- А?

- Почему ты мне всё это принесла?

- Мне… просто стало жаль вас, госпожа! Всё это так ужасно… Всё, что произошло… - она вытерла заблестевшие глаза уголком наплечной косынки и тут же восторженно их округлила. – О! Сырник с вами пошёл? А дядька Петерс его обыскался…

- Кто пошёл?

- Да пёс этот, с рыжими пятнами! Дядя Петерс его Сырником кличет, потому как этот обалдуй большой любитель овечий сыр воровать. Хоть и кормят его при хлеве, а он всё одно в сыроварне бедокурит, паразит!..

- Дурацкое имя…

- Ой, вам так кажется? А мне, знаете, напротив, оно кажется очень милым!

- Ого! – вскинула брови Кира. – А ты я вижу расслабилась совсем, прекословишь госпоже… Мнение своё смеешь иметь… Впрочем, - усмехнулась она, - я же больше не принцесса…

Она отряхнула юбки и двинулась по дороге. И тут же в растерянности остановилась перед неожиданно вынырнувшей из-за куста шиповника росстани. Секунду помешкав, решительно шагнула на её правую рогатину…

- Госпожа! – возопила из зарослей непрошенная доброжелательница. – Вы куда?! Эта дорога – в селенье!

- И что? В селенье упырей без счёту?

- О нет, что вы! – искренне удивилась наивная девушка. – Там живут добрые христиане…

- А! Ну ясно! Ваши добрые христиане пострашнее упырей…

Мари, опасливо озираясь по сторонам, решилась всё-таки выбраться из кустов на обочину дороги: так, видимо, показалось ей, непонятливая госпожа её увещевания воспримет более эффективно:

- Вам нельзя в деревню – ни в коем случае! Подумайте сами: как воспримут вас люди в новом качестве - униженной и развенчанной… Не приведи, господи, кто-то ещё обидеть замыслит! А уж сочувствия – крова и хлеба – вы даже от добросердечной фрау Рихтенгден не дождётесь: его величество запретил своим подданным вас принимать и помогать вам! Уж и указ на базарной площади зачли…

- Вот как! – Кира с усилием отодрала от кружевной манжеты репей. – Как какую гадость ближнему сделать – никаких бюрократических проволочек… И куда же ваш режиссёр планирует направить мои стопы ?

Мари вновь недоумённо захлопала ресницами.

- Куда, говорю, мне идти?! – проорала бывшая принцесса, будто с тугоухой разговаривала.

Горничная шмыгнула носом и даже слегка обиделась на столь неприкрытое раздражение. Но обида эта тут же, как у человека совершенно незлобивого, растаяла утренней дымкой, и девушка вновь принялась жалеть несчастную изгнанницу. Кира давно подметила в ней это свойство характера и, со свойственной ей безапелляционностью, списала его на врождённую придурковатость. А вечную готовность помочь и услужить – на плебейское раболепие. В оценках своих, резких и окончательных, профессиональный маркетолог не сомневалась никогда. Потому что ей было лучше знать – что к чему…

- Вам предпочтительней уйти из королевства, госпожа. Совсем. И поискать приюта и заступничества в своём кругу…

- Где-где ?

- Ну, - занервничала служанка, переминаясь с ноги на ногу, и оглядываясь по сторонам всё беспокойней, - у кого именно – вам виднее… Не у меня же совета спрашивать. Постучитесь перво-наперво хоть к королю Козьеболотинскому. Он ближе всего к нашим границам обитает. И с батюшкой вашим давно не ладит – они всё Дикий лес делят – не поделят… Должно быть, он будет рад поддержать изгнанницу из Большемокриции. К тому же если изгнанница эта – сама опальная дочь вражеского правителя!

- Что ж, складно врёшь… И как мне до этих благословенных Козьих Болот доехать?

Мари снова расстроилась:

- Доехать… боюсь, никак… О, простите меня, госпожа, что не смогла никак помочь, что от меня так мало проку! Думала вначале прихватить для вас ваш жемчуг, дабы не с пустыми карманами вам в путь пускаться, или, на худой конец, кобылу вашу свести со двора, но побоялась! Побоялась, что станет известно это мадам Вайнцирль, и меня выгонят со службы! Ах, я такая трусиха! Противная, бесполезная трусиха!..

- Ладно, ладно, доброхотка, не ной! Давай по существу!

- Вы… вы можете попытаться дойти пешком… - пробормотала Мари, цепенея от собственной дерзости.

- Гениальное решение! – фыркнула Кира. – И сколько месяцев мне идти?

- Месяцев? – вытаращила глаза дворцовая служанка. – Ну что вы! Боже упаси! Если немедленно в путь отправитесь, то к ночи следующего дня доберётесь до замка Козедол!.. Сейчас, на развилке, сворачивайте налево – выйдите по ней к Мокрице. Потом – вверх, вверх, всё вдоль реки, не заблудитесь. А там и Дикий лес увидите к вечеру. За ним – Козеболотские земли…

- Мари, - Кира подошла к горничной вплотную, - прошу тебя в последний раз, по-человечески, признайся мне…

Девушка испуганно попятилась:

- Я пойду, госпожа, ладно? Мне давно пора… Хватятся – так заругают, - и поспешно шмыгнула в кусты.

- Мари! Мари, вернись! Уволю нахрен!

Кира в сердцах наподдала по придорожному камешку ботинком. Тот бодро поскакал по дороге и подкатился прямиком под ноги сидящему на развилке Сырнику. Тот опустил розовый в чёрную крапинку нос, обнюхал попрыгунца и энергично забил хвостом по земле, вывалив язык и устремив на Киру умильно-бестолковый взгляд.

------------------------------------------------------

Большая Мокрица оказалась речкой средних размеров и интенсивности: величием, так сказать, и широтой раздолья не потрясала. Она сонно плелась меж идиллических зелёных холмов, сверкая в лучах скатывающегося к горизонту солнца и совсем не заморачивалась по поводу суеты живущих по её берегам беспокойных двуногих.

Кира довольно споро шагала по удобной, накатанной вдоль берега дороге, за каждой излучиной, каждым перевалом ожидая появления обещанного леса, но… Тот на авансцену не спешил. Разрозненные купы деревьев и малые рощицы не напоминали таинственно-тревожное представление о дремучих чащах даже отдалённо…

Когда же дальнейшее развитие? – нервничала принцесса. Её уже достаточно утомил долгий, почти с самого полудня, пеший марш-бросок. К подобным переходом она совсем не была привычна и ужасно устала. А долгожданного отдыха пока чего-то не предвиделось…

Уже и лёгкие перистые облачка зажглись вечерним золотом… Уже и Сырник приуныл, перестал нарезать круги и виражи с дальними заходами и скорбно трусил позади, проклиная, должно быть, то собачье легкомыслие, что заставило его бросить уютную сыроварню и забежать за непутёвой девкой чёрт знает куда чёрт знает зачем…

Кира всё пристальней вглядывалась в редких путников, гадая: этот ли прочерневший от солнца крестьянин на возу послан ей с новыми вводными? или этот богомолец в рубище укажет новое направление заданного пути? Но… ожидания были тщетны. Путники недоумённо косились на разодетую, пешую и одинокую девицу. Некоторые останавливались и с подозрением таращились вослед. Но на контакт пойти никто не пытался.

- Вот засада, - пробормотала Кира себе под нос, тревожно поглядывая на разливающуюся над рекой красноту заката. – Ещё немного ведь – и стемнеет!..

Неужели этот подлец Шагеев задумал бросить её ночью в чистом поле?

Дорога в очередной раз принялась карабкаться на холм. Последовав за ней и поднявшись на вершину, Кира в неверном свете наступающих сумерек увидела, наконец, опушку чернеющего, насколько хватало глаз, лесного моря.

- Ну вот, - выдохнула она с облегчением. – Вот и лес. Надо поспеть в него до темноты. Должно быть, на этом рубеже – недаром ведь Мари про него талдычила! – и будет ждать меня новый персонаж-провожатый по чистилищу, организованному Ренатиком… Чтоб ему объикаться…

Ноги гудели от непривычной нагрузки, уже плохо слушались и даже слегка заплетались. Но долгожданная цель, явившая себя внезапно в конце этого странного дня, помогла расправить в натужном усилии обвисшие крылья и слететь на них вниз, с холма. И даже прибавить шагу.

В отличие от принцессы Сырник смотрел на приближающуюся опушку леса без всякого энтузиазма. Он тащился следом с большой неохотой, поминутно останавливаясь, прискуливая и ворча. Под конец и вовсе сел на дорогу и сердито залаял вослед торопыге.

- Чего развыступался? – обернулась к нему Кира. – Можно подумать, я тебя на верёвке тащу… Не хочешь – не ходи, сто лет ты мне сдался! Мотай давай к своей сыроварне, сырокрад. Ты ж собака – найдёшь, небось, обратную дорогу по следам, а?

Выговорив спутнику, она решительно пошагала дальше.

Пёс остался. Он повздыхал, постонал и поковылял следом, неожиданно вдруг припадая на переднюю лапу. Жалобности его позавидовал бы и профессиональный нищий. Но Кира на этот цирк даже внимания не обратила. Сырник перестал кривляться и перешёл на размеренную, обречённую рысь, прижав уши и спрятав хвост между ног. Ему было отчаянно страшно, но… Что прикажете делать? Остаться одному в незнакомой местности, среди ночных опасностей, о которых громко сообщал ему чуткий нюх, казалось ещё страшнее, чем жаться к ногам полоумной девки, неумолимо прущей навстречу зловещей черноте леса.

Предчувствие не обмануло их обоих.

У границы тонущего в сумерках редколесья кто-то ждал.

Сырник зашёлся истеричным лаем, медленно пятясь и приседая на задние лапы. Кира вгляделась… нет – ничего не разобрать…

Фигура пошевелилась и сделала движение навстречу… Собака при этом заверещала как самосвалом придавленная, и так стремительно дыхнула, не разбирая дороги, в холмы, что ноги над ушами засверкали.

Кира нерешительно остановилась…

Кто это?

«Новый персонаж» Шагеевского квеста, тем временем, плыл навстречу одинокой путнице в густеющей темноте летней ночи.

Боже… Девушка почувствовала, как, болезненно толкнувшись в рёбра, замерло и ухнуло куда-то в живот сердце. По дороге от Дикого леса… двигался… к ней… огромный… медведь.

Киру парализовало. Даже неугомонный мыслительный процесс на время застыл в ступоре… Никогда – даже в самом страшном сне – не могла она вообразить себя в подобной ситуации. Да и с какой стати? До мозга костей городской житель, тяжело переносящий даже кратковременный пикник с комарами, дитя асфальта, рекламных огней, торговых центров, кофе-хаузов и кондиционируемых фитнес-клубов – до сих пор самой страшной опасностью для себя она почитала просрочку по кредитам. А медведи… ну… нет! что вы! Медведи – это ж совсем про другое! Не про неё! Это где-то в другой жизни, в иной реальности, в параллельной вселенной!..

Зверь тем временем, не подозревая о своей неуместности, остановился шагах в двадцати, потянул воздух носом. Кира услышала его шумное дыхание…

«Мамочки… мамочки… то есть, в смысле: господи! господи! спаси и упаси…»

Медведь покачал лобастой головой, выдохнул и тихо, угрожающе заурчал.

От этого звука спина путницы покрылась холодной испариной. Она сделала инстинктивный шаг назад… Нога подвернулась на непременной подлой выбоине, и Кира, взмахнув руками и ворохом юбок, рухнула навзничь.

«Вот и сказочке конец…», - мелькнула своевременная мысль.

Но сознание с этой констатацией очевидного смириться не захотело: помимо воли оно завизжало - совершенно дико, неэлегантно, по-бабьи – и лихорадочно забарахталось в юбках.

Медведь припал на задние лапы, фыркнул подобно большому коту и, закладывая широкую дугу, неуверенно обошёл шумное двуногое по обочине. Вернувшись на дорогу, так же неторопливо и задумчиво косолапя, зверь побрёл своей дорогой – в ту сторону, откуда явилась встреченная им девица.

Перевернувшись наконец на четвереньки, тяжело дыша от пережитого ужаса, Кира смотрела ему вослед. Возвращаться он, по всей видимости, не собирался: мохнатая туша взобралась на холм и скрылась за перевалом…

Принцесса поднялась кое-как на дрожащие ватные ноги. Подобрала свою поклажу, не сводя обеспокоенного взгляда с вершины холма… Что теперь? В лес идти что-то больше не тянуло. И обратный путь ей тоже заказан – не медведя же догонять?

Впервые в жизни Кира почувствовала такую потерянность и такой страх перед окружающей её враждебной бесприютностью, что сама поразилась силе чувства.

- Сырник, - позвала она сипло, неуверенно. – Сырник, Сырник! Где ты, скотина блохастая?

За живую душу рядом она, кажется, отдала бы сейчас что угодно. Если бы это что угодно у неё в наличии было. И если бы кто-то вдруг в этом безлюдном месте вдруг захотел бы с ней на этот счёт поторговаться…

Блудная принцесса крепко зажмурила глаза и сжала кулаки: спокойно… спокойно… всё в порядке… Наверняка, медведь ручной. Цирковой… ну или что-то в этом роде. Тебя просто попугали, на понт взяли - жестоко, гнусно, садистки – но всё равно невзаправду это! Понарошку! Где-нибудь в кустах, небось, и дрессировщик прятался! Ага. Прятался и хихикал над её паническими визгами, похожими на верещание недорезанного порося.

Кира сглотнула и принялась яростно лупить по платью, отряхивая дорожную пыль.

Ну погоди, Ренатик… Дай только выбраться отсюда… Я тебе… Я с тобой…

Вдали послышался тихий, приглушённый расстоянием вой.

Сырник? Или… - Путница вдохнула и замерла, забыв выдохнуть… - Или… волки?

Забыв все свои недавние теории о цирковом медведе и спрятавшемся в кустах дрессировщике, принцесса зайцем метнулась к ближайшему раскидистому дубу и, проклиная неудобную одежду, с трудом вскарабкалась повыше от земли. Она замерла на сучкастой ветке, словно курица на насесте, вцепившись в неё судорожно сведёнными пальцами и уставившись бессонным взором в беспросветную черноту под ногами.

--------------------------------------------------------------

Глава 9

--------------------------------------------------------------

Эта мимолётная, как взмах крыла бабочки, июньская ночь показалась Кире самой долгой в её жизни.

Она так и не решилась спуститься вниз. А даже если бы и решилась, отбросив страх перед дикими обитателями Дикого леса, – вряд ли смогла осуществить эту сложную операцию, не переломав ноги, в непроглядной темени новолуния. Вряд ли смогла бы отыскать дорогу и не сбиться с неё, если бы захотела продолжить путь, и вряд ли смогла бы уснуть в высокой, мокрой от росы траве под дубом, вздрагивая от шумов и шорохов ночного леса.

Поэтому ничего другого, кроме как куковать на дереве, не оставалось. С каждым часом на выбранной ветке выявлялось всё больше разнообразных сучков и задоринок, о чём со стонами сигнализировали мягкие ткани седалища. Мученица ёрзала, шипела от боли в спине, растирала затёкшие ноги, шарахалась от носящихся в ночи летучих мышей и дрожала от холода.

Самое время было вспомнить о тёплом плаще и узелке с едой. Кира и вспомнила. А когда вспомнила, поняла, что с перепугу бросила их внизу, во время панического бегства на дерево. При мысли о недосягаемом перекусе желудок стиснули голодные спазмы. Принцесса шмыгнула носом – себя было бесконечно жаль. Хотелось даже поплакать. Но слёзы отчего-то не выдаивались. Тогда Кира стиснула зубы и погрузилась в сладостно-кровожадные мечты о мести. Ничего-ничего… Отольются кошке мои непролитые слёзки…

Как только небо посерело настолько, чтобы можно было различить нижние ветки и землю под дубом, изгнанница полезла вниз, с трудом управляя окостеневшими членами. На последнем этапе они всё же её подвели: вместо того, чтобы, элегантно повиснув на руках, спрыгнуть в щекочущую пятки траву, Кира, неудачно оскользнувшись, кулём свалилась вниз, сильно ушибив плечо. Засучив ногами и зашипев от боли, она схватилась за пострадавшую руку. Когда слегка оклемалась, медленно сползла со своего продовольственного запаса, на который угодила при падении с дерева прямым попаданием.

Развязала расплющенный узелок. В сыре и отсыревшем хлебе деловито хлопотали муравьи, воодушевлённые столь знатной находкой.

Кира застонала. Есть хотелось просто нечеловечески - живот урчал и брыкался, требуя подношения: надеюсь, ты не забыла, - напоминал он раздражённо, - что последний приём пищи у нас случился не далее, как во вчерашний обед! Да-да, это была та самая жёсткая свинина с капустой, от которых ты нос своротила, растыка!..

Да помню я, помню! Разорался… С едой всё непросто, ты же видишь. Сейчас хотя бы воды глоток. Да умыться. Да переодеться. Да спать завалиться в нормальную постель. Эх…

Принцесса развернула влажный от росы плащ и накинула его на плечи. Огляделась…

Дорога проходила рядом – дуб стоял от неё в десяти шагах, не более. На дороге мирно сидел Сырник и, пристыжено прижав уши, неуверенно шевелил хвостом. Как-то его встретят после вчерашнего предательства?

- Сукин ты сын… - сказали ему равнодушно. – Сыр будешь?

Не глядя, Кира отломила кусок с муравьями и бросила псу. Тот отскочил испуганно, но тут же привилял к подачке, обнюхал тщательно, презрительно чихнул на неё и снова опустил зад в дорожную пыль.

- Ну и чёрт с тобой…

Странница поднялась, кряхтя, и, потирая ноющую руку, выбралась на дорогу. Она поплелась по ней, убегающей в лесную чащу, без всяких мыслей и тревог. Надо идти – значит, будем идти. Авось, куда-нибудь и придём…

- Так ведь, собака? – спросила она Сырника.

Тот, расценив её обращение, как прощение, весело и звонко забрехал, принявшись нарезать круги задорного бешенства.

* * *

Приляг в тени.

Замри под пенье родника…

Ты слышишь тишину ?

Там же

Огромный, размером почти с комнату прислуги, камин в малой трапезной замка чадил.

Королева, негодующе тряся оборками чепца, кашляла. Обмахнувшись платком, демонстративно промокнула слезящиеся от дыма глаза.

- Боже! – воззвала она плаксиво. – Какие же мучения мне, даме пожилой и больной, приходится выносить, ваше величество, по причине вашей непроходимой скупости!

Король, задвинутый этикетом на противоположный конец стола, метров на семь от благоверной – не меньше, успешно прикидывался глухим. И сосредоточенно пилил кусок пригоревшего ростбифа. Победив его, поднёс на двузубой серебряной вилке к внушительному, крючковатому, породистому носу. Принюхался. Сдвинув к переносице бесцветные глаза под кустистыми седыми бровями, внимательно уставился на отпиленное, снова понюхал и только после положил наконец на язык.

Пегие усы и седая бородка задвигались, способствуя тщательному пережёвыванию волокнистой говядины.

- Я ведь уже сотый раз, - в голосе королевы булькали слёзы, - просила вас! Этот дымоход давным-давно необходимо переложить! Просто почистить – недостаточно: как только наступает ненастье, порывистый ветер начинает забивать дым обратно в камин… Ваше величество! Вы меня совершенно не слушаете! Неужели вам настолько безразлично моё здоровье? Подумайте, по крайней мере, о здоровье наследника!

- Полноте, маменька, - отозвался принц, поднимая на королеву задумчивый и беззащитный, словно у телёнка, взор. – Я давно уже не ребёнок, к чему вы о моём здоровье? И дым меня нисколько не беспокоит – напротив! Он напоминает мне о чудесных лесных пикниках… Ах, как давно мы не устраивали нечто подобное! Как жаль!.. Папенька, - он оборотился к высокородному родителю, - ежели наши доходы по-прежнему значительно ограничены, и на ремонт дымохода нет возможности выделить средства, то, - принц был полон воодушевления, - я готов предложить выход! Тот рысак, которого подарил мне месяц назад мавританский князь Абу Лахаб – весьма дорог. Отчего бы не предложить его в Замокрицынские королевства? Они состоятельнее нас, вполне могли бы приобрести…

- Вот ещё! – сдвинул меховые брови король. – Единственная приличная животина в королевских конюшнях!

- Но… маменька так страдает!

- Кхе-кхе-кхе! – согласно закашляла маменька.

Король немедленно оглох.

- Ваше величество, – лакей в потёртой ливрее и латаных башмаках склонился к бокалу короля с винным кувшином, - даже не знаю, как и сказать… - разбавленное до бледно-розового цвета вино зажурчало, переливаясь из одной посудины в другую. – У нас на кухне по христианской милости пригрели нынче бродяжку одну… Погода-то ужасть как разбушевалась с полудня: ливень этот, откуда ни возьмись, гроза с ветрищем – наказание Господне за грехи наши, не иначе…

- Ну чего мямлишь-то? – буркнул король. – Говори уже чего хотел…

- Так я о бродяжке той, ежели позволите. Она, значит, отогрелась-то, отъелась – да и чудить принялась! Требует встречи с вашим величеством, - лакей возмущённо фыркнул, - говорит, будто… будто она принцесса! Слыханное ли дело!

Его величество соизволил высочайше повернуть голову и уставиться на слугу взором тяжёлым и суровым:

- Не пойму я что-то, Ганс… Или сдурел ты совсем? Или пива перепил днесь?

- Я…

- Ты, недоумок, про каждую блаженную странницу теперь докладывать мне станешь, а? Может, ты мыслишь плебейским своим разумением, что королю делать больше нечего, как анекдоты ваши кухонные выслушивать?

- Прошу прощения, я только…

- Пшёл вон, дурень шелудивый!

Лакей откланялся и поспешил вдоль стола. Наклонил кувшин над бокалом принца… Над бокалом королевы…

- Дружок, - промолвила она ласково, в пику супругу, - какой занимательный анекдотец… А что та несчастная дурочка? Неужто молода?

- О да, - лаконично подтвердил лакей.

- Ах, боже мой! Каков пассаж! Сие прискорбно – ведь вдвойне тягостней наблюдать поражённую безумием молодость… И с чего бы ей вздумалось именовать себя именно принцессой – вот странно, право… Неужто разум её так помрачён, что не знает и не видит она разницы между собой и высокородной девой?

- О, ваше величество, - поклонился лакей, - она вполне соответствует придуманному для себя образу: бела лицом, тонка станом, руки её нежны и холёны. Я, собственно, потому и решился доложить о ней, ваше величество, что обеспокоился мыслью: может статься, девица из благородных попала в беду? В силу скудности разума потерялась на прогулке или охоте, за недосмотром нянек, да и… Да! ваше величество, её платье, кстати, тоже…

- Платье? – королева сделала стойку.

- Платье её весьма богато, благородного кроя. И… - понизил он голос, заговорщически склоняясь к госпоже, - шёлковые чулки!..

- О!

Королева, киснущая в скуке уединённого замка, оживилась. Её бледные щёки зарумянились, а глаза заблестели.

- Вы слышали, ваше величество? – воскликнула она грозно. – У неё шёлковые чулки!

- Помилуйте, - нахмурился король, - это не основание, чтобы…

- Не основание? – королева подскочила с кресла, бросив на стол салфетку. – У меня нет шёлковых чулок! Не говоря уж об исправном дымоходе!

- Маменька! Папенька! – принц примиряюще и растерянно крутил головой из конца в конец монументального стола. – Прошу, не спорьте! Ведь всё равно не удастся установить истину, не разобравшись! И правильней всего, думаю, нам и в самом деле будет увидеть девицу, самолично расспросить её, узнать имя… Ганс, голубчик, как её имя? Она назвалась?

- О да, ваше высочество, она назвалась. Сказала, будто имя её Луиза-Вельгельмина-Фредерика, принцесса Большемокрицкая…

В зале повисла тишина. Члены королевской семьи переглянулись.

Новый порыв ветра чихнул из камина дымом и золой. Но королева этого даже не заметила: как скаковая лошадь на старте она пожималась играющими мышцами, прядала ушами и грызла удила в предвкушении.

- Чего встал столбом, дятел тупорылый? – взвился король. – Веди сюда эту мокрую курицу! Сейчас посмотрим, что это за Вельгельмина-Фредерика…

-----------------------------------------------------

Кира брела за лакеем по тёмным, продуваемым сквозняками коридорам. Свечной свет, маячащий впереди, расплывался в глазах измученной изгнанницы радужным переливчатым пятном. Она не осматривалась по сторонам, не примечала дорогу и обстановку – беседа с Козьеболотинским королевским семейством отняла у неё последние силы. Ещё бы: двадцатикилометровый переход вчера, сразу после которого бессонная стрессовая ночь, сразу после которой новый марш-бросок, частью – под проливным дождём и взбесившемся ветром…

С жадностью проглотив варёную на сале полбу с хлебом и молоком, отогревшись у кухонной печи, она уже начала было кунять здесь же, на лавке… И была бы рада, если бы её на время оставили в покое. Но досужие слуги, оценив мокрые шелка и кружева её платья, принялись мучить странницу беспардонным, навязчивым любопытством людей, не обременённых деликатными манерами.

Потом её и вовсе подняли с нагретого места, отряхнули, пригладили волосы, засунули неподъёмные, гудящие ноги в непросохшие ботинки и повели на экзамен в малую трапезную.

… Сейчас, волочась за Гансом, Кира вспомнила свои впечатления от первой встречи с королевской четой и мысленно фыркнула: надутый индюк и типичная клуша. Да она их насквозь видит!..

- Чем докажете, фройлян, - с места в карьер озадачил её старикан с бородкой клинышком и седыми бровями, - что вы та, за кого себя выдаёте?

Киру поставили, словно школьницу, в центре залы так, чтобы присутствующим со своих мест было удобно её рассматривать.

- Новое задание? – усмехнулась принцесса. – Чем докажу, значит… - она подумала. - Да ничем, пожалуй. Сами справки наведите! Не трудно узнать, что вчера принцесса Луиза-Вельгельмина-Фредерика была выставлена собственным отцом за ворота дворца.

Королева, забавная тётка в кудельках и чепце, с носом-пуговкой и круглым лицом затрапезной мещанки, потрясённо ахнула.

- Допустим, - старик сверкнул глубоко посаженными глазами. – И всё же? Даже если сам факт имел место, именно вашу личность, фройлян, он не удостоверяет.

- Логично, - согласилась Кира, мучительно зевая в кулак. – А у вас разве нет фотки Луизы-Фредерики? Нет? И я паспорт с собой не прихватила – вот досада… Как же тут удостоверишь личность? Разве что методом ДНК?..

- Боже мой, Вильгельм, дорогой!.. То есть… ваше величество! Ну что же вы? Запамятовали? Есть же прекрасный, весьма достоверный и проверенный метод по определению подлинности принцессы! – тётушка возбуждённо всплеснула руками. – Ваша покойная матушка, если вы не забыли, в своё время не преминула им воспользоваться, дабы удостовериться в моём знатном происхождении! Вспоминайте же!..

Король нахмурился:

- Чушь! – буркнул он неохотно. – Глупые бабьи выдумки!

- Да? – оскорбилась его благочестивая супруга. – Неужели? Ранее, насколько я помню, вы так не считали… Впрочем, может быть, у вас имеется в запасе иное средство? Может, вы собираетесь отправить бедную девушку обратно в Большемокрицию за рекомендательным письмом?

- Только не это! – простонала принцесса. – По крайней мере, не сегодня! Иначе я кони двину, - она подошла к столу и обессилено плюхнулась на один из массивных, с высокой резной спинкой стульев. – Пардоньте, господа венценосные, ноги не держат…

Чета от такой наглости онемела. Ганс от ужаса позеленел. Только принц смотрел на гостью благожелательно и с состраданием.

Он прошёл от камина, где стоял до сих пор в тени, к столу:

- Ах, папенька, отчего бы не попробовать этот способ? – произнёс мягко, просительно. – Ведь в том не будет для вас никакого затруднения! И… в любом случае, вы ведь не собирались выставить несчастную на улицу в такую ночь? Ведь верно? Ну так сделайте маленькую уступку: пусть она сегодня переночует не на кухне, а в одной из гостевых спален…

Кира, не обратившая вначале внимания на стоявшую в стороне и в тени фигуру, подняла взгляд и… вздрогнула.

Маленький, щуплый, сутулый, на тонких птичьих ножках, со спины принц напоминал переболевшего рахитом подростка. Но лицо его, с неестественно ярко-розовой, словно обожжённой кожей, с глубокими мимическими складками, залысинами на выпуклом шишкастом лбу казалось, особенно на контрасте с ожиданием, удивительно пожитым. Лёгкие и редкие, словно пух волосы жёлтого цвета топорщились на затылке непослушным хохолком, неподдающимся, по всей видимости, никаким припомаживаниям.

- Что с вами? – искренне обеспокоилось это жутковатое существо. – Вам холодно? Ганс, будь добр, подай плед нашей гостье…

- О, не беспокойтесь! – усмехнулась гостья. – Дело не в холоде. Хотя за плед спасибо, не откажусь… Моя непроизвольная реакции была вызвана вашим внезапным появлением.

- Ах вот как… - юноша заметно смутился.

- Хм… - брезгливо сморщив носик, Кира разглядывала собеседника. – Где вас только откопали на эту роль, такого… м-м-м… фактурного?

- Вам не кажется, дорогуша, - посуровела королева, - что вы ведёте себя беспардонно? Будь вы хоть трижды принцесса Большемокрицкая…

- А вы? – устало вздохнула принцесса и потёрла виски пальцами. – Когда вы уже поимеете совесть и отпустите меня спать? Или Шагеев велел организовать мне гестаповскую пытку бессонницей?

- О чём она? – королева уставилась на венценосного супруга.

- Заговаривается скудоумная, - диагностировал тот и принялся выбираться из-за стола. – Ладно, проводите свои эксперементы, коль вам этого так хочется. Развлекайтесь, ваше величество. А я проведу свои… Ганс! Передай Остробрюхеру, пусть непременно с утра отправляется во дворец этого кичливого остолопа Большемокрицкого. И всё разузнает касательно интересующего нас предмета. К вечеру жду его с докладом…

Лакей глубокомысленно поклонился.

- Ганс! – вслед за королём поднялась и его царственная супруга. – Ты слышал наш разговор, - снова глубокомысленный поклон. – Приготовь комнату для нашей гостьи. И не забудь про самое главное!.. Рике, - повернулась она к сыну, - прошу, не гуляй сегодня, погода ужасная. Простудишься опять, а у тебя такие слабые лёгкие!..

Когда королевская чета удалилась, а Кира с видом мученицы вновь приняла вертикальное положение, дабы проследовать к месту вожделенной ночёвки, к ней торопливо, заплетаясь одной ножкой-плетью за другую, приблизился принц.

- Луиза! – проговорил он взволнованно, от волнения начав заикаться и пришепётывать. – Простите мне, ради бога, что напугал вас. О, мне так неловко! Среди любви родных и привыкших к моей внешности слуг я, бывает, начинаю забывать о том, что… Словом, я поступил так неосмотрительно, явив своё безобразие вашему нежному восприятию столь внезапно. Я совершенный, безусловный растяпа и эгоист! Но вы всё же простите мне эту оплошность?

Кира удивлённо уставилась на него. Но тут же непроизвольно отвела взгляд – лицезреть лицо принца вблизи оказалось тем ещё удовольствием.

- Сударь, - бросила она, с тоской поглядывая на ожидавшего её лакея, - к чему это самобичевание? Не увлекайтесь образом – вы переигрываете, - и торопливо поспешила пересечь залу по направлению к лестнице.

Ганс поднял канделябр повыше, освещая тёмный марш и, предводительствуя, степенно зашагал наверх.

- Переигрываю?.. – недоумённо повторил принц Рике, с усилием, нервно потирая острый локоть левой руки. – Какая странная девушка…

Он с тоской проводил её взглядом. А потом долго ещё стоял посреди малой трапезной, вспоминая большие серые глаза, красиво очерченные брови и длинные пальцы изящных рук…

«Ах, какая гармония линий и пропорций! Какая лаконичность движений! Как щедра бывает природа… - вздохнул он, вспомнив своё отражение в зеркале. – Если бы такое совершенство когда-либо вложило свою руку в мою… И посмотрело на меня без отвращения… Но нет! Нет! Не стоит об этом и думать! К чему?..»

«Не везёт мне с принцами, - спотыкались сонные мысли в голове принцессы. – То типовой красавчик с большими жирными тараканами в голове, то урод с замашками буддисткого святого… Ну и ну. Ренатик, должно быть, сам отбирал образцы, откалибровывал… Дабы на фоне подобного материала показать: лучше гор могут быть только… а? Каких ещё гор? Тьфу – о чём это я?.. Как спать-то хочется… В смысле, лучше Шагеева может быть только Шагеев… козёл… Если мы не придём на место через минуту, упаду прямо в коридоре…»

Через минуту они были на месте.

Ожидавшая в спальне горничная разоблачила пребывающую в полусне гостью от сложных элементов одежды, натянула на неё ночную рубашку, нахлобучила чепец и подвела, как сомнамбулу, к постели.

Кира рухнула в тюфяки и одеяла.

- Какой здесь… странный… запах… - просипела она и провалилась в сон, словно в чёрный колодец.

---------------------------------------------------------

Глава 10

---------------------------------------------------------

Ей снился кошмар.

Будто бежит она по Дикому лесу, продирается сквозь колючие кусты и бурелом, вырывая ноги из держи-травы, а кто-то позади тяжело и зловеще пыхтит.

Вот она запнулась о корень… вот рухнула лицом вниз… поползла на четвереньках, боясь обернуться и увидеть страшный и нестерпимо омерзительный облик преследователя…

«Не хочу-у-у! – рыдало нечто в голове дико, истерично, с надрывом. – Только не это! Помогите… Помогите же мне! Хоть кто-нибудь! Кто-нибудь! Неужели никому нет до меня дела? Неужели никто не спасёт?..»

Сзади на неё обрушилось – тяжёлое, жаркое. Вдавило в податливую землю, царапая жёсткой шерстью, зажимая ей рот замусоленным, отвратным, вонючим платком.

«Вы ведь извините мне мою оплошность? – пыхтело существо. – Мою эгоистичность? И специфичность? Катастрофичность и самокритичность? И фееричность? И энергичность?..»

Кира мычала, пытаясь освободиться от душащего захвата. Закрутила головой, вскинула её, отчаянно вытянув шею… - напротив, наблюдая её мучения, с интересом склонив набок большую плюшевую голову, сидел знакомый медведь.

- А ты как думала? – заметил он человечьим голосом и плотоядно облизнулся.

Существо сверху, обнадёженное его полным невмешательством, ещё сильнее вдавило свою полузадохнувшуюся жертву в мягкий лесной мох. Щекотанье и царапанье его шерсти стало почти невыносимым…

Кира застонала в голос и… проснулась.

Она медленно приходила в себя, усмиряя бешено стучащее сердце и осознавая постепенно, что всё пережитое – всего лишь сон. А явь… Явь – это промокшая на спине рубашка, невыносимая духота, тяжкая, густая вонь и зуд. По всему телу.

Она поспешно, с наслаждением принялась скрестись ногтями, нетерпеливо шипя, не успевая за поступающими из разных мест сигналами и не обретая облегчения.

- Да что же это!

Окончательно проснувшись, Кира села в постели. Свесила ноги.

Небольшое узкое окошко занималось приближающимся рассветом, уже вполне достаточным для того, чтобы различить смутные очертания мебели. Не переставая почёсываться, принцесса прошлёпала к столу, ощупью отыскала свечу, затеплила её от уголька из прогоревшего камина… Подошла с ней к кровати и… обалдело, с придыханием выматерилась…

---------------------------------------------------

- Что новенького, дорогуша? – поинтересовалась утром у горничной королева, пока та, натужившись, затягивала госпоже корсет на раздобревших телесах.

- Ну… - задумалась та, припоминая, - что… Свинья нынче опоросилась. Наделала скотникам переполоху – всю-то ноченьку вокруг неё бегали! И ведь не зря: из пятнадцати только парочка дохлячков, остальные благополучны, слава богу…

- Это которая? – заинтересовалась королева. – Не Розочка?

- Ага! Точно вы говорите – она самая!

- А она не… - внезапная мысль посетила королеву: - Да нет же! Подожди со своими свиньями, Эльке! Я не об этом! Какие ещё новости?

Эльке вытерла рукавом пот со лба и завязала, наконец, шнурки корсета:

- Что ж ещё-то? Кухарка утром кофе опрокинула на скотника Брунса – то ли со слепу, то ли со зла: они всё грызутся почём зря… Ошпарила, говорят… Пожалуйте ручки, ваше величество…

- Вот чёртова дура, - удивилась королева. – Да не про то ты всё говоришь! Что гостья-то наша?!

- А-а! – протянула горничная . – Так бы сразу и сказали… Ножку извольте приподнять, ага… Таки да, ваше величество! Гостья-то – вот холера! Сроду такого безобразия я не видывала в жизни своей… Спала – представляете где? – в малой трапезной, у камина! Спальню ж ей отвели, как путёвой – радуйся да благодари! Нет же! Верно говорят – что бродяжка, что дворняжка…

- Где, говоришь, спала? – насторожилась королева. – В малой трапезной? Отлично! Это просто великолепно!

Она прищёлкнула пальцами и, еле дождавшись окончания утреннего туалета, устремилась в покои благоверного.

- А я говорила! – объявила она с порога, расталкивая управляющих и министров. – Сработало, ваше величество! Как по нотам! Извольте вызвать её к завтраку и допросить по поводу сегодняшней ночи!

- Ваше величество, - сурово ответствовал супруг, - мне недосуг заниматься подобной ерундой!

Королева поджала губы:

- Ерундой?! По-вашему выходит, приютить у себя единственную дочь Большемокрицкого короля – это ерунда? Породниться с ним через брак наших детей – это ерунда? Получить за неё приданым Дикий лес и военный союз против Лысых Холмов -может, тоже ерунда?

Король поскрёб желтоватым ногтем свой великолепный ястребиный нос.

- Пожалуй, - сказал он, - сегодня можно спуститься к завтраку чуть пораньше…

-------------------------------------------------

- Нет, вы только посмотрите на этих скоморохов! – митинговала принцесса в малой трапезной, размахивая ножом и вилкой. – Как только подобный бред уместился в ваших воспалённых мозгах! Вы что, правда в это верите? Вы на полном серьёзе сейчас? Не прикалываетесь?

- Дорогая, - королева недоумённо пожала плечами, - не понимаю, что вас так возбудило? Вы, право, странная девица…

- Странная? Это я-то странная?

Кира вскочила из-за стола и принялась ходить взад-вперёд вдоль неразожжённого камина, заметая по каменным плитам пола подолом серой юбки: платье, выделенное изгнаннице от щедрот королевы, было простым, суконным, но добротным. И не марким. Его сдержанный минимализм, если можно так выразиться относительно одежды той эпохи, в коей ныне маялась Кира, импонировал недавней моднице более, чем яркая пышность большемокрицких нарядов. Всё-таки она считала себя дамой со вкусом. Это счастливое заблуждение заставляло её с течением времени и притоком инвестиций от состоятельного любовника всё более и более удорожать свой «look» - ибо чем дороже, тем «вкуснее». Это, считала Кира, и ежу понятно.

Правда, нынешнее платье и ботинки Мари вряд ли можно было отнести к категории «люкс», но поклонницу брендов это сейчас беспокоило почему-то меньше всего…

- Странная! – возмущалась она окружающему безумию. – Я странная? Неужели потому, что осталась не совсем довольна ночёвкой с клопами и блохами в одной постели?!

- С божьими горошинами! – поправила королева, воздев вверх палец. – Разве не известно тебе, девушка, что даже святые не брезговали возвышать дух, укрощая тело с помощью этих благословенных насекомых? А ты ропщешь!

- Ха! Я не святая! И не претендую! Сами занимайтесь укрощением по ночам для возвышения духа, а меня увольте! Я обойдусь! – она скользнула взглядом по руководящему процессом накрывания завтрака Гансу. – А… Что вы там вчера лакею своему говорили?.. Ах ты ж… Да вы специально мне их в постель насыпали! На кой чёрт?!

Поминание чёрта королеву покоробило:

- Мне кажется, принцесса, вы забываетесь… - она нахмурилась.

Король в разговор не вступал. Он флегматично наблюдал за происходящим, постукивая пальцами по столу. А сын его не удержался:

- Дорогая, Луиза, не сердитесь, прошу вас! – в голосе уродливого принца звучали умоляющие нотки. – Право, вы слишком близко к сердцу принимаете произошедшее. Уверяю, ни у кого в этом доме не было и мысли досадить вам или… хм… насолить. Дело в том, - он суетливо выбрался из-за стола и поспешил к камину, - дело в том, что матушка решила проверить ваши слова… ваше заявление о принадлежности к королевского роду…

Он попытался взять принцессу за руку, с мольбой заглядывая в сердитые серые глаза. Кира руку выдернула и отвернулась. Рике вздохнул:

- Этим способом, который давно уже стал ритуалом, - продолжил он объяснения, - проверяют всех принцесс в Козедоле на протяжении сотен лет. Особенно, - принц смутился, - перед свадьбой… Ведь очевидно, дорогая Луиза: привычная к насекомым простолюдинка выспится и не заметит неудобств от «божьих горошин», а нежная принцесса не сможет глаз сомкнуть! Вот вы и…

- Вот именно! – назидательно добавила его венценосная мать. – Только хорошо воспитанная принцесса, подвергнувшись испытанию, не устраивает наутро безобразного скандала. Она проявляет деликатность и скромность, отговорившись бессонницей или слабым пищеварением. И уж конечно, не поминает за завтраком чёрта! Господи прости…

Кира повернулась от камина и уставилась на присутствующих прояснившимся взором:

- Да чтоб мне провалиться, - протянула она ошалело, - если вы мне сейчас не «принцессу на горошине» разыграли… И, оказывается, горошины эти… - она расхохоталась – громко, зло, нервно.

Смеялась долго, согнувшись и хватаясь за живот. «С ума ссойти…» - стонала она.

Принц с беспокойством наблюдал её истерику, но предпринять что-либо не решался. Наконец, принцесса успокоилась самостоятельно. Медленно опустилась на стул, стараясь отдышаться в узких границах тугого корсета…

- Чёрт возьми… - она опустила лицо в ладони. – Как же мне всё это надоело… Сказочки эти дурацкие… Испытания бесконечные… Жизнь с ночными горшками под кроватью и тушёной капустой на обед… Когда же всё это закончится, а? – она подняла глаза. – Когда меня оставят в покое?! Не хочу больше никаких реконструкторских игр! Отпустите меня! Слышите? Отпустите! Как связаться с Шагеевым? Чего молчите, вы, актёришки задрипанные? – она треснула ладонями по столу. - А? Как с ним связаться?

Королевская семья молчала, задаваясь каждый сам про себя безмолвным вопросом: так ли уж жестоко поступило его Большемокрицкое величество, выкинув свою неуправляемую дочурку с глаз долой? Не последовать ли его примеру?

- Чего молчите?! – Кира вскочила и хряпнула стеклянный кубок о плиты пола - осколки брызнули в стороны с оглушительным звоном. - Суки! Ненавижу!

Яростно впечатывая каблуки в плиты пола, двинулась к высоким, окованным железом входным дверям. Здесь она задержалась и с силой пнула ногой мраморную консоль с водружённой на неё китайской вазой. Консоль, грохнувшись, раскололась, ваза разлетелась на черепки, принцесса, толкнув дверь, вывалилась в солнечный летний день…

Ганс кивнул одной из горничных на осколки и подлил королю горячего кофе в опустевшую чашку. Тот бесстрастно пригубил тонкий фарфор:

- Никогда, - резюмировал он спокойно и постучал серебряной ложечкой по скорлупе поданного яйца, - никогда не видел более невоспитанной и вздорной девицы… Вы всё ещё мечтаете, ваше величество, породниться с этой мегерой?

Королева обескуражено прицокнула языком и обмахнулась салфеткой.

- Да, - сказала она, намазывая хлеб маслом, - эта Большемокрицкая принцесса – хуже чумы. Нелегко с ней придётся нашему мальчику с его-то добрым нравом, но… - она с изяществом художника добавила поверх бутерброда несколько капель смородинового джема, - но, ваше величество, чем не пожертвуешь для блага государства… Вы же сами всегда это говорили, не так ли?

- Ах, маменька! – Рике был весьма расстроен произошедшим. – Сдаётся мне, мы ужасно обидели девушку… Она так страдает – это же видно! Возможно, между ней и её отцом произошло что-то, что наложило отпечаток на её тонкую душевную организацию? А мы судим, ничего доподлинно не ведая! Это же неправильно!.. Позвольте мне догнать её, - и он, неловко перебирая заплетающимися ногами в атласных лиловых панталонах, побежал следом.

- Рике! – окликнула сына королева.

Тот нетерпеливо оглянулся.

- Послушай, дорогой, - её величество поднялась из-за стола и подплыла к нему, шурша юбками. Заботливо оправила принцу кружево воротника. – Послушай… Помнишь, что сказала колдунья тогда, при твоём рождении?

- Как забыть такое? – вздохнул Рике. – Она сказала, что я буду настолько же умён, насколько безобразен. А когда встречу девицу, готовую вступить со мной в брак, смогу поделиться с ней умом, попросив у неё взамен толику её красоты…

- Ну вот! – воскликнула королева. – Тебе не кажется, дорогой, что тот час настал? Вот он тот брак, что так необходим нашему королевству! Вот та девица, что, безусловно, понравилась тебе, несмотря на свой дурной нрав… понравилась-понравилась, я же вижу! Отчего бы не осуществить ныне взаимовыгодный обмен? А после не скрепить сделку свадебкой? – она лучезарно улыбнулась и ободряюще сжала ладони сына в своих.

Рике посмотрел на неё неуверенно и с надеждой, но тут же покачал головой:

- На что ей мой ум, маменька?

- На то! Своего-то у неё в большом недостатке! Не была бы она скудоумной – разве ж так себя вела? Её, по всей видимости, и отец родной из дому выгнал, дабы перед людьми не позориться…

- Ах, ваше величество! – принц, грустно улыбнувшись, поднёс материны пальцы к губам и ласково поцеловал. – Вы всё стремитесь упростить: глупая-умная; добрая-злая; черное-белое… Не в отсутствии ума проблема этой девушки! Уверен, она неплохо занималась по арифметике и географическую науку постигла в совершенстве – если в этом и состоит признак ума... Ну поделюсь я с ней своим – для чего? Разве для того только, чтобы стала она академиком Гейдельбергского университета… Нет, - он вздохнул, - добавлять ума при незрелом разуме и пустой душе – преступление, маменька. Человек может распорядится им во зло… Не ум ей нужен, нет…

- О господи, твоя воля! – закатила глаза королева. – Что же, по-твоему, нужно этой сумасшедшей?

- Маменька! – воскликнул принц вдохновенно. – Это же очевидно! Пустое требуется наполнить! А после в этом субстрате посадить цветы добросердечия и поливать их всю жизнь из родника любви…

На лице королевы застыла маска беспредельной материнской жалости:

- Бог тебя разберёт, Рике. Наговоришь сроду зауми всякой – не поймёшь в ней ничего. Порой кажется мне, что лучше бы у тебя было меньше ума, дорогой, но больше житейской мудрости…

-------------------------------------------------------

Кира бежала через парк, сад, огород, скотный двор… Куда?Кто ж его знает… Сейчас она о том не думала – нужно было выплеснуть кипевшее в ней бешенство. Может, в спринтерском забеге выйдет всё паром? Хорошо бы. Потому что надо, в конце-концов, собраться и подумать на холодную и ясную голову: как вырваться из этого цирка? Надоело. Всё. Больше не хочу!

- Ох, ваше высочество! – икнул какой-то мужик в сермяге, на которого она внезапно вылетела из-за угла. – Вы не собачку свою ищите? Дык она всё у кухни пасётся со вчерашнего дня! Аппетитец у ней, я вам скажу… Не собака – прорва просто…

- Какая ещё собака? – буркнула Кира. – Нет у меня никакой собаки!

- А дык… эта, что с вами-то вчера…

- Не моя она! Приблудилась в дороге!

- А-а-а, - мужик снял шляпу, почесал маковку, снова надел. – Чего ж с ней делать тогда?

- Откуда мне знать! – раздражённо крикнула Кира, отпихивая помеху с дороги. – В пироге зажарьте! Чего вы ко мне все пристали?

… Парк вскоре опустел и обезлюдел настолько, что стал напоминать лес. Запыхавшись, принцесса присела у родника, заботливо обложенного камнями. Зачерпнула ладошкой воды, смочила разгорячённое лицо.

Если долго куда-то бежать, в одну сторону, - она стряхнула капли с пальцев, - можно же рано или поздно вырваться из этого дурдома. Выйти к нормальным людям… в цивилизацию… Вот только в какую сторону бежать?И как долго? Места здесь дикие, не особо, как она уже смогла убедиться, населённые…

Выйти бы к какому-нибудь шоссе… Хотя бы к телеграфным столбам – хоть к чему-то! В полицию бы заявить… Надо попытаться. Надо решиться. Иначе – никак…

А если заплутает и погибнет?

Кира запрокинула голову:

- Что же делать? – простонала она.

- Что делать, что делать… - прозвучал знакомый голос. – Снимать портки и бегать!

Кира подпрыгнула и завертела головой.

Неожиданная собеседница стояла тут же, у источника, по другую сторону каменной купели.

- Так, кажется, у вас говорят? – захихикала она, сильнее, нежели в прошлый раз грассируя и расставляя неверные ударения в словах.

- Бригитта? – девушка смотрела на старушенцию в полном замешательстве, не в силах сообразить – воспринимать её явление как спасение или как свидетельство их с Шагеевым сговора. – Вы здесь… как?

Глава 11

- Как… Обыкновенно, деточка, - привычно затрясла головой бабушкина подружка, - вот этими самыми старыми и больными ножками, - она приподняла подол чёрной, пыльной хламиды, являя взору принцессы массивные деревянные сабо с загнутыми носами. Постучала по ним дорожной клюкой для убедительности.

Кира на секунду растерялась, открыв рот. Но тут же опомнилась и рот захлопнула.

- Ах, вы тоже… - прищурилась недобро. – Значит, и вы в этом маскараде участвуете? – она поднялась и медленно пошла вокруг колодца. – Так ведь!.. Блин… Как же я сразу не догадалась… Это же вы! Всё вы! В вашем чёртовом яблоке… Ну конечно! – воскликнула прозревшая Кира, хлопнув себя ладонями по бёдрам. – Вместе с яблоком вы скормили мне какую-то психотропную дрянь! Поэтому я и не помню, как здесь оказалась! Поэтому не проснулась, когда меня сюда транспортировали! Какая подлость…

Кира медленно обошла бабку вокруг, глядя на неё сверху вниз, как на мерзкое насекомое.

- Да как же вы посмели? – вкрадчиво осведомилась она, с трудом сдерживая ярость. – Неужто вы думаете, я вам всё это спущу с рук – вам, старая вы подлюка, и вашему нанимателю, господину Шагееву, чтоб он провалился, а? Да вы хоть понимаете, с кем вы связались, клоуны вы гуттаперчивые? А? Да я ж вас закопаю, уродов, когда отсюда сбегу? Слышишь?!! – последние слова Кира прокричала в лицо старухе, потрясая кулаками.

- Слышу, слышу, деточка - чего кричать? Слух у меня – дай бог каждому… несмотря на годы… И зрение хорошее – всё вижу прекрасно, - она смерила Киру насмешливым взглядом. – А ещё того лучше – память. Поэтому, - она внезапно и резко сама придвинулась к принцессе и близко-близко заглянула своими холодными, выцветшими глазами в её, - поэтому не делай лишних движений. И слов не надо говорить лишних, тех, о которых потом пожалеть можно. У меня они все под счёт – за каждое своя оплата…

Кира отшатнулась. И почувствовала в животе неприятный холодок. Сглотнула.

- Я просто хочу выбраться отсюда, - сказала она, нервно дёрнув уголком рта.

- На каждое хотение имей терпение, - ухмыльнулась старуха и вдруг, вскинувшись, яростно заскребла клюкой спину. – Ох, грехи наши тяжкие… - просипела она, усердно чухаясь. – Никогда не спи на муравейнике, деточка, - посоветовала она по-доброму, почти тем же тоном, что разговаривала с ней тогда, тысячу лет назад, на свадьбе.

- Вы должны помочь мне вернуться!

- А-а-а! – бабка захихикала, грозя ей пальцем. – Хитренькая какая! Рановато тебе возвращаться, деточка, ох, рановато… Не поспела ты ещё для возвращения!

- Что значит не поспела? – голос Киры дрогнул. – Да вы издеваетесь? Отказываетесь помочь? Зачем тогда вы здесь? Передать привет от Шагеева?

Бригитта, зашипев и вскинув палку, снова принялась гонять муравьёв со спины:

- А? Нет-нет, что ты, что ты! Издеваться? Ни в коем случае… Пришлось навестить, чтобы немного сориентировать тебя, дружочек…

- В каком смысле?

- В том смысле, чтобы не отвлекалась ты более на всякие глупые размышления о квестах, инсценировках и возможности побега в никуда… Сосредоточься, Кирочка, прошу, на здесь и сейчас. Понимаешь меня?

- Нет, - отрезала Кира, - не понимаю. Чего вы задумали? Чего хотите от меня? Где я нахожусь?

Бригитта неожиданно закряхтела, заойкала, согнулась в три погибели, повиснув на своём посохе…

- Ох, ох, старость-то… Старость – тяжкое бремя, деточка, - она присела на камни, с большим трудом подтянув ноги. – Конечно, дорогая, я сейчас тебе всё расскажу, думаю, ты имеешь право знать… Всё, как есть… Всю подноготную… Дай только сперва попить бабке – сил набраться… Попить бабке… А? Деточка?

- Пей, - дёрнула плечом Кира. – В чём дело?

- Так подай, - ухмыльнулась выжидательно старуха и замерла, изучающее глядя исподлобья на подопытную.

- В чём? – осведомилась Кира, психуя. – В клюве? Хватит! – она схватилась за бабкину палку и дёрнула на себя. – Хватит комедию ломать! Рассказывай давай что происходит! Эй!

- Не жалеешь меня? – осведомилась бабка, потянув клюку обратно.

- За что мне тебя, отравительницу, жалеть? – прошипела Кира и вцепилась в палку двумя руками.

- А и вправду, - бабка держала посох крепко, оказавшись вовсе не такой немощной, каковой хотела представиться, - чего тебе меня жалеть, вредную старуху? Ну, меня не хочешь – другого кого пожалей. Попробуй. Это не пыльно. Хоть, правда, и энергозатратно…

- Старая карга! – в отчаянии крикнула Кира. – Будешь ты рассказывать или нет?

- А ты будешь слушать или нет? То, что другие тебе сказать хотят? – внезапно сильным рывком она выдернула клюку из Кириного захвата и пребольно ткнула её загнутым концом в живот. – Меньше скажешь – больше услышишь!

Кира охнула и согнулась пополам, обняв живот руками. А когда, промычавшись, попыталась выпрямиться, старухи и след простыл.

Девушка оглянулась по сторонам, обошла зачем-то колодец… Потом сползла по каменной кладке на землю, привалилась к ней спиной и откинула голову на заросшие мхом валуны.

В этом положении её и нашёл принц.

- О, Луиза! – прошептал он, опускаясь рядом с ней на колено и заглядывая ей в лицо с искренним раскаянием. – Простите нас, умоляю! Мне так жаль, право! Я в отчаянии! Мне больно видеть вас расстроенной! Если бы я мог как-то искупить свою вину… Пойдёмте, ваше высочество, в дом, я провожу... Вот так… Вашу руку, пожалуйста… Сейчас непременно прилягте, а я распоряжусь, чтобы вам принесли успокоительный отвар. Вы не представляете, милая Луиза, какой чудесный отвар готовит наша кухарка фрау Мюнс! Рецепт передаётся в её семье из поколения в поколение – прошёл проверку, как говорится… Я, разве что, посоветовал ей добавить пару ингредиентов для усовершенствования, дабы немного нейтрализовать вызываемую препаратом сонливость, а разрушение некоторых медиаторов или блокировку их обратного захвата, напротив, предотвратить. При этом их концентрация в области синаптической щели увеличивается, что усиливает воздействие... Вам интересно, ваше высочество?

Кира, медленно волочась рядом с принцем по лесной дорожке обратно к замку, скривившись, отвернулась.

---------------------------------------------------------------------------

Они прошли через хоздвор с гогочущими гусями, мимо аптечных грядок в саду, мимо пересохшего фонтана…

Рике говорил и говорил без отдыха, пытаясь, по собственному разумению, заговорить обиду принцессы. И, сам того не ведая, давал ей возможность переварить встречу с Бригиттой.

В небольшой аллейке, обсаженной можжевельником, они наткнулись на прогуливающуюся в сопровождении свиты королеву. Её величество остановилась, поджидая странную парочку и изобразив на лице улыбку гремучей змеи.

- Вам лучше, принцесса? – осведомилась она светским тоном. – Надеюсь, подобные припадки случаются у вас не очень часто? Иначе, боюсь, имущество Козедольского замка, особенно его бьющаяся часть, весьма уменьшится за время вашего здесь пребывания, дорогая… Мне бы этого не хотелось.

- Ах, маман! – досадливо воскликнул принц. – Ну к чему эта мелочность? Подумаешь, какие-то черепки! Зачем в это чудесное утро вспоминать о вещах столь прозаических? Мы ведь сами виноваты! Почему подвергли сомнению слова принцессы? Почему усомнились? Устроили эту дурацкую и отвратительную проверку! Конечно, она имеет право оскорбиться… К счастью, Луиза, добрая душа, уже простила нам – так ведь, Луиза? И мы, в свою очередь, готовы загладить свою вину радушным гостеприимством – оставайтесь, ваше высочество! Живите в Козедоле сколь угодно долго! Пока не надумаете помириться с отцом. Или… или выйти замуж…

Кира обидно фыркнула:

- За вас, полагаю? – она презрительно скривила губы и… непроизвольно схватилась за горло, к которому подкатила вдруг внезапная тошнота.

- Отчего же за меня? – смутился принц. – Я вовсе не имел в виду… Что с вами, Луиза?

Королева мученически закатила глаза: опять у этой придурковатой девицы не слава богу…

- Ничего… - выдавила Кира. – Всё нормально! – и согнулась пополам, извергая на гравийную дорожку непереварившийся завтрак.

«Боже… Стыдобища-то какая… - застонала она мысленно, зажмуриваясь. – Прямо при них… при всех… этих…»

- Луиза, возьмите…

Она цапнула предложенный принцем платок. Мазнула взглядом по своему произведению под ногами и её снова замутило: среди исторгнутого содержимого желудка копошилась вся в слизи и в овсянке чёрная жаба. «Прямо на неё… Какая гадость…»

- Прошу прощения, - проговорила Кира, утираясь. – Не понимаю, что со мной, о-о-о…

Новый спазм погнал вверх по пищеводу что-то однородное, крупное и… выкатил через рот, шлёпнув об землю… Жабу… Ещё одну чёрную жабу…

Фрейлины королевы попятились. Между ними - словно ветер по кустам пробежал - прошуршали испуганные ахи и полуобморочные слабые вскрики…

Её величество побледнела:

- Рике… Что это? Что происходит?

Принц растерянно глазел на жаб.

- Мамочки… - простонала Кира и, схватившись для устойчивости за камзол принца, выплюнула изо рта мелкого гадёныша. Тот, поизвивавшись между жабами, быстро юркнул в кусты.

Дамы королевской свиты завизжали и бросились врассыпную.

- Ну это уж слишком! – голос королевы дрожал негодованием, отвращением и паническим страхом. – Вы уж совсем, принцесса!.. Нет слов! – она развернулась и быстро зашагала в сторону замка.

- Этого не может быть, - просипела Кира.

Жаба…

- Так не бывает!

Маленькая юркая змейка…

Принцесса покачнулась, измотанная приступами рвоты, и воткнулась коленями в гальку дорожки…

- Замолчите! – крикнул Рике. – Ни слова больше!

Он подхватил её под локоть, помогая подняться, и повёл от страшной лужи блевотины с копошащимися в ней земноводными прочь.

- Луиза, слышите меня? О господи… Первым делом, успокойтесь, пожалуйста. Успокойтесь… Что же произошло? Вы с кем-нибудь виделись до того, как я вас нашёл?

- Какое это имеет значение? Ммммэ…

Немедленный приступ заставил вцепиться в костлявые запястья принца, чтобы не упасть.

- Да что же это?! Какой я безмозглый идиот! Не отвечайте мне принцесса! Просто кивните головой – и всё!

По дорожке запрыгала свежепроизведённая принцессой лягушенция.

Проводив взглядом зверушку, Рике усадил несчастную на ближайшую садовую скамейку и принялся обмахивать её позеленевшее лицос прилипшими к щекам мокрыми прядями оброненным кем-то в спешке бегства веером.

- Видите ли, - выудив из кулачка девушки скомканный платок, он сам обтёр принцессе рот. – Видите ли, Луиза… Создаётся впечатление, что вы выплёвываете этих гадов после… каждого произнесённого слова… или фразы… Я могу ошибаться, конечно, но… Давайте попробуем помолчать, хорошо? Попробуем разобраться… Я спрошу – вы просто дайте знак, договорились?

Кира вяло кивнула.

- Вы видели кого-то у источника? Так… Женщину? Говорили с ней?

Он отвёл глаза от отчаянно-вопрошающего взгляда:

- Бедная девочка… - проговорил принц, глядя на мученицу с искреннейшим состраданием. – Неужели вы сами не догадываетесь, что произошло?

Кира замерла. Даже не отдёрнула руку, которую он принялся легонько поглаживать, жалеючи:

- Нет? Странно… Это же очевидно: вы стали жертвой чёрного колдовства. Не верите? – удивился Рике, верно расценив гримасы своей онемевшей собеседницы. – Какое же другое объяснение вы изволите дать происходящему?

Кира задумалась, уставившись неподвижным взглядом сквозь принца.

Потом медленно сползла по изогнутой спинке скамейки, упёршись на неё затылком, и запрокинула лицо в ярко-голубое летнее небо.

Другого объяснения не было. И быть не могло. Это уж точно…

- Ваше высочество! – за спиной принца замаячила ливрея Ганса. – Их величества просят вас немедленно в красную гостиную для конфиденциального разговора…

- Да-да, конечно… - Рике ободряюще сжал пальцы страдалицы. – Крепитесь, принцесса, я ненадолго. Сейчас мы, обсудив случившееся с вами, непременно постараемся что-нибудь придумать, дабы помочь или… - он поспешно поднялся со скамейки, - … или, по крайней мере, поддержать…

Несмело положив веер рядом с девушкой, принц заторопился вслед за лакеем.

А Кира осталась. Там же, в той же расслабленной, растафарианской позе. Будто застыла в ней. Не то что разговаривать – даже думать и шевелиться было страшно. Она сидела посреди летнего гомона птиц и ароматов цветущей липы, а перед мысленным взором её ползали чёрные жабы.

Она не гнала от себя это навязчивое, омерзительное видение, чтобы не остаться один на один с обескураживающим своей невероятностью выводом: это не игра. Не квест и не реконструкторская забава Шагеева. Это… это… Что это?

Это сказка, услужливо подсказала ей память.

Из той книжки - помнишь? – что читал тебе в детстве отец. Этого тёплого, большого мужчину, ушедшего из её жизни давным-давно, Кира помнила плохо. Зато история про добрую и злую сестёр, награждённых волшебницей у источника первая, соответственно, бриллиантами, сыплющимися изо рта, вторая – жабами и змеями, производимыми из того же места, – эта история запала в её детскую душу и записалась на подкорку памяти навсегда.

«Вот именно, - мрачно постановила она, - ты воспроизводишь сейчас своим воспалённым, по какой-то причине, разумом причудливо преломляемые индивидуальным восприятием сюжеты известных сказок и проецируешь себя в их реальность… Тебе нужна помощь хорошего психиатра, дорогая. Допрыгалась…»

«Или нарколога, - продолжила Кира диалог сама с собой. – Ведь могло быть так – ну, чисто теоретически – что после Лизаветиной свадьбы я всё-таки поехала в «Аквариум», и мне там скормили какую-то дурь? И я сейчас плаваю в порождённых ею радужных мирах?»

Она открыла глаза. Посмотрела на кисти своих рук, сложенные на коленях, пошевелила пальцами…

«Интересно, сумасшедшие чувствуют, что с ними что-то не так? Или это только со стороны заметно?»

«И всё-таки, - она невесело усмехнулась, - любопытно было бы узнать: почему моё галлюционирующее подсознание поместило меня на место наказанной, а не награждённой? Истоки в детских комплексах? Может, я мазохистка? Подсознательно стремлюсь быть наказанной, чувствую перед кем-то вину и потребность быть высеченной?.. Психологический говнобред. Меньше книжек по саморазвитию надо было читать…»

«Книжек по саморазвитию? Дура! Меньше сказками нужно было мозги засерать в несознательном детском возрасте! Спасибо, дорогие родаки, подкузьмили!»

«А вот интересно, если бы Кристя с её неомрачённым интеллектуальным багажом сознанием оказалась на моём месте? Что это был бы за мир? Мир телепузиков? О, господи… Лучше жабами блевать…»

- Ваше высочество!

Кира вздрогнула и скосила глаза на возникшего у скамейки Ганса. За его спиной, чуть поодаль, маячили двое дюжих привратников. Запах новой неприятности витал в воздухе. Принцесса медленно подтянулась по скамеечной спинке вверх, приняв сидячее положение, и приготовилась принять новый удар судьбы.

- Его величество, король, он же маркграф и адьюнкт Козедола, герцог Зимовейский и Медвежьегорский повелевают принцессе Луизе-Вельгельмине-Фредерике Большемокрицкой незамедлительно покинуть территорию его замка и, в течение двух полноценных суток, начиная с текущей минуты, его земли вплоть до Ведьмина урочища. Прошу исполнять, фройлян…

«Ах ты мурзилка криворылый! Падаль ты лакейская…» - хотела высказаться Кира, но промолчала. По понятным причинам.

Она молча поднялась на ноги, ещё слегка дрожащие от слабости, и последовала по нарядным дорожкам парка, вслед за провожатыми, к воротам.

«Прямо дежавю какое-то, - вздохнула она. – Как-будто со мной это уже было. Как-будто меня изгоняли уже по приказу короля из королевских хором. Третьего дня… И ещё раньше, неделю назад… из хором короля Рената Великолепного… Тенденция, однако».

Попадавшиеся навстречу слуги, уже наслышанные о жабопроизводящей гостье, шарахались с дороги так активно – чуть ли не в кусты прятались, лишь бы не попасться на «чёрный глаз» «проклятой принцессы».

«Интересно, - размышляла она по дороге, не обращая внимания на окружающую её панику, - если это всё же бред моего подсознания, почему же оно снова решило меня высечь? Вот уж не подозревала ранее в себе стремления к подобному самоуничижению…»

- Луиза! – нелепо и смешно подскакивая, её догонял принц. Всё отчаяние мира запечатлелось на его некрасивом и добром лице. – Постойте же! То, что сделал отец – это ужасно! Жестоко и несправедливо! Я просто не могу поверить, - он остановился перед ней, тяжело дыша и заламывая руки. – Они даже слушать меня не стали… Но я не могу принять их решение! Не могу! Я должен… я хочу помочь вам! Вы… - он страшно разволновался, покраснел, как помидор. – От вас мне нужен только знак… Только поманите, принцесса, только намекните – я брошу всё и удалюсь в изгнание вместе с вами…

«Только этого не хватало ко всем моим неприятностям!» - закатила глаза Кира.

Принц Рике увял.

- Да-да, вижу… Вижу, что вас не обрадовало моё предложение, но… Позвольте, я буду говорить откровенно… Луиза, дорогая, вы храбрая, решительная девушка. Но в такой… ситуации никто не справится самостоятельно! Вы должны это понимать! Что вы собираетесь делать? куда пойдёте? Кто примет вас… такую? Кто станет вам, немой и убогой ныне, голосом и подмогой?..

«Немой и убогой?..»

- Прошу, не отталкивайте меня поспешно, подумайте! Если не хотите себя пожалеть, пожалейте меня: ведь я лишусь покоя и измучаюсь думами о вашей участи! Совесть источит меня упрёками в том, что я не спас вас, отправив на верную погибель!..

«Немая и убогая?..»

- Прошу, Луиза, примите помощь мою и… жизнь мою. Распорядитесь ею по собственному усмотрению…

«Немая и убогая!.. Сам ты убогий, урод!»

Кира гордо вскинула голову.

«Ни за что!» - проартикулировала губами.

Развернулась и решительно зашагала к воротам.

- Луиза! – воззвал позади отвергнутый. – Опомнитесь, прошу!

В груди что-то непривычно сжалось, а в животе потянуло…

«Жабам что ли неймётся?» - с содроганием подумала принцесса и сглотнула.

Потом быстро, украдкой обернулась назад. Принц стоял на том же месте – маленький, жалкий, потерянный…

«Ох, дурак ты недоделанный, - подумала она вдруг без всякого раздражения или сарказма, но с неприятной тяжестью в душе, - иди уже домой, горе-спасатель…»

Глава 12

* * *

Пусто в амбарах -

Меж стропил лишь ветер

и голодные мыши.

Люди злы…

А от злого не жди милосердья!

Там же

Ветерок теребил выбившийся из сложной причёски локон. Кира машинально отвела его от лица, заправила за ухо.

Она снова стояла на большой дороге.

Снова нужно было идти. Снова – в никуда.

«Не ссы, детка, прорвёмся! Если это и впрямь сказка, то впереди стоит ожидать ещё множество мерзопакостнейших событий. Но в итоге – хэппи-энд неизбежен, как реинкарнация…»

Кира попыталась подбодрить себя оптимистичной улыбкой. Та вышла кривой и жалкой. Потому что подспудные опасения, настойчиво скребущиеся в душе, затоптать бравурными подбадриваниями на получалось…

«Конечно, - ядовито цедили они, - хэппи-энд неизбежен. Вот только не для всех героев сказок этот энд бывает хэппи. Это для той девочки, что бриллиантами плевалась, сказка окончилась свадьбой, а для той, что жабами…»

- Госпожа, - прервал её размышления негромкий оклик.

Кира обернулась. Позади неё стоял один из привратников – здоровенный детина со сплющенными ушами-варениками и багровым носом выпивохи.

- Примите, - он откашлялся, - вот… - и протянул ей уздечку понурой пегой кобылки. – И это, - кожаный мешочек лёг ей в ладонь. – Его высочество просят принять…

Кира распустила шнурки кошеля – внутри перекатывалась пригоршня жемчужин. Стянув завязки, сунула подношение в карман. А от лошади отказалась, энергично помотав головой. Чего ей с этой животиной делать? Отродясь на них не ездила, обращаться с ними не умеет, да и вообще боится…

Тогда привратник отстегнул от седла две сумы, положил у ног принцессы и, понукая флегматичную коняку, торопливо удалился за ворота: ему, честно говоря, совсем не хотелось лишнюю минуту толочься подле этой странной, чужой, замаранной проклятием девицы. А вдруг это заразно?

Когда посланец принца скрылся за воротами, Кира заглянула в сумки: в первой она обнаружила наспех сложенный плащ Мари и шёлковое платье Луизы-Вельгельмины-Фредерики; во второй – поспешно собранный в дорогу набор продуктов.

Принцесса, кряхтя от натуги, обвешалась сумками и двинулась в путь.

«Вот вы говорите, - крутились в голове слова детской песенки, - живётся, как в сказке… Но сами судите – легко ли в ней жить… легко ли… в… ней…жить…»

Знакомые слова из прежней, невыносимо далёкой теперь жизни, успокаивали. Они, словно мантра, отгоняли злых духов растерянности и страха.

«Когда в этой сказке… нельзя без опаски… и шагу ступить… и шагу…»

Мимо, чуть не сметя путницу на обочину, пронёсся бело-рыжий вихрь. Лихо закрутив петлю с пробуксовкой на крутом повороте, вихрь закружился вокруг настигнутой принцессы, весело облаивая воздух.

«О нет! – скривилась Кира. – От одного помощничка отпихалась, другой тут же нагрянул!»

Как его прогнать? Можно, конечно, топнуть на него ногой (Кира топнула) и грозно при сём прикрикнуть (от этого действия Кира воздержалась, ну… сами понимаете почему). Но молчаливое топанье в мягкую пыль на Сырника впечатления не произвело. Полностью проигнорировав кривляния принцессы, он понёсся флагманом впереди, поглощённый обнюхиванием придорожных кустов. Выбранной им хозяйке оставалось только одно – плестись следом.

Плестись следом… Вот именно – следом! А куда сей след ведёт? Куда она идёт?

Кира фыркнула: да какая разница! Идти ей всё равно некуда, так не всё ли равно, в какой стороне это некуда искать… И уж тем более глупо задаваться риторическими вопросами, отсутствие ответа на кои способно повергнуть в уныние любого оптимиста.

«Вот и не буду, - решила она, - не буду пытать себя этими вопросами без ответов: как я здесь оказалась? почему оказалась? где оказалась? как отсюда выбраться? Для поиска ответов у меня маловато информации. И понимания происходящего, да… Для начала давай-ка попробуем успокоиться и посмотреть на ситуацию свежим взором – до сих пор ведь я мыслила совсем иными категориями… Думала, в игрушки со мной играют! «Шагеевский квест», мать его… Вот тебе и квест. Зашибись, я влипла… Хоть бы понять во что…»

Дорога свернула в лес. Кира шагала по ней довольно скоро, поскрипывая правым ботинком и гоняя в голове безрадостные мысли. Из задумчивости её вырвали истошный визг выкатившегося под ноги полосатого поросёнка и грозный лай несущегося следом за ним Сырника. Подняв столб пыли, обуянный охотничьим азартом пёс погнал добычу в раскидистые дубы. А догнав, принялся пританцовывать вокруг, размахивая хвостом и восторженно болтая розовым языком. Испуганный свин, уже чуявший смерть неминучую, удивился. Деликатно подождал, когда же дурковатый пёс примется перегрызать ему горло… Но не дождался. Поэтому с достоинством развернулся и медленно потрусил прочь.

Мысленно обругав обоих участников представления последними словами, Кира плюхнулась на высокую обочину, вытянув усталые ноги. Огляделась.

Солнце стояло высоко над деревьями – уже заполдень. Лес наполняли дневные, мирные, баюкающие звуки: шум летнего ветерка в кронах, возгласы и цвирканье птиц, гудение шмелей над придорожным клевером… Кира задрала голову к небу и посмотрела на сверкающие в солнечном свете верхушки деревьев… Вдохнула запахи…

«Так странно, - подумала она, неожиданно для себя замерев среди летней благодати. – Будто время остановилось… Или это я остановилась?.. Растворилась в нём… Нет, не в нём… В ветре, солнечном тепле, клевере?.. Какая-то поэтическая чушь. Но всё равно… Раньше ничего подобного я не… Как всё непонятно. Ведь жила себе до сих пор, и всё мне было совершенно ясно»

Расстегнула ворот – жарко… Хотелось пить. И есть. И спать… Кстати, да! Сколько же можно не спать, в самом деле?! При воспоминании о прошедшей ночи в компании «божьих жемчужин» Киру передёрнуло.

Она решительно поднялась и углубилась под деревья. Выбрав местечко поуютнее – в корнях раскидистой, корявой сосны, устелившей землю мягкой хвоей, она первым делом ревизовала запасы снеди из Козедольской кухни, пожалованные заботливым принцем. Что ж, на пару дней вполне…

Она отломила хлебную горбушку и кусок копчёной колбасы с чесноком – ммм… божественный аромат… Да, аромат что надо… Аромат, заставивший Сырника бросить насущные собачьи дела и немедленно материализоваться подле замыслившей трапезу хозяйки. Он смачно облизнул нос и застыл со вселенской скорбью на морде и болью во взоре. Вздохнул. Переступил лапами. Улёгся, сложив печальную голову на передние лапы…

Кира хмыкнула и отвернулась, тщательно пережёвывая демонстративно откушенный кусок.

Пёс совсем расстроился. Поводил белесыми бровями над грустными карими гляделками, всхлипнул-скрипнул и пополз по-пластунски по направлению к владелице колбасы. Ткнулся ей носом в бедро, застонал.

«Вот чёртов вымогатель!»

Поколебавшись, она сердито разломила колбасу пополам и бросила собаке.

«Пользуешься тем, что я наорать на тебя и прогнать не могу! Ну подожди только: вот расколдуюсь – ни дня тебя, прорва блохастая, терпеть не стану!»

Получив подачку, Сырник немедленно сделал вид, что он здесь вовсе не ради колбасы и вообще – ни на чём не настаивает… Ну разве что хозяйка сама захотела угостить… А раз так, ладно, чего уж… Он задумчиво посмотрел на подачку. Медленно поднялся. И очень аккуратно, будто нехотя, поминутно роняя кусок изо рта, принялся его мусолить.

«Паршивец!» - возмутилась кормилица и, тщательно увязав продукты, подвесила сумку на ветку.

Потом угнездилась в уютной выемке между корней, подложила под голову плащ и моментально, без всяких прелюдий уснула. На земле. Без каких-либо удобств. Не морщась брезгливо и не шарахаясь от насекомых. Сладко и с удовольствием. Как будто опасностей в этом мире более не существовало. Да ну какие могут быть опасности среди теплой, солнечной умиротворённости? Впрочем… даже если и могут быть – ну и бес с ними! Подумаю об этом потом… после… пробуждения…

--------------------------------------

Дзинь…

Кира недовольно дёрнула уголком рта и почесала нос.

Дррринь…

Замычала, пытаясь натянуть плащ на ухо.

Дззззинь-дрынь…

Открыла затуманенные сном глаза и, поморщившись, села. Стукнулась головой о котомку со снедью, свисающую с ветки.

Огляделась, с трудом возвращаясь в реальность, пытаясь определиться с тем, где находится и… обмерла, уставившись на поваленное грозой дерево.

Дерево это, видно, умирало трудно, ломалось под порывами обрушившей его бури болезненно, оставляя на иззубренном пне длинные острые щепы.

Это они сейчас так пели – одновременно пронзительно и мелодично. Их оттягивали лапой и отпускали – дзззинь!..

Медведь поёрзал на стволе дерева, поднял плюшевую морду к небу, прислушиваясь к производимой им музыке. Пожевал челюстями… И снова – дррринь!..

Кира вжалась в ствол приютившей её сосны и перестала дышать: если притвориться лесной корягой – зверь, может, и не заметит?

Дзззинь…

Музыкант повернул большую круглую голову и посмотрел прямо на неё. Неуклюже сплюхнулся со своего насеста… почесался… зевнул…

Кира сглотнула внезапно пересохшим горлом и лихорадочно заозиралась в поисках спасения…

Зверь снова зевнул, широко разинув зубастую пасть, громко взрыкнул, замотав головой и… двинулся к ней. Сомнений нет. Ещё немного и…

Кира завизжала.

Медведь сердито, раздражённо заревел. Отступил на шаг…

- Уходи! – крикнула девушка, задыхаясь. – Уходи, чёртово чудище! – и схватилась за ствол дерева, скрученная желудочной судорогой.

Медведь попятился и плюхнулся на широкий зад. На его бесстрастной от природы морде отразилось явное недоумение. Во всяком случае, так показалась Кире, когда, утирая рот, она осмелилась взглянуть на зверя.

- Ну и ну… - молвил он человеческим голосом, осматривая произведённое девчонкой земноводное. Кира икнула. – Интересный способ отпугивать хищников… Скажи-ка ещё чего-нибудь! – проявил он живейшее стремление к исследованию занимательного феномена.

«Да пошёл ты…» - утерев испарину со лба, она отодвинулась от мерзкой лужи.

«Говорящий медведь… Что ж… Почему я совсем не удивляюсь? Начинаю привыкать к окружающему безумию? – Кира вытерла ладони о траву. – Надеюсь, это безумие действительно окружающее, а не моё собственное».

- Не хочешь говорить? Нет? Ну понятно, чего уж - ты, наверное, сто раз подумаешь, прежде чем рот открыть, ага… Недавно это с тобой? Прошлый-то раз, когда ты при встрече так же верещала и ногами дрыгала, навроде полоумной, жабоплюя я у тебя не заметил…

«Так это ты, скотина, был тогда на дороге?!»

Медведь почесался.

«Преследуешь ты меня что ли?»

- Стало быть, между этими нашими двумя встречами ты успела нахамить Бригитте?

Кира открыла и закрыла рот. Она была так поражена осведомлённостью своего лесного собеседника, что даже бояться перестала.

- Чего вытаращилась? – поинтересовался он. – Угадал? Ещё бы не угадать… Её почерк-то. Жабами плевать, хых! – он одобрительно мотнул головой и хлопнул себя передними лапами по бёдрам. – Любит она всякие этакие штуки… Но ты не раскисай – подумаешь, жабы! Ерунда какая! Я знаю, она одного мужика заставила ежами оправляться – вот это жесть, ничего не скажешь! А жабы… - он пренебрежительно махнул лапой. Сверкнули длинные и загнутые, словно турецкий шамшир, когти.

Кира, не сводя глаз с разговорчивого чудища, потянула с ветки свои котомки…

- Уже уходишь? – осведомилось оно миролюбиво и подобрало под себя лапы, поднимаясь. – Жаль… Хотя, собственно, собеседница ты так себе, уж не обижайся… Куда путь-то держишь?.. Ах, да…

«Дашь ты мне уйти, зверюга мохнатая? – Кира осторожно попятилась. – Или…»

- Чего это ты? А! Боишься, съем тебя? Хых!.. Истеричку, фаршированную жабами?.. Сомнительная, знаешь ли, эстетика потребления… Да и вообще: может, ты ядовитая. Ты не ядовитая?

Сомнительное блюдо замотало головой. Потом неуверенно закивало. Пятясь, стало отступать к дороге.

- Ты это… - медведь потёрся боком о ствол дерева. – Деревня тут недалеко. Ты не ходи туда… Праздник у них нынче… Слышишь-то меня, девица? Странная какая-то…

Кира запнулась о корень и чуть не упала: ходитьзадом наперёд – тот ещё трюк. Поэтому пришлось решиться и повернуться спиной к зверю. В хребте неприятно свербил страх нападения…

- Эй! – окликнул её вновь неугомонный медведь. – Насчёт жаб. Ты вспомни, о чём с Бригиттой говорили. Обычно, заколдовывая, она сама же и озвучивает рецепт к избавлению. Несколько завуалировано, конечно, но… Но ты покумекай – может, что и придёт на ум…

---------------------------------------------------------------------

Стайка мальчишек в количестве семи человек растерянно топталась на лесной полянке. Дети с одинаковым страхом переводили взгляды с густого ельника, темнеющего по левую руку, на светлый сосновый бор, откуда только что вышли.

Те, что помладше, уже принялись кривить рты, размазывая по чумазым лицам сопли со слезами.

Крепился и бодрился только самый маленький. Он деловито оглядывал окрестности, глубокомысленно хмурил брови и сердито поругивал плакс.

Росточком малыш был не более семилетнего ребёнка. Но если присмотреться, становилось очевидно – среди своих братьев он далеко не самый младший, хоть и застрял в границах метра с кепкой, как это ни прискорбно, по всей видимости, на всю оставшуюся жизнь…

- Иоганн, - обратился он к одному из рослых братьев, - ты бы залез на сосну, поглядел с высоты – может статься, дорогу углядишь. Али дымок…

Иоганн среагировал молниеносно – сунул недорослю под нос грязный кулак.

- Во, видал? Раскомандовался, козявка… Тебе надо – ты и лезь на свою сосну! Из-за тебе, между прочим, мы тут заблудились! Доверились, как дурни ярмарочные: «всё будет хорошо, братцы, я всё придумал, братцы»… Ну и чё? И где?

- Ага! – подключился ещё один. – «Я всё устрою, я всё устрою»… И облажался, индюк!

- Ладно-ладно! – прервал их малорослик, явно смущённый этими обличениями. – Залезу сам! Подумаешь…

Он подбежал к ближайшей сосне у края поляны и потрогал ладонью её сыпучий ствол. Ближайший сук торчал из смолистой шелухи не ниже, чем на расстоянии роста двух таких героев.

Мальчик уставился на него задумчиво, покусывая губу. Братья угрюмо стояли поодаль, скрестив руки и злорадствуя по поводу затруднений разочаровавшего их умника.

- Ну лезь, чё… - подзадорил старший. – Раз такой умный…

Недорослик с остервенением почухал давно не мытую макушку, решительно потащил из штанов – тут же с него свалившихся - гашник и перекинул его через сук. Не сразу, правда. С третьей попытки.

Намотав оба конца верёвки себе на кулаки, он подёргал её, проверяя надёжность конструкции, и, подтягиваясь, принялся взбираться по стволу, сверкая незагорелым задом.

Переместившись всего лишь на одну ветку выше первоначально покорённой, мальчик уже разглядел что-то интересное…

- Да тут дорога! – заорал он вниз с восторгом первооткрывателя Нового Света. – Здеся прям, за кустами!.. Фройлян! Подождите, фройлян! Куда ведёт эта дорога?

Мальчишки, не дожидаясь брата, ломанулись через кусты в обозначенном направлении с треском и шумом лосей, бегущих от лесного пожара…

---------------------------------------------------------------------

Солнце, тяжелея, проваливалось за горизонт. А над зелёными холмами уже повисли тишь и сверчковое умиротворение летнего вечера, когда у шаткого деревенского тына остановились путники.

Табунец разновозрастных мальчишек замешкался лишь на мгновение и – ринулся в счастливом, радостном нетерпении по знакомой улице меж покосившихся хибар к своей родной и единственной.

Немая девушка с котомками на плечах и лопоухой собакой в сопровождении шагнула в давно полинявшие от времени и непогод ворота с гораздо меньшим воодушевлением. Но решительно. Она всё привыкла делать решительно.

«И где же тут деревенский праздник?» – Кира вертела головой по сторонам, отмечая безрадостную картину застарелой бедности и вслушиваясь в странную тишину дворов.

Не мычали коровы, не блеяли овцы, не квохтали куры… Даже собаки не брехали на пришлецов.

Сырник заскулил. Ему всё это категорически не нравилось. Поджав хвост, он так старательно жался к ногам своей спутницы, что, запутавшись в конце-концов в юбках, чуть не уронил её в придорожную пыль.

Но Кира на пса даже не рассердилась как следует. Ей тоже вдруг стало не по себе.

«Что там болтали эти сопляки дорогой? – она поправила ремни на сумках и нервно оглянулась вокруг. – Будто в третий раз за последнюю неделю в лесу потерялись. Будто бы в первые разы по камушкам возвращались, которые самый мелкий из них полные карманы запасал. С чего бы, интересно? Типа запасливый такой? Хм… Может, знал то, чего не знали остальные? Впрочем, любящие родители, как я понимаю, в третий раз подстраховались от лёгкого возвращения своих спиногрызов – пресекли попытку ночного сбора речных камушков… Прежде чем снова повести эту ораву за грибами… Чёрт, что-то мне эта история напоминает…»

Кира резко остановилась и прислушалась. Сырник от неожиданности боднул её под коленку, но тут же отпрянул и поднял уши торчком. Что это? Да это же звуки! Наконец-то! Наконец-то звуки – свидетельство человеческого бытования в этом жутковатом местечке!..

Глава 13

Где-то загудели рожок и дудка, нестройно и сбивчиво выводя плясовую. Звучала она так натужно и неестественно, что под неё уместнее было бы повеситься, нежели потанцевать.

«Ну конечно же! - тем не менее воспряла духом незваная гостья, устремляясь в направлении звуков. – Праздник же! Вот почему селение кажется опустевшим – как я сразу не сообразила! Наверняка весь народ тусуется на какой-нибудь деревенской площади…»

Ага, - буркнул сидящий внутри унылый скептик, - а обитатели хлева, курятника и собачьих будок тоже на деревенском празднике?

Кира от внутреннего зануды отмахнулась – не до него сейчас: улица выкатилась на небольшую площадь и упёрлась в главное украшение этого публичного места – деревянный фонарь виселицы. В настоящий момент он, правда, пустовал. Да и вообще выглядел буднично и не зловеще.

Под ней разместились, опершись спиной на помост, два музыканта с дудками. И выглядели так, будто каждый их выдох в ненасытные свистелки может стать последним. Тем не менее, несчастные пыжились из последних сил, создавая кислую праздничность. На которую блеклые, облезлые, прочерневшие от лишений жители реагировали соответственно. То есть никак.

Гораздо больший интерес светился в глазах крестьян, когда они с мечтательным и ласковым вожделением взглядывали на парящий и булькающий общинный котёл. Тем же взыскующим, и в то же время почти отрешённым взором одарили они внезапно вынырнувшую из-за угла овина чужачку.

Кира замедлила шаг. Потом и вовсе остановилась, смущённая молчаливо-равнодушной встречей.

«Вот уставились-то… Не меня, случайно, к обеду ждали? В качестве основного блюда…»

Сырник снова заскулил.

Музыканты поперхнулись и замолчали.

С аккуратного, ошкуренного бревна, служащего, по всему видать, вип-ложей, медленно поднялся грузный мужик, не утративший зажиточной пухлости, несмотря на сложные времена.

«Ну да, - ухмыльнулась Кира, глядя на его приближение, - начальство худеет в последнюю очередь… Небось, староста какой-нибудь… Или голова… Или что-то в этом роде…»

- Приветствую, фройлян, - молвил староста вкрадчиво, - в Худой Пажити. Что привело юную деву в наши скорбные угодья?

Кира деревянно кивнула головой в знак приветствия, беззастенчиво разглядывая местную власть: тугое пивное пузцо благополучия, розовые, гладко-выбритые щёки, высокий войлочный колпак с франтоватым петушиным пером за лентой… Из-под рыжеватых усов он улыбался радушным хозяином и ждал ответа...

Гостья хмыкнула, скрестила руки на груди. Пускаться в унизительные объяснения с помощью знаков и мычания она не собиралась – было бы с кем! Ей! принцессе! – с пейзанами немытыми! Вот ещё.

- Немая она, господин Шварц! – из серой толпы высунулась лохматая голова мальчишки-недомерка. – Увязалась за нами нынче да и притащилась следом, из лесу…

Ах ты недоделыш! Это я-то за вами увязалась?!

- Боже ты мой, какое несчастье! – всплеснул руками господин Шварц. – В том смысле, фройлян, что немота – несчастье, а не ваш приход. Ваш приход – это ж совсем напротив! Насчет вашего прихода мы незнамо как рады! Гостям в Худых Пажитях завсегда рады, а уж в праздник-то… Праздник у нас нынче, дорогая фройлян! Да вы проходите, проходите… К столу пожалте… Так… Сюда прошу вас, на почётное место… Эльза, эй! Чего гляделки растопырила, чувырла? Подсуетись для гостюшки! Живо!

Киру бережно и ласково, поддерживая под локоток, с суетой и расшаркиваниями усадили во главе грубо сколоченного, потемневшего от непогод общинного стола. Здесь же, под висилицей.

Эльза, женщина неопределённых лет, в несвежем чепце и провалившимися в черноту глазами, поставила перед гостьей глиняную плошку, наполненную мелкой, корявой редькой. Положила рядом тонкий ломтик серого, неаппетитного на вид хлеба.

- Чем богаты, - виновато развёл руками староста. – Вы пока закусите с дороги фройлян, а вскорости и праздничное варево подоспеет, - он бросил выразительный взгляд на котёл.

После сердито махнул рукой музыкантам. Те вздохнули тяжко и вновь загудели в свои сопелки фальшиво и невпопад.

- Эй, люди! – прикрикнул он на односельчан. – Веселитесь, чёртово семя! Или хотите разозлить Хозяина Леса недолжным почитанием?

Люди вяло зашевелились, с кряхтеньем поднимаясь с травы и пытаясь изобразить подобие оживления. Злить Хозяина Леса, видимо, никому не хотелось. Но и сил для «должного почитания» у голодающих было в явном недостатке.

- Вот же дурни пустоголовые, - доверительно пожаловался староста новой знакомой, подвигая ей редьку поближе. – Ведь знают же прекрасно, чем непочтение деревне грозит, но нет – ломаются! Ленивы и дерзки. Оттого и страдания наши, - он тяжко вздохнул и сокрушённо покачал головой. – Неурожаи, фройлян, который год… Ужо собак всех в деревне поели… Ужо и робят в лес стали заводить… Ганс своих, - он махнул рукой в неопределённом направлении, - тех, что с вами нонче приволоклись, третий раз в лес спроваживает, а те всё возвращаются, оборотни… Живучи, бесенята…

Он снова подтолкнул гостье плошку с редькой, положил аккуратно поверх ломтик хлеба. Кира брезгливо скривилась и оглянулась через плечо, услышав за спиной чьё-то прерывистое дыхание.

Истощённый и грязный человек в лохмотьях тянул корявые дрожащие пальцы к непривычно припухшему и притихшему Сырнику. Животина вжалась в ноги хозяйки и, истерично завизжав, лязгнула зубами. Мужичонка руку отдёрнул. Хыхыкнул неуверенно и сипло.

- Я ж тока это… погладить… кобелька-то…

- Пшёл вон, осёл! – зыркнул на него староста. Тот попятился, не сводя злого взгляда с собаки. – Вот, - развёл деревенский голова руками, - пожалте сами убедиться, фройлян: бессмысленное дурачьё! Тока одно на уме… Ведь всё им, бездельникам, организовал! Нет, чтобы праздновать, веселиться, чтоб Лесной Хозяин доволен остался, чтоб в сенокосе грядущем препятствий не чинил – в их же интересах! Для себя, что ль, стараюсь? О них же, остолопах, забочусь!.. У нас, видите ли, покос с завтрева начинается, вооот… Как водится, зачинки сегодня… А то как же! Испокон веку заведено. Пажити-то наши за лесом, в низине. Потому и заповедано нам от предков пред началом работ Хозяина задабривать. Иначе плохо дело: начнёт, недовольный, буйствовать – то покос потопчет, то лошадёнку по дороге через лес задерёт, а то и покосников заломает, всяко бывало…

«Чем, интересно, они его задабривают? – Кира скрестила руки на груди и с пренебрежением обвела взглядом слабо шевелящуюся площадь. – Плясками? Если бы меня так задабривали, я бы на месте этого Хозяина Леса, тоже покосников заломала, идиотов…»

- Знаю о чём вы думаете, фройлян, - склонился к ней староста и по-свойски потрепал по ушам окончательно закопавшегося в юбки хозяйки Сырника.- Осуждаете, небось? - Кира вопросительно приподняла бровь. – В том смысле: как можно добрым христианам справлять бесовские игрища? Так ведь? О том возмущаетесь? Потому и угощения нашего нечестивого вкушать отказываетесь… Э-эх, жизня наша… Куда деваться-то, добрая фройлян? Как спасаться мелким людишкам от произвола судьбы, коли господь отвернулся? Коли оставил милостью своей? И почему, спрашивается? Можа, мы грешны боле других? – глаза его блеснули. – Можа, пастор наш не усердно молится за паству свою? Во! – мотнул он головой в сторону овина. – Видала? Промелькнул стороной… Обходит подале праздник-то наш, будто не видит ничего … И с проповедями своими не лезет, понимает, что схлопочет тумаков: народ-то сейчас дюже злой, на божью милость давно не рассчитывает…

Он прищурил хитрый лисий глаз и снова подпихнул плошку:

- Вы уж откушайте, добрая фройлян, не побрезгуйте. Чай не со зла мы с тропы благочестия свернули, а от безысходности…

«Вот пристал со своими объедками!» - Кира резко, чтоб нежелание было явным без слов, отпихнула миску. И с тоской подумала о лежащей в сумке коляске колбасы: здесь-то её явно не достанешь – прибьют за такую еду не задумавшись.

- Эльза!

Корявые натруженные руки быстро прибрали со стола отвергнутую пищу.

- Оно и правильно, драгоценная фройлян! – разулыбался гостерадный староста. – На что нам эта редька, когда, чую, мясная похлёбка поспела… Уж её-то соизволите испробовать? А?..

Народ заметно оживился, потянулся со своими плошками к котлу, завязывая свары у раздачи, а после растекаясь по лавкам общинного стола, пробуя первую ложку – кто с благоговением, кто с жадностью. Пирующие голодные громко чавкали, причмокивали, цедили, дули на ложки, утирали со лба пот и шмыгали носами.

Эльза плюхнула перед гостьей её порцию. В замызганной миске парил серый кулеш из овса, сваренный на мясном бульоне.

Староста приступать к еде не торопился, внимательно наблюдая за странной девкой, занесённой в их многострадальную деревню всемогущим провидением именно сегодня. Так кстати…

Не больно-то она голодная – черезчур переборчива… И платье на ней справное… И корсет, как на даме… И причёсана соответственно… Кто такова? Впрочем, неважно. Видно, что девчонка жизни не нюхала. Хоть и тщеславна безмерно… Впрочем, тщеславие оно ведь тоже, оттуда же – оттого, что не снималась с дурочки до сих пор стружка, обтёсывая под обстоятельства. Ну так не беда. Эт поправимо. За нами-то не заржавеет…

- Что ж, дорогуша, - староста радостно потёр ладони и хлопнул ими по столу. – Вижу, не по нраву тебе наше угощение. Жаль, жаль… Ну хоть выпей бражки со мной за праздничек, за обычай наш, а? Потешь старика, красавица, не обижай!

Эльза жмякнула на стол две кружки с пузыристым, распространяющим кислый дух питьём и замерла напряжённо за плечом гостьи.

- Не передать словами, - рассыпался добрый хозяин, - как совестно мне, как мучит меня суровость ваша, дорогуша! Не смогли мы знатной фройлян ничем угодить по скудости нашей. Но нет же в том нашей вины! Выпейте со мной – и я пойму, что благородно прощён! – он подхватил кружку, заискивающе заглядывая в глаза гостьи. – Вижу, вижу, красавица – устала ты с дороги… Вот выпьем по глоточку за ваше здоровье, да за наш благополучный покос, и сведёт тебя Эльза прямиком на ночлег. И устроит в лучшем виде: на кровати с тюфяком ляжешь почивать ладком… Ну что? А? Не обижай, брыльянтовая фройлян! И сразу отпущу! – он снова призывно взмахнул своей кружкой.

Насытившиеся крестьяне наконец проявили интерес к происходящему и молча, вдоль стола таращились на чужачку. Выжидательно. Будто обещано им было непременное зрелище…

Кира с неудовольствием, нехотя подняла тяжёлую кружку. Скривилась, демонстративно потёрла рукавом щербатый край и, стараясь не дышать, пригубила.

«И чего я вечно ведусь на эти тупые уговоры: «уважь» да «не обижай»… Дань гостеприимству, черти б его не видали! Впрочем, если честно, не в этом дело: действительно очень хочется спать. И слинять из этого чмошного общества поскорее…»

Отхлебнула ещё раз неожиданно прохладное и приятное на вкус питьё…

«Интересно, этого придурковатого кобеля, который мне уже все ноги оттоптал, не сожрут добрые люди, пока я почивать изволю?..»

Эта мысль под вой гудошников и радостную улыбку старосты мелькнула в Кирином сознании, перед тем, как оно рухнуло во мрак, последней.

Глава 14

* * *

Свет утренней зари

Над крышами в Эдо…

Проснувшись, что увидишь пред собою?..

Там же.

- А я ему так и сказал: ещё раз увижу, падла, как ты колоски на моей меже объедаешь – тюкну топориком и в речку скину. Никто тебя, упыря, не хватится… Они ж не спелые даже ещё – молочные, ирод!...

- Ну?

- Я ему, значиться: совесть-то у тебя осталась, аль последнюю в шнапсе утопил? А он гляделками своими бессмысленными на меня лупает и ждёт токма, как отвернусь, штоба потраву продолжить!..

- Ну?

- Гну! Чего разнукался, будто лошадь погоняешь?

- А хто ж ты, коль не лошадь? Коняка и есть…

Два мужика, впряжённых в телегу, волоклись по лесной дороге.

Рассвет только зачинался. Серел, светлея, воздух, росяная трава мокла по обочинам, цветы ещё не зевнули с ночи, раскрываясь, и птицы не затеяли утренний галдёж. Впрочем… птиц здесь было мало. Голодающую не первый год деревню они научились облетать стороной. Те, что посообразительней. Те, что поглупей, трепыхались в силках, моля о пощаде.

- На обратном пути соберём, - прислушиваясь к лесным шумам пообещал разговорчивый возчик, подтянул на груди бурлацкую лямку. – Можа, хоть на скудный супец …

- Мерина-то своего давно забил? – поинтересовался без интереса бредущий с ним в одной упряжке.

Приятель шмыгнул носом. Помолчал.

- Давно. На евангелиста Марка ажно…

Собеседник поцокал языком соболезнующее.

- Дяденьки, - послышалось из телеги хныканье, - дяденьки-и-и…

- Пробудился, хвороба, - буркнул тот, что расхитителя колосков ругал. – Слушай теперь его нытьё всю дорогу…

- Дяденьки, отпустите! Отпустите меня! На кой меня-то?..

- Велено – стал быть надо! – одёрнули плаксу.

- Да на что меня? – не сдавался мальчишка. – Сроду не бывало такого! Неужто девки этой не хватит? Сроду девку одну отвозили. К тому же – всегда из пришлых… А я-то! Я-то свой!

- Вот! – возчик сердито обернулся через плечо. – Можа, потому и докатились до жизни такой, что одной девкой всегда старались отделаться! Можа, мало одной-то?

- Да какой с меня Хозяину навар? - ныл мальчишка, вытягивая грязную шею над бортом телеги. – Я вона какой маленький да костлявый! Всё равно что человеку мышом наесться! Девка, конечно, тоже не больно добра, но уж всяко побольше моего, да повкусней, небось. С неё, должно, и начнёт Хозяин столоваться, а на меня и не взглянет!

- Радуйся, коли так, - буркнули ему от оглобель.

Мальчишка завозился в телеге, пытаясь сесть: спелёнутому в верёвку сделать это было совсем не просто. Извиваясь червяком и нещадно пиная в бок бесчувственное тело своей соседки, он подтянулся насколько смог и привалился боком к борту.

- Я-то, можа, и обрадуюсь, - заметил он с вызовом, оставив слёзные подвывания. – А вот вам в том радости будет немного!

- Как так? – удивились возчики.

- А так! Обидите вы Хозяина таким неказистым даром, ещё боле разозлите! Вот, подумает он, жертвуют мне с Худой Пажити что не попадя, всяку дрянь. Вместо того, чтобы лучшим поделиться. На что ж, спрашивается, мне этим сквалыгам благоволить? На что луга их не топтать, на что косцов не ломать?

Возчики замедлили шаг, прокручивая в головах эти несложные логические построения. Потом и вовсе остановились. Переглянулись.

- А ведь недомерок прав, - удивился радетель молочных колосков. – И что жа?

- Эх вы, дуралеи! – с чувством собственного превосходства обругал своих палачей полонянник. – «Что жа»… И козе понятно «что жа»! Если предлагать Хозяину дар на замирение, то из лучшего! Самого важного, самого справного, самого большого да гладкого в деревне!

- Что?! – вытаращился на него возчик. – Ты, часом, оглоед, не на господина ли Шварца намекаешь?

Мальчишка почуял чувкой загнанного зверька, что хватил лишку.

- Ну… - пискнул он, - или хотя бы его толстую жёнку…

Возчики отвернулись и зло рванули телегу.

- Или… господина пастора… тоже… может быть… - всё более утопляя надежду на спасение промямлил неудавшийся интриган.

- А ну цыть, червя богомерзкое! Ты только поглянь, Иеремия, на кого рот раззявил, убогий…

Мальчишка вновь захныкал:

- Дяденьки-и-и…

Мужики какое-то время терпеливо волокли телегу под его подвывания. Правда, недолго. Остановились, не сговариваясь, и завязали надоеде рот тряпкой. Заодно пихнули по-прежнему бессознательную девицу.

- Так и валяется, обмерши, кхм… Не перестарался, случаем, господин Шварц с сонным зельем? Вот незадача-то получится. Эх…

Обошли, нахмурясь, экипаж и вновь впряглись в лямку.

- Ведь и в самом деле: мало того, что везём Хозяину в дар двух убогих, так одна из них и вовсе полудохлая. Как бы и впрямь не осерчал он от этакого подношения пуще, нежели от его отсутствия…

- Ну…

- Как думаешь, Иеремия… В нонешнем-то годе тоже урожая не ждать? Должно, не ждать… В маю ни одного дождика ни упало, а на уборку, по всем приметам, задождит… К гадалке не ходи…

-------------------------------------------------------------

- Что мы будем пить семь дней?

Что мы будем пить – вот так жажда!..

Кира застонала и моргнула тяжёлыми веками…

- Шпапс мы будем пить семь дней!

И закусим лишь однажды!..

«Что за кретин… Что за дурацкая песня…»

Усилием воли она приоткрыла глаза.

Кретином оказался знакомый недомерок, крепко-накрепко привязанный к сухой осинке. Напрягши худосочные члены под стянувшей их верёвкой, мальчишка голосил незамысловатую кабацкую песенку так надрывно, будто пытался докричаться до родной деревни.

Кира попыталась пошевелиться. Удалось это сделать только непривязанным ногам - пошуршать лиственной лесной подстилкой. Это потому, что деревенские палачи примотали бессознательную жертву к дереву в сидячем положении, ввиду очевидных трудностей крепления расслабленного тела вертикально.

Жертва, постепенно приходя в себя, обдумала этот момент. Огляделась вокруг…

- Пойла хватит всем – полна бочка!

Будем вместе пить – не в одиночку!..

Откинув голову назад и стукнувшись при этом о жёсткую, ребристую кору затылком, пленница вновь издала мученический стон. Но не потому, что связанные руки онемели и затекли, и не потому, что спину выкручивало от неудобного положения, а потому что по-другому она, к сожалению, никак не могла выразить переполнявшее её негодование шумными песнопениями собрата по несчастью.

Сработало однако: внимание мальчишки переключилось.

- А я решил, ты уж померла. Дядька Иеремия с дядькой Гоцом тожа того жа опасались. Ага. Думали, староста перестарался с сонным питьём вчерась…

Кира посмотрела на него сердито и пнула сухую палку под пяткой. На языке вертелись десятки вопросов, задать которые она не могла. В том смысле, что без последствий. Впрочем, этого и не требовалось – словоохотливый собеседник и так был готов доложиться по всем пунктам, способным вызвать её интерес.

- …А оно, выходит, ничё – в меру плеснул. Всё ж таки опыт – сколь лет над деревней стоит! Сколь праздников Хозяину Леса отвёл, сколь девок да молодух мы сюды перевозили – не счесть. И сроду чужих! Приблудившихся к тыну аль украденных в Сухих Лещах. А ныне – вона! – мальчишка надул губы. – И меня, стал быть, сволокли на поживу Хозяину… Мало, дядька Иеремия говорит, в скудные времена одной-то жертвы. Надоть двоих спробовать…

Жертвы?! У Киры неприятно похолодело в животе. Это что ж получается? Она сидит тут связанная и совершенно беспомощная, ждёт пока явится некое чудище, чтобы её сожрать? И что – на ситуацию никак не повлиять? Да неужто?.. Она забилась, завозилась в путах, обдирая руки.

- Неее, - помотал головой мальчишка, наблюдая с интересом её телодвижения. – Эт ты зря, всё одно не вырвешься. Дядька Гоц вязать умеет… Лучше смирись. И встреть предначертанное храбро. Лично я позориться не стану – истерить там, орать, вертеться на пупе. Собираюсь встретить смерть, как мужчина! Буду петь весёлые кабацкие песни и с ними на устах погибну. Как храбрый Готтард Барсук во время своих странствий по Палестине. Вот уж истинный герой! Второго такого…

В лесу что-то громко хрустнуло. Затрещало… Качнули кронами тонкие осинки… Из-за ближайших кустов раздался негромкий, сиплый рёв…

Недомерок разом замолк. Лицо его под слоем грязи позеленело, и он как-то подозрительно просел на верёвках.

- Это он, - прошептал мальчишка дрожащими губами. – Хозяин… Как скоро…

Про свои героические потуги и обещания распевать весёлые песни во время отгрызания у него ног недорослик напрочь забыл – как отрезало.

При меньшем напряжении ситуации Кира бы непременно поглумилась над ним, хотя бы и мысленно, но не теперь: её самоё охватил вдруг такое всеобъемлющий ужас перед подступающим неведомым, какого никогда в своей жизни испытать до сей поры ей не доводилось.

«Мамочки… Мамочки… Только не это… Как же так? Зачем? Неужели моя сказка закончится так нелепо?»

Хряпнуло-хрустнуло с другой стороны… Мелькнул лохматый клочкастый бок… И надрывно затрещали заросли молодой поросли, сопротивляясь продирающемуся сквозь них огромному телу.

Недорослик завизжал. Высоко и пронзительно, как девчонка. Кира сглотнула бешено рвущееся из горла сердце, сжалась и зажмурилась…

- Ты не мог бы заткнуться? – прозвучал знакомый, низкий, рыкающий голос. – Зубы сводит от твоего ультразвука…

Принцесса осторожно открыла один глаз… Потом другой…

Медведь сидел на заду, как большая собака, и явно наслаждался произведённым эффектом. На его морде было написано такое искреннее веселье, что не заметить его и согласиться тем самым, что мимика у медведей отсутствует, было просто невозможно.

- Хороши… - протянул он, оглядывая приношение. – Всегда знал, что в Худых Пажитях жуткие жмотяры обитают, и вот – ещё раз убедился. Бери, боже, что нам не гоже… Сплавили двух убогих, коих по сусекам наскребли. Раньше-то, у наших дальних предков, как было заведено? Первую красавицу, умницу да рукодельницу приносили в дар! А ныне? Эх… Измельчал народишко-то…

Мальчик перестал визжать и теперь выплёскивал пережитой испуг совершенно по-детски – рыдал, самозабвенно всхрюкивая, взахлёб…

Решив, видимо, ему пока не мешать, медведь направился к девице. Выпростав из передней лапы огромный загнутый коготь, повертел им задумчиво перед глазами, куснул зубом, потом со вздохом подцепил верёвки и потянул. Толстая пенька лопнула, словно гнилая нитка.

Зашипев от боли в вывернутых лопатках, освобождённая пленница собрала онемевшие руки в кучу, принялась тереть их о колени…

- Так и не разговариваешь, фройлян? – осведомился спаситель сочувственно. – Не достало, небось, времени подумать над Бригиттиной задачкой?

Ответом ему было негодующее фырканье: будет ещё каждая зверушка уличать принцессу в недомыслии!

Злилась Кира на «зверушку» и за недавно испытанный по его вине панический ужас, оставивший после себя общее лёгкое потряхивание. И за то, что оказалась в этой дурацкой ситуации – ограбленной, опоенной и пожертвованной – тоже при его прямом пособничестве… Ну конечно – как же иначе! Разве медведь не говорил ей вчера, что в деревню ходить не следует? Естественно, она должна была поступить по-своему – не слушать же ей советов от первых встречных… медведей… Мда… Где, кстати, мои ботинки? А? Ну как же – известно где! Там же, небось, где и плащ, и колбаса, и платье Луизы-Фредерики, и – о ужас! – кошель с жемчужинами!..

Несчастная принцесса сжала кулаки. Да неужели она подобное спустит отморозкам этим вонючим?! Неужто утрётся и дальше поплетётся, проклиная судьбу? Щас прям! Как бы не так! Не дождётесь, утырки! Не на ту напали!

Кира в бешенстве принялась срывать с себя обрывки верёвок.

- А где ж это твоё… собачье недоразумение? – медведь широко зевнул. – Отстал что ль в дороге?

Недорослик оживился. Догнав, что неминучая и страшная погибель не торопится обрушиваться на его обречённую голову, он перестал завывать, затих, прислушиваясь и приглядываясь…

- Так энто, - он решительно вытер сопливый нос о плечо: ну, как смог. – Господин Хозяин! Собачку-то уж наверняка того… Вчерась, когда фройлян-то, опившись, хлопнулась с лавки, собака её как даст дёру! Чухнула так, что только хвост мелькнул. Но это всё напрасно, я вам скажу – от Хупперта не убежишь! Он уж так наловчился на ловле что собак, что белок – никто не сможет его в этом деле обставить.

«Удивительно мерзкий мальчик», - скривившись от вонзающихся в босые ступни палочек и веточек, Кира поднялась на ноги.

В какой же стороне дорога?

Она огляделась, потом сердито отряхнула юбку и наугад двинулась к просвету меж деревьями, поминутно шипя и стараясь аккуратней ставить ноги на колючий лесной ковёр.

- Вот те раз! – удивился медведь. – Куда это ты так стремительно устремилась?

- Небось, хочет поскорей слинять отседова, шоба проверяльщики, пришедши косточки собрать, не застукали за бегством, - предположил малолетний всезнайка.

Поразмыслив, медведь вынужден был признать версию вполне рабочей. А иначе действительно – по каким таким делам спешить бродяжке? Чай дома тесто не перестоит и печка не перегорит…

- Пойду всё же посмотрю, - решил он и закосолапил следом.

- Эй! – взвизгнул мальчишка так заполошно и пронзительно, что уходящие вздрогнули и обернулись. – А я?

---------------------------------------------

Мальчик и медведь стояли на дороге, наблюдая удаляющуюся фигурку сумасбродной девки. Удалялась она весьма экспрессивно – сердито размахивая кулаками и заметая подолом мятой юбки дорожную пыль.

- Куда эт она? Совсем сдурела али как?

- Неужто в деревню? Пойдём-ка глянем…

Недорослик попятился:

- Неее… Ещё чего! Я в деревню ныне не пойду – что я, полоумный? Они ж решат, что Хозяин отверг жертву, что неугодны мы ему.. В смысле, тебе… Добьют со злости – и все дела…

- Тем более! – обеспокоился его собеседник. – Надо бы предупредить девицу – она-то, видать, не знает!.. Чего её вообще туда понесло?

- Как чего? – мальчишка старательно принялся откручивать с придорожной ракиты хворостину. – Небось, за пожитками своими ринулась, скалдырница…

Он со свистом рассёк хворостиной воздух. Остался вполне удовлетворён.

- Пойдём-ка, Спальчик, - бросил через плечо медведь, заторопившись следом за свирепой фурией возмездия. – Негоже бросать в беде дурочку убогую…

Хворостина свистнула над травой, срубая бошки васильков.

- Тыдыщщщщь! – озвучил косарь и крутанулся на месте, принимая стойку фехтовальщика. – Сам иди, коль охота… Я не дурак.

- Разве тебя не учили, - удивился медведь, - что слабого нельзя бросать в беде?

- Чё?

- Сам погибай, а товарища выручай – не учили?

- Гхы… - офигел недорослик от столь невероятно безрассудного постулата.

Потом почесал маковку и вздохнул:

- Всё равно не пойду.

- А я тебя съем, - загадочно-выжидательно пообещал Хозяин Леса.

Спальчик сердито зашвырнул хворостину в кусты и неохотно двинулся по дороге, загребая босыми ногами дорожную пыль.

- Не понимаю зачем! – прохныкал он. – Чего ради я за манатки этой немой должон живот свой подставлять, а?

- Да нет же! Ты ошибаешься! – заверил его медведь, подпихивая в спину для скорости. – Я уверен, не ради тряпья своего она на риск решилась, а за ради друга верного – пса! Его идёт выручать, невзирая на опасность! Только ради этого можно вести себя столь опрометчиво и смело, и только это того стоит! Прекрасные, благороднейшие порывы души движут этой бедной девушкой. А ты говоришь, манатки…

----------------------------------------

Редкие люди-тени, ползающие по деревенской улице по своим редким надобностям, нынешним утром вынуждены были испытать сильнейший стресс. Спровоцировало его неудавшееся и всё ещё ходячее приношение – красное от гнева и лохматое от пережитого оно решительно пылило мимо потрясённых сельчан к усадьбе старосты.

Спросить у местных где та усадьба находится, немая, конечно, не могла. Но она и так обошлась, безошибочно определив искомое, как самый большой, крепкий и видный дом в деревне.

Ворвалась Кира в этот крепкий дом, сметя с крыльца обескураженную её явлением Эльзу, в разгар тихого семейного завтрака. И, несмотря на состояние аффекта, сумела успеть оценить заговорённость семейства от скудости и общего неблагополучия.

Всего на столе было вдоволь: и каши, и зернистого творога, и хлеба, и сливочного масла… И растерянности. На лицах домочадцев. С наслаждением в этом удостоверившись, Кира решила, что пора переходить к отстаиванию своих прав и вытребованию имущества. Свирепо оглядевшись вокруг в поисках доступных средств объяснения, и, не найдя ничего лучшего, она схватила со стола крынку с молоком и хряпнула об пол.

Глава 15

- Э-э-э… - сказал староста, удивлённо наблюдая за белыми ручейками, устремившимися в щели половиц. – Рупрехт! Разберись…

Из-за стола поднялся здоровенный детина с квадратным подбородком и пустым взором поросячьих глаз. Он спокойно, безо всякого усилия взял в пальцы-клещи шею разбушевавшейся жертвы и выволок её таким образом во двор. А после на улицу.

У старостиных ворот к тому времени уже образовалось небольшое стихийное собрание самых осведомлённых.

Пальцами-клещами другой руки Рупрехт извлёк из толпы одного из возчиков-палачей и ткнул его носом в бедную жертву, как нашкодившего кота в дерьмо.

- Гоц, - прогудел он, - это что?

- Что-что! – заорал вопрошаемый заполошно. – Аль ослеп? Ясно же, как белый день – отверг Хозяин жертву убогую! Обидели мы его жадностью своей! Обиде-е-елиии!.. Скажешь – не так? А? Не так, люди?!!

Люди ахнули. Загудели, зашептались…

Руки-клещи предупреждающе тряхнули смутьяна, но он не унимался:

- Осерчал таперича Хозяин – так и знайте! Не видать нам от него ни покоя, ни поблажек – так-то! И сенокос вам – вот! – он сложил кулак в кукиш и повёл вокруг, демонстрируя собравшимся свой прогноз визуально. – Шиш вам будет, а не сенокос! И это ещё что-о-о... Как бы Он самолично в деревню не заявился, дабы наказать нас, нечестивцев, немедля!..

- Господь всемогущий… - простонал голос из задних рядов.

Молитву оборвал заполошный женский визг, раздавшийся за пределами круга митингующих.

Народ у ворот заволновался, озираясь и как-то сразу припухнув, расступился, освобождая обзор улицы.

По дороге медленно и с достоинством двигался Хозяин Леса – порыкивая, скаля клыки, загребая огромными, тяжёлыми лапами. Онемевшая толпа вжалась в забор. Потрясённый увиденным Рупрехт разжал клещи и два полупридушенных тела шмякнулись в дорожную пыль.

Медведь подошёл вплотную, обнюхал причитающуюся ему девку. Поднял на её мучителя жёлтые бесстрастные глаза, ощерился. После недвусмысленно мотнул головой. Но тугодумный Рупрехт его не понял, бестолково лупая гляделками и потея от страха.

- Чёрт тебя раздери совсем… - просипел стоящий на четвереньках Гоц. – Дубина стоеросовая! Не видишь, остолоп, за ней Хозяин пришёл – видать, сбежала курва… Быстро погрузи ему девку на спину!

Рупрехт отмер. Подхватил с земли за шкирку и за пояс платья задушено кашляющую жертву, вскинул на спину зверю. Посмотрел на Гоца испуганно, словно ожидая дальнейших инструкций. Тех, однако, не последовало. Потому что медведь развернулся и вразвалку закосолапил прочь, к деревенским воротам. Никто Хозяину Леса препятствий не чинил. Он спокойно вышел за тын, спокойно дошёл до леса. Углубился в него… Прошёл ещё немного, понюхал воздух, остановился и стряхнул поклажу в траву.

Девка, не поднимаясь на ноги, отползла к ближайшему дереву и села, привалившись к нему спиной. Рукой она держалась за горло и сглатывала с трудом.

Из кустов возникла нечёсаная голова недорослика.

- Ну чё? – осведомился он, оценивая потери. – Не спасла собаку свою?

- Куда там… - вздохнул Медведь. – Саму едва успел вынести. Видал, как помяли-то?..

- Ты б и сумки стребовал! – Спальчик выполз из кустов, заботливо отряхивая замызганную ветошь, которая служила ему одеждой. – Не посмели б тебе отказать – а то как же!

Медведь смутился, почесал лапой нос:

- Представляешь, даже в голову не пришло…

Кира медленно приходила в себя. И с удивлением прислушивалась к разговору участников той странной компании, в которой повторно за сегодняшнее утро умудрилась оказаться.

Эта лохматая зверюга – что? Неужели ходила вызволять её из лап жертвователей? Зачем ему это? И причём тут собака? Они решили, что она Сырника спасать ринулась? Хорошо же они о ней думают…

Кира поморщилась и потёрла шею. Было больно. Жгла свирепая обида на причинивших ей зло людей. Бесила собственная беспомощность, невозможность исправить случившееся, но…

Но неожиданным червячком-древоточцем среди маяты этих мрачных эмоций вдруг завелось и засаднило странное неприятное чувство - навязчивое и беспокойное… Что за небывалые ощущения? Кира прикусила губу, напряглась, пытаясь поймать ускользающее ощущение, удержать и идентифицировать… Может? Нет. Скользкая, смутная дрянь… Неприятно… Как будто бы от того, что она кого-то обманывает… Кого? И в чём? Но даже если и так – и что? Когда её подобное смущало?

Этих что ли? Кира зыркнула на своих странных спутников. Её мучает то, что эти клоуны обманулись в её благородных побуждениях? Какая чушь! Да ей плевать на эту кунсткамеру, а также на все их заблуждения и ожидания с высокой колокольни!

Кира фыркнула и тут же снова закашлялась.

Медведь вздохнул:

- Пошли что ли позавтракаем, - сказал он и направился к ближайшему малиннику.

----------------------------------------------------

… Кира давила во рту нежные ягоды, болезненно сглатывая сладкий сок, и чувствовала странную опустошённость внутри. Может, она просто устала? В смысле, задолбалась? Немудрено после всех этих приключений, перипетий, захлёстывающих эмоций… Возможна ли в сказке передышка? Пусть небольшая, коротенькая совсем – только бы дух перевести перед новыми испытаниями!..

В сказке… Значит, она уже согласна на эту версию… Думает об этом, как о деле ясном и бесспорном. Пожалуй так… А какие ещё варианты могут рассматриваться ныне – с учётом собственной заколдованности и разговаривающего медведя?.. Она покосилась на мохнатого зверюгу.

- Что теперь? – поинтересовалась зверюга, чавкая. – Что думаешь делать дальше?

Спальчик замер с недонесёнными до рта ягодами, обдумывая вопрос.

- Не знаю, - он растерянно шмыгнул носом. – Нельзя мне в деревню-то…

- А ты, красавица? – Медведь повернул голову к принцессе.

Та скользнула по нему отсутствующим коровьим взором и вернулась к поеданию малины.

- Кхм… Вот что, друзья, - зверь уселся на широкий мохнатый зад, задумался. – Надо вам куда-то прибиваться – к людям, к пище… До соседнего королевства, в общем-то, недалече – дневной переход плюс-минус. Там городок сразу, у леса, небольшой… Могу проводить.

«Нас там прям ждут…» - жёлчно хмыкнула Кира.

- Гляните – что да как… Может, в услужение к кому наймётесь.

«Что?!! В прислуги?!! Лучше сразу меня убейте! Ещё чего не доставало! Пусть вон это сопливое недоразумение нанимается, а я – да ни за какие коврижки! Я не переживу такого позора! Дожилась, блин, до карьерного предложения!..»

Спальчик утёр грязный нос рукавом:

- Оно-то, конечно… Хорошо бы, коли так… Харчеваться-то надоть где-нить, как ни крути…

- Ну вот и договорились! – обрадовался вызвавшийся провожатый. – В путь? – и он бодро закосолапил в сторону лесной дороги.

За ним, подтягивая штаны, двинулся недорослик.

«Вот и идите к чёрту! – решила принцесса и сердито закинула в рот очередную пригоршню малины. – Меня! В прислуги! Совсем уж… Ниже плинтуса. Неееет… Что угодно – только не это!» - и она с негодованием повернулась спиной к уходящим.

Хруст сучьев удалялся… Голоса, обсуждающие достоинства репы, выращенной на суглинке Сухого Лога, за болотами Мокрицы, становились всё тише…

На ясное утреннее солнышко набежало кудрявое облако. Кира, прищурившись, посмотрела на небо, зябко поёжилась. Пошевелила пальцами босых ног, осторожно переступила по колкой траве. Ни ботинок, ни тёплого плаща, ни денег, ни колбасы…

«Так, видимо, бичами и становятся, - мелькнула унылая мысль. – Вчера ещё принцесса Козедольская, сегодня - бродяжка бездомная. И бесправная… Да уж… А это ведь действительно… страшно… В реалиях нынешнего времени – кто я такая есть? Пыль придорожная? Стукнут меня лихие людишки по темечку или… юбку задерут… О господи…»

Она прислушалась к притихшему лесу, переступила с ноги на ногу… И торопливо засеменила по приведшей к малиннику тропке, шипя от боли в исколотых пятках.

«Вот засада! – стучала в голове паническая мысль. – Только бы не потерять их…»

Свернула за куст шиповника и тут же споткнулась о присевшего на корточки Спальчика.

- Тс-с-с… - прошипел он загадочно, воздев кверху палец. – Слышишь?

Кира в сердцах плюнула и облегчённо перевела дух. Неохотно прислушалась: что там? белка? заяц? Не слышу ни черта… Да какого, вообще-то, рожна?! Он что, собирается охотиться с голыми руками? Зубами добычу загрызёт? Идиота кусок…

Недомерок проворно плюхнулся на карачки и пополз в кусты.

Сквозь треск ветвей послышался жалобный скулёж. После из кустов вынырнула пятая точка сдающего назад следопыта, худая спина и лохматая голова в репьях. Загребущие ручонки тянули за собой нечто грязно-меховое.

- От оно! – ликующе констатировал добытчик. – Повезло тебе, немая! Нашёлся друг твой…

Несчастный Сырник истово заскулил, глядя на присутствующих слезящимся взором. Мотнул хвостом.

- Зашибли, конечно, - Спальчик деловито ощупал рёбра и конечности пса, - но так-то целый, ничё… Ну надо же – убёг! Обставил Хупперта! Вот жучара! Небось, быстро бегает и прячется проворно…

Кира скривилась – только этого чудесного воскрешения недоставало. И возни, с ним связанной. Нет уж: раз этот пацан головную боль эту нашёл, пусть сам с ней и морочится. Тем более – фу… Вид у собаки отвратительный, и псиной смердит от её намокшей в утренней росе шерсти далеко по ветру.

Принцесса брезгливо обогнула живописную группку на тропинке по широкой дуге и пошлёпала было дальше – к уже такой близкой, виднеющейся сквозь деревья дороге…

- Э! – взвился Спальчик. – Ты чё, девка? Думаешь, энтот псин, как и раньше, своим ходом за тобой побежит? – он торопливо стащил с себя огромную куртку – с чужого, видать, плеча. – Али не видишь, что не ходок он пока?

- Ну же, - снисходительно призвал он дурынду слабоумную, - подь сюды… Вот так… - втащил на куртку Сырника, - ладненько… Теперь берись за те углы, ага… я за эти… Давай, поднимай – чего встала столбом?

Кира колебалась.

Да что это с ней в самом деле? Чего ради слушается она этого охломона малолетнего? – негодовало сознание успешного маркетолога в то время, как руки послушно перехватывали куртку за указанные углы.– На кой чёрт и куда потащат они эту падаль бесполезную? – брюзжала её высокомерная самость, пока тело послушно волокло тяжёлую и неудобную ношу сквозь кусты. – Что с ним делать, если не сдохнет? А если всё равно сдохнет, зачем таскать, обрекая на лишние мучения? – справедливо вопрошал рациональный эгоизм.

- О! – удивился Медведь, поджидающий спутников на дороге, куда они вывалились, спустя несколько минут, со своими лазаретными носилками. – Нашёлся бедняжка? Вот и славно… А то совесть бы замучила в неизвестности, коли ушли без него: гадали бы потом всю жизнь – жив или не жив? могли бы помочь или нечаянно мимо прошли… Грузите его мне на спину – не будете же вы его всю дорогу так тащить!..

Пса погрузили. Спальчик вытряхнул куртку. На Киру оба доброхота смотрели с воодушевлением, всемерно разделяя её предполагаемую радость. Та только вздохнула. И зашагала впереди честной компании, чтобы никого из этих дураков не видеть…

* * *

Глава 16

* * *

Я видел батрака в стогу –

Весенний ветерок донёс до слуха

Богатырский храп…

Там же.

Кусты жасмина, склонив ветки на белые перила террасы, роняли белоснежные лепестки в тончайший фарфор белоснежных чашек. Белые изогнутые ножки барочных стульев путались в белом шёлке широких юбок двух элегантных дам, коротающих утро за чайным столиком белого мрамора. Белые пухлые пальчики одной подцепили серебряными щипчиками кристально белый кусочек колотого сахара. Белая ручка другой сделала томное движение, заставившее качнуться раскрытый веер из белого кружева.

- Бог мой! Ну конечно же! Неужели вы сомневаетесь, дорогая моя? Конечно, я об этом знаю! Вы прямо с языка у меня новость сняли! И ещё раньше вас – будьте уверены! Ещё до завтрака – сразу, как Зося моя одеваться подавала, так и сказала: вот, мол, пани, будьте покойны, всё будет, как и планировалось! Вот уж, говорит, и герольд прокричал нынче на Бршечишновском рынке. Сама, говорит, своими ушами слышала! Так что смело, говорит, собирайтесь, пани, в Колбасково – кому ж, говорит, как не вам, с вашей-то харизмой и родовитостью! То-то шанс, говорит, для ваших дочек, потому как – кому, как не им! Кому ж тогда и блистать при дворе и претендовать на ту самую… партию… ну, вы понимаете, я надеюсь…

- О, пани Збжевска, всемерно и…

- … И я вам доложу – до чего ж болтлива эта лопоухая Зося – ну что с необразованной прислуги возьмёшь! Я, конечно, её немедленно осадила и приструнила – всем известна моя скромность, я не терплю никаких славословий в свой адрес! Вот прям органически не переношу!..

- Безусловно, пани Збжевска, всем известно и…

- …Но, с другой стороны, чего уж кривить душой: ведь если посмотреть фактам в лицо – смело и открыто, беспристрастно, без этой моей глупой скромности – всё ведь верно! Если наступить на горло моей застенчивости, стоит признать – кому, как не моим дочерям представляться в Колбаскове королевской фамилии и рассчитывать на благосклонное внимание самого… ну… вы понимаете, пани Козловская…

- О! Абсолютно, знаете ли…

- Всё-таки наш род – по двоюродной тётке кузины пасынка моей сводной бабушки – роднится с самими князьями Огузскими! Вы понимаете? Вы, полагаю, осознаёте значимость, так сказать, сего обстоятельства?.. Это само по себе.. Это невероятно важно, даже если не принимать во внимание прекрасную генетику, доставшуюся моим дочерям по женской линии – что стать! что красота! что здоровье! А воспитание? Я уж об этом позаботилась, вы знаете, пани Козловская, мою щепетильность… Вечно я этим грешу, дорогая, из-за своего комплекса неполноценности – всё стремлюсь сделать на высшем уровне, чтобы не в чем было себя потом упрекнуть! Вот и приданое девочкам обеспечила: у каждой в кармане не вошь на аркане – а по два медных кувшина в сундуке, дюжине грогроновых сорочек и трём опоросным свиньям! Получи да распишись! С таким приданым, слава богу, и в столицах не стыдно показаться… Я о своих девочках, слава богу, позаботилась – я ж мать!..

- О, вы, конечно, редчайшая мать, невероятнейшая и…

- А своему дурню стоеросовому я сразу сказала, ещё до венчания: чтоб, говорю, у Стаси и Катажины были обеспечены все перспективы на устройство достойной партии – такое, говорю, моё условие! Иначе, говорю, не видать вам, светлый пан, моей руки, как места в дворянском собрании! И что ему, как вы думаете, оставалось делать? Конечно же, согласиться! Ведь он был безумно, просто безумно в меня влюблён! Вы не поверите, дорогая пани, какие он мне элегии посвящал – шарман! Негодяй… Ослепил доверчивую женщину стихоплётством своим и тремя тысячами дохода – из которых, как выяснилось впоследствии, и полутора чистыми не набегало!! И вот – полюбуйтесь: перед вами пани Збжевска – несчастнейшая из женщин… Где теперь моя наивность и открытость сердца, расположенного к людям? Эта дубина бессмысленная всё растоптал! Ах, бедные мы, беззащитные женщины – так много терпим из-за своей сердечной мягкости…

- Ах, бесспорно, пани Збжевска, всё из-за сердечной мягкости!.. А что же Габруся? Берёте её с собой в Колбасково? Или…?

- Габруся? Что ещё за…? А, Габ… Вон вы о ком! Путаете меня вечно, дорогая пани! Я уж и позабыла, что она Габруся... Девочки мои её вечно то Попелкой, то Копчушкой кличут – уж все привыкли к этому в доме давно!.. В Колбасково, говорите?.. Ну… даже не знаю, что вам и ответить. Вы, право, как спросите, пани Козловская – хоть стой, хоть падай - не в обиду вам будет сказано… Вы видели-то хоть её, Габрусю эту вашу? а?

- Я…

- Вот именно! «Я…» Ох, пани, эта девчонка – моё наказание и боль. А для семьи – ужасный конфуз. Да-да! Понимаете, она ведь совершенно полоумная! А зачушка такая – смотреть страшно! Вот куда её такую? Ко двору? Вместе с девочками моими? Им в позор, а мне в укор? Побойтесь бога, пани Козловская! С таким семейным довеском мои девочки разом лишаться всех своих блестящих перспектив! Не верю, чтобы вы это с тайным умыслом спросили – нет, нет и нет! Надеюсь, по недомыслию?..

- О!.. Натурально, пани Збжевска, по…

- Нет уж, дорогая моя! Принести в жертву благополучие и будущее своих детей – молю, не требуйте этого от меня. Я на подобное не способна, хоть и сочувствую бедной дурочке совершенно искренне. Но что я могу сделать? Лучшее для неё – это моё абсолютное убеждение - оставить девчонку в покое, в тепле, в добре да не на виду. Пусть и дальше приживается подле кухни да сопли рукавом вытирает – существу скорбному разумом большее лишь во зло, пани. Вот что я вам скажу! Вот так-то!..

- Неужто полоумная? Ах, пресвятая дева, какая неприятность…

- Неприятность? Хм… Дификюльтэ – как это говорим мы, образованные люди. Да, мадам Козловская, увы, мадам Козловская, ничего не попишешь – это мой крест! Я взвалила его на себя, когда согласилась стать женой этого ничтожного человека. Он ведь, негодяй, скрыл от меня, что его дочь от первого брака совершенная дурочка! Но я не ропщу, знаете ли. Нет, вы не подумайте! Я склонила голову смиренно, как истинная христианка и покорилась злой судьбе. Девчонка живёт - как сыр в масле катается, у меня с этим, всем известно, строго! Сыта, одета, обласкана – что ещё дурочке надо? Но на люди её выводить, в общество? Нет уж, увольте… Это уж, знаете ли…

- Конечно, дорогая пани Збжевска, раз оно так, то само собой… о чём же речь…

- Вот я и говорю – ни к чему этот цирк! Достаточно позора и так я от её существования в своём благородном роду приняла! Другая бы на моём месте давно уж спрятала этот мужнин подарочек с глаз долой – на дальний хутор или в скорбный дом… Но я – нет! Я этого не сделала, как видите! Потому что я – не такая!..

Пани Збжевска в порыве чувств звонко прихлопнула по чайному столику ладонью, припечатывая своё решительное утверждение, и откинулась на подушки кресла. Кружевной веер в её пухлой ручке негодующе затрепыхался, обмахивая сердитое лицо хозяйки.

… На другом конце беломраморной галереи бесшумно качнулись белоснежные качели, увитые свежими цветами из сада. Медленно воспарили и неторопливо опали воздушные шлейфы из органзы.

Девушка в утреннем белом платье качнула ножкой в атласной туфельке, сообщая импульс качелям, лениво перелистнула страницу парижского альманаха мод.

- Опять, - сказала она, подавляя зевок, - маман насчёт Пепелюшки разоряется…

Её сестра, тяжело вздохнув над хрустальным блюдом с пирожными, выбрала, наконец, кремовое. Надкусила без особой охоты и отложила:

- Что делать, Катажина, - сказала она, брезгливо оттирая липкие пальцы белоснежной салфеткой, - если каждая сплетница в округе норовит наступить маменьке на больную мозоль. Пани Козловская не исключение…

Сёстры снова замолчали, скучающе глядя в сад.

- Что твой Иржи? – подала голос старшая. – Не отпирайся – я видела, как Зося вчера передавала тебе тайную записку. Да ладно, не кривись! Видела я всё – вон за тем кустом сирени вы шушукались. Скажешь, нет?

Стася равнодушно пожала плечами.

- Что ты с ним вожкаешься? От скуки?

- Собираюсь с ним сбежать.

- Что? – рассмеялась Катажина, подняв глаза от модного альманаха. – Вот странная! Да маман тебя убьёт! И я её понимаю: что в самом деле за партия такая – Иржи Вознюк! Из вчерашних торгашей семейство – ни лоска, ни блеска, ни благородства, ни…

- Ну да, ну да. То ли дело мы: троюродная печка левому сапогу князей Огузских…

Катажина захихикала:

- Скажи спасибо, что маман тебя не слышит!..

- Я лучше скажу тебе, сестрица: пан Вознюк устраивает меня во всех отношениях – и состоятелен, и молод, и собой хорош. Вот подберёт тебе маменька благородного старикана – то-то обзавидуешься на моего Иржичка!

Сестра ахнула и запустила в Стасю альманахом:

- Иди к чёрту, душенька! Не собираюсь я за старикана! В Колбаскове, на королевском балу, можно будет себе какого угодно жениха выбрать – буду рыться в них, как в сору! Такого себе добуду, что сама станешь локти кусать, с Иржичком своим сравнивая! Вот! И вообще – королевский бал это такие возможности! Такие..! А вдруг сам принц меня заметит?

- Ха! – фыркнула Стася, отправляя растрёпанный альманах в обратный полёт. – Ну и фантазёрка ты, сестрица. О такой возможности всерьёз только наша матушка может рассуждать! Ты уж совсем… Как будто не ясно, что невеста принцу нашему давно подобрана – из Большемокрицкого королевского дома. А пляски эти со смотринами в Колбаскове – так, дань традиции.

Катажине отповедь не понравилась. Она сердито пнула атласной туфелькой белоснежного пуделя:

- Какая же ты гадкая, сестрица! Вечно лезешь везде со своим здравомыслием – помечтать не даёшь!

Стася пожала плечами и скормила остатки пирожного обиженному псу. Тот деликатно чавкал в тишине. Сёстры скучали.

- Пресвятая дева! Какое томительно утро, - простонала старшая, изнывая от безделья. – Хоть бы Своржецкие скорее вернулись из своего дурацкого путешествия! Они хоть и жлобы, но всё равно с ними как-то веселее…

Стася зевнула:

- Подожди ещё, самое страшное впереди… Сейчас пани Козловская уйдёт, и маменька примется три часа пересказывать нам содержание их двухчасовой беседы… о-о-о… А потом час мурыжить кухарку наставленьями по поводу обеда при нашем непременном присутствии – дабы мы учились на её примере правильному, с её точки зрения, домоводству. Кошмар… А потом мы…

- Кто это? – Катажина внезапно сделала стойку, запреметив нечто в саду.

- А, это… - близоруко прищурилась её сестра. – Это Пепелюшка, кто ж ещё… Только она могла растянуться посередь садовой дорожки с полной корзиной клубники. Идиотка… Все ягоды раздавила, наверное…

- Да нет же! – Катажина нетерпеливо поднялась с качелей и наклонилась, заглядывая в просветы меж ветками жасмина. – Я не о ней! Что я, дурочку нашу не узнаю, что ли? Во-он, видишь? – вытянула она палец. – Что за девица с ней? Впервые вижу…

Теперь и Стася привстала, заинтересовавшись. Но, вглядевшись пристальней, зевнула и снова рухнула в кресла:

- Это коровница наша новая. Управляющий, пан Зевчак, кажется, на прошлой неделе принял. Говорят, немая…

- Всё-то ты знаешь, душенька! – скривилась её сестра. – Потому, должно быть, что слишком панибратствуешь с прислугой – это такое вульгарите, фу!

- А что делать? – равнодушно пожала плечом Стася и поправила белоснежное кружево на корсаже. – Помирать со скуки? Так хоть какие-никакие новости, сплетни и разнообразие…

Она порывисто поднялась, прошуршала шелками к беломраморным перилам и легко присела на них – воздушная, точёная, изящная.

- Эй! – помахала рукой в сад. – Попелка! Поди сюда, растяпа! И подружку свою прихвати…

________________________________________________

Курносая девушка со светлыми кудряшками, выбивающимися из-под чепца, вздрогнула. Суетливо заозиралась, подскочила и… невозможным образом тут же врюхалась ногой в корзинку. Уже почти собранные в неё с земли ягоды жалобно чвакнули, а деревянное сабо плотно застряло.

Спутница её потянулась было помочь, но… вместо корзины ухватила руками воздух: неугомонная девица уже неслась, приволакивая пленённую ногу, на зов.

Сёстры, наблюдавшие сие происшествие из своего беломраморного парадиза, остались в целом вполне удовлетворены разыгранной в саду комедией положений.

- О боже! – тем не менее простонала Катажина, мученически закатывая глаза. – Стой там, умоляю! Стася, скажи же уже этой зачушке, чтоб не поднималась на ступени – она же вся в клубнике и в грязи – фи! Слышишь? Стой там, дурында!

Пепелюшка затормозила у подножия лестницы и забавно потрясла ногой – тщетно: после пробежки корзина села на башмак ещё крепче.

- Что же ты, милочка? – осведомилась Стася, любовно полируя ноготь на холёной ручке. – Неужто весь сегодняшний урожай клубники пересвинячила? Неужто ты думаешь, пан Зевчак или, тем более, маменька, тебя за это похвалят?

- Ах, сестрица! – расстроено всплеснула руками воспитуемая. – Я ведь не нарочно! Такая – просто невероятная – случайность!..

- Случайность? – рассмеялась Катажина. – У тебя таких случайностей по десятку на дню, росомаха! Я удивляюсь! Как можно быть настолько бесподобной неудачницей! А? Ну расскажи нам, не таись: что ты делаешь для того, чтобы ни минуты не прожить без происшествий? Должно быть, к бабке-шептунье ходишь, чтоб заговаривала она тебя на ежедневный конфуз, а? Иначе как объяснить? Стася, дорогая, может, у тебя есть более рациональные объяснения?

Стася подула на ноготок, внимательно его осмотрела:

- Отнюдь. Мне кажется, твоя версия с бабкой-шептуньей самая вероятная… Бог мой, Пепелюшка! Сними уже эту корзинку с ноги – что за вид! Пусть в конце-концов эта поможет, - она, не глядя, мотнула головой в сторону новой работницы. – Коровница, если не ошибаюсь? Впрочем, не ошибаюсь… - она помахала рукой перед носом, - аж здесь смердит…

- О да! – радостно закивала Пепелюшка, присаживаясь на ступеньки и с готовностью протягивая пленённую корзиной ногу. – Пан Зевчак нанял её как раз перед святым Онуфрием. Как нашу Войцеху прострел в поясницу свалил, так и… - нога при непосредственной помощи коровницы выскочила из башмака. А после уж из клубничных тисков выковыряли башмак.

- Правду говорят, что она совершенно немая?

- О, совершенно, сестрица! Ни словечка ни выговорила за всё время, бедняжка. Даже…

- Какой кошмар! – экспрессивно воскликнула Катажина и пренебрежительно фыркнула. – Как же она исполняет свою работу, хотела бы я знать? Как пан Зевчак объясняет ей что делать? Зачем нужно было брать ущербную?

- Так она ведь…

- И как маменька позволила? Ума не приложу!

Стася рассмеялась:

- Маменьке всё, что не дешевле, то и предпочтительней, душечка! Или ты этого не знаешь? Готова поспорить, убогую эту взяли за еду, а не за жалованье. Ну что, Пепелюшка, угадала я?

- О, сестрица, я…

- Обо всём-то ты осведомлена, пани Всезнайка! Прям как наша матушка досужая – вся в неё! – сцедила яд сестрица через змеиную улыбочку.

Стасе это сравнение совсем не показалось лестным:

- Что ж, - парировала она, прищурившись, - обе мы дочери своей матери. Кому что досталось: кому умение и стремление быть в курсе событий – что, к слову сказать, не вовсе уж никчёмное качество, а кому-то – патологическое отсутствие вкуса в выборе шляпок, душечка!

Пока Катажина яростно краснела и по-рыбьи хватала ртом воздух, силясь придумать достойный ответ на столь оскорбительное обвинение, её сестрица поспешила сменить скользкую тему наследственности:

- Ну и как же зовут эту новую работницу? – вновь обернулась она к Пепелюшке.

- А…

- Впрочем, какая разница? Если она сама не может назвать своего имени, люди вправе ей его дать. Ведь верно? Иначе, как к ней обращаться с распоряжениями?

Катажина, почуяв новую забаву, поспешила сменить гнев на заинтересованность. К тому же её только что осенила и весьма утешила блестящая идея: ответить на оскорбительный выпад младшей сестры не сейчас, а позже – при маменьке. Пусть! Пусть мадам Збжевска узнает, какого мнения её драгоценная Стася о хорошем вкусе своей родительницы!

Этот коварный замысел немедленно вернул девушке благостное расположение духа. Подхватив на руки белого пуделя, она чмокнула его в чёрный нос и слегка перегнулась на перила рядом с сестрой:

- Ты знаешь, душечка, совершенно правильная и своевременная мысль! И как же мы … м-м-м… это назовём?

Сёстры брезгливо оглядели новую коровницу с ног до головы: её грубо выструганные, массивные сабо с налипшим на них навозом, суконную коричневую юбку с истрёпанным подолом, грязный мятый фартук, покрасневшие руки с лопинами мозолей на ладонях, побуревший от старости, замызганный чепец на немытых волосах, чрезмерно загорелое лицо и облупившийся нос…

Коровница в ответ глядела на них хмуро, насупившись.

- Наша Пепелюшка-зачушка по сравнению с этой, - хихикнула Катажина, - просто принцесса английская…

Стася сморщила носик:

- Да уж… Страшилище, как все простолюдинки… Посмотри, мон ами, что за юбка? Неужто нельзя привести в порядок? Неряха… А эти ужасные волосы и… облезлый нос?..

- А как от неё коровником разит! – старшая из девиц Збжевских спрятала нос в холке пуделя. – Пресвятая дева… - она демонстративно закашлялась. – Пусть будет Вонючка.

- Боже, сестрица, ну что за моветон! – не согласилась Стася. – Как мы станем именовать её при посторонних? Ты, что ж, в хорошем обществе рискнёшь произнести это неизящное слово? Давай, чтоб комильфо. По-французски, что ли…

- Ммммм… Салё*? По-иностранному как-то уж слишком изящно для этой грязнули выходит…

- А по-моему – прекрасно! Для дворовых, прислуги будет она Вонючкой. А между нами и при Своржецких, скажем, Салё! Ну как?

- Эй, Вонючка! – любезно обратилась к немой Катаржина. – Нравится тебе твоё французское имя? Отродясь, должно быть, ты более благозвучно не прозывалась. На деле какая-нибудь затрапезная Грася или Войцеха…

- Да не всё ли ей равно? – хмыкнула младшая и ловко попала в коровницу вишенкой с пирожного. – Она ж всё равно глухонемая… Хоть горшком назови…

Пепелюшка, посиживавшая на ступеньках всё это время и тщательно оттиравшая фартуком башмак, пострадавший от клубничного замеса, осталась, наконец, довольна результатом: фартук, правда, был теперь грязен, зато башмак – чист. И левая нога, принявшая витаминную ванну, тоже чиста. Гораздо более, кстати, чем правая. Пепелюшка обулась и довольно притопнула, как на примерке.

- Я разве не говорила? - удивилась она, задрав голову к белоснежному раю небожителей, и невинно хлопая ресницами. - Она ж не глухая. Слышит-то всё. Говорить только не может. Зато грамотна – вот! Как благородная пани… Имя своё пану Зевчаку на бумажке написала. А ещё…

- Фу, Пепелюшка! – обиделась старшая сестра. – Какая же ты гадкая! Почему сразу не сказала?

- Так я…

- Боже, Катажина! Ну что такого, в самом деле? Сказала бы она раньше – и что? – Стася забрала у сестры пуделя, посадила на широкие перила и почесала ему за кудрявыми ушами.

- Просто обидно, понимаешь? Мы тут стараемся, из кожи вон лезем, душу христианскую пытаемся окрестить! А, выходит, зря всё – имя-то у неё есть! И никто теперь по-нашему именовать её уже не будет…

- Вот ещё! Конечно же будет! Или, может быть, скажешь, у Пепелюшки имени другого раньше не было? Просто имя – что имя? – вещь безликая. А прозванье, что мы придумываем – не в бровь, а в глаз! Потому и цепляется.

- И всё же, - Катажина склонилась к сестре. – Давай смягчим немного? Пусть хотя бы не Салё… а… Фюме*, скажем… Или всё же Салё?.. Или Фюме?..

Стася равнодушно пожала плечами – забава ей уже наскучила:

- Ах, Катажина, как угодно! Разве это имеет значение?..

Внимание сестры-заводилы полностью переключилось на Зосю, корчившую ей из-за куста сирени недвусмысленные рожи. Горничная делала руками нелепые, корявые знаки, призванные обозначить таинственность исполняемой ею миссии, и уже без всякой таинственности помахивала в воздухе розовым надушенным конвертом.

- Пойду прогуляюсь, - доложила Стася и сбежала по ступенькам в сад, тщательно огибая чумазую парочку.

Катажина хихикнула вослед сестра, поскольку явление Зоси не осталось ею незамеченным. А насчёт прислуги распорядилась:

- Ладно уже, ступайте! Забирай, Пепелюшка, подружку свою в её коровник, нечего здесь ошиваться… Да прибрать за собой не забудь, недоразумение ходячее!

Пепелюшка бодро вскочила и ухватила коровницу за руку:

- Пойдём же, Вонючка! – воскликнула она весело и потянула её за собой. – Мы и вправду задержались. Пан Зевчак заругает! Он такой забавный, когда сердится…

Она легко шагнула со ступеньки… прямо в клумбу. Лилия под пяткой сочно хрустнула. Хозяйка пятки ойкнула, отпрянула в сторону, заполошно отдёрнула ногу и угодила ею прямо в многострадальную корзинку…

------------------------------------------------

* Салё (фр.) – вонючка

* Фюме (фр.) – навозница

Глава 17

-----------------------------------------------

Вода в бадье плеснула, заходила глянцевыми сверкающими гранями, дробя отражение облаков и заглянувшего в неё лица…

Кира отвернулась от водяного зеркала и устало провела рукавом по глазам. Потом перелила воду в тяжёлые вёдра, подхватила их и поволокла к коровнику: скоро пригонят с пастбища скотину, надо успеть наполнить поилки на ночь. До начала вечерней дойки…

Опрокинув вёдра в бездонный деревянный жёлоб, девушка потащилась обратно к колодцу.

Что со мной? – ворочалась в голове медленная и невнятная от усталости мысль. Как получилось, что я теперь такая и… в таком положении? Возможно ли, чтобы подобное происходило со мной? Может, это не я?.. Вонючка? Коровница? Облезлая, грязная и замученная тяжёлой работой… Разве этим могу быть я? Неееет… Ни в коем случае! Это не может быть… Как, кстати, меня звали?.. зовут, в смысле… Луиза-Фредерика? Нет, не то… Кира! Кира Волошкина! Самодостаточная, решительная, шикарная, изысканная… привлекательная и… и она бы ни за что не пала так низко, да… ниже некуда… на дно…

Коровница столкнула колодезную бадью в выложенный замшелыми камнями чёрный зев. Внизу гулко плеснуло. Спустив рукава на израненные ладони, она взялась за ручку вала и под его пронзительный скрип принялась выбирать цепь.

Значит, я не Кира Волошкина. Наверное, она превратилась в кого-то другого… Её ведь заколдовали, так? Видимо, колдовство оказалось серьёзнее, чем думалось. Видимо, извергание лягушек было лишь первым симптомом… Выходит, что ж? – сперва я потеряла голос, а теперь… теряю себя?..

Надо поднатужиться – выволочь тяжеленную бадью на бортик колодца, перелить в вёдра. И – знакомой тропкой к распахнутым воротам хлева…

…Она работала у Збжевских не более двух недель. Но ей, изнурённой непривычными тяготами, унижениями и странной беспросветностью положения, казалось, что прошли годы. Что так было всегда. Прежняя жизнь стала казаться в угаре каторжной работы далёким и уже полузабытым сновидением. Была ли она?..

Когда бывшая принцесса решилась последовать за Медведем и Спальчиком в местечко под названием Пшчина, она и помыслить не могла, какую ничтожную и малопривлекательную роль предложит ей новая сказка.

…Спустя двое суток диеты на малине и лещине, путники, наконец, добрались до предместьев городка. Вздохнули, было, с облегчением, но… Поошивавшись вокруг да около ещё один голодный день и осознав, что судьба не собирается предложить им никакого достойного выхода из создавшегося положения, бродяги вынуждены были признать: вопрос о хлебе насущном и способах его добычи встал во весь рост.

Вежливые намёки Медведя о возможности наняться в услужение были принцессой с негодованием обфырканы. После чего Кира выразительно посмотрела на Спальчика, изогнув бровь.

Тот этим немым призывом так воодушевился, как будто самостоятельно подобная мысль в голову ему прийти не могла. Он с энтузиазмом принялся собираться: помыл в ручье уши и шею, повынимал из колтуна на голове репьи – сколько смог – и потуже подпоясал пеньковой верёвкой штаны.

Подготовившись таким образом к самому серьёзному отбору, мальчишка помаршировал в город.

Медведь, с недоверием посмотрев ему вослед, отправился на очередную безрезультатную охоту за белками. Голодный Сырник грустно заскулил на своей подстилке из сосновых веток. А Кира, поразмыслив о шансах их потенциального кормильца и возможностях рынка труда в Пшчине, приготовилась вечером этого дня вновь лечь спать на пустой желудок. Хотя, очень, кстати, не хотелось бы… Принцесса посмотрела на свои руки: они мелко дрожали от слабости. Болела голова, а перед глазами мелькали блескучие мошки.

«Ох, чует моё сердце…»

Сердце чуяло не напрасно.

Медведь вернулся уже в сумерках с пустыми лапами и виновато, молча прилёг в отдалении от бивуачного костерка. Его терзал комплекс несостоятельности самца, не способного добыть пропитание своему прайду. А Киру терзал мучительный голод. Сырника – жажда. Поднявшись на слабые, подламывающиеся ноги, он поковылял к ручью. Вернулся не скоро, сыто облизываясь: удалось таки схомячить пару нерасторопных лягушек…

Спальчика же к ночи так и не дождались.

Вернулся он только с утра – встрёпанный и основательно битый. Подтянул штаны, всхлипнул и плачущим голосом, страдальчески подвывая, принялся повествовать о результатах похода.

Дело, как оказалось, до поисков работы дойти не успело. Помешало искушение свежими плюшками, бесстыдно благоухающими на всю улицу прямо с открытого прилавка пекарни. Всего-то и надо было – руку протянуть пока никто не смотрит…

Но воришку поймали – прямо тут же, прям немедленно, прям с поличным. И отмутузили на месте деревянной колотушкой по чём придётся. Вся округа развлекалась на этом представлении – народ потешался над неудачливым беспризорником и подбадривал трудягу-пекаря, правящего колотушечное судопроизводство.

Наверняка, - хныкал Спальчик, - весь город наблюдал его в момент позора и прекрасно запомнил – кто ж теперь в этой чёртовой, жмотской Пшчине возьмёт к себе на работу столь неблагонадёжного элемента? Он утёр рваным рукавом мутные потоки слёз на грязных щеках.

Всю ночь воришка где-то прятался и отлёживался, а после, по рассвету, пробирался по пустынным улицам к городским воротам, обмирая от страха при каждом шорохе. Чтоб он ещё раз… когда-нибудь…? Да ни в жисть! Больше он туда ни ногой! В эту проклятую Пшчину, будь она трижды неладна, он боле не ходок! Вот!.. Слушай, девка, посмотри здеся… а?.. Кажется, упырь этот булочный, башку мне разбил… Вот здеся… А?

Кира отпрянула и быстро отползла в сторонку: ещё чего не хватало – в чьих-то ранах ковыряться! Фу, мерзость какая… Да и чем она может помочь? Ни антисептиков, ни бинтов… И так заживёт до свадьбы. Вон – как на Сырнике!

Тот согласно мотнул хвостом и задорно осклабился. Он вообще выглядел сегодня беспримерно лучше: глупые калорийные лягушки, к которым он с утра уже успел наведаться, немало тому поспособствовали…

В этот день Медведь смущённо приволок кусок старой, лежалой падали – оторвал от сердца и от собственного обеда. Киру замутило. Спальчик тоже не обрадовался: охая и покряхтывая после пережитого правежа, собрал усилием воли себя в кучу и потащился в лес. Где и добыл полные карманы орехов. Объевшись ими на ужин, несчастные людишки схватились за животы.

Всю ночь Кира мучилась невыносимыми резями и проклинала злую судьбу. Когда к утру боль утихла, она поднялась с ложа страданий и поплелась в сторону ближайшей загородной усадьбы. Где её, слегка повыкабениваясь для начала, пан Зевчак взял работницей на скотный двор. Опытным взглядом он оценил степень нищеты и недоедания приблудившейся к усадьбе бродяжки и расщедрился на натуроплату – обедом, ужином и башмаками.

Новую батрачку приставили в помощь коровнице, которая быстренько, с помощью тычков, затрещин и зычного покрикивания, обучила подопечную нехитрым премудростям профессии. Когда же начальница, переусердствовав, видимо, в непривычной педагогике, свалилась с прострелом в пояснице, Кира заступила на капитанский мостик.

И потянулись однообразные дни: встать с рассветом, обмыть и подоить двадцать пять комолых коров, выгнать их пастуху за двор, процедить и снести на кухню молоко, почистить стойла, натаскать воду в поилки, встретить стадо, снова обмыть и подоить… А после, в сумерках уже, можно было похлебать свой кулеш с мясом и упасть замертво на соломенный тюфяк в дощатом сарае при коровнике.

Ещё одно дело было у новой коровницы перед сном – вынести тайком через заднюю калитку съэкономленную от обеда ковригу хлеба и кувшин молока от вечерней дойки. Там, в сумерках, её поджидали мальчик с собакой. Первый с жадностью уминал подачку, не сходя с места, громко чавкая и утирая размокший от счастья нос; второй – нехотя и после длительных раздумий мог слегка причаститься молоком в плошке. В целом, он и так был сыт и вполне удачлив в охоте, но сам процесс попрошайничества его увлекал необыкновенно.

Кира смотрела на обоих с неприязнью и гадала: какого чёрта она их подкармливает? Вот на кой сдались ей эти мерзкие спиногрызы? Давно надо бы их прогнать! Но послать словами она не могла, а как это сделать по-другому – не придумала: читать это отребье не умеет, а жесты можно трактовать как угодно, так ведь? Вот и приходится терпеть поэтому. Или не поэтому?.. Запуталась что-то…

… Кира опрокинула очередную порцию воды в поилку. И с трудом разогнулась, держась за поясницу – спину ломило. Она поморщилась…

«Заколдована… Как странно звучит… Никогда бы раньше не подумала, что можно говорить или думать об этом всерьёз…»

Она подхватила вёдра и двинулась вновь по замкнутому кругу «колодец-коровник»…

«Проклятая старая ведьма! Откуда она только взялась на мою голову и… что я ей сделала? За что она на меня взъелась? Странно… Или злым ведьмам повод для ненависти необязателен? Во многих сказках так – злобствуют они исключительно ради распирающей их злобы!»

Бадья, загремев цепью, полетела в недра колодца. Скрип… скрип… скрип… Душераздирающий скрежет тяжёлого вала…

«Если бы исключительно из-за природной злобы, то… то ведь не стала бы тогда ведьма сама сообщать рецепт противоядия во время заколдовывания? Ведь… Стоп! Какого ещё противоядия? Откуда эта мысль? А… вроде Медведь что-то говорил такое… Что же? «Вспомни, - он сказал, - о чём с Бригиттой говорили. Обычно, заколдовывая, она сама же и озвучивает рецепт к избавлению»… Ну да! Именно так, его слова! И… что же? Что за рецепт?»

Кира замерла с наклоненной над ведром бадьёй – колодезная вода, переливаясь, задумчиво бежала через край. На подол юбки… На башмаки… Коровница вздрогнула, обжегшись её ледяным прикосновением, отставила бадью, задумалась.

«Надо вспомнить весь наш разговор. Чёрт… О чём же мы… Ничего похожего что-то не припоминается… «Никогда не спи на муравейнике, деточка»… Это что ли? Да ну! При чём здесь… Глупость какая-то… Что ещё было-то? А, я требовала, чтобы она меня вернула, так… А старая карга объявила, что возвращаться мне рано, не поспела, мол, я для возвращения… Здесь что ли кроется какая-то подоплёка?.. Может, и кроется… но на рекомендацию мало похоже, скорее на констатацию… Что ещё? Ах, этот сюжет из сказки про волшебниц! Как я могла забыть? Может, в нём дело? Она, как положено по сюжету, попросила меня поднести ей воды напиться, так… Я отказала… (блин, знать бы наперёд!) – и вуаля! – я злюка и за это плююсь жабами! Ну да, она ещё произнесла: меньше скажешь – больше услышишь! Вот я и молчу теперь… И слушаю всякий бред, глупости и оскорбления, не в силах противостоять и возразить. Подкузьмила бабка… Ладно, с этим понятно. Но где же рецепт, будь он неладен?..»

- Заснула, раззява? – проорал скотник Гжегош, громыхая мимо жестяной тачкой в направлении свинарника. – Сроду как сонная муха! За что только господа тебя кормят, бездельницу… Я за тебя работать должон? А?

Кира вздрогнула и подхватила вёдра.

«Это я-то бездельница?! Чёртов ушлёпок… Пашешь от зари до зари, а в качестве признания - тарелка каши и мешок тычков. Обидно, блин… И главное, никому до меня нет дела, никому меня не жаль… - губы девушки непроизвольно дрогнули. – Хотя… что ж здесь удивительного? Тебе на их месте было бы жаль какую-то чернорабочую, колупающуюся день-деньской в навозе на заднем дворе? Ты бы и за человека её не считала, а уж интересоваться обидами этого существа…»

Она замерла. Остановилась так резко перед воротами хлева, будто на стену налетела. Жаль… Жалко… Жалеть… «Не жалеешь меня?» «А и вправду, чего тебе меня жалеть, вредную старуху…» «Меня не хочешь, другого кого пожалей. Попробуй. Это не пыльно. Хоть и энергозатратно…»

Вот оно. Наконец-то.

Неужели так просто? Даже не верится…

Нужно всего-навсего кого-то пожалеть? И чары падут?

«Ну натурально! Это и есть рецепт! Ничего такого больше не говорилось между нами… Нет, ну какова стерва, а? По её мнению выходит, я прям такой жестокосердный сухарь – никого мне никогда не жаль! Вот старая перечница!..»

Кира небрежно скинула вёдра у поилки, выпрямилась и лихорадочно заозиралась.

«Надо проверить. Надо срочно проверить! Кого-то пожалеть… В конце-концов, чем я рискую? Если не выгорит, то и хуже не станет…»

Но в хлеву было пусто – объект приложения немедленного сострадания надо было ещё отыскать. Рама распахнутых в солнечный двор ворот предлагала в качестве кандидатуры скотника Гжегоша, ворочающего вилами навозную кучу.

Его что ли пожалеть? Киру аж передёрнуло: ну… можно было бы, наверное… в припадке христианского самоотречения… Хотя эта красная рожа со злобными поросячьими глазками и задубелое примитивное хамство её обладателя вызвали бы отторжение даже у святого великомученика. А Кира таким даже отдалённо не являлась. Да и в жалости самодовольный скотник, на её взгляд, вряд ли нуждался.

А кто нуждался?

Уж не пани ли Збжевска? Или её достойные дочери – чванливые и пустые девицы? Может, её несчастный муж, добывший себе подобное сокровище вторым браком?

Кира фыркнула: да ни разу! Сам виноват, долдон! Потому как: бачили очи шо бралы. Это во-первых. А второе обстоятельство, по причине коего пан Збжевский, по глубокому Кириному убеждению, не заслуживал сочувствия – его отношение к своим отцовским обязанностям: это надо же так стойко игнорировать низведение собственной дочери в собственном доме до уровня прислуги и постоянной мишени для насмешек!

Сказать по правде, - Кира вздохнула и вылила воду из вёдер в поилку, - она того заслуживает. Как можно быть такой безответной рохлей, такой наивной и беззлобной простушкой, такой… блаженной, наконец! Хотя… как за это осуждать? Это, по всей видимости, диагноз, даже не свойство характера…

О! Пепелюшка! Ну конечно же! Вот кого нужно жалеть. Уж она-то нуждается в жалости – безусловно и абсолютно. Надо немедленно… В смысле, сейчас же, срочно её найти и качественно пожалеть!

Ко мне может вернуться возможность говорить! Боже, неужели в самом деле?.. С ума сойти! Держитесь у меня тогда все, покажу я вам кузькину мать… А если вдруг… да! Если только я всё правильно поняла… Конечно же, я всё правильно поняла! Как ещё можно интерпретировать слова проклятой старухи? Боже, боже, только бы всё получилось! Я снова стану собой, я тогда… А, собственно, что я тогда?

Ой, ладно, потом разберусь! Главное сейчас – расколдоваться, а дальше будем посмотреть!..

Небрежно зашвырнув пустые вёдра в угол и решительно обтерев руки о передник, Кира ринулась на поиски Пепелюшки.

--------------------------------------------------------------

Садовник у Збжевских был завидный. Особенно завидовали на него юные девицы и молодайки из прислуги соседних усадеб. Потому как хорош – слов нет! Молод, плечист, усат и обходителен с хорошенькими девицами. Всё при нём: и лопата, и длинный, острый сучкорез, и мужское обаяние.

Не родилось ещё женщины, способной равнодушно пройти мимо фонтанирующей харизмы этого сердцееда. Даже глупая Пепелюшка начинала рядом с ним заикаться и краснеть, неумело и неестественно кокетничая. Мало того: она бессознательно искала с ним встреч, поджидала его за поворотами садовых аллеек и в жасминовых зарослях. Заслышав дребезжание садовой тачки, в волнении хваталась за пунцовеющие щёки и выбегала навстречу.

- Доброе утро, Вацлав, - шелестела она, отчаянно смущаясь.

- Доброе, панночка, - ухмылялся он.

Панночка отставляла в сторону ножку для придания позе небрежной элегантности – у сестёр подсмотрела.

- Всегда здесь… гуляешь? Право, совсем не ожидала встретить тебя на этой дорожке…

Разговор с предметом своей симпатии давался ей нелегко: она нервно комкала край передника и поминутно дёргала за отворот чепца над ухом. Тот в процессе этих манипуляций постепенно перекашивался набок, выпуская на волю упругие пушистые пружинки белокурых кудряшек.

Вацлав вежливо утешал блаженную дочку хозяина, что да, в самом деле, он по этой тропинке обычно не ходит, так случайно сегодня вышло. Пусть панночка его простит, коли напугал – он-де такой недотёпа… И, ласково улыбнувшись девушке, тарахтел дале. В целом, он был парень незлой.

Пепелюшка переводила дыхание, унимала бешено колотящееся сердечко и восторженно смотрела ему вслед. Никто не препятствовал ей трактовать его взгляды и улыбки, как недвусмысленную симпатию.

- Ах, - шептала она с грустью, - как жаль его… Ведь у его чувства ко мне совершенно нет будущего… Мне ведь, хочешь не хочешь, придётся выйти замуж за принца! Наверняка это разобьёт ему сердце… Ужасно…

Или так:

- Ах, как славно было бы стать женой садовника! Срезать по утрам розы для гостиной матушки и спален сестриц… Кормить завтраком мужа, детишек и большого рыжего кота, а после посыпать садовые дорожки цветным песком… Как бы мне хотелось принять предложение бедняжки Вацлава! Но ведь я должна выйти замуж за принца…

По вечерам, в своей каморке, глядя в окошко на звёзды, она мечтала о бале в Колбасково и о тягучем минуэте с принцем. Принц сиял мужественной красотой, и усы у него были точь-в-точь как у Вацлава!..

На следующий день Пепелюшка вновь из-за кустов «случайно» кидалась под ноги садовнику, обменивалась с ним стандартными фразами, наполненными для неё огромным смыслом и значением, а после жалковала над неразделённой любовью юноши.

Вся прислуга в усадьбе, не исключая Киры, прекрасно была осведомлена об этой невинной слабости Пепелюшки. Поэтому, отправляясь на поиски жертвы, способной послужить целям расколдовывания, и обойдя десяток предполагаемых мест её дислокации, немая коровница решила сменить тактику. А именно: удить на живца...

Глава 18

Она прислушалась: из вишнёвых зарослей, требующих обрезки, доносилось шорканье пилы. На эти звуки она и устремилась, рассчитывая подле работающего садовника обнаружить и свою неуловимую пропажу.

Так и вышло.

Вацлав, стоя на стремянке, отпиливал сухую ветку. Тут же, с восхищением таращась на производимые им работы, топталась дочка пана Збжевского. Время от времени она предпринимала корявые попытки завести светскую беседу.

Чепец её, как водится в таких случаях, уже съехал набекрень, а сзади, на юбке зияла огромная прореха, открывая желающим панорамный вид на штопаные панталоны. Охотясь за своей симпатией по кустам, Пепелюшка, видимо, на одном из этапов на учла проходимость чащи, а именно – густоту ветвей и остроту шипов.

Правда, о произошедшем с ней конфузе она совершенно не подозревала, напротив: именно в этот раз ей захотелось утвердиться в силе своих чар и поупражняться в искусстве кокетства. Ужимки она подсмотрела у разбитной Зоси и вовсю, неуклюже жеманясь, крутясь перед стремянкой, их практиковала: то упрётся кулачком в бок и отставит ножку, то фартучком обмахнётся, то начнёт строить завлекательные гримаски и неистово подмигивать - так, что глаз слезился…

Бедный Вацлав сначала отвечал ей доброжелательно, потом криво улыбался, а потом принял решение не смотреть в сторону дурочки – авось, отстанет. Дурочка не отставала. Поэтому садовник в раздражении так орудовал пилой, что вокруг него кружился целый опилковый смерч. Он, конечно, парень хоть и незлой, и ловелас патологический, которому любая юбка интересна, но навязчивое внимание Пепелюшки даже его стало, в конце-концов, тяготить.

«Да уж, - подумала Кира, оценив открывшуюся перед ней картину, - бедный Вацлав… То есть… Нет! О чём это я? Не того жалею! Бедная Пепелюшка! Вот уж в самом деле…»

И она ринулась к девушке, по пути стягивая с себя фартук. Налетев на избранный для сострадания объект заботливой фурией, накинула передник на прореху, молча развернула к себе незадачливую кокетку, завязала тесёмки на животе. Потом поправила её чепец, взяла за руку и сердито поволокла прочь.

- Куда мы идём? – безмятежно поинтересовалась Пепелюшка, семеня следом и пытаясь вывернуть шею, дабы заглянуть себе за спину – что за манипуляции с фартуком?

Естественно, ответа от немой она не получила.

Не получила бы она его, правда, даже если бы коровница могла говорить. Потому как Кира злилась ужасно: она пыталась отыскать в душе хоть каплю искреннего сочувствия выбранной подопечной, но увы… Находила там только брезгливое раздражение.

«Чёрт, у меня ничего не получается! Я ведь должна сочувствовать! Ну да, именно сочувствовать… Ведь пожалеть – значит ощутить сострадание, как движение души? Ведь так?»

Занятая этим невесёлым самоанализом, Кира не заметила, как приволокла подопечную к чёрному входу господского дома, втащила по крутой лестнице в мансарду и завела в полутёмную спальню-каморку. Да уж, так себе помещеньице для дочки хозяина… Она сердито распахнула сундук, порылась в тряпках и выкинула на кровать сменную юбку. После чего размотала свой фартук с Пепелюшкиной талии и, оттянув рваный подол, продемонстрировала растяпе причину их поспешного бегства.

- Ого! – изумилась та. – Как же я так неосторожно… - она покрутилась с перекошенной шеей, стараясь рассмотреть себя сзади, что, в общем-то, ей слабо удалось. – Спасибо тебе большое, дорогая Вонючка! Ты так добра ко мне! – горячо поблагодарила она и принялась весело переодеваться.

Кира ей чуть затрещину не влепила. Вонючка?! И это после всего, что она для неё сделала? Вот курица! Как её жалеть после этого прикажете? Да я её!..

Так, спокойно. Спокойно, Кира, закрой глаза, дыши глубоко… Перестань злиться на девушку – она же бедная дурочка, блаженная – разве не так? Она достойна жалости, что бы не говорила и не делала – ведь не со зла же она, а от скудоумия. Понимаешь? Безответная… несчастная… всеми презираемая… Ну что, жаль тебе её? Да ни разу, блин!..

- Я готова! – воскликнула «несчастная» и закружилась по комнате. – Эта юбка мне даже больше нравится! Посмотри, какая!.. Посмотри, Вонючка, как кружится! Замечательная, верно?

Ну всё, с меня хватит! Кира развернулась к двери. Хватит себя уговаривать! Да и зачем? Бесит она меня – и всё, более никаких чувств по отношению к ней вызвать у себя я не могу! К чему себя насиловать? Лучше другой объект для жалости себе поищу, более располагающий. Свет на этой Пепелюшке клином не сошёлся!..

- Уже уходишь? – расстроилась хозяйка комнаты. – Ой, подожди меня, пожалуйста! Можно я с тобой? – она бросилась вслед за гостьей, на ходу нахлобучивая чепец.

Кира не обернулась и ждать не стала. Даже когда за спиной у её раздался грохот, звон и тарарам. И причитания Пепелюшки.

«Это не человек, а лихо ходячее», - подумала коровница и прибавила шагу.

Но напрасно. Спастись бегством не удалось – «лихо» настигло её на крыльце.

- Спасибо, что подождала! – пропыхтело оно, запыхавшись. – Представляешь, задела нечаянно умывальный столик – кувшин закачался. Я попыталась его подхватить, но он каким-то образом выскользнул у меня из рук, упал и разбился! Надо же такому случиться!

«Действительно, - ядовито прокомментировала Кира про себя, - невероятное событие в твоей безоблачной жизни, идиотка! Дня ещё не проходило, чтобы ты чего-нибудь не раскокала…»

- А ты куда сейчас? В коровник? А чего сейчас? Стадо пригонят? Вечерняя дойка? А можно я помогу? Ну пожалуйста, Вонючечка! Тебе же одной тяжело!.. А я буду очень-очень стараться!..

Словами послать Кира, к сожалению, не могла. А испепеляющих взглядов непрошенная помощница не замечала. Она вприпрыжку бежала рядом, непрерывно щебеча о пережитом происшествии с кувшином и засыпая коровницу безответными вопросами о специфике работы с её безрогим дойным контингентом.

«Да чтоб ты провалилась!» - думала взятая в оборот несостоявшаяся благодетельница, уже позабывшая о бесславных потугах к состраданию сиротке. Она кляла себя за дурацкую, непродуманную инициативу, благодаря которой избавила садовника от надоедливой докуки в кудряшках, перевесив её на собственную шею.

Докука, кстати, оказалась не только надоедливой, но и разрушительной: от её суматошной помощи был сплошной урон – то подойник полный опрокинет, то корову напугает, то через кошку кувыркнётся прямо в поилку… Наконец, коровница не выдержала и вытолкала кулёму из ворот хлева взашей. Пихнула на стоящую тут же колоду, гневно фыркнула и погрозила кулаком. Пепелюшка виновато уселась, куда указали, и припухла.

Там она смиренно просидела всё время вечерней дойки. Когда Кира без рук и без сил выползла на закатный двор после окончания работ, вяло удивилась такому постоянству неугомонной девчонки. Она плюхнулась рядом с панночкой, прислонилась гудящей спиной к тёплому дереву стены… Сейчас бы спать завалиться… Нет, сперва каши похлебать… И захребетникам ужин снести, а то… потом… после ужина она совсем сомлеет… Сил останется только до сарайчика своего доплестись…

Усилием воли, которой у прежней Киры Волошкиной было хоть отбавляй, коровница заставила себя подняться. Кряхтя, она извлекла из поленницы заранее припрятанные узелок с хлебом и кувшин с молоком. И, вздохнув, поплелась в направлении боковой садовой калитки, за которой, почти забытой и заросшей плющом, и поджидал её каждый вечер Спальчик.

Пепелюшка, конечно же, увязалась следом. Поглядывая на Киру сбоку, искоса, грустным собачьим взором, она искала повод выслужиться, загладить вину и получить прощение этой столь великодушной и заботливой девушки.

- Ты так устала, милая Вонючка… Разреши мне помочь? Можно?

Она забрала из ослабевшей руки полусонной спутницы узелок и немного повеселела: существование приобретало осмысленность – наконец-то она была полезна! Вон, коровница боле не зыркает зло, оттаяла наверное, простила Пепелюшкины оплошности. Снова будут с ней дружить. Это так здорово – дружить и помогать друг другу во всём! И работу делить пополам, и в болезни заботиться, и поверять сердечные тайны… Как же замечательно иметь подругу! Вот было бы здорово, если бы они с Вонючкой подружились прям по-настоящему и…

Пепелюшка взвизгнула – кто-то, подкравшись сзади, дёрнул за узелок. Замечтавшись, она не заметила, как за ними увязался и трусит, принюхиваясь к вкусно пахнущей котомке, огромный Гжегошев кобель. Такой же наглый беспредельщик, как и его хозяин. Когда ему надоело наблюдать мелькание перед носом узелка со съестным, он, ничтоже сумняшеся, рванул его зубами и унёсся с добычей вскачь. За сараи.

- Отдай! Отдай! Плохая собачка, плохая! – разорялась Пепелюшка, заламывая руки. – Как ты мог! Это же не твоё, нехороший, невоспитанный пёс!!

Псу, впрочем, на эти увещевания было плевать: за сараями, в крапиве и безопасности, он спокойно распотрошил свёрток, обнаружил там хлеб, разочарованно заворчал и, пренебрежительно копнув на него задними лапами песка, гордо удалился.

Кира попятилась к калитке, надеясь незаметно улизнуть от общества патологической неудачницы. Во-первых, нельзя общаться с лузерами – этому учит вся современная коуч-индустрия, проповедующая за ради вашего успеха в бизнесе и карьере. Лузеры - это компост мира избранных, каста неприкасаемых, чья тень вполне может осквернить вашу сияющую успешность. Эту заповедь из прошлой жизни бывшая успешная карьеристка помнила отлично.

… Она тихонько выскользнула в калитку, но прикрыть её уже не успела. Миниатюрная Пепелюшка упёрлась в неё с силой многотоннажного грузовика.

- Какой безобразник! – воскликнула она, вываливаясь следом. – Ни стыда, ни совести! Хотя, может… он голодный? Бедняжка! Надо будет завтра найти его и накормить… А ты кому хлеб несла? Ой! Ты этой собачке хлеб несла?

Сырник с готовностью вывалил язык и завозил хвостом в пыли.

- Какой он хорошеньки-и-ий… Ой, посмотри, посмотри – какой у него милый нос: розовый, с чёрными пятнышками! А уши! Какие замечательные шёлковые ушки!

«Хорошенький» пёс совсем размяк и от неожиданных восторгов, коих ранее на его долю ни разу не выпадало, и от интенсивного чесания «шёлковых ушек». Он был сражён сходу и навеки.

- Глянь-ка, Вонючка! Тут и мальчик какой-то… А, это твой знакомый мальчик? Здравствуйте, мальчик! Чудный вечер, не правда ли? – и Пепелюшка присела в вежливом книксене.

- Привет, - Спальчик с интересом оглядел явление. – Да, вечерок ничё так, слава богу… И комарья в лесу уж поменьше… Подружка что ль твоя? – поинтересовался у Киры, с беспокойством оглядывая её и нигде не обнаруживая заветного узелка.

Кира на предположение о подружке возмущённо фыркнула и сунула Спальчику кувшин.

- И всё? – вырвалось у него. – Ты не подумай, - он пристально уставился в посудину, надеясь, видимо, высмотреть в ней что-то кроме молока, - я не привередничаю… Просто… ты обычно всегда ещё и…

- Хлеб! – всплеснула руками Пепелюшка. – Ну конечно же! Этот хлеб был для вас, бедные сиротки! Боже, какая жалость… Представляете, дорогой мальчик, вот только что его украла у нас несчастная голодная собачка! Что же это… Какая неприятность… Как обидно…

- Ладно, - вяло резюмировал Спальчик, достал из кармана грязную плошку, плеснул туда для Сырника и утёр рот рукавом, намереваясь приложиться к кувшину.

- Стой! – взвизгнула новая знакомая, воздев руку.

Спальчик замер.

- Стой… Постой-ка… - приговаривала она, приближаясь к нему крадучись, не опуская поднятой руки. – Вот… сейчас… сейчас…

И, замерев на мгновение, как перед прыжком, вдруг звонко хлопнула мальчишку по лбу.

От неожиданности Спальчик попятился и икнул.

- Нет! Нет ещё!

Хлоп! Хлоп! – по щеке, по носу, по плечу…

- Отстань! – завопил обескураженный сиротка и выбросил вперёд свободную руку, чтобы отпихнуть драчунью.

Руки их столкнулись, спутались, оба участника странной сцены потеряли равновесие и шлёпнулись в траву. Молоко, булькая через узкое горлышко, быстро впитывалось в землю…

Видя такое дело, Сырник отвлёкся от представления и принялся торопливо лакать свою порцию – пока цела.

Пепелюшка резво подскочила с земли, отряхнула юбку левой рукой и победно разжала кулак правой. На ладошке серели останки большущего комара.

- Слава богу! – воскликнула она с облегчением. – Он чуть тебя не укусил!

- Дура! – чуть не плача заорал спасённый. – Лучше б ты мне поесть позволила! Я б и для комара тогда не пожмотился! А теперь что?! Оба мы, считай, пострадавшие!..

Пепелюшка заметила опрокинутый кувшин и ахнула. Беспомощно и виновато перевела взгляд на коровницу… и открыла рот от удивления.

Её немая подруга хохотала почти беззвучно, сгибаясь пополам и постанывая от изнеможения, безуспешно пытаясь справиться с вновь и вновь подкатывающими приступами истерического смеха. Остолбеневшая троица какое-то время заворожено наблюдала одиночное сие веселье. Потом Сырник заворчал и гавкнул. Кира обессилено сползла спиной по забору и уселась на траву. Потёрла ладонями лицо, успокаиваясь…

- Право, - прошептала, потупившись, Пепелюшка, - мне так неловко… По моей вине бедный мальчик остался голодным… Но я могу всё исправить – правда-правда! – она усиленно закивала головой и умоляюще сложила ладошки. – Здесь недалеко, в лесу, живёт моя фея-крёстная. Мы отправимся к ней немедленно и, уверяю вас, она с удовольствием накормит нас прекрасным, сытным ужином! Правда-правда! Идём?.. Ну идём же, пожалуйста!

Кира пренебрежительно мотнула головой и уже взялась за скобу калитки, чтобы ползти к своему тюфяку, но… вдруг передумала. Фея? А что, если… А вдруг она сможет ей помочь? Как там по классике: колдуньи злые, всех заколдовывают; феи добрые, всех расколдовывают. Ну, насколько смогут. В крайнем случае, выписываю рецепт в виде поцелуя истинной любви. Так себе, конечно, вариант, но… Но попробовать стоит.

Она решительно развернулась к ожидавшим её решения гаврикам и снисходительно кивнула.

Пеплюшка бурно возликовала – запрыгала и захлопала в ладоши. Сырник запрыгал тоже - вокруг неё. Даже Спальчик повеселел в предвкушении полноценного угощения и нетерпеливо принялся подпихивать распрыгавшуюся феину крестницу в сторону леса. Та не стала сопротивляться – радостно и вприпрыжку ринулась вперёд. Честная компания поспешила следом.

Солнце, медленно наливаясь красным закатным жаром, коснулось горизонта…

* * *

Зачем лисица вновь затеяла игру,

пиная лягушонка, словно мяч,

От испытанья к испытанью?..

Там же.

В лесу, под сенью деревьев уже стемнело. Вечерний прощальный свет не в силах был продраться сквозь буйную преграду зелени и осветить тёплым розовым сиянием малохожую тропку, по которой пробирались незваные гости.

Глаз уже с трудом различал очерченную травяными обочинами траекторию нужного пути. Бредущая по нему компания кучковаласьвсё плотнее: Пепелюшка уже не скакала далеко впереди, Сырник уже сильно не отставал. Как во всякие прочие сомнительные времена возможной опасности, он жался к Кире, усердно путаясь у неё под ногами.

Дурацкие сомнения, по мере сгущения темноты и продвижения в лесные дебри, всё сильнее терзали немую коровницу, подтачивая изначальный боевой настрой. И надежды на фею уже не казались такими радужными, как возле безопасной калитки знакомой усадьбы… Да и само существование этой феи честно говоря…

Кому она поверила? За кем пошла? Не отупела ли окончательно, целыми днями вдыхая ядовитые миазмы навоза? Это же Пепелюшка!! Пе-пе-люш-ка! Человек-злосчастье! Если они сейчас, следуя за ней, не свалятся в волчью яму, не заблудятся и не попадут в болотную топь, то уж непременно, на крайний случай, встретят кровожадного дровосека-маньяка…

Кира мысленно выругалась и оглянулась назад. Может, вернуться, пока не поздно?

Вернуться… Куда? К каторжной работе? К унижениям и безнадёге? К прозванью «Вонючка»? Невероятно – неужели это всё я? неужели это всё со мной? Какой ужас… Эх, Кира Волошкина, в кого ты превратилась в оковах этих дьявольских сказок… В бледное дрожащее подобие себя прежней? Идёшь и трясёшься, раздумываешь: рискнуть или нет? Пожертвовать тарелкой каши или крепче в неё вцепиться? Та бы Кира ни на миг не задумалась уцепиться даже за призрак призрачной надежды всё изменить! Хотя, впрочем… той Кире ничего подобного переживать и не приходилось… Она могла себе позволить быть решительной и смелой.

Кира вздохнула и прибавила шагу. И тут же запнулась о корень – чёрт! Ни зги не видать! Уже и тропа почти не различима…

- Ты уверена, - осведомился идущий сразу за вожатой Спальчик, - что мы не собьёмся с пути? А то, чую я, попадём мы сёдни на ужин… Тока не на тот, где мы будем ужинать, а на тот, где нами…

- Не беспокойтесь, прошу вас, милый мальчик…

- Спальчик, - подсказал тот недовольно.

- Не беспокойтесь, мальчик Спальчик! Я столь часто наведываюсь к своей любимой крёстной, что смогла бы найти дорогу к ней с закрытыми глазами! К тому же…

- Хотелось бы на это посмотреть…

- …к тому же, крёстная всегда знает, если я спешу к ней, и всегда мне помогает в пути! Потерпи немножко, милый мальчик, думаю, мы скоро сможем увидеть знаки её гостеприимства… О! Ну вот – что я говорила!..

В чёрно-синей темноте мелькнула искорка. Ещё одна… Ещё две…

- Светляки… - прошептал Спальчик заворожено. – Какие яркие, заразы…

Золотистых огоньков становилось всё больше и больше – на ветках сверкали целые новогодние гирлянды. Их мечущийся блескучий хаос постепенно упорядочивался, выкладываясь по обочинам тропинки взлётно-посадочной полосой.

- Ах, божежки, как красиво! – выдохнула Пепелюшка.

Она медленно двигалась меж огоньков, крутила головой в восхищении, протягивала руки к сказочным насекомым, собирая живые блёстки рукавами платья. Её медленное кружение среди волшебного сверкания не могло не завораживать. Все ею невольно залюбовались. Даже Кира. И, как оказалось, ещё кое-кто…

- Что за прелестное дитя! – восхитился за спиной коровницы знакомый рыкающий голос, чуть приглушённый восторженным благоговением.

Кира вздрогнула и обернулась. Позади неё, присев обалдело на задние лапы и по-заячьи держа на весу передние, проникался волшебством момента Медведь.

«Вот подкрался, скотина лохматая! Так и до смерти, между прочим, испугать можно».

- Это Пепелюшка. Из той усадьбы, где нашанемая служит, - отозвался Спальчик, также поглощённый зрелищем.

Девушка приподнялась на носки и закружилась, запрокинув голову и разведя в стороны руки, создав вокруг себя золотистый водоворот. Засмеялась счастливо:

- Я лечуууу, - пропела она, - среди звёооооозд! На облачном корабле с парусами из лууууунного светаааа!.. – и резко остановилась, смеясь.

Дезориентированный вестибулярный аппарат впал в ступор – пришлось Пепелюшке, заваливаясь на сторону, мелко просеменить вбок и упасть прямо в меховые объятия огромного дикого и свирепого зверя.

- Ой! – пискнула она, сфокусировав взгляд. – Мишка! Какой милый… - она провела ладошкой по огромной лапе. – И мягкий… Ты не кусаешься?

- Не всегда, - в неожиданно тёплый голос Медведя можно было укутаться, как в одеяло.

- Тебя крёстная послала к нам навстречу? Проводишь нас?

- В общем-то, я сам пришёл, милая девушка. Догнал своих друзей, - он мотнул огромной головой в сторону прочей компании. – А заблудитьсявам, как мне видится, и без провожатого теперь невозможно…

- Да… - Пепелюшка огляделась. – Милая-милая крёстная…

Она высвободилась из ласковых медвежьих объятий и понеслась по праздничной тропинке вперёд, вдоль светлячковых указателей, на отдалённые мелодичные звуки колокольчиков. Откуда они? Всё ближе и ближе…

А! Вот оно: небольшой заборчик из прочерневшего от старости плетня и поросших мхом камней в его основании. За распахнутыми воротами – огород с огромными, ярко-оранжевыми тыквами. За огородом – пряничный домик с карамельными ставнями. Всё, как полагается – типичное обиталище феи.

В центре этой пасторали порхала сама хозяйка. Вернее, висела, трепеща радужными крыльями, в проёме ворот. Платье из органзы сверкало и переливалось, светляки водили хороводы под её ногами в золочёных тапочках, а на старом, ехидном и до боли знакомом лице сияла наигостеприимнейшая, наидоброжелательнейшая улыбка.

- Бригитта!! – не удержалась Кира и тут же, в страхе перед последствиями, зажала рот ладонями.

Глава 19

------------------------------------------

Но последствий не последовало.

- Что… - проговорила она осторожно, сипло и немного невнятно с непривычки. – Почему?.. – подождала опасливо, прислушиваясь к ощущениям в животе…

- Кирочка, детка! – обрадовалась колдунья своей жертве. – И ты здесь! Как замечательно, что ты нашла время в своём плотном графике и навестила старуху! - она резво спланировала вниз и по-стариковски смачно обмусолила «детке» обе щеки.

- Так она чё, - первым из ошарашенной компании отмер Спальчик, - говорит что ли? Не немая? Нет?

- Ну конечно же, нет! – обиделась за Киру летающая старушенция и поджала губы так, словно дотошная соседка уличила её в недостаточно тщательной прополке грядок. – Просто у девочки были некоторые проблемы с ментальным здоровьем. Сейчас, слава Кришне, карму мы немного подлатали, и проблема, как видите, ушла! Так ведь, дорогуша? – прокричала она Кире в ухо, будто глухой. – Проблема ушла?

Обретшая дар речи коровница сглотнула. И не ответила. Наверное, потрясение от произошедшего чуда сказывалось. А, может, не успела ещё привыкнуть легко и непринуждённо, как прежде, пользоваться вернувшимися возможностями. Или страх перед простым действием – произнесением слов – всё ещё тяготел над ней? И… сколько он ещё будет тяготеть?

- Ну ничего, ничего… - похлопала её фея по плечу ободряюще и взмыла ввысь. - Не торопись отвечать, попривыкни пока. Это ничего… Образуется. Снова языком махать начнёшь, как помелом мести – дай только время!.. Бог мой! Сырник! И ты здесь, обалдуй?

Она спикировала к нему и принялась трепать рыжие уши и чесать грязно-белые бока. Сырник растёкся растаявшим холодцом.

- Давненько тебя, паразита, не видела, со времени моего последнего визита к Большемокрицкому королю… Как добрались, Габруся, душа моя?

- Ах, тётушка! – Пепелюшка весело запрыгала вокруг Бригитты, захлопала в ладоши. – Какие у вас крылышки! Можно потрогать?

- Послушайте… - просипела Кира и попыталась откашляться. – Всё-таки… как это случилось? Я, выходит, неправильно разгадала способ разрушения чар? Потому что… если правильно, то я не сделала ничего для расколдовывания…

- Каков же способ? – отозвалась фея, не отрываясь от вычёсывания глупого пса. – Любопытно узнать!

- Я так полагала, что… нужно было кого-нибудь пожалеть и…

- Да? Что ж, вполне возможно… Мгм… Сейчас уже не припомню чего я там загадывала. Старость, знаешь ли, деточка, память стала совершенно дырявая!

- Но я никого не жалела! Собиралась правда, но… не успела. Осенило-то меня только сегодня!

- Как никого? – встрял Медведь. – А Сырник? За которым ты отправилась в деревню, рискуя жизнью!

Кира скривилась, вспомнив свой бесславный поход и его настоящую цель…

- …Которого, отыскав в лесу, готова была на себе тащить всю дорогу! Если бы меня не было – так ведь и потащила бы?

- Ну… - неопределённо промычала Кира.

- А меня? – поддакнул Спальчик. – Ты ж меня вместе с братьями из леса вывела – раз! От жертвенного дерева отвязала – два! И все эти дни подкармливала, от своего обеда куски отрывала – я знаю! Разве не от того, что жалела?

- Не знаю, - Кире стало почему-то неловко, - не сказала бы, что… ощущала при этом сострадание или… что-то в этом роде…

- А меня? – пискнула Пепелюшка. – Столько заботы и внимания ни от кого мне видеть не приходилось, кроме, конечно же, милой моей тётушки! Ты и из корзинки меня освобождала, и от конфуза прилюдного меня оберегла, когда юбка у меня порвалась, и помогать разрешала в коровнике, и даже когда молоко я опрокинула, ты не ругалась!..

Бригитта резво подпорхнула к героической коровнице и ласково, но весьма болезненно потрепала её за щёку:

- Зачастую, дитя моё, - молвила она важно и значительно (только фанфар в сопровождение не хватало), - истинное добро – в делах, а не во вздохах бесплодного сочувствия…

Кира оттолкнула её руку:

- Ну хватит! Признайтесь лучше, что накуролесили в своём волшебстве чёрт знает что! Сами теперь не разберётесь! Не было в ваших словах тогда никакого рецепта, и жалость к кому-либо не являлась сигналом к расколдовыванию! Потому что не жалела я никого! Не в этом причина избавления!

- Ну вот! – весело возопила Бригитта. – Узнаю прежнюю Киру! Надеюсь, следующим действием ты не запустишь мне в голову подойником?

Разбушевавшаяся коровница поперхнулась на полуслове: в общении с колдуньей всё же надо быть поаккуратнее. Не ровён час придумает на её бедную голову новое испытание…

- Просто… хотелось узнать причину… - пробубнила Бригиттина подопытная. – Причинно-следственную связь, так сказать…

Но фея-крёстная её уже не слушала:

- Ба! - возопила она, всплеснув руками. – Бедный ребёнок!

Восклицание её адресовалось Спальчику. Мальчишка, заскучав во время непонятных ему препирательств, под шумок переместился поближе к пряничному домику. Постройка манила голодный растущий организм ванильно-марципановым ароматом и румяным крылечком. Подобравшись к нему вплотную, Спальчик приглядел вполне себе аппетитные на вид балясины, поковырял пальцем сахарную глазурь и судорожно сглотнул. В животе яростно заурчало…

Когда недорослика хватились, он уже вовсю грыз крылечное перильце – с той стороны, где не особо видно…

- До чего довели человека! – продолжала причитать хозяйка, трепеща крылышками. – Неужто не кормят тебя совсем, бедное дитя? И я ведь хороша: вместо того, чтобы на стол накрывать, принялась болтать – ля-ля-ля, ля-ля-ля… Ох уж эта моя старческая болтливость! Ты очень проголодался, дружочек?

Спальчик, ничуть не смутившись, прожевал кусок перил, отряхнул с рук крошки и степенно ответил:

- Да уж. Голоден – это верно сказано. Вас не проведёшь, госпожа фея. Я б щас, коли был бы совсем человеком невоспитанным, слопал бы ваш дом целиком и добавки ещё попросил – в жизни такой вкуснятины не пробовал!

Старушенция сочувственно покачала головой, поцокала языком, поахала. Потом подлетела поближе, шмякнулась золочёными тапками о мягкую травку и заботливо утёрла батистовым платочком чумазую мордаху обжоры.

- Тэкс… Скажи-ка, дорогуша, - она стряхнула платочек и запихала Спальчику в дырявый карман, откуда изящный лоскуток моментально вывалился, - объесться пряниками – это твоё заветное желание? Коли так – могу устроить! Этот домик…

- А ну-ка!.. – Спальчик облизал сладкие пальцы и насторожился. – Ну-ка, полегче, ваше колдущество! Коней попридержите! Какое ещё такое заветное желание? Нашли тоже дурочка! Никакое это ни желание! Это ваш долг гостеприимства – ребёнка угостить. А желание у меня – если вам угодно нынче принимать их к исполнению – ваще другое! Хочу я… Хочу быть богатым! И получить должность при королевском дворе! Вот, стал быть, какое у меня заветное желание!

- А мальчишка-то! – подивилась Бригитта. – Мальчишка не промах! Ну ладно, карьерный недоучка… В целом, ты прав, - она вздохнула, - я совершенно пренебрегла обязанностями хозяйки… Прошу к столу, деточки!

Колдунья широким жестом указала за спины гостей. Все обернулись. Волшебным (впрочем, каким же ещё в гостях у феи?) образом стол был уже собран и накрыт: столешница покоилась на паре огромных тыкв и пестрела графинами с вином и морсами; она была завалена хлебами и сырами, копчёными рульками и овощами с грядки; с неё изобильно свешивались гроздья винограда и кудлатый порей…

Спальчиковы кишки при виде подобной пищевой разнузданности взвыли громко, по-волчьи. Покорный их воле, он первым оказался у достархана и принялся торопливо набивать рот всем, что под руку попадётся. Пока остальные степенно прошествовали и с чувством собственного достоинства расселись на тыквах вокруг стола, недорослик уже домучивал печёную курицу, терзая её грязными руками и впиваясь зубами в зажаристую шкурку.

- Ой, мальчик, - хихикнула Пепелюшка, - какой ты смешной!..

Самой ей есть, видимо, совсем не хотелось. Как и сидеть за столом: она вроде бы и отломит кусочек сыра, и плеснёт в бокал морса, но тут же подскочит с места с кувшином в руке, ринется вокруг стола – подливать всем да подкладывать: вроде бы и хрумкнет зубками сочную редиску и тут же отвлечётся на танец светлячков, начнёт скакать, пытаясь поймать летучий огонёк…

- Суета! – ворчала крёстная, глядя на девчонку влюблённым взором. – Сядь, поешь по-человечески, не мельтеши!

- Она так непосредственна и мила, - откликнулся Медведь, вынырнув из глубокой задумчивости, в которой пребывал с той самой минуты, как увидел фею. – Никогда, - он рассеянно ковырнул когтем сырную голову, - не встречал более очаровательного создания… - и он снова уставился сквозь яства и пирующих, провалившись в сосредоточенное обдумывание чего-то важного.

Киру от этих слащавых соплей затошнило. Скривившись, она долила себе в бокал красного тягучего вина – в который уже, интересно, раз?.. Чёрт его знает. Никто не считал! Только хорошо вдруг так стало, тепло, сытно и весело…

- Чего я молчу-то? – изумилась она вслух, отпивая веселящего нектара и вгрызаясь в бархатный бок сочного персика. – Молчу и молчу… - изумлённо вздёрнула брови, - как немая… А ведь я теперь не немая! Мне теперь… позволено! Так ведь, Бригитта? Ты позволяешь теперь? Наконец-то я могу говорить! Это ли не чудо, а? Это ли не счастье? Представляете… - она хмельно захихикала, - вы даже себе не представляете! как это тяжко – не сметь ответить: не защититься, ни объясниться, ни устроиться в жизни! С ума сойти… Тебя лишили всего-навсего способа вербального общения – ни зрения, ни слуха, ни возможности двигаться – всего-навсего голоса! – и ты беспомощен… Знаете… вы ведь, наверное, знаете, Бригитта? Наша компания, в которой я когда-то работала (мда… странно звучит, не так ли?) ну… как водится, получала всегда множество писем из всяких благотворительных фондов – то-сё, помогите, денег дайте… Короче: последний раз, помню, я между двумя выбирала – Ренат этот головняк на меня свалил – между обществом глухонемых (просили на слуховые аппараты для особо нуждающихся) и между обществом по защите амурских тигров. Так у меня, Бригитта – вот ведь ирония судьбы! – даже сомнения не возникло: конечно, я распорядилась о пожертвовании тиграм! Во-первых, это трендово. И пиар красивый можно забацать. Не то что с глухими… Какая странная нелепость, что я тоже оказалась, хоть и временно, в их рядах…

- Теперь, небось, - заметил обожравшийся Спальчик и сыто икнул, - теперь-то ты бы сто раз подумала, прежде чем тиграм благодетельствовать в ущерб людей…

- Вот ещё! – вознегодовала Кира и стукнула бокалом по столу, вино плеснуло. – Если я сама однажды по горячности врюхалась в лужу, что ж теперь – всех грязнуль сочувствием одарить?

- Ты такая умная! – восхитилась Пепелюшка и всучила между делом Спальчику огромный кусок пирога с клубникой. Тот тяжко вздохнул, снова икнул, но отказаться не смог.

- И потом, - продолжала разглагольствовать обретшая дар речи Кира, - надо понимать разницу между помощью культурному или экологическому проекту, который будет иметь перспективу, масштабы, выхлоп, наконец! – и многими миллионами на какую-нибудь, скажем, высокотехнологичную операцию одному человеку! Предполагающую весьма условное, кстати, спасению! Ведь ещё не факт, что выгорит. И что человек выживет и будет благодарен. Но даже если и будет – что благотворителю с той пустой благодарности? Вот и выходит…

- Вот и выходит, - поддержала фея, ласково поймав пробегающую мимо Пепелюшку за рукав и поправив на ней чепец, - что помощь конкретному человеку – дело глупое и бесперспективное. Ты совершенно права, дорогуша! Пожалуй, надо будет прекратить порочную практику противоядий в своих заклинаниях… Как ты считаешь?

Кира открыла было рот, но… Тут же снова закрыла и растерянно облизнула сладкие персиково-винные губы.

- Что? – усмехнулась фея. – Задумалась, насколько это затронет твои интересы, прагматичная моя? Ещё как затронет! Отменю расколдовывающий фактор – снова онемеешь и поплетёшься в коровник Збжевских на веки вечные. Тебе ведь понравилось в этой сказке, разговорчивая моя?

Кира подумала и решила не задираться:

- Нет! – мрачно мотнула она головой. – Не понравилось. Я бы её сменила без сожалений.

- Ну… - Бригитта деланно вздохнула и принялась поправлять радужные крылышки за спиной. – Сменила бы она – ишь ты… Мало кто из здесь присутствующих не захотел бы сказку сменить – посмотри на них! Но как это сделать? Не ты ведь выбираешь сказку, деточка – в этом всё дело. Сказка выбирает тебя. Вот так-то…

«Чушь! – подумала Кира. – Каждый человек – сам кузнец своей сказки!»

Но вслух сказала другое:

- Сказка там или не сказка выбирает, только я туда больше не вернусь! И всё равно от Збжевских уйду!

- В неизвестность? Конечно, дорогуша, уйти ты можешь. Если не боишься… Сказки-то разные бывают – не везде так сытно и спокойно, как в нынешней…

- Хуже, чем сейчас, мне уже не будет!

- Ты так думаешь?

Внезапно снова отмер Медведь:

- Госпожа фея, - промычал он не совсем внятно и совсем неуверенно. – А вот вы сказали Спальчику, что… В общем, разговор у вас зашёл о заветном желании и…

- Кстати, да! – Бригитта хлопнула себя волшебной палочкой по лбу. – Ты совершенно прав, дорогуша! За своей болтливостью я постоянно забываю об этом несчастном ребёнке! Ты наелся, душа моя? – и она ласково пощекотала обжору.

- Благодарствую, - сыто промычал тот.

- Вот и ладненько! – обрадовалась фея. – Я, собственно, и в самом деле заикнулась о заветном желании – вот, Медведь не даст отвертеться… А у нас, у волшебниц, оно так: коли уж заикнулся, то не делай после вид, что чихнул, - она обречённо вздохнула. – Посему будет тебе исполнение, малыш. Как ты говорил? Богатство и королевская власть?

- Служба, - поправил Спальчик. – Хотя… - оживился он тут же, - почему бы и не власть? Или хотя бы женитьба на принцессе?

- Ну знаешь ли! – поразилась масштабности запросов Бригитта. – Ты уж не наглей, пожалуйста! У тебя и так с количеством желаний явный перебор! Да и рано тебе ещё жениться, голубь.

- Ну ладно-ладно! – засуетился клиент. – Пусть богатство! Богатство-то будет?

Фея-крёстная подумала, почесала палочкой в шиньоне и уверенно стукнула ею сребролюбивого мальчишку в лоб:

- Будет, дорогуша! Уж если я чего наколдовала, то железно! Спроси, вон, у Киры…

Спальчик счастливо, в предвкушении потёр ладони и от избытка чувств чмокнул ошивающегося поблизости Сырника в нос. Тот недоумённо чихнул, вывернулся из объятий недорослика и опасливо прижался к коленям Бригитты – от уроженца Худой Пажити он не ждал ничего хорошего.

Колдунья ласково потрепала псину по холке:

- Что, дружок, тоже хочешь исполнения заветного желания? Уж кому-кому, а тебе, я уверена, угодить сумею! И повернуть волшебство вспять ты вряд ли попросишь…

Она постучала палочкой по пустой плошке на столе и спустила её на землю, под нос Сырнику, уже наполненную лучшим и свежайшим, знаменитым Большемокрицким творожным сыром.

Учуяв любимое лакомство, пёс аж застонал от нетерпения. А добравшись до плошки, принялся пожирать ещё тёплую рикотту торопливо и громко чавкая.

- Повернуть вспять? – переспросила Кира, всё это время внимательно наблюдавшая сцену. Она так сосредоточилась на зацепивших её словах, что даже протрезвела. – Не хотите ли вы сказать, что Спальчик попросить об этом может? Захочет отречься от дарованного богатства и вновь взалкать нищеты и голода?

Бригитта, наслаждающаяся аппетитом собаки, с удовольствием поглаживающая её по бокам, ответила не сразу:

- А? Не знаю, деточка. Моё дело – предложить возможность отступления, а дело одариваемого – воспользоваться ею или не воспользоваться. Я знавала в своей практике только одну колдунью, которая обрекала людей на безысходность, и дела её, доложу тебе, дорогуша, были чернее ночи…

Спальчик саркастически, по-стариковски захехекал:

- Вот уж вряд ли воспользуюсь вашим отступным! Нашли дурачка - от богатства отказываться по доброй воле… Не надо мне никакого противоядия!

- Как знать, детка, - не стала спорить Бригитта. – Но если вдруг надоест тебе служба у короля – плюнь его величеству в левый глаз.

Спальчик хрюкнул. Кира фыркнула. Пепелюшка поразилась. А колдунья вдруг вспорхнула со своей тыквы и, зависнув над столом, воздела палочку:

- Гулять так гулять! – воскликнула она с отчаянием уходящего в загул пьяницы. – Раз пошла такая пьянка, деточки, давайте ваши заветные желания! Будем их овеществлять, так сказать.

Глава 20

- Ой, тётушка! – обрадовалась больше всех Пепелюшка. – Как чудесно! Неужели правда? И моё тоже? Мне тоже можно?

- Ну конечно, Габруся, птенчик мой! Что диктует тебе твоё сердечко?

- Ничего нового, крёстная! Вам ведь прекрасно известна моя мечта!

- Действительно, - согласилась фея и потёрла палочку о шиньон, та заискрила. – Я просто думала, вдруг что изменилось…

Прицелившись, она метнула сноп искр в сторону крестницы. Та быстренько оправила на коленях юбку, одёрнула корсаж и замерла в ожидании. Даже дышать перестала… Поэтому тут же почувствовала, как тыква, служащая ей табуретом, вдруг подпрыгнула, быстро увеличиваясь в размере и превратилась в золочёную карету – всю в вензелях и завитушках.

Оказавшаяся на крыше пожелательница забила в ладоши и, осторожно развернувшись, попой вперёд соскользнула со своего пафосного насеста. Едва коснувшись ножкой земли, она вдруг вспыхнула золотистым сиянием и обернулась к сидящим за столом уже гламурной барышней в нежном шифоне и кудельках, увитых жемчугами.

- О-о-о! – выдохнула она, разглядывая свои юбки и хрустальные туфельки. – О-о-о!

- Она прекрасна… – молвил Медведь мечтательно.

Киру его реплика заставила очнуться и захлопнуть рот, открывшийся во время чудесных превращений.

- Да, - сказала она небрежно, - неплохое платье. И причёска. Под неё бы ещё голову с мозгами…

Счастливая Пепелюшка закружилась среди тыкв, приподняв пальчиками летящий шифон.

- Неужто? Неужто я в самом деле могу теперь поехать на бал в Колбасково и танцевать с самим принцем?

- Даже не сомневайся, душа моя! Не только можешь – ты просто обязана ехать! Во-первых, такую красоту должны видеть все, а не только компания из старухи, недоросля, коровницы и двух зверушек, а, во-вторых, детка, тебе следует поторопиться – бал в разгаре!

- О! – Пепелюшка заметалась, задёргала заполошно дверцу тыквокареты. Забравшись внутрь, уселась, сложила ручки на коленях и тут же подпрыгнула: - А лошади?!

- Лошади? Ну да, лошади… - фея-крёстная заозиралась по сторонам в поисках чего-то…

Чего? Мышей, должно быть – подсказала память. Ведь это их положено превратить в лошадей, а жирную крысу – в важного кучера, а ящериц – в прытких лакеев, а… Кира хмыкнула – так вот что это за Пепелюшка! Забавная интерпретация сказки… Интересно, от чего она зависит? От восприятия Кириного сознания? От колдовства Бригитты? А вдруг беспристрастная всамделишность выглядит именно так, отлично от олитературенных версий?

- Лошади, лошади… - бормотала фея, шаря палочкой в траве. – А, ладно! И так доедешь, дорогая!

Карета послушно качнулась, скрипнула, вздрогнула и медленно поползла на разворот. Пепелюшка восторженно завизжала: вот так чудо чудное – самодвижущийся экипаж!!

- А страховочное отступное? – осведомилась Кира. – Ей вы сейчас точно ничего подобного не обеспечили!

Бригитта, подождав пока керосиновые габаритные фонари не скроются за деревьями, стёрла со щеки слезу умиления и опустила руку, которой махала вослед крестнице:

- Ну, деточка моя, как всегда… Необычайно проницательна. Но отчего же, заметив это обстоятельство, ты забываешь об особенностях Габрусиного характера? Ведь сообщать ей какие-либо важные сведения, возвратные рецепты – дело совершенно безнадёжное. Малышка витает в облаках - не скажу, правда, что это плохо…

- Что же делать ей, если она захочет отменить своё желание? А, любящая крёстная? Вдруг принц окажется пьющей, беспардонной скотиной?

Услышав сквозь нагромождение собственных печалей столь чудовищное предположение, Медведь аж подпрыгнул:

- Нет! Только не это! Действительно, что тогда? – воскликнул он и с беспокойством уставился на колдунью.

- Ну-ну-ну, закипишевали… Чего разволновались, золотые мои? Неужели думаете, я не позабочусь о своей дорогой девочке?

- Откровенно говоря… - пожала плечами Кира. – Не особо-то вы о ней до сих пор заботились, пока жила она в унижении и пренебрежении у Збжевских…

Колдунья только плечом пожала. Почувствовав усталость после сегодняшних вечерних волшебств, она плюхнулась со светлячковых высот прямиком на свою тыкву и придвинула поближе блюдо с курицей.

- Не тебе, - промычала она с набитым ртом, - судить о заботливости, девушка… А с мечтаниями и желаниями Габруси всё образуется, поверьте старой колдунье. Наилучшим для неё образом.

Медведя её слова, видимо, успокоили. Он кивнул и снова ковырнул когтем столешницу:

- Смею ли я надеяться, уважаемая госпожа фея, - молвил он, отчаянно смущаясь, - что теперь настала моя очередь попросить вашего благодеяния?

- Э! Погодь-ка! – восстал вдруг Спальчик. – Я чёт не понял: Сырнику, значит, его желание сразу в миску насыпали, девчонка тоже в тыкве на бал умчалась… А где моё-то волшебство? Где моя гора золота? Где тыква, на которой я уже должон мчаться в королевский дворец? Поперёд Пепелюшки между прочим!

Бригитта скинула Сырнику под стол косточку от куриной ноги и вытерла пальцы о радужную органзу платья:

- Ты, дорогуша, не спеши, всё будет. Не успеет солнце взойти дважды, как ты уже будешь позвякивать собственными монетами. Просто в подобных желаниям – об обогащении – свой алгоритм, понимаешь? Не могу я материализовать гору золота из воздуха или превратить в него черепки – во избежание инфляции, детка. Потому как, если грянет инфляция, какой же ты тогда будешь богач?

- Чё? – сморщил лоб Спальчик, усиленно пытаясь уразуметь смысл непонятных слов.

- Богатство придёт к тебе естественным путём! Чё… Жди, охламон!

- Каким?

- Самой любопытно, душа моя! Посмотрим… А что касается тебя, - она пригубила бокал и посмотрела поверх его края на Медведя, - знаю я в чём твоя беда… Избавить от неё не могу, поскольку не я организовывала, но рецептик к избавлению – изволь… Поскольку он предусмотрен не был изначально, я это упущение в силах исправить.

Она что-то быстро накарябала на бумажке и, перегнувшись через стол, положила зверю под нос. Тот прочёл и поник.

- По-другому никак?

- Классика, вообще-то, - поджала губы колдунья. – Я могла бы, конечно, порекомендовать жабью слизь или слюну голодной девственницы в полнолуние, но… Методы сомнительные, не доказанные официальной наукой. Да и, честно говоря, слабодейственные. Эффект временный, и собственно… Ты рецепт-то берёшь? Или ломаться будешь?

Медведь вздохнул и протянул лапу. Бригитта дыхнула на редиску и припечатала ею свою размашистую подпись. Потом зевнула, подпёрла голову рукой. Обвела скучающим взором разорённый стол. Намёк был прозрачен, как день: хозяйка утомилась и усиленно демонстрирует гостям, что тем пора бы и честь знать.

- Стало быть, я обречён? – всё же решился осведомиться Медведь, медленно разжёвывая бумажку с рецептом. – Ваша рекомендация, госпожа фея, неисполнима…

- Я никогда, - подорвалась колдунья и сердито принялась составлять пустые миски одну в другую, - не даю безнадёжных рекомендаций! Сами-то вы!.. все вы, тут сидящие, должны что-то сделать для собственной судьбы? Должны пошевелить мозгами и лапами слегка? Всё ждёте, что на блюде вам поднесут благодеяние, лодыри!.. Может, чаю?

- О нет, что вы! – тактичный Медведь намёк понял. – Мы и так засиделись. Нам пора, - он подпихнул Спальчика в бок.

Тот лениво сполз с тыквы.

- А чё? Я бы выпил… - заикнулся было он, и, снова получив тычок, зашипел недовольно, зачесался.

- Ну нет так нет! – подытожила хозяйка.

Вмиг со стола пропала посуда и объедки. А после и сам стол растаял в эфире. Осталась только стопка тарелок, которые Бригитта зачем-то держала в руках.

- Спокойной ночи, деточки! Заходите как-нибудь ещё! Если проголодаетесь… - и выжидательно-нетерпеливо уставилась на гостей.

Спальчик с Медведем, торопливо раскланявшись, двинулись к воротам.

- А как же я? – удивилась Кира. – Мне разве не положено исполнение заветного желания?

Колдунья совсем посуровела. Она сердито нахмурилась и выразительно посмотрела на золотые, в тон тапочкам, наручные часы:

- Ты, дорогуша, как я погляжу, имеешь непомерный аппетит и очень приблизительное понятие о приличиях, - она сердито швырнула миски за спину, где они, не долетев до земли, бесшумно дематериализовались. – Разве уже не сбылось сегодня твоё заветное желание, и ты не обрела возможность говорить? К слову сказать, всякую нетактичную чушь… Разве не исполнилось, а?

- Да, но…

- … Но я, добрая душа, не поставила тебе это желание в зачёт, а приняла к исполнению немедленно народившееся новое – плодятся они у тебя, прям как кролики! и все заветные – как ни крути! Приняла, да! Что же теперь наблюдаем? Претензии вместо благодарности! Как это расценить, деточка?

- Приняли к исполнению? А… разве я о чём-то просила сегодня? – Кира растерялась. – О чём же? Не понимаю… Бригитта, прошу вас! У меня только одно заветное желание – верните меня домой!

- Поздно, деточка! – колдунья вдруг почернела: ни радужных крылышек, ни газовых рюшей – вместо них мрачная хламида и седые космы по сторонам хмурого лица с запавшими щеками. – Ты уже пожелала!

- Что?!

- Сменить сказку! Разве не так?

Раздался громкий хлопок, светлячковый свет померк, исчез пряничный домик, ограда и тыквенные грядки… Кира стояла посреди ночного тёмного леса. Высоко в небе шелестели кроны деревьев, истово трещал в траве невидимый сверчок.

- Пойдём, - раздался из темноты голос Спальчика. – Тут уж ничего не попишешь…

Глава 21

* * *

Костерок, сооружённый вслепую и на скорую руку добычливым недоросликом, почти прогорел. Сам костровой давно сомлел и сопел поблизости, закутавшись в свою безразмерную куртку. Спину он грел о тёплый медвежий бок, у живота свернулся клубком Сырник – поэтому спалось неприхотливому ребёнку, привыкшему за свою короткую жизнь к всевозможным лишениям, безмятежно и сладко.

А вот Кире не спалось: раздражало отсутствие крыши над головой, донимали и пугали звуки леса, мучил холод, комары и неуют походных условий – никогда она не любила и не понимала этих ночёвок на природе!

Но более всего её терзало разочарование от упущенных возможностей. Она вновь и вновь пережёвывала в мыслях встречу с Бригиттой, пытаясь понять: были у неё шансы вырваться из карусели сказок на твёрдую почву знакомого мира или… Или проклятая колдунья намеренно глумится над ней? И ждать освобождения от неё не имеет смысла? Но почему? Зачем ей всё это? Что она от Киры хочет? Какой цели добивается? Да и хочет ли чего – тоже вопрос… Может, так, от вредности или… из спортивного интереса…

Девушка потянулась к мерцающим углям, подбросила в них пару коряжек. И тут же закопалась обратно в теплый медвежий мех – только в нём и можно было по-настоящему согреться. Она покосилась на свою грелку: Медведь возлежал в позе сфинкса, предоставив спутникам свои бока, и рассеянно глядел в огонь жёлтыми звериными глазами.

- Не спится? – спросил он, слегка скосив на Киру глаз. – Переживаешь из-за своего заветного желания?

- Переживаю, - честно призналась бывшая немая. – И пытаюсь понять: как я в этом дерьме оказалась и какому дьяволу душу заложить, чтоб оттуда выбраться…

- Нуууу… - Медведь покачал большой головой. – Душу не надо… Как без души-то? Даже если дома…

- Да пёс с ней! – зло процедила раздосадованная девица. – На что мне этот рудемент? Чтобы маяться, сомневаться, мучаться и страдать? Уж обойдусь как-нибудь без этих функций!

- А любить? А радоваться? – воскликнул Медведь. – Без этого тоже обойдёшься?

- Ха! Чему радоваться? Новой шмотке? Любить СПА и шоколадные обёртывания? Эти эмоции воспринимаются через чувственность и транслируются сразу в мозг. Нечего мне тут свистеть насчёт какого-то эфемерного посредника, с которым все так неоправданно носятся!

- Кто такой СПА? – заинтересовался собеседник. – Твой жених?

Кира фыркнула:

- Нет у меня жениха.

- Значит, - рассудил Медведь, - твоя любовь ещё впереди. Не отказывайся от неё так опрометчиво. Даже если сейчас тебе кажется, что оказаться дома – предел мечтаний, не торопись приносить ради этого необдуманных жертв.

- Нет! Ну вы только посмотрите на этого умника! – взвилась Кира, резко села и передвинулась ближе к костру. – Откуда тебе, медведю, знать что бы то ни было о любви?

Зверь пожевал челюстью, помолчал немного:

- Ты права. Я ничего не знаю о любви. Но… я видел проявление этого чувства в других, и… оно прекрасно!

- В других медведях? – съязвила собеседница и… осеклась. – А ты, кстати, о чём просил эту чёртову ведьму? Тебя ведь она тоже послала, если я правильно поняла?

- О нет, что ты! Не говори так! – вытаращил глаза Медведь. – Никто меня не послал, напротив: госпожа фея облагодетельствовала, как смогла! На большее стыдно и рассчитывать! Ведь по их – фейской, я имею в виду - корпоративной этике одна ворожея обычно не суёт нос в ворожбу другой. И в результаты этой ворожбы…

- Ты, видимо, - Кира пристально вгляделась в косматую морду, освещённую красноватыми отблесками костра, - и есть сей результат?..

Медведь насупился.

- Колись давай! – понукнула дознавательница. – Чего уж теперь… - она подбросила в костерок ещё немного собранного Спальчиком сушняка, тот вспыхнул, затрещал, сыпанув фейерверком искр.

«Красиво… - мелькнула тоскливая мысль. – Почти как файершоу у Рената на днюхе… Господи, как же хочется обратно, в нормальную жизнь!»

Но вокруг, на её беду, царила жизнь ненормальная. Сказочная. Она оглядела дремучий ночной лес, обступивший поляну, вздохнула и с неприязнью остановила взор на говорящем медведе.

- Ты случайно… - она хмыкнула недоумённо, сама не веря в то, что всерьёз произносит сейчас подобную ересь, - случайно не принц заколдованный?

Зверь поднял на неё несчастные глаза.

- Что? – воскликнула Кира и расхохоталась. – Нет, правда? Так и есть? Везёт, блин, мне на принцев недоделанных!

- Да не принц я! – поспешил откреститься Медведь. – Хотя со второй частью предположения ты не ошиблась, девица… Я в самом деле заколдован. Осуждён на обличье звериное с человеческим самосознанием.

- Жесть! – согласилась девица. – Сочувствую тебе, бро… Как же это случилось?

Собеседник подумал, помялся, сомневаясь в необходимости ночных откровений с малознакомой беглой коровницей, и… видимо надумал. Видимо, беда его, утаиваемая ото всех и от каждого долгое время, требовала исповеди. Говорят, будто откровенный разговор может принести на краткий миг, в процессе, иллюзию облегчения…

В смятении он завозился на месте, рискуя разбудить Спальчика. Но тому – хоть бы хны, он и ухом не повёл. Ухом повёл Сырник, глянул на полуночников сонным глазом и снова уронил голову на щёку недорослика.

Убедившись, что никого особо не обеспокоил, Медведь осторожно вытянул лапы, положил на них морду и заговорил вполголоса:

- Я служил десятником в дозоре ночной стражи города э-э-э… Впрочем, неважно какого города. Всё равно это далеко отсюда, на северо-восток… Чудесный город – краше его нет на всём белом свете! Я до сих пор люблю его, хоть и сделал он меня несчастным изгоем… Его белокаменные стены, мощёные дубовыми плашками улицы, расписные терема и просторные площади не имеют равных во всей северной земле! Его девы прекрасны, юноши статны и храбры, а какую капусту квасили в харчевне «Тридорожье»!.. Уж не знаю, по-прежнему ли она там так же хороша, как и…

Кира зевнула:

- Давай свернём слегка лирическое вступление, окей? Ближе к телу…

- Что? А… Да, конечно. Я постараюсь… Однажды в наш город прибыло торговое посольство с востока, из-за Сумеречных гор. Князя на тот момент не оказалось на месте, промышлял он в полюдье, пришлось послам задержаться. На беду.

- Почему на беду?

- У нашего посадника, - вздохнул Медведь, - мужа в общем-то разумного, сын имеется единственный – такой лихой, что оторви да выбрось. Всю-то молодость он кутил да бражничал, баламутствовал, девок обижал да мирян цеплял. Порой, бывало, цеплял весьма чувствительно – до смертоубийства доходило. А всё одно – сухим из воды выбирался. Батюшка завсегда подсуетится: кому подмажет, кого замаслит – оно и пронесло вдругорядь, а после и забылось…

И в тот злополучный день он с молодцами своими разудалую гульбу затеял на Пригорье. А как упились до нужного порядка да раззадорились на медовых дрожжах, так и понесло их по городу бесчинствовать. Нагрянули и в «Тридорожье», где посольство обреталось и столовалось. И давай в трактирном зале шуметь да молодеческой удалью похваляться: столы переломали, занавеси подпалили, гостей разогнали, хозяина – почтенного и уважаемого человека – до гола раздели, в перьях изваляли. Забавлялись так…

Но боле всего досталось тем иноземцам из-за Сумеречных гор: одному пятки подпалили, чтоб, падла, не гыркотел по-непонятному, а быстрее по-нашему учился; второму морду начистили; а третьего вовсе прибили невзначай. Сами того даже не заметили…

- Что ж, - прокомментировала Кира, скучая: долгие разглагольствования на темы, не касающиеся её персоны, быстро начинали тяготить, - веселуха и в самом деле пёрла… Ты там каким боком затесался?

- Я в ту ночь в дозоре был… - рассказчик судорожно сглотнул и перевёл дыхание – видно, воспоминая эти давались ему непросто. – Поздновато оказались с ребятами у «Тридорожья»… Гуляк, правда осадили, как смогли. Мужика того, что они поджаривали, отбили… и другого, с побитой мордой… Их к лекарю свезли. А утром – я с докладом к сотнику: так, мол, и так, дело пахнет керосином – всё ж таки послы, не хрен собачий. Он репу почесал, грамотку мою докладную за кушак заткнул – и к посаднику прямиком. А от него привёз мне распоряжение: заткнуться и забыть. Вроде как не было в «Тридорожье» ни сына его лиходея, ни дружкой евоных. Мол, разбойный то был налёт. А с послами о том он договорится, опознают в случае чего кого надо…

- И ты заткнулся и забыл?

- А что мне было делать? – Медведь нервно облизнул нос. – Против лома переть? Поперёк сердца мне встал тот приказ, покой я потерял – совесть заедала, ведь осудят невиновных, а этот гусь опять будет в шоколаде… А тут князь воротился. И меня призвал. Честности потребовал. Мол, дошла до него народная молва, что совсем не так всё было, как посадник представить пытается. Возликовал я с дура ума – вот она, вишь, справедливость-то в лице князя явилась – и рассказал всё, отвёл душу! Только ничего не поменялось после того: осудили пару бродяг, с личностями которых послы вполне согласились, а посадникова сынка со товарищи отправили в воинский поход до сермягов - порастрясти удаль молодецкую. А как вернулись герои с добычей и славой, встречал их весь город с превеликими почестями…

- Ух ты! – рассеянно отозвалась слушательница. – Прикольно…

- А ко мне в стражницкую сам посадник заявился – мужик здоровущий, грозный, борода лопатой – сграбастал за грудки и прорычал в морду: за твоё, говорит, ослушание, накажу тебя, сукина сына, так, что никому опосля неповадно будет посадниковой воле поперёк идти…

Голос бывшего стражника дрогнул. Он умолк надолго, задумался.

Молчала и Кира, воткнувшись подбородком в колени и глядя в костёр остановившимся взором. Она думала о своих бедах. Чужие её не особо трогали. Да так задумалась, что аж придремала… Поэтому вздрогнула и недовольно повела плечами, когда хрипловатый бас зазвучал вновь:

- Наутро встретил я на базарной площади чёрную старуху. Принялась она клянчить дребезжащим голосом подаяние, и, пока я замешкался, кошель развязывая, накинула мне на плечи медвежью шкуру. В глазах у меня помутилось, упал я на четвереньки, взревел по-звериному… Народ вокруг шарахнулся, заголосил, а как очнулся – погнал меня, ставшего медведем, камнями да дрекольём за ворота. Насилу живым ушёл…

- Выходит, за правду пострадал ты, дуралей? Кто ж тебя за язык тянул, скажи? Или рассчитывал, что князь заступится? Думал, небось, оценит? А после приблизит, зачтёт сослуженную ему службу?

- При чём здесь…? – удивился Медведь. – Не думал я об этом! Только одного тогда желал: чтобы истинные виновные были наказаны, а князь не одурачен и…

- Да ладно! – Кира расплылась во всё понимающей, глумливой усмешке. – Ври больше! Все, всегда и во всём ищут своей выгоды! А ты прям один такой на свете бескорыстный правдолюб! И правдоруб… Ни в жисть не поверю!!

- О, девица! – огорчился правдолюб. – Зачем ты так? Разве я давал повод усомниться в своей честности?

Кира, кривляясь, всплеснула руками:

- А пафоса-то, бог мой! – она сложила пальцы в замок и потянулась. – Давал повод – не давал повод… Мне повод, знаешь ли, не нужен. Я и так тебя насквозь вижу. Знаешь, сколько таких перевидала, которые честные глаза умеют таращить? Вагон и маленькую тележку! И вообще: давай уже свернём тему, ладно? Не будем развивать. У меня, признаюсь откровенно, никогда не хватало терпения выслушивать приторно-ханжеские разглагольствования обиженных – бесят!

Медведь недоумённо покачал головой.

- Скажи лучше: той колдуньей, что посадник подослал, не Бригитта часом была?

- Нет, что ты! Совершенно другая: одна из тех сволочных, алчных и беспринципных особ, что за деньги готовы выполнить любой заказ нанимателя – не разбираясь в причинах и следствиях!

- Ну, прям уж сволочных… - пожала плечами менеджер по продвижению. – Просто бизнес – ничего личного…

- …А Бригитта, я слышал, не такая. Она, конечно, тоже не брезгует подряжаться за золото, но в заказах более разборчива и никогда не возьмётся за…

- Чёрт! – Кира подскочила, как ошпаренная. – Так вот же он – ответ!! Вот почему она меня в этот дурдом засунула, вот почему издевается и отказывается возвращать обратно! Меня ей тоже заказали!.. Боже, как же просто… Как просто ларчик открывается-то… Теперь вопрос в другом – кто заказчик? – девушка лихорадочно потёрла плечи через грубую холстину рубахи. – Ты не знаешь?

- Я? – удивился Медведь.

- … Хотя чего тут думать? Ответ, как ни крути, очевиден! – она возбуждённо забегала по поляне. – Cui prodest? Кому выгодно? А, друг мой мохнатый? Кому нужно было убрать меня как можно дальше с глаз долой и при этом ещё примерно наказать? Кому я мешала?

- Кому? – тупо осведомился заколдованный стражник.

- Да ему – Ренатику! Чтоб в аду гореть мерзавцу! Ну ничего-ничего… Наконец-то всё проснилось… Теперь я, по крайней мере, знаю все причины и следствия и знаю, - она воздела нервно дрожащий палец, - кого я душевно отблагодарю, когда вернусь из этого цирка!..

- Вернёшься? Как? – осведомился Медведь. – Бригитта оставила рецепт?

Кира задумалась.

Костряные всполохи и блики делали мрачную неподвижность её лица почти зловещей.

- Надо подумать…

- Ну думай, думай… - проворчал собеседник, укладывая голову на лапы и прижмуривая глаза. – Рад, что моя трагическая история оказалась тебе не совсем бесполезной, и ты не зря потратила время, выслушивая мои приторно-ханжеские откровения…

Занятая лихорадочными попытками вспомнить подробности знакового дня бабушкиной свадьбы, Кира не обратила внимания на обиду в голосе визави. Да и что он, собственно, говорил – она даже не слушала.

- Что же там было? О чём эта ведьма тогда болтала? Вот, блин… Как сложно! Знать бы тогда, что содержание этого трёпа мне когда-нибудь понадобится…

Она ещё долго сидела у костра, тужась припомнить слова и фразы, не в силах расстаться со вспыхнувшей вдруг надеждой; таращила глаза в костёр, поглощённая перемусоливанием обстоятельств открывшегося предательства бывшего любовника; с упоением примеривала на него всевозможные способы мести, представляя их на все лады и наслаждаясь воображаемыми картинами справедливого возмездия.

Забытый Медведь давно спал, когда и Киру, наконец, свалила дневная рабочая усталость, которой даже её возбуждённое состояние не в силах было сопротивляться вечно. Она подползла к зверю, привалилась спиной к его горячему боку и, продолжая посылать Ренату прочувствованные проклятия, отрубилась…

--------------------------------------------------------

Ей показалось, что проснулась она тут же, будто только задремать успела… Но нет: на поляне серел рассвет, начинали сонно и редко перекликаться птицы. Под боком возился Медведь, пытаясь, извернувшись, выскользнуть из объятий обложивших его человеков, не потревожив их сон. Впрочем, потревожить детский сон Спальчика было, видимо, достаточно трудноосуществимо. А Кира приподняла голову и с трудом разлепила тяжёлые веки.

- Ты куда? – просипела она и задрожала от утренней свежести, лишившись обогрева.

- Мне пора, - проговорил обогрев, почёсываясь и потягиваясь. – Думаю, отсюда наши пути должны разойтись…

Девушка с трудом села, растирая затёкшее плечо.

- Вот ещё… - она широко, со стоном зевнула. – Что за блажь?

Даже спросонья, дрожащая и невыспавшаяся, Кира оставалась Кирой: в её меркантильной голове мгновенно взвыла тревожная сирена:

«Уходит? Как это некстати! Я сейчас по милости вредной старушенции окажусь в непонятно какой сказке и… если это опасная сказка? С чудищами и вурдалаками? Мощный, сильный зверюга в нашей шапито-компании ваще никак не лишний!»

- Подожди, Медведь! – она резво вскочила на ноги. – Какие дороги? Не понимаю… Зачем тебе уходить?

Медведь отвернулся от неё и принялся независимо и сосредоточенно пялиться на ближайшую сосну:

- Я рассказал тебе, девица, ночью более, чем следовало. Был не сдержан, прошу простить. И хотя услышанное оказалось тебе не больно-то интересно, из моего рассказа можно было понять…

- Тю! Зверь, ты обиделся никак?

- … Можно было понять, что более всего на свете я жажду вернуться в свой родной город, к прежней жизни (здесь тебе меня не сложно понять, не правда ли?). Поэтому я должен идти – странствовать в поисках возможностей для снятия заклятия по тому рецепту, что милостиво приготовила для меня госпожа фея… Она сказала – и эти слова моя единственная надежда теперь – что… не даёт безнадёжных рекомендаций. Хотя…

Он покачал головой и зашагал в сторону леса.

- Постой! – Кира, спотыкаясь, посеменила следом. – Ладно, предположим, тебе действительно надо идти. Но с чего ты решил, что дороги наши расходятся? У меня, например, на данный момент вообще нет никакой дороги… Можно я пойду по твоей?

Медведь неопределённо мотнул головой.

- Отлично! Вот и славно! – она обернулась через плечо на спящих мальчика и собаку. Позвать? А вдруг зверюга воспротивится? Он и её-то в компанию не звал, сама навязалась, а если ещё и эти спиногрызы присоединятся… Взбрыкнёт ещё и вовсе смоется! Нет уж, обойдутся. – А… что за рецепт у тебя? – осведомилась она, вложив в интонацию максимум заинтересованности.

Потому что, как учат современные гуру от бизнес-психологии, хочешь вызвать у собеседника симпатию – интересуйся им.

- Просто любопытно – на что же Бригитта расщедрилась? Мне кажется, ты не особенно вдохновился, когда его увидел. Что-нибудь омерзительное? Типа съесть живую жабу на перекрёстке трёх дорог в полнолуние и… трижды плюнув, укусить себя за пятку? – она хихикнула. – Или, скажем, жениться на медведице? Кстати, да! Скажи мне, как у тебя с этим, ну… К кому тебя сейчас влечёт – к самкам твоего нынешнего вида или прежнего? Знаешь, этот вопрос меня всегда интересовал! Вот, к примеру, читаешь в сказке, как кого-то превратили в животное и невольно думаешь: а как…

- Послушай! – Медведь так резко остановился, что волочащаяся позади болтливая сопровождающая врезалась в его меховой зад. – Мне больше нравилось, когда ты была немой, девица. Тогда ты вызывала сочувствие и давала возможность заблуждаться относительно твоих душевных качеств.

- Вона как… - удивилась подобной отповеди девица и… промолчала, хотя насмешливые слова сами рвались с языка.

Она, конечно, могла бы ответить – ну ещё бы! Но… с чем она тогда останется в этом чёртовом лесу? Наедине со своим сарказмом? Недавний опыт научил её держать язык за зубами. Поэтому развивать зацепившую её тему своих душевных качеств она не стала. Повисло молчание…

Надо, надо о чём-то говорить! Непременно! Надо умаслить эту зверюгу, чтоб не сбежала! О чём же? А!

- Прости, - пропыхтела она через некоторое время, поспешая за Медведем и путаясь длинной юбкой в траве, - это я пыталась пошутить. Чтоб обстановку разрядить… Но, видно, достигла обратного эффекта…

Медведь не ответил.

- Мне, правда, хочется узнать… - она споткнулась, - каким образом ты можешь расколдоваться… Вдруг я чем-то могу быть полезна в этом непростом деле, а?

- Вот это уж вряд ли, - отозвался зверь не оборачиваясь. – Ты точно не можешь… А противоядие, девица, классическое. Могла бы и сама догадаться…

- Да? Ну я как бы… не сильна, знаешь ли… в расколдущенских заклятиях…

- Поцелуй истинной любви.

- О! Ну конечно! - хлопнула себя по лбу Кира и сбилась с ритма суетливого поспешания за впередиидущим. Пришлось подхватывать юбки и догонять. – Действительно, могла бы догадаться! И… где же ты намерен эту истинную любовь искать? В смысле… среди людей или… зверей? То есть – прости-прости-прости! – я хотела сказать: почему ты так решительно отвергаешь мою помощь? А я могу помочь! Хочешь поцелую тебя?

Медведь остановился и сел. Кира вновь неуклюже в него впечаталась. Отплевавшись от шерсти и восстановив равновесие, попыталась заглянуть зверю в глаза: в них она не увидела ни обиды, ни раздражения… Может, только немного спокойной снисходительности…

- Ты любишь меня всем сердцем? – спросил он.

- Я? – растерялась Кира. – В смысле?

- Ты считаешь, волшебство сработает, потому что ты любишь меня всем сердцем?

- А… это обязательно?

- Это обязательно, - устало подтвердил Медведь. – Госпожа фея сказала: поцелуй истинной любви. Не думаю, что это можно трактовать как-то двояко. Кроме того… - он замялся, - ты предлагаешь поцеловать плюшевого зверя, девица, забывая, должно быть, при этом, что на самом деле я человек. И мужчина.

- И? – захлопала глазами девица.

- Что непонятного? Ты предлагаешь поцеловать мужчину, который не является тебе ни мужем, ни даже женихом?

Кира издала невнятный звук и резко нагнулась, принявшись сосредоточенно отдирать колючки с подола.

- Ты, видно, в своём благородном порыве, желая помочь, забылась, и мой долг, как благородного… человека… соблюсти твою честь.

- Ёжки-матрёшки, - пробубнила греховодница себе в подол. – С ума сойти…

- Что? – переспросил Медведь.

Кира выпрямилась с красным от сдерживаемого смеха лицом.

- Первый раз, говорю, встречаю медве… мужчину, который стремится соблюсти мою честь! Обычно эти кобели всегда стремились к прямо противоположному…

- Кто?

- Кобели, сеньор Дон Кихот! Кто же ещё? Все мужики кобели – разве ты не в курсе? А должен, по идее, быть, господин ночной стражник! Или опять ханжествуешь? Сам, небось, по девкам да по молодайкам бегал в этом своём распрекрасном городе с лучшей в мире квашеной капустой, а передо мной теперь тут в позу становишься? На кой чёрт, скажи пожалуйста? Думаешь, я вас не знаю? Все одним миром мазаны! И любовь эту свою «истинную» найдёшь, оженишься в припадке умопомрачения, да и начнёшь налево ходить, как все!

- Все? С чего ты всё это взяла?

- С чего? С того! Знаю просто – и всё!

Медведь хмыкнул, медленно встал и отряхнулся, обдав буйную девку облаком пыли и лесной шелухи. Она зажмурилась и чихнула.

- Ты, как я погляжу, - сказал заколдованный стражник спокойно, - много всего «просто знаешь» девица. С такими знаниями вполне можно путешествовать в одиночку.

Кира разозлилась:

- Чёртов дурак! Ну и катись! Не очень-то и хотелось в компанию к зануде!

Медведь отвернулся от неё и вальяжно покосолапил своей дорогой. Прежде, чем скрыться за поворотом тропинки, он обернулся:

- И ещё, - буркнул он на прощание, - прошу сердечно, сделай единственное исключение из своего огульного списка и вычеркни оттуда хотя бы меня. Я – не кобель. Я Медведь. Это разные вещи…

Глава 22

Увидел яму ловчую в лесу.

Подумал, что могилой

Может стать она не только барсуку…

Там же.

Семья сидела за столом: хозяин – плюгавый мужичонка с хищным взором маленьких, запавших глаз; его измождённая жена с навечно застывшим в испуге лицом; и семеро дочерей – мал-мала-меньше.

Над пустыми деревянными плошками царило похоронное молчание. Только самая младшая – худенькая, анемичная, с так и непрорезавшимися из-за давнего голода молочными зубами – всё ещё гоняла по своей посудине маленький вертлявый боб. Остальные давно расправились со скудной трапезой и только ждали позволения главы семейства встать из-за стола.

- Жан, - прошелестела хозяйка, с трудом преодолевая священный ужас, внушаемый ей супругом, - дети голодны. Мы уже месяц не видели мяса… Доедаем последние бобы и брюкву…

- Брюкву-хрюкву-клюкву… - задумчиво пробурчал супруг. – Парадюкву…

- Жан… - ещё тише прошептала женщина. – Что же нам делать?

- Что делать? – внезапно взвился и заорал мужик. – Что тебе, ведьме, делать? – он схватил свою плошку и с яростного замаха швырнул ею в жену – та успела привычно угнуться, закрывшись руками. Дети сжались на своих лавках, стараясь стать невидимыми. – Это ты у меня спрашиваешь – что делать?! Спасай выродков своих, курва!! Вон – две ноги у тебя и две руки – на что столько? Пожертвуй одной-то на похлёбку для этих дормоедов прожорливых! Ха-ха-ха! Га-га-га! – заржал он, откинувшись на деревянную спинку грубо сколоченного кресла. – Хотя… твои старые и жилистые грабли я б жрать не стал… Может, кого-нибудь из этих гусыней запечём? Вон их скока наплодила… На кой ляд? Пусть хоть ныне сгодятся! А? – и потянул к себе за косицу старшую, что ближе всего сидела. – Готова ты, девка, - он глумливо оскалился ей в лицо, - сослужить службишку родне? Избавить всех нас от лютой голодной смерти?..

- Жан… - простонала её мать. – Умоляю тебя! Не пугай девочку… Сходи лучше на охоту… Ты ведь раньше приносил домой до… добычу…

Мужик выпустил косу дочери, грубо её отпихнув.

- Приносил… - процедил он злобно, - добычу… - и уставился на жену тяжёлым, ненавидящим взором. – Ты ведь, хоть и дура последняя, но, небось, догадываешься, что за добыча то была, а?

Женщина задрожала и спрятала лицо в жёсткие ладони.

- Догадываешься, вижу… Так напрягись тогда и постигни умом своим куриным, что на такую «добычу» часто не поохотишься: могут ведь в деревне и другие догадаться… Могут, а? – заорал он и, схватив стоявшую подле, специально для подобных целей, палку, вытянул свою бабу вдоль хребта.

Спустив таким образом раздражение, Жан снова провалился в кресло, затихнув в угрюмом молчании.

- Блюква-хлюква, - пролепетала младшая, катая фасолину за щекой.

Семейство привычно напряглось, ожидая нового припадка ярости, но в этот раз гроза не грянула. Хозяин зыркнул на своего последыша из-под кустистых бровей и, поколебавшись какое-то время, решительно встал. Потянулся к низкой притолоке, выдернул из неё воткнутый туда колун. Помусолив палец, проверил заточку. Прихватил с сундука большой мешок в бурых пятнах…

- Падлы, - процедил он, не поворачиваясь, - чёртовы захребетники… Навязались на мою голову! – и взялся за ручку двери.

--------------------------------------------------

- Это ещё кто? – нахмурилась Кира и слегка присела, пытаясь что-то рассмотреть сквозь переплетение ветвей и завесу листьев.

Спальчик плёлся позади, душераздирающе зевая. Дотащившись до своей спутницы, он остановился и без всякого любопытства скользнул взглядом по сплошной стене леса.

- Да где ж? – прохныкал он. – Не вижу я ни шиша…

- Тихо! – перебила она. – Не слышишь разве?

Спальчик, недовольно сморщившись, сделал вид, что прислушивается:

- Да мало ль чего – можа Сырник шебуршится, забёг куда-то оглоед… Белок, должно, промышляет.

- Да какой Сырник! – рассердилась бывшая коровница и, кинув взгляд на недорослика в неподходящий момент нового приступа зевоты, зарядила ему подзатыльник. – Хорош зевать! Так рот раззявливаешь, будто собираешься меня проглотить, кашалот… Слышишь? Это не шуршание какое-то собачье, идиот, это голоса!

- А, - сказал Спальчик, захлопнул рот и насторожился. Сонливость как рукой сняло.

- Отлично! – Кира подхватила юбки и, не раздумывая напрасно, шагнула с тропы в чащу. – Там люди! Наверняка, местные: может, грибники или, там, к примеру… Кто ещё бывает? Не знаешь?

- Дровосеки… - уныло подсказал Спальчик.

- Во! Точно! Сейчас мы у них всё разузнаем: где ближайшая деревня, как далеко идти и… да и вообще… - она энергично продиралась сквозь заросли, поминутно останавливаясь и прислушиваясь.

Спальчик нерешительно топтался на дорожке, не торопясь следовать за неосторожной девкой. Мало ли кто за этими кущами… Вдруг разбойники? Злодеи? Безумцы? Да и просто чужаки непонятные – что у них на уме?

Спальчик, как битый кот, привык за свою недолгую жизнь шарахаться от человеческой руки. Всегда – на всякий случай. Это потом уже, принюхавшись да присмотревшись… А эта – вона как – прёт дуром да напролом! Эх…

Он помялся, потоптался, пооглядывался, но всё же, сердито вздохнув, полез следом. Одному на тропе ещё страшнее… И куда делся этот дурацкий Сырник?!

Чертыхаясь, мальчишки пробирался за устремленной, словно экскаватор, спутницей. Но не торопился, держа безопасную дистанцию: чтоб, значиться, из укрытия сперва глянуть, что за люди там такие бесстрашные балабонят на весь лес и, соответственно, как они встретят эту дурную девку. Коли неласково, так он успеет ещё незаметно юркнуть в какую-нибудь нору и затаиться. А коли…

От планирования стратегии отступления его отвлекло раздавшееся впереди восклицание. Он замер и прислушался. И очень хорошо расслышал, как длинно, заковыристо и неприлично выругалась бывшая немая.

Мальчишка заценил, но бежать проверять что же её так удивило, не торопился: напротив, сделал пару осторожных шагов назад.

- Эй, Спальчик! – заорала Кира. – Или сюда, балбес! По твою душу грибники…

В голосе её не было ни капли страха или беспокойства. Зато море разочарования и раздражения. Эти интонации моментально успокоили недорослика и заставили торопливо преодолеть оставшееся до спутницы расстояние.

- Ого! – вытаращил он глаза. – Вы чё здесь?

Его шестеро братьев, не менее удивлённых столь неожиданной и желанной встречей, принялись наперебой рассказывать историю очередного заведения в лес. Причём переживая её и предательство родителей так искренне и скорбно, будто впервые с ним столкнулись.

- Папаня сказал, - басил Ганс ломающимся голосом подростка и усиленно хмурился, чтоб не зареветь, - что мы едем на ярмарку. Посадил нас на телегу…

- Мы ехали долго-долго, - перебил его Фриц и потёр глаза рукавом, - ночь и день! А потом…

- Потом остановились в лесу на ночлег, - вернул себе инициативу старший, - а когда поутру проснулись – ни папани, ни кобылы, ни телеги…

Кира в сердцах пнула ногой сухую коряжку, развернулась и полезла обратно, сквозь чащу, к тропе. Мальчишки, боясь потерять её из виду, толкаясь, ринулись следом. Задумчивый Спальчик замкнул арьергард, вздыхая о превратностях судьбы…

- Вот так подарочек! – буркнула Кира, яростно выколачивая на себе юбку. – Не ждала и даже не мечтала…

Гневно сопя, она вытряхнула колючки из башмака, перешнуровала его и, резко выпрямившись, зашагала по тропе.

- Эй, фройлян! – её догнал Ганс и пошёл рядом, искательно заглядывая ей в лицо. – Позволь нам пойти с тобой!..

Кира остановилась и, смерив его уничтожающим взглядом, прошипела:

- А что, я могу запретить? И вы, типа, послушно останетесь на месте подыхать? Или, может, отвергнутые, отправитесь на поиски другой дороги? А? Так что ли? Ау, дорога-а-а!! – нет, не отзывается чё-то… Странно… Неужели нет поблизости другой дороги? Только эта захудалая тропинка? Ну надо же, какая неожиданность! – умыв таким образом мальчишку, она продолжила своё энергичное движение, сердито размахивая руками. – Навязались на мою голову…

Детский сад, всё это молча выслушав, так же молча и бесстрастно двинулся следом, волоча за руки младших.

- Не сердись, - сказал Спальчик и потупился, - никто ж не знал, что так выйдет, не специально ж… тебя караулили…

Кира глянула на него искоса. Потом медленно, постепенно сбавила шаг.

- Да… - выдавила девушка, - ты прав, извини… - она сглотнула и посмотрела наверх, на кроны деревьев и поднимающееся над ними солнце. – Вы в самом деле здесь ни при чём.

Спальчик открыл рот от удивления – кто это говорит? он не ослышался? Уж не та ли вздорная девка, что всегда только фыркала, шипела и ругалась?

- Видимо, от бессилия психую. От того, что я ноль в этом мире – никто и ничто, так… пылинка, летящая по воле ветра. Или по воле проклятой колдуньи? Впрочем, один чёрт… А я так не привыкла! Понимаешь?

Спальчик с готовностью кивнул. Хотя ни черта не понимал.

- Это, наверное, ломка… Из-за неизбежного сопряжения желания и невозможности.

Когда хочешь и не можешь… Знаешь, как подобное состояние называется? Нет? Это называется импотенцией, дружок. В прежней жизни я всегда получала то, что считала необходимым получить в данный период времени – любыми способами. А здесь… Куда прикладывать рычаг – ну, знаешь, которым мир переворачивать – и то не поймёшь, как не старайся. Да и не успеешь приложить, даже если поймёшь – всё меняется так стремительно… Самую-пресамую лайт-стратегию не реализовать, потому что ни просчитать, ни угадать что тебя ждёт и чем день сегодняшний обернётся невозможно…

- А зачем угадывать? – пожал плечами Спальчик. – Что будет, то и наше. Обломится чего пожрать – значит, день удался. Вот и вся премудрость!

Кира повернула голову к недорослику и посмотрела на него удивлённо и внимательно: вот же ж, блин, оказывается, мы тута философы доморощенные! Этому примитивному пейзанину лишь бы пожрать – никакие более жизненные достижения его не интересуют! А с другой стороны… Какой соблазнительно простой взгляд на вещи! Может, и в самом деле… Прислушайся к себе, Кира: что тебе для счастья надо именно сейчас, не загадывая на перспективу? Ну… добраться до места – выведет же их куда-нибудь эта чёртова тропинка! – и чтобы место это оказалось безопасным. И сытным…

Желудок стиснул голодный спазм. Кира поморщилась. Да, Спальчик прав: если в конце пути их ждёт миска каши, день можно считать…

- Гляди-ка!

Ушедший вперёд недорослик медленно притормозил и ткнул грязным пальцем куда-то за переплетение ветвей. Кира, вынырнув из обуявших её мировоззренческих исканий, всмотрелась в указанном направлении: от тропы ответвлялась узенькая стёжка. Вела она совсем недалеко – на небольшую просеку, посередь которой серел приземистый каменный дом под соломенной крышей. Над трубой мирно курился дымок.

- Во! – радостно возопил Спальчик, братья его заметно оживились, втягивая ноздрями запахи дыма и человеческого жилья. – Чтоб я сдох, если это не дровосекова лачуга! Услышал таки нас боженька, привёл к добрым людям в уединённое желище! – и он ринулся вперёд.

- Подожди! – Кира ухватила его за рукав. – Чего торопишься так? Мало ли кто там живёт и… вообще! Что мы скажем? Здрасте, дорогая хозяйка, мы припёрлись? Всё, что в печи, на стол мечи?

Спальчик выпростал из её пальцев свой рукав и посмотрел на девку покровительственно, как взрослый на ребёнка несмышлёного:

- Что скажем, что скажем… Попросим хозяев Христа ради, как водится, - пояснил он обстоятельно. – Те, что в глуши живут, да на отшибе, обычно всегда подают – скучно им в уединении, вот и привечают странников… Идём, не боись!

И он уверенно пошагал навстречу миске каши, так внезапно вдруг, посреди леса, материализовавшейся из мечтаний и вожделений голодных детей. Братья, целиком и полностью признавшие его лидерство, посеменили следом. Да и Кира колебалась недолго: Христа ради так Христа ради… Дожилась, ну надо же…

Когда она нагнала толпу мальчишек, замерших у входной двери, Спальчик уже решительно молотил кулаком в крепкие доски.

- Хозявы! – орал он. – Пригрейте-пожалейте, ради бога, бедных детей, заблудившихся в лесу и провидением господним и помощью святого Михаила вышедших на ваш благословенный…

Дверь резко распахнулась.

В проёме стоял невысокий, худой до измождения мужичонка с топором в огромных, словно лопаты, руках. Его облик в клочкастой бороде невнятного цвета и с чёрными провалами глаз был настолько пугающ, что дети остолбенели на пороге, забыв дышать.

Замер на какое-то время и хозяин лесного дома, не ожидавший нашествия гостей. Потом молча подкинул топор в руке, размахнулся и… всадил его со звоном в притолоку над дверью. Собрав в гармошку крупных и мелких складок коричневую, дублёную кожу на лице, попытался изобразить приветливую улыбку. Эта потуга на доброжелательство ещё более напугала детей, заставив их попятиться.

- Чё это вы? Никак забоялись, ребятки? – елейно проворковал мужик. – Не боитесь, не надо: эт я за дровами собирался, топорик-то и прихватил. Распахиваю дверь – а здеся вы! Вот так чудо чудное! Проходите, проходите, не стойте в дверях… Тот, кто заблудился в лесу, всегда может рассчитывать на приют и ночлег в моём доме, но… Вот только не обессудьте – накормить не сможем, сами последний кусок доедаем…

Он посторонился, даже слегка склонился в приветственном поклоне – так-де он рад, счастлив и безоговорочно традиционно гостеприимен. Ну а как вы думали? Завсегда ж те, кто живёт в глуши лесной либо на выселках, рады гостям и приносимым ими вестям - скучно ведь в уединении, вот и привечают странников!..

Он приглашающе повёл рукой и ощерился, демонстрируя длинные, кривые зубы. Из тех, что остались.

- Мы… это… - Спальчик потёр вспотевшие ладони о куртку, - нам… того… В другой раз зайдём наверное…

- Абели! – воззвал мужик внутрь дома. – Посмотри, кто к нам пришёл! Да выйди, наконец, навстречу! Неужто все приличия позабыла в нашем убожестве?!

В проёме двери неуверенно возникла серая, согнутая недугами и невзгодами женщина с испуганным лицом. Она неотрывно смотрела не на гостей, а на мужа и комкала дрожащими руками передник, больше похожий на половую тряпку.

- Чего молчишь, дубина? – процедил он. – Видишь, детишки стесняются войти? Подсуетись, как хозяйка, развей их сомнения…

- Стесняются? – промямлила Абели и сжала комок фартука в руках.

Из-за её юбки выглянули заморенные детские мордашки. Подтянулись те, что постарше… Ганс напыжился, заметив среди них ровесницу; та, перехватив его взгляд, покраснела и опустила ресницы. А у остальных как-то сразу отлегло: наличие в доме женщины и детей, даже при столь неприятного вида хозяине, сразу как-то рассеивало страхи. Ну а вид… Да что, собственно, такое вид? Всего лишь оболочка, которая часто не соответствует содержанию – так ведь? – подумали гости и смело шагнули через порог.

Глава 23

- Чего они нас в такую рань уложили? – вздыхал Спальчик в сотый раз переворачиваясь с боку на бок. – Смеркаться только зачало…

- Потому что, - зевнула Кира, - когда спишь, меньше хочется есть…

- Может, - буркнул мальчишка, - когда спишь, оно и так. Тока ты ещё сначала попробуй заснуть, когда желудок сводит от голода…

В комнатке без окон, куда их поселили, было тесно, темно и душно. Гостей уложили вповалку на солому, где они и маялись, урча животами в ожидании спасительного сна. Младшие уже, правда, сопели, но Спальчика словно бес под хвост толкал – он всё кружился, ёрзал, душераздирающе вздыхал, тем самым мешая забыться и остальным.

- Уймёшься ты или нет, чёртов клоп? – пнул его сердитый Ганс.

- Хоть бы корочку хлеба сейчас, - проныл недорослик, – хоть бы напёрсточек молока… Эй! – он потряс за плечо Киру, - помнишь, какая объедаловка у госпожи феи была? Там бы сейчас оказаться! Уж я бы не отступил, как в прошлый раз, от второй курицы – я б щас десяток, наверное, смолотил!..

- Да отстань ты! – Кира дёрнула плечом. – Только растравляешь сильней! Спи уже…

Спальчик покряхтел, поворочался и сел:

- Знаешь, что я тебе скажу – есть у них харчи! Наверняка! Обдурили нас, спать отправили, а сами лопают сейчас тайком – провалиться мне на этом месте!

- Ну и что? – подал голос Фриц. – Нам-то что с того? Раз не угостили, стал быть не хотят. Не силой же мы у них отбирать станем…

Неугомонный Спальчик не внял железной логике младшего брата, напротив: поднявшись на четвереньки, он быстро пошуршал к дверям, приложил к доскам ухо, прислушался…

- Может, и не станем, - раздался его свистящий шёпот. – Только проверить не мешало бы: и ихнюю честность, и ихнюю кладовую… - дверь, не скрипнув, подалась под его рукой. – Я щас…

- Куда?! – подскочила Кира. – Назад, дурак!

Но дурака уже и след простыл. Только стукнула тихонько притворённая дверь.

Уже свыкшимися с темнотой глазами девушка различила силуэты двух старших братьев: они тоже сели в своём соломенном ложе, напряжённо прислушиваясь.

- Принесёт он сейчас нам неприятности на хвосте, - пообещал Ганс.

- Или чего-нибудь пожрать, - предположил более оптимистично настроенный Фриц.

Но Спальчик не принёс ни того, ни другого. Он принёс третье.

Вернувшись минут через пять, он торопливо проскользнул в дверь, упал на четвереньки и споро пополз к той стене, под которой устроилась на ночлег фройлян коровница – единственный взрослый человек в их компании. В темноте он наступил на неё коленом, Кира зашипела и махнула рукой с целью подзатыльника, но цели не достигла – Спальчик резво склонился к её лицу и жарко, возбуждённо дыша, проговорил, захлёбываясь словами:

- Надо быстро сматываться отсюда!

- Что? – выдохнул Ганс.

- Что слышал!

- И как? Из этой нашей кладовки к выходу можно попасть только через большую комнату, где они все толкутся!.. Или там сейчас нет никого?

- Есть! Хозяин и хозяйка… Сидят, шепчутся. И я слышал о чём!

- Спальчик, - Кира почувствовала, как у неё в животе противно засвербела тревога, - что случилось?

- Сам святой Михаил отправил меня в этот час на поиски колбасы – вот что случилось! – дрожащим шёпотом выдал осенённый благодатью промышлятель провианта.

- Ну? – нетерпеливо пихнул его старший брат. – Что ты узнал?

- То, что колбасы у них и вправду нет. Но скоро будет! – он сглотнул. - Из нас. Это семейка людоедов!

Фриц тихонько вскрикнул и тут же зажал себе рот рукой.

- Они выжидают, пока мы все заснём, чтоб перерезать! Как овец – без лишнего шума и пыли…

- О боже…

На Киру обрушился внезапный ужас – новое, непривычное для неё ощущение; ощущение суперадреналиновое - за которым её современники ходят в кино на кровавые триллеры и тянущие жилы саспенсы. Под хруст попкорна и завывание стереозвука люди получают за свои деньги небольшую порцию безопасного пугания и, довольные, возвращаются к своей повседневной пресной суете. А вот Кире подфартило больше: леденящий душу страх ей пришлось испытывать не в кресле наблюдателя в уютном зале кинотеатра, а внутри самого киношного кошмара, вдруг ставшего почему-то явью.

Как всякое испытываемое вновь переживание, ужас почти оглушил её, обездвижил…

- Эй! – тормошили её испуганные мальчишки. – Что делать? Что будем делать?

- Что делать… - повторяла она примороженными губами.

Отчаявшись, недорослик плюхнулся на зад и обхватил голову руками:

- Дурацкая, - проныл он, - глупая, дурацкая коровница!

Посреди всеобщей растерянности самым стрессоустойчивым оказался Ганс. Он с усилием потёр лоб кулаком…

- Вы заметили, - выговорил он неуверенно, соображая на ходу, - что когда хозяин разводил нас и своих дочерей на ночлег, то спальня девочек оказалась напротив нашей?

Никто ему не ответил. Чем подобная информация может им сейчас помочь?

- Я… это… случайно заглянул туда… Там, короче, есть окно.

Слушатели напряглись, пытаясь додумать рождающийся план побега. Никому и в голову не пришло подколоть Ганса насчёт повышенного интереса к наличию окон в девчачьей спальне – если выберутся отсюда живыми, тогда уж понасмешничают вволю! А пока…

- Ты намекаешь, - подхватил Спальчик, - что нам нужно тихо прошмыгнуть в комнату напротив и…

- И эти девки поднимут такой визг, что не только папенька-людоед, все лесные оборотни сбегутся, - покачал головой Фриц.

- Ну уж! – подскочил на четвереньки недорослик, вновь обретая деловитость. – Предоставьте это мне! – он быстро шурша соломой, как заправский Маугли, добежал на карачках до двери, поднялся… приоткрыл… выглянул…

В торце маленького коридорчика светился рыжим, тревожным светом огонь очага сквозь линялую замызганную занавеску на дверном проёме: там выход на вожделенную волю сторожили гостеприимные хозяева. Спальчик вздохнул, отвёл взгляд от завораживающего света и уставился на дверь напротив. Скользнул к ней неслышно, надавил плечом… Ещё раз… Дверь не подавалась.

Он сунул голову обратно в кладовку:

- Ганс! Иди скорей!

Брат поспешил на зов. Пошептавшись, они снова подошли к запертой двери. Ганс тихонько поскрёбся… Как ни странно, но ему тут же ответил, будто дожидался, тихий голос:

- Кто здесь?

- Агнес, - прошептал он. – Это я, Ганс.

Молчание.

- Хотел увидеть тебя… Ты… короче: ты умеешь целоваться, как взрослая?

После недолгой паузы, показавшейся пленникам вечностью, тихонько щёлкнула задвижка. Дверь приоткрылась, пустив в коридор полоску лунного света…

- А ты? – спросили из-за двери юного ловеласа.

Но ответить тот не успел – его оттеснил проворный младшенький:

- Агнес, - сказал он и приложил палец к губам, - твой отец почему-то велел нам поменяться комнатами. Я щас до ветру ходил – он сидит за столом мрачный такой, топориком поигрывает… Грит: поди к девчёнкам, пусть они вам, как гостям, комнату свою уступят, а то в той кладовке, куда вас старуха моя определила, такие потёмки – мне, грит, ни черта не видать!.. Не знаешь, кстати, чего ему должно быть видно в нашей кладовке?

Девочка угнулась и медленно покачала головой.

- Да! Он ещё сказал: тихо и быстро! Что за спешка, не знаешь?

Агес сжала худые кулачки, не поднимая глаз, снова помотала головой. И не двинулась с места.

Повисло молчание.

- Ну? – не выдержал Спальчик. – Если не веришь мне, поди переспроси отца!

Девочка вздрогнула:

- Нет-нет! Я поняла. Сейчас…

Она проворно растолкала пришибленных и тихих, как мыши, сестёр, спавших на одной огромной кровати. Привыкшие казаться незаметными и не издавать звуков, они бесшумно прошмыгнули в кладовку.

Сонных мальчишек старшие впихнули в девичью спальню. Киру, всё ещё пребывающую в столбняке, тоже.

Перед тем, как прикрыть дверь и задвинуть щеколду, Спальчик бросил быстрый взгляд на старую ветошь, отделяющую комнату с очагом от коридорчика. От их передвижений, открывания и закрывания дверей, она предательски колыхнулась… Людоед зашёлся сухим кашлем. Что-то громыхнуло…

- Тише ты, старая кляча! – буркнул хозяин. – Перебудишь всех! Этак нам до утра тут сидеть придётся, выжидая… Впрочем… на кой чёрт выжидать? Начну, пожалуй, помолясь… - что-то звякнуло, лязгнуло, громыхнул отодвигаемый табурет. – Даже если и не все заснули – не справлюсь я что ли с детьми?Главное, со старших начать…

Быстро заперев дверь, дрожа от страха и возбуждения, недорослик кинулся к окошку, раму которого уже лихорадочно дёргал Ганс.

- Давай! Быстрее же!

- Заело, чёрт! Не открывали они его что ли никогда…

- Что с этой делать? – бросил Спальчик в сторону Киры. – Её как приморозило… На себе ж не потащим! У нас и так малышни куча!

- Я однажды видел, - отозвался Фриц, с беспокойством поглядывая на безуспешные попытки по открыванию окна, - как дядька Гоц усмирял припадок у своей снохи Вилды. Помнишь, у неё мужик в город на заработки ушёл да так опосля и не вернулся? А староста у ней за мужнины долги корову забрал. Ну и как уводили, значиться, животину, Вилда и затеялась – то хохотать, то рыдать, то на землю падать, то волосы на голове рвать…

- Короче!

- Короче, он ей леща здоровенного влупил, а после водой колодезной из ведра окатил и говорит: ты, говорит, баба, вместо того, чтобы голосить…

Не дослушав, Спальчик схватил с умывальника большой глиняный кувшин, вскочил на лавку и опрокинул его на голову, впавшей в сомнамбулизм коровницы.

Кира хрюкнула, захлебнувшись от неожиданности, вскинула к лицу руки с растопыренными пальцами…

- Я тебя прибью, коротышка, - пообещала она, смахивая воду с лица и приглаживая мокрые волосы.

- Ага, - удовлетворённо констатировал коротышка, спрыгнул с лавки и быстро обернулся в сторону раздавшегося наконец со стороны окна характерного скрежета и дребезжания – рама подалась. – Пошли дела потихоньку…

Фриц живо перемахнул через подоконник, огляделся впотьмах:

- Давай!

Ганс торопливо и не очень бережно перекидал ему ойкающих младших…

- Кажется, идёт! – прошипел Спальчик, отлепляя ухо от двери и в ужасе тараща блестящие в лунном свете глаза.

- Сюда? – предобморочным голосом осведомилась Кира, чувствуя, как отнимаются ноги.

- Туда, дура! Мы же в комнате его дочерей! Но всё равно лучше не мешкать…

Полностью солидарный с братом в этом вопросе Ганс немедленно вывалился наружу…

- Как дочерей? Его дочерей? Но он ведь… сейчас их… О боже!

Спальчик с непредполагаемой в нём силой пихнул Киру в спину – она, спотыкаясь, пролетела к окну и грохнулась грудью на подоконник. Ганс ухватил её за предплечья и выволок в ночь. Следом на неё свалился недорослик. Тут же подскочил и, схватив коровницу за руку, поволок следом за братьями, бегущими во всю прыть через ярко освещённую луной просеку.

- Как вы могли? Зачем так? – в ужасе твердила Кира, увлекаемая своим буксировщиком к спасительной черноте леса. – Боже… Впрочем, да: в сказке ведь так и было – он поменялся местами… или чем там он поменялся… ох, не припомню…и… людоед по ошибке зарезал своих… - она вырвала руку.– Да вы что! Так нельзя!

- Нет? – разъярился Спальчик. – А как можно? Покажи-ка нам, дуракам! А ещё лучше – людоеду вернись объясни! Ну? Что стала?

Кира, дрожа, словно в лихорадке, заозиралась по сторонам. Что можно сделать, когда с минуты на минуту мирное стрекотание сверчков в ночи прорежет детский крик, полный ужаса и боли?... А его всё нет… Нет и нет…

Бум! Звук хлопнувшей двери полоснул по натянутым нервам беглецов острым ножом. Спальчик, шарахнувшись пугливым зверьком, дунул вслед за братьями – только пятки сверкнули. Кира застыла на месте, уставившись на выбеленное лунным светом крыльцо.

Из двери выползла, пошатываясь, словно пьяная, жена людоеда. Она с усилием сжимала ладонями уши, готовясь и боясь услышать крики своих гостей. И, видимо, даже не предполагая, что кричать сейчас будут вовсе не они…

Не успев обдумать и взвесить свои действия, Кира бросилась к ней. Подлетев вихрем, схватила за локоть. Женщина вскрикнула и шарахнулась от неведомой опасности, налетевшей на неё из темноты.

- Слушай сюда! – грубо дёрнуло её за руку ночное явление. – Беги сейчас очень быстро! Попытайся, если успеешь, остановить его – пока он не убил всех твоих дочерей!

Встрёпанная девушка, которую сегодня пустили переночевать, резко оттолкнула хозяйку и припустила к лесу. Ударившись спиной о доски двери, женщина попыталась очухаться от внезапности и осознать смысл услышанного. А когда осознала…

Кира, на бешеной скорости летящая через лунный прогал, услышала несущийся ей вдогонку звериный вой самки, пронзённой в самое сердце страшным осознанием происходящего.

«Надеюсь, она успеет…» - мелькнула мысль прежде, чем на крыльях страха беглая коровница влетела под чёрную сень леса…

Глава 24

По сравнению с открытой поляной под густыми кронами деревьев царила такая чёрная чернота – хоть глаз выколи: свет луны не пробивал дремучий купол из веток и листьев…

Несколько раз запнувшись и получив хлёсткой веткой по лицу, Кира вынуждена была, дабы не покалечиться, замедлиться, а после и вовсе перейти на осторожный шаг. Стало ещё страшнее… Адреналин стучал в ушах, требуя спасаться бегством, а она волоклась в непроглядном мраке, словно неживая, выставив руки вперёд и вздрагивая при каждом шорохе. Треснула ветка – внутри всё сжалось и обрушилось куда-то к пяткам… Ах, это же под моей ногой!.. Шорох слева – сердце подскочило и забилось в горле, пульсируя влажным, душащим комком… Блин, это всего лишь ночная птица!..

Так невозможно.

Кира остановилась, вжалась спиной в ближайшее дерево и принялась усиленно пялить глаза в кромешную тьму. Страх погони, невидимого, крадущегося людоеда с топором, обагрённого ещё тёплой кровью бедных девочек, сводил её с ума. Вот! Здесь он, здесь, за той сосной! – безошибочно настигающий её по резкому, мускусному запаху ужаса, источаемому вместе с холодным потом, бегущим по спине и вискам…

Что делать?

Безумие бежать сейчас в лесную чащу, рискуя заблудиться и погибнуть, блуждая без дорог и надежды их отыскать. Но ещё большим безумием казалось остаться на месте, вблизи просеки, до утра, чтобы по свету выйти на знакомую тропку. От одной только мысли затаиться здесь на всю ночь Киру начинала бить крупная дрожь, побуждая непослушные ноги немедленно сорваться с места и бежать, бежать, бежать! Неважно куда и неважно с какими последствиями – лишь бы подальше отсюда.

Разыгравшееся воображение услужливо подсовывало картинки людоедовой мести: да, если он их сейчас догонит – не просто зарежет, в фарш порубает, особенно если… если… успел своих…

Кира резко потрясла головой, отгоняя жуткие картины.

Где же пацаны? Растерялись мы с ними, жаль… Они хоть, конечно, и соплезвоны, и дурачьё бесполезное, а всё же – от людоеда бежать вместе веселее, чем… Что это? Что за шорох? Как будто сучья потрескивают под чьей-то ногой?

Подхваченная необоримой жутью, Кира сорвалась с места и побежала – оступаясь, падая, цепляясь за ветки… КПД её движения был так себе, конечно: шуму много, толку мало. Но что поделаешь: смертельно напуганный человек, подгоняемый реальной опасностью, редко мыслит разумно. И вообще мыслит…

Барахтанье в лесной чащобе лишило её остатков сил. Задыхаясь, девушка схватилась рукой за ветку, другой – за бок, в который будто раскалённую спицу втыкали. Повиснув на ветке-держалке, она дышала шумно и хрипло, втягивая пересохшим горлом воздух с усилием кузнечных мехов.

- Фройлян! – её дёрнули за подол платья.

Кира взвизгнула.

- Тихо! Тихо! – заполошно зашипел знакомый голос. - Это я, Ганс!

Фройлян перевела дыхание и сглотнула.

- Где вы? – она наклонилась, потом опустилась на колени.

- Здесь! – откликнулись снизу. – Тут склон ямы какой-то… Залегли мы тут покамест.

- Зачем?! Дурачьё! Выбирайтесь немедленно и бежим отсюда – как можно скорее и как можно дальше!

- Мы не можем, - узнала Кира голос Фрица. – Спальчика ждём…

- Спальчика? – что-то не нравилась ей эта новость. – А он куда делся?

- Он вернулся в логово людоеда.

- Что?! Твою ж налево!.. Да вылезьте кто-нибудь из этой ямы! Такое ощущение, что мне вещают из могилы…

Под ногами у неё зашебуршало, и перед глазами материализовалась едва различимая тень.

- Ганс, ты?

Они сидели друг напротив друга, воткнув коленки в мягкий мох и шептали, максимально понизив голос:

- Что за нафиг? Зачем он вернулся?

- Пока мы бежали через просеку, он заприметил в углу её, прям по-над кромкой леса, крышу старого замшелого подвала. Вот и втемяшилось ему в голову, что это, вроде, и есть тайный людоедов схрон с припасами…

- Чёртов обжора!..

- Я ему: а вдруг там ледник с расчленёнными трупами? А он: если б у него на леднике трупы лежали, он бы не задумал нас резать. А я ему: а про запас? А он: ты поглянь, говорит, какие они все голодные – не, нет у них мяса, максимум - картоха… А я: а чего ж они голодные, коли у них подвал с харчами? А он: потому что людоед – тот ещё сквалыга, от домочадцев, говорит, картоху скрывает, сам по ночам ходит жрать в подвал!..

- Что за бред!

- Да с ним спорить бесполезно, ты ж знаешь, фройлян! Коли вбил себе чего в голову, так её хоть расшиби!

- И он пошёл проверять тот подвал?

- А как же! Велел его тут дожидаться…

Кира тихонько застонала. К чему это сумасбродство? Зачем он туда попёрся? Разве нормальному, вменяемому человеку могло бы прийти такое в голову! Бежать в дом к разъярённому маньяку, от которого только что еле ноги унесли, потому как, видите ли, этому гедонисту поужинать приспичило не ко времени! Пороть его, придурка малолетнего, некому! Да, некому, увы… Папаня с маманей – две кукушки – благополучно самоустранились… Бедный Спальчик… Ну что теперь делать?

- Что теперь делать? – повторила она вслух.

Ганс промолчал. Возможно, он пожал плечами, но в темноте этого, конечно, было не видно…

----------------------------------------------

Кира вздрогнула и очнулась.

«Я что, спала? – она резко села и огляделась. – Заснула в этой яме? Ну да, в ней… Сползла сюда вслед за Гансом дожидаться Спальчика с картохой и…»

Яма походила на старый выворотень, размытый дождями и талыми водами. Им, видимо, и являлась. По её неровным склонам, в разных живописных позах сопели уже почти различимые силуэты мальчишек.

Кира протёрла глаза и посмотрела на свою руку, покрутила перед глазами, растопырив пальцы – видать… Рассвет, должно быть, на подходе. А Спальчик, собачий сын, до сих пор не вернулся…

Легко прошуршав осыпающейся землёй, девушка выбралась из ямы.

«Что ж с тобой, с дураком, случилось? – подумала она и осторожно оглядела замершие в предрассветной неподвижности серые кущи. – Неужто попался в лапы этого жуткого маньяка и поплатился за своё неуёмное любопытство? Бедный ребёнок… - в груди что-то непривычно сжалось. – Да какая мне, собственно, разница? – удивилась она своей реакции. – Тут самой бы ноги унести, а я жалкую о мелком, сопливом, досужем, малознакомом чуваке! Который, кроме раздражения, никаких чувств более не вызывает! Сам же нарвался – ну и поделом!..»

Чуждая бесполезному состраданию и сопливым сантиментам, во всём руководствующаяся лишь доводами приобретаемых выгод, успешная карьеристка и хозяйка жизни Кира Волошкина подтянула корсаж, подоткнула юбки и, стараясь ступать как можно тише, направилась в ту сторону, откуда, предположительно, ночью так суматошно бежала.

«Зачем я туда иду? – дивилась она своему порыву, каждый десяток шагов останавливаясь и прислушиваясь к недвижимой лесной тишине. – Может, я сошла с ума? Может, жажду увидеть, как счастливое семейство людоедов во дворе дома освежёвывает тушку бедного ребёнка?.. Или планирую забраться в подвал и на закорках выволочь оттуда этого свинтуса, обожравшегося до степени безразличной неподвижности? Зачем я иду туда? Какой план?»

Плана не было. Не было даже предположений о дальнейших действиях. И не на один из поставленных самой себе вопросов она ответить не могла. Не видела ни капли разумности в своих опасных действиях и, тем не менее, не останавливалась. И не поворачивала назад.

«Точно – сошла с ума, - констатировала она с лёгкой отстранённостью. – Хорошо, что из моих знакомых – я имею в виду, из прежней жизни – об этом никто не узнает. И, слава Ктулху, никто из них не увидит меня сейчас – в убожестве замызганной наружности и позоре посетившего меня идиотизма…»

Наткнулась она на него так внезапно – практически налетела – что от неожиданности сердце оборвалось, а после затрепыхалось заполошно где-то в животе.

Спальчик тоже испугался. И первым инстинктивным движением прикрыл пузом мешок, в котором до сих пор самозабвенно рылся.

- А это ты… - сказал он, различив в утренней серости знакомое обличье.

Он слегка ослабил страстные объятия с мешком и торопливо, воровато оглядываясь, затянул на нём завязки.

- Ты глянь, живой и невридимый, - хмыкнула Кира. – А я уж думала – конец любопытной проныре, отпрыгался… Нашёл что ли картоху?

- Не, - Спальчик нервно почухался. – А братья где?

- Там же, где ты их оставил. Ждут возвращения блудного родственничка…

- А ты чего не ждёшь?

- А я, с дура ума, искать тебя пошла. Думала, может, распёрло пацанчика от обжорства, в подвальную дверь обратно пролезть не может…

Спальчик дёрнул губами в вечных болячках, неуклюже сложив их в кривую усмешку.

«Странный он какой-то, - подумала Кира, приглядываясь к мальчишке внимательней. – Впрочем, после ночи, проведённой в подвале людоеда, было бы странно, если бы он был не странный…»

- Может, - сказала она вслух, - пора уже покинуть эти благословенные места? Никак не проходит зуд в пятках со вчерашнего вечера – так и хочется бежать…

- А?

- Да что с тобой?! Очнись, эй!

- Бежать? Да, надо бежать, - согласился он и напрягся, вцепившись в мешок. – Ты иди, фройлян, я догоню…

Кира подошла вплотную и склонилась над ним, пристально уставившись в бледное лицо:

- Что у тебя в мешке?

- У меня?! В каком мешке? А, в этом? Ничего… А что?

- Дурак! – прошипела Кира. – Признавайся немедленно – что натворил? Чего такого спёр - даже сказать боишься?

- Прям сразу спёр! – возмутился Спальчик. – Взял, а не спёр… Между прочим – обещанное! Самой госпожой феей!

- Чего-чего?

- Она как сказала? – мальчишка подскочил на ноги и принял воинственную позу. – Она сказала: не успеет дважды встать солнце, как желание твоё исполнится! – под влиянием сиюминутного хвастливого порыва он раздёрнул горловину мешка и заботливо разложил ткань вокруг кубышки. После опустился на колени и благоговейно, осторожно потянул вверх деревянную затычку. Из широкого кубышкиного устья на Киру сверкнуло немеркнущее золото.

- Это я нашёл в подвале, куда за харчами полез. Харчей там не оказалось, зато… Я так хотел есть, так тщательно всё обшаривал и… вот…

- Стало быть, - протянула Кира, не в силах отвести взгляд от призрачного медового сияния, - ты теперь богат, как и мечтал. Разбогател, обокрав людоеда и его умирающую от голода семью… Очень мило… - она хихикнула. – Вот так Бригитта! Чёртова сучка! Интересно, она все желания исполняет таким образом, чтоб потом больше ничего желать не захотелось?.. - сердито вопросила она верхушки деревьев на посветлевшем небе. Те не ответили – видимо, были с ведьмой заодно…

- Знаешь, - шмыгнул носом недорослик, - мешок очень тяжёлый… Я уж сколько его волоку… А надо ж ещё с осторожностью, чтоб этот не услышал – вдруг поблизости рыскает…

Да уж… Кира поёжилась: ей тоже было совсем неуютно стоять здесь вот так, во весь рост, среди всё более бледнеющих ночных теней, вздрагивая от каждого шороха и зябко поводя плечами, дабы стряхнуть параноидальное ощущение чьего-то недоброго взгляда.

- А это что? – она непроизвольно понизила голос до шёпота и, присев на корточки у мешка, потянулась к нему рукой.

Новоявленный собственник среагировал мгновенно, вцепившись в её запястье с неожиданной, почти мужской силой. Кира ойкнула. Спальчик, сам испугавшись своего порыва, отпрянул.

- Спасибо, - девушка потёрла руку, - что не укусил… Не покушаюсь я на твоё золото, куркуль! Вот это что? Сапоги?

- Это… - мальчишка приподнял за голенище старый потрёпанный ботфорт. – Так целые ж совсем, чего добру пропадать – прихватил до кучи…

- Кажется, - Кира покрутила в руках второй, - ты прихватил до кучи вторую часть своего заветного желания. Если мне память не изменяет, то… это сапоги-скороходы.

Память ей не изменяла, даже напротив - услужливо подсунула внутреннему взору картинку из детской книжки: Мальчика-Спальчика, натягивающего на босые ноги живописные сапоги с большими пряжками.

- Ну да, так и есть, - молвила она задумчиво, - в классических источниках Спальчик стянул у людоеда не только золото, но и волшебные сапоги, благодаря которым поступил на службу к королю…

Она снова передёрнула плечами, пытаясь стряхнуть ощущение пристального, навязчивого взгляда, и решительно засобиралась:

- Слушай, давай мотать отсюда! Да побыстрее! Ну! Чего застыл?

Спальчик, остолбенев, в немом ужасе смотрел ей за спину.

- Вот вы где, родимые, - проскрипел оттуда ласковый голос. – Вот она моя гусятинка парная-разварная…

Кира обернулась…

- Вот вы где, глупое, жадное, безмозглое ворьё! – гостеприимный хозяин лесного дома стоял с топором в руке всего в десятке шагов. И не торопился: теперь-то перевес на его стороне – девчонка и ребёнок, обманувшие и ограбившие Жана-кровавого мясника, от него не уйдут. О да… И не таких учили…

И он медленно, расставив руки и чуть склонившись вперёд, похахатывая в предвкушении упоения страхом загнанной беззащитной дичи, двинулся вперёд…

- Надевай сапоги, - прошептала Кира одними губами. – Быстро…

Сообразительный мальчишка не стал себя упрашивать. Дрожащими руками он натянул обувку на грязные пятки и - был таков! Только вихрь, им оставленный, мотнул тонкой осиновой порослью, крутнул лесным мусором и… отшвырнул людоеда, приложив его спиной о крепкий дуб. Топор отлетел прочь, сверкнув отточенным, острым, как бритва, лезвием, в первом утреннем луче, неожиданно ворвавшемся в сонный лес сквозь случайную лазейку меж стволов деревьев.

А Людоед, стёкши по стволу на землю, хыкнул как-то придушенно и беспорядочно завозил руками и ногами по земле, словно перевёрнутый на спину жук.

Кира быстро огляделась: ни Спальчика, ни сапог, ни – конечно же! – мешка с золотом. А этот малявка не промах, своего не упустит…

Под дубом кряхтел контуженный маньяк, стремясь подняться на четвереньки…

Изо всех сил сжав кулаки – так, что местами обломанные, местами отросшие ногти впились в ладони – Кира бросилась к упавшего топору. Схватив его и раскрутившись вокруг себя, она запулила страшное оружие так далеко в чащу, насколько хватало силы инерции. А после – бросилась бежать.

Куда? Этот вопрос у неё почему-то даже не возник. Она неслась со всех ног – откуда только прыть взялась? – к оплывшему выворотню, где дожидались своего многомудрого братца и взрослую фройлян голодные, брошенные, напуганные дети.

- Ганс! – просвистела она лёгкими, падая грудью на край ямы. – Живо! Детей… выволакиваем и… бе…жим… отсюда!..

Мальчишки, привыкшие за последнее время не задавать лишних вопросов, побросали наверх младших, выбрались сами и, волоча их за руки – сонных и перепуганных – ломанулись куда глаза глядят.

- Стойте! – Кира дышала тяжело, в груди горело и посвистывало. – Пока мы окончательно не заблудились… Кажется, - она махнула рукой – тропа должна быть в той стороне…

Ганс, не возражая, послушно развернул своих гавриков в указанном направлении и ломанулся сквозь кущи, прокладывая дорогу.

Глава 25

Как ярок лунный свет! В его лучах

Порхают и резвятся мотыльки!

Немного им осталось.

Там же.

В лесу кто-то плакал.

Жалобно, тоненько, нудно – видимо, давно. Казалось, что и сам плакальщик задолбался извлекать из себя звуки и слёзы, но упорно пыжился. Как ребёнок, которому уже не плачется, но поскольку вожделенного чупа-чупса добиться так и не удалось, он продолжает выдавливать из себя неубедительные рыдания.

Кира потёрла виски пальцами – от голода, пережитых волнений и жары болела голова.

- Ганс! – она толкнула спящего подростка. – Ганс, проснись!

Тот заморгал недоумённо совсем детскими спросонья глазами.

- Слышишь?

Мальчишка приподнялся на локтях, ещё не до конца очнувшись от полуденного сна и не совсем уразумев чего от него требуется…

… Беглецы успели уйти далеко. Выбравшись из выворотня, достаточно быстро отыскали тропу. Но идти по ней в открытую остереглись: мучились, тащась по целине и кустам вдоль дороги, стараясь не терять её из виду, всё время высматривая в прогалах ветвей.

Поспешать по буеракам было тяжело даже взрослым, что уж говорить о малышах. Но страх – лучший погонщик, он пришпоривал их с силой объездчика диких мустангов. И людоедово меню, спасая свои маленькие жизни, неслось вперёд без жалоб, нытья и привалов.

Лишь ближе к полудню усталость, жажда и разморный зной доконали путников. Пошатываясь, с трудом переставляя ноги, они отыскали себе укромные заросли и попадали замертво. Кира осталась сторожить.

Она бы, конечно, тоже не прочь была отключиться на пару часов, но кого тогда ставить в караул? Ганса? Фрица? Не внушал ей их замученный вид уверенности в неусыпной бдительности. Именно поэтому, - сакцентировала она сердито для самой себя, - сторожить буду я! А вовсе не потому, что мне жаль противных спиногрызов…

Но и сама дала слабину, начав вскоре клевать носом. Пока не вывели её из тягостной дремоты заунывные, нескончаемые подвывания.

Ну что это за плач? Кто здесь ещё, кроме них, ошивается? А вдруг это… - ну, не людоед, конечно! – но… кто-то из его дочерей, к примеру? В качестве приманки? Фу, глупости! Если он шёл за ними всё это время, знает где они – к чему манок? Давно бы их порешил грубым образом, да и дело с концом…

Может, просто кто-то заблудился? А ты тут фантазируешь избыточно на людоедскую тему…

- Слышишь?

Ганс потряс головой, прогоняя сонный морок, прислушался… Посмотрел на Киру.

- Ну что? – спросила она, вновь потерев виски. – Тикаем? Или, наоборот, затаимся пока?

- Может, посмотрим для начала?

- Сбрендил? Мало тебе неприятностей? Сиди уж на месте, герой…

- А если это Спальчик?

Кира недоверчиво прислушалась.

- Да ну… Он что, умеет плакать?

Ганс, насупившись, подтянул ноги и сел.

- Ладно тебе, не агрись! – хмыкнула девушка. – Спальчик… Спальчик ваш давно королю реверансы отвешивает и кубышку свою у южного угла королевских конюшен прикапывает. У него ныне дела поважнее, чем по лесам с рыданиями блукать…

- А если это… - Ганс не договорил, но вдруг страстно возжелал, чтобы плач этот принадлежал… Агнес.

Как было бы здорово, если бы она сбежала из того жуткого дома, от своего страшного отца, а теперь сбилась с пути и плачет, одинокая и растерянная, от неизвестности и отчаяния. А тут вдруг – Ганс! Явится перед ней, словно сказочный спаситель, протянет руку и поведёт за собой…

Потом, конечно, он на ней непременно женится.

- Эй! – он вздрогнул и отшатнулся от щёлкнувших у него перед лицом пальцев коровницы. – О чём замечтался?

Мальчик вскочил на ноги и, осторожно раздвинув густое переплетение ветвей, шмыгнул в прогал:

- Я посмотрю!

Кира тоже подскочила и плюнула в сердцах себе под ноги – ну вот куда попёрся?! Плюхнулась решительно обратно на траву – а пускай! Пускай валит на все четыре стороны, ищет себе неприятностей на пятую точку!.. Задолбалась она уже с этими пацанами вожкаться – нанянчилась на всю оставшуюся жизнь… Слава богу, у неё детей нет и – самое главное – не будет! Она такое решение давно приняла. В контексте времени, как говорится. (Кира всегда старалась быть в контексте. И в тренде. А как иначе? Она ж не лохушка отсталая какая…) Дети – это обременение для свободной и весёлой жизни. А она и так у нас, увы, одна-единственная… К чему её отягощать лишними хлопотами, заботами и, как она успела теперь убедиться, жуткой нервотрёпкой и переживаниями?..

Снова вскочив на ноги и раздвинув ветви, убеждённая чайлдфри, беспокойно оглядела окрестности… Пусть идёт… пусть полюбопытствует… Если станет от того любопытства ещё на одного захребетника в стаде меньше – ей же легче!.. Да где же он?

Пропажа обнаружилась присевшей за кучей бурелома. Осторожно вытянув шею, Ганс пытался что-то рассмотреть поверх…

- Ну? – Кира, подоткнув юбки, на карачках подползла к разведчику.

- Девчонка какая-то, - прошептал тот. – Не знаю её… Вокруг, вроде, никого…

- Дай-ка!.. – Кира тоже осторожно вытянула шею, прищурилась…

Потом решительно и резко встала. Спокойно обойдя бурелом, направилась прямиком к плаксе, восседавшей на огромной, ярко-оранжевой тыкве.

- Наши приветствия, - сказала она, уперев руки в бока, - разудалой великосветской тусовщице!.. - Девушка подняла на неё красные опухшие глаза и просияла от счастья. - Как оно там, на балах? Тыква не жмёт?

Глава 26

Под восторженное щебетание Пепелюшки, выражавшей переполнявшую сердце радость от встречи со «своей дорогой подругой», её сдёрнули с тыквенного насеста и поспешно уволокли в дремучий схрон со спящими мальчишками.

При виде столь трогательной картины она всплеснула руками и умилилась почти до слёз, выступивших на непросохших ещё ресницах.

- Какие милые дети! Кто они, Вонючечка?

Ганс хрюкнул:

- Как она тебя назвала?

- Послушай, - Кира взяла дурёху за плечи, резко повернула к себе и произнесла медленно и раздельно, уставившись в васильковые безмятежные глаза суровым взором. – Ещё раз так меня назовёшь – отрежу язык и выкину собакам. Поняла?

Ух ты! Эта фройлян круто заворачивает! – одобрительно цокнул языком подросток. – Надо запомнить, как она сказала… И зыркнула ещё так – ваще отвал башки!..

- Меня зовут Кира. Ки-ра! Эти два слога помещаются в твоём мозжечке?

Пепелюшка растерянно кивнула.

- Вот и ладушки. Рассказывай давай как ты здесь оказалась? Почему не на балу в Колбаскове, в блеске и кружевах, а чёрт знает где, - она смерила девушку скептическим взглядом, - чёрт знает в чём…

- Ах, боже мой! – воскликнула Пепелюшка столь эмоционально, будто только этого вопроса и ждала. - Это ужасная, трагическая история! Что мне пришлось пережить, ты даже…

Кира громко шикнула:

- Будь добра, не верещи на весь лес! Потише… Чего ты там пережила?

- Вначале я пережила два чудесных вечера, - живо начала девчонка, устраиваясь поудобнее на траве и расправляя штопаные юбки. – Ах, дорогая Во… Кира! Бал был волшебен! А дворец! Сверкающий золотой лепниной, хрусталём и тысячами свечей! А какие экипажи останавливались у парадной лестницы! Какие блестящие дамы и благородные кавалеры поднимались по ней! – она вздохнула, погрузившись мысленным взором в потрясшие её картины. – Когда я только приехала на тыквокарете и всё это увидела, то немного оробела даже. Но потом опустила глаза на своё платье и чудесные туфельки, подаренный добрейшей тётушкой, и осознала, что робеть-то мне нечего – наряд мой был ничуть не хуже прочих! А, может быть, даже и лучше… В общем, я решилась и…

- Ты танцевала с принцем? – перебила её Кира, почуяв, что предыстория восторгов и впечатлений может растянуться надолго.

- О! – закатила восторженные очи Пепелюшка. – Он был самым красивым и статным молодым человеком в бальной зале! Да и во всём мире, я уверена, не найдётся ему равного! – она прижала руки к сердцу и мечтательно улыбнулась. – Когда я вошла, музыка внезапно смолкла – ну, так совпало, как раз закончился минуэт. Пары стали расходиться из центра залы, оставляя его наедине с моим взглядом… Вижу принца, как сейчас: в красном бархатном берете с пером, в красном же пурпуэне с большими такими – ну, ты знаешь? – такими буфами… Он смотрел на меня, я смотрела на него – и весь мир вокруг будто замер. Боже! Это было чудесное мгновение, я никогда его не забуду!..

Кира недоверчиво хмыкнула – что за романтические сопли! «Мир остановился», «он смотрел на меня, я смотрела на него» - фу! Подобные сентиментальные сентенции способны всерьёз выдавать только люди истерично-восторженно-невропатического склада – не иначе! Ну, как эта дурочка Пепелюшка…

- … Он медленно подошёл ко мне и молча протянул руку. Тут же зазвучала, поплыла, закружила нас волшебная музыка. И он был всё время танца так близко, Кира! Он касался моей руки!.. Но и когда танец кончился и принц любезно проводил меня к креслам, наше знакомство не оборвалось! На протяжении вечера он постоянно находил меня, угощал мороженым, смешил историями из жизни своих приятелей – мне показалось, отпущенное тётушкой время пролетело, как одно мгновение… Стрелки неумолимо двигались к двенадцати – ты ведь знаешь? не знаешь? – её волшебство должно было испариться с последним ударом часов… Ах, неужто она не могла добавить ещё пару часиков! Впрочем, вряд ли: тётушка старых правил, и считает, что девушкам неприлично задерживаться дольше… Вот и пришлось мне, улучив момент ближе к полуночи, сбежать, ни с кем не попрощавшись. Как же грустно было уходить из сказочного дворца, от милого принца, возвращаться в свою тёмную комнатку в мансарде! Утешало только то, что назавтра мне вновь было обещано продолжение праздника!..

- Ну и что же, - спросила Кира, - продолжение удалось?

Ей стало скучно. Слушать патетические восторги влюблённой девицы надоело, а продолжение истории ей и так было известно. С самого детства.

«Выходит, - подумала она, - нашу дурочку сейчас разыскивают герольды с хрустальной туфелькой и, по классике, должны найти. Может этот факт быть мне чем-нибудь полезен? Пристроиться покамест к сытой дворцовой жизни по блату?»

- … На следующий вечер тётушка сделала мне платье ещё более шикарное: вот тут кружево, вот тут золотая прошва, тут шитый шёлк, а здесь, на корсаже, бриллиантовый букетик подснежников – чудо, как хорош! И принц не мог меня не заметить. Он снова повёл меня танцевать, а потом… Потом мы вышли на балкон. Свежий ветерок овевал наши разгорячённые лица… Принц поинтересовался, кто меня сопровождает на балу. Я ответила, что приехала одна. Он удивился и предложил прогуляться по галерее. Мы гуляли, он насмешничал над придворными – очень остроумно! – а потом остановился у одной из дверей: сказал, что хочет показать мне свои покои. Как я могла не согласиться! Увидеть где и как он живёт, прикоснуться к вещам, которыми он пользуется – это ли не счастье?

Кира уныло подпёрла подбородок рукой. Посмотрела на крепко спящих детей, на Ганса, внимающего истории о сказочной великосветской жизни с открытым ртом, и зевнула.

- … В своей белой гостиной он усадил меня в обитое шёлком кресло, угостил бокалом пузыристого вина… забыла как называется… О! Это чудесный напиток! Я раньше пробовала только пиво – но это совсем не то! Это такое сладкое и… и…

- И оно ударило тебе в голову?

- Ну… - задумалась Пепелюшка, - разве что самую малость… Просто стало очень весело! А принц опустился у моих ног на персидский ковёр, потрогал мои туфельки. Какие чудесные, говорит. Сроду таких не видывал. И какие замечательные у вас, пани, чулочки – какой тонкой, ажурной работы! Даже у моей матушки таких нет!.. Представляешь, Кирочка, у самой королевы!! Он попросил разрешения рассмотреть чулочки, чуть приподняв подол платья – конечно, я позволила, разве мне жалко? Он провёл ладонью по моей ноге, оценивая насколько чулочный шёлк гладок, до самой коленки, приподнимая подол, и там наткнулся на край атласной нижней рубашки. Да! Тётушка всё продумала, не только верхнее платье! Эта рубашка была так затейливо отделана, что, естественно, он загорелся желанием рассмотреть её поподробнее…

«Так, - подумала Кира, с беспокойством уставившись на рассказчицу, - это что ещё за сказки старого эротомана? Что-то подобных подробностей я не припомню…»

- … Принц сказал, что мечтает увидеть, как вышит верх рубашки, и если бы я позволила ему слегка ослабить шнуровку корсажа, он взглянул бы только одним глазком на ворот…

- Скажи лучше сразу, - не выдержала наперстница, - как далеко у вас зашло изучение твоего нижнего белья?

- Что? А… При чём здесь… - зависла Пепелюшка, которой, видно, даже в голову не приходило рассматривать ситуации с этой точки зрения. – Нижнего белья?

Кира махнула рукой.

- Ладно. Что там с корсажем?

- А… ну, он только начал возиться со шнуровкой, как – о боже! – часы принялись бить полночь! Я совсем-совсем забыла о времени!

- И ты ударилась в бега?

- Конечно! Я бежала по галерее, потом через бальную залу, по лестнице и мысленно молила тётушку продлить волшебство, не дать мне оконфузиться перед благородным обществом и перед принцем. Что было бы, если бы он увидел меня в старом платье и рабочем чепце? Подумать страшно! Он ведь так восхищался и ценил мой наряд…

- Ага, - хмыкнула Кира, не удержавшись, - именно наряд!

- Но всё обошлось – я успела запрыгнуть в карету и погнала её наобум, куда глаза глядят. Очнулась только когда кончилась проезжая дорога, карета запрыгала по буеракам… Вокруг меня – чёрная чаща, а тыква… - голос рассказчицы дрогнул, - вдруг – чпок! снова стала тыквой. И осталась я дрожать и плакать посреди леса, пока вы не нашли меня…

- Ясно, - Кира потянулась. – Что ж, конец праздника закономерен: после разудалого веселья завсегда крепкое похмелье. Как возмездие за незаслуженную радость… Ганс! Буди пацанов. Пора выдвигаться. А то дождёмся, пожалуй, светлого часа – людоедова выздоровления…

Когда беглецы уже вновь шагали по лесной тропе, торопясь увеличить расстояние между собой и жутким ночным приключением, Кира, что-то вспомнив, окликнула Пепелюшку:

- Да, забыла спросить: ты туфельку-то успела потерять, как полагается, во время бегства?

- А откуда ты?.. Да, совсем вылетело из головы… В самом деле, убегая из дворца, я обронила туфельку. Но мне, конечно, было недосуг за ней возвращаться… Так жаль – она была премиленькой…

Киру ответ вполне удовлетворил.

-------------------------------------------------------------

- Ну когда уже мы придём? – ныла новая участница экспедиции, волоча ноги в старых пыльных башмаках. – Долго ещё? А куда мы… В ближайшую деревню? А это где? А попить у вас есть? Как же это вы пустились в путь и водой не запаслись?.. А кушать мы когда будем? В деревне? У вас там знакомые друзья, что ли? Скорей бы добраться до них…

Глядя на неё, захныкали и малыши. Ганс хмурился. Фриц тащил на закорках самого младшего, и ноги его уже заплетались…

Кира почувствовала, что ещё немного и сама взвоет – она смертельно устала, и морально и физически. Её мучил голод, язык распух от жажды, ноги отказывались идти…

Она плюхнулась задом на высокую обочину, подав тем самым знак к привалу. Спутники повалились, как придётся – измученные и молчаливые.

- Нету у нас, - сказала она хрипло, едва разлепляя сухие губы, - никаких «знакомых друзей» в деревне. И самой деревни тоже, может быть, и нет вовсе. Приготовься к тому, что есть сегодня мы вряд ли будем…

Пепелюшка опустилась рядом. А потом упала на спину, раскинув руки.

- На балу надо было наедаться впрок, вместо того, чтобы с принцем по галереям зажиматься…

- Как ты думаешь, Кирочка, - голубые глаза мечтательносмотрели в голубое небо, румяные губы улыбались. – Он ведь найдёт меня? И женится на мне?

- Стопудово, - подтвердила Кира, ничуть не кривя душой, и тоже рухнула спиной в траву.

- Чудесно! – прошептала влюблённая.

- Ну да, - вяло пробормотала всезнающая пифия, - для романтической сказки пожалуй что и чудесно. Вопрос в том, насколько чудесно будет жить с этим любителем полапать наивных дурочек за коленки… Чулочки ему, блин, носочки-тапочки… Видали мы таких хлыщей в ассортименте…

Глаза её непреодолимо слипались. Но Кира невероятным усилием воли их открывала вновь и вновь – блым-блым, хлоп-хлоп… Спать нельзя… Надо вставать и идти... Причём… как можно… быстрее… и как можно… дальше…

На лицо упала тень. Ресницы тяжело поползли вверх, подтягивая за собой чугунные веки, открывая покрасневшие мутные глаза… И замерли. Задержав взгляд на обладателе тени. На довольной, счастливой, радостно пыхтящей морде с ярко-розовым языком, болтающимся прямо над Кириным лицом.

- А, - сказала она и отпихнула радостную морду от лица, - явился – не запылился…

Пепелюшка села:

- Ой! Собачечка пришёл! Такой же ты хорошенький! – она накинулась на Сырника с ласками, принялась трепать его за уши и гладить по голове. – Такой умный! Сам нас нашёл! А хозяйка твоя сказала, что ты потерялся…

Валяющийся неподалёку Ганс лениво повернул голову:

- Это та самая собака, что ли? Я думал, её Рупрехт ещё тогда сожрал… Разве нет?

- Сожрёшь его, как же… - фыркнула фройлян. – Он при первых признаках опасности благополучно испаряется, как чудное виденье… Его нерушимое собачье кредо – каждый должен сам обеспечивать собственную безопасность.

Ганс, приподнявшись на локте, потянулся рукой к Сырнику, почесал ему за ухом:

- Так ты, розовоносый, оказывается предатель… Зачем тебе такая собака, фройлян?

Кира вновь устало прикрыла веки:

- Ну, прям уж таки и предатель… Что за идеологический пафос? Просто… ну… он умеет лавировать в бурных водах жизненных коллизий. Это умение, кстати, весьма ценится в бизнес-сообществе, и является непременным атрибутом людей успешных… Ну, кстати, и псов, должно быть, тоже…

- А, - Ганс задумался. – Понятно. Он, значит, умеет лавировать в бурных водах, а, предположим, другие собаки из его стаи не умеют… Вот, предположим, бегут они все вместе, смотрят – Рупрехт! Этот, значит, по-пыренькому славировал, а другие пусть себе погибают?

- Так устроена жизнь - ты что, не понимаешь? Естественный отбор. Если они не умеют – значит, отбегали своё. Туда им, впрочем, и дорога, слабакам…

Ганс снова подумал, переваривая поучения многомудрой фройлян.

- То есть, получается, слабаков можно в расход? То есть, - он сосредоточенно почесал маковку, - если бы мы с Фрицем ночью славировали, а мелочь бросили в яме, то считались бы успешными людьми?

- Э-э-э…

- Да прекратите же! – возмутилась Пепелюшка, не переставая выглаживать и тормошить блудного пса. – Прекратите обзываться на нашего пушистика – никакой он не предатель! И никуда не сбегает! Просто пошёл в лес, задумался и… потерялся! Так ведь, собачечка?

Собачечка, окончательно сомлевшая от столь бурного ласкательного натиска, блаженно что-то проурчала и рухнула набок, задрав ноги и подставляя под чесание пузо.

- И, кстати, где этот чудесный огромный медведь, что ходил с нами к тётушке?

- Медведь? – вытаращил глаза Ганс.

- Ну да, - вздёрнула бровки любительница принцев и зверей, - у Киры со Спальчиком был замечательнейший медведь! Он тоже потерялся?

- Свалил восвояси, - буркнула Кира.

- Как Сырник?

Кира мысленно запнулась. Как Сырник? Тоже вовремя славировал? Думать так о Медведе ей почему-то не хотелось. Ладно, пёс – к его дезертирству она отнеслась философски – вон целую теорию нагородила в оправдание. А к Медведю эта теория почему-то не прикладывалась, не примерялась, не… налезала, что ли, на габариты его честности и наивной порядочности… Кире стало обидно за него. Интересно, почему?..

Но додумать эту странную мысль Кире было не суждено.

Из кустов донёсся вопль Фрица, поволокшегося туда по нужде. Путники подскочили, будто неваляшки, мгновенно забыв об отсутствии сил.

- Фриц! – ломающийся голос Ганса сорвался на фальцет. – Ты где?

Его брат, хрустя сухими ветками, выбрался из густого ракитника, возбуждённо блестя глазами и энергично тыча вытянутой рукой себе за спину.

- Деревня! – выдохнул он. – Там, внизу!

Лихо преодолев отрезок тропы до поворота, беглецы неожиданно выскочили на опушку леса. Тропинка сбегала вниз с холма и вела прямиком в большое и людное селение: белёные домики, аккуратные огороды, пасущиеся овцы, мычащие коровы, отдалённые перестуки в кузне… И звуки музыки.

О том, что в деревне праздник, красноречиво свидетельствовали не только скрипки и гудки, но и деревья, украшенные вьющимися на летнем ветерке цветными лентами, взрывы хохота и песни праздношатающейся молодёжи, организационное оживление народа на лугу.

Кира зябко поёжилась:

- Что-то у меня с некоторых пор предубеждение против деревенских праздников…

Старшие мальчишки покосились на свою фройлян, вспомнив, видно, о недавнем веселье в родных пенатах, и торопливо попятились, увлекая малышей с открытого места в тень сосен…

- Наконец-то, наконец-то! – возликовала незнакомая с традициями деревенских праздников Пепелюшка. – Благодарение пресвятому великомученику Бонифацию и волшебству моей тётушки, мы наконец-то добрались к добрым поселянам! Здесь нас обязательно пожалеют и накормят! И наверняка позволят подождать гонцов от моего принца, которые уж точно сбились с ног, пытаясь разыскать меня в дремучем лесу – в деревне-то меня не в пример будет легче отыскать!

Она взмахнула руками, словно крыльями, и ринулась, будто полетела, вниз с холма, счастливая и уверенная в абсолютной христианской любви копошащихся внизу людей к ближнему.

Не успев среагировать на внезапный фортель подружки, Кира только ойкнула и вскинула ладони к щекам:

- Что же теперь будет? – прошептала она. – Что будет, Сырник?

Сырник посмотрел на неё, зевнул во всю розовую пасть, энергично поскрёб задней лапой за ухом и… потрусил следом за Пепелюшкой, постепенно переходя в галоп. Догнав, он принялся весело нарезать вокруг неё круги и в припадке радости звонко облаивать ветер.

Слетев в низину, парочка вприпрыжку направилась к группе женщин с подойниками, наблюдавшими за их феерическим спуском…

- Вроде ничё, - комментировал Ганс встречу, опасливо выглядывая из-за Кириного плеча, - не гонят… И козьи морды не строят… Улыбаются… Вон, напиться ей из подойника дали… - он жадно сглотнул пересохшим горлом. – Молока должно быть… Сытое селище, походу, нет у них голодовки-то…

- Это ничего не значит, - упрямо мотнула головой учёная жизнью коровница. – Сейчас, может, угощают, а после… Меня у вас тоже угощали…

Ганс промолчал. Но видно было, соглашаться ему с фройлян ужас как не хочется.

- Нам нужно спрятаться где-нибудь поглубже в лесу, - продолжала она, - а ночью, тайно…

- Нет, - помотал головой Ганс и испуганно попятился, - тайно уже не получится…

Внизу, под холмом, Пепелюшка, что-то безостановочно трындыча своим новым знакомым, указывала рукой на опушку леса. Женщины послушно подняли глаза, и одна из них приветственно помахала рукой не особо тщательно укрывшейся за тонкой осинкой Кире…

Глава 27

Полетт пощипала себя за щёки и прикусила пухлые губки. Потом перекинула на грудь вьющиеся после ночных косичек волосы, улыбнулась своему отражению в медной сковородке довольно и лукаво – ну до чего ж хороша! Не зря парни деревенские облизываются, не зря схлёстываются между собой за её улыбку… Да ну и пусть их! Ей-то что за дело до тех петушиных боёв? Её дело – веселиться, танцевать и щедро раздавать красноречивые взгляды и посулы, дабы те самые бои не утихли не дай бог!

Вот и сегодня, на большом празднике, напляшется да навеселиться она вволю! А с кем будет вечером за калиной целоваться – и сама пока не решила. Но то, что будет – так это всенепременно! Провалиться ей на этом месте.

Она перекинула через плечо цветную нарядную косынку и выбежала из дверей родительского дома. Душа её радостно вибрировала в предвкушении веселья, любви и праздничных забав.

У калитки Полетт остановилась, подумала немного и чуть приспустила рубашку с плеч – так-то лучше… Калитка стукнула, выпуская девушку на деревенскую улицу, по которой она и понеслась вприпрыжку – счастливая и лёгкая, как стрекоза.

- Эй, сладкая! – её схватили за локоть и втащили под шатёр раскидистой вишни. – Куда без меня торопишься?

Парень, улыбаясь, притянул её к себе за талию и склонился к румяным губам. Полетт хихикнула и увернулась, отклонившись назад:

- А тебе-то что? Я пока что девица вольная – куда хочу, туда и лечу!

- Ох и прищучу я скоро хвост твоей воле…

- А попробуй! – девушка упёрлась ладонями в крепкую грудь молодого крестьянина. – Рискни здоровьем!

- Вот и рискну! – набычился парень. – Жди сватов опосля осенин…

Полетт фыркнула:

- Много вас тута таких женихов подкатывает! На словах-то все наперебой со сватами! А на деле – только с поцелуями пока… Ты у отца-то своего напервой спросил?

- Чего и спрашивать, - пожал широкими плечами жених, - не станет он возражать – почто ему? Девка ты сама из себя справная, из семьи уважаемой – чего ж ему возражать? Ты-то, - он снова легонько надавил ладонями ей на спину, пытаясь сократить меж ними расстояние, - сама-то согласная?

- Я-то? – Полетт сделала вид, будто задумалась и, будто задумавшись, чуть расслабила в локтях упирающиеся руки…

Тут же объятия ухажёра схлопнулись вокруг неё, укутали жарким одеялом. Она запрокинула голову, чтобы видеть его лицо и влажно блеснула белыми зубами в улыбке.

- Мне-то всё едино, - придурилась девица, - кого батюшка назначит, за того и пойду…

Парень, опьянённый близостью возлюбленной, вряд ли даже слышал её речи и, тем паче, в них не вникал. Его неудержимо тянули к себе улыбающиеся губки…

- Ну-ка! – Полетт ловко сунула ему в рот вишню и, воспользовавшись замешательством влюблённого, вывернулась из его рук. – Пойдём-ка лучше на луг, Этьен! Скоро уж начнётся, все наверняка там: и Мирабель, и Жак, и Мари… - Она вынырнула из-под вишнёвых ветвей и потянула Этьена за руку. – Идём!

Тот сглотнул вишню, плюнул косточку и, заворожённый юной прелестницей, как телок на привязи, последовал за ней.

Не успели они миновать домик тётушки Амбруаз, как Этьен вдруг резко остановился, дёрнув Полетт за руку. Она взглянула на него недоумённо:

- Что?

- Послушай, сладкая… Обещай мне, что… как только эти, ну… Так ты сразу уйдёшь… в смысле спрячешься…

Полетт состроила кислую мину:

- Ну-у-у… - протянула она неохотно. – Может, и не к чему это будет? Коли не явятся нынче? Чего ж я зря с праздника уйду…

- Полетт, - Этьен нахмурился и нервно дёрнул уголком рта.

- К тому же две девки, говорят, к нас сёдни приблудились… С лица, говорят, приятны, станом стройны… Будет на кого этим отвлечься…

- Полетт!

Девушка надулась и вырвала свою руку из его пальцев.

- Вот же холера! Ещё не посватался даже, а уж распоряжается! Уйду я, - грозно заявила она, внутренне млея от сознания проявленной с его стороны заботы, - только если батюшка велит! – впрочем в этом и не приходилось сомневаться. – Ясно?

За разумность батюшки Этьен был вполне спокоен. Поэтому улыбнулся возлюбленной, усиленно напускающей на себя сердитость, схватил её за руку и теперь уже сам поволок Полетт на праздничный луг.

-------------------------------------------------

- Что за праздник у вас? – спросила Кира и расслабленно закинула в рот кусочек сыра.

Лучащаяся добродушием круглая тётушка перемешала в булькающем чане кипятящееся бельё. Лицо её от пара раскраснелось и влажно блестело.

- Так это… - по-пингвиньи переваливаясь, она переместилась к столу и принялась энергично, крупными шматами пластовать головку сыра. – Может, сырку ещё? Нет? Вы кушайте, девоньки, кушайте, не стесняйтесь… А пирога?.. Что ты спросила, детка? Праздник? Дык, известное дело – Свинский день ноне…

Кира поперхнулась сырной крошкой и закашлялась. Услужливая Пепелюшка тут же подорвалась и заколотила страдалицу по спине. Она старалась до тех пор, пока прокашлявшаяся Кира не треснула её между лопаток в целях обмена любезностями.

Увлекшаяся оказанием первой помощи Пепелюшка ойкнула, удивилась такому ответу на заботу, тут же о нём забыла и потянулась к нарезанному пирогу. Хоть и заявляла пять минут назад, что объелась до невозможности: всё равно как Збжевский хряк перед рождеством – так откармливали его ради праздничка, что животина на ноги подняться не могла, ползая от корыта к корыту на пузе.

Кире сравнение не понравилось.

Она искоса зыркнула на румяную тётушку, потчующую их наперебой то утицей, то рыбой, то пирогом, то кашей со шкварками… Но хозяйка ничем не выдавала коварного умысла, если таковой у неё был – она казалось безмятежной, словно ясное летнее небо над головой. И Кира, обругав себя за излишнюю подозрительность, хрупнула для успокоения сочной репкой.

Отогнать от себя навязчивые сомнения ей, в общем-то, не составило труда. Потому что очень хотелось. Потому что она до смерти устала париться насчёт гипотетических опасностей. Потому что после голода, страха и лесных блужданий ей было ну просто жизненно необходимо расслабиться и побалдеть. Насладиться вкусной и обильной едой, заботами гостеприимной хозяйки, отдыхом и чистым, вымытым телом – наконец-то!

Хозяйка, которую все звали тётушка Амбруаз, моментально организовала двум привеченным ею бедняжкам лохань с горячей водой. Прямо у себя в саду, под яблоней, она огородила полотном закуток, вручила девицам горшок с щёлоком и забрала грязную одежду. Кою принялась тут же, над уличным очагом кипятить от паразитов и заразы. На всякий случай.

Отмытые девицы в свежих исподних рубахах были усажены за стол, накормлены от пуза, доверху нагружены деревенскими сплетнями и историей семьи тётушки Амбруаз до седьмого колена. Девицы не возражали – они блаженствовали. Даже у неутомимой Пепелюшки взгляд слегка осоловел, а интенсивность её обычно неумолчного стрекотания значительно снизилась.

- Какой, вы говорите, день? – уточнила Кира, откидываясь на заботливо подложенные ей под спину подушки. – Свинский? Это ж как понимать? Принято подкладывать ближнему свинью? Или напиваться до поросячьего визга?

Хозяйка хихикнула:

- Эт, конечно, тоже, - согласилась она, энергично полоская бельё в большой бадье. – Но вообще-то праздник в честь свинок наших, кормилиц…

Коротенькими, пухлыми, но неожиданно сильными руками она отжала льняные юбки гостий и, резко стряхнув, закинула на верёвку.

- Ну так-то вот, - удовлетворённо заключила тётушка, обозревая дело рук своих и вытирая их фартуком. – До вечера, по нонешней жаре и ветерку, непременно высохнут. Сможете, девоньки, тоже на луг сбегать, танцами потешиться… Хочется, небось, поплясать-то, а? – она понимающе прищурилась. – Хочется… А то как же! Я в молодости, бывалыча, только о плясках и мечтала – такая оголтелая была – что ты! – она со смехом махнула красными после стирки ладошками. - Но муженёк мой покойный, светлой ему памяти, редчайшей дисциплины был человек – он быстро из меня всю эту дурь батогами выбил. А я и не в обиде нисколько! Оно ведь как: пляши, пока девка, а коли мужняя жена – будь добра блюсти резон… Верно ведь?

Склонившись к бадье, она быстро разделалась с рубашками и чулками и выплеснула воду под яблоню.

- Ага, - согласилась Пепелюшка, скармливая Сырнику, не сводящему с неё преданных и скорбных глаз, очередной кусок. – Я вот тоже, как выйду замуж за своего принца, немедленно пошью себе платье из лиловой тафты, перестану скакать и беспричинно хихикать – матушка мне постоянно за это пеняет. Остепенюсь тогда, стану вальяжной пани наконец-то – они меня и не узнают, как в гости приеду вся такая прям дама!.. Хотя… - она вздохнула и отряхнула ладони от крошек, - совсем без танцев немного грустно, должно быть…

- Есть немного, - вздохнула хозяйка и присела за стол с девушками. Но тут же снова вскочила, всплеснула руками. – Что ж это я? А вишни на десерт! – и принялась со скоростью базарного напёрсточника двигать горшки и крынки на полках своей летней кухни. – Вот же она, ага… Так у тебя жених, девонька? Принц, говоришь? Чего за принц? Откель?

- Из Колбасково.

- Хм, не знаю, не слыхала… - на стол была водружена чаша со спелыми, почти чёрными ягодами. – Кушайте, кушайте, милые, наедайтеся! А что до того, что принц, так всё одно, детка: принц он али углежог, батогами прикладывать баб своих они все охочи… Я вот вам расскажу сейчас, как служила одно время в замке у нашего барона, на птичнике, так…

Пепелюшке откровений про батоги и суровую прозу жизни совсем не хотелось. А чего ей не хотелось, того для неё не существовало – по счастливому свойству её лёгкой натуры. Поэтому мысль её, ни на секунду не задержавшись на словах умудрённой житейским опытом просветительницы, резко сменила направление;

- А где мальчишки, с которыми мы пришли, тётушка Амбруаз?

- Детки-то эти? Так Габриэль Кошон их забрала, старая корова! Как будто бы я со всеми не справилась! Повела их в свою немытую халупу… Да ты не волнуйся, девонька, всё с ними в порядке! Кошониха хоть и дрянная хозяйка, а всё ж детишек не обидит – и накормит, и спать уложит… на свои нестиранные простыни – тьфу!

Кира прикрыла тяжёлые веки. Голоса беседующих звучали всё слабее… Утрачивался смысл фраз, превращаясь в глухое гудение… На передний план перемещались другие, убаюкивающие звуки: шелест листьев, гуд шмеля, хлопанье белья на ветерке…

Откинув голову в мягкие подушки, умаявшаяся странница, избегнувшая не далее, как минувшей ночью страшной участи людоедовой добычи, даже не заметила, в какой момент её сморил крепкий и благостный сон.

Глава 28

Над лугом витал дух возбуждённого ожидания веселья и блаженной радости бытия.

Мужики, утирая мокрые лбы, сбивали пиршественные столы и скамьи. И ещё какие-то загоны из низких заборчиков. Они беззлобно переругивались и перешучивались, добродушно прощая в этот день и жаркое солнце, и общественные работы, и своих жён за их существование, и чересчур шумный молодняк за равнодушие к полезной деятельности и, напротив, чрезмерное пристрастие к беготне, шалапутству и пустосмешеству.

Впрочем, средство для усмирения раздражения и утоления печалей находилось неподалёку, в общем доступе: бочонок с холодной пузыристой бражкой, к которому воистину не зарастала народная тропа, сладострастно потел в тени каштана.

Да и работы близились к концу – солнце уже коснулось макушек низкорослых плодовых деревьев, готовясь в скором времени спрятаться за них и обозначить на праздничном лугу длинные вечерние тени. И вот тогда-то… Тогда-то и наступит время насладиться результатом дневных трудов, покуролесив вволю!..

Кире, заявившейся на средневековую вечеринку в компании Пепелюшки, Ганса и Сырника, быстро передалось общее настроение праздничного предвкушения. Она ведь так любит повеселиться! А судьба-злодейка в последнее время не очень-то баловала её поводами. Хотя, конечно…

Кира оглядела грубые лавки и столы, мух, потирающих в предвкушении обильной трапезы лапки, полевые цветы в щербатых крынках, булькающие закопчённые котлы, крикливых поселян – как же всё это не походило на великосветские тусовки и понтовые клубные вечеринки, к которым она привыкла! И которые только и признавала за достойный её изысканного вкуса досуг. Ещё совсем недавно ничего, кроме брезгливого презрения и ехидных насмешек, участие в подобном действе у неё бы не вызвало. А теперь она стояла, притопывая ногой в такт скрипичного наигрыша, и чувствовала себя удивительно органично среди суеты праздничных приготовлений. Странно…

«Деградирую, должно быть… - подумала Кира. – Немудрено, после двух-то недель в коровнике…»

Она потрясла головой, отгоняя смущающую её мысль, и спросила первое попавшееся:

- Что за лабиринты из заборчиков? Хм… Собачьи бега, что ли, собрались проводить?

- Ага, - согласился Ганс, с живым любопытством озираясь вокруг, - бега. Только не собачьи, а поросячьи.

- Чьи? – фыркнула Кира.

- Ну, поросячьи – знамо дело! Чего ж тут удивляться? – пожал плечами мальчишка. – День свиньи у них ноне. Вот вокруг этих животин всё и вертится…

- Как же они заставят свиней бежать? – удивилась Пепелюшка. – Я помню, папенькин свинопас сроду мучился, пытаясь их сгуртовать на выпасе – клял своих подопечных почём зря! А тут – вон, бежать надо, соревноваться… - она покачала головой с сомнением – как будто взрослая и рассудительная дама в лиловой тафте.

Ганс посмотрел на неё с пренебрежительной усмешкой:

- Ну, темнота! Как заставят… Кололи б тебя пикой в зад, ты б тоже, мабуть, побежала, не рассуждая... А! Вон, гляньте-ка! Ведут их! Гляньте, гляньте – на поводках!! Во дают! Да в жилетках, да в шляпах! – Ганс ударил себя руками по бокам и залился заразительным детским смехом. – Вот же потеха! Никогда такого не видал раньше!..

Напрочь позабыв о своих спутницах, он ринулся к загонам, где уже устанавливали в стартовых загородках франтоватых атлетов. Туда же устремились с гиканьем и хохотом жеребячье стадо молодых парней и степенные группки заматеревших отцов семейств.

Женщин поросячьи бега интересовали не в первую очередь. Оживлённо пересмеиваясь и в нетерпении притопывая ногами, они косились на площадку, где устраивались музыканты с гудками и цимбалами. Те со значимым видом готовили свой инструмент: подтягивали струны, хмуря брови, прислушивались к звучанию, тёрли рукавом дудки и флейты, заглядывали сосредоточенно одним глазом в их сквозное нутро…

К празднику, в общем-то, всё было готово. Оставался последний нюас, который даже в средневековой сказочной реальности исключению не подлежал.

На постамент у поросячьего ипподрома взобрался, покряхтывая, широкий мужик с председательским пузом, почесал мясистый нос и возгласил:

- Значиться, так. Праздник, стал быть, объявляется открытым! Вот… А нашим, стал быть, свинкам – здравствовать и прирастать. Это уж как водится… Как положено. А к Рожеству, значиться, чтоба в каждой хате пахло копчёным окороком! Таков наш, стал быть, завет! И это, как его… пожелание наше такое! А уж королём праздничка-то и общинным хряком кто станет – эт мы сейчас узнаем. А ну, робяты, запускай! – он взмахнул рукой и в загонах застукали калитки.

«Ну надо же! – хмыкнула Кира, наблюдая, как глава общины тяжело сползает с помоста. – Какая короткая официальная часть однако! Нашим бы пиджакам у этих средневековых поучиться. А то так вечно размузыкают коротенечко, минут на сорок, речи свои вступительные с бесконечными благодарностями губернатору, что уж и забудешь ради какого мероприятия здесь все собрались…»

- А! Это ещё… - опомнилось официальное лицо и вновь полезло на возвышение. Калитки поспешно прикрыли. – Спасибочки, стал быть, нашему радетелю, благодетелю, отцу родному – многоуважаемому господину барону! Что позволил всемилостивейшее праздник сей нам провесть и препятствий чинить не стал! А напротив – даже отсрочил отработку на господском поле на день! Правда, продлил её незначительно за сей простой на две седмицы – но так что ж? Оно ж и понятно…

Он снова махнул рукой, и простор беговых дорожек перед горячими скакунами вновь распахнулся.

Скакуны, правда, отнеслись к открывшимся возможностям индифферентно: никто из них и не подумал стремглав бросаться в узкую кишку бегового загона. Кто-то стоял, уныло свесив пятачок и похрюкивая, кто-то лениво плюхнулся на бок, кто-то принялся чесать о доски розовый бок…

Зрители засвистели, заулюлюкали, заорали азартно на погонщиков с остро заточенными палками…

Кира, работая локтями, протолкалась поближе к непосредственному действу.

«Вот они – мотиваторы спортивных достижений, - подумала она и, дитя своего времени, немного даже пожалела животин подневольных. – Бедные свинки…»

А «бедных свинок» принялись «мотивировать» - палками под толстые зады. Те завизжали пронзительно и истошно, заметались в стартовых загородках, пока в тёмном поросячьем разуме не мелькнуло – у одних чуть раньше, у других позже – видение единственного выхода. Толкаясь боками в заборчики, вереща, они ломанулись к нему и помчались по ограниченной траектории к финишу. Мчались они рывками, бессмысленно и бессистемно. Порой останавливались в недоумении, свесив носатую харю и набычившись, порой и вовсе поворачивали назад. Тогда суетливым загонщикам приходилось мчаться со своим действенным инвентарём к очередному тормозу и помогать ему вспомнить направление движения.

В общем, на ипподроме царили гвалт, визг, суматоха и полнейший свинский хаос. Но мужикам нравилось: они веселились вовсю, делали ставки и непритворно болели за выбранных скакунов.

Пока к финишу, наконец, не пригулял пятнистый хряк по имени Буся. Он оказался самым флегматичным среди своих собратьев: пока остальные ерепенились, кружились на месте и падали среди забега на полежать, Буся в покорной задумчивости преодолел выделенное ему расстояние до победы. Перед финишем, правда, заглох – остановился, как вкопанный. Но проворный загонщик не оплошал и под радостный рёв болельщиков затолкал лидера в светлое будущее.

Слава и почести обрушились на чуждого тщеславия свина лавиной: его короновали венком из цветов, наградили алой лентой, водрузили на помост, с которого только что вещал глава общины, и обложили со всех сторон корытцами со снедью, предупредив попытки к бегству. Оставалось одно – блаженствовать и наслаждаться. Чем Буся, по своей природной свинячьей склонности к гедонизму, тут же и занялся, не парясь по поводу шума, гама, толпы жаждущих почесать его за ухом и весьма сомнительных перспектив на Рождество.

Кира от души хохотала надо всей этой весёлой кутерьмой вокруг комического забега и чествования чемпиона. Вместе с деревенскими девушками завязывала ему на спине бант из наградной ленты и, покатываясь со смеху, пыталась примастрячить венок на лопоухих ушах. С ними же переместилась к пиршественному столу и, поддерживая общий порыв, поднимала кубок со здравницами к алеющему закату. Она искренне смеялась над скабрезными, грубыми остротами местных парней, лихо стукалась с ними глиняными кружками так, что кислое вино плескалось через край, брызгая на горы варёной баранины, снопы зелёного лука и колёса овечьего сыра…

«Эх, - пожалковала Кира. – Спальчика нет… Уж он бы порадовался такому пиру! Хотя… вряд ли он сейчас голодает, мелкий проходимец…»

Странное сожаление о всегда раздражавшем её мальчишке немного удивило, но… Лишь на мгновение. Она быстро отогнала от себя непривычную сентиментальность и с готовностью подала руку первому же парню, пригласившему её в круг танцующих. Кира быстро схватила ритм незамысловатой пляски, уловила цикличность движений – и уже скоро буйное веселье деревенского праздника поглотило её целиком.

Сменялись партнёры – мелькали перед ней в танцевальном раже лица парней и молодых мужчин: смазливые и грубоватые, носатые и скуластые, самодовольные и разбитные – они все сливались в сплошной хоровод, что-то говорили ей, улыбались, или шептали на ухо, или таинственно подмигивали – о чём? Кира не слышала и не слушала. Она смеялась и скакала, как заведённая: рубашка прилипла к спине, мокрые пряди волос – к щекам, лицо горело, глаза блестели…

«Ушла в отрыв», - сказала бы Кристя.

Может и так. Кира сейчас не анализировала. Она просто обхватывала следующую крепкую загорелую шею, кружилась всё быстрее и быстрее, откидываясь на поддерживающие её за талию руки, отдаваясь полёту, который, казалось, ничто не способно прервать…

Прервали его уставшие музыканты. Они отложили инструменты и отправились подкрепиться.

Парень, чьё бровастое лицо только что маячило перед глазами и чьи руки придерживали закружившуюся и захмелевшую Киру, вдруг исчез – испарился, словно утренний туман. Лишённая поддержки она покачнулась, и её тут же подхватили под локоть – мягко, вежливо, почти элегантно.

- Что же ты, красавица, не держишься на ногах? – улыбнулось лицо с испанской бородкой. – Пьянство, увы, не красит дам… Впрочем, - и его цепкие пальцы сильнее сжали локоть, - если эти дамы столь же хороши, как ты, милочка, вино им не повредит. Бокальчик?

Кира постаралась сфокусировать взгляд: это ещё что за гусь? Такого она точно до сих пор на лугу не наблюдала… Да он и не похож на крестьянина! Эта бородка, камзол, кружевные манжеты, перстень на холёной руке и – о да! – шпага на боку!..

По всей видимости, вечер перестаёт быть томным. И изо всех сил намекает на то, что с минуты на минуту предстоит вляпаться в очередное д… в смысле, в очередную сказку. Знать бы в какую… Чтоб соломки подстелить…

Кира сглотнула. Вельможа какой-то… А может…

Менеджер по продвижению, растолкав все прочие сущности внутреннего Я, сделал стойку: а вдруг это шанс? Шанс выбраться из плебейских хороводов снова к верхам! Принцам, принцессам, дворцам и шелкам… Что ж, перспективка неплохая: всё же лучше терпеть всю эту сказочную баламуть в комфорте, чем в… коровнике!

Все эти соображения, промелькнувшие в быстро трезвеющей голове ещё недавно беззаботной плясуньи, заставили внутренне подтянуться, откопать из своего прежнего арсенала улыбочку пообворожительней и попытаться её изобразить. Блиииин… Получилось? Нет? Давно не практиковала…

Но франту, видимо, зашло. Он по-змеиному растянул в ответ тонкие губы и поволок добычу к столу. Отыскав свободное место, помог девушке усесться, а после и сам, неуклюже цепляясь шпагой, перелез через лавку. Пока кавалер, стараясь не испачкать драгоценные манжеты, подливал своей соседке вина и что-то, как водится, свистел ей в уши про красивые глаза и мужское одиночество, Кира оценивала произошедшие за время её самозабвенных плясок перемены в составе присутствующих.

Клеящий её вельможа оказался не одиноким павлином среди воробьёв, но одним из. Откуда они взялись? Дурацкий вопрос: очевидно же – прибыли. Мужчины привилегированного сословия в количестве пяти человек – столько удалось насчитать Кире единовременно – расположились практически напротив занятого ею места. Они смеялись, пили вино и вовсю игнорировали суетливые и неуклюжие попытки главы общины услужить знатным гостям.

Среди них особо выделялся могучий человек с породистым лицом и хмурым взором. Его нельзя было назвать красивым по классическим канонам, но брутальная внешность странным образом притягивала: чёрная борода, густые волосы, откинутые со лба назад, смуглое узкое лицо и горбатый нос. Изучающий прищур тёмных глаз мог заставить замереть сердце любой женщины, немедленно начинающей смущённо оправлять чепец и сожалеть о том, что именно сегодня она выглядит не идеально.

Кира, собаку съевшая на флирте, привыкшая к повышенному мужскому вниманию, не стала смущённо оправлять чепец. Которого, впрочем, на ней и не было. Она тряхнула длинными, чисто вымытыми волосами и улыбнулась тому, в ком безошибочно определила первого среди равных. Потом подняла бокал с вином, отсалютовала им и манящим взором из-под ресниц. Избранный ею предмет задержал взгляд на бойкой девице секунд на пять. После снова перевёл его на старосту. Поскольку был единственным из прибывшей компании, обращающим внимание на лепет представителя сельской общины и что-то даже ему отвечающим. Тот тут же принимался энергично и счастливо кивать, ещё более прогибаясь и медоточась. Елей угодничества обильно выступал из пор кожи на лбу, щеках и шее – мужик только успевал вытирать его скомканной в руке войлочной шляпой.

«Конечно, господин барон», «всенепременно, господин барон» - слышался неумолчный рефрен.

«Так вот это кто припожаловал на свинский праздник! – сидящий подле Киры худосочный член баронской свиты немедленно перестал её интересовать. – Сам владелец заводов, газет, пароходов… в смысле, владелец всех этих свиней, людей, полей – феодал, стяжатель барщины и оброка…»

Стяжатель барщины благосклонно кивнул на неумолчное трындычание старосты, пригубил бокал и вновь встретился взглядом с уставившейся на него Кирой. Недоумённо приподнял бровь. Провёл ладонью по бороде… что-то спросил у своего собеседника, мотнув головой в сторону старающейся привлечь его внимание девицы. Сельский бургомистр с готовностью зачастил…

Занятая переглядыванием с перспективным випом, Кира выпала из происходящего. Она не обратила внимания на то, что её интерес к барону не остался незамеченным: вельможа, претендующий на внимание симпатичной деревенской девчонки изначально, скривил тонкий рот в ухмылке, медленно отодвинулся и поскучнел. И уж тем более, ей не пришло в голову оглянуться на возобновившиеся пляски, чтобы подметить: среди танцующих более не было девушек и молодых женщин. Видимость прежнего веселья изображали сельчане совсем иной возрастной категории…

- Ты не поверишь!.. – Кира вздрогнула и чуть не клюнула носом в стол, когда сзади на неё обрушился вихрь по имени Пепелюшка. – Знаешь, кого я сегодня видела? – горячо зашептала она в ухо своей разлюбезной подруге.

Как же она некстати! Впрочем, как всегда.

- Кого? – поморщилась Кира.

- Мадемуазель! – внезапно подхватился позабытый Кирой сосед. Перемахнув через лавку, он цапнул Пепелюшку за талию. – Вы милы и невинны, дитя моё, как солнечный зайчик – поверьте, я сражён! – и увлёк хихикающую простушку в круг танцующих.

А на Киру из-за спины упала тень. Не оборачиваясь, каждой клеткой тела она ощутила мощное, тяжёлое, мужское присутствие…

- Ты поедешь со мной, - произнесло присутствие голосом низким, глубоким, но каким-то бесцветным – будто неживым.

- О! – выдавила из себя Кира, чувствуя, как стремительно тает её игривый задор. – Боюсь вас огорчить, но у меня несколько иные планы на вечер…

- Разве, - осведомился барон, склонившись к её уху и обжигая его горячим дыханием, - я спросил у тебя о планах? Или вообще о чём-то спросил?

Глава 29

Оскалил зубы волк и шерсть

Он вздыбил на загривке!

А укусил паук, что прятался в траве.

Там же.

Чёрная громадина замка, подсвеченная полной луной, производила гнетущее впечатление. Кира, только на секунду, сдвинув полог крытого возка, высунула нос наружу – и этого оказалось достаточно. Достаточно, чтобы почувствовать себя персонажем готического триллера.

Едкое чувство надвигающейся опасности стиснуло горло. Бессознательно девушка положила свою ладонь поверх его когтистой лапы, кашлянула…

- Что там? – осведомился из темноты Пепелюшкин голосок. – Подъезжаем?

Подковы старой меланхоличной кобылы гулко ударили в деревянный настил моста. Следом споткнулись о него колёса и запрыгали мелко и часто, словно по стиральной доске. Девушки лязгнули зубами и затряслись в своём безрессорном экипаже, будто в припадке падучей.

Стуча зубами, любопытная Пепелюшка высунула голову наружу:

- О…о…о! – прозаикалась она намеренно, растягивая звуки и забавляясь их дрожанием, словно ребёнок. – Ка…а…акой за…а…амок!..

Колёса хлюпнули, спрыгнув с моста, и задребезжали, постанывая, по мощёной камнем подъездной дороге. Возок нещадно замотало, и Пепелюшка, не удержавшись, свалилась на свою спутницу.

- Чёрт тебя побери совсем! – прошипела та, отпихиваясь. – Сядь нормально и держись за борт крепче! – Пепелюшка заколдыбанилась у Киры в ногах, пытаясь выполнить распоряжение. – Навязалась на мою голову… Вот чего попёрлась следом? Кто просил? – она нашарила в темноте рукав глупой девчонки и потянула на себя, помогая ей сесть.

- Ах, Кирочка! – проныла жалобно провинившаяся. – Мне так хотелось взглянуть на замок твоего принца!

- Что? Вот дурища-то! Никакой он не принц – это во-первых. А во-вторых, не мой!..

- Как же? – удивилась простодушная девчонка. – Он же забрал тебя с праздника! Потому что влюбился с первого взгляда – это так романтично! Почти как у нас с…

- О господи! – простонала её опытная подруга, закатывая глаза. – Сырник и то больше в жизни разбирается…

- Он, кстати, за нами бежал – ты видела? Какой преданный и умный пёс! Не знаю сейчас – не отстал ли?

Кира фыркнула:

- Скоро увидим. Заодно и узнаем: если этого преданного пса след давно простыл – значит опасность близка, как никогда. Примета верная!

- Опасность? – удивилась Пепелюшка. – Что для нас может быть опасного в доме благородного человека, к тому же влюблённого в тебя без памяти? И… - она вдруг осеклась. – Ой…

- Что – ой? – подозрительно переспросила Кира.

- Представляешь, совсем из головы вылетело… - раздалось после паузы из темноты обескуражено-виновато. – И как так получилось-то – ума не приложу… Вот ты сказала сейчас «опасность» - и бамс! Само собой вспомнилось сразу…

- Чего «бамс»? Чего «бамс»? – Кира нашарила плечо спутницы и тряхнула её, как следует. – Говори толком!

- Я тебе всё пыталась сказать – несколько раз, между прочим, за вечер! – но всё время что-то отвлекало: то бега эти поросячьи, то за столом мы сидели далеко друг от друга, то танцевать меня девушки утащили… Всё время что-то… А! Этот ещё вельможа потом – симпатичный такой, что с тобой сидел – тоже танцевать пригласил! Помнишь? Милый такой, обходительный…

- Ты разродишься сегодня, наконец? - прервали её излияния. – Или мне можно поспать пока, ожидаючи?

- А? Ну да, конечно… Я, в общем, перед праздником, когда все ещё на лугу суетились, в лес с девушками бегала за можжевельником: он и для украшения столов был нужен – потому что красивый такой и ароматный и вообще – и при копчении чего-то там его добавляют… Рыбы что ли… Или колбаски вот те подкоптили?... Какой-то у них необычный вкус был… Но очень приятный! Ну помнишь? Поняла, какие я имею в виду?..

Кира вновь зло тряхнула рассказчицу.

- Ой! – пискнула та. – Я ж и говорю: как разбрелись с девушками в зарослях, меня, слышу, будто окликает кто-то из кустов. Думаю – кто бы это мог быть? А это знаешь кто? – эффектная пауза.

Ответом на вопрос послужил глухой стон иссякающего терпения.

- Медведь! Который ваш со Спальчиком! Я так удивилась – ну, можешь себе представить! «Здравствуйте! – говорю. – Как поживаете, господин Медведь?» А он: «Милая девочка, - говорит, - я поживаю хорошо, чего и тебе желаю. Потому-то, - говорит, - я здесь. Прошу об одном: как стемнеет, и в деревню явится барон с присными, уходи с праздника, постарайся не попадаться им на глаза!» Я говорю: «Отчего же, господин Медведь?» Он смешался как-то, потом говорит: «Это опасно для тебя, девочка и… Скажи своей подруге о моём предупреждении – она поймёт! И сможет о тебя позаботиться». Тут девушки зааукали, и он скрылся. Вот… Кирочка. А что такое «присные»?

- Пипец… - медленно процедила Кирочка, испытывающая непреодолимое желание придушить свою спутницу. – Как можно было мне об этом не сказать за весь вечер?!

- Ну я же объяснила! – возмутилась столь явным непониманием очевидного Пепелюшка. – Забыла!

- Ну да, ну да! – ядовито согласилась та, кого она искренне считала своей подружкой. – Какая очаровательная беспечность! Главное ведь вспомнила! Вовремя…

Перестук копыт вдруг смолк. Возок качнулся ещё пару раз и замер. За бортом послышались переговаривающиеся голоса. Возница откинул полог и спрыгнул на землю.

- Выходь, - сказал хмуро. – Прибыли…

Девушки медлили.

- Ну чего теперь уж, - вздохнул седоусый дядька. – Перед смертью всё одно – не надышишься… Вылазь, девоньки. Мне ещё назад, в деревню, чипыжить по ночи – тожа приятного мало…

- Чего там? – раздался резкий окрик одного из сопровождавших возок людей барона, и под полог сунулась рука с фонарём, следом – всклокоченная голова. – Чего расселись, курицы, как на именинах? – ухмыльнулась голова. – Ждёте, можа, паланкин вам подадут? – крепкий жилистый мужик вскочил в возок и вздёрнул за руку вверх сидящую ближе ко входу Киру. – Быстро вымелись отсудава! И послушно, своими ножками, пошелестели за мной! А если вдруг ножки вам отказали – могу вправить… Я, знаете ли, редкий умелец – у меня и не такие расслабленные бегать научались!..

- Удивительно! – голос Пепелюшки дрогнул от обиды на неоправданную грубость. – Просто удивительно невежливый слуга у твоего принца, Кира! Как можно так встречать гостей? К тому же невесту своего господина!

Невежливый слуга чуть не поперхнулся.

- Кого? – вопросил он глумливо. – Не-вес-ту? – и заржал так, что лошадь испуганно дёрнулась.

Кира вырвала у него руку и решительно спрыгнула с возка.

- Идём, - бросила она своей спутнице.

Пепелюшка сползла следом. В белом свете луны её лицо казалось осунувшимся и недоумённым. Нижняя губа подрагивала. Пришлось ободряюще сжать ей пальцы.

- Куда нам?

Их провожатый, не переставая фыркать и хыхыкать – так его завёл наивный пассаж приезжей глупышки – махнул рукой в нужном направлении и повёл доставленных девиц через двор, к дубовым дверям чёрного входа. Кира повертела головой вокруг – Сырник, как и следовало ожидать, не просматривался…

Глава 30

Не без усилия и надсадного скрипа, с пятой попытки удалось таки сдвинуть ржавую задвижку и распахнуть тяжёлый ставень на высоком стрельчатом окне.

Кира легла на основание широкого оконного проёма животом и высунулась наружу – в тёплую, свежую летнюю ночь. Как же хорошо здесь… Как не хочется обратно – в душную и одновременно сырую, промозглую комнату с каменными серыми стенами! Если бы это окно могло не только впускать свежий воздух, но и выпустить их на волю! Пленница попыталась оценить высоту, на которой оно находилось – и не смогла: лунный свет тонул во мраке отбрасываемой стенами тени.

- Кира! – позвал из глубины комнаты растерянный голосок. – Почему нас заперли? Что ж теперь?.. Как-то всё неправильно…

«Ого! – Кира горько скривила губы. – Что это? Минута просветления в розовом тумане радужного мира?»

Она неохотно сползла с окна.

«Что ей сказать?» - оглянулась вокруг, будто ища подсказку, оправила юбку, перекинула волосы через плечо, очень медленно принялась заплетать их в косу…

- Почему ты молчишь?

«Что же ей сказать? Правду? Сказать, что нас поимеют, в лучшем случае без извращений, а после, возможно (но не точно!) отпустят восвояси? А в худшем… В худшем – вариантов не счесть. Даже моя буйная фантазия все их не учтёт…»

- Ты расстроилась, должно быть, что твой принц оказался человеком невнимательным и так плохо позаботился о нашей встрече? - Пепелюшка сочувственно-искательно заглянула подружке в глаза. – Ах, Кирочка! Прошу, не отчаивайся! И не делай поспешных выводов – всё ещё может объясниться!

- Да, - выдавила Кира из себя, - думаю, всё объясниться…

«Я не могу ей сказать! Как можно объявить подобное ребёнку? Или такой вот дурочке с совершенно детским сознанием! Боже, что с ней будет, если… - она судорожно сжала пальцы на заплетаемых волосах, потянув пряди, зашипела от боли и чертыхнулась. – Я-то, может быть, и переживу… смотря, конечно, что именно… - она поморщилась и, забыв косу, обхватила себя холодными пальцами за плечи. – А эта… или окончательно двинется или… вообще… может физически не выдержать…»

Чтобы унять противную дрожь в коленях, девушка двинулась по периметру комнаты, вокруг огромной кровати под линялым пыльным балдахином. Она прошла мимо огромного, закопчённого камина, мимо запертой входной двери, мимо столика с неопрятным умывальным тазом и медным кувшином… Заглянула рассеянно внутрь – вместо воды в гулкой медной пустоте качался на своей паутинке бледный от недоедания паучок.

Прошла мимо тёмного угла с колченогим креслом, провела пальцем по гобелену на стене с давно неразличимым рисунком… Гобелен податливо качнулся. Подумав немного, Кира отогнула обтрёпанный край, заглянула за ковёр… Ага… Маленькая, приотворённая дверца…

Метнувшись за свечой, она внимательно обследовала обнаруженную за дверцей каморку с лежаком. Призвав на помощь все свои скудные познания о быте средневековья, сделала логичное заключение, что нашла комнату прислуги.

- Эй, послушай! – поманила она к себе Пепелюшку. – Послушай меня внимательно: когда в дверях загремят ключами, ты быстро спрячешься сюда, поняла? И будешь сидеть здесь тихо, как мышка, что бы ни случилось! Ясно?

«Может, и обойдётся, - подумала она неуверенно. – Сам-то барон не знает, что меня привезли не одну. Пепелюшку он не заказывал… Надеюсь, мной и ограничится…»

- Почему? – распахнула недоумевающие глаза дурочка.

- Покачану! – мрачно бросила Кира. – Неужто тебе невдомёк, что я хочу наедине поговорить со «своим принцем»?

- Ой! – покраснела непонятливая. – Ну, конечно! Извини меня, я такая глупая… Ведь он, возможно, сделает тебе признание! И, может быть даже! – она так отчаянно смутилась, что прижала ладони к пунцовым щекам, - подарит поцелуй любви… Скажи, Кира, - она взволнованно схватила подругу за руку, - как ты себе представляешь первый поцелуй с мужчиной? Я так боюсь – мне кажется, просто умру, когда мой принц коснётся своими губами моих… А если это произойдёт впервые у алтаря? Боже! Я не опозорюсь? – её ротик в ужасе приоткрылся. – Наверное, нужно попробовать сначала до свадьбы… Один разочек всего… Как думаешь?

Кира вздохнула:

- Ты запомнила, что я тебе сказала?

- А…

- Повтори!

- Что?

- Спрятаться здесь!!

- Ну что ты кричишь? Конечно, я всё помню! Можешь на меня положиться, милая-милая Кира! – и, желая ободрить подругу перед первым поцелуем, Пепелюшка попыталась осуществить дружеское объятие.

Её тут же отпихнули:

- Отстань, блин, со своими телячьими нежностями! Только их мне не хватало ко всем неприятностям!

Пепелюшка не обиделась. Она добродушно рассмеялась и весело закружилась по комнате. А раскружившись, плюхнулась на кровать, подняв облако пыли:

- Каким неприятностям, Кира? – проговорила мечтательно. – Ты такая счастливая! Твой избранник - привлекательный мужчина и положительный человек, я сразу обратила внимание! А сколько в нём стати и благородства – настоящая голубая кровь, как говорит матушка! Ты знаешь, матушка весьма ценит это отличие. Когда хочет отметить кого-то особенно, всегда подчёркивает, что…

Кира давно не слушала беззаботный Пепелюшкин трёп. Она отошла к окну, полной грудью вдыхая травяные запахи ночи, пытаясь успокоиться и уговорить себя:

«Ну чего ты ссышь, словно целка? В конце-концов, ты сама с ним заигрывала! Для чего спрашивается? Чего ожидала? Ну да, не такой бескомпромиссности, конечно… Привыкла в своём мире мужиков динамить и использовать, а здесь, в тёмном, нецивилизованном патриархате так, видимо, не заведено… И не считается… Блин! Если бы оказался он не такой деспотичной скотиной, ты ведь была бы с ним не прочь…? Или… Нет! Чёрт! Всё что-то не то! Всё что-то не так! Не так, как в твоём мире? Да, наверное… Всего лишь другая организация отношений… Хотя люди всё те же… Безусловно, люди всё… - она ударила ладонью по каменной стене. – Да нет же! Не то! Опять всё не то! Не получается рассуждать как прежде…»

Скрестив руки на груди и опершись спиной о ставень, она запрокинула голову, истерзанную непривычными сомнениями.

«И этот медведь, кстати! Хорош фрукт, нечего сказать! Объявился с предупреждениями, когда… Ну да! Когда над всемерно восхваляемой им Пепелюшкой тучи сгустились! Сразу – тут как тут! Когда мы со Спальчиком в лапы людоеда попали, так даже не почухался! Где он был тогда со своими предупреждениями, а? Ясное дело, на нас ему начихать было! А эту дурочку… Как там он сказал? «Скажи своей подруге о моём предупреждении – она поймёт! И сможет о тебя позаботиться» Конечно! Как не понять такой растленной стерве, как я, что за опасность нависла над нашей воздушной феей! И уж конечно, ни для чего другого, кроме заботы об обожаемой Пепелюшке, я не гожусь! Нашёл, блин, дуэнью… И вспомнил обо мне только в связи с ней…»

Внезапно, будто споткнувшись, Кира остановила поток мыслей и удивлённо всмотрелась в себя.

«Чего это ты раздухарилась? – вопросила она своё второе я. – Ты что - ревнуешь Медведя к Пепелюшке? – мысль показалась ей настолько нелепой и забавной, что она глупо хихикнула вслух. – Ревнуешь?! Кого? Зверя? К кому? К блаженной? Совсем ополоумела? Впрочем, немудрено, в дурдоме обретаясь…»

Она обернулась посмотреть, не заметила ли её сокамерница глупого хихиканья соседки. Пепелюшка, свернувшись клубком, сладко посапывала среди пыльных шкур - такая маленькая и беззащитная на гигантском ложе порока.

Кира вздохнула и присела на окно. Чувствовала она себя совершенно разбитой, но заснуть не смогла бы при всём желании: каждый нерв дрожал в ней натянутой струной, отзываясь на шорохи и неясные звуки старого замка. Напряжённая, как пружина, она ждала появления того хмурого мужчины, который привык не учитывать степень согласия девушек, имевших неосторожность ему понравится. Было понятно, что он привёз их сюда не для того, чтоб картины с них писать. Цели в этом случае вполне определённы. И отчего-то цели эти Кире, всегда считавшей себя дамой вполне себе раскрепощённой, совсем не казались заманчивыми…

Она бдила остаток ночи, прислушиваясь к тишине за дверью, и лишь когда рассвет позолотил полоску неба над горизонтом, девушка сдалась, уронив голову в беспокойную, невнятную дремоту – тяжёлую, как душное ватное одеяло, и нездоровую. Зато чуткую.

Поэтому когда в коридоре раздались шаги и чей-то утренний хриплый кашель, прежде, чем в замке заскрипел ключ, Кира уже была на ногах и почти волоком тащила полуспящую Пепелюшку в каморку за гобеленом.

Дверь распахнулась. Кира придержала рукой колыхнувшийся угол ковра и торопливо отошла от него…

--------------------------------------------------------------------

Длинная, как жердь, тётка с впалой грудью и угрюмым лицом голодной горгоны молча прошла в комнату и грохнула на умывальник кувшин с водой.

- Умойся, - сказала она сипло и снова надсадно закашляла. – И я провожу тебя.

- Куда? – вырвалось у Киры.

- На Кудыкину гору, - буркнула тётка и, наконец, посмотрела на пленницу взглядом тяжёлым и безразличным. – Господин желает видеть тебя за завтраком.

Что ж… Слово «завтрак» звучит достаточно безопасно и… вроде бы не подразумевает ночных разнузданных оргий…

Кира незаметно выдохнула. Плеснула водой в лицо и утёрлась подолом нижней юбки, поскольку полотенца ей никто не предложил. Пригладила волосы мокрыми ладонями и, сочтя туалет достаточным, шагнула за порог спальни следом за своей провожатой.

… Хозяин замка изволил откушивать в нижней зале, за длинным, как стадионная дорожка, столом, в полном одиночестве. Если не считать своры борзых, крутящихся под ногами, и прислуживающего ему человека.

Кира остановилась у противоположного торца громады – так ей показалось уютней: барон был далеко – маленький и нестрашный отсюда… Но сопровождающая неласково пихнула её в спину, намекая на необходимость приблизиться. Гостья не стала огрызаться, сочтя за лучшее в нынешней ситуации проявить послушание. Она продолжила путь и подошла к господину и повелителю здешних мест настолько близко, насколько было позволено.

Барон даже ухом не повёл при её появлении. Он спокойно продолжал трапезу, расправляясь с жареным цыплёнком. Присутствующим было положено благоговейно лицезреть. Добытая накануне в деревне девица для утех исключением не являлась. И тоже лицезрела: и смачное чавкание, и обсасывание косточек, и вымакивание хлебом янтарного мясного сока, и мацание серебряного кубка жирной рукой, и то, как движется кадык под бородой на запрокинутой шее, когда барон запивает мясо вином… Покончив с цыплёнком и утерев рукой рот, а руку о скатерть, господин откинулся в кресле с высокой резной спинкой и тогда уже обратил внимание на свою пленницу.

- Я вынужден немедленно уехать, - объявил он без всяких предисловий. – Сегодня ночью я получил вести, заставляющие меня срочно уладить кое-какие дела. Думаю, это ненадолго. Поживёшь пока здесь, - он сыто прищурился и оглядел её с ног до головы. – Будешь себя хорошо вести и… хорошо встретишь своего господина, привезу тебе бусы. Поняла?

Молчащую Киру снова подпихнули в спину.

- Да, мой господин, - склонила голову прожжённая карьеристка, недоумевая, отчего так трудно гнётся шея и почему так тяжело даётся демонстрация верноподданичества. Ведь раньше она вполне справедливо считала её необходимейшим и разумнейшим условием достижения успеха. И сроду этим не тяготилась. – Я всё поняла. Буду стараться, как могу, потому что бусы – мечта всей моей жизни…

Сразу в памяти всплыло колье с бриллиантами от Картье, которое она выцыганивала у Ренатика добрых полгода. Как только не изощрялась в намёках и обещаниях, сколько только поводов не придумывала! И на кой чёрт, спрашивается, оно ей было нужно настолько, чтобы так о нём радеть, беспокоиться и так ради него пресмыкаться? «Привезу тебе бусы…» Да нет же, блин! Это другое! Конечно, другое – совсем не одно и то же: бриллиантовое колье от добровольно выбранного себе любовника и чёртовы бусы от какого-то средневекового хама! Отчего эти дурацкие сказки всё пытаются будто шаржировать, выставить в карикатурном свете? Это что – специально? Бригиттины происки? Старческое дремучее моралите типа? Или Бригитта тут не при чём? И у Киры просто уже мания развилась – во всём искать подколки и намёки на её прежнюю жизнь?..

Барон оглядел её ещё раз с нескрываемым пренебрежением и чуть заметно двинул кистью руки.

Конвой, в лице противной тётки, за локоть развернул бусолюбивую деревенскую девку в обратном направлении и задал импульс для движения по уже знакомой траектории замковых коридоров и лестниц…

Глава 31

Пепелюшка пропала.

Вернувшись с аудиенции, которой удостоил деревенскую девку господин барон, Кира сначала недоумённо осмотрела, а затем испуганно обшарила и большую комнату, и крохотную каморку прислуги – безрезультатно. Девчонка как сквозь землю провалилась.

- Да что же это такое… - простонала незадачливая дуэнья, бессильно опускаясь на кровать. – Что могло произойти в моё отсутствие?

Кто-то из прислуги обнаружил зайца, без приглашения проникшего в замок, и увёл для выяснения? Или она сама смылась, пока… Кстати, а запирала ли горгона замок после того, как повела меня на завтрак? Возможно, что и нет… Зачем ей запирать пустую комнату? Хм… не припомню… Если дверь осталась открытой, и Пепелюшка этим воспользовалась…

Хорошо бы, если так. И хорошо, если бы ей удалось выбраться за стены замка. Хотя, зная эту дурочку, трудно предположить в ней настолько продолжительную целеустремлённость мышления, коей достало бы на длительную, многоходовочную, осторожную манипуляцию с побегом. Если даже ей и удалось смыться из спальни, то вряд ли она ушла дальше кухни, где её всенепременно привлёк аромат жарящихся котлет; или дальше первой встречной служанки, с которой непременно потребовалось обсудить множество занимательных вещей; или портретной галереи на лестнице – как вариант; или милейшей лошадки на замковом дворе… Да мало ли препятствий на пути, заставляющих позабыть о необходимости поспешного бегства!

Впрочем… Она ведь понятия не имеет об этой необходимости!

Кира воткнулась локтями в колени и сжала пальцами виски: что же с ней будет теперь, о боже… Почему, ну почему я не напугала её как следует, не сказала, пусть не полную, но правду! Может, страх придал бы ей боле сознательности и расторопности? Может, это бы её спасло! Проклятый пиетет: как сказать да как назвать, блин! Как? Как положено – прямо и грубо!

Вот где она теперь? Будет шибаться, наверное, по замку и трепаться повсюду о своей подруге – невесте «принца» до тех пор, пока злые люди не обидят или добрые не пожалеют дурочку…

- Бу! – пискнул над ухом знакомый голос.

Погружённая в беспокойные думы Кира взвизгнула и подпрыгнула, шарахнувшись в сторону. А потом во все глаза уставилась на объявившуюся пропажу, до ушей довольную удавшейся внезапностью и бурной реакцией объекта на пугалку. Пепелюшка весело рассмеялась и захлопала в ладоши:

- Как здорово! Здорово у меня получилось подстеречь тебя? Правда, ты не ожидала? Не ожидала, Кирочка?

- Не ожидала, - устало промямлила Кирочка: злиться на эту идиотку не было почему-то ни сил, ни желания.

Наверное, из-за напряжения бессонной ночи.

Даже не поинтересовавшись местом, где всё это время пряталась затейница, словно внезапный испуг послужил катализатором, перещёлкнувшим лихорадочное нервное возбуждение на спасительную апатию, Кира заползла на кровать и, едва коснувшись щекой пыльных шкур, немедленно провалилась в глубокий сон без сновидений.

… Просыпаться было тяжко и муторно – как всегда, после дневной дрёмы. Кира долго плавала в пограничье, не в силах очнуться до конца, прислушивалась к тихим мелодичным звукам.

Звуки становились всё определённее, всё явственнее опознавались, по мере пробуждения, как человеческий голос… потом, как тихое пение… потом стал различим тембр, мотив и слова…

Кира приоткрыла глаза.

Пепелюшка сидела на окне, болтала ногами и вполголоса пела. Голосок у неё оказался приятный, а слух безупречный. Что-то про колокольчики на весеннем лугу…

- Я тебя разбудила, Кирочка? – спросила она виновато. – Прости, задумалась. Ты проспала почти весь день, а мне было так скучно… Сама не заметила, как стала напевать.

Кира, опираясь на руки, с трудом села. Скривившись, потёрла затёкшую шею. Чувствовала она себя помятой, лохматой и похмельной. И жутко голодной.

- Кушать хочешь? – заботливо осведомилась певунья и соскользнула с окна. – Тут приходила одна милая женщина, принесла нам обед! - Пепелюшка с видом иллюзиониста сдёрнула холстину с умывального столика и гордо, словно кролика в шляпе, продемонстрировала поднос с мисками, бокалами и кувшином.

- Милая женщина? – сиплым после сна голосом переспросила Кира. – Интересно… Это такая горгона длинная и худющая?

- Ну… - засомневалась Пепелюшка, - не уверена, что её зовут Горгоной, она не представилась… Но да, в самом деле – она стройная и высокая.

- Фартук на ней ещё такой засаленный?

- Ага, очень интересный фартук: там в уголке узорчик вышит премиленький!

- И морда угрюмая?

- Кто? А… Должно быть, и в самом деле… Ты такая наблюдательная, Кирочка! Мне тоже кажется – вот сейчас, когда вспоминаю – что эта женщина хоть и очень добрая, но очень несчастная…

- Блин! – Кира спустила ноги с кровати и резко встала - недавно только оплакиваемая Пепелюшка вновь её неимоверно раздражала. – Ты издеваешься, что ли? С какой стороны она добрая, хотела бы я знать? Где у неё эта доброта пришита? Может к заду, потому и не заметно?

Девчонка растерянно захлопала ресницами:

- Ну… Кирочка, а как же? Она ж нам обед принесла, а… ночные вазы вынесла… Разве ж не мило с её стороны?

Кира фыркнула. Взяла с подноса миску и принялась там же, не отходя от умывальника, с жадностью уминать полбяную кашу, запивая молоком из крынки и более не задаваясь вопросами о санитарно-эпидемиологических условиях, в которых всё это готовилось и хранилось. Периодические голодовки и привычка притупили и брезгливость, и требовательность, и чувство самосохранения. А куда деваться?

- Где ты пряталась? – промычала Кира с набитым ртом, чувствуя, как отдохнувшее и насытившееся тело вновь начинает испытывать интерес к жизни.

- О! – обрадовалась этому интересу чемпионка по пряткам. – Я сейчас тебе такое покажу! Думала, ты сразу спросишь, а ты спать завалилась… как пришла… Откуда, кстати? Разговаривать с принцем ходила? А меня зачем спрятала в каморку? Вы ж не здесь общались… И что он сказал? Признался в любви? Ах, я…

Кира отставила пустую миску:

- Показывай давай.

С таинственным видом Пепелюшка просеменила на цыпочках к гобелену и поманила подружку за собой. Они вместе проскользнули в каморку. Темно – хоть глаз выколи…

- Чего здесь можно увидеть-то? – буркнула Кира. – Надо было хоть свечу захватить.

- Подожди-ка…

После непродолжительного шуршанья, громыханья и негромкого ойканья темноту вдруг разрезала тонкая и острая полоска неяркого серого света… Полоска поплыла, раздвинулась в узкий прямоугольник…

- Идём! – шепнула Пепелюшка и первая выглянула за дверцу.

За ней осторожно высунула голову и Кира: дверца из каморки прислуги вела в тот же коридор, что и дверь спальни. Но, в отличие от последней, была не заперта!

Коридор оказался пуст и сумрачен: поселили их, видимо, не в самом людном месте замка – хоть выходи и пляши, никто слова не скажет. Но всё же, опасаясь раньше времени обнаружить чудесное открытие перед кем бы то ни было, Кира поспешно нырнула назад, втянув за собой первопроходца, и осторожно прикрыла дверь.

- Послушай, - прошептала она в темноте, - это же потрясающее открытие! Пепелюшка, душа моя, зачёт тебе и уважуха!

- Правда? – удивилась та.

- Ну, конечно! Теперь у нас появился шанс сбежать отсюда! – и Кира с воодушевлением потащила девчонку обратно – из каморки в комнату.

- Как это сбежать? Зачем?

- Понимаешь… - выбравшись из-под пыльного гобелена, «невеста принца» поспешно скользнула взглядом по растерянному лицу подружки и, сморщив нос, уставилась в окно. – Так надо. Мне кажется, «принц» этот не очень хороший человек.

- Не очень хороший?

- Вот именно! Мне сегодня довелось быть свидетелем жуткой сцены! – Кира артистично изобразила праведное возмущение. – Он за завтраком, на моих глазах прихлопнул тапком бабочку!

- О!

- Да и вообще… Он мне больше не нравится.

- Боже… - простонала потрясённая девица. – Какая жалость… А разве.. так бывает?

- Бывает, - вздохнула Кира и подумала отчего-то про Рената. – Ещё как бывает… Так. Никуда не уходи – я на разведку!

… Коридор был освещён слабо – дальним северным окном, которым он, впрочем, и оканчивался. Но это если посмотреть направо. А налево – Кира вывернула шею, выглядывая из тёмной ниши, где и пряталась неприметная дверка – зиял арочный проём со сквозной винтовой лестницей. Туда разведчица и направилась, делая короткие перебежки от одной сумеречной тени к другой. На всякий случай.

Заглянула в лестничный колодец… прислушалась… голоса вроде… Чёрт.

Ступая осторожно, на цыпочках, медленно двинулась вниз. Голоса и взрывы мужского гогота приближались, надежда таяла…

Так и есть. Лестница спускалась прямо в стражницкую каптёрку, где дюжие мужики в поддоспешниках, прислонив пики и алебарды к стене, резались в кости. Здесь они, видимо, коротали пересменки между вахтами у ворот, на стене или в сторожевых башнях. Поэтому помещение вряд ли когда-либо пустовало – одна смена сменяла другую, а другую третья… Приплыли, короче.

Ничего другого не оставалось, как бесславно вернуться в свой коридор. Да уж… Мимо них муха незамеченной не пролетит, не то что неоприходованная девка господина, коей положено под замком сидеть.

Что дальше? Пленница огляделась: в коридор выходила ещё пара дверей, не считая тех, за которыми обретались Кира с Пепелюшкой. Но обе они оказались запертыми. Потолкавшись в них без результата и окончательно распсиховавшись от пролившегося ей на голову ушата глухих неудач после поманившего луча надежды, Кира пнула ногой бесполезную дверку каморки и проследовала в спальню.

Где, отбрыкавшись от расспросов заждавшейся сокамерницы, нахохлилась в углу, погрузившись в невесёлую аналитику создавшегося положения.

«Весьма неудачно, - думала она, нервно выщипывая нитки из махрящихся дыр в обивке кресла, - что со мной в это приключение встряла бесполезная Золушка, а не… Рапунцель, к примеру. Была бы она сейчас как нельзя кстати со своими грузоподъёмными косоньками. Без них никак окном не воспользоваться – далековато от земли. Хоть и поселили нас не на самом верху башни, но… Стоп».

Кира так дёрнула тонкую нитку, что поранила палец. Сунув его в рот, она сердито уставилась на медитативно колыхающуюся в углу паутину.

«Вот растыка! Наверх! Что ж я не поднялась по лестнице наверх! Конечно, там может быть ещё одна крысоловка, но… Может быть ведь и ещё один коридор с лестницами и переходами…»

Она вскочила, готовая немедленно осуществить задуманное, и тут же, одновременно с её порывом, в дверном замке заскрежетал ключ.

Дверь распахнулась, ожидаемо впуская внутрь надзирательницу. Она как-то напряжённо скособочившись, протиснулась в проём, опасно балансируя подносом, и, дошкандыляв до умывального столика, со звоном грохнула на него плошки. Кувшин забился в судорогах, угрожая опрокинуться. Но был остановлен нетвёрдой рукой.

- Добрый вечер, любезная пани! – радостно провозгласила вежливая заключённая. – Не правда ли, за окном чудесная погода?

Тюремщица бросила на девчонку угрюмый взгляд и покачнулась.

«Да она ж под мухой! – осенило Киру. – Стоило барону за дверь, как дворня тут же забухала!»

Теперь ей стала понятна и багровая тёткина шея, и трясущиеся руки, которыми она пыталась собрать обеденную посуду…

- Как вы поживаете? – не унималась Пепелюшка. – Здоров ли ваш благочестивый супруг и ваши деточки?

«Любезная пани» хрюкнула как-то странно и, подцепив, наконец, поднос с грязными обедешными мисками, помотылялась к двери. Там она споткнулась о порог и выругалась, сетуя на свою незавидную долю, заставляющую её ходить за «господскими проблядовками».

- В самом деле, - ядовито заметила Кира, когда дверь за тёткой захлопнулась, - милая и добрая женщина…

- Что это с ней? – Пепелюшка перевела с захлопнувшейся двери на соседку по заточению круглые, небесного цвета глаза, полные искреннего беспокойства. – Её так странно шатало… Она больна? Может, ей плохо?

- Ей хорошо, - фыркнула Кира. – Она пьяна, как грузчик.

- А, - ничуть не обескуражилась невинная дева, - слава богу… - и деловито застучала крышками принесённых горшков с едой.

… С трудом выждав время – вдруг горгона ещё зачем-нибудь надумает вернуться – Кира, наконец, решилась.

- Ты куда? – встрепенулась Пепелюшка, затепливая свечу – комната медленно погружалась в вечерние сумерки.

- Жди меня, и я вернусь… - пообещала её беспокойная компаньонка и шмыгнула за гобелен.

Глава 32

Открытая площадка с бойницами дохнула тёплым летним ветром, откинув с лица Киры волосы. Девушка на мгновение зажмурила глаза и тут же поспешно шарахнулась за угол. Вот невезуха!..

Впрочем, этого стоило ожидать.

Она ещё раз вытянула шею, с тоской осмотрела бесперспективное с точки зрения побега пространство и скучающего стражника, задумчиво ковыряющего в носу… И здесь не фартануло – что за напасть! Неужели из этой западни нет выхода? Неужели напрасна эта отсрочка с отъездом барона? Эта счастливо обнаруженная не запертая дверца?.. Неееет! Как бы не так! В сказках ничего не бывает просто – ты вспомни! Как оно там… А! Если в первом акте на стене висит ружьё, то в последнем оно непременно выстрелит. Хотя, это сказано, кажется, про детективные пьесы… Не важно – один чёрт.

В любом случае – ружья у неё уже два: отъезд и дверца. И где? И что? Где логическое продолжение новых вводных? Почему они не стреляют? Порох подмок?..

Кира, уныло волочась обратно по знакомому коридору, вдруг запнулась в своих сердитых размышлениях и поспешно прижалась к стене. Одна из дверей, в которые она пыталась ломиться в свою первую вылазку, была приоткрыта. Оттуда падала полоска трепещущего свечного света…

«Так, - беглянка беспокойно переступила с ноги на ногу. – Как же мне теперь прошмыгуть мимо незамеченной?»

Стараясь двигаться как можно тише и при этом, как назло, ощущая себя слоном в посудной лавке, девушка торопливо посеменила мимо. И, вот, когда она уже миновала полоску света…

- Гхм-гхм! – раздалось за спиной так громко и вызывающе-внезапно, что спалившаяся разведчица подпрыгнула.

Потом, поджавшись внутренне, обернулась.

В проёме двери, распахнутой теперь настежь, держась одной рукой за скобу, другой за косяк, и покачиваясь на нетвёрдых ногах, стояла горгона.

- Зах-ходи, - промычала она и посторонилась приглашающе.

Кира, поколебавшись, приглашение приняла. А что? Намахну с тёткой, сниму стресс. Всё лучше, чем унылая скука темницы, дурацкая болтовня Пепелюшки и самоедство по поводу собственного бессилия.

В комнате горгоны было ещё более неопрятно и аскетично, нежели в отведённой пленницам спальне. Узкий топчан с засаленным соломенным тюфяком и колченогий стол с двумя табуретами при нём – такая вот обстановка. На столе – вся радость: большая залапанная бутыль, опорожнённая более, чем наполовину, и жестяная кружка.

Хозяйка кивнула гостье на табурет и тяжко плюхнулась напротив. Плеснула себе в кружку, поднесла было ко рту, но вовремя вспомнила о долге гостеприимства. Бережно отнеся посудину на вытянутой руке в сторону, другой рукой она, нахмурившись, пошарила в полости под столешницей, добыла оттуда щербатую миску. Протёрла её спущенным на основание ладони рукавом и швырнула на стол. Плеснула и в неё.

- Ты уж не обессудь, девка, - сказала хрипло, подтолкнув миску к гостье. – Чем богаты…

Кира скривилась, понюхала пойло, попробовала на язык… Крепкое вино казалось густым и горячим, словно ртуть.

- Не боись, - успокоили её, - вино хорошее, из господских погребов. Ты, небось, в жизни такого не пробовала, лапотница? Куда тебе, козе драной…

Лапотница хмыкнула зло и махнула выпивку отточенным движением заправского пьяницы. В глазах горгоны промелькнуло что-то похожее на уважение. Она отпила из своей кружки и, путаясь руками в складках фартука, вытянула из кармана курительную трубку.

- Ну? – вопросила она многозначительно, пытаясь набить её табаком. Пальцы плясали и тыкались мимо, просыпая травяные крошки на стол, колени, на пол… - Чего бродишь по коридору маятнем? Что, дверцу, либо, нашла? А? Ах ты ж, премудрая курица… Думала, должно, перехитрила всех на свете! Ну и чё? Перехитрила? Все уже пути разведала? - Кира со стуком поставила плошку на стол. – Понравилось? Ну а то как же… Давай ещё подбавлю…

Бутыль снова булькнула, наклонившись.

- И чего бродишь? Чего не сидится мирно, господина не ждётся? – она, наконец, прикурила и затянулась. – Глупые, истеричные девки. Всё сбежать норовят, всё слезьми умываются, о пощаде молят дуры. Чего вам не так, скажи? Барон-то – мужик хоть куда! Разве не за благо любиться с таким? – её синюшные губы изогнулись в кривой усмешке. – Мне б на ваше место, гусыни, уж я бы не стала от господских ласк бегать…

- С удовольствием с тобой поменяюсь, - буркнула гусыня.

Горгона остановила на собутыльнице неприветливый взгляд, медленно потянулась к ней через стол и вдруг вцепилась костистыми пальцами в рубаху на груди, скрутила ткань, наматывая на кулак.

- Ах ты сучка пейзанская… - протянула она ровным голосом. – Глумиться надо мной вздумала? Думаешь, не знаю я, что мужик на сладкое личико да на юные перси падок? На таких, как ты! Мне тут не светит – на что ему тухлая селёдка…

- Это ты верно подметила, - Кира попыталась отцепить жёсткие пальцы от рубашки, - про тухлую селёдку. Только в чём здесь моя вина, скажи?

Пальцы медленно разжались и оттолкнули объект чёрной зависти. Тот шлёпнулся задом на табурет и перевёл дыхание.

В лице горгоны потухла ненависть, сменившись обычной угрюмостью. Она сунула трубку в рот, затянулась, выпустив облачко дыма…

- А что, - отважилась прервать молчание Кира, - часто барон себе девушек вот так… привозит?

Пьяная тётка скосила на любопытную девку мутный глаз, прищурила его раздумчиво, будто взвешивая что-то и обмозговывая погружённой в туман головой. С ответом она не торопилась. И когда уже Кира отчаялась этот ответ получить, пьяница вытащила изо рта трубку и сказала, глядя в закрытое ставнем окно:

- Частенько. А как же? Мужчина он молодой, здоровый, а девки… Девки-то все одноразовые…

- Почему одноразовые? – не поняла собеседница. – Твой хозяин так любит разнообразие в любовных утехах?

Горгона глотнула из кружки, утёрла рот тыльной стороной ладони:

- Напротив. В этих самых утехах он весьма постоянен.

Она уставилась Кире прямо в глаза – её, видимо, забавляла смена выражений в них: от непонимания к недоумению, от недоумения к осторожному опасению…

- У него всё едино заведено: унял похоть – уйми иную жажду…

В тёткиной каморке повисла душная пауза.

- Какую… жажду? – не выдержала Кира.

- Крови, - мгновенно отозвалась служанка, словно этого вопроса только и ждала. – Он всегда опосля убивает использованную девку-то. Не знала? Не знала что ли, глупая ты курица, в чей замок тебя везут?

Глупая курица остолбенела, почти перестав дышать.

- Нууу… Что ты! Наш барон – известная личность! Как ты могла не знать? Жиль де Бо – тот самый герой и военачальник последних сражений за освобождение наших славных земель. Под предводительством девы-воительницы Иоанны Овернийской ходил… Тож не слыхала? А когда её приближённые заманили Иоанну в ловушку и сдали врагам, уж он пыхтел-надрывался, тщась освободить! Собрал войско, готовясь к штурму города, но не успел: казнили её супостаты… Спалили живьём на площади, аки ведьму. Вот он с тех пор и повредился умом… Можа, она и вправду ведьмой была? Да и околдовала господина, привязала к себе силой дьявольской?.. В общем, когда возвратился он в свой родовой замок, сразу принялся всякими богопротивными делами грешить: то алхимиков нагонит, курит с ними серу адову, то всяку нечисть земноводную режет, да в банках спиртует… Ужасть. А после и вовсе стал девок, значиться, того… Так ты, стал быть, не знала? Чужестранка, что ль?

Чужестранка дёрнула плечами, мотнула головой, кивнула и сглотнула.

- Ну, понятно – откуда ж тебе знать-то… Ты, небось, и прозванье нашего барона не слыхала никогда? Не? Счастливица… У нас тут в округе, да и ещё дале, в соседних землях, вплоть до королевских латифундий, матери детей пугают Синей Бородой!..

- Синей… Бородой?

Приплыли.

- Отчего ж синей? – задала приговорённая жертва дурацкий вопрос и сама подивилась тому, что её интересует подобное в сложившейся ситуации. – Она, вроде, и не синяя вовсе… Чего ж синяя-то? – и трясущимися, как у горгоны, руками ухватила миску с вином.

- А-а-а… - загадочно протянула её просветительница. – Это отдельная история… Ты ведь не торопишься? – сделала она попытку сострить, хыкнула неуклюже и закашлялась. – Мда, история… - она промочила горло, усмиряя кашель. – А началось всё так: по нашим землям как-то, вскоре после возвращения барона с войны, проезжал молоденький виконт со своей красавицей-невестой. Барон, стал быть, как положено, отправил человека им встречь, чтобы тот от его имени пригласил путешественников в замок отобедать и отдохнуть. Те, на свою беду, и завернули к гостеприимному хозяину. Его милость как увидел белоликую деву, так, видно, и умом тронулся. Заточил виконта в подвал, и давай домогаться его невесты, горы ей золотые сулить да любовь вечную. Токмо она всё носик воротит – нет да нет, да ни в какую! Тогда барон ухватил её за нежную ручку, притащил в церкву и поклялся там на святом причастии, что принадлежит он ей отныне и навеки телом и душой.

Тётка докурила трубку и поколотила ею о стол, выбивая пепел, смахнула его рукавом на пол. Принялась заправлять вновь, пьяно покачивая головой. Управившись, с наслаждением затянулась.

- О чём это я? А. Клянётся он ей, значиться, таким образом, а прекрасная дева вдруг бац! – изменилась в лице, захохотала дико, зловеще, да и обернулась самим Люцефером!

Кира, не удержавшись, фыркнула.

- «Ага, - говорит, - теперь ты мой навеки, и душа твоя – в оковах зла! А чтобы отличали тебя люди среди себе подобных – вот тебе моя дьявольская метка: носи отныне синюю бороду!» Сказала, стал быть, так да и сгинула восвояси, в своё адово пекло*.

- Что за бред…

- Можа и бред, - служанка скосила на неё недобрый чёрный глаз. – Можа и нет. Поутру сама у господина спросишь… Уж скачет он, погоняет коня ретивого, невтерпёж, мабуть… Слышишь? – она вдруг резко выпрямилась и воздела корявый палец. – Слышишь, как тяжело дышит его чёрный жеребец? Как пульсирует кровь в жилах отмеченного дьяволом человека? Всё ближе он… Всё ближе час твоего неминучего и страшного конца!.. Слышишь, глупая девка?

Кира почувствовала, как застыли, будто примороженные, пальцы рук и ног, перехватило дыхание от страха – неужели?.. Неужели эта полубезумная пьянчужка не врёт?

- Неужели… - произнесла она вслух дрогнувшим голосом, - тебе не жаль совсем этих погубленных девиц? Вот сейчас… ты смотришь на меня, говоришь… с живой, зная, что меня ждёт… и… Ничего не дрогнет в душе?

- В душе? – горгона резким движением выдернула трубку изо рта и закаркала хрипло и зло – этот звук, видимо, считался у неё смехом. – В какой ещё душе, а? Где эта штука находится и на кой чёрт она нужна? Не скажешь? Это, случаем, не та глупая штука, из-за которой приходится маяться, сомневаться, мучаться и страдать?..

Кира вытаращила на неё глаза. Что это сейчас? Дежавю? Где она недавно слышала эти слова? Или, может, сама их произносила?..

- …Если ты это называешь «душой», - между тем продолжала веселиться тётка, - так поздно спохватилась – свою я уж давно в кости проиграла той девице, что хозяина нашего пометила! Га-га-га! И не жаль оттого мне вас ничуть! Да и чего вас жалеть, мотыльков? Туда вам и дорога, бесполезным и безмозглым, не умеющим как следует использовать те дары, что щедро отсыпала вам судьба изначально!..

О каких дарах яростно хрипела злая служанка, Кира уточнять не стала. Она вообще слабо вслушивалась в откровения горгоны – в голове сейчас билась и пульсировала одна-единственная мысль…

- Прошу! – воскликнула она, хватая тётку за руки. – Выведи нас отсюда, помоги нам! Я заплачу!

- Чивоооо? – тётка грубо вырвала руки, отпихнув попрошайку. – Чем ты можешь заплатить, девка? Штопаными чулками?

- Поверь мне, - отчаянно молила напуганная Кира, - мне есть, что тебе предложить! Я, на самом деле, принцесса Большемокрицкая, мой отец…

Горгона откинулась назад и закаркала так неистово, что несчастной девице показалось, та опрокинется сейчас назад с неустойчивого табурета.

- Принцесса?! – хлопала ладонями по столу веселящаяся садистка. – А я тогда папа Римский! Похожа, а?

- Но это правда! – не сдавалась девушка. – Мой отец отблагодарит тебя за услугу! Ещё я могу достать деньги у принца Козьеболотинского, он… Он всё для меня сделает! Он озолотит тебя! Прошу, поверь мне! Если хочешь, можно…

- Ну хватит! – горгона перестала веселиться так же внезапно, как и начала. – Вся эта твоя болтовня – довольно глупые попытки меня надуть… Впрочем, чего ждать от безмозглой деревенской овцы? Ничего не смогла сочинить более правдоподобного! Хотя… То, что помочь тебе могу только я – на это у тебя соображения хватило… Хех… Могу, да. Если захочу.

Кира затаила дыхание.

- Несмотря на твою нищету, бедная дурочка, - тётка затянулась и выпустила облако дыма собеседнице в лицо, - у тебя и в самом деле есть чем мне заплатить за спасение… Конечно, не мифическим золотом принца!.. Гы-гы… Конечно уж! – фыркнула она презрительно. – Даже если бы оно на самом деле существовало… Понимаешь о чём я?

«Бедная дурочка» помотала головой.

В голове пульсировало – то ли кровь, то ли вино. Огонь свечи трепыхался от частого, тревожного дыхания попавшей в силки жертвы. Обречённая внутренне сжалась, готовясь услышать ответ, потому что была более чем уверена – от сделки с горгоной она вряд ли выиграет…

- Назови цену свою…

- Вот те раз! – гнусная образина раздвинула в ухмылке щель прямого, как палка, безгубого рта. – Разве я не оповестила тебя о своих чаяниях ещё раньше, в самом начале наших задушевных посиделок, а?

- Я не…

- Дура! – горгона кинулась грудью на стол и вновь вцепилась пальцами в помятую рубашку девицы, притянула её к себе рывком, к дышащему перегаром лицу. – Молодость! – прошипела сладострастно. – Молодость твою хочу. И красоту. Вот моя цена!

Кира молчала и лишь таращилась с немым ужасом в чёрные, словно бездна, глаза служанки. Она пыталась понять остатками разумения, теми, что ещё не отказали ей по причине страха и невероятности происходящего – кто из них двоих более безумен: пьяная тётка, несущая весь вечер жуткую пургу, или она сама, ей усердно внимающая?..

-----------------------------------------------

* Легенда, рассказанная служанкой о Синей Бороде, действительно, существует. Как, впрочем, существовал и сам Синяя Борода. Это вполне историческая личность, барон Жиль де Ре, принимавший участие в походах Жанны дАрк, а после её казни возвратившийся в родное имение. Где его и арестовали, спустя время, за прегрешения, которые он, возможно, и не совершал. Современные историки сомневаются в приписываемых ему злодеяниях.

Глава 33

Окно спальни выходило на восход.

Это Кира уже знала. Потому что вторая ночь, проведённая в замке Синей Бороды – впрочем, так же, как и первая – обернулась для неё беспокойным бдением у распахнутого на волю ставня.

Мир по ту сторону каменных стен башни казался привлекательным и желанным, как никогда. И, как никогда, недоступным.

«Всё? – подумала пленница устало и почти безучастно. – Это мой последний рассвет? Или ещё есть надежда? Что там… в сказке-то… Да! В сказке, кстати, его последней жене удалось избежать уготованной ей страшной участи! Удалось… Но я не его жена. Я, должно быть, из вереницы тех несчастных, чью кровь эта любопытная и фартовая идиотка тщетно пыталась оттереть с запретного ключа…»

Светлая полоска на горизонте стала шире, просыпающееся солнце добавило в неё золота, скоро и само покажется – краем широкой горбушки… Зевнёт, протрёт глаза: а, мир! Это снова ты – всё там же и всё тот же: бесжалостный и жестокий. Хоть бы раз удивил меня при пробуждении! Я бы проснулась и – ба! что такое? Люди улыбаются друг другу, львы целуются с ягнятами, акулы спасают терпящих кораблекрушение… Вместо этого что я вижу каждое утро? Окровавленный труп в переулке грязного города… Загнувшегося у дороги нищего… А это кто там скачет по дороге во весь опор? А, ну как же, знаю-знаю: садист, жаждущий крови и боли беззащитных… А это кто в окне мрачного замка? Его жертва?.. Ну вот опять! Что за пошлость! Как стар сюжет и неизменны пороки… Могло бы – не глядело на всё это!..

«Почему я не согласилась принять помощь от горгоны? Растерялась? Слабо сказано… Да она меня просто ошарашила! И напугала – чего уж скрывать… Но это вчера, под воздействием темноты и её гипнотического влияния, должно быть. А если посмотреть на всё это трезвым, утренним взглядом? Получается так: совершенно сумасшедшая тётка, усугубившая своё неуравновешенное психическое состояние обильными возлияниями, предложила купить у меня мою молодость. Реально – это возможно? Чушь! Чушь, конечно… По меркам прежней реальности, но… Сейчас-то мы в сказке – не забывай! Если здесь возможно превратить тыкву в карету, а стражника в медведя, то отчего ж невозможна оплата услуги молодостью? Но эта грымза ведь не колдунья и не фея, это всего-навсего прислуга! Если бы она что-то могла, разве ж сидела в таком говне? Уж наверняка бы подшаманила свою судьбу, ведь так?»

Последний довод показался Кире вполне логичным.

«Блин… Кажется, я лоханулась. Нужно было пообещать ей всё, что угодно, любой треш, лишь бы она вывела нас из логова маньяка! А потом… Потом и будем разбираться с условиями, по факту... Хотя с чем там разбираться?! Всё, что она вчера молола – просто пьяный бред, усугубленный давным-давно, по всему видать, съехавшей крышей…»

Кира в сердцах стукнула себя кулаком по бедру и выругалась.

«Я сглупила – чего уж! Не воспользовалась единственным шансом! А теперь что? Теперь наверняка эта мразота дрыхнет в своей каморке в тёмном похмельном угаре и до обеда стопудово не очнётся!..»

Впрочем, несмотря на угар и конкретное невсебосе, горгона не забыла вечером замкнуть дверцу за гобеленом, доставив Киру в место заключения. Теперь и Пепелюшку не спрячешь… И в коридор не выйдешь, чтобы тарабанить в дверь кельи проклятой служанки до тех пор, пока она не очнётся от своей алкогольной комы! Ну или пока стражники из каптёрки не сбегутся…

Кира со стоном откинула голову назад, стукнувшись затылком о шершавую каменную кладку и… Тут же вскинула её обратно. Словно пугливый, чуткий зверёк, ожидающий нападения хищника.

Причиной тому были всадники, уже вполне различимые в неверной утренней дымке. Они двигались по дороге пока ещё далеко, но без всяких сомнений по направлению к замку, то ныряя в низинах в молочные языки тумана, то вспыхивая отблесками розового восхода на оружии и конской упряжи, когда поднимались на холмы.

«Слышишь, как тяжело дышит его чёрный жеребец? Как пульсирует кровь в жилах отмеченного дьяволом человека? Всё ближе он… Всё ближе час твоего неминучего и страшного конца!..»

Кира вскочила на ноги и заполошно заметалась по комнате.

«Что же это? Не хочу! Не хочу! Не может такого быть, чтобы… Должно же что-нибудь случиться сейчас, чтобы спасти от… Не может с нами такого случиться!! Не может!»

Она бросилась к двери и, не помня себя, принялась дубасить в неё кулаками, ногами… Размахнувшись, шваркнула в неё крынку из-под молока, та с керамическим звоном осыпалась осколками.

Пепелюшка подскочила на кровати:

- Кирочка, что случилось? – пискнула она, хлопая сонными глазами.

- Открой! Открой, сволочь! Слышишь меня? – орала Кира в исступлении. – Проснись же, чёртова пропойца!

Дверь распахнулась так внезапно и стремительно, что буянящая заключённая чуть не вывалилась следом за ней. Будто за ней давно караулили, поджидая начала истерики.

- Что угодно мадемуазель? – осведомились у неё холодно.

В облике горгоны ничто не напоминало о вчерашних возлияниях: выглядела она подтянуто, опрятно и свежо – насколько вообще эти понятия возможно применить к её внешности.

Мадемуазель вцепилась в рукав служанки, боясь упустить свою единственную соломинку.

- Мне угодно… - проговорила она задыхаясь, - мне угодно бежать! Ты… говорила, что можешь… помочь!

Служанка смотрела на неё презрительно, из-под полуопущенных век и молчала.

- Что ты молчишь? – Кира облизнула губы сухим языком. – Что? Он уже подъезжает! Нет времени играть в гляделки!

Рот мерзкой тётки скривился в подобии усмешки:

- Пирог поспел, - прокомментировала она с мерзкой ухмылкой. – Всего-то и надо было: опару завести, да печь не торопиться, пока тесто не подойдёт…

- Угу, - буркнула Кира – пофигу сейчас сравнение её свободы воли с пирогом.

Она нетерпеливо оглянулась на окно. Поджилки тряслись и завязывались в узел.

Горгона подкинула в руке связку ключей.

- Что ж… Идём, коли не шутишь.

Никого не дожидаясь, она развернулась и широко зашагала длинными ходулями по плитам коридора.

Кира цапнула за руку Пепелюшку, подсеменившую во время разговора поближе к подружке в целях непосредственного участия в непонятной для неё рассветной интермедии, и понеслась следом.

Глава 34

Она вывела их через боковую дверцу в крепостной стене. Дверца располагалась на порядочной высоте от земли и во время осады замка служила бойницей. Сейчас же к ней была приставлена простая деревянная лестница с перекладинами, коей обитатели людской с удовольствием пользовались в мирных целях – не всё ж через парадный въезд шастать.

Лестница под весом более чем нетяжёлых беглянок шаталась, скрипела и проседала. Отчего Пепелюшка поминутно ойкала, повизгивала и замирала на месте, вцепляясь в перекладины. Её напарница, первой спустившаяся вниз, психовала и нервно озиралась по сторонам, периодически взывая к совести трусливой подружки.

Озирания её, правда, были совершенно бессмысленны: именно в этом месте крепостная стена полого, кругло изгибалась, пряча за поворотом и сами въездные ворота, и ведущий к ним мост. Вот дорога просматривалась отлично. И судя по тому, что она была пустынна и давно уж не пылила, можно было предположить: барон в данный момент либо проезжает под гулкой аркой ворот,либо спешивается в замковом дворе, перебрасывая повод конюшему, либо…

- Пепелю-ю-юшка! – застонала Кира, приплясывая под лестницей. – Да шевели же булками, растяпа!

- Ох, Кирочка! – ныла в ответ подопечная. – Я боюсь эту лестницу – она такая шатательная! Я непременно упаду-у-у…

Сверху, из приоткрытой дверцы, раздалось глумливое кудахтанье провожатой:

- Эй! – крикнула она вниз, будто плюнула. – Ничего, если я не стану досматривать ваш скомороший побег? Честно говоря, смертельно устала от вас, тупые, нелепые овцы! Мне пора! – и горгона, хлопнув дверью, исчезла во чреве стены.

Хлипкая лестница так вздрогнула и замотылялась, что Пепелюшка сорвавшись башмаком с перекладины, повисла на руках, истошно визжа.

- Да заткнись ты, наказание! – в отчаянии воскликнула Кира. – Прыгай, тут низко!

Прыгнуть, конечно, вынужденная эквилибристка ни за что бы не решилась, но слабые пальчики разжались сами, уронив свою хозяйку прямо на подружку.

Та, находясь в состоянии предистеричного мандража, даже боли не почувствовала от падения. Напротив - суетливо забултыхавшись под тяжестью свалившегося сверху недоразумения в юбке, поспешила спихнуть его с себя и вскочить на ноги. Бросив спутнице краткое и резкое «за мной!» ринулась по направлению к мосту. Потому как – увы! – пересечь глубокий, смердящий ров иным способом или в ином месте не представлялось возможным.

Какой у Киры был план? Самый что ни на есть примитивный: аккуратно, вдоль стены продвинуться в точку нужного обзора, оценить местонахождение барона со свитой и, если он уже в замке, попытаться перебежать опасный участок за его спиной.

Вот, кстати, и мост…

Сбежавшая жертва вжалась в стену, дыша быстро, заполошно, как дичь, пытающаяся уйти от охотников. Слава богу, прибывшие все уже внутри… На мосту тишь, гладь и… Блин! Из ворот выволоклась какая-то кляча, впряжённая в телегу и поплелась через ров.

Какая досада! Что ж теперь делать? - беглянка сжала и разжала кулаки. – А что? В чём, собственно, дело? Ну, едет какой-то долдон за сурепкой в деревню, а две девки возращаются из замка – может, носили туда свежих яиц и сливок к завтраку? Не все ж слуги обязаны знать новых метресс барона в лицо!..

Поджимая зад, словно в него сейчас вцепится загонная свора, Кира торопливо посеменила к мосту.

- Кирочка, - пыхтела сзади выбивающаяся из сил Пепелюшка, - нельзя ли чуть-чуть помедленнее… Я не могу так… ох… так быстро…

Впередибегущая её причитаний даже не слышала. Крылья страха и нервного возбуждения несли её вперёд – по подъездной дороге… по доскам моста… вот уже и с телегой поровнялись… Скорей-скорей-скорей! Только бы получилось! Ведь получилось же уйти от людоеда – причём дважды! А уж от Синей Бороды…

«Я и подавно уйду! – пропищала в голове старая, как мир, припевка. – Я и подавно уйду, я и подавно…»

- Куды торопитесь, девоньки? – окликнул хозяин снулой кобылы. – Садись, подвезу что ль…

Первым порывом было отказать – пешком получалось быстрее. Но здравый смысл вовремя остановил её благодарности с извинениями: так-то, в контексте силуэта телеги, они будут менее бросаться в глаза, нежели одиночные, бегущие во всю прыть фигурки на открытой и голой, как коленка, местности. До первой рощи, где можно было бы скрыться, первого холма, за который перевалить – ещё чапать и чапать…

- А и подвези, - великодушно согласилась она и, перехватившись руками, ловко присела на деревянный настил телеги прямо на ходу.

Втащила за собой неуклюже заползшую подружку.

- Откель вы, красавицы? – бодро поинтересовался мужик, повернув к ним круглое розовое лицо. – С деревни? Али в замке служитя?

- Мы из усадьбы Збжевских, - отрекомендовалась Пепелюшка, отдуваясь после стремительного марш-броска.

- Далеко, что ль, отседова? – удивился мужик. – Не слыхал такое…

Телега спрыгнула с мостового настила, покатила по грунтовке потише да помягче.

Ну вот, - Кира решилась бросить косой взгляд в сторону замка, - ещё один этап позади…

- Далеко, ага, - согласилась Пепелюшка. – Уж и непонятно, в какую сторону нам теперь идти! Я ведь в этих краях случайно оказалась – тыквокарета завезла. Когда я из дворца сбежала, чтобы принц не увидел моего старого платья. А потом мы с Кирой и мальчиками ещё долго шли-шли, пока не пришли в деревню… В эту, как её… Кирочка, не помнишь, как деревня называется? Нет?.. Ну вы знаете наверняка! Там праздник ещё такой смешной отмечают – с поросячьими бегами и поросячьим королём. Не знаете? Ну как же! Даже хозяин этого замка знает – он туда приезжал давеча! Там, кстати, он и заметил Киру… Вы знаете, любезный, она ведь его невестой должна была…

«Невеста» что есть силы пихнула болтушку кулаком под ребро – так, что та поперхнулась. А вытаращившему на них глаза возчику состроила страдательно-многозначительную гримаску, глянув на спутницу со вздохом и покрутив пальцем у виска.

Возчик, правда, её многозначительные взгляды не воспринял. Он сморщил розовый лоб, натужно проворачивая в пустоте большой и, видимо, не особо сообразительной головы мелькнувшую было, но тут же ускользнувшую догадку.

- Так это… - он поскрёб затылок. – Барон этого… того… Ну…

- Да-да, вы совершенно правы, - заторопилась Кира, стараясь сбить тугодума с опасной мысли, - конечно, вашей бедной кобыле трудно везти троих человек, да ещё в горку! Мы, пожалуй, пройдёмся!

- А? Эт верно, - согласился возчик, - так она, пожалуй, и вовсе на склон не влезет – экая кляча!

Лошадь, будто соглашаясь со всеми опасениями пассажиров, окончательно сникла и принялась так демонстративно волочить ноги, будто ещё пару шагов – она упадёт и околеет с пеной на коричневых кубах.

Кира поспешно спрыгнула, сдёрнула с телеги дурочку. И поволокла её на обгон изнемогающей животины.

- Что-то не так? – заподозрила волокомая. – Я что-то не то…?

- Что-то не то, - подтвердила Кира, беспрестанно оглядываясь на ворота замка: пока никого, возчик тоже не торопится… - И что-то не так…

Как же далеко ещё это корявая спасительная рощица, способная укрыть их от всевидящего замкового ока!

- Прибавь ходу! – прикрикнула Кира. – Что ж ты волочишься, как щука!

Пепелюшка честно попыталась ходу прибавить. Выхлоп от её стараний оказался незначительным – она лишь чаще стала спотыкаться.

- Кирочка! – взмолилась несчастная. – Давай подождём того доброго дяденьку на телеге и снова попросимся в седоки, а? – она с тоской оглянулась назад, на вожделенный транспорт. – Ой, смотри-ка! От замка кто-то скачет как-будто…

Сердце оборвалось и ухнуло прямиком в живот.

«Ну вот и всё…»

Кира обернулась: по дороге пылили три всадника.

- Быстро! – крикнула она. – Бежим!

И, подхватив длинные юбки, они побежали к роще. Зачем-то. Какой сейчас смысл в этой жалкой купе деревьев, когда и сам побег обнаружен, и беглянки преследуются? Кира это понимала. Но бежала, выбиваясь из сил, и таща за собой балласт в виде глупой, ни для чего не нужной ей, ничем не способной быть полезной девчонки. Она бежала по одной простой причине: дичь всегда борется за жизнь до последнего. Инстинктивно.

Позади уже слышались залихватский посвист и улюлюканье охотников, топот их коней…

А роща так близко! Вот же она – рукой подать…

Кони, разгорячённые галопом, фыркающие, злые, закружились вокруг настигнутых девиц – маленьких, жалких, задыхающихся.

- Что ж ты, глупая гусыня, - крикнул барон угрожающе, - так плохо ждала своего господина?..

Он выдернул из-за голенища сапога плётку и резким, точным движением хлестнул ею по навлёкшим его гнев простолюдинкам. Да как они посмели! Сопротивляться воле хозяина, поставленного над ними самим господом всеблагим? Ничтожные отбросы божьего промысла!

Кира, успевшая вскинуть руки, прикрывая голову, почувствовала жгучий ожог и боль, вспоровшую кожу.

Взвизгнула Пепелюшка.

И одновременно с ней, заглушая свист вновь взлетевшей плётки, испуганное ржание шарахнувшихся коней и срывающийся лепет наивной девочки, пытающейся устыдить почуявших кровь загонщиков, - все эти звуки покрыл ужасный, яростный, утробный рёв.

Упавшая на колени, скорчившаяся на земле Кира даже не попыталась посмотреть, что за новая напасть обрушилась на головы беглянок. Её колотила дрожь такой силы, что не только произвольно двигаться, но даже соображать ей удавалось сейчас с трудом.

Рёв раздался ближе, почти над ней.

Кони заметались, с трудом удерживаемые хозяевами.

- Дявол! – процедил барон. – Кто-нибудь из вас взял с собой оружие?!

- На кой?! – проорал один из его миньонов. – Вооружаться, чтоб на полтуаза от замка за девками сгонять?

- Хватай её, свинья! И уносим ноги!

- Да как? Конь не слушается! Чёрт!..

Вжавшаяся в землю Кира почувствовала поток воздуха от перемахнувшей через неё лошади, её удаляющийся топот и полное страха ржание… Ещё топот… Ругань…

Над ней прошуршали юбки Пепелюшки, опустились рядом облаком:

- Кирочка, - девчонка ласково гладила её по спине, плечам, голове чуть подрагивающими руками. – Кирочка, вставай… всё уже… всё… Они уехали, уехали уже… Какие странные люди, не правда ли? Хорошо, что ты вовремя разочаровалась в этом злом, невоспитанном человеке! И хорошо, что к нам на выручку так вовремя пришёл твой Медведь! А иначе – страшно даже подумать! – этот злодей, пожалуй, и второй раз посмел бы тебя ударить!..

Умиротворённое стрекотание подруги, её ласка помогли Кире очнуться от шока и заставить себя не без труда разогнуть сведённые судорогой члены. Она медленно, пошатываясь, поднялась на четвереньки, потом опустила зад на пятки и прижала ладони к лицу – неудержимые рыдания сотрясли её измученное приключениями тело. Впервые со времени появления в этом странном и опасном мире.

Впрочем, чего уж там – впервые со времён детства. Рыдания рвались из её груди сейчас так же неостановимо, помимо воли, как однажды, в пять лет, когда ей не купили вожделенный зелёный совок для песочницы.

Пепелюшка растерянно обнимала её, бормоча слова утешения.

Потом вдруг притихла, расцепила объятия и отстранилась.

Кира, почуяв в этой тишине что-то недоброе, отняла ладони от лица и подняла глаза.

Прямо перед ней стоял Медведь. Всё ещё разгорячённый своим самоотверженным боевым порывом, с воинственно встопорщенным загривком – он вдруг как-то растерянно сразу обмяк и, нерешительно вытянув нос в её сторону, осторожно принюхался:

- Кира? – спросил он неуверенно. – Это ты?

---------------------------------------------------------------------------------------

Огромная, сумеречная замковая зала, украшенная пыльным витражным окном и развешанным по стенам оружием, была пуста.

Слуги разбежались и попрятались – каждый опасался первым попасть под горячую руку господина, более чем разгневанного бегством припасённой к возвращению девки и бесславной погоней за ней.

Барон, словно порыв разрушительного яростного смерча, ворвался в парадные двери. Те тяжко ухнули за ним. Эхо гулко откликнулось.

- Где?! – зарычал господин. – Где эта старая грымза, которой я поручил стеречь маленькую неблагодарную сучку?

Ему ответила тишина. В луче света, преломившемся сквозь цветные стёкла витража, кружились мириады сонных пылинок…

- Ах, вы… - процедил Жиль Синяя Борода и, схватив со стены алебарду, хрястнул что есть мочи по лавке, расколов её вдоль. – Вы что, ушлёпки, думаете, я вас не найду? Не найду и не покрошу в капусту?

В цветную радугу с танцующими пылинками вдруг кто-то шагнул.

Барон обернулся резко, с секирой наперевес, как к врагу во время схватки. Бешенство вокруг него искрилось, бурлило и клокотало вулканом.

- Господин мой, - промолвила девушка, сияющая в солнечном свете, словно святая Тереза, - господин мой, прости глупых холопов своих за нерадение. И уж только после накажи. Как велят наставления апостольские…

- Ты кто? – гаркнул господин. – Я не помню тебя!

- Моё имя ничего не скажет тебе, господин, - девица лёгкой походкой, едва касаясь земли, двинулась к нему.

Она оставила солнечный луч, и его свет более не слепил смотрящего: стали видны её стать, длинные чёрные локоны до колен и молочно-белая кожа ланит. Чудное виденье подошло и положило свои тонкие пальцы на древко алебарды.

- Забудь, Жиль де Бо, глупую, нечёсаную крестьянку. И посмотри на меня. Разве я не смогу стать твоим утешением?

Буйный Жиль, будто околдованный, не отрывая взгляда от прекрасного лица незнакомки, сунул руку за пазуху и вытащил оттуда нить дешёвых бус из мутного стекла. Будто пёс, приволокший хозяину занюханную кость. И, как мудрый и добрый хозяин, дивная дева потупила взор и дар приняла.

- И всё же, - сглотнул барон, - я должен наказать старую хрычовку. Если такое однажды попустить, смерды совсем распоясаются. Где она? Ты не знаешь, о прекраснейшая из дев?

Дева вскинула на него огромные глаза в обрамлении пушистых ресниц и улыбнулась так, что у барона во рту пересохло:

- А её больше нет, мой господин, - проговорила она медленно и как будто с торжеством. Потом спокойно вынула из его рук алебарду, даже не напрягшись её тяжестью и, повернувшись, положила на стол с тяжёлым металлическим стуком. – Твоя преданная служанка умерла. Сегодня ночью. Потому девчонка и сбежала. Впрочем, зачем так долго занимать время, отведённое для радости, пустыми, жалкими предметами? – она нежно взяла его за руку и повела, словно телка, вдоль стола. – Я взяла на себя смелость и распорядилась подать тебе сытный завтрак с дороги, мой господин. Не отведаешь ли?

Глава 35

Всё выпито до дна.

Но отчего ж так скоро? Может,

У вас, хозяин, с дыркою кувшин?

Там же.

На подсвеченной ярким солнцем стене шевелились тени листвы, перекатываясь по изгибам брёвен. Их умиротворяющий, сонный шелест изредка прорывался сквозь неумолчное щебетание лесных птиц, так исступленно радующихся лету и славящих жизнь, что невольно заражались этой радостью все вокруг: и местные звери, и люди, если им случалось забредать в здешние края. Впрочем, одного из тех людей, что сюда ныне забрёл, радость эта никак не касалась. Вернее, одну.

Кира лежала на белых простынях в уютной комнатке срубяного охотничьего домика, вокруг неё плясали солнечные зайцы, занавески распахнутого окна шевелил летний ветер, пахнущий смолистым сосновым лесом, и нежно касался её скорчившейся на постели фигуры. Она лежала в этом лесном солнечном раю и мечтала умереть.

Дикая мысль, возникшая внезапно и успевшая укорениться за три дня неподвижного лежания лицом к стене, была воспринята с облегчением, как вариант избавления от приключившегося с ней кошмара.

«А было бы неплохо, - осенило её. – Потому как невмоготу мне больше жить самой с собой. С той, которой я стала…»

Скрипнула дверь. Опять Пепелюшка – кто ж ещё! Достала, блин! Надо было эту надоедливую девчонку Синей Бороде оставить на съедение, а не таскать зачем-то за собой!..

Девушка вошла на цыпочках, как в комнату тяжелобольной, постояла над кроватью тихонько, созерцая спину подружки, и поставила на прикроватный столик серебристо звякнувший поднос.

- Ты знаешь, - прошептала она неуверенно, - тут столько припасов, в этом домике… На год может хватить. Медведь очень удачно его нашёл – просто невероятное везение! Конечно, год мы здесь жить не станем… Он говорит, скоро, по осени, начнётся охотничий сезон, и герцог Бургундский, которому принадлежат эти охотничьи угодья, непременно пожалует со свитой. Но… Мы ведь и не собирались задерживаться здесь надолго, правда? Меня принц ищет, с ног сбился – надо как-то дать ему шанс найти! А то я своими перемещениями только усложняю ему задачу. Да и тебе, Кирочка… Ты не спишь? Слушаешь меня? – она коснулась пальчиками плеча и испуганно отдёрнула руку – мало ли, она сейчас такая странная… - Мы с Медведем тут посовещались насчёт тебя… Знаешь, всё не так уж и непоправимо! Надо просто сходить к моей крёстной и попросить её снять с тебя заклятье! Хочешь, я попрошу? Мне она не откажет - она ко мне всегда так добра!..

Робкая надежда, уроненная в окаменевшее от безнадёги сердце, заставило его стукнуться о рёбра. Потом сжаться, заныть, подпрыгнуть к самому горлу…

Кира оперлась на ослабевшие руки и с трудом подтянула тело в сидячее положение. Оперлась спиной о тут же, с готовностью поправленные Пепелюшкой подушки.

- Вообще-то, - проговорила она осипшим от долгого молчания голосом, - Бригитта не очень меня жалует, но… Голос-то она мне вернула и… - она подняла на подружку глаза, полные отчаянного желания верить в то, что говорила. – Если ты попросишь…

- Ну конечно! – бодро воскликнула феина крестница и, подхватив поднос, шмякнула его подруге на колени. – Конечно, тётушка будет счастлива помочь! Но чтобы к ней дойти, нужны силы, Кирочка! Поешь хоть чуть-чуточку! – и она сложила ладошки в молящем жесте.

Несмотря на то, что Кира сильно сомневалась в том, что тётушка помочь будет именно «счастлива», но в её радостной готовности она как бы и не особо нуждалась. Пусть только поможет – а уж с радостью или без неё – плевать! Пусть только поможет!..

Робкая надежда, подаренная смешной, бесполезной Пепелюшкой, разбудила не только сердце. Желудок, не кормленный три дня, взвыл аки раненый лев при виде еды и её вполне свежих и аппетитных ароматов.

- Яичница? Творог? Сало? Ничего себе… Откуда такая роскошь?

- А это… - Пепелюшка хозяйственно разложила приборы, встряхнула и накинула пациентке на грудь салфетку. – Это я вчера в деревню ближайшую ходила, обменяла собранные грибы на кой-какие продукты. Сами-то деревенские бояться лишний раз в лес ходить – в герцогских владениях всё запрещено: и охота, и собирательство, и сбор хвороста…

- Вот как? Стало быть, ты теперь браконьерством промышляешь? – Кира с наслажденьем заглотила божественную глазунью, хрупнула огурцом. – Не ожидала от тебя такой предприимчивости! И такой хозяйственности…

- Ах, Кирочка, что же делать! – вздохнула кудрявая хозяюшка. – Пора становиться взрослой. Ведь принц заслуживает жениться на разумной женщине, а не на бестолковом ребёнке – так ведь?

Подруга подняла на разглагольствующую девицу удивлённые глаза:

- Пепелюшка, ты ли это?

- Ой! – ответила Пепелюшка, смахнув локтем стакан воды со столика.

- А! Теперь вижу, что ты! – хмыкнула Кира. – Слава богу. А то я уж испугалась, что тебя тоже заколдовали…

Девушка покраснела, неуверенно улыбнулась и принялась подбирать с пола осколки.

- Сырник пришёл, - сообщила она новость между делом. – Такой радостный дурашка! Соскучился, видать – ластится всё время, спасу нет! Хочешь с ним поздороваться? Они с Медведем на полянке, за домом…

Умяв всё, что было на подносе, Кира сыто икнула.

- Когда мы отправимся в путь? – спросила она, проигнорировав сообщение о счастливом воссоединении с верным псом. – К Бригитте, я имею в виду. Понимаешь, мне каждый день в этом обличье…

- Понимаю-понимаю, ну что ты!.. – поспешно уверила Пепелюшка, взглянула на жертву колдовства и отвела глаза. – Мне нет разницы, Кирочка, дорогая – я хоть сейчас готова! Ты с Медведем поговори…

- А на что нам Медведь? – нахмурились ей в ответ.

- Ну… Ты разве найдёшь дорогу? Помнишь, куда нам надо идти?

Резонный вопрос.

- Ладно, - Кира стряхнула с постели крошки, - сейчас спущусь…

Обрадованная таким прогрессом Пепелюшка бросила осколки стакана на поднос, подхватила его и выскользнула за дверь.

Оставшись одна, сидящая на постели женщина прикусила губу и сжала простыни в кулаках – мучительно, страдальчески, превозмогая душевную боль… Так, стоп, хватит! Надо взять себя в руки.

Покряхтывая, она спустила непослушные ноги с кровати. Сердце заполошно застучало, в глазах зарябило… Переждав недомогание, встала, скрипнув коленями, и пошаркала к умывальнику. Поплескала себе в лицо водой, покашляла сухо, скрипуче и протянула руку за полотенцем. Промокнула им лицо и выпрямилась.

Из овального зеркала в резной раме, что висело над умывальником, на неё смотрела старуха с седой паклей всклокоченных волос, жёлтым, оплывшим лицом и бородавкой на лбу.

Не сводя со старухи взора, костлявыми, морщинистыми руками Кира подтянула к себя фарфоровый кувшин с водой, подняла его, замахнулась и швырнула прямо в её отвратительную голову…

Страшный нутряной вой и грохот разбитого стекла заставили вздрогнуть девушку, подметающую пол в кухне, и вскинуть морды медведя и собаку, мирно дремлющих на лужайке.

Глава 36

«Как странно…» - думала Кира, волочась по лесной дороге в хвосте бодрой кавалькады спутников: предводительствующего, а оттого преисполненного чувством ответственности Медведя; легконогой, похожей на фею в белокурых завитках Пепелюшки, собирающей цветы по обочинам дороги в большой, лохматый букет; и задорного, лучащегося жизнерадостностью Сырника, деловито обшаривающего траву и обнюхивающего кусты…

«Как странно это – ощущать себя прежней, а выглядеть… иначе. Разве так бывает? В смысле, бывает ли так в настоящей старости? На меня она обрушилась внезапно, а ведь в реальности человек идёт к ней постепенно… и, должно быть, внутренне меняется, готовится… трансформируется что ли под неё… А как же? Угасает он не только возможностями дряхлеющего тела, но и желаниями уставшей души. Разве бывает по-другому? Разве бывает, что в старости мы продолжаем думать и чувствовать, как прежде? Остаёмся так же восприимчивы к жизни? Не может быть! Надо будет спросить у Лизаветы моей непогрешимой. Ну… если когда-нибудь ещё увижу её. Если увижу… - в носу яростно защипало. Кира сердито потёрла его ладонью. – Расклеилась я с этими потрясениями совсем, становлюсь излишне сентиментальной. Этак начну скоро с Сырника умиляться и с детьми сюсюкать…»

Медведь обернулся назад, взрыкнул, зевая, и остановился, поджидая ставшую такой нерасторопной Киру.

- Прошу тебя, - сказал он, когда старушенция подковыляла, - разреши мне немного тебя провезти на спине. Ты совершенно выбилась из сил, а до привала нам ещё неблизко…

Кира вздохнула: теперь она балласт в походе – никогда не думала, что дойдёт до такого. Всё внутри восставало против факта её нового качества, но – куда деваться? Она даже спорить не стала: старческое упрямство ещё не успело как следует пустить корни в недавно освоенном теле.

Медведь лёг на землю, и старая (в буквальном смысле!) дева с трудом взгромоздилась к нему на спину, с трудом ворочая тазовыми сочленениями. Ох, развалина несчастная… Это и есть моё светлое будущее? Да. И тёмное настоящее…

Она вцепилась пальцами в длинный густой мех и закачалась средь лесных пейзажей в такт косолапой поступи своего ездового средства. Не сказать, что ехать верхом на Медведе было так уж удобно, зато гудящие ноги и больные колени блаженствовали.

«Ну вот… Я, значит, еле дыбаю, а Лизавета замуж выходит, новую жизнь начинает - не хилая такая разница. Может, старость тоже не у всех одинаковая? Может, и так. Не знаю. Зато знаю теперь наверняка: подобной дряхлой немощи я для себя в своей взаправдашней реальности точно не желаю! Обязательно надо что-то придумать… Не может быть, чтобы нельзя было!..»

Кира шумно выдохнула с причитанием, покачала головой совсем по-старушечьи и тут же себя осадила:

«Ты, прежде чем о будущей старости думать, подумай лучше о нынешней – не как ту предотвратить, а как от этой избавиться! А то вернёшься домой, к Лизавете, таким вот Бенджамином Баттоном, то-то она обрадуется: будет ей вместо вредной внучки подружка по интересам – ха! А что! Из нас бы получился неплохой тандем, мы бы подружились! Она тётка прикольная… Не понимаю только, что… нам мешало подружиться всё это время?»

- Послушай, - подал голос Медведь, прервав философские размышления своей наездницы. – Ты это… Не переживай так уж сильно-то… Вернём мы скоро твой прежний облик – всего пару дней потерпеть! Кира, слышишь?

- Да, - глухо отозвались со спины, - слышу. Спасибо тебе, конечно, за поддержку, но не надо меня утешать – расхолаживает, знаешь ли. Как-то сразу обмякаешь и… жалко себя становится до чёртиков…

- Ну ладно, - согласился Медведь и фыркнул на внезапно вынырнувшего из кустов, прямо перед носом Сырника.

Кира неустойчиво качнулась на широкой звериной спине:

- И ещё… Я не поблагодарила тебя за то, что так вовремя пришёл тогда к нам на выручку. Если бы не… - она красноречиво покачала головой, боясь озвучить возможные страшные последствия. – Но как ты там оказался? В нужное время и в нужном месте?

- А я знаю! – запрыгала рядом Пепелюшка. – Он мне уже всё рассказал! Дело было, значит, так: когда он встретил меня у той деревни и понял, какой опасности мы с тобой, Кирочка, подвергаемся, не смог остаться в стороне. Следовал сначала за повозкой до самого замка и после караулил вокруг – надеялся, что мы предпримем попытку к бегству, и что он при этом сможет быть нам полезен! Так и вышло! Здорово, правда?

Медведь грустно покачал головой:

- Ваше спасение – счастливая случайность, моей заслуги в том нет никакой… Эта мысль гложет меня непрестанно: что, если бы Кира не пожертвовала молодостью ради спасения своей чести и чести подруги? Что в этом случае я смог бы сделать? Я – лесной зверь? Был бы я человеком, в этом случае тогда же – в ночь вашего похищения – явился бы в замок и сразился с бароном на мечах, добывая вам свободу! Но я не человек. И вряд ли им когда-нибудь снова стану…

- Чести… - скривилась Кира. – Да если бы я знала, что объявленную цену эта проклятая горгона и впрямь с меня сможет стребовать! Никак не привыкну к здешним чудесам… Речь шла не столько о потерпеть незамысловатый перепих со средневековым феодалом, сколько о спасении своих жизней от невменяемого маньяка!

Медведь удивился так, что даже притормозил и вывернул назад, на всадницу, большую неповоротливую голову:

- О чём это ты? Это тебя та ведьма напугала? Однако! Жиль де Бо, конечно, неприятный тип и дуреющий от вседозволенности барин, он же – коллекционер юных дев и их растлитель, но… Нет, он не маньяк-убийца! Ни в коем случае!

Кира застыла на спине разоблачителя в позе окаменевшего потрясения. Чёрт возьми… Какую же я сыграла лохушку, с полпинка разведённую телефонными мошенниками! Только ценой моей глупости стал не банковский счёт, нет…

«Никогда не думала, что скажу это раньше, в прежней жизни, но: лучше бы я потеряла все свои деньги, и квартиру, и «ярика» и… что ещё? сумку «Прада» - только бы не то, что отняли у меня теперь!»

- Ты уверен? – спросила она вслух тихо и потерянно.

- Ну конечно! Я его прекрасно знаю… знал. Когда был человеком. Даже воевал немного под его началом…

- Ой! – Пепелюшка, проносясь мимо, вслед за разыгравшимся псом, уловила фразу про человеческое прошлое своего лохматого спутника и всплеснула руками. - Как это «был человеком»? Ты заколдованный принц?

- Дался вам всем этот принц, - буркнул Медведь и сердито зашагал по тропе.

- Он не принц, - неохотно пояснила Кира, стараясь прийти в себя после известия о своём сокрушительном банкротстве. – Он страж белокаменных ворот самого лучшего в мире города, где квасят сногсшибательную капусту.

- Святая Фаустина! – воскликнула участливая девчонка, прижав ладошки к щекам. – Ты, наверное, страшно устал, бедняжка, от звериного обличья? И, должно быть, очень хочешь вернуться в свой лучший в мире город? У тебя там семья? Друзья? Боже, как грустно…

Медведь жалобно вздохнул, с готовностью принимая её сочувствие.

- Как же помочь тебе? О! Давай попросим милую крёстную, раз всё равно к ней идём! Она…

- Просили уже, – перебила Кира, - твою милую крёстную. Всё, на что она расщедрилась – послала куда подальше - за расколдовывательным поцелуем.

- О! – обескуражилась Пепелюшка и споткнулась.

В то же мгновение на неё, как вихрь, налетел резвящийся, неуёмный Сырник и толкнул в придорожную траву. Девчонка, взвизгнув, шлёпнулась, перекатилась на спину и, смеясь, принялась отпихивать дурного пса. Тот ликующе мусолил ей лицо розовым языком и скакал по своей подружке, как припадочный заяц.

Медведь остановился, с умилением наблюдая сию пастораль.

Кира тоже смотрела. Без умиления, нахмурившись. И думала о другом:

«Интересно, кружился бы он двое суток вокруг замка и бросился бы ко мне на помощь против троих всадников, если бы со мной не было этой дурочки?»

Ответ на этот вопрос казался очевиден. И оттого становилось грустно. Ещё более грустно, чем от приобретённой старости и от утраченной веры в своё неизменное деловое чутьё на всякого рода мошенничество.

Глава 37

Впервые за время мытарств по сказочным землям вечерний привал в лесу не был для Киры голодным. Наученная горьким опытом, она не стала скромничать и изрядно проредила герцогскую кладовую перед уходом. Поэтому теперь, сытая и разморенная сухим медитативным потрескиванием костра, бывшая принцесса и бывшая коровница, ныне жертва чудовищного колдовства пялилась по-стариковски слезящимися глазами сквозь рдеющие угли, обдумывая неожиданно обеспокоивший её вопрос.

Отвела глаза от огня, покосилась на Пепелюшку. Та ползала на карачках, соображая из нарезанного лапника уютное спальное гнездо.

- Эй! – окликнула Кира подружку и похлопала ладонью подле себя.

Девчонка, тут же оставив свои дела, пришелестела в указанное место, не вставая с четверенек.

- Что-нибудь принести, Кирочка? – осведомилась она, глядя на опекаемую жалостливым взором и сводя бровки домиком.

- Ну хватит! – Кира поморщилась. – Хватит уже строить из себя сиделку при немощной, слабоумной старухе. Садись, поговорить надо…

Пепелюшка плюхнулась рядом и заправила непослушные кудряшки под чепец.

С чего начать? Кира помолчала какое-то время, собираясь с мыслями…

- Быть заколдованным, подружка, тяжкая ноша. И страшная беда…

Тьфу ты! Сколько пафосного трагизма… Надо же было так по-дурацки и неестественно сказануть! Хотя… В целом-то, мысль ясна?

- Ой, Кирочка! – простонала чуткая слушательница, и на её розовом личике отразилось всё христианское сострадание мира.

- Да подожди ты! Не обо мне сейчас речь… - она осторожно мотнула головой в сторону дремлющего наиздальке Медведя.

Собеседница округлила глаза, прижала ладонь ко рту и понимающе кивнула.

- У меня-то, - понизила Кира голос, - хоть какая-то надежда на избавленье имеется – благодаря твоему заступничеству перед тёткой. А он… Только тогда – понимаешь? – когда на собственной шкуре испытаешь каково это – примерить чуждое обличье –проникаешься бедой товарища по несчастью. Впрочем, какое уж тут сравнение – я, по крайней мере, человеком осталась… А уж как он чувствует себя в облике зверя – страшно даже представить.

Полностью поддерживая благородные переживания подруги, девчонка истово закивала.

- Но! – Кира сделала ударение на слове и испытующе уставилась на неё. – В его ситуации есть и преимущества по сравнению с моей: во-первых, расколдовывательный механизм уже известен – его надо только запустить; во-вторых, инструмент для запуска тоже в наличии…

- Да что ты! – удивилась слушательница и даже рот открыла, заинтригованная.

«Вот дунька тугодумная! – Кира закатила глаза. – Всё разжевать ей надо!»

- Чтобы снять с Медведя заклятье, - терпеливо принялась она пояснять, - надо, чтобы его поцеловала девушка!..

Пепелюшка охнула:

- Кирочка, так ты хочешь его…

- Да не я! Вот дурья твоя башка! Посмотри на меня – похожа я сейчас на девушку? А даже если бы и была похожа… Предлагала уже свою помощь. Отказался. По рецепту, говорит, поцелуй, должен быть от любви, а не от дружеского участия. Не сработает якобы…

- Так что же мы…

- Послушай, - Кира коснулась её руки и посмотрела в прозрачное небо Пепелюшкиных глаз. – Помоги ему, а? От тебя сейчас зависит судьба и счастье зве… человека. Понимаешь?

- Да… То есть нет! Кира! – девчонку аж подбросило от ужаса. – Как ты можешь мне такое предлагать?! Это же неприлично!

- Тише ты! – дёрнула её за рукав совратительница юных дев. – Чего неприличного?

- Ну… Целовать??! Он же мужчина!

- Сейчас-то он медведь! Сырника ты постоянно чмокаешь в противный мокрый нос – это прилично? А он, да будет тебе известно, тоже не девочка, а полноценный кобель!

- Боже мой, Кира! Это совсем другое! Неужели ты не понимаешь? На самом-то деле он человек, а не зверь!

- Но сейчас-то ты будешь целовать его не в человеческие губы, а в мохнатый медвежий лоб!

- Но после этого он же сразу превратится!.. Кстати, а… с чего ты взяла, что он превратится от… моего поцелуя? Ты ж сама говорила, что…

- С того! С того, что он к тебе весьма неравнодушен. Это я давно заметила…

- Святой Войцех, - проныла Пепелюшка и схватилась ладонями за загоревшиеся щёки. – Ещё и это… Кирочка, ну как можно? Нет, нет и нет! А мой принц? Что скажет он, если узнает о… Даже подумать страшно!

- Ну почему он должен что-то узнать, если ему не сказать? Делай добро молча – не обязательно об этом трезвонить на каждом углу…

Это она сказала совершенно напрасно: последнее предложение, видимо, переполнило чашу вмещения человеческой греховности в невинном Пепелюшкином сознании.

- Ты… - пролепетала она, бледнея, - предлагаешь мне утаить от будущего супруга свои досвадебные прегрешения?..

- Прегрешения? – взорвалась Кира. – Маленькая ханжа! Что ты называешь прегрешениями? Спасение человека от страшной участи? Это прегрешение?

- Нет, конечно! Что ты, Кирочка! Я называю прегрешением поцелуй с мужчиной, с которым я не помолвлена. И ложь будущему супругу…

Кира скрипнула зубами.

Дура твердолобая! Нет, это бесполезно. Она устала от этого железобетонного фарисейства, что намертво окопалось в сознании хрупкой с виду, вроде бы такой жалостливой и податливой девочки.

Прости, Медведь. Я пыталась.

- Иди к чёрту! – буркнула Кира и завернулась в одеяло. – Пока я тебя не стукнула.

-----------------------------------------------------------

- Как твоё настоящее имя? Мне бы не хотелось звать тебя этим нелепым прозвищем – «Пепелюшка»… Совсем оно тебе не подходит.

Медведь старался шагать рядом с непоседливой, шабутной девчонкой, проявляющей чрезвычайно живой интерес ко всему вокруг. Вот и снова она зачем-то свернула с дороги в траву, прошла, крадучись, несколько шагов… Ну что там опять?

- Смотрите! Смотрите! – произнесла она с восторженным придыханием. – Ёжик!

Чувствовала себя Пепелюшка прекрасно. Выглядела и вела себя, как обычно. Как ни вглядывалась в неё Кира, так и не смогла заметить на её безмятежном, как луна, лице следов задумчивости или сомнений – ожидаемых последствий вчерашнего разговора. Будто и не было ничего. Будто не отказалась она вчера наотрез спасти от страшного заклятья того, с кем сегодня беззаботно, без тени смущения, болтала.

Поиск ёжиков её, видимо, занимал гораздо больше, нежели судьба несчастного Медведя.

Сырник на находку отреагировал первым; запрыгал вокруг немедленно ощетинившегося иглами шарика, залаял звонко и беспорядочно, припадая на передние лапы и задорно отклячивая зад. И Медведь с готовностью уставился на бурые, едва заметные в траве иголки, будто такое зрелище для него – несусветная редкость и величайшее удовольствие.

- Я что-то не поняла, - забрюзжала Кира, поморщившись, - что за ажиотаж вокруг бедной зверушки? Она чем-то отличается от тех пяти, что мы имели удовольствие видеть вчера?

Медведь хмыкнул и попятился с обочины обратно на дорогу.

Кира опасно качнулась на его спине и вцепилась в длинную шерсть загривка покрепче.

- Габрусей её зовут, если тебе это так необходимо… - представила она подружку, которая, отвлёкшись на ёжика, давно забыла про оставшийся без ответа вопрос.

- Чудесно… - протянул Медведь с явным удовольствием.

Всадница раздражённо фыркнула:

- Тебе, как я погляжу, всё чудесно, что с нею связано.

Зверь обернулся к ней через плечо и - Кира готова была поклясться! – ухмыльнулся. Потом медленно и вразвалку зашагал по дороге.

Девушка и собака их вскоре догнали. Сырник, не останавливаясь, прокопытил мимо, развеваясь розовым языком по ветру, а Пепелюшка притормозила: протянула Кире горсть ягод, а Медведю впутала за ухо полевой цветок.

- Какое великолепное утро! – закружилась она посреди дороги. – Как хорошо в лесу! Я могла бы так идти и идти вечно! Всю жизнь! И мне бы не надоело! Если бы не мои обязательства перед принцем…

- Милая Габруся! – поспешил замять принцевую тему Медведь. – Какое совпадение – я тоже люблю летнее лесное утро! Лето – лучшая пора, не правда ли?

- О, бесспорно! Зелень, небо, птицы – такая радость кругом, столько солнца! Но больше всего я люблю весну: это цветение и эти ароматы ни с чем невозможно сравнить! А ещё больше всего люблю, когда лес становится золотым и сам по себе светит, словно солнце и… паутинки медленно летают между ветвей и тишина звенящая, и… воздух пахнет дымком… Обожаю осень! А после? Что за прелесть, когда начинает падать снег! Когда щиплет за щёки жгучий морозец, от которого так бодро и весело! Боже, а Рождество! А санки! Зиму люблю больше всего на свете!

- Ты же говорила… весну?

- Да? Ой, знаете, я всё люблю! Всё вокруг прекрасно и жизнь прекрасна! Как же можно что-то выделить в ущерб другому?

- Прекрасна!.. – буркнула Кира. – Только не у всех.

- Кирочка, ты не расстраивайся, прошу тебя! Осталось совсем немного, скоро… Когда, кстати?

- Думаю, - Медведь сделал паузу, - завтра к вечеру будем на месте.

- Вот видишь! Все будет у тебя хорошо!

- А у него? – подковырнула Кира, кивнув на своё средство передвижения.

- И у него! Обязательно! – не моргнув глазом заверила восторженная девица. – Может, его истинная любовь ждёт за поворотом – а мы об этом ещё просто не знаем и оттого грустим напрасно!

Она подбросила вверх лепестки ощипанной между делом ромашки и понеслась вприпрыжку догонять Сырника, нисколько не грустя о настоящем, не жалея о прошлом и не страшась будущего.

- Ну разве она не прелесть? – осведомился Медведь.

- Нет, - сухо отрезала Кира и надулась. Непонятно за что и непонятно на кого.

Глава 38

К полудню дорога стала более торной и широкой, начала разветвляться в разных направлениях. Поэтому, опасаясь встречи с людьми, Медведь предложил свернуть в чащу и двигаться дальше под её прикрытием. И не напрасно. На обеденном привале, затевая кашу с солониной, путники даже слышали дальний перебрёх сторожевых собак. Но поскольку близость человеческого жилья им была нынче без надобности, они её признаками не заинтересовались.

Хотя Медведь забеспокоился: он то и дело задирал по ветру нос, нюхал воздух, фыркал и крутил большой головой.

- Что-то не так? – подозрительно осведомилась Кира, помешивая в котелке.

Медведь почесал за ухом задней ногой, по-собачьи.

- Всё так, - сказал он неуверенно. – Тут просто неподалёку усадьба одна…

- Збжевских? – подпрыгнула Пепелюшка.

- Ну прям! Во всём мире у одних Збжевских что ли усадьба есть? Другая…

- Жалко, - расстроилась разлучённая с семьёй девица, с отвращением грызя кусок солонины и сухарь. – Я бы забежала сейчас домой – совсем на минуточку! Только чтоб проведать батюшку, матушку и добрых сестриц. Сообщить им, что со мной всё в порядке – они, должно быть, ужасно переживают… А пуще того, - она протянула на ладошке недоеденный кусок Сырнику, - чтобы разжиться чем-нибудь вкусненьким – так надоела эта ужасная солонина и противная каша! Так хочется… - она мечтательно закатила глаза, - ну… пусть не пирожных с киселём и не конфект с безе, но хотя бы кусочек сахару погрызть… Без сладкого я чувствую себя совершенно несчастной!

- Вот ещё! – хмыкнула Кира и сняла с огня котелок. – Сладкого ей! Меньше сахару съешь – дольше проживёшь… Иди, зачерпну тебе противной каши.

Пепелюшка, жалобно вздохнув, подставила миски – свою и Сырника.

- Ты будешь? – спросила Кира у Медведя и заозиралась, не дождавшись ответа. – Где он есть-то? Ну надо же – только что ведь…

- Во-о-от! – хнычущее протянула Пепелюшка, ковыряясь ложкой в парящем месиве. – Ему тоже каша надоела! На охоту, наверное, сбежал…

В отличие от Медведя, Сырник свою паечку дождался. Понюхал миску, чихнул в неё презрительно и потрусил куда-то в кусты – друга своего, видимо, догонять.

- Хватит ныть! – буркнула Кира. – Можно подумать, я одна наслаждаюсь нашим походным меню, в то время, как все остальные мучаются. Да, каша! Да, солонина! Но это всё же лучше, чем голодать!..

«Я ли это говорю? – ужаснулась она. – Дожилась… Вернусь домой – крошки, наверное, буду в ладошку сметать со стола, приговаривая про святость хлеба… Интересно, это незапланированная старость на меня так действует? Или пережитые голодовки? Или…»

Внутренне замерев, она принялась анализировать нежеланные перемены.

«Что же это? – Кира пугалась своим открытиям всё больше. – Я последнее время думаю и говорю совсем не то и совсем не так, как прежде! Надеюсь, пройдёт… Конечно, пройдёт! Я вернусь в свой возраст, в свой мир и – автоматически – в себя саму: прежнюю, настоящую, привычную Киру. Ну, пожалуйста! Пожалуйста, только бы вернуться!..»

Кира так закопалась в самокопании, что не заметила пролетевшего времени. А его минуло достаточно: Пепелюшка успела уже и посуду в ручейке сполоснуть, и вздремнуть лёгким детским послеобеденным сном… А четвероногие друзья, между тем, так до сих пор и не соизволили появиться.

- Где они? – зевнула Пепелюшка, присаживаясь рядом с задумавшейся старухой. -Долго ещё их ждать? Скучно же…

Кстати, да. Кира встрепенулась и извлекла себя из тревожных дум к беспокойной реальности: можно уже начинать волноваться? Пожалуй, нет. Если они и впрямь промышлять затеялись – это дело не быстрое. Жаль, конечно, времени… Ведь тогда они не к завтрашнему вечеру доберуться до пряничного домика, а… когда?

Несмотря на самоуспокаивающие самоувещевания, Кира занервничала. А час спустя психовала уже вовсю. И мысленно изобретала всевозможные кары и сочиняла уничижительные речи, кои собиралась обрушить на загулявшегося и забывшегося Медведя.

Когда же в кустах, наконец, раздался хруст сучьев под тяжёлой пятой пропажи, а на поляну выбралась лохматая бурая туша, Кира так обрадовалась, что моментально позабыла все свои грозные заготовки. Он вернулся! Он их не бросил! И, в общем-то, если не привередничать – не так уж и долго отсутствовал!..

Пепелюшка, от скуки дрессирующая жука-навозника, тут же бросила своё занятие, оставив насекомое навеки недоучкой, и радостно вскочила на ноги:

- Ура! Ура! – захлопала она в ладоши. – Наконец-то мы выступаем! Что же вы так долго, Сырник?

Пёс подбежал к своей любимице, попрыгал на неё передними лапами, лизнул в нос. Между делом схрупал не успевшего далеко сбежать жука и зашарил по поляне, воткнув нос в траву, в поисках другого лёгкого и случайного перекуса.

- Я… тут кое-что принёс вам, девоньки, - сказал смущённо Медведь, глядя исключительно на Пепелюшку. – Вот… У меня узелок на шее закреплён… Отвяжи, Габруся, будь ласка…

- Ой, в самом деле! – воскликнула девчонка и принялась проворно разматывать верёвку, а после распаковывать тряпичный свёрток, к ней привязанный. – Ах! – обмерла потрясённо, обнаружив в узелке колотый сахар и несколько имбирных пряников.

Тая от блаженства, сладкоежка положила на язык белый осколок наслаждения и зажмурила глаза.

- О, милый, милый Медведь! – проворковала она, причмокнув. – Какой же ты славный, хороший, лучший в мире друг!

- Да что там… - проворчал он довольно. – В ближайшей усадьбе просто мой давний знакомый служит… Иногда захожу к нему – он в курсе моей беды, сочувствует, в общем, как умеет…

Пепелюшка с трепетом отвернула ущё один уголок тряпицы и обнаружила под ним неописуемое сокровище в виде горсти изюма и засахаренных орешков. Взвизгнув, она прижала сладости к груди и заскакала по поляне в припадке безудержной эйфории. А потом – никто не успел понять, как это случилось – она порывисто обняла зверя за необъятную шею и чмокнула в жёлтый глаз. Ну… куда попала, одурев от радости и благодарности, туда и чмокнула. И тут же снова зарылась в свои сокровища.

И даже не обратила внимания, что с Медведем начало твориться что-то неладное.

Он вдруг медленно осел на задние лапы. Даже дышать как-будто перестал… И замер. Но столбняк длился недолго – зверь мучительно взрыкнул, его выгнуло дугой, скрутило, опрокинуло навзничь и… Он забился в припадочных судорогах, всё более… более… и более… теряя прежние очертания…

У Киры посыпались из рук котелки, которые она прибирала. Пепелюшка завизжала и спряталась за дерево. Сырник завыл.

- Фу! – прикрикнула на него Кира дрожащим голосом. – Заткнись, идиот!

Она во все глаза пялилась на человека, лежащего на том месте, где только что крутило в припадке огромного лохматого зверя.

Человек застонал, задвигался и попытался сесть, опираясь на дрожащие руки. Движения его были неуклюжи и нескладны – бултыхался, как уроненный на спину жук.

Не сильно раздумывая, Кира подбежала к обращённому и упёрлась ему в лопатки, помогая подняться. Усадив, протянула свою кубышку с водой.

Человек пил долго и жадно, обильно проливая воду на русую бороду и холщовую рубаху на груди.

- Я думала, - сказала Кира и глупо хихикнула, - что оборотни, перевоплощаясь, оказываются голыми…

Он отвёл руку с кубышкой и положил её, тяжёлую и слабую, только что бывшую медвежьей лапой, на подтянутое колено. Свесил голову, помотал ею из стороны в сторону, прогоняя дурноту, и поднял глаза на свою подспорщицу.

«Боже…» - подумала та и, зачарованная этим взглядом, опустилась на колени рядом с ним. Промокнула краем своего фартука испарину на его висках, дотронулась до мокрых прядей, прилипших ко лбу…

- Я не оборотень, - промолвил человек знакомым, низким голосом Медведя. – И колдунья накинула на меня медвежью шкуру поверх одежды. С чего бы мне после падения чар оказаться голым?

Тут только, упомянув о падении чар, он в полной мере осознал произошедшее:

- Неужели?.. – прошептал потрясённо, уставившись на свои руки. – Это… случилось?

В порыве захлестнувших его чувств он с силой прижал ладони к лицу, потом запустил пальцы в волосы, вцепился в них и замычал, раскачиваясь из стороны в сторону.

- Ну же, ну же… - бормотала Кира, гладя его по спине успокаивающе. – Всё хорошо ведь… Хорошее же всё…

- Ох! – выдохнул он, справившись с эмоциями. – Я снова человек! Это… так невероятно! – он вскинул голову, глаза его сверкали победоносно и счастливо. – Кира, я уж и не мечтал! Ты видишь? Ты тоже это видишь, правда? Ты подтвердишь, что глаза мои меня не обманывают?

Кира закивала головой, улыбаясь потерянно сквозь неожиданно задрожавшие на ресницах слёзы.

- Конечно! – воскликнула она излишне ретиво, сжимая в руках фартук. – Конечно, подтвержу!

- А где… она?

Новообратившийся стремительно вскочил на ноги и тут же покачнулся, схватившись рукой за голову. Кира торопливо поддержала его под локоть и усадила обратно на траву.

- Кто? – отозвалась она, как эхо.

- Моя спасительница! Кто же ещё? – парень нетерпеливо озирался по сторонам. – Девушка, похожая на солнечный лучик – такой же тёплый, живой и нежный! Самая лучшая девушка на всём белом свете – где она?

Самая лучшая девушка на свете несмело выглянула из-за дерева.

У Киры тут же просохли сентиментальные слёзы. Она незаметно смахнула их остатки рукой, отпустила локоть стражника, старательно расправила помятый фартук и повернулась к напуганной Пепелюшке:

- Что ж ты наделала, греховодница? – спросила она глухо. – Поцеловала мужчину… Вон как его расколбасило-то. Придётся теперь тебе, как честной девушке, на нём жениться… Ну, чего прячешься? Подойди, не съест он тебя! Вы посмотрите на неё – огромного лесного зверя, значит, не боялась, а человека боится!

Сырник решился первым. Сторожко, боком двинулся к месту происшествия, периодически вздрагивая, замирая и отскакивая назад. Принюхался… Припадая задом и поджимая хвост, сам приходя в ужас от собственного погибельного любопытства, ещё подтянулся на пару шагов – нос его интенсивно работал…

Парень, не вставая, прислонился спиной к ближайшей сосне и протянул навстречу псу руку ладонью вверх:

- Ну что ж ты? Не узнал, друг? Иди сюда скорей!

Друг подумал какое-то время над предложением незнакомого человека и сел: всё так же – на всякий случай наиздальке.

Новообращённый вздохнул и покосился на обнимающуюся с деревом спасительницу. Решившись, поднялся на ноги – в этот раз гораздо осторожнее.

- Габруся! – он сделал в её сторону несколько всё ещё нетвёрдых шагов. – Не бойся меня, пожалуйста! Это же я, Медведь. Твой поцелуй обрушил злые чары и вот! – я снова стал человеком! Как мне благодарить тебя – лучшую, чистейшую и прелестнейшую из дев? Смогу ли я когда-нибудь расплатиться за подобное благодеяние?

Невольная спасительница отлепилась от сосны и, торопливо, но несколько деревянно перебирая ножками, приблизилась. В ней боролись противоречивые чувства: любопытство и опаска, влечение к чуду и отчаяние от своего греховного, опрометчивого поступка… Святой Ежи Попелушко! Что скажет принц?..

- Здравствуйте, - она несмело присела в книксене. – Как поживаете?

Страж улыбнулся в русую бороду, в углах глаз обозначились мелкие лучики. Он подошёл к ней, мягко и нежно взял Пепелюшкины ладони в свои.

- Спасибо, милая. Теперь уже хорошо. О чём ещё мне мечтать? – он нежно погладил её запястье большим пальцем, поднёс руки растерянной девушки к губам и поцеловал. Кира почему-то отвела взор. – Разве только о том, чтобы моя спасительница позволила любить себя и беречь всю нашу долгую и отныне счастливую жизнь… Ты позволишь?

- Но я не могу!.. – прошептала Пепелюшка, не отнимая рук. – Я ведь должна выйти замуж за принца! Неужели вы не знаете об этом?

- Почему же должна? – горячо воскликнул расколдованный стражник и сжал её пальцы. – Если наша любовь истинная и способна творить чудеса, то при чём здесь какой-то принц?

- При чём здесь любовь? – испугалась Пепелюшка, выдернула свои руки из его крепких пальцев и, на всякий случай, спрятала их за спину. – Я и не помышляла ни о каких чудесах! И поцеловала вас нечаянно! Потому что забыла, что вы не… настоящий медведь… И… и потому что очень была рада сладостям! И благодарна за заботу! И… в общем, не говорите мне этих странных речей – вы меня пугаете!

Парень нахмурился, потёр ладонью лоб. Посмотрел растерянно на Сырника, будто ища у него ответа… Пёс тут же принял независимый вид и сосредоточенно, не демонстрируя паники, но и не медля, потрусил за Пепелюшкины юбки.

- Но как же?.. - вопросил в недоумении бывший медведь. – Как же тогда… получилось? Не понимаю…

- Чего тут понимать? – буркнула Кира и, отвернувшись, принялась собирать рассыпанные на траве чашки-плошки-котелки. – Всё ясно, как белый день: это ТВОЯ любовь творит чудеса. Личная и односторонняя… - она выплеснула воду из кубышек в костёр. - И кстати. Предлагаю выдвигаться. Время далеко за полдень, а мы всё никак декорации не сменим, топчемся на одном месте, уже всю поляну вытоптали… - ворчала она по-стариковски. – Вам-то что! У вас теперь всё шоколадно, торопиться некуда! А у меня, если вы обратили внимание, всё по-прежнему, без видимых изменений… Мне свой вопрос тоже решить хочется, между прочим. И чем быстрее, тем лучше.

Пепелюшка, обрадованная возможность соскочить, наконец, с тяготящих и пугающих её объяснений, живо засуетилась, скатывая и увязывая одеяла и косясь на сердитую спутницу: та хмуро подхватила кубышки, чтобы наполнить их из ручья свежей водой в дорогу, и, проходя мимо приунывшего новообращённого, заглянула ему снизу вверх в лицо.

- Ты сможешь идти? – спросила она с неожиданной для самой себя сердечностью, мягко коснувшись его рукава.

Он бросил на старуху быстрый взгляд, вынул из её рук кубышки:

- Смогу, - сказал просто. – Не беспокойся за меня.

«Больно ты мне нужен – беспокоиться за тебя!» - подумала Кира, провожая его взглядом и разрывая в мелкие клочья машинально сорванный с дерева лист.

Глава 39

Некому было больше подставить спину слабосильной старушенции – пришлось тащиться пешком. Кира пыталась идти настолько быстро, насколько получалось. А получалось всё равно невыносимо медленно.

«Да уж… Носилась я по жизни сверкающим, самодовольным «бентли», а теперь влачусь ржавым, раздавленным жизненными испытаниями «запорожцем»… Одно только заботит: как бы добрести, не рассыпавшись…»

Впереди маячила спина стражника. Бывало, скрывалась за поворотами прихотливо изгибающейся тропы, и тогда у Киры холодели пятки: она что, так сильно боялась остаться в лесу без надёжного провожатого? Боялась сама не дойти до пряничного домика по торной дороге? Неудобные мысли заставляли её морщиться с неудовольствием и качать головой. А затем тут же судорожно начинать высматривать меж просветов деревьев суконные пятна его одежды и облегчённо, таясь от самой себя, переводить дыхание, когда он появлялся в поле зрения.

«Конечно же, я просто боюсь остаться без проводника в этом бесконечном лесу! – убеждённо вещала она своему запутавшемуся сознанию. – Мало ли что: вдруг росстани – куда свернуть? Или разбойники? Или дикие звери? А я ещё в такой некондиции – ни убежать, ни на дерево взгромоздиться… А он всё же мужчина, воин к тому же…Пусть будет. Для спокойствия. Поэтому нет в моём опасении потерять его из виду ничего подозрительного – не выдумывай!»

Говорить приходилось самой с собой – когда мысленно, когда бормотать по-стариковски под нос. Ну а с кем? Не с Сырником же! Новообращённый после объяснений на поляне всё больше помалкивал. И Кира его не трогала: пусть переживёт, перетрёт, переможет случившееся. Не каждый же день приходится превращаться из зверя в человека и переживать разочарование в любви.

Интересно, он и в самом деле серьёзно на неё запал? Или так – блажь и благодарность за исцеление толкнули его на откровенные признания и предложение?..

«Да какое мне дело?!» – сердито одёрнула она себя и покосилась на семенящую подле подружку.

Та, присмеревшая и слегка растерянная, тоже помалкивала. Иногда – с опаской и настороженностью – посматривала вперёд, на мужчину, образовавшегося в их душевной компании её нечаянными стараниями.

«И всё же: далась ему эта полоумная! Что он в ней нашёл, хотела бы я знать? Ну мордашка, глазки, кудряшки, щёчки – ладно, можно понять. Но неужели этого достаточно? Она ведь примитивна, как инфузория!»

Кира негодующе запыхтела.

«Такие взгляды на неё бросает – прям так бы и съел! Замуж позвал не раздумывая, не успев человеческий облик принять – с ума можно сойти! Может, он тоже… того? Хм… Рыбак рыбака, как говорится… Ох!»

Кира схватилась за поясницу: острый прострел долбанул от плеча до пятки подобно электрическому разряду.

- Ох, грехи наши тяжкие… - проскрипела старушенция и ещё медленнее зашаркала ногами.

«Ну и чего раздухарилась, скажи на милость? Что тебя удивляет? Что здоровый, молодой мужик запал на юную прелестницу, дочь пана Збжевского, а не на …старуху? Бывшую до того немой коровницей? Это тебя удивляет? Подобное сравнение сразу и беспрекословно отметает любые но…»

- Эй, - взмолилась она, схватившись одной рукой за тонкую придорожную осинку, другой – за бухающее сердце, - давайте сделаем привал! Не могу больше…

Решено было становиться на ночёвку: дело было к вечеру и к закату. Скупо переговариваясь исключительно функциональными фразами, путники без аппетита отужинали. Пепелюшка от каши вообще отказалась. Она сгрызла один из злополучных пряников, рассеянно делясь с собакой крошками, и незаметно улизнула спать на ложе из лапника, заботливо нарубленного для неё отвергнутым стражем.

Кира покосилась на него;

- Ты мало ел, - заметила она, будто заботливая бабушка.

Страж пошерудил угли в костре суковатой палкой.

- Не хочется.

- Переживаешь из-за… неё? – решилась Кира сунуть нос, куда не просят.

Молчание.

- Ну ладно… Не хочешь об этом? Давай не будем. Расскажи о себе. Ты, оказывается, личность с богатой биографией – не только ворота сторожил и улицы патрулировал! Вон, как выяснилось, воевал с нашим приснопамятным бароном…

Страж пожал плечами:

- Да что там рассказывать? Ничего особенного…

Расслабленно лежащая на согнутом колене рука машинально покачивала импровизированной «кочергой». Другой рукой он опирался о землю. Так близко от Киры… Она могла бы легко дотронуться до неё и почувствовать живое тепло мужчины, ещё совсем недавно бывшего зверем.

Кира сглотнула и поспешно перевела взгляд на его лицо.

- И всё же?

- Раньше я у князя в дружине служил. Лет пять назад, когда его вече из города попросило, он… ну, вынужден был искать себе место. Вот мы и подвизались в этих землях какое-то время. Потому как в совсем уж тяжкие времена князь вынужден был договор вассалитета заключить с бароном. Вот и привелось тогда… мечом помахать во славу Жиля де Бо.

- А потом?

- А потом, - усмехнулся страж и подкинул в костёр полешко, - что было потом ты в общих чертах знаешь.

- Хм… - нахмурилась Кира. – Раньше, в бытность Медведем, ты был, помнится, более разговорчив…

- А ты, будучи коровницей, - улыбнулся он, - проявляла гораздо меньше интереса к моим рассказам.

Кира, скрестив руки на груди, вцепилась пальцами в предплечья. Потом потёрла их с усилием. Холодно… То ли ночь чрезмерно свежа, то ли кровь боле не греет?..

- Прости, - сказала она глухо. – Я, наверное, вела себя тогда… несколько… по-хамски, что ли…

Он наконец отвернул лицо от костра и посмотрел на собеседницу:

- Ну что ты! – добрые улыбчивые лучики мелькнули в уголках глаз. – За что извиняться? За то, что я докучал тебе своими бедами, когда у тебя своих забот полон рот? Это ты меня прости за мою надоедливость! – и он в порыве раскаяния накрыл морщинистую кисть своей рукой, пожал ободряюще. – Держись, Кира! Завтра мы уж точно нагрянем к фее-крёстной и все вместе умолим её о помощи! Завтра твои мучения закончатся! Так ведь?

Кира смотрела в его глаза и чувствовала, как согревает тепло его взгляда. Она замерла под ним, боясь вспугнуть незнакомое, тянущее чувство болезненного блаженства. Чувство невесомости среди бархатной летней ночи, зависшей в безвременье для них двоих…

- Я пойду, - сказал он и легко поднялся на ноги. – И ты ложись. Поздно уже.

Кира кивнула и потянулась за одеялом. Она закутала внего плечи и уставилась во мрак опасной лесной черноты. Волшебство рассеялось – снова стало холодно и тревожно…

Глава 40

Когда солнце брызнуло золотом меж стволами сосен, а после затопило тёплым утренним сиянием сумрачный и сырой лес, когда птицы уже подустали от надрывных рассветных вокализов, а Пепелюшка, зевая и потягиваясь, выползла из своего гнезда – только тогда Кира открыла глаза и угрюмо обозрела донельзя опротивевшую ей походную картину.

А ведь только что, в сладком полусне-полуяви, было так хорошо! В пограничной полудрёме показалось вдруг, что всё случившееся с ней – ночной кошмар, оставшийся там, где ему и положено – в мусорной корзине неприятных сновидений. Она вздохнула было с облегчением и принялась ждать звонка будильника, растягивая последние минуты перед подъёмом…

Но будильник не звонил. А дрёма непоправимо таяла, вместе с ней – и счастливое заблуждение.

Кира с отчаянием ощутила под собой колкую хвою сосновых лап, запах леса и костра, услышала знакомый голос Пепелюшки, окликающий Сырника… Застонала тихо и мучительно и только после этого окончательно отпустила надежду на то, что, открыв глаза, увидит привычную обстановку своей дизайнерской квартирки на Первой Продольной.

- Ну чего разоралась? – буркнула она в сторону суетливой подружки, медленно приводя поскрипывающие и похрустывающее тело в сидячее положение. – Люди спят, между прочим…

- Кирочка, прости! – легко раскаялась та. – Я просто хотела отдать пёсику остатки вчерашнего ужина, чтоб котелок помыть, но… Не дозовусь никак почему-то.

Кира раздражённо фыркнула – тоже мне, пропажа!..

- И пана стражника, - девчонка недоумённо пожала плечами, - тоже нету…

А вот это уже серьёзней.

Нахмурившись, бывшая коровница оглядела поляну. В самом деле… его нет и… Ну и что? Он что – уже и по нужде отлучиться не может без того, чтобы ты в панику не ударилась?!

Разозлившись сама на себя, Кира принялась сердито собирать и увязывать вещи. Работа, правда, не умерила её беспокойства, напротив – оно усиливалось. Особенно после того, как все дела были переделаны, вещи приготовлены, завтрак отведён, костёр тщательно затушен… Да где же он?!

Не выдержав, наконец, напряжённой неизвестности, старуха полезла в кущи.

- Жди здесь! – приказала Пепелюшке.

Та испуганно шмыгнула носом и кивнула.

Подлесок в этом месте оказался до невозможности густым, почти непроходимым. Но Кира упорно продиралась сквозь переплетения ветвей, хрустела валежником, заглядывала за комли упавших деревьев. Аукать потерявшегося спутника она опасалась – мало ли кого в этих дурацких сказках дозваться можно… Да и как ему кричать? Как называть-то? Медведем? Имени-то его она так и не удосужилась узнать! Как же сильно в ней эгоцентрическое начало – ни до кого ни дела ей, ни искреннего интереса… Да, именно так и есть! Хоть и стало ей в последнее время казаться, что она черезчур заботлива и внимательна по отношению к этой дуре Пепелюшке. И к псине бесполезной. Ну и к Медведю, чего уж… Внимательна, ха! Приблазнится же такое! Как бы не так – даже именем не поинтересовалась! Интересно, что он об этом подумал? Ещё более укрепился в мнении о её гипертрофированном себялюбии и пренебрежении другими?..

- Гав!

- Ай! – Кира шарахнулась в сторону. – Сырник, ты?

Сырник разулыбался во всю пасть и вывалил между клыками радостный розовый язык. Но с места не стронулся: так и остался сидеть в корнях старой сосны, над понуро лежащим на опадке из хвои… огромным лохматым зверем.

Зверь поднял голову и покосился на случайно наткнувшуюся на него поисковицу. В глазах его отражались боль и уныние.

- Ме… Медведь? – мекекекнула Кира и на всякий случай попятилась. – Это ты или…

- Я, - подтвердил тот хрипло и понуро уронил голову на лапы.

- А… В смысле? То есть… Ну да, ясно, - она подошла к нему и присела рядом. – Рецессия типа…

Они помолчали. Что сказать? Какие слова утешения подобрать? Да и существуют ли слова, способные утешить в подобной беде?

- Решил прятаться от нас? – спросила она совсем не о том, о чём думала.

Медведь приоткрыл один страдальческий глаз и тут же мученически смежил его вновь.

- Тут горевать останешься? Не поведёшь нас к пряничному домику, а? Молчишь… Ну-ну. По-моему, глупо. Ты ведь теперь и сам заинтересован, насколько я могу судить, во встрече с Бригиттой – надо же узнать у неё, что именно пошло не так!.. Слышишь меня, эй?

Большая лохматая голова вздохнула и отвернулась.

Кира стиснула в кулаках сухие иголки опадка – как же его убедить?

- Ну ладно… - прокашлялась, - ладно… Предположим, тебе на меня наплевать. Предположим, и в собственное избавление ты уже не веришь. Предположим. А как же девушка, которой ты вчера клялся в истинной любви? Как же она – нежная, хрупкая, беспомощная – брошенная на произвол судьбы и на немощную старуху посреди леса? До неё тебе тоже нет дела теперь?

Медведь снова тяжко вздохнул и спрятал нос в лапы. Кира косилась на него выжидательно и лихорадочно перебирала в голове дальнейшие аргументы – всё какие-то жидкие и неубедительные. Нет, не получается найти нужные слова… Так что же – встать и уйти? Неужели он её даже не окликнет?

- Значит, нет? – осведомилась она сухо. – Ну, на нет и суда нет…

Поднялась с перекрученного соснового корня и решительно похрустела сквозь лещину прочь.

- Кира! – окликнули её немедля. – Куда тебя леший понёс? Лагерь ведь совсем в другой стороне! Неужели не помнишь, откуда пришла?

Переговорщица оглянулась, пряча победную радость: зверь поднялся на лапы и, уныло мотнув ей головой в нужную сторону, побрёл, указуя направление. Разом позабыв про свои старческие недомогания, Кира бодро посеменила следом. В душе её, только что пережившей страх разлуки, пело светлое ликование. Она его слышала. Она его не могла не слышать. Но объяснять уже никак не пыталась. Иначе пришлось бы признаться себе в том, в чём признаваться было страшно. Да и стрёмно, если честно…

Вывалившись из кущей на поляну, где скучала на узлах Пепелюшка, Кира решительно отодвинула беспокойные мысли и чувства и, скомандовав выступление, принялась распоряжаться своим сборным отрядом.

- Сырник, пшёл вон! Не крутись под ногами, скотина бесполезная! Пепелюшка, грузи эти узлы на Медведя! А этот возьми… Тот подай – я понесу! Котелок почему валяется? Не поместился? А где…

Пепелюшка до сей поры с недоумением и опаской глядевшая Кире за спину, где смущённо переминалась с лапы на лапу звериная ипостась её незадачливого жениха, вдруг вскрикнула и спрятала лицо в ладонях.

Кира услышала сдавленный полурык-полустон и глухие удары тяжёлой туши о мягкую лесную почву.

Не ожидая ничего хорошего, она медленно и неохотно повернулась. Нервно сглотнула…

Ну так и есть: промежуточную версию зверочеловека выгибало на траве, терзая мучительной трансформацией. Сердце Киры сжалось и замерло: она могла только смотреть, не в состоянии помочь или облегчить муки заколдованного. Всё, что оставалось - сцепив зубы и сжав кулаки, ждать окончания тяжкого процесса. Потом – отпаивать страдальца водой, утирать со лба холодную испарину, уложив его голову себе на колени, и бормотать глупые, шаблонные утешения…

В этот раз он отходил дольше. Был бледнее и измученней, что и не мудрено: второе превращение только за сегодняшнее утро. Есть от чего замучиться…

- Знаешь, - сказала Кира, когда парень оклемался и, переведя дух, задумчиво подтянул вновь обретённое человеческое тело к стволу осины, привалился к ней спиной, - если ты с такой частотой станешь и далее радовать нас подобными сеансами экзарцизма, я скоро заикаться начну.

Она встряхнула мокрый от пота платок и перекинула его через ветку.

- Что происходит?

Он вяло пожал плечами.

- Как же?.. – дрожащим голосом вопросила Пепелюшка и бессознательно подёргала за уши жавшегося к её ногам пса. – Что ж мы теперь?.. Сможем ли идти, если вас… если вам…

- Расчехляй припасы, - бросила ей Кира через плечо, - и сделай крепкий чай нашему болезному.. Хорошо, у герцога в кладовой нашла мешочек… Предусмотрительный мужик, надо сказать, этот ваш герцог – чего только не затарил в охотничьем домике ради весёлого выезда на природу…

Она достала из кармана плоский бутылёк, выдернула зубами пробку и протянула стражу.

- Глотни…

Тот послушно приложился, ополовинев содержимое, утёр усы рукавом. Взгляд его пристальный, немного растерянный, следил за перемещениями своей легконогой дамы сердца.

Вот она развязала завязки на вещмешке… Вот закопалась в него, выуживая необходимое… Вот извлекла полотняный мешочек, кружку… Вот подхватила котелок и, взмахнув им, побежала к ручью… Вот её платье мелькнуло за деревьями…

Бывший медведь вздрогнул всем телом и сжал предплечье своей заботливой сиделки – Кира ойкнула и зашипела…

- Верни её! – сказал он сипло. – Верни немедленно! – он побледнел, тело начала бить ушедшая было дрожь. – Быстрее, прошу!..

- Пепелюшка! – заорала Кира что было сил, испугавшись почему-то до чёртиков. – Назад! Чего «а»? Чего «а»? Вернись, говорю, дурында!!

Знакомое платье замелькало в просветах деревьев, приближаясь, и вынырнуло на поляну. Над ним таращило глаза недоумённое личико в льняных кудряшках.

- Не надо, - пояснил страж и отклеил свои пальцы от Кириной руки, - не надо чаю, Габруся. Мне уже лучше… Сейчас пойдём… - он с усилием потёр лицо ладонями и тут же испуганно отнял их, уставился на девушку ищущим взором. – Ты только… это… знаешь… В общем, будь на глазах, хорошо? Никуда не уходи, чтоб я тебя всегда мог видеть.

Пепелюшка открыла рот и похлопала ресницами.

- Ваше помешательство на этой девице, господин Недомедведь, - ядовито прокомментировала Кира и поднялась на ноги, отряхивая юбку, - просто поражает воображение. Что ещё за странный каприз? Может, чтобы не спускать с неё глаз ни на секунду, вы её и в кусты сопровождать намерены?

- Чёрт… - досадливо поморщился обращённый, - действительно, в кусты ведь… Как же быть в этом случае?

Кира негодующе фыркнула: совсем уже! Ну просто слов нет!

Почувствовав её возмущение, парень на мгновение отвёл лихорадочный взор от предмета своей пылкой страсти, и скользнул взглядом по старухе.

- Ты, - проговорил он негромко, в пределах слышимости её ушей, - ты не подумай, прошу тебя, чего-то такого… Просто… Мне кажется, я начинаю понимать в чём причина моих превращений…

Перестав отряхиваться, Кира уставилась на него недоверчиво.

- Неужели?

- Да, - сказал он и откинул голову на ствол осины, - всё просто: пока я её вижу – я человек, как только она от меня удаляется – снова становлюсь зверем.

Переваривая услышанное, бывшая коровница вновь опустилась на траву, рядом с ним. Нахмурилась и прикусила губу. Ничего себе… Вот так побочка от рецепта расколдовывательного… Или всё оттого, что любовь участников действа оказалась не взаимной? Или подстава какая от вредной колдуньи?

Бульк! – вторым глотком стражник допил остатки крепкого вина из бутылька и тяжело полнялся на ноги.

- Идём, - сказал он. – И так много времени потеряли.

Кира послушно поднялась и принялась с кряхтеньем влазить в лямки вещмешка. Страж перекинул узлы, предназначенные для медвежьей спины, через плечо и подал Пепелюшке её котомку. Та с опаской её приняла…

- Габруся, милая, - сказал он ласково, чтобы унять её тревогу, - ты не могла бы идти впереди, чтобы я всегда мог видеть тебя?

Девушка нерешительно дёрнула уголками губ в недоулыбке и двинулась по тропе, поминутно оглядываясь на непонятного, пугающего её оборотня. Ещё бы! Эти его жуткие превращения! Эта его одержимая влюблённость! Эти странные просьбы быть постоянно на виду! Как же это всё необычно и страшно! Как всё это неприятно… Скорей бы уж принц нашёл её! И всё бы стало так, как положено!

Интересно, какие в Колбасковском дворце принято подавать пирожные к послеобеденному чаю?..

- Постушай, не дури! – пробухтела в спину обращённому бывшая коровница, одышливо поспешая за молодёжью. – Ты в самом деле собираешься с неё глаз не сводить? По-моему, чрезмерная предосторожность! Вчера ведь – помнишь? – ты вполне позволял себе удаляться от нас, исчезать на какое-то время – без всяких последствий. Наверное, должно пройти какое-то время, прежде чем…

- Возможно, - перебил он, не оборачиваясь, - возможно вчера так и было. А сегодня всё изменилось, поверь: та таинственная сила, что владеет моим телом, стала гораздо стремительнее реагировать на отсутсвие или присутствие Габруси… Сегодня, Кира, всё по-другому. Вот так-то…

- Ой, бабочка! – пискнул авангард маленького отряда и метнулся за бархатным махаоном в кусты.

- Пепелюшка!!

- Габруся!!

Совместный вопль сопровождающих заставил легкомысленную девицу вернуться и накукситься: что они, в самом деле, странные какие-то сегодня… Дулась она, правда, недолго. Впрочем, и шагала в поле видимости, как было велено, тоже недолго – ровно до следующего поворота тропинки и фыркающего в траве ежа:

- Ой, ёжик!..

Глава 41

День выдался долгим и тяжким. Медведю пришлось пережить ещё две трансформации туда-обратно – всё из-за беспечности возлюбленной. Поэтому к вечеру до цели своего путешествия они, конечно же, не добрались.

Кира ужасно устала: и от трудно дающихся её немощному телу переходов, и от медведевых страданий, и от разочарования, связанного с новой отсрочкой… Проклятье! Будет ли конец этому походу? Будет ли конец пытке преждевременной старостью? Ничего и никогда ещё она так истово не желала, стремясь всем существом к Бригиттиному обиталищу, будто к земле обетованной! В сознании своём она давно поставила знак равенства между долгожданной встречей с колдуньей и обретением себя прежней. Но… Так ли это? Ждёт ли её там спасение с тем же нетерпением, с которым она к нему стремится? Ждёт ли избавление несчастного Медведя от последствий неразделённой любви?..

Кира зачерпнула из котелка жидкого кулеша на сале, шлёпнула в миску и осторожно протянула горячее варево товарищу по несчастью. Он слабо улыбнулся ей и принял с благодарностью. Но есть не стал, поставил на траву подле.

- Не хочется, - сказал извиняющимся тоном. – Я позже…

У Киры от жалости сердце сжалось.

«Хм, - среагировала она на непривычное чувство, поморщившись и потерев ребро, - чего это? Нерв, что ли, защемило?»

- А чаю? – она попыталась искательно заглянуть ему в глаза.

Ничего не вышло: взор его, естественно, был устремлён исключительно на животворный образ Пепелюшки. Это, ставшее уже привычным обствоятельство, неожиданно взбесило Киру. Она поджала синюшные старушечьи губы и с раздражением выплеснула отвергнутый травяной чай в ночь. Швырнула деревянную кружку в мешок.

- Не понимаю всё же! – не удержалась она. – Как можно влюбиться в эту дурочку убогую? Ты извращенец? – хотелось задеть его почувствительней. – Или так изголодался по человеческим самкам, пока медведем был, что на первую попавшуюся запал? Она же блаженная!

Если целью обличительно спитча было привлечение его рассеянного внимания, то здесь, можно сказать, Кира преуспела: страж отвёл взгляд от своей иконы и посмотрел на расквохтавшуюся старуху. В глазах его не было обиды или гнева, только печальная снисходительность.

- Блаженная? – повторил он раздумчиво, будто пробуя сущность этого определения на вкус. – Почему?

- Потому! – Кира сердито насупилась. – Потому что она дурочка – вот почему! Ведёт себя, как дура, мыслит, как полоумная и поступает соответственно! Чего тут объяснять? Разве это и так не видно?

Страж покачал головой, лицо его стало более сухим и менее располагающим:

- Знаешь, я давно приметил за людьми такую особенность: каждого они стремятся препарировать на предмет поиска несоответствий неписаным нормам и заклеймить одним из заготовленных ярлыков…

- Я не…

- Почему ты считаешь её дурочкой? – он внимательно вгляделся в морщинистое, жёлчное лицо. – И не только ты, я уверен… Потому что она бесхитростна и наивна? Потому что жизни улыбается, вместо того, чтобы жеманничать и кичиться благородным сплином? Потому что не осознаёт своего очарования и не пользуется им? Поэтому?

- Нет! Потому что она недалёкая и глупая ханжа! Уж поверь мне, я знаю её лучше!

- Что ж, - он грустно улыбнулся и вновь перевёл взгляд на играющую с Сырником Пепелюшку. – С таким доводом трудно спорить… Но знаешь… у моего приятеля дед был – пустынник… Это тот, что в рубище ходит, в пещере живёт, с лесным зверьём общается, пеньку-богу молится – так вот он как-то говорил… а я запомнил: нет истины в том, что мы видим, ибо каждый смотрит из своего угла – кто из тёмных сеней на свет, кто со света в темноту. А кто и вовсе закопчённый потолок небом мнит… Разно всё…

- А! – махнула рукой Кира. – Пустая демагогия! Истина есть, истины нет… Истина в том – откуда не посмотри, хоть из сеней, хоть в сени – что овца эта наша бесхитростная измывается над тобой целый день по простоте душевной: из одной ипостаси в другую швыряет по причине своей радостно-наивной сущности! А будь у неё хоть капля разума в её куриных мозгах и хоть толика сочувствия, поостереглась бы пропадать надолго из поля зрения. Так нет же! – погляньте на неё: порхает бездумно с цветка на цветок – и всё-то ей хрен по деревне!..

- Ну хватит! – заявил страж, нахмурившись, и поднялся на ноги. – Не желаю слушать о ней подобного. Опомнись, Кира! Что с тобой? Ты же добрая, великодушная – я таких в жизни не встречал! Зачем сейчас чернишь передо мной светлый образ своей подруги? Этого невинного ребёнка, которого, я знаю, ты тоже любишь, которым дорожишь!

- Я добрая и великодушная? – фыркнула Кира. – В жизни не слышала большей чуши… Вот тебе и доказательство, друг оборотень, что в людях ты разбираешься, как глухарь в Шостаковиче! Все, видать, тебе кажутся лучше, чем есть на самом деле. Оттого – все твои неприятности, как не крути! Если бы ты тогда, как последний дурак, не рассказал всю правду князю, то…

- Вот видишь! – широко и почти весело усмехнулся собеседник. – Я у тебя, выходит, тоже получаюсь дурак! В таком случае, мы с Габрусей и в самом деле два сапога пара – оттого, должно быть, и не вижу я в ней недостатков…

Страж поставил перед носом у Сырника нетронутую миску с кашей и отправился на ночлег. Спать он, правда, не собирался. Собирался всю ночь просидеть сиднем, подпирая спиной сосну и созерцая мирный сон возлюбленной. На всякий случай. Авось, до утра перевоплощений удастся избежать. Это и будет для его измученного тела и смятенной души лучшим отдыхом…

-----------------------------------------------------------

В дырах изрядно обглоданного и оплывшего пряничного домика посвистывал сквозняк. Муравьи, выстроившись бесконечными, деловитыми вереницами, растаскивали крошки, не обращая внимания на пришельцев. Тем тоже было не до муравьёв…

Кира в изнеможении опустилась на траву перед провалившимся крыльцом, застывшим взором созерцая свои погибшие надежды.

Страж бросил на неё быстрый взгляд и нахмурился.

- Габруся, - окликнул он девчонку, засунувшую любопытный нос в один из стенных проломов, - где ещё может обретаться твоя крёстная? Не знаешь?

Пепелюшка вынырнула из развалин, отколупнула леденцовую резьбу с карамельного наличника, сунула в рот и, сочувственно вздохнув, скорбно покачала головой…

Глава 42

Звенят осенние цикады,

Оплакивая горечь

Свершившихся надежд…

Там же.

Прозрачная речная рябь облизывала свежеконопаченный бок струга и нестерпимо сверкала под летним полуденным солнцем. У Порфирия Никанорыча аж глаза заслезились. Он досадливо утёр их широким рукавом оксамитового кафтана.

- Ну чего там, черти лысые? – прогудел он басом и сплюнул за борт. – До второго пришествия вожкаться будем?

Погрузчики, меланхолично закатывающие вверх по сходням бочонки с грузом, рыка начальственного, однако, не испугались и ходу не прибавили.

- Заканчиваем уж, Никанорыч, - отрапортовал приказчик, пробегая мимо.

Он, собственно, один за всех суетился, выбиваясь из сил. Был ли от этой суеты толк для дела – это уже второй вопрос. А для самого приказчика – явный профит: на нанимателя его показное усердие и навязчивая услужливость впечатление производили. А уж это в любой деятельности – самый главный толк и есть!..

Поэтому Силантий бодрой рысью сбежал на берег и заметался среди рабочих, погоняя их, хватаясь за тюки, пиная бочонки, спотыкаясь и путаясь у всех под ногами. На что Порфирий Никанорыч - купец, владелец двух стругов и каменного дома в Вышеграде - одобрительно крякнул: ну сразу ж видать - дело кипит и спорится. Он потянулся с хрустом и тяжело опёрся о борт. Вот и ладушки…

Чего он распокрикивался в самом деле? Погрузка идёт по срокам и вообще – они в пути целые сутки выигрывают! А что это значит? А значит это то, - купец расслабленно улыбнулся в бороду, - что через пару дней струги бросят якоря у родного причала.

Две любимые дочки бросятся к отцу на шею и поведут под руки домой. Там, в знакомом до боли и родном уюте печной клети будет уже накрыт праздничный стол с пирогами, солёными рыжиками и печёной стерлядью. Лучи солнца будут падать сквозь цветную слюду в оконце, разукрашивая вышитую скатерть яркими трепещущими пятнами. Дочки будут без умолку щебетать, любимая собака Буг – ластится, повизгивая от восторга, а ключница Матрёна – баба здоровая и ядрёная, словно репка, - смахивать слёзы умиления при виде хозяйской радости и хозяйского аппетита…

Как же хорошо…

Порфирий Никанорыч вздохнул, сладко прижмурился, размечтавшись…

Всю жизнь он ходит по этому торговому пути вниз по Большой реке, и всю жизнь каждое возвращение – как праздник. По-прежнему долгожданно и волнующе. Скорей бы ужо…

- Никанорыч! – запыхавшийся Савелий, неожиданно возникший за спиной, выдернул купца из сладких грёз предвкушения. – Там к тебе люди каки-то… Навроде, бродяги. Я уж гнать их велел было, да энтот ихний как зыркнет на меня: передай, говорит, своему хозяину, холоп, что кметь Вышеградского князя говорить с ним желает. Ну, я уж не осмелился – вдруг не брешет?..

Купец глянул строго из-под кустистых бровей на уверенно поднимающегося по сходням парня с выправкой тренированного воина. За руку непрошенный гость волок девицу – юную, розовую и свежую, что твой бухарский персик! За ними, неуклюже переставляя ноги, карабкалась простоволосая старуха, сивые патлы свисали вокруг хмурого лица, придавая ей диковатый, неопрятный вид. Так же, как и девка, облачена она была в платье на немецкий манер. Из открытого выреза рубахи торчала тонкая мятая шея.

Ну разве ж можно подобное напяливать на себя в такие-то годы - срам сплошной и безлепие! Другой бы вышеградец на месте Никанорыча поморщился на нечредимость немчуровой одёжи, но купец на то и купец, чтоб за долгую жизнь свою каких только нарядов и нравов не насмотреться! Видел в своих странствиях и не такое: и баб в штанах, и мужиков в юбках. Так что подумаешь – простоволосая…

- Знаешь его, Никанорыч? – обеспокоенно подпрыгивал рядом приказчик. – Нет? Коли нет, гнать велю короеда – ишь! Прётся на струг, позволенья не дождамшись! Каков!.. Так знаешь, а?

- Вроде того… - купец сунул большие пальцы за кушак и выжидательно прищурился на визитёра, стараясь припомнить.

- Поздорову тебе, Порфирий Никанорыч, - приветствовал гость, приближаясь.

- И тебе не хворать, - отозвался хозяин струга.

- Чай, вспомнишь меня?

Никанорыч медленно, раздумчиво кивнул.

- То, что видал тебя в дружине князя нашего – насчёт сего не сумлеваюсь. Прозванье вот только вряд ли припомню…

- Не страшно, то без надобности. Бо я к тебе не по княжьим делам, а со своей просьбой нижайшей, с расчетом на благодеяние…

Купец поскучнел. А проситель продолжил:

- Ведая о твоём христианском человеколюбии и сердце добром, решился просить: возьми женщин этих на струг, им до Вышеграда надобно. Попали они в сложную переделку, измаялись от бед и опасностей, на их долю выпавших – надо подсобить страдалицам.

- Родня твоя, кметь?

Страж покачал головой:

- В лесу встретил. Не смог отказать болезным в помощи… Вот, хлопочу ныне… Знаю, и ты не откажешь. Так ведь? Возьмёшь? Может, пристроишь их в Вышеграде в хороший дом прислуживать, где не обидят напрасно, а?

Купец внимательно окинул взглядом сосватанных ему пассажирок.

Старуха таращилась на провожатого в немом изумлении: не ведала, что ли, для чего он их на струг завёл? Странно… Впрочем, бес с ней, с каргой – на миловидное личико девчонки смотреть куда как приятней! Оно так и светится внутренней безмятежной радостью, озирается вокруг – всё ей ново, всё кругом любопытно!..

- Ну что? – гость смотрел на собеседника испытующе, хмуро, совсем не как проситель. – Презришь бедолаг?

Ещё бы! Попробуй откажи княжескому кметю в «нижайшей просьбе»! И пожинай потом проблемы…

Хотя, собственно, - купец почесал маковку, - не только ведь в том дело. А и в другом – отчего бы и не помочь двум несчастным? Авось, зачтётся ему, авось, упадёт доброе деяние в копилку небесную. И за то, станется, простит ему господь, что в Бухаре он на полсукна гнильём торговал…

- Отчего ж, - принял решение Порфирий Никанорыч, - не довезти? Довезу в лучшем виде. И пристрою к хорошему дому… Надоть пожалеть души христьянские – чай, не звери мы каки…

Кметь слегка склонил голову, спины не заломал:

- Благодарствую…

- А ты? – вдруг подала голос старуха. Её встревоженный взгляд ощупывал лицо кметя. – Ты разве не с нами?

Парень, не глядя на неё, покачал головой. Потом взял руки своей юной спутницы в обе ладони, погладил тонкие пальчики…

- Прощай, - сказал он ей, потупившись. – Чаю, не свидимся боле…

- Да? – пролепетала Пепелюшка, чувствуя себя весьма неуютно. – Отчего же? Заезжайте в гости, прошу вас! Усадьба Збжевских – это по старой дороге, от Пшчины совсем недалеко: главное, сразу за осиной повернуть на росстанях вправо, а иначе к Богуславским нечаянно нагрянете. То-то они удивятся!..

Кметь улыбнулся вымученно и сделал шаг назад, выпуская её руки.

- Не спускайтесь пока с палубы, - попросил он Киру, - я буду уходить, оглядываясь, потому что… Мне лишь бы до лесу добраться в человечьем обличье, чтобы народ не пугать превращением, в судорогах у всех на глазах не биться…

Он что, уходит? Совсем? Окончательно и бесповоротно?

Кира сглотнула.

Она его больше не увидит?

- Постой! – она поймала его за рукав уже на сходнях. – Как же так? Послушай… Но ведь… Ты собираешься в одиночку с этим?.. Не лучше нам?.. То есть… Можно же вместе искать выход! Давай отправим Пепелюшку домой, чтобы тебя не колбасило в постоянных трансформациях, а сами отправимся на поиски Бригитты! Разве так не правильней, чем..?

Он вздохнул:

- Не правильней, Кира. Ты сама разве не чувствуешь, что лесная жизнь измотала тебя? Сколько ты ещё сможешь так? – Кира прикусила губу. – Ведь никто не скажет, сколько нам придётся бродить в поисках нашей призрачной надежды… Может, всей жизни на это будет мало…

Он осторожно отцепил её пальцы от своего рукава.

- Давай просто договоримся: если кто-то из нас встретит её первым, непременно замолвит словечко за другого. Пойдёт?

Коровница кивнула, не в силах возражать: в носу нестерпимо щипало, горло сдавил спазм…

- Вот и ладно… - он глянул поверх её плеча на свою бело-розовую фею и вздохнул. – Прощай, Кира. И удачи тебе.

А потом развернулся и сбежал по сходням. На берегу замешкался, поправляя сапог, перебросился парой фраз с грузчиком…

- Эй! – окликнула его Кира, опомнившись. – Скажи имя своё!

«Боже, какая же я растыка! Ведь так и не спросила!..»

Он оглянулся и вопросительно наморщил лоб.

- Имя! – прокричала Кира с таким отчаянием, будто знание это могло для неё что-то изменить.

- Медведь! – откликнулись с берега. – Ты ведь знаешь моё имя – меня зовут Медведь!

Он ощерился почти по-звериному, помахал ей рукой и быстро зашагал в сторону леса, часто оглядываясь. Но не на Киру. А на милую, добрую и очаровательную девицу, которой – увы! – не было до него никакого дела.

Глава 43

--------------------------------------------------------

Торговые ряды гудели, галдели, кружили водоворотом толчеи, воняли рыбой и амброй, шелестели сукнами и перезванивали молоточками заклёпочников.

Кира как могла поспевала за габаритной кормой Матрёны, неловко задевая встречных тяжёлой, нагруженной корзиной. У неё давно ныли колени и совсем недавно принялось ломить в затылке – ох уж эти старческие немочи… Когда же домой? Она сто раз пожалела, что согласилась сопровождать ключницу за покупками в этот бедлам, но – как откажешь, коли попросили помочь? А просьба о помощи для приживалки – сродни приказу.

Да-да, Кира, так и есть, не кривись, пожалуйста! Как иначе назвать твой нынешний статус в доме Порфирия Никанорыча? Ну хорошо, пусть не приживалка. «Нахлебница» - так больше нравится?

Совсем не нравится, - Кира вздохнула. – Но куда деваться…

И в самом деле – был ли у неё выбор? Когда добросердечный купец, причалив к Вышеградскому берегу, предложил взятым на борт путницам погостить у него, она согласилась не раздумывая. Разве раздумывают нищие старухи над оказываемой им милостью? Им бы угол возле печки, чтоб не под мостом загнуться…

Вот и сидит теперь сычом в углу своём – уж месяц на исходе… Боже ж мой! Кира встала посреди людского потока, будто в стену упёрлась - не может быть! Столько времени прошло? Целый месяц в чужом дому, на чужих харчах, в облике никому не нужной и никому не интересной старухи – то ещё испытание… Неужто все дни слились для неё в один сплошной, тягостный день надрывного терпения? Целый месяц бездействия и ступора: что предпринять? куда податься? как спасаться? И всё без ответа… Каждый новый день отщёлкивал новый камень в груду гнетущего ужаса безысходности. Ох, и тяжко давит она на грудь…

Кто-то задел плечо визжащим и брыкающимся мешком, кто-то дёрнул ткань юбки коряво сплетённым, занозистым зембелем, кто-то недовольно заругался на застывшую соляным столпом посреди дороги раззяву. Кира не преминула ругнуться в ответ, с наслаждением включаясь в склочную перепалку – это всегда помогало ей пережечь свои горести и выпустить их в пар. Жаль, Матрёна за ней быстро вернулась и оттащила за локоть от вошедших в раж базарных баб.

Она волокла Киру за собой, раздвигая толчею, словно атомный ледогол шугу, и незло сетовала на хмарную погоду – того и гляди дождик забрызжет.

- Ипатий! – махнула она полной рукой Никанорычеву закупу. – Соль-то погрузил, оглоед? Я тебе когда ещё о том говорила? Вот наказанье-то господне!..

Она размахнулась, дабы отвесить хилому мужичонке-сморчку увесистую затрещину со всей мощи своих габаритов, но тот умело увернулся и шмыгнул в толпу по направлению бакалейных рядов.

- Каков, а? Паразит чёртов! Чем такого работничка, мыслю, лучше вовсе без никакого!.. Ты садись пока, баушка, садись-ка на телегу… Небось, измаялась, в сутолоке такой… Щас, щас, поедем ужо… Соль только вот погрузим..

Она грозно зыркнула в направлении убегшего работника и бережно подсадила Киру.

- Удобно ль? Соломки подгрести?.. Ведь вот же ирод криворылый! Коли б не бестолковость евойная, домой бы ехали давно! Жди теперь паразита, дожидайся! И ведь без соли не уедешь! Как же ж без соли, коли у нас в кладовой шиш да маленько осталось? Не хватит для завтрева: скота, птицы резать надобно будет пропасть – не всё ж на провожатный стол, многое надобно будет переработать, заготовить… Коли кабанчика забьём – ну, того, с пятном на заду, помнишь? – одного токмо сала солить не пересолить…

Точно! – вспомнила Кира. – Завтра ж «провожатный» обед. Никанорыч вновь отправляется в торговый вояж вниз по Большой. Говорят, вроде недалеко да ненадолго… Хотя, собственно, ей-то какая разница? Уезжает купец или дома сидит – в её жалкой жизни это не меняет ровным счётом ничего.

А вот в Пепелюшкиной…

Ей-то, пожалуй, неладно придётся. Получит она свою долю открытой ревности и неприязни со стороны купцовых дочек. А всё почему? А потому что – неча! Неча быть такой очаровательной и непосредственной! Конечно же, Никанорыч не устоял: привязался к ней, как к родной, уже и поговаривать начал, что будто три у него дочки, а не две. И улыбался ей боле, и умилялся по каждому поводу, и привечал чаще, и гостинцы ввечеру приносил наособицу – такие, что не на «отвяжись», а с чувством, с любовью подобранные: что Габруся больше любит? о чём чаяния её и хотелки?

Дочки, принявшие гостей поначалу ласково и радушно, насторожились. После раздражились, а ныне уж и вовсе взъярились: то ущипнут под столом соперницу, то на лестнице толкнут, то чашечку тончайшую фарфоровую – батюшкин подарок – расколотят будто невзначай… Стали и к отцу подступать: отчего не отправишь девицу к родным? Ведь не сирота она! Семья измаялась, должно, не чает пропавшую кровиночку увидеть вновь. Да и сама гостица – вон, погляньте на неё! – истосковалась по дому. Небось, ночами тёмными тоску свою подушке изливает!..

Купец поначалу и впрямь собирался совершить беспримерное благодеяние, отправив порученную его заботам девицу вместе с нянькой (то бишь с Кирой) в Пшчину. Но спустя время, стал оттягивать исполнение своего благородного намерения, увиливать и отнекиваться. Так месяц и протянул. И ныне, собираясь в дорогу, «касаточку свою ясноокую» дома оставляет, беречь велит. Даже и не думает прихватить с собой, поближе к родным местам подбросить.

Проклятая Пепелюшка! Вот же сухота – навязалась на голову!

Марфа с Аникеей чуть кулаки не грызли от разочарования. Не избавиться, видно, никак от этой девчонки, кою батюшка так возлюбил, что дочек единокровных в тень задвинул! Матушка, должно, глядя из садов Едемских на безлепие этакое да пренебрежение отцово, слезьми горючими умывается…

- Ты что же это, ведьма, - зажали они Пепелюшку в тёмном углу, - домой не просишься? Иди немедля, умоли батюшку о помощи! Живо!..

Пепелюшка прижала к груди кулачки и захлопала ясными глазками:

- Да я уж говорила ему, девоньки! А он будто не слышит… Одно твердит: успеется да успеется. Говорит, скажи лучше, ясочка, что за подарок тебе привезти из-за моря? Венец самоцветный али зеркальце серебряное? Я и думаю – что? Может, вы, сестрицы, посоветуете?

Марфа только руками всплеснула.

- Ну и нахалка! – прошипела Аникея, бледнея от негодования. – Пригрели на груди змею подколодную… Только попробуй подарок у него попросить! Я тебе… Я тебя… Уж подправлю тебе личико твоё бесстыжее, чтоб впредь не повадно было!..

- Ну ладно, - удивилась нахалка. – Коли вы говорите, стал быть не стану… А что… Что мне отвечать Порфирию Никанорычу, когда вновь спрашивать станет? Коли отмалчиваться, так забеспокоится…

- Я подумаю, что отвечать, - процедила сквозь зубы Аникея. – И тебе, придурошной, сообщу.

Она развернулась на каблуках и, гордо вскинув голову, мотнув долгой косой, зашагала по переходу. Её сестра последовала за ней, напоследок наступив Пепелюшке на ногу.

- Ой! – пискнула гостья. – Простите! Вечно я путаюсь у всех под ногами…

… Вечером, прикладывая холод к припухшей ступне подружки и слушая её покаянный рассказ о том, как «голубушка Марфа споткнулась о её неуклюжие лапы», Кира вдруг разозлилась.

«Ну, сучки мажористые, - подумала она своим прежним, ускользающим в странное время испытаний разумением, - пусть только Никанорыч уедет… Уж я вам покажу, где Кузькина мать зимует! Нашли кого третировать - овцу безответную!..»

Но тут же, подавив вспышку праведного гнева, нынешняя Кира угрюмо покачала головой:

«Что ты собралась показывать, старая карга? С дебелыми молодухами удумала драться-цапаться? И за кого? За дурочку, от которой у тебя, честно говоря, одни неприятности…»

Она вспомнила то раздражение, что всегда вызывала в ней дочка пана Збжевского в бытность службы коровницей; вспомнила её возмутительное легкомыслие, с которым она отнеслась к предостережениям Медведя на сельском празднике; поворошила в душе чувство жгучей несправедливости, оставленное в ней тем обстоятельством, что за спасение от барона расплачиваться пришлось только Кире; сжало ей сердце и воспоминание о беззаветной любви Медведя к этой блаженной и… В общем-то, она вполне поняла Никанорычевых дочек и от души им посочувствовала.

- Держи! – она швырнула на колени Пепелюшки пузырь со льдом. – Сама займись. Чего это я вокруг тебя ползаю? Чай, не помираешь!..

Пепелюшка подхватила пузырь и посмотрела на подругу снизу вверх голубым телячьим взором.

- Кирочка, - попросила она совсем по-детски, - а пошли в кухню сказки Матрёнины слушать?..

Глава 44

----------------------------------------------

Ежевечерняя кухонная тусовка дворни являлась непременным завершением хлопотливого дня. Ночи северные к концу лета становились зябки, а здесь, в уюте остывающей печи, было куда как приятнее и пообщаться, и пофлиртовать, и чаю с баранками откушать, и разбитную Груню за коленку под столом пощупать.

Пепелюшке, с её юной восторженностью и невзыскательностью, нравились эти посиделки. Нравились молодые, ладные батраки и смешливые девки. И дед Бирюк, всегда чего-то мастерящий в углу, и толстая, заботливая кухарка с дичайшим именем Полидекста, закармливающая всех пирогами и ватрушками. Ну и, конечно, деловая и строгая Матрёна. Которая, несмотря на всю свою строгость, весь вечер только и ждала своего звёздного часа: когда же расшалившаяся молодёжь наестся да нагогочется, да глазами настреляется, да запросит, наконец, новую сказку. Надо будет непременно поломаться для виду, пофыркать, сердито отмахиваясь руками, оттягивая тем самым желанное. Ну а уж опосля третьего поклона можно и сдаться, сильно не затягивая – а то ведь и отступиться могут… И вот тогда-то начать – как бы нехотя, снизойдя до надоед, как бы импровизируя на ходу - обозначить зачин заранее заготовленной, придуманной и отшлифованной истории.

Все замирали… Что и говорить, умела ключница и сочинять, и рассказывать, и держать внимание слушателей – вот, видимо, было её истинное призвание.

Но, бывало, для разнообразия и к Кире начинали приставать, вытребывая сказку. А что? Баба она пожитая, странствующая: много видела, много знает – сразу видно. Отчего ж не поделиться с жаждущими развлечения в отсутствии телевизора?

«Странница» не знала как отвязаться от просителей: поведай да поведай, баушка… Приходилось обычно спасаться бегством в свою опочивальню. Но однажды Кира сдалась и согласилась:

- Нууу… Что ж вам рассказать…

Она вспомнила своё последнее горькое приключение – служанку Синей Бороды, так легко сторговавшую себе молодость и красоту в обмен на фальшивые медяки – вздохнула тяжко и с наслаждением распяла её в сочинённой на ходу сказке.

Затаив дыхание, публика слушала о том, как в некоторм царстве, в некотором государстве жила на свете вредная тётка, иссушённая чёрной работой и ядовитой завистью ко всем вокруг. К старости, не дождавшись от судьбы шанса на лучшую участь, она решила подстегнуть свою немилостивую фортуну и отправилась к колдунье. Поделившись с ней скромными сбережениеми и своей душевной болью, решила, что вправе рассчитывать если не на избавленье, то хотя бы на конструктивный совет.

Колдунья монеты приняла и просительницу выслушала. Покумекала, побренчала лягушачьими лапками на поясе да и выдала рекомендацию. Коли, говорит, не побоишься греха, то сделай так: заберись нынче барину в постелю, лежи там и жди судьбы своей.

Подивилась вредная тётка чудным словам колдуньи, да, поразмыслив, решила довериться. А вдруг выгорит?

В ту же ночь набелилась она, нарумянилась, заплела седую паклю в девичью косу, нарядилась в лучшую свою рубашку и улеглась в барскую постель. Лежит – ни жива ни мертва… Слышит – шаги по всходу, дверь скрипнула… То барин вернулся в опочивальню опосля ужина.

Как заметил он, что не один сегодня ночует, поначалу-то обрадовался, губы раскатал – как же! постель его согрета некой нетерпеливой, отчаянно влюбленной в него молодайкой. Но как с потёмок пригляделся, с кем это он собрался порезвиться, возопил в брезгливом ужасе и зашвырнул с переляку верную служанку свою в открытое окошко.

А и ударилась та о сыру землю! Да токмо не разбилась, а напротив – превратилась в красну девицу, в беспамятстве поникшую на садовую травку-муравку.

В то же мгновение в одной из крестьянских изб упала замертво юная дева и боле не вздохнула и на безутешных родителей не взглянула, как того они не просили… Отдала она красоту свою и юность старухе, прибегшей к чёрному колдовству. Вместе с жизнею молодой отдала…

Проснулся поутру барин-боярин, вышел прогуляться под окошком – глядь! – что за диво дивное? что за красота неписаная? Подхватил с травы-муравы прелестницу на руки, принёс в дом, привёл в чувство горячим поцелуем. Да и оставил подле себя.

И так со временем попал под власть красоты неземной, медоточивой лести и злобного умысла, что и жену свою прогнал из дома, оженившись вдругорядь на найдёнке своей.

Зажила служанка – как сыр в масле. Да только – вот беда – стали со временем беспокоить её… - тут Кира задумалась, почесала нос и, не найдя подходящего сказочного синонима, закончила неуверенно, - рецессии… То прелестная ножка вдруг сморщится, посереет, покроется грубой кожей и старческими пятнами; то тонкие пальчики вдруг сведёт буграми артроза; то нос скособочится, приняв прежнюю форму… Надолго пугающие превращения не задерживались – уходили через пару минут, словно кошмарные виденья. И на глаза посторонним пока не разу не попались, но… Новоявленная барыня занервничала.

Что делать? Неужто её благополучие временно? Вдруг вернётся старость, безобразие и нищета так же внезапно, как внезапно была дарована красота?..

Кира неторопливо взяла с блюда пирожок с тыквой и принялась жевать. В кухне висела выжидательная тишина.

- Ну? – понукнули нетерпеливые. – Дальше-то что?

- Всё, - пожала плечами сказочница. – Чего вам ещё?

- Как это «чего»? – удивились слушатели. – Ты уж доскажи об этой пролазе: превратилась она обратно али нет? была наказана за грех тщеславия али с рук ей всё сошло?

- А разве, - в свою очередь удивилась Кира, - жить в напряжении и страхе быть раскрытой, опозоренной, вернуться в ничтожество – не лучшее наказанье?

Кухня недоумённо молчала.

- Впрочем, - Кира утёрла губы тыльной стороной ладони и, отчего-то рассердившись, спихнула с колен мирно дремавшего кота, - за что её наказывать, хотела бы я знать? За то, что лучшей жизни человек хотел? И фарта, наконец, дождался?

Кухня возмутилась:

- Она же грех какой совершила! Ради желанья своего пакостного душу христьяньску загубила – девку-то, а? Разве не повод для наказанья?

Разочаровавшая слушателей сочинительница вздохнула:

- Ну ладно. Коли уж вы так жаждете крови, пожалуйста… Побежала, значит, наша героиня, терзаемая страхом, снова к колдунье. И уж не медяки ей понесла в кошеле, а жемчуг скатный.

«Помоги, - говорит, - озолочу!»

А та ей в ответ:

«Золотом, барыня-сударыня, греха не откупишь, у меня тута не церква…»

«Что же мне делать? – возопила несчастная. – Скажи! Я на всё готова!»

Колдунья спрятала кошель за пазуху и огорошила страдалицу:

«Терзает тебя неупокоенный дух погубленной девки. Коли встретишь её в полнолуние да заглянешь в мёртвые глаза – исчезнет твоя краса, аки утренний туман. Так что спасенье твоё в одном: зажмуривай очи крепче в лунные ночи и не броди одна в пустых переходах терема…»

- Всё? – осведомилась кухня.

- Наверное… Я ещё пока не решила, какой пытке её подвергнуть: заставить её жить и дрожать, наградить её паранойей и маниакально-депрессивным психозом или свести с призраком и превратить из барыни обратно в ничтожество.

Слушатели недовольно захмыкали и забубнили обескуражено: сказка без хэппи-энда, который непременно должен заключаться в справедливом воздаянии и торжестве условного добра над условным злом, обманула ожидания. Не понравилась.

Только дед Бирюк, тихонько плетущий в углу корзины, посмотрел на Киру, прищурившись, и сказал негромко:

- Не придумала она, ишь ты… Вон оно как… Не придумала – это хорошо, это правильно – в таком деле торопиться не надо… Думай лучше. Потому как оченно важно – как и что… С воздаянием ошабиться – жизню свою поломать…

- Чего-чего? – не поняла Кира.

- Тётушка Матрёна! – подскочила Пепелюшка. – Расскажи лучше ты – больно занимательно у тебя выходит! Про Давида и Голиафа можно? Ой, девочки! Мне так нравится эта история!

Все с готовностью навострили уши.

А Кира отошла к приоткрытому окошку, уставилась дальнозорким стариковским взглядом на полную луну и впервые подумала о приближающейся осени - здесь, на севере, её дыхание уже ощущалось… Да, скоро очень. А за её короткой промозглостью – зима. Только в её жизни ничего не поменяется: будет она по-прежнему вечерами стоять у этого окна в жаркой кухне и с тоской смотреть на опостылевший двор. Не в силах что-либо изменить. Не в силах вырваться из сетей удручающей, неумолимой безысходности.

Где же ты, Бригитта? Помоги! Услышь меня! Сжалься…

Глава 46

--------------------------------------------------------

- Ну, дочери мои хорошие, дочери разлюбезные, сказывайте: кому какой гостинец в этот раз привезти?

Марфа с Аникеей замурлыкали, прижались к батюшкиным бокам, повисли на его локотках – каждая на своём, строго регламентированном очерёдностью рождения: старшая на правом, младшая на левом.

- Разлюбезный ты наш батюшка! Ничего-то нам от тебя не надобно, окромя ласки да заботы, окромя снисхождения твово! Сам возвращайся к нам цел да невредим да благополучен, а уж что в сундуках привезёшь – тому и обрадуемся…

Купец, улыбаясь, погладил Марфушу по косе и пощекотал подбородок Аникеюшке.

- Уж вернусь, не сумлевайтесь! А раз вернусь – так не пустой, знамо дело. Так что признавайтесь – кому чего, щебетухи?

Сёстры переглянулись с заговорщическим видом:

- Коли настаиваешь, батюшка, так не сочти за труд: в тех землях, куда собираешься, слышала, можно достать венец самоцветный, что сверкает, подобно звёздам! Ах, как хотелось бы мне примерить на себя эту чудную красоту…

- А мне… А мне зеркальце серебряное! – перебила, не утерпев Аникея. – Люди сказывают, глядясь в такое, девица не старится, напротив – красотою прибавляется!

- Хм… - купец взглянул на топчущуюся поодаль Пепелюшку. – Да я… как бы… Впрочем, что ж… - он почесал маковку, а после поманил к себе приёмыша. – Ты что желаешь, душа моя? Не сердись, коли сёстры опередили тебя с венцом да с зеркальцем – на свете великое множество чудесных вещиц, способных порадовать юную деву!..

Юная дева замялась, заметно нервничая под тяжёлыми взорами соперниц. И подёргала бы себя за отворот чепца, как обычно, да чепцов в Вышеграде не носили. Поэтому ухватилась пальчиками за узорчатый серебряный колт, свисающий с тонкого вышитого венчика почти до плеча, и пролепетала:

- Ох, не беспокойтесь, батюшка, вы и так слишком добры ко мне… Не стоит, право… У меня всё есть – правда-правда!..

Купец улыбнулся ей ласково, притянул за плечи к себе и нежно чмокнул в розовый лоб.

- Твоя скромность, лапушка, и бескорыстие весьма похвальны. Я сам выберу тебе подарок – самый чудесный из тех, что встречу на пути!

Легкомысленная Пепелюшка просияла и радостно захлопала в ладоши, мгновенно позабыв, чем грозит ей благоволение главы дома. Кира криво усмехнулась: как бы шею «лапушке» ненароком на лестнице не свернуть, чудесного подарочка дожидаючись. Вон какими глазами смотрят на неё желающие помочь. Подтолкнуть…

«Надо будет за ней получше присматривать», - вздохнула невольная дуэнья.

А ещё подумала: что за странное дежавю она почувствовала во время сцены прощания Никанорыча с дочерьми… заказа подарков… Будто где-то уже было… Видела? Слышала? Может, читала?

Очередная сказка идёт-грядёт? Что-то она с собой несёт? Что-то Кире отсыплет? Новый ушат бед и забот или… спасенье от невзгод? Может быть… Вспомнить бы, что за сказка…

Поломав какое-то время голову, так не до чего не додумавшись, старуха, прихватив с собой глупую Пепелюшку, поскрипела в светлицу, где со вздохом вернулась за прерванное проводами хозяина занятие – терзание спицами шерстяной нити в попытках освоить навык вязания. Её деятельной натуре расслабленная жизнь в тереме давалась с трудом. Вот и пришлось заняться рукоделием, которое ранее она искренне и от души презирала. Сказал бы ей кто раньше…

Глава 47

-----------------------------------------------------------

Утекали сквозь пальцы томительные дни. Бездеятельные, однообразные, пасмурно-дождливые… Всё, казалось, увязло в томительной хандре непогоды. Даже жизнерадостная Пепелюшка поскучнела, снулая стала какая-то… Задумалась, может, о чём?

Кире это предположение казалось более, чем нелепым: боже, о чём это растение может задуматься? И, главное - ЧЕМ?

Вот сама Кира – дело другое. Ей-то меланхолия вполне пристала. И вполне объяснима в её случае. Хоть и тяжко – ох, как тяжко! – её непрошенное присутствие…

В непривычной среде средневековой теремной жизни, в непривычном качестве незаметной старухи-приживалки бывшая хозяйка жизни впервые в жизни затосковала. С каждым днём чёрная змея неведомого ей ранее уныния всё крепче сдавливала грудь – так, что и вздохнуть порой бывало трудно. Она морщилась, прижимая ладонь к рёбрам, и распахивала слюдяное окошко в надежде на облегчение. В горницу заползала влажная морось сада, заставляя ёжиться и плотнее кутаться в битую молью овечью безрукавку.

От вида серого неба, полинявших цветов и деловито квохчущих под окном мокрых кур легче не становилось. Становилось страшно. От монотонности и бессмысленности прозябания в гостеприимном доме Порфирия Никанорыча. А самое главное – от бетонной глыбы безнадёги, давящей на сутулые плечи старухи с каждый днём всё сильнее.

Каждый новый день отнимал у неё одну за другой крупицы надежды, которые она, словно бережливая нищенка, усердно копила в пригоршне. Скудное богатство её таяло, словно снег, и ничего с этим поделать несчастная была не в состоянии.

Спасенья не видать. Выхода нет. Она застряла в этой сказке. Надолго. Придёт ли к ней избавленье? Или она сама должна попытаться что-то предпринять? Может ли она здесь, в этом дурацком, перевёрнутом мире повлиять на собственную судьбу? Позволены ли сказочными законами попытки к спасению? Или здесь всё предопределено жёсткими рамками известных сюжетов, и все старания вырваться за них заранее обречены?

А если всё же попробовать? Куда, в какую сторону кидаться? С чего начать? Пуститься странствовать в поисках Бригитты по миру? Выдержит ли подобную эскападу её немощное тело?

Прижав ладони к лицу, Кира тихонько завыла. Но тут же опомнилась. Зло сжала кулаки - так, что костяшки пальцев побелели - и ударила ими о стену.

Боль от удара отдалась в лопатки и скрючила спину – ну и пусть! Как ещё побороть паническое, неудержимое стремление к бегству? Безрассудное желание – прямо сию минуту, не медля – выскочить на улицу и бежать до самого порта, не останавливаясь! Сесть на любой отходящий струг! И плыть! Потом идти – всё вперёд и вперёд!.. И снова бежать!.. Потом… Да неважно что потом! Лишь бы что-то делать – стремиться, надеяться! Искать спасения деятельно, а не ждать его, завывая у окошка от безысходности!..

- Ну хватит! – процедила Кира сквозь зубы. – Что с тобой, тряпка? – она ударила себя по дряблым щекам. – Совсем тебя не узнаю! Может, не только тело твоё увяло, но и решимость, которой ты всегда так гордилась, протухла совсем?

Хватит думать и сомневаться. Если не можешь не действовать – действуй, чёрт бы тебя побрал!

Старуха торопливо шагнула к сундуку, резко откинула крышку, с грохотом приложив её о зазвеневшие брёвна сруба, и принялась лихорадочно перетрясать тряпки. Выкинула на пол пару полушалков, тёплые постолы и шерстяной шугай.

Дрожащими от возбуждения пальцами зашнуровав обувь, кое-как намотав на голову платок и на ходу продевая руки в рукава, она хлопнула дверью горницы и неуклюже посеменила по лестнице вниз – колени при каждом шаге скрипели и клинили.

«Что же Пепелюшка? – осведомилась совесть. – Неужели ты бросишь её здесь, с сёстрами, соверешенно беззащитную?»

«А не пошла бы она! – Киру аж затрясло от негодования. – Мне что ж теперь – жизнь на эту идиотку положить? А как же я? Кто обо мне позаботится? Да и потом, где я её бросаю? В лесу, что ли, волкам на съеденье? В тепле, в добре, и нос у неё в табаке, и уши в шоколаде…»

Дверь в кухню была приоткрыта. Полидекста, румяная и необъятная, как праздничный пирог, деловито ощипывала кур.

- Чиво, баушка? – приветливо осведомилась она у заглянувшей в её владения няньки Никанорычевой любимицы. – Проголодалась? Так от – пироги свеженьки, недавно достала из печи. Возьми, коли хочешь…

Кира молча ссыпала с противня в платок пирожки. Связала концы ткани в узел.

- Тю! – удивилась кухарка аппетиту субтильной старушки и, поглядев на неё внимательней, насторожилась. – А куда это мы намылились?

- На богомолье, - буркнула беглянка и сунулась было к дверям.

Неожиданно проворная, несмотря на габариты, тётка кинулась ей наперерез и заступила дорогу.

- Ума ты лишилась, старая? – упёрла она руки в боки. – Кто ж опосля лета на богомолье ходит? Али не видишь, чего на улице деется? Куды тебе с твоими прострелами? Не пущу – так и знай! Ещё и Никанорычу нажалуюсь, как возвернётся! Ты глянь, чё удумала – извести себя решила, не иначе!

«Вот холера досужая!» - выругалась Кира про себя, а вслух сказала:

- Да не заводись ты! Раскричалась… Пошутила я, понятно? Ну какое богомолье в зиму – ясен пень! Всего лишь к причалу хотела сбегать, Габрусю поискать. С утра ушла и до сих пор торчит там, не обедамши. Если домой не пригоню, так покормлю хоть…

После отъезда хозяина дома единственным развлечением заскучавшей Пепелюшки, кроме вечёрок на кухне, стали ежедневные походы на причал. Там она, кутаясь в тёплую персидскую шаль, наблюдала за отплывающими, но более – за прибывающими судами, выглядывая среди них багряные паруса стругов Порфирия Никанорыча. А заодно уж – знакомые и желанные цвета Колбасковских вымпелов: не плывут ли гонцы от принца, не везут ли в хрустальном ларце утерянную туфельку, дабы примерить её девицам Вышеграда в поисках той единственной…

Гонцы не плыли.

Пепелюшкину няньку это обстоятельство тоже обескураживало: ведь было бы совсем недурно сбагрить, наконец, эту докуку в кудряшках принцу и вздохнуть свободно. Но нет! Принц отчего-то и не чухается. А по сказке, между прочим, должен землю копытом рыть! Хлыщ мажорный…

… Кира нахмурилась и крепче прижала к себе узелок с пирожками, готовясь дать бой чрезмерно заботливой кухарке, если та и поход на причал сочтёт для немочей старушенции чрезмерным. Но та понимающе кивнула: мотивы, связанные с чьим-либо кормлением, были ей близки и понятны. И заслуживали одобрения.

Тем не менее, не остыв ещё от готовности к борьбе за правое дело, она сочла нужным немного поворчать:

- Пошутила она… Вы погляньте-ка! Шутница! Да рази таким шутят? Да рази над добрыми людьми богомольем-то потешаются? Ох, накажет тебя, баушка, господь бог за пустословье, так и знай – накажет!..

- Наказал уж, - буркнула под нос Кира. – Куда боле…

- Куда боле? - возмущённо фыркнула Полидекста, плохо понимая о чём идёт речь. – Никогда не говори «плохо», потому что на каждую жалобу судьба всегда укажет как может быть ещё хуже!

Она с достоинством тряхнула многослойным подбородком и собралась было вернуться к недощипанным курям, как вдруг резко распахнувшаяся дверь пихнула кухарку в широкую спину.

- Ой! – пискнула ввалившаяся в кухню Пепелюшка. – Я нечаянно!.. – и уставилась на Полидексту заполошным взором.

Та сердито махнула на неё рукой и потёрла ушибленное место.

- Носятся, как скаженные! Ни пути, ни дороги не различают…

- Ты чего такая взбаламученная? – Кира с подозрением оглядела подопечную. – Случилось чего?

Та быстро-быстро закивала головой и всхлипнула:

- Ой, Кирочка…

Полидекста замерла, позабыв о своём бытовом ранении, и настороженно уставилась на шмыгающую носом девчонку.

- Ну?! – возопила она в нетерпении. – И чиво? Долго-от будешь из нас жилы тянуть, горевестница?

- Порфирий Ник… анорыч… - промямлила Пепелюшка. – Он… он…

- Да что же он, холера тебя забери?! Неужто помер?..

- Нет-нет! – испугалась девчонка.

- О господи!..

- Приехал? – подсказала Кира.

- Да… То есть нет… То есть…

На всходе послышались громкие голоса, топот сапог, грохот заносимых и сгружаемых сундуков.

Отпихнув бестолковую девку с прохода, кухарка с приживалкой ринулись в гостевую клеть.

- Силантий! – выдохнули обе, позабыв о традиционных, церемонных приветствиях. - Никак прибыли?

Приказчик отвлёкся от руководства носильщиками. Развернулся на каблуках чинно и горестно смял в руках войлочный колпак.

- Плохую весть привёз я в этот дом, тётка Полидекста, - продекламировал он давно, видимо, заготовленную и отрепетированную фразу и картинно поник главой.

На лестнице охнули купеческие дочери, торопящиеся встреч прибывшим. Марфа Порфирьевна побледнела, привалилась к перилам, придержала за локоток испуганную младшую сестру. Тишина повисла в тереме, словно бы в душных пажитях перед грозой. Только за спиной у Киры жалобно похрюкивала Пепелюшка.

- Прибыть-то мы прибыли… оно что ж… - вновь подал голос Силантий, скорбно повиснув усами. – Оба струга – и «Орёл», и «Возок», да ещё ладейку шестивёсельную Порфирий Никанорыч прикупил… Все нагружены дополна, от товаров трюмы ломятся – токмо знай барыши подсчитывай… Вон и подарочки домочадцам, - повёл рукой на сундуки приказчик, - запасены, всё честь по чести. Оченно удачно начинался поход нонешний. Да и закончился бы неплохо, кабы… Кабы вернулся на своих кораблях вместе с нами сокол наш ясный, Порфирий Никанорыч!..

Аникея тихонько завыла, цепляясь за руку старшей сестры.

- Да говори толком! – выдохнула Марфа. – Что с батюшкой? Остался где болящий? Или… или… уже нет… его боле…

- Слава те, господи! – размашисто, истово перекрестился приказчик. – Жив батюшка ваш! Жив и здоров: когда оставляли мы его, ни на что не жаловался, окромя невозможности домой возвернуться, к любезным дочерям. Молю святого блаженного Авиасафа, чтоба и ныне в том же состоянии прибывал!..

- Невозможности? – вытаращила глаза кухарка. – Какие ещё такие невозможности? Говори, ирод, что с батюшкой нашим Порфирием Никанорычем? Довольно ужо сиротинок-то наших загадками изводить! Али не видишь – лица на бедняжках нет!

- Да я-то что? – вскинулся Силантий. – Я и говорю, как есть: жив, стал быть, отец наш родной! О сём сказал же? Доложил тут же, дабы успокоить дщериц его наидрагоценнейших, - он отвесил поклон в сторону замерших на лестнице девиц. – О том, что в добром здравии упомянул? А то как же! Без промедленья – только порог переступил! Мыслил и дале поведать, так ты, как всегда, встрянешь-перебьёшь! Вздорная ты баба Полидекста!

Марфа выдернула локоть из цепких пальцев сестры и торопливо спустилась по ступенькам. Приблизилась вплотную к приказчику, нахмурила брови соболиные, взглянула на него в упор потемневшим взором:

- Силантий, что случилось?

- Ох, Марфонька свет Порфирьевна, - вздохнул тот, немедля добавив скорби в выражение лица и плачущих интонаций в голос. – Удерживает его чудище лесное, трёхглавое у себя в плену. И на откуп ни злата, ни серебра не берёт!..

Глава 48

Дождь стих. Но свинцовое небо висело над Вышеградом по-прежнему низко. Казалось, оно просто ненадолго отвлеклось, чтобы зевнуть, чихнуть и почесаться, а после – вновь зарыдать, проливая на промокший город и киснущие поля неиссякаемые запасы слёз.

Всё в этом крае без солнца казалось серым: воды Большой, отражающие свинцовые тучи, мокрые деревья, почерневшие деревянные дома, улицы, мощёные плашками, горбылями, настилами да мостками, и грязь, сочащаяся сквозь щели тротуарных досок прохожим под ноги. Да и сами прохожие, укутанные в домоткань, были угрюмы и серы. Даже те, что в крашеную одежду рядились, почему-то слабо выделялись в давлеющей монохромности. И мокрые лошади под мокрыми всадниками, и кошки с собаками водились в Вышеграде исключительно немарких и невызывающих расцветок.

«Что он так любил здесь? – недоумевала Кира, озираясь по сторонам. – «Самый лучший», блин, город на земле! Это же надо быть таким зашоренным, квасным патриотом! Вернее, капустным, хех… Капуста, здесь, по его словам, незабываема…»

Мокрое дерево цвета антрацита окружало с трёх сторон: по бокам – доски домов и глухих заборов, под ногами – чавкающие в грязи доски мостовых. А над головой серый мешок затягивался серыми тучами.

«Надо было эту дыру не Вышеградом называть, нет! Это какой-то Грязеград.. Или нет – местечко Унылая Пажить! Короче, Стопудовый Депресняк – добро пожаловать! И прежде, чем мы с вами, господа туристы, погрузимся в праздничную сутолоку улиц и площадей нашего замечательного города, запаситесь, уж будьте добры, упаковкой фломастеров! Иначе забудете, что на свете существует позитивный полноцвет!..»

Кира в очередной раз споткнулась на разболтанном настиле и ухватилась за Пепелюшкин рукав. Та даже не заметила происшествия: смотрела зарёванными глазами себе под ноги и тихонько икала после недавних бурных рыданий.

Старуха, покосившись на неё, только вздохнула: вот злополучная девица, чёрт бы её побрал! Опять умудрилась втянуть её в неприятности! Она возмущённо фыркнула, но, прислушавшись к себе, не нашла в душе ни злости на свою подопечную, ни привычного раздражения. Только усталое недоумение: опять… Опять по милости навязавшейся ей на шею дурочки придётся пережить… пережить… А кстати, действительно, что же им предстоит пережить? Бес его знает… Только явно – ничего хорошего. Потому что ничего хорошего Кира от этих сказок не ждала.

Тем более, от страшных сказок. А то, что нынешняя сказка плавно перетекает в тёмный хоррор, сомнений не вызывало. Стоило только вспомнить, куда они держат путь…

Кира подпихнула замершую Пепелюшку. И та с сомнамбулическим видом покорно засеменила рядом.

«Чтоб тебе пропасть», - вздохнула невольная нянька и вновь безучастно заскользила взглядом по бесприютной улице.

Вон, в глубине двора, дом – огромный, бестолковый, скособоченный какой-то, обросший нелепыми пристройками и приростками.

«Что за безвкусица?..»

А этот… Этот ничего себе, сносный… А вот – ба! Какой сказочный теремок: высокий, поджарый, задорный, лёгкий – странно, конечно, давать подобные эпитеты дому, но как же они подходят! Весь резной – от карнизов и наличников до последней ступеньки крыльца! Такой нарядный, звонкий, кружевной – ах, какая прелесть! Как славно, должно быть, жить в нём хозяйкой… ходить по чистым половицам… застиласть их пёстрыми ткаными ковриками… чесать за ухом рыжую мурку, выглядывая в окно… его… Его?

Кира растерянно облизнула губы. Она так ясно представила себя на нарисованной воображением картине, так прониклась её теплотой и благостным уютом – аж в груди оттаяло что-то: как-кап… кап-кап… застучала редкая капель.

Какая шелковистая у кошки шёрстка… Как сладко она мурчит… будто… будто струны души настраивает… А в слюдяном окошке – тихие, сиреневые, зимние сумерки… и в этих сумерках он распахивает калитку, заводит, не торопясь, коня, оглаживает пегую гриву, снимает седло… Потом поворачивается, смотрит через окошко прямо на неё и улыбается ей. Он пришёл к себе домой. Туда, где она его всегда ждёт… Как он хорош – высок и силён. У него русая борода и ласковые синие глаза.

Она его узнала. Да и как не узнать? Разве она могла ждать кого-то другого?..

Горячая волна счастья вдруг с такой силой захлестнула её просыпающуюся душу, что Кира, охнув, покачнулась. Остановилась, будто оглушённая… Растерянно похлопала глазами.. Что это? Что всё это значит?

Она сглотнула и сжала кулаки, стараясь прийти в себя. Привидится же такое… Кошмар какой-то: она! и эти мещанские радости! Да, но… какие непривычные и… волшебные и… невероятные чувства сопровождают их… Боже, ведь ничего подобного никогда ранее она не испытывала. Неужели и вправду можно всё это ощущать в реальности? А не только во время минутного погружения в странную, похожую на галлюцинацию фантазию? И… правда ли эти чудесные эмоции связаны для неё только с ним? И почему с ним? Она что…? В самом деле? Не-е-ет!! Только не это. Не может быть…

Кира яростно сцепила зубы и затрясла головой.

- Что это? Где мы? – сказала громко, усилием воли переключаясь на текущий момент. – Харчевня «Сивый мерин»… Знакомое назва… Ах да! Это же то самое заведение, где местные мажоры разделались с послами в своё время. С чего и начались злоключения одного моего знакомого стражника… Эй! – она грубо дёрнула спутницу за рукав. – Слышишь, что я говорю?

- Что, Кирочка? – всхлипнула та.

- Говорю, что мы уже почти у ворот. Предлагаю зайти, выпить напоследок.

- Напоследок?

- Ну да. Для храбрости. Перед смертью лютой, неминучей…

- О-о-о, Кира, не говори так, прошу!

В ответ на стон непритворного ужаса дуэнья несчастной девицы только хмыкнула и толкнула тяжёлую дверь харчевни. И не пожалела: внутри ей показалось достаточно уютно – тепло и сухо. Что ещё надо старым костям в сырую погоду?

Скинув тяжёлую войлочную полсть, служившую ей плащом, Кира поспешила занять лавку в углу, у печки, и блаженно прижаться спиной и озябшими ладонями к тёплым кирпичам.

Впрочем, в такой поспешности необходимости не было – никто на этот угол не претендовал. Посетителей в заведении в дообеденный час вообще было негусто: пара расторговавшихся мужиков по пути в родную деревню завернули выпить по кружке с устатку – вот и весь контингент. У буфета угрюмый хозяин перетирал посуду, его жена, похожая на сушёную селёдку, подошла к новым гостям, повозюкала тряпкой по столу.

- Чего принесть, баушка? – осведомилась она неожиданно басом. – Молочка? Мякушки? Каша имеется жиденька, просяна…

Кира поелозила спиной по восхитительно прогретым кирпичам:

- Принеси-ка мне, милочка, кружку крепкого подогретого мёда. И орешков лущёных. Ты будешь?

Пепелюшка испуганно замотала головой.

- Ага. Значит, девчонке того же самого.

- Нет, Кирочка! – зашептала девчонка, пунцовея под осуждающим взором хозяйки. – Не буду я! Не могу я! В жизни не пила хмельных напитков! Да и не положено, не пристало это девицам! О господи! Что подумал бы принц! Что сказал бы батюшка!..

- Ну и дура! – заметила Кира и зевнула, разморенная теплом. – Что сказал бы да что подумал бы… Да не наплевать ли тебе на всё это сейчас, когда у тебя осталась, может статься, последняя возможность в жизни этот самый хмельной напиток попробовать? Сгинем нынче в этом лесу и никто – поверь мне! – никто, кроме этих двух тёмных крестьян не узнает о твоём страшном грехопадении! А тебе зато под алкогольной анестезией помирать будет значительно веселее…

- Перестань! – простонала бедная девочка и прижала ладошки к побледневшим щёчкам. – Это всё ужасно! И страшно, Кирочка, до жути… Зачем они с нами так, а?

- Ну а как ты хотела? – пожала плечами старуха и вцепилась мосластыми пальцами в посталенную перед ней глиняную кружку.

Блаженство… Кружка грела руки, а её содержимое – Кира сделала большой глоток – нутро. И душу… Должно быть, сия экзистенциальная субстанция находится очень неподалёку от органов пищеварения – недаром её утончённую сущность радует то же, что и прозаический желудок…

- Кто виноват в том, что случилось с Никанорычем? Ты ведь? Так? Для тебя же он добывал этот дурацкий подарок. На чём и засыпался, старый пень…

- Ах, нет же! В чём моя вина? Я ведь не просила у него никакого подарка! Вспомни, Кирочка! Он сам!..

- Сам – не сам… Ты это его убитым горем дочерям докажи. У них одна правда: для тебя старался, значит ты и в ответе. К тому же, - Кира сделала ещё глоток и настойчиво подтолкнула Пепелюшкину кружку к ней поближе, - не самим же им идти в Гиблый лес, отцу спасенья выпрашивать!

- Почему не самим?

- По качану, овца ты наивная! Себя им жалко! А тебя – нет. Что непонятного?

- Очень…страшные вещи ты говоришь, Кирочка. Что ж теперь… что теперь будет?

Кира на какое-то время задумалась, по-стариковски покашливая и машинально оглаживая пальцами неровности глиняной кружки. Потом рывком допила остатки медовухи и утёрла рот рукавом. В голове зашумело.

- Фиг его знает, - промолвила неуверенно. – Что-то не так в этой сказке… По известному сценарию, если память мне не изменяет, купец вообще-то должен был вернуться. Типа на свидание с родными. И вернуться, к слову, с волшебным кольцом, пообещав чудищу закруглиться с визитом до полуночи. Но младшая любимая дочка, то бишь ты в нашей ситуации, должна его пожалеть и выкрасть кольцо, дабы жерственным образом самой отправиться к чудищу лесному в заложники…

- Я? – ужаснулась Пепелюшка. – Ну уж нет! Что ты такое говоришь?! Конечно, мне жаль Порфирия Никанорыча, и то, что он, но… Я так всего этого боюсь, и… чтобы я – к чудищу?!

- Вот именно! – воздела Кира вверх палец. Потом посмотрела на него с удивлением, переместила ближе к Пепелюшкину носу и погрозила назидательно. – Я ж чего и говорю: не бьётся наша история с известной сказкой! Чёрт знает что такое… Не было в ней никакого Гиблого леса и, уж тем более, Бабы Яги, к которой нас послали. Это вообще не из этой сказки! – возмутилась она и стукнула ладонью по столу.

Орешки в блюдце подпрыгнули. Хозяин зыркнул на посетительниц исподлобья, нахмурился. Бородачи, ведущие негромкую беседу о ярморочных делах за соседним столом, обернулись.

- Кирочка, тише! – ужаснулась Пепелюшка. – Мы ведём себя неприлично… И потом – при чём здесь какие-то сказки? Ты что-то говоришь такое – я ничего не понимаю…

- Ну ещё бы! – Кира подмигнула уставившимся на них крестьянам. – Ты же глупа, как пробка – откуда тебе понимать! Но, - она снова поводила корявым пальцев в воздухе, - у тебя есть один выход…

- Да? – Пепелюшка покосилась на хозяина и поёжилась под неодобрительным взглядом его жены.

- Выпей! – торжественно изрекла её наставница. – Твой разум просветлеет, непонятное станет очевидным, страшное – смешным и… ты постигнешь дзен…

- Ну… - поколебавшись, девчонка неуверенно и с опаской пригубила кружку. – Если ты так считаешь…

Один из мужиков, тот что с пегой бородой, перекинул ноги через лавку и развернулся к странным посетительницам. Он уперся ладонями в колени и сосредоточенно пошевелил бровями.

- Извиняй, мать, что вмешиваюсь, - сказал он. – Шумишь ты шибко о своих делах – стал быть, не скрываешь… К Яге путь держите? – вопрос прозвучал так сочувственно и печально, будто спрашивал он о неизлечимой болезни.

- Ну, держим, - буркнула «мать». – Тебе-то что?

Мужик соболезнующее поцокал, покачал кудлатой головой:

- Что ж за надобность у вас, ради которой жизни не жалко?

Киру немедленно взбесило столь беспардонное любопытство:

- А не пошёл бы ты, дядя, знаешь куда…

- Отчего же сразу… жизни? – дрожащим голоском перебила Пепелюшка хамские поползновения своей спутницы. – Нас просто… Нам просто нужно попросить госпожу Ягу об услуге: пусть поможет или… или посоветует, как выручить одного человека. Он не поскупиться, он заплатит золотом! Он очень богатый купец! Почему же… жизни?

- Ах ты, божежки, святая простота! – пробасила хозяйка, сердито смахнув со стола перед испуганной девочкой невидимые крошки. – Не местные вы либо? Да неужто те, кто вас в Гиблый лес отправил, не упредил, что золотом она за помощь не берёт? Если вообще станет помогать. Это совсем необязательно…

- А… а чем берёт?

- Пепелюшка, не слушай ты их! – встряла Кира и потянулась через стол к подружкиной едва початой кружке. – Всё там нормально будет! – она сделала большой глоток. – Гой еси… Фу-фу, русским духом пахнет… Дело пытаешь али от дела… ик!.. лытаешь…

Язык у старухи заплетался.

- А мы, типа: ах ты, старая карга! Сначала, типа, накорми, напои, в бане напарь, а после и спр… спрашивай… Не, правда-правда! Всё ж записано, задокум…мтировано… Я ж всё это с детства знаю! Чего они плетут ересь какую-то?

Хозяин сердито плюнул себе под ноги, растёр плевок по земляному полу:

- Налакалась, старая кикимора…

Его супружница присела на лавку рядом с посетительницами:

- Ты это, - сказала она Кире, заметно волнуясь, и сжала в красных и широких, словно лопаты, ладонях перекинутое через плечо полотенце. – Можа, это… оставишь девочку? Сама сходишь? Твоё-то дело стариковское… А её жаль. Почто вам обеим пропадать? Кака в том нужда?

Дело стариковское?!! Кире стало обидно до пьяных слёз.

Девочку им, значит, жаль, а её? Она резко встала, чуть не опрокинув хозяйку вместе с потерявшей устойчивость лавкой.

- Стал быть, есть нужда! – завопила она, пошатываясь. – Это не ей, это мне туда нет надобности идти! Я в этой истории вообще не при чём! Не знаю, зачем тащусь за этой идиоткой…

Она выбралась из-за стола и долго кружилась вокруг себя, как собака за хвостом, пытаясь накинуть войлочную полсть, нестерпимо воняющую мокрой псиной.

- Я молода! – слезливо орала старушенция. – Молода, красива, умна и успешна! У меня всё есть: и крутая тачка, и квартира в элитном доме, и карьера, и нужные знакомства! Какого чёрта я делаю в этом вашем дерьме? – и она зарыдала, размазывая слёзы со слюнями по морщинистым щекам.

Пепелюшка, сама чуть не плача от жалости к раскисшей подруге, принялась помогать ей с полстью: натянула на неподдающееся плечо, завязала тесёмки, заботливо накинула на голову башлык.

- Кирочка, - заметила она робко, отряхивая с войлока невидимые соринки, - а, может, и правда, ты сама в лес сходишь? Переговоришь с госпожой Ягой – ты ведь такая умная! А я здесь тебя подожду, а?

Кира переступила с пятки на носок и обратно, качнулась пьяно:

- Так, стопэ! – выбросила перед собой руку. - У меня встречное предложение, дорогуша: может, это ты сама сходишь в лес? А я, немощная старуха, здесь тебя подожду, у тёплой печки?

- Почему? - опешила Пепелюшка от такого поворота.

- Ну-у-у… - протянула её коварная спутница, - хотя бы потому, что ТЕБЯ туда послали, а не меня.

- О! – подбородок у девчонки мелко задрожал, в круглых голубых глазах плеснулось обиженное недоумение. – Неужели ты меня бросишь?

Старуха удивлённо вытаращилась:

- Ты ведь первая собиралась меня бросить!

- Я? Когда? А, это… Нет, что ты, Кирочка! Ты неправильно поняла – я не бросить хотела, просто подождать здесь! Это другое!

Кира напрягла затуманенный хмелем мозг, но логику рассуждений всё же не уловила. Покачавшись ещё какое-то время на месте в раздумьях, она махнула рукой и, шатаясь, устремилась к дверям. Ухватившись за щеколду, как за стабилизирующий якорь в неустойчивой вселенной, гостья харчевни обернулась и помахала присутствующим рукой.

- Адью! – выдала она и послала воздушный поцелуй хозяину. – Не поминайте лихом, люди мои дорогие. Мерси за сочувствие и бодрящее напутствие перед дорогой! А ты, - она направила указательный палец в сторону Пепелюшки, а потом большим выразительно потыкала себе за спину, - на выход, халявщица. Так и быть, не брошу тебя пока, провожу до леса. А там уж сама. Да-да! А ты как думала? Пора, пора, деточка, становиться самостоятельной, не век же мне тебя нянчить!

Подвыпившая старушенция дёрнула дверь и вывалилась в промозглую сырость улицы.

- Что стоишь, качаясь, то-о-онкая рябина... – донеслись оттуда мало похожие на пение завывания.

Пепелюшка дрожащими руками накинула свой плащ и шмыгнула носом:

- Благодарю вас, великодушные хозяева, - пролепетала она и выложила на стол монетку, - за доброту и гостеприимный кров…

Обречённо ссутулившись, девчонка посеменила к выходу. Но на полпути остановилась и, глядя себе под ноги, спросила:

- Добрая хозяюшка, вы упомянули, что та, к кому мы сейчас идём, не берёт золотом за услуги. А… чем же?

- Кровью, дитятко, - спокойно ответствовали ей. – Поскольку вас двое – либо её, либо твоей. Ты уж в дороге, пока идти будете, подумай, лапонька, покумекай – как сделать так, чтобы в уплату пошла эта дрянная старуха, чтобы самой вернуться к родным живой и невредимой. Ты поняла меня? Подумай, милая, подумай…

Глава 49

Телега с мужиками из «Сивого мерина» догнала их под гулкой аркой городских ворот.

- Садись, что ли, горемыка, - пожалели они красну девку. – И бабку свою грузи. Куды ей, болезной, в дальний путь до Гиблого леса… Эк, развезло-то с кружки сладенького старую каргу!.. Со страху, мабуть, напилася? А, мамаша?

«Мамаша» не без усиленной помощи тройной поддержки молча взгромоздилась на дощатый возок и повалилась на солому.

- Благодарствую, добрые люди! – Пепелюшка свесила с телеги ноги и плотнее укуталась в полсть. – А далеко ли ещё до … этого?..

- До лесу-то? – мужик с пегой бородой почухал колено. – Десяток вёрст – не меньше. А после ещё вдоль кромки леса стока же, чтоб прям до дорожки той вас довезти, которой к Яге-то ходють…

- Так мы не первые? – оживилась его юная попутчица. – К ней всё же ходят? Аж целую дорожку протоптали!..

- Ага, - мужик с чёрной бородой сплюнул на землю и мрачно подхлестнул лошадь, - ходють. Тока не возвращаются. В одну сторону дорожка…

Из ясных глаз девицы вновь потекли два ручейка безмолвных слёз ведомого на заклание агнца.

… Кира проснулась оттого, что телега остановилась. Тряска, покачивание и дребезжание – всё стихло. И наступила абсолютная тишина.

«Как хорошо… - подумала она, не открывая глаз. – Я в нирване…»

- Вы, гостюшки, того… Поторапливайтесь, - раздался из нирваны недовольный голос. – Скоро уж темнеть начнёт по нынешней-то хмарности. Так нам эт не улыбается – у Чёртовой дороги рассиживаться!..

- Кирочка! – затормошила подругу Пепелюшка. – Кирочка, просыпайся же!

Кирочка вяло приподнялась на руках и попыталась провернуть во рту сухой и разбухший язык. Виски ломило. Она поморщилась и с трудом села.

Чернобородый бросил ей кубышку с водой.

- На-ко, поправься, мамаша. И давай ужо, уматывай. Некогда нам!..

Кира тяжело сползла с телеги. Постояла, согнувшись, уцепившись за край опущенного борта, подождала, пока перед глазами перестанут мерцать тёмные пятна и проступят, наконец, очертания сумрачного пейзажа.

Лес недаром Гиблым назывался: такой сухой и чёрный – будто не лето стояло на дворе; и такой плотный и дремучий, что, казалось, проникнуть в эту чащобу не то что человеку или зверю, но даже солнечному лучу не было никакой возможности. Если бы не тропка. Узкая, едва приметная, она змеёй вползала в гущу мшистых стволов и лысого кустарника. Ступить на себя и изведать тайну пути своего она не манила совершенно.

Так подумала Кира, нащупала в соломе кубышку и сделала несколько жадных глотков.

- Чего торопишься так, благодетель? – спросила она у чернобородого сипло. – Боишься, повяжем тебя и с собой поведём?

- Боюсь, - не стал отпираться тот. – Только не вас, куриц бессмысленных. Упырей боюсь, что рыщут вдоль Гиблого леса в поисках поживы.

Он нервно хлестнул лошадь и та, дёрнув телегу, зашагала от путниц прочь. А после торопливо порысила, понукаемая седоками.

Две одинокие женщины остались стоять у врат поджидающего их царства теней, не решаясь переступить границу: Пепелюшка из-за сковавшего её ужаса, Кира, плохо соображая из-за терзающей её похмельной головной боли. Она поморщилась, со стоном потёрла виски и равнодушно побрела навстречу чёрному зеву мёртвого леса. Через пару минут, заметив, что бредёт одна, вернулась, дёрнула спутницу за руку и поволокла за собой.

- Какого чёрта! – бурчала старуха, прижав ко лбу прохладную кубышку и стараясь не двигать полуприкрытыми от боли глазами. – Упыри какие-то… Баба Яга… Дорога в один конец… Похмелье… Старость… Как это всё случилось со мной? Откуда? Как я докатилась до жизни такой? А начиналось-то в этих проклятых сказках, кстати, всё не так уж и плохо… - она раздражённо дёрнула за руку Пепелюшку, до такой степени еле волочащуюся следом, что чуть ли не упирающуюся. – Я бы даже сказала – гламурненько начиналось: шёлковые платья, дворец, слуги и фрейлины, качели, увитые розами… И полная уверенность, что это просто дурацкий, но очень дорогостоящий розыгрыш! Вот времечко было золотое… Так, наверное, все старухи говорят. А, дурында? – волокумую на прицепе девчонку, путающуюся от страха в собственных ногах, снова дёрнули за руку. – Где, скажи, моя молодость и красота? Где мой красный «ягуар», способный унести от любой опасности? Если втопить под двухсотку, эх… Где влюблённый в меня безобразный принц Рике, готовый на любое рыцарство ради моих прекрасных глаз? Сходил бы сейчас вместо меня к Бабе Яге, я бы не возражала… Так нет же! Тащусь сама, как проклятая, и тебя, обормотку, тащу… зачем-то…

Кира споткнулась и остановилась, как вкопанная, будто на каменную стену налетела.

- О-о-о… - протянула она, мученически сморщившись, и ударила себя ладонью по горячему лбу. – Да не рехнулась ли я… к старости?.. Может, стала жертвой гипноза? С каких это пор стала ходить туда, куда послали?!

Она в растерянности запустила пальцы в волосы, вцепилась в них и замотала головой:

- Ещё Пепелюшку дурой обзывала, а сама-то!.. – она покосилась на свою спутницу. В сгущающихся сумерках мёртвого леса её лицо белело полной луной.

- О чём ты, Кирочка? – пролепетала та, едва разжимая сведённые судорогой страха губы.

- Зачем? – в тон ей, понизив голос до шёпота, просвистела старуха. – Зачем мы вообще сюда притащились? Ведь не под дулом пистолета нас сюда вели!

- А…

- Кто помешал бы нам свернуть на любую из встречных дорог? Кто помешал бы сесть в порту на любой попутный струг и рассекать сейчас на приволье речную волну, вместо того, чтобы, подобно зомбакам, тащиться навстречу своей погибели? Кто?!

Пепелюшка похлопала глазами. Ей эта мысль в голову тоже не приходила.

- Но… - она судорожно попыталась найти слова, чтобы выразить ими то неправильное, что смутно ощущалось ею в подобном варианте действий. – Это ведь было бы нечестно, Кирочка? Если бы мы пообещали, а сами… Кто бы помог тогда Порфирию Никанорычу?

- Кто? Дед Пихто! Да плевать я хотела на Никанорыча и всю его дурацкую сказку! Он, может, мужик и неплохой, но, как не крути, для нас – малознакомый. С какой стати нам ради него жизнью жертвовать?.. Бежим отсюда, быстро! - она рывком развернула в обратную сторону свой бестолковый прицеп.

Но не успела сделать к спасению и шага – прямо перед ней вспыхнули жёлтым огнём глаза огромного гибкого зверя. Встопорщив вдоль хребта шерсть, он переступил волчьими лапами и низко, булькающее зарычал, оскалив длинные клыки.

Подле него метнулась ещё одна серая тень с горящими глазами… И ещё одна… слева… И справа…

«Ну всё, - мелькнула у неудавшейся беглянки закономерная мысль, - кабздец моим мечтам и упованьям… и злоключеньям заодно…»

Несчастные путницы вцепились друг в друга судорожно сведёнными пальцами, попятились из сжимающегося полукольца… Да! Кира быстро оглянулась: именно полукольца – позади, на тропинке, ведущей в чащу, не сверкали ничьи голодные гляделки.

- Они нас съедят? – проблеяла Пепелюшка, громко клацая зубами.

- Возможно, - продолжая пятиться, согласилась Кира. – Но позже… Пока у них, как видно, немного другие задачи… Смотри! Теснят нас в чащу обратно… направляют, как овчарки овец. Из леса нам теперь уж не выйти…

Пепелюшка запнулась пяткой за корень и грохнулась на зад, утянув за собой подружку. Обе тут же вскочили на ноги.

- Тогда, - дрожащим, на грани истерики голосом предложила девчонка, - может, развернёмся туда лицом? Так ведь будет удобнее удти…

- Отчего же, - пробормотала Кира, - не развернуться… И в самом деле… Давай-ка, пожалуй, развернёмся…

Подруги, двигая одеревеневшими членами, повернулись спиной к опасности и на подгибающихся ногах посеменили по тому единственному направлению, которое им было позволено, пока… Пока загонная стая не замкнула кольцо и не принялась сжимать его, угрожающе взрыкивая.

- В чём дело? – взвизгнула Пепелюшка. – В чём дело?

- Видимо, в том, - Кира лихорадочно шарила глазами вокруг, пытаясь разглядеть что-то в вечернем сумраке дремучего леса, - в том, что мы на месте…

- Каком? Каком ещё месте?! – девчонку била нервная дрожь.

- В том! Куда мы так стремились! Да где же она?! – кроме спутанных сетей чёрных веток и непроницаемого частокола корявых стволов – ничего…

Старуха в отчаянии вскинула голову к гаснущему небу, светло-серым лоскутом маячещему далеко в вышине – наконец-то!..

- Да вот же! – она резко вскинула руку и трясущимся пальцем указала вверх. – Видишь?

Замшелая избушка, почти не различимая на фоне путаного древесного фона, висела прямо над их головами, опираясь на высокие, корявые сваи мёртвых стволов.

- Пришли, - выдохнула Кира.

- Мы… что? Мы будем туда подниматься?

- А у нас есть выход? – Кира покосилась на всё ближе подступающие косматые тени.

- Но как?.. Ай!! – взвизгнула Пепелюшка и отдёрнула руку, возле которой щёлкнули острые зубы.

На путниц пахнул зловонный звериный дух.

- Сделай что-нибудь! – заверещала напуганная до смерти девочка, делая потуги вскарабкаться своей няньке на голову. – Кира, сделай что-нибудь!

- Да что же! – заорала в свою очередь Кира, которую тоже трясло, словно в лихорадке. – Что же, что же?.. Как же там было-то, чёрт?.. Избушка-избушка, повернись к лесу передом… в смысле, задом… То есть – нет!..

Обе загнанные овцы всё плотнее вжимались к корявые стропила, словно надеясь в них раствориться. Завывая, как полоумная, девчонка бессознательно сучила по своей ногами, исцарапанными в кровь пальцами рук цеплялась за обломанные сучья…

И пока Кира безуспешно твердила известную с детства формулу для разворачивания избушки с целью попадания в кромешный мир охранительницы врат между миром живых и миром мёртвых, Пепелюшка без всяких заклинаний вполне успешно увеличивала расстояние между носками своих башмаков и зубами вконец обнаглевших зверюг. Кира оглянуться не успела, как та уже вскарабкалась выше головы своей нерасторопной дуэньи. Тогда и старуха, решив плюнуть на сказочные традиции и забыв о своём непослушном, заржавленном теле, поторопиласьпоследовать её примеру.

- Ты как? – пропыхтела она, первой забравшись на площадку перед избушкой и тяжело дыша. – Живая?

- Помоги… - пропищала подружка, уже улёгшаяся животом на дощатый настил, но всё ещё болтающая ногами в воздухе.

Кира, перехватив её за руки, кряхтя натужно, втащила на помост.

Одно из существ с горящими глазами, не выдержав, должно быть, напряжения момента и сообразив, что поставленная перед ними загадочным хозяином задача по загону добычи стоила несчастным зверюшкам ужина, оглушительно взвыло и взвилось в безнадёжном прыжке. Выгнувшись длинным телом, оно нелепо рухнуло на головы собратьев, тут же став центром мгновенно вспыхнувшей свары – зверюги грызлись, сплетясь в жуткий клубок, словно бродячие собаки.

- Вот и дверь…

Путницы нерешительно уставилась на заколоченный лаз.

- Да, - прошептала Пепелюшка, - слава святому Ежи Попелушко, там никого нет…

Кира поджала губы и нахмурилась. Благодарить святого ей показалось несколько преждевременным. Но её подопечная решила, что самое страшное для них уже позади:

- Да-да-да! – воскликнула она с энтузиазмом. – Пересидим тут эту ночь, в безопасности. А утром рассветёт, дикие зверики уйдут спать, мы спустимся и быстренько-быстренько побежим домой! Ах, Кирочка, я теперь вижу, - она попыталась придать дрожащему голоску оптимистичной бодрости, - что всё закончится хорошо, благодарение святым Станиславам!..

На этих словах заколоченный лаз вдруг дрогнул и, надсадно скрипя выдираемыми из брёвен гвоздями, распахнулся. Приткнувшиеся на помосте перед входом незваные гостьи едва успели отпрянуть от грохнувшей со всей дури в стену хлипкой дощатой двери.

- Ну вот, - сказала Кира почти спокойно, когда поднятые ударом пыль и труха улеглись. – У нас ещё есть возможность выбрать свою смерть. Может, спустимся вниз? Эти ребята с клыками как-то понятней и ближе…

Глава 50

-------------------------------------------

Во мраке чёрного проёма вспыхнула вдруг звёздочка масляного светильника. Медленно разгорелась, набирая силу… И осветила тесное пространство конуры трепещущим, призрачным светом…

Собственно, разглядывать там особо было нечего: в тесной избушке помещался лишь узкий топчан, застеленный волчьей шкурой. А на топчане лежал мертвец. Его голые ступни торчали прямо в направлении входа. За ними виднелись очертания сухопарого тела, прикрытого холстиной. Голова терялась где-то в тени задней стенки, за холмиком сложенных на груди рук.

- Что там, Кира? – голос предусмотрительно зажмурившейся и заткнувшей уши Пепелюшки прозвучал с надрывными, полуобморочными интонациями.

Кира медленно привстала на коленях и вытянула шею, пытаясь рассмотреть подробности экспозиции. Сердце тарахтело, как заполошное, заставляя кровь шуметь в ушах взволнованным прибоем.

«Вот двину кони сейчас от таких треволнений – сердечко, чай, не молодое! – и буду лежать здесь же, в конурке, в весёлой компании какой-то неизвестной покойницы… Ну да… баба, вроде… Значит, номер женский, для некурящих, это утешает…»

- Кирочка, ну что там? – снова подала голос её спутница, на этот раз всё же вычпокнув пальцы из ушей.

- Погребальная камера там, - предположила Кира. – С автоматическим включением света при открытии двери… как в холодильнике…

- И мертвец?

- Ну а как же… Конечно. Как бы иначе я определила, что это склеп? Да ты не бойся: мертвец – это не страшно. Они обычно тихие и безобидные. Бояться живых надо…

Набравшись храбрости, Пепелюшка разлепила веки и с опаской заглянула в проём из-за Кириного плеча.

- Ой, мамочки, - успела вымолвить она перед тем, как…

Ступня трупа чуть дрогнула. Раздался тихий, похожий на шелест стон, шевельнулись руки на груди и… покойница стала медленно садиться на топчане, выныривая седой, вклокоченной головой из мрака к мигающему свету светильника.

Кира почувствовала, как на голове у неё зашевелились волосы. Позади тихо сомлела Пепелюшка, завалившись на бок с глухим стуком.

«Повезло, - позавидовала ей менее везучая подруга. – Лучший выход в подобных обстоятельствах – отрубиться и ничего этого не видеть!»

Ах, как бы было славно! Как бы она тоже хотела зажмуриться, заорать, затопать ногами, лишиться чувств! Только бы не видеть. Не видеть! Не видеть!..

Но продолжала смотреть, словно примороженный кролик на удава.

Покойница, между тем, села, качнулась неуверенно, пошарила в пространстве вытянутыми руками… открыла глаза… И тоненько, глумливо захихикала.

Кира, до сих пор стоявшая, напряжённо вытянувшись, как струна, на коленях, протяжно застонала и обмякла, съехав костлявым задом набок.

- Чтоб тебя разорвало, старая ты перечница! – проговорила она, чуть не плача. – Что ж ты творишь, а?

- Ну, во-первых, насчёт старой перечницы, - обиделась восставшая покойница, - на себя посмотри. А во-вторых – чего так переживать из-за небольшого весёлого розыгрыша? Забавно придумано, согласись?

- Забавно… - Кира поморщилась от неожиданно вступившей под ребро тупой боли. – А веселей всего – вон – твоей крестнице разлюбезной. Интересно, совсем она крякнулась или так просто, полежать-отдохнуть?..

Покойница энергично прогрохотала четвереньками к лазу, заглянула Кире за спину.

- Бедная девочка! – пожалковала она. – Такая впечатлительная! Ну, это ничего, это пройдёт… - она беспечно махнула рукой. – Ты как насчёт поесть? У меня нынче шикарный поминальный обед! Заползай.

Всё ещё со смешанными чувствами страха и брезгливой опаски Кира приняла приглашение и протиснулась в избушку. Будь она погабаритней, вроде Никанорычевой кухарки, застряла бы в узком лазе – как пить дать. Да уж, жилище более чем малогабаритное: слева-направо два шага, от двери до дальней стенки – три. А коли встать в рост помыслишь – так только согнувшись. Хотя… если жилище это вовсе не для жилья, а для последнего успокоения, так на что оно – больше-то?..

Гостья тяжело плюхнулась у стены, привалившись к ней гудящей спиной, и огляделась.

Батюшки-светы! И как она не заметила раньше? Масляный светильник трепетал посреди разостланной на полу узорчатой кошмы, сплошь заставленной крынками, горшочками и мисками со снедью.

Желудок немедля заурчал и завозился во впалом животе, напоминая о том, что с утра в нём, кроме кружки медовухи и пары орешков ничего более положить не удосужились. Внемля обиженному организму и не дожидаясь особого приглашения, Кира отвертела ножку у печёной курицы и подцепила кусок пирога: ах, ням-ням… какое это удовольствие – набить полный рот вкуснейшей снедью после долгого голодного дня и дикого нервного напряжения!

Она с наслаждением перемалывала пищу полустёртыми старческими зубами, предоставив хозяйке погребальной избушки хлопотать за дверью, вокруг крестницы. Та похлопывала её по рукам и ласково ворковала над бессознательной девицей, пока не добилась открывшихся глазок, а в них – радостного узнавания.

- Милая крёстная… - прошептала Пепелюшка, силясь улыбнуться. – Как чудесно, что вы поспели так вовремя и спасли нас от такого… ужаса… - её слабый голосок дрогнул.

- Ну-ну, дитя моё! – мурлыкала любительница розыгрышей. – Всё хорошо, всё хорошо… Кушать хочешь, а? А настоечки боярышниковой, а? Немножечко, для румянца?

Фея-крёстная помогла гостье сесть, сочувственно выслушивая её жалобы на пережитое, а после, подпихивая под зад, затолкала в избушку.

- Садись, детка, подкрепись. Очень помогает при нервных потрясениях.

В погребельной избушке стало почти уютно: обилие сытной еды, горячий травяной отвар, огонёк лампадки, освещающий и согревающий тесное пространство… Даже зверюги внизу, наконец, заткнулись, а висящие над Вышеградом второй месяц тучи стали расходиться, открывая в прорехах крупные звёзды.

- А потом, - захлёбываясь повествовала о своих приключениях Пепелюшка, забывая кусать зажатый в руке пирожок, - мы увидели светящиеся глаза! Я думала, умру тут же, на месте – до того ж страшно было! – ещё до того, как они кинутся и разорвут нас на кусочки! Но Кира – она такая смелая и всё понимает сразу обо всём! – она сказала: «Не бойся, мой любезный друг Пепелюшка! Они не станут нас есть, потому что посланы, дабы отвести нас к госпоже Яге!» А… кстати, - девчонка открыла рот и уставилась на сотрапезниц. – Мы, выходит, так к ней и не дошли? Кирочка, это что ж – не та избушка? Или… - голос её задрожал, - или её нет пока дома и она… О, крёстная! Давайте поскорее уйдём отсюда! Ты ведь можешь сделать так, чтобы зверюшки… ну, те, что внизу ворчат… нас не тронули? Мы бы сейчас спустились и быстренько-быстренько побежали! А то вдруг госпожа Яга вернётся…

- Нам ведь того и надо, - промычала Кира, жуя. – Разве мы к ней не по делу шли?

- Ах да… - понурилась Пепелюшка.

Кира макнула блин в брусничное варенье и запихнула его в рот:

- Бригитта, - пробубнила он с набитым ртом, облизывая пальцы, - ты случайно не знаешь, куда подевалась твоя коллега? Может, ты её вниз скинула волчарам на съеденье? А?

Бригитта радостно подмигнула своим гостям:

- Скинула! Скажешь тоже! За кого ты меня принимаешь, детонька? Никого я, само собой, никуда не скидывала.

- Да? – Кира посмотрела на неё, прищурившись. – Так как же нам быть теперь с нашим дельцем? Кому его адресовать? Нас-то к Яге послали…

- Ну… Куды шли, ясочки, туды и прибились, - сообщила хитрая бабка.

- Уж не хочешь ли ты сказать, что ты и есть…

- Ладно-ладно! – замахала руками гостеприимная хозяйка и сунула в руки остолбеневшей Пепелюшке медовую баранку размером с колесо. – К чему воздух сотрясать впустую? Имена разные всуе поминать… Они ведь тоже не пустой звук: позовёшь раз пятнадцать чёрта, а после не выпроводишь…

Кира внимательно, изучающее посмотрела на бабушкину подружку, как-то по-новому, с некоторым даже благоговейным страхом:

- Как зовут тебя, Бригитта? – спросила осторожно.

- У меня много имён, - отмахнулась та и быстро перевела разговор на другое. – Я вот смотрю на тебя, Кирочка, дорогая… Что-то как-будто не то в тебе… Плохо выглядишь. Болеешь?

- Ну! – возмущённо фыркнула Кира. – Если это так называется…

Бригитта послюнила край широкого рукава своего савана и потёрла им в чём-то запачканную щёчку Пепелюшки.

- Рассказывай, - велела она.

Гостья пожала плечами:

- Чего рассказывать? Развели меня, как лохушку. Сторговалась с ведьмой одной – по три пятака за пуд серебра.

- Что за ведьма? – насмешливо изогнула бровь хозяйка избушки.

- Служанка, - нехотя выцедила Кира, - Синей Бороды…

Вспоминать обо всех обстоятельствах этого приключения и о том, как глупо она опозорилась, попавшись на обман, было неприятно. Но и не отмахнёшься ведь, не умолчишь! Потому как – вот она, Бригитта – та, с которой она так мечтала встретиться, чтобы просить, умолять, упасть, если потребуется, на колени и любой ценой выпросить себе свою молодость и красоту обратно! Сидит перед ней собственной персоной, интересуется обстоятельствами превращения… А она… На неё будто ступор напал!

Стоит перед глазами Лизаветина свадьба и знакомство с маленькой лохматой старушонкой в нелепом плюшевом платье… И встреча у источника в Козедольском замке… И в пряничном домике… Какой Кира была тогда? Молодой, красивой, заносчивой и язвительной, уверенной в своём превосходстве и в своём единственно верном взгляде на жизнь. А что теперь? Её выпороли, унизили, растоптали… Сидит она перед той же Бригиттой – старая, немощная, обобранная до нитки, умоляющая о снисхождении! Как унизительно… Как горько! Может, этого вредная колдунья и добивалась? Может, такой её и хотела видеть? К тому и вела по этим проклятым сказкам? Осталось только признать это, польстив ей сбывшимися ожиданиями…

«Не буду я ничего у неё просить!»

«Но как же?.. Останешься старухой?!»

«Нет, не останусь! В этих дурацких сказках полно всяких колдуний! На этой - свет клином не сошёлся!»

«Опомнись, Кира!»

«Не хочу! Только не она! От кого угодно приму помощь, только не от этой чёртовой старухи! Вон как смотрит на меня – прищуренным, всё понимающим взглядом и ухмыляется довольно!»

- Ах эта! – воскликнула между тем «чёртова старуха», хлопнув себя ладонями по коленям. – Ну как же! Знаю её. Так себе ведьма – сроду была зациклена на молодости, красоте, социальном положении и мужиках. Отсюда – весьма узкая специализация и заклинания нестойике, сходные с мороком.

- Чего? – не удержалась Кира.

Может, и просить ни о чём не придётся? Сама всё расскажет?

Бригитта ласково погладила Пепелюшку по голове, выудила из горы яств леденцового петушка на палочке, всучила его любимице, отобрав надкушенный медовый крендель.

- А? Тебе про морок непонятно? Он легко рассеивается, дорогуша, стоит только… Габруся, душа моя, ты совсем сонная, деточка! Приляг, приляг сюда, ага… сосни чуток…

- Ой нет, тётушка, я не хочу! Можно ещё про колдуний послушать?

- Ну, хорошо, хорошо, послушай. Что тебя рассказать?

Кира нервно заерзала на месте:

- Так как же морок рассеять?

- Как? Ты разве не догадалась? Я думала, ты уж давно, ещё в Вышеграде… всё поняла. И осталось у тебя дело за последним, так сказать, этапом – этапом воплощения. А он в исполнении куда как не сложен. Если хочешь, я… Кстати, а как ты себя чувствуешь?

- То есть?

- Видишь ли, дорогая, старость – это не только морщины и скрипучие суставы. Старость – это угасание души: ты боле не мечтаешь, не влюбляешься, не стремишься. Желания усыхают, чувства блекнут, равнодушие и душевная усталость посещают чаще, чем воодушевление и страстность… Что с твоими чувствами? Они живы? Полнокровны?

- Ну… Какое это имеет значение? – Кире этот интимный вопрос совсем не понравился.

- Как это какое? Прямое, естественно! Иначе бы не спрашивала. Хочу поставить диагноз: насколько просто или сложно будет реанимировать пациента. Или невозможно…

- Что?!

- Ой, дорогуша! Чего вскинулась так? Не пугайся ты раньше времени! Просто надо знать: если внутри, под этой заколдованной оболочкой прежняя Кира ещё жива – морок падёт легко. Хотя… многое зависит ещё от времени пребывания… Ты уже достаточно долго в образе старухи, процессы с каждым днём всё более необратимы…

- Крёстная, а крёстная, - подёргала Бригитту за рукав заскучавшая от непонятных разговоров Пепелюшка, - расскажи лучше сказочку какую-нибудь интересную! Что ты всё непонятное чего-то говоришь! – Кира мысленно взвыла, проклиная свою подружку на чём свет стоит. – Расскажи про то, как принцесса на балу потеряла туфельку, а принц велел всем эту туфельку примерять, пока не найдётся та самая, которой эта туфелька будет впору!

- Дитя моё, - разулыбалась колдунья и потрепала любимицу за круглую щёчку, - а ты потеряла туфельку?

Та смущённо потупилась, вспыхнув.

Будто не туфельку утратила, а, по крайней мере, невинность, - мысленно, с раздражением съязвила Кира, нервно заламывая пальцы под фартуком. Неужели не удастся вернуть болтливую фею к интересующей её теме!..

- Потеряла, - пролепетала Пепелюшка. – В тот раз… когда ты милостиво позволила мне побывать на балу… Ах, какое тогда на мне было платье!

- Что же ты молчишь! – воскликнула её добрейшая крёстная. – Раз история завертелась, будем её продолжать! На кой чёрт тебе сидеть со старыми бабками посреди леса и слушать их сказки, когда ты сама можешь в них поучаствовать? Ну-ка! – она схватила крестницу за руку и выволокла из избушки на помост. – Распрямись-ка! Покажись-ка! Куколка ты моя! – от избытка чувств старуха чмокнула крестницу в щёчку. – Сегодня в Колбаскове бал в честь именин принца. И ты там должна быть непременно! И платье я тебе сваяю ещё более шикарное, чем в первый раз!

Она обхлопала свой саван в поисках волшебной палочки, но так и не нащупав, махнула рукой. Поозиравшись вокруг, сломила первую попавшуюся веточку над головой, поскребла ею в затылке, а после торжественно коснулась Пепелюшкиной макушки. Статическое электричество (а, может, волшебство) прощёлкнуло блестящими искрами и облило фигурку девушки в замызганной полсти и с растрёпанной косицей призрачным светом сверкающего превращения.

Светлые кудряшки взмыли вверх, скручиваясь в сложную причёску; тонкий вышитый венчик обернулся жемчужной диадемой; войлочный плащ – пышным платьем из розового атласа.

Девчонка, с восторгом ощупав себя руками, налюбовавшись на шикарные юбки, подхватила их и запрыгала от радости по хлипким доскам:

- Ах, как здорово, крёстная! Как я люблю эти чудеса – они такие щекотные! – она на мгновение сжала старуху в объятиях и закружилась, так увлёкшись, что едва не свалилась с тесного помоста вниз.

- Осторожно! – ухватила её за подол платья колдунья. – Не так резво, дитя моё!

Она постучала веточкой по краю дощатой площадки и тихонько посвистела, будто собаку подзывала. Потом ещё раз… И ещё…

Над верхушками голых деревьев разлилось сияние. И оттуда вдруг – стремительно и оглушающее – обрушилась на головы гостий лесной избушки золочёная карета. Впряжённые в неё крылатые кони лихо затормозили у помоста, размахивая крыльями, перебирая тонкими ногами по воздуху и кося на Пепелюшку диким глазом…

- Ой, спасибо-спасибо-спасибо-спасибочки!!! – прыгала одариваемая, чувствуя себя в любви и заботе, как рыба в воде. – Ну, я поехала? – она нетерпеливо распахнула дверцу кареты и посунулась было внутрь, но тут же вынырнула обратно. – Крёстная, мне столько подарков… - она поставила золотистые бровки домиком. - Как в именины, честное слово! А Кирочке? Она ведь тоже молодец, правда? Подари ей чего-нибудь, пожалуйста! Ну… хоть тоже платье… Не такое, конечно, красивое, как у меня – оно ей такое и ни к чему, у неё ведь нет своего принца! Ну… хоть новую кацавеечку…

- Мда, - Бригитта покосилась на угрюмо сидящую за поминальной трапезой Киру. – Отчего ж и не одарить, коли ясочка моя просит… Говори, скорее, дорогуша, чего хочешь? Кацавеечку? – подмигнула хитрая колдунья.

Не ожидавшая свалившегося на неё благодеяния, Кира растерянно подскочила, стукнулась о низкую притолоку головой, зашипела…

- Ну? – торопила колдунья.

Сейчас, сейчас, подожди… дай решиться… Как бы это?.. Посмотреть на неё собачьим взглядом снизу вверх и проскрипеть жалостливо: будьте добреньки, госпожа ведьма, утрите мне сопли, пожуйте мне кашку, расколдуйте дурочку безмозглую обратно… Поставили вы меня, нерадивую, в угол на горох, отдавила, обмозолила я на нём все коленки – потому прошу ныне смиренно признать моё раскаяние и отпустить с миром…

- Расколдуйте… - чуть слышно промямлила Кира.

- Ась? – не расслышала колдунья, показушно оттопыривая ухо ладонью. – Чегось?

- Расколдуйте, - просипела просительница уже увереннее.

- Кого? – ухмыльнулась фея-крёстная.

Заколдованная принцесса зажмурилась, сжала кулаки, сцепила зубы и ляпнула, как в ледяную воду прыгнула:

- Медведя.

Глава 51

В Колбасково они прибыли ближе к полуночи. Когда королевский бал, посвящённый именинам наследника только начинался.

Пока крылатые кони закладывали парковочный вираж над крышами и шпилями дворца, Пепелюшка, высунувшись в окно, почти визжала от восторга: первый в её жизни полёт! тысячи огней сверкающего внизу праздника, на который она явится нынче королевой! роскошное платье и скорая встреча с принцем её мечты – всё это кружило голову, пьянило, будоражило – да что там! – срывало крышу!

Говорить с ней в последние пару часов не имело смысла – эйфория настолько переполняла девчонку, что она была способна только на дикие, восторженные возгласы, метания по карете от одного окна к другому и нечленораздельные, захлёбывающиеся комментарии к увиденному и предстоящему.

Последние вменяемые слова были произнесены счастливой девицей перед полётом:

- Ах, Кирочка! – воскликнула она, жадно поедая глазами внутреннее убранство экипажа, оглаживая бархат сидений и шёлк занавесок. – Как славно, что ты вспомнила про этого заколдованного Медведя и попросила за него! У меня совершенно вылетело из головы!.. Ты знаешь…

Но тут карета, дёрнувшись и слегка накренившись набок, взмыла вверх, и влекомая ею на бал девица уже ничего кроме восторженных визгов, писков, полуистерического смеха и междометий воспроизвести была более не в состоянии.

Поэтому Кира, забившись в угол бархатного дивана и подобрав под себя ноги, отрешилась от действительности, уставившись неподвижным взором в одну точку.

Что она наделала…

Что она наделала!!

Ведь был шанс! Была Бригитта – возникшая ниоткуда, как подарок судьбы! Которая даже поинтересовалась приключившимся с ней несчастьем и даже позволила попросить о помощи! Вот оно избавление – хватай и ешь его вприкуску! И что же? Как же она поступила? Может, вцепилась в него обеими руками? Неееет… Она походя пнула его в пыльный угол, будто ей этих шансов ещё дюжина обеспечена!..

Кони несли карету высоко над чёрным лесом, под чёрными ночными облаками, и избушка с оставшейся на помосте колдуньей давно скрылась из глаз.

Доведётся ли встретиться ещё раз? А если доведётся, то когда? И будет ли вредная ведьма в эту встречу расположена помогать? Ах, Кира, сколько вопросов и ни одного ответа…

- Прилители! Прилетели! – взвизгивала пунцовая от счастья и смущения Пепелюшка, метаясь по диванчику, заламывая руки, роняя то платок, то веер, и поминутно, в своих перемещениях от одного окна к другому, заваливаясь на Киру при особо лихих кульбитах снижающегося экипажа. – О-о-о! Сколько огней! Сколько гостей! Кирочка, да взгляни же!

Карета вздрогнула, коснувшись колёсами земли, пассажирок подбросило, словно тараканов в коробочке, а после уж привычно затрясло на булыжниках подъездной аллеи. Прибыли, кажись…

- Ох, пресвятой Ежи, - бормотала юная дебютантка, сжимая сплетённые в замок пальцы до хруста в суставах, - я щас умру… Так волнуюсь, так волнуюсь…

Спустя несколько мгновений после остановки кареты дверца распахнулась. Рослый и важный лакей – грудь колесом, прогнувшись в претенциозном поклоне, подал даме ливрейный локоть. Пепелюшка приняла предложенную помощь, едва дыша поставила ножку на ступеньку откидной лесенки и шагнула в гудящую, ошарашенную её феерическим прибытием великосветскую толпу.

На уходящей ввысь парадной лестнице королевское семейство встречало гостей. Принц, не менее прочих потрясённый явлением летучих коней, впряжённых в золотую карету, всё же нашёл в себе достаточно сдержанности, чтобы медленно, с достоинством спуститься на несколько ступеней, вглядываясь в личико пассажирки невероятного экипажа. Оно, видимо, показалось ему смутно знакомым…Ах да!

Сбежав к ней навстречу, он прижал руку к груди:

- Это вы? – воскликнул патетически. – Неужели я снова вижу вас, о прекраснейшая из фей? – и принц призывно протянул к Пепелюшке руки.

Зардевшись и потупив счастливые очи, гостья вложила свои пальчики в его ладони.

- Вы так поспешно сбежали тогда, милая панночка, не дав возможности мне… не одарив всемилостивейшим благодеянием испросить позволения называть вас своей дамой сердца!

Кира хмыкнула, заметив, как скисли лица юных дев после столь пламенного приветствия конкурентки.

- О, молю вас! Обещайте, что не покините нас сегодня столь же жестоко! Вы останетесь? Позволите любоваться вами и поклоняться вам и только вам в эту чудную ночь?

- Милый принц! – Пепелюшка подняла на предмет своих грёз сверкающие глаза. – Для меня честь разделить любезно предложенное вами общество…

Принц, тряхнув каштановой чёлкой, с восторгом приложился к розовой ручке незнакомки и повёл её вверх по лестнице, к неземному блаженству её сбывшейся мечты.

- А вы?

Кира вздрогнула, засмотревшись.

- Вы разве не последуете за своей… - лакей с самодовольной брезгливостью скользнул взглядом по старухе, - за своей госпожой?

- Не последую, - буркнула Кира. – Меня тошнит от сладкого, - она скривилась в спины удаляющейся парочки. – И пучит от кислого, - оглядела она лица дамской половины гостей.

- Тогда, может, - ядовито заметил лакей, - вам хорошо зайдёт постное? – он махнул кому-то рукой. – Эй, Марек! Проводи пани на кухню!

Возникший из подсвеченной фонарями ночи коротышка с круглым пузцом, лысиной и шикарными усами забил копытом в скаковой готовности. Сделал приглашающий жест ручкой и ловко залавировал между гостями.

Кира поплелась следом. Она вдруг почувствовала себя такой замученной, такой… старой. Хотелось одного: залезть в постель, завернувшись в одеяло с головой, и чтоб никто не мешал – гости не галдели, музыка не тренькала, собаки не лаяли, листья на деревьях не шуршали.

- О нет-нет, пани! – подправил траекторию движения усталой Киры любезный лакей. – Нам не туда! Нам направо…

- Пардон, - покорно скоординировалась сонная старуха. – А там что?

- Это аллея к королевским садам, уважаемая.

- Тем самым? – глаза Киры приоткрылись.

Колбасковские королевские сады?.. Что-то где-то недавно… Точно! Это, кажись, Бригитта про них чего-то там говорила при прощании! Но вот что именно? Потрясённая и обескураженная собственной неуместной филантропией при загадывании желания, Кира, пребывая в лёгком шоке, почти не слушала её… А с чего тема-то про сады вдруг возникла? Кажись, Пепелюшка, облагодетельствовав Киру, случайно, уже забираясь в карету, вспомнила про Никанорыча…

- Ой, тётушка! А чего ж с ним-то?

Тётушка легко подпихнула крестницу под зад, подсаживая в экипаж:

- Вы поезжайте, дорогие мои, поезжайте! На месте разберётесь! Там и Порфирия Никанорыча найдёте, в королевских садах. Тех самых, кстати…

Она ещё что-то трындела, выпроваживая гостюшек, но – хоть убей – Кира не помнила что именно.

… - Тем самым? – повторила она тупо, плохо себе представляя в чём особенность этих садов заключается, и с надеждой посмотрела на сопровождающего.

Тот её надежд не обманул:

- О да! – воскликнул он с такой гордостью, будто сам ими владел, а не прислуживал владельцам. – Вы, должно быть, и в своих дальних волшебных краях, где водятся крылатые кони, слышали о наших садах? О тех диковинках, которых в них неисчислимо? А особливо об одной из них… - он многозначительно воззрился на Киру.

- Ну ещё бы! – согласилась она немедленно. – Кто ж о ней не слышал?

- Да уж! – лакей заложил руки за спину, задрал нос и распушил усы. – Такого боле нигде не встретишь! Коли пожелаете, можете взглянуть с утреца – днём сады открыты для посетителей. Но главное сокровище, конечно же, близко рассмотреть не удастся, слишком много желающих потому что наложить на него свою бесчестную, вороватую лапу!

- Боже мой! – Кира изобразила живую заинтересованность.

- Точно так, уважаемая пани! Пришлось выстроить вокруг него клетку и посадить подле, на цепь, чудище – беречь сокровище и воров имать!

- Неужто кто-то рискует при такой-то охране? – притворно удивилась слушательница.

- Невероятно, дрожайшая пани, но таки да! Погреб подле чудища редко когда пустует, ибо воры – народ рисковый. И нынче там сидит иностранец какой-то. С виду, вроде, человек приличный, степенный, а всё туда же!..

- Крупный такой, с бородой?

- Очень может быть, - почему-то оскорбился лакей. – Я не разглядывал. Не по моей части.

- Знаешь, дорогуша, - проскрипела Кира деланно старушечьим голосом, ссутулившись более обычного, - не пойду я на кухню, нету у меня аппетиту чегой-то… И спать неохота – какой у стариков сон? Пойду-ка лучше прогуляюсь по садочку, чудищу вашего погляжу. А то с утра важные гости как повалят скопом на экскурсии, затопчут старую бабку-то… хе-хе…

- Как угодно, - лакей попытался важно выпятить грудь, но естественная возвышенность пуза скомпенсировала эффект. – Но имейте в виду - у чудища длинная цепь!..

- Ага! – затрясла головой старушенция. – Благодарствую за предупреждение, дорогуша, учту! – и пошаркала по каштановой аллее, уводящий прочь от буйной иллюминации и шума праздничного дворца.

Глава 52

Найти главное сокровище Колбасковских садов было не так трудно, как предполагала Кира, накрученная россказнями о его неимоверной ценности: надо было просто двигаться по указателям, подсвеченным ради праздничка масляными фонарями и ни о чём не париться. До тех пор, пока не увидишь на пригорке, поросшем рафинированной стриженной муравой, узорчатую клетку в виде беседки.

Охотница за достопримечательностями остановилась у подножия холма, задрав голову. Ясные летние звёзды подмигивали ей с чёрного бархата неба. Осень до этих краёв ещё не добралась – тепло и томно, зелено и ароматно…

Кира вдохнула душистый воздух, на секунду прикрыв глаза… В груди сладко защемило предвкушением несбыточного, но возможного – как в юности.

«Наверное, я не совсем ещё настоящая старуха, - решила она с облегчением, нянча возникшее чувство, словно любимое чадо. – Правда, Бригитта говорила, чем дольше я буду под чарами, тем меньше у меня шансов от них… Стоп! – она потрясла головой, отгоняя страшные мысли. – Сейчас не об этом!»

А о чём? Ах да! Порфирий Никанорыч… Где-то здесь должен томиться в темнице незадачливый промысловик-сувенирник. Жалко дядьку, хоть и дурак. Надо бы помочь. Если, конечно, получится… В смысле, если это её не затруднит: там, на минуточку, чудище трёхголовое в сторожах! Как начнёт возражать категорически! Как начнёт на героическую бабку зубы скалить!.. Упаси боже… На рожон Кира не полезет – ещё чего не хватало!

Поддакнув своим размышлениям, спешащая на помощь спасательница фыркнула по своему обыкновению, огляделась и двинулась кругом холма, по дорожке, посыпанной красным песочком…

- Милостивая государыня! – вдруг окликнул знакомый голос, в котором явственно проскальзывали плачущие интонации. Кира подпрыгнула от неожиданности. – Будьте снисходительны к несчастному узнику! Снизойдите, матушка, к его нижайшей просьбе!..

«Милостивая государыня» завертела головой в поисках источника жалобных призывов. Да где же он? Тьма кромешная…

В это мгновение из-за холма вынырнула луна, решив, видимо, помочь по мере сил в добром деле добрым людям. В призрачном свете небесного фонаря Кира разглядела, наконец, чернеющую дыру поруба: вырыт он был прямо в склоне и прикрыт тяжёлой решёткой. На тостых прутьях белели, освещённые луной, пальцы узника.

- Милостивая государыня… - раздался оттуда жалобный глас.

К решётке вели удобные земляные ступени, по которым Кира не замедлила торопливо вскарабкаться.

- Что, Порфирий Никанорыч, - вопросила она в темноту погреба, - сидим?

К сцепленным на прутьях пальцам вынырнуло из мрака белое лицо с нечёсаной бородой, вытаращило на пришелицу изумлённый взор:

- Бог ты мой, - поражённо прошептало оно, - пресвятой Никодим-великомученик… Неужто, ты, матушка?

Кира продемонстрировала профиль, подставив луне лицо.

- И в самом деле… Как же это ты, странница боголюбная, спободилась в такую-то даль забраться?

- Да вот, - Кира оправила платок на голове, - с богомолья шла, дай, думаю, зайду, проведаю сидельца нашего. Всё ж таки не чужой человек… Хоть и заклеймил себя, прямо сказать, славой мелкого садового воришки – вот сраму-то!

Купец застонал скорбно, прижавшись лбом к решётке:

- Мучительны укоры твои, матушка!.. Дочерям-то уж не сказывай…

- Не скажу, не трепыхайся, - успокоила его божья странница, - бо не увижу я девок твоих боле.

- Что так?

- Дале пойду, в страны полуденные.

- А… Габруся? Она с тобой?

Кира усмехнулась:

- Ну, можно и так сказать. Пришла со мной, а уж уходить я, по всей видимости, без неё буду… Впрочем, довольно языком ляскать. Скажи лучше, могу я тебе как-то помочь?

Никанорыч помотал кудлатой головой и понурился:

- Чем-от поможешь? Выкупа король Колбасковский не берёт – больно спесив и важен, не снизойдёт. А бежать отсель – дело немыслимое. Так, видать, и сгнию в этом порубе, аки тать последний.

- Отчего ж немыслимое? Пробовал что ль?

- Что ты! Что ты! – испугался купец. – Не пробовал и не пытался – оттого жив! Али не слыхала о…

- Кстати, да! – оживилась Кира. – Где же знаменитое чудище трёхголовое? Я тут уже сколько времени топчусь, а оно и не чухается…

Из-за решётки обречённо махнули рукой:

- Да на тебя не нападёт, не опасайся. Разумно оно: имает лишь тех, кто на аленький цветочек – сокровище Колбасковских садов покушается. И коли покуситель пойманный бежать надумает. Вот тогда ему несдобровать…

Кира поёжилась. Всё ж таки неприятно сознавать, что из темноты на тебя сейчас пялятся кровожадные глазки невидимого монстра. Пусть даже и не расценивающего субтильную старушонку в качестве объекта нападения. Пока не расценивающего…

- Где ж оно, - старушонка с опаской оглянулась через плечо, - дислоцируется?

Купец, просунув руку сквозь прутья решётки, потыкал пальцем куда-то по направлению круговой дорожки, посыпанной красным песочком.

- А ты либо не заметила, когда сюды шла? Должно, луна тогда ещё не поднялась над холмом, в потёмка-то и не разглядела… Обратно пойдёшь, так уж смотри внимательней: столб врыт у подножия, до коего оно и прявязано на цепь. А цепь та длиннющая, что путь речной, да тяжкая, что судьбина моя…

Вот блин. Оно, оказывается, на свободном выгуле. Ну, почти свободном. Почему это Кире казалось, что чудище из клетки должно сторожить? С чего бы? Как из клетки прикажете воров ловить?

Да уж… Остаётся надеяться, что и вправду нападать на безобидную бабульку оно не станет…

- Ладно, - промолвила она несколько нервно. – Раз помочь нечем, пойду я. Одного не пойму: зачем окликал неизвестную прохожую, о чём просить хотел, если просить не о чем?

- Дык, - снова округлил глаза страдалец, - стражника бы мне позвать – другий день не приходит, баланду не приносит. Запил, должно, в честь праздничка… А я, болезный, хоть пропадай! Я уж и звал, и по прутьям грохотал, и, вон, миски все выставил за порог с намёком – всё без толку! Оголодал я, матушка, терпенья нет…

Кира машинально опустила глаза, глянув на указанные миски. Покивала сочувственно головой, обдумывая, как добраться до дворцовой кухни и вернуться к несчастному с харчами. Потом… снова глянула на миски… На решётку… На миски…

- Как? – воскликнула она, хлопая глазами. – Выставил за порог? В смысле?

Между прутьями решётки эти миски вряд ли пролезли бы.

- Так обыкновенное дело, - удивился в ответ узник. – Как… Приоткрыл дверку да выставил.

Собеседники уставились друг на друга в полном недоумении. Поморгав какое-то время глазами и по-рыбьи, беззвучно поразевав рот, Кира вышла из столбняка, взялась за решётку и потянула к себе. Дверь легко, хотя и со страшным скрипом, подалась…

Ещё раз подивившись на местные тюремные порядки, спасательница решительно откинула решётку. Та мягко хряпнулась о зелёную мураву склона.

- Ну, Порфирий Никанорыч, - покачала головой богомольная странница, - всяко видала, но такого… Чтоб узник по-чесноку томился в незапертом узилище!.. Чего ради?!

- Не-не-не! – решительно замотал головой узник, поспешно прикрывая дверь обратно. – И не уговаривай! Уж лучше в порубе чахнуть, нежели на зубах у чудища хрустеть!

- Да нет там никакого чудища! – воскликнула Кира и, ухватившись за решётку обеими руками, дёрнула на себя. – Эй, чудище-е-е-е!! Ау!

Купец не сдавался – держал дверь со своей стороны крепко. Куда ей его перетягать! Она всё ж таки старая женщина, а он крепкий, хоть и слегка удручённый тюремной диетой, мужик. Да уж… Под мышку его не засунуть и насильно на волю не унести. Насильно оно вообще никого спасти невозможно – хоть лоб себе расшиби в усердии: если человек решил страдать, то все мотивирующие силы вселенной бессильны…

- Ну и чёрт с тобой! – психанула Кира и пнула по клетке ногой. – Сиди, болван! Не хочешь на свободу – не надо, дело хозяйское! – и сердито зашагала вниз по ступенькам.

- Матушка! – застонал купец ей вослед. – Благодетельница! Ты уж не забудь словечко за меня на кухне замолвить!..

Благодетельница ответом его не удостоила. Кипя раздражением на трусость такого важного в Вышеграде мужа, неудавшаяся освободительница томящихся в неволе размашисто замаршировала по круговой дорожке. Вон, за изгибом холма уже и аллейка с фонарями показалась, по которой она сюда пришла… А окрестностей – да! – она, действительно, по пути к порубу не рассмотрела без лунного света: и этих выстриженных из кустов зверообразных фигур, и серебрящихся струй фонтана, и чугунных, узорчатых скамеек, и этого огромного, прямо-таки монументального, столба, опутанного тяжелым железом цепи…

Кира будто споткнулась на ровном месте. Остановилась, боязливо попятившись… Кто его знает, это чудище… Может, с тех пор, как оно её в ту сторону пропустило, настроение у него изменилось? А, может, оно спало тогда? А, может, сейчас проголодалось?.. Пойти, что ль, холм кругом обойти, да с другой стороны к аллейке подобраться?

Любительница парковых достопримечательностей вгляделась подозрительно в залитые белым светом силуэты…

Чёртов садовник! Понастриг из кустов всяких диковинных фигур – каждая ночью может чудищем помститься… Какая же из них? Та, должно быть, что первая шевельнётся… зарычит и… прыгнет? Ой, мамочки…

Тихий звук звякнувшего железа заставил её вздрогнуть и снова попятиться, пока… не коснулся её под коленками холод металла.

Кира обмерла, плюхнулась на подвернувшуюся ей под ноги садовую скамейку и заголосила:

- Я не за цветком! Не за цветком я! Сто лет он мне не сдался! Я тут просто гуляю, смотрю! Слышишь меня?

Вцепившись в чугунный подлокотник скамейки пальцами, она со страхом озиралась вокруг – ни один из стриженых кустов и не думал шевелиться. Зато шевельнулась тень у столба.

- Уваж…аемый, - дрогнувшим голосом проговорила туристка, таращась в темноту с таким усердием, чуть глаза не лопались. – Не знаю, как к вам обращаться… Вы уж пропустите меня, пожалуйства, обратно! Я, правда, ни на что не покушаюсь и… Вот! – она воздела над головой руки. – У меня ничего нет! Я могу пройти? Ай! – взвизгнула она и поджала ноги на скамейку так стремительно, будто ей двадцать пять лет, и колени её вполне могут позволить себе столь стремительные манёвры.

Тень у столба снова колыхнулась и потянулась вверх…

Как-будто… Как-будто человеческий силуэт? Сидел, скрючившись у столба, опираясь на него спиной, а теперь… Теперь поднимается на ноги…

- Кира? – проговорило чудище устало и немного удивлённо. – Перестань ужо верещать. И так голова трещит от превращений…

Сердце замерло. Рухнуло куда-то в живот, а потом забилось заполошно в горле.

Кира сползла со скамьи и медленно пошла к столбу, боясь поверить.

Он стоял, слегка покачиваясь, держась одной рукой за столб. Другой он придерживал слишком тяжёлую и толстую для человека цепь, оттягивающую шею вниз за огромный, словно хомут, железный ошейник.

- Медведь… - произнесла она срывающимся голосом прежде, чем рассмотрела знакомые черты лица, искажённые чёрно-белыми бликами лунного освещения. – Ты… Как это? Чего здесь? Ты, что ли, будешь чудище трёхголовое?

- Отчего ж трёхголовое? – он поморщился и подтянул цепь повыше. Она звякнула холодно и зловеще. – А то, что чудище… Ты ведь ведаешь о моей беде. Почто спрашиваешь?

- Ну, - недоумённо развела руками Кира, - может, я чего пропустила за время отсутствия, но… Разве медведь и чудище – это одно и то же?

Собеседник неловко повёл плечом:

- У страха глаза велики. А у сказочников языки длинны.

- Это да… - машинально согласилась Кира, глядя на него, как заворожённая.

- Но не это чудно, - продолжил расколдованный стражник. – Чудно, что отчего-то вдруг, ни с того ни с сего снизошло на меня ныне прежнее обличье, – он с трудом повернул голову в оковах, пытаясь разглядеть кого-то в тени холма. – Ты с ней разве? Тогда где же она? Я и звериным взором её не углядел, а человечьим уж и подавно… Как же перекинулся? Как это вышло? – в голосе его ещё слабом и слегка хриплом после мучений трансформации явственно зазвучало настороженное беспокойство.

- А? С ней? Нет, что ты! Её здесь нет. То есть именно здесь, в парке нет, она во дворце сейчас отплясывает. Со своим разлюбезным принцем, - добавила Кира с мстительным удовольствием.

- Выходит, - сделал вывод оборотень, - мне уже нет нужды видеть её воочию. – Достаточно присутствовать неподалёку… - она тяжело сполз по столбу на землю и сел, устало обхватив голову руками. – Стал быть, и обратно я могу перекинуться внезапно, никак не опасёшься…

Кира прикусила губу и подняла глаза к луне. Небесное светило по-прежнему горело ярче всех колбасковских фонарей, но чёрные подвижные облачка, кляксами переползающие по небу, угрожали отключить её в любой момент.

- Нет, - сказала она и ухватилась за его ошейник обеими руками, - не перекинешься. Заклятие с тебя снято окончательно. И вовсе не потому, что она здесь…

Кира спокойно стащила огромный, медвежий ошейник через голову человека, бросила его в траву и решительно отряхнула руки.

- Никто тебя здесь в человечьем обличье не видел?

- Не было сего…

- Ну и отлично! Вставай! – она потянула стража за руку, вынуждая подняться на ноги. – Здесь на празднике столько народу сейчас – челядь уж точно никто не считает и не переписывает. Пошли, провожу тебя на кухню. Подкрепишься и вперёд! – вали в свой распрекрасный Мокроград!.. Как ты вообще на цепи оказался? Вот же, блин, угораздило!

Медведь потёр освобождённую шею:

- Обыкновенно, - не очень охотно сообщил он. – Попался в медвежью яму. Ну а дале, сама ведаешь, как бывает…

- Вообще-то, - фыркнула Кира, - не ведаю. Но, в целом, догадываюсь.

Выбравшись на краснопесочковую дорожку, она сложила ладони рупором и прокричала в сторону узилища:

- Порфирий Никанорыч, друг любезный! Может, передумаешь насчёт побега? Чудище я обезвредила путём усекновения всех его огнедышащих глав!

Темнота помолчала в недоумении, потом всё же отреагировала:

- Потешаешься надо мной, коварная злободейка? – буркнул купец сердито. – Нешто заслужил я сие за свои благодеяния? Приютил, накормил, напоил, пожалел бесприютность твою старушечью – и вот те на! Кушай таперича, Порфирий Никанорыч, свою благодарность с хреном, не обляпайся!..

- Да не пойдёт он, - Медведь потянулся, заново обвыкая к человеческому телу. – Я уж сколько ему пенял на сиденье его пустое. А он токмо крестится да глаза закатывает. Я и отстал…

Кира плюнула в сердцах и махнула сердито рукой:

- Вот дубина стоеросовая! Ну и бес с тобой!

Она развернулась и быстро зашагала в сторону кленовой аллеи, прислушиваясь к шороху нагов у себя за спиной.

Медведь нагнал её и пошёл рядом:

- Ты, навроде, оговорилась, будто бремя колдовское снято с меня насовсем… Или ослышался я?

Кира глянула на него исподлобья:

- Не ослышался, не боись.

Он резко остановился, перехватил её за локти, развернул к себе и уставился выжидательно, напряжённо, боясь поверить… Молча.

- Ну… - Кира смутилась. – Встретили мы Бригитту. Попросили за тебя. Она не отказала, как видишь. С чем и поздравляю…

Страж шумно перевёл дух, разжал пальцы на предплечьях старухи:

- Неужто… - пробормотал он глухо. – Слава богу… Как мне отблагодарить её?

- Кого? – Кира потёрла онемевшие от его стальной хватки руки. – Бригитту?

- Да нет же! Чем простой стражник может порадеть всемогущей колдунье? Я не о ней, о Габрусе! Ведь это её ангельское заступничество снова вернуло меня к жизни?

- Э… - растерялась Кира.

- Я знал! Я верил, что её нежная, чистая, добрейшая душа не сможет остаться глухой к чужим страданиям!

- С чего ты, интересно, взял, что заступничество было именно её?

Мечтательное, размягчённое выражение нехотя сползло с его лица:

- Прости, Кира, - он взял её руки в свои и быстро пожал, - вы ведь вместе были. Само собой, я вам обеим благодарен… Так как её увидеть?

Глава 53

- Надену это, - сказала Кира и огладила по бёдрам чёрный бархат платья с серебряным шитьём.

Горничная, которой эти слова адресовались, не смогла скрыть разочарования. Вернее, скрывать его она и не собиралась:

- Это? – служанка возмущённо швырнула на кровать ворох цветной кисеи, шёлка и скарлата. – Ваша воля, конечно, пани, но я б такое сроду не выбрала! Вы, чай, не на похороны собрались – на что чёрное? Да и вообще – виду оно мало из себя имеет, неприметное: серебра совсем чуть - и не разглядишь в толпе! Примерьте, можа, это, из зелёной тафты? Или вот – о! – гляньте-ка! Пурпур сплошняком вышитый, как архиерейская парча! Красотень…

- Отстань! – Кира отпихнула перетрясаемую перед нею «красотень». – Или ты не видела меня сейчас в этих шелках и кружевах? Как старая цирковая мартышка, блин…

Она искоса глянула на себя в зеркало и отвернулась, стиснув зубы: как страшно, как невыразимо больно видеть своё отражение таким!..

- Причеши меня лучше, курица ты болтливая. Сколько времени зря с тобой потратили на эти примерки! Наверное, торжество давно началось…

- Ой, прям! – не согласилась горничная, выпутываясь из вороха лент и чулок. Она несколько раз споткнулась о разбросанные по ковру туфли, пару раз уронила-подняла шпильки, чихнула на пыльный шиньон и, наконец, добралась до Киры. – Нипочём не началось!

- Откуда такая уверенность?

- Так уж заведено у благородных особ – или не знаете что ли? Каждый стремится другого в опоздании переплюнуть. У нас на пасхальный бал у прошлом годе графиня Западловская на час припозднилась – так ране всех прибыла! О чём ей все высокородные паны и пани доси забыть не дают: «Вам, дражайшая графиня, хорошо, вы мало, по всему видать, обременены заботами, то ли дело мы…» - напыжившись и изобразив на лице змеиное благодушие, забавная девка спародировала высокородных кривляк.

Как ни паршиво было у Киры на душе, она улыбнулась:

- Так и быть, поверю тебе на слово. Но если ты не начнёшь меня немедленно причёсывать, мы переплюнем сегодня в опоздании всех ваших графьёв вместе взятых. Им это вряд ли понравится…

- Вы, наверное, ужасно волнуетесь, - продолжала тарахтеть служанка, шаря по завалам на туалетном столике в поисках расчёски. Нашла, уронила, слазила за ней под кресло, почесала спину. – Каково это – выдавать замуж свою воспитанницу, вскормленную и взлелеянную с рождения? – она сентиментально шмыгнула носом, возвела глаза к потолку и туда же потянула гребнем прядь седых волос.

Их обладательница зашипела:

- Эй, полегче!

- …Ведь кормилица, как мне мыслится, ближе матери, а коли и матери нет, а токмо мачеха, а уж какие мачехи бывают, так уж все наслышаны, тут как ни крути, даже ежели мачеха добра – всё одно не мать родна, а коли у той и вовсе свои девки на выданье, так и вовсе, мыслится мне, не обрадуется она такой падчерицыной удаче, потому как, - горничная назидательно постучала расчёской по Кириному плечу, склонившись заговорщически к её уху, - как бы чего не…

Кира молча отобрала у неё расчёску и принялась самостоятельно чесать свои седые лохмы.

Служанка ничуть не смутилась, напротив, освободившись от повинности, повалилась поперёк господской кровати, раскинула руки и мечтательно улыбнулась:

- Ох, и счастливица же она, эта ваша Габриэлла Збржевская, как в сказке! Какого парня отхватила! Мало того, что принц, так и милашка такой, каких поискать! Нет, должно, девки такой, что пред ним не таяла бы, аки воск… Были бы вы, пани, молодой, тожа, небось, позавидовали бы воспитаннице своей! Вот за какие заслуги ей такое везенье? – возмущённо взмахнув руками, девка подскочила на кровати. – Вот кто она есть такая? Не принцесса ведь! Приданого негусто, да и внешне – так себе, простовата…

- Куда уж против тебя… - пробубнила Кира, стягивая волосы в обычный узел.

Она поднялась с банкетки, отряхнула платье, сняла с рукава соринку и сурово поглядела на служанку:

- Проводишь? Или как?

- Чего тут провожать-то? – махнула рукой та и тяжко вздохнула, занятая своими ревнивыми мыслями. – В королевских садах всё начнётся, у Аленькоцветочникового холма. Оттуда – в костёл, венчаться. Сами, что ль, не найдёте?

Горничная скользнула на пол и принялась уныло сматывать ленты – оживление её недавнее как ветром сдуло.

Кира хмыкнула и вышла из отведённой ей спальни в дворцовый коридор. Прошла под его каменными сводами, спустилась на несколько ступенек. Ещё коридор. Поднялась на несколько ступенек. Поворот – галерея – поворот – лестница – зала – фухххх… Наконец-то дверка в сад…

Дверь эта не была парадной, как, впрочем, и крыло дворца, в котором разместили «кормилицу» будущей принцессы. Распахнулась она в тисовые заросли и узкие тропки одного из удалённых и безлюдных уголков парка, которые Кира успела за время своего пребывания в Колбасково полюбить. Даже странно – удивлялась она самой себе – с чего это заядлая тусовщица Кира Волошкина, непереносящая даже кратковременного одиночества и не мыслящая себя без толп поклонников и весёлых приятелей, вдруг возжелала уединения и сумрака запущенных садовником аллей?

Впрочем, чему удивляться? Ответ вполне очевиден: тяготится она и внешностью своей, и статусом старухи-кормилицы… И так уж ей от нового амплуа тошно, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Никогда не обвыкнется она, не смирится и не научится существовать в этом качестве, чувствовать себя естественно и непринуждённо – не её это роль и не её судьба! Так не должно быть! Так быть не может! И так не будет!..

Кира стиснула кулаки и прибавила шагу. Мраморная крошка поскрипывала под каблуками её новых башмаков. Скрип-скрип, хруп-хруп…

Что ж ты, Кира, до конца себе не признаешься? Прячешься от людей – это да, бесспорно. Но более всего – от одного из них. Встречи с ним боишься, избегаешь изо всех сил и желаешь её сильнее всего на свете.

Почему он не уехал сразу? Тыняется по перенаселённой, словно муравейник, резиденции Колбасковской королевской фамилии в ожидании свадьбы – чего хочет? на что надеется? Кира о том с ним не говорила. Она вообще с ним ни о чём не говорила с той ночи. Даже не виделась. Она от него пряталась.

А на что эти встречи? Подбрасывать в чадящий огонёк своей кручины лишние дровишки, чтобы разгоралась она шибче? Нет уж, увольте, и так от неё деваться некуда… А так, если не смотреть в его синие глаза каждый день, может, повезёт, и забудутся они?

- Уважаемая! – воскликнул лакей, на которого Кира наткнулась, выползая из кущей на широкую людную нынче каштановую аллею – это по ней всего пару недель назад она шла в свете масляных фонарей спасать Никанорыча. – Где же вы ходите, уважаемая? Госпожа спрашивала о вас, волновалась!

- Вот как… - рассеянно отреагировала старуха-кормилица.

- Процессия уже направилась в костёл, - осуждающе поджал губы поборник регламента. - Если поторопитесь, - заметил он, демонстрируя полную уверенность в том, что эта ветхая старушенция вряд ли сможет должным образом поторопиться, - успеете к окончанию церемонии…

Кира не стала разочаровывать ливрейного радетеля её материнско-кормильцинских чувств и поплелась по аллейке, шагу не прибавив. На церемонию ей, честно говоря, было глубоко начхать. Да и вообще, чужое счастье и сбывшиеся мечты, на фоне собственных бед и страданий, казались ей глумливой усмешкой злокозненной судьбы. И в усмешке этой ей отчего-то всё явственнее слышалось знакомое старушечье хихиканье одной досужей ведьмы, будь она неладна…

Обходя знакомой дорожкой холм, Кира заглянула в пустующее узилище, посидела на нарах, наслаждаясь подвальной прохладой среди жаркого дня и примеряя на себя участь несчастного сидельца. Вспомнила свои препирательства с последним из здешних постояльцев, усмехнулась. Никанорыч, небось, сейчас в первых рядах, разряженный в пух и перья, блистает на свадьбе своей любимицы, соревнуясь в проявлении отеческих чувств с паном Збжевским.

Следует отдать должное Пепелюшке, как только Кира рассказала о приключившейся с купцом неприятности и о месте его скорбного пребывания, невеста принца тут же уладила это маленькое недоразумение. Самолично вывела несчастного из темницы, усадила его в трапезной подле себя и пообещала не отпускать в Вышеград, пока тот не отпляшет всю неделю свадебных гуляний от начала до конца. Обласкав, она про своего протеже тут же, правда, забыла. Но что за беда? Слуги же запомнили? На то они, собственно, и приставлены к рассеянным принцессам, дабы те, благодаря усердию верных людей, избегали конфузов.

Кстати! Кира, задрав голову, постаралась разглядеть против солнца кованые кружева беседки на вершине холма. За всё это время она ведь так и не сподобилась взглянуть на знаменитый сказочный артефакт, ради обладания которым так встрял взрослый, неглупый дядька. Сколько суеты вокруг него! Интересно, почему? Может, он источает мирру и ладан? Или сверкает ценнейшими рубиновыми гранями – типа, месторождение такое в холме, хе-хе… Ну или, на худой конец, аленький цветочек представляет собой неугасимый огонь или… А вдруг он волшебный, исполняющий желания?

Подобрав бархатные юбки, Кира полезла вверх. Преодолев по солнцепёку крутую лестницу, одышливо с присвистом пыхтя, она вцепилась в прутья клетки и заглянула внутрь.

На зелёном пятачке газона мирно и очень буднично колыхали головками на ветерке пяток красных тюльпанов.

- Эй, пани! – окликнули её снизу. – Более двух минут у охраняемого объекта стоять не положено! – мухортенького вида охранник грозно и значимо подтянул болтающийся на впалом животе оружейный пояс.

- Прошу пардону, начальник, - отозвалась нарушительница и дисциплинированно поковыляла вниз.

Повалившись у подножия холма на одну из парковых скамеек, отдуваясь, задыхаясь, хватаясь попеременно то за бок, то за грудь, обмахиваясь платком и полуобморочным голосом поминая всех выученных у Пепелюшки святых, Кира, наконец, пришла в себя и с интересом оглядела насупленную стражу.

- Не сердись, дорогуша, - перешла она на легко перенятую стариковскую манеру изъясняться. – Нашёл кого гонять – бабку старую! Неужто прогляжу я цветочки твои наскрозь? Тоже мне, нашли драгоценность - пять лепестков на стебельке...

- Таков порядок, бабуся.

- Порядок!.. – фыркнула Кира. – Чем же, скажи, лютики те, - она махнула рукой в сторону беседки, - так ценны, что тебя, такого бравого, их сторожить поставили?

Охрана недовольно нахмурилась:

- Чем надо, тем и ценны. Раз поставили – стал быть есть необходимость…

- Исчерпывающе, - согласилась Кира.

Она поднялась на ноги и пошаркала в сторону костёла, чей шпиль возвышался над дальними клёнами.

- Эй! – окликнул её бдительный охранник. – Ты, случаем, не на принцеву свадьбу, уважаемая? Так она вже переместилась из храму-то. На пир все отправились, во дворец.

«Вот и славно, - решила Кира. – Официальная часть мной, слава всем Пепелюшкиным святым, благополучно пропущена, пора переходить к обеду. Сяду щас в уголочке, подзакушу бараньей ногой и спать отправлюсь – как и положено всем старикам…»

… Ну хоть на пир Кира сегодня не опоздала!

Народ толпился у стен, меж столов, вожделенно поглядывая на окорока и поросят, глотая слюни и с нетерпением ожидая новобрачных. Все ждали торжественного выхода сиятельной пары и обставленного всевозможными церемониями восседания её во главе свабедного достархана.

Кира протиснулась сквозь плотные ряды нарядных и нещадно потеющих гостей, растолкала локтями графьёв и шляхту – не треснешь же наглую старуху чубуком по голове! Впрочем, можно было бы и треснуть – отчего ж нет? – если бы не была она приближённой юной невесты, имеющей ноне, говорят, преогромное влияние на пылко влюблённого в неё принца. Принц, правда, натура вообще более чем пылкая: сегодня влюблён, завтра не очень… А послезавтра, глядишь, и вовсе новый предмет для обожания обозначится. Так что покуражься пока, бабуся, покуражься… А мы своего часу подождём.

- Порфирий Никанорыч! - дёрнула Кира за охлябень знакомую фигуру. – Не взопрел в соболях-то, мученик?

- И тебе поздорову, - отозвался купец свысока. – А что взопрел, так, чай, не я один. Зато соболя токмо у меня наблюдаются. А? Что скажешь? Силантий вчерась прибыл, привёз… Еле успел, холера, с сундуками да подарочками для ясочки моей. Его счастье! Не успел бы – самолично утопил прохиндея в Большой…

Взревели трубы. Гости немедленно согнули спины в поклоне, присели в реверансах. Пришлось и негнущейся Кириной спине потрудиться – не торчать же ёлкой посреди бора. А когда почтительные головы поднялись, молодые уже восседали на местах – сверкающие, лучезарные, юные и счастливые.

- Ох, - расчувствовался Никанорыч, - ох, радость-то какая!..

- Ещё бы не радость! - поддакнула его собеседница. - Взял в дом побродяжку, а вскормил принцессу! Каков, Порфирий Никанорыч, ты жук, оказывается! И связи у тебя ныне какие, и перспективы – голова не закружится?

- Не такова, матушка, эта голова, - ответствовали ей назидательно, - чтоб от фарта случайного закружиться. Да и в чём ты тута выгоду мою углядела – убей, не пойму! Разве что в том счастье, коим наша Габрусенька меня, в злополучии пребывающего, одарила, не забыв да приветив… И это все милости, кои мне нужны и кои приму я от ясочки моей! Так что зря ты, старая, клепаешь, зря…

- Да? – удивилась Кира наигранно. – Это ж надо так в человеке ошибиться! Я-то думала, ты деловой человек, Никанорыч. Настоящий негоциант с большой буквы «нэ»! Разве нет? Ай-яй-яй, какой конфуз… Ну, раз так, пойду я, пожалуй…

- Постой-ка! – купец смущённо ухватил её за рукав. – Впрочем, что ж… Оно, конечно, всё само собой сложилось, а коли так, то… Отчего ж не… Если уж судьба привела, то…

- Короче, - попросила Кира, с беспокойством наблюдая движение гостей к накрытым столам. – Сожрёт же сейчас эта орава всё подчистую – чихнуть не успеешь…

- Есть у меня одна мыслишка… Прожект торговый… В общем, пособи, матушка, коли будет на то твоя воля: попроси через Габрусеньку об аудиенции у его величества, а?

- Ну вот! – ударила себя по бокам старуха и захехекала. – Другое дело! Узнаю брата Колю! А то строишь из себя бессеребреника: «вот и все милости, что мне нужны» - фу ты ну ты! Что за прожект? – деловито осведомилась бывший маркетолог. – Колись.

- Видишь ли, мать моя, - начал Никанорыч неуверенно, - на Игнатия Богоносца привелось мне выпивать в кружале с купцом одним, из северных земель он, ты его не знаешь. Так вот он сказывал…

Что сказывал купец из северных земель по пьяному базару Никанорычу, Кира уже не услышала.

Собеседник её продолжал говорить, подкрепляя невероятность и важность слов поглаживанием бороды и таращеньем глаз. И гости гомонили всё громче и расслабленней, наполняя кубки вином… И музыканты грянули в свои лютни и цымбалы для услаждения пищеварения пирующих, но… На Киру словно опустилась глухая ватная пелена, отгородив её от всех звуков мира. Она стояла посреди редеющей толпы гостей, рассредотачивающихся по лавкам за трапезным столом хоть и степенно, но особо не мешкая, оглушённая и потрясённая. И смотрела во все глаза на неспешно вплывающую в пиршественную залу припозднившуюся пару: высокого чернобородого мужчину с жёстким узким профилем и даму в платье цвета бычьей крови.

Дама оглядела зал большими и чёрными, словно вишни, глазами, изящно подала мужу руку и проследовала вместе с ним к высоким креслам новобрачных, дабы засвидетельствовать почтение в низком реверансе и озвучить слова дежурных пожеланий…

Глава 54

Барона Кира узнала сразу. О том, кем на самом деле является его спутница, догадалась. Ни на минуту не усомнившись, будто почуяв волчьим, острым, нерассуждающим чутьём – мимо только что прошла украденная у неё молодость.

Притягиваемая ею, словно магнитом, она бессознательно двинулась следом, лавируя между гостями и колоннами, обходя углы столов и вездесущих борзых, покинув своего собеседника на полуслове – недоумевающего и возмущённого её поведением…

- Кира! – как во сне. – Кира! Поздорову ли тебе?

Она повела головой:

- А, Медведь… Это она.

- Кто?

- Она это! – с отчаянием прошептала Кира. – Что же мне делать?

Ведьма беспокойно скользнула взглядом по толпе слева от неё… справа… Присела в реверансе, улыбнулась… Что-то сказала… Потупилась, как подобает, под изливаемыми на неё светскими комплиментами… Снова настороженно покосилась в сторону…

«Неспокойно синее море, - отметила Кира, облизнув пересохшие губы. – Небось, тоже меня чует. Вернее, отдаренную мне старость свою…»

Ещё один реверанс, и барон с женой чинно развернулись для отходного манёвра…

Влекомая ворованными у неё сущностями, будто стремясь воссоединиться с ними, Кира инстинктивно подалась вперёд и… наткнулась ищущим взглядом на взгляд чёрных глаз.

Лицо баронессы исказил непритворный ужас. Она вскрикнула и вскинула ладони к лицу, прикрывая глаза… А после медленно осела на пол в пышные юбки цвета крови.

- Баронессе дурно! – взревел Синяя Борода, рухнув рядом с женой и поддерживая её за плечи. – Разойдитесь, остолопы! Дайте же воздуха!

Любопытствующие попятились. Сначала те, кто пожиже духом – от гневного окрика известного бешеным нравом барона, потом и остальные… Эти уже – озадаченные и напуганные чем-то помимо ярости обеспокоенного мужа – отхлынули, словно прибой от скалы, от одиноких фигур посреди залы: мужчины, сверкающего по сторонам гневным взором, и той, что ещё несколько мгновений назад была его прелестной спутницей, красотой и статью затмевающей всех присутствующих дам.

Женщина глухо застонала, не отнимая рук от лица и согнулась пополам, будто от боли. А после медленно выпрямилась – ссутулившаяся и как-будто полинявшая… Тяжёлые чёрные локоны вдруг стали паклей невнятного цвета, а тонкие белые пальчики – красными, распухшими и корявыми.

Потрясённый переменами барон сжал её запястья и с усилием отвёл незнакомые безобразные лапы от некогда восхищавшего его лица…

- Что это? – хрипло вымолвил он, отшатнувшись. – Кто это? – заорал он, вскакивая на ноги. – Где моя жена?!

- Колдовство… - прошелестело по толпе гостей и слуг.

Кое-кто из дам, считающих себя весьма впечатлительными особами, посчитал необходимым лишиться чувств. Долго разлёживаться на лавках они, правда, не стали: во-первых, на фоне разворачивающихся событий мало кто обратил внимание на их убогий экзерсис, а, во-вторых, можно же было пропустить самое интересное! Тем более, что интересное только начиналось…

- Смотрите! Смотрите на неё! – орал кто-то рядом с Кирой, осатанело тыча в её сторону пальцем. - Это же кормилица принцессы! Это её СТАРАЯ кормилица!!

Кира растерянно захлопала глазами и завертела головой в глупой надежде, что данный пассаж бдительного доброхота относится к кому-то рядом.

«Нет, - дошла до неё тревожная мысль, - кормилица принцессы – это, пожалуй, всё ж таки я… Ну и что? Какого чёрта?»

Синяя Борода уставился на неё тяжёлым, ненавидящим взглядом и медленно потянул меч из ножен.

- Ведьма! – проклокотало у него в горле. – Так это ты ведьма? Ты забрала у баронессы красоту и присвоила себе?

«Святой Ежи Попелушко!» - Кира уставилась на свои руки, покрутила их перед глазами, всё ещё не веря в происходящее…

Горло стиснул спазм. Она даже чуть было не разрыдалась от нахлынувших эмоций, но намечающееся линчевание только что возращённого ей тела заставило отложить бурные проявления радости на попозже.

Кира лихорадочно завертела головой в поисках помощи, но никто останавливать бешеного барона, по всей видимости, не собирался. Иных выражений, кроме живой заинтересованности происходящим и заинтригованности разыгрываемым перед гостями представлением, она в калейдоскопе окружающих её лиц не увидела. «Да уж, - довольно щурились паны и сверкали жадными до зрелищ и скандалов глазками пани, - свадьба обещает стать запоминающейся!»

Синяя Борода, почуяв страх жертвы, двинулся к ней.

Кира попятилась.

Она отступала спиной вперёд и толпа с готовностью раздавалась, давая ей дорогу, провожая любопытными взглядами.

«Сколько я ещё буду так идти? Пока не вывалюсь в окно? Или… он всё-таки не даст мне такой возможности? Ой, мамочки…»

Двигаясь задним ходом, она внезапно впечаталась в кого-то и взвизгнула от неожиданности. Этот кто-то дёрнул её за предплечье, рывком задвинув себе за спину. За очень, кстати, знакомую спину…

Кира побледнела и задохнулась: между ней и её смертью стоял Медведь – прямой, спокойный и безоружный.

- Убери меч, Жиль де Бо, - сказал он примирительно. – Ты напугал девушку…

- А я её не пугаю, - процедил барон сквозь оскаленные зубы, - я собираюсь пустить кровь твоей ведьме! Тебе тоже, если не уберёшься с дороги!

- Он с ней заодно! Это её пособник! Кто-нибудь знает его? – забурлила толпа.

- Открой глаза, барон! – повысил голос Медведь, стараясь перекричать людской гомон. – Разве ты не узнаёшь ту, что называлась твоей женой, сейчас, в её истинном обличье? Ну! Взгляни на неё!

Барон заколебался, но всё же остановился и бросил неуверенный взгляд через плечо.

- Разве это не служанка твоя? А эта девица, - Медведь выдернул на мгновение из-за спины Киру, - не та, кою похитил ты с сельского праздника для своих нечестивых развлечений? Так кто у кого украл молодость и красоту? Кто ведьма?

Минутная работа мысли, соменение, узнавание – всё это было немедленно задавлено ужаснувшимся самолюбием: как?! тебя окрутила и женила на себе старая уродина-служанка?! Да над тобой теперь будут потешаться до конца дней твоих!

- Ты лжёшь, ублюдок! – заорал он и взмахнул мечом.

Сталь с грохотом и звоном врезалась в толстое серебро подноса, перехваченного у служки и в мгновение ока вскинутого Медведем над головой. Поднос прогнулся, но выдержал. Выдержал и Медведь – от страшного усилия у него на шее вздулись вены. Зарычав от напряжения, он отжал парированный удар и резким движением опрокинул меч вместе с его хозяином на накрытый стол. Загремела посуда, посыпались, подпрыгивая, яблоки, печёный поросёнок, проделав головокружительный кульбит, шлёпнулся на пол и стремительно заскользил по гладким каменным плитам, заложил вираж и остановился, наконец, у чьих-то ног в парчовых туфлях с алмазными пряжками.

- Друзья мои, что-то случилось? – осведомился принц, отодвигая драгоценный башмак от поросёнкова рыла.

- Ваше высочество, - выступил из толпы гостей какой-то вальяжный хмырь, - разрешите всемилостивейше доложить. Дело в том…

- Кира! – подпрыгнула за плечом у принца Пепелюшка. – Ты расколдовалась! Как здорово! – она подбежала к подруге и, схватив за руки, осмотрела с ног до головы восторженным взором, как ребёнок свежеперекрашенную игрушку. – Как славно! Как миленько! Платье немного мрачновато, правда… Как же это у тебя получилось?

- Дело в том, ваше высочество… - хором начали хмырь, Синяя Борода и Медведь.

Но тут же замолчали, злобно уставившись друг на друга.

Принц выразительно нахмурился и заложил большие пальцы рук за шитый золотом пояс.

- Дело в том, о мой принц, - прощебетала Пепелюшка, - что когда мы с Кирочкой имели удовольствие гостить в замке великодушного барона, его злая служанка обманула мою бедную подругу, обменяв свою старость на её молодость. С её стороны это было, наверное, не очень… м-м… благородно, ведь правда? Поэтому, должно быть, раскаявшись, она посчитала правильным вернуть то, что забрала сгоряча… Ой, так вот же она! – и принцева молодая жена ткнула пальчиком в скорчившуюся на полу фигуру.

Принц посмотрел на Пепелюшку с немым обожанием. А взгляды присутствующих устремились на Киру, из любопытных и кровожадных ставшие сочувствующими и ласковыми.

«Бедная девочка! – зазвучало ренфреном. – Что пришлось пережить!»

- Какой ужас! – высказался наследник престола. – Как показательно, что подобное колдовское беззаконие произошло не в наших богоспасаемых землях. У нас-то точно подобное невозможно!

Гости загудели на все лады, выражая полное и абсолютное верноподданническое согласие с только что озвученным постулатом.

Сопровождаемый шлейфом одобрения, принц проследовал к ярко-красному пятну роскошного платья, растекшегося по серому камню пола. Остановился поодаль, будто боясь замочить в нём носки туфель:

- Что ж ты не смотришь честным людям в глава, старая хрычовка? – осведомился он.

Служанка подняла на него жёлтое измождённое лицо, сочащееся ненавистью и страхом:

- Разве, - вымолвила она надтреснутым, ломким голосом, и зал замер в испуганном оцепенении, - разве жертва обязана смотреть в глаза палачам?

Принц задумчиво склонил голову набок, разглядывая ведьму, словно студент-медик лягушку перед препарированием.

- Значит, ты знаешь, что за наказание тебя ждёт?

- Огнём, ваше высочество, - деловито доложил возникший за плечом принца вальяжный хмырь. – Или калёным железом… На ваше высочайшее усмотрение!

Заложив руки за спину, принц сделал кружок вокруг ведьмы, размышляя, должно быть, над выбором.

- Сегодня праздник, - изрёк он, приняв решение. – Счастливейший день в моей жизни и судьбе нашего королевства! Поэтому все должны сегодня что?..

Гости подобострастно подались вперёд, вытянув шеи – что?

- Веселиться? – осторожно отважился предположить хмырь.

Принц одобрительно хлопнул приближённого по спине, да так, что тот присел и икнул.

- Именно! Веселиться и танцевать! Пусть она, - кивнул головой в сторону ведьмы наследник престола, - станцует для нас. Ты понял меня, пан Мелоч? – он весело подмигнул хмырю и схватил за руку Пепелюшку. – Идём, дорогая Габриэлла, этого нельзя пропустить! И друзей своих зови, - великодушно снизошёл он, милостиво улыбнувшись Кире и Медведю.

Подлезший им своевременно под руку Никанорыч, тоже попал в обойму, и был, благодаря своей расторопности, вновь обласкан и усажен на почётное место подле принцессы. Важный и гордый оказанными ему почестями, купец сидел, раздувшись в своих соболях, как бычья лягушка – того и гляди лопнет.

- Порфирий Никанорыч, - подмигнула ему Кира, которую распирало от радостного возбуждения, - выдохни уже, не стоит так напыживаться, право слово! Жахнет апоплексический удар от сознания собственной важности – оно тебе надо?

- Цыть, вежехвостка! – отозвался купец. – Молоко ещё на губах не обсохло, чтоба над почтенными людьми куражиться!

- Боже, - притворно вздохнула «вежехвостка», - какие перемены в отношении: давеча ещё «милостивой государыней» величал, а нонеча вона как…

- Тады, - наставительно пояснил Никанорыч, - было другое, а ныне – другое.

Кира рассмеялась весело, легко, чисто – ах, как хорошо! Ах, как хочется обнять весь мир! Она порывисто припала к соболиному боку Никанорыча и чмокнула его в багровую щёку.

- До чего ж ты славный дядька, Порфирий Никанорыч! Лучший на свете! Хотя, надо признать, трусоват и тщеславен безмерно! Но – кто без греха…

Никанорыч сначала прифигел от столь бурного выражения чувств со стороны расколдованной девицы, потом махнул рукой и ухмыльнулся в бороду.

- Спа-си-бо! – прошептала она улыбающимися губами Медведю, через стол. – За то, что вступился. Если бы не ты, схоронили бы меня сегодня на королевское социальное пособие для неимущих…

- А мне где ж спасибо? – возмутился купец. – Если бы не я, вас обоих – и тебя, свистелка, и этого кметя княжьего – схоронили бы! Это ж я подсуетился, привёл их высочества на выручку!

Кира с неохотой отвела взгляд от улыбнувшегося ей Медведя и посмотрела на своего второго спасителя:

- Ну спасибо и тебе, Порфирий Никанорыч.

- Из голой спасибы шубы не сошьёшь, - насупился деловой человек.

- А из чего сошьёшь? Из торгового прожекта твоего? Про аудиенцию у короля намекаешь что ли? Помню-помню… Только вот что, Никанорыч: ты человек деловой, но и я выгоду свою упускать не намерена, имей в виду. Поэтому давай договариваться: что мне с того обломится?

- Ох, - покачал головой купец с удивлением, - сквалыжница ты, девка, оказывается…

- От сквалыжника слышу! – парировала Кира, чувствуя, как занимается внутри весёлый деловой азарт. – Отслюнявишь мне со своего прожекта, коли выгорит, тридцать процентов. Лады?

- Чиво? – не понял купец.

- Треть прибыли.

- Чиво?! – понял купец. – Либо ополоумела ты? Либо я ослышался? Да ведаешь ли ты, соплезвонка…

- Баронесса де Бо, - зычно возгласил церемониймейстер, перекрывая праздничный гул пиршественного зала, - она же Агас Лаги, ведьма, дважды осуждённая святой инквизицией за колдовство богопротивное и дважды бежавшая из-под стражи таинственным образом, пред светлыми очами ваших высочеств и высокородных гостей Колбасковского замка плясать желает!..

Возгласив сие, уполномоченное лицо лихо грянуло церемониальной палкой о коменный пол и грациозно повело вытянутой рукой в сторону входящей в зал процессии. Голоса стихли. Все устремили взоры в указанном направлении…

Ведьма шла, понурясь, руки её были связаны за спиной, юбки багрового платья обкромсамы грубо и неровно, чуть ниже колен. Пегие жидкие волосы, выбившись из некогда великолепной причёски, свисали неопрятными прядями на лицо. Сопровождающий её конвой подпихивал разоблачённую злодейку в спину острыми копьями, если ему вдруг начинало казаться, что та замешкалась.

Чуть впереди арестованной вышагивал палач в маске. Один из его подручных нёс тяжёлый короб на вытянутых руках – торжественно и с достоинством. Двое других – жаровню с мерцающими угольями.

Пиршественная зала выдохнула и зашепталась. Кто-то привстал с места, чтобы лучше видеть, кто-то торопливо огибал закрывающую обзор колонну – все были одинаково возбуждены предстоящим.

Кира нахмурилась: ей было неприятно вновь видеть ту, с кем против своей воли она так долго была связана на уровне слияния сущностей.

«Что здесь готовится?» - она покосилась на новобрачных.

Принц что-то самозабвенно нашёптывал на ухо невесте, та краснела, хихикала и, казалось, не замечала ничего вокруг.

Медведь, прослушав объявление о прибытии ведьмы, лишь на несколько секунд обернулся, окинув взглядом происходящее, и вновь уставился в свой кубок с вином, который до сих пор так и не пригубил.

- Что происходит? – спросила Кира у Никанорыча, не отрывая взгляда от наводящей жуть процессии.

Купец пожевал губами, огладил бороду и невнятно качнул головой.

Между тем, в центре зала приготовления шли своим чередом: жаровню установили на треноге, колдунью усадили на стул с высокой спинкой, с загадочного короба сняли чехол… Главный палач собственноручно извлёк из него тяжёлое, металлически брякнувшее нечто, продемонстрировал его, словно цирковой факир, сладострастно выдохновшему залу, и установил на угли. Заботливо подгрёб жар изящной кочергой с резной деревянной ручкой.

Ведьма вскинула голову и низко, страшно, утробно замычала – рот ей надёжно и предусмотрительно заткнули кляпом.

- Её что, - сглотнула Кира, начав, наконец, догадываться, - собираются пытать? – она подёргала Никанорыча за рукав. – Прямо здесь?

Купец недовольно хмыкнул и сделал вид, что закашлялся. Потом сердито поджал губы: мол, не наше дело чужие забавы при чужом дворе хулить.

Железяки, укутанные в угли, раскалились быстро. И когда огненная кровь металла засветилась сквозь его грубую чёрную кожу, палач подцепил кочергой один из загадочных предметов, поднял в воздух, отрабатывая на публику, и опустил рядом с босой ведьминой ногой. Теперь уже по рыжим светящимся контурам и Кире стало ясно какого рода пляска ожидает сейчас собравшихся зрителей: предмет оказался раскалённым башмаком.

Глава 55

Летняя послеполуденная безмятежность парка с его журчащими фонтанами и медитативным шорохом листвы казалась, по меньшей мере, странной. А если уж честно – возмутительной! Вопиющей, отвратительной и противоестетсвенной! Циничной, наконец!..

Кира сидела, привалившись боком к стволу дерева, прямо на траве и пыталась перестать стучать зубами – её бил нервный озноб. Подобного эмоционального цунами она ещё не испытывала – ни в своей прошлой жизни, ни за время сказочных злоключений. Теперь в голове было пусто, в животе холодно, а ноздри упрямо обоняли вместо травы и цветов запах горелого мяса. Эта вонь преследовала её неотступно, вызывая приступы тошноты. Кира зарылась носом в рукав, но бархат платья, казалось, насквозь ею пропитался.

Надо растереть в ладонях траву, вдохнуть её горьковато-свежий аромат – может быть, это поможет… Девушка сжала в пригоршнях сочные листья клевера и зашипела от боли в обожжённых пальцах. Откуда это? Она с недоумением уставилась на покрытые волдырями руки. И юбка… Что с ней случилось? Какие огромные дыры… А на белых нижних юбках, просвечивающих в прорехах, коричневые подпалины… Откуда? Ах да! Она же обломала этим любителям садистских развлечений танцы на углях! Или не обломала? Может, ещё больше потешила?

Кира перекатилась затылком по жёсткой ребристой коре старого вяза и тихонько застонала. Боже, что она там вытворяла? Стоило ли? Стоило ли, вереща совершенно не эпично и неэстетично, бросаться в центр залы и, замотав руки собственной юбкой, пытаться стащить с извивающейся в страшных мучениях ведьмы раскалённые башмаки? Стоило ли материть палачей и неуклюже пинать оттаскивающих её прочь стражников? Стоило ли орать на принцессу, называя её во всеуслышание «чёртовой Пепелюшкой» и «недотыкой», а её сиятельного мужа «слащавым мурлом»? Стоило ли истерить и отбиваться от Медведя, пытающегося увести её до того, как удивлённые присутствующие отомрут и начнут кумекать насчёт причин столь странного сочувствия жертве?..

Накумекают ещё, с них станется, какую-нибудь одержимость бесовскую вследствие длительного воздействия богомерзких чар. А у подобных умозаключений, как известно, имеется одно замечательное свойство: уж коли посетили, так сразу моментально и преобразовались в твёрдую, нерушимую убеждённость. А убеждённость приводит к действиям. В основном, к радикальным.

Впрочем, до этого не дошло. Разбуянившуюся девицу стража достаточно поспешно выволокла из пиршественной залы и заперла в соседних покоях до особого распоряжения.

Кира, правда, распоряжения ждать не стала - выбралась через окно в сад и на негнущихся ногах доковыляла до старого вяза. Возле него она и плюхнулась приходить в себя. Могла себе это позволить. Поскольку высокородная публика про выходку бывшей принцессовой кормилицы немедленно забыла: главное действующее лицо увлекательного представления осталось корчиться на полу, к нему всецело и полностью вернулось капризное внимание толпы.

Медведь, красный от гнева и несколько встрёпанный после борьбы со взбесившейся Кирой, решительно направился к креслам новобрачных.

- Ваше высочество, - проговорил он, адресуясь, без всякого сомнения, к принцессе, негромко, срывающимся от негодования голосом, - умоляю вас, остановите пытку! Как можете вы, с вашей чуткой душой и тонкой натурой смотреть на мучения этой несчастной?!

Пепелюшка перевела растерянный взгляд с Медведя на корчащееся в центре зала красное платье, похлопала глазами, будто соображая, о чём вообще идёт речь.

- О! – она искательно, сбоку, попробовала заглянуть в лицо принцу. – Ей, наверное, больно? Как же так?

Принц отвёл с неохотой взгляд от занимавшего его зрелища, поднёс к губам пальчики супруги:

- Милая Габриэлла, конечно, ей больно. Ей и должно быть больно – как же иначе? Эта женщина повинна в страшном преступлении, и я обязан её наказать. А наказание всегда сопряжено с болью. Вы такая умница, должны это понимать.

С благоговением выслушав мудрые речи супруга, принцесса повернулась к Медведю:

- Ведь эта женщина преступница, друг мой! Ты же видел сам, что она сделала с Кирочкой!

- Если уж сама жертва не пожелала наслаждаться местью, - с горячностью воскликнул Медведь, - то кто тогда вообще имеет на это право?!

- В самом деле! Кирочка так великодушна, она наверняка от всего сердца простила заколдовавшую её ведьму! – согласно закивала головой Пепелюшка.

А принц, проигнорировав щебетанье юной жены, смерил Медведя с ног до головы недобрым взглядом.

- Кто имеет право? – переспросил он, растягивая слова. – Слышишь ли ты себя, глупец? Я здесь на всё имею право – в особенности, казнить и миловать. Ты кто, вообще, такой?

- Он медведь, о мой принц! Видишь ли…

- Я кметь князя Вышеградского!

- Вот! – елейно ощерилась державная особа. – Ступай к своему князю, кметь, его и поучай. Хотел бы я посмотреть, как ему это понравится.

Он жестом подозвал стражника, стоявшего навытяжку с парадной алебардой за троном.

- Проводи гостя, - сказал он, вальяжно откинувшись на спинку кресла. - Он стал чрезмерно докучать нашему высочеству.

Страж решительно опустил алебарду, направив остриё в сторону изгоняемого.

Тот сжал кулаки и кинул последний, исподлобья взгляд на принцессу. Потом развернулся и быстро пошёл через залу.

- Мой принц, - пролепетала Пепелюшка, с усилием сведя золотистые бровки на привыкшем к безмятежности челе – незнакомое чувство вдруг посетило её: ощущение чего-то неверного, неладного, тревожного… - Ведьма эта… Она так страшно мычит – мурашки по коже…

Принц, улыбнувшись, вновь поцеловал её пальчики и велел увести казнимую. Дабы запереть пока в замковых казематах до передачи в руки святой инквизиции.

А Медведя тем временем проводили до главного входа. В том смысле, что выпроводили из него. Хорошо хоть в сад, а не в темницу…

В саду он Киру и нашёл. Благо, далеко ходить не пришлось – прятаться она и не пыталась – опустился рядом с ней на траву, осмотрел волдыри на ладонях, покачал головой.

А Кира смотрела на эту голову, склонённую над её руками, и мечтала только об одном: чтобы было у неё право спокойно, легко, между делом, прижаться губами к взлохмаченной макушке и улыбнуться ему, когда он поднимет на неё глаза…

- Надо бы лекаря, - констатировал он, задумчиво уставившись ей за плечо. – Пойду поищу.

- Что с …ней? – с трудом сглотнув и придавив усилием воли сердечное томление, спросила его опекаемая.

- Её разули и унесли. Принцесса вступилась.

Кира отняла у него руки и отвернулась:

- Принцесса… Могла бы сделать это чуть пораньше, чёртова идиотка.

- Она не виновата, - заступился влюблённый кметь. – Если бы не связала себя с этим высокородным негодяем… Любовь застит ей взор, а его влияние отравляет ей душу!

- Перестань! – воскликнула ревнивая соперница. – Ты готов извинить любую её глупость! Оправдать даже за равнодушие к сегодняшнему изуверству!

- Это не так, Кира, зачем ты?.. Равнодушие… Вовсе не равнодушие…

Медведь поднялся на ноги и ушёл.

А Кира осталась сидеть у вяза. Состояние аффекта, вызванное пережитым, понемногу отпускало – голова наливалась свинцом, а обожжённые руки жгучей, дёргающей болью. На сердце было тяжело и муторно, будто не пело и не ликовало оно бурной радостью освобождения и обретения не так давно. В носу остро защипало. Кира откинула голову назад, стукнувшись о жёсткую кору, подняла лицо к небу, чтобы не пролить непрошенных слёз…

Кто-то ткнулся ей в бедро и запыхтел над ухом.

- Сырник… - прошептала она, с изумлением таращась на радостно скалящегося в собачьей улыбке бродягу. – Мой хороший… Мой самый лучший собакен…

Она прижалась лбом к его шелковистой черепушке, заглянула в глупые карие глаза и разрыдалась.

-----------------------------------

После двух недель ежедневного марафона пиров, охоты, фейерверков и минуэтов измученные весельем, позеленевшие от несварения и пожелтевшие от надорвавшейся печени гости принялись расползаться по домам.

За столами собиралось всё меньше панов – зато самых стойких и забурунных. И самых, кстати, обидчивых по части намёков на возможное завершение гостевания. Поэтому новобрачные продолжали выходить к обедам и вечерним застольям, а Никанорыч продолжал ошиваться подле них. Был ему от этой изнурительной стратегии какой-то профит – трудно сказать. Пепелюшка, полностью поглощённая своей любовью и её предметом в бархатном берете, вряд ли кого-либо замечала и различала: Никанорыча от пана Заяцкого, а служку с подносом от графа Олельковича. Или от подружки Кирочки. Эта тоже маячила нынче где-то фоном – фоном, оттеняющим невероятную красоту и невыразимые достоинства возлюбленного мужа.

Впрочем, Кира редко на этом фоне появлялась. Мало ли. Ей ведь могли и припомнить последнее выступление на публике. И бес их поймёт, этих средневековых долдонов, в каком контексте его припомнят…

Она мышкой отсиживалась в своих покоях, нянча забинтованные руки. Принимала пару раз в день лекаря, являвшегося на перевязки, сплетничала с горничной, гуляла в парке с Сырником. Эта вольная псина цыганского образа жизни вновь изображала из себя собачью преданность и верность до гробовой доски. А на деле - до первого шухера. Несмотря на это, а, может, именно поэтому Кире было с ним спокойно - как с барометром, предсказывающим ясную погоду: если Сырник рядом, в череде бед, неприятностей и опасностей наметился просвет. Впрочем, она всё чаще ловила себя на мысли, что не только это свойство непостоянного пса её утешает. Утешением стал он сам - бестолковый, лохматый, никчёмный. Чему она радовалась, когда, выбираясь в парк на прогулку, замечала на дорожке, у входа, его грязно-белую с рыжими подпалинами масть? На этот вопрос она себе ответить не могла. Поэтому решила им не задаваться.Тем более, что подобных вопросов без ответа у неё и без того накопилось...

Кира подолгу просиживала у туалетного столика, заново привыкая к своему отражению.

Каждое утро она с замиранием сердца открывала глаза и первым делом бежала к зеркалу, одновременно и торопясь, и отчаянно труся его равнодушной честности. Но зеркало пока не подводило, неизменно являя её настороженному взору беспокойное, немного излишне бледное, но молодое лицо; растрёпанные после сна, но блестящие и густые, без единой нити седины волосы.

«У меня психоз, - сокрушалась Кира, безропотно принимая помощь горничной в утреннем туалете. – Неужели я теперь всю жизнь буду бояться заглянуть в зеркало? Надо что-то с этим делать…»

Но что с этим делать – было неясно. Психиатры в Колбасковском королевстве, где на свадебном пиру развлекаются пляской ведьмы в раскалённых башмаках, ещё не вызрели, как вид. Средневековые самодовольные лекари в чёрных сюртуках хоть ожоги лечить научились – и то спасибо…

Когда повязки сняли, а ладони покрылись противной, стягивающей кожу коркой, весёлая горничная сообщила об отъезде графини Западловской. Да и, в целом, о постепенном исходе загостившейся шляхты. О вешегородском кмете, вступившемся на свадебном пиру за расколдованную Киру, тоже удалось вызнать: всё ещё в королевском замке, дожидается отплытия каравана иностранного купца – ну, того, что приближен доброй принцессой; что цветочек слямзить пытался; что в соболях щеголяет; понятно, какого? – дожидается, дабы присоединиться.

- Токмо ждать, небось, ему до старости придётся!- фыркнула горничная. – Коли не решится этого бородача заступом от принцессы отковыривать – прилип, зараза, как потные подштанники.

Кира, осенённая вдруг внезапным замыслом, уставилась невидящим взглядом на стену, обитую муаром в завитушках. Потом вскочила и принялась торопливо ходить по комнате, обдумывая идею. Приняв решение, остановилась, натянула с помощью служанки мягкие хлопковые перчатки, оберегая болячки, и задумчиво оглядела себя в зеркале.

- Ну-ка, - приказала она уже усевшейся на стол и болтающей ногами прислуге, - помоги мне переодеться. Схожу, пожалуй, сегодня на обед к их высочествам…

… В пиршественной зале мало что изменилось за истекшие две недели – у Киры даже возникло ощущение дежавю. Народу, правда, стало поменьше. Да и торжественности поубавилось. И платье у принцессы поменялось… Ну, а в остальном – так же светило солнце сквозь распахнутые окна, так же сновали служки с подносами, так же восседали новобрачные, сияя, словно медные пятаки, и так же подле них потел в соболях Никанорыч.

Кира соблюла этикет, присев в неумелом реверансе перед сиятельной парой, не обратившей на неё никакого внимания, и плюхнулась на лавку подле купца.

- Как здоровьице? – поинтересовался тот с таким видом, будто заявившаяся «вежехвостка» сто рублей ему задолжала.

Дело, конечно, было не в ста рублях – Кира ухмыльнулась – задолжала она ему аудиенцию у короля. Никанорыч, значит, ждёт, а вопрос ни черта не решается! Девчонка где-то прохлаждается, отговариваясь лечением, будто такая уж у неё хворь непреодолимая! будто к постели скорбной она прикована! будто не руки, а язык обожгла, холера!..

- Спасибо, - дежурно отреагировала на дежурное приветствие Кира, с тоской оглядывая пиршественные яства – ела она пока ещё тоже с помощью горничной, подносящей ложку, - уже лучше…

Она перевела взгляд с бланманже на потный профиль купца и вздохнула:

- К вашим услугам, Порфирий Никанорыч. Готова служить по мере сил вам и вашему прожекту.

Купец покосился на соседку с недоверчивой надеждой.

- Сегодня же займусь, - заверила она, - вот те крест! Только…

- Только торгашество твоё грабительское неприемлемо! – отрезал купец. – Это ж надо было загнуть – треть прибыли! Я-то на такие риски иду, отправляясь в сей вояж! На мне все расходы, обеспечение, придумка опять-таки! А на тебе чего, девка-соплезвонка? Окромя словечка замолвленного?

Кира осторожно потёрла о колени зудящие ладони.

«К деньгам? Ага, дождёшься прибылей от таких куркулей! К тому, что заживают...»

- В том-то и дело, - вздохнула она притворно, - что без моего замолвленного словечка твоего грандиозного вояжа не состоится. И не пригодятся тогда ни расходы, ни обеспечение, да и придумка втуне пропадёт. Чего зря выкабениваешься, Никанорыч?

Никанорыч напыжился.

- Ладно, - Кира заглянула в его сердитое лицо и добродушно улыбнулась, - не претендую больше, останешься при своих.

- Стал быть, - разобиделся купец, - не станешь просить за своего благодетеля?

- Стану. Скажи только, куда собрался?

Благодетель развернулся к ней всем своим могучим корпусом, уставился испытующе. Ответил неохотно и уклончиво:

- Мыслю, в страны полуденны…

- Впрочем, - Кира снова почухала ладони через ткань перчаток, - какая мне разница – куда? Можешь не говорить, если за идею свою боишься… - она посмотрела на собеседника сбоку, неуверенно, и попросила: - Порфирий Никанорыч, возьми с собой! Боле ничего за услугу не попрошу.

Она подождала, пока купец переварит и усвоит услышанное, оценит неприличность и невозможность подобных путешествий для юных одиноких дев, прикинет расходы, выгоды, сопоставит первое со вторым, а, сопоставив, оправдает предприятие, убедит себя, что ничего невозможного в этой просьбе нет, а после продолжительно и задумчиво выдохнет в бороду, решаясь на ответ:

- Что ж… Отчего не взять, коль охота пришла, - вымолвил он наконец и глянул хмуро на странную девку.

- Побожись! – велела девка.

- Да чтоб мой «Возок» на причале утоп да «Орликом» поверх принакрылся! Нешто не веришь крепкому купеческому слову?

Кира кивнула, вылезла из-за стола и решительно направилась к креслам их высочеств.

Глава 56

«Мы будем счастливы вполне, -

сказали придорожные цветы поэту, -

коль отойдёшь

и перестанешь загораживать нам солнце…»

Там же.

- А ещё брешуть, будто амператор тамошний не честным манером на лошадках, а бесовским способом на змеишши летучей ездить!

- Как это?

- Как? Обычное дело как: запрягаить змеишшу в екипаж свой, брильянтами изукрашенный, да погоняет вожжами. Змей крутится, огнем плюётся в злобище, а делать нечего – несёт амператора под облаками туды, куды тому приспичит…

Дядька Акинфий плюнул за борт и с негодованием зафыркал, будто кот, нюхнувший перцу:

- Тебе, Дорофей, лишь бы всяки сказки врать! – пробасил он, снимая задубелую, коричневую лапу с рукояти рулевого весла и поправляя портянку. – Хиба можно себе тако вообразить – змеишшу в возок впрягать!

- Вот те крест! – подскочил уличённый и экспрессивно замахал рукой от лысеющего лба к впалому животу. – Сам видал!

- Либо спьяну? – хмыкнул недоверчивый кормщик.

Гребцы коротко гоготнули.

- Ты уж и в самом деле, Дорофей, чего-то уж того совсем… Загнул сёдни с амператором-то, - постарались мягко урезонить сказочника.

Но тот решил не сдаваться и оставить последнее слово за собой:

- Грустно, - патетически закатил он глаза, - грустно, други, мне. Но не оттого, что усомнились в словах моих, осмеяли их и подвергли поруганию, а оттого, что прибыв в Сяньское царство, вы сами всё увидите своими глазами и устыдитесь! Стыдно вам станет и горько за напрасно чинимые мне ныне обиды!

- Ох-ох! Разошёлся – поглянь на него! Стыдно нам будет… Ничё! Стыд не соль, глаза не ест. А я заради зрелища с летучим змеем готов и постыдится малость! – кормчий вновь перехватил руль и подправил ход струга. – Сам первый не только повинюсь перед тобой, забулдыгой, но и шапку свою сжую на спор!

- Эх! – бедный Дорофей в непритворном горе саданул себя кулаком по колену. – Мне, значит, не верите? А как давеча, Акинфий, ты сам брехал людям про песьеглавцев, кои на пути в Сяньские земли живут, так никто слова поперёк не сказал! Рты пораскрывали и внимали, дубины!..

- Ты не путай! – сдвинул брови дядька Акинфий. – Я-то вслед за уважаемыми людями повторяю, а не брешу на ветер, аки шавка дурная…

- Во-во! – поддакнула Кира, скучающая неподалёку и от нечего делать прислушивающаяся к трёпу корабельной команды. – Мне вот вчера на вечерней стоянке тоже уважаемые люди врали про волкодлаков, что на Чанчуньских порогах караваны поджидают. Будто голова у них с котёл, а клыки – с локоть. Корабельные борта только так хрумкают. Я верю. Как не верить людям уважаемым?

Дорофей аж рот разинул, впитывая ценную информацию. А скептически настроенный кормщик фыркнул:

- Кто же эт тебе, дева, такое сморозил? Ходил я через те пороги. И не раз…

- Так, - Кира зевнула и потянулась, - его высочество и говорил. Достаточно авторитетный источник для тебя?

Акинфий поперхнулся, прокашлялся и покосился в сторону корабельного носа, где это самое высочество коротало время с Порфирием Никанорычем за благородной и новомодной игрой в шахматы. Соперники пыжились и хмурили брови, с трудом ворочая дремлющими под тихий забортный плеск речной волны извилинами, явно сожалея о невозможности раскинуть демократичные и незамысловатые кости – ввиду их явной неэлитарности.

- Ну… - промямлил Акинфий, - коли его высочество, то, конечно, тады, как говорится… Можа, и волкодлаки с зубами, что ж… Должно, я их просто в те переезды не застал… В спячку они впадают по осени, не знашь? – с надеждой осведомился он. – Я ж всё боле по осени… И нынче-то, - он обвёл взором золотисто-багровые берега, - тожа осень. Бог милует и не сей раз…

В самом деле – осень.

Кира облокотилась о борт, подперла кулачками щёки и залюбовалась буйным солнечным свечением клёнов и перевёрнутым в реку небом. В душе затрепетала, словно струна, щемящая, сладкая грусть…

Невероятно…

Неужели ей стоило оказаться здесь, в этом неприветливом мире, чтобы впервые в жизни разглядеть и прочувствовать красоту бытия? Неужто раньше, дома, не видела она такой осени? Или она её просто не замечала? Почему? Не нуждалась? Не воспринимала? Может, не было в душе той струны, чтобы вибрировать, как сейчас, незнакомой и непривычной музыкой сфер?..

Кира стряхнула с себя оцепенение, отклеила подбородок от кулаков, разжала их и посмотрела, вздохнув, на зажившие ладони: корочки отвалились, оставив под собой нежную розовую кожицу, которую следовало теперь поберечь. А она снова забыла надеть перчатки!.. Впрочем, это ерунда: слава богу, она сейчас не чернорабочая – не надо таскать вёдра, ворочать лопату с навозом, чистить загаженные коровьи бока, доить до ломоты в пальцах – короче, добывать свой хлеб в поте лица. Фиг бы зажили её боевые ожоги при такой жизни. А нынче что – плыви себе, покококивай на полном Никанорычевом обеспечении, на клёны поглядывай тоскующим взором… Да. Не обманул купец, взял с собой в свой торговый вояж.

Вот только… Было бы совсем хорошо, если бы вояж этот оказался для неё не просто удачным вариантом пристроиться под крыло благожелательного человека, но и, как Кира изначально и мечтала, спасительным бегством от тех, от кого так хотелось убежать: от ходячего Кириного несчастья – Пепелюшки (чтоб ей пусто было!), а особенно – от влюблённого в Пепелюшку Медведя (видеть его больше не могу!) Взяла бы только Сырника, – она опустила руку и потрепала рыжие шёлковые уши, руку ей тут же радостно обмусолили, - так нет же! Навязались все отработанные персонажи. Ещё и с собой хвосты приволокли! И чего они за мной из сказки в сказку таскаются?! Разве им в новых место?! Там другие герои и другие порядки! Останьтесь уже в своих!..

Как бы не так! Принц загорелся идеей путешествия почти сразу и принялся уговаривать державного папашу отпустить его с молодой женой в Сяньские земли в составе Никанорычевой экспедиции. Само собой, не ради пустого развлечения, а ради установления торгово-дипломатический отношений с богатым и таинственным царством.

Король Колбасковский, не будь дурак, сразу заинтересовался заманчивыми перспективами таких отношений и всецело одобрил кандидатуру сына, внезапно проявившего интерес к государственным делам, на роль полномочного представителя при дворе императора. В общем, стороны остались взаимно удовлетворены друг другом и полным между собой согласием.

Не удовлетворена осталась только Кира. Когда она узнала, что судьба вновь проявила к ней жестокость, не позволив избавиться от Пепелюшки, что та – даже уже не одна, а с новоиспечённым супругом – потащится вслед за ней на своём шикарном «Сигизмунде Великолепном» (красное дерево, инкрустация буком, персидские ковры, богемский хрусталь), она схватилась за голову и застонала. С проявлением отчаяния она, правда, поспешила. Пришлось стонать ещё раз, чуть позже. Потому что, как оказалось, навязчивое общество любимой подружки – это ещё полбеды.

Окончательно похоронило её надежды перелистнуть страницы прошлых сказок и начать с чистого листа известие, сообщённое Никанорычем непосредственно в день отъезда.

- Как удачно, - заметил он между прочим, наблюдая за отвязыванием канатов с причальных свай, - что удалось мне залучить в корабельную охрану нашего, Вышеградского. Еле уговорил! Всё он кочевряжился – жилы из меня тянул. Но я не жалею, ей-богу! Знаешь, не доверяю я этим иностранцам, всё ж спокойней, когда свой… А? Как думаешь?

Кира застыла, как громом поражённая. Потом перевела взгляд на уже отвалившийся от берега «Орлик»: ну конечно… вот же он, собственной персоной – серьёзный, подтянутый, со взором, устремлённым на разворачивающего паруса «Сигизмунда», туда, где трепетал на ветру бархат затканного серебром плаща принцессы.

Все в сборе! – Кира в сердцах пнула ногой мачту «Возка».

Что делать? Возвращаться? Неразумно. Куда она пойдёт? Да и поздно – страница новой сказки, почти ощутимо шурша зачитанной бумагой, перевернулась, открылась и… Маленький караван из трёх речных судов вышел из Колбасковской гавани и двинулся вниз по Большой в далёкие восточные земли.

Об экспедиции именно в таинственное Сяньское царство мечтал Никанорыч. Ибо взалкал купец шёлка, экзотики и сверхприбылей. А более того – славы первооткрывателя нового речного пути: по словам того самого северного торговца, случившиеся в прошлом году подвижки земной тверди заполнили водой пустой до сих пор каньон и перекроили сеть речных проток таким образом, что водный путь в доселе недоступные края стал вполне возможен. Теоретически. Оставалось опробовать на практике.

Хоть и обескураженная неудавшимся бегством, Кира постаралась примириться с неизбежным. И примирилась. Тем более, что жаловаться ей в первые дни и в самом деле было не на что: плыли все на разных кораблях и виделись только во время вечерних привалов на берегу. Да и там её друзья общением не донимали. Пепелюшка была всецело поглощена молодым супругом, а Медведь – своими обязанностями: Кира лишь мельком могла увидеть его издалека, на борту «Орлика», занятого и неуловимого, мелькнувшим в утренней дымке видением, либо на заднем плане претенциозного пикника. Это её вполне устраивало. Хотя даже эти случайные явления заставляли сердце замирать и сжиматься болью. Но от непрошенных чувств она старалась отмахнуться. И, по возможности, получать удовольствие от затишья в череде бурных и нескончаемых приключений; от вернувшихся красоты и молодости; от красивых платьев, комфорта и одобрительных взглядов молодых мужчин. Особенно от последних. Как же её тщеславию не хватало их в старости!..

Всё было, в общем-то, неплохо. И о том, что будет дальше – думать не хотелось. Хотелось плыть и плыть таким макаром как можно дольше и ни о чём не париться. Но – «долго и счастливо» бывает в сказках лишь после финальной свадьбы. А до неё Кире, по всей видимости, было как до Суньского царства пешком – отселе не видать. Короче, невидимый сказочник решил, что пришла пора подпихнуть замершее действие и соорудил предлог.

Пришла беда, откуда не ждали – с «Сигизмунда Великолепного»: высочественная чета вдруг принялась уговаривать наперстницу принцессы переселиться на королевский флагман.

- Её высочество истосковалась по вашему обществу, дорогая Кира, - доверительно сообщал принц, элегантно откидывая со лба каштановую чёлку. – И вообще, скучает. Путешествие такое длительное и однообразное… Не откажите, молю! – взывал он и картинно прикладывал руку к бархатной куртке.

Ни скуки, ни тоски в румяном облике Пепелюшки Кира не примечала – хоть убей! Даже сами эти состояния казались чуждыми её безмятежному и довольному образу. Но – не станешь же спорить с принцем! И отнекиваться без видимых причин. Тем более, если державная особа говорит «молю» и смотрит на вас коровьим взором.

Никанорыч засуетился, тут же откомандировав Дорофея с пожитками своей пассажирки на Колбасковский корабль. Следом выпихнул и её самоё.

Потянулись дни, наполненные неумолчным Пепелюшкиным щебетаньем, темой которого всегда и неизменно являлся возлюбленный супруг. Иногда удавалось её переключить на чтение Псалтыря вслух, и тогда Кире казалось, что слаще музыки, нежели заковыристые и малопонятные мантры молитвенника, она в жизни не слыхала – так ей опостылело слушать про принца.

Одно радовало: за рукоделием, неизменно сопровождающем их посиделки, она достаточно развила и усовершенствовала навыки вязания, постигнутые в Вышеграде. А ещё поняла, что причиной её переселения на королевский флагман стала вовсе не Пепелюшкина «тоска», а единственно и всецело - инициатива принца. Пресытившись, должно быть, докучливым и однообразным обществом своей супруги, он сообразил переложить на незадействованные плечи её подруги свой тяжёлый крест: теперь он с чистой совестью пил пиво у Никанорыча на «Возке», резался в карты с капитаном «Сигизмунда», фехтовал с Медведем на «Орлике» и вообще был вполне и абсолютно доволен найденным изящным решением.

Вечером принц заявлялся в приподнятом настроении, слегка навеселе и, перегнувшись через спинку кресла, чмокал жёнушку в щёку:

- Чудесная вышивка, дорогая! Я в восхищении!

Жёнушка таяла от счастья.

- А ваше вязание, пани, - склонялся он над Кирой, кося взглядом в её декольте, - выше всяких похвал. Вы делаете безусловные успехи!

- Вы тоже, - не выдержала Кира однажды. – Весьма успешно и всецело передоверив мне общество своей супруги. Судя по наметившейся тенденции, ночевать с ней тоже вскоре мне придётся?

Принц весело рассмеялся и ниже склонился к её плечу, жарко и винно дыша в ухо:

- Прелестница! – прошептал он. – Вы искушаете меня, коварная! – и игриво ущипнул прелестницу за бедро.

«Ну начинается…» - с тоской подумала Кира и покосилась на подружку: видела или нет?

Но та, поощрённая похвалой её рукоделию, самозабвенно орудовала иглой, вышивая любимому батистовые сорочки белым шёлком.

Глава 57

На Чанчуньских порогах волколаки ожидаемо не объявились. Зато объявились хмурые бурлаки с пеньковыми канатами, берущие за перетяг через несудоходное место по три медяка на брата, и ушлые, скользкие личности, предлагающие услуги толмачей.

Дефицита в предложении пока не было, но и спрос на означенные специальности рос на порогах день ото дня: новый водный путь уже разведали и обкатали. Не успел Никанорыч с первооткрывательством.

Впрочем, по этому поводу он расстроился несильно. Хоть и насупился на оживлённую, разросшуюся слободку, как сыч на хомяка в клетке: это ж надо, какие нонче все расторопные, ажно противно!.. Но мысль о том, что с дорогой, рискнув, он не обманулся, перед королём не лоханулся, а, следовательно, доплывёт куда надо, не вертаясь назад с позором - эта мысль его приятно согревала и утешала. Как и возросшие надежды на сказочные барыши и возбудившаяся любознательность бывалого путешественника.

Купец, почти не торгуясь, нанял переводчика – хмыря в стёганом халате, треуголке с пером и парчовыми онучами под липовыми лаптями. Смуглое лицо этого типа под кудлатыми чёрно-седыми лохмами являло собой хитрую рожу прожжённого негодяя неизвестной, неопределяемой народности. То, что доверять ему не стоит, свидетельствовали и его манеры – подчёркнуто угоднические и подобострастные. Но дело своё он знал. Как и места, по которым, преодолев переволок, проследовали корабли экспедиции.

- Провинция Шаньдунь, уезд Линьцзы, селение Синьдяньчжэнь, - вещал он через пару дней пути, широким профессиональным жестом обводя проплывающие за бортом холмы. – На восточном краю имеется небольшой храм со статуей юной девы Лу-гу. Что означает «Богиня Печи». Желаете осмотреть?

Принц с принцессой, естественно, желали. Корабли причаливали, пугая местных коз и овец, и многолюдная кавалькада волоклась по просёлочным улочкам к указанным достопримечательностям.

- Селение Цзиньлиньчжэнь, - рапортовал гид-переводчик на следующее утро, указывая на мазанки над речным обрывом. – Лежит у подножия горы Фениксов. В ней добывают чёрные камни, из коих выплавляют железо, лучшего во всём мире качества. Изделия из него можно приобрести здесь же, в местных лавках. Желаете ознакомиться?

Ну конечно, желают! Какие могут быть вопросы!

Их высочества спешили на берег. Карабкались с туристическим азартом на крутой склон, чтобы поглазеть на робких крестьян в круглых соломенных шляпах и купить в лавке по подкове на счастье из лучшего в мире железа.

Никанорыча эти задержки слегка подбешивали – но куда деваться человеку маленькому? Только изображать живую заинтересованность и, в числе прочей свиты, тащиться вслед за новобрачными сперва на осмотр достопримечательностей, после – на пикник у речки, ввиду картинно дрейфующих кораблей.

- А эта поляна, - объявил толмач как-то, - то самое место, где знаменитый герой Пань Чу, проспавший в космическом яйце восемнадцать тысяч лет, вырвался на волю, разрубив стены своей темницы: всё прозрачное и чистое, как известно, поднялось наверх, став небом, а мрачное и тёмное опустилось вниз, превратившись в землю… Не желают ли их высочества, ступив на священную землю, приобщиться так сказать…

На поляне, с которой началось сотворение мира, решено было затеять обед с жаренным на костре поросёнком и густым рыбным супом с шанежками.

В конце-концов, убедили себя организаторы и участники, шанежками священное место не опорочишь. Это во-первых. А во-вторых, мы же все добрые христиане, люди современные и прогрессивные, на языческие бредни не ведёмся: каждому дураку ныне ведомо, что мир сотворён господом богом, а не каким-то там Пань Чу из яйца.

Сойдясь в этом неоспариваемом мнении, участники с чистой совестью ринулись вытаптывать зелёный лужок. И закипела работа: застучали топоры в перелеске, засуетились повара и костровые, завизжал ведомый на заклание поросёнок, потянули из-за кормы «Возка» бредень с рыбой…

Кира отошла в сторонку от эпицентра развернувшейся подготовки очередного пира и присела на тёплый серый валун у воды. Коснулась носком туфли шёлковой речной ряби, облизывающей травянистый берег, и потянула носом воздух… Тихий плеск воды и вкусный дымок, невнятный гомон гостей, взрывы смеха… Если закрыть глаза, можно вообразить себя на шашлыках одной из Шагеевских турбаз – как давно это было… Сто – нет! – двести лет назад, вспоминается, как минувшее, полузабытое и… почему-то неприятное. Почему? Тогда мне ведь всё нравилось…

- Ой, Кирочка! – воскликнул позади голосок, который уж точно не имел ничего общего с Шагеевскими шашлыками в сомнительном прошлом Киры, но только и исключительно – с запутанным настоящим. – А я тебя повсюду ищу! Думаю: куда же Кирочка запропастилась? А ты здесь!..

Пепелюшка присела рядом, улыбнулась счастливо облакам на небе и запахнула плотнее накидку на груди.

- Я закончила вышивать ворот у голубой сорочки, хотела тебе показать. Как думаешь, Кирочка, пойдёт моему Альфреду голубой? Ох, мне кажется, ему любой цвет к лицу, правда же? Он так прекрасен, что даже рубище его не обезобразит! А я, глупая, сомневаюсь в цвете шёлка! – она рассмеялась, будто и в самом деле сморозила что-то возмутительно-забавное. – Заказала сегодня поварам паприкаш из курицы, а теперь сомневаюсь… Не спросила ведь прежде у Альфреда – любит ли он паприкаш? Тем более, из курицы. Его ведь из телятины положено готовить! И, желательно, с клёцками… Сможет ли Жерек сделать правильные клёцки? В соусах-то он поднаторел, тут я спокойна. А вот клёцки… Вдруг они у него не выйдут? А вдруг Альфред вообще любит паприкаш с картошкой?! А я всё «клёцки, клёцки»… Ох, что же делать? Кирочка, как ты думаешь, любит его высочество паприкаш?

Кира мученически закатила глаза – куда бы спрятаться от занудной заботы влюблённой дурочки… Принц-то спрятался, ему хорошо! Нашёл громоотвод в виде подружки. И даже не спросил у того громоотвода – а оно ему надо? Да с какой стати вообще?! Она им в няньки не нанималась! Ещё чего не хватало!

Кира поднялась с камня и свистнула Сырнику.

- Самое лучшее, ваше высочество, - бросила она, торопясь смыться, - самой пойти и проконтролировать Жерека. А то мало ли что…

- Верно! – озаботилась Пепелюшка, тоже подскакивая. – Совершенно правильно! Надо пойти и проследить, чтобы всё получилось, как надо. Потому что если всё будет на высоте, то принц обязательно оценит!

- Точно! – согласилась Кира. – Пойду пока Сырника прогуляю! – зачем-то оправдалась она в спину торопливо удаляющейся контролировать паприкаш принцессе.

Зачем? Кирины дела её интересовали не более прошлогоднего снега.

Призванный Сырник между тем обнюхал валун, обследовал пробивающуюся вокруг него молодую поросль краснотала, деловито расписался, задрав ногу, на сером граните и понёсся вдоль кромки воды, водя опущенным носом, словно металлоискателем. Кира побрела следом, рисуя на речной ряби волнистую дорожку ивовым прутиком. Наткнулась на глеистую тропку, всю истыканную острыми козьими копытцами, и свернула по ней к ржаво-золотой дубовой роще. Солнечно светящийся шатёр сомкнулся над головой, закрыв облачное небо, вполне довольствуясь собственным сиянием. Девушка запрокинула голову вверх и зависла в осенней бездвижной тишине…

- Кира!

Она вздрогнула и чуть не упала, резко вскинув голову.

- Зря ты забрела так далеко от лагеря, - Медведь пытался смотреть строго, как наставник на застигнутую с сигаретой школьницу. – Всё ж таки места неведомые, могут быть опасны. И одна…

- Я не одна, - голос предательски сел, пришлось покашлять, прочищая горло, - я с Сырником.

Медведь глянул на лохматого дуралея, усердно раскидывающего задними лапами лиственный холмик над старой лисьей норой и улыбнулся:

- Сырник молодец, - сказал он и похлопал себя по колену, пёс весело подбежал, - и хороший друг, - потрепал «хорошего друга» по ушам.

- Ага, только бесполезный.

- А разве друзья нужны для пользы?

Кира недоумённо вздёрнула брови – а для чего ж?

- Он немножко безответственный, - оправдывался Медведь, - но добрый. Мыслю, на него можно положиться, но… Не с каждой же опасностью может справиться бедный дворовый пёс!

- Боже мой, ну какая ещё опасность, послушай! – Кира пожала плечами. – Разве в этом сказочном месте, в этой тишине, среди этого золотого свечения – разве здесь может случиться что-то плохое? Ну нет! Не сейчас…

- Отчего же?

- Для зла нужно специальное оформление – время, зловещие декорации… Ну, к примеру, серые ветви, чёрное небо, ветер, бьющийся среди стволов, словно в западне, рыдающий и завывающий в сквозных дуплах и норах валежника…

- А ведь и верно! – удивился страж. – Зло любит темноту и страх...

- Вот видишь! – засмеялась Кира и тоже погладила Сырника. – Так что сегодня можешь расслабиться, охрана. Я обещаю тебе мирный день и тихий вечер.

Медведь присел на корточки, чтобы удобнее было чесать прибалдевшую от коллективной ласки псину.

- Я согласен с тобой, - он поднял на собеседницу улыбающиеся синие глаза, отчего ту сразу бросило в жар, и тут же отвёл взгляд, рассеянно и привычно скользя им по окрестностям… - Сегодня хороший день.

Кира опустилась на колени, бездумно водя ладонью по жёсткой шерсти Сырниковой спины.

- Ты… что думаешь делать после того, как Никанорыч закончит свои дела в Сяньском царстве?

Медведь задумчиво посмотрел вдоль козьей тропки:

- Думаю то же, что и раньше – вернуться с ним в Вышеград. Ударю челом князю, попрошусь на прежнюю службу… Авось, не погонит, помятуя о совместно пережитом…

- Но ведь… - Кира провела ладонью в опасной близости от его пальцев, - он тогда нехорошо с тобой поступил.

- Ну что ты! – не согласился кметь. – При чём здесь он? Это ведь посадника происки, и колдунью тоже он нанял. А князь… Сильных мира сего вообще не стоит мерить общим аршином: они зачастую вынуждены поступать не так, чтоб похвалили и одобрили, а как важно для дела.

- Для дела? Какого ещё дела?..

- Прошу тебя, - он посмотрел на неё умоляюще, - не сей смуту в душе моей! Я и на посадника-то зла не держу, почто же мне на князя гневаться? Всё ведь прошло, и быльём поросло. А если горечь в себе копить да обиды собирать, словно скупец хабар, захламишь душу – некуда станет добро складывать. Понимаешь меня?

Пальцы их столкнулись. Кира вздрогнула, как от удара током и отдёрнула руку. Но рука была поймана в полёте за запястье и перевёрнута ладонью вверх.

- Всё почти зажило, - одобрил он состояние её ожогов. – Ты очень храбрая, Кира…

Он держал её руку. И смотрел на неё.

Время замерло, подвешенное в золотой, звенящей тишине дубовой рощи… Сколько это длилось? Пару секунд? Или бесконечность?

Кира очнулась, когда позабытый Сырник завозился между ними, недовольно, с подвывом зевнул, клацнув пастью, упал на куцый зад и принялся энергично чесать бок задней лапой.

Медведь отпустил её руку и выпрямился в полный рост.

- Пойду я, - сказал он. – Караулы надо обойти. Ты уж вернись поближе к лагерю, лады?

Кира кивнула, немая и потрясённая пережитым.

- И накинь что потеплее, чай не лето…

Он скрылся, будто и не было, только ветка качнулась у ближайшей осинки.

Опираясь руками и задом на поваленное дерево, Кира вползла на него, уселась, тяжело подтянув ноги, и пригорюнилась.

Что ж её так колбасит от близости проклятого оборотня, а в его отсутствие заедает тоска и мучают бесплодные мечты о взглядах и прикосновениях? Что ей в них? Что ей в нём? На кой чёрт именно он? Какой-то невезучий, бесприютный стражник, голь перекатная, репрессированная Вышеградской властью. Ни высоких целей, ни карьерных устремлений, одна мечта – вернуться в своё родное захолустье и патрулировать улицы до самой пенсии. Или смерти… от разбойничьей заточки в тёмной подворотне. Ужасно бесперспективная кандидатура. К тому же ещё глупо влюблённая в глупую девицу. Что тоже, безусловно, характеризует…

Блин! Ну почему в качестве объекта нежных чувств она выбрала такой неподходящий предмет?! Она! – Кира Волошкина!..

Впрочем, разве она выбирала? Это иррациональное, безумное, одурманивающее чувство выбрало её само.

- Нет! – простонала Кира, жалобно кривя рот. – Не хочу! Не нужно мне всего этого! Неправда, он мне не нужен! Вовсе я не влюблена! – причитала она, в полной мере осознавая, что сопротивление её уже наверняка бесполезно, и тягучее болото страстной, надрывной любви затянуло свою жертву с головой.

Как странно, как нелепо принадлежать не самой себе, своим принципам и приоритетам, морали полезности и необходимости, а нелогичному, всепоглощающему чувству, обрушившемуся на неё, как болезнь, помимо воли и желания.

Она вскинула ладони к лицу, прижала к глазам – да неужели я ничего не смогу сделать с этим? неужели сама себе не хозяйка? ведь раньше всегда справлялась и справлялась прекрасно! И в этот раз – я буду не я – если не…

- Чудесная погода, не правда ли? – осведомился знакомый голос.

Кира почувствовала подле себя движение воздуха и резко отняла руки от лица.

- А вы, милая пани, вместо того, чтобы наслаждаться чудесным деньком, о чём-то грустите? – принц изящно присел подле, согнув ногу в колене, другой картинно опершись на толстый сук. – О чём ваши печали? Признайтесь, милая! Я готов помочь вам их развеять, - он уставился на неё томно и многозначительно.

Кира фыркнула и отвернулась. Принесла, блин, нелёгкая. Только твоих кобелиных упований мне сейчас не хватает…

Принц, более чем уверенный в своей неотразимости, счёл фырканье кокетством и, склонившись над предметом сиюминутного увлечения ниже, сжал её пальцы в своих.

- Вы так прелестны, милая, - прошептал он, порывисто поднося её руку к губам. – В этом диком лесном антураже – словно нежная нимфа… - приобнял за талию и потянулся губами к шее, - и это зелёное платье так уместно к этому образу, - обвёл пальцем вырез декольте. – Признайтесь, вы всё учли, чтобы свести меня с ума, не правда ли?

- Неправда, - буркнула Кира, грубо вырывая руку и демонстративно вытирая пальцы о юбку. – Ты чего ко мне пристебался, голубь? – она спрыгнула со своего насеста и развернулась к принцу – руки в боки. - Возмечтал о маленьком приключении с перепихом? Что так? Месяца не прошло, как женился, а молодой женой уж пресытился? Под ближайшую юбку полез – и правильно! Чего далеко ходить, когда ближние угодья не опылены!

- Эй! – опомнился принц. – Ты с кем говоришь, девка? Забываешься!

- Это ты, высочество, забываешься! – немедленно осадила высокородного визави раздражённая Кира. – И забываешь! Что мой долг, как ближайшей подруги принцессы, пойти и рассказать ей о телодвижениях её резвого супруга, раскрыть, так сказать, глаза бедной наивной девочке на разлюбезного Альфреда: чем он тут промышляет, пока она ему рубашки вышивает!..

Лицо принца изменилось. Сладчайший и манерный ловелас исчез. Его нежные, холёные черты заострились, глаза недобро сузились, пухлые, чувственные губы сжались в прямую, жёсткую линию…

Увы тебе, Кира, и твоему вздорному характеру… Может, ты забыла, что перед тобой не хозяин сети элитных ресторанов Жора, подвыпивший на светском рауте и в связи с этим стремящийся перещупать всех присутствующих гламурных баб за сиськи? Его легко можно было послать. Можно даже было сумочкой в нос зарядить… А вот что будет, если послать ещё пока юного и с виду неопасного, но наследственного деспота? За которым поколения кровавых борцов за престол, подавителей крестьянских восстаний, толпы отравленных дядюшек и зарубленных мятежных вассалов? Что будет, если унизить такого человека, пригрозить ему и вызвать у него гнев?

В самом деле – что?

Кире вдруг стало очень неуютно под этим изменившимся взглядом прежнего душки-принца.

«Опять я встряну со своим гонором», - подумала она и зябко передёрнула плечами.

Принц молчал, не меняя расслабленной и вычурной позы, которая теперь казалась совершенно неестественной. Молчала и Кира. Потом сдалась:

- В общем, - промямлила она, - просто хотела предупредить: если вы не перестанете… это… приставать… короче, тогда расскажу. А… а сейчас пока можете… быть спок… спокойны… и я тоже…

«Боже, что я несу??» - подумала гонористая девка со стыдом и ужасом.

Оборвав себя на полуслове, Кира развернулась и торопливо зашагала по козьей тропке в сторону реки.

Глава 58

Несчастный поросёнок, начинённый яблоками и хреном, задался. Впрочем, как и паприкаш с клёцками. Во всяком случае все ели и нахваливали.

Кира тоже ела, но вкуса не чувствовала. Недавние встречи в дубовой роще сбили её с толку. Повергли в смятение. Оставили после себя тянущее беспокойство и тягостную тревогу.

Она искала глазами Медведя – и не находила. Она боялась наткнуться взглядом на принца – и постоянно натыкалась. Взгляды их встречались, перекрещивались, постоянно цеплялись друг за друга, и ничего успокаивающего в бесстрастном и холодном взоре тёмных глаз под пижонской каштановой чёлкой Кира не находила.

Костры в надвигающихся сумерках становились всё ярче и заметнее. Солнце свалилось за реку и утянуло за собой хвост небесного багрового пожара. Принцесса, нежно льнущая к боку возлюбленного супруга, стала зевать всё чаще и, словно ребёнок, не желающий отправляться спать со взрослых посиделок, усиленно таращить сонные глаза. До сих пор не замеченный в особой внимательности принц вдруг озаботился её усталостью и принялся уговаривать отправиться на судно. Сам он, якобы, тоже бесконечно умаялся. Мало того, уговорив и поднявшись с места, дал знак к окончанию пирушки и скорым сборам.

Пирующие, удивлённые и обескураженные целомудренным стремлением принца к здоровому образу жизни, принялись с ворчанием сворачиваться и растекаться по кораблям. Слуги торопливо зачищали поляну – велено было отплывать в ночь.

«Чего попусту время терять?» - резюмировал принц.

Никанорыч с одной стороны удивился неожиданности такого решения, с другой – обрадовался сокращению стоянки, с третьей – всё же выразил опасение насчёт безопасности ночного плавания. Выразил он их, правда, в основном Акинфию. Не принцу же! На что кормчий флегматично пожал плечами – чего зря бурчать, коль отменить распоряжение не в их власти? – и велел команде развесить вдоль бортов фонарей поболе, дабы опастись ночного столкновения. А также поставить на носу факельщика с лотом – не дай, боже, напороться впотьмах да на неизвестном фарватере на банку!..

- Эй, Акинфий! – махнула кормчему Кира. – Меня подождите!

Тот, уже забравшись в приготовившуюся отчались лодку, покхекал, покрутился вокруг себя, словно пёс на подстилке, отвесил походя подзатыльник юнцу-первогодке и хмуро глянул в сторону берега.

- А собака твоя где? Собаку, мабуть, искать щас примешься. Жди тута, загорай… Потом ещё на «Сигизмунда» тебя завози. А у меня дел на «Возке» невроворот!

- Что ж мне, вплавь? – рассердилась Кира.

- Прям вплавь! Чё сразу-то? Щас Дорофея пришлю. Пока псину свою поищи, шоб как лодка придёт – так ты как штык!..

- Ладно…

Кира огляделась на разорённый и загаженный лужок, по которому ещё сновали тёмные силуэты прислуги, дошкрябывающей последние котлы и подбирающей последние вилки-тарелки…

- Сырник! Где ж ты, скотина облезлая? Сырник! Сырник!

Собака не отзывалась. Зато отозвался тот, кого не звали. Неприятная рожа нанятого на порогах ушлого толмача возникла из сумерек прямо перед Кирой, изрядно её напугав.

- Ай! Чёрт бы тебя побрал!

- Собачку ищите, госпожа? – осведомился тот, лыбясь одновременно и подобострастно, и насмешливо – как это у него получалось? – Так это… Боюсь неприятность с ней приключилась…

- Что?

- Приметил случайно её – масть-то светлая – поползла, бедняга, в кусты, скуля и стеная. То ли прибил кто ненароком, то ли сама съела чего-нить, ну, как у псин-то этих водится…

- Куда поползла?

- Да вон – извольте-ка… Видите тот ракитник? Нет-нет, не туда смотрите, добрая госпожа… Левее-левее! Видите?

- Да перестань пальцем своим тыкать! Чего тут увидишь впотьмах? Пошли, покажешь!

- Извольте, - охотно согласился толмач и посеменил рядом, услужливо подправляя размашистый ход «доброй госпожи» касаниями под локоток. – Сюда, сюда, ага… Так… Уже недалеко, вон за тем валуном… Подождите-ка… - он остановился у зарослей ракитника и огляделся, потом посвистел, прислушался, ожидая собачьего отзыва, не дождался и нырнул в кусты.

- Ну что там? – нетерпеливо окликнула провожатого встревоженная хозяйка потеряшки.

- Ага! – отозвались из чащи. – Нашёл! Туточки он, бедняга, совсем плох…

Кира ринулась напролом, не выбирая дороги, прямо по гибким прутьям лозы.

- Сырник! Где он?

- Здеся, - сказал толмач и, поплевав на ладони, удобнее перехватив приготовленную заранее дубинку, тюкнул легковерную девицу по темечку.

Глава 59

---------------------------------------

Очнулась Кира от холода – её била крупная дрожь. Попыталась свернуться в клубок для согрева, подтянуть одеяло – и обнаружила, что руки-ноги не слушаются. Стянуты жёсткой верёвкой. С трудом разлепила в темноту тяжёлые веки, двинула головой и задохнулась от пронзившей череп острой боли.

Что случилось?

Она поскребла связанными руками по сырой, холодной земле. Ещё раз осторожно открыла глаза и уставилась в чёрное, звёздное небо над переплетением ветвей, беззвучно роняющих на неё осенние листья.

- Сырник… - просипела она, проговаривая своё последнее воспоминание.

Да, Сырник. Акинфий велел идти его искать. Так и было. А толмач сказал, что видел его… где-то здесь… А потом… Что было потом?

- Эй! – позвала она нерешительно. – Кто-нибудь!.. Я здесь, помогите!..

Тишина ответила ей шорохом листьев и тихим шелестом речных волн.

Кира напрягла слух, стараясь различить людские голоса, плеск вёсел, поскрипывание такелажа, шаги – хоть что-нибудь!

Нет… Не может быть…

Сжав зубы и скуля сквозь них от дёргающей боли в голове, она перевернулась набок. Отдышавшись и переждав тошноту, принялась извиваться в попытке подняться: связанные за спиной руки этому мало способствовали, обмотанный верёвками кокон из юбок сделал из её ног бесполезный русалочий хвост, а больная голова, которую хозяйка пыталась привести в вертикальное положение, изо всех сил протестовала. Кое-как, с двадцатой попытки, подняться на колени всё же удалось. Чтобы, покачиваясь в этом неустойчивом положении, с отчаянием понять, что проделанные ею титанические усилия бессмысленны: шагать смотанными коленями оказалось совершенно невозможно.

Зарычав от разочарования и злости, она вновь повалилась на землю, теперь уже животом, и, извиваясь змеёй, попробовала ползти. Тут дело пошло успешнее, если можно так сказать: со скоростью пьяной гусеницы, исцарав лицо и превратив в лохмотья платье – зато знатно согревшись - Кира просочилась сквозь ракитник и высунула голову из кущей.

Чтобы с ужасом обозреть пустынную реку.

Даже запоздалого далёкого кормового огонька не мигнуло ей из мутного речного тумана.

Девушка уронила тяжёлую голову на траву и отрубилась. Сон это был или обморок? Она так и не поняла, очнувшись уже в сером молочном рассвете, дрожа от пробирающей до костей сырости так, что зубы лязгали. Над ней сидел Сырник и уныло, с рыдающе-визгливыми интонациями выл.

- Заткнись, придурок! – прохрипела Кира, с трудом ворочая пересохшим языком. – Я ещё жива!

Немного придя в себя и сосредоточившись на ближайшей насущной задаче, жертва человеческого коварства, уже привычно подтягивая вслед за плечами затёкшее тело, поползла к такой близкой и заманчиво плещущейся воде. Опустила в неё лицо, пытаясь напиться так, чтоб не захлебнуться. Потом устало перевалилась набок… Концы её длинных волос облизывал щекотный прибой, но Кире было всё равно: холод и пульсирующая боль в голове полностью завладели её существом. Она только вяло отметила, что Сырник перестал выть, топтаться над ней, поскуливая, и вновь куда-то исчез.

Поднималось солнце, пригревая по-осеннему, без энтузиазма, но туману и того оказалось довольно: он скукоживался, расползался по низинам и ямкам, поднимался над водой, превращаюсь в тонкий дымчатый покров… Потом и вовсе испарился. Тёплые лучи коснулись скрюченного на берегу тела, приласкали его, пожалели.

Пожалел и Сырник, возникнув из ниоткуда: обнюхал исцарапанное лицо, поскрипел над ним сочувственно и снова испарился.

«Чёртов обормот, - подумала Кира лениво, - были бы собаки такими, как в кино про них заливают – давно бы перекусил мне верёвки, обалдуй. Ему нетрудно, а мне бы не помешало…»

Она пригрелась под нежаркими лучами осеннего солнца и вновь погрузилась в сон, похожий на забытьё. А когда вновь открыла глаза, решила, у неё начались галлюцинации на почве сотрясения мозга.

- Сырник? – уточнила она у склонившейся над ней галлюцинации.

Галлюцинация озадаченно вздёрнула бровки, а Сырниковая морда возникла с другой стороны, заглянула ей в лицо и вывалила розовый язык, радостно разулыбавшись.

Ясно. Сырник отдельно, галлюцинация отдельно.

- Пожалуйста, - прошептала Кира на всякий случай (чем чёрт не шутит, вдруг всё же склонившийся над ней человек реален?) – помогите мне…

Лицо исчезло. После непродолжительно шебуршения за спиной Кира почувствовала, как руки её, давно не ощущаемые в качестве живой принадлежности тела, разомкнулись и бесчувственными плетями упали в траву. Таким же манером ей освободили ноги. Помогли сесть, оперев спиной на мшистый валун и принялись энергично растирать запястья, возобновляя кровоток в онемевших членах. Потом осмотрели голову, поцокали осуждающе, чего-то там поковыряли, помыли и приложили нечто восхитительно холодное. Должно быть, мокрую тряпку.

- Придержи, - велел ей нежный девичий голосок.

Кира послушно возложила руку на темечко. После этого с усилием подняла глаза на свою спасительницу.

- Спасибо, - выдавила она.

Тоненькая, миниатюрная девочка присела подле своей подопечной на корточки, заглянула ей в лицо с любопытством и некоторой долей настороженности. Похожа она была на фарфоровую куклу – белое, словно светящееся изнутри личико с нежными чертами лица, миндалевидные глаза и чёрные косы на холщовой рубашке.

- Твоя собака привела нас, - пояснила она, хоть Кира пояснений и не требовала. – Нашла нас в лесу, принялась скулить и рваться куда-то, будто звала. Мы и пошли посмотреть, - она зачерпнула кубышкой воды из реки и протянула раненой.

- Мы – это я и мой братец Лю, - она махнула рукой в сторону.

Кира скосила глаз.

Братец Лю – хмурной и круглоголовый парень – сосредоточенно копался в заплечном мешке.

- Мы живём здесь, недалеко, по-над пригорком, через лес. Ты позволишь отвести тебя к нам в дом, накормить и подлечить?

- Позволю, - промямлила Кира, - уж можешь мне поверить – брыкаться не стану…

Она попыталась встать, но голова закружилась и ноги подкосились – едва её спасительница успела немощную поддержать.

Братец Лю посмотрел на эту сцену с неудовольствием, сплюнул в траву, перекинул мешок сестре и, тяжко вздохнув, взвалил болящую на закорки.

Через дубовую рощу, опосля под горку, а потом на холмик, и через лесок, да в сопровождении весело гоняющего белок Сырника – так и добрались до низеньких небелёных мазанок одинокого крестьянского подворья.

… Не сказать, чтобы знакомство с обитателями нового места, в которое забросила Киру превратность судьбы, вселило в неё оптимизм и веру в лучшее.

Старая бабка, исправляющая здесь обязанности хозяйки, похожая на сморщенную поганку и в ядовитости ей нисколько не уступающая, раскричалась незамедлительно, едва узрила волокомый внуками из лесу подарочек.

Братец Лю, не обращая на неё внимания, флегматично прошествовал мимо и сгрузил свою ношу на циновки, устилающие земляной пол вдоль стен. Девочка же задержалась, замурлыкала умиротворяющее и просительно, уговаривая злобную мегеру. Но та не унималась:

- Вечно дрянь всяку из лесу тащат – прям хоть не отпускай туды! Что ты там лепечешь? Слушать ничего не хочу! Чего? По голове её ударили? Стал быть, заслужила! Я всю жизню прожила, и меня чегой-то никто доси по голове не ударил!.. Кто така? Откудова? Вы гляньте только – какого она странного вида! Можа, из тех людёв, что приплывают по Рыжей реке с захода солнца? А коли из тех – так не жди добра! Их сторониться надоть, а вы в дом волокёте! Можа, прикажете мне на эту падаль ещё и стряпать? Можа, из своей скудной паечки мне ей отсыпать прикажете?.. А ну – тащите, сказала, туда, откель взяли!!

- Хорош, бабка, разоряться, - спокойно осадил её хмурый Лю. – Отец вернётся с поля, он и скажет – оставить её в доме или выбросить в лес. По его слову и поступим, - пригнувшись под низкой притолокой, он вышел в дверной проём.

Злобный визг затих, сменившись злобным бурчанием, шипением и грохотом посуды, которая расшвыривалась по полкам с яростью, достаточной для буйной атаки янычарского полка.

Девочка пробралась к скрючевшейся в углу Кире и тихонько погладила её по руке:

- Ты не переживай, - подбодрила она. – Отец непременно позволит! Он чтит предков, а наш покойный дед был очень гостеприимным и добрым человеком: всякое живое существо могло рассчитывать на его помощь – от птенчика до медведя. А тем более – человек…

Кира с трудом кивнула. Дорога далась ей непросто – её растрясло и ужасно мутило. «Всё-таки сотрясение…»

За что меня так? Зачем? Какой тому упырю резон бить меня по голове и связывать? Только для того, чтобы оставить на берегу? Выходит, что так… И ведь никто не хватится до самого нынешнего вечера: Никанорыч уверен, что я на «Сигизмунде», а Пепелюшка будет думать, что на «Возке». Ну, если ей вообще придёт в голову об этом подумать… Пропажу обнаружат только на вечернем привале. Интересно, кто первым?.. Заметит ли моё отсутствие… он?

- Как тебя зовут? – продолжал щебетать над ней голосок любопытной девчонки.

Раненая сглотнула противный ком в горле, облизнула губы:

- Кира…

- А что это значит?.. Меня – Мейли, Прекрасная Слива. Это потому, что матушка моя любила цветущую сливу, что во дворе у нас росла. В ней каждое лето жил соловей, она слушала его песни и когда меня носила, и когда качала на руках…

- Где твоя матушка, Мейли?

- Её давно нет. Она ушла к предкам. И та слива тоже. Они сейчас вместе. Им, должно быть, хорошо…

Кира слабо улыбнулась:

- А тебе?

- О, мне тоже! – Мейли заботливо подложила больной под голову свёрнутое одеяло. – Так удобнее?.. Я очень счастлива. Особенно, когда ухожу из дома в лес. Но в лесу сейчас небезопасно: очень много кораблей плывут теперь по Рыжей реке с захода солнца! Очень много людей! Они опасны, коварны и алчны. Мы их стараемся остерегаться… Теперь одна в лес не хожу – только если с одним из братьев, если кто свободен и согласится меня сопровождать. А это случается так редко… Кстати, познакомься, - она кивнула в сторону, - мой братец Лю.

Над Кирой склонилось лицо, затемнённое полумраком хижины.

- Так… мы, вроде, уже знакомы…

- О нет! – замотала головой Мейли. – Ты знакома с Лю Вторым, а это Лю Третий вернулся от кузнеца. Значит уже время, скоро остальные с поля подтянутся…

- Третий? Сколько ж их всего?

- У меня пять братьев! – с гордостью объявила счастливая обладательница большой семьи. – И все Лю!

- Почему? – прошептала Кира сквозь треск в голове, не столько из-за того, что её это действительно сейчас интересовало, сколько ради поддержания разговора с единственным, по всей видимости, расположенным к ней в этом незнакомом месте человеком.

- Ну как же? – удивилась девчонка. – Матушка очень любила это имя – так звали её деда. Она хотела через сохранение имени передать частицу его доброй души своему сыну. А поскольку маленькие дети – что цветы – хрупки и часто, не войдя в возраст, торопятся уйти к предкам, она решила всем сыновьям дать это имя – хоть один из пяти должен же вырасти и продолжиться! Но выросли все! Будто духи позабавились над матушкиной предусмотрительностью… Не её, конечно, в том вина: взять, к примеру, кузнеца Баи, что живёт за луковым полем – из двенадцати сыновей только двое остались ему в помощь и утешение. А у дядюшки Му, что из дальнего селения…

Кира застонала и перекатилась пышущей жаром головой от одного уха до другого.

- Очень больно? – испугалась Мейли. – Ой… - она беспомощно оглянулась на бесчинствующую в кухонном углу бабку. – Потерпи немного: как бабушка выйдет по делам, я приготовлю тебе лекарство. Я умею – правда-правда! Один раз даже для Лю-сюна, старшего брата, мне было доверено сварить питьё от глистов. Очень даже получилось! Ты бы видела какие…

Но узнать подробности успешного лечения Кире не привелось. На этом месте её несчастная голова сдалась и отключилась…

После чего включалась дважды – смутно и с помехами – когда Мейли, осторожно приподняв её под затылок, осторожно поила какой-то ядрёной горечью, а второй – когда явился глава семьи. Постоял над ней, глядя брезгливо и устало, потом лаконично постановил:

- Пусть будет. Пока.

В кухонном углу грянул новый взрыв яростного грохота медного таза об оловянный подойник. Но никого он уже не испугал. Слово было сказано. И слово то было законом.

Глава 60

-----------------------------------------------

Не прошло и недели, как Кире полегчало. Она чувствовала себя совершенно здоровой – то ли приём травок помог, то ли неприём… В том смысле, что уже дня три как Кира втихаря выплёскивала целебные настойки, регулярно изготовляемые её заботливой сиделкой, за левое плечо.

Голову они, может, и лечили, а вот что касается прочих органов… Их сомнительный побочный эффект, благодаря которому болящей каждый раз после приёма лекарства приходилось, схватившись за живот, нестись со всех ног к выгребной яме в дальнем углу двора, совсем не вдохновлял. Так что, соотнеся последствия с причиной, Кира благоразумно решила, что долечится самостоятельно, без помощи кустарной сяньской медицины. Ведь в её распоряжении крепкий молодой организм и сказочное время, всё безусловно ускоряющее, мобилизующее и подталкивающее – отчего же выздоровление должно быть исключением?

Тем более, из тесного и душного общего дома её благоразумно выселили на сеновал – так всем было легче: и самой Кире дышалось привольней, и бабке она глаза не мозолила, и стадо молодых братцев Лю, ночующих под той же крышей, во искушение не вводилось.

Бегала туда к ней только Мейли с едой, горячей водой, целебными отварами и разговорами. Последних был явный перебор, но девочку вполне можно было понять – с кем ей общаться на этой уединённой ферме? Внезапное обретение подружки стало для неё подарком судьбы и было воспринято с восторгом.

Изнуряя больную голову гостьи бесконечной болтовнёй – порой весьма любопытной и небезинтересной, но в больших дозах токсичной для неокрепшего организма – она восполняла томительные годы скуки в обществе хмурых братьев, сурового отца и жёлчной бабки. Когда же гостья стала приходить в себя, с неё также стали вытребывать рассказы о далёких землях выше по Рыжей реке и о приключениях, занёсших её в лесные дебри Сяньского царства.

Мейли переживала эти рассказы, как дети переживают представление с Бабой Ягой на сцене ТЮЗа – ярко, непосредственно и искренне сопереживая: она всплёскивала руками, поражалась, негодовала, восхищалась и давала запоздалые советы. Кира поначалу неохотно, потом всё более воодушевляясь неподдельной заинтересованностью слушательницы, рассказала ей всю свою жизнь. Повествуя о последних событиях, раскладывая их по полочкам на ясную голову и сытый желудок, пришла к единственно правильной трактовке произошедшего с ней на поляне Пан Чу.

- Как же просто! – поразилась она очевидному решению мучавшей её логической задачи. – То, что эта мразота, нанятая Никанорычем в качестве толмача, специально заманила меня в кущи под предлогом, якобы, отдающего концы Сырника и тюкнула по голове – я давно сообразила. Тут семи пядей во лбу быть не надо… Но зачем?

Мейли охнула:

- Он ограбил тебя!

- Да что ты! – замахала руками Кира. – Чего у меня грабить? Платье на мне с чулками – и те Пепелюшкиной милостью!

Она опустила глаза вниз, на себя, как бы для иллюстрации собственных слов, оглядывая свой наряд. Но вспомнила, что платье давно пошло на тряпки в хозяйство злобной сяньской старухи. Щеголяет она теперь в таких же рубахе и штанах из небелёного холста, что и её добрая сиделка.

- Для чего же этот негодяй так поступил? От злобы едино?

- Ага, - хмыкнула Кира, - от злобы. Только не от своей. Им скорее алчность двигала: небось, в накладе не остался, премировался щедро за качественно выполненное поручение…

В распахнутых глазах Мейли затеплилось осознание:

- О! – выдохнула она, прижав стиснутые руки к груди. – Я поняла. Неужели принц?

- Стопудово! – воскликнула Кира и стукнула кулаком по коленке. – Вот уж действительно решительный молодой человек – в этом ему не откажешь… Я сгоряча пригрозила рассказать курице этой, принцессе, о его поползновениях, так он сразу принял меры, не распотякивая долго! – она покачала головой – то ли потрясённая, то ли восхищённая стремительной реакцией своего недоброжелателя – потом вздохнула: - Знаешь, что меня больше всего бесит в этой истории?

- Что? – откликнулась собеседница, сочувственно придвигая к пострадавшей от человеческого коварства подружке утащенную из-под бабкиного носа плошку с рисом.

- Я сама! Вернее, мой непроходимый идиотизм! – Кира взяла в руки палочки для еды и рассеянно покрутила их в пальцах. – Это ж надо быть такой законченной кретинкой, чтобы второй раз – Мейли, ты только подумай – второй раз! – наступить на одни и те же грабли! Я ведь в ваши дурацкие сказки загремела точно таким же образом: осмелилась угрожать своему любовнику разоблачением. Он тоже действовал оперативно. И вот, пожалуйста, результат: валяюсь в какой-то дыре, на сеновале, с разбитой головой и невнятными перспективами – а всё почему?

- Почему? – эхом отозвалась заворожённая столь насыщенной судьбой гостьи девчонка.

- Потому! Потому что идиоток, вроде меня, жизнь ничему, как видно, не учит!..

Солнечный свет, льющийся через открытую дощатую дверцу сарая, вдруг померк. Девушки обернулись испуганными зверьками и притихли – в проёме стоял сам глава семьи.

- Я вижу, тебе уже лучше, - сказал он, глядя своим пустым, рыбьим взглядом сквозь гостью. – Поднимайся, пора отрабатывать рис, которым тебя в этом доме кормят.

Кира молча поднялась. Подобрала уроненный к её ногам огромный заплечный короб и поплелась вслед за Мейли на огород, собирать поспевшую карамболу, лун-янь и вампи, уродившуюся размером с голубиное яйцо.

Не совсем оправившаяся для работы, она часто присаживалась отдохнуть, мучаясь головными болями. Новая подруга поджаливала гостью, тихонько подкидывая ей в корзину пригоршни плодов. Но бабку было не обмануть, у неё, казалось, и затылок был зрячим. Она за всем секла, фыркала, брюзжала, бурчала, а вечером, за ужином, проедала плешь сыну, жалуясь на нерадивость и леность пригретой в честном дому сомнительной девки. И на собственные мучения, которые несчастной старухе на склоне лет приходится выносить, наблюдая за творящимся на огороде день-деньской безобразием.

Плешь главы семейства была качественно стёрта до мозговой кости достаточно оперативно: на третий вечер он хрястнул кулаком по чайному столику. Тот перевернулся, пихнув ножкой старуху в бок и рассыпав глиняную посуду по глинобитному полу.

- Лю-сяо, - зыркнул отец в сторону самого младшего из Лю, - возьмёшь её завтра с собой на тыквенное поле!

Тот в ответ сверкнул крепкими белыми зубами, почтительно поклонился отцу и отправился во двор, к братьям, «забить козла» в пайцзю*.

-------------------

*Пайцзю – вид азартной игры, напоминающей домино.

----------------------

-------------------------------------------------------------

Самому младшему из братьев было не более семнадцати лет. Он очень походил на свою сестру лёгким и добродушным нравом и к несчастной гостье относился с большим теплотом и радушием, нежели прочие.

По этой причине Кира вздохнула с облегчением: если не считать Мейли, напарника не надо лучше. Может, он также не станет её судить слишком строго за далеко не стахановские темпы работы. К тому же…

К тому же его можно расспросить о ближайших селениях вниз по реке и о способах туда добраться. Хватит. Пора рвать когти. А то загостилась она, пожалуй. Сначала огород, теперь поле, как бы завтра в соху не запрягли!..

Делянка, которую отец семейства громко поименовал полем, оказалась небольшой, но весьма урожайной. Ярко-оранжевые круглые, вытянутые мускатные, бледно-оливковые толстокорые тыквы – в глазах рябило от этих жизнерадостно-цветных, пёстрых угодий. Лю очертил помощнице фронт работ и, что-то громко, весело и фальшиво напевая, отправился заниматься своим: срезать, сносить и грузить плоды в арбу, из которой хозяйственно выпряг сонных волов, отпустив их отдыхать и пастись.

Кира скатывала осиротевшую огудину в валки. Её следовало подсушить и сжечь, удобрив землю золой под будущий урожай. Не сказать, чтобы задача, порученная ей, была так уж тяжела, но через час спину заломило, через два затрещала голова, а через три вспухла нежная розовая кожица на ладонях.

- Эй, Лю! – Кира помахала братцу Мейли. – Не завалялись у тебя, часом, перчатки в арбе?

Тот вытаращил глаза и несколько раз переспросил, искренне стараясь понять, что это гостье-иноземке понадобилось. Но так и не понял. Кира досадливо махнула рукой. Нашарила в повозке старую ветошь, нарвала из неё лент, замотала ими кисти рук и вновь взялась за мотыгу.

- Скажи-ка! – вновь окликнула она сына хозяина, тот с готовностью обернулся. – Какое ближайшее селение вниз по реке?

- А? Селение? – прокричал он с другого конца делянки. – Так Цзюдухэ! Это большое, славное селение! Там ярмарка знатная, и в будни торговля неплохая. Отец туда торговать ездит.

- А часто?

- А?

- Часто он туда ездит?

- Да вот - как арбу тыквами загрузим, так и поедет, если не завтра, так через день.

- А как мне с ним?..

- Что?

Кира бросила мотыгу и пошагала по грядкам к Лю-сяо. Остановилась подле.

- Послушай, - сказала она, уже не повышая голос, вкрадчиво и доверительно, - не век же мне у вас гостить. Свой корабль надо догонять. Как бы мне с твоим отцом в это Цзюдухэ поехать?

Парень озадачился, почесал в затылке и глянул на заморскую девицу с неуверенным сожалением.

- Не думаю, что он возьмёт тебя, коли попросишься… Он и нас-то никогда не берёт, только Лю-сюна иногда, и то, когда скот гонит и одному никак…

- Вот странно! Неужто не хочет избавиться он от нахлебницы? – намекнула Кира. – На что я ему здесь? Мне кажется, он рад будет отпустить меня.

- Ну… - младший брат замялся. – Так-то оно так, только… Отец наш очень уж прижимист, батраков нанимать скупится, а коли будет в хозяйстве человек, что за еду станет работать – так то ему на руку, уж поверь. Он рад, небось, что Мейли, сердобольная душа, тебя притащила. Нет, не отпустит…

- Нифига себе расклад! Каким же образом он собирается меня здесь удержать и заставить впахивать на себя вечно?

- Как это? – удивился собеседник. – А куда тебе, девице без роду, без племени, в чужой стране деваться? Не уйдёшь же ты от крыши над головой и миски риса в опасный мир!

- Ха! Ещё как уйду!

- Да ладно! Это ты сейчас так просто говоришь, из противоречия… К тому же, думается мне, отец хочет женить на тебе одного из нас. Это узаконит твоё пребываение в нашем доме в глазах людей, никто не будет шептаться о блудодействе и беспутстве. На сироте, вообще, выгодно жениться, – со знанием дела резюмировал мальчишка, - никаких расходов на подарки и свадьбу, и никакого спроса с возмущённых родственников, коли загонишь её работой, как вола пахотой…

Кира запрокинула голову и расхохоталась:

- Заманчивую перспективку ты мне изобразил! Действительно, куда я теперь уйду от миски с рисом! И кого же, интересно, ваш гадский папа прочит мне в мужья? Уж не тебя ли?

Лю-сяо покраснел:

- Вовсе нет! Поперёд старших меня не женят. Да и вообще…

- Ну? – смеющимся голосом поощрила Кира мальчишку.

- Я бы не хотел на тебе жениться…

- Слушай, обидно даже! – удивилась потенциальная невеста. – Я сейчас, вроде, не в самой плохой форме. Хоть и не в самой, правда, хорошей…

- Ты не сердись, ладно? Больно уж ты некрасивая: ростом здоровенная, ноги большие, нос выдающийся, лицо загорелое, и волосы… не красивого чёрного цвета, а… какие-то… будто линялые… Старшие-то, может, и послушаются, коли отец прикажет. А я – так ни за что! Лучше из дома сбегу!

Кира помолчала, переваривая неслыханные доселе комплименты, потом прокашлялась и подчёркнуто сосредоточенно перевязала тряпки на руках, уговаривая себя не обижаться.

- Ладно, - наконец выдавила она. – Если у твоего папаши подобные планы на меня, не стану лезть к нему с просьбами. Сама убегу. Покажешь дорогу?

Мальчишка скривился:

- Не… - помотал он головой. – Отец прибьёт меня, если узнает…

- Да он не узнает!

- Как же не узнает? Дорога в Цзюдухэ долгая, не смогу я без его ведома так надолго отлучиться…

- Да не отлучайся! Никто тебя об этом не просит! Объясни только – а там я сама вдоль реки дойду!

- Вдоль реки не получится – не пройдёшь там: дорога через лес, очень путаная. Ежели сама пойдёшь – заблудишься и пропадёшь!

- Вот блин! Всё не слава богу у тебя! Что ж делать прикажешь?

По взгляду парнишки было понятно, что самым разумным и правильным он считает не делать ничего. Куда девке рыпаться? Да и зачем, когда ей тут и прибежище, и уже почти замужество готово? Радовалась бы…

- Ну чего молчишь, как телок? – Кира рассердилась. – Чего гляделками блымкаешь? Всё равно я тут не останусь! Убегу одна, без твоей помощи, а если из-за этого погибну – на твоей совести будет!

Паренёк растерянно шмыгнул носом.

- Буду по ночам тебе являться, - коварно добавила злая девка, - костями греметь и своими некрасивыми, «линялыми» волосами потряхивать…

- За что? – расстроился младший Лю. – Я ж ничего тебе не сделал!

- Вот именно! – фыркнула Кира и сердито зашагала к своей мотыге.

От злости и негодования у неё даже голова прошла. Тем лучше. Надо подумать – и подумать хорошенько! – как из этого спасительного болота ей теперь выбираться.

Глава 61

Первым порывом было всё рассказать Мейли, посоветоваться, попросить помощи в деле уламывания несгибаемого братца, но… Здесь она вовремя опомнилась. Помощи? Вот уж вряд ли девчонка ринется помогать ей с побегом. Она так довольна тем, что наконец-то заимела себе подружку, что, скорее, наоборот, приложит все старания, чтобы теперь её удержать. Несмотря на всё своё прекраснодушие.

Тогда что? Тогда как? Старших Лю в качестве помощников она даже не рассматривала: их каменные, хмурые лица совсем не ассоциировались с её представлениями о сострадательном порыве. Выход был один – дожимать младшего.

Поэтому на следующий день, вновь откомандированная на тыквенное поле, Кира приступила к дожиманию, а именно: села в борозду и зарыдала, поглядывая сквозь пальцы на копошащегося неподалёку мальчишку.

Тот растерялся. Потом нахмурился. Утёр рукавом нос. Потоптался на месте и нехотя двинулся в её сторону.

- Ну чего ты..? – вопросил он с отчаянием. – Было бы о чём…

- Ты не понимаешь! – вдохновенно рыдала Кира. – Там, на корабле, мой бедный младший братишка Му-сяо - он болен и слаб! Он бредит ночи напролёт, зовёт меня, корчится в страшных припадках! Никто-никто в целом свете, кроме меня, не позаботится о нём – кому он нужен? Бедняжка Му погибнет без ухода… И что тогда останется мне, кроме тоски, горя и угрызений совести?

Лю вздохнул и присел подле. Он молчал. Кира отняла руки от лица и покосилась на него осторожно, не забывая достоверно хлюпать носом.

- Врёшь ты всё, - сказал он спокойно.

Убитая горем «сестрица» хлюпать перестала:

- Вру, - призналась она.

- Почему на самом деле хочешь уйти?

- Интересный вопрос, - Кира хмыкнула, достала припасённую ветошь и принялась заматывать ладони. – Уместнее спросить, есть ли у меня хоть одна причина остаться…

Братец Лю покосился на неё с опаской, словно на умалишённую.

Кира вздохнула:

- Пойми, - она дотронулась до его локтя, поймала взляд, - я ведь не из воздуха у вас тут материализовалась. У меня до этого была своя жизнь. И в этой жизни планы. А у этих планов задачи. И главная из этих задач – вернуться домой. И отменять её я не намерена!! Мне нужно – очень нужно! – вернуться домой! Понимаешь? Мне не нравится здесь… в этих сказках…Здесь у меня всё так запутано, всё неправильно и… и как-то так болезненно, будто… будто обожгла я не только ладони, а… а что-то внутри и… только стала обрастать тонкой чувствительной кожей, которую всё время что-то царапает… Не знаю, как лучше объяснить… Впрочем, это всё лирика. Неважно. Я просто хочу домой –там всё ясно, понятно и привычно. Там оставит меня всё то, что терзает здесь и я… я, наконец, снова стану собой. Заживу легко и весело, как раньше, а кожа… кожа моя заживёт. Ты понимаешь меня?.. А! – Кира махнула рукой и встала. – Не понимаешь ты ни черта, пацан! Потому и помогать не станешь. Да я, собственно, исама мало что понимаю, чувствую только… этими самыми ожогами… очень остро.

Мальчишка посмотрел на неё снизу вверх очень серьёзно и внимательно:

- Ты поэтому так стремишься попасть снова к тем людям, что бросили тебя на берегу умирать? Тот корабль отвезёт тебя домой?

Кира задумалась – в самом деле…

- Нет, - произнесла она неуверенно. – Домой… Пожалуй нет. Если только в промежуточную точку…

- Тогда, может, ты хочешь отомстить тому, кто ударил тебя по голове?

Кира пожала плечами:

- Да я бы не сказала, что меня терзает жажда мести.

- Тогда зачем тебе туда?

Он смотрел на неё испытующе, напряжённо. И Кире почему-то показалось, что от её ответа сейчас будет что-то зависеть. Она задумалась – что сказать? Надо бы что-то веское, убедительное… Но в голову ничего не приходило. И она сказала правду, признавшись не столько ему, сколько себе:

- Там… человек, которого я люблю.

Младший Лю почему-то покраснел и резко поднялся.

- Идём, - велел он и, ухватив её за забинтованную руку, поволок за собой.

Спотыкаясь, подворачивая ноги на комьях земли и неровностях весенней пахоты, Кира доволоклась, вслед за своим буксиром, до кромки поля и нырнула под сень леса…

- Постой, - пропыхтела она, - мы куда? Мы уже в Цзюдухэ? Ты говорил, дорога дальняя, может… стоило то-сё… запастись провизией, к примеру и…

- Нет, - оборвал её провожатый. – Мы здесь, недалеко…

Он затормозил у старой, уже почти облетевшей осины, присел на корточки и принялся копошиться в развилке её корней. Не без труда извлёк оттуда свёрток. Отряхнул его бережно от земли и лесного сора, осторожно размотал тряпицу, открыв взорам… небольшую оранжевую тыковку.

- М-м-м… - выдавила из себя Кира. – Тыква? Прикольно…

Мальчишка зыркнул на неё негодующе.

- Это не простая тыква! – проговорил он внушительно. – Это волшебная тыква, исполняющая желания!

Кира издала хрюкающий звук и тяжко плюхнулась на вздыбленный корень осины.

- Ну конечно, - вздохнула она устало.

- Это правда! – возмутился Лю-сяо обидным недоверием. – Я нашёл её в прошлую луну – бабка послала привезти к обеду раннеспелок. Смотрю – лежит, яркая такая, хоть и малышка. Сорвал да поволок в котомке. А у котомки ляка возьми да оборвись! Тыквы покатились, грибы, что насобирал по пути, посыпались – ужасть! Расстроился я, значит, заругался, как положено… Стал пытаться ту лямку хоть как-то приладить – ничего не выходит. Вот, говорю, проклятая сумка! Сама умела порваться, сама и чинись! И кинул её в сердцах на землю. Смотрю вдруг: тыква засветилась, словно солнышко, чпокнула и – лежит сумка цела и невредима!

- Чпокнула? – уточнила Кира.

- Ну да, звук такой странный издала… Но не это важно! Дело-то в другом!

- Ну положим. И чего ж? Где твои прочие овеществлённые желания? Или, кроме сумки, попросить нечего было?

- Ты не веришь? – взвился обладатель волшебной тыквы.

- Да ладно, не кипишуй, - примирительно похлопала его по плечу Кира. – Чего нам с тобой канаться – веришь-не веришь… Нет ничего проще, чем разрешить любые сомнения, - она посмотрела выразительно. – Так ведь?

Мальчишка наморщил лоб:

- Чего-нибудь загадать? На это намекаешь?

- Намекаю, - подтвердила искусительница.

- А! Щас! – он сосредоточенно уставился в пространство, что-то пытаясь усиленно сообразить. – Щас… - почесал маковку. – Щас, щас… - яростно отгрыз заусенец на грязном пальце и мученически возвёл глаза к небу. – Давай лучше ты! – сдался наконец. – Я чего-то не придумаю ничего…

- Не знаешь, что пожелать? – поразилась Кира. – Вот те на! Живут же на свете счастливые люди, привитые от жажды потребительства! Хорошо, - она поёрзала на вздыбленном над землёй корне, устраиваясь поудобнее и поторжественнее. Чопорно, согласно моменту, сложила руки на коленях и со значением произнесла: - Хочу немедленно, сию секунду оказаться дома!

Как и следовало ожидать, тыква не «чпокнула» обещанным образом, и пейзаж вокруг не сменился. Так же шелестели над головой деревья, божья коровка ползла по стеблю травы, Лю-сяо таращился напротив…

- Ну и..? – ехидно поинтересовалась незадачливая путешественница по сказочным мирам.

- Эк ты хватанула! – воскликнул мальчишка в праведном возмущении. – Дома оказаться! Тыква хоть и волшебная, но всё же не всесильная! У неё… В общем, короче, у неё особенность есть – я проверял: она исполняет только насущные желания. Ну, то есть то, что тебе в данный момент особенно и немедленно необходимо. Как с сумкой…

- Хорошо, - согласилась Кира. – И чего ж мне сейчас позарез необходимо?

- Подумай, - пожал плечами братец, - для себя я чегой-то не сообразил…

- Мотыгу?

- Так она у тебя есть!

- М-м… бокал шампанского и ананасы!

- Чего это такое? Зачем?

- Ну, не насущное, согласна… Просто решила попробовать – а вдруг… Может, кошелёк с деньгами?

- Зачем тебе деньги на тыквенном поле? – вздохнул мальчишка, устав от тупости собеседницы. – Всё ты не то говоришь.

- Так подскажи, умник!

Умник подумал, кусая губы, осмотрел внимательно Киру…

- Во! Ты зачем тряпками руки заматываешь?

- Перчаток нет, - бросила она. – Боюсь повредить… - и запнулась. – Хочешь сказать…

- Конечно! Давай, желай быстрее!

- Ну… рабочие рукавицы бы мне…

В ту же секунду тыква засверкала, словно блёстками её кто обсыпал, и выразительно хрустнула, будто спелый арбуз под ножом… На коленях у Киры лежали плотные рукавицы из дерюги с мягкой холщовой подкладкой внутри. Она взяла их боязливо и осторожно повертела в руках, тихонько присвистнула.

- Ого…

- Теперь веришь? – осведомился владелец артефакта, довольный, как слон и гордый, как петух.

- Ещё бы! - отозвалась Кира, не в силах отвести взгляда от чудесных рукавиц. – Но… - она посмотрела на своего собеседника, - как ты решился доверить мне – человеку малознакомому и проходному – свою тайну?

- Чего тут решаться? – хмыкнул Лю, приняв небрежно-независимый вид. – Я вообще хочу тебе её подарить.

- Что?

- Забирай! – он катнул оранжевый мячик к её ногам. – На что она мне? Только раз и пригодилась. Боле я ей применения так и не придумал. Что мне насущного надобно? У меня всё есть…

Кира смотрела на собеседника во все глаза:

- Всё есть? Как это? Как такое может быть?

Лю в ответ только плечом дёрнул и сморщил нос.

- Странно… - не могла взять в толк непонятливая девица. - Человеческие хотелки – они как море, так же бесконечны… Кружат всю жизнь нас в своих водоворотах, захлёстывают алчным всежеланием – и нет им конца. Что самое примечательное, чем больше имеешь, тем в большем нуждаешься! Я уверена, ни один богач в мире не скажет так, как ты сейчас: у меня всё есть!

- Ты не хочешь, что ли, эту тыкву брать? – Лю свёл брови и стал на мгновение похож на своих старших братьев.

- Нет-нет, что ты! – Кира бросила алчный взор на вызывающе яркое бахчёвое. – Я возьму! Как же не взять?.. Хоть у неё и достаточно узкая специализация… на насущном… Просто хотела узнать – почему?

Мальчик поднял с земли сухую веточку, щёлкнул ею в пальцах, потом её половинками на четвертинки, а после – на мелкие фрагменты…

- Единственное, - проговорил он внезапно дрогнувшим голосом, - чего мне не хватало в жизни, так это моей матушки. Но… тыква ведь вернуть её не может…

Кира кивнула понимающе и опустила глаза. Они упёрлись прямиком в оранжевого колобка у её ног. Наклонившись, девушка не без усилия подхватила увесистый плод, погладила его бородавчатую кожицу.

- Думаешь, она сможет мне помочь добраться в Цзюдухэ?

Братец Лю кивнул:

- Сделай так: когда завтра отец запряжёт арбу с тыквами и соберётся на рынок, ты подойдёшь его, якобы, проводить и очень-очень попросишь тыкву о поездке. Будешь думать о корабле и о том человеке, которого… ну, ты поняла. Мне кажется, должно сработать.

Кира кивнула и плотнее прижала к себе заветный овощ.

- А теперь надевай свои новые рукавицы и в поле! Нам нужно успеть закончить до сумерек… Кстати, куда подевался твой пёс? Ну, тот, что привёл сестру к тебе на помощь? Крутился первые дни в ограде, но бабка его пошпеняла, он и убежал. Не знаешь? Нет? А. Ну ладно… Думал, может, прибегал к тебе…

Глава 62

Кира шагала по лесной дороге рядом с натужно скрипящей, перегруженной арбой и внутренне ликовала – получилось! Причём легко и непринуждённо! Она всего лишь подошла утром к запрягающему волов хозяину дома и спросила: а нельзя ли..? Отчего же нельзя? Хозяин, неожиданно для самого себя, кивнул. Братья Лю остолбенели, бабка язык проглотила от удивления, а Мейли…

Да, вот Мейли…

Чёрт, засела эта девчонка занозой в совести, всю радость портит!

Личико у неё после услышанной новости вытянулось, посерело, словно потухло – до сих пор перед глазами стоит…

- Зачем тебе в Цзюдухэ? – спросила она, когда тыквовоз с сопровождающими неторопливо и шумно двинулся из ворот.

- А что? – преувеличенно бодро отозвалась Кира, шагая подле телеги и для надёжности держась за её борт – попробуйте оттащите. – Что здесь такого? Развеяться, по окрестностям оглядеться – не всё ж дома куковать…

Мейли семенила рядом, напряжённо стиснув пальцы:

- Странно, - сказала она каким-то деревянным голосом, - что отец позволил тебе… Он никого не берёт, как не проси.

- Ну, - Кира нетерпеливо мотнула головой, - может, ему помощь на рынке будет нужна, потому и позволил.

- Странно, - повторила девочка и надула губы.

Они миновали ограду и молча дошли до развилки у старого ясеня. Здесь понукающий волов отец обернулся и грозно зыркнул на свою младшую. Мейли остановилась и в последний раз посмотрела на сбегающую подругу – обиженно и недоумённо.

- Ты ведь не вернёшься? – скорее не спросила, а констатировала она.

Движимая внезапным порывом, Кира оторвалась от бортика телеги, повернулась к своей спасительнице и сжала её пальцы в своих ладонях.

- Прости! Но не могу же я из чувства симпатии к славной девочке похоронить свою жизнь! Мейли, всё у тебя будет хорошо! Не кисни! – она порывисто обняла её и бросилась догонять телегу.

На полпути обернулась: девчонка стояла посреди дороги – хрупкая, маленькая, понурая и несчастная! Снова ей возвращаться в свою безрадостную жизнь – со злобной бабкой, суровым отцом и чрезвычайно серьёзными братьями. А придёт время, и очень скоро, отдадут её замуж, далеко не факт, что удачно… И снова тоска – только теперь уже с болью и слезами...

Кира быстро, пока не передумала, сдёрнула с повозки свой мешок с волшебной тыквой и побежала назад:

- Возьми! – проговорила она, запыхавшись. – Лю-сяо тебе объяснит, что с ней делать, - она всучила растерявшейся Мейли подарок и теперь уже, больше не оглядываясь, двинулась по заветной дороге к Цзюдухэ.

Скорей бы, скорей! Может, Никанорычев караван ещё там – задержался, обнаружив её пропажу?.. Хотя вряд ли. Вряд ли принц позволит тратить время на её поиски – ещё найдут, не приведи боже… Ну и что? Пусть даже так, ладно. По крайней мере, в селении она сможет разведать дальнейший путь кораблей и следующую возможную стоянку. И разузнать, как до неё добраться.

- Слезь с арбы! – буркнул раздражённый хозяин, которому уже полдороги не давала покоя собственная неожиданная и странная сговорчивость – почто он волочёт за собой эту девку? или дома дел нет? – Волам и так тяжко.

Кира послушно слезла и вновь зашагала пешком. Пусть говорит, что угодно. И зыркает по-бармалейски. Его дело телячье – отыграть роль проводника до Цзюдухэ и сгинуть в своей унылой сказке. Более, от души надеялась его неблагодарная спутница, она его не увидит. А напоследок ещё и припечатает, чтоб знал хмырь болотный, что она о нём на самом деле думает и в какую цену оценивает!..

План был, безусловно, хорош. За неимением лучшего. Во всяком случаем, прозрачен и вдохновляющ. А ещё он питал радужные надежды: на скорую встречу с Никанорычем (мировой он всё-таки мужик!), с принцем, как это ни странно (то-то скиснет его смазливая рожа при виде недобитой шантажистки!), на возвращение в ставший привычным и уютным мир неспешного речного путешествия, в родную каморку на «Возке»… А главное, конечно, она вновь увидит его. Увидит, как обеспокоенный взгляд синих глаз остановится на ней с явным облегчением… Даже если беспокойство, его породившее, было вызвано всего-навсего профессиональной заботой начальника охраны…

Она так замечталась, что не заметила, как солнце перевалило за полдень, как поредел, а после и вовсе иссяк лес, замаячили среди холмов городские постройки, выгибаясь необычными, вычурными формами чёрночерепичных крыш. Только когда колёса арбы загрохотали по мощёной въездной дороге, она очнулась и… споткнулась о реальность, открыв рот и крутя головой по сторонам.

Сами улочки не сказать, чтобы были запружены народом, а вот на базарной площади, куда телега с тыквами вскоре пригрохотала, оказалась та ещё толчея. Хоть Кире, конечно, в своей прошлой жизни, приходилось видеть сборища и помноголюднее, за время мытарств по сказочным карликовым королевствам она успела привыкнуть к иным масштабам. Поэтому рынок в Цзюдухэ её ненадолго ослепил и оглушил, закружил в гомоне, грохоте кузнечных мастерских, нескончаемых выкриках торговцев, навязчивых запахах уличной еды.

- Где же река? – вопросила она своего проводника, немного оклемавшись. – В какой стороне?

Тот бросил на неё недоумевающе-презрительный взгляд и отвернулся к важному лысому сяньцу с рожей кирпичом. Проигнорировать сборщика рыночной таксы никак невозможно, напротив – требуется его всячески облизать и умаслить. Поэтому родитель многочисленных Лю, подобострастно улыбаясь и беспрестанно кланяясь, отсчитал чиновнику несколько мелких монет для городской казны и добавил сверху пузатую тыкву для личных нужд.

- Займись госпожой, раззява! – буркнул фермер своей нахлебнице, едва спровадил представителя местной власти, и поворотился к двум приценивающимся и важно при этом раздувающим щёки покупателям.

- Почём? – визгливо осведомилась «госпожа» с большой корзиной на локте: хоть и была она обряжена в синюю шёлковую юбку и цветные ленты, но вряд ли была госпожой, скорее кухаркой в знатном доме. – Чё молчишь-то? Чё ли немая?

- Подскажите, будьте любезны, - Кира доверительно склонилась к тётке, - в какой стороне река? По каким улицам можно спуститься к причалу?

Тётка отстранилась, возмущённо поджала губы и осмотрела продавщицу с опаской:

- Чужеземка что ль? Спряталась под шляпу – не разглядеть… На что тебе река? Вот скажу хозяину твоему, что к добропорядочным людям пристаёшь, вместо того, чтобы тыквы продавать!..

- Постойте!.. – вскинула брови Кира, но несостоявшаяся покупательница, негодующе взмахнув синим подолом, уже пошуршала прочь.

- Вы не могли бы… - ухватила Кира за рукав спешащего мимо мужичка с кулей на макушке, сосредоточенно, словно муравей, волочащего на спине огромную, гружёную капустой корзину.

Тот шарахнулся в сторону, бросив на неё полный ужаса взгляд, и скрылся в толпе.

- Да что за хрень! – Кира ногой пнула колесо арбы. – Эй, пацаны! – махнула она рукой кучке малолетних оборванцев. – Подите сюда, чё спрошу!

Но те с места не сдвинулись. Только глупо хихикали, переглядывались, корчили рожи, один даже высунул ей язык.

- Тыкву хотите?

Тыкву пацаны не хотели – тоже нашла чем соблазнить! А вот подразнить девку непривычного вида и ростом с оглоблю – отчего ж нет? Можно даже покидать в неё мелкими камешками и овечьими какашками – вон как забавно она уворачивается и злится, пунцовея, что твой рак в закипающей кастрюле!

На поверку, правда, мальчишки оказались жидковаты: завидев дубинку, припрятанную в арбе для всякого случаю и извлечённую оттуда рассвирепевшей девкой, они завизжали и дыхнули врассыпную.

«Невезуха, - подумала Кира, с грохотом скидывая палку под телегу. – Вот уж не ожидала, что мой замечательный план начнёт буксовать на начальном, казалось бы, самом несложном этапе… О! Это ещё кто? Не похожи на местных…»

Мимо арбы шествовали двое иноземцев в полосатых халатах и шароварах. Важно заткнув пальцы за широкие кушаки, они неспешно беседовали между собой, не забывая походя поглядывать на товары.

- Господа! – воскликнула Кира с надеждой, что эти окажутся более благожелательны к её несяньскому облику, не станут дивиться на неё, как на зверюшку в зоопарке, шарахаться, как от чумной, а ответят, наконец, на простейший вопрос: в какой стороне, ёжкин дрын, искать эту чёртову реку?! Тем более, сами они, уж наверняка, по ней-то в Цзюдухэ и приплыли из своих палестин…

- Эй-эй!! – отчаянно запрыгала торговка тыквами, наблюдая с ужасом, как полосатохалатые движутся мимо. – Стойте! стойте же! – фермер уставился на свою приживалку со столь свирепым выражением лица, что Кира осеклась: - Не желаете ли тыкву? Сладкая, как мёд, яркая, как благословенное солнце ваших родных земель, о добрые господа!

Отец Мейли одобряюще нахмурился.

Чужеземцы остановились, осмотрели воз с тыквами, девицу с косами, заплетёнными по сяньскому обычаю…

- Почём товар, хозяин? – осведомился один из них, по-прежнему не вынимая пальцы из-за кушака.

- Два цяня за меру, господин! – закачался в бесконечных поклонах продавец.

- Три шкуры дерёшь, уважаемый! – покупатель сплюнул и пощёлкал пальцами по оранжевому боку овоща. – Только я не про редиску твою, ха! Девка почём?

Хозяин перестал бить поклоны, покосился оценивающе на Киру, пожевал раздумчиво губами…

- Десять мешков риса, господин, и ещё цзинь на налог с прибыли…

- Или ты одурел, уважаемый? – возмутился полосатохалатый. – Или думаешь на простаков нарвался, которые цен не знают? Даю два мешка и цзинь – и довольно с тебя!

- Помилуй, господин! – ужаснулся фермер. – Что такое два мешка для моей большой семьи? Что такое два мешка за хорошую работницу, справную и крепкую девку? Она мешок в год съест, а десять наработает – я лишь свои потери прошу возместить и только!.. Но ради тебя, уважаемый, так и быть: пять мешков и ни кружкой меньше!

- Да вы что?!. – отмерла офонаревшая от таких торгов Кира и попятилась.

Пятилась она недолго, упёрлась спиной в чью-то припаркованную позади арбу.

- Не имеете права… Я вовсе этому козлу не принадлежу, чтоб у него меня… покупать!

На её протесты никто внимания не обратил. Договаривающиеся стороны ударили по рукам, сойдясь на трёх мешках с половиной и двух цзинях, и Кира, сообразив, что дело пахнет керосином, метнулась в сторону, затолкалась, забилась в густой, словно суп, толпе, ударяяся о локти, ящики, воловьи бока, пока… Пока её грубо не выдернули за шкирку назад, к знакомой тыквенной арбе, скрутили руки, обернув петлю вокруг шеи.

Стреноженная таким унизительным способом, полупридушенная, всё, что она могла теперь, это скрипеть зубами и покорно, на полусогнутых, семенить за ведущими её на верёвочке полосатохалатыми. А они, выбравшись из базарной сутолоки, двинулись по улочкам вниз, под уклон, туда, где осенний ветерок шевелил верёвочные снасти кораблей и плоскодонок, туда, куда так стремилась попасть Кира – к реке.

Глава 63

* * *

Бьётся в стремнине осенний лист.

Сойдёшь ли с утлого челна

На берег, мокрая цикада ?

Там же.

Здесь, в устье Рыжей, чувствовалось глубокое дыхание близкого моря. Оно шевелило тяжёлые кисти расшитой золотом скатерти и остужало разгорячённое сытным обедом красное, лоснящееся лицо Мухбира.

Расслабленно щурясь на сверкающую речную рябь, он нежно погладил разложенное на коленях брюхо и сыто рыгнул.

- Скажи, Асаф, - обратился он к своему смуглолицему и горбоносому сотрапезнику, расслабленно попивающему прохладный ягодный шербет из серебряного чеканного стакана, - как долго эти милостью Аллаха лишённые разума сяньские ишаки будут крутить свою плоскодонку на выходе из порта?

Асаф досадливо поморщился и отставил стакан.

- Наш славный дау должен был отплыть ещё до завтрака, - продолжил ворчать Мухбир, ковыряясь мизинцем в зубах, - и что же? Уважаемый капитан Синьбао уже накормил нас обедом, а посудину свою с места так и не стронул!

- Мухбир, аль-мухтарам, - подал голос его собеседник, - не стоит так нервничать: разве твои глаза слепы и не замечают того, что плоскодонку уже прицепили к двум вёсельным буксирам? Они быстро оттащат в сторону это проклятое корыто с овцами, и путь к родным берегам для нас расчистится… - он лениво закинул в рот виноградину и развалился в кресле. – Ветер, хвала всевышнему, попутный, домчимся быстрее горной лани! Товар не успеет даже заскучать, не то что протухнуть, - и он громко заржал, запрокинув голову с коротко подстриженной щегольской бородкой.

- Может и так, - не разделил веселья своего приятеля толстый купец, - но всё ж не мешало бы развязать, наконец, твоё последнее приобретение. Эта злая девка взаперти и в путах почти сутки – может и попортится… Ты ведь, уважаемый Асаф, не для каменоломен Джидды её купил?

- Иншалла, - пожал плечами Асаф и закинул в рот ещё одну виноградину, - как будет угодно Аллаху: попортится – стал быть, туда ей и дорога. Может, в том её счастливая судьба… В каменоломнях она и то дольше протянет, чем в гареме благодетельного Шахрияра (да будет жизненный путь его усыпан розами!).

- Иншалла, - согласился с ним толстый Мухбир, задумчиво раздувая щёки. – Как получится… Но ты всё же, друг мой, надеешься продать эту девку Бухейту, евнуху Шахрияра? Думаешь, он на неё польстится?

Асаф недоумённо вздёрнул бровь:

- А отчего бы ему на неё не польститься? Разве она плоха? И лицом мила, и статью вышла, и зубы здоровы… Приодеть в тонкий шёлк да отпоить розовым вином, дающим усладу думам и румянец щекам… А! – он неожиданно громко хлопнул ладонью по столу и вновь расхохотался. – Понял я, о чём ты, драгоценнейший Мухбир! Её стать тебя как раз и смущает! Ха-ха-ха!

Купец сально ухмыльнулся толстыми губами и провёл ладонью по крашеной хной бороде:

- Смеёшься, глупец? – осведомился он беззлобно. – Так же смеюсь и я, когда вижу, как ты скупаешь в наших торговых экспедициях тощих облезлых кошек и даёшь за них меру, как за полноценную женщину!

- Полноценной ты называешь, вероятно, ту, - веселился Асаф, - под коей у верблюда ноги подламываются? – он похлопал коллегу по плечу. – К чему эти постоянные споры, дорогой? Не все благословенные Аллахом земли имеют вкусы шейхов Ар-Рияда! Ты уж выбирай для них – лучше, чем у тебя, всё равно ни у кого не получится! – а я позабочусь о том, чтобы прочие гаремы не пустовали… Кстати, отчего это наш славный дау так изрядно проседает на корму, не знаешь?.. Ах да! Ты же поместил в кормовой каюте два своих полновесных приобретения! Ха-ха-ха!

Внезапно веселящийся Асаф выпрямился в своих креслах и прищурился против солнца:

- О! Посмотри-ка, Мухбир, уважаемый, плоскодонку увели, и наш капитан засуетился! Скоро, хвала всевышнему, отчалим.

Он легко поднялся на ноги и отряхнул крошки с дорогого кафтана:

- Пожалуй, последую твоему совету: пора развязать злую девку – никуда теперь уже она не денется, сколько бы не бесновалась.

------------------------------

Кира, смотанная верёвками по рукам и ногам, валялась в полутёмном трюме на мешках с фасолью и костерила себя последними словами. Поначалу. Пока не устала и не забылась с наступлением ночи тревожным прерывистым сном.

Но раздражение не заспала: наутро злость на своё тугодумие вернулась с новыми силами – хотя со злости что толку? Эта иррациональная эмоция точно не поможет ей в сложившейся ситуации. Скорее наоборот…

Она застонала от бессильной ярости и перекатилась на другой бок, пытаясь найти удобное положение для связанный конечностей.

Ну почему?! Почему её дурацкий характер прёт наружу во всякий неподходящий момент и только усложняет жизнь? Зачем надо было вчера орать, визжать, ругаться, словно портовый грузчик, и пытаться вцепиться в вальяжные морды своих покупателей? Неужели так уж необходимо было молотить ногами в стены трюма и греметь найденными в грузе сковородками друг об друга так неистово, что в ушах звенело?

К чему было устраивать это светопреставление, благодаря которому её из верхней каюты бросили в трюм, а после, отняв сковородки, ещё и связали, чтоб утихомирилась и имущество не портила?

Ведь можно было… Нет, не так: НУЖНО было притвориться покорной тихоней – ведь без пут и замков гораздо больше простора для манёвра! И шансов для побега. Но она, дура вздорная, сама себя этих шансов лишила!

Осознание этой простой истины наполняло сердце неизъяснимым отчаянием. Ох, божежки и с ним все Пепелюшкины святые, что же теперь будет-то?..

Над головой проскрипели палубные доски, загремел замок и чья-то чёрная против солнца рука откинула люк.

По лестнице вниз легко и изящно соскользнул её покупатель – Асаф, так, кажется, его называл компаньон… Остановился над пленницей, оглядывая с неприятной, снисходительно-глумливой усмешкой…

Плюнуть бы ему сейчас в морду! Чтоб стереть это мерзкое выражение. Чтоб превратилась его гнусная усмешка во что-то более простое и честное – гнев или даже бешенство – только бы не эта унизительная, пренебрежительная гримаса!

Кира стиснула зубы и постаралась дышать глубоко. Хватит, успокойся. Ты и так уже достаточно себе напортила.

- Как здоровье твоё, хабиби? – заговорил посетитель вкрадчиво. – Надеюсь, уже лучше? Вчера ты была, видимо, демонами одержима! Иначе как объяснить столь странное поведение благочестивой девицы?

«Надо, - стучала в голове благоразумная мысль, - надо как-то себя пересилить: посмотреть на это мурло покаянно, пустить слезу, попросить о снисхождении, пообещать послушание…»

Кира мрачно, с нескрываемой ненавистью уставилась на своего пленителя и процедила охрипшим от вчерашнего ора голосом:

- Развяжи меня.

Асаф ощерился крепкими белыми зубами и засунул большие пальцы рук за шёлковый кушак:

- За этим я и пришёл, красавица. Думы о том, как терзаешься ты в этих грубых путах тревожат мой сон и отвлекают в часы намаза…

- Твоим страданиям легко помочь, - буркнула пленница в ответ, - избавь меня от моих…

- Но, - вздёрнул брови улыбчивый агарянин, - ты ведь прежде пообещаешь, что будешь вести себя хорошо?

- Обещаю, - не стала раздумывать Кира.

Хватит, было время на размышления. Корабль, судя по её ощущениям, ещё не отчалил – значит, есть надежда…

- Али! – позвал хозяин, не оборачиваясь.

В люк сначала заглянул, потом торопливо соскочил полуголый матрос в шароварах и в повязанной по-пиратски бандане на кучерявой голове. Он без лишних уточнений присел у мешков с фасолью и принялся возиться с узлами верёвок.

- Отчего ты так противишься судьбе? – проникновенно вопросил хозяин пленницы, наблюдая за процессом освобождения. – Ты так билась и горевала, будто увозят тебя от немощных родителей и малых детей. Но, как мне сказал этот хитрый крестьянин, заломивший за тебя несусветную цену, ты сирота бездомная. За что же с таким неистовством цепляешься здесь? За долю батрачки у этого жадного ишака?

- Я не сирота! – верёвки упали с запястий и Кира зашипела, растирая оставшиеся от них глубокие борозды. – Я всего лишь отстала от своего каравана, в составе которого путешествовала с… со своей семьёй! И если бы ты дал им знать, они…

- Впрочем, это неважно, - перебили её беззастенчиво. - Всё, что было у тебя в жизни до сих пор – неважно. Чем быстрее ты это поймёшь, тем быстрее обретёшь смирение. Чем быстрее обретёшь смирение, тем быстрее познаешь мир в душе, хабиби…

Али освободил пленнице ноги и отступил в угол, сматывая длинную верёвку.

- А мир в душе… Самое желанное в жизни любого человека – постичь гармонию и принять происходящее с ним без злобы, бессмысленной, саморазрушительной борьбы, но с благодарностью и восторгом!

- Качественно свистишь, - не могла не оценить Кира, растирая опухшие лодыжки. – Гармония и в самом деле штука зашибенская. И недостижимое стремление всех монотеистических религий.

- Отчего же недостижимое? – ласково осведомился самозваный проповедник.

- Оттого, что трудно достичь гармонии со вселенной, будучи связанным, приневоленным, голодным, находящимся в чьей-то безраздельной, злой власти и в полном неведении относительно своего завтра.

- Всего-то? – заулыбался Асаф радостно. – Тогда готовься, о прекрасная дева, перечисленные тобою препятствия на пути к абсолютному счастью мы сейчас устраним! Путы, как видишь, уже пали. Вкуснейший обед тебе сейчас принесут. Из трюма вскоре переведут – как только дау отчалит и встанет на курс. А что касается твоего завтра, я тебя просвещу немедленно: не пройдёт и недели, ты будешь, о дева, есть сочные персики, созревшие на благословенной земле Исфахана, ходить в самом тонком газовом шёлке, что существует во вселенной, и радоваться жизни под благодетельным крылом могущественного покровителя! Как видишь, моя нынешняя, временная власть над тобой не так уж и зла, раз я забочусь о твоём благоденствии. Согласна?

- Базара нет, - прошептала Кира, уставившись на благодетеля остекленевшим взором.

Впрочем, чему так поражаться? Нечто подобное она и подозревала, терзаясь накануне самыми жуткими предположениями, порождёнными тревожной безвестностью.

Асаф присел рядом с ней на мешки, взял жёсткими пальцами за подбородок и повернул её лицо сначала в одну сторону, потом в другую… Дабы более детально оценить своё приобретение и прикинуть: возможно ли сию дикарку причипурить и украсить настолько, чтобы и в самом деле не стыдно было предложить в гарем Шахрияра (да продлятся его благословенные дни!) Хотя… там сейчас не сильно переборчивы. Потому что столько красавиц, сколько требуется с недавних пор этому маньяку, не напасёшься. Бухейт, главный смотритель гарема, скупает девиц оптом, не торгуясь и особо не придираясь.

Что ж, пожалуй, можно попробовать…

Но из трюма девку доставать придётся, пока цвет лица не испортился. А так же отмывать, откармливать, прогуливать и развлекать – короче, приводить в порядок: чтобы глаза и волосы блестели, щёки и плечи румянились, а уста улыбались.

- Купив тебя в этом вонючем Цзудухэ, - торговец отпустил её подбородок и Кира с облегчением перевела дыхание: всё-таки совладала с первым порывом – не отпихнула бесцеремонного агарянина! – я заложил фундамент твоего счастья, выраженного в благодарности судьбе. Ты осознаёшь это, надеюсь? Или, может, есть ещё какие-то препятствия для постижения смирения, о коих ты забыла упомянуть? Что ещё хочешь, жамиля?

- В туалет, - проговорила Кира деревянными губами.

Асаф пассаж оценил – он расхохотался, по своему обыкновению громко и раскатисто, запрокинув голову. Потом хлопнул девку по колену и поднялся:

- Всё к твоим услугам, о персик моего сердца! Поганая бадья в том числе!

Он легко вскочил на ступеньки всхода:

- Али! Принесёшь ей еды получше и пообильней, скажешь, что я распорядился. И не забудь запереть люк, как отлучишься! Эта хитрая лисица не преминет ускользнуть, если оставить ей хоть малейшую лазейку. Не так ли, хабиби?

Асаф растаял в солнечном квадрате люка. За ним скрылся Али, грохнув крышкой люка и лязгнув запором – исполнительный, зараза…

Проводив их взглядом, Кира опустила голову на свои лодыжки со следами верёвок, потёрла их ослабевшими руками. Получалось плохо. Она вздохнула, сползла с фасолевого мешка и поковыляла в угол, за бочки с маслом, где ей организовали отхожий угол с бадьёй.

Последнее желание, должное по теории её хозяина привести душу к принятию обстоятельств и, следовательно, к обретению счастья, было исполнено. Но счастье что-то не приходило… Должно быть, в пути забуксовало и никак не стронется с места.

Зато, дрогнув всем своим могучим деревянным телом, стронулся вдруг корабль. Кира этого, конечно, не увидела, но почувствовала его скользящее движение по мелкой речной ряби – за время плавания в составе Никанорычева каравана она привыкла отличать едва уловимую разницу между статичным покачиванием на якоре и свободным движением.

Кусая губы, пленница полезла на штабеля ящиков, сложенных у единственной здесь вентиляционной щели под самой палубой. Взгромоздившись на верхотуру и осторожно привстав на коленки, высунула нос наружу: какой солнечный, какой яркий, почти праздничный день глянул на неё с воли! Он горел золотом листвы, яркой зеленью травянистых склонов, слепил нестерпимо-голубым небом, пестрел разномастной, разноцветной толпой, суетящейся на причале. Вверх, в город убегали живописные улочки Цзудухэ с чёрночерепичными крышами и красными бумажными фонариками над каждым входом…

Берег уплывал, как несбывшаяся надежда. Кира сглотнула слёзы бессилия, не позволяя им пролиться – не время киснуть!

Дау приостановился, готовясь к развороту… Вёсла легко толкнулись с одного борта –ррраз! И ещё – ррраз!..

Пленница жадно вглядывалась в причал, словно в лицо покидающего её возлюбленного, и…

Что это? В смысле – кто это? То есть… ежу понятно – кто это! Как он здесь очутился?

- Сырник! – заорала Кира на волю. – Сырничек!

Пёс вздёрнул уши, сделал охотничью стойку, прислушался…

- Сырник, я здесь! – стонала Кира, как будто от того, что она его дозовётся, что-то изменится.

Вёсла снова толкнули махину корабля, разворачивая от причала. Берег медленно поплыл за корму, а Сырник беспорядочно и несколько растерянно заметался, залаял звонко, с подвывом… Потом бросился в толпу, тут же вынырнул из неё, залаял на реку. Снова метнулся туда-сюда и… вывел на мостки здоровенного, грузного и бородатого человека в сафьяновых сапогах. Тот удивлённо хлопнул себя по бокам, погрозил псу пальцем, что-то стал ему выговаривать…

- Никанорыч… - узнала Кира. – Порфирий Никанорыч! – завизжала она, цепляяся пальцами за край своего смотрового оконца и… еле успела отдёрнуть их, когда заслонка вентиляционной щели с грохотом захлопнулась.

Ну конечно, размечталась… Станут здесь терпеть её призывы о помощи, как же…

Несчастная неуклюже сползла с ящиков и села прямо на пол: теперь уж точно – всё. Оставь надежду всякий, купленный на рынке в Цзудухэ…

Глава 64

В каюте, что и говорить, было не в пример уютнее, нежели в грузовом трюме: просторная, светлая, по-восточному роскошно убранная, она служила прекрасной упаковкой для деликатного груза, который следовало поберечь в пути – не кантовать, не бросать и не подвергать намоканию. Напротив – груз следовало обложить мягкими подушками, бухарскими коврами и подносами с рахат-лукумом. Ему следовало обеспечить приток свежего воздуха через приоткрытые окна и предусмотреть вечерние умащивание розовым маслом.

Созданный на дау эдем населяли три гурии. Вернее, две гурии и Кира: взъерошенная, сердитая, одетая в затрапезную сермягу – она гурию не напоминала даже отдалённо. Но, разумеется, обязана была ею стать. И чем быстрее, тем лучше.

Врата рая бдительно охранялись молчаливым и всегда собранным Али: и от несанкционированный гостей снаружи, и от желающих сей рай покинуть изнутри. Впрочем, опасаться столь глупой и сумасбродной авантюры можно было только от одной из обитательниц каюты. Её соседкам мысль о бегстве, даже если бы и пришла в голову, показалась бы удивительной и нелепой.

Пышнотелые девицы в цветных шелках возлежали на подушках, мирно жевали засахаренные фрукты и лениво трепались за жизнь, когда в их уютный мирок втолкнули новую постоялицу.

- Привет, матрёшки, - поздоровалась она, с усмешкой оглядев их расслабленное бытование, и сразу, как только доставивший её Али удалился на свой пост за дверью, бросилась к окнам.

Распахнув одно из них настежь, она высунулась наружу почти по пояс: за кормой резво бегущего под парусом корабля, пенился широкий след. Далёкие берега слабо просматривались сквозь туманную дымку – дау покидал широкое устье Рыжей с её мутными, глинистыми водами и всё глубже зарывался в зеленоватую волну вольного моря.

Кира застонала: ну ещё бы! Стал бы Асаф пускать её к окнам, пока полностью не исключил возможность побега…

- Эй, родная! – окликнули её.

Новенькая нехотя обернулась, обессилено опершись на оконную раму.

– Будь добра закрыть окно! Или ты хочешь, чтобы мы простудились и на смотринах в Исфахане шмыгали сопливыми носами?

- Что? – рассеянно переспросила Кира, думая о своём.

Гурии фыркнули возмущённо. Чернявая, тяжело кряхтя, поднялась с пола и, словно танк, игнорируя препятствия, двинулась к цели. Подсунутую им растрёпу она походя отпихнула от окна тяжёлым бедром и с грохотом его захлопнула.

- Капшто!! – демонстративно проорала она ей в ухо. – Глухая что ли?

Хамство Киру вполне взбодрило. Забыв о своих печалях, она потёрла попавший под раздачу бок и, спокойно развернувшись к окну, снова с вызовом его распахнула. Гурия, вздёрнув густые, сросшиеся на переносице брови, снова захлопнула. Кира распахнула. Гурия захлопнула. Хрясь! – Кира так откинула створку, что рама приложилась о стену. Дзвень! – соседка захлопнула с силой, заставившей разноцветные стёклышки окна отправиться в свободный полёт, осыпавшись, с одной стороны, на бухарские ковры, с другой – попрыгать с бульканьем в белую пену за кормой.

- Это всё она! – нажаловалась гурия вбежавшему в каюту Али, тыча толстым пальцем в новенькую.

… Киру снова связали, но в трюм на этот раз не сослали.

- Мне казалось, - покачал головой и поцокал языком на разбитое окно Асаф, - что мы договорились. Ты ведь дала обещание! Значит, твоим словам нельзя верить, хабиби?

Хабиби угрюмо молчала. Какой теперь смысл пересиливать себя и вести с этим самодовольным козлом диалог, когда надежды на бегство больше нет? А все остальные компромиссы в рамках ожидающей её судьбы Киру не интересовали.

… Окно забили плотной тканью, наступающий вечер осветили принесёнными свечами и украсили обильным, роскошным ужином.

Гурии оставили сладости и перекатились за манящий мясными и сдобными ароматами достархан. Вторая, та, что со светлыми косами, уложенными вокруг головы, курносым носом-пуговицей, утонувшим в круглых, румяных, словно наливные яблоки щеках, покосилась на новенькую сочувственно. Сопереживая наказанной, она обглодала куриную ножку, гармошку из бараньих рёбрышек, опустошила блюдо сладкого кус-куса с урюком и инжиром, а после вновь похлопала прозрачными жалостливыми глазками в сторону голодающей.

- Бедняжка, - проговорила она, утирая жирные губы тыльной стороной ладони, - её, должно быть, уже давно морят голодом. Посмотри, Ватфа, в чём душа держится!

- Ещё бы! – хрюкнула Ватфа, впиваясь крепкими белыми зубами в румяный, пупырчатый лаваш. – С её-то норовом! Пусть посидит, подумает, небось, голод любого образумит!

- А мне кажется, - вздохнула светлокосая, - что голод никак не может способствовать доброму расположению духа. Как возможно? Голодный человек зол и несчастен! – она шмыгнула носом и схватилась за баурсаки, поспешно запихивая их в рот, словно боясь, как бы голодное дурное настроение не настигло её во время паузы между жеванием. – Хочешь, я покормлю тебя? – промычала сердобольная соседка с набитым ртом и переместилась в Кирин угол, волоча за собой блюдо с эчпочмаками. – Хорошо, что руки тебе связали спереди, - прокряхтела она, устраиваясь подле новенькой на широком, пышном заду и пытаясь вставить ей в пальцы печиво. – Попробуешь? Вот увидишь – сразу полегчает!

Находящуюся в состоянии глубокого разочарования и ещё более глубокого раздражения Киру забота соседки покоробила. Она уже было хотела оттолкнуть настойчиво пихаемый ей в руки пирожок, а на подательницу милостыньки наорать да послать куда подальше, но… Желудок, настроенный дивными ароматами на определённый лад, предательски свело голодом. Он истошно заурчал, протестуя против саботажных настроений хозяйки. Поэтому Кира захлопнула уже было открывшийся для ругани рот, нервно дёрнула щекой и, поколебавшись, вцепилась пальцами в поджаристый эчпочмак.

Её кормилица расцвела. И с каждым новым куском, исчезающим во рту опекаемой, расцветала всё более.

- Ну как? – поинтересовалась она, когда Кира сыто откинулась спиной на подушки.

Новенькая кивнула, дожёвывая, и удовлетворённо икнула. Ей и впрямь полегчало.

- Гораздо лучше, спасибо.

- Вот! А я что говорила! – обрадовалась светлокосая и принялась зачищать едва початое блюдо. – Моя матушка всегда говорила: если грустно – надо покушать, если беда пришла – надо покушать, если нездоровится – тем более надо покушать! – и тогда все немощи и тревоги обязательно уйдут! Ты разве не знала этого, подружка? Зачем заставляешь наших добрых хозяев наказывать тебя? Зачем лишаешь себя главной радости в жизни?

- Ага, - согласилась Ватфа, заворачивая в лаваш порцию риса с овощами и щедро макая получившуюся шаурму в мёд, горчицу и рыбный сяньский соус поочерёдно, - чего зря буянить? Всё равно ведь ничего не изменишь! Вместо того, чтобы гоношиться, доставляя всем головную боль, и стёкла бить, лучше бы расслабилась и получала удовольствие…

Светлокосая закивала головой;

- Ты, подружка, радовалась бы, что счастливый жребий тебе выпал! От тяжёлой работы на поле, - она окинула оценивающим взглядом наряд новенькой и стёртые ладони, - голодных зим и беспросветной бедности едешь ты навстречу роскоши, вечному лету, всяким деликатесностям и утончённостям! Не каждой в жизни может так повезти! Особенно, - она, отведя взгляд, потыкала пальцем в эчпочмачные крошки на блюде и со смаком его облизала, - если девица не очень из себя выдающаяся…

- Ой, какая ты, Афифа, деликатная прям – «не особо выдающаяся», - просюсюкала смуглоликая Ватфа, передразнивая приятельницу. – Так и говори: если девица – не девица вовсе, а натурально глиста в обмороке! И о чём только господа купцы думали, покупая такую? Аль ослепли?

Кира выпростала из-под себя затёкшие от неудобного сидения ноги, потянулась ими и попросила у своей благодетельницы чего-нибудь попить.

- Почему у тебя восточное имя? – спросила она, опустошив стакан с лимонадом. – По всему видать, ты из северных земель…

- Ну да, - согласилась та, принимая у подопечной стакан, - так и есть. Это моё новое имя, мне его Мухбир дал. Означает «целомудренная, благодетельная». Мне нравится. Да и Ватфу по-иному звали всего седьмицу назад. Ты тоже, подружка, получишь новое прозвание от хозяина своего. И позабудешь навеки, кем была прежде, и как тебя окликали родичи…

- Я не хочу этого забывать, - покачала головой Кира.

Ватфа, наконец, отвалилась от достархана, как раздувшаяся пиявка от плоти, и, удобно устроившись на подушках, хрупнула яблоком.

- Вот ещё, - фыркнула она, - очередная блажь! Что даст тебе эта память, глупая?

На этот вопрос Кира ответить не смогла. Или не захотела. Она свернулась калачиком в своём углу, подтянула колени к животу и закрыла глаза. Ей так хотелось увидеть во сне Медведя…

Но снился ей всю ночь лишь чёртов Сырник: он гонялся за полосатым поросёнком в Большемокрицких лесах; совал нос в муравейник, а после забавно чихал, соскребая кусачих насекомых с носа лапой; вытаскивал Киру зубами за шиворот из стремнины и – уж совсем непонятное и странное – ходил на задних лапах, жонглируя ярко-оранжевыми тыквами.

-----------------------------------------

«Ну и бредятина», - подумала Кира, просыпаясь, и, прищурив глаз на слепящий луч солнца, бодро чихнула.

- Желаю здравствовать тебе, Ахалиль, столь же долго, сколь стоит на земле благословенного Исфахана дворец его премудрых шахов!

Над ней, скрестив руки на груди и мерзотно улыбаясь, стоял Асаф.

Уперевшись в пол связанными руками, Кира неуклюже села.

- Как ты меня назвал?

- Я назвал тебя твоим именем, Ахалиль. Разве ты не узнаёшь его? – он нацепил на лицо деланно-обеспокоенное выражение.

- Меня зовут… - процедила Кира и увидела за спиной своего хозяина усердно корчащую ей испуганные рожи Афифу. Вторая соседка смотрела насмешливо и с явным интересом – чего, интересно, эта баламутка выкинет на сей раз?

Кира сглотнула:

- И в самом деле, - растянула она губы в улыбке и простодушно захлопала глазами, - припоминаю… Действительно, Махамиль…

- Ахалиль, - поправил купец и присел перед ней на корточки. – А ты не безнадёжна, хабиби. Думаю, мы столкуемся, - он потрепал её по щеке, хмыкнул и ушёл.

А Кира с остервенением потёрла замаранную его прикосновением щёку о плечо и сердито вздохнула: да, пожалуй, столковаться придётся. Куда ей деваться с подводной лодки… Поэтому давай, дорогуша, приспосабливайся – тебе, карьеристке, небось, не впервой! Выкручивайся, обводи вокруг пальца, пускай пыль в глаза, сваливай вину на ближних и - под этим прикрытием – упорно проводи свою линию: высматривай, вынюхивай и выгадывай любую возможность для побега.

Вот доберёмся до этого ихнего Исфахана, оазиса работорговли, тогда и пободаемся…

Глава 65

Город разлёгся на берегу залива, как вальяжный бай на кошме: большой, пёстрый, сытый и очень восточный. Белокаменные дома с плоскими крышами теснились ярусами вверх, от моря, между ними взлетали ракеты мечетей, желтел песчаник крепостных стен, казарм и тюрем, горели лазурью изразцы храмов.

Бай дремал. Его голова в чалме гигантского купола медресе упиралась в белёсое знойное небо, а ноги облизывали зеленоватые морские волны…

- Это Исфахан? – спросила Кира, и костяшки её пальцев, вроде как расслабленно лежащих на перилах борта, побелели.

- Это Джаханы, - утешил пассажирку капитан Синьбао, прищурившись против солнца на медленно приближающийся берег. – Исфахан не выходит к морю. Вам туда ещё добираться… - он в последний раз швыркнул точилом о свою кривую саблю, разложенную на коленях, и принялся полировать металл лоскутом замши.

- Значит, - Кира обернулась на капитана через плечо, - здесь ты нас покинешь?

- Да уж, - ухмыльнулся её собеседник, - посуху мой корабль ещё не научился сайгачить…

Кира снова отвернулась в сторону города. Ей стало неожиданно грустно, как при расставании с давним другом – она, правда, не знала, как это бывает, поскольку ни друзей, ни расставаний с ними у неё прежде никогда не было, но предполагала, что, наверное, именно так.

- Жаль, - произнесла она глухо, - ты был единственным в этом путешествии… человеком…

Синьбао скосил на неё чёрный глаз, ожидая продолжения. Продолжения не последовало, и он вернулся к полировке оружия.

Собственно, продолжения и не предполагалось - Кира сказала то, что хотела сказать: капитан оказался на корабле единственным, кто отнёсся к ней по-человечески. Будучи сяньцем, он, конечно, изначально не был настроен смотреть на любую женскую особь всего лишь, как на говорящую табуретку. Но для хороших, тёплых, дружеских отношений, что установились между ними, этого, конечно же, было недостаточно. Нужно было что-то ещё: например, скучая во время долгого и однообразного плавания обнаружить вдруг у одной из обитательниц «гаремной» каюты заинтересованность в его рассказах о необыкновенных, лично пережитых приключениях, а также способность очень занимательно рассказывать о своих.

Синьбао был человеком неглупым – хоть и необразованным, но весьма любознательным. Его пытливый ум, частенько заводящий своего хозяина во всевозможные переделки, требовал интеллектуальной пищи и не получал её в необходимом количестве при общении с недалёкой матроснёй. Гости и пассажиры корабля были его единственной отдушиной. Тоже, правда, не всегда на них везло: эти два басрийских купца, которые фрахтовали его дау уже не в первый раз, не отличались особой разносторонностью. Только и разговоров у них, что о ценах на шёлк и хну, да о том, в какое время года в какие земли выгоднее совершать торговые вояжи.

Но эта девчонка, купленная Асафом в Цзудухэ, оказалась куда интересней целого легиона сказочников и информативней любого из императорских мудрецов. За неделю она нагрузила капитана таким количеством сведений, что Синьбао явно переел и имел все основания опасаться несварения. Но, тем не менее, как и всякий обжора, блаженствовал.

А Кире это, собственно, ничего не стоило. Ей тоже было скучно со своими соседками в душной каюте. Поэтому она с удовольствием делила томительные часы пути с занятным сяньцем, жизнь и приключения которого так сильно были похожи на какую-то сказку, но на какую… вспомнить никак не получалось.

Слушать о его приключениях было интересно: и о гигантской рыбе, поросшей пальмами, и о стране царя аль-Михрджана, и об Острове мохнатых, где полонил неугомонного путешественника великан-людоед, и о плавании в Индию, и о пережитых им в огромном количестве кораблекрушениях….

Заметив его живой интерес и к обратной связи, Кира развернулась вовсю: с увлечением пересказала не только события собственной жизни и устройство своего мира, но и все просмотренные и вспомненные фильмы, прочитанные книги и даже страшилки из пионерлагеря.

Капитан и транспортируемая им на продажу пленница неожиданно спелись, вместе им было интересно – они жарко дискутировали на отвлечённые темы, что-то измеряли и прикидывали, что-то рисовали или чертили на бумаге, что-то пытались объяснить, эмоционально жестикулируя. Однажды суровый морской волк даже пробежался по палубе, размахивая крыльями и яростно клекоча – таким образом он в исступлении вдохновения пытался проиллюстрировать собеседнице рассказ про птицу Рух, кормящую своих птенцов слонами.

Слушательница впеталилась. А у команды, впервые наблюдавшей своего капитана в подобном раже, отвисли челюсти.

Синьбао откашлялся, свернул представление и гаркнул на засмотревшихся подчинённых. Те суетливо разбежались по немедленно выдуманным для них нарядам…

В общем, эти двое сдружились. И обоим предстоящее расстование казалось новой потерей на и без того тернистом жизненном пути.

Вслух они об этом, конечно, не говорили. А говорили – так, пустое, ничего не значащее, дежурные фразы:

- Куда теперь двинешься? – спросила Кира, подставляя лицо морскому бризу.

- Обратно, в Цзудухэ, - Синьбао чётко, с одного удара забил саблю в ножны. – Фрахтоваться. Ещё пару рейсов сделаю и… тогда уж у меня будет достаточно денег, чтобы отправиться на поиски страны крылатых людей.

Кира тяжело вздохнула и понурилась:

- Знаешь, капитан, ты счастливый человек. Никогда не думала, что скажу такое когда-нибудь, но… В той своей прошлой жизни, когда я была свободна в решениях и желаниях, мне и в голову не приходило, что настоящая жизнь – она вот такая, как… как у тебя. Жизнь в пути. И в вечном поиске страны крылатых людей… Ох, Бао, не на то я тратила время, не к тому стремилась! Обидно… Чёрт, говорю, как старуха, у которой всё давно позади! Это, наверное, остаточные побочки от пережитой мною старости, - она невесело хмыкнула.

Синьбао посмотрел на неё внимательно и отвёл взгляд:

- Прости, мэй-мэй, - сказал он, будто винясь, - я бы попробовал тебя выкупить у Асафа, но… всех моих сбережений не хватит перекрыть ту сумму, что он намерен получить за тебя в Исфахане.

- Я стою три мешка риса, - усмехнулась рабыня.

Капитан покачал головой:

- Любая цена условна, мэй-мэй. Ещё вчера в Фушунь кружку риса можно было невозбранно просыпать на пол нерадивой хозяйке и смести её курям, а завтра, глядишь, всего золота Ляонина не хватит, чтоб за неё заплатить…

Берег с прекрасным и ужасным, белоснежно-голубым Джаханы становился всё ближе – вон уже и человеческие фигурки можно разглядеть на пирсе…

Синьбао поднялся с канатной бухты и встал рядом с Кирой, бок о бок:

- Я слышал, - начал он неуверенно, - Асаф хочет предложить тебя Бухейту для гарема Шахрияра…

Рабыня повернула голову и посмотрела на него вопросительно:

- И?

- Это плохо.

- Да уж чего хорошего, - пожала плечами Кира. – Только что из того? Чем я могу повлиять на происходящее?

Её приятель вздохнул и покачал головой:

- Я подумал, что…

- Капитан! – раздался за их спинами знакомый, тягуче-насмешливый голос. – Вы с моей рабыней так сошлись за время нашего путешествия, что это невольно наводит на размышления!..

Капитан повернулся к купцу и раскланялся. А Кира даже и не подумала: она оперлась локтями о борт и погрузилась приунывшим взором в колыхание зелёной пучины, предоставив мужчинам выяснять отношения без неё.

- О капитан, аль-мухтарам! – продолжил Асаф с усмешкой в голосе. – Мы знакомы с тобой не первый день – ты достойный человек, я знаю! Поэтому, когда заметил, что моя новая рабыня занимает и развлекает тебя во время долгого пути, то закрыл глаза на недостойность происходящего. Пускай, сказал я Мухбиру, с неё не убудет, а с меня – тем паче! – захохотал он, запрокинув голову. – Зато уважаемому Синьбао, моему лучшему другу, будет хорошо! Вот какие благородные чувства и порывы двигали мной, капитан. Но путь наш подходит к концу, не пора ли, наконец, нам всем вспомнить о приличиях?

- Я благодарю тебя, о Асаф ибн Баттута, за заботу о моём досуге, - поклонился капитан, развернулся и ушёл, стараясь не смотреть в сторону чужой собственности.

Купец нагнулся над Кирой и прошептал в самое её ухо, щекоча его дыханием:

- Пошла в каюту. Быстро!

Киру передёрнуло, как от удара хлыстом. Она резко отпрянула, но была перехвачена за локоть.

- На берег выйдешь в милых таких браслетиках, - со своей обычной улыбочкой хозяин покачал перед носом пленницы изящными наручниками на длинной цепочке. – Мне сюрпризы не нужны. Впрочем, думаю, ты это уже усвоила…

Глава 66

Большое венецианское зеркало отражало ковры, подушки, резной столик эбенового дерева, фрукты на нём и высокие окна за ним: лёгкий морской бриз развевал невесомую паутинку занавесей, смягчая раскалённый полдень Джаханы.

А ещё оно отражало гибкую фигуру в кобальтовом шёлке шаровар с высокими разрезами по бокам и в коротком топе, открывающем более, нежели прячущем. Густые блестящие волосы заплетены в уложенные на грудь косы. На плечи спускается прозрачный, золотистый покров, удерживаемый на голове серебряным обручем с самоцветами…

Кира вгляделась в своё отражение: ну ни дать, ни взять – прекрасная пери из арабских сказок! Но это если смотреть издалека. А если поближе подойти, сразу станет заметно и бледное, напряжённое лицо, и плотно сжатые губы, и злые, потемневшие глаза. Её хозяин всё это прекрасно рассмотрел и оценил, скривившись. Поэтому перед смотринами, от греха подальше, вновь замкнул на её запястьях тяжёлые браслеты с цепочкой.

Вот тебе и пери. В кандалах…

И всё же… Кира медленно обернулась вокруг себя, склонилась к зеркалу… Как странно… За время своих мытарств она почти забыла о том, как выглядит, о том, что может быть очень красива; а за время страданий в тенетах неразделённой любви – о том, что может быть соблазнительна и желанна.

«Если бы он увидел меня сейчас… увидел такой… - подумала она, и лицо её невольно оттаяло, губы приоткрылись, а глаза потеплели. – Неужели он по-прежнему остался бы ко мне так обидно равнодушен? Ну хорошо, ладно, не любовь, но хотя бы желание я смогла бы у него вызвать?»

«Ах, зачем, боже мой? – возразила самой себе. – Чтобы страдать потом обоим? Мне оттого, что напилась, но жажды не утолила, а ему потому, что согрешил, поддавшись порыву, и погубил «невинную» девицу…»

«Ну и пусть! – тряхнула она головой, и подвески на обруче звякнули, закачавшись. – Гори оно всё синим пламенем! А мне за счастье хотя бы рядом с тем огнём постоять, поживиться объедками той нежности, что питает он к Пепелюшке! Ох, до чего ж я докатилась…»

Она провела ладонями по щекам, задумчиво огладила косы, плоский, подтянутый живот, задержалась на расшитом металлическими бляшками поясе…

«Это ведь всё не для него, - подумала с тоской. – А для какого-то похотливого, пузатого сатира, которому сегодня меня продадут… И что? Тебя это смущает? Отчего же? Вспомни, хабиби: Шагеев ведь тоже почти шах, и наложниц у него было не меньше, и «покупал» он себе кого хотел… С той лишь разницей, что ты сама себя ему сторговала, без посредников. И почитала эту сделку, кстати, за большую удачу! Совсем как эти овцы - Афифа с Ватфой. Чем ты от них отличаешься, а? И чего сейчас вдруг закипишевала, будто юная девственница?»

Сердито состроив своему отражению в зеркале гримасу, показав язык, оттопырив пальцами уши, Кира вдруг замерла… А что, если?..

Вдохновлённая наитием, повернулась боком, ссутулилась, выпятила живот… развернула носки туфель друг к другу, покосолапила… сдвинула обруч набекрень… нет, не так – нахлобучила на одну бровь – о! отлично! Теперь – туповато-бессмысленно выражение умственно отсталой, так… ещё бы хорошо струйку слюны из угла рта пустить…

- Ты не устаёшь меня удивлять, хабиби!

Кира вскинулась от неожиданности и чуть не подавилась слюной, накапливаемой во рту для эксперемента.

Отражение Асафа обозначилось в зеркале, будто материализовалось из комнатной пыли. Он приблизился, неслышно ступая по коврам и остановился за её спиной, почти касаяся грудью напряжённых лопаток рабыни.

- Вижу, готовишься блистать. Измаялась, наверное, придумывая, как больше понравиться покупателям и, тем самым, уважить и отблагодарить меня, твоего благодетеля…

Пленница сглотнула непригодившуюся слюну:

- Отблагодарить? – фыркнула она. – За что? – перестав кривляться, она позволила своему телу занять привычное положение в пространстве.

- Ну… - закатил глаза агарянин, имитируя раздумья. – Например, за то, о цветок моего сердца, что не продал тебя в каменоломни Джидды. И даже не выставил на торги на Исфаханском базаре. Или, может быть, за то, что не сдал тебя в публичный дом, убоявшись хлопот и вложений. За то, что решил вознести тебя, неблагодарную, на высшую ступень в иерархии невольниц – пытаюсь пристроить в наложницы великолепного Шахрияра (да продлит Аллах его благие дни и украсит их великими свершениями!)

Кира тяжко, исподлобья, уставилась в глаза отражению Асафа:

- Благодарю тебя, о благодетель бесправных невольниц, – процедила она с ненавистью, - что не сдал меня в убыток себе в публичный дом, а решил навариться как следует! Не убоявшись хлопот…

Асаф расхохотался своим дурацким раскатистым смехом, а, просмеявшись, поднял руки и поправил перекособоченный обруч у неё на голове. Дотронулся до голых плеч рабыни и сжал их длинными смуглыми пальцами.

- Я догадываюсь, что вызывает твою ярость, - проговорил он, мерзко лыбясь. – Но не смущайся - любая на твоём месте желала бы того же: чтобы я оставил тебя себе, не так ли?

Озвученное хозяином откровение оказалось столь неожиданным, что Кира растерялась.

- Не сердись, хабиби, - он провёл пальцами по её рукам вниз, к браслетам наручников. – Поверь, подобная мысль посещала меня… И я был готов её рассмотреть, даже несмотря на твой вздорный нрав, но… - он на секунду замер, склонившись губами к самой её шее. – Но, знаешь ли, очень деньги нужны.

И он снова заржал, запрокинув голову.

Посчитав таким образом, что поставил заносчивую девку на место, высмеяв её нелепые притязания на его неотразимую персону, Асаф отлип от глупой невольницы и подхватил с фруктового столика персик.

- Али! – позвал он.

Бесшумно отворившись, дверь пропустила в глухую ковёрную тишину покоев незаменимого слугу.

- Упакуй товар и доставь его уважаемому Бухейту на Чахарбаг. Это… ну, ты знаешь, где он обычно останавливается.

Али поклонился и вновь скрылся в темноте дверной щели.

- Как?! – вскричала Кира, резко обернувшись к своему хозяину. – Мы не едем в Исфахан? – к такой скорой развязки она явно не была готова.

Асаф сверкнул белыми зубами в обезоруживающе-очаровательной, по его личному мнению, улыбке и впился ими в сочный персик.

- Ну да, - прочавкал он самодовольно. – Зря ты тут кривлялась перед зеркалом, готовясь отпугивать покупателей – не придётся им, хвала Аллаху, подвегнуться подобному испытанию… - Представляешь, хабиби, - он вздёрнул брови, демонстрируя восторженное удивление невероятным стечением обстоятельств, - пока я искал верблюдов и договаривался с ближайшим караваном, отправляющимся в любимый тобою Исфахан, добрые люди донесли мне чудесную весть: Бухейт собственной персоной здесь, в Джаханы! Само собой, я немедленно поспешил к нему. Добрейший кызляр-ага принял меня благосклонно, и, доверяя моему вкусу и слову купеческому, заплатил за тебя названную мною цену, не торгуясь! Даже без осмотра!

Асаф доел персик, зашвырнул косточку в окно и вытер липкую руку о дорогой шёлковый кафтан.

- Подозреваю, правда, - хмыкнул он, - что дело вовсе не в его беспечной доверчивости к моим, вне всякого сомнения, превосходным качествам. Дело, скорее всего, в том, что у него недобор в пятьдесят девушек, а рынки Исфахана он уже все выгреб… Поэтому и примчался в Джаханы, перехватывать товар прямо с кораблей. Не до осмотров ему с таким-то дефицитом - покупает сейчас всё, что движется…

Кира почувствовала наприятный холодок в животе:

- Зачем ему столько? – мысль о невероятных аппетитах благодетельного шаха богоспасаемого Эль-Муралы впервые заставила её задуматься.

- О! – нервно хмыкнул Асаф. – Тебе повезло, глупая дева - его мужская сила бесконечна, словно полноводный Евфрат! – заявил он не совсем уверенно.

- Ты что-то не договариваешь… - осенило Киру. – Так?

- Эээ…

Скрипнула дверь, впустив вернувшегося Али. Тот развернул притащенную с собой чёрную простыню с сетчатым окошком для глаз и накинул её на сторгованную рабыню.

- Маленькое привидение из Вазастана, - пробормотала Кира, посмотрев через сетку в зеркало, - жуткое, но симпатичное…

- Что? – не понял агарянин. – Жаль, хабиби, - скорбно сдвинул он брови, - не увидишь ты садов и дворцов славного Исфахана… Многое теряешь! Хотя… На что оно женщинам и мулам? Может, и не к чему им эти красоты, особенно если есть под бокомпахлава и прохладная купальня… А всё это вскоре будет у тебя, хабиби, радуйся! Верно я говорю?

- Верно, о мой господин! – отозвался Али. – Позволите отправляться?

- Отправляйся! – махнул рукой купец. – И не забудь взять расписку о сдаче-приёмке с писаря-учётчика! Пусть хоть он осмотрит её, подпишет, что видимых повреждений и уродств не наблюдается…

Глава 67

Тесные, извилистые улочки города слепили отражённым от белых камней солнцем и душили тяжким зноем. В их узкие ущелья не проникал живительный морской ветерок, и Кире казалось подчас, что, завёрнутая в плотный душный мешок чадры, она с трудом гребёт в густых горячих потоках вулканической лавы.

Задыхаясь и обливаясь липким потом, выбиваясь из сил, девушка с трудом поспевала за неутомимым Али, которому зной, по всей видимости, не доставлял особых неудобств. Он бодро шагал вверх по уличным загогулинам и ещё бодрее – под уклон. На семенящую позади невольницу он даже не оборачивался, будто и не боялся вовсе её потерять. Даже когда они плавно втекли уличным ручейком в сутолоку базарной площади.

«Какая же я дура! – осенило Киру, покорно волочащуюся вслед за своим тюремщиком. – Нет ведь ничего проще отстать от него сейчас и затеряться в толпе – он даже не заметит! – пленница воровато оглянулась по сторонам и чуть замедлила шаг, увеличивая расстояние между собой и конвоиром. – Бежать! И немедленно – потом случая может и не представиться!.. Но… куда? – она запнулась в нерешительности и тут же фыркнула: - Странный вопрос! Конечно же - в порт! - Кира острожно притормозила, наблюдая под грохот пульсирующего в горле сердца, как спину Али в маячковой красной жилетке затирают прохожие, как растворяется он среди них и… постепенно исчезает из её поля зрения… - Если повезёт, корабль Синьбао ещё на рейде, а… если нет? Или если он откажется ввязываться в историю с похищением чужой невольницы? Ччччёрт… Ладно, это всё потом! Главное сейчас – воспользоваться шансом, ввязаться в драку, а там – война план покажет…»

Она развернулась под прямым углом к предыдущей траектории следования и торопливо залавировала сквозь толпу: между тюрбанами, чадрами, корзинами, тюками, прилавками, ишаками и кучками верблюжьих шариков… Скорее, скорее, скорее! Куда глаза глядят - лишь бы подальше от потерявшего её надсмотрщика!

А… куда они, кстати, глядят, эти глаза?

Хорошо бы в сторону моря… Хотя где то море – разве поймёшь, плутая в бесконечных каменных лабиринтах! Как его искать? Как сориентироваться в незнакомом городе? Ну уж точно не к прохожим с расспросами приставать: опыт, нажитый в Цзудухэ, ей вполне доступно объяснил всю несуразность поведения заблудившегося туриста двадцать первого века в реалиях средневековья…

Надо торопиться. Надо торопиться, потому что до ночи плутать в бесплодных поисках порта, надеясь исключительно на удачу, ей совсем не улыбалось. И Кира торопилась. Захваченная азартом побега и подталкивающим в спину страхом поимки, она не заметила, как с быстрого шага перешла на нервную рысь, а после и вовсе – на панический галоп.

Очнулась, только окончательно запыхавшись: в голове стучали гулкие молоты, в боку кололо, а дыхание вырывалось из лёгких с болезненными всхрипами. Согнувшись пополам, чтоб остановить вспышки радужных пятен перед глазами, с трудом переводя дух, беглянка осмотрелась вокруг, насколько это было возможно сделать в ограниченном обзоре смотровой бойницы в чадре, и поковыляла к сваленным у стены необработанным камням. Опустилась на них тяжело, звякнув наручниками…

Сейчас… Только отдышусь немного в тени… И снова – вперёд, уносить ноги – наверняка Али её уже ищет.

- Так спешишь, дорогая, - услышала она высокий, почти мультяшный голос, - будто дэвы за тобой гонятся!

Кира испуганно обернулась.

У этой же груды камней, ставшей для беглянки временным пристанищем, сидел на низком табурете такой же чёрный кокон, каким являлась ныне она сама. Только изрядно пошире.

- Чё ли и вправду гонятся? – тётка визгливо захехекала и бросила подозрительный взгляд на носок расшитой золотом туфельки, выглянувшей из-под Кириного покрывала. – Только, наверное, не дэвы, а?

Кира спрятала ногу под черный покров.

- Я… нет… - пробормотала она. – Я просто… это…

- Беглая? – понимающе пропищала тётка.

- Что вы! Я немного потерялась… в толпе. Мой сопровождающий… Мы шли к морю, на пирс. Наверное, он уже там, ждёт, беспокоится, а я вот…

- Так тебе в порт, дорогая?

- О да! – обрадовалась Кира: ничего и спрашивать не пришлось, спасение в лице (в смысле, в чадре) доброй женщины явилось и навязалось само. – По этой улице я правильно иду?

- Нет, - пронзительно проверещала тётка, - не правильно. Подожди-ка, дорогая, я сейчас… - она, пыхтя, принялась приводить тяжёлую тушу в вертикальное положение. – Повезло тебе, девка. Щас… Уж я позабочусь о том, чтобы ты больше не терялась… Подожди-ка…

Она поковыляла из благословенной тени на солнцепёк, где важно прохаживались два бравых усатых стража с саблями на боку и, размахивая руками, принялась им что-то втолковывать. В итоге переговоров один из блюстителей порядка, тот, что поусатей, нехотя последовал за тёткой, усиленно зазывающей его к Кириному насесту на камнях.

- Вот! – она бесцеремонно приподняла покрывало девицы, демонстрируя её туфли. – В таких башмачках, сам понимаешь, за кизяками не ходят! Только в сопровождении!

- Ладно-ладно, тётка! – неохотно отозвался стражник, щурясь на солнце. – Понял тебя… Идём! – бросил Кире небрежно.

- Куда?

- Ну куда-куда? Ты куда шла?

- В порт…

- Ну, значит, туда и пойдём.

Беглянка заколебалась.

- Иди-иди, - ласково пропищала её спасительница, - одна-то нипочём не найдёшь! Да и невместно одной-то по улицам ходить. А уважаемый господин стражник – он проводит, с ним можно, хозяин опосля не заругает! Иди-иди, дорогая!

И Кира пошла, растерянно и неуверенно оглядываясь на тётку, поковылявшую обратно, на свою смотровую скамеечку.

Её провожатый вклинился в базарную толпу и крепко, хоть и целомудренно – через плотную ткань никаба – перехватил её за запястье, чтоб не потерялась. Уворачиваясь среди сутолоки, следя, чтоб не оттоптали ног и не задавили гружёным ишаком, Кира оказалась так поглощена дорогой, что очнулась только, когда стражник остановился – стал быть, пришёл.

Ведомая растерянно огляделась – морем здесь и не пахло. Пахло тем же базаром, что и раньше. А ещё – звенело бодрыми водяными струйками беломраморного роскошного фонтана. На его бортике сидел невозмутимый Али и жевал финики.

- Чьё? –гаркнул стражник, адресуясь небольшому фонтанному обществу.

Али поднял руку, следом поднялся сам и, неторопясь, подошёл к вновь прибывшим.

- О-о-о! – застонала Кира, сообразив, как лоханулась, и задёргалась, пытаясь вырвать запястье из крепких клещей усатого копа.

Слуга Асафа даже взглядом её не удостоил. Он сунул стражнику монету, застегнул на Кире поверх чадры ошейник и, всё так же молча, повёл за собой, теперь уже на надёжной привязи.

- Чтоб ты провалился, скотина! – шипела ему пленница в спину. – Чтоб всю жизнь тебе горшки за Асафом выносить! Чтоб зубы у тебя болели круглые сутки и всю жизнь без перерыва на выходные и праздники! Чтоб…

- Глупая женщина! – неожиданно подал голос конвоир. – Сосуд безумия и порока! Куда собралась ты бежать в Джаханы? Здесь любой добропорядочный горожанин легко опознает беглую – тем более иностранку безмозглую, тычущуюся, словно овца, без смысла и проку во все углы наугад! Опознает и приведёт к этому фонтану, где будет ждать хозяин, - он остановился и брезгливо глянул на «сосуд порока» через плечо. – Зачем господин купил такую неразумную рабыню? Одни хлопоты с тобой! Угомонись уже, прими свою судьбу и уповай на Аллаха. Тогда, может быть, он смилостивится и потопит корабль, который повезёт тебя завтра в Эль-Муралы, вместе с тобой. Только в этом случае, несчастная, ты избежишь ужасной участи, ожидающей в гареме Шахрияра (мир ему и благоденствие!)

Кира поперхнулась своими проклятиями. До неё вдруг стало понемногу доходить, что оптовые поставки девушек шаху Эль-Муралы не только следствие его фрейдовских комплексов и попыток сублимации. Проблемы с головой у благодетельного Шахрияра, видимо, гораздо глубже. И страшнее…

Глава 68

На корабль, следующий в Эль-Муралы, их погрузили уже через день - кызляр-ага спешил. Видимо, спрос шахского двора на девушек настолько превышал предложение, а главный евнух гарема настолько опасался не угодить своему повелителю, что вёл заготовку и отправку буквально стахановскими темпами, не ведая ни сна, ни отдыха.

Закупленных в Джаханы невольниц упаковали в траурные мешки никаба, пригнали в порт, погрузили на борт и с грохотом убрали за ними сходни.

Кира подумала, что они напоминают сейчас стадо несуразно топчущихся в загоне и потерянно блеющих овец, ожидающих отправки на скотобойню. Сходство вдруг показалось ей настолько разительным, почти вещим, что в пятках похолодело – и вовсе не от пустых предчувствий и надуманных ассоциаций. Пятки, натурально, онемели от страха, выросшего из полных откровенного ужаса перешёптываний её новых подруг по камере. В смысле, по комнате. В доме на Чахорбаг. Куда её вчера привели и где заперли вместе с готовой к отправке партией перепуганных девиц.

Из всех присутствующих одна только Кира, как выяснилось, была не в курсе мрачной славы Шахрияровского гарема. Посвящённые же хлюпали и подвывали по углам, вовсю оплакивая свои юные и, как оказалось, такие короткие жизни.

- Да объясните мне, наконец, что происходит! – рассвирепела новенькая, устав от нытья товарок и пугающей неизвестности. – Что вы все только хрюкаете и квакаете?! Есть в этой богадельне хоть кто-то, ещё способный внятно говорить человеческим языком?

- Ну чего орёшь? – в полумраке затемнённой от солнечного полуденного света комнате завозилась дальняя фигура в углу. – Девочек пожалеть впору, а не орать на них.

- А меня? – возмутилась Кира. – Меня не надо жалеть? Я разве с вами не в одной лодке? Скажите над чем слёзы проливаете, и я с вами заодно похнычу. А то пока не знаю над чем – никак не проймёт. Отрываюсь от коллектива…

Единственная среагировавшая на новоприбывшую собеседница поднялась с подушек и, перешагивая через вздрагивающих плечами страдалиц, стала пробираться по направлению к Кире. Остановилась рядом, блеснув в полутьме серебряным монистом. Её чёткий горбоносый профиль и влажный блеск больших, чуть навыкате глаз были теперь хорошо различимы. Она уставилась на Киру оценивающе, хмыкнула неопределённо и потянула новую знакомую за собой, на ковёр. Девушки сели.

- Ты правда не знаешь, что ждёт каждую из нас в гареме Шахрияра, подруга? – девица улыбнулась, сверкнув зубами.

Казалось, что знание это её саму не очень беспокоило.

- Правда, - пожала плечами Кира.

- Видимо, ты очень издалека, дева. И очень недавно издалека…

- Видимо.

Горбоносая снова улыбнулась:

- Тогда я поясню тебе, в чём причина печалей этих несчастных, - звякнув браслетами, она обвела изящной рукой сумеречную комнату. – Это грустная история и, прошу тебя, не сдерживай слёз, если придёт тебе нужда пролить их над человеческими горестями и пороками… Однажды, исполненный родственных чувств, Шахрияр решил пригласить к себе в гости брата Шахземана, царя великолепного Самарканда. Брат с удовольствием и благодарностью внял приглашению. Оседлав коня, собрав караван даров для родича, он тронулся в дальний путь. Но, не удалившись от дворца и на малый джариб, вспомнил, что оставил в своей спальне чудесный сапфир, приготовленный в подарок брату. Велев каравану обождать, Шахземан поскакал обратно. Сапфир оказался на месте, и царь улыбнулся, представляя восторг любимого брата. Но…

Улыбка быстро покинула его просветлённый лик, сменившись гримасой негодования и отвращения: бросив случайный взгляд в окно, царь увидел непотребное – собственную жену в объятиях чёрного невольника. Охваченный яростью, Шахземан зарезал обоих прелюбодеев и, угнетённый мрачными думами, отправился догонять караван.

Ни пиры, ни охота, ни радушие обрадованного ему брата не могли развеять угнетённого подлой изменой Шахземана. Он грустил, отказывался от еды и питья, не в силах радоваться и веселиться. Но однажды, не поехав на охоту, подсмотрел точно такую же сцену в саду дворца Эль-Муралы, что и у себя дома: жена Шахрияра предавалась плотским утехам с рабом.

С того дня царь Самарканда повеселел. Он перестал отказываться от пиров и увеселений и однажды с удовольствием рассказал брату об увиденном.

Само собой, Шахрияр приказал казнить нечестивцев. А сам, потрясённый случившимся и во избежание повторного позора, дал себе зарок: брать в жёны дев ровно на одну ночь, наутро отправляя каждую из них к палачу. Тем самым спасая их от искушения и греха измены…

- Чёртов благодетель… - пробормотала слушательница, потрясённая нарисовавшимися перед ней перспективами.

Сказочница чуть склонила голову набок, посмотрела на сокамерницу задумчивым взором:

- Как твоё имя, хабиби? Настоящее?

- Кира…

- Ну что ж. Мир тебе, Кира, и благоденствия твоим почтенным родителям. Я рада, что мне есть, наконец, с кем пообщаться в этой унылой обители плача. Девочки, как видишь, тяжело переносят выпавшее на их долю испытание… Я – Зарема. Моя родина – великая и благословенная Персия! Хочешь, я расскажу тебе о ней?

- Нет, не хочу. Давай лучше подумаем, как смыться отсюда!

Зарема посмотрела на неё мягко и снисходительно, как на неразумное дитя:

- Это невозможно, - она покачала головой. – Поверь мне, Кира, и смирись с неизбежным.

- Хрена с два! – прошипела Кира и вскочила на ноги. – Хватит мне уже свистеть о смирении! Сговорились вы все что ли? – распихав подушки ногами, она яростно зашагала через подскуливающих дев к окнам. – Я не собираюсь, словно овца, покорно подставляться под нож каждого царственного ушлёпка с конкретно протекающей крышей!!

Взбунтовавшаяся невольница отдёрнула занавеси и зажмурилась на ослепительное солнце. Потом перекинула ноги через широкий подоконник и повисла на лианах винограда, вцепившись в них судорожно сведёнными пальцами.

Хрясь… хрясь… хрясь… - прощёлкали рвущиеся плети и быстро, хоть и не очень сильно приложив, уронили беглянку на раскалённую мостовую Чахорбаг. Слегка оглушённую падением девицу заботливо подняли, отряхнули и препроводили обратно, теперь уже предусмотрительно связав…

Это было вчера. А сегодня она, как нарисованная, торчит среди стада обречённых на заклание невольниц, так ничего и не сумев изменить.

Кира сделала несколько деревянных шагов к борту и привалилась к нему бедром для устойчивости. Вот же вляпалась, так вляпалась… Просто врюхалась! С пятачком и ушами! Сама ситуация ужасна, конечно, но ещё ужаснее то, что соскочить с этого проклятого и неумолимого движения в сторону Эль-Муралы не выходит, как не пыжься!

Впрочем, достаточно ли она пыжилась? Что, собственно, сделала для своего спасения? Попыталась затеряться в базарной толпе по дороге в дом кызляр-ага? Глупо вывалилась из окна среди бела дня? И это всё? Все твои подвиги во имя жизни и свободы? Жидковато как-то, знаешь ли… И странно, что жидковато. Потому что бояться последствий побегов нет никаких оснований: собак на тебя не натравят и батогами не отходят, ибо товар ценный и хрупкий, повреждения не желательны. Даже Асафовы наручники с неё беспечно сняли – бегай, не хочу!

Кира бессознательно покрутила запястьями, будто разминая их, и задумчиво уставилась на плещущую в борт грязную портовую волну.

Можно прыгнуть, кстати…

И что? Куда плыть? В открытое море? Или к берегу, где её тюремщики, поплёвывая семечковую шелуху и отчаянно скучая, станут её дожидаться?

Пленница вздохнула и подняла глаза от такой соблазнительной, но такой бесперспективной пучины. Подняла и обомлела…

Прямо перед ней, по соседству с махрияровским судном, покачивался тот самый дау, на котором она прибыла в Джаханы! А это… там, на палубе…

- Синьбао! – закричала она, повинуясь мгновенному импульсу. – Синьбао! Это я! Я здесь!!

Капитан, далёкий и маленький из-за разделявшего их расстояния, заозирался недоумённо.

- Я здесь! Здесь! – кричала Кира, срывая чадру и неистово размахивая ею надо головой.

Он заметил её! Бросился к борту…

- Меня увозят в Эль-Муралы! В гарем Шахрияра! Слышишь?!

К ней уже со всех ног бежали сопровождавшие наложниц гаремные евнухи…

- Найди в Цзудухэ корабли из Вышеграда! Слышишь? Умоляю, найди! Даже если они оттуда уже ушли!!

Её схватили за руки, заломили за спину, вырвали из судорожно сжатых кулаков чёрный флаг…

- Скажи Порфирию Никанорычу, что я прошу помощи! Скажи ему, Бао!! – рвалась из последних сил утаскиваемая с палубы невольница. – Суки! Ненавижу! Пошли прочь! – она брыкалась и зло, яростно рыдала. – Уберите руки, петушары!

- Скажи Медведю, - рыдала она уже в трюме, пока её связывали и приковывали за ногу к нарам, - скажи ему, что если он меня не спасёт, сказка моя кончится весьма печально... А так ведь не должно быть! – заорала она и пихнула одного из тюремщиков-кастратов ногой в нос.

Тот взвыл и, не удержавшись, с размаху отвесил ей такого леща, что Кире показалось, она оглохла на ухо.

Прижав ладонь к опухшей, словно подушка, щеке, несчастная валялась на голом соломенном тюфяке и не могла унять истеричных всхлипываний.

- Так не должно быть! – причитала она, как заведённая. – Так не должно быть в сказке! В настоящей, хорошей, качественной сказке он должен спасти меня от сорока сороков бед и опасностей. Вывести за руку из логова злодея… посадить на вороного коня перед собой и… поцеловать в уста сахарны и… увезти в самый лучший город на земле, где… лучшая в мире квашеная капуста и… И жить после этого мы будем долго-долго, счастливо-пресчастливо, чтобы умереть в один день… не устав от жизни, но… просто отпустив её…

Зарема присела рядом с ней и погладила по голове.

- Так и будет, - сказала она, утешая, - точь-в-точь так, хабиби. Но ведь, чтобы он вывел тебя из логова злодея, тебе нужно в него сначала попасть, не правда ди?

Кира прижала основания ладоней к векам, пытаясь перестать всхлипывать, восстанавливая дыхание.

- Ты не сможешь убежать, оставь попытки, - продолжила утешительница. – Твоя жизненная дорога определённо ни при каких обстоятельствах не свернёт от Эль-Муралы. Прими это. И лучше подумай над тем, подруга, как выкрутиться уже будучи там…

- Откуда т…тебе знать? – икнула Кира, отнимая руки от глаз и утирая нос паранджой.

- Я вижу, - спокойно пояснила Зарема. – Не далеко и не всё, но… кое-что…

Кира фыркнула:

- Тоже мне, пифия… Ещё что из «кое-чего» расскажешь?

Зарема уставилась в пустоту остановившимся взором. Потом отмерла, сморгнув:

- Темноты и бед не вижу, - озвучила она. – Только… пустую суету и бесплодные хлопоты…

- Ага, «чем дело кончится», «чем сердце успокоится», - хмыкнула Кира, - «чем всё прикроется»… Очень уж неопределённые у тебя предсказания, хабиби!

Предсказательница не обиделась:

- Чем могу, - она поднялась, собираясь расположиться на соседних нарах, и потянула через голову душный никаб. – Ещё могу сказать, - добавила, выныривая из чёрной ткани, - что свидишься ты с мужчиной, о котором все твои мысли – вижу так!

Кира встрепенулась было, но тут же поникла, напомнив себе, что ясновидящие, как правило, фокусники и шарлатаны.

- Ну да…

- Не веришь? – Зарема опустила веки и пощупала воздух руками. – Он высок, светлобород, с глазами цвета северного моря… Думы его – о родном крае и о юной деве… И дева эта – не ты, хабиби.

- Знаю, - буркнула Кира и посмотрела на приятельницу с суеверным ужасом. – Что ещё видишь?

- Что не быть тебе с ним, - пифия уставилась на подругу в некотором замешательстве. – С одной стороны… А с другой – вроде как и… Ничего не понимаю, - прикусила она губу в растерянности.

- Что?! – скривилась подруга. – Что за бред – с одной стороны, с другой стороны… Хватит мрачняка нагонять, и без твоих прогнозов тошно!

Она отвернулась к стене, подтянула колени к животу и решила погрузиться в сожаления и страдания до самого Эль-Муралы. Это было бы правильно. Это было бы как никогда своевременно и красиво. Да и вообще… Устала она что-то. Да, точно. Как же, блин, она устала от бесконечной череды потрясений, эмоций и слоновьих доз адреналина! Дайте же, наконец, передохнуть измученному разуму и страдающему телу!..

Кира приложила к горящей щеке прохладное монисто и незаметно для самой себя уснула.

Глава 69

Внутренний гаремный дворик плавился в послеполуденном зное: вяло шевелили пыльными листьями апельсиновые деревца в кадках, нестерпимо бликовала вода в мозаичном бассейне, рассыпая солнечные блики на ажурные галереи дворца, лениво жужжали мухи.

Где-то то крякали, то по-кошачьи мяукали павлины. Эти медитативные звуки вводили обитательниц женского общежития в подобие транса – одни клевали носами, другие спали, раскинувшись на шёлковых коврах в тени полотняных навесов. Было жарко, лениво, дремотно… Даже бояться расслабленное сознание ленилось: конечно, тень нависшего над каждой гаремной насельницей домоклова меча никуда не делась, но вдруг стала казаться отдаленной до невозможности, словно старость…

Кира вяло отмахнулась от докучливой мухи и потормошила за плечо похрапывающую рядом Зарему.

- Эй, подруга, - позвала она, недовольно морща нос, - кажись, наша неутомимая мадам Энерджайзер вновь возжелала общения… Выручай давай! Я сегодня уже имела удовольствие выслушивать её сентенции. Теперь твоя очередь.

Зарема открыла сонные глаза, зевнула, откашлялась и, подтянувшись на руках, заняла полусидячее положение:

- Отчего ты, дорогая, - вздохнула она, вновь мучительно зевая, - настроена к этой деве столь недоверчиво? А если она права? Если у неё и правда получится? – персиянка проморгалась, стараясь проснуться окончательно, и устремила взор на предмет обсуждения.

Предмет производил достаточно шума: на фоне всеобщего сонного расслабона его энергичное плескание в бассейне с бурными отфыркиваниями, размашистые растирания полотенцем и бодрые приседания выглядели более чем чужеродно. Покончив с водными процедурами, обсуждаемая охлопала себя по жилистым бёдрам, накинула на плечи газовую накидушку и целенаправленно двинулась в сторону уже готовящихся к встрече коллег.

- Получится? – фыркнула Кира. – У таких самоуверенных и чрезмерно деятельных молоко обычно подгорает, пока они других учат его кипятить… Впрочем, ты у нас ясновидящая, тебе виднее.

- Хватит дрыхнуть! – чрезмерно громкогласно и до тошноты жизнерадостно возопила пловчиха, зависая над девушками и капая на них сверху водой с мокрых прядей. – Что вы тут все – сонным зельем опились? Их судьба и жизнь решается, а они – дрыхнут!

Скривившись ещё более, словно от оскомины, Кира скосила глаза на загнутые носы своих парчовых туфель.

- Мы спим, - буркнула она. – Ты суетишься, словно хомяк в житнице. И что? По итогу – результата один.

- Один? – возмутилась мокрая девица и энергично запахнула на груди накидушку. – Ты так думаешь, Ахалиль? А вот и нет! Придётся мне тебя разочаровать! Это у вас, сонных тюлениц, результат всё тот же, потому что жрёте, пьёте и спите в ожидании, пока на вас жребий падёт! А я – нет! Я вам не какая-нибудь корова снулая! Я уже всё придумала и продумала! Уж будьте уверены – за мной не заржавеет: выберусь из этого переплёта красиво! Ещё и вас, идиоток, походя выручу!

Зарема протёрла глаза и посмотрела на собеседницу гораздо более заинтересованно:

- Базильда, - восхитилась она, - да ты и впрямь умница! Поделишься своими придумками? Хотя… если опасаешься, что мы ими воспользуемся поперёд тебя…

- Ой, да ради бога! – зафыркала Базильда пренебрежительно. – Попробуйте воспользуйтесь! Если потянете. Тут ведь суть не в идее, а в личных качествах того, кто будет её воплощать! Имеется у вас в достаточной мере ума и обаяния? Вы в этом уверены?

- А у тебя? – Кира насмешливо смерила самоуверенную девицу взглядом.

- У меня как раз в избытке! – заверила собеседниц неунывающая наложница. – Мне достаточно взглянуть на мужика – и он уже сражён! И с готовностью поволочётся за мной без привязи, как покорный телок! А чем, спрашивается, наш султаша лучше? Тот же мужик, только в чалме!

- Короче, - вздохнула Кира, закатывая глаза. – В чём суть секретного плана?

- А вот в чём! – глаза Базильды возбуждённо засверкали. – Когда меня поведут в покои султаши, я не стану смотреть на него глазами безгласной жертвы! Я буду отважна и безмятежна! Я очарую его, околдую, как мужчину и заинтересую, как человека – вот!

- О! – вскинула брови Зарема и почесала пятку. – Каким образом, если не секрет?

- Именно! – воздела палец неуёмная фантазёрка. – Именно, что не секрет! Я буду… - она потянула театральную паузу, интригуя, - рассказывать ему сказки! И так господину сие понравится, что он не сможет боле представить ни одной ночи без меня, моего голоса и моих занимательных историй – ведь они, никто не станет спорить, гораздо интересней, если слушать их, уложив главу на нежные перси юной девы…

Кира хрюкнула и отвернулась к подкатившейся ей под руку девчонке.

- Ой, - восхитилась припозднившаяся слушательница, - какой чудесный план! – и с виновато-умоляющим видом протянула Кире ленточку. – Пожалуйста, Ахалиль, заплети мне косы – только у тебя получается так славно!..

Туули, так звали маленькую шоколадную просительницу, казалась совсем мелкой. Собственно, таковой и являлась – не более двенадцати лет. И худющей – кожа да кости. Скупщикам рабов её продало собственное племя за пару мешков кукурузной муки и стеклянные бусы для жены вождя. Так что пережить на своём веку этому ребёнку уже пришлось немало. Тем не менее, сплетая буйное руно Туули в тугие косы и представляя невольно ожидающую её в скором будущем участь, Кира чувствовала подкатывающую к горлу тошноту. Может, хоть не завтра? И не в ближайшую неделю… Может, всё-таки откормить да подрастить вначале решат? Неужто подобного малолетнего заморыша Шахрияр не забракует?

- А какие сказки ты будешь рассказывать? – поинтересовалась девочка. – Ой, я ужасно сказки обожаю! У меня дома бабка знала кучу историй, почти… - она уставилась на растопыренные пальчики рук, пошевелила сосредоточено пухлыми губами, - вот столько! – и вскинула руки, загнув на одной три пальца. – Говорят, у султана есть визирь, а у того визиря дочь по имени Шахзадэ, которая знает их ещё больше! Говорят, даже птицы слетаются к ней на окно, когда она рассказывает – вот она какая!

Базильда фыркнула и принялась энергично тереть волосы льняным полотном.

- Подумаешь, птицы… Под мои сказки сам султаша сомлеет – помяните моё слово! Заведу, к примеру, про Ильбрунга, что своровал котёл у небесных пастухов. Или про Свеборга, что лежал-лежал на горе Доврефьелль да и помер. Потому что на него наступил великан Скарувооль, спешащий подсмотреть купание лунных дев. Или ещё…

Она внезапно осеклась. И всё вокруг умолкло. Даже сонное жужжание мух. А дрёма безвозвратно испарилась, сменившись звенящим напряжением. Потому что, пригнувшись в арке входа, во дворик мягко шагнул дежурный евнух.

Он оглядел притихший курятник и кивнул головой возвышающейся над остальными Базильде.

- Ты! – сказал он и ткнул в её сторону пальцем, дабы никто не усомнился в выбранной кандидатуре.

Приговорённая вздёрнула бровь, вызывающе выпрямилась и тряхнула влажными прядями. Отшвырнув в сторону полотенце, она гордо и уверенно направилась к выходу.

- Ну! – обернулась она перед тем, как нырнуть в арку. – Чего припухли? Не вздумайте меня хоронить! Завтра утром вернусь. Чур, место моё не занимать!

Дверь хлопнула. Особо впечатлительные тихонько завыли, запричитали, как о покойнице…

Зарема покачала головой и легла досыпать.

Кира доплела косы Туули – несколько криво, правда. Руки дрожали.

Дура, всё-таки, эта Базильда. Энергичная и неунывающая дура. Можно себе представить, как она будет пыжиться перед кровожадным маньяком со своими скучными сказками про какой-то никому не интересный Хренофьелль! Жалко её. Конечно, она не вернётся…

Но она вернулась!

Рано утром дверь в общажную спальню с грохотом распахнулась, ударилась о стену, завибрировав резными филёнками. В проёме, как нарисованная, застыла в триумфальной позе долговязая Базильда.

- А что я говорила? – осведомилась она с порога, гордая собой и довольная, как слон. – Говорила, место моё не занимать? Говорила? Так отчего ж там разлеглась какая-то толстозадая фря?

Фря, проворно перевернувшись на карачки, споро поползла подальше от присвоенных ею подушек. Её суетливый побег послужил сигналом для онемевшего гаремного общества - насельницы отмерли от невиданного и нежданного потрясения и принялись кудахтать: ахать, охать, восклицать, вопрошать и пытаться дотронуться до прибывшей, будто до святого великомученика ради исцеления. На самом деле, чтобы удостовериться – не призрак ли над ними куражится?..

«Призрак», хлопнув по рукам докучливых сторонниц мистических версий, проследовал на отвоёванное законное место и плюхнулся на подушки, сложив мосластые ноги по-турецки.

- Неужто сказки прокатили? – встроилась в общий хор Кира, перемещаясь поближе к звезде. – Как тебе удалось?

Базильда окинула снисходительным взглядом всех столпившихся вокруг и с нетерпением ждущих её откровений.

- Наш султаша, - пояснила она благосклонно, - одинокая, непонятая душа. Не встретилась ему на жизненном пути Женщина – одни только овцы бессмысленные, от которых ни понимания, ни радости сердечной! И вот, представьте себе на минуту, господь внял его страданиям и послал страждущему ту единственную…

Гаремные девицы внимали гуру, разинув рты и затаив дыхание.

- Господин был мометально околдован – красотой моей и умом, и способностью развлечь его тоскующий без достойного собеседника разум… Мы всю ночь провели за вином и приятной беседой. А под утро он настолько заинтересовался моей сказкой об Ольдбуге, потерявшем сапог, что опомнился только, когда полноценный луч солнца упал на его утомлённое бессонной ночью, но бесспорно довольное чело!..

- О! – выдохнул гарем.

- Сегодня вечером он ждёт меня снова! И, провалиться мне на этом месте, если вскоре повелитель уже не сможет жизни своей без меня представить!.. Шербету! – повелела она, устало, но царственно вскидывая руку.

Кто-то тут же торопливо вложил ей в пальцы чеканный бокал.

Сказочница промочила горло, утёрла губы запястьем и рухнула в подушки:

- Всё, дорогуши, я спать! Увидимся за обедом… И потише, пожалуйста! – промямлила она напоследок, прежде, чем захрапеть.

Обитательницы общежития послушно зашелестели вполголоса, обсуждая случившееся.

Зарема тоже склонилась к Кириному уху:

- Ты поняла?

- Что?

- «Наш султаша» смертельно скучает. Он, видимо, объелся постельными упражнениями, и общение приятно разнообразило его ночную рутину…

- Ну и? Предлагаешь взять на заметку и попробовать во спасение всю ночь травить глупые анекдоты под бухло, как наша подружка?

Персиянка загадочно улыбнулась и, склонив голову набок, принялась чесать густую чёрную гриву костяным гребнем.

- Не, передовой опыт, конечно, надо перенимать, базара нет, - Кира покосилась на похрапывающую героиню, - но теперь-то это нам на кой? Разве чары Базильды не спасли наши головы? Пока она будет сказки свои травить по ночам, не лучше ли нам поискать возможности для побега?

Зарема тряхнула головой, и шёлковый водопад волос колыхнулся за спиной:

- Чары Базильды, говоришь? О да… Бедняжка… Что-то подсказывает мне, что она рановато празднует закрепощение «султаши»…

Ясновидящая оказалась права. На то она, собственно, и ясновидящая.

Вечером девицу, очаровавшую шаха Эль-Муралы, пригласили в его покои повторно, как и ожидалось. А вот утром не вернули. Не вернули и днём. И на заходе солнца… Сгинула энергичная и деятельная Базильда, как все прочие инертные и плаксивые до неё.

А после захода солнца явился дежурный евнух, словно вестник смерти, дабы ткнуть наманикюренным холёным пальцем в новую жертву.

- Ты! – бросил евнух, поднимая указующий перст, и Кира вздрогнула, приняв сей жест на свой счёт.

Но тут же поняла, что указывал служитель Аида на маленькую Туули, приткнувшуюся к боку старшей подруги – так ей, видимо, казалось безопасней переживать вечерние разнарядки.

Шоколадная кожа девочки посерела. Подбородок мелко задрожал. Она попыталась встать, но худющие ноги с острыми коленками неуклюже подламывались, никак не желая нести свою хозяйку навстречу злой судьбе.

Киру она бессознательно тянула за руку, не в силах разжать сведённые страхом пальцы.

«Ну вот, - стучала кровь в висках у Киры. – Вот и приехали…Как же мне отнять у неё руку? Вырвать и оттолкнуть? Бедный ребёнок… Никто… никто и слова не скажет ради того, чтобы её выручить… Никто и пальцем не пошевельнёт во всём белом свете… Никто не заступится… Даже не попытается».

- Маруф, - услышала она свой голос, будто со стороны, чуть охрипший и чужой – неужели это она говорит? – Маруф, возьми замену, прошу! У девочки нынче пришли первые крови. Вряд ли повелитель обрадуется нечистой деве на своём ложе…

Евнух перевёл взгляд на говорящее насекомое, скривился брезгливо:

- Глупая женщина, - процедил он, - ты пожалела её? Думаешь, Маруф не распознает примитивной лжи, коей пропитаны стены этой богадельни, приютившей неблагодарнейших из неблагодарных? Отпусти её! Нам пора идти, господин ждёт.

Но Кира крепко перехватила свою подопечную за локоть и притянула поближе:

- Или ты ослеп, старый ишак? – наложнице словно шлея под хвост попала. – Чем может развлечь повелителя на ложе неги напуганная девчонка, не вышедшая из детского возраста? Возьми замену, говорю тебе, пустая башка!

Евнух медленно сунул руки в рукава халата и, прищурившись, уставился на скандальную одалиску.

- Что ж… Если ты так настаиваешь, то, пожалуй… Почему бы и не взять замену? Случается, что и от женщины раз в жизни можно разумного совета дождаться, несмотря на всю её, заложенную дьяволом, прирождённую дурь. Ступай на место, - бросил он трясущейся от страха Туули, - на сегодня радости общения с повелителем ты лишена. Беру тебе замену, - и он уставился на Киру. – Слышишь? Или ты оглохла, глупая рабыня? Напросилась, так ступай за мной.

Глава 70

Обмывание, обтирание и одевание – все эти предваряющие свидание процедуры напоминали подготовку к сложной медицинской операции. Та же тщательность, та же напряжённая значимость, та же предупредительность к пациенту… Кира и чувствовала себя похоже – будто на пути в операционную, только с заведомо летальным исходом.

Полностью снаряжённая, она бросила на себя невидящий взгляд в зеркало, сглотнула противный ком в горле и облизнула сухие губы. Выпить бы чего покрепче… Захотелось вдруг остро и нестерпимо – накатить пару-тройку рюмок анестезии, чтоб забалдеть. И чтоб лёгкость в теле, туман в голове и беспричинная радость в сердце…

- Последнее желание можно? – спросила она у зевающего в уголке Маруфа.

Тот криво, без всякого сочувствия усмехнулся и взмахом руки отпустил обслуживающих Киру рабынь:

- Можно, - буркнул он. – Только утром. Ты уж потерпи, хабиби.

Терпеть насухую казалось невмоготу. Пока шла вслед за ведущим её на заклание евнухом по лестницам, коридорам и переходам дворца, только о выпивке и думала: о ледяной водке в запотевшей рюмке с кусочком сала на бородинском хлебе; или нет – грамм сто коньяка с лимончиком – вот это было бы дело; или…текилы бы сейчас под устрицы? Нет, наверное, всё-таки лучше…

Провожатый остановился перед высокими расписными дверьми. По бокам их – стража с копьями и каменными лицами. Евнух постучал кулаком – сильно, но весьма аккуратно и почтительно. Створки распахнули с той стороны такие же стражники, пропустили прибывших и мягко затворили врата последнего пристанища обречённой рабыни.

--------------------------------------

Пузатый и представительный «Возок» - страсть как похожий на своего солидного владельца – капитан заприметил сразу. Сунув большие пальцы рук за широкий обод кушака, он задумчиво прищурился на червлёные паруса струга, скатанные в валки, на скучающего вахтенного и самозабвенно дрыхнущую на носу бело-рыжую собаку.

- Скажи-ка, друг, - обратился Синьбао к одному из тех портовых бездельников, что вечно готовы услужить, дабы насшибать на чекушку, – в какой из славных харчевен Цзудухэ достойный владелец сего прекрасного судна предпочитает вкушать байцзю в сей погожий полдень?

Пьянчужка изобразил на оплывшей физиономии страдание:

- О господин! – просипел он пропитым голосом. – Мне ли, несчастному, знать? Когда глаза от голода не видят, а горло пересохло от смертельной жажды, кто станет, скажи, интересоваться чужими делами?

Синьбао удостоил собеседника брезгливым взглядом:

- Коли ничего не знаешь, болван, чего крутишься под ногами? Чтоб добрые люди о тебя спотыкались?

«Болван» скривился ещё страдательней:

- Разве посмел бы я, ничтожнейший, лезть в глаза храброму капитану, кабы не мог услужить ничем? Пусть бедный Ву не знает, где искать иноземного купца, зато он знает того, кто знает.

- Ну? – скосил глаза храбрый капитан.

- Ох… - проскрипел из последних сил осведомитель, вцепившись себе в горло чёрными от грязи пальцами. – Ни словечка вымолвить… В горле – будто засуха… Подмогни, добрый капитан, медяшечкой…

Синьбао швырнул в него мелкой монетой. Пьяница словил её на лету, будто дрессированная собака, и быстро сунул за щёку.

- А вон, поглянь-ка… - махнул он рукой, плотоядно уставившись в сторону ближайшей разливочной. – Спроси у того высокого господина, с бородой цвета рисовой соломы. Он с той же джонки, благородный капитан!

Пьяницу утянули ароматы байцзю, а Синьбао, мгновенно вычислив в разномастной толпе указанного ему иноземца, двинулся к нему. И поспел как раз вовремя - тому никак не удавалось отделаться от докучливого торговца варёными куриными лапами. Капитан с такими обычно не миндальничал: он молча развернул приставучего лоточника за костлявые плечи и мощным пинком под зад отправил спотыкаться до ближайшего столба, спасшего торгаша и его неаппетитный товар от неизбежной встречи с землёй.

- Порой эти олухи бывают весьма утомительны, - прокомментировал Синьбао.

- Ты меня спас, добрый человек, - усмехнулся Медведь.

Спаситель перевёл на него внимательный и цепкий взгляд:

- О! Это было не бескорыстно.

Русобородый великан прищурился:

- Чего хочешь?

- Хочу говорить с хозяином той пузатой джонки, - Синьбао мотнул головой в сторону «Возка». – Слышал, ты при нём, воин?

-----------------------------------------------------

Медведь внимательно прислушивался к разговору сведённых им дельцов и поражался – насколько бысро удалось им столковаться!

Вернее, насколько быстро гостю «Возка» - первому, по сути, встречному авантюристу – удалось заинтересовать, обаять, соблазнить такого, казалось бы, осмотрительного и прагматичного купца, как Порфирий Никанорыч. И тут же, не раздумывая долгонько, и по рукам ударить.

Ну, не сразу, конечно. Спустя пару часов сытного обеда под подогретую байцзю.

Вначале-то, как положено, Никанорыч принял вид отчуждённо-скептический, пошевеливал раздумчиво крепкими пальцами, сцепленными на пузе купеческом, поводил с сомнением бровями соболиными:

- Земля Египетска, говоришь? Хм… Однако… Далековато, батюшка. Да всё морским путём… Мои-то струги для речного судоходства налажены, знаешь ли…

Синьбао согласно и понимающе кивал, полностью разделяя приводимые ему доводы:

- Для того, почтенный, я и предлагаю тебе свой верный дау и опытную команду. В мгновение ока домчим тебя до благословенных берегов, процветающих под властью всесильнейшего и мудрейшего царя-фараона! Даже соскучится в пути не успеешь.

Купец пожевал губами:

- Да стоит ли того? – нахмурился он. – Трюмы моих кораблей полны товаров. В самую пору разворачиваться к родным берегам…

- Сколько ты думаешь взять за шёлк в своих полуночных землях? – перебил его собеседник, заговорщически склоняясь лицом к лицу.

- Ну… - заюлил Никанорыч. Стоит ли говорить? Поразмыслив и преуменьшив, всё же решился: - Цены четыре, мыслю, было бы неплохо.

- Ха! – Синьбао снисходительно скривился. – Четыре! Стоило ли забираться в такую даль? Стоило ли мочить днища кораблям и нанимать им обслугу ради столь скудного барыша? Неужели это всё, на что способна твоя торговая сметка? Или ты не купец? В нашей стране деловой человек даже с места не сдвинется ради такой жалкой прибыли!

- Жалкой?! – обиделся Никанорыч за свою недооценённую купеческую жадность. – Отчего ж это жалкой?

- В земле Египетской, куда возят товары из Цзудухэ, я слышал дают по двадцати цен за шёлк и по сотне за сок лакового дерева!

- Не может того быть! – вытаращил глаза Никанорыч, забыв о своей степенности.

- Вот что сяньские купцы называют барышом, почтенный!

Вскочив на ноги, купец заметался по каюте.

- По сотне!.. – бормотал он в лихорадке алчности. – В земле Египетской!.. – придыхал в волнении заядлого путешественника. – Ты пока это… того… Я щас! – он распахнул дверь, кликнул Силантия и велел накрывать обед для дорогого гостя.

После заглянул сяньскому мореходу в лицо испытующе:

- Да точно ли так? – осведомился он, и в голосе его звучала неприкрытая мольба убедить, окончательно развеяв сомнения.

Синьбао мольбе той внял и принялся живописать прелести и выгоды предлагаемого вояжа, призывая в свидетельство капиталы местных воротил, собственные глаза-уши и очевидную неосведомлённость египтян в деле производства эксклюзивных сяньских товаров.

Сытный обед увенчался договором и согласованием даты отправления: Никанорыч настаивал на немедленном, капитан увещевал торопыгу повременить до утра. Ведь и товары перегрузить требуется и команду с берега дождаться – а иначе как? А уж как только, так, стал быть, и сразу!..

Когда гостя, наконец, благополучно проводили готовиться к завтрашнему отплытию, Медведю удалось отловить взбудораженного предстоящим и мечущегося с распоряжениями хозяина за рукав:

- Не слишком торопишься, Порфирий Никанорыч? Совсем ведь не знаешь этого человека. Откуда? Кто таков? Что люди о нём говорят? Вдруг он разбойник?

Купец вздёрнул брови и сыто разулыбался:

- Тю! – воскликнул он и хлопнул себя руками по бокам. – А ты мне на что, голубь? Я ж тебя не щи дармовые нанял хлебать, а вот как раз это самое – бдить, значиться, и охоронять меня и добро моё от всякого разбойника! Вот тебе как раз и случай проявиться, охрана.

Он расхохотался:

- Да ты не обижайся, кметь! – и хлобыстнул своего охранника ладонью промеж лопаток со всей медвежьей мощи. – И не бзди. Всё у нас сладится. А как вернёмся – щедро награжу. И князюшке отрекомендую со всем тщанием. Поступишь внове к нему на службу. Оженишься, заматереешь на казённых харчах, да будешь ещё меня, как благодетеля, добрым словом внукам своим поминать!..

---------------------------------------

Глава 71

Закат поджёг по-вечернему выцветшее небо, окрасил в цвета пожара застывшие в сонной неподвижности воды моря. Дау, провиснув парусами, дремал в них, словно в тёплой колыбели. Всё, казалось, застыло на вдохе – сиюминутно, трепетно, хрустально… Более чем зыбко – ведь выдох неизбежен.

Медведь выдохнул. Подкинул в руке персиковую косточку и прислушался к неумелой игре на сяньском сюне – кто-то из матросов терзал глиняную свистульку на корме. Бывший вышеградский страж поморщился при особо судорожном всхлипе несчастного инструмента и подумал о превратностях судьбы: с тех пор, как он бежал из родного города в звериной шкуре, больше всего на свете ему хотелось одного – вернуться обратно. В человеческом обличье, само собой. Он грезил этим возращением, видел его во снах, стремился домой всеми фибрами души – и что же? Что теперь, когда злые чары, наконец-то, пали? Почему дорога, на которую Медведь ступил с мыслью о доме, уводит всё дальше от Вышеграда? Всё дальше и дальше… И от родной земли, и от светлого образа Габруси. Унесла её колбасковская ладья с молодым мужем и вальяжными придворными по другой протоке от Цзудухэ – в столицу Великого Сяня, ко двору солнцеподобного императора, запрягающего в свою повозку огнедышащих драконов.

Милая, нежная, златокудрая… Чистая, как первый снег, недосягаемая, как облако небесное… Всё в ней волновало. И умиляло. Воспоминание о белых пальчиках или лёгком локоне на шейке заставляло сердце сжиматься. От грёз перехватывало дыхание. Они будили в душе томление неразделённого влечения. Зачем я так далеко от тебя, ненаглядная Габруся? Куда несёт меня злокозненная судьба?

Да уж… Занесла так занесла. Сначала в Сяньское царство, а ныне и вовсе к чёрту на куличики попёрся…

Страж легко выщелкнул персиковую косточку через борт и с тоской посмотрел в направлении её полёта на недалёкий берег. Белокаменный восточный город, похожий в свете закатного солнца на розовый сахар, казался сказочным миражом.

Что за город? Все они на одно лицо. Давеча только заходили в такой же, пополнить запасы перед длительным переходом до земли фараонов. Сюда капитан точно не планировал, но у погоды своё расписание, ей человеческие планы безразличны: внезапный вечерний штиль притормозил неугомонный дау и заставил болтаться ввиду незнакомых берегов, словно пробку в стакане.

- Что за город, капитан? – поинтересовался Медведь скорее от скуки, чем из любопытства.

Синьбао, зависший неподалёку в медитативном зареве заката, лениво сплюнул за борт и прищурился на берег.

- А, это… - он подумал немного, покачал бритой головой, словно шея у него затекла, - это Эль-Муралы, благословенная столица всемилостивейшего Шахрияра.

- Неужто? – отозвался Медведь. – Слыхал про него – матросы болтали. Правда, что ли, берёт он себе деву на одну ночь, а поутру казнит?

Капитан медленно и неохотно кивнул.

- На кой сие? – пожал плечами страж. – Либо бесом обуянный правитель тутошний?

Его собеседник скривился, словно от оскомины, поковырял носком сапога палубную доску.

- Миропонимание у него, видать, таково,- буркнул он.

- Миропонимание… - нахмурился Медведь и, ослабив пояс, устроился на бухте каната. – Злодейство это, а не миропонимание.

Синьбао облокотился на перила борта и уставился на сахарный город.

- Может, и злодейство – кто знает… Кому судить? Безгрешному разве? Так я таковых не встречал… - он кинул беглый взгляд на дремлющего вахтенного, на обвисшие паруса, вздохнул. – Пусть я, к примеру, не убиваю юных дев, но заклеймить за то другого не посмею. Ибо в иных прегрешениях замаран. В тех, что, очень возможно, всевладетельного шаха даже не коснулись – неповинен он здесь, аки младенец. Выходит что ж? Что люди могут судить друг друга только за то, в чём сами ещё не замарались? Наступил, скажем, твой сосед правым сапогом в коровью лепёшку – вот он уже и неряха. У тебя ж правый сапог чист! Хоть левый и в грязи по колено…

Медведь удивлённо покачал головой:

- Складно ты словеса в речи выплетаешь, моё почтение. Вроде как и верно всё, не подкопаешься. Только… Всё одно мнится мне в мыслях твоих несуразность некая… Будто лопату ты из соломы гондобишь.

Капитан пожал плечами и спорить не стал. Этот разговор, судя по всему, и так не вызывал у него особого энтузиазма и желания продолжать. С чего бы?

Медведь, прищурившись против красного солнца, с минуту пристально изучал темный профиль, вылепленный морскими ветрами и вольной жизнью.

- В чём же ты замарал свой левый сапог, Бао? Не в том ли, что заманывал чужестранных купцов в дальние земли великими посулами да грабил опосля?

Синьбао, наконец, повернул голову к своему пассажиру и посмотрел впервые за всё время разговора на него прямо, в лицо:

- Вот о чём печаль твоя, страж… - он покачал головой. – Так ты забудь её, я не по той части. Всё, о чём с твоим хозяином договорено, всё честно, - побуравив Медведя тяжёлым взглядом, капитан вновь отвернулся в сторону города. – Здесь другое. Другой грех пристал к моей подошве, воин…

Он помолчал немного, потом всё же выдавил из себя:

- Мог я спасти одну из тех несчастных, что Шахрияру предназначалась, но… отпустил на волю судьбы, не озаботился.

- Отчего же?

- Представь себе, воин, что есть у тебя мечта всей жизни… Есть у тебя мечта?

- Ну… положим, что…

- Накопил ты на неё звонкого серебра всеми правдами и неправдами, долгими годами и рискованными сделками со своей совестью и мутными дельцами. И что ж – выложишь всё одномоментно ради впервые встреченной девки?

Медведь вздохнул: его мечта не требовала серебра. Поэтому, наверное, ему трудно было поставить себя на место собеседника. Но всё же посочувствовал:

- Пожалуй… На подобное мало кто отважится.

- Никто! – отрезал Синьбао. – На подобное никто не отважится!

- Коли ты в этом так уверен, что же гложет тебя? Живи спокойно, капитан! Стряхни с сапога своего грязь – к убеждённым в праве своём она не липнет.

Капитан согласно кивнул. Но тут же нахмурился и выпрямился, скрестив руки на груди:

- И всё ж таки… Как подумаю о судьбе её… Да как на проклятый город этот посмотрю… На дворец этот чёртов беломраморный – зло берёт! Забавная она была. Да и привязался к ней за время пути – чего уж… Пока вёз из Цзудухэ с этими шакалами-купцами - чтоб им сгореть вместе с гнилым шёлком, которым они торгуют, собаки!

- Из Цзудухэ?

- Да, не так давно… Челядинка твоего хозяина. Повязали, небось, на улице да продали заезжим агарянам. Так и было. А уж она такого понасочиняла – на целое плавание сказок хватило! Давно уж никто меня так не развлекал в пути, с тех самых пор, как…

- Челядинка, говоришь? Ты о ком? У нас никто из обслуги в Цзудухэ не…

Медведь осёкся и замер посреди недоговоренной фразы.

- Как её звали? – поинтересовался настороженно.

- Себя она называла Кирой, кажется.

Медведь задумался:

- Ну, конечно… - он с усилием потёр ладонью шею. – Её похитили в тот вечер, на поляне… А в Цзудухэ привезли продавать. Бедная девушка, - он покачал головой, - что ей пришлось пережить!.. Но ты уверен, что она у Шахрияра? Может, её продали в другой гарем? Или, вообще, в работы?

- Уверен, - обиделся Синьбао. – Её хозяин только о том и грезил, чтобы сбыть её по сходной цене, быстро и без хлопот. Это как раз о гареме Шахрияра – его бездонную яму нынче не наполнить… И потом… Я разве не рассказывал? Видел, как её среди прочих погрузили на шахский корабль в Эль-Муралы. Она заметила меня, молила о помощи… Просила, чтоб разыскал я Порфирия Никанорыча, передал бы мольбы ейные…

Медведь поднял на капитана хмурый взор:

- И ты передал?

- А зачем? – в бесстрастном лице Синьбао не дрогнул ни один мускул. – Из застенок Шахриярова гарема выдачи нет, выкупить пленницу невозможно. Оттуда на волю только один путь – через плаху…

- Тебя просили, - проговорил Медведь холодно, - сообщить. А не решать за Порфирия Никанорыча что для него возможно, а что нет.

В повисшем между собеседниками напряжении вдруг распахнулась, протяжно скрипнув, дверца каюты, и сам помянутый негоциант явился в проёме, широко расставив ноги в зелёных сафьяновых сапогах и выпятив сытое, опосля ужина, обтянутое шёлком рубахи пузо. Он поковырял мизинцем в зубах и, улыбаясь своим благостным мыслям об удачно складывающемся вояже, степенно направился к борту.

- Чуешь ли, Порфирий Никанорыч, - окликнул купца его охранник, - что за удивительные известия решился сообщить нам наш достойный капитан?

- М-м-м? – отозвался спонсор египетской экспедиции, любуясь догорающим закатом.

- Оказывается, капитан знаком с нашей Кирой. И даже знает, где она сейчас находится. И что находится в страшной опасности. И даже нёс нам от неё большой привет и слёзную мольбу о помощи, но… - Медведь медленно поднялся с бухты каната и поправил засапожный нож. – Но не донёс…

- Ахти! – удивился купец, вскинув брови. – Что ж сталось с этой горемыкой непутёвой? Вечно у неё не слава богу: то в старуху заколдуют, то ладони сожжёт до волдырей, то вот – потерялась незнамо куда! Или… - он покосился на капитана, - или уже знамо?

- Видишь, Никанорыч, - Медведь повёл рукой на темнеющий берег, - этот чудный город? Здесь в застенках жестокосердного султана томится бедная девица в ожидании бесчестья и смерти неминучей.

- Пресвятая Богородица! – ужаснулся купец. – Вот уж попала, так попала девка… К Шахриярке либо? – обернулся он к Синьбао.

Тот кивнул.

- Нуууу… Попала и пропала болезная! – махнул рукой Никанорыч, вздохнул досадливо, плюнул и, подбоченясь, уставился на бездвижные паруса. – Долго, что ль, мы тут киснуть будем? Ветер-то когда намечается, уважаемый?

Уважаемый посмотрел на быстро гаснущее небо.

- Думаю, к утру должон потянуть береговой. Стронемся помаленьку.

Купец насупился:

- Береговой… А настоящий когда ждать? С такими задержками мы и до морковкина заговенья не обернёмся. Что ж мне зимовать в чужедальних землях прикажешь? Ну уж нет, не уговаривай, я не могу. У меня дочки дома одне. Надобно до ледостава домой возвернуться.

Капитан пожал плечами:

- Обычно в это время года здесь ветры постоянны. Уж не знаю, что ныне за оказия…

- Не знает он! Ты уж помолись своим сяньским богам получше, уважаемый, - погрозил пальцем Никанорыч. – Нешто не послушают своего?..

- Эй! – Медведь недоумённо переводил взгляд с купца на капитана и обратно. – Вы о чём, добрые люди? Неужто не трогает вас совсем судьба обречённой девицы? Никанорыч! Неужто не поможешь?

Купец недовольно пожевал губами, покосился на бесстрастный профиль Синьбао, огладил бороду…

- Послушай, - доверительно склонился он к своему охраннику, - ты что, не понимаешь? Не выкупить нам её. Не в силах мы ей помочь!

- Может и так! – посмотрел на него исподлобья княжий кметь. – Может и не в силах. Но попытаться надо в любом случае. А то ведь, знаешь, как бывает… Было дело однажды, в битве под Истрой порубали нашего князя и ближников его в капусту. И всем, кто это видел, было очевидно – нет смысла пробиваться к нему – себя бы выручить да товарищам своим подсобить, только успевали поворачиваться… Но если бы я тогда так помыслил – разумно и правильно! – не сидел бы ныне наш князь на стольце Вышеграда!

- Ну дык… сравнил… - недовольно буркнул купец.

- Коли не пробились бы мы к нему тогда, не вытащили из-под груды мёртвых тел – там бы и пришёл ему конец. И голова его давно бы сгнила на воротах безбожного Бахтустана!

- Ладно, ладно! Князя зачем-то приплёл, ирод… Душу из меня тянешь? – Никанорыч разозлился. – Думаешь, мне девку не жалко? Ну так что из того? Не настолько уж она мне дорога, чтоб животом либо мошной за неё ложиться! Кто она мне? Тебе она кто? А? Жена, дочь, полюбовница? Знаешь, сколько их таких, несчастных? Всех не облагодетельствуешь!

И купец, сердито прогрохотав подкованными сапогами по палубе, скрылся в своей каюте, хлопнув дверью.

- Вот, - прокомментировал после паузы Синьбао и в который уже раз прищурился на вечерние облака, ожидая от них благоприятных вестей о перемене погоды, - вот почему я не стал сообщать достойному Никанорычу о судьбе несчастной Киры. То грех был только моим, а ноне и другой достойный человек понапрасну маяться будет. Понимаешь теперь, воин?

Воин понимал.

Синьбао похлопал его по плечу:

- Пошто переживаешь? Или сердце твоё она зацепила? Девка-то неплоха, она может… Только… ты забудь. И утешься. Не выручить нам её. Да и выручать, чаю, давно уж некого…

Глава 72

-------------------------------------------------

На подгибающихся ногах Кира прошла вслед за евнухом в хоромину с позолоченным ложем непотребных размеров. Над ним дуновением ветерка сладострастно вздыхал лёгкий, словно воздух, газовый полог. В углу тренькали на ребабах и зурнах заунывный восточный мотив бесстрастные музыканты.

Оглядевшись, невольница перевела дух – хозяин хоромины ещё не соизволил пожаловать. Небольшая отсрочка. Сознание сего обстоятельства не уняло, правда, противной нервной дрожи. Кира поморщилась на собственную слабость и попыталась взять себя в руки. Бесполезно: её живое воображение заставляло непроизвольно содрогаться от отвращения перед первым актом грядущей трагедии и от животного страха перед вторым, когда…

- На колени, остолопина!! – прошипел над ухом евнух и надавил на темечко невольницы пятернёй, заставляя согнуться ватные колени и воткнуться ими в колючий ворс ковра.

Сам провожатый также предусмотрительно согнулся в пять восьмых, дабы даже отсутствующее присутствие господина не смогло упрекнуть слугу в непочтительности.

Стоять в подобных позах пришлось долго. Евнух застыл, словно изваяние – ни спину ему, видать, не ломило, ни поясницу не простреливало – что значит практика! Кира сначала с удивлением, а после и с завистью поглядывала на него снизу вверх. У неё самой давно затекли колени. Но за ёрзанье и попытки завалиться с коленей на одну из филейных частей она немедленно награждалась болезненными тычками блюстителя придворного этикета.

В конце-концов поза стала настолько неудобной и мучительной, что ни о чём другом она и думать более не могла. Сначала отступила паническая трясучка, потом испарился страх, вытесненный усталостью тела и злостью на своё дурацкое положение. Потом стало бесить треньканье музыкантов и евнуховы воспитательные тычки. Когда степень раздражения достигла нужного накала, Кира, выругавшись нецензурными словами, резко поднялась на ноги и перехватила кулак сопровождающего:

- Ещё раз ткнёшь своей граблей в мою сторону, петушара, локоть сломаю! – прошипела она, оттолкнув гаремного деятеля.

Наложница сердито потёрла колени, не забывая искоса поглядывать на своего обомлевшего провожатого: ну как придёт в себя, да как кинется поучать обуянную бесом рабыню – успеть бы увернуться да запустить в него в целях самозащиты чем потяжелее…Увлёкшись наблюдением за сменой гримас на безволосом лице евнуха – от потрясения до праведного негодования – Кира не сразу сообразила, почему, дёрнувшись было в её сторону с грозно воздетой рукой, тот вдруг осёкся и согнулся пополам так резво, будто его затошнило.

Ребабы смолкли. В гробовом молчании Кира обернулась по вектору источаемого подобострастия и увидела султана.

- Здрасти… - произнесла она неуверенно, разглядывая грозного правителя и кровожадного маньяка.

Какой образ, собственно, ей представлялся до личной встречи? Вряд ли что-то определённое, просто нечто: нечто демоническое, зловещее и порочное. И уж точно мало ассоциирующееся с действительностью, явившей себя в виде маленького тучного человека в огромной, словно подушка, чалме, с окладистой чёрной бородой, выраставшей, казалось из-под самых глаз.

Он стоял посреди хоромины, широко расставив короткие ножки в изукрашенных самоцветами сапогах, заложив пальцы за шитый золотом пояс и высокомерно задрав выдающийся нос.

Свита в составе незаметных, словно тени, рабынь, двух стражников и нескольких евнухов быстро рассредоточилась по помещению, занимая положенные им, согласно дворцовому протоколу, места. Рабыни пришелестели к новой наложнице и откинули с её лица, а после стянули совсем и куда-то прибрали прозрачную чадру. Доставивший одалиску евнух, не разгибаясь, задом посеменил к выходу, бесконечно раскачиваясь в пульсирующих поклонах и прижимая руки к сердцу. Так и смылся под шумок. А Кира осталась.

- Почему ты мне не кланяешься? – поинтересовался владыка Эль-Муралы и сопредельных земель, брезгливо глядя в сторону от наложницы.

Застигнутая врасплох явлениям «султаши» и не успевшая ещё осадить свой норов, Кира угрюмо буркнула:

- Ну не кланяюсь, да. И что? Что ты за это мне сделаешь? Казнишь повторно?

«Ой, мамочки, что я несу? – поразилось где-то глубоко внутри чахоточное здравомыслие. – Остановись, идиотка, пока не поздно!»

- Ты только уточни, ваше благородие, - не слушая его задушенного писка, продолжила рыть себе яму вздорная девка, - казнь за поклоны планируется до казни традиционной за грехи твоей неверной жены, или после?

«Султаша» скосил на невольницу злой чёрный глаз. Потом соизволил повернуть голову и некоторое время молча её рассматривал.

- А ты, хабиби, - наконец произнёс он с той ласковой внимательностью, от которой мороз по коже продирал, - как бы сама предпочла? Быть битой кнутом перед отсечением головы или брошенной собакам после?

Кира живо представила себе обе картины, сглотнула нервно и почувствовала, как на смену лихому раздражению вновь приходит липкий страх.

- А есть… - дрогнувшим голосом поинтересовалась она, - есть ещё варианты?

- О, безусловно! – вареники красных губ в густых чёрных зарослях раздвинулись, ощеривая мелкие острые зубы. – Сколь угодно! У моих палачей богатая фантазия. Впрочем, - он двинулся к накрытому достархану и, натужившись, через объёмное пузо, опустился на подушки, - об этом после. Ныне время наслаждений, до расплаты за них – ещё целая ночь, хабиби. Наслаждайся!

Короткопалой рукой, унизанной перстнями, он поднял наполненный предусмотрительными рабынями кубок, отпил добрую половину и утёрся парчовым рукавом. Кира проследила за всеми его движениями и постаралась сосредоточится: ну же, размазня, встряхнись! Перестань дрожать, словно собачий хвост. Где твоя собранность в критических ситуациях, где находчивость и смекалка? Разве не приходилось тебе ранее выходить из скользких и неприятных ситуаций легко и элегантно? Было дело, конечно, но… В прежней жизни таковых, чтоб жизни угрожали, не случалось…

- Чем развлечёшь своего господина? – осведомился Шахрияр и вонзил зубы в сладкий инжир.

- Чем? – растерянно отозвалась сосредотачивающаяся Кира.

Владыка вновь продемонстрировал свой волчий оскал, который у него, видимо, служил обворожительной улыбкой:

- Что ты умеешь? Танцевать? Играть на зурне? Сказки сказывать? Мне тут давеча одна пыталась враки народца своего варварского пропихнуть. До чего ж они были глупы и несуразны! Хотя что с вас, язычников богомерзких, взять, кроме белокурых девок? Удивительно отсталые людишки ютятся на севере. Ты ведь тоже оттуда?

- Оттуда, - кивнула Кира, сжала кулачки и решительно двинулась к достархану, где и плюхнулась наглым образом на подушки, напротив повелителя.

Присутствующая при сём инциденте челядь аж дышать перестала от столь вопиющей несознательности дикой северянки.

- Скажи-ка, о… - несознательная на секунду замялась, вспоминая подобающие цветастые эпитеты, непременные при обращении к султану, - о… великодушный (вроде неплохо), если сказки те пришлись тебе не по вкусу, зачем продлил ты сказочнице жизнь? Разве не для того, чтобы услышать продолжение?

Шахрияр уставился на наложницу, как на пробежавшего по тарелке таракана:

- Разве я предлагал тебе сесть подле своего господина, ничтожная?

- Да ладно тебе, не нагнетай! – махнула рукой Кира и, наклонив тяжёлый кувшин с вином, плеснула себе для храбрости в пиалу, из которой предварительно высыпала финики – второй кубок за этим столом, увы, предусмотрен не был.

Легко опрокинув в себя креплёный, тягучий бальзам, она выдохнула, сложив губы трубочкой, и помотала головой.

- Давай без натужных политесов, ок? А то пока будем расшаркиваться, последняя ночь моей жизни пройдёт бездарно и глупо… Ты лучше признайся, о сказколюбивый, что понравились тебе анекдотцы Базильды, не криви душой.

Шахрияр какое-то время помолчал, размышляя: велеть, разве, стражи выкинуть нахалку с балкона, а себе привести другую девицу? Пусть мирно пляшет у двери – привычно и не докучливо… Пожалуй, так и следует поступить.

Он ленивым жестом поднял два пальца в рубинах и сапфирах, подзывая слуг…

- Сказки её дрянь, - всё же решил он ответить напоследок. – Но на безрыбье и рак рыба. Иногда тянет послушать нечто занимательное, но…Великие сказочники давно перевелись. Все ныне врут так примитивно и бездарно, что хочется скормить этих пустобрёхов крокодилам, не дожидаясь развязки.

Стражники замерли за спиной повелителя, ожидая распоряжений.

- Эту… - указал он перстом на Киру.

- А! – перебила та, торопливо доливая вина в свою опустевшую тарелку. – Так я и думала! Я ж ей говорила: Базильда, не обманывайся, твои сказки хороши только для страдающих бессонницей! Девочки в гареме не знали куда деваться от её Доврефьеллей и Скарувоолей. Но я вот чего не понимаю, о… всемогущный… всемогучественный… всемо…, блин, заело… Короче, при твоём могуществе, ваше величество, и богатстве выбора – неужто не смог ты себе стендапера путёвого подобрать? Может, дело не в том, что сказочники перевелись, а в том, что ты их перевёл? В смысле, казнишь людей до того, как они успевают не то что раскрыть, но даже постичь свой талант!..

- Эту, - повысил голос султаша (стражники качнулись на низком старте), - взя…

- Сам посуди! – возопила дурным голосом невольница, заглушая распоряжения начальства. – Если простолюдины у твоего величества всегда голодные, девки гаремные запуганные, придворные трепещут – кто в такой нервной обстановке раскроется?Даже если и существует поблизости от тебя, о наикровожаднейший, такой самородок – он стопудово предпочтёт умолчать о своих талантах: ведь ненароком дрогнет голос на прослушивании – и всё! - кирдык несчастному!

Султан побагровел от ярости:

- Замолчи, женщина! Исчадие бесовское! Ты мешаешь мне отдать распоряжение страже, болтливая сорока!

- Да за ради бога! – возмутилась Кира, набивая рот сладким кишмишем. – Кто ж тебе запретит, о наигневливейший? Отдавай свои распоряжения! Я из лучших побуждений: помочь хочу, угодить своему повелителю – ты пожаловался, что в сказочниках нужда, и я скорее пыжиться, выводить причину из следствия… То есть… в смысле… наоборот! Следствие из причины?

- Эй, стража! Сбросить эту трещотку с балкона на гранитные плиты двора к чертям собачим! – зарычал гневливейший. – А евнуха, что её привёл – за ней следом!

Шахрияровские холопы с искренним рвением бросились к указанной жертве, словно застоявшиеся борзые. Подхватили под локотки, вздёрнули на ноги, поволокли от достархана…

- Да за что же, повелитель? – вскричала Кира и… захихикала, будучи уже изрядно навеселе. – За искреннее радение – с балкона?!! О жестокосердный мир! – Кира быстро и легко перешла с хихиканья на всхлипы. – А я-то, глупая, как раз собиралась поведать повелителю о сказочнице, которую коварные приближённые скрывают от его всевидящего ока и всежаждущих ушей! – сокрушалась утаскиваемая невольница, выворачивая шею назад. - А она, между тем, живёт у него под боком и обладает столь невероятными способностями к делу сочинительства, что даже птицы слетаются послушать её невероятные истории!

Шахрияр повёл пальцем. Стражники притормозили. Но их пленница этого, казалось, не замечала: она сокрушённо мотала головой, заливалась слезами и неустанно причитала:

- Как же быть?! Теперь правда умрёт вместе со мной! И повелителю, страдающему без качественных сказок, уже никто-никто и никогда не сообщит заветного имени! Это весьма-весьма-весьма, - голосила наложница, - весьма прискорбно!!

- Да говори уже! – взъярился Шахрияр. – Кого от меня скрывают?

Кира подняла на восточного сатрапа заплаканные глаза, стараясь казаться как можно более трогательной и прекрасной:

- А после того, как я скажу, меня сбросят на гранитные плиты двора?

Султан смотрел на неё в упор долго и без всякого выражения. И вдруг, неожиданно, расхохотался – так громко и дико, что Кира вздрогнула, а музыканты затренькали вразнобой с перепугу кто в лес, кто по дрова.

- Ты забавная, хабиби! – отметил он, продолжая щерить волчьи зубы. В глазах его, правда, не было веселья. Но и скуки поубавилось: запах крови – крови изменников – возбуждал и развлекал более всех сказок мира. – Позволяю дожить тебе эту ночь и скоротать её, вновь разделив трапезу со своим повелителем, - и он повёл рукой на достархан.

Кира выдернула локти из покорно, хоть и с неохотой разжавшихся лап стражников, одёрнула свои шёлковые одёжки и с достоинством плюхнулась на недавно покинутые и ещё не успевшие остыть подушки. Непринуждённым жестом подняла пустую пиалу и вздернула бровь в ожидании. Одна из рабынь дотумкала и торопливо склонила кувшин с вином над тарой странной наложницы. Это ж надо! Каких только дикарок не привозят из варварских краёв в благословенный Эль-Муралы! Но раз повелитель не против, раз забавляет она его пока - пущай потешится, дурёха…

- Так что же это за сказочница, хабиби, – осведомился Шахрияр подчёркнуто небрежно, - о которой знают в гареме, но не знает мой визирь?

- Ещё как знает! – заверила Кира, взбивая подушки под боком. – Но скрывает.

- Не может быть! – нахмурился султан. – Если это одна из тех почтенных старух, что доживают свой век в его доме, я бы не обидел родственницу своего верного слуги. Даже если поведанные ею сказки оказались бы скучны и тягомотны.

Подвыпившая наложница откинулась на взбитые подушки и коварно ухмыльнулась:

- Не обидел, говоришь? Ну-ну… - она резко подскочила и всплеснула руками. – Ну же, благочестивый! Включай логику: если за старуху твой верный визирь может быть спокоен, значит… ну? значит это не… а? соображаешь? Значит не старуха это! Логика, почтенный, логика! Молодую девицу тебе непременно захочется «обидеть», а, обидев, традиционно умертвить. Потому и прячет верный визирь от своего господина свою… дочь! И её актуальные способности. Шахзадэ её зовут. Не слыхал?

Глава 73

----------------------------

Визирь оказался крупной породистой особью благородного обличья с чересчур честными глазами. В общем, впечатлял. И Кира впечатлилась – и величественностью, и значимостью, и властностью манер – всем тем, чего весьма не доставало его великодержавному господину.

Правда, скользнувший по ней его змеино-равнодушный взгляд несколько покоробил, но… Как по-другому-то? Она всего лишь женщина, к тому же рабыня, наложница и иноземка. Как ещё в существующей системе ценностей на неё должны смотреть? Вот и эта благородная морда – всего лишь продукт системы, ничего личного…

«Продукт системы» по-свойски поклонился султану и поднял на него вопросительный взор, не ожидая и не чуя, видимо, приближающейся грозы.

Но гроза грянула, покапав для начала наводящими вопросами, а после пролившись на роскошный тюрбан высокого сановника ядовитыми замечаниями, жёлчными обвинениями и недвусмысленными угрозами. Тюрбан удар смягчил, но не отвёл – надо было как-то выкручиваться. Надо было срочно мобилизовать всю свою придворную изворотливость для спасения собственной жизни и доходного места.

Визирь среагировал незамедлительно: он пал на колени и принялся клясться Аллахом, что слышать не слышал никогда - и даже предположить не мог! – способности к сказкам у своей единственной дочери. Завистники, о величайший из шахов (да продлятся годы его благословенного владычества!), ещё не то наговорят на верного слугу, лишь бы очернить его в пресветлых глазах господина и повелителя! Слава всевышнему, глаза эти столь проницательны, а ум их обладателя так остёр и всеведущ, что визирю незачем бояться наветов, ибо великий шах всегда отличит зёрна от плевел, а честные речи своих верных рабов от лжи заговорщиков! И… кто же посмел выдумать подобное, о богоравный наш повелитель?

- Завистники? Заговорщики? – лязгнул волчьими зубами богоравный. – Это всего лишь жалкая наложница, Ахмад! На что ей твоё погубление? Для компании на утренней плахе? Ха!

Взгляд визиря вновь корябнул Киру, но на этот раз уже более ощутимо – холодное удавье безразличие сменилось колюче-ледяной враждебностью. Возможно, ей стало бы под этим взглядом не по себе, если бы она так не нализалась. Но в радужной дымке опьянения нюансы изменившегося отношения могущественного царедворца к бесправной рабыне казались совершенно несущественными. Поэтому наложница панибратски помахала ему рукой и с аппетитом впилась зубами в зажаренную перепёлку.

- О пресветлый шах! Стоит ли придавать значение её глупым измышлениям? Эта дурёха всего лишь повторяет пущенную кем-то коварную сплетню и…

- Ну хватит! Довольно! Я устал слушать это бессмысленное блеяние! Мешок твоих оправданий, Ахмад, ты можешь заменить всего одним действием: пошли раба за дочерью твоей. Пусть явится она немедля, пусть порадует нас своим приятным обществом. А мы уж сами высочайше определимся – есть ли у неё какие-никакие таланты, и в чём они состоят…

Визирь открыл было рот для ответа, но Шахрияр предупредил его новые попытки к спасению:

- Не вздумай только, - скривил он толстые губы, - поведать нам, что дочь твоя ныне в летней резиденции близ Исфахана. Или больна. Или пропала без вести. Или любую другую вымученную тобою ложь, недостойную ушей наших. Ты понял?

Визирю оставалось только молча поклониться.

- Так-то лучше, - одобрил султан и зло уставился на сановника. – Что же ты медлишь? Отправляй раба, а мы подождём, - и он, полулёжа на подушках, протянул ближайшей рабыне ногу. Та торопливо потянула с неё сапог. – Готова ли моя купальня?

Купальня – полукруглый бассейн с горячей водой и лепестками роз – конечно же, была готова. Попробовала бы она не подготовиться по первому же требованию – узнали бы тогда спины нерасторопных рабов всю тяжесть хозяйского недовольства. Но пока придраться было не к чему. Поэтому «богоравный» просто пнул разувшую его рабыню и поковылял на коротких и мохнатых, словно у хоббита ногах к бассейну. Здесь две другие девицы продолжили разоблачать повелителя от шелков и парчи, третья спешно подливала в подостывшую воду кипяток из чернолаковой греческой амфоры.

Когда султан заквасился, наконец, в своих лепестках, блаженно оттопырив нижнюю губу, визирь отвёл от него полный подобострастного восхищения взгляд и мотнул головой своему рабу. Тот приблизился.

- Слышал, что приказал нам повелитель? (да будет благополучен он во веки вечные!)

Раб выжидательно уставился на своего хозяина – должен он был слышать? А если должен, то что именно? Неужели то самое, что было сказано?

- А коли слышал – так выполняй! – прошипел визирь раздражённо. –А это, - он стянул с пальца массивный перстень с синим камнем, - отдай палачу, - раб переватил брошенный перстень, как обученная собака палку. – Распорядись от моего имени, чтобы смерть приведённой к нему нынче поутру наложницы не была бы чрезмерно лёгкой и быстрой, - он уставился на Киру тяжёлым взглядом. – Сам проследишь за исполнением… Если в день казни вернёшься только к вечеру – не взыщу.

Кира подавилась перепёлкой. Закашлялась.

- Э! – посчитала нужным высказать она своё возмущение. – За что, дяденька? Я не согласна! – побарахтавшись в подушках и перевернувшись на карачки, принялась подниматься. – Давай обсудим!

- Мне нечего обсуждать с жалкой рабыней.

- Разве? – Киру порядочно штормило, но мозг отчего-то работал быстро и ясно. – Разве нечего? Ты уж прости меня, Ахмадушка, - покаялась она, - влип ты, конечно, по моей вине, не скрою – но я ж не со зла! Во спасение, как говорится… собственное… Вот и ты сейчас о спасении подумай: как от дочери топор палача отвести, а не как мне напоследок мучений прибавить!

- Болтливая ослица! – прошипел визирь. – Если ты сейчас не закроешь свой поганый рот и не отойдёшь от меня на сорок шагов, я…

- Да подожди ты ругаться! Предложение у меня созрело, - перебила Кира, цепляясь для устойчивости за рукав визирьского раба.

- Какое ещё предложение? – скривился сановник.

«И в самом деле, - подумала Кира, - какое?»

Шестерёнки в мозгах креативного маркетолога задвигались, заскрипели и закрутились, разгоняясь.

Ну же, соображай быстрей! Быстрей же, Кира!

От купальни доносились шумные плюхи и китовое фырканье – солнцеподобный изволил резвиться. Рабыни, снуя бесшумными и бестелесными призраками, перетаскивали яства с достархана на мраморный бортик бассейна – повелителю под руку. Дабы не оголодал.

Кира понизила голос:

- Я придумала, как выручить твою Шахзадэ…

Губы визиря дрогнули в брезгливой усмешке, но прежде, чем он что-либо ответил, Кира заторопилась, осенённая бредовой идеей:

- Пусть твой раб, - просвистела она, многозначительно тараща глаза и тыкая пальцем в бок означенного, - приведёт… другую девушку. А ты представишь её, как свою дочь!

- Что?! Какую ещё девушку?

- Какую-какую… Ясен пень – не любую! Не первую попавшуюся. Пусть он пойдёт в гарем, найдёт там персиянку Зарему. Она по виду – чисто царевна! И манеры, и обращение… И сыграть роль не откажется, не станет упираться, если я её попрошу.

Визирь, было видно, заколебался. Да, рискованно. Но искушение спасти любимую дочь, неожиданно запутавшуюся в липкой паутине чужих интриг и пороков, оказалось велико…

- Ну же, решайся! – шипела над ухом султанская наложница, словно змей-искуситель.

- Ты послал за дочерью, друг мой? – поинтересовались от купальни. – Глаза меня обманывают или твой раб по-прежнему всё ещё здесь?

- О, мой повелитель! – немедленно отозвался принявший решение Ахмад. – Мой нерасторопный раб уже получил нужные наставления и отправляется! – он кивнул слуге и отобрал у него свой перстень назад.

Тот разверулся и рванул с места борзым коником, едва не опрокинув потерявшую опору Киру.

- Ой! – пискнула она и, хватаясь за воздух, замахала руками. – Так ты куда его отправил, я не поняла – к себе домой или в гарем?

- Изыди! – буркнул визирь и направился к купальне занимать господина беседой.

Кира пожала плечами и рухнула на свои подушки.

«Блин, зачем же я так напилась? Надо ж как-то спасаться из этой богадельни, а я тут валяюсь, лыка не вяжу… Так и головы на рассвете лишусь, не заметив»…

Стало грустно, немножечко тоскливо и очень себя жалко. Так, что даже в носу защипало.

«Ты ведь сама хотела анестезии – вот и наастенизировалась. Сопьюсь скоро с этими сказками к чертям собачьим! Так и тянет приложиться от каждого приключения…»

Она потрясла головой и потёрла виски. Повела по сторонам расфокусировавшимся взглядом и помахала одной из рабынь, подзывая:

- Послушай, подруга, - попросила, когда призванная послушно приблизилась, - не варят в вашей пирожковой какого-нибедь снадобья от тумана в голове?

Рабыня понимающе покивала и с готовностью пошелестела куда-то за колонны. Через пять минут у Киры перед носом материализовалась чаша с плескающейся на дне жидкостью.

- Это сразу поможет, - пообещала спасительница. – Все во дворце употребляют, если вдруг согрешат и переберут. Сам солнцеликий султан – да продлятся его благие годы во здравии и благоденствии! – не брезгует принять по необходимости.

Кира кивнула и, поморщившись от едкого аромата, поднимающегося над чашей, глотнула мутную горечь.

- Редкостная дрянь! – оценила она сипло и с сомнением покачала посудиной, оценивая объемы предстоящего подвига.

«А может… затуманенное сознание перед казнью не так уж и плохо? – подала голос пораженческая сторона натуры. – На кой его просветлять? Да ещё таким тошнотворным способом…»

«Эй! – возмутилась боевая часть сущности. – Это кто там поднял голову змеиную и вякает о казни? Что за разговоры? Впереди – ещё целая ночь, а ты уже и лапки сложила? Уже и не помышляешь о спасении?»

«Ну какое ещё спасение? – прохныкало объявившееся кроличье смирение, до сего дня прячущееся где-то очень глубоко. – Что за бред? Как ты собираешься отсюда бежать? Головой вниз с балкона – и сразу на тот свет?»

Кира запаниковала.

«Заткнись, идиотка!» – беззвучно заорала она сама себе, сжавшись от страха – страха поддаться невесть откуда взявшейся, не свойственной ей безнадёге.

Меньше всего она представляла себя в роли понурой коровы, покорно бредущей на бойню. Не собирается она туда! И не соберётся – не дождётесь.

Кира залпом допила зелье и, быстро накидав в рот сладостей, дабы заесть мерзотный привкус, принялась жевать. И ждать результатов лечения, нетерпеливо прислушиваясь к собственным ощущениям.

Качественно сосредоточиться на этом занятии не удалось: дверь мягко разъединила узорчатые створки и явила на пороге вернувшегося визирева слугу, евнуха гаремного и… Зарему.

Слава богам – план сработал! Дальше-то что?

Интриганка нервно почесала коленку через газовый шёлк драгоценных шаровар.

Дальше? Дальше…

А дальше сделаем так: султан отвлечётся на разрекламированную псевдосказочницу – пока не сообразит, что талант её в этом смысле весьма посредственен – но времени должно хватить, чтобы незамеченной провести под шумок рекогносцировку… Например? Ну вот хотя бы…

Кира скосила глаза на незаметных, словно тени, рабынь у занавесей, прикрывающих низкий вход в какое-то подсобное помещение. Это оттуда ей принесли местный антипохмелин. Оттуда же пополняли блюда достархана, оттуда выносили кипяток для купальни, простыни для обтирания и масло для светильников.

Сунуть бы туда нос, оглядеться… Вдруг помещение проходное? Может, там и переодеться удасться? Было бы неплохо сменить яркие гаремные шмотки на неброскую рубаху прислуги…

Размышления внезапно прервались – Кира встретилась глазами с Заремой.

Что за подстава, подруга? – осведомлялся настороженный взгляд персиянки. – Решила за мой счёт дни свои продлить? Не честно это…

Да ладно! – нахмурила брови «подруга», глядя исподлобья на уводимую к купальне лже-Шахзадэ. – Днём раньше, днём позже – всё равно не миновала бы тебя чаша сия!

Так-то оно так, - опустила ресницы гаремная коллега, - только в чашу ту не твоя бы рука яду насыпала, хабиби…

Где-то в животе глухо и едва различимо завозилась совесть: неужели бросишь её здесь? Кира потрясла головой, отгоняя лишние сейчас сантименты. Бросишь… Я, между прочим, сама ещё не в курсе, как буду выбираться – вся надежда на чистую импровизацию и невероятную удачу. И выберусь ли вообще… А она человек взрослый. К тому же ясновидящий. Пусть сама о себе позаботится. Не Туули, в конце-концов! Вот её бросать на съедение этим кровожадным шакалам гораздо больнее. Только – что она может?

Кира осторожно просканировала расстановку действующих лиц: мизансцена сосредоточилась вокруг купальни, всё внимание присутствующих – на новоприбывшую. Ага… Приподнялась с подушек – голова ощущалась ясной и звонкой, тело лёгким и послушным. Да уж, зелье – что надо! рецептик бы списать… Она осторожно поднялась на ноги, стараясь не отсвечивать, и принялась нарезать по мроморным плиткам пола неравномерные пробные зигзаги: то делая вид, что тоже, как и все, устремилась к авансцене у купальни, то качнувшись и отступив, будто хмель ею ещё владел, то привалившись к колонне, чтобы якобы поправить ножной браслет или вытрясти камешек из туфли… Никто не обращал на её манипуляции ни малейшего внимания.

«Вот оно! – решила хитроумная наложница и пошелестела от колонны к колонне, всё ближе и ближе к заветным занавесям.

- Грязный лживый шакал! – услышала она вдруг тягучий, насмешливый, с затаённой злобой голос Шахрияра. – Кого ты решил подсунуть мне? Вообразил своим скудным умишком, что твоего повелителя так легко провести? Что твой повелитель не знает, как выглядит единственная дочь любимого визиря?

В хоромине повисла гнетущая тишина. Даже дудки музыкантов, испуганно взвизгнув, смолкли. Замерла на месте Кира. А ведь вожделенная подсобка уже так близко! Вот блин!

Она обернулась и посмотрела на визиря, который, растеряв весь свой апломб, потный и трясущийся, грохнулся на колени в расплесканные вокруг купальни лужи.

- Господин да простит презренного раба своего! – воззвал он исступленно. – Шайтан попутал!

- Шайтан?! Как же ты посмел послушать его, неразумный? Авраам не пожалел сына своего для господа – и через то обрёл благость и прощение. А ты, ничтожный, в милость Аллаха не веруешь?!

Визирь взвыл покаянно, будто ему хвост прижали, сдёрнул чалму и пал ниц, вцепившись в остатки седых волос.

- Увы мне! Увы несчастному! Как, как мне всё поправить, повелитель? Всё сделаю во искупление! Всё ради твоей милости и прежнего расположения! Молю, дай шанс верному рабу твоему. Я докажу! Отдам тебе всё, что пожелаешь – не только дочь, но и жену!

Султан сморщил нос и поскрёб мокрую мохнатую грудь:

- На что мне твоя старая жена, Ахмад? Оставь её себе. А с девицей изволь, попробуем ещё раз. Дам тебе, пожалуй, последний шанс, коли ты так просишь. Шанс обмануть своего повелителя, глупый ишак!

И повелитель громко расхохотался, запрокинув кудлатую голову на бортик купальни.

- И вот ещё что, - добавил как бы между прочим, - нам понадобится золото на войну: весной новый поход на Умм-эль-Хаваль, не запамятовал? Ты говорил, будто пусты сундуки казны нашей… Я проверил – так и есть. А ещё я проверил, и показалось мне, будто золото из наших сундуков перетекло в твои, о верный визирь. Нам не жаль – о нет, ты не подумай! Для друга мне ничего не жаль! Но и ты уж не пожалей, наш добрый Ахмад, – оплати компанию. И трёх бухарских жеребцов в наши конюшни. В качестве пени…

Глава 74

На первый взгляд Шахзадэ казалась девушкой не особо примечательной: правильные черты спокойного лица – вот, пожалуй, и всё невразумительное впечатление при знакомстве.

Такой она и предстала пред ясные очи потрясателя вселенной и величайшего среди султанов: тёмные локоны, наспех убранные под дорогую диадему, изящные ручки аристократки, чистая смуглая кожа. Забытые гаремные гурии – Кира с Заремой – исподтишка таращились на неё из своего полутёмного угла.

- Ой, не знаю… - протянула недоверчиво первая. – Что эта чикса сможет изобразить такого, чтоб наш султаша залип на её байки… Потому как кроме баек залипнуть тут ваще не на что.

Зарема изучающее прищурилась на дочь визиря:

- Может, и сможет, - не согласилась она. – Смотри, как зыркнула! А как беседу повела… В её глазах - ум и хитрость, в речах – мёд и хмель. Шахрияр не устоит. Он всего лишь мужик, как говорила бедная Базильда, хоть и в чалме…

- Я счастлива приглашением солнцеликого господина моего! – медленно, мелодично, хорошо поставленным голосом проворковала долгожданная сказочница. – С детских лет моей мечтой было хоть чем-то оказаться полезной, хоть как-то услужить своему повелителю. Ныне - мой восторг безмерен - этот день наступил!

Султан благожелательно кивнул, удовлетворённо крякнул и полез из купальни.

Девица скромно потупилась.

- Сей миг я с радостью приблизила бы сама, о господин, но меня удерживали сомнения – достойна ли я внимания великого султана? Чем умнейшего и великолепнейшего из людей, окруженного красивейшими женщинами со всего мира и мудрецами из мудрецов, могла бы заинтересовать скромная, ничем не выдающаяся девушка? Уж не своей ли жалкой обычностью?

Подвязав на пузе шёлковый халат, Шахрияр возлёг на подушках. Пососал мундштук поднесённого ему кальяна.

- Говорят, о Шахзадэ, благочестивая дочь нашего возлюбленного визиря, ты мастерица сказки складывать, - султан выпустил дым к потолку и посмотрел сквозь него на свою новую жертву. – Вот мы и подумали: отчего бы не послушать? Может, байки твои и впрямь так хороши, как люди врут?

Шахзадэ не стала жеманничать:

- К услугам своего повелителя, - поклонилась она. – Только… Мои сказки вовсе не байки, о солнцеликий: я ведь не выдумываю ничего, всё, что люди слышат из уст моих – чистая правда. А уж богоподобному султану я и вовсе никогда не решилась бы солгать. Если угодно, - она взглянула из-под ресниц на Шахрияра и лёгкая, едва заметная улыбка тронула её губы, - я поведаю истории, которые знаю. Ручаюсь, всё, до последнего слова, в них, не сказочные небылицы. Оттого, быть может, людям они столь интересны.

- Хм… Что ж интересного может быть в обыденности? Разве не скучна она по сравнению с ярким вымыслом? – процедил султан покровительственно сквозь мундштук в зубах. – Хочешь сказать, что история жизни твоей прачки увлечёт меня более, чем похождения Синдбада-морехода?

- О господин! – со всевозможным пиететом ответствовала его собеседница. – Кто знает! История моей прачки тоже может удивить. Предположим, она прибыла в благословенный милостью нашего султана Эль-Муралы из заморских земель. На корабле Синдбада-морехода.

- Ну, - скривился султан, - это если предположить. Но на самом-то деле…

- На самом деле, - воскликнула девушка, загораясь вдохновенным воодушевлением, - так и есть! Зухра, наша новая прачка, из горной страны, где живут волоокие серны. Белый снег одевает в той стране вершины, и люди, живущие на них, ходят над облаками – так высоко пасут они свои стада. Однажды на аул Зухры напал соседний клан, победил мужчин и забрал женщин. Зухру продали на побережье купцу Асафу из Исфахана, а уж он привёз её в Эль-Муралы на невольничий рынок. Наш управляющий купил её только пару дней назад, но уже столь многое мне удалось услышать от неё и о дивном крае, откуда она родом, и о путешествии на «Стремительном драконе», знаменитом корабле Синдбада!..

- Вот ты уже и сочиняешь, женщина, - недовольно сдвинул брови султан. – Собираешься лгать своему господину так же, как твой лгун-отец?

Шахзадэ опустила ресницы и вновь вскинула их, сменив выражение глаз, как слайд в диафильме - вместо вдохновения рассказчицы в них засветились преданность и слепое обожание:

- Да будет снисходителен наимилостивейший из государей к своему верному слуге. Он солгал не из коварства, а из родительской любви, которая, как известно, порой бывает слепа и тороплива в желании оградить птенца своего от настоящей или мнимой опасности – бывает, от страха за дитя трудно разобраться сразу…

- Будет о нём! – раздражённо оборвал заступницу наимилостивейший. – Пусть шайтан разбирается в его прегрешениях! Ты сама-то как оправдаешься?

- Мне не в чем оправдываться, о светозарный, - мягко улыбнулась девушка. – Мои правдивые слова легко проверить.

- Вот как? – шевельнул бровями заинтересовавшийся султан.

Шахзадэ подошла к окнам балкона и отодвинула ручкой дымку занавесей.

- Пусть повелитель убедится, - она посмотрела в сторону неподвижного, сверкающего под закатным солнцем моря, - что корабль Синдбада стоит ныне напротив дворца, не в силах продолжить пусть из-за отсутствия ветра.

Позабыв о необходимости сохранять величественность, Шахрияр торопливо отпихнул кальян и выпростался из неги подушек:

- Напротив дворца? Корабль Синдбада? Не может быть…

Многообещающе улыбаясь, Шахзадэ поманила султана на балкон и легко скользнула впереди него.

- Во-о-о-он, - вытянула она пальчик в сторону моря. – Пусть повелитель обратит своё высочайшее внимание на то судно… Нет, не это… Правее… Если бы распорядились подать повелителю подзорную трубу…

- Хм… - хмыкал повелитель, недоверчиво вглядываясь в призмы мощного прибора, достойного удовольствия царственной особы. – Корабль Синдбада, говоришь? Так ли это?

- Пусть господин прочтёт название, - проворковала девица над ухом солнцеподобного, и он не удержался, скосил на мгновение взгляд на сочные губы юной девы. - Не «Стремительный Дракон»?

- Пожалуй… - согласился Шахрияр, подкручивая на трубе резкость.

- Может, повелитель и самого капитана разглядит на палубе? Красный жилет… Шаровары, перетянутые широким кушаком… Гладко выбритая, будто качан капуты, голова…

- Да вот же он! – возликовал султан, радуясь новому развлечению, словно ребёнок. – Невероятно! Разве Синдбад – сянец?

- Безусловно, это так, о повелитель! – подтвердила Шахзадэ. – Для меня это тоже оказалось открытием. Увы – знаменитый мореход не наш соплеменник! Но это ведь нисколько не умаляет невероятности его приключений, не правда ли?

Насмотревшись на знаменитого путешественника, владыка Эль-Муралы опустил, наконец, трубу и с подозрением уставился на дочь визиря.

- Откуда ты всё это знаешь, о многомудрая дева?

Дева потупилась:

- Немного ранее я уже имела удовольствие сообщить великолепнейшему из султанов: управляющий моего отца приобрёл у купца Асафа невольницу, которая прибыла в наш благословенный край на корабле Синдбада. Прачку.

- Что ещё поведала твоя прачка, кроме сказок о сернах и облаках под ногами? Может, наврала куда ныне держит путь знаменитый мореход? В какую сторону отправится «Стремительный Дракон», поймав ветер в паруса?

Шахзадэ мягко улыбнулась, поклонилась, сложив ладони под подбородком:

- Как безмерно счастлива я, ничтожнейшая из смертных, что могу порадовать своего богоравного повелителя, удовлетворив его высочайший интерес! Только сведения эти занимательные мне поведала не прачка. О нет! Сам наихрабрейший Синдбад рассказал о том, куда отправится из Эль-Муралы. Мой отец, ваш покорный слуга, пригласил его в дом свой, желая скрасить прославленному путешественнику скуку вынужденной задержки посреди великих странствий. Его рассказы поистине невероятны и заслуживают того, чтобы быть услышанными высочайшими ушами совершеннейшего из людей. Тем более, есть в этих рассказах сведения, касающиеся нашего богоравного повелителя. Боюсь, он будет поражён, узнав что поведал нам гость…

- Касаются меня? – возопил султан. – Чего же ты медлишь, несчастная! Рассказывай!

Забытые наложницы, замершие у колонны, переглянулись.

- Нет, ну ты видала? – восхищённо прошептала Кира. – Во даёт Шахерезада! раз-раз и в дамки! Как она султашу обработала – он и не заметил! Высший пилотаж…

Зарема согласно закивала:

- О дорогая подруга! Сия дева, без всяких сомнений, достойна восхищения. Но… что будет с нами?

Кира бросила быстрый взгляд за спину, на занавески подсобки. Оглядела диспозицию, оценила расположение присутствующих, отметив с удовлетворением, что оные, раскрыв рты и навострив уши, следят за невероятной сценой на балконе, и тихонько поднялась с места.

- С нами, подруга, всё будет зашибенно, - она потянула её за руку. – За мной!

И они, никем не замеченные, шмыгнули в подсобку.

Помещение за занавесями оказалось полукруглой комнатой, похожей на большой альков. Она была заставлена снедью, корзинами, узлами, завешана полками с необходимыми бытовыми вещами – и, самое главное, в самом деле оказалась проходной. В ней было помимо двери в султанскую спальню ещё два выхода: каменные ступени вели к неплотно прикрытой двери, а высокая арка – на знакомый балкон, где сейчас ворковала Шахзадэ.

Словно лошадь, почуявшая близкую конюшню, Кира ринулась к ступеням. Но вовремя была приторможена тонкой смуглой рукой Заремы. Персиянка приложила к губам палец и сделала знак прислушаться – за дверью бубонили голоса.

- Эй, Кира! – прошептала она. – Не так быстро. Или не ведаешь – во дворце у каждой двери стражи расставлены!

Торопыга лихорадочно заозиралась:

- Что же делать? Что делать?

Зарема повела глазами в сторону балкона.

- С ума сошла? – ужаснулась Кира. – Как мы спустимся? Там же головокружительная высота!

Выразительно уставившись на непонятливую соратницу, Зарема двумя пальчиками потянула за уголок с полки аккуратно свёрнутый шёлк простыни. Нижней в стопке. Стопка дрогнула и послушно заскользила за рукой, чтобы на середине пути, повиснув над бездной, накрениться и сверзиться под ноги беспредельщиц беспорядочной текстильной грудой. Кира с сомнениям покосилась на подругу, сморщила нос, но потом всё же решилась – дёрнула на себя одно из полотнищ, принялась споро скручивать его в жгут.

Торопясь, путаясь и чертыхаясь сквозь зубы, девушки вязали верёвку, крепко и яростно затягивая узлы. Когда верёвка была готова, беглянки накрепко примотали её к мраморным перилам арочного балконного проёма и прислушались…

- …А после погрузили на его корабль исфаханские купцы невольницу, купленную в Цзудухэ у одного жадного сяньца, - донёсся до них чарующий голос Шахзадэ. – И была она столь прекрасна, что могла бы поспорить прелестью лика с ясной луной…

- Ну, - пробурчала Кира, - прям так уж и с луной… Мне даже, право, неловко…

- … Но более того – была она загадочна и непохожа на всех ранее виденных им женщин, ибо никто не мог понять кто она, откуда и каким неведомым образом сей цветок оказался в услужении у презренного крестьянина…

- Они всё ещё здесь, - сообщила очевидное Зарема.

Кира поморщилась досадливо:

- Чего на балконе до сих пор торчать? Вон и погода портится… И комары налетят.. Есть тут комары, кстати? Хоть бы были! На головы этим любителям пленэра, етить их!..

- Тссс! – зашипела на неё подельница и навострила уши.

Беглянки услышали голос визиря. Звучал он нарочито озабоченно, непритворное беспокойство звучало в его неподдельно тревожных интонациях:

- Не желает ли господин переместится в покои? Поднимается ветер, о светозарный, и несёт с собой чёрные грозовые тучи. Преданные слуги умоляют своего благодетеля поберечь своё бесценное здоровье, разместиться в тепле и уюте их заботы…

И в самом деле: лёгкие газовые занавески вдруг взметнулись пробным дуновением приближающейся из-за моря тучи. Заколыхались вокруг затаившихся у выхода на балкон беглянок, оглаживая им плечи, спины и щёки, путая волосы, цепляясь за узорчатые украшения.

- Желает, желает, желает… - твердила заклятьем Кира. – Конечно же, желает переместиться!

Она осторожно выглянула наружу и разглядела, как султан, стоящий к ней спиной, повернул лицо в сторону моря, бросил равнодушный взгляд на собирающиеся на горизонте тучи, а после нетерпеливый – на рассказчицу.

- Да будет так, - согласился он. – Мы удалимся внутрь. Но ты, о медоречивая дева, продолжай свой рассказ, не откладывая! Приказываю не умолкать!

- Я бы не посмела, о повелитель, - Шахзадэ с готовностью посеменила вслед за господином, продолжая говорить. – Тем более, самое интересное – впереди. Самое интересное – это то, что удалось узнать Синдбаду о своей пассажирке. В это невозможно поверить, о солнцеликий, она…

Голоса стихли, поглощённые трепещущими занавесями. За ними же скрылись спины сопровождающих.

- Пора! – решила Кира, обождав некоторое время.

Она бесшумно выскользнула на балкон и сбросила узловатую верёвку вниз.

- Первый пошёл… - выдохнула она и, вцепившись пальцами в шёлковый жгут, перекинула ноги через ограждение.

Снизу зияла чернота. Сумерки, благодаря туче, сгущались так быстро, что выцветшее небо над ней уже ничего не способно было осветить.

«Так даже лучше, - подумала Кира, лязгнув от страха зубами, - когда не видишь глубины пропасти, не так страшно в неё падать…»

И, выдохнув, она повисла на руках, нащупывая босыми пальцами ног первый узел опоры…

Глава 75

-------------------------------------

Предгрозовой порыв ветра со всей мочи грохнул одной из резных дверей хоромного балкона и заставил затрепетать огоньки масляных светильников. Слуги бросились затворять окна.

Но добродетельный султан Шахрияр этого даже не заметил – внимание его было целиком поглощено рассказом дивной Шахзадэ.

- Ты говоришь, о всезнающая дева, - протянул он, крутя в руке забытый кальянный мундштук, - будто невольницу эту, ну… кхм… из другого мира которая, купил для нашего гарема Бухейт? И что же? Приводили её уже к нам? Или счастливица всё ещё блаженствует в райских кущах нашего богоспасаемого дворца?

- Приводили, повелитель, - изящно склонила голову дочь визиря.

- Да? Кхм… - султан насупился. – Жаль, что мы не знали тогда о её необычности. Не расспросили, как следует…

Щахзадэ взмахнула волшебными ресницами, устремив на повелителя преданнейший и нежнейший взор:

- Величайшему из царей нет нужды сокрушаться о несовершённом. Ибо деву ту ещё можно вернуть и расспросить обо всём, что будет угодно узнать нашему бесподобнейшему властелину.

Властелин, разинувший было рот под мундштук кальяна, так и замер.

- Деву эту, именем Ахалиль, привели к господину нынче вечером. Это она поведала ему о сказочнице Шахзадэ, весьма преувеличив её способности. И она же смутила разум верного слуги султана – несчастного ныне Ахмада ибн Салима, подговорив того на подмену. О, бесспорно, эта девица весьма необычная особа…

- Вот как… - султан обвёл взглядом хоромину, задерживаясь на бесцветных фигурах рабынь, на сумеречных углах и недвижных водах купальни. – Так где же она? Эй! – недоумённо вздёрнул он брови. – Где моя наложница? Разве я приказывал её увести?

- Да не разгневается господин мой, - загадочно улыбнулась сказочница, - но её никто не уводил.

- Что???! – вытаращив глаза, султан подскочил на своих подушках. – Что это значит?!

- О всемогущий! – мягкий обволакивающий голос дочери визиря походил на живительную воду, проливаемую над разгорающимся пожаром. – Это значит только одно – сказка о непокорной Ахалиль, наложнице султана Эль-Муралы и сопредельных земель, продолжается. И обещает ещё множество невероятных и занимательнейших поворотов…

Шахзадэ взмахнула ресницами и посмотрела на султана, околдовывая бархатным взором глубоких, словно космос глаз.

- Какая была бы досада, мой господин, если бы невольница сейчас обнаружилась здесь, в этих роскошных покоях. Ведь сказка закончилась бы, не так ли?

Султан обескураженно помолчал, двигая в раздумчивости бровями. Потом хмыкнул, огладил бороду и пнул ногой серебряную вазу с фруктами. Для разрядки. Наблюдая, как яркие плоды разлетаются по полу, а ваза, оглушительно гремя, скачет им вслед, он почти совсем успокоился.

- Ну и как же? – осведомился он. – Как же и куда исчезла эта дочь шайтана? Скажешь, что обернулась джинном – и я поверю!

- Она бежала, мой господин. Причём весьма смело и остроумно. Вместе со своей товаркой, что привели из гарема с целью выдать за Шахзадэ. Тишком да тайком они проникли в альков, за занавеси, и благополучно спустились по простыням с балкона.

Султан азартно хлопнул себя по ляжке:

- Бесово отродье! Эти заморские девки – чисто холера! Или им не объясняют с малых лет их многомудрые родители про место женщины и долженствующее ей поведение?

- Боюсь, что так, повелитель, - сокрушённо вздохнула сказочница.

- Подумать только, сколь дикие нравы царят в полунощных землях! Ну и где же они теперь? Где мои беглые наложницы? Как далеко смогли уйти?

- Думаю, господин мой совсем не удивится, если узнает, что недалеко. Они плутают по саду в полной растерянности: ведь во дворце нашего несравненного повелителя нет ни одного выхода, не охраняемого доблестной стражей.

Султан довольно хохотнул, расслабился и вновь повалился на подушки у достархана.

- Глупые овцы с мозгами курицы! Что они себе думали, удирая? Что султанский сад – это проходной двор?

Шахзадэ почтительно поклонилась и опустилась на подушки напротив:

- Мудрость и проницательность повелителя Эль-Муралы безграничны! – провозгласила она очевидное.

Папенька-визирь согласно закивал, отдавая должное неоспоримым достоинствам господина.

- Позволь, о солнцеподобный, - рискнул выйти он на авансцену, - мне лично заняться поимкой глупых женщин. А впоследствии именем великого султана предать их той участи, которой они столь нагло пытались избегнуть.

Султан милостиво позволил.

- Разве господин, - мягко напомнила Шахзадэ, - не собирался расспросить свою наложницу о её невероятном мире?

- Что за нужда, – отмахнулся господин, - непременно тащить её пред наши светлые очи? Разве ты сама не расскажешь нам об этом? Ты ведь знаешь так много, невероятная Шахзадэ… Откуда, кстати? Может, ты колдунья?

Дочь визиря потупила невинный взор:

- Для того, чтобы много знать, добрейший из повелителей, не обязательно быть колдуньей. Надо просто слышать то, что другие пропускают мимо ушей, и видеть то, на что никто не обращает внимания…

Султан расхохотался – впервые искренне и почти по-человечески. Потом оторвал у тушки жареного павлина ногу, обглодал её и вытер пальцы о бороду.

- Неужто? Так просто? Позволь не поверить тебе, несравненная Шахзадэ!

Та ничуть не смутилась. Сверкнув из-под ресниц мимолётным лукавым взором, она проговорила:

- А разве это обязательно, господин? Разве так уж обязательно верить сказочнице?

------------------------------

Когда опальный визирь Фатх Омар абу Ахмад ибн Салим аль Хайям ан Нишапури бодрой рысью вернулся в покои султана с докладом о выполненном поручении, его господин вовсю дискутировал с личной сказочницей о чудесах и несуразностях странного мира Ахалиль.

Содержание дискуссии оставило царедворца равнодушным (опять эти глупые фантазии Шахзадэ!) А вот живая заинтересованность и внимание к его дочери со стороны повелителя заронили в душу старого интригана осторожную надежду на перспективы. Ну или хотя бы на сохранение головы. Может, и Шахзадэ не казнят. По крайней мере, не сегодня…

- Ваша воля свершилась, о царственнейший из живущих! – доложил он с наиподобострастнейшим поклоном. От прежнего вальяжного достоинства не осталось и следа. – Беглые наложницы пойманы и переданы палачу. Да свершится неизбежное!

Султан, отвлечённый от преприятнейшего времяпрепровождения, скосил на визиря недовольный взгляд.

- В том, что воля моя неизбежна, не может быть никаких сомнений, - буркнул он. – Ты свободен, Ахмад.

Тот растерянно потоптался на месте.

- А…

- Свободен! До утра боле не понадобишься. Или, - добавил повелитель раздражённо, - ждёшь, чтобы я освободил тебя навсегда? От должности или от головы?

Визирь покорно перегнулся пополам и, семеня задом, удалился восвояси.

- Ну, что скажешь, многомудрая дева? – осведомился Шахрияр, оживляясь и поворачиваясь к собеседнице. – Вот и конец сказочки про Ахалиль, наложницу султана…

- Безусловно, - согласилась многомудрая дева, поправляя на запястьях витые браслеты тонкой работы, - любой здравомыслящий человек так и подумал бы. А наш возлюбленный султан – самый здравомыслящий из живущих под солнцем. Но, - она перестала крутить браслеты и улыбнулась своему отражению в начищенном кувшине, - кто знает, что может случиться до рассвета? История про Ахалиль – это ведь сказка, господин, а в сказке возможно всё.

- Упрямица! – воскликнул султан, тщетно пытаясь придать лицу грозное выражение. – Когда же ты будешь готова поставить в этой сказке точку? Когда я прикажу принести тебе к завтраку на блюде отрубленную голову проклятой девки?

- Прикажи, о повелитель, - согласилась дочь визиря. – Если я увижу её голову, то поставлю точку. Но мне бы этого не хотелось…

- Не хотелось?!

- Не хотелось. Моё скромное желание в том, о великолепнейший из царей, чтобы сказка о невероятных приключениях этой странницы по мирам длилась вечно. Ведь в ту ночь, когда закончится её история, закончится и моя жизнь. Не так ли, светлейший султан?

Шахрияр медленно откинулся на подушки и прищурился. В густой чёрной бороде его зазмеилась нехорошая ухмылка предвкушения.

- А раз хочешь, - протянул он после томительной паузы, - тогда молись. Ибо только неисповедимая милость Аллаха способна остановить занесённый топор в руках моих умелых палачей. Слетит голова Ахалиль – за ней и твоя вдогонку покатится, дочь визиря…

Дочь визиря, сложив ладони под подбородком, невозмутимо поклонилась:

- В том нет никаких сомнений, о добрейший из владык. Ибо слово Шахрияра (да пролится его мудрое правление на веки вечные!) - слово великого правителя, а оно, как известно, крепче булата. Я преклоняюсь пред ним и повинуюсь… Мне, ничтожнейшей рабе блистательнейшего из царей, лишь остаётся покорно ждать гонца с головой беглой наложницы. Ждать с упоением, замирая от счастья. Ибо принять из милостивых рук повелителя любую участь, облагодетельствованную его высочайшим вниманием, для меня честь и удовольствие. Но… - Шахзадэ вновь зыркнула на султана обжигающим взором, - пока мы ждём… Не желает ли повелитель послушать о том, как были пойманы беглянки и отправлены получать заслуженное воздаяние?

Шахрияр с готовностью потёр руки:

- А разве там есть о чём рассказывать?

На губах сказочницы обозначилась лёгкая, странная полуулыбка:

- Разве я посмела бы предложить величайшему из живущих нечто заурядное? Обещаю, мой господин будет не только заинтригован сюжетом, удивлён развязкой, но и потрясён тем обстоятельствам, что к этой развязке привели…

- Потрясён? Я? – недоверчиво переспросил султан. – Не представляю, что меня может потрясти в истории казни глупой наложницы? Впрочем, что ж… Попробуй удивить своего повелителя, маленькая лгунья.

Сохраняя на губах ту же задумчиво-загадочную улыбку, Шахзадэ устремила взор вдаль – сквозь мозаичные стены и витражи высоких окон, сквозь шёлк, парчу и затейливую вязь на карнизах колонн… Её тонкие изящные пальчики, сложенные на коленях, едва заметно подрагивали в унисон унёсшейся в нездешние пределы мысли.

- А дело было так, о повелитель… - прошелестел её вкрадчивый голос и…

Султан словно воочию увидел мечущихся по сумеречному дворцовому парку девиц…

Глава 76

--------------------

Кира с ненавистью уставилась на кривое персиковое дерево. Оно было подрезано садовником столь своеобразно, что спутать его с каким-то другим не представлялось возможным. Особенно, если пробегаешь мимо уже в пятый раз.

Тяжело дыша от бесплодных и беспорядочных метаний в кольце каменных стен султанского сада, незадачливая беглянка в отчаянии влупила по стволу кулаком. И тихонько заскулила – более от бессильной злости, чем от боли в руке. Неужели всё зря? Неужели удача благоволила их предприятию только наполовину? И какой смысл в этой половинчатости, если вырваться за пределы сада, благоухающего садовыми розами и солью близкого моря, нет никакой возможности?!

- Зарема! – воззвала Кира к своей отставшей подруге, которая задыхаясь и держась за бок подковыляла, наконец, к злополучному персику. – Ну воспользуйся уже что ли даром своим! Блин, что ты всё жмёшься? Лимит у тебя на него?

- Фухх… ух… ых… - пропыхтела персиянка, плюхаясь задом на шёлковую мураву и силясь восстановить дыхание.

- Ну посмотри! – молила Кира. – Глазом своим всевидящим! А вдруг узришь выход?

- Что… я… сейчас…м…могу? – выговорила с трудом ясновидящая. – Нужен… настрой…

- А, чёрт! – Кира с тревогой огляделась. – Ну попробуй… Ну отдышись! Давай быстренько успокоимся… Слышишь? Давай сосредоточимся… быстренько…

- Повремени маленько… - пробубнила Зарема. – Ещё чуточку… Я попытаюсь.

Дрожащими пальцами она заправила за уши мокрые от пота пряди, попыталась сесть прямо… придать разгорячённому лицу медитативное выражение… устремила остановившийся взор вглубь себя…

- Ну? – подпрыгивала вокруг неё в нетерпении спутница. – Ну что? Что там? Получается? Видишь что-нибудь?

- Вижу… - прошептала побелевшими губами Зарема.

Глаза её округлились от ужаса и уголки губ поползли вниз, искривляясь страдальчески…

Кира замерла. Её заполошно стучащее сердце споткнулось и оборвалось в пятки.

- Что? – выдавила она из себя немеющими губами.

- Стражу, - ответила Зарема и вытянула дрожащий палец Кире за плечо.

Ох, как же не хотелось беглой наложнице оборачиваться! И видеть, как за её спиной неспешно, но неотвратимо вырастают силуэты солдат дворцовой стражи. Они негромко переговаривались, пересмеивались, никуда не торопясь – они знали, что две дурные девки, вдруг отчего-то вздумавшие носиться по саду, словно бешеной лисой покусанные, никуда не денутся: бесконечно бегать по кругу всё равно невозможно, да и незачем, не на третьем, так на двадцать третьем вираже свалятся – хоть лопатой их тогда грузи.

Одну из них, кстати, грузить уже можно – силы девку совсем оставили. До сей поры Зарема марафонов, должно быть, не бегала – это был первый в её жизни. И, по всему видать, последний. Сил и благородных кровей ей хватило теперь только на то, чтобы с достоинством подняться и величественно вскинуть голову навстречу своим палачам.

В Кире царственной крови не содержалось даже в гомеопатических дозах. Величественно принимать поражение она не была склонна и сдаваться не умела. Подпрыгнув, как подстрелянный заяц, она дёрнулась прочь. И врезалась в персик, заверещав совершенно не эстетично. Внезапная встреча с деревом обернулась стремительным падением в клумбу. Пострадали дюжина томных лилий и Кирины коленки.

Солдатня развеселилась, развлечённая забавным зрелищем, а после вздёрнула незадачливую невольницу за шкирку на ноги. Шнуровка парчового лифа не выдержала подобной бесцеремонности и с треском лопнула, превратив соблазнительный наряд одалиски в ещё более откровенный.

Впрочем, Киру это не смутило. И не только по причине отсутствия нежной девичей стыдливости. Её отвлек и вверг в оцепенение знакомый голос: приятный, благородный баритон показался шипением гремучей змеи:

- Ну что, - вопросил визирь с убийственным радушием, - набегалась, хабиби? Не пора ли отдохнуть твоим резвым ножкам и дурной головушке?

Кира перестала дышать. И дураку понятно, о каком именно отдыхе свистел этот злобный дядька.

-Сейчас-сейчас… - ласково пообещал дядька, склоняясь к Кириному уху. – Я уж тебе поспособствую, не сомневайся. Так уж ты меня сегодня выручила, хабиби – вовек не забуду… Эй! – крикнул он страже. – Зажгите огня, остолопы! Темно, как у ишака в заднице…

Новый порыв предгрозового ветра шумнул по макушкам деревьев, они отозвались дружным и шумным рукоплесканием. Вдалеке блеснула зарница. У стражников в руках замерцали, разгораясь, масляные светильники.

Заложив руки за спину, визирь показушно обтёк Киру по широкой дуге и пошёл во главе процессии, сразу за солдатом с фонарём. Пойманную беглянку подпихнули в спину, и она вяло поплелась, в окружении конвоя, навстречу трагической развязке.

«А разве так может быть? Разве бывает в сказке трагический конец? – Кира оглянулась назад, на гордую Зарему, вышагивающую, будто на параде. – Бывает?»

Вспомнить никак не получалось. Все сказки повылетали из головы. Как же там… Где эта, как её… Которая потом… Ох, ну знала же всегда…

Процессия прошла сквозь гулкую арку. Сапоги стражников протопали, рождая эхо, по мощёному двору-колодцу. Остановились. О чём-то перетёрли со встречной группой, подсвечивающей себе путь парой факелов. Передали пленниц под их сопровождение.

Киру втолкнули в низкую дверцу. В спину ей ткнулась Зарема. Девушки ойкнули и огляделись: в каменном помещении с низкими сводами мерцал трепещущий огонёк масляной лампадки. Он бросал тёплые костряные всполохи на камни стен и раскачивал чёрные тени находящихся здесь людей: двух растрёпанных девиц, визиря с сопровождением, плешивого широкомордого мужика, похожего на барбоса, ещё двоих стражников, полирующих на лавке свои ятаганы и немедленно вскочивших при виде высокого гостя…

Высокий гость кинул на стол к светильнику кожаный кошелёк. Огонёк затрепетал, заметался, тени на стенах покорёжились, изломались…

- Сделай так, почтенный, - царедворец поджал губы и процедил с нескрывамой злобой, - чтобы смерть этих мерзавок не была быстрой. Я знаю, ты умеешь, ибо слывёшь великим искусником в своём ремесле, Исмаил ибн Абульфади.

Барбос молча поклонился. И, не удостоив приговорённых взглядом, нахлобучил на квадратную голову колпак палача.

Направляясь к распахнутой перед ним двери, визирь остановился на секунду и посмотрел на Киру мёртвым взором замороженной трески:

- Весело провести тебе свою последнюю ночь, хабиби, - со вкусом пожелал он и, удостоив её напоследок змеиной усмешки, шагнул через порог.

Сосотящий при палаче караул подтянул пояса, зевнул, почесался и, подхватив составленные в угол пики, направился к трясущимся от страха девицам. Палач мотнул подчинённым спрятанной в колпаке головой и, сняв со стены блестящий, начищенный топор, нырнул в неприметную боковую дверцу. Лениво перехватив пики наперевес, стража принялась энергично подпихивать конвоируемых в том же направлении.

- Зарема… - прошептала Кира в растерянности. – Это всё что ли? В самом деле - всё?

Она только сейчас поняла, что до последнего ждала и надеялась на спасение: что-то вмешается, что-то изменится, судьба непременно кинет если не спасательный круг, то уж соломинку – наверняка!..

Зарема не ответила. Она брела с закрытыми глазами, бледная и прекрасная. Губы её шевелились - то ли молитву читали, то ли проклинали причастных к происходящему.

Девушек долго вели по коридорам и переходам. Время от времени они выныривали из них в каменные дворы, где жадно глотали ночной предгрозовой воздух, а после вновь погружались в лабиринты дворца.

Чу! Свет факела впереди.

Пляшущие рыжие отблески на колпаке палача.

Сырой, стылый дух погреба.

Чёрная, посечённая плаха.

Желобки в каменной полу. Для стока. Крови…

«Что это? Дурной сон?»

Ноги вдруг стали ватными – ослабели, подогнулись. Стражники едва успели подхватить несчастную под локти. Голова Киры безвольно мотнулась.

- Давай быстрее! Девка ужо сомлела от страха, - буркнул один из стражей. – Как бы вовсе не окочурилась…

Киру торопливо поволокли через пыточную. Замешкались у выхода, протискиваясь в него сам-третей. Осторожно усадили на прохладную траву…

- Эй, ты как? - её потрясли за плечи. – Поглянь-ка, очумела совсем.

В небе пыхнула беззвучная зарница, осветив каменную стену, башню с узкой дверцей, чёрный силуэт Заремы и склонившихся над Кирой стражников.

Несчастная жертва кровожадного султана подняла глаза к искрящемуся электричеством небу и вздрогнула: небо закрыл колпак палача. Его носитель, буд-то что-то вспомнив, вскинул руку, стянул устрашающий убор и присел перед Кирой на корточки, явив чёрный силуэт всклокоченной головы.

- Сможешь идти? – спросил он обеспокоенно. – Нам нельзя здесь долго задерживаться.

Услышав этот голос, Кира задохнулась. А когда вновь смогла дышать, обнаружила, что тяжкий камень страха и тревог, придавивший её к земле, вдруг стёк с плечей прохладной талой водой. Потому что ОН пришёл. ОН пришёл за ней. И спас её. А это значит… Что это значит?

- Кира, слышишь меня? Ох, сердешная, что ж тебе пришлось пережить… Встанем? Я помогу тебе, давай руку…

Она с готовностью вцепилась в его горячие пальцы, выпрямилась легко и свободно. И тут же качнулась к нему, уткнувшись носом в плечо. Прижалась всем телом, впитывая его тепло и силу.

- Ты приехал за мной?

Он приобнял её за плечи, погладил по голове, жалея:

- Конечно за тобой, горемыка. Какого ляда мне в этом дворце понадобилось бы окромя того?

- Ох, Медведь… - всхлипнула спасённая.

- Ну будя, будя… - он ласково похлопал её по спине. – Опосля всё… Надо торопиться, - он сдёрнул с себя плащ, накинул на дрожащие плечи Киры. – На-ко, прикройся. Уж больно одёжа срамная…

Беглая одалиска послушно стянула ткань плаща на полуобнажённой груди и с готовностью, всё более ускоряя шаг, потрусила за своим спасителем. Позади шуршали мелкими камешками тропы один из псевдостражников и молчаливая, не задающая глупых вопросов Зарема.

Когда тропа, изогнувшись, нырнула вниз, зовя за собой к глухо ворочающемуся внизу морю, Кира обернулась. Беспрестанно вспыхивающие зарницы осветили белокаменные стены и башни дворца, столь же великолепного снаружи, сколь беспощадного в сути своей.

Глава 77

-----------------------------------

-Что-о-о-о? – протянул султан, медленно привставая на подушках. – Бежали? – в голосе его звенела ледяная ярость. – Ты лжёшь, несчастная!! Лгунья и дочь лжеца! Как возможно, чтобы из моего дворца бежали какие-то глупые наложницы?! На что способны эти жалкие существа, кроме поедания рахат-лукума?! Кто эти люди, посмевшие вывести их за стены? Что делала стража?

- О господин! – попыталась вклиниться в поток возмущений Шахзадэ. – Воистину султан Эль-Муралы – светоч правоты, освещающий мрак невежества! Подданные справедливого Шахрияра не устанут преклоняться перед его безусловной мудростью и верностью суждений! Конечно, беспомощные девицы ничего не смогли бы сделать против доблестной стражи и верного палача! Но… - дочь визиря сделала паузу и аккуратно расправила по плечам тёмные локоны. – Но если храбрый и отчаянный витязь поднесёт кошель с серебром верным слугам нашего повелителя – разве смогут они удержаться от соблазна? Тем более…

Султан зарычал.

- Тем более, - невозмутимо продолжила сказочница, - если брать мзду за вызволение приговорённых к казни невольниц - дело столь же привычное, сколь и доходное, то…

Шахрияр грубо схватил девицу за локоть и тряхнул. Серебряные украшения звякнули, зубы клацнули.

- Быстро говори, что знаешь!

Сказочница даже не поморщилась. Её лицо осталось по-прежнему ровно благожелательным.

- Я ничего не знаю, повелитель. Но я слышу… Чу! Слышу беседу доблестного витязя со спасённой им Ахалиль! Прямо сейчас! Если богоравный султан прикажет пересказать, я, по скудным своим способностям, постараюсь не упустить ни словечка…

- Говори! – заорал богоравный, тряхнув девушку так, будто надеялся вытрясти из неё сведения - чтобы просыпались они из неё частым горохом без длинных фраз и цветистых оборотов. – Хотя постой, - он разжал пальцы, - прикажу только погоню отправить – и продолжим, медоречивая моя…

Он резко развернулся к дверям:

- Эй там! Немедленно догнать сбежавших невольниц! Всех причастных к побегу – в темницу! Привести ко мне визиря и…

- О повелитель! – возгласила Шахзадэ, не побоявшись перебить начальство. – Справедливое негодование великого царя подобно морскому шторму – оно столь же свежо и яростно, сколь беспощаден и могуч ураган, что топит корабли в буйстве своём и разрушает побережье. Шторм не заботится о том, чем же станут любоваться очи Аллаха, когда пыл его уляжется…

- Что? – скривился султан. – Ты о чём?

- Я всего лишь пытаюсь понять, о многомудрый господин мой: стоит ли разбивать зурну о голову раба, даже если перед этим ты ушиб об неё ногу? Не лучше ли простить деревянное невежество и попробовать извлечь из неё звуки? Она будет развлекать и радовать гораздо дольше, нежели будет болеть ушиб…

Султан уставился на сказочницу хмуро и недоверчиво. Потом сунул в рот кальянный мундштук, пыхнул дымом, окутываясь в него, подобно небезызвестной гусенице…

- Людей, спускающихся в это мгновение по каменистой тропе к морю, ждут невероятные приключения, - осторожно продолжила Шахзадэ. – Разве мудрому султану они не интересны? Разве не захочет он, чтобы его сказочница извлекла музыку из зурны вместо того, чтобы безвозвратно её уничтожить и остаться скучать в тишине?

- Твоими устами говорит сам лукавый Иблис, женщина, - пробурчал Шахрияр. – Ты искушаешь меня…

Дочь визиря улыбнулась отрешённой улыбкой Будды:

- Я всего лишь пытаюсь развлечь своего повелителя. В этом моя обязанность и его желание…

Шахрияр выпустил новое облако дыма и поскрёб мундштуком затылок под чалмой:

- Что ж… Я отложу погоню. Пока. Посмотрим, что у них за приключения. Но если ерунда какая-нибудь, займёшь место богомерзкой Ахалиль на плахе, дочь визиря.

Шахзадэ поклонилась.

-------------------

- Как тебе удалось? – спросила Кира, торопливо шагая рядом со своим спутником по широкому пляжу.

Прибой усиливался. Море раскачивалось под порывами всё чаще налетающего ветра, ворочалось в своём ложе, будто просыпающийся медведь…

- Медведь! – ей пришлось перейти на рысь, чтобы поспевать за его широким шагом. – Как ты проник во дворец? Да ещё переоделся палачом! Это невероятно! И откуда узнал, что я здесь? Синьбао вас нашёл? Да? Это он вам рассказал?

Медведь кивнул, беспокойно оглядываясь:

- Он…

- Я знала! – возликовала Кира. – Знала, что Бао – мировой мужик, что не бросит в беде! Хоть я ему, собственно – кто? Всего лишь пассажирка, временная знакомая – никто, в общем-то. Но – блин! Красава! Респект и уважуха! А где он?

- Недалече.

- Отлично! Мы же сейчас к нему на корабль? На нём будем удирать? Классно! Он быстроходный и вообще крутой! Шахрияру нас ни за что не догнать! Так ведь?

- Ни за что, - согласился Медведь.

- Никанорыч тоже на корабле? А Пепелюшка с принцем где? Ты знаешь, меня ведь тогда, на поляне той, толмач по голове тюкнул, урка проклятый! Если бы не Мэйли – я тебе потом расскажу – мы бы сейчас с тобой здесь не разговаривали… А знаешь, зачем он это сделал? Я не сразу, но догадалась. Могу, конечно, и ошибаться, но… Тебе скажу. Мне нужен совет. Ты ведь посоветуешь?.. Кстати, Медведь, куда отсюда двинем? Обратно, в Колбасково? Или в Сяньскую столицу? Пришлось вам сделать круг из-за меня… Никанорыч, небось, рвёт и мечет, убытки подсчи… Ой! Что?

- Пришли, - сказал Медведь.

В темноте Кира различила силуэт лодки, людей вокруг неё.

- Спускаем, быстро! – скомандовал её спаситель и, выпутав ладонь из цепляющихся за неё Кириных пальцев, первым налег на дощатую корму.

Дежурившие у лодки матросы в считанные секунды вытолкнули её к кромке воды. Подсадили Зарему, следом закинули Киру, налегли на борта – и судёнышко легко скользнуло в прибой. Матросы попрыгали внутрь, попадали на лавки, скрипнули уключинами…

- Медведь! – Кира вскочила со своего места. – Быстрее! Чего ты там копаешься?

- Я остаюсь! – крикнул он и махнул ей рукой на прощание. – Так надо! У меня дела здесь теперь. Народились…

Не успев толком ничего понять, Кира уже перекидывала ноги через борт и брела по пояс в пенящемся прибое, сопротивляясь его хищной силе, стремящейся уволочь её в море.

Стихию Кира поборола. Она подошла к оставшемуся на берегу мужчине и заглянула ему в лицо.

- Я с тобой, - проговорила, задыхаясь.

- Нет, - сказал он.

- Я не уйду без тебя.

Медведь промолчал.

Прибойная волна качала Киру взад-вперёд, как китайского болванчика.

- Ты меня не заставишь! – крикнула она, сатанея от собственного бессилия.

Он взял её за локти, сжал осторожно:

- Слушай меня. Я остаюсь. Надо так. Нынче нету времени рассказывать – Никанорыч объяснит. Погоню за нами, чаю, уже пустили… Надо уходить, - он передал растерянную девицу из рук в руки подбредающим вслед за беглянкой матросам. – Заберите её… А ты прощай, Кира. И не поминай лихом…

Матросы подхватили её под руки, как тряпичную куклу и загрузили обратно в лодку. Кира не сопротивлялась, не спорила и не взывала более к так внезапно обретённому и вновь потерянному Медведю. Силы отчего-то покинули её: она не сопротивлялась, не спорила и не взывала более к оставшемуся на берегу мужчине.

Пока лодка преодолевала полосу прибоя, она молча смотрела на его тёмный силуэт, освещаемый быстрыми зарницами, и с ужасом ощущала, как разрастается в груди жаркая тупая боль, не дающая вздохнуть. А потом…

Потом, наконец, грянул гром.

Звуковая волна с низким, нарастающим гулом накрыла собою сущее, заставляя людей в маленькой лодке сжаться, ощутить свою ничтожность, и – бабах!! - обрушилась с оглушительным, рвущим барабанные перепонки треском на головы несчастных. Люди заорали, заматерились потрясённо, воззвали исступленно к богам и духам… Зарема зажала ладонями уши. А Кира зарыдала.

Солёные слёзы мешались с солёными брызгами моря и щипали язык горечью. Горечью разлуки, разочарований, ревности и несбыточных надежд.

Глава 78

* * *

Судьба рудокопа и участь крылатого

Схожи: до тверди небесной коснуться рукой

Не под силу обоим.

Там же.

Искрящееся под жарким тропическим солнцем море перекатывало густые, широкие валы с резвящейся в них стаей летучих рыб. Стайка сопровождала массивную тушу корабля, соперничая с ним в скорости. А скорости дау было не занимать: лёгкий и быстроходный, он летел по водяным холмам, подгоняемый свежим ветром – быстрокрылым сыном вчерашней бури.

Впрочем, бури «Стремительному дракону» не досталось. Он легко удрал от клубящихся чёрных туч, решивших отыграться на Эль-Муралы: беснуясь и рыча, они окутали минареты, башни дворца, крепостных стен, заполнили собою город до отказа, распухли, как опара над миской, и – обрушились на землю апокалиптическим ливнем.

Ливень смыл в море пыль, грязь, дохлых собак и людские грехи. Ярким, солнечным утром люди посмотрели на чистый, сияющий мир, выстиранные небеса и влажные мостовые, потянулись под неумолчный гомон рассветных птиц и с новыми силами отправились грешить…

- Ну так и что? - осведомился Шахрияр, сверкнув перстнями в рассветном солнце. – Доберутся мои наложницы до земель Египетских? И где ныне в нашем благословенном городе промышляет воин, зачем-то выкравший негодниц из дворца? И где же, драгоценная Шахзадэ, обещанные сведения, что могли бы нас заинтересовать? Что-то мы их не наблюдаем в твоей пустопорожней болтовне…

Сказочница склонила голову:

- С превеликой радостью я ответила бы своему господину на его проницательнейшие замечания, но… Наступило утро, повелитель, и я вынуждена прекратить дозволенные речи. Меня ждёт палач и плаха…

Шахрияр пожевал губами и мрачно уставился на девушку.

- Плаха подождёт, - выдавил он из себя с неохотой и поднялся на ноги. – Вечером доскажешь, чего не успела. А после уж… после мне твоя голова вряд ли ещё пригодится. Хых!

------------------------------------

Свесив ногу, Кира расслабленно покачивалась в матросском гамаке. Нога цепляла жесткую Сырникову шерсть, щекотавшую босую пятку. Пса эта рассеянная ласка вполне устраивала – он млел. А Кира, скорее всего, его присутствия даже не замечала: она безучастно пялилась сквозь безупречную прозрачность небес – без мысли, без эмоции, без боли. Хорошо…

Хорошо после всех волнений, боли, страха чувствовать себя пустой и гулкой, как алюминиевая канистра. Забавная реакция… Интересно, это откат после смертельной опасности, которую она нежданно-негаданно избежала? Или…

Бывшая одалиска перекатила голову набок, равнодушно уставившись на затылок резной драконьей головы, служащей сомнительным украшением корабельного носа. Голова качалась над горизонтом вверх-вниз, как на качелях…

Откат после смертельной опасности? Как бы не так! – фыркнула Кира. Я этих опасностей за последнее время столько пережила – давно иммунитету пора выработаться!

Не из-за этого вовсе.

Вовсе даже из-за другого. Из-за него одного. Из-за Медведя, проклятого недооборотня! Чтоб он провалился! Тут уж об иммунитете мечтать не приходится – напротив: с каждой встречей и каждым расставанием всё тяжелее и горше. Болезнь прогрессирует и прививки от неё, по всей видимости, не существует…

Где-то на периферии страдающего сознания замаячил Никанорыч. Покрутился недалече, потом присел подле гамака, на якорную бухту, откашлялся и потёр ладонями колени.

- Кхм-кхм… - купец прищурился на утреннее солнце. – Ничё так подружанька твоя, - пробасил неуверенно. – Ладненька така, черноброва… Глазаста – страсть! Откель она родом, говоришь?

Кира лениво качнула ногой:

- Из Персии.

- Угум, - донеслось с якорной бухты. – Надо же! Далёко… А что за семья у ней, не знаешь? Нет? Да откель, конечно… Само собой…

Разговор клеился плохо. Его собеседница безучастно таращилась на драконий затылок. Сырник дрых.

- Добрались-то как вчерась? Благополучно? Не рассказываешь ничего…

Никанорыч почесал нос, сморщился и зычно чихнул:

- Оно, вишь, как получается, - пробормотал он, утираясь огромным, словно наволочка, платком, - не умею я, стал быть, девок утешать. Чего сказать – не придумаю… Опосля такого-то…

- Какого такого? – нехотя проговорила Кира, едва разлепляя губы.

Ушёл бы, надоеда. Как же влом сейчас с кем бы то ни было разговаривать… Дайте пострадать человеку всласть! Себя пожалеть, слезу пустить, дыхание задержать, вспоминая головокружительные ощущения от прикосновения его горячих пальцев, сжавших её плечи перед расставанием…

- Так это, - купец заметно сконфузился, комкая в больших, загорелых лапищах свою замызганную наволочку, - как бы это сказать… Опосля принятия, как говорится,бесчестия от царя тутошнего, бусурманского.

Кира устало перекатила голову с правого уха на левое и посмотрела на собеседника:

- Ох, Никанорыч, ну что в самом деле напридумывал… Не успел царь бусурманский с бесчестием. Не сложилось.

- Ах ты ж боже ж мой, святые угодники! – обрадовался Никанорыч и споро спрятал свою наволочку – символ скорби – в недрах необъятного кафтана. – Слава богу, слава богу… А я-то уж надумал себе… Чего только не надумал, знаешь ли! А всё отчего? Оттого, душа моя, что наблюдаю тоску твою горючую! Почто печалишься? Всё, слава богу, закончилось. И ничем за то ты не поплатилась. Так ведь?

Кира зевнула. «Не поплатилась»?

- В отличие от меня, - буркнул купец таким тоном, что стало очевидно: его просто распирает невысказанная претензия к собеседнице.

Та покосилась на него удивлённо, но промолчала, решив не уточнять, чем именно обидела вышеградского негоцианта: пусть его попыхтит - авось, не взорвётся… Усмехнувшись, она толкнулась пяткой от досок палубы, и гамак вновь закачался в противофазе кораблю – улётный тренажёр на вестибулярный аппарат.

Оба молчали. Кира прикрыла глаза и, представив себя в младенческой люльке, почти задремала.

- Да поплатился! – с вызовом воскликнул Никанорыч, ударив себя ладонями по коленям.

Дремота, вздрогнув, улетучилась.

- Вернее, расплатился! Тебе, может статься, и неинтересно вовсе, сколько усилий мы потратили на твоё спасение и во что нам это обошлось, но…

- Нам? – переспросила Кира.

Купец возмущённо фыркнул.

- Конечно, нам! А ты что думала? Думала, явился герой в логово Кощеево, посёк лихо евойных злобных приспешников, вывел под белы ручки царевну-лебедь из темницы… Так, что ль, по-твоему?

Кира, кряхтя, завозилась в своём вёртком коконе и, спустив ноги вниз, приняла сидячее положение. Вздохнула:

- А по-твоему как?

- По-моему? – возмутился Никанорыч. – Не по-моему, бестолковая, а по-всамделишному! И по нему выходит так: как застряли мы без ветру у энтой богопротивной Муралы, так только тогда и поведал нам капитан наш Синьбаич о кровожадном правителе тутошнем, что девок себе для утех скупает вязанками, а опосля пожирает за завтраком. Мы-то с охранником моим ну дивиться подобному непотребству, а Синьбаич возьми, стал быть, да и пригвозди нас сообщением: и ваша знакомая Кира, говорит, в застенках этого кровожадного деспота томится!

- Как? - прошептала Кира. – Он сказал вам об этом только здесь? А… что же… Как вы здесь тогда…

- Об этом потом! – остановил потрясённую собеседницу Порфирий Никанорыч властным движением руки. – Это уж сама с ним разбирайся, сама выясняй… Так о чём, бишь, я? А, у деспота, стал быть. Я и говорю: надо девку выручать. Негоже бросать душу христьяньску на произвол безумному царьку. Ступай, говорю, брат Медведь на берег, разузнай всё. Коли есть надежда выкупить девицу нашу – я уж не поскуплюсь. И не поскупился!

Никанорыч рывком поднялся с канатной бухты и прошёлся перед гамаком взад-вперёд, хмуро косясь на причину своих неоправданных трат.

Причина, водя глазами вслед его перемещениям, молча ждала подробностей этой душераздирающей истории.

- Вернулся охранник из города на корабль: всё разузнал, говорит, как ты уважаемый Порфирий Никанорыч приказывал. Встретил своего знакомого по франкским походам - служит здеся у одного большого человека – порасспросил его. Тот-то быстро смекнул, пройдоха, что дело барышом пахнет, взялся помочь: я, говорит, всё тебе, друг дорогой, расскажу, как на духу – что во дворце у Шахрияра за порядки и каково там всё заведено. Девок своих, говорит он, падишах сей ежеутренне на плаху посылает, опосля того, как натешится с имя. Это всем, стал быть, известно. Не всем известно, что до плахи на самом деле ни одна ещё не дошла. Во как!

- Не дошла? – наконец-то Киру проняло: апатию как ветром сдуло, в глазах вспыхнуло удивление и живой интерес. – В смысле?

- Вот те и «смысле»! – подбоченился купец, довольный произведённым впечатлением. – В этом гадюшнике – Шахрияркином дворце – его слуги-мошенники давно куют на деле сём себе капитальцы нехилые: принимают, стал быть, подношения от родственников очередной приговорённой и передают им страдалицу с рук на руки. Все довольны. А коли родственнички не озаботились али отсутствуют вовсе – так и тогда девку никто не умерщвляет, а такмо перепродаёт по своим каналам. И это понятно – на кой добро переводить, коли на ём заработать можно…

- То есть, - обомлела бывшая наложница, - султан думает, что отправляет свою очередную жертву на казнь, а на деле её никто не казнит?

- Так я о чём тебе и толкую, балбесина, битый час! В общем, выдал я Медведю кошель серебра, - купец жалобно поморщился, как от зубной боли, - а он при помощи посредничества знакомца своего выкупил тебя у палача. Коли не успели бы мы, перепродали тебя сегодня, девка, в новую неволю…

----------------------------------

Огоньки свечей шарахнулись и затрепетали, зачадили чёрной копотью, словно напуганный кальмар.

- Лжёшь, сука! – одной рукой Шахрияр сдавил горло сказочницы, другой схватился за эфес сабли. – Говоришь, ни одна из них на утратила своей глупой головы? Говоришь, все наши палачи и вся стража в сговоре? Челядь наживается на своём господине, бессовестно обманывая его? И это будто бы ни один-два негодяя, это… все?

Лицо девушки побагровело. Она бессильно, по-рыбьи открывала рот, судорожно пытаясь вдохнуть.

- Я слишкой далеко позволил зайти тебе в твоих фантазиях, дочь визиря!

- Господин… - просипела Шахзадэ. – Если это и ложь, то… не моя, а… купца… господин…

Султан заскрипел стиснутыми зубами, с ненавистью глядя в выпученные глаза удушаемой, а после, будто нехотя разжав пальцы, грубо отпихнул её.

Девушка упала на подушки, скрючившись и надсадно кашляя.

- Я… всего лишь повторяю… его слова… - с трудом проговорила она между приступами.

Шахрияр метался по хоромине, словно тигр в клетке, рыча и хлеща себя хвостом по бокам.

- А вот мы и узнаем – что в тех словах, - прошипел он, - ложь или намёк на правду! Стоит только приказать нашей верной страже… - он осёкся и зыркнул на замерших у двери парадных солдат в павлиньих перьях, - нет… Прикажу нашему тайному отделению… э-э-э… Ааааа, шайтан! Кругом предатели! – выдернув саблю из ножен, он с яростью рубанул ею драгоценный сяньский фарфор на консоли эбенового дерева.

Грохот и кайф разрушения немного привели его в чувство.

- Мы прикажем нашей гвардии! Она-то уж наверняка верна престолу и династии! Она не дрогнувшей рукой вырубит крамолу во дворце и сложит к вечеру из неё большой костёр на площади Эль-Муралы!

Шахзадэ, морщась, потёрла шею рукой и с видимым усилием сглотнула.

- Мудрейший… - проговорила она и постаралась подавить рвущийся кашель. – Мудрейший без всякого сомнения прав. Крамолу необходимо вырубать, только… Стоит ли это делать сгоряча? Стоит ли отправлять на палаческую работу гвардию? Благородным всадникам, привыкшим к честному бою, это может показаться оскорбительным. Великий султан, провидящий сердца и помыслы, наверняка догадывается, чем может обернуться недовольство гвардии в… в условиях… - дочь визиря снова надсадно закашлялась, но Шахрияр не выразил нетерпения, он молча переждал приступ, таращась на советчицу круглыми, навыкате глазами. – В условиях, когда великому султану не на кого опереться… Кроме безмерно любящего его народа, разумеется! – сделала существенную поправку предусмотрительная интриганка. – Народ, конечно же, всегда поддержит и жизнь отдаст, но… Он за высокими стенами дворца и коваными воротами – он может и не успеть…

Султан медленно приблизился к достархану, кроша сапогами осколки фарфора и присел на корточки перед девицей.

- Что ты предлагаешь? – спросил он настороженно, с подозрением вглядываясь в черты её безмятежного лица.

- Надо созвать диван, повелитель. И мудрейших советников, и наипреданнейшего своему повелителю визиря. Они смогут подсказать богоспасаемому султану, как осторожно и грамотно выявить всех виновных и примерно наказать. Ибо действовать в этом случае надобно так, господин, чтобы ни в коем случае не подвергнуть опасности жизнь повелителя…

Щахрияр покрутил предложенное девицей в голове так и этак, попробовал на зуб – ничего подозрительного или двусмысленного в её советах не обнаружил.

- Чего ещё наболтал этот проклятый купец? Говори!

- О господин, - голос у сказочницы окончательно сел и звучал теперь надтреснутой деревяшкой, - я вынуждена прекратить дозволенные речи, ибо не в силах продолжать их…

Вскочив на ноги, богоспасаемый досадливо пнул осколки и, подобно взбесившемуся жеребцу, вылетел в двери.

Глава 79

-----------------------------------

- А… почему Медведь остался в Эль-Муралы? Я не понимаю… Разве ты, Порфирий Никанорыч, не нанял его охранником до конца путешествия?

Купец нахмурился: его немало обескуражило и, чего уж скрывать, обидело Кирино равнодушие к его непосредственному и весомому вкладу в её освобождение. Кошель серебра, едрить тя за ногу! КОШЕЛЬ СЕРЕБРА! За никому – ему-то уж точно – не нужную девку! Неужто не допетривает? КОШЕЛЬ же СЕРЕБ…

- Почему он остался? – повторила Кира звенящим от еле сдерживаемых эмоций голосом. Глаза её лихорадочно блестели. – Что случилось?

- Потому как негодяй Медведь твой – животина бесчестная, - - буркнул Никанорыч, вынужденно отвлекаясь от щемящих сожалений о кошеле серебра, потраченном наиглупейшим из способов – без пользы и барыша. – Наплевать на все договорённости, бросить своего земляка и нанимателя – благодетеля, можно сказать! – посреди диких, чужих краёв совершенно одного, без защиты и вспомоществования – вот как это называется, скажи мне? А? Как? Подлостью это называется – я уж слов выбирать не стану, так и знай! Назову всё, как есть – я правду-матку рубать с плеча человек привычный! Уж если человек подлец, я так и скажу: подлец ты, паря! Даром, что оборотень…

- Он не подлец! – взъярилась Кира, вскакивая. – Не смей о нём так говорить! Да в его мизинце больше порядочности и честности, чем во всех вас!.. Да вот, кстати, - Кира хищно прищурилась на мелькнувшую у противоположного борта загорелую лысину, - и капитан не даст соврать… Правда ведь, капитан?

Капитан сердито пощипал себя за и без того жидкий ус, - но – куда деваться с подводной лодки – хошь не хошь, а встретиться всё равно пришлось бы. А встретившись, объясниться.

Засунув, по своему обыкновению, большие пальцы рук за кушак, Синьбао с мрачной физиономией направился в сторону своих беспокойных пассажиров.

- Может, ты, капитан, расскажешь нам почему Медведь разорвал контракт и остался на берегу? – мрачно поинтересовалась Кира у человека, которого совсем недавно считала своим другом, на которого во время своего гаремного заточения надеялась и уповала.

- Может, и расскажу, - капитан бросил исподлобья взгляд на своего нанимателя.

- Ну чиво, чиво ты расскажешь, олух царя небесного? – заволновался Никанорыч. – Что ты, бусурманин, понимаешь в делах наших, свойских?

«Бусурманин» сделал вид, что не уразумел сих жалобных призывов:

- Медведь говорил, будто знакомца в городе встретил, который свёл его с нужным человеком во дворце, помог с палачом договориться… Так человек этот за помощь свою услугу с витязя нашего стребовал. Пришлось ему остаться ради оплаты долга.

Кира перевела взгляд на Никанорыча – тот с независимым видом пристально обозревал совершенно чистое небо.

- А Порфирий Никанорыч сказывали, будто помощь та серебром была оплачена…

Капитан пожал плечами:

- Господин купец денег выдал только палачу на взятку. И ту охранник евойный еле выклянчил, гордости своей не щадя, в счёт своего жалованья. Пустым на берег ушёл. А уж посреднику господин купец заплатить наотрез отказался.

- Ну так и што? – вскинулся Никанорыч. – И отказался! Имею право! У меня, рази, колодец бездонный со деньгами? Али куры мои серебром гадят? Где я вам наберусь добра на все ваши хотелки? Всё раздай, Порфирий Никанорыч, и езжай пустым во земли Египетски!! Чего ради, спрашивается, я тады туда прусь? Голым задом посверкать перед тамошними торговцами? И с чем оттель вернусь? Чем расплачусь с Синьбаичем за фрахт?

- Пять монет сверху ничего бы не решили… - буркнул капитан.

- Не решили, говоришь? – побагровел от негодования Никанорыч. – Что ж ты, уважаемый - коли малость это така, котора ничего не решает - не добавил эту малость из своей мошны, а? Небось, твои сбережения тако же не пятью серебрениками ограничиваются? Чиво? Чиво щуришься-то? Правда глаза колет? – Никанорыч, довольный, что уел оппонента-разоблачителя, высокомерно сплюнул на палубу. – То-то жа. А то много тут умачей, как я погляжу, чужие деньги считать и ноги им пристраивать: «сюды, Порфирий Никанорыч, определи кровные свои, туды отсыпь». А Порфирий Никанорыч, простодыра, рад стараться! Всё раздай – и будет мало, так бы хапали и хапали, хапали и хапали, упыри…

Купец прошёлся гоголем между оглушённых его бурным выступлением слушателей и решил добить поверженного противника, дабы закрепить победу:

- Ты бы, друг сердешный Синьбаич, чем на старика бочку катить, лучше девоньке нашей, внове воскресшей, объяснил бы: отчего не сообщил друзьям её найденным о судьбинушке горемычной? Отчего не поведал им, как просила она о помощи слёзно, последней надеждой своея тебя полагая? А? Отчего это мы о заточении ея позорном лишь случайно узнали?

Кира медленно повернула голову к капитану:

- Почему, Синьбао? - просила она и голос её дрогнул.

- Думал, нет… смысла, - буркнул капитан. – Что ты казнена давно и…

- Ага, ага… - саркастически закивал Никанорыч. – Бекало-мекало. Оправдания, они, друг Синьбаич, как пупок, у всех, знаешь ли, имеются. А по существу? Думал-не думал… Сказал бы, исполнил, что просили, а там бы другие уже думали. Так нет же!

Почувствовав себя хозяином положения, купец вальяжно привалился задом к борту, картинно скрестил на груди руки:

- Хошь, девка, я скажу тебе, что на самом деле двигало этим брехучим сяньцем? Корыстолюбие! И ничтоже боле.

Кира повернулась к оратору – ну, чисто сова: круглые глаза таращит и туда-сюда головой вертит, от одного разочарования к другому. Слава всем богам, светлый образ её вышеградского витязя в медвежьей шкуре остался пока не замаранным. Напротив – ещё сильнее просветлел и вознёсся…

- Он ведь, девка, и так в Цзудухэ собирался плыть. И там ему труда было немного «Возок» мой сыскать. Он, может статься, даже искал его ещё с намерением новости о тебе до меня донести, но… Быстро передумал, как только удалось ему со мной об экспедиции столковаться. Так ведь, Синьбаич? Нигде не соврал я сгоряча? Вот то-то же и оно… Ась? Почему передумал, говоришь? Да потому что. Вот представь, девка: кинулись бы мы тебя спасать – экспедиция бы отложилась. Либо вовсе сорвалась. Ни к чему это деловым людям, особенно тем, - уничтожающий взгляд в сторону капитана, - которые барыш свой превыше всего блюдут! Он и промочал, само собой. Так что, душа моя, коли не застиг бы нас у Муралы энтой штиль, коли не застряли бы мы здесь, да коли не случился в связи с этим у Синьбаича приступ откровения, так бы мы и плыли ныне к землям Египетским без тебя. Так-то вот. Такой вот гусь приятель твой, Кира Андревна… А всё туда же – разоблачателя из себя корчит: дал ты, Порфирий Никанорыч, деньгу свою кровную на спасение души христьянской, да ма-а-ло. Дай ещё. А я в сторонке постою, бамбук покурю…

Синьбао был посрамлён и разбит на голову. Но признавать этого – хотя бы чисто внешне – не собирался. Капитан презрительно сплюнул, развернулся на каблуках и, не торопясь, прошествовал за носовые постройки.

- Ну? Как я его? – запросил аплодисментов у единственной слушательницы купец-молодец. – Видала? Умыл и обул подлеца!

У Киры резко и внезапно зачесались кулаки. Жуть как захотелось стукнуть по этой самодовольной роже и сказать всё, что думает она о её обладателе. Но… как ни крути, она Никанорычу обязана. КОШЕЛЬ СЕРЕБРА – это вам не коза чихнула.

Куда же выплеснуть кипящее раздражение? Пойти, что ль, на Синьбао наорать? Как он, свинья, мог так поступить, прекрасно понимая, что является для неё единственной надеждой? А ей-то, дуре, казалось по пути из Цзудухэ, что Синьбао – человечище! Почти друг. Жаждущий помочь, просто не имеющий возможности… Как ты мог? – крикнуть в его плоское лицо с жалким подобием щипаных усов. И как оно раньше могло казаться ей благородным и привлекательным?..

Нет. Конечно, нет. Ему она тоже ничего высказывать не будет. Она на его корабле. Из милости. И полностью от милости той зависит.

- Знаешь что… - всё-таки не удержалась прошипеть она в направлении Никанорыча, но узнать тому, что именно, не удалось.

Кира запнулась, увидев, как вдруг выражение напыщенного самодовольства сменилось на мордато-бородатой физиономии на трепетный восторг. Обалдев от такой метаморфозы, труднопредставимой в отношении тугого на чувства Никанорыча, Кира от удивления открыла рот.

«Что сие означает?»

А означало сие явление на палубе Заремы.

Поглощённая возвышенными страданиями, Кира начисто забыла о своей спутнице. Ей и в голову не пришло задуматься о том, как новоявленная подружка устроилась на новом месте, среди чужих и ничем не обязанных ей людей. Даже вспомнить не смогла, поднималась ли та с ней на корабль прошлой ночью – весь мир поглотили тогда ликование неожиданной встречи и боль немедленной разлуки с Медведем.

Зарема себе такой роскоши, как переживание недавнего психологического потрясения, позволить не могла. Инстинкт выживания требовал быстро сориентироваться в новых декорациях, организованных молодой персиянке более чем изобретательной судьбой, и обустроиться в них с максимальной безопасностью и комфортом. Чем беглая наложница немедленно и занялась.

Предоставив товарке чахнуть в любовных печалях, она намётанным глазом выделила среди присутствующих имеющихся в наличии бонз. Их оказалось негусто: капитан корабля – мрачный сянец, не выказавший в отношении прибывших ни радушия, ни особой неприветливости; и его наниматель – огромный бородатый северный купец. Выбор казался очевиден.

Персиянка вздохнула и, оступившись на подламывающихся от пережитого ногах, будто невзначай ухватилась на крепкий купеческий локоть.

- Ах ты ж мать пресвятая Богородица! – отвлёкся тот от созерцания втаскиваемой на борт Киры и с усердием поддержал нежную, хрупкую девицу за обнажённые плечи.

Вспышка молнии выхватила из темноты прелестный лик в тёмных кудрях и большие влажные глаза, взирающие снизу вверх на свою неожиданную опору, словно на благодетельного бога.

Молния, просверкнув, погасла. Погасло и дивное виденье, отпечатавшееся в сердце купца несводимой татуировкой. Он остолбенел, осязая под пальцами нежную кожу явившейся к нему из темноты русалки. И вздрогнул, очнувшись, когда молнию догнал оглушительный раскат грома. Никанорыч прижал к себе девицу и истово перекрестился.

- Синьбаич! – заревел он белугой, как только грохот смолк. – Определи девиц ужо! Еле на ногах стоят горемычные – натерпелись-от, замучались…

Девиц определили. Никанорыч сам сопроводил их в каюту, трепетно поддерживая под локотки самую из них натерпевшуюся. И под крышей каюты, при свете трепещущего огонька лампы ещё раз оценил красоту того дивного цветка, что держал в руках. Цветок подарил ему томный взор и стыдливо потупился. Отметив про себя, что купец, собственно, созрел. Можно паковать и грузить. Если нужно.

Зарема обдумала эту возможность перед сном, а после – ещё, с утра пораньше. И пришла к выводу, что – да, нужно. Необходимо ей, сиротинушке, к кому-то притулиться…

Она умылась, причесалась, причипурилась и отправилась на палубу в своих гаремных шелках, мало скрывающих девичьи прелести от нескромного погляда. Никанорычева давешняя контузия отяготилась смертельным ранением - окончательным и бесповоротным. Это было очевидно всем. Даже Сырнику.

- Синьбаич! – воззвал околдованный купец, не сводя глаз с дивной пери. – Распорядись-ка, друже, завтрак подавать. Девицы проголодались со сна, чай… Синьбаич! – а в отчет тишина. - Куда подевался сей остолоп?

Никанорыч смущённо откашлялся, поводил сердито бровями, прошёлся деревянной походкой вдоль борта и, стараясь на растерять степенности, повлёкся разыскивать капитана.

Кира, прищурившись, уставилась на подружку:

- Ты это специально?

- Что? – деланно удивилась погубительница вышеградских негоциантов, сосредоточенно обирая несуществующие пылинки с рукава.

- Я говорю, специально Никанорыча нокаутировала? Или он случайная жертва взрыва неконтролируемого обаяния?

Зарема недоумённо дёрнула плечиком.

- Ну и на кой? – хмыкнула Кира. – Как собираешься применять своё приобретение?

Подумав немного, персиянка сняла с лица выражение оскорблённой невинности и уселась рядом с подругой в гамак. Парусиновый мешок провис почти до палубы, коленки оказались на уровне груди, и в целом композиция приобрела разительное сходство с двумя пёстрыми попугаихами, покачивающимися на качелях электропровода.

- Мне трудно понять тебя, о Кира, - заявила Зарема. – Почто задавать вопросы о вещах очевидных? Или ты хочешь смутить меня? Или обидеть колким словом? Но для чего? Неужто ты сама имела виды на этого достойного человека?

- Боже упаси! – открестилась Кира. – Я без всякого умысла! Просто в самом деле удивлена твоей стремительной атакой и моментальной победой. И мне любопытно, в каких целях ты эту победу собираешься использовать?

Видно было, что Зарема ей не особо поверила. Покосившись на подружку подозрительно, она всё же решила ответить:

- В тех же целях, что и любая женщина в моём положении, хабиби. Мы среди сборища немытых головорезов, без единого дирхема за душой! Неизвестно куда они нас завезут, где бросят за ненадобностью и что пред тем себе позволят. Ты видела, какими глазами эта матросня на нас смотрела? То-то же! Стать собственностью главного, к тому же порядочного и состоятельного мужчины, получить его защиту – единственный выход для порядочной девушки, Кира! А если он соизволит после взять меня наложницей в свою страну, я вообще посчитаю, что мне крупно повезло.

Кира задумчиво перекатила босую ступню с пятки на носок и обратно. Гамак качнулся.

- Ну, успехов, - пожелала она.

Персиянка не без струда выбралась из подвесной люльки и расправила примявшиеся шаровары:

- Ты ведь не солгала мне, когда сказала, что не претендуешь…

- Не ссы, подруга! – невесело усмехнулась её коллега по сералю. – Окучивай Никанорыча спокойно – с чувством, с толком, с расстановкой. Я тебе не соперница.

На лице подруги отразилось явное облегчение. Она кивнула:

- Может, тебе попробовать капитана? – посоветовала она от щедрот. – Нельзя одной-то…

Кира улыбнулась. А Зарема постояла ещё какое-то время, посопела задумчиво… Неожиданно она резко склонилась к ней, уставилась лицом в лицо и назидательно ткнула указательным пальцем чуть пониже ключиц.

- Забудь о нём! – сказала она, строго хмуря брови. – Ты всё об этом витязе мечтаешь, глупая? Нет и не будет для тебя места возле него, слышишь? Нет и не будет!

Глава 80

-----------------------------------------

Вот уже трое суток подряд «Стремительный дракон», подгоняемый попутным ветром, лихо рассекал морские волны в направлении земель Египетских. Прибытие планировалось к завтрашнему вечеру, но нетерпеливым путешественникам уже блазнились экзотические дали. Казалось, вот-вот покажутся жёлтые берега, проклюнется из них пыльная геометрия загадочных пирамид, замаячит знойный порт и донесётся до путешественников разноязыкая разноголосица большого торгового города…

И пока неопытные пассажиры с надеждой и до ломоты в глазах вглядывались в горизонт, моряки беспокойно косились на небо, которое быстро забеливали перистые облака. Сырнику они тоже не нравились. Грустно шевеля белыми бровями, он задирал к ним морду, скулил, неистово почёсывался и, жалобно привизгивая, облаивал завладевающий его инстинктами страх. Ветер свежел. Рассекаемые быстроходным дау волны становились всё выше. Капитан хмурился.

Общее беспокойство передалось и пассажирам. Особенно после того, как позеленевшая от нарастающей качки Зарема удалилась в каюту и залегла там в позе страдания, поджав к животу колени.

Никанорыч таскался за «Синьбаичем», пытаясь выведать у него прогнозы погоды.

«Портится футрина-от», - заглядывал он в круглое бронзовое лицо сяньца.

Тот отмалчивался.

«Кабы ветер не переменился! Отнесёт нас с пути-то. Затянется плавание, эх…»

Не отвечая, капитан сосредоточенно всматривался вдаль сквозь окуляр подзорной трубы.

«Кабы волны ещё более не расходились… Вот наказание-то господне… - вздыхал купец, косясь на Синьбао. – Ужо в борт пошли бить, придётся разворачивать кораблик-то».

Капитан задумчиво выковыривал тесаком грязь из-под ногтей.

«Уж не шторм ли идёт, Синьбаич?» – озвучил, наконец, свою тревогу Никанорыч.

«Шторм», - изрёк капитан.

Слово упало тяжёлым камнем. И всех расстроило: Сырник завыл, купец принялся креститься и бормотать воззвания к Николаю Угоднику, а Кира поёжилась.

Туда, в эту жуткую в своём первозданном буйстве пучину, совсем не хотелось. Но, видно, придётся. Ведь капитаном корабля у них, как ни крути, тот самый Синдбад-мореход, любое из плаваний которого, согласно известным сказкам, неизменно заканчивалось кораблекрушением. Бывшую одалиску аж замутило от этого неожиданного открытия. Она зажмурила глаза, чтобы не видеть вздымающихся за бортом серо-зелёных, как бутылочное стекло, холмов. С каждым часом они становились всё выше, шире, всё яростнее. Они становились всё более хищными…

Корабль начинал зарываться в их оскаленные белой пеной пасти. Матросы споро сматывали последние лоскуты парусов. Кто-то из них, пробегая мимо, велел Кире убираться в каюту, дабы не смыло с палубы волной.

Цепляясь за борт, такелаж и за Сырника, та послушно поволоклась куда послали – чего зря под ногами путаться…

Вдруг корабль врезался в очередной мощный вал, как электропоезд в бетонную стену. Киру обдало водой, приложило о переборку, отшвырнуло к борту, а после заботливо вкатило в распахнувшуюся дверь каюты. Беглая наложница вползла в неё на четвереньках, захлопнула, придавив спиной, и только тогда разжала сведенные судорогой пальцы на загривке мокрого пса.

Зарему рвало над тазиком для умывания.

- Дамы и господа, - пробубнила Кира, - наш увеселительный морской круиз подарит вам незабываемые впечатления: избавит от скуки и лишних иллюзий. Танцы, коктейли и иллюзионисты в ассортименте…

Она попыталась встать на ноги, но очередной крен судна повалил её обратно и потащил вниз по склону, пока она не затормозила, вцепившись в ножку привинченного к полу стола. Зарему вместе с тазиком зашвырнуло в угол.

«Ну вот и всё, - решила Кира, облизнув солёные губы, - конец. Из этого испытания мне уж точно не выбраться. Тут не поможет ни смекалка, ни кошель серебра, ни чьё-либо доброе участие. Как страшно… когда… от человека ничего не зависит. Когда… сделать ничего нельзя. И можно только… молиться»

И неверующая Кира, обняв ножку стола, принялась истово и яростно выпрашивать у неба пощады. Точно так же, как выпрашивали поколения её тёмных предков из столетия в столетие, из жизни в жизнь…

«Ничего не меняется, - подумала профессиональный маркетолог с высшим образованием, - когда человек встречается со стихией. И никогда не изменится…»

Корабль задрожал, заскрипел, принимая очередной удар гневливого морского царя, и девушка скрючилась у своей ненадёжной опоры, ожидая худшего.

--------------------------------

Корабль, как ни странно, не потонул.

Ближе к рассвету море угомонилось – волны сонно обмякли, перестали кидаться, будто бешеные собаки, на несчастную скорлупку с перепуганными людишками внутри.

«Стремительный дракон» выдюжил. Он качался среди засыпающего буйства разнузданного ночного кутежа. Его побитые, расшатанные члены устало постанывали.

Часть команды капитан отправил спать, оставив рулевого и вахтенного. Прихватив ещё пару человек и плотницкий инструмент, он отправился ревизовать трюмы, оценивать ущерб.

Забылись тяжким сном и в девичьей каюте, провонявшей мокрой псиной и рвотой. Измученные бессонной ночью, страхом и качкой пассажирки отрубились прямо на полу, среди послештормового разгрома – разбросанных вещей и перевёрнутой мебели. Тут же валялся, беспокойно вздрыгивая во сне ногами, Сырник. Серый рассвет медленно обрисовывал их контуры, заглядывая в мокрые окошки.

«Спите, спите, - ухмылялся он сардонически, - пока… Высыпайтесь перед новым испытанием, дабы встретить его бодрыми и отдохнувшими. А иначе, что за удовольствие мучить полупридушенного лягушонка?..»

-----------------------------

Утром Зарема развила бурную деятельность: убиралась, гремя вёдрами, шоркая тряпками и напевая однообразные мотивы далёкой родины.

- Ну-ка, дорогая, - велела она, - передвинься-ка! Мне под тобой помыть надо.

Кира с трудом соскоблила себя с деревянных половиц. Тело гудело и стонало, так же, как и потрёпанный бурей корабль. Она отползла к стене и брякнулась под ней, подперев спиной.

- Есть попить? – проговорила хрипло, с трудом шевеля пересохшим языком.

Зарема подала ей флягу со стола. Потом выставила вёдра с грязной водой за дверь, где их принял один из матросов, и забрала у него чистые. Обмылась, причесалась, постиралась… А вот переодеться… Беда состояла в том, что наряды для девиц на «Стремительном драконе» предусмотрены не были. Естественно. Но беда оказалось при ближайшем рассмотрении вовсе не бедой, а поводом для Порфирия Никанорыча выказать свою заботу и внимание пленившей его красавице. Забота выразилась в форме собственных рубах благодетеля, присланных девицам на рассвете.

Персиянка заботу оценила. Провела задумчиво рукой по вышитому льну, улыбнулась мыслям своим. Потом нырнула в огромное одеяние, укрывшее её до колен, подвернула рукава и – свежа, словно утренняя заря – выпорхнула на палубу, вдохнуть первых солнечных лучей, пробивающихся сквозь стремительно разбегающиеся тучи.

- Ну же, - обернулась она в дверях, - сделай над собой усилие, дорогая, поднимись и приведи себя в порядок. Воды я оставила, рубаху уважаемый господин купец тебе выделил со своего плеча… Переодевайся и выходи – утро нынче чудесное!

Когда Кира выползла из каюты, то на мгновение обомлела – утро и впрямь зачиналось великолепное. Не утро, а праздник какой-то: ярко светило солнце, играя мириадами золотых всполохов на безмятежной бирюзе моря. В такт вздохам ласковых, медлительных волн покачивалась в мягком кресле Зарема, пригубляя густой, ароматный и горький, как хина, кофе. Рядом с ней примостился, картинно опершись на борт, Никанорыч – он увлечённо вёл светскую беседу о минувшем шторме, жмурился от счастья и отражённого морем нестерпимого солнечного блеска.

Кира подковыляла к ним и тяжко, словно старуха, плюхнулась на скамью. Наполнила пустую чашку из кофейника, вдохнула аромат бодрящего напитка – даааа… Это именно то, что ей сейчас необходимо…

- Как ты, Кирушка? – участливо осведомился добрейший Порфирий Никанорыч. – Измучилась, поди? Ну подкрепись, горемычная, отпустит вскорости…

Кира возражать не стала, напротив: с усердием последовала совету. Она подкрепилась рисом, солониной, сыром, ячменными лепёшками и апельсином. Допила термоядерный кофе, сыто икнула, послушала немного трёп купца с предметом его обожания и огляделась по сторонам. Ей и вправду после завтрака получшело: вернулись силы, бодрость духа и неистребимая любознательность, которая и повлекла её досужий нос на поиски Синьбао. Где, интересно, капитан? И почему не ставят паруса?

Капитан нашёлся на корме. Широко расставив ноги в шароварах и зацепившись большими пальцами рук за кушак, он угрюмо внимал своему помощнику. Тот что-то говорил неохотно и отрывисто, щурясь на морской простор.

У ног помощника бодро чесался Сырник – обсохший, сытый, по всему видать, - и оттого вполне довольный настоящим. Весело подбежав к вывернувшей из-за угла девушке, он подставил глупую голову под ласку. Она принялась машинально перебирать в пальцах шелковистые рыжие уши, чутко прислушиваясь к негромкому разговору. Ни черта не слыхать…

- Что-то не так, Бао? – обратилась она к сяньцу, когда помощник ушёл. – Почему ты не распорядился ставить паруса? Мы ведь сегодня должны прибыть на место?

Капитан скользнул по горизонту ничего не выражающим взглядом и уставился на загнутые кверху носы своих щегольских сапог.

- Должны, - буркнул он. – Но это вряд ли.

- Вряд ли? – Кира ждала уточнений.

- Я сказал «вряд ли»? О нет, не то. Надо было сказать «наверняка нет», - Синьбао снова уставился на солнечную линию горизонта. Шторм значительно унёс нас с пути. Колесница Си-дзю, указующая полдень, повреждена, но… даже если бы она была цела… Всё равно необходимо сначала определить, где мы находимся, чтобы знать куда двигаться, - он неуверенно покосился на Киру. – Когда наступит ночь, и темноликий, многоглазый Фуси посмотрит вниз мириадами звёзд, я, пожалуй, смогу высчитать то злополучное место, куда закинуло нас буйство громовержца Лэйгуна.

Кира вздохнула – высадка на берег откладывается. Досадно с одной стороны. Но с другой – попадалово в египетские сказки откладывается тоже. И слава Лэйгуну. Она поймала себя на том, что бессознательно скрестила пальцы на левой руке: уж лучше поболтаться подольше в море, чем снова встрять в очередные приключения. Кто его знает, какой жути народ, поклоняющийся смерти, наваял в своих сказках. Ну их… прямо скажем, пускай себе плывут мимо…

- Я виноват перед тобой, - Кира вздрогнула и уставилась на капитана. – Ты уж не держи зла, мэймэй. Но по-другому я бы и сейчас не поступил.

- Что ж, - усмехнулась мэймэй, - хотя бы честно…

- Земля!! – заорали сверху.

Кира от неожиданности сжала Сырниково ухо. Прибалдевший под её почёсываниями пёс взвизгнул. Капитан вскинул подзорную трубу.

- Ставь парус! – скомандовал он высыпавшим на палубу матросам. – Подойдём, осмотримся.

----------------------------------

Открыв рот, Кира таращилась на проступающие из голубого марева очертания незнакомой земли. Земля приближалась. И по мере приближения всё чётче вырисовывались её рельефные очертания: сперва серо-синие, но вскоре запестревшие всеми оттенками жёлтого, охристого и зеленого. Солнечную пестроту подчёркивали чёрные штрихи теневых обрывов.

Линия берега не прерывалась ни справа, ни слева – она тянулась, насколько видел глаз. Остров? Если только очень большой… Скорее, материк. Или всё же остров?..

Синьбао высмотрел подходящую бухту и велел следовать в её направлении.

- Придётся зайти, - буркнул он, будто оправдываясь, хотя никто – и Кира в том числе, коей пояснения, скорее всего, и адресовались – не возражал. – Осмотреть корабль надобно, сильно его потрепало… Да водой запастись. Путь наш ныне непредвиденно удлинился.

Корабль долго и медленно, не менее двух часов тащился за лоцманской лодкой меж высоких обрывистых берегов, чтобы к полудню бросить якорь в облюбованной бухте.

Вид на берег открывался сказочный. Конечно, Кире не в первый раз выпала возможность полюбоваться тропическим пейзажем – за свою недолгую, но насыщенную развлечениями и удовольствиями жизнь она побывала и на Бали, и в Гоа, но всё же: подобный этому живописный пляж с бирюзовым мелководьем встречался ей только на заставках рабочего стола своей мечтательной секретарши.

Забыв обо всём на свете, путешественница устремилась к манящим берегам: вначале попрыгала нетерпеливо, ожидая возвращения лодки с разведывательным десантом; после принялась таскаться за капитаном по всему кораблю канюча место в следующем рейсе; а уж когда совсем отчаялась его получить в нагруженной вещами шлюпке, сумасбродно сиганула в бирюзовую, прозрачную, словно слеза, купель и поплыла своим ходом.

Вода была чудесной – ожидаемо дарила блаженство распалённому зноем телу и чувство полёта. Её невероятная прозрачность стирала грани между водой и небом – то ли плывёшь, то ли летишь, то ли паришь в безвоздушном пространстве. И Кира парила…

Никто особенно её выходкой не обеспокоился. Хоть Сырник, вскинув передние лапы на борт, и облаял её возмущённо. Зарема улыбнулась, а Никанорыч только головой покачал да поцокал неодобрительно: ну что за вздорная девка! Вечно чего-нибудь учудит! То ли дело Заремушка… И степенна, и добронравна…

Кира благополучно выбралась на пляж и принялась, жмурясь на солнце, отжимать волосы.

- И впрямь не врут, когда говорят, что дуракам везёт, - сообщил Сырнику несколько удивлённый Синьбао. – Здесь же мурен полным-полно - вон они, так и снуют! А девке нашей хоть бы хны, - он замысловато подвигал бровями. – Видно, духи местной земли не возражают против нашего визита… Вот и славно.

Глава 81

----------------------------------

Кира споткнулась о мшистый влажный корень и оступилась прямо Сырнику на лапу. Тот заверещал так, будто лапу эту ему взрывом оторвало – ни дать, ни взять.

- Ну что ты голосишь, идиот? – заорала в свою очередь виновница переполоха. – Велено же – не поднимать лишнего шума!

Идущие следом матросы заржали и загикали вослед псу, шарахнувшемуся прочь, а после дыхнувшему вперёд, за ушедшим авангардом – туда, где сквозь просветы в деревьях золотился солнечный простор опушки и проблёскивал отражённый от воды свет. Решил, видимо, внезапно и окончательно, что жаться к ногам этой неуклюжей коровы ради безопасности – сомнительная идея.

«Неуклюжая корова», кстати, придерживалась того же мнения, о чём весьма цветасто и убедительно бурчала всю оставшуюся часть пути. Впрочем, и оставалось-то немного – сотня-другая шагов – и буераки свежепрорубленной тропы в тропических душных зарослях сменились речным берегом. Кира с облегчением сбросила с ног жёсткие заношенные ботинки, которые были велики ей не менее, чем на три размера, и ступила на прохладную мураву. Одежда её отяжелела от тяжкой тропической влажности леса, и здесь, у реки, Кира с наслаждением подставила мокрую спину лёгкому ветерку. Одежды той - Никанорычева рубаха, неровно обрезанная и подпоясанная бечёвкой, да шаровары Синьбао, закатанные на лодыжках. Вид у Киры в этом наряде был весьма нелеп и жалок. Ну так что ж? Не ходить же ей в огрызках гаремных шелков, сверкая перед двумя десятками мужиков неприкрытыми прелестями. Это, знаете ли, чревато. Лучше быть нелепой – так безопасней…

Трава разрослась почти по всему берегу, лишь у самой кромки воды уступая песку и круглым камням. Путешественница с облегчением пошевелила пальцами ног, горящими от неудобной обуви и долгой дороги по нетореному пути, а после спустилась к воде. Всмотрелась вверх по течению из-под ладони – не видать пока никого – и присела на один из валунов…

Маленький отряд со «Стремительного дракона» должен был дождаться здесь деревозаготовителей – артель, отправившуюся накануне в составе четырёх матросов и боцмана на поиски подходящего материала для починки потрёпанного бурей дао. Вчера вечером прибыл от них вестовой. Доложил, что артель нашла реку, поднялась вдоль берега – и небезуспешно: подходящая древесина отыскалась. Завтра уже спустят увязанные плотом брёвна до условленного места, откуда и надобно будет уже на себе перетаскать их к бухте. Потому как река, она, конечно, в море впадает, но достаточно далеко от места стоянки. Да и течение её в устье так стремительно, что унесёт от берега плотик вместе с погонщиками – пикнуть не успеешь.

Так что лучше уж как-то так, немного поднапрячься – зато наверняка.

Часть команды, отряженная для перетаскивания брёвен, принялась сматывать верёвки и рассовывать сухари по карманам сразу после полудня. Кира увязалась с ними. Не брёвна, конечно, таскать – здесь от неё вряд ли была бы польза, а так – от скуки. Чем прикажете коротать досуг в подобных обстоятельствах – ни ютуба, ни телеграмм-чатов, ни крючка с мотком шерсти на худой конец! В бухте купаться после того, как Никанорыч весьма убедительно потыкал её носом в мурен, чего-то больше не тянуло. А расслабленно предаваться неге, чем весьма естественно и привычно днями напролёт занималась Зарема, у неё не выходило. Максимальное рекордное время медитативного безделья, которое она выдержала, длилось не более десяти минут. После Кира начинала маяться и изнывать. Дефицит плодотворной и интересной деятельности толкал несчастную на непозволительную, вульгарную сублимацию: она и репьи из Сырника вынимала, и рыбу на камбузе потрошила, и за хворостом ходила, и шаровары капитановы под себя ушила. Ну… как смогла ушить, так и ушила, учитывая полное отсутствие навыка. Сойдёт.

Устав наблюдать Кирину неприкаянность, Синьбао почти с облегчением отпустил чрезмерно деловитую девку в поход за стройматериалами…

… - Во! – заорал один из матросов. – Вижу их! Плывут черти!

Вскоре уже и Кира разглядела чёрную козявку на глади широкой реки. Козявка росла, приближаясь, и всё более трансформировалась по мере приближения в плот, управляемый дядькой Джанджи и матросами, приветственно размахивающими руками.

Встречающая сторона возликовала невероятно: она носилась по берегу, свистела, гикала, приплясывала, будто рассталась с коллегами не вчера утром, а, по крайней мере, пару лет страшных испытаний назад.

Сырнику передалось общее возбуждение – он носился по берегу вместе со всеми, вместе со всеми приплясывал, кружась на месте, смело вбегал в воду и заливисто, оглушительно лаял.

Когда плот наконец-то успешно причалил, преодолев в восемь рук и четыре шеста срединную стремнину и вырулив из неё в тихий плёс береговой заводи, дурная псина стремительно проплюхала по мелководью, влетела на утлое судёнышко и принялась сновать там между ногами прибывших, упиваясь самозабвенным собачьим весельем.

Матросы кинулись обниматься и похлопывать друг друга по спинам, накинув между делом чалку на прибрежный валун.

«Однако! - хмыкнула Кира. – Это не мужики, а стая сорочья…»

Матросы так живо принялись галдеть, самозабвенно перекрикивая друг друга, взахлёб рассказывая о своих, прямо скажем, скудных приключениях: одни - о процессе рубки деревьев, вторые – о получасовом пути через джунгли к реке, что даже заглушили пронзительного, как велосипедный звонок, Сырника. Крутясь под ногами и задорно погавкивая в особо эпичных местах, пёс вскоре разочаровался в своих невнимательных собеседниках. Поэтому, нарезав пару бешеных кругов по берегу, он снова побежал, разбрызгивая воду, к плоту – тыдым! – запрыгнул на него. Плот качнулся, заколыхался на круговой ряби… Плюх! – Сырник спрыгнул, понёсся обратно на берег. Два положенных цирковых круга и – плюх! плюх! плюх! – по воде. Тыдым! – на плот. Плюх-плюх – по воде, тыдым!..

Самовязанное судёнышко качалось и дёргалось на привязи, вода вокруг него бурлила от беспрестанных скачек и прыжков, верёвка натягивалась и провисала… Петля на камне скользила и елозила…

«Как-то ненадёжно, - успела подумать единственная зрительница Сырникового представления, - пришвартовались эти болтуны. Нашли за что зацепи…»

Закончить мысль она не успела – петля таки соскользнула с камня. Плот, вместе с гарцующей на нём собакой, стал медленно поворачиваться вокруг себя, подтягивая мокрую верёвку в воду.

- Эй! – позвала Кира. – Курымушки! Брёвна-то ваши сейчас…

Но слова её потонули в хоровом ярморочном гоготе развеселившихся мужиков, откупоривших флягу с рисовой водкой.

Дальше всё происходило очень быстро…

Когда, значительно позже, кляня на чём свет стоит свой порыв, Кира пыталась восстановить хронологию событий, вспомнить поэтапно их никак не удавалось. Чтобы не думать об этом бесконечно, не ломать голову над причинами и не мучаться бесконечными сожалениями о произошедшем, Кира решила для себя, что было, видимо, так: подпихнутый Сырником плот цапнуло за угол течение. Оно крутануло его и потащило за собой, всё более затягивая к середине реки, всё более разгоняя, всё более завладевая беспомощной, неуправляемой вязанкой брёвен.

Сырник заметался бестолково, заскулил, а после жалобно, с привизгиванием залаял.

Под Кирой будто пружина сработала – она бросилась в воду и в несколько стремительных гребков догнала ускользающую змею верёвки. Перебирая её в руках, она ловко подтянулась к плоту. Сырник заплясал вокруг карабкающейся на бревенчатый островок спасительницы, морально поддерживая и бестолково топоча лапами по её цепляющимся за крепления пальцам.

Оседлав, наконец, беглые стройматериалы и и отпихнув радостного дуралея, девушка оглянулась: где-то вдалеке, на зелёной полоске берега бегали, суетились, кричали и махали руками фигурки людей. В речной ряби мелькали горошины голов тех, кто бросился догонять вплавь, кто-то втопил по берегу, надеясь на перехват, но… Пловцы безнадёжно отстали и, осознав это, принялись поворачивать обратно. Да и берег вскоре перестал быть проходимым: густые заросли подобрались вплотную к воде, остановив бегунов. Они больше не кричали и не махали руками попавшим в беду. Им молча и беспомощно смотрели вслед и с унынием думали о том, что снова придётся тащиться в давешней вырубке, тратить ещё один день на работу, вновь связывать плот, гнать его сюда… Ну не глупо ли вышло! Тьфу!

Кира растерянно огляделась и тут только, остыв от азарта погони за попавшим в беду Сырником, поняла в какой переплёт угодила: и шесты, и рулевое весло – всё осталось на берегу! Закусив губу и сжав в кулаке мокрую верёвку, она соскользнула в воду. Судорожно, размашисто загребая воду, принялась усиленно толкаться поперёк течения, к берегу, подтягивая за собой махину из брёвен. Пёс, склонив голову набок, с интересом наблюдал за её потугами.

Кира старалась, как могла. И лишь окончательно выбившись из сил, она рискнула признаться себе, что берег, к которому она так стремилась, не приблизился ни на метр. Зато пейзаж на нем давно сменился – течение, всё шире распахивая берега устья, неумолимо тащило за собой всё, что попадало на стрежень. Незадачливая спасательница ощутила солёный привкус на губах и поняла куда их с Сырником вскоре вытолкнет неумолимый локомотив стремнины. В открытое море.

Упершись дрожащими от напряжения руками в бревно, девушка забралась на несущийся навстречу неизбежному плот и попыталась собраться с мыслями.

Разнылся Сырник: он висел над ней, тихо и обречённо поскуливая. Кира повернула к нему лицо, после села и погладила собаку по голове:

- Что, дуралей, - вздохнула она, - впервые не удалось слинять до начала неприятностей? Как же это тебя угораздило? Ну ничего, ничего… Узнаешь хоть, наконец, как они выглядят. И чем пахнут. Новый опыт, псина, тебе пригодится. В отличие от меня. Я наелась этого опыта по самые уши… Не отказалась бы от чего-нибудь диетического… лет этак на двадцать вперёд…

Глава 82

--------------------------------

- Знаешь, Сырник, - меланхолично вещала Кира, обняв колени руками, - в детстве я читала приключенческие книжки… Про потерпевших кораблекрушение тоже были. Всё думала: каково это – умирать от жажды посреди океана воды? Жуткий парадокс, не правда ли?

Сырник лежал у её ног, устроив голову на вытянутых лапах и смотрел слезящимися карими глазами на происходящее с неизбывной собачьей тоской. В ответ на обращённый к нему вопрос он что-то жалобно проскрипел и подвигал белыми бровями.

- Впрочем, можно продержаться чуть дольше, если напиться свежей крови… Хм… Откуда я это взяла? Не помню. Но есть шанс проверить. У того из нас, кто раньше кукухой поедет от голода и жажды. Кто вперёд, друг Сырник, перегрызёт другому горло – я тебе или ты мне?

Берега кончились. Слева скальный аппендицит ещё сопровождал их какое-то время, но потом и он остался позади, освобождая открывшийся морской простор, пронизанный ярким солнцем, от ненужных помех.

Жёлто-бурые воды реки, врезающиеся в малахитовое море, становились всё бледнее и жиже, растворялись, терялись, разделялись на пряди, но ещё тянулись вокруг плота, выплюнутого ими на погибель. Они прощались со своей жертвой, облизывая брёвна, подталкивали сзади и бежали впереди, указывая направление…

- Я ведь даже не сказала ему, что люблю… - она осеклась и задумчиво посмотрела на кружащихся над головой чаек. – Ну, хоть себе… призналась… тоже зачёт… А ещё, Сырник, собаченька… ещё я очень соскучилась по маме. И по болтовне её, и по воскресным ватрушкам, и по запаху её духов… Знаешь, ей ведь всегда и на всё можно пожалиться, а она всегда пожалеет. Погладит по спине – так, знаешь… чмокнет в макушку, поведёт на кухню кормить… И правда, знаешь, легчает… да…

Сырник вздохнул и уткнул нос в лапы.

- Ох, собакен… Что-то я раскисла совсем. Даже с Лизаветой бы сейчас с радостью увиделась… с бабушкой то есть… Я, наверное, виновата перед ней. Как думаешь? Чёрт… - Кира закрыла лицо ладонями, а после с усилием прижала их к щекам. – Перед смертью своей очередной, сто пятьдесят первой по счёту за последние четыре месяца, я решила, наконец, покаяться… Задолбалась я, друг Сырник, помирать. Хотя могла бы уже и привыкнуть.

Она поплескала себе в лицо забортной водой, вылила несколько пригоршней на макушку – солнце палило нещадно. Давно уж обсохли на ней одежда и волосы, лицо стянуло от жара.

«Если когда-нибудь, - уныло хмыкнула Кира, - мой труп найдут на дрейфующем плоту, он будет иметь весьма прожаренный вид – фу…»

Она стащила через голову рубашку, с треской оборвала у неё рукава. Намочив их в морской воде, намотала на голову подобием кривобокого тюрбана и обернулась к удаляющейся земле. Может, удастся увидеть ту бирюзовую бухту, где покачивается на лёгкой зыби «Стремительный дракон»; где в прохладной тени пляжа жуёт кишмиш Зарема, флиртуя с вышеградским купцом; где точит свой верный цзянь Синьбао. Вот отложит он саблю, не спеша потянется к подзорной трубе, покрутит в руках, протрёт линзы, приставит к глазу, дабы проверить их прозрачность и… Увидит вдалеке чёрную точку плота. Капитан нахмурит бронзовый лоб, подкрутит резкость, вглядится пристальней… Да это же…

Эй, там! Вэй? Бэй? – кто есть? Ставьте паруса! Снимаемся с якоря немедленно! Надо снова спасать эту непутёвую девчонку, чтоб ей утопнуть!..

… Кира тряхнула головой. Нет, это пустые мечты. Бухта далеко отсюда. Была бы близко, плот по реке спустили, не заморачивались с перетаскиванием тяжёлых брёвен по бездорожью, ломая ноги и надрывая спины.

Она сглотнула, с ужасом ощущая зарождающуюся жажду, и покосилась на Сырника, вывалившего изо рта язык. Стянула с головы тюрбан, прополоскала ткань и отжала над собакой. Потом ещё раз… И ещё… Склонившись в очередной раз над пучиной, она зависла, уставившись на воду. Что-то было не так… Что? Да что же?

Кира с усилием потёрла виски. Потом намочила рукава рубахи и шлёпнула себе на темя. Странное ощущение не оставляло… Может, это мозг уже начал плавиться под солнцем? Она снова огляделась – всё неизменно: позади полоска удаляющегося берега, изрядно поредевшие чайки в огромном, бездонном небе и синее-синее-синее море вокруг…

Стоп. Синее… Ну да. С остаточными хвостами речного течения.

Путешественница перевела взгляд на бороздящий штилевое море «нос» своего судна и поняла: тянущиеся впереди, по курсу движения мутные речные хвосты начали загибаться, словно… Словно стрелы осота, клонимые ветром. Как же это возможно? И почему? Речное течение сворачивает? Да нет же, дурочка! – одёрнула девушка саму себя. – Здесь, видимо, начинается течение морское, и я в него сейчас попаду. Ну и что?

Да, собственно, действительно… Если не можешь свернуть с пути, какая разница куда ведёт дорога.

Она легла на плот и прикрыла глаза.

- Привет, Сырник, - прошептала товарищу по несчастью. – Приступаем к умиранию. Ложись.

Но мужественно и спокойно умирать не получалось. Солнце палило нещадно, спрятаться от него было негде, и Кира, ради облегчения предсмертных страданий, уже несколько раз окуналась в пучину прохладных вод, предварительно привязав верёвку от плота к запястью. Но облегчение казалось ложным – из солёной воды девушка выбиралась ещё сильнее страдая от жажды.

Было тяжко. Она стонала, ругалась и плакала. Потом устала. И ждала в этом сверкающем аду только одного – когда беспощадное солнце покатится, наконец, к закату.

Сырник страдал молча. Иногда только жалобно поскрипывал и прерывисто дышал с открытым ртом. У Киры сердце разрывалось смотреть на его бессловесные мучения, и она отворачивалась.

- Ненавижу море, - шептала пересохшими губами. – Чего все его так романтизируют? Чего я сама, как бобик, каждый отпуск стремилась на тропическое побережье? Какая пошлость! Какая убогость пристрастий! Да и вообще – ну что здесь хорошего? Солёная вода и адское пекло. И всякая дрянь в глубине, типа мурен и акул… Если выживу – завяжу с этими морскими отпусками. Перейду на зимние… Увлекусь горными лыжами… санками… Да, пожалуй… Как прекрасно было бы увидеть сейчас снег, подержать его в руках, приложить к щекам, съесть… пару сосулек… да…

Казалось на обожжённой коже волдыри вздуваются в режиме реального времени.

- Не могу больше… Надо снова окунуться…

Страдалица с трудом села, спустила ноги в воду, поплескала себе в лицо.

- Я в аду, - пробормотала она, - где поджаривают грешников на сковородке. Неужели, - она постаралась сглотнуть сухим горлом, - неужели грехи мои так велики, что ты, чёртова колдунья, решила определить меня сюда? Неужто кажется тебе, что с меня недостаточно?

Кира вскинула к горизонту мрачный взгляд, словно ожидая встретиться глазами с Бригиттой и… замерла.

Берег, который ещё пару часов назад угрожал превратиться в голубую дымку прежде, чем исчезнуть окончательно, вдруг приблизился. Невольная мореплавательница, раскрыв рот, смотрела на вырастающие из воды чёрные против солнца скалы и пыталась понять кипящим от жары мозгом: что же произошло?

Для того, чтобы понять, понадобилось время. Сначала она решила, что на её пути возник некий остров. Учитывая её везучесть, очень может быть, что и необитаемый. Но, по мере приближения земли, её всё менее можно было спутать с островом – в обе стороны горизонта простирались, как два крыла, тёмные полосы суши.

- Не может такого быть, - прошептала потрясённая путешественница, - чтобы отплыв от одного материка, обнаружить через дорогу, в паре-тройке часов черепашьего шарканья, другой…

Это тот же самый! – осенило её. - Стопудово та же земля, только рельеф другой, потому что далеко от того места, где мы высадились… Но как? Боже, да элементарно! Течение! То самое течение, что подхватило меня в море и протащило параллельно суше, а потом и вовсе повернуло к ней!

В сердце ожила несмелая надежда.

Наскоро окунувшись, Кира выбралась на плот, накинула на Сырника свою мокрую рубаху и села, скрестив ноги, лицом к спасительному берегу. О, если бы у неё была хоть какая-то возможность своими силами приблизить эти серые скалы! Притянуть их живительную тень!.. Но не ладонями же грести.

Сырник тоже оживился. Он приподнял голову, потянул носом в сторону земли и тявкнул.

- Да-да, собакен, ты не ошибся! – с гулко бьющимся сердцем поддержала его порыв хозяйка. – Пожалуй, наше с тобой коллективное умирание придётся отложить. О! – тихо и радостно засмеялась она. – Мы с тобой, барбос, ещё попылим, не сомневайся!..

Плот добрался до скал, когда солнце, наконец, притомившись, поползло к закату, выстилая на воде ослепительно сверкающую дорожку.

Прибрежная полоса пестрела множеством рифов – больших и малых, острых и покатых, словно огромные черепахи. К одному из них течение мягко прибило мореплавателей. Кира задумалась, осматривая отвесные стены берега, и, решившись, оттолкнула своё судёнышко от камней, снова доверив его заботе спасительного течения. Отсюда добраться до скал было бы не трудно и вплавь, учитывая множество камней для передышки, но… Что дальше? Эти кручи не всякому альпинисту со снаряжением по зубам…

Течение повлекло путешественников вдоль берега, иногда притормаживая их плавсредство у очередного, загородившего путь рифа.

«Да нет же, - хмурилась Кира, отталкивая предложенные прибежища, - здесь тоже совсем никак!»

Её всё чаще стали посещать опасения, что до темноты отвесная стена скал так и не сдастся, так и не предложит измученным путникам удобный проход вглубь негостеприимной земли. Она совсем уже было смирилась с мыслью о ночёвке на очередном рифе (что тут за приливы, кстати? надеюсь, нас не смоет?), дабы поутру продолжить каботажное плавание, как вдруг заметила: цвет и структура скал поменялись. Более рыхлая и податливая порода, обточенная морем, сменила гранитные монолиты, запестрела округлыми и стрельчатыми арками, колоннами, выдолбленными в подножии гротами, пещерами, в которые легкомысленно захлюпывали волны, после сердито клокоча в подземелье…

Кира присвистнула.

Скалы, словно сказочные готические замки или резные причудливые творения Гауди открывали перед единственным забредшим сюда туристом всё более и более невероятную, головокружительную архитектуру. Девушка и собака – маленькие и одинокие посреди грандиозного величия причудливых фантазий природы – потрясённо таращились на открывающиеся перед ними виды: один невероятней другого. Если обладать по-детски буйным воображением, легко можно представить себе череду этих живописных скал замками великанов или морских эльфов.

Но ни тот, ни другой из невольных туристов этим недостатком не страдали: Сырника больше беспокоила давящая колоссальность места и неведомое грядущее на не вызывающей доверия земле; Кира же, когда прошло первое потрясение доселе невиданными пейзажами, принялась в мешанине гротов и проломов высматривать проход за скалы.

Вскоре её ждала удача: одна из шипастых арок с оплывшими, как у песочного замка, контурами оказалась сквозной. Море не скрывалось в темноте и неизвестности грота, но золотясь заходящим солнцем, лежало по обе стороны от неё. Ах, как же хотелось подплыть поближе, заглянуть за колонны, оценить проходимость пути – вдруг тупик? Но как? Как направлять неуправляемый плот? Как выпрыгнуть из ленивого прибрежного течения?

Кира притормозила, ухватившись рукой за один из обломков рифа. Подумала немного, оценивая ландшафт, и, ухватив поводок от своего судёнышка, скользнула в воду.

Близился вечер, становилось прохладно, и погружение уже не казалось столь желанным, как в полдень. Но боже мой! – перед замаячившим спасением это такие мелочи!

Заложив траекторию изначально сильно по диагонали, и тем самым перехитрив течение, она благополучно доплыла до ближайшего рифа. Подтянула за верёвку плот. Проплыла до следующей каменюки – подтянула плот. И так ещё несколько раз, пока перед ней не открылась гладкая, как шёлк, поверхность воды, не сморщенная рябью течения. Оно осталось позади, увлекая щепки и вялых медуз по веками установленному пути. А перед вожделенной аркой золотилась гладкая солнечная заводь.

Можно плыть и дальше, думала Кира, стуча зубами, но как долго? Я всё-таки далеко не марафонец… С другой стороны – разве есть варианты?

Стоя на мокром, скользком валуне и обнимая себя руками за покрытые мурашками плечи, она огляделась: нет, случайно проплывающих мимо досок от случайно случившегося кораблекрушения не обнаружилось. Обнаружился только вялый Сырник на плоту, усердно иллюстрирующий правдивость поговорки про собачью жизнь.

Кира вздохнула: выбора нет. Организовать колонию имени Робинзона Крузо на рифе у них с Сырником вряд ли получится. Значит, - она вздохнула и полезла в воду, - значит надо что-то делать, какими бы никчёмными и сомнительными эти действия не казались.

В этот раз девушка поплыла, толкая плот перед собой: и сама дольше на воде продержится, и его не снесёт на длинном поводке.

«Нам бы только в этот залив, за аркой, пробраться, - думала она, рывками двигаясь к намеченной цели, - а там посмотрим… Может, прибьёт к какому-нибудь берегу…»

Плот с помощью своего изнемогающего, периодически глохнущего двигателя вполз под сень каменной арки, когда солнце коснулось горизонта.

Ещё немного, - твердила себе Кира. Рывок, толчок, провиснуть на руках - отдых… Ещё толчок… Ещё отдых… Успеть бы до темноты… Чего успеть? Успеть понять, где оказались… Осмотреться… Оценить обстановку… Да и вообще…

Рывок, толчок, отдых. Рывок, толчок, отдых. Рывок, толчок… отдых, отдых, отдых… Повиснув на брёвнах полудохлой селёдкой, Кира пыталась приметить движение плота в то время, когда она его не двигала условной силой в полчеловека. Выяснив, что судно её более не затянет течением, она тяжело, не с первой попытки, забралась на брёвна. И осталась лежать на животе, слушая толчки сердца в рёбра и пульс крови в висках. А ещё – как сводит пустой желудок и саднит сухое, словно бумага, горло.

- Ещё одно усилие… - пробормотала путешественница и с трудом соскребла себя с тёплого дерева.

Она натянула сухую, предусмотрительно оставленную перед подвигом буксировки на плоту одежду и обняла себя руками за колени, ссутулилась, пытаясь согреться. Ноги подсунула под Сырника. Тот в ответ вяло дёрнул ухом.

Солнце осталось за скалами. В ущелье царил сумеречный полумрак, лишь слегка мерцала вода – призрачно и неприветливо. Арка светилась багровым закатным светом и выглядела в этом наполненном тенями ущелье воротами в иной мир. В тот мир, куда Кире совсем не хотелось возвращаться – морем она была сыта по горло. Поэтому не сводила с этого светящегося нездешним светом портала глаз до тех пор, пока не убедилась, что он медленно, но верно отдаляется. Значит, их не сносит обратно. Напротив, плот дрейфует вглубь ущелья. Хорошо это или плохо – думать об этом у Киры уже не было сил.

- Я прилягу ненадолго, - пробормотала она, - спать не буду… Спать нельзя… Мало ли что…

Она улеглась, прижавшись к собаке, и почти мгновенно вырубилась.

Глава 83

-------------------------------

Аромат лепёшек чапати с луком, перцем и топлёным маслом сводил с ума: он заставлял сжиматься не только желудок, но и мужскую гордость.

- Больно уж много теста ты замесила, жена. Его и до вечера не перепечь! Придётся съесть первые лепёшки, пока не застыли…

- Я те съем! – гавкнула сварливая жена, треснув по протянутым рукам деревянной мешалкой. – Проклятый оглоед! Одно на уме – налопаться, а опосля в тенёчке мух давить! Хоть бы на что-нибудь годен был, старый мерин! Убери, говорю, лапы свои загребущие!!

Брахман Баларама, потирая нанесённые мешалкой увечья, трусливо отступил. Правда, недалеко – до своего сторожевого поста на высоком пороге распахнутой в дом двери. Он пристроил на этом насесте костлявый зад, высоко, почти до ушей, задрав колени, и с тоской уставился на жаркий уличный очаг, у которого колготилась благоверная (чтоб ей подавиться своими лепёшками, ведьме!)

- Лепёшек ему! – продолжала разоряться ведьма, с такой яростью обрушиваясь скалкой на тесто, что крошились каменные подпорки стола. – А что ты сделал, бездельник, чтоб эти лепёшки у тебя сегодня были? Если бы мой добрый брат не подкармливал свою несчастную сестру, ссужая зерном, что бы ты сегодня ел, недостойный сын осла? Порожек бы грыз? Ну так и погрызи – давай, давай! привыкай! Потому как более от меня ни крошки не получишь, лодырь плешивый! На хлеб не зарабатываешь, так хоть крышу бы починил – уж который месяц, как она прохудилась, изверг! А ведь с моря снова дожди идут - вон как клубится у горизонта… Не сегодня-завтра ливанёт, а ты, морда бесстыжая, всё сидишь пнём да гляделками блымкаешь! Так и будешь блымкать, когда на тебя с потолка вода потечёт?

Баларама накуксился:

- Я тебя, ничтожная женщина, в упор не слышу. Потому – радуйся! Коли б услышал, какие слова ты осмеливаешься исторгать из порочных уст своих в адрес мужа и господина, в адрес жреца пресветлой и плодоносной Бхавани – не было б тебе пощады, глупая ты курица!

- Поща-а-ды?.. – протянула с угрозой в голосе глупая курица и медленно повернулась в направлении порожка. – Я тебе сейчас покажу пощаду… - мешалку перехватили сподручнее, рыхлое тело неряшливой тётки в замызганном сари подобралось, готовясь к нападению. – Я тебе сейчас…

- Добрые люди!.. – проканючил кто-то от калитки. – Добрые люди…

Калитку толкнули. Она скрипуче подалась, увязая провиснувшим углом в густой пыли, и впустила во двор странную девицу: худую, усталую и грязную. Одетую в пыльные, аморфные лохмотья, подвязавшую колтун нечёсаных волос оторванной от рубахи тряпицей. Волоча ноги, она прошла по двору несколько шагов и неуверенно остановилась. Следом за ней в калитку прохромал такой же грязный и нечесаный бело-рыжий пёс.

- Прошу вас, - глухо проговорила она, поминутно облизывая сухие губы, - помогите мне. Же не манж па сис жур… Ну… не то чтобы прям «сис», но пару дней точно… и..

- Чего она хочет? – не понял брахман.

- Жрать она хочет! Чего ж ещё! Такая же бездельница и побирушка, как и ты, глупый ишак! Пошла вон! – махнула она в сторону приблудившейся нищенки, будто отгоняя назойливую муху. – Самим есть нечего. А вас тут шляется – не протолкнёшься! И всем – вынь да положь! Вон пошла! Поищи себе милостыни в другом месте.

- Пожалуйста… - прошептала Кира и воткнулась ободранными коленями в горячую пыль. – Не смогу я поискать… не дойду…

Её качнуло вперёд, потом повело вбок, нелепо скособочив, и медленно повалило на землю, утопив щекою в пыль. Пёс заскулил, обнюхал лицо своей спутницы и сел над ней, проливая горючии собачьи слёзы.

- Померла что ль? – недовольно скривилась хозяйка и сердито швырнула скалку на стол с раскатанным тестом.

- Не пойму… - брахман привстал с порожка, вытянул шею по-гусиному.

- Конечно, не поймёшь, дурень! – заорала на него супруга. – Ты б ещё за дом отошёл и оттуда понять пытался! Подойди к ней-то! Чего оттудова поймёшь?

Брахман выпрямился и выпятил тощие безволосые рёбра колесом:

- Ты подойди, женщина! Невместно мне…

- А я вот щас скалкой-то… - прошипела женщина, нащупывая на столе воспитательное орудие.

Пришлось представителю высшей варны незамедлительно и гордо проследовать к нищенке, склониться над ней, разглядывая лицо и обожжённые солнцем руки.

- Весьма необычную девицу привела в наш дом милостивая Бхавани, о жена, - возвестил он в направлении кухонного очага. – Подозреваю, откуда-то с севера она: из Пунджаба или Чхаттичарха? Кожа её так бела, что солнце обожгло её до волдырей, а черты лица могли бы вполне быть чертами лица принцессы Пашмира.

Суровая супруга осторожно приблизилась к гостье и тоже склонилась над ней, отклячив широкий зад.

- Она не может быть шудрой с таким лицом, - продолжил развивать мысль многомудрый жрец, - больно светла и, по всему видать, взращена в неге… Ты посмотри, посмотри на неё, Каришма! Думаю, мы поступим не глупо, если позаботимся о ней.

- С чего это? – взвилась хозяйка.

- С того, корова ты тупорылая, - терпеливо пояснил жрец, - что коли дева эта благородных кровей, если попала в беду, и её знатное семейство сбилось с ног, разыскивая и оплакивая дщерь свою, то нас непременно отблагодарят за помощь. Соображаешь?

Каришма обычно на соображалку не жаловалась. Особенно, если вовремя на очевидное ей указать, носом потыкать и пережёванное в рот положить. Она всплеснула руками и просветлела водянистым взором. Благость выгодных перспектив разлилась по её скукоженному от жизненной неудовлетворённости лицу и осветила мир возможностями.

- Что же ты стоишь, старый дурак? – возопила она. – Тащи воду скорее!

- Сама тащи! – огрызнулся старый дурак.

Посетившая его внезапно мудрая предусмотрительность, поправшая самодурство злой и глупой бабы, вознесла его в своих собственных глазах высоко над её тиранством. Загордившись, Баларама взбрыкнул. Супруга это заметила и впечатлилась. Впечатлилась настолько, что без дальнейших препирательств покорно потрусила за водой, восторгаясь неожиданной проницательностью и прагматичностью своего обычно бесполезного в хозяйстве мужика.

А, может, вовсе и не восторгаясь потрусила. Может, просто решила ускориться, чтобы не дать загнуться на собственном пороге ценному подарку Бхавани.

Кире обтёрли лицо мокрой ветошью, перевернули на спину и, ласково поддерживая голову, дали напиться. Когда бродяжка пришла в себя и немного оклемалась, её под руки сопроводили в тенёк. Усадили заботливо под глинобитной стеной дома и вручили кружку козьего молока со свежей чапати.

Подрагивающими от слабости пальцами бедная странница попыталась отколупнуть кусок лепёшки Сырнику, но хозяйка, протестующе замахав на неё руками, тут же организовала для пса отдельную миску с молоком и хлебом.

Всё время хлопот по утолению голода брахман сидел на корточках неподалёку, разведя колени к ушам, и с нетерпением дожидался момента, когда уже можно будет приступить к расспросам.

- Что же случилось с тобой, о дева? – не выдержал он на последнем глотке молока. – Как ты оказалась в наших местах да ещё в таком жалком обличье? Вижу я, ибо трудно обмануть проницательность Баларамы, что ты вовсе не нищенка и не дочь разорившегося ремесленника-вайшьи. Ты с севера, о дева? Из Парьяна или Химачуи-Прадеша? Ты, верно, путешествовала морем со своим благородным семейством, и на вас напали разбойники? Или корабль разбился о рифы Храмового берега? Ты одна смогла спастись? И добралась, бедняжка, в нашу деревню в столь плачевном виде… Слава рождающей, доброй Бхавани, что постучалась ты именно в мой дом – дом самого влиятельного и уважаемого жителя этого славного селения! Мы с женой поможем тебе, не сомневайся. И даже сопроводим домой, к твоей горюющей родне…

Кира с усилием проглотила последний кусок лепёшки и уставилась на странного, худосочного мужичка с плешивой головой и тёмно-коричневой кожей. Его мослы ниже впалого живота прикрывал кусок полотна. Кажется, дхоти – подсказала капризная память. Странное у неё всё-таки свойство: то не можешь вспомнить очевидного и простого, то из глубин подсознания неожиданно выныривает то, что ты, казалось бы, и знать не знал никогда. А если и слышал где случайно, то уж точно запомнить не пытался…

Так чего он там спрашивает? - странница постаралась вернуться от завернувших не в ту степь размышлений к происходящему. - И спрашивает ли?

Дядька, вроде как, всё уже сам придумал, расписал и гостье на утверждение подсунул. Её интуиция велела не возражать. Поэтому она согласно кивнула и грустно вздохнула:

- Ах, как вам удаётся, многоуважаемый, так безошибочно читать людские судьбы? Всё именно так и было…

Брахмана окончательно накрыло осознание собственной крутости. От удовольствия он поплыл, как масло гхи на сковородке. Даже его суровую жену проняло: недоверчиво косясь на Балараму, она почтительно шмякнула перед ним блюдо с лепёшками.

- Отведай, что ль… - буркнула опасливо, с хрустом ломая закостеневшие представления о своём супруге, как о жалком ничтожестве.

«А он не такой уж и дурак, - шевельнулась крамольная мысль. – Да неужто?..»

- Откройся нам, о дева, - провозгласил между тем брахман с пафосом, пережёвывая долгожданную лепёшку, - как зовут твоего почтенного отца? И в какие земли прикажешь доставить тебя к его вящей радости?

- Ммм… - растерялась Кира. – Я всё тебе расскажу, добрый человек…

- Зови меня Баларама, жрец великой и плодоносной Бхавани. А это, - он плюнул в сторону супруги, - достойная жена моя Каришма.

- О, я так рада, что боги привели меня к вашему порогу, господин Баларама, - прошелестела Кира слабым голосом и прикрыла глаза дрожащей рукой. – Я всё расскажу, но… чуть позже, если позволите. Силы покидают меня, от перенесённых лишений и переживаний я чуть жива…

- Старый осёл! – взбурлила широкозадая тётка с лицом, похожим на печёную грушу. – Чего пристал к благородной госпоже? Не видишь разве – она чуть жива! Ей надо помыться, поспать и прийти в себя…

«И придумать, - добавила Кира мысленно, - как зовут моего почтенного отца и куда меня требуется доставить…»

Глава 84

--------------------------------------

Второй день подряд над деревней висели тучи. Они сочились обложным меланхоличным дождём, конца которому не предвиделось. Хозяйка дома металась с кувшинами и плошками, расставляя их под текущую крышу и проклинала задержавшийся муссон: ну чего не ушёл-то в положенное время? Уж и солнце выглянуло, понежило народ денёк-другой – и вот те на! Снова здорово! Уж октябрь на исходе, а эти тучи всё никак не угомонятся, так и лезут с моря, так и лезут – будто их там неисчерпаемо! Чтоб им провалиться!

А за ними следом было бы неплохо провалиться этому дармоеду. Которого крышу починить не заставишь. Как начался сезон дождей – чего уж, говорит, починю теперь, когда закончится. А закончился – чего его опять таки чинить, когда сверху не каплет? Опосля, перед сезоном займусь.

Займётся он, как же! Опять к брату идти-кланяться придётся, чтоб пришёл, помог – на кого ж ещё надеяться? Не на этого же мангуста облезлого! Он-то с утра в храм зашорится и ему там на мозги с крыши не каплет! А дома хоть всё обвались жене на голову, небось только рад будет!..

Кира слушала бесконечное брюзжание Каришмы. И дождь. Оба эти звука сливались в умиротворяющий белый шум, под который голова становилась странно пустой от забот и мыслей. Только слабо ныло где-то под солнечным сплетением и щекотало в животе смутное ощущение несбыточности.

«Вот и новая сказка, - подумала она, закинув руки за голову и наблюдая, как долбится о белёные стены мазанки большая серая муха. – Новые люди, от калейдоскопа которых у меня уже кружится голова, новые опасности, новые испытания… Доколе? Доколе, Бригитта? Ты заточила меня в этом мире, пока что? Пока я не загнусь? Или пока не загнёшься ты? Сколько мне этих сказок ещё предстоит преодолеть, прежде, чем ты решишь, что с меня довольно? Или… или не ты это решаешь? Может, твой наниматель оплатил мой вояж до конца времён?»

Вернулся из храма Баларама. Кира поняла это по повысившемуся накалу проклятий в его адрес, постепенно переходящих в визгливую ругань и безостановочный пилёж. Оружием это внезапно оказалось вполне себе эффективным: с помощью ультразвуковой пилы Каришмы непокорный супруг был загнан на крышу, где и принялся с несчастным видом перекладывать и перевязывать полусопревшие пальмовые листья.

Дело шло ни шатко ни валко: ручьи, сочащиеся в расставленные по комнатам плошки, стали, правда, кое-где пожиже, а в некоторых местах и вовсе перешли в капель. Но и только. Ни одну из посудин убрать пока не представлялось возможным.

Кира накинула на плечи домотканое покрывало и села на порожек входной двери – любимый насест хозяина дома. Она зевнула, глядя на дождь и поёжилась: надо бы с мыслями собраться. Приютившая её пара ждёт откровений и признаний, а ей ну вот абсолютно ничего не придумывается! Прям творческий тупик какой-то…Надо, что ли, побольше разузнать о местных именах и прозваниях, о населённых пунктах – чтобы хоть для начала сбрехать что-нибудь вразумительное. Пройтись разве по деревне? С людьми обзнакомиться, повыспрашивать у них то да сё – авось чего и пригодится. Или, вон, Сырника расспросить - он только и знает где-то гайдамакать, небось информации у него, как у дурня махорки…

Да, пройтись можно бы, но… погода, увы, подкачала. Не больно-то раскалякаешься за жизнь посреди деревенской улицы, когда по башке молотит барабанная дробь дождевых струй. Если только…

- Хых! – странно хыкнули сверху.

На крыше что-то мягко зашуршало, будто покатили нечто легковесное, угловатое и бесполезное – хрясь! – и уронили прямо перед замечтавшейся гостьей.

Она охнула и зажала рот ладонью.

- Каришма! – взвизгнула Кира. – Скорее! Мужик твой с крыши сверзился!

Брахман лежал, раскинувшись тощими мосластыми конечностями, по виду совершенно бездыханный. Тёплый безразличный дождь поливал его тело, полируя до коричневого блеска.

- А-а-а! – заблажила Каришма, застыв в дверном проёме и вцепившись руками в свои отвислые щёки. – Да на кого ж ты меня, сиротинушку, покинул, о возлюбленный супруг мой?! Ох, не слышать мне боле пенья птиц, не видеть солнечного света – весь мир во тьме горькой, беспроглядной!

Скорбящая вдова тяжко плюхнулась на четвереньки и поползла мимо посторонившейся гостьи под дождь, завыла, раскачиваясь в бессильной муке, принялась мазать лицо грязью и трепать седые патлы.

- Ох, не осталось мне боле радости в жизни, окромя как последовать за тобой, о величайший и светлейший среди жрецов Бхавани! Ох, пусти меня, Баларамушка, лягу подле, обниму твои крепкие плечи, согрею дыханием умолкшие навек уста!

Кира заслушалась.

«У тётки прям талант поэтический! Пошла бы в плакальщицы, деньгу бы заколачивала, вместо того, чтобы круглые сутки на жизнь жаловаться да у брата побираться. Хотя, может, у них тут профессиональные плакальщицы не в традиции?..»

Гостью так увлекло проникновенное выступление внезапно овдовевшей хозяйки, а сама безутешная вдова настолько вошла в творческий раж, что обе были несколько обескуражены, когда незадачливый крышестроитель нелепо задёргал конечностями и принялся, кашляя и отплёвываясь от дождя, переворачиваться набок. С кряхтением усевшись, он покрутил головой, прислушиваясь к ощущениям, и зычно высморкался в лужу.

Воскресение ему в профит не зачлось. Остолбеневшая поначалу Каришма плюнула в сердцах, поднялась на ноги и поплелась смывать с лица грязь страдания.

- Благополучен ли почтенный брахман? – проявила участие Кира и склонилась к потерпевшему, помогая подняться. – Не продуло ли его во время столь стремительного перемещения с крыши к крыльцу?

Жрец пристрастно ощупал грязными руками грязную голову и, убедившись, что она нигде не треснула подобно яичной скорлупе, молча похромал в дом. На его лысом затылке стремительно формировалась великолепнейшая гематома.

- Вашу неучтивость, достопочтенный Баларама, - пробурчала ему вослед обидевшаяся молчанием хозяина гостья, - оправдывает только сотрясение мозга. Врождённое… - добавила она, подумав, и тоже поспешила под крышу.

… Утро следующего дождливого дня показало со всей очевидностью, что в сотрясённом мозгу жреца Бхавани и в самом деле произошли тектонические подвижки. Он что-то беспокойно бормотал, блуждая по комнатам, сшибая чаны и плошки, расставленные под потолочной капелью. Даже на утреннюю службу в храм не пошёл. Вместо этого уселся на свой порожек и нахохлился.

Каришма попыталась его пнуть, чтоб с дороги подвинулся, но была неожиданно перехвачена за лодыжку ополоумевшим супругом.

- Ой-ой! – возопила она, хватаясь руками за воздух. – Что ж ты, дурья башка, делаешь?!

- Умолкни, ничтожная! – с пафосом заявила дурья башка. – Ведаешь ли, на кого замахнулась нечестивой ногой своей?

- На свалившегося с крыши старого осла? – уточнила сварливая жена, высвобождая ногу.

Оскорбление скатилось с гордого облика досточтимого брахмана, как с гуся вода.

- Видение посетило меня, о женщина, во время пребывания на крыше. С крыши ближе к богам, потому-то Бхавани решила явиться мне там, а не в нашем маленьком захудалом храме. «Я одарю тебя, мой верный жрец!» - послышался её дивный глас, схожий с шелестом дождя и шорохом листвы. И я узрил божественный лик! Он был столь прекрасен, что в невыразимом блаженстве приобщения я остолбенел и покатился вниз, грянувшись оземь! Ибо никто из смертных не в силах выдержать сияния сего чудного образа…

Каришма заинтересовалась.

Её жёлчное лицо с застывшим в маске морщин злобным недовольством вытянулось и как-то провисло. Она втиснула на порожек, рядом с мужем, свой объёмный зад и всплеснула руками.

- Да неужто ж сама Бхавани? Вот уж чудо расчудесное! И чем одарила она тебя, о Баларама?.. Наконец-то! За столько лет преданного служения!

Брахман выдержал театральную паузу, знатно помариновав дрожащую от любопытства супругу и заставив заскучать гостью, а после значительно изрёк:

- Великая Бхавани даровала мне мудрость пандита и пророческий дар! – жрец воздел корявый палец и потряс им над своей многомудрой, если ему верить, головой с синей шишкой на затылке.

- Что? Мудрость пророка?.. Это ещё зачем? – разочаровалась Каришма и лицо её вновь собралось в гармошку брезгливого раздражения. – Вот уж одарила так одарила! Спасибочки, чего уж… Хоть бы спросила поперву – нужно ли оно нам, дарование это дурацкое! Спросила бы у своего верного слуги: хочу наградить тебя, досточтимый, что возьмёшь – мудрость али серебра горшок? Я ж вижу, сказала бы добрая богиня, что голодаешь ты, бедный мой Баларама, что жена твоя благонравная сносила свои последние башмаки десять лет назад… Так нет же! Кто ж когда спросит одариваемого? Всучили мудрость свою никчёмную – что хошь с ней, то и делай! Хошь в кашу клади, хошь на хлеб намазывай!

И она, забившись на порожке, как перевёрнутый на спину жук, с трудом подняла на ноги рыхлое тело:

- Латай теперь крышу своей мудростью, жрец, и к шишке её прикладывай!

- Дура! – взорвался новоявленный пандит и пророк. – Что б ты понимала, ничтожная женщина, в божьих дарах! Горшок серебра когда-нибудь истратится, а те дары, что я получил давеча, не иссякнут никогда! Только они могут насытить духовно и накормить телесно в дни скудости и неблагополучия!

- Это как же это?

- А так! Я нынче вижу сквозь стены – ничто не способно укрыться от проницательного взора пророка Бхавани! Вот проверь! Спроси, к примеру, о чём-то, что сокрыто от меня в этом доме!

- Да что же ж может быть от тебя…?! Да как ты подумать мог, что я…!

- Спроси-ка у меня: где находится тайник, в котором добрая жена прячет от своего мужа и господина сладкие бурфи, кои поедает тайком в углу, за занавеской?

- Где? – ахнула уличённая сладкоежка.

Кира хихикнула в кулак. Про конфетный тайник даже она, прожившая в доме всего пару дней, и то знала – конспиратор из Каришмы никудышний.

Брахман метнул на супругу уничтожающий взгляд. Та сникла.

- Или, может быть, ты, негодная, хочешь, чтобы я назвал сколько мер нута принесла ты днесь от брата своего скупердяя? И где спрятала тот мешок, о котором мне не рассказала?

Каришма совсем расстроилась.

- Или может…

- Довольно, довольно! – замахала она в панике руками на опасно прозревшего супруга и, вполне уверовавшая в его сверхспособности, торопливо поковыляла расчехлять заначки.

Запасливая жена снесла рассованные по углам продукты, отрез шифона и новый медный котёл к ногам наимудрейшего, поклонилась боязливо и, подпустив в голос плаксивости, умолила принять её чистосердечное раскаяние. Когда Баларама, набив полный рот липкой, приторной помадкой, благосклонно кивнул, она подобрала юбки и лихо понеслась, косолапя, по деревне. Ей не терпелось рассказать соседям о чудесах, случившихся в её доме, и о супруге своём, мудром брахмане, облагодетельствованном самой Бхавани. Лично.

Не успело солнце добраться до зенита, чего, впрочем, за тучами всё одно не углядишь, как двор жреца наполнился любопытствующими. Они жались у плетня, укрыв головы пёстрыми накидками от нескончаемого дождя и перешёптывались, таращась на пророка и пандита милостью божьей.

Брахман, исполненный гордого достоинства, подозвал Киру:

- Принеси-ка мне, дева, книгу, не сочти за труд, - он кивнул в сторону комнаты за своей спиной.

- Какую книгу?

Пандит посмотрел на гостюшку, как на слабоумную: что за странный вопрос?

- Ах, книгу… Ну, конечно, благочестивый, сию минуту!

Книга в доме была одна – большая, тяжёлая, с потрёпанными углами и полустёртым текстом. Она лежала на почётном месте молельного закутка – пунджарума и украшалась бумажными финтифлюшками, символизирующими воздаяние особого почитания фолианту, хранящему на своих полуистлевших страницах священные тексты божественных гимнов.

Доставленную ему драгоценность Баларама разложил на коленях, покхекал, прочищая горло, и провозгласил алкающим мудрости односельчанам – артистично, с надрывом и подвыванием:

- Ангирасы, приближаясь, достигли этого

Самого отдалённого сокровища Пани, скрытого в тайнике.

Эти знатоки, разглядев обманы, снова

Отправились туда, откуда они вышли, чтобы проникнуть в гору!..

Народ обомлел. И аж присел под гнётом неведомой и непонятной заурядному уму великой тайны смысла. Который непременно должен содержаться в строках священной книги и словах пандита. Некоторые из присутствующих, те, что пожиже и послабее духом, ретировались незамедлительно, не вынеся свалившейся на них и придавившей своей огромностью мудрости. Благоговейно откланявшись, они оставили у крыльца узелки с куриными яйцами и чечевичными лепёшками.

- Со своим быстрым луком с тетивой,

Направляемой вселенским законом,

Брахманаспати достигнет того, что он хочет.

У этого взирающего на людей бога стр е лы, которыми он стреляет,

Прямо попадают в цель; на вид кажется, что они возникли из уха…

- многозначительно заявил пандит.

После подобного впечатлились даже оставшиеся недоверчивые и кинулись улепётывать восвояси, потрясённые доверенным им знанием. Не забывая, тем не менее, оставлять подношения.

Многолюдный прибой схлынул, оставив на берегу растерянную Каришму. Она сглотнула и на полусогнутых отправилась собирать дары односельчан, немедленно уверовав в величие мудрости и её несомненную практическую пользу.

Напыщенный, как индюк, Баларама сиял. Выгнув рёбра колесом, он проследовал к столу, дабы закусить чем Бхавани послала и в полной мере насладиться торжеством мужского разума над поверженной и пристыженной бабьей глупостью.

--------------------

… - С тех пор зажили брахман со своей супругой сытно и мирно, - поведала Кира Сырнику интонациями бабушки-сказочницы из фильмов Роу, - потому как на сытый желудок скубаться лениво да сумно…

Сырник согласно поводил хвостом по земляному полу и растянул чёрные губы в собачьей ухмылке. Кира отщипнула ему зернистого творога из своей миски и положила в улыбающуюся пасть. Усиленно зачавкав, пёс смолотил угощение в мгновение ока.

- Тут можно было бы сказочку и закончить, как положено – на мажорной ноте, если бы… Если бы не припёрся, друг Сырник, к нашему начитанному пандиту и заслуженному ясновидящему некий дхоби – деревенский стиральщик белья Мотия и не принялся бы парить брахману мозг своим пропавшим ослом. Чтоб его тигры съели…

-----------------------

- Скажи-ка, почтенный пандит, - пролепетал проситель, беспрестанно кланяясь, - куда подевался мой осёл? Всю округу исходил я вот этими самыми ногами! И по имени его звал, и овсом в торбе шуршал, и людей расспрашивал – всё впустую. Я уж ни есть, ни пить не могу – об нём лишь и беспокоюсь…

Чужестранная гостья, подметающая в это время крылечко благословенного дома, двусмысленно ухмыльнулась, заметив, как задёргался у великого ясновидящего глаз.

- Нашёл же ты время явиться ко мне со своим ослом! – Баларама не нашёл ничего лучшего, как возмутиться. – Недосуг мне нынче – я должен проследовать в храм, совершить обряд в честь всеблагой и всеведающей Бхавани. Иди-ка ты домой, Мотия, иди… Говорю ж – недосуг мне!

Мотия послушно попятился:

- Добрый пандит, - проскулил он, протискиваясь в калитку задом, - спроси у всеведающей Бхавани про моего осла! Неужто жаль ей будет указать место, ежели тот, к кому благоволит она, попросит? А, может, и сам ты то место узришь, коль постараешься, а? Век не забуду, добрый пандит!

Брахман вернулся в дом и уставился на потолок, с которого уныло сочился непрекращающийся дождь.

- Жена, - окликнул он повелительно, - где мой зонт? Я в храм. Буду поздно.

Радетелю о чужих ослах был выдан смешной зонтик из пальмовых листьев и полосатый дождевик, пропитанный от влаги жиром. Экипированный таким макаром жрец перешагнул через свой любимый порожек и посеменил по деревенским улицам. Только не в храм. А по буеракам и перелескам, искать проклятого осла. А как же? Для поддержания реноме требуется прилагать усилия. Это раньше было хорошо и спокойно, когда знали деревенского жреца, как бездельника Балараму. Ни спроса с тебя, ни ожиданий! А теперь? Теперь, когда почитают, как премудрого пандита, приходится из шкуры лезть, стараясь не ударить в грязь лицом. Назвался, как говорится, гуайявой, полезай в кузов. Ничего не поделаешь…

Весь день тщеславный брахман бродил по окрестностям, напрасно молясь о чуде своей небесной покровительнице. Вернулся только под вечер злой, как чёрт и грязный, как свинья. Скинув дождевик, хозяин дома повалился на циновку с видом снятого с креста мученика.

Обнаружив у мученика жар, верная жена немедленно запричитала над ним, как над умирающим, заохала, захлопотала, принялась растирать плешивую голову супруга маслом.

- Что это? – забеспокоился Баларама в температурном возбуждении. – Слышишь, жена? Будто кто-то за стеной шуршит и вздыхает?

Каришма прислушалась:

- Охти… - и в страхе прижала масляную руку ко рту.

- Вдруг это воры? – застонал болящий. – А? Что же делать, коли воры? А? Что же это – не побоялись гнева Бхавани, негодяи? Пришли грабить своего жреца и учителя?.. Поди-ка, Каришма, выгляни – чего там?.. Посвети фонарём… А я пока… - воспалённые глаза брахмана заметались по комнате в поисках укромного местечка и с вожделением застыли на сундуке. – Иди, иди, Каришма… Я пока…

Но Каришме идти сражаться с ворами совсем не улыбалось:

- А чего это я? Вон, - она уставилась на гостью, - вон пусть она фонарём посветит! На что мы её кормим-то?

- Вот ещё! – вознегодовала Кира, которая тоже слышала тяжёлое сопение и зловещие шорохи за тонкой глиняной стеной мазанки. – Ваши воры, ваше имущество – а я разбирайся! И, кстати, не забывайте, кто я такая! (А кто я, собственно, такая? Самой бы знать…) И что вы обещали доставить меня к моим почтенным родичам живой и невредимой!

- Да, да, - зашелестел испуганно хозяин, - обещались… невредимой…

- Ну так сам иди! – заорала подутихшая за последнее сытное время супруга, с облегчением возвращая себе привычное и такое родное амплуа. – Брахман ты или не брахман, возгря баранья!

Она легко вздёрнула тощее тело мужа на подламывающиеся ножки-палочки и и принялась выпихивать его за дверь.

- Ступай! Задай этим негодяям жару, мой храбрый Баларама! – пыхтела она, выдавливая упирающегося храбреца во двор. – А я посвечу… Щас…

Победив свою жертву и захлопнув за ней дверь, добрая женщина бросилась шариться по углам в поисках уличного фонаря. Но не успела: душераздирающий вопль несчастного, грохот и звуки борьбы донеслись из-за тонких стен почти сразу. Что-то тяжёлое ухнуло об стену, сотрясая домик из глины и навоза… Что-то загудело низко и печально, замораживая кровь в жилах…

Сырник, не будь дурак, немедленно забился в угол и прикинулся ветошью. Хозяйка истерично завизжала. Что оставалось делать Кире посреди всеобщей паники? Ясен пень – возглавить оборону.

Она решительно схватила первое, что попалось под руку, а под руку ей попалась драгоценная книга со священными гимнами, и ринулась наружу. Из-за спины ей под ноги упала полоска света, обеспеченная наконец-таки мобилизовавшейся супругой героического брахмана и осветила два борющихся на земле тела.

- А-а-аа! – воинственно завопила Кира, вскидывая для удара тяжёлый фолиант и… замерла.

Она склонилась ниже, всматриваясь… Потом ещё ниже…

На утоптанной земле база визжал и бился в конвульсиях запутавшийся в уздечке несчастный брахман. Под ним утробно ревел, пытаясь поднять голову и суча копытами, офигевший осёл, никак не ожидавший подобного приёма в родной деревне.

Спазм судорожного, неудержимого смеха согнул Киру пополам, заставил попятиться и повалиться в пароксизме на входной порожек. Она хваталась за живот, стонала и задыхалась, не в силах остановиться. Когда ей уже стало казаться, что дело может кончиться плохо, и она весьма близка сейчас к пародоксальной смерти от припадошного веселья, девушка зажмурилась и принялась громко и глубоко дышать, раздувая щёки. Но владения собой хватало ненадолго: стоило ей бросить взгляд в сторонубезумной сцены поимки вора или вспомнить увиденное в свете фонаря, как новый приступ гомерического хохота накрывал её вновь.

Кира корчилась от смеха всё время, пока верная супруга выпутывала своего защитника из уздечки, приводила его в чувство и поднимала с земли напуганного осла.

Когда Каришма перешла к даче объяснений сбежавшимся на крики соседям, Кира, икая, вползла в дом. Потому что её истерическое веселье совсем не вязалось с вдохновенной версией событий, внезапно симпровизированной сообразительной хозяйкой.

- Вот, люди добрые, - вещала она с небрежным достоинством, - не далее, как сегодня до полудня дхоти Мотия пришёл к моему мужу и господину с просьбой отыскать пропавшего осла – и что же? Пандит весь день взывал к Бхавани, чтил её песнопениями, а к вечеру, как видите, она сама привела заблудшую животину и повергла её к ногам мудрейшего!

- И вправду, - перешёптывались люди, тараща потрясённые глаза, - это осёл Мотии. Ведь он же? Ну конечно! Не видишь разве – уздечка-то приметная! И ухо одно рваное… Ну точно тот самый! Вот чудеса! Видно, божеское благоволение и впрямь пролилось на голову нашего Баларамы! Бхавани щедро даровала ему не только мудрость великую, но и своё покровительство!.. А где же сам благочестивый жрец?

- Сам благочестивый жрец устамши, - отрезала его PR-агент и супруга по совместительству. – Вам кажется, добрые люди, просветление легко даётся? Вы бы поменьше тревожили почтенного пандита по пустякам, вот что я вам скажу! А то прётся каждый со своим ослом! Вы б ещё о курице его молиться попросили! Впредь только с чем-то стоящим! И сперва – ко мне!

Люди покивали согласно, поцокали языками и принялись расходиться. Счастливый Мотия увёл своего потеряшку, оставив у двери вязанку уже ощипанных кур и мешок гороха.

Глава 85

---------------------------------

После чудесного обретения осла закончился затянувшийся сезон дождей. На следующий же день. Как отрезало.

Выглянуло умытое солнце, и деревенские жители, во всём примечающие приметы и знаки, эту долгожданную улыбку небес немедленно приписали в актив богоизбранного пандита. Кому ж, как не ему, любимцу Бхавани, разводить руками тучи?

Это первое солнечное утро привело и выплеснуло у порога скромного жилища великого аскета и подвижника Баларамы местного старосту во главе панчаята – представителей сельсовета. Расшаркавшись с хозяином и обменявшись для затравки светскими любезностями, а также восторгами по поводу хорошей погоды и видами на урожай, стороны перешли к делу.

Староста расчехлил принесённый с собой свёрток и любовно огладил показавшееся из тряпиц тусклое благородное свечение. Искусно сделанный посох, покрытый сусальным золотом, был бережно передан местной властью заслуженному гражданину:

- Прими, уважаемый, - торжественно провозгласил староста, цепляя вырезанными на навершии распахнутыми крыльями ветку смоковницы. – Чтобы возглавить нынешний полёт, достойней тебя человека нам не найти во всей Парнапаке! А уж в нашей общине и подавно…

Премудрый жрец этим почестям, казалось, совсем не был удивлён, напротив, он принял драгоценное подношение с видом ожидаемой неизбежности. Он с достоинством поклонился, согнув худую спину с торчащим, как у кистепёрой рыбы хребтом и разразился перед присутствующими пафосными благодарностями с обильным цитированием загадочных строф своей единственной книги.

Односельчане сперва почтительно внимали. Спустя минут тридцать слегка подувяли. Ещё минут через пятнадцать, осознав, что речь пандита надолго, расселись под смоковницей – перебить или удалиться никому и в голову не пришло. Оставалось одно: уныло наблюдать копошение в траве беззаботных букашек и задаваться философскими вопросами о необходимости приневоливать простых людей к приобщению совершенно ненужной им зауми на санскрите.

После первого часа разглагольствований Каришма послала Киру поднести оратору кружку воды.

- Пожалел бы людей, многомудрый пандит, - прошептала водоносица в затылок расходившемуся мудрецу, пока тот жадно глыкал, смачивая горло. – Не у всех желудки приспособлены переваривать те брыльянты истины, коими ты их сейчас пичкаешь…

Пандит с высоты своего роста, который Кире был ровно до плеча, бросил на советчицу уничтожающий взгляд.

- Ты, дева, вместо того, чтобы встревать, куда не просят и давать глупые советы, лучше бы прислушалась к советам умным, кои избранник самой божественной Бхавани изрекает!

- А что он изрекает? – проявила Кира саркастическую заинтересованность.

- Он говорит, что скоро полнолуние, о докучливая дева. А ты, между тем, до сих пор ничего не сообщила нам о своей семье в Пашмире! Где живёт она, как тебя встретит и в какую сумму её благодарность выльется?

- При чём тут полнолуние? – удивилась докучливая дева. – В полнолуние я память потеря что ли? Или…

- … А ещё он говорит, - продолжил жрец сердито, - отправляйся на кухню и помоги хозяйке с обедом, несчастная! Там женщине место, а не на собраниях мудрых мужей.

Сзади Киру настойчиво потянули за одежду в направлении дома.

- Куда лезешь, дурёха? – прошипела жена мудреца. – Думаешь, из благородных, так всё можно? Самого пандита перебивать дозволено? Опомнись!.. Пойдём-ка лучше в дом, приодену тебя перед отправлением. А то родственнички твои решат, что мы с убитого нищего лохмотья сняли да тебя обрядили. Или вовсе подумают, что мы плохо о тебе заботились! А это ведь не так?

Кира заверила внимательную хозяйку, что она её заботой более, чем довольна.

Та удовлетворённо кивнула и, закопавшись в сундук, выудила оттуда пёструю ткань в огурцах. Осмотрела гостью с ног до головы и принялась споро накручивать отрез на её стан, поверх заранее надетого короткого ультрамаринового топа. Слой за слоем она умело заложила мягкие складки и пустила струящийся шлейф вдоль спины…

- Так-то лучше, - кивнула она удовлетворённо, покончив с нарядом.

Накрутив длинные волосы своей модели на кулак, собрала их в мягкий узел, закрепила шпильками – и вуаля! – почти совсем приличная девка получилась. Почти – потому что не было в созданном образе ни одного украшения, ну вот ни браслетишки паршивого, ни цепочки завалящей. А это, конечно, безобразие. Скудость такая – смотреть страшно. Но тут уж ничего не попишешь, ни свои же побрякушки отдавать!

Каришма поморщилась, придирчиво оглядев девчонку: ладно, пускай ужо, чай недолго смотреть на неё осталось. Полнолуние на носу… Когда, кстати? Да когда ж – послезавтра, забыла что ль? Пара денёчков осталась…

- При чём здесь полнолуние? – услышала задумавшаяся хозяйка. – Не знаешь, Каришма, что твой муженёк имел в виду, пугая меня этим астрономическим явлением? Он, случаем, не в вампира превращается?

- Превращается, - буркнула тётка. – Тока не в вампира. Мы все тута… превращаемся…

«Ну вот, - стукнуло в голове, и Кира медленно опустилась на застеленную половиками скамью, - начинается сказка. Хоррор в стиле Зиты и Гиты…»

- Превращаетесь? – переспросила она дрогнувшим голосом.

Каришма фыркнула и затолкала обратно в сундук непригодившиеся полотна ткани.

- А ты как себе думала? – неожиданно вызверилась она на собеседницу. – Как ты думала, благородная госпожа, мы собираемся помочь тебе домой добраться, в самый Пашмир? Туды караванным ходом целый сухой сезон тащиться надоть! Ты что ж, возомнила, мы на столько времени дом и храм оставим, в опасное странствие пустимся? Как ты думала мы собираемся тебя доставить?

- Как? – каркнула Кира.

В голове её мелькали со скоростью киноленты предположения на этот счёт одно другого невообразимей и страшнее.

- А увидишь! – бросила хозяйка раздражённо и с грохотом обрушила крышку сундука на место.

В её глубоко запавших, злых глазках вдруг мелькнуло отражение такой тоски, что гостье стало не по себе.

-------------------------------------

Спорить Кира не стала: Пашмир так Пашмир.

Баларама сам себе это придумал, сам решил, что за приблудившуюся к ним побродяжку срубит благодарственное пожертвование на храм своей благодетельницы, сам вызвался её доставить – вот пусть сам и расхлёбывает. Раз у него столь богатое воображение, пусть сам придумывает в какой город и в какую семью её в этом Пашмире сгрузить. А за ним не заржавеет: с тех пор, как жрец свалился с крыши, он стал весьма самостоятельным и самоуверенным индюком. И хоть шишка зажила, последствия сотрясения мозга ему не избыть, видимо, ещё долго…

Размышляя над этим, гостья поужинала в одиночестве вчерашним карри и засомневалась уже в который раз: сказать, разве, им правду? И попросить помощи не в направлении неизвестного и чужого Пашмира, а… Куда податься-то? В Сяньскую столицу, где сейчас должен находиться «Сигизмунд Великолепный» с Пепелюшкой и принцем на борту? Последний вряд ли будет ей особенно рад. Как бы снова не надумал прикокнуть ненароком… Может, в Египетские земли, чтобы там дожидаться «Стремительного дракона»? Ладно, допустим. В какой из портов? Это во-первых. А во-вторых, вдруг Никанорыч уже завершил свои дела и мчится, ветер рассекая и гремя мошной, по направлению к родным краям? Что тогда делать?

В Эль-Муралы? – сердце Киры пропустило удар. – Искать Медведя в этом городе, вызывающем у неё тяжкие воспоминания, как иголку в стоге сена? Если он ещё там…

Да уж, сомнительные планы… К тому же вряд ли благочестивый пандит, узнав что за доставку он получит печёный шиш, по-прежнему станет стремиться её облагодетельствовать… Собственно, как вообще он собирается это сделать? Пристроить, разве, в какой-нибудь торговый караван, следующий через селение на север страны? Вряд ли ему по силам международный чартер – будет он во что-то превращаться или не будет…

Кира вздохнула.

Кстати. В самом деле – день икс близится к вечеру, а никаких сборов до сих пор не наблюдается. Ведь ясно же было сказано: сегодня, после захода солнца, когда поднимется полная луна… Скоро уж темнеть начнёт. И где же, в таком случае, сами хозяева?

С утра они молились в пунджаруме, постились весь день, а пополудни и вовсе куда-то отправились. Гостья тогда выглянула за калитку им вослед и увидела, как медленно и степенно жители села двигались по ещё непросохшим лужам к храму Бхавани.

«Праздник у них что ли какой? Ох уж эти мне сельские праздники – бррр… мороз по коже…» - содрогнулась Кира и решила считать, что трепещущие перед многомудрым пандитом односельчане просто решили помолиться за него перед трудным дальним путешествием и пожелать счастливого пути да дороги скатертью.

С тем она и вернулась разогревать карри. Заверив себя, что подобного объяснения ей вполне достаточно. Но спустя час бессмысленного блуждания по двору, возлежания в тени смоковницы и ругни с Сырником, опрокинувшим ведро с помоями, поняла, что нет – не достаточно.

Из головы не шёл позавчерашний разговор с Каришмой. Почему они связывают отправление в Пашмир с полнолунием? А полнолуние с превращением? Стало быть, отправление с превращением? Что за чёрт… В кого они собираются превращаться – в гужевых, что ли, мулов? Или в ослов? Скорее всего. Им это подходит.

Кира хихикнула и тут же себя осадила: чего расхихикалась раньше времени? Вот увидишь Балараму ишаком, а супружницу его толстой кусачей мулихой, косящей злым глазом, вот тогда и посмеёшься. Пока же – фиг его знает… Что там за метаморфозы планируются в семье жреца Бхавани? Вдруг нечто весьма неприятное? Может быть, даже… опасное?.. Встрянет она сейчас в какую-нибудь историю с вурдалаками. А что? Страшных сказок по всему миру – не счесть. Где гарантия, что эта сказка не такая?

Считать ли гарантией обещание помощи? Стопроцентно – вряд ли. Это вполне могла быть уловка, - с готовностью подсказал внутренний голос, - чтобы… Ох ты ж, ёжкин кот… Чтобы… задержать её здесь до полнолуния? До той ночи, когда… например… Ну, например, когда её ритуально выпотрошат на жертвенном алтаре во славу плодоносной Бхавани.

Девушка зажмурилась и потрясла головой – ну что за жесть! Лезет в голову чушь всякая! Почему же сразу чушь? – обиделся внутренний голос и продолжил накидывать своей хозяйке прочие, леденящие кровь варианты применения одиноких и доверчивых девиц.

- Ладно, ладно! – пробормотала она вслух, выставив перед собой ладони в оборонительно-отклоняющем жесте. – Я поняла. Поняла я, глубокоуважаемый внутренний голос, о чём ты хочешь меня предостеречь. Это ясно. Дальше-то что? Что ты конкретно предлагаешь? Пойти разведать чего аборигены у храма стусовались? Чего планируют и какова в их планах роль бедной чужестранки? – Кира недоверчиво огляделась вокруг, словно опасаясь, что из-за угла дома уже кто-то подкрадывается к ней с ритуальным тесаком. – Пойду, пожалуй. Уговорил.

Она выскользнула за калитку и огляделась в поисках запропавшего после головомойки по поводу помоев Сырника. Посвистела на четыре стороны, окликнула для очистки совести по имени пару раз, не ожидая особого успеха. Но успех не замедлил явиться – под коленку ей ткнулось нечто мохнатое и пыхтящее. Кира потрепала нечто по ушам:

- Я уж думала всё, пиши пропало, - обрадовалась она. – Думала, смылся ты по своему обыкновению, учуяв очередную заварушку. Стало быть, всё спокойно пока? Неприятностей сегодня не ждать?

Она присела перед псом и взяла в ладони улыбающуюся мордень с болтающейся между зубов розовой тряпкой языка. Животина всем своим видом излучала бодрый оптимизм относительно ближайшего будущего, и Кире очень хотелось надеяться на безотказность этого барометра, но… Но стоило вспомнить, что знаменитая Сырникова чуйка не остерёгла его от злополучного плота - стало быть, тоже не всесильна,как робкая надежда увяла, так и не развившись в уверенную веру. Так робкой надеждой и осталась.

- Идём со мной, - вздохнула загостившаяся странница, - только тихо. Веди себя послушно и никуда от меня не отходи. Понял? А то мало ли что – вдруг улепётывать придётся в срочном порядке… Так вот чтобы я тебя, охломона, в этом случае не бегала, не искала по деревне с фонарями. Ты понял, я тебя спрашиваю?

Сырник улыбался во всю пасть и норовил лизнуть девушку в нос.

- Во дурак… - в который раз удивилась развитости высокоорганизованного млекопитающего его спутница и, ещё раз вздохнув, зашагала в сторону храма на пригорке.

Храмовая площадь вместе с самим строением была обнесена круговой стеной, сложенной из дикого камня. Содержалась она, по всей видимости, не лучшим образом: где-то осыпалась, где-то провалилась, и не где-то, а повсеместно опуталась настырными тропическими лианами. Всё это, безусловно, говорило и о бедности общины, и о безалаберности служителей, не озабоченных внешним видом сакрального места.

Кира вспомнила, как Баларама перекрывал крышу на своём доме и усмехнулась – она бы ничуть не удивилась, если бы у такого хозяина и в храме крыша протекала, точа носы позолоченным идолам и барабаня по алтарю с дароносицей.

Впрочем, это лохматое запустение вокруг ей только на руку.

Она свернула с дороги, втекающей в центральные ворота, на узкую тропку, заросшую по сторонам высокими будыльями неизвестных Кире растений, и пошуршала по ней, сторожко оглядываясь. План был таков: обогнуть стену и понаблюдать за происходящим внутри через один из укромных, укрытых беспорядочными кущами проломов.

До своих зрительских рядов на галёрке разведчики добрались мокрые, как мыши. И распаренные, как варёные раки: горячая, душная влажность ворочалась в прихрамовых зарослях, стекая струйками пота по вискам, заставляя одежду липнуть к телу, а шерсть скручивая в неопрятные сосульки. Сырнику всё это ужасно не нравилось. Он поскрипывал жалобно, волочась за своей предводительницей, и периодически встряхивался всем телом, пытаясь избавиться от лишней влаги.

В отличие от собаки, Кира, целеустремлённо пробираясь вперёд, почти не обращая внимания на духоту и влажные юбки, облепившие ноги. Ну и что с того? Подумаешь, ерунда какая. Разве это неудобство – прям такой уж дискомфорт? Что я дискомфорта не видела? Ещё как и ещё сколько за последние полгода! Такое бывало, что нынешняя тропическая баня – мелкие брызги!..

Наверное, я привыкла, - подумала она с непонятным беспокойством. – Привыкла терпеть, переносить тяготы, преодолевать трудности, а порой и не замечать их в азарте поставленной цели по очередному спасению собственной шкуры… Хорошо это или плохо? Нужен ли человеку моего времени такой опыт? Закалит он меня или искалечит? – вот в чём вопрос…

О! Наконец-то – вот и пролом подходящий. Достаточно проломленный, чтобы слона провести.

Разведчица осторожно вскарабкалась по обвалившимся камням и заглянула за стену… Вот блин! Ну что за ленивые засранцы эти храмовые служители! Здесь тоже занавеси из перепутанных лиан и частокол из древесной поросли – ни черта не видать. Придётся подобраться поближе – сменить галёрку на партер.

Проковыряв в лиановой сетке проход, Кира перекинула ноги через каменную кладку и аккуратно, стараясь особо не потревожить росшие внутри кусты, просочилась внутрь храмовой территории.

- Жди меня здесь! – велела она Сырнику, будучи твёрдо уверенной, что «здесь» ждать её никто не будет.

Но и тащить его внутрь глупо. Если волочь за собой этого безмозглого пса, который отродясь в засадах не сидел и сидеть не собирается, к чему тогда вообще вся эта конспирация? С таким же успехом можно было зайти с центрального входа, вежливо и громко поздороваться и поинтересоваться своей ролью на вседеревенском мероприятии…

Девушка согнулась в три погибели и осторожно пробралась сквозь первую лесозаградительную полосу. Ага… Уже лучше… И местечко что надо: слегка возвышается над площадью, поэтому лицезреть получится не лес ног, а море голов. А за этим морем – вход в покосившуюся избушку деревянного храма. У входа ожидаемо вещал жрец и любимец богов Баларама, позади него тускло светилась золотом инсталляция из украшенных цветами фигурок жития и погубления великой Бхавани. Над алтарём плыл задумчивый дымок курильниц, замешивая в густую влагу воздуха тяжёлый сандаловый аромат. Справа, в разрывах уходящих облаков, горело рыжее золото закатного солнца; слева, на уже очистившемся небе, висела полная, пока ещё прозрачная, как дымка, луна.

Ничего не происходило. В том смысле, что ничего особенного: жрец проповедовал, люди внимали. О чём проповедовал – Кира разобрать не могла, как не прислушивалась. Её отделяла от храма звукопоглощающая толпа, вроде бы и безмолвствующая, застывшая в молитвенных раздумьях, склонив подбородки на сложенные ладонями руки, но всё равно издающая нестройные гул присутствия, который неизбежен при любом массовом скоплении живых организмов.

От нечего делать Кира вычленяла среди молящихся отдельных персонажей, рассматривала, гадая об их жизни, ядовито посмеивалась над их неказистостью. Вот горбун, с трудом поддерживающий искривлённое тело с помощью грубого, сучковатого костыля. Вот неопрятный старик, кашель которого похож на щёлканье пастушьего бича. Вот женщина, на помятом лице которой такая усталость, словно каждая минута жизни даётся ей с превеликим трудом. У этой старухи – пустые глаза, у той – злые, ищущие, лихорадочные. Там – безобразно расплывшаяся тётка, с трудом переставляющая раздувшиеся варикозные ноги-тумбы; рядом с ней – костлявая доходяга, с болтающейся на мослах коричневой кожей…

Люди пожившие, люди потрёпанные, люди озлобленные и скучные, забитые, больные от тяжёлой работы и плохой еды, давно переставшие ждать благодати и привыкшие смотреть под ноги. О чём они молились?

«Какой странный контингент, - осенило Киру. – Здесь же, - она ещё раз внимательно оглядела толпу, - нет ни детей, ни молодёжи… Почему? Им не положено ходить на эти собрания? Или… их вообще нет… в деревне?..»

Закат менял цвет – из рыжего в багровый – поджаривая остатки не успевших разбежаться туч. Залюбовавшись небесной феерией, затаившаяся в кустах шпионка вздрогнула, когда сзади, в шею ей ткнулся мокрый нос.

- Вот болван! – прошипела она на довольного Сырника, лупящего хвостом-бубликом по зарослям засадного убежища. – Напугал, собака… Ну чего ты пришёл? Я где велела ждать?

Пёс возликовал. По неведомой причине: то ли потому, что его удостоили беседы, то ли потому, что понравилась весёлая игра в прятки. Киру он застукал и решил в связи с этим отметить свой триумф победными прыжками вокруг неё. Панические попытки девушки его угомонить вызвали у Сырника неконтролируемый приступ восторга: он радостно облизал ей лицо и, спружинив задними лапами, передние вскинул ей на плечи с целью пообниматься. Пискнув, Кира опрокинулась на спину в густую траву, вскочила тут же, отпихивая собаку и испытывая страшную неловкость при мысли о том, как глупо она спалилась. Наверняка, народ на площади сейчас с недоумением таращится на раскачивающиеся макушки зарослей у стены. Сейчас… сейчас кто-нибудь подойдёт, раздвинет ветви и…

Мысль эта внезапно вылетела из головы, сменившись ледяным, чёрным ужасом: прямо ей в глаза уставилась кобра, вскинувшая гибкое тело в атакующей позиции и раздувшая капюшон. Её зловещее шипение заставило похолодеть…

«Какая же я дура! – обозначилось запоздалое прозрение. – Куда полезла? Решила, что в городском парке находишься? Где самый страшный зверь в кустах – это бомж Вован? Страшный в основном своей исключительной вонью и разговорчивостью… Боже, что делать? Что в таких случаях делают?!»

Она не знала. Зато Сырник, видимо, знал.

Он громко, надрывно залаял – кобра качнулась в сторону и перевела внимание на собаку. Пёс ударил змеюку лапой по хвосту, та резко клюнула в его сторону. Сырник увернулся, перескочил ей за спину – снова ударил по хвосту. Змея развернулась, скручиваясь мускулами текучих колец… Бросок! Пёс отпрыгнул, держа безопасное расстояние и заливаясь в остервенелом лае.

Пятясь задом, Кира на карачках поползла из кущей в сторону площади. Медленно-медленно, без резких движений… Только бы не вскочить, не завизжать, не броситься напропалую через заросли – так, может, кобра, отвлечённая собакой, не заметит её бегства…

Кобра резко обернулась в сторону уползающей добычи - собака, до которой оказалось не так-то просто дотянуться, интересовала её всё меньше. Жёлтые стеклянные глаза блеснули, обнажился в раззявленной пасти загнутый зуб…

Кира вскочила и визжа, как полноценный пионерский отряд, напуганный явлением привидения в простыне, бросилась на площадь. Она закапывалась в гущу толпы, которую совсем недавно подозревала в коварных умыслах, подпрыгивала, притопывала, сдирала с себя невидимых змей, пауков и прочую тропическую нечисть, о существовании которой внезапно вдруг вспомнилось. Люди торопились расступиться перед бесноватой кликушей, уважительно покачивая головами и благословляя её одухотворённое безумие.

Внезапно вырвавшись на свободное пространство перед алтарём, она не удержала равновесие и растянулась во весь рост, ткнувшись лицом в уже просохшую на утоптанной площади пыль.

Удар о землю привёл девицу в чувство, вытряхнув истерику из помутившегося от испуга разума. Но вставать она не торопилась. Лежала, приходя в себя и прислушиваясь к настроению людей, сжимала кулаки и скрипела зубами от боли и унижения.

«Разведчица херова, - думала она с отчаянием, отплёвываясь от попавшей в рот земли. – Сама к жертвенному алтарю заявилась, с песнями и плясками… И Сырника чего-то не слыхать. Неужели достала его кобра?..»

Эх, жизнь собачья… Ладно, надо подниматься. Не век же тут разлёживаться. Вставай, тряпка! И встреть уготованную тебе участь лицом к лицу!

Она приподняла голову и уставилась на чьи-то босые коричневые ноги.

- Тебе помочь, бедняжка? – осведомился сверху молодой и звучный голос. – Не продуло тебя во время столь стремительного перемещения с храмовых стен к подножию алтаря?

Что??

Кира торопливо села и во все глаза уставилась на склонившегося над ней мужчину. Он был молод, приятен лицом и улыбчив. На широких плечах, укрывая спину, лежал тяжёлый холм плаща. Тёмные кудри, стянутые серебряным обручем, падали на лоб, подчёркивая смеющиеся глаза и рельефный нос с горбинкой.

- Кто ты? – спросила Кира у человека, которого точно не было ранее на площади, потому что не заметить такого среди хромых, кривых и убогих, не выделить, как тополь среди терновника, попросту невозможно!

За спиной его мелькнула тень, и в свете гаснущего дня над незадачливой разведчицей склонилась молодая женщина с чёрными косами и ямочками на пухлых щеках.

- Бедная девочка! – улыбнулась она ласково и протянула пострадавшей платок. – Зачем ты прибежала сюда? Думала, бросим, не выполним обещание?

- Обещание? – тупо повторила Кира.

Молодая пара подхватила её под руки и помогла подняться.

- Ну конечно! – подтвердил мужчина. – Мы не отказываемся! Уже сегодня ты вернёшься в драгоценный твоему сердцу Пашмир, обнимешь родных и близких…

- Не отказываетесь? – пролепетала Кира, обводя взглядом столпившееся вокруг собрание. Собрание глядело на неё доброжелательно, глазами людей, находящимися в ладу с самими собой, и улыбалось белозубыми улыбками. – А… вы… это кто?

Глава 86

-----------------------------------

Люди захихикали, будто заговорщики, приготовившие для своего приятеля весёлый сюрприз на день рождения.

- Девочка до сих пор не знает, где находится? – раздавались вокруг восторженно- недоумевающие смешки. – Неужели её многомудрые наставники так плохо преподавали бедняжке географию? Может, она просто до сих пор не поинтересовалась у приютивших её хозяев, как называется наша деревня?..

- Как? – уцепилась Кира за последнюю реплику. – Как называется ваша деревня? Я и в самом деле не спросила!

Кудрявый мужчина, что помог ей подняться, с досадой хлопнул себя ладонью по лбу.

- Я болван! – воскликнул он. – Совершенно не подумал об этом! Селение, о дева из Пашмира, в которое привела тебя благостная Бхавани, называется Меендасари.

Народ замер, ожидая реакции растерянной туристки.

Та полупала глазами, шмыгнула носом и по-прежнему в недоумении уставилась на опекающую её пару.

- Кхм, - вздёрнул брови кудрявый. – Ты ничего не слышала о Меендасари??

Что отвечать? Кира сглотнула противный ком в горле: скажешь «нет» - ещё накличешь обиду правоверных краеведов. Мало ли во что она в этом диком мире вылиться может…

- Признайся, дева, - кудрявый поскрёб в затылке, - ты, наверное… не из… Пашмира? И, может даже, вообще не из Страны Слонов?

- Я… никогда и не говорила, что из Пашмира, - уклончиво заметила самозванка. – Баларама… он… ну… он жрец в вашей деревне – знаете? Ещё этот… премудрый пандит и брахман… Короче, это он сам так решил. А я – нет! Я вообще не из этих мест! Я очень издалека. И ничего про вашу Меендасари не знаю!

Деревня уставилась на кудрявого в немом ожидании. Тот заметно смутился. Женщина с косами взяла его за руку и весело, совсем не обидно рассмеялась.

- О да! – проговорила она, ласково поглаживая мужчину по плечу. – Баларама – великий жрец и пандит – тот ещё гусь! Всё-то он знает лучше всех! Не так ли, дорогой?

- Не понимаю, - как-то очень знакомо нахохлился «дорогой», - что это вдруг за фантазии взбрели ему в голову…

Кира уставилась на кудрявого подозрительно:

- А вы, случаем, ему не сын? Или внук? Или брат?

Мужчина мотнул головой, словно стряхивая морок случайного сходства с вредным, ленивым, тщеславным и плешивым дядькой, женатым на злобной старой толстухе, и широко улыбнулся:

- Я, случаем, не брат и не сват Баларамы, милая. Я он сам и есть.

Народ загудел, вполголоса обсуждая то потрясение, которое в данный момент должна испытать чужестранка, ничего не знающая о Меендасари. И то, которое ещё предстоит испытать, когда вся полнота информации станет ей доступна.

- Со мной ты тоже знакома, - заметила миловидная пышечка с косами и прильнула к плечу кудрявого. – Меня зовут Каришма.

Оправдывая ожидания народа, Кира ошеломлённо попятилась. И чуть не опрокинулась, наступив на мягкое и лохматое. Мягкое и лохматое пронзительно завизжало и шарахнулось у неё из-под ног, оказавшись Сырником – живым и невредимым. Ну… теперь-то уж не то, чтобы совсем невредимым – лапу-то она ему, по всей видимости, отдавила.

- Сколько раз тебе говорить, чтоб не лез под ноги! – закричала Кира на собаку, преобразуя таким образом смятение в раздражение. – Вечно подкрадёшься сзади, усядешься за спиной – ну откуда мне, скажи, знать, что ты там?! Неужели настолько балбесина, что не можешь усвоить простую причинно-следственную связь, а? Сел сзади – приготовься к отдавленной лапе!.. Как всё это понимать? – повернулась она без перехода и без изменения интонации к самозванцам, прикидывающимся зачем-то Баларамой и Каришмой.

Ну что за бред, честное слово! Даже в сказке в подобное поверить затруднительно!

- Давай присядем, - миролюбиво предложила якобыкаришма и поправила за спиной объёмный плащ. – Ненадолго. Нам сегодня недосуг рассиживаться.

Взяв Киру за руки, она усадила её на ступеньку перед входом в храм, опустилась рядышком и задумчиво прикусила нижнюю губку, отчего ямочки на щеках обозначились отчётливей.

- Видишь ли, девочка, сегодня то самое единственное полнолуние – первое после окончания сезона дождей – которое жители Меендасари ждут с превеликим нетерпением и замиранием сердца целый год. Ждут и боятся. Потому что сердце замирает в нашей груди не только от восторга и предвкушения чуда, но и от тоски и ожидания боли…

Та, что называла себя Каришмой, замолчала и уставилась на собеседницу, словно ожидая от неё чего-то. Ответной поощрительной реакции? риторического вопроса? потрясённого восклицания?

- Можно, - поинтересовалась Кира, прерывая затянувшуюся паузу, - я не буду после каждой сентенции озвучивать наводящий вопрос? Пока мне ничего не понятно и спросить по существу нечего. Так что продолжайте, уважаемая, я вас не перебиваю.

- Ты, чужестранка, должно быть, желаешь узнать, - рассказчица решила подсказать несознательной слушательнице правильную схему беседы, - о каком чуде я веду речь?

- Ты, поселянка, - в тон ей заметила чужестранка, - невероятно проницательная особа.

- А ещё о том, чего именно боимся мы в знаменательную ночь превращений?

- Именно!

- Я расскажу тебе, - снисходительно покивала пышечка и вновь замолчала, оглядываясь.

- Ну?! – не выдержала Кира.

- Вот только светильники зажгу на алтаре и заправлю курильницы… - она озабоченно привстала со ступенек, собираясь немедленно выполнить свою угрозу, но Кира сердито дёрнула её за руку назад, шмякнув круглой попой о деревянный настил.

- После! – велела она отрывисто. – После зажжёшь и заправишь. Ты же сама хотела быстро рассказать, ибо недосуг. Чего время тянешь? Впрочем, - гостья хлебосольного Меендасари обмотала скрученный платок вокруг ладони и размотала его обратно, - я, кажется, и так догадываюсь: всему кривому старичью вашего дивного местечка это полнолуние на одну ночь в году дарит молодость, силу и красоту? Так?

- О! – восхитилась догадливостью гостьи Каришма и всплеснула руками. – Но как ты догадалась?

Кира решила не тратить время на объяснение процесса сопоставления очевидного с очевидным, только вздохнула:

- Просто я чёртов гений… Ладно, ребята, - ухмыльнулась она и покачала головой, - это и в самом деле прикольное свойство – возвращать себе молодость, хоть и всего на одну ночь в году, но… Мне всё же непонятно, почему – если вы в самом деле Баларама и Каришма – вы ведь в самом деле они?.. Почему вы изменились не только внешне? А куда подевалась ваша, извиняюсь, гнусная сущность? Её-то вы куда спрятали? Где склочность, злоба, корыстолюбие старухи? Где напыщенная глупость и тщеславие дуралея-брахмана?.. Э-э… - она осеклась, - вы уж простите, может, я слишком… резко…

Каришма поникла головой, ссутулилась и прижала ладони к щекам. Чёрные косы стекли вдоль щёк, скрыв от зевак страдальчески искривлённые губы.

- В этом всё дело, - услышала Кира и перевела взгляд на присевшего перед ней на корточки парня, называющего себя Баларамой. – В этом всё дело, чужестранка. Полнолуние раз в году не просто возвращает нам молодое тело. Оно возвращает нам нас самих, понимаешь?.. Ну как тебе объяснить… - он запустил пятерню в густые кудри и подёргал их на макушке, стимулируя мыслительную деятельность. – Уже младенцами приходят люди в эту жизнь с предопределёнными свойствами натуры, склонностями и собственным рисунком кармы. Потом мы растём, взрослеем, усугубляя то, что получили в приданое. Потом стареем, обиженные на жизнь, потрёпанные пороками и страстями, пестуем свою зависть и нетерпение, пустословим и праздномыслим; стремимся к пустым, ненужным нам целям и предъявляем бесконечные претензии ко всему: к погоде, соседям, детям, родителям, градоначальникам и царям, к богам и людям. Мы становимся теми, кого ты видела в доме жреца храма Бхавани из Меендасари, чужестранка… И это мы настоящие. Обычные люди – такие же, как повсюду на земле.

Он посмотрел на Киру исподлобья, между широких бровей пролегла глубокая складка тягостных раздумий:

- Только на одну ночь в году и только тем, кто живёт здесь, на благословенной земле нашего селения, дарована возможность побыть тем, кем он мог бы быть, если бы не стал тем, кем неизбежно должен был стать.

- Чего? – захлопала глазами просвещаемая.

- Эта версия брахмана Баларамы – одна из его нереализованных возможностей, - постарался объяснить жрец. – Но нереализованная она не потому, что он чего-то не сделал или упустил, или когда-либо повёл себя неверно – вовсе нет! Сожаления об ошибках здесь напрасны. Как бы он не построил свою жизнь, никогда не смог бы достичь того образа, который был задуман для него великодушной Бхавани. Это… как нерождённый ребёнок! Который мог бы стать самым лучшим из всего потомства, но не станет. Потому что не родился. Потому что даже не был зачат! Понимаешь?

- Это трудно понять, - проговорила Кира, внимательно глядя на собеседника.

- Да, - сказал он просто, - это легче почувствовать.

Чужестранка задумалась, хмуря лоб. Почувствовать… Почувствовать что? Что ты – это не только ты, тот знакомый, с которым живёшь всю жизнь, знаешь вдоль и поперёк и, словно истеричный родитель, то избыточно нежишь и раскармливаешь, то садистки мучаешь, пытаясь слепить из глины марсоход. Либо… наоборот, забиваешь микроскопом гвозди… Такой, как есть, изуродованный временем, судьбой и ложными смыслами. Но, оказывается, не только такой: есть другая версия тебя – изначальная. В соответствии с ней ты был задуман таким, каким никогда бы не смог стать. Почему? Не в человеческой природе? И кто в этом виноват? Обстоятельства? Бытие? Или сознание? И какой версией себя была бы Кира?

Молчаливая Каришма неслышно поднялась со своего места и отправилась затепливать лампадки перед позолоченными изображениями Бхавани. Её жёсткий плащ мазнул по голому плечу Киры.

Мерцающие огоньки сделали сумерки ещё более ощутимыми, сгустили их, превращая в ночь.Над макушками деревьев всплывала огромная оранжевая луна.

- Ты не сказал, чего вы боитесь в ожидании этой ночи?

- Боимся посмотреть на себя со стороны. И вновь испытать ужас, стыд и бессилие. Бессилие от невозможности что-либо изменить.

- Почему же невозможности? Разве взгляд со стороны не смотивирует вас тех, обычных? Ведь до завтра вы не заспите свои сегодняшние ощущения? Проснётесь и захотите стать лучше…

- Это не так просто, как кажется, - горько усмехнулся брахман. - Впрочем, ты сама сможешь это проверить.

- Проверить? Каким образом?

- Ты же в Меендасари сегодня, дева. Значит и тебе дарована, как и всем нам, ночь полнолуния.

Баларама поднялся на ноги и подал Кире руку. Словно под гипнозом, не сводя с него глаз, она последовала примеру жреца. Духовному лидеру подали золотой посох с крыльями, тот самый, что вручил ему накануне знакового дня панчаят. Брахман почтительно принял его, ободряюще кивнул гостье и повернулся к ней спиной, лицом – к народу.

- Все ли готовы? – спросил он негромко и просто. – Бхавани дарит нам эту ночь блаженного полёта, мы облагодетельствованы ею более всех на земле. Но за это она берёт с нас тяжкую плату сожалениями о несбывшемся. Не стоит сегодня проливать об этом слёзы, жители Меендасари. Насладитесь божественным даром, а похмелье пусть приходит завтра!

Плащ за его спиной шевельнулся… дёрнулся… мгновенно и шумно распустился в огромные кожистые крылья, взмывшие над головой безумным видением.

Дрожа, словно в лихорадке, Кира таращилась круглыми от невообразимости открывшегося ей зрелища глазами на то, как один за другим псевдоплащи распускались за спинами людей на предхрамовой площади. Вот… тот, с краю… уже забил крылами, взметая просохший сор с ещё влажной земли, его ноги повисли в воздухе, лицо запрокинулось к небесам… Он поднимался всё выше над головами собратьев, пока судорожные взмахи не увенчались одним плавным размашистым движением – человек взлетел навстречу луне, паря по-орлиному, закладывая всё более длинные круги над храмом…

Гудя взбиваемым воздухом, люди ринулись ввысь, в безоблачное небо, подсвеченное фонарём луны. Они взлетали по-одиночке и группами, беспорядочно и внезапно, как вспугнутая стая голубей в парке, пока на площади не осталось никого. Никого, кроме чужестранки с собакой и приютившей её пары.

- Ты с нами? – спросила Каришма, разворачивая за спиной то, что Кира принимала за плащ.

Заметив её обалдевшее лицо, чернокосая рассмеялась:

- Попробуй, ну же! У тебя получится!

- Я?

Кира пошевелила лопатками и, внутренне замирая от щекочущее-восторженного ужаса, почувствовала, как откликнулись они внезапно и с готовностью мощным движением – непривычным и чужеродным.

- Боже мой… - прошептала она, косясь за спину.

За спиной неуверенно трепетали полусложенные, неразомкнутые, тяжёлые крылья.

- Я смогу? Правда? Как же это… делается-то?..

Баларама с Каришмой подсмеивались над неофитом, подбадривали и засыпали советами, пока она привыкала к своей новой, неожиданно обретённой части тела. Пока пыталась рассмотреть её, кружась вокруг себя, как пёс за хвостом, пока училась расправлять крылья, уверенными взмахами вздёргивая себя в воздух, повизгивая при этом от совсем детского восторга, пока с горящими глазами кидалась обниматься со своими покровителями… Или друзьями?

«Друзьями! Друзьями! – звенело в голове. – Конечно же, друзьями! Какая удивительная, какая чудесная, волшебная, потрясающая сказка! Как невероятна и замечательна жизнь! И луна! И небо, которое зовёт и манит к себе – такое глубокое, такое родное… Я счастлива! Я влюблена! Я умею летать! Я наполнена жизнью по самые уши!»

Она поднималась над храмом всё выше и выше – над маленькой, неказистой, но милой и трогательной избушкой с мерцающими светляками зажжённых лампад… Ограда, увитая лианами, пальмовые крыши деревенских домов… Кира развернулась навстречу огромному апельсину луны и рассмеялась - легко, счастливо. Радость, бурлящая внутри, словно шампанское, искрилась, щекотала, пьянила.

«Вот оно! – плясали в голове ликующие мысли. – Я познала дзен! Я постигла смысл жизни – он в полёте! Да-да-да! Больше ни в чём! Господи, милостивая Бхавани, как просто! Как же всё просто! Небо и крылья! Крылья и небо! И… Сырник! – она опустила глаза вниз. – Как же с ним?.. Ну о чём ты, дурочка? Какие могут быть вопросы, какие сложности в такую ночь?! Ведь всё легко! Легко и воздушно!»

- Сырник! – позвала она звонко и рассмеялась простоте решения. – Ко мне!

Снизу раздался заливистый лай, что-то метнулось над храмовой площадью, подобно большой, неуклюжей птице и, неуверенно набирая высоту, пронеслось перед ней, мотыляя розовым языком и беспорядочно хлопоча шерстяными крылышками.

Последними поднялись в воздух брахман Баларама и жена его Каришма из Меендасари. Нагнав уже вовсю резвящуюся в воздухе Киру, они полетели вместе в сторону обточенных морем скал, откуда не так давно явилась в деревню и попросила помощи жалкая голодная оборванка с бело-рыжим псом.

Теперь она летела над тёплым ночным морем, сверкающим под полной яркой луной, захлёбываясь упругим встречным воздухом и казалось ей, что и море, и скалы, и весь маленький подлунный мир лежит сейчас в её ладонях. Как трогательный тёплый шарик новорождённого котёнка. И нет в нём более ничего страшного – ни опасностей, ни угроз, ни страданий. В нём есть безграничное счастье и восторг бытия.

«Как глупо я жила раньше, - подумала она со стыдом и недоумением. – Неужели я этого не видела и не понимала? Это же так очевидно… Я обязательно всё изменю! Я стану совсем другой! Ни за что не забуду о своём решении завтра!»

«Великая и всеблагая Бхавани, - истово воззвала Кира к богине, подарившей ей полёт и прозрение. – Благодарю тебя! Ты самая лучшая из всех экзистенциальных сущностей, признанных человеком! Нельзя ли сделать так, чтобы полёт этот длился вечность, а? Прошу! Что тебе стоит!..»

Парящая рядом в струях воздушный течений Каришма махнула Кире рукой, привлекая её внимание, и указала вниз: по сверкающей глади моря медленно скользила тёмная тень корабля.

Сердце у летучей девы отчего-то ёкнуло. Она заложила круг и принялась спускаться по спирали к маленькой букашке, надеясь и одновременно боясь опознать: знакомый рисунок на парусах и деревянную голову дракона, задранную над корабельным носом…

- Значит, нельзя… - сказала она вслух.

Кира помахала приблизившейся к ней паре и крикнула:

- Я остаюсь здесь! Этот корабль – тот самый, на котором я прибыла в ваши земли. Прощайте, друзья!

Баларама кивнул головой и улыбнулся:

- Счастливого тебе возвращения домой, Кира!

Он впервые назвал её по имени. Может быть, поэтому девушке показалось, что простое пожелание содержит в себе нечто знаковое – может… и впрямь этот корабль возьмёт, наконец, правильный курс? Бригитта сочтёт миссию выполненной и позволит Кире вернуться в свой мир? Может быть. Только… Теперь она уже совсем не уверена, хочет ли этого по-прежнему…

Последний раз взмахнув крыльями, летунья опустилась на палубу. Следом за ней плюхнулся Сырник, взвизгнув при падении. Он тут же вскочил на лапы, энергично отряхнулся и, закинув голову за спину, с остервенением попытался выгрызть блоху в крыле.

Стоявший на руле матрос – суровый морской волк, дебошир и забияка, не гнушающийся в портовых трактирах лихой поножовщины, жестокий и мутный тип – бросил штурвал и попятился, выпучивая глаза, пока не осел на доски палубы без чувств, подобно нежной аристократке.

-------------------------------

- Пхмм, - задумчиво пыхнул кальяном богоподобный султан богоспасаемого Эль-Муралы. – Так это и есть Земля Крылатых? Та самая, куда мечтал попасть Синдбад? Ради путешествия в которую он копил дирхемы, словно старый ростовщик? И к которой судьба сама привела его корабль с помощью ниспосланной Аллахом бури?

- Это безусловно так, о проницательнейший, - склонила голову дочь визиря.

- Вот ведь болван! – расхохотался Шахрияр. – Жалкий болван! Быть рядом со своей мечтой и не заметить этого!

Шахзадэ улыбнулась своей мягкой, загадочной улыбкой и непринуждённо облокотилась на подушки. Уже двадцатую ночь подряд коротала она в султанских покоях, наутро неизменно возвращаясь домой живой и невредимой. Небывалый случай. Вопиющий, прямо сказать, прецедент! Немудрено, что ушлая сказочница несколько расслабилась. На качестве её ночных выступлений это сказалось наилучшим образом: речь лилась свободнее, образы рождались легче, внутренний взор, следивший за персонажами сказок, становился острее и внимательнее, прозревая не только их внешние деяния, но душевные порывы.

Прозревал он, кстати, не только вдаль, подмечал и то, что поближе: принял во внимание, например, как плотно подсел на её истории и её общество повелитель Эль-Муралы. Он более не заговаривал об утреннем эшафоте, не шантажировал Шахзадэ проштрафившимся папенькой и не кидался её душить, если вдруг ему не нравились открывшиеся истины. Он слушал внимательно, смотрел задумчиво и молча выпускал дымные кольца к расписному потолку.

Чувствуя своё всё возрастающее влияние на этого грубого, несимпатичного и психически неуравновешенного царька, дочь визиря становилась смелее в суждениях.

Пережидая взрыв гомерического хохота своего повелителя, потешающегося над лузерством знаменитого Синдбада, она отпила из бокала сладкого щербета и отщипнула кусочек пахлавы.

- Разве он виноват, о мой господин, - заметила сказочница, когда султан угомонился, - что Аллах счёл необходимым оставить его глаза сомкнутыми, приведя к мечте? Все мы в его милостивой воле… Все мы, или почти все, смотрим зачастую на свою мечту, кажущуюся недостижимой, слепыми глазами. А она, милостью божественного провидения, рядом.

Шахрияр сосредоточенно поскрёб пузо через шёлковый халат и нахмурил брови:

- Зачем же приводить человека к мечте и не позволять её увидеть?

- Ах, это просто, о величайший! Для того, чтобы научить человека видеть не только глазами.

Величайший слегка завис, переваривая услышанное.

- Мда… - проговорил он наконец и отодвинул кальян. – Мудрёно больно. Ты лучше скажи мне, раз такая умная, моя мечта тоже рядом?

- В этом нет никаких сомнений, господин. Аллах никого не обделяет милостью своей. А уж лучшего из людей и подавно…

- И где же? И что же? В чём она?

Шахзадэ потянулась и бросила говорящий взгляд на оплывшие свечи:

- Наступило утро, мой повелитель, и я вынуждена…

- Ладно, ладно! Знаю присказку твою, коварная женщина, порождение ехидны! Ступай к себе, отсыпайся и наедай щёки финиками – схуднула что ль ты в последнее время? Не люблю ледащих. Поняла?

Шахзадэ изящно поднялась с подушек и поклонилась.

- А такого крылатого я б не прочь себе заполучить, - гыгыкнул повелитель. – А ещё лучше крылатую. В гарем. Баба с крыльями – необычный опыт постельных утех. Как думаешь?

Дочь визиря смутилась и покраснела. Но не ответить по этикету не имела права:

- Я думаю, мечта моего повелителя не в этом. Не стоит размениваться на пустое – это только отвлекает от истины.

- Истины? – пренебрежительно фыркнул султан. – И в чём же она, эта истина?

- В движениях сердца, господин, а не чресл. И даже не разума…

Шахзадэ оправила свой богатый наряд, аккуратно разложила по плечам тёмные локоны и, опустив глаза на расшитые жемчугом туфли, добавила:

- Пусть наш несравненный султан подумает вот о чём. Синдбад всегда был убеждён, что должен поступать рационально и практично, чтобы скопить денег на путешествие в Страну Крылатых. И не слушать глупое сердце, советовавшее ему отправиться на поиски Киры, унесённой на хлипком плоту течением реки. Он считал, что подобные порывы глупы, неуместны и отдаляют его от мечты. Но если бы он последовал по течению реки за ней, следуя велению души и совести, то попал бы прямиком в свою мечту! Ты тоже, повелитель, - сказочница подняла на султана свой гипнотический, чёрный, как космос, взор и смело посмотрела на него, - попробуй отыскать в себе сердце и поговорить с ним…

Глава 87

* * *

Цветы, побитые морозом,

Бутонов почернелых не раскроют.

Дыханьем не пытайся их согреть…

Там же.

«Возок» медленно пробирался по Великой. О его уже достаточно покоцанные бока толкались одинокие льдины – вестники замороженных верховий. Голые берега кисли в слякотном и сером предзимье.

- Ближе к Вышеграду, говорят, река уж давно замкнулась, - пробасил Никанорыч, потирая озябшие руки. – Свезло, что хоть до Колбаскова доползли своим ходом, зима здеся припаздывает нонче…

Воздух, пронзительный и ледяной, как ключевая вода, казался живительным эликсиром после изматывающей жары тропиков. Кира пила его всей грудью, жмурясь от удовольствия. Даже серое туманное уныние поздней осени не повергало её в тоску. На душе было отрадно и светло, будто она и впрямь возвращалась из долгих странствий домой. Вернее, было бы… Если бы не одно обстоятельство.

- Чего делать будешь? – отозвалась она. – Здесь зимовать?

Купец запахнул плотнее шубу и поёжился:

- Вечно мёрзну опосля африк энтих. А чего казалось бы? Теплынь на дворе – ни мороза, ни сиверка! Нечё, пару деньков ещё и привыкну… Чего говоришь? Зимовать? Да боже упаси. Дождусь санного пути, загружу обоз и помчусь до дому. В семик управлюсь. Корабли, конечно, туточки оставить придётся, лодочные сараи взять внаём… Расходы, ёжкин дрын. Но куды деваться?..

Шлёпая вёслами по серой ледяной шуге, «Возок» стал разворачиваться, готовясь причаливать.

- Эк льдин к берегу понабило, - обеспокоенно нахмурился хозяин корабля. – Ещё бы чуть припозднились, и не прошли бы уже. Силантий! Силантий! Баламошка ты фуфлыжный! Сроду не дозваться, как за делом! Где шлялся-от? «Лодку, лодку»… Бегемотку! Я ж о том тебе и говорю: спускай, стал быть, лодку с людями. Пущай они багром немного порастолкают льдины от причала… Как бы борта не пришлось заново обшивать опосля вояжа сего… Ох, грехи наши тяжкие…

- Никанорыч, - отвлекла Кира купца от забот насущных, - ты… как насчёт визита ко двору? Планируешь?

Тот замялся, огладил бороду, приподнял пальцем бобровую шапку надо лбом и тут же снова её нахлобучил.

- Да уж, стал быть… не без того. Как же ж… С отчётом-то надоть явиться пред очи короля, с долей барыша опять-таки, как полагается. Не ведаю токмо… встретят как. Сама понимаешь…

Кира покосилась на собеседника, шмыгнула замёрзшим носом:

- С королём понятно. Но я не про то. К ней пойдёшь?

- Надоть… - произнёс купец без энтузиазма, щурясь на движущуюся перед кораблём и подметающую фарватер лодчонку.

- Я, пожалуй, тогда тоже с тобой.

Никанорыч кивнул и шумно воззвал к Силантию, перебивая неприятный ему разговор. Он торопливо направился в сторону носа, на ходу давая громогласные указания бестолковым лодочникам. А Кира обернулась через плечо назад, за корму, на плетущегося позади «Орлика» - изящная стать быстроходной ладьи послабее, нежели у торгового толстопуза, оттого и тащится она следом, по расчищенному пути.

Девушку, правда, интересовало вовсе не самочувствие обложенного льдинами корабля, а сидящий на руле человек. Он возвышался над гребцами, сосредоточенно всматриваясь поверх их голов во взбаламученный флагманом след, стараясь с помощью рулевого весла вписаться в его границы. Кира ясно видела его русую бороду, непокрытую голову и тяжёлую, словно доспех, непромокаемую куртку. Всего лишь от сознания его присутствия – отдалённого, но зримого – у неё сладко и мучительно тянуло под ложечкой.

Конечно же, это был Медведь. Они забрали его по пути, в Эль-Муралы, как и было изначально договорено.

- Медведь… - прошептала она с тоской и, таясь праздных случайных взоров, провела на расстоянии пальцами по его силуэту. Легко и нежно. Непривычно… Странно…

«Вот и вся ласка, доступная мне, - подумала Кира с горечью. – А доступная близость – глядеть на него тайком с борта соседнего корабля, пока видно…»

И так, собственно, всю дорогу. Кроме короткого отрезка пути от Эль-Муралы до Цзудухэ, который объединил их на корабле Синьбао. Кире показалось, промелькнул этот путь светлым мгновением. Мгновением, в которое она была почти счастлива: когда садилась с ним трапезничать за один стол, когда смотрела на него так близко, когда говорила с ним… Почти обо всём. Страж не таился, если спрашивали – отвечал охотно. Иногда спорил, смеялся даже, бывало, над её шутками, но чаще задумчиво молчал, уходя в себя, словно тяготила его горькая дума.

Киру это беспокоило. Может, мучилась она, неприятности какие случились с ним во время пребывания в Эль-Муралы? Что за услугу потребовал от него знакомец, помогший с Кириным освобождением?

«Ничего особенного, - пожимал плечами Медведь. – Надобно было сопроводить караван до Исфахана. Разбойников развелось на караванный тропах, что грязи. С одной шайкой даже по пути схлестнуться пришлось. А окромя сего – спокойное путешествие, будто в Вышеградский лесок за грибами сходил».

«Чего ж, - фыркал Никанорыч, - кроме тебя там прям-таки некого было в охранительный отряд нанять?»

«Желающих немало, - улыбался витязь. – Токмо всем жалованье требуется ссужать, а я-то бесплатный, за услугу подряжённый. У энтого скупердяя, - подмигнул он, - половина отряда таких одолженцев, как я. Умеет мой добрый Шмуль экономить ради благополучия своей мошны!»

Медведь смеялся. Никанорыч негодующе сплёвывал. Кира ненадолго успокаивалась. Потом вновь замечала тень, время от времени набегающую на светлое чело возлюбленного, и начинала метаться, испытывая почти физическое страдание от гложущих его переживаний. Вполне убедившись, что ей не показалось, она вновь подступала к Медведю с расспросами. Тот поначалу отмахивался да отшучивался, но после всё же решился признаться:

- Известия до меня дошли недобрые, - выдавил он с неохотой. – Не хотел пугать вас раньше времени… Вдруг – пустая трепотня? Так ведь бывает. Думал, до Цзудухэ доберёмся, там-то можно будет разузнать достоверно…

Он отодвинул от себя недоеденный ужин и посмотрел почему-то не на Киру, вызвавшую его на откровенность, а на Порфирия Никанорыча, замершего с ложкой у рта.

- Не томи ужо… - пробасил купец, с сожалением опуская черпало.

- Бают, будто Сяньский император принял «Сигизмунда Великолепного» приветливо, а наследственную чету с подобающим ей почтением. Но принц Колбасковский… повёл себя как-то… по-разному говорят… неправильно в общем. Вроде как насмехался он над обычаями и порядками двора, кобелился по жёнам сановников и даже как-то умудрился своими действиями или словами так оскорбить самого императора, что…

- Мать моя пресвятая богородица…. – выдохнул купец, уже догадываясь об исходе.

- Короче, умертвили Альбрехта Колбасковского, - поморщился Медведь. – А корабль с командой и вдовой его выставили из столицы вон с позором и поношением.

Кира ахнула.

«Бедная Пепелюшка! – мелькнула первая мысль. – Чёртова проныра! – ужаснулась мысль вторая. – Она же теперь вдова! А это значит, ничто не мешает обнадёженному поклоннику вновь начать увиваться вокруг несравненных прелестей принцессы!»

- Чёрт! – вырвалось у Киры.

Она швырнула на тарелку надкусанный кусок сыра и выскочила из-за стола.

- Ох ты ж, - покачал головой Никанорыч, глядя ей вслед, - растревожил девку…

- Переживает за подружку, - согласился Медведь. – Они очень дружны… Ты бы, Зарема, успокоила, подбодрила её, что ли… Может, лжа всё это злая, и на «Сигизмунде» по-прежнему благополучно. Вот доберёмся до Цзудухэ…

Зарема внимательно посмотрела на Кирину зазнобу, на непритворное беспокойство в синих глазах и кивнула:

- Я поговорю. Не изволь беспокоиться, добрый витязь.

И продолжила с аппетитом обедать. Она была единственным человеком за столом, кроме ещё разве что капитана, кому на «Сигизмунда Великолепного» и его пассажиров было глубоко начхать.

… Цзудухэ не развеял чёрные слухи. Напротив.

«Всё так и было, - подтвердил местный градоначальник, к которому с визитом и дарами нагрянул северный купец. – Удивительным хамлом оказался наследник чужеземного короля. Добрые сяньцы потрясены случившимся. И восхищены терпением и благородством нашего наигуманнейшего императора, отпустившего юную жену принца домой невозбранно. Сие деяние достойно быть увековеченным в хрониках. Я уже подал ходатайство об этом в государственный архив…»

Градоначальник потряс шкуркой соболя, полюбовался игрой солнца на блестящем, искусно выделанном мехе и, понизив голос, доверительно сообщил гостю:

«Хотя, по моему скромному разумению, зря её отпустили. Опрометчиво это. Не к добру. Не проходят для молодого, неокрепшего и несформировавшегося разума подобные потрясения бесследно. Помяните слово пожившего на свете старика…»

… Убедившись в непоправимости случившегося, Медведь помрачнел, замкнулся в себе. Кире на её вопросы отвечал односложно и невпопад. Да и вообще будто не замечал её.

«О чём он думает? – мучалась влюблённая девица. – Беспокоится о ней? Примеривает на себя её страдания? Опасается, как пережитое отразится на свежести розовых щёчек и на восприимчивости и без того скудного разума? А, может, взвешивает свои нынешние шансы?»

Устав от сомнений, Кира забилась в каюту на «Возке» и весь первый день отплытия из Цзудухэ прохлюпала носом. Даже не вышла с Синьбао проститься.

«А не пошёл бы он! – подумалось с неожиданной яростью. – Кто он такой, чтобы я расшаркивалась перед ним и фальшиво улыбалась из ложной вежливости? Утырок, дважды меня предавший? Пусть катится, козлина, на все четыре стороны! Не сказала я ему и не скажу ничего про деревню крылатых – пусть утрётся!»

Эта маленькая месть доставляла ей тем большее удовлетворение, чем дольше капитан «Стремительного Дракона» топтался на палубе «Возка», захаживая кругами у двери её каюты: надеялся, небось, до последнего, что Кира расщедрится и укажет ему в припадке всепрощения дорогу к вожделенному местечку, затерянному посреди огромной Страны Слонов.

Но Кира не расщедрилась.

«Скажи ему, - заявила она Зареме, когда та в очередной раз, закатывая глаза, явилась к ней передать жалобные намёки Синьбао на взаимодействие, - что я не святая пустынница, чтобы угождать одолжениями в обмен на подлости. Мне это органически претит».

С тем вышеградские струги и отчалили, оставляя на причале, среди пасмурного ветреного дня несгибаемую фигурку знаменитого мореплавателя в широких пёстрых шароварах, подпоясанных кумачовым кушаком…

Следом за Никанорычевым флагманом отвалился от пристани «Орлик» с Медведем на борту в качестве охраны и, по совместительству, в качестве сменщика рулевого. С тех пор и до самого Колбаскова Кира могла наблюдать знакомую стать возлюбленного только иногда и только издалека. А уж словом перемолвится и вовсе не удавалось: дорога выдалась спокойной, охране не пришлось беспокоиться, бегать для переговоров к Никанорычу. И для пустой болтовни времени не находилось – струги торопились что было мочи. Команды выбивались из сил, сменяя друг друга на вёслах в стылое осеннее безветрие. Даже сам хозяин с Силантием не брезговали работой гребцов – близился к концу ноябрь, а с ним и речной судоходный сезон.

Никанорыч не уставал ежедневно причитать о неминуемой зимовке на чужих, негостеприимных – хорошо, если хотя б не разбойных! – берегах.

Но ему, как обычно, свезло.

Ничего удивительного в этом Кира не углядела. Люди невезучие, считала она торговлей и дальними опасными вояжами с крупными прибылями не занимаются. А если и занимаются, то недолго: как раз до первой и последней встречи с разбойничьими челнами или до первой партии испорченного товара.

А Никанорыч всю жизнь куролесит по миру – и хоть бы хны! Ни разу банкротом не объявлялся. В шелка да в жемчуга дочерей наряжает, дворню вниманием не обижает, на богоугодные заведения жертвует, посадника прикармливает. На всё ему серебра достаёт. Небось и на чёрный день не один клад прикопан.

Вот и теперь, несмотря на столь позднее возвращение, Великая его пропустила аж до самого Колбаскова. Удача беспримерная. Купец, скорее всего, это осознаёт и ценит, но, боясь сглазить, жалится и прибедняется постоянно.

…Пока струг причаливал, Кира собирала своё скромное имущество в узелок.

- Где остановишься? – поинтересовалась Зарема, увязывая свой, гораздо более увесистый и пузатый.

Было в нём место для цветных шалей, вышитых шёлком туфелек, меховых безрукавок и самоцветных бус, накупленных влюблённым купцом на рынках Эль-Муралы и Цзудухэ.

- Как это где? – удивилась её непристроенная и неустроенная подружка. – Странный вопрос. Там же, где и ты, на Никанорычевой фатере. Скажешь ему, что ты меня уговорила.

Она выцепила из-под руки Заремы яркую бирюзу и навесила себе на шею.

- Я поносить! – остановила она возмущенное восклицание. – Ты же не против поделиться просыпавшимися на тебя благами с той несчастной, которая пристроила беглую наложницу к лучшей жизни?

Зарема усмехнулась, но спорить не стала.

------------------------------

Порфирий Никанорыч снял квартиру над галантерейной лавкой по узкой мощёной улочке, неподалёку от королевского дворца. Здесь он разместил девиц, Силантия, Сырника и нанятую в Колбаскове прислугу. Команда получила расчёт и позволение добираться до родных краёв самостоятельно. Кому невтерпёж. А кому терпит, тот может дождаться санного пути и помочь благодетелю с обозом – в накладе не останется. То же предложение, на ужине в тесном семейном кругу, прозвучало и в адрес Медведя.

Медведь отмолчался.

Но Никанорычу, человеку деловому, требовалось знать наверняка. Поэтому, когда в конце трапезы подали кофий, купец к разговору вернулся:

- Что решил-от? – осведомился он. – Знать мне надобно – нанимать охрану для обоза али ты останешься да самолично сим займёшьси?

- Не знаю что и ответить тебе, Порфирий Никанорыч, - с неохотой признался страж. - Должно, останусь пока… Но как после… Может статься, до санного пути и не добуду здеся…

Киру аж затрясло от негодования:

- Чего пристал к нему, Порфирий Никанорыч? – проговорила она дрожащим от переполнявших её эмоций голосом. – Не знает он! Как наведается во дворец, прощупает почву вокруг юной вдовы, тогда и определится! Неужель не понятно?..

- Зачем ты… - нахмурился Медведь.

- А что? – Кира подпрыгнула на своём стуле. – Что? Я где-то ошиблась? Ты разве не собираешься с нами во дворец принести соболезнования прекрасной Габриэле? Нет? Не попытаешься её утешить, заменить докобелившегося муженька? Да если она тебя пальцем ноги поманит, ты будешь счастлив ей платочки подносить для утирки вдовьих слёз!

- Кхм… - подал голос купец. – Тебе что, девка, шлея под хвост попала? А ну-ка, подите отседова, балаболки! – он махнул рукой Зареме. – Подите, подите, займитесь чем-нибудь там… Пока мужики о деле спокойно поговорят.

Зарема послушно выскользнула из-за стола и потянула кипящую и булькающую ревнивой яростью Киру за собой.

- Успокойся, - прошептала она умиротворяющее. – Разве не говорила я, что витязь этот не для тебя, глупая? Ты только зря тратишь скоротечное время молодости и красоты на несбыточное! Не успеешь оглянуться, как свежесть твоя увянет, и останешься одна без крова и семьи! Ох, подруженька, - покачала персиянка головой осуждающе, - надобно срочно найти тебе мужа: и по жизни устроишься, и беситься перестанешь. Ибо наличие мужа благотворно действует на самосознание и баланс жидкостей в организме…

- Зарема, отстань!..

- …Оглянись вокруг, говорю! Да вот хоть Силантий – чем плох? Все дела уважаемого Порфирия Никаноровича ведёт – стал быть не дурак. Зарабатывает отменно, а уж ворует у хозяина своего, мыслю, ещё того боле… Будешь как пахлава в меду кататься!

- Отстань, сказала! – Кира выдернула руку, обессилено привалилась к холодной стене коридора и запрокинула лицо к давно не беленому потолку. – Не могу я…

Зарема помолчала, что-то кумекая:

- Ну ладно… Хочешь, погадаю тебе?

- На чём? – простонала Кира.

- Могу на червивых яблоках, на лягушачьих потрохах или… по чёрной курице ещё могу.

- Чудесный набор, - Кира отлипла от стены и вздохнула. – А в будущее можешь заглянуть?

- Попробую…

Девушки добрались до своей комнаты и притворили дверь. Ясновидящая уселась на кровать и сконцентрировалась, обратив взор внутрь себя.

- Что видишь? – Кира в нетерпении грызла заусенец.

Зарема вздрогнула и, выходя из транса, уцепилась взглядом за паутину в углу, потом сморгнула и потрясла головой.

- Знаешь… Так странно… - она хихикнула. – Видела его в необычной одёже и странном колпаке… и… он будто пишет что-то на… пергаменте, протягивает его тебе. Вокруг шум, вой, грохот, словно все джинны преисподней вырвались на свободу и… что-то ещё… большое красное… красное кругом…

Кира пожала плечами:

- Херь какая-то. Ты бы, дорогуша, поменьше пивом за ужином злоупотребляла.

Глава 88

------------------------------------------

Король Колбаскова и сопредельных провинций Кшыштав Западловский сидел, сместив сухопарое тело в бархатном камзоле к левому подлокотнику трона и сосредоточенно грыз ноготь безымянного пальца. Сей маникюрный экзирсис служил обычно признаком пребывания его величества в состоянии смятенности духа и поиска выхода из сомнительной ситуации. Подобным образом его величество изволил думать.

Судя по тому, что обработкой ногтей он занимался уже на второй руке, процесс думания находился в разгаре.

Малый тронный зал для немноголюдных аудиенций окутывали тени короткого и мрачного ноябрьского дня. Лакеи бесшумно, словно привидения, скользили меж напольных канделябров, затепливая свечи. Слабые трепетные огоньки беспомощно потрескивали в густом и вязком сумраке, будто пытались разгореться под водой. Тьму разогнать у них не получалось, напротив: слабый свет, казалось, делал её ещё плотнее, превращая сумерки в ночь.

Несколько придворных, среди них казначей и распорядитель, вполголоса , дабы не мешать мыслительному процессу Колбасковского владыки, переговаривались о насущном – о дворцовых сплетнях. За спиной его величества переминался канцлер с папкой бумаг под мышкой. У окна, за конторкой, позёвывал в кулак секретарь. Сонными глазами он таращился сквозь мокрое стекло на мощёный булыжниками двор. На то, как порывистый ветер треплет первые лёгкие снежинки, не позволяя им припорошить невесомым пухом серые камни.

Когда секретарю наскучил безрадостный вид, он вздохнул тяжело и накалякал на полях черновика стенограммы лупоглазого снеговика… Когда же приёмный день закончится уже? Очень хочется домой – поужинать, посидеть у огня, почесать за ушами рыжего сеттера, послушать умиротворяющую воркотню старой тётушки… И всё. На сегодня больше ничего! Никаких карт, никаких визитов к пани Зосе – обойдётся. Он нынче не настроен. И вообще, не уверен больше, так ли ему симпатична конопатая пани, как и раньше… Куда ей, к примеру, до вдовы принца Альфреда, что сидит сейчас на ступеньках трона, у ног короля, в чёрном кружевном крепе, бледная и прекрасная, словно олицетворённая скорбь.

Хотя, говорят, она подурнела со дня свадьбы. Но это и не мудрено: что пришлось пережить бедной девочке – шутка ли! Во дворце, правда, ей мало сочувствуют. Но тут уж так заведено. Дворец – это вам не богадельня ордена госпитальеров. Дворец – это змеиное гнездо. И коли уж умудрился попасть сюда, к сытному корытцу, приспосабливайся, чтоб не сожрали: не плачь, не бойся, не проси – такая фишка… И не вздумай никогда бить на жалость! Тут если и бить, то только в морду и только первым. Опоздаешь – сам схлопочешь. Без вариантов.

А эта дурочка сидит, слюни распустила. Бродит целыми днями по дворцу, пристаёт к придворным со своими разговорами о «добром, несчастном Альфреде». Немудрено, что она всех раздражает и вызывает брезгливое отторжение. И кровожадные позывы сожрать эту нелепую размазню, невесть как усевшуюся не в свои сани. Не иначе, принц под мухоморами был, когда предложение делал безродной дурочке. Или, что вероятнее всего, под чьими-то злыми чарами…

«Сама виновата, - кривят губы сквалыжные завсегдатаи королевского двора, - будь она не деревенской простофилей, а умной женщиной хорошего происхождения, уж наверняка не допустила бы случившегося. Только благородная дама с рождения одарена навыком улаживать щекотливые ситуации. Да-да, пан Бздашек, вы меня не переубедите! Кровь – это великая вещь! Будь она дамой благородной, принц бы от неё не загулял. А загулял бы – так не попался. А попался бы – не лишился головы. Столь позорным образом… Всё эта деревенщина лупоглазая виновата!»

Надо сказать, его величество подобные взгляды вполне разделял. Особенно, что касалось колдовства: и влюблённость принца, и скоропалительная свадьба, и его собственное разрешение на эту свадьбу – всё это явно не обошлось без вмешательства неких определённых сил. Король в этом был абсолютно уверен. Он, конечно, был королём. Но он был и неотъемлемой частью того общества, что шепталось в коридорах дворца, осуждая сначала принцев мезальянс, а теперь его бесполезную вдову. Он, правда, не осуждал. Он просто тяготился и тем, и другим.

Печальная судьба сына его не сильно обескуражила. У него подрастало ещё трое официальных наследников и пятеро байстрюков - есть кому цапаться за власть после смерти папеньки и растаскивать Колбасково на уделы. Не хватало в этом хороводе только непонятной невестки старшенького. Вдруг начнёт претензии предъявлять? Интересно, она точно не в положении?..

Вот чего с ней делать прикажете? Кормить до старости и лицезреть за обедом её кислую физиономию, от которой у короля уже зубы сводит? И это в лучшем случае… В худшей, как бы она не…

Как же точно узнать – успела эта дурочка наследником забрюхатить или нет? А то оно как бывает – сегодня пустая и печальная, а завтра слёзы оботрёт, да как затеется утешаться в объятьях ушлых кавалеров!.. Понесёт не пойми от кого, а объявит, что от любимого мужа нежданная радость обозначилась…

Король вздохнул и яростно взгрызся в ноготь мизинца.

Куда её девать? Причём, не затягивая. К родителям отправить? Это не гарантия: в деревне тоже мужики есть, способные заделать псевдонаследника трона. И добрые родственнички, которые такую возможность не преминут подсказать наивной дурочке, коли сама не дотумкает сообразить…

А может, в монастырь? Дескать, скорбь по убиенному супругу оказалась столь велика и неподъёмна, что справиться с ней без божьей помощи оказалось не под силу бедной вдове. Хм, а это мысль, между прочим…

Но лучше и безопасней всего - выдать её немедленно замуж! Тогда уж любая беременность, хоть бы и немедленная, не сможет претендовать на связь с королевской кровью.

Король покосился на запавшие щёки и чёрный чепец принцессы.

Да… замуж – это отличное решение… Сбагрить и забыть. Вот только этот траур… Что скажет общество? А что оно скажет? Осудит ветреную принцессу. Король-то тут при чём?

А что скажет церковь? Да, тут затыка. Епископу Колбасковскому придётся отбашлять. Чтоб не возникло тёрок с главой организации в далёком городе Риме. И отбашлять столько, что будь здоров!..

Ногти кончились. Его величество нервно щёлкнул зубами в воздухе и сжал обработанными пальцами подлокотники трона.

Где же взять денег?

Восприняв перемену позы короля, как повод напомнить о времени, канцлер кашлянул и раскрыл папку.

- Продолжаем приём, ваше величество? – захлёбываясь сладострастной почтительностью, выгнулся он.

Кшыштав затряс коленом и мрачно уставился на входную дверь с лакеями у створок:

- Кто там ещё?

- Кхм.. Ага… Послы из фьордов изволили прибыть, имеют претензии в отношении пошлины на ввоз селёдки… Затем… франкский барон, желающий поступить со своими вассальными рыцарями на службу к вашему величеству в преддверии ближайшего крестового похода на восток… Ещё… заводчик стеклянной мануфактуры, выписанный вашим величеством из Богемии, явился с жалобой на чиновничьи притеснения… и… А вот: вышеградский купец, чью Сяньскую экспедицию вы изволили благословить некоторыми вложениями…

Августейшая особа встрепенулась:

- И?

- Желает отчитаться по итогам и рассчитаться по векселям.

- Зови! – велел король и в нетерпении затряс обоими коленями. – Его-то мне и надо.

Канцлер небрежно кивнул секретарю. Тот посеменил на полусогнутых к распорядителю, нашептал ему имена и звания приглашаемых. Распорядитель, сдвинув брови и не оборачиваясь, отдал команду незамедлительно выросшему за его спиной лакею. Лакей торопливо поцокал каблуками туфель в приёмную. Тут же, занырнув обратно, помпезно и величественно объявил посетителей.

На мраморные плиты длинной залы ступили сафьяновые сапоги вышеградского купца с загнутыми по исфаханской моде носами и сапоги его сопровождающих: потёртые, но добротные и удобные русобородого витязя и войлочные, отороченные беличьим мехом смутно знакомой девицы… Уж не той ли, припомнил король, наблюдая за приближением делегации, что оскандалилась на свадьбе Альфреда, устроив фейерверк превращений? И сама, помнится, чего-то там колбасилась, и почтенную супругу франкского вельможи под раскалённые башмаки подвела…

Гости остановились у меловой стоп-линии, обозначенной метров за пяток от трона, и согнулись в поклонах.

- Ты ли это, Порфирий Никанорыч? – вздёрнул брови Кшыштав. – Не рассчитывал на скорую встречу, не думал, что успеешь возвернуться до начала ледостава. По весне ждал.

Никанорыч снова поклонился:

- Здравия вашему величеству и всемерного благопроизрастания! – поздоровался он, как и положено по дворцовому этикету, после первых слов короля, к нему обращённых. – Сам не устаю удивляться постигшей меня удаче и божией милости, позволившей не задерживаться в чужедальних краях доле необходимого.

- Господь милостив, - согласился король и побарабанил пальцами по подлокотникам. – Успешен ли был твой вояж, купец?

Никанорыч немедленно придал лицу жалостливое выражение:

- Бывало и лучше, ваше величество, - завздыхал он с надрывом, словно стельная корова. – Расходы оказались непомерны, а заморские купцы жуликоваты и алчны. За кажной копейкой приходилось ходить мне, как за дитём малым, отбивать у кровососов тамошних, беречь да кохать!

- Ты что ж – пустой, нешто, вернулся? – сдвинул брови король.

Никанорыч притормозил с жалобами, сообразив, что чрезмерно увлёкся:

- Ежели и пустой, ваше величество, то лишь для себя! Себе в убыток сходил. Токмо о ваших вложениях моя забота и была: раз обещался на каждую серебрушку вашего величества золотой положить, так исполню во что бы то ни стало! Расшибусь, ваше величество, а исполню! Ибо слово купецкое крепче железа… - он махнул рукой Силантию, замершему у дальних дверей. – Прикажете, разве, внести моё нижайшее приношение?

Король благосклонно кивнул и сцепил пальцы рук на груди, сдерживая нетерпение.

- И в самом деле на каждый серебряный талер золотой дирхем положил, купец? Не врёшь?

Порфирий Никанорыч самодовольно откинул крышку поднесённого ему ларца:

- Извольте убедиться, ваше величество!

Величество по-гусиному вытянуло шею, шипнуло и причмокнуло удовлетворённо. Что ж, золото никогда не лишнее, а уж теперь-то…

- Благодарю за службу, Порфирий Никанорыч, - король соизволил отметить достижения спонсированного им негоцианта. – Что думаешь делать ныне? Куда двинешься из Колбаскова?

Торговый гость, польщённый высочайшим вниманием, принялся обстоятельно докладывать о своих делах и планах: о зимовке стругов, о санном пути, о дороговизне съёмных квартир на Пивной улице, о том, что на Колбасковской таможне взятки дерут совершенно уж безбожно… Король милостиво внимал. Канцлер ловил малейшее движение мимики его величества, дабы предугадать момент, когда тому внимать надоест, дабы незамедлительно посетителя выставить. Секретарь делал вид, что активно конспектирует, а те двое, что до сей поры безмолвно сопровождали купца, не сводили глаз с живого олицетворения скорби, замершего на высоких ступенях золочёного трона.

Глава 89

-----------------------------------

Кира сразу, ещё от входа, заметила маленькую фигурку в чёрном и боле не смогла отвести от неё глаз. Эти поникшие плечи… И бледное лицо в обрамлении чёрного крепа… И опущенные глаза, подчёркнутые синеватой тенью страдания… Запавшие щёки и крепко сжатые, бескровные губы… Неужели это она? Не может быть. Совершенно не похожа…

Отступила вдруг непроходящая, разъедающая душу ревность и вечное раздражение от дурацкой её непосредственности, и презрение к непроходимой наивной глупости. Сердце сжалось от острой жалости. Кира только сейчас поняла и где-то даже почувствовала, какую ломку пришлось пройти этой неискушённой душе, беззаветно влюблённой и не ждущей от жизни подвоха. Превращение из наивной дурочки состоялось без участия фей, колдуний и прочей нечисти – перемены во внешности говорили об этом достаточно внятно: два всемогущих волшебника – боль и разочарование – совершили его. Причём тем единственным способом, которым они с успехом пользуются тысячелетиями. Весьма болезненным, надо сказать.

Оставался один вопрос. И весьма щекотливый. В кого превратилась бесхитростная Пепелюшка?

Кира сглотнула застрявший в горле ком и подумала, что знать ей этого совсем не хочется. Зря она сюда пришла. Что она может сказать вдовствующей принцессе Габриэлле? Совсем не то же самое, что сказала бы Пепелюшке…

Примите, мадам, мои соболезнования? Да, пожалуй. В таких случаях лучше всего изъясняться штампами. В таких случаях они уместны и спасительны. Да. Сейчас Никанорыч жаловаться на таможенников закончит и… тогда она… А, может, он сам всё и скажет? Он же среди них нынче хэдлайнер? Вот пусть и продолжает солировать. Они с Медведем просто молча солидаризируются с оратором и… всё. Развернуться и уйдут. И никогда больше не увидят этой странной, невозможной, неправильной Пепелю… Нет, ну какой ещё Пепелюшки?! Её высочества принцессы Габриэллы. Никакая она теперь не Пепелюшка…

- Мерси за сигнал! – прервал, наконец, бесконечное брюзжание Никанорыча его величество Кшыштав. – Насчёт таможни – это да, это мы изучим, разберёмся, примем меры в части касающейся… А вас, - король прижал сцепленные пальцы к груди и скорбно поник длинными усами, - вас, почтенный Порфирий Никанорыч, прошу пожаловать на поминальный обед в первую среду от святого Андрия. Полагаю, вы наслышаны о нашей беде…

- Э… - смутился купец. – С величайшими и глубочайшими сожалениями припадаю к ногам вашего величества и несчастной вдовы благороднейшего принца. Какая ужасная потеря! Кабы мне знать! – воскликнул он и принялся интенсивно тереть сухие глаза. – Разве бы я позволил! Разве отпустил одних-то! Но откель, откель было знать мне, грешному, что гостевание у императора Сяньского окажется опаснее вояжа в неведомые Египетские земли? А оно вона как вышло… Как пережить? Как пережить мне свою ошибку? Век себя казнить стану, ваше величество, за подлую непредусмотрительность! И замаливать грех легкомыслия…

- Ну будя, будя… - вздохнул король. – Ничего уж не воротишь, как ни молись… Видал вдовицу печальную? – кивнул он на свою невестку. – Вот она, дочь моя названная… Боль моя ныне и забота. Извелась вся, с лица спала, а доктора только руками разводят, опасаются как бы не померла от чёрной тоски. Ох… - грустно покачал головой и понурился челом. - Наследника не уберёг, так хоть жену его разлюбезную спасти надобно. Постараться… Не поможешь, Порфирий Никанорыч?

Купец от неожиданности ажно прихрюкнул и вытер вспотевшие вдруг ладони о крытую парчой волчью шубу.

- Я? То есть… Как же ж оно… это…

- Ты вот сам посуди, - доверительно склонился вперёд Кшыштав, уперевшись ладонями в колени, - баба молодая, самый сок, только-только радости супружеской жизни познавшая – и тут бац! Чёрное, безотрадное вдовство… Ужасная несправедливость!

- Ну этто оно… конешно… как бы…

- Альфред мой, - сдержанный судорожный всхлип, ладонь козырьком над глазами, дабы прикрыть непозволительную рыцарю и королю слабость, - Альфред был парнем хоть куда, мало кто с ним может в наше время сравниться… Такого мужа потерять – лучше уж не сыскать, любая замена скудной покажется, но… Дело молодое, бабье: слёз сколько-нить прольётся, с ними вся печаль и выльется, вновь замуж захочется. Это мне, старому безутешному отцу, с болью и горем гореванным ныне дневать и ночевать до скончания века… - заведённые к потолку глаза в попытке не дать пролиться непролитым слезам. – А бедную Габриэллу на что неволить во вдовстве? Мыслю, - Кшыштав с нажимом провёл ладонью по чёрному чепцу на склонённой голове, - позволить ей утешиться в новом браке с человеком достойным во всех отношениях. Не обязательно с длинной родословной и благородными предками… Она сама, чего уж скрывать, тоже далеко не королевских кровей – сыну любезному не посмел в счастье отказать, согласился на брак неравный…

- Так а я же?.. Чем же, ваше величество?..- Никанорыч в растерянности лупал глазами, переводя их с принцессы на короля, с короля на канцлера, и обратно.

- А? Ах да… Единственно советом, драгоценнейший Порфирий Никанорыч! Подскажите-ка: не найдётся ли у вашего, скажем, вышеградского князя достойного боярина или даже… пусть не боярина, хоть бы и рыцаря… пусть и безземельного, но порядочного и достойного, согласного принять в дом нашу Габрусю в качестве супруги? Приданого за ней не обещаю. Думаю, сама женитьба на женщине из Колбасковского королевского дома уже достаточная награда для любого!

- Отчего ж не найдётся, - выдохнул с облегчением купец. – Найдётся, коли поискать. Ради добрососедских отношений-то… Можете на меня положиться, ваше величество! Как только доберусь по санному пути до Вышеграда, первым делом отправлюсь к князю, разузнаю о сём вопросе…

Кшыштав, не дослушав, сморщил нос и нервно потёр коленку:

- Как доберёшься… Долгонько ждать-то…

- Так, - удивился купец, - всё одно траур. Раньше года-то и невместно…

- Ах, это всё пустое! – отмахнулся с нетерпением король. – При чём тут траур, когда человек гибнет? Коли речь о спасении жизни идёт? Уверен, что ради такого милосердная наша церковь всегда сделает исключение, - он покосился на ларец с барышом. – Может, переговоры с князем как-то ускорить возможно? Списаться? Я гонца дам… А?

Никанорыч, вконец растерявшись от подобного натиска и нежданных идей, открыл-закрыл по-рыбьи рот, почесал маковку, пытаясь сообразить…

Но соображать не понадобилось. За него уже сообразили. Медведь шагнул вперёд, заметно волнуясь, и поклонился королю низко, до земли, по вышеградскому обычаю.

- Не вели казнить, ваше величество, вели слово молвить!

- Хм… - величество прищурилось. – Ну молви, молви, коли не шутишь…

- Я есть рыцарь князя вышеградского. Не из последних. За сие Порфирий Никанорыч поручиться может…

Порфирий Никанорыч неопределённо мыкнул.

- Намерения вашего величества отозвались в сердце моём, - продолжал Медведь к ужасу Киры. – Посему молю вас смиренно принять во внимание мечту мою видеть принцессу Габриэллу своей супругой…

В зале повисла гнетущая тишина. Киру замутило. Она качнулась и, чтобы не упасть, схватилась за рукав Никанорычевой шубы.

Страж стоял с поникшей головой, ожидая решения судьбы своей.

- Коли позволил себе чего лишнего, так прошу не гневаться, ваше величество, - добавил он на всякий случай. – Никогда бы не отважился на сватовство сие, кабы не ваши давешние слова…

Но король и не думал гневаться. Он думал о том, как быстро и удачно удалось порешать тяготившее его дельце. Предстоит ещё, правда, договориться с епископом… Но здесь он теперь тоже не видел особых препятствий.

- Что ж, - Кшыштав энергично потёр руки и поднялся с трона, намереваясь спуститься вниз, дабы собственной королевской милостью соединить руки помолвленных, но…

Тут неожиданно вскинула голову Пепелюшка. Она обвела присутствующих таким взглядом, словно очнулась от забытья.

- Замуж? – удивилась она. – Но я уже замужем, государь. Нет и не может быть у меня другого мужа, кроме принца Альфреда.

Король нахмурился и погрозил ей пальцем:

- Поговори у меня ещё… Что за бунт? Как я сказал – твой король и опекун – так и будет, - он быстро спустился по ступеням и, перехватив принцессу за локоть, вздёрнул её на ноги. – Твоё же дело, глупая, благодарить и кланяться. И не перечить!

Пепелюшка смотрела на колбасковского повелителя спокойно и равнодушно:

- Я и не думала перечить, ваше величество, - раздался её ровный голос с незнакомыми, пугающими нотками. – Просто предупреждаю. Дабы не оставлять своего короля в неведении, - она беспрепятственно высвободила свою руку из цепких пальцев великодержавного свёкра. – Накануне свадьбы мы обменялись с принцем колдовскими кольцами, в каждом из которых заперли любовь и жизнь друг друга. Если расплавить на огне горючем кольцо Альфреда, в котором томится моё сердце, тоска, снедающая его, разойдётся, и смогу я принять новое счастье в новом браке. А если нет…

- Что за бред!.. – фыркнул король.

- …а если нет, то, изменившая клятве, зачахну я по закону наложенных чар. Очень скоро после свадебной фаты придётся примерить мне погребальный саван…

- Охти ж… - ужахнулся Никанорыч. – Ну это ж надо, чего эта молодёжь несмышлёная творит! Это ж кто надоумил вас, недоумков, такую печать на себе ставить? Дурачьё вы, дурачьё бессмысленное…

- Так брось его в огонь! – сказал Медведь, и пальцы его дрогнули, сжимаясь в кулаки. – Или прикажи уничтожить, светлая принцесса!

Габриэлла даже не повернула головы в его сторону.

- Это невозможно, - пояснила она королю медленно и с расстановкой, как слабоумному. – Не-воз-мож-но. Кольца мы с Альфредом бросили в бурные воды Северного моря, сгоняв туда на летучей карете. Это была волшебная ночь… - принцесса вскинула ладони к лицу и всхлипнула.

- Северного моря?? – казалось, король её сейчас ударит. – Да вы в уме ли были, дети мои?! О идиоты! О горе мне, грешному! Почто наказываешь, господи, олухами такими? - он плюхнулся на трон, заламывая руки и возводя очи к серым арочным сводам далёкого потолка. – Почто, госп… - он внезапно осёкся, разглядев, видимо, ответ в кромешной темноте, недостижимой для слабого света свечей.

Перестав кривляться, он откинулся на спинку трона, нахмурился, побарабанил пальцами по подлокотникам:

- Ну вот что, - проговорил он, приняв решение, - всё это дурь и блажь. Нет на тебе никакого заклятья. Это ты специально сейчас выдумала, чтобы только волю своего благодетеля не выполнять, дабы непослушание и строптивость свою продемонтрировать! Выдумала ведь, признайся? – вопросил он грозно и, не собираясь дожидаться ответа, провозгласил: - А коли так, разгневала ты меня вдвойне, Габриэлла! Пойдёшь за этого рыцаря, я сказал! И никакие выдумки тебя не помогут! А до венчания сядешь под замок! Во избежание…

- Погибну я, государь, в новом супружестве! Таковы чары…

- Не погибнешь! Не выдумывай! А коли и погибнешь, так быстрее со своим возлюбленным Альфредом воссоединишься – не об этом ли твоя печаль? Впрочем, чего зря толковать? Кольцо то достать невозможно, и тебя при себе я держать не стану! Стало быть, путь у тебя один, принцесса…

- Ваше величество!

Низкий рык Медведя покрыл препирательства членов королевского семейства.

- Не бери греха на душу. К чему? – он шагнул к ступеням трона и взял бледные пальчики Пепелюшки в свои руки, посмотрел на неё долгим взором. – Я добуду кольцо, Габруся. И освобожу тебя. Мне слишком хорошо известно, как тяжко носить на себе неснимаемое заклятие…

----------------------------------

- Ай да принцесса! – ухмыльнулся Шахрияр и глянул недовольно в сторону затепливающегося на горизонте рассвета. – Ай да выкрутилась! Услала женишка на верную погибель - ни за что на свете не сыскать ему перстня! Это так же верно, как то, что Эль-Муралы – величайшая из столиц!

- А владетельный султан величайшей из столиц как всегда безусловно прав, - согласилась сказочница без малейших колебаний. – Слабым силам человеческим сие неподвластно, но…

- Но у тебя, дочь визиря, - прищурился султан, - всегда есть какое-нибудь «но» на любое моё слово. Не слишком ли часто ты, о дерзкая дева, пытаешься возражать своему повелителю?

Дерзкая дева улыбнулась и подняла на повелителя бархатные очи:

- Как бы я посмела, о проницательнейший из живущих? Как смеет жалкий подсобник возражать зодчему? Я всего лишь подаю кирпичи информации, из которых уважаемый учёный сложит здание мудрости. Моя скромная задача лишь в том, чтобы подать кирпич в срок и не пропустить нужный…

Шахрияр расхохотался. Потом потянулся через достархан к лицу девушки, провёл большим пальцем по гладкой коже щеки.

- Хитрая лисица… - проговорил он, не сводя с неё взора. – Порождение джиннов…

- Дело в том, - мягко вывернулась из-под его прикосновения Шахзадэ, потупила очи и стыдливо прикрыла лицо газовой вуалью, - что исполнить затребованное принцессой действительно невозможно, как совершенно справедливо подмечено нашим высокоразумным повелителем. И сама принцесса на это, по всему видать, рассчитывает: для неё все средства хороши, лишь бы избежать постылого брака и сохранить верность мёртвому супругу. Медведя, безусловно, ждёт позорное поражение и бесславный итог, если… Если ему не помогут.

- Не помогут? Кто может помочь в таком деле?

Шахзадэ недоумённо похлопала густыми ресницами над шёлковой занавеской, закрывающей лицо до глаз:

- Откуда мне, презренной, знать, о господин? Как предугадать пути и замыслы Всевышнего? Я всего лишь следую за событиями и сообщаю своему повелителю о свершившемся. Грядущая ночь, возможно, приоткроет нам завесу тайны над событиями, которые должны случиться… над тем, поможет ли кто-то славному витязю или…

- Поможет – не поможет… - раздражённо бросил султан, зыркнув на позолотившийся небосклон. – В любом случае, этот витязь – дурак. Дурак, каких мало.

- Он влюблён…

- А! Это одно и то же! – махнул рукой Шахрияр. – Вот я бы никогда и ни за что не повёлся на бабьи уловки! Уж меня-то ни одна из вашего ведьминского племени не окрутит и не заставит плясать под свою дудку! Знаю я цену вашему греховному естеству и всю вашу лживую сущность насквозь вижу!..

Он резко наклонился к сказочнице и откинул с её лица лёгкую ткань:

- Не смей закрываться этими тряпками от своего повелителя! - рявкнул он. – И не смей мне боле перечить!

Шахзадэ невозмутимо поклонилась.

- А на следующую ночь готовься, дева: возляжешь со своим господином на ложе. Давно я этого желаю, Шахзадэ. Но ты мне всё мозги дурила своими чёртовыми сказками. Сладки твои речи, не спорю, но уста, мыслю, слаще…

Дочь визиря снова поклонилась:

- Желание самого могучего из мужей – честь для меня… Жаль только, господин мой так и не услышит продолжение сказки о перстне запечатленном и колодце Дункельхайт…

Шахрияр напрягся:

- Это ещё почему?

- Разве могу я, осчастливленная своим повелителем, отвлекаться на картины внутреннего взора во время даруемых им ласк? Они, увы, пройдут мимо… Но разве это важно? Кому интересны какие-то глупые сказки, когда величайший из царей дарит своей ничтожной рабе мгновения люб…

- Постой, - султан поскрёб бороду, пошевелил ушами, сопровождая этими знаками трудных размышлений возникшие у него сомнения в правильности выбранных приоритетов. – Ладно! – сдался он хмуро и в сердцах пнул кальян, громко задребезжавший чеканным серебром по каменным плитам пола. – Чёртова ведьма… Будешь завтра смотреть своим внутренним взором, так и быть! Но после этой сказки ты уж не отвертишься, глупая гусыня, так и знай - быть тебе облагодетельствованной и початой твоим господином! Пути общего после сего тебе тоже не избежать, сказочница…

По спокойному лицу девы и опущенным долу глазам трудно было понять, что она чувствует. И что думает по поводу таки настигших её даров Шахрияра.

Глава 90

* * *

Волчья поступь тревожит снег.

К добру или к худу

На пути встретить зверя ?

Там же.

Медведь толкнул дверь и вышел в серую промозглость полудохлого рассвета последнего ноябрьского дня.

Силантий молча передал ему поводья уже оседланного коня:

- Скатертью дорога, - пожелал он простуженным голосом, зябко ёжась в сырости тумана и покашливая в кулак.

Отбывающий одним лёгким движением вскочил в седло, огладил тёплую шею гнедого и подобрал поводья. Конь медленно тронулся вдоль узкой улочки, звонко выстукивая подковами в сонной тишине раннего утра.

«Понесла нелёгкая, - осуждающе покачал головой в спину всаднику управляющий вышеградского купца и спрятал озябшие пальцы в рукава кафтана. – Возмечтал, блажной, о принцессе… Да на что она в супругах-то? Ни мыть, ни колотить, ни щи варить! Что ею делать-то? На божницу рази поставить да любоваться?»

Мужик сплюнул в сердцах и обернулся на замеченное краем глаза движение у неплотно притворённой створки ворот под аркой.

«И эта туда же! – ужаснулся он, узнавши мелькнувший силуэт. – Что за бешеная девка? Никаких понятий о долженствующем – что хотит, то и творит! Даром, что укороту дать некому…»

Силантий прошёл под арку, потянул створку на себя.

- Ну чаво копаешься, непутёвая? – хмуро осведомился он у застуканной Киры. – Свернёт ща на углу зазноба твоя, и уж не прознаешь, в каку сторону.

Кира нервно подёргала подпругу у пегой сонной лошадки, залезла на чурбак, а с него уж, покряхтывая, в седло. Поёрзала, усаживаясь удобнее, и тогда уж удостоила вниманием управляющего:

- Заботы от тебя, как от лисы в курятнике, Силантий Матвеевич.

- Чести больно много о таких, как ты, заботиться.

- Вот и не притворяйся…

- Поди, Силантий, в дом, - попросила переминающаяся подле стремени хозяйская полюбовница, кою тот из самой Муралы приволок. – Мне с Кирой попрощаться надоть…

Попросила – ишь ты! Смирная пока… А коли вздумает Порфирий Никанорыч на ней честным образом ожениться, да хозяйкою в дом ввести, так эта гаремная бусурманская девка ему, того и гляди, приказывать начнёт! Что на свете деется-то… Не иначе перед вторым пришествием…

Негодующе кривясь, управляющий удалился, пнув по дороге сонного Сырника, томящегося зевотой и печалью провожающего.

- Возьми, - Зарема сунула в руки подружки кожаный кошель. – Тебе нынче нужнее.

Кира ломаться не стала, упрятала увесистый мешочек в торбу подорожную.

- Спасибо, - сказала просто. – Не обещаю, что верну долг…

- А я знаю, что не вернёшь, - Зарема шмыгнула носом и поплотнее запахнула на груди парчовую душегрею. – Не встретимся боле. Было мне видение.

Кира помолчала, косясь на одинокого всадника, тающего в тумане… Не уследить его она не боялась - все дороги на север ведут из города через Совиные ворота, ему никак их не миновать.

- Ещё чего видела? – спросила у ясновидящей и тут же о своём вопросе пожалела.

Хотела ли она знать это? Скорее, нет, чем да.

Но Зарема уже отвечала:

- Что не надо тебе идти за ним, подруга. Беда на той дороге караулит.

- Прям беда? – уточнила Кира и вздохнула. – Или неприятности?

Персиянка внезапно сжала запястье всадницы и постаралась поймать её взгляд.

- Одумайся, хабиби, - она постаралась, чтобы предостережение её прозвучало убедительно и веско, - ещё не поздно, останься!..

У Киры неприятно заныло в животе.

- Зачем? – тем не менее усмехнулась она. – Зачем мне оставаться? Чтобы что? Чтобы жить у Никанорыча в приживалках? Или в счастливых супружницах у нашего душки Силантия?

- Вот именно! – горячо воскликнула Зарема. – Жить! Здесь, моя дорогая, ключевое слово «жить»!..

- Ты… хочешь сказать…

Кира стряхнула тонкие смуглые пальцы персиянки со своего запястья.

- Не говори мне больше ничего! – бросила она внезапно севшим голосом. – Знать ничего не желаю! – она лихорадно заозиралась. – Сырник!

Сырник встрепенулся и вяло заскрёб хвостом по земле.

- Ты со мной?

Пёс принялся жалобно поскрипывать, не трогаясь с места.

- Чёртов предатель! – Кира прикусила нижнюю губу. – Впрочем, оставайся. Раз уж мне из этого путешествия не вернуться, чего я за собой несчастного собакена тяну?

Она ударила пятками по бокам меланхоличной клячи, сосватанной ей накануне в качестве «весьма смирной и неприхотливой лошадки», и тронулась со двора. Подковы зацокали по булыжникам.

- Ты Сырника только не бросай! – крикнула она Зареме, обернувшись через плечо. – Забери с собой в Вышеград. Считай это моей последней волей, - она подмигнула подружке и помахала ей рукой.

Та кивнула и взмахнула рукой в прощальном жесте. Пёс расценил его, видимо, как отмашку для провожательных рыданий: он неожиданно истерично взлая и завыл – протяжно, свербящее, страшно…

Кира поспешно отвернулась, втянула голову в плечи и, понукая свою клячу, постаралась побыстрее покинуть узкий коридор Пивной улицы, пересечь Дворцовую площадь и свернуть в лабиринт переулков, ведущих к Совиным воротам. Здесь тоскливый собачий вой утонул, наконец, в шумах просыпающегося города. Здесь же она нагнала неторопливый перестук копыт преследуемого ею всадника и придержала кобылу: ни к чему маячить у него за спиной в зоне видимости. Не хватало ещё быть обнаруженной раньше времени. С него станется вежливо и грозно её отчитать и препроводить обратно, словно сбежавшую с уроков школьницу.

А она не школьница.

----------------------------------

Кира вскрикнула и чуть не вывалилась из седла от неожиданности, когда чья-то рука перехватила удила под понурой мордой пегой клячи.

- Задумалась? – осведомился Медведь. – Не хотел тебя пугать, извини.

За кустом бузины всхрапнул его спрятанный конь, переступил ногами по хрусткому ледку между кочками.

Какое-то время Медведь укоризненно смотрел на нахохлившуюся всадницу, потом отвернулся и пошёл отвязывать своего гнедого.

- Твоя кобыла сможет чуть ускориться? – спросил он, забираясь в седло. – Скоро начнёт темнеть, а нам до ближайшего постоялого двора ещё пути немеряно.

Кира с готовностью замолотила пятками по бокам своей лошади. Та вяло переступила ногами и окончательно загрустила. Прервав бесплодные попытки незадачливой наездницы, Медведь забрал у неё повод и прицепил к луке своего седла.

Оказавшись в безвыходном положении насильно ведомой, кляча смирилась, а оценив гордую поступь впередитрусящего жеребца, даже приободрилась и почти охотно потрюхала следом.

- Почему ты молчишь? – не выдержала Кира.

Медведь пожал плечами.

- Я думала, когда ты засечёшь меня, обязательно станешь ругаться, читать нотации и разворачивать мою кобылу обратно. А ты молчишь… Как будто тебе всё равно.

- Мне не всё равно, - отозвался Медведь. – Я ведь дождался тебя после того, как заприметил и узнал. Не бросил одну на дороге. В ночь. На поживу разбойным людям.

Лошадей для роздыху пустили шагом. Они плелись по схваченной морозцем обочине – на твёрдой целине животным было удобнее, чем на колеистой дороге – и периодически фыркали в серый сумрак то ли полудня, то ли приближающего вечера – понять было невозможно.

Свинцовая тяжесть неба висела так низко над землёй и пропускала так мало света, что Кира давно потеряла ориентир во времени. Сколько она в дороге? Час? Пять? Десять? Впрочем, десять – вряд ли. В это время года световой день не длится так долго. А он, судя по тому, как медленно густела его сумрачная серость, сходил на нет.

- Почему ты ничего не спросишь у меня?

- Что?

- Как я здесь оказалась, например?

Медведь усмехнулся и покосился на неё через плечо:

- Полагаю, доехала на этой несчастной животине?

Кира нервно дёрнула уголком рта:

- Ну хорошо. Пусть так. А почему я здесь?

- И почему ты здесь? – послушно полюбопытствовал спутник, не проявляя к этому вопросу ни малейшего любопытства.

- А потому! – разозлилась вдруг Кира. – Потому что мне показалось, будто ты тронулся умом, страж! Должен же кто-то присмотреть за полоумным, чтобы он лоб себе не расшиб, долбясь башкой в закрытую дверь! Почему бы не я? Мне всё равно заняться нечем…

- Ты напрасно так рисковала, - отозвался на её тираду Медведь, не обернувшись. – Одиноким девицам не место на большой дороге. Неразумно.

- Ещё как неразумно! – энергично закивала головой вредная девица. – Обещать вздорной принцессе достать перстень со дна моря – это просто апофеоз неразумности! Абсолютно согласна!

Её спутник придержал жеребца, чтобы порвняться с Кириной клячей.

- Завтра, - сказал он, глядя на неё серьёзно и хмуро, - отправишься обратно, к Порфирию Никанорычу.

- Да неужели! – фыркнула его трудновоспитуемая спутница и сверкнула в ответ сердитым взором.

- Кира, не спорь!

- Я не поеду!

- Поедешь!

- Разбежалась!

- Послушай…

Перепалку всадников прервали их транспортные средства. Животные вскинули морды, дёрнули ушами, жеребец протяжно и негромко заржал.

- Что это? – вздрогнула девушка. – Чего это они?

Медведь прищурился на густеющий сумрак, принюхался по-звериному…

- Постоялый двор скоро, - сказал он. – Чуешь, дымком потянуло?

Ничего, конечно, Кира не чуяла. Но известие её весьма приободрило: огрызаться и пререкаться с Медведем сил у неё ещё хватало, а вот держаться в седле - уже нет.

… Когда они, наконец, добрались до высоких тесовых ворот, их уже затворяли на ночь. С помощью стонов и местного конюха путешественница сползла со своей лошадки и, с трудом переставляя ноги, поплелась в дом. Ей сейчас хотелось одного – добраться до постели и упасть на неё, не раздеваясь.

Но, умывшись в отведённой ей комнатке, стянув сапоги и тяжёлую доху, она почувствовала себя лучше. Настолько лучше, что смогла ощутить и оценить страдания изголодавшегося за весь день на сухарях желудка.

Девушка переплела перед осколком мутного зеркала косу и спустилась в трапезную.

Людей здесь было немного: распутица только закончилась, а санные обозы ещё не пошли – самое что ни на есть путевое затишье. За одним из столов курил трубку лохматый, словно леший, охотник, лениво щуря сытый глаз на балагурящего с хозяином заведения королевского объедчика. Тот, при форме и всех регалиях, в число которых входила лисья шапка с хвостом, развалился у стойки и что-то живо пересказывал трактирщику, бурно жестикулируя и громко хохоча. За дальним столом, в полутёмном углу зала меланхолично шкрябал заросшую жирной грязью столешницу подавальщик.

Кира подсела к Медведю, потягивающему пиво в ожидании ужина, подпёрла ладонью подбородок.

- Что? – спросил он, наткнувшись на её тоскующий взгляд, и на всякий случай смахнул с усов рукавом предполагаемую пену.

Сообразив, что она слишком уж явно на него таращится, Кира поспешно опустила глаза.

- Да так… - пытаясь скрыть смущение, она сделала несколько бестолковых движений: перекинула косу за спину, тут же перетянула её обратно на грудь, дотронулась до своего носа и почесала запястье. – Просто… Всё думаю о том, каков же план?

- План?

- Ну да. Что ты собираешься делать? Доехать до Северного моря – это понятно. А дальше? Расчертить его на квадраты и нырять с аквалангом, прочёсывая дно металлоискателем?А на больших глубинах использовать батискаф с чувствительными щупальцами? Ну предположим… Подобные манипуляции, правда, займут у тебя не одну сотню лет. И твоя ненаглядная принцеска за время поисков изрядно подувянет.

- Сдаётся мне, - Медведь задумчиво покрутил в руках пивную кружку, - ты насмехаешься надо мной?

- Угадал!

- И считаешь настолько недоумком, - хмыкнул страж, - что даже опека такой юной и беспомощной девы, как ты, кажется тебе не лишней…

- Вот именно!

- И настолько безумцем, что намерение нырять в Северном море до конца дней своих вполне ложиться в образ свихнувшегося влюблённого?

- Совершенно верно. Лучше даже я бы не сформулировала.

- Так вот что я тебе скажу, девица, - он широко улыбнулся и допил пиво. – Не беспокойся.

- Это всё? – удивилась Кира, надеявшаяся на более подробные объяснения и более убедительные увещевания.

- Всё, - подтвердил собеседник. – Я клянусь тебе, дева, что не безумен.

Кира фыркнула и, раздражённо скрестив руки, откинулась на спинку скамьи. Тут же руки расцепила и порывисто наклонилась над столом.

- Нет, ну это просто уму непостижимо! – возмутилась она. – «Не беспокойся»… Если ты хочешь, чтобы я действительно не беспокоилась – убеди меня! Расскажи, что собираешься делать!..

Медведь махнул хозяину заведения пустой кружкой. Тот подошёл вразвалку, поставил на стол запотевший кувшин и ещё одну посудину для девки. Ободрил посетителей тем, что курица вот-вот будет готова. Пока же, если гости изволят, в качестве аперитива можно подать яишенку на сале. Гости не возражали.

- Ну пожалуйста, расскажи! – взмолилась Кира, когда хозяин отправился распорядиться насчёт «яишенки». – Признайся, страж, что замыслил… - она коснулась его руки. - Мы ведь не чужие! Столько вместе пережили…

Медведь задумался:

- Хорошо, я скажу тебе, - решился он, - если поклянёшься завтра утром отправиться обратно в Колбасково.

- Стопудово! – с готовностью и немедленно пообещали ему, совершенно не собираясь обещанное выполнять.

- Я знаю… где найти ту колдунью, - страж подчёркнуто сосредоточенно наполнил кружки из кувшина. – Ту, что наложила заклятье на меня тогда. В окрестностях Вышеграда она живёт. Тамошняя… Обращусь к ней за помощью, - у Киры вытянулось лицо. – У меня есть чем заплатить ей. А за деньги она выполнит любой заказ, знаешь ведь…

- Я так и знала… - девушка смотрела на него с нескрываемым ужасом. – Он точно свихнулся…

- Не думай, пожалуйста, - убеждённо заверил её свихнувшийся, заметно воодушевляясь от своих собственных слов, - это совсем не опасно и ничем мне не грозит! Мы договоримся к обоюдной выгоде!

«Сделка с дьяволом, - подумала Кира, - приносит выгоду всегда только одной стороне…»

Но вслух умничать не стала. Лишь подивилась на себя в который раз – с каких это пор она стала мыслить подобными категориями?..

- Ты правда её так любишь? – прервала она затянувшуюся паузу. – Пепелюшку эту…

Медведь промолчал.

- Неужели не видишь, - голос Киры срывался то в глухие, то в звенящие ноты, - что пигалица эта недостойна такой любви? Зачем она тебе? Неужели можно быть таким слепым, боже?! Почему исцеляющее разочарование до сих пор не осенило тебя? Почему ты до сих пор не устал от безнадёжной невзаимности? Что с тобой не так, страж?

Сидящий напротив неё мужчина нахмурился:

- Ты говоришь странные вещи - разочарование, усталость… К чему это? Разве любовь – это выбор сапог на рынке? Подошло – беру, не подошло – другие поищу? Коли случилась она в жизни, стало быть судьба такая. О чём здесь судить?

- Да оглянись же ты вокруг!! – вскричала Кира, уже не смущаясь посторонних ушей. – Разве не видишь ты тех, кто более достоин твоей привязанности, нежели эта пустая и жестокая в своём легкомыслии девка?!

- Кира…

- Посмотри на меня, страж! – она бессознательно вцепилась в его рукав, потянула к себе. – Разве я хуже? Разве не хороша? Не умна? Разве мало доброго видел ты от меня?

- Кира, ты…

- Почему ты не хочешь увидеть меня? Почему не желаешь сравнить? Почему не хочешь предположить, что я более достойна любви, чем эта дура?!

- Кира, да нельзя же так! – перебил он её наконец. – Любить одну, а смотреть и оценивать другую! Разве возможно прежнюю любовь скинуть по собственному желанию, словно замызганную рубаху и примерить новую?..

- Господи, ну конечно! Конечно, возможно! Возможно в этой жизни всё, что угодно! Что ж ты валенок такой, а? - она в сердцах стукнула кулаками по столу, вскинула руки и спрятала в ладонях лицо.

Тягучая тишина, повисшая в зале, какое-то время разбавлялась только её собственным дыханием. Даже шкрябанье грубой щётки по столешнице в дальнем углуеё не нарушало. Потом хмыкнул и откашлялся объездчик, велел подать ужин в комнату и поскрипел ступенями, отправившись наверх.

«Ну вот, - думала Кира, стараясь взять себя в руки и успокоиться, - кажется, я спалилась… Теперь даже этот слепой чурбан не сможет не понять…»

- Послушай, - к её запястьям прикоснулись его горячие пальцы и отвели ладони от лица, - скажи мне правду, - он заглянул ей в глаза неуверенно и несколько ошеломлённо, - почему ты поехала за мной?

- Неужели до сих пор не ясно? – проговорила она чуть хрипло, старательно пряча взгляд. – Разве не видишь, толстокожее ты животное, что мне дышать тяжело, когда тебя нет рядом?

Она выползла из-за стола и поплелась к себе в комнату – обессиленная и опустошённая. Яичницу принесли следом. Кира сжевала её, не чувствуя вкуса, присаливая срывающимися с ресниц слезами.

Глава 91

----------------------------------

Поутру постоялицу разбудила та самая курносая девица, что приносила накануне ужин. Она сообщила, собирая грязную посуду, что пан рыцарь ждёт внизу с нетерпением, поскольку давно готов отправляться.

Кира вскочила как подорванная, торопливо оделась и поплескала ледяной водой в припухшее после вчерашних слёз лицо.

- Ждёт… - прошетала она в осколок зеркала своему отражению, похожему в скудном мутном свете серого утра на бестелесного призрака. – С нетерпением! - добавила, воодушевляясь и торопливо натягивая сапоги, туго подпоясывая кожушок широким ремнём.

Он берёт влюблённую девку с собой? Добровольно? Без слёзных уговоров и ухищрений с её стороны? Что это означает? И… может это что-то означать?

На бегу она подхватила свою торбу и торопливо простучала каблуками по ступеням всхода, сбегая в трапезную. Огляделась. Пара проезжающих, виденных ею ещё вчера, вяло ковырялись в плошках с завтраком.

- Где же господин, что просил меня поторопить? – перехватила она за платье пробегающую мимо с подносом курносую.

- А… - покрутила она головой в растерянности. – Да вот же он! – ткнула пальчиком в распахнувшуюся дверь. – Должно, во двор выходил.

В дверях стоял вовсе не Медведь.

Молодой франт с вислыми рыжими усами, в лисьей шапке с хвостом и форменном камзоле королевского объездчика – тот самый, что гыгыкал давеча с хозяином таверны -стряхнул с плеча редкие снежинки.

- Готова, что ль? – громогласно проорал он Кире и панибратски подмигнул. – Здорова же ты спать, красавица! Лошадка твоя оседлана, поторапливайся ужо!

- Вы кто? – спросила Кира и до боли в пальцах сжала ремни сумки.

Спросила машинально. Ведь нужды в том спросе не было никакой. И без того всё понятно.

- Я Бартош, королевский объездчик, светлая пани. Тот витязь, что уехал нынче до рассвета по Северной дороге, попросил сопроводить свою сестрёнку до Колбаскова.

- Тебя попросил?

- Ну да. Кого ж ещё в этой богадельне? – искренне удивился провожатый. – По мне сразу ж видно, что человек благородный, государственный, девицу, стал быть, не обижу. Ежели, конечно, - он снова подмигнул, - она сама меня об этом не попросит.

Он расхохотался зычно и раскатисто, от души. Вдруг оборвал себя и заторопился:

- Давай, давай, пани, на выход! С твоей клячей нам, дай бог, засветло бы до столицы дотащиться!

Кира послушно вышла, прицепила торбу к седлу и принялась, неуклюже подпрыгивая, карабкаться на свою снулую животину. Королевский объездчик легко и непринуждённо подпихнул её под зад, бустренько усадив, как полагается, и не приминул при этом облапать за ляжки. Хоть и через стёганые штаны, а всё одно – удержаться трудно.

- Только не пускай своего скакуна в галоп! – веселился государев человек, похлопывая своего холёного жеребца по шее. – Коли не угонюсь за тобой, то как прослежу, чтоб не обидели, а?

Они выехали за ворота, топча примороженные кочки, на которые ночью небо соизволило чихнуть снежком.

- Мне твой брат опосля голову снимет! Али он не брат тебе? А, красавица? Не хочешь говорить? Ну ладно-ладно, я тоже молчу – нем, как подстреленный браконьер. Только – чур, уговор! – за моё молчание будешь мне должна, светлая пани: маленький, но жаркий поцелуй в конце пути, а? Коли не схочешь ждать конца пути, можна и таперича – авансом! Я не возражаю!.. Э! Куда?!

Он подпрыгнул в седле, когда на развилке сопровождаемая, без лишних слов, повернула свою клячу на север.

- Нам по другой дороге, пани! Заблудилась?

- Я не поеду с тобой, Бартош, государев человек, - крикнула ему пани и помахала рукой. – У меня другие планы. А ты езжай. Спокойно, без обременения.

- Слушай, я так не могу! – возмутился объездчик и вызывающе подбоченился. – Во-первых, мною дадено четное благородное слово, а во-вторых… - он замялся.

- Да понятно, не жмись, - кивнула Кира, - ты дал слово, а тебе дали за беспокойство – нормальная практика. Ну и чего трепыхаешься? Я с тебя того вознаграждения не спращиваю. И «брату» не скажу. Будем считать, что я от тебя не сейчас срулила, а сбежала с полпути – поэтому совесть твоя чиста!

Она ещё раз махнула рукой и потрусила по дороге, более не оборачиваясь.

Бартош пожал плечами, хмыкнул и, вполне удовлетворённый оставшимся при нём гонораром, пришпорил нетерпеливо переступающего коня в сторону Колбаскова. Бодрая песня про смелых борцов с браконьерами в королевских лесах огласила примороженные хмурые окрестности.

…Прислушиваясь к замирающему вдали горлопанству бравого служаки, сбежавшая от него подопечная подумала с неожиданно охватившей её тоской, что поступает сейчас, как дура.

Если бы она способна была думать головой – разумно и трезво – вернулась бы в Колбасково в сопровождении этого славного идиота. Собственно таковым и было её изначальное намерение, когда, покорившись судьбе, она выходила из таверны вслед за навязанным ей провожатым. Впрочем, что ей оставалось делать? Соображала она в тот момент неважно: от накрывшей её боли разочарования и обиды она даже дышать перестала. Но стоило шагнуть во двор, нырнуть в стылый морозный воздух, как лёгкие заработали, кровь побежала по жилам и ударила в голову – Киру немедленно накрыл ужас при мысли о тех смертельных опасностях, навстречу которым так оголотело стремился человек, не думать о котором она не могла.

«Я не стану его преследовать, - убеждала сама себя Кира, подпихивая пегую клячу под бока, чтоб та совсем не встала, - не стану гоняться за ним и смущать своей любовью. Не собираюсь лезть ему в глаза и надоедать. Зачем? Остатки – хм… вернее, ошмётки гордости во мне ещё присутствуют. Местами. Очень немного… Но всё же! Поэтому сделаем так: отправлюсь прямиком к колдунье. Попробую его опередить… Разведаю обстановочку. Сама с ней поговорю, иначе этот прямодушный простофиля наломает дров и выйдет от неё с каким-нибудь очередным проклятием. Вместо перстня. Он не сможет с ней договориться. Не сумеет. Лучше я. Лучше мне. Пусть, если что, лучше мне прилетит…»

Кира зажмурилась и потрясла головой: это что, её мысли? Это она их сейчас думает? Кошмар какой…

«Короче, надо его опередить. Только как? На чёртовой кляче?»

Будто услышав её мысли, лошадь совсем заспотыкалась и остановилась, скосив на всадницу влажный глаз.

- Ах ты, - пригорюнилась Кира и напрягла память, вспоминая обращения былинных богатырей к своим боевым коням, - волчья сыть, травяной мешок! Отчего ж ты, кляча снулая, спотыкаешься?

Травяной мешок не ответил, только свесил голову к копытам, обнюхивая жухлую придорожную траву. Без всякого результата Кира попинала своего скакуна пятками под бока, а себя кулаками по коленкам.

- Ну что же мне делать?! – задала она риторический вопрос низкому свинцовому небу. – Чип и Дейл, блин, спешат на помощь… Херовый из меня вышел спасатель, что ни говори. Себя бы теперь спасти…

Она соскользнула с лошадиного бока и двинулась по дороге пешком, волоча бесполезную клячу в поводу.

«Как мне его опередить? – стучала в голове неотвязная мысль. – Как мне его опередить?»

Воздушная снежинка присела на рукав её кожуха. За ней ещё одна… И ещё… Девушка запрокинула голову и подставила лицо лёгким прикосновениям белых небесных мух.

«Как же мне опередить его…»

По сторонам дороги чернел лес, растопыривая в сумрачное небо голые ветви, словно скрюченные пальцы.

«Это они дотянулись до переполненного снегом небесного брюха, пропороли его и просыпали на землю снежинки, словно перья из подушки… Как же мне его опередить?»

Она слизнула снежинку с губы и, опустив голову, потёрла затёкшую шею. Когда же вновь со вздохом устремила взгляд по направлению движения, заметила, что приближается к развилке дорог.

Дотащившись до неё и дотянув следом упирающуюся кобылу, путница остановилась перед замшелым валуном с выбитыми на нём полустёртыми письменами.

- А, - кивнула Кира, - как же, как же… Налево пойдёшь – нихрена не найдёшь, направо – и того меньше…

Она смахнула рукавицей набившийся в ложбинки надписи снег и уставилась на древние резы, ни о чём ей не говорящие.

- Ну и что здесь? – пожала она плечом. – Понимай, как хочешь?

Путешественница посмотрела поверх путевого камня на разбегающиеся за ним дороги. Выглядели они вполне невинно. И однообразно, соответствуя унылому сезонному пейзажу. Но вот сулили – разное: на одной из них обещалось голову сложить, на другой коня потерять, на третьей ещё чего-то, столь же жизнеутверждающее. Что именно и где - Кира вспомнить не смогла, прочитать тоже не получалось… Интересно, какую выбрал Медведь?

- Вот уж чего не знаю, того не знаю, - Кира решительно подоткнула юбки и смерила взглядом разлапистую сосну с удобно расположенными сучьями. – Он мог выбрать какую угодно, это его дело. А я выберу ту, что короче…

Она проворно забралась повыше, в широкую развилку, выпрямилась в полный рост, опираясь на надёжные ветви, и всмотрелась в ныряющие с пригорка в поле дороги.

Одна, отходящая от развилки под весьма широким углом, быстро терялась в лесу. Вторая петляла меж холмов и куп деревьев, а после пристраивалась к дальней извилистой речке, повторяя её прихотливые изгибы – само собой путь на подобных загогулинах ни в коем случаем не сокращался.

А вот третья… Третья, прямая, словно стрела, бежала через буераки и сквозь косматые заросли, торопясь и спотыкаясь.

«Ты-то мне и нужна!»

Определившись, путница спустилась вниз, ободрав ладонь и оцарапав щёку. Она подхватила поводья и решительно потянула свою четверокопытную бесполезную ношу на избранную стезю.

----------------------

- Долго ли, коротко ли брела смелая девица по окоченевшему тракту, припорошенному срывающимся с неба снежком, это нам неведомо. Ведомо лишь, что когда дорога в очередной раз нырнула в лес, обдало её, словно холодным ветром, нехорошим предчувствием…

Шахрияр затянулся ароматным табаком и выпустил под потолок нанизанные друг на друга кольца дыма.

- Опять? – хмыкнул он. – О Шахзадэ, прелестнейшая из сказочниц! Если бы это не была твоя последняя ночь пустопорожней болтовни, клянусь, я велел бы отрубить тебе голову прямо здесь и сейчас! Мне изрядно надоели бесконечные злоключения этой девицы. Закругляй, давай, свою сказку: даруй ей уже либо счастье в любви, либо предай смерти лютой и… И покончим на этом! Кстати, - султан плотоядно оглядел сказочницу, почёсывая пузо, - у нас с тобой ещё останется часть ночи, о персик моего сердца…

- Слушаюсь, повелитель!

Шахзадэ задумчиво посмотрела на колышущиеся лёгким ночным бризом занавеси в арках балкона и устремила отсутствующий взор сквозь них… сквозь стены дворца… сквозь тёплую звёздную ночь Эль-Муралы к далёкой серой дороге посреди мрачного леса.

Глава 92

-----------------------

Звенящую тишину дня разорвала сорочья трескотня – заполошная и предупреждающая. Дёрнулась кляча, натянув повод, забеспокоилась, замотала головой…

Внутренне сжавшись, Кира заозиралась. И то, что увидела, не сразу осознала.

На опушке леса вырос силуэт крупной лохматой собаки. Он застыл, уставившись на путников. Спокойно, без лая, суеты и спешки. В паре шагов от него из кустов вынырнул ещё один. Потом ещё. И ещё…

«Это не собаки», - поняла Кира ещё до того, как у неё за спиной истошно и визгливо заржала лошадь, взбрыкнула, вырвав повод из рук хозяйки и чуть не вывернув при этом её руку из сустава.

Девушка вскрикнула от боли и неожиданности, лошадь шарахнулась от застывшей у кромки леса серой погибели к противоположным от дороги кущам. Ткнувшись в непролазный бурелом, она отпрянула, бестолково закружилась на месте, топоча копытами по мёрзлой земле и дико визжа.

Кира попятилась и уткнулась спиной в тот же бурелом, что прежде её лошадь.

Вожак поднял зад и деловито порысил к лёгкой, как ему стало очевидно, добыче: старая кляча и безоружная человеческая самка, от которой шибало острым запахом растерянности и страха, вряд ли смогут оказать стае хоть малейшее сопротивление. Но сначала… сначала, пожалуй ту, что посложнее. И покрупнее…

Волки двинулись за предводителем, образую почти правильное загонное полукольцо. В полном молчании они обложили суетящуюся клячу. Охота началась: они наскакивали, шарахаясь от её молотящих о землю ног, припадали на зады и лязгали зубами, потом вновь приближались, отвлекая внимание на себя, пока… Пока вожак не сделал прыжок, оттолкнувшись мощными лапами, и не вцепился ей в спину.

Кира зажмурилась и закричала.

----------------------

- Ну вот и славно! – хлопнул себя по коленям султан. – Теперь-то она точно не выпутается. Так что сказочке, хвала всевышнему, конец, а кто слушал – тот сейчас в награду саму сказочницу… - он перекатил грузное тело на четвереньки и, топорща в предвкушении бороду, двинулся через достархан к своей черноокой жертве.

В благожелательном и покорном лице хорошо выдрессированной арабской девы вдруг что-то неуловимо изменилось. Она вытянула руку и упёрлась пятернёй в приближающийся лоб величайшего из мужей.

- Ты прав, о повелитель, - согласилась она, искривляя нежные губы в жёсткой усмешке. – Теперь ей уже не выпутаться. Самой…

Она резко оттолкнула похотливого любителя сказок, порывисто вскочила с подушек и подошла к окнам. Отведя рукой занавеску и уже почти шагнув на балкон мимо офигевшей стражи, дочь визиря обернулась и лукаво подмигнула повелителю вселенной:

- Загостилась я у тебя чегой-то, дорогуша. Пора и честь знать!

Она скрипуче и мелко захихикала.

Обмерший от невообразимости происходящего султан во все глаза таращился на ссутуливающуюся, скукоживающуюся фигурку… На её морщинистое, длинноносое лицо, седые патлы, на замершую на складках занавеси костлявую лапку в бурых старческих горошинах…

- Ох, чего ж это я! – спохватилась старуха и всплеснула руками. – Совсем запамятовала об обещанной тебе, лапушка, ночи огненной страсти! – она резко подалась в сторону Шахрияра и призывно протянула к нему руки. – О, приди, приди в мои объятия, желаннейший из любимейших!

Шахрияр непроизвольно шарахнулся и сплюнул.

- Нет? – удивилась недавняя Шахзадэ. – Ну, на нет и суда, как говорится…

Она откинула штору и шагнула на балкон.

- Взять ведьму… - просипел султан.

Стража затряслась и жалобно заскулила.

- Взять!!

На подгибающихся коленях солдаты обречённо шагнули на балкон, прикрываясь от чёрного сглаза обнажёнными ятаганами.

Старушка захихикала, молодецки оседлала парапет балкона, перекинула ноги, свесив их над пропастью, и звонко чмокнула ладонь, отправляя остающимся воздушный поцелуй.

- Адью, мон анж! – попрощалась она и соскользнула вниз.

--------------------

Волки пировали над дымящейся на морозе тушей. Они взрыкивали, грызлись между собой за понятную только им субординацию и лучшие куски.

Стая была большой и места возле добычи, к тому же места, определённого иерархией, не всем хватало. Всё пристальнее стайные плебеи, так и не сумевшие урвать своего куска, стали поглядывать на вторую жертву, вжавшуюся в буреломный завал.

Наконец, двое из них, окончательно зачморённые сородичами сеголетки, осознав тщетность попыток пробраться к добыче, отпрыгнули от туши и уставились на человеческую особь жёлтыми голодными глазами.

Замычав от ужаса, Кира ринулась на штурм бурелома, бессмысленно и заполошно. Податливая, самосложившаяся пирамида с хрустом проседала под её торопливыми ногами, обрушивалась ветками под цепляющимися за них руками. И очень скоро сбросила девицу со своего бока окончательно, опрокинув на спину, привалив сверху хворостоми присыпав древесной трухой. Девушка мгновенно перекатилась на четвереньки и застыла, встретившись нос к носу с окровавленной волчьей мордой.

Морда, смачно облизнув нос, собрала глаза в кучу, пытаясь рассмотреть неожиданно столь близко оказавшееся перед ней человеческое лицо - разгорячённое, пахнущее страхом и беспомощностью.

Запах был столь очевиден и крепок, что зверь не выдержал – чихнул, мотнув головой, и попятился. Попятилась и Кира, торопливо поднимаясь на ноги и подбирая с земли одну из свалившихся на неё коряг…

Теперь она могла рассмотреть более отчётливо: перед ней стояла здоровенная серебристая волчица, деловито слизывая кровь несчастной лошади с носа. Позади неё крутились, суетясь в нетерпении несколько молодых волков, не решаясь сунуться к лёгкой добыче поперёд альфа-самки.

Наконец, у одного сдали нервы. Волк прыгнул вперёд и тут же огрёб – волчица, стремительно метнувшись, грызанула его за ухо. Торопыга шарахнулся, завизжав, словно подворотный кабысдох, и тоскливо косясь на запретный плод на расстоянии.

Волчица неторопливо потёрлась мордой о снег, очищая испачканную сытным обедом шерсть и…

- Мы коняку твою съели, ты уж не обессудь, - молвила зверюга человеческим голосом.

Кира икнула.

- Но ты ведь знала, на что шла, путница, потому обиды не держи. На камне ж ясно было писано: направо пойдёшь – коня потеряешь. Вот, стал быть, и потеряла…

Волчица посмотрела внимательно на остолбеневшую путницу и вздохнула:

- А сама иди. Чего застыла? Топчешься тут, в пасть нам заглядываешь, только аппетит портишь… Путевой камень смерть лишь коню твоему предрекал. Не тебе.

- То есть… - сморгнула путница, боясь поверить столь щадящей развязке.

- Чего тебе ещё непонятно? – удивилась зверюга. – Иди! Пока отпускают. Сама видишь, парни у нас молодые, нервные, могут и не совладать с порывом и нарушить писаный закон. Чеши уже давай! Не вводи во искушение.

- Хорошо, хорошо! – заторопилась Кира, по широкой дуге обходя поглощённую поживой стаю. – Я поняла, не сердись…

Она выбралась на дорогу и зашагала по ней торопливо, спотыкаясь и часто оглядываясь. А когда свернула за деревья, припустила бегом. Бежать от волков на своих двоих, конечно, глупо и бессмысленно – если бы стая захотела её догнать, то скромные усилия человеческих ног, обутых в тёплые бурки, не помешали бы сделать это на любом расстоянии. Кира это понимала. Но справится с зудящим, подстёгивающим страхом, истерично вопящем внутри о бегстве, была не в состоянии.

Впрочем, выбилась из сил она довольно быстро: не то что бежать – волочить ноги получалось теперь с трудом. Задыхаясь, она плюхнулась на ствол павшего дерева, расстегнула верхние пуговицы на кожухе и отёрла со лба пот.

Вот так встряла…

Кира подняла глаза к низкому хмурому небу и несколько раз глубоко вдохнула через нос, выдохнула через сложенные трубочкой губы – как в спортзале. Постаралась прийти в себя.

Что же теперь делать? И как далеко до ближайшего постоялого двора? Говорят, они расставлены на этом тракте примерно через каждый день пути. Но это пути человека лошадного. А как рассчитать её скорость? Учитывая, что полдня путнице пришлось тащить на себе ныне почившую клячу, а сейчас и вовсе пешком брести… Неужто ей светит ночёвка в лесу? Зимой. С волками. Без какого-либо снаряжения и навыков. Без горячей еды. Без… - она охлопала себя по карманам, порылась в торбе, - даже без возможности развести огонь! Потому что огниво, блин, осталось в седельной сумке! Хотя… Она всё равно им так и не удосужилась научиться пользоваться.

Кира поскребла ладонью по стволу дерева, собирая нападавший на него за день скудный снежный пух, и потёрла им лицо.

Что делать, что делать… Как будто ответ не очевиден! Вставать и идти! Какой ещё у неё выбор? Рано или поздно – пусть не к вечеру, а в ночь, пусть даже и к утру – но она выйдет к постоялому двору. Дорога торная – не заблудится. Если, конечно, жива останется…

Деньги у неё при себе. Купит еду, ночлег и коня. Кстати… Второго, интересно, тоже на этой дороге положено сожрать? Или после постоялого двора, где сходятся три дороги, уже иные законы будут действовать? А, пёс их знает… Поживём – увидим.

Девушка слезла с бревна, шагнула с обочины на дорогу и… застыла.

На дороге сидела давешняя волчица, деликатно склонив набок пушистую голову, и смотрела на Киру флегматичным глазом сытого зверя.

«Передумала, - мелькнула заполошная мысль. – Решила всё-таки догнать и съесть».

- Я тут это… - подала голос волчица и переступила лапами. – Решила всё-таки догнать тебя и… проводить.

- Не стоит беспокойства, - просипела облагодетельствованная и нервно прочистила горло. – Я сама… как-нибудь… Тут до постоялого двора… недалеко уже…

Волчица склонила голову в другую сторону и широко, во всю розовую пасть, зевнула, продемонстрировав клыки.

- Постоялый двор твой сгорел в прошлом месяце. Никто там путников не ожидает ныне.

Кира сглотнула.

- А…

- А до следующего суток двое лошадному ехать. Тебе ж, спотыкашке, брести и того дольше.

Кира покачала головой:

- Я не…

- Это уж как пить дать! – согласилась волчица. – Столько ты одна в лесу не протянешь: либо замерзнешь под кустом в первую же ночь, либо стая моя тебя нагонит – они к тому времени ужо проголодаются, поверь. Тут, кстати, недалече ещё и банда Игнашки Забулдыги орудует. Его территория… Так что выбирай. Из трёх смертей тебе какая предпочтительней?

Путница сжала-разжала кулаки в рукавицах и почувствовала, как заледенели пальцы. Мороз, что ли, к ночи крепчает?

- А в списке этом твоём… со смертями, - спросила девушка обречённо, - нет, случайно, варианта гибели от клыков провожатой?

- Можа и есть, - успокоила зверюга. – Коли проголодаюсь раньше, чем до места доскачем. Куда, к слову, скакать-то?

Пришлось сдаться. Пощёлкав мысленным калькулятором, Кира пришла к выводу, что хоть компаньон из волка, задравшего её коня, и сомнительный, но чем чёрт в этих сказках не шутит – а вдруг? Вдруг это и есть тот самый шанс не окочуриться в зимнем лесу?

- Мне бы до постоялого двора…

- Ты там жить, что ли, намыливаешься? – перебили её бесцеремонно.

- Что? А, нет, конечно… Я после дальше двинусь…

- До следующей таверны?

Кира недоумённо вскинула брови, не совсем понимая, чего от неё добивается навязчивая зверюга.

- Послушай, - зверюга деловито поскребла ногой за ухом, словно дворовая собака. – Я собираюсь доставить тебя прямёхонько до места. Чуешь? Так что кончай юлить и признавайся без всяких реверансов – кудыть?

- Ладно, - припёртая к стенке девица выдохнула, решившись, и пошла ва-банк. – К Латыгорке мне надо. К той, что под Вышеградом, в Кривом ельнике живёт.

Волчица встопорщила уши. Потом поднялась на ноги и медленно обошла вокруг подопечной, с любопытством её обнюхивая.

- Ну не дура ли? – проговорила недоумённо. – На кой? За любовным зельем? Ходют к ней за этой надобностью такие, как ты, людишки пропащие…

- Отчего ж пропащие?

- Оттого, что пропадают, за тын её забравшись. Их боле после того никто видом не видывал и слыхом не слыхивал. Туды ж желаешь?

- Не желаю, - нахмурилась Кира. – Да и не за зельем я. За другим. Может, с другой надобностью мне больше повезёт?

Волчица потянулась, припадая на передние лапы.

- Не ходи к ней, - посоветовала она. – Хошь, сразу к воротам Вышеграда отнесу? А лучше того – в тёплую арабскую сказку с пахлавой и финиками? Или в другое какое место?

Кира содрогнулась при воспоминании о тёплой арабской сказке.

- Нет, - сказала она поспешно. – Мне к ведьме.

- Как знаешь, - не стала спорить навязавшаяся провожатая. – Садись тады мне на хребет да хватайся за холку покрепче. Домчу – ойкнуть не успеешь.

Приглашённая оседлать волка неуверенно шагнула к зверю, дотронулась до жёсткой, набивной шубы, потопталась подле…

- Ну чего копаешься? – фыркнула волчица, поворачивая через плечо большую лобастую голову. – С такой-то решимостью только до Латыгорки ездить – тьфу!

Замирая внутренне, искательница ведьминых даров перекинула ногу через широкую волчью спину и вцепилась пальцами в меховой загривок.

- Эг.. гегей… - проблеяла она полузадушенным голосом, - распошла ходить, залётныя…

«Залётныя» и распошла: она переступила лапами, подпихнув прижатый к её спине живот всадницы железными буграми мышц, и понеслась – почти полетела над землёй – столь головокружительными прыжками, что в первые мгновения Кира чуть не захлебнулась ударившим ей в лицо потоком воздуха.

Глава 93

----------------------------

Огонь горел жарко. Гудел в дымоходе, потрескивая берёзовыми полешками. Порой так оглушительно, что кот, дремлющий на лежанке, вскидывал голову и издавал раздражённый мявк.

Затем, правда, вновь прятал нос под лапу и плотнее сворачивал клубок. Его хозяйка тоже поёживалась, кутаясь в баранью безрукавку и поджимая под себя ноги в толстых шерстяных чулках – в избушке было зябко. Горячая печь спасала мало: лесная лачуга продувалась, как худое сито, и тепло в ней не задерживалось.

Хозяйка, вздохнув, оглядела щелястый сруб из рассохшихся брёвен, дырявую крышу, сочащуюся в прорехи дневным светом и подтаявшим снегом… Давно – ох и давненько! – избушка требовала заботы и внимания, а хозяйке всё либо недосуг, либо с серебром натуг.

- Эх, - вздохнула она, опустив унылый взор от дырявой крыши к амбарной книге, за которой сидела, скрючившись и сводя безрадостное сальдо. – Хорошо тому живётся, у кого деньга ведётся…

Она обмакнула гусиное перо в чернила и, скрипнув им по бумаге, что-то подчеркнула. Потом в очередной, по всей видимости, далеко не в первый раз пересчитала разложенные на страницах медяки. Подсчёты эти её окончательно расстроили: она сердито хлопнула ладонями по столу, сунула ноги в валенки и пошаркала к печи.

- Дрыхнешь? – буркнула она коту. – Всё тебе хрен по деревне, чёртов бездельник. Никакого дела до хозяйкиных забот… Вот протяну с голоду ноги – что станешь делать, оглоед? А? А ведь протяну – это как пить дать: пятнадцать дён никто и полушки не принёс…

Она подцепила с загнётки уголёк и раскурила большую чёрную трубку, выточенную в виде цанцы – высушенной человеческой головы хиваро.

- Никто!! – возмущённо потрясла она руками у носа недовольного кота. – Что с людишками-то случилось, не знаешь?

- Мрк, - буркнул кот.

Он не знал.

- … Это что же получается? Никому за всё энто время не понадобилось ни приворотное зелье, ни чужого мужа? Ни сушёных скалапендр в суп конкуренту, ни чёрной ворожбы на соперницу? Ни курьей язвы на соседское подворье? За пятнадцать-то дён, Баюша!! Мыслимое ли дело?

- Мрккк, - согласился кот и сел, вздохнув: деваться некуда, придётся вместо сладких снов выслушивать хозяйкины жалобы. – Ме? – предложил он для поддержания разговора.

- Думаешь? – насторожилась хозяйка. – Что-то случилось в Вышеграде? Сходить, разве, разузнать… Али не ходить? Вдруг мор какой… Баюша, можа, ты бы сгонял молодецким делом, а?

- Мк… - кот устало закатил зелёные глаза к дырявой крыше. – Мурр-мя!

Хозяйка сердито махнула на него рукой:

- Кто б сомневался! Как помочь бедной больной женщине, так сразу все маленькие беспомощные зверюшки, а как жрать за её сиротский счёт – так сразу здоровые коняки! Ирод ты, а не кот!

Кот фыркнул, спрыгнул с полатей и требовательно проорал от входной двери.

«Бедная больная женщина» прошаркала латаными валенками вслед за ним, приоткрыла дощатую дверь, выпуская кота и впуская в неширокую щель хлопья снегопада и стремительно ворвавшегося вслед за ними чёрного ворона.

Заполошно хлопая крыльями и надрывно каркая он создал в избе небольшой смерч, затрепавший страницы амбарной книги и рассыпавший по полу медяки.

- Угомонись уже! – заорала хозяйка, кидаясь подбирать драгоценные монеты. – Чего устраиваешь тут балаган? Я одна – не видишь?

Ворон шмякнулся на шесток, обхватив его когтистыми лапами, и сложил крылья.

- Была! – выдал он хрипло и блеснул бусинами глаз.

Хозяйка прервала ползанье по земляному полу и подняла голову:

- Чё?

- Была одна, говорю, - уточнил вестник. – Гости к тебе, Ятрыха Латыгорка! На пор-р-роге.

Женщина торопливо сгребла две оставшиеся монетки и, вскочив на ноги, бросилась к окошку, затянутому бычьим пузырём.

- Ты чего ж это, воробей ощипанный, - процедила она, всматриваясь в лесной прогал, - не мог весть сию заранее принесть? Когда ж мне таперича подготовиться успеть, удод ты недоделанный?

- Стал быть, не мог, - осадил её ворон. – Больно гости те стр-р-ремительные. Непр-р-ростые… Сама посмотр-ри.

За мутным окошком проступил силуэт всадника. Латыгорка прижала к бычьему пузырю нос и прищёлкнула языком: всадник-то каков – девка верхом на волке!

Ведьма замерла на секунду в раздумье – как таких встречать? Поколебавшись, всё же решила не изменять традиции и не пренебрегать свойственными профессии аксессуарами: нацепила на шею ожерелье из костей, всклокочила волосы, сунула в зубы свою жуткую трубку и бросила в печной зев пучок трав. По избе растёкся горько-тревожный аромат живущего здесь колдовства.

Ворон, сознавая свою антуражность, перелетел хозяйке на плечо. Теперь уже во всеоружии Латыгорка толкнула дверь и прищурилась, разглядывая невиданных визитёров.

-----------------------

Ну, ведьма была – да… Нечего сказать – аутентичная.

Кира слезла с неудобной волчьей спины и, морщась, потёрла сведённую судорогой ногу.

Освободившись от ноши, её верный скакун уселся куцым задом в снег и уставился на живописную группу, нарисовавшуюся на провалившемся крылечке замшелой лачуги. Здоровенный кот-боевик с зеленющими, словно болотная ряска, глазами и порванным в драке ухом безастоновочно шипел убегающим на плиту молоком, выгибал спину и дыбил шерсть цвета грязного песка. Черный, как сажа, ворон обманчиво дремал на плече ведьмы, поглядывая на гостей одним глазом. Сама же хозяйка Кривого ельника…

Внешность её Киру скорее обескуражила, нежели внушила положенный трепет перед служительницей тёмных сил: ожидалось увидеть нечто вроде Бабы-Яги Костяной Ноги или… шаблонного персонажа европейского эпоса с крючковатым носом и в островерхой шляпе… Но никак не полнотелую, курносую тётку средних лет с жидкими взлохмаченными волосёнками, которым безуспешно пытались придать вид живописного беспорядка. Если убрать из образа цацки и харизматичное зверьё, то заподозрить в ней колдунью мог бы, наверное, только человек с весьма живым воображением.

Участники встречи глазели друг на друга молча. Над заснеженной поляной посреди Коромыслова леса висела напряжённая тишина, нарушаемая лишь утробными завываниями гневливого кота.

- И чё? – осведомилась, наконец, хозяйка, вынимая из крепких, прожелтевших от табака зубов устрашающего вида трубку. – Ты в таку даль припёрлась, дева, помолчать на моём пороге?

Кира, спохватившись, открыла было рот для приветствия, но волчица её опередила.

- Совсем ты, Ятрыха Латыгорка, - заметила зверюга, флегматично почёсываясь, - мхом тут поросла, в своём Коромысловом лесу. Уж разучилась с людьми разговаривать да гостей встречать. Али забыла правила? Сперва накорми-напои, спать уложи, в баньке попарь, опосля только о деле спрашивай.

Ятрыха ухмыльнулась ядовито и пыхнула трубкой:

- А ты, кошёлка старая, меня не учи! – заявила она волчице, выглядещей, вопреки данной ей характеристике, вполне себе молодо. – Лучше серебрушку на бедность подкинь… Думаешь, не узнала тебя сразу, как только увидела морду твою прокудную? Ещё как узнала!

- Ой ли? – удивилась волчица. – И что ж? Бани я, по-твоему, недостойна таперича?

- Бани… - нахмурилась отчего-то хозяйка и принялась сердито выколачивать трубку о трухлявый столбик крыльца. – Нету у бедной Латыгорки бани, завалилась у прошлом годе. И пирогов в печи нет, и каши на загнётке – нечем мне гостей потчевать. Тяжкие я времена переживаю ныне, горемычная…

- И не говори! – волчица смахнула лапой с носа снежинку. – У тебя, лиходейки, все времена тяжкие, валенки сроду худые, а юбки не стираные. Как обычно.

- Чего припёрлась-то? – окрысилась на критику ведьма. – Ещё и девицу каку-то притащила…

- А, эту… - волчица покосилась на Киру, словно вспомнив о её существовании. – Это не я её, это она меня притащила. Дело у неё к тебе, лесная ведьма.

Ведьма с недоверием оглядела девку и почесала мундштуком трубки в лохматой голове:

- Деньги-то у неё есть, у деловой этой?

- Есть, есть, - торопливо заверила Кира.

- Ох, Ятрыха, - покачала головой волчица, - стяжательство тебя погубит… Живёшь в глуши, спишь на печи, ходишь в рванье, сквозь дырявый потолок звёзды считаешь – на что тебе деньги?

- А вот, - потыкала Ятрыха вверх пальцем, - для того как раз, чтобы звёзды в крыше прикрыть хотя б…

- Ах вот для чего… - протянула волчица с насмешкой. – Эт дело нужное. Скажи лучше, мы об деле тако же на улице беседу будем вести? Али пустишь в халупу свою?

Ведьма подвинулась в сторону, отпихнула с дороги сторожевого кота и распахнула дверь.

- Отчего ж не пустить, - хмыкнула она, - заходь, коли удобства мои боле уличных тебе глянутся.

Волчица протрусила внутрь.

- Только дверью сильно не хлопай, латыга немытая, - послышалось изнутри её предупреждение, - не ровён час хижина твоя сложится прям на мою буйну голову…

Ведьма сердито зыркнула на Киру:

- А ты чего стала, рот раззявила? – пригласила она просительницу. – Через окно дело своё мне излагать будешь?

Кира захлопнула рот и торопливо просочилась в дом. Следом за ней шагнула хозяйка и хлобыстнула дверью о косяк так, что труха с балок посыпалась.

- Как не хлопать? – осведомилась она ехидно. – Так не хлопать? Или так? – и она ещё раз лупанула несчастной дверцей.

Волчица по-собачьи отряхнула с густого меха просыпавшийся сверху сор и несколько раз забавно чихнула.

- Вижу, - прогундосила она, - хибара твоя ещё ничего – крепкая. Помощь в ремонте не понадобится…

Ведьма, собиравшаяся с невыразимым наслаждением приложиться дверью в третий раз, прикрыла её осторожно и почти нежно.

- Так это я шуткую, - разулыбалась она елейно. – Чего ты сразу? Чего? Решила, что я в обиду тебе? Боже упаси! Едино для веселья и по причине лёгкости характера!

- Я так и подумала, - утешила её волчица. – Веселье и лёгкость характера – это как раз про тебя, Ятрыха-душегубка.

Ведьма пожала плечами и направилась к печи. Подцепив ухватом с загнётки совсем недавно отрицаемый ею горшок с кашей, грохнула его на стол. В щербатые глиняные кружки полилось горячее травяное питьё.

- Отведайте, гости дорогие, - пригласила хозяйка, - не побрезгуйте скромной снедью бедной Латыгорки.

Кира не заставила себя упрашивать: быстренько расстегнула кожух, стащила с головы шапку и полезла через лавку за стол.

- Тебе как, - спросила она волчицу, - положить в миску? С пола поешь? Или ты кашу не признаёшь?

Латыгорка гыгыкнула:

- Девка, чё ли, не знает?

- Не знает чего? – перестпросила волчица и опустила глаза на свои серые лапы. – Ах ты ж ёжки-кочерёжки! Так я ж ещё… Вот голова садовая! Вот склеротичка старая! Представляешь, так сжилась с этой шкурой - как всю жизнь в ней бегала… Кабы не блохи, удобство, знаешь ли, невероятное! Хотя откель тебе знать? Ты, лахудра дремучая, оборачиваешься, небось, так же успешно, как крыши чинишь!..

- Каша стынет! – перебили её грубо.

Волчица спохватилась и, торопливо оттолкнувшись задними лапами, принялась выпрямляться в рост, преображаясь и превращаясь…

В следующую секунду на Киру из-под рассыпавшихся шёлковых кудрей глянуло знакомое лицо дочери визиря богоподобного султана богоспосаемого Эль-Муралы.

- Шахзадэ?! – вскричала потрясённая девушка.

- Ой! – испугалась Шахзадэ. – Не то… - и быстро перевоплатилась в хихикающую старушонку в волчьей шубе. – Ну вот, теперь оно..

Бригитта огладила густой мех и суетливо полезла за стол, зажав в руке деревянную ложку. Ту, что побольше.

Глава 94

-----------------------------

У Киры пропал аппетит. Она крутила в пальцах щербатое, не особо тщательно вымытое черпало и растерянно молчала. Потому что никак не могла взять в толк: как же реагировать на открывшиеся внезапно обстоятельства?

- Выходит, - проговорила она медленно и положила ложку на стол с сухим негромким стуком, - это ты была дочерью визиря?

Бригитта, с аппетитом уминающая кашу, подняла на девушку хитрые глаза:

- Да боже упаси меня от подобного родства! О чём ты, деточка? Мой бедный батюшка – всего лишь скромный виноградарь из Бордо. У него образования – три класса приходской школы, ну куда ему в визири! Окстись!

- …И волчицей, сожравшей мою кобылу… - прошептала потрясённая «деточка», уставившись на благообразное лицо старушонки.

Крестная фея с удовлетворением оглядела свою лохматую шубу серебристо-серой масти:

- Мда… - вздохнула она скорбно. – В этих оборотах всё хорошо, дорогуша, кроме непременной необходимости потакать звериным инстинктам. И есть это жёсткое сырое мясо…

Кира, казалось, совсем не слушала дурацких сентенций ведьмы.

- Что же это такое? – недоумевающее хлопала она глазами. – Ты сама организовываешь мне эти жуткие испытания, и сама же потом в последнее мгновение из них вытаскиваешь? Так что ли? Где ты ещё являлась под чужой личиной? Кем была?

Бригитта возмутилась. И достоверно изобразила оскорблённое достоинство:

- Нет, вы только послушайте её, люди добрые! – воззвала она к своей коллеге, с любопытством наблюдающей разбирательства нежданно свалившихся ей на голову гостюшек. – Ты, дорогуша, думай головой своей бестолковой прежде, чем языком молоть! Это я ей, видите ли, испытания устраиваю! Может, это я тебя из Колбаскова выпихнула за разлюбезным твоим Медведем в холод, голод и опасности большой дороги? А? Что? Или, может, я у путевого камня выбрала дорогу с волками? Или я заставила тебя нахамить принцу, а его обязала тюкнуть нахалку по глупой головёшке? Чего молчишь? Не слишком ли много силы приписываешь ты бедной старой феечку с радужными крылышками? Я всё ж не господь бог! Не забывай об этом.

- А кто ты? – воскликнула Кира. – Кто? Подружка моей бабушки? Специалист по устранению неугодных любовниц господина Шагеева? Добрая фея-крёстная? Или ведьма, зарабатывающая на страданиях таких, как я? Кто ты?

- Старая перечница она, - встряла Латыгорка, придвинула к себе горшок с кашей и щедро наваляла в миску. – Чего разорались-то, девоньки? Место ли здеся и время ли отношения выяснять? Али запамятовали… - она подула на ложку и сунула её в рот, прожевала, косясь на гостей пронзительным тёмным глазом, - али забыли, погремушки, к кому пожаловали и зачем? У меня тута не странноприимный дом, шоба проезжающих кормить-привечать без делу. Коли есть ко мне чего – говори, - обратилась она конкретно к Кире, - а нету, так уматывай! Мне с вами рассиживаться и лясы точить недосуг.

- Тю! – фыркнула ничуть не смутившаяся отповедью Бригитта. – Не досуг ей! Чем же это ты так занята, родимая? Либо от ремонта крыши мы тебя отрываем? Али от чистки печи?

- Не тебе в мои дела нос сувати, - огрызнулась лесная колдунья. – На крышу мне зарабатывать надо, а не вашу грызню слушать!..

- Ну ясно, ясно, - согласилась фея-крёстная. – Бытовое колдовство никогда не было твоей сильной стороной, Ятрыха Латыгорка.

Критика Латыгорку задела. Она насупилась:

- Зато тебе оно ничего не стоит, Шуньята Странница!

- Что? Кто? Как она тебя назвала? – вскинулась Кира.

Но ведьмы не обратили на неё никакого внимания.

- Мне оно, может, ничего и не стоит. А вот тебе обойдётся в одну небольшую услугу… - Бригитта подмигнула коллеге. – А? Ну как? Договоримся?

Латыгорка недоверчиво поджала губы:

- Смотря что за услуга…

- Да боже ж мой! – возмутилась Бригитта картинно. – Не жмись, дорогуша! Сроду прогадать боишься… Ничего такого, что б ты не смогла, мы с тебя не спросим! Каков смысл?

- Хм… А чего сама-то? – с подозрением поинтересовались у уговаривающей стороны. – Неужто в чём-то я смогу больше тебя? Не может того быть…

- Видите ли, в чём дело, - вмешалась Кира, - нам нужен перстень из Северного моря. Заговорённый на вечную верность. Надо вернуть его хозяйке или… уничтожить. Это возможно?

Латыгорка выслушала пояснение просительницы и перевела вопросительный взгляд на коллегу. Которая к тому времени, воспользовавшись кратким Кириным выступлением, дохлебала кашу и сыто рыгнув, отодвинула от себя миску.

- Прошу прощения, - смущённо откашлялась она, - волчьи манеры. Не отпустило ещё, кхм…

- Ты на волков-то не греши, - хмыкнула хозяйка. – Сроду свинья свиньёй… Чего ко мне-то с этим перстнем? Я тута ни при чём!

- Сроду, - парировала Бригитта, - брехло брехлом…

Она потёрла сухие ладошки и вытянула шею, пытаясь заглянуть в горшок:

- А что каша-то у нас? Осталась? – она подтянулась за горшком, подтащила его к себе и принялась, наклонив, соскребать остатки со стенок и донышка. – Видишь ли, дорогуша, - объясняла она между облизыванием ложки с поскрёбышами, - наша девочка бежала к тебе со всех ног по короткой волчьей дороге, дабы опередить одного славного витязя… Да ты его, должно, помнишь! Он был тебе как-то заказан уважаемым господином посадником. Ты заколдовала его в медведя. Неплохая, кстати, работа, поздравляю. Уж что у тебя получается, дорогуша, то получается – тут спорить не возьмусь…

Латыгорке последнее замечание заметно польстило: лицо её озарилось неконтролируемым самодовольством, которое она, сурово хмурясь, усиленно пыталась скрыть.

- Этот достойный во всех отношениях молодец, - продолжала Бригитта, с тоской глядя в пустой горшок, - вспомнил свой опыт общения с искусницей Латыгоркой и вбил себе в голову, что она не откажется ему помочь. По старому знакомству, должно быть. Ну вот. Вспомнил, стало быть, и рванул из самого Колбаскова в сторону Коромыслова леса так споро, что только пятки засверкали. А эта героическая девица, - ведьма ткнула ложкой в сторону Киры, - тоже вбила себе в голову ересь, но уже иного рода: решила, что витязь сей, повторно встретившись с тобой, дорогуша, непременно плохо кончит, поскольку готов за то кольцо на что угодно - Либо запродаст тебе, змеищще, свой недавно вернувшийся человеческий облик, либо бессмертную душу. И ринулась, не щадя живота, благородно спасать благородного дуралея. Ну? Как тебе историйка?

- Молодёжь, - махнула рукой лесная ведьма.

Фея-крёстная понимающе покивала. Обе колдуньи пригорюнились, словно старухи на приподъездной лавочке, задумавшись, видать, о лучших временах.

В углу каркнул спросонья задремавший ворон.

- Так и что? – не поняла Кира и уставилась на Бригитту. – Она сможет нам помочь?

- Нет! – отрезала Латыгорка.

- Сможет-сможет, - заверила ведьма в волчьей шкуре и энергично поскребла за ухом. – Ай! Опять звериные рефлексы, будь они неладны… - старуха вздохнула и, чтобы занять склонную к непроизвольной почесухе руку, погладила присевшего к ней на лавку кота по мускулистому загривку. – Баюша хороший, - проворковала она, - пушистик…

При взгляде на «пушистика» кровь стыла в жилах, но Бригитту харизматичный вид зверюги не смущал. Как зверюгу не смущали телячьи нежности посторонней ведьмы: он потёрся огромной головой о сухую сморщенную лапку Бригитты и замурчал. Негромко так. Примерно на тон ниже дачного мотокультиватора.

- Значит так, - перешла она на деловой тон, - договоримся с тобой, Ятрыха, следующим образом: я правлю тебе избу, а ты с благодарностью вручаешь нам этот чёртов перстень.

Хозяйка возмущённо фыркнула:

- Да я любого мужика могу за полушку нанять брёвна проконопатить да за полведра зелена вина крышу перекрыть! На что мне упираться, перстень добывать тебе со дна морского в нечеловеческих условиях зимних штормов? За такой-то отдарок! Ну ты даёшь, Шуньята!..

- Ладно. А коли так: поднимаю сруб на каменный фундамент, настилаю пол дощатый, потолок, печь новую ставлю. А? Как тебе такая цена за перстень со дна моря? За полушку таково, небось, не сделаешь. А если учесть, что той полушки у тебя досе не завалялось, сквалыжница ты старая, так не сделать тебе того и впредь!

- Ну, - заколебалась Латыгорка, - цена, конечно, неплоха… Но не за ту работу, что ты предлагаешь мне проделать! Это же…

- Что? Какую ещё работу?! – возмутилась Бригитта. – Ты кому тут впариваешь про работу, морда бесстыжая? Забылась? Или, может, ты вообразила себе, мамонь криворылая, что я знать не знала, ведать не ведала, начиная с тобой разговор, о чём прошу?

- И о чём же? – с вызовом подбоченилась мамонь криворылая, вскакивая с лавки и занимая боевую позицию.

- О том перстне, самонадеянная ты курица, что ты сама же создала для двух романтичных дураков и сама же можешь печать с него снять! Потому мы к тебе и пришли. А вовсе не потому, что мне лень напрячься и самой пошариться по морскому дну в плохую погоду! Учитывая, - прибавила ведьма, многозначительно постучав ложкой по столу, - что там бы я его всё равно не нашла…

- Чевой-то так? Старый конь борону не тянет?

Бригитта, спихнув с колен голову придремавшего кота, тоже вскочила на ноги, тоже подбоченилась и, перевесившись через стол, упёрлась крючковатым носом в курносую пуговицу Латыгорки.

- Хорош кривляться! – процедила она. – Я ж тебя не первый день знаю. Разве стала бы Ятрыха Латыгорка чью-либо верность на жизнь завязывать, а после в море выкидывать? Да ни в жисть! Какая глупость! Страсти-то поостынут у парочки, и прибегут они, таясь друг от друга, освобождения у ведьмы просить – а где же перстень? Да вот же он, перстенёк – у лукошке с картошкой припрятан! Чтоб ещё одну услугу дуралеям оказать и за то втридорога содрать! Никогда Ятрыха Латыгорка тот перстень в море бы не выкинула – это и ежу понятно!

Хозяйка поединок испепеляющих взглядов проиграла: она отпрянула от соперницы, плюхнулась широким задом на лавку и сердито скрестила руки на груди.

- Так что, дорогуша, давай договоримся, - Бригитта, словно строгая училка, постучала черенком ложки по столу. – Договоримся по-хорошему. Тебе же лучше. Я ведь отсюда без перстенька-то не уйду – ты это поняла, надеюсь?

- Ладно, - сдалась лесная ведьма и плюнула в сердцах. – Подавись ты этим перстеньком…

Она полезла в дальний угол за печку и вытащила из пыльно-паутинной тьмы на свет божий старую рассохшуюся бадейку. С трудом выколотила заевшую крышку и принялась рыться в гремящем и перекатывающемся о деревянные стенки барахле.

Наконец, искомое было найдено: Ятрыха добыла из бадейных недр серебряный перстенёк со скромным неприметным камушком, сдула с него пыль, обтёрла фартуком и грохнула, припечатав ладонью, на стол, перед гостьями.

- Изволь. Тот ли, что ищешь? – она поспешно прикрыла его рукой и торопливо добавила: - Ещё стекла в окошках и новые свежеструганные полати!

Бригитта небрежно отпихнула её руку и, цапнув со стола кольцо, поднесла к глазам. Рассмотрев со всех сторон, аккуратно положила обратно.

- Ну так давай, лесная ведьма, - сказала она, - сделай что должно. А я посмотрю.

- Крылечко бы ещё новое, - заметила Латыгорка, сгребая со стола перстенёк. – Да и сени прогнили вчистую…

Она подошла к печке, сдвинула заслонку - багряные отсветы заплясали на земляном полу и стенах. Только сейчас Кира заметила, как сумеречно стало в избушке, как посерел белый день за бычьим пузырём окошка…

Что там, интересно, Медведь? Ночует в морозном лесу? Ведь постоялый двор сгорел, если Бригитта не врёт. А она, в общем-то, может. Хорошо бы, соврала…

Латыгорка покатала пертень между ладоней, что-то пошептала над ним, поплевала и бросила в огонь. Из зева печи пыхнуло синим пламенем и рассыпалось по избе мириадами синих искр. Баюн недовольно отмахнулся от них лапой и чихнул.

- Вот и славно, - одобрила Бригитта. – А то я уж подутомилась с тобой препираться. Вредная ты баба, Ятрыха. Во всех смыслах.

- На себя посмотри, - окрысилась хозяйка.

- И гостей принимаешь худо, - продолжала жалковать фея-крёстная. – Чтоб тебя саму за такой-то стол на званых обедах сажали, за каким ты нас нынче потчевала, скареда, - и она с тоской посмотрела на пустой горшок.

Ятрыха подкинула поленцев в печь, здвинула заслонку и отряхнула руки.

- Ты, старая кошёлка, вместо того, чтобы бедующую сироту скудостью попрекать, сама бы расстаралась лучше: а и местнула бы на стол скатерть-самобранку – и сама бы наелась и нас, сирых, угостила. Что тебе стоит?

- Что-то да стоит, - возразила Бригитта. – Мне ещё дом твой править, не время размениваться по мелочам. Оборот в волка и так немало сил забрал… Отсыпаться да отъедаться таперича не менее сельмицы буду, - колдунью сладко зевнула и потрясла головой. – Впрочем, довольно разговоры разговаривать. Засиделась я у тебя, дорогуша. Пора и честь знать.

Старуха запахнула свою волчью шубу и вышла во двор, дзвенькнув хлипкой дверцей. Кира, словно очнувшись, бросилась следом.

- Бригитта, подожди!

Та обернулась и, прищурившись, брезгливо оглядела избушку-развалюшку, оценивая фронт работ.

- Ты куда теперь?

- Так по делам своим, - буркнула ведьма. – Свои-то дела у меня тоже имеются. Не всё ж твоими заниматься.

«В самом деле, - осеклась Кира, - чего это я, собственно, за ней побежала? Чего хочу?»

- Хочу поблагодарить тебя, - сказала она, шмыгнув носом.

- За что?

- Как за что? – растерялась облагодетельствованная. – За спасение от волков. За то, что с дорогой помогла, за… перстень… Я бы не справилась сама. Теперь-то понимаю…

Бригитта сморела на девушку своими лисьими глазами и ухмылялась: чего было более в том взгляде – покровительственной насмешки над наивностью бедной дурочки или непогасшего ещё диковатого волчьего огонька?

- Ты была ко мне очень добра. Только… - замялась Кира, - не могу понять почему вдруг?..

- Ну и где?! – заорала Латыгорка, выскакивая на крыльцо и решительно направляясь к едва не улизнувшей колдунье. – Где уплата за перстень? Ты что же это, старая каракатица, решила надуть меня?

- Ты глянь-ко, - вплеснула сухонькими ладошками каракатица, - разбушевалась деловая женщина! Ну чего орёшь белугой? Али дурь твоя тебе взор застит? Готово уж всё – обернись и возрадуйся!

Кира и Латыгорка обернулись одновременно: на поляне вместо покосившейся гнилой лачуги вознёс к вершинам елей островерхую тесовую крышу терем-теремок. Золотящийся свежим деревом, резной, расписной, с пряничным петушком на крыше.

Лесная ведьма издала невнятный булькающий звук и схватилась за объёмную грудь в том месте, под коим, предположительно, должно было находится у неё сердце. Медленно повернув к гордой содеянным Бригитте белое от потрясения и гнева лицо, она произнесла предобморочным голосом:

- Ты… ты чего это учипанила, извергиня? Ты чего тута наваяла, бесово отродье? Издеваться над Латыгоркой удумала?

Кира, восхищённо глазеющая на мультяшный теремок, удивлённо покосилась на недовольную клиентку.

- Это что?! – хрипела та надрывно. – Это, по-твоему, зловещий дом лесной ведьмы в мрачном Кривом ельнике? Или это дом Василисы Прекрасной и её пятнадцати бельчат?

- Ладно-ладно, - пожала плечами Бригитта. – Чего так переживать? Лично мне нравится…

- Оставь мне – слышишь?! – оставь мне мою мрачную нору! Просто почини – и всё! Я ж ведь просила просто подлатать крышу! Я не просила ставить мне новый дом! Тем более такой! Да кто ж теперь придёт сюда за чёрным заклятьем? А коли и придёт, так со смеху помрёт!

Колдуньи, отчаянно препираясь и переругиваясь, принялись вносить совместные архитектурные правки, добившись в итоге почти прежнего колоритного вида заброшенной, чёрной лачуги по виду, но с комфортной начинкой по сути.

Удовлетворившись более или менее приемлемым для себя вариантом, хозяйка бесцеремонно распрощалась с гостьей, вернулась на крыльцо и, подбоченившись, заняла выжидательную позицию: долго мне ещё ждать, пока ты уберёшься восвояси? Ничуть не обидевшись, Бригитта хехекнула, поплотней затянула опояску на шубе и плюхнулась на четвереньки, вновь оборачиваясь серебристо-серой, лобастой волчицей. Волчица подмигнула Кире:

- Садись, - сказала она, - подвезу. До того места, где любый твой заночевал.

- Спасибо! – обрадовалась девушка и уже без прежней опаски взгромоздилась зверю на спину.

- Не спасибкай, - хмыкнула ведьма в волчьем обличье, и глаза её в надвигающихся сумерках зловеще сверкнули. – Больно торопишься меня благодарить, дева, за несвойственные мне побуждения…

- Несвойственные?

- Ты решила, что я по доброте душевной взялась тебе услуги оказывать? Бегаю за тобой, соломки подстилаю перед спотыками твоими? Так что ль?

- Ну а…

- Где ж твоя логика, дева? Давай-ка, пошевели мозгами: кому сей перстень прямой бедой грозил? Тебе? Медведю? Или…

- Принцессе! – осенило Киру. – Пепелюшке. Крестнице твоей разлюбезной…

- То-то и оно, - волчица отвернула от всадницы морду и устремила взгляд на темнеющие ели. – А в отношении тебя, Кира Андревна, задачи помогать и поддерживать не было. В отношении тебя, дорогуша, у нас иная путевая карта… Держишься, что ль?

Не дожидаясь ответа, волчица сорвалась с места так стремительно, что Кира едва успела вцепиться пальцами в загривок и судорожно сжать коленями мохнатые бока.

Глава 95

* * *

Садиться в лодку не спеши.

Куда течёт река

Сперва узнай у девы вод…

Там же.

Деревенька была маленькой и казалась диковатой. Заметённые по самые крыши избушки-полуземлянки походили на курные сугробы: будто разумные зимостойкие кроты прокопали в них ходы, обустроились и затопили печи, пустив дым в закопчённые волоконца.

Если бы Медведь не был местным и не знал окрестности Вышеграда, как свои пять пальцев, он прошёл бы мимо, не заметив присутствия человеческого жилья и узких полузвериных тропок, убегающих с большой дороги в снежный лес.

- Вот и Ямы, - пробормотал он себе под нос, спешился и, секунду поколебавшись, повёл коня по интуитивно угадываемому направлению.

Уставший путник решил рискнуть. Прошлую ночь ему пришлось провести в зимнем лесу, под открытым небом, и повторять это рисковое и утомительное мероприятие снова ему совсем не хотелось. Хотелось в тепло, под крышу и под сухую, пахнущую овечьей шерстью полость. Хотелось горячей печи, горячих щей и – чем чёрт не шутит – может быть, даже бани.

Но вот это уже вряд ли. Ждать подобных милостей от жителей Ям вряд ли стоило: о них вышеградцы говорили обычно мало, плохо и шёпотом. Считалось, что сами ямники – народ угрюмый, нищий и полудикий. Но пуще того – будто в селище этом богопротивном сам Якимка Пономарь, разбойничек Коромылова леса ставку держит.

Последнему домыслу Медведь не особо доверял: княжьи люди, бывало, не раз шерстили Ямы по доносу, но ни разу разбойных людишек и следов их пребывания не обнаружили. Он и сам в тех походах участвовал, мда… Что будет, если опознают его аборигены? Опаску проявят и примут по высшему разряду? Или, напротив, прирежут по ночи спящего?

- Вот и выясним, - сказал княжий кметь своему гнедому. – Мне этих бирюков бояться негоже. Пока при силе да при мече. Хотя на лапотников сиворылых его и обнажать-то грех – покалечу кого ненароком… Если заведутся вдруг или умыслят чего – и так справлюсь.

------------------------

Обождав, пока за стремительным скоком волчицы осядет снежная замять, Ятрыха Латыгорка, ведьма Кривого ельника призадумалась.

Она рассеянно обхлопала себя по бокам в поисках любимой трубки и, ничего не отыскав, сломила веточку со стоически засыхавшей у крыльца дикой яблони. Сосредоточенно погрызла её и сплюнула на снег.

- Ну и..? – осведомились с корявого сука.

Латыгорка покосилась на ворона:

- Ты думаешь о том же, о чём и я?

Ворон возмущённо скрежетнул:

- А о чём ещё? – он яростно встряхнулся и нахохлился, распушившись, как воробей в метель. – Девка шла к тебе с полным кошелём, готова была сколь угодно много заплатить за услуги. И что мы имеем в результате? И услуга оказана, и кошель ейный ни на серебрушку не похудел! Сдаётся мне, - ворон растопырил крылья и нервно ими дёрнул, словно пытаясь удержать баланс на ветке, - облапошили тебя, Ятрыха. Обдурили вчистую! Нагло и умело! Коромыслов лес не упомнит подобного беспр-р-редела!

- Не упомнит, - согласилась ведьма, с остервенением кроша в пальцах пожёванную веточку.

- Вот и не станем создавать пр-р-рецедент, - буркнул ворон и встопорщил перья. – Мы догоним её, когда Шуньята покинет свою пр-р-ротеже и уберётся восвояси, отсыпаться после оборотов. Отнять деньги у девчонки несложно – достанет и нас с Баюном.

- Ты забыл, дурень, - Латыгорка швырнула ошмётки ветки в снег, - что покинет она её, доставив под защиту оружного витязя. Против воина с мечом вас с Баюном маловато будет.

Ворон мигнул глазами-бусинами и тяжело переплюхнулся с яблони на крепкие перила обновлённого крыльца.

- Ты тоже, – каркнул он, - кое-что забыла, колдунья! Забыла, что воин тоже везёт тебе серебро. Которое нынче платить уже не за что! Благодаря этой старой проныре Шуньяте…

- Чёрт! Чёрт! Чёрт!! – Латыгорка врезала кулаком по проконопаченным брёвнам сруба, сруб отозвался тихим деревянным звоном. – Что же делать? – она с мольбой уставилась на своего соратника в перьях. – Я сваляла дурака, продешевила – не спорю! Но этой ведьме, сам знаешь, перечить себе дороже. Она сильнее меня в десятки раз! Как бы я осмелилась отказать?!

- Она сильнее, - ворон почистил клювом под крылом, счихнул зацепившийся за нос пух и самодовольно прошёлся по перилам. – Сильнее, да… - коварная птица издала отрывистые сипы, имитируя, по всей видимости, саркастический смех. – А мы – хитрее! Мы пойдём другим путём.

Ведьма с надеждой и нетерпением посмотрела на своего идейного вдохновителя.

- Ну чего, - не выдержала птица, - ты тращишься на меня, как баран на новые ворота? Уж скатнуть-то наливное яблочко по серебряному блюдечку и посмотреть, где пути этих двух кошельков пересекутся ты могла бы и без моих подсказок!

- Ну могла бы, - дёрнула плечом ведьма. – И что нам с того?

- А если, - возвысил голос раздражённый недогадливостью патронессы ворон, - если это случиться неподалёку от… Ям?

Латыгорка, наконец, поняла. Она хлопнула себя ладонью по лбу и метнулась в избушку, чуть не прищемив дверью сорвавшегося следом за ней ворона.

---------------------------

Медведь спешился, накинул поводья на торчащую из сугроба корягу и позволил себе немного сомнений: не сглупил ли он, сунувшись в одиночку в это сомнительное место? Как бы эта тёплая ночёвка ему боком не вышла…

Впрочем, приехал, дело сделано – не поворачивать же теперь от порога назад.

Отринув колебания, витязь спустился по снежным ступеням в снежную траншею, прорытую к дубовой дверке и решительно стукнул в неё несколько раз кулаком. Потянул на себя за скобу… Из тёмного нутра заснеженного жилья дохнуло застарелой вонью и теплом.

- Здравия добрым хозяевам! – поприветствовал от порога незваный гость и остановился, ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку. – Примете в дому своём путника?

---------------------------

Лес уже облили томные и тихие сиреневые сумерки, когда умаявшаяся волчица сделала последний натужный прыжок и, крутанувшись в попытке удержать равновесие, уронила всадницу в в сугроб.

Отплевавшись от снега, Кира приподнялась на локтях и покосилась на тяжело дышащего зверя: ведьма вывалила язык, как запыхавшаяся собака, и ссутулилась.

- Здесь, - просипела она, судорожно облизнув сухой и горячий нос.

Кира огляделась:

- Где здесь?

Вокруг – только снежные холмы и одиночные ёлки, взирающие на неё сверху вниз величественно и угрюмо.

- Да здесь же! – волчица лениво пожевала снег. – В землянке. Дверцу-то видишь? Да не туда смотришь, остолопина! Глаза-то разуй!

Остолопина привстала на коленях, сморгнула сумеречный расфокус и «разула глаза»: прямо под ней вырезанные в снегу сиреневые ступени спускались в сиреневый коридор и вели к сиреневому сугробу с дощатой дверцей.

- Бригитта, послушай… - неуверенно наморщила нос Кира, поглядывая на неприветливо чернеющую в снегу дверь. – А ты не могла бы…

- Не могла! – рявкнула волчица.

Кира вздрогнула и обернулась к ней.

- Я еле лапы волочу, неужто не видишь? А коли и видишь, - хмуро буркнула зверюга, - так что тебе до того? Тут хоть загнись, Киру Андревну опекая, всё одно – мало будет! Давай-ка, дорогуша, сама, без чуткого руководства. Нянькам тоже нужен отдых. Сама-сама-сама…

Ведьма поднялась и потрюхала на заплетающихся ногах в лес. Сумерки скоро поглотили её неброскую серую масть, и Кира осталась одна среди молчаливых и безлюдных с виду землянок.

Ничего другого не оставалось: она со вздохом поднялась на ноги, отряхнула колени и неуверенно спустилась по ступенькам в снежную траншею.

«Ну что ты трусишься, как собачий хвост? – одёрнула она себя. – Ведь там же, за дверью, он! Значит, бояться нечего!»

Впрочем, если не кривить душой и признаться самой себе честно, то предстоящая встреча с Медведем и то, как он расценит её настырную навязчивость – всё это смущало гораздо больше, нежели возможная негостеприимность обитателей мрачного поселения.

Она притормозила на середине пути, решаясь на следующий шаг, и.. почти подпрыгнула от неожиданности, когда дверь бесшумно распахнулась ей навстречу. Кира прижалась к снежной стенке траншеи и затаила дыхание, до боли стиснув пальцы в рукавицах: она не столько увидела, сколько почувствовала того, кто замер в дверном проёме, силясь опознать в сгустившихся до синевы сумерках нежданного визитёра.

- Привет, - промямлила преследовательница, ощущая мучительный стыд и, одновременно, ликующую радость от встречи с ним.

Они стояли друг напротив друга и молчали. О чём здесь, собственно, говорить? Выражение его лица скрывала милосердная темнота, за что Кира ей была весьма благодарна. Увидеть сейчас в его глазах досаду, раздражение или неудовольствие относительно её внезапного явления, было бы непереносимо. Хотя… О ком это она сейчас? О Медведе? Когда это ты видела в его глазах что-либо, похожее на раздражение? Он слишком добр. Он ни за что не станет демонстрировать бедной влюблённой девице своё «фи» и намекать на её докучливость.

- Иди за мной, - проговорил он ровным голосом и шагнул обратно, пригнувшись под низкой притолокой.

«Конечно же, он мне не рад, - шмыгнула носом приставучая девка и посеменила следом за провожатым. – Но раз уж я здесь, он делает то, что велит ему его гипертрофированная совесть. Всего лишь. А велит она ему не бросать бедную дурёху на морозе, в ночном лесу, на поживу дикому зверю. Как бы ему этого, может быть, не хотелось бы…»

Он крепко перехватил её запястье и повёл вниз, по земляным ступеням. Внутри было темно, воняло кислыми щами, дымом, портянками и отхожим ведром. Кира тихонько покашляла и попыталась спрятать нос в воротник.

В конце лестницы Медведь откинул тяжёлую шкуру, отделявшую сени от жилой клети и шагнул за неё, втащив следом навязавшуюся на его шею девку.

В зыбком мареве тусклого света, производимого единственной лучиной, Кира увидела тесное помещение с закопчённой печью в северо-западной углу и дощатым столом – в противоположном. По стенам тянулись широкие лавки, с матицы низкого потолка свешивалась, поскрипывая, люлька. Её качала, наступая ногой на верёвочную петлю, измождённая женщина. Она рассеянно сучила шерть на веретено и таращилась в пространство бессмысленным взором. В сторону вошедших она даже не обернулась.

По лавкам сопели, кряхтели и храпели спящие, укутавшись с головой в драные тулупы и латаные зипуны.

- Прошу, не сочти за труд, добрый хозяин, - обратился Медведь к мужику, которого Кира не сразу заметила: он сидел на берёзовой колоде у печи и штопал валенок, - надоть приютить ещё сестрицу мою, нежданно нагнавшую меня в пути.

Мужик поднял кудлатую голову, заросшую бородой до самых глаз. Новоявленная сестрица была удостоена хмурого и недоброго взгляда. Мотнув головой, мужик с презрением сплюнул на земляной пол и вновь угнулся над штопкой.

Медведь молча провёл Киру к свободному месту на лавке и вручил ей своё походное одеяло.

- Захочешь до ветру, - проговорил он всё также ровно и спокойно, - разбуди меня. Одна не ходи.

И ушёл. К своему месту у дальней стены. Там он сел, привалившись спиной к срубу, достал из ножен меч и уложив его на широко расставленные колени, принялся неторопливо полировать лезвие куском войлока. Спать он, видимо, не собирался.

Кира смотрела на его напряжённое, сосредоточенное лицо и было ей очень не по себе: и от спёртости воздуха, от густого, непривычного зловония и от явного хозяйского нерадушия.

«Зачем мы здесь? – поморщилась она, присаживаясь на указанное место. – Жесть какая-то… Уж лучше бы брели всю ночь по лесной дороге, чем…»

Как наяву она увидела трескучий мороз, пробирающий до костей, чёрную, беспросветную ночь, стаю голодных волков, учуявших одиноких, выбившихся из сил путников и – потрясла головой, отгоняя видение. Только теперь, живо представив себе, как вдвоём с Медведем они вынужденно покидают сомнительно пристанище и уходят в ледяную тьму леса, Кира почувствовала, что встать не сможет даже под страхом смерти. Словно вся тяжесть сегодняшних переживаний, потрясений и впечатлений, долгой дороги и утомительных скачек на волчице – всё это сразу навалилось пыльным мешком усталости, придавило к лавке, обездвижило и обезволило.

Девушка судорожно зевнула и поёжилась, заворачиваясь в одолженное ей одеяло.

«Нельзя спать, - подумала она. – Не зря же Медведь бодрствует, наверное… наверное… не доверяет… Подвоха… может… ждёт…»

Глаза слипались непреодолимо. Сознание ускользало, путалось в переплетении яви и сумбурных сновидений, пока окончательно не провалилось в беспокойные, прерывистые сны забытья. Кира даже не успела прилечь, заснула сидя, прижавшись затылком к бревенчатой стене. Голова её переодически скатывалась на плечо и падала вперёд. Тогда девушка вздрагивала, вскидывалась, обводила храпящий полумрак душной клети мутным взором и вновь теряла сознание.

Ей снился слабый настойчивый стук. Что это? Ах да, это же спелые яблоки падали на жестяную крышу курятника в саду у Збжевских… Куры косили бессмысленным глазом за сетку-рабицу, подёргивая пёстрыми шеями и возмущённо хлопая крыльями.

«Надо постелить на крышу одеяло, - сказала Кира курицам, - и не будет так греметь…»

Она скомкала одеяло Медведя и принялась пропихивать его сквозь ячейки сетки. Одеяло сопротивлялось.

«Да помогите же мне! – нервничала затейница. – Тяните на себя!»

Куры помогать не желали. Они нервно перекудахтывались, сплетничая о беспримерной глупости млекопитающих, дела и намерения которых так часто расходятся: ну зачем, спрашивается, пихать одеяло в курятник, если собиралась накинуть его на крышу?..

… Голова перекатилась на грудь – Кира вскинулась.

В землянке всё так же колебался огонёк лучины. Всё на том же месте сидел Медведь, откинув голову на стену и прикрыв глаза. На коленях его всё так же дремал обнажённый меч, бликуя в неверном трепещущем свете древесного огонька. Неопознанные объекты на лавках всё так же сопели и бугрились под кожухами. Изменилось только положение женщины у люлюки: она более не пряла, тупо таращась в стену, а тихо спала, скрючившись на боку. Изменилось ещё кое-что… Кира, обведя осоловелым взором землянку, не сразу сообразила что.

Ах да, берёзовый чурбак у печи был пуст. Где же хозяин? Спать пошёл? Может, и спать – мало ли… Тебе-то что за дело? Впрочем, вот же он – затыкает тряпками волоковое оконце…

«На месте… - почему-то с облегчением выдохнула Кира, пошевелилась и зашипела от боли в затекших членах. – Вот чёрт… Чего это я сплю сидя? Дурацкие куры…»

Она прилегла на лавку, подтянула колени к животу и моментально провалилась в новый сон.

Того, как хозяин накинул лохматый тулуп и скрылся за входной шкурой, через пару секунд скрипнув входной дверью, она уже не видела и не слышала. Ну а если бы и видела – так что? Мало ли за какой надобностью он вышел…

Медведь приоткрыл глаза и посмотрел вослед ушедшему. Поправил меч, сжав пальцы на рукояти и заметно напрягся. Хотя была ли причина для чрезмерной бдительности и изматывающего ночного бодрствования, Медведь толком даже самому себе объяснить не мог. Впрочем, он не объяснял, он чуял. Звериным чутьём недавнего обращенца. Смутное беспокойство точило его изнутри и чем дальше, тем больше.

Наверное, всё из-за дурной славы селения. Из-за чего ж ещё? Не из-за птицы же, попросившейся погреться со стужи в человеческое жильё…

… - Стучит кто-то в волокушу, - заметил он хозяину лучину назад. – Будто птица клювом долбит. Можа, на тепло просится…

Хозяин, не взглянув на гостя, натянул заштопанный валенок и прошаркал к дымовой щели, заткнутой тряпьём. Он потянул тряпичный кляп из оконца, впуская в угарную духоту землянки глоток воздуха и морозное облачко пара. Закутанный в это облачко, словно призрак в туман, в волокушу протиснулся взъерошенный ворон. Птица спрыгнула на шесток, нервно почистила крыло и сипло клекотнула.

Хозяин посмотрел на ворона исподлобья и, как показалось Медведю, кивнул. А, может быть, то огонёк лучины мигнул тенями?

Оттопырив крыло, ворон суетливо почистил под ним клювом, шумно вспорхнул на волоконце и сгинул в черноте ночи за ним. Мужик раздумчиво поскрёб в затылке, покосился на дремлющего кметя и его обоюдоострый меч, накуксился. Но затем, словно решившись, торопливо, стараясь не шуметь, накинул тулуп и последовал вслед за вороном. В ночь. Только не через волоковое оконце, а через дверь.

Глава 96

----------------------------------

Кира зачерпнула ладонью пригоршню снега и потёрла лицо – вот и всё утреннее умывание. Пожевала его, слизнув подтаявшие крупинки с губ – вот и весь завтрак.

Но жаловаться ей и в голову не приходило: слава богу, они кое-как перекантовались минувшую ночь, и, слава богу, наконец-то отсюда свалят.

Она зябко потопала ногами и вгляделась в предрассветный сумрак: ага, вот и Медведь со своим коником. Стал быть, не подтибрили лошадку гостеприимные жители Ям – уже радость. И самих постояльцев вроде как отпускают невозбранно: они выбрались никем не задерживаемые из землянки, оставив монету на столе, вывели коня из конюшни – так просто? Впрочем, с чего это Кира решила, что будет сложно? Что им непременно станут чинить препятствия? Хозяева, небось, рады-радёшеньки, что незваные гости убрались…

- Фухххх… - девушка с облегчением выдохнула угар сегодняшнего ночлега и глубоко вдохнула морозный воздух, отгоняя сомнения и остатки тревожных снов. И тут же снова сморщила нос – показалось ей или и в самом деле вновь повеяло удушливым зловонием курной землянки, словно она сама насквозь пропиталась им…

Медведь молча подсадил спутницу в седло и повёл коня в поводу - медленно, увязая в глубоком снегу, прочь от мрачного селища. У Киры всё время пути до большой дороги мучительно зудела спина от стойкого ощущения чьего-то недоброго взгляда. Но она стойко терпела, не оборачивалась, словно опасалась: стоит только ямникам, словно собачьей стае, продемонстрировать свой страх, они тут же бросятся в погоню и разорвут одиноких путников на клочки и тряпочки.

Когда серый рассвет, уже вполне созревший для этого мрачного времени года, подсветил путникам утоптанные колеи дороги, они, каждый таясь друг от друга, выдохнули с облегчением.

Медведь протянул Кире сухарь.

- Куда мы теперь? – оживилась всадница, схрумкав свой скудный паёк.

- В Вышеград, - ответили ей, не поворачивая головы. – Я посажу тебя там под замок, раз ты добром не понимаешь.

- Послушай…

- В Кривом ельнике тебе делать нечего! – отрезал страж. – Это опасно. И ты туда не поедешь.

Кира рассмеялась. Причины для веселья были столь неочевидны, что хмурый Медведь удивился и скосил на неё глаза:

- Я сказал что-то смешное?

- Опасно… - повторила Кира и снова хихикнула. – Не опасней, чем на блины к соседке сходить! Эта Латыгорка – всего лишь склочная и склонная к театральности тётка. За умеренную плату она дорожку лепестками роз вымостит, если кому вдруг охота придёт…

Медведь отвернулся к дороге.

- Не знаю, - сказал он, - кто тебе подобное насвистел, и с чего это ты всему веришь, но я с ней дело имел. И на своей шкуре испробовал – опасна эта тётка или нет.

- Да никто мне не свистел! – возмутилась Кира. – Я с ней тоже дело имела, и тоже сама знаю! У меня, кстати, хорошие новости для тебя, слышишь? Эй! К ведьме тебе больше не надо идти, потому что… Медведь?

Кметь остановился и сделал знак Кире замолчать. Конь всхрапнул, переступил ногами и потряс головой, прозвякнув удилами.

«Только не это! – промелькнула паническая мысль. – Неужели волки?»

- Волки? – дрогнувшим голосом озвучила она свой основной дорожный страх.

Медведь мотнул головой:

- Хуже…

Он постоял, прислушиваясь, а после двинулся вперёд, настороженно зыркая глазами по сторонам.

- Что значит «хуже»? – прошептала всадница, беспокойно озираясь.

Тишина. И серая хмарь вокруг…

Медведь внезапно дёрнул коня за повод, разворачивая от дороги и увлекая на целину.

- Куда мы?

Он торопливо шагал к срубу колодца, одиноко чернеющему на занесённом снегом прогале. Колодец этот, полуразвалившийся и заброшенный на вид, казался в жидкой серости зимнего утра покосившимся надгробием на одинокой придорожной могиле незадачливого путешественника.

Киру так неожиданно сдёрнули с седла, что она икнула, приземлившись. Жеребца Медведь придержал, стараясь оставаться между ним со стороны дороги и колодцем со стороны леса. Страж перекинул повод спутнице и медленно потянул меч из ножен. Кира открыла было рот для очередного безответного вопроса и чуть не подавилась им – теперь уж она и сама видела: серые безликие силуэты – кто пеши, кто лошадны – проявлялись медленно и неохотно меж деревьев светлеющего леса.

Эти люди не суетились. Они медлили, зевая и почёсывась.

Тот, что у ельника, сдвинул шапку на макушку и отряхнул с коленей снег; другой, на дороге, спешился и охлопал коня по шее, обошёл его хозяйски, подтянул подпругу; третий, поплёвывая на палец, трогал лезвие широкого секача, пробуя на остроту деловито и основательно, словно дровосек перед работой.

Фигуры возникали одна за другой, словно лес материализовывал человеков разбойного вида из придорожных кустов. Было их слишком много.

- Эй, кметь! – хрипло каркнул лес, вспугнув стылую тишину. – Это, случаем, не ты две зимы тому назад с князем ямских людишек шерстил, а?

Медведь не ответил.

- Не помнишь, стал быть, - хмыкнул хрипатый. – Да и на кой тебе шушеру всяку помнить…

Яростно затрещала сорока. Один из туманных всадников на дороге взмахнул плетью, и Кира догадалась кому из этих серых привидений принадлежит почетное право переговоров.

- Можешь взять деньги и коня, - предложил Медведь. – Мы уйдём добром.

Человек расхохотался, откинувшись в седле, конь под ним заприседал и заржал под стать хозяину.

- Ты напугал меня, кметь! – прохрипел всадник, отсмеявшись. – Уйдёт он добром… А если не добром? Если мы сами, не спросясь, заберём твой кошель, твоего коня и твою бабу? Заругаешь нас?

- Заберёте, - согласился Медведь. – Вас много. Но ты знаешь, Якимка, и я пустым на тот свет не уйду. С десяток твоих душегубов прихвачу за компанию.

- Хм… - главаря это предупреждение, видимо, мало смутило. – Захвати, чего ж… Твой грех будет. А мне выбирать не приходится. С кого другого, паря, взял бы деньгами невозбранно. С тебя ж, окромя крови, другую плату мне брать зазорно. За кореша моего наибольшего, за Моньку Лютого, коего ты, падла, в стычке зарубил опосля обыска того в Ямах, я с тебя втридорога спрошу! Слышь?

Медведь толкнул обмершую Киру в сторону колодца:

- Лезь туда, быстро! Авось пересидишь…

- Я с тобой!

- Я сказал, - на неё бешено сверкнули синие глаза, - быстро!

Трясясь, словно в лихорадке, Кира перекинула ноги через скользкие обледенелые брёвна, схватилась руками за размотанную цепь и повисла на ней, упираясь подошвами сапог в неровности сруба. Она успела увидеть, прежде, чем начала неуклюже, рывками соскальзывать вниз, как Медведь хлопнул по крупу коня и тот, всхрапнув, потрусил прочь. Потом над головой её лязгнул металл, кто-то заорал, заматерился, и на голову ей осыпался лёгкий снежок…

Перехватываясь за цепь, скользя непослушными ногами, стараясь упереться спиной в противоположную стенку узкой шахты, Кира спустилась ещё на несколько венцов.

«Что я делаю? - грудь обожгло мучительным осознанием. – Куда я? Зачем пытаюсь избежать неизбежного? Ведь ОН обречён? ОН обречён! Господи, а мне-то тогда зачем жить?!»

И она затрепыхалась на ржавой цепи, пытаясь подтянуться вверх, вернуться!.. Но это оказалось совсем не то же самое, что спускаться: Кира забилась, словно муха в паутине – совершенно напрасно, сил вытянуть себя обратно не доставало. Напротив: напряжённые руки, трясущиеся от непривычной нагрузки и страха, слабели всё более, немели от холода и проскальзывали по чёртовой цепи, роняя Киру всё глубже в бездонное чёрное нутро заброшенного колодца.

Ругань и крики наверху становились всё неистовей, скрежет металла всё учащённей и яростней. Чем-то рубанули по срубу, вызвав внутри набатный гул. Кира запрокинула лицо к прямоугольнику серого неба и увидела: медленно качнувшись на его фоне завис чёрный силуэт, скрадывая и без того скудный свет…

Перед тем, как всё случилось, она успела заметить стальной просверк секача, врубившегося в человека над колодцем, и осознать конец.

Сильный удар опрокинул его через невысокий оголовок и уронил вниз. Тело обрушилось сверху, сметая на своём пути в преисподнюю всё встреченное. В том числе и Киру.

Глава 97

------------------------------

Когда в глубинах колодца замер истошный женский вопль, разбойники, провожавшие его, склонившись над черным провалом бездонной шахты, разошлись, досадливо сплёвывая. Продолжать глазеть в темноту не имело смысла - всё равно ни черта не увидишь. К тому же отвлекали стоны и воззвания о помощи раненых, нежеланной докукой похоронной работы валялись тела семерых убитых. Да уж… Что ни говори – день начинался неважно – с большой убыли. И убыли неоплаченной.

- Ты что же это, дуболом, - процедил, с трудом сдерживая рвущуюся наружу ярость, женский голос, и из-за придорожной сосны шагнула бабья фигура с вороном на плече. – Ты что ж это наделал, упырь бессмысленный?

Баба откинула с лица капюшон, и разбойники, опасаясь ведьминого сглаза, тут же принялись торопливо заниматься павшими, уткнув гляделки в землю. Мало ли: не остережёшься вот так – и сам на следующее утро будешь пачкать снежок вспоротым брюхом.

Но Латыгорке было не до шестёрок. Её горящие праведным бешенством глаза впились в главаря, в сторону которого она и двинулась, медленно и угрожающе заметая юбкой по снегу.

- Ты две души загубил почто? – прошипела ведьма. – За какой надобностью? За ради потакания кровожадной сути своей? На кой бес, я спрашиваю, если серебро при них осталось?!

Якимка и сам уже догнал, что лоханулся. И не столько ему теперь перед колдуньей-наводчицей оправдываться, сколько перед своими ушкуйниками: на кой чёрт они связались с профессиональным воином и что за это получили?

- Заткнись, - бросил он сквозь зубы, нервно дёрнув щекой. – Чего блажишь, глупая баба? Сейчас ребятушки спустятся в колодец, посрезают кошели с трупов – всего и делов…

Ребятушки уставились на вожака исподлобья и замерли, угрюмо ворочая гладким мозгом.

- Ха! – вскинулась ведьма, так экспрессивно взмахнув руками, что ворону пришлось сорваться с её плеча и захлопать крыльями над лохматой головой хозяйки. – Спустятся?! Нет, вы послушайте этого лободыра! Спустятся! Куда? Куда, скажи на милость, они спустятся?! В Морозков Студенец? В колодец Доврефьель?

Разбойники обомлели. Те, кто находился недалече от сруба, немедленно попятились от него прочь, словно от зачумлённой ямы.

- А это типа… - Якимка досадливо почесал затылок под шапкой, - чё ли… он и есть?

Латыгорка только досадливо плюнула. Психуя и дёргая за узду, отвязала от осины лопаторогого лося, лихо вскочила ему на неоседланную спину и, замолотив по мохнатым бокам пятками, стронула флегматичного гиганта с места. Гордо вскидывая голенастые ноги зверюга потрусила к ближайшему ельнику, где вскоре и скрылась со своей сердитой всадницей. Только еловые лапы качнулись, осыпая пушистый снег, да ещё долго кружил над местом побоища Латыгоркин ворон, зловеще каркая и плотоядно поглядывая на стеклянные глаза мертвецов.

--------------------------------------

Сугробы простирались вокруг холмистой равниной – бесконечными белыми барханами ледяной пустыни. Безмолвные, как космическая пустота, глубокие, как бездонная трясина, они манили к себе и отталкивали, завораживали и пугали. А главное – внушали отчего-то безотчётное, тревожное ощущение затаившейся среди снежных намётов невидимой угрозы…

Кира пробиралась среди них с тянущим беспокойством безнадёжно опаздывающего. Натянутая струна нерва вибрировала гулко, зло, нетерпеливо, толкая вперёд, требуя ускориться, требуя бежать со всех ног, сломя голову, как никогда в жизни – чтобы успеть! Потому что успеть нужно было непременно. Это последняя возможность, последний и единственный шанс. Если она не успеет, случится непоправимое!

И Кира ускорялась: она выдёргивая ногу из глубокой норы сугроба и переносила её вперёд, утопая в белом податливом пуху по самое колено. Выдирала из холодных тисков вторую, рискуя потерять сапог, переволакивала её вперёд и проваливалась по бедро. Следующий шаг топил её по пояс – ног уже не поднять, не шагнуть, не сдвинуться…

Рыча, ругаясь и плача, она бултыхалась в нежных объятиях снега. Падала вперёд, приминая белоснежное покрывало, забиралась на утрамбованный участок и ползла дальше, отплёвываясь и задыхаясь, закапываясь в сугроб, словно мышь в зерно.

А надо было бежать! Бежать быстрее! Но чем больше Кира старалась, тем больше вязла в снегу, проваливаясь, погружаясь, барахтаясь на одном месте бесполезно и глупо.

- Всё пропало! – стонала он. – Я не успею! Они унесут его…

Далеко впереди снег взметнулся вверх белым смерчем, а после рассыпался на силуэты больших белых птиц - черноклювых, с грациозно изогнутыми шеями - и просыпал на голову выбивающейся из сил погони россыпь колючих снежинок.

- Оставьте его! – кричала Кира, давясь забивающим рот снегом. – Оставьте его!

Великолепные птицы сделали почётный круг над снежной пустыней и направились прочь, на заходящее солнце. На спине одной из них девушка без труда разглядела тёмную фигуру в знакомой одежде. Русая голова, свесившись между лебединой шеей и крылом, мотнулась безвольно.

Погибшего воина уносили в… Вальгаллу?

-----------------------------------

Кира очнулась, задохнувшись от жути посетившего её видения, и широко раскрыла глаза. Прямо в сочную, зелёную, летнюю траву. По травинке торопилась безымянная букашка, деловито ощупывая пространство псевдоусиками.

Девушка тупо наблюдала энергичную жизнедеятельность насекомого в ожидании окончательного воссоединения блуждающего в снежной пустыне духа с уже проснувшимся разумом. Сердце глухо бухало о тёплую землю, отдаваясь спазмами в горле.

Сознание возвращалось медленно, пугая Киру насущными вопросами постепенно: лето? – вяло вопросило оно, - откуда? Была ведь зима… Я только что лезла по сугробам куда-то… И до этого… До этого ехала по зимнее лесу и… потом… колодец… Я же упала в колодец! Должно быть, у меня переломаны все кости!

Кира осторожно шевельнула пальцами рук. Болью нигде не отдалось. Медленно, замирая от страха, она напрягла мышцы, чутко прислушиваясь к просыпающемуся телу… Подобрала руки и, упираясь ими, сминая податливую траву, села. Вроде бы, всё в порядке… Голова только слегка кружилась. Дрожащей рукой Кира смахнула с щеки приставшие сухие травинки. Так…

Новая сказка? Что ж… Учитывая, чем закончилась предыдущая, сменить её - не самый худший вариант… Хм… Попасть в Страну Чудес, как Алиса, через падение в кроличью нору? Вернее, через колодец… Мда… А как я оказалась в колодце?

О!

Она всё вспомнила: и разбойников, и грохочущую о стенки колодца ржавую цепь, и скользкие брёвна, и чёрную преисподнюю внизу, и… И скрежет железа наверху, там, где серел кусочек мрачного зимнего неба. Там, где сражался Медведь. В своей последней битве…

Зрачки Киры расширились, заполонив серую радужку чёрным мраком. Она вцепилась пальцами в плечи и уставилась в пустоту, собирая в памяти пазлы виденного в беспамятстве сна.

- Мне это приснилось? – прошептала она. – Или было на самом деле? В этих сказках не разберёшь… А если не было, то где же тогда он? Мы ведь упали вместе! Где он? Где он, боже мой?

Она вынырнула из призрачных воспоминаний и огляделась вокруг.

Лёгкий тёплый ветер причёсывал податливые травы зелёного холма, на вершине которого она оказалась. Во все стороны от его подножия, насколько хватало глаз, лежала холмистая равнина с рощами, перелесками и празднично сверкающими на солнце зеркальцами озёр. Яркое летнее небо накрывало эту нежную пастораль голубым куполом, а воздух, как спущенная басовая струна, звучал гудом шмелей, благоухал цветущими травами и обволакивал духом нагретой земли.

Медленно и нежно на сочные стебли, бархатные листья, жёлтые солнышки соцветий падали, кружась, белые хлопья густого снега…

Кира вздрогнула. Она запрокинула лицо вверх и подставила ладонь под белое кружение.

- Это не снег, - сказала она вслух, сжимая в кулаке пушистые хлопья. – Это лебединый пух. Я угадала?

С усилием поднявшись на ноги, девушка рассеянно распустила ремень, стряхнула с плеч ставший вдруг очень тяжёлым и душным кожух и, поминутно оступаясь и запинаясь о норки и ямки, неуверенно побрела вниз с холма, в солнечную озёрную долину.

Глава 98

-----------------------------------

…Думать о направлении не было нужды: средь холмов, озёр, буйных трав и цветущих полей бежала одна-единственная дорога. Пусть недостаточно торная, но вполне различимая. И удобная – не колейная, не буерачная, не спотыкачная. Кира шагала по ней, не прилагая особых усилий, будто на прогулке в парке. Поначалу – совсем без мыслей, слегка контуженная пережитым. Но постепенно её неугомонная сущность оживала, отряхивалась, зализывала свежие ссадины новых потрясений: она с живым любопытством озиралась вокруг, вдыхала полной грудью запахи цветения и с наслаждением грелась в лучах летнего солнца, по которому за время зимних странствий успела соскучиться.

Кира привыкла к законам сказочного мира. Они более не вгоняли её в ступор, не бесили и не вызывали порывов к стойкому их отрицанию. Ну свалилась в колодец, ну очутилась в другом мире – что здесь такого уж невероятного? Зацикливаться на случившемся она считали лишним. Зачем? Чтобы начать переживать о той опасности, что уже миновала? О том, что было бы, если бы..? Ещё чего не хватало! У неё есть о чём беспокоиться помимо своей несостоявшейся гибели!

Но беспокоиться, честно говоря, совсем не хотелось. Особенно на фоне тех декораций, среди которых новоявленная «Алиса» оказалась. А оказалась она после сумрака разбойничьего леса в солнечном Эдеме. Кира с восторгом вертела головой по сторонам, восхищаясь видами и замирая от головокружительных ароматов цветения, и искренне радовалась отсутствию выбора: перед ней лежала дорога. По всем правилам – и сказки, и жизни – она должна была непременно куда-то привести. Почему бы не к Медведю?

В то, что он погиб, не верилось: на душе было легко и солнечно – значит, с ним всё в порядке. Иначе она бы почувствовала. Ну, конечно, почувствовала бы! Без вариантов!

Его унесли гигантские птицы. Понять бы – в какую сказку… Если поймёшь – многое прояснится: куда, зачем и какова роль Киры в его избавлении от злой участи. То, что Медведя непременно нужно спасать, у влюблённой в него девицы не вызывало ни малейшего сомнения.

- Ну что, Бригитта, - крикнула она в голубое небо, - старая ты хрычовка! Поиграем в Финиста - Ясна Сокола? Или ты что-то другое затеяла?

Настроение у Киры было боевое.

Хотя с приближением ночи оно изрядно подувяло. Девушка жутко устала, проголодалась и приуныла: она, как заведённая, прошагала весь день, отмеряя вёрсты зелёной равнины, а дороге конца-края не видать. Да ладно ещё конца – может, его у дороги этой и нет вовсе – но отчего и вех никаких на пути не встретилось? Отчего так пустынно? Ведь если дорога есть, значит кто-то её протоптал? Раз не заросла, значит продолжают топтать, обновляя?

Дикие красоты безлюдных просторов изрядно обескуражили путницу: ей, как никогда, жаждалось общения с людьми. Она всё чаще принюхивалась к лёгкому ветерку – не повеет ли запахом дыма – и, взбегая на холмы, всё нетерпеливее всматривалась вдаль – не покажется ли на горизонте хоть что-то отдалённо напоминающее селение.

Ей не везло. Виды, открывающиеся с холмов, оказывались всё так же не обезображены человеческим присутствием…

Когда на чудесную долину опустилась прохлада бархатной ночи, у Киры в душе закопошился червячок тоски. Дорога вывела её на очередной холм, где уставшая путница собралась расположиться на ночь. Она остановилась, с сомнением оглядывая окрестности: стоит ли в этом благословенном месте бояться диких зверей? или змей? или нежить? или людей? Ну, последнее - это уж вряд ли…

Со вздохом Кира опустила взгляд, скользнув им по склону холма и… ойкнула от нежданной радости. Тут же зажала рот рукой. Шёпотом обозвав себя тупоумной баламошкой, поспешно шагнула с дороги на обочину, под покров кустов.

Вытянув шею, она постаралась рассмотреть то, что её так обрадовало и насторожило одновременно: у подножия холма горел огонёк. Нет, ну что значит огонёк… Костёр! Определённо, костёр – ни с чем не спутаешь. Его подвижные рыжие всполохи так тепло и знакомо мерцали в надвигающихся сумерках…

Соблюдая всяческие предосторожности, Кира медленно двинулась по дороге вниз, стараясь держаться в тени деревьев. От предвкушения возможной опасности замирало сердце, потели ладони, а пятки зудели трусливыми позывами к бегству. Неспроста, конечно. На кого она может нарваться в этих безлюдных местах? О, вариантов из её недавнего опыта – предостаточно! На людоеда? На разбойников? На похотливого барона? На ведьмино жилище? А, может быть, на мрачного охотника, который не побрезгует одинокой спутницей в качестве трофея?

Но все эти варианты вылетели у неё из головы, оставив лишь немое недоумение, когда девушке удалось приблизиться и рассмотреть источник света.

Забыв об осторожности, она выбралась из придорожных кустов и обошла вокруг громоздкой русской печи. Печь разлеглась прямо у дороги, мерцая рыжим светом жарко пылающих в зеве дров, сиротливая и нелепая под открытым небом.

Вокруг не было ни души. Но кто-то же и зачем-то её растопил! Это соображение заставило Киру поостеречься: затравленно оглядевшись, она юркнула в ближайшие заросли, собираясь в засаде дождаться неведомого истопника.

Ждать пришлось долго: сумерки превратились в ночь, ночь зажгла звёзды и вытянула из-за деревьев люминисцентный фонарь щербатой луны. Огонь в печи медленно засыпал, объевшись полной порцией берёзовых поленьев, и теперь лишь лениво мерцал грудой оставшихся от них углей.

Глядя на них, таких уютных и сонных, Кира незаметно задремала. А потом и вовсе, свернувшись клубком в своём убежище, крепко заснула без сновидений.

Проснулась она только поутру, стуча зубами от холода. Девушка попыталась продлить сладкий рассветный сон, плотнее скручиваясь в баранку и обнимая себя руками за колени, но согреться не получалось. Промаявшись так какое-то время, она плюнула на бесплодные попытки и осторожность, и сердито выползла из кустов.

Печь всё также стояла у дороги, и на обладание ею по-прежнему никто не претендовал. Поёживаясь, Кира засеменила к источнику тепла и с наслаждением прижалась к неостывшему кирпичному боку.

- Каааайф… - протянула путница и прижмурила от удовольствия глаза. – Вот оно – счастье… Разве что… ещё дровишек подкинуть…

Она заглянула в печной зев и… хрюкнула от удивления: саморастапливающаяся печь на большой дороге – это, конечно, достопримечательность достойная удивления. Но печь самопекущая самоматериализующиеся пирожки – эт ваще жара…

На всякий случай ещё раз настороженно оглядевшись, девушка подхватила с противня горячий пирожок и с удовлетворённым урчанием впилась в него зубами.

Ну что за чудесная сказка! Ей здесь определённо нравилось. Если бы ещё не скребущее беспокойство об исчезнувшем в неизвестном направлении Медведе…

В обнимку с пирожками Кира уселась у подножия печи, прижалась спиной к её уютному боку и, прикрыв глаза от наслаждения теплом и сытостью, погрузилась почти в медитативное, ленивое скольжение по волнам томного удовлетворения.

«Как странно, - плыли в голове медленные щекотные мысли, - я счастлива такой малостью… Просто едой, теплом и затишьем в моих бесконечных злоключениях… Неужели для того, чтобы почувствовать счастье от еды, надо голодать? А удовольствие от тепла может быть лишь после ночёвки под кустом? Почему человек не может радоваться ежедневно своей уютному одеялу и доступному обеду из трёх блюд так, как радуется редкому и недоступному сухарю? Вот было бы здорово, оказавшись снова дома, каждый раз испытывать радость от благополучия, которого я раньше попросту не замечала. Но это, наверное, невозможно… Я вернусь, и счастье перестанет быть счастьем сразу же, как только станет привычным…»

Кира сжевала третий пирожок, отметив, что в отличие от предыдущих – с кашей – этот оказался с капустой, и задумалась о четвёртом. Но вставать было лень. Или не лень? Или это мысли – обычная сутолока различных мыслей, толкущихся в голове – задерживали её на месте?

Возникло странное ощущение: будто в этой круговерти вот-вот должно вспыхнуть что-то ценное. Если она посидит ещё немного, замерев, почти не дыша, не вспугнёт эту блуждающую вспышку, то вдруг, неожиданно поймёт нечто: нужное, правильное, ошеломительно откровенное.

«Вот ты говоришь, - обратилась она к себе, - не «если» вернусь домой, а «когда». Ты так уверена, что вернёшься? С чего это? Ведь никто ничего не обещал, правда? Впрочем, не в этом даже вопрос. Вопрос, который теперь волнует меня гораздо больше: хочу ли я вернуться?»

Она распахнула глаза и уставилась в белёсое рассветное небо.

«Почему? Откуда этот вопрос? – Кира отлепила затылок от печи и повертела головой, будто опасаясь увидеть того, кто ей эту странную мысль нашептал извне. – Откуда, откуда… - фыркнула она, насмехаясь над собственным лицемерным недоумением. – Тоже мне, бином Ньютона! Оттуда! Из-за него, конечно! Как я смогу существовать в том мире, где нет его? Никак. Это очевидно. Или… не совсем так уж очевидно? И… дело не только в нём?»

Девушка невидяще смотрела на ползущую по колену букашку.

«А в чём?»

Букашка доползла до края и обречённо плюхнулась в траву.

«Дело в том, что я больше не вижу себя в прежней жизни!» - с ужасом осознала Кира.

Тусовки, бутики, дизайнерская квартирка на шестнадцатом этаже, офис, договоры и маркетинговые концепции, глубокомысленные рожи на тупых совещаниях, карьерные подсиживания и охота на любовника понаваристей – вернуться ко всему этому после пережитого???

Прежний мир казался до ужаса нелепым. Пластмассовым. Лишённым жизни и смысла.

«А помнишь, - услужливо подсказывал кто-то безжалостно насмешливый, засевший в голове с неудобными вопросами и нежеланными разоблачениями, - твой первый разговор с Бригиттой на Лизаветиной свадьбе? Что ты ей тогда проповедовала в качестве жизненных ценностей? Удовольствия и благосостояние? Разве теперь ты так не думаешь?»

Кира энергично потрясла головой и в растерянности обхватила её руками.

«Похоже, я проспорила ведьме «ярика», - усмехнулась она невесело. – Только будет ли у меня возможность расплатиться по долгам?»

Она тяжело поднялась на ноги и кинула быстрый взгляд на противень с румяным печивом. Есть перехотелось. Даже смотреть на пирожки было неприятно. Как будто они были виноваты в посетивших её мыслях… Или, может, в этом было виновато странное волшебство породившей их печи?

- Ага, - сердито пресекла мыслебред Кира. – А ещё прошлогодняя лопата и зелёный крокодил. Всё, хватит!

Она энергично помахала руками, разминаясь после сна и похлопала себя ладонями по щекам, дабы взбодриться и разогнать нежеланные, пугающие думы.

… Дорога по-прежнему лежала под ногами – вела, звала, понукала. А раз есть дорога – по ней следует идти. Кира спрыгнула со ступени обочины на примятую траву колеи и пошагала вниз с холма.

«Ну вот, так-то лучше. Вместо того, чтобы рефлексировать о смысле жизни, подумай лучше о насущном: в какой сказке оказалась? Это будет гораздо полезней…»

Солнце поднималось быстро, высушивая росу и влажную от росы одежду путницы. Становилось жарко. Яростно гудели шмели в придорожном клевере, стрекотала невидимая певучая саранча.

Кира стащила тёплую куртку, завязав её за рукава на поясе, сапоги понесла в руках, с наслаждением ступая босыми пятками по тёплой земле.

- Итак, что мы имеем? – осведомилась она вслух у шмелей и бабочек. – Падение в колодец – это раз. Путь по чудесной летней местности – два… ну, если это, конечно, имеет значение… Но вот печь! – она споткнулась и погрозила пальцем перебежавшему ей дорогу сурку, - печь стопудово при делах! Колодец и печь… Печь и колодец… Или что-то одно из этого дуэта? А ещё! – осенило её внезапно. – Как я могла не учесть ещё и лебедей этих, что Медведя унесли!.. Хотя… что нам это даёт? Может, сказка про Бабушку-Метелицу? - предположила она неуверенно. – Ну, там девки в колодец за веретеном прыгали… И печь была с пирогами, да… А вот лебедей чего-то не припомню…

Кира ойкнула и, захромав, присела на траву, выковыряла из ступни занозу.

- А с чего я вообще взяла, - осведомилась она у извлеченной из пыльной ноги соломинки, - что эти птицы – лебеди, а? Тоже мне, знаток-орнитолог! Да я их сроду вживую и не видела-то никогда, только по телеку… Впрочем, какая разница? Ну по телеку, и что? Разве так много птиц, с которыми их можно спутать? Если это не лебеди, то кто? Пеликаны? Ладно, не ёрничай, придерживайся фактов. Как в полицейском протоле: «рядом с телом обнаружен предмет, похожий на пистолет». Так что, если хочешь беспристрастного расследования и верных выводов, внимательнее относись к исходным формулировкам! Итак, Медведя унесли птицы, похожие на лебедей. Кто там у нас похож на лебедей? М-м-м… Гуси? Гуси, гуси… Жили у бабуси…

Кира вскочила, как подорванная:

- Ну конечно! – вскричала она, всплеснув руками. – Гуси-лебеди! Как же я сразу не дотумкала! И печь сюда сюжетно отличненько вписывается!

Всё сразу стало на свои места. Показалось очевидным не только произошедшее, но и предстоящее. Если Медведя унесли гуси-лебеди, то совершенно очевидно куда – к Бабе-Яге! Очевидно же, что Кира идёт его выручать! Правда, первая вешка в подтверждение – печь – ничего не предлагала в обмен на подсказку, но… Как бы и нужды в том не было – дорога-то одна!..

- Печка-матушка, куда гуси-лебеди полетели? – тонким голоском пропела Кира и обуянная радостной эйфорией от успешно решённой загадки поскакала по дороге – только вперёд!

Что ж там дальше-то? Ах, да!.. Девушка резко затормозила: то самое «дальше» стояло у дороги, раскинув ветви, и шелестело замшевыми листочками вокруг румяных плодов.

- Яблоня-яблоня, - Кира дотронулась до нагруженных ветвей , - скажи, куда гуси-лебеди полетели?

Дерево прошелестело в ответ что-то невнятное, путаясь языками листьев в лёгком ветерке, и уронило к ногам путницы несколько зелёно-розовых плодов.

- Кажется, по закону жанра требуется отведать её лесных яблочек… И, кажется, главная героиня сказки поначалу кочевряжилась: «вот ещё, - говорила она, - у моего батюшки и садовые не едятся!» Но я кочевряжиться не буду – сказки к выбражулям обычно не лояльны…

Эксперт по сказкам подобрала с земли оброненные для неё дары и решила устроить привал.

Солнце поднималось всё выше, приближаясь к полудню, подъедало длинные утренние тени. Утомлённая зноем путница с облегчением залезла под сень волшебного дерева и расположилась там с комфортом. Она подложила под голову свёрнутую куртку и хрупнула кислым яблоком.

«Это что получается, - размышляла Кира, закинув одну руку за голову и обозревая яркое небо сквозь переплетение ветвей, - на обратном пути мы с Медведем будем просить здесь убежища? Чтобы яблоня укрыла беглецов от гусей-преследователей? Пожалуй, тесновато нам здесь придётся… Вряд ли Медведя под яблоней удастся поместить так, чтоб ноги не торчали, - она хихикнула, представив эту забавную картину. – Если только с помощью волшебства, расширяющего пространство…»

Девушка прикрыла глаза. Лёгкая мечтательная улыбка блуждала на её губах.

«Тесно – это ж ведь совсем неплохо… Мы будем стоять с ним под деревом, прижавшись друг к другу – он уж точно не сможет этого избежать… Я возьму его за руку, сожму пальцы покрепче… Мне ведь страшно! Я ужасно напугана погоней! Кто поможет, кто утешит, кто защитит бедную слабую девицу? Только такой благородный и смелый витязь… прячущийся от гусей…»

…Благородный витязь слегка отстранился. Посмотрел на льнущую к нему девицу с высоты своего роста. Почувствовав его взгляд, девица подняла голову и встретилась с ним глазами.

- Что? – спросила шёпотом, едва двигая губами: эти звенящие мгновения случайной и краткой близости были ей так ценны – не хотелось потерять ни секундочки!

А он… Он решил всё испортить? Задать какие-нибудь прозаические вопросы? Обсудить дальнейшие планы по пряткам и перебежкам до следующего укрытия? Или… напомнить ей о Пепелюшке, чтобы она не больно-то сильно прижималась…

- Только не говори мне ничего про Пепелюшку! – взмолилась она.

- Какую ещё Пепелюшку? – удивился Медведь и склонился к лицу девицы. – Ты задремала, и тебе приснился сон?

Он улыбнулся и прикоснулся губами к её виску.

…Кира вздрогнула и очнулась.

Не шевелясь и почти не дыша она лежала на траве, таращась в свод своей яблоневой беседки и опасаясь ненароком развеять зыбкий флёр того волшебства, что ощутила мгновением ранее. Казалось, его присутствие, его запах, прикосновение губ – они ещё здесь, вокруг неё, с ней… Она цеплялась за эти щемящие ощущения, но морок быстро рассеивался, оставляя после себя сладкую боль почти материализовавшейся, но внезапно растаявшей сонным дурманом мечты.

- Что же это такое? – обиженно вопросила она.

Потом выбралась из-под дерева и высыпала в траву рассованные по карманам яблоки.

Глава 99

Постепенно, незаметно для себя, Кира прибавляла шаг. Она торопливо взбегала на холмы, через которые переваливала дорога и с нетерпением вглядывалась в горизонт – ну скоро что ль?

Дальнейшее развитие событий, с тех пор, как она догадалась о сказке, казалось ей вполне очевидным: дождаться бы, когда сверкнёт под лучами солнца последняя веха перед финишем – Молочная река с кисельными берегами, передохнуть на её съедобном песочке, и – вперёд: к избушке Бабы Яги, где томится в заключении Медведь. Послушно сидя на лавочке… Катая серебряные яблочки по золотому блюдечку… Хм… И пуская слюни.

Что-то плохо у Киры эта картина вязалась с образом Медведя.

Она нахмурилась. В сказке, вообще-то, Яга похитила и удерживала в плену не здоровенного мужика, а маленького ребёнка… Как-то не вяжется… Может, это не про гусей-лебедей? Я ошибаюсь?

Гадательница по сказкам взобралась на очередной пригорок и утёрла пот с лица:

- А вот и не ошибаюсь! – буркнула она себе под нос и устремила задумчивый взор вниз, где под серой кручей змеилась речка с белой, словно известь, непрозрачной водой.

Широкая дорога, с которой путешественница за всё это время сроднилась, спускала свой пыльный язык в прохладную молочную гладь и на этом… обрывалась. От неё не отделялось ни тропки, ни стёжки, ни даже слабого намёка на возможность свернуть. Не могла похвастаться река и пологими пляжами, по которым можно было бы двинуться вдоль извилистого русла. Напротив: скользкие, обрывистые кручи, тянущиеся насколько хватало глаз, не оставляли путнику ни единой надежды пробраться по их кисельному бездорожью.

Недоумённо покусывая губы, Кира спустилась к кромке воды. Здесь диспозиция не стала ясней. Девица опустилась на придорожный валун, кинула рядом опостылевшую куртку. Ну и?

Река выжидательно хмурилась мелкой рябью. А её гостья таращилась на волнующуюся поверхность и пыталась прочесть в однообразном плеске молока зашифрованные рекомендации к действию.

- Главное, - постановила она, - ничего здесь не есть. Иначе снова глюки начнутся. Или приступ самобичевания одолеет с пересмотром жизненных ценностей… Хватит с меня на сегодня откровений.

Сказать, правда, гораздо легче, чем сделать: отколупнуть кусочек кисельного берега и положить его на язык жуть как хотелось с самого детства – каково оно, интересно, на вкус?.. С возрастом любопытство, как выяснилось, не угасло, а наоборот – при непосредственном столкновении с объектом усилилось кратно. До зуда в ладонях.

Дело было, правда, не только в непреодолимой тяге к изысканиям, но и в свербящем чувстве голода. Обед из пары кислых яблок – так себе заправка до ужина. Которого, вообще-то, не предвиделось…

Усиленно делая вид, что без умысла и всяких намерений, Кира колупнула кручу, рассыпающуюся под пальцами хрупкими плиточками суглинка, и повертела кусочек в пальцах.

- Интересно, в реке и в самом деле молоко?

Она вздохнула, оглядела ещё раз пейзаж, в котором вынужденно зависла и осторожно попробовала на зуб свою добычу.

- Ладно уж, - попыталась оправдаться перед собой. – Ничего страшного не случиться. Подумаешь, глюки… Не так уж они были и плохи. С удовольствием погрузилась бы в такие же повторно, - она вздохнула и откусила кусок побольше, не распробовав с первого раза. – Так хоть голод утолю. Всё равно непонятно, что дальше делать…

Берега и вправду оказались съедобны, хоть и непривычны на вкус. «Кисель» совсем не походил на знакомый крахмалистый плодово-ягодный напиток, знакомый Кире по детскому саду. Этот был твёрдым, хоть и рассыпчатым, кисло-солёным и сытным. Цвет сероватого теста, правда, не будил аппетита, но голодной и за время своих странствий привычной не воротить нос от любой еды девушке в голову не пришло гурманничать. Набив живот и прослушав его удовлетворённое урчание, они опустилась на колени у кромки реки и зачерпнула в ладони её белые волны. Потом утёрла рукавом молочные усы над губой, подняла голову и… обомлела.

- Ну, вот, началось, - прохныкала она. – Ведь знаю уже, чем эти дармовые потчевания по пути заканчиваются…

Прямо перед ней, аккуратно привязанная к только что материализовавшемуся колышку, покачивалась соткавшаяся из призрачного вечернего воздуха лодка.

--------------------------

Летний закат полыхал над кисельными берегами, раскрашивая небо за рекой в сочные краски раскалённого металла. Но белая золь её течения не отражала никаких классических дорожек, не сверкала, искрясь, под заходящим солнцем. Словно хищник, берущий жертву измором, она тускло и выжидательно вглядывалась в Киру. Караулила, когда та отреагирует, наконец, на молчаливый призыв и отвяжет предложенную лодку.

Но Кира медлила. До самого вечера она просидела на своём каменном насесте, не решаясь воспользоваться безмолвным и настойчивым приглашением неведомых колдовских сил.

«В конце-концов, - размышляла она, ковыряя большим пальцем ноги в киселе быстро заполняющуюся молоком ямку, - у меня разве есть выбор? Что стану делать, если не доверюсь реке? Поверну назад? Не-е-ет… Так суженых в сказках не спасают… Назвался груздем – полезай в лодку, Кира Андревна! И потом: если ориентироваться всё-таки на историю с гусями-лебедями, то в аналогичной сказке все эти встречные сущности – и печь, и яблоня, и река – вели Алёнушку в правильном направлении. А на обратном пути даже помогали. Стало быть, они не враждебны, а совсем даже наоборот – весьма лояльны… Так чего же ты мнёшься здесь, на камушке, вместо того, чтобы мчаться на выручку к Медведю?!»

Последний довод решил дело радикально: самопровозглашённая спасательница подскочила на ноги и заметалась вокруг приютившего её валуна, подбирая с земли свои вещи. Перекидав в лодку куртку, сапоги и сумку, она решительно выдернула колышек с верёвкой и закинула туда же – вдруг придётся где причалить, пригодится.

Она спихнула нос посудины с прибрежного киселя и, замочив ноги молоком, забралась в своё новообретённое дощатое безвёсельное плавсредство и чинно уселась на банку. Более ни на что повлиять пассажирка не могла. Оставалось наблюдать за тем, как река, медленно перебирая рябью, затягивает добычу в глубину… разворачивает носом по течению… увлекает уверенно и неумолимо по пути, ведущем в одной ей ведомом направлении…

Кира поначалу переживала, сжимала в нетерпеливом ожидании пальцы на коленях, вертела по сторонам головой… Потом переживать устала. Закат отгорел, сумерки быстро густели, скрывая однообразные пейзажи из обрывистых кисельных круч, глаза слипались.

Решив не пялиться без толку в темноту и не трепать себе нервы ожиданием, вздрагивая от каждого берегового шороха, путница натянула куртку и улеглась на сухое, уютное дно плоскодонки.

Если что, - вздохнула она философски, - беду всё одно не проспишь. А удачу, которая не даётся в руки, не приманишь, сколь не сторожи… Неожиданно успокоенная этими рассуждениями убеждённого фаталиста, она крепко и быстро уснула.

Снился ей полёт в Меендасари: восходящие встречные потоки, сверкающий океан внизу и огромное тёплое око оранжевой луны. Ей приветственно махали руками молодые, красивые, переполненные восторгом невесомости люди. Среди них – и пандит с юной супругой, и панчаят в полном составе, и деревенский стиральщик белья Мотия, и резвящийся Сырник… О! А это ещё кто? Знакомое лицо… Только явно не по Меендасари… Неужели здесь, в Стране Слонов, на храмовой площади Бхавани неуверенно расправляет крылья…

- Мари! – закричала Кира горничной принцессы Большемокрицкого королевского дома. – Ты здесь? Но как?!

Девушка робко улыбнулась.

Неподалёку – счастливый и крылатый – топтался принц Рике, не решаясь опробовать свои новые способности. Его серьёзно и обстоятельно наставлял Спальчик, размахивая своими крыльями в качестве примера. Принц смущённо улыбался и усердно благодарил ментора, робко вздрагивая лопатками и… косясь в строну грустной, однокрылой Пепелюшки.

Тётушка Амбруаз из деревни любителей поросячьих бегов, развернув свои крылья, с воодушевлением протирала кожистые перепонки вышитым полотенцем. Она мечтательно улыбалась и притопывала каблуком старых башмаков. В душе её, должно быть, звучали свирели и гудки ушедшей юности, той самой, в которой ей ещё никто не запрещал плясать и быть пустосмешкой. Она стряхнула своё полотенце и передала его стоящей рядом… Никанорычевой ключнице. Матрёна? Вот чудеса! Почти столь же невероятные, как и в её вечерних кухонных сказках!

А сказочницей она, должно быть, была более, чем экономкой. Потому что за спиной её тоже трепетали крылья, бросая длинные тени на освещённую яркой луной предхрамовую площадь.

Кира спланировала к этому странному обществу, заложив крутой вираж: надо подбодрить, надо показать своим примером! Они ведь не из Меендасари, и крылья им даны, скорее всего, впервой… Какие же они все милые, немного растерянные, светлые, взволнованные ожиданием чуда! Она была переполнена щемящей нежностью к ним и желанием помочь. Она была счастлива. Она истово и восторженно любила весь мир, и этих нелепых, смешных и таких непохожих друг на друга персонажей, с которыми свели её Бригиттины сказки… Нет, не то! Никакие они не персонажи! Они просто хорошие люди, с которыми свели её никакие не сказки, а самая настоящая жизнь! Именно жизнь – в последнее время совсем не простая и скупая на радости. Зато, как Кира могла убедиться сегодня воочию, щедрая на добряков и тёплые воспоминания.

Вот они все – у подножия храма! Кира никого не забыла. Ей хотелось раскрыть объятия и обхватить руками их всех разом – размягчённое сердце трепетало в груди восторгом привязанности и признательности.

Хлопая крыльями и улыбаясь знакомым лицам, она зависла над площадью и принялась неторопливо опускаться. Коснулась босыми ступнями утоптанной земли…

Нога вдруг неловко подвернулась, и летунья шлёпнулась на четвереньки.

«Ну вот, - подумала с досадой, - не вышло явление Киры неофитам величественным. Зато запоминающимся – как пить дать…»

- Не переживай, - проговорил знакомый голос, от которого по спине побежали мурашки. – Никто не видел…

Девушка вскинула голову. И оцепенела. Когда всё успело так измениться?

Площадь… Вроде бы та, да не та: не дышала вокруг тёплая нега лета, не подмигивали с бархатного неба звёзды, не висел над головой оранжевый шар луны. Меендасари окутывала серая предрассветная промозглость. Храм и тын, если они до сих пор были здесь, тонули в клочкастом тумане. А, может, за туманом ничего и не было? Ничего и никого. Пустынно и безлюдно…

Впрочем, не совсем.

На валуне, точь-в-точь таком же, что служил накануне Кире местом раздумий на кисельных берегах Молочной реки, кто-то сидел. Сидел сгорбившись, безжизненно уронив руки, неловко примостив обмотанные тряпьём ступни на низкой деревянной тележке. Странная тележка походила на детские санки, только на колёсах.

Кира не видела лица новоявленного персонажа, затенённого глубоким капюшоном, но сразу узнала. Она поднялась на ноги.

- Что тебе надо? – спросила приморожено: только что певшая в душе весна осыпалась ледяными осколками к искалеченным ногам ведьмы из замка Синей Бороды.

- Мне? – ухмыльнулась ведьма и мотнула чёрным капюшоном. – Мне ничего не надо. Ты сама нас всех призвала своими грёзами. На реке, несущей погребальную ладью в полунощные земли, так бывает. Я бы даже сказала, что так и должно быть.

- Должно быть? – тупо повторила приземлённая летунья и облизнула внезапно пересохшие губы.

- Все пришли и я пришла, - просипела некогда прекрасная баронесса де Ре. – Только все эти суслики, что только что крыльями тут хлопали тебе на потеху – они ведь правды не скажут. Недоумки… А я скажу. Сказать?

Кира замотала головой:

- Нет!

- Да не боись, дева! – гыгыкнула довольно собеседница. – Правды боишься? А не надо. Правда – она ж как соль: с нею горько, а без неё пресно…

- Я не стану тебя слушать!

Тёмная паника овладевала разумом: «бежать!», «бежать!» сигналила она тревожной красной лампочкой. Девушка попыталась взмахнуть крыльями и… поняла, что крыльев больше нет.

- Отлеталась! – торжествующе констатировала ведьма. – Хватит. Не взлетишь больше никогда.

- Неправда!

- Да правда, глупое ты пресмыкающееся, правда! Я ж обещала тебе правду – так вот же она, получи и распишись. Вина тебя в небо не пустит.

- Какая ещё вина?

- А передо мной, краля?

- Нету у меня перед тобой никакой вины!

- Ой ли? А чего ж тогда крылышки утеряла, меня признавши? Да и не я одна на шее у тебя гирькой пудовой повисну. Много ты людей обидела, с таким грузом не взлетишь!

- Что за бред?!

- Не взлетишь, - покачал головой Жиль де Ре, шагая из тумана.

- Вряд ли, - хмуро согласился с ним свинарь, отвергнутый жених Большемокрицкой принцессы. – Самодовольство и беспечная жестокость не добавляют душе лёгкости, Фредерика.

Грустно вздохнул, пряча глаза, Синьбао; злобно зыркнула из сумрака жена Людоеда; потупившись, покачала головой Мэйли; яростно вращая глазами мелькнул за клоками тумана Шахрияр с верным визирем своим; и Зарема… Да, Зарема, которую она пыталась подставить под утреннюю казнь вместо себя…

Персиянка неожиданно подмигнула ей и, придерживая Сырника за шкирку, приложила палец к губам.

Ведьма резко повернула провал чёрного капюшона к нарушительнице ритуала священной порки.

- Чего это ты расподмигивалась, персидская ворона? Может, чего-то знаешь, чего не знаем мы? Может, рецепт откупного изобрела?

Зарема покачала головой:

- Не изобрела, нет. Вины с себя не снимешь, это не одёжка. И индульгенцией не прикроешь. Но, - она посмотрела на Киру блестящими тёмными глазами и улыбнулась, - есть одно условие, при котором тягости отступают, а крылья снова расправляются за спиной. Разве ты не знаешь этого, подруга?.. Разве не знаешь?

Разве не знаешь? Разве не знаешь, Кира?

Кира в растерянности помотала головой.

Ну что ж ты, Кира… Кира… Кира… Ки-ра! Кира!! Кира!!! Проснись!

Захлебнувшись вдохом, словно вынырнувший со дна утопающий, девушка стремительно села… и обнаружила себя в лодке, суматошно хватающей ртом воздух. Куртка, которой она укрывалась, сбилась на ноги, лоб и спину покрывала холодная испарина. Дрожащей рукой она провела по влажным волосам.

За бортом по-прежнему шевелилась молочная рябь. Над лодкой висел холодный, совсем не летний туман – почти такой же, как во сне. Но даже он, густой и липкий, не мог укрыть тёмную полосу пологого берега, к которому прибило лодку.

Невольная путешественница плеснула себе в лицо забортного молока, утёрлась рукавом и огляделась вокруг уже более осмысленно.

«Приплыли», - решила она и накинула на плечи куртку.

Было более, чем зябко. Веяло совсем не свежестью летнего утра. Скорее уж стылой промозглостью поздней осени.

Киру это ничуть не обескуражило: осень так осень. Подумаешь. В последнее время стремительная смена сезонов – далеко не единственный повод для удивления. Это уж точно. И далеко не самый впечатляющий…

Пошарив по дну лодки в поисках своих вещей, девушка заметила на корме горшок, прикрытый вышитым полотенцем. Это ещё что? Вчера его здесь точно не было! Откинув убрус, Кира онемела: глиняная посудина оказалась доверху наполнена… кашей? Из разварных пшеничных зерен, в прозрачном сиропе, с изюмом и финиками? Да нет же, она не ошибается! Никакая это не каша. Это кутья.

Девушка отбросила зажатое в руке полотенце, словно по нему полз ядовитый паук. И торопливо, оступаясь и оскальзываясь, бросилась выбираться из лодки.

Не оглядываясь, она перебежала травянистую полоску пляжа, вскарабкалась на крутой берег, поднявшись над рекой и туманом, и перевела дух.

Проклятые чудеса! Что они означают? На что намекают? Не иначе, как на то, что её пригласили присоединиться к поминкам. Вот только к чьим?.. По… Медведю? Или по ней самой? В какие дебри приплыла она по этому молочному Стиксу? Уж не на тот ли свет?

«Тот свет» выглядел весьма прозаически: берег над рекой дышал поздним серым ноябрём. Тоска и безотрадность умирающей осени всегда действовали на Киру угнетающе. И сейчас, вместе с холодным сырым воздухом, уныние просочилось ей в душу и улеглось там, свернувшись змеиными кольцами.

- Ладно, - проговорила она дрогнувшим голосом и огляделась по сторонам. – По крайней мере, черти не варят здесь грешников в огненной лаве. Жить можно. Хотя… - новоприбывшая прищурилась, зацепившись взглядом за нечто далее, по берегу, за стволами жидких осин, похожее на строение… – Хотя, может, вот и она, грешниковарня маячит…

Кира закинула сумку на плечо и двинулась навстречу судьбе. Ну а куда ещё? Вряд ли в этом случае возможны варианты – от судьбы ведь не уйдёшь. И от той её неумолимости, которая привела сюда свою жертву – по единственной дороге, от вехи к вехи… Не она шла, её вели. Маленькую, тщеславную пешку, возомнившую, будто не чья-то рука ею двигает, а она сама скачет с клетки на клетку кого-то спасать.

Ну и пусть. Зато она сейчас всё узнает. Кира была в этом уверена: ведь в сказках ты всегда получаешь ответы на вопросы в конце пути. А уж вопросов у неё накопилось – пруд пруди. Главным и самым животрепещущим из них оставалась судьба Медведя…

Путница остановилась у покосившейся изгороди и, уронив с плеча тяжёлую торбу, с облегчением опустила её на сухую, колкую траву. За изгородью виднелся нарядный синий домик с белыми наличниками и красной трубой. У открытого окошка, самозабвенно нюхая герани в горшках, маячила старушонка в белом чепце.

Вид у неё был безупречно уютным и безусловно мирным. Выглядела она как рекламная картинка, проповедующая ценности сытого баварского бюргерства. В общем, на ожидаемую Бабу Ягу она походила также мало, как «Сага о Форсайтах» на «Поднятую целину».

------------------------

- Привет! – Кира толкнула крашеную калитку и ступила, волоча за собой сумку, в убранный с иголочки палисадник. – Как самочувствие? Оклемалась после волкодлачества своего богомерзкого? Отоспалась, надеюсь?

Старушонка в окне поправила оборки чепца и степенно кивнула:

- И тебе здоровья, девица.

- Мерси, - Кира устало опустилась на ступеньку крыльца. – Здоровье, слава богу, при мне. Хотя, конечно, подверглось оно испытанию. Да ещё какому! Пока ты дрыхла после своих оборотов, нас с Медведем чуть не убили…

-Чуть?

Кира уставилась на безмятежное лицо хозяйки голубого домика.

- Что?

- Ты думаешь, - пояснила Бригитта, - что вас ЧУТЬ не убили?

В груди неприятно сжалось, перехватив дыхание:

- А… ты как думаешь? – после недолгой паузы озвучила вопрос путешественница: она совсем не была уверена в том, стоит ли его задавать.

- А я не думаю, - пожала плечами ведьма, - я просто встречаю здесь тех, кого из яви приносит река. Или гуси-лебеди. На границу миров…

Кира откинулась затылком на перильца крыльца и уставилась широко распахнутыми глазами в мокрое осеннее небо. Не может быть…

- Ты хочешь сказать… - девушка сглотнула и сжала пальцами ремень своей холщовой сумки. - Хочешь сказать, что я… В смысле, я разбилась?

Белый чепец нырнул в недра комнаты, покинув пышные герани в одиночестве.

- А Медведь? – прокричала Кира вослед слинявшей колдунье. – Он что? Он тоже?.. Он был уже у тебя? Бригитта!

Ведьма распахнула дверь, демонстрируя опрятное платье с белоснежным передником. Что-то в её облике, вопреки образу бабушки-одуванчика казалось Кире странным, непривычным, может быть, даже зловещим.

- Я не Бригитта, - заявила она, нехорошо щурясь. – Зови меня Бабушкой Метелицей.

- Да хоть Тумбочкой! – психанула Кира. – Я, так понимаю, настоящего имени у тебя всё равно нет! Поэтому как угодно, на здоровье! Только ответь мне, прошу…

Колдунья вдруг резко притопнула каблуком, обрывая сумбурные речи гостьи на полуслове. В безветренной тишине пасмурного дня звук прозвучал, словно выстрел. Или хлопок бича дрессировщика.

- Остынь, - произнесла хозяйка холодно и чётко, почти по слогам. – Раз ты оказалась здесь, дева, твоя задача – выполнять мои распоряжения. И стараться это делать хорошо. Или сказку забыла?

- Не то… чтобы совсем…

- У тебя будет время вспомнить. Ты пробудешь здесь столько, сколько я сочту нужным. И по истечении срока приму решение, в какую сторону для тебя откроется калитка из этого двора. Ты поняла меня?

- А…

- А на все твои вопросы ты получишь ответы перед уходом.

Колдунья развернулась и шагнула от двери обратно в дом.

- Следуй за мной, - велела она сухо.

И Кира последовала. Безропотно и молча. Эта Бабушка Метелица совсем не была той Бригиттой, общение с которой допускало панибратство, наезды, споры и уговоры. От этой старушки в чепце веяло холодной властностью и ледяным бесстрастием. Кира вдруг почти физически ощутила ту невероятную силу, которую олицетворяет она здесь, на берегу Молочной реки. Где встречает явившихся без приглашения и провожает уходящих без возврата…

«Я не хочу об этом думать, - твердила Кира, поднимаясь вслед за хозяйкой по деревянной лестнице. – Не хочу об этом думать так. И не стану. Это не укладывается в сознании. Просто. Очередная. Сказка. Надо её пережить, перетерпеть, дождаться конца. Он непременно будет. У всех сказок есть конец. Да».

-------------------------

В синем домике с белыми ставнями на берегу Молочной реки время не тянулось и не бежало. Его там попросту не было. Счёт дням Кира не вела – здесь это было ни к чему. Если нет сроков, целей и планов, измерение прошедшего и грядущего становится пустым занятием, а необходимость беспрерывного лихорадочного подсчёта минут и контроля утекших сквозь пальцы часов теряет смысл.

Ощущение безременья было самым странным и невероятным из испытанных Кирой за последние суматошные полгода. Даже редкие счастливцы, которые, как принято считать, часов не наблюдают, всё равно ограничены временным отрезком – от рождения до смерти. Кира была не ограничена ничем. Ибо перешагнула край и повисла в невесомости над пропастью…

В этом что-то было. Во всяком случае, было непривычно и странно спокойно. Докучливые тревожные думы не терзали, страсти, обиды и желания – извечные спутники человеческой маяты – застыли, будто поставленные на паузу. Кира прислушивалась к новым ощущениям, как к звенящей тишине после бурной канонады – чутко, пугливо, с недоумением. Она опускалась в неё, словно в обволакивающие объятия банной парной и зависала в благостной нирване безмыслия.

Лишь иногда подспудная тянущая горечь сожаления о чём-то упущенном нарушала её медитативный покой. Вот только о чём? Может, о солнце? О полёте? О так и не сбывшейся любви?

Но даже эта горечь казалась не такой уж прям и горькой здесь, на берегах забвения: скорее, щекочущей, томной и совсем не больной. Кира принимала её с готовностью, как приправу к пресному блюду, ничуть не тяготясь. Выслушав её тихий шепот, она задумчиво кивала, поправляла белый чепец на тщательно уложенных косах, одёргивала накрахмаленный фартук и отправлялась по скрипучим ступеням в мансарду.

Её ежедневной заботой и почти единственной обязанностью была огромная перина Бабушки Метелицы. По утрам Кира снимала её со старинной резной кровати, развешивала на перилах мансардного балкончика и принималась выбивать над унылым предзимьем речных берегов.

Пушистый белый пух обильно вспархивал в воздух, обволакивая девушку, балкон, голубой дом и двор белой вьюгой, а после оседал меж холмами равнины, на голых ветвях деревьев и покосившихся штакетинах праздничным белым снегом. Становилось по-новогоднему уютно. Щемящее детское ожидание праздника волновало кровь, возвращая на бледные щёки пленницы Доврефьеля лёгкий румянец жизни.

Под балкончиком неизменно паслась лошадь. Та самая жалкая кляча, которую задрали волки на пути к ведьме Кривого ельника. Она – целая, невредимая и где-то даже помолодевшая и приободрившаяся, но не утратившая своей флегматичности – фыркала на жухлую осеннюю траву и оседающий на ней снег. Решив, что подобный завтрак неудобен и скудноват, она перемещалась к расположенным под навесом яслям и удовлетворённо хрумкала сытным овсом.

Ясли пополнялись каждое утро: Кира досыпала их доверху зерном и укрывала круп кобыле шерстяной попоной. Она оглаживала её жёсткую гриву, угощала яблоком и журила за глупую вредность, по причине которой лошадь ни в какую не желала ночевать в тёплой конюшне.

В общем-то, бывшая владелица была рада видеть её здесь. Несмотря на то, что ежедневно пегая костлявая спина в попонке, на которую с балкона Кира трясла перину, не давала ей забыть ни на минуту, в каком месте находится она сама…

Хозяйка домика появлялась лишь к вечеру, хрустя башмаками по свежему снегу. Она сдержанно хвалила работницу за утренний снегопад и за традиционный капустный суп на ужин, а после отправлялась ночевать на основательно похудевшую перину.

Наутро всё повторялось: одеваясь, Кира поглядывала на царящий за окном сумрак без единого следа вчерашнего сугробов, растапливала печь, варила кофе на двоих в большом медном чайнике и отправлялась по скрипучим ступеням на работу.

Одиночество и однообразие не тяготили её, но напротив – рождали в сердце странное умиротворение, никогда ранее не испытываемое. Впервые в жизни делала она что-то действительно стоящее – украшала землю. Осознание этого наполняло её до краёв живой водой упоения причастностью. Почти счастьем.

Сколько бы ещё она прожила так, в домике у реки, в медитативном состоянии всепринятия и светлой грусти – неизвестно. Потому что однажды хозяйка, вернувшись домой, как обычно, к вечеру, не отправилась немедля к столу с горячей супницей, а задержалась у открытой двери. Задумчиво придерживая створку, колдунья глядела на тихие снежные сумерки.

Кира с поварёшкой в руках несмело подошла поближе и заглянула ей за плечо: чего это она там углядела такого, что оторваться не может?

- Хорошая работа, - похвалила вытрясательницу перины Бабушка Метелица, скосив на неё глаза. – Никто и никогда не натряхивал на мои владения пуха так обильно и вдохновенно. На земле нынче, благодаря тебе, славная зима – мягкая, снежная, праздничная…

- Значит, - подала голос Кира, - на земле сейчас тоже идёт снег?

- Идёт, - кивнула хозяйка и снова отвернулась к пейзажу за распахнутой дверью. – Там, где ему положено идти.

- Положено?

- Само собой, - фыркнула старушка, и в голосе её, до сих пор чужом и холодном, Кире вдруг послышались знакомые интонации Бригитты. – На Африку, небось, как не старайся, сугробов не натрясёшь!

Удивлённая внезапным преображением хозяйки и неожиданной готовностью вести светские беседы, работница уставилась на неё, открыв рот.

Колдунья усмехнулась:

- Ну чего зенки выкатила? Совсем одичала у меня тут без человеческого общения?

- Ну… - пожала плечами Кира. – Наверное, есть немного. Хотя непонятно…

- Что тебе непонятно?

- Непонятно почему без общения. По идее, недостатка в нём я здесь испытывать не должна бы. Ты говорила, помню, в твоё приграничье Молочная река людей приносит во множестве. Только я за всё время так никого и не увидела…

Бригитта стянула с сухих морщинистых лапок вязаные варежки и стряхнула с них подтаявшие снежинки.

- Приносит, а как же… Но тебе это видеть ни к чему. Потому и не видишь.

- Ни к чему?

- Я скоро отпущу тебя, дитя моё. Пожалуй…

- В новую сказку?

- В новую жизнь.

- Ты… - Кира обомлела, - отпустишь меня… домой? Прямо отсюда? Когда?

- Сразу же, дорогуша, как закончатся твои вопросы, - Бабушка Метелица улыбнулась совсем как Бригитта и ласково коснулась рукава подопечной.

В снежной тиши безвременья громко затикали часы. Где-то, может быть в Кирином сознании, включился их неумолимый ход, отщёлкивающий её последние минуты пребывания в невесомости; пребывания в невероятном, волшебном мире, который теперь – чего уж кривить душой – ей было жаль покидать, несмотря на все невзгоды, беды и опасности, здесь пережитые…

- Ты, вижу, не торопишься?

- Не знаю… А… если бы я захотела… остаться?

Колдунья покачала головой:

- Тебя угораздило свалиться в Доврефьель. А отсюда только два выхода: один в прежнюю реальность, ну а второй… Второй, боюсь, тебе совсем не понравится. Он ведёт в забвение и тьму. Впрочем… Почему бы и нет? Дам тебе право выбора. Выбирай!

Девушка сглотнула и безсознательно стиснула в пальцах черенок поварёшки:

- Между жизнью и смертью? Даже и не знаю, что предпочесть… А… Медведь? Ему ты тоже дала право выбора? Или лебеди отнесли его по пути забвения? Или ты пожалела его?

- О! – всплеснула руками вредная колдунья. – Я такая жалостливая старушка – всех-то мне жаль! Особенно блажных и нищих!

- Что он выбрал, Бригитта? – Кира вцепилась ведьме в шерстяную накидку, потянула на себя; глаза её то лихорадочно вспыхивали неистовой надеждой, то гасли чёрной бездной отчаяния. – Куда он ушёл из твоего… чистилища?

- Скажешь тоже! Прям уж чистилища! – старушка с негодованием отпихнула цепляющиеся за неё руки. - Ничего общего с каноническим чистилищем моя избушка ну совершенно не имеет, дорогуша! Стыдно не знать. Кисельные берега - место зыбкое, приграничное, не всякому доступное. Но тому, кто ступит на них, может быть дарован второй шанс. Если при первой попытке человек сверзился не в свою колею, ползёт по ней, не в силах выбраться – я помогаю. Помогаю выбраться и перезагрузиться - авось в этот раз получится… Тебе удалось перезагрузиться, Кира Андревна?

- Пожалуй…

- Стал быть, проспорила ты мне свою красную машину?

- Машину?

- Неужто не помнишь? Не так, вроде, много времени прошло со свадьбы нашей дорогой Бабетты, на которой ты самозабвенно клялась мне, что скорее скинешь своего драгоценного «ягуара» с обрыва, чем пересмотришь взгляды на жизнь!..

Кира, казалось, её совсем не слушала. Она смотрела на старую знакомую ведьму с суеверным и где-то даже благоговейным ужасом:

- Я и не предполагала раньше, - прошептала она, - что в тебе такая сила и власть над судьбами людей… Что ты сторожишь здесь, у реки?

- Границу перехода, дорогуша, я же говорила. Ты упала в колодец, разбилась. Ничего не поделаешь, да. Но у тебя есть преимущество перед остальными, приходящими к Кисельным берегам.

- Какое?

- Ты из другого мира. Поэтому для тебя у меня есть две двери, поэтому я предлагаю тебе выбор. Для остальных дверь одна. Понимаешь?

- Значит Медведь…

- Он местный, деточка.

- Нет! Ты же говорила про второй шанс! Ты говорила, что можешь дать человеку выбор!

- Иного рода!

- Какого ещё рода?!

- Знаешь что, - ведьма потёрла озябшие руки, - за этими бесконечными разговорами с тобой, я всю хату выстужу! – она уставилась на гостью сердито, будто это она дверь рассупонила и не желала затворять. – Ты если решила уходить…

- Я решила?.. – опешила Кира.

- …так уходи! Нечего тянуть с расставанием! Долгие проводы – лишние слёзы, - резюмировала Бригитта и резко, с неожиданной для старушки силой, перехватив девушку за предплечье, вытолкнула её за порог, в синие зимние сумерки.

* * *

В мире живёт волшебство.

Так просто увидеть его,

Если открыть глаза.

Там же.

Кира вылетела в дверь, пронеслась по инерции, спотыкаясь, с трудом удержав равновесие, дабы не пропахать землю носом и… зажмурилась от слепящего летнего солнца.

Солнца вокруг было много. И асфальта. А также сверкающего стекла и цветного металла. Техногенный мир вначале ослепил её своим блеском, а уж после оглушил резанувшим по слуху, основательно подзабытым грохотом и гулом города.

Кира непроизвольно вскинула руки к ушам в попытке отгородиться от шума, словно дикарка, впервые увидевшая прибытие поезда на вокзал Ла-Сьота. Но мозг сработал на опережение: прежде, чем инстинкты заткнули уши и бросились бежать, он выцепил знакомую стоянку с родным «яриком», призывно подмигивающим хозяйке зеркалами; стекляшку Шагеевского делового центра; гранитные ступени, поднимающиеся к вращающимся дверям входа и две растерянные фигуры на них.

Кто это? Ах да, кажется припоминаю… Охранник? Который выставил её в тот злополучный день и… Кристя рядом с ним, доставившая разжалованной фаворитке её пожитки…

Подружка тискала в руках сумку бывшей начальницы. Глянцевая кожа покойного крокодила весело бликовала в дополуденном солнце.

- Ничё се, прикид у тебя… - пролепетала Кристя.

Кира взглянула на своё отражение в зеркальных стенах центра. Оттуда на неё таращилась незнакомая девица диковатого вида с обветренным лицом и небрежно рассыпавшимися по плечам прядями. На девице было надето ярко-жёлтое платье в белый горох из легчайшего, невесомого шёлка. Босые пятки припекал горячий асфальт.

Она неуверенно огладила гладкую ткань на бёдрах – девица в отражении повторила движение. Кира сглотнула: предстояло привыкать к новой себе в старых декорациях прежней жизни. Девушка забрала у подружки протянутую сумку.

- Идём, - выдавила она из себя севшим голосом и направилась к машине, на ходу выуживая из сумки ключи. – Ну чего ты? – обернулась к нерешительно мнущейся у ступеней коллеге. – На секундочку подойди. Я тебя не укушу. И не задержу. И никак не скопрометирую…

Кристя неохотно подошла: что скажет начальство, увидев её затянувшееся прощание с опальной Волошкиной? Ей, вообще-то, неприятности не нужны. Вот чего она пристала?

Бывшая начальница распахнула дверь пассажирского сиденья и вытряхнула на него содержимое сумки.

- Держи, - протянула она брендовый фетиш подружке. – На память.

- Ой, нет! – испугалась Кристя, против разумной воли вцепляяся в вожделенную «Праду». – Не стоит, Кирочка! Это дико дорого!

- На здоровье, - улыбнулась Кирочка незнакомой улыбкой и посмотрела незнакомым взглядом неожиданно пронзительно светлых на загорелом лице глаз. – Знаешь что… Ты извинись за меня перед Душкиной, хорошо? Скажи, что я свинья и что сожалею…

Она махнула на прощанье рукой, обошла вокруг машины и нырнула за руль. Разогретый салон дохнул жаром. Кира повернула ключ зажигания и включила кондиционер. Всё было так привычно и знакомо. Всё было так странно и чуждо…

Путешественница по мирам положила затылок на удобный подголовник и прикрыла глаза. Ну вот и всё. Приключение окончено. Она вернулась домой, как мечтала и отчаянно стремилась. Вначале…

Да. Что теперь?

Что теперь ей делать с её новым опытом? Как вписываться с ним в мир офисов и парковых газонов? С кем поделиться воспоминаниями о буйстве морского шторма, о переживании близкой смерти, о счастье полёта? Кому выплакать застывшую на сердце тяжесть несбывшейся любви и горечь утраты?

Кира уткнулась лбом в сложенные на руле руки. Здесь, в этом мире, никому и ни с кем: сочтут умалишённой и порекомендуют лечиться электричеством. Да и потом – кому здесь это всё интересно?

Ладно. Пусть так. Не раскисай. Куда сейчас? Не век же ей на этой стоянке горевать…

Она привычно нажала на педаль газа и мягко тронулась, пробираясь по лабиринту припаркованных машин. Домой, куда же ещё… Мысль об одинокой и до неуютности стильной квартире нагоняла тоску. Что ей там делать? В телевизор пялиться? Или обзванивать знакомых толстосумов в поисках новой работы? Как, собственно, она и делала в тот день, когда…

Стоп-стон-стоп… Так это же и есть тот день! Она вернулась в ту самую точку, откуда всё началось! Кристина с сумкой и охранником… Автомобильная стоянка у делового центра… Что же это получается? Получается, сегодня бабушкина свадьба?

Это неожиданное открытие было воспринято ею с таким облегчением, будто скрипнула внезапно приоткрытая дверь в глухом и тёмном тупике.

Кира нащупала на сиденье айфон и, поглядывая в него одним глазом, другим на дорогу, нашла в контактах номер Лизаветы.

- Привет! – отозвалась она, возможно, излишне взволнованно на выжидательное «алле». – Во сколько начало э-э… мероприятия? А… Хорошо… Поняла. Да, конечно, помогу накрыть на стол. Скоро буду. Я уже еду, да. И… бабушка… - непривычное слово далось ей с трудом. – Поздравляю… Я рада за тебя, правда…

Она нажала отбой и споро развернулась на перекрёстке.

Как хорошо, - решила она, - что я вернулась сегодня, в день свадьбы. Было бы совершенно невыносимо оказаться сейчас дома наедине со всем этим сумбуром и в голове, и в душе…

Запел телефон. Не взглянув на экран, Кира нащупала его на сиденье и приложила к уху, ожидая услышать бабушкины наставления и уточнения. Но это оказалась не бабушка.

«Это оказался серый волк», - усмехнулась Красная Шапочка, внимая голосу гендира и минигарха Рената Шагеева.

- Да. Нет. В дороге. Нет, не сержусь… Да… Тебя можно понять… Конечно… Не должна была себя так вести… Угу. Всё нормально. Нет, я не вернусь в офис. Нет, не хочу. Встретиться сегодня? Обсудить? Да мы уж вроде… Нет, не смогу. И завтра не смогу. Нет, я не ломаюсь… И не кочевряжусь… И не набиваю цену… Слушай, я за рулём, не могу говорить.

Кира нажала отбой и, опустив стекло, швырнула дорогущий гаджет со всеми нужными контактами и драгоценными связями за перила моста, в реку. В открытое окно ворвался и забился в салоне упругий горячий ветер. Он взлохматил ей волосы и одарил частицей своей буйной радости. Странное облегчение и ощущение невероятной, почти праздничной свободы словно приподняло набирающий скорость автомобиль над полотном дороги и подарило его хозяйке смутное воспоминание о крыльях. Как же легко! Невероятно! Как же просто и весело принимать освобождающие решения! Почему раньше ей казалось, что это неприемлемо и глупо? Почему раньше казалось, что возводить вокруг себя рамки ограничений и условностей – это правильно и разумно, а позволить себе полёт – удел фриков? А теперь? Теперь можно! Теперь она сама, как фрик!

Кира рассмеялась, глянув на свои босые ноги на педалях, старомодное гороховое платье, растрёпанные ветром волосы и давно утратившее лощёную гламурность лицо в зеркале заднего вида. Лицо это улыбнулось ей и подмигнуло, а в следующую секунду озабоченно нахмурилось и прикусило ненакрашенную губу – у знакомого поста ДПС взмахнули волшебной полосатой палицей.

Чёрт! Как я могла снова забыть! Вот растыка!

Растыка сердито нажала на тормоз. Взвизгнув покрышками, «ярик» объехал дэпээсника и остановился на полосе разгона.

Пока автолюбительница досадливо рылась в бардачке в поисках документов на машину, водительское окно ожидаемо зазеленело форменным светоотражающим жилетом дорожной охраны. Полицейский представился, как положено, утопив словозвучия своего имени и звания в гуле прогрохотавшей мимо фуры, и принял протянутые в окно права.

- Вы снова превысили скорость, Кира Андреевна, - заметил он ровным голосом. – Придётся составить протокол.

Кира Андреевна застыла: внутри что-то оборвалось, вспыхнуло в животе и отдало возвратной волной жара по самые уши. Она медленно подняла взгляд от зеленовато-аморфного олицетворения грозы дорожных нарушителей и посмотрела в лицо мужчины, остановившего её машину.

На неё строго и неодобрительно смотрели знакомые синие глаза.

Девушка беззвучно открыла и закрыла рот. Потрясённая этим неожиданным явлением, она таращилась на полицейского, пытаясь отыскать в любимом образе что-то чужеродное, то, что убедило бы её в жестоком самообмане…

- Попрошу пройти со мной, - он нахмурился. – Вам нехорошо? Вы словно призрака увидели.

- Нет! – помотала она головой. – То есть да… Почти… Мне и в самом деле что-то не по себе, - она с трудом отстегнула ремень и, путаясь в нём, долго и неуклюже выбиралась из машины. – Хорошо, что вы меня остановили…

Полицейский озабоченно придержал нетвёрдо стоящую на ногах девушку под локоть.

- Я провожу вас на пост. Может, воды?

- Может, - послушно согласились с ним. – Как вы говорите вас зовут?

Провожатый усмехнулся:

- Да мы уж неоднократно знакомились с вами, гражданка Волошкина. Инспектор дорожно-патрульной службы, капитан Медведь.

- Ну конечно, - прошептала нарушительница и шагнула в прохладу канцелярско-казённой обстановки поста ДПС. – Как же ещё…

- Присядьте здесь…

Он принялся хлопать ящиками шкафа, разыскивая аптечку.

- Мне показалось, вы меня испугались? Или того, что вас остановили для досмотра? Надеюсь, вы не прячете в багажнике труп?

Выудив из аптечки пузырёк тёмного стекла, он нацедил из кулера воды в пластиковый стаканчик.

- Знаешь, капитан, - Кира взволнованно огладила шёлк платья на коленях и, вспомнив о растрёпанных ветром волосах, торопливо заправила их за уши, поджала под стул босые ноги, - я и в самом деле боялась. Боялась, что больше не увижу тебя никогда…

Ей совсем не казалось странным то, что она говорила. Она не боялась удивить или обескуражить его своим внезапным признанием. В воздухе неуловимо звенел камертон волшебства – того самого волшебства мгновения, когда всё происходит само собой.

Он подошёл, держа в одной руке пластиковый стаканчик, в другой пузырёк с нашатырным спиртом.

- Что было бы, если бы ты меня не остановил?

Он присел перед ней на корточки. Их глаза оказались на одном уровне.

- Я всегда останавливал тебя. Ты забыла?

- Да, - прошептала Кира. – Я дура.

Коснувшись его пальцев, она взяла у него из рук стакан и сделала глоток воды, чтобы притушить бурлящий в сердце и рвущийся наружу буйный восторг наступающего счастья.

- Неправда, - сказал он и улыбнулся. – Ты не дура, ты умница… Куда торопишься сейчас?

- На свадьбу к бабушке.

- А далеко ли празднует твоя бабушка?

- На турбазе «Три поросёнка». Как съезжаешь с моста, сразу направо, за лесом…

- У меня дежурство заканчивается через пару часов…

- Ты подъедешь? Я проспорила свою машину одной вредной ведьме, придётся добираться обратно уже безлошадной…

- Обязательно подъеду. И отвезу, куда скажешь.

- И… Медведь… Надеюсь, в этой реальности у тебя нет никакой Пепелюшки на сердце?

Медведь забрал у Киры стакан и недоумённо вздёрнул бровь:

- Пепелюшка? Смешное прозвище. Ты придумала?

За открытым окном одобрительно зашумела, подмигивая солнечными всплесками в зелёных листьях, знакомая яблоня.

- Так, - улыбнулась Кира, - во сне приснилось…

Она подмигнула яблоне и прерывисто вздохнула - зачинающаяся сказка обещала быть самой лучшей из всех пережитых.

Content

Кисельные берега

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Глава 96

Глава 97

Глава 98

Глава 99