Антон Сидякин

Art of sucking in music

Radiohead — Kid A — How to Disappear Completely

1

Это был то ли акт мастурбации, то ли просветления, а может быть и того и другого. Но я начал делать это несколько недель назад. Я даже специально купил гитару. И немного научился на ней играть. Мог натренькать несложную мелодию и простонать пару куплетов несложной песни. После дня офисе и небольшого ужина я упаковывал её в тканевую сумку, которая шла в комплекте и шёл куда-нибудь, где не слишком людно, но и не совсем пустынно. В конце концов я хотел публику. В ней ведь и было дело. Я мог бы тренькать и выть у себя дома, но я жаждал быть услышанным. Я раскладывал сумку на земле, как будто ждал, что кто-то начнёт кидать туда мелочь, брал гитару и опёршись на перила начинал играть.

Стояла ранняя осень и погода была мерзкой. Небо затянуто тучами, воздух влажный и иногда моросит небольшой дождик. Казалось, я пропитался слякотью внутри и снаружи. Играл я, конечно, скверно, но всё равно пытался вплести это настроение в музыку. В конце концов в этом и была вся цель. Самовыражение, мать её. Я рвал душу как мог несмотря на то, что почти не мог и не умел. И когда на душе становилось совсем плохо, начинал петь. Ну или хотя бы просто подвывать в такт мелодии.

Было страшно. Особенно в первый раз. С неба ударил первый осенний ливень, разогнав людей и я решил, что лучше случая не будет. Я отдел похожий на целлофановый пакет дождевик, повесил сумку с гитарой за спину и отправился под дождь. Далеко идти не хотел, боясь, что гитарная сумка промокнет насквозь, но и слишком близко к дому меня не устраивало. Словно какой-нибудь серийный убийца, я не хотел совершать это слишком близко к дому.

Я прошёл несколько остановок и сел на одной из них. Там, где была крыша и не было людей. Какое-то время просто сидел, смотря перед собой. Никак не мог решиться. Автобусы приходили и уходили. Я боялся, что на остановке кто-нибудь появится и тогда я точно не смогу начать. Я достал гитару, когда дождь начал стихать. Испугался, что на улицу выползут люди. Первый раз был скорее репетицией, и я не хотел никаких слушателей. Сумка осталась висеть у меня за спиной. Я коснулся струн. Побренькал немного бесцельно. Потом начал играть мелодию, которую разучивал. Где-то сбиваясь, где-то фальшивя. Грустная песенка, для грустного меня. Я закрыл глаза. Попытался расслабиться. Почти не заметил, когда начал тихонечко напевать, пытаясь следовать голосом за звуками, текущими из гитары. Сначала просто:

— Мммм мм Ммммм.

Потом:

— Ла Лааааа ЛаЛа.

И потом даже пошли слова. Правда не слова песни, которые я пытался запомнить, а просто то, что приходило в голову.

— Тоска и дождь. Мокро и печально. Я не здесь. Этого нет. Я растворяюсь. Просто растворяюсь.

В конце концов я потерял мелодию, сбился с ритма и закончил тем же с чего и начал. Простым и бессмысленным треньканьем. Когда я открыл глаза дождь уже закончился и кто-то сидел рядом, сильно наклонившись вперёд и держа голову руками. Ждал автобуса, наверное.

— От такого пения повеситься хочется, — буркнул он угрюмо.

Я слегка улыбнулся, не зная, как реагировать и принялся спешно убирать гитару. Руки тряслись. Зубы стучали. Кое как спрятав свой инструмент я поспешил удалиться. Вернувшись домой, я долго нервно расхаживал по квартире, одолеваемый противоречивыми чувствами. Метался между желанием спрятаться поглубже и больше никогда так не делать, до странного и непонятного чувства облегчения.

2

За несколько недель прошедшие с тех пор я стал играть чуть лучше, но не сильно. Да и не в этом была суть. Важнее для меня было где я играю. Перед кем. Сколько людей услышит меня. На следующий день я играл почти в сухую погоду на не слишком людной улице. Несколько людей даже оставались послушать меня, но быстро теряли интерес. Я был благодарен хотя бы за то, что никто не кидал в меня камни. Я двигался от маленьких пустых переулков ближе к центральным улицам. Я мяукал свои мрачные строки недалеко от центрального парка. Я клал перед собой сумку от гитары, как делали другие музыканты, но денег туда никто не кидал. Разумеется. Я и не надеялся. Мне просто казалось, что так правильно. Так принято.

Я даже однажды попытался сыграть в трамвае, но меня вышвырнули оттуда, не дав проехать и одной остановки. Можно сказать, это была самая сильная реакция, которую я получал. Ещё кто-то однажды бросил мне в сумку подтаявшее мороженное, доставив этим мне массу хлопот, да и ещё показал мне средний палец в ответ на мой возмущённый взгляд.

Сегодня я стоял у входа в большой торговый центр. Людей здесь довольно много, но я чувствовал себя вполне терпимо. Волновался конечно, но не трясся от страха как вначале. Разложил сумку, оперся на перила и нежно коснулся струн. Побренькал слегка, как будто, что-то настраивал, хотя понятия не имел как это делается. И затянул мелодию, которую разучивал. Старательно, перебирая струны, переставляя пальцы. Иногда закрывал глаза, пытаясь уйти в себя, забыть, где я и всех людей вокруг. Это было, наверное, самое людное место, где я играл. Я открывал глаза и видел всех этих людей, идущих мимо. Входящих и выходящих, несущих свои пакеты, спешащих домой. Я видел, как заходящее за горизонт солнце окрашивает тучи в тёмно-красный цвет. И дорога, идущая мимо торгового центра словно растворяется в этом мрачном и прекрасном зареве. Сладкое чувство тоски всегда возникало у меня на закате. День закончился и можно наконец расслабиться. Можно наконец расслабиться и успокоиться. Исправить уже ничего нельзя. День подошёл к концу. Время вышло.

Я играл как мог, пытаясь излить свои чувства через звуки гитары. Через ту печальную песню, которую запомнил. Заполняя забытые пробелы неуклюжей импровизацией. Петь я здесь не собирался. Слишком уж людно. Но когда сердце совсем сжало, и гитара была не в силах передать мою тоску я завыл. Сначала тихо, почти не слышно, но потом громче. По-настоящему. Почти во весь голос. Без слов. Просто громко:

— Ммммм…

Пытаясь что бы гитара и голос звучали в унисон. Стараясь изо всех сил, словно от этого зависела моя жизнь. Зависело просветление, без которого я уже не мог. Без которого однажды ночью я наконец наглотаюсь достаточно снотворного, чтобы уже не проснуться.

И я думал, что у меня неплохо получается. Что, может быть, мне наконец удастся достучаться до этих людей. Объяснить им что со мной не так и может быть даже понять самому. Я думал, что у меня неплохо получается, пока камень не прилетел мне в висок.

3

Когда я открыл глаза, солнце уже село и в стремительно темнеющих сумерках зажглись фонари. Я коснулся пальцами виска, и они окрасились кровью. Просто царапина, подумал я. Но голова болела. Кто кинул камень я понятия не имел. Злодей, вероятно, уже скрылся. Я убрал гитару и двинулся в сторону дома. Каждое движение отдавалось в голове болью. Не сотрясение ли. Впрочем, я понятия не имел как это установить. Посмотрю в интернете, когда доберусь до дома. Если доберусь.

Я побрёл вдоль дороги в ту же сторону, где спряталось солнце, стараясь ступать аккуратно и не сильно трясти головой. Я бы сказал, что лёгкая головная боль, вызванная возбуждением, была ещё до прилетевшего камня. Но булыжник словно пробил плотину и теперь она затопила всю голову и перекатывалась там свинцовыми шарами при ходьбе.

— Эй парень, — услышал я голос за спиной и взмолился, чтобы обращались не ко мне. Я и на здоровую голову не хотел никаких разборок, а тем более сейчас. — Парень, постой. Парень. Который с гитарой.

Я не остановился, надеясь, что от меня отстанут. Уверенный, что это злодей с булыжником вернулся закончить начатое.

— Да не бойся ты, — продолжал голос. — Я тебе ничего не сделаю. Я — друг.

Смелое утверждение, — подумал я. Но остановился. Обернулся вполоборота. Ко мне спешно приближался человек в мешковатой куртке и шапочке, из-под которой выбивались серые седые волосы. Мужчина был не молод и не похож на того, кто станет кидаться камнями.

Он протянул мне руку и доброжелательно улыбнулся.

— Я думаю мог бы помочь тебе с твоей гитарой, — сказал он.

Я протянул руку в ответ и почувствовал, как её ненадолго сжала стальная клешня.

— Зовут Семён, — представился он и замер словно ожидая от меня того же.

— Антон.

— Ладно Тошик, в плане твоей игры на гитаре, мы можем это исправить. Талантом бы я это не назвал, но некоторые задатки есть. — Я вежливо улыбался, не зная, как реагировать. — Но вот петь тебе не стоит вообще. В следующий раз камень может прилететь и побольше.

— Это ведь не вы его кинули?

— Боже упаси. Как мог вообще подумать такое. Я бы ни за что не стал кидать камень в человека, которому вот так хватает смелости выйти и выступить перед людьми.

— Хорошо. А можем мы потом поговорить? Если честно у меня раскалывается голова. Хочется выпить обезболивающее и прилечь.

— Мой дом в пяти минутах ходьбы. И обезболивающее у меня найдётся. Можем зайти.

До моего дома минут сорок. И несмотря на то, что предложение казалось мне странным и не уместным перекатывающиеся свинцовые шары в голове делали его весьма заманчивым.

— Ладно, — сказал я.

4

Моего любимого нурофена у Семёна не было, но нашлась таблетка анальгина, мокрая тряпка на лоб и весьма уютный диван. Он сел в кресло напротив и настроил мою гитару. Оказалось, та была совершенно расстроена и непонятно как я вообще на ней играл. У Семёна дома была и своя гитара. И не одна. насчитал как минимум три и ещё пара электронных. Пианино. Как настоящее, так и электронный синтезатор. В углу комнаты стоял старинный граммофон и играл что-то мне незнакомое на акустической гитаре. В шкафу возле него помимо грампластинок были и маленькие ленточные кассеты и относительно современные компакт-диски.

Я узнал, что Семён был учителем музыки. Но уже лет двадцать как на пенсии. И уже лет десять как жена его на небесах и живёт он один и делать ему особо нечего. И он готов научить меня играть на гитаре, и я могу заплатить ему если хочу.

— Если бы я хотел научиться играть на гитаре, то я бы сразу пошёл учиться играть на гитаре. Я не хочу учиться. Я хочу…

Я не знаю чего хочу. А вся ситуация напоминает мне приём психоаналитика. И никаких психоаналитиков я тоже не хотел. Я хотел сделать что-то… Что-то… Я хотел сделать Искусство. Я хотел выразить себя и быть услышанным. Через форму искусства.

— Я хочу просто играть, — закончил я.

— Можешь не платить если не хочешь. Но если тебе нужны деньги, тебе определённо нужно научиться…

— Мне не нужны деньги. У меня достаточно денег. Дело не в деньгах. Мне нужно…

Я не хотел говорить. В этом всё дело. Затем мне и нужна гитара. Я не хотел говорить. Слова банальны. Слова не могут выразить что я чувствую. Если бы слова могли объяснить, я бы объяснил. Написал бы чёртову книгу. Но слова не могли, и я пытался играть.

Семён напряжённо слушал меня. Ждал продолжения. Хотел видимо понять, что мне нужно. Вот только я не мог объяснить.

— А что вам нужно? — спросил я.

— Да ничего, — Семён пожал плечами. — Я подумал, что могу помочь. Мне понравилось, как ты играл и…

— Да вы смеётесь надо мной. Я знаю, что не имею играть.

— Да ты послушай. Не перебивай. Я тоже знаю, что ты не умеешь. Что тебя никто не учил. И ты может быть максимум видел пару видео в интернете. Я почувствовал искренность. Я видел, что ты пытался сыграть и подумал, что смогу помочь тебе научиться это играть.

— Я не хочу учиться, — отрезал я. — И мне надо домой.

Я встал с дивана, сделав над собой усилие. Меня мутило, трясло и подташнивало.

Пока я обувался и одевался в коридоре он записал что-то на бумажке и вручил её мне.

— Если передумаешь, — сказал он.

На бумажке был его номер. Я смял её и сунул в карман джинсов.

На полпути к дому тошнота усилилась, я зашёл в какой-то проулок и мой желудок вывернуло наизнанку, пока я блевал, облокотившись на мусорный бак. Добравшись до своей трёхкомнатной квартиры, я рухнул на кровать и уснул в своём обыкновенном одиночестве.

5

С утра ещё немного мутило, как иногда бывает после сильной головной боли. Я не стал искать ничего про сотрясения. Все симптомы были слишком знакомы. Обычная головная боль, преследующая меня с детства. Ничего необычного.

День в офисе. Лениво набираю код. Всё, как всегда. Обыденно, спокойно и совсем не так как я всегда мечтал. Сидя на толчке, сую руку в карман, достаю бумажку с номером телефон. Изучаю её словно это красная таблетка из матрицы и прячу обратно.

— Всё не то, — бормочу я под нос. — Не то чего хочу.

По пути домой захожу в Макдоналдс, беру пару бургеров с собой и позже ем их на своей одинокой кухне под звук закипающего чайника.

Тереблю гитару пока сижу на крутящемся стуле перед монитором, смотря какие-то видео про музыку. Выключаю видео, убираю гитару, включаю radiohead и лежу на диване слушая how to disapear completely, думая о том, что никогда не смогу играть так же. Пытаясь найти смысл в этой одинокой квартире. В этой тоскливой песне. В валяющейся на полу гитаре. В таблетках снотворного на кухне, на которые у меня есть рецепт, но которые могут убить меня, если выпить слишком. Когда мне их выписали? До того, как она ушла или позже? До. Почему я почти не замечал её, а теперь мне её не хватает. В ней ли дело? Или в работе, которая мне уже давно осточертела. Работа о которой я почти мечтал, но которая совсем не то, о чём я мечтал.

Я вынимаю бумажку с номером Семёна из джинсов, распрямляю и кладу на стол. Медленно набираю цифры на телефоне, но зависаю над кнопкой набрать. Сохраняю номер в память и возвращаюсь на диван.

Давай начистоту, мне нужен психиатр, а не учитель музыки.

Может быть мне просто нужен друг.

Может быть мне просто нужно поспать.

Может быть мне не нужно больше просыпаться.

6

Но на следующий день я просыпаюсь. Иду на работу. Лениво пишу код. Обедаю в блинной рядом с офисом. Как всегда. Как делаю это уже десять лет подряд. Когда после традиционного релиза по средам всё ломается, я почти рад этому. Хоть что-то волнующее. Хоть какое-то разнообразие. И я даже почти не расстраиваюсь, когда оказывается, что это я накосячил и мне приходится задержаться на полчаса.

Я сижу на остановке между работой и домом, жду своего автобуса и просматриваю номера в телефонной книге. Я набираю номер Семёна, но послушав гудки секунд десять сбрасываю. Я нахожу её номер. Решаюсь нажать и слушаю гудки. Сначала длинные потом коротки и женский робо-голос:

— Абонент не отвечает.

Потом, когда я уже еду в автобусе приходит сообщение от неё: “Сейчас неудобно. Я перезвоню”. Не перезвонит. Никогда не перезванивает. У неё другой мужчина. У неё ребёнок от него. У неё своя жизнь. Я для неё — мрачное воспоминание. Она для меня… Не знаю даже. Потерянная надежда на нормальную жизнь. И при ней то мне казалось, что что-то не так. Что это ненастоящая жизнь. Что чего-то не хватает. А после… Всё совсем полетело под откос.

Я слоняюсь по нашей с ней трёхкомнатной квартире извлекая из гитары жалобные тревожные звуки. Я одеваюсь и иду во двор, где опять моросит лёгкий дождик. Сидя на скамейке, играю на гитаре песню, которую пытался выучить и вою. Думая, что может быть это последний акт моего вандализма над музыкой и можно уже не таиться.

Я иду домой почти с твёрдым намерением принять смертельную дозу таблеток от бессонницы, принять свою неудачу и сдаться. Но в подъезде, пока я роюсь в карманах в поисках ключа звонит телефон. Я спешно достаю, думая, что может это она, но это тот самый учитель музыки.

— Алло, вы мне звонили? Кто это?

— Это Антон.

— Аааа, тот гитарист из торгового центра. Как ваша голова? Хотите всё-таки научиться играть на гитаре?

Не хочу, — думаю я. — Но мне сейчас очень нужно хоть с кем-то поговорить, и я отвечаю:

— Да. Голова в порядке. Хочу.

— Ну я не особо занят, так что приходите, когда вам удобно.

— Завтра в восемь нормально?

— Договорились.

— Договорились, — повторяю я и вешаю трубку.

7

Весь следующий день я маялся в неуверенности — идти или не идти. Я по-прежнему был уверен, что мне не нужен учитель музыки. И я вовсе не хотел учиться играть на гитаре. Я знал, что я не умею играть, но это устраивало меня здесь и сейчас.

— Не в этом суть, — повторял я себе под нос. — Не в этом суть.

В семь часов после окончания работы я набрал его номер, намереваясь отказаться, но никто не взял трубку. Я коротко поужинал в хорошо знакомой блинной и сел на автобус без твёрдой уверенности куда же я еду — к себе домой или к нему. Я ещё раз набрал его номер, но трубку по-прежнему никто не брал. Я вышел возле того самого торгового центра и направился вниз по улице. Проходя мимо его дома, вошёл во двор, закинул голову смотря на верхние этажи и серое небо. Зайду и скажу лично, что передумал, — решил я.

Я поднимаюсь на восьмой этаж, стучусь в дверь и прислушиваюсь к звукам с той стороны. Какое-то время стоит тишина и я стучусь ещё раз и наконец слышу какое-то движение. Когда дверь открывается Семён стоит на пороге. Вид у него довольный, почти счастливый.

— Пришли на занятие, Антон?

Я мотаю головой:

— Я передумал. Я пытался дозвониться, предупредить, но никто не брал трубку.

— Эта штука вечно теряется где-то в квартире, — он неопределённо махнул куда-то в сторону гостиной. — Может быть тогда хотите хотя бы зайти поговорить?

Я пожал плечами:

— Почему бы и нет.

Он проводит меня на кухню и кипятит чайник. Я сижу и смотрю как за окном начинается ночь и загораются окна в доме напротив. Представлю как какая-нибудь семья тоже кипятит чайник сидя на кухне.

— Не все созданы для нормальной жизни, — бурчу я себе под нос.

— А, вы что-то сказали?

— Я говорю, что не все созданы для нормальной жизни.

— Что вы имеет ввиду?

— Есть одиночки, как мы с вами.

— Я не одиночка. Я прожил нормальную жизнь. Моя Анна на небесах, но мы всегда любили друг друга. В каком-то смысле она по-прежнему со мной.

— Дети.

— Двое. Настя и Леонид. Но они редко заходят ко мне. Да я живу один, но моя жизнь была вполне нормальной.

— Вы всегда хотели быть учителем музыки или… может быть чего-то большего.

— Я писал песни, но не относился к этому особо серьёзно. Это было хобби. Небольшое развлечение. Нет. Я не хотел ничего большего. Меня устраивало то, что у меня было.

— Меня не устраивает то, что у меня есть. Мне всегда хотелось чего-то большего. Я хотел… Не знаю… Делать что-то такое, что людям будет интересно.

— Как музыка?

— Я взял впервые взял гитару в руки месяц назад. Я не музыкант. Но да. Как например музыка. Мне кажется, жена из-за того и ушла от меня. Я часто замыкался. Часто был слишком мрачный. Часто не обращал на неё внимание. Зависал у себя в голове.

— У вас была жена?

— Да. Но мы развелись три года назад. Я думал… Я не знал был ли я нормальным или нет. Я словно пытался балансировать. Мечтал о чём-то большем, но держался за то, что есть. Пока не потерял то, что есть. И ничего большего тоже не обрёл. Я неудачник. И я знаю это.

Чайник закипел, и Семён залил заварку кипятком. Поставил её на стол между нами и раздал нам по чашке. Сел напротив и посмотрел на меня как-то странно и пристально.

— Если вы не музыкант, то кто вы? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Я пытался писать стихи, пытался писать прозу. Рисовал одно время. Но больше всего времени, наверное, потратил на попытки делать игры.

— В смысле как для компьютера?

Я кивнул

— А кем вы работаете? — спросил он.

— Программист. Пишу протокол связи между клиентом и сервером для онлайн-игры.

— Ни слова не понял. Кроме программиста. И игры. Т. е. вы занимаетесь, чем хотели. Что же тогда не так.

— Нет. Это не совсем то, что я хотел. Представьте вы хотите писать музыку, но работаете продавцом в музыкальном магазине.

— Или учителем музыки, — усмехнулся он.

— Я выкупил квартиру, в которой мы с ней жили и живу там один.

— Жили с вашей женой.

— Да. Наверное, стоило продать её. Она навевает на меня тоску если честно. Впрочем, всё навевает на меня тоску в последнее время. Мне кажется, я теряю рассудок. Я никогда не был особо общителен. Она была единственным человеком, с которым я мог поговорить. Я замкнулся окончательно. Я ношу маску, что всё в порядке, на работе. А дома… Не знаю… Херово короче мне было дома.

— Я всё равно пока не улавливаю связи с вашим уличным выступлением.

— Я — неудачник, как я и говорил. Та музыка, которую вы сочиняли, вы показывали её кому-нибудь?

— Да, конечно.

— И что?

— Она не была никому особо интересно.

— И что вы чувствовали по этому поводу?

— Да ничего особенного. Я ни на что особенно и не рассчитывал. Иногда с друзьями мог сыграть что-то своё внезапно. Но никто не был особо этим впечатлён.

— Ничего из того, что я пытался делать никогда никому было не интересно. Я хотел публику. Если я делаю игру, я хотел, что бы кто-нибудь играл в неё. Но я был единственным игроком своих игр. Я делал прототип, пытался показать кому-то и забрасывал его. Потому что никому он был не интересен.

— Вы ведь делаете это для себя. Кому какая разница, кто что об этом думает. Интересно кому-то или нет.

— Мне есть разница. Я видел это… Я никогда не был особо общительным. Я всегда надеялся, что это будет моим способом общения с миром. Свои мысли, свои чувства, эмоции, я смогу вложить это в то, что делаю и отправить в мир. Но получается, что я словно кричал в пустой комнате.

— И как это привело вас к музыке? Вы решили, что добьётесь в ней большего успеха.

— Нет. Я не музыкант и не надеялся им стать… Но я хотел спеть песню. И я спел её. И как, по-вашему, о чём она была?

— Я понятия не имею. Я беру свои слова про храбрость назад. Я думаю, вы идиот. Если хотите делать музыку, вам нужно учиться. Нельзя просто взять гитару и стать музыкантом.

— Я хотел спеть песню всех неудачников. Песню всех, кто недостаточно хорош, чтобы история запомнила их. Я мог бы учиться много лет и всё равно не стал бы достаточно хорош. Я бы по-прежнему сосал в музыке, пусть даже и не столь явно, как сейчас. Я хотел пропустить всё это. Выйти на сцену сразу. Сыграть что-то сырое. Что-то искренне. Лишённое красоты. Мелодии. Ритма. Баланса. Что-то не прошедшее бесчисленные плейтесты и показа тестовой аудитории. Без трёх-актовой структуры и красивой концовки. Я хотел просто сыграть как могу. И хоть раз в жизни быть услышанным. И я сделал это.

Content

Антон Сидякин
Art of sucking in music

1

2

3

4

5

6

7