Эрих Мария Ремарк. Черный обелиск

От переводчика

В данной книге публикуется новый и, в сущности, первый адекватный перевод одного из известнейших романов Эриха Марии Ремарка, некогда самого популярного немецкого автора в России. Переводы, как известно, имеют печальное свойство «устаревать», прежде всего, с точки зрения лексики, особенно разговорной; да и переводческое искусство не стоит на месте, и то, что 50–60 лет назад вполне удовлетворяло неискушенного читателя, сегодня может показаться дилетантством. Многие русскоязычные версии зарубежных романов, изготовленные в середине прошлого века (часто наспех и далеко не всегда талантливыми переводчиками), кроме того, изобилуют смысловыми ошибками, не говоря уже о стиле, который нередко просто отсутствует. Не стал исключением и «Черный обелиск». Хотелось бы надеяться, что эта книга поможет роману обрести вторую жизнь.

Роман Эйвадис

История одной запоздалой молодости

Не сердитесь, когда я говорю о «старых временах». Мир вновь озарился мертвенным светом апокалипсиса; еще не развеялись запах крови и пыль последней катастрофы, а лаборатории и фабрики уже вновь самозабвенно трудятся над спасением мира, изобретая оружие, способное взорвать планету.

Мир! Никогда еще не говорили о нем больше и не делали для него меньше, чем в наше время; никогда не было столько лжепророков, столько лжи, смерти, разрушений и слез, чем в нашем, двадцатом столетии, в эру прогресса, техники, цивилизации, массовой культуры и массовых убийств.

Поэтому — не сердитесь за то, что я возвращаю вас в те мифические времена, когда надежда еще реяла над нами, словно знамя, и мы еще верили в такие сомнительные понятия, как человечность, справедливость, терпимость, и в то, что одной войны — достаточно, чтобы вразумить хотя бы одно поколение...

1

Солнце светит в окна конторы «Надгробные памятники. Генрих Кролль & сыновья». На дворе апрель 1923 года, и дела наши идут превосходно. Весна нас не подвела: мы успешно торгуем и именно поэтому разоряемся. Но что поделаешь — смерть неумолима и неотвратима, а человеческая скорбь нуждается в памятниках из песчаника, мрамора и — в случае особого чувства вины или внушительного наследства — даже из драгоценного, черного шведского полированного гранита. Осень и весна — лучшее время года для торговцев атрибутами скорби: в это время люди умирают чаще, чем летом или зимой. Осенью — потому что жизненные соки замирают, а весной — потому что они пробуждаются и сжигают ослабевшее тело, как слишком толстый фитиль слишком тонкую свечу. Во всяком случае, так считает наш самый предприимчивый агент, могильщик Либерман, а уж он-то знает толк в этом деле. Ему восемьдесят лет, он уже закопал в землю более десяти тысяч трупов, приобрел на свои комиссионные от продажи памятников домик у реки с форелевым хозяйством и стал, благодаря своей профессии, убежденным пьяницей. Единственное, что он ненавидит, — это городской крематорий. «Недобросовестная конкуренция», выражаясь языком коммерции. Мы тоже не любим это заведение: на урнах ничего не заработаешь.

Я смотрю на часы. Без нескольких минут полдень, а поскольку сегодня суббота, я заканчиваю рабочий день. Я надеваю металлический футляр на пишущую машинку, отношу множительный аппарат «Престо» за занавеску, убираю со стола образцы камня и вынимаю из ванночки с закрепителем фотоснимки воинских памятников и элементов надгробных украшений. Я не только заведующий отделом рекламы, художник и бухгалтер фирмы, я уже целый год — единственный ее сотрудник и полный дилетант в этом деле.

В предвкушении удовольствия я достаю из ящика стола сигару. Это настоящая черная бразильская сигара. Меня угостил ею утром торговый агент Вюртембергской металлической фабрики, с тем чтобы тут же попытаться всучить мне партию бронзовых венков. Так что оснований сомневаться в качестве сигары у меня нет. Я ищу спички, но их, как всегда, не найти. К счастью, в печке горит огонь. Свернув трубочкой банкноту достоинством в десять марок, я поджигаю ее в печи и прикуриваю сигару. Топить печь в конце апреля, в общем-то, — излишество; это просто коммерческая уловка, придуманная моим работодателем, Георгом Кролем. Он считает, что скорбящим близким и родственникам легче расставаться с деньгами в тепле, чем в холоде. Скорбь сама по себе — холод, охватывающий душу, а если у клиента замерзли еще и ноги, из него трудно вытащить хорошую цену. В тепле он оттаивает. А вместе с ним и его кошелек. Поэтому в нашей конторе всегда жарко натоплено, а наши коммерческие агенты затвердили наизусть главную заповедь шефа: никогда даже не пытаться заключить сделку в холодную или дождливую погоду, да еще на кладбище — только в теплом помещении и, по возможности, на сытый желудок клиента. Скорбь, холод и голод — плохие союзники в бизнесе.

Я бросаю остаток банкноты в печь и встаю. В этот момент в доме напротив со стуком распахивается окно. Мне незачем поворачивать голову на звук, я и так знаю, что там происходит. Перегнувшись через стол и делая вид, что вожусь с пишущей машинкой, я украдкой смотрю в маленькое ручное зеркальце, поставленное так, чтобы мне было видно окно в доме напротив. Это, как всегда, Лиза, жена мясника Ватцека, работающего на конебойне. Голая стоит у окна, зевает и потягивается. Она только что встала. Нас разделяет старая узкая улочка, и Лиза может видеть нас как на ладони, а мы ее. Потому она и стоит голая у окна.

Вдруг ее большой рот растягивается в улыбку. Громко расхохотавшись, Лиза показывает пальцем на мое зеркальце. Она заметила его своими ястребиными глазами. Мне, конечно, досадно, что она так легко меня разоблачила, но я делаю вид, как будто ничего не замечаю, и в клубах дыма ухожу в глубину комнаты. Через минуту я возвращаюсь к столу. Лиза злорадно ухмыляется. Я выглядываю на улицу, но смотрю не на нее, а куда-то в сторону, и машу рукой. В довершение ко всему я посылаю туда же воздушный поцелуй. Лиза клюнула, поддавшись любопытству. Высунувшись из окна, она смотрит на улицу в поисках моей воображаемой знакомой. Но там никого нет. Теперь моя очередь ухмыляться. Она сердито показывает пальцем на лоб и исчезает.

Не знаю, зачем мне понадобилась эта комедия. Лиза — что называется роскошная баба, и я знаю кучу людей, готовых заплатить пару миллионов за то, чтобы каждое утро наслаждаться этим зрелищем. Я и сам им наслаждаюсь, но меня почему-то злит, что эта ленивая жаба, которая только к полудню вылезает из постели, так нагло уверена в неотразимости своих женских чар. Ей и в голову не приходит, что совсем не каждый готов немедленно улечься с ней в койку. Хотя ей на это, в сущности, наплевать. Она стоит себе у окна со своей короткой стрижкой, нахально задрав нос, и трясет своим бюстом из первоклассного каррарского мрамора, как нянька погремушкой перед носом у младенца. Будь у нее пара воздушных шаров, она бы весело размахивала ими, как флажками. А поскольку она стоит в чем мать родила, то шары ей с успехом заменяют груди — ей все равно, чем трясти. Она просто радуется тому, что живет на белом свете и что все мужчины от нее дуреют, а потом, забыв обо всем этом, набрасывается на свой завтрак, как прожорливое животное. А мясник Ватцек тем временем убивает старых, заморенных извозчичьих кляч.

Лиза опять появляется в окне. На этот раз с накладными усами. Не скрывая бурного восторга от своей выдумки, она по-военному отдает честь, и я уже подумал было, что она дерзнула так нагло поддразнить старого фельдфебеля запаса Кнопфа, живущего по соседству, но тут же вспомнил, что единственное окно в спальне Кнопфа выходит во двор. И Лиза прекрасно знает, что из соседних домов ее не видно.

В эту минуту грянули, словно залп тяжелых орудий, колокола церкви Святой Марии. Она расположена в конце переулка, и кажется, что мощные удары колоколов падают в комнату прямо с неба. Во втором окне конторы, которое выходит во двор, я успеваю заметить проплывающий мимо призрак спелой дыни — лысый череп моего работодателя. Лиза, сделав неприличный жест, закрывает окно. Ежедневный сеанс искушения святого Антония завершен.

Георгу Кролю без малого сорок лет, но его голова уже блестит, как кегельбан в садовом ресторане «Болль». Она блестит с тех пор, как я его знаю, а я знаю его уже более пяти лет. Она блестит так, что командир полка, в окопах которого мы вместе с Георгом торчали, особым приказом запретил ему снимать каску даже во время полного затишья — его лысина даже самого кроткого противника вводила в соблазн выстрелом проверить, не бильярдный ли это шар.

Щелкнув каблуками, я докладываю:

— Командный пункт фирмы «Кролль и сыновья»! Личный состав занят наблюдением за противником. Подозрительные передвижения войск в квадрате «мясник Ватцек»!

— А! Лиза за утренней гимнастикой. Вольно, ефрейтор Бодмер! Почему вы не носите по утрам шоры, как лошадь в кавалерийском оркестре, чтобы защитить свою добродетель? Вы что не знаете три главных ценности жизни?

— Откуда же мне их знать, господин главный прокурор, когда я еще не видел и самой жизни?

— Добродетель, наивность и молодость, — командным тоном провозглашает Георг. — Раз потеряешь — никогда не вернешь! А что может быть безнадежнее опыта, старости и холодного ума?

— Бедность, болезнь и одиночество, — отвечаю я и выполняю команду «вольно».

— Это всего лишь другие названия опыта, старости и заблудшего ума.

Георг вынимает у меня изо рта сигару, изучает ее взглядом знатока, как ботаник пойманную бабочку.

— Трофей с металлической фабрики.

Он достает из кармана красивый золотисто-коричневый пенковый мундштук, вставляет в него сигару и невозмутимо курит.

— Я готов смириться с конфискацией сигары, — говорю я. — Это грубое насилие, и ничего другого я от тебя, как бывшего унтер-офицера, и не ожидал. Но зачем мундштук? Я — не сифилитик.

— А я — не гомосексуалист.

— Георг, на войне ты ел моей ложкой гороховый суп, который я воровал на кухне. А ложка хранилась за голенищем моего грязного сапога, и никто ее никогда не мыл.

— Война закончилась четыре с половиной года назад, — глубокомысленно изрекает Георг, любуясь белоснежным пеплом сигары. — Тогда мы, благодаря немыслимым страданиям, стали людьми. А сегодня бесстыдная погоня за деньгами снова превратила нас в разбойников. И чтобы замаскировать эту метаморфозу, мы вновь покрываем себя лаком относительно хороших манер. Так что... Кстати, нет ли у тебя еще одной бразильской сигары? Металлическая фабрика никогда не пытается подкупать служащих одной-единственной сигарой.

Я достаю из ящика вторую сигару и протягиваю ему.

— Значит, ум, опыт и старость, похоже, все-таки кое-что значат, — замечаю я.

Он, ухмыльнувшись, вручает мне пачку сигарет, в которой недостает лишь шести штук.

— Больше ничего нового? — спрашивает он.

— Ничего. Ни одного клиента. Но я, тем не менее, вынужден срочно просить о прибавке жалования.

— Опять? Ты же только вчера получил эту прибавку!

— Не вчера, а сегодня в девять утра. Каких-то несчастных восемь тысяч марок. В девять утра они, правда, еще кое-что из себя представляли. Но за это время был объявлен новый курс доллара, и теперь я вместо нового галстука могу купить на них всего лишь бутылку дешевого вина. А мне нужен галстук.

— И сколько теперь стоит доллар?

— Тридцать шесть тысяч марок. А утром было тридцать.

Георг смотрит на сигару.

— Тридцать шесть тысяч! Растет со скоростью размножения кроликов! Чем же это кончится?

— Всеобщим банкротством, господин фельдмаршал, — отвечаю я. — А до этого нам нужно как-то жить. Ты принес деньги?

— Всего лишь маленький саквояж, на сегодня и на завтра. Бумажки по тысяче, по десять тысяч и даже несколько пачек старых добрых сотенных. Около двух с половиной килограммов бумаги. Инфляция растет так быстро, что рейхсбанк не успевает печатать деньги. Новые стотысячные банкноты вышли всего две недели назад — а уже пора печатать бумажки достоинством в миллион. Интересно, когда мы начнем расплачиваться миллиардами?

— Если так пойдет дальше — через пару месяцев.

— Боже мой! — вздыхает Георг. — Где они, благословенные, спокойные времена двадцать второго года? В прошлом году доллар вырос с двухсот пятидесяти до десяти тысяч. Не говоря уже о позапрошлом — каких-то несчастных триста процентов.

Я смотрю в окно, выходящее на улицу. Лиза уже облачилась в шелковый халат, расшитый попугаями. Повесив зеркало на дверную ручку, она расчесывает свою гриву.

— Ты только посмотри на эту «птицу небесную», — говорю я с горечью. — Она ни сеет, ни жнет, и Отец наш Небесный питает ее. Еще вчера у нее этого халата не было. Шелк! Метры шелка! А я не могу наскрести хрусто́в на какой-то галстук!

— Ты всего лишь безропотная жертва времени, — с ухмылкой отвечает Георг, — а Лиза, наоборот, на полных парусах плывет по волнам немецкой инфляции. Это — современная Елена Прекрасная, мечта барышников. На надгробных памятниках не разбогатеешь, сын мой. Почему бы тебе не поменять профиль и не заняться торговлей селедкой или акциями, как твой друг Вилли?

— Потому что я сентиментальный философ и храню верность могильным плитам. Ну так как на счет повышения жалования? Философам тоже нужен хотя бы скромный гардероб.

— А ты не можешь купить свой галстук завтра?

— Завтра воскресенье. И именно завтра он мне и нужен.

Георг приносит из прихожей саквояж с деньгами, запускает в него руку и бросает мне две пачки.

— Хватит?

Я вижу, что в пачке преимущественно сотенные бумажки.

— Дай мне еще хоть полкило этой туалетной бумаги, — прошу я. — Здесь не больше пяти тысяч. Спекулянты-католики по воскресеньям столько кладут на тарелку для пожертвований, сгорая со стыда за свою жадность!

Георг чешет свой голый череп — атавистический жест, который у него ничего не значит. Потом протягивает мне третью пачку.

— Слава Богу, что завтра воскресенье, — говорит он. — Никаких изменений курса доллара. Хоть один день в неделю у инфляции перерыв. Бог, конечно, создал воскресенье совсем не для этого, но...

— А что ты скажешь о нас? — спрашиваю я. — Кто мы — банкроты? Или наши дела идут блестяще?

Георг делает глубокую затяжку.

— По-моему, сегодня в Германии уже никто не знает — кто он. Даже сам бог коммерции Штиннес[1]. Все вкладчики, естественно, — банкроты. Рабочие и служащие — тоже. Блестяще идут дела только у счастливых обладателей валюты, акций и крупных материальных ценностей. Мы не относимся ни к одной из этих категорий. Достаточно, господин философ?

— Материальные ценности!.. — Я смотрю во двор, где расположен наш склад. — Их у нас и в самом деле осталось не так уж много. В основном песчаник и литье. И мало мрамора и гранита. А те крохи, которые у нас еще остались, твой братец продает в убыток. Лучше всего было бы вообще ничего не продавать, верно?

Георг не успевает ответить. Снаружи раздается велосипедный звонок, вслед за этим слышатся шаги на старой скрипучей лестнице и начальственный кашель. Это наш «трудный ребенок», Генрих Кролль-младший, совладелец фирмы. Маленький полный мужчина с соломенными усами, в пыльных полосатых брюках с велосипедными прищепками. В его глазах мы читаем легкое недовольство. Мы для него — канцелярские крысы, которые целыми днями бездельничают, в то время как он несет тяжелую службу на передовой линии коммерческого фронта. Его не берут ни болезни, ни усталость. Он с рассветом отправляется на вокзал, а потом на велосипеде в самые отдаленные деревни, откуда наши агенты — местные могильщики или учителя — сигнализируют о новых мертвецах. Ему не откажешь и в расторопности. Его полнота внушает клиентам доверие; поэтому он усердно поддерживает форму утренними и вечерними возлияниями. Тощим, словно оголодавшим агентам крестьяне предпочитают маленьких толстяков. Немаловажную роль играет и его костюм. Он не носит ни черного сюртука, как наши конкуренты из фирмы «Штайнмайер», ни синего уличного костюма, как коммивояжеры из похоронной конторы «Хольман & Клотц» — первое слишком нарочито, второе слишком безучастно. Генрих Кролль носит визитный костюм, пиджак маренго с полосатыми брюками, старомодный жесткий стоячий воротник и галстук приглушенных тонов с преобладанием черного. Два года назад, заказывая этот костюм, Генрих вдруг засомневался — не будет ли для него предпочтительней сюртук-визитка, но в конце концов отверг эту идею, рассудив, что для визитки он маловат ростом. Это было мудрое решение — даже Наполеон выглядел бы смешно во фраке с длинным хвостом. А в своем сегодняшнем рабочем костюме Генрих Кролль похож на скромного администратора самого Господа Бога — и это именно то, что нужно. Прищепки на брюках вносят некую домашнюю ноту и в то же время работают как приманка — от людей, которые в эпоху автомобилизма пользуются подобными вещами, клиенты обычно ждут доступных цен.

Генрих снимает шляпу и вытирает лоб платком. На улице довольно прохладно, и вспотеть он никак не мог; это делается для того, чтобы показать нам, как тяжел его труд по сравнению с нами, дармоедами.

— Я продал крест, — произносит он с наигранной скромностью, за которой слышится вопль триумфа.

— Какой? Маленький мраморный? — спрашиваю я с надеждой.

— Нет, большой, — еще более скромно отвечает он и пожирает меня глазами.

— Что?.. Тот самый, из шведского гранита с двойным цоколем и бронзовыми цепями?..

— Тот самый! Или у нас есть еще один?

Генрих наслаждается эффектом своего идиотского вопроса, считая его верхом остроумия и сарказма.

— Нет, — отвечаю я. — Другого такого у нас уже нет. В том-то и беда! Это был последний. Гибралтарская скала!

— За сколько ты его продал? — спрашивает Георг Кролль.

— За три четверти миллиона, — потянувшись, отвечает Генрих. — Без надписи, без доставки и без ограды. Это все — за отдельную плату.

— О Боже!.. — произносим мы с Георгом одновременно.

Генрих взирает на нас с выражением надменного презрения; такое выражение иногда бывает у дохлой пикши.

— Это была тяжелая битва, — заявляет он и зачем-то опять надевает шляпу.

— Лучше бы вы ее проиграли! — говорю я.

— Что?

— Битву! Лучше бы вы ее проиграли!

— Что такое? — раздраженно произносит Генрих.

Я легко вывожу его из равновесия.

— Он считает, что лучше бы ты не продал памятник, — пояснил Георг Кролль.

— Что? Что вам опять не нравится?.. Черт побери! Я работаю как проклятый с утра до вечера, продаю товар по самой выгодной цене, а вместо благодарности получаю одни упреки! Помотайтесь сами по деревням и попробуйте...

— Генрих! — мягко прерывает его Георг. — Мы знаем, что ты вкалываешь, не жалея сил. Но мы живем в такое время, когда чем больше продаешь, тем быстрее разоряешься. У нас уже много лет инфляция. С самой войны, Генрих. А в этом году инфляция переросла в скоротечную чахотку. Поэтому цифры уже не имеют значения.

— Я это и без тебя знаю. Я не идиот.

Мы с Георгом оставляем это заявление без комментариев. Только идиоты делают подобные заявления. И возражать им бесполезно. Я знаю это по своим воскресным визитам в дом для умалишенных. Генрих достает записную книжку.

— Этот крест мы покупали за пятьдесят тысяч. Так что три четверти миллиона уж, наверное, можно назвать неплохой прибылью!

Кролль-младший опять презрительно-снисходительно взирает на нас с высоты своего сарказма, к которому охотно прибегает, особенно в общении со мной, бывшим учителишкой. Я и в самом деле девять месяцев учительствовал после войны в одной глухой, забытой Богом деревне, пока не удрал оттуда без оглядки, чуть не свихнувшись от зимнего одиночества.

— Еще большей прибылью было бы, если бы вы вместо роскошного гранитного памятника продали этот чертов обелиск, которой торчит перед окном уже шестьдесят лет, — отвечаю я. — Если верить семейному преданию, ваш покойный батюшка, только открыв дело, приобрел его еще дешевле — за каких-нибудь пятьдесят марок.

— Обелиск? При чем тут обелиск? Его продать невозможно, это знает каждый ребенок.

— Вот именно! — возражаю я. — Его было бы не жаль. А гранитный крест — жаль. Теперь нам снова придется покупать его, теперь уже втридорога.

Генрих Кролль, побагровев, сердито сопит своим толстым носом, заросшим полипами.

— Уж не хотите ли вы сказать, что покупная стоимость гранитного креста сегодня может составить три четверти миллиона?..

— Это мы очень скоро узнаем. Завтра приезжает Ризенфельд. Нам пора делать новый заказ на Оденвальдской гранитной фабрике. У нас на складе уже почти ничего не осталось.

— Зато у нас есть обелиск, — ехидно вставляю я.

— Вот взяли бы сами, да и продали его! — гневно парирует Генрих. — Значит, говоришь, Ризенфельд приезжает? Очень хорошо. Я завтра сам с ним потолкую! Посмотрите, как нужно торговаться! Я добьюсь от него нужных цен!

Мы с Георгом многозначительно переглядываемся. Встречу Генриха с Ризенфельдом нужно предотвратить любой ценой, даже если нам придется напоить его в стельку или подмешать касторки в его воскресную утреннюю кружку пива. Этот простодушный старомодный коммерсант насмерть замучил бы Ризенфельда фронтовыми воспоминаниями и баснями о старых добрых временах, когда марка еще была маркой, а верность и честь были только высшей марки, как метко выразился наш дорогой фельдмаршал. Генрих — большой любитель подобных пошлостей, Ризенфельд к ним равнодушен. Верность для Ризенфельда — это то, что другие должны делать для нас во вред себе, а мы делаем для других только для собственной выгоды.

— Цены меняются каждый день, — говорит Георг. — Тут нечего обсуждать.

— Вот как? Может, ты тоже думаешь, что я продешевил с крестом?

— Как посмотреть. Ты привез деньги?

Генрих таращится на Георга.

— Деньги?.. Это еще что за новости? Как я могу привезти деньги, когда мы еще не поставили товар? Это же нонсенс!

— Этот не нонсенс, — возражаю я. — Сегодня это как раз, наоборот, общепринятая практика. И называется это предоплатой.

— «Предоплатой»! — Толстый шнобель Генриха презрительно морщится. — Что вы в этом понимаете, господин бывший учитель! Как можно в нашем деле требовать предоплату? От скорбящих родственников и близких, когда еще не успели завянуть венки на могиле! Вы предлагаете требовать деньги за то, чего клиент еще не получил?

— Конечно! А когда же еще? Именно в тот момент, когда они размякли и легко раскошелятся.

— Размякли?.. Ничего вы не понимаете! Да они в этот момент — тверже стали! После всех трат — на врача, на гроб, на пастора, на могилу, на цветы, на поминки! Да вы не получите от них и десяти тысяч вашей «предоплаты», молодой человек! Надо дать им хоть немного оправиться! И они сначала должны увидеть то, за что платят, — на кладбище, а не на бумаге, в каталоге, даже если вы лично его нарисовали, китайской тушью, с надписью золотыми буквами, да еще изобразили парочку скорбящих родственников в придачу.

Очередной приступ дилетантского словоблудия Кролля-младшего! Я не обращаю на него внимания. Это верно, я не только нарисовал и размножил наш каталог на аппарате «Престо», но в целях повышения психологического воздействия на клиентов еще и раскрасил его, создав нужную атмосферу с помощью мотивов плакучих ив, цветочных клумб, кипарисов и вдов в траурных покрывалах, поливающих фиалки и анютины глазки. Конкуренты чуть не умерли от зависти, когда мы внедрили это новшество. У них самих не было ничего, кроме простых фотографий образцов продукции, и даже Генрих горячо одобрил мою идею, особенно золочение надписей. Чтобы повысить эффект и придать ему полную естественность, я украсил нарисованные и раскрашенные памятники надписями, выполненными растворенным в лаке сусальным золотом. Это было замечательное время! Я отправлял на тот свет всех, кого терпеть не мог, например, своего ныне здравствующего унтер-офицера: «Здесь покоится прах полицейского Карла Флюмера, скончавшегося после долгой, тяжелой и бесконечно мучительной болезни, после того как его один за другим покинули все его близкие». Он честно заслужил эту надпись — этот Флюмер гонял меня до седьмого пота, а на фронте дважды посылал в опасные рейды, из которых я каждый раз возвращался только благодаря счастливому случаю. Поневоле пожелаешь ему всех мыслимых и немыслимых благ!

— Господин Кролль, — говорю я. — Разрешите вам еще раз кратко пояснить особенность нашего времени. Принципы, с которыми вы выросли, несомненно, можно назвать благородными, но сегодня они ведут к банкротству. Зарабатывать деньги сейчас может каждый, а вот удержать их, вложив в те или иные ценности, — почти никто. Сейчас важно не продавать, а покупать и как можно скорее получать плату за товары и услуги. Мы живем в эпоху реальных ценностей. Деньги — иллюзия; каждый это знает, но многие, тем не менее, все еще никак не могут в это поверить. И пока это не изменится, инфляция будет продолжаться, — до абсолютного нуля, до вакуума. Человек на семьдесят пять процентов живет своей фантазией и лишь на двадцать пять — фактами. В этом его сила и слабость, и потому в сегодняшней бешеной вакханалии цифр все еще находятся победители и проигравшие. Мы знаем, что до абсолютных победителей нам далеко, но не хотелось бы и оказаться среди проигравших. Три четверти миллиона, за которые вы сегодня продали гранитный крест, будут стоить через два месяца, когда нам за него заплатят, не больше сегодняшних пятидесяти тысяч марок, поэтому...

Генрих не дает мне договорить.

— Я не идиот!.. — заявляет он еще раз с багровым от злости лицом. — И нечего мне тут читать эти дурацкие лекции. Я знаю о практической стороне жизни побольше вашего. И предпочитаю с честью разориться, чем прибегать к сомнительным спекулянтским методам, чтобы любой ценой остаться на плаву. Пока я заведую отделом сбыта, мы будем торговать честно, по старым принципам, и на этом — точка! До сих пор, слава Богу, справлялись, и дальше будем работать, как работали! Тьфу! Ну надо же было так испортить настроение! Вам обязательно нужно отравить коллеге радость от удачной сделки?.. Лучше бы вы остались в своей деревне и продолжали палкой вколачивать знания в своих школьников!

Он хватает шляпу и выходит из конторы, с треском захлопнув за собой дверь. Мы видим в окне, как он сердито, почти по-военному топает по двору своими кривыми подпорками с прищепками на штанах, явно взяв курс на свой родной кабак «Блюме».

— «Радость от удачной сделки»! Размечтался! — со злостью произношу я. — Бюргер с садистскими наклонностями! Ну как в нашем бизнесе можно обойтись без благочестивого цинизма, если хочешь сохранить душу? А этот лицемер хочет получать удовольствие от шахер-махеров с покойниками, да еще объявляет это своим исконным правом!

Георг смеется.

— Бери свои деньги и пошли! Нам тоже пора. Ты же собирался купить себе галстук? Ну так поторопись! Сегодня повышения жалования больше не будет!

Он небрежно ставит саквояж с деньгами перед дверью в кабинет, который служит ему и спальней. Я кладу свои пачки денег в бумажный пакет с надписью: «Кондитерская Келлера. Широкий ассортимент выпечки и десертов. Доставка на дом».

— Ризенфельд и в самом деле приезжает? — спрашиваю я.

— Да, прислал телеграмму.

— И что ему нужно? Деньги? Или будет что-нибудь продавать?

— Завтра узнаем, — отвечает Георг, запирая контору.

2

Мы выходим в сад. Яркое апрельское солнце обрушивается на нас, как будто где-то наверху перевернули гигантскую золотую чашу со светом и свежим воздухом. Мы останавливаемся. Сад охвачен зеленым пожаром, весна звенит в молодой листве тополей, словно арфа; расцветает сирень.

— И здесь инфляция! — говорю я. — Всё словно взбесилось! Похоже, даже природа понимает, что счет идет на десятки тысяч и миллионы. Ты только посмотри на эти сумасшедшие тюльпаны! На все эти краски — на эту белизну и желтизну, на этот пурпур! А запах!..

Георг нюхает воздух, кивает и затягивается дымом; природа для него вдвойне прекрасна, если во рту у него сигара.

Мы ощущаем солнце на лицах и любуемся буйством природы. Сад за домом служит одновременно выставкой нашей продукции. Памятники стоят, застыв в строю, как солдаты, перед своим командиром — длинным тощим лейтенантом, обелиском Отто, который стережет вход в контору. Это его я советовал Генриху продать в первую очередь, самый старый памятник фирмы, ее неофициальный символ и воплощение уродства и безвкусицы. В первых шеренгах — дешевые маленькие надгробия из песчаника и цемента, памятники для бедняков, которые всю жизнь честно вкалывали и поэтому, конечно же, пришли к финишу с пустыми руками. За ними — памятники покрупнее, с цоколем, но тоже довольно дешевые, для тех, кому так хочется почувствовать себя «белой костью», хотя бы перед лицом смерти, раз уж они лишены этого в жизни. Такие памятники идут лучше, чем самые простые, как бы мы ни относились к этому запоздавшему тщеславию скорбящих родственников и близких, — находя его трогательным или нелепым. На заднем плане — надгробия из песчаника с вмонтированными досками из мрамора, серого сиенита или черного шведского гранита. Этот товар уже не по карману тем, кто жил своим трудом. Он адресован мелким коммерсантам, фабричным мастерам, ремесленникам с собственной мастерской — ну и, конечно же, вечному неудачнику, мелкому служащему, который всегда лезет из кожи вон, чтобы выглядеть чем-то бо́льшим, чем он есть на самом деле, этому стойкому пролетарию в белом воротничке, непонятно как выживающему в наши дни, поскольку повышение его жалованья всегда происходит слишком поздно.

Все эти памятники — что называется, мелочь пузатая в сравнении с нашим главным богатством: глыбами из мрамора и гранита. Часть из них отполированы лишь с лицевой стороны, а задняя, бока и цоколь просто обтесаны и предстают во всей естественности фактуры. Это уже уровень зажиточного среднего сословия, работодателей, респектабельных коммерсантов, преуспевающих лавочников и, естественно, храбрых горемык — чиновников среднего звена, которые, как и мелкие служащие, чтобы соблюсти декорум, на собственную смерть тратят больше, чем зарабатывали при жизни.

Подлинная же элита нашей надгробной рати — полированный со всех сторон мрамор и черный шведский гранит. Тут уже никакой «фактуры» — все отшлифовано до зеркального блеска, не важно, видна ли та или иная часть памятника или нет, даже цоколь, двойной или тройной, а лучшие образцы — шедевры мемориального искусства — увенчаны еще и солидным крестом из того же материала. Тут наши клиенты, разумеется, — исключительно богатые фермеры, крупные владельцы реальных ценностей, темные дельцы и ловкие коммерсанты, работающие с долгосрочными векселями и живущие за счет рейхсбанка, который платит за все новыми, не имеющими золотого покрытия банкнотами.

Мы, не сговариваясь, одновременно смотрим на последний из этих шедевров, который еще четверть часа назад был собственностью фирмы. Вот он, стоит себе и блестит, как новенький автомобиль, осеняемый гроздями сирени, овеваемый весенними ароматами, — гранд-дама, холодная, неприступная и пока еще девственная, но через пару часов на ее нежном животе вырубят имя фермера Генриха Фледдерсена, позолоченными буквами, каждая стоимостью восемьсот марок.

— Прощай, черная Диана! — говорю я и снимаю шляпу. — В добрый путь! Поэту никогда не понять, что даже красота и совершенство подвластны законам судьбы и обречены на смерть и тлен! Прощай! Теперь ты станешь бессовестной рекламой души вора и мошенника Фледдерсена, который выдуривал у городских вдов последние гроши в обмен на выдаваемый за масло маргарин, не говоря уже о его живодерских ценах на телячьи шницели, свиные котлеты и говяжье жаркое! Прощай, Диана!

— Ты пробудил во мне зверский аппетит! — заявляет Георг. — Вперед! В «Валгаллу»! Или тебе обязательно нужно сначала купить галстук?

— Нет, у меня еще есть время — до закрытия магазинов. По субботам курс доллара после обеда не растет. С двенадцати часов до утра понедельника марка сохраняет стабильность. Интересно, почему? Что-то тут не чисто! Почему марка не падает в выходные дни? Кто ее держит — Господь Бог?

— В выходные не работает биржа, — отвечает Георг. — Еще вопросы есть?

— Есть. Как живет человек — изнутри вовне или извне вовнутрь?

— Человек живет. Точка. В «Валгалле» сегодня подают гуляш. Гуляш с картофелем, огурцами и салатом. Я видел меню, когда шел из банка.

— «Гуляш»!.. — Я срываю примулу и вставляю ее в петлицу. — Ты прав: человек живет! Кому этого мало — тот уже пропал. Пошли, отравим жизнь Эдуарду Кноблоху!

Мы входим в просторный зал ресторана отеля «Валгалла». Хозяин заведения, Эдуард Кноблох, жирный исполин в каштановом парике и черном сюртуке, при виде нас кривится, как будто, пожирая седлышко косули, сломал зуб о попавшуюся в мясе дробину.

— Добрый день, господин Кноблох! — говорит Георг. — Прекрасная погода сегодня! Такая погода пробуждает аппетит!

Эдуард нервно пожимает плечами.

— Много есть — вредно! Для печени, для желчного пузыря, — для всего.

— Но только не у вас, господин Кноблох, — возражает ему Георг с сердечной улыбкой. — Ваше обеденное меню — исключительно полезная для здоровья пища.

— Полезная-то она полезная... Но слишком много полезного — тоже вредно. Согласно последним научным данным, неумеренное потребление мяса...

Я прерываю Эдуарда легким шлепком по его мягкому брюху. Он отскакивает, как ужаленный, — как будто его схватили за мошонку.

— Не нуди, — говорю я. — Смирись наконец со своей судьбой. И успокойся: мы тебя не разорим. Как поживает поэзия?

— Паршиво. Нет времени! Такие времена!

Я не смеюсь над этим глупым каламбуром. Эдуард — не только ресторатор, он еще и поэт. Но так дешево он от меня не отделается.

— Ну где наш столик? — спрашиваю я.

Кноблох окидывает взглядом зал и расплывается в улыбке.

— Очень сожалею, господа, но я не вижу ни одного свободного столика.

— Ничего, мы подождем.

Эдуард еще раз изучает обстановку в зале.

— Боюсь, что это надолго, — возвещает он с сияющим взглядом. — Все гости только приступают к супу. Может, вам лучше попытать счастье в «Альтштетерхофе» или в привокзальном отеле? Говорят, там тоже вполне сносно кормят.

«Сносно»! Сегодняшний день — просто какой-то праздник сарказма. Сначала Генрих, теперь Эдуард. Но мы будем до конца бороться за свой гуляш, даже если нам придется прождать целый час: гуляш — гвоздь обеденной программы в «Валгалле».

Однако Эдуард не только поэт, но, похоже, еще и мастер чтения мыслей на расстоянии.

— Ждать не имеет смысла, — говорит он. — Гуляша обычно не хватает на всех, и столики у нас всегда заказывают заранее. Но может быть, вас устроит немецкий бифштекс? Это вы можете есть прямо у стойки.

— Лучше умереть, — заявляю я. — Нет, мы будем есть гуляш, даже если нам придется для этого нарезать и стушить тебя самого.

— Вы уверены?

Эдуард, эта ходячая жирная триумфальная колонна, все еще не решается верить в свою победу.

— Да, — отвечаю я и еще раз шлепаю его по брюху. — Пошли, Георг, я нашел свободные места.

— Где?.. — испуганно спрашивает Эдуард.

— Вон за тем столиком, где сидит господин, похожий на платяной шкаф. Да-да, вон тот рыжий, с элегантной дамой. Который встал и машет нам рукой. Это мой друг Вилли. Так что пришли-ка нам официанта, мы желаем сделать заказ.

Эдуард испускает какой-то шипящий звук, словно лопнувшая автомобильная камера. Мы направляемся к Вилли.

Причина этой интермедии, которую Эдуард каждый раз разыгрывает при нашем появлении, проста. Раньше у него можно было обедать по абонементу: покупаешь сразу десять талонов и получаешь за это небольшую скидку. Эдуард пошел на это, чтобы привлечь больше клиентов. Но лавинообразный рост инфляции в последние недели перечеркнул его коммерческие планы. Если первый обед такого абонемента еще кое-как соответствовал цене, которая была за него заплачена, то последний доставался гостю уже чуть ли не бесплатно. Эдуард очень скоро отказался от этой идеи, потому что много терял на своих обедах. Но мы вовремя сориентировались и, прибегнув к военной хитрости, извлекли из этого определенную выгоду. Полтора месяца назад мы совершили оптовую закупку абонементов в «Валгалле», пустив на это всю выручку от проданного памятника. Чтобы Эдуард ничего не заподозрил, мы использовали для осуществления своего плана разных людей: гробовщика Вильке, могильщика Либермана, нашего скульптора Курта Баха, Вилли, несколько фронтовых товарищей и коллег и даже Лизу. Они все покупали для нас абонементы. Когда Эдуард отменил их, он думал, что в течение десяти дней эта тема будет закрыта, поскольку абонемент содержал всего лишь десять талонов и каждый разумный человек имеет на руках всего лишь один абонемент. А у нас получилось по тридцать штук на каждого. Через две недели после отмены абонементов Эдуард встревожился, видя, что мы все еще платим талонами; через месяц его охватила паника. В то время мы обедали уже за полцены; через полтора месяца — по цене десяти сигарет. День за днем мы являлись в «Валгаллу» и сдавали свои талоны. Эдуард интересовался, сколько у нас их еще осталось; мы отвечали уклончиво. Он попытался аннулировать их; мы в следующий раз привели с собой адвоката, пригласив его на венский шницель. Тот за десертом прочел Эдуарду краткую лекцию о выполнении обязательств и условий контрактов, а затем расплатился одним из наших талонов. Лирика Эдуарда окрасилась в мрачные тона. Он попытался заключить с нами мировую сделку и предложил компромисс; мы отказались. Он написал дидактическую поэму «Не доставляют пользы сокровища неправедные» и послал ее в местную газету. Редактор показал ее нам; она была нашпигована ядовитыми намеками на могильщиков трудового народа, содержала упоминания надгробий и даже слова «ростовщик Кролль». Мы пригласили своего адвоката на свиную отбивную котлету в «Валгаллу». Тот, разъяснив Эдуарду понятие «публичное оскорбление» и рассказав об ответственности за данное правонарушение, снова расплатился нашим талоном. Эдуард, в лирике которого до этого преобладали флористические мотивы, теперь решительно посвятил свое творчество теме ненависти. Но это было все, что он мог предпринять против нас. Битва продолжается. Эдуард каждый день ждет, что наши запасы талонов истощатся; он не знает, что у нас их хватит еще на семь месяцев.

Вилли встает из-за стола. На нем новый темно-зеленый костюм из первоклассной шерсти, в котором он похож на красноголовую лягушку. Его галстук украшает жемчужина, а указательный палец правой руки — тяжелый перстень-печатка. Пять лет назад он был помощником нашего ротного каптенармуса. Он мой ровесник — ему двадцать пять лет.

— Разрешите представить? — говорит Вилли. — Мои друзья и фронтовые товарищи Георг Кролль и Людвиг Бодмер — фройляйн Рене де ла Тур из «Мулен Руж» в Париже.

Рене де ла Тур сдержанно, но приветливо кивает нам. Вилли, читая в наших глазах восторженное удивление, сияет от гордости.

— Садитесь, господа, — произносит он как радушный хозяин. — Насколько я понимаю, Эдуард не торопится утолить ваш голод. Гуляш сегодня хорош; правда, лука в нем маловато. Устраивайтесь, мы с удовольствием потеснимся.

Мы рассаживаемся вокруг стола. Вилли знает о нашей войне с Эдуардом и следит за ней с интересом заядлого игрока.

— Официант! — зову я.

Плоскостопый официант, шлепающий мимо на своих ластах в четырех метрах от нас, вдруг оглох.

— Официант! — зову я еще раз.

— Ты просто варвар, — говорит Георг Кролль. — Ты оскорбляешь человека своей фанаберией. Для чего он делал революцию в восемнадцатом году? Герр обер[2]!

Я ухмыляюсь. Георг прав: революция 1918 года была самой бескровной в мире. Революционеры так испугались сами себя, что сразу же попросили о помощи политиков и генералов старого правительства, чтобы те спасли их от их же собственного приступа храбрости. И те великодушно выполнили их просьбу. Часть революционеров была отправлена на тот свет, аристократия и офицеры получили роскошные пенсии, чтобы у них было время для подготовки путчей, чиновники получили новые титулы, учителя стали штудиенратами, школьные инспекторы — шульратами, официанты обрели право на более благозвучное обращение «герр обер», партийные секретари превратились вдруг в «их превосходительства», социал-демократический рейхсвер-министр обрел счастливую возможность окружить себя в своем министерстве настоящими генералами, и немецкая революция утонула в красном плюше, благодушии, клубно-пивном братстве завсегдатаев кабаков и в тоске по мундирам и воинским командам.

— Герр обер! — повторяет Георг.

Официант по-прежнему ничего не слышит. Старая, по-детски наивная хитрость Эдуарда: он пытается брать нас на измор, запрещая официантам обслуживать нас до особых указаний.

— Обер!.. Эй вы! Вы что оглохли?!.. — раздается вдруг громоподобный унтер-офицерский рык, который можно услышать только на прусском казарменном плацу.

Этот звук оказывает магическое действие — словно сигнал трубы на старого боевого коня. Официант замирает на месте, как будто получил пулю в спину, и поворачивается. Двое его коллег со всех ног бросаются к нему на помощь; кто-то где-то щелкает каблуками; мужчина с военной выправкой за одним из соседних столиков вполголоса произносит:

— Браво!

Даже сам Эдуард несется в нашу сторону с развевающимися полами сюртука, чтобы установить источник загадочного звука. Он знает, что ни я, ни Георг не обладаем таким неземным командным голосом.

Мы, утратив дар речи, поворачиваем головы к Рене де ла Тур. Та — сама кротость и целомудрие — делает вид, что все происходящее ее совершенно не касается. При этом никто, кроме нее, не мог произнести этих слов — голос Вилли нам хорошо знаком.

Официант подходит к столику.

— Чего прикажут господа?

— Суп-лапша, гуляш и пудинг с фруктовым соком на две персоны, — говорит Георг. — Да поживей, черепаха безногая, не то мы вам так прочистим уши, что вы будете собирать свои барабанные перепонки по всему залу!

Подходит Эдуард. Он ничего не понимает. Взгляд устремляется под стол. Но там никого нет, а призрак не мог бы так орать. Мы тоже, это он знает. Он чувствует подвох.

— Господа, я все же попросил бы!.. — произносит он наконец неуверенным тоном. — В моем заведении не принято так шуметь.

Ему никто не отвечает. Мы смотрим на него пустыми глазами. Рене де ла Тур пудрится. Эдуард поворачивается и уходит.

— Хозяин!! Ко мне!.. — раздается вдруг тот же рык.

Эдуард резко поворачивается и впивается в нас глазами. На наших рожах по-прежнему играет пустая улыбка. Он смотрит на Рене де ла Тур.

— Это вы только что?..

Рене захлопывает пудреницу.

— Что? — спрашивает она нежным серебряным сопрано. — Что вы хотели?

Эдуард молча таращится на нее. Он уже не знает, что и думать.

— Вы, кажется, переутомились, господин Кноблох, — говорит Георг. — У вас уже начинаются галлюцинации.

— Но ведь кто-то же только что...

— Ты и вправду спятил, Эдуард, — говорю я. — Да и выглядишь неважно. Срочно бери отпуск. Никакой выгоды от того, что мы продадим твоим близким дешевую могильную плиту из поддельного итальянского мрамора, нам не будет. А большего ты ведь не стоишь...

Эдуард хлопает глазами, как старый филин.

— Странный вы человек, — заявляет Рене де ла Тур бархатно-певучим сопрано. — У вас работают глухие официанты, а вы ищете козлов отпущения среди гостей.

Она смеется, и этот смех — восхитительное сочетание хрустального звона и звуков свирели — напоминает журчание лесного ручья в волшебной сказке.

Эдуард хватается за лоб. Он в отчаянии. Девушка этого сделать никак не могла: тот, кто так смеется, не может говорить голосом прусского фельдфебеля.

— Вы свободны, Кноблох, — милостиво отпускает его Георг. — Или вы намерены принять участие в нашей беседе?

— И не ешь так много мяса, — прибавляю я. — Может, это все от переедания! Что ты нам только что рассказывал? Согласно последним научным данным...

Эдуард резко поворачивается и отчаливает. Как только он удаляется на безопасное расстояние, мощный корпус Вилли начинает трястись от беззвучного смеха. Рене мягко улыбается. Глаза ее лукаво блестят.

— Вилли, — говорю я. — Я человек легкомысленный, и поэтому то, что здесь произошло, было одним из прекраснейших мгновений моей жизни. Но все же — объясни наконец, в чем фокус!

Вилли, все еще сотрясаемый немым хохотом, показывает на Рене.

— Excusez, Mademoiselle, — обращаюсь я к его даме. — Je me...

Вилли, услышав мой французский, трясется еще сильней.

— Скажи ему, Лотта... — с трудом выдавливает он из себя.

— Что? — спрашивает Рене со стыдливой улыбкой тихим, рокочущим басом.

Мы смотрим на нее, раскрыв рот.

— Она же артистка... — задыхаясь, произносит Вилли. — Поет дуэты... Одна!.. Одну строфу — сопрано, другую — басом...

Покров тайны с загадочного происшествия снят.

— Но такой бас?.. — недоумеваю я.

— Талант! — поясняет Вилли. — Ну и, конечно же, труд. Слышали бы вы, как она изображает семейную ссору! Нет, Лотта неподражаема!

Мы выражаем полное согласие со сказанным. Приносят гуляш. Эдуард бродит по залу, как призрак, издалека украдкой наблюдая за нами. Его беда в том, что он непременно должен докопаться до причин того или иного события. Это сильно вредит его лирике и питает в нем растущее недоверие к жизни. Вот и сейчас он ломает себе голову, пытаясь разрешить загадку мистического баса. Он еще не подозревает, какой его ждет сюрприз. Георг, настоящий кавалер старой школы, уговорил Вилли и Рене де ла Тур быть сегодня его гостями и вместе с нами отпраздновать нашу очередную победу. В конце обеда он под скрежет зубов Эдуарда расплатится за превосходный гуляш четырьмя бумажками, общая стоимость которых сегодня едва ли позволит приобрести даже пару костей с остатками мяса.

Ранний вечер. Я сижу у окна в своей комнате над нашей конторой. Дом старый, низкий и угловатый. Когда-то он, как и часть этой улочки, принадлежал церкви, которая стоит на площади в конце улицы. В нем жили пастор и причетники; но шестьдесят лет назад его приобрела фирма Кролль. Он состоит, собственно, из двух низеньких домиков, разделенных аркой и входом; во втором флигеле живет фельдфебель запаса Кнопф с женой и тремя дочерьми. За ним находится сад с выставкой наших надгробных памятников, а слева в глубине двора стоит нечто вроде трехъярусного сарая. На первом этаже сарая работает наш скульптор Курт Бах. Он лепит печальных львов и взмывающих в небо орлов для наших воинских памятников и вычерчивает надписи на надгробиях, которые потом вырубают каменотесы. В свободное время он играет на гитаре, путешествует с рюкзаком по окрестностям и мечтает о золотых медалях позднего периода творчества Курта Баха, который никогда не наступит. Ему тридцать два года.

Верхний этаж сарая мы сдали тощему гробовщику Вильке, о котором никто не знает, есть у него семья или нет. Наши отношения с ним можно назвать приятельскими, какими обычно бывают отношения, основанные на взаимной выгоде. Мы, первыми узнав о свежем мертвеце, еще не имеющем гроба, рекомендуем родственникам нашего соседа или сигнализируем ему о потенциальном клиенте; он, в свою очередь, делает то же по отношению к нам, прослышав о трупе, еще не ставшем добычей алчных гиен из вражеского лагеря наших конкурентов. Ибо жестокая борьба за мертвецов идет не на жизнь, а на смерть. Агент фирмы «Хольман и Клотц» Оскар Фукс использует в своей работе даже лук. Прежде чем переступить порог дома, в котором лежит труп, он достает из кармана разрезанную луковицу и нюхает ее до тех пор, пока не прослезится. Только после этого он входит, разыгрывает сострадание и скорбь по безвременно ушедшему и пытается обстряпать сделку с родственниками. Поэтому его все называют Оскар-Плакальщик. Странно, но факт: если бы «скорбящие родственники и близкие» заботились о своих мертвецах при жизни больше, чем когда те переходят в мир иной, «безвременно ушедшие» наверняка с удовольствием отказались бы от самых роскошных мавзолеев. Но так уж устроен человек: он ценит только то, чего у него нет.

Улица медленно наполняется прозрачной дымкой вечерних сумерек. Лиза уже зажгла свет. Но теперь ее занавески задернуты — верный признак того, что мясник Ватцек дома. К их дому примыкает садик виноторговца Хольцмана. Над изгородью нависла сирень, а из подвала дома доносится свежий запах уксуса от винных бочек. Из подворотни нашего дома выходит фельдфебель запаса Кнопф, тощий мужчина в фуражке и с тростью, который, несмотря на свою профессию и на то, что за всю жизнь не прочел ни одной книги, если не считать строевого устава, похож на Ницше. Кнопф идет по Хакенштрассе и на углу Мариенштрассе поворачивает налево. Около полуночи он опять появится на этом перекрестке, но уже справа — закончив свой ежедневный рейд по городским кабакам, который он, как и полагается старому вояке, проводит с неукоснительной методичностью. Кнопф пьет только водку, причем хлебную, и ничего другого. Но зато в этом он — непревзойденный специалист. В городе существует два или три водочных завода. Для нас, простых смертных, все виды их продукции почти ничем не отличаются друг от друга. Кнопф различает их даже по запаху. Сорок лет неутомимой работы так изощрили его вкусовые рецепторы, что он безошибочно определяет, из какого именно кабака та или иная водка. Он утверждает, что погреба все разные, и он знает их все как свои пять пальцев. Разумеется, это касается только водки из бочек; вкусовые особенности бутылочной водки не поддаются столь точному анализу. Благодаря своей уникальной квалификации он выиграл уже не одно пари.

Я встаю и обвожу взглядом свое жилище. Низкий косой потолок; тесновато, но в комнате есть все, что мне нужно: кровать, полка с книгами, стол, несколько стульев и старое пианино. Пять лет назад, я, фронтовой солдат, и представить себе не мог, что еще когда-нибудь так славно заживу. Мы тогда стояли во Фландрии, и во время наступления под Кеммельбергом наша рота потеряла три четверти личного состава. Георг Кролль попал в лазарет с ранением живота уже на второй день наступления, а я поймал свою пулю в колено только через три недели. Потом все рухнуло, я в конце концов стал учителем. Этого хотела моя больная мать, и я пообещал ей исполнить ее желание, когда она умирала. Она в своей жизни много болела и хотела, чтобы хотя бы ее сын, став государственным служащим, был застрахован от всех неприятностей. Она умерла в последние месяцы войны, но я все же сдал квалификационный экзамен, был послан учителем в деревенскую глушь и торчал там, пока не понял, что не желаю вдалбливать детям то, во что сам давно не верю, и быть заживо погребенным под грузом воспоминаний, которые хотел поскорее забыть.

Я пытаюсь читать, но погода не самая подходящая для чтения. Весна рождает в душе тревогу, и в вечерних сумерках так легко потеряться. Все вдруг, утратив свои границы и контуры, расплывается, и эта безграничность душит и вселяет страх и растерянность. Я зажигаю свет; мне сразу же становится легче, спокойней. На столе лежит папка со стихами, которые я в трех экземплярах напечатал на пишущей машинке «Эрика». Время от времени я посылаю их в разные газеты. Но они чаще всего возвращаются, или газеты вовсе не отвечают; тогда я опять печатаю несколько экземпляров и предпринимаю очередную попытку. Мне всего трижды удалось кое-что опубликовать в нашей ежедневной городской газете; впрочем, не без помощи Георга Кролля, который знаком с редактором. Тем не менее, это помогло мне стать членом Верденбрюкского поэтического клуба, собирающегося раз в неделю у Эдуарда Кноблоха в его «Старонемецкой гостиной». Эдуард недавно попытался склонить членов правления исключить меня из клуба как морально разложившегося, но те не поддались на его агитацию и заявили, что я действую в строгом соответствии с законами чести, то есть так, как ведет себя уже многие годы вся промышленность и коммерция нашего любимого отечества; к тому же, искусство не имеет никакого отношения к морали.

Я откладываю стихи в сторону. Они вдруг кажутся мне плоскими и по-детски наивными. Сочинять я начал на фронте, но там это занятие имело вполне определенный смысл: оно хоть на несколько минут отрывало меня от того, что я видел вокруг, и служило мне чем-то вроде боевого укрытия и источником веры в то, что в мире, где-то далеко, существует еще что-то, кроме смерти и разрушения. Но это было давно; сегодня я знаю, что параллельно со всем этим существует еще многое другое, и знаю также, что смерть и это «другое» могут даже существовать одновременно. В этом смысле я больше не нуждаюсь в стихах; на моих книжных полках обо всем этом сказано гораздо лучше. Но разве это повод бросать привычное занятие? Что бы с нами всеми было, если бы мы постоянно жили с оглядкой на то, что кто-то сделал лучше нас? Поэтому я продолжаю писать, хотя написанное часто кажется мне бесцветным и тусклым на фоне огромного вечернего неба, призрачным золотистым сиянием залившего крыши домов, которые уже погрузились в бледные пепельно-лиловые сумерки.

Я спускаюсь по лестнице, прохожу мимо темных окон конторы в сад. Дверь квартиры Кнопфа открыта настежь. Внутри, как в огненной пещере, сидят три его дочери и строчат что-то на своих швейных машинках. Машинки ровно жужжат. Я бросаю взгляд на окно рядом с конторой. Там темно — значит, Георг уже куда-то смылся. Генрих тоже уже пришвартовался у родного причала своей пивной. Я медленно обхожу сад. Кто-то полил цветочные клумбы, влажная земля источает крепкий запах. Мастерская гробовщика Вильке тоже пуста, да и у Курта Баха все тихо и темно. Окна открыты; на полу скорчился недоделанный скорбящий лев, как будто у него разболелись зубы, а рядом мирно стоят две пустые бутылки из-под пива.

Вдруг раздается пение птицы. Это дрозд. Он сидит на кресте воинского памятника, который загнал Генрих Кролль, и поет непомерно звонким голосом для своего крохотного черного тельца с желтым клювом. Он ликует и плачет, разрывая мне сердце. На секунду в голове моей мелькает мысль о том, что эта песня, означающая для меня жизнь, будущее, мечты, жажду нового, неизвестного, не предвещает ничего хорошего червям, которые вылезли из сырой садовой земли и копошатся вокруг памятника; для них она означает лишь страшную прелюдию смерти через расчленение чудовищными ударами клюва. И все же я ничего не могу с собой поделать — эта песня выбивает у меня почву из-под ног, в моей груди лопаются какие-то невидимые скрепы, и я вдруг чувствую себя совершенно беспомощным и потерянным и удивляюсь, как это я не взорвался или не улетел в вечернее небо воздушным шаром. Наконец, совладав с собой, я тащусь сквозь тьму и ночные запахи сада обратно, поднимаюсь по лестнице, бросаюсь к пианино и то луплю по клавишам, то ласкаю их, пытаясь ощутить себя чем-то вроде дрозда, выкричать и выплакать все, что просится наружу, но вместо этого получается какая-то пестрая куча арпеджио, обрывков сентиментальных шлягеров и народных песен, «Кавалера розы», «Тристана», — жуткое месиво, в котором я плещусь, пока с улицы не раздается голос:

— Эй ты! Научись сначала играть как следует!

Я обрываю игру и, подкравшись к окну, успеваю заметить в темноте фигуру прохожего, но он уже слишком далеко, чтобы я мог запустить в него чем-нибудь. Да и зачем? Он прав. Я и в самом деле никудышный пианист. Так и не научился. Ни играть, ни жить. Вечно куда-то торопился, вечно не хватало терпения, вечно что-то мешало, вечно что-то начинал и бросал. Да и есть ли такие, кто освоил эту игру под названием «жизнь»? А если и есть — какой им в этом прок? Разве великая тьма, в которой мы живем, становится от этого менее непроницаемой, а отчаяние вечной неудовлетворенности менее болезненным? Разве жизнь от этого становится более понятной и объяснимой? Разве ее можно оседлать, как послушную, кроткую лошадь? Разве она не похожа, скорее, на огромный парус, который носит нас по штормовому морю и сбрасывает в ледяную воду, как только мы пытаемся его свернуть? Иногда передо мной разверзается черная дыра, которая, кажется, уходит к самому сердцу земли. Чем ее заполнить? Тоской? Отчаянием? Счастьем? Но где его взять? Усталостью? Разочарованием? Смертью? Для чего я живу? Да, для чего я живу?

3

Воскресное утро. Со всех башен звонят колокола; призрачные огни вчерашнего вечера давно погасли, рассыпавшись бледными искрами. Доллар все еще держится на отметке «тридцать шесть тысяч», время словно задержало дыхание; тепло еще не растопило кристалл неба, и все вокруг кажется прозрачным и необыкновенно чистым. Это один из тех утренних часов, когда легко верится, что даже убийце даровано будет прощение и что добро и зло — всего лишь пустые слова.

Я медленно одеваюсь. В открытое окно льется прохладный, напоенный солнцем воздух. Под аркой снуют взад-вперед стальными блестками ласточки. В моей комнате, как и в конторе прямо под ней, два окна — одно во двор, другое на улицу. Я на минуту ложусь грудью на подоконник окна, выходящего во двор, и смотрю в сад. В тишине вдруг раздается крик, переходящий в хрип и стон. Это Генрих Кролль, который спит в другом флигеле, видит очередной кошмарный сон. В восемнадцатом году его засыпало в окопе, и это временное погребение заживо до сих пор, вот уже пять лет, снится ему иногда по ночам.

Я варю на маленькой спиртовке кофе, добавив в него глоток вишневой водки. Я научился этому во Франции, а водка у меня, несмотря на инфляцию, никогда не переводится. Жалованья моего не хватает, скажем, на костюм — мне никак не удается скопить нужную сумму, потому что деньги слишком быстро обесцениваются, — но разные мелочи, в том числе, конечно же, и водку, как утешительный приз, я пока могу себе позволить.

Я завтракаю хлебом с маргарином и сливовым джемом. Джем отличный, из старых запасов матушки Кролль. Маргарин, правда, сильно горчит, но это не беда: на войне и не такое приходилось есть. Потом я произвожу ревизию своего гардероба. У меня есть два костюма, вернее два мундира, переделанных в штатские костюмы. Один темно-синий, другой черный — серо-зеленую ткань трудно было перекрасить в другие цвета. Кроме того, у меня есть еще один костюм, приобретенный до того, как я стал солдатом. Правда, я немного вырос из него, но зато это настоящий штатский костюм, а не перешитый или перелицованный мундир, и поэтому сегодня я надену именно его. Он подходит к галстуку, который я вчера купил, чтобы предстать в нем сегодня перед Изабеллой.

Я мирно бреду по улицам. Верденбрюк — маленький старинный городок с шестьюдесятью тысячами жителей, застроенный древними деревянными домами и барочными виллами; между ними кое-где затесались уродливые новые кварталы. Я прохожу город насквозь, выхожу на другую сторону, иду по каштановой аллее и поднимаюсь на невысокий холм, где посреди обширного парка расположен дом для умалишенных. Он тихо стоит в окружении деревьев, на которых щебечут птицы, и по-воскресному кротко-приветливо смотрит на меня издалека. Я прихожу сюда, чтобы играть на органе в маленькой домовой церкви во время утренней мессы. Я освоил это занятие во время подготовки к своему экзамену на учителя, и год назад мне посчастливилось заполучить здесь место органиста. У меня несколько таких побочных заработков. Раз в неделю я даю уроки игры на пианино детям сапожника Карла Брилля — за бесплатный ремонт моей обуви и немного денег дважды в неделю подтягиваю по разным дисциплинам малолетнего оболтуса, сына книготорговца Бауэра, тоже за символическую плату и право читать новые книги, а также приобретать их по льготным ценам. Этими льготными ценами, конечно же, широко пользуются все члены поэтического клуба, в том числе и Эдуард Кноблох, который по этому поводу каждый раз вдруг становится моим другом.

Месса начинается в девять часов. Я сижу за органом и вижу, как входят последние пациенты. Они тихо рассаживаются по скамьям. Между ними и с боков скамей сидят санитары и сестры. Все происходит чинно, размеренно и почти бесшумно, в отличие от деревенских церквей, в которых мне доводилось играть в мою бытность учителем. Слышно лишь тихое шарканье подошв на каменных плитах; здешние прихожане не топают, а скользят по полу. Это звук шагов людей, мысли которых где-то очень далеко отсюда.

Перед алтарем горят свечи. Сквозь цветные витражи струится приглушенный свет, который сливается с блеском свечей и наполняет церковь мягким золотым сиянием, продернутым красновато-голубоватыми нитями. Посреди этого мерцания — священник в своем парчовом облачении и коленопреклоненные служки в красных мантиях с белыми накидками на ступенях алтаря.

Я включаю флейты и Vox humana[3] и вступаю. Головы сумасшедших, сидящих в первых рядах, резко поворачиваются назад, все одновременно, словно кто-то дернул за невидимый шнур. Их бледные лица с темными впадинами глазниц, эти ничего не выражающие, застывшие маски, обращены наверх, к органу. Они словно парят в призрачном золотистом свете плоскими тускло-белыми дисками, а зимой, в темноте, иногда кажутся огромными хостиями[4], в которые вот-вот должен снизойти Святой Дух. Они никак не могут привыкнуть к органу; у них нет ни прошлого, ни воспоминаний, и каждое воскресенье флейты, скрипки и гамбы врываются в их отстраненный мозг заново и пугающе неожиданно. Потом в алтаре раздается голос священника, и они так же синхронно поворачиваются вперед.

Не все больные следят за мессой. Многие из сидящих в задних рядах совершенно неподвижны. Они словно погружены в беспросветную, бездонную печаль, и вокруг них нет ничего, кроме пустоты. Но, может быть, это только кажется, может, они пребывают в каких-то иных мирах, куда не проникает ни одно слово распятого Спасителя; может, они простодушно, не заботясь о смысле, отдаются какой-то иной музыке, в сравнении с которой орган звучит убого и грубо. Может, они вообще не думают — бесстрастные и равнодушные ко всему, как море, как жизнь и смерть. Это мы делаем природу одушевленной. А какова она сама по себе — кто знает? Может быть, вот эти головы внизу? Но они не выдадут тайну. То, что они видят, затворило их уста. Иногда кажется, что это последние потомки строителей Вавилонской башни — язык их невнятен, и они уже никогда не смогут поведать, что́ успели увидеть с самой верхней площадки возведенного столпа.

Я украдкой смотрю на первый ряд. Справа, в каком-то розово-голубом мерцании, я вижу темноволосую голову Изабеллы. Она стоит на коленях, прямая и стройная, как свеча. Узкая голова склонена набок, придавая всей ее фигуре сходство с готической статуей. Я задвигаю рычаги гамб и Vox humana и включаю Vox Celeste[5], самый нежный регистр органа, дающий поистине неземные звуки. Мы приближаемся к пресуществлению. Хлеб и вино пресуществляются в Тело и Кровь Иисуса Христа. Это чудо — так же как и то, что некогда прах и глина пресуществились в человека. Третье чудо, по мнению Ризенфельда, заключается в том, что человек, результат этого чуда, не придумал для себя ничего достойнее, как все более изощренно и беспощадно эксплуатировать и убивать себе подобных и проявить за этот краткий миг между рождением и смертью как можно больше эгоизма, хотя для каждого с самого начала абсолютно ясно лишь одно: что он умрет. Так говорит Ризенфельд с Оденвальдской гранитной фабрики, один из самых расчетливых и напористых дельцов в могильном бизнесе. Agnus Dei qui tollis peccata mundi[6].

После мессы сестры угощают меня завтраком из яиц, колбасы, бульона, хлеба и меда. Это закреплено в моем трудовом договоре. Такой завтрак вполне заменяет мне обед; по воскресеньям талоны абонемента у Эдуарда не действуют. Кроме того, я получаю тысячу марок, которых хватает ровно на две поездки на трамвае. Я еще ни разу не требовал здесь повышения платы. Сам не знаю, почему. Хотя у сапожника Карла Брилля и у книготорговца Бауэра я зубами отстаиваю свое право на индексацию.

После завтрака я иду в больничный парк. Это огромный, красивый парк с цветниками и скамейками, обнесенный высокой стеной, и если бы не зарешеченные окна, можно было бы принять это заведение за санаторий.

Я люблю этот парк, потому что здесь тихо и потому что мне здесь не надо ни с кем говорить о войне, о политике и об инфляции. Я могу спокойно предаваться простым старомодным занятиям — сидеть на скамейке, слушать птиц и смотреть, как сочится солнечный свет сквозь зелень деревьев.

По дорожкам бродят больные, которым разрешается гулять. Большинство из них молчат, некоторые разговаривают сами с собой или оживленно беседуют с посетителями, а многие молча и неподвижно, словно окаменев, сидят на солнце с опущенной головой, пока их не отведут назад в их камеры.

Мне понадобилось немало времени, чтобы привыкнуть к этому зрелищу; да и сегодня еще я иногда смотрю на сумасшедших как загипнотизированный, со смешанным чувством любопытства, ужаса и чего-то третьего, безымянного, что напоминает мне о той минуте, когда я увидел своего первого в жизни покойника. Мне тогда было двенадцать лет, покойника звали Георг Хелльман; за неделю до того мы с ним вместе играли на улице, и вот он вдруг лежит среди цветов и венков, нечто невыразимо чужое, из желтого воска, и каким-то чудовищным образом не имеет к нам уже никакого отношения, страшно далекий своей причастностью к непостижимой, не доступной разуму вечности, но при этом всего в трех шагах, и от него исходит какая-то немая, холодная угроза. Позже, на войне, я видел сотни покойников и испытывал при этом не больше дискомфорта, чем если бы просто пришел на городскую бойню. Но этого первого мертвеца я никогда не забуду, как не забывают ничего, что было в первый раз. Это была смерть. Та самая, что смотрит на меня потухшими глазами сумасшедших, — живая смерть, еще более непостижимая и загадочная, чем другая, безмолвная. Только с Изабеллой все обстоит иначе.

Я вижу, как она идет в мою сторону по дорожке от женского корпуса. Желтое шелковое платье, как колокол, раскачивается в такт ее шагам. В руке она держит широкополую соломенную шляпу с низкой тульей.

Я встаю и иду ей навстречу. У нее узкое лицо, на нем видны, в сущности, лишь глаза и рот. Глаза — серо-зеленые, прозрачные, а губы — ярко-красные, как у чахоточной, или как будто она их накрасила. Впрочем, глаза ее иногда вдруг становятся тусклыми, темно-серыми и маленькими, а губы — тонкими и горестно-упрямыми, как у старой девы. Когда она такая, она — Женни, недоверчивая, неприятная особа, которой трудно угодить. Когда же она другая, она — Изабелла. Оба эти образа — иллюзия, потому что на самом деле ее зовут Женевьева Терховен, и она страдает болезнью с отвратительным и зловещим названием «шизофрения» — расщепление сознания, раздвоение личности. Именно поэтому она и считает себя то Изабеллой, то Женни, то есть тем, чем она не является. Она самая молодая пациентка в клинике. Ее мать, по слухам, живет в Эльзасе и довольно богата, но судьба дочери ее мало волнует; во всяком случае, я еще ни разу не видел ее здесь, с тех пор как в первый раз встретил Женевьеву, а это было полтора месяца назад.

Сегодня она — Изабелла; я определяю это с первого взгляда. В такие дни она живет в мире грез, не имеющих ничего общего с действительностью. Она легка и невесома, и я бы не удивился, если бы бабочки-лимонницы, порхающие повсюду, стали бы садиться ей на плечи.

— Наконец-то ты пришел! — говорит она с сияющим видом. — Где ты пропадал?

Когда она Изабелла, она обращается ко мне на ты. Но это ни о чем не говорит: в такие дни она со всеми на ты.

— Где же ты был? — повторяет она.

Я делаю неопределенный жест в сторону ворот.

— Где-то там, за воротами...

Она вопросительно смотрит на меня.

— За воротами? А что ты там делал? Ты что-то там ищешь?

— Пожалуй... Знать бы только — что!

Она смеется.

— Оставь эту затею, Рольф. Ищи, не ищи — мы никогда ничего не находим.

Я невольно вздрагиваю от этого имени Рольф. К сожалению, чаще всего она называет меня именно Рольфом. Так же как и себя, она и меня принимает за кого-то другого — то за Рольфа, то за Рудольфа, а однажды я вдруг стал неким Раулем. Рольф — какой-то скучный тип, зануда, которого я терпеть не могу. У Рауля, похоже, амплуа обольстителя. Больше всего мне нравится, когда она называет меня Рудольфом; тогда она сразу становится мечтательной и влюбленной. Мое настоящее имя, Людвиг Бодмер, она игнорирует. Я не раз называл его ей, но она его просто пропускает мимо ушей.

В первые недели все это производило на меня довольно тягостное впечатление, но теперь я привык. Я тогда был под влиянием общепринятого представления о душевнобольных; они ассоциировались в моем сознании с приступами буйства, попытками убийства и нечленораздельным мычанием идиотов. Тем удивительней было для меня поведение этой двадцатилетней девушки. Я сначала никак не мог поверить в то, что она вообще больна — настолько безобидным и даже забавным казалось мне это переключение имен и самосознания. Но потом я понял, что за этой хрупкой конструкцией бесшумно реет хаос. Он пока не прорвался наружу, но близость его почти ощутима, и это все, — вместе с ее юным возрастом и печатью какой-то почти трагической красоты, налагаемой на нее болезнью, — придает Изабелле особую, невыразимую притягательность.

— Пошли, Рольф, — говорит она и берет меня под руку.

Я в очередной раз пытаюсь избавиться от ненавистного имени:

— Я не Рольф, я — Рудольф.

— Ты не Рудольф.

— Нет, я Рудольф. Рудольф Единорог.

Так она однажды меня назвала. Но у меня и на этот раз ничего не получается. Она улыбается — как улыбаются, глядя на упрямого ребенка.

— Ты не Рудольф и не Рольф. Но и не тот, кем сам себе кажешься. А теперь пошли, Рольф.

Я смотрю на нее. У меня опять такое чувство, что она не больна, а просто притворяется.

— Не будь занудой. Ну почему тебе так хочется всегда быть одним и тем же?

— В самом деле — почему? — отвечаю я с удивлением. — Ты права! Почему это так важно для человека? Что в нем такого ценного, что нужно обязательно сохранить? И почему он о себе такого высокого мнения?

Она кивает.

— Как, например, вы с доктором! А ведь всё, в конце концов, обратится в прах, над которым реет ветер. Почему вы не хотите это признать?

— И доктор тоже? — спрашиваю я.

— Да, и он тоже — тот, который себя так называет. Чего он только от меня не требует! А сам ничего не знает. Он даже не знает, как выглядит трава ночью, когда на нее не смотришь.

— Ну а как она может выглядеть? Трава есть трава — серая или черная. Или серебряная, если светит луна.

Изабелла смеется.

— Я так и думала! Ты тоже не знаешь. Как и доктор!

— А как она выглядит?

Изабелла останавливается. Порыв ветра доносит до нас гудение пчел и запах цветов. Желтое платье вздувается, как парус.

— Ее вообще нет.

Мы идем дальше. Мимо нас проходит пожилая женщина в больничном халате, сопровождаемая двумя растерянными родственниками или знакомыми. Ее покрасневшее лицо залито слезами.

— Так что же там все-таки остается, когда нет травы? — спрашиваю я.

— Ничего. Она есть только тогда, когда на нее смотришь. Правда, иногда, если очень быстро обернуться, ее удается застукать.

— Траву? Которой нет?

— Да — можно увидеть, как она в ту же секунду прилетает на свое место. И трава, и все, что у тебя за спиной. Как слуги, которые тайком ушли на танцы. Нужно только очень резко повернуться — иначе они успевают вернуться на свои места и делают вид, будто никуда не девались.

— Кто, Изабелла? — осторожно допытываюсь я.

— Вещи, предметы. Всё, что у нас за спиной. Они только и ждут, чтобы ты отвернулся, и тут же исчезают.

Я пытаюсь представить себе это. Получается, что за спиной у нас постоянно зияет пропасть.

— И меня тоже нет, когда ты отворачиваешься? — спрашиваю я.

— И тебя тоже. Ничего нет.

— Вот как, — говорю я с горечью. — А для меня самого я никуда не деваюсь. Я все время здесь — как бы резко я ни оборачивался.

— Ты просто оборачиваешься не в ту сторону.

— А что, мы можем оборачиваться в разные стороны?

— Ты — можешь, Рольф.

Я опять невольно вздрагиваю от ненавистного имени.

— А ты? Ты можешь?

Она смотрит на меня с рассеянной улыбкой, как на совершенно незнакомого человека.

— Я? Меня вообще нет! Я не существую.

— Неужели? Для меня ты, например, еще как существуешь.

Выражение ее лица меняется. Она вновь узнает меня.

— Это правда? Почему ты мне так редко это говоришь?

— Я говорю тебе это каждый раз.

— Значит, должен говорить еще чаще. Мне этого мало.

Она прижимается ко мне. Я чувствую ее дыхание, ее груди под тонким шелком.

— Этого всегда мало, — говорит она со вздохом. — Почему этого никто не понимает? Ах все вы — статуи!

«Статуи»... — повторяю я про себя. А что мне еще остается? Я смотрю на нее, она красива и привлекательна; я чувствую ее близость, и каждый раз, когда она рядом, мои жилы уподобляются телефонным проводам, в которых жужжат и звенят тысячи голосов, но в какой-то момент они все резко умолкают, словно ошиблись номером и разом повесили трубку; я как будто теряю равновесие, и в голове моей бушует хаос. Нельзя испытывать вожделение к сумасшедшей. Может быть, это и возможно, но я не могу этого. Это все равно что хотеть автоматическую куклу. Или загипнотизированную женщину. Но это не избавляет меня от способности чувствовать ее близость.

Зеленая тень аллеи расступается, и перед нами вспыхивают на солнце клумбы тюльпанов и нарциссов.

— Изабелла, надень, пожалуйста, шляпу. Доктор хочет, чтобы ты прикрывала голову на солнце.

Она бросает шляпу на клумбу.

— Доктор! Мало ли что он хочет! Он хочет на мне жениться, а у самого сердце умерло от голода. Ваш доктор — потная сова!

Мне трудно представить себе, чтобы сова потела, но образ довольно убедительный. Изабелла вступает на клумбу, как танцовщица на сцену, и садится на корточки посреди тюльпанов.

— Ты слышишь их?

— Конечно, — с облегчением говорю я. — Их слышит каждый. Это маленькие колокола, звонящие в фа-диез мажоре.

— А что такое фа-диез мажор?

— Это такая тональность. Самая красивая, самая сладкая на слух.

Она накрывает цветы своей широкой юбкой.

— Теперь они звонят во мне?

Я молча киваю, глядя на ее изящный затылок. «В тебе всё звонит!», — думаю я. Она срывает тюльпан и разглядывает раскрывшийся бутон и мясистый стебель, из которого каплет сок.

— Вот этот вот звучит совсем не сладко.

— Хорошо, пусть это будут до-мажорные колокола.

— А это обязательно должен быть мажор?

— Нет, это может быть и минор.

— А и то и другое одновременно?

— В музыке — нет, — отвечаю я, чувствуя себя загнанным в угол. — Есть определенные принципы. Это может быть либо одно, либо другое. Или одно за другим.

— Одно за другим! — Изабелла смотрит на меня с оттенком презрения. — Вечно у тебя какие-то отговорки, Рольф. Почему?

— Не знаю. Мне и самому это не нравится.

Она вдруг вскакивает и отбрасывает в сторону сорванный тюльпан. Одним прыжком вновь оказавшись на дорожке, она трясет юбку. Потом поднимает подол и смотрит на ноги. Ее лицо искажено гримасой отвращения.

— Что случилось? — спрашиваю я испуганно.

Она показывает на клумбу.

— Змеи!..

Я смотрю на цветы.

— Там нет никаких змей, Изабелла.

— Нет, есть! Вон они! — Она показывает на тюльпаны. — Ты что, не видишь, чего они хотят? Я чувствовала это!

— Они ничего не хотят. Это просто цветы, — произношу я растерянно.

— Они ко мне прикасались!

Она вся дрожит от отвращения и все еще не сводит глаз с тюльпанов.

Я беру ее за локти и поворачиваю так, чтобы клумба была ей не видна.

— Вот ты отвернулась, — говорю я, — и их больше нет.

Она тяжело дышит.

— Спаси меня! Растопчи их, Рудольф!

— Их уже нет. Ты отвернулась, и они исчезли. Как трава ночью и все предметы.

Она прижимается к моей груди и кладет мне голову на плечо. Я для нее уже не Рольф. Ей не нужно мне ничего объяснять. Я — Рудольф и сам должен знать это.

— Ты уверен? — спрашивает она, и я чувствую, как бьется ее сердце рядом с моей ладонью.

— Абсолютно. Они исчезли. Как слуги в воскресенье.

— Спаси меня, Рудольф!..

— Я спасу тебя, — отвечаю я, не зная толком, что она имеет в виду.

Но это и необязательно: она уже успокаивается.

Мы медленно идем обратно. На нее сразу же, почти без перехода, наваливается усталость. Навстречу нам уже спешит сестра, топая по дорожке своими башмаками на низких каблуках.

— Вам пора обедать, мадемуазель.

— Обедать... — повторяет Изабелла. — Рудольф, зачем людям все время нужно что-то есть?

— Чтобы не умереть.

— Опять ты выдумываешь, — говорит она устало, словно обращаясь к не поддающемуся никакому воспитанию ребенку.

— На этот раз нет. На этот раз я говорю правду.

— Да? А камни тоже едят?

— А разве камни живые?

— Конечно живые. Они живее всех. Они такие живые, что живут вечно. Ты знаешь, что такое кристалл?

— Только из уроков физики. Но это наверняка чушь.

— Это чистый экстаз!.. — шепчет Изабелла. — Не то, что это... — Она делает жест назад в сторону клумб.

Сестра берет ее под руку.

— А где ваша шляпа, мадемуазель? — спрашивает она через несколько шагов и оборачивается. — Подождите, я схожу за ней.

Она направляется к клумбе, чтобы выудить из нее шляпу. Изабелла торопливыми шагами возвращается ко мне.

— Не оставляй меня, Рудольф! — шепчет она.

— Я не оставлю тебя.

— И не уходи! Мне сейчас надо идти. Они пришли за мной! Но ты не уходи!

— Я не уйду, Изабелла.

Сестра, вызволив шляпу из цветочного плена, уже печатает шаг по дорожке, быстро приближаясь к нам, неотвратимая, как судьба. Изабелла стоит и смотрит на меня. Мы словно прощаемся навсегда. У меня с ней так каждый раз — такое чувство, как будто мы прощаемся навсегда. Кто знает, какой она будет в следующий раз и узнает ли меня вообще.

— Наденьте шляпу, мадемуазель, — говорит сестра.

Изабелла берет шляпу, но не надевает ее, а рассеянно держит в руке, словно позабыв про нее. Потом поворачивается и идет в сторону женского корпуса. Она не оглядывается.

Все началось с того, что Женевьева однажды в начале апреля вдруг подошла ко мне в парке и заговорила со мной так, как будто мы с ней давно знакомы. В этом не было ничего удивительного: в доме для умалишенных никого никому представлять не нужно; здесь все живут по ту сторону каких бы то ни было формальностей, каждый может заговорить с кем угодно, когда ему это заблагорассудится, и не нуждается в долгих вступлениях. Говорят первое, что приходит в голову, не заботясь о том, что собеседник может этого не понимать — это не имеет значения. Никто никого и ни в чем не жаждет убедить, никто никому ничего не должен объяснять. Люди просто говорят — часто о совершенно разных вещах, — и прекрасно понимают друг друга, потому что не слушают своего визави. папа римский Григорий VII, например, маленький человечек на кривых ножках, ни с кем не спорит. Ему не нужно никому доказывать, что он — папа римский. Он является таковым — и точка, и его очень беспокоит Генрих Лев[7], хождение в Каноссу уже не за горами, о чем он и рассказывает иногда кому-нибудь из окружающих. Его не смущает, что собеседник, например, сделан из стекла и просит всех не толкать его, потому что у него и без того уже есть трещина. Они чинно беседуют — Григорий говорит о германском короле, которому скоро придется принести покаяние на коленях, в одной власянице, а Стеклянный Человек — о том, что не выносит солнца, потому что оно отражается в нем; потом Григорий VII благословляет собеседника, Стеклянный Человек на секунду приподнимает шляпу, защищающую его прозрачную голову от солнечных лучей, и они раскланиваются с галантностью прошлых веков. Поэтому я не удивился, когда Женевьева обратилась ко мне; меня удивило другое — ее необыкновенная красота. В тот момент она была Изабеллой.

Она долго беседовала со мной. На ней были легкая светлая шубка, которая стоила больше десяти — если не двадцати — надгробий из лучшего шведского гранита, вечернее платье и золотые сандалии. Все происходило в одиннадцать часов утра, и в привычном мире, за стенами клиники, это было бы невозможно, здесь же, наоборот, придавало сцене особую привлекательность — как будто инопланетянка спрыгнула с парашютом с другой планеты и ее ветром занесло на Землю.

Это был необычный день — с солнцем, дождем, ветром и полным штилем. Они устроили настоящую чехарду: час — март, час — апрель, а потом неожиданно грянули май и июнь. В довершение всего вдруг появилась Изабелла — откуда-то, где кончаются границы, где свет разума мерцает лишь некой причудливой гримасой, как северное сияние в небесах, не знающих ни дня, ни ночи, а лишь собственное световое эхо и эхо эха и бледный свет потустороннего мира и безвременных просторов.

Она с самого начала выбила меня из равновесия, и все преимущества были на ее стороне. Я, конечно, расстался на войне со многими буржуазными предрассудками, получив взамен изрядную долю цинизма и отчаяния, но ничуть не стал от этого свободнее и увереннее. И вот я сидел и смотрел на нее, как зачарованный, словно она легко парила в невесомости, а я с трудом поспевал за ней, падая и спотыкаясь. К тому же, в ее словах часто сквозила какая-то странная мудрость — некая заслонка вдруг сдвигалась и неожиданно открывала далекую перспективу, от которой перехватывало дыхание; но удержать эту мимолетную картину было невозможно — она каждый раз тут же подергивалась туманом, и Изабелла уже вновь была где-то далеко.

Она в первый же день поцеловала меня, и сделала это как нечто само собой разумеющееся, не оставив сомнений в том, что поцелуй ровным счетом ничего не значит. Но сила воздействия его на меня от этого ничуть не уменьшилась. Он обжег меня, возбудил, но это чувство тут же разбилось как волна о скалу: я понял, что он был адресован совсем не мне, а кому-то другому, какому-то образу из ее мира фантазии, какому-то Рольфу или Рудольфу, а может, и они были для нее всего лишь именами, всплывшими на поверхность ее сознания из каких-то темных глубин, ни с чем не связанными, вне какого бы то ни было контекста.

С того дня она почти каждое воскресенье приходила в сад, а если шел дождь — то в часовню. Сестра-начальница разрешила мне после мессы упражняться на органе, что я и делал в плохую погоду. Правда, я не упражнялся — для этого я слишком плохо играю, — а проделывал с органом то же, что и с пианино: я просто играл для себя как мог какие-то невнятные фантазии, музыкальные грезы, проникнутые тоской по чему-то невыразимому, по будущему, по каким-то свершениям, по себе самому — для этого совсем не нужно быть виртуозом. Изабелла иногда приходила в часовню и слушала. Она сидела внизу, в полутьме; дождь хлестал витражи, и звуки органа реяли над ее темной головой. Я не знал, что она в такие минуты думает, и все это было странно и немного сентиментально, но потом вдруг опять вставал вопрос «почему», этот безмолвный крик, страх и немота. Я остро чувствовал это, болезненно ощущал непостижимое одиночество всякой твари в этом мире, когда мы сидели в пустой церкви, объятые сумерками и звуками органа, — только мы вдвоем, словно единственные люди на планете, соединенные полусветом, аккордами и дождем, и все же навсегда разделенные пропастью без мостов, без понимания, без слов, лишь озаряемые призрачным мерцанием маленьких сторожевых огней на границе жизни в нас самих, которые мы видели и не понимали каждый по-своему, как слепоглухонемые, не будучи ни глухими, ни немыми, ни слепыми, и потому еще беднее и оторванней от всего сущего. Что именно заставило ее подойти ко мне? Что за импульс? Я не знал этого и никогда не узнаю — эта тайна погребена под тоннами земли и камней какого-то незримого оползня; но я не понимал и того, почему эти странные отношения все же так волнуют и тревожат меня, ведь я знал, что́ с ней, и знал, что ее нежность адресована не мне, и все же она вызывала во мне тоску по чему-то еще не изведанному и будоражила меня и делала то счастливым, то несчастным без всякой причины, без какого бы то ни было смысла.

Ко мне приближается одна из сестер.

— Сестра-начальница хотела бы поговорить с вами.

Я встаю со скамейки и иду за ней. Мне немного не по себе. А что если кто-нибудь из сестер шпионил за мной и мне сейчас скажут, что я могу разговаривать только с шестидесятилетними пациентками или что я вообще уволен, хотя главный врач говорил, что общение полезно для Изабеллы.

Сестра-начальница принимает меня в комнате для посетителей. Здесь пахнет мастикой, добродетелью и мылом. Сюда не проникает ни капли весны. Начальница, худая, энергичная женщина, встречает меня приветливой улыбкой; он считает меня безупречным христианином, любящим Бога и верящим в церковь.

— Скоро уже май, — говорит она и смотрит мне прямо в глаза.

— Да, — отвечаю я, изучая белоснежные занавески и голый, блестящий пол.

— Мы подумали, не попробовать ли нам отслужить молебен Деве Марии...

Я облегченно вздыхаю.

— В городе во всех церквях каждый вечер в восемь часов совершается майский молебен Деве Марии, — продолжает она.

Я киваю. Я знаю, что такое майский молебен Деве Марии — клубы ладана в сумерках, блеск дароносицы, а после службы молодежь еще долго веселится на площадях под старыми деревьями, в которых жужжат майские жуки. Сам я, правда, никогда не хожу на эти молебны, но хорошо помню их со своей довоенной юности. С ними связаны мои первые впечатления от общения с молоденькими девушками. Все было так волнующе, загадочно и безобидно. Но я не собираюсь являться сюда каждый вечер в течение всего месяца к восьми часам и играть на органе.

— Мы хотели бы совершать молебен хотя бы по воскресеньям, — говорит начальница. — Праздничный, с органом и Te Deum[8]. Обычный молебен для сестер мы и так будем служить каждый вечер.

Я обдумываю ее предложение. Воскресными вечерами в городе все равно тоскливо, а молебен длится не более часа.

— Правда, мы не можем предложить вам достойную плату... — продолжает она. — Лишь ту же сумму, что и за мессу. Это ведь сегодня уже очень небольшая сумма, да?

— Да, сегодня это уже очень небольшая сумма. У нас там инфляция...

— Да, я знаю, — растерянно произносит она. — Церковные власти, к сожалению, за ней не поспевают. Там мыслят другими временными категориями — веками... И нам приходится с этим мириться. Мы ведь, в конце концов, делаем свое дело не ради денег, а ради Господа. Не правда ли?

— Можно ведь и объединить эти два мотива, — отвечаю я. — И это было бы вдвойне приятное чувство.

Она вздыхает.

— Мы зависим от решений церковных властей, а они принимаются раз в год и не чаще.

— И в отношении жалованья пасторов, каноников и самого епископа тоже? — спрашиваю я.

— Этого я не знаю, — отвечает она, покраснев. — Но полагаю, что да.

Я тем временем уже принял свое решение.

— Сегодня вечером я, к сожалению, не могу: у нас важное деловое совещание.

— А сегодня и не нужно, сегодня ведь еще апрель. Вот в следующее воскресенье — или, если у вас нет возможности в воскресенье — может быть, на неделе? Как было бы хорошо хотя бы время от времени совершать настоящий молебен! Дева Мария не оставит вас без награды.

— Это уж точно. Есть только одна маленькая загвоздка: с ужином. Восемь часов как раз такое неудачное время — до восьми не успеть, а после восьми уже будет поздно.

— О, с этим как раз все гораздо проще! Если хотите, вы можете ужинать у нас. Его преподобие тоже ужинает здесь. Может, это и есть выход для нас обоих?

Для меня, во всяком случае, это самый лучший выход. Кормят здесь почти не хуже, чем у Эдуарда, а если я, к тому же, буду ужинать со священником, то мне наверняка перепадет и глоток вина. Поскольку абонемент у Эдуарда по воскресеньям не действует, это был бы даже шикарный выход.

— Хорошо, — говорю я. — Я попробую. Вопрос о деньгах будем считать закрытым.

Сестра-начальница облегченно вздыхает.

— Да вознаградит вас Господь!

Я возвращаюсь в сад. Дорожки уже опустели. Я еще некоторое время жду, не мелькнет ли где-нибудь желтый парус шантунгского шелка. Потом колокола городских церквей начинают отбивать полдень, и я знаю, что Изабеллу ждет послеобеденный сон, а потом доктор и до четырех часов мне здесь делать нечего. Я прохожу через ворота и спускаюсь с холма. Внизу раскинулся город со своими зеленоватыми, покрытыми патиной башнями и дымящимися печными трубами. По обе стороны каштановой аллеи расстилаются поля, на которых по воскресеньям трудятся неопасные тихопомешанные. Дом умалишенных — государственно-частное заведение. Частные пациенты, разумеется, не обязаны работать. За полями начинается лес с ручьями, прудами и полянами. Мальчишкой я ловил там рыбу, саламандр и бабочек. С тех пор прошло всего десять лет, но у меня такое чувство, как будто все это было в какой-то другой жизни, в какую-то пропавшую без вести эпоху, в которой бытие протекало спокойно, органично и последовательно, все было взаимосвязано, с самого детства. Война положила этому конец; с 1914 года мы живем какими-то клочками то одной, то другой, то третьей жизни; они совершенно не связаны друг с другом. Поэтому мне не так уж трудно понять Изабеллу с ее разными жизнями; правда, она чуть ли не в более выигрышном положении, чем мы: живя одной жизнью, она забывает все остальные. У нас же они перемешаны — детство, оборванное войной, годы лишений и годы обмана, годы в окопах и годы жадного упоения жизнью; от всего осталось понемногу, и эти остатки не дают покоя. Их не отодвинешь в сторону. Они то и дело неожиданно всплывают и заявляют о своих правах, неумолимые и непримиримые враги — чистые небеса детства и опыт убийства, потерянная юность и цинизм ранней зрелости.

4

Мы сидим в конторе и ждем Ризенфельда. На ужин мы ели гороховый суп. Такой густой, что ложка в нем стояла как вкопанная. Кроме того, мы ели мясо, с которым его варили, — свиные ножки, свиные уши и по куску грудинки. Нам нужна была жирная пища, чтобы покрыть стенки наших желудков защитным антиалкогольным слоем: нам сегодня никак нельзя опьянеть раньше Ризенфельда. Поэтому матушка Кролль лично приготовила нам ужин, а на десерт заставила нас еще съесть по порции жирного голландского сыра. На карту поставлено будущее фирмы. Мы должны вырвать у Ризенфельда партию гранита, даже если нам для этого придется ползти перед ним до самого дома на коленях. Мрамор, известняк-ракушечник и песчаник у нас еще есть, — нам позарез нужен гранит, это птичье молоко в ассортименте ритуальных услуг.

Генрих Кролль был заблаговременно нейтрализован. Эту неоценимую услугу нам оказал гробовщик Вильке. Мы дали ему две бутылки водки, и он перед ужином пригласил Генриха на партию в скат с бесплатной выпивкой. Генрих, конечно же, клюнул; он не в силах устоять перед соблазном, когда есть шанс получить что-нибудь бесплатно, и в таких случаях пьет жадно и быстро. К тому же, он, как и каждый национал-патриот, считает себя большим мастером по части выпивки, которого трудно перепить. На самом деле он быстро пьянеет, причем хмель валит его с ног обычно очень неожиданно. Казалось бы, еще пару минут назад он был готов в одиночку кулаками выпроводить всю социал-демократическую партию из рейхстага, — и вот уже храпит с открытым ртом и не реагирует даже на команду: «Встать! Бегом марш!» Особенно, если пьет на голодный желудок, как мы устроили это сегодня. Сейчас он, обезвреженный, мирно спит на мягких опилках в дубовом гробу, в мастерской Вильке. Мы не стали переносить его на кровать, чтобы он, не дай Бог, не проснулся. Вильке же сидит этажом ниже, в мастерской нашего скульптора Курта Баха, и играет с ним в домино. Это их любимая игра, потому что она не требует особых умственных усилий и не мешает думать. Дополняет эту идиллию целая бутылка водки с четвертью, которая осталась после поражения Генриха и которую Вильке отказался возвращать, объявив ее своим гонораром за выполненную миссию.

Партию гранита, которую нам предстоит вырвать у Ризенфельда, мы, конечно, не можем оплатить вперед. У нас никогда не бывает в наличии столько денег, а держать их в банке было бы безумием, потому что там они тают как снег в июне. Поэтому мы хотим выдать Ризенфельду вексель с трехмесячным сроком платежа. Иными словами, мы хотим получить гранит даром.

Но Ризенфельд естественно не должен оказаться в роли пострадавшего. Эта акула, промышляющая в море человеческих слез, желает зарабатывать, как и всякий честный коммерсант. Поэтому он должен в тот же день отнести полученный вексель в свой или наш банк и попросить дисконтировать его. Банк, убедившись в платежеспособности Ризенфельда и фирмы «Надгробные памятники. Генрих Кролль & сыновья», выплачивает сумму, удержав пару процентов за операцию. Мы тут же возвращаем эти проценты Ризенфельду, и он, таким образом, получает стопроцентную предоплату за товар. Мы с ним в расчете. Но и банк ничего не теряет. Он сразу же передает вексель рейхсбанку, который точно так же оплачивает его, как это произошло с Ризенфельдом. Вексель же остается в рейхсбанке до наступления срока его погашения. Сколько он к тому времени будет стоить, нетрудно себе представить.

Это фокус мы применяем с 1922 года. До того мы работали так же, как Генрих Кролль, и чуть не обанкротились. Когда мы, распродав почти весь свой товар, с изумлением увидели, что у нас ничего нет, кроме бесполезного банковского счета и нескольких чемоданов с банкнотами, которые не годились даже на то, чтобы оклеить ими наш контору, мы попробовали как можно быстрее продавать и снова закупать товар. Но инфляция играючи опережала нас. С момента продажи памятников и получения платы за них проходило слишком много времени — деньги успевали обесцениться настолько, что даже самая удачная сделка становилась убыточной. И только когда мы начали расплачиваться векселями, дело сдвинулось с мертвой точки. Мы, правда, и сейчас еще почти ничего не зарабатываем; но мы хотя бы можем на это жить. Поскольку каждое предприятие Германии финансирует свою деятельность именно таким способом, рейхсбанку приходится постоянно печатать деньги, не имеющие золотого покрытия, и от этого курс падает все быстрее. Правительство это, похоже, вполне устраивает; оно таким образом избавляется от государственного долга. Больше всех страдают от этого те, кто не может платить векселями, те, кто вынужден продавать свое последнее имущество, — мелкие торговцы, рабочие, пенсионеры, банковские активы и сберегательные вклады которых тают у них на глазах, и служащие и чиновники, существующие на жалованье, которого не хватает даже на покупку пары башмаков. Зарабатывают только барышники, скупщики валюты, иностранцы, которые за пару долларов, крон или злотых могут купить все, что захотят, да крупные предприниматели, фабриканты и биржевые спекулянты, богатство которых растет как на дрожжах. Для них всё — практически бесплатно. Идет великая распродажа прежних ценностей — конец эры вкладчиков, честных доходов и порядочности. Стервятники слетаются со всех сторон, и сухим из воды выходит лишь тот, кто может делать долги. Потому что долги улетучиваются сами по себе.

И научил нас всем этим премудростям в самый последний момент не кто иной как Ризенфельд; именно он помог нам стать крохотными паразитами, присосавшимися к великому банкротству. Он принял от нас первый трехмесячный вексель, хотя наша платежеспособность не отвечала указанной в нем сумме; зато не вызывала сомнений платежеспособность Оденвальдской гранитной фабрики, и этого оказалось достаточно. Мы, разумеется, не остались в долгу. Мы ублажали Ризенфельда во время его приездов в Верденбрюк, как индийского раджу, насколько это, конечно, возможно, — ублажить индийского раджу в Верденбрюке. Скульптор Курт Бах написал цветной портрет нашего благодетеля, который мы и преподнесли ему в подобающей золотой раме. К сожалению, это не произвело на него особого впечатления. На картине он напоминает кандидата на должность пастора, а именно этого ему и не хотелось бы. Он хочет выглядеть как коварный соблазнитель, полагая, что именно так и выглядит в жизни, — яркий пример самообмана при его торчащем пивном брюшке и кривых ножках. Но кто не грешит самообманом? Разве я со своими средними способностями не предаюсь иллюзии — особенно вечерами, что я интересный человек и достаточно талантлив, чтобы в конце концов найти издателя для своих опусов? Кто посмеет первым бросить камень в Ризенфельда, обвинив его в кривизне ног, если эти ноги — в наше-то время! — торчат из настоящего английского камвольного сукна?

— Что же нам с ним делать, Георг? — говорю я. — У нас в арсенале не осталось ни одного приличного аттракциона! Обычной попойкой его не удивишь. У него слишком богатая фантазия и слишком беспокойный характер. Он желает увидеть и услышать, — а еще лучше и пощупать — что-нибудь более интересное. Наш выбор знакомых дам оставляет желать много лучшего. Те, что помоложе и посимпатичнее, вряд ли захотят целый вечер лицезреть Ризенфельда в роли современного Дон-Жуана. Понимания и готовности помочь мы можем ожидать лишь от каких-нибудь старых ворон, страшных, как смертный грех.

Георг ухмыляется.

— Я даже не знаю, хватит ли нам наличности на сегодняшний вечер. Когда я вчера ходил за хруста́ми, я ошибся с курсом: я думал, это и есть утренний курс. А когда в двенадцать вышел новый — было уже поздно; по воскресеньям банк закрывается в обед.

— Зато сегодня ничего не изменилось.

— Кроме цен в «Красной мельнице», сын мой. Они там по воскресеньям опережают курс на два дня. Одному Богу известно, сколько у них сегодня вечером будет стоить бутылка вина.

— Бог этого тоже не знает, — отвечаю я. — Сам хозяин еще не в курсе. Он устанавливает цены вечером, когда включает свет. Почему Ризенфельд не любит искусство, живопись, музыку или литературу? Это обошлось бы нам гораздо дешевле. Билет в музей все еще стоит двести пятьдесят марок. Мы могли бы часами показывать ему картины или гипсовые головы. Или, например, музыка — сегодня в церкви Святой Катарины концерт органной музыки.

Георг корчится от смеха.

— Ну хорошо, — говорю я. — Это, конечно, трудно себе представить — Ризенфельд слушает органную музыку; но почему он не любит хотя бы оперетту или легкую музыку? Мы могли бы сводить его в театр — всё дешевле, чем этот чертов ночной клуб!

— А вот и он, легок на помине, — говорит Георг. — Спроси его самого.

Мы открываем дверь. Ризенфельд поднимается по лестнице как воздушный шар. Очарование раннего весеннего вечера на него явно не действует; это видно невооруженным глазом. Мы приветствуем его с фальшивым приятельским радушием. Ризенфельд чувствует это и, угрюмо покосившись на нас, падает в кресло.

— Можете не утруждать себя своими галантерейными любезностями, — бурчит он в мою сторону.

— Я и сам хотел воздержаться от этого, — отвечаю я. — Но мне трудно побороть привычку. То, что вы называете «галантерейными любезностями», обычно считается хорошими манерами.

Ризенфельд сердито ухмыляется.

— Хорошими манерами сегодня ничего не добьешься...

— А чем же можно добиться? — спрашиваю я, чтобы разговорить его.

— Железными локтями и резиновой совестью.

— Но господин Ризенфельд, — мягко возражает Георг. — У вас ведь у самого прекрасные манеры! Может быть, не самые лучшие в буржуазном смысле, но уж элегантности вам не занимать...

— Да что вы говорите! — язвительно откликается Ризенфельд, явно польщенный. — Боюсь, что вы ошибаетесь!

— У него манеры разбойника с большой дороги, — заявляю я, прекрасно зная, чего именно от меня ждет Георг. Мы разыгрываем этот спектакль без репетиции, безошибочно импровизируя на ходу. — Вернее, пирата. К сожалению, он немало преуспел в этом амплуа.

При слове «разбойник» Ризенфельд слегка вздрогнул; это было почти прямое попадание. «Пират» примирил его с моей критикой. Именно этого я и добивался. Георг достает из ящика с фарфоровыми ангелами бутылку водки и наливает.

— За что выпьем? — спрашивает он.

Обычно пьют за здоровье и за успех в коммерции. В нашей компании с этим тостом дело обстоит несколько сложнее. Ризенфельд — тонкая натура — считает, что в похоронном бизнесе это не только парадокс, но еще и желание, чтобы умирало как можно больше народа. С таким же успехом можно было бы пить за холеру или за войну. Поэтому формулировать тосты мы предоставляем ему.

Он искоса смотрит на нас с рюмкой в руке, но не спешит с ответом. Наконец, выдержав паузу, он произносит в полутьму:

— Что такое, в сущности, время?

Георг удивленно опускает рюмку.

— Соль жизни, — отвечаю я невозмутимо.

Меня этот старый мошенник не купит на свои трюки. Я как-никак член Верденбрюкского поэтического клуба; нас не испугаешь «великими вопросами».

Ризенфельд пропускает мимо ушей мою реплику.

— Ваше мнение, господин Кролль? — спрашивает он.

— Я человек простой, — отвечает Георг. — Прозит!

— Время, — не отстает от него Ризенфельд, — это непрерывное течение — не наше жалкое время, а время, эта медленная смерть!

Теперь уже я опускаю рюмку.

— Я думаю, нам лучше включить свет, — говорю я. — Что вы сегодня ели на ужин, господин Ризенфельд?

— Заткнитесь и сидите тихо, когда разговаривают взрослые! — отвечает Ризенфельд, и я понимаю, что на секунду утратил бдительность.

Он, оказывается, не собирался запудрить нам мозги — он говорит что думает. Кто знает, что с ним за целый день могло произойти! Я бы ответил ему, что время — важный фактор в манипуляции с векселем, который он должен подписать, но предпочитаю молча выпить свою водку.

— Мне пятьдесят шесть лет, — говорит Ризенфельд. — Но я так хорошо помню себя двадцатилетним, как будто это было вчера. Куда подевались эти тридцать шесть лет? Что с нами происходит? Просыпаешься в один прекрасный момент — и видишь, что ты уже старик. А вы что скажете по этому поводу, господин Кролль?

— То же самое, — кротко отвечает Георг. — Мне сорок, а чувствую я себя на все шестьдесят. Но у меня это из-за войны.

Он лжет, чтобы угодить Ризенфельду.

— А у меня все наоборот, — вношу и я свою лепту. — И тоже из-за войны. Когда я туда попал, мне было семнадцать. Сейчас мне двадцать пять, а я все еще чувствую себя на семнадцать. И на семьдесят. У меня украли мою молодость в окопах.

— У вас это не из-за войны, — возражает Ризенфельд, который, судя по всему, назначил меня сегодня своей главной мишенью, потому что время, «эта медленная смерть», еще не накрыло меня, как его самого. — Вы просто отставали в своем интеллектуальном развитии. А война, наоборот, ускорила его. И даже немного перестаралась. Без нее вы бы сейчас находились на уровне двенадцатилетнего ребенка.

— Спасибо, — говорю я. — Какой комплимент! В двенадцать каждый человек — гений. Мы теряем свою оригинальность с наступлением половой зрелости, которой вы, казанова с гранитной фабрики, придаете такое непомерно большое значение. Довольно убогая компенсация за утрату свободы духа!

Георг вновь наливает. Мы уже видим, что вечер будет тяжелым. Ризенфельда нужно любой ценой вытащить из бездны мировой тоски, а у нас нет ни малейшего желания весь вечер состязаться с ним в пошлом философствовании. Мы предпочли бы спокойно, молча пить мозельское, устроившись в саду под каштаном, чем торчать в «Красной мельнице», деля с Ризенфельдом его скорбь по утраченной мужской силе.

— Если вас интересует реальность времени, — говорю я с робкой надеждой, — я мог бы отвести вас в один клуб, где как раз собираются специалисты по этой части: литературный клуб нашего славного города. Поэт Ганс Хунгерман раскатал эту проблему в своей еще неопубликованной книге на целых шестьдесят стихотворений. Мы можем отправиться туда прямо сейчас; там по воскресеньям проходят поэтические вечера с последующей неофициальной частью.

— А дамы там бывают?

— Разумеется, нет. Женщины-поэты — это все равно что лошади-математики. Если, конечно, не считать учениц Сафо.

— В чем же тогда заключается «неофициальная часть»? — задает Ризенфельд логичный вопрос.

— В том, что все дружно ругают других поэтов. Особенно преуспевающих.

Ризенфельд презрительно хрюкает. Я уже готов сдаться, как вдруг в доме напротив, в квартире Ватцека, загорается окно, как освещенная картина в мрачном зале музея. Мы видим Лизу за занавеской. Она одевается, стоя перед окном в одном бюстгальтере и коротеньких белых шелковых трусиках.

Ризенфельд, как сурок, издает носом тонкий свист. Его вселенскую меланхолию как рукой сняло. Я встаю, чтобы включить свет.

— Не включайте!.. — шипит он. — Неужели вы начисто лишены чувства поэзии?

Он жадно приникает к окну. Лиза извивается, как змея, натягивая через голову узкое платье. Ризенфельд громко сопит.

— Какая соблазнительная фактура! Черт побери — какой зад! Просто мечта! Кто это?

— Сусанна в купальне, — отвечаю я, намекая ему, что мы соответственно выступаем в роли старых козлов, подсматривающих за ней.

— Не болтайте ерунду! — Этот вуайерист с комплексом Эйнштейна не сводит глаз с золотого окна. — Меня интересует ее имя. Как ее зовут?

— Представления не имею. В первый раз ее вижу. Сегодня днем она здесь еще не жила.

— Серьезно?

Лиза тем временем натянула платье и разглаживает его ладонями. Георг за спиной у Ризенфельда наливает себе и мне. Мы залпом опрокидываем рюмки.

— Породистая бабенка! — восторженно произносит Ризенфельд, намертво прилипнув к окну. — Сразу видно — настоящая дама! Наверное, француженка.

Насколько нам известно, Лиза родом из Богемии.

— Может, это мадемуазель де ла Тур? — говорю я. — Кто-то из соседей вчера называл это имя.

— Вот видите! — Ризенфельд на секунду оборачивается к нам. — Я же говорил: француженка! Это сразу видно — это je ne sais pas quoi[9]! Как вы считаете, господин Кролль?

— Вам виднее, господин Ризенфельд, вы у нас специалист по этой части.

Свет в комнате Лизы гаснет. Ризенфельд опрокидывает рюмку в пересохшее горло и снова прижимается к оконному стеклу. Через какое-то время Лиза выходит из дома и идет по улице. Ризенфельд смотрит ей вслед.

— Божественная походка! Она не семенит — она делает широкие шаги. Грация пантеры! Женщины, которые семенят — одно сплошное разочарование. А за эту я ручаюсь!

Под «грацию пантеры» я выпиваю еще одну рюмку. Георг, беззвучно ухмыляясь, откидывается на спинку кресла. Мы добились своего! Ризенфельд поворачивается — его лицо светится, как бледная луна.

— Свет, господа! Чего мы сидим? Вперед! Жизнь зовет!

Мы выходим вслед за ним в мягкий сумрак ночи. Я смотрю на его лягушачью спину. «Если бы я мог так же легко выныривать из своих черных омутов тоски, как этот артист-трансформатор!» — с завистью думаю я.

В «Красной мельнице» яблоку негде упасть. Нам достается столик рядом с оркестром. Музыка и без того громче, чем хотелось бы, а за нашим столиком вообще можно оглохнуть. Сначала мы еще пытаемся что-то кричать друг другу, потом переходим на жесты, как трио глухонемых. На танцевальной площадке не протолкнуться — непонятно даже, как они вообще там могут двигаться. Но Ризенфельда это не смущает. Высмотрев у стойки бара даму в белом шелковом платье, он бросается на нее как коршун и через несколько секунд уже гордо буксирует ее через танцевальную площадку, толкая своим острым брюшком. Она на голову выше его. Ее скучающий взгляд скользит по залу, украшенному надувными шарами. Ризенфельд, ужаленный в зад демоном похоти, уже кипит как огнедышащий вулкан.

— Может, подлить ему водки в вино, чтобы он поскорее окосел? — предлагаю я Георгу. — Он же хлещет как три боцмана! Это уже пятая бутылка! Если так пойдет и дальше, мы через два часа останемся без штанов. По моим подсчетам, мы уже пропили пару надгробий. Надеюсь, он не притащит это белое чучело за наш столик — иначе нам придется поить еще и ее.

Георг отрицательно качает головой.

— Это барменша. Ей надо быть у стойки.

Возвращается Ризенфельд, красный и потный.

— Всё это — чушь в сравнении с волшебным полетом фантазии! — орет он сквозь гром оркестра. — Осязаемая реальность — это, конечно, хорошо! Но где же поэзия? Вот окно вашей соседки, горящее на фоне черного неба, — совсем другое дело! Вот где простор для мечты! Такая женщина — это же... Вы меня понимаете?

— Конечно! — кричит в ответ Георг. — То, что недоступно, всегда привлекательней того, что имеешь! В этом и заключается романтика и идиотизм человеческой жизни! Прозит, Ризенфельд!

— Я совсем не в том смысле! — вопит Ризенфельд, пытаясь заглушить грянувший в этот момент фокстрот «Ах если бы знал апостол Петр». — Я в более тонком смысле!

— Я тоже! — орет Георг.

— Я в еще более тонком!

— Хорошо! Пусть будет в самом тонком!

Мощное крещендо прерывает их диалог. Танцевальная площадка напоминает открытую банку разноцветных сардин. У меня вдруг от изумления отваливается челюсть: справа к нашему столику танцующая толпа несет мою подругу Эрну, стиснутую в объятьях какой-то юной человекоподобной обезьяны. Она бессовестно виснет на плече у своего кавалера, типичного барышника, и не видит меня, а я еще издалека узнаю ее рыжие волосы и прирастаю к стулу. При этом у меня такое чувство, как будто я проглотил боевую гранату. Эта стерва, которой я посвятил десять стихотворений своего неопубликованного сборника «Пыль и звезды», уже неделю врет мне, что упала в темноте и получила легкое сотрясение мозга. И что теперь ей нужны покой и тишина. Теперь я вижу, как и куда она «упала» — на грудь какого-то юнца в двубортном смокинге и с перстнем-печаткой на лапе, которой он держит ее за задницу. А я, осел рогатый, еще послал ей сегодня розовые тюльпаны из нашего сада и стихотворение из трех строф «Майская молитва Пана»! Она еще, чего доброго, прочла их своему барышнику! Представляю себе, как они корчились от смеха.

— Что с вами? — орет Ризенфельд. — Вам плохо?

— Жарко! — ору я в ответ, чувствуя, как по спине струится пот.

Если Эрна сейчас обернется, она увидит мокрую мышь с красной рожей, а я хочу предстать перед ней холодным и невозмутимым светским львом. Я быстро вытираю лицо платком. Ризенфельд безжалостно ухмыляется. Георг перехватывает его взгляд.

— Вы и сами изрядно взмокли, Ризенфельд, — говорит он.

— У меня это совсем другое! Это пот жизнелюбия! — орет Ризенфельд.

— Это пот уходящего времени! — ядовито каркаю я, чувствуя в уголках губ солоноватый вкус пота, бегущего по щекам.

Эрна все ближе. Она блаженно пялится на оркестр. Я придаю лицу слегка удивленное и иронически-высокомерное выражение, стараясь не обращать внимания на мокрый воротник рубашки.

— Что это с вами такое? — кричит Ризенфельд. — Вы стали похожи на измученного бессонницей кенгуру.

Я игнорирую его сарказм. Эрна поворачивает голову. Я холодно взираю на танцующих, перевожу взгляд на нее, изображаю процесс припоминания и, сделав вид, как будто случайно узнал ее, небрежно поднимаю два пальца в знак приветствия.

— Да он спятил! — вопит Ризенфельд сквозь синкопы фокстрота «Отец Небесный».

Я не отвечаю. Я утратил дар речи. Эрна меня даже не заметила.

Музыка наконец смолкает. Танцевальная площадка медленно пустеет. Эрна исчезает в одной из ниш.

— Так сколько же вам сейчас — семнадцать или семьдесят? — орет Ризенфельд.

Поскольку музыка резко оборвалась именно в этот момент, его вопрос гремит на весь зал. Пару дюжин голов, как по команде, поворачиваются в нашу сторону. Ризенфельд от неожиданности и сам съежился от ужаса. Я уже готов нырнуть под стол, но вовремя соображаю, что публика вполне могла принять его слова за коммерческое предложение, и громко отвечаю ледяным тоном:

— Семьдесят один доллар за штуку — и ни цента меньше!

Мой ответ мгновенно вызывает живой интерес.

— Что сдаем? — спрашивает мужчина с детским лицом, сидящий за соседним столиком. — Я всегда открыт для интересных предложений. Плачу наличными. Мое имя — Ауфштейн.

— Феликс Кокс, — представляюсь я в свою очередь, радуясь, что сумел совладать с собой. — Речь шла о двадцати флаконах духов. Сожалею, но они уже проданы. Вот этому господину.

— Ч-ч-ч!.. Тихо! — произносит какая-то крашеная блондинка.

Начинается эстрадная программа. Конферансье несет какую-то чушь, явно злясь, что его шутки не пользуются успехом. Будучи самой доступной целью для этого болтуна, я отодвигаю стул назад и прячусь за Ауфштейном: мне очень не хотелось бы стать посмешищем в присутствии Эрны.

Все идет хорошо. Конферансье убирается, изо всех сил стараясь не показать свою досаду, — и кого же мы видим вдруг на его месте в белом подвенечном платье с фатой? Рене де ла Тур. Я с облегчением двигаю стул на прежнее место.

Рене начинает свой дуэт. Она робко и стыдливо — само целомудрие — щебечет высоким сопрано несколько строк, потом раздается бас, и публика беснуется от восторга.

— Как вам эта дама? — спрашиваю я Ризенфельда.

— Впечатляет...

— Желаете с ней познакомиться? Это мадемуазель де ла Тур.

Ризенфельд изумлен.

— Ла Тур?.. Не хотите ли вы сказать, что вот это вот нелепое чудо природы — та самая волшебница из окна напротив вашего дома?

Я уже собрался было утверждать это, чтобы посмотреть на его реакцию, как вдруг слоновый нос Ризенфельда озаряется каким-то неземным сиянием. Не произнося ни слова, он большим пальцем указывает на вход.

— Смотрите! Вон там, у входа — это она! Неподражаемая походка! Такую походку ни с чем не спутаешь!

Ризенфельд не ошибся. Это Лиза. Она явилась в сопровождении двух старых хрычей и ведет себя как дама из высшего общества. Во всяком случае, так считает Ризенфельд. Застыв, как мраморное изваяние, она слушает своих кавалеров с рассеянно-величественным видом.

— Разве я не прав? — торжествует Ризенфельд. — Женщин сразу узнают по походке.

— Женщин и полицейских, — ухмыляется Георг.

Он тоже благосклонно взирает на Лизу.

Следующим номером выступает молодая акробатка с задорным лицом, маленьким носиком и красивыми ногами. Она исполняет акробатический танец с сальто, стойками на руках и высокими прыжками. Мы продолжаем наблюдение за Лизой. Та всем своим видом показывает, что не в восторге от заведения и предпочла бы его тут же покинуть. Но это, конечно же, притворство: в городе это единственный ночной клуб; всё остальное — кафе, обычные рестораны и кабачки. Поэтому здесь можно встретить всех, у кого достаточно хрусто́в, чтобы позволить себе прийти сюда.

— Шампанского! — командует Ризенфельд голосом диктатора.

Я испуганно вздрагиваю, Георг тоже встревожен.

— Господин Ризенфельд, — говорю я. — Шампанское здесь оставляет желать лучшего.

В этот момент я с изумлением замечаю, что снизу, с пола, на меня смотрит чье-то лицо. Это танцовщица, перегнувшись назад, просунула голову между ног. В этой позе она стала похожа на уродливого, горбатого гнома.

— За шампанское плачу я! — заявляет Ризенфельд и машет рукой официанту.

— Браво! — произносит лицо «гнома».

Георг подмигивает мне. Он играет роль кавалера, в то время как на меня возложены все неприятные миссии и жесты; так мы с ним распределили обязанности.

— Ризенфельд, если вы желаете шампанского, вы его получите, — говорит он. — Но вы сегодня наш гость, не забывайте это.

— Исключено! Шампанское — на мой счет! И больше ни слова об этом!

Ризенфельд, в мгновение ока преобразившись в Дон-Жуана высшего класса, с удовлетворением смотрит на золотую капсулу в ведерке со льдом. Многие дамы проявляют острый интерес к нашему столику. Я тоже приветствую такое развитие событий. Шампанское станет уроком для Эрны: она поймет, что поспешила вышвырнуть меня за борт. Я с удовольствием поднимаю бокал в сторону Ризенфельда, который торжественно отвечает мне тем же.

Тут появляется Вилли. Этого следовало ожидать. Он завсегдатай этого заведения. Ауфштейн со своей компанией уходят, и Вилли становится нашим соседом. Он сразу же встает с места и приглашает за столик Рене де ла Тур. Та ведет с собой хорошенькую девушку в черном вечернем платье. Я не сразу узнаю в ней акробатку. Вилли знакомит нас. Ее зовут Герда Шнайдер. Она бросает оценивающий взгляд на шампанское и на нас троих. Мы внимательно наблюдаем за Ризенфельдом — не проявит ли он к ней интерес; тогда бы мы избавились от него на весь вечер. Но все помыслы и устремления Ризенфельда теперь связаны с Лизой.

— Как вы думаете, ее можно пригласить на танец? — спрашивает он Георга.

— Я бы не советовал, — дипломатически отвечает Георг. — Но может быть, чуть позже нам удастся как-нибудь познакомиться с ней.

Он укоризненно смотрит на меня. Если бы я не сказал в конторе, что мы не знаем, кто она такая, сейчас все было бы в порядке. Но кто же мог предположить, что с ним случится приступ романтики? А теперь уже поздно возвращать его на землю. У романтиков плохо с юмором.

— Вы танцуете? — спрашивает меня акробатка.

— Плохо. У меня нет чувства ритма.

— У меня тоже. Давайте потренируемся вместе.

Мы вклиниваемся в толпу на танцевальной площадке и медленно дрейфуем вперед.

— Трое мужчин в ночном клубе — без женщин... — говорит Герда. — Почему?

— А почему бы и нет? Мой друг Георг утверждает, что приводя женщину в ночной клуб, мы сами предлагаем ей наставить нам рога.

— А кто ваш друг? Тот, что с толстым носом?

— Нет, тот, что с лысым черепом. Он сторонник гаремной системы. Женщин не следует показывать посторонним, говорит он.

— Конечно... А вы?

— Я вне какой бы то ни было системы. Я — как соломинка на ветру.

— Не наступайте мне на ноги. Вы совсем не как соломинка на ветру. Вы весите как минимум семьдесят кило.

Я беру себя в руки. Мы как раз «проплываем» мимо столика Эрны, и на этот раз она, слава Богу, меня узнала, хотя ее голова лежит на плече барышника с печаткой, а тот держит ее за талию. Попробуй тут, к дьяволу, сосредоточиться на синкопах! Краем глаза наблюдая за Эрной, я сверху улыбаюсь Герде и крепче прижимаю ее к себе.

Герда пахнет ландышами.

— Отпустите же меня! — говорит она. — Таким способом вы все равно ничего добьетесь от рыжеволосой дамы. А вы ведь именно этого хотите, верно?

— Нет, — вру я.

— Вам не надо было вообще обращать на нее внимания. А вы, наоборот, пялились на нее, как загипнотизированный, а потом еще устроили этот театр с обниманием. Вы, как я погляжу, в этом деле еще полный дилетант!

Я судорожно сохраняю на лице фальшивую улыбку: Эрна ни в коем случае не должна заметить мое очередное фиаско.

— Я ничего не устраивал, — мямлю я в ответ. — Я же не хотел танцевать.

Герда отталкивает меня.

— Кавалером вас тоже не назовешь! У меня пропало желание танцевать. Ноги болят.

Я уже раскрываю рот, чтобы объяснить ей, что совсем не то хотел сказать, но вовремя останавливаюсь: кто знает, куда меня заведут мои жалкие оправдания! Лучше заткнуться и с гордо поднятой головой, хотя и поджав хвост, вернуться за столик.

Там алкоголь уже сделал свое дело. Георг и Ризенфельд уже перешли на ты. Ризенфельда зовут Алексом. Самое позднее через час он и меня заставит говорить ему ты. Утром все, конечно, будет забыто.

Я сижу в мрачном расположении духа и жду, когда Ризенфельд выдохнется. Мимо скользят танцующие — густой, гудящий поток жмущихся друг к другу тел, движимых стадным чувством. Проплывает в этом потоке и Эрна. Вид у нее вызывающе-неприступный; она демонстративно на меня не смотрит. Герда толкает меня локтем.

— Волосы у нее крашеные, — говорит она, и у меня появляется отвратительное чувство, что она хочет меня утешить.

Я киваю и только теперь замечаю, что изрядно захмелел. Ризенфельд наконец зовет официанта. Лиза ушла; теперь его здесь ничто больше не держит.

Процедура расчета занимает больше времени, чем хотелось бы. Ризенфельд и в самом деле платит за шампанское; я боялся, что мы сядем в лужу с этими четырьмя бутылками, которые он заказал. Мы прощаемся с Вилли, Рене де ла Тур и Гердой Шнайдер. Все равно веселье закончено; музыканты тоже собирают свои пожитки. У дверей и в гардеробе не протолкнуться.

Я вдруг оказываюсь рядом с Эрной. Ее кавалер работает своими длинными граблями перед гардеробом, добывая ее плащ. Эрна окидывает меня ледяным взором.

— Вот, значит, где ты околачиваешься! Небось, не ожидал, что я тебя тут застукаю!

— Ты — меня?.. — произношу я изумленно. — Это я тебя застукал!

— Да еще с кем! — продолжает она, как будто не слыша моих слов. — С какими-то балаганными девками! Не прикасайся ко мне! Одному Богу известно, что ты тут с ними успел подцепить!

Я и не собирался к ней прикасаться.

— У меня здесь была деловая встреча, — говорю я. — Я пришел сюда по делам коммерции. А вот ты здесь что забыла?

— «По делам коммерции»! — язвительно смеется она. — Хороша коммерция! И кто же умер?

— Опора государства, мелкий вкладчик, — отвечаю я, ошибочно полагая, что это остроумный ответ. — Здесь каждый день проходят его похороны. И памятник ему — не крест, а настоящий мавзолей, именуемый биржей.

— И вот этому болтуну и ничтожеству я верила! — восклицает Эрна, опять игнорируя все сказанное мной. — Между нами все кончено, господин Бодмер!

Георг и Ризенфельд борются у стойки гардероба за свои шляпы. Я вдруг осознаю всю несправедливость навязанной мне оборонительной позиции.

— Послушай!.. — шиплю я. — Кто мне сегодня днем сказал, что у него жуткий приступ мигрени? А потом отплясывал здесь с жирным барышником?

Эрна бледнеет от злости.

— Ты, жалкий рифмоплетишка! — шепчет она, прищурившись, словно желая испепелить меня взглядом. — Думаешь, что если ты насобачился списывать чужие стишки — у своих же покойников! — то можешь смотреть на других свысока? Научись сначала зарабатывать, чтобы иметь возможность пригласить даму в приличный ресторан! Да кому ты нужен со своими прогулками «на лоне природы» и «свежим воздухом»! Со своими «шелковыми знаменами весны»!.. Держите меня, а то я упаду от умиления!

«Шелковые знамена весны» — это цитата из стихотворения, которое я послал ей днем. Внутренне закачавшись от ярости, я внешне небрежно ухмыляюсь.

— Не будем отвлекаться от главной темы, — говорю я. — Кто из нас покидает это заведение в компании двух приличных коммерсантов, а кто — с кавалером?

Эрна возмущенно пялится на меня.

— Я что, по-твоему, должна выходить на улицу ночью одна, как вокзальная шлюха? Чтобы ко мне цеплялся каждый пьяный придурок? Ты за кого меня принимаешь? Ты хоть думаешь, что говоришь?..

— Тебе вообще не надо было сюда приходить!

— Да? Смотрите-ка! Раскомандовался! Мне, значит, комендантский час, а ему можно шляться до утра? Еще какие будут пожелания? Может, тебе носки связать?

Она ядовито хохочет.

— Господин Бодмер пьет шампанское, а с меня хватит и минеральной воды и пива! Или дешевого вина!

— Шампанское заказывал не я, а Ризенфельд!

— Ну конечно! Ты никогда ни в чем не виноват! Несостоявшийся учителишка! Чего ты тут еще стоишь? Я больше не желаю иметь с тобой дела! Не приставай ко мне!

От злости я не в силах произнести ни слова. Подходит Георг и вручает мне мою шляпу. Появляется и барышник Эрны. Они покидают арену боевых действий.

— Ты слышал? — спрашиваю я Георга.

— Частично. Зачем ты споришь с женщиной?

— Я не хотел с ней спорить.

Георг смеется. Он никогда не бывает пьяным, даже когда пьет ведрами.

— Никогда не поддавайся на их провокации и не спорь с ними. Ты всегда будешь виноват. Почему тебе обязательно нужно доказать свою правоту?

— Да, — говорю я. — Почему? Наверное, потому, что я — истинный сын немецкой земли. А у тебя что, не бывает таких дискуссий с женщинами?

— Конечно, бывает. Но это не мешает мне давать добрые советы другим.

Прохладный воздух действует на Ризенфельда, как удар кожаным молотком.

— Давай перейдем на «ты», — предлагает он мне. — Мы же братья. Мы оба зарабатываем на смерти. — Он смеется тявкающим смехом, как лиса. — Меня зовут Алекс.

— А меня Рольф.

Я не желаю трепать свое честное имя Людвиг в каких-то дешевых ночных пьяных братаниях. Хватит с него и Рольфа.

— Рольф? — переспрашивает Ризенфельд. — Что за дурацкое имя? Ты всегда его носишь?..

— Нет, только в високосные годы и только во внеслужебное время. Алекс, кстати, тоже не самое оригинальное имя.

— Это не беда! — великодушно заявляет Ризенфельд, покачиваясь. — Дети мои, давно мне не было так хорошо! Если бы у вас еще нашлась для меня чашка кофе!

— Конечно, — говорит Георг. — Рольф у нас большой мастер по части кофе.

Мы, шатаясь, бредем сквозь огромную тень церкви Святой Марии в направлении Хакенштрассе. Перед нами походкой аиста шествует одинокий путник. Он поворачивает в нашу подворотню. Это фельдфебель Кнопф, возвращающийся со своего инспекционного обхода пивных. Мы следом за ним входим во двор и видим, что он стоит перед черным обелиском и отправляет свою малую нужду.

— Господин Кнопф! — говорю я. — Как вам не стыдно?

— Вольно! — отвечает он, не оборачиваясь.

— Господин фельдфебель! Это неприлично! Это свинство! Почему вы не делаете это в своей квартире?

Он на секунду поворачивает голову в нашу сторону.

— Чтобы я ссал на стены в своей собственной квартире?.. Вы что, спятили?

— Не на стены! У вас дома прекрасный туалет. Почему бы вам не воспользоваться им? Это всего в десяти метрах отсюда.

— Чушь собачья!

— Вы оскверняете символ нашего дома! А кроме того, вы кощунствуете. Ведь это же надгробие. Своего рода святыня.

— Надгробием эта штуковина станет на кладбище, — отвечает Кнопф и топает к двери. — Всего доброго, господа!

Он обозначает поклон и, ударившись при этом головой о притолоку, с ворчаньем исчезает за порогом.

— Кто это был? — спрашивает Ризенфельд в конторе.

— Ваш антипод, — отвечаю я, доставая кофе. — Абстрактный пьяница. Он пьет без всякой фантазии. Ему не нужна помощь извне. Не нужны никакие идеалы и видения.

— Тоже интересно! — Ризенфельд устраивается у окна. — Значит, пивная бочка. Человек живет мечтами — разве вы еще до сих пор не усвоили это?

— Нет. Я для этого еще слишком молод.

— Дело не в этом. Просто вы — продукт войны. Эмоционально незрелый, но уже имеющий опыт убийства.

— Мерси, — отвечаю я. — Как кофе?

Действие винных паров явно ослабевает: мы уже снова перешли на «вы».

— Как вы думаете, эта дама, ваша соседка, уже дома? — спрашивает Ризенфельд Георга.

— Вероятно. В окнах уже нет света.

— Может, она просто еще не вернулась. Не подождать ли нам пару минут?

— Конечно.

— Может, мы пока уладим деловую часть нашей встречи? — говорю я. — Нам ведь осталось только подписать договор. Я на минутку на кухню — принесу еще кофе.

Я выхожу и тем самым даю Георгу время обработать Ризенфельда. В таких делах лучше обходиться без свидетелей. Я сажусь на ступеньку лестницы. Из мастерской гробовщика Вильке доносится безмятежный храп. Это, наверное, все еще Генрих Кролль, потому что Вильке живет в другом месте. Как бы наш национал-коммерсант не помер от страха, проснувшись в гробу! Надо бы его разбудить, но я слишком устал; тем более что уже светает. Пусть этот маленький шок станет для нашего бесстрашного воина целительной купелью, которая укрепит его боевой дух, а заодно наглядно продемонстрирует ему неизбежный финал каждого бравого воина-оптимиста. В ожидании сигнала от Георга я застывшим взглядом смотрю в сад, изредка поглядывая на часы. Утро беззвучно поднимается над кронами цветущих деревьев, восстав со своего бледно-зеленого ложа. В освещенном окне напротив, на втором этаже, стоит фельдфебель Кнопф в ночной рубахе и допивает остатки водки прямо из горлышка. Подходит кошка и трется о мои ноги. Слава Богу, воскресенье позади.

5

Женщина в траурном платье протискивается сквозь приоткрытые ворота и нерешительно останавливается во дворе. Я выхожу из конторы. «Дешевое надгробие из песчаника и цемента», — определяю я взглядом эксперта и спрашиваю:

— Вы хотели бы осмотреть нашу выставку?

Она кивает, но тут же спешит пояснить:

— Нет, нет, в этом пока еще нет необходимости.

— Вы можете спокойно все посмотреть. Это вас ни к чему не обязывает. Я могу уйти, чтобы не мешать вам.

— Нет, нет! Просто... я хотела только...

Я жду. Торопить клиента в нашем деле бесполезно. Через какое-то время она говорит:

— Это для моего мужа...

Я молча киваю. Потом поворачиваюсь к шеренге маленьких бельгийских надгробий.

— Вот очень хорошие памятники, — произношу я наконец.

— Да, конечно... Но... дело в том, что...

Она умолкает и смотрит на меня почти умоляюще.

— Я даже не знаю, можно ли мне вообще... — выдавливает она наконец из себя.

— Что? Установить памятник? А кто это может запретить?

— Но могила не на церковном кладбище...

Я удивленно смотрю на нее.

— Священник не хочет, чтобы мой муж был похоронен на церковном кладбище, — быстрым полушепотом отвечает она, отвернув лицо.

— Почему?..

— Он... потому что он наложил на себя руки... Он покончил с собой. Не выдержал.

Она, сама испугавшись своего признания, смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Вы хотите сказать, что его из-за этого нельзя хоронить на церковном кладбище? — с удивлением спрашиваю я.

— Да. На католическом кладбище. В освященной земле.

— Но это же чушь! — возмущенно произношу я. — Да его, наоборот, нужно хоронить на дважды освященной земле! Кто решится на такое без особой нужды? Вы уверены, что не ошибаетесь?

— Да. Священник так сказал.

— Ну священники много чего говорят, это их работа. А где же его тогда хоронить?

— Где-нибудь подальше от церкви, за церковной оградой. Но только не на освященной земле. Или на городском кладбище. Но это же не дело! Там же хоронят всех подряд.

— Кстати, городское кладбище гораздо лучше, чем католическое, — говорю я. — И католиков там тоже хоронят.

Она отрицательно качает головой.

— Нет, это нехорошо. Он был набожный человек. Наверное, он просто... — Ее глаза наполнились слезами. — Он, конечно, просто не подумал, что ему придется лежать в неосвященной земле.

— Скорее всего, он вообще об этом не думал. Но не огорчайтесь из-за вашего священника. Я знаю тысячи очень набожных католиков, которые лежат в неосвященной земле.

Она изумленно смотрит на меня.

— Где?

— На полях сражений в России и во Франции. Они лежат там все вместе в братских могилах — католики, евреи и протестанты, и я не думаю, что для Бога это имеет какое-то значение.

— Это совсем другое. Они погибли на войне. А мой муж...

Она уже плачет, не скрывая слез. Слезы в нашем бизнесе — нечто само собой разумеющееся; но эта женщина плачет по-другому. К тому же, она чем-то похожа на тонкий, невесомый пучок соломы — кажется, что ветер вот-вот унесет ее прочь.

— Он наверняка в последний момент и сам пожалел о том, что сделал, — говорю я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

Она смотрит на меня. Ей так нужна хоть капля утешения!

— Вы и вправду так думаете?

— Конечно. Священник, естественно, этого не знает. Это знает только ваш муж. А он уже ничего не расскажет.

— Священник говорит, что это смертный грех...

— Сударыня, — прерываю я ее. — Бог гораздо милосердней, чем любой священник, поверьте мне.

Я понял, что́ ее мучит — не столько неосвященная земля, сколько мысль о том, что ее муж как самоубийца до скончания века должен будет гореть в аду и что он, наверное, еще может спастись, отделавшись какой-нибудь несчастной сотней тысяч лет чистилища, если его похоронить на католическом кладбище.

— Это все из-за денег, — говорит она. — Приданного моей дочери от первого брака. Он положил их на пять лет в банк, по закону об опеке, и потому не мог снять. Он был ее опекуном. А когда он две недели назад их снял, они уже ничего не стоили, и жених расторг помолвку. Он рассчитывал на хорошее приданое. Два года назад это была еще приличная сумма, а сейчас им грош цена. Дочь целыми днями плакала. И муж не выдержал этого. Он считал, что это его вина, что ему надо было лучше следить за ситуацией. Но ведь это же был срочный вклад, и мы не могли снять деньги. Из-за процентов.

— Как он мог лучше следить за ситуацией? Тысячи людей оказались в таком же положении. Он же не был банкиром.

— Да. Он был бухгалтером. Соседи говорят...

— Ах не слушайте вы, что говорят соседи! Это всегда пустая, злобная болтовня. И предоставьте остальное Богу.

Я чувствую, что это звучит не очень убедительно. Но что можно сказать человеку в таких обстоятельствах? То, что я думаю на самом деле, уж точно не скажешь.

Она вытирает глаза.

— Мне не надо было вам все это рассказывать. Зачем вам все это? Простите! Просто иногда не знаешь, куда деваться со своим горем...

— Ничего, ничего, — говорю я. — Мы привыкли. К нам ведь приходят только те, кто потерял близких.

— Да, но... не так, как я...

— Ошибаетесь. В наше время такое случается гораздо чаще, чем вы думаете. Только за последний месяц — семь случаев. Это все были люди, которые не знали, как жить дальше. То есть порядочные люди. Непорядочные всегда выкрутятся.

Она смотрит на меня.

— Вы думаете, ему можно будет поставить памятник, если он будет похоронен на неосвященной земле?

— Конечно, можно. Нужно только разрешение на могилу. И уж во всяком случае, на городском кладбище. Если хотите, мы уже сейчас можем подобрать надгробие, а заберете вы его, когда все уладите.

Она осматривается. Потом показывает на одно из трех самых маленьких надгробий.

— Сколько стоит такой памятник?

Вечная история! Бедняки никогда не спрашивают сразу, сколько стоит самый маленький. Такое впечатление, будто это своего рода проявление вежливости по отношению к смерти и к покойнику. Они не просят сразу же показать им самый дешевый памятник. Хотя потом чаще всего именно его и берут.

Я бы и рад ей помочь, но эта каменюка стоит сто тысяч марок. Она испуганно смотрит на меня усталыми глазами.

— Это нам не по карману. Это гораздо больше, чем...

Нетрудно представить себе, что это больше, чем то, что у них осталось.

— Возьмите вот этот маленький, — предлагаю я. — Или просто надгробную плиту. Вот эту, например, — она стоит тридцать тысяч и выглядит вполне достойно. Вы ведь просто хотите, чтобы было видно, где покоится ваш муж; в этом смысле плита ничуть не хуже, чем памятник.

Она смотрит на плиту из песчаника.

— Да, но...

Ей, наверное, нечем будет в следующем месяце платить за жилье, а она упрямо не хочет покупать самое дешевое. Как будто этому бедолаге не все равно, сколько стоит кусок камня на его могиле. Если бы они с дочкой поменьше ныли и побольше думали о нем, когда все это случилось, он бы сейчас, скорее всего, был жив.

— Надпись мы можем выполнить золотыми буквами, — говорю я. — Это выглядит солидно и эффектно.

— За надпись нужно платить отдельно?

— Нет, она включена в стоимость плиты.

Это неправда. Но в ее воробьином облике есть что-то настолько щемящее, что я ничего не могу с собой поделать. Так что если она теперь пожелает видеть на плите длинную цитату из Библии — я пропал. Такая надпись стоила бы больше, чем сама плита. К счастью, она ограничивается именем и датами жизни и смерти: 1875–1923.

Она достает из сумочки кучу некогда измятых, а теперь расправленных, разглаженных и связанных в пачки банкнот. Я осторожно перевожу дыхание. Предоплата! Такого мы давно не видели. Она с серьезным видом отсчитывает три пачки. В руках у нее после этого почти ничего не остается.

— Тридцать тысяч. Хотите пересчитать?

— Нет. Незачем. Все верно.

Иначе и быть не может. Она, я думаю, не раз пересчитала эти деньги.

— Знаете что? — говорю я. — Мы дадим вам в придачу еще цементное обрамление для могилы. Это уже будет совершенно другая картина.

Она испуганно смотрит на меня.

— Бесплатно, — прибавляю я.

По лицу ее скользит отблеск печальной улыбки.

— Вы первый, кто проявил ко мне сочувствие, с тех пор как все случилось. Даже моя дочь... говорит, что этот позор ей...

Она вытирает слезы. Я очень смущен и чувствую себя Гастоном Мюнхом в роли графа Траста в постановке Зудермана «Честь»[10], которая идет в городском театре. Когда она уходит, я наливаю себе глоток водки, чтобы прийти в себя. Потом вспоминаю, что Георг все еще не вернулся из банка, где должна была состояться заключительная часть его переговоров с Ризенфельдом, и испытываю недоверие к самому себе: может, я «проявил сочувствие» к этой женщине только потому, что хотел задобрить Господа Бога? Благодеяние за благодеяние — обрамление для могилы и бесплатная надпись за принятый Ризенфельдом вексель и щедрую поставку гранита. Эта мысль меня так возбудила, что я выпиваю еще одну рюмку. После этого набираю ведро воды и, изрыгая проклятия по адресу фельдфебеля Кнопфа, иду к обелиску устранять следы его злодеяний. Тот спит в своей комнате сном праведника и ничего не слышит.

— Всего на полтора месяца? — произношу я разочарованно.

Георг смеется.

— Акцепт на полтора месяца — не так уж плохо. — Больше банк не дает. Кто знает, какой тогда будет курс доллара! Но зато Ризенфельд пообещал приехать еще раз через месяц. И мы заключим следующую сделку.

— Ты в это веришь?

Георг пожимает плечами.

— А почему бы и нет? Может, Лиза сработает в качестве магнита. Он даже в банке пел ей дифирамбы, как Петрарка Лауре.

— Хорошо, что он не видел ее вблизи при дневном свете.

— Да, вблизи и при дневном свете — от этого многие вещи проигрывают. — Георг вдруг удивленно смотрит на меня. — Но Лиза-то тут при чем? Она выглядит очень даже недурно!

— У нее уже иногда по утрам такие мешки под глазами! А романтикой там и не пахнет! Она все-таки довольно грубая метелка.

— Романтикой! — Георг презрительно ухмыляется. — Что это вообще за слово? Существует много видов романтики. А грубость даже имеет свои прелести!

Я пристально смотрю на него. Уж не положил ли он сам глаз на Лизу? Во всем, что касается его личной жизни, он на редкость скрытен.

— Ризенфельд явно понимает под этим понятием некое великосветское приключение, — возражаю я. — Во всяком случае, не жалкую интрижку с женой мясника.

Георг отмахивается.

— Не вижу большой разницы! Высший свет ведет себя сегодня еще вульгарней, чем мясник.

Георг — наш эксперт по части высшего света. Он выписывает «Берлинер тагеблат» и читает главным образом новости искусства и светскую хронику. Поэтому он прекрасно информирован. Ни одна актриса не может выйти замуж так, чтобы он об этом не узнал; каждый заслуживающий внимания бракоразводный процесс ему словно врезают в память алмазом. Он ничего не путает, даже после трех или четырех браков; такое впечатление, будто он ведет дневник брачных союзов. Он знает все театральные постановки, читает критику, хорошо осведомлен об обитателях фешенебельных кварталов на Курфюрстендам, и это еще далеко не все: он следит за международной жизнью, знает всех звезд и королев общества — он читает журналы, посвященные кино, а один знакомый время от времени присылает ему из Англии «Тэтлер». Получив очередной номер, он обычно несколько дней пребывает в полной гармонии с собой и окружающим миром. В Берлине он никогда не был, а за границей только в качестве солдата, во время войны с Францией. Он ненавидит свою профессию, но вынужден был продолжить дело отца после его смерти: Генрих для этого слишком наивен и недалек. Журналы немного облегчают его бремя разочарований; это его слабость и в то же время отдых.

— Вульгарная дама из высшего света — это удовольствие для утонченных гурманов, — говорю я. — Ризенфельд не дотягивает до этого уровня. У этого чугунного дьявола слишком хилая фантазия.

— Ризенфельд!.. — презрительно кривится Георг.

Властелин Оденвальдской гранитной фабрики со своей примитивной тягой к французским дамам для него всего лишь жалкий выскочка. Что он знает, этот одичавший бюргер, об изысканнейшем скандале, разразившемся в связи с разводом графини Хомбург? Или о последней премьере Элизабет Бергнер[11]? Он даже не слышал этих имен! А Георг почти наизусть знает Готский альманах[12] и Художественную энциклопедию.

— Вообще-то нам следовало бы послать Лизе букет цветов, — говорит он. — Она, сама того не зная, помогла нам.

Я опять впиваюсь в него взглядом.

— Вот ты и посылай, — говорю я. — Скажи лучше: ты уломал Ризенфельда организовать нам полированный гранитный крест или нет?

— Уломал. Даже два. Вторым мы обязаны Лизе. Я пообещал ему сделать так, чтобы она постоянно могла видеть этот крест. Похоже, для него это имеет особое значение.

— Мы можем установить его прямо здесь в конторе, у окна. По утрам он — к тому времени, когда она встает, уже хорошо освещенный солнцем, — каждый раз будет производить на нее сильное впечатление. А я могу написать на нем кисточкой: «Memento mori»[13]. Что сегодня дают у Эдуарда?

— Немецкий бифштекс.

— Значит, рубленый. Почему рубленое мясо называют немецким?

— Потому что мы воинственный народ и даже в мирное время рубим друг друга на дуэлях. От тебя пахнет водкой. Интересно, почему? Надеюсь, не из-за Эрны?

— Нет, не из-за Эрны, а потому что все мы умрем. Меня этот факт все еще время от времени выбивает из равновесия, хотя он давно уже мне известен.

— Весьма похвальное качество. Особенно в нашем ремесле. Знаешь, чего мне хотелось бы?

— Конечно. Ты хотел бы быть матросом на китобойном судне. Или торговцем копрой в Таити. Или открывателем Северного полюса, исследователем Амазонки, Эйнштейном и шейхом Ибрагимом, счастливым обладателем огромного гарема из представительниц двадцати народов, включая черкешенок, которые, по слухам, такие горячие, что их можно обнимать только в асбестовой маске.

— Это само собой. Но кроме того, я хотел бы быть глупым. Ослепительно глупым. В наше время это — ценнейший дар.

— Как Парцифаль?

— Не совсем. Я имею в виду другую глупость — проще, без примеси мессианства. Простодушную, кроткую, здоровую, буколическую глупость.

— Пошли обедать. Ты просто проголодался. Наша беда в том, что мы и не глупы, и не слишком-то умны. Болтаемся где-то посредине, как обезьяны на ветках. Это утомляет и нагоняет тоску. Человек должен знать, где его место.

— В самом деле?

— Нет, уточняю: это еще приводит к оседлости и ожирению. Кстати, не сходить ли нам сегодня вечером на концерт? Это было бы своего рода компенсацией за «Красную мельницу». Сегодня играют Моцарта.

— Я сегодня хочу пораньше лечь спать, — заявляет Георг. — Это мне вполне заменит Моцарта. Иди один. Желаю успеха в твоей мужественной и одинокой борьбе с бациллами добра. Добро не так безобидно, как кажется, и бывает гораздо разрушительней, чем простая злоба.

— Да... — отвечаю я, думая об утренней клиентке, похожей на воробья.

День клонится к вечеру. Я читаю семейную хронику в газетах и вырезаю некрологи. Это всегда возвращает мне веру в человечество. Особенно после вечерних возлияний, когда нам приходится ублажать своих поставщиков и коммерческих агентов. Если верить некрологам, то человек — абсолютно совершенное существо. Вокруг — сплошь идеальные отцы, безупречные супруги, образцовые дети, бескорыстные, самоотверженные матери, искренне всеми оплакиваемые бабушки и дедушки, коммерсанты, в сравнении с которыми Франциск Ассизский — бессовестный эгоист, источающие доброту генералы, человечные прокуроры, почти святые фабриканты-оружейники — одним словом, если верить некрологам, землю населяют орды бескрылых ангелов, о которых окружающие до поры ничего не знают. Любовь, которая в жизни встречается очень редко, в смерти просто льется рекой и представляет собой самое распространенное явление. Мир просто переполнен высшими добродетелями, чуткой заботой о ближнем, истинным благочестием, самопожертвованием; да и «скорбящие родные и близкие» тоже не лыком шиты: потеря их невосполнима, они раздавлены горем и никогда не забудут своих умерших... Отрадно читать все это, буквально задыхаешься от гордости за свою принадлежность к этой расе, способной на такие благородные чувства.

Я вырезаю некролог булочника Нибура. Он предстает перед читателем добрым, заботливым, любимым супругом и отцом. Я сам не раз видел, как его жена с распущенными волосами спасается бегством из дома, а добрый Нибур гонится за ней и лупит ее ремнем. А еще я видел сломанную руку его сына Роланда, которого Нибур в приступе ярости вышвырнул в окно своей квартиры в первом этаже. Трудно представить себе большее счастье для «раздавленной горем» вдовы, чем инсульт, внезапно оборвавший жизнь этого злобного животного прямо у печи, во время выпечки утренних булочек и пирогов; но она вдруг все забыла. Все, что натворил Нибур, словно было стерто смертью. Он в мгновение ока превратился в идеал. Человек, обладающий удивительным талантом самообольщения и лжи, особенно ярко проявляет его перед лицом смерти и называет это благочестием. Но еще удивительней то, что вскоре он уже и сам свято верит в свою собственную ложь, в свой собственный фокус — сунуть в шляпу крысу и вытащить белоснежного пушистого кролика.

Фрау Нибур претерпела эту волшебную метаморфозу, когда тащила вверх по лестнице своего булочника-садиста, исправно лупившего ее каждый день. Вместо того чтобы упасть на колени и благодарить Бога за свое освобождение, она поддалась пропагандистским чарам смерти. Она с рыданиями упала на труп мужа, и с тех пор ее глаза не просыхают от слез. Своей сестре, напомнившей ей о постоянных побоях и неправильно сросшейся руке Роланда, она возмущенно заявила, что все это мелочи и что во всем виновата жара в пекарне; мол, Нибур в своей неутомимой заботе о семье слишком много работал, и раскаленная печь время от времени вызывала у него нечто вроде солнечного удара. После этого она выставила сестру за дверь и продолжила скорбеть. Она всегда была разумной, честной и работящей женщиной, которая знала жизнь и неплохо разбиралась в людях. Но сейчас она вдруг увидела Нибура таким, каким он никогда не был, и непоколебимо верит в свое открытие, и это-то и есть самое удивительное. Человек не только всегда готов лгать, но и всегда готов верить. Он верит в добро, в красоту и совершенство, даже если ничего этого нет или есть лишь редкие рудиментарные проявления этих чудес. И это вторая причина, по которой чтение некрологов вселяет в меня оптимизм и поднимает мой жизненный тонус.

Я присовокупляю некролог Нибура к семи другим вырезанным мной. По понедельникам и вторникам урожай смерти обычно более высок, чем в другие дни. Выходные дни делают свое дело: люди празднуют, едят, пьют, ссорятся, волнуются, и сердце, артерии, череп у многих не выдерживают дополнительной нагрузки. Объявление фрау Нибур о смерти мужа я кладу в ящик для Генриха Кролля. Это по его части. Он человек прямой, без чувства юмора и разделяет ее веру в облагораживающее действие смерти. Во всяком случае, если она закажет у него надгробие. Ему легко будет говорить о дорогом, незабвенном усопшем, тем более что Нибур был его собутыльником и таким же завсегдатаем пивной «Блюме», как он сам.

Моя работа на сегодня закончена. Георг Кролль уединился в своей берлоге за стеной с последними номерами «Элегантного мира» и «Берлинер тагеблат». Я, конечно, мог бы раскрасить цветными мелками рисунок воинского памятника, но это можно сделать и завтра. Я закрываю пишущую машинку и открываю окно. Из квартиры Лизы доносятся звуки граммофона. Вот она появляется в окне, на этот раз одетая, и, размахивая огромным букетом алых роз, посылает мне воздушный поцелуй. «Георг!» — мелькает у меня в голове. Значит, все-таки послал ей цветы этот темнила! Я показываю рукой на его комнату. Лиза, высунувшись из окна, кричит своим скрипучим, вороньим голосом через всю улицу:

— Спасибо за цветы! А вы, сычи кладбищенские, оказывается, можете быть и кавалерами!

Довольная собственной шуткой, она корчится от смеха, демонстрируя свой разбойничий оскал. Потом достает из конверта записку.

— «Сударыня»! — язвительно каркает она. — «Один из поклонников вашей красоты дерзает положить к вашим ногам эти розы»! — Она переводит дыхание. — И адрес: «Цирцее, Хакенштрассе 5». Что это такое — Цирцея?

— Это женщина, которая превращает мужчин в свиней.

Лиза, явно польщенная, сияет как медный котелок. Кажется, будто вместе с ней сияет весь дом. «Нет, это не Георг, — думаю я. — Он еще пока не сошел с ума».

— А от кого письмо? — спрашиваю я.

— От Александра Ризенфельда! — презрительно фыркает Лиза. — Обратный адрес: «Кролль & сыновья. Ризенфельду»! Умора! Это тот противный коротышка, с которым вы были в «Красной мельнице»?

— Он совсем не коротышка и не противный, — отвечаю я. — Он очень даже высокий, когда сидит, и настоящий мужчина. А главное, он — миллиардер!

Лиза на секунду задумывается. Потом, помахав рукой, исчезает. Я закрываю окно. Мне вдруг без всякой причины вспоминается Эрна. Я, нервно насвистывая, направляюсь к сараю, где работает скульптор Курт Бах.

Он сидит с гитарой на ступеньках сарая. За спиной у него маячит полуготовый лев из песчаника для воинского надгробия. Обычная умирающая кошка, скривившая морду от зубной боли.

— Курт, — говорю я. — Если бы тебе предложили прямо сейчас исполнить любое твое желание — что бы ты пожелал?

— Тысячу долларов, — не раздумывая, отвечает Курт и берет звонкий аккорд.

— Тьфу на тебя! Я думал, ты идеалист!

— Я и есть идеалист. Поэтому мне и нужна тысяча долларов. Зачем мне просить идеализма? У меня его и так — выше крыши. Чего мне не хватает, так это денег.

На это трудно что-либо возразить. Железная логика.

— А что бы ты стал делать с деньгами? — продолжаю я допытываться, все еще на что-то надеясь.

— Я бы купил себе целый квартал доходных домов и жил бы на квартирную плату.

— И тебе не стыдно? Неужели это предел твоих мечтаний? Кстати, на квартирную плату ты бы жить не смог: слишком низкие цены на жилье! А повышать ты их не можешь. Тебе бы не на что было даже содержать эти дома, и поэтому ты бы их очень скоро продал.

— Ну нет уж! Я бы их ни за что не стал продавать! Я бы подождал, когда кончится инфляция и опять вернутся нормальные цены, и я бы начал грести денежки лопатой. — Курт берет очередной аккорд. — Да, дома́!.. — произносит он мечтательно, словно рассуждая о Микельанджело. — Сегодня можно уже за сто долларов купить дом, который раньше стоил сорок тысяч золотых марок. Вот это были бы заработки! Почему у меня нет в Америке бездетного дядюшки?

— С тобой можно сдохнуть от тоски! — говорю я разочарованно. — Ты, я смотрю, в одночасье опустился до жалкого материалиста. Домовладелец! А как же бессмертная душа?

— Да, домовладелец и скульптор. — Бах выдает эффектное глиссандо. Над головой у него гробовщик Вильке в такт мелодии колотит молотком. Он спешно мастерит белый детский гробик по особому тарифу — с надбавкой за срочность. — Тогда мне не надо было бы делать для вас этих чертовых умирающих львов и взлетающих орлов! Никаких зверей! Никаких птиц! Зверями и птицами нужно питаться или любоваться. Они мне уже осточертели! Особенно героические.

Он начинает наигрывать «Охотника из Курпфальца». Я вижу, что сегодня от него не добиться нормального разговора. Во всяком случае, такого, за которым забывают о неверных подружках.

— В чем смысл жизни? — спрашиваю я уже на ходу.

— Спать, жрать и девок драть.

Махнув рукой, я иду назад. Заметив, что шагаю в такт ударам молотка Вильке, я изменяю ритм шагов.

В подворотне стоит Лиза. В руке у нее букет роз.

— На! Возьми! Мне это не понадобится.

— Почему? У тебя что, совсем нет чувства прекрасного?

— Слава Богу, нет. Я не корова. Ризенфельд! — Она хохочет своим басом вышибалы. — Передай этому парню, что я не из тех, кому нужно дарить цветы.

— А что тебе нужно дарить?

— Украшения, — отвечает Лиза. — Что же еще?

— А платья?

— Платья дарят уже потом, когда сходятся поближе. — Она впивается в меня взглядом. — Вид у тебя — прямо заплакать можно от жалости! Хочешь, я тебя взбодрю?

— Спасибо, — отвечаю я. — Бодрости мне и без тебя хватает. Можешь спокойно идти одна на свой коктейль в «Красную мельницу».

— А я не про «Красную мельницу». Ты все еще играешь на органе для этих психов?

— Да, — изумленно отвечаю я. — А ты откуда знаешь?

— Да так, слышала. Знаешь, я бы как-нибудь сходила с тобой в дурдом.

— Не волнуйся, еще успеешь туда попасть. Без меня.

— Это мы еще посмотрим, кто из нас туда раньше попадет, — небрежно говорит Лиза и кладет букет на один из памятников. — Забирай этот веник! Дома он мне совсем ни к чему. Муженек у меня больно ревнивый.

— Правда?

— А то нет! Как бритва! Да и что тут удивительного?

Я не понимаю, как бритва может быть ревнивой; но образ довольно убедительный.

— Если у тебя такой ревнивый муж, как же ты можешь уходить по вечерам из дома? — спрашиваю я.

— Он же по ночам режет своих лошадей. Так что за меня не беспокойся.

— А когда он не режет?

— Тогда я подрабатываю гардеробщицей в «Красной мельнице».

— В самом деле?

— Ну ты и тупой! — удивляется Лиза. — Прямо как мой Ватцек!

— А как же эти платья и украшения?

— Всё дешевое и ненастоящее, — ухмыляется Лиза. — Он верит. Как и все мужья. Короче, бери себе этот веник. Пошли его какой-нибудь глупой телке. Ты как раз похож на тех дурней, что рассылают цветы.

— Плохо же ты меня знаешь!

Смерив меня загадочным взглядом через плечо, она идет обратно к своему дому, широко шагая красивыми ногами, обутыми в стоптанные красные туфли с помпонами. На одной из туфель помпон оторван.

Розы смутно алеют в сумерках. Роскошный букет. Ризенфельд не поскупился. Не меньше пятидесяти тысяч, прикидываю я на глаз, воровато озираюсь, потом беру букет и иду в свою комнату.

В окно смотрит синий вечер. По стенам моей каморки бродят тени и скачут лунные блики. В горло мне вдруг холодными пальцами впивается одиночество. Я знаю, что все это вздор, что я не более одинок, чем бык в бычьем стаде, но что мне делать? Одиночество — это вовсе не недостаток общения. Мне вдруг приходит мысль, что вчера я, пожалуй, погорячился с Эрной. Может, все разрешилось бы как-нибудь мирно и безобидно. Тем более что она явно испытывала муки ревности; это звучало в каждом ее слове. А ревность — признак любви, это знает каждый.

Я смотрю невидящим взглядом в окно и понимаю, что ревность и любовь — разные вещи, но это ничего не меняет. Сумерки выворачивают мысли наизнанку, и с женщинами нельзя спорить, говорит Георг. А именно это я и сделал! С чувством раскаяния я перевожу взгляд на розы, своим благоуханием превратившие комнату в грот Венеры из «Тангейзера». Душа моя млеет от внезапного прилива всепростительной и всепримиряющей кротости и надежды. Я торопливо пишу несколько строк, кладу листок в конверт, даже не перечитав написанного, и иду в контору за дорогой папиросной бумагой, в которой нам прислали последнюю партию фарфоровых ангелов. Завернув розы, я отправляюсь на поиски Фрица, самого юного отпрыска фирмы Кролль. Ему двенадцать лет.

— Фриц, — говорю я. — Хочешь заработать две тысячи?

— Ладно уж, давайте ваш букет, — отвечает Фриц. — Адрес тот же?

— Да.

Он мигом исчезает с моими розами. Это уже третья ясная голова за сегодняшний вечер. Все знают, чего хотят — Курт, Лиза, Фриц; только я никак не пойму, что мне нужно. Во всяком случае, не Эрна; это доходит до меня в тот самый момент, когда Фриц уже вне досягаемости. Но что мне нужно? Где алтари? Где боги? Где жертвы? Я принимаю решение все же сходить на Моцарта. Даже в одиночестве. Даже если от музыки мне станет еще хуже.

Когда я возвращаюсь с концерта, звезды горят уже на самой вершине небосклона. Мои шаги гулко отдаются в тишине спящих улочек. Я радостно возбужден. Быстро открыв дверь конторы и включив свет, я застываю на пороге. На столе лежат розы и мое письмо. Нераспечатанное. А рядом записка, оставленная Фрицем: «Дама сказала, что теперь придет только на ваши похороны. Фриц».

На мои похороны! Не в бровь, а в глаз! Это же надо было так опозориться! Я не знаю, куда себя девать от стыда и злости. Бросив записку в холодную печь, я сажусь в кресло и погружаюсь в мрачные раздумья. Злость пересиливает стыд. Как всегда, когда и в самом деле есть чего стыдиться и понимаешь, что иначе и быть не могло. Я пишу еще одно письмо, беру розы и иду в «Красную мельницу».

— Передайте это, пожалуйста, фройляйн Герде Шнайдер, — говорю я швейцару. — Акробатке.

Тот, осияв меня золотым блеском своей ливреи, смотрит на меня так, как будто я сделал ему неприличное предложение. Потом величественным жестом большого пальца указывает через плечо назад.

— Обратитесь к посыльному!

Я нахожу посыльного и даю ему инструкции.

— Вручите букет во время представления.

Он обещает сделать все, как я просил. Может, Эрна и сегодня будет здесь и увидит это. Потом я еще некоторое время брожу по городу и наконец, изрядно уставший, возвращаюсь домой.

В саду слышен мелодичный плеск. Кнопф стоит перед обелиском и совершает свой ежевечерний акт вандализма. Я молчу; сегодня у меня нет желания вступать с ним в полемику. Взяв ведро, я набираю в него воды и выливаю Кнопфу прямо под ноги. Пьяный фельдфебель тупо таращится на лужу.

— Потоп... — бормочет он. — Я и не заметил, что прошел дождь.

С этими словами он, качаясь, направляется в дом.

6

Над лесом висит багровая, подернутая дымкой луна. Вечер выдался душный и очень тихий. Мимо бесшумно проходит Стеклянный Человек. Сейчас ему можно спокойно ходить по парку: солнце не превращает его голову в мощную линзу. Но на всякий случай он все же надел толстые резиновые перчатки: возможна гроза, а это для него еще опасней, чем солнце. Мы с Изабеллой сидим на скамейке в саду, перед корпусом неизлечимо больных. Она в узком черном льняном платье и золотых туфлях с высокими каблуками на босу ногу.

— Рудольф, — говорит она. — Ты опять меня бросил одну. В прошлый раз ты обещал никуда не уходить. Где ты был?

«Рудольф» — слава Богу! Рольфа бы я сегодня не вынес. Позади у меня тяжелый день, и самочувствие такое, как будто в меня выстрелили солью из ружья.

— Я тебя не бросил, — отвечаю я. — Я ненадолго уходил, но я и не думал тебя бросать.

— Где ты был?

— Да там где-то, за забором...

Я чуть не сказал: за забором, в дурдоме, но вовремя остановился.

— А зачем ты туда ходил?

— Ах Изабелла, я и сам не знаю. Мы ведь часто что-то делаем, сами не зная зачем...

— Я искала тебя. Ночью. Была луна — не эта красная, тревожная, которая лжет, а другая, холодная, прозрачная, которую можно пить.

— Конечно, было бы лучше, если бы я в это время был здесь, — говорю я и, откинувшись на спинку скамейки, чувствую, как мне передается исходящий от Изабеллы покой. — А как можно пить луну, Изабелла?

— Очень даже просто. С водой. У нее вкус опала. Сначала ты его почти не чувствуешь — только потом, через какое-то время, она начинает мерцать в тебе. И светить из твоих глаз. Только нельзя включать свет — на свету она сразу же вянет.

Я беру ее руку и прикладываю к своему виску. Она сухая и прохладная.

— А как ее пьют с водой? — спрашиваю я.

Изабелла отнимает руку.

— Нужно ночью высунуть из окна руку со стаканом воды — вот так. — Она вытягивает вперед руку. — Луна сразу растворяется в воде, и стакан начинает светиться.

— Ты хочешь сказать, что луна отражается в воде?

— Она не отражается. Она — в воде. — Изабелла смотрит на меня. — Отражается! Что ты имеешь в виду?

— Отражение — это образ в зеркале. Отражаться можно в разных предметах; главное, чтобы они были гладкими. Но, отражаясь, мы не попадаем в сам предмет.

— «Гладкими»! — Изабелла вежливо-скептически улыбается. — В самом деле? Надо же!

— Конечно! Ведь когда ты стоишь перед зеркалом, ты же тоже видишь себя.

Она снимает туфлю и рассматривает свою узкую, длинную, еще не обезображенную возрастом ногу.

— Да, наверное, — отвечает она с тем же вежливым равнодушием.

— Не наверное, а точно. Но то, что ты видишь, — это не ты. Это лишь твое отражение, понимаешь? Не ты.

— Да, да, не я. Но где же тогда я, когда это отражение передо мной?

— Ты стоишь перед зеркалом. Иначе бы оно не смогло тебя отразить.

Изабелла надевает туфлю и поднимает голову.

— Ты в этом уверен, Рудольф?

— Уверен.

— А я нет. Что делают зеркала, когда они одни?

— Они отражают то, что есть.

— А если ничего нет?

— Такого не бывает. Что-нибудь всегда есть.

— А ночью? В новолуние, когда совсем темно, — что они тогда отражают?

— Темноту, — говорю я уже менее уверенно: как может отражаться непроницаемая тьма? Ведь для отражения всегда нужно хоть немного света.

— Значит, они умирают, когда наступает темнота?

— Может, они просто засыпают, а когда светлеет — просыпаются.

Изабелла задумчиво кивает, туго, словно жгутом стягивая колени платьем.

— А что им снится, когда они спят? — спрашивает она вдруг.

— Кто?

— Зеркала.

— По-моему, они постоянно видят сны, — говорю я. — Целыми днями. И ночами. Им снимся мы. Они видят нас во сне наоборот — где у нас право, у них — лево, а где у нас лево, у них — право.

Изабелла поворачивается ко мне.

— Значит, они наша оборотная сторона?

Я задумываюсь. Кто это на самом деле знает — что такое зеркало?

— Вот видишь, — говорит она. — Ты же только что уверял меня, что внутри у них ничего нет. А у них внутри — наша оборотная сторона.

— Пока мы перед ними стоим. А как только мы отходим — никакой оборотной стороны в них уже нет.

— Откуда ты знаешь?

— Это же видно. Если отойти и оглянуться — наше отражение исчезает.

— А если они его просто прячут?

— Как они могут его спрятать? Они же все отражают! На то они и зеркала. Зеркало ничего не может спрятать.

На переносице у нее появляется складка.

— А куда же она тогда девается?

— Кто?

— Наша оборотная сторона! Наш образ! Он что, прыгает обратно в зеркало?

— Не знаю...

— Он же не может потеряться!

— Не может.

— Где же он тогда? — все настойчивей спрашивает она. — В зеркале?

— Нет, в зеркале его уже нет.

— Откуда ты знаешь? Конечно, в зеркале — где ему еще быть? Ты же его уже не видишь!

— Но другие тоже видят, что его там уже нет. Они видят только свое собственное отражение, когда стоят перед зеркалом. И ничего другого.

— Они заслоняют его. Но где мое отражение? Оно должно быть там!

— Оно там, — отвечаю я, уже раскаиваясь, что затеял весь этот разговор. — Если ты опять подойдешь к зеркалу, оно опять появится.

Изабеллу вдруг охватывает волнение. Став на скамейке на колени, она наклоняется вперед. Ее узкий черный силуэт резко выделяется на фоне желтых нарциссов, которые в этот душный вечер кажутся сделанными из серы.

— Значит, оно внутри! А ты ведь говорил, что его там нет.

Она крепко сжимает мою руку и вся дрожит. Я не знаю, что ей сказать, чтобы успокоить ее. Физические законы тут вряд ли помогут; она с презрением отвергнет их. Да и сам я в этот момент не очень-то в них верю. Зеркала словно и вправду вдруг стали тайной.

— Где оно, Рудольф? — шепчет Изабелла, прижимаясь ко мне. — Скажи мне, где оно? Неужели в каждом зеркале, в которое я смотрела, осталась частица меня? А ведь я видела столько зеркал! Значит, я рассеяна, рассыпана повсюду? И каждое зеркало оставило себе часть меня? Маленькую крупицу, тонкий отпечаток? Получается, что зеркала разрезали меня на маленькие куски, обстругали меня, как деревяшку? Что же от меня осталось?

Я держу ее за плечи.

— Ты вся здесь, — говорю я. — Ничего в тебе никуда не девалось. Наоборот, зеркала сами тебе что-то дают — часть пространства, облитую светом частицу тебя самой. Они делают все это зримым и возвращают тебе.

— Частицу меня самой? — Она все еще держит мою руку. — А если нет? Если все похоронено в тысячах и тысячах зеркал? Как все это вернуть? Ах этого уже никогда не вернешь! Все потеряно! Потеряно! Я теперь как обструганная, безликая статуя. Где мое лицо? Мое первое лицо? Которое было еще до всех зеркал? До того, как они начали красть меня по частицам?

— Никто тебя не крал, — говорю я растерянно. — Зеркала не крадут. Они только отражают.

Изабелла тяжело дышит. Лицо ее побелело, в прозрачных глазах мерцают красные отблески луны.

— Куда оно пропало? — шепчет она. — Куда все пропало? Где мы вообще, Рудольф? Все бежит, летит и бесследно исчезает! Держи меня крепче! Не отпускай меня! Ты разве их не видишь? — Она широко раскрытыми глазами смотрит в туманную даль. — Вон они летят! Все эти мертвые зеркальные отражения! Они летят сюда и жаждут крови! Ты слышишь шум их серых крыльев? Они машут ими как летучие мыши! Не подпускай их ко мне!

Она прячет лицо у меня на груди и прижимается ко мне всем телом. Держа ее за плечи, я смотрю на сгущающиеся сумерки. Воздух неподвижен, но тьма медленно и угрожающе надвигается с обеих сторон аллеи, как густые цепи солдат-призраков. Она словно окружает нас и торопится отрезать нам путь к отступлению.

— Пошли, — говорю я. — Давай уйдем отсюда. Вон там, за деревьями, еще совсем светло. Там еще видно небо.

Она не хочет вставать и отрицательно качает головой. Я чувствую щекой ее мягкие, пахнущие сеном волосы, ее нежное лицо, чувствую тонкие косточки, подбородок, лоб, и вдруг меня опять пронзает уже знакомая боль от того, что за этой маленькой хрупкой полусферой существует мир с совершенно другими законами и что эта голова, которая помещается в моих ладонях, видит все иначе, не так, как я, — каждое дерево, каждую звезду, каждую связь и даже самое себя. В ней заключена другая вселенная, и в моем сознании на мгновение все расплывается, и я уже не знаю, что есть реальность — то, что вижу я, или то, что видит она, или то, что существует без нас и что́ мы никогда не познаем, потому что с ним все обстоит так же, как с зеркалами, которые оживают лишь, когда мы рядом, и которые не отражают ничего другого, кроме нашего собственного образа. Мы никогда, никогда не узнаем, что они представляют собой, когда остаются одни, и что скрывается за ними; они — ничто, и, тем не менее, они могут отражать любые образы и поневоле становятся чем-то; но свою тайну они никогда не раскрывают.

— Пошли, — говорю я. — Идем, Изабелла. Никто не знает, кто он и что, и где и куда идет. Но мы — вместе, и это единственное, что нам дано знать.

Я тащу ее за собой. Может, так оно и есть — когда все гибнет и рассыпается, то не останется ничего, кроме этого маленького, мимолетного братства, да и оно — всего лишь сладкая иллюзия, потому что когда кто-то действительно нуждается в твоей помощи или защите, ты не можешь пойти за ним и помочь ему; в этом я не раз убеждался, глядя в мертвые лица своих товарищей. У каждого своя собственная смерть, и нужно пройти через нее самому, и никто тебе в этом не поможет.

— Ты не оставишь меня? — шепчет она.

— Нет, я тебя не оставлю.

— Поклянись, — требует она и останавливается.

— Клянусь, — отвечаю я, не раздумывая.

— Хорошо, Рудольф. — Она с облегчением вздыхает. — Только не забудь про свою клятву. Ты такой забывчивый.

— Я не забуду.

— Поцелуй меня.

Я притягиваю ее к себе. Мне жутковато, я не знаю, что мне делать, и целую ее сухими, сжатыми губами.

Она, подняв руки, сжимает ладонями мою голову. Я вдруг чувствую острую боль и отталкиваю ее. Из моей нижней губы идет кровь. Она укусила меня. Я изумленно смотрю на нее. Она улыбается. Лицо ее изменилось. Оно стало злым и хитрым.

— Кровь! — торжествующе произносит она тихим голосом. — Ты опять хотел меня обмануть, я тебя знаю! Но теперь это у тебя не получится. Я отметила тебя своей печатью. Теперь ты уже не сможешь уйти!

— Да, я уже не смогу уйти, — отвечаю я, придя в себя. — Ну что ж, я не против. Но для этого тебе совсем не обязательно набрасываться на меня как кошка. Боже, кровь так и хлещет! Что я скажу сестре-начальнице, когда она увидит мою физиономию?

Изабелла смеется.

— Ничего. Почему тебе всегда нужно что-то говорить? Не будь таким трусом!

Я чувствую вкус крови во рту. Носовой платок тут не поможет: рана должна затянуться сама по себе. Женевьева стоит передо мной. Она вдруг превратилась в Женни. Ее маленький уродливый рот кривится в злой и ехидной улыбке. В этот момент начинают звонить колокола: скоро начало молебна. По дорожке к нам идет одна из сестер. Ее ряса смутно белеет в полутьме.

Пока шел молебен, моя рана на губе подсохла, я получил свою тысячу марок и теперь сижу за ужином с викарием Бодендиком. Бодендик уже снял свое торжественное облачение и оставил его в маленькой ризнице. Еще четверть часа назад он был мистической фигурой — стоял весь в парче, окутанный клубами ладана, осиянный светом свечей, вознеся золотую дароносицу с телом Христа в виде хостий над головами благочестивых сестер и несчастных психов, которым позволено посещать молебен, а теперь, в черной поношенной сутане с пропотевшим белым воротничком, застегнутым не впереди, а сзади, он превратился в простого слугу Божия, коренастого, добродушного, краснощекого, красноносого, с сеткой синих прожилок на лице, изобличающих любителя вина. Он, сам того не зная, несколько лет подряд, до войны, был моим исповедником, когда мы, по распоряжению школьного начальства каждый месяц должны были исповедоваться и причащаться. Наиболее пронырливые ходили к Бодендику: поскольку во время исповеди положено говорить шепотом, он, тугой на ухо, не слышал толком, в каких грехах ему каялись, и налагал самые легкие епитимии. Прочтешь раз-другой «Отче наш» — и свободен от всех грехов и можешь спокойно играть в футбол или пытаться получить запретные книжки в городской библиотеке. Совсем иначе исповедовал соборный священник, к которому я однажды угодил, поленившись стоять в длинной очереди перед исповедальней Бодендика. Он назначил мне иезуитское наказание: велел прийти на исповедь через неделю, и, когда я пришел, он спросил меня, почему я опять здесь, а поскольку на исповеди лгать нельзя, я сказал ему правду, и он, влепив мне пару десятков Розариев[14], приказал через неделю прийти опять. Так продолжалось несколько недель. Я уже был близок к отчаянию — мне казалось, будто я пожизненно прикован невидимой цепью к еженедельным признательным показаниям в исповедальне соборного священника. К счастью, этот подвижник благочестия через месяц заболел корью и на время вышел из строя. Придя в положенный срок на исповедь, я отправился к Бодендику и громким голосом изложил суть проблемы — мол, господин соборный священник велел мне сегодня исповедаться ему, но, к сожалению, заболел. Что мне делать? Пойти к нему я не могу, потому что корь — заразная болезнь. Бодендик рассудил, что я могу покаяться и ему; исповедь есть исповедь, а священник есть священник. Так я вновь обрел свободу. Но от соборного священника я с тех пор шарахался как от прокаженного.

Мы сидим в маленькой комнате неподалеку от зала для свободно передвигающихся больных. Это не столовая; обстановка состоит из нескольких книжных стеллажей, стульев и кресел, круглого стола и белых гераней. Сестра-начальница принесла нам бутылку вина, и мы ждем ужина. Десять лет назад я бы не смог себе даже представить, что однажды буду пить вино со своим исповедником. Впрочем, тогда я не мог себе представить и то, что буду убивать людей и меня за это не только не повесят, а еще и наградят.

Бодендик пробует вино.

— Замок Рейнхардсхаузен, с виноградников принца Генриха Прусского, — благоговейно возвещает он. — Сестра-начальница балует нас. Вы разбираетесь в винах?

— Плохо.

— Советую научиться. Пища и питие — дары Божии. Надо ценить их и наслаждаться ими.

— Смерть тоже — один из даров Божиих, — отвечаю я, глядя в окно. В темном саду уже поднялся ветер, и черные кроны деревьев раскачиваются. — Значит, ее тоже нужно ценить и наслаждаться ею?

Бодендик с добродушной иронией смотрит на меня поверх очков.

— Для христианина смерть — не проблема. Ему не обязательно наслаждаться ею, но ценить ее очень даже полезно. Смерть — это врата в вечную жизнь. И страшиться тут нечего. А для многих она вообще — избавление.

— От чего?

— От болезней, страданий, от боли, от одиночества.

Бодендик с наслаждением отпивает глоток из бокала и перекатывает драгоценную влагу за своими красными щеками.

— Да, знаю, — отвечаю я. — Избавление от земной юдоли. А зачем, собственно, Бог ее создал?

Бодендик в эту минуту мало похож на человека, которому земная юдоль в тягость. Хорошо упитанный, круглый, он сидит, откинув подол сутаны на спинку стула, чтобы не измять ее своим увесистым задом, и крепко держит в руке бокал с вином, — знаток потустороннего мира и вина.

— Зачем Бог создал эту земную юдоль? — повторяю я. — Почему бы ему было не оставить нас сразу в вечной жизни?

Бодендик пожимает плечами.

— Вы можете прочесть обо всем этом в Библии. Человек, рай, грехопадение...

— Грехопадение, изгнание из рая, первородный грех и проклятие на сотни тысяч поколений... Самый мстительный из всех богов...

— Нет, самый милосердный, — возражает Бодендик, разглядывая вино на свет. — Бог прощения, Бог любви и справедливости, всегда готовый простить, принесший в жертву Собственного Сына, чтобы спасти человечество.

— Господин викарий Бодендик, — говорю я, поддавшись внезапному приступу злости. — Почему Бог любви и справедливости создал людей такими разными? Почему сделал одних бедными и больными, а других здоровыми и подлыми?

— Униженные в сей жизни будут возвышены в ином мире. Бог есть всепримиряющая справедливость.

— Что-то я в этом сомневаюсь. Я знал одну женщину, которая десять лет болела раком, перенесла шесть страшных операций, измучилась от непрерывных болей и в конце концов, потеряв двух детей, разочаровалась в Боге. Она перестала ходить на мессу, исповедоваться и причащаться и по законам церкви умерла в смертном грехе. И по этим же законам она теперь вечно будет гореть в геенне огненной, в аду, созданном Богом любви. Это, по-вашему, справедливо?

Бодендик еще несколько секунд смотрит на вино.

— Это ваша мать? — спрашивает он наконец.

Я изумленно смотрю на него.

— Какое это имеет значение?

— Это ведь маша мать, не правда ли?

— Ну допустим, это моя мать... — отвечаю я, судорожно глотнув.

Он молчит.

— Иногда достаточно одной-единственной секунды, чтобы примириться с Богом, — говорит он наконец мягким голосом. — За несколько мгновений до смерти. Одной-единственной мысли. Которую даже необязательно произносить вслух.

— То же самое я сказал несколько дней назад одной женщине. А если этой мысли не было?..

Бодендик смотрит на меня.

— У церкви свои правила. Правила, чтобы ограждать от зла и воспитывать. У Бога же нет правил. Бог есть любовь. Кто может знать, как Он судит?

— Значит, Он судит?

— Мы это так называем. Это любовь.

— Любовь... — повторяю я с горечью. — Любовь пополам с садизмом. Любовь, которая мучит, отнимает все, что только можно отнять, и думает, что исправляет чудовищную несправедливость жизни обещанием какого-то воображаемого Небесного царства.

Бодендик улыбается.

— Вам не приходило в голову, что до вас об этом уже размышляли другие люди?

— Да, конечно, бесчисленное множество людей. И гораздо умнее меня.

— Я тоже так думаю, — невозмутимо заявляет Бодендик.

— Но это не значит, что я не должен этого делать.

— Разумеется. — Бодендик наполняет свой бокал. — Только делайте это основательно. Сомнения суть оборотная сторона веры.

Я смотрю на него. Он сидит передо мной, как Вавилонская башня, и ничто не может поколебать эту твердыню. За его массивной головой чернеет ночь, тревожная ночь Изабеллы, огромная, бесшумно реющая над землей, рвущаяся в окна, полная вопросов, на которые нет ответов. Только у Бодендика на все есть ответ.

Дверь открывается. Нам приносят ужин — на огромном подносе, в круглых судках, поставленных один на другой, точнее вставленных один в другой. Так подают еду в больницах и лазаретах. Кухонная сестра застилает стол скатертью, раскладывает ножи, ложки и вилки и уходит.

Бодендик приподнимает крышку верхнего судка.

— Посмотрим, что нам сегодня Бог послал... Бульон! — произносит он нежно. — Бульон с кнелями из мозгов. Шикарно! И жаркое с красной капустой. Благодать!

Он наполняет тарелки и начинает есть. Я злюсь на себя за то, что затеял этот диспут, остро чувствуя превосходство своего оппонента, хотя это не имеет никакого отношения к обсуждаемой проблеме. Причина его превосходства в том, что он ничего не ищет. Он знает. Но что он может знать? Доказать он, во всяком случае, ничего не может. И все же он играет со мной как с мячиком.

Входит врач. Он не директор, он лечащий врач.

— Поужинаете с нами? — спрашивает Бодендик. — Долго раздумывать не советую, иначе мы все съедим.

Врач качает головой.

— У меня нет времени. Будет гроза, а в грозу больные обычно особенно неспокойны.

— Что-то не похоже на грозу.

— Пока. Но она будет. Больные заранее чувствуют ее приближение. Нам уже пришлось уложить нескольких пациентов в успокаивающую ванну. Ночь предстоит тяжелая.

Бодендик накладывает жаркое себе и мне. Себе он берет бо́льшую порцию.

— Хорошо, доктор, — говорит он. — Но выпейте хотя бы вина. Урожай пятнадцатого года. Поистине дар Божий! Даже для нашего юного язычника.

Он подмигивает мне, а мне хочется вылить ему соус от жаркого за его слегка засаленный воротник. Доктор подсаживается к нам и берет бокал. В приоткрытую дверь просовывает голову сестра с бледным лицом.

— Я сейчас ужинать не буду, сестра, — говорит доктор. — Отнесите ко мне в комнату парочку бутербродов и бутылку пива.

Ему лет тридцать пять, он темноволосый, у него узкое лицо, близко посаженные глаза и оттопыренные уши. Его зовут Гвидо Вернике, и он ненавидит свое имя так же, как я ненавижу имя «Рольф».

— Как обстоят дела с фройляйн Терховен? — спрашиваю я.

— Терховен? Ах да! Не очень. К сожалению. Вы сегодня не заметили ничего необычного в ее поведении? Каких-нибудь перемен?

— Нет. Она вела себя как обычно. Разве что была немного более возбужденной. Но это, наверное, как вы говорите, из-за грозы.

— Посмотрим. Здесь у нас трудно что-либо предсказать.

Бодендик смеется.

— Это уж точно. Здесь — особенно.

Я смотрю на него. Избытком деликатности этот христианин явно не страдает. Но потом мне приходит в голову, что он ведь по профессии душеблюститель, а в таких профессиях чувствительность всегда отчасти приносится в жертву мастерству — как, например, у врачей, медицинских сестер или продавцов надгробий.

Я слушаю его беседу с Вернике. У меня вдруг пропадает аппетит, я встаю и подхожу к окну. За колеблющимися черными кронами выросла огромная темно-серая стена с бледными краями. Я застывшим взглядом смотрю в эту зловещую тьму. Все за окном стало вдруг чужим; привычный образ парка вытолкнула, выбросила, как пустую стреляную гильзу, другая, дикая картина.

В ушах у меня звучит крик: «Где мое лицо? Мое первое лицо? Которое было еще до всех зеркал?» Да, где наше самое первое лицо? — думаю я. — Праландшафт, ставший ландшафтом, доступным нашим чувствам, парком, лесом, домом, человеком? Где лицо Бодендика, бывшее до того, как стало Бодендиком, лицо Вернике, существовавшее до того, как получило это имя? Помним ли мы еще хоть что-нибудь обо всем этом? Или мы окончательно запутались в сети понятий и слов, логики и обманчивого разума, а за всем этим пылают одинокие праогни, к которым у нас больше нет доступа, потому что мы превратили их в пользу и тепло, в кухонные газовые горелки и отопление, в дешевые фокусы и определенность, в гражданство и стены, в турецкую баню для обливающихся по́том философии и прочих наук? Где они? Все еще где-то там, по ту сторону жизни и смерти, недостижимые, недоступные и чистые, как были когда-то, прежде чем стать для нас жизнью и смертью? И, возможно, близкие лишь для тех, кто заперт здесь, в комнатах с зарешеченными окнами, и бродит, как лунатик, глядя в пустоту широко раскрытыми глазами и нутром чувствуя грозу задолго до ее приближения? Где проходит граница между хаосом и порядком, и кто может пересечь ее и вернуться назад, а вернувшись, сохранить память об увиденном? Может быть, одно исключает другое и стирает все воспоминания о нем? Кто из нас болен, отмечен печатью отверженности и изгнания — мы с нашими границами, с нашим разумом, с нашей упорядоченной картиной мира, или те, в которых бушует хаос и которые беззащитны перед безграничностью, как комнаты без дверей и без крыш, дома с тремя стенами, в которые бьют молнии, дуют ветры и льют дожди, в то время как мы гордо расхаживаем взад-вперед в своих закрытых со всех сторон квартирах, думая, что мы умнее других, потому что спаслись от хаоса? Но что такое хаос? И что такое порядок? И кому досталось в удел то или другое? И почему? И кому вообще дано спастись?

Бледная зарница вспыхивает над парком, и через какое-то время ей отвечает слабый глухой рокот. Наша комната, словно залитая светом каюта, плывет сквозь ночь, которая становится все более зловещей, — словно где-то гремят оковами пленные великаны, грозя сорваться с цепи и уничтожить племя карликов, сумевших на время покорить их. Ярко освещенная каюта во мраке, книги и три упорядоченных ума в доме, где, точно в пчелиных сотах, заперта многоликая жуть, мерцающая в расстроенных мозгах болотными огнями! А что если сейчас вдруг во все эти несчастные головы одновременно ударит молния и пронзит их светом познания и объединит их в едином мятеже, и они взломают замки и запоры и хлынут серой волной по лестнице, окружат освещенную каюту и решительно, твердым духом, сметут ее за борт, в штормовую ночь, в грозную безымянную бесконечность, взирающую сквозь эту ночь?

Я поворачиваюсь. Столп веры и столп науки сидят под лампой, осеняющей их своим светом. Для них мир — не подспудная тревога и страх, не рокот, рождающийся в неведомых недрах, не зарницы в ледяных просторах эфира; это мужи веры и науки, вооруженные отвесами и лотами, весами и мерками — каждый своими, но это их не смущает, они уверены в себе, у них есть имена и названия, которые они, как этикетки, могут наклеивать на любые предметы и явления; они хорошо спят, у них есть цель, и этого им достаточно, и даже леденящий душу страх, черный занавес перед самоубийством, покорно занимает отведенное ему место в их жизни; ему дали имя, его классифицировали и тем самым обезопасили. Убивает лишь безымянное или то, что взломало, разрушило свое имя.

— Уже сверкает, — говорю я.

Доктор поднимает голову.

— В самом деле.

Он как раз объясняет Бодендику суть шизофрении, болезни Изабеллы. От риторического усердия его темное лицо раскраснелось. Он рассказывает, как больные с таким диагнозом мгновенно, за считанные секунды, перепрыгивают из одной личности в другую и что в прошлом их считали то ясновидцами и святыми, то одержимыми дьяволом и испытывали перед ними суеверный страх. Он разглагольствует о причинах болезни, а мне вдруг приходит в голову: откуда он все это знает и почему называет это болезнью? Может быть, это, наоборот, стоит считать особым даром? Ведь в каждом нормальном человеке живет с десяток личностей. Разница лишь в том, что здоровый их подавляет, а больной выпускает на свободу. И кто из них вообще болен?

Я возвращаюсь к столу и залпом выпиваю свой бокал. Бодендик взирает на меня благосклонно, Вернике — равнодушно, так, как врач смотрит на пациента, совершенно неинтересного с точки зрения медицинской науки. Я наконец чувствую действие вина и только теперь замечаю, что это и в самом деле превосходное вино, зрелое, с законченным, устоявшимся вкусом. В нем уже нет хаоса, думаю я, оно претворило его в гармонию. Претворило, но не заменило. Оно не уступило ему, не отступило перед ним. Я вдруг на секунду ощущаю прилив невыразимого счастья. Значит, это возможно, думаю я. Значит его можно трансформировать! Значит не обязательно должно быть либо одно, либо другое. Возможно одно посредством другого, через другое.

Еще одна бледная зарница вспыхивает в окне и гаснет. Доктор встает из-за стола.

— Гроза начинается. Мне надо идти в другое отделение, к особо тяжелым.

Особо тяжелые — это те, кто никогда не выходит из палаты. Они сидят взаперти до самой смерти, в помещениях с привинченной к полу мебелью, с зарешеченными окнами и дверями, которые отпираются ключом лишь снаружи. Они содержатся в клетках, как опасные хищники, и никто не любит о них говорить.

Вернике смотрит на меня.

— Что у вас с губой?

— Ничего страшного. Нечаянно прокусил во сне.

Бодендик смеется. Открывается дверь, и сестра вносит на подносе еще одну бутылку вина с тремя бокалами. Вернике вместе с ней покидает комнату. Бодендик берет бутылку и наполняет свой бокал. Теперь я понимаю, почему он предложил Вернике выпить с нами; сестра-начальница тут же прислала нам еще одну бутылку: одной было бы недостаточно для трех мужчин. Старый пройдоха! Повторил чудо насыщения пяти тысяч во время Нагорной проповеди. Из одного бокала для Вернике он сотворил целую бутылку для себя.

— Вы, наверное, больше уже не хотите вина? — спрашивает он.

— Нет, хочу! — отвечаю я и сажусь за стол. — Я как раз вошел во вкус. Это вы открыли мне глаза на хорошее вино. Примите мою сердечную благодарность.

Бодендик с кисло-сладкой улыбкой вновь достает бутылку из ведерка со льдом, внимательно изучает этикетку и наливает мне — четверть бокала. Свой он наполняет до краев. Я спокойно беру у него из рук бутылку и наливаю себе столько же.

— Господин викарий, — говорю я. — В некоторых вещах мы с вами не такие уж разные, как может показаться.

Бодендик вдруг разражается веселым смехом. Лицо его расцветает как майская роза.

— Ваше здоровье! — произносит он елейным голосом.

Гроза, злобно ворча, ходит по кругу, то приближается, то отдаляется. Молнии рассекают небо, как беззвучные удары сабель. Я сижу у окна в своей комнате. Передо мной, в корзине для бумаг, сделанной из настоящей слоновьей ноги, которую мне год назад подарил путешественник Ганс Ледерман, сын портного Ледермана, покоятся обрывки писем Эрны.

С Эрной покончено. Я мысленно перечислил все ее отрицательные качества; я уничтожил ее в себе эмоционально и ментально, а на десерт прочел несколько глав Шопенгауэра и Ницше. И все же я предпочел бы вместо этого иметь смокинг, автомобиль и собственного шофера и заявиться сейчас в компании двух-трех известных актрис во всеоружии нескольких сотен миллионов в кармане в «Красную мельницу» и морально раздавить эту змею. Несколько секунд я представляю себе, как она читает в утренней газете о том, что я отхватил в лотерее самый крупный выигрыш, или как я чуть не погиб, геройски спасая детей в охваченном огнем доме. Но тут в окне Лизы вдруг загорается свет.

Она открывает окно и подает какие-то знаки. У меня в комнате темно, и видеть меня она не может; значит, эти знаки адресованы не мне. Она что-то беззвучно говорит, показывает на себя, потом на наш дом и кивает. После этого свет в ее окне гаснет.

Я осторожно высовываюсь из окна. Уже полночь, и света нет ни в одном окне. Открыто лишь окно Георга Кролля.

Ждать мне приходится не долго. Через несколько минут дверь в доме напротив открывается, Лиза в легком пестром платье выходит из подъезда, воровато озирается и перебегает на другую сторону улицы. Туфли она несет в руке, чтобы не слышны были ее шаги. Еще через секунду я слышу, как кто-то тихо открывает нашу входную дверь. Это может быть только Георг. На двери, вверху, имеется колокольчик, и чтобы открыть ее без шума, нужно встать на стул, придержать рукой колокольчик и надавить коленом на дверную ручку — акробатический этюд, требующий трезвости и четкой координации движений. А я знаю, что Георг сегодня вечером не пил.

Снизу доносится приглушенное бормотанье, потом стук каблучков. Лиза, эта кокетливая коза, уже успела надеть туфли, чтобы выглядеть более соблазнительно. Дверь в комнату Георга с едва слышным вздохом закрывается. Кто бы мог подумать! Георг, эта тихоня! Когда он успел?

Гроза тем временем опять возвращается. Раскаты грома усиливаются, и вдруг на мостовую низвергается настоящий водопад, — во все стороны брызжут серебряные талеры, и снизу веет живительной прохладой. Я высовываюсь из окна и смотрю на это буйство водяной стихии. Вода уже несется по сточным желобам; сверкают молнии, и в этих вспышках я вижу голые руки Лизы, которые тянутся к дождю из окна комнаты Георга, ее голову, потом слышу ее сиплый голос. Лысина Георга не видна в проеме окна. Георг — не самый восторженный любитель природы.

Калитка в сад распахивается от удара кулака. Фельдфебель Кнопф, промокший до нитки, шатаясь, входит во двор. Вода ручьями льет с его фуражки. Слава Богу, в такую погоду мне не надо бегать за ним с ведром воды, устраняя следы его свинства! Но Кнопф, к моему удивлению, изменяет своей привычке. Даже не удостоив взглядом свою жертву, черный обелиск, он с руганью, отмахиваясь от дождя, как он назойливых комаров, бросается в дом. Вода — его заклятый враг.

Я беру слоновью ногу и высыпаю ее содержимое на улицу. Дождь мгновенно уносит прочь любовную чушь Эрны. Деньги победили. Как всегда, хотя сегодня они ничего не стоят. Я иду к другому окну и смотрю в сад. Праздник дождя там в полном разгаре — зеленая бесстыдно-целомудренная оргия оплодотворения. В свете зарниц я вижу надгробную плиту самоубийцы. Она отставлена в сторону, уже выбитая надпись поблескивает золотом. Я закрываю окно и включаю свет. Снизу доносится невнятное бормотание Георга и Лизы. Моя комната кажется мне вдруг страшно пустой. Я опять открываю окно, слушаю анонимный концерт водяных струй и принимаю решение попросить у книготорговца Бауэра в качестве гонорара за последние уроки какую-нибудь книгу о йоге, самоотречении и самодостаточности. Говорят, с помощью дыхательной гимнастики можно добиться потрясающих результатов.

Уже собравшись лечь спать, я прохожу мимо зеркала и вдруг останавливаюсь перед ним. Что же тут — реальность? Откуда берется перспектива, которой, в сущности, нет, глубина пространства, которая не более чем иллюзия, само пространство, которое на самом деле — плоскость? И кто этот тип, который смотрит на меня оттуда, хотя его там нет?

Я вижу свою распухшую губу с запекшейся ранкой, прикасаюсь к ней, и кто-то напротив меня тоже прикасается к некой призрачной губе, которой нет. Я усмехаюсь, и этот несуществующий «кто-то» отвечает мне усмешкой. Я качаю головой, и он тоже качает своей несуществующей головой. Кто из нас кто? И что такое «я»? Он — или это нечто, облеченное в плоть, стоящее перед зеркалом? Или что-то третье? Чувствуя бегущие по спине мурашки, я гашу свет.

7

Ризенфельд сдержал слово: весь двор заполнен памятниками и цоколями. Полированные гранитные надгробия привезли в деревянных ящиках и в чехлах из мешковины. Они — примадонны в нашем похоронном театре, и с ними нужно обращаться особенно бережно, потому что им противопоказаны любые повреждения и царапины.

Весь личный состав фирмы собрался во дворе — кто помочь при разгрузке, кто поглазеть. Даже фрау Кролль бродит по саду, придирчиво разглядывая памятники на предмет качества гранита и время от времени бросая печальные взгляды на обелиск, стоящий у двери, единственное, что осталось от приобретений ее покойного супруга.

Курт Бах руководит транспортировкой в свою мастерскую огромной глыбы песчаника, которой предстоит стать новым умирающим львом. Только на этот раз не согбенным, с признаками зубной боли на морде, а грозно ревущим из последних сил, с обломком копья в боку. Он предназначен для памятника павшим воинам из деревни Вюстринген, заказанный тамошним воинственным союзом бывших фронтовиков под командованием майора в отставке Волькенштайна. Этому Волькенштайну скорбящий лев показался слишком «бабским» символом. Он вообще предпочел бы льва с четырьмя огнедышащими головами.

Тут же выгружают и партию товаров с Вюртембергской металлической фабрики, прибывшую одновременно с надгробиями. На земле уже стоят в одну шеренгу четыре взлетающих орла, два бронзовых и два чугунных. Они были отлиты, чтобы увенчать памятники воинской славы и воодушевить немецкую молодежь на новую войну. Ибо, как убедительно объяснил майор в отставке Волькенштайн, когда-нибудь же мы наконец должны победить — и тогда пусть враги не ждут пощады! А пока орлы больше напоминают огромных кур, которые решили снести по паре яиц. Но стоит их водрузить на памятники, и они преобразятся. Генералы без мундиров тоже иногда выглядят как мелкие лавочники, и даже Волькенштайн в штатском похож скорее на разжиревшего учителя гимнастики. Внешний вид и субординация — альфа и омега нашего славного отечества.

Я, как заведующий отделом рекламы, слежу за правильной расстановкой памятников. Они должны стоять не как попало, не просто рядом, безотносительно друг к другу, а приветливыми группами, живописно расставленными по всему саду. Генрих Кролль против такого подхода. Он любит, когда камни выстроены, как солдаты; все остальные способы размещения товара кажутся ему сентиментальщиной. К счастью, он в таких вопросах всегда оказывается в меньшинстве. Даже его собственная мать против него. В сущности, она вообще — против него. Она до сих пор не понимает, как такое могло получиться — что Генрих ее сын, а не майорши Волькенштайн.

День выдался голубым и солнечным. Небо высится над городом гигантским шелковым шатром. Кроны деревьев еще дышат влажной утренней прохладой. Птицы щебечут так, как будто на свете нет больше ничего, кроме наступающего лета, гнезд и зарождающейся в них молодой жизни. Им нет никакого дела до того, что доллар все растет и разбухает, как мерзкий ядовитый гриб, и уже достиг отметки «пятьдесят тысяч». Как и до того, что в утренней газете сообщается о трех самоубийствах. Все трое — пенсионеры, и все трое выбрали классический для бедняков способ: открытый кран газовой плиты. Фрау Кубальке обнаружили на кухне лежащей перед плитой, с головой в духовке, чиновника финансового ведомства Хопфа — свежевыбритым, в последнем, безупречно вычищенном латаном-перелатаном костюме, с зажатыми в руке четырьмя давно обесценившимися тысячными банкнотами с красными штемпелями, словно входными билетами в Царство Небесное, а вдову Глас — в коридоре, рядом с разорванной сберегательной книжкой, сумма вклада на которой составляла пятьдесят тысяч марок. Красные штемпели на денежных купюрах Хопфа были его последней надеждой: многие верили в слух, что когда-нибудь немецкая марка будет ревальвирована. Откуда взялся этот слух, никто сказать не может. На банкнотах нигде не написано, что в один прекрасный день можно будет получить их эквивалент в золоте. Но даже если бы и было написано — государство, этот обманщик c дипломатическим иммунитетом, который сам ворует триллионами, но отправляет за решетку каждого, кто посмеет прикарманить хоть пять марок, нашло бы способ не платить. Только позавчера в газетах наконец было напечатано, что банкноты с красной печатью не дают их владельцам никаких дополнительных прав, — и вот уже первый ответ на эти разъяснения — объявление о смерти Хопфа.

Из мастерской гробовщика Вильке доносится стук молотка, словно там поселился огромный веселый дятел. Дела у Вильке идут превосходно: гроб в конце концов нужен каждому, даже самоубийце — время братских могил и брезентовых полотнищ вместо гробов закончилось вместе с войной. Покойники опять гниют в соответствии со своим социальным статусом, в недолговечном деревянном гробу, в саване или во фраке без спинки или в белом крепдешиновом платье. А булочник Нибур даже со всеми своими орденами и нагрудными знаками всех союзов, членом которых он был; на этом настояла его жена. Она, кроме того, положила ему в гроб копию знамени певческого союза «Единство». Он был в этом союзе вторым тенором. Каждую субботу он исправно орал «Молчание леса» и «Гордо реет черно-бело-красный флаг»[15], накачиваясь пивом до умопомрачения, а потом шел домой лупить жену. Человек с чистой душой и открытым сердцем, как сказал о нем священник в своей надгробной речи.

Генрих Кролль, к счастью, укатил в десять часов на велосипеде в очередной рейд по деревням. Такое обилие свежего гранита щекочет его коммерческую жилку: ему не терпится сбагрить его скорбящим родственникам.

Теперь мы можем развернуться. Для начала мы делаем перерыв и охотно принимаем предложение подкрепиться кофе и бутербродами с ливерной колбасой. У ворот появляется Лиза. На ней ярко-красное шелковое платье. Фрау Кролль выпроваживает ее одним взглядом. Она терпеть не может Лизу, хотя ханжой ее не назовешь.

— Грязная лахудра! — произносит она с дальним прицелом.

И Георг тут же попадается на удочку.

— Грязная? Почему это она грязная?

— Конечно, грязная! Ты что, не видишь? Немытая, зато расфуфыренная, как кукла.

Я вижу, что ее слова заронили в душу Георга зерно сомнения. Какому нормальному мужчине захочется иметь любовницу-грязнулю, если, конечно, он не извращенец. В глазах его матушки на секунду вспыхивает огонь триумфа; но она сразу же меняет тему. Я с тайным восторгом смотрю на нее. Она — как полководец, делающий ставку на мобильные ударные группы: быстро наносит удар, и, прежде чем противник успеет приготовиться к обороне, ее уже и след простыл. Я допускаю, что Лиза — неряха, но чтобы она была настолько уж грязной — это, по-моему, преувеличение.

Из дома выпархивают три дочери фельдфебеля, маленькие, круглые и проворные, все — швеи, как и их мать. Их машинки целыми днями жужжат, не умолкая. Сейчас они, щебеча в три голоса, поскакали куда-то со свертками в руках. В свертках — запредельно дорогие шелковые рубашки для каких-то барышников. Кнопф, старый вояка, не дает на хозяйство ни пфеннига из своей пенсии; о пропитании семьи должны заботиться жена и дочери.

Мы осторожно распаковываем два черных гранитных креста. Их следовало бы поставить у входа в контору, чтобы они выполняли важную представительскую функцию — свидетельствовали о респектабельности фирмы, и зимой мы бы так и поступили. Но сейчас май, и наш двор, как ни странно, — излюбленное место сборищ кошек и влюбленных. Кошки начинают свои душераздирающие концерты и гонки посреди надгробий и цементных обрамлений еще в феврале, а влюбленные появляются сразу же, как только становится достаточно тепло для любви под открытым небом; а для любви не бывает слишком холодно. Хакенштрассе — улица тихая и уединенная, сад наш — старый и просторный, а калитка словно приглашает всех желающих войти. Несколько зловещая выставка не смущает парочки; она, напротив, как будто даже усиливает остроту ощущений. Всего две недели назад капеллан из деревни Халле, который, как все Божии люди, привык вставать с курами, явился к нам в семь часов утра, чтобы приобрести четыре самых маленьких надгробия для сестер милосердия, умерших в течение года. Когда я, еще не проснувшись как следует, повел его в сад, то чудом успел вовремя сорвать с перекладины нашего полированного гранитного креста розовые трусики, забытые ночью какой-то страстной парочкой и развевавшиеся, как знамя. Это занятие — сеять жизнь посреди атрибутов смерти — в широком, поэтическом смысле, без сомнения, заключает в себе нечто примиряющее, и член нашего литературного клуба Отто Бамбус, увлеченный стихосложением школьный учитель, тут же украл у меня идею, когда я рассказал ему о происшествии, и воплотил ее в элегии, построенной на космическом юморе. Но если отвлечься от поэтической составляющей, подобное явление вряд ли благоприятствует успеху нашего дела, особенно в сочетании с валяющейся рядом пустой бутылкой из-под водки.

Я обвожу взглядом нашу выставку. Она выглядит довольно импозантно, насколько это слово применимо к надгробиям. Оба креста стоят на своих постаментах, мерцая в лучах утреннего солнца, символы вечности, отшлифованные сгустки некогда раскаленной докрасна земли, холодные, гладкие, готовые увековечить имя какого-нибудь преуспевающего коммерсанта или разбогатевшего барышника, сохранить его для потомков — ведь даже мошенники не хотят совершенно бесследно исчезать с лица планеты.

— Георг, — говорю я, — нам надо быть начеку и не допустить, чтобы твой братец распродал нашу верденбрюкскую Голгофу каким-нибудь жукам навозным, которые заплатят только после сбора урожая. Давай в этот чудесный солнечный день, под щебет птиц, так прекрасно гармонирующий с запахом кофе, торжественно поклянемся, что оба креста будут проданы только за наличные!

Георг ухмыляется.

— Я тут особой опасности не вижу. Мы должны погасить вексель через три недели. Каждый раз, получая деньги до этого срока, мы в выигрыше.

— В каком выигрыше? Что мы выигрываем? Иллюзию до следующего повышения курса доллара!

— Ты иногда бываешь чересчур прагматичен. — Георг не спеша закуривает сигару стоимостью в пять тысяч марок. — Вместо того чтобы ныть, ты должен рассматривать инфляцию как обратный символ жизни. С каждым прожитым днем наша жизнь сокращается на день. Мы живем на капитал, а не на проценты. Доллар каждый день растет; зато курс твоей жизни каждую ночь падает ровно на одну единицу. Может, тебе написать на эту тему сонет?

Я смотрю на этого самодовольного Сократа с Хакенштрассе. Его голый череп покрыт мелким бисером пота, как полевой камень утренней росой.

— Просто удивительно — каких философских высот достигает человек, когда проводит ночь не один, — говорю я.

— А когда же еще? — не моргнув глазом, спокойно отвечает Георг. — Философия должна быть светлой, а не вымученной. Метафизические умозрения так же плохо сочетаются с ней, как чувственная радость с тем, что члены вашего клуба называют идеальной любовью. Получается какая-то неудобоваримая мешанина.

— Мешанина? — произношу я, чувствуя себя задетым за живое. — Вы только посмотрите на этого мелкобуржуазного любителя приключений! На этого энтомолога-фанатика, гоняющегося за бабочками с иголкой! Да без того, что ты называешь «мешаниной», человек мертв!

— Ничего подобного. Я просто стараюсь не валить все в одну кучу. — Георг выпускает дым мне в лицо. — Я предпочитаю достойно, с философской тоской страдать от сознания мимолетности жизни, чем вместе с другими предаваться вульгарному заблуждению, путая какую-нибудь Минну или Анну с холодной тайной бытия и полагая, что это конец света, — если Минна или Анна предпочтет им какого-нибудь Карла или Йозефа. Или некая Эрна остановит свой выбор на каком-нибудь двухметровом младенце в костюме из английского сукна.

Он ухмыляется. Я отвечаю холодным взглядом на его предательскую ухмылку.

— Дешевый трюк! Удар ниже пояса, вполне в духе Генриха! Послушай, ты, скромный ценитель доступных благ! Ты можешь мне объяснить, зачем ты с таким упоением читаешь журналы, в которых только и говорится о недоступных сиренах, скандалах в высшем обществе, театральных дивах и кинозвездах-сердцеедках?

Георг опять выпускает мне в лицо облако дыма ценой не меньше трехсот марок.

— Чтобы потешить свою фантазию. Ты никогда не слышал о небесной и земной любви? Ты ведь, кажется, недавно пытался объединить эти два разных понятия в своей Эрне и получил хороший урок. Наивный продавец колониальных товаров любви, торгующий на одном прилавке икрой и кислой капустой! Неужели ты до сих пор не понял, что твоя кислая капуста от этого не станет икрой, зато икра будет вонять кислой капустой? Я держу их на расстоянии и тебе советую делать то же самое! Так жить гораздо удобней. Ну ладно, хватит об этом, пойдем помучим Эдуарда Кноблоха. У него сегодня тушеная говядина с вермишелью.

Я, кивнув, молча иду за шляпой. Георг, сам того не замечая, больно уколол меня, но я скорее сдохну, чем признаюсь ему в этом или хотя бы намекну на его бестактность.

Когда я возвращаюсь, в конторе сидит Герда. Она в зеленом свитере и короткой юбке, в ушах у нее — огромные серьги с искусственными камнями. К свитеру слева приколота роза из поистине неувядающего букета Ризенфельда. Показав на нее пальцем, она говорит:

— Merci! Наши все обзавидовались. Такие снопы дарят только примадоннам.

Я смотрю на нее. Вот, похоже, как раз именно то, что Георг называет земной любовью, думаю я, — сама ясность, твердость, молодость и никаких громких слов. Я послал ей цветы, и она пришла. Точка. Она отреагировала на эти цветы, как и подобает здравомыслящему человеку. Театральным ужимкам и словам она предпочитает дело. И вот она сидит передо мной, всем своим видом выражая согласие, и обсуждать, собственно, больше нечего.

— Что ты делаешь после обеда? — спрашивает она.

— До пяти работаю. Потом учительствую. Я даю уроки одному идиоту.

— Уроки чего? Идиотизма?

Я ухмыляюсь.

— В сущности — да.

— Значит, после шести ты свободен. Приходи в «Альтштетерхоф». У меня там тренировка.

— Хорошо, — отвечаю я, не раздумывая.

Герда встает.

— Ну пока!

Она подставляет мне лицо. На такой результат я никак не рассчитывал, посылая ей цветы. Но почему бы и нет? Георг, пожалуй, прав: чтобы избавиться от любовных мук, нужна не философия, а другая женщина. Я робко целую Герду в щеку.

— Глупый! — говорит она и крепко целует меня в губы. — У странствующих артистов нет времени на эти детские игры. Через две недели я уезжаю. Значит, до вечера!

Она идет к выходу, твердо ступая своими крепкими, сильными ногами, расправив крепкие плечи. На голове у нее красный берет. Она явно тяготеет к ярким цветам. Выйдя во двор, она останавливается перед обелиском и обводит взглядом нашу «Голгофу».

— Это наш склад, — поясняю я.

Она кивает.

— Доходное дело?

— Да как сказать? Не очень. В наше-то время...

— И ты работаешь в этой фирме?

— Да. Смешно, правда?

— Ничего смешного. Во всяком случае, не смешнее, чем делать мостик и просовывать голову между ног в «Красной мельнице». Вряд ли Бог создавал меня именно для этого. Пока!

Из сада выходит фрау Кролль с лейкой.

— Приличная девушка, — говорит она, провожая Герду взглядом. — Чем она занимается?

— Она акробатка.

— Акробатка? — удивляется фрау Кролль. — Акробаты чаще всего приличные люди. Она ведь не певица, а?

— Нет. Она настоящая акробатка. Сальто, стойка на руках, человек-змея и тому подобное.

— Я смотрю, вы ее хорошо знаете. Она что, хотела что-нибудь купить?

— Пока нет.

Фрау Кролль смеется. Стекла ее очков весело поблескивают.

— Дорогой Людвиг, — говорит она. — Вы и представить себе не можете, какой смешной и нелепой покажется вам ваша сегодняшняя жизнь, когда вам будет семьдесят!

— Боюсь, что вы ошибаетесь, фрау Кролль, — отвечаю я. — Она уже сейчас кажется мне довольно смешной и нелепой. Кстати, что вы можете сказать о любви?

— О чем?

— О любви. О земной и небесной любви.

Фрау Кролль смеется еще громче.

— Я уже давно забыла, что это такое. И слава Богу!

Я стою в книжном магазине Артура Бауэра. Сегодня день выдачи платы за уроки, которые я даю его сыну. Артур-младший не упустил случая в качестве приветствия подложить мне на стул пару канцелярских кнопок. Я бы с удовольствием сунул его баранью рожу в аквариум с золотой рыбкой, украшающий их плюшевую гостиную, но вынужден сдерживаться, и Артур-младший это знает.

— Значит, йога? — с наигранной приветливостью говорит Артур-старший, придвигая ко мне стопу книг. — Я подобрал вам все, что у нас есть. Йога, буддизм, аскетизм, созерцание пупка... Вы решили стать факиром?

Я окидываю его враждебным взглядом. Он маленького роста, у него острая бородка и проворные глаза. Еще один умник, тычущий шпажонкой в мое исколотое сердце! Но с тобой, дешевый зубоскал, я уж как-нибудь управлюсь, ты — не Георг!

— В чем смысл жизни, господин Бауэр? — сердито спрашиваю я.

— Ну?.. — отвечает он вопросом на вопрос, выжидающе, как пудель, глядя на меня.

— Что — «ну»?

— В чем тут соль? Вы же рассказываете анекдот, верно?

— Нет, — холодно отвечаю я. — Я провожу опрос, направленный на исцеление моей молодой души. Я задаю этот вопрос всем, особенно тем, кто должен знать на него ответ.

Бауэр запускает руку в свою бороду, словно играет на арфе.

— Я надеюсь, вы шутите? Или вы и в самом деле ждете от меня, что я — в понедельник, в самый разгар рабочего дня! — стану отвечать на этот идиотский вопрос?

— Нет, я не шучу, — говорю я. — А вы не стесняйтесь — признавайтесь, что тоже не знаете этого, несмотря на все свои книги!

Бауэр отпускает бороду и принимается за свои кудри.

— Черт побери!.. Мне бы ваши заботы! Обсудите это со своими собратьями по перу в вашем литературном клубе!

— От них ничего, кроме поэтических иносказаний и аллегорий, не добьешься. А мне нужна истина. Иначе зачем я родился человеком, а не каким-нибудь червяком?

— Истина! — презрительно блеет Бауэр. — Я вам что, Пилат? Меня это не интересует. Я — книготорговец, супруг и отец, и мне этого достаточно.

Я смотрю на этого книготорговца, супруга и отца. На носу у него, справа, — прыщ.

— Так, так. Значит, вам этого достаточно? — язвительно говорю я.

— Да, — решительно отвечает Бауэр. — Иногда даже много.

— А когда вам было двадцать пять лет — вам и тогда было этого достаточно?

Бауэр удивленно распахивает свои голубые глаза.

— Двадцать пять? Нет, тогда я еще только хотел стать им.

— Кем? — спрашиваю я с надеждой. — Человеком?

— Владельцем этого магазина, супругом и отцом. Человеком я был и так. И до сих пор им остаюсь. Факиром, правда, стать пока не удалось.

Довольный своим остроумием, он угодливо бросается к даме с огромным отвисшим бюстом, пожелавшей роман Рудольфа Герцога. Рассеянно полистав книги о счастье аскетизма, я откладываю их в сторону. Среди бела дня тяга к подобным вещам несравнимо меньше, чем ночью, когда не остается ничего другого.

Я подхожу к полкам с книгами по религии и философии. Это гордость Артура Бауэра. У него здесь собрано практически все, что человечество навыдумывало о смысле жизни за последние несколько тысяч лет. Значит, за каких-нибудь пару сотен тысяч марок, здесь, наверное, можно получить исчерпывающую информацию по этому вопросу. Я думаю, можно даже обойтись гораздо более скромной суммой — двадцать-тридцать тысяч; потому что если смысл жизни вообще поддается определению, то должно быть вполне достаточно одной книги. Но где она? Я прочесываю полки сверху вниз и снизу вверх. Отдел огромный, и меня вдруг посещает неутешительная мысль: с истиной и смыслом жизни дело, судя по всему, обстоит так же, как с лосьонами для волос — каждая фирма расхваливает свою собственную продукцию, как эликсир счастья, а Георг Кролль, который перепробовал все, что только мог, так и остался лысым. Ему следовало знать это с самого начала. Ведь если бы существовал лосьон, в самом деле способный вызвать активный рост волос, то он был бы единственным, а все остальные фирмы давно бы обанкротились.

Бауэр возвращается.

— Ну что, нашли что-нибудь?

Он смотрит на отодвинутые в сторону книги.

— Значит, карьера фокусника отменяется?

Я даю сдачи этому остряку-дилетанту не прямо, а опосредованно.

— Как бы то ни было, книги — вообще бесполезная штука, — говорю я невозмутимо. — Когда видишь, сколько здесь всего написано и что творится вокруг, несмотря на эти тонны мудрости, лучше читать меню в «Валгалле» и семейную хронику в газете.

— Но как же? — испуганно восклицает книготорговец, супруг и отец. — Чтение расширяет кругозор, это знает каждый.

— В самом деле?

— Конечно! Иначе что бы было с нами, книготорговцами?

Бауэр опять уносится прочь: мужчина с коротко подстриженными усами выразил желание приобрести «Непобедимых на поле брани», одну из популярнейших книг послевоенного времени. Автор, безработный генерал, доказывает на страницах своего творения, что немецкая армия до самого конца войны осталась непобежденной.

Бауэр продает клиенту подарочное издание в кожаном переплете с золотым обрезом и возвращается, умиротворенный удачной торговой операцией.

— А как насчет классики? Разумеется, по сниженной цене, как антикварное издание.

Я качаю головой и молча показываю на томик, который нашел на рекламном стенде, — «Светский человек», настольная книга любителя хороших манер, с рекомендациями и советами на все случаи жизни. Я покорно жду неизбежных шуточек по поводу факиров со светскими манерами или чего-нибудь в этом роде. Но Бауэр, как ни странно, серьезен.

— Очень полезная книга, — сообщает он деловым тоном. — Ее надо было бы издавать массовыми тиражами. Итак, мы в расчете?

— Не совсем. Мой лимит еще не исчерпан. — Я приподнимаю тоненькую книжицу, «Пир» Платона. — Приплюсуйте еще вот это.

Бауэр подсчитывает в уме общую стоимость.

— Получается небольшой перебор, но мы не будем мелочиться. «Пир» пойдет как антикварное издание.

Я прошу завернуть «Светского человека» и перевязать тоненькой бечевкой. У меня нет ни малейшего желания подвергаться чьим бы то ни было насмешкам по этому поводу. Но вечером я намерен заняться изучением этого опуса. Во-первых, немного светского лоска никогда не повредит, а во-вторых, у меня до сих пор стоят в ушах презрительные тирады Эрны по поводу моей неотесанности. На войне мы изрядно огрубели, а мужланские манеры может себе позволить лишь человек с туго набитым бумажником. Чего у меня нет и в ближайшее время не будет.

Я выхожу на улицу, вполне довольный результатом своего визита. Бытие обрушивается на меня со всей своей непосредственностью. Мимо, в ярко-красном кабриолете, проносится, не замечая меня, Вилли. Я еще крепче зажимаю под мышкой «Светского человека». Вперед, в жизнь! Да здравствует земная любовь! Долой мечты! Долой иллюзии! Это касается, как Эрны, так и Изабеллы. А для души у меня есть Платон.

«Альтштетерхоф» — кабачок, в котором собираются странствующие артисты, цыгане и извозчики. На втором этаже сдается внаем с десяток комнат, а в заднем флигеле есть большой зал с роялем и разными спортивными снарядами, где цирковые артисты отрабатывают свои номера. Но главное здесь — сам кабачок. Это не только излюбленное место встреч артистов-гастролеров, но еще и один из городских притонов.

Я открываю дверь в тренировочный зал. У рояля стоит Рене де ла Тур и репетирует дуэт. На заднем плане мужчина дрессирует двух шпицев и пуделя. На спортивном мате лежат две крепкие женщины в купальных костюмах и курят, а на трапеции, просунув ноги между рук под перекладиной и выгнув спину, летит мне навстречу, как корабельный ростр, — Герда.

Мышцы женщин на матах играют при каждом их движении. Это явно борчихи, выступающие в вечерней программе «Альтштетерхофа». Рене здоровается со мной издалека первоклассным командирским рыком и идет в мою сторону. Дрессировщик свистит. Собаки делают сальто. Герда, летая на трапеции взад-вперед, напоминает мне вечер в «Красной мельнице», когда она смотрела на меня снизу вверх между ног. Сегодня она в черном трико и красной косынке.

— Она серьезно работает, — поясняет Рене. — Хочет вернуться в цирк.

— В цирк? — Я смотрю на Герду с новым интересом. — А что, она уже работала в цирке?

— Конечно. Она там выросла. Но их цирк прогорел. Нечем было даже платить за мясо для львов.

— Она работала со львами?..

Рене, разразившись фельдфебельским хохотом, с усмешкой смотрит на меня.

— Вот было бы пикантно, верно? Нет, она была акробаткой.

Герда в очередной раз проносится над нами. Она застывшим взглядом смотрит на меня, словно пытаясь загипнотизировать. Но она смотрит не на меня, а сквозь меня — это просто физическое напряжение.

— А Вилли и в самом деле богат? — спрашивает Рене де ла Тур.

— Думаю, да. Насколько сегодня вообще можно говорить о богатстве. Во всяком случае, он весь по уши в коммерции, и у него куча акций, которые растут в цене с каждым днем. А что?

— Я люблю богатых мужчин. — Рене смеется своим нежным сопрано. — Каждая дама любит богатых мужчин, — рявкает она, как заправский унтер на казарменном плацу.

— Я уже это заметил, — с горечью говорю я. — Богатый барышник лучше честного, но нищего служащего.

Рене трясется от смеха.

— Детка, богатство и честность плохо сочетаются! Во всяком случае, сегодня. Да и раньше, я думаю, — тоже.

— Разве что когда человек получает наследство или выигрывает в лотерею.

— Тоже вряд ли. Деньги портят характер — разве вы этого еще не поняли?

— Понял. Но почему же вы тогда придаете им такое значение?

— Потому что мне плевать на характер, — щебечет Рене жеманным голосом старой девы. — Я люблю комфорт и уверенность в завтрашнем дне.

Герда в безупречном сальто летит прямо на нас. Приземлившись в полуметре от меня, она смеется, раскачиваясь на носках.

— Рене врет, — заявляет она.

— А ты слышала, что она говорила?

— Каждая женщина врет, — произносит Рене ангельским голоском. — А если не врет, то грош ей цена.

— Аминь, — подает голос дрессировщик.

Герда поправляет волосы.

— Я закончила. Подожди меня, я переоденусь.

Она идет к двери с табличкой «Гардероб». Рене провожает ее взглядом.

— Хорошенькая, — произносит она деловым тоном. — Смотрите, как она держится. У нее правильная походка, для женщины это главное. Зад втянут, а не оттопырен. Акробаты это умеют.

— Да, мне уже приходилось слышать об этом. От одного знатока женщин и гранита. А как нужно правильно ходить?

— Нужно ходить так, как будто ты зажал ягодицами монету в пять марок и забыл про нее.

Я пытаюсь представить себе эту картину, но у меня ничего не получается: я слишком долго не видел монету в пять марок. Зато я знаю одну женщину, которая таким образом вытаскивает из стены небольшой гвоздь. Это фрау Бекман, подруга сапожника Карла Брилля, мощная баба, словно вылитая из стали. Карл выиграл с ней уже не одно пари. Я сам имел возможность непосредственно познакомиться с этим необычным искусством. В стену мастерской вбивается гвоздь средней величины, не очень глубоко, но так, чтобы потребовалось определенное усилие, чтобы выдернуть его пальцами. Потом распорядитель аттракциона будит фрау Бекман. Она появляется перед публикой — собутыльниками Карла — в легком халате, серьезная, трезвая и сосредоточенная. На шляпку гвоздя наматывается немного ваты, чтобы артистка не поранилась. Фрау Бекман становится за низенькую ширму, спиной к стене, слегка наклонившись вперед и, стыдливо закинув полы халата на спину, кладет руки на ширму. Потом, поерзав немного, чтобы нащупать и обхватить гвоздь своими окороками, резко напрягается, выпрямляется и расслабляется. В ту же секунду раздается звук падающего на пол гвоздя; из стены обычно сыплется немного штукатурки. Фрау Бекман молча, без каких бы то ни было проявлений триумфальных чувств, поворачивается и удаляется, поднявшись по лестнице в спальню, а Карл собирает законную дань со своих пораженных собратьев по игре в кегли. Весь аттракцион носит исключительно спортивный характер; никто не смотрит на фрау Бекман иначе как на мастера-рекордсмена. И никто не позволяет себе никаких шуточек по поводу увиденного. Фрау Бекман влепила бы любому остряку такую пощечину, что у того отлетела бы голова. Сила у нее богатырская; борчихи на ковре, в сравнении с ней, — малокровные дети.

— Так что вы можете осчастливить Герду, — лаконично резюмирует Рене.

— На две недели. Все очень просто, верно?

Я немного смущен и испытываю чувство неловкости. В настольной книге любителей хорошего тона эта ситуация вряд ли предусмотрена. К счастью, появляется Вилли. Он в элегантном костюме, на голове у него легкая серая шляпа «борсалино», надетая набекрень, но это не мешает ему выглядеть застывшей цементной глыбой, украшенной искусственными цветами. Он галантно целует руку Рене, потом достает из кармана маленькую коробочку.

— Самой интересной женщине Верденбрюка, — произносит он с поклоном.

Рене издает крик в регистре «сопрано» и, еще не веря своим глазам, смотрит на Вилли. Наконец она открывает коробочку. Внутри поблескивает золотое кольцо с аметистом. Она надевает его на средний палец, восторженно смотрит на него и бросается Вилли на шею. Вилли улыбается, светясь от гордости, оглушенный ее щебетом и басом — Рене от волнения то и дело путает «регистры».

— Вилли! — визжит она и тут же рычит: — Я так счастлива!

Из гардероба выходит Герда в махровом халате. Она услышала крики и решила поинтересоваться, что произошло.

— Собирайтесь, дети мои, — говорит Вилли. — Нам пора идти.

Девушки исчезают в гардеробе.

— Болван! Ты что, не мог вручить Рене кольцо попозже, когда вы останетесь вдвоем? — говорю я. — Что мне теперь прикажешь делать с Гердой?

Вилли добродушно смеется.

— Черт побери! Об этом я как-то не подумал! В самом деле — что же теперь делать? Идемте с нами ужинать.

— Чтобы мы вчетвером весь вечер пялились на аметист Рене? Исключено.

— Послушай, — говорит Вилли. — У нас с Рене все по-другому, не так, как у тебя с Гердой. У меня серьезные намерения. Хочешь верь, хочешь нет, но я просто помешан на Рене. По-настоящему помешан. Она — шикарная женщина!

Мы садимся на плетеные стулья у стены. Дрессировщик учит белых шпицев ходить на передних лапах.

— Представляешь? — продолжает Вилли. — От чего я особенно схожу с ума — так это от ее голоса. Особенно ночью. Ты как будто спишь сразу с двумя женщинами: одна нежная, а другая — рыбная торговка с рынка. Я тебе скажу больше... Когда она ночью, в темноте, рявкнет что-нибудь командирским басом — у меня мороз по шкуре! До чего же чудно́! Я ведь не гомик, но иногда такое чувство, как будто я деру какого-нибудь генерала или эту гадину, унтер-офицера Флюмера, который, кстати, и тебя помучил от души, когда ты был новобранцем! Правда, это бывает не каждый раз, и всего несколько секунд — но ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Приблизительно.

— Ну вот. Короче, я пропал. Я хочу, чтобы она осталась здесь. Сниму ей небольшую квартиру...

— Ты думаешь, она бросит свою профессию?

— А зачем ей ее бросать? Пусть время от времени берет ангажемент; я могу поехать с ней в турне. У меня работа такая, что я нигде не останусь без дела.

— А почему бы тебе не жениться на ней?

— Женитьба — это совсем другое, — оправдывается Вилли. — Как можно жениться на женщине, которая в любую минуту может рявкнуть на тебя, как генерал? И у тебя каждый раз сердце в пятки уходит — ты же понимаешь: это у нас, старых вояк, в крови! Нет, жениться надо на какой-нибудь маленькой тихой толстушке, которая отлично готовит. Рене, детка, — типичная содержанка.

Я с удивлением смотрю на этого светского льва. Он снисходительно улыбается. Ему не нужны никакие правила хорошего тона. Я легко подавляю в себе желание прибегнуть к иронии: ирония выглядит неубедительно, когда твой оппонент дарит направо и налево золотые кольца с аметистами, которые тебе не по карману. Борчихи лениво поднимаются и демонстрируют пару бросков. Вилли с интересом наблюдает за ними.

— Шикарные бабы! — шепчет он, как довоенный кадровый обер-лейтенант.

— Это еще что за новости?! Равнение направо! Смирно!! — раздается сзади унтер-офицерский рык.

Вилли испуганно вздрагивает. Рене улыбается ему, гордо поблескивая кольцом.

— Теперь ты понимаешь, что я имел в виду? — обращается Вилли ко мне.

Я понимаю. Они наконец уходят. На улице, перед дверью, их ждет машина Вилли, красный кабриолет с красными кожаными сиденьями. Хорошо, что Герда задерживается. Это избавит ее по крайней мере от зрелища кабриолета. Я лихорадочно прикидываю, какую программу я мог бы предложить ей сегодня вечером. Единственное, чем я располагаю, кроме «настольной книги» любителя хороших манер, — это талоны Эдуарда Кноблоха, но они, к сожалению, действительны только днем. Я принимаю решение все же попытаться всучить их Эдуарду, соврав, что это последние два талона.

Выходит Герда.

— Знаешь, чего я хочу, мой хороший? — говорит она, прежде чем я успеваю открыть рот. — Давай поедем за город! На трамвае. Мне хочется подышать свежим воздухом.

Я изумленно смотрю на нее, не веря своим ушам. «Подышать свежим воздухом» — как раз то самое, за что меня так глумливо высмеяла эта ядовитая змея Эрна! Может, она уже успела ей что-нибудь рассказать? С нее станется!

— А я думал, мы поужинаем в «Валгалле», — осторожно, с опаской говорю я. — Там прекрасная кухня.

— Зачем? — отвечает Герда, махнув рукой. — Такой хороший вечер! Я сделала немного картофельного салата — вот видишь? — Она показывает небольшой сверток. — Купим там где-нибудь по паре сосисок и пива и устроим маленький пикник. Согласен?

Я молча киваю, терзаемый еще большими сомнениями и подозрениями. Мне никак не забыть ехидство Эрны по поводу «дешевого вина».

— В девять мне уже надо быть в этом противном вонючем кабаке, в «Красной мельнице», — говорит Герда.

Противный вонючий кабак? Я опять подозрительно смотрю на нее. Но глаза ее — сама искренность и невинность. И вдруг до меня доходит: то, что для Эрны — рай, для Герды — все лишь рабочее место! Она ненавидит этот шалман, который Эрна обожает! Слава Богу! Я спасен. Зловещий призрак «Красной мельницы» с ее безумными ценами исчез, как Гастон Мюнх в роли призрака отца Гамлета, опускающийся в люк на сцене. Перед моим внутренним взором встают блаженные тихие дни с бутербродами и домашним картофельным салатом! Простая жизнь! Земная любовь! Душевный покой и мир! Наконец-то! Пусть кислая капуста! Кислая капуста тоже может стать деликатесом! Например, с ананасами, отваренная в шампанском. Сам я, правда, ничего подобного не ел, но Эдуард Кноблох утверждает, что это пища королей и поэтов.

— Ну хорошо, Герда, — говорю я нарочито спокойно. — Если ты настаиваешь — будем гулять по лесу.

8

Деревня Вюстринген утопает во флагах. Сегодня здесь проходит открытие поставленного нами памятника воинской славы. Наша фирма присутствует в полном составе: Георг и Генрих Кролль, Курт Бах и я.

Священники обеих конфессий уже отслужили свои мессы, каждый за своих павших прихожан. Католический священник оказался в более выгодном положении: его церковь выше и просторней, украшена цветными росписями и витражами; тут и ладан, и парчовые ризы, и служки в красных стихарях и белых накидках. А у протестантского пастора всего лишь часовня с голыми стенами и простыми окнами. И сейчас он, стоя рядом со своим католическим коллегой, выглядит на его фоне, как бедный родственник. Католик, в накидке с кружевами, окружен юными хористами; на протестанте лишь черный сюртук, составляющий все его убранство. Как шеф отдела рекламы я должен признать, что католицизм в этом отношении оказался гораздо дальновидней Лютера. Он апеллирует не к рассудку, а к воображению. Католические священники одеты, как шаманы у древних племен, и католическое богослужение с его яркими красками, особой атмосферой, ладаном, декоративностью ритуалов как церковное действо — вне всякой конкуренции. Наш протестант чувствует это; он тощ и в очках. Католик, краснощекий, полный, с роскошной седой шевелюрой, выгодно отличается от него.

Они оба сделали для своих покойников все, что могли. К сожалению, среди павших на поле брани земляков оказались два еврея, сыновья скототорговца Леви. Им не досталось заупокойных молитв. Против присутствия раввина единодушно высказались оба конкурирующих слуги Божия — в унисон с председателем Союза ветеранов войны, майором в отставке антисемитом Волькенштайном, твердо убежденным в том, что война была проиграна исключительно по вине евреев. Каждого, кто спрашивает: «почему?», он тут же объявляет изменником родины. Он был даже против того, чтобы писать имена братьев Леви на мемориальной доске, и заявил, что они наверняка погибли где-нибудь далеко в тылу. Однако в этом вопросе ему не удалось отстоять свою точку зрения: деревенский бургомистр оказался влиятельней. Его сын умер в 1918 году от гриппа в госпитале резервных войск в Верденбрюке, не успев побывать на фронте. Желая увековечить сына как героя, упомянутого на мемориальной доске, он заявил, что солдат есть солдат, и перед смертью все равны. Так братьям Леви в конце концов все же отвели последние две строчки на задней стороне памятника, где на него удобней всего задирать ногу местным собакам.

Волькенштайн явился при полном параде, в кайзеровском мундире. Это запрещено, но кто ему может помешать? Странная метаморфоза, начавшаяся вскоре после перемирия, продолжается. Война, которую в 1918 году ненавидели почти все солдаты, постепенно превратилась для тех, кому посчастливилось выжить на ней, в самое яркое впечатление их жизни. Они вернулись в обыденность, казавшуюся им раем, когда они сидели в окопах и проклинали войну. Теперь рай вновь превратился в обыденность, в серые будни с их заботами и огорчениями, а война, наоборот, постепенно поднялась над горизонтом, далекая, уже безопасная и потому — помимо их воли и почти без их участия — преображенная, приукрашенная и фальсифицированная. Массовое убийство стало опасным, но увлекательным приключением, в котором удалось уцелеть. Отчаяние забыто, страдания романтизированы, а смерть, которая прошла мимо, стала тем, чем всегда и была — некой абстракцией, не имеющей отношения к действительности. Действительностью она становится лишь, когда вырывает из жизни кого-нибудь совсем рядом с нами или впивается в глотку нам самим. Союз ветеранов войны, который строем пришел к памятнику со своим командиром Волькенштайном во главе колонны, до восемнадцатого года был пацифистским; сейчас это уже организация крайне националистического толка. Волькенштайн переплавил воспоминания о войне и чувство боевого товарищества в гордость за причастность к этой войне. Кто не разделяет его национализма, тот оскверняет память павших героев, этих несчастных, обманутых и убитых героев, которые тоже хотели жить. С какой радостью они бы сейчас сбросили громогласно ораторствующего Волькенштайна с трибуны, если бы могли! Но они беззащитны, они стали собственностью тысяч Волькенштайнов, использующих их в своих корыстных целях, которые прячут за громкими словами о любви к отечеству и чувстве национального самосознания. Любовь к отечеству! Для Волькенштайна она означает лишь возможность снова носить мундир — теперь уже полковника — и снова посылать людей на смерть.

Он мечет с трибуны громы и молнии и уже добрался до любимой темы: «внутренний враг», «подлые твари», «удар в спину» и «непобедимость германской армии»; наконец он призывает принести клятву чтить память павших героев и отомстить за них, возродив германскую армию.

Генрих внимает ему с благоговением; он верит каждому его слову. Курт Бах, приглашенный на траурное торжество как создатель льва с копьем в боку, в мечтательной задумчивости смотрит на памятник, еще скрытый от глаз присутствующих полотнищем. На лице Георга я читаю готовность отдать полжизни за одну сигару. А я, облаченный во взятую напрокат визитку, жалею, что притащился сюда, вместо того чтобы остаться у Герды и спать с ней в ее увитой виноградом комнате, слушая сквозь сон пиликанье оркестриона в «Альтштетерхофе», исполняющего «Сиамский марш»[16].

Волькенштайн завершает свою речь троекратным «ура». Оркестр играет «Был у меня товарищ»[17], хор подхватывает песню и исполняет ее на два голоса. Мы все подпеваем. Это нейтральная песня, без всякой политики и жажды мести, выражающая просто скорбь по погибшему товарищу.

Священники выходят вперед. Полотнище падает на землю, открывая зрителям ревущего льва Курта Баха, венчающего надгробие. На ступенях сидят четыре бронзовых орла, готовые к взлету. Мемориальные доски выполнены из полированного черного гранита, остальные части надгробия оформлены рустикой. Это очень дорогой памятник, и мы рассчитываем получить плату за него после обеда. Она была нам обещана, и поэтому мы приехали. Если мы не получим денег, можно считать, что мы — банкроты. Доллар вырос за неделю почти вдвое.

Священники освящают памятник; каждый от имени своего Бога. На фронте, когда нас строем приводили на мессу и священники разных конфессий молились за победу германского оружия, мне часто приходила в голову мысль о том, что английские, французские, русские, американские, итальянские и японские священники тоже молятся о ниспослании победы их народам, и Бог представлялся мне затравленным председателем парламента, раздираемым на части враждующими фракциями, — особенно когда молятся два воюющих друг с другом народа одной и той же веры. Какому из них отдать предпочтение? Тому, у которого больше населения? Или у которого больше церквей? И где Его справедливость, если Он одному народу посылает победу, а другому — поражение, хотя там тоже усердно молились? А еще Бог казался мне иногда разрывающимся на части старым кайзером, главой множества государств, который еле успевает объезжать их с визитами, то и дело меняя мундиры, в зависимости от того, в какой церкви состоится торжественное богослужение — в католической, протестантской, евангелической, англиканской, епископской, реформатской. Подобно тому как император, принимая военный парад, надевает соответствующий мундир — гусарский, гренадерский, артиллерийский или морской.

К подножию монумента возлагаются венки. Мы тоже привезли венок, от имени нашей фирмы. Волькенштайн срывающимся голосом затягивает «Германия, Германия превыше всего». Это, похоже, не было запланировано; оркестр молчит, а толпа поддержала поющего лишь несколькими голосами. Волькенштайн, побагровев от злости, оборачивается. Труба и английский рожок подхватывают мелодию, заглушая Волькенштайна, который сердито машет руками музыкантам. Постепенно вступают остальные инструменты, и вскоре поет уже половина участников траурного митинга; но Волькенштайн взял слишком высоко, так что пение больше напоминает визг. К счастью, вступают и дамы, которые, хотя и стоят на заднем плане, но все же спасают ситуацию и доводят песню до победного финала. Я, сам не знаю, почему, вспоминаю Рене де ла Тур. Она бы одна управилась за всех.

После обеда начинается «неофициальная часть». Мы вынуждены остаться, поскольку пока еще не получили свои деньги. За долгими патриотическими речами Волькенштайна мы прозевали дневной курс доллара — скорее всего очередной удар по нашему бюджету. Солнце припекает все сильней, а моя взятая напрокат визитка тесновата в груди. В небе сияют пузатые белые облака, на столе сверкают пузатые стопки с водкой и высокие бокалы с пивом. Красные лица покрыты испариной. Поминальный обед был жирным и обильным. Вечером в «Нидерзэксишерхофе» должен состояться грандиозный патриотический бал. Повсюду висят бумажные гирлянды, флаги — разумеется, черно-бело-красные — и еловые венки. Только в самом последнем доме деревни из чердачного окна торчит черно-красно-золотой флаг. Это флаг Веймарской республики. Черно-бело-красный триколор — флаг кайзеровской Германии. Он запрещен, но Волькенштайн заявил, что их земляки пали именно под этими, победоносными знаменами, а кто вывешивает черно-красно-золотой флаг, тот — предатель. Так столяр Бесте, живущий в этом доме, стал предателем. Он получил на войне пулю в легкое, но все равно он — предатель. В нашем славном отечестве предателем стать очень легко. Только Волькенштайны никогда не бывают предателями. Они и есть закон. Они сами определяют, кто предатель, а кто нет.

Веселье нарастает. Старики уже разошлись. Часть ветеранов тоже. У крестьянина всегда найдется работа в поле или дома. Остается лишь молодежь, железная гвардия, как ее называет Волькенштайн. Священники откланялись первыми. Волькенштайн, который презирает республику, однако принимает от нее пенсию и употребляет ее на то, чтобы натравливать народ на правительство, держит новую речь.

— Камрады! — начинает он.

Этого я уже вынести не могу. Камрадами нас никакие Волькенштайны никогда не называли, пока были на службе. Мы были для них «солдатней», «свиньями» и «болванами». В лучшем случае — когда пахло жареным — «ребятами». Лишь однажды вечером, накануне наступления, наш обер-лейтенант Хелле, этот живодер, который до армии командовал каким-то лесничеством, назвал нас «камрадами». Он боялся, что утром получит пулю в спину от своих же подчиненных.

Мы идем к бургомистру Дёббелингу. Он сидит у себя дома за кофе с пирогом, дымя сигарой, и отказывается платить. Мы были к этому готовы. К счастью, с нами нет Генриха Кролля: он остался в обществе своего кумира Волькенштайна. Курт Бах отправился в поля с какой-то ядреной деревенской красоткой любоваться природой. Мы с Георгом стоим перед бургомистром, который получил поддержку в лице своего горбатого писаря Вестхауза.

— Приезжайте через недельку, — любезно советует Дёббелинг, угощая нас сигарами. — Мы к тому времени все подсчитаем и выплатим вам все до единого пфеннига. В этой суматохе просто не было времени вплотную заняться этим вопросом.

От сигар мы не отказываемся.

— Охотно верим вам, господин Дёббелинг, — отвечает Георг, — но деньги нам нужны сегодня.

— Деньги нужны всем! — смеется писарь.

Дёббелинг подмигивает ему. Он наливает всем водки.

— Выпьем за это!

Он нас на открытие памятника не приглашал. Это была инициатива Волькенштайна, равнодушного к презренному металлу. Сам Дёббелинг предпочел бы вообще не видеть здесь никого из нас, разве что Генриха Кролля; с этим он бы управился в два счета.

— У нас с вами была договоренность о том, что оплата будет произведена в день открытия памятника, — продолжает Георг.

Дёббелинг равнодушно пожимает плечами.

— Какая разница — сегодня или через неделю? Если бы вам все сразу же платили...

— И платят. Иначе мы просто не продаем.

— Но нам-то вы продали. Ваше здоровье!

Мы не отказываемся и от водки. Дёббелинг опять подмигивает писарю, который смотрит на него с неподдельным восторгом.

— Хорошая водка, — говорю я.

— Еще по одной? — спрашивает писарь.

— Почему бы и нет?

Писарь наливает. Мы пьем.

— Ну значит, договорились? — произносит Дёббелинг. — В конце следующей недели.

— Договорились, — отвечает Георг. — Сейчас! Прикажете писать расписку?

Дёббелинг оскорблен. Мы приняли сигары и выпивку — и вдруг чего-то еще требуем! Это не по правилам.

— В конце следующей недели, — повторяет он. — Еще по одной? На прощанье?

— Почему бы и нет?

Дёббелинг и писарь заметно оживляются. Они думают, что победили в этой коммерческой схватке. Я смотрю в окно. Там, словно картина в раме, — предвечерний пейзаж: ворота, дуб, а дальше — невыразимо кроткая даль желто-зеленых полей. «Чего мы тут грыземся? О чем спорим? — думаю я. — Вот где жизнь — в этом тихом изумрудно-золотом сиянии, в ровном дыхании природы, в круговороте времен! А что мы сделали с этой жизнью?»

— Мне очень жаль, — слышу я голос Георга, — но мы вынуждены настаивать на соблюдении условий. Вы знаете, что через неделю это уже будут совсем другие деньги. Мы и так уже слишком много потеряли на этом заказе. Нам пришлось ждать оплаты на целых три недели дольше, чем мы предполагали.

Бургомистр смотрит на него с хитрой усмешкой.

— Ну так тем более — одна неделя ничего не изменит.

Писарь вдруг глумливо хихикает.

— А что вы будете делать, если не получите денег? Вы же не можете увезти памятник обратно?

— Почему же не можем? — отвечаю я. — Нас здесь четверо, а один из нас, к тому же, — скульптор. Мы очень даже просто можем демонтировать орлов, а если понадобится, даже льва. Наши рабочие через два часа могут быть здесь.

Писарь улыбается.

— Вы думаете, вам позволят так просто взять и демонтировать уже освященный памятник? В Вюстрингене несколько тысяч жителей.

— Не говоря уже о майоре Волькенштайне и Союзе ветеранов войны, — прибавляет бургомистр. — А это настоящие патриоты!

— А кроме того, если вы все-таки попытаетесь разобрать памятник, вряд ли вы еще когда-нибудь сможете продать здесь даже простую могильную плиту.

Писарь уже открыто ухмыляется.

— Еще по рюмке? — спрашивает Дёббелинг с такой же наглой ухмылкой.

Все. Конец. Мы у них в руках. И сделать ничего нельзя.

В этот момент кто-то стремительно вбегает во двор.

— Господин бургомистр! — кричит он в окно. — Скорее! Идемте! Там случилось несчастье!

— Какое несчастье?

— Бесте! Они его... Они хотели сорвать флаг, ну и... тут все и произошло!

— Что? Бесте начал стрелять? Проклятый социалист!

— Нет! Бесте... он... он весь в крови...

— А больше никто не пострадал?

— Нет, только Бесте...

Лицо Дёббелинга проясняется.

— А... Ну так чего же вы так орете?

— Он не может встать. И у него изо рта идет кровь.

— Получил, небось, пару раз по морде. Так ему и надо! — заявляет писарь. — Зачем он провоцирует народ? Ладно, без паники! Мы сейчас придем.

— Прошу прощения, господа, — официальным тоном произносит Дёббелинг, — но я вынужден вас покинуть. Долг есть долг. Я должен лично во всем разобраться. Придется отложить решение вашего вопроса.

Он, уже не сомневаясь, что окончательно отшил нас, надевает сюртук. Мы выходим вместе с ним. Он не торопится на место происшествия. И мы знаем, почему. Когда он туда явится, уже никто не сможет припомнить, кто избил Бесте. Известный прием.

Бесте лежит в узком коридорчике своего дома. Рядом с ним валяется разорванный флаг республики. Перед домом стоит небольшая толпа зевак. Никого из «железной гвардии» среди них нет.

— Что тут произошло? — спрашивает Дёббелинг жандарма, стоящего с блокнотом у двери.

Жандарм начинает докладывать.

— Вы присутствовали при этом? — перебивает его Дёббелинг.

— Нет. Меня позвали позже.

— Так. Значит, вы ничего не знаете. Кто здесь был, когда это случилось?

Все молчат.

— А вы не хотите послать за врачом? — спрашивает Георг.

Дёббелинг сердито смотрит на него.

— Это еще зачем? Плеснуть воды в лицо, да и...

— Вода тут не поможет. Человек умирает.

Дёббелинг резко оборачивается и наклоняется над Бесте.

— Умирает?

— Да. У него сильное кровотечение. Возможны и переломы. Похоже, его сбросили с лестницы.

Дёббелинг выразительно смотрит на Георга, зло прищурив глаза.

— Это пока что всего лишь ваше личное предположение, господин Кролль, и больше ничего. Предоставим окружному врачу ставить диагнозы.

— Значит, местный врач не придет?

— Ну это уж моя забота. Здесь пока что я бургомистр, а не вы. Съездите за доктором Бредиусом! — обращается он к двум парням с велосипедами. — Скажите: несчастный случай!

Мы ждем. Вскоре приезжает Бредиус на велосипеде одного из парней. Он спрыгивает с велосипеда и входит в дом.

— Он мертв, — сообщает он через несколько секунд.

— Мертв?

— Да, мертв. Это ведь, кажется, Бесте? У которого прострелено легкое.

Бургомистр мрачно кивает.

— Бесте. О простреленном легком мне ничего не известно. Может, это просто от испуга? У него ведь, кажется, было слабое сердце...

— От испуга не бывает горлового кровотечения, — сухо отвечает Бредиус. — Что тут произошло?

— Это мы как раз и пытаемся выяснить. Прошу остаться только тех, кто может дать свидетельские показания!

Дёббелинг смотрит на нас с Георгом.

— Мы зайдем позже.

Вместе с нами расходятся почти все, кто стоял перед домом. Свидетелей явно будет не много.

Мы сидим в «Нидерзэксишерхофе». На Георге лица нет — я давно не видел его таким злым. Входит молодой рабочий и садится за наш столик.

— Вы там были, когда все случилось? — спрашивает Георг.

— Был. Волькенштайн подбил народ содрать флаг. Стереть это позорное пятно, как он сказал.

— А сам он с ними не пошел?

— Нет.

— Ну конечно. Зачем ему самому туда идти? А остальные?

— Они понеслись к дому Бесте целой толпой. Все были хорошо выпивши.

— Ну и что там случилось?

— Бесте вроде стал сопротивляться. Они, скорее всего, и не собирались его убивать. Все получилось как-то само собой. Бесте не хотел отдавать им флаг, ну они его и столкнули с лестницы. А может, и врезали ему как следует и не рассчитали сил. По пьянке же люди обычно себя не контролируют. Но убивать они его точно не хотели.

— Просто хотели его немного проучить.

— Вот именно.

— Так им сказал Волькенштайн, верно?

Рабочий кивает, потом вдруг удивленно смотрит на Георга.

— А откуда вы знаете?

— Ну это не трудно себе представить. Ведь именно так все и было, правда же?

Рабочий молчит.

— Ну если вы все знаете, чего же спрашивать? — говорит он наконец.

— Тут надо выяснить все до мельчайших подробностей. Убийство, да еще и подстрекательство — это уже не шутки! Без прокурора здесь не обойдется.

Рабочий испуганно смотрит на Георга.

— Я тут не при чем. Я ничего не знаю.

— Еще как знаете! И многие другие тоже прекрасно знают, что произошло.

Рабочий допивает свое пиво.

— Я вам ничего не говорил, — решительно заявляет он. — И ничего не знаю. Вы же понимаете, что мне не поздоровится, если я не заткнусь. Нет уж, господа хорошие, — без меня! У меня жена и ребенок, и я не самоубийца. Да если я буду болтать — не видать мне здесь работы как своих ушей! Нет уж, найдите кого-нибудь другого! А я — пас!

Он встает и уходит.

— Точно так же будет со всеми остальными, — мрачно произносит Георг.

Мы ждем дальше. По улице мимо окон проходит Волькенштайн. Он уже в штатском, и в руке у него коричневый чемодан.

— Куда это он, интересно? — спрашиваю я.

— На вокзал. Он уже не живет в Вюстрингене. Перебрался в Верденбрюк, как окружной председатель объединения союзов ветеранов. Сегодня он просто приезжал на открытие памятника. А в чемодане — мундир.

Появляется Курт Бах со своей девушкой. Они нарвали в полях цветов. Девушка страшно расстроилась, услышав о случившемся.

— Значит, бал наверняка отменят!

— Не думаю, — говорю я.

— Конечно, отменят! При покойнике-то! Еще даже не похоронен! Вот беда-то!

Георг встает.

— Пошли, — говорит он мне. — Хочешь, не хочешь, а надо еще раз идти к Дёббелингу.

Деревня вдруг словно вымерла. Солнце висит низко над землей и сбоку светит на памятник павшим воинам. Мраморный лев Курта Баха горит в его последних лучах.

Дёббелинг на этот раз холоден и неприступен.

— Я надеюсь, перед лицом смерти вы не станете опять говорить о деньгах, — сразу же заявляет он.

— Станем, — отвечает Георг. — Это наша профессия. Мы всегда — перед лицом смерти.

— Придется вам все же потерпеть. Сейчас у меня нет времени. Вам ведь известно, что у нас произошло.

— Да, известно. Более того, за это время мы узнали, что именно и как произошло. Можете записать нас в свидетели, господин Дёббелинг. Мы остаемся здесь до выплаты причитающихся нам денег, так что завтра утром уголовная полиция может рассчитывать на нашу активную помощь.

— Свидетели? Какие еще свидетели? Вы же ничего не видели!

— Это наше дело. Вы же должны быть заинтересованы в восстановлении истинной картины убийства столяра. И подстрекательства к убийству...

Дёббелинг смотрит на Георга так, словно хочет загипнотизировать его. Потом медленно произносит:

— Это что, шантаж?

Георг встает.

— Не могли бы вы объяснить мне, что вы имеете в виду?

Дёббелинг не отвечает. Он еще раз впивается в Георга многозначительным взглядом. Тот выдерживает его взгляд. Потом Дёббелинг подходит к сейфу, открывает его и кладет на стол несколько пачек банкнот.

— Пересчитайте и напишите расписку.

Деньги лежат на красной клетчатой скатерти среди рюмок и кофейных чашек. Георг пересчитывает их и пишет расписку. Я смотрю в окно. Желто-зеленые поля все еще светятся в сумерках, но они уже не кажутся воплощением гармонии бытия; они как будто съежились и в то же время угрожающе придвинулись.

Дёббелинг берет расписку.

— Я думаю, вам не надо объяснять, что вы больше никогда не установите ни одного памятника на нашем кладбище, — говорит он.

Георг качает головой.

— Ошибаетесь. Мы очень даже скоро установим здесь памятник. Столяру Бесте. Бесплатно. И это не имеет никакого отношения к политике. А если вы вдруг захотите добавить фамилию Бесте на памятнике воинской славы — мы готовы сделать безвозмездно и это.

— Ну до этого, я думаю, дело не дойдет.

— Я так и думал.

Мы идем к вокзалу.

— Выходит, деньги у него были? — говорю я.

— Конечно, были. И я это знал. Они у него были еще два месяца назад, и он сразу же пустил их в оборот и неплохо на этом заработал. А теперь хотел наварить еще пару сотен тысяч. Мы бы и через неделю ничего получили.

На вокзале нас поджидают Генрих Кролль и Курт Бах.

— Ну что, получили деньги? — спрашивает Генрих.

— Да.

— Вот, видите! Это порядочные люди. И надежные клиенты.

— Да, надежные.

— Бал отменили, — сообщает Курт Бах, дитя природы.

Генрих поправляет галстук.

— А столяр сам виноват. Это была неслыханная провокация!

— Что именно? Что он вывесил официальный государственный флаг?

— Это была провокация! Он знал настроения в деревне. И прекрасно понимал, что это не может не привести к конфликту. Это же ясно как дважды два.

— Верно, Генрих, это ясно как дважды два... — говорит Георг. — А теперь сделай одолжение: заткни свою вонючую глотку!..

Генрих Кролль обиженно встает, хочет что-то сказать, но, взглянув на лицо Георга, поджимает губы и долго отряхивает пыль со своего пиджака маренго. Потом, заметив Волькенштайна, направляется к нему. Майор, тоже ожидающий поезда, сидит на самой отдаленной скамейке и, судя по всему, был бы счастлив находиться в эту минуту уже в Верденбрюке. Он явно не в восторге от желания Генриха составить ему компанию. Но тот садится рядом.

— Ну и чем, по-твоему, закончится вся эта история?

— Ничем. Никого из убийц не найдут.

— А Волькенштайн?

— Этому тем более ничего не грозит. Наказали бы только столяра, если бы он остался в живых. И больше никого. Политическое убийство, если оно совершается правыми, всегда почетно, и для него всегда найдутся смягчающие обстоятельства. У нас хоть и республика, но судьи, чиновничество и офицерство остались те же. Чего же тут ожидать?

Мы смотрим на догорающий закат. Тяжело пыхтя, подходит поезд, черный, как катафалк, и какой-то неприкаянный. Странно, — думаю я, — на войне мы видели столько мертвецов и знаем, что понапрасну погибло более двух миллионов одних только немцев, — почему же нас так взволновала смерть одного-единственного человека, а те два миллиона мы уже почти забыли? Наверное, потому что один покойник всегда означает смерть, а два миллиона — это уже просто статистика.

9

— Нет, мавзолей! — решительно заявляет фрау Нибур. — Только мавзолей и больше ничего!

— Хорошо, — говорю я. — Значит, мавзолей.

Эта маленькая, запуганная женщина сильно изменилась после смерти мужа. Она стала резкой, словоохотливой и сварливой и уже успела изрядно потрепать нам нервы.

Я уже две недели веду с ней переговоры по поводу памятника, и с каждым разом мое отношение к усопшему булочнику меняется в лучшую сторону. Многие люди добры и приветливы лишь, пока им плохо, и становятся невыносимыми, как только судьба проявляет к ним благосклонность, особенно в нашем славном отечестве. Самые робкие, покорные и услужливые новобранцы, например, часто становятся самыми свирепыми унтер-офицерами.

— Но у вас ведь даже нет образцов мавзолеев, — едко замечает фрау Нибур.

— Образцов мавзолеев вообще не бывает, — отвечаю я. — Мавзолеи изготавливают по меркам, как бальные платья для королев. У нас есть несколько эскизов, и если понадобится, мы сделаем еще один, специально для вас.

— Да уж будьте любезны, сделайте! Это должно быть что-нибудь особенное. Иначе я пойду к Хольману и Клотцу.

— Надеюсь, вы там уже были. Мы всегда рады, когда наши клиенты приходят к нам, ознакомившись с продукцией и услугами наших конкурентов. Ведь главное при создании мавзолея — это качество.

Я знаю, что она была у них. Мне сообщил об этом агент фирмы «Хольман и Клотц», Оскар-Плакальщик. Мы недавно встречались с ним и попытались завербовать его в свои осведомители. Он пока колеблется, но мы пообещали ему более высокий процент с продаж, чем ему платят в его фирме, и он, взяв время на размышление, на всякий случай уже сейчас проявляет любезность и оказывает нам шпионские услуги.

— Покажите мне ваши эскизы! — приказывает фрау Нибур тоном герцогини.

У нас нет никаких эскизов, но я достаю несколько набросков воинских памятников, довольно эффектных, полутораметровых, нарисованных углем и раскрашенных цветными мелками, на фоне колоритных пейзажей.

— Надо, чтобы со львом, — говорит фрау Нибур, — ведь он был как лев! Но только чтобы это был не умирающий, а прыгающий лев. Да, лев в прыжке.

— А может, вас заинтересует скачущая лошадь? — спрашиваю я. — Наш скульптор несколько лет назад получил за этот мотив переходящий приз в Берлине.

Она качает головой.

— Орел... — задумчиво произносит она.

— Настоящий мавзолей — это нечто вроде часовни, — объясняю я. — Витражи, как в церкви, мраморный саркофаг с бронзовым лавровым венком, мраморная скамья для отдыха и тихой молитвы, а вокруг цветы, кипарисы, посыпанные гравием дорожки, чаша с водой для наших пернатых певчих, ограда с гранитными колонками и бронзовыми цепями, тяжелая чугунная дверь с монограммой, фамильным гербом или гербом гильдии пекарей...

Фрау Нибур слушает мои описания с таким видом, будто это ноктюрн Шопена в исполнении самого Морица Розенталя[18].

— Звучит недурно, — говорит она наконец. — Но нет ли у вас чего-нибудь пооригинальней?

Я смотрю на нее, уже почти не скрывая злости. Она отвечает мне холодно-равнодушным взглядом — само олицетворение богатого и капризного клиента.

— Разумеется, есть вещи и пооригинальней, — произношу я ядовито-ласково. — Например, надгробия на кладбище Санто-Кампо в Генуе. Наш скульптор работал там несколько лет. Один из его шедевров — скорбящая женская фигура, склоненная над гробом, а на заднем плане — воскресший покойник, которого ангел возводит на небеса. Ангел, обернувшись назад, благословляет скорбящую вдову. Все выполнено из белого каррарского мрамора; ангел — по желанию — со сложенными или расправленными крыльями...

— Занятно. А еще что-нибудь есть?

— В мемориальной скульптуре часто отражается профессия усопшего. Например, можно было бы изобразить булочника за приготовлением теста. За спиной у него — смерть, которая стучит ему пальцем по плечу. Смерть бывает в разных видах — с косой, без косы, в саване или голая, то есть в виде скелета; это, кстати, очень сложная и трудоемкая задача для скульптора, особенно при проработке ребер: он же должен вырезать каждую деталь отдельно, причем очень осторожно, чтобы не сломать.

Фрау Нибур молчит, словно ждет чего-нибудь еще более оригинального.

— Можно, конечно, изобразить и семью усопшего, — продолжаю я. — В молитве или в отчаянной борьбе со смертью... Но это все проекты, стоимость которых исчисляется в триллионах и на реализацию которых уходит год, а то и два года. Необходимым условием договора в таких случаях, как вы понимаете, является значительный аванс и поэтапная оплата.

Меня вдруг охватывает ужас — а вдруг она возьмет и согласится на одно из этих предложений?.. Курт Бах способен с грехом пополам вырубить какого-нибудь кривобокого ангела, но этим его искусство и ограничивается. Хотя можно, конечно, заказать скульптурные работы где-нибудь в другом месте.

— И это все? — неумолимо вопрошает фрау Нибур.

Я на секунду задумываюсь, не предложить ли этому безжалостному дьяволу в юбке надгробие в виде саркофага со сдвинутой в сторону крышкой, из-под которой торчит рука скелета, но отвергаю эту мысль: она — покупатель, я — продавец, она меня может третировать, я ее нет; потому что во мне еще теплится надежда, что она все же что-нибудь купит.

— На данный момент — все.

Фрау Нибур выдерживает паузу.

— Ну если у вас больше ничего нет, мне придется пойти к Хольману и Клотцу.

Она смотрит на меня своими жучиными глазами, откинув траурную вуаль на шляпу, и ждет от меня сцен отчаяния и унижения. Но я лишаю ее этого удовольствия.

— Сделайте одолжение, — отвечаю я холодно. — Это важный принцип нашей работы с клиентами — привлечение конкурентов, чтобы показать преимущества нашей фирмы. В таких проектах, предусматривающих огромный объем скульптурных работ, главное, разумеется, — это квалификация мастера. Не хотелось бы вас пугать, но недавно в работе одного из наших конкурентов, имя которого мне бы не хотелось сейчас называть, ангел оказался с двумя левыми ногами. Известны также случаи косоглазия у Божьей Матери или одиннадцатипалого Христа. Когда это заметили, был уже поздно.

Фрау Нибур опускает вуаль, как театральный занавес.

— Ничего, я уж прослежу, чтобы все было как надо.

В этом я не сомневаюсь. Фрау Нибур сладострастно упивается своим трауром, стараясь не упустить ни капли этого хмельного напитка. Пройдет еще немало времени, прежде чем она что-нибудь закажет. Ведь до того как она примет решение, она может мучить всех торговцев надгробиями, а после заключения сделки — только одного: того, на котором остановит свой выбор. Сейчас она — что-то вроде бойкой невесты в царстве печали, которой рано или поздно предстоит связать себя узами брака и стать верной супругой.

Гробовщик Вильке выходит из своей мастерской. В усах у него запутались стружки. Держа в руке коробку шпрот, он с чавканьем уплетает их за обе щеки.

— Как вы смотрите на жизнь? — спрашиваю я его.

На секунду прекратив жевать, он отвечает:

— Утром не так, как вечером, зимой не так, как летом, натощак не так, как с набитым брюхом, а в молодости — не так, как в старости.

— Правильно. Наконец-то хоть один разумный ответ!

— Если вы сами знаете ответ — чего же вы спрашиваете?

— Вопросы — источник знания. А кроме того, утром я спрашиваю не так, как вечером, зимой — не так, как летом, а перед случкой — не так, как после нее.

— Вот это верно — после случки всегда все по-другому! — говорит Вильке. — Про это я совсем забыл.

Я отвешиваю поклон, как перед аббатом.

— Поздравляю вас с обращением в аскетизм! Значит, вы уже преодолели губительную власть плоти! Не многие могут похвастаться такой победой!

— Глупости! Я не импотент. Но эти бабы — странный народ! Боятся гробовщиков! Если в мастерской стоит гроб — их туда уже не заманишь. Даже берлинскими пончиками и портвейном.

— Я надеюсь, вы не ставите портвейн на полированный гроб? От него остаются следы.

— Нет, бутылку я ставлю на подоконник. А на гробу можно сидеть. Да и вообще, это еще не гроб, а просто столярное изделие. Гробом он становится только, когда в него кладут покойника.

— Так-то оно так, но все время помнить об этой разнице — не простая задача.

— Как сказать! Была у меня в Гамбурге одна дамочка — так той было плевать на эту разницу. Наоборот — ей даже понравилось. Так завелась, я вам скажу! А я еще насыпал в гроб белых, мягких еловых стружек; они так хорошо пахнут лесом! Романтика! Словом, все было хорошо. Мы так славно позабавились! Но потом она захотела вылезти из гроба, и тут все и началось: где-то на дне осталось чуток этого проклятого клея, будь он неладен! Он еще не успел как следует высохнуть. Так вот, стружка сбилась в сторону, и ее волосы намертво прилипли к доскам. Ну она дернулась разок-другой, а потом как заорет! Мол, это покойник держит ее за волосы. И орала, пока не сбежался народ. Пришел и мой мастер. Ну ее, конечно, освободили, а я вылетел с работы. Жаль! Мы бы с ней неплохо поладили. Да, нелегко нашему брату, гробовщику...

Взглянув на меня диким, отрешенно-восторженным взглядом и ухмыльнувшись, он снова принимается блаженно скрести в своей консервной банке, даже не помышляя о том, чтобы угостить и меня.

— Мне известны два смертельных случая отравления шпротами, — говорю я. — Это страшная, мучительная смерть.

Вильке пренебрежительно отмахивается.

— Это очень хорошие шпроты, свежекопченые. И очень нежные. Настоящий деликатес. Охотно поделюсь с вами этой вкуснятиной, если вы мне сосватаете симпатичную девушку без предрассудков — такую, как та в свитере, что в последнее время часто за вами заходит.

Я изумленно таращусь на Вильке. Он, конечно же, имеет в виду Герду, которую я как раз поджидаю.

— Я не торговец девушками, — отвечаю я резко. — Но могу дать вам полезный совет: найдите себе другое помещение для любовных утех. Не водите своих дам в мастерскую.

— А куда же мне их еще водить? — удивляется Вильке, ковыряясь в зубах. — В том-то и загвоздка! В гостиницу? Слишком дорого. Плюс полицейские облавы. В парки или скверы? Там тоже может накрыть полиция! Сюда, в наш сад? Так в мастерской уж всяко лучше!

— А что, у вас нет квартиры?

— Квартира у меня ненадежная. Хозяйка — настоящая ведьма! Десять лет назад у меня с ней кое-что было. С голодухи, понимаете? Всего-то пару раз. Но эта грымза до сих пор меня ревнует к каждой юбке. Так что мне не остается ничего, кроме мастерской. Ну так как насчет дружеской услуги? Представьте меня даме в свитере!

Я молча показываю на сожранную банку шпрот. Вильке отбрасывает ее в сторону и идет к крану мыть свои жирные лапы.

— У меня наверху есть бутылка первоклассного купажированного портвейна! — говорит он на ходу.

— Оставьте это пойло для своей следующей баядерки!

— Ну до этого оно успеет превратиться в уксус! А шпрот на белом свете хватает и без этой банки.

Я верчу пальцем у виска и отправляюсь в контору за блокнотом и складным креслом, чтобы набросать мавзолей для фрау Нибур. Я устраиваюсь рядом с обелиском — отсюда я могу слышать телефон и обозревать двор и улицу. Эскиз мавзолея я решил украсить надписью: «Здесь покоится прах майора в отставке Волькенштайна, скончавшегося после тяжелой продолжительной болезни в мае 1923 г.»

Ко мне подходит одна из дочерей Кнопфа и с интересом следит за моей работой. Все три дочери — близнецы, как три капли похожие друг на друга. Только мать распознает их. По запаху. Кнопфу плевать, кто из них кто, а мы их не различаем. Я между делом погружаюсь в раздумья о том, как себя должен чувствовать человек, женившийся на одной из сестер-близнецов, если вторая сестра живет в том же доме.

Герда прерывает ход моих мыслей. Она стоит в подворотне и смеется. Близняшка поспешно ретируется. Вильке заканчивает процедуру омовения и показывает за спиной Герды на пустую банку из-под шпрот, которую кошка тащит через двор, потом на себя и, подняв вверх два пальца, беззвучно шепчет:

— Две!..

Герда сегодня в сером свитере, в серой юбке и в черном берете. Она уже не напоминает попугая; она очень хорошенькая, у нее спортивный и веселый вид. Я смотрю на нее новыми глазами. Женщина, которую вожделеет другой мужчина — даже если это всего лишь похотливый гробовщик, — сразу же становится гораздо привлекательней, чем прежде. Так уж устроен мир: человек живет не столько абсолютными, сколько относительными ценностями.

— Ты сегодня была в «Красной мельнице»?

Герда кивает.

— Дыра вонючая! Я там сегодня тренировалась. Как я ненавижу эти рестораны с застарелым запахом табака!

Я смотрю на нее с симпатией. Вильке застегивает рубаху, вынимает из усов стружку и прибавляет к первоначальному предложению еще три пальца. Пять банок шпрот! Недурное предложение. Но я игнорирую его. Передо мной — целая неделя счастья, ясного, осязаемого счастья, которое не причиняет боли, незатейливый праздник чувств и умеренной фантазии, краткое блаженство в виде своего рода двухнедельного абонемента в ночной клуб, который кончается уже через неделю и который избавил меня от Эрны и даже Изабеллу вновь превратил в то, чем она и должна быть — в фата-моргану, безболезненную и не пробуждающую неисполнимых желаний.

— Пошли, Герда! — говорю я в приливе внезапной, деятельной благодарности. — Давай сегодня поужинаем, как короли! Ты хочешь есть?

— Да. Очень. Мы могли бы где-нибудь...

— Никаких картофельных салатов и сосисок! Мы закатим настоящий пир и отпразднуем один юбилей: середину нашей совместной жизни. Неделю назад ты в первый раз пришла сюда; а через неделю ты помашешь мне на перроне рукой и навсегда скроешься вдали. Давай отпразднуем первое и не будем думать о втором!

Герда смеется.

— Я сегодня и не могла бы приготовить картофельный салат. Слишком много работы. Цирк — это тебе не дурацкое кабаре.

— Вот и хорошо. Значит, пойдем в «Валгаллу». Ты любишь гуляш?

— Люблю.

— Правильно! На том и порешим! Вперед! На праздник великой середины нашей короткой жизни!

Я бросаю блокнот через открытое окно на стол. Уже уходя, я вижу вытянутую от разочарования рожу Вильке. Он в отчаянии поднимает обе руки — десять банок шпрот! Целое состояние!

— Почему бы и нет? — к моему изумлению, любезно говорит Эдуард.

Я ожидал встретить ожесточенное сопротивление. Талоны его абонемента действуют только в обеденное время, но, увидев Герду, Эдуард не только изъявляет готовность сделать исключение, но даже лично провожает нас до столика и явно не торопится уходить.

— Ты не представишь меня?

Я в затруднительном положении: он пошел мне навстречу, согласившись принять обеденные талоны вечером, — значит, и мне придется сделать ответный шаг.

— Эдуард Кноблох, ресторатор, акула гостиничного бизнеса, поэт, триллионер и скряга, — небрежно рапортую я. — Фройляйн Герда Шнайдер.

Эдуард кланяется, польщенный и в то же время раздосадованный.

— Не верьте ни единому его слову, мадемуазель! Все это ложь и клевета.

— И твое имя тоже? — спрашиваю я.

Герда улыбается.

— Так значит, вы триллионер? Как интересно!

Эдуард вздыхает.

— Всего лишь коммерсант со всеми вытекающими отсюда заботами и огорчениями. Не слушайте этого легкомысленного болтуна! А вы, фройляйн? Прекрасное, лучезарное, богоподобное создание, беззаботное, как мотылек, порхающий над темными омутами тоски...

Я, не веря своим ушам, таращусь на Эдуарда, как будто он выплюнул золотое яйцо. Герда сегодня явно оказывает какое-то магнетическое действие на окружающих.

— Оставь свои дешевые виньетки, Эдуард! — говорю я. — Фройляйн Герда сама имеет прямое отношение к искусству. Это я-то темный омут тоски? Давай лучше тащи гуляш!

— А по-моему, господин Кноблох говорит очень поэтично! — Герда смотрит на Эдуарда с невинным восторгом. — Как вы только находите для этого время? У вас же такое огромное хозяйство — одних только официантов целая армия! Вы, наверное, счастливый человек! Такой богатый и такой одаренный.

— Ничего, управляемся! — Эдуард весь светится от гордости. — А вы, значит, художница? Или артистка? И... тоже... эээ...

Я вдруг читаю на его лице смутные подозрения. Тень Рене де ла Тур пробегает по нему прозрачным облаком и на мгновение скрывает это сытое лунное сияние.

— Вы, конечно же, занимаетесь серьезным искусством?

— Да уж посерьезней, чем твое! — отвечаю я. — Фройляйн Герда — не певица, как ты, наверное, подумал. Она скачет на тиграх, и львы у нее прыгают через обручи. А теперь уйми, наконец, полицейского, который сидит в тебе, как в истинном сыне нашего славного отечества, и вели подавать ужин!

— Надо же, львы и тигры! — восторженно произносит Эдуард. — Это правда? — спрашивает он Герду. — Этот тип все время врет.

Я под столом наступаю ей на ногу.

— Я работала в цирке, — отвечает она, не понимая, что в этом особенного, — и собираюсь вернуться туда.

— Эдуард, нас сегодня будут кормить, или надо сначала вручить тебе наши биографии в четырех экземплярах? — возмущенно спрашиваю я.

— Я лично прослежу за тем, чтобы все было на высшем уровне, — галантно произносит Эдуард, обращаясь к Герде. — Такие гости бывают не каждый день! Ах волшебство манежа! И простите господину Бодмеру его эксцентричность. Он вырос на войне, среди крестьян и угольщиков, а воспитанием своим обязан истеричному почтальону.

Он удаляется своей утиной походкой.

— Солидный мужчина! — заявляет Герда. — Он женат?

— Был женат. Пока жена не сбежала от него из-за его жадности.

Герда поглаживает камчатную скатерть.

— Глупая женщина... — мечтательно произносит она. — Я вот, например, люблю бережливых людей. Они не спешат расставаться с деньгами.

— Во время инфляции — это как раз самое глупое из всего, что можно придумать.

— Нужно, конечно, с умом их вложить во что-нибудь... — Герда рассматривает тяжелые, посеребренные ножи и вилки. — По-моему, твой друг знает толк в этом деле. Хотя и поэт.

Я удивленно смотрю на нее.

— Может быть, — отвечаю я. — Но другим от этого мало пользы. Особенно его жене. Она вкалывала у него с утра до ночи. Жена для Эдуарда — это лишний бесплатный работник.

Герда улыбается загадочной улыбкой Моны Лизы.

— Каждый сейф имеет свой шифр... Ты разве еще не знаешь этого, детка?

Я изумленно таращусь на нее. Что происходит? Неужели это та самая Герда, с которой мы вчера в садовом ресторане «Прекрасные дали» ели бутерброды с молоком за каких-то пять тысяч марок и беседовали об очаровании простой жизни?

— Эдуард — жирный, грязный и патологически жадный тип! — твердо заявляю я. — И таким я его знаю уже много лет.

Знаток женских душ Ризенфельд как-то объяснил мне, что такое сочетание отпугнет любую женщину. Но Герда, похоже, не совсем обычная женщина. Она с интересом разглядывает огромные люстры, свисающие с потолка прозрачными сталактитами, и не спешит менять тему.

— Наверное, ему просто не хватает человека, который бы заботился о нем. Но не как наседка, а иначе! Ему явно нужен кто-то, кто мог бы оценить его положительные качества.

Я уже не на шутку встревожен. Неужели мой абонемент на двухнедельное счастье аннулирован раньше срока? Зачем я, дурак, притащил его сюда, на эту выставку серебра и хрусталя?

— У Эдуарда нет положительных качеств, — говорю я.

Герда продолжает улыбаться.

— Они есть у каждого мужчины, — возражает она. — Нужно только указать ему на них.

К счастью, в этот момент официант Фрайданк торжественно подносит к нашему столику серебряное блюдо с паштетом.

— А это еще что такое? — удивленно спрашиваю я.

— Печеночный паштет, — с холодным высокомерием отвечает Фрайданк.

— Но в меню указан картофельный суп!

— Это специальное меню, его утвердили лично господин Кноблох, — заявляет Фрайданк, бывший ефрейтор-каптенармус, и отрезает два куска, толстый, для Герды, и тоненький для меня. — Но может, вы предпочитаете картофельный суп? — любезно осведомляется он. — Я немедленно распоряжусь.

Герда смеется. Я, разозленный дешевой попыткой Эдуарда купить ее жратвой, уже собираюсь потребовать картофельный суп, но Герда толкает меня под столом ногой. Она грациозно меняет тарелки и подает мне больший кусок.

— Так будет справедливей, — поясняет она Фрайданку. — Мужчине полагается больший кусок, верно?

— Так-то оно так... — мямлит растерявшийся вдруг Фрайданк. — Дома... А здесь...

Бывший ефрейтор не знает, как быть. Он получил от Эдуарда приказ подать Герде щедрую порцию, а мне чисто символическую, и он выполнил этот приказ. Теперь, при виде обратного результата, он близок к нервному срыву, потому что срочно должен принять какое-то решение, а это — ответственность, очень непопулярная вещь в нашем славном отечестве. На приказ мы реагируем бодро, это у нас в крови — в нашей гордой крови! — уже много веков; самому же принимать решения — совсем другое дело. Фрайданк выполняет единственное знакомое ему в подобных ситуациях действие: он оглядывается на начальство в надежде на помощь, то есть на новый приказ.

Появляется Эдуард.

— Работайте! Что вы тут стоите, как пугало?

Я хватаю вилку и, прежде чем Фрайданк, верный своему долгу, успевает снова поменять тарелки местами, тыкаю в лежащий передо мной кусок паштета.

Фрайданк замирает от ужаса. Герда прыскает со смеху. Эдуард, невозмутимый, как полководец на поле битвы, мгновенно оценивает ситуацию и, отодвинув в сторону Фрайданка, отрезает второй увесистый кусок, кладет его на тарелку Герды и спрашивает меня с кисло-сладкой улыбкой:

— Ну как, вкусно?

— Ничего, — отвечаю я. — Жаль только, что это не гусиная печенка.

— Это гусиная печенка.

— А вкус — как у телячьей печенки.

— А ты когда-нибудь в жизни ел гусиную печенку?

— Эдуард, — отвечаю я, — я не только ел ее — я даже блевал гусиной печенкой, обожравшись этим деликатесом.

Эдуард презрительно смеется.

— Где?

— Во Франции, во время наступления, когда из меня делали мужчину. Мы тогда захватили целый магазин гусиной печенки. В глиняных горшочках, страсбургской, с черными перигорскими трюфелями, которых нет в твоем паштете. А ты в то время чистил на кухне картошку.

Я не рассказываю о том, что плохо мне стало совсем по другой причине — от того, что мы обнаружили и хозяйку магазина, старушку, клочья которой прилипли к полуразрушенным стенам и оторванная голова которой торчала на крюке, словно насаженная на копье каким-то кровожадным варварским племенем.

— А вам нравится? — спрашивает Эдуард Герду томным голосом, напоминающим кваканье лягушки над темными омутами тоски.

— Очень, — отвечает Герда, с аппетитом уплетая паштет.

Эдуард, отвесив элегантный поклон, уносится прочь с грацией вальсирующего слона.

— Вот видишь? — говорит Герда с сияющей улыбкой. — Не такой уж он и жадный.

— Послушай-ка, принцесса цирка, овеянная волшебными опилками манежа, — говорю я, отложив вилку. — Перед тобой человек, который, выражаясь языком Эдуарда, еще не оправился после страшного унижения в виде измены некой дамы, смывшейся с богатым барышником. Неужели ты хочешь — опять же, как сказал бы этот непризнанный гений дешевого барокко, — пролить кипящее масло на мою кровоточащую рану и устроить мне дежавю?

Герда смеется.

— Не болтай ерунду, милый! — говорит она, орудуя ножом и вилкой. — И не дуйся как мышь на крупу. Если тебя раздражают состоятельные люди — сам разбогатей.

— Ценный совет! Может, еще скажешь, как это сделать? Колдовством?

— Как другие. У других же получается.

— Эдуарду этот отель достался по наследству, — с горечью отвечаю я.

— А Вилли?

— Вилли — барышник.

— А что такое барышник?

— Это спекулянт, который использует конъюнктуру рынка. Который торгует всем подряд — от селедки до акций сталелитейных заводов. Который делает деньги на чем угодно, где угодно и как угодно; главное — не загреметь за решетку, остальное неважно.

— Ну вот видишь! — говорит Герда, доедая последний кусок паштета.

— Ты хочешь, чтобы я стал таким же?

Герда аппетитно раскусывает хрустящую булочку.

— Становись или не становись — дело твое. Только не злись от того, что ты не хочешь им становиться, а другие хотят и становятся. Ругаться может каждый, милый!

— Верно, — растерянно произношу я, ошеломленный и в то же время отрезвленный.

В моей голове словно вдруг лопнула целая куча мыльных пузырей. Я смотрю на Герду. У нее чертовски реалистичный взгляд на вещи.

— Ты и в самом деле права.

— Конечно, я права. Но посмотри, что там такое несут. Неужели это тоже — нам?

Это, как оказалось, тоже нам. Жареная курица со спаржей. Угощение для оружейных баронов! Эдуард сам руководит операцией. Под его контролем Фрайданк разрезает курицу.

— Грудку — даме! — командует Эдуард.

— Я предпочитаю ножку, — говорит Герда.

— Ножку и кусочек грудки — даме! — галантно объявляет Эдуард.

— Не возражаю, — отвечает Герда. — Вы настоящий кавалер, господин Кноблох! Я сразу это поняла!

Эдуард самодовольно ухмыляется. Я никак не могу понять, для чего он разыгрывает весь этот спектакль. В то, что Герда настолько ему понравилась, что он готов на такие жертвы, я не верю. Скорее он пытается отбить ее у меня из мести за наши талоны. Так сказать, акт справедливого возмездия.

— Фрайданк, — говорю я. — Заберите этот скелет с моей тарелки. Я не ем кости. Дайте мне вторую ножку. Или вы притащили сюда жертву войны с ампутированной ногой?

Фрайданк, как овчарка, оглядывается на хозяина.

— Это же самое вкусное, — объясняет Эдуард. — Объедать мясо на костях грудки — особое удовольствие для гурманов.

— Я не из отряда грызунов. Я пришел ужинать, а не точить зубы.

Эдуард пожимает свои жирные плечи и нехотя кладет мне вторую ножку.

— Может, тебе лучше немного салата? — спрашивает он. — Спаржа очень вредна для пьяниц.

— Давай сюда спаржу. Я современный человек и наделен мощным инстинктом саморазрушения.

Эдуард удаляется с видом обиженного резинового носорога. Мне вдруг приходит в голову неожиданная идея.

— Кноблох!! — рявкаю я генеральским басом а ля Рене де ла Тур.

Он подпрыгивает на месте, словно в спину ему вонзилось копье, и оборачивается.

— Это еще что такое? — спрашивает он в ярости.

— Что?

— Так орать!..

— Орать?.. Кроме тебя здесь никто не орет. Может, ты недоволен тем, что мисс Шнайдер захотелось немного салата? Зачем же ты тогда его сам предлагал?

Зрачки Эдуарда расширяются до угрожающих размеров. Чудовищное подозрение, зародившееся в его мозгу секунду назад, на моих глазах перерастает в уверенность.

— Это... вы? — спрашивает он Герду. — Вы меня позвали?

— Если есть салат, я и в самом деле не откажусь, — отвечает та, не понимая, что происходит.

Эдуард все еще стоит у стола. Он уже не сомневается в том, что Герда — родная сестра Рене де ла Тур. Я вижу, как он жалеет о потраченных вхолостую паштете, курице и спарже. Он потрясен сознанием того, что его жестоко и цинично обманули.

— Это был господин Бодмер, — услужливо сообщает ему Фрайданк. — Я видел.

Но его слова не доходят до сознания Эдуарда.

— Эй, приятель! Вам положено раскрывать рот только тогда, когда вас спрашивают, — небрежно произношу я. — Разве вас не научили этому в армии? Идите и обливайте дальше ни в чем не повинных гостей соусом! А ты, Эдуард, скажи мне, был ли этот шикарный ужин бескорыстным актом гостеприимства, или ты жаждешь получить за него наши талоны?

Эдуард в этот момент напоминает эпилептика перед приступом.

— Давай свои талоны, мерзавец!

Я отрываю два талона и кладу на стол.

— Кто из нас мерзавец — спорный вопрос, — отвечаю я. — Дон-Жуан недоделанный!

Эдуард не прикасается к талонам.

— Фрайданк! — произносит он сдавленным от бешенства голосом. — Бросьте эту гадость в корзину для мусора!

— Стоп! — восклицаю я и хватаю в руки меню. — Уж если мы платим, то нам полагается еще десерт. Герда, ты что предпочитаешь — фруктовый пудинг или компот?

— А вы что порекомендуете, господин Кноблох? — спрашивает Герда, не подозревающая о масштабах разыгравшейся на ее глазах драмы.

Эдуард делает жест отчаяния и молча уходит.

— Два компота! — кричу я ему вслед.

Он вздрагивает и продолжает движение, съежившись, словно идет по минному полю, каждую секунду ожидая оглушительного унтер-офицерского окрика.

Я уже готов повторить фокус, но в последний момент отказываюсь от своего намерения, чтобы не ослабить впечатление.

— Ты можешь мне объяснить, что тут происходит? — спрашивает Герда.

— Ничего, — отвечаю я с невинным выражением, распределяя по нашим тарелкам останки курицы. — Всего лишь маленькая иллюстрация к тезису великого Клаузевица: атакуй противника, когда он думает, что победил, и наноси удар там, где он его меньше всего ожидает.

Герда растерянно кивает и принимается за компот, который Фрайданк чуть ли не швыряет перед нами на стол. Я задумчиво смотрю на нее и даю себе слово никогда больше не водить ее в «Валгаллу» и отныне неукоснительно следовать железному закону, сформулированному Георгом: никогда не показывай женщине новых мест; тогда она не потащит тебя туда снова и не сбежит от тебя.

Уже глубокая ночь. Я смотрю в окно, облокотившись на подоконник. Светит луна, из садов льется густой аромат сирени. Час я назад вернулся домой из «Альтштетерхофа». Влюбленная парочка, прошмыгнув по темной стороне улицы, куда не попадает лунный свет, ныряет в наш сад. Я не собираюсь им мешать: тот, кто сам уже утолил любовную жажду, обычно настроен миролюбиво. А ночи сейчас такие, что трудно не поддаться искушению. Но, во избежание разного рода неприятных сюрпризов, я все же час назад повесил на оба драгоценных гранитных креста таблички с надписью: «Осторожно! Высокая опасность опрокидывания надгробия и тяжких повреждений конечностей!» По необъяснимым причинам влюбленные предпочитают именно кресты, особенно когда земля сырая. Вероятно, потому что за них удобней держаться, хотя, казалось бы, надгробные плиты гораздо больше подходят для этих целей. У меня была мысль повесить еще одну табличку, с разъяснением данного преимущества плоских надгробий, но я воздержался. Фрау Кролль иногда встает рано, и, при всей своей терпимости к подобным явлениям современной жизни, она влепила бы мне пощечину за фривольность прежде, чем я успел бы объяснить ей, что до войны был стеснительным, целомудренным юношей, но утратил это качество, защищая наше славное отечество.

В лунном свете вдруг появляется квадратная фигура, тяжелыми шагами приближающаяся к нашем дому. Я замираю от ужаса. Это мясник Ватцек. Он исчезает в своей квартире. Вернувшись на целых два часа раньше обычного! Может, у него кончились лошади? Лошадиное мясо сегодня — популярный продукт. Я внимательно слежу за его окнами. Вот в них зажегся свет; Ватцек бродит по квартире, как призрак. Не предупредить ли мне Георга Кролля? Но прерывать чьи-то любовные утехи — неблагодарное занятие; к тому же, Ватцек может просто завалиться спать, не утруждая себя мыслями о причинах отсутствия жены. Но, похоже, он настроен иначе. Открыв окно, он мрачно озирает улицу. Я слышу его сопение. Потом он закрывает ставни и через несколько минут появляется внизу, со стулом в руках и огромным тесаком за голенищем сапога. Он садится на стул и, судя по всему, намерен дождаться возвращения Лизы. Я смотрю на часы — половина двенадцатого. Ночь сегодня теплая, так что Ватцек может продержаться на своем посту сколько угодно. А Лиза уже давно у Георга; хриплый шепот и невнятные звуки любви уже стихли. Если она, выскочив из нашего подъезда, попадет прямо в лапы своему мяснику, она, конечно, соврет на ходу что-нибудь правдоподобное и Ватцек, скорее всего, проглотит это вранье, но лучше все же предотвратить их встречу.

Я на цыпочках спускаюсь по лестнице и отстукиваю пальцами на двери Георга начало Хоэнфридбергского марша[19]. Из-за двери появляется его голый череп. Я докладываю обстановку.

— Черт побери! — говорит он. — Попробуй его как-нибудь спровадить оттуда! Уведи его куда-нибудь!

— В это время?

— Придумай что-нибудь! Пусти в ход все свое обаяние!

Я выхожу на улицу, останавливаюсь на тротуаре, зеваю и неторопливо подхожу к Ватцеку.

— Прекрасный вечер! — говорю я.

— Да, прекрасный. Суки!.. — отвечает Ватцек.

— Это верно, — соглашаюсь я.

— Ну ничего, скоро это все кончится! — вдруг со злостью произносит Ватцек.

— Что кончится?

— Что? Как будто вы не знаете! Все это свинство, вот что!

— Свинство?.. — испуганно переспрашиваю я. — Вы так думаете?

— А что же это, по-вашему? Или вам все это нравится?

Я смотрю на его нож за голенищем и представляю себе Георга лежащим среди памятников с перерезанным горлом. Лизу он, конечно, не тронет — типичный мужской идиотизм!

— Как посмотреть... — дипломатично отвечаю я.

Я никак не могу понять, почему Ватцек до сих пор не влез в окно Георга. Тем более что оно открыто, а комната — на первом этаже.

— Скоро все будет по-другому! — мрачно заявляет Ватцек. — Кое-кто захлебнется своей кровью, и все виновные получат по заслугам.

Я смотрю на него. Плотный, приземистый, с длинными руками, в которых угадывается недюжинная сила. Я мог бы ударить его коленом в подбородок, а потом, когда он поднимется, пнуть между ног, или, если он попытается удрать, дать подножку и пару раз треснуть его башкой о булыжную мостовую. На данный момент этого было бы достаточно; а что потом?..

— Вы его слышали? — спрашивает Ватцек.

— Кого?

— Сами знаете, кого! Его! Кого же еще? Другого такого нет!

Я прислушиваюсь. Ни звука. Вокруг тишина. Окно Георга уже потихоньку закрыли.

— Кого я должен был слышать? — спрашиваю я нарочито громко, чтобы Лиза успела шмыгнуть в сад.

— Кого-кого! Фюрера! Адольфа Гитлера!

— Ах этого!.. — с облегчением произношу я. — Адольфа Гитлера!

— Что значит «этого»? — Ватцек вызывающе смотрит на меня. — Вы что, не за него?

— За него! Еще как за него! Особенно теперь! Вы себе и представить не можете, насколько я за него!

— А чего же вы тогда не слышали его?

— Но его же здесь не было.

— Я имею в виду по радио! Мы слушали его на бойне. У нас там шестиламповый приемник. Вот это была речь! Все будет по-другому! Этот человек знает, что говорит! Все должно измениться!

— Это понятно, — говорю я. В этих трех словах сосредоточен боевой арсенал всех демагогов мира. — Все должно измениться! Как насчет кружки пива?

— Пива? Где?

— У «Блюме», за углом.

— Я жду жену.

— Вы с таким же успехом можете ждать ее и у «Блюме». Так о чем говорил Гитлер? Хочется узнать поподробней. У меня сломалось радио.

— Обо всем. — Ватцек поднимается. — Этот человек знает все! Абсолютно все, понимаешь, камрад?

Он ставит стул в подъезд, и мы дружно берем курс на садовый ресторан «Блюме», где рекой льется дортмундское пиво.

10

Стеклянный Человек неподвижно стоит в мягких сумерках перед розовой клумбой. Григорий VII гуляет по каштановой аллее. Пожилая сестра водит по саду согбенного старца с длинными волосами, который то и дело пытается ущипнуть ее за крепкий зад и при этом каждый раз весело хихикает. Я сижу на скамейке перед розовой клумбой. Рядом со мной беседуют двое мужчин; каждый из них пытается объяснить другому, почему тот сумасшедший, не слушая своего собеседника. Три женщины в полосатых халатах поливают цветы, молча скользя сквозь сумерки со своими оловянными лейками.

Здесь все мирно и правильно. Никого не волнует, что доллар всего за один день вырос на двадцать тысяч марок. Никто не вешается из-за этого, как в городе. Сегодня утром, например, была обнаружена пожилая супружеская пара, повесившаяся в собственном платяном шкафу на одной бельевой веревке. Кроме них, в шкафу не оказалось ничего: все было продано и заложено; даже кровать и сам шкаф. Покупатель, придя за мебелью, и обнаружил трупы. Старики висели, вцепившись друг в друга и высунув посиневшие, распухшие языки. Они почти ничего не весили; их быстро сняли. Оба были чисто вымыты и аккуратно причесаны; одежда, безупречно заплатанная, тоже была чистой. Покупатель, полнокровный торговец мебелью, которого при виде их вырвало, заявил, что отказывается от шкафа. Правда, к вечеру передумал и прислал за ним. Покойники лежали к этому времени на кровати, и их пришлось снять на пол, потому что кровать тоже была продана. В конце концов, их уложили на два стола, которые одолжили соседи; головы обернули папиросной бумагой. Это было единственное в доме, что еще принадлежало умершим. Они оставили письмо, в котором объясняли, что сначала хотели отравиться газом, но его отключили за неуплату. Поэтому они извиняются перед торговцем мебели за причиненные ему неудобства.

Подходит Изабелла. На ней короткие, до колен, синие брюки и желтая блузка, а на шее — янтарные бусы.

— Где ты был? — спрашивает она, запыхавшись.

Я не видел ее несколько дней. Каждый раз после молебна я, незаметно улизнув из церкви, шел домой. Мне было жаль отказываться от роскошного ужина с вином в обществе Бодендика и Вернике, но бутерброды и картофельный салат в обществе Герды, вкушаемые в тишине и спокойствии, мне все же были милее.

— Где ты был? — повторяет Изабелла.

— В городе, — отвечаю я сердито. — Там, где главное — деньги.

Она садится на спинку скамейки. У нее очень смуглые ноги, как будто она долго загорала. Мужчины, сидевшие рядом со мной, возмущенно смотрят на нее, потом встают и уходят. Изабелла сползает со спинки и устраивается на их месте.

— Рудольф, почему умирают дети? — спрашивает она.

— Не знаю.

Я не смотрю на нее. Я больше не хочу попадать в ее сети. Хватит с меня и того, что она сидит рядом со мной, в теннисных брюках, смущая меня своими загорелыми ногами, как будто почувствовав, что я решил жить по рецепту Георга.

— Для чего они рождаются, если сразу же должны умереть?

— Спроси об этом викария Бодендика. Он уверяет, что Бог ведет строгий учет всего сущего и ни один волосок не упадет с чьей-либо головы без Его ведома, и все исполнено смысла и морали.

Изабелла смеется.

— Бог ведет строгий учет? И все записывает? О ком? О Себе? Зачем? Он же и так все знает!

— Да... — произношу я, вдруг еще больше разозлившись, сам не понимая, отчего. — Он всеведущ и всемилостив и исполнен любви — а дети все равно умирают! Или их матери, которые им так нужны, и никто не знает, почему в мире столько страданий.

Изабелла рывком поворачивается ко мне. Она больше не смеется.

— Почему люди не могут просто быть счастливыми? — спрашивает она почти шепотом.

— Не знаю. Может, потому что Богу было бы тогда скучно.

— Нет! — быстро отвечает она. — Не поэтому.

— А почему?

— Потому что Он боится.

— Боится? Чего?

— Того, что если все будут счастливы, — Бог будет не нужен.

Я смотрю на нее. Ее глаза стали вдруг очень прозрачными, а лицо — более смуглым и узким, чем прежде.

— Он нужен только для страданий, — говорит она. — Когда люди несчастливы — Он им нужен, и они молятся Ему. Вот почему Он все так устроил.

— Но многие, наоборот, молятся Ему, потому что счастливы.

— Да? — Изабелла скептически улыбается. — Значит, они молятся, потому что боятся стать несчастными. Всё в мире — от страха. Ты что, этого не знаешь?

Сестра проводит мимо веселого старца. Из окна главного корпуса доносится жужжание пылесоса. Окно открыто, но зарешечено — черная дыра, в которой воет пылесос, как про́клятая навеки душа.

— Всё в мире — от страха! — повторяет Изабелла. — А тебе никогда не бывает страшно?

— Не знаю, — осторожно отвечаю я, все еще опасаясь сказать что-нибудь не то. — На войне мне часто бывало страшно.

— Я не о том. Это — страх осознанный. Я имею в виду безымянный страх.

— Страх жизни?

Она качает головой.

— Нет. Нет, тот, что был еще раньше.

— Страх смерти?

Она опять качает головой. Я больше не спрашиваю. Я не хочу углубляться в эту тему. Какое-то время мы молча сидим в полутьме. У меня опять появляется чувство, что Изабелла совсем не больна, но я подавляю его. Вместе с этим чувством каждый раз приходят тревога и растерянность, а я не хочу этого.

— Почему ты ничего не говоришь? — спрашивает наконец Изабелла.

— Что слова? Они мало что значат.

— Нет, много! — шепотом возражает она. — Всё! Ты боишься слов?

Я задумываюсь.

— Наверное, мы все боимся громких слов. Они породили уже столько лжи! А еще мы, пожалуй, боимся своих чувств. Мы уже не верим им.

Изабелла подбирает под себя ноги.

— Но они нужны, любимый, — бормочет она. — Иначе как же тогда жить?

Пылесос умолкает. Наступает вдруг глубокая тишина. От влажной земли клумбы веет прохладой. Какая-то птица кричит, спрятавшись в кроне каштана, повторяя один и тот же звук. Вечер вдруг превратился в огромные весы, на чашах которых застыли в равновесии равные половинки мира. Я почти физически ощущаю их незыблемость, как будто они легли мне на грудь невесомым, приятным бременем. Со мной ничто не может случиться, пока я так спокойно дышу.

— Ты меня боишься? — шепчет Изабелла.

Нет, думаю я, и качаю головой; ты единственный человек, которого я не боюсь. Со словами и без слов. Для тебя не существует ни громких, ни смешных слов. Ты всегда понимаешь их, потому что еще живешь в мире, где слова и чувства нераздельны, а ложь и видение суть одно и то же.

— Почему ты ничего не говоришь? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

— Иногда человеку трудно что-нибудь сказать, Изабелла. И еще трудней — отпустить тормоза...

— Какие тормоза?

— Свои собственные. Что-то мешает, отчаянно сопротивляется.

— Нож не может сам себя резать, Рудольф. Зачем ты слушаешь свой страх?

— Не знаю, Изабелла.

— Не теряй времени, любимый! Иначе будет поздно. Нам так нужны слова! — бормочет она.

Я не отвечаю.

— Слова от страха, Рудольф, — говорит она. — Они — как фонари. Они помогают. Ты видишь, каким все стало серым? Даже кровь перестала быть красной. Почему ты не хочешь мне помочь?

Я наконец отпускаю тормоза.

— Милая, чужая, любимая душа! — говорю я. — Если бы я только знал, как тебе помочь!

Подавшись вперед, она обнимает меня за плечи.

— Пойдем со мной! Помоги мне! Они опять зовут меня!

— Кто?

— Разве ты не слышишь? Голоса. Они все время меня зовут!

— Я не слышу никаких голосов, Изабелла. Я слышу только твое сердце. Только вот что оно говорит?

Я чувствую ее дыхание на щеке.

— Люби меня — тогда оно умолкнет, — говорит она.

— Я люблю тебя.

Она опускается на скамейку. Глаза ее закрыты. Тьма вокруг сгущается. Мимо опять медленно, как цапля, вышагивает Стеклянный Человек. Сестра собирает старичков, неподвижно сидящих на скамейках, как темные сгустки печали.

— Пора! — говорит она и в нашу сторону.

Я киваю, но не двигаюсь с места.

— Они зовут! — шепчет Изабелла. — Но их никогда не найти. У кого хватит слез на все это?

— Ни у кого, — говорю я. — Ни у кого на свете, родная моя.

Он не отвечает. Она дышит рядом, как усталый ребенок. Я беру ее на руки и несу по аллее к ее корпусу.

Перед входом я опускаю ее на землю; она, споткнувшись, хватается за меня и бормочет что-то невнятное. Мы входим в вестибюль, ярко освещенный ровным, молочным светом, поглощающим все тени. Я усаживаю ее в плетеное кресло. Она полулежит в нем с закрытыми глазами, словно ее только что сняли с некоего невидимого креста. Мимо проходят две сестры в черных платьях. Они направляются в часовню. У меня на мгновенье появляется чувство, что они пришли, чтобы забрать Изабеллу и похоронить ее. Потом выходит сестра в белом и уводит ее.

Сестра-начальница приносит нам еще одну бутылку мозельского. Бодендик, к моему удивлению, сразу же после ужина исчез. Вернике остался сидеть за столом. Погода устойчивая, и больные сегодня настолько спокойны, насколько это позволяет их болезнь.

— Почему безнадежно больных не убивают? — спрашиваю я.

— Вы смогли бы это сделать? — отвечает Вернике вопросом на вопрос.

— Не знаю. Это та самая дилемма, которая встает при виде медленно умирающего больного, которого уже ничего не ждет, кроме боли. Вы бы сделали ему укол, чтобы он не мучился лишних несколько дней?

Вернике молчит.

— Бодендика с нами, к счастью, нет, — говорю я. — Так что мы можем опустить нравственный и религиозный аспекты. У меня был товарищ, которому распороло живот осколком. Это выглядело, как мясная лавка. Он умолял нас пристрелить его. А мы доставили его в лазарет, и он кричал там еще целых три дня. Потом умер. Три дня — это много, когда человек орет от боли. Я много раз видел, как люди подыхают. Не умирают, а подыхают. И каждому из них можно было помочь — достаточно было одного укола. Моей матери — тоже.

Вернике молчит.

— Ну хорошо, — говорю я. — Я знаю: оборвать жизнь любого существа — это всегда в каком-то смысле убийство. С тех пор как я побывал на войне, я даже мух не люблю убивать. Тем не менее, я с удовольствием съел сегодня за ужином кусок мяса, часть этого несчастного теленка, которого убили, чтобы мы его ели. Все это старые парадоксы и бесплодные умозаключения. Жизнь — это чудо, будь то теленок или муха. Особенно муха, эта крохотная акробатка с ее глазами, состоящими из тысяч фасеток. Это всегда — чудо. Но его всегда обрывают. Почему мы в мирное время усыпляем больную собаку, а кричащего от боли человека усыпить не можем? Зато убиваем миллионы людей в бессмысленных войнах.

Вернике упорно молчит. Большой жук с жужжанием кружит вокруг лампы, бьется в нее, падает вниз, карабкается по стеклу, вновь взлетает и описывает круги вокруг этого сгустка света. Он не извлекает пользу из своего опыта.

— У Бодендика, этого чиновника Божьего департамента, на все готов ответ, — продолжаю я. — У животных нет души, а у человека есть. Но куда девается часть души, когда повреждается какая-нибудь извилина мозга? Где душа идиота? Или ее половина? Улетает на небо? Или ждет где-нибудь свою увечную половинку, которая обеспечивает человеческому телу возможность еще какое-то время пускать слюни, принимать пищу и испражняться? Я видел нескольких пациентов в вашем закрытом корпусе; животные — просто боги в сравнении с ними. Что происходит с душами идиотов? Они делятся на две части? Или висят над этими мычащими черепами, как невидимые надувные шары?

Вернике делает неопределенный жест, словно отмахивается от насекомого.

— Хорошо, — говорю я. — Это вопрос для Бодендика — он легко ответит на него. Как и на любой другой вопрос. Объясняя все Великим Неведомым Богом, раем и адом, наградой для страждущих и наказанием для злодеев. Никаких доказательств этому нет и не было — блажен, кто верует, выражаясь устами Бодендика. Но зачем нас тогда наделили разумом, способностью к критическому анализу и жаждой доказательств? Чтобы мы держали все это в сундуке? Странная игра для Великого Неведомого! И что такое благоговение перед жизнью? Страх смерти? Страх! Всегда, во всем! Зачем? И зачем нам способность задавать вопросы, если на них нет ответов?

— Всё? — произносит наконец Вернике.

— Нет, но я больше не буду приставать к вам с вопросами.

— Правильно. Тем более что я все равно не могу на них ответить. Это-то вы, по крайней мере, понимаете или нет?

— Конечно. Откуда вам знать ответы на них, если все библиотеки мира, вместе взятые, не могут предложить ничего, кроме умозрительных рассуждений?

Жук, совершив второй полет по своей орбите, опять срывается вниз. С трудом перевернувшись со спины на лапки, он начинает третий полет. Его крылья — как шлифованная синяя сталь. Он — сама законченность и целесообразность, но по отношению к свету, он — то же, что алкоголик по отношению к бутылке водки.

Вернике разливает по бокалам остатки мозельского.

— Сколько вы пробыли на войне?

— Три года.

— Странно!

Я не отвечаю. Я приблизительно знаю, что он имеет в виду, но у меня нет желания все это пережевывать еще раз.

— Вы полагаете, что разум — это часть души? — спрашивает Вернике.

— Не знаю. А вы полагаете, что эти испражняющиеся на ходу недоживотные, которые ползают по вашему закрытому отделению, — еще имеют душу?

Вернике берет свой бокал.

— Для меня все предельно просто, — говорит он. — Я ученый. Я вообще ничего не полагаю. Я только наблюдаю. Бодендик же, напротив, верит априори! А вы — нечто среднее: вы растерянно порхаете между верой и неверием. Вы видите этого жука?

Жук тем временем в пятый раз штурмует лампу. И будет биться в нее до самой смерти. Вернике выворачивает лампочку.

— Ну вот, теперь он свободен.

Ночь, огромная и синяя, входит в комнату сквозь открытые окна, неся с собой запах земли и цветов и мерцание звезд. Все, что я говорил минуту назад, кажется мне вдруг жалким и смешным. Жук по инерции описывает еще один круг, ровно гудя, и, уверенно взяв курс на открытое окно, исчезает.

— Хаос... — говорит Вернике. — А может, это вовсе и не хаос? Может, он только для нас — хаос? Вы никогда не пытались представить себе, каким был бы для нас мир, имей мы на одно чувство больше?

— Нет.

— А на одно чувство меньше?

Я задумываюсь.

— Мы были бы слепыми или глухими. Или не могли бы определять вкус. Это была бы огромная разница.

— А на одно больше? Почему мы обязательно должны ограничиваться пятью чувствами? Почему у нас в один прекрасный день не может открыться шестое или восьмое? Или двенадцатое? Может быть, мир совершенно изменился бы для нас? Может быть, уже с шестым чувством у нас исчезло бы понятие времени. Или пространства. Или смерти. Или боли. Или нравственности. Уж во всяком случае, наше сегодняшнее понятие жизни. Мы странствуем по просторам нашего бытия с довольно ограниченными по своим возможностям органами. Летучая мышь вслепую определяет свой путь, минуя любые препятствия. Какой-нибудь мотылек имеет в себе радиоприемник и летит, преодолевая многие километры, прямо к своей самке. Перелетные птицы далеко превосходят нас в ориентировании в пространстве. Змеи слышат кожей. Науке известны сотни подобных примеров. Как мы можем что-либо знать определенно? Достаточно расширить диапазон чувствительности одного органа или развить новый орган — и мир изменяется, а вместе с ним и понятие Бога. Прозит!

Я поднимаю бокал и пью. У мозельского терпкий, «землянистый» вкус.

— Значит, лучше подождать, пока у нас не появится шестое чувство? Так? — говорю я.

— Не обязательно. Делайте что хотите. Но сознание того, что одно чувство может опрокинуть все выводы и теории, очень полезно. Убийственно серьезный взгляд на мир — как рукой снимает. Как вам вино?

— Хорошее. Как состояние фройляйн Терховен? Лучше?

— Хуже. Приезжала ее мать — она ее не узнала.

— Может, не захотела?

— Это почти одно и то же. Она ее не узнала. И прогнала. Типичный случай.

— Почему?

— Вы хотите услышать лекцию о шизофрении, родительском комплексе и действии шока?

— Да, — говорю я. — Сегодня — хочу.

— Но вы ее не услышите. Скажу только главное: раздвоение личности — это обычно бегство от самого себя.

— А что это значит — от самого себя? Что это такое — самость?

Вернике смотрит на меня.

— Давайте мы сегодня оставим эту тему. Так вот — бегство в другую личность. Или в другие личности. Обычно пациент периодически возвращается на какое-то время в свою собственную личность. С Женевьевой этого не происходит. Уже давно. Вы, например, совсем не знаете ее такой, какова она в действительности.

— Она производит впечатление вполне разумного человека.

Вернике смеется.

— Что такое разум? Логическое мышление?

Я, вспомнив о двух новых чувствах в перспективе, не отвечаю.

— Она очень больна?

— По нашим понятиям — да. Но случаются быстрые и нередко неожиданные исцеления.

— Исцеления от чего?

— От этой болезни.

Вернике закуривает сигарету.

— Она часто бывает вполне счастлива. Почему бы вам не оставить ее такой, как она есть?

— Потому что ее мать платит за лечение, — сухо отвечает Вернике. — Кроме того, она вовсе не «счастлива».

— А вы думаете, она была бы счастливей, если бы не заболела?

— Скорее всего — нет. Она очень восприимчива, умна, у нее, судя по всему, богатая фантазия и, похоже, наследственная предрасположенность. Будь она счастливее, она бы не стремилась к бегству от себя.

— Так почему бы ее и в самом деле не оставить в покое?

— Да, почему? — говорит Вернике. — Я и сам часто себя об этом спрашиваю. Почему оперируют больных, заведомо зная, что операция им не поможет? Продолжим этот перечень «почему»? Он получится очень длинным. Одно из таких «почему» — почему бы вам наконец не заткнуться и не сосредоточиться на своем вине? Почему вы слушаете не ночь, а свои непромытые мозги? Почему разглагольствуете о жизни, вместо того чтобы попытаться ее прочувствовать?

Он встает и потягивается.

— Мне пора на обход, к тяжелым больным. Хотите со мной?

— Да.

— Наденьте белый халат. Я свожу вас в специальное отделение. И вы после этого либо будете долго блевать, либо обретете способность пить вино с чувством глубокой благодарности.

— Пить-то уже нечего: бутылка пуста.

— У меня в комнате есть еще одна. Возможно, она нам понадобится. Знаете, что странно? Что вы в свои двадцать пять лет видели уже столько смерти, страданий и идиотизма и, несмотря на это, не научились ничему другому, как задавать самые глупые вопросы, какие только можно придумать. Но видно, так уж устроен мир: как только нам наконец-то и в самом деле удается чему-то научиться — оказывается, что мы уже слишком стары, чтобы применять это в жизни. Так оно и идет — волна за волной, поколение за поколением. И ни одному не дано хоть чему-нибудь научиться у другого. Пошли!

Мы сидим в кафе «Централь» — Георг, Вилли и я. Мне не хотелось сегодня одному торчать дома. Вернике показал мне отделение больницы, в котором я никогда не был, — для инвалидов войны. С ранениями головы, заживо погребенных в воронках, с тяжелыми психическими расстройствами. Это отделение стоит посреди ласкового летнего вечера, оглашаемого соловьиными трелями, как мрачный блиндаж. Здесь все еще бушует уже почти забытая война. В ушах этих несчастных все еще стоит грохот рвущихся снарядов, глаза, как и пять лет назад, выражают безграничный ужас, штыки то и дело впиваются в мягкие животы, танки размалывают кричащих раненых или расплющивают их, как лягушек; какая-то черная, страшная магия навсегда законсервировала здесь рев битвы, взрывы ручных гранат, треск раскалываемых черепов, вой летящих снарядов, хрипение задыхающихся под тоннами земли в разрушенных блиндажах, и этот ад беззвучно пылает в закрытом корпусе посреди роз и летнего тепла. Раздаются и выполняются безмолвные приказы, окопы и блиндажи, замаскированные под кровати, то и дело оказываются под толщами земли и вновь откапываются; повсюду умирают и убивают, душат и задыхаются, смертоносный газ ползет по позициям, агония и животный страх рвутся из глоток обезумевших тварей в виде воплей или хрипа или плача, а часто просто сотрясают их, забившихся в угол, лицом к стене, прижавшихся к земле, в инстинктивном стремлении слиться с ней...

— Встать!.. — хором рявкают вдруг несколько юных голосов неподалеку от нашего столика.

С десяток посетителей молодцевато вскакивают со своих мест. Оркестр играет «Германия, Германия превыше всего». В четвертый раз за сегодняшний вечер. Причина этого — отнюдь не пламенный патриотизм музыкантов. Или хозяина. Это инициатива горстки буйствующих юнцов, одержимых жаждой значимости. Каждые полчаса кто-нибудь из них подходит к оркестру и заказывает национальный гимн. С таким видом, как будто он идет на смертный бой. Оркестранты не решаются возражать, поэтому вместо увертюры к «Поэту и крестьянину»[20] звучит «Песнь Германии». С первыми звуками гимна каждый раз со всех сторон раздается: «Встать!» Национальный гимн полагается слушать стоя. Особенно теперь, когда он стал причиной гибели двух миллионов немцев, поражения в войне и инфляции.

— Встать! — кричит мне какой-то сопляк, которому в конце войны было, наверное, не больше двенадцати лет.

— Пошел в жопу! — отвечаю я ему. — И не забудь вытереть сопли!

— Большевик! — орет этот щенок, который наверняка даже не знает, что это такое. — Камрады! Тут большевики!

Именно ради этого все и затевалось — устроить дебош. Они заказывают национальный гимн, и каждый раз кто-нибудь из посетителей не встает, потому что не желает участвовать в этом идиотизме. К нашему столику сразу же подскакивает несколько горлопанов и начинают провоцировать скандал. А где-то на заднем плане сидят их кукловоды, отставные офицеры, и чувствуют себя истинными патриотами.

Вокруг нашего столика стоит уже с десяток юнцов.

— Встать! Не то пожалеете!

— А что нам будет? — осведомляется Вилли.

— Сейчас узнаете! Трусы! Предатели! Встать!..

— Отойдите от стола, — спокойно произносит Георг. — Мы уж как-нибудь обойдемся без приказов несовершеннолетних.

Сквозь толпу непрошенных гостей протискивается мужчина лет тридцати.

— Вы что, не уважаете национальный гимн собственной страны?

— Он существует не для того, чтобы его бренчали в кофейнях, провоцируя скандалы, — отвечает Георг. — А теперь оставьте нас в покое и не приставайте со своими глупостями!

— Глупостями?.. Вы называете самые священные чувства немца глупостями?.. Вы за это заплатите! Где вы были во время войны, вы, тыловая крыса?

— В окопах, — отвечает Георг. — К сожалению.

— Это может сказать каждый! Доказательства!

Вилли встает во весь свой исполинский рост. Музыка в этот момент как раз стихла.

— Доказательства? Пожалуйста!

Повернувшись задом к говорившему, он приподнимает ногу и издает звук, сопоставимый по громкости с выстрелом орудия среднего калибра.

— Это все, чему меня научили в армии, — поясняет Вилли. — Раньше у меня были более изящные манеры.

Главарь банды любителей национального гимна невольно отскакивает назад.

— Тут, кажется, кто-то что-то говорил про трусов? — спрашивает Вилли, ухмыляясь. — А вы, я смотрю, и сами вздрагиваете от каждого шороха!

Подходит хозяин с тремя крепкими официантами.

— Тихо, господа! Попрошу без эксцессов! В моем заведении не принято скандалить!

Оркестр играет «Девушку из Шварцвальда»[21]. Юные патриоты, бурча себе под нос угрозы в наш адрес, возвращаются на свои места. Они сидят рядом с выходом. Вполне возможно, что они будут поджидать нас на улице. Мы оцениваем соотношение сил: их около двадцати человек. Шансов на победу у нас почти нет.

И тут мы неожиданно получаем подкрепление. К нашему столику подходит маленький сухонький человечек. Это Бодо Леддерхозе, торговец кожами и железным утилем. Мы вместе воевали во Франции.

— Ребята, — говорит он. — Я все видел и слышал. Тут наш певческий союз в полном составе. Мы сидим вон там, за колонной. Нас больше десятка. Если эти засранцы к вам пристанут, мы вас в беде не бросим. Договорились?

— Договорились, Бодо. Нам тебя сам Бог послал.

— Ну не будем преувеличивать. А вообще-то здесь нормальным людям делать нечего. Мы просто заглянули на кружку пива. К сожалению, у хозяина этого заведения лучшее пиво в городе. А в остальном он — беспринципная жопа с ушами.

Я отмечаю про себя чрезмерную взыскательность Бодо: в наши времена требовать от такого простого человеческого органа наличие принципов! Однако в этом что-то есть. Именно в такие гнусные времена и надо стремиться к невозможному.

— Мы скоро уходим, — говорит Бодо. — А вы?

— Прямо сейчас.

Мы расплачиваемся и встаем из-за столика. К тому моменту, когда мы подходим к выходу, любители национального гимна уже стоят снаружи, выстроившись полукольцом перед дверью. Как по мановению волшебной палочки в руках у них появляются дубинки, кастеты и камни.

Бодо вдруг оказывается среди нас. Отодвинув нас в сторону, он пропускает вперед своих певчих, двенадцать взрослых мужчин. Те останавливаются у порога.

— Ну что, соплячье? Какие будут просьбы, пожелания? — спрашивает Бодо.

Хранители устоев рейха молча таращатся на нас.

— Трусы! — заявляет наконец их командир, собиравшийся напасть на нас троих силами почти целого взвода. — Ну ничего, мы еще до вас доберемся!

— Конечно, — отвечает Вилли. — Мы же именно для этого и гнили пару лет в окопах. Только не забудьте позаботиться о трехкратном, — а лучше четырехкратном! — численном превосходстве. Оно повышает у патриотов чувство уверенности.

Мы идем в сопровождении певческого союза Бодо по Гросе-штрассе. В небе мерцают звезды. В окнах магазинов горит свет. Иногда, когда идешь вот так с фронтовыми товарищами по городу, вдруг ловишь себя на мысли, что это все еще похоже на странный, прекрасный, захватывающий дух и непостижимый сон — то, что ты спокойно идешь по улице, что ты свободен, что ты жив... Я вдруг понял, что имел в виду Вернике, говоря о благодарности. Это не та благодарность, которая адресована кому-то, а просто радостное сознание того, что ты уцелел, спасся еще на какое-то время. Потому что спастись по-настоящему, конечно же, не удается никому.

— Вам надо найти себе другое кафе, — говорит Бодо. — Может, вам понравится наше? У нас там не бывает этих горлопанов. Идемте с нами, мы вам его покажем!

Они показывают нам свое кафе. Внизу подают кофе, сельтерскую, пиво и мороженое, наверху — помещения для собраний и заседаний всевозможных союзов. Город кишит союзами, каждый из которых имеет свое место и время собраний, свой устав и план мероприятий и считает себя важным явлением общественной жизни. Союз Бодо собирается по четвергам на втором этаже.

— У нас отличный четырехголосый мужской хор, — сообщает он. — Только вот первые тенора у нас слабоваты. Такое впечатление, что на войне погибло как раз много первых теноров. А у молодежи еще ломается голос.

— Вилли у нас первый тенор, — говорю я.

— Правда? — с надеждой спрашивает Бодо. — Ну-ка спой мне вот это, Вилли!

Залившись дроздом, он выдает какой-то замысловатый пассаж. Вилли успешно воспроизводит услышанное.

— Прекрасный материал! — одобрительно кивает Бодо. — А ну-ка вот это!

Вилли справляется и с этой задачей.

— Вступай к нам в союз! — пристает к нему Бодо. — Не понравится — никто тебя неволить не будет.

Вилли несколько минут ломается, но потом вдруг, к нашему удивлению, принимает предложение. Его тут же назначают казначеем союза. В знак признательности он заказывает на всю компанию по две кружки пива и по две рюмки водки, а в придачу угощает всех гороховым супом и рулькой. Союз Бодо, с политической точки зрения, стоит на позициях демократии. Правда, один из первых теноров у них, тот, что торгует игрушками, — консерватор, а другой, сапожник, сочувствует коммунистам. Но тут уж выбирать не приходится — первые тенора в дефиците. За третьей кружкой Вилли признается, что знает одну даму, которая тоже может петь первым тенором, а заодно и басом. Члены певческого союза молча вкушают рульку, но на лицах их написано сомнение. Нам с Георгом приходится выступить в качестве свидетелей и объяснить двойственную природу голоса Рене де ла Тур. Вилли клянется, что она не настоящий бас, а от рождения — чистый тенор. Аудитория разражается бурными аплодисментами, и Рене заочно объявляется почетным членом союза. Вилли по этому поводу в очередной раз угощает всю компанию пивом. Бодо уже предается мечтам о загадочных сопранных номерах в их программе, от которых другие певческие союзы на фестивалях сойдут с ума от зависти, решив, что у Бодо поет в хоре евнух — ведь Рене будет петь в мужской одежде, потому что иначе его хор классифицируют как смешанный.

— Я прямо сегодня и сообщу ей об этом, — заявляет Вилли. — Представляю, как она будет хохотать, ребята! Во всех регистрах!

Мы с Георгом наконец отправляемся домой. Вилли с высоты второго этажа обозревает рыночную площадь: как старый солдат, он не исключает возможность засады, устроенной любителями национального гимна. Но все тихо. Площадь мирно спит в мерцании звезд. Во всех пивных раскрыты окна. Из клуба Бодо рвутся мощные звуки «Прощания с лесом»[22].

— Скажи мне, Георг, — говорю я, когда мы поворачиваем на Хакенштрассе. — Ты счастлив?

Георг Кролль приподнимает шляпу, словно приветствуя невидимого прохожего.

— Встречный вопрос: сколько ты можешь просидеть на острие иглы?

11

За окном гудит мощный ливень. В саду клубится туман. Лето захлебнулось и утонуло; в окно веет ледяным холодом, а доллар поднялся до ста двадцати тысяч марок. Часть водосточного желоба, не выдержав тяжести, с грохотом падает вниз, и вода низвергается перед нашим окном серой стеклянной стеной. Я продаю тоненькой, хрупкой женщине, у которой двое детей умерли от гриппа, двух ангелов из бисквитного фарфора и венок из бессмертника. В соседней комнате кашляет Георг. У него тоже грипп, но я подкрепил его силы глинтвейном. Обложившись журналами, он пользуется случаем, чтобы узнать последние новости свадебной, бракоразводной и скандальной хроники высшего света в Каннах, Берлине, Лондоне и Париже. Входит Генрих Кролль, в неизменных полосатых брюках с бельевыми прищепками и темном плаще, в тон мрачной погоде.

— Вас не затруднит записать несколько заказов? — произносит он со своим неподражаемым, фирменным сарказмом.

— Нисколько. Валяйте.

Он диктует новые заявки на наши товары: несколько могильных плит из красного сиенита, одна мраморная плита, цементные обрамления для могил — ничего особенного, рутинный ассортимент похоронной конторы. После этого он еще некоторое время нерешительно топчется в комнате, греет зад у холодной печки, разглядывает образцы камней, уже двадцать лет пылящихся на полках, и наконец переходит к главному:

— Да... Непонятно, как работать дальше — когда свои же ставят палки в колеса. Неудивительно, что мы скоро обанкротимся!

Я не отвечаю, чтобы позлить его.

— Да, обанкротимся! — продолжает он. — Я знаю, что говорю.

— В самом деле? — отвечаю я приветливым тоном. — Зачем же тогда оправдываться? Мы вам охотно верим.

— Оправдываться? Мне не в чем оправдываться! А вот то, что произошло в Вюстрингене...

— А что, там наконец нашли убийц столяра?

— Убийц? Во-первых, это не наше дело. А во-вторых, с чего вы взяли, что это убийство? Это просто несчастный случай. Столяр сам во всем виноват. Я о другом. О том, как вы вели себя с бургомистром Дёббелингом! А потом еще и предложили вдове плотника бесплатный памятник!..

Я поворачиваюсь к окну и смотрю на дождь. Генрих Кролль из тех людей, которые не знают сомнений. Это делает их не только скучными, но еще и опасными. Именно они составляют ту меднолобую массу в нашем славном отечестве, которую можно хоть каждый год отправлять на войну. Им не может открыть глаза никакой опыт, они родились, держа руки по швам, и рады были бы в этой же позе и умереть. Не знаю, существуют ли такие особи в других странах, но уверен, что не в таком количестве.

Через какое-то время я вновь включаю внимание и слушаю, что несет этот болван. Оказывается, у него была долгая беседа с бургомистром, и он все уладил. Только благодаря его личному обаянию мы вновь обрели право продавать памятники в Вюстрингене.

— И что нам теперь делать? — отвечаю я. — Молиться на вас?

Смерив меня ядовитым взглядом, он величественно произносит:

— Советую вам быть осторожней в своих высказываниях, чтобы вы не зашли слишком далеко!

— Как далеко?

— Слишком далеко. Не забывайте, что вы всего-навсего — сотрудник фирмы.

— А я как раз постоянно об этом забываю. Иначе вам пришлось бы платить мне тройное жалование — как художнику, начальнику канцелярии и заведующему отделом рекламы. А что касается субординации, то мы с вами не в армии, иначе это вам пришлось бы стоять передо мной по стойке «смирно». И наконец, если вы хотите, я могу позвонить вашим конкурентам — Хольман и Клотц возьмут меня к себе, не раздумывая.

Открывается дверь соседней комнаты, и на пороге появляется Георг в ярко-красной пижаме.

— Ты, кажется, говорил о Вюстрингене, Генрих?

— Да, о Вюстрингене, о чем же еще?

— И тебе не стыдно? В Вюстрингене убили человека! Взяли и оборвали его жизнь. Уничтожили целый мир, целую вселенную! Каждое убийство — это первое убийство в мире. Это каждый раз — история Каина и Авеля! Если бы ты и твои товарищи наконец поняли это, то на нашей в общем-то благословенной земле не было бы такой военной истерии и таких восторженных воплей по поводу войны!

— Да! Было бы рабство и холуйство! Лакейская покорность позорному Версальскому миру!

— Версальский мир! Ну конечно! — Георг подходит ближе, распространяя крепкий аромат глинтвейна. — Если бы мы выиграли войну, мы бы, разумеется, заключили своих противников в братские объятия и осыпали их щедрыми подарками, верно? Может, ты забыл, что́ твои товарищи собирались аннексировать? Украину, Бри, Лонви и весь железно-рудный и угольный бассейн Франции! А они отняли у вас Рур? Нет, не отняли! Ты что, хочешь сказать, что наш мирный договор — если бы мы его диктовали! — не был бы в десять раз безжалостней? Я сам, своими ушами, слышал все это из твоей наглой пасти еще в семнадцатом году! Франция должна стать третьесортной страной! Огромные территории России подлежат аннексии! Все наши враги должны платить репарации! Выжать из них все до последней капли! Это все твои слова, Генрих! А теперь вы хором орете о несправедливости по отношению к Германии! Просто блевать охота от вашего нытья и от вашего реваншистского гавканья! Вечно у вас виноват кто-нибудь другой! От вас за версту несет самоуверенностью! Фарисейское отродье! Знаете ли вы, что главный признак мужчины — это способность отвечать за свои дела и поступки? А вы всегда — жертвы чудовищной несправедливости, и ваше единственное отличие от Господа Бога — это то, что Он знает всё, а вы всё знаете лучше.

Георг озирается, словно только что проснулся. Лицо у него уже почти одного цвета с пижамой, и даже лысина порозовела. Генрих испуганно пятится от него. Георг наступает. Он взбешен.

— Не плюй мне в лицо свои бациллы! — кричит Генрих. — Кто будет работать, если я тоже свалюсь с гриппом?

— Придется отменять смерть, — вставляю я.

Воюющие друг с другом братья — это особый аттракцион. Георг в своей ярко-красной атласной пижаме, вспотевший от злости, и Генрих в визитном костюме, охваченный паническим страхом инфекции. Кроме меня, эту сцену наблюдает только Лиза, которая, несмотря на холод и дождь, торчит в окно в халате, расшитом парусниками. В доме Кнопфа открыта дверь. Дождь висит перед ней, словно бисерный занавес. У Кнопфа так темно, что девушки даже включили свет. Такое впечатление, будто там плавают вагнеровские рейнские русалки. Через двор шагает под огромным зонтом гробовщик Вильке, напоминая черный гриб. Генрих покидает контору, буквально выдавленный Георгом за порог.

— Полощите горло соляной кислотой! — кричу я ему вслед. — Для людей вашего склада грипп смертельно опасен!

Георг смеется.

— Какой же я идиот! Как будто таких, как он, можно переубедить!

— Откуда у тебя такая пижама? — спрашиваю я. — Ты что, вступил в коммунистическую партию?

В окне напротив раздаются аплодисменты: Лиза хлопает в ладоши, совершая тем самым маленький акт протеста против Ватцека, истинного национал-социалиста и будущего директора бойни. Георг кланяется, прижав руку к сердцу.

— Ложись в постель, — говорю я. — Ты же весь вспотел! Тоже мне — ходячий фонтан!

— Потоотделение полезно! Посмотри на дождь — это же потеет небо! А вон хохочущий кусок жизни, в своем расстегнутом халате, с белоснежными зубами! Какого черта мы тут делаем? Почему мы не взорвемся и не взлетим тысячами искр в небо, как фейерверк? Если бы мы хоть раз как следует задумались о том, что такое жизнь, мы бы так и сделали! Зачем я продаю надгробия? Почему я не метеорит? Или гриф, который летает над Голливудом и похищает самых красивых женщин из их голубых бассейнов? Почему нас угораздило жить в Верденбрюке и воевать с какими-то сопляками в кафе «Централь», а не водить караваны в Тимбукту, безбрежным африканским утром, в компании краснокожих носильщиков? Почему у нас нет собственного борделя в Йокогаме? Отвечай! Мне важно знать это прямо сейчас! Почему мы не плаваем наперегонки с пурпурными рыбами алыми вечерами у берегов Таити? Отвечай!

Он хватается за бутылку водки.

— Стоп! — говорю я. — У нас еще осталось вино. Я его сейчас быстренько разогрею на спиртовке. Водки тебе нельзя! У тебя жар! А вот красное, горячее вино, приправленное пряностями Индии и Зондских островов, — самое милое дело!

— Хорошо! Разогрей его! Но почему мы сами не на этих островах надежды и не спим с женщинами, пахнущими корицей, которые смотрят на нас безумными, белыми глазами, когда мы оплодотворяем их под Южным Крестом, и от наслаждения кричат, как попугаи или тигрицы? Отвечай!

Голубое пламя спиртовки горит в полумраке комнаты, как магическая роза ветров, символ приключений. Шум дождя напоминает гул прибоя.

— Мы уже на пути к этим островам, капитан! — отвечаю я и заглатываю мощную порцию водки, чтобы хоть как-то соответствовать Георгу. — Слева по борту — Санта-Крус, Лиссабон и Золотой берег. Рабыни араба Мохаммеда бен Хасана бен Ватцека смотрят на нашу каравеллу из своих кают и машут платочками. Вот ваш кальян!

Я протягиваю Георгу сигару из ящика для лучших агентов. Он прикуривает и выпускает несколько безупречных колец дыма. На его пижаме расплываются темные пятна пота.

— На пути... — говорит он. — Почему мы еще не там?

— Мы — там. Мы всегда и везде — там. Время — это предрассудок. Тайна жизни. Мы просто этого не знаем. Мы постоянно стремимся куда-нибудь прибыть!

— А почему мы этого не знаем? — спрашивает Георг.

— Время, пространство и закон причинности суть покров Майи[23], мешающий подлинному видению.

— Почему?

— Они — бичи, с помощью которых Бог не дает нам стать равными Ему. Он гонит нас этими бичами сквозь дебри иллюзий и трагедию двойственности.

— Какой двойственности?

— Нашего «я» и мира. Бытия и жизни. Объект и субъект — уже не одно целое. И как следствие — рождение и смерть. Мы посажены на цепь. Кто сумеет разорвать ее, тот разорвет круговорот рождения и смерти. Давай попробуем сделать это, рабби Кролль!

Дымящееся вино пахнет гвоздикой и лимоном. Я добавляю в него немного сахара, и мы пьем. Из каюты плавучего гарема Мохаммеда бен Хасана бен Юсуфа бен Ватцека на противоположном конце залива вновь раздаются аплодисменты. Мы кланяемся и ставим бокалы на стол.

— Значит, мы бессмертны? — нетерпеливо спрашивает Георг.

— Только гипотетически, — отвечаю я. — Ибо бессмертие есть противоположность смертности, то есть половинка двуединства. Только когда покров Майи будет прорван, двойственность полетит к чертям. Это будет своего рода возвращение на родину, и мы перестанем быть объектом-субъектом, а станем одним целым, и все вопросы отпадут сами по себе.

— Этого не достаточно!

— А что еще?

— Мы есть. Точка!

— Это тоже часть двуединства: мы есть, и нас нет. Все та же двойственность, капитан! Надо как-то из нее выбираться!

— Как? Стоит нам раскрыть рот, как нам впивается в глотку часть какого-нибудь «двуединства». Так дело не пойдет! Что нам — всю жизнь молчать, что ли?

— Это была бы противоположность «не-молчанию»

— Будь оно все проклято! Мы опять в ловушке! Что же делать, штурман?

Я молча поднимаю бокал. В нем горит рубиновый огонь. Я показываю на дождь и беру с полки кусок гранита. Потом показываю на Лизу, на рубиновый огонек в бокале, самое мимолетное, что можно себе представить, на кусок гранита, символ прочности и постоянства, кладу его на место, ставлю бокал на стол и закрываю глаза. От этих символических манипуляций у меня вдруг по спине пробегают мурашки. Неужели мы и вправду невольно наткнулись на спасительную потайную дверь? И сдуру, по пьянке смастерили волшебный ключик? Куда вдруг подевалась комната? Полетела в космос? Где тот мир, в котором мы только что находились? Пролетает мимо Плеяд? И где рубиновый огонек в сердце? Превратился одновременно в Полярную звезду, в ось и центр?

Бурные аплодисменты из окна напротив. Я открываю глаза. Несколько мгновений линейной перспективы — как не бывало. Все плоско, широко, близко, округло и безымянно. Потом вдруг все словно прилетело обратно и застыло на своих местах, приняв привычные очертания и имена. Кажется, что-то подобное со мной уже происходило? Да, я точно это помню! Но когда и где?..

Лиза размахивает в окне бутылкой шоколадного ликера. В этот момент звонит наддверный колокольчик. Мы торопливо машем Лизе в ответ и закрываем окно. Прежде чем Георг успевает нырнуть в свою комнату, дверь открывается, и на пороге появляется Либерман, смотритель кладбища. Окинув взглядом спиртовку, глинтвейн и пижаму Георга, он деловито произносит своим скрипучим голосом:

— День рождения?

— Грипп.

— Поздравляю!

— Было бы с чем!

— Грипп — хорошее подспорье в нашем деле. У нас на кладбище это заметнее. Гораздо больше покойников.

— Господин Либерман, — обращаюсь я к неутомимому восьмидесятилетнему могильщику. — Мы говорим не о коммерции. У господина Кролля приступ тяжелейшего космического гриппа, который мы как раз героически пытаемся подавить. Не хотите ли вы за компанию принять стаканчик микстуры?

— Я пью только водку. От вина я только трезвею.

— У нас есть и водка.

Я наливаю ему полный стакан водки. Он делает несколько внушительных глотков, потом снимает рюкзак и достает из него четыре форели, завернутых в большие зеленые листы. Они пахнут рекой, дождем и рыбой.

— Подарок, — поясняет Либерман.

Форели лежат на столе с остекленевшими глазами. Их серо-зеленая кожа покрыта красными пятнами. Мы молча смотрим на них. Смерть вдруг опять тихо вошла в комнату, где только что витало бессмертие, — вошла, мягко и безмолвно, живым — вернее мертвым — укором убитой твари, обращенным ко всеядному убийце человеку, который, поболтав о мире и любви, перерезает горло ягненку и смотрит, как медленно задыхается пойманная им рыба, чтобы были силы и дальше болтать о мире и любви. И Бодендик, слуга Божий и страстный любитель мяса, — не исключение.

— Прекрасный ужин, — говорит Либерман. — Особенно для вас, господин Кролль. Легкая пища, как раз для больного.

Я отношу мертвых рыб в кухню и вручаю их фрау Кролль. Та со знанием дела осматривает их.

— Со свежим маслом, вареным картофелем и салатом, — выносит она наконец свой вердикт.

Я осматриваюсь в кухне. Здесь все сияет, кастрюли начищены до зеркального блеска, на сковороде что-то шипит, распространяя аппетитный запах. Все кухни заключают в себе что-то утешительное. Немой укор в глазах форели гаснет. Мертвая тварь становится вдруг просто пищей, которую можно приготовить разными способами. На мгновение может даже показаться, что они только для того и родились. «Какие же мы предатели! — думаю я. — Как легко мы предаем свои благороднейшие чувства!»

Либерман принес несколько адресов. Грипп и в самом деле уже оказывает свое действие. Люди умирают, потому что у них нет сил бороться с ним. Их подорвал еще голод во время войны. Я вдруг принимаю решение подыскать другую работу. Я устал от постоянного присутствия смерти.

Георг тем временем облачился в ядовито-зеленый махровый халат и восседает, как истекающий потом Будда. Дома он питает слабость к ярким цветам. Я вдруг понял, что́ мне напомнил наш разговор — слова Изабеллы. Я не помню, что именно она сказала, но речь шла об обманчивости вещей. Но был ли это сегодня действительно обман? Или мы и в самом деле на мгновение хотя бы на сантиметр стали ближе к Богу?

«Приют поэтов» в отеле «Валгалла» — это небольшой салон с обшитыми панелями стенами. На книжной полке красуется бюст Гете, стены украшены фотографиями и гравюрами немецких классиков, романтиков и современных авторов. Здесь проходят еженедельные собрания литературного клуба и духовной элиты города. Время от времени сюда заглядывает даже редактор местной газеты, объект открытой лести и тайной ненависти — в зависимости от его положительных или отрицательных решений по поводу присылаемых в редакцию стихов. Его мало заботит отношение к нему членов литературного клуба. Он, как добродушный дядюшка, не спеша расхаживает по салону в облаках табачного дыма, язвительно критикуемый и раболепно почитаемый. Лишь в одном члены клуба проявляют единодушие: в том, что он ничего не смыслит в современной литературе. За Теодором Штормом, Эдуардом Мёрике и Готфридом Келлером для него начинается великая пустыня. Кроме него здесь бывают несколько членов ландгерихта[24] и отставных чиновников, интересующихся литературой, Артур Бауэр и кое-кто из его коллег, городские поэты, художники и музыканты; изредка, в качестве гостей, сюда заносит и посторонних. Артура Бауэра как раз обхаживает записной подхалим Маттиас Грунд, в надежде, что тот издаст его «Книгу о смерти» в семи частях. Появляется Эдуард Кноблох, основатель клуба. Он окидывает быстрым взглядом салон, черты его проясняются: кое-кто из его врагов и критиков отсутствует. К моему удивлению, он усаживается рядом со мной. После того вечера с жареной курицей я никак этого не ожидал.

— Как поживаешь? — спрашивает он вполне человеческим голосом, а не фальшивым козлетоном метрдотеля.

— Блестяще, — отвечаю я, зная, что это его разозлит.

— Я начал цикл сонетов, — сообщает он, игнорируя мои попытки вывести его из равновесия. — Надеюсь, ты не против?

— С какой стати я должен быть против? Надеюсь, они хотя бы в рифму?

Моя литературная карьера складывается более успешно, чем Эдуарда, — я уже напечатал два сонета в ежедневной газете, а он лишь два дидактических стихотворения.

— Дело в том, — к моему изумлению, смущенно начинает он, — что я хотел бы назвать этот цикл «Герда».

— Да называй ты его хоть... Стоп! Как ты сказал? «Герда»? Почему «Герда»? Герда Шнайдер?

— Вздор! Просто «Герда».

Я подозрительно всматриваюсь в лицо этого жирного бегемота.

— Что это еще за фокусы?

Эдуард фальшиво смеется.

— Никакие не фокусы, а всего лишь поэтическая лицензия. Сонеты — это ведь тоже своего рода цирк. В каком-то смысле. Ты же знаешь, это оживляет игру фантазии, когда они — пусть даже чисто теоретически — привязаны к какому-нибудь конкретному объекту.

— Хватит придуриваться! — говорю я. — Выкладывай! Что все это означает? Жулик несчастный!

— Я жулик?! — притворно возмущается Эдуард. — Это скорее можно сказать о тебе! Это ты делал вид, будто фройляйн Шнайдер — певица, как та стерва, подружка Вилли!

— Ничего подобного. Ты сам так думал.

— Ну хорошо. Мне эта история не давала покоя, и я решил разобраться, в чем тут дело. И выяснил, что ты все наврал. Она никакая не певица.

— Когда я тебе говорил, что она певица? Я тебе сказал, что она работает в цирке.

— Да, сказал. Но сделал это так, что я не поверил. А потом еще и имитировал Виллину подружку.

— Откуда ты все это знаешь?

— Я случайно встретил на улице мадемуазель Шнайдер и спросил у нее, как все было на самом деле. Надеюсь, это не запрещено?

— А если она просто пошутила?

Эдуард многозначительно молчит. На его младенческом лице вдруг появляется мерзкая, самодовольная улыбка.

— Послушай меня, — произношу я внешне спокойно, будучи в душе на грани паники. — Эту даму сонетами не купишь.

Эдуард продолжает хранить зловещее молчание, всем своим видом демонстрируя преимущество поэта, имеющего, кроме стихов, еще и первоклассный ресторан. Убедительное преимущество, особенно если учесть, что Герда, как я успел заметить, — существо смертное.

— Подлая рожа! — произношу я в ярости. — Твой кабак тебе не поможет! Мадам через несколько дней уезжает.

— Она никуда не уезжает, — отвечает Эдуард и впервые, с тех пор как я его знаю, расплывается в широкой улыбке, обнажая все тридцать два зуба. — Ей сегодня продлили контракт.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами. Эта каналья знает больше, чем я.

— Значит, ты видел ее и сегодня?

— Совершенно случайно... — произносит Эдуард, запинаясь. — Я только сегодня ее и видел. Один раз.

То, что он врет, крупными буквами написано на его жирных щеках.

— Один раз? И ты после первой же встречи посвящаешь ей свои сонеты? Вот как ты отблагодарил меня, своего постоянного клиента, за верность! Удар кухонным ножом ниже пояса — вот твоя благодарность, жалкий посудомойщик!

— Постоянного клиента?! Да в гробу я видел таких!..

— Ты уже, небось, и отправил ей свои сонеты, павлин кастрированный! — перебиваю я его. — Ладно, можешь не отпираться! Я все равно их увижу, понял, ты, содержатель грязного притона для заезжих кобелей?

— Что? Кого?

— Твои сонеты, маньяк кровожадный! Не я ли тебя учил, как их вообще пишут? И вот благодарность! Послал бы уж какие-нибудь ритурнели или оды — так нет же, ему надо бить меня моим собственным оружием! Ну ничего, Герде все равно придется мне их показать — чтобы я перевел их на немецкий!

— Ну, знаешь! Это уж слишком... — лепечет Эдуард, наконец-то сбросивший маску триумфатора.

— Это нормально! — отвечаю я. — Женщины часто так поступают. Я знаю. Но поскольку ты дорог мне как ресторатор, открою тебе еще один секрет: у Герды есть брат-геркулес, ревностно оберегающий честь семьи. Двух ее почитателей он уже покалечил. Особенно ему почему-то нравится ломать ноги плоскостопым ухажерам. А у тебя как раз имеется эта особенность.

— Чушь! — заявляет Эдуард, но я вижу на его лице явные признаки активного мыслительного процесса.

Любая, даже самая неправдоподобная ложь, способна заронить в душу слушателя зерно веры, если произносится с непоколебимой твердостью. В этом я убедился на примере политического кумира Ватцека.

К нам подходит поэт Ганс Хунгерман, автор неопубликованных драм «Саул», «Бальдр» и «Магомет» и романа «Конец Одина».

— Ну что, собратья по перу? Как творческие успехи? Читали уже эту муть, с которой Отто Бамбус вылез вчера в Текленбургской районной газете? Блевотина с сахарным сиропом! Не понимаю — как Бауэр может печатать этого хитрожопого холуя?

Отто Бамбус — самый преуспевающий поэт города. Мы все ему завидуем. Он пишет колоритные стихи о колоритных уголках природы, окрестных деревушках, вечерних улицах и о своей тоскующей душе. У него вышло уже два сборника стихов в мягкой обложке, напечатанных в издательстве Артура Бауэра; один был даже переиздан. Хунгерман, рьяный сочинитель рун, ненавидит его, но не прочь воспользоваться его связями. Маттиас Грунд его презирает. Я же, напротив, можно сказать, его наперсник. Бамбус все собирается сходить в бордель, — в надежде получить мощный живительный импульс для своей малокровной лирики, — но никак не решится. Увидев меня, он сразу же направляется в мою сторону.

— Я слышал, ты знаком с одной дамой из цирка! Цирк — вот это был бы мотив! Тут можно было бы поработать с цветом! Ты правда знаешь циркачку?

— Нет, Отто. Эдуард немного прихвастнул. Та дама, которую я знаю, просто три года назад продавала билеты в кассе цирка.

— Билеты? Ну все равно — она работала в цирке! Это не могло не наложить отпечаток на ее душу. Запах диких зверей, манеж... Ты можешь меня с ней познакомить?

У Герды неплохие шансы в литературе! Я смотрю на Бамбуса. Долговязый, бледный, ни подбородка, ни лица; на носу пенсне.

— Она работала в блошином цирке, — отвечаю я.

— Жаль! — разочарованно произносит Отто. — Я должен что-нибудь придумать! — бормочет он. — Я знаю, чего мне недостает — свежей крови!

— Отто, — говорю я. — А может, тебе все-таки попробовать как-нибудь обойтись без цирка? Может, какая-нибудь теплая киска тебе заменит арену?

Он качает своей узкой головой.

— Это не так просто, Людвиг. О любви я все знаю. Я имею в виду возвышенную любовь. Тут мне уже ничего не требуется, у меня все есть. Чего мне не хватает — так это страсти! Дикая, зверская страсть — вот что мне нужно. Пурпурное, бешеное забытье, безумие!

Отто почти скрипит своими мелкими зубами. Он служит учителем в маленькой деревушке неподалеку от города, и там ему, конечно же, ничего подобного не найти. Там все желают выйти замуж или жениться. На славной, благовоспитанной девушке с хорошим приданым, которая умеет готовить. А Отто как раз желает совсем другого. По его мнению, он, как поэт, еще не выбесился.

— Трагедия в том, что я не могу объединить эти две вещи — небесную и земную любовь... — мрачно заявляет он. — Любовь у меня мгновенно превращается в мягкость, самоотдачу, жертвенность и доброту. Половой инстинкт тоже при этом становится кротким и домашним. Ну ты понимаешь — каждую субботу, чтобы на следующий день можно было выспаться. А мне нужно что-нибудь такое, что состоит из одного полового инстинкта, без посторонних примесей, что-нибудь, от чего можно было бы сойти с ума... Жаль! Я слышал, что твоя знакомая — воздушная акробатка...

Я смотрю на Бамбуса уже с новым интересом. Небесная и земная любовь — и этот туда же! Похоже, это более распространенная болезнь, чем я думал. Отто пьет лимонад, поглядывая на меня своими бледными глазами. Вероятно, он ждет, что я тут же откажусь от Герды ради благой цели — чтобы у его лирики наконец отросли детородные органы.

— Когда же мы наконец сходим в публичный дом? — вопрошает он с тоской. — Ты же мне обещал!

— Скоро. Но это никакая не «пурпурная лава греха», Отто.

— У меня осталось всего две недели отпуска. Потом я возвращаюсь в свою деревню, и — конец всем мечтам!

— Мы успеем. Хунгерман тоже туда собирается. Ему это нужно для его новой драмы «Казанова». Что если нам устроить совместную экскурсию?

— Боже упаси! Если меня кто-нибудь увидит!.. При моей-то профессии!

— Именно поэтому! Экскурсия — вещь вполне безобидная. В борделе, на первом этаже, имеется кабачок. Туда может приходить, кто хочет.

— Конечно, сходим, — говорит Хунгерман из-за моей спины. — Все вместе. Устроим своего рода творческую экспедицию. В чисто научных целях. Эдуард тоже изъявил желание.

Я поворачиваюсь к Эдуарду, чтобы полить этот ходячий бифштекс, пишущий сонеты, соусом сарказма и отравить его наглый триумф, но мне не пришлось утруждать себя: Эдуард вдруг стал похож на человека, который чуть не наступил на ядовитую змею. Его только что похлопал по плечу некий стройный мужчина.

— Эдуард! Старый приятель! — восклицает он приветливо. — Как поживаешь? Ты что, уже не радуешься своему второму рождению?

Эдуард в ужасе смотрит на него.

— В наши-то времена?.. Чему тут радоваться? — выдавливает он наконец из себя.

Он весь побелел. Все в нем вдруг обмякло и обвисло — толстые щеки, губы, волосы, плечи и даже живот. Он в одно мгновение превратился в жирную плакучую иву.

Причина внезапной метаморфозы — стройный мужчина, которого зовут Валентин Буш. Наряду с Георгом и мной это — третья страшная болезнь, подтачивающая душевные силы Эдуарда. Более того, Валентин — это сразу три болезни: чума, холера и тиф, вместе взятые.

— А что? Выглядишь ты прекрасно, дружок! — сердечно произносит Валентин.

Эдуард кисло смеется.

— Внешний вид — еще не показатель. Меня душат и пожирают налоги, проценты и воры...

Он лжет. Налоги и проценты в эпоху инфляции вообще ничего не значат: их платят по истечении года, то есть практически вообще не платят. Потому что к моменту выплаты они успевают совершенно обесцениться. А единственный вор, которого знает Эдуард, — это он сам.

— Ну на тебе, слава Богу, есть что сожрать, — улыбаясь, безжалостно констатирует Валентин. — Черви во Фландрии были того же мнения, когда собрались закусить тобой.

Эдуард извивается, как уж на сковородке.

— Что будешь пить, Валентин? — спрашивает он. — Пиво? В такую жару это самое лучшее.

— Мне не жарко. А самое лучшее — это лишний раз отпраздновать тот факт, что ты еще жив. Подай-ка мне бутылку Йоханнисбергского Лангенберга, виноградников Мумма.

— Оно уже все распродано.

— Оно не распродано. Я только что беседовал с твоим управляющим винным погребом. У тебя еще больше ста бутылок. Какое счастье, что это как раз мое любимое вино!

Я смеюсь.

— Чего ты смеешься? — в ярости кричит Эдуард. — Тебе-то как раз нечего веселиться! Пиявки проклятые! Кровососы! Вы меня разорите! Ты, твой бонвиван гробовщик и Валентин! Вы меня по миру пустите! Три ненасытных паразита!

Валентин подмигивает мне и, сохраняя серьезную мину, говорит:

— Так вот, значит, как ты меня благодаришь, Эдуард? Вот она, истинная цена твоему слову! Знал бы я тогда...

Он закатывает рукав и рассматривает длинный, зубчатый шрам на руке. В семнадцатом году он спас Эдуарду жизнь. Этот слон тогда был унтер-офицером продовольственной службы, но вдруг почему-то неожиданно угодил на передовую и в первые же дни, во время рейда по нейтральной территории поймал пулю, пробившую ему икру, а потом и вторую, от которой потерял много крови. Валентин нашел его, перевязал и притащил на себе в окоп. При этом он сам был ранен осколком в руку, но спас Эдуарду жизнь, потому что если бы не он, тот истек бы кровью. Эдуард, в приливе благодарности, заявил тогда, что Валентин может до конца жизни бесплатно есть и пить в «Валгалле» все, что пожелает. Они ударили по рукам. Валентин, конечно, левой, неповрежденной. Мы с Георгом Кроллем были свидетелями.

В семнадцатом году все это выглядело довольно безобидно. Верденбрюк был далеко, война — близко, и кто знал, вернутся ли они когда-нибудь домой и увидят ли «Валгаллу». Они вернулись. Валентин — после очередных двух ранений, Эдуард после успешного продолжения службы в прежнем качестве — раскормленной кухонно-тыловой крысы. Сначала Эдуард и в самом деле держал слово и угощал Валентина, когда тот заглядывал к нему. Иногда даже выдохшимся немецким шампанским. Но время не способствовало укреплению этой дружбы. Тем более что Валентин, живший до этого в другом городе, перебрался в Верденбрюк и поселился в непосредственной близости от «Валгаллы». Теперь он каждый день с убийственной пунктуальностью являлся сюда на завтрак, на обед и на ужин, так что Эдуард вскоре горько раскаялся в своем опрометчивом обещании. Валентин никогда не страдал отсутствием аппетита, а теперь, когда ему не надо было больше заботиться о хлебе насущном, и подавно. Эдуард, возможно, как-нибудь пережил бы связанные с этим издержки, но Валентин, к тому же, еще и большой любитель промочить горло и в последнее время постепенно стал знатоком и ценителем хороших вин. Раньше он пил пиво, теперь же — исключительно коллекционные вина, чем приводил Эдуарда в отчаяние гораздо более эффективно, чем мы со своими жалкими талонами.

— Ну хорошо, — обреченно вздыхает Эдуард после демонстрации шрама. — Но «есть и пить» означает бокал-другой за обедом или ужином, а не просто пьянство. Бесплатного пьянства я тебе не обещал.

— Нет, ты только посмотри на этого крохобора! — отвечает Валентин, толкая меня локтем. — В семнадцатом году он пел совсем другую песню. «Валентин! Дорогой Валентин! Спаси меня! Я отдам тебе все, что у меня есть!»

— Неправда! — фальцетом кричит Эдуард. — Ничего подобного я не говорил!

— А откуда ты знаешь, что́ ты говорил, а что не говорил? Ты же ничего не соображал от страха и одной ногой был уже на том свете, когда я тебя тащил на себе.

— Этого я сказать не мог! Что угодно — только не это! Даже если бы мне грозила мгновенная смерть! Это не в моем характере.

— Что верно, то верно, — говорю я. — Этот жмот скорее сдох бы, чем пообещал бы такое.

— Вот именно! — с готовностью подхватывает Эдуард, обрадовавшись неожиданной поддержке, и вытирает пот со лба. У него вспотели даже кудри — настолько испугала его последняя угроза Валентина. Он уже, наверное, представил себе судебный процесс по делу о незаконном владении «Валгаллой». — Ладно, так и быть, сегодня я добрый, — произносит он торопливо, чтобы предотвратить дальнейшие посягательства. — Официант! Полбутылки мозельского!

— Йоханнисбергского Лангенберга! Полную бутылку! — корректирует его команду Валентин и обращается ко мне: — Ты позволишь угостить тебя бокалом Лангенберга?

— Охотно! — отвечаю я.

— Стоп! — говорит Эдуард. — Этого в нашем уговоре не было! Он распространяется только на Валентина! Людвиг мне и так слишком дорого обходится! Каждый день таскается сюда со своими обесценившимися талонами! Кровопиец!

— Успокойся, ты, подлый интриган! — отвечаю я. — Это своего рода кармическая связь: ты бьешь меня сонетами, я омываю свои раны твоим рейнским вином. Или ты хочешь, чтобы я послал одной известной тебе даме двенадцатистрочник в стиле Аретино[25] с описанием этой ситуации? Ростовщик, наживающийся на собственном спасителе!

Эдуард задыхается от возмущения.

— Мне надо срочно выйти на воздух! — бормочет он в ярости. — Вымогатели! Сутенеры! Неужели вам вообще не знакомо чувство стыда?..

— Это чувство мы испытываем по более серьезным поводам, чем ты, жалкий охотник за миллионами.

Мы с Валентином чокаемся. Вино превосходное.

— Ну так как насчет похода в вертеп разврата? — спрашивает Отто Бамбус, робко скользя мимо.

— Обязательно сходим, Отто. Это наш долг перед искусством.

— Интересно, почему в дождь пьется особенно легко? — спрашивает Валентин и снова наполняет бокалы. — Ведь должно быть наоборот?

— А тебе обязательно нужны ответы на все вопросы?

— Конечно, нет. Иначе о чем бы мы беседовали? Просто пришло в голову.

— Может, это просто инстинкт, Валентин? Жидкость к жидкости.

— Может быть. Но иногда мне чаще хочется ссать именно в те дни, когда идет дождь. Это, по крайней мере, странно.

— Тебе чаще хочется ссать, потому что в эти дни ты больше пьешь. Что же тут странного?

— Верно. — Валентин облегченно вздыхает. — Об этом я как-то не подумал. Так может, потому и войн становится больше, что рождается больше людей?

12

Из тумана выныривает Бодендик, похожий на огромную черную ворону.

— Ну как, вы все еще заняты усовершенствованием мира? — спрашивает он снисходительно-покровительственным тоном.

— Нет, я занят его созерцанием, — отвечаю я.

— А, понятно. Философ! И что же вы видите?

Я смотрю на его веселое и мокрое от дождя лицо, краснеющее из-под широкополой шляпы.

— Я вижу, что христианство мало изменило мир за две тысячи лет.

На мгновение благосклонное выражение на его лице исчезает, но тут же появляется вновь.

— А вам не кажется, что вы еще зеленоваты для подобных выводов?

— Возможно. А вам не кажется, что это не самый убедительный аргумент — упрекать собеседника в молодости? Нет ли в вашем арсенале других доводов?

— У меня есть масса других доводов. Но не для подобных глупостей. Разве вы не знаете, что каждое обобщение — это признак поверхностности?

— Знаю, — устало отвечаю я. — Я сказал это просто потому, что идет дождь. Но в этом есть доля правды. Я уже пару недель изучаю историю. Когда мне не спится.

— Тоже потому, что время от времени идет дождь?

Я игнорирую этот безобидный выпад.

— Потому что я хочу защититься от преждевременного цинизма и спорадического отчаяния. Не каждому удается верой в Святую Троицу отгородиться от того факта, что мы, не успев проиграть одну войну, — которую, кстати, вы и ваши протестантские коллеги благословили и освятили во имя Бога и любви к ближнему, — уже готовимся к новой. Правда, справедливости ради надо отметить, что вы давали свое согласие на эту бойню более сдержанно и смущенно; зато ваши коллеги продемонстрировали бурный энтузиазм — в мундирах, звеня крестами и пылая жаждой победы.

Бодендик стряхивает со своей черной шляпы капли дождя.

— Мы давали умирающим на поле брани последнее утешение — похоже, вы об этом совсем забыли.

— Лучше бы вы не допустили этого! Почему вы не протестовали? Почему не запретили своим прихожанам участвовать в войне? Вот в чем заключался ваш долг. Но времена мучеников давно прошли. Зато я часто слышал на фронте, когда нас приводили на мессу, молитвы о победе германского оружия. Как вы думаете, Христос стал бы молиться о победе галилеян над филистимлянами?

— Дождь явно оказывает на вас повышенное возбуждающее действие и благоприятствует проявлению вашей склонности к демагогии, — спокойно отвечает Бодендик. — Вам, вероятно, уже хорошо известно, что с помощью разных приемов, купюр, искажений и односторонней трактовки можно все что угодно дискредитировать и опровергнуть.

— Известно. Поэтому я и изучаю историю. В школе, на уроках Закона Божьего, нам все время говорили о темных, первобытных, жестоких дохристианских временах. Сейчас, читая об этих временах, я убеждаюсь, что мы не намного лучше наших далеких предков — если не считать успехов науки и техники. Которую мы, кстати, большей частью используем только для того, чтобы убивать как можно больше людей.

— Дорогой друг, при желании можно доказать что угодно. Любой тезис, а потом и антитезис. Для любого предвзятого мнения можно найти доказательства.

— Это мне тоже известно, — говорю я. — Церковь блестяще продемонстрировала это, разделавшись с гностиками.

— С гностиками! Да что вы о них знаете? — с оскорбительным пренебрежением восклицает Бодендик.

— Вполне достаточно, чтобы предположить, что они были самой толерантной частью христианства. А терпимость — это главное из всего, чему я научился за свою жизнь.

— Терпимость...

— Да, терпимость! — повторяю я. — Уважение к интересам другого. Понимание другого. Готовность признать за ним право жить по-своему. Терпимость, чуждое понятие для граждан нашего славного отечества!

— Одним словом — анархия, — произносит Бодендик тихим и непривычным резким тоном.

Мы стоим перед часовней. Внутри уже зажжены свечи и лампады, и цветные витражи льют утешительный свет сквозь завесу дождя. Из открытой двери веет ладаном.

— Не анархия, а терпимость, господин викарий, — отвечаю я. — И вы прекрасно знаете разницу. Но вам нельзя признавать ее, потому что ее не признает ваша церковь. Вы присвоили себе исключительное право даровать вечное блаженство! Небо принадлежит только вам! Только вы можете отпускать грехи! У вас монополия на спасение души. Другой религии, кроме вашей, нет! Вы — диктатура! Откуда же тут взяться терпимости?

— Она нам и не нужна — у нас есть истина.

— Конечно, — говорю я и показываю на освещенные окна. — Вот она, ваша истина! Утешение, лекарство от страха жизни. Не думай ни о чем! Я все знаю за тебя! Вы обещаете Царство Небесное и грозите адом, играете на простейших чувствах, но какое это имеет отношение к истине? Этой фата-моргане нашего мозга?

— Красивые слова! — произносит Бодендик своим привычным снисходительно-покровительственным тоном с примесью легкой иронии, уже вновь излучая мир и спокойствие.

— Да, это все, что у нас есть, — красивые слова, — отвечаю я, злясь на себя. — И у вас тоже нет ничего другого — одни красивые слова.

Бодендик входит в часовню.

— У нас есть святые таинства...

— Да...

— И вера, которая только дуракам, страдающим несварением мозга, может показаться глупостью и бегством от жизни. Поняли вы, маленький наивный червяк, резвящийся на ниве пошлости?

— Браво! — говорю я. — Наконец-то и вы снизошли до поэзии! Правда, звучит это в несколько своеобразном, позднебарочном ключе.

Бодендик вдруг разражается хохотом.

— Дорогой мой Бодмер, — говорит он затем. — За уже почти две тысячи лет существования церкви не один Савл стал Павлом. И за это время мы видывали и благополучно пережили и более внушительных карликов, чем вы. Резвитесь себе на здоровье, ползите куда хотите. В конце каждого пути стоит Бог и ждет вас.

Он исчезает вместе со своим зонтом в ризнице, этот упитанный продавец истины в черном сюртуке. Через полчаса, облачившись в одеяние, перед которым бледнеет даже мундир гусарского генерала, он вновь появится — уже в качестве представителя Бога на земле. «Все дело в форме, — заявил Валентин после второй бутылки Йоханнисбергского, когда Эдуард Кноблох от тоски и уныния уже перешел к мыслям об убийстве. — Только в форме! Отними у них форму — и никто больше не захочет быть солдатом».

После молебна я гуляю с Изабеллой по аллее. Здесь дождь идет неравномерно — словно на деревьях расселись призраки и брызгают друг в друга водой. Изабелла одета в темный, наглухо застегнутый плащ, на голове у нее шапочка, скрывающая волосы. Видно только ее лицо, смутно белеющее в темноте, как полумесяц. Вечер выдался холодный и ветреный, поэтому в парке никого, кроме нас, нет. Я уже давно забыл о Бодендике и о той черной злости, которая иногда без всякой причины бьет из меня грязным фонтаном. Изабелла идет совсем рядом; я слышу ее шаги, чувствую ее движения и ее тепло, которое в этот момент кажется мне единственным теплом, оставшимся на земле.

Вдруг она останавливается. На бледном лице ее — выражение решимости, глаза стали почти черными.

— Ты недостаточно сильно меня любишь! — говорит она.

Я смотрю на нее с удивлением.

— Люблю, как могу, — отвечаю я.

Она молча стоит рядом.

— Этого недостаточно... — бормочет она затем. — Этого никогда не бывает достаточно! Никогда!

— Да, наверное, этого никогда не бывает достаточно. Никогда в жизни, ни с кем. Наверное, этого всегда мало, и в этом трагедия жизни.

— Этого недостаточно... — повторяет Изабелла, словно не слыша меня. — Иначе нас было бы уже не двое...

— Ты хочешь сказать, мы были бы одно целое?

Она кивает.

Я вспоминаю наш с Георгом разговор за глинтвейном.

— Нас всегда будет двое, Изабелла, — осторожно говорю я. — Но мы можем любить друг друга и верить в то, что мы уже одно целое.

— Как ты думаешь, мы уже когда-нибудь были одним целым?

— Не знаю. Этого никто не может знать. А если и были — мы этого не помним.

Она неотрывно смотрит на меня из темноты.

— В том-то и дело, Рудольф! — шепчет она. — Мы ничего не помним. Ничего! Почему? Мы ищем и ищем... Почему все пропало? Ведь всего было так много! Только это мы и помним! А больше ничего. Почему мы уже ничего не помним? Ты и я — ведь это уже когда-то было? Скажи! Ну говори же! Куда все исчезло, Рудольф?

Ветер швыряет на землю, поверх наших голов, очередную звонкую россыпь дождя. Многое из того, что с нами происходит или окружает нас, словно уже однажды было, думаю я. Оно подступает к нам вплотную и стоит перед нами, и мы знаем, что это уже когда-то было, именно так, как сейчас; какие-то доли секунды мы даже как будто помним, что будет дальше, но стоит только попытаться удержать это ощущение, как все исчезает, словно дым или умершее воспоминание.

— Мы никогда этого не вспомним, Изабелла, — говорю я. — Это — как дождь: он тоже есть нечто, что превратилось в одно целое, из двух разных газов, кислорода и водорода, которые уже не помнят, что когда-то были газами. Сейчас они — просто дождь и напрочь забыли, что было с ними раньше.

— Или как слезы, — говорит Изабелла. — Только слезы, наоборот, полны воспоминаний.

Какое-то время мы идем молча. Я думаю о странных мгновеньях, когда вдруг кажется, что на тебя сквозь десятилетия или столетия смотрит живая копия какого-то воспоминания-призрака. Под ногами хрустит галька. За стеной парка протяжно гудит клаксон автомобиля, как будто ждет кого-то, кто не торопится прийти на его зов.

— Тогда она — как смерть, — первой нарушает молчание Изабелла.

— Кто?

— Любовь. Совершенная любовь.

— Кто это знает, Изабелла? Я думаю, никто этого не знает и никогда не узнает. Мы понимаем что-нибудь лишь до тех пор, пока каждый из нас остается отдельным «я». Если бы наши «я» слились, все было бы, как с дождем. Мы стали бы неким новым «я» и уже никогда не могли бы вспомнить наши прежние отдельные «я». Мы были бы чем-то другим, так же не похожим на нас прежних, как дождь не похож на воздух, — это не были бы уже два «я», сублимированные двумя «ты».

— А если бы любовь была совершенной, — такой, чтобы мы сливались в одно целое, — тогда она была бы как смерть?

— Может быть, — отвечаю я нерешительно. — Но не в смысле уничтожения. Что такое смерть, никто не знает, Изабелла. Поэтому нам ее не с чем сравнить. Но мы бы, конечно, уже не ощущали себя как прежнее «я». Мы стали бы каким-то другим одиноким «я».

— Значит, любовь обречена быть несовершенной?

— Она достаточно совершенна, — говорю я и проклинаю себя за то, что опять из-за своей дурацкой склонности к менторству слишком глубоко залез в дебри опасной темы.

Изабелла качает головой.

— Не увиливай от ответа, Рудольф! Она не может не быть несовершенной! Теперь я это вижу. Будь иначе — это была бы молния, вспышка, после которой ничего бы не осталось!

— Что-нибудь да осталось бы — но за пределами нашего познания.

— Как смерть?

Я смотрю на нее.

— Кто знает? — отвечаю я осторожно, чтобы она еще больше не разволновалась. — Может быть, смерть — совершенно не то, что мы себе представляем. Мы всегда видим ее лишь с одной стороны. Может, это — совершенная любовь между Богом и нами...

Ветер опять бросает пригоршни дождя в кроны деревьев, и ветви, словно невидимые руки призраков, разбрызгивают по сторонам холодные капли. Изабелла несколько минут молчит.

— Поэтому любовь так печальна? — спрашивает она наконец.

— Она не печальна. Она нас делает печальными, потому что неутолима и неудержима.

Изабелла останавливается.

— Но почему, Рудольф? — вдруг резко произносит она и топает ногой. — Почему все так устроено?

Я смотрю в ее бледное, напряженное лицо.

— Это счастье, — говорю я.

Она вскидывает на меня глаза.

— Счастье?..

Я киваю.

— Этого не может быть! Это, наоборот, — трагедия!

Она бросается мне на грудь, и я крепко сжимаю ее сотрясаемые рыданиями плечи.

— Не плачь, — говорю я. — Что бы с нами было, если бы мы плакали по таким пустякам!

— А о чем же еще плакать?

«Да, о чем? — думаю я. — Обо всем остальном. О боли и бесконечных страданиях на этой про́клятой планете, но только не об этом».

— Это не трагедия, Изабелла, — говорю я. — Это счастье. Просто мы навыдумывали себе дурацких определений для любви вроде «совершенная» или «несовершенная»...

— Нет! Нет!

Она отчаянно качает головой и, крепко вцепившись в меня, плачет еще безутешней. И я чувствую, что прав не я, а она; что это она не знает компромиссов, что это в ней еще горит первое, единственное «почему», родившееся задолго до того, как было погребено под толщами бытия, первый вопрос пробуждающейся самости.

— Это не трагедия, — повторяю я, тем не менее. — Трагедия совсем в другом, Изабелла.

— В чем?

— Трагедия не в том, что мы никогда не сольемся в одно целое. Трагедия в том, что мы то и дело вынуждены покидать друг друга, каждый день, каждый час. Мы знаем это и не в силах удержать самое дорогое, что у нас есть; оно неудержимо уходит, как песок сквозь пальцы. Всегда один из двух умирает раньше другого, всегда один из двух остается.

Она поднимает голову.

— Как можно покинуть то, чего у тебя нет?

— Можно, — с горечью отвечаю я. — Еще как! Существует множество степеней покидания и покинутости, и каждая по-своему мучительна, а многие из них подобны смерти.

Слезы Изабеллы иссякли.

— Откуда ты это знаешь? — спрашивает она. — Ты же еще так молод.

Не так молод, как кажется, думаю я. Часть моей души состарилась на войне.

— Я знаю это. У меня есть опыт.

У меня есть опыт, повторяю я про себя. Сколько раз мне приходилось покидать день, час, бытие, дерево в предрассветной мгле, свои руки, свои мысли, и каждый раз навсегда, а возвратившись, я был уже другим. Можно многое покинуть, и если хочешь противостоять смерти, нужно постоянно оставлять все позади, а возвратившись, — приобретать заново.

Лицо Изабеллы смутно белеет передо мной во мраке дождливой ночи, и меня вдруг охватывает невыразимая нежность. Я вновь чувствую, в каком одиночестве она живет, эта маленькая, храбрая душа, наедине со своими призраками, покорная их грозной власти, без прибежища, в котором могла бы укрыться, без отдыха и расслабления, терзаемая всеми ветрами сердца, без помощи и поддержки, без жалоб и сострадания к себе самой. Родная моя, отважная душа! — думаю я. — Целомудренная и устремленная прямо к главной цели... И пусть она остается недостижимой и ты блуждаешь в потемках — кто не блуждал, кто не сбивался с пути? Есть ли вообще такие, кто еще не сдался? Где начинается заблуждение, глупость, трусость, а где мудрость и подлинное, последнее мужество?

Бьет колокол. Изабелла вздрагивает.

— Пора, — говорю я. — Тебе нужно идти. Тебя ждут.

— Ты пойдешь со мной?

— Да.

Мы идем к женскому корпусу. За деревьями на нас обрушиваются волны мелкого дождя в виде прозрачных мокрых полотнищ, развевающихся на ветру. Изабелла прижимается ко мне. Я смотрю вниз на город. Но там ничего не видно. Туман и дождь отрезали нас от мира. Нигде ни огонька, мы совершенно одни. Изабелла идет рядом, — так, как будто мы навсегда связаны друг с другом, и она опять кажется мне невесомой, бесплотной, как образы в легендах и снах, где действуют другие законы, отличные от тех, на которых построена повседневная жизнь.

Мы стоим перед дверью.

— Идем! — говорит она.

Я качаю головой.

— Я не могу. Сегодня никак.

Она молча смотрит на меня, прямо и ясно, без упрека и разочарования; но что-то в ней вдруг погасло. Я опускаю глаза. У меня такое чувство, как будто я ударил ребенка или убил ласточку.

— Сегодня не могу. Потом как-нибудь. Завтра.

Она так же молча поворачивается и идет в холл. Я вижу, как она вместе с сестрой поднимается по лестнице, и у меня вдруг появляется ощущение, что я навсегда потерял что-то такое, что находят лишь раз в жизни.

Я растерянно стою перед дверью. Что я мог сделать? И как меня опять угораздило затеять такой разговор?.. Ведь я не хотел этого! Проклятый дождь!

Я медленно иду к главному корпусу. Навстречу мне выходит Вернике с зонтом, в белом халате.

— Вы отвели фройляйн Терховен в корпус?

— Да.

— Хорошо. Продолжайте общаться с ней, не оставляйте ее. Приходите и днем, когда можете.

— Зачем?

— На этот вопрос я вам ответить не могу. Но общение с вами ее успокаивает. Ей это полезно. Достаточно?

— Она принимает меня за кого-то другого.

— Это не имеет значения. Я думаю совсем не о вас, а о своих пациентах. — Вернике щурится сквозь водяную взвесь. — Бодендик хвалил вас сегодня.

— Что?.. Вот уж кому меня совсем не за что хвалить!

— Он уверяет, что вы на верном пути. На пути назад — к исповедальне и причастию.

— Бред! — искренне возмущаюсь я.

— Вы недооцениваете мудрость церкви! Это единственная диктатура, которая держится уже две тысячи лет.

Я иду вниз, в город. Серые знамена тумана реют сквозь прозрачную завесу дождя. В моей голове болотными огоньками бродят мысли об Изабелле. Я бросил ее на произвол судьбы — именно это она сейчас и думает, я знаю. Меня это выбивает из равновесия, а с равновесием у меня и без того неважно. Интересно, что было бы, если бы она вдруг исчезла? Не было бы у меня ощущения, что из моей жизни ушло нечто, что никогда не состарится, не выдохнется, не станет обыденным, потому что не принадлежит и никогда не будет принадлежать мне?

Я подхожу к дому Карла Брилля. Из сапожной мастерской доносятся звуки граммофона. Я сегодня приглашен сюда на холостяцкую попойку. Это один из тех знаменитых вечеров, когда фрау Бекман демонстрирует свое акробатическое искусство. Уже на пороге меня вдруг одолевают сомнения — видит Бог, мне сегодня не до того, — но я вхожу. Именно поэтому.

Мастерская утопает в табачном дыму; крепко пахнет пивом. Карл Брилль встает с места, слегка пошатываясь, и обнимает меня. У него такой же голый череп, как и у Георга; весь его волосяной покров сосредоточен под носом — в виде мощных моржовых усов.

— Вы пришли как раз вовремя, — говорит он. — Ставки сделаны. Не хватает только более приличной музыки, чем этот дурацкий граммофон! Как насчет «Дунайских волн»?

— Сделаем!

Пианино уже прикатили в мастерскую. Оно стоит перед станками. Обувь и кожи убраны на задний план, повсюду расставлены стулья и кресла. Откупорен бочонок с пивом, несколько бутылок водки уже выпиты. Следующая батарея стоит на прилавке. На столе лежат большой, обмотанный ватой гвоздь и увесистый сапожный молоток.

Я бодро наяриваю «Дунайские волны». В облаках дыма, покачиваясь, бродят коллеги Карла. Они уже успели хорошо нагрузиться. Карл ставит на пианино бокал пива и двойную порцию водки.

— Клара готовится, — сообщает он. — Общая сумма ставок — три с лишним миллиона. Дай Бог, чтобы она сегодня не подкачала, иначе — считай, что я банкрот.

Он подмигивает мне.

— Врежьте что-нибудь повеселее, когда она начнет! Ее это всегда подстегивает. Она же сама не своя от музыки!

— Я сыграю «Марш гладиаторов». А как насчет маленького частного пари для меня?

Карл удивленно смотрит на меня.

— Дорогой господин Бодмер!.. — произносит он обиженно. — Вы же не можете заключать пари против Клары! Иначе ваш аккомпанемент получится неубедительным!

— Не против, а за. Частное пари.

— Сколько? — быстро спрашивает Карл.

— Каких-то несчастных восемьдесят тысяч, — отвечаю я. — Все мое состояние.

Карл на секунду задумывается. Потом поворачивается к своим гостям.

— Кто-нибудь желает пари на восемьдесят тысяч? С нашим пианистом?

— Я желаю!

Вперед выступает какой-то толстяк. Достав деньги из маленького чемоданчика, он с треском припечатывает пачку банкнот к прилавку.

Я кладу свои деньги рядом.

— Да поможет мне бог мошенников! — говорю я. — Иначе завтра мне придется ограничиться одним обедом.

— Итак, приступаем! — объявляет Карл.

Продемонстрировав гостям гвоздь, он приставляет его к стене на уровне человеческого зада и вбивает молотком на треть. При этом он старается, чтобы удары казались сильнее, чем они есть на самом деле.

— Сидит глубоко и крепко, — констатирует он, энергично подергав гвоздь. Вернее, сделав вид, что подергал.

— Это мы сейчас проверим! — заявляет толстяк, заключивший со мной пари.

Он берется за гвоздь и разражается язвительным смехом.

— Карл! Да я его сдую со стены! Дай сюда молоток!

— Нет, ты сначала сдуй его со стены!

Но толстяк, не обращая на него внимания, дергает разок-другой и вынимает гвоздь из стены.

— Рукой я могу забить гвоздь в столешницу, — говорит Карл. — А попробуй то же самое сделать задницей!

Толстяк не отвечает. Он берет молоток и забивает гвоздь в другом месте.

— Вот так будет правильно.

Карл проверяет, как сидит гвоздь. Из стены торчат шесть или семь сантиметров.

— Нет, это слишком глубоко. Его теперь и рукой не выдернешь! Если вы ставите такие условия, давайте бросим эту затею.

— Либо так, либо никак! — заявляет толстяк.

Карл еще раз пробует гвоздь. Толстяк кладет молоток на прилавок и не замечает, что Карл, каждый раз, пробуя гвоздь, расшатывает его.

— Раз такое дело — один к одному не пойдет, — говорит наконец Карл. — Два к одному! Да и то я остаюсь в убытке.

В конце концов, они сходятся на шести к четырем. На прилавке высится гора денег. Карл еще дважды возмущенно дергает за гвоздь, чтобы показать, что пари для него совершенно безнадежно. Я начинаю «Марш гладиаторов», и на арене появляется фрау Бекман — в свободном, светло-розовом китайском кимоно, расшитом пеонами, с птицей феникс на спине.

Фрау Бекман — импозантная фигура с головой бульдога. Правда, довольно симпатичного бульдога. У нее пышные, курчавые черные волосы и блестящие глаза-вишни; все остальное — бульдожье, особенно подбородок. Мощное тело отлито из стали. Стальные груди возвышаются двумя грозными бастионами над относительно изящной талией и знаменитым задом, от которого зависит исход мероприятия. Огромным и несокрушимым, как корма парохода. Который, по слухам, не может ущипнуть даже кузнец, если фрау Бекман напряжет ягодицы; он просто сломает себе пальцы. Карл Брилль и на этом выиграл уже не одно пари. Правда, в более интимном кругу. Сегодня, в присутствии толстяка, состоится лишь привычный эксперимент — извлечение из стены гвоздя задом.

Все проходит в спортивной атмосфере, при полном уважении к дамскому достоинству исполнительницы номера. Фрау Бекман коротко приветствует зрителей, но сохраняет при этом сдержанное и даже почти отсутствующее выражение лица. Для нее эта процедура имеет исключительно спортивно-коммерческое значение. Она спокойно встает за низкую ширму, спиной к стене, делает несколько профессиональных движений и замирает, вытянув вперед подбородок, серьезная и сосредоточенная, словно спортсмен на старте, идущий на рекорд.

Я обрываю марш и исполняю низкое тремоло, имитирующее барабанную дробь, обычно сопровождающую смертельный прыжок в цирке Буша. Фрау Бекман напрягается и... расслабляется. Потом еще и еще. Карл Брилль начинает нервничать. Фрау Бекман вновь замирает, воззрившись в потолок и стиснув зубы. Наконец, раздается характерный звук падающего на пол гвоздя, и она отходит от стены.

Я играю «Молитву девы», одну из ее любимых вещей. Она благодарит меня грациозным наклоном своей бульдожьей головы, приятным, мелодичным голосом желает присутствующим спокойной ночи и, подобрав полы кимоно, удаляется.

Карл Брилль, который тем временем собирает выручку, протягивает мне мою долю. Толстяк придирчиво осматривает гвоздь и стену.

— Потрясающе!.. — говорит он.

Я играю «Альпийские зори» и «На берегах Везера», тоже пользующиеся особой популярностью у фрау Бекман. Ей наверху хорошо слышен этот музыкальный бонус. Карл гордо подмигивает мне — он ведь в своем роде законный владелец этих уникальных щипцов. Водка и пиво льются рекой. Я тоже выпиваю пару рюмок за компанию и продолжаю играть. Мне эта компания сейчас очень кстати. Я не хочу быть один. Меня одолевают мысли, а думать мне сейчас совершенно противопоказано. Мои руки наливаются какой-то непривычной нежностью; в душу мне веет чем-то непонятным, странным, обволакивает меня, мастерская исчезает, уступая место дождю, туману, Изабелле и темноте. Она не больна, думаю я, понимая, что это не так. Но если она больна, то мы все — еще больнее...

Из забытья меня вырывает какой-то шумная ссора. Толстяк никак не может забыть пышные формы фрау Бекман. Возбужденный водкой, он сделал Карлу тройное предложение: пять миллионов за чаепитие с фрау Бекман завтра, один миллион — за краткую беседу с ней тет-а-тет сейчас, во время которой он, вероятно, со всей учтивостью пригласит ее — без Карла — на ужин, и два миллиона — за краткий, но наглядный курс прикладной анатомии роскошного бекманского тела, здесь, в мастерской, в тесной, веселой компании — то есть вполне благопристойную процедуру.

Но тут Карл Брилль показывает характер. Если бы толстяк проявил чисто спортивный интерес, он бы, так и быть, устроил ему этот «анатомический театр», за каких-нибудь жалких, несчастных сто тысяч марок; но из кобелиной похоти — для него глубоко оскорбительна уже одна только мысль об этой затее.

— Это же надо — какое свинство!.. — орет Карл. — Я думал, тут собрались одни джентльмены!

— Я и есть джентльмен... — заплетающимся языком возражает толстяк. — Поэтому и сделал вам такое выгодное предложение...

— Вы — свинья!

— Это само собой... Иначе я не был бы джентльменом... Вы должны гордиться... Такая женщина! Неужели у вас нет в груди ни капли жалости? Что я могу поделать, если этого настоятельно требует моя природа, мое мужское начало? Что тут для вас такого оскорбительного? Вы же даже не женаты на ней!

Карл вздрагивает, как подстреленный. Он живет с фрау Бекман, своей экономкой, уже много лет в незаконном браке. Почему он на ней не женится, никто не знает; возможно, из того же упрямства, из которого он зимой делает прорубь во льду, чтобы плавать. И все же фрау Бекман — его слабость.

— Я бы... на руках носил такое сокровище! — лепечет толстяк. — И одевал бы ее в шелка и бархат... Шелк... Красный шелк...

Он почти плачет, рисуя в воздухе богатырский силуэт своей дамы сердца. Стоящая рядом с ним бутылка уже пуста. Трагический случай любви с первого взгляда. Я продолжаю играть. Представить себе толстяка несущим на руках фрау Бекман — не под силу моей фантазии.

— Вон отсюда!.. — решительно произносит Карл. — Выгонять гостей не в моих правилах, но...

Из глубины помещения доносится душераздирающий вопль. Мы вскакиваем с мест. У одного из станков приплясывает и извивается какой-то коротышка. Карл бросается к нему, хватает ножницы и выключает станок. Коротышка теряет сознание.

— Болван!! Ну кто мог подумать, что он спьяну полезет к станку для прошивки подметок? — возмущается Карл.

Мы осматриваем руку. Из ладони торчат нитки. Бедняге повезло: ему прошило мякоть между указательным и большим пальцами. Карл льет на рану водку, и коротышка приходит в себя.

— Что — ампутировали?! — с ужасом спрашивает он, увидев свою руку в лапах Карла.

— Чушь! На месте твоя рука! — отвечает Карл и трясет его рукой у него перед носом.

Коротышка облегченно вздыхает.

— А заражения крови не будет? — спрашивает он.

— Не будет. А вот станок от твоей крови заржавеет. Сейчас мы твою клешню промоем водкой, намажем йодом и перевяжем.

— Йодом?.. А это не больно?

— Да нет, пощиплет пару секунд и пройдет. Как будто твоя рука пьет крепкую водку.

Коротышка выдергивает руку.

— Водку я лучше сам выпью!

Достав из кармана носовой платок не первой свежести, он обматывает руку и хватается за бутылку. Карл ухмыляется. Потом вдруг испуганно оглядывается по сторонам.

— А где этот колобок?

Никто не знает, куда делся толстяк.

— Может, закатился куда-нибудь? — говорит кто-то и сам хохочет от своей шутки.

В этот момент открывается дверь, и появляется толстяк — голова вперед, корпус параллельно земле. За ним — фрау Бекман в своем розовом кимоно. Заломив ему руки за спину, она пинком вталкивает его в мастерскую. Тот приземляется в отделе дамской обуви. Фрау Бекман молча отряхивает руки и уходит. Карл Брилль мощным прыжком преодолевает расстояние до толстяка, хватает его за шкирку и поднимает на ноги.

— Ой, руки, руки! — скулит отвергнутый любовник. — Она мне их вывихнула! И живот!.. Ой, как больно! Такой удар!..

Ему не нужно ничего объяснять. Фрау Бекман — достойный соперник «моржа» и атлета Карла Брилля во всех видах спорта и уже дважды ломала ему руку, не говоря уже о том, что она может сделать с помощью какой-нибудь вазы или кочерги. Полгода назад она ночью застукала в мастерской двух воришек. Те потом долго пролежали в больнице, а один из них так и не оправился от удара по черепу железной сапожной лапой, который, к тому же, лишил его и уха. Он до сих пор заговаривается.

Карл, белый от ярости, волоком тащит толстяка на свет, но тот уже получил все, что ему причиталось. Бить его сейчас — все равно что бить умирающего от тифа. Судя по всему, толстяк получил страшный удар по тем самым органам, которыми собирался согрешить. Он не в силах стоять на ногах, не говоря уже о том, чтобы ходить. Карл не может даже вышвырнуть его из мастерской. Мы укладываем его на обрезки кожи.

— Нет, что ни говори, а так душевно отдохнуть можно только у Карла! — произносит один из гостей, пытаясь напоить пивом пианино.

Я иду домой по Гросе-штрассе. В голове у меня все плывет. Я слишком много выпил, но именно этого мне и хотелось. Туман тянется прозрачными волокнами поверх огней еще не погасших витрин, льнет золотой вуалью к фонарям. В окне какой-то мясной лавки цветет альпийская роза, соседствуя с тушкой поросенка, в зубах у которого, из-под бледного пятака, торчит лимон. За ними живописно, полукругом, разложены колбасы — натюрморт с настроением, гармонично связавший в одно целое красоту и целесообразность. Я с минуту стою перед этой композицией, потом бреду дальше.

В нашем дворе, погруженном в туманную, мглистую тьму, я натыкаюсь на чью-то неподвижно застывшую фигуру. Это старик Кнопф опять стоит перед черным обелиском. Я налетаю на него с разгона, и он, покачнувшись, обхватывает обелиск руками, словно собирается на него влезть.

— Мне очень жаль, что я вас толкнул, — говорю я, — но зачем вы опять тут стоите? Неужели вы и самом деле не можете справлять свою нужду у себя в квартире? Или хотя бы на улице — если уж вы такой убежденный пакостник-клаустрофоб? На каком-нибудь углу?

— Проклятье!.. — бормочет Кнопф, отпуская обелиск. — Нассал из-за вас в штаны!

— Ничего, это вам пойдет на пользу. Так и быть — можете доделывать свое черное дело.

— Поздно...

Кнопф на заплетающихся ногах тащится к своей двери. Я поднимаюсь по лестнице к себе и по дороге принимаю решение купить завтра на выигранные у Карла деньги букет цветов и послать Изабелле. Правда, мне это обычно ничего, кроме неприятностей, не приносит, но других идей у меня нет. Я еще какое-то время стою у окна, уставившись в ночную темень, потом вдруг начинаю смущенно, полушепотом произносить слова, которые хотел бы когда-нибудь кому-нибудь сказать и которые мне некому говорить, кроме, разве что, Изабеллы; но она даже не знает, кто я такой. Впрочем, кто вообще знает что-нибудь о ком бы то ни было?

13

У нас в конторе сидит коммерческий агент фирмы «Хольман и Клотц» Оскар Фукс по кличке Оскар-Плакальщик.

— Что новенького, господин Фукс? — спрашиваю я. — Как обстоит дело с гриппом в деревнях?

— Неважно. Крестьяне — народ сытый. В городе совсем другая картина. У меня есть два адреса, где Хольман и Клотц уже почти договорились с клиентами. Надгробия. Красный гранит, односторонняя полировка, два рельефных цоколя, высота метр пятьдесят — два миллиона двести тысяч хрусто́в и маленький — метр десять — миллион триста тысяч. Неплохая цена. Если вы запросите на сто тысяч меньше — они ваши. Двадцать процентов — мои.

— Пятнадцать, — автоматически произношу я.

— Двадцать, — не сдается Оскар-Плакальщик. — Пятнадцать я получу и у Хольмана с Клотцем. Какой же мне тогда смысл наставлять им рога?

Он лжет. Хольман и Клотц платят ему десять процентов, плюс накладные расходы. Деньги на накладные расходы он получит в любом случае; значит, у нас он намерен заработать лишних десять процентов чистыми.

— Оплата наличными?

— Ну это уж как вы сами договоритесь. Клиенты явно не бедствуют.

— Господин Фукс, — говорю я. — Почему бы вам не перейти в нашу фирму? Мы платим больше, чем Хольман и Клотц, и первоклассный агент нам совсем не помешает.

Фукс подмигивает мне.

— Мне так интересней. Я натура тонкая, и когда старик Хольман меня в очередной раз начинает допекать, я подбрасываю вам его заказ, из мести. А если я начну работать у вас, то допекать меня будете вы.

— Логично, — соглашаюсь я.

— Вот именно. Я бы начал изменять вам с Хольманом и Клотцем. Разъезды в качестве агента похоронной конторы — дело скучное; надо чем-то оживлять это занятие.

— Скучное? Это для вас-то? Вы же каждый раз разыгрываете настоящий моноспектакль!

Фукс улыбается, как Гастон Мюнх на подмостках городского театра после исполнения роли Карл-Хайнца в «Старом Гейдельберге».

— Стараемся... — скромно произносит он с видом триумфатора.

— Говорят, вы подняли свое актерское мастерство на небывалые высоты. Работаете уже без вспомогательных средств. Исключительно по наитию. Это правда?

Оскар, который раньше прибегал к помощи разрезанной луковицы, прежде чем войти в дом, где оплакивали покойника, теперь, по его словам, способен заплакать произвольно, так сказать, по команде. Это, конечно же, огромный прогресс. Теперь ему не надо переступать порог клиента уже со слезами на глазах, что составляло существенный недостаток «луковой техники», поскольку слезы могли иссякнуть раньше времени, если переговоры затягивались — не мог же он воспользоваться луковицей в присутствии скорбящих родственников! Напротив, теперь он может войти в дом с сухими глазами и прослезиться естественным образом в нужный момент, уже во время разговора об усопшем, что, безусловно, оказывает на зрителей совершенно другое действие. Разница такая же, как между натуральным и искусственным жемчугом. Оскар утверждает, что его искусство настолько убедительно, что он сам часто становится объектом утешения и трогательной заботы родственников и близких покойного.

Из своих покоев выходит Георг Кролль. Под носом у него дымится гавана, и весь он — сама благость. Опустив все вступления и прелюдии, он сразу же устремляется к цели:

— Господин Фукс, это правда, что вы можете заплакать по команде, или это подлая пропаганда ваших хозяев, призванная запугать конкурентов?

Оскар молча таращится на Георга.

— Ну так как же? — спрашивает тот. — Что это с вами? Вам что, плохо?

— Минутку! Я должен войти в образ.

Оскар закрывает глаза. Когда он через несколько секунд вновь поднимает веки, взгляд его уже затуманен влагой. Он продолжает гипнотизировать Георга, и вскоре на его голубые глаза наворачиваются настоящие, крупные слезы, а еще через полминуты они катятся по щекам. Оскар вынимает носовой платок и вытирает их.

— Ну как? — спрашивает он и смотрит на часы. — Без малого две минуты. Иногда, особенно когда покойник еще в доме, я укладываюсь в минуту.

— Потрясающе! — Георг наливает коньяку, который мы держим специально для клиентов. — Вам надо было стать актером, господин Фукс.

— Я и сам об этом думал, но ролей, в которых востребованы мужские слезы, слишком мало. На одном Отелло далеко не уедешь...

— А как вы это делаете? Это какой-то специальный трюк?

— Воображение, — скромно отвечает Фукс. — Богатая фантазия и развитая сила воображения.

— И что же вы, интересно, сейчас представили себе?

Оскар выпивает свой коньяк.

— Должен признаться, господин Кролль, — вас. С раздробленными ногами и руками и с целым выводком крыс на голове, которые медленно объедают вам лицо и от которых вы, еще будучи живы, не можете защититься из-за сломанных рук. Вы уж простите, но для такого быстрого включения нужной эмоции мне нужен был очень яркий образ.

Георг проводит рукой по лицу, словно желая убедиться, что оно еще на месте.

— Вы и Хольмана с Клотцем представляете себе в подобных ситуациях, когда работаете на них?

Фукс качает головой.

— Нет, их я представляю себе совсем в другом виде. Они у меня живут до ста лет, богатыми и здоровыми, а потом безболезненно умирают во сне от инфаркта... И у меня от злости слезы так и брызжут из глаз!

Георг выплачивает ему гонорар за два последних акта предательства.

— Кстати, я недавно освоил искусственное икание, — сообщает Оскар. — Очень эффективное средство. Ускоряет процесс заключения сделки. Люди чувствуют себя виноватыми в моем приступе икоты, полагая, что это результат живого участия в их горе.

— Господин Фукс, переходите к нам! — решительно повторяю я свое предложение. — Вам не место среди этих трезвых хапуг, начисто лишенных фантазии! Вы должны работать в коллективе, настроенном на творческий подход к делу.

Оскар-Плакальщик добродушно улыбается, качает головой и встает, чтобы откланяться.

— Ничего не могу с собой поделать. Без элемента измены, без этой двойной игры я был бы просто жалким клоуном, слезливой бабой. Измена придает моему существованию остроту. Понимаете?

— Понимаем, — отвечает Георг. — Жаль до слез! Но мы высоко ценим вашу личность и уважаем ваш выбор.

Я записываю на листок бумаги адреса двух потенциальных клиентов и передаю их Генриху Кроллю, который накачивает во дворе свои велосипедные шины. Он презрительно смотрит на листок. Для него, старого нибелунга, Оскар — жалкий подлый мошенник, что, впрочем, не мешает ему, опять же, как достойному сыну нибелунгов, пользоваться его услугами.

— Раньше нам такие фокусы были ни к чему, — заявляет он. — Хорошо, что отец не дожил до этого позора.

— Ваш отец, судя по тому, что я слышал об этом первопроходце похоронного бизнеса, был бы счастлив устроить такую каверзу конкурентам, — возражаю я. — Он был настоящим воином — не на «поле брани», как вы выражаетесь, а в диких джунглях беспощадной конкурентной борьбы. Кстати, мы когда-нибудь наконец получим остальную сумму за полированный крест, который вы продали в апреле? Ни много, ни мало — двести тысяч? Знаете, сколько они сейчас стоят? На них теперь не купишь даже цоколя!

Генрих бурчит себе под нос что-то невнятное и сует листок с адресами в карман. Перед домом стоит кусок водосточной трубы, оторвавшейся во время последнего дождя. Кровельщики только что закончили работу; они заменили недостающую часть водосточной трубы новой.

— А что делать с этой? — спрашивает мастер. — Она ведь вам уже не нужна? Мы можем ее взять?

— Конечно, — отвечает Георг.

Старая труба стоит рядом с обелиском, уличным писсуаром Кнопфа. Она метра три-четыре длиной, и конец ее загнут под прямым углом. Мне вдруг приходит в голову одна мысль.

— Оставьте ее здесь, — говорю я. — Она нам еще пригодится.

— Для чего? — удивляется Георг.

— Увидишь сегодня вечером. Это будет интересное представление.

Генрих Кролль уезжает, энергично крутя педали. Мы с Георгом стоим перед дверью и пьем пиво, которое нам подала из кухонного окна фрау Кролль. Жара крепчает. Мимо тащится гробовщик Вильке с несколькими бутылками в руках. Свой послеобеденный сон он будет вкушать в гробу, на свежих стружках. Вокруг гранитных крестов резвятся бабочки. Пятнистая кошка семьи Кнопф опять беременна.

— Какой сегодня курс доллара? — спрашиваю я. — Ты звонил?

— На пятнадцать тысяч марок выше, чем утром. Если так пойдет и дальше, то ризенфельдовский вексель обойдется нам по цене одного маленького надгробия.

— Замечательно. Жаль только, что нам ничего не осталось от нашей баснословной прибыли. Это отнимает последние крохи трудового энтузиазма, верно?

Георг смеется.

— Зато помогает сохранить легкое отношение к коммерции. Если отвлечься от Генриха. Какие у тебя планы на вечер?

— Пойду к Вернике. Там забываешь и о серьезности, и о комизме нашего бизнеса. Там на повестке дня — только вопросы бытия. Бытие в чистом виде, существование, жизнь и только жизнь. Кроме этого ничего нет. Если там пожить какое-то время, то вся наша смешная возня, наша вечная погоня за какими-то мелочами может показаться сумасшествием.

— Браво! — говорит Георг. — За эту глубокомысленную чушь ты заслуживаешь второй бокал холодного пива. — Он ставит наши бокалы на подоконник. — Сударыня! Прошу повторить!

В окно высовывается седая голова фрау Кролль.

— Хотите свежей маринованной селедки с огурчиком?

— Обязательно! И с хлебом. Маленький дежёне[26] от всех видов мировой скорби, — отвечает Георг и подает мне мой бокал. — Ты ведь подвержен мировой скорби?

— Любой приличный человек в моем возрасте подвержен мировой скорби, — отвечаю я твердо. — Это законное право молодежи.

— Ты же говорил, что у тебя украли молодость в армии?

— Верно. И я до сих пор ищу ее, но никак не найду. Поэтому я вдвойне подвержен мировой скорби. Это что-то вроде ампутированной ноги, которая болит в два раза сильней.

Холодное пиво замечательно освежает. Солнце приятно припекает наши затылки, и вдруг, несмотря на мировую скорбь, наступает один из тех редких моментов, когда смотришь пресловутому бытию прямо в его зеленовато-золотистые глаза. Каждая жилка словно вдруг приняла солнечную ванну. Я, блаженно зажмурив глаза, допиваю свое пиво.

— Мы то и дело забываем, что живем на этой планете считанные годы, — говорю я. — Поэтому у нас развивается совершенно немыслимый комплекс — комплекс человека, живущего вечно. Ты не замечал этого?

— Еще как замечал! Это главная ошибка человечества. Казалось бы, вполне разумные люди из-за этой ошибки оставляют миллионы долларов каким-то кошмарным родственникам, вместо того чтобы прожить их самим.

— Ну хорошо. Что бы ты стал делать, если бы узнал, что завтра умрешь?

— Не знаю.

— Не знаешь? Ну ладно, один день — это, может быть, и в самом деле маловато. Что бы ты стал делать, если бы узнал, что умрешь через неделю?

— Все равно не знаю.

— Но что-то же ты должен делать! А если бы у тебя был месяц?

— Наверное, жил бы, как жил, — говорит Георг. — Иначе бы у меня целый месяц было жуткое чувство, что я неправильно прожил жизнь.

— Но у тебя был бы целый месяц на то, чтобы исправить эту ошибку.

Георг качает головой.

— У меня был бы целый месяц на то, чтобы жалеть об этом.

— Ты мог бы продать наш склад Хольману и Клотцу, поехать в Берлин и шикарно провести там этот месяц в обществе актеров, художников и элегантных шлюх.

— Этих хрусто́в не хватило бы и на неделю. А «элегантными шлюхами» были бы простые барные девки. Кроме того, я предпочитаю обо всем этом читать. Фантазия не приносит разочарований. А как насчет тебя? Что бы стал делать ты, если бы узнал, что через месяц умрешь?

— Я?.. — произношу я удивленно, неприятно пораженный этой мыслью.

— Да, ты.

Я обвожу взглядом окружающий мир. Вот он — наш сад, зеленый, насквозь прокаленный солнцем и сияющий всеми цветами середины лета; над ним реют ласточки на фоне безбрежной синевы неба, а сверху, из окна на нас таращится старик Кнопф, в подтяжках и клетчатой рубашке, только что воспрянувший от сна, но еще не стряхнувший с себя остатки вчерашнего хмеля.

— Мне надо подумать, — отвечаю я. — Так сразу я сказать не могу. Слишком трудно. Пока что у меня такое чувство, что я бы взорвался, если бы знал это точно, что мне этого показалось бы вполне достаточно.

— Не напрягай так мозги, иначе нам придется отправить тебя к Вернике. Но только уже не для игры на органе.

— Вот именно! — говорю я. — В том-то все и дело! Если бы мы могли осознать это до конца, мы бы свихнулись.

— Еще пива? — спрашивает фрау Кролль из окна. — Есть и малиновый компот. Свежий.

— Вот оно спасение! — отвечаю я. — Вы меня только что спасли, сударыня. Я уже, как выпущенная стрела, летел к солнцу и к Вернике. Слава Богу, все еще существует! Ничего никуда не пропало! Эта сладкая жизнь еще играет мотыльками и мухами, еще не рассыпалась в прах, еще не утратила своих законов, в которые мы ее запрягли, как породистого скакуна в телегу! И все же, фрау Кролль, не будем мешать пиво с малиновым компотом! А вот кусок плавленого гарцского сыра нам бы сейчас не помешал. Доброе утро, господин Кнопф! Чудесный день, не правда ли? Что вы можете сказать о жизни?

Кнопф молча смотрит на меня мутными глазами, под которыми темнеют мешки. Потом, сердито махнув рукой, закрывает окно.

— Ты же, кажется, что-то хотел от него? — спрашивает Георг.

— Да. Но не сейчас. Подождем до вечера.

Мы входим в «Валгаллу».

— Нет, ты только посмотри!.. — произношу я и замираю на месте, словно врезавшись в дерево. — Вот тебе еще одно проявление жизни! Я должен был это предвидеть!

За одним из столиков сидит Герда. Перед ней букет тигровых лилий и седло косули размером с полстола.

— Что ты на это скажешь? — спрашиваю я Георга. — По-моему, это пахнет предательством.

— А разве было что предавать? — отвечает Георг.

— Нет. Но обман доверия налицо.

— А разве было доверие?

— Отстань, Сократ несчастный! — возмущаюсь я. — Ты что, не видишь, что это дело жирных лап Эдуарда?

— Вижу. Но кто тебя предал? Эдуард или Герда?

— Герда, кто же еще! Мужчина в таких делах никогда не виноват.

— Женщина тоже.

— А кто же тогда виноват?

— Ты. Кто же еще?

— Ладно, — говорю я. — Тебе хорошо говорить: тебя не обманывают. Ты сам обманываешь.

Георг самодовольно кивает.

— Любовь — это не вопрос морали, это вопрос чувства, — менторским тоном произносит Георг. — А чувство не знает предательства. Оно растет, слабеет, умирает или переключается на другой объект. Где же тут предательство? Ты что, подписывал контракт? Не ты ли плакался Герде в жилетку по поводу твоих страстей по Эрне?

— Только в самом начале. Она же была в «Красной мельнице» во время нашего скандала и все видела.

— Ну так не ной. Забудь про нее или действуй.

Рядом с нами освобождается столик. Мы садимся. Официант Фрайданк убирает со стола грязную посуду.

— А где господин Кноблох? — спрашиваю я.

Фрайданк озирается.

— Не знаю. Он все время был у того столика, где сидит дама.

— Как все просто! — говорю я Георгу. — Вот тебе и ответ на все вопросы. — Я просто стал жертвой инфляции. Уже второй раз. Сначала Эрна, теперь Герда. Может, я прирожденный рогоносец? С тобой такого не бывает.

— Борись! Еще ничего не потеряно. Иди к Герде!

— Как мне с ним бороться? Что я могу ему противопоставить? Могильные плиты? Он дает седло косули и стихи. Разницу между моими и его стихами она вряд ли увидит, а вот в еде она толк знает. К сожалению. И я, осел, сам в этом виноват! Я притащил ее сюда и пробудил ее аппетит. В буквальном смысле!

— Тогда откажись от нее. Какой смысл бороться? Бороться за чувство вообще бесполезно.

— Бесполезно? Так зачем же ты только что советовал мне это делать?

— Затем, что сегодня вторник. А вот и Эдуард — в воскресном сюртуке и с розой в петлице. Ты проиграл.

Увидев нас, Эдуард растерянно-удивленно вскидывает брови. Потом косится на Герду и приветствует нас небрежно-покровительственным тоном победителя.

— Господин Кноблох, — говорит Георг. — Верность ведь, в сущности, — синоним чести, как провозгласил наш любимый фельдмаршал? Или я ошибаюсь?

— Как посмотреть... — осторожно отвечает Эдуард. — Сегодня у нас в меню — кенигсбергские битки с подливкой и картофелем. Весьма недурное блюдо.

— Позволительно ли солдату наносить своему товарищу удар в спину? — не унимается Георг. — Брат брату? Поэт поэту?

— Ну поэты только тем и занимаются, что нападают друг на друга. Они открыто исповедуют эту борьбу.

— Они исповедуют открытую борьбу, а не трусливую тактику ударов кинжалом в живот, — вставляю я.

Эдуард широко ухмыляется.

— Победа — победителю, друг мой Людвиг, catch as catch can. Я же не ною, когда вы заявляетесь сюда со своими талонами, которым уже грош цена!

— Еще как ноешь!

В этот момент кто-то отодвигает Эдуарда в сторону.

— Привет, мальчики! Вы уже здесь? — произносит Герда сердечным тоном. — Давайте обедать вместе! Я была почти уверена, что вы придете!

— Ты сидишь в винном зале, а мы пьем пиво, — ядовито отвечаю я.

— Я тоже предпочитаю пиво. В общем, я пересяду к вам.

— Ты позволишь, Эдуард? — спрашиваю я. — Catch as catch can?

— Что значит «ты позволишь»? — возмущается Герда. — Эдуард, я думаю, только порадуется, если я буду обедать с его друзьями, верно, Эдуард?

Эта змея уже называет его по имени.

— Конечно... — мямлит Эдуард. — Я ничего... не имею против... Разумеется. Для меня это... радость...

Он представляет собой яркое зрелище: красный, злой, с улыбкой ненависти на губах.

— Какая у тебя милая розочка в петлице! — говорю я. — Ты что, собрался к кому-то свататься? Или это просто любовь к природе?

— У Эдуарда очень тонкое чувство прекрасного, — отвечает за него Герда.

— Это точно, — подтверждаю я. — Он угощал тебя обычным обедом? Этими пошлыми кенигсбергскими битками с какой-то примитивной немецкой подливкой?

Герда смеется.

— Эдуард, покажи, что ты настоящий джентльмен! Позволь мне пригласить твоих друзей на обед! Они постоянно твердят, что ты жутко жадный. Давай докажем им, что это не так. У нас сегодня...

— ...кенигсбергские битки, — перебивает ее Эдуард. — Хорошо, угостим их битками. Я, так и быть, позабочусь, чтобы им достались самые отборные.

— Седло косули... — говорит Герда.

Эдуард вдруг становится похож на сломанную паровую машину.

— Вот эти два типа — не друзья! — заявляет он.

— Что?

— Мы — побратимы, как Валентин, — говорю я. — Ты помнишь наш последний разговор в литературном клубе? Хочешь, чтобы я воспроизвел его сейчас в присутствии дамы? В какой стихотворной форме ты сейчас сочиняешь?

— А о чем вы говорили? — спрашивает Герда.

— Ни о чем! — торопливо отвечает Эдуард. — От этих двух болтунов никогда не добьешься правды! Им бы только зубоскалить! Клоуны несчастные! Они и понятия не имеют о драматизме жизни!

— Кто может лучше нас понимать драматизм жизни, если, конечно, не считать могильщиков и гробовщиков?

— Да что — вы! Вы знаете толк лишь в комизме смерти! — заявляет вдруг Герда ни с того, ни с сего. — И потому ничего не понимаете в драматизме жизни.

Мы ошарашенно смотрим на нее. Это уже, несомненно, следы влияния Эдуарда! Я чувствую, что упустил инициативу и мои шансы на победу тают на глазах, но пока не намерен сдаваться.

— С чьих это ты слов поешь? — спрашиваю я. — Тоже мне, понимаешь, — Сивилла над темными омутами тоски!

Герда смеется.

— Для вас понятие «жизнь» всегда неразрывно связано с понятием «могильная плита». А вот другие люди не торопятся объединять эти понятия. Эдуард, например, — настоящий соловей!

Эдуард мгновенно расцветает, как жирный кактус.

— Так как насчет седла косули? — спрашивает его Герда.

— Ну в конце концов... почему бы и нет?

Он исчезает. Я смотрю на Герду.

— Браво! — говорю я. — Чистая работа! Как нам прикажешь все это понимать?

— Ладно, не делай лицо обманутого мужа, — отвечает она. — Просто радуйся жизни и точка!

— А что такое жизнь?

— То, что происходит сейчас, сию минуту.

— Браво! — говорит Георг. — И спасибо за приглашение на обед. Мы и вправду любим Эдуарда; просто он нас не понимает.

— Ты тоже его любишь? — спрашиваю я.

Она смеется.

— Какой он еще ребенок! — говорит она Георгу. — Вы не могли бы его немного просветить и объяснить ему, что не все обязательно сразу должно принадлежать ему? Особенно когда он сам ничего для этого не делает.

— Я постоянно пытаюсь просвещать его, — отвечает Георг. — Но он сам нагородил себе препятствий, которые называет идеалами. Со временем он поймет, что это просто латентный эгоизм, и сам исправится.

— А что такое латентный эгоизм?

— Юношеское важничанье.

Герда хохочет так, что даже столик трясется.

— Я ничего против этого не имею. Даже занятно, — заявляет она. — Но со временем это начинает действовать на нервы. Хочется разнообразия. С фактами не поспоришь.

Я остерегаюсь выражать сомнение в том, что «с фактами не поспоришь». Герда сидит перед нами, искренняя и уверенная, и с ножом наготове ждет вторую порцию косули. Ее лицо уже немного округлилось — она уже успела поправиться на эдуардовских харчах. Она смотрит на меня с улыбкой и, похоже, не испытывает ни малейшего смущения. Да и с какой стати ей смущаться? Какие у меня и в самом деле на нее права? И кто кого сейчас обманывает?

— Это верно, — говорю я. — Я оброс эгоистическими атавизмами, как скала мхом. Mea culpa[27]!

— Вот это другой разговор, милый! — одобрительно откликается Герда. — Наслаждайся жизнью и думай лишь тогда, когда в этом действительно есть необходимость!

— А когда в этом есть необходимость?

— Когда надо зарабатывать деньги или пробиваться в жизни.

— Браво! — повторяет Георг.

В этот момент приносят седло косули, и разговор обрывается. Эдуард обхаживает нас, как наседка своих цыплят. В первый раз за все время нашего знакомства он не выражает всем своим видом желание, чтобы мы подавились его едой. У него появилась какая-то новая улыбка, смысл которой я никак не могу понять. Он весь светится горделивым сознанием своего превосходства и время от времени украдкой делится этим сознанием с Гердой, как заключенный в тюрьме, тайком передающий кому-нибудь записку. Но Герда все еще улыбается своей прежней, совершенно открытой улыбкой, которую она — сама невинность юной причастницы — посылает нам, как только Эдуард отворачивается. Она младше меня, но у меня такое чувство, как будто она прожила на этой земле как минимум на сорок лет дольше.

— Ешь, детка, — говорит она мне.

Я ем, стараясь заглушить в себе угрызения совести и острое недоверие к ней, но аппетит вдруг как рукой сняло, хотя седло косули — поистине изысканнейший деликатес.

— Еще кусочек? — спрашивает меня Эдуард. — Или, может быть, еще немного ежевичного соуса?

Я ошарашенно смотрю на него. У меня такое ощущение, как будто мой бывший унтер-офицер предложил мне, новобранцу, поцеловать его. Георг тоже выказывает явные признаки тревоги. Я знаю: потом он заявит, что причина неслыханной щедрости Эдуарда в том, что Герда уже переспала с ним. Но тут он ошибается. Косуля ей светит лишь, пока она этого не сделала. Как только она сдастся — ее ждут в лучшем случае кенигсбергские битки с немецкой подливкой. И я уверен, что Герда это прекрасно понимает.

Тем не менее, я принимаю решение после обеда сразу же увести ее отсюда. Доверие доверием, но в баре у Эдуарда слишком много разных ликеров.

Над городом неподвижно застыла тихая, звездная ночь. Я сижу у окна в своей комнате и поджидаю Кнопфа, для которого приготовил водосточную трубу. Выведенная из моего окна, она проходит над аркой ворот до самого подъезда Кнопфа, а там под прямым углом загибается во двор. Но снизу ее не видно.

Я читаю газету. Доллар поднялся еще на десять тысяч марок. Вчера было всего одно самоубийство, но зато две забастовки. Служащие после долгих переговоров наконец добились повышения жалованья, но и эта прибавка сразу же настолько обесценилась, что ее вряд ли хватит даже на литр молока в неделю. А через пару дней на нее, наверное, можно будет купить разве что коробок спичек. Число безработных выросло еще на сто пятьдесят тысяч. Беспорядки множатся по всей стране. Рекламируются рецепты рационального использования отходов. Волна гриппа все набирает силу. Вопросом о повышении пенсий по старости и инвалидности занялась специальная комиссия. Доклад о результатах ее работы ожидается уже через несколько месяцев. Пенсионеры и инвалиды тем временем пытаются спастись от голодной смерти попрошайничаньем или вспоможениями знакомых и родственников.

Снизу доносится тихий звук шагов. Я осторожно выглядываю из окна. Это не Кнопф. Это влюбленная пара на цыпочках крадется через двор в сад. Летний сезон в самом разгаре, и влюбленные терпят немыслимые лишения. Вильке прав: куда им податься, чтобы никто не мешал? В свои меблированные съемные комнаты, где их, как ангел с мечом, подстерегает бдительная хозяйка, движимая заботой о морали и завистью? В общественные скверы и парки, где их облают и арестуют полицейские? Денег на номер в отеле у них нет. А в нашем саду им раздолье. За высокими надгробиями можно укрыться от глаз других парочек; к ним можно прислониться, под их сенью можно обниматься и шептаться, а большие гранитные кресты по-прежнему незаменимы для них в дождливые ночи, когда положение лежа на мокрой земле исключается — девушки, осаждаемые распаленными кавалерами, держатся за их перекладины; дождь хлещет в их разгоряченные лица, тяжелое, прерывистое дыхание смешивается с туманом, который реет над их запрокинутыми головами, похожими на головы ржущих лошадей... Кто в такие минуты думает о пальцах ног, когда вся плоть объята пламенем?

Я опять слышу шаги на улице и, распознав в них шаги Кнопфа, смотрю на часы: половина третьего. Значит, гроза многих поколений несчастных новобранцев нагрузился основательно. Я выключаю свет. Кнопф уверенно берет курс на черный обелиск. Я, прильнув к отверстию водосточной трубы, произношу:

— Кнопф!..

На другом конце трубы, за спиной фельдфебеля, мой голос звучит глухо и зловеще, словно из могилы.

Кнопф оглядывается в поисках источника звука.

— Кнопф!.. — повторяю я. — Свинья ты паршивая! Как же тебе не стыдно? Разве я сотворил тебя для того, чтобы ты жрал водку в три горла и ссал на могильные памятники?.. Скотина ты безрогая!..

Кнопф опять испуганно озирается по сторонам.

— Что? — заплетающимся языком произносит он. — Кто это?

— Харя немытая! — говорю я еще более грозно. — Ты еще имеешь наглость задавать вопросы?.. Мне, своему начальнику?! Ты должен стоять по стойке «смирно» и молчать, когда я с тобой говорю!

Кнопф таращится на свой дом, со стороны которого звучит голос. Все окна закрыты, и ни в одном нет света. Дверь тоже закрыта. Трубу на стене ему не видно.

— Руки по швам, фельдфебельская морда! — гневно повторяю я. — Так-то ты исполняешь свой долг? Разве я для того дал тебе офицерские нашивки и саблю, чтобы ты осквернял камни, предназначенные для кладбища? Для Божьей нивы?.. — И еще резче, «с оттяжкой»: — Смирррнааа! Подлый пакостник и богохульник!

Команда производит магическое действие: Кнопф стоит, вытянув руки по швам. В его широко раскрытых глазах отражается луна.

— Кнопф! — продолжаю я голосом привидения. — Если я еще раз застукаю тебя здесь, ты будешь разжалован в рядовые! Ты понял меня, ходячее клеймо позора немецкой армии и союза фельдфебелей запаса?

Кнопф слушает, вытянув шею, как собака, страдающая сомнамбулизмом.

— Кайзер?.. — полушепотом произносит он.

— Застегивай штаны и проваливай! — зловещим шепотом отвечаю я. — И не забудь: еще одно свинство — и ты будешь разжалован и кастрирован! Да, и кастрирован! А теперь пошел вон, крыса тыловая! Бегом марш!!

Кнопф, как побитый пес, плетется к двери. Почти в ту же секунду из сада выскакивает влюбленная парочка и бросается в подворотню. Этого я, конечно, совсем не хотел.

14

У Эдуарда проходит очередное собрание литературного клуба. Решение о вылазке в бордель наконец принято. Отто Бамбус надеется излечить там свою лирику от малокровия; Ганс Хунгерман идет туда за новыми импульсами для своего «Казановы» и цикла верлибров «Демон в юбке», и даже Маттиас Грунд, автор «Книги о смерти», рассчитывает поймать там парочку пикантных деталей для предсмертного бреда некоего параноика.

— Почему ты не хочешь составить нам компанию? — спрашиваю я Эдуарда.

— Мне это ни к чему, — заявляет он надменно. — У меня есть все, что мне нужно.

— Вот как? Неужто всё?

Я знаю, на что он намекает, и знаю, что это наглая ложь.

— Он спит со всеми горничными своего отеля, — сообщает Ганс Хунгерман. — А тех, которые отказываются, он увольняет. Он истинный друг народа.

— «Горничные»! — возмущенно фыркает Эдуард. — Это скорее по твоей части! Свободные ритмы, свободная любовь! Я такими вещами не занимаюсь! Старое правило: никаких шашней в собственном доме!

— И с клиентками тоже?

— С клиентками!.. — Эдуард многозначительно закатывает глаза. — Тут правила иногда не помогают. — Герцогиня фон Бель-Армин, например...

— Что — «например»? — спрашиваю я, не дождавшись продолжения.

Эдуард жеманится.

— Настоящий мужчина помалкивает о своих приключениях.

— Хороши приключения! — задыхаясь от неожиданного приступа кашля, восклицает Хунгерман. — Сколько ей было? Восемьдесят?

Эдуард презрительно улыбается. Но улыбка его вдруг спадает с лица, как маска, у которой порвались тесемки. В гостиную входит Валентин Буш. Он не литератор, но решил принять участие в мероприятии. Заявив, что не может пропустить исторический момент, когда Отто Бамбус утратит свою девственность.

— Как дела, Эдуард? — спрашивает он. — Все-таки это замечательно, что ты до сих пор жив, верно? Иначе ты вряд ли смог бы позабавиться с герцогиней.

— А откуда ты знаешь, что это правда? — удивленно спрашиваю я.

— Да я просто услышал его слова из коридора. Вы тут слишком громко разговариваете. Наверное, уже успели как следует выпить? Ну как бы то ни было — мне для Эдуарда не жаль никакой герцогини. Я рад, что именно я спас его для нее.

— Это было еще до войны, — торопливо поясняет Эдуард, опасаясь очередного покушения на свой винный погреб.

— Хорошо, хорошо, — с готовностью соглашается Валентин. — Я думаю, ты и после войны успел не раз проявить себя как настоящий мужчина и пожить в свое удовольствие.

— В наши-то времена?

— Именно в наши времена! Человек, доведенный до отчаяния, рад любому приключению. А у герцогинь, графинь и принцесс как раз в наши времена отчаяния — хоть отбавляй. Инфляция, республика, никакой кайзеровской армии — этого вполне достаточно, чтобы разбить сердце аристократки! Эдуард, а как насчет бутылочки хорошего вина?

— Мне сейчас некогда, — отвечает Эдуард, мгновенно сориентировавшись в обстановке. — Извини, Валентин, но сегодня «бутылочка» отменяется. У нас запланирована небольшая экскурсия.

— А ты что, разве идешь с нами? — спрашиваю я.

— Разумеется! Я же как-никак казначей клуба! Так что хочешь, не хочешь, а идти надо! Я просто сразу не подумал об этом. Долг есть долг.

Я смеюсь. Валентин подмигивает мне, но не спешит сообщать, что идет с нами.

Эдуард улыбается, полагая, что сэкономил бутылку. Таким образом, все довольны, все при своих интересах.

Мы выходим на улицу. Вечер выдался прекрасный. Мы направляемся на Банштрассе 12. В городе есть два борделя; тот, что на Банштрассе — более элегантный. Он находится на отшибе и располагается в небольшом здании, окруженном тополями. Мне он хорошо знаком: я провел там часть своей юности, даже не подозревая, что́ это за заведение. После школы мы ловили в загородных прудах и ручьях рыбу и тритонов, а на лугах — жуков и бабочек. Однажды жарким летним днем, в поисках какого-нибудь трактира, где можно было бы выпить лимонада, мы забрели на Банштрассе 12. Маленький ресторан на первом этаже ничем не отличался от других ресторанов. В зале было прохладно; нам подали сельтерской воды, а через какое-то время вниз спустилось несколько женщин в халатах и пестрых платьях. Они поинтересовались, чем мы занимаемся и в каком мы классе. Мы расплатились и ушли, а вскоре, в такой же жаркий день, пришли опять, на этот раз с учебниками, чтобы делать уроки на берегу ручья. Приветливые женщины тоже отдыхали на берегу и опять проявили к нам материнский интерес. Нам тут понравилось; от воды веяло прохладой, было тихо, нам никто не мешал, поскольку никто сюда, кроме нас, в это время не приходил, и мы стали регулярно делать здесь уроки. Женщины с любопытством заглядывали в наши книжки и даже помогали нам, охотно взяв на себя роль учителей. Они следили за тем, чтобы мы аккуратно выполняли письменные задания, слушали выученные наизусть тексты, проверяли наши оценки, угощали нас шоколадом, если мы того заслуживали, и не скупились на легкие оплеухи и затрещины, когда мы ленились. Мы ни о чем таком не думали; мы были еще в том счастливом возрасте, когда женщины не имеют особого значения. Через какое-то время молодые дамы, благоухающие фиалками и розами, стали нашими вторыми матерями и воспитательницами и выполняли эти добровольно взятые на себя обязательства с большим энтузиазмом, и иногда, едва мы успевали переступить порог заведения, как кое-кто из стилизованных богинь в шелках и лакированных туфлях взволнованно спрашивал: «Ну как прошла контрольная работа по географии? Какие оценки?» Моя мать тогда часто лежала в больнице, и так получилось, что воспитание я отчасти получил в борделе города Верденбрюка, и могу с уверенностью сказать, что оно было строже, чем то, которое я получил бы дома при обычных условиях. Мы провели там два лета, потом увлеклись походами и стали заглядывать туда гораздо реже, а еще позже моя семья переехала на другой конец города. Еще раз я был на Банштрассе уже во время войны. В тот день мы уезжали на фронт. Нам едва исполнилось восемнадцать лет, да и то не всем, и большинство из нас еще не имело никакого любовного опыта. А мы не хотели попасть на тот свет, так и не отведав запретного плода, и поэтому впятером отправились на Банштрассе, в давно известное нам заведение. Там жизнь била ключом. Мы заказали водки и пива и, изрядно выпив для храбрости, решили попытать счастья. Вилли, самый бойкий из нас, первым перешел к делу. Он остановил Фритци, самую соблазнительную из всех присутствовавших дам.

— Ну что, крошка, развлечемся?

— Конечно, — ответила Фритци сквозь шум и дым, почти не глядя на него. — Деньги у тебя есть?

— Больше, чем достаточно. — Вилли показал свое солдатское жалование и деньги, которые ему дала мать, чтобы он заказал мессу за благополучное возвращение с войны.

— Ну значит, все в порядке. Да здравствует отечество! — произнесла она с отсутствующим видом, глядя в сторону стойки бара. — Пошли наверх!

Вилли встал и снял фуражку. Фритци, удивленно вскинув брови, уставилась на его огненно-рыжие волосы. Такой цвет волос встречается не каждый день, и Фритци, конечно же, сразу его узнала, несмотря на то, что прошло уже семь лет.

— Минутку! — сказала она. — Вас случайно зовут не Вилли?

— Точно! — подтвердил Вилли, простодушно улыбаясь.

— А тебе не случалось когда-нибудь делать здесь свои уроки?

— Было дело!

— Так... А теперь, значит, ты хочешь со мной «развлечься»?

— Конечно! Мы же уже знакомы.

Вилли опять расплылся в добродушной улыбке. В ту же секунду Фритци влепила ему звонкую пощечину.

— Ах ты, поросенок! Ты собрался со мной в постель?.. Это же надо — какая наглость!

— Почему?.. — изумленно произнес Вилли. — Другие вон тоже...

— Другие! Какое мне дело до других? Я у этих других не проверяла задания по катехизису! И не писала им школьных сочинений! И не следила за тем, что они не простудились! Ты понял, сопляк несчастный?..

— Но мне же уже семнадцать с половиной...

— Заткнись! Это все равно что ты вздумал бы изнасиловать свою мать! А ну пошел вон отсюда, кобель несовершеннолетний!

— Он завтра уходит на войну, — вмешался я. — Неужели у вас нет ни капли патриотизма?

Она всмотрелась в мое лицо.

— А ты — тот самый бездельник, который выпустил здесь своих гадюк? Нам из-за тебя пришлось на целых три дня закрыть заведение, пока не переловили всех этих тварей!

— Я их не выпускал, — оправдывался я. — Они сами вылезли из сумки... случайно...

Не успел я договорить, как получил такую же пощечину.

— Соплячье! Молокососы! Пошли вон отсюда!

Шум привлек «мадам», хозяйку борделя. Фритци объяснила ей ситуацию. Та сразу же узнала Вилли.

— Рыжий! — прокряхтела «мадам», трясясь от хохота.

Она весила сто двадцать килограммов и, смеясь, очень напоминала гору желе при землетрясении.

— А этот? Это же Людвиг?

— Да, — ответил за меня Вилли. — Но сейчас мы — солдаты и имеем право на половую жизнь.

— Да что ты говоришь! — «Мадам» опять затряслась от хохота. — Фритци, ты помнишь, как он боялся, что его отец узнает, кто бросил вонючую бомбу на уроке Закона Божьего? А теперь он имеет право на половую жизнь!.. О-хо-хо!

Фритци не разделяла ее веселья. Она была искренне возмущена и чувствовала себя оскорбленной.

— Это все равно что мой родной сын вздумал бы...

«Мадам» удерживали в вертикальном положении двое мужчин, слезы струились по ее щекам; в уголках губ пузырилась слюна.

— Лимонад... — простонала она, обеими руками держась за свое колышущееся брюхо и задыхаясь от хохота. — Лимонад «Вальдмейстер»... кажется... был вашим любимым напитком?..

— Сейчас мы пьем водку и пиво, — ответил я. — Каждый человек рано или поздно становится взрослым.

— «Взрослым»! — взвизгнув, выдавила из себя «мадам» под бешеный аккомпанемент двух своих догов, решивших, что на их хозяйку совершено нападение.

Мы на всякий случай отступили на пару шагов.

— Вон отсюда! Неблагодарные свиньи! — крикнула бескомпромиссная Фритци.

— Хорошо, — сказал Вилли у двери. — Значит, пойдем на Ролльштрассе.

Через минуту мы стояли на улице, медленно приходя в себя, в солдатской форме, со своими орудиями убийства и с горящими от пощечин щеками. На Ролльштрассе, в другой бордель, мы так и не попали. Туда пришлось бы два часа тащиться через весь город, и мы решили вместо этого побриться в парикмахерской. Тоже в первый раз в жизни. А поскольку любовные утехи нам были незнакомы, разница показалась нам тогда не такой уж значительной. Тем более что без оскорблений не обошлось и в парикмахерской, где нам порекомендовали пользоваться вместо бритвы — ластиком. Потом мы встретили других приятелей, напились и забыли обо всем. Так мы и отправились на фронт девственниками, и семнадцать из нас погибли, так и не узнав, что такое женщина. Мы с Вилли утратили свою девственность во Фландрии, в одном кабачке, в Хаутхалсте. Вилли при этом подцепил триппер, попал в лазарет и избежал участия во Фландрском сражении, в котором пали семнадцать девственников. Это уже тогда привело нас к печальному выводу, что добродетель не всегда вознаграждается.

Мы идем сквозь теплую тьму летней ночи. Отто Бамбус старается держаться поближе ко мне, единственному в нашей компании, кто открыто признается, что бывал в этом борделе. Другие тоже в нем бывали, но скрывают это, а единственный, кто уверяет, что чуть ли не ежедневно наведывается на Банштрассе 12, драматург и создатель монодрамы «Адам» Пауль Шнеевайс, лжет: он никогда там не был.

У Отто вспотели ладони. Он ожидает встретить настоящих жриц любви, вакханок и демонических хищниц и опасается, как бы ему не пришлось возвращаться домой в лежачем положении, в «опеле» Эдуарда, с вырванной печенью или в лучшем случае с оторванной мошонкой. Я подбадриваю его:

— Отто, телесные повреждения случаются там довольно редко — раза два в неделю, не чаще. Да и то это обычно вполне безобидные шалости. Позавчера, правда, Фритци в порыве страсти оторвала клиенту ухо. Но насколько я знаю, уши теперь легко пришивают обратно или, в крайнем случае, заменяют целлулоидными протезами, такими, что и не отличишь от настоящих.

— Ухо?..

Отто резко останавливается.

— Нет, есть, конечно, смирные дамы, которые ничего не отрывают, — спешу я успокоить его. — Но тебя же такие не интересуют. Ты же хотел попробовать настоящую первобытную самку во всем ее великолепии.

— Ухо — это довольно ощутимая жертва... — с сомнением произносит Отто, эта ходячая потеющая каланча, протирая стекла своего пенсне.

— Что поделаешь — поэзия требует жертв. Оторванное ухо — это лучшее средство от малокровия музы. Пошли!

— Да, но ухо — это все-таки важный орган! Его отсутствие сразу бросается в глаза!

— Если уж выбирать, — вступает Ганс Хунгерман, — то я бы, честно говоря, предпочел потерять ухо, чем быть кастрированным.

— Что? — Отто опять останавливается. — Я надеюсь, вы шутите? Такого же не бывает!

— Бывает всякое, — возражает Хунгерман. — Страсть способна на все. Но ты можешь не волноваться, Отто: кастрация — это уголовно наказуемое деяние. Злоумышленница получит за него как минимум пару месяцев тюрьмы. Так что ты будешь отомщен.

— Чушь! — бормочет Бамбус, с трудом изображая улыбку. — Вы меня просто дурите!

— Зачем нам тебя дурить, Отто? — говорю я. — Это было бы не по-товарищески. Поэтому я лично рекомендую тебе как раз именно Фритци. У нее какое-то болезненное пристрастие к ушам: когда она входит в раж, она судорожно вцепляется в уши партнера. Так что ты можешь быть абсолютно спокоен относительно других органов. Третьей руки у нее нет.

— Зато есть две ноги, — вставляет Хунгерман. — А ногами они иногда выделывают такие фортели! Они любят отращивать ногти на ногах, острые, как бритва!

— Отстаньте вы со своими дурацкими шуточками! — произносит Отто со страдальческой миной.

— Послушай, Отто, — говорю я. — Я не хочу, чтобы ты ушел оттуда калекой. В эмоциональном плане ты, может, и выиграешь, а в душевном сильно проиграешь, и это будет иметь трагические последствия для твоей лирики. У меня есть с собой карманная пилка для ногтей, маленькая, удобная, сделанная специально для ценителей жизни, придающих особое значение элегантности. Возьми ее с собой и держи наготове, незаметно зажав в ладони. Или сунь в матрац — заранее. Если увидишь, что дело принимает опасный оборот, — кольни Фритци в зад. Не сильно, так, чтобы без крови. Любой человек, если его уколоть, — разожмет пальцы. Даже от укуса комара человек непроизвольно хватается за место укуса; это же основной закон природы. А ты за это время успеешь смыться.

Я достаю из кармана красный кожаный футлярчик с расческой и пилкой для ногтей. Это подарок предательницы Эрны. Расческа пластмассовая, под черепаху. Во мне вдруг вздымается волна запоздалой злости при виде этого футляра.

— Дай мне и расческу, — говорит Отто.

— Расческой ты защищаться не сможешь, сатир-девственник ты наш! — отвечает за меня Хунгерман. — Это не оружие для половых единоборств. Она же сломается от удара в стальной зад вакханки.

— Я не собираюсь ей защищаться. Я хочу причесаться, когда все кончится.

Мы с Хунгерманом переглядываемся. Бамбус, похоже, окончательно убедился, что мы его разыгрываем.

— А бинтов ты с собой не захватил? — спрашивает меня Хунгерман.

— Это совсем ни к чему: у «мадам» имеется целая аптека.

Бамбус опять останавливается.

— Да бросьте вы болтать всякую чушь! Лучше скажите, как там насчет венерических болезней?

— Сегодня суббота. Значит, всех дам сегодня после обеда проверяли. Об этом можешь не переживать, Отто.

— Я смотрю, вы все знаете?

— Мы знаем то, что необходимо в практической жизни, — отвечает Хунгерман. — Такие вещи обычно не проходят в школах и других воспитательных учреждениях. Поэтому ты у нас — уникум.

— Я получил слишком строгое религиозное воспитание, — вздыхает Бамбус. — Меня с детства пугали адом и сифилисом. Откуда тут взяться земной, полнокровной лирике?

— Ты мог бы жениться.

— А мой третий комплекс — страх женитьбы. Моя мать сжила со свету отца. Одними только слезами. Странно, правда?

— Нет, — в унисон отвечаем мы с Хунгерманом и жмем друг другу руки, поздравляя себя с тем, что согласно этой примете нам суждено прожить как минимум еще семь лет. А жизнь есть жизнь, хорошая или плохая, — это понимаешь лишь, когда приходится ею рисковать.

Прежде чем переступить порог дома номер двенадцать на Банштрассе, который с его тополями, красным фонарем и цветущими геранями на окнах кажется воплощением мира и уюта, мы подкрепляемся несколькими глотками водки из принесенной с собой и пущенной по кругу бутылки. Даже Эдуард, приехавший на своем «опеле» и ждавший нас перед входом, не отказывается от порции горячительного. Ему редко достается что бы то ни было бесплатно, поэтому он от души наслаждается дармовщиной. Те несколько «глотков», что мы сейчас пьем по цене приблизительно десять тысяч марок за рюмку, обошлись бы нам за дверью борделя в четыре раза дороже, поэтому мы и проявили предусмотрительность. До порога мы живем в режиме экономии, — за порогом мы попадаем в руки «мадам».

В первые минуты Отто не скрывает своего разочарования. Он ожидал увидеть не обычный кабачок, а нечто в восточном стиле, с леопардовыми шкурами, висячими светильниками и душными ароматами. Дамы, хотя и полураздеты, но напоминают скорее горничных, чем одалисок. Он тихо спрашивает меня, нет ли здесь негритянок или креолок. Я показываю на тощую черноволосую девицу.

— Вон у той течет в жилах креольская кровь. Она только что из тюрьмы. Отсидела срок за убийство мужа.

Отто одолевают сомнения. Оживляется он лишь с появлением Железной Лошади. Это яркое зрелище — высокие сапоги на шнуровке, черное белье, своего рода доспехи укротительницы львов, серая смушковая шапка и полный рот золотых зубов. В ее могучих объятиях проходило главное испытание в жизни не одно поколение юных лириков и редакторов, и на этот раз ее кандидатура для боевого крещения Отто была утверждена тайным решением правления литературного клуба. Ее или Фритци. Мы настояли на том, чтобы она вышла на арену в своем полном боевом облачении, и она нас не подвела.

Когда Отто представили Железной Лошади, та удивленно воззрилась на него: по-видимому, она рассчитывала, что в ее клетку бросят что-нибудь посвежее и помоложе. А Бамбус похож на бумажного человечка — бледный, тощий, прыщавый, с жиденькими усиками. Это притом, что ему уже двадцать шесть лет. Кроме того, он уже весь взмок от волнения. Железная Лошадь, раскрыв свою золотую пасть и добродушно ухмыльнувшись, толкает оробевшего Отто в бок.

— Ладно, угости даму коньяком! — произносит она миролюбиво.

— Сколько стоит коньяк? — спрашивает Отто официантку.

— Шестьдесят тысяч — рюмка.

— Что?.. — испуганно переспрашивает Хунгерман. — Сорок тысяч, и ни пфеннига больше!

— «Пфенниг»! — произносит «мадам». — Сто лет уже не слышала этого слова!

— Зайка, сорок тысяч он стоил вчера, — поясняет Железная Лошадь.

— Сорок тысяч он стоил сегодня утром. Я был здесь сегодня утром по поручению комитета.

— Какого комитета?

— Комитета по оздоровлению лирики через непосредственный чувственный опыт.

— Зайка, — говорит Железная Лошадь, — это было до объявления нового курса доллара.

— Это было до одиннадцатичасового курса.

— Это было до послеобеденного курса, — возражает «мадам». — Не будьте такими скрягами!

— Шестьдесят тысяч — это уже по курсу на послезавтра, — вставляю я.

— На завтра. Каждый час приближает тебя к нему. Успокойся! Курс доллара неотвратим, как смерть. От него никуда не денешься. Тебя, кстати, зовут не Людвиг?

— Нет, меня зовут Рольф, — твердо отвечаю я. — Людвиг не вернулся с войны.

— Стоп! — с тревогой произносит вдруг Хунгерман, охваченный дурным предчувствием. — А как насчет таксы? Мы сошлись на двух миллионах. С раздеванием и получасовой беседой после сеанса. Беседа — очень важный момент для нашего кандидата.

— Три миллиона, — флегматично заявляет Железная Лошадь. — И это еще дешево.

— Друзья! Нас предали! — орет Хунгерман.

— А ты знаешь, сколько сегодня стоят такие вот сапоги — чтобы до самой задницы? — спрашивает Железная Лошадь.

— Два миллиона и ни сантима больше! Если уже даже здесь не соблюдают договоренностей — значит конец света не за горами!

— Договоренности! Какие могут быть договоренности, если курс скачет, как пьяная коза?

Маттиас Грунд, который, как автор «Книги о смерти», до этого момента молчал, поднимается.

— Это первый бордель, в который проникла зараза национал-социализма! — заявляет он со злостью. — Договоры для вас — это просто бумажки, да?

— И договоры, и деньги, — невозмутимо отвечает Железная Лошадь. — А вот высокие сапоги — это высокие сапоги, и черное эротическое белье — это черное эротическое белье. То есть жутко дорогой товар. Но вы можете выбрать даму и подешевле. Это же как на похоронах — можно заказать катафалк с плюмажем, а можно и без. Для этого зеленого конфирманта сойдет и второй сорт!

С этим аргументом трудно не согласиться. Дискуссия достигла мертвой точки. Но тут Хунгерман замечает, что Бамбус успел тайком выпить не только свой коньяк, но и рюмку Железной Лошади.

— Всё, мы пропали! — говорит он. — Теперь поневоле придется платить этим гиенам с Уолл-стрит ту сумму, которую они требуют. Крепко ты нас подвел, Отто! Теперь мы вынуждены обставить твое посвящение в рыцари гораздо скромнее — без плюмажа, с обыкновенной, чугунной лошадью.

К счастью в этот момент в зал входит Вилли. Он заинтересован в успешной сдаче экзамена Отто на мужскую зрелость уже хотя бы из любопытства и потому, не моргнув глазом, платит разницу в цене. Потом угощает всех водкой и сообщает, что заработал сегодня на своих акциях двадцать пять миллионов и часть из них намерен пропить.

— Ну ступай, дитя мое! — говорит он Отто. — И возвращайся мужчиной!

Отто исчезает.

Я подсаживаюсь к Фритци. Старое давно забыто; с тех пор как ее сын погиб на фронте, она уже не считает нас мальчишками. Он был унтер-офицером и был убит за три дня до окончания войны. Мы беседуем о довоенном времени. Она рассказывает, что ее сын хотел стать гобоистом и учился музыке в Лейпциге. Рядом с нами дремлет «мадам» с догом на коленях. Вдруг наверху раздается крик. Потом мы слышим какой-то грохот, и в следующее мгновение появляется Отто в кальсонах, преследуемый разъяренной Железной Лошадью, которая лупит его жестяным тазом. Отто, как спринтер-рекордсмен, проносится по залу и выскакивает на улицу; мы втроем на скаку останавливаем Железную Лошадь.

— Недоносок проклятый! — произносит она, тяжело дыша. — Ишь чего придумал — ножом меня колоть!..

— Это был не нож, — говорю я, осененный догадкой.

— Что?

Железная Лошадь поворачивается к нам спиной и тычет пальцем в красное пятно на ляжке.

— Крови нет. Он просто кольнул тебя пилкой для ногтей.

— Пилкой для ногтей?.. — изумленно переспрашивает Железная Лошадь. — Такого в моей практике еще не было! Главное — не я его колю, а он меня, эта мокрая курица! Зачем я, как дура, надевала эти сапоги? Для чего я собирала свою коллекцию хлыстов? Я вела себя прилично и просто хотела дать ему маленькую, пробную порцию садизма — так, слегка, играючи перетянула его по его тощим ляжкам, а он, подлая очкастая змея, втыкает в меня свою пилку для ногтей! Садистская рожа! Ну сами посудите, на кой черт мне тут садисты? Я и без них не пропаду! Я, мечта любого мазохиста! Это же надо — такое оскорбление!

Мы успокаиваем ее двойной рюмкой доппель-кюммеля. Потом ищем Бамбуса. Он стоит за кустом сирени и ощупывает голову.

— Отто! Иди сюда! Опасность миновала! — кричит ему Хунгерман.

Бамбус отказывается возвращаться и просит, чтобы мы выбросили ему его одежду.

— Это исключено! — заявляет Хунгерман. — Мы за тебя уже заплатили, а три миллиона на дороге не валяются!

— Потребуйте деньги назад! Я не желаю, чтобы меня лупили.

— Настоящий джентльмен никогда не станет требовать, чтобы дама вернула деньги. И мы сделаем из тебя джентльмена, даже если нам придется проломить тебе череп. Тот удар бичом был всего-навсего выражением симпатии. Железная Лошадь — садистка, понимаешь?

— Что?

— Ну скажем, строгая массажистка. Мы просто забыли тебе это сказать. Но ты должен радоваться, что тебе представился такой случай. В маленьких городах такое встречается редко!

— А я не желаю радоваться! Бросьте мне сюда мои вещи.

Нам с трудом удается заманить его внутрь, когда он, одевшись, выходит из-за куста. Мы угощаем его спиртным, но он категорически отказывается повторить попытку, заявив, что у него все настроение пропало.

Хунгерман в конце концов заключает с «мадам» и Железной Лошадью соглашение, по которому Бамбус оставляет за собой право получить причитающуюся ему услугу без какой бы то ни было доплаты в течение недели.

Мы продолжаем пить. Через какое-то время я замечаю, что Отто, несмотря на неудачную попытку, все же «зацепило». Он то и дело косится на Железную Лошадь и не обращает никакого внимания на других дам. Вилли заказывает очередную порцию кюммеля для всех. Мы вдруг замечаем, что Эдуард исчез. Через полчаса он вновь появляется и, обливаясь по́том, уверяет нас, что выходил прогуляться. Кюммель постепенно делает свое дело.

Отто Бамбус вдруг достает бумагу и карандаш и начинает украдкой что-то записывать. Я заглядываю ему через плечо. «Тигрица» — гласит заглавие.

— Может, ты все-таки немного повременишь со свободными ритмами и гимнами? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Свежесть впечатления — это самое важное.

— Да, но ты же пока просто получил разок хлыстом по заднице, да еще пару раз тазом по башке! Что же тут такого «тигриного»?

— Ну это уж моя забота! — Бамбус вливает в себя рюмку кюммеля сквозь растрепанные усы. — Ты недооцениваешь волшебную силу фантазии! Я уже весь пророс стихами, как розовый куст! Распустился, как орхидея в джунглях!

— Ты думаешь, что этого опыта достаточно?

Отто бросает в сторону Железной Лошади взор, полный вожделения и ужаса.

— Не знаю. Но для маленькой книжечки в картонном переплете — вполне.

— Отто, в твое искусство были инвестированы три миллиона! Решайся: если они тебе не нужны — лучше их пропить!

— Лучше пропить.

Бамбус опрокидывает очередную рюмку кюммеля. Таким мы видим его впервые. Она всегда шарахался от спиртного, как черт от ладана, особенно от водки. Его лирика росла на кофе и смородинном вине.

— Что ты скажешь про Отто? — спрашиваю я Хунгермана. — Вот, оказывается, чего ему не хватало — получить тазом по голове. Это означает...

— Ничего это не означает! — весело горланит Отто.

Заглотив еще один доппель-кюммель, он щипает проходящую мимо Железную Лошадь за зад. Та замирает на месте, как от удара молнии. Потом медленно разворачивается и смотрит на Отто, как на странное насекомое. Мы инстинктивно вытягиваем вперед руки, чтобы ослабить удар, который должен последовать через мгновение. Для дам в высоких сапогах такой щипок — настоящее оскорбление, хуже любой непристойности. Отто встает, шатаясь из стороны в сторону, обходит Железную Лошадь и вдруг звонко шлепает ее по заднице, обтянутой черным эротическим бельем.

Наступает мертвая тишина. Все мысленно уже приготовились стать свидетелями убийства. Но Отто невозмутимо садится на место, кладет голову на руки и мгновенно засыпает.

— Не убий спящего! — заклинающее произносит Хунгерман, обращаясь к Железной Лошади. — Одиннадцатая заповедь Божья!

Та приоткрывает свою мощную пасть в беззвучной ухмылке. Золотые коронки ее зловеще поблескивают. Она проводит рукой по жидким мягким волосам Отто.

— Эх, ребята! — говорит она. — Хоть бы на минутку еще раз стать такой же молодой и дурной!..

Мы ложимся на обратный курс. Хунгермана и Бамбуса Эдуард повез в город на своем «опеле». Кроны тополей тревожно шумят. Доги лают. Железная Лошадь стоит у окна на первом этаже и машет нам папахой. Над зданием борделя повисла бледная луна. Прямо перед нами, из заполненной водой канавы, неожиданно вылезает Маттиас Грунд, автор «Книги о смерти». Он решил, что сможет перейти через канаву, ступая по воде, как Христос по волнам Генисаретского озера. Но его расчет не оправдался. Рядом со мной шагает Вилли.

— Вот это жизнь! — мечтательно произносит он. — Как в сказке — зарабатываешь деньги во сне! Завтра доллар опять вырастет, и мои акции поскачут за ним наверх, как обезьяны!

— Не порти нам вечер. Где твоя машина? Она тоже растет и размножается, как твои акции?

— Рене щеголяет на ней перед своей «Красной мельницей». А в промежутках между выступлениями катает коллег. Те, конечно, лопаются от зависти.

— Вы женитесь?

— Мы помолвлены, — отвечает Вилли. — Если ты слышал о таком понятии.

— Могу представить себе в общих чертах.

— Странно! — говорит Вилли. — Она мне сейчас все больше напоминает нашего обер-лейтенанта Хелле, эту злобную тварь, которая нас мучила до последнего дня, пока нам не выписали направление на геройскую смерть. В темноте — просто копия! Ты не представляешь себе, какое это наслаждение — держать Хелле за шкирку и насиловать! Даже мурашки по спине бегают. Никогда бы не подумал, что это будет доставлять мне такое удовольствие! Веришь?

— Верю.

Мы идем темными цветущими садами. Веет запахом каких-то незнакомых цветов.

— Как сладко лунный свет почиет на холмах...[28] — произносит вдруг кто-то и поднимается с земли, словно призрак.

Это Хунгерман. Он такой же мокрый, как и Маттиас Грунд.

— Что с тобой? — спрашиваю я. — Дождя, кажется, не было.

— Эдуард нас высадил на полдороге. Мы, видите ли, слишком громко пели, и нашему респектабельному ресторатору это не понравилось. А потом я хотел немного освежить Отто, и мы оба свалились в ручей.

— И вы тоже?.. А где Отто? Он что, поплыл искать Маттиаса Грунда?

— Он ловит рыбу.

— Что?

— Черт бы его побрал! — говорит Хунгерман. — Надеюсь, он не свалился в воду. Он же не умеет плавать.

— Да брось ты! Тут воды — по колено.

— Отто может утонуть и в луже. Он любит свое отечество.

Мы быстро находим Отто, который стоит на мостике через ручей и, держась за перила, читает проповедь рыбам.

— Тебе плохо, Франциск? — спрашивает Хунгерман.

— Еще как! — отвечает Отто и хихикает, как будто это безумно смешно. Потом начинает стучать зубами. — Холодно! — с трудом произносит он. — Я — тепличное растение.

Вилли достает из кармана бутылку кюммеля.

— Что бы вы без меня делали? Кто вас еще спасет от воспаления легких и холодной смерти? Ваш запасливый дядя Вилли!

— Жаль, что здесь нет Эдуарда, — говорит Хунгерман. — Вы бы заодно спасли и его и побратались бы с господином Валентином Бушем. Полковое братство спасителей Эдуарда! Это бы его доконало.

— Оставьте ваши пошлые шуточки! — произносит Валентин из-за его спины. — Вот уж действительно — ничего святого! Капитал — это понятие священное! Или вы коммунист? Я ни с кем не собираюсь делиться. Эдуард принадлежит мне.

Мы пьем кюммель, сверкающий в лунном свете, как желтый бриллиант.

— Ты сегодня еще куда-то собираешься? — спрашиваю я Вилли.

— В певческий союз Бодо Леддерхозе. Идемте со мной. Вы там хоть просохнете.

— Прекрасная идея! — говорит Хунгерман.

Никому и в голову не приходит, что проще было бы пойти домой. Даже певцу смерти. Жидкость, похоже, сегодня ночью приобрела какую-то необъяснимую притягательную силу.

Мы идем дальше вдоль ручья. Луна серебрится в воде. Ее можно пить — кто-то, кажется, уже однажды говорил это?

15

Позднее лето тяжелой, душной завесой висит над городом, доллар вырос еще на двести тысяч марок, голод стал еще более привычным явлением, цены взлетели еще выше, и все очень просто: цены растут быстрее, чем заработная плата, и та часть населения, которая живет на жалование, пенсию и другие мелкие доходы, все больше и больше скатывается в беспросветную нищету, в то время как другая часть граждан задыхается от богатства. Правительство спокойно взирает на все это. Благодаря инфляции оно избавляется от своих долгов, а то, что оно одновременно избавляется и от населения, никого не интересует.

Мавзолей для фрау Нибур готов. Уродливая каменная будка с цветными стеклами, бронзовыми цепями и посыпанной гравием дорожкой вокруг. Правда, ни одна из скульптурных работ, которые я ей расписывал, не была выполнена. Но фрау Нибур вдруг передумала его покупать. Она стоит во дворе, с пестрым солнечным зонтиком в руке, в соломенной шляпе с лакированными вишнями и в бусах из искусственного жемчуга. Рядом с ней — некий индивидуум в тесном клетчатом костюме и в гамашах. Грянул гром, траур отменен, фрау Нибур объявила о помолвке. На Нибура ей тут же стало наплевать. Индивидуум носит гордое имя Ральф Леман и представляется консультантом по промышленным вопросам. Для такого имени и такой профессии у него слишком поношенный костюм. Галстук, правда, новый. Как и оранжевые носки. Вероятно, первые подарки счастливой невесты.

Борьба идет с переменным успехом. Сначала фрау Нибур заявляет, что вообще не заказывала мавзолей.

— У вас есть хоть какая-нибудь бумажка, подтверждающая, что я его заказывала? — спрашивает она торжествующе.

Бумажки у нас нет.

Георг мягко возражает, что в нашей профессии это и необязательно. Перед лицом смерти пока еще, слава Богу, действуют такие понятия, как доверие и порядочность. Кроме того, у нас наберется с дюжину свидетелей, которые видели, как фрау Нибур изводила наших камнерезов, нашего скульптора и нас самих своими бесконечными капризами и придирками. И наконец, тот факт, что она внесла аванс.

— Вот об этом я и толкую! — заявляет фрау Нибур, следуя некой изящной логике. — Его-то мы и хотим получить обратно.

— Значит, вы все же заказывали мавзолей?

— Я его не заказывала. Я только его частично оплатила.

— Что вы скажете на это заявление, господин Леман? — спрашиваю я. — С вашим опытом консультанта по промышленным вопросам?

— Такое бывает, — по-рыцарски поддерживает Ральф свою даму и пытается объяснить нам разницу.

Георг прерывает его и сообщает, что по поводу аванса тоже никаких бумажек нет.

— Что?.. — Ральф поворачивается к фрау Нибур. — Эмилия!.. У тебя нет квитанции?!

— Ну я же не виновата... — растерянно лепечет та. — Кто же мог подумать, что эти типы вдруг заявят, что я ничего не платила? Надо же — какие жулики!

— Это же надо быть такой шляпой!

Эмилия съеживается под злобным взглядом Ральфа. «Боже! — думаю я. — Сначала у нее был кит, теперь она поймала себе акулу».

— Никто не говорит, что вы не платили, — уточняет Георг. — Мы сказали только, что факт уплаты аванса тоже не подтвержден никакими письменными документами.

— Вот это уже другой разговор, — с облегчением вздыхает Ральф.

— Более того, — продолжает Георг, — мы даже готовы оставить памятник себе, если вы не хотите его покупать.

— Это еще лучше, — окончательно успокаивается Ральф.

Фрау Нибур усердно кивает. Я изумленно смотрю на Георга. Мавзолей станет еще одной гирей на нашей шее, родным братом черного обелиска.

— А аванс? — спрашивает Ральф.

— Аванс, разумеется, пропадает, — отвечаю я. — Это обычная практика.

— Что?

Ральф одергивает жилетку и расправляет плечи. Теперь я вижу, что у него, к тому же, еще и слишком короткие и тесные брюки.

— Это же просто смешно! — заявляет он. — Нет, с нами у вас этот номер не пройдет.

— У вас с нами тоже. Обычно мы имеем дело с клиентами, которые покупают то, что заказывают.

— Но мы же ничего не заказывали! — с новыми силами вмешивается фрау Нибур. Вишни на ее шляпе качаются. — Да и цену вы заломили слишком высокую.

— Помолчи, Эмилия!.. — рявкает Ральф.

Она опять съеживается, испуганная и в то же время счастливая от сознания того, что у нее теперь такой мужественный защитник.

— Есть еще суд! — грозно прибавляет Ральф.

— Надеюсь.

— Фрау Нибур, вы, вероятно, и после свадьбы продолжите дело вашего покойного мужа и сохраните булочную?

Та настолько испугана, что сначала вопросительно смотрит на своего жениха.

— Конечно, — отвечает Ральф. — В дополнение к нашей промышленной коммерции, разумеется. А что?

— У вас всегда были такие вкусные булочки и пироги.

— Спасибо! — жеманно отвечает Эмилия. — Ну так как насчет аванса?

— У меня к вам предложение, — говорит Георг и неожиданно обрушивает на нее всю мощь своего обаяния. — Вы в течение месяца поставляете нам каждое утро двенадцать булочек, а после обеда — шесть кусков фруктового пирога, бесплатно, — и мы в конце месяца возвращаем вам сумму аванса. Мавзолей в этом случае вы можете не выкупать.

— Согласна! — не раздумывая, говорит фрау Нибур.

— Тихо, Эмилия! — Ральф толкает ее в бок. — Размечтались! — ядовито произносит он, обращаясь к Георгу. — В конце месяца! И что от этой суммы к тому времени останется?..

— Мы не настаиваем, — отвечаю я. — Платите и забирайте мавзолей.

Борьба продолжается еще четверть часа. Потом мы наконец заключаем компромисс: мы выплачиваем половину суммы немедленно, остаток — через две недели; условие о поставке продуктов остается в силе. Ральфу нечего нам противопоставить. Инфляция вдруг оказывается на нашей стороне. Для суда цифры есть цифры, независимо от того, что они на данный момент означают. Если он решится добиваться выплаты аванса через суд, Эмилия, возможно, получит свои деньги через год — ту же самую, но уже абсолютно обесценившуюся сумму. Теперь я понимаю Георга: для нас это выгодная сделка. Аванс уже сейчас стоит лишь десятую долю того, что стоил, когда мы его получили.

— А что нам теперь делать с мавзолеем? — спрашиваю я, когда жених с невестой удаляются. — Использовать как домашнюю часовню?

— Переделаем крышу, Курт Бах посадит на нее скорбящего льва или шагающего солдата; на худой конец — ангела или плачущую Германию. Два окна уберем и заменим мраморными плитами, на которых можно выбить имена, и наш мавзолей...

Он умолкает.

— Превращается в памятник воинской славы, — договариваю я за него. — Беда лишь в том, что Курт Бах не может лепить ни ангелов, ни солдат, ни Германий. Разве что в виде рельефа. Боюсь, что без нашего родного льва нам тут не обойтись. Но для него здесь маловато места — крыша слишком узкая. С орлом было бы проще.

— Не обязательно. Лев может свесить одну лапу вниз — тогда все получится.

— Может, попробовать бронзового льва? Сейчас тебе на фабрике отольют любого зверя, причем любых размеров.

— Лучше всего, конечно, подошла бы пушка... — мечтательно произносит Георг. — Разбитое артиллерийское орудие — это было бы новое слово в мемориальной скульптуре.

— Которое можно продать только в деревне, где все павшие герои служили в артиллерии...

— Послушай, напряги свою фантазию, — говорит Георг. — Сделай парочку рисунков, покрупнее и лучше всего в цвете. А там видно будет.

— А что если включить в композицию и наш обелиск? Можно было бы убить сразу двух зайцев.

Георг смеется.

— Если это получится — я закажу для тебя целый ящик рейнхардсхаузена, урожая 1921 года. Не вино, а мечта!

— Лучше бы ты заказал пару бутылок уже сейчас, в качестве аванса. Для вдохновения.

— Ладно, одну, так и быть, я тебе обещаю. Пошли к Эдуарду.

Эдуард, как обычно, увидев нас, мрачнеет.

— Радуйтесь, господин Кноблох, — говорит Георг, доставая из кармана пригоршню банкнот. — Сегодня фортуна посылает вам подарок в виде наличных денег!

Лицо Эдуарда проясняется.

— Неужели? Ну что ж, когда-нибудь это должно же было случиться. Желаете столик у окна?

В винном зале опять сидит Герда.

— Ты что, решила здесь поселиться? — спрашиваю я с кислой физиономией.

Она непринужденно смеется.

— Я здесь по делу.

— По делу?

— По делу, господин следователь.

— Вы позволите нам на этот раз пригласить вас на обед? — спрашивает Георг и толкает меня локтем, чтобы я поскорее сменил пластинку.

Герда испытующе смотрит на нас.

— Второй раз этот фокус, у нас, наверное, уже не пройдет — чтобы вы были мои гостями, а?

— Ни за что не пройдет, — подтверждаю я и не могу отказать себе в удовольствии прибавить: — Эдуард скорее расторгнул бы помолвку.

Она смеется и никак не комментирует последнее замечание. На ней красивое платье табачного цвета из натурального шелка. Какой же я осел! Передо мной сидит сама жизнь, а я со своей дурацкой манией величия так и не понял этого!

Эдуард возвращается и опять мрачнеет, увидев нас рядом с Гердой. Я вижу, как он лихорадочно анализирует в уме ситуацию. Он думает, что мы обманули его и опять собираемся пообедать на дармовщину.

— Мы пригласили фройляйн Герду пообедать с нами, — сообщает Георг. — Мы празднуем конфирмацию Людвига. Он постепенно приближается к порогу зрелости. И уже не думает, что мир существует только ради него.

Георг пользуется бо́льшим авторитетом, чем я. Эдуард опять расслабляется.

— Сегодня у нас замечательные курочки!

Он складывает губы в трубочку, словно собираясь свистнуть.

— Мы согласны и на обычный, нормальный обед, — говорю я. — У тебя и так все всегда вкусно. — И вели подать нам бутылку рейнхардсхаузена, урожая двадцать первого года.

— Вино за обедом? — удивляется Герда. — Вы что, выиграли в лотерею? Чего же тогда не приходите в «Красную мельницу»?

— Нам достался маленький выигрыш, — отвечаю я. — А ты разве все еще выступаешь там?

— А ты этого не знаешь? Как тебе не стыдно! Вот Эдуард знает. Кстати, я действительно две недели не работала. Но с первого числа у меня начинается новый ангажемент.

— Ну тогда мы придем обязательно, — говорит Георг. — Даже если нам придется заложить наш мавзолей!

— Твоя подруга там тоже вчера была, — сообщает мне Герда.

— Эрна? Это не моя подруга. И с кем же она там была?

Герда смеется.

— А какое тебе до этого дело, если она уже не твоя подруга?

— Большое, — возражаю я. — Посттравматический тик проходит нескоро — хоть и чисто механически, но все равно еще какое-то время продолжаешь подергиваться, как лягушачья лапка под действием гальванического тока. Только навсегда расставшись с человеком, начинаешь по-настоящему интересоваться всем, что его касается. Один из парадоксов любви.

— Ты слишком много думаешь. Это всегда вредно.

— Он просто думает неправильно, — говорит Георг. — Его интеллект тормозит его чувства, вместо того чтобы быть их ускорителем.

— До чего же вы все умные, ребята! — заявляет Герда. — У вас хоть иногда бывает время и желание просто радоваться жизни?

Мы с Георгом переглядываемся. Георг смеется. А мне совсем не до смеха.

— Мышление — в этом для нас и заключается радость жизни, — отвечаю я и сам чувствую всю фальшь своих слов.

— Бедняжки! Тогда хоть ешьте как следует.

Рейнхардсхаузен помогает нам уйти от щекотливой темы. Эдуард собственноручно откупоривает бутылку. Он изображает знатока и дегустатора, пробующего вино, не отдает ли оно пробкой. При этом наливает себе полный бокал.

— Excellent[29]! — произносит он, закатив глаза.

— Настоящему знатоку достаточно нескольких капель, — замечаю я.

— У меня другой подход. Особенно если речь идет о таком вине! Я ведь забочусь о вашем же удовольствии!

Мы не отвечаем, не желая выкладывать свой козырь раньше времени. Обед на три персоны мы намерены оплатить своими неисчерпаемыми талонами.

Эдуард наполняет бокалы.

— А вы не хотите угостить и меня этим замечательным вином? — спрашивает он нагло.

— Позже, — отвечаю я. — Мы одной бутылкой не ограничимся. А сейчас ты нам мешаешь — стоишь тут над душой и считаешь каждый кусок, глядя в рот, как голодный сенбернар.

— Это только когда вы заявляетесь со своими талонами.

Эдуард топчется вокруг Герды, как школьный учитель, который учится танцевать вальс.

Герда подавляет приступ смеха. Я толкнул ее под столом ногой, и она сразу поняла, какой сюрприз мы приготовили Эдуарду.

— Кноблох!!.. — рявкает вдруг кто-то командирским голосом.

Эдуард подпрыгивает на месте, словно получил пинок в зад.

У него за спиной стоит, невинно улыбаясь, Рене де ла Тур. Эдуард проглатывает уже готовое сорваться с губ ругательство.

— Ну надо же — каждый раз я, как мальчишка, попадаюсь на эту удочку!

— Не огорчайся, — утешаю я его. — Это голос твоей верноподданнической немецкой крови. Самая ценная часть наследства, доставшегося тебе от твоих послушных предков.

Дамы приветствуют друг друга, улыбаясь фирменной улыбкой полицейского.

— Какое хорошенькое платьице, Герда! — воркует Рене. — Жаль, что мне такие фасоны противопоказаны! Я для них слишком худа.

— Это не беда, — отвечает Герда. — Мне и самой прошлогодняя мода кажется более элегантной. Например, твои шикарные туфли из ящерицы. Они мне с каждым годом все больше нравятся.

Я смотрю под стол. Рене и в самом деле в туфлях из кожи ящерицы. Как Герда могла заметить это, не вставая с места, — одна из вечных загадок женщины. Еще более неразрешимая загадка заключается в том, что эти женские дарования никогда не использовались для практических общественно-полезных нужд — например, для наблюдения за противником и корректировки огня из корзины привязанного воздушного шара или в других культурных целях.

Появление Вилли прерывает обмен любезностями. Он сегодня весь в светло-сером: костюм, рубашка, галстук, носки, замшевые перчатки, а венчает это элегантное видение — как извержение Везувия — огненно-рыжая шевелюра.

— Смотри-ка — вино! — говорит он. — Могильщики веселятся! Небось, пропивают чье-то горе! Надеюсь, я приглашен?

— Мы это вино не выиграли на бирже, как некоторые типы, паразитирующие на народном достоянии, — отвечаю я. — Но с удовольствием поделимся им с мадемуазель де ла Тур. Мы рады всякому, кто способен испугать Эдуарда.

Мои слова вызывают у Герды приступ веселья. Она опять толкает меня под столом коленом. И на этот раз не отнимает его от моего. Я чувствую внезапный прилив тепла в затылке. Мы сидим с ней, как два заговорщика.

— Вы и сами сегодня еще здорово испугаете Эдуарда, — говорит она, — когда он принесет счет. Я предчувствую это. У меня дар ясновидения.

Все, что она говорит, вдруг, как по волшебству, обретает совершенно иное звучание. Что произошло? Уж не любовь ли вступила мне в щитовидную железу? Или это просто обыкновенная радость сознания, что удалось вырвать добычу из глотки соперника? Зал ресторана вдруг из простой харчевни, пропахшей едой, превратился в светлую капсулу, стремительно летящую сквозь Вселенную. Я смотрю в окно и с удивлением констатирую, что городская сберегательная касса все еще стоит на прежнем месте. Она, кстати, даже и без колена Герды давным-давно должна была исчезнуть с лица земли, смытая волной инфляции. Но камень и бетон способны пережить кучу человеческих творений и многие поколения самих человеков.

— Прекрасное вино! — говорю я. — А каким оно будет через пять лет!

— Старым, — откликается Вилли, который ничего не смыслит в вине. — Эдуард! Еще две бутылки!

— Зачем же сразу две? Давайте пить не спеша, одну за другой.

— Хорошо! Вы пейте, как хотите, а мне, Эдуард, — как можно скорее бутылку шампанского!

Эдуард галопом уносится выполнять заказ.

— Что такое, Вилли? — спрашивает Рене. — Ты думаешь, я забуду про обещанную шубку, если ты меня напоишь?

— Будет тебе шубка! То, что здесь сейчас происходит, гораздо важней! С точки зрения педагогики! Ты его видишь, Людвиг?

— Нет, шампанскому я предпочитаю вино.

— Неужели ты и вправду его не видишь? Вон там, четвертый столик за колонной? Жирный хряк, волосы ежиком, хитрые глазки гиены и куриная грудь торчком? Наш школьный палач!

Я обвожу зал глазами в поисках этого странного зоологического явления и обнаруживаю его. Это директор нашей гимназии. Постаревший и облезлый, но это он. Семь лет назад он сказал Вилли, что тот кончит на виселице, а мне напророчил пожизненную каторгу. Он тоже заметил нас. Его красные глазки стреляют в нашу сторону, и я теперь понимаю, зачем Вилли понадобилось шампанское.

— Эдуард, сделай так, чтобы пробка хлопнула погромче! — приказывает Вилли.

— Это не комильфо.

— Шампанское пьют не для того, чтобы быть комильфо, а для того, чтобы произвести впечатление.

Вилли берет из рук Эдуарда бутылку и трясет ее; раздается хлопок, ничуть не уступающий пистолетному выстрелу.

В зале на мгновение воцаряется мертвая тишина. Жирный хряк с ежиком на голове вытягивает шею в нашу сторону. Вилли стоит в полный рост у столика и театральным жестом наполняет бокал за бокалом. Вино пенится, волосы Вилли пылают, как куст рябины, лицо его сияет. Он торжествующе смотрит на Шиммеля, нашего директора, тот, как загипнотизированный, смотрит на него.

— Сработало! — шепчет Вилли. — А я думал, он сделает вид, что не замечает нас.

— Он не может нас не замечать, — отвечаю я. — Он же заядлый педагог. Мы для него навсегда останемся учениками, сколько бы нам ни стукнуло — хоть шестьдесят. Смотри, как раздувает ноздри!

— Ведете себя, как двенадцатилетние мальчишки! — говорит Рене.

— А почему бы и нет? — отвечает Вилли. — Состариться мы еще успеем.

Рене разочарованно машет рукой с аметистовым кольцом на пальце.

— И вот эти вот зеленые юнцы защищали отечество!

— Думали, что защищают! — поправляю я ее. — Пока не заметили, что защищают ту часть отечества, которую они видели в гробу! В том числе и вот этого вот национал-социалистского хряка!

Рене смеется.

— Вы защищали страну поэтов и мыслителей — не забывайте об этом.

— Страна поэтов и мыслителей не нуждается ни в какой защите — разве что от таких вот хряков и им подобных, которые сажают поэтов и мыслителей за решетку, пока те живы, а когда умрут — делают себе с их помощью рекламу.

— Сегодня мы очень грозные, верно? — вполголоса говорит мне Герда и опять толкает меня под столом коленом.

Я в ту же секунду слезаю с трибуны и опять лечу над землей в светлой капсуле. Ресторан опять превращается в часть Космоса, и даже Эдуард, который хлещет шампанское, как воду, чтобы повысить счет, обретает маленький тусклый нимб над головой.

— Пойдем потом ко мне? — шепотом произносит Герда.

Я киваю.

— Идет!.. — восторженно шепчет Вилли. — Я знал, что он не выдержит!

Хряк отодрал свою тушу от стула и, моргая, приближается к нашему столику.

— Хомайер, если не ошибаюсь? — говорит он.

Вилли, который уже успел сесть, не встает.

— Простите, не понял?

— Вы ведь, кажется, мой бывший ученик Хомайер? — произносит Шиммель уже несколько растерянно.

Вилли осторожно ставит бутылку на стол.

— Простите, баронесса, — говорит он Рене. — Кажется, этот человек обращается ко мне. — Чем могу служить, сударь? Что вы хотели, старина?

Шиммель на мгновение теряет дар речи. К тому же, он, наверное, и не знал, что собирался сказать. Этого старого школьного лиса привело к нашему столику обыкновенное, стихийное возмущение.

— Бокал шампанского? — любезно предлагает ему Вилли. — Хоть попробуете, как живет другая половина общества.

— Да как вы смеете? Я вам не какой-нибудь пьяница или кутила!

— Жаль! — заявляет Вилли. — А что же вам тогда здесь надо? Вы нам мешаете — неужели вам это непонятно?

— Это возмутительно! — метнув в него злобный взгляд, каркает Шиммель. — Чтобы бывшие ученики моей гимназии среди бела дня устраивали здесь оргии!..

— Оргии? — Вилли удивленно смотрит на него. — Еще раз извините, баронесса, — говорит он Рене. — Этот невоспитанный тип — кстати, господин Шиммель, теперь я наконец узнал его... — галантно представляет он, — баронесса де ла Тур... — Рене благосклонно кивает своей курчавой головой. — ...считает это оргией, что мы решили выпить в честь вашего дня рождения по бокалу шампанского.

Шиммель растерян, насколько это для него возможно.

— Дня рождения? — произносит он скрипучим голосом. — Ну что ж... И все же... у нас город маленький... как бывшие ученики гимназии, вы могли бы...

Судя по его физиономии, он уже готов, скрепя сердце, выдать нам абсолюцию. Звукосочетание «баронесса де ла Тур» произвело на этого старого индюка, приверженца кастовых традиций, должное магическое действие.

— Как ваши бывшие ученики, — подхватывает Вилли, — мы должны были бы каждое утро начинать с двух-трех рюмок водки вместо кофе, чтобы наконец почувствовать, что означает слово «радость». Потому что в ваших учебных планах этого понятия никогда не было! Вы меня поняли, вы — мучитель детей? Старый зануда, глиста параграфная! Это вы так отравили нашу жизнь, что мы мечтали о казарме как о царстве свободы! Вы, жалкий повелитель приставок и суффиксов! Это из-за вас мы стали пьяницами и кутилами! Вы один в этом виноваты! А теперь проваливайте отсюда, главнокомандующий смертной скукой!

— Ну это уже, знаете... — мямлит побагровевший Шиммель.

— Идите домой и примите наконец ванну, ходячий анус педагогики!

Шиммель хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Полиция!.. — выдавливает он наконец из себя. — Публичные оскорбления... я вам еще покажу!..

— Ничего вы мне не покажете! — заявляет Вилли. — Вы все еще думаете, что мы ваши рабы по гроб жизни. Все, что вы можете «показать», — это признать на Страшном суде свою ответственность за то, что внушили бесчисленным поколениям мальчишек ненависть к Богу, к добру и красоте! Не хотел бы я быть вашим скелетом во время второго пришествия Спасителя, Шиммель! Как представлю себе, сколько пинков вы получите от одного только нашего класса! Не говоря уже о всех прелестях ада, которые вы так хорошо описывали и которые вы получите на десерт!

Шиммель задыхается.

— Вы еще услышите обо мне! — шипит он и разворачивается на сто восемьдесят градусов, заваливаясь на правый борт, как корвет в шторм.

— Шиммель!!.. — раздается вдруг громоподобный унтер-офицерский рык.

Эффект Рене действует безотказно. Шиммель, услышав родные звуки команды, стремительно разворачивается в обратную сторону.

— Что? Не понял! Кто это...

Его взгляд скользит по соседним столикам.

— Вы случайно не родственник самоубийцы Шиммеля? — нежным воркующим голоском вопрошает Рене.

— Самоубийцы? Что за бред? Кто меня звал?

— Ваша совесть, Шиммель, — отвечаю я.

— Это же просто... неслыханно!..

Я жду появления пены на губах Шиммеля. Видеть этого мастера обвинительных речей лишенным дара речи — особое удовольствие. Вилли поднимает в его сторону бокал.

— Ваше здоровье, доблестный мастер словоблудия! И бросьте эту дурацкую привычку таскаться к чужим столикам со своими нотациями! Особенно в присутствии дам!

Шиммель покидает сцену, издав характерный звук, напоминающий шипение открываемой бутылки с сельтерской.

— Я знал, что он не выдержит и сунется к нам! — блаженно-мечтательно произносит Вилли.

— Ты был неподражаем! — говорю я. — Откуда такое потрясающее вдохновение?

Вилли ухмыляется.

— Эту речь я произносил уже как минимум раз сто! К сожалению, без Шиммеля. Поэтому уже успел выучить ее наизусть. Выпьем, друзья!

—Я не могу, — заявляет Эдуард и брезгливо трясет головой... — «Ходячий анус педагогики»! Какой чудовищный образ! Даже шампанское сразу выдохлось...

— Оно и было выдохшимся, — не упускаю я возможности вставить ему шпильку.

— Какие вы все-таки еще дети! — говорит Рене, качая головой.

— Мы и не хотим взрослеть. Состариться — проще всего. — Вилли ухмыляется. — Эдуард! Счет!

Эдуард приносит два счета: один для Вилли, другой для нас.

Лицо Герды оживляется. Она ждет очередного эмоционального взрыва. Мы с Георгом молча достаем свои талоны и кладем их на стол. Но Эдуард невозмутим. Он даже улыбается.

— Ничего, — говорит он. — При такой выручке от вина — это мелочи!

Мы разочарованы. Дамы поднимаются из-за стола и слегка встряхиваются, как куры, вылезшие из ямы с песком. Вилли хлопает Эдуарда по плечу.

— А вы — настоящий джентльмен! Другой бы хозяин на вашем месте заныл, что мы распугиваем клиентов.

— Нет, я по поводу этого дрессировщика с указкой не переживаю, — улыбается Эдуард. — Сам он здесь еще ни разу не оставил хоть мало-мальски приличной суммы. Предпочитает есть и пить за чужой счет.

— Пошли! — шепчет мне Герда.

Платье табачного цвета лежит где-то в глубине комнаты. Коричневые замшевые туфли я вижу под стулом. Одна из них лежит на боку. Окно открыто. В него заглядывают ветви винограда. Снизу, из «Альтштетерхофа», доносятся приглушенные звуки оркестриона. Он играет вальс «Конькобежцы». Музыка время от времени прерывается глухим тяжелым стуком — это тренируются борчихи.

Рядом с кроватью стоят две бутылки холодного пива. Я открываю их и протягиваю одну Герде.

— Где ты умудрилась так загореть? — спрашиваю я.

— На солнце. Оно светит уже несколько месяцев. Ты не заметил?

— Заметил, конечно, но в конторе не позагораешь.

Герда смеется.

— Тем, кто работает в ночном клубе, — проще. Днем они свободны. Где ты пропадал?

— Да как тебе сказать? — отвечаю я и вспоминаю, что Изабелла тоже каждый раз задает мне этот вопрос. — Я думал, ты с Эдуардом.

— И это повод не показываться мне на глаза?

— А что, разве нет?

— Нет, конечно, глупый. Это совершенно разные вещи.

— Для меня это слишком сложно.

Герда не отвечает. Потянувшись, она делает глоток пива. Я обвожу взглядом комнату.

— Здесь хорошо, — говорю я. — Мы как будто на верхнем этаже какого-нибудь полинезийского трактира. И ты — смуглая, как туземка.

— А ты — белый торговец ситцем, бисером, Библиями и водкой?

— Точно! — удивленно отвечаю я. — Именно об этом я и мечтал, когда мне было шестнадцать.

— А потом уже не мечтал?

— Нет, не мечтал.

Я лежу рядом с ней, спокойный и расслабленный. В проеме окна, между крыш, синеет предвечернее небо. Я ни о чем не думаю, ничего не хочу и ничего не спрашиваю. Умиротворенная плоть молчит, жизнь проста, время замерло, и мы пьем холодное, приятно щиплющее язык пиво, ощущая близость некоего божества.

Герда отдает мне пустой бокал.

— Как ты думаешь, Рене получит свою шубку или нет? — лениво спрашивает она.

— Почему бы и нет? Вилли уже триллионер.

— Мне надо было ее спросить, какую она хочет? Наверное, ондатровую или бобровую.

— А может, лисью, — равнодушно отвечаю я. — Или леопардовую.

— Леопардовая слишком тонкая для зимы. Котиковая старит. А чернобурка полнит. Лучше всего, конечно, норка. Просто мечта!

— Вот как?

— Да. Норка — это вещь! Но жутко дорого. Просто немыслимо дорого.

Я ставлю свою бутылку на пол. Разговор принимает нежелательный оборот.

— Для меня все это — запредельные понятия, — говорю я. — Мне не по карману даже воротник из кролика.

— Тебе? — удивленно произносит Герда. — О тебе никто и не говорит.

— Зато я говорю. Любой мужчина в подобной ситуации принял бы все это на свой счет. А я вообще чересчур восприимчив для нашего времени.

Герда смеется.

— В самом деле? Но я действительно имела в виду не тебя, малыш!

— А кого?

— Эдуарда. Кого же еще?

Я сажусь.

— Ты рассчитываешь получить от Эдуарда в подарок шубку?

— Конечно, дурашка. Только вот как его заставить это сделать? Хотя, если Рене своего добьется... Мужчины — такой народ...

— И ты мне все это говоришь сейчас, здесь, лежа со мной в постели?..

— А почему бы и нет? В постели мне как раз всегда приходят умные мысли.

Я молчу. Я ошеломлен. Герда поворачивает ко мне лицо.

— Ты что, обиделся?

— Во всяком случае, удивлен.

— Почему? Вот если бы я потребовала шубку у тебя — тогда ты мог бы обидеться.

— Что же, мне гордиться тем, что ты хочешь потребовать ее у Эдуарда?

— Конечно! По крайней мере, тебе сразу видно, что ты для меня — не «папик».

Мне это выражение непонятно.

— Кто такой «папик»?

— Ну человек с деньгами. Человек, который может быть полезным. Эдуард, например.

— А Вилли — тоже «папик»?

Герда смеется.

— Полупапик. Для Рене.

Я молчу и чувствую себя идиотом.

— Разве я не права? — спрашивает Герда.

— Права? При чем тут правота или неправота?

Она опять смеется.

— Кажется, ты и в самом деле обиделся. Какой же ты еще ребенок!

— В этом деле я хотел бы им и остаться, — говорю я. — Иначе...

— Иначе — что?

— Иначе... — Я задумываюсь. Мне и самому не очень понятно, что я имею в виду, но я все же пытаюсь сформулировать это: — Иначе получается, что я чуть ли не сутенер.

На этот раз Герда звонко хохочет.

— Для этого тебе еще многого не хватает, малыш.

— Будем надеяться, что я так никогда и не приобрету эти недостающие качества.

Герда поворачивается ко мне лицом. Запотевший бокал стоит у нее на груди, между двух смуглых холмиков. Она придерживает его рукой, наслаждаясь исходящим от него холодом.

— Бедный малыш! — произносит она, все еще смеясь, со зловещим, почти материнским сочувствием. — Тебя еще столько раз обманут!

«Чтоб я сдох!..» — говорю я про себя. Мира и гармонии тропических островов — как не бывало. У меня такое чувство, как будто я — голый и стая обезьян забрасывает меня колючими кактусами. Кому приятно слышать о себе, что он — рогоносец?

— Это мы еще посмотрим, — произношу я вслух.

— Ты думаешь, это так просто — быть сутенером?

— Не знаю. Но думаю, что честь в этом деле — не самое важное качество.

Герда, словно лопнув, издает короткий шипящий звук.

— Честь!.. — зло передразнивает она. — А еще что? Мы не в армии! Мы говорим о женщинах. И красивые слова про честь, мой бедный малыш, навевают скуку.

Она делает глоток пива. Если она еще раз назовет меня «бедным малышом», я молча вылью ей на голову пиво из своей бутылки, чтобы доказать, что я тоже могу действовать, как сутенер — во всяком случае, так, как он должен действовать по моим представлениям.

— Какой интересный разговор! — говорю я. — И момент подходящий.

Похоже, я обладаю скрытыми задатками комика: Герда опять смеется.

— Разговор как разговор, — отвечает она. — Какая разница, о чем говорить в постели? Или тут тоже есть какие-нибудь правила, мой...

Я беру бутылку и жду «бедного малыша», но Герда, у которой явно имеется шестое чувство, не договорив, делает очередной глоток.

— Может, нам необязательно говорить именно в постели о шубках, сутенерах и рогоносцах? — говорю я. — Для таких моментов есть ведь и другие темы.

— Конечно, — соглашается Герда. — А мы и не говорим об этом.

— О чем?

— О шубках, сутенерах и рогоносцах.

— Правда? А о чем же мы говорим?

Она опять смеется.

— О любви, милый! Так, как говорят о ней нормальные люди. А ты как хотел? Читать стихи?

Почувствовав удар невидимой кувалдой по черепу, я хватаюсь за бутылку, но Герда успевает меня поцеловать. Это влажный поцелуй со вкусом пива, но такой опьяняюще здоровый и пряный, что тропическая идиллия на мгновение вновь возвращается. Туземки ведь тоже пьют пиво.

— А знаешь? — говорит Герда. — Мне это нравится в тебе — то, что ты такой телок, набитый предрассудками! Где ты только успел нахвататься всех этих глупостей? У тебя смешной подход к любви — как у студента-корпоранта со шпагой, который думает, что он пришел на дуэль, а не на танцы. — Она опять трясется от смеха. — Эх ты, немчура твердолобая! — прибавляет она ласково.

— Это что, опять оскорбление?

— Нет, констатация факта. Только дураки думают, что один народ может быть лучше другого.

— А ты — не немчура?

— У меня мать — чешка; это немного облегчает мою участь.

Я смотрю на это голое, беззаботное существо и вдруг ловлю себя на мысли, что тоже хотел бы иметь хотя бы одну или две чешских бабушки.

— Милый, — говорит Герда. — В любви не существует понятия гордость. А ты, я боюсь, не можешь даже поссать без мировоззрения.

Я тянусь за сигаретой. «Как женщина может сказать такое?» — думаю я. Герда пытливо смотрит на меня.

— Как женщина может сказать такое, верно? — говорит она.

Я пожимаю плечами. Она, потянувшись, подмигивает мне. Потом медленно закрывает один глаз. Я вдруг кажусь себе под прицелом второго, устремленного прямо на меня глаза провинциальным учителем. Она права: зачем начинять все принципами? Почему бы не принимать все как есть? Какое мне дело до Эдуарда? До каких-то слов? До каких-то там норковых шубок? И кто кого обманывает? Эдуард меня или я его? Или Герда нас обоих? Или мы оба — Герду? Или никто никого? Одна Герда ведет себя естественно, а мы все что-то корчим из себя и повторяем, как попугаи, чьи-то пошлые сентенции.

— Значит, ты считаешь, что роль сутенера мне не по плечу? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Женщины не будут ради тебя спать с другими и приносить тебе заработанные деньги. Но ты не огорчайся. Главное, чтобы они спали с тобой.

Я понимаю, что надо потихоньку закрывать эту щекотливую тему, но все же спрашиваю:

— А Эдуард?

— Какое тебе дело до Эдуарда? Я же тебе только что все объяснила.

— Что?

— Что он — «папик». Мужчина с деньгами. У тебя их нет. А они мне нужны. Понял?

— Нет.

— Ну и не надо. Тебе это и необязательно понимать, дурашка. И успокойся — между нами еще ничего нет и еще долго не будет. Я скажу тебе, когда что-то будет. И давай не будем делать из этого драмы. Жизнь устроена не так, как ты думаешь. Запомни одно: прав всегда тот, кто лежит с женщиной в постели. Знаешь, чего я сейчас хочу?

— Чего?

— Еще часик поспать, а потом — приготовить нам баранье рагу с чесноком...

— А ты можешь это сделать здесь?

Герда показывает на маленькую старую газовую плиту, стоящую на комоде.

— Я могу здесь запросто приготовить обед хоть на шесть персон. Чешский! Да такой, что ты пальчики оближешь! А пиво купим в нашей пивной, внизу. Это совпадает с твоей иллюзией любви? Или мысль о чесноке убьет в тебе что-то очень ценное?

— Нет, не убьет, — отвечаю я и чувствую себя подлым взяточником, но испытываю при этом такое ощущение легкости, какого не испытывал уже много лет.

16

— Боже, какой сюрприз! — говорю я. — Да еще ранним — и к тому же воскресным — утром!

Я думал, что в нашу контору влез грабитель, но, спустившись вниз, вижу Ризенфельда с Оденвальдской гранитной фабрики. В пять часов утра!

— Вы явно что-то перепутали, — говорю я. — Сегодня день Господа. Биржа — и та не работает. Не говоря уже о нас, скромных безбожниках. Что у вас стряслось? Вам нужны деньги на «Красную мельницу»?

Ризенфельд качает головой.

— Просто дружеский визит. Я здесь проездом, на пути из Лёнэ в Ганновер. Только что приехал. И у меня целый день свободен. Тащиться в отель нет смысла. Кофе и у вас, я думаю, найдется. Как поживает ваша очаровательная соседка? Она рано встает?

— Вот оно что! — говорю я. — Вас привела сюда страсть! Поздравляю с возвращением юности! Но вам не повезло: по воскресеньям ее супруг обычно сидит дома. Атлет и метатель ножей.

— Я сам чемпион мира по метанию ножей, — невозмутимо отвечает Ризенфельд. — Особенно после чашки кофе, бутерброда со шпигом и рюмки водки.

— Идемте наверх. В моей берлоге, правда, пока еще царит утренний хаос, но кофе я вам там сварить могу. Если захотите, можете поиграть на пианино, пока закипит вода.

— Нет. Я лучше посижу здесь. Мне нравится это сочетание позднего лета, утренней свежести и близости надгробий. Оно пробуждает аппетит и жажду жизни. Кроме того, мне импонирует вот эта бутылка водки.

— У меня наверху есть водка получше.

— Меня вполне устраивает и эта.

— Ну хорошо, господин Ризенфельд! Как хотите!

— Чего вы кричите? — удивляется Ризенфельд. — Я еще пока не успел оглохнуть.

— Просто я рад вас видеть, господин Ризенфельд! — отвечаю я еще громче и неестественно весело смеюсь.

Я не могу ему объяснить, что своим криком надеюсь разбудить Георга и оповестить его о неожиданном госте. Насколько мне известно, мясник Ватцек вчера вечером уехал на какой-то съезд национал-социалистов и Лиза воспользовалась случаем хоть раз провести в объятиях любовника всю ночь. Ризенфельд, сам того не подозревая, сидит рядом с дверью в спальню, как тюремный надзиратель. У Лизы теперь только один выход из этого помещения — через окно.

— Хорошо, принесу вам кофе сюда, — говорю я и, поднявшись по лестнице наверх, беру «Критику чистого разума», обвязываю ее ниткой, спускаю через окно вниз и раскачиваю на уровне окна Георга. Тем временем я пишу на листе бумаги: «В конторе — Ризенфельд!», проделываю в листе дырку и, нанизав записку на ту уже нитку, спускаю вниз, прямо на Канта. Кант несколько раз стукается об стекло; в окне появляется голый череп Георга. Он подает мне какие-то знаки. Мы разыгрываем короткую пантомиму. Я жестами даю ему понять, что мне не удалось выпроводить Ризенфельда. Вышвырнуть его я не могу: он для нас слишком важная фигура в деле добычи хлеба насущного.

Потом я поднимаю «Критику чистого разума» наверх, а вниз опускаю свою бутылку водки. Из окна высовывается красивая, округлая рука и втягивает ее внутрь. Кто знает, сколько Ризенфельд еще просидит в конторе? А влюбленные уже сейчас испытывают острые муки голода после бессонной ночи. Поэтому я вслед за водкой спускаю вниз еще и свой провиант: масло, хлеб и кусок ливерной колбасы. Пустая нитка возвращается наверх со следами яркой губной помады. Я слышу характерный звук вынимаемой пробки, напоминающий вздох. На какое-то время Ромео и Джульетта спасены.

Сервируя Ризенфельду кофе в конторе, я вижу Генриха Кролля, шагающего через двор. Наряду со своими главными отрицательными качествами наш национал-коммерсант обладает еще и дурной привычкой рано вставать. Он называет это «подставлять грудь Божьей воле». А Бога он, разумеется, представляет себе не в виде доброго мифического существа с длинной бородой, а в виде прусского фельдмаршала.

Генрих энергично трясет руку Ризенфельда. Тот не торопится упасть в обморок от счастья.

— Не обращайте на меня внимания, — говорит он. — Занимайтесь своими делами. Я выпью свой кофе, посижу тут немного; может, вздремну, пока у меня есть время.

— Да где же это видано!.. Такой редкий и желанный гость!.. — Генрих поворачивается ко мне. — У нас что, не нашлось для господина Ризенфельда свежих булочек?

— Это вам надо спросить вдову булочника Нибура или ее матушку, — отвечаю я. — Похоже, в нашей республике по воскресеньям пекарни не работают. Неслыханное разгильдяйство! В кайзеровской Германии такого не было.

Генрих бросает мне сердитый взгляд.

— Где Георг? — спрашивает он отрывисто.

— Я не сторож вашему брату, господин Кролль, — отвечаю я с ветхозаветной прямотой и не жалея голосовых связок, чтобы предупредить Георга о новой опасности.

— Да, но вы служащий моей фирмы, поэтому потрудитесь отвечать как полагается!

— Сегодня воскресенье. А по воскресеньям я не являюсь служащим вашей фирмы. Я пришел в контору в такую рань исключительно из страстной любви к своей профессии и глубочайшего почтения к властелину оденвальдского гранита. Небритым, как вы, возможно, успели заметить, господин Кролль.

— Вот, пожалуйста, полюбуйтесь! — с горечью говорит Генрих Ризенфельду. — Поэтому мы и проиграли войну. Все из-за разгильдяйства интеллигенции и из-за евреев.

— А еще из-за велосипедистов, — прибавляет Ризенфельд.

— А при чем тут велосипедисты? — удивляется Генрих.

— А при чем тут евреи? — отвечает Ризенфельд.

Генрих озадачен.

— А... — произносит он без энтузиазма. — Шутка... Пойду разбужу Георга.

— Я бы не стал этого делать, — произношу я громко.

— Я не нуждаюсь в ваших советах!

Генрих подходит к двери. Я не пытаюсь ему помешать. Если Георг за это время не запер дверь на ключ, значит он оглох.

— Не будите его, — говорит Ризенфельд. — Пусть спит. Я в такую рань не расположен к долгим беседам.

Генрих в нерешительности останавливается.

— Почему бы вам не прогуляться с господином Ризенфельдом, подставив грудь Божьей воле? — спрашиваю я. — А когда вернетесь, все уже успеют воспрянуть ото сна; в сковородке будет шипеть яичница со шпигом, специально для вас испекут булочки, букет свежих гладиолусов будет украшать мрачные атрибуты смерти, а Георг встретит вас свежевыбритым и благоухающим одеколоном.

— Боже избави! — бормочет Ризенфельд. — Я лучше посижу здесь и подремлю.

Я беспомощно пожимаю плечами.

— Как вам будет угодно, — говорю я. — Тогда я, пожалуй, пойду воздам хвалу Господу.

Ризенфельд зевает.

— Я и не знал, что религия здесь в таком почете. Бог у вас прямо не сходит с языка.

— В том-то и трагедия! Мы все стали с Ним запанибрата. А раньше Бог был закадычным другом кайзера, генералов и политиков. Хотя нам не следует даже имени Его произносить всуе. Но я иду не молиться, а всего лишь играть на органе. Идемте со мной!

Ризенфельд недовольно машет рукой. Всё, больше я ничего не могу сделать. Пусть Георг выпутывается сам. Мне остается только уйти — может тогда эта парочка тоже уберется. Генрих меня мало беспокоит: Ризенфельд уж как-нибудь избавится от него.

Город дышит утренней свежестью. До начала мессы еще два часа. Я медленно иду по улицам. Это непривычное ощущение. Ветер так мягок и ласков, как будто доллар вчера упал на двести пятьдесят тысяч и больше не поднялся. Несколько минут я смотрю застывшим взглядом на кротко струящуюся мимо реку, потом на витрину фирмы Бок & сыновья, которая производит горчицу и выставляет ее в миниатюрных бочонках.

Из оцепенения меня выводит удар по плечу. За моей спиной стоит длинный тощий мужчина с опухшими глазами. Это Герберт Фарс по прозвищу Мозгоед. Я сердито смотрю на него.

— Доброе утро или добрый вечер? — спрашиваю я наконец. — Вы еще не ложились или только встали?

Герберт звучно рыгает. От выхлопа из его пасти у меня на мгновение мутится сознание.

— Понятно, — говорю я. — Значит, еще не ложились. Кам вам не стыдно? И что же стало поводом? Фарс? Комедия? Драма? Или обычная трагедия?

— Вступление в союз, — отвечает Герберт.

Я не любитель остроумия по поводу имен и фамилий, но Герберт — случай особый: ему это только доставляет удовольствие.

— Сударь, не превращайте трагедию в фарс, — говорю я.

— Говорю вам — вступление в новый союз! — гордо повторяет Герберт. — Пришлось как следует угостить членов правления. — Он смотрит на меня, выдерживая паузу, чтобы усилить эффект, потом торжествующе сообщает: — Союз стрелков «Старые камрады»! Понимаете?

Я понимаю. Герберт Фарс коллекционирует союзы. Другие люди собирают почтовые марки или военные сувениры — в том числе даже шрамы от ранений, а Герберт собирает союзы. Он уже член полутора дюжин союзов. Не потому, что так жаждет общения, а потому, что страстный поклонник смерти, особенно ее торжественной части. Он вбил себе в голову, что его похороны непременно должны стать самыми помпезными в городе. А поскольку нужного количества денег на это мероприятие он оставить своим согражданам не может и никто другой за него платить не будет, он и решил вступить в члены всех союзов, каких только сможет. Он знает, что общественные союзы в случае смерти кого-либо из членов обычно собирают деньги на венок с лентами; это-то и есть его главная цель. Кроме того, за гробом обычно идет траурная депутация со знаменем союза, а это тоже важная тема его похоронных фантазий. Он подсчитал, что уже сейчас может рассчитывать как минимум на две машины венков, и это еще не предел его возможностей. Ему только недавно исполнилось шестьдесят лет, так что времени на расширение своего присутствия в городских союзах он имеет вполне достаточно. Разумеется, он вступил и в певческий союз Бодо Леддерхозе, хотя отродясь не спел ни одной ноты. В качестве сочувствующего неактивного члена — как и в шахматном клубе «Жертвенный конь», в кегельном клубе «Девятка» и в обществе любителей аквариумов и террариумов «Pterophyllum scalare». В клуб аквариумистов привел его я — в надежде на то, что он в знак благодарности заранее закажет себе у нас памятник. Но он не заказал. И вот теперь он, оказывается, умудрился вступить еще и в стрелковый союз.

— А вы когда-нибудь были солдатом? — спрашиваю я.

— Нет. А зачем? Я — член союза, и этого достаточно. Вот это результат, верно? Шварцкопф сдохнет от зависти!

Шварцкопф — конкурент Герберта. Два года назад он, узнав об увлечении Герберта, в шутку заявил, что вызывает его на соревнование. Фарс принял это настолько всерьез, что Шварцкопф и в самом деле ради забавы вступил в несколько союзов, чтобы понаблюдать за реакцией Герберта. Но со временем он и сам вошел во вкус и тоже стал «коллекционером». Не таким явным, как Фарс, а скорее нелегалом, который пользуется нечестными методами конкурентной борьбы и тем самым отравляет жизнь Фарсу.

— Ну Шварцкопф так просто не сдохнет, — говорю я, чтобы подразнить Герберта.

— Еще как сдохнет! На этот раз я его обскакал: тут не просто венок и знамя союза — тут еще и взвод стрелков в форме!..

— Форма у нас запрещена, — мягко возражаю я. — Мы же проиграли войну, господин Фарс. Вы разве не заметили этого? Вам надо было вступить в союз полицейских; там ношение формы еще пока разрешается.

Идея с полицейскими явно произвела на него впечатление, и я не удивлюсь, если он через пару месяцев станет «неактивным членом» полицейского клуба «Надежные наручники». Пока что он ограничивается легкой критикой моих сомнений:

— Да пока я умру, форму еще сто раз успеют разрешить! Иначе — какие там интересы отечества! Никто не может загнать нас в рабство навечно!

Я смотрю на его опухшее лицо в сине-красных прожилках. Странно — какие разные представления о рабстве! У меня, например, оно сильнее всего ассоциируется с жизнью новобранца.

— А кроме того, — продолжаю я, — ради штатского никто не будет устраивать траурных шествий в парадных мундирах с саблями, в касках, с молитвенником и презервативами в ранце. Такие почести полагаются только старым рубакам.

— Мне тоже! Обещали! Сегодня ночью. Сам председатель! Лично!

— Обещали! Чего не пообещаешь спьяну!

Но Герберт словно не слышит меня.

— Но это еще не всё! — восторженным шепотом, с демоническим блеском в глазах произносит он. — Самое главное — воинский салют над могилой!..

Я смеюсь в его помятую физиономию.

— Салют? Чем они будут стрелять? Пробками от бутылок с минеральной водой? Оружие тоже запрещено в нашем славном отечестве! Версальский договор, господин Фарс! Слышали о таком? Воинский салют — это мечта, которую вы можете похоронить заранее!

Но Герберт не сдается. Он качает головой, хитро усмехаясь.

— Много вы понимаете! У нас давно уже опять есть армия! Тайная! Черный рейхсвер! — Он хихикает. — Так что салют мне обеспечен! А через пару лет у нас вообще все будет как раньше. И всеобщая воинская повинность, и армия. Иначе как же нам жить дальше?

Ветер приносит из-за угла пряный запах горчицы, а снизу от реки брызжет на улицу серебром: взошло солнце. Фарс чихает.

— Так что Шварцкопфу — крышка! Председатель пообещал мне, что никогда не примет его в свой союз.

— А он возьмет и вступит в союз бывших артиллеристов, — говорю я. — И над его могилой прозвучит салют из тяжелых орудий.

Фарс нервно дергает правым глазом. Потом пренебрежительно машет рукой.

— Это все шуточки. В городе есть только один воинский союз — союз вольных стрелков. Нет, со Шварцкопфом покончено. Завтра я зайду к вам, посмотреть памятники. Когда-то же надо уже наконец что-нибудь выбрать.

Он выбирает с тех пор, как я работаю в фирме. За это и получил прозвище Мозгоед. Это — фрау Нибур в штанах. Он кочует между нами и Хольманом с Клотцем, а время от времени наведывается еще и к Штайнмайеру, везде все тщательно осматривает и ощупывает, часами торгуется и ничего не покупает. Мы к таким «клиентам» давно привыкли; есть люди, одержимые идеей непременно еще при жизни приобрести гроб, саван, место для могилы и надгробие — но Герберт в этом деле не знает себе равных. Могилу он наконец полгода назад купил. Место хорошее — на возвышенности, почва сухая, песчаная, прекрасный вид на окрестности. Герберт будет разлагаться там более чинно и благородно, чем если бы его закопали в другой части кладбища, в сырой низине, и очень этим гордится. Каждое воскресенье он проводит там несколько приятных послеобеденных часов, сидя в складном кресле, попивая кофе из термоса, закусывая сладким обсыпным пирогом и наблюдая, как разрастается плющ. А заказом на памятник он все еще вертит перед носом у продавцов надгробий, как наездник морковкой перед носом своего осла, и мы несемся наперегонки за этой морковкой, тщетно пытаясь ее ухватить. Герберт никак не решится сделать последний шаг. Он все боится, как бы не прозевать какое-нибудь сногсшибательное новшество, вроде электрического звонка для гроба, телефона или чего-нибудь в этом роде.

Я с сердитой миной смотрю на него. Уж больно легко он парировал мои «артиллерийские орудия».

— У вас ничего новенького не появилось? — пренебрежительным тоном осведомляется он.

— Ничего такого, что могло бы вас заинтересовать. Хотя... Впрочем, это уже, можно считать, продано, — отвечаю я, охваченный внезапным предчувствием мести и мгновенно вспыхнувшим коммерческим азартом.

Герберт клюет.

— Что?

— Это явно не для вас. Нечто грандиозное. К тому же, мы его уже почти продали.

— Так что это такое?

— Мавзолей. Произведение монументального искусства. Шварцкопф, между прочим, проявляет к нему живой интерес...

Фарс смеется.

— А более дешевой уловки в вашем арсенале не нашлось?

— Нет. Для такого товара никаких уловок не требуется. Это своего рода траурно-мемориальный салон. Шварцкопф собирается нотариально, в своем завещании учредить новую традицию: ежегодно в день его смерти там будет проходить маленькое траурное торжество. Фактически это — похороны каждый год. Помещение мавзолея вполне соответствует — скамьи, витражи... В заключение церемонии — маленький фуршет. Такой идее трудно что-либо противопоставить, верно? Долгоиграющая панихида. На фоне обычных могил, на которые никто даже не смотрит.

Фарс опять смеется. Но уже не так уверенно. Я не тороплюсь закреплять успех. Пусть посмеется. Река излучает снизу невесомое, бледное серебро, льющееся нам под ноги.

— Значит, говорите, мавзолей? — произносит он уже с легкой тревогой заядлого коллекционера, который боится упустить редкий экземпляр.

— Забудьте! Все равно он уже обещан Шварцкопфу. Лучше обратите внимание на этих уток! Какие краски!

— Я не люблю уток. Вкус у них какой-то... затхлый. Ну ладно, загляну как-нибудь в ближайшее время, посмотреть на ваш мавзолей.

— Можете не торопиться. Лучше полюбоваться им в естественной среде — когда Шварцкопф установит его.

Фарс опять смеется, но уже довольно кисло. Я тоже смеюсь. Мы не верим друг другу, но каждый все же заглотил крючок: он — в виде Шварцкопфа, а я — в виде надежды на этот раз все же затащить его в наши сети.

Я иду дальше. Из «Альтштетерхофа» тянет табаком и выдохшимся пивом. Я вхожу через подворотню в задний дворик пивной. Там царят мир и покой. Бесчувственные тела накачавшихся водкой ночных гуляк покоятся на солнышке. Мухи вьются в облаках перегара всевозможных оттенков — вишневого, можжевелового, хлебного, словно принесенных благовонными пассатами с Молуккских островов; пауки, обосновавшиеся в листьях винограда, скользят вверх-вниз по своим прозрачным канатам, как воздушные акробаты, а сквозь дебри усов какого-то цыгана, как сквозь бамбуковую рощу, продирается жук. «Вот он, потерянный рай, — думаю я, — хотя бы во сне. Великое братство!»

Я смотрю наверх, на окно Герды. Оно открыто.

— Помогите! — произносит вдруг один из обитателей «рая», лежащих на земле.

Он произносит это спокойно, тихо и обреченно, и именно это и поразило меня, словно заряд эфира некоего бесплотного космического существа. Этот незримый, невесомый удар в грудь проходит внутрь, как рентгеновские лучи, и на мгновение парализует дыхание. Ведь мы все непрестанно — вслух или беззвучно — кричим: «Помогите!»

Месса закончилась. Сестра-начальница выдает мне мой гонорар. Эти гроши даже нет смысла класть в карман; но я вынужден взять их, чтобы не обижать ее.

— Я послала вам к завтраку бутылку вина, — говорит она. — У нас нет ничего другого, чем мы могли бы отблагодарить вас. Но мы молимся за вас.

— Спасибо, — отвечаю я. — А откуда у вас эти замечательные вина? Они ведь тоже стоят денег.

Сестра-начальница улыбается. Улыбка разглаживает ее измятое личико из слоновой кости, бледное, бескровное — такие лица бывают только у монашек, заключенных, больных и рудокопов.

— Это пожертвования одного благочестивого виноторговца из нашего города. Его жена долго лечилась здесь. И с тех пор он каждый год посылает нам несколько ящиков вина.

Я не спрашиваю, почему он это делает. Я вдруг вспоминаю, что слуга Божий Бодендик тоже вкушает здесь после мессы свой завтрак, и спешу в трапезную, чтобы хоть что-нибудь спасти.

Бутылка, конечно, уже полупуста. Вернике тоже сидит за столом, но пьет только кофе.

— Ваше преподобие, бутылка, из которой вы так щедро наполняете свой бокал, была послана сестрой-начальницей лично мне, в качестве прибавки к жалованию, — говорю я Бодендику.

— Знаю, — отвечает викарий. — Но вы ведь у нас, кажется, главный проповедник терпимости, дорогой мой бравый атеист? И пожалели для своих друзей глоток вина? Целая бутылка за завтраком — это слишком вредно для вашего драгоценного здоровья.

Я не отвечаю. Викарий расценивает это как проявление слабости и сразу же переходит в наступление.

— Ну как наш страх жизни? — спрашивает он и делает несколько внушительных глотков.

— Что?

— Страх жизни, который прет изо всех ваших пор, как...

— Эктоплазма, — спешит ему на помощь Вернике.

— ...как пот, — заканчивает Бодендик, не доверяя врачу.

— Если бы я боялся жизни, я был бы верующим католиком, — заявляю я, переставляя бутылку к себе.

— Вздор! Если бы вы были верующим католиком, вы бы не боялись жизни.

— Это всё — богословское словоблудие.

Бодендик смеется.

— Что вы знаете о высочайшей духовности наших богословов, вы, юный варвар?

— Вполне достаточно, чтобы закончить знакомство с ними на их многолетней дискуссии о наличии или отсутствии пупков у Адама и Евы.

Вернике ухмыляется. Бодендик делает брезгливую мину.

— Пошлейшее невежество и грубый материализм, как всегда, в братском союзе, — бросает он в нашу с Вернике сторону.

— Вам не следовало бы с такой высокой колокольни смотреть на науку, — отвечаю я. — Если бы вас сразил острый аппендицит, а поблизости оказался бы один-единственный врач, первоклассный хирург, но атеист — что бы вы предпочли — молиться или лечь на стол к хирургу-язычнику?

— Я бы сделал и то и другое, горе-диалектик! Это дало бы языческому врачу возможность стяжать милость Божью.

— Вам, между прочим, вообще не следовало бы принимать помощь от врача, — возражаю я. — Если Богу угодно, чтобы вы умерли, вам надлежит безропотно умереть, а не пытаться отменить Его решение.

Бодендик пренебрежительно отмахивается.

— Сейчас очередь дойдет и до свободной воли, и всемогущества Бога! Некоторые шустрые школяры полагают, что способны этими аргументами опровергнуть все учение церкви.

Он встает из-за стола, благосклонно взирая на нас. Его розовый череп излучает здоровье. Мы с Вернике выглядим дистрофиками на фоне этого ходячего столпа веры.

— Приятного аппетита! — говорит он. — Меня ждут другие духовные чада.

Никто не реагирует на слово «другие». Бодендик уплывает.

— Вы не обращали внимание на то, что священники и генералы обычно доживают чуть ли не до ста лет? — спрашиваю я Вернике. — Их не гложут сомнения и тревоги. Они много времени проводят на свежем воздухе, им до конца жизни не грозит безработица и не нужно ни о чем думать. У одного — катехизис, у другого — строевой устав. Кроме того, оба пользуются величайшим авторитетом в обществе. Один представлен ко двору Господа Бога, другой — ко двору кайзера.

Вернике закуривает сигарету.

— А на то, что у викария более выигрышная позиция в нашем споре, вы обратили внимание? — продолжаю я. — Мы должны уважать его веру, а он наше неверие — нет.

Вернике выдыхает дым в мою сторону.

— Он вас может разозлить, а вы его нет.

— В том-то и дело! Это-то меня и злит!

— И он это знает. Именно это и придает ему уверенности.

Я выливаю остатки вина в свой бокал. Слуга Божий выпил почти всю бутылку — Форстер Иезуитенгартен 1915 года! Такое вино нужно пить только вечером, с женщиной.

— А вы как ко всему этому относитесь?

— Меня это совершенно не касается, — отвечает Вернике. — Я своего рода полицейский, инспектор дорожного движения в области душевного здоровья. Я пытаюсь регулировать движение на этом перекрестке, но не несу за него никакой ответственности.

— А я постоянно испытываю чувство ответственности за все на свете. Может, я — психопат?

Вернике разражается оскорбительным хохотом.

— Размечтались! Все не так просто! Вы не представляете собой ничего интересного. Совершенно нормальный среднестатистический подросток!

Я выхожу на Гросе-штрассе. По ней со стороны рыночной площади медленно ползет колонна демонстрантов. Впереди, как стая чаек на фоне темного облака, еще успевает промелькнуть горстка горожан в светлых, легких костюмах, с детьми, велосипедами, корзинами для пикника и прочими пестрыми атрибутами воскресного загородного отдыха, — и вот колонна надвигается и перекрывает улицу.

Это процессия инвалидов войны, протестующих против своих низких пенсий. Во главе колонны едет на маленькой тележке обрубок человеческого тела с головой. Без рук и без ног. По его виду нельзя определить, был ли этот человек высокого или низкого роста. Даже по ширине плеч этого не понять, поскольку руки ампутированы так высоко, что не осталось места для протезов. У него круглая голова, живые карие глаза и усы. Судя по всему, за этим мужчиной кто-то постоянно ухаживает: лицо его чисто выбрито, волосы подстрижены. Тележку — обыкновенную доску на колесиках — тащит за собой на веревке однорукий инвалид. «Обрубок» сидит прямо и внимательно смотрит вперед. За ним следуют калеки с ампутированными ногами; в колонну по три, в колясках с большими резиновыми колесами, которые они крутят руками. Кожаные фартуки, обычно закрывающие места, где когда-то были ноги, сегодня отстегнуты. Под ними видны обрубки, торчащие из высоко закатанных штанин.

Далее следуют ампутанты на костылях. Их странные косые силуэты, напоминающие циркуль, — довольно привычное зрелище. За ними идут слепые и одноглазые. Белые трости цокают по мостовой; на руках желтеют повязки с тремя черными точками — такой знак придумали для тех, кто потерял зрение. Наподобие дорожного знака, запрещающего въезд на улицу с односторонним движением. Многие демонстранты, в том числе и слепые, несут лозунги и плакаты: «Это и есть благодарность отечества?», «Мы голодаем»...

У «обрубка» из-за пазухи торчит палка с табличкой: «Моя месячная пенсия составляет одну марку золотом». Между двумя колясками развевается белый флаг с надписью: «У наших детей нет ни молока, ни мяса, ни масла. Ради этого мы воевали?»

Это самые несчастные жертвы инфляции. Их пенсии настолько обесценились, что на них уже почти ничего невозможно купить. Время от времени правительство повышает их, но каждый раз слишком поздно: они снова успевают обесцениться еще в день повышения. Доллар окончательно взбесился: теперь он каждый день прыгает уже не на тысячи и не на десятки тысяч, а сразу на сотни тысяч. Позавчера он стоил миллион двести тысяч, а вчера — уже миллион четыреста тысяч. Завтра ожидается повышение до двух миллионов, а к концу месяца — до десяти миллионов. Рабочим сейчас выплачивают заработную плату два раза в день — утром и после обеда, и каждый раз делают получасовой перерыв, чтобы те сбегали в город и хоть что-нибудь успели купить. Потому что если они будут получать свои деньги после обеда, то каждый раз будут терять так много, что не смогут не только прокормить своих детей, но даже просто заглушить их чувство голода. То есть набить их желудок чем попало, а не тем, что требуется организму.

Эта процессия движется медленней, чем любая другая демонстрация. За ней уже образовалась пробка из автомобилей любителей воскресных загородных прогулок. Странный контраст — серая, почти безликая масса молча плетущихся по улице жертв войны и скопившиеся за ними машины победителей в этой войне, сердито ворчащие, чертыхающиеся, чуть ли не наезжающие на пятки солдатских вдов с детьми, замыкающих шествие, худых, изможденных от голода, отравленных страхом и отчаянием. В автомобилях пестреют краски лета, там — льняные и шелковые платья, полные щеки, округлые руки и лица людей, смущенных тем, что они оказались в этой неприятной ситуации. Пешеходам на тротуарах легче — они просто отворачиваются и тащат за собой своих детей, которые останавливаются и требуют комментариев по поводу всех этих искалеченных людей. Многим удается улизнуть боковыми улочками.

Солнце уже высоко, день выдался жаркий, и демонстранты начинают обливаться потом. Это нездоровый, тяжелый пот малокровных доходяг. Сзади вдруг раздается тявканье клаксона. Кто-то, не выдержав и решив, что все же должен сэкономить несколько минут, пытается обогнать колонну по тротуару. Все инвалиды оглядываются. Никто ничего не говорит, но все дружно смыкают ряды и блокируют улицу. Теперь их можно обогнать, только переехав. В машине сидит молодой человек в светлом костюме и соломенной шляпе с девушкой. Он делает какие-то шутливо-смущенные жесты и закуривает сигарету. Каждый проходящий мимо инвалид смотрит на него. Не с упреком — они смотрят на сигарету, пряный аромат которой разносится по улице. Это очень хорошая сигарета, а всем этим демонстрантам не по карману не только хорошие сигареты, но и курение вообще. Поэтому они жадно нюхают душистый дым, чтобы хоть на несколько секунд насладиться иллюзией курения.

Я дохожу вместе с колонной до церкви Святой Марии. Там стоят национал-социалисты в форме с большим плакатом: «Приходите к нам, камрады! Адольф Гитлер поможет вам!» Колонна огибает церковь.

Мы сидим в «Красной мельнице». Перед нами бутылка шампанского. Она сегодня стоит два миллиона марок — две месячных пенсии какого-нибудь семейного инвалида войны с ампутированной ногой. Ее заказал Ризенфельд.

Он сел так, чтобы хорошо видеть танцевальную площадку.

— Я знал это с самого начала, — говорит он мне. — Просто хотел посмотреть, как вы мне будете дурить голову. Аристократки не живут по соседству с маленькими похоронными конторами, да еще в таких домах!

— Это просто удивительное заблуждение для такого бывалого светского льва, как вы, — отвечаю я. — Аристократки как раз теперь именно так и живут. Об этом позаботилась инфляция. С дворцами покончено, господин Ризенфельд. А те, у кого они еще остались, сдают в них комнаты. Унаследованные денежки их растаяли, как туман. Королевские высочества квартируют в меблированных комнатах, полковники, еще недавно расхаживавшие с саблей на боку, теперь, скрежеща зубами, осваивают профессию страхового агента, графини...

— Достаточно! — прерывает меня Ризенфельд. — А то я сейчас заплачу от жалости! Дальнейшие объяснения излишни. В этой истории с фрау Ватцек мне все было ясно с самого начала. Просто интересно было понаблюдать за вашими жалкими попытками обдурить меня.

Он не сводит глаз с Лизы, которая танцует с Георгом фокстрот. Я предусмотрительно не напоминаю оденвальдскому казанове о том, что он «классифицировал» Лизу как француженку с «грацией пантеры»: это привело бы к немедленному разрыву наших отношений, а нам срочно нужен гранит.

— Кстати, это ничего не меняет, — примирительно заявляет он. — Наоборот — ставки повышаются! Какая порода! Вся ее прелесть — в ее народной простоте! Вы посмотрите, как она танцует! Это же... это же просто...

— Грация пантеры, — подсказываю я.

Ризенфельд подозрительно косится на меня.

— Иногда, похоже, и у вас бывают проблески понимания женской красоты, — сердито бурчит он.

— Я рад, что хоть чему-нибудь у вас научился!

Он, явно польщенный, поднимает бокал в мою сторону, не чувствуя сарказма.

— Меня интересует одна вещь, господин Ризенфельд, — говорю я. — Мне почему-то кажется, что дома, в Оденвальде, вы — добропорядочный гражданин и образцовый семьянин. Вы ведь нам как-то показывали фотографии трех своих детей и утопающего в розах домика, для украшения стен которого вы из принципа не употребили ни кусочка гранита, что я, как несостоявшийся поэт, высоко оценил. Почему же вы у нас сразу же превращаетесь в короля ночных клубов?

— Чтобы с бо́льшим удовольствием быть дома добропорядочным гражданином и образцовым семьянином, — не раздумывая, отвечает Ризенфельд.

— Уважительная причина. Но зачем же для этого так далеко уезжать?

Ризенфельд ухмыляется.

— Это мой демон. Двойственная натура человека. Небось, никогда не слышали о таком?

— Я? Да я сам — характернейший пример данного явления!

Ризенфельд смеется, почти так же оскорбительно, как Вернике утром.

— Вы?

— Это существует и в более духовной плоскости, — поясняю я.

Ризенфельд делает глоток и вздыхает.

— Действительность и фантазия! Вечная охота, вечная раздвоенность! Или... — с иронией прибавляет он, словно вспомнив что-то, — в вашем случае, я имею в виду, если мы имеем дело с поэтом, — конечно же, тоска и удовлетворение, Бог и плоть, Космос и отхожее место...

К счастью, опять грянули трубы. Георг с Лизой возвращаются к столику. Лиза сегодня облачена в крепдешиновое платье абрикосового цвета. Когда Ризенфельду была наконец открыта тайна ее плебейского происхождения, он — в качестве епитимии за наше шельмовство — потребовал, чтобы мы все сегодня были его гостями в «Красной мельнице».

— Сударыня, позвольте пригласить вас на танго! — говорит он, отвесив галантный поклон.

Лиза на голову выше его, и мы мысленно потираем руки, в предвкушении веселого аттракциона. Но, к нашему изумлению, гранитный король оказывается выдающимся мастером танго. Причем владеет не только аргентинским, но и бразильским и, вероятно, еще несколькими вариантами этого танца. Он, как искусный фигурист, выписывает с ошеломленной Лизой пируэты по всей танцевальной площадке.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я Георга. — Не расстраивайся. Маммона против чувств! Я пару дней назад тоже получил несколько уроков на эту тему. В том числе и от тебя, что придает ситуации особую пикантность. Как Лиза сегодня выбралась из твоей опочивальни?

— Задача была не из легких. Ризенфельд решил использовать контору в качестве наблюдательного пункта. Взял под прицел ее окна. Я подумал, что мне удастся его выкурить оттуда, если я скажу ему, кто она на самом деле. Но это не помогло. Он принял удар как мужчина. В конце концов, я чудом заманил его на пару минут в кухню, на чашку кофе. Это ее и спасло. Когда Ризенфельд вернулся в контору и снова приник к амбразуре, Лиза уже благосклонно улыбалась из своего окна.

— В кимоно с аистами?

— С ветряными мельницами.

Я вопросительно смотрю на него. Он кивает.

— Выменял на маленькое надгробие. Другого выхода не было. Но зато Ризенфельд был так потрясен, что, не переставая кланяться, стал орать ей через всю улицу комплименты и пригласил в «Красную мельницу».

— Вряд ли бы он позволил себе это, пока она была «де ла Тур».

— Все выглядело очень пристойно, Ризенфельд показал себя настоящим кавалером. И Лиза приняла приглашение. Она решила, что это будет полезно для нашей коммерции.

— И ты в это поверил?

— Да, — весело отвечает Георг.

Ризенфельд и Лиза подходят к столику. Ризенфельд взмок. Лиза холодна, как монастырская лилия. Я вдруг, к своему неописуемому изумлению, вижу у стойки бара, между надувными шарами... Отто Бамбуса. Он с потерянным видом стоит посреди сутолоки и так же органично вписывается в эту атмосферу, как вписался бы в нее Бодендик. Потом рядом с ним появляется огненно-красная голова Вилли, и вслед за этим я слышу откуда-то унтер-офицерский рык Рене де ла Тур:

— Бодмер!! Вольно!

Я прихожу в себя.

— Отто, — говорю я Бамбусу, — каким ветром тебя сюда занесло?

— Моим, — отвечает за него Вилли. — Я тоже решил внести свой вклад в развитие немецкой литературы. Отто скоро уезжает обратно в свою деревню. Там у него еще будет время строчить стихи об этом грешном мире. А пока пусть хоть посмотрит на него как следует.

Отто мягко улыбается, моргая своими близорукими глазами. Лоб его покрыт легкой испариной. Они втроем усаживаются за соседний столик. Лиза и Рене на секунду скрещивают взгляды в молниеносном поединке, затем обе целыми и невредимыми, благосклонно улыбаясь, возвращаются в лоно своих компаний.

Отто наклоняется в мою сторону.

— Я закончил цикл «Тигрица»! — шепотом сообщает он. — Вчера ночью. И уже начал новый: «Алая валькирия». Но может, я еще назову его «Великий зверь Апокалипсиса» и перейду на верлибры. Это будет потрясающая вещь! У меня вдохновение!

— Отлично! А чего же ты тогда еще ожидаешь найти здесь?

— Всё! — отвечает Отто с сияющей улыбкой. — Я всегда ожидаю всего, в этом и заключается главная прелесть — когда ничего не знаешь. Кстати, ты же знаком с дамой из цирка!

— Дамы, с которыми я знаком, — не учебное пособие для новичков, — отвечаю я. — Ты, похоже, и в самом деле еще ничего не знаешь, наивный ты телок, иначе вел бы себя скромней! Запомни правило номер один: не разевай рот на чужих дам — у тебя для этого совсем не та весовая категория!

Отто покашливает.

— Понятно, — говорит он. — Буржуазные предрассудки! Я ведь говорю не о замужних дамах.

— Я тоже, дурья твоя башка! С замужними дамами все проще, там правила не такие строгие. Откуда мне, черт побери, знать каких-то артисток цирка? Я же тебе говорил, что моя знакомая была кассиршей в блошином цирке.

— А Вилли говорил, что это неправда. Он сказал, что она была цирковой акробаткой.

— Ах Вилли! — Я вижу огненно-рыжую тыкву, дрейфующую по волнам танцующих. — Послушай, Отто, тут как раз все наоборот: дама Вилли — артистка цирка. Вон та, в голубой шляпе. И она обожает литературу. Вот где твой шанс! Не хлопай ушами!

Бамбус недоверчиво смотрит на меня.

— Ты что, мне не веришь? — говорю я. — Я тебе правду говорю, идеалист недоделанный!

Ризенфельд тем временем уже снова танцует с Лизой.

— Послушай, Георг, что с нами происходит? — спрашиваю я. — Твой друг и партнер у тебя на глазах ухлестывает за твоей дамой, а я только что получил предложение одолжить Герду в интересах немецкой поэзии. Это мы такие мямли, или просто наши дамы настолько неотразимы?

— И то и другое. Кроме того, чужая женщина всегда в пять раз привлекательней твоей собственной. Старый закон нравственности. Но Лиза через несколько минут почувствует острую головную боль, выйдет в гардероб, якобы за аспирином, и пришлет оттуда записку, что ей все же пришлось отправиться домой и чтобы мы веселились без нее.

— Тяжелый удар для Ризенфельда. Завтра он ничего нам не продаст.

— Наоборот. Он продаст нам больше, чем обычно. Пора бы тебе уже понимать такие вещи. Именно поэтому. А где Герда?

— Ее ангажемент начинается через три дня. Хотелось бы надеяться, что она сейчас в «Альтштетерхофе». Но боюсь, что она сидит у Эдуарда в «Валгалле». Это у нее называется «сэкономить ужин». Я ничего с этим поделать не могу. У нее такие убедительные аргументы, что мне нужно стать лет на тридцать старше, чтобы найти на них достойный ответ. Ты лучше следи за Лизой. Может, у нее и не разболится голова — ради еще бо́льшей пользы для нашей коммерции.

Отто Бамбус опять наклоняется ко мне. Его глаза за стеклами очков напоминают взгляд испуганной селедки.

— «Манеж» — вот неплохое название для нового цикла, а? С иллюстрациями Тулуза Лотрека.

— А почему не Рембрандта или Дюрера? Или Микельанджело?

— А у них есть вещи, посвященные цирку? — серьезно спрашивает Отто.

— Пей, дитя мое, — говорю я по-отечески ласково, убедившись в том, что это безнадежный случай. — И радуйся своей короткой жизни, потому что рано или поздно тебя убьют. Из ревности, дурья твоя башка!

Он, польщенный, поднимает бокал в мою сторону и задумчиво смотрит на Рене, которая в своей маленькой шляпке небесно-голубого цвета на белокурых кудрях похожа на дрессировщицу на воскресном отдыхе.

Лиза и Ризенфельд возвращаются к столику.

— Не знаю, что со мной происходит! — жалуется Лиза. — Голова просто раскалывается! Пойду приму аспирин...

И исчезает, прежде чем Ризенфельд успевает вскочить на ноги. Георг, торжествующе глядя на меня, достает сигару.

17

— Этот дивный свет... — говорит Изабелла. — Почему он все слабее и слабее? Потому что нас покидают силы? Мы каждый вечер теряем его. Когда мы спим — мир исчезает. Где же тогда находимся мы? Мир что — каждый раз возвращается, Рудольф?

Мы стоим на границе парка и смотрим на окрестности через решетку ограды. Ранний вечер опускается на золотистые зреющие поля, простирающиеся по обе стороны каштановой аллеи до самого леса.

— Да, он каждый раз возвращается, — отвечаю я и осторожно прибавляю: — Всегда, Изабелла.

— А мы? Мы тоже возвращаемся?

«Мы? — думаю я. — Кто это может знать? Каждый час что-то дает, что-то отнимает и что-то изменяет...» Но я не говорю этого. Я не хочу затевать разговор, который в любой момент может неожиданно соскользнуть в пропасть.

К воротам снаружи потянулись вереницы пациентов, работавших на полях. Они похожи на усталых крестьян; на плечи их, словно алая пыль, ложится закатный свет.

— Да, и мы тоже возвращаемся, Изабелла. Всегда. Ничто из того, что существует, не может исчезнуть, пропасть навсегда.

— Ты веришь в это?

— А что нам еще остается? Только верить.

Изабелла оборачивается и смотрит на меня. Она необыкновенно красива в этот ранний вечер, напоенный первым прозрачным золотом осени.

— Иначе мы пропадем? — шепчет она.

Я неотрывно смотрю на нее.

— Не знаю... — отвечаю я наконец.

«Пропадем», — думаю я. — Что это означает? Это такое многозначное слово!

— Иначе мы пропадем, Рудольф?

Я молчу, не зная, что сказать.

— Да... Но это будет как раз только начало жизни, Изабелла.

— Какой?

— Нашей собственной. Тут только все и начинается — смелость, великое сострадание, человечность, любовь и исполненная трагизма радуга красоты. Именно тогда, когда мы знаем, что ничего не останется.

Я смотрю на ее освещенное закатным светом лицо. Время на мгновение останавливается.

— И мы с тобой тоже — не останемся?..

— Да, и мы тоже не останемся, — отвечаю я, глядя на пейзаж, сотканный из лазури и золота, и алого света, и прозрачных далей.

— Даже если мы любим друг друга?

— Даже если мы любим друг друга, — отвечаю я и прибавляю, осторожно и нерешительно: — Мне кажется, именно поэтому люди и любят друг друга. Иначе бы они, наверное, не могли любить. Любовь — это желание передать другому то, чего нельзя удержать, сохранить.

— Что именно?

Я пожимаю плечами.

— Этому есть много имен. Наше «я» — чтобы спасти его. Или наше сердце. Да, наше сердце. Или нашу тоску. Наше сердце...

Вереницы пациентов, работавших на полях, подходят к воротам. Сторожа открывают их. Вдруг кто-то, по-видимому, прятавшийся у стены за деревом, быстро протискивается сквозь толпу и, выбежав за ворота, бросается прочь. Один из сторожей замечает его и неторопливо бежит вслед. Его коллега невозмутимо пропускает внутрь пациентов и запирает ворота. Беглеца хорошо видно с холма; он бежит гораздо быстрее своего преследователя.

— Вряд ли ваш коллега догонит его при таком темпе, — говорю я сторожу.

— Ничего, он его скоро приведет обратно.

— Что-то не похоже...

Сторож пожимает плечами.

— Это Гвидо Темпе. Он каждый месяц пытается удрать. И бежит прямо в ресторан «Форстхаус». Выпивает пару кружек пива... Там мы его каждый раз и находим. Он никогда не бежит дальше. Ему нужны две-три кружки пива. Причем только темного.

Он подмигивает мне.

— Поэтому мой коллега и не торопится. Он просто старается не упустить его из вида. Так, на всякий случай. Мы каждый раз даем Темпе время пропустить свои пару кружек. Почему бы и нет? Потом он идет обратно, смирный, как овечка.

— Куда он побежал? — спрашивает Изабелла, которая прослушала наш разговор.

— Выпить пива, — отвечаю я. — Больше ему ничего не надо. Счастливец!

Она не слушает меня. Она смотрит на меня.

— Ты тоже хочешь убежать отсюда?

Я качаю головой.

— Нет ничего, ради чего стоило бы бежать, Рудольф, — говорит она. — И ни одной цели, к которой стоило бы стремиться. Это всё — одни и те же двери. А за ними...

Она умолкает.

— Что за ними, Изабелла?

— Ничего. Это просто двери. Это всегда — просто двери, за которыми ничего нет.

Сторож запирает ворота и закуривает трубку. Пряный запах дешевого табака резко входит в мое сознание и вызывает непривычный образ — простая жизнь без затей, простая работа, славная жена, славные дети, простодушное исполнение своего житейского долга и честная смерть, и все как нечто само собой разумеющееся, день, вечер и ночь, без вопросов и раздумий о том, что за всем этим скрывается. Меня на мгновение обжигает болезненно-острая тоска и нечто вроде зависти. Потом я вижу Изабеллу. Она стоит у ворот, держась за железную решетку и прижавшись к ней головой, и смотрит вдаль. Время идет. Свет становится все более густым и алым и золотым, леса, постепенно теряя свои синие тени, чернеют на фоне яблочно-зеленого неба, по которому плывут розовые громады парусов.

Наконец она поворачивается. Ее глаза в этом призрачном свете кажутся почти фиолетовыми.

— Пошли, — говорит она и берет меня под руку.

Мы идем назад. Она прислоняется ко мне.

— Обещай, что никогда не оставишь меня, — говорит она.

— Я никогда тебя не оставлю.

— Никогда... Это же всего лишь миг...

Дым ладана струится из серебряных кадильниц, медленно раскачиваемых служками. Бодендик поворачивается к молящимся с дароносицей в руках. Коленопреклоненные сестры в черных рясах — как темные цветы смирения; головы опущены, бледные кулачки бьют по заживо погребенным грудям, которым отказано в праве быть грудями; горят свечи, и Бог незримо присутствует в храме в виде хостий, осиянный золотыми лучами. Какая-то женщина встает, идет по центральному проходу вперед, к скамье для причастия, и бросается на пол. Большинство пациентов неотрывно смотрят на золотое чудо дароносицы. Изабеллы среди них нет. Она отказалась идти в церковь. Раньше она ходила на мессу; теперь, уже несколько дней, пропускает службу. Она, по ее словам, не желает больше видеть «Окровавленного».

Сестры поднимают на ноги больную, которая колотит пол руками. Я играю «Tantum ergo»[30]. Белые лица сумасшедших все, как по команде, поворачиваются к органу. Я включаю гамбы и скрипки. Сестры поют.

Белые спирали благовонного дыма тянутся вверх. Бодендик ставит дароносицу обратно в табернакль. Блики от свечей мерцают на его парчовом облачении с вышитым крестом и вместе с дымом прозрачным золотом струятся вверх, к огромному кресту, на котором уже почти две тысячи лет висит обливающийся кровью Спаситель. Я механически продолжаю играть и думаю об Изабелле, о ее словах и об описании дохристианских религий, которое вчера прочитал. В Греции жили веселые боги, порхавшие с облака на облако, немного жуликоватые, вечно вероломные и непостоянные, как и люди, с которым соседствовали. В них отразились все формы и краски, всё буйство жизни во всей ее полноте и жестокости, спонтанности и красоте. Изабелла права: этот бледноликий окровавленный бородатый человек у меня над головой не имеет с ними ничего общего. Две тысячи лет! — думаю я. — Двадцать веков... И все это время жизнь вращалась вихрем из огней, исступленных воплей страсти, смерти и экстаза вокруг каменных храмин, в которых выставлены образы этого бледного Умирающего, мрачные, залитые кровью, окруженные миллионами Бодендиков, и свинцово-черные тени церквей росли над странами и народами и душили радость жизни; это они превратили веселого Эроса в тайную, грязную, греховную постельную возню и ничего не прощали, несмотря на все проповеди о любви и прощении, ибо прощать — значит принимать другого таким, как он есть, не требуя покаяния, рабской преданности и покорности в обмен на «ego te absolvo»[31].

Изабелла ждет меня снаружи. Вернике разрешил ей вечером гулять по парку с провожатыми.

— Что ты там делал? — спрашивает она враждебно. — Помогал все покрывать и оправдывать?

— Я играл на органе.

— Музыка тоже оправдывает. Еще лучше, чем слова.

— Есть музыка, которая раздирает и обнажает, — отвечаю я. — Например, музыка труб и барабанов. Она принесла уже много несчастий в этот мир.

Изабелла оборачивается.

— А твое сердце? Разве это не барабан?

Да, думаю я, барабан, медленный и тихий, но и он производит немало шума и приносит немало несчастий, и, может быть, я тоже из-за него не услышу, не распознаю сладостный, безымянный зов жизни, адресованный тем, кто не противопоставляет жизни свое помпезное «я» и не требует объяснений, как несговорчивый кредитор, забывающий, что он всего лишь странник, не оставляющий в этом мире и следа.

— Послушай, как барабанит мое, — говорит Изабелла и, взяв мою руку, кладет ее себе под левую грудь, прикрытую тонкой блузкой. — Слышишь?

— Да, Изабелла.

Я убираю руку, но у меня такое ощущение, как будто она все еще касается ее тела. Мы обходим маленький фонтан, который одиноко плещется в вечерней тишине, словно его просто забыли выключить. Изабелла погружает ладони в чашу фонтана и подбрасывает вверх пригоршни воды.

— Куда деваются наши сны днем, Рудольф? — спрашивает она.

— Может, они спят, — отвечаю я осторожно, зная, куда могут привести ее вопросы.

Теперь она опускает в воду руки по локоть. Они мерцают серебристым светом, покрывшись маленькими жемчужинами воздуха, словно отлиты из какого-то неизвестного металла.

— Как они могут спать? — возражает она. — Они же сами — живой сон. Их можно видеть, только когда спишь. А вот куда они деваются днем?

— Может, они висят под сводами больших подземных пещер, как летучие мыши, или прячутся в глубоких дуплах деревьев, как молодые совы, и ждут ночи...

— А если ночь не приходит?

— Ночь приходит всегда, Изабелла.

— Ты уверен?

— Ты спрашиваешь, как ребенок.

— А как спрашивают дети?

— Как ты. Постоянно. Без конца. И в какой-то момент доходят до точки, в которой взрослые уже не знают ответа и смущаются или злятся.

— А почему они злятся?

— Потому что они вдруг замечают, что с ними что-то совсем не так, как им бы хотелось, что-то неправильно, и потому что им неприятно лишний раз вспоминать об этом.

— И с тобой тоже что-то совсем не так?

— Почти все, Изабелла.

— Что же с тобой не так?

— Не знаю. В том-то все и дело. Если бы мы знали это, все было бы уже не так страшно. А мы только чувствуем это.

— Ах Рудольф, — говорит Изабелла, и голос ее вдруг становится глубоким и мягким. — Нет ничего неправильного.

— Ты думаешь?

— Конечно. Правильно и неправильно — это знает только Бог. А если Он — Бог, то нет ни правильного, ни неправильного. Всё есть Бог. Неправильным может быть только то, что вне Его. А если бы существовало что-то вне или против Него, то Он был бы ограниченным Богом. А ограниченный Бог — это уже не Бог. Следовательно, либо всё — правильно, либо Бога нет. Это же так просто.

Я с удивлением смотрю на нее. Ее слова и в самом деле кажутся простыми и понятными.

— Значит, получается, что нет ни дьявола, ни ада? — спрашиваю я. — Ведь если бы они были, то не было бы Бога?

Изабелла кивает.

— Конечно, Рудольф. У нас столько слов! Кто их только напридумывал?

— Заблудившиеся люди, — отвечаю я.

Она качает головой и показывает на часовню.

— Вон, они! И они же держат Его там в плену, — шепотом говорит она. — Ему оттуда не выбраться. Он хотел бы выйти, но они прибили Его к кресту.

— Кто?

— Священники. Они не выпускают Его оттуда.

— Это были другие священники, — возражаю я. — Две тысячи лет назад. Эти тут ни при чем.

Она прислоняется ко мне.

— Это всегда — одни и те же, Рудольф, — шепчет она мне прямо в лицо. — Ты что, не знал? Он хочет вырваться на свободу, а они Его не выпускают. Он истекает кровью и все силится сойти с креста. А они не дают Ему... Они держат Его в своих тюрьмах с высокими башнями, пичкают Его ладаном и молитвами и не отпускают. И знаешь, почему?

— Нет.

Над лесом, в пепельно-синем небе, уже висит бледная луна.

— Потому что Он очень богат. А они хотят оставить себе Его состояние. Если Он выйдет на свободу, то оно вновь вернется к Нему, и они все тогда сразу станут нищими. Это — как с людьми, которых держат здесь взаперти: другие, упрятав их сюда, распоряжаются их состоянием, делают с ним, что хотят, и живут, как богатые люди. Как это сделали со мной.

Я испуганно смотрю на нее. Ее лицо напряжено, но непроницаемо.

— Что ты хочешь этим сказать? — спрашиваю я.

Она смеется.

— Всё, Рудольф! Ты же сам все знаешь! Меня сдали сюда, потому что я кое-кому мешала. Им нужно мое состояние. Если я выйду отсюда, им придется вернуть мне его. Но это не беда: оно мне не нужно.

Я все еще не свожу с нее испуганно-удивленных глаз.

— Если оно тебе не нужно, ты же можешь объяснить им это. Тогда им незачем будет держать тебя здесь.

— Здесь или где-нибудь в другом месте — везде одно и то же. Так почему бы не здесь? Здесь, во-всяком случае, нет их. Они — как комары. Кому охота жить с комарами? Поэтому я и притворяюсь! — сообщает она шепотом, подавшись вперед.

— Притворяешься?..

— Ну конечно! Ты что, не знал? Нужно притворяться, иначе тебя прибьют к кресту. Но они глупы. Их можно обмануть.

— И Вернике ты тоже обманываешь?

— А кто это?

— Врач.

— Ах этот! Этот просто хочет на мне жениться. Он такой же, как все. Сколько узников, Рудольф! И те, что на свободе, трясутся от страха. Но больше всего они боятся Того, на кресте...

— Кто боится?

— Все, кто Им пользуется и живет за счет Него. Их — несметное количество. Они говорят, что они добрые. Но от них исходит столько зла! Просто злодей не так опасен: все видят, что он злодей, и ведут себя с ним осторожно. А вот добрые — чего они только не вытворяют! Ах они все в крови!

— Да, это верно, — говорю я, и сам странным образом взволнованный этим шепотом в темноте. — Они уже натворили столько бед! Кто не сомневается в своей правоте, тот не знает жалости.

— Не ходи туда больше, Рудольф, — шепчет Изабелла. — Они должны отпустить Его! Того, что на кресте. Он тоже хочет смеяться и танцевать и спать.

— Ты думаешь?

— Каждый хочет этого, Рудольф. Они должны отпустить Его. Но Он для них слишком опасен. Он не такой, как они. Он самый опасный из всех — потому что самый добрый!

— И они именно поэтому и держат Его в плену?

Изабелла кивает. Я чувствую кожей ее дыхание.

— Иначе им пришлось бы снова прибить Его к кресту.

— Да, — говорю я. — Я тоже так думаю. Они опять убили бы Его. Те самые, что сегодня поклоняются Ему. Они опять убили бы Его, как убили уже бесчисленное множество людей во имя Его. Во имя справедливости и любви к ближнему.

Изабелла зябко поводит плечами.

— Я туда больше не пойду, — говорит она и кивает в сторону часовни. — Они каждый раз говорят: нужно страдать. Эти черные сестры. А почему, Рудольф?

Я молчу.

— Кто устроил все так, что мы должны страдать? — спрашивает она и прижимается ко мне.

— Бог, — с горечью произношу я. — Если Он существует. Бог, который нас всех сотворил.

— И кто накажет Его за это?

— Что?

— Кто накажет Бога за то, что Он заставил нас страдать? Здесь, на земле, людей за такое сажают в тюрьму или вешают. А кто повесит Бога?

— Об этом я еще не думал. Как-нибудь при случае спрошу об этом викария Бодендика.

Мы идем по аллее назад. Несколько светлячков искрами мелькают в темноте. Изабелла вдруг останавливается.

— Ты слышал?

— Что?

— Земля! Она только что прыгнула, как лошадь. Ребенком я всегда боялась, что упаду вниз во сне. И просила, чтобы меня привязали к кровати. Как ты думаешь, можно доверять силе тяжести?

— Можно. Так же, как смерти.

— Не знаю... Ты никогда не летал?

— На самолете?

— На самолете! — презрительно произносит Изабелла. — Это может каждый. Я имею в виду — во сне.

— Летал. Но это ведь тоже может каждый?

— Нет.

— Мне кажется, любому человеку хоть раз в жизни снится, что он летит. Это один из самых распространенных снов.

— Ну вот видишь! А ты доверяешь силе тяжести! А если она в один прекрасный день исчезнет? Что тогда? Тогда мы все будем летать по воздуху, как мыльные пузыри! И кто тогда будет кайзер? Тот, кто привяжет к ногам больше всего свинца, или тот, у кого самые длинные руки? И как тогда спуститься с дерева?

— Не знаю. Но свинец тут тоже не помог бы. Он тоже стал бы легким, как воздух.

У нее на лице вдруг появляется игривое выражение. В глазах бледными кострами отражается луна. Она откидывает волосы назад, и в холодном свете они кажутся бесцветными.

— Ты сейчас похожа на колдунью, — говорю я. — Молодую и опасную колдунью!

Она смеется.

— На колдунью... — шепотом повторяет она. — Наконец-то до тебя дошло! Долго же ты соображал!

Она рывком расстегивает широкую синюю юбку, юбка падает на землю, и она переступает через нее. На ней теперь только коротенькая распахнутая белая блузка и туфли. Тонкая и белая, с бледными волосами и бледными глазами, она в темноте больше похожа на мальчика, чем на женщину.

— Иди ко мне! — шепчет она.

Я оглядываюсь. «Черт побери! — думаю я. — Не дай Бог сейчас появится Бодендик или Вернике или кто-нибудь из сестер!» И злюсь на себя за то, что думаю это. Изабелле никогда бы не пришло в голову ничего подобного. Она стоит передо мной, как сильфида, на мгновение принявшая человеческий облик и готовая улететь.

— Тебе надо одеться, — говорю я.

Она смеется.

— Да что ты говоришь! Ты уверен, Рудольф? — насмешливо произносит она и кажется и в самом деле невесомой.

Зато я словно вдруг вобрал в себя всю силу тяжести земли.

Она медленно подходит ко мне, хватает мой галстук и пытается сорвать его. У нее пепельно-серые губы, матово-белые зубы; даже голос ее словно обесцветился в тусклом лунном сиянии.

— Сними это! — шепчет она и расстегивает воротник и рубашку, отрывая пуговицы.

Я ощущаю голой грудью холод ее рук. Они совсем не мягкие — эти узкие и жесткие руки с силой впиваются в мою кожу. В ней вдруг прорвалось что-то такое, чего я никак не ожидал в ней обнаружить. Я чувствую это что-то как мощный толчок, как сильный порыв ветра, который летит издалека, с широких равнин, и, сжатый узким горлом ущелья в стальную пружину, превращается в ураган. Озираясь по сторонам, я пытаюсь удержать ее руки, но она вырывает их. Она уже не смеется; ее вдруг охватило исступление живой твари, для которой любовь — избыточный, чисто декоративный элемент, которая видит лишь одну цель и для достижения ее готова умереть.

Мне не совладать с ней; в ней внезапно открылся источник таких сил, которые я могу побороть только свирепой грубостью. Чтобы избежать этого, я притягиваю ее к себе. Так она беззащитнее. Но ближе. Ее обнаженные груди касаются моей груди, я чувствую руками ее тело и невольно еще сильнее прижимаю ее к себе. «Нет, нельзя! — говорю я себе. — Она же больна! Это будет равноценно насилию! Но с другой стороны — всё и всегда в жизни равноценно насилию!» Ее глаза прямо передо мной, пустые, без проблеска сознания, застывшие и прозрачные.

— Боишься! — шепчет она. — Ты всегда боишься!

— Я не боюсь... — бормочу я.

— Чего? Чего ты боишься?

Я не отвечаю. Страх вдруг как рукой сняло. Пепельно-серые губы Изабеллы прижимаются к моему лицу, — холодные, как и вся она, но меня обжигает озноб лихорадочного жара; моя кожа стягивается, и только голова пылает; я чувствую зубы Изабеллы, она — тонкий, длинный, выпрямившийся во весь рост зверек, она — призрак, сгусток лунного света и вожделения, покойница, живая, восставшая из гроба покойница; ее кожа и губы холодны; ужас и запретное желание сливаются в стремительном вихре, я с силой отрываю и отталкиваю ее от себя, так что она падает...

Она не спешит подниматься. Она лежит на земле, как белая ящерица, и шипит на меня, изрыгая проклятья и оскорбления, непрерывный поток ругательств — извозчичьих, солдатских, грязных, площадных, многие из которых я даже никогда не слышал; они впиваются в меня, как ножи, обжигают, как плетки, — слова, присутствия которых в ее голове я не мог себе и представить, слова, на которые отвечают только кулаками.

— Успокойся! — говорю я.

Она смеется.

— «Успокойся»! — передразнивает она меня. — Это все, что ты знаешь! «Успокойся»! Пошел к черту! — опять шипит она вдруг зло. — Убирайся, тряпка! Кастрат несчастный!..

— Замолчи! — не выдерживаю я. — Иначе...

— Что — иначе? Ну попробуй!

Оперевшись на руки и выгнувшись вперед в бесстыдной позе, она кривит рот в презрительной гримасе.

Я молча смотрю на нее. Она должна вызывать у меня в эту минуту отвращение, но я не чувствую никакого отвращения. Даже в этой непристойной позе она не имеет ничего общего с бульварными девками, несмотря на все, что она делает и выкрикивает; во всем этом и в ней самой есть что-то отчаянное, дикое и невинное, я люблю ее, я хотел бы взять ее на руки и унести прочь, но не знаю, куда. Я поднимаю руки и поражаюсь их непомерной тяжести и чувствую себя несчастным, беспомощным, жалким провинциальным обывателишкой.

— Катись отсюда! — зло шипит Изабелла с земли. — Уходи! Проваливай! И больше никогда не приходи сюда! Только попробуй еще раз показаться мне на глаза, старый хрыч! Церковная крыса! Плебейское отродье! Евнух! Иди отсюда, идиот! Придурок! Мелкая душонка! И не смей больше таскаться сюда!

Она смотрит на меня, уже стоя на коленях; ее рот стал маленьким, глаза плоскими, серыми и злыми. Легким прыжком она вскакивает на ноги и, схватив юбку, уходит на своих длинных ногах, быстро, словно паря над землей, выходит из аллеи в лунное сияние, похожая на обнаженную танцовщицу, развевающую свою синюю широкую юбку, как знамя.

Мне хочется броситься вслед за ней, крикнуть ей, чтобы она оделась, но я неподвижно стою на месте. Я не знаю, что ей в эту минуту еще может прийти в голову; потом я вспоминаю, что голые пациенты, особенно пациентки, здесь не редкость.

Я медленно иду по аллее к воротам, поправляя рубашку и остро ощущая чувство вины — сам не зная, почему.

Поздно ночью я слышу, как возвращается Кнопф. Судя по звуку шагов, надрался он прилично. Мне сегодня совсем не до воспитательной работы, но именно поэтому я и иду к водосточной трубе. Кнопф останавливается в воротах и, как старый солдат, оценивает боевую обстановку. Вокруг все тихо. Он осторожно подходит к обелиску. Я, конечно же, не ожидал, что фельдфебель запаса оставит свою пагубную привычку после первого же предупредительного выстрела. Вот он стоит в боевой готовности перед памятником и прислушивается. Затем на всякий случай делает еще один, контрольный осмотр подступов к объекту. После этого прибегает к военной хитрости: сделав вид, что расстегивает ширинку, он в последний раз вслушивается в тишину. Наконец, убедившись, что все спокойно, он с торжествующей ухмылкой в моржовых усах занимает позицию перед обелиском и начинает очередной акт кощунства.

— Кно-опф!.. — возглашаю я через трубу гнусавым заунывным голосом. — Ты опять за свое, скотина?.. Ведь я предупреждал тебя!

Перемена в выражении лица Кнопфа с трудом поддается описанию. Я всегда с недоверием относился к утверждению, что кто-то от ужаса широко раскрыл глаза: я думал, что человек, наоборот, должен в такие минуты прищуривать их, чтобы острее видеть. Но Кнопф и в самом деле распахивает их, как испуганная лошадь при разрыве тяжелого снаряда. И даже вращает ими.

— Ты недостоин звания фельдфебеля саперных войск! — продолжаю я грозным голосом. — Я лишаю тебя этого звания! С этой минуты ты разжалован в рядовые, ссыкун несчастный! Вольно! Пшел вон!

Из глотки Кнопфа вырывается хриплый вой.

— Нет!.. Нет! — каркает он и затравленно озирается, тщетно силясь понять, откуда звучит глас Божий.

Звук исходит от угла между воротами и стеной его дома. Но там нет ни окон, ни отверстий. Кнопф в отчаянии.

— Всё, дружок! Теперь никаких сабель, никаких фуражек и нашивок! — зловещим полушепотом прибавляю я. — И никаких парадных мундиров! С этой минуты, Кнопф, ты — сапер второго класса! Понял, ты, болт свинячий?..

— Не-ет!.. — воет Кнопф, пораженный в самое свое солдафонское сердце. Истинный тевтонец скорее позволит отрезать себе палец, чем согласится лишиться воинского звания. — Не-ет!.. — уже шепотом молит он невидимого Судию, воздев грабли к небесам.

— Застегни штаны!.. — приказываю я и вдруг, вспомнив все ругательства и оскорбления, которыми меня осыпа́ла Изабелла, чувствую почти физическую боль в груди, и у меня темнеет в глазах от отчаяния и безысходности.

Кнопф покорно выполняет команду.

— Только не это! — жалобно каркает он, задрав голову и уставившись на облака, залитые лунным светом. — Только не это, Господи!..

Он стоит внизу, напоминая центральную фигуру скульптурной группы «Лаокоон», и борется с невидимыми змеями бесчестия и воинского позора. Точно так же стоял час назад и я, приходит мне в голову; боль с новой силой вгрызается мне в сердце. Меня вдруг охватывает жалость — к Кнопфу, к себе самому... У меня начинается внезапный приступ человечности.

— Так и быть!.. — тихо произношу я в трубу. — Хоть ты этого и не заслуживаешь, но я хочу дать тебе еще один шанс. Я решил разжаловать тебя не в рядовые, а в ефрейторы, да и то — условно. Если ты до конца сентября будешь ссать, как все цивилизованные люди, я верну тебе офицерское звание. Но не сразу: в конце октября ты будешь произведен в сержанты, в конце ноября — в вице-фельдфебели, а к Рождеству — в ротные фельдфебели. Ты меня понял?..

— Так точно, господин... господин... — Кнопф ищет подходящее обращение, и я, опасаясь, что он колеблется между «Богом» и «кайзером», вовремя прерываю его: — Это мое последнее слово, ефрейтор Кнопф! И не думай, что после Рождества ты снова сможешь взяться за старое! Зимой ты уже не скроешь следы своего свинства — они будут тут же замерзать. Только посмей еще раз подступиться к обелиску — и получишь удар током, а заодно такое воспаление простаты, что будешь ползать на карачках от боли. А теперь катись отсюда, куча навозная, вошь в галифе!

Кнопф с удивительной проворностью исчезает в темноте своего подъезда. Я слышу тихий смех из нашей конторы. Лиза с Георгом, оказывается, наблюдали представление.

— «Куча навозная, вошь в галифе»! — хрипло хихикает Лиза.

Из конторы доносится звук опрокинутого стула, еще какой-то приглушенный стук, потом дверь в лабораторию мыслительных опытов Георга Кролля закрывается.

Ризенфельд как-то подарил мне бутылку голландской можжевеловой водки, надписав ее, как книгу: «Лекарство от тоски и печали». Я достаю четырехугольную бутылку с яркой этикеткой: «Friesscher Genever van P. Bokma, Leeuwarden», открываю и наливаю полный стакан. Водка крепкая и пряная. Она уж точно не проклянет и не оскорбит меня.

18

Гробовщик Вильке с удивлением смотрит на женщину.

— А почему бы вам не взять два маленьких? — спрашивает он. — Это стоило бы не намного больше.

Женщина качает головой.

— Они должны лежать вместе.

— Но вы же можете похоронить их в одной могиле, — говорю я. — Вот они и будут лежать вместе.

— Нет, это неправильно.

Вильке чешет голову.

— Что вы на это скажете? — спрашивает он меня.

Женщина потеряла двух детей. Они умерли в один день. И она хочет не только купить одно надгробие на двоих, но и один гроб. Так сказать, двойной. Поэтому я и позвал Вильке в контору.

— Для нас в этом ничего особенного нет, — говорю я. — Надгробие с двумя надписями — не редкость. Бывают даже семейные надгробия с шестью, а то и с восемью надписями.

Женщина кивает.

— Вот так и сделайте! Они должны лежать вместе. Они всегда были вместе.

Вильке достает из кармана жилетки плотницкий карандаш.

— Вид у гроба будет дурацкий. Он будет слишком широкий. Почти квадратный. Дети же были еще очень маленькие. Сколько им было?

— Четыре с половиной.

Вильке принимается чертить.

— Как квадратный ящик, — говорит он. — Может, вы все-таки...

— Нет, — перебивает его женщина. — Они должны быть вместе. Они двойняшки.

— Для двойняшек тоже можно сделать два хорошеньких маленьких гробика, белых, лакированных. И форма была бы нормальная. А такой вот короткий, двойной выглядит нелепо...

— Мне плевать! — упрямо заявляет женщина. — У них была двойная люлька и двойная коляска, и теперь пусть будет двойной гроб. Они должны быть вместе.

Вильке опять чертит. Но и вторая попытка не дает желаемого результата: у него опять получается квадратный ящик, даже с завитушками плюща на крышке. Если бы покойники были взрослыми, Вильке было бы гораздо проще добиться прямоугольной формы; а дети слишком малы ростом.

— Я даже не знаю, разрешено ли это вообще... — приводит он последний аргумент.

— А почему это должно быть запрещено?

— Это как-то... необычно.

— То, что двое детей умирают в один день, — тоже необычно, — отвечает женщина.

— Это верно. Особенно, если они двойняшки... — В Вильке вдруг просыпается любопытство. — А у них что, была одна и та же болезнь?

— Да, — жестко отвечает она. — Одна и та же болезнь — они родились после войны, когда было нечего есть. Двойняшки! А у меня не хватало молока даже для одного...

— Надо же! — В глазах Вильке сверкает научный интерес. — Говорят, у двойняшек такое часто бывает. С астрологической точки зрения...

— Ну так как насчет гроба? — перебиваю я его, видя, что женщина явно не расположена вести дискуссию на интересующую Вильке тему.

— Я попробую, — отвечает Вильке. — Но не знаю, разрешается ли это... А вы знаете? — обращается он ко мне.

— Можно выяснить это в управлении кладбищами.

— А как насчет священников? Как вы крестили детей?

Женщина медлит с ответом.

— Один — католик, а другой — лютеранин, — произносит она наконец. — Мы с мужем так решили. Он у меня католик, а я лютеранка. Вот мы и решили крестить детей в разные веры.

— Значит, вы одного крестили в католическую, а другого в лютеранскую веру? — продолжает допытываться Вильке.

— Да.

— В один и тот же день?

— В один и тот же день.

Интерес Вильке к странностям человеческого бытия разгорается с новой силой.

— В двух разных церквях?

— Конечно, в двух, — раздраженно отвечаю я за нее. — А как же иначе? А теперь вернемся...

— А как же вы их различали? — перебивает меня Вильке. — Я имею в виду — столько лет? Они ведь, наверное, еще и близнецы?

— Да, — отвечает женщина. — Похожи, как две капли воды.

— Вот я и говорю! Как же их можно различать? Особенно, в первые дни, когда в доме все кувырком?

Женщина молчит.

— Ну какое это сейчас имеет значение? — говорю я и знаками призываю Вильке прекратить этот допрос.

Но тот не в силах обуздать свой бесцеремонный научный интерес.

— Имеет! Да еще какое! — возражает он. — Речь ведь идет о погребении. Одного нужно хоронить по католическому обряду, а второго — по лютеранскому. Вы знаете, кто из них католик?

Женщина молчит.

Вильке распаляется все больше.

— Вы думаете, что их можно хоронить в одно и то же время? Если у вас будет двойной гроб, то ничего другого вам не остается. Значит, у могилы должны стоять два священника, один католический, другой лютеранский! Да они в жизни не согласятся! Они же ревнуют своего Боженьку друг к другу еще хуже, чем мы своих жен!

— Вильке, вас все это не касается! — говорю я и даю ему под столом пинка.

— А сами близняшки? — возмущенно продолжает тот, не обращая на меня внимания. — Тот, что католик, будет волей-неволей одновременно похоронен и по лютеранскому обряду, а тот, что лютеранин, — по католическому! Вы только представьте себе эту чехарду! Нет, с двойным гробом тут ничего не получается! Хочешь, не хочешь — а придется делать два отдельных гробика! Тогда все будет чин по чину: каждого похоронят, как ему полагается. А священники могут повернуться друг к другу спинами и благословлять каждый своего покойника.

Вильке явно исходит из того, что одна религия — это смертельный яд для другой.

— Вы уже говорили со священниками? — спрашивает он.

— Этим занимается мой муж, — отвечает женщина.

— Интересно, что они ему скажут. Очень интересно!

— Вы будете делать двойной гроб? — спрашивает женщина.

— Сделать-то я сделаю, но говорю вам...

— Сколько он будет стоить?

Вильке чешет затылок.

— Когда он должен быть готов?

— Как можно скорее.

— Значит, придется работать ночью. Сверхурочные. Это же внеочередной заказ...

— Сколько?

— Цену я назову, когда товар будет готов. Но я сделаю дешево. Так сказать, ради науки. Только вот я не смогу принять гроб обратно, если вам его запретят.

— Его не запретят.

Вильке удивленно смотрит на женщину.

— Почему вы так думаете?

— Если священники не захотят хоронить их в одном гробу, мы похороним их и без священников, — сурово отвечает она.

— Заметано, — кивает Вильке. — Гроб будет сделан в срок. Но принять его обратно я не смогу.

Женщина достает из сумочки черное кожаное портмоне с металлической защелкой.

— Вы хотите получить аванс?

— Да, так принято. На материал.

Она вопросительно смотрит на Вильке.

— Миллион, — произносит он немного смущенно.

Она передает ему банкноты. Они сложены в несколько раз.

— Адрес, — говорит она.

— Я пойду с вами, — заявляет Вильке. — Сниму мерку. У них будет хороший гроб.

Женщина кивает и смотрит на меня.

— А плита? Когда вы ее привезете?

— Когда хотите. Но обычно это делается через пару месяцев после погребения.

— А мы не можем получить ее сразу?

— Конечно. Но лучше подождать. Могила через какое-то время немного проседает. И лучше устанавливать памятник уже потом, чтобы не делать это дважды.

— А... — произносит женщина. Ее глаза вдруг начинают странно мерцать, как будто дрожат зрачки. — Но мы все же хотели бы получить плиту сразу. Нельзя ли ее... нельзя ли ее установить сразу же так, чтобы она не просела?

— Тогда нам пришлось бы делать дополнительный фундамент — специально для надгробия, до похорон. Вы готовы на это?

Она кивает.

— На плите должны быть их имена, — говорит она. — Я не хочу, чтобы они лежали в могиле просто так. Лучше, чтобы имена были выбиты сразу же, а не потом.

Она дает мне номер могилы.

— Я хочу заплатить сразу. Сколько это будет стоить?

Она опять открывает черное кожаное портмоне. Я так же смущенно, как и Вильке, называю цену.

— Сегодня все цены в миллионах и миллиардах, — прибавляю я, словно оправдываясь.

Как это ни странно — иногда уже по тому, как люди складывают банкноты, видно, аккуратны и добропорядочны они или нет. Женщина обстоятельно разворачивает одну купюру за другой и кладет их на стол среди образцов гранита и известняка.

— Мы откладывали эти деньги на школу, — говорит она. — Теперь бы их, конечно, уже не хватило ни на какую школу... Хорошо хоть на похороны хватило...

— Исключено! — заявляет Ризенфельд. — Вы хоть представляете себе, сколько стоит шведский гранит?.. Его привозят из Швеции, молодой человек, и поэтому ни о каких векселях и немецких марках не может быть и речи! Он стоит валюту! Шведские кроны! У нас осталось всего каких-то пару тонн, для друзей! Последние! Они — как сине-белые бриллианты! Я готов дать вам один крест за вечер с мадам Ватцек — но два?!.. Вы что, спятили? С таким же успехом я мог бы просить Гинденбурга[32] стать коммунистом!

— Какая мысль!

— Короче говоря — берите эту драгоценность и не пытайтесь выжать из меня больше, чем ваш шеф. Поскольку вы мальчик на побегушках и начальник канцелярии в одном лице, вам незачем изображать служебное рвение, заботясь о карьерном росте.

— Разумеется. Я делаю это исключительно из любви к граниту. Причем из платонической любви. Я даже не собираюсь сам его продавать.

— Не собираетесь? — спрашивает Ризенфельд, наливая себе водки.

— Нет, — отвечаю я. — Потому что хочу поменять профессию.

— Опять?

Ризенфельд ставит кресло так, чтобы видеть окно Лизы.

— На этот раз — точно.

— Снова учительствовать?

— Нет, я уже не настолько наивен. И не настолько самонадеян. Может, вы что-нибудь посоветуете? Вы ведь много разъезжаете, у вас много знакомых.

— Что посоветовать? — спрашивает Ризенфельд без особого интереса.

— Какую-нибудь работу в большом городе. По мне хоть мальчиком на побегушках в какой-нибудь газете.

— Оставайтесь лучше здесь, — заявляет Ризенфельд. — Здесь вам самое место. Мне вас будет не хватать. Зачем вам уезжать?

— Этого я вам не могу точно объяснить. Если бы мог — в этом не было бы такой острой необходимости. Я и сам это не всегда знаю. Только изредка. Но зато каждый раз чертовски точно.

— А сейчас знаете?

— Сейчас знаю.

— Господи! Да вы еще будете тосковать по Верденбрюку!

— Наверняка. Именно поэтому я и хочу уехать.

Ризенфельд вдруг вздрагивает, как от удара током. Лиза включила свет и подошла к окну. Похоже, она нас не видит в полутемной конторе и неторопливо снимает блузку. Под блузкой у нее ничего нет.

Ризенфельд громко сопит.

— Три тысячи чертей!.. Вот это груди! Да на них можно поставить поллитровую кружку пива, и она не свалится!

— Еще одна интересная мысль! — отзываюсь я.

Глаза Ризенфельда сверкают.

— И что, фрау Ватцек часто проделывает такие фокусы?

— Она довольно легкомысленное существо. Ее же никто не видит. Кроме нас, конечно.

— И вы, олух царя небесного, хотите отсюда уехать?..

— Да, — отвечаю я, глядя, как этот вюртембергский «индеец» крадется к окну с рюмкой в одной и бутылкой водки в другой руке.

Лиза причесывается.

— Когда-то я хотел стать скульптором, — говорит он, не сводя с нее глаз. — Вот сейчас бы это было очень кстати! Проклятье! Сколько всего упущено в жизни!

— И в качестве скульптора вы собирались работать с гранитом?

— Какое это имеет значение?

— При работе с гранитом модели успевают состариться раньше, чем скульптор закончит свое произведение, — поясняю я. — Это очень твердый материал. Вам с вашим темпераментом можно было бы работать разве что с глиной. Иначе после вас остались бы одни незавершенные работы.

Ризенфельд стонет. Лиза сняла юбку, но сразу же выключила свет, чтобы перейти в другую комнату. Шеф Оденвальдской гранитной фабрики еще несколько минут торчит у окна, потом оборачивается.

— Вам хорошо! — ворчит он. — Бес в ребро — это не про вас! У вас там, наверное, не бес, а цыпленок.

— Спасибо, — говорю я. — У вас тоже — не бес, а кобель. Еще будут какие-нибудь пожелания?

— Письмо. Вы не согласитесь передать от меня письмо?

— Кому?

— Фрау Ватцек! Кому же еще?

Я молчу.

— А я подумаю насчет подходящей работы для вас.

Я молча смотрю на несостоявшегося скульптора, взмокшего от остроты впечатлений. Я сохраню «верность нибелунгов» в отношении Георга даже ценой своего будущего.

— Я бы и так это сделал, — лицемерно заявляет Ризенфельд.

— Знаю, — отвечаю я. — Но зачем писать? Письма в этом деле никогда не помогают. К тому же, вы сегодня уезжаете. Отложите это до следующего приезда.

Ризенфельд допивает свою водку.

— Может, это покажется вам странным, но такие дела лучше не откладывать в долгий ящик.

В этот момент Лиза выходит из подъезда. На ней черный, плотно облегающий костюм и туфли на самых высоких каблуках, какие мне только приходилось видеть. Ризенфельд замечает ее одновременно со мной. Схватив со стола шляпу, он выбегает из конторы со словами:

— Вот он — подходящий момент!

Я вижу, как он несется по улице, догоняет Лизу и почтительно идет рядом. Та дважды оглядывается. Потом они оба скрываются за углом. Я гадаю, чем все это может кончиться. Впрочем, Георг Кролль скоро расскажет мне финал. Возможно, этому счастливчику и в самом деле удастся вытрясти из Ризенфельда еще один крест из шведского гранита.

По двору идет гробовщик Вильке.

— Как насчет маленького заседания сегодня вечером? — кричит он мне в окно.

Я киваю. Я ожидал, что он выступит с подобным предложением.

— Бах тоже будет?

— Конечно. Я как раз иду за сигаретами для него.

Мы сидим в мастерской Вильке посреди стружек, гробов, горшков с геранью и банок с клеем. Пахнет смолой и свежеоструганными еловыми досками. Вильке строгает крышку гроба для близнецов. Он решил бесплатно украсить ее резной цветочной гирляндой и даже позолотить ее искусственным сусальным золотом. Когда Вильке получает интересный заказ, заработок его мало волнует. А это для него интересный заказ.

Курт Бах сидит на черном лакированном гробу с искусственными бронзовыми накладками; я оседлал настоящий шедевр — гроб из натурального мореного матового дуба. Перед нами пиво, хлеб, колбаса и сыр, и мы намерены вместе с Вильке пережить пресловутый «час призраков». Дело в том, что он, как и все гробовщики, обычно в это время — с двенадцати до часа ночи — впадает в болезненное состояние меланхолии и страха. Это его ахиллесова пята. В это трудно поверить, но он боится призраков, и общества канарейки, живущей в клетке над его верстаком, ему явно недостаточно. Он падает духом, говорит о бессмысленности бытия и ищет спасения в водке. Мы уже не раз находили его утром в стельку пьяным, храпящим на ложе из стружек в огромном гробу, с которым связана одна трагикомическая коммерческая неудача, постигшая его четыре года назад. Гроб был заказан для артиста-великана из цирка «Блейхфельд», приказавшего долго жить во время гастролей в Верденбрюке после обильной трапезы из лимбургского сыра, крутых яиц, копченой колбасы, черного хлеба и водки. Вернее, так превратно был истолкован его богатырский сон. Ибо когда Вильке ночью — назло всем призракам — в поте лица трудился над гробом для почившего великана, тот вдруг с тяжелым вздохом поднялся со смертного одра и, вместо того чтобы немедленно известить Вильке о своем воскресении, как подобает джентльмену, высосал недопитые гробовщиком полбутылки водки и вновь улегся спать. На следующее утро он заявил, что денег у него нет и что никакого гроба он не заказывал, против чего было трудно что-либо возразить. Цирк уехал дальше, и поскольку все открещивались от гроба и найти заказчика так и не удалось, Вильке остался на бобах и с тех пор его взгляд на мир заметно помрачнел. Особенно он ополчился на молодого врача Вюльмана, который, по его мнению, и был виноват в случившемся. Вюльман два года прослужил военным фельдшером и проникся духом авантюризма. Он перевидал в своем лазарете столько полумертвых и на три четверти мертвых солдат, до причин смерти или неправильно сросшихся костей которых никому никогда не было дела, что накопил к концу службы богатый и разнообразнейший опыт. Поэтому он тогда ночью прокрался к великану-циркачу и сделал ему какой-то укол — во время войны в лазарете он не раз видел, как мертвые вдруг оживали, — и тот, не долго думая, решил вернуться к жизни. Вильке с тех пор невольно испытывал к Вюльману антипатию, которую тот не смог преодолеть даже, посылая гробовщику — во искупление своего греха — родственников умерших пациентов. Для Вильке гроб циркача был постоянным предостережением, безмолвным призывом не быть таким легковерным; в этом, я думаю, и заключалась причина того, что он отправился с матерью близнецов в их квартиру — чтобы лично убедиться, что покойники не скачут, как ни в чем не бывало, на своих деревянных лошадках. Для профессионального самосознания Вильке это был бы слишком сильный удар, если бы он к своему непродаваемому великанскому гробу приобрел в вечное пользование еще и квадратный гроб для близнецов и стал таким образом чем-то вроде Барнума[33] в цеху гробовщиков. Больше всего в этой истории с Вюльманом его огорчало то, что ему не представилась возможность обстоятельно побеседовать с великаном. Он простил бы ему все за одно лишь интервью о его краткой загробной жизни. В конце концов, тот несколько часов провел на том свете, и Вильке, как ученый-любитель, одержимый страхом призраков, много дал бы за любые сведения о жизни в Елисейских полях.

Курт Бах ничего этого не признает. Этот сын природы — как-никак член Берлинской внеконфессиональной общины, лозунг которой: «Нет ни загробного мира, ни воскресения, ищи всё на земле — и рай, и наслаждение!» Странно, что он, тем не менее, стал скульптором, чье творчество тесно связано как раз с загробным миром, с ангелами, умирающими львами и орлами. Правда, это не входило в его первоначальные планы. Когда он был моложе, он считал себя чем-то вроде племянника Микельанджело.

Канарейка поет. Ей не дает уснуть свет. Рубанок Вильке издает шипящие звуки. Перед открытым окном ночь стоит.

— Как самочувствие? — спрашиваю я Вильке. — Загробный мир еще не стучится в дверь?

— Да так себе. Еще же только половина двенадцатого. В это время я чувствую себя так, как будто иду гулять с окладистой бородой в дамском платье с декольте.

— Станови́тесь монистом, — предлагает Курт Бах. — Когда человек ни во что не верит, он никогда не чувствует себя несчастным. Или смешным.

— Или счастливым, — отвечает Вильке.

— Может быть. Но у него уж точно не бывает ощущения, что он идет гулять с окладистой бородой в дамском платье с декольте. Так я чувствую себя только, когда смотрю из окна на ночное небо, усыпанное звездами, до которых миллионы световых лет, и мне полагается верить, что где-то там наверху сидит этакий сверхчеловек, которому будто бы есть дело до того, что станет с Куртом Бахом.

Сын природы неторопливо отрезает себе кусок колбасы и так же неторопливо поглощает его. Вильке начинает нервничать. Близится полночь, а в это время подобные разговоры ему противопоказаны.

— Холодно, правда? Уже осень... — пытается он сменить тему и подходит к окну, чтобы закрыть его.

— Можете не закрывать окно, — говорю я ему. — Это бесполезно: призраки спокойно проходят сквозь стекло. Посмотрите лучше на акацию в саду! Вылитая Лиза Ватцек — если бы та была акацией. Послушайте, как шумит ветер в ее листве! Словно вальс в шелковых нижних юбках молодой женщины. Но когда-нибудь ее спилят, и вы будете делать из нее гробы...

— Из акации гробы не делают. Гробы делают из дуба, ели, красного дерева...

— Хорошо, хорошо, Вильке! У нас там еще осталась водка?

Курт Бах протягивает мне бутылку. Вильке вдруг вздрагивает, чуть не срезав себе рубанком палец.

— Что это было? — спрашивает он испуганно.

Залетевший в окно жук ударился о лампу.

— Спокойно, Альфред, спокойно! — говорю я. — Это не весточка с того света. Это всего лишь маленькая бесхитростная драма животного мира. Навозный жук, который стремится к солнцу — воплощенному для него в стоваттовой лампочке, на задворках похоронной конторы на Хакенштрассе.

Мы договорились с Вильке, что до конца «часа призраков» будем с ним на «ты». Так он чувствует себя более защищенным. С часа ночи мы снова переходим на «вы».

— Я не понимаю, как можно жить без религии, — говорит Вильке Курту Баху. — Вот что, например, делать атеисту, если он просыпается ночью во время грозы?

— Летом?

— Конечно, летом. Зимой грозы не бывает.

— Выпить чего-нибудь холодного и спать дальше.

Вильке качает головой. Во время «часа призраков» он становится не только пугливым, но и набожным.

— Я знал одного человека, который в грозу шел в бордель, — говорю я. — Его просто тянуло туда. Он был импотентом. И только в грозу чувствовал прежнюю силу. При виде грозовой тучи он просто автоматически хватался за телефон, чтобы забронировать Фритци. Лето двадцатого года было для него счастливейшее время жизни — сплошные грозы! Иногда по четыре-пять штук в день.

— А что он делает сейчас? — с интересом спрашивает Вильке, ученый-любитель.

— Его уже нет в живых. Умер в последнюю сильную грозу в октябре двадцатого года.

Порыв ветра захлопывает входную дверь в доме напротив. Колокола на башнях бьют полночь. Вильке залпом выпивает рюмку водки.

— А не прогуляться ли нам до кладбища? — предлагает безбожник Бах, не страдающий избытком деликатности.

У Вильке от ужаса дрожат усы на ветру, дующем в открытое окно.

— А еще друзья называются! — говорит он с упреком. И через секунду с ужасом: — Что это было?

— Влюбленная парочка в саду. Послушай, Альфред, брось ты свой рубанок! Передохни. Поешь лучше! Призраки не любят жующих. У тебя здесь нет шпротов?

Альфред смотрит на меня взглядом собаки, которой дали пинка в тот момент, когда она следует зову натуры.

— Тебе обязательно нужно именно сейчас напоминать мне о моей задрипанной любовной жизни и одиночестве мужчины в соку?

— Ты — жертва своей профессии, — отвечаю я. — Не каждый может сказать это о себе. Давай, присоединяйся к нашему суаре! Так называют ужин в приличном обществе.

Мы нарезаем колбасу и сыр и открываем бутылки с пивом. Канарейка получает лист салата и разражается ликующими воплями, не мучаясь вопросом, атеистка она или нет. Курт Бах поднимает свое землисто-серое лицо и принюхивается.

— Пахнет звездами! — заявляет он.

— Что? — вскидывает брови Вильке и ставит свою бутылку на стружки. — Опять ты за свое?

— В полночь мир пахнет звездами.

— Отстань ты со своими шуточками! Как можно жить, ни во что не веря и при этом болтая такую чушь?

— Ты что, решил обратить меня в свою веру, Божий подлипала?

— Нужен ты мне! Хотя — почему бы и нет? Вот опять — что это там шуршит?

— Любовь, — отвечает Курт.

Из сада опять доносится шорох. Вторая парочка крадучись пробирается в лес памятников. Через окно видно движущееся белое пятно женского платья.

— Интересно, почему у людей вдруг так изменяются лица, когда они умирают? — спрашивает Вильке. — Даже у этих близнецов.

— Потому что до этого они были обезображены, — отвечает монист Курт Бах.

Вильке перестает жевать.

— Кем?

— Жизнью.

Вильке, захлопнув забрало усов, продолжает жевать.

— Ну хоть в это время вы могли бы воздержаться от вашего идиотского зубоскальства?..

Курт Бах беззвучно смеется:

— Бедняга! Тебе, как плющу, обязательно надо за что-нибудь цепляться!

— А тебе?

— И мне тоже.

Глаза на глиняном лице Курта блестят, словно они стеклянные. Обычно «сын природы» замкнут и не претендует ни на какую роль, кроме своей привычной роли несостоявшегося скульптора с несбывшимися мечтами. Но иногда прообразы этих грез прорываются наружу в своей первозданной непосредственности, как двадцать лет назад, и тогда он вдруг превращается в фавна-переростка, страдающего видениями.

Во дворе опять раздаются какие-то шорохи, шелесты и шепоты.

— Две недели назад тут приключился скандал, — говорит Вильке. — Какой-то слесарь забыл вынуть из сумки свои инструменты, и во время бурных объятий они там как-то неудачно сместились, так что даме вдруг вонзилось в зад шило. Она вскочила, как ошпаренная, схватила маленький бронзовый венок, да как врежет им своему механику по черепу! Неужели вы не слышали? — спрашивает он меня.

— Нет.

— Ну так вот, напялила она ему этот венок на башку, и он никак не мог его содрать с себя. Я включаю свет, спрашиваю в окно, что, мол, случилось. А этот бедолага перепугался до смерти и понесся из сада с венком на голове, как римский сенатор, — вы разве потом не заметили пропажу венка?

— Нет.

— Надо же! Короче, он удрал, как будто за ним гнался осиный рой. Я спускаюсь в сад. Фройляйн все еще стоит там и смотрит на свою руку. «Кровь! — говорит. — Он меня уколол! Это в такой-то момент!» Я смотрю — на земле валяется шило, — ну и смекнул, что к чему. Поднимаю шило и говорю: «У вас может быть заражение крови. Это очень опасно! Палец можно завязать, а вот попу — нет. Даже такую хорошенькую, как ваша». Она, конечно, краснеет...

— Как ты мог в темноте увидеть, что она краснеет? — спрашивает Курт Бах.

— Ночь была лунная.

— При луне этого тоже не увидишь.

— Зато можно почувствовать, — не сдается Вильке. — Ну в общем, она краснеет, но платье задрала так, чтобы не испачкать кровью. На ней было светлое платье, а кровь-то не смывается! У меня, говорю, есть йод и пластырь, и я человек деликатный. Идемте со мной! Она пошла. И даже не испугалась. — Он поворачивается ко мне. — Вот чем хорош ваш двор! — произносит он с восторгом. — Тот, кто занимается любовью посреди надгробий, тот и гробов не боится. И вот после йода с пластырем и стаканчика портвейна великанский гроб все же пригодился...

— В качестве любовного ложа? — уточняю я, чтобы исключить все неясности.

— Настоящий мужчина помалкивает о своих приключениях, — отвечает Вильке.

В этот момент из-за облаков выходит луна. Сад сразу же озаряется мерцанием беломраморных надгробий и черным блеском гранитных крестов, а между ними мы видим четыре любовных пары — две в мраморной, две в гранитной части нашего склада. Несколько секунд там еще царит тишина; все участники мизансцены застыли от неожиданности. У них теперь две возможности: спасаться бегством или игнорировать резкое изменение обстановки. Бегство небезопасно: хотя это и решение проблемы, но оно чревато невротическим шоком, который может даже привести к импотенции. Я знаю это от одного ефрейтора, которого фельдфебель застукал в лесу с поварихой и тем самым поставил жирный крест на его дальнейшей половой жизни. Жена развелась с ним через два года.

Наши любовники принимают правильное решение. Они, как вспугнутые олени, затравленно озираются, потом, устремив взоры на единственное освещенное окно, то есть на наше, которое горело и до этого, замирают в неестественных позах, словно вылепленные Куртом Бахом. В целом — вполне невинное зрелище. Хотя и немного смешное — опять же, характерная черта баховских скульптур. И в следующее мгновение набежавшее облако словно стирает луну с небосвода и снова погружает эту часть сада во тьму; освещен только обелиск. Но что это за искрящийся в лунном свете фонтан?.. Кнопф! Копия статуи «Писающий мальчик» в Брюсселе, знакомой каждому солдату, которому довелось побывать в Бельгии!

До него слишком далеко, чтобы можно было еще что-нибудь предпринять. Да и настроение у меня сегодня не то. Зачем мне уподобляться разгневанной домохозяйке? Я сегодня принял решение покинуть эти места, и потому жизнь теперь с удвоенной силой реет мне навстречу; она повсюду — в запахе стружек и в лунном свете, в шорохах и шелестах в саду и в этом непостижимом слове «сентябрь», и в моих руках, которые двигаются и осязают эту жизнь, и в моих глазах, без которых все музеи мира сразу бы опустели, в призраках и привидениях, в бренности Земли, бешено несущейся мимо Кассиопеи и Плеяд, с ее темными, загадочными недрами, в которых рубины срастаются в алые огни, в моем предчувствии бесконечных чужих садов под чужими звездами, публикаций в солидных чужих газетах, — я чувствую ее всеми порами души, и это чувство останавливает меня в моем желании метнуть пустую пивную бутылку в направлении тридцатисекундного ходячего фонтана по имени «Кнопф»...

Раздается бой курантов. «Час призраков» миновал, мы снова можем перейти с Вильке на «вы» и либо продолжить пьянку, либо провалиться в сон, спуститься в забытье, как в рудник, где во мраке скрыты уголь, трупы, белые соляные дворцы и погребенные алмазы.

19

Она сидит в своей комнате, забившись в угол у окна.

— Изабелла, — говорю я.

Она не отвечает. Ее веки дрожат, как бабочка, живьем нанизанная детьми на иголку.

— Изабелла, я пришел за тобой.

Она испуганно вздрагивает и, еще плотнее прижавшись к стене, замирает в судорожном напряжении.

— Ты меня не узнаешь?

Она не шевелится; только глаза устремляются на меня, настороженные и очень темные.

— Тебя прислал тот, который выдает себя за доктора, — шепотом произносит она.

Это правда. Меня прислал к ней Вернике.

— Он не посылал меня, — отвечаю я. — Я пришел тайком. Никто не знает, что я здесь.

Она медленно отделяется от стены.

— Ты тоже предал меня.

— Я не предавал тебя. Я просто не мог пробиться к тебе. Ты же не выходила.

— Я не могла, — шепчет она. — Они всё стояли во дворе и ждали. Они хотели меня поймать. Они пронюхали, что я здесь.

— Кто?

Она смотрит на меня и не отвечает. «Какая она тоненькая! — думаю я. — Какая тоненькая и одинокая в этой голой комнате! У нее нет даже самой себя. Даже одиночества собственного «я». Она взорвалась, как граната, и разлетелась на сотни мелких острых осколков страха в чуждой, враждебной стране непостижимых ужасов».

— Никто тебя там не ждет, — говорю я.

— Нет, они ждут!

— Откуда ты знаешь?

— Голоса. Ты что, не слышишь?

— Нет.

— Эти голоса всё знают. Неужели ты их не слышишь?

— Это ветер, Изабелла.

— Да... — отвечает она покорно. — Пусть ветер. Все равно. Если бы только не эта боль!..

— Боль?

— Да. Зачем они меня пилят? Лучше бы резали — это было бы быстрее. А они пилят — медленно, тупо! Все тут же снова срастается, потому что они пилят так медленно! И они начинают все сначала. И это длится без конца! Они пилят прямо по мясу, и мясо тут же снова срастается — и так без конца!..

— Кто пилит?

— Голоса.

— Голоса не могут пилить.

— Эти могут.

— А в каком месте они пилят?

Изабелла с гримасой острой боли прижимает руки к низу живота.

— Они хотят это выпилить. Чтобы у меня никогда не было детей.

— Кто — они?

— Та, что ждет снаружи. Она говорит, что это она родила меня. А теперь хочет снова загнать меня к себе внутрь. Она пилит и пилит... А он держит меня. — Она поежилась. — Он, тот, что сидит в ней...

— В ней?

Она стонет.

— Только никому не говори! Она хочет меня убить! Мне нельзя этого знать...

Я подхожу к ней, обойдя кресло с бледными цветочными узорами, которое, будучи атрибутом совсем другой, беззаботно-комфортабельной жизни, кажется в этой голой комнате инородным телом.

— Чего тебе нельзя знать?

— Она хочет меня убить. Мне нельзя спать. Почему никто не бодрствует со мной? Все приходится делать самой. Я так устала... — жалобно произносит она, похожая на маленькую птицу. — Мне так больно, и я не могу спать, а я так устала! Но попробуй, усни, когда там все горит и никто не бодрствует вместе с тобой! И ты тоже меня бросил.

— Я тебя не бросил.

— Ты разговаривал с ними. Они тебя подкупили. Почему ты не удержал меня? Синие деревья и серебряный дождь... Но ты не хотел. Никогда! Ты мог меня спасти!

— Когда? — спрашиваю я, чувствуя, как во мне что-то дрожит.

Я не хочу этой дрожи, но она не унимается, и комната словно вдруг утратила свою прочность; кажется, будто стены дрожат и состоят уже не из камня, цемента и штукатурки, а из колебаний, сконцентрированных колебаний миллиардов нитей, протянувшихся от горизонта к горизонту и дальше и сгустившихся здесь в четырехугольную темницу из веревок и виселичных петель, в которых конвульсивно дергается тоска и страх жизни.

Изабелла снова отворачивает лицо к стене.

— Ах все пропало... Уже столько жизней...

Сумерки вдруг завешивают окно серой, почти прозрачной пеленой. Всё еще на своих местах — свет снаружи, зелень, желтизна дорожек, две пальмы в больших майоликовых кадках, небо с белыми барханами облаков, далекая неразбериха серых и красных черепичных крыш за лесом, — но уже не такое, как до этого: сумерки изолировали всё, покрыли лаком бренности, как домашние хозяйки поливают соусом жаркое, приготовили на заклание, в жертву голодным волкам — ночным теням. Только Изабелла еще здесь, сидит, вцепившись в последнюю веревку света; но и она уже втянута на этой веревке в величественную драму вечера, которая никогда не была драмой и становится таковой лишь постольку, поскольку мы осознаем ее как закат, гибель. Лишь, когда мы поняли, что должны умереть — и именно поэтому, — идиллия превратилась в драму, круг — в копье, становление — в закат, крик — в страх, а бегство — в приговор.

Я крепко держу ее в руках. Она дрожит и прижимается ко мне, глядя мне в глаза, и мы держим друг друга в объятиях, два чужих человека, которые ничего не знают друг о друге и льнут друг к другу по недоразумению, принимая друг друга за кого-то иного, и черпают мимолетное утешение в этом недоразумении — двойном, тройном и все же единственном имитирующем мост-радугу там, где его никак не может быть, блик между двух зеркал, канувший в некую отдаляющуюся пустоту.

— Почему ты меня не любишь? — шепчет Изабелла.

— Я люблю тебя. Каждой своей клеткой.

— Значит, этого недостаточно. Они всё еще здесь. Если бы ты любил меня крепче, ты убил бы их.

Я держу ее в объятиях и смотрю поверх ее головы в парк, где снизу, с равнины, и из аллей поднимаются тени, словно аметистовые волны. Всё во мне отчетливо и резко, но в то же время у меня такое ощущение, будто я стою на узенькой площадке высоко-высоко над тихо рокочущей бездной.

— Ты бы не допустил, чтобы я жила вне тебя... — шепчет Изабелла.

Я не знаю, что ей ответить. Когда она говорит такие слова, меня всегда это очень трогает — как будто за этими словами прячется слишком глубокая истина, чтобы я мог понять ее, истина, живущая по ту сторону вещей, там, где нет имен.

— Ты чувствуешь этот холод? — спрашивает она. — Каждую ночь все умирает. И сердце тоже. Они его распиливают.

— Ничто не умирает, Изабелла. Никогда.

— Нет, умирает! Каменное лицо — оно разлетается на куски. А завтра — снова на месте. Ах это вовсе не лицо! Как мы лжем своими бедными лицами! И ты тоже...

— Да... — отвечаю я. — Но я не хочу этого.

— Ты должен содрать свое лицо, чтобы ничего, кроме кожи, не осталось. Ничего! Но оно все равно снова появится. Оно каждый раз вырастает заново. Если бы всё прекратилось, замерло, то не было бы боли. Почему они хотят отпилить меня от всего? Зачем она хочет вернуть меня назад? Я все равно ничего ей не скажу!

— А что ты могла бы ей сказать?

— То, что цветет. Оно все в иле. Оно растет в каналах.

Она опять дрожит и прижимается ко мне.

— Они заклеили мне глаза. Залепили глиной и проткнули их иголками. Но я все равно вижу то, чего не должна видеть.

— А что ты не должна видеть?

Она отталкивает меня.

— Это они подослали тебя! Я ничего не скажу! Ты — шпион! Они подкупили тебя! Если я скажу это, они убьют меня.

— Я не шпион. Им незачем будет убивать тебя, если ты скажешь это мне. Сейчас им легче это сделать. Ведь если я тоже узнаю это, им придется убить и меня. Ведь будет на одного свидетеля больше.

Эти слова проникают в ее сознание. Она опять смотрит на меня. Она думает. Я боюсь пошевелиться и даже задерживаю дыхание. Я чувствую, что мы стоим перед дверью, за которой, возможно, — свобода. То, что Вернике называет свободой. Возвращение из лабиринта на нормальные улицы, в нормальные дома, к нормальным отношениям. Не знаю, насколько это лучше, но мысли об этом кажутся мне кощунством при виде этой бедной измученной твари.

— Если ты скажешь мне это, они оставят тебя в покое, — говорю я. — А если не оставят, я обращусь в полицию, в газеты. Они побоятся приставать к тебе. А ты, наоборот, навсегда забудешь о страхе.

Она сжимает ладони.

— Дело не только в этом... — произносит она наконец.

— А в чем же еще?

Ее лицо в течение секунды изменяется и становится суровым и замкнутым. Всю боль и нерешительность — как рукой сняло. Рот стал маленьким и узким, подбородок выступил вперед. Она чем-то напоминает тонкую, пуританскую злую девственницу. Даже голос ее изменился.

— Оставим это! — говорит она.

— Хорошо, оставим это. Мне совсем не обязательно это знать.

Я жду. Ее глаза плоско мерцают, как мокрый шифер в сумерках. Словно впитали в себя все серые тени этого вечера. Она смотрит на меня высокомерно и насмешливо.

— А тебе, конечно, хотелось бы это знать, верно? Перебьешься, шпион!

Во мне вдруг без всякой причины вскипает злость, хотя я понимаю, что она больна и эти переломы сознания наступают мгновенно.

— Иди ты к черту! — говорю я сердито. — Какое мне до всего этого дело!

Я вижу, что ее лицо опять меняется, но быстро выхожу из комнаты, напрочь выбитый из равновесия.

— Ну что? — спрашивает Вернике.

— Ничего. Зачем вы меня к ней послали? Никакого толка от этого не было. Я не гожусь в санитары. Вы же видите — вместо того чтобы осторожно и мягко поговорить с ней, я накричал на нее и убежал.

— Все гораздо лучше, чем вы можете себе представить. — Вернике достает из-за стопки книг бутылку и две рюмки и наливает. — Это коньяк. Я хочу понять только одно: как она почувствовала, что здесь ее мать?

— Здесь ее мать?

Вернике кивает.

— Уже два дня. Она ее еще не видела. Даже в окно.

— Почему вы думаете, что она не могла увидеть ее из окна?

— Для этого ей пришлось бы вывешиваться из окна и иметь не глаза, а стереотрубу. — Вернике любуется янтарным цветом коньяка в рюмке. — Но иногда больные с подобным диагнозом чувствуют такие вещи. А может, она догадалась. Я сам подтолкнул ее мысли в этом направлении.

— Зачем? Ее состояние хуже, чем когда-либо, с тех пор как я ее знаю.

— Нет, — возражает Вернике.

Я ставлю рюмку на стол и смотрю на толстые книги его библиотеки.

— Она настолько больна и измучена, что на нее тяжело смотреть.

— Измучена — да, но состояние и болезнь — не одно и тоже.

— Вам надо было оставить ее в покое — такой, какой она была летом. Она была счастлива. А теперь... Это просто страшно!

— Да, это страшно, — соглашается Вернике. — Такое впечатление, как будто все, что она воображает, — и в самом деле правда.

— Она сидит там, как в камере пыток.

Вернике кивает.

— Там, за забором, все думают, что такого уже не бывает. Бывает! Здесь. У каждого своя собственная камера пыток — в черепной коробке.

— И не только здесь.

— Да, не только здесь, — опять охотно соглашается Вернике и делает глоток коньяка. — Но здесь она есть у многих. Хотите убедиться? Наденьте халат. Сейчас начнется вечерний обход.

— Нет. Я еще не забыл свой первый обход.

— Там была война, которая все еще бушует в этих стенах. Хотите увидеть другое отделение?

— Нет. Его я тоже помню.

— Вы видели всего несколько человек.

— Этого было достаточно.

Я вспоминаю несчастные существа, неделями в судорожных позах стоящие в углу или без конца бросающиеся на стены, карабкающиеся по кроватям или с белыми глазами хрипящие и кричащие в тисках смирительных рубашек. Беззвучные грозы одна за другой обрушиваются на их головы, невидимые черви присасываются к их кишкам, незримые когти разрывают их внутренности, ломают кости; слизистое, чешуйчатое, корчащееся в доинтеллектуальном хаосе, пресмыкающееся, полуорганическое предбытие тянется к ним и тащит их назад, в серую бездну распада и возвращения в чешуйчатость и безглазость, в доизначальное состояние, в удушье зачаточности. И они, как испуганные обезьяны, крича, панически ищут спасения на последних, голых ветках своего мозга, парализованные ужасом перед этим поднимающимся все выше всепожирающим грозным хаосом, в последнем, предсмертном страхе — даже не мозга, а клеток, в этом вопле всего существа, в этом страхе всех страхов — не индивидуума, а плоти, артерий, клеток, крови, подсознательных центров, управляющих работой печени, желез, кровообращением и огнем, пылающим в черепной коробке.

— Ну хорошо, — говорит Вернике. — Пейте коньяк. И оставьте ваши экскурсы в подсознание, радуйтесь жизни.

— А чему тут радоваться? Тому, что все так удивительно устроено? Тому, что один пожирает другого, а потом и себя самого?

— Тому, что вы живете, сверчок вы наивный! Для проблемы сострадания вы еще слишком молоды и неопытны. Когда вы будете постарше, вы и сами заметите, что такой проблемы не существует.

— У меня есть кое-какой опыт...

Вернике пренебрежительно машет рукой.

— Не задирайте нос, фронтовик вы наш героический! То немногое, что вы знаете, — совсем не из области метафизической проблемы сострадания, а из области общего идиотизма человеческой расы. Великое сострадание начинается и кончается где-то совсем в другом месте — где-то там, где нет ни нытиков, как вы, ни торговцев утешением, как Бодендик...

— Хорошо, сверхчеловек вы наш, — говорю я. — Но дает ли это вам право по своему усмотрению разжигать в головах ваших подопечных ад или чистилище или поселять медленную смерть?

— «Право»! — презрительно фыркает Вернике. — Насколько все же честный убийца приятнее такого вот правозащитника, как вы! Что вы знаете о праве, вы, сентименталист-схоластик? Еще меньше, чем о сострадании!

Он поднимает рюмку и, усмехнувшись, спокойно смотрит на вечерний пейзаж в окне. Искусственный свет лампы все ярче золотит коричневые и разноцветные корешки книг. Нигде он не кажется таким драгоценным и таким символическим, как здесь, на этом холме, где ночь — это не просто ночь, а полярная ночь помутившихся рассудков.

— Ни то, ни другое не было предусмотрено в плане мироздания, — отвечаю я. — Но я не желаю с этим мириться, и если для вас это — проявление человеческой ограниченности, то я готов на всю жизнь остаться таким, как есть.

Вернике встает, снимает с крючка свою шляпу, надевает ее, прощается со мной, приподняв ее, и снова садится.

— Да здравствует добро и красота! — говорит он. — Вот что я хотел сказать. А теперь выкатывайтесь! Мне пора на обход.

— Вы можете дать Женевьеве Терховен какое-нибудь снотворное?

— Могу. Но это ее не излечит.

— Но почему бы вам не дать ей хотя бы сегодня немного покоя?

— Я дам ей покой. И снотворного тоже. — Он подмигивает мне. — Вы сегодня сделали больше, чем целый консилиум врачей. Спасибо вам.

Я растерянно смотрю на него. «К черту твои поручения! — думаю я. — К черту твой коньяк! К черту твои сентенции, изрекаемые с уверенностью богоравного мудреца!»

— Только, пожалуйста, сильное снотворное! — говорю я.

— Лучшее из всего, что у меня есть. Вы бывали на Востоке? В Китае?

— Как я мог попасть в Китай?

— А я бывал. До войны. Как раз когда там бушевали наводнения и свирепствовал голод.

— Да, да, я знаю, что вы сейчас скажете. Но я не хочу этого слышать. Я читал обо всем этом. Вы сейчас сразу же идете к Женевьеве Терховен? Начнете прямо с нее?

— Прямо с нее. И обязательно успокою ее. — Вернике улыбается. — А вот ее матушку я, наоборот, сейчас намерен лишить покоя.

— Чего тебе, Отто? — спрашиваю я. — Сегодня у меня нет желания обсуждать проблемы стихосложения! Иди лучше к Эдуарду!

Мы сидим в салоне поэтического клуба. Я пришел сюда, чтобы не думать о Изабелле, но сегодня мне все здесь почему-то внушает отвращение. К чему вся эта пустая эквилибристика с рифмами? Мир тонет в крови и страхе. Я знаю, что это чертовски дешевый и к тому же ложный вывод, но я устал без конца ловить самого себя на драматизированных банальностях.

— Ну так что у тебя? — спрашиваю я.

Отто Бамбус смотрит на меня, как сова, которую накормили кефиром.

— Я был там... — произносит он с упреком. — Еще раз. Сначала сами гоните туда человека, потом не хотите даже узнать, как все прошло!

— Такова жизнь. Так где ты был?

— На Банштрассе. В борделе.

— Ну и что в этом удивительного? — рассеянно спрашиваю я. — Мы были там все вместе, мы заплатили за тебя, а ты удрал. И что, нам теперь поставить тебе памятник за это?

— Я был там еще раз, — повторяет Отто. — Один. Ты можешь меня выслушать или нет?

— Когда ты там был?

— После того вечера в «Красной мельнице».

— Ну и что? — без всякого интереса спрашиваю я. — Ты опять испугался реальности и убежал?

— На этот раз — нет.

— Надо же! Да ты у нас — герой! Это была Железная Лошадь?

Бамбус краснеет.

— Какая разница?

— Ну хорошо. А зачем об этом говорить? Это не такой уж уникальный опыт. Многие люди спят с женщинами.

— Ты не понимаешь! Речь идет о последствиях.

— Какие тут могут быть последствия? Железная Лошадь абсолютно здорова. Тебе, наверное, просто показалось. Такое бывает. Особенно с новичками. К тому же, такими мнительными, как ты.

Отто делает страдальческую мину.

— Я совсем не об этом! Ты же знаешь, зачем мне все это понадобилось. Все шло как по маслу — с моими новыми циклами, особенно с «Алой валькирией»; но я подумал, что лишнее вдохновение не помешает. Хотел закончить цикл до отъезда в деревню. Поэтому и пошел еще раз на Банштрассе. На этот раз как положено, без фокусов. И вот представь себе: с того дня — ни строки! Как отрезало! А я-то думал, наоборот — хлынет, как из рога изобилия!

Я смеюсь, хотя мне не до смеха.

— Вот это творческая неудача! Что называется — вляпался!

— Тебе хорошо смеяться! — возмущается Бамбус. — А мне хоть в петлю лезь! Одиннадцать сонетов готовы, получились идеально, а на двенадцатом — такое несчастье! Ничего не выходит! Фантазию — как отключили! Всё! Крышка!

— Вот оно — проклятие исполненного желания! — говорит подошедший к нам Хунгерман, который, судя по всему, уже в курсе дела. — Оно все убивает. Голодный мечтает о жратве, а сытому на нее противно смотреть.

— Ничего, он опять проголодается, и мечты вернутся, — возражаю я.

— Это у тебя так. А у Отто все по-другому, — заявляет Хунгерман с очень довольным видом. — Ты человек поверхностный и нормальный, а Отто — натура глубокая. Он один комплекс заменил другим. Не смейся! Вполне возможно, что он умер как писатель. Погиб, так сказать, под красным фонарем.

— Я пуст! — убитым голосом произносит Отто. — Таким пустым я никогда еще не был. Я сам себя разрушил. Где мои мечты? Исполнение желаний — враг тоски. Мне следовало бы это знать!

— Напиши об этом, — советую я.

— А что — неплохая идея! — Хунгерман достает блокнот. — Кстати, мне она первому пришла в голову. К тому же, Отто эта тема не подходит: у него слишком мягкая манера.

— Но он же может облечь ее в форму элегии. Космическая скорбь, звезды, капающие, как слезы; сам Бог рыдает, глядя на уродливое творение рук Своих... Осенний ветер исполняет реквием на арфе голых ветвей...

Хунгерман усердно записывает.

— Какое совпадение! — произносит он, не прерывая письма. — Именно это — причем, теми же самыми словами — я неделю назад сказал своей жене. Она может это подтвердить.

Отто слегка навострил уши.

— Прибавьте ко всему прочему — страх, что я там что-то подцепил, — говорит он. — Через какое время это проявляется?

— Триппер — через три дня, сифилис — через месяц, — не раздумывая, сообщает примерный семьянин Хунгерман.

— Вряд ли ты что-нибудь подцепил, — утешаю я Отто. — Сонеты не болеют сифилисом. Но ты можешь использовать это настроение в творческих целях: резко поменяй тональность! Если не получается «за» — пиши «против»! Вместо гимна алой валькирии — едкое обличение! Звезды вместе слез роняют капли гноя, Иов, первый сифилитик в истории человечества, скребет свои зловонные язвы, сидя на осколках мироздания, двуликий Янус как двойственный лик любви — сладкая улыбка с одной стороны, разъеденный нос — с другой...

Хунгерман опять лихорадочно строчит что-то в своем блокноте.

— Это ты тоже говорил своей жене неделю назад? — спрашиваю я.

Он кивает с сияющим видом.

— Зачем же ты это записываешь?

— Затем, что я уже успел это забыть. Мелкие идеи я часто забываю.

— Вам хорошо насмехаться надо мной! — обиженно произносит Отто. — А я не могу писать «против» чего-то. Я же в основном пишу гимны.

— Ну так напиши гимн «против» валькирии.

— Гимны не пишут «против», — просвещает меня Отто. — Гимны пишут во славу чего-нибудь.

— Ну напиши гимн во славу добродетели, чистоты, монашеской жизни, одиночества, погружения в самое близкое и самое далекое из всего, что существует — в собственное «я».

Отто слушает, склонив голову набок, как охотничья собака.

— Уже написал, — признается он подавленным голосом. — Это тоже не совсем мое амплуа.

— Иди ты к черту со своим амплуа! Будь проще!

Я встаю и иду в соседнюю комнату. Там сидит Валентин Буш.

— Садись! — говорит он мене. — Разопьем вместе бутылку Йоханнисбергского. Отравим кровь Эдуарду!

— Сегодня мне не хочется никому отравлять кровь, — отвечаю я.

Когда я выхожу на улицу, Отто Бамбус уже стоит у входа и с гримасой боли смотрит на гипсовых валькирий, украшающих портал «Валгаллы».

— Надо же!.. — произносит он бесцветным голосом с отсутствующим видом.

— Не плачь! — говорю я ему, чтобы поскорее от него отделаться. — Ты явно из породы творцов, которые рано созревают, таких как Клейст, Бюргер, Рембо, Бюхнер, то есть самых ярких звезд на поэтическом небосводе. Так что не переживай...

— Но они и рано умирают!

— А кто тебе мешает сделать то же самое, если ты хочешь? Рембо, кстати, прожил еще много лет, после того как перестал писать. В Абиссинии. Авантюристом. Как тебе такой вариант?

Отто смотрит на меня взглядом косули, потерявшей ногу. Потом опять таращится на толстые задницы и груди гипсовых валькирий.

— Послушай, — говорю я раздраженно. — Напиши на худой конец цикл стихов «Искушение святого Антония»! Убьешь сразу двух зайцев: будет тебе и страсть, и отречение, и еще куча всего прочего вдобавок.

Отто оживляется. На его лице появляются признаки сосредоточенности, насколько это возможно у астрального телка с чувственными амбициями. Немецкая литература, похоже, на некоторое время спасена, потому что ему в тот же миг явно становится не до меня. Он рассеянно машет мне рукой и устремляется прочь, к родному рабочему столу. Я с завистью смотрю ему вслед.

В конторе царят мрак и покой. Я включаю свет и вижу записку: «Ризенфельд уехал, так что ты сегодня свободен. Личное время для чистки сапог, пуговиц и мозгов и молитвы за кайзера и отечество. Кролль, фельдфебель и человек. P. S. Кто спит, тот тоже грешит».

Я поднимаюсь наверх, в свою берлогу. Пианино встречает меня белым оскалом клавиш. Холодно смотрят со стен книги мертвых. Я бросаю в ночь россыпь септаккордов. Окно Лизы открывается. Она стоит на фоне теплого света в распахнутом пеньюаре, с гигантским букетом цветов в руках.

— От Ризенфельда! — каркает она. — Вот идиот! Тебе не нужен этот веник?

Я качаю головой. Изабелла решила бы, что ее враги опять затевают какую-нибудь подлость, а Герду я уже так давно не видел, что она превратно истолковала бы это подношение. А больше мне дарить цветы некому.

— Точно не нужен? — спрашивает Лиза.

— Точно.

— Бедняжка! Но не расстраивайся! Кажется, ты наконец начинаешь взрослеть.

— А когда человек становится взрослым?

Лиза на секунду задумывается.

— Когда он больше думает о себе, чем о других! — каркает она и с треском захлопывает окно.

Я разражаюсь еще одной россыпью септаккордов, на этот раз уменьшенных. Они не вызывают никакой реакции. Я закрываю зубастую пасть пианино крышкой и спускаюсь во двор. В мастерской Вильке еще горит свет. Я поднимаюсь к нему.

— Ну что там с близнецами? Чем дело кончилось? — спрашиваю я.

— Всё в ажуре. Мать победила. Близнецов похоронили в одном гробу. Правда, не на католическом, а на городском кладбище. Странно, что она купила могилу на католическом — она же должна была понимать, что из этого ничего не выйдет, потому что один из покойников — лютеранин. Ну зато теперь ей эта могила очень даже пригодится.

— Та, что на католическом кладбище?

— Да. Идеальная могилка. Земля сухая, песочек, на возвышенном месте — вот повезло человеку!

— Почему? Зачем ей эта могила? Для мужа? Сама-то она теперь захочет, чтобы ее похоронили на городском кладбище — чтобы лежать рядом с детьми.

— Что тут непонятного? Это же выгодное капиталовложение! — сердито отвечает Вильке, возмущенный моей несообразительностью. — Она уже сегодня может заработать на ней пару миллионов, если захочет продать ее. Цены растут как на дрожжах!

— Верно. Я как-то на минутку забыл об этом. А что вы не идете домой?

Вильке показывает на незаконченный гроб.

— Для Вернера, банкира. Кровоизлияние в мозг. Цена, сказали, не имеет значения — чистое серебро, лучшее дерево, шелк, сверхурочные... Может, посидите часок? Курта Баха сегодня нет. А за это продадите им завтра памятник. Пока еще никто не знает. Вернер умер под вечер, после работы.

— Нет, сегодня не могу. Устал, как собака. А вы сходите на часок в «Красную мельницу» — переждете там «час призраков», а потом спокойно продолжите работу.

Вильке думает.

— Неплохая мысль, — говорит он, наконец. — Но там, кажется, нужно быть в смокинге?

— Ничего подобного.

Вильке качает головой.

— Нет, все равно исключается! Я там за один час истрачу столько, сколько не заработаю и за целую ночь. Правда, я могу заглянуть в соседнюю пивную... — Он благодарно смотрит на меня. — Запишите адрес Вернера.

Я записываю. «Чудно́, — думаю я. — Это уже второй человек за сегодняшний вечер, который последовал моему совету. Только самому себе мне нечего посоветовать».

— Странно, что вы так боитесь призраков! — говорю я. — Притом что вы умеренный вольнодумец.

— Это днем. Ночью — нет. Какой может быть ночью — вольнодумец?..

Я показываю вниз, на берлогу Курта Баха. Вильке машет рукой.

— Легко быть вольнодумцем, когда ты молодой. А в моем возрасте — с паховой грыжей и зарубцевавшимся туберкулезом...

— Вернитесь в лоно церкви. Церковь любит грешников, готовых к покаянию.

Вильке пожимает плечами.

— А куда мне тогда девать самоуважение?

Я смеюсь.

— Значит, по ночам самоуважения у вас нет?

— А у кого оно есть по ночам? У вас, например, есть?

— Нет. Но может, у ночных сторожей. Или пекарей, которые по ночам пекут хлеб. А вам обязательно нужно иметь это самоуважение?

— Конечно. Я же все-таки человек. Это только у животных и самоубийц нет самоуважения. Что за несчастье — этот разлад в душе! Ну как бы то ни было — я, пожалуй, и в самом деле наведаюсь в «Блюме». Пиво там — отменное!

Я бреду назад по темному двору. Перед обелиском что-то смутно белеет. Это букет Лизы. Она оставила его здесь, отправляясь в «Красную мельницу». Я с минуту стою перед ним в нерешительности, потом поднимаю его с земли. Мысль о том, что Кнопф может его осквернить, мне ненавистна. Я беру букет с собой в комнату и ставлю в захваченную по пути в конторе терракотовую урну. Цветы сразу же заполняют все пространство комнаты. И я сижу перед этими бурыми, желтыми и белыми хризантемами, пахнущими землей и кладбищем, как на собственных похоронах! Впрочем, кажется, я и в самом деле что-то похоронил...

В полночь я чувствую, что больше не в состоянии выносить этот запах. Видя, что Вильке как раз уходит в кабак, чтобы переждать «час призраков», я беру цветы и несу их в его мастерскую. Дверь открыта. Свет горит — чтобы хозяину, страдающему призракофобией, не было страшно возвращаться. На гробу великана стоит бутылка пива. Я выпиваю ее, ставлю стакан и бутылку на подоконник и открываю окно, чтобы все выглядело так, как будто в гостях у Вильке побывал призрак с пересохшим горлом. Потом усыпаю пол между окном и незаконченным гробом банкира Вернера хризантемами и кладу на верстак кучку обесценившихся тысячемарковых банкнот. Пусть Вильке сам думает, что бы это могло означать! Если из-за этого гроб Вернера не будет готов в срок — не беда: банкир с помощью таких обесценившихся денег ограбил десятки мелких домовладельцев, отняв у них то немногое, что у них было.

20

— Хочешь увидеть одну штуку, которая почти так же ласкает взгляд, как картина Рембрандта? — спрашивает Георг.

— Валяй.

Он достает что-то из сложенного носового платка и со звоном бросает на стол. Я не сразу узнаю золотую монету достоинством в двадцать марок. Мы умиленно смотрим на нее. В последний раз я видел такую монету до войны.

— Вот это были времена! — говорю я. — Тишь, да гладь, да Божья благодать! За оскорбление Его величества еще сажали за решетку, стальных касок никто еще и в глаза не видел, наши матери носили корсеты и блузки с высокими воротничками с вшитыми пластинками из китового уса; проценты еще принято было выплачивать, марка была надежна, как Господь Бог, и граждане раз в три месяца аккуратно стригли купоны, получая проценты от государственных займов, причем в золоте. Дай приласкать тебя, сияющий символ канувшей в Лету эпохи!

Я качаю монету на ладони. На ней портрет Вильгельма II, который теперь пилит дрова в Голландии, отрастив эспаньолку. На портрете он еще с гордо подкрученными вверх усами, которые тогда назывались: «Цель достигнута!» И она и в самом деле была достигнута.

— Откуда она у тебя? — спрашиваю я.

— От одной вдовы, которая получила в наследство целый ящик таких вот монет.

— Боже милостивый! Сколько же она теперь стоит?

— Четыре миллиарда бумажных марок. Маленький домик. Или дюжина шикарных женщин. Неделя в «Красной мельнице». Восемь месяцев пенсии какого-нибудь инвалида войны...

— Стоп! Хватит!..

Входит Генрих Кролль со своими велосипедными прищепками на полосатых штанах.

— Вот эта вот штучка должна порадовать ваше верноподданническое сердце, — говорю я и подбрасываю у него перед носом монету так, что она вспархивает вверх, как золотая птичка.

Он ловит ее и таращится на нее своими водянистыми глазами.

— Его величество!.. — произносит он растроганно. — Вот это было времечко! У нас еще была армия!

— Похоже, это времечко было не для всех одинаковым, — замечаю я.

Генрих осуждающе смотрит на меня.

— Я надеюсь, вы не станете отрицать, что тогда нам всем жилось лучше, чем сегодня?

— Возможно.

— Не «возможно», а точно! У нас был порядок, стабильная валюта, не было безработных, зато была процветающая экономика, и мы были уважаемой нацией. Или вы не согласны?

— Еще как согласен.

— Ну вот видите! А что у нас сегодня?

— Никакого порядка, пять миллионов безработных и жульническая экономика, а мы — побежденная нация, — отвечаю я.

Генрих смущен и растерян. Такой легкой победы он не ожидал.

— Ну вот видите! — повторяет он. — Сегодня мы сидим в дерьме, а тогда как сыр в масле катались. Вывод, я думаю, сможете сделать даже вы, не правда ли?

— Не уверен. Каков же вывод?

— Это же так просто! Нам опять нужен кайзер и приличное национальное правительство!

— Стоп! — говорю я. — Вы кое-что забыли. Вы забыли два маленьких важных словечка: «потому что». А именно здесь и надо искать корень зла! Именно в этом причина того, что сегодня миллионы таких, как вы, опять, задрав хоботы, трубят на каждом углу всю эту чушь. Два маленьких словечка «потому что».

— Что?.. — Генрих ошалело смотрит на меня.

— «Потому что»! — повторяю я. — Два слова: «потому что»! У нас сегодня инфляция и пять миллионов безработных, а мы — побежденная нация, потому что у нас до этого было ваше хваленое «национальное правительство»! Потому что это правительство в своей мании величия затеяло войну! Потому что оно проиграло эту войну! Именно поэтому мы и сидим по уши в дерьме! Потому что это правительство состояло из ваших любимых болванов и кукол в мундирах! И если нам что-то и нужно, чтобы опять началась нормальная жизнь, то только не их! Мы, наоборот, должны сделать все, чтобы они больше не вернулись, потому что они опять погонят нас на войну, и мы опять окажемся в том же дерьме. Вы вместе с вашими товарищами всё твердите: раньше мы жили хорошо, теперь живем плохо —подать сюда старое правительство! На самом деле все иначе: сегодня мы живем плохо, потому что у нас было это самое правительство — к дьяволу это правительство! Понятно? Потому что! Ваши товарищи так не любят вспоминать об этом! Потому что!

— Бред!.. — обрушивается на меня Генрих. — Коммунист несчастный!

Георг разражается хохотом.

— У Генриха кто не справа — тот и коммунист!

Генрих грозно выпячивает грудь для достойного ответа. Портрет кайзера окрылил его. В этот момент входит Курт Бах.

— Господин Кролль, — говорит он. — Где разместить ангела — справа или слева от текста: «Здесь покоится жестянщик Кварц»?

— Что?

— Ангел. Я имею в виду рельеф на надгробии Кварца.

— Конечно, справа, — отвечает Георг. — Ангелы всегда стоят справа.

Генрих из национального пророка снова превращается в продавца надгробий.

— Я пойду с вами, — заявляет он сердито и кладет золотую монету на стол.

Курт Бах, увидев монету, берет ее в руку.

— Да... Вот это были времена! — мечтательно произносит он.

— И вы туда же! — говорит Георг. — Интересно, какие же это были времена для вас?

— Эпоха свободного искусства! Хлеб стоил пару пфеннигов, водка — пятак; жизнь была полна идеалов, а с несколькими такими вот монетами можно было отправиться в землю обетованную — в Италию, не боясь, что, когда вернешься, они уже обесценятся.

Бах целует монету, кладет ее на стол и снова становится на десять лет старше. Они с Генрихом уходят. Генрих, уже за порогом, кричит, грозно насупив брови:

— Кое-кто еще захлебнется своей кровью!

— Ты слышал? — удивленно спрашиваю я Георга. — Это ведь, кажется, одна из излюбленных фраз Ватцека? Похоже, мы станем свидетелями братания двух вражеских партий.

Георг задумчиво смотрит Генриху вслед.

— Возможно... — говорит он. — Тогда нам всем несдобровать. Знаешь, что самое печальное? Генрих в восемнадцатом году был непримиримым противником войны. Но он уже успел забыть обо всем, что его сделало таковым, и война снова стала для него увлекательным приключением. — Он сует золотую монету в карман жилета. — Приключением становится все, что уже позади. До чего меня это бесит! И чем страшней впечатление, тем ярче и привлекательней оно в воспоминаниях. По-настоящему о войне могут судить только мертвые — только они действительно постигли ее сущность, пережили ее до конца.

— Пережили? Скорее передохли...

— Мертвые, да еще те, кто не забыл ее, — продолжает Георг. — Но таких не много. Наша проклятая память — это сито. Она хочет выжить. А выжить можно только одним способом — забыть.

Он надевает шляпу.

— Пошли, — говорит он. — Посмотрим, какие ассоциации вызовет эта золотая птичка в памяти Эдуарда Кноблоха.

— Изабелла! — говорю я изумленно.

Она сидит на террасе перед корпусом для неизлечимо больных. В ней нет и следа от той конвульсивно дергающейся, измученной твари, какой я видел ее в последний раз. У нее ясные глаза, спокойное лицо, и мне кажется, что я никогда еще не видел ее такой красивой. Но может быть, это из-за контраста между ее сегодняшним и тогдашним состоянием.

После обеда прошел дождь, и залитый солнцем сад дышит свежестью. Над городом, по жгуче-синему, средневековому небу плывут облака, а шеренги окон превратились в зеркальные галереи. Изабелла, несмотря на неурочный час, одета в вечернее платье из очень мягкой черной ткани и в свои золотые туфли. На правом запястье у нее — нить изумрудов, которая стоит больше, чем вся наша фирма, включая склад, здания и совокупный доход в ближайшие пять лет. Раньше я ее у нее не видел. Сегодня день драгоценностей, думаю я. Сначала золотой Вильгельм II, а теперь еще и это! Но изумрудная нить меня мало волнует.

— Ты слышишь их? — спрашивает Изабелла. — Они напились, жадно, утолили жажду, и теперь стоят спокойные и умиротворенные. И гудят, как миллионы пчел.

— Кто?

— Деревья и все эти кусты. Ты не слышал вчера, как они кричали от жажды?

— А разве они могут кричать?

— Конечно, могут. Ты что, никогда не слышал их?

— Нет, — отвечаю я, глядя на ее браслет, сверкающий изумрудными глазами.

Изабелла смеется.

— Ах Рудольф! Ты так мало слышишь! — произносит она ласково. — Твои уши заросли, как самшитовые кусты. А ты, к тому же, еще и сам делаешь столько шума! Потому и не слышишь ничего.

— Я делаю шум? Как это?

— Не словами, нет. Но от тебя столько шума, Рудольф! Иногда с тобой рядом просто невозможно находиться. От тебя даже больше шума, чем от гортензий, когда они кричат от жажды. А ведь они такие горластые!

— А чем же я произвожу этот шум?

— Всем. Своими желаниями. Своим сердцем. Своим недовольством. Своим тщеславием. Своей нерешительностью...

— Тщеславием? Я не тщеславен.

— Конечно, тщеславен.

— Ничего подобного! — возражаю я, понимая, что она права.

Изабелла быстро целует меня.

— Не утомляй меня, Рудольф! Ты всегда придираешься к словам и такое значение придаешь названиям. Ты ведь, кстати, говорил, что тебя зовут совсем не Рудольф, а? Как же тебя, интересно зовут?

— Людвиг, — отвечаю я вдруг неожиданно для себя.

Она в первый раз спросила меня об этом.

— Да, Людвиг. И тебе не надоедает твое имя?

— Надоедает. Как и я сам.

Она кивает, как будто я сказал нечто само собой разумеющееся.

— Так смени его. Почему ты не хочешь быть Рудольфом? Или кем-нибудь другим? Отправиться в путешествие? Уехать в другую страну? Любое имя — тоже имя.

— Но меня зовут Людвиг. Так уж получилось. Что тут изменишь? Здесь каждый это знает.

Она, похоже, не слушала меня.

— Я тоже скоро уеду, — говорит она. — Я чувствую это. Я устала. И от своей усталости тоже. Все уже дышит пустотой, прощанием, тоской и ожиданием.

Я смотрю на нее, и меня вдруг обжигает внезапным страхом. Что она имеет в виду?

— Разве каждый из нас не изменяется непрерывно? — спрашиваю я.

Она смотрит на город.

— Я не об этом, Рудольф. Я думаю, что есть другой вид изменения. Более глубокое изменение. Почти такое же, как смерть. Мне кажется, это и есть смерть. — Она качает головой, не глядя на меня. — Все пропахло ею! — шепчет она. — И деревья, и туман. Ночью она капает с неба. Ею пропитаны все тени. А все тело налито усталостью. Она въелась во все суставы. Меня больше не тянет гулять, Рудольф. Мне было хорошо с тобой — даже когда ты меня не понимал. Ты хотя бы был рядом. А иначе бы я была совсем одна.

Я не понимаю, что она хочет сказать. Какой странный миг — все вдруг стихло, замерло, не дрогнет даже листочек; только рука Изабеллы с тонкими, длинными пальцами скользит по краю плетеного кресла, и тихо позвякивают изумруды на ее запястье. Закатное солнце окрасило ее лицо в такой необыкновенно теплый тон, что любая мысль о смерти кажется абсурдом. Но у меня все равно такое чувство, будто вокруг и в самом деле распространяется холод, как безмолвный страх, будто стоит только ветру повеять в нашу сторону, и Изабелла исчезнет. Но вот он вдруг и вправду шумно реет сквозь кроны, и наваждения как не бывало — Изабелла выпрямившись, улыбается.

— Есть столько способов умереть! — говорит она. — Бедный Рудольф! Ты знаешь только один. Счастливчик! Пойдем в дом.

— Я очень люблю тебя, — говорю я.

Ее улыбка становится еще шире.

— Называй это как хочешь. Что такое ветер и что такое безветрие? Одно и то же, хотя отличаются, как день и ночь. Я каталась на карусели, на цветных лошадках, и в золотых гондолах, обитых внутри синим бархатом, которые не только кружатся, но еще и взмывают вверх и опускаются вниз. Ты, наверное, не любишь гондолы?

— Нет. Мне нравилось кататься на лакированных львах и оленях. Но с тобой я с удовольствием покатался бы и на гондолах.

Она целует меня.

— Музыка! — тихо произносит она. — А огни карусели в тумане!.. Где наша юность, Рудольф?

— Да, где? — отвечаю я, чувствуя, как к горлу подступают слезы, и не понимая, почему. — Была ли она вообще?

— Кто знает?

Изабелла встает. Над нами в листве что-то шуршит. В алом предсумрачном сиянье я вижу на своем пиджаке пятно свежего птичьего дерьма. Прямо на том месте, где сердце. Изабелла, заметив это, корчится от смеха. Я вытираю носовым платком саркастическое послание пернатого циника.

— Ты — моя юность, — говорю я. — Я только сейчас понял это. Ты — все, что может дать человеку юность. И даже больше. В том числе и горечь утраты, когда осознаешь ценность утраченного, лишь видя, как оно ускользает от тебя.

«Ускользает? — думаю я. — Она? От меня? Что я несу? Разве она была моей? И почему она ускользает? Потому что говорит это? Или потому что я чувствую этот холодный, безмолвный страх? Она уже столько всего говорила, и я уже столько раз испытывал этот страх!»

— Я люблю тебя, Изабелла, — говорю я. — Я люблю тебя так, как не мог и представить себе. Это — как ветер: ты думаешь, что это просто легкий шаловливый бриз, и вдруг твое сердце гнется, как ива под натиском урагана. Я люблю тебя, сердце моей души, единственный островок тишины в этом диком хаосе! Я люблю тебя, которая слышит жажду цветов и чувствует усталость времени! Я люблю тебя, и эта любовь течет из меня, как река, хлынувшая в распахнутую дверь, за которой открывается неведомый сад, и я еще не осознал ее до конца и удивляюсь ей и стыжусь своих громких слов, но они сыплются сами по себе, оглушая меня, — кто-то незнакомый говорит моим голосом, и я не могу понять, то ли это болтовня третьесортного мелодраматика, то ли крик моего сердца, которое уже ничего не боится...

Изабелла резко останавливается. Мы в той же аллее, что и тогда ночью, когда она голой отправилась назад в свой корпус. Но теперь все иначе. Аллея залита алым закатным светом и полна неизжитой, нерастраченной молодости, тоски и счастья, готового разразиться не то слезами, не то воплями радости.

Это уже не аллея, состоящая из деревьев, — это аллея из нереального света, в котором деревья склоняются друг к другу темными веерами, чтобы удержать этот свет, и мы стоим в нем, почти невесомые, пропитанные им, наподобие новогодних карпов, пропитанных ромом, в котором их вымачивают.

— Ты меня любишь? — переспрашивает Изабелла.

— Да, я люблю тебя и знаю, что никогда уже не смогу так любить кого бы то ни было, потому что никогда уже не буду таким, как сейчас, в это мгновение, которое проходит, пока я говорю о нем, и которое я не могу удержать даже ценой жизни...

Она смотрит на меня огромными, сияющими глазами.

— Наконец-то ты это понял! — шепчет она. — Наконец-то ты это почувствовал — безымянное счастье и печаль, и мечту, и двуликость! Это радуга, Рудольф, и по ней можно идти, но стоит только усомниться — и ты сразу же упадешь! Ты теперь веришь в это?

— Да... — бормочу я и знаю, что минуту назад верил в это и пока еще верю, но уже не до конца.

Свет еще ярок, но по краям уже сереет, темные пятна медленно проступают на нем и ширятся, и из-под них опять пробивается проказа мыслей — не исцеленная, а лишь прикрытая. Чудо прошло мимо меня, оно коснулось, но не изменило меня, я ношу все то же имя и знаю, что буду таскать его с собой до конца своих дней; я не феникс, возрождение не для меня, я попытался летать и вот — кувыркаясь, падаю, как слепая, толстозадая курица, вниз, на землю, в свой загон из колючей проволоки.

— Не грусти, — говорит Изабелла, которая наблюдала за мной.

— Я не способен ходить по радуге, Изабелла, — отвечаю я. — Но хотел бы... А кто способен?

— Никто, — шепчет она мне на ухо.

— Никто? И ты тоже?

Она качает головой.

— Никто, — повторяет она. — Но эту способность в какой-то мере может заменить тоска.

Свет тускнеет все быстрее. Когда-то я уже все это видел, думаю я, но не могу вспомнить, когда. Я чувствую близость Изабеллы и вдруг жадно обнимаю ее. Мы целуемся, как два про́клятых и отчаявшихся влюбленных, которых навсегда отдирают друг от друга.

— Я все пропустил! — говорю я, задыхаясь. — Я люблю тебя, Изабелла!

— Тихо! — шепчет она. — Молчи...

Бледное пятно в конце аллеи разгорается алым огнем. Мы идем к нему и останавливаемся у ворот парка. Солнце уже село, и поля обесцветились. Зато над лесом пылает грандиозный закат, а в узких улочках города словно занялись пожары.

Мы некоторое время молчим.

— Какое высокомерие — думать, что у жизни есть начало и конец! — говорит затем Изабелла.

Я не сразу понимаю ее. Сад у нас за спиной уже готовится к ночи; но перед нами, по ту сторону железной решетки, все полыхает и кипит, как в гигантском алхимическом тигле. Начало и конец? И тут до меня доходит смысл ее слов: высокомерие — пытаться отграничить, вырезать из этого кипения и шипения маленькую частицу бытия и поставить крохи нашего сознания судьей над ее продолжительностью, в то время как она — не более чем пушинка, которой отведен всего лишь миг. Начало и конец, придуманные слова придуманного понятия «время», плод тщеславия амебного сознания, не желающего кануть, раствориться в более развитом сознании.

— Изабелла!.. — говорю я. — Ты — сама жизнь, сладостная, благословенная! Кажется, я наконец почувствовал, что такое любовь! Это жизнь, сама жизнь, высший прыжок волны в закатное небо, к бледнеющим звездам — прыжок, каждый раз заведомо обреченный на падение, стремление бренности к бессмертию... Но иногда небо снисходит до этой волны, и они на миг соприкасаются, и тогда это уже не пиратство с одной стороны и несостоятельность с другой, не недостаток и избыток и поэтическая фальсификация, а...

Я умолкаю.

— Я и сам не знаю, что говорю... — оправдываюсь я. — Оно льется и льется... Может, в моих словах есть и ложь, но только потому, что сами слова лживы, они — как чашки, которыми кто-то пытается ловить воду фонтана... Но ты поймешь меня и без слов. Это чувство настолько ново для меня, что я совершенно не могу его выразить. Я и не знал, что даже мое дыхание способно любить, и мои ногти, и даже моя смерть... И плевать, сколько это продлится и могу ли я удержать это или нет, могу ли выразить это или нет...

— Я понимаю тебя... — говорит Изабелла.

— Понимаешь?

Она кивает.

— Я уже начала волноваться за тебя, Рудольф.

«Почему она волновалась за меня? — думаю я. — Я, кажется, не болен».

— Ты волновалась за меня? Почему?

— Волновалась, — повторяет она. — Но уже не волнуюсь. Прощай, Рудольф.

Я смотрю на нее и держу ее за руки.

— Почему ты хочешь уйти? Я что-то не то сказал?

Она качает головой и пытается высвободить руки.

— Нет, я что-то не то сказал! Это проклятое высокомерие, эти проклятые слова, эта болтовня...

— Не надо, Рудольф, не разрушай это! Почему тебе обязательно нужно сразу же разрушить то, что ты так хотел получить и наконец получил?

— Да, почему?

— Огонь без дыма и пепла. Не гаси его. Прощай, Рудольф.

«Что это? — думаю я. — Как в театре... Но этого же не может быть! Это что, прощание? Но мы уже столько раз прощались — каждый вечер!»

— Мы будем вместе, — говорю я, не отпуская ее.

Она кивает и кладет мне голову на плечо, и я вдруг чувствую, что она плачет.

— Почему ты плачешь? Мы же так счастливы!

— Да, — отвечает она и, поцеловав меня, высвобождается из моих объятий. — Прощай, Рудольф.

— Зачем ты говоришь «прощай»? Мы же не расстаемся навсегда! Я завтра опять к тебе приду.

Она смотрит на меня.

— Ах Рудольф, — говорит она сокрушенно, словно опять не в силах мне что-то растолковать. — Как можно свыкнуться с мыслью о необходимости умереть, не научившись расставаться?

— Да... — соглашаюсь я. — Я тоже этого не понимаю. Ни того, ни другого.

Мы стоим перед ее корпусом. В холле никого. На одном из плетеных кресел лежит чей-то пестрый платок.

— Идем! — говорит вдруг Изабелла.

Я медлю, но понимаю, что никакая сила не заставит меня сейчас опять сказать ей нет, и поднимаюсь вместе с ней по лестнице. Она, не оглядываясь, идет в свою комнату. Я останавливаюсь на пороге. Она резким движением сбрасывает с ног свои легкие золотые туфельки и ложится на кровать.

— Иди сюда, Рудольф! — говорит она.

Я сажусь рядом с ней. С одной стороны, мне страшно не хочется разочаровывать ее, с другой стороны — я не знаю, что бы я стал делать и говорить, если бы сейчас в комнату вошла сестра или Вернике.

— Иди ко мне! — говорит Изабелла.

Я ложусь на спину, и она кладет мне голову на грудь.

— Наконец-то... Рудольф... — бормочет она и через несколько ровных глубоких вдохов и выдохов засыпает.

В комнате уже темно. Бледный прямоугольник окна врезался в надвигающуюся ночь. Я слушаю дыхание Изабеллы и сонное бормотание в соседних комнатах. Вдруг она резко просыпается, отталкивает меня, и я чувствую, как напряглось ее тело. Она задерживает дыхание.

— Это я, Рудольф.

— Кто?

— Я, Рудольф. Я остался с тобой.

— Ты здесь спал?..

Ее голос изменился и стал высоким и задыхающимся.

— Я остался здесь.

— Уходи! — шепчет она. — Сейчас же уходи!

Мне непонятно, узнала ли она меня.

— Где здесь включается свет?

— Не включай свет! Не включай свет! Уходи! Уходи!

Я встаю и на ощупь пробираюсь к двери.

— Не бойся, Изабелла, — говорю я.

Она шевелится в темноте на кровати, словно пытаясь натянуть на себя одеяло.

— Ну уходи же! — произносит она полушепотом, своим изменившимся высоким голосом. — Иначе она увидит тебя, Ральф! Скорее!

Я закрываю за собой дверь и спускаюсь по лестнице вниз. В холле сидит ночная сестра. Она знает, что мне разрешено посещать Изабеллу.

— Она спокойна? — спрашивает она.

Я киваю и иду через парк к воротам для здоровых. Что же это было? Ральф — кто это такой? Она еще ни разу меня так не называла. И что означают ее слова о том, что меня не должны видеть? Я ведь уже не раз бывал в ее комнате вечером.

Я иду вниз, в город. «Любовь...» — думаю я, и мне приходят на ум мои высокопарные речи. Меня охватывают почти невыносимая тоска по Изабелле и какой-то смутный страх и что-то вроде чувства бегства, и я иду все быстрее и быстрее, навстречу городу с его огнями, с его теплом, с его вульгарностью, убогостью, обыденностью и здоровым отторжением тайн и хаоса, как бы он там ни назывался.

Ночью я просыпаюсь от множества голосов. Я открываю окно и вижу, что фельдфебеля Кнопфа несут домой. Такого с ним еще не бывало. До сих пор он всегда возвращался на своих двоих, даже когда водка лилась у него из ушей. Он громко стонет. Одно за другим зажигаются окна.

— Пьянчуга проклятый! — визжит вдова Конерсман, главная сплетница нашей улицы, которая всегда торчит в своем окне, на «боевом посту», потому что других занятий у нее нет. Я не удивлюсь, если выяснится, что она давно уже наблюдает и за Георгом с Лизой.

— Заткните свою глотку! — отвечает ей из темноты какой-то неизвестный храбрец.

Я не знаю, знаком ли он с вдовой Конерсман или нет. Во всяком случае, через секунду безмолвного возмущения на его голову, на голову Кнопфа, на дикие нравы города, страны и всего человечества обрушивается такой поток ругательств и проклятий, что улица гудит от эха, как колокол.

Наконец вдова умолкает, заявив под конец, что будет жаловаться Гинденбургу, полиции и работодателю неизвестного храбреца.

— Заткните свою вонючую глотку, старая ведьма! — отвечает аноним, проявляющий необыкновенную стойкость в противоборстве с Конерсман — под покровом тьмы. — Господин Кнопф тяжело болен. Лучше бы на его месте были вы!

Вдова разражается новой тирадой, с удвоенной силой, которой никто от нее не ожидал. При этом она пытается распознать своего врага из окна с помощью электрического фонарика. Но свет слишком слабый.

— Я знаю, кто вы! — вопит она. — Вы — Генрих Брюггеман! Я упрячу вас за решетку! Оскорблять беззащитную вдову! Убийца! Еще ваша мать...

Дальше я не слушаю. У вдовы и без меня достойная публика. Открыты почти все окна. Из них раздаются восторженное хрюканье и аплодисменты. Я спускаюсь вниз.

В этот момент Кнопфа как раз вносят во двор. Он весь белый, по лицу течет вода, моржовые усы повисли мокрыми плетями. Вдруг он с криком вырывается, шатаясь, делает несколько шагов вперед и бросается на обелиск. Обхватив его руками и ногами, как лягушка, он прижимается к черному граниту и воет.

Я оглядываюсь. За спиной у меня стоит Георг в своей пурпурной пижаме, за ним фрау Кролль без вставной челюсти, в одном синем шлафроке, с бигудями на голове, еще дальше — Генрих, который, к моему удивлению, явился не в каске и при орденах, а в пижаме. Правда, пижама вполне в прусском стиле — в черно-белую полоску.

— Что случилось? — спрашивает Георг. — Белая горячка? Опять?

С Кнопфом это уже бывало. Он уже знаком с белыми слонами, которые выходят из леса, и воздушными кораблями, проплывающими сквозь замочную скважину.

— Хуже, — отвечает стойкий оппонент вдовы Конерсман.

Это и в самом деле Генрих Брюггеман, слесарь-водопроводчик.

— Почки и печень. Он думает, что они у него лопнули.

— А зачем же его притащили домой? Почему не в больницу Святой Марии?

— Он не хочет в больницу.

Появляется семья Кнопфа. Впереди фрау Кнопф, следом три дочери, все четверо — растрепанные, заспанные и перепуганные. Кнопф воет, терзаемый очередным приступом.

— А врачу вы звонили? — спрашивает Георг.

— Еще нет. Руки не дошли. Еле дотащили его. Он хотел прыгнуть в реку.

Женская часть семейства Кнопф обступает фельдфебеля и превращается в четырехголосый хор плакальщиц. Генрих тоже пытается воздействовать на него с помощью логики, апеллируя к его сознательности мужчины, солдата, фронтовика и просто немца и призывая его оставить в покое обелиск и отправиться спать, тем более что обелиск под тяжестью Кнопфа угрожающе шатается. Ему, Кнопфу, не только грозит опасность получить увечья, разъясняет Генрих; фирма, кроме того, предъявит ему счет, если с обелиском что-нибудь случится. А это ценный, полированный шведский гранит, который при падении неизбежно будет поврежден.

Кнопф его не понимает. Он с широко раскрытыми глазами ржет, как лошадь при виде призраков. Я слышу, как Георг звонит из конторы врачу. Во двор входит Лиза — в вечернем платье из мятого белого атласа. Она пышет здоровьем и распространяет вокруг себя сильный запах кюммеля.

— Тебе привет от Герды, — сообщает она мне. — Она велела тебе навестить ее.

В этот момент из-за крестов выскакивает любовная парочка. В плаще поверх пижамы появляется Вильке. За ним — Курт Бах, второй вольнодумец, в черной пижаме и в русской косоворотке с поясом. Кнопф разражается очередным воплем.

Слава Богу, до ближайшей больницы недалеко. Вскоре приходит врач. Его наспех вводят в курс дела. Оторвать Кнопфа от обелиска не представляется возможным. Поэтому его собутыльники спускают ему штаны настолько, чтобы показалась его тощая задница. Врач, бывавший на войне и не в таких переделках, сует Георгу в руки карманный фонарик, протирает ярко освещенный зад Кнопфа ваткой, смоченной спиртом, и всаживает в него иглу шприца. Кнопф поворачивает голову назад и, издав уколотым местом неприличный звук оглушительной силы, сползает по обелиску вниз. Врач отскакивает от него, как будто тот в него выстрелил.

Кнопфа поднимают на ноги. Он еще пытается цепляться руками за подножие обелиска, но его сопротивление уже сломлено. Я понимаю, почему он в страхе бросился к обелиску: здесь он провел немало прекрасных, беззаботных минут без всяких почечных колик.

Его вносят в дом.

— Этого следовало ожидать, — говорит Георг Брюггеману. — Как это случилось?

Брюггеман качает головой.

— Понятия не имею. Он как раз выиграл пари у одного типа из Мюнстера. Точно определил, какая водка из кабачка «Шпатенброй», а какая из ресторана «Блюме». Мюнстерец привез их в машине. Я был судьей. И вот мюнстерец уже достает бумажник, а Кнопф вдруг побелел и мгновенно взмок. Потом упал на землю, начал корчиться, блевать и орать. Ну остальное вы видели. А хуже всего то, что этот мюнстерец в суматохе смылся, так и не заплатив за проигрыш. И никто его не знает, и номера машины тоже никто не запомнил.

— Да, это, конечно, кошмар, — отвечает Георг.

— Как посмотреть. Я бы сказал: судьба.

— Судьба... — говорю я. — Если вы хотите уйти от своей судьбы, господин Брюггеман, то не возвращайтесь по Хакенштрассе. Вдова Конерсман поджидает вас там с мощным фонарем, который она одолжила у соседей, и пивной бутылкой. Верно, Лиза?

Лиза оживленно кивает.

— А бутылка-то у нее — полная! Если она разлетится от удара о вашу голову — будет вам сразу же и холодный компресс.

— Черт побери! — говорит Брюггеман. — Как же мне отсюда выбраться? У вас тут тупик?

— К счастью, нет, — отвечаю я. — Вы можете уйти садами, через Блейбтройштрассе. Советую поторопиться, а то уже светает.

Брюггеман скрывается в темноте. Генрих Кролль осматривает обелиск на предмет повреждений и тоже исчезает.

— Таков человек... — задумчиво резюмирует Вильке, кивает наверх, в сторону Кнопфовских окон, затем в сторону сада, куда крадучись удалился Брюггеман, и поднимается по лестнице в свою мастерскую, где он, судя по всему, сегодня просто ночует.

— У вас опять был сеанс спиритизма с элементами флористики? — спрашиваю я.

— Нет, но я заказал книги на эту тему.

Фрау Кролль, заметив, что забыла вставить челюсть, спешно ретируется. Курт Бах пожирает глазами голые загорелые плечи Лизы с видом знатока и ценителя женской красоты, но, так и не дождавшись взаимности, отваливает.

— Старик, наверное, помрет? — спрашивает Лиза.

— Похоже на то, — отвечает Георг. — Странно, что он вообще до сих пор жив. Другой бы на его месте давно уже лежал на кладбище.

Из дома Кнопфа выходит врач.

— Ну что? — спрашивает Георг.

— Печень. Ему уже давно пора на тот свет. Вряд ли он на этот раз выкарабкается. Всё разрушено, живого места нет. Больше двух дней не протянет.

Появляется жена Кнопфа.

— Повторяю: ни капли алкоголя! — говорит ей врач. — Вы хорошо осмотрели его комнату?

— Хорошо, господин доктор. Вместе с дочерями обшарила все углы. И вот нашла еще две бутылки этой проклятой отравы!

Она откупоривает бутылки и хочет уже вылить их содержимое на землю.

— Стоп! — говорю я. — Это совсем не обязательно. Главное — чтобы Кнопф до них не добрался, верно, доктор?

— Конечно.

В ноздри мне бьет крепкий запах хорошей водки.

— А что мне с этим делать? — сетует фрау Кнопф. — В доме он ее найдет, куда бы я ее ни спрятала. У него на водку нюх, как у собаки.

— Мы можем избавить вас от этой заботы.

Фрау Кнопф вручает нам с врачом по бутылке. Мы с ним переглядываемся.

— Что для одного отрава, то для другого — забава, — говорит он и уходит.

Фрау Кнопф закрывает за собой дверь. Во дворе остались только мы трое: я, Лиза и Георг.

— Врач тоже думает, что он умрет, а? — спрашивает Лиза.

Георг кивает. Его пурпурная пижама в темноте кажется черной. Лиза поеживается, но не уходит.

— Спокойной ночи, — говорю я и оставляю их вдвоем.

Сверху я вижу, как вдова Конерсман бродит, как тень, перед своим домом, неся караульную службу. Она все еще ждет Брюггемана. Через какое-то время я слышу, как внизу тихо закрывается дверь. Я смотрю в окно и думаю о Кнопфе и об Изабелле. Когда меня уже начинает клонить в сон, я вижу, как вдова Конерсман пересекает улицу. Она, по-видимому, решила, что Брюггеман где-то спрятался, и теперь обыскивает с фонарем весь двор. Передо мной на подоконнике все еще торчит старая водосточная труба, с помощью которой я когда-то пугал Кнопфа. Я уже почти раскаиваюсь в этом после всего случившегося, но тут, заметив кочующий по двору луч фонаря, не могу удержаться от соблазна. Осторожно приникнув к трубе, я низким голосом произношу:

— Кто осмелился нарушить мой покой?

И присовокупляю к сказанному глубокий вздох. Вдова Конерсман замирает на месте, как парализованная. Потом луч света, судорожно задрожав, бешено скачет по крестам и памятникам в направлении подворотни.

— Да помилует Господь и твою грешную душу!.. — тихо завываю я ей вслед.

Я с удовольствием произнес бы что-нибудь в духе Брюггемана, но вынужден наступить себе на горло: то, что я сказал до этого, не дает ей оснований заявлять на меня в полицию, если она поймет, что происходит.

Но она не понимает. Прокравшись вдоль стены на улицу, она, как сумасшедшая, несется к своему дому. Я еще слышу, как она икает от страха, потом все стихает.

21

Я осторожно, деликатно выпроваживаю из конторы бывшего почтальона Рота, маленького человечка, во время войны разносившего в нашем районе почту. Рот был человек восприимчивый и чувствительный и принимал слишком близко к сердцу свою роль вестника смерти. В мирное время его всегда встречали с радостью, а во время войны он быстро превратился в зловещую фигуру, которая внушала только страх. Он приносил повестки на фронт и фирменные конверты военного ведомства с сообщением: «...пал смертью храбрых на поле брани», которых боялись как огня, и чем дольше длилась война, тем чаще он их приносил, и его появление вызывало панику, слезы и проклятия. Когда Рот однажды доставил такой конверт сам себе, а через неделю еще один, жизнь его полетела под откос. Он стал тихим и слегка помешался, и начальство быстро отправило его на пенсию. Тем самым он, как и многие другие, был обречен на медленную голодную смерть в результате инфляции, поскольку пенсионерам всегда слишком поздно индексировали пенсии. Несколько знакомых взяли на себя заботу о нем, и через два-три года после войны он снова начал выходить из дома. Но рассудок его так и не прояснился. Он думает, что по-прежнему работает почтальоном, и бродит по городу в своей старой форменной фуражке, разнося почту. Но теперь, после стольких страшных известий, он хочет приносить людям добрые вести и, собирая старые конверты и почтовые открытки, где только может, вручает их как послания из русских лагерей для военнопленных. Те, кого считают погибшими, на самом деле живы, говорит он. Они скоро вернутся домой.

Я рассматриваю открытку, которую он мне принес в этот раз. Это какая-то древняя бумажка с призывом участвовать в Прусской государственной лотерее. Сегодня, во время инфляции, это кажется идиотской шуткой. Рот, скорее всего, откопал ее в какой-нибудь корзине для бумаг. Адресована она мяснику Заку, который давно умер.

— Большое спасибо! — говорю я. — Это для меня огромная радость!

Рот кивает.

— Они скоро вернутся из России домой, наши солдаты.

— Да, конечно.

— Они все вернутся домой. Всё немного затягивается оттого, что Россия такая огромная!

— Надеюсь, ваши сыновья тоже вернутся.

Потухшие глаза Рота оживляются.

— Да, мои тоже. Я уже получил известие.

— Ну еще раз — большое спасибо! — говорю я.

Рот улыбается, не глядя на меня, и идет дальше. Почтовое управление сначала пыталось пресечь эти рейды и даже начало хлопотать об изоляции свихнувшегося старика, но люди встали на его защиту, и его, в конце концов, оставили в покое. Завсегдатаи одного праворадикального кабачка придумали посылать Рота к своим политическим противникам с нецензурно-ругательными письмами, а заодно — к одиноким женщинам с двусмысленными посланиями. Им эта идея показалась верхом остроумия. Генрих Кролль тоже считает их затею проявлением здорового народного юмора. В пивной, среди своих единомышленников, Генрих вообще — совершенно другой человек, не имеющий ничего общего с тем, которого знаем мы. Он там даже прослыл шутником.

Рот, конечно, давно уже забыл, в какие дома приносил похоронки. Он раздает свои открытки наугад, и хотя его сопровождает наблюдатель от компании национал-пьяниц, следя за тем, чтобы оскорбительные письма попадали по нужным адресам, и показывает старику дома́, а потом прячется где-нибудь поблизости, все же время от времени случаются недоразумения, и Рот уже несколько раз перепутал письма. Одно письмо, предназначенное Лизе, попало к викарию Бодендику. В нем было приглашение к половому акту в час ночи в кустах у церкви Святой Марии за вознаграждение в сумме десяти миллионов марок. Бодендик, как индеец, выследил наблюдателей, неожиданно вырос перед ними, словно из-под земли, без лишних слов треснул двоих головами друг об друга, а третьему, бросившемуся бежать, успел дать такого пинка, что тот подлетел в воздух и еле унес ноги. Только после этого Бодендик, большой мастер скорых исповедей, приступил к дознанию, подкрепляя вопросы пленникам мощными оплеухами, которые отвешивал направо и налево своими огромными крестьянскими лапами. Признания не заставили себя долго ждать, и поскольку оба злоумышленника оказались католиками, он установил их имена и приказал на следующий день явиться либо на исповедь, либо в полицию. Они, разумеется, предпочли исповедь. Он отпустил им грехи, но по особому рецепту соборного священника, который я в свое время испытал на себе: велел им в наказание не пить неделю, а потом опять прийти к нему на исповедь. Те, не желая обострять ситуацию и из страха быть отлученными от церкви, через неделю явились вновь, и Бодендик безжалостно влепил им очередную епитимию: приходить каждую неделю на исповедь и не брать в рот ни капли спиртного. Так он вскоре сделал из них первоклассных, хотя и скрежещущих зубами христиан-абстинентов. Он так и не узнал, что третьим грешником был майор Волькенштайн, которому из-за упомянутого пинка пришлось пройти курс лечения простаты, что еще более обострило его политические взгляды и в итоге привело в ряды нацистов.

Двери в доме Кнопфа раскрыты. Жужжат швейные машинки. Утром привезли кипы черной ткани, и мать с дочерями усердно шьют себе траурные платья. Фельдфебель еще не умер, но врач сказал, что ему осталось несколько часов или, в лучшем случае, дней. Он уже поставил на Кнопфе крест. А поскольку его семья не перенесла бы такого позора — появиться на похоронах в светлых платьях, — траур готовится заранее. Когда Кнопф испустит дух, семья будет стоять у одра во всеоружии черных нарядов, фрау Кнопф даже с траурной вуалью, зато все четверо — в черных, непрозрачных чулках и даже в черных шляпах. Бюргерские приличия будут соблюдены на все сто процентов.

Над подоконником проплывает голый череп Георга, напоминающий головку сыра. Его сопровождает Оскар-Плакальщик.

— Как курс? — спрашиваю я, когда они входят в контору.

— В двенадцать часов был ровно миллиард, — отвечает Георг. — Можем отметить это как юбилей.

— Это можно. А когда мы обанкротимся?

— Когда все продадим. Что будете пить, господин Фукс?

— Что у вас есть. Жаль, что в Верденбрюке нет русской водки!

— Водки? А вы были на русском фронте?

— Еще бы! Комендантом кладбища! В России. Что за славные были времена!

Мы с удивлением смотрим на Оскара.

— Славные времена? — переспрашиваю я. — И это заявляете вы, человек, настолько чувствительный, что даже можете плакать по команде?

— Это были славные времена! — твердо повторяет Оскар, придирчиво нюхая свою водку, словно мы хотим его отравить. — Ешь, пей — не хочу, служба — одно удовольствие, к тому же далеко за линией фронта. Чего еще желать? А к смерти человек привыкает, как к заразной болезни.

Он изящно пробует водку. Мы слегка потрясены глубиной его философии.

— Многие привыкают к смерти еще и как к четвертому игроку в скат, — говорю я. — Например, могильщик Либерман. Для него работа — все равно что возделывание кладбищенского сада. Но такой художник, как вы!..

Оскар высокомерно улыбается.

— Либерман! Тоже мне сравнение! Ему не хватает подлинной метафизической тонкости — этого вечного «умри и стань»[34]!

Мы с Георгом озадаченно переглядываемся. Может, Оскар-Плакальщик — несостоявшийся поэт?

— А как у вас с этим «умри и стань»?

— Более-менее. Во всяком случае, на подсознательном уровне. А вы, господа? Неужели вы в своем деле обходитесь без этого?

— У нас это носит случайный характер, — отвечаю я. — Мы проникаемся этим чувством от случая к случаю. Главным образом перед обедом.

— Однажды нам объявили, что прибывает Его величество... — мечтательно произносит Оскар. — Боже, что тут началось! К счастью, неподалеку было еще два кладбища, и мы кое-что успели позаимствовать у коллег.

— Позаимствовать? — спрашивает Георг. — Надгробные украшения? Или цветы?

— Да нет, с этим все было в порядке. Как в прусской аптеке, понимаете? Нет, нам нужны были трупы.

— Трупы?..

— Ну да, трупы! Не сами по себе трупы, а их прежний статус. Рядовых солдат, например, на каждом кладбище было как грязи. Ефрейторов, унтер-офицеров, вице-фельдфебелей и лейтенантов тоже хватало. А вот с высшими чинами были сложности. У моего коллеги на соседнем кладбище было, например, целых три майора, а у меня — ни одного. Зато у меня было два подполковника и даже один полковник. Вот я и поменял одного подполковника на двух майоров. Да еще получил в придачу жирного гуся. Уж очень моему коллеге было стыдно не иметь ни одного подполковника. Мол, как он покажется на глаза Его величеству с таким скудным ассортиментом?

Георг прикрывает лицо рукой.

— Мне даже сейчас страшно представить себе ужасное положение вашего коллеги!

Оскар кивает и закуривает тонкую сигарету.

— Это еще ерунда по сравнению с комендантом третьего кладбища, — заявляет он с наслаждением заядлого рассказчика. — У того вообще не было офицерья. Даже захудалого майоришки. Лейтенантов, правда, — хоть пруд пруди. Он был просто в отчаянии. У меня с разнообразием проблем не было, поэтому я в конце концов отдал ему одного из майоров, которого выменял на подполковника, в обмен на двух капитанов и одного штатного фельдфебеля. Скорее, в знак любезности. Капитаны у меня и у самого были. А вот штатный «сундук» — была редкость. Вы же знаете, эти скоты всегда сидели подальше от фронта и почти никогда не попадали на передовую. Зато лучших живодеров не найти, их медом не корми — дай помучить солдат! В общем, я взял эту троицу больше из любезности, ну и потому что мне было приятно иметь «сундука», который уже не гавкает.

— А генералов у вас не было? — спрашиваю я.

Оскар презрительно машет рукой.

— Генералов! Погибший генерал — это такая же редкость, как... Это все равно что... — Он задумывается, подыскивая сравнение. — Вы жуков собираете?

— Нет, — отвечаем мы с Георгом хором.

— Жаль. Ну так вот, это все равно что жук-олень, Lucanus cervus. Или — если вы собираете бабочек — Мертвая голова. Иначе кто бы затевал войны? Даже мой полковник — и тот умер от удара. Кстати, этот полковник...

Оскар-Плакальщик вдруг ухмыляется. Это особое зрелище: от постоянного плача его лицо покрылось густой сетью морщин, как морда легавой, и приобрело то же дежурное удрученно-торжественное выражение.

— Одним словом, третьему коменданту кладбища приспичило заполучить еще и штабного офицера. Он предлагал мне за это все, что я захочу. Но у меня был уже полный комплект. Я наконец приобрел даже этого штатного «сундука», которому отвел шикарную угловую могилку на видном месте. В конце концов, я сдался — за тридцать шесть бутылок лучшей русской водки. Правда, пришлось отдать ему не подполковника, а полковника. Тридцать шесть бутылок! Вот, господа, откуда мое пристрастие к русской водке. Сегодня ее нигде не достанешь.

Оскар благосклонно соглашается на наши уговоры за неимением русской водки принять хотя бы еще рюмку немецкой.

— Но зачем же вам было столько мороки с трупами? — интересуется Георг. — Вам же надо было их всех перезахоранивать. Почему вы не могли просто поменять местами кресты с именами, фамилиями и воинскими званиями? Вы бы могли организовать себе хоть генерал-лейтенанта.

Оскар шокирован таким цинизмом.

— Господин Кролль!.. — произносит он с мягкой укоризной. — Это же было бы мошенничеством. Может, даже осквернением трупов...

— Осквернением трупов это было бы в том случае, если бы вы захотели выдать мертвого майора за покойника более низкого звания, — возражаю я. — Но не для рядового, которого бы вы на один день произвели в генералы.

— Вам надо было просто ставить кресты с табличками над пустыми могилами, — прибавляет Георг. — Тогда бы никакого кощунства не было.

— Нет, это было бы мошенничество. К тому же, нас рано или поздно разоблачили бы. Те же могильщики. И что тогда? А кроме того — фальшивый генерал? — Он брезгливо поеживается. — Да и Его величество наверняка знали всех своих генералов...

Мы воздерживаемся от дальнейших аргументов в пользу своей версии. Оскар тоже.

— И знаете, что самое смешное в этой истории? — спрашивает он.

Мы молчим. Вопрос риторический и не требует ответа.

— За день до высочайшего визита всё отменили. Его величество не приехали вообще. А мы посадили море примул и нарциссов.

— А выменянные трупы вы потом друг другу вернули? — спрашивает Георг.

— Нет, это было слишком хлопотное дело. Да и бумаги уже переделали. И родственников уже известили, что их покойников перезахоронили. Такое часто бывает. Кладбища оказываются в зоне боевых действий, и потом все приходится начинать сначала. Крепко прогадал только комендант, от которого мне досталась водка. Он страшно разозлился. Пытался даже со своим шофером ограбить меня и вернуть водку. Но я хорошенько припрятал ящики. В пустой могиле. — Оскар зевает. — Да, славные были времена! Под моим началом было несколько тысяч могил. А сегодня... — Он достает из кармана бумажку. — Два средних надгробия с мраморными плитами, господин Кролль, — вот, к сожалению, и все...

Я иду темнеющим больничным садом. Изабелла сегодня в первый раз за несколько месяцев присутствовала на мессе. Я ищу ее, но никак не могу найти. Вместо нее я встречаю Бодендика, пахнущего ладаном и сигарным дымом.

— Ну и кто вы в настоящий момент — атеист, буддист, скептик или блудный сын на пути назад, под кров Отца Небесного? — спрашивает он.

— Каждый всегда, постоянно находится на пути назад, под кров Отца Небесного, — отвечаю я, устав от этих дискуссий. — Вопрос лишь в том, что он под этим понимает.

— Браво! — заявляет Бодендик. — Кстати, вас ищет Вернике. Послушайте, почему вы, собственно, так упорствуете и ломаете копья в таких простых вопросах, как вера?

— Потому что на Небесах больше радуются одному упрямому скептику, чем девяноста девяти викариям, которые с детства поют осанну Богу, — отвечаю я.

Бодендик ухмыляется. У меня нет желания спорить с ним. Я вспоминаю его миссионерский подвиг в кустах за церковью Святой Марии.

— Когда я увижу вас в исповедальне? — спрашивает он.

— Как тех двух грешников, пойманных в кустах за церковью Святой Марии?

Бодендик изумленно смотрит на меня.

— Вы в курсе? Нет, не так. Вы придете добровольно! Только не тяните с этим!

Я ничего не отвечаю, и мы раскланиваемся, как два добрых знакомых. На пути к Вернике листья деревьев порхают над дорожкой, словно летучие мыши. Всюду пахнет землей и осенью. «Куда девалось лето? — думаю я. — Как будто его и не было!»

Вернике перекладывает на своем столе пачки каких-то бумаг.

— Вы видели фройляйн Терховен? — спрашивает он.

— Только в церкви. А потом — нет.

Он кивает.

— Можете пока оставить ее в покое.

— Слушаюсь. Какие будут еще приказания?

— Не будьте ребенком! Это не приказания. Я делаю то, что считаю полезным для своих больных. — Он пристально смотрит на меня. — Вы, я надеюсь, не влюбились?

— Влюбился? В кого?

— Во фройляйн Терховен, в кого же еще? Она ведь милашка. Черт побери, о такой возможности я во всей этой истории как-то даже не подумал.

— Я тоже. В какой истории?

— Ну и славно. — Он смеется. — А кроме того, вам бы это вовсе не повредило.

— Вот как? Я думал, у нас здесь только один представитель Господа Бога — Бодендик. А оказывается, еще и вы. Значит, вы точно знаете, что кому полезно, а что нет?

Вернике несколько секунд молчит.

— Значит, все-таки влюбился, — произносит он затем. — Ну, чему быть, тому не миновать! Жаль, что я не мог послушать ваши разговоры! Тем более что вы у нас — особый экземпляр! Представляю, что это были за диалоги! Бред сивой кобылы в лунную ночь, верно? Возьмите сигару. Вы заметили, что уже осень?

— Да, в этом я могу с вами согласиться.

Вернике протягивает мне коробку с сигарами. Я беру одну, чтобы, отказавшись, не услышать, что это еще один признак влюбленности. Мне вдруг становится так паршиво, что хочется блевать. Но я все же прикуриваю сигару.

— Пожалуй, я все же должен вам кое-что объяснить, — говорит Вернике. — Мать! Она опять провела здесь два вечера. И наконец сломалась. Муж рано умер; мать еще молода, хороша собой; друг семьи, в которого дочь, похоже, тоже крепко втюрилась; мать и друг семьи ведут себя неосмотрительно, дочь ревнует и застает их в пикантной ситуации; возможно, давно уже наблюдала за ними... Понимаете?

— Нет, — отвечаю я.

Мне все это так же противно, как и вонючая сигара Вернике.

— Итак, что мы имеем? — с азартом продолжает Вернике. — Ненависть дочери, отвращение, комплекс, бегство в раздвоение личности... Именно та разновидность болезни, при которой больной бежит от реальности и ведет призрачную жизнь. Мать потом еще и вышла замуж за друга семьи, что и привело к кризису... Теперь понимаете?

— Нет.

— Но это же так просто! — раздражается Вернике. — Трудно было только добраться до корня проблемы, а теперь уже... — Он потирает руки. — Тем более в виду счастливого обстоятельства, что второй муж, то есть бывший друг семьи — Ральф или Рудольф или что-то в этом роде — больше не существует как блокирующий фактор. Три месяца назад — развод, две недели назад — автомобильная катастрофа. Смертельный исход. Причина, стало быть, устранена, путь свободен... Ну теперь-то, я надеюсь, до вас наконец дошло?

— Да, — отвечаю я, преодолевая острое желание засунуть в глотку этому ученому-энтузиасту тряпку с хлороформом.

— Ну вот видите! Теперь главное — развязка. Мать, которая уже не является соперницей, тщательно подготовленная встреча — я работаю над этим уже целую неделю, и все идет очень хорошо, вы ведь сами видели — фройляйн Терховен пришла на мессу...

— Вы хотите сказать, что это вы ее обратили? Вы, атеист, а не Бодендик?

— Чушь! — говорит Вернике, сердясь на мою тупость. — Дело совсем не в этом! Я имею в виду то, что она становится более открытой, более доступной, свободной. Вы ведь, наверное, тоже это заметили в прошлый раз?

— Да.

— Ну вот видите! — Вернике опять потирает руки. — Для первого сильного шока это все-таки довольный обнадеживающий результат...

— А этот шок — тоже часть вашего лечения?

— Да, он входит в курс лечения.

Я представляю себе Изабеллу в ее комнате.

— Поздравляю, — говорю я.

Вернике не замечает иронии — настолько он увлечен темой.

— Первая мимолетная встреча и терапия, конечно, вызвали некоторый регресс; это входило в мои планы. Но теперь — у меня большие надежды! Я думаю, вы понимаете, что лишние отвлекающие факторы мне сейчас ни к чему...

— Понимаю. То есть я.

Вернике кивает.

— Я знал, что вы отнесетесь к этому с пониманием! Вы ведь тоже не лишены своего рода любопытства ученого. Какое-то время вы мне были очень нужны, но теперь... Что с вами? Вам жарко?

— Сигара. Слишком крепкая.

— Напротив! — заявляет неутомимый исследователь. — Эти бразильские сигары только кажутся крепкими, а на самом деле — самые слабые, какие только можно найти.

«Знакомое явление», — думаю я и откладываю это зелье в сторону.

— Человеческий мозг! — почти мечтательно продолжает Вернике. — Когда-то я хотел стать матросом, искателем приключений, исследовать тропические леса — смешно! Самое увлекательное приключение — здесь! — Он стучит себя пальцем по лбу. — Кажется, я вам это уже говорил.

— Да, — отвечаю я. — И не раз.

Зеленая скорлупа каштанов шуршит под ногами. «Влюблен, как мальчишка! Романтический бред! — думаю я. — Что он понимает в любви, этот ученый болван! Если бы все было так просто!» Я подхожу к воротам и почти задеваю рукавом женщину в меховом палантине, медленно идущую мне навстречу. Она не пациентка. Я успеваю заметить в темноте бледное размытое лицо и чувствую тонкий шлейф духов.

— Кто это? — спрашиваю я сторожа-привратника.

— Эта дама приехала к доктору Вернике. Она уже была здесь пару раз. По-моему, родственница кого-то из пациентов.

«Мать...» — думаю я и надеюсь, что это не так.

Остановившись за воротами, я смотрю в сторону больницы. Меня вдруг охватывает жгучая злость от того, что я был смешон, потом — жалость к самому себе. В конце концов, в душе не остается ничего, кроме чувства беспомощности. Я прислоняюсь к каштану, ощущаю холод ствола и не знаю, что мне надо и чего я хочу.

Я иду дальше, и постепенно мне становится легче. «Пусть себе болтают, Изабелла! — думаю я. — Пусть считают нас сентиментальными дурачками! Ты — сама жизнь, сладостная, любимая, летящая, непосредственная, уверенно ступавшая там, где другие проваливаются и тонут, парившая там, где другие топают в ботфортах, но вязнувшая в паутине и раздиравшая себе кожу до крови о границы, которые другие даже не видели, — что им от тебя нужно? Зачем они так жаждут вернуть тебя в свой мир, в наш мир? Почему их не устраивает твоя растительная жизнь мотылька по ту сторону причин и следствий, времени и смерти? Что это — ревность? Абсолютное непонимание? Или Вернике прав, заявляя, что должен спасти тебя от еще горших страданий, от безымянных страхов, сильнее, чем те, что он сам вызвал, и в конце концов от темного, полуживотного существования в полном отупении? Но уверен ли он, что может это? Уверен ли он, что своими спасательными опытами он, наоборот, не сломает тебя и не загонит еще скорее в тот мрак, от которого хочет тебя спасти? Кто знает это? Что́ он знает, этот исследователь, коллекционирующий бабочек, о способности летать, о ветре, об опасностях и восторгах дней и ночей вне пространства и времени? Он что, знает будущее? Он пил луну? Он знает, что цветы и деревья кричат? Да он смеется над этим. Для него это всего лишь — защитная реакция на отрицательный, болезненный опыт. Он что, пророк, который предвидит грядущее? Или Бог, который знает, чему надлежит свершиться? Что́ он, например, знал обо мне? Что мне не повредило бы влюбиться? А что я сам об этом знаю? Это прорвалось и течет, и течет из меня без конца... Что́ я сам мог предвидеть или предчувствовать? Как это возможно, чтобы человек так намертво прирос к другому? Разве я сам каждый раз яростно не открещивался от этого в те теперь уже далекие дни, которые сегодня кажутся чем-то вроде недостижимого заката над почти невидимым горизонтом? Но что я, собственно, причитаю? Чего я испугался? Разве все еще не может благополучно разрешиться и Изабелла выздороветь, и...»

Я резко обрываю свой монолог. Да, что тогда? Ведь она же уйдет? Появится мать в своем меховом палантине, со своими тонкими духами, с родственниками на заднем плане и притязаниями на свою дочь... Ведь она же навсегда будет потеряна для меня, которому не наскрести денег даже на покупку костюма! Может, именно это и выбило меня из равновесия? Может, это просто тупой эгоизм, а все остальное — декорации?

Я вхожу в ближайший кабачок. Там выпивают несколько шоферов. Волнистое зеркало на буфете отбрасывает мне назад мою перекошенную физиономию, а передо мной, под стеклом, топорщатся с полдюжины засохших бутербродов с сардинами, хвосты которых свернулись от старости в трубочки. Я выпиваю рюмку водки и вдруг чувствую, что в моем желудке разверзлась глубокая, ревущая пропасть. Я съедаю бутерброды с сардинами, потом еще несколько бутербродов со старым, заскорузлым швейцарским сыром. Вкус у них отвратительный, но я заталкиваю их в себя, а потом ем еще и колбаски такого красного цвета, что, кажется, они вот-вот заржут, и чувствую себя все более несчастным и голодным и готов сожрать даже деревянный буфет.

— Ну у вас и аппетит! — говорит хозяин.

— Да, — откликаюсь я. — А еще что-нибудь у вас есть?

— Гороховый суп. Густой. Если накрошить в него еще хлеба...

— Хорошо, давайте гороховый суп.

Я жадно заглатываю суп, а хозяин по собственной инициативе, в качестве бесплатного приложения, приносит мне еще кусок хлеба, намазанный свиным смальцем. Слопав и его, я испытываю еще горшие муки голода и душевной боли. Шоферы уже обратили на меня внимание и проявляют ко мне все более живой интерес.

— Я знал одного парня — так тот мог съесть тридцать крутых яиц в один присест, — говорит один из них.

— Не может такого быть, — возражает другой. — Он бы умер. Это доказано наукой.

Я со злостью смотрю на приверженца науки.

— Вы видели, как это было доказано? — спрашиваю я его.

— Это точно, я знаю, — отвечает он.

— Ничего это не точно. Наукой доказано только то, что шоферы рано умирают.

— Как это?..

— Из-за бензинных испарений. Медленное отравление.

Появляется хозяин с чем-то вроде итальянского салата. Его сонливость сменилась спортивным интересом. Откуда у него мог взяться салат с майонезом, остается загадкой. Причем, салат свежий. Может, он принес в жертву часть собственного ужина? Я съедаю салат, расплачиваюсь и выхожу на улицу. С горящим желудком, который по-прежнему кажется пустым и обманутым.

Серые улицы скудно освещены. Повсюду стоят нищие с протянутой рукой. Это не те нищие, которых мы видели раньше — теперь это инвалиды-калеки и безработные, тихие старики, человечки с лицами, словно из измятой бесцветной бумаги. Мне вдруг становится стыдно, что я так бессмысленно жрал. Если бы я отдал все, что жадно проглотил в кабачке двоим или троим из них, они бы на целый вечер были спасены от голода, а я был бы ничуть не голоднее, чем сейчас. Я достаю из кармана все свои деньги и раздаю их нищим. Денег было не много, и я не разорил себя; тем более что завтра утром, когда выйдет новый курс доллара, они бы все равно стоили уже на четверть меньше. У немецкой марки к осени развилась скоротечная чахотка. Нищие, зная это, мгновенно исчезают, поскольку дорога каждая минута: цена тарелки супа уже через час может подскочить на несколько миллионов марок. Все зависит от того, получает хозяин завтра товар или нет. И от того, делец он или сам жертва. Если он сам — жертва и слишком поздно повышает цены, то для этих маленьких жертв — он просто манна небесная.

Я иду дальше. Из городской больницы выходят несколько человек. Они сопровождают женщину, правая рука которой прибинтована к шине и висит на перевязи. До меня доносится запах перевязочных материалов. Больница стоит в темноте, как ярко освещенный корабль. Горят почти все окна. Похоже, заняты все палаты. Во время инфляции болеет и умирает много людей. Нам это хорошо известно.

Я иду по Гросе-штрассе и захожу в магазин колониальных товаров, который часто бывает открыт допоздна. Мы заключили с хозяйкой магазина соглашение: она получила от нас небольшое надгробие для своего мужа, а мы за это имеем право приобретать у нее товары на сумму до шести долларов по курсу от второго сентября. Это «долгоиграющая» бартерная сделка. Обмен товарами давно уже вошел в моду. Люди меняют кровати на канареек, статуэтки, безделушки и фарфор на колбасу, украшения на картошку, мебель на хлеб, пианино на ветчину, подержанные бритвы на овощные очистки, поношенные меха на перелицованные мундиры, вещи, оставшиеся от покойников, на продукты. У Георга месяц назад был даже шанс выторговать при продаже памятника в виде обломка мраморной колонны с постаментом на почти новый смокинг. Правда, в последний момент он с тяжелым сердцем отказался от этой затеи из суеверия, заявив, что в вещах покойников еще долго сохраняется что-то от их хозяев. Хозяйка уверяла его, что отдавала смокинг в чистку, так что он, в сущности, совершенно новый, потому что пары хлора вытравили дух покойника из каждой складки. Георг сильно колебался: смокинг был как по нему шит. И все же он отказался.

Я поворачиваю ручку вниз, но дверь закрыта. «Ну конечно!» — думаю я и голодным взглядом смотрю в окно на полки с продуктами. Потом устало бреду домой. Во дворе стоят шесть маленьких могильных плит из песчаника. Девственно чистых — на них еще не выбиты имена. Их изготовил Курт Бах. Это, правда, кощунство по отношению к его таланту, поскольку это всего лишь простая каменотесная работа, но у нас в настоящий момент нет заказов на умирающих львов и воинские памятники, поэтому Курт делает про запас маленькие, дешевые плиты, ходовой товар, особенно сейчас, осенью, когда смерть опять, как и весной, начинает свою жатву. Ей активно помогают грипп, голод, плохое питание и ослабленность организма.

Из дома Кнопфа доносится приглушенное жужжание швейных машинок. Сквозь стеклянную дверь пробивается свет из гостиной, где шьются траурные платья. В комнате старика Кнопфа темно. Наверное, он уже умер. Нам следовало бы поставить ему на могилу черный обелиск, думаю я, этот черный перст, торчащий из земли и указующий в небо. Для Кнопфа он был чем-то вроде второй родины, а продать его все равно не могли два поколения Кроллей. Хватит ему стоять тут мрачным упреком.

Я иду в контору.

— Входи! — кричит Георг из своей комнаты, услышав мои шаги.

Я открываю дверь и изумляюсь. Георг сидит в кресле, как обычно, обложенный иллюстрированными журналами. Еженедельный читательский кружок любителей светских новостей только что прислал ему новую пищу. Но это еще не все. Он сидит в смокинге, в крахмальном воротничке и даже в белом жилете, как с картинки из журнала «Холостяк».

— Значит, все-таки купил! — говорю я. — Принес голос инстинкта в жертву жажде развлечений. Смокинг вдовы!

— Ничего подобного! — Георг потягивается с самодовольной физиономией. — То, что ты видишь, — яркий пример тому, насколько женщины сообразительней нас. Вдова обменяла свой смокинг у портного на другой, вот этот, и таким образом расплатилась со мной, не поранив моей чувствительной души. Смотри — ее смокинг был на сатиновой подкладке, а тут — чистый шелк. И под мышками свободней. Цена — благодаря инфляции — в золотых марках та же, а вещь лучше, элегантней. Так что излишняя чувствительность иногда даже полезна.

Я рассматриваю его приобретение. Смокинг хорош, но тоже не новый. Чтобы не поранить чувствительную душу Георга, я оставляю при себе замечание, что и эта «вещь», вероятно, с плеча покойника. А что нам вообще досталось не от покойников? Наш язык, наши привычки, наши знания, наше отчаяние — всё! Георг, кстати, на фронте, особенно в последний год войны, переносил столько форменных тужурок и штанов, снятых с покойников — иногда даже с бледными пятнами крови и заштопанными дырками от пуль или осколков, что причина его сегодняшней брезгливости не только в невротической «чувствительности» — это еще и протест в сочетании с жаждой мира. А мир ассоциируется у него с возможностью не носить костюмы с покойников.

— Как поживают киноактрисы Хенни Портен, Эрна Морена и незабываемая Лиа де Путти? — спрашиваю я.

— У них те же заботы, что и у нас! — отвечает Георг. — Спасти денежки, как можно скорее вложив их в машины, меха, диадемы, собак, дома, акции и кинопродюсеров! Только у них это почему-то получается лучше, чем у нас.

Он с любовью смотрит на фотографию какой-то голливудской вечеринки — зрелище неописуемой элегантности. Господа, как Георг, в смокингах или фраках.

— Когда ты обзаведешься фраком? — спрашиваю я.

— Когда побываю в своем смокинге на балу. Для этого я рвану в Берлин! На три дня! Когда-нибудь, когда кончится инфляция и деньги снова будут деньгами, а не бумагой. А пока я, как видишь, готовлюсь к этому.

— Тебе не хватает лакированных туфель, — говорю я и с удивлением ловлю себя на каком-то странном, враждебном чувстве по отношению к этому самодовольному светскому льву.

Георг достает из кармана жилета золотую монету достоинством в двадцать марок, подбрасывает ее в воздух и молча сует обратно в карман. Я смотрю на него уже с едкой завистью. Вот он сидит, беззаботный, с сигарой в нагрудном кармане, которая вряд ли имеет вкус желчи, как бразильская сигара Вернике; Лиза бегает за ним, как собачонка, — только потому, что он сын богатых родителей, у которых была своя фирма, когда ее отец еще был простым разнорабочим. Она восторженно пялилась на него еще сопливой девчонкой, когда он носил белые отложные воротнички, а на его кудрях, которые он тогда еще имел, красовалась матросская бескозырка, в то время как сама она бегала в платье, сшитом из старой материнской юбки. И это восторженное удивление она сохранила до сих пор. Георгу совсем не нужно заботиться о блеске своего ореола. Лиза, наверное, даже не замечает его лысины — для нее он по-прежнему буржуазный принц в матросском костюмчике.

— Тебе хорошо, — говорю я.

— Да, но я этого заслуживаю, — заявляет Георг и, захлопнув брошюры читательского кружка «Модернитас», берет с подоконника коробку шпрот и показывает на половину буханки хлеба и кусок масла.

— Как насчет скромного ночного ужина с видом на ночную жизнь небольшого городка?

Это те самые шпроты, при виде которых у меня на Гросе-штрассе, перед магазином колониальных товаров, потекли слюнки. Теперь я вдруг не могу их видеть.

— Ты меня удивляешь, — говорю я. — Почему ты ужинаешь в конторе? Почему не идешь в своем шикарном клифте в бывший отель «Гогенцоллерн», в теперешний «Рейхсхоф»? Икра, устрицы?

— Я люблю контрасты — отвечает Георг. — Иначе как бы я выжил в качестве продавца надгробий — в провинциальном городишке — со своей тоской по большому свету?

Он стоит во всей красе перед окном. С противоположной стороны улицы вдруг доносится хриплый возглас восторга. Георг поворачивается анфас, сует руки в карманы брюк, чтобы более эффектно продемонстрировать белую жилетку. Лиза тает от умиления, насколько это для нее возможно. Плотнее запахнув свое кимоно, она исполняет некое подобие арабского танца, сбрасывает кимоно, явившись голой, в виде темного силуэта на фоне лампы, потом опять накидывает кимоно и, поставив лампу рядом с собой, снова становится теплой и смуглой, в окружении летящих журавлей, с белоснежной улыбкой, словно с гарденией в зубах. Георг, как турецкий паша, милостиво принимает эти почести, позволяя мне, как евнуху, присутствовать при эротической церемонии. Видением в смокинге он на мгновение воскресил мальчика в матросском костюме, поразившего воображение оборванной девочки, и еще больше укрепил свои позиции. При этом сам по себе смокинг для Лизы, которая кучкуется с барыгами в «Красной мельнице», не представляет собой ничего особенного. Но смокинг на Георге, конечно же, — совершенно другая история. Это чистое золото.

— Да, тебе хорошо, — повторяю я. — У тебя все так просто! Какой-нибудь Ризенфельд может выпрыгивать из штанов, писать стихи, разорять свою гранитную фабрику и все равно не добьется того, чего ты добиваешься за пару минут в виде манекена.

Георг кивает.

— Это большой секрет! Но тебе я могу его открыть. Никогда не усложняй того, что можно сделать просто. Одна из величайших мудростей на свете. Правда, трудноприменима, особенно для интеллектуалов и романтиков.

— Еще что-нибудь?

— Нет. Только это. Никогда не изображай из себя духовного Геркулеса, если тот же результат можно получить с помощью новых штанов. Ты не смущаешь партнера, ему не надо напрягаться, чтобы соответствовать тебе; ты спокоен и невозмутим, и то, чего ты хочешь, само падает, образно выражаясь, к твоим ногам.

— Смотри, не капни маслом на свои шелковые лацканы, — советую я. — Шпротами легко испачкаться.

— Ты прав. — Георг снимает смокинг. — Не следует подгонять свое счастье. Это еще один полезный девиз.

Он опять принимается за шпроты.

— Почему ты не пишешь подборки девизов для фирм, выпускающих календари? — спрашиваю я, злясь на этого легкомысленного чревовещателя, сыплющего направо и налево жизненные мудрости. — Обидно, что такие шикарные банальности пропадают даром, улетают на ветер.

— Я дарю их тебе. Для меня это не банальности, а допинг. Тот, кто от природы подвержен тоске и к тому же имеет такую профессию, должен любой ценой поддерживать в себе веселое расположение духа и не должен быть слишком требовательным к своему юмору. Вот тебе еще один девиз.

Я вижу, что его не прошибешь, и поэтому, когда коробка со шпротами пустеет, я ныряю в свою берлогу. Но и там я не могу дать выход своим эмоциям. Даже с помощью пианино — по причине умирающего или уже мертвого фельдфебеля. А траурных маршей — единственного вида музыки, приличествующего ситуации, — мне с избытком хватает и в собственной голове.

22

В комнате старика Кнопфа вдруг появляется призрак. В слепящем полуденном свете я не сразу узнаю фельдфебеля. Значит, он еще жив и даже смог дотащиться от кровати до окна. Серый череп, торчащий из серой ночной рубашки, таращится на свет Божий.

— Смотри-ка! — говорю я Георгу. — Старый боевой конь не желает помирать в стойле. Он решил бросить прощальный взгляд в сторону верденбрюкского ликеро-водочного завода.

Мы наблюдаем за Кнопфом. Усы висят, как мочалка, глаза свинцово-серые. Он таращится еще несколько минут из окна, потом возвращается обратно.

— Это был его последний взгляд, — говорю я. — Как трогательно, что даже такая непрошибаемая живодерская душа непременно еще раз хочет увидеть мир, прежде чем навсегда покинуть его. Неплохой материал для Хунгермана, мастера социальной лирики.

— Он решил бросить еще один прощальный взгляд, — сообщает Георг.

Я встаю из-за множительного аппарата «Престо», на котором копирую страницы каталога для наших представителей, и снова подхожу к окну. Фельдфебель опять в поле зрения. Стоя за сверкающим стеклом окна, он что-то пьет, закинув назад голову.

— Лекарство! — говорю я. — Надо же! Как жадно цепляется за жизнь даже такая безнадежная развалина! Еще один мотив для Хунгермана.

— Это не лекарство, — возражает Георг, у которого более зоркие глаза, чем у меня. — Лекарства не продаются в бутылках из-под водки.

— Что?..

Мы открываем окно. Только теперь, без зеркального эффекта, я вижу, что Георг прав: старый Кнопф хлещет что-то прямо из горлышка бутылки, которую ни с чем не спутаешь.

— Это фрау Кнопф хорошо придумала, — говорю я. — Наливать ему воду в бутылку из-под водки, чтобы облегчить муки воздержания. Водки-то ведь в доме нет, они же все обыскали.

Георг качает головой.

— Если бы это была вода, он бы уже давно швырнул бутылку в окно. Насколько я знаю старика, воду он использует исключительно для умывания. Да и то неохотно. Это водка, которую он где-то так хитро припрятал, что ее не нашли при обыске. И ты, Людвиг, стал свидетелем возвышенной драмы: ты видишь человека, который мужественно идет навстречу судьбе. Старый фельдфебель желает пасть на поле брани, сжимая в кулаке горло врага.

— Может, позвать его жену?

— А ты думаешь, она сможет отнять у него бутылку?

— Нет.

— Врач все равно дал ему два-три дня. Днем больше, днем меньше — какая разница?

— Как посмотреть. С точки зрения христианина — это одно, а с точки зрения фаталиста — другое. Господин Кнопф! — кричу я. — Господин фельдфебель!

Не знаю, услышал ли меня старик, но он рукой, сжимающей горлышко бутылки, делает жест, который похож на приветствие. Потом снова приставляет горлышко к губам.

— Господин Кнопф! — кричу я. — Фрау Кнопф!

— Поздно! — говорит Георг.

Кнопф опускает бутылку и снова делает ею круговое движение. Мы ждем, что он в следующее мгновение рухнет замертво. Врач сказал, что даже капля алкоголя для него смертельна. Через какое-то время он исчезает в глубине комнаты, словно труп, медленно погрузившийся в воду.

— Красивая смерть! — говорит Георг.

— Надо сообщить его семье.

— Не стоит. Старик уже так осточертел им, что они будут рады, когда все кончится.

— Не знаю. Привязанность иногда имеет причудливые формы. Может, они еще успеют сделать ему промывание желудка.

— Да он будет так брыкаться, что его хватит удар или у него лопнет печенка! Но можешь позвонить врачу, для очистки совести. Хиршман.

Я набираю номер врача.

— Старик Кнопф только что выпил маленькую бутылку водки, — сообщаю я ему. — Мы видели это из окна.

— В один прием?

— Кажется, в два. Какое это имеет значение?

— Никакого. Чистое любопытство. Мир праху его.

— Что, ничего уже нельзя сделать?

— Ничего. Он так и так бы околел. Меня удивляет, что он вообще дотянул до сегодняшнего дня. Поставьте ему памятник в форме бутылки.

— Вы бессердечный человек, — говорю я.

— Я не бессердечный, я — циник. Уж вам-то, с вашей работой, следовало бы понимать разницу! Цинизм — это сердечность со знаком минус, если это вас утешит. Выпейте стаканчик за помин души пропойцы, возвратившегося в страну предков.

Я кладу трубку.

— Георг, кажется, мне пора менять профессию, — говорю я. — Она огрубляет душу.

— Она не огрубляет душу. Она притупляет чувства.

— Еще лучше! Особенно для члена верденбрюкского поэтического клуба. Какой уж тут пиетет или ужас, какое тут благоговение перед смертью, если смотреть на нее сквозь призму коммерческой выгоды, измерять ее значение количеством проданных надгробий?

— Ничего, на наш век хватит и того, и другого, и третьего, — заявляет Георг. — Но я тебя понимаю. Пойдем-ка к Эдуарду и помянем старого солдафона!

Мы возвращаемся из «Валгаллы» после обеда. Через час из квартиры Кнопфа доносятся шум и громкие вопли.

— Мир праху твоему, — говорит Георг. — Пойдем, произнесем дежурные слова соболезнования и утешения.

— Надеюсь, они успели дошить свои траурные туалеты. Это единственное утешение, которое им сейчас нужно.

Дверь не заперта. Мы открываем ее без звонка и замираем на пороге. Нашим изумленным взорам открывается неожиданное зрелище. Старик Кнопф стоит посреди комнаты с уличной тростью в руке, готовый к выходу. За тремя швейными машинками жмутся друг к другу его жена и три дочери. Кнопф дубасит их тростью, держась за одну из швейных машинок, чтобы не потерять равновесие. Удары не сильные, но Кнопф старается от души. На полу валяются траурные платья.

Понять смысл происходящего не трудно. Вместо того чтобы убить фельдфебеля, водка настолько оживила его, что он оделся и, по-видимому, собрался отправиться в очередной рейд по пивным и кабачкам. И поскольку никто не удосужился уведомить его, что он смертельно болен, и жена его из страха перед ним не решилась позвать священника, который приуготовил бы его к вечному блаженству, Кнопфу и в голову не пришло, что пробил его смертный час. Он перенес уже не один приступ и не видит в своем сегодняшнем состоянии ничего особенного. Его ярость тоже вполне понятна: кому понравится, что родная семья похоронила его при жизни и даже успела потратить кучу денег на траурные тряпки?

— Твари хитрожопые! — каркает Кнопф. — Обрадовались, что я сдох, да? Ну ничего, я вам покажу, где раки зимуют!

Промахнувшись палкой и не попав в свою жену, он шипит от злости. Та успевает схватить трость руками.

— Да пойми ты, отец! Мы просто хотели, чтобы все было, как у людей! Ведь врач сказал...

— Ваш врач — идиот!! Отпусти палку, старая ведьма! Я сказал, отпусти палку, тварь!

Маленькая, круглая фрау Кнопф отпускает трость. Фельдфебель, похожий на шипящего гусака, опять размахивается и попадает по одной из дочерей. Три молодые женщины без труда могли бы разоружить слабого старика, но он выдрессировал их так же, как когда-то дрессировал своих новобранцев. Дочери наконец ухватили и держат палку, сквозь слезы пытаясь увещевать отца. Он их не слушает.

— Отпустите, палку, сатанинское отродье! Я вас отучу бросать деньги на ветер! Вы у меня запомните...

Палку отпускают, Кнопф опять бьет, промахивается и, потеряв равновесие, падает на колени. Тяжело поднявшись и сердито сопя сквозь забрызганные слюной усы, он, следуя заповеди Заратустры, собирается продолжить избиение своего гарема.

— Отец, тебе нельзя так волноваться, иначе ты умрешь! — кричат дочери сквозь слезы. — Успокойся! Мы рады, что ты жив! Сварить тебе кофе?

— Кофе? Я вам дам кофе! Я вам мозги повышибаю, сучье племя! Это же надо — угробить столько денег!..

— Но отец! Мы же можем все это продать!

— Продать? Я вам продам, паскуды!..

— Отец! Мы же еще даже ничего не оплатили! — в отчаянье кричит фрау Кнопф.

Это срабатывает. Кнопф опускает трость.

— Что?

Мы выходим на передний план.

— Господин Кнопф, — говорит Георг. — Примите наши поздравления!

— Идите в жопу! — отвечает фельдфебель. — Вы что, не видите, что я занят?

— Вы переутомляете себя.

— Что?.. Какое ваше дело? Меня здесь решили доканать — моя собственная семья!

— Ваша семья провернула блестящую сделку. Если вы завтра продадите траурные платья, вы заработаете на них несколько миллиардов — благодаря инфляции... Особенно, если материал еще не оплачен.

— Нет! Мы за него еще не платили! — отвечает женский квартет.

— Ну вот! Радуйтесь, господин Кнопф! За время вашей болезни доллар существенно вырос. Вы, сами того не зная, во сне заработали кругленькую сумму.

Кнопф слушает уже с явным интересом. То, что в стране инфляция, он знает, благодаря тому факту, что водка с каждым днем становилась все дороже.

— Заработал, говорите? — бормочет он. Потом поворачивается к своим взъерошенным воробьихам. — А памятник вы мне купили?

— Нет, отец! — облегченно кричит квартет, заклинающе глядя на нас.

— Почему?! — грозно каркает Кнопф.

Те изумленно таращатся на него.

— Дуры набитые! — кричит он. — Мы бы его сейчас продали! С выгодой, верно? — спрашивает он Георга.

— Да, но только, если бы он был уже оплачен. В противном случае мы бы просто приняли его назад.

— Ерунда! Мы бы продали его Хольману и Клотцу и рассчитались бы с вами! — Фельдфебель опять поворачивается к своему выводку. — Дуры! Где деньги? Если вы еще не платили за материал, значит у вас есть деньги! А ну давайте сюда!

— Пошли, — говорит мне Георг. — Эмоциональная часть закончилась, а коммерческая нас не касается.

Он ошибается. Через четверть часа Кнопф заявляется к нам в контору, распространяя острый запах водки.

— Я все выяснил! — заявляет он. — Меня не проведешь. Жена во всем призналась. — Она купила у вас памятник.

— Она его еще не оплатила. Забудьте об этом. Тем более что теперь он вам уже ни к чему.

— Она его купила! — угрожающе повторяет Кнопф. — Есть свидетели. Так что не увиливайте! Да или нет?

Георг смотрит на меня.

— Ну хорошо. Ваша жена скорее просто приценилась, чем купила.

— Да или нет? — рявкает Кнопф.

— Поскольку мы с вами уже давно знаем друг друга, можете трактовать это, как хотите, господин Кнопф, — говорит Георг, чтобы успокоить старика.

— Значит, да. Давайте мне письменное подтверждение.

Мы опять переглядываемся. Старый пень учится на глазах. Он решил нас обуть.

— Зачем нам формальности? — вступаю я. — Оплачивайте камень — и он ваш.

— Помолчите, вы, обманщик! — отбривает он меня. — Пишите расписку! Восемь миллиардов! Цены у вас немыслимые! За какой-то кусок камня!

— Если вы хотите получить памятник, вам придется его сразу же оплатить, — говорю я.

Кнопф борется героически, но через десять минут все же вынужден сдаться. Он достает отнятые у женщин деньги и отсчитывает восемь миллиардов.

— Расписку! — рычит он.

Мы выдаем ему расписку. В окно я вижу его жену с дочерьми, которые стоят в дверях дома. Они робко смотрят на окна конторы и подают нам какие-то знаки. Кнопф отобрал у них все до последнего вшивого миллиона.

— Ну вот, — произносит он, получив расписку. — Совсем другое дело. А теперь — сколько вы платите за камень? Я продаю его.

— Восемь миллиардов.

— Что?! Жулики несчастные! Восемь миллиардов я вам сам заплатил. Где же ваша инфляция?

— С инфляцией все в порядке, — объясняет Георг. — Камень стоит сегодня восемь с половиной миллиардов. Восемь я плачу вам по закупочной цене, полмиллиарда мы должны заработать на продажной цене.

— Что? Ростовщики! Живоглоты! А мне что делать? Где моя прибыль? Вы положите ее себе в карман, а?

— Господин Кнопф, — говорю я. — Если вы покупаете велосипед, а через час хотите его продать, вы не получите его полную стоимость. Вы же знаете: розничная торговля, оптовая торговля и покупатель — на этих трех китах зиждется наша экономика.

— Насрать мне на вашу экономику! — заявляет наш доблестный фельдфебель. — Купленный велосипед — это уже подержанный велосипед, даже если на нем никто не ездил. А мой памятник — новый!

— Теоретически он тоже — подержанная вещь, — говорю я. — В определенном смысле. Так сказать, с экономической точки зрения. А кроме того, вы же не станете требовать от нас, чтобы мы согласились торговать себе в убыток только потому, что вы остались в живых?

— Жульничество! Чистой воды жульничество!

— Так оставьте себе памятник, — советует Георг. — Это хорошее вложение денег. Когда-нибудь он вам все-таки понадобится. Все мы смертны...

— Если вы мне сейчас не дадите десять миллиардов, я продам его вашим конкурентам, Хольману и Клотцу.

Я снимаю трубку телефона.

— Сделайте одолжение. Мы даже готовы избавить вас от лишней работы. Вот вам трубка — звоните! Номер 624.

Кнопф нерешительно смотрит на телефон, потом презрительно машет рукой.

— Там такие же жулики, как и вы! Сколько памятник будет стоить завтра?

— Может, на миллиард больше. А может, на два или три.

— А через неделю?

— Господин Кнопф, — говорит Георг. — Если бы мы могли предвидеть курс доллара, мы бы не сидели здесь и не торговались с вами из-за какого-то камня.

— Вполне возможно, что через месяц вы станете триллионером, — вставляю я.

Кнопф задумывается.

— Оставлю камень себе! — бурчит он затем. — Жаль, что я уже за него заплатил.

— Мы готовы в любой момент купить его у вас.

— Ага! Размечтались! Без прибыли — не продам! Пусть дорожает. Отведите ему хорошее место. — Кнопф озабоченно выглядывает из окна. — Чтобы его не замочило дождем.

— Памятникам дожди не страшны.

— Чушь! Потом сами скажете, что он уже не новый! Я требую, чтобы мой памятник стоял в сарае! На соломе.

— А почему вы не хотите поставить его у себя дома? — спрашивает Георг. — Там он у вас даже зимой будет надежно защищен от холода.

— Вы что, рехнулись?

— Ничуть. Многие, в том числе весьма уважаемые люди, держат дома даже гроб. Особенно святые и жители южной Италии. А многие даже используют его в качестве кровати. Вильке, например, всегда спит в своем великанском гробу, в мастерской, когда напьется так, что ему уже не дойти до дома.

— Нет, не пойдет! — решительно произносит Кнопф. — Бабы с ума сойдут от страха! Пусть стоит у вас. И чтобы все было как положено! Вы отвечаете за его сохранность! И застрахуйте его! За свой счет!

Мне надоел его фельдфебельский тон.

— А как насчет того, чтобы вы каждый день лично проводили утренний осмотр своему памятнику? — спрашиваю я. — Не повреждена ли полировка, правильно ли он стоит в строю, держит ли равнение, видна ли грудь четвертого надгробия, втянут ли живот, то есть постамент, стоят ли кусты вокруг по стойке смирно... А если прикажете, господин Генрих Кролль каждое утро в мундире будет отдавать вам устный рапорт перед строем. Ему это понравится.

Кнопф мрачно смотрит на меня.

— Прусский порядок — вот чего нам не хватает! — отвечает он и оглушительно рыгает.

Запах водки резко усиливается и становится пронзительным. Старик явно несколько дней ничего не ел. Рыгнув еще раз, уже мягче и мелодичней, он таращится на нас еще несколько секунд безжалостными глазами штатного фельдфебеля запаса, потом поворачивается, с трудом держась на ногах, и прямой наводкой устремляется в ближайший кабак, с последними миллиардами из семейного бюджета в кармане.

Герда стоит перед плиткой и готовит голубцы. Она голая, в стоптанных зеленых туфлях, через правое плечо перекинуто красное клетчатое кухонное полотенце. Пахнет капустой, жиром, пудрой и духами, за окном краснеют листья дикого винограда, осень смотрит в комнату холодными синими глазами.

— Хорошо, что ты наконец заглянул ко мне, — говорит она. — Завтра я съезжаю с этой квартиры.

— Да?

Она непринужденно стоит перед плиткой и ничуть не смущается, зная цену своему телу.

— Да, — отвечает она и оборачивается. — Тебя это интересует?

— Интересует, Герда. И куда же ты переезжаешь?

— В отель «Валгалла».

— К Эдуарду?

— Да, к Эдуарду.

Она встряхивает сковородку с голубцами.

— Ты что-нибудь имеешь против?

Я смотрю на нее. Что я могу иметь против? Я бы хотел иметь что-нибудь против! Несколько секунд я борюсь с соблазном соврать ей, но я знаю, что она видит меня насквозь.

— А в «Красной мельнице» ты уже не будешь работать?

— Я уже давно там не работаю. Тебе просто в последнее время было не до меня. Нет, хватит с меня «Красных мельниц». В нашей профессии можно помереть с голоду. Я остаюсь в Верденбрюке.

— У Эдуарда...

— Да, у Эдуарда. Он дает мне бар. Буду барменшей.

— А жить будешь в «Валгалле»?

— Да, в «Валгалле», наверху, в мансарде, и работать буду в «Валгалле». Я уже не так молода, как ты думаешь, мне пора уже прибиться к какому-нибудь берегу, не дожидаясь, когда мне перестанут давать ангажементы. С цирком тоже ничего не получилось. Это была последняя попытка, так, для очистки совести.

— Герда, ты еще много лет будешь получать ангажементы.

— Ты в этом ничего не понимаешь. Я знаю, что делаю.

Я смотрю на раскачивающиеся перед окном красные листья винограда. Не знаю, отчего, но я чувствую себя трусом и предателем. Мои отношения с Гердой были всего лишь чем-то вроде коротенького любовного приключения солдата на побывке. Но для одного из двоих они, наверное, всегда означают чуть больше этого.

— Я хотела, чтобы ты узнал это от меня самой, — говорит Герда.

— Что между нами все кончено?

Она кивает.

— Я люблю честную игру. Эдуард — единственный человек, который предложил мне этот самый «берег», а я знаю, что это значит. И не хочу вранья.

— А... зачем же ты... — Я умолкаю, не договорив.

— Зачем я опять спала с тобой? Видишь ли, странствующие артисты — народ сентиментальный. — Она смеется. — Прощание с молодостью. Ну ладно, садись за стол, голубцы готовы.

Она ставит на стол тарелки. Мне вдруг становится до боли грустно.

— Ну как твоя большая, небесная любовь? — спрашивает она.

— Никак, Герда. Никак.

Она кладет голубцы на тарелки.

— Когда у тебя опять будет какая-нибудь подружка, — говорит она, — не рассказывай ей о других своих романах. Ты меня понимаешь?

— Да. Прости меня, Герда!

— Еще чего придумал! Заткнись и ешь давай!

Я смотрю на нее. Она спокойна и деловита, лицо у нее ясное и уверенное, она с детства привыкла жить независимо, она знает свою жизнь и смирилась с ней. У нее есть многое из того, чего нет у меня, и я хотел бы любить ее, хотел бы, чтобы жизнь была ясной и обозримой, и я всегда знал, что́ мне нужно, я не хочу знать слишком много, но это — непременно.

— Знаешь, мне нужно не много, — говорит Герда. — Я выросла в семье, где детей воспитывали ремнем и оплеухами, потом убежала из дома. Сейчас мне надоела моя профессия, и я хочу стать оседлой. Эдуард — не самый плохой вариант.

— Он тщеславный и жадный, — говорю я и злюсь на себя за то, что говорю это.

— Это лучше, чем квашня, бездельник и транжир, если уж выбирать мужа.

— Вы хотите пожениться?.. — спрашиваю я удивленно. — Ты ему вправду веришь? Да он использует тебя, а потом женится на какой-нибудь богатой дочери владельца отеля!

— Он ничего мне не обещал. Мы только заключили с ним контракт, на три года, о том, что я буду барменшей. А через три года он поймет, что без меня ему не обойтись.

— Ты изменилась...

— Глупый! Я просто приняла решение.

— Скоро ты будешь вместе с Эдуардом проклинать нас за наши дешевые талоны на обеды.

— А они у вас еще есть?

— Есть. На полтора месяца.

Герда смеется.

— Я не буду вас проклинать. Тем более что вы их в свое время честно купили.

— Это наша единственная удавшаяся биржевая операция. — Я смотрю вслед Герде, которая уносит посуду со стола. — Я отдам свои талоны Георгу. Сам я больше не приду в «Валгаллу».

Она поворачивается. На губах у нее улыбка, но глаза смотрят серьезно.

— Это почему? — спрашивает она.

— Не знаю. Не хочу. Но может, все же приду как-нибудь.

— Конечно, придешь! Почему бы тебе не прийти?

— Да, почему бы и не прийти? — говорю я без энтузиазма.

Снизу доносятся приглушенные звуки электрического пианино. Я встаю и подхожу к окну.

— Как быстро прошел этот год, — говорю я.

— Да, — отвечает Герда и прислоняется ко мне. — Закон подлости! — бормочет она. — Как только кто-нибудь в кои-то веки понравится, так обязательно такой, как ты, — который ну совсем тебе не подходит... — Она отталкивает меня. — Ну иди уже! Иди к своей небесной возлюбленной! Ничего ты не понимаешь в женщинах!

— Да, ничего.

Она улыбается.

— И не пытайся, детка. Так будет лучше. А теперь иди! Вот, возьми.

Она достает монету и протягивает ее мне.

— Что это? — спрашиваю я.

— Один человек, который переносил людей через реку. Приносит счастье[35].

— А тебе он принес счастье?

— Счастье? Как тебе сказать? Может быть. Ну ладно, иди.

Она выталкивает меня из комнаты и закрывает дверь. Я спускаюсь по лестнице. Во дворе мне попадаются навстречу две цыганки. Они теперь участвуют в развлекательной программе кабачка, сменив борчих, которые давно уже уехали.

— Не желаете узнать свое будущее, молодой человек? — спрашивает одна из них, та, что моложе. От нее пахнет чесноком и луком.

— Нет, — отвечаю я. — В другой раз.

У Карла Брилля царит небывалый накал страстей. На столе высится куча денег. Судя по ее размеру, это триллионы. Противник хозяина — мужчина с тюленьей головой и маленькими ручками. Он только что проверил, крепко ли забит гвоздь, и возвращается на место.

— Еще двести миллиардов! — заявляет он звонким голосом.

— Принято! — отвечает Карл Брилль.

Участники «дуэли» кладут хрусты́ на стол.

— Еще желающие? — спрашивает Карл.

Желающих больше нет. Ставки слишком высоки. Карл взмок от волнения, но держится уверенно. Он играет сорок против шестидесяти. Разрешив Тюленю еще разок стукнуть по гвоздю деревянным молотком, он изменил соотношение ставок в свою пользу. До этого было пятьдесят на пятьдесят.

— Вы не сыграете нам «Вечернее настроение»[36]? — спрашивает меня Карл.

Я сажусь за пианино. Вскоре появляются фрау Бекман в своем светло-розовом кимоно. Сегодня она меньше похожа на величественную каменную статую: горный массив ее бюста грозно вздымается, как от мощных подземных толчков. Взгляд тоже изменился. На Карла Брилля она не смотрит.

— Клара, — говорит Карл. — Ты знаешь всех этих господ, за исключением господина Швайцера. — Он делает элегантный жест. — Господин Швайцер...

Тюлень кланяется с удивленным и несколько озабоченным выражением, косясь на деньги и железобетонную Брунгильду[37]. Гвоздь обматывают ватой, и Клара принимает стартовую позицию. Я исполняю двойное тремоло и резко обрываю игру. Воцаряется тишина.

Фрау Бекман спокойна и сосредоточена. Потом ее тело дважды содрогается. Она вонзает в Карла бешеный взгляд и произносит, сквозь зубы:

— Сожалею! Не получилось.

Она отходит от стены и покидает мастерскую.

— Клара!! — кричит ей вслед Карл.

Она не отвечает. Тюлень разражается торжествующим хохотом и начинает сгребать деньги. Потрясенные собутыльники Карла безмолвствуют. Карл Брилль издает тяжкий стон, бросается к гвоздю и возвращается к столу.

— Одну минутку! — говорит он Тюленю. — Одну минутку! Мы еще не закончили! Мы спорили на три попытки. А было только две!

— Нет, три.

— Вам трудно судить, вы в этом виде спорта новичок! Было две попытки!

Карл уже обливается потом, как будто только что выскочил из ванны. Его собутыльники вновь обретают дар речи.

— Да, две! — подтверждают они.

Разгорается спор. Я не слушаю. Я чувствую себя как на чужой планете. Это настолько острое, болезненное и страшное чувство, что, когда я вновь обретаю способность воспринимать голоса, я с облегчением вздыхаю. Тюлень, воспользовавшись ситуацией, заявил, что готов признать третью попытку в обмен на изменение условий игры: тридцать против семидесяти в его пользу. Мокрый как мышь Карл согласен на все. Насколько я могу судить, он поставил на кон полмастерской, включая станок для прошивки подметок.

— Вставайте! — шепчет он мне. — Пойдемте со мной наверх! Мы должны ее уговорить! Она это сделала нарочно!

Мы поднимаемся по лестнице наверх. Фрау Бекман ждала Карла. Она возлежит в кимоно с фениксом на кровати, возбужденная, неотразимо-прекрасная для любителей толстых женщин, и готовая к бою.

— Клара! — шепотом обращается к ней Карл. — Ну зачем ты так? Ты же сделала это специально!

— Да? — откликается та.

— Конечно! Я знаю! Клянусь тебе...

— Не смей клясться, клятвопреступник! Ты, мерзавец, спал с кассиршей из «Гогенцоллерна»! Грязная скотина!

— Я?! Да это же вранье чистой воды! Откуда ты знаешь?

— Вот видишь! Ты сам признаешься!

— Я признаюсь?..

— Ты только что сам признался! Ты спросил, откуда я это знаю! Как я могу это знать, если это неправда?

Я сочувственно смотрю на тонущего пловца Карла Брилля. Он не боится воды и видал виды, но сейчас он прямой наводкой идет ко дну. На лестнице я посоветовал ему не вступать ни в какую полемику, а сразу же просто падать на колени и молить фрау Бекман о прощении, конечно же, ни в чем не признаваясь. Вместо этого он переходит в наступление и обвиняет ее в связи с неким господином Клетцелем. В ответ он получает страшный удар по носу. Отшатнувшись, он хватается за свой шнобель, проверяя, не идет ли кровь, затем пригибается, как пантера, перед прыжком, с воплем ярости стаскивает фрау Бекман за волосы с постели и, уперев колено ей в затылок, начинает обрабатывать ремнем ее исполинские ляжки. Я даю ему несильный пинок в зад. Он оборачивается, уже готовый дать отпор и мне, видит мой заклинающий взгляд, мои воздетые к небу руки, мои губы, беззвучно шепчущие призыв опомниться и приходит в себя, стряхнув с себя кровавое наваждение. В его карих глазах вновь брезжит человеческий разум. Он коротко кивает и поворачивается к своей жертве, поливая ее кровью из носа, и падает на кровать с покаянным воплем:

— Клара! Я ни в чем не виноват, но — прости меня!

— Свинья! — кричит фрау Бекман. — Скотина!! Что ты сделал с моим кимоно?..

Она сбрасывает свое драгоценное облачение. Карл тем временем заливает кровью простыни.

— Врун проклятый! — возмущается фрау Бекман. — Еще и насвинячил мне здесь!..

Я вижу, что Карл, простой, честный малый, ожидавший немедленное прощение и вознаграждение за свое коленопреклоненное покаяние, уже опять готов рассвирепеть. Если он сейчас со своим истекающим кровью носом затеет единоборство, все будет потеряно. Фрау Бекман, возможно, простит ему кассиршу из «Гогенцоллерна», но ни за что не простит испорченное кимоно. Я наступаю ему сзади на ногу, пригибаю рукой его плечо и говорю:

— Фрау Бекман, он ни в чем не виноват! Он пожертвовал собой ради меня.

— Что?

— Ради меня... — повторяю я. — Такое часто бывает среди друзей-фронтовиков...

— Что?.. Да пошли вы к черту с вашей фронтовой дружбой, вруны несчастные! Жулики! Думаете, я поверю в такую чушь?

— Пожертвовал! — упорно твержу я. — Он познакомил меня с кассиршей — вот и все!

Фрау Бекман выпрямляется с горящими глазами.

— Что?.. Вы хотите, чтобы я поверила, что такой молодой парень, как вы, клюнул на эту старую клячу, на эту падаль из «Гогенцоллерна»!

— Не то чтобы клюнул, фрау Бекман... — отвечаю я. — Вы же знаете, на безрыбье и рак рыба. Когда от одиночества уже начинаешь на стенки прыгать...

— Вы, такой молодой — и не можете найти себе ничего приличнее?..

— Молодой, но бедный, — отвечаю я. — Женщины желают, чтобы их водили по барам... И раз уж мы заговорили об этом — вы же не можете не признать, что если вы не верите мне, холостяку, так сказать, жертве инфляции, что я клюнул на кассиршу из «Гогенцоллерна», то уж тем более смешно предполагать, что Карл Брилль, будучи кавалером самой красивой и интересной дамы Верденбрюка... Согласен, он не заслуживает такой чести!..

Последний аргумент попал в яблочко.

— Он — свинья! — заявляет фрау Бекман. — И то, что не заслуживает, — это точно!

Карл оживляется.

— Клара! Ты — моя жизнь! — воет он, уткнувшись в залитые кровью простыни.

— Я твой банковский счет, бесчувственный чурбан! — Фрау Бекман поворачивается ко мне. — Ну и как вам понравилось с этой полудохлой козой из «Гогенцоллерна»?

Я машу рукой.

— Между нами так ничего и не было! Меня от нее тошнило.

— Я могла бы вам сказать это заранее! — заявляет она с чувством глубокого удовлетворения.

Исход битвы решен. Она плавно переходит в легкую перестрелку. Противники отступают на свои прежние позиции. Карл обещает Кларе кимоно цвета морской волны с лотосами и ночные туфли с лебединым пухом. Потом он идет к умывальнику втягивать носом холодную воду. Фрау Бекман поднимается на ноги.

— Какие там ставки? — спрашивает она.

— Очень высокие, — отвечаю я. — Триллионы.

— Карл! — кричит она. — Господин Бодмер получает двести пятьдесят миллиардов!

— Само собой разумеется, Клара!

Мы спускаемся вниз. Тюлень ждет развязки под усиленной охраной дружков Карла. Нам сообщают, что он пытался тайком вбить гвоздь поглубже, и они вовремя вырвали у него молоток. Фрау Бекман презрительно улыбается, и через полминуты гвоздь лежит на полу. Она величественно удаляется в свои покои, под звуки «Альпийских зорь».

— Вот что значит солдатская дружба! — растроганно говорит мне позже Карл Брилль.

— Святое дело! — отвечаю я. — Ну а все же — что там было на самом деле с кассиршей?

— Ну взял грех на душу. А что я могу с собой поделать? — отвечает Карл. — Вы же знаете, как иногда бывает на душе вечером! Но кто же мог подумать, что эта стерва распустит язык! Я их вычеркну из списка своих клиентов! А вот вы, дорогой друг, — выбирайте, что хотите! — Он показывает на образцы кожи. — Туфли по мерке, высшего качества — в подарок! Что вам больше по душе? Опоек черный, коричневый, желтый, лак, замша... Я лично сошью их для вас...

— Лак, — говорю я.

Я возвращаюсь домой и вижу во дворе чей-то темный силуэт. Это и в самом деле старик Кнопф, который опередил меня всего на несколько секунд и теперь, как ни в чем бывало, как будто его никто не объявлял покойником, готовится в очередной раз осквернить черный обелиск.

— Господин фельдфебель, — говорю я и беру его за локоть. — Для ваших ночных излияний у вас теперь есть свой собственный памятник. Используйте его в этих целях!

Я подвожу его к надгробию, которое он купил, и на всякий случай жду перед дверью, чтобы он не передумал и не вернулся к обелиску.

Кнопф таращится на меня.

— Мой собственный памятник? Вы что, спятили? Сколько он сейчас стоит?

— По вечернему курсу доллара — девять миллиардов.

— И вы хотите, чтобы я ссал на собственные деньги?..

Его глаза несколько секунд тупо блуждают по двору, потом он поворачивается и, шатаясь и ворча себе что-то под нос, идет в дом. То, чего не удавалось добиться никому, сделало обыкновенное чувство собственника! Фельдфебель наконец решил воспользоваться своим туалетом. И кто-то после этого еще агитирует за коммунизм! Собственность — вот истинный залог порядка!

Я еще какое-то время стою во дворе и думаю о том, что природе понадобились миллионы лет, чтобы превратить амебу в рыбу, потом в лягушку, в позвоночное, в обезьяну и, наконец, в старого Кнопфа, создание, напичканное физическими и химическими чудесами, с гениальной системой кровообращения, с этой маленькой машинкой под названием «сердце», совершенство которой вызывает благоговейный восторг, с печенью и двумя почками, по сравнению с которыми химический концерн «ИГ-Фарбениндустри» — жалкая кустарная лавка; и это всё, это ходячее чудо, именуемое штатным фельдфебелем Кнопфом, которое непрестанно совершенствуется уже несколько миллионов лет, — предназначено лишь для того, чтобы оно с десяток лет, здесь, на земле, гоняло до седьмого пота бедных крестьянских парней, а потом, получив скромную пенсию, предалось беспробудному пьянству?.. Нет, Бог определенно тратит иногда слишком много сил и времени на то, что совершенно того не стоит!

Покачав головой, я включаю свет в своей комнате и застывшим взглядом смотрю в зеркало. Вот еще одно ходячее чудо природы, которое тоже никак не найдет себе достойного применения. Я выключаю свет и раздеваюсь в темноте.

23

В аллее мне попадается навстречу молодая дама. Сегодня воскресенье, и я уже видел ее в церкви. Она в светло-сером изящном костюме, маленькой фетровой шляпке и серых замшевых туфлях, ее зовут Женевьева Терховен, и она меня не узнает.

Она была со своей матерью в церкви. Я видел ее, видел Бодендика, видел Вернике, у которого на лбу огромными буквами написан успех. Я ходил по саду и уже ни на что не надеялся, и вдруг она идет мне навстречу по уже почти голой аллее. Одна. Я останавливаюсь. Она приближается, тоненькая, легкая, элегантная, и во мне вдруг все оживает — тоска, болезненно острое блаженство и голос крови. Я не в состоянии говорить. От Вернике я знаю, что она здорова, что тени рассеялись, и я сам это чувствую. Она снова рядом, совершенно другая, но так близко, и между нами — никаких барьеров, воздвигнутых болезнью; любовь бьет фонтаном из моих глаз, из моих рук, а кровь, как беззвучный вихрь, гонит по жилам вверх, в мозг, головокружение. Она смотрит на меня.

— Изабелла... — говорю я.

Она опять устремляет на меня взгляд; лоб ее прорезает узенькая морщинка.

— Вы... мне?

До меня не сразу доходит смысл происходящего. Я машинально пытаюсь напомнить ей о себе.

— Изабелла! — повторяю я. — Ты меня не узнаешь? Я же Рудольф.

— Рудольф? — переспрашивает она. — Рудольф... Простите, не понимаю.

Я в ужасе смотрю на нее.

— Мы так много говорили друг с другом... — произношу я наконец.

Она кивает.

— Да, я провела здесь несколько месяцев. Многое я уже успела забыть, извините! А вы здесь — тоже давно?

— Я? Я никогда здесь не жил! Я просто играл здесь на органе. А потом...

— На органе? Ах да. Понимаю, — вежливо отвечает Женевьева Терховен. — В часовне. Помню. Извините, что я на минутку забыла об этом. Вы очень хорошо играли. Спасибо вам.

Я стою перед ней, как идиот, и не понимаю, чего я еще жду. Женевьева, по-видимому, тоже.

— Простите, — говорит она. — Мне пора. У меня еще столько дел. Я скоро уезжаю.

— Вы уезжаете?

— Да... — отвечает она удивленно.

— И вы ничего не помните?.. Ни об именах, которые спадают ночью, как покрывало, ни о цветах, говорящих разными голосами?

Изабелла растерянно пожимает плечами.

— Стихи... — говорит она затем с улыбкой. — Я всегда любила стихи. Но их так много! Все не упомнишь...

Я сдаюсь. Все получилось именно так, как я и подозревал! Она выздоровела, и я выскользнул из ее руки, как газета из рук спящей крестьянки. Она ничего не помнит. Как будто очнулась от наркоза. Время, прожитое здесь, в лечебнице, исчезло из ее памяти. Она все забыла. Она — Женевьева Терховен и уже не помнит, кто такая Изабелла. Она не лжет, я это вижу. Я потерял ее. Не так, как я опасался, — потому что она принадлежит к другому кругу и возвращается в этот круг, — а еще страшней, основательней и невозвратимей. Она умерла. Она еще живет и дышит и так же прекрасна, но в тот самый момент, когда ее вырвали из чуждого ей мира болезни, она умерла, навсегда канула в незримую пучину. Изабелла, чье сердце летело и цвело, утонуло в Женевьеве Терховен, благовоспитанной девушке из привилегированного общества, которая наверняка скоро выгодно выйдет замуж и даже станет хорошей матерью.

— Мне пора, — говорит она. — Еще раз — спасибо за игру на органе!

— Ну что вы по этому поводу скажете? — спрашивает меня Вернике.

— По какому поводу?

— Не прикидывайтесь дурачком! По поводу фройляйн Терховен. Вы не можете не признать, что за те три недели, которые вы ее не видели, она стала совершенно другим человеком. Полный успех!

— И это вы называете успехом?

— А чем же еще? Она возвращается к жизни, все в порядке, время болезни ушло, развеялось, как дурной сон, она снова стала человеком — чего же вы еще хотите? Вы же видели ее. Ну что?

— Да, — отвечаю я. — Что?

Сестра с красным крестьянским лицом приносит бутылку вина и бокалы.

— Будем ли мы иметь удовольствие видеть сегодня еще и его преподобие, господина викария Бодендика? — спрашиваю я. — Я не знаю, католичка ли фройляйн Терховен; предполагаю, что да, поскольку она родом из Эльзаса — значит у его преподобия тоже будет повод порадоваться: вы ведь вернули в его стадо овечку, вырвав ее из великого хаоса!

Вернике ухмыляется.

— Его преподобие уже выразили свое удовлетворение по этому поводу. Фройляйн Терховен уже неделю каждый день посещает святую мессу.

Изабелла! Она как-то говорила, что Бог все еще висит на кресте и что Его мучают не только безбожники. Она презирала и сытых святош, сделавших из Его страданий кормушку.

— Она уже исповедалась? — спрашиваю я.

— Не знаю. Вполне возможно. Интересно, должен ли человек на исповеди каяться в грехах, совершенных во время душевной болезни? Занятный вопрос для меня, непросвещенного протестанта.

— Все зависит от того, что́ понимать под душевной болезнью, — отвечаю я с горечью, глядя, как мастер душеремонтных работ заливает в себя бокал рейнхардсхаузена. — У нас с вами, несомненно, разные взгляды на это. Кстати, как можно каяться в том, что ты забыл? Ведь фройляйн Терховен мгновенно забыла многое.

Вернике наливает себе и мне вина.

— Выпьем, пока нет его преподобия. Запах ладана, может, и хорош в алтаре, но для такого вина он вреден, потому что нарушает букет. — Он отпивает глоток, закатывает глаза и говорит: — Мгновенно забыла? Так уж мгновенно? Ведь это был довольно длительный и довольно заметный процесс.

Он прав. Я и сам не раз замечал это. Бывали минуты, когда Изабелла явно не узнавала меня. Вспомнив о последней такой минуте, я со злостью залпом выпиваю свое вино. Сегодня я не получаю от него никакого удовольствия.

— Это — как землетрясение, — поясняет Вернике, сияющий от гордости за свой успех. — Или подводное землетрясение. Исчезают целые острова и даже континенты, а другие, наоборот, вырастают.

— А если будет еще одно подводное землетрясение? Тогда все наоборот?

— Такое тоже бывает. Но это почти всегда — особые случаи, которые сопровождаются прогрессирующим слабоумием. Вы ведь видели здесь таких больных. И вы хотите, чтобы фройляйн Терховен стала одним из них?

— Я желаю ей самого лучшего.

— То-то же!

Вернике разливает остатки вина. Я думаю о тех безнадежных больных, которые стоят или лежат по углам, пускают слюни и ходят под себя.

— Конечно, я желаю ей, чтобы она никогда больше не возвращалась сюда, — говорю я.

— У меня нет оснований предполагать такую возможность. Тут мы имели дело с одним из тех случаев, когда больного можно излечить, устранив причины, спровоцировавшие заболевание. Все прошло очень удачно. И мать, и дочь испытывают чувство, возникающее иногда в результате чьей-нибудь смерти — смутное чувство обманутости и сиротства, которое сближает их как никогда.

Я с изумлением смотрю на Вернике. Таких поэтических речей я от него еще не слышал. Впрочем, он говорит это не совсем всерьез.

— Сегодня у вас будет возможность убедиться в этом, — заявляет он. — Фройляйн Терховен с матерью сегодня обедают у меня.

Я хочу уйти, но что-то меня удерживает. Если уж человек сам себя мучает, он редко упускает лишний случай усугубить свои муки. Является Бодендик. Сегодня он на редкость приветлив и искренне доброжелателен. Потом приходят мать с дочерью, и начинается плоская, светская беседа. Матери лет сорок пять, она полновата, незатейливо хороша собой и начинена легкими, круглыми фразами, которые непринужденно раздает направо и налево. Она на всё заранее знает ответ и подает реплики, ни секунды не раздумывая.

Я рассматриваю Изабеллу. Временами, на доли секунды, мне кажется, что я узнаю в ее чертах то другое, любимое, дикое и испуганно-потерянное лицо; но оно тут же тонет в монотонном плеске разговора о современном устройстве санатория — причем, обе дамы используют только это слово, — о чудесном виде, открывающемся с холма, о старинном городе, о дядюшках и тетушках в Страсбурге и в Голландии, о тяжелых временах, о необходимости верить, о качестве лотарингских вин и о прекрасном Эльзасе. Ни одного слова о том, что меня еще совсем недавно так поражало и возбуждало. Все бесследно исчезло, словно никогда и не было.

Я вскоре встаю из-за стола и прощаюсь.

— Прощайте, фройляйн Терховен, — говорю я. — Я слышал, вы на этой неделе уезжаете.

Она кивает.

— А вечером вы сегодня не придете? — спрашивает меня Вернике.

— Приду. На молебен.

— Ну так заходите ко мне потом выпить по стаканчику. Наши дамы, надеюсь, тоже окажут мне честь?

— С удовольствием, — отвечает мать Изабеллы. — Мы все равно идем на молебен.

Вечер оказался еще хуже, чем день. Мягкий свет его обманчив. Я видел Изабеллу в часовне. Над ее головой плыло сияние свечей. Она почти не шевелилась. Лица больных, похожие на светлые плоские луны, как по команде, повернулись на звуки органа. Изабелла молилась. Она была здорова.

После молебна мне не становится лучше. Мне удается перехватить Женевьеву у выхода и пройти с ней вдвоем несколько десятков метров. Мы идем по аллее. Я не знаю, что говорить. Женевьева зябко кутается в свой плащ.

— Как уже холодно по вечерам.

— Да. Вы на этой неделе уезжаете?

— Хотелось бы. Я так давно не была дома.

— И вы рады отъезду?

— Конечно.

Больше говорить нечего. Но я ничего не могу с собой поделать: те же шаги, то же лицо в темноте, то же мягкое предчувствие...

— Изабелла! — говорю я уже у самого выхода из аллеи.

— Простите?.. — произносит она удивленно.

— Ах не обращайте внимания! Это просто имя.

Она замедляет шаги.

— Вы, вероятно, меня с кем-то путаете, — говорит она. — Меня зовут Женевьева.

— Да, конечно. Изабелла — это имя одной женщины. Мы не раз говорили с вами о ней.

— Да? Возможно. О чем только не приходится говорить, — произносит она извиняющимся тоном. — Немудрено, что многое забывается.

— Еще бы.

— Вы знали эту женщину?

— Да. Во всяком случае, мне так казалось.

Она тихо смеется.

— Как романтично. Простите, что я не сразу вспомнила. Как же я могла забыть!

Я неотрывно смотрю на нее. Она ничего не помнит, я это вижу. Она лжет из вежливости.

— За последние недели столько всего произошло, — говорит она легко и с едва заметной ноткой высокомерия. — Поэтому неудивительно, что в голове все путается. — И, чтобы загладить невежливость, спрашивает: — И чем же все это кончилось?

— Что?

— То, что вы мне рассказывали об этой Изабелле?

— Ах это! Ничем. Она умерла.

Она испуганно замирает на месте.

— Умерла? Ах как это печально! Простите меня, я не знала...

— Ничего. Да и знакомство это было мимолетным.

— И что же, умерла внезапно?

— Да. Но так, что даже не заметила этого. Это ведь тоже много значит.

— Конечно. — Она протягивает мне руку. — Мне и в самом деле очень жаль.

Рука у нее твердая, узкая и прохладная. Она уже не дрожит. Это рука молодой дамы, которая допустила легкую бестактность и тут же загладила ее.

— Красивое имя — Изабелла, — говорит она. — Я раньше ненавидела свое имя.

— А теперь?

— Теперь уже нет, — отвечает Женевьева приветливо.

Она и потом сохраняет эту ровную приветливость. Эту фатальную вежливость, адресованную жителям маленького городка, с которыми судьба свела ее на короткое время и которых она потом быстро забудет. Я вдруг остро чувствую, что на мне неказистый, мешковатый костюм, точнее, старый солдатский мундир, перешитый портным Зульцбликом. Женевьева же, напротив, одета очень элегантно. Как и раньше; только раньше мне это не так бросалось в глаза. Они с матерью решили сначала поехать на несколько недель в Берлин. Мать — сама непосредственность и сердечность.

— Театры! Концерты! В больших городах как-то сразу оживаешь! А магазины! А новые моды! — Она ласково треплет дочь по руке. — Побалуем себя как следует, верно?

Женевьева кивает. Вернике счастлив и горд. Они ее угробили. Но что именно они убили в ней? Что-то, что, может быть, есть в каждом из нас? Только глубоко запрятано, засыпано. Что же это такое? Наверное, это есть и во мне? И тоже убито? Или никогда и не было свободным? Что это? То, что было до меня и будет после меня? Что-то, что важнее меня? Или все это лишь жалкая иллюзия некоего сумбурного глубокомыслия, смещение чувств, обман, вздор, выдающий себя за глубокий смысл, как утверждает Вернике? Но почему же я так любил это? Почему оно набросилось на меня, как леопард на быка? Почему я не могу забыть это? Я словно сидел в наглухо закрытом пространстве и передо мной вдруг, несмотря на Вернике, распахнулась дверь, и я увидел дождь, молнии и звезды...

Я встаю.

— Что с вами? — спрашивает Вернике. — Вы какой-то дерганный! Как... — Он делает паузу и прибавляет: — Как курс доллара.

— Ах доллар! — произносит мать Женевьевы и вздыхает. — Это просто несчастье! К счастью, дядюшка Гастон...

Я уже не слышу, что сделал дядюшка Гастон. Я вдруг стою на крыльце и помню только, что сказал Изабелле: «Спасибо вам за все!», а она удивленно спросила: «За что?»

Я медленно иду к воротам. «Спокойной ночи, милая, родная, дикая душа! — думаю я. — Прощай, Изабелла! Ты никуда не исчезла, я вдруг понял это. Ты никуда не канула и не умерла! Ты просто отдалилась от меня, улетела! Нет, хуже — ты вдруг стала невидимой, как древние боги; длина волны изменилась, и ты, еще будучи рядом, близко, стала недоступной. И ты всегда будешь где-то рядом, ты никогда не исчезнешь — всё и всегда рядом, близко, ничто не исчезает и не умирает, а лишь отделяется, словно завесой, игрой света и тени, он всегда рядом — лик, бывший до рождения и вечно пребывающий после смерти, он временами просвечивает сквозь то, что мы называем жизнью и ослепляет нас на секунду, и мы каждый раз после этого становимся чуточку другими!»

Я вдруг замечаю, что иду все быстрее и быстрее и в конце концов бегу. Я уже весь мокрый, рубашка прилипла к спине. Я подбегаю к воротам и иду назад; меня переполняет мощное чувство освобождения, все оси мироздания прошли вдруг сквозь мое сердце; рождение и смерть — лишь слова, дикие гуси летят надо мной со дня сотворения мира, нет больше ни вопросов, ни ответов! Прощай, Изабелла! Приветствую тебя, Изабелла! Прощай, жизнь! Приветствую тебя, жизнь!»

Я не сразу замечаю, что идет дождь. Подняв лицо навстречу каплям, я пью небесную влагу. Потом иду к воротам. Там темнеет чей-то высокий силуэт, благоухающий вином и ладаном.

Мы вместе проходим через ворота. Сторож запирает за нами замок.

— Ну что? — спрашивает Бодендик. — Где вы пропадали? Искали Бога?

— Нет. Я Его нашел.

Он сердито хлопает глазами из-под своей обмякшей шляпы.

— Где? В природе?

— Даже не знаю, где. А что, Его можно найти только в определенных местах?

— В алтаре, — бурчит Бодендик и показывает направо. — Мне сюда. А вы какой дорогой пойдете?

— И той, и этой... Всеми одновременно, господин викарий.

— Вы же не так уж много и выпили! — с сердитым удивлением рычит он мне вслед.

Я вхожу в наш двор. Из-за двери на меня вдруг кто-то прыгает и хватает за шиворот.

— Наконец-то я до тебя добрался, паскуда!

Я отбрасываю его от себя в полной уверенности, что это чей-то розыгрыш. Но он через секунду бьет меня головой в солнечное сплетение. Я падаю на обелиск, успев пнуть нападающего ногой в живот. Удар получается не сильный, поскольку я наношу его в падении. Тот снова бросается на меня, и я наконец узнаю мясника Ватцека.

— Вы что, очумели? — спрашиваю я. — Вы меня не узнаете?

— Еще как узнаю, ублюдок! — Ватцек хватает меня за горло. — Теперь тебе крышка!

Я не могу понять, пьян он или трезв. Да мне и некогда раздумывать. Ватцек ниже меня ростом, но мускулы у него — как у быка. Мне удается перевернуться назад и прижать его к обелиску. Он слегка разжимает свои клещи; я вместе с ним откатываюсь вбок и бью его головой о постамент. Ватцек отпускает меня. Я для верности бью его локтем в подбородок, встаю на ноги, иду к воротам и включаю свет.

— Ну и что все это значит? — спрашиваю я.

Ватцек медленно поднимается. Он еще немного оглушен и трясет головой. Я не спускаю с него глаз. Вдруг он снова бросается на меня, выставив вперед голову, как таран. Я делаю шаг в сторону, даю ему подножку, и он снова с глухим стуком врезается в обелиск, на этот раз в полированную часть постамента. Любой другой на его месте потерял бы сознание. Но Ватцек только пошатнулся. Он поворачивается, и в руке у него блестит нож. Длинный и острый, как бритва, тесак мясника. Он достал его из-за голенища сапога и опять несется на меня. Я даже не пытаюсь изображать героя: против человека, который владеет ножом, как профессиональный мясник, это было бы самоубийством. Я прыгаю за обелиск, Ватцек — за мной. Но я, к счастью, оказываюсь быстрее и проворнее.

— Вы что, спятили? — шиплю я на него. — Вы хотите, чтобы вас повесили за убийство?

— Я тебе покажу, как спать с моей женой! — пыхтит Ватцек. — Ты у меня кровью умоешься!

Теперь я наконец понимаю, в чем дело.

— Ватцек! — кричу я. — Это называется убийство невиновного!

— Насрать! Глотку я тебе так и так перережу!

Мы бегаем взад-вперед вокруг обелиска. Мне и в голову не приходит звать на помощь. Все происходит слишком быстро. Да и кто мне сейчас может помочь?

— Вас ввели в заблуждение! — кричу я. — Какое мне дело до вашей жены?

— Ты спишь с ней, собака!..

Мы продолжаем наши гонки вокруг обелиска, один круг справа налево, один — слева направо. «Черт побери! — думаю я. — Где Георг? Меня режут из-за него, как барана, а он, небось, торчит с Лизой в своей спальне!»

— Спросите сначала свою жену, болван!.. — кричу я, тяжело дыша.

— Сначала я тебе выпущу кишки!

Я на ходу осматриваюсь в поисках какого-нибудь орудия самообороны. Хотя прежде чем я успею поднять с земли даже самое маленькое надгробие, Ватцек трижды перережет мне горло. Вдруг в глаза мне бросается лежащий на подоконнике кусок мрамора размером с кулак. Я хватаю его и швыряю из-за обелиска в Ватцека. Он попадает ему по касательной в голову. Из левой брови Ватцека сразу же хлещет кровь, и он уже почти ничего не видит.

— Ватцек!.. — кричу я. — Вы ошиблись! У меня с вашей женой ничего не было! Клянусь вам!

Ватцек замедляет темп, но все еще опасен.

— И это называется камрад, фронтовик! — шипит он. — Сука ты, а не камрад!

Он делает очередной выпад, как миниатюрный бык на арене. Я отскакиваю, успеваю поднять с земли кусок мрамора и еще раз бросаю в него, но, к сожалению, промахиваюсь. Камень улетает в куст сирени.

— Да мне на вашу жену — наплевать! — шиплю я. — Вы понимаете меня, дурья башка? Наплевать!..

Ватцек молча продолжает бег по кругу. Левый глаз его залит кровью, и поэтому я бегу влево. Так он меня хуже видит, и я смогу в критический момент пнуть его в колено. Ватцек бьет ножом, но задевает только мою подошву. Пинок в колено делает свое дело: Ватцек останавливается, держа нож наготове.

— Послушайте! — говорю я. — Постойте минутку! Давайте заключим перемирие на одну минуту! Потом, если хотите, можете опять носиться за мной, чтобы я выбил вам и второй глаз. Слушайте меня внимательно, чудак-человек! Тихо, болван!! — Я смотрю на Ватцека, словно стараясь загипнотизировать его. — У меня — с вашей женой — ничего — не было! — медленно скандирую я со злостью. — Она меня абсолютно не интересует! Понятно? Стоять!! — рявкаю я, видя, что Ватцек делает какое-то движение. — У меня есть своя женщина!..

— Тем хуже для тебя, кобелина!

Ватцек бросается вперед, но, не рассчитав траектории, задевает плечом за постамент, и я даю ему еще один пинок, на этот раз в берцовую кость. И хотя он в сапогах, пинок получился чувствительный. Ватцек опять останавливается, широко расставив ноги; нож, к сожалению, по-прежнему наизготовку.

— Послушайте, вы, осел! — говорю я проникновенным голосом гипнотизера. — Я влюблен в совершенно другую женщину. Подождите! Я вам ее сейчас покажу! У меня с собой фото!

Ватцек молча делает выпад. Мы описываем полукруг. Я на ходу достаю бумажник. Герда подарила мне на прощание свою фотографию. Я лихорадочно шарю в бумажнике в поисках фото. При этом из него вылетает пара миллиардов марок, как стайка пестрых птиц, и, кружась, приземляется на траву. Наконец, я откапываю карточку.

— Вот, смотрите! — говорю я и осторожно, так, чтобы он не мог отрубить мне руку, протягиваю фото из-за обелиска. — Ну что, это ваша жена? Смотрите, смотрите! И подпись тоже прочтите!

Ватцек косится на меня здоровым глазом. Я кладу фото на постамент обелиска.

— Вот, смотрите! Ну что — ваша это жена?

Ватцек предпринимает вялую попытку дотянуться до меня.

— Ну и дурак же вы! — говорю я. — Посмотрите же наконец на фото! Чтобы я, имея такую женщину, бегал за вашей женой?..

Тут я, пожалуй, переборщил. Оскорбленный Ватцек делает резвый выпад в мою сторону. Потом замирает на месте.

— Кто-то с ней спит! — заявляет он нерешительно.

— Чушь! Ваша жена — честная женщина и не изменяет вам!

— А что же она тогда тут постоянно торчит?

— Где?

— Здесь!

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — отвечаю я. — Несколько раз она пользовалась нашим телефоном, это было. Женщины ведь любят поболтать по телефону, особенно когда целыми днями сидят дома одни. Купите ей телефон!

— Она и ночью бывает здесь!

Мы все еще стоим друг против друга, разделяемые обелиском.

— Да, она недавно заходила ночью в наш двор на пару минут, когда фельдфебеля Кнопфа принесли домой в тяжелом состоянии. А так она же по ночам работает в «Красной мельнице».

— Это она говорила, но...

Он опускает нож. Я беру фотографию с постамента и выхожу из-за обелиска.

— Ну вот, — говорю я. — Теперь можете резать меня, сколько хотите. А может, нам лучше спокойно поговорить? Чего вы хотите? Заколоть ни в чем не повинного человека?

— Нет, конечно... — отвечает Ватцек. — Но...

Выясняется, что его просветила вдова Конерсман. Мне немного льстит то обстоятельство, что, по ее мнению, я единственный мужчина в нашем доме, с кем ему могла изменять Лиза.

— Эх, дружище! — говорю я Ватцеку. — Да если бы вы знали мои заботы! Вам бы и в голову не пришло подозревать меня! Кстати, взгляните-ка еще раз на фигуру! Вам ничего не бросается в глаза?

Ватцек тупо таращится на фото Герды, на котором написано: «Людвигу на память с любовью от Герды». Хотя что он со своим одним глазом может там заметить?

— Фигурой похожа на вашу жену, — говорю я. — Тот же размер. Кстати, у вашей жены есть широкое рыжее пальто, похожее на накидку?

— Ну да! Есть. А что?.. — свирепо отвечает Ватцек.

— И у этой дамы тоже есть точно такое же пальто. Его можно купить у Макса Кляйна на Гросе-штрассе. Любой размер. Они сейчас как раз в моде. Ну а старая Конерсманша уже почти ни черта видит. Вот вам и вся разгадка.

У старой Конерсманши зрение — как у ястреба. Но чему не поверит рогоносец, если он хочет верить!

— Она спутала вашу жену с моей знакомой, — говорю я. — Эта дама несколько раз навещала меня. Это, кажется, не запрещено законом?

Я облегчаю Ватцеку задачу. Ему достаточно говорить лишь «да» или «нет». А на последний вопрос он и вообще отвечает кивком.

— Ну вот, — говорю я. — И за это вы меня чуть не прирезали посреди ночи.

Ватцек тяжело опускается на ступеньку лестницы.

— Камрад, мне тоже от тебя досталось. Вот, посмотри.

— Глаз не задет.

Ватцек щупает черную, уже запекшуюся кровь.

— Если будете продолжать в том же духе, то очень скоро окажетесь за решеткой, — говорю я.

— Что поделаешь? Такой у меня характер.

— Если вам непременно нужно кого-нибудь резать, — режьте себя. Избавите себя от кучи неприятностей.

— Иной раз и зарезал бы! Камрад, что мне делать? Я схожу с ума от этой бабы. А она меня терпеть не может.

Я вдруг чувствую себя усталым и растроганным и присаживаюсь на ступеньку рядом с Ватцеком.

— Это все моя работа! — произносит он с отчаянием. — Она ненавидит этот запах, камрад! Но как я могу не пахнуть кровью, если день за днем забиваю лошадей?..

— А у вас нет второго костюма? Который вы надевали бы, уходя с бойни?

— Это не выход. Другие забойщики сказали бы, ты что, мол, лучше других? Да и запах этот проклятый въедается намертво...

— А мыться не пробовали?

— Мыться? Где? В городском бассейне? Так он в шесть утра закрыт, когда я иду с бойни.

— А душа на бойне нет?

Ватцек качает головой.

— Нет. Только шланги, чтобы мыть пол. А под шланг становиться сейчас уже холодно.

Это я понимаю. Ледяная вода в ноябре — удовольствие весьма сомнительное. Ватцек — не Карл Брилль, который зимой делает прорубь в замерзшей реке и купается с членами своего клуба любителей зимнего плавания.

— А туалетная вода? — спрашиваю я.

— Не могу. А то на работе подумают, что я педераст. Вы не знаете наших ребят!

— А вы не хотите поменять работу?

— Я ничего другого не умею, — уныло отвечает Ватцек.

— Например, конеторговец? — предлагаю я. — Тоже будете иметь дело с лошадьми...

Ватцек машет рукой. Мы с минуту молчим. «Какое мне до всего этого дело? — думаю я. — И чем я могу ему помочь? Лиза любит «Красную мельницу». Тут дело даже не в Георге. Это просто бегство от мужа-мясника».

— Вам надо стать элегантным мужчиной, — говорю я наконец. — Вы хорошо зарабатываете?

— Неплохо.

— Тогда у вас есть шанс. Каждые два дня — городские бани и новый костюм, в котором вы ходите только дома. Несколько рубашек, пара галстуков — вам это по карману?

Ватцек, скрипя мозгами, обдумывает идею.

— Вы думаете, это поможет?

Я вспоминаю сегодняшний вечер под придирчиво-испытующим взглядом фрау Терховен.

— В новом костюме чувствуешь себя гораздо лучше, — отвечаю я. — Я в этом убедился на собственном опыте.

— Правда?

— Правда.

Ватцек с интересом смотрит на меня.

— Но вы же одеты с иголочки.

— Смотря для кого. Для вас — да. А для других — нет. Я вдруг заметил это.

— В самом деле? Когда?

— Сегодня.

Ватцек раскрывает рот.

— Надо же! Так мы же почти что братья! Чудно́! Кто бы мог подумать!

— Я где-то читал, что все люди братья. Вот это действительно «чудно́», когда посмотришь на этот мир!

— А мы чуть не угробили друг друга!.. — произносит Ватцек со счастливым выражением.

— С братьями такое часто бывает.

Ватцек встает.

— Завтра иду в баню. — Он ощупывает левый глаз. — Вообще-то я хотел заказать себе мундир СА[38]. Их только начали шить в Мюнхене.

— Элегантный двубортный темно-серый костюм лучше. У мундиров нет будущего.

— Спасибо, — отвечает Ватцек. — Но может, я обзаведусь и тем, и другим. И не сердись, камрад, что я хотел тебя зарезать. Завтра пришлю тебе за это первоклассной конской колбасы.

24

— Рогоносец — это что-то вроде съедобного домашнего животного, — говорит Георг. — Например, курица или кролик. Ты с удовольствием ешь его, если не знаешь его лично. А если ты вместе с ним растешь, играешь с ним, ухаживаешь за ним, кормишь и поишь его — надо быть бесчувственным чурбаном, чтобы сделать себе из него жаркое. Поэтому знакомство с рогоносцем, которому ты наставляешь рога, категорически противопоказано.

Я молча показываю на стол. Там, среди образцов мрамора и гранита, лежит толстая, красная колбаса — конская колбаса, подарок Ватцека, который утром оставил ее для меня.

— И ты ее будешь есть? — спрашивает Георг.

— Конечно, буду! Во Франции я ел конское мясо и похуже. Но ты мне зубы не заговаривай! Это, так сказать, дар Ватцека. И передо мной сложная дилемма.

— Вся ее сложность происходит исключительно от твоей склонности к драматизации событий.

— Ну хорошо. Пусть будет так. Но я все же спас тебе жизнь. Не думаю, что старая Конерсманша прекратит слежку. Стоят ли твои похождения такого риска?

Георг достает из шкафа бразильскую сигару.

— Ватцек теперь считает тебя своим братом, — говорит он. — Ты что, испытываешь угрызения совести?

— Нет. Он, к тому же, нацист — это аннулирует наше одностороннее братство. Но давай не будем отвлекаться от темы.

— Ватцек и мой брат, — заявляет Георг, выдыхая белый дым сигары в лицо святой Катарины из раскрашенного гипса. — Лиза изменяет мне так же, как ему.

— Ты это сейчас выдумал? — спрашиваю я изумленно.

— Ничего подобного. Откуда у нее все ее платья? Ватцек, как муж, не задумывается над этим. Зато я понимаю, что к чему.

— Ты?

— Она сама мне призналась; я ее даже не спрашивал об этом. Она заявила, что хочет, чтобы между нами все было честно. Она говорила это совершенно серьезно — без всяких шуток.

— А ты? Ты изменяешь ей с мифическими персонажами, продуктами твоей фантазии, и героинями твоих журналов?

— Разумеется. Что такое вообще — «измена»? Этим словом обычно пользуются те, кому, как ты выражаешься, «изменяют». С каких это пор чувство имеет какое бы то ни было отношение к морали? Разве я для этого дал тебе послевоенное воспитание, здесь, среди всех этих символов бренности жизни? «Измена» — такое вульгарное слово для выражения тончайшей, последней неудовлетворенности, стремления к большему, жажды новизны!..

— Ладно, считай, что ты меня убедил! — прерываю я его. — Вон тот коротконогий, но очень сильный мужчина с огромной шишкой на лбу, который как раз входит в подъезд, — это вышеупомянутый, свежевымытый мясник Ватцек. Он подстриг волосы и наверняка благоухает одеколоном. Хочет понравиться жене. Разве это не трогательно?

— Конечно. Но он никогда не понравится своей жене.

— Зачем же она вышла за него?

— С тех пор как она вышла за него, она стала на шесть лет старше. А вышла она за него во время войны, когда ей очень хотелось есть, а он мог добыть много мяса.

— А почему она не уйдет от него?

— Потому что он пригрозил, что перережет всю ее семью.

— Это она тебе рассказала?

— Да.

— Боже мой! И ты в это веришь?

Георг ловко выпускает изящное кольцо дыма.

— Когда ты, гордый циник, доживешь до моих лет, ты, может быть, поймешь, что вера — не только удобная штука, но иногда даже соответствует действительности.

— Хорошо, — говорю я. — Но как ты все-таки смотришь на длинный тесак мясника Ватцека и острый глаз вдовы Конерсман?

— Мрачно, — отвечает он. — А Ватцек — идиот. Он в настоящее время счастливее, чем когда бы то ни было — потому что Лиза ему изменяет и, чтобы усыпить его бдительность, более приветлива с ним. Подожди, ты еще увидишь, как он будет орать, когда она снова станет верной женой и начнет вымещать на нем свою злость. Ладно, пошли обедать! Продолжить совместный анализ ситуации можно будет и после.

Эдуард чуть не падает в обморок, когда мы переступаем порог «Валгаллы». Доллар уже подбирается к триллиону, а тут опять заявляемся мы, да еще с таким видом, будто у нас неисчерпаемый запас талонов на обед.

— Вы их сами печатаете!.. — заявляет он. — Вы самые настоящие фальшивомонетчики! Вы тайно печатаете талоны!

— Соблаговолите подать нам бутылку Форстер Иезуитенгартена, — с достоинством произносит Георг. — Но только после обеда.

— Почему это после обеда? — с подозрением переспрашивает Эдуард. — Что вы опять мудрите?

— Потому что это слишком хорошее вино для того, что́ ты в последние недели подаешь под видом еды, — отвечаю я.

Эдуард раздувается от возмущения.

— Обедать на прошлогодние талоны — за каких-то вшивых шесть тысяч марок! — да еще критиковать мою кухню! — это уж слишком! Другой бы на моем месте давно вызвал полицию!

— Вызывай, не стесняйся! Только учти: еще одно слово — и мы будем обедать здесь, а вино пить в «Гогенцоллерне»!

Эдуард после этих слов становится похож на воздушный шар, который вот-вот лопнет. Но он берет себя в руки. Из-за вина.

— Язву желудка — вот что я с вами заработал и больше ничего! — бормочет он, поспешно удаляясь. — Из-за вас мой желудок уже ничего, кроме молока, не принимает!

Мы садимся за столик и осматриваемся. Я украдкой, испытывая угрызения совести, кошусь на стойку бара, но Герды там нет. Зато я вижу, как через зал, бодрой походкой, ухмыляясь, к нам направляется знакомая личность.

— Кого я вижу! — говорю я Георгу. — Ризенфельд! Уже опять здесь! Кто знал тоску, поймет мои страданья...[39]

Ризенфельд приветствует нас.

— Вы приехали как раз вовремя, чтобы поблагодарить нашего юного идеалиста, — говорит Георг. — Он вчера за вас дрался на дуэли. Это была американская дуэль — нож против куска мрамора.

— Что такое? — Ризенфельд садится и через весь зал заказывает бокал пива. — Что за дуэль?

— Господин Ватцек, супруг мадам Лизы, которую вы преследуете своими знаками внимания в виде цветов и шоколадных конфет, решил, что это дары моего боевого товарища, и подкараулил его с длинным ножом.

— Ранены? — коротко осведомляется Ризенфельд и осматривает меня.

— Пострадала только его подметка, — отвечает за меня Георг. — Ватцек легко ранен.

— Вы опять выдумываете?

— На этот раз нет.

Я с удивлением смотрю на Георга. Его наглость переходит все границы. Но Ризенфельда не так просто уложить на лопатки.

— Ему надо исчезнуть! — заявляет он тоном римского императора.

— Кому? — спрашиваю я. — Ватцеку?

— Вам!

— Мне? Почему не вам? Или вам обоим?

— Ватцек на этом не остановится. Вы — естественная жертва. Подозревать нас ему и в голову не придет: мы оба лысые. А вам надо уехать. Согласны?

— Нет, — отвечаю я.

— Вы ведь все равно хотели уехать?

— Да, но не из-за Лизы.

— Я сказал «все равно», — не унимается Ризенфельд. — Вы ведь хотели отведать бурной жизни большого города?

— В качестве кого? В больших городах никто никого бесплатно не кормит.

— В качестве сотрудника одной из берлинских газет. На первых порах зарабатывать будете немного, но вполне достаточно, чтобы свести концы с концами. А дальше все зависит от вас.

— Что? — произношу я, не веря своим ушам.

— Вы ведь сами меня не раз спрашивали, нет ли у меня на примете какой-нибудь работы для вас! Ну вот ваш покорный слуга воспользовался своими связями и... Одним словом, у меня для вас кое-что есть. Поэтому я и решил к вам заглянуть. Первого января можете приступать к работе. Должность небольшая, но в Берлине! Вы довольны?

— Стоп! — вмешивается Георг. — С момента подачи заявления он обязан отработать у меня пять лет.

— Значит, ему придется удрать, не уволившись. Ну заметано?

— Сколько ему будут платить?

— Двести марок, — невозмутимо сообщает Ризенфельд.

— Так я и думал, — говорю я. — Все это лишь фата-моргана.

— Это что, ваше любимое развлечение — дурачить людей? Двести марок! Существует ли еще в природе такая смехотворная сумма?

— Да, с некоторых пор она снова существует, — отвечает Ризенфельд.

— Где? — спрашиваю я. — В Новой Зеландии?

— В Германии! Ржаная марка. Не слышали?

Мы с Георгом переглядываемся. До нас доходили слухи о какой-то новой денежной единице. О марке как эквиваленте определенного количества ржи. Но за последние годы было столько слухов, что никто в это не поверил.

— На этот раз все правда, — говорит Ризенфельд. — Я знаю это из надежных источников. А со временем ржаная марка превратится в золотую. За всем этим стоит правительство.

— Правительство! Которое само же и устроило инфляцию!

— Возможно. Но теперь пришло время перемен к лучшему. У правительства больше нет долгов. Триллион марок будет соответствовать одной золотой марке.

— А потом эта золотая марка тоже полетит вниз? И мы еще раз сыграем в эту увлекательную игру.

Ризенфельд допивает свое пиво.

— Вы согласны или нет? — спрашивает он.

В ресторане словно вдруг воцарилась гробовая тишина.

— Да, — отвечаю я, и у меня такое ощущение, будто это говорит за меня кто-то другой.

Я не решаюсь посмотреть на Георга.

— Вот это другой разговор, — говорит Ризенфельд.

Я смотрю на скатерть на столе. Ее узоры расплываются у меня перед глазами. Потом я слышу голос Георга:

— Официант! Мы желаем получить заказанную бутылку Форстер Иезуитенгартена немедленно!

Я поднимаю голову.

— Ты же спас нам жизнь, — говорит он. — Поэтому...

— Нам? Почему нам? — удивляется Ризенфельд.

— Спасти одну жизнь — значит спасти несколько жизней, — не теряется Георг. — Каждая жизнь тесно связана с другими жизнями.

Самый трудный момент позади. Я с благодарностью смотрю на Георга. Я предал его, потому что не мог иначе, и он это понял. Он остается в Верденбрюке.

— Ты как-нибудь навестишь меня, — говорю я. — И я познакомлю тебя со знаменитыми актрисами и другими светскими львицами Берлина.

— Эх, друзья мои! Вот это планы! — произносит Ризенфельд, обращаясь ко мне. — Где же вино? Я ведь вам только что спас жизнь!

— Кто здесь кого спасает? — спрашиваю я.

— Каждый хоть раз кого-нибудь спасает, — отвечает Георг. — И убивает. Порой и сам того не зная.

Вино стоит на столе. Появляется Эдуард. Бледный и чем-то расстроенный.

— Налейте и мне!

— Отвали! — говорю я. — Обойдемся без нахлебников. Мы и сами управимся с одной бутылкой.

— Да нет, я не в том смысле. Бутылка все равно за мой счет. Я плачу. Только дайте мне бокал. Мне надо чего-нибудь выпить.

— Ты нас угощаешь?.. Да ты случайно не заболел?

— Сказал, угощаю, значит угощаю! — Эдуард садится. — Валентин умер...

— Валентин?.. Что с ним стряслось?

— Паралич сердца. Мне только что позвонили.

— И за это ты хочешь выпить, свинья? — возмущаюсь я. — Потому что наконец от него избавился?

— Да нет, клянусь вам! Не поэтому! Он же спас мне жизнь!

— Как? — удивляется Ризенфельд. — И вам тоже?..

— Конечно, мне, а кому же еще?

— Что здесь происходит? — спрашивает Ризенфельд. — Куда я попал? В клуб спасателей жизни?

— Время такое, — отвечает Георг. — За эти годы многие были спасены. А многие — нет.

Я с изумлением смотрю на Эдуарда. У него и в самом деле слезы на глазах. Но кто его знает, насколько это искренне!

— Я тебе не верю, — говорю я. — Ты ему сам столько раз этого желал! Я свидетель! Тебе жалко было для него этого несчастного вина!

— Клянусь вам — нет! Я иногда ворчал на него, как это часто бывает с друзьями. Но я же не всерьез! — Слезы в его глазах уже величиной с горошину. — Он же и в самом деле спас мне жизнь.

Ризенфельд встает из-за столика.

— Ну с меня довольно этой сентиментальной жизнеспасательной чуши! Вы завтра после обеда будете в конторе? Хорошо!

— Только не посылайте больше цветов, Ризенфельд! — говорит Георг.

Тот машет рукой и исчезает с не поддающимся определению выражением лица.

— Выпьем за Валентина! — предлагает Эдуард. Его губы дрожат. — Кто бы мог подумать! Всю войну прошел — и вдруг такое! В одну секунду!

— Если уж тебе приспичило быть сентиментальным, так не останавливайся на полпути, — говорю я. — Принеси бутылку того вина, которое ему каждый раз приходилось у тебя выклянчивать.

— Йоханнисбергского, правильно. — Эдуард с готовностью встает и удаляется своей утиной походкой.

— По-моему, он и в самом деле искренне расстроен, — замечает Георг.

— Искренняя скорбь в сочетании с искренним облегчением, — отвечаю я.

— Это я и хотел сказать. Чаще всего так и бывает. Глупо ожидать от него большего.

Мы молчим некоторое время.

— Не многовато ли изменений за несколько минут? — произношу я наконец.

Георг смотрит на меня.

— Прозит! Когда-то же тебе надо уезжать отсюда. А Валентин... Он и так прожил на пару лет дольше, чем можно было предположить в семнадцатом году.

— То же самое можно сказать о любом из нас.

— Да, и надо этим пользоваться.

— А мы не «пользуемся»?

Георг смеется.

— Пользуемся. Когда не хотим ничего другого, кроме того, чем заняты в данный момент.

Я прикладываю два пальца к воображаемому козырьку.

— Значит, я плохо «пользуюсь». А ты?

Георг глубокомысленно щурится.

— Знаешь, что? Давай смоемся отсюда, пока Эдуард не вернулся. Пошел он к черту со своим вином!

— Ласковая... — бормочу я во тьму, обращаясь к ограде. — Ласковая и дикая, мимоза и хлыст... Каким безумцем я был, желая обладать тобой! Разве можно запереть ветер? Что из него получится? Спертый, затхлый воздух. Иди, иди своей дорогой! К театрам и концертам, выходи замуж за отставного офицера и банкира, повелителя инфляции... Прощай, молодость, покидающая лишь того, кто сам тебя покидает! Знамя, реющее на ветру, но не дающееся в руки, парус на фоне безбрежной синевы, фата-моргана, игра пестрых слов... Прощай, Изабелла, прощай, моя запоздалая, судорожно наверстываемая, силой возвращенная из довоенных лет, не по возрасту рассудительная, слишком рано повзрослевшая молодость... Прощай! Прощайте, обе! И я тоже скоро уеду, нам не в чем упрекнуть друг друга, у нас разные пути, но и это — иллюзия, потому что смерть не обманешь, ее можно лишь выдержать, как испытание... Прощай! Мы с каждым днем все больше умираем, но с каждым днем все дольше живем... Вы научили меня этому, и теперь я это не забуду... Ничто не уничтожается, и тот, кто ничего не пытается удержать, владеет всем... Прощайте! Целую вас своими пустыми губами, обнимаю вас своими руками, которые не в силах вас удержать... Прощайте! Прощайте! Живите во мне, вы не исчезнете, пока я вас не забуду...

Я сижу на последней скамейке аллеи с бутылкой водки в руке. Передо мной как на ладони — лечебница для душевнобольных. В кармане у меня хрустит чек на круглую сумму в твердой валюте: тридцать швейцарских франков. Чудеса продолжаются: одна швейцарская газета, которую я два года бомбил своими стихами, вдруг сдуру решила напечатать одно из них и даже прислала мне чек. Я уже побывал в банке, чтобы удостовериться, что это не розыгрыш и не недоразумение. Директор банка сразу же предложил мне продать ему этот чек за приличную сумму в черных марках. Я ношу чек в нагрудном кармане, поближе к сердцу. Жаль, что он не пришел несколько дней назад. Я бы купил себе костюм и белую рубашку и предстал перед фрау и фройляйн Терховен в более респектабельном виде. Но поезд ушел! В парке свистит декабрьский ветер, в кармане хрустит чек, и я сижу на скамейке в воображаемом смокинге и лакированных туфлях, которые мне все еще шьет Карл Брилль, и славлю Господа Бога и боготворю тебя, Изабелла! Из нагрудного кармана торчит кончик батистового носового платка, я — странствующий капиталист, если захочу — «Красная мельница» будет моей, в руке у меня мерцает любимый напиток бесстрашного пьяницы фельдфебеля Кнопфа, не знающего меры в возлияниях, целебный напиток, которым он обратил в бегство даже смерть, и я пью, мысленно чокаясь с серой стеной, за которой — ты, Изабелла, моя молодость, и твоя мать, и бухгалтер Господа Бога Бодендик, и командующий разумом Вернике, великий хаос и вечная война... Я пью и вижу напротив, слева от меня, окружной родильный дом, в котором еще горит несколько окон и в котором молодые матери разрешаются от бремени, и мне только теперь приходит в голову, что это заведение расположено так близко от сумасшедшего дома... А ведь оно мне знакомо — да и как оно может быть мне незнакомо, когда я в нем родился?.. А я за последние месяцы ни разу не вспомнил об этом! Привет тебе, родной дом, улей плодовитости! Мою мать привезли рожать сюда, потому что мы были бедны, а роды здесь были бесплатными при условии, что они проходили на глазах учебной группы будущих акушерок, так что я уже в раннем младенчестве умудрился послужить науке! Привет тебе, неведомый архитектор, так символически воздвигнувший его в непосредственной близости от психиатрической лечебницы! Скорее всего, он сделал это без всякой иронии, потому что авторами самых смешных шуток всегда выступают серьезные люди. Нередко общественные и политические деятели. Как бы то ни было — возрадуемся нашему разуму, но воздержимся от чрезмерной гордости за него и не будем обольщаться относительно его надежности! Ты, Изабелла, вновь обрела его, этот дар данайцев, и Вернике сидит в своем кабинете и радуется. И он прав. Но правота каждый раз означает еще один шаг к смерти. А тот, кто всегда прав, — это уже черный обелиск! Памятник!

Бутылка опустела. Я швыряю ее в темноту, стараясь забросить как можно дальше. Она с глухим стуком приземляется на мягкую, вспаханную землю. Я встаю. Я уже пьян и вполне созрел для «Красной мельницы». Там Ризенфельд дает сегодня прощальный ужин в честь спасенных жизней на четыре персоны. Будут Георг, Лиза и я, который сначала должен был пройти несколько сугубо личных прощальных процедур. И теперь мы закатим грандиозное общее прощание — прощание с инфляцией.

Поздно ночью мы движемся по Гросе-штрассе, как пьяная траурная процессия. Тусклые фонари подслеповато моргают. Мы раньше времени справили поминки по уходящему году. К нам присоединились еще Вилли с Рене де ла Тур. Вилли и Ризенфельд не на шутку сцепились в споре о ближайшем будущем германской экономики. Ризенфельд страстно проповедует конец инфляции и эру «ржаной марки», а Вилли заявляет, что это невозможно уже хотя бы потому, что для него конец инфляции означает банкротство. Рене де ла Тур многозначительно молчит.

Впереди, сквозь полумрак слабо освещенной улицы мы видим еще одну пьяную процессию. Она движется нам навстречу.

— Георг, — говорю я. — Надо, чтобы наши дамы немного отстали! Похоже, это не самая миролюбивая компания в Верденбрюке...

— Понял.

Мы находимся рядом с площадью Ноймаркт.

— Если увидишь, что дело пахнет керосином, сразу же беги в кафе «Матц»! — инструктирует Георг Лизу. — Спроси там Бодо Леддерхозе и скажи ему, что он нам нужен со своим певческим союзом. — Он поворачивается к Ризенфельду. — А вам лучше сделать вид, как будто вы не имеете к нам никакого отношения.

— Рене, советую тебе смыться, — заявляет Вилли своей даме. — Отойти на запасные позиции.

Встречная компания уже в нескольких метрах от нас. Они в сапогах — мечта немецкого патриота! Все, кроме двух, не старше восемнадцати-двадцати лет. Зато их вдвое больше, чем нас.

Мы проходим друг мимо друга.

— Вот эту красную гниду мы знаем! — кричит вдруг один из них.

Огненно-рыжая шевелюра Вилли светится даже в ночной темноте.

— И лысого тоже! — кричит второй, показывая на Георга. — Бей их!

— Давай, Лиза! — командует Георг.

Мы успеваем увидеть ее сверкающие подметки.

— Эти трусы хотят вызвать полицию! — вопит белокурый очкарик, делая попытку догнать Лизу, но Вилли дает ему подножку, и он падает на землю.

Через секунду бой уже в разгаре. Нас пятеро без Ризенфельда. Вернее четверо с половиной. Половина — это Герман Лотц, наш фронтовой товарищ, у которого по локоть ампутирована левая рука. Он и еще один фронтовик, коротышка Кёлер, прибились к нам в кафе «Централь».

— Герман! Смотри, чтобы они тебя не сбили с ног! — кричу я. — Держись в центре! А ты, Кёлер, если тебя собьют — кусайся!

— Спиной к стене! — командует Георг.

Команда правильная, вот только единственная стена в пределах досягаемости — это огромная витрина ателье мод «Макс Кляйн». Германские патриоты дружно атакуют нас, а кому охота быть прижатым к стеклянной витрине? Сначала раздерешь себе спину об осколки стекла, а потом еще будешь платить за разбитую витрину! Если мы завалимся в эту витрину, возмещение убытков, конечно, повесят на нас. Удрать нам вряд ли удастся.

Пока что мы держимся кучкой. Витрина ярко освещена, и мы хорошо видим своих врагов. Я узнаю одного из них — он из тех, с которыми мы сцепились в кафе «Централь». Следуя старому, надежному принципу — сначала вывести из строя вожака, — я кричу ему:

— Эй ты, трусливая жопа с ушами! Подходи поближе!

Но он не клюет на мою военную хитрость.

— Вытащите его сюда! — командует он своим гвардейцам.

Трое бросаются ко мне. Вилли сбивает одного с ног ударом кулака. Второй бьет меня резиновой дубинкой по руке. Мне до него не дотянуться. Вилли, заметив это, подскакивает и заворачивает ему руку за спину. Дубинка падает на землю. Вилли хочет ее поднять, но его валят с ног.

— Кёлер! Хватай дубинку! — кричу я.

Кёлер бросается в гущу свалки на земле, где Вилли в своем светло-сером костюме борется с превосходящими силами противника.

Наш боевой порядок нарушен. Меня кто-то сильно толкает, и я врезаюсь в витрину. Она звенит, но, к счастью, остается цела и невредима. Над нами открываются окна. За нами, в витрине, торчат элегантные деревянные манекены Макса Кляйна. Одетые по последней зимней моде, они неподвижно застыли в странной, немой сцене-иллюстрации: «Жены древних германцев подбадривают своих мужей во время битвы со «стен» вагенбурга»[40].

Высокий прыщавый парень хватает меня за горло. От него пахнет селедкой и пивом, и его лицо так близко от моего, как будто он собирается меня поцеловать. Моя левая рука онемела от удара дубинкой. Я пытаюсь большим пальцем правой руки ткнуть ему в глаз, но он, видя это, прижимается головой к моей щеке, так что мы становимся похожи на двух влюбленных педерастов. Поскольку и пнуть его я тоже не могу, так как он стоит слишком близко, я оказываюсь в довольно беспомощном положении. Когда я, уже задыхаясь, из последних сил пытаюсь броситься вниз, я вижу нечто настолько странное, что принимаю это за предобморочную галлюцинацию: из прыщавой рожи, как из богатой минеральными веществами кучи навоза, вдруг вырастает куст цветущей герани; в глазах появляется выражение легкого удивления, хватка на моем горле слабеет, вокруг сыплются на землю осколки глиняного цветочного горшка, я резко «ныряю», отрываюсь от него и снова выпрямляюсь, раздается громкий стук — это я головой долбанул его в челюсть, и он медленно опускается на колени. Корни герани, сброшенной на нас сверху, живописно обрамляют череп прыщавого германца, так что он приобретает сходство со своими далекими воинственными предками, которые украшали свои головы бычьими рогами. На его плечах лежат, как обломки разбитого шлема, два зеленых керамических черепка.

Это был большой горшок, но череп патриота, похоже, сделан из чугуна. Почувствовав, что он, еще стоя на коленях, пытается повредить мой детородный орган, я хватаю герань вместе с корнями и комьями прилипшей к ним земли и бью его по физиономии. Он отпускает меня, трет засыпанные землей глаза, и так как от моих кулаков в этот момент толку мало, я пинаю его в пах. Он, скрючившись, хватается граблями за мошонку. Я еще раз обрушиваю корневую систему герани на его рожу и ожидаю, что он поднимет руки к глазам, чтобы повторить пенальти и закрепить успех. Но он опускает голову, словно в земном восточном поклоне, и в ту же секунду в моей голове раздается тяжелый набат: я утратил бдительность и получил мощный удар сбоку. Я медленно сползаю на землю по стеклу витрины. На меня безучастно смотрит огромная кукла-манекен в бобровой шубе с нарисованными глазами.

— Пробиваемся к сортиру! — слышу я голос Георга.

Он прав. Нам нужна более надежная стенка. Но легко сказать «пробиваемся»! Мы уже зажаты с двух сторон: противник получил подкрепление, и все идет к тому, что мы с изрезанными стеклом головами будем валяться в разбитой витрине, посреди манекенов Макса Кляйна.

В этот момент я вижу Германа Лотца, стоящего на коленях.

— Помоги мне стащить рукав! — пыхтит он.

Я быстро закатываю левый рукав его пиджака наверх и высвобождаю блестящий, хромированный протез, к которому внизу приделана стальная кисть в черной перчатке. Герман обязан ей своей кличкой: Гёц фон Берлихинген[41]. Он проворно отстегивает протез от плеча, хватает его здоровой рукой и выпрямляется.

— Дорогу! — кричу я снизу. — Гёц пошел!

Георг и Вилли мгновенно расступаются, освобождая проход для Германа. Тот идет вперед, размахивая своей искусственной рукой, как цепом, и первым же ударом попадает в одного из вожаков. Нападающие пятятся. Герман прыгает в их толпу и кружится волчком, выставив вперед протез. В следующее мгновение он подбрасывает его, как барабанную палочку, и поймав за плечевой сустав, начинает наносить удары стальным кулаком.

— Отходите! — кричит он. — К сортиру! Я вас прикрою!

Цирковой номер с протезом — зрелище незабываемое. Мне уже приходилось видеть, как Герман управляется с этим грозным оружием, нашим противникам еще нет. На несколько секунд они испуганно застывают, как будто в их ряды ворвался сам сатана, и мы используем короткую заминку, чтобы пробиться к сортиру на площади. Пробегая мимо, я вижу, как железный кулак Германа влипает в рожу второго вожака.

— Всё, Гёц! Хватит! Уходим! — кричу я.

Герман еще раз оглядывается. Его пустой рукав реет, как боевое знамя. Чтобы держать равновесие, Герман выписывает обрубком плеча дикие кренделя. Два патриота в сапогах, стоящие у него на пути, в немом ужасе таращатся на диковинное оружие. Один из них получает удар в челюсть, другой, увидев черный кулак, несущийся ему навстречу, визжит от ужаса и, закрыв глаза руками, бежит прочь.

Мы благополучно добегаем до маленького, аккуратного домика из песчаника и занимаем позицию со стороны дамского отделения. Здесь легче держать оборону: с мужской стороны они могут влезть через окно и ударить нам в тыл. В дамском же отделении окошки маленькие и расположены довольно высоко.

Противник преследует нас. Их уже как минимум двадцать человек, к ним успели присоединиться еще несколько нацистов, в своей форме цвета дерьма. Они пытаются пробить оборону с нашего с Кёлером фланга. Но тут я замечаю, что и мы получили подкрепление со стороны вражеского тыла. Ризенфельд молотит кого-то портфелем, в котором, я надеюсь, образцы гранита, в то время как Рене де ла Тур, сняв туфлю на высоком каблуке, берет ее за носок, чтобы пустить в ход каблук.

В этот момент кто-то таранит меня ударом головы в солнечное сплетение, так что у меня из груди, как из трубы паровоза, с шипением вырывается воздух. Я наношу противнику частые, но слабые удары и ловлю себя при этом на мысли, что что-то подобное со мной не так давно уже происходило. Ожидая следующего удара головой, я машинально поднимаю колено. И вдруг вижу прекраснейшую из всех картин, какие только можно представить себе в такой ситуации: Лиза, как Ника Самофракийская[42], несется через площадь в сопровождении Бодо Леддерхозе и его певческого союза. Но тут в меня снова врезается таран, я вижу портфель Ризенфельда, стремительно опускающий вниз, как желтый сигнальный флажок. Одновременно с этим Рене де ла Тур делает молниеносное движение рукой сверху вниз, непосредственно за которым следует вой «тарана». Рене рявкает грозным генеральским голосом:

— Смирррнааа! Скоты немытые!

Часть нападающих замирает на месте. Тут вступает в действие певческий союз, и мы наконец свободны.

Я выпрямляюсь. Вокруг тишина. Нападавшие в беспорядке отступают, таща за собой раненых. Герман Лотц возвращается на позицию. Он, как кентавр, еще несколько десятков метров преследовал бегущих врагов и на прощание влепил еще одному железную оплеуху. Мы, можно сказать, легко отделались. У меня — огромная шишка на голове и такое ощущение, что сломана рука. Но она, к счастью цела. Кроме того, меня здорово тошнит. Я слишком много выпил, чтобы безболезненно принимать удары головой в область желудка. А еще меня мучит какое-то ускользающее воспоминание. Что же это за дежавю, которое до сих пор не дает мне покоя?

— Сейчас бы рюмку водки! — говорю я.

— Будет тебе рюмка! — отвечает Бодо Леддерхозе. — Пошли отсюда поскорее, пока не появилась полиция.

В этот момент раздается звонкий шлепок. Мы изумленно оборачиваемся. Лиза влепила кому-то пощечину.

— Пьяная рожа! — произносит она спокойно. — Вот как ты заботишься о своей жене и о доме...

— Да ты!... — возмущенно хрипит ее жертва, но не успевает закончить мысль: звенит вторая пощечина.

И только теперь в моей голове вдруг сама собой складывается мозаика, и память выдает разгадку ребуса: Ватцек! Но почему он держится за задницу?..

— Вот полюбуйтесь — мой муж! — объявляет Лиза, ни к кому не обращаясь. — И с этим вот чучелом мне приходится жить!

Ватцек не отвечает. Лицо у него в крови. Старая рана над бровью, которую я нанес ему куском мрамора, разодрана. Кроме того, у него пробита голова.

— Ваша работа? — тихо спрашиваю я Ризенфельда. — Портфелем?

Он кивает и внимательно разглядывает Ватцека.

— Да... Странные бывают встречи, — произносит он наконец.

— А что у него с задницей? — спрашиваю я. — Чего он за нее держится?

— Оса укусила, — отвечает Рене де ла Тур и вкалывает обратно в свою зеленовато-голубую бархатную шапочку длинную булавку.

— Снимаю шляпу! — Я отвешиваю ей поклон и подхожу к Ватцеку.

— Так... — говорю я. — Теперь я знаю, кто мне врезал головой в живот! Это ваша благодарность за лекцию о том, как наладить семейную жизнь?

Ватцек ошалело смотрит на меня.

— Так это вы? А я вас не узнал! Боже мой!

— Он никогда никого не узнает, — заявляет Лиза саркастически.

Ватцек являет собой печальное зрелище. При этом я замечаю, что он и в самом деле последовал моим советам. Он обстриг свою гриву, что, впрочем, сыграло роковую роль в сегодняшней потасовке: благодаря короткой стрижке удар Ризенфельда получился гораздо ощутимее; на нем новая белая рубашка, что тоже пока не пошло ему на пользу: на белом кровь особенно заметна. Нет, ему положительно не везет!

— Марш домой, пьянь! Бандитская рожа! — командует Лиза, поворачивается и уходит.

Ватцек покорно следует за ней. Они шагают по площади — одинокая пара. Никто не идет за ними. Георг помогает Лотцу разобраться с его слегка пострадавшей искусственной рукой.

— Пошли! — говорит Леддерхозе. — В нашем кабачке еще можно выпить. В отдельном зале!

Мы заходим с Бодо и его певческим союзом в их кабачок. Потом возвращаемся домой. В узких улочках и переулках уже брезжит серый рассвет. Мимо проходит мальчишка с пачкой газет. Ризенфельд подзывает его и покупает свежий номер. На первой странице огромными буквами написано:

КОНЕЦ ИНФЛЯЦИИ! ОДИН ТРИЛЛИОН РАВЕН ОДНОЙ МАРКЕ!

— Ну что я говорил? — обращается ко мне Ризенфельд.

Я киваю.

— Друзья, выходит, что я и в самом деле могу обанкротиться! — говорит Вилли. — Я еще играл на бирже... На понижение... — Он печально смотрит на свой серый костюм, потом на Рене. — Ну как говорится, как нажито, так и прожито. Что такое деньги? Песок, который уходит сквозь пальцы, верно?

— Деньги — очень важная вещь, — холодно отвечает Рене. — Особенно когда их нет.

Мы с Георгом идем по Мариенштрассе.

— Странно, что Ватцек получил по башке не от тебя, а от меня и от Ризенфельда, — говорю я. — Гораздо естественнее было бы, если бы с ним подрался ты.

— Может, это и было бы естественнее, но не справедливее.

— Справедливее?

— В некотором смысле. Я сейчас не в состоянии вести сложные философские дискуссии. Лысые мужчины не должны драться. Они должны философствовать.

— С такими взглядами тебе нужно быть готовым к очень одинокой жизни. Мордобой приобретает все большую популярность. То ли еще будет!

— Не думаю. Закончился какой-то мерзкий карнавал. Тебе не кажется, что все это похоже на начало какого-то вселенского великого поста? Лопнул какой-то гигантский мыльный пузырь.

— Ну и что? — говорю я.

— Что — «ну и что»? — отвечает он.

— Кто-нибудь надует новый пузырь, еще больше старого.

— Возможно.

Мы стоим в саду. Cеребристо-молочное утро медленно обволакивает кресты. Появляется заспанная младшая дочь Кнопфа. Она явно ждала нас.

— Отец сказал, что согласен продать вам памятник за двенадцать триллионов, — сообщает она.

— Передайте ему, что мы даем ему восемь марок. Да и то — до обеда. Деньги скоро станут дефицитом.

— Что?.. — раздается голос Кнопфа из окна.

Он все слышал.

— Восемь марок, господин Кнопф. А после обеда и того меньше — шесть! Деньги падают в цене, вместо того чтобы расти. Кто бы мог подумать!

— Да я лучше оставлю его себе, мародеры проклятые! — каркает Кнопф и захлопывает окно.

25

Верденбрюкский поэтический клуб устроил мне прощальный вечер в «Старонемецкой гостиной». Поэты нервничают и делают вид, будто опечалены расставанием. Хунгерман первым подходит ко мне.

— Ты знаешь мои стихи. Ты сам говорил, что это одно из ярчайших поэтических впечатлений твоей жизни. Даже сильнее, чем Стефан Георге.

Он пристально смотрит на меня. Ничего подобного я не говорил. Это сказал Бамбус. Хунгерман за это заявил, что считает Бамбуса талантливее Рильке. Но я не противоречу. Я выжидающе смотрю на творца «Казановы» и «Магомета».

— Так вот... — продолжает Хунгерман, но вдруг, обратив внимание на мой новый костюм, отступает от темы: — Кстати, откуда у тебя этот новый костюм?

— Я купил его сегодня на свой швейцарский гонорар, — отвечаю я со скромностью павлина. — Это мой первый новый костюм, с тех пор как я стал солдатом Его величества. Не перелицованный мундир, а настоящий, штатский костюм! С инфляцией покончено!

— Швейцарский гонорар? Так ты, значит, уже публикуешься и за границей? Хм... — произносит Хунгерман удивленно и тут же спрашивает полусердитым тоном: — В газете?

Я киваю. Творец «Казановы» пренебрежительно машет рукой.

— Я так и думал! Мне это не подходит: мои вещи — не для повседневного потребления. Солидные литературные журналы — это еще куда ни шло... Да, так вот я хотел сказать, — говорит он, возвращаясь к начатой теме, — что три месяца назад в Верденбрюкском издательстве Артура Бауэра, к несчастью, вышел сборник моих стихов! Это просто кощунство!

— А что, тебя заставили его опубликовать?

— Да. Морально, так сказать. Бауэр меня обманул. Он решил устроить мощную рекламную акцию, расширить издательство, выпустить серию классиков — Мёрике, Гёте, Рильке, Стефана Георге, в первую очередь, конечно, Гёльдерлина, ну и меня... И ничего из того, что обещал, не выпустил.

— Но он же напечатал Отто Бамбуса, — замечаю я.

Хунгерман машет рукой.

— Бамбус — между нами говоря! — жалкий халтурщик и подражатель. Так что мне это было только во вред. Знаешь, сколько экземпляров моего сборника Бауэр продал? Всего пятьсот!..

Я знаю от Бауэра, что общий тираж сборника — двести пятьдесят экземпляров, а продано двадцать восемь, девятнадцать из которых тайно купил сам Хунгерман. И не Бауэр «заставил» его напечатать сборник, а он — Бауэра. Будучи учителем немецкого языка в гимназии, он прибегнул к шантажу и пригрозил Бауэру, что если тот откажется, он порекомендует руководству гимназии другого книгоиздателя.

— Ты будешь работать в Берлине, в столичной газете... — продолжает Хунгерман. — Не забывай, что самое ценное в нашем литературном цеху — это товарищество!

— Не забуду.

Хунгерман достает из кармана книжечку своих стихов.

— Вот, держи. С дарственной надписью. Напиши что-нибудь об этой книжонке в Берлине и пришли мне два экземпляра. А я за это буду хранить тебе верность здесь, в Верденбрюке. А если найдешь там хорошего издателя — я готовлю к публикации второй том.

— Заметано.

— Я знал, что на тебя можно положиться. — Хунгерман торжественно трясет мою руку. — А ты сам не собираешься что-нибудь напечатать?

— Нет. Я бросил писать.

— Что?

— Решил подождать, — отвечаю я. — Хочу сначала осмотреться в мире.

— Очень мудрое решение! — внушительно заявляет Хунгерман. — Не мешало бы и другим литераторам перестать портить бумагу своей незрелой писаниной и путаться под ногами у мастеров!

Он обводит суровым взором собратьев по перу. Я жду, что он весело подмигнет мне, но он — сама серьезность. Я стал для него объектом коммерческого интереса, и юмор тут же покинул его.

— Не говори другим про наш разговор! — наказывает он мне в заключение.

— Не скажу, — отвечаю я, видя, как ко мне уже подбирается Отто Бамбус.

Через час в кармане у меня лежат «Голоса тишины» Бамбуса с лестной дарственной надписью, его же напечатанные на пишущей машинке экзотические сонеты «Тигрица», которые я должен пристроить в Берлине; от Зоммерфельда[43] мне досталась рукопись его «Книги о смерти», написанной свободными ритмами; еще с дюжину творений в машинописном виде мне всучили другие члены клуба; от Эдуарда я получил поэму «Песнь на смерть друга», сто восемьдесят шесть строк, посвященных Валентину, боевому товарищу, соратнику и человеку. Эдуард работает быстро.

Всё вдруг мгновенно стало таким далеким. Как инфляция, умершая две недели назад. Или детство, которое задушили, сунув в солдатский мундир. Как Изабелла...

Я смотрю на лица членов клуба и никак не могу понять, кто они — дети, еще не утратившие способность удивляться перед лицом хаоса или чуда, или уже трезвые, бескрылые сектанты? Есть ли в них еще что-то от восторженно-испуганного лика Изабеллы, или это всего лишь имитаторы и болтливые, тщеславные носители грошового таланта, атрибута любой молодости, угасание которого они высокопарно и завистливо воспевают, вместо того чтобы молча смотреть на него и попытаться спасти хотя бы крохотную искру этого дара, перенеся ее в свою жизнь?

— Друзья мои! — говорю я. — Я прекращаю свое членство в клубе.

Все поворачиваются в мою сторону.

— Это исключено! — заявляет Хунгерман. — Ты будешь нашим берлинским членом-корреспондентом.

— Я прекращаю свое членство, — повторяю я.

Поэты молча смотря на меня. Я ошибаюсь, или в их глазах действительно написан страх перед открытием?

— Ты серьезно? — спрашивает Хунгерман.

— Серьезно.

— Хорошо. Мы принимаем твою отставку и избираем тебя почетным членом клуба.

Хунгерман озирается по сторонам. Ему отвечают бурными аплодисментами. Лица расслабляются.

— Единогласно! — объявляет творец «Казановы».

— Спасибо, — отвечаю я. — Я польщен. Но не могу принять ваше предложение. Это все равно что превратиться в свой собственный памятник. А я не хочу отправляться в мир почетным членом чего бы то ни было. Даже нашего родного заведения на Банштрассе.

— Неудачное сравнение, — обиженно замечает Зоммерфельд, поэт смерти.

— Простим ему эту маленькую причуду! — говорит Хунгерман. — Кем же ты хочешь отправиться в мир?

Я смеюсь.

— Маленькой искрой жизни, которая пытается не погаснуть.

— О господи! — говорит Бамбус. — Кажется, что-то подобное писал еще Еврипид?

— Вполне возможно, Отто. Значит, в этом действительно что-то есть. Но я не собираюсь писать об этой искре — я попытаюсь быть ей.

— Еврипид ничего подобного не писал, — говорит учитель гимназии Хунгерман, злорадно-укоризненно глядя на деревенского учителя Бамбуса. — Значит, ты хочешь... — продолжает он, обращаясь ко мне.

— Вчера вечером я разжег костер, — отвечаю я. — Он так хорошо горел! Вы же знаете старое походное правило: как можно меньше багажа.

Они усердно кивают. Мне вдруг становится ясно: они уже не помнят это правило.

— Вот такие дела, — говорю я. — Эдуард, у меня осталось еще двенадцать талонов на обед. Дефляция, конечно, не пошла им на пользу, но я думаю, любой суд все же подтвердил бы мое право на двенадцать обедов. Ты не хочешь обменять их на две бутылки Йоханнисбергского? Которые мы тут же бы и распили?

Эдуард молниеносно выполняет в уме соответствующие арифметические действия. Он включает в свои расчеты и Валентина, и свою поэму о нем, лежащую в моем кармане.

— На три! — заявляет он.

Вилли сидит в маленькой комнатке, на которую поменял свою роскошную квартиру. Это гигантский прыжок в нищету, но Вилли не унывает. Он спас свои костюмы, кое-какие драгоценности и сможет еще какое-то время играть роль элегантного кавалера. Красный автомобиль ему, правда, пришлось продать. Он слишком дерзко играл на бирже. Стены своей комнаты он оклеил сам — банкнотами и обесценившимися акциями.

— Это дешевле, чем обои, — пояснил он. — Да и интересней.

— Ну а что дальше?

— Скорее всего, получу какую-нибудь скромную должность в Верденбрюкском банке. — Вилли ухмыляется. — Рене в Магдебурге. Пишет, бешеный успех в «Зеленом какаду».

— Хорошо, что хотя бы пишет.

Вилли делает великодушный жест рукой.

— Ничего страшного, Людвиг. Уехала, так уехала, что с воза упало, то пропало. Тем более что в последние месяцы Рене ни в какую не соглашалась изображать ночью генерала, так что удовольствие было уже совсем не то. У сортира на Ноймаркт я в первый раз, не помню с каких пор, услышал ее командирский бас. Ну счастливо, дружище! А в качестве прощального подарка... — Он открывает чемодан с акциями и банкнотами. — Вот, бери, что хочешь! Миллионы, миллиарды... Сладкий сон, верно?

— Да.

Вилли немного провожает меня.

— Я, конечно, приберег пару сотен марок... На черный день... — заговорщически шепчет он. — Отечество наше еще не погибло! Теперь пришел черед французского франка. Буду играть на понижение. Хочешь участвовать? Небольшим вкладом?

— Нет, Вилли, я играю только на повышение.

— На повышение... — повторяет он, но это звучит как «Попокатепетль».

Я сижу один в конторе. Это мой последний день в Верденбрюке. Ночью я уезжаю. Я рассеянно листаю каталог, раздумывая, не начертать ли мне на прощание имя Ватцека на одном из нарисованных мной надгробных памятников, как вдруг раздается телефонный звонок.

— Ты не тот, которого зовут Людвиг? — слышу я грубый женский голос. — Который всё возился с лягушками и веретеницами?

— Может, и я. Смотря для чего вам это надо. Кто это говорит?

— Фритци.

— Фритци! Ну конечно, это я. Что случилось? Отто Бамбус опять...

— Железная Лошадь померла.

— Что?..

— Да. Вчера вечером. Разрыв сердца. Во время работы.

— Прекрасная смерть, — говорю я. — Рановато, правда...

Фритци кашляет.

— У вас ведь там, кажется, что-то вроде похоронной конторы? Вы что-то такое говорили...

— У нас лучшая в городе контора по продаже надгробных памятников, — отвечаю я. — А что?

— О Господи! Как что? Людвиг, напряги мозги! Мадам хочет, чтобы заказ получил наш клиент. А ты ведь на Железной Лошади тоже... того...

— Я нет. А вот мой друг Георг — вполне возможно...

— Ну все равно! — прерывает она меня. — Главное, чтоб был нашим клиентом. Давай, приезжай! Только поторопись! А то тут уже один крутился, ваш конкурент... Лил слезы с горошину и говорил, что тоже, мол, с Лошадью... это самое...

Оскар-Плакальщик! Больше некому!

— Сейчас буду! — говорю я. — Не слушайте эту старую плаксу! Он всё врет!

Меня принимает «мадам».

— Хотите посмотреть на нее? — спрашивает она.

— А что, гроб с телом здесь?

— Да, наверху, в ее комнате.

Мы поднимаемся по скрипучей лестнице. Все двери открыты. Я вижу, как девушки одеваются.

— Вы разве сегодня работаете? — спрашиваю я.

«Мадам» качает головой.

— Сегодня нет. Дамы просто одеваются. Привычка, понимаете? Выручки все равно — кот наплакал. С тех пор как марка снова стала маркой, клиентов как ветром сдуло. У всех в кармане — вошь на аркане. Куда подевались все деньги? Умора, правда?

Это не умора, это правда. Инфляция мгновенно перешла в дефляцию. Там, где еще вчера оперировали триллионами, сегодня считают пфенниги. Всюду нехватка денег. Зловещий карнавал кончился. Наступила спартанская тишина Великого поста.

Железная Лошадь лежит посреди зеленых комнатных растений и лилий. У нее непривычно строгое, старческое лицо, и я узнаю ее лишь по золотой коронке, чуть заметно поблескивающей в правом углу рта. Зеркало, перед которым она столько лет занималась своим туалетом, завешено белой кисеей. В комнате стоит запах старых духов, свежей хвои и смерти. На комоде несколько фотографий и хрустальный шар с плоским дном, на которое наклеена картинка. Если шар потрясти, то кажется, что люди, изображенные на картинке, попали в метель. Я хорошо помню эту штуковину; это одно из прекраснейших воспоминаний моего детства. Я не раз боролся с соблазном украсть ее, когда учил уроки на Банштрассе.

— Она ведь когда-то была вам чуть ли не приемная мать, верно? — спрашивает меня «мадам».

— Можно смело сказать: чем-то вроде второй матери. Если бы не Железная Лошадь, я бы, наверное, стал биологом. Но она так любила стихи, — и мне приходилось каждый раз приносить ей все новые, — что я в конце концов забросил свою биологию.

— Верно, — говорит «мадам». — Вы ведь тот сорванец с рыбками и тритонами!

Мы выходим из комнаты. Уже у порога я замечаю на шкафу папаху.

— А где ее высокие сапоги? — спрашиваю я.

— Они перешли к Фритци. Фритци все остальное надоело. Лупить клиентов не так утомительно. И заработок выше. Кроме того, должна же у Лошади быть преемница? У нас есть небольшой круг клиентов, любителей строгого массажа.

— А как это все случилось? Как она умерла?

— На работе. Она всегда работала с большой отдачей, это-то ее и подкосило. Есть у нас один клиент, одноглазый голландский коммерсант, очень респектабельный господин. Глядя на него, в жизни не продумаешь, а ему ничего другого не надо — только чтобы его пороли. И приходит каждую субботу. А в конце сеанса каждый раз кричит петухом! До того смешно кукарекает! Женат, трое славных детей... Не может же он требовать от своей жены, чтобы та его порола! Одним словом, постоянный клиент, к тому же с иностранной валютой в кармане — он платил гульденами. Мы чуть не молились на него! Еще бы — валюта! И тут такое несчастье! Мальвина перетрудилась, слишком увлеклась и вдруг — бух на пол! Прямо с хлыстом в руке...

— Мальвина?

— Это ее имя. А вы, наверное, и не знали? Клиент, конечно, в ужасе! Еще бы, такое пережить! Он больше не придет... — печально вздыхает «мадам». — Такой клиент! Мечта, а не клиент! На его гульдены мы покупали мясо и оплачивали на месяц вперед пирожные. Кстати, а как он сейчас, этот гульден? — Она поворачивается ко мне. — Наверное, тоже упал в цене, верно?

— Один гульден стоит примерно две марки.

— Это же надо, а? А раньше стоил миллиарды! Ну значит, невелика и потеря, если этот голландец больше не придет. Да, вы не хотите взять себе что-нибудь на память о Лошади?

У меня мелькает мысль о стеклянном шаре с метелью, но я тут же отбрасываю ее и качаю головой.

— Ну тогда выпьем внизу хорошего кофе и поговорим о памятнике.

Я рассчитывал продать им какое-нибудь маленькое скромное надгробие, но выяснилось, что Железная Лошадь, благодаря голландскому коммерсанту, скопила приличную сумму в гульденах. Она не меняла их, а складывала в шкатулку. Голландец был постоянным клиентом несколько лет.

— Родственников у Мальвины нет, — говорит «мадам».

— Ну тогда мы можем подобрать что-нибудь солидное, из совершенно другой ценовой категории. Что-нибудь из мрамора или гранита.

— Мрамор как-то не подходит Лошади, — говорит Фритци. — Это скорее для детей, а?

— Далеко не всегда! Нам случалось и на генеральских могилах ставить мраморные колонны.

— Нет, гранит лучше! — заявляет «мадам». — Он больше отвечает ее железной натуре.

Мы сидим в большой комнате. Дымится кофе, на столе стоят домашний сладкий пирог со сбитыми сливками и бутылка кюрасо. Я чувствую себя почти, как в старые добрые времена. Дамы смотрят через мое плечо в каталог, как когда-то в мои учебники.

— Вот это — лучшее из всего, что у нас есть, — говорю я. — Черный шведский гранит, памятник с крестом на двойном постаменте. Во всем городе таких наберется два-три, не больше.

Дамы рассматривают рисунок. Один из моих последних эскизов. Для надписи я использовал майора Волькенштайна — как павшего в 1915 году во главе своего подразделения, что было бы совсем неплохо как минимум для убитого столяра в деревне Вюстринген.

— А разве Лошадь была католичкой? — спрашивает Фритци.

— Кресты ставят не только католикам, — отвечаю я.

«Мадам» чешет затылок.

— Не знаю, понравился бы ей такой религиозный памятник или нет... А есть что-нибудь другое? Что-нибудь... наподобие скалы?

У меня на мгновение перехватывает дыхание.

— Ну если вы хотите что-нибудь особенное... — отвечаю я. — У меня есть как раз то, что вам нужно. Нечто классическое! Обелиск!

Я понимаю: это выстрел в небо, но, тем не менее, дрожащими от охотничьего азарта пальцами достаю изображение нашего ветерана и кладу на стол.

Дамы молча изучают рисунок. Я не вмешиваюсь и терпеливо жду. Бывает в жизни редкое везение, когда тебе, дилетанту, играючи удается совершить нечто такое, на чем сломал себе зубы уже не один эксперт.

Фритци вдруг смеется:

— А что? Совсем неплохо для нашей Лошади!

«Мадам» тоже ухмыляется.

— И сколько стоит эта штуковина?

У обелиска, сколько я себя помню в этой фирме, никогда не было цены, поскольку все знали, что продать его невозможно. Я быстро считаю в уме.

— Официальная цена его — тысяча марок, — говорю я. — Но для вас, как для друзей, — шестьсот. Я могу позволить себе эту смехотворную цену, потому что сегодня работаю в фирме последний день, иначе бы меня тут же уволили. Расчет, разумеется, наличными! Надпись — за отдельную плату.

— Почему бы и нет? — говорит Фритци.

— Я тоже ничего не имею против! — кивает «мадам».

Я не верю своим ушам.

— Значит, договорились? — спрашиваю я.

— Договорились, — отвечает «мадам». — Сколько будет шестьсот марок в гульденах?

Она начинает отсчитывать банкноты. Из настенных часов выскакивает кукушка и выкрикивает время: шесть часов. Я кладу деньги в карман.

— Выпьем по рюмочке за упокой души Мальвины, — предлагает «мадам». — Похороны завтра утром. Вечером нам уже нужно будет работать.

— Жаль, что я не смогу присутствовать на похоронах, — говорю я.

Мы пьем коньяк, смешанный с мятной водкой. «Мадам» утирает слезы.

— Я так расстроена!.. — сокрушается она.

Расстроены все. Я встаю и откланиваюсь.

— Установит памятник Георг Кролль, — говорю я.

Дамы кивают. Я нигде и никогда не видел такой честности и верности, как здесь. Они машут мне вслед из окон. Доги лают. Я быстро иду вдоль ручья в город.

— Что?.. — изумленно переспрашивает Георг. — Это невозможно!

Я молча достаю гульдены и раскладываю их на письменном столе.

— Что же ты, интересно, продал за такие деньги? — спрашивает он.

— Потерпи минутку.

Я как раз услышал велосипедный звонок. Через полминуты за дверью раздается властное покашливание. Я быстро сгребаю гульдены в кучу и снова сую их в карман. На пороге появляется Генрих Кролль; манжеты его брюк забрызганы уличной грязью.

— Ну как успехи? — спрашиваю я. — Продали что-нибудь?

Он ядовито смотрит на меня.

— Попробуйте-ка сами что-нибудь продать, когда все вокруг банкроты! Ни у кого нет денег! А если у кого и заведется пару марок, так он держится за них мертвой хваткой!

— Я попробовал, — отвечаю я. — И продал.

— Да? И что же вы продали?

Я поворачиваюсь так, чтобы видеть лица обоих братьев, и говорю:

— Обелиск.

— Чушь! — отвечает Генрих лаконично. — Приберегите ваши шуточки для Берлина!

— Я, правда, уже не имею никакого отношения к вашей фирме, поскольку моя работа здесь закончилась сегодня в двенадцать часов пополудни. Но не смог лишить себя удовольствия показать вам на прощание, как легко продавать памятники. Просто воскресное развлечение!

Генрих раздувается от злости, но пока держит себя в руках. Хотя и не без труда.

— Слава Богу, нам больше не придется слушать вашу глупую болтовню! Счастливого пути! В Берлине вас быстро отучат от ваших фокусов!

— Генрих, он и в самом деле продал обелиск, — говорит Георг.

Генрих недоверчиво таращится на него.

— Доказательства! — шипит он.

— Вот вам доказательства, — говорю я и подбрасываю вверх пачку купюр. — Даже в валюте!

Генрих на секунду столбенеет. Потом хватает на лету одну из банкнот, вертит ее в руках и проверяет, не фальшивая ли она.

— Везенье! — презрительно фыркает он наконец. — Элементарное тупое везенье!

— Такое везение нам сейчас очень кстати, Генрих, — замечает Георг. — Без этих денег мы бы завтра не смогли заплатить по векселю. Так что я бы на твоем месте лучше поблагодарил Людвига. Это первые настоящие деньги за столько времени! И они нам чертовски помогли.

— Благодарить?.. Еще чего! Больно много чести!

Генрих выскакивает из конторы, с треском хлопнув дверью. Истинный, гордый немец, который никому ничем не обязан.

— А что, наши дела действительно так плохи? — спрашиваю я.

— Хуже некуда. Но давай сначала разберемся с тобой. Сколько у тебя денег?

— Вполне достаточно. Мне прислали деньги на билет в третьем классе. Я поеду четвертым и сэкономлю двенадцать марок. К тому же, я продал пианино — не могу же я тащить его с собой. Старая шарманка принесла мне сто марок чистого дохода. Итого: сто двенадцать марок. На это я смогу жить, пока не получу свое первое жалованье.

Георг берет тридцать голландских гульденов и протягивает мне.

— Ты выступил в качестве специального агента. И имеешь право на комиссионные. Как Оскар-Плакальщик. А за особо выгодную сделку — пять процентов надбавки.

Между нами разгорается короткая перепалка; в конце концов, я беру деньги, как резерв на тот случай, если вылечу из редакции в первый же месяц.

— Ты уже знаешь, чем тебе придется заниматься в Берлине? — спрашивает Георг.

Я киваю.

— Строчить репортажи о кражах и пожарах, комментировать маленькие книжонки, бегать за пивом для редакторов, точить карандаши, исправлять опечатки... И по возможности пробиваться вперед...

Кто-то ударом ноги открывает дверь. В дверном проеме, как призрак, стоит фельдфебель Кнопф.

— Я требую восемь триллионов! — каркает он.

— Господин Кнопф, — отвечаю я. — Вы еще не совсем пробудились от долгого сна. Проснитесь, пожалуйста! Инфляция кончилась. Две недели назад вы могли получить восемь триллионов за надгробие, которое приобрели за восемь миллиардов. Сегодня это — восемь марок.

— Подлецы! Вы нарочно все так подстроили!

— Что?

— С этой вашей инфляцией! Чтобы ограбить меня! Но я не буду его продавать! Я подожду следующую инфляцию!

— Что?

— Следующую инфляцию!

— Ну хорошо, — говорит Георг. — За это надо выпить.

Кнопф первым хватается за бутылку.

— Хотите пари?

— Какое пари?

— Что я на вкус определю, откуда эта водка.

Он вынимает пробку и нюхает.

— Исключено, — говорю я. — Если бы это была водка из бочки — может быть, вы и определили бы ее происхождение; мы знаем, что тут вы лучший эксперт провинции. А бутылочная водка...

— На сколько спорим? На стоимость памятника?

— Мы вдруг неожиданно обнищали, — отвечает Георг. — Но три марки, так и быть, поставим. Рискнем! Только ради вас.

— Хорошо. Налейте рюмку.

Кнопф нюхает и пробует. Потом требует еще одну рюмку, потом еще одну.

— Сдавайтесь, — говорю я. — Это бесполезно. Мы с вас даже денег не возьмем.

— Эта водка — из магазина Брокмана на Мариенштрассе, — объявляет Кнопф.

Мы изумленно смотрим на него. Он не ошибся.

— Гоните монеты! — каркает он.

Георг платит три марки, и фельдфебель исчезает.

— Как это может быть? — говорю я. — Неужели эта пьяная вошь обладает сверхъестественными способностями?

Георг вдруг разражается хохотом.

— Да он нас обдурил!

— Как?

Он поднимает бутылку. На тыльной стороне, в самом низу приклеен крохотный ярлычок: «И. Брокман, магазин деликатесов, Мариенштрассе 18».

— Хитрая рожа! — произносит он одобрительно. — А глаза — как у орла!

— Глаза! — говорю я. — Послезавтра ночью он в этом крепко усомнится — когда вернется домой и не увидит во дворе обелиска. Вот и его мир тоже рухнет.

— А твой — уже рухнул? — спрашивает Георг.

— И не один раз. Он рушится каждый день. Иначе как же тогда жить?

За два часа до отправления моего поезда мы вдруг слышим под окнами какой-то топот и множество голосов, настраивающихся на пение. Через несколько секунд вечернюю тишину взрывает мощный четырехголосый хор:

Ночь святая, ночь чудес

Сердце странника укрой...[44]

Мы подходим к окну. Внизу стоит певческий союз Бодо Леддерхозе.

— Это еще что за новости? — спрашиваю я. — Георг, включи свет!

В матовом свете, падающем из нашего окна, мы видим Бодо.

— Это в твою честь, — говорит Георг. — Прощальная серенада под окном. Ты что, забыл, что ты — член этого союза?

Принеси ему с небес

Миру, отраду и покой...

Открываются окна.

— Тихо! — кричит Конерсманша. — Вы что, не видите, что ночь на дворе? Пьяные свиньи!

Боль излечи в душе.

В небе звезда горит...

В окне появляется Лиза и кланяется. Она решила, что серенада адресована ей.

Через минуту появляется полиция.

— Разойтись! — командует зычный голос.

Полиция с началом дефляции изменилась. Она стала жестче и энергичней. Вновь просыпается старый прусский дух. Каждый штатский — вечный новобранец.

— Нарушение тишины в ночное время! — гавкает равнодушный к искусству униформист.

— Арестуйте их! — вопит Конерсманша.

Союз Бодо состоит из двадцати дюжих певцов. Им противостоят всего два полицейских.

— Бодо! — кричу я с тревогой в голосе. — Только не вздумайте оказывать сопротивление! Не трогайте их! Залетите на несколько лет в тюрьму!

Бодо делает успокоительный жест и поет, широко открывая рот:

Я бы хотел уже

В небо уйти.

— Замолчите! Дайте нам поспать! — кричит Конерсманша.

— Эй, вы! — кричит Лиза полицейским. — Отстаньте от музыкантов! Ловили бы лучше воров и грабителей!

Полицейские в растерянности. Они еще пытаются держать марку, командуют несколько раз: «Следуйте все за нами в полицейский участок!», но никто не двигается с места. Бодо запевает второй куплет.

Наконец, полицейские делают единственное, что в их силах: арестовывают по одному певцу.

— Не сопротивляйтесь! — кричу я. — Иначе вам пришьют сопротивление представителям власти!

Певцы не сопротивляются. Они покорно позволяют увести себя в участок.

Остальные невозмутимо продолжают петь, как будто ничего не произошло. Участок находится неподалеку. Полицейские через несколько минут бегом возвращаются и арестовывают еще двоих. Остальные продолжают петь. Правда, партия тенора уже заметно ослаблена. Полицейские хватают с правого фланга. В третий заход уводят Вилли, и хор остается без первого тенора. Мы протягиваем им в окно бутылки с пивом.

— Держись, Бодо! — говорю я.

— Не беспокойся! Будем стоять до последнего бойца!

Полиция уводит двух вторых теноров. Пиво у нас кончилось, и мы жертвуем своей водкой. Через десять минут поют уже одни басы. Они поют, не глядя, как арестовывают их товарищей. Я где-то читал, что так же безучастно ведут себя моржи, когда охотники, врезавшись в стадо, убивают дубинками их соседей и сородичей. А на войне я видел, как то же самое делают целые народы.

Еще через четверть часа внизу стоит уже один Бодо Леддерхозе. Взмокшие, злые полицейские прибегают в последний раз и уводят его. Мы идем за ними в участок. Бодо одиноко продолжает петь вполголоса.

— Бетховен, — поясняет он коротко и жужжит дальше, как одинокая музыкально одаренная пчела.

И вдруг мы слышим нечто вроде слабого эха — словно незримые эоловы арфы решили аккомпанировать Бодо. Мы прислушиваемся. Это похоже на чудо, но «ангелы» и в самом деле тихонько и слаженно поют на несколько голосов, тенорами и басами. Они обрамляют, обволакивают голос Бодо, звучат тем отчетливей, чем дальше мы идем, и вот, обогнув церковь, мы уже явственно слышим эти бесплотные, летучие голоса и даже начинаем различать слова. Они поют: «Ночь святая, ночь чудес...», а на следующем углу мы понимаем, откуда они доносятся — из полицейского участка, где арестованные товарищи Бодо бесстрашно продолжают петь, как ни в чем не бывало. Бодо входит в участок и сразу же берет на себя роль дирижера, как будто это нечто само собой разумеющееся и иначе и быть не может. И вот уже весь хор поет:

Сердце странника укрой...

— Господин Кролль, что это за фокусы? — спрашивает ошалевший начальник полицейского участка.

— Это власть музыки, — отвечает Георг. — Прощальный музыкальный салют человеку, который отправляется в далекие края. Совершенно безобидное явление, которое, в сущности, заслуживает лишь одобрения.

— И всё?..

— И всё.

— Это нарушение тишины в ночное время! — заявляет один из двух полицейских, которые арестовывали певцов.

— А если бы они пели «Германия, Германия, превыше всего» — это тоже было бы нарушение тишины в ночное время? — спрашиваю я его.

— Это совершенно разные вещи!

— Тот, кто поет, тот не ворует, не убивает и не пытается свергнуть правительство, — объясняет Георг начальнику. — Вы что же, хотите арестовать весь хор только за то, что он не делает ничего из перечисленного?

— Пусть убираются отсюда! — командует тот. — Но чтобы я их сегодня больше не слышал!

— Вы их сегодня больше не услышите. Вы, кажется, родом не из Пруссии?

— Нет, я франконец.

— Я так и подумал.

Мы стоим вдвоем на пустынном, продуваемом ветром перроне.

— Ты как-нибудь навестишь меня, Георг, — говорю я. — Я к тому времени, кровь из носа, сведу знакомство с дамами твоей мечты. Как минимум две-три дивы будут ждать тебя с нетерпением.

— Я обязательно приеду.

Я знаю, что он не приедет.

— Ты должен приехать уже хотя бы ради своего смокинга, — говорю я. — Где ты его еще будешь носить?

— Это верно.

Поезд прожигает ночную тьму горящими глазами.

— Держи знамя высоко, Георг! Ты же знаешь: мы бессмертны.

— Это точно. А ты смотри там, не давай себя в обиду. Ты уже столько раз уходил от смерти, что просто обязан прорваться.

— Конечно. Уже хотя бы ради тех, кто от нее не ушел. Хотя бы ради Валентина.

— Чушь! Просто потому, что ты жив.

Поезд врывается под навес вокзала так бодро, как будто его ждут пятьсот человек. Но жду его только я. Я вхожу в вагон. В моем купе стоит запах сна и людей. Я открываю окно в проходе и высовываюсь наружу.

— То, от чего ты отказался, ты уже не потеряешь, — говорит Георг. — Если, конечно, ты не идиот.

— Кто говорит о потерях и поражениях? — отвечаю я отъезжающему вместе с перроном Георгу. — Поскольку в конце нас все равно ждет поражение, мы можем позволить себе еще парочку побед, как пятнистые лесные обезьяны.

— А что, они всегда побеждают?

— Да. Потому что они даже не знают, что это такое.

Поезд медленно набирает ход. Я чувствую руку Георга. Она такая маленькая и мягкая и вся в еще не заживших царапинах и ссадинах, полученных во время битвы у сортира. Поезд уже несется, Георг остается позади и кажется вдруг старше и бледнее, чем я его себе представлял. Я вижу уже только его бледную руку и бледную лысину, а потом все резко пропадает и остается лишь небо и летящая навстречу тьма.

Я вхожу в купе. В одном углу храпит пассажир в очках, в другом — лесничий, в третьем — жирный усач, в четвертом — женщина с обвисшими щеками в сбившейся набок шляпе.

Я вдруг чувствую острый голод печали и открываю чемодан, лежащий на верхней багажной полке. Фрау Кролль снабдила меня бутербродами до самого Берлина. Я тщетно пытаюсь нащупать их, потом все же снимаю чемодан с полки. Женщина в сбившейся шляпе просыпается, злобно смотрит на меня и тут же вновь разражается вызывающим тонким храпом. Тут я вижу, почему мне не удалось нащупать бутерброды: поверх них лежит смокинг Георга. По-видимому, он упаковал его, пока я продавал обелиск. Я с минуту смотрю на черное сукно застывшим взглядом, затем достаю бутерброды и начинаю есть. Это прекрасные, первоклассные бутерброды. Всё купе просыпается от запаха хлеба и превосходной ливерной колбасы. Я не обращаю на них никакого внимания и продолжаю есть. Потом, откинувшись на спинку сиденья, смотрю в темноту, в которой время от времени мелькают искры фонарей, и думаю о Георге, о смокинге, об Изабелле, о Германе Лотце, об обоссанном обелиске, который, в конце концов, спас фирму, а потом мысли мои обрываются, и я не думаю уже ни о чем.

26

Никого из них я больше не видел. Я несколько раз собирался приехать, но каждый раз что-то мешало, и мне казалось, что я еще успею, что никогда не поздно навестить старых друзей, но я не успел. Германия погрузилась во мрак, мне пришлось ее покинуть, а когда я вернулся, она лежала в руинах. Георг Кролль погиб. Вдова Конерсман по привычке продолжала шпионить за всеми жильцами в доме и разнюхала, что у Георга с Лизой был роман. Через десять лет, в 1933 году, она рассказала об этом Ватцеку, который к тому времени был штурмфюрером СА. Тот засадил Георга в концентрационный лагерь, хотя еще за пять лет до этого развелся с Лизой, и через пару месяцев Георга уже не было в живых.

Ганс Хунгерман стал оберштурмбаннфюрером и заведовал в нацистской партии вопросами культуры. Он в пламенных стихах воспевал новые порядки, поэтому после 1945 года некоторое время испытывал определенные трудности, потеряв свою должность директора гимназии, но государство давно признало правомочными его притязания на пенсию, и он, как и многие другие члены нацистской партии, живет припеваючи, ни в чем не зная нужды.

Скульптор Курт Бах семь лет провел в концентрационном лагере и, выйдя оттуда нетрудоспособным калекой, до сих пор, вот уже десять лет после падения нацистского режима, бьется за крохотную пенсию, как и бесчисленное множество жертв нацизма. Он надеется, что, если ему повезет, он получит пенсию семьдесят марок в месяц — приблизительно десятую часть того, что получает Хунгерман или шеф гестапо, основавший концентрационный лагерь, в котором Курта Баха превратили в калеку. Разумеется, не говоря, уже о значительно более высоких пенсиях и компенсациях, выплачиваемых генералам, военным преступникам и бывшим партийным бонзам. Генрих Кролль, который благополучно прошел сквозь превратности судьбы, с гордостью видит в этом лишь доказательство беспримерной справедливости правосудия нашего славного отечества.

Майор Волькенштайн сделал блестящую карьеру. Он вступил в партию, участвовал в разработке еврейского законодательства, после войны на некоторое затаился, а сегодня успешно трудится со многими другими партийными товарищами в министерстве иностранных дел.

Бодендик и Вернике долгое время скрывали в лечебнице для умалишенных нескольких евреев. Они поместили их в палаты для неизлечимых больных, остригли наголо и научили, как себя вести, чтобы сойти за сумасшедших. Бодендика потом перевели в маленькую деревушку, за то, что он слишком дерзко критиковал епископа, принявшего титул государственного советника от правительства, которое возвело убийство в ранг священного долга. Вернике уволили за отказ делать больным смертельные инъекции. До этого он сумел вытащить из лечебницы евреев, которых там прятал, и переправить их в безопасное место. Его послали на фронт, и он был убит в 1944 году. Вилли погиб в 1942, Отто Бамбус в 1945, Карл Брилль в 1944 году. Лиза стала жертвой бомбежки. Как и фрау Кролль.

Эдуард Кноблох благополучно пережил всё. Он первоклассно обслуживал как праведников, так и злодеев. Его отель был разрушен, но он отстроил его заново. На Герде он не женился, и никто не знает, что с ней стало. Ничего не удалось узнать мне и о Женевьеве Терховен.

Интересную карьеру сделал Оскар-Плакальщик. Он попал на Восточный фронт, в Россию, и опять стал комендантом кладбища. В 1945 году он служил переводчиком при оккупационных властях и в конце концов был несколько месяцев бургомистром Верденбрюка. Потом вернулся в похоронный бизнес, вместе с Генрихом Кроллем. Они основали новую фирму и имели огромный успех: надгробия тогда были почти так же популярны, как хлеб.

Старик Кнопф умер через три месяца после моего отъезда. Был ночью сбит машиной. Его жена через год вышла замуж за гробовщика Вильке. Никто от нее такого не ожидал. Брак их оказался на редкость счастливым.

Город Верденбрюк во время войны так сильно пострадал от бомбардировок, что в нем не осталось почти ни одного неповрежденного дома. Он был крупным железнодорожным узлом, поэтому и подвергся таким жестоким бомбежкам. Через год после окончания войны я был там проездом и заблудился в городе, в котором родился и прожил столько лет. Вокруг были одни развалины, и я не встретил никого из старых знакомых. В маленьком магазинчике, вернее в дощатом ларьке неподалеку от вокзала, я купил несколько открыток с довоенными видами города. Это было всё, что осталось. Раньше, когда кто-то хотел вспомнить свою молодость, он ехал туда, где ее провел. В сегодняшней Германии это почти невозможно. Всё разрушено, отстроено заново и потому — совершенно чужое. Почтовые открытки должны заменить прошлое.

Единственные два здания, которые совсем не пострадали, — это лечебница для душевнобольных и родильный дом. Главным образом потому, что находятся за городом. Они сразу же снова переполнились и до сих пор до отказа забиты пациентами. Этот комплекс пришлось даже существенно расширить.

Примечания

1

Гуго Штиннес (1870–1924), немецкий предприниматель и политик, один из крупнейших промышленников Европы первой четверти XX века. — Здесь и далее прим. переводчика.

2

Herr Ober(kellner) — господин (старший) официант (нем.) — общепринятая форма обращения к официанту в Германии.

3

Vox humana (лат.) — «человеческий голос» (один из регистров органа).

4

«Hostia» (лат. «жертва») — пресные лепешки (облатки), которые используются во время литургии для таинства евхаристии.

5

«Небесный голос» (лат.), регистр органа.

6

Агнец Божий, берущий на себя грехи мира, [помилуй нас] (лат.).

7

Монарх из династии Вельфов (1129–1195), герцог Саксонии в 1142–1180 гг. (под именем Генриха III) и Баварии в 1156–1180 гг. (под именем Генриха XII). Автор ошибочно упоминает Генриха Льва, на самом деле, имея в виду Генриха IV, который был отлучен папой римским Григорием VII от церкви (см. хождение в Каноссу).

8

Te Deum laudamus («Тебя, Бога, хвалим») (лат.) — христианский гимн.

9

Не знаю, что такое (фр.).

10

Герман Зудерман (1857–1928) — немецкий писатель и драматург.

11

Элизабет Бергнер (настоящая фамилия Эттель, 1897–1986) — немецкая театральная и киноактриса.

12

Готский альманах (Almanach de Gotha) — самый авторитетный справочник по генеалогии европейской аристократии, ежегодно издававшийся на немецком и французском языках в 1763–1944 годы в городе Гота.

13

Помни, что [придётся] умирать, помни о смерти (лат.).

14

Розарий (лат. rosarium — венок из роз) — традиционные католические чётки, а также цикл молитв, читаемых по этим чёткам в определенной последовательности, который включает «Символ веры», «Отче наш», «Аве Мария» и др.

15

Черно-бело-красный флаг — официальный флаг Северогерманского союза с 1867 г. и Германского государства с 1871 по 1919 и с 1933 по 1945 гг.

16

Марш из оперетты «Свадьба Накири» немецкого композитора Пауля Линке (1866–1946), посвященный королю Сиама Чулалонгкорну.

17

Известный немецкий военный похоронный марш. Стихи: Людвиг Уланд (1809), музыка: Фридрих Зильцер (1825).

18

Австрийский пианист галицийско-еврейского происхождения (1862–1846).

19

Hohenfridberger Marsch. Один из известнейших военных маршей Германии.

20

Оперетта австрийского композитора Франца фон Зуппе (1819–1895).

21

Оперетта немецкого композитора Леона Йесселя (1871–1942).

22

Известная песня, написанная Феликсом Мендельсоном в 1844 г. на стихотворение Йозефа Эйхендорфа (1810).

23

В индийской религиозно-философской традиции особая сила или энергия, которая одновременно скрывает истинную природу мира и обеспечивает многообразие его проявлений.

24

Суд земли.

25

Пьетро Аретино (1492–1556), итальянский писатель Позднего Ренессанса, сатирик, публицист и драматург, благодаря своим сатирам и памфлетам заработавший прозвание «бич государей, божественный Пьетро Аретино» и считающийся некоторыми исследователями предтечей и основателем европейской журналистики.

26

Здесь: завтрак (фр.).

27

Моя вина (лат.), в принятом с XI века религиозном обряде католиков — формула покаяния и исповеди.

28

Уильям Шекспир. Венецианский купец.

29

Превосходный, отличный, отменный (фр.).

30

Начальные слова гимна, исполняемого перед святым причастием в Римско-католической церкви.

31

Отпускаю тебе грехи твои (лат.), формула отпущения грехов на исповеди у католиков.

32

Пауль фон Гинденбург (1847–1934), немецкий военный и политический деятель, главнокомандующий на Восточном фронте против России (1914–1916), рейхспрезидент Германии (1925–1934). 30 января 1933 г. назначил Адольфа Гитлера рейхсканцлером.

33

Финеас Тейлор Барнум (1810–1891), американский шоумен, антрепренер, крупнейшая фигура американского шоубизнеса века.

34

И.-В. Гёте. Блаженная тоска.

35

Имеется в виду Св. Христофор (до святого крещения Репрев), который, согласно легенде, обладая большой физической силой, переносил людей через опасный брод реки и однажды перенес Христа, после чего крестился и получил имя Христофор («несущий Христа»). Легенда нередко используется в западноевропейском искусстве.

36

«Вечернее пение птиц». Романс уэльского композитора Генри Бринли Ричардса (1817–1885).

37

Героиня германо-скандинавской мифологии, самая воинственная и самая прекрасная валькирия, бросившая вызов Одину.

38

SA, сокр. «Sturmabteilung» (нем.), — отряды штурмовиков НСДАП.

39

И.-В. Гёте. Миньона (1785). Пер. Б. Пастернака.

40

Военный обоз, собранный где-либо на становище; он обычно ставится четырёхугольником, образуя защиту.

41

Готфрид фон Берлихинген (1480–1563) — швабский рыцарь, участник Крестьянской войны в Германии, герой одноименной пьесы И.-В. Гёте. При осаде города Ландсгута Берлихинген потерял правую руку, которую заменил железным протезом, из-за чего получил прозвище «Железная рука».

42

Ника Самофракийская (II в. до Р. Х.) — древнегреческая мраморная скульптура богини Ники, найденная на острове Самофракия в 1863 г.

43

Так у автора. Выше имя автора «Книги о смерти» было иное: Маттиас Грунд.

44

Л. ван Бетховен. Гимн ночи. Пер. Леонида Михелева.

Content

Эрих Мария Ремарк. Черный обелиск

От переводчика

История одной запоздалой молодости

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Примечания