Клеменс Й. Зетц

Отрада округлых вещей

Так мы, люди, можем служить для высших существ <…> фигурными часами, ибо когда здесь, внизу звонит и ударяет наш погребальный колокол, в том мире выходит из футляра бесплотная фигура, сотворенная по нашему образу и подобию.

Жан-Поль Рихтер «Зибенкэз»[1]

Круглый заемный свет обтекает всю землю по кругу.

Эмпедокл Из поэмы «О природе»[2]

ЮЖНАЯ ПОЛЕВАЯ ЛАЗАРЕТНАЯ[3]

1

Помню, что в тот день я проснулся довольно рано. Снов своих я обычно не помню. Я оделся и вышел на балкон. Уже светало, но солнце еще не поднялось над горизонтом. Легкий ветерок колыхал под балконом кошачью мяту. Я затягивался сигаретой, одновременно рассматривая вялого, уставшего за ночь паука, который болтался в утренних сумерках чуть выше балконных перил на кончике своей сети, собираясь улизнуть. Был уже конец марта, и на стене дома бурлила жизнь. Красноклопы снова склеивались друг с другом задиками.

Внизу, в темном еще сквере, стояли машины с включенной сигнализацией: за каждым ветровым стеклом пульсировала маленькая орбитальная станция. Дятел обрабатывал ствол дерева, но синхронизирован он был плохо, стук отставал от движений головы. Подскакивая и подпрыгивая, он обошел несколько веток и принялся измерять дереву пульс. При взгляде на него меня охватила легкая дурнота, во рту стало сухо, и я вернулся в комнату выпить чего-нибудь. Я нес с кухни полный стакан, не проливая ни капли, и у меня снова возникло фантастическое чувство, будто я могу управлять предметами на расстоянии. Даже когда я попытался намеренно пролить немного воды, мой внутренний отвес этому воспротивился и выровнял положение. Днем я улечу отсюда в Канаду. На месяц. Рейсом номер OS 4977.

В утренние часы синоптики предсказывали фён.[4] Я посмотрел прогноз в интернете, потом стал разглядывать резной деревянный барометр в передней. Он изображал пляшущих крестьян, мужчину и женщину, и в зависимости от того, повышалось или понижалось атмосферное давление, то он, то она исчезали в корпусе прибора. Ни разу им не было позволено побыть в своем домике вместе. Как почти каждое утро, при виде этого старинного измерительного прибора я совершенно уверился в том, что уезжающая в домик фигурка, стоит ей только завернуть за угол и скрыться из глаз, немедленно появится в другой квартире, находящейся где-то далеко-далеко, а то и вовсе на другом континенте или на другой планете.

Я прикинул время. Примерно через час мне выезжать, за мной придет такси, потом я буду сидеть в аэропорту в ожидании своего рейса, а потом почти полдня торчать в металлической капсуле на ужасающей высоте. Меня не утешало даже то, что из иллюминатора я увижу настоящие облачные поля и бесконечную Атлантику — там, наверху, я все равно буду отрезан от мира, и даже вытянуть ноги толком не удастся. Я услышал, как встала жена: в спальне расправляла загнувшиеся уголки ковра. Потом она, словно не замечая меня, прошла мимо, и в комнате на миг пахнуло чем-то давно ушедшим, предрождественским детским календарем или книжкой о динозаврах.

— Надеюсь, в самолете есть вай-фай, — предположил я.

— А, доброе утро.

— Я встал уже час назад, — пояснил я. — Sorry, я начал разговор без тебя.

— Скорее всего, нет. То есть интернета… Но подожди, сейчас я проснусь окончательно.

Вскоре по квартире разлился аромат кофе, словно взошло второе солнце. На моей кружке был нанесен рисунок — разноцветные фрактальные узоры.

За завтраком мы обычно включали радио, совсем как в Средневековье. Джаз-банд играл «Summertime» и «Begin the Beguine».[5] Марианна спросила, как называется песня. Я произнес. «Бегинки», — пробормотала она себе под нос. Повернулась к буфету и принялась ощупывать авокадо, проверяя, созрели они или нет. Потом проговорила: — Бегинки, которые ощупывают авокадо.

— Да, — откликнулся я, — вот как жили тогда у нас в Европе.

Марианна зажала нос и, подражая командиру самолета, объявила: «Дамы и господа, наш полет проходит на высоте…» Она несколько раз сбивалась и начинала заново.

— Кстати, а почему они всегда зажимают нос, когда что-то объявляют?

— Наверное, чтобы уши не закладывало от давления, — предположила она.

— А, вот оно что…

— Ощупывают авокадо, — повторила Марианна. — Вот как все меняется со временем. Когда-то люди по утрам ощупывали свои конечности, пораженные гангреной, или чумные столпы.

— Тарзан еще младенцем выпрыгнул из горящего самолета с парашютом. Сцена в самом начале фильма.

Марианна отрезала себе ломоть хлеба.

— Но говорить он так и не научился, — добавила она. — Тут у тебя по крайней мере перед ним преимущество.

— Мне что-то не по себе.

— Слушай, ты же там будешь не один. Кого еще пригласили на эти чтения?

— Норберта Гштрайна.[6]

— Бегинки ощупывают Норберта Гштрайна, — сказала Марианна.

Это меня рассмешило. Впрочем, по самому тону своего смеха я заметил поднимающийся внутри меня страх: очень уж нарочито, неестественно я смеялся. Марианна нашла в своем айфончике фотографию писателя и показала мне.

— Да знаю я, как он выглядит, — запротестовал я, но все-таки взял гаджет в руки. При этом одна из фотографий автоматически увеличилась, и Гштрайн заполнил собой весь дисплей. Я ткнул его пальцем в нос.

— Сплошные австрийцы в горах Канады. И читают друг другу отрывки из своих книг.

— Да, — согласился я. — Чего там только не будет. Смотри, какой у него серьезный вид.

— Будете вместе доить глетчеры, безответные и безучастные.

— Что ж поделать, все по воле «Austrian Culture Forum»,[7] — парировал я.

— Норберт Гштрайн, — напомнила Марианна, — и десять часов в самолете. Как в девятнадцатом веке. Ты все взял?

Мы проверили, что я положил в чемодан. Я был уверен, что взял всё, но, пока мы вместе обыскивали все отделения, меня охватило ощущение уюта, которое позже, «торча в металлической капсуле на ужасающей высоте», я, возможно, смогу вызвать в памяти и превратить в сон. Мне бросилось в глаза, что Марианна грызет ногти.

— А мелатонин взял?

— Само собой. — Я похлопал по нагрудному карману пиджака.

— А если ты так поедешь, точно не замерзнешь?

— Ну, не могу же я прямо сейчас надеть зимнюю куртку.

— Кстати, а в Канаде бывает северное сияние?

— Своим сиянием Канаду будет озарять Норберт Гштрайн.

— Ну, да, конечно, — протянула Марианна.

— Литературные фестивали похожи на украденные носы,[8] — сказал я.

Но Марианна уже успела заметить, как вымученно я шучу, пытаясь удержаться от панического бегства, к которому с каждым мгновением все сильнее и сильнее побуждали меня защитные рефлексы, и погладила меня по затылку.

— Оставь свой нос дома, — предложила она. — Пока тебя не будет, я за ним присмотрю.

2

Возле дома на фонарном столбе висел монтер, пристегнутый сине-белым поясом. Кроны деревьев на аллее трепал ветер, было неестественно тепло. У ворот на земле валялась шерстяная перчатка, растопырившись наподобие выброшенной на берег морской звезды. Я шел, сжимая свободной рукой завязки капюшона, словно боясь отпустить на волю воздушный шар. Солнце скрылось за тучу, и я стал ждать, не покажется ли со сменой освещения что-то новое, скажем, крошечные рожицы из комиксов, обитающие в трещинах домов. Ворона на тротуаре едва заметно подпрыгнула, словно пожала плечами, и это произвело на меня неизгладимое впечатление. Чего только не увидишь, когда дует фён! Дряхлый старик, точно пожелтевший вместе с теми открытками, что были отпечатаны в год его рождения, держась очень прямо и разговаривая сам с собой, брел, борясь с ветром. Мне подумалось, что в его бурой трости, скатанные в трубочку, таятся целые кометы.

Я завернул за угол и направился к стоянке такси. Из булочной тянуло густым запахом. А вот и моя колокольня. Я все время волей-неволей видел ее — и лежа в постели, и глядя из окна — а значит, ей были ведомы самые мрачные мои раздумья и самые мучительные фантазии. Ничто от нее не укрылось. Однако в тревожные моменты вообще рекомендуется созерцать шпили высоких зданий. Когда мы поднимаем голову и останавливаем взор на обозримом, окруженном одним лишь небом предмете, на нас нисходит умиротворение. При виде колокольни я несколько приободрился. А в такси моя подавленность и угнетенность еще немного отступили: пространство города вращалось вокруг нас. Таксист хвалил ремонт городских улиц, который действительно продвигался быстро. А колокольне, казалось, кто-то всунул циферблат в качестве детской пустышки на ночь.

«Мне уже лучше», — написал я Марианне.

«Ок, — ответила она, — тогда я пойду в магазин. Напиши мне, когда будешь в самолете».

Теперь и солнце снова вышло из-за туч. Люди хватались за свои длинные утренние тени. Велосипедист, не слезая с седла, держался за светофор. Свежие инверсионные следы в небе слепили глаза.

В зал ожидания я поднимался в одиночестве, но потом, на уровне парковки, в лифт вошла женщина. Прежде чем он остановился, я расслышал, как эта женщина снаружи пропищала, подражая лифтовому сигналу: «Би-бип!». Теперь она молча стояла рядом со мной, сжимая ручку чемодана с колесиками. Позой она напоминала человека, которому предстоит подметать осколки на полу, и потому он безутешен. Выходя, я успел заглянуть вниз, в щель между кабиной и шахтой лифта: мой взгляд глубоко окунулся в пустоту. Как же целеустремленно ведут себя люди в аэропортах, подумал я, и какой у них при этом страдальческий облик.

Стоя в очереди на досмотр, я снова написал Марианне. Как обычно, когда я куда-нибудь уезжал, она откликнулась с опозданием. Она уходила в магазин или с головой погружалась в какую-нибудь работу, каждый раз так бывало; вот только прежде меня это раздражало. А теперь я счел это очень даже разумным. Так она отвлекалась. А я меньше взвинчивал себя и не предавался предполетным страхам, если не мог ни с кем тотчас же ими поделиться. Кроме того, у меня появлялось чувство защищенности при мысли, что она наводит порядок в квартире, присматривает для нее новые мелочи… Я опустил в корзинку свое противно раздувшееся от мелочи портмоне, смотреть на него мне было неловко. «Надо было заранее выложить монеты», — сказал я сотруднику службы безопасности. Потом мне жестом велели стать в рентген-сканер, внутри которого человеку, согласно пояснительной пиктограмме, надлежало принять позу библейского пророка.

Говорят, постоянные разъезды не идут во благо совместной жизни. Вечером звонишь из номера отеля, рассказываешь, что у тебя, выслушиваешь, как прошел день, спрашиваешь о погоде и говоришь, какая у тебя, и прочее. Для успокоения я нашел в интернете город Банф, куда меня, собственно, пригласили. Высокие горы, снег, ярко-голубое небо. Странное какое название — Банф, сразу приходит на ум, что это сокращение. «Банф», «Britishcolumbia Aviation Northamerican Federation».[9] Может, выпить перед вылетом еще кофе? На рубашке человека, стоящего в очереди передо мной, словно в разгар лета красовались огромные пятна пота, и мне вспомнились наши красноклопы на стенке дома, каждое утро заново соединяемые судьбой. Целых двадцать часов вокруг меня будет царить белый день. «Как в Средневековье», — подумал я.

Один из мониторов, но только один, сообщил об ошибке «Windows» и потому на фоне всех неведомых компьютерных процессов, призванных обеспечить безопасность пассажиров, стал излучать нечто напоминающее теплую, вызывающую доверие человечность. Я поймал себя на том, что снова и снова поглядываю на него, пока мой багаж досматривают с наигранным и несколько снисходительным интересом. Впрочем, никто из сотрудников службы безопасности не доставил мне удовольствия, не пробормотал: «Надо же, сколько книг». А ведь я положил их в чемодан целых восемь. Мало ли: кто знает, найдется ли в Канаде что-нибудь почитать. Все это были сборники рассказов: Акутагава, Филип К. Дик, Хебель, Битти, Крахт, Бартельми, Станишич, Клеменс Майер — сплошь несгибаемые бунтари во всей красе. Я представил себе угол книжной страницы, загнутый наподобие ушка, так сильно, что в рентгеновском сканере на контроле он выглядел бы маленькой светящейся чертой.

3

Посадку на рейс Грац — Торонто еще не объявили. Нескольким самолетам, вылетавшим значительно позже, этим школьным любимчикам, разумеется, выход уже дали. Вероятно, у меня еще было время на кофе. В «кэмеловском» загончике теснились курильщики, окутанные облаками молочно-белого дыма. Теперь, когда мой страх перед полетом прошел, мне стало стыдно. В витрине я заметил собственное отражение, напомнившее мне о том, как бодро я играю роль путешественника. Все было, как полагается: поза, одежда, открытое, честное лицо. Писатель странствует по всему свету, поскольку не может прожить на авторские гонорары, а потому превращается в эдакого живого заменителя книги, сидит в аэропортах и так далее, ведь иначе… Надеясь, что избавлюсь от отвращения к самому себе если ненадолго сумею усилить его до какого-то совершенно безумного, фантастического уровня, я спросил по-английски в киоске кофе, хотя еще не покинул пределы Австрии. Говорил я при этом тоном повидавшего мир светского льва. Однако отреагировали на меня спокойно и безучастно.

Вернувшись к стене из мониторов, я обнаружил, что объявили мой рейс, и установил, что стою рядом со своим выходом. Пройти до него оставалось метров пять. Вот и надпись: рейс «Грац — Торонто, OS 4977». Оттуда стыковочным рейсом до Калгари, потом на машине на простор, друг мой,[10] в горы. Я невольно тихонько прошептал слово «благословенно». Рядом со мной, на бесконечных скамейках, несколько человек сидели в ожидании того же самого рейса, каждый держась, точно за штурвал, за собственную книгу. Я рассеянно вообразил, что сотрудники аэропорта, стоящие под экраном и с готовностью отвечающие на вопросы пассажиров, номинально, как в посольствах, уже находятся на территории Канады. На мониторе металась зеленая светящаяся точка. Она напомнила мне о принтере, который был у меня когда-то. Он состарился в круговерти быстро сменявших друг друга ноутбуков и гаджетов, и долгое время это не было заметно. Но с некоторых пор он стал выдавать страницы с большими круглыми пробелами. Потом из него начали выплывать почти исключительно белые страницы, но он по-прежнему печатал — медлительно и старательно, ничего не пропуская, строку за строкой, иногда по целым минутам раздумывая над одним единственным словом, как Эрнест Хемингуэй. Под конец ему требовалось полдня, чтобы напечатать одну пустую страницу, он упорно бормотал что-то себе под нос, переводил дух и пытался собраться с силами. Тем временем его крохотная зеленая душа мигала в правом верхнем углу: «передача данных», «передача данных». «Нет, со мной ничего не случится», — сказал я себе. Самолеты чрезвычайно надежны. Но не пора ли уже начинать посадку на рейс? Словно в ответ, кто-то рядом со мной взболтал молочную бутылочку. Я перевел это бульканье на английский, получив что-то вроде «Jeff is the name is the name is the name».

Я примерно наполовину решил на айфоне кроссворд, и тут объявили, что посадка откладывается на сорок минут. Человек, сидевший напротив, покачал головой и снова развернул бутерброд с колбасой, который уже успел завернуть в бумагу и как раз засовывал в карман пальто. По тому, как он обращался с бутербродом, было понятно, что это его душа, и он должен во что бы то ни стало явить ее нам, своим спутникам, до начала полета. Насколько помню, чем-то он был похож на крестьянина из барометра. Звали его, наверняка, учитель Нольте или что-нибудь в этом роде, и он излучал истинно немецкую немецкость и безнадежность — в очочках, в бутылочно-зеленой баварской куртке. «А я ведь уже давным-давно проснулся», — сказал я себе.

Я отправился в туалет, а когда вернулся, позволил себе выбрать уже непосредственного, ближайшего соседа, ведь плотность толпы в зале ожидания как нельзя более для этого подходила. Я избрал для этой миссии женщину, похожую на иссохшую гувернантку. Спустя некоторое время она убрала бутылку с каким-то напитком в рюкзак и с ничего не выражающим лицом уставилась в пространство. Это меня ободрило. Люди вокруг собрались нерешительные, у них не было передо мной никаких преимуществ. Пожалуй, в туалетах в аэропорту стоило бы устанавливать автоматы по продаже мячей-попрыгунчиков.

Я еще раз написал Марианне.

«Скука какая, ждем, все в растерянности, boredom didldum».[11]

Совсем маленький ребенок держал в руках планшет и снова и снова, одним и тем же величавым жестом, касался его экрана; я взирал на него и взирал, а он повторял это свое движение и повторял, пока душа у меня наконец не опустела и не засверкала, как полированная, хоть играй на ней в мраморные камешки.

4

Прошел еще час бесплодного ожидания, и у меня стали съеживаться плечи. «Так к исходу года усыхает древо»,[12] — сказал я себе и, несмотря на иронически-торжественный тон, на миг ощутил приступ такого невыносимого, вопиющего к небесам горя, словно завтра мне снова идти в школу. Администрация аэропорта передавала для нас какие-то объявления, называла какие-то цифры. Я стал рассматривать остальных пассажиров. Ни один из них так никогда и не ступит на поверхность Луны, ясно же, просто никто им этого еще не сказал. Поэтому я встал и перешел к панорамным окнам. Вдалеке за стеклом терминала на пустом летном поле поворачивал автобус; компанию ему составляли только проведенные на асфальте две белые направляющие линии. А каждый из двух наличных авиалайнеров, серьезных, как запряженные в венский фиакр лошади, тянул мимо длинных водных горок посадочных рукавов свой крохотный аэродромный тягач. Солнце уже подходило к зениту.

На экране, нависающем над креслами, без звука работал новостной канал. На открытой сцене какие-то люди склонялись над своими гитарами, словно овчары на стрижке овец. Потом крупным планом показали публику. Зрители размахивали бумажными флажками.

Марианна ответила, что уже идет в магазин.

«Снимаю стресс, — написал я в ответ. — В чем в чем, а уж в этом у меня железная выручка».

Эту ошибку породила автокоррекция орфографии.

«Выучка», — исправил я.

Марианна не отозвалась. Спустя некоторое время мне пришло послание: «Ок». Я представил себе, как она долго-долго, возможно, до самого вечера, бродит из одного магазина в другой. «Скоро окажемся в стальной капсуле, отданные на милость стихам», — написал я. А потом поправил: «стихиям».

Однако она больше не отвечала, поэтому я открыл ее профиль и стал разглядывать ее фотографию. Сделан этот снимок был в Шартре, в том месте непостижимого собора, где каждый год, в день весеннего равноденствия, тонкий луч света сквозь оконный проем падает на каменный пол. За воротами церкви шел дождь — ледяная, будничная, языческая морось, возвращавшая ссутулившимся прохожим и фасадам домов их истинный облик.

Я съел захваченный с собой банан. Потом отправился бродить по залу ожидания, пытаясь сосчитать, сколько здесь людей в очках. Сотрудницы наземной службы аэропорта за стойкой общались по телефону, но по большей части только слушали, губы их почти не шевелились.

5

От долгого ожидания мои потенциальные попутчики превратились в персонажей компьютерной игры. Они сделались «non-playable characters», неигровыми персонажами. Мысленно я подвергал их чудовищным испытаниям. Кто переживет катастрофу самолета на Аляске, а кто нет? Например, у этого младенца не было решительно никаких шансов. Хотя он оказался бы, пожалуй, единственным пассажиром, кто не испытывал бы отвращения к людоедству, у него не достало бы ни физических сил, ни координации, чтобы срезать пилочкой для ногтей чьи-нибудь мышцы щеки. Кстати, он принадлежал к числу тех младенцев, которые состоят из сплошных пухлых щечек; когда другие малыши давным-давно открывают для себя ручки и ножки и уже пытаются ими шевелить, эти full-time[13] только тем и заняты, что постоянно растят и растят кругленькие щечки. Если бросить их одних в ледяной пустыне, они так и будут пухлеть себе и пухлеть, пока не лопнут, мерзкие воздушные шарики.

Интересно, а где в эту минуту пребывает мой чемодан? Само собой, существуют зловещие промежуточные лимбы, по которым обречен странствовать багаж. Эти сферы приходится преодолевать и животным, я не раз замечал мрачные клетки с заключенными в них тяжело дышащими, беспомощными псами. «Эр-Франс» даже перевозила предназначенных для лабораторных опытов макак-резусов в прозрачных пластиковых цилиндрах. Я отправил послание Марианне. Она была в сети «пятьдесят восемь минут назад».

«Ну что, известно уже что-нибудь?» По какой-то неясной мне самому причине я задал этот вопрос с такой разухабистой исконно-посконной альпийской веселостью, что тут же готов был сквозь землю провалиться от неловкости. Дама за стойкой «Austrian Airlines» ответила мне, что вылет, к сожалению, еще на некоторое время задерживается. Сотрудники аэропорта якобы делают все возможное, чтобы сократить время ожидания. «Окей», — откликнулся я, но несколько секунд еще торчал у стойки, хотя больше никаких вопросов у меня не было.

Человек рядом со мной задал тот же вопрос по-английски, однако серьезным, сдержанным тоном — он владел собой куда лучше меня. Как взрослый. И получил такой же ответ. Я представил, как по-братски бросаюсь ему на шею и принимаюсь вопить что есть мочи на весь зал ожидания: «Напасти, горе, беды! Война пришла в наш мирный дом, нас осадили шведы!» И вдруг осознал, что стою в густо сбитой толпе, где людей мало что объединяет, кроме, разве что, формальной вежливости.

Но тут вновь зазвучало объявление. Вылет откладывается еще на час, сообщили нам. По техническим причинам.

«Круто всё сплошные технические причины lolz,[14] — написал я Марианне. — Наверняка разобьюсь а еще столько ждать они что там новый самолет ищут. Вот не ждали новая Марианна».

Я уставился на ошибку, созданную автокоррекцией. «Морока», — написал я в следующей строке. «Ха-ха, автокоррекция, чтоб ее». «Чтоб ее» чуть было не превратилось в «стоп ее».

6

Человек с пластырем на большом пальце дул на кофе. Кофе он заедал орешками из маленького пакетика, и они явно ему очень нравились. Я воззрился на него, представил себе, как его воспаленный большой палец нагревает кофе в стаканчике, и окрестил его Виктором. Заметив мой взгляд, он перестал наслаждаться орешками и поспешно дожевал еще не проглоченные. По боязливой, робкой реакции я опознал в нем попутчика, как и я ожидающего канадский рейс. Он тоже хотел «всего-навсего в Канаду». К счастью, рядом с нами стоял автомат с напитками. Я подошел к нему и скормил ему пару монет.

Несколько лет тому назад во франкфуртском аэропорту я познакомился с автоматом, торгующим напитками, который своей механической рукой хватал что-то в пустоте, а потом усердно и сосредоточенно двигал ею туда-сюда, словно мог таким образом, по волшебству, вернуть из небытия все те бутылки с минеральной водой и колой, что отобрали у него по причине расстройства координации движений.

На дисплее автомата высветилась цена, три шестьдесят пять. Число дней в году. Я оглянулся на свое кресло, наверняка до сих пор излучавшее тепло моего тела. Вот, значит, как. Посмотрел, нет ли на стене рядом с автоматом пауков, но их там не оказалось.

Я громко чихнул, и хотя молодая семья, расположившаяся слева, взглянула на меня с какой-то странной благодарностью, временного скачка не последовало, нам еще предстояло ждать и ждать, до бесконечности. Когда прозвучало объявление, что в пятнадцать часов нам будет сообщена дополнительная информация, я поначалу воспринял это известие без всяких эмоций, но потом разозлился из-за перечисления часов, точно первоклашкам в начальной школе («тринадцать, четырнадцать, пятнадцать»), и написал Марианне. Она откликнулась только спустя десять минут. «О господи», — написала она. В ответ я послал ей селфи, на котором запечатлел себя, сидящего с мрачным взором возле выхода на свой рейс.

«Ждать все равно что глетчеры доить, — написал я и через некоторое время добавил: — Я, снедаем отчаянием, вот-вот заору, уподобившись Норберту Гштрайну».

«Ах, не делай глупостей, — откликнулась Марианна. — А то опоздаешь в Канаду».

«Ха-ха», — ответил я.

«Прости, я занята, — сообщила она. — Напиши мне, когда будете вылетать».

«Ок».

7

В шестнадцать часов нас запустили в самолет, принеся извинения за доставленные неудобства. Я отписался Марианне, что вот, наконец, вылетаем. Она не отвечала, и я отключил айфон: мир померк, и от него, словно в вынужденном дзене, остался лишь конкретный миг бытия.

Вот мой билет.

Вот мой посадочный талон.

А вот мои нитки.[15]

Мы строем прошли через рукав. У входа в самолет образовалась очередь. Люди с маленькими чемоданчиками на колесиках. Братья мои и сестры. Откуда-то просочилось что-то, напоминающее солнечный свет, даже тень листвы внезапно обозначилась на их спинах, но это был всего-навсего оптический эффект. Как только мы поднимемся в воздух, все наладится. Лица, затылки. Газеты.

Начиналась фаза мыслей вслух. Компактный и изящный, я разместился на своем сиденье — ни дать ни взять батарейка в отделении для элементов питания. Следующие несколько часов я проведу в компании собственных рук, коленей и пальцев ног, и больше ни единой живой души. Но что если. Что если все-таки. Нет, стюардессы не удостаивали меня взглядом. Багаж убирали на верхние полки. Неигровые персонажи со своими судьбами, которые тикают у них в грудной клетке несколькими строками исходного кода. Я углубился в созерцание проплешин на незнакомых затылках, и тут мне пришло на память словосочетание «точки соприкосновения». Затем я стал давать проплешинам имена. Вот эта, например, лысина на голове тощего, измученного человека имела такой вид, словно носила имя Скотти. «Hi, I’m Scotty the Bald Spot. I like pillows, hats and warm summer rains».[16]

Появился человек с клипбордом в руках, он хотел попасть в кабину пилотов. Обслуга кому-то звонила. Вела какие-то переговоры. На летном поле вокруг еще одного самолета суетились крохотные человечки, их усилия я ощущал кожей своего собственного чела. Теперь я был Гулливером и превратился в этот огромный летательный аппарат. Буря все еще не улеглась. Снаружи проносились облака, стекло иллюминатора испещряли следы дождевых капель. Внезапно вспомнился парк в Зальцбурге, с воробьями и детьми, разгуливающими вокруг старой круглой клумбы. Этот образ своих воспоминаний я окрестил Ральфом. Врата Шартрского собора по имени Ральф. Христос-лев, называемый Ральф. Томили нас еще долго, но потом бортпроводники закрыли, наконец, двери. И вся махина медленно тронулась с места. Остановилась. О, старая круглая клумба, ведущие в сумрак врата.[17] Покатились дальше, потом снова остановились. Вдалеке лаял флюгер.[18]

8

Прошло полчаса. Новое объявление. Нас снова просят на выход. В терминал нас отвезет автобус. Вокруг поднялся ропот. Англоязычные пассажиры еще подождали, пока объявление повторят по-английски, но потом и они разочарованно вздохнули и замотали головами. Самолет ведь уже выкатывал на взлетную полосу. Но теперь силы у него явно иссякли. Или дело в непогоде.

— Они точно с ума сошли, — сказала моя соседка.

— Я пытаюсь улететь в Канаду вот уже девятый раз. И каждый раз одно и то же, — заверил ее я.

Она восприняла мою ложь как должное, негодующе кивнула и встала, но потом снова опустилась в кресло. Нам ведь предстояло еще дожидаться автобуса.

— Тут поневоле начинаешь сомневаться, что такая страна вообще существует, — продолжал я.

— Это уже переходит все границы, — промолвила она.

В автобусе я прислонился к оконному стеклу. Теперь я был послушен и управляем, мне можно было приказать все, что угодно. Усталый, безвольный заяц в поле. С красными глазами. В руке я держал сборник Акутагавы. Слоги, составлявшие его фамилию, спотыкаясь, перетасовывались у меня в сознании как придется. «Jeff is gravely unterzuckert yo»,[19] — сказал я себе. Пассажиры автобуса, теснясь, стояли вплотную друг к другу, чаще всего за один и тот же ремень держались две руки. Еще не стемнело. Который уже час? Сотрудники аэропорта взмахами рук, точно отгоняя мух, направляли возмущенных людей в нужную сторону. Мы были жалкими результатами неудачного эксперимента, тщетной попытки создать пассажиров: Вселенная сконцентрировала свою материю в особых точках пространства и попыталась превратить их в пассажиров, но напрасно. Они так и остались незавершенными и несовершенными сгустками материи. И вот теперь все они обнажили свои лазерные мечи, пробуя их кончиками пальцев или поднося к щеке. Иные перелистывали свои паспорта, словно ища в них ответа. Нас попросили стать в две очереди у стойки перерегистрации рейсов. Поскольку я не очень-то поторопился, то оказался в самом хвосте. Было начало шестого. В животе у меня урчало.

Для Марианны я уже больше часа как летел в Канаду. Айфон я включать не стал. Мое «я» из параллельного мира нравилось мне больше, чем это. Вот сам и лети. А я пока в очереди постою. Передо мною выстроилась сотня человеческих тел. Некоторые из них уселись на полученные обратно чемоданы. Но те чаще всего мягко заваливались набок, и люди вместе с багажом оказывались на полу. Я ощущал, как ноют икры у моих попутчиков, просто глядя на них. Хлебнул воды. Вдалеке заметил автомат с напитками. Может быть, это тот же самый? И он все еще показывает на дисплее сумму, которую я ему скормил. Нет, мы где-то в другом месте.

9

Даму за стойкой перерегистрации, как оказалось, совершенно не разочаровало то, что я больше не хочу лететь, — ни завтра утром, ни завтра вечером. На все ее посулы я только устало качал головой, как дети в рекламе, которым предлагают некачественный йогурт. Тогда она вручила мне карточку с двумястами евро — в счет возмещения ущерба. Я был тронут и поблагодарил. «И ею везде можно расплатиться?»

Она сказала, что да. Как же она радовалась тому, что ей попался благодарный, разговаривающий спокойным тоном пассажир. И добавила, что чемодан будет меня ждать.

— Ах, вот как!

— Тут же, на выдаче багажа.

— Тогда я сейчас туда и отправлюсь, — сказал я.

Своими бессвязными, невнятными речами я, вероятно, напоминал пьяного. Поэтому принялся со всей осторожностью переставлять ноги, одну за другой, вот так: а-ку-та-га-ва-рю-нос-кэ. Собака забежала в кухню. Смерть на улице, от порыва ветра.[20] Мячик-попрыгунчик на гербе островного государства.

На выдаче багажа я почувствовал, как по телу у меня растекается тепло, даже жар. Так заявляли о себе вечерние часы, которым, с небольшим опозданием, позволено было в меня влиться. На ленте транспортера показались лыжи, за ними выехало сразу несколько одинаковых чемоданов. На соседней ленте уже давно кружил какой-то сплошь красный предмет. Я окрестил его Домиником. Я так устал, что, не отрываясь, пытался разглядеть в узорах на полу свастику. В такси по дороге домой меня охватило приятное ощущение полноты и завершенности. По радио рассказывали что-то про Венесуэлу. Почему бы и нет. Венесуэла, еще один фрагмент паззла. Даже складку на носке, которая так мешала мне в ботинке и давала о себе знать с каждым шагом, с тех пор, как вышел из самолета, я принял как некий важный и неизбежный аксессуар бытия.

Когда я вышел из такси на своей улице, уже пахло вечером и только что затихшим колокольным звоном. А вдруг солнце, по вечерам и по утрам стоящее прямо над горизонтом, ненадолго освещает внутренность колокола, раскачивающегося на колокольне, так сказать, заглядывает ему под юбку? Позволяет ли проникнуть туда угол падения солнечных лучей? А если нет, зачем тогда вообще прорезать на башне четыре высоких окна, со всех сторон колокола? Деревья на аллее стояли не шелохнувшись, словно в начале какого-нибудь фильма. Но вот, судорожно взмахивая крыльями, между ними пролетела ворона и опустилась на ветку, геральдической птицей обозначившись на фоне вечернего неба. Как в Тридцатилетнюю войну, — тут же выдал мой усталый мозг. «Так утром, в день Святого Михаила, мы взяли Регенсбург».

Несколько поодаль улицу переходили трое полицейских, казалось, они держатся за руки. Настал час, когда автомобильным багажникам их владельцы, семьи, повсюду возвращающиеся об эту пору домой, позволили поразевать пасть немножко подольше. Мужья и жены вместе ездили по магазинам и сейчас вернулись с покупками. И теперь воздух был напоен юным, свежим весенним духом. Вот Марианна удивится, что я дома. Может быть, ее и дома-то еще нет и вернется она ближе к ночи, когда в нашем квартале кругом начнут потрескивать и расти дымовые трубы. Я снова включил айфон.

10

Когда я вошел в дом, в нос ударило зловоние, заполонившее подъезд. Нет, ни на дым, ни на газ оно не было похоже. И никакой опасности не предвещало. Однако оно усиливалось, чем выше я взбирался по ступенькам со своим увесистым чемоданом. На всех лестничных площадках кто-то открыл окна. Перед дверью квартиры смрад сделался почти невыносимым. Еще не успев найти этому феномену хоть какое-то объяснение, я заметил, что выражение моего лица автоматически переключилось на «встревоженное». К горлу подступила тошнота. Я выудил ключ из кармана и отпер входную дверь.

Никогда не забуду зрелища, представшего моему взору, когда я вошел в квартиру. Повсюду, кто на полу, кто скорчившись у стены, сидели и лежали какие-то незнакомые люди. В одной только прихожей я насчитал шестерых. Но тотчас же понял, что во всей остальной квартире их не меньше, а то и больше. Среди них были старики и юнцы. Пучками, пачками, связками. На матах и на листах картона. Одежда их была в жутком состоянии — рваная, грязная, слившаяся с ее владельцами. У большинства мужчин были растрепанные, всклокоченные бороды.

Наверное, я замер и какое-то время просто стоял без движения. В следующий миг, когда сознание ко мне вернулось, кто-то, единственный из всех согбенных, скорчившихся, распростертых, способный держаться на ногах, появился на пороге гостиной. В мою сторону этот «кто-то» не смотрел. Он нагнулся к одному из нашедших приют в нашей квартире и протянул ему какой-то предмет, чтобы тот лежа мог прижимать его к себе и тискать как мягкую игрушку: это была моя кофейная кружка с фрактальными узорами. Облагодетельствованный молча поднял в знак благодарности голову, а потом снова свернулся калачиком. Кто все эти люди? Откуда они взялись? Человеком, способным держаться на ногах, была Марианна. Вот она исчезла в глубине квартиры, где почему-то едва горели лампы. Все комнаты окутывал полумрак.

Разумеется, я пошел за ней следом. Любой на моем месте подчинился бы такому импульсу. Я шел точно по снегу, но почти беззвучно. Марианна успела тем временем выйти на балкон. Я с трудом мог различить ее фигуру в слабом свете, пробивающемся с соседских балконов; вот она наклонилась и снова выпрямилась. Я поспешно, в несколько шагов, добрался до своего кабинета, стиснув какую-то монету в кармане брюк и стараясь не дышать. Может быть, это смерть. В моей комнате пахло сыростью, словно в порту. Мне хотелось неистово, дико заорать. Кто эти люди? Но вопрос этот был столь чудовищен, что сформулировать его вслух я никак не мог.

В моей постели тоже нашлось место страданиям. В ней ютились четверо мужчин. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу и тяжело дыша. Под моим письменным столом расположились еще четверо, все завернувшись в шерстяные одеяла, — это были подростки. Один из них поглядел на меня. Перекошенный рот и немного выпяченные губы. Перед ним на полу лежала моя электрическая зубная щетка с зарядным устройством. Большую часть одеял, которые явно раздала им Марианна, я никогда прежде дома не видел. Узнал лишь немногие. Вот например плед, которым я обычно укутывал ноги, когда смотрел телевизор. Я вышел из комнаты. Мой рот наполнился слюной, но сглотнуть ее я не мог. Не зная, что делать, я осторожно положил ключ от входной двери в позолоченную плоскую вазу в гостиной. Здесь на полу тоже лежали люди. Их было много — в лохмотьях, недужных, с кожей, покрытой язвами, хорошо различимыми даже в полумраке. В квартире жужжали мухи, первые, так сказать, ласточки литургического года. Они оставались невидимыми, но расслышать их было нетрудно. Одеяние, в которое была облачена Марианна, цветом напоминало старинные каменные колонны. Я заметил это только теперь, с опозданием, и только словосочетание «Норберт Гштрайн», совершенно лишившись привычного смысла и наполнившись зловещей, жуткой угрозой, реяло в моем опустошенном сознании, подобно полотнищу на ветру. Мои внутренние ветряные мельницы замерли.

На одном из пришельцев, устроенных возле телевизора, красовалась рубашка с рисунком из фигурок Чарли Чаплина. Какое-то мгновение я силился удержаться за них взглядом, за принт с усами и котелком. Человек этот лежал с закрытыми глазами, вцепившись рукой в складку рубашки. Здесь, в гостиной, господствовал самый омерзительный смрад. Сладковатое и резкое зловоние чередовалось с горькими и терпкими запахами. А вид прижавшихся друг к другу, и даже обвивающих друг друга, как на старинной страшной гравюре, несчастных, страждущих тел напомнил мне документальный фильм о кораблях работорговцев, виденный много лет тому назад. Но эти люди пришли сюда добровольно. На лицах их было написано облегчение, они чувствовали, что находятся в безопасности, они достигли цели. Именно в этот миг я осознал, что это зрелище не предназначалось для моих глаз, никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах.

Марианна вернулась с балкона в квартиру. Сначала я не узнал ее лица, выражение было совершенно чужим. Я решил, что всему виной полумрак, затопивший комнаты, иначе она не выглядела бы незнакомкой. Но внезапно я понял: она была счастлива. Так, именно так и выглядело счастье. Одновременно я осознал, что эту радость, эту само собой разумеющуюся веселость и легкость, по крайней мере, в моем присутствии, она не выказывала никогда прежде, не важно, каким бы дружеским и непринужденным ни было наше общение. Она просто расцвела, не в силах скрыть безмолвной гордости. Где еще можно было увидеть такую радость? Может быть, на картине Брейгеля «Крестьянская свадьба», на лице сидящей за столом невесты. В любом случае, я понял, что это зрелище, этот совершенно немыслимый лазарет, разместившийся в нашей квартире, и был ее единственно возможным реальным миром. Дабы существовать вне его пределов, Марианне всегда требовалось притворство, самообладание и терпение. Вне его она жила чужой жизнью.

Осторожно переступая через несколько свернувшихся на полу в гостиной тел и оттого держась несколько неловко, как бы дрейфуя боком, она медленно приблизилась ко мне. Зловоние при этом усилилось, возможно, оттого, что ее движения возмутили застоявшийся воздух. Марианна смотрела на меня, но не произносила ни слова. Я решил, что не даю ей пройти и, по крайней мере, так требую ее к ответу. Но потом, качнув головой, она шагнула ко мне и прошла мимо, не прикоснувшись ко мне совершенно. Я расслышал, как она прошептала: «Бред».

Пораженный, я обернулся и увидел, как она склоняется к пожилому человеку, скорчившемуся под нашим барометром. У него не было носа и одного уха, а в волосах зияли большие проплешины. Казалось, что много дней и ночей провел он, беспомощный, затерянный, под смертоносным солнцем какой-нибудь пустыни. Мне послышалось, что он тихо благодарит Марианну, хотя я и не был уверен до конца. За это она, похоже, поцеловала его в лоб, и он вновь опустился на картон и завернулся в одеяло.

МОЙ БЫВШИЙ ДОМ

В руке я держал расческу, костюм на мне был коричневый, на горизонте вращались строительные краны. Я выбрал дом в предместье, выкрашенный кричаще-яркой белой штукатуркой. Представился я «Петером Ульрихсдорфером». Отец семейства Шойх (согласно табличке возле дверного звонка), человек с густыми усами, выслушал мою просьбу, кивнул, протянул мне руку и сказал, что, конечно, пожалуйста, я могу посмотреть, он не возражает. Входите, пожалуйста. Может быть, я действительно что-нибудь узнаю.

— А когда именно вы здесь жили? — спросил он.

— Давным-давно, — ответил я. — Когда я был маленьким, мы часто переезжали, но здесь прожили дольше всего, почти семь лет. Примерно до того, как мне исполнилось тринадцать.

Я дотронулся до дверного косяка, с виду совсем нового, и тотчас отдернул руку, словно разочарованный.

— Ну да, конечно, — сказал господин Шойх, приложив палец к подбородку, словно погружаясь в размышления. — Мы въехали прошлым летом. До нас тут жила старушка по фамилии Цузер.

— Цузер, — задумчиво повторил я. — Нет, не припоминаю.

Я шагнул в переднюю. Двое детей, которые там стояли, завидев меня, исчезли, ретировавшись куда-то по направлению к лестнице. И смотри-ка, джекпот, еще и жена его была дома, господин Шойх кратко объяснил ей, зачем я пришел. Вслед за тем она, мир ей, отошла в сторону, притворившись, будто ее очень занимают какие-то предметы на полке. Чудесно! Мне ли не знать это настороженное выражение глаз, изо всех сил избегающих моего взгляда, оно теперь было знакомо мне не хуже, чем прежде — различные положения ушей моего пса Джеффа. Вот так он держал уши, когда беспокоился, вот так — когда успокаивался, вот эдак — когда радовался, что с ним играют, и так далее. Хотел бы я знать, как он сейчас. Мне говорили, что люди, у которых он теперь живет, — достойные, великодушные, добрые. Добрые, сердечные люди.

— Да, именно здесь, в этой комнате, — сказал я, обводя ее рукой. — Но теперь здесь все совсем по-другому.

— Вот незадача, — откликнулся господин Шойх.

— Но тогда я был еще и младше, — добавил я.

И потому присел на корточки, устремив взгляд к потолку. Кроме того, я сунул расческу в нагрудный карман: она выполнила свою миссию. Глядя со стороны, что может быть невиннее человека, который, прежде чем позвонить в дверь, торопливо причесывается.

— Там, дальше — кухня, — сообщил Шойх.

Я встал и сделал несколько шагов за ним следом.

— Но всю эту мебель мы с собой привезли, — сказал он.

— Да-да, я уже понял, — заверил я. — В самом деле, так мило с вашей стороны, что вы позволили мне заглянуть в мой бывший дом.

Я вернулся в гостиную.

— А заднюю комнату можно посмотреть? Помню, я там обычно время проводил после школы.

Господин Шойх кивнул.

— Да-да, конечно, — я понимаю… ваше желание. Да, повторяю, вы всё можете посмотреть.

Я нерешительно шагнул вперед, в направлении второй комнаты, справа от входной двери, но вдруг остановился и оперся на спинку массивного кресла. Я прикрыл лицо рукой, будто у меня в глазах потемнело, и медленно покачал головой.

— Вам нехорошо? — спросила женщина.

Но прозвучало это как-то ненатурально, на манер заученной реплики. Она еще не вжилась в предназначенную для нее сцену, не прониклась отведенной ролью.

Господин Шойх, имя которого мне очень хотелось узнать, прошел в кухню. Вернулся он со стаканом воды. У него было одно из тех вечно сияющих, все в ямочках, обреченных лучиться довольством лиц, которые Господь дарует всем, кого несколько преждевременно вытесняют из кокона.

— Пожалуйста, сюда, — пригласил господин Шойх.

И только тут я заметил, что вид у него довольно-таки спортивный. Это его лицо поначалу ввело меня в заблуждение. Когда он протянул мне стакан, его бицепс округлился под тканью рубашки. На шее тоже отчетливо обозначились мышцы.

— Спасибо, уже лучше, — поблагодарил я. — Это оттого, что всё так сразу навалилось… И, надо же, так изменилось. Я ведь с тех пор много переезжал. Даже в Швеции пожил.

Швецию я упомянул, поскольку очередь дошла до буквы «Ш». В прошлые выходные пришел черед букве «Ч», ее я выбрал в беседе с татуированной рептилоидкой в клубе «Тайфойд» на Рехбауэрштрассе. Чехия.

— Ах, в Швеции, — подхватил господин Шойх. — А где именно?

— Теперь здесь все по-другому, — посетовал я. — Очень жаль.

— Ну да, — отозвалась женщина, — по-другому.

— А вот это не помните? — спросил господин Шойх, указывая на старое пианино. — Когда мы въехали, оно уже здесь стояло.

— Нет, — покачал головой я. — Никогда его не видел.

Казалось, он и вправду этим немного разочарован. Может быть сейчас он, как большинство, начнет демонстрировать мне свой дом, в надежде, что какой-нибудь уголок или предмет обстановки пробудят мои воспоминания, — но нет, он лишь кивнул и продолжал:

— Ах, вот, значит как. А где в Швеции?

— В Стокгольме, — произнес я. — Но, как уже говорил, недолго. Наша семья довольно часто переезжала.

— Точно, вы об этом упоминали, — сказал мой собеседник. — Мне там всегда нравилось. В Стокгольме.

— А нельзя ли… — начал я. — То есть, нельзя ли… Вы разрешите мне посмотреть еще и сад? Вы действительно так добры ко мне.

Последовала пауза. Потом господин Шойх сказал:

— Конечно, на здоровье. Сюда, пожалуйста. Вот в эту дверь.

Он указал на высокую стеклянную дверь, выходящую на террасу. Я едва заметно поклонился в знак благодарности и вышел в сад. Мне необходим был свежий воздух, одно мгновение нужно было подышать, наслаждаясь покоем и уверенностью, а уже потом предпринимать следующие шаги. Рядом с игрушечной машинкой с дистанционным управлением в траве стояла белая лейка. А в глубине, поодаль, виднелись безобразные, усталые голливудские качели.

Когда я повернулся и хотел было пройти из сада обратно в квартиру, то внезапно столкнулся сразу с двумя мужчинами. Один из них был господин Шойх, другой — его приблизительная копия. Они были не просто похожи, они оба были одеты в одинаковые неряшливые клетчатые рубахи, но плохая копия оказалась на полголовы выше господина Шойха.

— Мой брат, — сказал хозяин дома.

— Алекс, — представился незнакомец, прижав руку к груди.

— Очень приятно, — откликнулся я. — Петер Ульрихдорфер.

— Простите, как? — переспросил брат и немного наклонился ко мне, чтобы лучше слышать.

— Ульрихдорфер.

— Ааа… — протянул он.

— Ульрихсдорфер или Ульрихдорфер? — переспросил господин Шойх.

— Без «с», — уточнил я. — Впрочем, большинство писем, которые мне приходят, адресованы лишнему «с», ха-ха.

Братья сделали вид, что вежливо улыбнулись.

Я заметил, что у Шойха по имени Алекс что-то торчит под мышкой. Это был фотоальбом.

— Ну и как, узнали что-нибудь?

— Все так изменилось, — посетовал я. — Но как мило с вашей стороны, что вы позволили мне всюду… Скажите, в саду вы многое поменяли?

— Мы хотели еще вот что вам показать, — объявил господин Шойх, махнув рукой на фотоальбом у брата под мышкой.

— Его оставила старушка Цузер, — сказал Алекс.

Братья рассмеялись.

Мы вернулись в гостиную. Господин Шойх прикрыл за мной дверь на террасу.

— Уже холодает, — сказал он. — Поди, скоро еще дождь пойдет.

— Ну, хорошо, большое спасибо, — проговорил я.

— Sorry, что опоздал, — сказал брат. — Еще раз, скажите, пожалуйста, так в какой комнате вы жили?

Он положил руку мне на плечо.

— Да там, наверху. В одной из детских. Но я уже давно злоупотребляю вашим тер…

— Нет-нет, ничего страшного, — заверил господин Шойх.

Я сердечно поблагодарил обоих братьев, кивнул в знак признательности и женщине и сделал несколько шагов по направлению к двери. Одновременно, незаметно опустил руку в карман взятого напрокат костюма и обхватил рукоятку «Станмастера-500».[21]

— А вот взгляните-ка на это, — стал вдруг настаивать Алекс. — Может быть, узнаете что-нибудь? Вот так выглядели ворота до того, как мы сюда въехали.

Я склонился над фотографией и кивнул.

— Да, немного похоже на то, как мне запомнилось. Впрочем, не уверен, память меня теперь иногда подводит.

— Видишь? Память его иногда подводит, — сказал господин Шойх Алексу.

— Да, старая история, — согласился Алекс и перевернул страницу. — А вот это не узнаете?

— Нет, это совсем не узнаю.

— Да уж, — протянул Алекс, покачав головой.

Со своего места я мог бы с легкостью дотянуться до его шеи, думал я. Контакты «Станмастера» уже поизносились, пришлось бы бить сильнее, а это создавало дополнительный риск. Я покосился на господина Шойха. Тот держал в руке тяжелый карниз для занавесей. Вероятно, таким можно было проломить череп носорогу. Однако господин Шойх сделал вид, будто раздосадован, что эта штука случайно попала ему в руки, и поставил его рядом с собой в угол.

— Может, присядете и еще посмотрите фотографии? — предложил Алекс, протянув мне альбом.

— Знаете…

— Впрочем, может быть, вас это слишком расстраивает?

— Нет-нет, — запротестовал я. — Это так любезно с вашей стороны.

— Он больше ничего не узнаёт, — констатировал господин Шойх.

В это мгновение ко мне подошла фрау Шойх. С тарелкой, на которой лежал кусок торта. Темножелтого цвета.

Мы сидели на диване. Я держал в руках фотоальбом, и в голове моей кружилось и вертелось одно единственное слово: «непрофессионально». Держать в руках и перелистывать фотоальбом было непрофессионально. Угощаться предложенным тортом было непрофессионально.

— Кстати, — спросил Шойх, — в какой из верхних комнат вы жили?

Я подумал и помотал туда-сюда головой, но выражение его лица не изменилось.

— Окна выходили на улицу или в сад? — стал подсказывать мне Алекс.

— В сад, — произнес я, как будто это только сейчас мне вспомнилось.

Братья переглянулись.

— Точно, вы же только что были в саду, — сказал Алекс.

— Знаете, показать вам вашу бывшую комнату будет не так-то просто, — признался господин Шойх. — Я вовсе не хочу вас обидеть, господин Ульрихдорфер, простите, Ульрихсдорфер, но дело в том, что теперь там живет Иеремия. Мы меж собой зовем его Джерри.

— О, ничего страшного, — принялся уверять я. — Мне просто хотелось еще раз увидеть свой бывший дом. И он оказался совсем не таким, как запомнился.

В прошлом, прибегая к подобным, несколько укоризненным, формулировкам, я не раз добивался успеха. Но сейчас все было тщетно.

— Слушай, но мы же можем его попросить, — предположил брат.

Господин Шойх склонил голову к плечу, потом потряс ею:

— Нет, это только выведет его из равновесия.

— Да-да, это верно, — согласился Алекс. — Но он, — Алекс показал на меня большим пальцем, — пришел в дом своего детства, он волнуется, и не может зайти в свою бывшую комнату, даже на секунду. Возможно, будет лучше, — с этими словами он тронул меня за плечо, — ему об этом сказать.

Какое-то время все молчали. Я заметил, что тарелка с тортом теперь стоит на полу, прямо у моих ног. Не помню, чтобы я ставил ее туда.

— Ваш сын нездоров? — спросил я.

— Наш сын? — переспросил господин Шойх.

— Он был добрый мальчик, — сказал Алекс.

— Нет-нет, — возразил господин Шойх. — Там наверху живет Иеремия. Он лишился пальца.

— Пальца?

Господин Шойх с братом переглянулись. Решение они приняли безмолвно. Господин Шойх вздохнул, поднял руку и показал мне средний палец, fuck you.

— Не пугайтесь, — успокоил он. — Вот этого. Вот этого пальца у него нет. Видите?

— Да, это было ужасно, — вставил брат. — Не только сам факт, что он лишился пальца, но и то, как это…

— Послушай, я же сказал, не знаю, надо ли посвящать постороннего во все эти подробности, — перебил его господин Шойх.

— Раз уж мы начали, — заявил брат, — то должны и… Иначе это нечестно, ведь так? — И тут он обратился ко мне:

— Он отгрыз себе палец. Потихоньку, помаленьку.

— Потихоньку, помаленьку?

— По тому, как ты это описываешь, получается, будто палец у него каждый раз отрастал заново, — запротестовал господин Шойх.

— Я хотел сказать, что он это сделал не сразу, — со смехом поправился Алекс. — Не в состоянии аффекта, а годами, медленно, непрестанно и неустанно.

Он сделал жест рукой, словно режет что-то невидимое на тоненькие кусочки.

— А как он это сделал? — спросил я.

— Как сказать… По маленькому кусочку, исподволь, раз за разом.

— И все это именно в вашей бывшей комнате, — подчеркнул господин Шойх.

— Да, гм, как сказать… — повторил его брат, и на лице его промелькнуло выражение глубоко затаенной боли.

— Все дело в этих медленных переменах, которыми так богата жизнь, — сказал господин Шойх. — Трудно справиться не с быстрыми изменениями, а с вот такими, долгими. Каждый день тебя становится немножко меньше, и так на протяжении пяти лет. А потом пальца-то и… Не знаю, почему это так пугает. Я хочу сказать, что мы смотрели, не отворачивались. Мы же заботимся друг о друге.

Алекс согласно затряс головой.

— Наверное, это вроде как в фильмах про тюрьму Алькатрас, — продолжал господин Шойх, — где герои десятилетиями чайной ложечкой роют подземный ход или вроде того. И подземный ход с каждым днем растет, ну, на сколько миллиметров, как ты думаешь, Алекс?

Брат пожал плечами, одновременно подняв брови, потом его лицо приняло выражение задумчивое и вместе с тем сосредоточенное; очевидно он подсчитывал в уме. Наконец он произнес:

— Ну, ничтожно мало. Максимум на один-два миллиметра в день.

— Да, и…

— А то и вообще не увеличивается, — добавил Алекс.

— И так мы себе это объясняем, — произнес господин Шойх. — Но, в конечном счете, истина, разумеется, известна одному Господу Богу.

— Именно так, — поддержал его брат.

И они оба впились в меня глазами.

— Вот это да, — сказал я, — Это же в самом деле…

Меня охватило глубочайшее разочарование. Вот так, наверное, чувствует себя тот, кого снова и снова изгоняют из собственного дома.

— Да, тут есть отчего испугаться. Там, наверху, в вашей бывшей комнате окнами в сад.

— Вот этот палец, — повторил Алекс и еще раз показал тот жест. — А он же еще и самый длинный.

Оба они одновременно встали. Пытаясь хотя бы образовать с ними равнобедренный треугольник силы, я тоже поднялся с дивана. Но тут фотоальбом, который все еще лежал у меня на коленях, упал на пол. А когда я нагнулся за ним, из кармана у меня выскользнул «Станмастер».

Алекс нагнулся за ним.

— Смотри-ка, — сказал он и передал устройство господину Шойху.

Тот протер его рукой и принялся рассматривать, включил, выключил. Потом вернул мне.

— Так вы правда ничего не узнаёте? — спросил его брат, слегка приобняв меня за плечи.

Он мягко повел меня к двери.

— Не знаю, — ответил я.

— По-моему, очень и очень грустно, что вы вообще ничего не узнаёте. Ведь это означает, что ваше детство вообще не имеет опоры в вашем настоящем. Что оно существует единственно в вас самих, в ваших воспоминаниях. Видели качели в саду? Вы ведь их тоже не помните, правда?

— Ах, да, качели, разумеется не помню, — сказал я с грустной улыбкой.

— Вещь-то была далеко не дешевая, — сказал Алекс со столь же грустной улыбкой.

Мы остановились у входной двери.

— Я бы хотел поблагодарить вас, — произнес я, стараясь говорить тише. — Большое спасибо за то, что помогли мне воскресить мое прош…

— Да помилуйте, за что же, — перебил меня брат. — Нет на свете ничего печальнее, чем человек, который не имеет прошлого и потому без устали бродит по миру неприкаянный. И если удается внести свой малый вклад в то, чтобы таких людей на свете становилось меньше, то к этому нужно стремиться всеми силами.

Я перешагнул через порог и очутился в море солнечного света. День стоял жаркий, меня немедленно бросило в пот. Нетвердо держась на ногах, я двинулся к воротам. Выходит, и здесь не повезло. Не будет ни дома, ни уюта, постепенно и терпеливо вступающего в свои права после того хаоса, что неизбежно воцаряется на несколько дней после переезда в новое жилище, ни чувства защищенности, безопасности. А я ведь так старался, прикладывал такие усилия. Тщась преодолеть сопротивление тех, кого застал врасплох. Женщина наверняка приняла бы свою участь и смирилась с неизбежным последней, это было заметно по ее благородным чертам. Кто-то что-то крикнул мне вслед, и я обернулся.

— Подождите минутку!

Господин Шойх шел ко мне по газону. Его брат стоял на пороге, глядя на нас.

— Я сделал копию этой фотографии и хотел подарить ее вам, — сказал Шойх. — Но вы так быстро скрылись.

Он протянул мне фотографию. Я отступил на шаг.

— Брат думает, что вы вообще ничего не помните. Вот я и решил подарить вам этот снимок. На нем сад и задняя часть дома, какой она была пятьдесят лет назад. Тогда всей этой пристройки, — видите, вот тут, наверху, — вообще не было, хотя по фотографии это не очень заметно. Ну вот, сравните: вот этой штуки с зубцами нет на фотографии, видите? А вот вход в погреб, мы его прошлой зимой тоже замуровали. Думаю, это поможет. Иногда нам требуются простые подручные средства. Так вы, может быть, заново построите свои старые воспоминания. Потому что нельзя же в самом деле жить с совершенно пустым прошлым, это было бы слишком жестоко.

— Спасибо, очень любезно с вашей стороны, — произнес я.

— Нельзя так жить — без единой зацепки, нельзя быть таким потерянным, совершенно затраханным.

Мы стояли, глядя друг на друга. С минуты на минуту я ожидал, что он либо обнимет меня, либо бросится на меня с кулаками, но он не сделал ни того, ни другого. Вместо этого он извлек из кармана брюк чайную ложечку и провел большим пальцем по ее скругленному краю.

— И что же? — спросил он, держа ложечку и как будто глядя сквозь нее на свет, как сквозь кусочек янтаря. — Что вы скажете о погоде? Будет сегодня гроза?

КВАЛЁЙЯ[22]

Как известно, путешествовать с Ором нелегко. Уже во франкфуртском аэропорту, а потом в аэропорту Осло он начал пугаться всего на свете, и удерживать его при себе стоило мне некоторых усилий. Перед большим табло с расписанием вылетов он надолго замер, склонив голову набок и глядя вверх. Каждый раз, когда из динамиков раздавались объявления, сопровождаемые коротенькой ритмичной музыкальной фразой, он содрогался от страха. У меня на чемодане висел бантик, и на какое-то время мне удалось отвлечь им Opa. Я объяснила ему, что бантик нужен для того, чтобы быстрее заметить и узнать чемодан, когда он будет вращаться на ленте среди чужого багажа. Не знаю, понял ли он мое объяснение.

В самолете я попыталась читать. Ор спал, и я пристроила книгу у него на лбу, чтобы было поудобней. Стюардесса несколько раз предлагала мне наушники. Я заметила монетку, казалось, приклеенную снаружи к стеклу иллюминатора, но, когда осторожно попробовала к ней прикоснуться, выяснилось, что она все-таки внутри.

Рейс был дневной. Постепенно, по мере того как мы продвигались к северу, сгущались сумерки. В иллюминаторе за нами опускался наискось занавес тьмы, а под ним, на горизонте, угасали последние отсветы солнца. Бутылка обычной воды стоила в самолете двадцать пять крон, но стюардесса объяснила, что чай и кофе дают бесплатно. Я подняла руку, и мой жест истолковали правильно. Ор тихонько урчал во сне. Спустя примерно полчаса под нами потянулась странная призрачная местность, маленькие геологические формации, напоминающие острова, опоясанные мерцающим, словно золотой песок, ободком. Интересно, это жилые поселки? Или кольцевые улицы? Я посмотрела на часы и стала подсчитывать, сколько нам еще лететь. Моя рука покоилась на Оре.

В аэропорту Тромсё мы долго томились в ожидании такси. Я замерзла и полезла в чемодан искать перчатки. Ор стоял рядом, прямой как палка и сосредоточенный. Тут же седой человек с широкими ноздрями прислонился к колонне и достал из бумаги хлебец. Мне не терпелось объяснить Ору — сначала шепотом, а потом, поскольку, скорее всего, никто здесь не говорил по-немецки, уже громче, не стесняясь — что такое хлебец и что с ним делают. Старик откусил изрядный кусок, и Ор от ужаса вцепился в карман моего пальто.

Из аэропорта на юг, в город, мы ехали по широким, разветвленным туннелям. Дороги в туннелях выглядели обледеневшими. По радио передавали незнакомую песню в стиле фолк. «Шестидесятые», — подумала я. Ор прислушался и хотел было о чем-то меня спросить, но тут же снова замолчал — мы остановились у шлагбаума. Таксист далеко высунулся из окна, чтобы сунуть талон в автомат. Шлагбаум поднялся. Ор повел пальцами, словно повторяя это движение.

В отеле мне дали заполнить несколько формуляров. Пока я шариковой ручкой на цепочке вписывала требуемые данные в соответствующие поля, Ор бродил вокруг стоящего в фойе рояля. Крышка его была закрыта, на ней, ручки в боки, красовалась глиняная ваза. Дама за стойкой регистрации вызвала коллегу, так как присутствие Opa явилось для нее неразрешимой проблемой. Говорила она, если не ошибаюсь, со шведским акцентом. Коллега выслушал ее жалобы, а потом унес формуляры: он не увидел здесь никакой проблемы.

Номер оказался светлым и теплым. Откуда-то доносилось слабое жужжание. Я положила чемодан на кровать. Ор запутался в занавесках.

Потом понял, для чего они служат, и принялся раздвигать и снова закрывать их. В вазе для фруктов у телевизора лежала гроздь безупречно-желтых, почти светящихся бананов.

Первая прогулка в порту выдалась неудачной, потому что пошел снег и мне пришлось закутать Opa в шарф. Он выражал неудовольствие и сопротивлялся. Глаза его окрасились желтизной. Я показала ему, махнув рукой, на возвышающийся на юге, за морским проливом, Арктический собор, хорошо различимый даже во мраке полярной ночи. Подобно раздуваемому ветром парусу, реял он над домами. Ор и в самом деле как будто принялся его разглядывать, но спустя некоторое время вдруг отвернулся и погрузился в созерцание снега, которым была завалена улица.

Рядом с нами остановилась женщина, выгуливающая собаку. Пес не открывал пасть и не пыхтел, как обычно пыхтят собаки. Кроме того, он был одет в курточку. Его хозяйка сосредоточенно прислушивалась к своему собеседнику, который что-то говорил ей по мобильному.

Медленно, по пути то и дело отвлекаясь на всякие второстепенные подробности, мы добрались до необычного квартала, которому, кажется, не по силам было расположиться вдоль улиц. Дома здесь стояли так, словно им предстояло еще обсудить, в каком порядке они выстроятся. Но некоторые уже махнули на это рукой и отвернулись от своих соседей, устремив взор на воду. На табличке со стрелкой значилось: «Полярный музей».

Ор проследил глазами за полетом чайки, которая вспорхнула со скамейки, стоящей посреди крохотного островка безопасности, и опустилась на светофор. Чайка открыла клюв, но не издала ни звука. Я начала было объяснять, что это за птица, но Ор, казалось, погрустнел, поэтому я оставила его в покое и обняла, обхватив рукой за туловище.

Полярный музей был уже закрыт. Чуть поодаль, на пирсе, красовались старинные гарпуны. Ор ими заинтересовался. Мне бросилась в глаза рождественская елка, рядом с которой кто-то положил корабельный якорь. Вместе они выглядели одновременно несуразно и трогательно, и я сфотографировала эту елку с якорем. А может, якорь здесь был раньше елки, — подумала я. Ор тем временем замер, охваченный апатией, и я увела его от гарпунов. Перед нами простиралась гавань, совершенно безмолвная. Только лодки, кряхтя, терлись о причальную стенку.

Кафе и ресторанчики в этом квартале наперебой предлагали на больших грифельных досках у входа всякие рыбные блюда. Я ничего не объясняла, Ор ни о чем не спрашивал. В конце концов, мы забрели в маленький ресторан, в котором с потолка свисал на канате старомодный граммофон. Кроме нас там был всего один посетитель, старик в тонком, явно рассчитанном на более теплую пору пальто, которое за свою долгую земную жизнь приняло темно-бурый оттенок; пока мы сидели рядом, он ни разу не поднял глаза и не обернулся на нас, но с усердием, при виде которого несколько расслабились мои уставшие от долгой ходьбы плечи, занимался своими шнурками. Он тянул их, заново завязывал двойным бантом, снова распускал, переносил центр тяжести на другой бок, начинал заново; и наблюдая за ним, я испытывала приятное чувство, как будто кто-то делал мне массаж головы. Каждый раз, меняя положение тела, он издавал тихий утвердительный звук, напоминающий звук диапроектора. Ор возил по столу туда-сюда нож и вилку.

Появился официант, и я заказала чай. Спросила по-английски, далеко ли пешком отсюда до ближайшего острова. Он не понял. Я попыталась спросить то же самое по-немецки. Он отвечал на чем-то вроде чистого и прозрачного, как хрусталь, голландского, который я, притомившись к этому позднему часу, с трудом поняла — медленно, словно во сне, расшифровывая слово за словом — и поблагодарила.

После еды мы отправились дальше, и наше внимание привлекла перчатка, лежащая на замерзшем горбиком краю тротуара. Ор был чем-то взволнован, и я, чтобы успокоить, предлагала ему и то, и это, но он, кажется, ничего не хотел.

По стене дома за тротуаром наискось проходила трещина. В самом доме находился магазин макробиотических продуктов. На рекламном плакате чему-то радовались бородатые мужчины.

Прямо напротив нашего отеля сияла залитая светом фитнес-студия. Я стала разглядывать людей на беговых дорожках, погруженных в себя, отрешенных, заключенных, словно в темницы, в свои светлые витрины, окруженных полярной ночью, и меня охватило непонятное блаженство. Они напоминали хомяков в космической капсуле. На втором этаже студии была организована «trening med sol» — тренировка в лучах большой ультрафиолетовой лампы, призванной заменить солнце. Я спросила у Opa, не хочет ли он посмотреть на эту лампу вблизи, но на входе в студию громко жужжал большой автомат с напитками, и потому мы снова вышли на улицу, в холод.

Я еще не совсем утратила ощущение времени. Я знала, что сейчас около восьми часов вечера. Небо было иссиня-черным, но безоблачным. Я начала рассказывать Ору о северном сиянии, которое наверняка бывает здесь, так близко от полюса, но Ор перебил меня, ему понадобилось в туалет. Мы снова спустились в гавань и нашли за одним домом местечко, где никто не мог нас заметить, кроме какого-нибудь случайного наблюдателя, рассматривающего этот берег в подзорную трубу с другой стороны пролива. Пока Ор мучился и, дрожа, покачивался из стороны в сторону, пытаясь облегчиться, я стояла рядом и снова и снова поправляла свой капюшон одним и тем же движением, словно попав в петлю времени.

Мы решили лечь спать пораньше. В номере было заметно прохладнее, чем сразу после нашего приезда. Я задумалась, уж не нажала ли измученная дама за стойкой регистрации на какую-нибудь кнопку и не отключила ли у нас отопление. Мне вспомнилось ее странно детское лицо, напоминающее портреты эпохи Возрождения.

Выйдя из душа, я заметила, что на запотевшем зеркале выступили следы салфетки, которой его протирали. Они напомнили мне разводы, оставляемые на школьной доске губкой: их трехмерный отпечаток почему-то всегда вызывал у меня глубочайшее удовлетворение. Я вытерлась полотенцем, и заметила, что снаружи, под дверью, судя по распространяющемуся на полу в ванной теплу, сидел и дожидался меня Ор. Он не любил одиночества.

Этой ночью я плохо спала и часто просыпалась. Ор лежал в кресле у окна, укрывшись с головой одеялом.

На следующее утро произошла неприятная сцена. Когда я вошла в зал, где сервировали завтрак, служащая отеля попросила у меня карту-ключ. Издалека эта женщина напоминала музыкантшу за пюпитром, которая вот-вот запоет.

Она набрала что-то на сенсорном экране, потом провела картой в прорези сканера. Но затем, когда мы устроились за одним из столиков, к нам долго не подходил ни один официант, хотя я несколько раз пыталась их подозвать. Ор, подражая мне, тоже «окликнул» официанта.

В конце концов, я встала с места и принесла нам два стакана минеральной воды, а еще сухого печенья разных сортов и банан. Я разрешила Ору его очистить. Однако, принявшись за дело, он вдруг замер и отложил банан в сторону.

Причина заключалась в том, что рядом со мной вырос человек.

— Yes?

Он спросил у меня, кофе я буду или чай.

— Coffee please, — ответила я. — For both of us.[23] Он был поразительно похож на измученную шведку за стойкой регистрации. Ну, просто брат и сестра, одно лицо.

— Of course, Madam, — сказал он. — But I just have to check in the kitchen to see if we’re prepared to… Just one moment please.[24]

Он ушел.

Чтобы подбодрить, Op протянул мне до половины очищенный банан. Я взяла банан и поблагодарила.

У столика появились сразу несколько человек, один попросил у меня извинения и сказал, что все, мол, выяснилось, произошло недоразумение, но потом слово взял давешний официант и промолвил что-то по-норвежски, не глядя в глаза своему шефу, или кто бы он там ни был. Он непрестанно крутил на запястье браслет часов.

— Nei, nei, nei,[25] — ответил шеф. Мне показалось, что он держит в руке маленькую солонку.

Потом к этой группе присоединилась дама из-за пюпитра и внесла свою лепту в их взволнованное обсуждение. Шеф выслушал всё и несколько попритих. Потом вытащил из кармана айфон и принялся энергично и быстро печатать на экране. Они явно обдумывали, что со мной делать, и тогда я просто встала и вышла, а Ор двинулся следом. «К счастью, — сказала я себе, — он не понял, что все это смятение и замешательство — из-за него».

Немного позже нам в номер принесли меню вместе с открыткой, содержавшей извинения персонала, и бонусным чеком на двести крон.

В комнате рядом с нами завыл пылесос. Я сидела на кровати, уставившись на торшер с изогнутой подставкой. Ор проследил за моим взглядом, помотал головой и, не вставая с кровати, передвинул торшер. Сначала я рассмеялась, но потом, когда подставка торшера прогнулась, попросила Opa оставить лампу в покое. Вскоре кто-то постучал в дверь. Я открыла: служащий принес бутылку воды.

— Complimentary,[26] — произнес он.

О Квалёйе, «Китовом острове», я уже кое-что прочитала дома. Он находился на северо-западе, был заселен не так густо, как Тромсё, и это показалось мне весьма и весьма привлекательным. У меня сложилось впечатление, что Ор тоже со мной согласен. Предвечерние часы мы провели, и дальше осматривая город и делая покупки перед предстоящим путешествием. Мне нужны были новые перчатки, более плотные и теплые чем те, что были у меня с собой. Кроме того, я хотела купить второй шарф для Opa. Первый он уже успел впитать в себя в нескольких местах.

В витрине магазина одежды и снаряжения для зимних видов спорта я увидела бумажного змея и на минутку остановилась перед ним. В груди у меня словно растаяла льдинка, и мне показалось, что при виде этого улыбающегося существа мне легче стало дышать. Выставленные рядом с ним манекены были облачены в пухлые парки с капюшонами, вся одежда аккуратно и уверенно облекала их искусственные тела. И только одна шапка, видимо от того, что узкая резинка натянулась слишком сильно, сползла с доверенного этой шапке кукольного лба вверх и сидела криво и косо — ни дать ни взять обмякшая, полуопавшая шерстяная корона, просто восхитительно.

И тут, прежде чем я успела его схватить, Ор бросился в магазин.

В автоматических входных дверях меня обдало сверху горячим воздухом. Ор рысцой устремился к одному ему ведомой цели. Нескольким покупателям с хозяйственными сумками пришлось посторониться, пропуская меня, на ходу извиняющуюся по-английски. Наконец я догнала его в лыжном отделе. Вид у него был вполне довольный, он стоял и раскачивался туда-сюда. Какая-то парочка — то ли китайцы, то ли японцы — беззастенчиво воззрилась на нас.

Ближе к вечеру мы зашли в крохотный Художественный музей Северной Норвегии. Вход в него был бесплатный. Верхний этаж занимали картины художников XIX века. Одна из них изображала белого медведя, напавшего на плывущих на плоту людей. Белый медведь яростно набрасывался на несчастных, словно разгневанный, неукротимый дракон, казалось, будто из ноздрей его вот-вот вырвется сноп пламени. Рядом висела другая картина, запечатлевшая молодую женщину со строго зачесанными назад волосами и потупленными долу очами. Ор прислонился к дверному косяку. Увлажнитель воздуха в углу через равномерные короткие промежутки издавал шипение, и Ор шипел ему в ответ. В некотором отдалении, перед полотном с большой групповой сценой прохаживался туда-сюда чрезвычайно серьезный господин, казавшийся в сумеречном свете экспозиции каким-то обтекаемым и напоминающим морскую птицу. Картина изображала паломников. Кто-то читал им вслух Библию, а они, преклонив колени, между сугробами высотой в человеческий рост внимательно слушали. Когда мы выходили из музея, Ор принялся отряхиваться, как собака. Я укутала ему плечи и шею новым шарфом.

Автобус на Квалёйю пришел вовремя. Увидев Opa, водитель улыбнулся и даже помахал ему. Я чуть было не схватила его руку и не прижала к груди от благодарности. Осторожно, но не без изящества шофер развернул автобус и по длинному мосту направил его прямо в туннель, а потом некоторое время вез нас мимо каких-то поселений на фоне темного леса. Я заметила, что сижу в кресле как раз над колесом. Пол подо мной поднимался куполом, и ноги то и дело соскальзывали с покатого выступа. Я показала эту выпуклость Ору, и он как-то странно на меня посмотрел. Потом он протянул мне ладони. Я дотронулась до них и обнаружила, что они холодные как лед.

Чтобы как-то успокоить Opa, я нашла в кармане пальто и дала ему несколько серебристых квадратиков фольги — оберток от жевательной резинки. Ор увлеченно занялся ими, и я выкроила время послушать немного с айпода музыку. Снаружи виднелись звезды. Вопреки ожиданиям, музыка, которую я захватила с собой из дома, не показалась мне незнакомой.

Спустя примерно час мы оба заснули. Я проснулась только раз, когда автобус затормозил на остановке и несколько пассажиров, сидевших прямо рядом с нами, вышли. Рисунок норвежской речи уже просочился в голос, обитающий в моем сознании, и в полусне я расслышала, как сама произношу предложения с норвежской интонацией. А дальше, во сне мне предстали горы, на которых охранные грамоты перелетали с места на место точно стаи голубей. Мужчины с карманными фонариками шли куда-то по наклонной плоскости на фоне маленькой ниши, где стояла урна с прахом; моросил дождь, в канаве под стеной дома лежал большой металлический шар, о котором я совершенно точно знала, что это воскресенье.

Когда я проснулась, оказалось, что мы, вместе с другими машинами, застряли в пробке в очередном туннеле. Ор тоже уже пробудился от сна и, по-видимому, чувствовал себя неважно. Снаружи какой-то человек ходил вдоль вереницы транспортных средств с аэрозольным баллончиком, содержимое которого в виде быстро испаряющихся облачков распылял на автомобильные шины. «Как любезно с его стороны», — подумала я, одновременно припомнив когда-то виденные по телевизору кадры обработки машин после аварии на атомной станции, и мне стало не по себе. Впрочем, человек в туннеле был не в защитном костюме, а всего лишь в больших смешных наушниках.

Тут я услышала, как Ор заплакал.

О том, что чувствуют, испытывают и переживают подобные существа, известно немного. Все, что я могла почерпнуть из книг, послушно всплыло из глубин моей памяти, однако даже после долгого и добросовестного изучения этого вопроса должна признаться, что мы ничего не знаем о внутреннем мире этих наших маленьких спутников, и моя растерянность отчасти объясняет, почему несколько минут я в нерешительности просто сидела рядом с Ором, никак не пытаясь его утешить. К тому же по радио как раз стали передавать знакомую песню, что-то древнее-древнее из репертуара «Флитвуд Мэк». Женщина, сидевшая впереди, через два ряда от нас, обернулась и сняла очки. Рыдания Opa она вряд ли могла расслышать, но смотрела при этом несомненно на нас. Я представила себе, какой вихрь самых разных мыслей, одна другой безумнее, поднимается в ней при виде Opa. В конце концов она встала и подошла к нам.

Что случилось, спросила она по-английски. Только в это мгновение я опустила руку на голову Ору и осторожно стала его гладить. Ей же ответила, что и сама не знаю, похоже, что он просто устал. Мы, мол, уже долго в пути. По-видимому, попутчицу не вполне удовлетворил мой ответ, и она спросила еще, приехали ли мы в Норвегию в отпуск. «Да, в отпуск», — подтвердила я; это был самый простой ответ. Она протянула Ору гроздь винограда, которую все это время держала в руке. Этот ее жест меня смутил. Ор же просто отверг виноград. Я прекрасно понимала, почему, но женщину это, кажется, разочаровало. Она вернулась на свое место.

Когда мы выезжали из туннеля, я ожидала, что нас встретит белый день, и поймала себя на том, что на всякий случай зажмуриваюсь. Ор успокоился и теперь показывал мне у себя на ладони очертания каких-то невидимых предметов. На повороте он, пригнувшись, подался вперед и зашипел, но на том все и кончилось. Внезапно меня осенило, я оскалила зубы, и Ор с восторгом откликнулся на мою гримасу: благословенный миг из числа тех, когда тебе вдруг приходит на помощь интуиция.

Выходя из автобуса, я заметила ребенка, который явно боялся Opa. От страха он прямо-таки вцепился в своих родителей. На мгновение меня посетила фантазия: а что если подвести Opa к ребенку и заставить его погладить Opa по спинке. Жизнь ведь длится не бесконечно. Когда-нибудь она заканчивается, и вот тут-то и начинаешь подсчитывать сумму пережитых приключений. Удивительную историю смог бы поведать этот ребенок, даже спустя много лет. Как сейчас помню: какая-то сумасшедшая иностранка на перекрестке на Квалёйе, возле автобусной остановки, хотела сделать со мной что-то непонятное. Но Ор снова увлекся снегом.

Как уже бывало прежде, мне пришлось смириться с тем, что Ор ни за что не хочет смотреть на небо. И все-таки я немного рассказала ему о звездах и о том, что Луна сегодня почти полная. Ор стоял, тесно прижавшись ко мне.

Мы набрели на небольшую гостиницу и вошли внутрь.

Нас встретил сильный запах дерева и огромные картины на стенах, изображающие заснеженные горы и северных оленей. В углу замерло чучело росомахи.

Я подумала, а не задержаться ли нам здесь, вдруг у них еще найдется свободный номер, потом мы сели за столик и спросили чаю. Я говорила себе, что у меня еще есть время, что я не обязана принимать любое решение немедленно. С каждым глотком горячей жидкости запах дерева как будто усиливался.

Я невольно вспомнила историю, которая когда-то произошла у меня дома. В ту пору я была еще совсем маленькой. Однажды куда-то пропал наш сосед. Потом его нашли мертвым в номере сельской гостиницы. Совершенно голым. Голова его была засунута в большую косметичку, застежка-молния плотно охватывала шею. Умер он от остановки сердца.

Ор посмотрел на меня. Я улыбнулась и снова оскалила зубы, но теперь несколько медлительнее, плавно и нежно, и Ор опять подхватил игру и повторил мою гримасу. Я заметила у него между зубами крохотные черные пятнышки, и мне показалось, что они ползают как муравьи. Но уже наступал вечер и прошло двое суток с тех пор, как я в последний раз видела солнце. Когда я ненадолго зажмуривалась в темноте, перед моим внутренним взором возникало красноватое пятно.

Какой-то человек обратился ко мне, говорил он по-норвежски. Я выслушала его, не перебивая, покачала головой и сказала:

— Sorry, I’m not from here.[27]

Тогда он перешел на английский — говорил почти без акцента, как большинство норвежцев и шведов. Он спросил, можно ли подсесть за наш столик. Я кивнула. Он показал на картины с запечатленными на них утопающими в снегах горами. Здесь, мол, действительно повсюду водятся северные олени, пояснил он, их пасут здешние саамы. Ну, не в буквальном смысле здесь, а в нескольких километрах к западу отсюда. Потом рассказал о правовом статусе этого меньшинства. Я поняла далеко не всё. Говоря о правах саамов, он на удивление часто посматривал на Opa, а тот в свою очередь глядел на него. Один раз Ор показал ему большой палец, и мы оба рассмеялись. Ор засмеялся вместе с нами.

— So you have one of them,[28] — констатировал гость.

Но произнес он это одобрительно. Он был чрезвычайно хорош собой, с угнетающе правильными скандинавскими чертами лица, тотчас же придающими любому недоверчивому, подозрительному взгляду надменность персонажа из мультфильма. Opa он заинтересовал.

Норвежец наклонился над столом, придвинувшись к Ору, и спросил, как его зовут. Ор ответил. Тот довольно кивнул и потом показал нам свои наручные часы. Стрелок на их циферблате было пять: три обычные и еще две, определяющие проксимальное время. Норвежец показал на Opa, а потом на две загадочные стрелки.

— Just like home, hm?[29] — спросил он у Opa.

С его, и с моей, точки зрения, стрелки, конечно, не двигались и замерли навеки, однако Ор, кажется, понял и что-то произнес в ответ.

Только тогда мы протянули друг другу руки.

— Is it easy getting around?[30] — спросил он, и от меня ускользнул смысл вопроса. Поэтому я кивнула и сказала, что все это дело привычки. Я упомянула о происшествии в отеле, но это его, похоже, не удивило. Норвежец поинтересовался, откуда мы приехали. Из Австрии. А откуда именно? С юга.

— Ah, I was there once. In the winter. Yes, last winter.[31]

— Did you like it?[32] — спросила я.

— Oh, yes, sure.[33]

— What is your name?[34] — спросила я.

— Нильс.

Впрочем, это прозвучало скорее как «Нильяс». Я назвала свое имя. Он, кивнув, повторил его, потом спросил, свыкся ли Ор уже с новой жизнью. Я ответила, что да, он стал намного внимательнее, чем вначале. Первые дни было просто ужасно, одна непрерывная игра в прятки.

— Well, yes, nobody knows, I guess,[35] — сказал Нильс.

— No, nobody.[36]

— I think it must be extremely odd.[37]

И тут Op, словно только и дожидался этой реплики, как по команде пролил себе на грудь горячий чай. Он взвыл, несколько посетителей обернулись. Нильс тотчас же бросился ему на помощь, а я попыталась промокнуть чай носовым платком, но, по-видимому, страдания Opa это не облегчило. Он сидел неподвижно, сопя и дрожа всем телом, и мне в конце концов не осталось ничего иного, кроме как уйти вместе с ним из ресторанчика.

На улице температура упала по крайней мере градусов на десять. Немного спустя следом за нами вышел Нильс и сказал, что расплатился за нас. Я от волнения совсем забыла об этом. Я несколько раз его поблагодарила. Он только отмахнулся, сказав, мол, пустяки. И спросил, не хочу ли я вместе с ним куда-нибудь сходить. Ор потирал ошпаренную грудку. В то же самое мгновение какой-то человек рядом с нами закрыл зонтик, хотя дождя не было и тем более он не переставал. Ор проследил глазами за траекторией закрывающегося зонтика.

Нет, ответила я Нильсу, уже поздно, или по крайней мере мы очень устали, нам лучше бы вернуться в отель.

Он сказал, что у него тут машина и он может нас подвезти.

Нет, снова поблагодарила я.

— Alright, — сказал он. — You two take саrе.[38]

Я обернулась и посмотрела ему вслед. Когда Ор потянул меня за руку, я вырвала ее у него из лапок. Он отвернулся и тотчас же заинтересовался чем-то другим. Я стала разглядывать Opa, кругленького, незатейливо-шарообразного, его ручки, тельце…

У него совершенно никого нет, подумала я. Одна я. Несколько месяцев тому назад я приняла решение, потом подала ходатайство, потом ждала три недели, потом прошла собеседование. И снова подавала документы. И наконец он прибыл. Но что все это значит сейчас? Что он не встретит смерть в одиночестве. Я всегда буду рядом. Но что он здесь делает? Что видит? Что думает обо мне? Сидит себе на корточках в снегу перед каким-то зданием за Полярным кругом и, желая облегчить боль, прикладывает к груди одну пригоршню чудесной, прохладной субстанции за другой.

— Завтра мы едем домой, — сказала я.

Он никак не отреагировал.

Я свистнула.

Он втянул голову в плечи, будто я его ударила.

Но когда я вскоре после этого грубо схватила его и понесла прочь, он засмеялся и выпятил животик, чтобы я его погладила. Я один раз стукнула по нему кулаком, потом попросила извинения и выпустила Opa. Он упал в снег, встал и, хромая, отошел от меня на несколько шагов, сопя. Я заметила в небе низко летящий самолет; со своими навигационными огнями он ненадолго превратился в выплывающее из-за гор распятие. Смешно. Дорого бы я отдала за то, чтобы сейчас в руке у меня появилась игрушка-дозатор с мятными пастилками.

На автобусной остановке я внимательно оглядела небо — вдруг покажется северное сияние. Но я не имела представления, когда оно появляется там, в вышине, наверняка много позже, глубокой ночью, когда всё спит. Ор прижался к моей ноге и обхватил меня за колено. Я попыталась было высвободиться, но он не отпускал. Я слегка толкнула его, но все было тщетно.

Некоторое время спустя ему самому надоело, и он отпустил меня. И быстро-быстро засеменил прочь. Потом остановился под уличным фонарем и принялся вертеться на месте. Затем внезапно закинул голову, как будто смотрел на небо. Потрясенная, я направилась к нему. Но он все это время стоял с закрытыми глазами.

— Завтра это испытание закончится, — произнесла я.

Продержались три дня. Не рекорд, но неплохо. Скоро научимся держаться и целую неделю. Мир велик. Даже Европа велика. А я повидала только крохотную, ничтожную ее часть. Есть еще столько всяких мест, мне пока неизвестных.

Автобус, который отвозил нас обратно, на главный остров, пришел через полчаса. Он был почти пустой и в нем пахло едой из столовой. Наверное, в нем до нас ехали рабочие, подумала я. Я представила себе фабрику по производству чего-нибудь простого и понятного, вроде лыжных ботинок или велосипедов, такую, где люди все вместе работают каждый день, не покладая рук. Часы на стене указывают, когда и где надлежит быть. Мне невольно вспомнились две проксимальные стрелки на часах того норвежца. Интересно, на скольких женщин он сумел произвести впечатление этим дешевым трюком? Надо же, как хвастается своими знаниями. А ведь на самом деле мы ничего об этом не знаем. Ничего не знаем и все-таки забираем вас к себе, подумала я, глядя на Opa. Он кивнул, поаплодировал мне немного, а потом снова прислонился к автобусному окну и стал смотреть на улицу, на пролетающие мимо, словно кружащиеся снежинки, дорожные знаки и огни города, который постепенно делался все более и более густым и плотным.

РАЗДЕЛЕННОЕ ГОРЕ

Hanc marginis exigiutas non caperet.[39]

Пьер Ферма

1

Субботним утром Михаэль Цвайгль сидел со своими сыновьями на кухне. Внизу, во дворе, рабочие чистили и ремонтировали большие окна, предварительно вынув рамы из проемов и разложив их в саду. Солнце при этом то и дело запутывалось в стекле, посылая вверх ослепительный отблеск. Цвайглю невольно вспомнился фотоавтомат. Он с трудом перелистывал газету. Каждый раз, желая послюнить указательный палец о нижнюю губу, он осознавал, что в то краткое мгновение когда нижняя губа, подобно красной капле, набухала и отвисала, всякий мог ясно представить себе его состояние. Кроме того, он не мог отделаться от ощущения, что сидя он переносит вес тела на левую ягодицу сильнее, чем на правую. В конце концов он отложил газету и посмотрел, чем заняты Феликс и Майк.

Феликс в этот момент показывал младшему брату, как приложить друг к дружке две спички таким образом, чтобы их головки загорелись одновременно и чтобы они сплавились, образовав обугленную в основании букву «V». В кухне стоял запах жженных спичек, и Цвайглю захотелось, чтобы кто-то из мальчиков открыл окно. Он мог сделать это и сам, но как подумаешь что придется вставать, браться за оконную ручку… Ручка была серебристая и наверняка холодная, как лед, хотя стоял погожий, теплый августовский день. Рабочие внизу перекрикивались. Приступ страха начался сегодня утром, около шести.

Тотчас после пробуждения тело поведало ему, что вот уже некоторое время, еще во сне, в нем, похоже, поселилось предчувствие страха. Иначе как объяснить стеснение в груди, холодный пот по телу, пересохшее горло. Он хорошо знал это ощущение страха, перестал бояться его бремени, однако осознавал также, что день станет хоть сколько-то выносимым лишь к вечеру, — при условии, что ему удастся до тех пор плотно поесть и по-настоящему устать, более того, может быть, хорошенько утомить себя какой-нибудь монотонной работой. «Надо же, еще строю планы», — подумал он и мысленно попридержал себя. Примерно в восемь он заставил себя выпить кофе, этим пока и ограничился его завтрак. Цвайгль словно замер. Он сидел, выпрямившись как палка, тело ощущалось как чужое, а кроме того, его все безмерно тяготило, даже машинальное моргание давалось с трудом. Он пробовал сосредоточиться, но глаза немедля переходили в другой режим и моргали уже сознательно, и тогда он начинал подсчитывать, сколько раз моргнул, сбивался и слишком долго не закрывал глаза, пока в них не начиналось жжение.

Как и все остальные люди, Цвайгль каждый год, сам того не зная, проживал дату своей грядущей смерти. Он проскальзывал над ней, словно дребезжащий крюк — над делениями ярмарочного колеса Фортуны. А в числе π, с его бесконечными разрядами дробной части, любая последовательность чисел, какую только можно вообразить, встречалась с одинаковой вероятностью. Иными словами, если долго искать, непременно наткнешься на дату своего последнего дня, первой ночи мертвеца, одинокого, всеми покинутого и незрячего в пустыне.

Тем временем сплавилась очередная пара спичек. «Феликс, — с вымученной улыбкой попросил Цвайгль, — хватит, перестань. Уже дышать от этой вони невозможно». И для всего, буквально для всего требовались невероятные усилия! Но все же Цвайгль сопроводил свою просьбу мягким, примирительным жестом. Пока он еще был на это способен. Только его мизинец при этом несколько оттопырился. На какое-то мгновение страх сделался невыносим и ужасен, как никогда прежде, но ничего не произошло, и сердце его вернулось к прежнему ритму. Он дотронулся до столешницы указательным пальцем. В какой-то день, тридцать лет тому назад, он вот так же трогал зверей, нарисованных на картинках в его детских книжках.

Меньше года тому назад Цвайгль решил, что его младший сын тоже подвержен приступам страха, беспричинного, не ослабевающего целый день ужаса, но потом выяснилось, что мальчик всего-навсего испугался зеленоватого, блестящего паразита из многосерийного триллера и спустя некоторое время смог совершенно точно назвать, что именно не дает ему заснуть. «Они были такие зелененькие и забирались людям в рот, когда те просыпались утром и делали первый вдох». Оказалось, что это обычный страх, внушенный ребенку зловещим фантастическим персонажем, которого и вправду можно было испугаться. Тогда от разочарования Цвайгль чуть было не лишился рассудка. Ничего не хотелось ему так же сильно, как поговорить наконец с одним из сыновей об этих невыносимых приступах. Однако он оставался в совершенном одиночестве. Никто не понимал его. Он готовил завтраки, ездил в школу, кормил кота, отвечал на электронные письма. Существовали средства, помогавшие заснуть, но как прикажете, пребывая во сне, воспитывать двоих детей? Он был управляющим и вычислительным центром дома, его нельзя было просто так взять и отключить.

До сих пор его посещали живые, красочные фантазии, в которых приступами страха начинал страдать и один из его сыновей. В этих фантазиях он неизменно пытался его успокоить и объяснял, что сам-де мучим таким неврозом, вот уже много лет, и что это, вероятно, всего-навсего наследственное заболевание, и потому все это, мол, пустяки. С этим вполне можно жить. Клянусь. Как часто в мельчайших подробностях воображал он эту свою утешительную речь перед испуганным до смерти мальчиком, мысленно проигрывал эту сцену, прежде чем заснуть, представлял ее себе в лицах, когда вел машину. Иногда облегчение наступало от того, что он сжигал деньги. Почему именно это действие несколько успокаивало его, он и сам не знал, он обнаружил это совершенно случайно. Так называемое действие в состоянии аффекта, некий срыв. В интернете он прочитал, что сожжение денег якобы повышает стоимость остальной находящейся в обращении денежной массы и тем самым увеличивает покупательную способность людей во всей стране. Душевнобольные.

Четырехугольное солнечное пятно блаженно покоилось на узорчатых кухонных обоях, каковым было полвека. Потом оно заскользило, отбросив ослепительный отблеск, оттого что внизу передвинули раму. День рождения Цвайгля приходился на двадцать первое марта. Изотоп водорода носит название «тритий». Для изготовления Лютеровой Библии потребовалось примерно триста овечьих шкур. Цвайглю чудилось, что во рту у него — спусковой механизм бомбы, маленькая такая гладкая кнопочка. Из слова «кнопочка» можно извлечь другое, покороче — «почка». От этой мысли повеяло холодком, который распространили у него в груди несколько соприкасающихся монеток. Он вспомнил о моллюсках из Википедии. Феликс принялся возводить из спичек небольшую башню. «Послушай, ну, правда, перестань», — взмолился Цвайгль и сделал умиротворяющий жест. Хоть бы минутку посидели спокойно! «Перестань, хватит. Ну, правда». Но он требовал от них слишком многого. Терпение у Феликса кончилось, и он громко откашлялся. На кухне воцарилась тишина. Члены одной семьи собрались в тесной кухне, пока на Солнце длится ядерный синтез. Что известно нам о других участках Млечного Пути? А есть еще моллюски, обитающие в воде живые мембраны, пронизанные кровеносными сосудами. Феликс снова откашлялся, совершенно очевидно — намеренно. Хотел выяснить, как далеко он может зайти. Майк пнул его под столом и рассмеялся. Феликс сейчас как раз достиг того возраста, когда голос становится ниже. Иногда из его уст раздавались одновременно два голоса, а случалось, новые, более глубокие тона совершенно исчезали, и под ними не оставалось ничего, кроме хрипа. Вроде телефонного сигнала, который снова и снова прерывается, или дребезжащего голоса робота.

Различимое, слышимое доказательство того, что в свое время, тринадцать лет назад, дождливым вечером, когда заняться было нечем, родители свинтили его из дефектных жестяных деталей. Цвайгль положил руку на стол, словно для того, чтобы не дать столу воспарить. Когда-нибудь мы все умрем, и всех нас опустят в землю. В это мгновение на Луне валялись два мяча для гольфа, ни больше, ни меньше, и пора было делать домашнее задание.

На тесном заднем дворе, куда выходило кухонное окно, стояло в тени череды высоких домов маленькое дерево, похожее на гротескно увеличенное растение-бонсай. Теперь, закончив до поры до времени игру в спички, Майк оставил старшего брата в покое и направился в угол кухни, где на столе почивал кот Джефф. Он принялся гладить кота, а тот сонно приподнимал голову и каждый раз потягивался следом за его рукой, стремясь продлить удовольствие. Потом Майк встряхнул кистью, и в солнечном свете проплыла по воздуху тончайшая, невесомая паутина шерстинок, заряженных статическим электричеством. Это было страшное зрелище. Ужас усугубляло еще и сверкание окон, постоянно передвигаемых по двору туда-сюда. Цвайгль невольно отвернулся. Он прижал руку к лицу, чтобы ослабить свою непоколебимую уверенность в том, что если он вдохнет кошачью шерсть, то она наглухо забьет его легкие. Я сумасшедший.

Он попытался вспомнить прямую трансляцию поединка Майка Тайсона с Эвандером Холифилдом, которую смотрел когда-то по телевизору. Укусил за ухо. Победа благодаря дисквалификации противника. Ха-ха, откушенное ухо. Это подействовало, ему стало немного легче. Но тут что-то упало с кухонного стола — оказалось, что это ложка, и страх вернулся, неизменный, невыносимый как никогда, и Цвайгль вновь замер перед активной зоной ядерного реактора, в которую превратился для него весь мир. Разумеется, страх никогда полностью и не уходил, он сопровождал его всю жизнь, каждую минуту. Он и не представлял себе жизнь без страха. Паника охватила его еще при появлении на свет, он всю жизнь страдал бессонницей, сказал он себе, лежал и лежал в постели без сна целыми часами, так промучился все детство и все последующие годы, не спал ни секунды, ни единой секунды… Он впился ногтями себе в бедро и произнес: «Я прервал мыслительную цепную реакцию». На ткани штанов от ногтей остались крохотные следы, напоминающие закрытые глаза.

А ведь это он предложил Феликсу показать брату фокус со спичками. Огонь, успокаивающее воздействие низеньких остроконечных язычков пламени. Конечно, теперь он раскаивался в этом, но до того надеялся, что сын, зажигая спички, почувствует, как ему неуютно. В те дни, когда его одолевал страх, он часто общался с близкими с помощью таких кодов. Но, разумеется, никто и не пытался их дешифровать. Сегодня утром, пока он был еще в силах хоть как-то двигаться, он нарочно с этой целью немного обустроил кухню. Нельзя же постоянно страдать в одиночестве. Потому-то он и перевернул календарь, открыв не на том месяце. Выложил на стол несколько вилок, сцепившихся зубцами. А на полку к кулинарным книгам добавил несколько новых альбомов по искусству, которым делать там совершенно нечего, старый атлас автомобильных дорог и — сочтя ее потенциальное воздействие особенно сильным — биографию одного из пионеров кинематографа, Жоржа Мельеса, со знаменитым ликом Луны на обложке, в глаз которой вонзается ракета.[40]

«Пойду посмотрю телек», — заявил Феликс и встал. «Я потом помогу вам с уроками», — сказал Цвайгль, и это прозвучало куда менее укоризненно, чем он намеревался. Может быть, для того, чтобы страх ушел навсегда, достаточно изменить одну-единственную мелкую деталь внешности, например, сбрить усы или одну бровь, или, скажем, перестать стричь ноготь на одном-единственном пальце. Может быть, он просто неправильно воспринимает происходящее, не улавливает сочетание отдельных частей. До него донеслось, как сын пробормотал: «Мне не задано». Мальчик исчез за углом. Вскоре вслед за ним просеменил Майк, привлеченный тем древним магнетизмом, которым совершенно здоровый человек подчиняет себе более слабых и уязвимых. Феликс пошел в мать, эдакое существо без внутреннего часового механизма, вечно пребывающее в равновесии. Он неплохо играл в футбол, он мог часами крутиться как волчок. На уроках по немецкому он неизменно выбирал комиксы. Его душа напоминала какой-то ясный, прямой, как стрела, предмет, вроде приставной лестницы, прислоненной к фруктовому дереву.

Цвайгль поднялся, подошел к плите и поставил чайник. А вообще просил кто-нибудь чаю или нет? Он подумал о том, какую воду приходится пить. «Так я вознамерился заварить чай», — сказал он себе и попытался посмеяться над собственным напыщенно-повествовательным тоном. Потом он мысленно составил список вещей, которые могли хоть немного, на какие-то промилле, умерить страх: очень громкая музыка в стиле техно, старик, наигрывающий на цитре или постукивающий молоточками по струнам цимбал, напоминающая зайца мордочка кенгуру, массовые драки в фильмах с Бадом Спенсером и Теренсом Хиллом, боксерские поединки по телевизору, вид баклажанов или помидоров, округлые вещи вообще и вообще большинство фруктов… А еще люди, беседующие друг с другом на профессиональном жаргоне виноделов, винных критиков и сомелье, комиксовые стрипы Джорджа Херримана, потрескивание битком набитых книжных полок, приводящее на память скрип корабельных снастей, уютно пахнущая, сделанная из темного дерева, ручка старого фруктового ножа, суховатый, какой-то «деревянный» стук, который производят двое молодых горных козлов, сшибаясь рогами. Напротив, ужасны были стеклянные витрины с выставленными в них старыми-престарыми вещами, плюшевые мишки с «человеческим» выражением мордочки, куклы-пупсы, фотографии чужих детей в кругленьких рамочках, сталактитовые пещеры, темные рамы картин, люди, утверждающие, что владеют телепатией, такие слова, как «лейтмотив», «обсерватория», «антонов огонь» или «спорынья», бледное лицо Майкла Джексона с нереальной тенью щетины, сокрытая от глаз жизнь концертных роялей и кошачьих ушей, подрагивающий пузырек строительного уровня — их надлежало избегать во что бы то ни стало. Майк вернулся на кухню.

«Ты хорошо себя чувствуешь?» — спросил Цвайгль. Ему сделалось немного неловко оттого, что голос его прозвучал столь бархатисто-мягко и проникновенно. Как у диктора новостей, вынужденного демонстрировать хладнокровие во время ядерной катастрофы. «Да-да», — откликнулся Майк. В гостиной Феликс включил телевизор, оттуда доносились голоса. «Разумеется, — подумал Цвайгль, — в кухне он тоже не мог больше выдержать, слишком уж тут жутко». «Того и гляди появятся призраки», — сказал он себе. Ему представились человеческие лица, двигающиеся в этот миг в мире двух измерений на плоской поверхности экрана в гостиной. Их лбы, глаза. На ум ему пришло слово «родство». Несколько секунд он вынужден был дышать ртом, так как ему показалось, что через нос воздух будет выходить слишком быстро. Бывали случаи, когда у человека схлопывались легкие. Так значит, теперь еще и это. Он подавил желание во что бы то ни стало зажать нос пальцами. «Я тоже хочу смотреть телевизор», — сказал Майк. «Гм, да-да», — пробормотал Цвайгль и едва заметно покивал головой. — «Посиди со мной еще немножко, ладно? А потом я включу тебе лайвстрим. Мне что-то опять стало страшно, как раньше».

Майк остался в кухне. Это было простейшее решение, ведь Феликс завладел телевизором, а значит Майку пришлось довольствоваться лэптопом. Мальчик зажег несколько спичек. Судя по выражению лица, он был раздражен. Дни, когда отца терзал страх, нагоняли на него скуку. В такие дни ничего нельзя было делать. «Перестань пожалуйста», — взмолился Цвайгль. И опять невольно оттопырил мизинец, словно выдвинув свою смешную антенну. «Почему ему всегда всё можно», — со вздохом пробурчал Майк. Это прозвучало нетерпеливо и немного слишком по-взрослому. Говоря таким тоном, он, скорее всего, подражал Феликсу. «Тебе еще рано так вздыхать», — подумал Цвайгль. Он почувствовал, как преисполняется злобы. Когда он обнаруживал свой страх, сыновья его презирали. К сожалению, в этом не приходилось сомневаться. Но иначе было нельзя, он должен был заставить их не оставлять его подолгу, быть рядом с ним, только тогда они, может быть, научатся хоть сколько-то ему сочувствовать. Либо так, либо лучше сразу броситься под поезд. Нет, думал Цвайгль, нет, нет.

«Мне действительно что-то нехорошо, — произнес Цвайгль, — И правда, как будто с ума сходишь». Страх становился невыносимым как никогда. Майк требовал, чтобы ему включили тот самый лайвстрим. «Гм, да. Только посиди минутку спокойно, хорошо?» — попросил его отец. Он отер пот со лба. Вот-вот, вот оно началось. Он точно уловил начало приступа. «Всё так, так всегда и бывало». Потом ему бросилось в глаза, что одна рука у него отведена от тела под совершенно безумным углом, и он тотчас же опустил ее на колени. Ему почудилось, будто его тело — самолет, и оно летит над самой землей через густо населенный центр какого-то города и нужно тщательно следить, чтобы не задеть крыльями какое-нибудь здание или опору моста. Плечи у Цвайгля были слишком широкие. «Представь себе, что ты самолет», — начал было он, но тут же, задыхаясь, смолк, ведь Майк все равно ничего не поймет. Все они всегда лишь тупо сидели, ничего не понимая, и корчили рожи. «Мне позвонить?» — спросил мальчик. Цвайгль поспешно замотал головой и попытался улыбнуться. Да, он вот-вот потеряет сознание. Он уже задыхался, грудь болезненно вздымалась. Вот же, он задыхается. Серьезно, ему нечем дышать. Воздух незаметно вышел у него из легких и остался где-то внутри. Он вдохнул слишком много кислорода. Цвайгль ощутил в горле этот лимонно-молочный вкус. Должен же быть предел, до которого можно накачивать грудную клетку воздухом, пока что-то там внутри не лопнет. Он обсчитался, когда дышал. А пространство вращалось? С него-то все и началось. Ему нужно бежать отсюда, он отравлял здесь все своим присутствием, поэтому-то они против него и настроены и собирались сдать его в сумасшедший дом.

Цвайгль с трудом поднялся со стула. Майк тоже встал. Он беспомощно сделал шаг, другой вслед за отцом. «Все нормально», — прошептал Цвайгль и короткими шажками, переваливаясь с боку на бок, точно маленький ребенок, двинулся прочь из кухни. В туалете он попытался было заплакать, но не смог. Тем не менее, его слегка пронесло. Он испытал облегчение от того, что по крайней мере толика материи покинула его тело. «Включи лайвстрим! — крикнул он, потирая лоб. — Давай посмотрим, что там показывают». Да, а если начнется война. Тогда нужно будет поставить все стулья на место, как положено, и мысленно досчитать до ста. «Освенцим, Освенцим, Освенцим», — тихо пробормотал Цвайгль, но слово это не возымело действия.

2

Поиски его начались очень и очень давно. Феликсу было лет пять, когда Эрика выдернула мужа из ванной, подойди, пожалуйста, посмотри, мальчику плохо. Феликс чего-то очень испугался, по-видимому, без всякой на то причины, и теперь ничто на свете не могло его успокоить, он требовал, чтобы не выключали свет и чтобы родители сидели рядом с ним у него в комнате. Все внушало ему страх, даже предложение запустить мыльные пузыри. Позже, лежа в постели рядом с Эрикой, Цвайгль расплакался. Она утешала его и объясняла, что у маленьких детей бывают такие состояния, это нормально, ему не в чем себя упрекать. Подверженность таким приступам-де не передается по наследству. Спустя еще пять лет она его бросила, заявив в качестве причины «созависимость».

Новую жизнь она начала в Триесте, с зубным врачом-словенцем, который сам принес новой жене троих детей «в приданое», как чаще всего именуют этот непристойный маневр.

В последующие годы, когда Феликсу или Майку случалось с плачем проснуться от ночного кошмара, он неизменно быстро вставал и шел к ним в детскую. Он ждал повторения того волнующего мига, что пережил тогда с Феликсом. Ребенку было страшно, а он сидел с ним, как с чашкой теплого чая, наслаждаясь единением, деятельным участием в его судьбе. Отныне он был не одинок. Наконец-то кто-то разделял его чувства. Думать так было ужасно, конечно, но вместе с тем приятно. Он имел право так думать, эта мысль вселяла в него умиротворение. И он ни на что не променял бы эти бесценные часы, когда сидел рядом с одним из сыновей, а тот смотрел на него с дрожащими губами или просто лежал в холодном поту, или, в безмолвной панике, неподвижно глядел в пространство. За занавесками прячутся монстры. Тогда он неизменно, как положено, утешал ребенка, это всего лишь сон, бояться нечего, может быть, включить на минутку свет? Так уже лучше? В этом он поднаторел, такое уж теперь было у него ремесло.

Однажды он обратил внимание, что ночные страхи стали мучить его сыновей реже и что сам он не испытывает от этого облечения, как следовало бы. Напротив, он был скорее разочарован. Позднее ему бросились в глаза и другие детали. Например, он часто подолгу расспрашивал Феликса, что происходило в таком-то и таком-то фильме ужасов. А еще он следил за языком тела, который был свойствен сыновьям, и сравнивал со своим собственным. А еще ему часто очень хотелось, чтобы Феликс попросил его поменять что-нибудь в квартире — скажем, перевесить картину или смазать дверные петли, потому что дверь противно скрипит. А однажды, когда у Майка в руках с громким хлопком, словно выстрелив, лопнул большой воздушный шар, который тот прижимал к себе, мальчик стал бояться лысых мужчин, и этот страх не покидал его довольно долго. Чем круглее лысая голова, тем испуганнее смотрел на нее Майк. Одновременно он стал бояться пуговиц. Но все эти страхи прошли, и Цвайгль остался в одиночестве.

За последний год он ни разу не ходил с ними в кино. И никогда не полетит с ними на самолете. Но, конечно, их присутствие его умиротворяло и успокаивало. Это же его мальчики. Будущее мира. Глядя, как они, спящие, лежат в своих постелях, он говорил себе, хорошо все-таки, что он не передал им по наследству свои панические атаки, непреодолимую склонность своей души неумолимо накреняться и опрокидываться килем вверх. Хотя в таком случае он на всю жизнь останется в одиночестве. Феликс и Майк никогда не спали уютно завернувшись в одеяло, напротив, во сне они казались странно напряженными и изготовившимися к бою, они обвивали ногами одеяло, словно собираясь бороться с ним или скакать на нем верхом, они причмокивали и что-то бормотали. И потели. В них прокручивались самые разные программы. Когда он менял постельное белье, его удивляли большие желтоватые пятна, проступившие на матрасах. Майк во сне переживал особенно бурные приключения, то и дело хватая короткими, толстоватыми пальцами что-то невидимое, а иногда поскуливая или тихонько гудя: «У-у-у». В отличие от старшего брата, он нисколько не тосковал по Эрике.

3

Вечером Цвайгль расхаживал по квартире. В комнатах воцарилась прохлада. Луна стояла над городом, словно взятая в кавычки. Черт его знает, как он вообще дотянул до конца этого дня: время прошло, тяжело наваливаясь на него каждой своей секундой. Три раза ему казалось, что он вот-вот пронзительно завизжит. Никто и представить себе не мог, как трудно сдерживаться. Он заслужил аплодисменты. Наверное, так чувствуют себя врачи после шестнадцатичасовой операции. А день еще не кончился. Цвайгль собрал мусор, упаковки и ненужные бумаги, и по очереди отнес каждый предмет с того места, где его обнаружил, наискосок через всю квартиру в мусорное ведро. Перед каждым окном он останавливался и контролировал мир снаружи.

В свете неоновых реклам, которые размещали даже здесь, на окраине, Цвайгль увидел электрические провода. На них никто не обосновался. Он сказал себе, что птицы в этом году, видимо, не вернулись. Он подумал о радиации и зараженных местностях, о реках в промышленных областях Восточной Европы и о пощелкивании счетчиков Гейгера, неотличимом от звуков, издаваемых пасхальными трещотками в сельской глубинке. Птицам каждый год приходится прорываться сквозь все эти препятствия, и на сей раз они потерпели поражение. Откуда-то из прихожей донесся ритмичный скрип. Это был кот: по ночам он любил скрести лапами по полу в разных углах квартиры, словно тот факт, что уже темно и все вот-вот заснут, наконец позволял ему продолжить свою загадочную канцелярскую работу, раскладывая в нужном порядке крохотные папки с документами.

Цвайгль закрывал глаза, но веки не желали опускаться, снова и снова размыкались, точно лопаясь, не в силах выдержать того давления, что скопилось за глазными яблоками. Он поневоле встал и включил свет еще и в прихожей. А не пауки ли это на потолке? Нет, это какие-то черные точки. Кот, подобравшись, сидел на полу, компактный, как хлебец. Какое-то время Цвайгль взирал на кота, но никаких выводов из его поведения сделать не смог. Ему стало бы легче, если бы он зажег свет и в спальне мальчиков. Но этого он не мог себе позволить, всему есть предел. Он положил руку себе на плечо и перемножил в уме два многозначных числа. Столица Молдавии — Кишинев. Потом Цвайгль сорвался обратно в кабинет. Пульс, Боже, какой пульс. Ему ни секунды больше это не выдержать.

Он без стука вошел в комнату Феликса. И немедленно ощутил терпкий запах нестиранного постельного белья, на котором спал подросток, кисловатый запах пота. «Я только хотел сказать, — произнес Цвайгль, усевшись на табурет перед клавиатурой, — представь себе, что ты годами плаваешь в зыбучих песках, и время от времени зрители с “берега” бросают тебе бутылки с минеральной водой, чтобы ты мог утолить жажду, но тебе нужно непрерывно бить руками и ногами, иначе ты утонешь». «Окей», — сказал Феликс. Цвайгль поискал другого, более удачного, сравнения, чтобы сын наконец понял, в чем дело, но тут заметил, что снова зашел «слишком далеко». Как нелепо это все выглядело. «Прости, не буду тебя отвлекать», — с трудом выдавил он из себя и поднялся. Только теперь он осознал, чем занят Феликс. А Феликс надул воздушный шар и возил им по струнам гитары, отчего возникал своеобразный то ли стрекот, то ли щебет. «Ну да, — сказал Цвайгль, тыча указательным пальцем в диковинный инструмент. — Не буду мешать, продолжай».

Выходит, на линиях электропередачи в этом году никто не обосновался. Хорошо. Констатируем данный факт. Никто более на них не садится. Цвайгль внимательно за этим следил, и не только в те дни, когда на него обрушивались приступы страха. Электрическая мачта наверху, на холме, тотчас же за участком Цальбрукнеров, напоминала стилизованный скелет рождественской елки. А пучки заряженных частиц и телеграфные известия, или что бы там ни передавалось по этим проводам, отныне текли, не согретые теплом, ни одна пара птичьих коготков не обхватывала их ни на секунду — так они, бедные, и неслись в пустоту. Исчезли едва ощутимый, как перышко, вес птиц, их почти не измеримое сопротивление, их мягкий захват. Почему каждый вечер так темнеет, неужели это неотвратимо?

Согнувшись, словно доисторический человек из эволюционной диаграммы, он подошел к столику, на котором стоял его компьютер, и подвигал мышью. Скринсейвер, представляющий собой слайдшоу из зимних фотографий японских садов, растворился. Цвайгль сел смотреть видеоролики, обучающие массажу, пытаясь найти сидячую позу, которая выглядела бы наиболее симметричной. Одна женщина делала массаж другой, поясняя, каким местам нужно уделять больше внимания. На улице уже почти совсем стемнело, деревья в саду, словно вырезанные из бумаги силуэты, выделялись на фоне закатного неба, освещаемого последними лучами солнца. А если немного податься вперед и посмотреть на север, то можно было различить дымовую трубу, часть ныне не существующего кирпичного завода. На месте завода теперь построили жилой комплекс, только дымовую трубу по какой-то причине не тронули. Возможно, оставили как памятник. Днем она представляла собой вполне позитивное зрелище, но сейчас, в этих обстоятельствах… «Почему бы тебе просто не умереть», — промолвил Цвайгль, обращаясь к дымовой трубе.

Его взгляд вернулся к экрану, ведь приступы страха снова взялись за старое: он поймал себя на развлечении, на рассеянности, на месте нового преступления. И теперь у него сбилось дыхание. Женские руки демонстрировали шведскую технику массажа рефлексологических зон на ступне. Но это уже не помогало, это был всего-навсего жест вежливости. Впрочем, вполне благонамеренный. Когда-то его с успехом успокаивала череда сменяющихся картинок, представляющих бегущих коней, движущиеся велосипеды-тандемы или летящие старинные турбовинтовые самолеты. А еще ролики, в которых русские вороны играли, катаясь по снегу. Они съезжали по скользкому заднему стеклу автомобиля или по склону холма, или по скату крыши. Одна ворона даже превратила какое-то пластмассовое кольцо в подобие сноуборда, соскальзывала на нем с крыши, потом брала его в клюв и снова улетала наверх, и вновь повторяла всю последовательность действий. А еще еноты в предместьях американских городов, открывающие для себя назначение голливудских качелей, детской горки или туннеля. Или панда в китайской деревне, она с любопытством взбиралась на кресло-качалку, а потом, таинственным жестом зажав обеими лапами глаза и словно на мгновение преодолев страх, дергалась вперед-назад и даже всем телом откидывалась на спинку кресла, чтобы раскачаться посильнее. Цвайглю пришла на ум утешительная мысль: вот города будущего, откуда исчезнут люди, где будут обитать только звери, и еще какое-то время они будут играть с нашими странными артефактами. Но впрочем, все это осталось в прошлом, потерялось где-то далеко-далеко, навсегда.

В другой раз ему удалось совладать со своим страхом в Вене, в небольшом ресторанчике, подслушав, как хозяин рассказывает о какой-то посетительнице: «И вот входит такая толстуха, нет, ну надо же, а? Ну вот, заявляется такая, настоящий протуберанец, ко мне в заведение и спрашивает, нельзя ли ей в туалет». Слово «протуберанец» вызвало тогда у Цвайгля приступ восхитительного, ничем не сдерживаемого, даже задиристого смеха. А сейчас он пытался сосредоточиться на виде ступни в руках заботливой массажистки и гармонизировать в соответствии с обликом этой ступни свой пульс и дыхание. Ступня выглядела — это нельзя было описать иначе — совершенно счастливой, даже пальцы радовались. «Омовение ног», — подумалось ему. Это понятие имело религиозную окраску. «Религиозную окраску»? Какие только мысли он не перебрал, просто даже невероятно! И все-таки оно началось опять, да и вообще все это время не прекращалось. Однако когда физиотерапевт стала костяшками пальцев массировать середину стопы, где, как она поведала ласковым, убаюкивающим тоном, находятся точки, связанные с легкими, подавленность на некоторое время отпустила Цвайгля. Теперь свечение монитора в темной комнате превратилось в некое подобие силового поля, из которого ему нельзя было выходить. Вроде защитных пузырей из «Стар трека», которые спасали команду, телепортированную на чужую планету, не давая ей задохнуться. Да, задохнуться, точно. Об этом тоже можно было вспомнить, снимая, например, наручные часы и торжественно кладя их перед собой на стол. Ему по-прежнему нужно было дышать сознательно, иначе ему конец. Цвайглю вдруг стало невыносимо жарко. Нет, к сожалению, если он сейчас выйдет из области, где царит компьютерное свечение, то окажется беззащитным перед темными силами, с ним будет покончено, не помогало даже внутреннее предупреждение, что на самом-то деле он преувеличивает и своим поведением только выставляет себя на посмешище. Прошу тебя, прошу, пожалуйста. Он заметил, как быстренько приспосабливает под свое душевное состояние даже строгую самокритику.

А еще кусочек мела, лежит на письменном столе и подрагивает, тихонько перекатываясь туда-сюда, словно измеряя подземные толчки. Желтая рубашка с грязным воротником, перекинутая через спинку стула. Винные пятна на полу возле постели, напоминающие беспомощные попытки ребенка нарисовать очки или велосипед в трех измерениях. Пустая обертка из-под мармеладных мишек. Густая метель, создаваемая отпечатками пальцев на выключенном сенсорном экране. Потрескивающая пластиковая упаковка в мусорной корзине, которую бросили туда, едва смяв, снова разворачивается, словно медленно расправляющееся и тянущееся к свету растение. Страх уже достиг нестерпимых пределов, как никогда прежде.

Он заставил себя постоять примерно минуту в спальне и оглядеться. Если сейчас его позовет кто-то из мальчиков, «то положись на милость Божию», — подумал он. И вернулся к себе в кабинет, к экрану. На уровне лодыжек на него уставились электрические розетки. Он вытащил вилку лэптопа и перенес его в спальню. Словно под защитой теплого сияния свечи шагал он, прижав ладонь к задней стенке монитора. Так поддерживают крохотную головку младенца, которую тот еще не в силах держать сам. Пятьсот лет тому назад повсюду в Европе расставляли на кладбищах неугасимые лампады в маленьких, непроницаемых для ветра подсвечниках. Это же его мальчики! Ему нельзя умирать. Представь себе, как они найдут тебя утром.

Медленно проходил он мимо предметов и неясных очертаний, из которых состояла его спальня, и чувствовал, как всё его фотографирует. Конечно, нельзя было отрицать, что его болезненное состояние имеет исключительно физическую природу, что никакие по-настоящему бредовые фантазии и взбалмошные мысли его не посещают, что галлюцинациями он не страдает. Во время панических атак он мог мыслить и вести себя как совершенно нормальный человек, однако тело его реагировало на приступы страха, постепенно отключая все функции, кроме жизненно важных. Воздушная тревога в мирное время. В прихожей деятельно скреб лапами кот. Сердце Цвайгля теперь билось неровно, то и дело на секунду умирая. Он ощущал эти мгновения смерти как движение в поднимающемся лифте. Как едва заметно возросшее земное притяжение. А потом что-то сглотнуло у него в груди, что-то сокрытое глубоко-глубоко, и создало ядро из вакуума. «Вот именно, так и бывает». Он поставил лэптоп на кровать и сел перед ним. Компьютер по-прежнему показывал видео с Ютьюба. Вай-фай: компьютер отсасывал информацию из завибрировавшего комнатного воздуха. Цвайгль заметил, что снова попытался улыбнуться самому себе с видом одновременно усталым и веселым, что за дурацкая игра в прятки. Страх орал и ревел. «Вот именно, вот так, значит, все это и происходит», — подумал он, впиваясь ногтями в чувствительное место за ухом. У других людей были какие-то планы. Они занимались какими-то делами и успешно их завершали. Они ездили в отпуск. Они свободно перемещались по городу. Вот и его сыновья, по всей вероятности, когда-нибудь вырастут и будут заниматься какими-то делами и успешно их завершать, ездить в отпуск и свободно перемещаться по городу.

Спустя некоторое время Цвайгль констатировал: он уже целых пять минут не ощущал по-настоящему жесткой панической атаки. В груди у него что-то округлилось, приподнявшись куполом, и снова опало. Представь себе, что сидишь в туннеле, в металлической скорлупе остановившегося междугороднего экспресса. Несколько раз уже случалось так, что временное расслабление открывало в его теле некие шлюзы, сквозь которые страх немедленно утекал, отхлынув как поток воды. Например, когда он слишком рано разражался приносящими облегчение слезами. Окей, если кот в ближайшие несколько секунд зайдет в спальню, он поднимет его и посадит на шкаф. Вот тогда он посмотрит и решит, как быть. Рядом с собой на полу Цвайгль обнаружил носки. Под такими носками обычно обосновываются пауки, подумал он. Он попытался превратить эту фразу в скороговорку, но мысли у него запутались, а грудь снова заполнилась чем-то алым.

Впервые это ужасное чувство обрушилось на него когда ему исполнилось семь, и он случайно выглянул из окон гостиной в родительском доме и увидел, что идет снег. Он долго стоял, пытаясь выяснить, что же не так с этой картинкой. Да, что-то там не в порядке. Потом он понял: в левом окне снегопад немного сильнее, чем в правом. А снежинки, которые падали у самого окна, к тому же, казалось, несутся не вниз, а вверх. До сих пор при одном воспоминании о том дне его охватывала дрожь. Но теперь мысль об этом первом приступе не вызывала новой паники. Он действительно преодолел страх, в какой-то степени, немного, по крайней мере на сегодня, для начала. «Может быть, я смогу заснуть». Он свернулся калачиком в мерцании компьютерного экрана. Ему очень хотелось бы обнять что-нибудь и прижать к себе, но он запретил себе преувеличивать. Да и заплакать ему лучше попозже, когда слезы хлынут сами собой. Как и все люди с предрасположенностью к паническим атакам, он неплохо знал, как он выглядит, если смотреть извне или сверху. Молочный вкус в горле все еще ощущался, но ладно, пусть. Да, и скоро у него на теле выступит пот, принося облегчение, самоочищение. Может быть, тогда съесть чего-нибудь? Он ведь с утра ничего не ел. И тогда, возможно, у него даже приятно заноют челюсти, он заранее радовался наступлению этой ломоты, но может быть он тогда просто заснет. У женщины из видеоролика про массаж была красивая грудь. Да, об этом как раз можно сейчас подумать. Шведская шлюшка с классными сиськами. Давай, давай, нажимай на ступни, и там, и сям, не останавливайся. Боже, ему захотелось пить как никогда в жизни. «Жажда — вещь сама по себе довольно фантастическая», — подумал он и закрыл глаза.

4

Он проснулся около пяти утра в панике. Его первой мыслью было: «Ну, точно, все как раньше». Но сердце теперь билось как бешеное. К тому же он ощущал головокружение, его немного разворачивало из стороны в сторону. «Все как раньше», — сказал он себе. Рот изнутри был словно обложен лунным грунтом, вычерпнутым из какого-нибудь кратера. Он отпил воды из стакана, стоявшего у кровати. При этом он говорил себе: «Выпью-ка я, пожалуй, воды». Любое предложение можно было набить словами, и оно принимало гигантские размеры, но означало по-прежнему то же самое. «Выпью-ка я лучше, пожалуй, сначала немного воды». А следующей его мыслью было: «Однако мне, вероятно, наверное, к сожалению, снова придется лечь в больницу». «Однако, вероятно, наверное, к сожалению» — слова как древесные опилки. «Ведь это, возможно, на сей раз в конце концов все-таки серьезно». Он рассмеялся. Нет, дальше так действительно продолжаться не может. Ха-ха, нет, не может. Два дня подряд в непрерывном страхе — такое бывало и раньше. Бывали и целые недели. Однажды страх не отпускал его целый год. А кроме того, потом он все равно не прекращался. Но дальше так продолжаться не может. Он прижал к глазам кулаки и заставил себя «прервать цепочку этих мыслей». Эту стратегию — прерывать цепочку навязчивых мыслей — он тоже почерпнул на интернет-форумах. Там к ней прилагались даже диаграммы. Представь себе, что твои дети утром обнаружат тебя мертвым.

Он сказал себе: «На самом деле я же могу двигаться и произнести все предложения, которые мне задают. Значит, это не паралич». Он попытался сфокусировать мысли на каком-то приятном представлении. Но потом осознал, как упорно, непрерывно фокусируясь на себе самом, копается в себе, точно сжатый кулак натягивая честную, неповинную кожу на лбу. Ну просто золотое чело, на нем просто солнце всходит! Отвратительно! Он беспомощно огляделся в поисках одежды, которую ему все-таки, вероятно, наверное, возможно, в конце концов, для начала придется взять с собой в больницу. А еще зубную щетку, точно. Раньше, когда он сам еще ходил в школу, мать зимой каждый день гладила ему что-то из одежды. Ранним утром, прежде чем его разбудить. Чтобы он, одеваясь, чувствовал на себе что-то теплое. Он никогда не знал заранее, что именно она погладит, иногда она выбирала брюки, иногда рубашку, несколько раз даже носки, хотя обычно носки вообще не гладят. Он до сих пор живо помнил неестественное, сухое тепло, которое тотчас же впитывалось его мерзнущим по утрам телом. А закутанные люди на улице сгребали лопатами снег, выпавший за ночь, со всех сторон он ощущал заботу, город представлял собой что-то вроде часового механизма и был его союзником. Он никогда ни с чем не оставался один на один.

«Пора вставать, пора вставать». На будильнике у него за спиной обозначилось время, 5:17. Он хотел сравнить его с тем, что показывали наручные часы, но не мог к ним прикоснуться. Он покачал головой, трижды сильно ударил себя кулаком в грудь, попытался еще раз, но всё без толку. Это было невозможно. Часы были холодные, невыносимо гладкие и сплошь облепленные болезнетворными бактериями. Уж лучше тогда просто взять и повязать себе шею трамвайными поручнями! Осторожно, стараясь не делать размашистых движений, а прижимать руки к телу, как тираннозавр передние лапы, он оделся и включил ноутбук. Батарея за ночь разрядилась. Закрыв глаза, тяжело дыша и еле-еле сохраняя самообладание, он раскрутил кабель и вставил вилку в розетку. Поверхность кабелей! Кто только выдумал такое! Но через некоторое время компьютер заработал. «А я ведь давным-давно утратил самообладание», — сказал он себе, с видом соучастника потирая руки.

5

За окнами светило солнце. Мальчики еще спали, шел обратный отсчет. А на небе ни облачка! День наверняка выдастся жаркий. Он подумал о креме от солнца, о защитном факторе, указанном на флаконе. К сожалению, он не помнил его наизусть. Посмотрит позднее. «Значит, я собираюсь что-то сделать», — подумал он, мысленно подчеркивая каждое отдельно взятое слово. Когда он представил, как будет выдавливать зубную пасту из тюбика, у него перехватило горло. Внизу на перекрестке стоял туристический автобус, а рядом с ним наверняка пощелкивали светофоры для слепых. Хотел бы он сейчас увидеть улитку, где-нибудь на земле, среди травинок и комков рыхлой почвы. В супермаркете напротив, как всегда, что-то покупали здоровые люди. Целый автобус здоровых людей.

В раковине он сжег денежную купюру. Потом зачерпнул пригоршню жирной цветочной земли из одного из больших горшков, стоявших у него в спальне, и — нет, все же не посмел бросить ее на постель. Он вспомнил о пластинках и том звуке, который они издавали, если провести ногтем по спиральным канавкам. Он высыпал немного земли на ковролин на полу спальни. Потом растер землю. «Я еще не опускаю руки, — сказал он себе, — все еще не так плохо». Чтобы удалить такое пятно, всегда требовалось невероятно много времени. «Поставить себе какую-то цель». Разбросать землю. Предаться скорби. Вообразить золото. Разглядывать электрические провода. Потом ему пришел на память загубник, который используют при лечении электрошоком. Как бы ему хотелось иметь такой — вроде тех, что он видел по телевизору! Через него можно дышать. С ним не откусишь себе язык. Вошел кот и обнаружил на полу следы земли. Под сильным впечатлением от увиденного он принялся обходить их, тщательно обнюхивая, а потом поднял глаза на Цвайгля. «Пожалуйста, отвези меня в больницу», — сказал Цвайгль коту.

Всю ночь его мучил страх, страх, страх, страх, от него, наверное, можно умереть, просто от нервного перенапряжения. А слюна вытекала из открытого конца загубника, да, вот как это работает. Он сходил за бумажными носовыми платками и за стаканом теплой воды. Так вывести пятно будет трудно. На улице совсем рассвело. Светофоры на перекрестке возвещали воскресенье. На их табло мерцали человечки. Отчищая пятно, он представлял себе, как будет излагать психотерапевту «всю эту историю». Эту сцену он разыгрывал в своем сознании, перенося ее на несколько лет в будущее. А потом, постепенно, тебя бросают все друзья. Они больше не в силах это выносить. Ночные звонки, бесконечные обвинения. Все это нетрудно себе представить. Он взглянул на часы. Пройдет еще примерно два часа, и он сможет пойти в комнату к Феликсу и вкратце объяснить ему, как он себя чувствует.

Ну да, вот именно, цветочная земля действительно не отчищалась, пятно только становилось немного бледнее. Надо же. Зато от бумажных носовых платков отделялись волоконца, такие мерзкие, что прикоснуться к ним было никак невозможно и приходилось отодвигать их в сторону локтем. Кстати, нельзя укусить себя за локоть. Цвайгль пребывал в совершенном одиночестве, и потому мог быть абсолютно честным с самим собой. Может быть, кто-то из мальчиков заметит пятно, и ему сделается не по себе. С другой стороны, это было всего-навсего пятно, ничего страшного. Стыд, который он испытывал, прятался от него, словно за облаками. «Значит, я сошел с ума», — подумал он, но мысленно произнес эту фразу успокоительным тоном, почти нежно. Он высыпал еще немного оставшейся земли с ладони на ковер. Ему было холодно, зато желудочный сок жег ему глотку. «Протуберанец», — тихо проговорил он. Такого невыносимого страха он не испытывал еще никогда.

6

Из ванной долетели вопли и шум борьбы. «Ты как маленький! — кричал Феликс. — Ты похож на пончик!» «А ты на дерьмо!» — взвизгнул Майк. Он попытался сказать еще что-то сквозь слезы, и это прозвучало как-то уродливо и дико. «Вау, как оригинально», — откликнулся его брат. Дело дошло до драки, впрочем, ударами они обменивались нерешительно и не особо стремились причинить друг другу боль. Поссорились они из-за самого удобного места у зеркала. Цвайгль не вмешивался. Но после этой вспышки гнева стал внимательно наблюдать за Феликсом. В конце концов, в этом было что-то иррациональное, поднявшееся на поверхность из глубин души. А еще ему нравилось это целеустремленное устойчивое смятение, в которое мальчик пришел тотчас после драки, нерешительно замирая перед всеми вещами, так или иначе свидетельствовавшими об очертаниях его собственного тела: перед зеркалом, одеждой, ботинками. В сущности, он предпочел бы стать его другом, его товарищем. Таким огромным псом, размером с теленка, или колли, с которой можно резвиться, носиться, играть. Возможно, мальчик ощущал в его присутствии этот попутный ветер, уносящий в могилу. Край плоского земного диска, с которого низвергается водопад. «Если бы я смог сейчас изобразить в красках, как мне плохо, — пригрозил Цвайгль им обоим, — вот тогда бы вы у меня посмотрели». Кот жалобно мяукал в прихожей. Цвайгль горько рассмеялся и вышел.

«А нельзя нам сходить на фильм в “Анненхофе”?»[41] — спросил Феликс. «М-м-м», — откликнулся Цвайгль. Он не мог до конца разжать челюсти. Он вспомнил женщину из массажного видеоролика, который смотрел накануне вечером, но и ее облик, и выражение лица сейчас представлялись ему устрашающими. У нее были черные волосы с легким синим отливом. Какой жуткий оттенок. Вдохнуть — выдохнуть, вдохнуть — выдохнуть, нельзя останавливаться, тогда он, может быть, как-нибудь продержится. «Посмотрим», — наконец выдавил он из себя. «Но он начинается… что, через сорок минут?» — недоверчиво спросил Феликс у своих наручных часов. Он на сто процентов разыграл эту сценку, обдумав ее заранее. «М-м-м, ну тогда попозже», — предложил Цвайгль. Феликс еще раз попробовал было встать из-за стола, за которым они только что съели завтрак. Однако его отец быстрым, на сей раз более решительным, но зато и более дружеским жестом велел ему остаться на месте. Поэтому он остался на месте. Вздохнул и принял раздраженный вид. Цвайглю нравилась отроческая готовность к буйству и бунту, порывистость, горячность, которые исходили от сына. Он глядел на Феликса с тем же чувством, что и на гангстеров из американского сериала. А потом, кто же ходит в кино в воскресенье утром? К тому же фильм никак не поможет им понять, насколько ему плохо.

«Кстати, а как ты написал тест по химии? — спокойно спросил Цвайгль. — Я ведь до сих пор не получил об этом достаточно ясного представления». Боже, как же он опять стал выражаться, ну просто залихватски! Ведь до сих пор достаточно ясного представления в конце концов убей же меня пожалуйста пожалуйста прошу. «На прошлой неделе?» — спросил Феликс. Цвайгль мужественно кивнул. Кусок дерьма, просто жалкий кусок дерьма. «А нельзя мне сейчас пойти в кино? — спросил мальчик. — Я и эту скотину с собой возьму, если он не струсит». Майк бросился на брата, но тот отразил нападение, впрочем, слишком уж небрежным жестом, предназначенным скорее для глаз отца, и потому потерял равновесие и боком соскользнул со стула. Стукнул Майка кулаком в плечо, и на несколько секунд они сцепились так, что разнять их было невозможно, словно это борьба не на жизнь, а на смерть. Кто-то из них дышал часто и отчаянно. «Хватит, хватит, хватит!» — Цвайгль поднялся и вмешался в драку. Развести их оказалось непросто. «А ну хватит! Зачем мне ваши склоки! — закричал он на них. — Мне нужна помощь! Мне нужен кто-то, кто понял бы меня! А меня только все игнорируют, буквально все, всегда!» Феликс непонимающе уставился в пространство, а Майк злобно воззрился на брата. Цвайгль терпеть не мог этого его взгляда, поэтому схватил Майка за плечо и прошипел: «А ну хватит! Тебя это тоже касается!» Младший мальчик словно бы удивился. «Это я здесь, наверное, излучаю какие-то нездоровые флюиды», — сказал Цвайгль. И произнес это с какой-то непонятной, неопределенной интонацией.

«А может быть и нет, а? — спросил он у сыновей. — Это я здесь излучаю какие-то нездоровые флюиды. Теперь об этом можно говорить, не таясь, это уже не запретная тема». Он рассмеялся, словно бросая вызов противнику. Но мальчики снова не захотели реагировать, только едва заметно закатили глаза и оба беспомощно замерли, не зная, что и делать. Всё это выглядело довольно жалко. «У вас-то, черт возьми, все хорошо, — упрекнул сыновей Цвайгль. — И вы даже не догадываетесь, как мне плохо, даже представления не имеете! Как голыши в пруду!» Однако это он уже не раз повторял в те дни, которые точь-в-точь походили на сегодняшний. Оно никогда и не прекратится. Можно было подсчитать. Итак, сейчас ему тридцать девять, и, возможно, он проживет еще двадцать один год. Двадцать один год в одиночном заключении и в полной темноте! А Феликс хочет в кино. Прочь от пленника. «Сиди на месте», — приказал Цвайгль, хотя ни один из них и не пытался встать. Да и он даже не посмотрел на них, лишь потер ладонью лицо. «Ради Бога, посидите на месте хоть пять секунд, пожалуйста, я прошу». Тем не менее, от ярости он задышал ровнее. Да и адреналин, в результате мощного выброса, внезапно понял, где найти себе применение. Цвайгль встал, надел сандалии и отправился в сад — побуянить.

7

Ближе к вечеру Цвайгль вышел на прогулку вместе с сыновьями. На улице было тепло, страх несколько спал, и он извинился перед ними по всей форме. А потом он сделает им подарки. Он-де растет медленно и скоро достигнет отрочества, пошутил Цвайгль. Феликс реагировал вежливо, Майк — тепло и с облегчением. «Такое больше не повторится», — сказал Цвайгль, честно намереваясь сдержать слово. Теперь это как-то можно было выдерживать. Он осознал, что мальчики тут ни при чем. Из-за решетки подвального окна пробивались какие-то сорняки. Он наигранно-церемонно обошел пучок зеленой травы, лихо выпроставшийся на улицу, и выжидательно оглянулся, но Феликс и Майк обогнали его по проезжей части и не заметили этот клоунский трюк. Они подошли к парку, на краю его стоял киоск, где продавалось много разных сортов мороженого. Со вкусом асаи и ванили, со вкусом тыквенных семечек и алоэ. Нужно просто сосредоточиваться на правильных мыслях, тогда и страх останется в пределах выносимого. В конце концов вероятно наверняка предположительно навсегда. Цвайгль задумался, что бы ему еще съесть ближе к ночи. Как будто, есть еще чизкейк. А запить его последней на сегодня чашкой кофе.

Цвайгль констатировал, что в вечернем воздухе медленно перемещается лихорадочно клубящийся, бурлящий, кружащийся рой комаров. Мимо проехал человек на велосипеде, постукивая запутавшейся в спицах веточкой. Высокие деревья шелестели своими мертвыми радиоприемниками. Откуда-то доносилось посвистывание черных дроздов и какой-то рэп. Так на земле постепенно сгущался мрак, и никому во всем квартале не приходило в голову включить свет! Целые ряды балконов уже висели над головой темные, беспросветные. На детской площадке Майк, раскрасневшийся, раскачивался на гимнастических кольцах. А тем временем в Антарктиде будущее ускользает у нас из рук, просачиваясь между пальцами талой водой, подумал Цвайгль. Он махнул сыну, и перед его внутренним взором предстал тюлень, умирающий на песчаном морском берегу. Что еще выпадет на долю этого маленького человечка, скажем, в две тысячи шестьдесят первом году. Через нейрокомпьютерный интерфейс он будет связан с чем-то, что даже вообразить нельзя. Будет вставать каждое утро и делать на работе что-то никому не понятное. Платить ему будут, как и всем людям в две тысячи шестьдесят первом году, противораковыми наноботами, вводимыми непосредственно в систему кровообращения. Остальное приложится само собой.

Будоражащие часы облегчения. Цвайгль испытывал сильную потребность признать какую-то свою вину. Кое-что подходящее ему вспомнилось. Например, он был виноват в том, что снова безудержно предавался мыслям о самоубийстве. Или в том, что иногда скрывал от мальчиков, что не в силах выйти из квартиры. Если бы он не боялся стать предметом публичного осмеяния, то развесил бы в подъезде фамильные портреты. К тому же, его еще беспокоила мысль о том, что он, может быть, никогда больше не насладится мгновением дежавю. Ведь подобного ощущения он не испытывал уже много лет. Этой длящейся несколько секунд иллюзии, что ты все это однажды уже пережил. Этого знакомого, привычного сияния, обрамляющего предметы и исходящего с их задней, невидимой стороны, этого мысленного кивка, когда ты опускаешь голову в один и тот же миг со всем когда-либо слышанным, этого ощущения уюта, когда у себя между плечами ты словно в укрытии. Возможно, все исправилось бы в одну минуту, если бы в каком-нибудь важном месте его тела вдруг появился рычаг, как у щелкунчика. «Ни у кого зубы не заболели?» — спросил Цвайгль. Младший поднял на него глаза и покачал головой. А Феликс просто стоял, прижав ладонь к животу. Вечно у подростков такой трагический вид. «Ну иди тогда в люди, счастья искать, дурачок», — подумал Цвайгль, глядя на Феликса. Одновременно он почувствовал, какую глупую гримасу скорчил в этот миг сам, вид наверняка получился самый что ни на есть уродливый и безобразный. «Ну, что мы здесь как на ярмарке торчим?» — произнес он громко. А потом, незаметным движением, проверил, застегнута ли у него молния.

8

Когда Майку казалось, что никто не будет его одергивать или подвергать его слова сомнению, он вновь и вновь начинал пересказывать какие-то истории из интернета, которых он сам толком не понимал. Феликс слушал что-то через наушники. Они шли домой по дороге, тянущейся вдоль реки. Вблизи одного подземного перехода кто-то установил памятный крест с лентами и пустую колбу для свечи. Какая наглость, подумал Цвайгль. Он подошел поближе, чтобы потрогать этот натюрморт носком ботинка. И вечно всюду тотчас проникает смерть! Почему только люди одержимы видениями смерти? «Я никогда этого не пойму, — сказал он Майку. — Вот, смотри». Мальчик стоял рядом с ним с таким видом, словно он яблоко. «А мы-то тут при чем?» — спросил Цвайгль. Он вырвал пучок травы и положил на крест. Хвойные ветки, какая у них властная, повелительная текстура, какие они темно-зеленые и жесткие. И надо же, именно в это мгновение мимо проехали велосипедисты в спортивных костюмчиках! «Да-да, поздравляю». Колбу для свечи Цвайгль унес с собой, а потом швырнул в мусорный контейнер. Прежде чем выпустить ее из рук, он ее понюхал. Надо же, люди совсем стыд потеряли.

Феликс выбросил рожок с мороженым, который Цвайгль купил ему, когда они выходили из парка. Съел он совсем чуть-чуть. Сейчас он предавался меланхолии и прикладывал к тому немалые усилия. «Иди-ка в армию», — подумал Цвайгль. Мальчик в любое время дня держал голову так, словно ее скрывает капюшон. Майк шел рядом с отцом и взволнованно рассказывал о каком-то «канале», который недавно создал его класс. Где и какой именно канал, Цвайгль не уразумел. «И тогда Георг третий час упорно там оставлял», — сказал Майк и поднял глаза на Цвайгля, готовый вот-вот рассмеяться. Это что, и правда полное предложение? Смысла в нем не было ни грана. Почему дети сейчас говорят так непонятно? Просто рехнуться. Раньше все легко можно было понять, даже если они болтали без умолку с набитым ртом. «Ха-ха, правда?» — спросил Цвайгль. «Целый третий час!» — взвизгнул Майк, заходясь от смеха. «Ну, надо же», — откликнулся Цвайгль. Мальчик согнулся, смеясь, и попытался сказать что-то еще, наверно, повторить суть своего рассказа. «Нет, ну надо же, просто удивительно», — произнес Цвайгль. Феликс с трагическим видом быстро шагал впереди, внимая музыке в наушниках и отрешившись от внешнего мира. При ходьбе он болтал руками. Вот ведь неудачник! Цвайгль заметил, что мальчик направился не туда. Вообще-то им нужно было сюда, налево. Он подумал, а что если не мешать ему, пусть идет, куда хочет, а потом посмотреть, где они в конце концов окажутся. Но потом все же крикнул: «Эй, Феликс!» Мальчик не слышал. «Нам в другую сторону! Феликс!» Майк не стал кричать, но замахал руками, подражая движениям отца. «Феликс! Аллах акбар!» — крикнул Цвайгль. Мальчик остановился, обернулся и вынул из уха один наушник. «Нам сюда». Феликс посмотрел на него как на безумца. «В армию — сюда», — провозгласил Цвайгль. Мальчик покачал головой и вместе с ними свернул налево. Через четверть часа они были дома.

«Представь себе, что ты случайно упал на улице в незастывший бетон, понимаешь? Ты провалился в бетон по шею, и он медленно застывает, сжимая твое тело, твои легкие уже не могут расширяться, а прохожие столпились и обмахивают тебя какими-то брошюрками: это, конечно, помогает, но только отчасти». Цвайглю пришлось вдохнуть поглубже, потому что он и в самом деле ощутил по ходу своего рассказа странное стеснение в грудной клетке. Возможно, это действительно конец. Да, страх вернулся. Не надо было идти… Это было не… О, Боже мой. Страх сделался невыносимым. Майк все это время мужественно его слушал. «Мне позвонить?» — предложил он. «Нет, — отказался Цвайгль, — скорая мне не поможет. Вообще ничем. Я же повсюду ношу свой страх с собой. Вот представь себе, что тебя заключили в воздухонепроницаемую камеру, понимаешь? И ты замечаешь, что уже дышишь с трудом. И что вот-вот потеряешь сознание. Но пол весь утыкан копьями, и если ты упадешь, они тебя пронзят. И тут открывается дверь, и кто-то приносит тебе в камеру молочный кекс и говорит: “Вот, возьми, подкрепись немножко”. Вот так я себя и чувствую, каждый день, каждую секунду. Не понимаю, почему никто этого не осознает». Когда Майк сидел на диване, ноги у него даже не доставали до пола. Мальчик беспокойно ерзал, вероятно, ему хотелось уйти играть в игры на мобильном телефоне, но он старался этого не показывать. Феликс уединился у себя в комнате, отгородившись от всего. «А что если тот, кто принес кекс, откроет дверь? — вдруг предположил Майк. — Тогда можно будет выйти вместе с ним». Цвайгль внимательно выслушал, кивнул. Гм. Хорошо. Что можно на это ответить? Он кивнул еще раз. «Окей», — сказал он. «Да, очень хорошо. Ты решил проблему. Просто как следует подумав». Мальчик с надеждой поглядел на Цвайгля. «Тогда у твоего папы отныне тоже не будет приступов страха». Сын по-прежнему глядел на него с надеждой, и постепенно его даже охватывал восторг. «Ну, просто здорово. Проблема решена, раз и навсегда». А, вот теперь он заметил. Цвайглю для этого пришлось говорить наигранно, преувеличенно-оптимистическим тоном.

9

«Представь себе, что ты родился без шкуры, и так рождаешься снова и снова, день за днем, и так вечно». Цвайгль кормил кота, чувствуя, какие гнусные гримасы при этом корчит, по очереди придавая лицу все выражения, какие неизменно принимал, пытаясь совладать с собой, что за шутовство, паясничанье какое-то. «С ума сойти, как хорошо», — сказал он. Кот сосредоточенно лизал заливное. Цвайгль оставил его в одиночестве и прошелся по квартире. Проверил, хорошо ли закрыты окна и двери. В углах и в тени за шкафами таились всякие существа; он дал им понять, что он на посту. Рано или поздно его все равно зверски убьют. Перед барометром с двумя безмолвными танцующими фигурами, который вот уже много лет висел все на том же месте рядом с ключами от входной двери, он задержался подольше. Ему вспомнилась одна из учительниц Майка, которую он ненавидел до глубины души. Хорошо бы заточить ее в барометре, на целую вечность. А потом поджечь. И наблюдать, как она медленно вращается по кругу, прижав указательный палец к макушке. И все это под «Атценбругские танцы» Шуберта. Хочу быть убийцей, одержимым буйной, неистовой яростью, где-нибудь на Крайнем Севере, лучше всего на полюсе, в совершенном одиночестве. Броситься с пулеметом в руках, устремившись к белому горизонту, бежать и бежать без устали, издавая непристойные звуки, наподобие исторгающихся газов.

Бреясь в ванной, он пытался произнести алфавит наоборот, от конца к началу. При этом смотреть прямо перед собой и делать как можно меньше машинальных гримас. Это было дьявольски трудно! То и дело приходилось плутовать и перечислять буквы алфавита до нужного места сначала в обычном порядке, а уж потом отступать на шаг назад. Жалкая картина. Другие засовывают себе в уши гальку, чтобы не потерять равновесие. В далеких монастырях, затерянных где-то в горах, есть священники, которые, быть может, владеют этой тайной. Ну, и как все это выдержать? — тут за спиной у Цвайгля вдруг распахнулась дверь. «Ах, — выдохнул он, намеренно бросив бритвенный станок в раковину, — Jesus fuck, не подкрадывайся так тихо!» Феликс стоял, прижав руку к животу. «Со мной что-то не так», — сказал он. «О», — произнес Цвайгль и обернулся. Ему стало плохо от мороженого? Цвайгль призвал себя к порядку, принял позу, приличествующую взрослому, и спросил: «Тебя тошнит?..» Мальчик покачал головой и сделал какой-то неопределенный жест, который… О. Он далеко отвел мизинец. И медленно наклонился вперед. «В груди такой жар, и сердце бьется быстро-быстро…»

Вот так одним нажатием кнопки уничтожают целые страны и континенты. «Подожди, подожди, подожди», — взмолился Цвайгль, невольно схватившись за горло. «Можешь сосредоточиться на этом чувстве и его описать? В чем именно оно проявляется и где?» «Не знаю». В том, как Феликс вытянул руку и оперся на дверной косяк, было что-то решительно взрослое. «Оно скорее ощущается здесь, — Цвайгль указал на горло под адамовым яблоком, — или больше тут?» — он ткнул пальцем в грудину и в сердце. «Не знаю, просто странно как-то. А мне нельзя немного посидеть со светом?» Цвайгль поневоле на миг закрыл глаза, так взбудоражило его это открытие. Он подумал, что женщины, наверное, чувствуют что-то подобное, когда у их дочерей впервые начинаются месячные. Дикая, безумная аналогия, но пусть. Тогда они выдержат все это вместе. Хорошо, что рядом с мальчиком он, а не Эрика, которая где-то далеко строит для себя новую жизнь.

Цвайгль прошел вместе с сыном в кухню. Там был самый яркий свет во всей квартире, от большого торшера в углу. Да, он знал о таких вещах, о каких другие и представления не имели. «Слушай, наведи на это ощущение zoom, окей? Как ты его воспринимаешь изнутри, какое оно вообще? Ты нормально дышишь?» Феликс попытался ответить, странно покачиваясь туда-сюда. Наконец он выговорил: «Дышать трудно. Да что же это…» Цвайгль положил сыну руку на плечо и произнес: «Вероятно, то есть возможно, это паническая атака. Но это совершенно нормально, она быстро пройдет и вернется еще не скоро. У меня тоже бывают, точно такие же. Не включить нам ненадолго свет? Смотри, я включаю тебе свет». Он показал на торшер. «Да, пожалуйста», — попросил Феликс. Глубоко тронутый, Цвайгль шагнул к светильнику с причудливо изогнутой подставкой, наступил на выключатель, и в кухне воцарился пронзительный свет, подобный тому, что заливает операционные.

«Когда лежишь, то совсем плохо, — пожаловался Феликс, — а когда сидишь или стоишь, немного получше». Да, Цвайглю и это было известно. Сколько ночей бывало вот так: он уже лег, а потом, медленно и ошеломительно, оно пробуждается в нем, подступает к горлу, как тошнота, ломает винты, срывает резьбу, и вот он уже горит на ослепительном, сверкающем костре отчаянной паники. А ведь так нужно продержаться до самого утра, пусть даже ты уже почти обезумел от повторяющихся каждые несколько минут выбросов адреналина, приказывающих тебе: «Беги!» — и ведь, несмотря на ни что, нужно как-то функционировать, одеваться, везти детей в школу, кормить кота, идти на работу. Феликс рыгнул, его охватила дрожь. Его явно тошнило. «Да, и это тоже!» — сказал Цвайгль. «Это бывает только по вечерам, когда я ложусь спать, — поделился Феликс, — тогда-то оно и начинается». Рукой он массировал желудок. «Только по вечерам». В ярком свете мальчик чем-то напоминал старика. Вроде тех круглоголовых, похожих на эмбрионы, существ, которые порой сидят на автобусных остановках, опираясь на палку. «Да-да», — подхватил Цвайгль. Он знал, что сейчас ему надлежит прошептать какое-нибудь заклинание и излучать умиротворение. «В раковине еще лежит бритва», — подумал он.

«Со мной такое уже часто бывало», — признался Феликс. Он тер рукой по кухонному столу. В этом Цвайгль тоже усматривал смысл. Сначала ты склонен замалчивать собственные страхи. При самой первой панической атаке ты совершенно неправильно воспринимаешь происходящее. «А здесь жжет». «Где “здесь”?» — тоном эксперта осведомился Цвайгль. «Ну, вот примерно здесь». В последние минуты Феликс заговорил на удивление искренним голосом, как в кабинете у зубного. Мальчик указал на грудь. «Ах да, однозначно, — подтвердил Цвайгль. — Это именно оно. Я точно знаю». Цвайгль жестом Тарзана прижал к груди кулак. Он был взволнован, сердце у него сильно билось, уши горели. «Блин, ну что за дерьмо», — выругался Феликс. «Все это пройдет, клянусь», — пообещал Цвайгль. «Папа?» — «Да?» — «Что это у тебя тут?» Цвайгль схватился за щеку, вот оно что, на щеке у него выступила кровь, наверное, он порезался, еще раньше, в ту секунду, когда его охватил ужас. «Ах, это, — отмахнулся он, — так, пустяки, просто порезался. Ой-ой, как смешно. Сейчас помажу чем-нибудь». Он быстро вернулся в ванную и достал из шкафчика дезинфицирующую жидкость. Всего несколько капель ожгли кожу как огнем. Он блаженно впитывал боль. Как затянуться сигаретой ранним утром, сразу после пробуждения. Он стер кровь носовым платком. Влажная щетина вокруг ранки. Бритву он на минуту сунул под кран, а потом бросил в мусорную корзину. «Феликс, я сейчас вернусь!» Он поискал в аптечке лейкопластырь. Пластырь оказался маловат, клеящаяся поверхность прилегала только к части пореза. Цвайгль разгладил его. Когда лейкопластырь идеально распределился по его щеке, он осознал, сколь важен этот миг. На нижних волосках головки зубной щетки висела капля воды. Лицо его парило в зеркале прямо перед ним. У Феликса панические атаки. Цвайгль стоял перед зеркалом, тяжело дыша. Его внутренние голоса почти смолкли. Теперь его мысли, как положено отцу, обрели методичность и образность. Его овевало будущее. «Что ж, дело сделано», — сказал он.

Когда он вошел в кухню, мальчик все так же, сгорбившись, сидел на стуле. Хотя от его руки исходил резкий запах дезинфекции, Цвайгль погладил сына по голове. «Всё опять…», — начал было он. «Ммм», — пробормотал Феликс. «Я посижу здесь, пока тебе не станет легче, да? Если устал, можем вернуться в комнату». Феликс поднялся и несколько раз лихорадочно покрутил руками. «Черт, — выругался он, — что за фигня». И что-то набрал на своем айфоне. Цвайгль, заметив это, терпеливо повторил: «Что ж, это паническая атака, это… это понятно». Но Феликс все продолжал набирать и искать. Цвайгля немного уязвило, что Феликс не принял сразу же как должное его объяснение, но мальчик, скорее всего, сейчас пребывает не на пике страха, а в ложбинке, где можно ненадолго совладать с собой и еще пытаться что-то сделать.

10

«Я должен что-то придумать, я хочу, чтобы оно ушло, fuck!» — произнес Феликс. Теперь он набирал на айфоне какой-то текст большими пальцами обеих рук. Цвайгль терпеливо сидел напротив. Мальчик скоро заметит, что это все безнадежно. И тогда он станет его утешать и успокаивать. Он услышал, как Феликс недовольно бормочет, мол, айфон тормозит и зависает, сколько можно тупить-то. «Ничего страшного, — сказал Цвайгль, — надо подождать». Феликс в ответ только слегка покачал головой и раздраженно выдохнул. «У меня вначале было так же», — продолжал Цвайгль, но умолк, когда мальчик, не дав ему закончить фразу, с отвращением уставился на него. Он не хотел слышать правду. Хорошо, понятно. Нельзя на него за это обижаться. «Acid»,[42] — пробормотал мальчик, не отрываясь от айфона, а потом добавил: «А ты не мог бы выключить яркий свет? У меня от него голова кружится». Нет, хотел было возразить Цвайгль, голова у тебя кружится не от яркого света, глупыш, это паника, я все это знаю, я это знаю, — но не стал возражать и потянулся к торшеру.

«Can feel like a heart attack»,[43] — прошептал Феликс. Это было похоже на текст какой-нибудь рок-баллады. Но это Феликс зашел на какой-то информационный медицинский сайт и читал контент. Потом он вдруг громко рыгнул, встав при этом со стула. И прозвучало это как-то неестественно, странно. В одной руке он держал айфон, тихо читая текст с экрана, а другой массировал живот. Потом он заметил лежащий на полу крохотный кусочек салата. Поднял его, отнес через всю кухню и выбросил в мусорное ведро. У Цвайгля чуть было не выступили слезы на глазах. «Совсем как я!» — подумал он. Во всем, даже в этих маленьких деталях. Стремится все убрать, вычистить, даже когда вне себя от паники, да, каждый раз. «Окей, — произнес Феликс, — значит, здесь написано, может быть, это… Окей, подожди… “can cause intense anxiety”[44]…Но, fuck, есть оно вообще у нас дома?» «Что есть у нас дома?» — переспросил Цвайгль. Но Феликс кинулся мимо него в ванную.

Цвайгль обнаружил его возле аптечки. Нет, никаких успокоительных мальчик там не найдет.

Все выброшено много лет тому назад. «Ага, yes!» — крикнул Феликс. В руке у мальчика была упаковка «Ренни». Что это значит? Феликс выдавил две жевательные таблетки из блистера и сунул в рот. Цвайгль был ошарашен, но по-прежнему смотрел на сына с глубоким чувством отеческого соучастия. Напрасные усилия Феликса напомнили ему о том, что каждый раз происходит в душе у него самого, и о том, насколько легче было бы ему, если бы рядом с ним оказался старший товарищ, который не понаслышке знал о таких муках и жил с ними много лет, и одним своим присутствием и человеческим теплом мог бы смягчить остроту его отчаянных и бессмысленных попыток от них избавиться. «Ну, давай же, дерьмо», — донесся до него голос Феликса, и он невольно усмехнулся. Мальчик оглянулся на него, словно для того, чтобы удостовериться, что Цвайгль тоже понимает, что он делает. Странно. «Особого облегчения это не принесет, — принялся мягко и осторожно поучать Цвайгль, — причина-то внутри». Цвайгль постучал себя пальцем по голове. Феликс не смотрел на него, а стоял, прижавшись лбом к зеркалу в ванной, словно сросшись со своим сиамским близнецом. В этой странной позе он продолжал поиски в интернете. Да, он пока пребывает в той фазе, когда надеешься найти какие-то объяснения во внешнем мире. «Поначалу кажется, что это возможно, — сказал он Феликсу, — но не пугайся, если потом…»

Феликс погуглил и сунул в рот еще одну пастилку «Ренни». Бог ты мой. Таблетку он запил холодной водой. «Но здесь говорится, что это может быть еще и изжога», — сказал Феликс. Он показал отцу дисплей, но всего на какие-то полсекунды, за такое время нельзя было ничего разобрать. Цвайгль вздохнул. Изжога. Господи. «Ну, да, — откликнулся он, — не думаю, что…» Боже мой, бедный мальчик. Он не хотел в это верить. Может быть, обнять его? Или, по крайней мере, положить ему руку на плечо? Чтобы невидимое свободно могло переходить от одного из них к другому, а они — понимать друг друга без слов. Нет. Оставим его в покое. Он сам это скоро заметит. Феликс полнозвучно рыгнул. «Очень хорошо», — похвалил Цвайгль. А мальчик произнес: «Ага, лучше…» Цвайгль кивнул. «Надо же, прошло!» — констатировал Феликс.

11

«Что?» — Цвайгль по рассеянности схватился за порез на щеке. Правильно, там же теперь пластырь. «Уже лучше», — сказал Феликс. «Как же это…» «Прошло это ощущение, — заверил Феликс. — Круто, “Медпул” — классный сайт. Действительно помогло». Последовала долгая пауза. «Ну да, конечно, так всегда кажется», — протянул Цвайгль. Разве мальчик не посмотрел на него с презрением? Или в его взгляде читалось скорее нетерпение, напряженное ожидание чего-то? Что происходит? «Я хотел сказать, — начал было Цвайгль, — не пугайся, если облегчение наступит только ненадолго…» Обеими руками он словно успокаивающе поглаживал кого-то. «Да нет, прошло», — повторил Феликс. Человек, только что переживший паническую атаку, никогда не говорит таким тоном. А потом, что значит «переживший», так быстро это не проходит. «Но послушай, — возразил Цвайгль, — ну не бывает же, чтобы его вот так просто взяли и выключили, это же…» Мальчик что, перед ним комедию ломает? Но зачем тогда принимать таблетки? «Слушай, может быть, и у тебя то же самое?» — спросил его сын.

Цвайглю потребовалось некоторое время, чтобы сдержаться и не повысить голос. Конечно, он ко многому привык, но это… Нет. Мальчик действительно не отдавал себе отчета в том, насколько ему было худо. «Это страх, — тихо произнес Цвайгль, — против него обычно бесполезны все лекарственные…» Он посмотрел на красную коробочку таблеток. Феликс и вправду разыгрывает перед ним какой-то спектакль. Или мальчик сейчас на этапе отрицания страха? В любом случае, что-то он подозрительно быстро нашел ответы на свои вопросы в интернете. Нельзя сказать, чтобы Феликс сидел перед ним с таким же торжествующим или насмешливым видом, какой он обычно принимал, говоря какую-нибудь дерзость, но было что-то в этом… Цвайгль еще раз попытался объяснить ему, в чем дело: «По большей части это состояние развивается волнообразно, — сказал он, — тебе ненадолго становится лучше, и ты начинаешь выдумывать всякие теории, я через все это прошел». Мысленно он похвалил себя за то, что сохраняет самообладание, хотя по какой-то непонятной причине и чувствовал себя оскорбленным. «Да нет, оно правда прошло, — возразил мальчик. — Ты тоже попробуй».

«Это все фантазии, — тихо произнес Цвайгль, — я хотел бы всего-навсего подготовить тебя на тот случай, если…» «Да попробуй, попробуй сам», — перебил его Феликс, радостно указывая на коробочку «Ренни». «… на тот случай, если оно вернется», — закончил Цвайгль несколько громче. «Да, но теперь я знаю, как от него вылечиться, — наконец решился открыто запротестовать Феликс. — В интернете информации об этом полным-полно!» «Ах, вот оно что», — откликнулся Цвайгль. Выходит, в интернете информации об этом было полным-полно. Это прозвучало как заученная подсказка. Почему? Что это значит? Пожалуйста, оставь меня в покое. Он чувствовал себя униженным. «Но тебе стало лучше, — спустя некоторое время сказал Цвайгль, — а это самое главное». Надо бы надавать ему пощечин. Только посмотри, какое лицо он сейчас сделал, одновременно глупое и озабоченное. Он все это обдумал и спланировал заранее. «Если я открою у тебя в браузере историю просмотров, — сказал Цвайгль, — то увижу, что такого там полным-полно, ведь так?» Мальчик не ответил. За окнами катилась по земле ночь.

Цвайгль подался вперед и сказал со всем возможным спокойствием, на какое только был способен: «Окей, тогда я кое-что тебе открою. Ты слушаешь?» Мальчик разочарованно кивнул. «Если ты и дальше будешь продолжать в таком духе, то ты… достигнешь в жизни всего». Феликс раздраженно выдохнул, взглянул на потолок и поник, ссутулившись, как это неподражаемо умеют все подростки. «Ты достигнешь всего, чего хочешь, — продолжал Цвайгль. — Даже большего, чем способна вместить наша гнусная планета. Сам увидишь». Время в квартире бежало, издавая зловещий шелест. «Я же хотел только… — начал было Феликс. — Я просто почувствовал себя как-то странно». «Да-да, — подтвердил Цвайгль, — именно так все и было. А теперь тебе снова хорошо». Мальчик опустил глаза и потирал колено. «А вот у меня, — продолжал Цвайгль, — оно не проходит. Представь себе, ты только что поднялся на Эверест, а тут приходит кто-то и говорит: “Нет, это не Эверест, а всего-навсего вот эта маленькая приставная лестница, всего несколько ступенек”, — и протягивает тебе жевательную резинку. Вот как это выглядит».

Феликс смотрел на потолок и делал вид, словно обдумывает услышанное. «Ну и?» — ироническим тоном произнес он. Он казался утомленным, обессилевшим до изнеможения. «Да ничего, какая ра-а-азница», — протянул Цвайгль. От пронзительного отчаяния каждый произносимый слог хотелось подчеркнуто, наигранно, преувеличенно пропеть и растянуть. Речь как инструмент. «Но послушай, я за тебя рад, — продолжал Цвайгль, — это же просто круто. Ты вылечился. Легко, вот так». Он щелкнул пальцами. «Да, — не без робости подхватил Феликс, — просто нашел что-то, чем ненадолго можно успокоить желудок, потом петля обратной связи ненадолго размыкается, и…» И это тоже заучено наизусть. Поскольку ни один из них более не говорил ни слова, паузу кое-как заполнил дождь за окном, напоминающий царапанье иглы в конце долгоиграющего винилового диска. Вероятно, он начался в эту минуту.

12

Феликс вернулся к себе в комнату, Цвайгль — в кухню. У него было такое чувство, будто он выкурил крепкую сигарету. Он открыл кран и пустил воду. Откуда эта абсолютная уверенность, что ему нанесли чудовищное оскорбление? Он представил себе, как входит к Феликсу в комнату и срывает со стен все постеры, один за другим, прямо над спящим сыном. И при этом будет напевать себе под нос какую-нибудь русскую песню, а в рот наберет столько слюны, сколько сможет. Это было не обычное разочарование, возникавшее всякий раз, когда Цвайгль осознавал, что не в состоянии объяснить им, как ему плохо. Нет, сейчас ему казалось, что Феликс отказал ему в его последнем достоянии, лишил его последней малости, а именно неспособности описать свои страдания. Что после такого демарша вообще могло играть роль? Неужели кто-то будет бесконечно сёрфить по интернету, потом разыгрывать паническую атаку, а потом глотать три таблетки «Ренни»? Это что, произошло на самом деле? Может быть, было бы хорошо, если бы его тотчас же вырвало, прямо у кухонной раковины. Там же уже лежали обуглившиеся спички, свидетельства чьего-то существования.

Цвайгль нащупал в кармане брюк монету. Как и ожидалось, за время этого непонятного спектакля, устроенного Феликсом, она потемнела. Он подумал, не швырнуть ли ее в оконное стекло. Не превратить ли кухонное окно в паутину белых ломаных линий. Цвайгль заметил, что дышит прерывисто. Конечно, это было неизбежно. Дыхание уже казалось непривычно свежим, в глотке скопилось слишком много кислорода. Черт. О Боже мой. Черт, черт. Все это заучил заранее, ради него… Только представь себе, мальчик готовит такое заранее, а потом разыгрывает перед тобой спектакль, лишь бы тебе помочь. Даже страшно делается. Жизнь в аттракционе «Пещера ужасов». И тут на него накатил страх, мучительный, как никогда. «Я должен», — думал Цвайгль. «Успокоиться». «А в будущем больше». «Больше сосредоточусь на Майке». Вокруг дома крался, шелестя, жуткий мрак.

Не в силах более сдерживаться, он бросился в прихожую. Пусть они все услышат, как я тут мечусь! Уже далеко за полночь, все особые права уже не имеют силы. Без стука он вошел в комнату Феликса. Мальчик лежал в постели. «Мы не можем это так оставить!» — произнес Цвайгль голосом бомбиста Франца Фукса,[45] препровожденного в зал судебных заседаний. «Пожалуйста, не сейчас, — мальчик отодвинулся от него под одеялом, — я хочу спать». «Пожалуйста, послушай меня, — взмолился Цвайгль, — я очень благодарен тебе за то, что ты…» «Мне просто стало нехорошо, и я нашел в интернете…» — запротестовал мальчик. «Да-да, — перебил его Цвайгль, — окей-окей. Я тебе вполне верю, так все и было». Он покачал головой. Мальчик в раздражении откинул голову на подушку и засопел. «Сейчас уйду, — пообещал Цвайгль, — я только хотел сказать, если у тебя снова появится такое странное ощущение паники, знаешь…» «Оно прошло! — оскорблено прошипел Феликс. — А теперь отстань от меня наконец!». «Конечно-конечно, — заверил Цвайгль, — я только хотел сказать, если оно вернется, тогда скажи мне, окей? Какая разница. То есть я хотел сказать, какая разница, что там пишут в интернете!»

Феликс отреагировал на его просьбу далеко не сразу. «Окей», — отрезал он. «Хорошо», — ответил Цвайгль. «А сейчас можно я посплю?» — от злости мальчик заговорил прежним, еще не начавшим ломаться, голосом. Я вообще не сплю, хотел было ответить Цвайгль. Ты и представить себе не можешь, каково это — не расслабляться ни на секунду, лежать без сна каждую ночь, только вообрази… Но промолчал, только неловко взмахнул рукой, словно подзывая к себе кого-то, и вышел из комнаты. В прихожей он снова поманил кого-то, повторив прежнее движение только потому, что оно показалось ему таким глупым. Вот так, подобным взмахом руки, посетители зоопарков открывают пленным зверям свою истинную природу.

13

А ведь есть люди, которые в один прекрасный день становятся паломниками, а потом только и бродят по святым местам. А есть и те, что бросаются с небоскребов с томиком Пауло Коэльо в нагрудном кармане. А некоторые просто сидят и ждут своего поезда. К сожалению, нельзя исключать, что отныне отношения с Феликсом надолго будут затруднены, искажены, осквернены, запятнаны, muddied,[46] опошлены и что отныне никакой доверительности между ним и сыном быть не может. Хорошо бы добраться до истории поиска у Феликса в айфоне. Мальчик же весь день таскает гаджет с собой, к тому же он запаролен отпечатком большого пальца, просто абсурд. Но даже если ему удастся просмотреть историю за прошедшие несколько дней, кто знает, вдруг он и не сможет установить наверняка, был ли этот спектакль, разыгранный Феликсом, sincere[47] или нет. Английские определения приходили Цвайглю на ум быстрее немецких, это тоже, пожалуй, признак какого-то неблагополучия, мозг уже отказывается мыслить, хочет отключиться… Да, сегодняшняя ночь, вероятно, так и останется нераспутанным узлом, так и будет разделять их и дальше, как прежде, когда одиннадцатилетний Феликс вдруг непоколебимо уверился в том, что обнаружил на потолке комнаты чье-то ухо. Это был не сон, клянусь, не сон.

Цвайгль попытался представить себе свое будущее. Когда-нибудь его сыновья вырастут, и он ничего не сможет с этим поделать. Тогда у них будут собственные семьи, собственные профессии. Наслаждаться их обществом ему осталось, может быть, всего несколько лет. Правда заключалась в том, что он больше, чем когда-либо, жаждал, чтобы весь мир наконец понял. Чтобы поняло каждое живое существо. Это было его единственное желание. Его последняя цель, его план. Когда-нибудь они осознают, что он испытывал. Может быть, нужно написать книгу или основать религию. Должен же быть какой-то путь. Дождь за окнами теперь облекал собой всё, и это тоже было в некотором роде решение. И уличный фонарь опять погас. Глядя в окно, с трудом можно было рассмотреть, что дорожное полотно мокрое, из-за крон деревьев на него падал лишь слабый отсвет. Нет, он не может позволить себе лишиться сына, уступив его всем этим примитивным тупицам, которые бегут по жизни трусцой с идиотскими, сияющими улыбками и могут с легкостью, пожав плечами, отмахнуться от любой проблемы когда пожелают, найдя ее решение в интернете. Нет. Он приложит для этого все усилия. Он не сдастся. Даже если ради этого придется вообще никогда больше не спать.

ДВЕ СМЕРТИ

Человек стоял перед маленькой саламандрой. Саламандра, не шевелясь, сидела на белом межевом камне под палящим солнцем. Человек опустился перед нею на колени, снял дорожную шляпу из выгоревшей соломы и принялся со всех сторон разглядывать отливающее черным блеском существо.

«Она сидит здесь совершенно неподвижно, — подумал человек. — Может, она уже умерла…»

Потом он поднялся на ноги, отряхнул с колен пыль проселочной дороги и снова надел шляпу.

«Он бродит по свету, не зная покоя, и укрывает голову тенью, — подумала саламандра. — Может, он уже умер…»

ЛИЦА В ЗЕРКАЛАХ ЛИФТОВ ВЫСОТНЫХ ДОМОВ

Он жил напротив политехникума, что на Кёрёзисштрассе, большого комплекса современных зеленых зданий, перед которыми теперь, с наступлением тепла, ежедневно собиралось множество молодых людей. Он фотографировал их через телеобъектив из окна своей ванной. Вот девушка, сидя на корточках перед велосипедом, держит в руке педаль, как будто хочет сорвать ее, словно яблоко. Юноша с крашенными в розовый цвет волосами стоит на автобусной остановке. Двое подростков, прислонясь друг к другу, вместе слушают музыку в наушниках, на каждого по одному, а к зарядному устройству подключены два гаджета. Преподаватели тоже были сплошь молодые, разница в возрасте небольшая.

Недавно, вернувшись с прогулки и снимая пропотевшую одежду, он заметил, что от него пахнет так же, как когда-то от его отца. Это было весьма оскорбительное открытие. Железы внутренней секреции создали внутри него какое-то другое тело из прошлого, наподобие притащенной с собой тени. В тот день он не брал в руки фотоаппарат. На балконе некоторое время тому назад чета черных дроздов попыталась свить гнездо. Каждый день он вытаскивал оттуда по одной веточке. Правда, всего по одной; он поразился, поняв, что уже этим столь серьезно нарушил равновесие постройки, что молодые родители в конце концов бросили гнездо и исчезли.

Тридцать пять лет — это еще не старость. И все же в левом глазу у него появился слепой участок, скотома. Она возникла в один прекрасный день, без предупреждения, и сопровождалась головными болями и одышкой. Напоминала она светящееся зернышко, вроде последовательного образа на сетчатке после вспышки камеры, а если моргнуть, она различалась отчетливее. Исследование сетчатки ничего не выявило, МРТ показала ничем не примечательный головной мозг без каких-либо новообразований. Врачи предположили, что дело в недостаточном кровоснабжении сетчатки или глазного нерва. Спустя некоторое время подобные слепые пятна появились и в другом глазу, но вскоре вдруг пропали. Он начал тренироваться с гантелями и гирями и бегать трусцой. Стал есть меньше сахара.

В июне ему написала женщина, с которой они последний раз виделись двенадцать лет назад. Они вместе учились в университете. Он был влюблен в нее, и она это знала. Тогда она сказала ему, что уезжает в Англию, на год. «Но мы не потеряем друг друга из виду», — заверил он. И действительно, она снова ему написала. Они встретились. За это время она успела родить ребенка, дочь была еще совсем маленькой. На мобильном у нее были тысячи фотографий дочки. Он кивнул и порадовался за нее, а когда она протянула ему мобильный, чтобы он лучше рассмотрел один из детских снимков, он взял его кончиками пальцев, словно чужую пудреницу. В кафе царила приятная прохлада. «Как в телестудии», — подумал он, хотя ни разу не бывал ни в одной телестудии. Она спросила, где он сейчас живет. Он объяснил ей. «А, возле школы?» — спросила она. Он достал свой телефон и показал ей несколько фотографий.

Вскоре она перестала отвечать на его послания, и он предположил, что она снова вернулась в Англию. Может быть, отец ее ребенка — англичанин? Он представлял себе этого незнакомца очень маленьким, достающим ему до груди. В последующие недели он уже не мог мастурбировать, глядя на ее старые снимки. Она очень изменилась. Теперь она носила совсем другую прическу, что-то в стиле двадцатых, на косой пробор. «Как у стенографистки», — сказал он себе. Во время пробежки он заметил необычайно красивого пса. Окрасом он напоминал дирижабль.

Спустя несколько недель, уже в разгар лета, в центре города он снова увидел ее. Вместе с дочерью она выходила из магазина одежды. В тот день на нем как раз была футболка с принтом — логотипом его любимой группы «R.E.M.». По какой-то загадочной причине ему показалось самым разумным остановиться перед матерью и дочерью, обеими руками, хип-хоповым жестом, указать на этот логотип и спросить: «Alright?» Но они не обратили на него внимания. Через несколько шагов женщина взяла девочку на руки, хотя, как ему показалось, ребенок уже вышел из этого возраста.

Он вспомнил, что в детстве каждый день перед сном слушал кассету с записью одной и той же аудио-пьесы и проигрывал ее так часто, что голоса актеров стали звучать странно растянуто и зловеще гулко. Сюжет строился вокруг приключений молодой журналистки: она смотрит в телеобъектив своей фотокамеры и замечает, как из воздушного шарика, который запускает в парке клоун, начинает выходить газ. Этим газом отравляются люди, чуть ли не полгорода. Однако невооруженным глазом этот газ увидеть нельзя. Тогда осознание того, что объектив способен увидеть больше, чем обычный глаз, казалось ему почти волшебным. С тех пор он полюбил фотографию, однако, когда его спрашивали, кто у него любимый фотограф, его неизменно возмущала глупость этого вопроса. «Никогда ни с одним не сотрудничал», — отвечал он в таких случаях.

Каждый день он говорил по телефону с матерью. Ей было шестьдесят, она страдала тяжелой формой бессонницы. Она постоянно спрашивала, как у него с глазом. И как он с болезнью борется. Он отвечал, что занимается на тренажерах, много бегает. Все дело наверняка в недостаточном кровоснабжении. «И пятно не блуждает?» — осведомлялась она. «Нет», — отвечал он. Оно не покидало избранного места. Именно оно первым являлось ему каждое утро. В ранние часы, в предрассветных сумерках, оно, как жидкий студень, подрагивало где-то на краю поля зрения. Его мать считала, что все дело в дефиците железа.

В интернете развелось столько женщин, что из-за этого им нередко овладевала ярость. Трудно было уже просто ходить теплым днем по улице. Они повсюду стояли или перемещались туда-сюда, почти голые. Это было унизительно.

Иногда он представлял себя эдаким благодушным стареньким дедушкой, и это помогало. Тогда можно было глядеть на какую-нибудь девицу, сидящую в автобусе, высоко подняв колени, и завороженно созерцающую экран телефона, и думать о том, как сложатся для нее ближайшие несколько лет. И пожелать ей счастья.

По вечерам он, быстро щелкая мышью, просматривал в интернете рекламу туров на Аляску и в Норвегию. Скоро, скоро он увидит северное сияние.

Почти все его друзья и коллеги по работе как минимум во второй раз завели семьи, в которых теперь их собственные дети от предыдущих браков росли вместе с детьми их новых партнеров от прежних браков, они водили всех этих детей на концерты или на писательские выступления, поднимали их, поддерживая одной рукой, и то и дело кому-нибудь передавали. Он был преувеличенно вежлив с ними, и они это замечали. Они передавали ему своих детей, и он вежливо играл навязываемую роль. По ночам ему иногда виделось что-то вроде антенны, движущейся вокруг его кровати, вроде кошачьего хвоста, торчащего вверх, когда кошка носится по комнатам. Но кошки у него не было.

Однажды, далеко за полночь, он увидел внизу, в саду, людей в рабочих комбинезонах, которые обмеряли деревья. Но он всего-навсего арендовал жилье, и деревья ему не принадлежали. Он представил себе, как жил бы здесь с маленькой дочкой, как воспитывал бы ее один, в отчасти трагическом, но одновременно бодро-жизнеутверждающем духе. Гулял бы с ней по аллее. Объяснял бы ей, какие бывают листья на деревьях и какая температура. Он всегда связывал это чувство с одним и тем же образом — с закинутым кверху, довольно жмурящимся лицом, мужским лицом. Борода у него, однако, выросла жиденькая, и потому он снова ее сбрил. Да и время года для бороды было неподходящее. В стенах дома частенько потрескивало и погрохатывало средь бела дня.

Женщина с дочерью объявилась вновь, но лишь для того, чтобы пригласить его на открытие выставки. Какое отношение она сама имеет к демонстрируемым произведениям искусства или их создателю, было неясно. Длинным ножом он разрезал пополам дыню и рукой вычерпал мякоть. Казалось, она тает у него в ладони как лед. Дынный сок закапал на ковер. Ему пришло в голову, что он забыл сфотографировать гнездо, пока птицы не улетели навсегда. Ракурс там был неудачный, ему пришлось бы тащить на балкон стремянку, но все равно уже поздно. Впрочем, он все-таки сохранил несколько веточек, которые в свое время умыкнул из гнезда. Он сфотографировал одну такую ветку на белом фоне, загрузил в свой ноутбук и послал джипег своей бывшей подруге в благодарность за приглашение.

У себя на работе, в супермаркете, он регулярно встречал закутанную с головы до ног в покрывала женщину, она даже носила перчатки, и всё на ней было темно-синее, с металлическим отливом. Вообще-то, это классический цвет автомобилей, думал он, но тут вот в этот цвет облачена женщина. Во всех ее одеяниях была лишь одна узкая прорезь для глаз. Как правило, женщина появлялась в сопровождении детей, двоих маленьких мальчиков с очень решительными лицами. Он подходил к ней, размышлял о подавлении личности, играя ключами от велосипеда в кармане брюк. Он представлял, как заговорит с ней и задаст ей какой-нибудь трудный вопрос. Кто знает, вдруг она ответит. Кроме того, он все чаще размышлял об экстремальных видах спорта. На видео всё это казалось таким несложным.

В бассейне, куда он время от времени ходил по вечерам после работы, он как-то заметил парочку — и он, и она лет двадцати с небольшим, — которая устраивала дуэль на водяных пистолетах. Нырнув в бассейн, они оставили игрушки на своих полотенцах. Он встал и забрал одну — ту, из которой стрелял мальчик. И тут же быстро двинулся к выходу. Это взволновало и взбудоражило его. Потом он, как заколдованный, остановился на трамвайной остановке и выпустил из пистолета всю воду до последней капли. Двое подростков уставились на мокрое пятно на асфальте. Дома он вымыл игрушку с мылом, снова наполнил водой и уселся на балконе. Но дело было вскоре после полудня, да к тому же в каникулы, и на улице не было никого, в кого бы он мог прицелиться. Здание школы напоминало научно-исследовательский институт с пустыми флагштоками и опущенными шлагбаумами на парковке. На одном окне кто-то наклеил из полос широкого скотча косой белый крест.

В выходные друг пригласил его на матч по американскому футболу, в котором участвовала команда «Грац Джайентс». Он плохо понимал, что происходит на поле. Спортсмены были похожи на астронавтов, которые пытаются играть в регби, но, сделав несколько шагов, все время падают. Рядом с футбольным полем возвышалась призрачная фигура, напоминающая воронку торнадо и приводимая в движение сжатым воздухом. Раз в несколько минут фанаты вокруг вскакивали со скамеек и принимались вопить, точно обезумев, а он стоял как бы перпендикулярно их восторгу. Отчасти он даже наслаждался своим положением, воображая себя эдакой рептилией среди сплошных приматов. И старался смотреть перед собой без всякого выражения. Кто-то протянул ему фанатскую дудку, он попробовал в нее дудеть, но раз за разом то запаздывал, то опережал фанатский восторг, и потому ее у него снова забрали. Его друг двумя пальцами отобрал у него дудку, как учитель, конфискующий у школьника без конца звонящий мобильник, чем вызвал у него в душе ощущение блаженства. К концу матча на трибунах появился продавец брецелей, пришелец из привычного мира. Он купил себе крендель и сидел довольный, вокруг него бились волны чужого восторга, вздымающиеся и снова опадающие, а он тем временем невозмутимо жевал — ни дать ни взять сова, вкушающая свою полуночную мышь. В конце концов одна из команд победила. Когда они уходили со стадиона, он опять заметил женщину с дочкой. Он вспомнил ее имя, невольно остановился и присмотрелся внимательнее. Непонятно. Может быть, он обознался. В любом случае, с ней была ее маленькая дочь. И больше никого. На ней была фанатская бейсболка. Друг спросил у него, что случилось. Он махнул рукой, мол, ничего серьезного, вот только ему нужно выйти на улицу и как можно скорее.

Спустя несколько минут, по дороге домой, окутанный полуденной тишиной и своеобразным потрескиванием воздуха, предвещающим грозу, он смог немного расслабиться. «Нет, у нее все хорошо, — решил он, поразмыслив, и провел рукой по глазам. — Она все делает правильно».

Ему принесли посылку, но принесли по ошибке; тем не менее, он вскрыл ее. Так у него появился повод наведаться к соседу и извиниться, а там, глядишь, и разговор завяжется. Оказалось, что соседу прислали кухонные перчатки и книгу о магии чисел. Он раскрыл книгу и улегся с ней на пол. Потом ему пришло в голову, а не посушить ли ее феном. Так он и сделал; страницы нагрелись и покоробились по краям. Пока она совсем не испортилась, он выключил фен, сунул книгу обратно в пакет и вышел на лестницу. Позвонил, ему отворили. Он извинился за то, что вскрыл посылку, он-де не ожидал, что она предназначена кому-то другому. У него молча взяли пакет и закрыли дверь. Он вернулся к себе в квартиру. Странно, какие все вокруг серьезные.

Мать сегодня вечером не позвонила. Он забеспокоился и попытался дозвониться ей сам. Он звонил и звонил, ждал, что она откликнется, но она не отвечала. Не поехать ли к ней, подумал он. Переоделся. Тем временем начался дождь — легкая, но противная летняя морось. Он поймал себя на том, что копается, собираясь перед зеркалом, чистит зубы. «Надо же, все дошло до автоматизма», — подумал он. Когда он выходил из дома, зазвонил мобильный. Звонила мать. Она спросила, все ли у него в порядке. «Да, — ответил он, — я только выходил погулять. Уже возвращаюсь домой». Он захлопнул входную дверь и так и стоял в ботинках, а она тем временем объясняла, что у нее отключался интернет, уже два раза за день. Он спросил, не звонила ли она на горячую линию, и она сказала, что нет, интернет сам опять заработал. Спросила, бегал ли он уже сегодня, это-де полезно при его скотоме. «Нет», — признался он. «Ну, тогда побегай попозже», — сказала она.

К концу лета в мыслях его воцарилось беспокойство. Вскоре должны были уже вернуться учащиеся, обитающие напротив. Их возвращения он ожидал с таким же нетерпением, как появления редких перелетных птиц. «Лесные ибисы», — подумал он. У них были голые костяные головы, вроде ожившей заточенной косы, украшенной воротником из перьев. Он купил себе новую камеру и в магазине долго расспрашивал продавцов о ее характеристиках.

По вечерам он бродил по округе, то и дело пощелкивая языком, как будто гуляет с собакой и время от времени подзывает ее. Люди, проходя мимо, оборачивались, и его охватывало приятное чувство, что он — проблема, и мир тщится эту проблему решить. Его присутствие под стенами высоких чужих домов было чем-то вроде позорного пятна, думал он, играя со своей тенью, казавшейся в лучах закатного солнца длинной и стройной, эдаким элегантным сооружением, вроде буровой нефтяной вышки, нарисованной ребенком.

Женщина, у которой была дочка, на его послание с фотографией не ответила. Он не усмотрел в этом никакого знака судьбы. Взяв пистолет, он наполнил его водой и отправился кататься на велосипеде. Быть проблемой, отверткой, забытой в механизме. Он зашел в табачный киоск и купил несколько газет. Потом разобрал их на отдельные листы и принялся пробивать в них дыры из водяного пистолета. Типографская краска темной струйкой стекала на пол.

Его заносило в кварталы на окраине города, вплоть до самого Андрица. Здесь перед каждым домом имелся маленький палисадник. На пустом перекрестке перестукивались два светофора для слепых. Под определенным углом падения солнечных лучей инверсионные следы самолетов стали столь яркими, что просто слепили глаза. Он тешил себя фантазиями о том, как схватит какого-нибудь бездомного, из тех, что вечно бормочут себе под нос ругательства в адрес полиции или правительства, и скажет ему: «Пойдем, с тобой хочет поговорить бургомистр». Можно даже взять в лизинг машину, черный минивэн, и втолкнуть туда бездомного: ты нужен своей стране. На что только ни способен человек, внезапно и взаправду вознесенный судьбой на вершину, мечта о которой много лет мраморным шариком перекатывалась у него в голове.

Его велосипедные поездки по окрестностям длились все дольше. Поэтому с матерью он теперь чаще всего говорил по телефону вечером, днем его почти не было дома. В городе столько велосипедных дорожек, столько пустых боковых улиц. Однажды, уже почти в предгорьях, в Штралегге, неподалеку от источника Якоба Лорбера,[48] он повстречал свое приблизительное подобие. Его двойник шествовал, приняв до мельчайших деталей такой же облик, что и он сам. Он поздоровался, двойник поздоровался в ответ. Они довольно долго не сводили друг с друга глаз. Над городом собирались предгрозовые облака.

Возле одного дома в Тале, под Грацем, он остановился, заметив, что входная дверь отворена. Он вошел и почувствовал, как преображается его тело. Оно свелось к одному огромному зубу, резцу с одним-единственным большим круглым глазным яблоком спереди. Он пробежал через кухню. В ней имелась еще и кладовка. Дальше — гостиная. А затем терраса, дверь с нее вела в сад. Позже, когда он незамеченным вышел на улицу, сердце у него колотилось, и он сказал себе, что отныне он, скорее всего, больше не сможет видеть людей. Вероятно, они находятся теперь в разных диапазонах частот. Велосипедные дорожки были усеяны опавшими фруктами, которыми деятельно занимались осы.

Началась осень, а вместе с нею и учебный год в здании напротив. Он опять стал проводить больше времени дома. Погода настала ветреная, и он отправился купить себе какую-нибудь одежку с длинными рукавами. В магазинах последнее время все проходило гладко, он сразу же находил то, что ему было нужно, продавщицы вели себя вежливо, расплачивался он карточкой. С давних пор его не переставала удивлять пассивность и беспомощность подобной жизни, ее неспособность к сопротивлению. Люди сотворили ее, видимо, себе в утешение — за то, что провели конец тысячелетия в постоянной смертельной опасности. Впрочем, на это можно было взглянуть и с другой стороны, рассудив, что Вселенная в конце концов сама создала это гладкое, бесперебойное функционирование, такой безмятежный остров, и кто знает, какая в этом цель. По вечерам воздух становился совершенно прозрачным. Он сидел у балконной двери с бумагой и маркерами в руках.

«Я долго размышлял, — написал он однажды ночью в конце сентября женщине, у которой была дочь. — Ты работаешь с тем, что есть в твоем распоряжении. Это весьма достойно, и я ничего против этого не имею. Совсем наоборот, я очень обрадовался, когда мы встретились. Наверняка время, проведенное в Англии, стало для тебя большой психологической травмой». Он сделал паузу и сохранил эту версию. Сегодня утром у него откололся кусочек зуба. Этот крохотный фрагмент эмали лежал теперь в пустой чайной чашке возле клавиатуры. Он стал писать дальше: «Я долго ждал и полагаю, что сейчас мы можем перейти к новой фазе наших отношений. Я уже показывал тебе фотографии здания напротив и хотел бы заметить, что больше его не снимаю. Я готов вложить очень много денег. Я хотел бы купить сад. Единственное, чего я от тебя ожидаю — это чтобы мы наконец стали честно вести себя друг с другом». Он сохранил текст. Перечитал его и поправил мелкие ошибки, потом взял чашку и несколько раз покрутил ее круговым движением, так что осколок зуба загремел о стенки. «Твердая скорлупа», — подумал он. Оставшуюся часть ночи он вносил всё новые и новые пункты в список вещей, от которых, в дополнение к фотографиям с балкона, готов был отказаться ради совместного будущего. И хотя время от времени внутри него вздымалась волна, он сдерживался и не давал волю слезам. Как и каждую ночь, далекий высотный дом смотрел на него крохотными огоньками из окон, каждую ночь разными. В этом доме наверняка есть лифты, в которых жильцы днем корчат гримасы. Он представил себе лица тех, кто теперь, когда наступила ночь, сжавшись в комок, движутся там вверх-вниз, и отверг таящееся в них утешение, только глаза его заморгали часто и быстро.

И вдруг, однажды, возвращаясь домой, он увидел в подъезде лису. Попытки утешить его явно не прекращались. К тому же, ему пришло на ум, что в последнее время со всеми людьми стало возможно связаться только письмами. Никто больше не подходил к телефону. Все реже можно было услышать звонок в общественных местах. Вероятно, людям постепенно надоели телефоны, к тому же многие дети ходили в огромных наушниках. Почему же я перестал бегать, подумал он. Перед зданием политехникума шелестели деревья. Наступил вечер, это теперь случалось все раньше и раньше. В сумерках отдельные детали различались еще очень отчетливо, например, можно было заметить, как внизу по улице бегает собака. А ее хозяин медленно, никуда не сворачивая, вышагивает по прямой. К этому-то всё и сводится, думал он.

В этом районе после наступления темноты гулять можно было довольно спокойно, не подвергая себя никакой опасности. Детская площадка была пуста, поэтому он, не раздумывая, с разбегу запрыгнул на качели. Ударился коленом. Качели содрогнулись и бешено задергались взад-вперед, словно висельники на средневековых рынках после последнего шага в пустоту. Он засопел и попытался рассмеяться. Но потом так и остался стоять, замерев и ссутулившись, а вечер продолжил свой путь по земле, вздымая к небу дымовые трубы.

Глаза: два отверстия, через которые поток света толщиной в пару сантиметров попадет внутрь черепа. Вокруг парковых фонарей роились насекомые, дни их были сочтены. «Нельзя больше так просто пассивно стоять и смотреть», — подумал он. Тут он заметил какую-то фигуру возле маленького мостика. Прислонившись к перилам, фигура пошатывалась, нетвердо держась на ногах. Он двинулся навстречу, распахнув пальто, чтобы его живот принял удар лезвия, направленного точно в него: отныне никаких полумер. На ходу он вытащил рубашку из штанов. Хватит этого жалкого конформизма. Удар в брюшную полость. Но оказалось, что фигура не одна, а две, слившиеся в объятии. Отчего и пошатывались, нетвердо держась на ногах. Он остановился и отвернулся. Ошибка, всего-навсего ошибка, не более. И все же время неумолимо от него убегало. Отраду ниспосылали одни только деревья: множество маленьких, крохотных листиков, срываемых с веток — так поздно! — и уносимых ветром.

На следующее утро, это было в субботу, тотчас после пробуждения ему невыносимо захотелось составить какую-то общую картину, обзор всего в целом. Где-то когда-то он читал о кошке, которая каждый раз, когда у нее начинали ныть суставы, влезала на высокое дерево, откуда потом ее приходилось снимать при помощи лестницы. А может быть, отправиться куда-нибудь на открытую равнину, в степь! «До обеда я еще, может быть, выдержу, — сказал он себе. — А после — коса». Слово «коса» ему нравилось, он повторял его, стоя под душем. Чувствуя непреодолимое желание, которому невозможно было противиться, он обулся и завязал шнурки, хотя ботинки у него были еще мокрые. Внизу на тротуаре валялись разбросанные замшелые веточки: «Ветру ночью и это удалось». В автобусе, с уровня колен и почти до самой крыши, все было битком набито головами. Они поворачивались и озирались. Он опустил глаза и сосредоточился на дыхании — медленном, словно через соломинку.

Выйдя на конечной остановке, он обнаружил вокруг бесконечные живые изгороди, и на одной из них висела детская соска. «И так будет до глубокой осени», — подумалось ему. Сверх того, он заметил, что его поле зрения несколько сузилось, впрочем, виной тому были не его глаза, а все же скорей внешний мир. За все предметы цеплялись полуденные тени, эти чрезвычайно скупые и расплывчатые формации. Только вечером наступит для него облегчение, ибо тогда теням будет дозволено растянуться и вернуться назад в бесконечность. Но ждать этого придется еще долго. Он пересек улицу и зашел в табачный киоск. Того, что он искал, там не оказалось, на полках было только несколько ярких глянцевых журналов. Пришлось брать то, что есть. Уже несколько минут спустя он устыдился, осознав, что вышагивает с невозможно толстым журналом кроссвордов, ребусов и судоку под мышкой по совершенно незнакомому кварталу. Как все на него смотрят! Он извинялся перед прохожими, сухо кивая каждому встречному. Потом выбросил журнал. «Скорее всего, все равно пойдет дождь, — сказал он себе, — как раз в самый решающий момент». И на что ему тогда этот журнал? Облака нависали над городом, темнея, сплоченным строем, светофоры подавали знаки. Он следил за тем, не открывают ли люди вокруг него зонтики. Ведь, когда они так сделают, это послужит стартовым выстрелом.

КОШКА ЖИВЕТ НА ЛАЛАНДОВЫХ НЕБЕСАХ

1

Много лет подряд, когда в конце сентября наступали холода, я каждый день ходил на дневные сеансы в кинотеатр на Анненштрассе — впитывать в себя жесты и движения огромных людей на экране. Чем больше публики было в зале, тем спокойнее становилось у меня на душе, а после сеанса меня часто охватывало чувство совершенного умиротворения, длившееся еще долго-долго. Я мог сунуть наручные часы в карман и размышлять, читать, вносить в свой календарь какие-то дела, и даже необходимость остановиться у светофора на красный свет под открытым небом не вселяла в меня ужас. В нашем районе было несколько кафе, где я потом сидел под защитой чашки чая и меню, развернутого и поставленного наподобие маленькой ширмы. Третья возможность заключалась в том, чтобы по телефону вести долгие разговоры с друзьями. Но у этих друзей была собственная жизнь, они уже оставили в прошлом переменчивое студенческое существование, у них только что родился ребенок или на следующий день им нужно было рано вставать, чтобы не опоздать в офис. Они жили в мирное время, и все у них было хорошо. В некоторые дни воздух становился совершенно прозрачным: вдалеке были отчетливо различимы осенние горы, а еще, идеально четко выделяясь на фоне неба, очертания строительных кранов на окраине, и я утешал себя тем, что подсчитывал их число. Случалось также, что меня охватывал ужас, когда надо было перейти улицу по зебре. Или когда кусочек еды, например, рисовое зернышко, выпадал из дупла в зубе, а в этот момент низко над городом как раз пролетал самолет. Последние трамваи проходили в половине двенадцатого. С каждым днем темнело все раньше.

Однажды, ни до кого не дозвонившись даже после многочасовых попыток, я, прогуливаясь, добрел до одного из многочисленных борделей в районе Ленд. Думаю, было около пяти вечера, когда всё на земле превращается в подобие парковки. По улице устало тащились люди, столь сутулые и согбенные, словно на Солнце произошел какой-то непостижимый катаклизм, последствия которого проявляются в атмосфере Земли только сейчас. Я вошел в здание и целый час околачивался возле автомата с напитками. В заведении рекламировала себя девица по имени Зейни, другую звали Бриана. Постеры с их фотографиями висели у дверей номеров. На полчаса они стоили семьдесят пять евро, на целый час — сто двадцать. Какая же доброта встречается еще на свете. Но я так и не покинул своего поста у автомата.

На обратном пути я заглянул в маленький антикварный магазинчик на Закштрассе. Он специализировался прежде всего на всякой военной атрибутике. Шлемы, походные фляги, универсальные ножи, карманные фонарики, сапоги, армейские аптечки. А еще почтовые открытки времен обеих мировых войн — сотни их лежали в большой чаше, которая при внимательном рассмотрении оказалась глобусом, распиленным надвое по экватору. Магазин находился совсем рядом с фуникулером, ведущим на гору Шлосберг, и потому всегда представлялся мне последним форпостом альпийской запретной зоны. Когда вы выходили из магазина, улица с одной стороны обрывалась, дома там исчезали, и открывался вид вниз на реку Мур. Я любил этот магазин потому, что однажды обнаружил в нем нечто чудесное. Это произошло спустя несколько месяцев после того, как я окончил школу, зимой двухтысячного года. День выдался смятенно-мрачный, накрепко вросший в темную землю, присыпанную густым снегопадом. Я переминался с ноги на ногу, закутанный в пальто, которое мне было немного великовато, не решаясь пройти от входа вглубь магазина, в ту пору еще более, чем теперь, заставленного какими-то устройствами с длинными ручками с обилием шарниров. Мне бросился в глаза маленький ящичек, рукописная этикетка на котором гласила: «Неполный набор для создания грозы». Эта игрушка, явно придуманная для детей, интересующихся природными явлениями, включала в себя парочку затемненных облаков, которые можно было закрепить на верхнем крае ящичка, а еще молнии, лужайку и несколько шаблонных фигурок неопределенно-европейского, в сущности, даже парижского вида — с зонтиками, изящными тросточками и в цилиндрах. Но капли дождя, к сожалению, не сохранились, в разговоре владелец магазина подтвердил, что они утрачены. До сих пор помню: когда, держа в руках неполный набор для создания грозы, я вышел на улицу, ветер, прилетевший с реки, показался мне невероятно нежным и чистым, каким он и был, верно, за много веков до моего появления на свет в 1982 году, пока клеточная субстанция, ныне принявшая мой облик, еще была рассеяна по всему глобусу.

Однако осенью 2009 года — незадолго до этого вышел в свет мой второй роман «Свинские истории», — стоило мне направиться прямиком от автомата в борделе на Лендплац в антикварный магазин, как внимание мое привлекла не старинная игрушка, а всего-навсего необычно компактный и легкий фотоальбом, в котором, когда я впервые открыл его в сумеречном свете магазина, мне особенно бросился в глаза снимок, запечатлевший какую-то разрушенную церковь. Я перевернул альбом и на задней его стороне увидел надпись: «Фотографии, Франция, Первая мировая война».

Фотография этой церкви буквально заворожила меня. Может быть, дело было в этом совершенно белом небе, проглядывающем на месте обрушившейся крыши (словно кто-то вырезал настоящее небо канцелярским ножом), в несовершенной симметрии кучи мусора у сохранившихся остатков церковного нефа на заднем плане, в мельчайшей пыли, заволакивающей воздух. Разумеется, мне захотелось понюхать этот снимок.

Цену за все фотографии вместе с альбомом просили несерьезную, что меня несколько разочаровало. Ведь наступала зима, в такое время полезно тратить побольше денег. Я заплатил и забрал альбом с собой. Неделю пролежал он у меня на письменном столе, и я ни разу в него не заглянул. Но потом, одним непривычно теплым октябрьским вечером, под тихое, напоминающее гудки, воркованье турецких голубей на дереве за окном, я открыл его и стал разглядывать снимки. В первый же момент я наткнулся на картинку, которая явно попала в альбом случайно или по ошибке — она изображала «аэробус двухтысячного года».

Я тотчас же отложил эту картинку — видение будущего, нарисованное неизвестным художником более ста лет назад. Следующая фотография запечатлела троих мужчин, сидящих на открытом воздухе за столом, справа от них виден еще один, незанятый, стул, а над ними вновь раскинулось совершенно пустое, белое небо. Снимок на следующей странице изображал фасад какого-то большого здания, возможно, госпиталя, то есть те трое с предыдущей фотографии могли быть пациентами этого заведения. Двоих, сидящих слева и справа, уже из-за их одежды можно было принять

за санитаров или иных больничных служащих, или, пожалуй, за вполне безобидных товарищей несчастного больного в центре.

Я убежал из квартиры и, ощущая странный зуд в затылке, окольными путями направился к вокзалу, а потом, пройдя еще несколько улиц, добрался до самых гор, до замка Эггенберг, где только в свете уличного фонаря заметил, что идет дождь. Но на землю капли не падали, даже ладони оставались сухими. И все же идущий дождь был отчетливо различим в сумеречном ореоле фонаря, словно перевернутый сноп искр, разлетающихся от пламени спички. На последнем трамвае вернулся я домой и, не входя в ту комнату, где лежал альбом, лег спать.

На следующее утро я увидел, что на альбоме разлеглась кошка. Она использовала его как пьедестал для самой себя. Ее подбородок, единственное белоснежное место на всей ее шубке, в остальном покрытой узором довольно небрежно разбросанных оцелотовых пятен, покоился на лапках, подставкой которым служил альбом. Я поднял ее с альбома и посадил на пол. И замер с альбомом в руках, не зная, что делать дальше. Больше всего мне хотелось вернуть ей альбом, но кошка с оскорбленным видом уже удалилась и исчезла.

Я стал листать дальше. За окном светило солнце. Я встал и открыл окно. Как и ожидалось, улица превратилась в бурную реку, беспорядочный поток нес машины и светофорных человечков. Среди фотографий обнаружилась одна, изображавшая полукруглое здание.

Цветочные украшения на окнах напомнили мне неуклюжие поделки из детских палат больницы. Однако, как использовалось это здание во время Первой мировой войны — в качестве ли казармы, лазарета или какого-то подобия бункера — я не мог себе представить.

Обращало внимание большое количество церквей, которые запечатлел неизвестный фотограф своим аппаратом. Может быть, полукруглое здание играло роль церкви? Было местом, где совершались импровизированные мессы за упокой павших и во здравие раненых. Я крутил и поворачивал снимок и так и сяк, чтобы детальнее разобраться в ситуации. К тому же, важно упомянуть, что кошка, вновь возникшая из пустоты, все это время стояла прямо передо мной на письменном столе и внимательно меня разглядывала. Ее присутствие вообще обнаруживается не сразу, кошка перемещается в некоем измерении, отделенном от нашего несколькими натянутыми слоями материи. В любом случае, спустя некоторое время она решила взобраться мне на колени, видимо, приняв вращение и наклоны альбома за приглашение поиграть. Проворно сделав пару шажков, она прыгнула на меня. Альбом выпал у меня из рук, несколько листов из него вылетели. Тут оказалось, что у этих снимков есть обратная сторона. Такое тоже не всегда бывает. Принято считать, что обратная сторона есть у большинства предметов, однако это справедливо лишь по отношению к небольшим фрагментам видимого мира. На одной из открывшихся обратных сторон моему взору предстал текст, написанный готическим курсивом: три строчки, расшифровать которые мне стоило определенных усилий:

Художник

Бе. Конради

Апрель 1917 г.

Текст этот обнаружился на обороте снимка, запечатлевшего трех человек, сидящих за столом под солнцем Франции.

2

В августе из Америки прибыл каталог, заказанный мной в интернет-магазине, торгующем антиквариатом. В этой брошюре объемом в восемьдесят пять страниц, изданной на английском и французском языках в 1988 году одной нью-йоркской галереей, специализировавшейся на неизвестных художественных произведениях душевнобольных, оказалось несколько репродукций работ некоего Бернхарда Генриха (называемого также Бернаром Анри) Конради (1891–1920). Как гласил краткий биографический очерк, он происходил из старинной эльзасской семьи и вырос в маленькой саарландской деревне неподалеку от французской границы. У его родителей была небольшая ферма. Во время Первой мировой войны он служил рядовым.

Картина, обозначенная в начале каталога только номером сорок два, носила, как я выяснил, с трудом разобрав напечатанные мелким шрифтом сведения в приложении, название «Пассажиры в светящемся теле цеппелина». Похожие на марионеток, эти фигурки женщины и мальчика были выполнены на основе схемы построения пропорций. Меня особенно поразили глаза, которыми неотрывно взирают на нас эти персонажи, обмерянные вплоть до половых органов.

Когда я попробовал найти в интернете название этой картины, то, хотя поиски художника по имени остались безрезультатны (странные слепые пятна алгоритма), в конце концов набрел на коллективную монографию «Pax finis artium[49] —

Искусство душевнобольных до Второй мировой войны» под редакцией Вильтрама Гунтера, историка из Вены (Богемия), как интригующе уверяли читателя выходные данные. В ней я наткнулся на следующее предложение:

«В связи с этим представился благоприятный случай обследовать также в присутствии санитара художника-самоучку Канради [sic]; в особый восторг привел его показанный ему фотоаппарат, устройство которого он просил подробно объяснить; он едва ли не расплакался, когда владелец, вскоре после того, как сделал групповой фотопортрет, унес фотоаппарат из комнаты и удалился».

Рядом красовалась черно-белая репродукция картины, запечатлевшей пассажиров светящегося тела цеппелина.

В приложении к монографии Гунтера помещалась обширная библиография по данной теме. Я водил сверху вниз указательным пальцем по столбцу на букву «К»: «Карпаччо, Кирхнер, Киршнер, Кольмар, Кольмарссон, Конради, Коэльо…» На сей раз фамилия была написана правильно. Сердце у меня на мгновение замерло:

«Бернар Анри Конради и его наивная живопись».

Кристиан фон Шефер

Издательство «Альтбау», Цюрих, 1955.

Чтобы разыскать эту книгу, у меня ушло несколько мучительных недель. Обошлась она в двести сорок четыре евро, и, получив наконец посылку, я отправился с нею в парк, чтобы распечатать ее под открытым небом, в обществе маленького фонтанчика. Книга пребывала не в лучшем состоянии, некоторые страницы оторвались и были просто вложены среди других, ничем не закрепленные. Могли бы обращаться с книгами и повежливее.

Конради родился двадцать седьмого сентября 1891 года в Диллингене-на-Сааре. Вскоре после этого родители с маленьким Бернаром переселились в деревню Мертен (ныне находящуюся на французской территории), а потом в Лотарингию, в местечко Пьенн. Конради очень хорошо учился в школе, один его табель из начальных классов сохранился. Его знания по всем предметам были удостоены высшей оценки, а исполненная благожелательности характеристика, из тех, что директор собственноручно давал каждому ученику, описывает его как «мальчика, чистосердечно и честолюбиво тщащегося сравниться с окружающими и ни в чем им не уступать». Поворот в жизни Конради случился осенью 1908 года. В сохранившемся лишь фрагментарно жандармском рапорте упоминается молодой человек, который, подравшись с несколькими работягами из деревни, никак не хотел угомониться. На вопрос, что же его так вывело из себя, он отвечал, что виноват-де в этом соседский крестьянский парень, «всем обликом своим напоминающий о Теле Господнем», потому что он-де «напрямик» сказал ему, будто близится великое несчастье. Свое имя для официального занесения в протокол молодой человек сообщил как «Бернар Конрадин» [sic] и попросил, чтобы его посадили в тюрьму, ибо за решеткой ему-де не страшен упомянутый крестьянский юнец. В этом ему было отказано, и его препроводили домой. Уже на следующий день Конради стал героем другого происшествия и, соответственно, полицейского рапорта. В оном значится, что молодой мсье Конради (на сей раз под верно написанной фамилией) расхаживал по деревне голым. На допросе он показал, что из-за того крестьянского парня он-де более не расстраивается, однако ночью он, как с ним уже не раз бывало, пережил тяжелый нервный срыв, все мысли его приняли невыносимо микроскопические размеры, и он осознал, что механизм, который сместился и искривился внутри него, схож с кофейной мельницей.

Этой ночью ему сделалось поистине скверно, поведал Конради полицейским чиновникам «спокойно и связно», он ворочался, не в силах сомкнуть глаз, мучимый дурными предчувствиями, не находя покоя, и даже «сколько ни повторял молитвы по пальцам»,[50] все было тщетно. Давление извне, из-за стен комнаты, совершенно его истерзало, а в самые тяжкие минуты ему-де приходилось держаться за собственный подбородок, чтобы не упасть с постели. Потом, спустя некоторое время, все стало происходить решительно кольцеобразно, а в груди у него «рылось и грохотало». На следующее утро все снова обрело «мягкий и простой» облик: и двор, и корзина яиц на каменных ступенях их дома, и брошенная телега на проселочной дороге, и очень яркое солнце на небе. Он смог вернуться к работе и продолжить подготовку к воинской службе, но потом, около полудня, внутри него вновь проснулось что-то, напоминающее кофейную мельницу (а затем и Тело Господне).

Тут он, по его собственным словам, впервые попытался покончить с собой, но не преуспел, и потому просто «совлек с себя все одежды». Так он чувствовал себя в относительной безопасности, если бы при сем не случился крестьянский парень, который постоянно тщился через пупок въехать в его, Конради, живот. В конце концов он заткнул пупок корковой пробкой. К тому же, его вдруг охватил страх при мысли, что внутри он, возможно, состоит из «туго смотанных ниток, вроде клубка». И чем же было вызвано столь внезапное изменение, спросил полицейский, почерк которого до сих пор излучает искреннее расположение и добродушие. Да, отвечал Конради, в полдень ему, к сожалению, вновь вспомнилась прозрачная, ясная и безоблачная погода, от каковой мысли он уже не в силах был отделаться, и тут с небес обрушилась «великая беда», и он едва успел спастись от нее в доме, хотя на улице всё уже приняло глубоко кольцеобразную форму. Прошлой ночью ему «чрезвычайно докучало» присутствие на небе кометы, а прежде всего тот факт, что эту маленькую комету над крышами смастерили, скрутив и сложив ночью все небо, днем столь ясное, наподобие фантика от конфеты. Это «вселило в его душу бесконечную грусть, а также сделало его легковоспламеняющимся в различных направлениях» (ср. неизгладимое и драматическое впечатление, которое произвело на Конради впоследствии зрелище звездного неба). Это новое чувство «наполнило его как цеппелин», под каковым «наполнением» он, возможно, понимал «ощущение внутренней раздутости», подобно тому, как оболочка дирижаблей под давлением легкого несущего газа туго натягивается, принимая характерную форму сигары.

Я нетерпеливо перелистнул несколько страниц, перейдя к главе «Годы в клинике». Конради недолгое время воевал на фронтах Первой мировой войны рядовым, но потом, так сказать, прямо с поля брани, был доставлен в психиатрическую лечебницу неподалеку от немецкой границы — клинику Сен-Варез возле местечка Раон-сюр-Плен. Естественно, воевал он на стороне Франции, однако, как пишет Кристиан фон Шефер в главе «Годы в клинике», французским владел довольно посредственно. В этом смысле ему особенно посчастливилось с лечащим врачом, доктором Жеромом Гевайером (1880–1950), поскольку тот мог вести с ним психотерапевтические беседы на немецком. Записи этих бесед также дошли до нас на немецком, а позднее были выполнены «удобные» (фон Шефер) переводы их на французский.

Гевайер происходил из богатой люксембургской семьи. В молодости он некоторое время был горячим приверженцем психоанализа Фрейда, однако позднее, в своей собственной практике, прежде всего в процессе лечения тех специфических военных травм, которые позднее обозначили термином «шелл-шок», стал все более и более от него отходить. В случае острых психических расстройств, как утверждает Гевайер в одном письме 1914 года, этот метод уже не помогает. Фрейдовский психоанализ-де создан для представителей определенных слоев городского населения, которых без особого труда можно посвятить во все тайны и хитросплетения их комплексов, неврозов и фобий с красивыми древнегреческими названиями, заимствованными из мифов. Гевайер с 1916 года занимался прежде всего психическими травмами солдат и поначалу полагал, что и Конради представляет собой такой же случай. Как-никак Конради тоже был доставлен в психбольницу непосредственно после военной операции. Как он вообще попал во французскую армию, я так и не узнал, потому что пролистнул одну главу. Меня подгонял какой-то неясный страх, заставляя читать быстрее и быстрее. Многие абзацы я пропускал. И все это время какая-то пожилая дама кормила хлебными крошками парковую фауну, собравшуюся вокруг чаши фонтана.

Доктор Гевайер (крайний справа)

со своей молодой женой Нелли,

несколькими коллегами по психиатрической больнице

и пациентом в форме немецкого солдата (сидит внизу).

Сен-Варез, ок. 1918 года.

В ходе трех подробных обследований, которым доктор Гевайер подверг Конради в мае-июне 1916 года, он выяснил, что его больной смышлен и понятлив, им быстро овладевает смятение, однако он вежлив и ведет себя относительно мирно. Когда в беседах возникали паузы, он по временам погружался в свое, как называли его он сам или доктор Гевайер, «якорное состояние» и иногда безмолвно салютовал неизвестно кому в пустоте и корчил рожи. Однажды, описывая ночной марш-бросок, он расплакался и долго не мог успокоиться. В другой раз надавал пощечин толстой тыкве, лежавшей на столе у доктора. Время от времени у пациента прорывался неудержимый поток речи, он стремительно выпаливал фразу за фразой, и потому приходилось просить его говорить помедленнее. Лишь во время третьего обследования, помимо уже известного арсенала его галлюцинаций, отчетливо наметились три тяжких состояния, имевших свой источник в его повседневном мире. Одним таким состоянием был его острый, усиливавшийся прежде всего по ночам, страх перед женщинами. Конради пояснял, что вожделеет их, однако ему совершенно ясно, что в его внешности таится какой-то изъян; нельзя сказать, что он безобразен, но всем женщинам он кажется отталкивающим, это загадка, и, пытаясь разрешить ее, он становится «все более и более порывистым и глупым». Второй проблемой являлось отвращение, которое внушали ему подмышки, как мужские, так и женские. Сам он имел обыкновение (какое-то время) ходить со вложенными в подмышки бумажками. Тут доктор Гевайер со свойственным ему юмором признал в беседе с пациентом, что, конечно, подмышки — весьма странное изобретение природы, но почему же они вызывают у него, Конради, такой ужас? Только спустя некоторое время пациент сознался, что они напоминают ему мужской анус, а ночью из них выползают маленькие существа с крохотными, размером с большой палец, головками. Когда эти существа выскальзывают из его тела, он ощущает невыносимую боль, неизменно быстро давит их и прячет их трупики. Кроме того, подмышки восприимчивы к сигналам азбуки Морзе. Разумеется, Гевайер попытался выяснить, не лежат ли в основе этой фобии гомосексуальные наклонности, однако Конради, обсуждая эту тему, избегал однозначных ответов.

К слову сказать, в «Образцах бушменского фольклора» (1919) Вильгельма Блика и Люси Ллойд приводится миф южноафриканских туземцев, история о том, как Солнце попало на небо. Случилось это так: старик по имени Солнце жил в полном одиночестве в своей хижине. Человек он был упрямый и излучал свет только когда спал, растянувшись в пыли и приоткрыв подмышку. Тогда на всё вокруг него изливалось чудесное, теплое сияние. Свет исходил прямо из подмышки, и никто не мог смотреть на нее, не щурясь. И потому несколько деревенских женщин однажды велели своим детям схватить спящего человека-Солнце и общими усилиями забросить на небо, он же, обретя в полете круглую форму, превратился в главную звезду, дарующую нам свет. Совершив это деяние, дети пропели радостные гимны.

Подмышка играет центральную роль и в одном мифе австралийского племени аранда, сегодня называемого аррернте. Немецкий миссионер и по совместительству этнограф Карл Штрелов записал много сказаний и обычаев этого народа, за прошедшие годы почти полностью исчезнувшего с лица земли: прародитель людей, Карора, спит, лежа на земле. Внезапно из его подмышек вылупляются сумчатые крысы. Позднее оттуда выскальзывает его сын, поначалу похожий на древний музыкальный инструмент — ромб, потом еще один и еще. По причине таинственного рождения этих сыновей на весь мир теперь изливается свет. А в рассказе Кафки «Шакалы и арабы» шакалы говорят о ненавистных им арабах: «Их белое — это грязь; их черное — это грязь; их борода — это ужас; при виде уголков их глаз тошнит; а стоит им поднять руку, как под мышкой разверзается ад».[51]

Но вернемся к Конради. Третьим элементом, весьма отягощавшим его повседневную жизнь в клинике Сен-Варез, были «люди, которые проходят мимо его открытой двери». Когда он находился в комнате, дверь которой была открыта, естественно, случалось, что кто-то проходил мимо. Однако ему это напоминало пасхальные процессии, а иногда он даже воочию видел их, и один-единственный, проходящий мимо и, возможно, бросающий на него мимолетный взгляд человек превращался в целое шествие «шутов, беззубых, подмастерьев, участвующих в Празднике Тела и Крови Господней, солдат с ранцами, Вечных Жидов и звезд». Не покушались ли эти существа на его жизнь, осведомился доктор Гевайер. Нет, объяснил Конради, они-де появляются только там, «где его в данный момент нет». К тому же они движутся «в направлении, заданном их собственной процессией», и слишком увлечены ею, чтобы по-настоящему докучать или тем более угрожать ему. И всё же он их боится. Дабы обрести утешение, он много думает о Господе и святых пророках.

После смерти отца, последовавшей в 1912 году, Конради жил на маленькой ферме в Пьенне вдвоем с матерью. У него была своя собственная комнатка. Мать ухаживала за подбитыми птицами и кормила окрестных кошек. Этим она прославилась на всю округу. В разговорах с Гевайером Конради упоминает, что когда его призвали на фронт, он едва сумел заставить себя выйти из дому, так как птицы в то утро кричали «громче и пронзительнее, чем обычно», а ведь обыкновенно именно ему вменялось в обязанность по очереди их успокаивать. На вопрос доктора Гевайера, каким именно образом он успокаивал птиц, Конради поначалу отвечал уклончиво, пожимая плечами, словно это и так каждому известно и от него требуют попусту повторять и без того очевидное. Однако доктор Гевайер продолжал настаивать, и в конце концов Конради подробно описал этот ритуал: надобно переходить от клетки к клетке, открывать их, чтобы выпустить застоявшийся воздух, а потом уговаривать птиц. Совсем просто. А кричат птицы оттого, что за прутьями клетки «сам собою сгущается зловонный воздух». Поэтому, по словам Конради, птиц и нельзя держать в закрытых ящиках, в каковых, например, морем доставляют попугаев с тихоокеанских островов. Он, решительно против подобной практики, более того, стоит ему вспомнить о ней, как его охватывает бесконечная скорбь и начинает мучить головокружение. И действительно, тут в голосе Конради послышались слезы, и доктор Гевайер поспешил сменить тему. Конради успокоился и объявил о своем желании впредь говорить только о «всевозможных прекрасных вещах», тогда ему наверняка станет лучше. Во время этого разговора на столе у доктора Гевайера случайно оказалась вырезанная из бумаги звезда, которую днем ранее ему подарил другой пациент клиники. «“Прекрасные вещи, — уточняю я, — вроде этой бумажной звезды”. Конради моментально меняется. Чрезвычайно встревоженный, он возвращается к своему потрясению 1908 года, вызванному Телом Госп.». Потрясение Телом Госп. — это уже упомянутая драка с крестьянским парнем, которая привела Конради в неописуемое расстройство. Теперь Конради более подробно повествует о тогдашних событиях. Невоспитанный и грубый крестьянин «истолковал ему звезды совершенно ужасным образом», и теперь он, как пожаловался Конради доктору Гевайеру, не в силах забыть это невыносимое очернение звезд! Это зрелище мучает его вот уже много лет. Ночное звездное небо для него теперь навеки осквернено и обезображено! Можно по-разному соединять звезды, составляя из них те или иные комбинации. Тут всякому предоставлена полная свобода. Всякому известны обычные созвездия. Но дело обстоит куда серьезнее, куда серьезнее. Он, Конради, не в силах отныне созерцать Большую Медведицу и другие классические созвездия. Нечто подобное произошло у него с утками, после того, как он обнаружил, что их клювы походят на маленькие головки собак или лис. Ноздри уток можно принять за глаза, черное пятнышко на кончике клюва — за нос. А как только ты это заметил, ты уже не сможешь снова об этом забыть. «Это навязываемое извне переосмысление образов», слишком часто и слишком насильственно вторгающееся, по крайней мере, в его собственную жизнь, Конради ощущает как “непрерывное изгнание из рая”», — подытожил доктор Гевайер в своем клиническом отчете.

А какой же именно ужасный смысл таится в этом новом истолковании звездного неба, спросил доктор Гевайер. Конради с готовностью пояснил, что его пугает «та небесная фигура, которая образуется из звезд, ежели складывать их по-новому». Вероятно, врач смог узреть это «новое» созвездие не тотчас, а только спустя некоторое время. Однако, когда Гевайер наконец научился его различать и оно предстало его взору, на него произвело глубокое впечатление, как он пишет, «остроумное и исполненное фантазии новое истолкование звездного неба», действительно занимавшее его самого несколько дней подряд.

С тех пор, по словам Конради, и в особенности с момента, как он был помещен в лечебницу, злобный крестьянский юнец, его односельчанин, открывший ему на небе Тело Господне, представляется ему самим дьяволом, он-де лишил его, Конради, «самого что ни на есть глубокого и сокровенного», что у него было, а именно отнял у него ночное небо, населенное мирными животными и античными героями. Как бы ему хотелось вернуться в прошлое, к прежнему, уверял Конради, как бы хотелось забыть «новое созвездие»; но от того, что однажды узрел, более не избавиться, если только не положить конец самой жизни; это, как всем известно, единственно возможный выход. Однако, несмотря на этот тревожный намек на самоубийство, свое краткое описание терапевтической беседы с пациентом доктор Гевайер заканчивает на удивление спокойно и сдержанно — либо потому, что настойчиво поминаемый больным добровольный уход представлялся ему маловероятным, либо потому, что он сам все еще находился под впечатлением звездного неба, заново увиденного и истолкованного его пациентом.

В феврале 1917 года Конради впервые взялся за кисть. Сделал он это не вполне добровольно — иными словами, руководствуясь не эстетическими побуждениями. В приемной доктора Гевайера случайно оказалось несколько кюветок с акварельными красками. Ему было неясно, что понимает Конради под неким новым созвездием, которое доставляет ему столь ужасные мучения. Пожалуй, доктор Гевайер мог бы постичь это, если бы увидел своими глазами. В ответ на эту просьбу Конради нарисовал картинку: дерево в саду клиники, похожее на женскую фигуру, воздевшую руки к небесам. Эта работа (а также, как он пишет, то умение, с которым она была исполнена) произвела на доктора столь глубокое впечатление, что он даже сходил посмотреть, действительно ли дерево выглядит именно так. Однако он обнаружил лишь весьма слабое сходство. Впрочем, «рисунки, на которых Конради запечатлевает детали внешнего мира, повсюду напоминающие ему о давнем потрясении, действительно врезаются в память, и хотя у психически здорового человека они редко могут вызвать что-либо, кроме веселья, их долго не удается забыть».

Однажды Конради вернулся с прогулки с большим опозданием. Оправдываясь, он объявил, что ему показалось, будто он с недавних пор обязан салютовать каждой дымовой трубе и каждой деревенской колокольне, достигшей двухсот лет, вскидывая руку в приветствии. Кроме того, настала осень, поэтому по всей округе воцарилась такая тишина, что ему волей-неволей пришлось дышать вместо нее, дабы окрестные земли вновь обрели «функцию гармошки». Гевайер опять попросил его нарисовать, что именно ему предстало, на сей раз тушью, чертежными перьями. Конради взялся за дело — быстро и сосредоточенно.

Уже вскоре после этого живопись превратилась для Конради, который понемногу становился все более спокойным и общительным, в «насущную пищу для кожи головы». Шорох, производимый движениями кисти по холсту, а также царапанье карандаша по бумаге или свойственная некоторым людям манера говорить причмокивая, вызывают-де «неописуемо приятное ощущение» в области черепного шва, которое, чем дольше длится шорох, слышимый к тому же с тонкими вариациями, тем вернее распространяется также на темя и на затылок. Его охватывает чувство, что «все тело его словно поет хором». Тогда он, «встряхнувшись, на несколько часов приободряется и снова живет в ладу с миром».

Разрозненные заметки Гевайера и непосредственные цитаты из высказываний Конради, а также описания его поступков, были тщательно собраны Кристианом фон Шефером. Похоже, Конради снова и снова озадачивал психиатра. Так, двадцать первого мая 1917 года он записывает, что пациент показывал нескольким своим собратьям по несчастью на небе планету Венера — и это около полудня, в ясный, безоблачный весенний день. В 1980 году Клод Леви-Стросс в своей радиолекции «Миф и значение» заметил: «Ходили слухи, будто некое племя может увидеть планету Венера при ясном дневном свете, что я считал совершенно невозможным и не вызывающим доверия. Профессиональные астрономы, которым я задавал этот вопрос, конечно, подтверждали, что Венеру мы видеть не можем. Однако, по их мнению,

Жером Гевайер в Лондоне, 1941 г.

нельзя исключать, что некоторые народы, знающие, какое количество световой энергии излучает Венера в течение дня, способны различить ее на небе. Впоследствии я просматривал старинные судовые журналы, составленные представителями нашей собственной цивилизации, и сделал вывод, что мореплаватели прошлого, по-видимому, вполне могли разглядеть эту планету при свете дня. Вероятно, как следует потренировавшись, мы смогли бы различить ее и сегодня».

Кроме того, зловещее мерцание звезд, заметное иногда по ночам, на некоторое время лишало Конради покоя. Эти звездные вспышки он объяснял тем, что воздушные слои земной атмосферы в данный момент плохо себя чувствуют.[52]

Наслаждение, которое испытывал Конради, занимаясь живописью, доктор Гевайер неизменно расценивает как признак положительной динамики в состоянии пациента. И напротив, опасения внушает ему все усиливающийся страх Конради перед предметами и явлениями, схожими с другими предметами и явлениями. Так, группа пациентов, запускавших в больничном саду cerf-volants,[53] напоминала ему рыбаков, только перевернутых зеркально. Подобная референциальная мания заходила так далеко, что он не мог даже пользоваться общим душем во дворе, поскольку падающая и разбивающаяся о светлую поверхность капля воды, то есть возникающая таким образом «корона» из взлетающих кверху капелек поменьше, представлялась ему призраком паука, на долю секунды показавшимся в его поле зрения и куда-то ускользнувшим. Кроме того, одно время он полагал, будто все подаваемые в клинике блюда на самом деле состоят из «желтой эктоплазмы», то есть, в его понимании, из «разжиженных трупов», и их только «перекрашивают» перед подачей на стол, придавая вид того или иного кушанья. Сохранилось описание акварели, на которой изображен обильно уставленный яствами стол («Столовая воздушного корабля-дирижабля», 1919); все блюда на этой акварели разительно отличаются только формой, но не цветом: все они красные. Только по банану, лежащему в некоем подобии плоской вазы, проходит желтая черта. Одно из редких мгновений в художественном творчестве Конради, когда из-под толстой ледяной корки безумия поблескивает что-то, напоминающее воздушный, невесомый юмор.

Чтобы как-то умерить страх, каждый день охватывающий его с наступлением сумерек, Конради перебирал округлые осколки стекла, а иногда даже встраивал их в свои картины. К сожалению, эти работы до нас не дошли. Он якобы нередко часами сидел, положив перед собой «крохотные стеклянные шарики», и «неловко и неуклюже, но издали вполне различимо воспроизводил губами шум дождя у себя на родине».

Летом 1918 года Гевайер записывал, что Конради всегда зажимает пальцами уши только «задним числом, когда все стихнет», даже если вдруг раздавшийся шум был трудно переносим. Он замирает в терпеливом ожидании и так сидит, не шелохнувшись, пока неприятный звук не смолкнет, и только тогда к нему внезапно возвращается способность двигаться, и он зажимает уши. Глаза при этом, как пишет доктор Гевайер, он никогда не закрывает. Когда его спрашивали, почему он так поступает, Конради отвечал, что он защищается от явлений внешнего мира, которые хотят овладеть им. К этому времени относится цикл его работ «Троица», включавший в себя также крупноформатную картину под названием «Праздник Тела Господня», также впоследствии утраченную. Картина изображала всадника верхом на некоем летательном аппарате, формой напоминающем сигару, а окружал его фигуру сияющий ореол из копий и мечей.

Теперь Конради все чаще по целым дням уединялся в своем тесном уголке, где рисовал и разговаривал сам с собой. Это совершенно никому не мешало. Однако первоначальное успокоение, которое констатировал Гевайер у пациента еще в 1917 году, исчезло. Очень часто собственноручно написанные картины приводили его в такое волнение, что он немедленно их раздаривал. Позднее он униженно просил вернуть их обратно.

Однажды он несколько дней не мог отделаться от модной песенки, которую насвистывал другой пациент клиники, случайно проходивший мимо по коридору. В это время Конради обнаруживал сильное возбуждение, при малейшем раздражении выходил из себя и проявлял агрессию. В спокойные моменты он сам удивлялся, иногда даже со слезами, как этого коротенького и столь безыскусно исполненного фрагмента мелодии было довольно, чтобы на несколько дней подчинить все его чувства чужому ритму. Конради явно были дарованы лишь редкие минуты покоя и еще более редкие мгновения торжества и радости. К числу последних можно отнести отмечаемый доктором Гевайером (тоже не без некоторого удовлетворения) в июле 1918 года случай, когда Конради однажды утром за кофе посоветовал другому пациенту по имени Адольф Каппель, страдающему несколькими маниями, следить, сколько раз в минуту он моргает. Гевайер сообщает, что уже к концу завтрака Конради довел Каппеля до такого состояния, что тот больше не хотел открывать глаза. Подсчет морганий просто лишил его сил. Когда после этого санитар выводил Конради из столовой, тот прокомментировал ситуацию, всего-навсего «издав несколько раз продолжительный свист». До вечера Конради пребывал в расслабленном, непринужденном, веселом настроении. И только глубокой ночью в кронах деревьев за окном, в больничном дворе, опять закружилась кофейная мельница.

До поздней осени 1919 года темы картин Конради неизменно вращаются вокруг Праздника Тела Господня и Троицы. Оба эти понятия он связывает с приближением катастрофы. Во время утреннего кофе он по большей части ведет себя спокойно. С Альбином и Клоотсом (двумя другими пациентами помладше) он часто ходит «туда-сюда по коридору». В это время и, соответственно, в этом разделе истории болезни весьма любопытно описанное несколькими лицами успокоительное воздействие репетиции хора, которую Конради случайно слышал из соседней комнаты. Канон, заученный пациентами особого отделения клиники, по его собственным словам, «совершенно распрямил все его загогулины и исцелил от смятения». На протяжении многих дней он говорит абсолютно связно и даже может, хотя и в обществе санитара, на несколько секунд поднять глаза на вечернее звездное небо. Воображаемая комета, от «телепатического воздействия» которой он по большей части страдает, в эти ночи не появляется, что его весьма и весьма успокаивает и умиротворяет, однако позднее он сообщает, что обнаружил эту зловещую комету, свернувшуюся до крохотных размеров, среди комков пыли и стружек в углу музыкального салона возле пианино, и затем несколько дней подряд избегает туда заходить.

Но потом, неделю спустя, Конради неоднократно, демонстрируя признаки сильного возбуждения, просит, чтобы ему разрешили поехать в город, потому что ему-де нечего надеть. Он поясняет, что стыдится предстать пред Святым Духом в своих больничных одеяниях, во многих местах разошедшихся по швам. Ему приносят новую куртку, но он отказывается ее примерить, так как она недостаточно модная. На вопрос санитара Маноэля,[54] что он имеет в виду, Конради поясняет, что наконец вынужден признать: он перенесен сюда из будущего. Он не вписывается в эту «временную линию», она «неправильна, считая с самого первого года». В «спиральном мире», из которого он явился и который его, как он в слезах признаётся, больше и знать не хочет, все его затруднения разрешимы. А вот здесь всё безнадежно, здесь никто его не понимает. С врачами он вообще не знает, что и делать. Они воспринимают его неправильно, у них сложился ложный его «образ», который они ему навязывают, никто не узнаёт его истинное лицо, и все обращаются с ним, как с ребенком. И наконец, ночью он просит дать ему ниток, чтобы «немного подкрепиться», но в этом ему отказывают.

Несмотря на этот драматический кризис, в том же году он пишет еще одну крупноформатную и, по его меркам, отличающуюся затейливой композицией картину под названием «Космический врач в больничной палате». Картина маслом, о которой мы можем судить только по маленькой фотографии, изображает коленопреклоненного персонажа, окруженного съежившимися зверями; его держит на нитях или на поводках другой персонаж, стоящий во весь рост, в высокой остроконечной папской тиаре. Над коленопреклоненной фигурой красуется тщательно выведенная надпись: «PASQUES! PASQUES! PASQUES!» Весьма вероятно, что это заклинание, напоминающее тройной удар в ворота, — неправильно написанное французское слово «Пасха», «Paques». В этой связи, видимо, нужно упомянуть и о том впечатлении, которое произвели на него «пасхальные трещотки» (см., кроме того, образ кофейной мельницы) в 1915 году. На сеансе психотерапии у доктора Гевайера Конради намекнул, что «уже замечал некое свое недостойное самомнение» во время службы в армии, особенно в тот день, когда он и его товарищи встретили на проселочной дороге группу французских школьников, которые шли куда-то с пасхальными трещотками. Колокола на Страстной неделе безмолвствуют, и тишину везде и всюду нарушал только бодрый треск, издаваемый этими игрушками. После он не мог его забыть, сообщает он Гевайеру, и уже опасался, что треск этот никогда не исчезнет и так и будет звучать до конца его дней у него в голове. А один из детей посмотрел-де на него «совершенно отвратительно, искоса», при этом смяв его, Конради, лицо, точно пластилин. Школьники шли тогда маршем до поздней ночи, возможно, они что-то подожгли и бросили, наверняка теперь никто сказать не может, как уверял Конради, но в любом случае тогда он впервые почувствовал, что всем этим «злощастным военным кампаниям» [sic] скоро придет конец. А конец их был уже «начертан на горизонте» той ночью, а горизонт представлялся ему «мягким и растяжимым», «словно экватор женщины», и над ним не было ничего, кроме живой картины, которая была составлена из словно бы не связанных друг с другом, с невинным видом висящих на небосводе звезд и которая нигде не бывает столь зловеще плотной и густой, как в сельской местности.

Та «фигура», что он теперь может невооруженным глазом увидеть на звездном небе, со времен его роковой инициации по вине крестьянского юнца поистине напоминает о Теле Господнем более всего, что с ним когда-либо случалось. Доктор Гевайер спросил, то ли это созвездие, о котором он уже упоминал. Конради отвечал утвердительно, однако добавил, что в тот сеанс психотерапии описал не всю небесную фигуру. Он же не «убийца в глазах Господа» и понимает, что господин доктор — человек богоизбранный, которому он жаждет служить, не жалея сил. Реакция доктора Гевайера на это замечание письменно не зафиксирована. Далее следуют точные указания Конради касательно того, как «звезду за звездой» рассматривать созвездие, которое его воображение создавало на небе. До конца я не уверен, но полагаю, что без подобной демонстрации на небе его не опознать. Да и может ли рядовой ум совершенно случайно набрести на такое? Это уже вопрос метафизический. Во всяком случае, мое внимание эта «небесная фигура» совершенно точно не привлекла бы, и я готов проклинать день, когда в руки мне попала книга Кристиана фон Шефера, а вместе с ним проклинать день за несколько месяцев до того, тот самый, когда я покинул тихо жужжащий спасительный автомат с напитками и направился в центр города. Если бы я потратил вместо двухсот сорока четырех семьдесят пять евро, возможно, все сложилось бы иначе. Я жил бы в мире и покое.

Как ни удивительно, фон Шефер цитирует всего одну строку из оригинальной версии точных указаний, даваемых Конради: «[…] и тут надобно только всего-навсего спуститься до Кастора, а там и до первого варианта этого звездоположения [sic] недалеко».

За этим фрагментом следует более детальное описание таинственного созвездия, составленное биографом. Странно, что в столь важном вопросе право высказываться принадлежит скорее биографу, нежели герою повествования. К тому же описание несколько перегружено специальными терминами, хотя, возможно, это не такой уж недостаток. В любом случае, вот как оно звучит на причудливом немецком Кристиана фон Шефера: «Привидевшийся Конради “Огромный Парень” по большей части покоится в добродушном и уравновешенном созвездии Возничего, а также к северо-западу от Кастора и Поллукса в известном нам созвездии Близнецов. За исключением открытого звездного скопления NGC 2281, созвездие Конради состоит только из небесных тел очень малой яркости. Над созвездием Рыси взор созерцателя с легкостью составляет из звезд лоб и нос, к ним сами собой прибавляются глаза, они получаются из звезд Капелла и Менкалинан. За выражение рта ответственны другие звезды созвездия Возничий, тут у созерцателя появляется сразу несколько вариантов. Высказывались предположения, что если долго взирать на Огромного Парня, то в нем можно различить сходство с картиной швейцарского художника Пауля Клее “Senecio”,[55] созданной им в 1922 году».

В изобилующем банальностями фильме «Игры разума», основой для которого послужила биография блестяще талантливого, но страдающего тяжелой формой шизофрении математика Джона Нэша, есть следующая сцена: Нэш, роль которого исполняет Рассел Кроу, предлагает своей невесте назвать любой предмет, а он тотчас же найдет его очертания на звездном небе. «Зонтик», — говорит она. Затем мы видим, как Нэш бросает быстрый взгляд на небо, а потом указывает на несколько звезд — и, действительно, из них, соединенных друг с другом, как в технике рисунка по номерам, получается огромный, висящий в небе зонтик от дождя. Но представим себе, что этот зонтик запечатлен на фамильном гербе человека, который некогда изнасиловал и чуть было не замучил до смерти эту молодую женщину, невесту Нэша. И тут ей, хотя и по ее просьбе, показывают это созвездие. Смогла бы она вообще забыть это зрелище? Разве облик звездного неба не был бы для нее осквернен навеки? Признаю, этот пример может показаться высосанным из пальца. Однако вообразить можно очень и очень многое. Существует множество вещей, которые ни один человек не захотел бы видеть каждую ночь, если бы они, увеличенные до огромных размеров, парили бы у него над головой.

Филип Дик, писатель-фантаст, в 1965 году опубликовал роман «Три стигмата Палмера Элдрича», выделяющийся на фоне остального его творчества необычайной напряженностью сюжета. Это весьма странное произведение на религиозные темы — мой любимый роман Дика, я прочитал его еще подростком, ничего не зная об авторе и его книгах. В основе лежит мистический опыт писателя, относящийся к лету 1963 года. Дик в это время жил в маленькой хижине и, по большей части подкрепляя себя амфетаминами, как одержимый, целыми днями, не отрываясь, писал сразу несколько рассказов. Зимой в хижине было так холодно, что он с трудом тюкал пальцами по клавиатуре пишущей машинки. Но теперь пришло лето, особенно плодотворное время. Однажды, ранним утром, по дороге в свою хижину, проходя мимо давно знакомого луга, на котором паслись коровы и овцы, он обнаружил на небе нечто поразительное и пугающее: «Я поднял глаза к небу и увидел чье-то лицо. Может быть, оно только пригрезилось мне, но все-таки я его различил, и принадлежало оно не человеку. Это был гигантский лик абсолютного зла. Теперь я понимаю (и полагаю, смутно догадывался в ту пору), почему он мне явился: виной тому — месяцы, проведенные в уединении, в совершенном одиночестве, без всякого общения с людьми… Впрочем, присутствие этого лика на небе нельзя было отрицать. Он имел огромные размеры, он заполнял собою четверть неба. В прорезях его глаз зияла пустота, он был словно отлит из металла и невыразимо жесток, а хуже всего было то, что это был лик бога». Этот металлический лик, которому в романе предстояло воплотиться в черты ужасного персонажа Палмера Элдрича, не рассеивался на небесах примерно месяц, являясь неизменно на одном и том же месте. Дик видел его каждый день. После окончания работы он больше не смог перечитать рукопись собственного романа, так как присутствие Палмера Элдрича слишком его угнетало. Целый месяц он неотрывно взирал на этот неописуемый лик, и, как можно предположить, абсолютное зло в человеческом обличье в свою очередь видело его и наблюдало за ним; ему этого хватило: корректуру романа пусть читает вместо него кто-то другой. Сам Дик никогда более к нему не прикасался.

Как известно, в городе из-за ночного освещения и загрязнения воздуха полноценное ночное небо — со множеством высыпавших звезд — можно увидеть очень редко, поэтому я не ощущал особой опасности, время от времени поднимая взгляд вверх и проверяя, точно ли «небесная фигура» Конради еще не покинула своих пределов. Мысленно я видел ее перед собой нечетко и расплывчато, и чтобы она передо мною предстала, мне приходилось прибегать к помощи собственной фантазии. Городское небо способно кое-как явить вам лишь несколько ее слагаемых.

Бернхард Конради умер в 1920 году от воспаления легких. Он был похоронен в Раон-сюр-Плен, однако до наших дней кладбище не сохранилось. Чем именно был он занят в последние месяцы жизни, нам неизвестно. До нас дошло только одно письмо, которое он написал руководству клиники Сен-Варез. В этом письме он просит перевести его в более подходящее заведение. Здесь-де слишком темно, к тому же от шершавого воздуха у него портится зрение. Кроме того, ему очень не хватает его одежды, санитары у него ее отобрали и преисполнились такой дерзости, что то и дело по вечерам подбрасывают ему в постель вырезанные из нее маленькие лоскутки. Ему приходится неустанно молиться, в противном случае он быстро остывает. Ему не дают приблизиться ни к каким фруктам, от этого можно прийти в отчаяние. Он уже давно живет в разлуке с Господом и святыми пророками. Даже в тот вечер, когда Господь попытался ниспослать ему, Конради, в утешение маленькие ножницы с тупыми лезвиями, дар сам по себе желанный и чрезвычайно трогательный, он сохранял непоколебимую стойкость. В целом он-де очень и очень опечален, а еще новый главный врач не понимает ничего из того, что ему говорят. В официальных документах значится, что до 1923 года должность ведущего психиатра клиники занимал доктор Гевайер. Какого «нового главного врача» имеет в виду Конради, неизвестно.

В 1920 году однажды утром художник Конради был найден мертвым у себя в комнате. Вот уже несколько дней он чувствовал себя плохо и жаловался на лихорадку, одышку и отсутствие аппетита. Я представляю себе, как санитары выносят его тело из клиники, из вестибюля прямо под яркий солнечный свет, и на память мне приходит «Аэробус двухтысячного года». Всё завершилось, посадка прошла идеально. Некие добросердечные люди в последующие дни собирают и сохраняют его картины, затем передают их на какой-то склад под Парижем, где спустя тридцать лет они привлекают внимание искусствоведа по фамилии Коле, который реконструирует историю их создания и устраивает несколько небольших выставок.

Помню, что некоторое время я вообще не вспоминал о созвездии Огромного Парня. Никто не может постоянно возвращаться к одним и тем же мистериям. Несколько раз я в виде опыта находил его на небе и мысленно дополнял, и этого мне было достаточно. Однако я — замечаю это задним числом — по крайней мере мысленно от него не удалялся, поскольку работал над своим новым романом, посвященным Ульмскому диспуту о кометах 1618 года.[56] К тому же меня стали все больше и больше привлекать любопытные вещи в моем собственном окружении, как будто на заднем плане моего сознания какая-то невидимая новая программа переработки зрительных образов пыталась охватить собою весь мир. Так, однажды мне предстал призрак кошки, взбирающейся вверх по стене.

Хотя торопливо сделанный тогда снимок совершенно не в силах передать непосредственность этого призрачного явления, меня до сих пор поражает выразительность маленькой, обращенной к созерцателю кошачьей пасти и одновременно отвращенных от созерцателя ушей на затылке, словно эту кошку запечатлел в движении художник-кубист. Вероятно, именно в этом месте находилась точка пересечения некоей густо населенной кошачьими субстанциями вселенной с нашей собственной. Размышляя об этой призрачной кошке, я обратился к изучению старинных альтернативных созвездий и тем самым вновь вернулся к кругу тем, связанных с Конради, ведь за несколько дней до того, как заметил настенную кошку, я прочитал мерцающий и перемигивающийся всеми своими буквами роман Арно Шмидта «Море Кризисов — также Захолустье». В нем утративший все надежды, пребывающий в непрерывном круговороте отчаяния рассказчик Карл, который бесконечно излагает забавные эпизоды из жизни известных личностей и исторические курьезы, говорит:

«Лаланд, французский астроном, поместил кошку на звезтное небо. Который кроме того был известен своим атеизмом’ =, неисменно выражаемым свободно во всякое время: великий человек. — в южном полушарии: под шеей Гидры!»

На эту непрошеную маленькую лекцию рассказчика вдохновил облик одной из обитательниц дома:

«(Послышавшийся легкий шажок —? — предвещал только старую бесхвостую домашнюю кошку, явившуюся из ночи. 1 Перетняя лапка подия… — ? — А потом кивнула. И дальше пошла; по-старушечьи склонив головку; без спешки)».

У Жерома Лаланда (1732–1807) действительно была кошка, которую он, по словам его биографа, очень любил. «Пусть эта кошка поцарапает небо», — якобы сказал он. Кошка увековечена даже на картах звездного неба Иоганна Боде, автора основополагающих астрономических атласов XVIII века. Странно, как легко мы забываем, что нынешние созвездия не всегда воспринимались человечеством так, как сегодня. Несколько столетий тому назад еще существовало множество независимых друг от друга атласов неба, где были упомянуты такие прекрасные «небесные фигуры», как Limax (Улитка) или Manis (Панголин) и даже Белка-летяга. В 1800 году в атласе Иоганна Боде было зафиксировано созвездие Machina Electrica, то есть Машина, производящая электрическую энергию. На небе можно найти даже «Телескоп Гершеля», почтенный наблюдательный прибор великого астронома, который в 1781 году открыл планету Уран и в честь правившего тогда в Великобритании короля дал ей название Георг. Созвездие Turuds Solitarius (Одинокий Дронт), идентифицированное в 1776 году французским астрономом Пьером Шарлем Лемонье, напоминает о близкородственной дронту вымершей птице, некогда обитавшей на острове Реюньон и острове Родригеса. Кто только ни предлагал тогда свои собственные прочтения небесных фигур, всякий увековечивал на ночном небе детали собственной биографии. Однако в 1922 году, спустя всего два года после смерти Конради, Международный Астрономический Союз (International Astronomic Union, IAU) официально утвердил существование восьмидесяти восьми созвездий.

Они распределялись по небу таким образом, что ни одна пара не имела общей звезды. Границы их отныне были четко определены, каждое созвездие висело на небе в одиночестве, ни одно мелкое не обитало отныне в более крупном, ни одно не утыкалось мордой в бок своему соседу.

3

Зимним днем 2012 года, после творческого вечера в маленьком немецком городке близ австрийской границы, я вышел из машины организатора, который привез меня после выступления в пансион, где я остановился. Было темно, температура приближалась к нулю. Помню, что в автомобиле перед ветровым стеклом стоял крохотный глиняный кувшинчик-оберег. Фамилию моего провожатого я не помню. Он наверняка по-прежнему организует писательские вечера. Я думаю о нем без всякого гнева.

Когда мы выходили из машины, он повторил: «Великолепно, великолепно…» Я поблагодарил за комплимент. Да, мне тоже казалось, что мое выступление прошло отлично.

«Ах, я не то имел в виду», — сказал устроитель вечера и показал куда-то вверх. О, там раскинулось небо. Великолепное, это точно. С Млечным Путем — этой бледной лентой. В него были погружены и из него изливались все известные нам звезды, наша родина там, в вышине. Не знаю, сколько времени потребовалось моему мозгу, чтобы сообразить, что именно я вижу. Эта была та самая «небесная фигура». Она словно возносила главу из созвездия Возничего. Огромный Парень. Тело Господне. Мне кажется, неоправданно сравнивать его с «Senecio» Пауля Клее. Скорее он напоминает скульптуру итальянского мастера Карло Пицци «Крик» («L’Urlo»), изображающую лицо человека, который явно кричит, но при этом не открывает широко рот. И человек этот вызывает представление о грешнике, который посреди ада ни с того ни с сего затягивает песню.

Если бы созвездие Конради не было столь ужасно, а его воздействие не парализовало столь полно и мучительно нервы, впечатление от него можно было бы уподобить некоей мыслительной посадке на Луну. Что-то опускается на поверхность небесного тела, выбрасывает шасси, обретает устойчивость, погружается в грунт. Кто бы мог подумать, что такое созвездие с начала времен зловеще нависает над человечеством? И что разумные существа, носящие одежду и использующие всевозможные средства передвижения, на протяжении тысяч лет перемещаются под ним? Неужели действительно никто не обращал на него внимания? А что если раньше люди естественным образом видели его? Как влияло оно на их решения, их военные походы, законы, заключения браков, планирование городов, искусство?

И как они вдруг утратили это созвездие? Кто или что исцелило их? Ведь многие туземные народы до сих пор видят Венеру при дневном свете.

Вот и опять наступила осень, с ледяным ветром и необычайно пластичными облаками, на сером внешнем контуре которых выделяются маленькие темные пятнышки, вроде глазков на картофелине. Днем я больше не хожу в кино, мне это просто не нужно. Вообще, мне многое теперь дается легче. Дома я завариваю чай и никому больше не звоню. Покупаю новые ботинки, а потом читаю в интернете словарь братьев Гримм. Вот только от ночных прогулок по сельской местности я вынужден был отказаться. Не заглядывать больше в карты звездного неба. Не смотреть фильмы, в которых встречаются ночные сцены. Да и видеть сны теперь как-то не очень приятно. Но существует снотворное. Как же выживал доктор Гевайер под бременем такого знания? Он оставил большое научное наследие. Вот уже много лет я перечитываю в поисках хотя бы едва уловимых намеков его труды, его двухтомную биографию, составленную в 1959 году Хансгеоргом Шлитхельмом, его письма, и ничего не нахожу. Он прожил жизнь почтенную и достойную, неизменно ставил перед собой серьезные цели, на войне проявлял порой подлинный героизм и даже находясь в изгнании, сначала в Англии, потом в Америке, совершил немало благодеяний. Гевайер погиб в дорожной катастрофе, в Бостоне, 11 марта 1950 года. На его похороны прибыли коллеги со всего мира, а «Нью-Йорк Таймс» опубликовала некролог, в котором высоко оценивала научные заслуги и человеческие качества покойного. В его честь было названо отделение больницы в Бруклине. Прах Гевайера его дочь Эмилия развеяла над океаном в Фар-Рокауэй. А что если он намеренно бросился под трамвай? Все-таки под таким небом он прожил тридцать лет. В Граце тоже есть трамваи, а еще поезда нескольких маршрутов. Выходить на платформы не воспрещается никому. Предаваясь таким размышлениям, выходишь гулять. Времена года сменяют друг друга. Летом, при ярком свете, жить здесь, среди высоких деревьев и зданий, довольно приятно. Однако бывают ночи, бывает зима. Можно было бы спастись, перебравшись в Южное полушарие. Там, как уверяют астрономы, Бог развесил совсем другие звезды, и я серьезно подумываю туда переехать. Есть же Австралия, достаточно лишь ступить на землю этого континента. День, самое большее, два, и ты уже в одном из австралийских аэропортов.

СПАМ

The days begin to be grow.

Fonseca & Caroline «English as She is Spoke»[57]

Уважаемый господин Dear/ Sir,

до моего внимания дошло, что Вы более не жить в Вене, той город, где мы перекрещивались много лет тому. Что Вы на меня помнить, я не могу ожидать, так как мировая история маленьких людей часто увлекает себя в бездну, однако если Вы уделить мне одну мгновение, то тогда, возможно, Вам будет даровано отлагательство в несколько столетия skip-ahead[58] сэкономленного Чистилища, но это есть только шутка.

Меня зовут Сара Мартингаль.[59]

Мы встретились с Вами на скамейке в парке перед музеумом, когда Вы ходили с работы в домой. Минуты, проведенные вдвоем на этой летней сидячей месте, впечатались ко мне в память, что хотя за годы бежит и утратила какое-то время, но как будто вчера они были начертаны в звездах. Всё это наверное в высокой кой мере приводит Вас всмятку. Однако я хочу Вас уверять, что я искренняя в своем сообщении к Вам спустя столько много лет. Уже тогда я совершенно с полной и абсолютной ясностью уверовалась в то что Вы создавались для меня, так как в Вашу манеру себя вестись я влюбилась полностью и целиком. Я тотчас пропогибла. Однако Вы никогда не узнать мое имя. Сколько лет Вас сейчас? Прошлой зимой возможностью исполнялось около шестьюдесятью. Или немножко шажочков меньше. В моем воспоминании кристально-ясный сохранилось образ необузданной прически на обочине дорог через короткий парк за памятной площади, где Вы он сидит на скамейке и ждет кто знать кого после столь долгой времени еще откуда. И тогда, в первый раз, да actualy[60] в тот день я была взволнована и беллая и должна взять лицо в руки, когда я приселась рядом с Вами, предвестие того, что мои туфли промокли, были в дождевых лужах прямого бульвара по левое плечо прямо до кладбища, от которого я пришла, атмосфера словно бы в voskresenye.

Действительно воздух была чист и свободен отмытый вялым дождем и от башенных часов доносились удары колокола качающегося airborn,[61] приглашение прохожим к взгляду на запястье их часы под солнцем. Середина июня, Вы вспоминать? Теперь может быть.

Жарким этот день не быть в беззвучной волнении садов, свежий, длился он после расстройства короткого ливня, но мы оба в несколько более легкой одежде со мной в летнем платье с прозрачными для взора бретельками а Вы в пуловере более легком чем обычно можно на Вас наблюдать в этом сияющем календарном месяце. Неделя очень Highlight[62] лотерея фортуна. Легендарная изобретательность просто двоих людей, которые приближаться к себе и знать друг друга уже по ежедневному виду, здороваться привычным кивком на протяжении нескольких секунд, за взглядыванием следует кратчайшая улыбка, вдвоем на расстоянии двоих незнакомцев благосклонная и легкая через день. Потом и первый разговор, и ах, и Ваша расческа, которая то и дело выскальзывала у Вас из нагрудного кармана и мои опыты поднять ее для Вас, что я охотно совершала несмотря на мокрые от дождя надежды, в которых я находилась. Вы возблагодарились перед меня и Ваша радость была беседоваться несколько минут, ослабленная я и непостижимый и свободный тот. Руки лучей послеполуденное солнце содержали колокольни над рекой в их там была колыбель розового цвета, почти слишком нежного, и именно в воспоминании столь мучительно это «О» фигур мадонн в Санта Мария Маджоре.

Отсюда намекается мой вопрос на Вас, откуда взимается Ваша определенность из зарабатывания средств к существованию так близко от музеума, может быть, точка отпуска для обеденного перерыва? И мне сохранился в памяти Ваш ответ: однако ведь, что я совершенно правильно догадывалась, обеденный час в проведении света и омытого дочиста воздушного пространства и окружное присутствие высоких зданий в тени neighborhood,[63] так что земля в ее жаркой коже не столь тяжким бременем ложится на гомункулуса.

Печальнее и в значительных зонах ограниченнее, в то время как призрачно, есть лето до полудня, сказали Вы, вознамерившись откусить кусочек сэндвича, держимого в руке. И Вы поведали мне, в то время как я слушала, что существует звуковой барьер времен внутри музеума, который соблюдают все сотрудники и начальники, и даже директор, которого имя мне не вспоминаться более, но его изображение на почтовой марке мне кажется полвека тому назад еще возросла в цене путешествовал по полконтиненту. Так строго поделены времена перерывов, да и полуденные колокола — не надежная гавань решения запертых ворот Музеума Труда, так строго, сказали Вы мне. И я сказала, что мне знакомы эти процессы.

А Вы: Это также хорошо уйти прочь от моих картин в свободу, которые я копирую для этого College-of-the-Arts.[64] (На каком акценте Вы тогда говорил? Он звучит у меня в ушах, но нельзя сказать, откуда, так много есть разных возможностей). Сейчас это Брейгель и копия детских игр, сказали Вы, на этот момент предоставлены из авторства другого музеума. А еще нидерландские пословицы, сказали Вы, и есть моей работы прямо в это мгновение мольберта в нескольких отдаленного от нас в тихом уголке затемненной комнаты открытия выставки. Я никогда не слышала лекцию одного человека, такого рода как Вы некогда в тот день взять на себя за труд прочитать. Полнота, безвременность! Я поспрашивала Вас за многочисленные картины Вашей внутри сферы Вашего вступления — потом Вы были так взять за руку мою и меня руководили к непостижимым вратам напротив того музеумового парка в конце. Тут Вы сказали, там внутри собрание портретов королей, чуду в истории, короли и королевы, что что-то подобное есть мы обязаны столь же им, сколь и чуду биологии, одноклеточных и ластоногих, чудесные познания физики и все-же-предмет искусства-в-сотворении пред Господом. Вы можете наверняка думать уверенно, что в тот день я пошла домой в исключительной эскадрилье облаков Ваших голосов.

И что потом я намеренно пошла к парку, каждый день, для с целью того, чтобы видеть Вас, возжаждуя только этого каждый новый. Всегда, всегда, и Вы умели что-то для меня транспортировать. Рассказывать о ландшафтных картинах, напримерно, и издревле, или также полные затмения Солнца перед ратушей этого года наблюденные сквозь зеркальные очки из картонных морщин на лицо. У меня так часто рот был открытый как я внимательность была рассказам в молчании слушать часы. Вы постигли меня со словом о физике сегодня во времени и о подвешенности всех теорий, или таких, как Вы мне нашептывали, что гребцам на космическом корабле будет показываться, что они не в опасности, когда они наймут к краю черной дыры в пространственной субстанции Вселенной — в то время как так что в стоящих вне системы наблюдательных инициалах видит, что он стоит тихо, космический корабль в вечности. Как свеча, сказали Вы, только не колышется и не мерцает.

Употребление моего личного имени было мне едино с начала, вот только Вы избегались привести Ваше. Я менее редко спрашивала по мере того как время удалялось вперед к тому происшествию, которое теперь разоблачится как истинная причина моего письменного писания к Вам через большое пространство земного шара до Вас. Вы помните? Начало дня над часом в конце августа вписан, ожидание на жаре початое и без Вас. Пока Вы не пришли и вследствие я вежливо повлияла на Вас все-таки не заставлять меня ждать на протяжении полудня. В шутку. Но туда Вы внезапно очень серьезны и держа мою руку и прижимая к щеке, чувственный фарватер и мне едва ли недоставало до слез в моих глазах. У меня есть квартира, сказали Вы, в непосредственности от парка, в тудашнем направлении я вследствие пошла и более не забуду этот вечер, от воспоминания. Снова Вы говорили в таком мягком и звучном настроении также о физике.

Возвратный путь потом стал для меня исполнен одновременно тягостности и исцеления. Каждый шаг приблудной тоски некий easier.[65] Почки ожидания чисто и богато в ночи беспокойно проведенной ожидая опять до утра, потом внутри Парк-Музеумного парка в нем. Тут Вас больше не было здесь. Нигде. На скамейке, нашей, больше нет и произвольно также вокруг здания, туманны мои глаза, и предчувствие, какой конец получить эта история.

Ни единого дня в последующие недели и луны, когда я могла бы мочь увидеть Вас в области скамейки, ни более в солнцевороте, которое стало слабее, двигаясь к осени, потом догорел дневной жар и зима и первые симптомы новы в теле. Я была поникла, очень, мои волосы седеть я прошла эту стадию, ах мой прежний спутник-незнакомец, определенный как и это другое внутри радиуса солнечной системы, увы.

Мои первые размышления направлены на всю смерть и печальную перспективу на событие Рождества. На потом на конце весны будущего года узел распустился с судьбой: это был первый поход назад из больницы в тень пробок на парковке и ветер, что это меня раздавило под недостатком движения этого решения так тяжко, что я почти не в силах была дышаться. Но Даниэль, наш сын, родился в мир в эту секунду только по-настоящему, эту секунду плюс решения на парковке больницы.

Сегодня Даниэлю есть девятнадцать лет и стоит в начале изучения юридических наук далеко от этого удаленный в Берлине. Иногда мы бываем в разговоре друг с другом по телефону или через пересылание туда-сюда mail. Это моя гордость и моя полная серьезность остаться в этом мире, Даниэль, одна из креатур возниклых в rush hour[66] космоса, но потом чтобы стать жизнецентром, который я не забуду. Но Даниэль не только единственно мой сын, он также есть Ваш дитя тоже, так как я этим откровением буду поразить тебя здесь в этом месте менее, чем в начале.

Да, ты наверняка догадывался, что скрыто в этих строках уже с начала чтения. Я буду быть честной, если признаюсь в представлении, что ты это срочное сообщение глазами, тихо прочитал всплывая эти несколько воспоминаний о кратком как также и встреча была во дни этого тогда темного прошлого когда-то. Речь не идет не о батюшки мои овладение ни о виновном в этом счастливом существовании у меня в объятиях из больницы красного кирпичного здания аллеи через пассаж в центре города к моей квартире с ним вместе одновременно. Такая маленькая, такая нежная головка есть круглое чудо голенькой мягкости, во сне наяву, только кома ближе к блаженной смерти посредством рая. Может быть, так как прошло столько промежутков во времени случилось так, что Ты тоже знаешь это чувство весны и омоложения мира посредством потомства в первые дни по его прибытии. Приуготовления к первому дню рождения, business со свечами Happy-Birthday и выдувание впервые воздуха из жемчужины короны ротика, крохотного и все же такой формы, как маленький узелок на заднем выходе праздничного воздушного шара. «Ф-ф-ф!!!» И свеча погасла, даже не замерцав, это был прекраснейший день для с тех про в моей жизни есть он. По сравнению с этим все прежнее казалось как заросший огород. Разрушения после бури. Я водила Даниэля в школу одна, кормления предпринимала ежедневно, и также свое первое слово он произнес в моей области въезда в квартиру — она до сих пор по-прежнему находится там, на балконе над concrete[67] двором весь день под гул выбиваемых ковров условного стука соседями.

О сколь охотно я бы сообщить тебе что во время военного путча в африканском государственном образовании наорудовала на 1 000 000 миллионов и теперь вовлеку тебя в свое внезапное богатство. Или что плата за транзакцию не одна совершает миллиардное снятие со счета. Но Даниэль это не есть внезапное богатство, но медленно возросся, пока днем не содержит себя как официант в одном ресторане а вечера внутри города Берлина осваивает курсы юридических наук в больше продолжительности и дисциплине. Я еще буду переживать, как он как докторская степень вернется ко мне в крохотную квартиру, от радости быть мать адвоката еще позволю себе и увидеть его высший крест любой биографии. Но до тех пор состояние жесткое и скудная борьба за каждый отдельный день, впроголодь, батюшки мои. В то время как я не даю ему увидеть я продаю от горькой бедности бытовые предметы как можно более быстро и невидимо, чтобы нарастить ему денег, чтобы он купил себе что хочется, так как мысли о беззаботно потраченных в юности и в игре деньгах печалят меня широко меньше чем мысль о страхе вечеров без электричества в доме, чтобы читать специальную литературу и рукописи перед его адвокатских экзаменов.

И поэтому я надеюсь, что это мое Е-Mail-послание путешествующее через языки Translate, template, размноженное в Интернете, все шире посылать и посылать переводить отправлять автоматически, пока мы не найдем Тебя, в которого борода и форма твоего возраста при примерно шестидесяти лет именно согласно моей гипотетической длительности. Ты нам нужен. Даниэль не знает Тебе, к тому же его не сообщали о возникновении его лица широко в прошлости, он в целом меньше вопросов чем мечтаний о будущем и благосостоянии. Он хороший мальчик. Только он совершенно определенно показался бы Тебе знакомый. Во многих он однозначно напоминает о Твоем, брови, дистанция лопаток чуть-чуть слишком великая. Так многие. И нам нужна Твоя помощь, так как в это время есть труднейше, чем когда-то-либо. Так по крайней мере твое ЧИСЛО КРЕДИТНОЙ КАРТЫ.

И данные в ЖИЛЬЕ, ТЕЛЕФОННОМ НОМЕРЕ, КОДОВОМ НОМЕРЕ КРЕДИТ.

В ответном послании, о котором я могу надеяться, оно прибудет в срочности более высокой, чем раньше. Загадка этого запоздалого Он будет отцом будет пластична в той ответственности, с которой я перенесу в Твое ИМЯ, которое я желаю внести в специальную графу пожалуйста, так чтобы он первым напал на мои глаза eyesful:[68]

С наилучшими желаниями пожалуйста о скором свидании я есть Твоя

Сара Мартингаль.

ПРОИСШЕСТВИЕ

Каролине Куттнер

Маленькое чудовище лежало под лупой часовщика и вот уже несколько минут грозило ему кулачком. Часовщик не видел в этом ничего особо удивительного, потому что оно на несколько минут спешило. После того, как часовщик своими тонкими серебряными инструментами заново настроил его, чудовище успокоилось, легло и вскоре уснуло. Только по едва заметному движению его поднимающихся и опадающих ноздрей можно было понять, что оно еще живо. На стене мастерской висело квадратное пятно солнечного света. И тут чудовище внезапно проснулось, впервые увидело часовщика и страшно испугалось. И тотчас же, как, вероятно, сделали бы на его месте все мы, сжало крохотную когтистую лапку в кулачок и погрозило ею непостижимому.

ШКОЛЬНОЕ ФОТО

По двору средней школы имени Эдварда Осбика, мимо статуи, изображающей большую белую птицу,[69] шел человек маленького роста. Низкое вечернее солнце ложилось на землю так, что идущего опережала собственная тень, длинный тощий карикатурный силуэт его тела, выделяющийся словно среди языков адского пламени. Зонтик этот человек нес перед собой, как букет цветов. Когда он приблизился к зданию школы и поднял голову, директриса на шаг отступила от окна.

Она была в пиджаке, так как по вечерам уже стало холодать, а отопление в здании еще не включили. Сегодня утром, когда она добиралась на велосипеде на работу, уже пахло осенью, густой, тяжелой землей, желудями и прелой листвой. Но старые листья еще не облетели с ветвей, и попутный ветер был теплый. Несколько дней тому назад поблизости сгорела фабрика, весь транспорт на большом участке направляли в объезд, а Венера и Марс вступили в соединение.

Немного спустя в дверь постучали, вошла Михаэла и назвала фамилию посетителя. Последний из трех «опоздавших», которые записались на прием на сегодняшний вечер. Этот пришел на сорок пять минут позже оговоренного времени.

Они поздоровались за руку. В лицо ей повеяло слабым запахом грибов. Господин Прайснер обильно потел.

— Спасибо за то, что нашли… — начала директриса и предложила ему сесть.

— Пустяки, не беспокойтесь, — отвечал Прайснер.

— Почти все остальные родители пришли вчера вечером, но в этом, особом случае мы приняли решение предоставить шанс каждому, и…

Прайснер чихнул.

— Извините, — произнес он.

Он положил зонтик рядом с собой на пол. То, что она приняла за грибной дух, могло быть запахом салона новой машины, подумала директриса.

— Что ж, хорошо, — сказала она. — Конечно, вы знаете, в чем дело.

Он кивнул:

— Вы хотели обсудить фотографию.

— Совершенно точно, — подтвердила директриса. — В первом письме родителям, и мне очень важно сейчас объяснить это каждому отцу и каждой матери лично, мы выразились, пожалуй, в слишком укоризненном тоне. Это мы осознали, к сожалению, слишком поздно, и за это мне искренне хотелось бы извиниться перед вами. И перед вашей женой.

— О, окей, — откликнулся Прайснер, кивнув с любезным видом.

Он сохранял спокойствие, похоже, безо всяких усилий.

— Хорошо, — сказала директриса, — итак, мне бы очень хотелось, чтобы к концу этого разговора у нас не осталось непроясненных вопросов. А прямо в начале хотела бы уверить вас, что, разумеется, покупать или не покупать что-либо — ваше неотъемлемое право. Но вы, то есть ваша жена, мне кажется…

Она протянула ему записку. Когда он пробежал ее глазами, брови у него не приподнялись, только под одной строчкой он быстро провел указательным пальцем, одновременно приблизив лицо к листку, но в остальном никак больше не реагировал.

— Все правильно, моя жена записывалась, — сказал он, изучив список желающих. — Это она занимается всеми школьными делами.

— Ах вот как. Видите ли, господин Прайснер, я знаю, вы не хотите показаться невежливым и поэтому вы… И пожалуйста, поверьте, я благодарна вам за это, правда, у меня уже побывали некоторые родители, и они совсем иначе… Но, хорошо, я понимаю и это. Зрелище действительно странное. Вот такая фотография. Взгляните.

И сейчас, когда она подвинула ему фотографию класса, он остался совершенно спокоен. На краю группового портрета парил над детьми логотип школы имени Осбика, старательно выведенный фотохудожником и составленный из надписи с коротенькими крылышками по бокам.

— Это ведь из-за Даниэля Грондля? — любезно спросила директриса.

Ее гость излишне поспешно затряс головой.

— Нет-нет.

— Я совсем не хочу вас в чем-то упрекать, господин Прайснер.

— У нас есть на то свои причины, — пояснил он. — Мы ничего не имеем против этого бедного ребенка. Против того, чтобы он фотографировался вместе с остальными. То есть я хочу сказать, я знаю, может показаться, что я, что мы… Но проблема в том, что мы просто не хотим покупать фотографию, даже притом, что моя жена тогда на нее подписалась. Вот и всё.

— Конечно, вполне возможно, что фотография вам не нравится. Почти все родители отказались от нее, после того, как ее увидели. А они заранее знали, что Даниэль тоже будет сниматься вместе с остальными.

— Да, конечно.

Директриса повернула фотографию и внимательно рассмотрела ее сама. При этом она попыталась изобразить на лице благосклонную серьезность, избежав показной толерантности. Тем самым она давала понять, что ведет с ним беседу на равных и не намерена прибегать ни к каким педагогическим уловкам. Она чувствовала: этот человек — из числа добрых. К нему в душу она, пожалуй, может проникнуть на межличностном уровне.

— Этот аппарат, — сказала она, дружелюбно взглянув на Прайснера.

На лице его на миг появилось какое-то странное, неопределенное выражение, и тотчас же исчезло.

— А причем тут аппарат? — спросил он.

— Аппарат необходим. Без него Даниэль не смог бы…

— Да-да, конечно, — кивнул Прайснер, как будто слышал нечто подобное уже не раз.

— Знаю, зрелище весьма странное. Но вот, например, ваша Джессика видит этот аппарат каждый день. Учится в быту общаться с товарищами, которые очень и очень отличаются от большинства. Для этого и существуют инклюзивные классы.

— Разумеется.

Посетитель плавно перевел взгляд на потолок, но потолок был в целом неинтересен, фресками не расписан, и потому он вскоре вновь сосредоточился на неприятном разговоре.

— Видите, я сейчас хочу сказать, — начала директриса, — и пожалуйста, не расценивайте это как выпад…

— Мы ничего не имеем против мальчика, — нетерпеливо прервал ее Прайснер. — Мы просто не хотим покупать фотографию. Список желающих — это же не договор.

— Конечно, нет. Это только ни к чему не обязываю… то есть я хочу сказать, обязывающий…

— Да, я очень сожалею, — перебил он ее. — Знаю, вы потратили силы и время, приглашали фотографа и так далее. Это не имеет никакого отношения к Даниэлю.

В усах господина Прайснера посередине наблюдался необычайно большой пробел, что придавало его лицу миролюбивое выражение и одновременно делало его похожим на азиата. Директриса изо всех сил пыталась не смотреть на эту безволосую кожу прямо над выемкой верхней губы. Однако, подобно кошачьему пупку, это место излучало странную, неодолимую притягательность, превращаясь в своего рода живописную точку схода.

— Аппарат вас пугает? — спросила она.

— Что?

Он сделал изумленное лицо, однако удивление его выглядело наигранным и задержалось подозрительно надолго.

— Это совершенно естественно, — заверила директриса.

— Нет, он нас не пугает.

Теперь его голос звучал несколько иначе, более мужественно и сдержанно. Он немного изменил тактику и медлил перейти к следующей стадии — нетерпению и раздражению.

— А меня, когда я впервые его увидела, он испугал, — спокойно сказала директриса. — Я до сих пор помню. В первый момент нельзя было даже представить себе, что там, в аппарате, ребенок, в котором таким образом поддерживают жи…

— Дело не в этом, — прервал ее Прайснер уже слегка утомленным тоном, что представляло собой отчетливый прогресс и, возможно, первый маленький прорыв. — Он только… Я знаю, как сейчас прозвучит то, что я скажу, но я вынужден это сказать, окей?

Директриса молча сделала сочувственный жест, призванный приободрить собеседника. Ее посетитель глубоко вдохнул и выдохнул.

— Мне кажется, существует грань, — произнес он, медленно проводя ребром ладони по деревянному столу. — Есть черта между еще хоть как-то различимым человеческим обликом и… Ага, окей, вы видите? Вот сейчас то, что я скажу, прозвучит так… сейчас вам покажется, что я такой…

Директриса воздела руки.

— Нет-нет, я здесь не для того, чтобы судить о ва…

— Но все-таки вы судите.

— Нет, — мягко возразила она. — Пожалуйста, продолжайте.

Господин Прайснер закатил глаза и откинулся на спинку стула.

— Я понимаю, — проговорил он, — что вы умеете уклоняться от некоторых деталей. Этому учит ваша профессия. Смотрите на эту штуку и думаете: «Окей, там… в каком-то смысле… находится ребенок, он может присутствовать на уроках, пока он там, внутри, и пока эту штуку не отклю…» Ага, видите? Теперь вы смотрите на меня с таким видом…

— Нисколько, господин Прайснер.

— Вам это легко. Вы, вероятно, видите такое каждый день. Вы умеете с этим обходиться. Но у меня это не очень-то получается. Меня от одного вида этой штуки начинает тошнить, извините за то, что выражаюсь так грубо. Невольно спрашиваешь себя, где оно кончается.

Он умолк. По его виду она заключила, что он чувствует себя побежденным. Входя к ней в кабинет, он был твердо уверен, что выйдет из разговора победителем.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила она.

— Если человеческий облик… Две руки, две ноги, лицо… Я хочу сказать, у этой штуки даже глаз нет, она похожа на электрическую розетку!

Возникла зловещая пауза.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, — произнесла директриса.

Она попыталась говорить тоном, лишенным всякого намека на укоризну. Он уже забился на крючке, теперь необходимо было проявить осторожность.

— От этой штуки кошмары снятся.

А вот тут он зашел слишком далеко, подумала она. Однако сразу стал чувствовать себя свободнее. Возможно, пора ужесточить избранную стратегию.

— А что, собственно, говорит об этом ваша Джессика? — спросила она. — Неужели она не рада была бы иметь классную фотографию?

По-видимому, Прайснер честно решил, что должен об этом подумать.

— Ну да, — сказал он. — Вы же знаете, как они себя ведут в этом возрасте. Все девочки, без исключения. То им кажется, что они слишком тощие, то — слишком толстые. И это начинается очень рано. Она никогда не повесит у себя в комнате собственную фотографию. А потом, у нее и так всё сплошь завешано всевозможными…

«Интересно, — подумала директриса, — как быстро он ограничился этим сценарием: “у нее в комнате”. Не в квартире, не в столовой или еще где-нибудь, нет, если бы его дочь хотела получить такую фотографию, она повесила бы ее у себя в комнате». И все же она сказала себе: он — из числа добрых людей.

— Я понимаю вас, — заверила она.

— А вы тогда ходили вместе с нашим классом в поход? — вдруг спросил Прайснер.

Ах, он об этой истории. Директриса едва не закатила глаза. Но сдержалась.

— Нет. О каком походе вы говорите?

— То есть я хочу сказать, меня самого там тоже не было, — поспешил добавить Прайснер. — Я знаю это со слов жены. Она сказала, что то мгновение, когда весь корпус… аппарат скатился по склону холма и при этом завибрировал сильно-сильно, как… как на этих видеороликах со стиральными машинами, которые работают в режиме отжима, и тут кто-то бросает кирпич в барабан, и тогда… Знаете эти видео?

— Нет.

— Да их в интернете полным-полно, безумие какое-то. Ну просто с ума сойти, вы же понимаете, о чем я, сначала он начал быстро вращаться на месте, а потом на траву выпал клубок тонких спутанных проводов. Моя жена сказала, что выглядело это, как если бы взорвался холодильник. Съехал вниз с холма. А потом еще эта медсестра, в обязанности которой….

— Фрау Триглер, — подсказала директриса.

Сделала она это, отчасти желая дополнить, отчасти чувствуя, что пора несколько обуздать поток красноречия Прайснера. Щеки у него покраснели, от проступившего румянца он помолодел. Помолодел и выглядел теперь испуганным. Но был еще не готов.

— Да-да, Триглер, — продолжал Прайснер, — подбегает со своими приборами и собирает отвалившиеся части, и тут дети начинают кричать: «Капсула, капсула!» Точно не припомню. А потом несколько секунд всё в беспорядке валяется на земле, и от этого становится не по себе, и все на это смотрят. Знаете, моя жена в тот день вернулась сама не своя. Но Джессика сказала, что такое бывает часто.

— Простите?

— Конечно, это не всегда так потрясает, — согласился Прайснер, — но то маленькие детали отламываются, то какой-нибудь провод сгорает. Дочь говорит, часто пахнет жженой резиной…

— Господин Прайснер, могу заверить вас…

— Нет-нет, я совершенно не хочу сказать, что вы делаете что-то неправильно, я… Ах, Боже мой, как это все тяжело. Просто существует некая граница, ведь так? Вот что я хотел сказать. Не более. Существует граница. И если ее перейти…

— Да, вы это уже говорили.

— Я хочу сказать, — снова начал Прайснер, — подумать только, ведь это ребенок…

Вот наконец он произнес эти горькие слова. Сколько раз она слышала их за последние дни? Эту мантру, которая явно изо дня в день повторялась в головах родителей, когда они встречали детей после уроков и замечали рампу и переоборудованный автомобиль семьи Грондль, а потом шаткую камеру, поддерживаемую целой гроздью эластичных, упругих шаров марки «периболл», которую скатывали вниз по рампе, и детей, на прощание весело машущих камере вслед. Маленькие, непредубежденные создания, будущее человечества. И чудовищная, напоминающая формой яйцо, передвижная камера для несчастного существа, которое они воспринимали как подобное себе.

— Какими же надо быть родителями, чтобы соорудить такое?

— Пожалуйста, господин Прайснер, — подняла руку директриса.

Она хотела избавить его от необходимости переводить разговор в это русло.

— Нет, — сказал он, и лицо его приняло выражение искреннее и печальное, — я действительно хотел бы это знать. Какими же надо быть родителями, чтобы так поступить с собственным ребенком? Есть же какая-то граница, правда? В какой-то момент жизнь прекращается, обрывается. Всем нам когда-нибудь придется… Я хочу сказать, вы же знаете, как это бывает…

— Да.

— Вы бы поступили так с собственными детьми? Соорудили бы такую штуку и стали бы управлять ею дистанционно, из дома?

— У меня нет детей.

— И все-таки, — продолжал настаивать он. — Вы бы так поступили?

— Господин Прайснер, мне кажется, я не вправе осуждать решение других родителей только потому, что сама выбрала бы другое.

— То есть вы бы так не сделали?

— Я этого не говорила, — отвечала она со всей возможной мягкостью, на какую была способна.

— Я бы тоже так не сделал, — решительно покачал головой Прайснер. — Я мог бы прямо здесь и сейчас дать вам в этом расписку. Я бы никогда не соорудил такую штуку, эту единственную в своем роде камеру… я хочу сказать, если я даже не могу по вечерам укрыть его одеялом, то это уже не ребенок.

Он замолчал. На щеках у него выступили красные пятна. Жалкое, безволосое место над верхней губой как-то особенно выделялось. Он опустил глаза. Наверное, он внезапно понял, что зашел слишком далеко. Этим мгновением она и должна была воспользоваться, чтобы ринуться в атаку: он осознал свою вину, и для нее словно ненадолго приоткрылось долгожданное окно, теперь она без усилий могла заставить его купить фотографию. Однако, в отличие от прежних встреч с родителями, сейчас директриса медлила, и ее взгляд на миг почему-то застыл на маленьком флюгере, едва различимом на далекой крыше какого-то дома. Филигранный предмет, назначение которого заключалось в том, чтобы поворачиваться по ветру и радовать всех живущих поблизости привычным скрипом. Ей вспомнились осенние дни, краснокоричневые листья на подъездной аллее. Укрывать одеялом, по вечерам.

— Простите, — произнесла она. — Что вы сказали?

— Ах, ничего, — отмахнулся Прайснер. — Я не хотел никого обидеть. Стоит что-то такое сказать, и сразу начинает казаться…

— Нет-нет, — возразила она. — Вы сказали: «Если вы больше не можете укрывать его одеялом, то это уже не ребенок» — ведь так?

Прайснер смотрел на нее. Он смущался, не зная, как загладить свою оплошность.

— Можно спросить, откуда вы это знаете?

— Что?

— Откуда вы знаете, что по вечерам его не… То есть вы это просто предполагаете или…

Прайснер втянул голову в плечи и отвел глаза в сторону.

— Может быть, моя дочь упоминала о чем-то подобном.

— Что?

Он сделал нетерпеливый жест, мол, какая разница.

— Ах, да понятия не имею. Вы же знаете, дети иногда говорят за спиной друг у друга жестокие вещи.

Он откашлялся.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, вот, хотя бы гараж.

— Не знаю, о чем вы.

— Правда?

Прайснер, казалось, был удивлен. Во взгляде его даже появилось что-то вроде легкой укоризны, мол, надо же, поразительно, как мало знает она о частной жизни своих подопечных.

— Кровать, — осторожно начал он, — так сказать, больше не требуется.

— То есть не требуется Даниэлю?

— Да, — ответил Прайснер. — Ему же не нужно… То есть его можно…

Он не завершил начатую фразу, вместо этого очертив в воздухе контуры четырехугольного ящика.

— Видите ли, я не знаю, как строится быт семьи в столь исключительном случае, — проговорила директриса, — но…

— Мы просто не хотим покупать фотографию, — сказал Прайснер. — Может быть, мы на этом остановимся?

Тем самым он словно бы предлагал ей заключить мир. Директриса почувствовала, что упустила свой шанс. Перед ее внутренним взором проплыл образ темного гаража, прохладного и зловещего, ей показалось, что по спине у нее вот-вот побегут мурашки, но, слава Богу, озноб ее не охватил. Зато внезапно ей очень захотелось открыть окно.

— А вы, собственно, сами видели Даниэля? — спросил Прайснер.

— Конечно. А что вы имеете в виду?

— То есть эту камеру можно открыть или…

— Господин Прайснер, а вам не кажется, что обсуждать это было бы несколько вульгарно?

— Нет, — ответил он, и лицо его приняло честное и открытое выражение, что не могло не раздражать. — Мне кажется, это вполне оправданный вопрос. Когда дети устраивали рождественский вертеп, эта камера посреди сцены играла рождественский гимн, и его родители просто плакали навзрыд, но…

— Он взаимодействует с людьми, — заверила директриса несколько нетерпеливым тоном, словно еще раз объясняя урок непонятливому ученику. — Это самое важное. С ним можно работать. Он участвует в жизни, по-своему.

— Ну, скажем, как гидрант, — сказал Прайснер.

Прежде чем она успела как-то отреагировать на эту ужасную фразу, он поднял с пола свой зонтик. Не глядя на нее, притворился, будто смахивает какие-то невидимые пылинки с водонепроницаемой ткани.

— Я бы сказала, мы должны благодарить судьбу, — произнесла директриса, — за то, что ничего не знаем об этой боли. Да нормальным людям, вроде нас с вами, просто даже не вообразить, что означает почти совсем потерять ребенка.

Он по-прежнему не смотрел на нее. Но красные пятна на его щеках исчезли.

— Мы ничего об этом не знаем, — продолжала она. — Мы ничего не знаем ни о таких страданиях, ни о том облегчении, которое… У нас-то все хорошо, наши близкие здоровы.

— У моей дочери астма, — вставил Прайснер.

— Да, конечно, конечно…

Директриса сделала вид, будто у нее запершило в горле, и закашлялась, но лишь с большим трудом сумела скрыть непреодолимый, ничем не сдерживаемый приступ смеха. Господин Прайснер не засмеялся. Директриса почувствовала, как ее словно пронзили насквозь. Бельевой веревкой, натянутой между Венерой и Марсом. Она покашляла в кулак.

— Извините, — сказала она, отпив глоток воды из стакана, который все это время, нетронутый, стоял перед ней.

— На одно мгновение, — произнес Прайснер, обращаясь к зонтику, — Вы меня почти убедили, правда.

Немного подождав, она ответила:

— Я даже не пыталась вас убедить, господин Прайснер.

— Не буду спорить, — ответил он и встал со стула.

Директриса тоже поднялась, вздохнула и вытерла руки о рукава, словно запачкала их о беседу. Но Прайснер истолковал ее жест по-своему, решив, что ее знобит.

— Да, — сказал он, — постепенно холодает. На улице уже мерзнешь.

— Мы все мерзнем, — подхватила она.

— Не все, — возразил Прайснер и взглянул на нее.

Потом навстречу ей протянулась его рука. Она была теплая, пожатие — крепкое, почти дружеское.

ВЫДРА — ВЫДРА — ВЫДРА

1

Не знаю, употребляется ли еще сейчас слово «педель».[70] В любом случае, нас таких было двое. Помещение нам отвели в подвале.

Обычно, по окончании работы я задерживался еще ненадолго. Пустая школа — место довольно симпатичное, даже ночью. Дома этим летом меня ждала только постоянно кричащая кошка. Она была старая, двадцати одного года от роду, и страдала сенильным слабоумием. По вечерам она звала братьев и сестер, которых уже не было на свете. Я носил ее на руках, расхаживая туда-сюда по квартире, и вместе мы ждали, пока ей не станет лучше. В последние недели стояла необычайная жара. Я даже перестал носить наручные часы. В интернете я прочитал, что в Антарктиде происходит какой-то ужас.

Вымыть коридоры пятиэтажного здания, честно говоря, не так уж трудно, если тебя не торопят. В этом смысле Грегор был хорошим начальником, мне нравилось у него учиться. Он работал здесь уже одиннадцать лет и знал дело как свои пять пальцев. Однажды он, еще в первый год службы, спас жизнь ребенку. Мальчишка упал в коридоре и проглотил язык. За эти годы он уже наверняка вырос. Грегор любил о нем поговорить.

— Ну и написал бы ему.

— Кому?

— Ну, тому, кто чуть языком не подавился; заглянул за порог, а ты вернул его к жизни.

Мы оба держали в руках кофейные чашки, впрочем, в моей лежали старые винтики.

— «Заглянул за порог». Так это называют?

— Понятия не имею, — сказал я. — Но стоило бы тебе по-настоящему взяться за дело и, не знаю, разыскать его, что ли.

— Ну, нельзя же просто так, ни с того ни с сего. — Грегор покачал головой, но видно было, что он польщен.

— Ну да, можно поискать его в интернете, вдруг найдется.

— Гм, да-да.

— А искать мужчину вообще легче, они же не меняют фамилии.

Грегор улыбнулся, но уже так, словно он меня успокаивал. Я поменял тему.

— Жара-то какая, чтоб ее черт побрал, — сказал я.

— Фу, да уж. В такие месяцы за газонами труднее всего ухаживать.

— А ведь ты тогда и правда вернул его к жизни, дернув за язык.

— Ну, может быть.

— Не иначе!

— «Вернул к жизни». Умеешь ты сформулировать.

— Я просто представил это наглядно.

Грегор склонил голову к плечу.

— Наглядно, — повторил он.

В школьном туалете по ночам всегда царил сквозняк, который колыхал свисающие с рулонов концы туалетной бумаги. Откуда брался этот сквозняк, было совершенно непонятно. Грегор говорил, что наверняка из розеток, но никаких розеток в туалете не было. И все-таки это объяснение представлялось мне единственно разумным. В коридорах повсюду висели рисунки младших школьников, эти неутомимые попытки установить, есть ли у детей душа. Отпечатки осенних листьев, яркие и безутешные, или изображения деревьев, составленные из сотен аккуратных штрихов. Кому под силу такое прочитать.

Конечно, зарабатывал я в школе недостаточно. Моя квартира-студия площадью двадцать два квадратных метра обходилась мне в пятьсот пятьдесят евро в месяц, а еще надо было оплачивать электричество и интернет, работавший со скоростью ползущей электрички. Поэтому днем я работал официантом в кафе «Джирино» в сквере Ам-Айзернен-Тор, неподалеку от площади Якомини.

С большинством завсегдатаев я познакомился довольно скоро. Их вообще-то было немного. Иногда, ближе к полудню, приходила пожилая дама, устраивалась у окна вместе со своим мастифом — сплошь в складках, придающих его морде тревожное выражение. Роскошный пес. Она всегда заказывала только чашку капучино, но неизменно осведомлялась о сортах мороженого. А так как мороженое она никогда не заказывала, я спустя некоторое время стал эти сорта выдумывать. Думаю, это радовало нас обоих. Был еще молодой человек с красными пятнами на щеках, который после ночной смены появлялся в кафе в форме санитара. От этой своей формы он, так сказать, освобождался в процессе еды: медленно, сдержанно, величественно и неспешно он словно сбрасывал ее с себя, крошечными кусочками поедая сэндвич.

Самой интересной мне представлялась слепая парочка, они приходили либо по вторникам, либо по четвергам около полудня, чтобы немного перекусить. Мужчина и женщина держались друг за друга, демонстрируя изящную «сыгранность» команды, и один из них — чаще всего мужчина — брал на себя обязанности поводыря и ощупывал окружающий мир тростью. Ею они сканировали пол. При ходьбе оба несколько вытягивали шеи, словно находились на сцене и обращались к зрителям в задних рядах; объяснялось это, вероятно, тем, что им, в отличие от зрячих, чтобы ориентироваться в пространстве, не нужно все время смотреть прямо перед собой. Мне казалось, что мужчина еще распознавал некоторые очертания и положение предметов. Говорили они тихими голосами, которые почему-то напоминали мне об информации для потребителей или о медицинских аннотациях, прилагаемых к упаковке лекарств. Они оба мне очень нравились, и я здоровался с ними, как только замечал, что они пришли.

После работы в «Джирино» я съедал что-нибудь в стоячей закусочной, потом садился на автобус и ехал в школу.

Пока я пропадал на работе, Джинни переносила одиночество очень терпеливо. К счастью, в школе у меня было всего четыре смены в неделю, но даже в такие дни она никогда не ждала у двери, раздраженная и изголодавшаяся, а замечала меня, лишь когда я уже делал несколько шагов по квартире. Тогда она поднимала голову, моргала и потягивалась, — ее сознание приникало ко мне быстрее, чем уже заметно одряхлевшее, с негнущимися суставами, тело, — а потом с мурлыканьем, спотыкаясь, шла ко мне. Ведь ни одного живого существа, кроме меня, на свете более не существовало, и то время, когда этого существа не было рядом, она просто проводила во сне. Я брал ее на руки, прижимался лицом к еще теплой от сна шерсти, давал ей свежего корма и, насколько мог, развлекал какими-нибудь играми, пока около часа или двух ночи она снова не уставала и не укладывалась спать.

Иногда, если мне особенно везло, у меня оставался еще час, а то и два свободного времени. Тогда я мог бродить по квартире, предаваясь в тишине своим мыслям. Может быть, мне удастся когда-нибудь доучиться на историческом. Или купить велосипед! Я ложился на пол возле кровати и изучал клубки пыли. «Ошметки», — называла их моя мать. «Вон там, под кроватью, ошметки». Если бы она смогла заглянуть в свою собственную погребальную урну, подобно тому, как это сделал тогда я, совсем еще молодой, она, может быть, произнесла бы то же самое слово. В любом случае, кошачья шерсть действительно скапливается по углам комнаты шариками приличной плотности. Вроде уменьшенных облачков перекати-поля в диораме из жизни Дикого Запада. Каждый раз, находя комок шерсти, я хвалил Джинни. Иногда я боком, боком, распластываясь и изгибаясь, заползал целиком под кровать и играл в «человека, оказавшегося под завалом во время землетрясения». Паучки-косиножки были безвкусные, ну, может быть, чуть-чуть отдавали миндалем.

2

Особенно жарким днем слепая пришла в «Джирино» одна. Как обычно, я с ней поздоровался. Она немного испугалась, стала извиняться.

Чтобы сесть, ей понадобилось намного больше времени, чем обычно. Края и углы соседних столиков все время пытались ее схватить, и она снова просила прощения. Я взял ее под локоть и провел к выбранному месту.

— Вы сегодня одна? — спросил я своим обычным официантским голосом.

— Да, — ответила она.

— Подождете или закажете сразу? — произнес я на манер оперного речитатива.

На лице ее промелькнуло какое-то странное выражение. Может быть, боль. А может быть, нетерпение, веселость, злость, — я не знал.

— Закажу сразу, — сказала она.

— Например, можем предложить томатную фокаччу с розмарином.

— Окей.

— Или киш с лососем и петрушкой.

Она подумала, и на миг по лицу ее скользнула тень прежнего непостижимого выражения.

— А сэндвич?

— Всегда в меню.

— Тогда сэндвич, пожалуйста.

Я ставил стаканы в посудомоечную машину и одновременно наблюдал за ней. Она определяла время на часах, ощупывая пальцами гибкие, выпуклые стрелки, потом вставила в ухо белый беспроводной наушник и стала что-то слушать. В этот час свет, падая сквозь оконные стекла, рисовал на столешницах занятные узоры из звездчатых медуз — их создавали отблески винных бокалов.

Я принес ей сэндвич.

— Вот, пожалуйста.

Она поблагодарила. Я уставился на ее руки. Красивые. С очень тонкой, пронизанной множеством жилок, кожей.

Она потерла ладони, словно для того, чтобы их согреть, а потом принялась за еду.

— Приятного аппетита, — сказал я. — Ваш муж сегодня пропустит самое вкусное.

Поскольку эта фраза, нелепая и неудачная, повисла в пустоте, я быстренько рассмеялся.

— Ах, вот вы о чем. Нет, мы расстались, — сказала женщина.

— А, окей. Сожалею.

— Ммм, — промурлыкала от удовольствия она, жуя сэндвич. — Так лучше. Для начала.

— Окей, да, — повторил я. — Я знаю, как это бывает.

Кажется, она удивилась.

— Что?

— Я только хотел сказать, что я, то есть если так лучше, если люди, пока… Я знаю, как это бывает.

— Ааа… Да.

Автобус, на котором я ехал в школу, течением увлекло в общий вечерний поток машин — в город возвращались те, кто работает в пригородах.

Я вспоминал разговор со слепой женщиной. Но было так жарко, что я не смог найти ему никакого спасительного истолкования.

Чем дольше автобус, окруженный транспортом помельче, невозмутимо стоял перед беспрерывно переключающимися светофорами, тем более представлялось мне вероятным, что какой-нибудь пассажир внезапно превратится в контролера. Жара и бесконечное мучительное ожидание вдруг пробуждают в нем глубинные, спящие инстинкты, он встает с места и начинает подвергать сомнению законопослушность окружающих.

Когда я добрался до школы, было без пяти пять. Безжалостные раскаленные дневные часы. Было так жарко, что, переходя улицу, люди становились прозрачными. А машины теснились у тротуара, являя собой дополнительные батареи отопления, свихнувшиеся. Пот стекал у меня даже по ушам. В здании школы сладковато пахло кабинкой для переодевания. У дверей учительской ждали своей участи какие-то пакеты. Навстречу мне вышли учительницы в светлых, похожих на пляжные, платьях и поздоровались.

— А она что, совсем слепая?

— Абсолютно. Целиком и полностью. Обильные поражения сетчатки.

Грегор пожал плечами и задумался. Сегодня винтики лежали в его кофейной чашке. Мы чередовались.

— И она тебе нравится?

— Еще как.

— Надо же.

Вокруг ящика с рабочими инструментами, жужжа, кружили две мухи.

— А как ты, собственно, познакомился со своим другом? — спросил я.

— Ну, как-то так…

До сих пор я знал Марио только в лицо, иногда он встречал Грегора после работы. Марио был немного моложе его, думаю, ему было двадцать с небольшим. Даже в самую отчаянную жару он носил серую шапку-бини.

— Sorry. Мне просто интересно.

— Да что там рассказывать, ничего интересного, — сказал Грегор. — Он, пожалуй, и сам уже не помнит.

— Надо же. А вот это уже интересно.

Грегор отмахнулся.

— Чего там.

Я готовил чистящие и моющие средства для обоих кабинетов химии. При этом я намеренно немного медлил, затягивая работу. Какими бы короткими ни были наши с Грегором беседы, я уже успел их полюбить.

— А эту штуку мне тоже взять? — спросил я.

— Да, может быть, она тебе понадобится.

— А в ней вообще дышать можно?

— Почувствуешь на себе.

— Круто.

Я повесил защитную маску на шею. От нее мерзко пахло какой-то химией.

— Где-нибудь через час зайди посмотреть, жив я еще или нет, — попросил я.

— Но вот из-за твоей новой подруги, — вдруг сказал Грегор.

— Что «из-за моей новой подруги»?

— Вот я бы не стал из-за нее так волноваться.

— Она еще не моя подруга.

— Да, но как знать? Так ведь говорят?

— Она просто приходит в кафе.

— В любом случае, надо тебе к ней присмотреться, вдруг что получится? Может быть, вы поладите.

— Хорошо, попробую.

У Джинни не было особого мнения на этот счет. Она чувствовала себя неважно. Жара, одиночество, боли в суставах. Высунув язычок, сидела она в прохладной тени кровати. Я принес ей из холодильника молока, и она принялась лакать, пока молоко не потекло у нее по грудке. Потом, свернувшись плотным клубком, улеглась рядом со мной и засопела. Постепенно сопение превратилось в утомленное мурлыкание, которое, стоило только ее погладить, тотчас же обрывалось. Я открыл окно, впуская в комнату немного ночного воздуха. Из кромешно черных окрестностей доносился шелест космоса. Его нарушали только прозрачно-ясные звоночки трамвая, время от времени долетавшие со Старой Почтовой улицы, и я представил себе, что это не трамвай, а длинная и узкая, ярко освещенная изнутри, оборудованная болтающимися ручками жилая комната, проплывающая ночью мимо темных домов.

3

Аня жила недалеко от «Джирино», на Клостервисгассе. С красивого фасада ее дома взирало множество каменных лиц. К железной оградке неловко привалилось несколько велосипедов. Соседние дома были выкрашены в необычные цвета, похожие на сорта мороженого, и мне вспомнилась пожилая дама с мастифом: вдруг она живет где-нибудь здесь, и я только что разгадал тайну ее загадочных вопросов? Каково это, каждый день просыпаться среди такого городского пейзажа. «Ореховое с оливковыми косточками». «Ванильное с вермутом». Я уже давно ее не видел.

Аня извинилась за беспорядок. Но я не успел его заметить, потому что, как только переступил порог, мне бросились в глаза несколько слов на голых, ничем больше не занятых стенах прихожей. Поначалу они показались мне пятнами, составляющими какой-то минималистский дизайн, но потом я понял, что это слова, написанные толстым черным фломастером.

ШЛЮХА ГРЕБАНАЯ ГРЕБАНАЯ ШЛЮХА ШЛЮХА ВШИВАЯ ШЛЮХА ШЛЮХА СУЧКА СУЧКА МЕЛКАЯ ДЕРЬМО НАХРЕН

Наверное, я надолго застыл, уставившись с глупым видом на надписи, потому что Аня внезапно окликнула меня:

— Куда ты пропал?

— Здесь, снимаю ботинки.

— Ах, да поставь их куда-нибудь. А можешь и не снимать, ничего страшного. Я же говорила, у меня ужасный беспорядок.

ШЛЮХА ШЛЮХА СУЧКА ГРЯЗНАЯ

В кухне тоже, Боже мой, так оно и продолжалось. На шкафах, над плитой. Нельзя сказать, чтобы стены были совсем уж исписаны, но везде виднелось по крайней мере одно слово, все сплошь ругательства.

Не хочу ли я чаю? У нее есть вкусный андский чай.

— Да-да, пожалуйста.

Аню рассмешила моя застенчивость.

Я сидел и внимательно читал настенные письмена. Батюшки мои. Прямо рядом со мной на стене было начертано гротескно растянутое слово «SLUT»,[71] расстояние между отдельными буквами равнялось длине локтя. За окном начался дождь. Наливая воду для чая, Аня опустила в чашку палец.

— Как, тебе не больно? — спросил я, когда кипяток стал поглощать ее палец.

До сих пор мы о ее слепоте не говорили, и Аня, воспользовавшись моим вопросом, весело, явно давно привыкнув к этому ритуалу, рассказала, как и когда она потеряла зрение. Я повторял: «Ах, вот оно что, ого, да, наверное, это был удар», — а сам тем временем то и дело вертелся, стремясь рассмотреть вездесущие надписи.

Она полностью ослепла в четыре года. Из младенчества ее память сохранила несколько зрительных образов, прежде всего уходящий под небеса высотный дом, университетскую клинику в Санкт-Леонхарде. Врожденный порок развития сетчатки. А потом, в результате дурацкой инфекции, потеряла сначала один глаз, а вскоре и второй. Я слушал. Она много смеялась и шутила. Я тоже смеялся.

— А часто об этом спрашивают? — поинтересовался я.

— Разумеется, постоянно.

Над холодильником наискось было написано высокими и узкими, своеобразно сужающимися кверху, словно пламя свечи, буквами: ДЕРЬМО СУКА СУКА СУКА и ШЛЮХА ВШЫВАЯ. Грамматическая ошибка производила особенно агрессивное впечатление.

— Хочешь, перейдем в гостиную?

Я последовал за ней. Мебель в гостиной была красивая — вся в «пигментных пятнах» от старости, но весьма нестандартная. И здесь тоже все было расписано безумными крепкими ругательствами, иногда даже красной краской. А еще синей. СУЧКА ВАНЮЧАЯ.

Я чуть было не спросил ее об этих росписях. Но можно ли задавать такие вопросы? Может быть, надписи когда-то в прошлом оставил какой-то гость или взломщик. Кто знает, как она на это отреагирует. А что если это тест, с помощью которого она определяла, честно ведет себя с ней посетитель или нет? Последняя возможность вдруг показалась мне весьма и весьма вероятной, и я отчетливо ощутил собственный затылок.

Я вспомнил ее мужа, — а что если он был мошенником, который мог различить глазами значительно больше, чем притворялся. Ведь именно он по большей части вел ее и ощупывал землю и предметы тростью.

— А у тебя красиво, — заверил я.

— О, спасибо.

Да, определенно все эти выражения оставил на стенах он, этот человек, напоминавший мне увядшую грушу. По какой-то причине я совершенно забыл его лицо. Может быть, она случайно открыла какую-то его зловещую тайну и прогнала его к черту. А он так с ней поквитался.

На двери десятки раз было повторено FUCK SLUT.

Боже мой.

Я опустил взгляд.

Единственное хоть сколько-нибудь невинное слово, которое мне удалось обнаружить в комнате, было написанное каракулями на подлокотнике кресла «ВЫДРА». Оно несколько раз повторялось даже сбоку, однако, чтобы его там разглядеть, мне пришлось подойти поближе, фломастер на ткани плохо читался. На фоне всей раскаленной от злобы ругани это слово можно было воспринимать почти как примирительный жест. Немного подтолкнув воображение, легко было представить себе, что его написал ребенок. Аня тем временем угощала меня полбяным печеньем с миндалем. Печенье было вкусное.

Пожалуй, самой неприятной показалась мне сделанная толстым фломастером надпись «ОН MY WHORE MOANS»[72] в туалете, прямо над дверной ручкой. Я пялился на эти слова, пока с отвращением не осознал содержащийся в них глуповатый каламбур: «hormones / whore moans»,[73] — да-да, просто круто. Надо же, больной ублюдок. Рулон туалетной бумаги рядом со мной висел совершенно неподвижно.

— Какое у тебя тут безветрие, просто благодать, — сказал я, вернувшись в гостиную. Аня сидела на диване. Я взглянул на часы в мобильном телефоне.

— Безветрие?

— Да. У нас на работе вечно сквозняк. У рулонов туалетной бумаги трепещут хвостики.

— Ну, — протянула Аня, — немножко свежего воздуха тоже, наверное, не повредит.

Она похлопала по дивану, приглашая меня сесть рядом.

На этом диване мы впервые и поцеловались, прямо под надписью ШЛЮХА ШЛЮХА ШЛЮХА ШЛЮХА ШЛЮ ХА ШЛЮХАШЛЮХ. Несколько минут я чувствовал себя неловко, но потом догадался закрыть глаза, чтобы оба мы оказались в одной стихии, и смог дышать свободнее. Поцелуй Ани отдавал мармеладными мишками.

Ветер тем временем усилился, и в окно стала стучаться ветка. Я высвободился из Аниных объятий.

— Ничего страшного, — сказала Аня. — Дерево опять хочет пробраться в дом.

Я засмеялся.

— Но ему это запрещено, а то оно мне тут всё закапает.

Не зная, что еще сделать, я положил голову ей на колени. Ощутил запах пота и джинсов. Снаружи по оконному стеклу барабанили капли, это приободряло. У Ани в желудке что-то крякнуло, как будто утка попыталась произнести слово «Грегг».

Под дождем я понесся к остановке. Насквозь мокрый, ввалился в автобус и сел впереди, прямо за креслом водителя, чтобы обрести хоть какую-то компанию и избавиться от одиночества. Несколько минут автобус стоял, наполняя салон прохладным, пахнущим дождем воздухом, потом двери закрылись, и водитель завел мотор.

Дома я никак не мог заснуть. Почему-то оказалось, что на часах уже четыре, а моя смена в «Джирино» начиналась в восемь. Джинни, которая во время грозы вечно не находила себе места, и сейчас мяукала и завывала. Обычно мне удавалось каким-то образом «включить фильтры», чтобы не замечать ее жалобный мяв, но сейчас голова у меня была светлая и пребывала в радостном, прозрачном бодрствовании, словно деревенская церковь в пасхальную ночь. Поэтому я встал и поставил перед носиком отчаявшейся кошки новую порцию корма, но, разумеется, не угадал, она хотела чего-то другого.

— Ничего не поделаешь, — сказал я, — другого-то у нас и нет.

Она замяукала на меня. Несмотря на возраст, у нее до сих пор сохранились клыки. Мощные маленькие кинжальчики. Орудия убийства. Я взял Джинни на руки и прошелся с нею по комнате. В моем расширенном сознании блуждало слово «выдра», то выныривая из него, то снова уходя вглубь. Через некоторое время я принялся нашептывать: «Выдра, выдра, выдра». Кажется, Джинни это понравилось.

— Мы просто подождем, — обратился я к ней. — Возможно, остальное приложится.

Я по-прежнему был взвинчен. А вдруг в Аниной квартире, где-нибудь в стене, живет такой безумный маленький человечек из старинных штирийских легенд, вроде Шорши, по ночам выбирается наружу и оставляет такие надписи. Джинни замурлыкала, но тотчас же умолкла, снова замурлыкала и опять перестала. Будто утратила навык. Я перенес ее на ее привычное место на кровати, и она попробовала улечься, но снова поднялась и спрыгнула на пол.

Поскольку мне ничего больше не приходило в голову, я стал читать ей вслух свою любимую книгу, «Графа Монте-Кристо». Спустя примерно семь-восемь страниц Джинни наконец забралась на кровать и свернулась клубком. Я, не вставая со стула, тихо читал дальше. За окнами уже рассвело.

4

Бессонные ночи силой срывают покров со всех чувств, да к тому же вселяют голод там, где обычно не ощущаешь. Я проглотил на ходу два протеиновых батончика, а еще скормил своему перевозбужденному мозгу всевозможные узоры: черепицы, ряды машин, старинные входные двери. Когда я тер глаза, раздавался зловещий скрип, словно пробку вытягивают из горлышка бутылки. А в ботинках у меня обнаружились целые залежи песка.

Я повсюду замечал непристойные слова. На всех мыслимых поверхностях кого-то поносили и проклинали. Спинка скамейки на остановке, Боже мой… Некоторые буквы нельзя было прочитать даже частично, столь чудовищным и непреодолимым стремлением высказаться был движим неведомый писатель.

Аня сегодня в кафе не пришла, и это было вполне понятно. В ее жизни что-то изменилось, и время пошло по-другому. Мы долго сидели обнявшись, прижавшись друг к другу, потом обменялись телефонными номерами. Она даже осведомилась о моей фамилии. Ее зрячие, читающие пальцы на моих ушных раковинах.

Несколько часов спустя на стенах и на столах в классах, в туалете и в коридоре, тоже проявились и принялись неистовствовать ругательства. До сих пор я их ни разу не замечал. Вот ФАК ХЕЛИ. А вон там АНАЛ СПЕРМА. В одном месте красовалась даже целая ссылка на Ютьюб, старательно, буква за буквой, выписанная от руки, удивительно. ДЖЕФФ ПЕДИК. СУЧКА. WORLD STAR.[74] AYRE FIK.[75] АННИ ЗАТКНИ ПАСЬТЬ ATO ПОЛУЧИШ.

У меня появилось множество вопросов, но Грегор был еще менее разговорчив, чем обычно. Через несколько дней его отец переезжал в новый дом престарелых, а это неизбежно влекло за собой массу организационных хлопот и мучений. Нельзя слишком уж об этом задумываться, сказал он. Мы закончили работу молча и вдвое быстрее, чем всегда.

На следующий вечер я снова пришел в квартиру с исписанными стенами. Я продолжал рассказывать Ане о Джинни, и она заявила, что хотела бы когда-нибудь познакомиться с этой пожилой аристократкой, а я сказал, конечно, непременно, вот только квартира у меня, к сожалению, крохотная и убогая.

Когда мы вместе принимали душ, я обратил внимание, что высказывания украшают даже кафельную плитку. СВИНЬЯ ЖИРНАЯ, было написано в ванной. И несколько загадочное HARE.[76] В какой-то момент Аня едва не прижалась щекой к одному ругательству, и я чуть ли не оттащил ее, сказав что-то вроде: «Осторожно, не задень». После этого я дал ей себя намылить и послушно рассмеялся, когда гель для душа со вкусом кокоса попал мне в рот.

К тому, что откроется мне в спальне, я, несмотря на все прежние впечатления, оказался не готов. Здесь извивались по стенам огромные, сочащиеся яростью и ненавистью ругательства. СУКИ ДЕРЬМОВЫЕ. ФАК Ю ФАК ЮЮЮ ФАК Ю. ГРЯЗНАЯ СВИНЬЯ. СДОХНИ ШЛЮХА. DIE SLUT DIE DIE DIE.[77] ДЕРЬМО ДЕРЬМО ДЕРЬМО ДЕРЬМО ДЕРЬМО. В выражениях тут никто не стеснялся.

ГРЯЗНАЯ БАБА красовалось на абажуре. ЖРИ ДЕРЬМО СВИНЬЯ СВИНЬЯ СВИНЬЯ было написано вокруг розетки. Вообще автор надписей явно любил слово «СВИНЬЯ». Оно было недлинное и умещалось даже на маленьких свободных участках. Что-то было намалевано каракулями и на полу, но, к счастью, эти буквы от времени стерлись.

Здесь, в отличие от остальной квартиры, некоторые слова были выведены аккуратно и тщательно, как требуют на уроках чистописания в школе, другие напротив, как в прочих местах, — поспешно начирканы большими буквами, криво, словно склоняясь под ветром. Видимо, думал я, два эти стиля соответствуют разным временам суток, когда неизвестный мог предаваться своей непостижимой болезненной склонности либо ничем не сдерживаемый, без помех, либо втихаря, в присутствии хозяйки квартиры. Я представил себе, как он, когда она на минуту отлучилась в туалет, торопливо нацарапывает на стене слово, а потом, когда она уходит уже надолго, терпеливо и методично работает над своими эскизами. А не спал ли он и сам под ними?

Забыть о надписях удавалось, натянув на голову одеяло. Ане понравилась эта игра. Она опускала руку мне на грудь, а потом, несколько порывистым, но изящным движением съезжала головой мне на живот. Напоминала мне большую грациозную кошку.

Под одеялом мне быстро стало жарко. Я лежал без движения и наслаждался минутами, когда Вселенная обретала смысл, потом в груди у меня распространилась тяжесть, меня охватила сонная истома, и я закрыл глаза. Мне привиделись осел и скрипки.

— Выдра, выдра, выдра, — пробормотал я.

Аня подняла голову:

— Что ты сказал?

— Да ничего, так… привязалась какая-то песня.

Она снова прижалась щекой к моему животу, уткнувшись носом чуть выше моего пупка. Какое-то время мы лежали не шевелясь.

— А что за песня? — спросила она.

— Да так, какая-то, названия не знаю. Типа «дн-дн-дн-дн», довольно быстрая, в стиле техно, из девяностых. Ну, не умею я описывать музыку.

Она провела пальцами по моим бедрам. Я стянул с нас одеяло. И почувствовал свежий, более легкий комнатный воздух.

На потолке спальни никаких ругательств не было, зато одно красовалось на вентиляторе. Этот чокнутый действительно стал однажды на край кровати, ведь иначе до потолка не достать, и что-то там намалевал. Жирным фломастером короткое слово. Но без очков разобрать я его не мог. Наверняка либо СВИНЬЯ, либо ШЛЮХА. Я вздохнул.

— Ммм? — промурлыкала Аня.

— Мне пора собираться, — сказал я, — а то у меня кошка умрет от голода.

— Ах, вот как. Ничего страшного, меня тоже еще работа ждет.

— Она уже так давно сидит в одиночестве.

— Окей. Я чаще всего работаю по ночам.

Я взглянул на написанное рядом со мной на стене ДЕРЬМО ДЕРЬМО ДЕРЬМО ДЕРЬМО ДЕРЬМО. На пятом «ДЕРЬМЕ» чернила во фломастере несколько истощилась, и потому истошный вопль превратился в суматошную жестикуляцию множества подрисованных задним числом линий, и выглядело это довольно смешно. Никогда прежде не попадались мне на глаза сколь жалкие, вызывающие сострадание знаки — наши латинские буквы. Особенно прописные. Не удивительно, что в старинных манускриптах крупные инициалы, которыми открывался абзац, часто обводились, раскрашивались и декорировались затейливыми орнаментами. Так они надолго сохраняли свою привлекательность.

— Кстати, а твой друг жил здесь?

— А почему ты спрашиваешь?

— Да просто так.

— Да, как правило, да.

Она почесала левую грудь, потом соскользнула с меня и принялась на ощупь искать в постели футболку.

5

Чего я не мог предвидеть, так это того, что по прошествии двух недель действительно оказалось, что истекло четырнадцать дней. За это время я побывал у Ани в общей сложности девять раз, и теперь уже никогда не смогу сказать ей правду. «Слушай, кстати, у тебя тут на стенах написаны ужасные вещи». Нет. Мы каждый день оставляли друг другу на автоответчике трогательные послания, и я дважды приносил ей подарки. «Gifts to give a blind person»,[78] поиск в Гугле давал сотни результатов, человечество было исполнено сострадания и доброты.

Если это действительно было испытание, то я его, конечно, не выдержал. Но даже если нет, что представлялось мне более вероятным, я, разумеется, не мог ничего сказать, потому что тогда Аня, естественно, стала бы возмущаться, почему я не сделал этого раньше и так далее.

Аня заметила мою рассеянность и напряженность.

— Тебя что-то угнетает. — Она любила перебирать пальцами волосы у меня на затылке, словно сплетая из них какие-то узоры.

— Да все из-за кошки.

— Я бы очень и очень хотела с ней познакомиться, — сказала Аня.

— Ах, нет, то есть я хочу сказать, да. Но она и правда очень-очень старая. И квартира у меня — просто вонючая дыра.

Потом мы некоторое время говорили о кошке и о том, сколько зарабатываем. Аня была терпелива и внимательна и даже расспрашивала меня, сколько стоили мои подарки. Я испытывал благодарность за то направление, которое принял наш разговор. По крайней мере, тут было понятно, как себя вести и чего ожидать. При этом я лежал в постели на спине, уставившись на исписанную лопасть вентилятора. Я уже успел расшифровать слово, начертанное там, под потолком. Но зачем его повторять. Люди такие странные.

Особенно невыносимо сделалось мне как-то в обед, когда Аня доказала мне, что доверяет, оставив на два часа одного в квартире. Пожалуйста, можешь все посмотреть, перевернуть, обдумать, сказала она, она, наверное, это не сразу и заметит.

— О, окей, ха-ха.

— Ну, ладно, пока.

Я бросился вслед за ней к входной двери. Я уже несколько раз предлагал проводить ее к врачу, но она отказывалась, это, мол, очень мило с моей стороны, но ей надо учиться находить дорогу самостоятельно, без этого просто не обойтись. Она в этом смысле обленилась и «потеряла квалификацию».

Вот потому я и сидел один в ее квартире.

Проведя немалое время в одиночестве в чужом доме, полностью утрачиваешь всякое право сообщать о каких-то таинственных надписях на стенах. Потому что тогда тебя начнут подозревать в том, что это твоих рук дело.

Как же нам тогда сблизиться, по-настоящему? А что если кто-нибудь придет в гости? Ну, скажем, Грегор. Я заметил, что мне уже некоторое время все больше и больше этого хочется. Пусть бы они с Марио пригласили меня на какое-нибудь официальное мероприятие вроде боулинга или тенниса.

Я спасся бегством, выбравшись на нагретый солнцем балкон. Внизу на улице разъезжала на велосипедах или выходила из вегетарианского ресторана на углу всякая молодежь. Беззаботное поголовье городского скота.

С другой стороны, вдруг Аня поверит мне, если я скажу, что до сих пор ничего этого просто не замечал, ведь я ношу очки. Я вижу нечетко, не может же слепая не принять этот довод.

Так как я проспал фазу активного участия, мне осталась только мрачная сфера частных расследований. Теперь мне уже казалось, что надписи сделаны тремя однозначно различными почерками. Исходя из этой гипотезы, я стал разрабатывать теории. Может быть, первый спутник жизни (Ане был сорок один год), повинуясь какому-то загадочному импульсу, вдруг стал оставлять надписи на стенах и обстановке, потом его сменил другой, очень удивился, подобно тому, как удивился я, и запутался, не зная, какой выход избрать (заговорить ли об этом с Аней, игнорировать, перечеркнуть, сфотографировать, изучить), и в итоге растерянно стал продолжать в том же духе, а потом за дело взялся следующий ее партнер, и так далее. В некоторых случаях почерк менялся даже на протяжении одной и той же цепочки ругательств, и потому возникало удручающее впечатление, словно здесь оставил свой след не один бранящийся себе под нос человек, но и сохранился какой-то уродливый диалог, беседа двух или более единомышленников. Особенно заметно это было по надписи ГРЯЗНАЯ СВИНЬЯ ГРЯЗНАЯ СВИНЬЯ SLUT FUCK SLUT,[79] красовавшейся на стене за дверью спальни.

В каком-то документальном фильме о пещере Шове на юге Франции, знаменитой своими наскальными рисунками, говорилось об изображении лошади, которое было начато примерно тридцать четыре тысячи лет тому назад, а завершено пять тысяч лет спустя в почти том же стиле. Об этом свидетельствовал анализ сталактитовых отложений. Пытаясь вообразить что-то подобное, с ума можно сойти.

Я обошел комнаты и сфотографировал все надписи.

Вернулась Аня — вспотевшая, но гордая, что со всем справилась сама. Она быстро вспомнила, как пользоваться тростью, некоторые вещи, мол, никогда не забываются. «И мне это только на пользу», — заключила она.

Она отправилась принимать душ, а я тем временем остался сидеть в кресле, украшенном надписью «ВЫДРА ВЫДРА ВЫДРА». За окном стемнело. Я случайно сунул руку в складку на боку кресельной подушки и что-то нащупал. Это был фломастер. «Вот оно что», — подумал я, рассмотрев его и повертев в пальцах. И только тут понял.

Я тотчас же положил этот зловещий предмет перед собой на пол. Из ванной доносилось непрерывное журчание воды. «Нет-нет», — подумал я. Это его фломастер. Или один из его фломастеров. Лучше выкинуть.

Но им я, пожалуй, мог изменить одно слово. Чтобы разрушить прежние чары новой магией. Да, почему бы что-нибудь не переписать? А то здесь ты словно заперт, как в рэперском речитативе.

Щеки у меня горели.

Неужели к Ане никто ни разу сюда не приходил? Ни хозяин квартиры, ни трубочист, ни водопроводчик? Я мысленно перебрал разные подходящие профессии. Потом поднял с пола фломастер и сунул его в карман.

Только позже, когда явившаяся из душа Аня взяла меня за запястья и привлекла к себе на кровать, где я однако, несмотря на все ее старания, оказался робким и бессильным, он, вероятно, выпал у меня из кармана.

6

На следующий день на работе я снова завел разговор о мальчишке, которого Грегор в начале своей работы в школе, то есть примерно в такой же ситуации, что и я сейчас, одним рывком вернул из небытия, однако Грегору было не до того. Вчера он навестил своего отца в новом доме для престарелых, и тот умолял дать ему плюшку с корицей, которая случайно оказалась у Грегора с собой.

— Разумеется, они мне сказали, что он не голодный, он, мол, каждый день питается любо-дорого посмотреть. Но он был голодный, это сразу стало ясно.

— Вот гады.

— Его пребывание там стоит уйму денег, — сказал Грегор, — а они его не кормят. Он вот так сидел и умолял дать ему плюшку. Уже одно то, что он ее учуял, хотя она была в бумажном пакете. Сытому такого не учуять.

— И правда, ужас какой-то.

Я заметил, что тон искреннего участия удается мне не вполне. Однако я должен был что-то сказать.

— А особенно если это старик. У стариков обоняние и так снижено. А эти про него просто забыли! Я хочу сказать, он сидит целыми днями у них прямо под носом. А они себе и в ус не дуют, и забывают его кормить.

— Ты призвал их к ответу?

«Призвал к ответу». Всё, что бы я ни говорил, по какой-то причине казалось деревянным и канцелярским, как в телесериале.

— Ну да, само собой, — ответил Грегор. — Но знаешь, как это вечно бывает: они делают большие глаза и наперебой начинают тебя уверять, что все в порядке. Боже мой, как жадно он ел!

— О таких людях надо сообщать властям.

— Никаких сомнений, его не кормят!

— Мерзавцы, ни стыда и ни совести!

Несмотря на всю мою необщительность, чем дольше мы возмущались, тем более меня охватывало чувство психологического комфорта. Двое мужчин в пустой школе, объединенные общим врагом. Приятное ощущение. За окнами догорал день.

— Бедный твой отец, — качая головой, повторял я.

— Да. А потом они стоят перед тобой и уверяют, что все хорошо.

— Мерзавцы.

— Пожалуй, я и правда сообщу о них куда следует.

— Так и надо.

На какое-то время мы оба замолчали. Неловко вздернув плечи, я вытер влажный лоб рукавом футболки.

— Кстати, я вот еще о чем хотел у тебя спросить, — начал я. — Что это такое, по-твоему?

Я показал Грегору одну из фотографий, что сделал в квартире Ани. Ту, на которой была запечатлена надпись «ГРЯЗНАЯ СВИНЬЯ ГРЯЗНАЯ СВИНЬЯ SLUT FUCK SLUT», сделанная по меньшей мере двумя отчетливо различимыми почерками. Грегор взял айфон у меня из рук и внимательно рассмотрел снимок.

— Старшеклассники, — сказал он.

— Точно?

— Как пить дать. По линиям видно, ну, вот же.

— Вот оно что.

— Они вообще злее малолеток, часто зацикливаются на одном слове и так его повторяют и повторяют.

— А на вид как будто двое разных писали.

— Ну, лет эдак пятнадцати-шестнадцати, не младше, — предположил Грегор, игнорируя мое замечание, — в этом возрасте всё и начинается. Да-да, сразу видно, что вот эти каракули их не удовлетворяют. Они, чтобы дать выход своей агрессии, просто малюют на стенах отдельные бессмысленные слова и бесятся, потому что эти слова не выражают того, что им хочется. Ну, может, и не так. Мне-то откуда знать, мне-то никогда не было шестнадцати.

— Правда?

— Правда-правда. А зачем? Просто сразу перескочил из четырнадцати в восемнадцать, ну, вроде такой апгрейд, раз и готово.

Тут Грегор улыбнулся, и вокруг глаз у него залегли симпатичные морщинки.

— А, ну ясно, — ответил я, хотя на самом деле вообще ничего не понял.

Подошло время монтировать на спортплощадке новые футбольные ворота. Я был рад выйти на воздух. Солнце опустилось за дома, но небо было по-прежнему светлое. В частных садах, граничащих с футбольным полем, стояли в ряд трамплины, готовые телепортировать своих владельцев. На качелях, сделанных из автомобильной покрышки, сидела ворона и внимательно подмечала всё, что происходит вокруг. Я погрузился в мысли, исполненные доброты и благодушия.

7

— Хочешь, какое-то время не будем встречаться? — заботливо спросила она.

Наш телефонный разговор длился уже три минуты.

— Нет-нет, все хорошо.

Джинни сидела рядом со мной на полу, подобрав лапки. Я прислонился к кровати.

— Ну, я только хотела сказать, тебя, по-моему, что-то угнетает.

— Да, это так, тут ничего не скажешь, — понесло меня, — меня постоянно что-то угнетает, это правда, все так. То есть у меня курсы повышения квалификации сегодня и завтра, но ничего, как-нибудь наладится.

— Что наладится?

— Да с курсами. Раньше я не могу.

Как это ни глупо, в последний раз я забыл у Ани свою бейсболку.

— Ну, хорошо.

Свободный вечер. Внизу в заасфальтированном дворе слонялись какие-то дети и, безмолвные, как гифки, повторяли почему-то одно и то же движение.

А когда же я в последний раз гулял? Я поискал в шкафу кепку от солнца, но ничего там не нашел, кроме носков. Джинни поела и спряталась под кровать, а значит, несколько часов я мог жить без забот. Из верхней квартиры доносился вой пылесосного хобота, то и дело на несколько секунд присасывавшегося к полу.

По улице шло множество людей, большинство из них имели на лице какое-то выражение. Я начал было им подражать, но с трудом сохранял серьезность. Психотерапевт, возможно, посоветовал бы мне пригласить Аню к себе домой, и всё, проблема решена. Тогда мне не пришлось бы больше ломать голову над загадочными словами и их происхождением. Над тайной двух-четырех отчетливо различающихся почерков. Но у меня была только односпальная кровать. Отговорка найдена. Боже, как болит голова.

Возле детской коляски отряхивался пес. От подвальной решетки несло горячим воздухом.

Примерно полчаса я шатался по Шлосбергу, потом отправился на трамвае на север, в Андриц, в оптовый зоомагазин за кошачьим овсом. От магазина вдаль уходили красивые, длинные тропинки для прогулок, вся местность вокруг имела уже какой-то сельский облик, повсюду бросались в глаза пристроившиеся на краю леса группки загородных домов и виллы. Откуда-то доносилась музыка, и я шел и щелкал пальцем по всем листьям, до которых мог дотянуться.

Между двумя домами невдалеке через равномерные промежутки времени вспархивали в небо голуби, безмолвные руины управляемого взрыва. Я прошел мимо детской площадки, на которой раскачивались пустые качели. Все улицы здесь носили названия вроде Ротмоосвег, Ам-Айхенгрунд, Им-Хоффельд, Санкт-Вайтер-Ангер.[80] Я мысленно представил их себе со всей возможной ясностью на позднесредневековых гравюрах на дереве. В открытом окне одного дома виднелось геральдическое животное этих мест — белая кошка. Куда, собственно, подевались теперь старые фламандцы?

Я рано улегся в постель и стал наугад оставлять на Ютьюбе слова благодарности под случайными видеороликами, посвященными психологической самопомощи. «This helped me so much you sir are a god I’m crying so much thank you thank you»,[81] — написал я под предназначенной людям с разрывом диафрагмы видео-инструкцией как делать себе массаж. Только потом я прочитал, что это такое. На диаграмме я увидел проскользнувшую через так называемый хиатус наверх, в грудную полость, часть желудка — он был красный и выглядел каким-то оскорбленным, а назывался, согласно диаграмме, «GERD».[82]

Спустя некоторое время у меня закрылись глаза.

Джинни несколько раз взвывала ко мне, но я тотчас же засыпал снова. Во сне я брел куда-то под опирающимся на ходули автобаном, там мне нужно было собрать чемоданы. Они высыпались из чрева пассажирского самолета, незадолго до того, как тот затылком вперед врезался в красный мак. Сам красный мак вращался в конце горного туннеля наподобие гигантского вентилятора перед раскаленным докрасна въездом вглубь горы. «Вализики, дорогие мои маленькие вализики», — сказал я, обращаясь к чемоданам, чтобы их успокоить. Но они, спотыкаясь и пошатываясь, бесцельно бродили под автобаном туда-сюда. В воздухе еще ощущалась катастрофа, окрестности окутывал голубой дым, поднимающийся от костров дровосеков. Внезапно мне стало ясно: это из-за кетогенной диеты, ее воздействие всему виной. Это из-за нее осень, перемена направления, плюшевые звери. Поэтому я указательным пальцем принялся рисовать волнистые линии и писать слова между парящими вокруг меня дождевыми каплями, оставляя послания для будущих посетителей.

Просыпаясь, я вообразил себя резервуаром для жидкости, в который, к сожалению, вновь стали окунать все предметы, расставленные в комнате.

На окна напирала невыносимая выпуклая жара. Джинни хрипела. Я налил ей и воды, и молока, но она их не узнавала. Надевая ботинки, я услышал, как ее мучительно тошнит за дверью.

— Но мне уже пора, — сказал я.

Приступы рвоты повторялись, напоминая своим ритмом фразу «выдра, выдра, выдра». Потом, наконец, стихли. Я снова сбросил ботинки и пошел за ней убирать. Джинни озадаченно сидела над лужицей желчи, из пасти у нее тянулась бурая ниточка слюны.

— Сейчас пройдет, сейчас пройдет.

На улице рабочие покрывали лаком входную дверь. Когда же я в последний раз, не таясь, плакал на людях?

В «Джирино» я напился прямо на работе. Я уже знал, какую еще бутылку можно было взять с полки так, чтобы никто этого не заметил. Феликс, другой официант, прикладывался к хозяйской выпивке регулярно, с помощью рома он боролся со своими паническими атаками. Дома ему постоянно мотали нервы, отец настаивал, чтобы он пошел к психотерапевту, и так далее. Раньше он допивал пиво и вино за посетителями, но потом подхватил герпес от чьего-то бокала. «Лишнюю» бутылку рома на полке обнаружил он, но мы не стали претендовать на его открытие. Я до сих пор помню тот момент, когда он мне ее показал. Он жаловался на хронические воспаления, которые-де возникают от западной диеты, и вечно пребывал во взвинченном состоянии.

Думаю, никто не заметил, что я пью. Я ожидал, что в привычный час в кафе появится Аня. Чем больше я пил, тем более уверенным и защищенным себя чувствовал. Однако постепенно меня охватила жалость к самому себе, мне захотелось расплакаться над собственными страданиями, и потому я достал все монеты из своего стаканчика для чаевых и распределил по стаканчикам своих коллег. Вот вам, пожалуйста. Большую часть я пожертвовал Феликсу. К счастью, посетителей в кафе почти не было. От кофеварки тянулась неизвестно куда одна единственная, еле различимая паутинка.

На работу в школу я явился вовремя, но немного пошатываясь. Грегор ничего не сказал. Я держался прямо и каждое слово произносил как-то особенно отчетливо.

— Сегодня винтов не будет, — пробормотал я, обнаружив свою чашку пустой.

— Стресс снимал?

— Знаешь, попал вроде как на праздник, — принялся врать я, — дочка шефа окончила школу, и они заставили меня посидеть с ними и выпить.

— А, вот оно что.

— Они все время пели, сплошь какую-то нецензурщину, извращенцы, вроде «шлюха млядь шлюха млядь шлюха млядь», — больные, все без исключения.

— Ай-ай-ай, — покачал головой Грегор.

— Прости, я совершенно не переношу алкоголь, но они настаивали, чтобы я посидел с ними и выпил.

Несколько секунд я с трудом сдерживал слезы.

— Ну ничего, все окей.

— Ну просто вообще не переношу, ха-ха!

— Бывает, — успокоил меня Грегор. — К счастью, работы сегодня немного. В здании всего несколько групп осталось, занимаются элективом. Значит, пройдемся по всем классам с большими пылесосами эдак через часик.

Я отдал честь.

— Но сначала подышим чуток воздухом, — предложил Грегор.

На парковке мне снова пришлось изо всех сил сдерживаться, чтобы не зареветь.

— С тобой все хорошо?

— Моя кошка скоро умрет, — произнес я. — Меня это мучает. А еще алкоголь…

В качестве объяснения я ткнул себя пальцем в лоб.

— Да, чертово пойло.

Лишь мгновение спустя я осознал, что моя отговорка полностью соответствовала истине. Джинни двадцать один год, а сколько могут прожить кошки? Так вот как становятся лжецами.

— Ты хочешь сейчас побыть с ней?

— Что?

— Я вот тут подумал, — продолжал Грегор, — вдруг тебе нужно отнести ее к ветеринару или еще что-нибудь. Я это понимаю. Мы тоже в прошлом году такое пережили.

Я в растерянности взглянул на дисплей мобильного телефона, но не понял, который час, потом кивнул и пробормотал:

— Да, хорошо бы, то есть я хочу сказать, может быть, как исключение, знаешь, ей двадцать один год, и она безостановочно воет…

А ее братья и сестры с прошлой осени покоятся в Андрице под ореховым кустом.

— Я же говорю, у нас в прошлом году было same thing.[83] А сегодня работы немного, так что можешь идти.

Грегор махнул рукой, и я схватил его за кисть, поблагодарил и наклонился к нему. Он похлопал меня по плечу. Потом он правильно понял мой порыв и на мгновение обнял меня. Я смущенно освободился из его объятий.

— Спасибо, — поблагодарил я, — правда, спасибо. Передавай привет другу.

— Да-да. И выспись как следует.

— Я правда надеюсь, — заверил я, уходя, — что мы когда-нибудь прищучим мерзавцев, которые заставили голодать твоего отца.

Грегор взмахнул рукой, мол, так все и будет. И скрылся в школе.

Джинни подняла голову и посмотрела в мою сторону. Она явно не ожидала, что я вернусь так рано. Она громко замяукала и принялась скрестись о стенку переносного кошачьего дома. В последний раз он пригодился четыре-пять лет тому назад. Джинни зашипела.

— Потерпи, еще немного, — умолял я.

Люди в трамвае оборачивались в мою сторону. Лица как у статистов, на шее — провода наушников. Я был человеком с печальным кошачьим домом. Чтобы ей было удобнее, я положил туда одеяльце. Джинни свернулась на нем клубком.

Аня открыла дверь. Она взглянула прямо на меня, и это на миг меня обезоружило. Однако она меня не узнала.

— Добрый день, что вы хотели?

— Привет.

— А, это ты. Ты же говорил, у тебя курсы повышения квалификации.

Она впустила меня в прихожую, на мгновение притронувшись к моему плечу.

— Смотри, кто тут у нас!

Я поднял кошачий дом повыше.

— Да?

— Я привел твоего бывшего друга, — сказал я. — Ему внизу было так одиноко.

Аня отступила в сторону.

— Что?

— Я пошутил, пошутил, но я правда кое-кого принес, вот, смотри.

— Окей, — сказала Аня и осторожно протянула руку, так как не могла оценить, с какой стороны раздастся «здравствуйте» представленного мной незнакомца.

Я открыл кошачий дом.

— Смотри, кого я принес, — повторил я.

Мое опьянение почти прошло, но невнятный лепет и чрезмерная откровенность казались мне как нельзя более подходящими случаю. Я решил не менять стиля.

К счастью, в это мгновение Джинни замяукала и закряхтела. На лице Ани обозначилось удивление. Она протянула руки.

— Где же, где… — начала она, подходя ближе.

Уверенно ее простертая рука, — ей хватило одного тихого мяуканья, чтобы точно установить местонахождение объекта, — нашла голову кошки, которая тянулась к ней.

— Боже мой… Ну, как ты? Почему… Ай, привет, какая ты мягкая.

Она принялась чесать Джинни шейку.

— Я решил тебя с ней познакомить.

— Батюшки мои. Ты пил?

— Уже почти протрезвел. Выпил на работе. Двое моих коллег, Марио и Грегор, скоро поженятся и вроде как устроили по этому случаю праздник, и мне пришлось выпить с ними. А они алкоголь переносят куда лучше, чем я, ха-ха.

— Да, но почему? — спросила Аня.

— Мне нужно было как-то себя поддержать, — перебил ее я.

— Почему ты привез мне кошку?

— Чтобы как-то себя поддержать, — повторил я.

— Боже мой, ты и вправду напился.

— Это все только из-за того… потому что. Я должен тебе кое в чем признаться. Наверное, ты не поверишь и решишь, что я совсем спятил. Но я должен тебе это сказать. А то окончательно рехнусь.

— А, — произнесла Аня и нервно рассмеялась. — И что же это?

В открытую дверь гостиной я увидел кресло с надписью «ВЫДРА ВЫДРА ВЫДРА». На нем лежала моя бейсболка от солнца, а в ней — какой-то незнакомый желтый, круглый предмет, может быть, мандарин или апельсин.

— Что ж, — начал я, — дело в том, что…

ВОЛШЕБНИК

Нелегко проявлять строгость к себе самой, когда весь мир глубоко погрузился в зиму. Фрау магистр Аннамария Перхталер прошла в комнату сына с гитарой и МР-З-плеером. За окном виднелись витрины турфирмы, такие темные, что в них можно было разглядеть лишь словно нарисованные мелом отражения велосипедов, стоящих на противоположной, то есть ее собственной, стороне улицы. Вчера вечером она снова забыла задернуть шторы в комнате Марио.

Теперь каждое утро на тротуарах лежал свежий, еще не истоптанный, пока еще белый снег. В последнее время казалось, будто он не выпадает, а просто прирастает за ночь. Большинство деталей городского пейзажа зимой представали куда более мягкими и округлыми, а утешение, даруемое круглыми вещами, есть что-то, к чему, по счастью, невозможно привыкнуть даже за целую человеческую жизнь.

Маленькие наушники плеера у нее в ушах были скрыты волосами, которые она сегодня с утра распустила по плечам. Вращая крохотное колесико, она делала музыку громче, пока не заглушила все остальные звуки. Сегодня она выбрала «Slayer», ужасную дрянь, монотонную и скучную, но обладающую нужным драйвом и силой. Она погладила сына по лбу и повернула его голову, так, чтобы казалось, будто он смотрит прямо на нее. В последнюю неделю она пыталась слушать группу «Му Bloody Valentine», но ее вещи в конце концов оказались слишком эмоциональными, несмотря на весь фон, создаваемый «гитарной стеной». Она держала Марио за руку и улыбалась ему. Потом положила другую руку ему на грудь и несколько раз надавила слегка — так, что Марио упруго приподнялся и опустился у себя в постели. Прошло шестнадцать лет, а он ни на день не повзрослел, с сентября тысяча девятьсот девяносто девятого. Она прижалась к его ладони щекой и поцеловала ледяные пальцы. Взгляд ее упал на комнатную лилию в подвесном горшке. Надо будет ее полить.

Аннамария положила гитару на грудь Марио. Потом взяла его руки, помассировала, изгоняя накопившееся за ночь оцепенение, и поместила их так, словно Марио играет сам, пристроив левую на грифе, а правую — на корпусе, чтобы она покоилась на струнах. Правильный угол она искала несколько месяцев. На самом деле все зависело только от угла, он автоматически обеспечивал правильный баланс и распределение веса. Гитара пребывала на груди у Марио в абсолютном равновесии, пальцы его лежали на струнах совершенно естественно, голова покоилась во впадине подушки, по форме напоминавшей раковину для мытья в парикмахерской, а глаза, подобно поисковым прожекторам, смотрели немного в разные стороны. С правым глазом дело обстояло плохо, даже теперь, семь лет спустя, в нем виднелась белесая тень, конец света.

В паузе между двумя песнями Аннамария закрыла глаза. Потом рев начался снова, она посмотрела сыну в лицо и сказала, что сегодня вечером, наверное, его побреет. Ее собственный голос музыка не заглушала, но воспринимался он все же как чужой, но это было терпимо. Лилия в подвесном кашпо, казалось, вот-вот перевернется и упадет на пол. Надо же, как быстро она растет, прошла всего неделя, а уже появился новый побег, всё по одной и той же программе, делить и размножать, надо же, правда. Аннамария подошла к окну и открыла его. «Впустим немножко свежего воздуха», — произнес ее голос, а барабанщик «Слейера», как оглашенный, шарахнул по своим тарелкам. Она снова обернулась. «С этим фокусом, когда он как будто держит гитару, я могла бы выступать перед публикой, — подумала она. — Конечно, не перед любой публикой, только перед специалистами, сиделками, медсестрами и так далее, они-то точно знают, как трудно добиться такого равновесия. Это все равно что контактное жонглирование двумя стеклянными шариками». Действительно, Марио как будто держал гитару сам. Если бы он стоял, можно было бы предположить, что он играет какое-то безумное, бесконечное соло. Выражение его лица как раз подходило — и полуоткрытый рот, и лицо, которое в зависимости от того, как падает свет и под каким углом на него взглянуть, могло показаться и удивленным, и восторженным, и смертельно испуганным. Собственно, оно у него всегда выглядело так, словно он вот-вот запоет. Это она заметила, когда однажды смотрела по телевизору выступление хора, отключив звук. У Марио был совершенно такой же вид. За исключением вмятины на голове, как у водяных-каппа из японских сказок, у которых на затылке помещалось что-то вроде блюдца для воды. А в блюдцах — огуречный рассол или что-то подобное, подробности истории она уже не помнила и старалась по возможности мысленно к ним не возвращаться.

Она подождала, пока начнется следующая песня, их оставалось еще четыре или пять, потом своими пальцами взяла пальцы Марио и сыграла ими несколько нот на гитаре. «Динь-динь-дон», — вообразила она, но ничего не услышала. Ощутила только вибрацию струн, приятное чувство, по крайней мере, вначале. Спустя некоторое время ее пальцы и кожа на руках всегда краснели и покрывались пятнами, скорее всего это гитарные струны вызывали аллергическую реакцию.

Раздался звонок мобильного. Рингтон был специально выбран такой, чтобы пробиться даже сквозь ревущий трэш-метал: это был пронзительный крик ребенка. Его она установила несколько месяцев тому назад. С тех пор она редко пропускала звонки. Услышав крик, который на секунду даже прерывался, внушая ужас, когда ребенок, подавившись, заходился странным, неестественно тоненьким кашлем, она начинала действовать быстрее, чем обычно. Чтобы достать мобильник из кармана, ей теперь требовалось не более двух секунд. Вот и сейчас она за секунды выбежала из комнаты Марио и спасла орущий гаджет от печальной участи. Нажала «Ответить» и, поскольку на дисплее высветился незнакомый номер, назвалась полным именем.

— Привет, это Юрген. Из «Вевэ-эскорта». Я хочу подарить тебе незабываемый вечер. Как мне тебя найти?

— Послушай, незачем говорить таким тоном, — сказала Аннамария. — Будем вести себя, как нормальные люди, окей?

— Окей, конечно, — согласился ее собеседник. — Пожалуйста, как скажешь. Sorry.

Когда он говорил нормальным голосом, то производил очень приятное впечатление. Аннамария решила, что у него, наверное, есть небольшая бородка. А может, растительность над верхней губой. Что ж, посмотрим. Она дала ему адрес и объяснила, в какую дверь звонить.

Вернувшись в комнату сына, она взяла из его вялых рук гитару. Хватит на сегодня упражнений. Молодой человек — как его звали? Не важно, это все равно не настоящее имя. Разумеется, он еще не скоро у них появится. Когда она по телефону объясняла ему дорогу, казалось, что он не очень понимает, где это. Может быть, он живет где-нибудь на окраине или еще дальше, совсем уж за городом, в одной из четырнадцати зон. При мысли об этом ее на мгновение охватила дрожь, однако она твердо решила ни о чем подобном его не расспрашивать. В сущности, не играло никакой роли, откуда он. Если будет делать то, за что она ему платит.

Она промокнула Марио губы полотняным платком, который использовала для этой цели всегда ровно три дня, потом от него начинал исходить настолько сильный запах, что приходилось его срочно стирать. Со времен аварии железы внутренней секреции у Марио функционировали неправильно. Хотя больше всего пострадал череп, однако и в остальном что-то тоже разладилось. Иногда ей казалось, что его тело неуклонно накапливает токсины. Что в нем произошел запуск аварийной программы, механизма саморазрушения, как в шпионских фильмах, с обратным отсчетом. Ее не удивило бы, если бы выяснилось, что организм ее сына медленно, с помощью малых, микроскопических средств, еще оставшихся в его распоряжении, изо всех сил старается окончательно уничтожить себя. Подобные попытки достичь гармонии глубоко ее трогали.

До появления гостя нужно было еще успеть принять душ. Она надела на Марио шапку-бини — чтобы скрыть вмятину на голове — и хотела уже выйти из комнаты, но остановилась и еще раз посмотрела на него. Нет, так не годится. Он только вспотеет в этой шапке. Если бы он мог двигаться, то точно стащил бы ее с головы. Она вновь сняла с сына шапку и, не глядя на него, тихо попросила прощения.

Стоя под душем, она обильно намылилась. Сначала выдавила на ладонь несколько капель масла, потом геля для душа из двух почти одинаковых флакончиков, то и дело выскальзывавших из рук. Присела и направила струю воды между ног. Вытерлась и почистила зубы. Потом натянула махровый халат, синий, с аппликацией сбоку в виде маленькой звездочки

*

Интересно: здороваясь, он поцеловал ей руку. Бородка, которую она вообразила, слушая его голос по телефону, у него и вправду была — маленькая и невыразительная. Она любезно спросила его, не хочет ли он сразу решить все финансовые вопросы. Кажется, предложение его позабавило, но может быть, он просто нервничал. Пожалуй, увидев ее, он испытал облегчение. Он явно привык ко всяким ужасам, к огромным, жирным теткам, с лицами, морщинистыми как печеное яблоко. «Я все-таки еще могу нравиться», — подумала Аннамария.

Обычно он берет пятьдесят за час, сказал Юрген, но ему передали, что на сей раз его снимут на всю ночь. Тогда четыреста пятьдесят. У него есть еще игрушки в машине, он может за ними сходить, они включены в стоимость.

— Не нужно, — сказала Аннамария. — Но прежде, чем заплатить, я хотела бы показать тебе комнату, в которой мы проведем ночь. Ты согласен?

— Конечно, — заверил он и двинулся за ней.

Первая реакция. С самым сильным любопытством она всегда ожидала именно этого момента. Она почти что радовалась ему, воображала его в мельчайших деталях. Юрген замер на пороге, глядя на Марио.

— Добрый день, — наконец произнес он.

«О, он из тех, кто здоровается, — подумала Аннамария, — как мило». Она-то приняла его за одного из болтунов, которые сразу начинают нести всякую чушь с места в карьер.

— Мой сын Марио.

— Ааа…

Юрген отпрянул. По его лицу трудно было сказать, что он чувствует. Бровями, как свойственно людям, испытывающим отвращение, он не играл, ничего такого она не заметила. Аннамария спокойно смотрела на него.

— Всё в порядке?

Он прикусил нижнюю губу. Отвел глаза.

— Что, прямо здесь?

— Да.

— Я, мы, что, должны будем прямо здесь?

Аннамария кивнула.

— Перед ним?

— Тебя это напрягает?

Ядерный реактор расплавился, на удивление быстро, однако на самом деле не так уж и неожиданно.

— То есть как это? Вы это серьезно?

Интересно, он вдруг перешел на «вы». Стремясь сохранить дистанцию. Возвести защитные укрепления.

— Я могу доплатить, — спокойно сказала она.

— Нет-нет, я не могу, — заторопился он. — Sorry. Это абсолютно…

Он повернулся и пошел к двери.

— Он все равно ничего не видит, не слышит и не воспринимает, — произнесла Аннамария уже тише, но по-прежнему отчетливо различимо.

Юрген остановился и покачал головой.

— Нет, не могу, — повторил он. — Есть те, ну, понятно, само собой, есть те, кто согласился бы. Если хотите, могу дать вам телефон одного такого, вот он действительно готов на всё.

— Вернись, — мягко попросила Аннамария. — Познакомься с ним по крайней мере.

Она протянула руку и поманила его к себе.

— Ах, черт. Окей, извините.

Он неуклюже зашагал к ней, как школьник, вызванный к доске.

— Я не говорю, что это какое-то безумное, болезненное желание или что-то подобное, — произнес он со вздохом. — То есть, если это ваша фантазия, окей, меня это не касается. Я только не могу, когда на меня смотрят, вот и все.

Она затащила его в комнату. Его тело, все его существо теперь работало в режиме вежливости. Он смирился с тем, что ему приходится переживать. Мысленно он уже шел по холодной улице домой, оставляя на снегу следы. Аннамария внимательно рассматривала черты его лица. Они уже не казались такими напряженными, как недавно. Время от времени они словно приоткрывались, позволяя ей заглянуть в глубину.

Два последних метра он прошел с трудом. Отнял у нее руку, покачал головой, с беспомощным видом махнул в сторону кровати. Да, конечно, он заметил вмятину у Марио на голове. Блюдце водяного-каппы.

— Ничего страшного, — сказала она. — Я тебе все равно заплачу. За то, что ты ко мне приехал.

— Да не стоит, — сказал он. — Я тогда пойду, ладно?

— Я только хотела тебя с ним познакомить, это же нормально, правда? И ничего больше. Ты можешь уйти в любой момент, когда решишь, что это все слишком тяжело.

Последовала довольно долгая пауза. Юрген глядел на Марио. Глаза Марио были устремлены в какую-то иную область, на две различные точки в пространстве. Аннамария взяла его голову и осторожно повернула так, чтобы левый глаз, тот, что по-прежнему регулярно моргал, смотрел прямо в лицо Юргену. Марио, как младенец, зачмокал губами, рот его медленно открылся и снова закрылся.

— Ты уверен, что хочешь уйти? — спросила она.

— Ну, да, — ответил Юрген. — Я не могу. Но я уже говорил, я уверен, найдутся те, кто…

Он сделал извиняющийся жест.

— Да, — произнесла Аннамария, вложив в свою интонацию все разочарование, на какое была способна. — Совершенно опустившиеся. Джанки. Конечно, они на все согласны. Но ты же не джанки. Ты культурный, хорошо воспитанный молодой человек, на вид такой приличный.

Юрген опустил глаза в пол, беспомощно приоткрыв рот.

— Можно у вас кое-что спросить?

Сердце у нее сжалось, щеки слегка разгорелись.

— Можно у вас спросить, почему вы… Почему вы хотите заниматься сексом у него на глазах? Мне просто интересно. То есть, если не хотите отвечать, — не отвечайте, пожалуйста.

— Ну, сам посуди, — начала Аннамария, взяв руку Марио в свою, — он все равно ничего не видит, не слышит и не воспринимает.

— Что? Не может быть, еще как воспринимает!

Аннамария закрыла глаза. Слышать такое было каждый раз несказанно хорошо. Эта фраза была как поцелуй между лопаток. Она выдержала паузу, стремясь насладиться этим мгновением до последней капли. Потом вернулась в реальный мир и сказала:

— Деньги ты получишь.

— Можете мне не платить, честно. Я же ничего не делал, значит…

— Хочешь есть?

Юрген переминался с ноги на ногу, как узник в оковах.

— Не знаю, — сказал он. — Лучше я пойду.

— «Юрген» — твое настоящее имя?

На это он не ответил.

— У меня есть картофельная запеканка в холодильнике. Если хочешь, могу тебе разогреть. Пообедаем вместе, ты получишь деньги.

Он по-прежнему молчал.

— Ну, что скажешь? — спросила она.

Он сдержанно вздохнул, на манер мужественного ковбоя, словно хотел сказать: «Боже мой, с чем только ни приходится мириться на этом свете». «Ты об этом и понятия не имеешь», — подумала Аннамария.

Когда она поставила перед ним тарелку, от которой шел пар, он поблагодарил. Потом положил себе салфетку на колени. Действительно хорошо воспитан. Как же он дошел до работы в эскорт- агентстве?

— Осторожно, горячая, — предупредила она. Он молча отрезал кусочек, пожевал, улыбнулся ей и кивнул.

— Вкусно?

— Ммм… Большое спасибо.

— Знаешь, а ты и правда милый.

— Ну…

— Нет, правда, ты очень вежливый.

Он откусил еще кусочек, пожевал, снова улыбнулся. Потом показал на солонку. Она передала. Интересно: когда он посыпал запеканку солью, мизинец у него загибался в сторону.

— Я рада, что тебе нравится.

Он пожевал, проглотил. Потом сказал:

— Вы не обязаны мне платить, правда.

— Нет, так будет лучше. В конце концов, ты ко мне пришел. Надо было бы заранее сказать тебе, как я… как я это себе представляю.

— Да, — откликнулся он. — Сожалею, но тогда, у него в комнате… Я не хотел вас обидеть.

— Обращайся ко мне на «ты», как раньше, хорошо? — перебила она его.

— Окей, я… Я не хотел тебя обидеть, тогда, у него в комнате. Ни тебя, ни твоего сына. Дело только в том, что я просто не смогу, физическая составляющая откажется в этом участвовать.

Она невольно улыбнулась. Надо же, «физическая составляющая».

— Ну, хорошо, не буду настаивать, — сказала она.

— Он попал в аварию или…

— Да, восемь лет тому назад. Из-за автомобильной шины.

Она подождала, не попросит ли он взглядом, жестом или каким-нибудь осторожным замечанием завершить неоконченную фразу. Но он только кивнул, как будто понял, и продолжал есть.

— Девяносто девять процентов своего времени я провожу, представляя себе, что он воспринимает все, что происходит вокруг. А один процент, который у меня еще остается, пытаюсь хоть как-то использовать, понимаешь?

Она посмотрела в окно. Деревья на соседнем участке качались от ветра.

Он кивнул.

— На самом деле меня зовут не Юрген, — сообщил он, — а Крис. Но в «Вевэ-эскорте» и так уже три Криса.

Аннамария прижала руку к обратной стороне столешницы.

— «Крис», — произнесла она, — да, это красивее, чем «Юрген».

— Ну, не знаю, — засомневался он, — по-моему, нет. «Юрген» мне больше подходит. Но мы же не несем ответственности за свое имя. В смысле, его же родители дают.

Он доел и сидел перед пустой тарелкой. Похоже, ему действительно понравилось.

— Вот, четыреста пятьдесят, — сказала Аннамария.

— Нет, так нельзя, — запротестовал Крис, — да к тому же за целую ночь, пожалуйста, не надо…

Он удержал ее руку, чтобы она перестала выкладывать купюры на стол.

— Все нормально, не надо, — заверил он. — Спасибо за обед.

Аннамария оставила деньги на столе. Потом провела указательным пальцем по нижней губе, словно бы что-то обдумывая, и сказала:

— А что если ты останешься на ночь? Просто так, без… — Она показала в сторону детской.

— Не знаю, — сказал Крис.

Лицо его снова приняло несколько испуганное выражение.

— Ты милый, правда, — произнесла Аннамария. — Ты настоящий джентльмен.

Он провел рукой по подбородку.

— Ты уже так делал раньше? Просто разговаривал с кем-нибудь все время, и все?

— Ну, да, — кивнул Крис. — Конечно. Случается. Но с женщинами довольно редко.

— Они не хотят разговаривать?

— Нет, почему, бывает.

— Но не очень часто.

— Да, нечасто.

*

Крис сидел, прислонившись к батарее в родительской спальне, и выглядел при этом очень симпатично. Натренированное тело, это было заметно. От него очень приятно пахло. И он явно ухаживал за своей кожей.

— А самое безумное из того, что тебе приходилось делать? — спросила она, протягивая ему свою сигарету.

Он глубоко затянулся.

— Уже не помню, — помолчав, сказал он. — Но в первый год точно делал какие-то вещи, которые сейчас не стал бы.

— С мужчинами?

Он покачал головой.

— Никогда? Ни разу?

Крис немного подождал, потом улыбнулся и сказал:

— Понятия не имею. Я эти времена помню как в тумане.

Аннамария протянула руку, и он передал ей сигарету.

— А ты не мог бы снять рубашку? — попросила она.

Одно плавное, уверенное движение плеч, и рубашка слетела на пол. У него был красивый торс. Особенно грудь. Крепкие, гладкие, совершенно безволосые мышцы.

— А ты не хочешь… Может быть, мы?… — нерешительно спросил он. — Ну, если уж я все равно остаюсь и ты мне заплатишь…

— Нет, — перебила она его. — Я не для того… Не важно. Нет.

— Окей, ясно.

Кажется, он испытал некоторое облегчение. Аннамария села на кровать и посмотрела на него.

— Умеешь показывать фокусы? — спросила она.

— Фокусы?

— Да, фокусы. Растворять монету в воздухе. Или сгибать ложки.

— Сгибать ложки?

— Ну да, что-то вроде этого, — пожав плечами, сказала она.

— Нет, думаю, нет.

— Выходит, родители не научили тебя фокусам?

Крис бросил на нее удивленный взгляд. Его губы сложились, готовясь произнести какой-то неслышный звук, не то «в», не то «ф», однако он промолчал. Просто покачал головой.

— Жаль, — сказала Аннамария и откинулась спиной на кровать, — я люблю фокусы.

— Фокусы я делать не умею.

— Но видел же хоть раз?

— Да.

Она немного подождала, потом закрыла глаза и сказала:

— Включить музыку?

— Окей, — ответил Крис.

Ей всегда казалось, что гитара, которая зазвучала из динамика, слишком уж дребезжит. Вероятно, дело было в том, что музыку эту записывали много лет тому назад на микрофон, который сильно искажал звучание. На такую дешевую дрянь.

— Тебе нравится? — спросила она.

Он кивнул.

— Да, ничего себе. Саунд что надо.

— Крис?

— Да?

— Я бы хотела… взять в рот, если ты не против.

На секунду он замер от ужаса, но потом переключился в профессиональный регистр. Глаза его приняли особое выражение, которое можно было описать словами «транзакция выполняется».

— Да, — сказал он. — Конечно. Мне перейти на кровать?

— Нет, оставайся там.

Он вновь прислонился спиной к батарее. Ей показалось, что ему немного неудобно, и ей это понравилось. Она расстегнула его ремень и спустила штаны. Член его был еще вял, забился в угол, но все-таки она взяла его. Спустя всего несколько секунд она почувствовала, как он ожил.

Сначала она старалась не замечать звуки, которые он издавал, но потом попросила его замолчать, пожалуйста. Он тяжело дышал, но сдерживался. Больше у него не вырвалось ни одного преувеличенного стона.

На мгновение она выпустила его и вскинула на него глаза. Ее волосы упали ему на бедра.

— По-твоему, я симпатичная? Скажи честно.

Он кивнул.

— Да.

— Правда?

— М-да.

— И… Тебе нравится, когда я так делаю?

— Да.

— А что ты чувствуешь?

— Тепло, приятно, сексуально.

Голос его снова зазвучал по-дурацки, как в начале телефонного разговора. Поэтому она решила пока больше ни о чем его не спрашивать. Она вновь забылась, вдыхая его запах и ощущая теплую, твердую, упругую кожу у себя во рту. Она полизала выступающие вены на нижней стороне, при этом глубоко вдыхая и выдыхая, — хорошо, что ее простуда почти прошла и нос у нее уже не заложен.

Она остановилась и посмотрела на него.

— Тебе было хорошо?

— Продолжай, — сказал он своим сексуальным голосом.

— Говори по-человечески, — приказала она.

Он засмеялся, тяжело дыша, смущенно. Потом покачал головой, словно не может поверить, что с ним здесь происходит.

— По-твоему, я больная, ведь так? — спросила она.

— Что? Нет-нет, почему…

— Тогда пойдем со мной в комнату.

— Я…

Он чуть было не поперхнулся, не зная, что и думать. В сознании его произошло что-то вроде системной ошибки. Взгляд стал похож на взгляд животного, попавшего в западню.

— Пожалуйста, — взмолилась она, — я заплачу вдвое.

— Ооо, — простонал он, откатился набок и спрятал член обратно в штаны. — Fuck, о, нет, я не могу. То есть, я хочу сказать, я очень сожалею…

— Шшш, — прошептала Аннамария, приложив палец к его губам. — Пожалуйста, не произноси это вслух.

Теперь он был буквально загнан в угол. Пока она не двигалась, он не мог встать, не опрокинув ее. Он взялся рукой за теплую батарею.

— Что не произносить? — спросил он.

На лице его было написано отчаяние.

— Не говори о моем сыне.

— Я лучше пойду.

Крис встал, для чего ей пришлось отодвинуться, и застегнул брюки. Потом поднял с пола и надел рубашку. Она по-прежнему сидела, не шелохнувшись.

— Я тоже что-нибудь для тебя сделаю, — сказала она. — Что-то, что тебе нравится. Стану перед тобой на колени, если хочешь.

— Спасибо, но…

Он выбросил вперед руку, как человек, пытающийся удержать собаку, которая хочет на него броситься.

— Все нормально, — заверил он. — Я пойду.

— Тысячу евро, — взмолилась она.

Он глубоко вздохнул, утомленный, измученный.

— Две тысячи. Всего за два часа. В комнате.

— Боже мой, — вырвалось у Криса.

Она встала, схватила его за руки и попыталась мягко увлечь его за собой.

— Ничего же не получится, — начал он.

Она тотчас же отпустила его.

— То есть? Что ты хочешь этим сказать?

— Да ничего.

— Нет, объясни. Пожалуйста.

— Ничего не получится, это не сработает.

Теперь он говорил почти шепотом. Положив одну руку на грудь, словно приносил клятву.

— Ты имеешь в виду «физическую составляющую»? Ты можешь и не возбуждаться.

— Нет, я не о том, — сказал он и, судя по его лицу, ему было нелегко завершить свою мысль. — Это не поможет… То есть, это не сработает. Так, как вы себе это представляете.

Последовала долгая пауза. Время журчало в пространстве, как маленький комнатный фонтанчик. Аннамария положила руку ему на плечо и дала понять, что он может идти. У входной двери, пока он надевал кроссовки, потертые и не новые, ношенные по крайней мере года два-три, она снова протянула ему несколько купюр, и он снова отказался их взять.

— Попрощайся с ним все-таки.

— Ну, я не знаю.

Силы его были на исходе.

— Я должна перед тобой извиниться, — сказала Аннамария. — Ты хорошо воспитанный, приятный молодой человек. А я так с тобой обращаюсь. Я очень сожалею. Можешь идти, но сначала, пожалуйста, попрощайся все-таки с ним. А потом я оставлю тебя в покое.

Он боролся с собой, и видеть это было очень приятно. Трогательное зрелище.

Потом он вновь разулся и прошел в детскую. Он даже подождал, пока Аннамария подойдет к нему, и тогда помахал рукой в сторону постели.

— До свидания, — сказал он.

— До свидания, — произнесла Аннамария.

Теперь она его отпустила. Тяжело ступая, он прошел в ворота, мимо ее машины. На ходу он обмотал шею шарфом и надел перчатки. Аннамария невольно улыбнулась.

Она заперла входную дверь и вернулась в спальню. Переоделась, легла на кровать и достала из шкафа несколько буклетов. Напротив каждой фотографии значился номер мобильного телефона. И так как она двигалась по списку снизу вверх, то есть в обратном алфавитном порядке, на очереди оказались Эрнст, а за ним Эдвард. Эдвард был однозначно симпатичнее Эрнста. У него было открытое, веснушчатое лицо и белокурые волосы. «Исполняет любые желания», — значилось под фотографией. Она усмехнулась и провела ногтем по крохотному, высотой в дюйм, лицу юноши. Ей подумалось, что этот, пожалуй, способен ощутить на себе в темном углу комнаты взгляд Марио и сказать об этом легко и изящно, как это умеют лишь немногие молодые люди. Это, единственное, свойство Аннамария научилась угадывать в людях едва ли не идеально.

ЭЛЬПЕНОР

Одиссей со своими спутниками приплыл в страну киммерийцев. Там не знают дневного света. Жители Киммерии ощупью блуждают в вечных сумерках, ни один луч солнца не проникает в их пределы. Когда корабль скитальцев пристал к берегу, Одиссей совершил жертвоприношение мертвым. Он перерезал горло нескольким овцам и выпустил их кровь, черную и густую, как оливковое масло, на песок, и тот с готовностью ее принял. Привлеченный этим даром, немедля слетелся сонм мертвых, смутно-зловещих, но сохранивших узнаваемым свой прижизненный облик: сильных юношей в сопровождении невест, старцев, опирающихся на посохи, до срока ушедших из жизни волооких девиц и пронзенных копьями воинов в шлемах, смешно съезжавших то на один, то на другой бок на их бесплотных головах. Все они тесно обступили место, куда пролилась кровь — это был понятный им язык — и огласили окрестности ужасным плачем. Охваченный страхом, Одиссей обнажил свой меч. Острым клинком сдерживал он призраков, жаждущих крови. Мертвые вели себя как дети и умоляли подпустить их поближе, однако не решались наброситься на кровавую жертву, пока он не вложит меч в ножны. Все, кроме одного — молодого спутника Одиссея по имени Эльпенор, который несколько дней тому назад, заметив, что его товарищи готовы отплыть без него, опьяненный вином, упал с крыши дома волшебницы Кирки и сломал себе шею. Никто не похоронил и не оплакивал его. Призрак его всем своим видом внушал глубокое сочувствие: его юное лицо навеки исказилось, обратившись в маску застывшей скорби, одежды были сорваны, а руки и ноги, казалось, не повинуются ему более. «Одиссей, — взмолился он, — это я, Эльпенор, почему вы бросили мое тело, не предав земле, мне страшно здесь, во мраке». «Бедный Эльпенор, — отвечал Одиссей, — мне жаль тебя». На самом деле юнец только раздражал его. Он всегда его терпеть не мог. Эльпенор погиб по собственной глупости, потому что не догадался спуститься по лестнице. Одиссей увидел тогда детское выражение, мелькнувшее во взгляде, это недостойное «только не бросайте меня одного!» — а потом стал свидетелем опрометчивой, неосмотрительной спешки, стоившей жизни испуганному юнцу. А теперь еще и это. Даже в смерти Эльпенор не смог избавиться от страха. «Поглядите на него, — подумал Одиссей, — какое ничтожное существо, ни дать ни взять, летучее невесомое семя какого-нибудь растения». Он и не думал исполнять посмертное желание Эльпенора, но, с другой стороны, знал, что молящий дух его бывшего спутника не вернется сам собою в подземный мир. Снова и снова будет он проталкиваться вперед сквозь рой призраков и молить о том, чтобы его погребли с честью. «Да, — произнес наконец Одиссей, — бедный Эльпенор, несчастный друг мой, мы воздвигнем тебе гробницу когда вернемся домой». Успокоенная, тень растворилась в воздухе. Остальные духи мертвых безмолвствовали, созерцая Одиссея, преклонившего на песке колена. «А ну, убирайтесь!» — крикнул он и взмахнул мечом. Но призраки уже утратили всякий страх перед его клинком и до самой ночи парили в остывающем воздухе над сгустками медленно уходившей в песок крови.

Первую гробницу Эльпенора возвели еще сами спутники Одиссея, вскоре по возвращении на остров Кирки. Они предали огню тело Эльпенора и его оружие и насыпали над ним простой земляной курган. Впоследствии, в Римской империи, в Лации, появилась вторая гробница, обрамленная роскошным миртом и также предназначенная умилостивить дух молодого человека. Вскоре после этого в Дельфах воздвигли еще одну, во всем подобную предыдущей. В древних источниках сообщается еще о четырех гробницах-кенотафах, построенных в то же время. К трехсотому году нашей эры по всей Европе насчитывалось уже около ста пятидесяти надгробных монументов, посвященных истерзанному страхом юноше.

Только посмотри на его лицо, на лихорадочные красные пятна, на приоткрытый рот, на коротко остриженные волосы. Сколь он отчаялся, сколь безутешен. С каждой новой гробницей, что мы воздвигаем в память о нем — а каждое поколение, открыв для себя сострадание, в этом смысле, ей-Богу, делает всё, что может — мучащий Эльпенора ужас, казалось бы, должен отступать. Но Эльпенор остается ненасытным. Сколько еще гробниц ему нужно? Некоторые полагают, что робость его давным-давно, как у нас говорят, «достигла вселенских масштабов», и все усилия теперь напрасны. В 1955 году у двенадцатилетней Садако Сасаки из Хиросимы диагностировали тяжелую форму лейкемии. Однако, согласно древней японской легенде, боги исполнят желание того, кто сможет сложить из бумаги тысячу журавликов. Садако попыталась это сделать и успела смастерить тысячу шестьсот. И умерла осенью того же года. Именно эти дополнительные шестьсот журавликов Эльпенор, как бы мы этому ни противились, требовал себе в утешение. Бедный Эльпенор, несчастный друг!

ФРАУ ТРИГЛЕР

Большинству людей фрау Триглер нравилась. Хотя она работала не всю неделю, а только по вторникам и пятницам, никто из школьников, посылаемых к ней в медицинский кабинет, никогда не выходил оттуда грустным или испуганным. В руках они обычно держали маленькие леденцы на палочке, которые фрау Триглер раздавала особенно храбрым детям (то есть тем, кто плакал), и с ними возвращались в класс. Даже на учеников, страдавших избыточным весом или обнаруживавших иные физические недостатки, она никогда не нагоняла страху и не рисовала им угрожающие картины будущего, возможного следствия их нынешнего пренебрежения собственным здоровьем. Некоторые учителя полагали, что она обращается с учениками слишком уж мягко. А кое-кто утверждал, будто на стене возле медицинского кабинета целую неделю красовался непристойный рисунок, схематично изображавший фигурку в сестринском чепчике на голове и с двумя буквами «О» вместо груди под разведенными под прямым углом ручками, пока его, наконец, не стерли. Ну, хорошо, фрау Триглер ведь работала всего два дня в неделю, и, скорее всего, рисунок этот даже не успела заметить. А если и заметила, то не в ее характере было немедленно выходить из себя из-за какой-то глупой шутки.

Странно, но спустя недолгое время она все-таки вышла из себя — узнав, что ее ставку сократили. Школа больше не могла позволить себе иметь в штате медицинскую сестру и школьного психолога. А поскольку «школьным психологом», к счастью, состояла учительница, которая всего-то жертвовала несколькими часами своего свободного времени, чтобы обсуждать с детьми мысли о самоубийстве и проблему домашнего насилия, выбор перед руководством школы стоял несложный. Фрау Триглер сообщили, что она может доработать до летних каникул, а потом ей, к сожалению, придется уйти. И тут она, как уже было сказано, вышла из себя и пригрозила директору подать жалобу. В самые высокие инстанции. Директор на это отвечал, что, конечно, пожалуйста, пусть жалуется, он тоже предпочел бы, чтобы она осталась, но бюджет школы этого не позволяет, что поделать. После этого фрау Триглер начала выносить всё из медицинского кабинета. Она не стала дожидаться, когда пройдет несколько недель, оставшихся до конца учебного года, а тотчас же принялась освобождать помещение от инструментов, оборудования и личных вещей. Много раз спустилась она с картонными коробками по лестнице с третьего этажа во двор, а оттуда к своей машине, всегда припаркованной на одном и том же месте. Все школьники знали ее автомобиль, на заднем стекле которого висела голова Барта Симпсона с присоской на носу.

Через три дня после того, как медсестра получила уведомление об увольнении, она освободила кабинет от большинства находившихся там предметов. В некоторых случаях руководство школы даже не было уверено, принадлежат ли эти вещи лично ей, но никто не вмешивался, потому что многих терзали угрызения совести. Встретив фрау Триглер в коридоре, учителя опускали глаза. Школьная жизнь и без того изобиловала стрессами, ученики и так выматывали нервы, лишая последних сил, тут уж не до того, чтобы остановиться и выразить сочувствие обиженной медсестре. Однако некоторым бросилось в глаза, что никогда еще они не видели фрау Триглер с таким серьезным и даже мрачным выражением лица.

Томас Гергер побывал в кабинете фару Триглер три раза в жизни. Первые два — во время обычных медосмотров, когда учеников взвешивали, определяли индекс массы тела и тому подобный вздор, после чего, на прощанье, фрау Триглер сказала ему несколько на удивление теплых слов, которые его очень и очень обрадовали. А в третий раз — когда разбил губу. Не просто разбил, а прямо-таки рассадил, на бегу наткнувшись на створку открытого окна прямо у кабинета химии. Остальные школьники чуть не обмочились от смеха, но потом увидели кровь. Одна из учительниц отвела Томаса к фрау Триглер, к счастью, это произошло в пятницу. Кто бы ни придумал эту странную систему с двумя рабочими днями в неделю, в этот день его поминали добром. Фрау Триглер очень внимательно осмотрела окровавленное лицо Томаса, более того, сначала она только и делала, что поворачивала его голову, придерживая за подбородок большим пальцем в резиновой перчатке и едва ощутимо нажимая тут и там. Потом она прочистила и продезинфицировала рану, заодно пошутив, какие ужасные неженки девочки из вторых классов (Томас был уже в третьем), когда она обрабатывает им порезы и царапины дезинфицирующим раствором. Да уж, с девочками, наверное, вообще легко не бывает. Томас кивком выразил свое согласие, но не произнес ни слова, потому что от боли, пронзавшей его лицо, по щекам у него так и текли слезы. Удерживая его голову в одном положении, она еще раз внимательно его осмотрела. Потом еще раз продезинфицировала рану. Увидев похожий на ножницы инструмент, который фрау Триглер извлекла из металлической коробочки, Томас содрогнулся. Всего один шов, ничего особенного, пояснила она. Потом почти ничего не будет заметно, настоящего шрама не останется. Хотя шрамы, конечно, украшают, сказала она, принимаясь за работу. Ну, не то чтобы украшают, но облагораживают. Она сделала ему небольшой укол в уголок рта, обеспечив местную анестезию, и занялась делом. Томас тихо поскуливал, но в остальном держался мужественно. Фрау Триглер сказала, что потом он может полежать у нее здесь, прийти в себя. Проколов ему кожу в двух местах, она продернула жесткую нить и зажала ее смешной металлической скрепкой, похожей на крошечный птичий клювик, но по крайней мере боль прекратилась. Когда она закончила операцию, Томасу действительно пришлось немного отлежаться. Под голову она подсунула ему небольшую подушечку. Потом спросила, не позвонить ли его родителям. Но, в сущности, ничто не мешает ему вернуться на занятия, это ведь всего-навсего маленькая ранка, такому пустяку не под силу выбить молодого человека из седла. Фрау Триглер использовала именно это выражение, «выбить из седла», и Томас улыбнулся. Улыбка его выглядела так, словно он держал монету за нижней губой.

Пока он лежал с закрытыми глазами, постепенно приходя в себя, фрау Триглер посмотрела его карточку в базе данных. Там значилось, что отец его умер два года тому назад. Мать работала.

Весь день она ходила с картонными коробками вверх-вниз, поэтому не было ничего удивительного в том, чтобы встретить фрау Триглер во дворе после последнего, шестого урока. Нескольким старшеклассницам, которые в последнее время заходили к ней жаловаться на слишком обильные месячные и с тех пор считали эту взрослую женщину кем-то вроде тайной союзницы, она махнула рукой, с трудом удерживая коленом очередную коробку. Девочки захихикали и замахали ей в ответ. Томас, лицо которого действительно не облагораживал никакой шрам (способность молодых тканей к регенерации не перестает удивлять), одним из последних вышел из школы и зашагал по двору. Он всегда ходил через задний двор, по учительской парковке и сквозь величественную изгородь из поставленных друг за другом мотоциклов, срезая таким образом путь к автобусной остановке. Фрау Триглер окликнула его:

— Здравствуй, Томми!

— Здравствуйте, фрау Триглер! — поприветствовал он ее.

Она остановилась, поставив коробку на землю.

— Знаешь, а я ведь здесь тебя жду, — сказала она. — Я должна отвести тебя обратно в учительскую. Должна тебя предупредить, что-то случилось. Давай пойдем, это ненадолго.

Томас быстро оглянулся, потом посмотрел фрау Триглер в глаза и спросил, что случилось. Ему нужно торопиться, иначе он опоздает на автобус, пояснил он.

— Речь о твоей маме, Томми. Она звонила в приемную директора.

Томас тут же достал из кармана мобильный и включил.

— Сейчас ты не сможешь до нее дозвониться, — сказала фрау Триглер. — Томми, пожалуйста, выслушай меня.

Она наклонилась к нему и взяла его за плечо.

— Она позвонила и, да, попросила кого-нибудь из нас привезти тебя домой. А поскольку сегодня пятница и все учителя уже ушли, я вызвалась помочь. Пока тебе все ясно, Томми? Знаешь, ты должен сказать мне, если чего-то не улавливаешь.

— Что с моей мамой? — спросил Томас.

— С ней… с ней произошел несчастный случай, Томми, — со всей серьезностью произнесла фрау Триглер. — Но не волнуйся, ничего страшного, ранение не тяжелое, опасности нет, но сейчас она под наблюдением врачей. И сейчас тебе нельзя идти домой.

В лице мальчика что-то стало меняться. Он пытался свести воедино услышанные слова, которые, все без исключения, сбивали его с толку и ужасали. Пальцы автоматически скользили по экрану мобильного, вводя пин-код. Увидев это, фрау Триглер сделала нечто, отчего Томас замер: она обняла его и прижала к себе.

— Я знаю, ты будешь мужественным, — сказала она. — И ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь.

Потом она мягко отобрала у него мобильный и повела к своей машине. Она посадила Томаса на заднее сиденье, сказав, что вот этим и вот этим (она показала две маленькие ручки на переднем сиденье), он может регулировать, сколько места ему нужно, чтобы вытянуть ноги. Давно уже в ее машине не ездил такой высокий мальчик. Пока он поднимал и опускал ручки, лицо у него приняло бледный сырный оттенок. Кто-то прошел рядом с машиной, и на миг ее словно бы накрыла тень птицы. Томас смотрел в одну точку, губы его были судорожно сжаты.

В пути они разговаривали мало. Томаса охватило оцепенение, хорошо ей знакомое. Время от времени фрау Триглер уверяла его, что ничего страшного с его мамой не произошло, она в любом случае, честное-пречестное слово, она это гарантирует, полностью поправится, вероятно, даже в ближайшие дни. Но пока находится под наблюдением врачей. Такое бывает. А что делать, врачи пока не знают. Но положение отнюдь не безнадежное.

Томас не запротестовал, заметив, что они едут не к нему домой. Только когда машина остановилась на подъездной дорожке к дому, где жила фрау Триглер, и ей пришлось выйти, чтобы открыть ворота, он заревел. Она протянула ему носовой платок, уверяя, что и вправду очень-очень им гордится, ведь он прекрасно справляется с ситуацией. Они въехали к ней во двор. Повсюду лежала осенняя листва — взрыв ярких красок, едва приглушаемый потускневшими от дождя, уже не совсем прозрачными окнами машины. Между парой деревьев висели качели. В углу, там, где сходились две стены дома, теснились под узким навесом велосипеды.

Фрау Триглер помогла Томасу выйти. Двигался он теперь резко, порывисто, словно не вполне владея своим телом. В тесном лифте она потрепала его по волосам и стала его успокаивать. Он, мол, действительно ведет себя спокойно и мужественно. Когда-нибудь такое поведение наверняка себя оправдает, сказала она. А его мама, когда полностью поправится и к ней вернутся силы, разумеется, очень-очень обрадуется, узнав о том, как уверенно, как не по-детски ответственно преодолел он все испытания.

— Ведь я могу только немного тебя подстраховать, Томми, — сказала фрау Триглер, отпирая входную дверь, — но ты из тех, кто привык во всем, всегда рассчитывать только на собственные силы и контролировать свое поведение. И это, должна сказать, удается тебе на пять с плюсом, Томми. Просто безупречно, на пять с плюсом.

На ключах от квартиры болтался искусственный лисий хвост. Фрау Триглер включила в прихожей свет и помогла Томасу снять ботинки. Пальцы у него дрожали, и он потянул не за ту петлю. К тому же, у него запотели очки. Фрау Триглер осторожно сняла их с него и протерла краем своего пуловера. Потом вернула ему, и он вновь их надел.

— Почему мне нельзя домой? — спросил он.

— Отчего же, Томми, конечно, можно! — заверила она и покачала головой, удивляясь такому глупому вопросу. — Окей, я сейчас объясню тебе, в чем дело. Ты не такой, как девочки из второго класса, которых постоянно нужно щадить, потому что они, ну, как сказать, еще не умеют справляться с трудными ситуациями уверенно, как ты. Поэтому, знаешь, проходи-ка в гостиную. Потом я сделаю тебе… Ты любишь какао? Или может быть, лучше чаю? У меня и сок есть.

Но Томас, казалось, ее не слышал. Он стоял и беспомощно смотрел то налево, то направо, словно пересекая опасный перекресток. Его рукам не хватало телефона.

— А может быть, лучше воды, а? — спросила фрау Триглер. — Успокаивает желудочные нервы. Помогает, даже когда лечу в самолете. Ты уже когда-нибудь летал, Томми?

Это был ясный, простой вопрос, и можно было заметить, как его несложное содержание привлекло мальчика. Наконец-то хоть что-то, что не сбивает с толку. Он покачал головой.

— Еще ни разу не летал на самолете? — удивленно спросила фрау Триглер.

— Н-н-нет, — снова покачал головой Томас.

— Ну что ж, думаю, когда придется лететь, ты не будешь так бояться, как я, — сказала фрау Триглер. — У меня, когда самолет входит в облака и всех нещадно трясет, всегда ужасно кружится голова. Но стакан воды в таком случае успокаивает желудок. Ну, что скажешь? Хочешь холодной воды?

Томас кивнул. Он прикусил нижнюю губу, словно чего-то стыдился.

Фрау Триглер принесла ему воды, он взял стакан и, отпивая на ходу, прошел следом за ней в гостиную. Там вокруг низенького, до колена высотой, столика со стеклянной столешницей стояли два больших кресла и широкий диван. На столике лежал роман Джейн Остин «Гордость и предубеждение». Закладка была в первой половине книги. В углу виднелся маленький телевизор с плоским экраном. Домашний тренажер, рядом с ним гладильная доска, на которой лежали брюки с распахнутыми штанинами, а под окном, выходившим на улицу, перекатывалась парочка старых, полусдувшихся, висящих на шнурке воздушных шариков, словно забытых после какого-то праздника или дня рождения.

Фрау Триглер посадила Томаса в одно из кресел и опустилась рядом с ним на диван. Она уселась по-турецки и потянулась (суставы ее при этом тихо хрустнули), а потом обратилась к мальчику.

— Томми, ты меня слышишь? Вода не слишком холодная? Иногда у нас тут возникают проблемы, потому что вода поступает прямо с ледника.

И бывает очень холодная. По утрам у меня от такой воды часто болят десны. Тебе такое знакомо? Когда зубы просто пронзает боль от ледяной воды? Или от мороженого? Чаще всего это длится секунду, и до зубов доходит, в чем тут дело, быстрее, чем до мозга, и ты ждешь, ждешь, вот сейчас, сейчас, заболит… И действительно, тебя пронзает боль. Ты удивишься, но информация по нашим нервным путям передается очень медленно. Скажи, а губа у тебя все еще болит?

Томас покачал головой. Это снова был простой вопрос, на который, можно было ответить либо «да», либо «нет». Он сунул руку в карман и стал что-то искать, потом проверил в других карманах, хотел было встать и подойти к куртке, оставшейся в прихожей на вешалке, — и тут рука фрау Триглер дотронулась до его плеча.

— Ты можешь позвонить попозже. Мы позвоним твоей маме вместе. Пока нельзя. Знаешь что? Почему бы тебе не называть меня просто Эвелин? Не хочешь попробовать? Я сегодня твой голос еще почти и не слышала.

Прошло какое-то время, и Томас наконец произнес:

— Эвелин.

Пока еще не очень убедительно, но ничего, постепенно это придет.

— Ты совсем скоро получишь свой мобильный, — заверила фрау Триглер, — но в настоящий момент… О, у тебя дрожат коленки, ты заметил?

Если тебе нужно в туалет, он вон там, сразу по коридору.

Она махнула рукой над его головой в сторону спальни.

Томас кивнул, встал и пошел в туалет. Она услышала, как он поднимает пластмассовый ободок унитаза.

— Томми! — крикнула фрау Триглер из-за закрытой двери. — А ты не мог бы сесть? Пожалуйста! Я понимаю, ты, может быть, так не привык, но мне так больше нравится. Спасибо!

Ободок унитаза за дверью опустили. Вскоре раздался шум спускаемой воды, и Томас появился в комнате. Лицо у него было заплаканное.

— Иди сюда, давай-ка еще посидим, — предложила фрау Триглер. — Я сейчас объясню тебе ситуацию. Я совершенно уверена, что при том самообладании и мужестве, с которыми ты преодолеваешь этот небольшой кризис, тебя не выбьют из седла никакие подробности из тех, что я могу тебе сообщить.

Они сели рядом.

— Томми, дело в том, что ты на некоторое время, знаешь, только на некоторое время должен будешь пожить у меня, по крайней мере, до тех пор, пока в состоянии твоей мамы не наступит существенного улучшения. Потом мы еще попробуем вместе до нее дозвониться, да? Знаешь, для этого надо набрать специальный номер и представиться по имени. А для этого нужно иметь регистрацию. Я медсестра, и такая регистрация у меня есть. Но пока лучше не беспокоить людей, которые заботятся о твоей маме, и не отвлекать их от работы. Конечно, ты хочешь знать, что произошло, да, Томми?

Томас кивнул. Он тяжело дышал.

— К сожалению, я сама не в курсе всех деталей, завтра я сразу же, не мешкая, получу самую полную информацию, обещаю. Между нами не останется никаких недомолвок. Так, на недомолвках, нельзя построить прочные отношения. Как я уже сказала, Томми, твое поведение в этой ситуации я и правда считаю замечательным. Ты не занимаешься какими-нибудь боевыми искусствами или чем-то подобным, это не они научили тебя так безупречно владеть собой?

Казалось, Томас ненадолго об этом задумался, нижняя губа у него отвисла, а глазные яблоки задвигались, словно он следил за муравьями, проложившими тропу на полу. Потом он спросил:

— Моя мама тяжело ранена?

— Как я уже сказала, я не могу на расстоянии, ну, не знаю, дистанционно, — она приложила руки к лицу, изобразив некое подобие бинокля, — не могу поставить диагноз, не зная всех данных. Но каждый шаг мы будем делать вместе, я обещаю тебе, Томми. Ты можешь мне доверять. Я там зарегистрирована, мне всё скажут. Тебе не приготовить чего-нибудь поесть, как ты на это смотришь? Ты сегодня ел в школе?

Томас покачал головой. Он по-прежнему с отрешенным видом будто бы следил за муравьями на полу, однако его поза, хотя неопытный взгляд едва ли заметил бы разницу, казалась уже чуть более расслабленной.

— Будешь хот-доги? — спросила фрау Триглер. — У меня еще есть эти сосиски, я могла бы положить тебе в булочку. Сколько тебе сварить?

Томас поднял указательный палец.

— Всего один хот-дог? Это слишком мало для мальчика, который еще растет. По тебе это даже видно, ты как бамбук.

На какое-то краткое мгновение, но на его лице и в самом деле появилась улыбка. Глаза у мальчика больше не блестели. И взгляд стал ясным и осмысленным.

— Два хот-дога, договорились? — сказала фрау Триглер. — Иначе зачем тогда и воду кипятить, если там будет печально плавать одна-единственная сосиска. Одинокая сосиска. Ха-ха.

Она позволила Томасу самостоятельно выдавить кетчуп на разрезанную пополам булочку. Мальчику удалось нарисовать волнистую линию, очень похожую на ту, что показывают в рекламе, разве что чуть более ломаную. Вроде той, что на ЭКГ свидетельствует о желудочковой фибрилляции. Но мальчик еще пребывал в состоянии классического ступора, вызванного стрессом, и выходил из него медленно. Особенно это было заметно по тому, как он жевал. Он вдруг переставал двигать челюстями, словно на зуб ему попалось что-то твердое, но потом снова начинал жевать, как ни в чем не бывало. Это была икота, спровоцированная выбросом дофамина. Кажется, он вообще не замечал, что иногда ненадолго отключается.

Фрау Триглер дала ему спокойно доесть, а потом ушла в спальню, чтобы приготовить постель.

— Томми? — позвала она. — Ничего, если я постелю тебе у окна?

На седьмом канале показывали какое-то чарт-шоу. Пока его передавали, Томас вел себя совершенно спокойно.

— Тебе понравились хот-доги? — спросила фрау Триглер.

Он кивнул, не отрывая глаз от экрана.

— Если чувствуешь тяжесть в желудке, можешь сказать. У меня есть желудочные капли.

Когда подошло время ложиться спать, ей пришлось помочь ему чистить зубы, поскольку его озадачили несколько иные размеры раковины и ванной комнаты. Зубная паста выдавливалась из тюбика медленно-медленно, равномерно распределяясь по зубной щетке. Томас вяло сунул ее за щеку, пару раз провел туда-сюда и уже хотел было пополоскать рот. Но фрау Триглер его остановила.

— Нет, — сказала она. — Подожди, я покажу тебе, как чистить зубы правильно. Я медсестра и видела у детей столько гнилых зубов, ты и представить себе не можешь, какие динозавры ко мне приходят. А ведь уход за зубами — важнейшая и одновременно простейшая гигиеническая процедура, к которой надо привыкать еще с юности, чтобы потом не страдать. Итак…

Она показала ему, как правильно. Слева направо, если ты правша, и неизменно мягкими круговыми движениями. А при этом надо представлять себе, что не столько чистишь зубы, сколько массируешь. Это автоматически уменьшает давление, оказываемое на зубы запястьем, а значит, не так сильно повреждаются десны.

Она предложила ему сразу три свежевыглаженных полотенца, и Томас выбрал полотенце с узором из рыбок.

— Завтра я придумаю что-нибудь более подходящее, Томми, — сказала она, лежа рядом с ним в постели. — Знаю, это может показаться странным, но пока у меня нет другого решения. Я уже сказала, этот звонок в учительскую тоже застал меня врасплох. То есть я хочу сказать, я тоже не рассчитывала, что случится что-то подобное, понимаешь? К тому же, ты уже наверное заметил, что я вынесла все вещи из своего кабинета. Ну, коробки, помнишь? Ну вот, а сделать это мне пришлось потому, что мою ставку сократили, Томми. Можешь себе это представить? У вашего руководства больше нет денег на содержание медсестры.

Боже мой, ну почему же за всё всегда приходится расплачиваться детям! Нет чтобы начать экономить с администрации. Но что ж поделать, в любом случае я остаюсь только до конца учебного года, Томми. Грустно, правда?

Томас не реагировал. Он повернулся к ней спиной. Рядом с ним на тумбочке лежали его очки, его наручные часы и мобильный телефон фрау Триглер. Она оставила во всех ответственных инстанциях сообщение, прося перезвонить на этот номер, если состояние больной изменится. Мобильный Томаса, как сказала фрау Триглер, к сожалению, разрядился.

— Завтра мы наверняка найдем зарядное устройство для твоего телефона. Внизу на углу, совсем рядом, есть магазин, хозяин — турок, очень, очень любезный.

На какое-то мгновение повисла пауза.

— Боже мой, если не хочешь разговаривать, я все понимаю. Конечно, если смотреть на всю эту ситуацию, так сказать, отстраненно, то так мы устроились по необходимости, но это не означает, что дело должно принять драматический оборот или должны возникать такие неприятные моменты. Понимаешь, Томми? Понимаешь, что я хочу тебе сказать?

Она прикоснулась к его плечу.

— Окей, — откликнулся Томас.

Хотя он произнес это голосом, словно порожденным компьютерным синтезатором речи, он тем не менее как-то реагировал. Фрау Триглер откатилась на свою половину двуспальной кровати и выключила свет. Она прислушивалась к дыханию мальчика, лежащего рядом с ней. Оно делалось то тише, то громче, то глубже, то прерывистее, как поток машин на оживленной улице, оно все время немного менялось, как сама природа, как судьба.

Поздно ночью Томаса разбудили, он моргнул и машинально протянул руку за голову, но его ладонь наткнулась только на дерево. Сзади не оказалось выключателя, имевшегося в его детской. Фрау Триглер на миг замерла, чтобы дать ему время вернуться из его утешительной фантазии обратно в реальность. Потом сказала:

— Томми, все хорошо, не беспокойся. Можешь снова заснуть, вот только… Мне пришлось тебя разбудить, потому что ты… Томми, ты действительно так стонешь во сне. Сожалею, но, если ты и дальше так будешь, спать рядом с тобой я не смогу. Может быть, повернешься на другой бок?

На следующее утро он проснулся в постели один. Вскоре после этого в комнату вошла фрау Триглер. Она увидела, как он ищет свой мобильный, и протянула ему свой собственный.

— Вот, держи, — сказала она. — Попробуй с моего. Номер я уже набрала.

Она нажала на кнопку вызова.

— Извини, пожалуйста, еще раз, за то, что разбудила тебя ночью, но я и правда просто не могла заснуть. Я просто не привыкла к такому. Но потом я тебя больше не беспокоила, знаешь, то есть я хочу сказать, что больше тебя не будила, хотя на самом деле лучше потом не стало… А потом, ты то и дело стягивал на себя одеяло. Но, может быть, всему виной стресс или переутомление, либо одно, либо другое. И разумеется, все это понятно и простительно. Если ты совершенно лишился сил, то…

Томас поднес мобильный к уху. Фрау Триглер замолчала, прижав указательный палец к губам и сделав вид, будто тоже прислушивается, не отзовется ли кто. Время шло, телефон звонил, наверное, раз двадцать, потом Томас прервал вызов. Он в отчаянии посмотрел на нее, казалось, вообще не понимая, что он делает здесь, в чужой пижаме (тоже с узором из рыбок) и в чужой постели, затем с мольбой возвел глаза к потолку, и тут его взгляд опал, смялся, как носовой платок, и он спрятал лицо на сгибе локтя. И зарыдал.

— Ах, Томми. Томми, Томми, — сказала фрау Триглер, подходя к нему.

Она обняла его и покачала туда-сюда.

— Прости, — сказала она. — Иногда я бываю излишне импульсивной. Особенно когда мне не дают выспаться. Но ничего страшного, сегодня ночью мы все равно устроимся поудобнее.

Всегда все нужно делать постепенно, шаг за шагом. Но тогда я просто подумала, я тебе совершенно открыто сейчас скажу, что мне мешает, не буду ждать, пока ситуация изменится. Вот такая я, уж ничего не поделаешь.

Какое-то время она молчала. Потом отпустила мальчика. От слез на правом рукаве его пижамы остались два темных пятна. Фрау Триглер помогла ему переодеться. На завтрак она предложила ему чай или апельсиновый сок. Без особых эмоций Томас выбрал апельсиновый сок. Фрау Триглер остановилась и спросила, знает ли он, почему выбрал сок. Он покачал головой.

Потом еще раз торопливо набрал на мобильном номер, нажал кнопку и поднес его к уху.

— Окей, Томми, — сказала фрау Триглер и мягким движением отняла у него телефон. — Я не хочу ни с того ни с сего устанавливать правила или отдавать приказы в кризисной ситуации, но давай только не за столом, не во время завтрака, окей? Пожалуйста. Эти крохотные экраны мобильных виноваты в том, что у миллионов людей во всем мире испортилась осанка. Все постоянно наклоняются вперед, скрючиваются и водят по экрану большими пальцами. По крайней мере, за завтраком мобильный стоит отложить. Я понимаю, что это чрезвычайная ситуация, но, честно говоря, Томми, я почти уверена, что сейчас ты до мамы не дозвонишься. Она бы уже ответила, если бы могла. Если бы это было в ее силах, Томми.

Но в настоящий момент это, к сожалению, невозможно. И, как я уже сказала, по-моему, скверно, что все подростки на свете, судорожно скрючившись, сгорбившись…

Она показала, какую именно вредную и неправильную позу принимают подростки.

— Поэтому шея испытывает постоянное чрезмерное напряжение. Особенно это опасно для растущего организма. Дело даже не в том, что страдает конкретная область тела, а в том, что подростки постоянно зациклены на одном. Тебе нравится сок? Я его только что выжала.

И словно в доказательство своих слов она высоко подняла целый и невредимый, еще не выжатый апельсин. Когда Томас не отреагировал и на это, а продолжал безмолвно глядеть на нее умоляющим взглядом, она притворилась, будто бросает в него апельсин. И тотчас же рассмеялась, чтобы он понял, что это всего-навсего шутка, детская игра, но он вздрогнул и закрыл лицо руками. Батюшки мои.

— Ах, прости, — сказала она. — Но рефлексы у тебя феноменальные, Томми. Тебе кто-нибудь уже об этом говорил?

Мальчик бросил недоверчивый, но все-таки уже не столь несчастный взгляд на свои собственные руки. Фрау Триглер ободряюще кивнула.

Она подала ему тост с ветчиной и сыром.

— Можешь не доедать, если не захочешь. Я вполне это понимаю. Ранним утром мне тоже не съесть много. А потом, если переешь, только лишишь тело необходимой крови, она тогда вся устремляется в область живота, помогать пищеварению, а мозгу достается совсем мало. Не критически мало, но все-таки. Это заметно прежде всего по тому, что после еды всегда ощущаешь усталость. А вот без этого лучше обойтись. Сегодня утром нам это совершенно ни к чему. В конце концов, твои домашние задания ведь сами себя не выполнят. Кстати, а как с ними? Много задали? Я с удовольствием тебе помогу, но должна признаться, мои школьные годы миновали давным-давно, куда быстрее, чем мне хотелось бы. Хочешь скажу, сколько мне лет?

Томас медленно-медленно жевал тост.

Фрау Триглер показала на него своим мобильным и повторила вопрос, по-прежнему веселым тоном.

Он пожал плечами.

Фрау Триглер опустила руки, глубоко вздохнула и двумя пальцами взяла себя за переносицу.

— Окей, — сказала она, — окей, послушай, Томми. Я понимаю, что тебе сейчас очень-очень тяжело. Мне тоже очень-очень тяжело, можешь мне поверить. Для меня это столь же новая, непредвиденная ситуация, как и для тебя, понимаешь? Но ты время от времени должен со мной разговаривать, иначе… Иначе мне начинает казаться, что на самом деле ты меня не слушаешь. Понимаешь? Что мои слова ты вообще никак не воспринимаешь. Что я, так сказать, говорю со стенкой. Поверь, я понимаю твое состояние, честно, мне тоже больше всего хочется, чтобы все снова наладилось и стало таким, как было до звонка в учительскую. Но, поскольку колдовать мы, к сожалению, не умеем, нам, то есть тебе и мне, остается только сообща упорно работать, ведь правда же? Ты можешь это для меня сделать?

Мальчик с измученным видом смотрел в пустоту. Он перестал есть, да и к апельсиновому соку не прикоснулся. Он просто сидел и глядел в одну точку. Фрау Триглер сунула мобильный в карман и подошла к Томасу.

— Томми, — произнесла она, — я должна тебе что-то сказать. Я вчера не сказала тебе всей правды, потому что… потому что мне это тоже было тяжело, понимаешь? То есть вся эта непредвиденная ситуация угнетает и меня тоже. Однако может случиться так, что некоторое время тебе нельзя будет вернуться домой. Понимаешь, что я хочу сказать? Как долго это продлится, я тоже не знаю, речь может идти о нескольких неделях или, в самом благополучном случае, о нескольких днях. Но я не могу обещать тебе, что этот кризис минует быстро.

Мальчик по-прежнему молчал. Новая информация изо всех сил пыталась пробиться в его сознание. На пальцах и на ладонях у него выступили красные пятна. Лицо приобрело оттенок белой старательной резинки.

— Это не значит то, что ты сейчас наверное думаешь, — поспешно добавила фрау Триглер, — то есть не значит, что твоей маме на самом деле плохо, то есть по-настоящему плохо, так плохо, что она, возможно, больше не выздоровеет. Нет. Она в любом случае поправится, слышишь?

Томас кивнул. Он держался за эти уверения.

— Хорошо, — подытожила фрау Триглер. — Ведь такие недоразумения, возникающие в самом начале отношений, часто трудно бывает потом устранить, если не искоренить их сразу.

Дополуденные часы они провели за вырезанием узоров. Томас, который уже немножко вырос из таких развлечений, проявил себя в них вполне достойно. В конце концов он вырезал весьма сложный узор, основанный на регулярных повторах и чем-то напоминающий церковные витражи. Круглые элементы чередовались в нем с изящными остроконечными. Фрау Триглер похвалила его за это. Она взяла узор и повесила на свою доску-ежедневник.

— Вот, пусть он всегда будет у меня перед глазами! — сказала она.

Томас тем временем снова и снова пытался дозвониться до кого-то из домашних. Фрау Триглер показала ему, какую клавишу быстрого набора нужно для этого нажать на ее мобильном. Он раз за разом подолгу держал на ней большой палец, словно надеясь тем самым усилить посылаемый сигнал. В какой-то момент он попросил у нее телефонную книгу — ему пришло в голову еще что-то. Фрау Триглер посмотрела на него, опустила глаза, глубоко вздохнула и прижала руку к груди, будто он задал ей очень неприятный, слишком личный вопрос, а потом сказала:

— У меня нет телефонной книги. К сожалению, Томми.

Томас окинул комнату взглядом. Его мозг лихорадочно работал над решением этой проблемы. По лицу было заметно, что он напряженно думает. Но не успел он спросить фрау Триглер, не может ли она достать для него телефонную книгу или попросить у соседей, как она встала, отобрала у него телефон и жестом велела следовать за собой.

— Томми, полагаю, нам надо немного поговорить, — сказала она. — Я тебе уже говорила, нельзя исключать, что ты довольно долго не сможешь вернуться домой, потому что твоя мама… Видишь ли, дело в том, что немного раньше, пока ты был в туалете, я быстро поговорила по телефону с людьми оттуда. Да, прошу прощения, я должна была поделиться с тобой сразу же, но была не совсем уверена, что они мне скажут. Итак. Твоей маме хорошо. То есть, разумеется, хорошо, насколько это возможно, учитывая все обстоятельства. В ее состоянии наблюдается прогресс, сказали они. Но она еще не может о тебе… Она еще не в силах, Томми, ты должен понять…

Она подождала какое-то мгновение, давая ему возможность усвоить информацию. Потом положила мальчику руку на плечо и сказала:

— Томми, не знаю, может быть, ты делаешь это специально, но… То есть, когда ты вот так смотришь в пустоту… Окей, я понимаю, что тебе сейчас трудно, и ты вообще не замечаешь, что происходит вокруг, но… Боже мой, уделяй мне хотя бы изредка немножко внимания, Томми, мне кажется, это же не очень утомительно, ведь правда?

Готовя обед, фрау Триглер включила музыку. Она выбрала диск с увертюрами к знаменитым операм. Вполголоса подпевая, она время от времени сетовала, что так и не научилась петь по-настоящему, и только спустя целую минуту заметила, что Томас опять плачет. Сейчас он действительно был похож на маленького ребенка — испуганный, совершенно потерянный, пальцы у него были сплошь в красных пятнах и слиплись от соплей, по щекам сбегали слезы, воротник рубашки промок.

— Ах, — выдохнула фрау Триглер, отставив мерный стакан.

Она подошла к Томасу и села рядом.

— Томми, я точно знаю, как все это расстраивает. Но пожалуйста, посмотри на меня, хотя бы на минутку! Я тебя прошу! Не плачь, все будет в порядке, только не пытайся все время замыкаться в себе. От этого любые отношения только страдают. Лучше, если ты всегда будешь рядом со мной, здесь и сейчас, понимаешь?

Мальчик ее словно бы не замечал. Размазывая слезы по запачканному лицу, он снова и снова повторял одни и те же слова:

— Хочу к маме! Хочу домой!

Фрау Триглер на секунду закрыла глаза, собралась с силами и произнесла:

— Окей, знаешь что? Я тебе кое-что расскажу. Это случилось со мной несколько лет назад. Знаешь, очень похоже на то, что происходит сейчас с тобой. Тогда я, ну, скажем, потеряла кого-то, кто был мне очень дорог. Кто играл важную роль в моей жизни. А после того, как он ушел, в моей жизни начался очень трудный период, я не могла выйти из дома или общаться с другими людьми. И тут одна подруга подарила мне книгу. Эту книгу написал тибетский монах, который подробно изучал феномен расставания и скорби. Он читал лекции в разных университетах, и вот, Томми, в своей книге он пишет, что мы, западные люди, в тяжелые моменты сосредоточиваемся только на том, что они тяжелые. И оттого наши проблемы становятся неразрешимыми. Они становятся все более и более трудными, и в конце концов подавляют нас. А он советует людям, напротив, мыслить позитивно и превращать любой момент жизни, даже тяжелый, в некий вызов. Томми, пожалуйста, посмотри на меня!

— Хочу домой! — рыдал мальчик.

— Ах, Томми, Томми, — вздохнула фрау Триглер, — знаешь, говорить с тобой нелегко. Но я готова это понять. В общении это тоже важно, ты согласен? Важно стараться понять другого. Проявлять терпение. Ты же видишь, я делаю для тебя все. Но мне хотелось бы, чтобы ты тоже хотя бы немного постарался не уходить в себя. Ну, хотя бы попробуй! Я не хочу раз за разом разговаривать со стенкой, у меня уже сил нет.

На протяжении оставшихся выходных она снова и снова упрекала его в том, что он ее не слушает и не желает воспринимать то, что она говорит. Иногда она хватала его за руку и просила не замыкаться в себе, впустить ее в его жизнь, она ведь так старается, она заботится о нем, а что делает он, он отгораживается от нее, уходит в себя. Она переоделась в более облегающую одежду и каждые несколько часов заново красила глаза. За ужином, который они ели в более или менее полном молчании перед телевизором (воскресным вечером повторяли фильм «Тихушники» с Робертом Редфордом), фрау Триглер внезапно сказала ему, сколько ей лет: сорок три года. И тотчас же спросила, верит ли он в это. Когда он всего-навсего пожал плечами, она схватила пульт дистанционного управления и выключила звук. Не отключив динамики сразу, а несколько раз быстро понижая громкость кнопкой с изображением минуса, пока телевизор не умолк совершенно, а актеры не стали исполнять жутковатые пантомимы. Она положила пульт на диван.

— Мне сорок пять, — сказала она ему. — Ну что, доволен?

А через некоторое время произнесла:

— Смотри свой фильм.

— Простите, — выдавил из себя Томас.

Казалось, он вот-вот опять расплачется. Тут фрау Триглер обняла его за плечи и сказала, что гордится им. Да, действительно гордится. Просто невероятно гордится. Он не только обнаруживает удивительное самообладание перед лицом всей этой трагедии, кардинальным образом меняющей его жизнь, но и по-настоящему активно работает над собой. Он-де стал более открытым, готовым идти ей навстречу. Она снова может преисполниться надежды и поверить в будущее. В данной ситуации может показаться, что это чрезмерная роскошь, но она не может позволить себе жить без надежды, какой бы ненужной роскошью эта надежда ни казалась. Она спросила, понимает ли он, что она имеет в виду. Томас искоса взглянул на нее.

В понедельник утром, когда Томас собрался было в школу (демонстрируя при этом особое усердие), она мягко остановила его и спросила, неужели он не слушал. Томас со слегка удивленным, но настороженным выражением лица замер на пороге спальни.

— Разве я не говорила тебе, что тебе не надо в школу? — спросила она.

Он покачал головой. Щеки у него покраснели. Он сжал кулаки. Подошел ближе к ней.

— Странно. Я уверена, что я тебе говорила. Мы как раз тогда ужинали. Я рассказала тебе о звонке в учительскую, неужели ты забыл? Гм, я совершенно уверена, что об этом упоминала. Как сейчас помню, при каких именно обстоятельствах я тебе об этом рассказывала. Вероятно, ты опять все прослушал, Томми.

Последовала пауза. Потом Томас произнес:

— Ты сказала, что мне можно домой.

— Томми, — терпеливо принялась втолковывать фрау Триглер, — я уже пыталась тебе это объяснить. К сожалению, не все так просто, не все такое черно-белое, каким тебе представляется. Не всегда все проходит гладко. У меня тоже есть чувства. У меня тоже есть своя внутренняя жизнь, понимаешь? Я что-то тебе объясняю — а ты через пять минут снова все забываешь. У тебя просто в одно ухо влетает, а из другого вылетает. Тихо и таинственно изглаживается из памяти. Томми, мы же все это уже обсуждали.

— Но я, — начал было мальчик, — я…

Он не знал, какие еще аргументы привести.

— Я знаю, что сегодня понедельник, знаю, что ты хочешь в школу. Да-да, да-да. Но поверь мне, не все происходит так, как тебе кажется, Томми. Боже мой…

Она отвернулась и, словно обняв, обхватила себя руками. Потом стянула на груди полы тонкого, как паутинка, кимоно, в которое облачилась сегодня утром. Она попыталась сдержаться, чтобы не разреветься, но потом ожесточение взяло верх, и она тихо заплакала. Не говоря больше ни слова Томасу, она подошла к кожаному креслу у стеклянного столика и села. Она плакала, тихо кивая головой и время от времени с шумом втягивая воздух.

Томас подошел к ней и остановился рядом.

— Пожалуйста, — произнесла она, — оставь меня. Я тебе потом приготовлю поесть, ладно? А сейчас оставь меня, пожалуйста.

— Но я же, — начал было мальчик, протягивая к ней руку.

Она отпрянула.

— Пожалуйста, дай мне посидеть спокойно.

— Эвелин, — взмолился Томас.

— Пожалуйста, — произнесла фрау Триглер голосом, словно вставшим на цыпочки.

Она прикрыла глаза. По ее телу пробегали едва заметные волны. Томас, словно для того, чтобы переключить на другой канал, прикоснулся к ее плечу, к голове, даже к уху, он явно не знал, что делать, не существовало никого, кроме этой женщины, и она у него на глазах точно таяла, растекаясь.

— Я же только, — сказал он.

— Ну, хорошо, — кое-как сумела выдавить из себя фрау Триглер. — Это не твоя вина. Я должна была прилагать больше усилий. Я была слишком нетерпелива, Томми. — Ее оцепенение прошло, по крайней мере, отчасти, и она положила руку на руку мальчика. — Ничего, пустяки, все окей. Ты же знаешь, как это бывает.

Она продолжала бороться и на сей раз овладела собой.

— Я уже успокоилась, все хорошо, — заверила она. — Мы добились немалого прогресса.

Она улыбнулась.

— Можно мне завтра в школу? — спросил Томас.

Осторожный тон, которым была произнесена эта фраза, пожалуй, мог снова привести ее в отчаяние, однако она сохраняла спокойствие. Она сказала:

— Может быть. Завтра посмотрим. А сейчас мне надо позвонить. Позже поговорим. Окей?

— Окей, — согласился мальчик.

— Можешь пойти поиграть, если хочешь, — предложила она.

Она отерла слезы. Потом встала, прошла в угол, где лежал ее телефон. После уединилась в ванной, чтобы поговорить без помех. Но не дозвонилась.

— Ты говоришь, что слушаешь, но я-то знаю, что это не так и что ты на самом деле витаешь в облаках.

Они снова вырезали узоры из бумаги, но Томас явно думал о чем-то своем. Эвелин уже успела пожаловаться на своего нового партнера своему психотерапевту. А чем занимается ее новый спутник жизни, спросил психотерапевт. Производством бумаги, сказала фрау Триглер. А потом уточнила, что даже это он, мол, делает без всякого увлечения. Она серьезно подумывает от него уйти. Не стоит так быстро терять терпение, полагал психотерапевт.

Придя домой, она обнаружила, что Томми подавлен и расстроен. Пока ее не было, он открыл несколько шкафов, и теперь почти без перерыва спрашивал ее, нельзя ли на минутку заехать к нему домой, ему нужны разные вещи, в том числе для школы. А еще спросил, не могут ли они навестить маму в больнице.

Фрау Триглер только молча покачала головой.

— Томми, — сказала она, — Томми, я уже пребываю в растерянности. То есть я… Знаешь, я постоянно вспоминаю тот день, когда зашивала тебе губу. Когда ты…

Она закрыла лицо рукой, испустив приглушенный вздох. За окном зазвонили колокола, невнятно, неритмично перешептываясь.

Томас встал. По нему было видно, что здесь, в ее квартире, ему уже невыносимо. Он стал покусывать себя за запястье. Это зрелище вернуло фрау Триглер на твердую почву реальности.

— Окей, Томми, до сих пор я не хотела верить, что это, возможно, проблема твоего поколения. Я имею в виду способность концентрироваться максимум в течение семи секунд, а все, что длится дольше — для вас белый шум. Но теперь я думаю, что это хотя бы отчасти верно. Вам в школе нужно больше мастерить, заниматься ручным трудом. Учиться совершать точную, требующую детальной координации последовательность действий. Вот это реальная, всеобъемлющая стимуляция работы мозга. Вместо того, чтобы постоянно сидеть перед телевизором или писать друг другу эсэмэски. Ведь если так долго сидеть, подавшись вперед, от такой позы страдает позвоночник и портится осанка.

Была среда, начало седьмого. Колокольный звон смолк. Вместо него в комнату теперь долетал тихий шум дождя. В спальне было открыто окно.

— Окей, — сказала фрау Триглер. — Знаешь, что, Томми? Я не думала, что когда-нибудь дойдет до этого, но…

Пальцы у нее задрожали. Она встала и сходила за кофтой. При этом она что-то бормотала себе под нос. Томас сказал, что хочет домой. Всего на несколько часов. Домой.

— О Боже, — тихо простонала фрау Триглер, прижав кулак ко рту, чтобы не потерять самообладания. — Почему ты это делаешь? Ну, почему ты такой?

Шнурки мальчику она завязала холодными, как лед, пальцами. Она сама это заметила и подышала на них, чтобы хоть немного согреть. Шапки у него с собой не было, и она надела на него ту, что осталась у нее от прежних времен. Это была серая вязаная шапка с тонким, напоминающим фитиль, шнурком, торчащим на макушке и то и дело падавшим Томасу на лицо. Он помог ей перенести несколько картонных коробок из квартиры вниз, в машину, и загрузить в багажник. Наконец, фрау Триглер заперла входную дверь на два оборота и сунула связку ключей в наружный карман плаща. В тот раз, когда они ехали со школьной парковки к ней домой, она посадила его сзади, а теперь — рядом с собой, спереди, на пассажирское сиденье. Радио, которое, не успела она завести машину, разразилось каким-то песнями, она тотчас же выключила, раз провела рукой по шапке, плотно облегавшей голову мальчика, и сказала ему, что, как бы там ни было, она попытается увидеть во всем, что случилось, положительный смысл. Потом они тронулись с места.

Дождь вскоре перестал, стеклоочистители улеглись, а когда отопление понемногу нагрело салон, пропали и облачка пара, которые выдыхали они оба.

— Я понимаю тебя, — произнесла фрау Триглер, — я правда тебя понимаю.

Они остановились на парковке позади какого-то давно закрытого супермаркета. Поблизости никого не было, только два человека стояли в некотором отдалении на автобусной остановке, держа над головами разноцветные зонтики. Фрау Триглер выключила зажигание и сказала Томасу, что скоро вернется. Она просто немного пройдется. А потом они наконец поедут к нему домой. Пусть пока послушает радио, если хочет.

Когда она распахнула дверь, в салон хлынула вечерняя прохлада. Она вновь захлопнула дверь, и мир снова обрел расплывчатые очертания, как за стеной воды. Теперь по почти совершенно безмолвному пространству двигалась слегка склоненная, женственная фигура Эвелин Триглер, руки ее были плотно прижаты к груди, пальцы сжимали висящий на шее шарф. Рядом с несколькими белыми контейнерами, назначение которых угадать было трудно, стояло маленькое строение, кирпичная башня, похожая на дымовую трубу, однако возвышавшуюся не на крыше другого здания, а прямо на земле. Фрау Триглер подошла к этой башне, в передней стене которой угадывалась узенькая, словно нарисованная, дверь. Она нажала на крохотный звонок и подождала. Поднесла к губам холодные, как лед, пальцы и подышала на них. Изо рта у нее вырвалось облачко пара. Спустя некоторое время какой-то человек открыл дверь и вышел к ней. Они подали друг другу руки. Человек спросил, не хочет ли она войти, сопроводив свое предложение соответствующим жестом, но фрау Триглер махнула рукой, мол, нет, не стоит. Потом она что-то вынула из кармана и протянула своему знакомцу. Тот поначалу воззрился на нее с удивлением, его озадачил искусственный лисий хвост, потом вгляделся, заслоняя глаза от света, в припаркованную машину и едва заметно кивнул.

— Опять не удалось? — тихо спросил он.

— К сожалению, — ответила фрау Триглер.

— Вот на сей раз не могу, — сказал он. — Сожалею.

Фрау Триглер опустила глаза.

— Я так и думала, — проговорила она.

Когда она передавала ему ключи от квартиры, они выскользнули у нее из рук, а когда он нагнулся за ними, стало понятно, что на нем форма санитара. В складках засученных рукавов виднелся красный крест. Он сунул ключи в карман, поблагодарил, отвесив едва заметный поклон, в котором можно было различить что-то похожее на грусть или даже сострадание, и хотел было на прощание обнять ее, но фрау Триглер ограничилась тем, что протянула ему руку. Мужчина отступил на шаг, взял ее ладонь в свою и пожал. И скрылся в своем маленьком, напоминающем башню, строении возле контейнеров.

Фрау Триглер вернулась с серьезным, невозмутимым лицом. Прежде чем повернуть ключ зажигания, она еще раз подышала на пальцы, и машина двинулась дальше.

Она попросила Томаса назвать ей точный адрес. Хотя он не смог описать дорогу, он упомянул расположенный неподалеку магазин игрушек, у входа в который стояли несколько аркадных игровых автоматов, и фрау Триглер поняла, куда ехать. В пути Томас вел себя совершенно спокойно. Время от времени, сворачивая на ту или иную улицу, фрау Триглер повторяла: «Да-да» или «Да-да, вот именно».

Они остановились там, где было нужно. Фрау Триглер поставила машину на ручной тормоз и вытащила ключ. В машине было тихо. Томас держал портфель на коленях.

— Окей, Томми, — сказала фрау Триглер. — Знаешь, я хотела бы сказать тебе, что я действительно немного, ну, немного удивлена. И разочарована. То есть я не думала, что этим все кончится. Честно. Но хорошо, окей. Я хочу сказать, вероятно, всегда нужно поступать, как считаешь правильным. А ты… сделал свой выбор. Сделал выбор за нас обоих, так сказать. И я действительно не могла себе представить, что этим кончится.

Она покачала головой и провела рукой по шее и левой груди.

— Ты не зайдешь ко мне домой? — спросил Томас.

Судя по его взгляду, он боялся того, что, возможно, ожидает его в ярко освещенных комнатах родительского дома. Его испуганный вид порадовал ее, но и это сейчас уже не играло роли.

— Нет, Томми, — сказала фрау Триглер. — Я не могу. Я уже и так вложила слишком много сил и эмоций. Во всё это. В нас. Понимаешь?

Томас неотрывно смотрел на светлые окна. В них не было заметно никакого движения, никаких теней или очертаний предметов. Только свет. Потом он отстегнул ремень безопасности и взялся за ручку двери.

— Еще секунду, пожалуйста, — попросила фрау Триглер, мягко удержав его за плечо. — Я хотела сказать тебе еще кое-что. Твоя мама… знаешь, ей наверняка стало лучше. Я в этом почти уверена. Она ведь очень сильная, правда же? То есть по своей сути, ведь так?

Томас ничего не ответил на это. Он только посмотрел на руку, лежавшую у него на плече. Фрау Триглер отпустила его.

— Окей, иди, — произнесла она. — Я тебя не задерживаю. Я хотела сказать тебе еще только одно, Томми. Я действительно очень старалась. Я пыталась полностью забыть о самой себе, о своих желаниях и ожиданиях…. А ты. А что делаешь ты.

— Простите, — сказал Томас.

Эвелин молча кивнула и печально опустила глаза долу. Потом втянула нижнюю губу, немного покачала головой и сказала:

— К сожалению, просить прощения уже поздно.

Томас выбрался из машины. На ходу он закинул на плечо портфель, как будто хотел сделать вид, что только что пришел из школы.

Фрау Триглер не стала дожидаться мгновения, когда откроется дверь и Томаса поглотит чужой, зловещий дом. Она завела мотор и поехала по вечерним улицам, вдоль огней магазинов и беззвучной сутолоки городского центра. Ее руки спокойно и уверенно лежали на руле, и только когда автомобиль слегка подпрыгивал на неровностях, она слышала, как тихо шуршат, сталкиваясь в багажнике, картонные коробки, в которых были сложены ее вещи.

ОЗЕРО ЗНАЕТ О КРИВИЗНЕ ЗЕМЛИ БОЛЬШЕ НАС

1

Моей первой мыслью было, что этот человек — наверняка албанец. Кожа у него была смуглая, и то, что он говорил, мало напоминало итальянский. Тони когда-то знал двоих албанцев, он ездил с ними в отпуск на старом «вольво» своего дедушки. От этой поездки остались полароидные снимки, которые он мне однажды показал. Лицо у этого было как раз такое. Потому-то я так и подумал. В любом случае, человек этот сильно пыхтел, и нам пришлось его поддерживать. Уже не помню, кто из нас дал сигнал прекратить. «Хватит!» Такое всегда начинается с места в карьер. Последний удар нанес Эрвин — кулаком, снизу, в подбородок.

Теперь албанец как-то странно растопыривал руки, словно опираясь на невидимые ходунки. Тони изо всех сил старался поддерживать его, чтобы тот не опрокинулся. Тони двигало не только сострадание, он превратил свою заботу в некое подобие спектакля. Он то и дело ненадолго отпускал албанца, тот начинал пошатываться, и тогда Тони снова подхватывал его и приводил в равновесие.

Время от времени албанец что-то говорил, повторяя одну и ту же фразу. Я обращался к нему на трех языках — немецком, английском и итальянском, но он только глядел на меня, оцепенев от ужаса. «Он сам виноват», — сказал Эрвин.

И правда, албанец увязался за нами вскоре после того, как мы вышли из клуба. Вел он себя фамильярно, в такой отвратительной деревенской манере: например, обнял меня за спину и стал подталкивать, мол, иди туда-то и туда-то. А потом начал бурно жестикулировать. Каждый новый жест недвусмысленнее предыдущего. Я не понимал ни слова из того, что он говорит, но жесты были вполне красноречивы. Сначала Эрвин его оттолкнул. Но албанец в ответ на это только рассмеялся, и это не предвещало ничего хорошего. За первым последовал еще один толчок, уже посильнее и вразумительнее. Тони давал ему понять, чтобы он оставил нас в покое. Нас-де не интересует его похабщина. Но все безуспешно. На удивление быстро албанец взял слезливый тон. Показал на свои часы, потом на карманы. Объясняя нам, что они пусты. Потом сделал еще один недвусмысленный жест, просунув палец в плотно сжатый кулак, Бог ты мой.

Может быть, он споткнулся, или в какую-то секунду у него лопнуло терпение, и он неловко обхватил Эрвина сзади обеими руками. Конечно, мы сразу же его оттащили. Было уже ясно, что он напился.

Голову он защищал обеими руками, совсем как боксер, еще до того, как пропустил первый удар. И все-таки избить его оказалось нетрудно. Человечек он был щупленький. А Эрвин пришел в ярость. С какого-то мгновения албанец перестал закрывать рот, даже когда его настигал кулак. Превратился в вялый, трагический портновский манекен. Я целился ему в кадык, но попал только раз.

Потом последовал сигнал прекратить. Мы помогли ему подняться. Он потерпел поражение, теперь все кончилось, мы вели себя как великодушные победители. В конце концов, мы, как и он, были в этой стране гостями. Албания от этой части Италии близко, совсем рядом, сразу за Адриатикой. Несколько часов назад мы приехали из Бриндизи на север, в Бари. Здесь было много квадратных домов и сотни телевизионных антенн, они росли точно какой-то спутанный кустарник. Мы оставили машину в нескольких кварталах от клуба. Завтра Тони предстояло вернуться домой, и марш под венец. Обычно парни, устраивая мальчишник, любовались стриптизершами. Тони хорошо зарабатывал, потому и предложил поехать в Южную Италию. Тринадцать часов на машине, но ему все равно нужно было набираться опыта, в конце концов, ему скоро ездить в отпуск с семьей: на заднем сиденье — орущие близнецы, справа — раздраженная жена, а впереди — бесконечная лента автобана. А потом десятки лет он будет жить, как положено мужу, а его хобби будут изгнаны в подвал или в гараж — нечистые, периферийные зоны дома.

Некоторое время спустя албанец опять взялся за свое. Он что-то доказывал, воздев указательный перст к небесам. Тони мягко его повалил. Албанец заскулил, взмолился и стал повторять те же недвусмысленные жесты. Он показал куда-то, а потом принялся перебирать пальцами, словно пересчитывал деньги.

— Боже мой, да когда он уже успокоится, — простонал Эрвин.

— Calm down,[84] — произнес Тони.

Я бросил взгляд на море. В нем было что-то неодолимо притягательное, даже так поздно ночью, казалось, будто оно одновременно побеждает тебя и подтверждает твое право на существование. Даже любое озеро среднего размера знает о кривизне Земли больше нас. Албанец сел на асфальт. За ним слабо светились окна домов. Из клуба появились несколько молодых людей с обнаженными торсами и в татуировках, на ходу окинули нас взглядом. Один из них показал на албанца, и остальные засмеялись, жестами изобразив что-то, но что именно, можно было понять, только задержав дыхание. Какая-то часть меня все еще не вышла из боевой стойки. Чтобы дать выход разрушительной энергии, я быстро расстегнул и снова застегнул молнию своей летней куртки. Албанец затих, видимо, испугавшись подростков из предместья.

— Что с ним не так? — спросил Тони.

Вопрос этот прозвучал несколько запоздало. Я посмотрел на часы, но они выдали мне совершенно бессмысленную информацию. Албанец достал из кармана пиджака спичечный коробок. Открыл его и втянул в себя воздух. Потом блестящими глазами примирительно взглянул на нас.

— Ты только посмотри на него, — сказал Эрвин.

— Ага, — откликнулся Тони. — Вот и мне интересно, что с ним не так.

Я предложил идти дальше. Но стоило нам зашевелиться, как албанец ожил, попробовал встать, чтобы двинуться вслед за нами. Столкновение не прошло бесследно, и теперь между нами протянулись невидимые нити. Однако адреналин тем временем успел выдохнуться. Сидя на корточках, албанец возился со своим спичечным коробком. Потом, порывшись в карманах, он вытащил сигарету и осторожно положил рядом с собой на землю. Высоко над нами, в качестве образца текстуры какого-то иного мира, украшенного совершенно иными узорами, висела Луна. Иногда забываешь, что Луна существует и для других людей тоже. Из клуба доносилась «Барби-гёрл» группы «Аква».

— Он уже всё, готов, — сказал Эрвин. — Нализался. You been drinking too much, hm?[85]

Албанец заметил, что обращаются к нему, и поднял глаза на Эрвина. Подобрал с земли сигарету и предложил Эрвину. Тот покачал головой:

— Слушай, отстань от меня с этим.

— Да он спятил, черт бы его побрал, — добавил Тони.

Когда в конце улицы нас кто-то окликнул, я вспомнил, что уже слышал этот голос несколько раз, но он словно проходил мимо моего сознания. Это была женщина, и она маршевым шагом направлялась прямо к нам. Из клуба вышел человек в кожаной куртке. Он сел на припаркованный мотоцикл, и женщина изо всех сил постаралась не попасть в создаваемое им силовое поле. На руке у нее висела большая хозяйственная сумка, что посреди ночи выглядело довольно странно. Но не было никаких сомнений, что она идет к нам.

Она повторила то, что выкрикивала все это время, подошла ближе, удивленно взглянула на нас, а потом, хотя мы нисколько не мешали ей пройти, грубо протиснулась между нами — к тому, сидящему на земле. Она закричала на него, потом на нас, потом даже топнула ногой.

— Sorry, — сказал я. — English? Inglese? No italiano.[86]

На самом деле я понял по крайней мере обрывки ее речи. Она спрашивала, что мы сделали, что случилось, не забыв при этом выругаться.

Женщина заговорила по-английски. Это ее муж, сказала она. Что мы с ним сделали? У него же лицо в крови! С ним что, произошел несчастный случай? Или он подрался? Да что тут случилось, позвольте спросить? За ее спиной человек в кожаной куртке с грохотом унесся на своем мотоцикле.

— Не is an idiot,[87] — произнес Эрвин.

Женщина тотчас затараторила без умолку, но уже не так агрессивно. Завершив длинный-предлинный пассаж, она с трудом перевела дыхание и нагнулась к мужу. Вновь запричитала, наклонившись к самому его лицу, трижды укоризненно спросила его об одном и том же, а он покачал в ответ головой. Показал ей спичечный коробок и вздохнул. Она беспомощно развела руками, давая понять, что не в силах постичь ни весь этот мир, ни этих троих незнакомцев, ни собственного мужа. Ни к кому не обращаясь, понуро повесив голову, албанец опять сделал пальцами один из своих недвусмысленных жестов.

Мне бросилось в глаза, что усы у него куда-то съехали. Они что, приклеены? Или у него теперь как-то по-другому сидела челюсть? Может, она сломана — мало ли, Эрвин мог ударить сильно, если чувствовал, что его загоняют в угол.

— Не attack us. And not go away,[88] — объяснил Тони.

Разумеется, я знал, что на самом деле Тони совсем не так плохо говорит по-английски, но понял, зачем он это делает: чем меньше словарный запас, тем меньше поводов для столкновения.

— Не is not right, — ответила женщина. — You hurt him![89]

Затем последовало несколько фраз на итальянском.

— Sorry, — сказал Тони. — But he attack us. Not other way round.[90]

— О, Мадонна, — выдохнула женщина.

Она отерла уголки глаз. Оказывается, она плакала. Мне от всего этого стало неловко, и я спросил: «Is he Albanian?»[91]

Женщина посмотрела на меня так, будто я спятил.

— Не attack us, — повторил Тони.

Женщина попыталась поднять своего мужа, но тот обмяк и медленно осел, напрасно она тянула его за руку. В конце концов она сдалась и только сдернула с него грязный серый пиджак. Открыв хозяйственную сумку, она достала оттуда другую одежду и принялась переодевать мужа. Тот не сопротивлялся. Она подождала, желая убедиться, что чистая одежда на него подействовала, потом снова попробовала его поднять, и действительно, на сей раз это ей удалось. Он еще немного пошатывался, но не падал, переставлял ноги и кое-как зашагал.

— Sorry for the trouble,[92] — сказал Эрвин и отошел в сторону.

— Да, sorry, — подхватил Тони.

Теперь мне показалось немного смешным, что мысленно я называл этого человека албанцем.

Так как же его зовут, спросил я. Но женщина уводила его молча, не обращая на меня внимания. Дело у них шло небыстро, потому что муж ее постоянно кренился то в одну, то в другую сторону, но женщина, несомненно, имела некоторый опыт, умело поддерживала его и вовремя возвращала в вертикальное положение.

Минут через двадцать им пришлось сделать перерыв. Мужчина сел на бордюр. Мы по-прежнему стояли и ждали. Три пары глаз на ночной улице. Тут появился какой-то пожилой человек — он проезжал на велосипеде и остановился, узнав эту пару. Остановившись, он посмотрел на нас, ничего не понял из увиденного и стал расспрашивать женщину. Она показала в нашу сторону и принялась объяснять.

— Черт, — сказал Тони. — Он идет сюда, к нам.

И спрятался за Эрвина.

Но пожилой человек повел себя вполне дружелюбно. Он воздвигся перед нами и строгим тоном осведомился, что здесь произошло, однако когда мы спокойно, никого не обвиняя, все ему объяснили, он явно успокоился. «Бедный Маттео», — вздохнул он, покачав головой и указывая на сидящего на асфальте «албанца». «Так вот, значит, как его зовут», — сказал я. «Si, Маттео», — повторил он. А откуда мы? Из Австрии. Ах, вот как, он знает немного по-немецки. Он продемонстрировал нам свои познания, и мы его похвалили. Фразы почему-то были сплошь о фруктах. Он вернулся к сидевшей поодаль паре и заговорил с ними, качая головой и успокаивающе разводя руками. Наше присутствие было уже лишним. А потому, подождав еще столько, сколько подсказывала вежливость, мы вернулись назад в отель.

2

Ночью с моря принесся дождь. Иногда откуда-то издали доносился гром, но по большей части я слышал только непрерывную барабанную дробь дождевых капель о подоконник — тихий стук моего личного счетчика Гейгера, отмечающего уходящие ночные часы. Итак, утром мы едем домой. Нам предстояло еще закупить еды на дорогу. Чем сильнее наваливалась усталость, тем больше овладевали фантазии о том, как я точно попадаю албанцу в кадык, ребром ладони, несколько раз подряд. Соскальзывая наконец в сон, я успел заметить, как далекая гроза испещрила пятнами все плоды во фруктовой вазе на столе.

Когда я проснулся — около семи — за окном уже бушевало солнце. Подушка насквозь промокла от пота. В узеньких переулках возле отеля перекрикивались дети, кроме того, откуда-то доносился такой скрежет, словно все человечество этим утром отправилось куда-то на дребезжащих телегах. Я заметил, что мои наручные часы — я забыл снять их на ночь — отбрасывают крохотный солнечный зайчик, и какое-то время играл, запуская его туда-сюда по стенам, на радость воображаемой кошке. Потом встал, выглянул из окна и обнаружил совсем рядом с отелем внушительной высоты старинную церковь, на которую вчера вечером не обратил внимания: ее портал в точности походил на рот учителя Лемпеля из «Макса и Морица». На дереве, прямо перед моим окном, среди ярко-зеленых листьев прыгала маленькая птичка. Но я был еще без очков и потому воспринимал ее лишь как колыхание ресниц в зеленой кроне.

В восемь я спустился завтракать. Коридор гостиницы с его многочисленными зеркалами выглядел неправдоподобно просторным. А рядом с дверью лифта откуда-то взялся огромный диван. Вместе со мной в лифт вошла молодая парочка, одетая для игры в теннис. Запах еды, стук тарелок. Официант спросил у меня, из какого я номера, и мне пришлось взглянуть на ключ, чтобы вспомнить.

Вид у Тони был такой, словно он всю ночь провел в спичечном коробке. Эрвин, напротив, успел уже выпить кофе и сделать зарядку у себя в номере. Меня немного подташнивало. Я чувствовал, как пищевод с каждым моим шагом покачивается, ни дать ни взять маятник. На завтрак я набрал маринованных огурцов, несколько кусочков сыра, к ним мягкий хлебец для тостов и налил стакан сильно газированной воды.

Сразу было ясно, что Тони сегодня еще не смотрелся в зеркало: волосы, сальные и пропотевшие, сбились набок, словно криво надетый шлем. Ему, похоже, не понравилось, что я слишком уж откровенно его разглядываю, и он решил меня отвлечь, а может быть и с самого начала намеревался это сделать, но так или иначе, чистя яйцо вкрутую, Тони стал рассказывать, что ночью никак не мог уснуть и потому встал совсем рано, немного прошелся по окрестностям, и в целом тут настоящее сонное царство, скука смертная. Открыто оказалось одно-единственное маленькое кафе, ну он туда и зашел.

— Что, правда кафе? — спросил Эрвин.

— Да.

— А где?

— Да где-то тут, за отелем.

Впоследствии мне стало казаться, что уже на этом месте его рассказа я совершенно ясно осознал, что сейчас последует. Не могу исключить, что я всего-навсего придумываю это задним числом, но так или иначе Тони сказал, что он, мол, встретил в этом кафе нашего вчерашнего знакомца, смешное совпадение. Не Маттео, который умолял о чем-то в пьяном бреду, а другого, того, что появился под конец, ну, того, симпатичного, он еще цитировал какие-то фразы про фрукты.

— Что, правда? А потом?

Эрвин, как и я, наверное, ожидал соли рассказа.

Но Тони только кивнул.

— Ты точно сегодня утром гулял в такую рань? — спросил я.

— Да. Мы долго с ним разговаривали. Он мне объяснил, почему тот устроил такой спектакль. Смешная история.

Нет, все это звучало неправдоподобно. Тони замолчал. И сделал вид, будто разглядывает крохотное пятнышко на яйце.

— Окей, — сказал Эрвин. — Ну и что с ним произошло?

— Ну, раньше он был сутенером, поставлял клиентам главным образом румынок. Ужасные животные. Он, ну, так сказать, за них отвечал. Посредничал в съеме. Привозил их сюда и предлагал желающим.

— Что, этот тип?

— Да, этот чокнутый, — подтвердил Тони. — А теперь чуть ли не каждую ночь носится по городу и воображает, что он…

— Да не может быть!

— Конечно, все это было много лет назад, — пояснил Тони. — Здесь давно всё прикрыли, везде. Проституцию крышует пара семей, но уже не здесь, а дальше, в глубинке. А он сидит здесь уже много лет без всякой клиентуры. Его даже ненадолго посадили, притом что по сути он никаких преступлений не совершал, только посредничал. Ну вот, а теперь, когда напьется, бродит по городу, уверенный, что занимается тем же, чем раньше. Ищет клиентов. Полночи сбивается с ног, пока не найдет кого-нибудь, кто захочет с ним пойти.

Эрвин посмотрел на меня и скорчил какую-то невероятную рожу. И так как Тони излагал эту историю, не глядя на нас, а сосредоточенно занимаясь своим яйцом, то я в ответ скорчил Эрвину такую же гримасу: да, нас одновременно посетила одна и та же мысль.

— Он просто заводной, и от этих флэшбэков его никто отучить не может.

— Помню его жесты, — сказал я.

Следовало признать, что рассказ Тони по крайней мере отчасти объяснял, что наш знакомец пытался втолковать нам руками. Тони принялся есть яйцо, медленно-медленно. Неужели он действительно только что назвал румынок «животными»?

— И если люди принимают его предложение и идут с ним, он куда-то их ведет. Сами можете себе представить, куда.

— И куда же? — спросил Эрвин.

Тут у нас за спиной раздался звук, словно стошнило кошку. Но это оказался всего-навсего ребенок на слишком высоком для него стуле — ритмически раскачиваясь, он придвигался к столу.

— Никуда, — ответил Тони. — Понятия не имею. Но представь себя на месте его жены. Что делать с этим чокнутым, если он каждый вечер уходит из дому? А на самом-то деле это все давно уже не работает. Только в его воображении.

Повисла продолжительная пауза.

— И все это тебе наплел вчерашний тип? — осведомился Эрвин.

— Да, — сказал Тони. — Он и правда был такой любезный, радушный. Сразу со мной поздоровался и, ну, знаете, как здесь принято, сразу возликовал, вот мой новый друг, и все такое. И представил меня остальным.

— А он этого албанца давно знает? — спросил я.

Эрвин и Тони изумленно уставились на меня. Теперь мы внезапно превратились в три параллельные вселенные, хотя только что таких вселенных было всего две. Я поспешно поправился:

— Я имею в виду вчерашнего типа, ну, этого чокнутого.

— Сутенера, — качая головой, вставил Эрвин.

— Да, — ответил Тони. — Они давно знакомы. Вроде даже лучшие друзья. Не знаю точно.

— А вот мне все-таки интересно, куда бы он нас привел, — проговорил Эрвин. — Нам достаточно было только согласиться. Наверняка многие так и делают.

Нет, я все еще не верил Тони, однако он с готовностью мне подыгрывал. Никакие разумные вопросы или замечания не приходили мне в голову.

— Да никуда бы не привел, — повторил Тони, пожимая плечами. — Куда ему нас вести-то?

— Рехнуться можно, — сказал Эрвин.

— Еще как, — подхватил Тони. — Надо же, он до сих пор убежден, что он такой суперсутенер, как раньше. Такая абсурдная жизнь. Представь себе, люди станут о нем вспоминать, когда его уже не будет на свете. И в голову им будет приходить только это. Что он целыми ночами на улице… Представь себе, что ты его вдова. Ходишь такая по городу. Все смотрят на тебя и сразу узнают: «а, та самая»… Он каждую ночь пытается вернуться к своему занятию и все такое. Когда ты у себя дома, в Граце, лежишь в постели, да? То есть с завтрашнего же дня. Или через два года. Когда ты лежишь в постели и пытаешься заснуть, а потом мысленно наводишь «зум» вот сюда, на эти воспоминания, увеличиваешь и — раз! Этот тип, пожалуйста, и он кого-то ищет. Не надо было нам так на него набрасываться. То есть я хочу сказать, представьте себе, он же сумасшедший, проходит через такие фазы.

Эта его фраза меня удивила. Зум на географической карте. Я увидел его перед собой в пространстве.

— Зря ты так рано встал, — упрекнул его Эрвин. — Лучше делай как я. Съел в шесть батончик с сывороточным протеином, потом первый набор упражнений. Каждое повторять по десять раз. Потом первый настоящий набор, в промежутке от десяти до двенадцати. Вот тогда кровь поступает в голову.

— Бодибилдингом я точно заниматься не буду, — отозвался Тони.

— А не пора ли нам уже? — спросил я. — А то приедем совсем заполночь.

Немногим позже мы бродили в поисках дорожного провианта по маленькому супермаркету «Де Спар» на солнечной площади возле церкви. Я набрал немного мармеладных сластей, в названиях которых обыгрывались всяческие бури, ураганы и водовороты. А еще кексов в пластиковой упаковке, бананов, сухого печенья. При этом, время от времени я бросал быстрые, сосредоточенные, как подобает детективу, взгляды в проходы между стеллажами, подвергшимися нападению существ, которые принадлежали к одному со мной виду.

Прежде чем тронуться в путь, мы, вялые от жары, еще несколько минут сидели в машине. Все мои мысли сжались, превратившись в равномерное жужжание, а по жилам потекла живица. Я стал искать темные очки, но нигде не мог их найти.

— Я сейчас, быстренько, сбегаю в туалет, — Тони выбрался из машины и бросился обратно в отель.

Эрвин, устроившийся на пассажирском сиденье, обернулся ко мне:

— Что это с ним такое сегодня?

— Понятия не имею.

— Он явно не был в этом самом кафе. Здесь всё открывается только в девять. Ему что, все это приснилось?

— Не исключено, — сказал я.

— У него на физиономии еще оставались следы от подушки.

— Надеюсь, он сможет вести машину.

— Мы будем сменяться, — пообещал Эрвин.

— Странно, что он мысленно все время возвращается к этому албанцу.

— What the fuck, почему ты все время говоришь «албанец»? — Эрвин потер ладонью бритую голову, словно говоря: «Почему меня сегодня окружают одни идиоты?»

— Пф-ф-ф, чего только от вас не натерпишься, — смеясь, добавил он. Затем впал в легкую

Озеро знает о кривизне Земли больше нас задумчивость. Он долго разглядывал свою влажную от пота ладонь. Потом вздохнул и покачал головой.

— Все в порядке? — спросил я.

— Гм? Что? Да-да. — Эрвин кивнул, снял очки и потер переносицу. При этом тихо, мелодично повторял «гм», «гм», «гм». — Вот только интересно, куда он их приводит? Ну, если кто-то захочет играть до конца.

— Да никуда не приводит, ему же всё прикрыли.

— Окей, да. Но все-таки. Мне вот просто любопытно.

Некоторое время мы сидели молча, ощущая запах все сильнее нагревающегося салона машины. Наконец появился Тони. Извинился, что заставил нас ждать, и мы тронулись в путь.

3

Может быть, за завтраком в отеле мы должны были отреагировать иначе. Я и сегодня иногда мысленно проигрываю эту сцену, но так и не могу прийти ни к каким выводам. С Тони в последующие месяцы мы общались все реже и реже. Да и как иначе: родились сыновья-близнецы, у него появилась роль отца семейства, обязанности, новая жизнь. Надо было обставлять квартиру. Он даже не стал отмечать свое новоселье. А если и отметил, то ни я, ни Эрвин об этом не узнали. Задним числом я думаю, что это был своего рода тест. Тест, который мы не сдали. Вернувшись домой, я конечно встречал Тони время от времени, чаще всего после работы, когда он со своими мальчиками шел домой. Он здоровается, я машу рукой в ответ. На парковке его ждет жена. А по тому, как он держится, мне совершенно понятно, что в нем запущены древние программы: защитник, кормилец. Думаю, родители — единственные люди на свете, знающие, какое огромное у них тело. Им ведь есть с чем сравнивать.

Иногда, проезжая по нашему району на велосипеде, я представляю себе, как спустя долгое время заговариваю с Тони об этом случае. Разговор происходит, ну, скажем, у него дома или в кафе за пивом. «Слушай, — скажу я ему, — а помнишь того чокнутого в Бари, ночью на улице?» Лицо Тони примет веселое, даже озорное выражение, словно он уже давно втайне ожидал этого сигнала, который пробудит его воспоминания, и он ответит: «Да, точно, албанец! Вы его еще потом побили! С ума можно было сойти». И я пойму, что этот, один единственный элемент, слово «албанец», и вправду, как по волшебству, застряло в нем. Произошел такой безболезненный перенос из моей в его голову. Какая-то часть моего тогдашнего «я» все эти годы обитала в нем, сохранялась в нем неприкосновенной, и я вновь с радостью узнаю ее, подобно тому, как, может быть, с радостью узнаю неповторимую форму мочки уха у своих внуков. Благодаря таким мелочам обнаружится, что мир не утрачивает душу. А еще мне всякий раз кажется, что Тони к тому же исказит свое воспоминание, приписав нападение на албанца только нам, Эрвину и мне, исключив себя. Это тоже станет понятно, и когда он переврет детали, я приму это не иначе, как с долей благодарности. Я люблю представлять себе в подробностях, как переосмысление событий, задним числом изложенное Тони во время нашего разговора, обволакивает меня, словно защитной оболочкой. Даже если мы потом вновь надолго потеряем друг друга из виду или вообще никогда больше не увидимся, воспоминание об этом разговоре будет меня согревать, это я знаю точно. Но, соглашусь, это всего лишь одно из тех многочисленных представлений о восстанавливаемой задним числом справедливости, которые я всегда ношу с собой. Посмотрим, что будет дальше.

МЛАДЕНЕЦ ИИСУС

Шуршание автомобильных шин по гравию, доносящееся со двора, вызывало в памяти ощущение зимнего воздуха, очистившегося после дождя: доктор Корлёйтнер явственно почувствовал этот запах, хотя все окна в доме были закрыты. Кто-то затормозил на улице у гаража. Дело происходило в рождественский сочельник. Гостей он не ждал.

Он прошел в кухню и выглянул в окно. На подъездной дороге стоял легендарно непрактичный «гелендеваген» Гольбергеров. За рулем нетрудно было различить Томаса, с его невыразительным лицом как у игрушки-дозатора мятных пастилок, с монашеской линией волос; а вот выключился свет, мотор заглох, и водитель, во внезапно наступивших сумерках вновь превратившись в выдыхающего облачка пара незнакомца, закрыл дверцу, заблокировал машину и принялся похлопывать себя по карманам. Что ему здесь нужно? На какой-то момент он остановился у кроличьих клеток, в которых, впрочем, невозможно было разглядеть ни одного зверька, и направился к входной двери.

Чтобы успокоиться, доктор Корлёйтнер поспешно вспомнил, что дочь этого человека уже год как тяжело больна, у нее очень рано обнаружился диабет второго типа, и он слышал, что ее жизни уже не раз угрожала серьезная опасность. Ребенку было всего четыре года. Что если это какой-то экстренный случай — но нет, тогда бы они поехали в больницу. Может быть, хочет о чем-то посоветоваться. Доктор Корлёйтнер почувствовал, как его охватывают гнев и нетерпение.

— Надо же! Нежданный гость! — бодро произнес он, пожимая холодную, как лед, руку Томаса. — Входи. Сюда, пожалуйста. А жалко, что дождь кончился.

— Спасибо. — Входя, Томас сделал жест, словно снимает с рук перчатки, хотя никаких перчаток на нем не было, потом замер на миг в передней, уставившись куда-то вверх и странно моргая.

— Воздух-то какой свежий на улице, — сказал доктор Корлёйтнер. — Мило, мило, мило.

— Но снега, к сожалению, пока нет.

— Ммм, да.

— А мы все последние дни так этого ждали. Надеялись. Что у Марин по крайней мере будет «белое» Рождество.

— Да, тут уж ничего не поделаешь, — посочувствовал доктор Корлёйтнер. — Нет-нет, обувь можешь не снимать.

— А, ну, хорошо, — Томас снова разогнулся. Он уже успел развязать шнурки, и они с печальным видом повисли по обе стороны ботинок. Хозяин поманил его за собой в гостиную, и Томас смирился, пройдя в расшнурованных ботинках на предложенное ему место.

Удачно унизив гостя и оттого немного смягчившись, доктор Корлёйтнер предложил ему чаю, но тот поблагодарил и отказался, он-де не хочет отнимать у хозяина время.

— Мило, мило, — произнес доктор Корлёйтнер.

Судя по лицу Томаса Гольбергера, он тотчас же, без обиняков, — да и возможно ли было вести себя иначе в доме врача? — хотел изложить цель своего визита, но что-то, по-видимому, мешало ему произнести заранее подготовленную речь. Он огляделся, положил руку на подлокотник кресла, подался вперед и удивленно, с некоторой опаской обвел глазами комнату.

— У вас что, нет елки? — тихо спросил он.

Его робкий тон пришелся доктору Корлёйтнеру по душе, но сам вопрос показался бесцеремонным и обидным.

— Уже несколько лет не ставим.

— И девочки не расстраиваются?

— Так это они и предложили, — пояснил доктор Корлёйтнер. — Они знают, что такое рождественская елка, прочитали, что она медленно, постепенно умирает вот так в гостиной, а ее, бедную, еще специально для этого наряжают.

— Надо же, — вырвалось у Томаса.

Доктор Корлёйтнер замолчал. Теперь пациенту действительно пора было поведать, зачем он явился. На настенном календаре, выпущенном обществом защиты животных, раздувала землянично-алый горловой мешок птица — большой фрегат.

— Так вот, зачем я пришел, я только хотел спросить, не могли ли бы вы нам тут кое-что установить, сегодня, всего на один вечер.

— Установить?

— На улице, на склоне.

Томас Гольбергер показал куда-то себе за спину.

— Прошу прощения, мне раньше надо было тебя попросить.

— А что установить, елку?

— Нет, ну, что ты, нет-нет. Только кое-что для Марин, чтобы она получила подарки, как положено на Рождество.

К своему собственному удивлению, доктор Корлёйтнер больше не испытывал ярости. Просьба была нахальная, несомненно, но ему стало любопытно.

— Он у меня в машине. Там и батарейки есть, и все, что нужно, а завтра утром я его уже заберу. Вам больше ничего и делать не придется.

Они остановились у джипа Томаса. Холодный, влажный воздух все же несколько обжигает гортань, отметил доктор Корлёйтнер. Томас Гольбергер открыл багажник. Лампа, светильник или, может быть, прожектор?

— Что это?

— Это нужно будет включить в условленное время, больше ничего. Пультом дистанционного управления.

— Аааа… А зачем это?

Доктор Корлёйтнер задал этот вопрос строгим тоном. Даже грубоватым. Однако, по-видимому, нужный момент для этого он упустил, потому что Томас с уверенностью и бодростью, чего доктор Корлёйтнер не ожидал, принялся объяснять, что Марин, к сожалению, по известным причинам теперь не может выйти из дома искать Младенца Иисуса. Обычно, то есть в прежние годы, они прямо перед раздачей подарков, на закате, всегда ненадолго выходили погулять и искали источники света. И неизменно хоть один, да находили — отблеск светофора или еще что-нибудь блестящее, сверкающее. Но теперь световой сигнал должен прийти к Марин сам, из того места, которое Марин сможет разглядеть из своей комнаты или с балкона, который находится на той же стороне дома.

Доктор Корлёйтнер спокойно слушал его объяснения. У него самого были две дочери, их он после трагедии, случившейся с его женой семь лет назад, растил один, то есть с помощью двух сменяющихся воспитательниц. Ренате было восемь, а Юлиане шестнадцать. Нет, подобные игры были ему вполне знакомы. Сочельник, волшебство и все такое прочее. Когда-то и он делал что-то похожее. Что ж, все это можно устроить.

— Вернемся в дом, — предложил он.

Лицо Томаса Гольбергера опало, как сдувшийся воздушный шарик.

— Так мне ее не доставать? — Он взялся за свою лампу.

— Может быть, попозже.

— Подожди, я сейчас ее вытащу.

Качая головой, доктор Корлёйтнер наблюдал за жалким спектаклем. Томас тянул и дергал, брался заново, чтобы тем вернее поднять и не уронить, но не мог рассчитать свои силы и поневоле принимался снова. Конечно, галогенная лампа, или что бы это ни было, оказалась слишком тяжелой, и он едва не уронил ее на землю. Опять заморосил дождь, они оба вымокнут.

Доктор Корлёйтнер сходил в дом и принес зонтик. На обратном пути он нажал на кнопку, и, как это часто бывает когда в пространстве внезапно вырастает туго натянутая шляпка зонтичного гриба, он вдруг осознал: он же еще не дал согласия на все это предприятие, не сказал «да».

Не слишком ли поздно ему отказывать? Доктор Корлёйтнер стал придумывать аргументы. Это моя земля, мой участок. С каких это пор мы должны заниматься вашей раздачей подарков. А что если мы в это время будем в церкви. Убирайся со своим дурацким прибором. Но нет, в качестве возражений это все уже не годилось.

Томас тем временем тащил тяжелую лампу, пошатываясь, с опаской выглядывая из-за нее сбоку, как попугай, и пытаясь рассмотреть, куда ступать. Наконец, он нашел место на склоне и поставил светильник.

— Значит, сюда? — слабым голосом спросил доктор Корлёйтнер.

— Да, отсюда она его увидит, — подтвердил Томас, взглянув на свои окна.

— Мило, мило, — повторил доктор Корлёйтнер.

Принято считать, что к окружающим следует проявлять внимание и любезность. Ну, хорошо. Но в таком случае мир будет выглядеть так: у тебя на лужайке вдруг окажется бесформенная, безобразная летающая тарелка.

Томас объяснил доктору Корлёйтнеру, что делать с пультом. При этом Томас несколько раз поблагодарил его и по-братски потрепал по плечу. Одно только это уже было неслыханной наглостью. Но что ж поделать?

От него, как будто, требовалось всего-навсего нажать на кнопку. Получить в «нужное время» эсэмэску, а потом нажать вот сюда. Ага, да.

Томас заверил, что теперь он его вечный должник. И опять принялся благодарить. Нет, пожалуйста, только не гладь меня по плечу, да, а в остальном сойдет.

— Все ясно, — сказал доктор Корлёйтнер. — Нажать на эту кнопку, я понял.

— Завтра я его увезу.

— Да-да, хорошо.

— Номер у меня есть, — констатировал Томас.

— Ну, ладно.

Потом Томас показал ему фотографии дочери. Доктор Корлёйтнер просмотрел их с подобающей профессионалу серьезностью. Телефон у Томаса Гольбергера нагрелся, и прикасаться к нему было противно.

— А в последнее время, к сожалению, у нее еще повысился уровень гистамина, — посетовал Томас.

— Вот как?

— Хлеб ей почти полностью запрещен. Если ест сыр, салями, ветчину, — ее тошнит. А когда становится совсем плохо, даем ей диаминоксидазу.

Название он произнес правильно, очень хорошо. Томас поспешил добавить:

— Сейчас нам кажется, что это все из-за неправильного питания.

Конечно, из-за чего же еще.

— Ну да, — согласился доктор Корлёйтнер и бросил взгляд на часы, — мы мало обо всем этом знаем.

Томас кивнул. Затем попрощался. Внезапно он как будто заторопился.

Когда «гелендеваген» развернулся на подъездной дороге и стал съезжать вниз с холма, доктор Корлёйтнер получил на мобильный текстовое сообщение. Оно состояло из слова «тест» и смайлика. Доктор Кролёйтнер тотчас же его стер.

Так вот, значит, что за этим скрывалось: предстоящее мгновение в жизни ребенка. Безобразное, хуже некуда, черное, промокшее от дождя.

А теперь еще повышенный уровень гистамина. Что только ни делает с нами Вселенная. А дождевая вода эту штуку случайно не испортит?

Доктору Корлёйтнеру было интересно, что скажут его девочки, увидев этот прожектор. Рената в свои восемь была очень сострадательным ребенком, поэтому скорее всего отреагирует на всю эту историю с интересом и сочувствием. Ее старшая сестра, напротив, с началом отрочества только и делала, что бесконечно обижалась на всех и вся. Ее совершенно перестали занимать кролики, а также благополучие Земного шара. К счастью, сегодня вечером она была приглашена к подруге и, вероятно, останется в гостях ночевать. Это было надежное, достойное семейство.

Когда доктор Корлёйтнер вошел в дом, оказалось, что Рената наблюдала за всей этой нежданной сценой из своего окна на втором этаже. Он рассказал ей, в чем дело. Рената удивилась. Спросила, сколько лет Марин. Потом набрала что-то на своем айфоне.

— Фамильярность какая, ведь правда? — сказал доктор Корлёйтнер. — Он считает, что все празднуют этот бессмысленный день так же, как и он.

Ответа он не получил.

Немногим позже явилась Юлиана. Безвкусно накрашенная, доктору Корлёйтнеру просто больно было на нее смотреть. С технической точки зрения, Юлиана была уже взрослой женщиной, однако зимой от нее по-прежнему исходил этот привычный с детства запах — запах куртки, растаявшего снега, попавшего за воротник и нагретого в подкладке. Волосы она либо причесывала в последнем, новомодном стиле, либо не мыла.

— Уже уходишь? — спросил доктор Корлёйтнер.

— Guess so.[93]

Юлиана отодвинула в сторону сестру, которая стояла у лестницы и мешала ей пройти, и пошла обуваться.

— А у нас в саду светильник! — крикнула сестра ей вслед.

— Для соседской малышки.

— Скажите, пожалуйста! — соизволила произнести Юлиана.

— Мы помогаем малышке!

Рената пошагала в переднюю. За те несколько секунд, что потребовались доктору Корлёйтнеру, чтобы до них дойти, их разговор успел перерасти в некое подобие ссоры. Взглядом знатока он отметил рекордную скорость этой метаморфозы.

На лице Юлианы изобразилось отвращение.

— Научись говорить, как нормальный человек, а то вообще ничего не понятно! — бросила она сестре, завязывая шнурки. — Папа, переведи!

Доктор Корлёйтнер хотел что-то сказать, но Рената, покраснев, повторила, что лампу поставили для малышки.

— Ну, она уже не совсем малышка, — поправил доктор Корлёйтнер.

— Ты же сам сказал! — запротестовала Рената.

Сидя на корточках на полу в передней, Юлиана в ужасе смотрела на отца и сестру. Они же оба душевнобольные. Доктор Корлёйтнер заметил, что сегодня она надела узкие джинсы, притом, что объем бедер у нее за последние месяцы существенно увеличился.

— Мне уже пора, — простонала Юлиана. Но закатить глаза по-настоящему ей не удалось: когда она поднималась с пола, ее немного повело в сторону. Боже мой, какие ботинки. Юлиана выудила свое пальто из груды верхней одежды, висящей на вешалке.

— Не хочешь на нее взглянуть? — спросил ее отец.

— Да о чем вы вообще? Что, не можете говорить, как нормальные люди?

— Пойдем, я тебе покажу.

— Да я даже не понимаю, о чем вы!

Юлиана продолжала протестовать, пока они все трое не дошли до нужного места. Доктор Корлёйтнер объяснил ей, в чем дело. Она покачала головой. Был подходящий момент показать ей пульт управления.

— Зачем ты все это позволяешь… — начала было Юлиана, но потом только презрительно фыркнула и отвернулась.

Ее сестра отошла посмотреть на кроликов. Она просунула пальцы сквозь отверстия ячеистой изгороди. Зверьки двигались по клеткам рывками, словно слишком медленно передаваемое в режиме реального времени видео. Дневной свет быстро угасал.

— Оно что, от батареек работает? — спросила Юлиана.

Постепенно она перестала скрывать свой интерес, но по-прежнему говорила дерзким и брезгливым тоном. Она тронула лампу носком ботинка.

Именно в такие безобидные моменты иногда и случается с нами то, что можно обозначить формулой «бес попутал». Доктор Корлёйтнер протянул ей пульт. Юлиана, не раздумывая, взяла его в руки и нажала на кнопку. Аппарат слабо засветился, недолго погудел, и вдруг из него пролился сияющий луч прожектора. В его резком, как в операционной, свете кролики испуганно замерли, превратившись в побежденный народец, который в качестве наказания подвергают принудительному рентгену. В лучах прожектора стали видны их черные глаза, носы в профиль. Неожиданная иллюминация, вероятно, пробудила в них какие-то древние инстинкты: они не стали ни искать укрытия, зарывшись в шубку соседа, ни уползать, пятясь, в свой отапливаемый домик, они вообще перестали двигаться, как будто все земные пути были теперь для них отрезаны.

— Давайте пока выключим, — предложил доктор Корлёйтнер.

Однако ему пришлось потеребить Юлиану за плечо, чтобы она выполнила его просьбу. Теперь, когда оцепенение прошло, так сказать, с обеих сторон — Юлиана нажала на кнопку, кролики опять ускользнули к себе в домик, а во дворе вновь воцарились сумерки — можно было обратиться к более возвышенным материям: в небесах, примерно в той стороне, где находился дом Гольбергеров, парило безупречное в своей полноте созвездие Ориона. Доктор Корлёйтнер показал дочери это созвездие.

— Ах, вот оно что. Да, — сказала Юлиана.

— Круто, вот это было светло так светло! — закричала Рената. — Я тоже хочу, я тоже хочу!

Солнце почти полностью скрылось за горизонтом. Доктор Корлёйтнер проверил, не пришла ли эсэмэска.

— Выходит, мы добрые, — произнес он, — если вообще соглашаемся такое делать.

— Мне холодно, — пожаловалась Рената.

Юлиана снова слегка пнула лампу, на сей раз посильнее. Засмеялась. Пульт она ему еще не вернула.

— Больная, — сказала она.

— Но ты же тоже знаешь Марин, — сказала Рената сестре.

— Что? Нет.

— Да знаешь, знаешь!

Доктор Корлёйтнер не мог решить, кто из них прав. Собственно, они и видели-то эту девочку всего один раз, уже давно, на крестинах, да…

— Юлиана, хватит, пойдем. Дай сюда.

Он протянул руку. Она посмотрела на него.

— А в чем дело? Если мне хочется повключать и повыключать — это что, запрещено?

— Ну, ладно, ладно. Только не забывай, я обещал…

«Да ничего я не обещал, — мысленно поправил он себя. — Пусть поиграет, какая разница».

— Как холодно, — сказала Рената.

— Можешь уйти в дом, если хочешь, — отрезала Юлиана.

— А тебе не пора уже понемногу собираться? — спросил доктор Корлёйтнер.

— Да-да.

Юлиана поднесла пульт к лицу и стала его разглядывать. Сбоку на нем виднелась еще пара кнопок.

— Рената, ты тоже можешь вернуться в дом, — посоветовал доктор Корлёйтнер.

— Нет, не хочу! — заголосила девочка.

— Или сходи за пальто, если тебе холодно.

— Мне не холодно!

— Пфф, — презрительно фыркнула Юлиана.

Доктор Корлёйтнер решил немного разрядить опасную напряженность, вновь упомянув о девочке, ради которой и была затеяна эта добрососедская акция.

— Но послушай, — сказала он, — она ведь потом будет вспоминать об этом, о Младенце Иисусе, и радоваться.

— Пфф, ха-ха-ха, ой, да уж.

Рената тоже рассмеялась, но не столь убежденно.

— Помогая соседям, мы проявляем сочувствие и внимательность, — произнес доктор Корлёйтнер.

— Папа Марин заходил к нам во двор, — сказала Рената, — я видела, как он ставил эту штуку.

— Надо же, как интересно, — усмехнулась ее сестра.

— Можешь идти, не беспокойся, — заверил доктор Корлёйтнер, — мы уж тут как-нибудь все разрулим.

Фраза эта прозвучала совершенно фальшиво, ну, кто употребляет такие слова?

— Ты же знаешь Марин, наверняка, — повторила Рената.

Юлиана громко потянула носом, закинув голову. Она что, плачет? Нет, это от холода.

— Из-за этих, нижних, приходится мерзнуть, — сказала она. — Слушай, а это та, которая так прямо смертельно больна?

— Кто болен? — в ужасе переспросила Рената.

— Никто, — ответила ее сестра. — Я ошиблась. Все хорошо.

Доктор Корлёйтнер ошеломленно слушал их диалог. Он не знал, как ему на это реагировать. Мимо проехал автомобиль, из него донесся громкий рэп.

А что если эсэмэска ему не придет? Уже стемнело. Доктор Корлёйтнер невольно вспомнил о деле четверых стрелков: несколько недель тому назад он смотрел о них документальный фильм. Четверо подростков в Дейтоне, штат Огайо, планировали устроить стрельбу и массовое убийство в школе. Вооружившись снайперскими винтовками, они заняли позиции в четырех местах по периметру школьного двора. Огонь предполагалось открыть по условному сигналу. Но потом ни один из них не послал СМС. Они забыли договориться заранее, кто из них должен подать сигнал. Поэтому массовое убийство пришлось отложить, а на следующее утро они как ни в чем не бывало встретились в школе. В фильме были захватывающие интервью с учителями и учениками.

«Почему я об этом вспомнил? Наверное, все дело в этом непонятном расстоянии отсюда до холма напротив, — подумал доктор Корлёйтнер. — Но стрелять мы будем лучами из прожектора».

— Ну, хорошо, давай сюда, — сказал он.

Но Юлиана по-прежнему не возвращала ему пульт.

Неужели ей снова позвонили, как в прошлом году, и отменили приглашение на вечеринку? Он до сих пор помнил эту драму. Как он кинулся следом за рыдающей Юлианой и стал уверять ее, что, разумеется, в этом нет ничего личного, не надо принимать это на свой счет. Но внезапно осознал: конечно, надо считать это личным оскорблением, зачем утверждать обратное, в этом возрасте вообще существует только личное, и именно сосредоточенность на личном и есть блаженство и радость отроческих лет, она поймет это только потом. Пусть плачет, эти слезы дорогого стоят. Она еще очень и очень высоко ценит себя.

— Кстати, а что случится, если они не напишут? — спросила Юлиана. По-видимому, мысль об этом ее воодушевляла. Большим пальцем она держала кнопку пульта.

— Мы же это уже обсудили, — тихо произнесла Рената.

Доктор Корлёйтнер снова поразился. Ну, что на это сказать? Никто ничего не обсуждал. Девочки по очереди создавали маленькие параллельные реальности, это было чудесно. Но потом он осознал, что Рената хотела сама решить, как поступать дальше. Поскольку пульт держала ее сестра, она, вероятно, чувствовала, что ее мнение не принимают в расчет.

— Ну и что, по-твоему, тогда делать?

— Включить, даже если они не напишут, — воскликнула девочка.

— Нет, — отрезала Юлиана. — Это какой-то бред.

— Нет, не бред!

— Тогда ты просто будешь освещать пустую ночь, супер.

— Иди уже на свой праздник.

— И пойду.

Но внезапно Юлиана протянула сестре пульт. Рената удивленно смотрела на нее. Мысленно она еще спорила с Юлианой, и этот жест примирения сбил ее с толку. Она не хотела брать пульт у сестры.

— Не хочешь, как хочешь, — сказала Юлиана.

Она принялась сдвигать большим пальцем крышку отделения для батареек, то открывая, то закрывая.

— Когда именно начинается твоя вечеринка? — спросил доктор Корлёйтнер.

— Все приходят, когда захотят, мы не договаривались о времени. — Кролики стучали в своем домике, как лотерейные шары в барабане.

— Им пора написать! — сказала Рената, громко шмыгая носом.

— А сейчас мы сходим тебе за пальто, — объявил доктор Корлёйтнер.

В это мгновение пришло сообщение.

«Все готово», — написал Томас Гольбергер.

— А, значит, они написали! — протянула Юлиана и придвинулась ближе, чтобы прочитать сообщение. Рената, обгоняя облачка пара, которые сама же и выдыхала, тоже тотчас бросилась к нему, и доктору Корлёйтнеру пришлось поднять телефон повыше, чтобы они прочитали сообщение одновременно. Но Рената по-прежнему не могла рассмотреть дисплей, она протискивалась вперед, отталкивая сестру.

— Дай посмотреть!

— Вот, пожалуйста.

— «Все готово», — прочитала Рената. По тому, как она произнесла эту фразу, было понятно, что она не вполне связывает ее смысл с предстоящим включением прожектора.

— Что ж, наверное, пора включать, — сказал доктор Корлёйтнер.

Юлиана держала в руке крышку отделения для батареек.

— Собери его снова! — крикнула Рената.

— Да-да.

Он ожидал, что Юлиана нажмет на кнопку, но она этого не сделала. Она смотрела куда-то на дом. Потом поправила челку на лбу.

— По-моему, уже пора, — начал было доктор Корлёйтнер.

— Сейчас-сейчас. Ре, вот смотри. — Юлиана не называла сестру этим прозвищем по крайней мере год. Рената не сразу поняла, что Юлиана обращается к ней. Юлиана снова протянула ей пульт.

— Нажимай, — недоверчиво произнесла Рената.

— Не-а, — покачала головой Юлиана. — Я уже нажимала. Теперь твоя очередь.

— Нажимай ты, — маленькая девочка отошла назад.

Время замедлилось. Можно было ощутить отдельные секунды.

— Если не нажмешь, все так и останется в темноте, — сказала Юлиана.

— Юлиана, — предостерег доктор Корлёйтнер.

— Нажми сама, — настаивала Рената.

— Ре, ну, перестань, подумай, больная малышка ждет.

— Она не малышка! — запротестовала Рената.

— Но она будет радоваться.

— Папа! — позвала Рената. Она уже с трудом выдерживала все эти препирательства.

— Ну, ладно, возьми пульт в руку, — предложил доктор Корлёйтнер. — Тогда увидишь…

— Я вообще ничего не вижу, — заныла Рената.

Юлиана присела на корточки и снова протянула ей пульт.

— Если не нажмешь, все так и останется в темноте, — повторила Юлиана терпеливым, доброжелательным тоном. — Тогда ничего не будет. Сама подумай.

Рената уже с трудом терпела все это и в поисках поддержки подняла глаза на отца. Доктор Корлёйтнер развел руками, но что именно он хотел этим сказать, понять было трудно. Он тоже не мог ей помочь.

Прошло уже, наверное, две-три минуты с тех пор, как пришло сообщение. Чем дольше длилось промедление, тем более явственно он ощущал собственную спину. Ему чудилось, будто невидимая стена из воздуха давит на него сзади. Кроме того, ему захотелось в туалет.

— Ну, давай, Рената, — он щелкнул пальцами. — Пора, нажимай.

Наконец, она подошла ближе. Юлиана передала ей пульт.

Рената взяла его в руку, но на лице у нее по-прежнему читаясь беспомощность.

— Не знаю, — протянула она. — Лучше ты!

Она держала пульт как-то странно, кончиками пальцев, словно он был чем-то заражен.

Давящее ощущение в спине ослабло, зато вернулось трезвое, языческое любопытство. Неужели девочки сорвут все это предприятие? Ему пора вмешаться? Прошло уже, наверное, минуты четыре. А что чувствуют Гольбергеры там, у себя дома? Прямо перед ним в кромешной тьме простирался весь Пуркерсдорф.

— Давай! — торопила Ренату Юлиана.

Она сидела рядом с сестрой на корточках. Рената готова была расплакаться. Нажимать на кнопку ей не хотелось. Но все-таки она не выпускала пульт из рук. Шесть минут. Доктор Корлёйтнер подумал, есть ли есть у Томаса Гольбергера план Б.

Но тут Рената нажала, наконец, на кнопку. Двор залил свет.

Девочка громко ахнула и уронила пульт на траву.

Один-единственный кролик, в неподходящий момент отважившийся выглянуть из домика, замер в клетке, освещенный как на рентгене. Уши у него асимметрично обвисли, тело застыло, не успев завершить какой-то поворот. А рядом с подъездной дорогой, объемное и преувеличенно четкое, выделялось на фоне неба одно-единственное дерево, в то время как его собратья позади оставались почти невидимыми. Возможно, правы были некоторые античные философы, утверждавшие, будто всё, что мы освещаем и видим, изгнано из рая и насильственно перенесено из истинно райского, естественного прасостояния на кричаще-яркую поверхность земли, созерцать которую больно и мучительно.

— А сейчас, — предложила Юлиана, — давайте покачаем его туда-сюда.

Не в первый уже раз доктор Корлёйтнер различил в устах своей старшей дочери взрослый, деловитый тон. Но сейчас этот тон воскресил в его в памяти что-то давно ушедшее, запретное, и при одном воспоминании об этом перехватывало горло. Юлиана говорила спокойным голосом, на манер заботливой воспитательницы. Рената подчинялась гипнотическому воздействию ее тона, как самолет — диспетчеру, и послушно выполняла все, что она скажет.

Девочки поворачивали прожектор туда-сюда, и он как будто тряс головой. Вот свет упал на другие деревья, и они, подобно тому, первому, покинули свое блаженное царство теней и вернулись в мир, где их могли различить и разглядеть. Доктор Корлёйтнер посмотрел на дисплей своего телефона. Никаких новых сообщений. Он подумал, что эту взрослость, столь прочно уже укоренившуюся в природе дочери, скоро заметят и другие люди, и она будет только расти и усиливаться, привлекать мужчин, будет вселять в них уверенность и надежду, и это было ужасно.

— Мы хорошо поступили, молодцы, — тихо произнес он.

Юлиана подняла пульт и выключила лампу. Она быстро кивнула, с этим новым видом профессионала, и выпрямилась, упирая руки в бока — и в самом деле, абсолютная, совершенная копия. Рената по-прежнему сидела возле прожектора. Она провела рукой по влажному стеклу, но тотчас же отдернула руку: стекло накалилось.

— Готово, — заключила Юлиана. — Тогда я пойду.

— Да, — сказал доктор Корлёйтнер, — вот именно. Ты все взяла?

Юлиана похлопала по своему рюкзаку.

— А, ну хорошо. Напиши потом, как только приедешь.

— Ага, — откликнулась Юлиана. — Пока, Ре.

С этими словами она прошла по подъездной дороге и спустилась с холма. Ее поглотила тьма, потом она опять появилась, и можно было различить, как она, уже многократно уменьшенная расстоянием, идет внизу в свете уличных фонарей к автобусной остановке. Нет, в сочельник никого не похищают. Кроме того, ей шестнадцать. И она сразу же ему напишет. Все нормально, волноваться не о чем. И все же доктор Корлёйтнер вдруг ощутил непреодолимую потребность броситься за ней и силой вернуть назад. Чтобы как-то побороть этот порыв, он быстро привел Ренату в дом, посадил в гостиной на оконное сиденье, нагретое батареей, и положил магический пульт в пустую вазу для фруктов у телевизора.

— Папа?

— Да?

— А чем больна малышка?

— Она уже не малышка. Тебе тоже когда-то было четыре, правда? И ты тогда уже давным-давно не была малышкой.

Этого объяснения девочке, видимо, хватило. В клетках на улице мельтешили тени. Кролики еще не вполне пришли в себя после двух атак световых лучей.

Доктору Корлёйтнеру на телефон пришло СМС: «СПАСБО».

Эта опечатка растрогала его. Он показал ее Ренате, прочитав вслух. Она засмеялась, но лицо у нее раскраснелось, глаза были печальные, она явно думала о чем-то своем. Лоб задумчивого ребенка.

Доктор Корлёйтнер по-прежнему сидел над своим мобильным, глядя на дисплей. Несколько человек — друзей и пациентов — прислали вежливые поздравления с Рождеством. Он не стал никому отвечать. Около половины восьмого наконец пришло СМС от Юлианы: «Я на месте все ОК».

«Береги себя и повеселись», — написал он в ответ.

«И вы тоже», — написала Юлиана.

ЖЕНЩИНА

Шел град. Крохотные зубчики попкорна отскакивали от подоконников. Да и внизу, на островках безопасности и на тротуарах, они тоже прыгали, на улицах не было ни души, кое-где из подвальных решеток валил пар. Говорят, град в то время, когда должен идти снег, столь же ужасен, сколь и снег, идущий под сводами собора.

Пауль опустился на матрас, лежащий посреди комнаты. Призраки, сотканные из клубов пыли, взмыли в воздух. Всю ночь он не спал и был занят вещами, которые происходят во тьме, в том числе и обычным кино, демонстрируемым на сетчатке: темно-красными пятнами, которые сливались с другими такими же или просто приближались; время от времени автомобили направляли в комнату лучи своих фар, и тогда над ним словно раскрывался световой зонтик. Пауля знобило. На нем была только футболка и тренировочные штаны. Вчера отопление еще работало, но сегодня утром он покрутил вентиль и при первом же повороте почувствовал, что что-то не так. Как будто пожимаешь руку покойнику. Батарея оставалась холодной. Газеты, разбросанные по полу, не составляли никакой связной картины.

Кто-то дотронулся до его лица, и он вскочил, готовый защищаться. Женщина, закутавшаяся в зимнее пальто, сидела перед ним на корточках. Она принесла с собой уличный холод, запах мокрого асфальта и свое собственное живительное телесное тепло. Он уставился на нее, потом перестал хмуриться, пробормотал «здравствуйте» и снова опустил голову на матрас.

— Сколько ты принял? — спросила женщина, подняв несколько лесок, на которых болтались крючки.

Пауль засопел, повернулся набок и провел рукой по полу, будто прогоняя ползущее перед ним насекомое.

— Это всё? — спросила она.

— Не помню, — ответил он.

— Ну, ладно, — сказала она. — У тебя болит живот?

Он покачал головой. В конце концов, он же не новичок какой-нибудь, все крючки на месте. Пусть пересчитает, если хочет.

И смотри-ка, она действительно так и сделала. Собрала все лески, бормоча что-то себе под нос, и, поскольку в комнате не было ни стола, ни табурета, ни чего-то подобного, положила на подоконник. Ее бормотанье напоминало новости радиоприемника, доносящиеся из соседней комнаты, подумал Пауль. Он щелкнул пальцами, просто для того, чтобы услышать этот звук.

Женщина села рядом с ним.

«Хочешь пойти спать? — мягко спросила она. — Уже девятый час».

Пауль повернулся на спину и посмотрел на нее. Он ощущал какую-то резь в глазах. Утро принесло с собой желтый, как тесто, свет. А он тосковал по тишине и тьме. Счастье, что солнце в это время года заходит уже около четырех. Он попытался решить пример на вычитание, от шестнадцати отнять восемь, но не успел увидеть перед собой результат, потому что женщина взяла его за плечо и помогла встать. Живот при выполнении этого маневра стиснулся, Пауля внезапно затошнило, он задохнулся и вынужденно подался вперед, чтобы вдохнуть побольше воздуха. Что-то застряло у него в зубах и мешало говорить. Прошло несколько секунд, пока он сообразил, что нужно запустить пальцы в рот, но когда наконец вытащил то, что мешало, ему стало полегче. Тонкая, серебристая, блестящая леска его озадачила. Он смутился, высоко подняв ее и не глядя в глаза женщине. Она взяла у него леску и отнесла к остальным.

— Семь, — произнесла она. — Боже мой, Пауль.

— Все нормально. Я выдержу.

— Как скажешь. Ты уже знаешь, где будешь спать?

— А тебе-то какая разница?

Она сложила руки на груди. Он тотчас ощутил внутри себя что-то похожее на тепло и раскаяние. Опустил взгляд и стал рассматривать свои голые ступни с необычных форм пальцами, которые в желтом свете казались еще более призрачными, чем обычно. Как будто ряд выдуваемых из жевательной резинки пузырей, которые того гляди лопнут.

— Попробую сунуться в «Джирино», — пробормотал он. — Или в «Лабурнум».

— Он уже открылся?

— Пойду посмотрю.

Женщина вздохнула, а потом сказала:

— Боже мой, семь. Да как ты вообще их проглатываешь?

— Стараюсь об этом не думать, — ответил он. — Пока они еще шевелятся, бывает тяжело. Но со временем привыкаешь.

— А соль?

Он грустно улыбнулся:

— Больше не чувствую.

Она покачала головой. Потом подошла к окну и открыла его. В комнату вторгся городской шум, по-зимнему приглушенный и хриплый. Такое же ощущение возникает, если потрогать пальцами старые кирпичи. Или прижать к губам кусок картона. Он начал перебирать ногами на месте, как кошка, которая что-нибудь выпрашивает. Женщина заметила это, подошла к нему и, обняв за плечи, повела в прихожую. Там она помогла ему надеть ботинки, накинула на плечи пальто, которое он в первое мгновение не узнал и принял за подарок. И вот он стоял перед ней, щурясь — бородатый, с поседевшими кудрями, растрепанными и спутанными, с воспаленными красными пятнами на щеке. Она сняла с себя шарф и повязала ему на шею. Он хотел было возразить, но она его опередила, он успел лишь, защищаясь, поднять руку к лицу, и она обмотала шарфом и ее тоже. Он высвободил руку и, опустив голову, улыбнулся, в надежде, что станет похож на человека, способного испытывать благодарность.

На улице шарф оказался большим благодеянием. Он в любой момент мог закрыть шарфом рот, и когда вдыхал и выдыхал так, надежно укрытый, ткань шарфа согревалась.

Проходя мимо какого-то магазина, он остановился и стал разглядывать разноцветные воздушные шары и звезды, которые развешивала там молодая женщина. Минуту спустя она вдруг обернулась, и Пауль отпрянул, увидев ее лицо. Он быстро зашагал дальше. Дорого он сейчас отдал бы за то, чтобы пустить пару плоских камешков по глади пруда. Но где сейчас такое найдешь.

В «Лабурнуме» уже сидели несколько посетителей, кафе каждый день открывалось в семь тридцать. Пауль заглянул сюда на всякий случай, ведь иногда, по праздникам или в других мертвых точках годового цикла, случалось, что в «Лабурнуме» нет ни души, тогда тут бывало очень уютно. В такие дни Пауль ощущал себя стрелой, много лет торчащей в мишени для дартса. Но сегодня здесь собрались привычные персонажи. Он быстро кивнул всем сразу и снова вышел на улицу, жадно вдыхая пропитавший шарф аромат женщины.

«Джирино». Несколько лет назад оно еще носило название «Тэдпол»,[94] но потом владелец у него поменялся. На стене висели искусственные оленьи рога и несколько новомодных морских звезд. Пауль с облегчением констатировал, что в кафе никого нет. Он увидел Феликса, который за барной стойкой мыл лески — белая струя воды высилась перед ним как магический столп, который сделает королем любого, кто сумеет взять его в руки так, чтобы тот не растекся, — и направился к нему поздороваться. Говорил он тихо, но Феликс все равно расслышал его сквозь шипение воды.

— Привет!

Пауль почувствовал, что улыбается. Ощущение было приятное, словно кто-то оттянул назад уголки рта. Как у взнузданной лошади. А еще эта штука во рту, под языком.

— Что тебе предложить? — спросил Феликс.

— Можно мне посидеть в задней комнате?

— Да, — сказал Феликс. — Само собой. Там сейчас как раз нет никого.

Пауль чуть было не отвесил ему поклон. До чего же хорошо, когда все идет так гладко, как вот этим утром. Он вспомнил о женщине, которая сейчас сидит у него в квартире. Как знать, вдруг она мерзнет без шарфа, или, может быть, она догадалась взять с собой еще один.

В задней комнате жались друг к другу всего три столика. Стулья еще не были расставлены и громоздились в углу, образуя подобие башни. Башню какой высоты можно воздвигнуть из стульев? Наверняка в несколько метров, может быть, даже в двадцать-тридцать. Пауль присел на маленькую угловую скамейку. Он закрыл глаза, ощущая привычный запах влажного дерева и краев винных бокалов. Теперь он позволил себе развязать шарф. Сложив из него маленькую подушечку, напоминающую миску, он опустил на нее голову. Мысли его тотчас же утратили объем и сделались плоскими, двухмерными, а вскоре от них осталось только мерцание где-то под веками, потом и этот контакт с внешним миром прервался, и он соскользнул вбок по длинной дорожке боулинга, в конце которой его поджидала абсолютная тьма.

Он проснулся в полдень, когда по всей округе оглушительно били часы. В задней комнате собрались несколько человек, но вели они себя довольно спокойно. Среди них Пауль увидел низкорослого человека с очень высоким лбом и ртом как перевернутая буква «U». Этот человечек показывал всем свой перевязанный указательный палец и при этом все время кивал, словно кто-то сомневался в том, что он действительно поранился.

Пауль опять закрыл глаза и удалился в пещеру своей одежды. Тут чей-то голос прозвучал прямо над ним. Он поднял взгляд и вновь увидел человечка с высоким лбом и перевязанным пальцем. На бинте темнело ржаво-бурое пятнышко, размером примерно с одноцентовую монетку.

— Скверно, — произнес Пауль.

Человечек открыл рот. По-видимому, он был очень удивлен. Потом стал разглядывать свой палец, еще раз кивнул и отошел. Пауль снова опустил голову на столешницу. Сейчас полдень, подумал он, вечером он снова сможет вернуться в квартиру. Он попытался представить себе, как она будет выглядеть. Не важно, увидим.

Его размышления прервал крик, раздавшийся над самым ухом.

Какой-то усатый, атлетического сложения человек с большой лысиной пытался прогнать низкорослого, по-дурацки размахивая руками. Лицо коротышки поблескивало от пота, на нем читалась ярость и готовность к бою. Он погрозил атлету кулаком, и тот испуганно отступил, а затем прошаркал вон из комнаты. Походка у него была странная, словно ноги в бедрах совсем не гнулись. Как только он открыл дверь в бар, навстречу ему ввалились трое, чуть не сбив его с ног. Они озирались в поисках свободного столика. Почти все теперь занято, подумал Пауль. Он поднял руку, давая понять вошедшим, что готов освободить им место.

На главной площади вокруг фонтана толпились какие-то люди, увлеченно разглядывая что-то, плавающее в фонтанной чаше. Оно явно подавало еще признаки жизни, потому что зеваки переводили взгляд туда-сюда, да и выражение лиц у них все время неуловимо менялось. Паулю не захотелось останавливаться и заглядывать в фонтан.

Большие стрелки ратушных часов сверкали в лучах ледяного солнца. В воздухе замерли тоненькие, словно иглы, струи ледяного дождя, отдельные капли были такие легкие, что, казалось, им недостает веса упасть на землю. Эти были обречены на невесомость, и между ними можно было пройти.

Пауль подтянул шарф, закрыв им рот и нос. Затем вошел в маленькое кафе, еще не имевшее названия, прямо за ратушей.

Внутри тоже были часы, но они стояли в тени. Такое он мог выдержать.

Пауль сел в углу и стал ждать, пока к нему подойдут. Официант спросил, что он будет пить. Пауль заказал стакан простой воды. Потом спросил, нельзя ли ему тут ненадолго прилечь, он обещает не засыпать, он просто очень, очень устал.

— А еще я веду себя совершенно бесшумно, — попытался улыбнуться Пауль.

Официант, похоже, немного опешил, но подумал и потом сказал:

— Окей. Но только не сиди подолгу в одной позе, ладно?

Пауль поблагодарил.

Он еще успел заметить, как официант, вынув из корпуса больших, стоящих за вешалкой часов с маятником, чистый стакан, налил в него воды и поставил ему на стол, и тут уже соскользнул в забытье. Он сидел на плоту, вокруг него оживленно дискутировали участники старинных мирных конференций, и ему предстояло решить трудную задачу — разрезать грушу на крохотные кусочки. Груша была светящегося желтого цвета, черенок торчал из нее, как ключ из замка, а поднеся фрукт к носу, он ощутил чудесный запах, как от загривка жеребенка.

Пауля разбудили. Кто-то дотронулся до его плеча. Перед ним на столе, видимо, положенный официантом в качестве алиби, лежал большой апельсин.

— Конечно, конечно, — пробормотал Пауль, — я не спал, я не…

— Все нормально, — заверил официант. — В кафе никого нет. Не хочешь поговорить?

Он сел к Паулю за столик и закурил.

— Конечно, да, — поспешил согласиться Пауль.

— Есть у тебя крыша над головой?

Пауль потер глаза.

— Извини, что так прямо спрашиваю.

— Нет, ничего, — сказал Пауль. — У меня есть квартира.

— Правда, квартира?

— Угу.

— А где?

— Там, на той стороне.

Он махнул в каком-то неопределенном направлении.

— Понятно, — откликнулся официант.

Он глубоко затянулся сигаретой, потом опустил руку вниз, снял правый ботинок и поставил на стол. Осторожно запустил внутрь два пальца и извлек длинную леску. Она поблескивала, как нить шелкопряда. Паутинка света, тоненькая и манящая. Прежде чем показался крючок с крохотным уловом, Пауль закрыл глаза и повернул голову набок.

И услышал, как официант рассмеялся:

— Я так и думал. Да все нормально, можешь посмотреть, на крючке ничего нет.

Пауль еще какое-то время полежал с закрытыми глазами, потом отважился бросить короткий взгляд на крючок. И правда, на нем ничего не было. «Вылизан до блеска», — подумал он. Голова кружилась, отчасти от соблазна, отчасти от стыда.

— Мне убраться?

— Нет-нет, — запротестовал официант. — Оставайся, если хочешь. Да и куда тебе еще идти?

— У меня есть жилище.

— Жилище?

— А еще есть женщина, и она для меня квартиру…

Пауль запнулся.

У него вдруг ужасно пересохло во рту. Кроме того, невозможно было отвести взгляд от свисающей из ботинка, смотанной на столе лески. Он несколько раз прочитал название обувной фирмы. Попытался на нем сосредоточиться. «Рибок». Что значит это слово?

— Само собой.

— Нет, правда, — возразил Пауль. — Она за мной присматривает. Заботится о том, чтоб я не слишком много сразу… И чтобы квартира не… Она… Она действительно делает все очень основательно.

— И что, следов не оставляет? — развеселился официант.

— Почти никогда, — сказал Пауль.

Официант снова рассмеялся.

— С тобой все в порядке, — заверил он. — Нет, честно. Может быть, чуть-чуть с катушек съехал. Но в принципе все нормально. Если хочешь, я могу сегодня на ночь запереть тебя здесь. Вход и выход тут только один, через переднюю дверь. Что скажешь? Я готов помочь.

— Спасибо, — сказал Пауль. — Но у меня же есть квартира.

— А, ну да, правильно. С женщиной, которая за тобой присматривает.

Официант покачал головой и снова затянулся.

Пепел он стряхивал прямо на пол.

— Я не вру, — настаивал Пауль. — Она всегда приходит по утрам. Каждый день. И следит за тем, чтобы я… Иногда она мне даже еду готовит. Или заваривает чай. Без нее я бы уже давно…

— Да верю, верю, — сказал официант.

Теперь он говорил уже не столь саркастическим тоном.

— Я понимаю, каково все это слушать, — сказал Пауль.

Официант устало улыбнулся. Столбик пепла случайно упал ему на колено, он смахнул его и продолжал:

— Старая история. Все та же старая история.

— Что?

— Да все вы одним миром мазаны, — бросил официант и показал сначала на Пауля, а потом на леску. — Все вы. Вечно рассказываете одно и то же. Каждый раз. А между собой-то, наверное, всё это не обсуждаете, ведь правда же? Иначе, по крайней мере мне так кажется, вы бы смогли как-нибудь договориться. Ну, на манер нищих, хотя бы. Чтобы не было так много совпадений и прочего.

— Не понимаю, — произнес Пауль.

— Ну, вот женщина, которая приходит о тебе позаботиться. Каждое утро, ведь так?

— Да.

— Каждое утро. А остальное-то время она чем занята? Ночью, например? И как ее зовут? Ты знаешь ее имя? А к другим, еще к кому-нибудь, она ходит?

Пауль попытался придать лицу надменное выражение, мол, «тебе-то какое дело»? Но ему это не удалось. Взгляд его снова и снова возвращался к ботинку. Рант его был выпачкан бурой грязью. Уличной слякотью. Грязной снежной кашей. Или утренним растаявшим градом. Рибок.

— Вот этого-то я и не понимаю, — сказал официант. — Вечно одна и та же история, талдычите все одно и то же! Почему бы хоть что-нибудь не поменять? Хотя бы иногда.

Пауль потер пятно у себя на рукаве.

— Ну вот просто не въезжаю, — со вздохом протянул официант. — Так что ты решил? Принимаешь мое предложение? Я уже нескольким вроде тебя так пособил. Утром приду на часик пораньше и помогу тебе. А потом сможешь немного очухаться у меня дома. Душ и ванна есть. Тебе это точно пойдет на пользу в первые сутки.

— В первые сутки?

— На воле, — пояснил официант, выпуская дым изо рта. — Если хочешь, назови это как-нибудь иначе.

Наконец он убрал со стола ботинок вместе с леской. Пауль сделал глубокий выдох, закрыл глаза, досчитал до пятнадцати.

— Спасибо. Это очень любезно с твоей стороны. Спасибо, но…

— Я так и думал. — Официант встал. — Каждый раз одно и то же.

Он взял со стола апельсин и вернулся за стойку. Пауль услышал, как фрукт плюхнулся в мусорное ведро.

— Можешь еще часик посидеть.

Тон его изменился. Теперь в нем слышалось что-то военное, ни дать ни взять актер, исполняющий на сцене роль старого офицера.

— Спасибо, — сказал Пауль.

Он снова уронил голову на шарф, сложенный в виде плоской чаши, только из ткани. Ему пришло в голову, что шарф — неопровержимое доказательство, которое он может предъявить официанту и даже дать его понюхать, и тогда он поверит во всю эту историю с женщиной. Но потом такой прием показался ему неуместной и недопустимой «помощью зала». Сначала ему нужно позаботиться о себе. Отдохнуть, собраться с силами. А потом попытаться добыть следующую дозу, хотя бы немного. Не столько, сколько в последнее время, хватит и одного хорошего улова. Ну, может быть, двух, если расфасовки будут маленькие. Он облизнул губы и попытался вернуться в сон о груше. Но заснуть больше не мог. За окнами уже стемнело. Доброе зимнее время. Мысленно Пауль обходил все места, где ему предстояло побывать сегодня вечером, этапы мучительного пути. Но потом вспомнил другое. В бумажнике у него лежала фотография. Фотография той самой женщины. Он был уверен, что снимок у него с собой. Она сама ему подарила, не так давно. Он открыл глаза и, тяжело дыша, выпрямился и подозвал официанта, который подошел с несколько презрительным, но все же заинтересованным видом.

— Ну, что?

— У меня есть фотография, — произнес Пауль. — В качестве доказательства. Сейчас покажу. Смотри. Вот.

Он достал бумажник и принялся в нем рыться. И среди мятых купюр довольно долго перебирая онемевшими пальцами и не находя, наконец обнаружил на ощупь маленькое фото. Протянул его официанту. Тот поднес снимок поближе и стал рассматривать.

— Очень хорошенькие, — сказал он и любезно улыбнулся. — У меня тоже есть.

Он также вытащил небольшой бумажник и извлек оттуда несколько фотографий. На одной была запечатлена белокурая девочка со стрижкой «под горшок», на другой — мальчик, который делал вид, будто играет на маленьком велосипеде, как на гитаре.

— Магда и Юлиан, — сказал официант. — А твоих как зовут?

И с этими словами он положил фотографию, которую Пауль предъявил ему в качестве доказательства, обратно на стол. На ней были двое незнакомцев. Двое мальчиков, примерно семи и десяти лет, оба с черными кудряшками. Они махали кому-то, глядя в камеру, и, казалось, кричали что-то фотографу.

— Клянусь, она прямо сейчас там, в моей квартире! — сказал Пауль официанту и попытался схватить его за руку. — Она сейчас там и следит за тем, чтобы…

— О, Господи! — официант отпрянул. — Ну, хорошо. Думаю, тебе пора.

Пауль встал, одним движением смел со стола заколдованную фотографию, сделал шаг назад, наткнулся на стул, который в свою очередь наткнулся на другой стул. Повсюду вещи! Он попытался придать лицу непроницаемое выражение. Здесь так трудно дышать. С ратуши донесся удар колокола, возвестивший следующий полный час.

ЖИВЫЕ

Я знаю одного человека лет шестидесяти, который ни разу в жизни не видел покойника. Работает он в Граце и, по крайней мере, по совместительству, занимается писательским трудом. Это тоже не упрощает дело.

Ближе к тридцати он, по его собственным словам, стал притворяться, будто видеть покойников ему случалось. При этом он имел в виду, что ему уже доводилось видеть умерших животных, например, кошку или черепаху. О том, что метод этот абсолютно непродуктивен, ему, разумеется, было известно, но что ж ему оставалось делать? Тогда еще не существовало доступных в любой момент фотографий и видеороликов, которые можно было бы при желании без помех посмотреть. А еще тогда же он начал лгать, в том числе о том, что девяти лет отроду якобы видел своего покойного деда на смертном одре. Это он утверждал во времена выхода в свет своей первой книги, около тридцати лет тому назад.

Однажды, по его словам, он стал свидетелем некоего непонятного, пограничного случая.

В очень холодный январский день 1998 года он увидел бездомного, лежащего на улице рядом с затейливым многоэтажным стеллажом для велосипедов возле Центрального вокзала Граца. Человек этот, несмотря на ледяной холод и метель, был одет несообразно легко. Возле него суетились двое полицейских, один из них говорил с кем-то по рации. По словам знакомого, человек этот вполне мог замерзнуть.

Часто он спрашивал себя, почему другие еще в молодые годы видели мертвых, а он — до сих пор ни разу, ни единого. Так вот он, мол, и живет уже столько лет, ежедневно влача на себе этот груз, так и норовя предстать обманщиком в глазах других: ведь если сказать, никто же не поверит, просто стыд какой-то. Если бы окружающие только догадывались, сколь глубоко сокрыты от него основы мироздания, сколь абсурдна его невинность, избежавшая всякого соприкосновения с исконным, первобытным опытом посвящения в тайну смерти, сколь безнадежно он незрел… Только в некоторые мгновения случается, что он и сам начинает верить в собственную ложь, и тогда, привычно повторяя все вымышленные детали, он видит перед собой отчетливые, истинные образы ложных воспоминаний: старика на смертном одре в зале прощаний, будничную и прозаичную в своей бесцветности кожу его лица, ненатурально сцепленные руки, заострившийся кончик носа.

В тот день, когда мой знакомый доверил мне свою тайну, я как раз поправлялся после тяжелого гриппа. Помню, он еще заметил, что под глазами у меня залегли темные круги, а щеки немного ввалились. А когда мы с ним в легкий снегопад переходили какой-то перекресток, он внезапно протянул руку, чтобы, как я понял позже, поприветствовать друга, шедшего ему навстречу. Однако в первое мгновение мне показалось, будто он хочет указательным пальцем дотронуться до кончика моего носа, «пип!», и я — то ли от усталости, все еще не покидавшей меня после перенесенной болезни, то ли из сочувствия к только что услышанной его исповеди — замер на месте и приготовился ощутить прикосновение его пальцев. Я подумал, что это было бы вполне логично. Он же ни разу в жизни не видел мертвых. Значит, такая эксцентричность положена ему по праву. Но вдруг оказалось, что он всего-навсего помахал рукой человеку, которого я не знал.

Мы разошлись на Южно-Тирольской площади, и каждый из нас утратил какую-то маленькую пограничную область, а земля предстала нам гигантским магнитом, притягивающим с неба снежинки.

Кончик моего носа не удостоился спасения и сам это чувствовал.

Я еще раз помахал рукой своему приятелю. Тут он старинным и оттого особенно элегантным жестом приподнял шляпу, а затем — кто знает, почему с нами иногда такое случается, — провел указательным пальцем себе по горлу, словно говоря: «Голову долой!» Казалось, он и сам был удивлен этой нелепой, безумной выходкой, мгновенным помрачением рассудка. И тут же, точно прося прощения, выставил перед собой ладони и со смехом покачал головой, — да что, мол, за глупости я творю, повернулся и, смущенный, несколько наклонясь набок, словно стараясь уменьшиться в размерах, двинулся в сторону центра города. Думаю, тогда я впервые в жизни увидел человеческую душу без прикрас, в ее исконном, так сказать, одеянии для танцев. Мне было тридцать шесть лет.

СУЗИ

© Перевод Александра Белобратова

В туалете эротического клуба «Bang or Whimper»[95] шестнадцатилетний Марсель Лобль написал номер своего телефона на стене кабинки. За полчаса до этого он и его друзья Макс и Даниэль прошмыгнули в заведение: поглазеть на женщин, которые как безмолвные посланницы эротических Sci-Fi-каналов расхаживали между столиками; удалось им пару минут попялиться и на неожиданное чудо на металлическом шесте: на голую женщину, которая, зажав согнутыми коленями штангу, висела в метре над подиумом. Она торчала на шесте, словно роскошный живой ветвящийся Python.[96] Вот только аплодисментов было не слышно — народ кругом был, должно быть, здорово впечатлен увиденным. Ну а потом появился тот мужик. Огромный и бородатый, с таким здоровым цветом лица. Он без особого шума, заботливо и без суеты выставил подростков из клуба, молчаливо сочувствуя их положению.

Марселю повезло, он как раз стоял в сторонке и смог незаметно улизнуть в туалет. Друзья, наверное, уже ждали его снаружи, на холоде. Разумеется, ему следовало к ним присоединиться: вечер ведь состоялся, ему удалось увидеть будущее.

Он посидел еще немного на стульчаке с закрытой крышкой и внимательно ознакомился с восхитительными росписями на стенках. Здесь были представлены все, какие только возможно, имена, в основном женские, а под ними — зазывные надписи и номера телефонов. OLGA IS А FILTHY FUCK PIG.[97] Или: АНАСТАСИЯ — СОСУ ВСЁ. Там и сям сердечки, звездочки, раскрытые губы. И тут ему в голову пришла идея. То есть, не совсем идея, скорее откровение. Он неожиданно вспомнил о женщине, которая извивалась под музыку на шесте — с неописуемым изяществом, словно земное тяготение было над ней не властно. Марсель понял, что еще много месяцев будет наслаждаться своими воспоминаниями об этом зрелище. А вот как она выглядит, когда возвращается к себе домой? Наверняка, как обычная женщина. Перед его мысленным взором предстала женщина в повседневной одежде, в руках — сумки с продуктами. Вот она открывает дверь квартиры. Вот сидит перед телевизором. Есть у нее дети? Как ты будешь себя чувствовать, если ты — один из ее детей?

Я сын этой… Этой самой…

Остальное произошло как-то само собой. На стенке туалета маркером Марсель написал номер своего сотового телефона. МОЙ РОТИК ЖДЕТ ТЕБЯ, — приписал он ниже. И захихикал. Если бы его друзья видели, каким педиком он сейчас выглядит! Но для него дело было совсем в другом. Он долго раздумывал, какое женское имя выбрать.

В туалетную комнату кто-то вошел.

«Эй, ты, выходи уже», — произнес чей-то голос.

«SUZY» — написал Марсель. Потом открыл дверь кабинки и послушно последовал за охранником, который и в этом случае вел себя вежливо и с юмором, выставляя мальчишку за двери клуба.

Друзья в самом деле ждали его на улице. Пошел легкий снег. Уличный фонарь, словно зачарованный, утопал в облаке танцующих белых точек, обретая сходство то ли с медузой-ночесветкой, то ли с тест-таблицей на экране.

Перед входом в клуб стояла группка голубых, двое из них обжимались и целовались. Остальные кучковались вокруг, курили, показывали друг другу какие-то картинки на своих смартфонах. Марсель с любопытством уставился на них, они смахивали на ожившую сцену телепередачи «В ночном эфире», хотя далеко не столь волнительную, по сравнению с тем, что он только что видел в клубе. Даниэль тоже косился на них, прежде всего опасаясь, как бы они сейчас не стали к ним с Максом приставать. Его отец был стоматолог, как и отец Марселя.

— Ты только погляди на них, — сказал Даниэль.

— Да уж, — ответил Марсель.

Первый раз ему позвонили в субботу утром. Марсель был дома, сидел в своей комнате. Телефон на письменном столе мигал, номер не определялся. Он некоторое время раздумывал, отвечать или нет, но потом нажал кнопку и произнес:

— Алло?

— Это Сузи?

Высокий мужской голос.

— Да, только знаете, — сказал Марсель, возвысив голос так, чтобы было больше похоже на детский, — к сожалению, Сузи сейчас не может подойти к телефону.

— Извините, — произнес голос.

— Я ее сын.

— Окей… Такая неприятность.

Глубокий вздох, и звонивший повесил трубку. Марсель сидел, уставившись на телефон. В самом деле — рука у него дрожала. Он положил телефон на стол. И пульс тоже того… Он встал и немного походил по комнате. Его бросило в жар. Марсель открыл окно и высунулся наружу. Струйки дождя. Черепица на крыше. Холодный воздух. Лучи солнца сквозь стволы деревьев, выстроившихся в аллею на краю квартала.

— Fuck, — тихо произнес Марсель, — fuck, fuck, fuck, fuck…

В самом деле, какой-то тип позвонил. Ну, хорошо, почему бы и нет, ведь номер телефона написан на туалетной стенке. Марсель встряхнулся и захихикал. Сработало. С ума сойти. Почему все так просто? Почему люди вот так запросто берут и звонят, это ведь дурость собачья. Все слишком примитивно. Ему пришло в голову, что он кое-что знает о том, кто звонил — этот мужик был тогда в туалете. Во второй кабинке слева. Это ведь было единственное место, где он оставил номер. Разве что был еще какой-нибудь тип, который каждый вечер проверял кабинки и списывал все номера, а потом их рассылал непонятно кому. Может даже…

Марсель бросился к ноутбуку. Баузер, как всегда, жутко тормозил. Марсель забил в поиск номер своего телефона, со слэшем между цифрами оператора и своим номером, потом еще раз — без слэша, подряд, и еще раз — с пробелом. Слава Богу — ни единого результата, о Господи… Как это все объяснить? Да нет, все окей, номер был только там, в кабинке. Все на самом деле очень просто.

Телефон снова загудел. Марсель отступил на шаг. Это была всего-навсего эсэмэска от Рене, он хотел узнать, не поздно ли еще составить ему компанию — посмолить трубку на парковке. У него есть эфиопский табак, написал Рене, понос гарантирован на 100 %. Марсель написал в ответ:

ЖУТКО КРУТО СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ НЕ МОГУ СЕМЕЙНЫЕ РАЗБОРКИ

В конце изображение ножа из таблицы ASCII. Рене ответил смайликом с «X» вместо глаз и «р» вместо высунутого языка.

ВСЕ ПУТЕМ ОЧ ПРИКОЛЬНО — написал Марсель.

Диалог на том и закончился.

Второй звонок раздался ранним утром того дня, когда Марсель должен был выступать с рефератом о Константиновом даре. Подготовился он так себе. Кроме того, сегодня — он узнал об этом из интернета — был особый день: World Opabinia Day. Марсель нашел объяснение этого слова. Опабиния — вымершее животное, ископаемые останки которого обнаружены в отложениях кембрийского периода. У него пять глаз на голове, хобот и пластинчатый панцирь. Обитало оно в воде, выживало, несмотря на непарное количество глаз, но все же в конце концов вымерло.

— Отложи в сторону эту проклятую штуку, — сказал отец, когда они сели завтракать.

Ирис, сестра Марселя, ерзала на стуле и нервничала: у их класса горнолыжная неделя начинается.

— Это вредно, — сказал отец, — для шейных позвонков, для нижнечелюстного сустава, для блуждающего нерва. Из-за того, что голова постоянно наклонена, может даже возникнуть хиатальная грыжа. Отложи сейчас же.

— Да я уже не смотрю.

— Убери совсем.

— Окей, окей.

В эту секунду телефон зазвонил. Отец Марселя нервно выдохнул и отложил вилку с ножом.

— Извини, — сказал Марсель, — Это Рене звонит. По-поводу реферата.

Отец развел руками.

Марсель взял телефон и ушел в свою комнату.

— Алло!

— Алло! Как нам лучше всего встретиться?

— Извините, но это ее сын. Она вам перезвонит. Только не говорите ей, что я снял трубку.

Длинная пауза.

— Гм. Вот как. Без проблем.

Мужской голос пробормотал что-то на автомате, как это бывает, когда звонящий уже готов повесить трубку. Марсель быстро ответил:

— Она оставила телефон в моей комнате. Но мне нельзя выходить, когда у нее клиенты. Она целый день держит меня взаперти.

Звонящий издал какой-то странный звук. Трубку он, должно быть, уже отнял от уха и готов был нажать отбой, чтобы закончить разговор, но потом вновь раздался его голос. Он глубоко вздохнул и спросил:

— Сколько тебе лет?

— Десять.

— Не расслышал, сколько? Тринадцать?

— Нет, десять.

— Бог ты мой. Вот как. Это худо. И она не выпускает тебя из комнаты?

— Да, когда у нее клиенты. Она на сто процентов за этим следит.

Последовала долгая пауза. Марсель пальцами расправил уголки губ, поднявшиеся в ухмылке, и соображал, что говорить дальше. До сих пор все шло как по маслу. Нельзя было вдруг испортить игру. Он отдал бы все, чтобы остановить реальность, как фильм, нажав на паузу или на «стоп».

— Она с тобой плохо обращается? — спросил мужчина.

— Не знаю. Не то чтобы очень. Но…

— Расскажи мне.

Снова молчание. Марсель взглянул в окно. На улице какой-то человек выгуливал целую свору собак. На поводке, от которого ответвлялись маленькие, тонкие поводки. И собаки были маленькие и тощие, словно крысы.

— По голосу не скажешь, что тебе тринадцать, — сказал мужчина.

— Мне десять.

— Гм, — невнятный треск в трубке, — верится с трудом, гм.

— Во что?

Проклятие, голос его съехал в низкий регистр.

— Я сказал: мне трудно это себе представить. Все эти дела с твоей матерью. И все такое.

— Да, она меня выпускает только вечером.

— Тебя даже в туалет не пускают?

— У меня тут ведро есть, я могу в него…

Марсель с трудом подавил смех.

— Ведро?

Мужчина с недоверием рассмеялся. Смеялся он, как какие-нибудь Бивис и Батхед вместе взятые, только еще более утробным смехом. Взглядом Марсель следил за тем, как собачий выводок на перекрестке сворачивает за угол. Он чувствовал себя на подъеме, как в какой-нибудь осенний день, когда идешь по улице, а в спину тебе дует сильный ветер, и ты движешься, не прилагая усилий.

— Пожалуйста, не говорите ей, что я вам это рассказал, пожалуйста!

— Само собой, я больше не позвоню, — произнес мужчина и повесил трубку.

Марсель был в полном экстазе. Потом, в школе, выступая с рефератом, он был собран, говорил связно, немножко быстрее, чем обычно, и даже смог ответить на все вопросы учителя истории.

После ужина Марсель поймал себя на том, что постоянно думает о тех, кто ему звонил. Он представлял себе их лица, их позы. В эту самую секунду они идут по улицам города или сидят у себя дома в одиночестве. Он сунул телефон в карман брюк, чтобы отец не возбухал, но каждые три или четыре минуты явно ощущал вибрацию вызова. Он доставал телефон, но на самом деле никаких звонков не поступало, не висело даже ни одной эсэмэски.

На ужин была картофельная запеканка. После ужина все еще посидели немножко в гостиной, потому что завтра утром предстоял отъезд Ирис. Обсуждали детали ее горнолыжного снаряжения. Ирис ужасно трусила и уже мечтала поскорей вернуться домой, но бодро нахваливала все аксессуары, которыми ее снабдят — солнцезащитный крем, горнолыжные очки со сменными цветными фильтрами и тому подобное — и при этом иногда почему-то вдруг ненадолго затихала. Она то и дело поглядывала в сторону старшего брата — ему этот взгляд говорил многое: ему полагалось ее поддержать, она доверяет его мнению, он лучше знает жизнь, чем она, но он еще не такой взрослый, как родители, в жизни которых все иначе, странно и непонятно.

Марсель подсел к ней поближе. Снова ему показалось, что телефон завибрировал. Ему представилось, как кто-нибудь позвонит позже, когда все уже будут спать, и ощутил то же чувство уюта и покоя, что и раньше, когда дожидался поздней вечерней трансляции футбольного матча.

Ирис глядела на него как-то странно. Это затронуло Марселя больше, чем обычно.

— Я вот что еще хотел сказать, — произнес Марсель, хотя до этого он молчал. — Если тебе вдруг будет худо, ты просто позвони мне. Лучше всего ночью, я буду на связи.

Мать услышала его слова, но сделала вид, что занята возней с укладкой чемодана.

— Ага, — кивнула Ирис.

Марсель поднял свой телефон вверх. Lol, а если в этот момент как раз позвонит вдруг какой-нибудь извращенец?

— Знаешь… — сказала Ирис.

— Что?

— Только ты тогда отвечай, ты никогда не отвечаешь!

— Я всегда отвечаю. Если тебе ночью вдруг станет плохо — раз, и ты мне позвонишь! У меня ночное дежурство. Но с тобой все будет хорошо, вот увидишь.

Она снова кивнула.

— На самом деле все бывает не так, как себе представляешь.

Звонки не прекращались. Один позвонил и сильно возмутился, когда Марсель ответил. Он стал угрожать, что посадит его в подвал и будет пытать. А потом рассмеялся и начал насвистывать какую-то мелодию. Другой потребовал, чтобы его избили до потери сознания, и пусть это сделает «настоящая дама». Еще один только и сказал: «О, Господи, этот мир болен неизлечимо, я в отключке, спасибо». И положил трубку. Следующий заявил, что хочет просто поболтать. Потом позвонил еще один, сказал, что у него самого есть десятилетний сын, и минут пять выспрашивал Марселя о его житье-бытье. Довольно пожилой (судя по голосу) человек долго кашлял в трубку и несколько раз настойчиво просил позвать к телефону Сузи, дело срочное, он ее постоянный клиент. Еще один старик (а может быть тот же самый, только слегка изменивший голос) стал уверять Марселя, что истина часто бывает скрыта между строк.

Марсель лежал на кровати и посасывал клейкие ягодки годжи, вытаскивая их из надорванной упаковки.

Следующий мужчина всхлипывал в трубку, требовал встречи, поначалу даже не врубился, что отвечает ему не женщина, а когда понял, что ему говорят, то сглотнул слюну (было слышно, как он причмокнул нижней губой) и принес извинения по всей форме, заверив, что ничего подобного больше не повторится, никогда больше, и положил трубку, так и не сбросив соединение. Поэтому из мира звонившего до Марселя еще довольно долго доносился странный шелест и, время от времени, приглушенные голоса.

Марсель сидел в своем классе, в шестом «Б» гимназии на Драйхакенгассе, а в нескольких метрах от него шел урок биологии. Учитель при этом оживленно двигался, говорил о луговых растениях и что-то рисовал на доске, но до Марселя ничего не доходило, хотя выглядело, надо признать, интересно. На учителе сегодня был синий галстук.

Телефон завибрировал. Марсель взглянул на экран. Номер незнакомый, очень хорошо. Когда звонивший отключился, Марсель написал ему эсэмэску. ПЕРЕЗВОНИ МНЕ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ, СЛАДЕНЬКИЙ.

Учитель спросил Марселя, что его так развеселило. Марсель извинился.

Ирис уже три дня как отбыла с классом на горнолыжные курсы. На уроке математики была контрольная, а Даниэль и Макс спорили о химтрейлах.[98] Марсель отметил про себя, что его больше вообще не интересуют химтрейлы. А раньше они его вообще интересовали? Трудно сказать. Намного интересней был вопрос, как выглядят люди, которые ему звонили. Их лица, руки, держащие телефон.

Примечательно, что большинство из них, когда слышали голос Марселя, просто вешали трубку. Иногда он сразу отпугивал их, произнеся фразу «Я ее сын». Немногие продолжали разговор, чем доставляли ему немалое удовольствие. Большинство же клиентов жалело его и пугалось.

Но приходилось быть чертовски настороже. Он всегда отключал звук в телефоне, когда не держал его при себе, и из-за чего его мать, всегда звонившая, стоило ему куда-нибудь уйти, начинала жутко беспокоиться. А еще — Ирис. Ему она пока не звонила, только дважды позвонила матери днем, и Марсель тоже перемолвился с ней парой слов.

— Все, в общем, окей, — говорила Ирис, — вот только Дженифер — глупая кошелка. Глупая что? Кошелка тупорылая! С косичками на высоких каблуках.

Марсель залился хохотом, услышав от сестры такие выражения.

— Ты супер! — сказал он.

— Ха-ха, — робко засмеялась она. — Спасибо.

Потом в трубке послышались голоса других девчонок, и Ирис отключилась, не попрощавшись.

Во дворе гимназии, на единственном деревянном столе, сидел пацаненок из первого класса и пытался играть в микадо, используя зубочистки. Рядом с ним лежал — по какой-то загадочной причине — календарь пчеловода. Теперь почти каждый день был необычным.

На уроке литературы они анализировали стихотворение. В нем речь шла о мухе, которую один мужик раздавил утром в постели. Понять стихотворение было невозможно, все слова были исковерканы. Один муха я в свой постель найти. И в таком духе, ЧЗХ, весь текст. А еще сплошная смерть, смерть, смерть, на уроках литературы все сводилось к смерти. Даже если какой-нибудь писатель сочинил вполне милую вещь, то и в ней все равно речь шла об умирании. Такая тоска! Тема смерти, если быть точным, началась даже еще до школы. Первая картина смерти для Марселя тоже была связана со своего рода поэзией. В известной рождественской песенке последние слова в строке «Тихо и недвижно озеро лежит» он всегда слышал как «озе рол ежит». Ну а Озе — это предместье Берлина, или еще где-то там, без понятия. В любом случае, это мистическое место, где обретаются мертвецы. Зимняя умершая природа, заиндевелые ветви деревьев и застывшие воды, и надо всем этим — белое, как снег, небо. Марсель написал, что в стихотворении муха, вероятно, олицетворяет человека. А затем стал разбираться со схемой рифмовки.

— Алло!

— Это Сузи?

— Нет. Она сейчас не может подойти к телефону. Пожалуйста, не говорите ей, что я снял трубку. А то она меня выпорет.

Звонивший громко шмыгнул носом. Он не проявил беспокойства.

— Пожалуйста, не говорите, — повторил Марсель.

По-прежнему никакой реакции. После долгого молчания собеседник откашлялся.

— Ишь ты, ну, хорошо, — сказал он. — Подожди малость.

Послышался громкий скрип.

— Пожалуйста, не выдавайте меня, — прошептал Марсель.

— Я всего лишь закрыл дверь. Теперь можем поговорить.

Марсель собрался было ответить, но что-то в нем зависло. Такой голос он слышал впервые.

— Алло? — произнес он наконец.

— Да, я слушаю, — сказал звонящий. — Сколько тебе лет?

— Десять.

— Окей. А твоя мать, ты с ней живешь?

— Да.

— Все ясно. Она тебя бьет?

— Да, когда я беру ее трубку.

Марсель решил было отключить телефон. Но что-то подсказало ему, что мужчина сразу перезвонит.

— А где ты живешь? — деловито осведомился звонивший.

— Мне запретили это говорить.

В трубке раздалось негромкое поскрипывание. Что он там, мастурбирует, что ли, или это карандаш скользит по бумаге? И то, и другое Марселя напугало. Он отключил трубку.

Телефон молчал. Марсель поднялся с постели: ему захотелось пить. Тут вновь раздался звонок.

Он ответил.

— Алло?

— Извини, нас разъединили, — произнес мужчина. — Ты как раз собирался мне сказать, где живешь.

— Мама только что вернулась домой, — прошептал Марсель.

— О, — воскликнул звонящий и заговорил тихо и осторожно. — Все ясно. Выключи телефон. Позвони мне позже. Я смогу тебе помочь.

— Мне сейчас нужно будет уйти, — прошептал Марсель.

Он уже с трудом говорил этим тоненьким детским голоском, и сама эта затея стала казаться сосем уж идиотской.

— Ты не один?

Марсель оборвал связь.

Он переключил телефон в авиарежим и отправился на кухню. Мать еще не спала, сидела за столом. Она листала какой-то журнал. Рядом с ней на столе лежал планшет, на нем без звука шел ролик как делать массаж. Марсель достал из холодильника бутылку со свекольным соком, смешал сок с колой.

— Спокойной ночи, — сказала мать.

— Тебе тоже.

Посреди ночи Марсель проснулся от неприятного сна — он оказался в какой-то деревне, и после наступления темноты по полям там разъезжали комбайны, объятые светом ярких прожекторов. Марсель включил телефон и увидел, что тот человек звонил ему двенадцать раз. В последний раз в половине третьего.

Но утром Ирис уже вернулась домой.

Утром перед завтраком позвонил мужчина с необычно низким голосом, в диапазоне Тиля Линдемана.[99] Он был в ярости.

— Что, ты ее сын? Ну, тогда передай ей, я хочу получить свои деньги обратно, черт побери!

Своим обычным голосом Марсель ответил, что Сузи больше нет. К сожалению, она умерла от спида.

Звонящий громко рассмеялся.

— Простите, все это только шутка, — сказал Марсель, — никакой Сузи вообще не существует.

— А вот деньги мои еще как существуют, — сказал звонящий. — Ну подожди, проститутка дерьмовая. Я отберу у тебя все, что ты имеешь. Чертова свинья.

Звонившие становились все грубее. Чем это можно было объяснить? Они ведь не были знакомы друг с другом, не могли договориться. И все же в последнее время их голоса звучали все раздраженнее. Может быть, виной тому были чисто атмосферные явления, какие-нибудь химтрейлы, трудно сказать. А может, какой-то злой волшебник намалевал на стенах их квартиры проклятия в адрес всех женщин, и отсюда зловещее излучение распространяется на весь город?

Тот, что звонил и непременно хотел спасти Марселя, несколько раз вновь объявлялся. Марсель раза два-три ответил и минут по пять поддерживал разговор, пытался успокоить собеседника, для которого спасение Марселя превратилось в идею-фикс; сообщил ему, что его больше не держат взаперти, и в ведро ему ходить больше не нужно. Все в порядке, он теперь свободно передвигается по всей квартире.

В конце концов Марсель заговорил своим нормальным голосом и сказал, что никакой Сузи не существует, это была шутка, вы не обижайтесь. Но звонивший не поверил ни единому его слову и сказал, что хорошо понимает — его заставили так отвечать, это слышно по его тону.

— Не дрейфь, мой мальчик, я умею хранить тайну, ты можешь вообще ничего не рассказывать, я и по твоему молчанию чувствую, как это всё…

Марсель оборвал разговор.

Что будет, если выбросить телефон на помойку?

В течение следующих дней Марсель сообщал всем звонившим, что все это была шутка, но большинство из них ему не верили. Один весело рассмеялся и поздравил Марселя с удачным пранком. Он назвал свое имя — Рихард — и стал живо рассказывать о себе: он-де, сидит сейчас у себя на террасе со стаканом сидра, сплошное удовольствие, и тут твой великолепный фокус — чистая фантастика.

Обильные похвалы показались Марселю неискренними и высокомерными.

— Да-да, — ответил он, — ну, тогда я продолжу розыгрыш.

— Отлично, отлично, — сказал Рихард. — «Тогда я продолжу розыгрыш». Фантастика. Ха-ха-ха. На самом деле первый класс!

— Окей.

— Вот умора! Круто! Очень круто!

Все это время было слышно, как где-то невдалеке плачет ребенок. Марсель отключил телефон.

Мужик, обещавший освободить Марселя, вечером снова позвонил. Он сказал, что все подготовил. Ждет только подтверждения, что посаженный на цепь мальчишка один дома, а Сузи где-то шляется. Тогда он сможет все провернуть. Твердо обещает. Все получится. Даже погода тому способствует.

Последняя фраза смутила Марселя. Он выглянул в окно. Небо заволокли тучи, дул сильный ветер. Деревья раскачивались как спящие стоя жирафы.

— Никакой Сузи не существует, — сказал Марсель. Он больше не старался говорить отчетливо, разговаривал по телефону с набитым ртом. Яблоко из био-магазина имело привкус велосипедной смазки.

— Наберись терпения, — сказал звонивший.

— Эй, я ведь серьезно, — ответил Марсель, продолжая жевать. — Давайте все это забудем. Весьма сожалею, и хватит уже.

— Все уже подготовлено! — тихо произнес собеседник.

— Вы из какого города звоните?

— Из твоего.

— Гм, супер! — произнес Марсель и нажал отбой.

Гулять без телефона было здорово. Как в восьмидесятые годы. Высокие деревья вдоль улицы, с которых после дождя летели капли. Вывеска адвокатской конторы: «Доктор Цмай».

Ветрено. Коротконогая такса.

В воротах одного дома растянута веревка, кто-то вывесил сушиться рубашки. Отличная картина, как в Средневековье. Вообще, люди должны носить на голове белые чепчики.

Как много велосипедов в нашем районе! Словно они сами собой размножаются, за живыми изгородями или в кустах, где их когда-то приковали.

На привязи, ведро.

Марсель стал подниматься по ступенькам на Шлосберг. Табличка на выступе скалы информировала, что здесь когда-то, сотни лет тому назад, гнездились лесные ибисы. Голова у ибиса необычная, похожа на острие копья.

Рюкзак туриста возле Часовой башни смахивал на Тоторо из японского мультика.

— Алло!

Марсель снял трубку потому, что телефон лежал рядом, а на экране высветился номер абонента.

— Сузи? — спросил женский голос.

На секунду мир Марселя ушел с головой под воду. Он ожидал чего угодно, только не того, что позвонит женщина.

— Что? — спросил он.

— Алло, — повторила женщина, — с кем я говорю?

Комната Марселя вдруг стала подчеркнуто трехмерной. Все предметы неестественно выпятились, словно книги, наполовину вытащенные с полки. Женщина. С чего вдруг? Неужели это из полиции?

— Сузи не существует, — быстро произнес он.

— Простите, что вы сказали? А кто у телефона?

— Извините. Вы ошиблись номером.

— Гм, я уверена, что нет, — сказала женщина, однако голос ее звучал не вызывающе, а скорее разочарованно. — А с кем я говорю?

Марсель не ответил. Вещи в комнате. Небо за окном. Пятна на стене.

— Я — Том Турбо, — наконец сказал он.

Он ждал. Женщина дышала в трубку. Потом со смехом громко выдохнула. Да, она рассмеялась. Затем раздался какой-то шорох.

— Привет, Том. Меня зовут Анна-Мария.

— Окей.

— Погоди. Не клади трубку. Как тебя зовут на самом деле?

— Бернд.

— Привет, Бернд.

— Я все это выдумал, этот телефон женщины и остальное, — сказал Марсель. — Это был просто гэг. Извините.

Он впервые в жизни произнес слово «гэг». Дурацкое слово, из какого-то немецкого фильма.

— Ага, — отозвалась женщина. — Но ты очень милый.

— Окей.

— Правда, правда, — сказала женщина. — Я серьезно.

— Окей. Супер.

— Погоди секунду, не вешай трубку, ладно? Марсель промолчал в ответ.

— Знаешь, если у тебя есть желание, — сказала женщина, — мы можем встретиться. Я в час дня всегда бываю в Народном саду. Я с ребенком. Ты наверняка нас сразу узнаешь. У меня с собой гитара.

— Ага.

— Если захочешь.

— Гм.

— Нас легко узнать. Ты в самом деле милый. Милый, воспитанный, мол о…

Марсель отключил телефон.

Удивительно, насколько трудно оказалось обходить стороной парк. По дороге домой постоянно проходишь возле него. Зеленые деревья все время бросались в глаза то с одной, то с другой стороны. Ну да ладно, сейчас не час дня. Да, пока не настал час дня, женщины там наверняка еще нет.

А что она ему скажет?

Марсель представил себе их разговор. Он каждый день мысленно представлял себе, как они встретятся и о чем будут говорить.

Женщина, например, скажет: «Ты затеял интересный эксперимент. Каково это, когда тебе постоянно звонят разные люди?» Ну, наверное, они сначала просто поздороваются. Однако мысли Марселя сразу перепрыгивали через начало к самому интересному месту. На ее слова он бы ответил так: «В начале это было круто. Словно ты принимаешь радиосигналы с другого континента. Одни выражают тебе сочувствие. Другие просто creepy.[100] Некоторых это возбуждает. А один предложил освободить меня и вызвать полицию. Отговорить его было не так-то легко».

— Правда?

— Но большинство на самом деле нормальные. Проявляют сочувствие. Не хотят, чтобы ребенок страдал.

— Сын Сузи?

— Да. Хотя они его совсем не знают.

Иногда их разговор протекал совсем иначе. Было много вариантов.

Звонки прекратились только через месяц. Марсель снова не расставался с телефоном. И парк утратил для него радиоактивную ауру. Вступая под его деревья, Марсель больше не смотрел на часы. Он даже стал замедлять шаг, потому что в какой-то момент понял — женщина ведь его не узнает. На дорожках парка было многолюдно, как в кино. В воздухе всегда стоял легкий запах медицинских мячей. Только однажды ему показалось, что он увидел ее. Женщина сидела на скамейке, рядом с ней громоздилось огромное инвалидное кресло. «Я с ребенком». Хорошо, кто знает… В кресле, однако, полулежало какое-то рослое тело, укрытое, трудно различимое. Гитары у женщины не было. В руках она держала белого тряпичного зайца и двигала им перед человеком в инвалидном кресле.

В будущее каждый уносит с собой свои картинки и образы. Порой происходят самые ужасные вещи: несчастный случай, вынужденное кесарево сечение, долгий, грустный год в Пекине. Ты обманываешь людей, берешь у них деньги в долг и не возвращаешь, у тебя не складываются отношения с собственной дочерью, теряешь работу, а твое место занимает девятнадцатилетний юнец, тебя призывают в армию, унижают, и потом, несмотря на все это, ты гордо несешь пакет с апельсинами по городу, где еще живет твоя мать, в этом огромном, полупустом жилом комплексе. Бог ты мой.

При всех этих тягостных обстоятельствах образ тряпичного зайца жил в нем до его тридцатишестилетия. Тогда вокруг него еще были люди, которым он мог бы рассказать обо всем этом — о звонках, о телефоне, о женщине, и, возможно, они бы ему поверили.

Но он не рассказал. Наверное, потому, что в нем сохранялось простое, как инстинкт, чувство, уверенность, что существовали все эти люди, которые, будучи собраны вместе, образовывали что-то вроде успокоительного слоя, возможности вздохнуть с облегчением в самом неожиданном месте. Но все это, я знаю, легко говорить задним числом. Так что давайте пойдем дальше.

ЮНОСТЬ

Красненькие выросли Синие листочки.

Эрнст Хербек[101]

Однажды, в 1994 году, на той неделе, когда человечество наблюдало, как расколовшаяся на несколько фрагментов комета Шумейкеров — Леви-9 столкнулась с Юпитером, отец вошел ко мне в комнату в разгар приступа. Это было сразу же заметно по его облику. По затравленному выражению глаз, по согбенной спине и низко опущенной голове. Он снова ощущал, что его отовсюду облучают, его преследуют, ночью бегают по крыше, а когда он пытается заснуть, засовывают провода ему под кожу. Это началось несколько дней тому назад, и вот теперь воцарился совершенный ужас. В руке у отца была шариковая ручка. Однако выяснилось, что ко мне он пришел совсем по другой причине, — он хотел рассказать не о преследовании, а о чем-то хорошем.

Он-де снова помолодел, сказал он.

Я не понял.

Все клетки его тела, пояснил он, омолодились. Теперь ему двадцать, самое большее, двадцать два года. Да, все его тело просто — раз, и перевели назад, как часы. Великое благо, огромное, ничем не заслуженное благо. Среди бесконечных несчастий ему вдруг была дарована такая милость. Снова помолодеть и стать совершенно здоровым! Суставы целы, сердце работает без перебоев, ровно, и ни единого седого волоса.

Вау, сказал я, фантастика.

Он был очень счастлив. Не знаю, испытывал ли я позднее, изучая математику или сочиняя книги, такое счастье. В таких вещах никогда ничего не знаешь наверняка.

Как это ему удалось, поинтересовался я. Он и сам не знает. Он намекнул, что не имеет права сообщать никаких подробностей о механизме этой метаморфозы, так распорядились высшие инстанции. Однако дал понять, что, по крайней мере, отчасти она связана с газетной статьей о комете, которая, врезавшись в поверхность Юпитера и взорвавшись, вызвала появление газовых облаков, и в них могут поместиться несколько таких планет, как наша. В результате у нас на Земле навсегда изменились все цвета, сказал мне отец. Более всего это заметно по стенам, по солнечному свету. Все окрасилось по-новому.

Сказав все это, он ушел, окрыленный. Позже я услышал, как он, присев возле батареи, тихо ведет переговоры с высшими инстанциями.

К слову, он никогда не пытался что-то с собой сделать. И только раз провел несколько недель в психиатрической клинике. Но почти всю жизнь днем он работал, а ночи ему удавалось как-то перетерпеть.

Несколько дней тому назад я случайно прочитал, что на северном полюсе планеты Сатурн возник огромный шестиугольник. Его изображения выложены в интернете. Образовался он из облаков, которые по каким-то до конца не выясненным причинам не меняют своей формы. В последний раз шестиугольник исследовался космическим зондом «Кассини», это было в 2006 году. Тогда он как раз менял цвет, с синего на золотой, а зонд наблюдал, как это происходит.

За окном с деревьев осыпается пыльца. Ворота гаражей нараспашку. Люди исчезают, проглоченные долгими выходными. Все кругом яркое, разноцветное. Даже у внутренней стороны моего черепа, дотронуться до которой невозможно, есть безусловный, однозначный цвет. В просвете между двумя облаками показался самолет и тянущийся за ним белый след, который, стоило самолету преодолеть еще пару «сантиметров» неба, немедленно разделился на несколько хвостиков, напоминающих свечные фитили.

Как было бы хорошо, если бы и вправду где-то в будущем нас ожидала юность. Особенно во времена великих испытаний, после бесконечных ночей, проведенных на коленях возле батареи отопления, после дней, наполненных чернобыльской пылью, которая внезапно оседает на всё, от наручных часов и кромок чашек до ванн и старых канцелярских папок, даже на волосы сына.

О возвращении отца к его прежнему возрасту, то есть к сорока пяти годам, я узнал немного позже от мамы. Ему внезапно пришло в голову, рассказала она, что в двадцать два года у него вообще не было детей. Потому-то все и пошло вкривь и вкось и сделалось невыносимым. Вот так он и допустил, что все его клетки снова… — она закатила глаза, не договорив. Она уже не в силах была терпеть его воображаемые миры.

— Значит, официально я опять существую? — спросил я.

— Да, — ответила она, — но сегодня не говори пока с ним об этом. Он так страдает.

Я пообещал не говорить.

Примечания

1

Пер. А. Л. Кардашинского.

2

Пер. Г. И. Якубаниса в переработке М. Л. Гаспарова.

3

Старинная улица в австрийском городе Граце.

4

Сухой порывистый ветер с гор.

5

«Summertime» — знаменитая джазовая мелодия Джорджа Гершвина (1935); «Begin the Beguine» («Станцуем бегуэн») — песня Кола Портера (1935). Название карибского танца «бегуэн» созвучно в английском языке слову «бегинка» (англ. «the Beguine», нем. «die Begine»), названию представительницы полумонашеского религиозного сообщества, основанного в Западной Европе в Средние века.

6

Норберт Гштрайн — современный австрийский писатель (р. 1961).

7

«Австрийский культурный форум» — отдел культуры при посольствах Австрии за рубежом.

8

«Украденный нос» (1953) — детская книжка немецкой писательницы И. Мейер-Рей о приключениях снеговика и его носа-морковки.

9

Североамериканская авиационная федерация, Британская Колумбия (искаж. англ.).

10

Слова из элегии Ф. Гёльдерлина «Сельская прогулка» (1800–1804).

11

Скука тарам-папам (англ.).

12

Аллюзия на стихотворение-загадку Ф. Шиллера.

13

Полный рабочий день (англ.).

14

Вариант акронима «lоl (англ, «laughing out loud»), используемого в соцсетях для выражения радости и веселья, с одной стороны, и насмешки, с другой.

15

Финальная строка стихотворения немецкого поэта Гюнтера Айха (1907–1972) «Инвентаризация» (1945).

16

«Привет, я лысина Скотти. Я люблю подушки, шляпы и теплые летние дожди» (англ.).

17

Аллюзия на «Новые стихотворения» Р.М. Рильке.

18

Отсылка к строчкам песенного цикла «Зимний путь» Ф. Шуберта на стихи В. Мюллера.

19

«Джефф страдает от острого недостатка глюкозы, еще как» (англ., нем.).

20

Аллюзия на рассказ Акутагавы «Странная встреча» (1919).

21

Электрошокер.

22

Квалёйя (норв. Kvaloya, «Китовый остров») — остров на севере Норвегии, входящий в состав города Тромсё.

23

Кофе, пожалуйста. Для нас обоих (англ.).

24

Конечно, мадам. Мне только придется проверить на кухне, сможем ли мы… Одну минуту, пожалуйста (англ.).

25

Нет, нет, нет (норв.).

26

Подарок от заведения (англ.).

27

Простите, я не здешняя (англ.).

28

Значит, у вас есть один из них (англ.).

29

Прямо как дома, правда? (англ.).

30

Не трудно путешествовать? (англ.).

31

А, я там однажды побывал. Зимой. Да, прошлой зимой (искаж. англ.).

32

Вам там понравилось? (англ.).

33

Да, конечно (англ.).

34

Как вас зовут? (англ.).

35

Что ж, никому, наверное, этого не понять (англ.).

36

Да, вы правы (англ.).

37

Думаю, это очень странное ощущение (англ.).

38

Хорошо. Будьте здоровы (англ.).

39

Поля на моей странице слишком узки, чтобы [это записать] (лат.).

40

В фантастическом фильме французского режиссера Жоржа Мельеса «Путешествие на Луну» (1902) ожившей антропоморфной Луне попадает в глаз снаряд, на котором прилетают с Земли исследователи.

41

Кинотеатр в Граце.

42

Кислота (англ.).

43

Может восприниматься как сердечный приступ (англ.).

44

Может вызвать острый приступ тревоги (англ.).

45

Австрийский террорист-ксенофоб, рассылавший по почте бомбы в 1990-е годы.

46

Запачканы (англ.).

47

Искренним (англ.).

48

Лорбер, Якоб (1800–1864) — австрийский писатель, музыкант, католический мистик в духе Якоба Бёме и Сведенборга.

49

Мир — конец искусству (лат.).

50

К сожалению, в монографии Кристиана фон Шефера не содержится никаких объяснений этой неясной формулировки. Быть может, под ней следует понимать, что пациент молился, перебирая пальцы, подобно тому как молятся, перебирая четки, а быть может, просто складывая ладони в молитвенном жесте — об этом остается только догадываться. (Прим, автора).

51

Перевод С. Апта.

52

Это замечание напомнило мне песню, записанную Бликом и Ллойд: «Сириус! Сириус! Он мигает как Канопус! Канопус мигает как Сириус! Сириус мигает как Канопус!» и т. д. Обе упомянутые звезды, на глаз чрезвычайно опытного наблюдателя, «мигали» совершенно одинаково. (Прим. автора).

53

Воздушных змеев {франц.) (Прим, автора).

54

В документах фигурирует также под именем «Мануэль» или «Манауль». Как отмечает в одном месте Гевайер, Конради сравнивал этого больничного служителя с «чашей монет». (Прим. автора).

55

Картина Пауля Клее «Senecio» (1922), представляющая собой схематичное изображение человеческого лица. Название нельзя интерпретировать однозначно: с одной стороны, это латинское обозначение растения крестовник обыкновенный, несколько напоминающего расположением листьев черты лица изображенного; с другой стороны, название можно прочитать дословно, как «портрет стареющего, портрет находящегося на пороге старости».

56

Проходивший в городе Ульм (Германия) публичный ученый спор о природе комет, появлявшихся на небе в 1618 г., незадолго до начала Тридцатилетней войны. Одни его участники придерживались мнения, что кометы знаменуют гнев Господень и предвещают растленному человечеству кару за грехи, другие полагали, что кометы — всего лишь природные явления. Спор завершился примирением сторон, так и не пришедших к окончательному выводу.

57

«Дни начинаются себя прибавлять». Фонсека и Каролину, «Английский, как на ней говорят» (искаж. англ.). Цитата заимствована из португальско-английского разговорника, изданного Жозе де Фонсекой (?) и Педру Каролину в 1855 г. и изобиловавшего ошибками, смешными непреднамеренными нелепостями, примерами буквального перевода.

58

Перепрыгнуть, перескочить (англ.).

59

Мартингал — математический термин, заимствованный из теории случайных процессов; им описывается такой случайный процесс, при котором лучшим предсказанием его поведения в будущем является его нынешнее состояние.

60

На самом деле, действительно (искаж. англ.).

61

Переносимый по воздуху, находящийся в воздухе, оторвавшийся от земли (искаж. англ.).

62

Выдающаяся (приблизит. англ.).

63

Соседство (искаж. англ.).

64

Школа искусств (искаж. англ.).

65

Проще, легче (англ).

66

Час пик (англ.).

67

Бетонный (англ.).

68

Ненаглядно (искаж. англ.).

69

Отсылка к стихотворению американского поэта и иллюстратора Эдварда Сент-Джона Гори (1925–2000) «Птица Осбика», герой которого, викторианский джентльмен, подружился с большой белой птицей.

70

Сторож в учебном заведении.

71

Шлюха (англ.).

72

О, как стонет моя шлюха (англ.).

73

Гормоны /шлюха стонет (англ.).

74

Мировая звезда (англ.).

75

Пенис трахнуть (искаж. араб. нем.).

76

Заяц (англ.).

77

Сдохни, шлюха, сдохни, сдохни, сдохни (англ.).

78

Подарки для слепых (англ.).

79

Шлюха трахнуть шлюха (англ.).

80

Моховое Болото, Дубовая Роща, Во Дворике, Выгон Святого Вита.

81

«Это видео так мне помогло сэр вы бог я весь в слезах спасибо спасибо» (англ.).

82

Gastroesophageal reflux disease (англ.) — гастроэзофагеальная рефлюксная болезнь.

83

То же самое (англ.).

84

Успокойся (англ.).

85

Напился, а? (искаж. англ.).

86

Английский? Английский? Не понимаю по-итальянски. (искаж. англ., итал.).

87

Он идиот (англ.).

88

Он напасть на нас. И не уходить (искаж. англ.).

89

Он не в себе. Вы его ранили (искаж. англ.).

90

Простите. Но это он напасть на нас. Не наоборот (искаж. англ.).

91

Он албанец? (англ.).

92

Простите за беспокойство (англ.).

93

Думаю, да (англ.).

94

Головастик (англ. tadpole).

95

Совокупляться или хныкать (англ.).

96

«Питон», язык программирования (англ.).

97

«Ольга — мерзкая гребаная свинья» (англ.).

98

Химтрейлы (или химиотрассы) — следы химикатов, якобы тайно, с загадочными преступными целями распыляемых в небе с самолетов.

99

Вокалист группы Rammstein.

100

Страшные, жуткие (англ.).

101

Хербек, Эрнст (1920–1991) — австрийский поэт-самоучка, автор стихов в жанре «наивной поэзии». Большую часть жизни провел в психиатрической лечебнице.

Content

Клеменс Й. Зетц
Отрада округлых вещей

ЮЖНАЯ ПОЛЕВАЯ ЛАЗАРЕТНАЯ

МОЙ БЫВШИЙ ДОМ

КВАЛЁЙЯ

РАЗДЕЛЕННОЕ ГОРЕ

ДВЕ СМЕРТИ

ЛИЦА В ЗЕРКАЛАХ ЛИФТОВ ВЫСОТНЫХ ДОМОВ

КОШКА ЖИВЕТ НА ЛАЛАНДОВЫХ НЕБЕСАХ

СПАМ

ПРОИСШЕСТВИЕ

ШКОЛЬНОЕ ФОТО

ВЫДРА — ВЫДРА — ВЫДРА

ВОЛШЕБНИК

ЭЛЬПЕНОР

ФРАУ ТРИГЛЕР

ОЗЕРО ЗНАЕТ О КРИВИЗНЕ ЗЕМЛИ БОЛЬШЕ НАС

МЛАДЕНЕЦ ИИСУС

ЖЕНЩИНА

ЖИВЫЕ

СУЗИ © Перевод Александра Белобратова

ЮНОСТЬ

Примечания