Донливи Джеймс Патрик

Сказки Нью-Йорка

Джеймс Патрик ДАНЛИВИ

«Сказки Нью-Йорка»

(«Fairy Tales of New York»)

Перевод с английского Павла Руднева

Donleavy J. P. The Plays. N.Y., Delacorte, 1972.

Премьера состоялась 6 декабря 1960 года в театре «Пимбрук» (Кройдон, графство Суррей, Великобритания) при содействии фирмы «Спё Продакшн Лимитед». Спектакль перенесен в лондонский театр комедии при содействии фирм «Спё Продакшн Лимитед» и «Нью Уотергейт Презентейшенс Лимитед» при участии «Джек Уэйллер Лимитед». В Лондоне спектакль был впервые разыгран 24 января 1961 года следующими актерами:

Барри Фостер — Корнелий Крисчен.

Роберт Эйрес — Первый носильщик, Таможенник, Чарли (в 1 действии), Норман Вайн, Стивен Мотт, Адмирал, Фриц.

Гарри Тауб — Второй и Третий носильщик, Ховард Хоу, Майк О’Рурк, Чарли (в 4 действии).

Сьюзан Хемпшир — Элейн Маск, Мисс Келли, Гертруда Джентл[1], Шарлотта Грейвс.

Режиссер — Филипп Уайзмен

Художник — Эштон Гортон

Действие 1

ЭЛЕН

Сцена 1

Пристань

Три часа дня. Холодный февральский денек. Пристань на 57-ой улице. Западная часть Нью-Йорка. Слышны пронзительные гудки кораблей на Норд-Ривер. Скрежет корабельной лебедки, звон цепей, гул толпы, приветствующей прибывших пассажиров. Носильщики развозят багаж на тележках. Корнелий Крисчен стоит под сектором «С» отдельно от толпы, рядом с ним два чемодана.

Голос первого носильщика: (из-за горы чемоданов) Эй, Марти, что же, черт побери, в этом чемодане? Клянусь всеми святыми, там чей-то труп. Может, снимем шляпы из вежливости?

Голос второго носильщика: Хвалит болтать, нет там ничего.

Голос первого носильщика: Ну да! Взгляни, какая тяжесть. Проклятье! Знаю я эти шуточки. Слышал. Не раз и не два. Посмотри на того придурка. Он выглядит так, словно это он убил свою жену и засунул ее в этот чемодан.

Голос второго носильщика: Да ну! Кто бы мог подумать!

Голос первого носильщика: Ей Богу!

Голос второго носильщика: Да что ты!

Голос первого носильщика: Попробуй-ка сам сдвинуть тележку с места. Ну что, легко? Эй-эй, ты что, рехнулся? Там же жена этого парня, а ты ее чуть не завалил.

Голос второго носильщика: Его жена еще нас переживет.

Голос первого носильщика: Заткнись. Смотри, к нему подваливает таможенник. У меня не зря было дурное предчувствие.

Голос из громкоговорителя: Просьба всем пассажирам оставаться под своими секторами, пока служащие портовой таможни не осмотрят ваш багаж. Соблюдайте порядок на пристани. Благодарим за внимание.

Таможенник: (подходит к Крисчену и легко дотрагивается до его плеча) Извините, сэр. Я понимаю, что сейчас не время для расспросов, но если бы вы согласились дать нам некоторые показания… Я не задержу вас долго. Это всего лишь формальность. (Открывает планшет, готовясь записывать за Крисченом.) Насколько мне известно, это случилось на корабле?

Крисчен: Да.

Таможенник: Ваша жена — англичанка, а вы родились в Штатах?

Крисчен: Да.

Таможенник: Вы хотите устроить похороны в Нью-Йорке?

Крисчен: Да.

Таможенник: Поймите, сведения необходимы для вашей же пользы… Ну, чтобы избежать мелких неприятностей в дальнейшем. Мне совсем не хотелось бы обременять вас пустяками, не имеющими отношения к делу. Вы путешествовали с детьми?

Крисчен: Нет, только жена и я.

Таможенник: Так. Весь ваш багаж является вашей собственностью? Произведения искусства, антиквариат? Ничего не ввозите в Америку?

Крисчен: Нет.

Таможенник: Подпишитесь здесь. Если возникнут какие-либо неприятности, прошу вас, обращайтесь ко мне в любое время. (Достает визитную карточку.) Здесь мои координаты — я постараюсь вам помочь. Стив Келли, меня знает вся таможня. Да, только что звонил господин Вайн из похоронного бюро. Я сообщил ему все подробности, и он ожидает вас сегодня вечером. Впрочем, вы можете договориться с ним и по телефону.

Крисчен: Большое спасибо.

Таможенник: Вы заказали носильщика?

Крисчен: Нет еще.

Таможенник: Я пришлю вам вон того в меховой куртке. Он позаботится о вас. Хорошо? Я прошу вас, успокойтесь.

Таможенник кладет руки на плечи Крисчена.

Крисчен: Спасибо.

Таможенник уходит.

Третий носильщик: (подходя к Крисчену) Извините. Стив попросил меня помочь вам. Я к вашим услугам. Это ваши вещи?

Голос из громкоговорителя: Администрация пристани убедительно просит освободить выход с пристани и убрать багаж с прохода. Спасибо за внимание.

Крисчен: Да, мои.

Третий носильщик: Отлично. Вы торопитесь?

Крисчен: Нет.

Третий носильщик: В таком случае, если вы не возражаете, подождем несколько минут, пока толпа не рассосется. Если, конечно, вы не хотите, чтобы в давке пострадали вы и ваши вещи. Они улепетывают с корабля, как стая голодных волков.

Крисчен: (достает из кошелька доллар) Вот, возьмите.

Третий носильщик: Нет-нет, не нужно. Это любезность с моей стороны, а за любезность я денег не беру. На моем месте вы сделали бы то же самое. Так уж повелось на белом свете.

Крисчен: Спасибо.

Третий носильщик: Да не за что. Где вы остановились?

Крисчен: Пока нигде.

Третий носильщик: В городе миллион гостиниц.

Крисчен: Я предпочел бы снять комнату.

Третий носильщик: Вы хотите снять комнату? Вы не производите впечатления человека, который живет в апартаментах. Неужели вы плыли сюда, не заказав номер? А, впрочем, не мое дело. В конце концов, у вас, возможно, нет в городе хороших знакомых, чтобы посоветоваться. Бывают ведь разные люди: мир не без странных людей, не так ли? Вот, к примеру, моя жена — она думает, что все люди похожи на нее. Попробуй, поспорь с ней! Объяснять ей что-либо бесполезно.

Крисчен: (неожиданно зло) А вы не пробовали отдать ее на курсы домохозяек — может, там ее научат?

Третий носильщик: (не осознав иронии) Да, я тоже слышал, что это помогает. Вам не скучно со мной?

Крисчен: Мне не бывает скучно.

Третий носильщик: Вот и чудесно. Здесь у всех есть право жить так, как им хочется. Свободная страна. Этот идиотский шум действует мне на нервы. (Гул дорожного движения и крики уличного продавца-зазывалы.) Надоел эти крикуны с их дурацкой торговлей. Пристань как магнит притягивает всех этих опаснейших маньяков. (Оглядываясь.) Как же мне осточертела эта пристань! Чихнуть нельзя, отвлечься на секунду. Ну и жизнь. Живешь как будильник — постоянно начеку, все время готов звонко завопить тревогу. Эти ребята такие надоедливые… Расскажу вам о своей мечте — всегда хотел иметь свой зоомагазин. Я люблю животных. Мои родственники знают об этой моей причуде. У меня даже есть неплохая идея, как добыть денег для начала. Здесь я теряю свои лучшие годы, растрачиваю силы и последние мозги. На этой чертовой пристани, толкая эту тележку целую вечность. И при этом тебе каждый день норовят дать в морду — да так, чтобы нарочно выбить все зубы. Моя жизнь не стоит ни гроша. (Рядом проносится носильщик с тележкой.) Чарли, не одолжишь тележку на секундочку?

Чарли: Да пошел ты!

Третий носильщик: (Крисчену) Ну вот видите. Такая профессиональная дружба! Взаимовыручка! И все здесь такие. (Прочитав надпись на таможенном ярлыке на вещах Крисчена.) Забавное у вас имя, мистер Крисчен. И вы, кстати, превосходно говорите по-английски. Откуда у вас такой правильный выговор? Учились в университете?

Крисчен: Да, отчасти.

Третий носильщик: У вас совсем нет американского акцента. Звуки, которые вы издаете, безупречны. Люди должны учиться у вас правильной речи.

Крисчен: Может быть.

Третий носильщик: Простите, если я слишком откровенен с вами. Но вы тот человек, которого я всегда был бы рад видеть в своем магазине. Мои милые зверушки — я так их люблю! Люблю наблюдать за их забавными играми, они такие хулиганы! Иногда мне кажется, что каждый зверек — это личность. (Далекий звук полицейской сирены.) Слышите? Какой-то ублюдок укокошил за доллар свою матушку… Каждый день я пью много молока — хочу жить как невинный младенец и не желать людям зла. Разве это так уж плохо? Разве плохо любить животных? Моя теща все время подбивает меня заняться установкой кондиционеров. Тогда я стал бы хорошо получать и заработал бы миллион долларов. Я согласен, но почему бы не нажить тот же миллион в зоомагазине? Теща говорят, что я не смогу прокормить моих бессловесных тварей. Они ведь беспрестанно рожают детей. Устрою для них хороший питомник, чтобы они плодились себе на здоровье в уюте. Но как только зверюшки учуют запах моей тещи, они уже больше не захотят иметь детей. Как вам это нравится? Тогда я разорусь. Впрочем, зачем я рассказываю вам о своей жизни? Вы молоды, вы чувствуете себя выше простых людей с их заботами. (Внезапно замолкнув, долго смотрит на Крисчена, затем оглядывается.) Пристань уже свободна. Пойдемте. (Подымает чемоданы. Уходят.)

Занавес.

Сцена 2

Гостиная в похоронном бюро

Корнелий Крисчен сидит в позе ожидающего, ладони сжаты вместе, голова немного наклонена, куртка накинута на плечи.

Крисчен: Все дороги оборвались. Сошлись к похоронному бюро. Вот итог этих нескольких чудных лет. Я устал. Чемодан с вещами — это всё, что осталось от Элен. Хоть бы не заплакать. Теперь рядом с ней никого нет. И меня самого тоже нет. Вот во что мне это обошлось. Осталось ждать, ждать и ждать. Элен не умела укладывать вещи. Она была такой неряшливой, я всегда просил ее свернуть одежду поаккуратней. (Достает бумажник.) Как там его зовут? Норман Вайн, распорядитель похорон. Что обычно говорят в таких случаях? Мне, наверное, надо угостить его дорогой сигарой. Или сказать, что мы «легко договоримся»? Прости, Элен, я не могу сосредоточиться на твоей смерти. (Грохот надземного метро.) Я мог бы броситься под поезд. Пусть этот грохот прозвучал бы над моей головой. Меня мгновенно бы пронзило электрическим разрядом. Как дать знать, что я хотел бы лежать рядом с Элен? Как там это делается? Оставлю записку в бумажнике: «В случае смерти доставьте мое тело в похоронное бюро Вайна и положите меня рядом с моей Элен» или «Мой прах насыпьте в урну моей жены». (Дотрагивается до бровей и глаз.) Твое тело холодно как лед. Я не могу подумать об этом без содрогания. Ты просила себя не сжигать — это было последним, что ты произнесла. Зеленые тени вокруг глаз — ты их так любила. Ты ходила около меня в шелковом платье, шелестела им, будто внутри тебя была пустота. Прикрикнешь, и слышно эхо. В первый день нашего путешествия я без конца смотрел в твои глаза… И отказался потратиться на шезлонг. Два доллара. И запретил ей платить за него. Я вообще все ей запрещал. Элен, на самом деле я взял бы для тебя два или даже три таких шезлонга — я так боялся остаться в одиночестве, без тебя, я всегда боялся именно того, что случилось теперь. Не в деньгах было дело. Я просто не хотел, чтобы ты простудилась. После лондонской сырости ты казалась очень нездоровой; но ни я, ни ты не догадывались тогда, насколько ты была больна. Мы вырывали друг у друга полотенце. Я победил, и тогда ты попросила у меня те два доллара. Не в деньгах было дело, я изодрал бы эти несчастные бумажки. (Крисчен тяжело роняет голову, потом медленно подымает ее.) Господи, все из-за денег. Я потерял тебя. Две мерзкие бумажки.

Вайн: (входя) Добрый вечер, меня зовут Вайн. Извините, что заставил вас ждать. Мистер Крисчен — не так ли? (Протягивает руку.)

Крисчен: (тяжело подымая голову) Да.

Вайн: С вами всё в порядке?

Крисчен: Да. Всё хорошо. Какой пыльный город. Мне проело все глаза.

Вайн: Устраивайтесь поудобнее.

Крисчен: Благодарю вас.

Вайн: Совсем немного хлопот, нужно подписать пару документов. Таможенник, который позаботился о вас в порту, позвонил мне, как только вы ушли с пристани. Очень любезно с его стороны. Но и я постараюсь сделать для вас всё, что в моих силах, мистер Крисчен. (Подавая бумаги.) Подпишитесь здесь.

Крисчен: Благодарю вас. (Мельком пробегает глазами документы, не осознавая происходящего, и тут же отводит взгляд от бумаг, ни на секунду не расставаясь с миром своих мыслей.)

Вайн: (осторожно протягивая ручку Крисчену) Вот здесь, пожалуйста.

Крисчен: (возвращаясь взглядом к бумагам, будто пробуждаясь ото сна) Спасибо.

Вайн: Для человека моей профессии я работаю не совсем обычно. У меня большой опыт общения с людьми, потерявшими близких, и если от меня потребуется какая-либо исключительная помощь, то я действительно рад оказать ее. Вы должны это понять. Если вам понадобится что-либо от меня. Только попросите. Я тотчас же помогу.

Крисчен: Вы очень внимательны ко мне.

Вайн: Мы делаем всё, что в наших силах, мистер Крисчен. Всё, что возможно. Мы понимаем вашу скорбь. Похороны состоятся в Гринлоне. Вы хорошо знаете Нью-Йорк?

Крисчен: Да, я родился здесь.

Вайн: Значит вы должны знать Гринлон. Это одно из самых приятных кладбищ в мире — там часто гуляют горожане и даже туристы. Это парк, пышущий зеленью. За стеной кладбища проложены дорожки для спортивных тренировок. Моя жена тоже похоронена в Гринлоне — вечный покой, благодатная тишина. Мы понимаем вашу скорбь, мистер Крисчен. Я обо всём позабочусь, позже мы с вами обсудим все обстоятельства похорон. Ритуал будет проходить под моим личным руководством. Погребение состоится тогда, когда вам будет угодно.

Крисчен: Нельзя ли всё устроить завтра утром?

Вайн: Конечно. Только нужно назначить время для панихиды. Объявление о похоронах будет опубликовано завтра в «Дейли Ньюс». Нужно хотя бы два часа, чтобы люди успели добраться сюда.

Крисчен: Я буду один на похоронах.

Вайн: Как?

Крисчен: Никто не знает, что мы в Нью-Йорке.

Вайн: Прощание с телом будет происходить (широким жестом показывает комнату) здесь, в Изумрудной гостиной.

Крисчен: Мне хотелось бы, чтобы всё выглядело скромно.

Вайн: Хорошо. А как насчет цветов?

Крисчен: Что-нибудь очень простое. Быть может, венок с надписью «Моей Элен».

Вайн: Хорошо. Что-нибудь простое. Я за этим прослежу. Мы пытаемся подружиться с горем, мистер Крисчен. Мы изучаем его потребности. Завтра вы поймете, почему в этой комнате так много стекла и как это приятно для души. Стекло очень благородно и классично выглядит — под стать похоронному ритуалу.

Крисчен: Хорошо.

Вайн: Где вы остановились?

Крисчен: Около музея национальной истории.

Вайн: Недурно. Содержимое этого здания дает большую пищу для размышлений. Мы пришлем за вами машину.

Крисчен: Вы думаете, я еще вам сегодня понадоблюсь?

Вайн: В этом случае мы тоже пришлем машину, мистер Крисчен. Когда начнем похороны: в полдесятого, в десять? Когда вам удобно?

Крисчен: Лучше в полдесятого.

Вайн: Мистер Крисчен, не хотите ли немного взбодриться перед тем, как уйти? Скотч? Ирландский виски?

Крисчен: Большое спасибо, не помешало бы. Вы ирландец, мистер Вайн?

Вайн: (уходя в глубь кабинета) Моя мама оттуда. А отец из немцев. (Возвращаясь с рюмками.) С содовой?

Крисчен: Пожалуй.

Вайн: Ах, как вы это произнесли. Только одно слово. Насколько я могу судить по вашему произношению, вы интеллигентный человек, мистер Крисчен. Мне очень нравится ваше имя. Сам я не слишком образован. Начинал спекулянтом в Техасе, затем был управляющим нефтяным промыслом. Неправда ли, это по мне заметно? Я бросил школу в девять лет. Но мне всегда хотелось продолжать учиться. Только к тридцати годам я смог освоить школьную программу. Учился во время службы на флоте, а после демобилизации пошел на курсы при похоронном бюро. Там меня научили быть чутче к людям. Знаете, это облагораживает душу. Конечно, я приобрел и особое умение — искусство, так сказать. Вот когда ты чувствуешь, что можешь сделать добро для человека, который приходит к тебе от совершенной безнадеги. Попытаться хоть немного возродить несчастного к былой жизни. Уметь смягчить скорбь. Вы очень хороший человек, мистер Крисчен, с вами можно разговаривать. Вы относитесь к тому типу людей, которые на всё очень разумно реагируют, верно всё понимают. С вами можно говорить бесконечно. В моей практике я нередко сталкиваюсь с противоположным типом людей, — сказать честно, они просто изматывают душу. Не выношу притворщиков, хотя и вынужден работать с ними так же усердно, как и с вами. Ну (подливая в бокалы звенящего искрящегося виски), выпьем еще. Ваше здоровье.

Крисчен: Спасибо.

Вайн: Многие считают меня слишком откровенным, но я делаю свое дело недурно и с удовольствием, и поэтому люди доверяются мне, даже в таком огромном городе, как этот. Я открыл филиал моей фирмы в Вест Фифтис. Но предпочитаю работать здесь — там, где начинал. Две мои девчушки с тех пор выросли в хорошеньких невест. У меня вы встретите людей всех профессий, сословий, мировоззрений. Я немного философ и полагаю, что всё, что человеку суждено узнать, он узнает из общения с другими людьми. Именно поэтому я всю жизнь хотел учиться. Но так и ничего и не закончил. Особенно грустно, когда провожаешь в последний путь тех, кто имел высшее образование. Я научился определять человека по тому, как он держится на людях в вашей теперешней ситуации. Хорошо изучил я и вас. Парень из таможни сообщил мне по телефону, что вы настоящий джентльмен. Если вы не возражаете, я расскажу о моем заведении. Но если вам это скучно, скажите, я не обижусь.

Крисчен: Нет-нет, я не против.

Вайн: Вам, наверное, хотелось бы верить, что она сейчас там, где ей по-настоящему хорошо. У меня нынче мало работы, только двое похорон в филиале, хотя обычно в это время года забот полон рот. (Встает, начиная говорить воодушевлено и еще более откровенно.) Я не хотел бы, чтобы моя фирма возросла настолько, что потеряла бы живой и чуткий контакт с людьми. Люди здесь должны чувствовать себя как дома, где так же тепло и сердечно. В филиале обстановка совсем домашняя, здесь же еще нужно вложить немного средств для того же эффекта — в эту гостиную не должен доходить неоновый свет уличных реклам. Изумрудная гостиная должна действовать на человека как утешительная проповедь. Всё, что у несчастных людей накопилось за душой, должно рассеяться. Я люблю такие дома-проповеди. Я никогда не встречаю своих клиентов со скорбным лицом, я всегда улыбаюсь. Смерть — это примирение. Пауза для оставшихся жить. Вы должны меня понимать.

Крисчен: Да-да, я вас хорошо понимаю.

Вайн: Каждая гостиная в моем бюро имеет отдельную комнату для отдыха. И она всем приходится по сердцу. Не могу сказать, что комната воздействует на всех людей с одинаковой силой, но в любом случае она возбуждает в них высокие чувства. Вы, надеюсь, заметили, каким образом я использую зеленый свет, какое мягкое сияние исходит от стен — я специально подобрал такую расцветку, чтобы люди ощутили душевную теплоту и покой. Такой гаммы вы больше нигде в Нью-Йорке не увидите. Вам не скучно?

Крисчен: Нет. Говорите, пожалуйста.

Вайн: Через несколько лет я намереваюсь открыть еще одно отделение, теперь уже за городом. У большинства людей загородная, окраинная жизнь ассоциируется с тишиной и покоем. Я надеюсь, вы заметили, что при входе в эту гостиную висит картина. «Лес в лучах зимнего солнца». Как-то раз я взглянул на нее, и мне в голову пришла идея. Ситуация, когда люди, чтобы оплакать близкого им человека, заходят в контору прямо с шумных улиц, вовсе не способствует их душевному покою. (Грохот проезжающего поезда.) Вы слышите, как гремит надземка? Кажется, будто она сейчас снесет нас. А почему бы и нет? Разве мы застрахованы от того, что гигантская транспортная катастрофа в Нью-Йорке не погребет нас под собой? Впрочем, это глупость, выбросьте это из головы. Я привык к шуму. У меня здесь есть часовенка. Она круглая, как наш мир, и окрашена в зеленый цвет — мой стиль, как вы уже успели заметить. Мне хотелось бы, чтобы всё мое заведение было этакой экспериментальной мастерской, меняющейся по мере моего проникновения в тайны человеческого горя.

Крисчен: Всё это очень мило.

Вайн: Спасибо, что одобряете. Я польщен. Надеюсь, вы останетесь довольны моей работой. Мне хочется, чтобы люди здесь чувствовали себя спокойно. Вы можете довериться мне, и, ручаюсь, я заслужу ваше уважение. Быть рядом с вами и помогать вам в вашей ситуации — это своего рода счастье. Я уже сталкивался с людьми, похожими на вас. А я никогда не ошибаюсь в людях. И знаю, что такое настоящие слезы — они никогда не стекают по щекам. А это (оглядывая гостиную, сентиментально) та самая комната, в которой я обслуживал самых первых своих клиентов. Двух-трех первых… Мистера Сэлка, директора фабрики, например. Ко мне с самого начала потянулись привилегированные клиенты. Я на проводах, когда тело покоится в гостиной, всегда зажигаю свечу в зеленой лампадке. Это придает религиозный смысл всему происходящему.

Крисчен: Да, вы правы.

Вайн: (дотрагиваясь до локтя Крисчена) Сейчас вам лучше пойти домой. Успокоиться и предоставить все хлопоты мне. Хорошенько выспитесь. Сон сжигает время, а время — сейчас ваш лучший врач и друг. Помните, что я здесь и всегда готов прийти вам на помощь. Машина будет у вас утром. (Свет постепенно гаснет. Негромко звучит вторая часть пятого концерта для фортепиано Бетховена. Рукопожатие. Вайн протягивает Крисчену счет.) Возьмите. Спокойной ночи, мистер Крисчен.

Крисчен: (уходя) Спокойной ночи.

Грохот надземки. Наступает ночь. Глубокая темнота. Светлеет. Зеленый колеблющийся свет освещает открытый гроб Элен. Профиль ее бледного лица. Входит Элейн Маск, дотрагивается до гроба, смотрит на Элен. Склоняется, поправляет цветочную гирлянду. Услышав шаги, поворачивается к двери. Входит Корнелий Крисчен.

Маск: Мистер Крисчен?

Крисчен: Да.

Маск: Элейн Маск, я работаю у мистера Вайна. Могу я взять ваше пальто?

Крисчен: Спасибо, не стоит. Я на минутку.

Маск: Мы еще не включили музыку. Но я скажу мистеру Вайну, что вы уже здесь.

Крисчен оглядывает комнату. Снимает перчатки. Элейн Маск наблюдает за ним. Крисчен поворачивается к ней. Маск вежливо удаляется. Крисчен садится у стены. Локти медленно опускаются на колени. Ладони обхватывают низко опущенную голову.

Крисчен: Элен, ты не должна лежать здесь. Я поступил с ней как с последней нищей. Ей нужны огромные пространства, широкие луга. Эта сверкающая мишура невыносима. Точно пирог с персиками, поданный к столу румяным кулинаром. Элен — не персиковый пирог. Она — моя. Ее надо унести отсюда. Поскорее. Туда, где она станет ближе ко мне. Мои мысли текут очень вяло. Хочу снова прогуляться с тобой по палубе корабля, чтобы не чувствовать на себе изучающих глаз и шепота за спиной, везде, где бы я ни проходил. Наш столик в самом центре столовой. В тот день Элен села за него и заложила за рукав заплаканный розовый платок, а крошечные жемчужные слезы всё еще катились по твоим щекам — и для окружавших нас людей это зрелище было праздником для их жадного любопытства. С тех пор больше никто не видел моей Элен. Они, правда, додумались до того, что после твоей смерти подходили к двери моей комнаты и прислушивались, плачу я или нет. Стюард отказался омыть твое тело. Он просунул свое смуглое лицо в дверь и затем тихо исчез, как только увидел меня распростертым на койке. Он захлопнул дверь перед твоим лицом. Мы оба беспомощны, ничто… не способны сделать, ничего… не способны сказать. Я держал три доллара в кулаке и следил, как его смуглая рука инстинктивно и боязливо тянулась к моей, — я отдал деньги и закрыл дверь. Официант, будто нарочно кормивший нас всем тем, чего мы на дух не переносили, пришел на второй день после смерти и спросил, будет ли есть моя жена — я ответил, что нет. В обед он долго извинялся, что, дескать, не знал, и ему только что сказал об этом разносчик вина — правда, позже он поднес мне к обеду сёмгу. Он вертелся вокруг меня до последнего блюда, явно намекая на дополнительные чаевые, и даже учтиво спросил, не эмигрирую ли я. Я вышел на палубу и долго смотрел на странный плоский берег сквозь свои хрупкие белые пальцы, закрывавшие лицо от слез. В совершенном бессилии я сидел в нашей комнате, Элен, где ты оставила свою душу. Рядом с тобой… и без тебя. (Подымаясь.) Надо закрыть гроб. Забить. Забить.

Вайн: Что-нибудь не так, мистер Крисчен?

Крисчен: (присаживаясь и качая головой) Нет, всё хорошо.

Вайн: (через полминуты снова начинает звучать пятый концерт Бетховена) Это моя любимая музыка. Поэтому я поставил для вас именно ее. Очень красиво. (Показывая на гроб кивком головы.) Она ждет вас. (Протягивая руку для рукопожатия. Крисчен пожимает.) Нажмите эту кнопку, если я вам понадоблюсь. Всё будет хорошо.

Вайн уходит.

Крисчен: (рассматривая свою руку) Чуть не сломал мне руку. Какая темень. Этот зеленый свет еле-еле мерцает. Даже мои живые цветы отсвечивают зеленым. Он, должно быть, сдерет приличную сумму. Хорошо, что хоть гроб черный. Было бы совсем тошно, если бы и он был тоже зеленым. (Становится на колени перед гробом.) Так легко стоять на коленях перед тобой, но отсюда я не вижу тебя. Только кончики суставов на скрещенных руках. Твои руки не должен пожимать мистер Вайн. Даже если бы ты пошевелилась… Но ты не подымишься. Прости, я боюсь взглянуть на твое лицо. Тогда я навечно запечатлею мертвый облик в своем сознании. Всё то, что произошло с твоей плотью. У нас не было детей. Ты ничего не оставила мне, кроме мучительного чувства потери, — и всё из-за того, что я не хотел расходов. Ребенок стоит денег. А я не расстался бы ни с одним из своих центов. Это была единственная причина. Ты умоляла меня, но мой ответ был всегда один и тот же — давай подождем. И мы ждали. Какой гладкий гроб. Проведу рукой по днищу — может, кто-то успел влепить туда жвачку. Хотя у мистера Вайна это исключено. Он, конечно, исступлен в своих поисках душевного комфорта для своих клиентов, и всё равно я не чувствую, что над тобой здесь посмеялись, пошутили на тему смерти, такой настоящей смерти. Буду смотреть в пол, иначе не удержусь и взгляну на тебя. Боюсь заплакать. Элен. Я хочу, чтобы мы ни на кого не были похожи. Хочу понять то, что принадлежит только нам, тебя и меня. Что мы есть нечто особое, отличное. На корабле ты сказала, что хотела бы прилечь. Американцы, с которыми ты столкнулась впервые в своей жизни, быстро утомили тебя. Я был безумно горд, что везу тебя в свою страну. Я хотел, чтобы ты полюбила ее. Но ты ушла от них, тебе не нравилось, что эти люди рядом с тобой, касаются твоей руки, просят извинения, церемонятся с тобой. Я всего лишь хотел удивить тебя хотя бы частицей моей страны. Всё равно какой. Но только не с тем черным парнем, который приставал ко мне на корабле, желая заполучить мои деньги! С каждой секундой ты отдаляешься от меня. Сейчас для тебя выкапывают яму с ровными краями, и еще задолго до заката тебя забросают землей. Я часто желал твоей смерти. Теперь могу чувствовать себя свободным. Когда я в гневе, то ко мне приходят такие вот черные мысли. Я об этом думал — хочешь верь, хочешь нет! Надо подыматься. (Встает, подходит к окну, отдергивает занавеску.) Какая оживленная улица. «Лучшие торговые сделки только у Иззи!» У Вайна даже носовой платок зеленого цвета. Интересно, видит ли он какие-нибудь изъяны в зеленом цвете? Вся его жизнь — сплошной шепот, соглашательство, потирание ладоней и четыре слова: «Мы позаботимся обо всём». Помимо денежного счета, разумеется. Думайте ясно. Думайте открыто. Будьте энергичны. Будьте отзывчивы. С радостью пожимайте друг другу руки. Не стесняйтесь. И Вайн снимет для вас, покойнички, милое местечко за городом — «Зеленая путеводная звезда».

Тихо входит Вайн, на цыпочках приближается к гробу. Перегибается через край, предварительно положив под грудь платок.

Вайн: Здесь немного подпортилась кожа, мистер Крисчен. Я ненавижу, когда искажаются столь прекрасные черты лица. Губы — самая красивая часть женского тела. Но я всегда советую и женщинам не смотреть в глаза мужчинам, а вглядываться в их губы, особенно когда мужчина говорит. С вами всё в порядке, мистер Крисчен?

Крисчен: Да, всё хорошо. Нам уже пора?

Вайн: Да, через несколько минут. Комната для прощания занята с самого утра. Извините, я не ожидал такого хода дел.

Крисчен: Мистер Вайн, вам не кажется, что вы чересчур много говорите о ваших делах. Я не желаю ничего знать об этом. Это, наконец, начинает меня раздражать.

Вайн: Не сердитесь, мистер Крисчен. Я иногда забываюсь. Просто я всегда хочу, чтобы люди чувствовали себя здесь как дома и не воспринимали бы похоронный ритуал как нечто из ряда вон выходящее. Люди должны свыкнуться с этой мыслью. Свои собственные похороны я уже заготовил. И я думал, что такой подход к смерти не может быть вам не интересен. Только не сердитесь. Когда то же самое случилось с моей женой, я был едва ли в состоянии справиться со всем сам, я потерял контроль над своими чувствами — и поэтому после тех ужасных дней я решил для своих похорон все приготовить заранее, обо всем распорядиться. Думаю, что это тоже вам любопытно услышать.

Крисчен: Но я-то в состоянии справиться с собой, мне не изменил рассудок, и я не потерял контроля над собой!

Вайн: Не принимайте близко к сердцу, дружище. Не стоит. Вы не одиноки в своем горе, помните об этом. Впрочем, если я слишком развязал свой язык, то прошу меня извинить. Я ни в коем случае не хочу никого обижать, но поверьте, что раздражение — не лучший способ ее вернуть. Красота — это единственная вещь, которую мы храним в памяти вечно. Постарайтесь не забыть ее прелестный облик. Ну-ка, соберитесь, будьте мужчиной.

Крисчен: Моя жена мертва.

Вайн: Я знаю.

Крисчен: Черт побери, что вы себе позволяете? Что вы имели в виду под фразой: «Будьте мужчиной»?

Вайн: (медленно надевая солнечные очки с зеленым бликом) Надеюсь, вы эту фразу поняли верно, мистер Крисчен. Если вы будете продолжать в том же духе, я не смогу с вами справиться. Если вам угодно, я передам управление похоронами моей сотруднице, мисс Маск.

Крисчен: Нет-нет, всё хорошо, всё хорошо. Я не из тех людей, которые любят создавать проблемы. Оставьте все как есть. Я только беспокоюсь о деньгах и о том, как я должен вести себя на похоронах.

Вайн: Послушайте. Скажу вам прямо — я еще никого не обкрадывал. Я такими делами не занимаюсь. Вы вправе хоть сейчас отказаться от услуг моего бюро. Поймите меня. Я имею достаточный опыт в общении с людьми. Если вы приехали из чужой страны совсем один, то, конечно, я не смогу взять все ваши заботы на себя, но мне сдается, что вы хороший человек. Я даже думаю, что ваше поведение очень типично в подобной ситуации — в этом нет ничего дурного, насколько я имею право судить. Аристократический зеленый галстук — такой, как у вас, — носят и последние проходимцы. Но вы останетесь джентльменом и без галстука. И поэтому после того, как все это завершится, я был бы очень рад, если бы вы иногда навещали меня. Помните, что мое заведение создано для вас. И я буду очень рад, если вы это осознаете. Если хотите, мы начнем церемонию. Вы готовы?

Крисчен: Да, вполне.

Вайн жмет на звонок, появляется Элейн Маск.

Вайн: Мы выходим, мисс Маск.

Маск: Хорошо, мистер Вайн. (Помогает Крисчену надеть пальто.)

Вайн: Мистер Крисчен, (Крисчен натягивает белые перчатки.) так как вы не религиозный человек и не пожелали отпевания, я позволю себе сказать несколько слов перед погребением.

Крисчен: Хорошо.

Вайн: Я буду должен дать могильщикам несколько долларов, если меня чрезвычайно порадует их работа. (Крисчен кивает головой.) Видимо, нам придется подождать Джона, нашего водителя. Не все так гладко, как хотелось бы. (Крисчен выходит.) Мисс Маск, это как раз тот человек, который нам нужен. Он сейчас немного расстроен. Склонен к неврастении. Но все равно хорош. Очень доверчив. Это то, что нам нужно.

Занавес.

Действие 2

Собеседование

Сцена 1

Кабинет Стивена Мотта

Апрельское утро. Стивен Мотт, развернувшись в кресле, разговаривает по диспетчерской связи.

Мотт: Проходите, мистер Крисчен. (Корнелий Крисчен подходит к Мотту, дружески пожимает его протянутую руку.) Если вы, конечно, Крисчен.

Крисчен: Да, мистер Мотт, вы совершенно правы.

Мотт: Будьте любезны, садитесь. Рад вас видеть. Если хотите, курите, дружище.

Крисчен: Нет, спасибо.

Мотт: Ну, так и чем обязан, друг мой?

Крисчен: Мистер Мотт, я хотел бы делать деньги.

Мотт: Ха-ха. Мне нравится ваша прямота, черт побери — вы смело говорите о деньгах. Деньги — это универсальный стимул к жизни. Вот словечко, которые мы все так любим употреблять, — «стимул». Оно из той группы слов, которые содержат в себе цель и… результат. Так… И каким образом мы можем помочь вам? Что вы можете предложить?

Крисчен: Себя.

Мотт: Черт побери, вы мне нравитесь. Снова прямой ответ. Вас зовут, кажется, Корнелий Крисчен, не так ли?

Крисчен: Да.

Мотт: Отлично. Вы не против, если я буду звать вас Корнелием? Итак, Корнелий, ты хотел бы делать деньги. Смотри сюда. (Мотт указывает на окно за своей спиной.) Там внизу Нью-Йоркский порт. Взгляни. Как нам подняться выше этого?

Крисчен: На лифте.

Мотт: Нет, милый мой, я говорю о другом.

Крисчен: Ну…

Мотт: При помощи изо-бре-та-тель-но-сти. Вот тебе еще одно слово, которое мы все так любим употреблять. Произнеси-ка его.

Крисчен: Изобретательность.

Мотт: Громче, смелее, не бойся.

Крисчен: Изобретательность.

Мотт: Сейчас лучше. Молодец. Ты знаешь, а я вспомнил тебя. Ты был на вечеринке у моего сына, я не ошибаюсь? Пару месяцев назад. Ты ведь только что приехал из Европы. И у тебя были неприятности с женой. Соболезную. Я хорошо помню ту вечеринку. Танцы всю ночь напролет, суматоха! Я помню даже те несколько фраз от тебя, которые я смог расслышать в этом шуме. О! Что это были за фразы!

Крисчен: Да, я припоминаю, я действительно был на той вечеринке.

Мотт: Знаешь что… Я отвлекусь на секундочку. (Говорит по диспетчерской связи.) Мисс Пип, соедините меня с мистером Хоу. (Ожидая ответа, расплывается в большой дружелюбной улыбке.) Привет, Ховард. У меня тут сидит отличный парень, товарищ моего сына. Он хочет делать деньги. Может, ты поговоришь с ним, введешь в курс дела? Думаю, он нам пригодится. Да. Да. (Крисчену.) Корнелий, ты сейчас свободен?

Крисчен: Конечно.

Мотт: (по диспетчерской связи) Хорошо, Ховард, я поручаю тебе это дело. У сына все хорошо, Ховард. Превосходно. Жизнь тускнеет по мере того, как мы стареем, но детишки-то наши растут, Ховард! Отлично. Здорово. Да. Ах, как здорово. Ну, ладно, Ховард. Чао. (Крисчену) Ну что ж, Корнелий, мистер Хоу любезно согласился поговорить с тобой. Поглядим, что из этого выйдет. Он хочет обсудить всё непосредственно с тобой. Но мы все равно возобновим наш разговор. Я люблю беседовать с молодежью. Ты не забыл наше любимое словечко?

Крисчен: Изобретательность.

Мотт: Молодчина, Крисчен! Браво.

Крисчен: Спасибо, мистер Мотт.

Мотт: Не за что, Крисчен.

Крисчен: Надеюсь, что скоро то местечко будет выглядеть куда лучше. (Мотт удивлен.) Ну, там, внизу, за окном — вы говорили, что мы должны контролировать его, каждую букашку. Только тогда порт будет работать на нас.

Мотт: О! да у тебя феноменальная память и поразительная сообразительность, друг мой. (Длинная пауза, которая ничего нового Мотту не приносит.) А память делает деньги. Запомни эту пословицу. Каждое слово в ней — золото. Слова вообще дорого стоят — это тоже намотай на ус.

Крисчен: Благодарю вас за ценные советы, мистер Мотт.

Мотт: Я все готов сделать для молодых. Не пропадай. Кабинет мистера Хоу находиться пятью этажами ниже.

Крисчен: Еще раз большое спасибо, мистер Мотт.

Мотт улыбается. Крисчен уходит. Лицо Мотта каменеет.

Занавес.

Сцена 2

Кабинет Ховарда Хоу

Ховард Хоу, задумавшись, стоит у стола. Входит Корнелий Крисчен.

Хоу: Мистер Крисчен?

Крисчен: Да. (Протягивает руку.)

Хоу: Ховард Хоу.

Крисчен: Здравствуйте. Я еду в Бронкс. (Крисчен резко прикладывает руку к губам, изумляясь только что сказанному.)

Хоу: Что вы сказали?

Крисчен: Ой, простите, мистер Хоу. Я немного нервничаю. Почему-то подумал сейчас о Бронксе. Раньше там были одни луга, я что-то читал об этом в старом путеводителе по Нью-Йорку.

Хоу: А-а!

Крисчен: Я подумал, что, вероятно, можно сейчас найти в Бронксе остатки тех роскошных лугов.

Хоу: Мы производим свечи зажигания, мистер Крисчен.

Крисчен: Конечно, конечно. Я не сомневался в этом ни минуты.

Хоу: И, кстати, в Бронксе не осталось никаких лугов.

Крисчен: И в этом я тоже никогда не сомневался.

Хоу: Тогда в чем вы сомневаетесь?

Крисчен: Я ни в чем не сомневаюсь. Совсем ни в чем. Просто есть вещи, которые мне не вполне симпатичны. И все-таки я ни в чем не сомневаюсь. Это произошло как раз в тот момент, когда я выглянул из окна надземки (Крисчен переворачивает левую руку ладонью вверх, как будто просит милостыню.) и на секунду представил себе (глядя на свою руку), что параллельно поезду мчится туча настоящих индейцев прерии.

Хоу: Ну, хорошо — давайте все-таки вернемся в век двадцатый.

Крисчен: Да-да, разумеется.

Хоу: Так вы действительно хотите быть нам полезным?

Крисчен: Да, если вы того желаете.

Хоу: Вопрос в том, мистер Крисчен, для чего вы нам нужны. Я вижу, у вас замечательный английский выговор. (полушутя) Кстати, не подхватили ли вы его в Бронксе?

Крисчен: Откровенно говоря, я научился говорить исключительно по книжкам.

Хоу: Вот как. Теперь послушайте меня — я постараюсь не задеть вашего честолюбия. В ваших же интересах поскорее все узнать. Мистер Мотт любит английское качество. Надеюсь, вы заметили репродукции с видами сельской Англии, развешанные по нашему офису. По ним можно понять, как мы ценим дух Старого Света.

Крисчен: Да, хорошо, зелено. Я имею в виду деревенские виды. Мне они нравятся.

Хоу: Очень рад. Надеюсь, они представляют нашу продукцию в хорошем свете. Мы достигли значительных успехов в дизайне офиса. Гипнотическое воздействие этих репродукций способствует тому, что наши клиенты заключают контракты на выгодных нам условиях. Так. Мистер Крисчен, что конкретно вы можете нам предложить? Какова ваша квалификация, у вас есть какие-нибудь профессиональные заслуги?

Крисчен: Ну… по правде сказать… мистер Хоу…

Хоу: Только факты. Все, что мне нужно в данный момент от вас, мистер Крисчен, — это факты.

Крисчен: (быстро достает носовой платок для того, чтобы предотвратить возможные последствия неожиданного щекотания в носу) Боюсь, что мне нечем доказать свои способности — я в свое время не позаботился об этом. Но с другой стороны все, что я имею, находится в моей голове. Вы будете несказанно рады, узнав, как глубоко я интересуюсь природой человека… Но… честное слово, я сильно смущен вашим вопросом.

Хоу: Извините, мистер Крисчен, но, говоря другими словами, у вас нет никаких заслуг.

Крисчен: Да. Кроме моих страданий, пожалуй. (Гиперболизированными гримасами изображает свои мучения.) Но я уже почти справился с ними.

Хоу: Не подымайте паники, мистер Крисчен. Моя последняя фраза — лишь констатация факта. Надо признаться, что вы слишком болезненно реагируете на слова.

Крисчен: Но я действительно почти справился с моими мучениями, поверьте мне.

Хоу: Успокойтесь, Крисчен. Возьмите себя в руки. Мы выпускаем свечи зажигания. Вы хотите делать деньги. (Лицо Крисчена приобретает вид самой чистой, беспримесной искренности.) И я вижу, что вы способны этим заниматься. Не так ли?

Крисчен: Да.

Хоу: Я очень рад, что ваше желание искренно.

Крисчен: Благодарю вас.

Хоу: Прекрасно, мы с вами делаем успехи. Вы ведь знакомый Мотта-младшего? Мистер Мотт крайне дружелюбный, но, к сожалению, очень занятой человек, и ваше дело так или иначе переходит в мои руки, но только в том случае, если мы вам действительно нужны. Что больше вам подходит — производить или руководить?

Крисчен: Я люблю руководить, но при условии, что я действительно могу что-то изменить.

Хоу: Если вы хотите воды, принесите сюда тот графин.

Крисчен: (с интонацией «Что бесплатно, то и хорошо») Большое спасибо.

Хоу: Вы производите вид человека, который витает в облаках.

Крисчен: Смотрите, даже эта вода в графине имеет свою историю.

Хоу: Гм-м.

Крисчен: Чувствую, еще несколько минут и вы сочтете меня сумасшедшим.

Хоу: Нет, мне стало даже интересно, чем вы завершите ряд ваших разрозненных умозаключений. Расскажите же историю этой воды.

Крисчен: Эта вода пришла с кастильских гор.

Хоу: Это всем известный факт.

Крисчен: Из резервуара Ашокан.

Хоу: Предположим, что это менее известно.

Крисчен: Я читал об этом в одной книжке по географии, когда был ребенком. Я надоедаю вам?

Хоу: О, нет. Я восхищен вами.

Крисчен: Да, я понимаю, что смешон, и все же до сих пор не могу забыть, каким образом был создан этот резервуар. Пятнадцать тысяч акров. Затоплено семь деревень. Размыты тридцать два кладбища с двумя тысячами восьмистами захоронениями. (Хоу снимает очки.) Туннель в горах восемнадцати миль длиной — один из самых длинных акведуков в мире.

Хоу: Милый мой, да вы обладаете солидной коллекцией фактов!

Крисчен: (поднимая стакан) Быть может, всякий раз когда мы пьем, мы пьем чью-то душу. (Хоу вскидывает голову, дождавшись, наконец, просветления мыслей у Крисчена.) Я рад, что я пью эту воду. Благодарю вас за нее.

Хоу: Не стоит благодарностей. (Хоу облизывает губы.) Давайте все-таки восстановим порядок в наших взаимоотношениях. Вы все еще желаете получить работу?

Крисчен: О, да.

Хоу: Отлично. Нам нужны люди с идеями. Идеи прежде всего — и более, чем все остальное. Я имею в виду, что мы предпочитаем идейных людей, то есть энергичных, предприимчивых и способных противостоять судьбе. Вы умеете печатать на машинке?

Крисчен: Когда я был маленьким, мои родители подарили мне пишущую машинку, но я никогда не предполагал, что мне пригодится умение печатать на ней. Впрочем, машинописи я бы мог быстро научиться. Я вообще легко овладеваю различными навыками.

Хоу: Понятно — с этим у вас обстоит дело так же, как и с вашими «заслугами».

Крисчен: Мистер Хоу, я очень хочу получить работу у вас. Но я не желаю представлять себя в ложном свете… Ну… меня интересует человеческая природа.

Хоу: Да, вы это уже говорили.

Крисчен: Я не имею никаких заслуг. В университетские годы я был глубоко поражен, узнав, на что способна человеческая природа, казавшаяся мне благом. Я разочаровался в человечестве и перестал восхищаться им… хотя и себя не перестал считать представителем этого человечества!

Хоу: О, Крисчен, как долго вы шли к этому выводу!!!

Крисчен: Но я не так глуп, как вы, возможно, думаете.

Хоу: Милый мистер Крисчен, давайте перестанем погружаться в обстоятельства и частности и перейдем к главному. Вы ведь понимаете, что, пока мы вместе не поймем, чем же вы можете нам помочь, нет смысла предлагать вам работу и знакомить вас с делами. Мистер Мотт — один из самых дружелюбнейших людей, которых только можно встретить на земле, он очень хочет посодействовать вам, и поэтому я еще раз задаю вам свой вопрос. Вы хотите быть нам полезным?

Крисчен: Да, я все понял.

Хоу: Вы производите впечатление человека достойного, прекрасно владеете языком, и, кстати говоря, мне симпатичен ваш способ завязывать галстук, впрочем, как и сам ваш галстук. В сочетании с иными вашими достоинствами он придает вам куда больше солидности. Теперь, Крисчен, я хотел бы перейти к фактам. Ваш костюм тоже, кстати, недурен. Только факты, Крисчен. Строго только факты.

Крисчен: Договорились.

Хоу: Нам нужно открыть курьерскую почту. (О бумагах на столе.) Отправлять и передавать всякие важные бумаги. Счета, наложенные поручения и все такое прочее.

Крисчен: Мне почти тридцать лет, а вы хотите, чтобы я разносил бумаги. Я не мальчик на побегушках!

Хоу: Поменьше слов, мистер Крисчен. Поменьше эмоций. Если вы беспокоитесь о статусе, то ваша должность может именоваться несколько иначе: конфиденциальный исполнительный агент.

Крисчен: Представляю себе, что скажут мои друзья. Они будут безмерно счастливы иметь прекрасный повод надо мною насмехаться. Будут хохотать каждый раз, как увидят меня. Я все-таки закончил университет, мистер Хоу.

Хоу: Это еще ничего не значит. Университетское образование имеют порой такие отвратительные личности, мистер Крисчен! Мистер Мотт не учился в университете, но он славно управляет нашим производством, сфера влияния которого распространилась уже на двадцать девять штатов — как раз вчера мы покорили Техас.

Крисчен: В конце концов, я имел приличную работу до последнего времени. У меня профессиональный опыт.

Хоу: Я вовсе не хочу унизить вас своим предложением. Как вы уже успели заменить, я вполне благоразумный человек, мистер Крисчен… И все же позвольте поинтересоваться, в чем заключалась ваша предыдущая работа? Я могу вас положительно уверить, что моя функция здесь вовсе не в том, чтобы заставить вас, наконец, понять, что работы у нас вам не дождаться. Я не имею ни малейшего желания загнать вас в тупик. Моя обязанность состоит в том, чтобы нанять хорошего человека на хорошую работу. Не правда ли? Ну а теперь, скажите мне все-таки, какой опыт работы вы имели в прошлом?

Крисчен: Разве это важно?

Хоу: Это в ваших интересах. Я только стараюсь помочь вам. Надо выяснить вашу квалификацию. Обозначить тот вид работы, для которой вы сгодитесь. Узнать ваши предпочтения. Мы представляем собой предприятие, где сотрудники привыкли снимать пиджаки и закатывать рукава, когда дело этого требует. И ваша курьерская работа нужна нам только на короткое время — лишь для того, чтобы все ваши уникальные способности проявились, всплыли, так сказать, наружу. А потом увидим… Вы меня понимаете?

Крисчен: Откровенно говоря, я занимался… Да, у меня был большой опыт работы.

Хоу: Я это понял, но давайте все же будем смотреть фактам в лицо, мистер Крисчен. Чем конкретно вы занимались?

Крисчен: Я был уполномоченным. Специалистом по человеческим отношениям. Как я вам уже сообщил, я имею право считать себя бывшим учеником человеческой природы.

Хоу: И это я усвоил — вы говорите об этом уже в третий раз. Насколько я понимаю, вы занимались общественными связями?

Крисчен: (с презрением ко всяким общественным связям) Ну, предположим, что это была разновидность моих былых занятий. Тогда я не чувствовал себя достаточно свободным в своей профессии, потому что с некоторого времени в моей голове все перепуталось.

Хоу: Что это была за фирма?

Крисчен: По правде говоря…

Хоу: Факты, Крисчен, факты…

Крисчен: Корпорация «Лесные звезды».

Хоу: Как-как, простите?

Крисчен: «Лесные звезды».

Хоу: А что выпускала ваша корпорация? Только кратко.

Крисчен: Смерть.

Хоу: Как-как?

Крисчен: Смерть.

Хоу: Что?

Крисчен: Я сказал вам как можно кратко — смерть. Одно слово.

Хоу: А-а, вы имеете в виду, что работали в похоронном бюро.

Крисчен: Да, если вы хотите всё свести к простой формуле, то я был сотрудником похоронного бюро. Мистер Вайн, владелец «Лесных звезд», говорил мне, что я выполняю свои обязанности превосходно.

Хоу: Я даже не знаю, что мне с вами делать, Крисчен, прости, Господи… Придвиньте-ка сюда стул и сядьте ближе. За годы своей работы мне, слава Богу, не приходилось никого представлять в черном свете или же, наоборот, захваливать. Как долго вы работали в похоронном бюро?

Крисчен: Не очень долго. Я прошу вас дать мне шанс показать себя, мистер Хоу. Только один шанс.

Хоу: Успокойтесь. Я умоляю вас не волноваться. (Потирая лоб рукой.) Дайте мне подумать. Какое забавное собеседование у нас с вами вышло. Я совершенно сбит с толку. Позвольте задать вам вопрос?.. Минуту… (Говорит по диспетчерской связи.) Мисс Келли, не могли бы вы поставить для нас ту музыку, которую мы выбрали для конференции в пятницу с представители из Чикаго.

Голос Келли: Да, пожалуйста, мистер Хоу.

Хоу: (звучит Andante Cantabile для струнных инструментов) Корнелий. Вы ведь ищете работу, не правда ли? Вы можете не отвечать, если хотите.

Крисчен: Умер близкий мне человек.

Хоу: Я сожалею. Кстати, вам нравится эта музыка?

Крисчен: Да, это очень хорошо.

Хоу: Она успокаивает, не правда ли? Применение музыки в бизнесе — это одна из самых удачных новаций мистера Мотта, которую можно сравнить ну разве что с изобретением колеса. (Крисчен мрачнеет.) Ну что же вы, Крисчен, бодрее-бодрее. Давайте разберемся, в чем заключается ваша проблема? В том, что ваш опыт работы в похоронном бюро не делает погоды мистеру Мотту, но все же… маленькую погодку сделает. Я должен сказать вам одну вещь перед тем, как мы пойдем дальше: вы мне очень нравитесь, думаю, у вас все получится.

Крисчен: Спасибо.

Хоу: Вы знаете, большинство людей с протекцией мистера Мотта, с которыми я вынужден работать, не соответствуют тому, что написано в их документах, — но это только между нами. Вы поразили меня вашим богатым воображением. И поэтому я даю вам шанс: если, предположим, я припишу вас к отделу, вырабатывающему новые идеи, то в этом случае вы можете ручаться за то, что свежие мысли будут время от времени у вас появляться? Сделаем такую попытку?

Крисчен: Насколько я понял, я должен выдавать идеи. Идеи по поводу чего?

Хоу: Ну как же, Корнелий, идеи по поводу нашего общего дела, в которое мы с вами волей-неволей вовлечены. Ну, быстренько соображайте! Нужны идеи! Мы производим свечи зажигания. Мистер Мотт ценит полезные слова. Думайте, думайте! Быстро.

Крисчен: Мой мозг сейчас не способен плодотворно работать.

Хоу: (говорит по диспетчерской связи) Мисс Келли, дайте нам что-нибудь поэнергичнее, чтобы ускорить работу мозга. Примерно сорок пять секунд музыки после десятисекундной паузы.

Голос Келли: Десять секунд пошли.

Крисчен: Фу ты! Простите меня, я очень взволнован. Моя жизнь зависит от того, что я сейчас произнесу.

Хоу: Не воспринимайте эту попытку так серьезно. Думайте. Нужно одно предложение. Одна идея, хоть в стихах, все, что угодно, безразлично что, но только при условии, что это будет неоспоримым и весомым фактом, предложенным вами.

Крисчен: Мое остроумие иссякло.

Хоу: (звучит «Венгерская рапсодия» Ференца Листа) Давайте-давайте, ну же!

Крисчен: Я не могу сейчас, мистер Хоу, клянусь вам. Ни слова.

Хоу: Через не-могу. Я уверен, вы сможете. Подумайте, что бы вы могли предложить нам для производства свечей зажигания. Как добыть деньги! Деньги-деньги, милый мой. Думайте о деньгах.

Крисчен: Я…. Подождите-ка… «Зажгите ваши сердца искрой, блеснувшей от свечей Мотта». (Хоу восхищен успехом. Крисчен вздыхает, снимая нервное напряжение, потихоньку успокаивается.) Когда вы произнесли слово «деньги», оно буквально пронзило мое сознание.

Хоу: Не стыдитесь этого. (Говорит по диспетчерской связи.) Мисс Келли, опыт удался, прямое музыкальное попадание — примите это к сведению.

Голос Келли: Рада служить, мистер Хоу.

Хоу: Музыка была великолепна. И заметьте, что с ее помощью мы только что приобрели нового человека для отдела по выработке новых идей.

Голос Келли: Да, и в правду, мистер Хоу.

Хоу: (встает, протягивает руку Крисчену в знак одобрения. Крисчен выдыхает воздух, совершенно успокаиваясь.) Ну, молодчина! Так держать!

Крисчен: (порывисто вскакивает, чтобы с радостью пожать руку поддержки) Ага.

Хоу: Вы наш человек, Крисчен.

Крисчен: Вы хотите сказать, что берете меня на работу?

Хоу: Конечно.

Крисчен: Вы не шутите?

Хоу: Я не шучу.

Крисчен: Не слишком ли вы опрометчивы? Может, я еще что-нибудь продемонстрирую? Боюсь, что вы преувеличиваете мои способности. Я придумал это не без вашей помощи.

Хоу: Я с вами не согласен, Корнелий. «Зажгите ваши сердца искрой, блеснувшей от свечей Мотта». Имеете право на стакан воды. Да-а. Эта ваша изобретательность…

Крисчен: (отнимая губы от стакана воды, которая вмещает в себя 2800 душ почивших людей)…способна управлять целым производством.

Хоу: (склоняясь над пультом диспетчерской связи) Мисс Келли, вы слышали, что он вытворяет?

Голос Келли: Да, мистер Хоу. Это грандиозно.

Хоу: Запишите скорее эту фразу.

Голос Келли: Записываю, мистер Хоу.

Хоу: Сейчас же передайте два афоризма Корнелия Крисчена мистеру Мотту. Он должен их услышать как можно скорее. «Изобретательность способна управлять целым производством». Да здесь же еще вставлено любимое слово мистера Мотта.

Крисчен: Какой ужас — произнеся эти слова, я переоценил себя в ваших глазах.

Хоу: (глядя на свой указательный палец, находящийся на уровне глаз) Мы обрели человека, Корнелий, чьи слова исходят прямо из его головы, и мы купим эту голову.

Крисчен: Мистер Хоу, я… может быть, мне лучше остаться мальчиком на побегушках.

Хоу: (говоря по диспетчерской связи) Мисс Келли, я прошу вас сейчас же сказать Корнелию то, что вы думаете о его способностях в области словотворчества.

Голос Келли: Его лозунги впечатляют.

Хоу: Вот так вот, Крисчен, прислушайтесь к этому мнению.

Крисчен: Но я должен сказать вам правду… (Хоу терпеливо ждет правду.) Нет, все-таки лучше не надо. (Хоу мило улыбается.) Да, но я ведь ничего не понимаю в свечах зажигания, да и вообще в производстве. Ну разве, что там вертятся большие деньги.

Хоу: Разве этого не достаточно, дружище? Деньги — это решающий момент в нашем деле. Но надо признаться, мистер Крисчен, вы немного омрачили мое существование. (Говорит по диспетчерской связи. Крисчен грустнеет.) Мисс Келли, свяжитесь еще раз с мистером Моттом. Скажите ему все, что вы думаете о Крисчене.

Голос Келли: Его мысли так стихийны.

Хоу: Крисчен, она говорит это о вас.

Крисчен: Да, бросьте, я всего лишь нормальный человек с тривиальными мозгами.

Хоу: (с заметной теплотой в голосе и добродушием) В том-то все и дело, что вы не обычный человек. (Крисчен оживляется.) Вот так вот, милый друг! Всегда оставайтесь в таком же настроении. Так. Давайте пересмотрим наши отношения. (По диспетчерской связи.) Мисс Келли, не беспокойте нас сейчас и отключите все звонки на несколько минут. Мы должны серьезно поговорить с Крисченом в полной тишине.

Голос Келли: Хорошо, мистер Хоу. Может, какую-нибудь музыку?

Хоу: Нет, спасибо. (Крисчену) Ну теперь смотрите, Корнелий. (Хоу пересаживается на кожаный диван за стулом, на котором сидит Крисчен.) Передвиньте стул, сядьте прямо напротив меня. По всей вероятности, я буду вынужден вскоре уступить вам свое кресло. Когда мистер Мотт получит мое сообщение, он сразу же прибежит сюда, чтобы поглядеть на вас. И сейчас я рискую потерять хорошее место. Теперь вы знаете, почему. Потому что вы мне нравитесь. Когда вы вошли сюда, то я подумал, что вот еще один сноб с самомнением, богемный юноша. Но теперь-то я по достоинству оценил ваши уникальные навыки, которые неоспоримо выше, чем крахмальная сорочка или изысканный галстук сноба.

Крисчен: Вы имеете в виду навыки работы в похоронном бюро? Но это ведь единственная работа, которую я с трудом смог получить в Нью-Йорке по возвращению из Европы.

Хоу: Именно об этом я и хотел с вами побеседовать. О Европе. В ней то и заключается уникальность ваших способностей. В Америке вы бесценны. У вас хорошие манеры. Я безоговорочно верю в вас. Своими способностями вы сможете затмить всех наших конкурентов.

Крисчен: Спасибо, мистер Хоу, но мне кажется, вы совершаете ошибку. Я совсем не тот, за кого вы меня принимаете. Вспомните хотя бы то, каким образом я появился в вашем кабинете. Я не могли не вызвать в вас отвращение. Я же почти преступник.

Хоу: Ах, какое наблюдение. Вы просто переполнены идеями, Крисчен. Вы не более преступник, чем я… (Крисчен оживляется.) Я имею в виду… (Хоу широко улыбается, как бы утешая Крисчена.) Я хотел сказать, что мы очень похожи. Послушайте. Я, может быть, на каких-нибудь десять лет старше вас. У меня есть жена, дети, неплохая квартира на Лонг-Айленде. Всё есть. Хотя не обходится и без нареканий. Но я сейчас хочу сказать вам другое. Взгляните в этот бинокль через окно. Посмотрите подальше. (Крисчен подходит к окну с биноклем.) Вон там, где статуя Свободы, прямо перед вами. Нашли? А теперь немного левее.

Крисчен: Да.

Хоу: Видите те баржи?

Крисчен: Надеюсь, что те.

Хоу: Это хлам, никуда не годный мусор. Они приходят сюда каждый день, даже по многу раз на день. Баржи приходят по Гудзону, идут дальше по Ист-Ривер, нагруженные никому не нужным барахлом. Всё это потом выбрасывается на свалку. Это производит на меня жуткое впечатление. Вы сами посудите — всё выбрасывают. Слава Богу, что не в реку… Вы понимаете, к чему я веду этот разговор.

Крисчен: Мистер Хоу, мне уже не нужна работа.

Хоу: Никогда больше не произносите этого. Эти слова идут не в вашу пользу, когда вы их произносите, а также и не в мою, когда я их слышу. А я уже и так наслышался от вас достаточно всякой дряни.

Крисчен: Но мне действительно больше не нужна работа, мистер Хоу.

Хоу: Будьте любезны, зовите меня просто Ховард. И, Корнелий, я, как ваш покровитель, советую вам без промедления соглашаться. Я уверен в том, что вы с работой справитесь. Сделайте это хотя бы для меня. Вы будете смеяться, но это я должен просить работу у вас, хотя десять минут назад размышлял над тем, как бы повежливее разочаровать вас.

Крисчен: Все выбрасывается на свалку…

Хоу: Да-да, но… а…

Голос Келли: Извините, что прерываю вас, мистер Хоу, но мистер Мотт просит вас сию же минуту подняться в его приемную комнату.

Хоу: (Крисчену) Ага-а. (по диспетчерской связи) Спасибо, мисс Келли. Отлично. Итак, Корнелий. Прошу вас. Позвольте мне завершить наше с вами дело. Будьте самим собой. Продемонстрируйте Мотту себя так же, как и мне. Только, умоляю вас, не говорите ему о вашей предыдущей профессии. Хоть он и не терпит, когда от него что-то скрывают, но в данном случае нам стоит пойти на риск. Войдите к нему с улыбкой на лице, я умоляю вас — сделайте хотя бы это. (Лицо Крисчена потихоньку мрачнеет.) Да не будьте же таким унылым!

Крисчен: Я в полном порядке, мистер Хоу. (Мягко звучит Бетховен.) Мой мозг работает. (Хоу тронут. Продолжительная пауза.)

Хоу: (растерянно) Ну. И обязательно озвучьте при нем еще раз ваши блестящие идеи.

Крисчен: О производстве?

Хоу: Да. Больше убежденности, веры в свои слова. «Изобретательность способна управлять…»

Крисчен: У меня есть уже кое-что получше. «Изобретательность управляет Моттом, а Мотт управляет всем производством».

Хоу: Мисс Келли, дайте мне что-нибудь от сердцебиения. Иначе сердце сейчас выпрыгнет от счастья из моей груди и разобьется вдребезги. Наш Крисчен вновь высказался. «Изобретательность управляет Моттом, а Мотт управляет всем производством».

Голос Келли: Сообщить об этом мистеру Мотту?

Хоу: Нет, ни в коем случае. У него тоже слабое сердце.

Занавес.

Сцена 3

Приемная мистера Мотта

Просторная комната. Мотт сидит нога на ногу в низком кресле. За ним окно. Рядом стол с множеством телефонных аппаратов. Мотт протягивает руку Крисчену. Крисчен проходит и пожимает ее.

Мотт: Ховард, ты заметил то, чего я не смог увидеть с первого раза.

Хоу: (слегка заламывая руки) Я сделал это не один, Стив. Мисс Келли точно подобрала музыку для этого случая.

Мотт: Присаживайтесь, Крисчен. (Показывая на отдаленный стул справа от себя. Хоу садится слева на том же расстоянии от Мотта.) Ну, так давайте вместе еще раз послушаем ваши чудесные идеи, Крисчен.

Хоу: Стив, только что он выдумал вещицу получше, мы не успели сообщить тебе.

Мотт: Скажите же мне поскорей.

Крисчен: «Изобретательность управляет Моттом, а Мотт управляет всем производством».

Мотт: Хорошо. Действительно недурно. Давайте еще раз, только громче. Как можно громче.

Крисчен: «Изобретательность управляет Моттом, а Мотт управляет всем производством».

Мотт: Здорово, черт побери. Превосходно. Молодежь вливает новое вино в наши устаревшие меха. Но, разумеется, вам не следует рассчитывать на большие деньги всего лишь за эту работу.

Крисчен: Я понимаю, но все же, согласитесь, что это действительно превосходно.

Мотт: О, да. Молодежь вливает новое вино. И я вижу, что вы не разыгрываете нас, дружище.

Хоу: Исключено, Стив.

Мотт: Да. Я менее всего желал бы солировать в этой беседе. И все же позвольте мне изложить вам вкратце мое отношение к вопросу. Сразу скажу, что всеми делами нашего предприятия я занимаюсь сам — и этим не пренебрегаю. Но не надо, однако, думать, что я считаю себя этаким королем своего производства, повелителем челяди. Я должен вовремя и регулярно получать сведения обо всех творческих планах и наработках, сделанных вне моего кабинета. К великому сожалению, не многие осчастливливают меня творческими идеями, а некоторые — если и осчастливливают, то идеями самого омерзительного толка. Такой способ работы мне откровенно осточертел. Мне безразлично, каково устройство вашей головы, но если в ней есть блестящие мозги, то я с радостью принимаю эту голову. (Крисчен ощупывает свою голову.) Да-да, Крисчен, с вашей головой все в порядке. Не нервничайте так. Голова — будь она хоть квадратная, или вытянутая на десять футов, или же похожая на пинг-понговый мячик — будет всегда хороша для меня до тех пор, пока она работает. И, прошу вас, не считайте меня своим повелителем. Я уверен в том, что вас ждет большое будущее, Крисчен. Давайте теперь поговорим о вашем прошлом.

Хоу: Стив, позволь Крисчену оставить его прошлое при себе.

Мотт: Если ты будешь молчать, Ховард, то это пойдет Крисчену только на пользу.

Хоу: Я хотел только сказать, что мы могли бы обсудить этот вопрос позже. Уверяю тебя, что его прошлое безупречно.

Мотт: Вот я и хочу это сейчас выяснить. Я помню, что на той вечеринке, Крисчен, вы высказали несколько очень верных мыслей, ну, разве что, быть может, в несколько неуместной обстановке. Так и где же вы работали до последнего времени?

Хоу: Стив?!

Мотт: Ховард, я не с тобой разговариваю.

Хоу: Стив, у нас очень мало времени, чтобы обсуждать сейчас эти вопросы.

Мотт: Я привык обсуждать все вопросы сразу, чтобы затем к ним больше не возвращаться. Я знаю, что вы, Крисчен, были исключены из университета?

Хоу: Но ведь Крисчен — особый случай.

Мотт: Почему же?

Хоу: Потому что он уникален в своем роде.

Мотт: Да, это так, но…

Хоу: Ну ты же сам видишь, Стив, что это (показывая рукой на Крисчена) богатейший кладезь мыслей и идей.

Мотт: Ховард, нажми, пожалуйста, ту кнопку, которая раздвигает шторы. (Хоу подходит к пульту в стене, шторы распахиваются, у окна висит бинокль.) Я не часто показываю это своим людям. Но я хочу, чтобы ты взглянул сюда, Ховард. Ты видишь баржи, которые проходят мимо статуи Свободы. Ты знаешь, что это за баржи?

Хоу: Знаю, Стив.

Мотт: Это мой маленький урок тебе.

Хоу: Я все понял, Стив.

Мотт: Сегодня ты еще здесь, но завтра можешь быть там.

Хоу: Я все понял.

Мотт: Ну, раз всем все понятно, то давайте все же выясним, каково прошлое Крисчена. В конце концов, я не покупаю это прошлое, я беру себе только будущее. Тем не менее, прошлое дает некоторое представление о будущем.

Крисчен: Мистер Мотт, я принимал посетителей корпорации «Лесные звезды». Посетителей похоронного бюро.

Мотт: (поворачиваясь от Крисчена к Хоу) Ховард.

Хоу: Да, Стив.

Мотт: Ховард!

Хоу: Да, Стив.

Мотт: Ховард, я с вами разговариваю!

Хоу: Я слышу, Стив.

Мотт: Как ты ко всему этому относишься?

Крисчен: Меня исключили из школы за ложь и жульничество. Я не получил университетского диплома. В последнее время я делал все, чтобы сопроводить людей к их последнему пристанищу. И до сих пор ничто не омрачило моих трудов — я не считаю свою прошлую деятельность неприличной или недостойной меня. Кроме одного момента.

Хоу: Но это в природе человеческих отношений, Стив.

Мотт: Ховард, у меня есть глаза и уши. Исключения — в природе всяческих отношений. Запомните три вещи. Жизнь существует для того, чтобы жить. Десять центов это всегда десять центов. Последнее и главное: доллар всегда доллар. Когда я говорю о деньгах, это с моей стороны не признак меркантильности. Я меняю сорочку три раза в день. Вчера я летел на самолете из Вашингтона, и стюард спросил меня, не имею ли я отношения к дому Моттов, у которых есть семейный склеп на кладбище Троггс-Нэк. Когда я подтвердил это, он сообщил мне, что его отец заботится о нашем склепе. Вот такой вот жизненный курьез. И сейчас молодой человек по имени Крисчен говорит мне, что он лжец и обманщик, не имеет образования и легко может сопровождать людей к их последнему пристанищу. Вы очевидно полагаете, что империя Мотта — это морг. Да за кого вы меня принимаете в конце концов? Почему вы сразу не сообщили мне эти факты?

Хоу: Не позволяй фактам водить тебя за нос, Стив.

Мотт: Успокойся, Ховард!

Хоу: Я всегда думал, что новые факты имеют весомое преимущество над старыми.

Мотт: А я всегда думал, что старые факты влияют на новые, и не нужно быть королем, чтобы сметь думать так.

Хоу: Ты ошибаешься.

Мотт: Повтори, Ховард.

Хоу: Ты несправедлив к людям.

Крисчен: (медленно подымаясь) Мне лучше уйти.

Мотт: Постойте, Крисчен. Мы еще не закончили.

Крисчен: (стоя) Но я не хочу быть камнем преткновения между вами. Не хочу разрушать вашей дружбы. (Мотт и Хоу переглядываются. Мотт издает сдавленный смешок, фыркает. Хоу раскрывает рот от удивления.) Я понимаю, что здесь империя, но разве в ней нет места для хорошей мужской дружбы?

Мотт: У вас прямо-таки привычка задавать прямолинейные вопросы.

Крисчен: Я же должен прийти к какому-то положительному выводу. Вот и все объяснение.

Мотт: Ваши слова не звучат как слова лжеца и обманщика. Мне только хотелось бы узнать, почему вы стоите. В ногах правды нет. Садитесь, пожалуйста. Я не хотел оскорблять ваши чувства, но мне кажется, что вы, зная наверняка, что выглядите милым и невинным человеком, злоупотребляете нашим доверием и держитесь крайне заносчиво в общении с людьми. К вашему сведению, я давно подметил, что вы стараетесь меня надуть. Ну хотя бы с помощью этой вашей елейной фразочки о дружбе двух людей. Да-да. Я учуял ваши истинные намерения еще на вечеринке у моего сына. Сейчас я вижу, что там вы успели хорошо изучить мои слабые места. К вашему великому сожалению, мне удалось случайно подслушать ваши нелестные слова о моем доме (Крисчен своим видом являет саму невинность.) — да-да, Крисчен, не корчите невиннейшую физиономию — вы говорили о моей семье как о ярком примере новоиспеченной процветающей буржуазии. И уж, пожалуйста, не стройте себе иллюзий: отправляя вас к мистеру Хоу, я вовсе не хотел действительно предложить вам работу. Да, не скрою, я был потрясен вашим смелым поведением, но не думайте, что я позволю вам одурачить себя.

Крисчен: Что вас заставляет так скверно думать обо мне?..

Хоу: Стив, я не встречал человека более чистосердечного, чем Крисчен.

Мотт: Ты, наверное, полагаешь, Ховард, что этот тип — самый чистосердечный человек на свете, потому что он не стесняется говорить всем в лицо, что он лжец и обманщик! А также потому, что он обливался потом в своем вонючем похоронном бюро, стараясь отправить людей на тот свет! И надо же, с помощью бодрой музыки он умудрился выдавить из-под себя пару изречений! Ховард, не будь наивным, милый мой. Этот проходимец готов хоть всю ночь напролет изумлять твое воображение еще и не такими лозунгами. И один будет лучше другого!

Хоу: В таком случае, Стив, мне очень горько, что ты так легкомысленно пренебрегаешь уникальным даром.

Мотт: Все потому, Ховард, что я хорошо знаю этого негодяя.

Хоу: Но почему же ты, Стив, ничего не сказал мне?

Мотт: И вы не изумлены всем этим, Крисчен?

Хоу: А я думал, Стив, что ты только сегодня познакомился с Крисченом.

Крисчен: Что бы вы ни сказали обо мне сейчас, мистер Мотт, я чувствую, что мне действительно лучше уйти.

Мотт: Хотите поскорее смыться, чтобы поносить нас за нашей же спиной? Будете всем рассказывать, какие мы тут зажравшиеся говнюки?!

Крисчен: Какое вы имеете право говорить мне подобные вещи, мистер Мотт? Вы, видимо, полагаете, что мне нечем защититься?

Мотт: О! Да вы мне угрожаете?!

Крисчен: Я не угрожаю вам.

Хоу: Да объясните же мне все, наконец.

Мотт: Вы наверняка думаете, что если вы начнете нападать на меня, то я побоюсь заговорить вслух о вашем прошлом?!! То, что случилось между вами и вашей женой, — это ваше личное дело…

Крисчен: Спасибо за одолжение.

Мотт: Но чем вы занимались там, где я сам…

Хоу: Стив, оказывается, в этой истории есть и светлая сторона. Я и не знал, что Крисчен женат.

Мотт: Он не женат.

Хоу: Почему же ты заговорил о его жене?

Мотт: Ее уже нет.

Хоу: Ты хочешь сказать, что она умерла?

Мотт: Вот поэтому Крисчен и устроился работать в похоронное бюро.

Хоу: Прости, Стив, но это выше моего понимания.

Крисчен: Все очень просто, мистер Хоу, — мистер Мотт не хочет иметь дела с кладбищенскими ворами и извращенцами.

Мотт: Ну хватит, достаточно.

Крисчен: Я пришел сюда с искренним намерением получить хорошую работу и зарабатывать хорошие деньги.

Мотт: У меня хватит мужества еще раз сказать вам прямо в лицо, что я насквозь чую всю вашу подлую натуру и жалею, что и так позволил вам слишком долго находиться в этом помещении и выматывать мою душу до сих пор.

Крисчен: (тихо, задумчиво) Абсурд.

Мотт: Чтоб я еще раз когда-нибудь связался с этими британцами!

Хоу: У нас все же есть еще шанс спасти ситуацию. Я думаю, что, несмотря на те жуткие вещи, которые вы тут друг другу наговорили, все мы, в конечном счете, неплохие люди — давайте смотреть на вещи трезво. Все-таки из этой истории мы можем извлечь нечто конструктивное для себя, чтобы, наконец…

Мотт: …чтобы, наконец, прекратить все эти твои слюнявые нежности, Ховард.

Хоу: Со мной еще никто не разговаривал здесь в таком тоне, ни разу за три года моей службы.

Мотт: Ладно, Ховард, это были мои лирические отступления.

Крисчен: Вы меня страшно оскорбили, мистер Мотт, но я все же благодарен вам за правду.

Хоу: Вот с этого мы и начнем. Если хоть одно правдивое слово было произнесено, то мы стали чуточку лучше, не так ли? Может быть, всё может быть… (Взгляд старого доброго Хоу судорожно бегает от Крисчена к Мотту.) Как будто и воздух стал свежее. Чуточку, ну хотя бы немножко. Может быть, всё может быть… Не тот ли это случай, когда благостная судьба бесцеремонно вторгается в человеческую жизнь, жизненные пути ранее незнакомых людей переплетаются, и люди дают волю чувствам, когда слова уже бессильны выразить их душевные приключения…

Крисчен: Я никогда не подымал руки на мою жену, не то что бы… Даже когда она скончалась, я не смел прикоснуться к ней, мистер Мотт.

Мотт: Прекратите пускать нюни, и вообще перестаньте оправдываться и затягивать давно решенное дело.

Крисчен: Единственное и последнее, что вы должны знать о моей жене, — это то, что ее смерть была ударом судьбы, и много разных странных событий произошло со мной после ее смерти…

Хоу: Я поражен силой личности Корнелия, Стив, и я уверен в том, что те слова, которые ты сказал ему, были вызваны лживыми фактами, которые, по всей вероятности, просто плод твоего воображения.

Мотт: Но почему же тогда эти факты столь очевидны, Ховард? А главное, кто сказал тебе, что мы не постараемся скрыть их от дурного глаза?..

Хоу: Извини, Стив!!!

Мотт: Для меня самого большая неожиданность, что я позволил себе копаться в чьем-то прошлом. Простите меня, Крисчен.

Крисчен: Может быть, и я наговорил здесь много того, о чем не стоило распространяться.

Мотт: Ну я так точно совершил этот грех.

Хоу: Да мы все этим грешны.

Крисчен: А теперь мне действительно лучше уйти. (Подымается.)

Мотт: Ваше место здесь, Крисчен.

Хоу: А вот и долгожданный конструктивный момент, добытый из небольшой конфузии!

Мотт: Вы нужны нам, Крисчен.

Хоу: Стив, как я рад, что ты сказал это!

Мотт: А я рад, что совершил поступок, достойный короля.

Занавес.

Действие 3

Нокаут

Сцена 1. Ринг

Традиционный ринг: квадратная площадка, устланная белыми матами и ограниченная бордовыми канатами. На стенах развешаны фотографии боксеров — одни демонстрируют свои мускулы, другие улыбаются белозубым оскалом — и те, и другие готовы в любой момент дать вам в морду. Запах свежего пота и набухших от теплой влаги полотенец. Кушетка из черной кожи, на которой боксеры так любят разваливать свои колоссальные волосатые ноги. Пять часов пополудни, четверг, майский день того же года. Майк О’Рурк сидит на кушетке и читает газету, закинув ноги на стол рядом с телефоном. Корнелий Крисчен врывается как ветер на арену, куда обычные люди побаиваются и шагу ступить, чтобы не схлопотать по роже.

О’Рурк: О, кого я вижу, Корнелий!

Крисчен: Привет.

О’Рурк: Где пропадал, что поделывал? Тебя не было целую неделю, если не две?

Крисчен: Занимался словоблудием.

О’Рурк: Одобряю. За бабки?

Крисчен: За бабки.

О’Рурк: Тем более одобряю. Молодчина, ты быстро усвоил, что Америка — свободная страна.

Крисчен: А как же!

О’Рурк: Снова одобряю. Можно задать тебе вопрос?

Крисчен: Валяй.

О’Рурк: Вчера ночью я имел разговор с женой. Ну, знаешь: нужно иной раз чуточку поболтать, когда не спится. Вопрос к тебе сейчас будет очень щекотливый, прямо скажем, интимный. Ты не против, если я задам тебе маленький щекотливый вопросик? Обещай не ржать, если тебе он покажется смешным.

Крисчен: Обещаю.

О’Рурк: Как ты думаешь, может ли баба забеременеть, моясь в ванной? Ну ты понимаешь меня?! Ну, если кто-то мылся в этой ванной до нее. У тебя есть время подумать. Я не тороплю с ответом. Вчера я сказал жене, что такого быть не может. Это немыслимо. (Крисчен снимает дешевые бежевые перчатки, дав себе время подумать.) На такой вопрос с ходу не ответишь, и не пытайся, я даю тебе несколько дней на раздумье. Я согласен даже немного пожить в невежестве. (О’Рурк разворачивает газету, пробегает глазами вверх-вниз по странице. Крисчен снимает вторую перчатку.) Ну вот скажи мне, Корнелий, у тебя ведь есть девушка? Хотя я не удивлюсь, если ты до сих пор в поиске.

Крисчен: Да.

О’Рурк: Что да? У тебя уже есть кто-то на примете?

Крисчен: Да.

О’Рурк: А, ну вот и отлично. Это, кстати, все очень серьезно для тебя, шутки в сторону, в этом городе тебе нужны друзья. Обзаводись поскорее девкой, и тогда твои дела пойдут в гору.

Крисчен: Да, со временем пойдут.

О’Рурк: Отлично. Ты наверняка уже встретил какую-нибудь смазливую бабу.

Крисчен: Мы дружили еще в детстве, задолго до переезда в Европу.

О’Рурк: Эх, беззаботное детство! Моя жена напоминает мне мое беззаботное детство. И я не способен увидеть в ней что-либо еще. (Крисчен на секунду сильно и резко сжимает ладони, перетряхивает плечами, будто вздрагивая, чуть-чуть приподымается на носках.) Как ты себя чувствуешь?

Крисчен: Не плохо.

О’Рурк: Ну, выглядишь ты хорошо… Послушай меня, с тех пор, как ты вернулся, ты что-то не нравишься нашей боксерской команде. Тобой интересуются. Всякий раз, после того, как ты сходишь с ринга, Адмирал спрашивает меня, что случилось с тобой, Крисчен. Он уверен, ты что-то имеешь против нас. И еще он говорит, что тебе лучше было бы оставаться в Европе. Я намекнул ему о том, что с тобой стряслось. На это Адмирал твердо сказал, что ты представляешь угрозу для Соединенных Штатов. Как ты думаешь, Крисчен, он прав?

Крисчен: Да.

О’Рурк: (повышая голос) Что?! Ты хочешь сказать мне, что я разговариваю с уголовником?! В таком случае можешь проваливать. Ну а теперь, серьезно, Корнелий. Скажи мне честно, как ты теперь относишься к американским девчонкам?

Крисчен: Бляди, все до одной.

О’Рурк: Эй-эй, я не советовал бы тебе произносить вслух это слово, пока ты в моем заведении.

Крисчен: А почему бы и не произнести?

О’Рурк: Потому что это вранье. Моя жена американка. И, по твоему мнению, выходит, что она блядь. Ты именно это сказал на днях Адмиралу, после чего с ним случился припадок. Правда, когда он оправился, он согласился с тобой. А затем добавил, что если он еще хоть раз увидит тебя на ринге, убьет тебя за твою болтовню. Он разозлился не на шутку. Сказал, что такие, как ты, подстрекают черножопых и жидов к захвату государственной власти…

Крисчен: Прекрасно.

О’Рурк: Что значит «прекрасно»? (Клятвенно кладет руку себе на грудь.)…А также к высылке ирландцев[2] из Америки. Вот видишь? Как ты думаешь, кто поддерживает в этом городе порядок и справедливость? Подожди, не отвечай — я тебе скажу правду об Адмирале. Он должен быть здесь с минуты на минуту. Собирался сделать у нас маникюр. Адмирал — он ви-ай-пи и просто хороший человек. Весь Нью-Йоркский порт находится под его контролем. Порт, который приносит огромную прибыль городу и стране. Он патронирует всю береговую линию Нью-Йорка, и его безмозглая шпана здесь периодически продырявливает друг дружке головы. Может ты спросишь меня, зачем Адмирал придет сюда? За тем, чтобы сделать здесь себе маникюр! Ты ведь не ханжа, Корнелий? Ты ведь знаешь, что мужчинам тоже нужно делать маникюр? Или, может быть, ты думаешь, что все мы тут пидорасы? (Бродячий философ Крисчен увлеченно и с профессиональной наработкой настукивает кулаками по боксерской груше.) Ну, что же ты молчишь? Может, ты и вправду считаешь всех нас гнойными пидорами?

Крисчен: Ага.

О’Рурк: Я бы не советовал тебе говорить здесь и об этом тоже.

Крисчен: А почему бы и не говорить?

О’Рурк: Потому что это брехня — вот почему! Послушай, ну если я был бы пидор, то откуда взялись бы десять моих детей, которых я вынужден кормить, — это же надо понимать. У меня просто нет времени, чтобы быть геем. Понимаешь? Стоит мне прийти домой, устроиться отдохнуть в кресле, как все детки сидят уже у меня на голове, сводят папочку с ума. У меня нет времени даже на нормальный секс. Вот поэтому я и обалдеваю от этой ванной, зачавшей ребенка. Ну, ты же образованный человек, Корнелий, ответь же мне на мой простой вопрос!

Крисчен: По законам физики это возможно.

О’Рурк: (повышая голос) По законам чего? Иди ты со своей физикой, со всякой хуйней! Ты скажи просто, могла эта чертова баба подзалететь или нет? Ты обязан ответить мне, потому что я всю ночь спорил об этом со своей женой и не мог заснуть. Она ведь и разбудила меня специально для того, чтобы сказать мне об этой сраной дуре, которая умудрилась забеременеть, сидячи в ванной. Я велел жене заткнуться Христа ради, ведь Рождество уже прошло и к нашим детишкам не явится сегодня ночью ни молочный человечек, ни ледяной… ни какой другой человечек, просто какая-то ебнутая дура забеременела, драя свою вонючую жопу в засранной ванной.

Крисчен: Тем не менее, это возможно — это всё, что я могу тебе сказать.

О’Рурк: Я разочаровался в тебе, Крисчен. Я сказал своей жене, что если кто-нибудь может разобраться в этом деле, это только ты. Ты изучал физику в университете. Про всякие там эмбрионы и микробы. (Звонит телефон. О’Рурк снимает трубку.) «Беллевю Морг», управляющий О’Рурк слушает. Нет. Да. Да. Майкл О’Рурк. Слушаю вас. Адмирал будет здесь с минуты на минуту, но я не позволю вам превращать мое заведение в публичный дом. (Повышая голос.) Женщинам здесь находиться запрещено. Это частный мужской клуб. Кто я такой? Я — главный инструктор по боксу. Кто вам сказал, что мы нетрадиционной ориентации? Нет, мы все спим с хорошенькими женщинами. Да. И я только что дискутировал с одним молодым человеком по этому поводу. С Корнелием Крисченом, если вы его помните, он долгое время жил в Европе. Да, а теперь вернулся. Рассказывает о тамошних женщинах. Говорит, что англичанки развращены донельзя и тому подобное. Извините, но вас это не касается: вам на них не придется жениться. Они занимаются этим, наверное, потому что им так нравится. Ну-ну. Да, мы вместе туда поедем. Ну, конечно, на яхте. Да, и в следующий раз скажите Адмиралу, чтобы он не звал своих девочек сюда, я пускаю вас к себе в последний раз… Здесь только мужчины. (Крисчену) Правда-правда, Крисчен, здесь только мужики. (по телефону) Это мужской клуб. Для настоящих мужчин. (Крисчену) Это, ха-ха, так и есть, Корнелий. (по телефону) Да нет у нас тут никаких пидоров! Да-да, Адмирал должен сейчас подойти. Адмирал никогда не обманывает меня, даже когда пьет чай. Я всегда уверен в том, что в его чашке. Правда, я изредка спрашиваю его, почему он не добавляет в чай молоко. Да, вы правы, в этом городе не ни одного честного человека. Кроме Адмирала, разумеется. (Вешает трубку.) Слушай, Корнелий, у меня родилась отличная идея. Адмирал ведь считает себя одним из самых крутых боксеров. Он демонстрирует всем свой кулак, похожий на пиратский крючок, вживленный вместо утраченной кисти, и говорит, что непобедим. (О’Рурк склоняется к Крисчену, как бы доверяя ему секрет.) Я думаю, что Адмирал намеревается здесь скоротать часок-другой в компании с очаровательной маникюршицей. У меня есть идея. Ты ведь страшно его рассердил. Своими идиотскими высказываниями ты ему нагрубил. А он не выносит грубости. Ему в жизни никто никогда не грубил. Я придумал, как уладить дело. Надо устроить так, чтобы ты вышел на ринг, ну, всего лишь на один-два раунда. Как ты на это смотришь? Я, пожалуй, даже для острастки скажу ему, что ты на самом деле еврей и называешься Крисченом[3], чтобы скрыть свое иудейское происхождение. Тебе нравится моя идея?

Крисчен: (переступает одной ногой воображаемый канат на ринге) Не знаю. Я и так достаточно скрытен.

О’Рурк: Ничего-ничего, это будет даже забавно. Притворись на некоторое время. Позволь ему насладиться победой, позволь нокаутировать тебя. Подыграй ему. Вместе с ласками маникюршицы твое падение произведет на него колоссальное впечатление. Адмирала это просто ошеломит. Ты на веки вечные станешь другом всех ребят с береговой линии, которая, как ты уже знаешь, принадлежит Адмиралу. Ну что же, ты согласен? Да — О, Боже! — и ты наверняка удостоишься того, что Адмирал возьмет тебя на свою яхту.

Крисчен: Я уже выдержал столько побоев в жизни, что не уверен, смогу ли я и дальше притвориться мальчиком для битья.

О’Рурк: Не бойся, все будет хорошо. Это всего лишь игра.

Крисчен: Я… Но такие вещи обычно разрушают душу.

О’Рурк: Я буду судьей. Ты взойдешь на ринг с таким видом, как будто ты твердо решил убить его. Несколько ударов левой в челюсть, легеньких, слабеньких, чтоб, не дай Бог, не свалить его. Стукни в живот. Покажи ему, что ты умеешь держать удар, а потом расслабься, как бы выйди из игры и позволь ему одолеть тебя.

Крисчен: Он заподозрит обман и остановит схватку.

О’Рурк: Он — не остановит. Особенно в присутствии маникюршицы.

Крисчен: Не знаю. Я вообще-то против насилия.

О’Рурк: А кто тебя насилует? Назови это иначе — насильственным омоложением Адмирала. Ну, а чего же ты хочешь — у него длинные руки, у связи далеко за пределами Нью-Йорка. Он гарант справедливости и порядка. А тебе в Нью-Йорке еще жить и жить, Крисчен.

Крисчен: Спасибо. Только что ты говорил, что они там каждый день убивают друг друга.

О’Рурк: Но ведь это справедливые убийства — разве ты не видишь разницы в том, когда убивают просто и когда убийства контролирует сам Адмирал? Итак. (Встает, чтобы продемонстрировать свои слова.) Удар левой в челюсть Адмирала. Правой в живот. На секунду ослабь защиту. Он врежет тебе ответный, и ты упадешь. Затем, шатаясь, подымись и дай ему власть поколотить тебя до конца раунда.

Крисчен: Это противоречит моим принципам — я не приношу себя в жертву таким бесславным способом.

О’Рурк: Послушай, ну а какой жертве ты говоришь? Мы все в каком-то смысле жертвы. До отъезда в Европу ты был одним из самых мощных боксеров, каких я только видел в своей жизни. Что случилось с тобой?

Крисчен: Хорошо, я буду драться с Адмиралом.

О’Рурк: Отлично. (О’Рурк пристально и долго рассматривает Крисчена.) А ты знаешь, ты очень изменился, Крисчен. Раньше ты был настоящим мордоворотом. (Крисчен тренирует нижние удары левой и правой руками с заметным достоинством профессионала.) В Европе нет истинных моральных ценностей — наверное, вся проблема в этом. Видимо, ты устал сражаться с их безнравственностью. Все мои друзья, которые побывали там, в один голос рассказывают одно и тоже: про то, как они там научились врать, красть и жульничать, даже те, кто жил в маленьких чудных деревушках старой доброй Англии. Я всегда говорил, что любой англичанин завсегда рад обмануть или украсть — это заложено в их подлой природе. В Америке они совершенно обнаглели, не бояться чинить подлости и уже даже этого не скрывают. (Поворачивается, чтобы открыть дверь. Входит Адмирал, на нем боксерский халат, повязанный белым поясом, махровое полотенце на шее, новенькие боксерские ботинки с ободком белых, но, к сожалению, грязных носков, боксерские перчатки на веревке перевешены через руку.) А, ну вот и наш Адмирал. Как дела? Проходи и садись. У меня тут Корнелий Крисчен.

Адмирал: Я не слепой.

О’Рурк: Ну зачем ты так? Крисчен все же не самый скверный из парней. Он, конечно, иногда ведет себя некрасиво, вольнодумствует — ну, так это европейская закваска, что с них взять?

Адмирал: Никогда не говори мне о Европе. Я плачу налоги.

О’Рурк: Мы все платим налоги, Адмирал.

Адмирал: (презрительно смотря в сторону Крисчена, который разминает плечи вращением, не только сидя на заднице, но даже и не сняв халата) Я не желаю платить налоги, чтобы кормить таких мудаков, как этот. Понаехали к нам тут и критикуют мою страну.

О’Рурк: Он всего лишь сказал, что все американские женщины — бляди.

Адмирал: И страшно расстроил меня тем, что я был вынужден согласиться с ним, таким мудаком.

О’Рурк: Слушайся Адмирала, Крисчен. Он научит тебя, как заслужить у него прощение. Ну-ка, ну-ка, подожди, Адмирал. Как это? А что ты скажешь о моей жене? Что она тоже блядь? Как ты можешь говорить так? Она мать десятерых детей.

Адмирал: Я не говорю о женах.

О’Рурк: Но моя жена — женщина!

Крисчен застегивает крючки на боксерской груше.

Адмирал: (в сторону Крисчена) Он наверняка еще и женат, а мне, черт побери, не хочется брать на себя ответственность за его семью после его скоропостижной гибели.

О’Рурк: (приставляя палец к губам, чтобы утихомирить гнев Адмирала. Пытается сменить тему.) Адмирал, ты не будешь против, если по вечерам это заведение будет превращаться в шикарный бар? Я хочу этим заняться.

Адмирал: Только в том случае, если в твой бар не будут заходить эти злонамеренные господа — боюсь, вокруг тебя таких много.

О’Рурк: Ну, я прошу тебя, перестань, пожалуйста, Адмирал. Мы все живем как большая свободная семья. Вдохни воздух свободы!

Адмирал: Какой еще воздух? Майк, ты что совсем свихнулся?

О’Рурк: Не будь таким жестоким, Адмирал. Мы все хотим быть счастливыми. Ты же пытаешься повергнуть наши души в уныние, потому что сам никак не можешь приспособиться к этой жизни. У Корнелия есть масса интересных идей в голове.

Адмирал ворчит.

О’Рурк: Ну как мне с тобой разговаривать, когда ты в таком настроении? Он рассказал мне сегодня много забавных вещей. Например, как лондонские власти предпочитают не трогать местных блядей, и они ошиваются там повсеместно. Мог бы ты позволить нашим блядям прогуливаться прямо по береговой линии Нью-Йорка, Адмирал? Мы хотим услышать ответ.

Адмирал: Не болтай ерунды!

О’Рурк: А это не ерунда. Согласись, что думать над этим все-таки полезнее, чем трахаться на боксерском ринге вместо того, чтобы свободное время использовать на улучшение своих жизненных и профессиональных качеств. Адмирал, мы хотим увидеть хоть немногих английских женщин в Америке. Ты ведь контролируешь иммиграцию. Ввези-ка нам хоть бы парочку англичанок. Крисчен говорил мне две недели назад, что американские женщины не возбуждают его. Его только англичанки возбуждают. Так ведь, Корнелий?

Адмирал: Почему же он тогда не сваливает? Я уже переплатил налоги сверх меры на людей, которые портят ландшафт моей прекрасной страны.

Крисчен: (бьет по груше) Тебе-то как раз следует платить налогов раза в три больше.

Адмирал: Что, черт побери? А ты-то вообще платишь налоги?

Крисчен: Я живу в Чистилище.

Адмирал: Остроумно. Теперь я действительно хочу видеть тебя на своей яхте.

Крисчен: Да… Что и говорить, многие адмиралы хотят ко мне пришвартоваться.

Адмирал: Надоел ты мне со своим вольнодумством. (Пауза недовольства.) Вольноблудством.

О’Рурк: Что это еще за слово — «вольноблудство»? Откуда ты его выискал? У нас запрещены дурные слова.

Адмирал: Всего один день на моем корабле, как ты на это смотришь?

О’Рурк: Кстати, Адмирал, Корнелий служил во флоте.

Адмирал: Плавал с лягушками?

О’Рурк: У него есть воинская нашивка.

Адмирал: На жопе.

О’Рурк: Пардон, но у меня две такие нашивки. Ты не смеешь оскорблять нашего офицерского достоинства, Адмирал.

Адмирал: Надо еще сперва выяснить, кто нашил вам ваши нашивки.

О’Рурк: (резко встает по стойке «смирно», демонстрируя армейскую выправку, и отдает честь; полуоборванный шелковый халат трепещет от напряжения тела, несколько обнажая его.) Встал якорь! Полный назад! Крепи шпангоуты! Прицельный огонь по берегу! Уничтожить все амфибии! (О’Рурк сноровисто выполняет воображаемую команду «Встал якорь!») Ну как, Адмирал?

Адмирал: Я пришел сюда вовсе не затем, чтобы выслушивать твою идиотскую трескотню!

О’Рурк: До меня дошли слухи, что черножопые и жиды смеют занимать все сидячие места в вагонах метро. Нормальному человеку сесть негде. Я предлагаю облить их всех бензином и поджечь.

Адмирал: Вот это ты правильно сказал, продолжай в том же духе.

О’Рурк: Но сперва уничтожим всех ирландцев.

Адмирал: Подонок.

О’Рурк: Ну а как же тогда поступим с ирландцами?!

Адмирал: (нацеливая свой властный, авторитарный палец в сторону Крисчена) А ты должен усечь, что тебе подобные вещи произносить запрещено.

Крисчен: Но я, к сожалению, уже произнес их.

Господи, да минет меня молчаливая ярость Адмирала!

О’Рурк: Почему бы вам двоим сейчас же не стать закадычными друзьями. Хватит кипятить воздух и копить злобу. Давайте использовать этот клуб для той цели, ради которой он мною задумывался. (громко) Прежде всего, для спорта. Для тренировки искусства самозащиты.

Адмирал: Я жду свою маникюршицу.

О’Рурк: Да, кстати, Адмирал, сколько раз я тебя просил не приводить сюда своих женщин? Мое заведение не для этого дела.

Адмирал: Только тогда, когда ты прекратишь здесь втихаря зарабатывать бабки, я начну употреблять это заведение преимущественно для спорта.

О’Рурк: В таком случае, скажи мне, каким образом мне сбывать антиквариат, если я по твоей милости отрезан от дел в моей лавке? Сам посуди, я вынужден просверливать маленькие дырочки в картинных рамах, чтобы они выглядели так, будто изъедены червячками. Вы хотели бы, Адмирал, приобрести картины старых мастеров? Пожалуйста, купите несколько шедевров для вашей столовой на яхте. Почти задаром.

Адмирал: Ты торгуешь подделками, которые сделали тебе пьяные маляры из Бронкса!

О’Рурк: Ну что ты?! Это подлинники! Из средневековых замков Германии.

Адмирал: Впрочем, могу ошибаться, твои маляры могут жить и в Бруклине.

О’Рурк: Ты слышишь, Корнелий, он хочет скомпрометировать мой бизнес.

Адмирал: Ты хоть раз бывал в художественной галерее?

О’Рурк: Зачем? Я все и так делаю недурно. На меня работают двое парней с докторской степенью, она историки искусства. А если у человека есть ученая степень, он не способен воровать. (Стук в дверь. Громко.) Войдите. Добро пожаловать в воровскую шайку и клуб заядлых содомитов.

Джентл: (с подносом в руке, заглядывая в дверь) Ой, простите, я думала, что это боксерский ринг.

О’Рурк: Это здесь, входите-входите, не бойтесь. Разве вы не слышите жутких звуков ожесточенной схватки?

Джентл: Я ищу адмирала Фуллера.

О’Рурк: (показывая на Адмирала пальцем. Это обвинительный, порицающий жест.) Вот он!!!

Адмирал: (Джентл робко заходит в помещение.) Не обращайте внимания на этого шута. Проходите. (Джентл колеблется.) Я не укушу вас. Проходите скорее. Положите поднос вон там.

Джентл: (глядит на Адмирала взглядом, полным ужаса) Спасибо, сэр.

Адмирал: Там-там, вот там. Вот так вот. Теперь сядьте спокойно. (О’Рурк пародирует Адмирала за его спиной на забаву Крисчена.) Устраивайтесь поудобнее. Как вас зовут?

Джентл: Мисс Джентл.

Адмирал: А ваше имя?

Джентл: Гертруда.

Адмирал: Отлично. Сейчас я угощу вас чаем, Гертруда. Если вы не возражаете, то я буду называть вас Гертрудой.

Джентл: Хорошо, сэр.

Адмирал: Вам один кусочек сахара?

Джентл: Да, сэр.

Адмирал: Перестаньте говорить мне «сэр», я устал. Называйте меня, как хотите, только не сэром. Не делайте из меня посмешище.

Джентл: Да, конечно. Я имела в виду… Извините меня, пожалуйста. Я хотела сказать…

Адмирал: Ради Бога, не придавайте этому большого значения.

О’Рурк: Ну, довольно, Адмирал. Поиграли — и хватит. Я знаю… что у нее в чашке!

Адмирал: Кусочек сахара.

О’Рурк: Да, но как же вы смели… не налить туда молока!

Адмирал: Я не люблю молока. Скажите им, Гертруда, что находится в вашей чашке. Что принес вам из столовой этот идиот?

О’Рурк: Из бара.

Адмирал: Я велел принести Гертруде мой адмиральский чай.

О’Рурк: А там виски.

Джентл: Ага.

Адмирал: Там действительно виски?

Джентл: Да.

О’Рурк: Подлейте в них молока.

Адмирал: Ты что, вздумал испытать мою гостью на смелость, поиздеваться над ее робостью? Ах ты мерзавец!

Джентл наливает себе очень крепкий чай.

О’Рурк: И молока.

Адмирал: Я всю жизнь предпочитал простой чай.

О’Рурк: Сотая проба, Корнелий. Он такой упертый — ни разу не выпил чай с молоком. Нехорошо с его стороны, не правда ли? Так поступать в моем храме атлетического совершенства! Видишь, как он безжалостный. Пойду лучше почитаю газету — наверняка, сегодня кого-нибудь уже успели шлепнуть.

Джентл: Все необходимые вещи со мной, сэр, — ой, извините, сэр, вы не сэр, я имела в виду «Адмирал». Может я начну? Дайте мне свободную руку.

Адмирал: Только отодвиньте подальше вашу чашку.

Джентл: Да, конечно.

О’Рурк из-за газеты дразнит Адмирала пальчиком.

Адмирал: (с галантным обхождением выливает на пол чай Гертруды, сдобренный дозой алкоголя) Вот так-то будет лучше. Разве можно себе позволять так шутить с молоденькой девушкой? (Гертруде) Вы давно были в этом клубе?

Джентл: Неделю назад.

Адмирал: Я почему-то не припоминаю вашего лица. Хотите, я завтра устрою вам настоящий адмиральский чай? (О’Рурку) Послушай, я хотел бы иметь завтра чай прямо на теннисном корте.

О’Рурк: Не одобряю, Адмирал. Смотрите, Гертруда, не позволяйте ему уводить вас на одинокий корт.

Адмирал: Не обращай на него внимания. Я не потерпел его, если бы мы сидели не здесь, а наверху — там, где манеры куда более изысканы.

Джентл: Да я и не слушаю его.

Адмирал: Напрасно, как раз к его последним словам вам следовало бы прислушаться.

О’Рурк: Я вот что придумал, Адмирал, — до того, как ты приведешь свои ногти в порядок, может, сразишься разок-другой с Корнелием.

Крисчен: (одиноко сидит слева, под изображением мускулистого боксера) Может, лучше не стоит.

О’Рурк: Нет же, Корнелий, давай-давай, Адмирал не станет сильно калечить тебя. Адмирал, ты ведь не держишь зла на Корнелия? Даже если он изъявит желание повесить немного темнокожих граждан. Извините, Гертруда, это мы продолжаем нашу затянувшуюся дискуссию.

Адмирал ворчит.

Джентл: Давайте я начну прямо сейчас.

Гертруда Джентл готовится к маникюру.

О’Рурк: Корнелий, Адмирал обещал мне не завершать дело летальным исходом. А ты, Адмирал, прими к сведению, что твой штопорообразный удар вне всяких правил. Покуда я хозяйничаю в этом заведении, я не желаю, чтобы людей здесь уродовали.

Адмирал: Мне больше приличествует…

О’Рурк: Приличествует, приличествует, приличествует — что означает это твое «приличествует»? Здесь запрещены длинные слова. Все, что я от тебя требую, это обещания настоящего мужчины не пускать в ход свой знаменитый штопорообразный удар. Вот он уж точно не приличествует тебе. (Крисчену) Вот видишь, теперь у нас есть клятва Адмирала.

Крисчен: Может, действительно лучше не стоит.

Крисчен потихоньку тренирует то правую, то левую руки, и без того ладно пришитые.

О’Рурк: Ну что же, Корнелий, давай?! Что еще тебе нужно, ведь Адмирал дал клятву не трогать тебя своим крючком, я наложил запрет на него. Мисс Джентл — свидетель этой клятвы, ведь так, мисс Джентл, вы свидетель? (Джентл робко кивает головой.) Так. И я, Майк О’Рурк, также торжественно клянусь не допустить смертоубийства. (Подымает руку, клянясь честью бойскаутов.) Адмирал, ты хорошо усвоил, что не имеешь права пускать в ход свои вот эти вот (Показывая на руки Адмирала пальцем.) клешни?!

Адмирал: Не болтай ерунды, как я могу поднять руку на человека, который, сразу видно, не способен себя защитить?

О’Рурк: Вот видишь, Корнелий, тебе нечего бояться. Смело подымайся с Адмиралом на ринг. Помни о моих советах. Давай скорее, пока Адмирал не увлекся маникюром.

Крисчен: (Крисчен уныло сутулится, представляя человека, свыкшегося с мыслью о том, что нужно кого-нибудь постоянно убивать.) Ну ладно. Пошли.

Адмирал: Для меня спорт возможен только в равных условиях. Я не боксирую с тем, кто не способен себя защитить.

О’Рурк: Корнелий, между прочим, не доходяга, Адмирал. И если ты будешь держать свой штопор под контролем, то ни один из вас не останется после схватки калекой.

Адмирал: Я не могу обещать, что смогу контролировать свой штопор.

О’Рурк: Но ведь ты только что мне это обещал!

Адмирал: Это был всплеск эмоций. Они не были ни чем подкреплены. Я даже не знаю, как из меня вырвались эти обещания.

О’Рурк: Каждому дураку понятно, откуда вырвались твои слова! Послушай, Адмирал, ты выглядишь сейчас посвежевшим юношей! Поздравляю тебя!

Адмирал: (вздыхая всей стальной грудью, будто подымая флаг в честь своей завидной физической бодрости) Я всегда поддерживаю себя в форме. И каждый корабль, который выходит в океан под моим командованием, тоже пребывает в бодром расположении духа.

О’Рурк: Кому ты это рассказываешь?

Адмирал: Я всегда поддерживаю себя в форме.

О’Рурк: Мисс Джентл, глядя на Адмирала, вы можете поверить в то, что он один из самых смертоносных бойцов на американском ринге? (Адмирала мучит приступ скромности.) Правда, он очень не любит, когда об этом говорят. Особенно в его присутствии. И все же ты не сможешь отрицать этот факт, Адмирал.

Адмирал: А я и не отрицаю. Предпочитаю, чтобы об этом знали все. Всякий, кто подымается со мной на ринг, должен знать о риске остаться инвалидом.

О’Рурк: (умоляющим голосом) Ну, слушай, давай прекратим этот разговор. Ты дважды обещал Корнелию не использовать свой крючок. Ты не из таких спортсменов. Мы здесь не занимаемся грязным спортом. Разве не так, Адмирал?

Адмирал: Когда ты купишь себе новый халат?

О’Рурк: А что дурного ты отыскал в моем любимом халатике?

Адмирал: Здесь все-таки молоденькая девушка, и я не хотел бы, чтобы она узнала, что боксерам чуждо умение элегантно одеваться и что оно присуще исключительно парням-кутюрье.

О’Рурк: Где ты выискал это словечко «кутюрье»? Неужели нельзя говорить нормальным английским языком? Между прочим, Корнелий тоже не умеет одеваться. Он сказал мне, что все, во что он одет, это последний писк английской моды. Оказывается, там все сейчас носят вот такую вот ветошь.

Адмирал: Теперь я вижу, что хотели бы видеть американские женщины. Куда движется эта страна?

О’Рурк: (громко) Осторожней, Корнелий. Не позволяй ему говорить с тобой в таком тоне. (Крисчен улыбается.) Адмирал, ты будешь драться с Корнелием или нет?

Адмирал: Буду, если только он готов к бою.

О’Рурк: Да. Осталось надеть перчатки.

О’Рурк помогает Крисчену надеть перчатки.

Адмирал: Гертруда, помоги мне, пожалуйста. Затяни шнуровку на запястье. Крепко-накрепко. Без узелков.

О’Рурк: Напоминаю правила. Никаких ударов во время тайм-аута. Удары в затылок запрещены. Я буду строго следить за нарушениями.

Адмирал: Не надо мне никаких правил.

О’Рурк: Я хочу, чтобы борьба велась справедливо. Особенно в присутствии дамы. Ну-с, поглядим на вас. (Смотрит на часы.) Проверим гонг. (Звенит звонок.) Отлично. По следующему звонку можете сходиться. (Адмирал сбрасывает халат. Бедный Крисчен от страха ведет себя немного развязано, но даже в эти трудные минуты его лицо сияет. Двое соперников безмозгло проскальзывают между канатов, обшитых бархатом. Расходятся по своим углам, затем прохаживаются к нейтральным углам, демонстрируя воображаемым зрителям свою мощь. Оба ждут сигнала судьи. О’Рурк сидит на кушетке с чайником в руке. Рядом с ним Гертруда Джентл.) Если ты, Адмирал, не возражаешь, я налью себе чашечку чая для большего удовольствия.

Адмирал: Отвали.

О’Рурк: (наливая и потягивая чай) Ах, каков чаек! Жаль, конечно, что вам нельзя его попробовать.

Адмирал: Мерзавец.

О’Рурк: Сейчас-сейчас, только подзаряжусь свежим чайком. (Гертруде Джентл) Чай для Адмирала — главный спортивный снаряд, исключительно с помощью него он вырастил себе такие грабли. Я догадываюсь, в какое место ты сразу ударишь Крисчена своим штопором. Корнелий, твоя задача сейчас — суметь уклониться от его кулака.

Крисчен: Я устою, даже если Адмирал станет использовать свои штопоры.

О’Рурк: Так держать, Крисчен! Я вовсе не собираюсь откладывать начало вашей схватки, но все же, если уж ты, Адмирал, будешь махаться своими крючьями, то, уж, пожалуйста, только вполсилы. Я, как судья этой схватки, имею право устанавливать свои правила. Итак, через минуту я даю гонг. (О’Рурк подходит к стене и снимает с крючка боксерский шлем.) Погодите, только надену шлем. А то во всех нас живет разъяренный зверь. И помни, Корнелий, что твое будущее зависит от тебя. Ты понял меня?

Крисчен: Да, спасибо.

«Бом» — звучит гонг.

О’Рурк: Итак, сходитесь, и пусть победит сильнейший.

Джентл: (добросердечно и с большим участием) А они не покалечат друг друга?

О’Рурк: (шепотом) Ну что вы! Матч — это только насмешка над Адмиралом, сам он не смог бы порвать и паутинной нити.

Джентл: Ах, так это только шутка!

О’Рурк: Шутка и больше ничего. Корнелий, опасайся правой руки Адмирала, держись лучше своей правой стороны. Адмирал, ты помнишь то, о чем я тебя просил?

Адмирал: Заткнись.

О’Рурк: Корнелий, следуй моим советам. Силы и умение Адмирала равны твоим. (Корнелий Крисчен вдруг резко отворачивается и откровенно уходит из боя.) Эй, Корнелий, не отходи, дерись как настоящий мужчина. Не трусь.

Адмирал: Он уходит от меня. Я же не могу бить ему в спину.

О’Рурк: Так чего же ты хочешь, если дураку видно, что ты все же собираешься махать своими штопорами? Противнику остается только честно уклониться от схватки. Крисчен, кстати, бегает, как леопард, — я уверяю тебя. А убегающего человека невероятно трудно ударить. Да, и берегись правой руки Крисчена, Адмирал. Она наносит внезапные и очень отважные удары.

Адмирал: Мне на это наплевать.

О’Рурк: С тобой все в порядке, Корнелий?

Крисчен: Да, все хорошо. Просто была небольшая разминка.

О’Рурк: Нацепи хорошенько перчатки, вот так, защищайся левой, держи ее у плеча, готовься бить правой. И не попадайся под пьяную руку Адмирала.

Адмирал: Ужасно смешно, Майк.

О’Рурк: Я не позволю находиться на ринге бездумной, несознательной плоти, Адмирал. Я слежу за твоими действиями.

Адмирал: Почему бы тебе, наконец, не заткнутся?

О’Рурк: Я несу ответственность за ваши жизни. Как капитан на корабле.

Адмирал: Этот парень делает всё хорошо. Ему не нужны твои боцманские подсказки. У него неплохие кулачёнки. Ему нужно всего лишь… поймать меня. (Крисчену) Да, у тебя действительно неплохие кулачки.

Крисчен: Спасибо.

Адмирал: Если я сделаю тебе больно, скажи мне.

Крисчен: Ты не сделаешь мне больно.

О’Рурк: Прекратите брататься. Стукни его хорошенько, Корнелий.

Адмирал: (Крисчену) Ты уверен, что я не могу сделать тебе больно?!

Крисчен: Уверен, нисколечко.

Адмирал: Ну и отлично. Я люблю бить чисто и бодро. Я предпочитаю честную борьбу. И не причиняю соперникам больших увечий.

Крисчен: Да-да, я понимаю.

Адмирал: Скажи мне, когда будет слишком. Я люблю чистую работу, без крови, до первой испарины. Прости, это был очень слабый удар.

О’Рурк: Осторожнее, Корнелий, он начинает наглеть. У него трясется правая коленка — это дурной знак. Не дай ему ударить тебя своими омерзительными щупальцами.

Адмирал: Ты мне надоел, еще одно слово — и я тебя вырублю, Майк.

О’Рурк: (чайнику) Ну, что, шеф, выделишь нам еще чайку? (Мисс Джентл) Боже мой, два чудных человека зачем-то дерутся на ринге, вы видите, мисс Джентл? Два настоящих спортсмена. Подумать только.

Джентл: Да.

О’Рурк: Вы имеете уникальную возможность видеть подлинное искусство бокса. Вам налить чаю, мисс Джентл, здесь много пустых чашек.

Джентл: А это не противоречит законам мужского клуба, что я сижу здесь и пью ваш чай? Я немного стесняюсь.

О’Рурк: Мисс Джентл, я ведь здесь хозяин.

Джентл: (улыбаясь) Ой, простите.

О’Рурк: (наливая чай, повышая голос) Врежь ему. Мочи. Дай ему правой прямо в пивное брюшко, Корнелий. Оба-на! Так держать. Не дрейфь. (Гертруде Джентл) Простите за мою лексику, но вы понимаете, у нас так принято.

Джентл: О, нет, я не против. (Поднося чашку ко рту.) О, Боже!

Леди капельку поперхнулась — о, если бы все женщины в этой ситуации выглядели так же непринужденно и кокетливо, как мисс Джентл.

О’Рурк: Извините, мисс Джентл.

Вытирая Джентл полотенцем.

Джентл: Все в порядке. Теперь я вижу, что это действительно был чай.

Адмирал: (Крисчену) Ах, ты негодяй!

На ринге уже давно заметно снижение активности ранее бушевавшей схватки.

О’Рурк: Ну прямо какой-то жидовский бокс. Когда мы уже увидим настоящий мордобой?! (Под звуки менуэта Боккерини настоящий бокс наконец начинается.) Корнелий, Адмирал открылся слева — ударь его прямо в чайник. Давай, жарь его скорее, пока он не приподнял своих крючьев. В живот. В пузяру. Теперь левой. По морде давай. Смотри же, его стойка сейчас уязвима. Нырок вниз. Наклонись скорее. (Крисчен приседает, над его головой просвистывает кулак Адмирала. О’Рурк вскакивает с кушетки, орет.) Я заметил это, я все видел, Адмирал. Ты все-таки пустил в ход свой штопор. В полную силу. Я сам видел. Ты не скроешься. Это запрещено на ринге, это смертоносно.

Адмирал: Заткнись. Ты уже достаточно выпил моего виски.

О’Рурк: Ты сам разрешил. Мне совестно, что я строго-настрого не запретил тебе употреблять в схватке твой пиратский штопор. Если бы я не предупредил Корнелия, мы бы сейчас занимались поисками его головы в окрестностях Уолл Стрит. (Крисчену) Взвесь хорошенько свои силы. Подумай, ты можешь защититься от его крючьев. (Адмиралу) Ты используешь те же варварские способы, как на берегу Нью-Йорка. (Гертруде Джентл) Видите ли, мисс. Людям, которые имеют неограниченные физические возможности и которые, к сожалению, не распоряжаются своим умом — своей главной и настоящей силой, лучше не стоит растрачивать попусту свое физическое совершенство. У них просто не хватает серого вещества, чтобы прекратить калечить друг друга.

Джентл: (подымаясь на ноги, прикладывая руку к губам) Ах, Боже мой!

О’Рурк: Э-э, да ты все-таки ударил его своим штопором. (Крисчен безжизненно распластан на полу.) Теперь можешь не отрицать своего беззакония, ты действительно ударил его своим дурацким штопором. Я сам видел.

Джентл: С ним все в порядке?

О’Рурк: (моргая глазами) Ну вот видишь, как жестоко ты его нокаутировал. Я ведь предупреждал тебя не пускать в ход свои грабли. Ты не способен рассчитывать своих сил. Я тебе об этом неоднократно говорил.

Адмирал: (крепко сделанный обелиск физической силы, тиран женских душ снимает перчатки и сходит с ринга медленной походкой победителя) Хм-хм.

Вот теперь его горло прочищено.

О’Рурк: Как ты мог, Адмирал?! Давай хоть подымем его, а то нехорошо: человек лежит совершенно без сил.

Джентл: Могу я помочь ему? Надо дать какого-нибудь лекарства, нашатыря что ли? Наверняка у вашего фельдшера найдется что-нибудь.

О’Рурк: (Адмиралу) Слушай, Адмирал, ему нужно сделать искусственное дыхание.

Адмирал: Это был слабенький удар. Оставьте его в покое. Он не скоро придет в себя. И надеюсь, что я надолго вразумил его. (О’Рурк улыбается Гертруде Джентл из-за спины Адмирала.) Теперь он будет остерегаться чесать языком, особенно в моем присутствии.

О’Рурк: Ну, хорошо, Адмирал, позволь пожать тебе руку. Только не ломай моих костей. Просто пожми. Я не хотел тебе говорить раньше, но Корнелий Крисчен нокаутирован первый раз в своей жизни. Я вообще не хотел ничего рассказывать тебе о нем. Он был серебряным призером Атлантики до того, как уехал в Европу. За ним числятся семь нокаутов с первого удара. Семь.

Адмирал: (надевает халат, похлопывает себя двумя руками по груди) Я догадался об этом. Сразу же, через несколько секунд после начала схватки. Я часто сдерживал себя, чтобы не ударить его своим штопором, даже когда он намеренно открывался для удара. Сейчас даже ребенок его одолеет. На сегодня крови хватит — слишком много мы пролили ее в последние дни.

О’Рурк: Да уж, Адмирал.

Адмирал: А это начинает меня беспокоить.

О’Рурк: Еще бы!

Адмирал: С тех пор, как я в первый раз пустился на своем корабле в прибрежное патрулирование, я каждый день перед завтраком натягиваю канат на палубе на два часа. И вот поэтому у меня теперь это недюжинное брюхо, которое ты посмел обозвать пивным бочонком. Скорее это железный бочонок, полный острых гвоздей, дружище! Ну-ка, ударьте по нему! Вы, Вы, моя милая девочка! Давайте-давайте! Так. Не стесняйтесь. Бейте прямо сюда.

Джентл бьет его кулачком.

О’Рурк: Бронзовые доспехи. Держу пари, Крисчен узнал это, к своему несчастью, когда бил по твоему животу, Адмирал.

Адмирал: Я веду здоровый, чистоплотный образ жизни.

О’Рурк: Вот я и отчистил чайник от чая за твое здоровье, Адмирал.

Адмирал: Мисс Джентл, не обращайте внимания на его пошлости.

Джентл: Нет-нет, Адмирал. (О’Рурку, показывая на бедного, поверженного ниц Крисчена) С ним все в порядке? Скажите мне.

Адмирал: (беря Гертруду за руку) Милая моя, если бы все так беспокоились о людях, как вы! Взгляните на меня вашими чудными глазками. Я вас уверяю, он вскоре оправится и спустя несколько дней будет в полном порядке. (Поводит головой, раздумывая, чем бы еще покорить сердце юной девушки.) Ну что же, в любом случае, это была недурная вечерняя разминка.

Джентл: (оглядываясь) Мне кажется, он пошевельнулся.

Адмирал: Немного штопора в челюсть еще никому не приносило серьезного вреда. Это доказано наукой. Кулак вращается в полете, и к тому времени, когда он достигает цели, быстрее, чем человеческий глаз способен отследить, удар обретает сверхразящую силу. Я изобрел его после многих лет наблюдений за нарезкой внутренней части ружейного ствола.

О’Рурк: Твой знаменитый удар надо назвать «шестнадцатидюймовый снаряд», Адмирал.

Адмирал: Слишком много хамства от тебя за один вечер. Ну, мисс Джентл, да нет… просто Гертруда. (Предлагает ей именно ту руку, которой он послал штопорный крученый удар Крисчену.) Думаю, что нам лучше пройти в комнату для отдыха ради более располагающей к маникюру атмосферы. (О’Рурку) А он уже повалялся достаточно, окати-ка его водой. (Направляясь к выходу.) Не хочу смущать его своим присутствием. Идемте, Гертруда, мы должны оставить Крисчена в уединении, чтобы он смог поскорее оправиться.

Джентл: (О’Рурку) Вам точно не пригодится нашатырь?

О’Рурк: Лекарство тут не поможет. Он свалился как дерево. Но даже в эту секунду Корнелий вел себя как настоящий мужчина. Тебе, Адмирал, все же не стоило так поступать с ним.

Адмирал: Помоги ему. И не надо драматизировать ситуацию. Когда он очнется, принеси ему немного выпить и скажи, что я жду его в тренировочном зале. На ринге я могу выглядеть как убийца, но за его пределами я веду себя как нормальный человек. Любой прирожденный боксер сделал бы то же самое, если бы увидел, что соперник на долю секунды забыл о защите.

О’Рурк: Твоя совесть чиста, Адмирал. Я сейчас поясню. Корнелий сделал то, что должен был сделать. Он поступил так же, как и множество других парней, которые вдруг поняли, что эта страна уже никогда не изменится. И что наши жены ради нашего же пропитания будут ежедневно выползать на улицы и продавать себя.

Адмирал: Думаю, что в присутствии Гертруды не стоит заводить разговор об этом.

Джентл: Но мне нравятся мужчины, которые ненавидят женщин.

О’Рурк: Ты понял, Адмирал? Если бы Крисчен сейчас соображал что-нибудь, он непременно бы восхитился этой позицией.

Адмирал: Ну, все, нам пора заняться маникюром, мисс Джентл. Спустимся в комнату для отдыха.

О’Рурк: (провожая их до двери) До встречи, мисс Джентл. Пока, Адмирал, и следи тщательней за своим штопором. Отныне и навсегда я запрещаю использовать его в моем заведении. (Поворачивается к рингу.) Это было великолепно сыграно, Корнелий. Адмирал теперь обязательно пригласит тебя на свой корабль, прокатишься разок-другой мимо берега. Я очень рад, что ты блестяще исполнил роль, лишь на секунду я подумал, что, может быть, Адмирал действительно нокаутировал тебя. (Подходит ближе.) Эй, Корнелий, в чем дело? Вставай, Корнелий, Адмирал тебя не видит — он ушел. (Дотрагивается до головы Крисчена, которая безвольно перекатывается на другую сторону.) Корнелий! Кончай шутить. (Кричит в сторону двери.) Эй, мисс Джентл, черт побери, возвращайтесь, ему нужен нашатырь.

Занавес.

Действие 4

Ботинки цвета персика

Сцена 1

Ресторан

Богатый ресторан в старинном здании с фабричными окнами. В искусственном саду, на нижнем этаже ресторана, стоит столик, накрытый белой скатертью. Июнь. Официанты, задравши носы, бегают взад и вперед, презрительно отмахиваясь от посетителей. Корнелий Крисчен и Шарлотта Грейвс спускаются по лестнице. Официант походя указывает им на столик. Ранний вечер, хотя солнце еще высоко и пышет во всю силу. Бурная растительность сада излучает изматывающее тепло, создавая томительное марево в атмосфере ресторана. Крисчен и Грейвс проходят и садятся на белые изящные стулья из тонкого прочного металла. Корнелий печально молчит, задумчиво дотрагивается до серебряной солонки и перечницы. Шарлотта опускает голову, склоняясь над столиком. Широкая соломенная шляпка возвышается над ее прической, похожей на копну сена. Унылый вечер вступает в свои права.

Крисчен: (кладет руку на столик) Тебе не кажется, что мои персиковые ботинки роскошны. Удивительный цвет!

Грейвс: Не знаю.

Крисчен: Я всё равно устрою здесь дефиле.

Грейвс: (ее соломенная головка подымается) Ну что ты, все же смотрят на нас.

Крисчен: Все потому что твоя нежная розовая кожа привлекает массу жадных взглядов — тебе никто не простит, что ты со мной.

Грейвс: Да, наверное.

Крисчен: Я легко себя чувствую в этих ботинках. Сегодня с огромным удовольствием совершил основательный променад вдоль шоссе. Полицейские в веселенькой голубой форме прятались в кустах, выжидая нарушителей. Один из них бросил на меня свой небрежный взгляд из-под темных очков. Ха-ха, если бы ты видела их животики, стянутые голубыми сорочками! Они заметили мои ботиночки. Я оглянулся на них с таким видом, будто следы моих ботиночек могут вывести на след известного уголовника, которого полицейские были бы безмерно счастливы видеть у себя в камере, — но надо признаться, что лучше бы я не оглядывался. Я не произвел на них ровным счетом никакого впечатления… уже хорошо, что не был арестован. Ушел от них прочь, еще больше выпятив грудь и улыбнувшись про себя. (Выставляет ботинки из-под скатерти всем на показ, демонстративно любуется ими.) Я исполнен гордости за мои туфли.

Грейвс: Мы вот сидим здесь. (Ее голова опускается.) И ничего не происходит. Никто не обращает на нас внимания. (Легкая веселая музыка и смех раздаются из комнатки наверху.) Там дамы в меховых шубках. Мужчины в черных ботинках, черных галстуках и белых сорочках. Чинная одежка, признак солидности. Официанты так и вертятся вокруг них. (Официант спускается с верхнего этажа и пробегает по саду.) Вот и он.

Крисчен: (подымает руку, два раза негромко щелкает пальцами. Жест проигнорирован.) Ну да. (Показывая рукой на ногу.) Смотри, вот, где мой большой палец. Вот-вот, шевелится… Когда-то здесь размещалась небольшая фабрика. Вокруг цвела рощица. Хозяева держали овчарок, чтобы те кусали непокорных рабочих. Между станков прохаживался полицейский с утяжеленной резиновой дубинкой, которой разрешено пользоваться только ночью.

Грейвс: Сегодняшняя ночь, бесконечно долгая, — вся-вся — наша с тобой. Я надела лучшее, что у меня есть. Это платье носила моя бабушка. Она выходила в нем замуж, это наша фамильная ценность. (Крисчен молчит. Шарлотта берет его ладони в свои.) Только не подумай, пожалуйста, что я разоделась так, чтобы показать себя в этом ресторане. Вовсе нет. И вообще я против того, чтобы нас разглядывали чужие люди.

Крисчен: Шарлотта, ты совсем еще ребенок.

Грейвс: Я уже не ребенок. Мне просто страшно. Я чувствую, что не могу никак тебе помочь.

Крисчен: Ты зря боишься этих наглых официантов.

Грейвс: Нас могли бы посадить и в тот зал, где все смеются и танцуют. А здесь ничего не происходит. (Крисчен резко и неожиданно поворачивается к подслушивающему официанту, притаившемуся за дверью в кухню. Тот таким же резким движением последний исчезает в служебном помещении.) Вот как они с нами поступают. Даже меню не предложили.

Крисчен: (их скрещенные ладони меняют положение) Да, а я-то, честное слово, надеялся, что здесь все восхитятся моим чувством стиля. Может, лучше убрать ботинки под стол?

Грейвс: Уже поздно. И, скорее всего, поэтому к нам никто не подходит.

Крисчен: Подождем еще. Улыбнись.

Грейвс: Не могу.

Крисчен: У тебя прелестный ротик. Настоящий. Такие крепкие крупные зубы. Такие восхитительно тревожные брови. Ну, Шарлотта, пожалуйста, обрати внимание на мои ботинки. (Грейвс молчит.) Помнишь то лето, когда мы были детьми? (Крисчен гладит ладони Шарлотты.) Парад и пикник в День Труда[4]. Ты вышла из дома в белой шелковой кофточке и с такой же копной пахучего сена на голове. Ты сказала мне «привет», как не смог бы никто другой. (Крисчен подымает глаза к небу.) Во мне до сих пор звучат эти слова. Я слышал их отчетливо, несмотря на гул парада. Нет, я все вру. Я прятался за деревьями, приноравливаясь стащить мороженое у продавца, в то время как он наблюдал за марширующими гражданами. Ты осталась такой же девчонкой. Я знаю, мои ботинки вульгарны. (Очень громко.) Мои ботинки вульгарны. Знайте все — у меня дурной вкус.

Грейвс: Прекрати (Появляются два официанта, обеспокоенные криком.) пожалуйста. Я ничего не имею против твоих розовых ботинок.

Крисчен: Персиковых.

Грейвс: Персиковых. Пойдем отсюда?

Крисчен: (отстаивая свою независимость) Нет.

Грейвс: Тогда закажи что-нибудь!

Крисчен: Закажем им, чтобы они великодушно простили наше присутствие здесь! Пусть простят также и мои туфли за восемнадцать долларов.

Грейвс: Сперва их нужно, по крайней мере, подозвать к нам.

Крисчен: Я полагаюсь на свой крик.

Грейвс: Корнелий…

Крисчен: Да, ты права, у меня очень красивое имя.

Грейвс: Мы вышли из той же среды, что и эти официанты. Среднестатистические люди. Я хочу сказать, что мы не должны считать себя правыми. Правы лишь лучшие люди.

Крисчен: А мы не лучшие люди?!

Грейвс: Может, мы и лучше остальных. Но все же не самые лучшие. Вот так вот.

Крисчен: Ты была так мила на том параде.

Грейвс: И вместе с тем мне не хотелось бы, чтобы самые лучшие люди на свете полагали, что мы с тобой не способны быть такими же, как они.

Крисчен: Я украл тебя из дома в первый раз в жизни. Мы пошли в кино, потом я купил тебе сок. Я точно помню, как я был в себе уверен в тот день и с наслаждением показывал тебе это. С каким достоинством я разговаривал с продавцом сладостей: «Две ананасовые конфетки, пожалуйста!» Я был по-ку-па-те-лем! Продавец, конечно, подыгрывал мне.

Грейвс: Ты был очарователен!

Крисчен: А теперь?

Грейвс: Ты изменился, стал другим. Сейчас ты совсем не тот Корнелий Крисчен, которого я знала раньше.

Крисчен: Какой же я?

Грейвс: Просто не такой, каким был раньше. До отъезда в Европу. (Крисчен пристально изучает себя.) И до того…

Крисчен: …как женился.

Грейвс: Не надо об этом. (Оглядывается.) Нас подслушивают все, кому не лень.

Крисчен: Да.

Грейвс: Значит ты говоришь, что я была мила на параде. Сейчас ты обо мне так не думаешь?

Крисчен: Ты как яблоко, я хочу тебя вкусить.

Грейвс: У меня стала часто кружиться голова. Я городской житель, и этим все объясняется. Поэтому мы сегодня поехали за город. Ну и ради всего остального, конечно.

Крисчен: (стукнув серебряной солонкой о стол, почти орет) Да обслужите же нас, наконец, черт вас всех подери!!!

Грейвс: Это был самый скверный поступок в твоей жизни.

Крисчен: Я всего лишь напомнил им об их обязанностях. (Орет и колотит по столу.) Эй, вы, мерзавцы! Обслужите нас! Сколько же можно ждать!

Официанты обращают краткие взгляды на столик Корнелия и Шарлотты.

Грейвс: Теперь ты окончательно испортил нам вечер. Еще никто не вел себя таким образом в моем присутствии.

Крисчен: Ты хочешь, чтобы я ушел?

Грейвс: Ты прекрасно знаешь, что я никогда не пожелаю, чтобы ты ушел.

Крисчен: Ну и хорошо.

Грейвс: Нет, не хорошо! У тебя всегда было большое самомнение.

Крисчен: Нет, ты все-таки хочешь, чтобы я ушел! Очень хочешь! Ну скажи же прямо: мне уйти?

Грейвс: (громко) Да! Уходи!

Крисчен поджимает губы, медленно встает из-за стола, шаг назад, несколько секунд колеблется. Затем становится увереннее, внутренне убеждает себя в том, что должен сейчас уйти. Спокойно задвигает стул внутрь столика. Проходит мимо старшего официанта и гарсонов, те выпрямляют спины, чтобы хорошенько пронюхать своими тщеславно вздернутыми носиками, каковы туфельки у Корнелия Крисчена. Крисчен подымается по лестнице. Останавливается наверху, словно хочет что-то сказать. Официанты теряют интерес к нему и осторожно пятятся в сторону кухни. Взгляд Крисчена останавливается на Шарлотте Грейвс, ее голова страдальчески склонена вниз. Крисчен уходит.

Официанты выскакивают из кухни, выжидают, перешептываются. Шарлотта подымает глаза на опустевшую лестницу. Кусает губы. Дотрагивается поочередно до каждого предмета на столе. Ногти телесно-розового цвета. Еще раз подымает глаза на лестницу, затем осматривается во враждебной себе обстановке. «Пристыженные» этим взглядом официанты расходятся, часть из них берет подносы на плечо и идет в верхнюю комнату, где смеются и танцуют, как ни в чем не бывало, самые лучшие и самые веселые люди на свете. Раздается смешок, Грейвс оборачивается и видит, что этот камешек не в ее огород. Берет со столика широкую соломенную шляпку и надевает ее на свои соломенные волосы. Бедный мышонок остался совсем один. Пустое пространство. Никого нет. Ни звука. Появляется старший официант Фриц. Имеет вид хищника, высматривающего добычу. Шарлотта скользит по нему взглядом снизу-вверх: черные ботинки, брюки, белая рубашка, физиономия.

Фриц: Мадам желает, чтобы ее обслужили? (Грейвс отрицательно вертит головой.) Что хотели бы заказать? Что-нибудь выпить? (Грейвс отрицательно вертит головой.) Омлет? Блинчики с джемом? Бифштекс? (Грейвс отрицательно вертит головой.) В нашем заведении действуют некоторые неписаные законы. Они, впрочем, и так известны всем порядочным людям — чтобы их узнать, не нужно специально приходить в наш ресторан. Хотя мы вовсе не возражаем, если люди из другой среды заглядывают к нам. Мы всегда стараемся дать им почувствовать себя как дома и, наоборот, не стараемся этого делать, когда они переступают наши законы и ведут себя неподобающе. (Шарлотта кладет руку на лоб.) Мадам желает сесть в другом зале? (Грейвс отрицательно вертит головой.) Я не хотел бы, мадам, оскорблять ваши чувства, но если вам нужен мой совет, я скажу, что он вам совсем не пара. Мы знали, что он уйдет от вас. Поверьте, у нас большой опыт. Ни один джентльмен не станет так вести себя с леди, как вел себя он. Он же орал как бешеный.

Грейвс: Но ведь вы не хотели нас обслужить.

Фриц: Вовсе нет.

Грейвс: Нет, это так и было!

Фриц: Если вы позволите, я скажу вам, что мы частенько сталкиваемся с такими типами. И со всех сторон изучили эту породу. Мы отлично знаем, куда ведет его дорожка.

Грейвс: Нам с ним по пути, вы ошибаетесь.

Фриц: Я понимаю, что вы хотите быть великодушной, но поймите, ваши жизненные пути расходятся. Такая девушка, как вы, должна обращаться в других кругах. И часто посещать наш ресторан. И ему подобные.

Грейвс: Не хочу.

Фриц: Вам трудно угодить, и вы это знаете. Если вы не возражаете, я скажу вам еще одну вещь, уже личного свойства. Видите ли, я вижу, что вы девушка не из простых. Вот и всё. Не подумайте, что я льщу вам. Ваше платье, похоже, принадлежало еще вашей бабушке. (Грейвс с пренебрежением отворачивает лицо от Фрица.) Я всего лишь пытаюсь помочь вам. Не подумайте обо мне плохо. Я пошутил о вашем платье. На самом деле оно очень идет вам. Девушки с вашей внешностью любят покрасоваться перед публикой. А мальчики с большими кошельками любят, чтобы их видели на публике с такими девушками, как вы. Вы ведь понимаете меня? Я не хочу представить вас как товар из антикварного магазина.

Грейвс: А, по-моему, хотите.

Фриц: Нет, нет, что вы. У вас действительно прекрасная внешность. Вы изысканы. Извините, что говорю вам такие вещи, но тот тип — просто сальный шут рядом с вами. (Грейвс опускает голову.) Я что-нибудь сказал не так? Вы же чуть не плачете. Прошу вас, не плачьте. Разве я что-нибудь сказал дурное? Обидел вас, скажите же, обидел? Чем же я вас расстроил? (Подзывает к себе официанта Чарли. Чарли подходит, полотенце перекинуто через руку.) Чарли, что мне делать?

Чарли: Прежде всего, оставить девушку в покое. (Шарлотте) Послушай, крошка! (Тычет полотенце ей в лицо.) Утри слезы. (Грейвс открывает сумочку и достает носовой платок.) Не волнуйся, миленькая моя, все хорошо. Никто здесь тебя в обиду не даст. (Фрицу) Ну что же нам сделать для нашей девочки? Она все равно плачет.

Фриц: Все из-за того придурка.

Чарли: Ну зачем ты так! Ты ее еще больше расстраиваешь.

Фриц: Я пытаюсь направить ее на путь истинный.

Чарли: Пока я вижу, что ты умеешь сбивать людей с истинного пути. (Показывает рукой на Грейвс.) Черт тебя побери, что же ты наделал?

Фриц: Она пришла сюда с каким-то хамоватым негодяем — его было видно за версту.

Чарли: Нет ничего удивительного. В этом ресторане все рано или поздно становятся негодяями.

Фриц: (сомневающийся жест рукой) То есть ты хочешь сказать, что мистер Ван Хёрс[5] и его веселая кампания — негодяи?

Чарли: Конечно. Я всегда знал, что он порядочный мерзавец. Как еще назвать человека, который занимается производством презервативов?

Фриц: Чарли, как ты можешь, здесь же дама! Мистер Ван Хёрс широко известен своей благотворительной деятельностью.

Чарли: Не надо маскироваться, Фриц. Он попросту производит пре-зер-ва-ти-вы.

Фриц: Ну ты и дурак! Ну один раз сказал гадость в присутствии дамы, второй-то раз хоть бы не болтал!

Чарли: Я просто люблю произносить это слово. Какие чудные звуки!

Фриц: Так, мне некогда. Лучше вытри столик.

Чарли: Почему бы тебе не оставить крошку в покое?

Фриц: Вытри столик.

Чарли: Сегодня больше никого не будет. Зачем тогда вытирать столик?

Фриц: Здесь приказываю я.

Чарли: Я прошу тебя оставить ее одну.

Фриц: А я приказываю тебе вытереть этот столик. Ты понимаешь по-английски?

Чарли: Да-а, теперь я представляю себе, каким образом ты помогал этой девушке!

Фриц: Она, видимо, до сих пор считает, что тот идиот, который ушел от нее самым нахальным образом, что-то из себя представляет. А он самый настоящий подонок. Мелкая негодная душонка.

Чарли: Да заткнись ты! Разве не видишь, как твои слова действуют на нее?!

Фриц: Любая девица достойна такой участи, если она общается с порядочной сволочью.

Чарли: (трясет пальцем, как бы подчеркивая свои слова) Послушай. Если ты не прекратишь расстраивать эту девушку, то я за себя не ручаюсь, я заставлю тебя замолчать. Я отделаю тебя так, что родная мама не узнает. Думаю, ты точно понимаешь по-английски! Усёк?

Фриц: Попробуй только дотронуться до меня, и я тебя уволю.

Чарли: Попробуй только сказать еще одно грубое слово этой крошке, и я моментально выброшу тебя из окна.

Фриц: Скотина.

Чарли: Вот увидишь!

Фриц: Посмотрим!

Чарли: Увидишь-увидишь!

Фриц: Посмотрим-посмотрим, не беспокойся!

Чарли: Давай! Продолжай в том же духе! А то мне что-то не спокойно на душе! И руки чешутся…

Фриц: Я велел тебе вытереть столик. Ты понял?

Чарли: А я велел тебе оставить девушку одну. Ты понял?

Фриц: Вытри столик! Хорошо усвоил?

Пятясь, уходит.

Чарли: (Грейвс) Извини, крошка, в данном случае я обязан подчиниться. Не переживай так. Такое со всеми случается, если не каждый день, то хоть раз в жизни. Не обращай внимания на Фрица, этот ресторан всегда был злачным местом. Мы оказали твоему парню холодный прием лишь потому, что владелец этой забегаловки решил сделать из нее фешенебельный клуб и всем дал приказ отваживать нежелательных посетителей. (Неторопливо стряхивает крошки со стола в свой поднос.) И я думаю, такими методами он этого добьется. Мне нужно было сказать об этом еще в присутствии твоего дружка. Я ведь сам-то ничего не имею против него. Хотя, по-моему, после грубостей Фрица уже нет никакой возможности вас утешить. (Берет со стола высокую стеклянную вазу с тремя розами, кладет поднос на столик, достает из вазы один цветок.) Вот, это роза тебе.

Грейвс: Спасибо.

Чарли: Вот что я тебе скажу. Давай-ка вместе куда-нибудь сходим. Я брошу эту дурацкую работу сию же секунду. Я знаю одно превосходное местечко всего в паре милей отсюда. Ресторанчик с отличным шоу, там ты обо всем забудешь. Как тебе мой план?

Грейвс: Спасибо, конечно, но…

Грейвс отрицательно вертит головой.

Чарли: Доверься мне. Он ушел навсегда. Твой парень больше к тебе не вернется. Он бросил тебя, оставил одну. Одну навсегда. (Подымает со стола поднос.) Пойдем со мной. Ну что ты теряешь? Подумай хорошенько. Мы съездим в великолепное тихое местечко, только пожелай. Позволь себе это легкомыслие. А потом я тебя завезу домой. Прямо на квартиру. (Грейвс отрицательно вертит головой.) Ну что же ты!

Грейвс: Я не могу.

Чарли: Ну ладно. (Собирая столовые приборы со стола на поднос.) Хорошо же. Пойду работать. Мне нужно идти. Только вытру столик. Сниму скатерть, уберу стулья и сам столик. Такова моя работа. Чего ты ждешь? Эти типы никогда не возвращаются. Зачем ты ждешь его? Пустая трата времени. Лучше поехали со мной. Ну, давай же! (Грейвс отрицательно вертит головой.) Ладно, подруга, это был твой выбор. Но, однако же, ждать бессмысленно. (Берет поднос, поворачивается и отходит от стола, затем останавливается, возвращается.) Позволь подарить тебе яблоко. А то нехорошо, что ты сидишь здесь одна без дела и скучаешь.

Грейвс: А мне хорошо.

Чарли: Тогда держи яблоко. Бесплатно. (Грейвс отрицательно вертит головой.) Ну хоть (Чарли копается в нагрудном кармане.) жвачку возьми. (Грейвс отрицательно вертит головой. Чарли поворачивается к кухне, откуда выходит Фриц. Фрицу) Она ни разу не пошевелилась, не подает признаков жизни — вот результат твоей работы.

Фриц: Все, что от тебя требуется, этот начисто вытереть столик.

Чарли: (бормочет) Да, это все, что от меня требуется. Все.

Фриц: (Грейвс) Видите, мисс, я хорошо выполняю свою работу, отдаю все надлежащие приказания. Не слушайте этого придурка. Все, что ему нужно в этой жизни, это найти наивную девчонку, чтобы с ней забавляться. У него их целых три штуки. Сам насчитал. Его жена так ожирела, что еле-еле передвигается, скоро вообще ходить перестанет. Из-за ее полноты он даже не может вскарабкаться на нее, достать до губ, чтоб хотя бы поцеловать. Вот чего он достоин. Видите, никому нельзя доверять в этом мире. (Снимает скатерть со стола.) Извините, но мне нужно сделать мою работу. (Грейвс подымает локти со стола точно в тот момент, когда Фриц выдергивает скатерть. Фриц сворачивает ткань.) Этот идиот, я вижу, подарил вам чужую розу, которая ему не принадлежит и куплена не на его деньги. (Фриц проходит мимо Чарли и кладет скатерть в буфетный столик.) Совратитель молоденьких девушек.

Чарли: А ты что, ревнуешь?

Фриц: (около буфетного столика) Ромео!

Чарли: (подходит к столику Шарлотты, берется за спинку стула Крисчена) Я должен забрать ваш стул, дорогая моя. Сегодня самый печальный день в моей жизни, и все из-за твоего отказа. (Мотая головой.) Вы разбили мне сердце.

Чарли тихо напевает музыку хора из «Мадам Баттерфляй». Уносит стул. Фриц притаился у буфетного столика. Чарли выходит из двери кухни. Оба уносят по кадке с растениями.

Темнеет. Чарли и Фриц убирают растения около стен. Возвращаются, Фриц кивком дает Чарли приказание идти с ним. Подходят к столику Грейвс. Шарлотта убирает локти со стола, сжатыми кулачками подпирает щеки. Официанты уносят стол. Грейвс сидит на кончике стула. Чарли и Фриц нерешительно подходят к ней. Фриц кивает Чарли, Чарли колеблется. Оба берутся за спинку стула.

Фриц: Извините, мисс, но мы никак не можем помочь вам. Мы должны убрать ваш стул.

Чарли: Извини, крошка. (Шарлотта Грейвс плавно соскальзывает со стула. Официанты отступают. Грейвс падает на колени. Фриц и Чарли колеблются, затем все-таки уносят стул. Шарлотта Грейвс стоит на коленях, прижимает сжатые кулачки к глазам, тихо рыдает. Поздний вечер переходит в предвечерние сумерки. Фриц и Чарли, держа стул в руках, останавливаются у двери в кухню, оглядываются на Шарлотту, затем смотрят друг на друга.) Ты подонок.

Фриц: Ты тоже подонок.

Фриц и Чарли входят на кухню, напевая музыку хора из «Мадам Баттерфляй». Из верхнего окна на секунду выглядывает Корнелий Крисчен — видны только его голова и плечи, как будто бы он стоит перед окном на коленях. Смотрит на одинокую дрожащую фигурку Шарлотты Грейвс. Крисчен входит в ресторан. Стоит наверху лестницы, как капитан корабля на своем мостике, в черном цилиндре, фраке и в белом галстуке, под мышкой тросточка. Ждет. Неожиданно и необычайно ярко загораются огни, звучит кода хора из «Мадам Баттерфляй». Впечатление пышного великолепия Крисчена довершают его босые ноги с огромными сверкающими бриллиантовыми перстнями, укрепленными на каждом из десяти пальцев.

Чарли: (появляется у двери кухни. Ошеломлен сценой.) Боже правый!

Фриц: (появляется за спиной Чарли) В чем дело, кто пришел? Кто-то важный?

Чарли: Чтоб я так жил!

Фриц: Не беспокойся, так ты жить не будешь. Вынеси поскорее столик! (Фриц выходит с распростертыми объятиями, чтобы принять сверкающего гостя. Берет цилиндр и трость.) Сэр!

Крисчен: Спасибо.

Крисчен, давая возможность Фрицу внимательно рассмотреть свои сияющие бриллианты, медленно движется с застывшей улыбкой властелина. Останавливается посередине ресторана. Все присутствующие ошеломлены. Шарлотта Грейвс подымается, подходит к Крисчену, прижимает голову к его груди. Стоят, с достоинством взирая, как ловкие и услужливые лакеи Чарли и Фриц лихорадочно готовят им царственный ужин. Чарли приносит столик. Мигом улетучивается и в два прыжка приносит скатерть. Фриц тщательно разглаживает каждую складку — все до одной. Чарли прибегает с вазой цветов, ставит ее на столик. Стоит, не зная, что делать дальше.

Фриц: (поправляет букет цветов, поворачивается к Чарли и шепчет боковой частью рта) Приправы и приборы, быстрее, идиот!

Чарли: Ах, да!

Убегает и возвращается с подносом. Кладет приправы и столовые приборы на столик. Берет тарелку, смотрит на нее на свет, вытирает рукавом — все очень быстро. Фриц изумленно смотрит на него широко раскрытыми глазами.

Фриц: (с широкой папкой меню под мышкой, приглашает Крисчена и Грейвс сесть за стол) Сэр. Мадам. (Официанты моргают веками все время, как Крисчен идет к столу, высоко подымая ноги. Чарли занимает место столового лакея за спиной Крисчена. Фриц стоит за спиной мадам. Парочка медленно садится. Фриц подает меню изысканным движением рук.) Добрый вечер, мадам. Добрый вечер, сэр.

Крисчен: Добрый вечер. Что у вас сегодня на ужин?

Фриц: Смею предложить мясной бульон с желе?

Крисчен: О-у! Шарлотта?!

Грейвс кивает головой.

Фриц: (Шарлотте) На второе блюдо мадам желает рыбу?

Грейвс: Лучше креветок.

Фриц: (записывает в маленький блокнот) Так. Креветки для мадам.

Крисчен: Копченую семгу.

Фриц: Копченую семгу[6] для господина. Что еще, сэр? Мадам?

Грейвс: Бифштекс.

Фриц: Из самого нежного мяса.

Грейвс: Разумеется.

Фриц: Редкостное лакомство.

Грейвс: Да-да.

Фриц: С чесноком?

Грейвс: (Крисчену) Можно?

Крисчен: Все, что ты захочешь.

Грейвс: С чесноком.

Фриц: Хорошо, мадам. Овощи на гарнир, мадам?

Грейвс: Спаржу.

Фриц: Две порции спаржи. Картофель, мадам?

Грейвс: Вареный.

Фриц: Вам, сэр?

Крисчен: Жареный.

Крисчен предлагает сигару Шарлотте из серебряного портсигара, который официантам, должно быть, кажется платиновым. Грейвс берет. Неуклюже засовывает сигару в зубы.

Фриц: (роясь в кармане, чтобы услужить Грейвс. Зажигает спичку.) Разрешите мне, мадам?

Грейвс шаловливо задувает огонь, Фриц конфузливо улыбается. Отбегает назад на цыпочках, кланяется Крисчену, уступая хозяину ситуации.

Чарли: (с графином, щипчиками и цукатами) Добрый вечер, сэр.

Крисчен: Добрый вечер.

Чарли: Добрый вечер, мадам.

Грейвс: Здорово!

Чарли: (наливая напиток и держа в руках щипчики) Мадам положить цукатов? (Грейвс кивает головой.) А вам, сэр?

Крисчен: Да, конечно.

Чарли: (кланяется) Надеюсь, вам понравится наш напиток.

Пятится назад.

Фриц: (Фриц с насмешкой и высокомерно смотрит на пробегающего мимо него Чарли. Почетно держит в руках атласную скамеечку для ног. Чарли, засмотревшись на скамеечку и сметливого Фрица, натыкается на стенку. Фриц с достоинством подходит к столу. Крисчену.) Сэр, могу я…? Под ваши ноги, сэр?

Крисчен: Ах, как вы любезны!

Фриц: (кладет скамеечку рядом с Крисченом. Крисчен кладет свои бриллиантовые ножки на атласную табуреточку.) Устраивайтесь поудобнее, сэр.

Крисчен: Спасибо.

Фриц: Здесь все ради вашего удовольствия, сэр. А теперь, может, что-нибудь выпьете, сэр? (Предлагает другое меню.) Белого вина для начала, сэр? Оно будет как раз к вашей рыбной закуске. (Показывая на нужную строчку меню пальцем.) Я порекомендовал бы вам этот экземпляр.

Крисчен: Ликер.

Фриц: Хорошо, сэр.

Пятится назад и подобострастно кланяется.

Грейвс: (кладет свою руку на руку Крисчена) Прости.

Крисчен: (с видом милосердного искупителя всех мелких человеческих грехов) Все хорошо. Смотри, (показывает на свои ноги) они все равно цвета персика.

Занавес

Аплодисменты

Примечания

1

Перевод «звучащих» фамилий — Вайн (виноградная лоза, вьющийся стебель), Крисчен (христианин), Мотт (оазис, зеленый остров), Маск (мускус), Джентл (добросердечная, мягкая) — здесь и далее прим. пер.

2

О’Рурк, судя по фамилии, ирландского происхождения.

3

См. сноску 1.

4

Американский праздник, приходящийся на первый понедельник сентября.

5

Mr Van Hearse — мистер Катафалк.

6

Крисчен и Грейвс называют блюда по-английски. Фриц произносит их на кулинарный манер, по-французски.

Content

Донливи Джеймс Патрик Сказки Нью-Йорка

Джеймс Патрик ДАНЛИВИ «Сказки Нью-Йорка» («Fairy Tales of New York»)

Действие 1 ЭЛЕН

Сцена 1 Пристань

Сцена 2 Гостиная в похоронном бюро

Действие 2 Собеседование

Сцена 1 Кабинет Стивена Мотта

Сцена 2 Кабинет Ховарда Хоу

Сцена 3 Приемная мистера Мотта

Действие 3 Нокаут

Сцена 1. Ринг

Действие 4 Ботинки цвета персика

Сцена 1 Ресторан

Примечания