Шоссе Петля

Фаза кошмара

Фаза кошмара (Шоссе Петля 1)

Олег Новгородов

Водитель автобуса затормозил, подъезжая к остановке.

Женя устало поднялась с места и пристроилась у задней двери, держась за поручень. В открытую форточку ворвался холодный сквозняк. Не весна, а сплошное недоразумение.

Сквозь забрызганные стекла был виден квартал – однотипные восьмиэтажки, такие же серые и угрюмые, как нынешний апрель. За свои двадцать два года Женя так и не привыкла к этому ландшафту – хуже того, он раздражал ее всё сильнее. А в последние дни ей просто не хотелось возвращаться домой.

Ей было страшно.

Путь, который она проделывала в двух направлениях – утром и вечером – лежал через две детские площадки, мимо расселенного одноподъездного дома, вдоль безобразно разросшихся кустов. По утрам еще ничего – Женя не успевала проснуться настолько, чтобы на нее подействовала гнетущая атмосфера. И то… казалось, что ночующий во дворах кошмар медленно расползается с первыми лучами рассвета, оставляя не видимые глазом, но осязаемые «седьмым чувством» следы. А вот вечером… вечером было попросту жутко. Что-то приближалось к восьмиэтажкам издалека.

Кошмар возвращался к ночи.

Автобус уже уехал, а Женя всё не решалась войти в квартал. Комкая в ладони магнитную карточку «на одну поездку», она думала о том, что карточка сейчас напоминает лицо Сергея Павлишина, когда он приезжает с работы. Человек он неплохой, но бизнес – не его стихия. Ему бы сидеть в проектном бюро с чертежами, а не крутиться по двенадцать часов в сутки, как белка в колесе: налоговая, санинспекция, клиенты, сотрудники, «крыша»… Вот что бывает, если жертвуешь собой во благо семьи. Вернее, во благо двоих детей – с женой Павлишин развёлся несколько лет назад. Открыл фирму, выворачивается наизнанку, зато у детей всё есть, даже няня, которая целый день крутится вокруг них не хуже, чем Павлишин со своим бизнесом.

Если ты закончила школу с отличием, но не поступила в институт, потому что места там раскуплены заранее, и заработать на жизнь можно только присматривая за чужими детьми (всё лучше, чем торговать на рынке), что ты будешь делать? Писать жалобы в министерство образования, мэру и президенту заодно? Правильно. Будешь присматривать за детьми. Когда по характеру ты – флегматичная реалистка – твоя психика при этом особо не пострадает.

Почему же весь ее флегматичный реализм мигом улетучивается, стоит только сойти вечером с автобуса на шоссе Петля?

Женя торопливо шла к дому, безуспешно пытаясь определить природу своего страха. Она точно не боялась местных алкашей и хулиганов. Местных она почти всех знала с детства, а после Юрочки и Танечки Павлишиных они были просто пай-мальчиками. Нет, здесь что-то другое… Неясное и необъяснимое, но от этого не менее зловещее.

Как же сегодня холодно на улице.

____

В маленькой квартире закипающий чайник побулькивает по-особенному уютно.

Женя переоделась в теплый халат и уже предвкушала чашку горячего чая. Она не могла согреться с того момента, как в форточку автобуса задуло сквозняком. По телевизору шла очередная серия «мыльной оперы» - в качестве фона сойдет.

В дверь позвонили, а затем - для верности - застучали кулаком. Вздрогнув, Женя подошла к двери и заглянула в глазок.

На лестничной площадке виднелась Ксюха Коваленко из соседней квартиры.

- Женя, Женюсик, киса-а-а-а! – позвала Ксюха. При этом она приблизилась вплотную к глазку со своей стороны. Стекло сразу же запотело. Ксюха всегда так делала – почему-то ей казалось, что, если говорить в глазок, будет лучше слышно. – Женьк, ну открой, ну дело до тебя есть.

Женя приоткрыла дверь.

- Привет, Ксень. Чего хотела?

- Котёнок, одолжи старой больной женщине стольник на лекарство, будь умничкой!

С этой просьбой Коваленко являлась к Жене регулярно раз в три-четыре дня. Под «лекарством» подразумевалось, как правило, пиво – других лекарств Ксюха не признавала, разве когда ее принудительно выводили из запоев. Когда Женя еще училась в десятом классе, Ксюха приехала в Москву из Мариуполя и устроилась на работу в ресторан – петь блатные песни. Потом ее выгнали за пьянство, и Ксюха пела теперь в квартире, доводя до белого каления всех жильцов. Источником ее доходов служили бесчисленные мужчины, которых она по очереди селила у себя на неделю-полторы. Мужики попадались разные – кто покупал выпивку с закуской, кто подкидывал Ксюхе денег на шмотки, а один сделал просто космически дорогой подарок – установил ей на кухне электрическую плиту. Правда, Женя, в отличие от подавляющего большинства, проституткой Ксюху не считала – мужской пол был ее страстью, второй по счету (на первом месте – алкоголь).

Видя, что Женя колеблется, Ксюха усилила нажим:

- Ну, Женюсечка, ну ладно тебе, ну я отдам – ты ж знаешь!

Женя знала. Не отдаст. Доказано опытом неоднократно.

Экс-певичка дышала таким перегаром, что Женя сама чуть не захмелела. Отделаться тут можно только одним беспроигрышным способом – стольником. Достав из сумочки кошелек, Женя молча вручила Коваленко «пособие».

- От спасибочки! – Ксюха схватила купюру и быстро сунула ее в карман. – Добрая ты девочка, Женька, шоб у тебя всё было и тебе за это ничего не было! Всё, Ксеня пошла за лекарствами… - Ксюха пошатнулась и уперлась о стену.

- Ага, выпей и за моё здоровье тоже.

- Женюси-и-и-и-к, - с укоризной протянула Ксюха, сложив губки бантиком. – О, слушай, хотела спросить…

- Тысячу взаймы не дам, - быстро сказала Женя.

- Да не, я не про то… Женьк, а у тебя чё – мальчик появился? Да такой понтовый еще, как зовут хоть?

- Что за мальчик? – Женя нахмурилась.

С «мальчиком» она в последний раз встречалась года полтора назад – не до них.

- Ну, эт-та-а, от остановки с тобой шел. Ну, не с тобой, а сзади чуть. Но за тобой. Я еще подумала – опаньки, Женька с ухажером поругалась…

- Ксень, глюки у тебя очередные! Нету у меня никаких ухажеров.

- Да как нету, он во дворе до сих пор торчит. Тебя, небось, дожидается… Ну ладно, лапуська, пока-пока!

Женя поспешно захлопнула дверь и повернула ключ в замке. Выключив чайник, подошла к окну, отдернула занавеску и выглянула вниз.

Во дворе, прислонившись к гаражу-«ракушке», стоял незнакомый мужчина. Скрестив на груди мускулистые руки, он бесстрастно смотрел прямо перед собой. Одет он был как-то очень уж по-летнему: широкие клетчатые брюки и кроссовки дополняла рубашка с коротким рукавом. Черты лица скрадывала тень, отбрасываемая козырьком надвинутой на лоб серой кепки.

Женя пожала плечами. Она была уверена, что этот человек не шел вместе с ней от остановки. По дороге она несколько раз оборачивалась и никого сзади не видела. Ксюха просто заметила чужого мужика, а всё остальное придумала. Она вообще из тех людей, которые, узнав о наступлении конца света, посвятят этой новости минуту-другую, а потом вернутся к самому актуальному, при этом безбожно фантазируя: кто, когда, с кем и в какой позе.

Луч заходящего солнца скользнул по затененному лицу незнакомца, и его глаза блеснули мраморно-белым. Тихо вскрикнув, девушка попятилась от окна.

***

…Самый первый страшный сон Женя увидела, когда ей было пять лет. Ей снилось, что она выходит в узкий коридор их квартиры, а в другом его конце – всего-то в четырех шагах! – виднеется фигура в белой простыне. Сначала Женя думает, что это кто-то из родителей решил ее попугать, но по контурам простыни вдруг понимает – она наброшена на безголовое тело. В следующий миг Женю захлестнула волна холодного ужаса – она находится ОДНА дома, и кроме нее здесь только труп без головы в наброшенной на плечи простыне. Девочка проснулась с криком.

Проснулись и родители, и бабушка. Женя плакала навзрыд; мама гладила ее и утешала, говорила, что никакой фигуры в белой простыне не было, но Женя не сомневалась – она БЫЛА, она спряталась на кухне. Лишь когда отец прошелся по квартире, включая везде свет, девочка немного успокоилась.

- Мамочка, но если ее не было, почему она мне приснилась? – всхлипывая, спросила Женя.

- Понимаешь, милая, сны – это всего лишь сны. То, что ты видишь во сне – это не по-настоящему. На самом деле этого нет. Ты просто устала за день, вот тебе и мерещится всякая бяка-страшняка. А мы ее прогоним!

- Уже прогнали, - подтвердил отец. И только бабушка, сурово поджав губы, изрекла:

- Если видишь страшный сон, это значит – где-то рядом происходит что-то страшное.

От этих слов Женя снова расплакалась.

- Зачем ты такое говоришь ребенку?! – воскликнула мама.

- Она должна знать, - отрезала бабушка. – Пусть она не думает, что сны – не по-настоящему. Пусть поймет это, пока маленькая – потом поздно будет.

Родители тогда здорово ругались на бабушку, но та была непреклонна. Правда, Женя так и не поняла «это» - впрочем, даже став старше, она не всегда понимала, о чем говорит бабушка. Но на следующий день из разговоров родителей она узнала, что ночью, примерно в то самое время, когда она увидела свой кошмар, неподалеку от дома их сосед – сильно пьяный – пересекая железнодорожную насыпь, попал под электричку. Безголовый труп упал по одну сторону насыпи, а голову долго искали в репейнике с другой стороны (соседи перешептывались, что ее так и не нашли).

…Женя готовила ужин для своих подопечных, пытаясь при этом следить за резвящимися вовсю Танечкой и Юрочкой – аттракцион, против которого ее истрепанные нервы возражали чуть ли не в голос. Когда через полчаса появился Павлишин-старший, Женя уже изнемогала от их «невинных» шалостей.

- Как у вас тут сегодня, Евгения? – спросил Сергей.

- Да нормально вроде… Танюха что-то с утра закапризничала, есть не хотела. Но обедала с аппетитом.

- Вот и славно, - судя по всему, мыслями Сергей был еще в офисе. – Ужин вы сделали? Я покормлю их сам. Можете двигать домой, а завтра будет денежка. Я вам, наверное, тысячи две накину, а то совсем вы с нами замучались…

- Да ладно, - вздохнула Женя. – Подумаешь… Хотя, нет, две тысячи – это хорошо. Это приятно. Накидывайте, я не против.

- В июне я их на юга повезу, - сообщил Сергей, стягивая с себя пиджак, - отдохнете пару неделек. А к осени у меня вакансия может появиться… черт, придется тогда вам на замену кого-то искать.

- Ну, до осени еще далеко, - обнадежила его Женя. – Ладно, спокойной ночи. Поеду домой.

- Езжайте. Что-то вы бледная какая сегодня. Не болеете?

- Спала плохо, - пробормотала Женя. – Таня, Юрик! Пока-пока! Ведите себя хорошо.

- А мы всегда себя хорошо ведем с папой, - отозвалась вредина Танюха.

____

От станции метро до Жениной остановки автобус едет почти полчаса, а если не повезёт с пробками – то и все сорок минут. Но по мере удаления от метро светофоров всё меньше, а дорога всё свободнее. Пассажиров обычно по пальцам пересчитать можно – будто маршрут проходит через такую глушь, где никто и не живет. Одно хорошо – сидячих мест сколько угодно.

Поставив на колени сумочку, Женя смотрела в окно и пыталась считать повороты, но вскоре мысли ее сами собой вернулись к бабушке.

…После того случая родители старались не оставлять Женю с бабушкой одну. Но чем больше старались, тем хуже это у них получалось. Как по закону подлости, оба не вылезали из авралов на работе, и Женя частенько проводила с бабушкой сутки напролет. Бабушку она здорово побаивалась, а мама и папа испытывали, видимо, похожие чувства – во всяком случае, они относились к суровой пожилой женщине довольно насторожено. Ради справедливости надо сказать, что, заполучая в свои руки внучку, бабушка была именно бабушкой – собирала Женю в детский садик, потом – в школу, ворчала, что надо застегиваться и «шею-то, шею шарфом обмотай!». Правда, за пятерки не хвалила, но и за двойки не ругала, лишь однажды обронила вскользь: «Кто не хочет учиться, тот живет недолго, а умирает страшно». Только через несколько лет Женя догадалась, что бабушка, должно быть, имела в виду кого-то из своих знакомых, но в тот момент эта тяжелая фраза возымела магическое действие… к концу четверти Женя получала только «хорошо» и «отлично».

Строго говоря, бабушка сумела привить Жене лучшие качества своего характера: уверенность в собственных силах и готовность справляться с проблемами. Но спокойствие и собранность – не единственное, чем поделилась с ней бабушка.

Однажды, когда она уложила Женю спать, кто-то позвонил в дверь. Была уже ночь; родители за час до этого по очереди сообщили, что остаются на переработку. Услышав звонок, Женя вскочила с постели и бросилась открывать, надеясь, что всё-таки они вернулись. Но до двери добежать не успела: бабушка совершенно бесшумно догнала ее и положила ей руку на плечо. Поднесла палец к губам и сказала:

- Тихо.

Женя застыла – глядя на бабушку, на ее сосредоточенное лицо, она вдруг поняла: что-то может случиться. Всё также бесшумно бабушка подошла к двери и прижалась к ней ухом. Звонок не повторился, потом послышались удаляющиеся шаги. Лишь тогда бабушка жестом велела внучке возвращаться в постель, а через пару минут зашла проверить, легла ли та спать.

- Бабуль, а кто это был? – дрожащим голосом спросила Женя.

- Кто бы это ни был, - сказала бабушка, - запомни раз и навсегда: нельзя открывать дверь тем, кто звонит ночью. Мать с отцом на дежурстве, и тебе это известно. Откроешь – а за дверью…

- Кто? – глаза внучки расширились от ужаса, она сразу пожалела, что задала этот вопрос.

- Мясорубщик, - коротко ответила бабушка. Секунду-другую она, видимо, решала, стоит ли посвящать внучку в подробности, но потом продолжила. – Он приходит по ночам к тем, кто готов открыть свою дверь чужому. Если его впускают, он съедает хозяев живыми. – Бабушка помолчала еще немного и добавила: - Делает так, чтобы они не могли двигаться, вырезает куски мяса и ест, - Женя уже тихо скулила, зарывшись под одеяло, но бабушка вдруг с несвойственной нежностью коснулась ее плеча. – Обещай мне, что никогда не откроешь дверь Мясорубщику.

- Никогда, бабушка, - ответила Женя, не высовываясь из-под одеяла. – Никогда, я тебе обещаю.

- Хорошо. А теперь спи.

На следующий день бабушка, не упоминая о ночном визите, потребовала, чтобы отец вызвал мастера – врезать в дверь глазок. Отец выполнил требование, не спрашивая объяснений, но вечером Женя услышала, как он перешептывается с мамой: «Забеспокоилась бабка-то… видать, кто-то ночью приходил»… «Да мало ли, кто тут ночью ходит». Но сейчас, задним числом, Женя понимала – ночное посещение было каким-то странным. Опольцево – район довольно маргинальный, в двери здесь ломятся часто: пьяные соседи, местная шпана, не знающая, куда приложить свои силы… Только в том-то всё и дело, что никто к ним в дверь не ломился. Один звонок… безмолвное ожидание… и звук удаляющихся шагов.

Кто же это был и зачем он пришел?

Женя подозревала, что бабушке было известно, КТО и ЗАЧЕМ. Бабушка вообще знала что-то такое, чего не знали другие. Но она никогда не говорила об этом прямо, ограничивалась мрачными намеками и зловещими недомолвками. Она вовсе не была жестокой и не находила удовольствия в том, чтобы запугивать внучку, определив для нее лишь необходимый минимум… некой информации.

***

Женя так ушла в свои воспоминания, что перестала следить за дорогой. Встряхнув головой, она снова взглянула в окно; сбрасывая скорость, автобус катился вдоль длинного пригорка, возвышавшегося над дорогой. Зимой мальчишки, невзирая на запреты взрослых, катались здесь на санках, и дело не обходилось без двух-трех смертных случаев за сезон. До остановки оставалось метров триста, когда Женя заметила на обочине у подножья склона странно знакомую фигуру.

Фигура осталась далеко сзади, а Женя ощутила, как по коже пробежал озноб. Это был тот самый мужчина в кепке, которого она видела вчера в окно. Что он здесь, черт возьми, забыл?

Может быть, он недавно переехал в одну из восьмиэтажек… допустим, снял квартиру? И теперь просто гуляет по окрестностям для вечернего моциона?

Возможно, но маловероятно. В таком случае Ксюха уже должна была знать, кто это такой и как его зовут. Нет. Что-то подсказывало Жене, что мужчина – не местный.

Соскочив с подножки, Женя почти бегом бросилась в квартал. Добравшись до расселенного дома, она остановилась, переводя дыхание. В школе она получала пятерки по физкультуре, но после выпускных экзаменов не тренировалась – времени не хватало. Женя оглянулась – позади на дороге никого не было. Что и неудивительно – даже если мужчина в серой кепке идет сюда, их разделяет почти полкилометра. Уже спокойнее Женя двинулась дальше.

Идя через двор, она миновала стол, за которым компания работяг «забивала козла». На земле валялись пустые бутылки из-под дешевого пива. Один из игроков громко выругался матом; Женя вздрогнула от звука его голоса. «Дьявол, совсем нервы никакие стали!», подумала она. Невольно ей вспомнилось, что, когда бабушка проходила мимо тусующихся с магнитофонами и выпивкой старшеклассников, громкие разговоры и дебильный хохот мигом смолкали, а взгляды опускались к асфальту.

Из подъезда навстречу Жене походкой подгулявшей примадонны выплыла Коваленко.

- Привет, - уныло кивнула ей Женя.

- Привет, Женькин! – Ксюха изловчилась и чмокнула ее в щеку, чего Женя органически не переваривала, и громким шепотом осведомилась – На пиво есть?

- Нет.

- Вот никогда у тебя нет на пиво, - возмутилась Ксюха. Вчерашняя субсидия, видимо, успела вылететь у нее из головы.

Задев Женю локтем, она направилась к ларьку. Стирая со щеки красную помаду, Женя вошла в подъезд и вызвала лифт. Неожиданно ей захотелось выкурить пару сигарет. Обычно Женя курила только под настроение, так вот сейчас настроение у нее было как раз то.

Потянув на себя подъездную дверь, девушка натолкнулась на порыв ледяного ветра, растрепавший ее волосы. Пытаясь привести челку в нормальное состояние, Женя, не глядя по сторонам, шагнула на улицу, но тут же остановилась, услышав рядом чьи-то голоса.

Это предупреждение, мелькнула у нее мысль. Вчера было то же самое. Холодный сквозняк в форточку автобуса – а потом появился этот человек. Даже не поворачивая головы, Женя уже заранее знала – неподалеку от нее стоит Ксюха Коваленко. За спиной Ксюхи того, с кем она разговаривает, не видно: Ксюха – барышня в теле. Но если пройти чуть вперед – Женя так и сделала – можно увидеть короткий рукав летней рубашки, клетчатую брючину и…

Вот и лицо. Оно снова в тени – наверное, мужчина специально надвигает так низко свою кепку. Ксюха не замечает Женю, а вот незнакомец слегка подается вбок, бросая взгляд над плечом Коваленко. Он понял, что за ним наблюдают. Глаза его жутко вспыхивают мраморно-белым.

«Господи, неужели она ЭТОГО не видит?!» - подумала Женя, быстро отворачиваясь.

____

Она провела на улице еще целый час, выкурив вместо двух сигарет почти половину пачки. Когда она подходила к подъезду, Ксюхи и ее странного нового знакомого там не было. Но, выходя из лифта, Женя увидела, что дверь Ксюхиной квартиры чуть приоткрыта. Значит, Ксюха там – и, скорее всего, не одна. Видимо, они только что вошли – или, наоборот, собираются уходить. Женя юркнула к себе, всей душой не желая столкнуться лицом к лицу с незнакомцем в серой кепке. И только заперев замок и накинув цепочку, девушка поняла – он совсем рядом. За стенкой.

И, не исключено, пробудет там всю следующую ночь. Если не дольше.

Потом Ксюхина дверь захлопнулась. Женя заглянула в глазок, но на площадке никого не оказалось. Она прислушалась, но и за стеной было тихо. А ведь обычно, когда Ксюха приводит «гостей», все базары можно слышать, даже заткнув уши. Если она сейчас дома вместе с этим мужиком… то они, похоже, вообще не разговаривают.

____

На следующий день, получив обещанную прибавку к жалованию (дети у Павлишина, конечно, те еще «цветочки жизни», но своё слово он держит железно), Женя решила отметить это событие скромным дружеским ужином сама с собой.

Возле метро она заняла очередь в палатку и прикидывала, что бы ей такого взять к курице гриль… может, бутылочку вина и расслабиться, благо, повод есть? Ночь прошла спокойно, Ксюха, видать, прихватила своего кавалера и подалась в кафе «Снежок». Дети вели себя, как и всегда, паршиво, но они умеют и хуже. Женя уже выискивала глазами магазин с винным отделом, когда сзади ее окликнули:

- Женечка, это ты?

Женя обернулась. Она не сразу узнала в немолодой женщине заведующую районной библиотекой, побившей в последние годы все рекорды непосещаемости. Раньше бабушка частенько заходила туда вместе с Женей, и, пока внучка копошилась у высоких стеллажей, о чем-то негромко разговаривала с этой… Элеонорой Викторовной. Надо думать, они были подругами, хотя Элеонора лет на двадцать моложе. Нет, скорее, знакомыми.

- Это я, - кивнула Женя. – Здравствуйте, Элеонора Викторовна.

- Как у тебя дела?

- Да вроде пока ничего. У вас как?

- Так, по-старому. Сижу целый день со своими книжками, небось, уже все забыли, что у нас библиотека есть, - Элеонора грустно улыбнулась. - Ты домой сейчас едешь?

- Ага. Премию сегодня получила, вот, думаю, не накрыть ли себе поляну на радостях.

Элеонора переложила из руки в руку пакет.

- Может, зайдешь ко мне ненадолго? Чайку попьем, поболтаем… Надо же, сто лет тебя не видела, ты и не изменилась почти.

- А что, идея, - легко согласилась Женя. – Мне… я как раз хочу вас кое о чем поспрашивать. Автобус только минут через десять будет, давайте пока купим себе коробку конфет.

***

Элеонора Викторовна налила в чашки дымящийся чай.

- Тебе с сахаром, Женя?

- Пожалуй… нет, - отказалась Женя. С таким количеством сладкого недолго всю стройность растерять. Хотя младшие Павлишины и поддерживают ее в тонусе, но всё же злоупотреблять не следует.

Окна библиотекарши выходили во двор; напротив виднелся Женин дом. Во дворе было безлюдно, игроки в «козла» куда-то ушли.

- Так ты хотела со мной о чем-то поговорить? – напомнила Элеонора. В автобусе они общались на отвлеченные темы: цены, погода.

Женя кивнула.

- Элеонора Викторовна, а вы хорошо знали мою бабушку?

- Ну… ее вообще мало кто знал хорошо, дама она была своеобразная, царствие ей небесное. Просто она считала меня своей подругой и почему-то мне доверяла. Впрочем, я никогда не подводила ее.

Жене показалось, что во дворе возникло какое-то движение, но, когда она посмотрела туда, там по-прежнему никого не было.

- Вот как… - сказала Женя, дуя в свою чашку. – Своеобразная? А в чем это выражалось? – и, прежде чем Элеонора успела ответить, выпалила: - Она когда-нибудь рассказывала вам о… Мясорубщике?

Элеонора сложила руки под подбородком и некоторое время молчала, прикрыв глаза.

- Это… какой-то секрет? – смутилась Женя.

- Да нет, какие теперь секреты, - произнесла Элеонора. – Но, знаешь… темная это история с Мясорубщиком. Сразу скажу: я никогда не думала, что у твоей бабушки… не всё в порядке с головой. Но одно время она придерживалась очень странной теории, и, расскажи она об этом кому-то, кроме меня, ее запросто могли упечь в сумасшедший дом.

- Что, бабушка изучала аномальные явления?

- Нет, бабушка… Вера Власьевна… была следователем прокуратуры. Просто однажды она сама столкнулась с аномальным. Но задолго до этого ей поручили установить личность неизвестного, задержанного ночью на окраине Люберец – патрульный принял его за пьяного и доставил в отделение, и только там стало ясно, что этот человек – сумасшедший. При обыске в кармане его пальто обнаружили потрепанную книгу – настолько старую, что она, судя по всему, стоила немалых денег и, возможно, была украдена из какого-то музея. Человека этого поместили в психиатрическую больницу, а твоя бабушка – тогда только начинавшая работать в прокуратуре – выясняла, кто это такой, что с ним случилось, и откуда у него эта книга. Книгу показали эксперту, и он подтвердил, что издание раритетное и очень дорогое, особенно, если найти покупателя из числа зарубежных коллекционеров. Довольно быстро Вера Власьевна выяснила, что неизвестный – профессор истории Хаткевич, до недавнего времени работавший в одном из московских вузов. Его единственная родственница – двоюродная сестра – показала, что около месяца назад Хаткевич отправился в командировку в Норильск, и на тот момент был совершенно вменяем.

Позже в милицию поступило заявление от женщины, сдававшей приезжим комнату в коммуналке – у нее пропал жилец. Получалось, что Хаткевич приехал в Люберцы пригородным автобусом, с чемоданом, собранным для командировки и снял комнату на длительный период. Но вот что он делал в городе и почему соврал своей сестре…

- А сам он хоть что-нибудь говорил?

- Самое связное, что услышала от него твоя бабушка: «Нельзя на них смотреть! Нельзя мешать, когда они готовят себе пищу!». Понять это можно было так, что речь идет о живых мертвецах, причем Хаткевич уверен, что видел их. По заключению психиатра, причиной его сумасшествия стал сильный испуг. «Если они приходят во сне, - говорил Хаткевич, - нельзя стоять к ним лицом! Нельзя, чтобы они запомнили в лицо, потому что тогда они придут! Только в кошмарах мы видим их, а они видят нас, и тогда им известно, куда идти!».

- И что с ним стало потом?

- Ну, потом Хаткевич умер, и дело закрыли, поскольку заявлений о пропаже раритетной книги не поступало. А книгу сдали в спецхран библиотеки МВД, где я, кстати, работала.

- Элеонора Викторовна, так что же это была за книжка? – спросила Женя, беря конфету.

- Она называлась «О природе каннибализма», автор – барон Шварцкап, то есть, как ты понимаешь, напечатана она еще до революции. Мне удалось найти короткую справку: Шварцкап – состоятельный дворянин, много путешествовал, увлекался оккультными науками. Опубликовал сборник собственных статей, но тираж был уничтожен с санкции начальника Охранного отделения – усмотрели крамолу, хотя и не понятно, какую.

Должно быть, Хаткевич где-то достал уцелевший или авторский экземпляр. Шварцкап рассматривает обычаи и ритуалы людоедства у диких народов, в том числе и тех, что обитают в северных районах России. Похоже на попытку вычленить из ряда этнических групп некоторые, обладающие, скажем… сверхъестественными способностями, и объяснить такие способности поеданием себе подобных. По просьбе Веры Власьевны я сделала ксерокопии нескольких страниц, посмотри дома, возможно, ты их найдешь.

- Я поищу. Но вы сказали – бабушка сама с чем-то подобным столкнулась. Как это произошло?

____

В квартире вдруг погас свет. Вздрогнул и замолчал старый холодильник.

- Пробки, что ли? – Женя приподнялась.

Выглянув в окно, Элеонора качнула головой.

- Да нет, похоже, это что-то на подстанции. В соседних домах тоже света нет. Ничего, пока еще не так уж и темно.

- Ладно.

- Так вот, слушай. В декабре восьмидесятого года из Люберец поступило сообщение о жутком двойном убийстве.

Жертвами стали пожилые супруги, проживавшие на окраине города, невдалеке от промзоны. Оба имели судимости и состояли на учете в милиции. Производя плановый обход, участковый позвонил им в дверь, никто не открыл, и он решил зайти позже. Придя через два часа, он столкнулся на лестнице с соседкой поднадзорных, которая пожаловалась на ужасный запах из их квартиры – «будто бы что-то сгорело» и «кажется, у них газ потёк». На звонки опять никто не ответил, и тогда участковый решил взломать дверь. Мужа и жену он нашел внутри мертвыми: у обоих была вырезана часть внутренних органов, в том числе селезенка и печень… кажется, еще поджелудочная железа. Но дальше начались разногласия между участковым и бригадой медэкспертизы. Эксперты утверждали, что смерть наступила задолго до того, как участковый вскрыл квартиру, с небольшим интервалом: первым погиб муж, примерно через двадцать минут – жена. Однако, по словам участкового и привлеченных им понятых, взломав дверь, они обнаружили, что супруги еще ДВИГАЛИСЬ – бессмысленно, бесцельно бродили по малогабаритке, держась за стены и не обращая внимания на появившихся в квартире людей. От этого зрелища одна из понятых упала в обморок. Обои были перепачканы кровавыми отпечатками ладоней.

Источником отвратительного запаха были сковородка и две кастрюли, стоявшие на плите и содержавшие остатки мелко нарубленного и тщательно приготовленного мяса – это и были грубо удаленные у жертв органы. Рядом на столе лежал окровавленный кухонный нож. В квартире также ощутимо пахло газом.

Оперативники быстро опросили жильцов и узнали, что около полудня возле дома был замечен незнакомый человек; двое из опрошенных видели, как он входил в подъезд. По составленному фотороботу был опознан рабочий текстильной фабрики, некто Раскроев; незадолго до убийства он не вышел на смену и с тех пор отсутствовал. Раскроева объявили во всесоюзный розыск, но, как показали дальнейшие события, он находился в Люберцах либо где-то совсем рядом. Потому что в течение следующих двух недель произошло еще восемь таких же убийств – там же, в пределах промышленной зоны. Всякий раз у погибших была вскрыта брюшная полость, отсутствовала часть органов, а на кухнях обнаруживались признаки того, что органы подвергались «готовке», после чего убийца употреблял их в пищу.

Странно, что убийства продолжались, несмотря на интенсивные оперативно-розыскные мероприятия при существенном усилении личного состава. Сотрудники милиции между собой называли убийцу-каннибала «Мясорубщик».

- Какая… какой кошмар! – вырвалось у Жени. Ее передернуло.

- Да, все считали это кошмаром. Веру Власьевну серьезно беспокоило, при каких обстоятельствах убийца пристрастился к поеданию человеческого мяса, и – здесь ее просто отказывались понимать – не привело ли это к морфологическим изменениям организма. Она не очень-то распространялась по поводу своих соображений, но как-то упомянула, что изменения могли пойти не только на уровне биологии. Похоже, она здорово запуталась с этим расследованием. Формально она курировала розыски Раскроева, но неоднократно докладывала начальству, что ищут они, возможно, кого-то совсем другого. В конце концов, ей дали добро на отработку других версий, но она тут же потребовала, чтобы по Раскроеву было заведено отдельное дело.

____

- Что такого необычного в этом Раскроеве? – спросила Женя, отхлебнув остывший чай.

- Да всё необычно. Он служил в армии, в танковых войсках. Во время штабных учений танк его взорвался. Экипаж сгорел до… прости меня, до головешек. Что осталось, собрали в цинковые коробки и отправили родителям с припиской: ваш сын, дескать, погиб при исполнении воинского долга. На этом всё как будто должно было закончиться, если бы вскоре Раскроев не появился дома, в Люберцах – день в день, когда должен был вернуться из армии.

- Как это? – изумилась Женя.

- Ну, как – я не знаю. Родители его успели умереть – не выдержали горя – но якобы его видели бывшие друзья. Своё «воскресение» он всем объяснял по-разному. Кому-то сказал, что на самом деле его перепутали с другим человеком, и в танке погиб не он. Кому-то – что травмы и ожоги оказались не такими уж серьезными. В общем, даже если собрать вместе всё, что он наплёл, всё равно непонятно, что же там было в действительности.

Вера Власьевна запросила документы в отделе кадров текстильной фабрики. Трудовую книжку завели на имя Андрея Раскроева, причем на основании военного билета – паспорта у Раскроева не было. Он его потерял, но из-за нехватки работников директор в виде исключения дал ему время восстановить паспорт. Но сам военный билет был явно поддельным.

- Явно поддельным? – переспросила Женя. – Как же тогда его приняли в отделе кадров?

- Явно и неявно… - поправилась Элеонора Викторовна. – На первый взгляд, билет был подлинный. Вера Власьевна мне потом говорила – рассматриваю его и понять не могу, что ж в нём не так?! И вдруг увидела – текст на печати отражен зеркально, задом наперед.

- Кому и зачем понадобилось таким образом документ подделывать?

- Именно. Кому и зачем? В голове не укладывается – зачем? Вера Власьевна была человеком с сильной интуицией. Она уже тогда для себя решила – тут не афера, не просто подделка документов. Что-то похуже.

Дальше всё стало еще непонятнее. В военкомате, естественно, военного билета за таким номером никогда не выдавали, кроме того, там имелись совершенно точные данные, что Андрей Раскроев на самом деле погиб во время маневров. Но Вера Власьевна добралась до командира части, где проходил службу Раскроев, и он в конце концов нехотя признался: может быть, не наверняка, но ВОЗМОЖНО, что сержанта Раскроева во взорвавшемся танке не было. Почему он так считает, командир не сказал. ЧП расследовали особисты, результаты они засекретили, а всем свидетелям, включая, кстати, и представителей генштаба, было строго-настрого предписано факт инцидента не разглашать.

Всё это Вера Власьевна изложила начальству, но ей поставили на вид, что она слишком свободно интерпретирует простые факты, и предупредили о служебном несоответствии. Тогда она продемонстрировала военный билет Раскроева с «зеркальной» печатью, и ее чуть не обвинили в фальсификации…

- Выглядит так, - задумчиво сказала Женя, - словно кто-то очень не хотел, чтобы Раскроевым занимались вплотную. Кому-то УЖЕ что-то было о нем известно…

- Вот-вот, - закивала Элеонора. – Твоя бабушка говорила то же самое. Когда ее всё-таки отстранили от следствия, она впервые сказала мне, что Мясорубщик, по ее мнению, не человек. И еще – что все его жертвы страдали расстройством сна и нередко будили своих соседей, потому что во сне кричали. К этим крикам успели настолько привыкнуть, что просто не обратили на них внимания в моменты совершения убийств. Кроме того, во сне они видели одно и то же…

- Очень похоже на бабушку! – не сдержалась Женя. – Это – так, потому что вот это – вот так. И без объяснений.

- Верно, но ей ведь приходилось осторожничать – даже те, кто будто бы наблюдал НЛО, порой оказывались на лечении под присмотром комитетчиков, а Вера Власьевна ударилась в полнейшую мистику. Откуда она всё это взяла, боюсь даже представить; оказалось, она по собственной инициативе доследовала дело Хаткевича, уже когда официально его сдали в архив. И обнаружила что-то такое, во что сама вряд ли верила до конца.

Она говорила, что в местах, заселенных людьми, обитают некие сущности… или субстанции, или фантомы. Они рядом с нами, но мы их не видим, а они не видят нас. Но они нас ищут. Когда-то они были людьми, однако что-то изменилось для них в законах природы… или же сами они слишком грубо эти законы нарушили. Вот и превратились в невидимые и невидящие… пустые места. Но иногда мы можем столкнуться с ними в страшных снах – тогда они следуют за нами, ведь их терзает голод, а у нас есть то, чем этот голод утолить…

Извини, Женечка, кажется, я совсем тебя заболтала. Хорошо, что электричество включили. Не хотелось бы весь вечер просидеть в темноте…

***

Уйдя от Элеоноры Викторовны, Женя умудрилась растянуть трехминутный путь через двор до своего подъезда на полчаса. Она никак не могла собраться с мыслями.

Ей трудно было представить, что бабушка работала следователем по особо важным делам. Оглядываясь назад, Женя признавала: да, бабушка сохранила в себе много черт, свойственных людям, долгие годы прослужившим в органах охраны правопорядка – властная решительность, жесткость, проницательность, умение видеть собеседника насквозь. Но это еще не всё.

За внешней твердостью скрывался страх – не просто за свою жизнь.

Следователям нередко приходится опасаться, что один из посаженных в тюрьму преступников, выйдя на свободу, однажды выберет момент и отомстит. Страх, который бабушка никому и никогда не показывала, был совершенно другого рода. О своём последнем «клиенте» она знала что-то такое, что выводило его из ряда обычных бандитов.

Может быть, следствие, которое вела бабушка, каким-то образом всё же нарушило планы Мясорубщика, и нарушило серьезно. И потом, после увольнения из прокуратуры, после переезда в этот район бабушка днем и ночью ждала, что Мясорубщик придет к ней. Бабушкина тревога была настолько сильной, что однажды, когда ночью раздался звонок в дверь, она не выдержала и проговорилась внучке, кто это мог быть.

Женя, стоявшая посреди детской площадки, невольно попятилась, глядя на дверь подъезда. Неужели именно ОН тогда молча ждал на лестничной клетке???

Присев на каруселях, Женя механически достала сигарету и закурила.

От шоссе Петля до Люберец – полтора часа пешком. При условии, что Мясорубщик оставался там и знал, где поселилась его главная противница (разгадавшая или почти разгадавшая его тайну), ему не составило бы труда наведаться в этот район. И той ночью, когда Женины родители остались на переработку, он, кажется, именно это и сделал.

Кем бы ни был Мясорубщик – человеком во плоти или, как выразилась Элеонора – «субстанцией» - он, вероятно, не способен выйти за определенный ему ареал активности. Люберцы. Город, где совершались зверские убийства, сопровождавшиеся явлениями аномального порядка. Люберцы и ближайшая к ним местность. Именно рядом с Люберцами милиция задержала профессора Хаткевича, который:

А. Имел при себе старую книгу «О природе каннибализма»;

Б. Нёс бессвязную чушь о живых мертвецах и о ком-то, кто готовит себе пищу и не терпит при этом помех;

В. Сошел с ума от страха.

____

Дома Женя долго не решалась снять куртку и сбросить туфли. Где-то глубоко в подсознании зрело ощущение, что рядом происходит ЧТО-ТО УЖАСНОЕ, как тогда, в ее детском кошмаре. Ей казалось – переодевшись в домашнее, она станет чересчур уязвимой. Длинный теплый халат помешает ей бежать, если возникнет необходимость в бегстве.

Промедлив достаточно, чтобы устать стоять в прихожей, Женя прошла в бабушкину – «маленькую» - комнату. Она редко заходила сюда – только подметала пол и вытирала пыль. Жене не требовалось слишком много жизненного пространства, к тому же, здесь ей всегда становилось не по себе, словно вот-вот откроется дверь, и войдет бабушка. В комнате почти ничего не изменилось за три года – с того дня, когда рухнувший поперек улицы подъемный кран раздавил Жениных родителей; бабушка умерла двумя неделями раньше.

- Надеюсь, бабуль, ты не будешь сильно против, - пробормотала Женя, открывая книжный шкаф. Здесь бабушка хранила какие-то документы, вроде личного архива.

Полки шкафа были плотно уставлены старыми книгами. В последний раз Женя открывала его, еще когда училась в десятом классе – ей срочно понадобилось найти какой-то роман Шолохова, и бабушка сказала, что у нее должен быть. Верхняя полка имела дополнительное отделение сбоку; там лежала нетолстая стопка тетрадей. Женя осторожно достала их и перенесла на тахту.

Просматривая тетради, она убедилась, что это были планы и конспекты лекций по криминалистике. «Ничего интересного», с некоторым разочарованием подумала Женя, открывая последнюю тетрадь, и тут же поняла, что держит в руках бабушкин дневник.

Вернее, не совсем дневник – скорее, журнал. Записи были не датированы, лишь на обложке выведено крупными цифрами «1981».

Первые же строки как будто вернули Женю обратно на кухню Элеоноры Викторовны, только теперь с ними рядом стояла покойная бабушка, дополнявшая рассказ ей одной известными деталями.

____

«Кто такой Раскроев?

Точно не установлено, был ли именно он Мясорубщиком. Однако я потратила достаточно много времени, копаясь в его прошлом, и могу лишь сказать, кем он не был. Он не был нормальным человеком. Я вычислила эпизод, когда он впервые проявил свою ненормальность – это случилось еще в школе. На уроке труда одноклассник Раскроева по неосторожности отсёк себе палец; пострадавшего перевязали и вызвали «скорую помощь», однако отсеченный палец найти ТАК И НЕ УДАЛОСЬ. Учитель труда видел, как Раскроев подобрал его, выскочил в коридор и съел. Прожевал и проглотил так быстро, что трудовик не успел ничего сделать. Единственный, кто узнал об этом – директор школы, но он, понимая, какие последствия повлечет за собой огласка, вступил в преступный сговор молчания с учителем труда.

Согласно воспоминаниям школьных учителей, Раскроев был гиперсенситивен. Мне рассказали, что в седьмом классе погибла девочка, сидевшая с ним за одной партой, и он первым откуда-то знал, что она утонула - причем в тот момент об этом не знали даже ее родители».

В следующей записи бабушка ушла в сторону от темы Раскроева.

«Незрячие, о которых пишет Шв-п – вовсе не племя дикарей-каннибалов. Это – обособленные в пространстве и времени (посмертно) личности, чье состояние вызвано ошибками в некоем ритуале, включающем в себя поедание человеческих органов».

Женя несколько раз перечитала этот абзац. Всё-таки бабушка даже наедине с собственным журналом-дневником упорно не желала изъясняться напрямик.

Написанное далее привело Женю в полное недоумение.

«Под большим секретом и буквально на полминуты мне показали выдержку из внутреннего циркуляра КГБ. Это ни много ни мало ориентировка на «имитированных людей». Там указывается: могут иметь при себе удостоверения личности, соответствующие стандартному образцу, не слишком новые; при этом номер удостоверения, одна из аббревиатур и т.д. обязательно содержат посторонний символ или дробную цифру. Ни одна организация выдачу такого удостоверения не подтвердит.

Неизвестные науке силы вселенной при определенных обстоятельствах создают и внедряют в мир «свои варианты людей». Либо путём «прямого копирования» - замена человека его точной копией (предшествует уничтожение оригинала), либо – генерацией абсолютно нового существа. Для второго случая характерна полная невозможность отследить какую-либо биографию субъекта.

Как «имитированные люди» классифицированы некоторые серийные убийцы, маньяки-некрофилы, людоеды».

Последнее предложение дважды подчеркнуто.

Опять о Раскроеве.

«Я считаю, что выход патологии Раскроева на пиковую стадию совпал во времени с призывом в вооруженные силы, причем знаковая перемена наступила в те несколько дней, когда Раскроев вместе с другими призывниками направлялся к месту службы.

Из-за технической неполадки поезд задержался в пути, точное место стоянки – станция Черех. Здесь имеется несколько бараков, в которых проживают сотрудники станции, работающие вахтовым методом. Далее в радиусе восьмидесяти-ста (по примерным оценкам) километров в лесах можно не встретить ни одного человека. На станции Черех произошел инцидент, впоследствии скрытый командованием в/ч: один из призывников пропал из поезда и отсутствовал почти трое суток. Это был Раскроев. Он вернулся буквально за час до отхода поезда. Из его объяснений следовало, что он заблудился в лесу, отойдя от станции на совсем небольшое расстояние.

Возможно, это совпадение, но в книге Шварцкапа Череховский лес указан как место, где были встречены Незрячие.

По прибытии в часть сопровождающий офицер доложил о случившемся, но Раскроев в дальнейшем нареканий не вызывал, и самовольная отлучка осталась без последствий.

Выяснить подробности службы Раскроева мне не удалось, за исключением того, что он быстро получил звание сержанта за успехи в боевой подготовке. Какие именно обстоятельства предшествовали событиям на маневрах, мне также неизвестно.

(Не слишком ли часто с именем Раскроева связаны замалчивания и сокрытие фактов?)».

«По результатам беседы с комчасти.

Явно что-то не договаривает.

Через знакомых вышла на офицера особого отдела, возглавлявшего расследование. Он согласился встретиться со мной при условии, что его показания не пойдут в дело. С его слов экипаж, в который входил Раскроев, открыл огонь на поражение по другим танкам. Это объясняет возникшую на полигоне сумятицу, неявно, но отраженную в следственных документах. После первых залпов вряд ли вообще кто-то понял, что творится. И только через минуту или две из штаба отдали команду стрелять по машине Раскроева. Особист непроизвольно делает акцент на фамилии Раскроева, словно именно он записан в виновники. Но тут всё не так просто. Раскроев был всего лишь механик-водитель, он не мог одновременно вести танк и при этом стрелять. Вывод: Раскроева ликвидировали по заранее разработанному плану, причем – пожертвовав остальными членами экипажа».

____

Женя растерянно опустила тетрадь на колени. Раскроев. Почему его решили убить, причем способом, не оставляющим шансов на выживание – взорвав танк? Какая информация о нем разошлась по закрытым каналам спецслужб? Чем вызван резкий отказ бабушкиных начальников разрешить отдельное расследование по Раскроеву?

Когда этот человек был заявлен главным подозреваемым в люберецких убийствах, никто не возражал. Были уверены, что всё равно его не найдут, и поэтому не беспокоились? Повод для беспокойства мог появиться в случае, если бы кто-то начал разбираться с Раскроевым подробно и безотносительно актов каннибализма в промзоне. Тем более, если следователь, взявший на себя эту задачу, осознает, в ЧЕМ ИМЕННО должен разобраться – а бабушка наверняка дала понять, что уж она-то осознает это четко.

Тетрадь чуть не соскользнула на пол, Женя едва успела подхватить ее – откуда-то из середины выпал листок бумаги. Подняв его, Женя решила, что это одна из тех ксерокопий, которые Элеонора Викторовна делала для бабушки. Текст был набран крупным, явно не современным шрифтом и пестрел «ятями».

«…и печень, равно как селезенка и большинство органов, в животе расположенных, черпают жизненное начало из Первоисточника. Они – Носящие Жизнь. Вынутые из тела, выпаренные и прогретые в течение Особого времени, они очищаются от грязи телесной, и жизнь первоисточная, что в них содержится, войдет в поглотившего их беспрепятственно и мгновенно; к годам его прибавится вчетверо, ибо то – Чистое начало.

Но следует блюсти осторожность, пока приготовление не завершено и готовое не съедено. Оболочка органа истончается, и Жизненное неустойчиво в нем, может наружу выплеснуться и уйти, как из пробитого шара воздух. А может и обратно вернуться, туда, откуда орган Носящий отделен был».

Если это отрывок из книги «О природе каннибализма», барон Шварцкап излагал свои мысли вычурным, утрированно-архаичным языком, напуская слишком много таинственности. Жене хотелось надеяться, что пропечатанные с большой буквы определения (Жизненное. Орган Носящий) призваны скрыть ту печальную истину, что результаты исследований барона больше надуманы, чем основаны на реальных фактах. Но почему-то от прочитанного у Жени зашевелились волосы на голове.

Каким-то образом снятый на ксероксе текст перекликался с сегодняшним днем.

Женя посмотрела на часы – кстати, день уже почти закончился. Завтра ей присматривать за младшими Павлишинами, изредка всерьез жалея о том, что она не может своими руками сдать их в интернат для трудных детей.

Она долго не могла заснуть. Ей казалось, что она слышит какие-то звуки, не то из-за двери, не то из-за стены. Потом усталость всё же взяла своё, и Женя забылась некрепким, тревожным сном.

***

Во сне она видела площадку перед дверями своей и Ксюхиной квартир. Но самой Жени на площадке нет – она спит в своей постели. За дверью Коваленко царит безмолвие. Но Женя точно знает – Ксюха там, у себя. Вопрос – одна ли?

Нет, Ксюха не одна. Этот человек в серой кепке – он вместе с Ксюхой. И они провели наедине двое суток. Чем занимались? Вульгарный и совершенно простой ответ кажется вопиюще неверным – какая-то чужая атмосфера повисла над площадкой. Не похоже, что у Коваленко веселье и развлекуха.

Воображение подсказывает возможные сцены в квартире. Может быть, Ксюха пытается разговаривать с новым знакомым. Она щебечет всякие глупости, задает дурацкие вопросы… он не реагирует. Он просто молчит и смотрит на Ксюху. Для него она всего лишь глупая женщина, готовая впустить к себе в дом… постороннего.

Но ведь так не могло продолжаться два дня и две ночи. Даже бывшая ресторанная певичка, при всей своей недалекости должна была в конце концов заметить: новый знакомый ведет себя не так, как положено. Так что к этому моменту события уже приняли другой оборот. Какой именно? Может быть, Ксюха просто психанула, может быть… догадалась, что обращается не к человеку… что тот, с кем она пытается разговаривать, не слушает ее… а просто ждёт.

В квартире Коваленко раздается звонок. Он глухим эхом разносится по углам, разбивая на осколки мёртвую тишину. Но эхо смолкает, и тишина вновь собирается в единое целое…

Женя открыла глаза и с ужасом поняла – в ЕЁ дверь звонят уже не первый раз.

Она отбросила одеяло, медленно поднялась на ноги. На цыпочках, осторожно обходя скрипящие паркетины и ступая лишь на те, что не отзывались писклявым протестующим звуком (характер своего паркета Женя знала наизусть), она вышла в коридор. Дыхание в груди замерло само собой.

Прильнула к глазку.

____

На площадке стояла Ксюха. В тот момент, когда Женя разглядела ее, она находилась у противоположной – дальней – квартиры, но, словно зная, что соседка проснулась и смотрит на нее в глазок, вдруг в три быстрых шага оказалась прямо перед Жениной дверью.

- Ксю… Ксюха… - пролепетала Женя. Но горло ее наотрез отказалось воспроизводить звуки, и она сама не услышала своего голоса.

- Женька, - сказала Ксюха.

Женя едва не закричала. Ксюха ЗНАЕТ, что она ее видит.

Но ведь она подошла так ТИХО!

Не в силах оторваться от глазка, не в состоянии сделать ни единого движения, девушка была уже невольным наблюдателем. Ксюха, не торопясь, наклонилась – глазок был врезан на высоте чуть больше метра – и линзу словно накрыла черная дыра. Это был Ксюхин рот – она ведь всегда говорила «в глазок», касаясь его губами.

Она всегда так делала. Но… Женя была уверена – за дверью стоит какая-то другая Ксюха. С ней что-то произошло за то время, что она провела в своей квартире с тем человеком.

Ксюхе нельзя открывать. Что-то запредельное, несущее с собой смерть… находится рядом с ней. Может быть, это Он, тот человек в надвинутой на глаза кепке – отправил ее, чтобы выманить Женю из квартиры.

Где-то в обшивке двери есть щель. Это совершенно точно. Ксюха обращается к Жене, и свистящий шепот ледяным потоком просачивается в прихожую.

- Женька, впусти меня. Ты же слышишь. Впусти меня, Женька. Мне надо где-то пересидеть ночь. Потом меня заберут. Я должна пересидеть ночь.

Чёрная дыра смыкается, отдаляется от линзы глазка. Женя снова отчетливо видит Ксюху. Она стоит неподвижно, пристально глядя на Женину дверь. Глаза Ксюхи тускло мерцают в свете лампы на потолке.

- Уходи, Ксюха, - прошептала Женя.

Преодолев оцепенение, она повернулась, и, также на цыпочках, пошла в комнату. Села на кровать и закуталась в одеяло. Ее трясло от страха, а в голове еще слышались Ксюхины слова: «Мне надо пересидеть ночь. Потом меня заберут».

В этих фразах – какое-то послание, подумала Женя. В другой ситуации они звучали бы совсем иначе. Но сейчас – ночью, произнесенные странной, словно чужой женщиной на лестничной площадке – они обрели зловещий смысл.

Что-то ударилось об оконное стекло. Женя подскочила, ее расширенные от испуга глаза метнулись к окну. Она не сомневалась, что сейчас увидит Ксюху. Ксюха прошла по карнизу и теперь стоит за ее окном, водя пальцами по стеклу.

Но та Ксюха, которую знала Женя, ни за что не пошла бы по карнизу. Да и пройти там нереально – слишком узко.

За окном никого не было. Никого и ничего – только чернильная ночная тьма, скудно разбавленная светом уличных фонарей. Женя коснулась прохладного стекла горячим лбом, задержалась, слушая, как колотится сердце. Стекло замутнело от дыхания.

ЗАПОТЕЛО.

Не веря собственной догадке, Женя отшатнулась от окна.

Ксюха говорила с ней, и рот ее накрывал глазок. Но глазок НЕ ЗАПОТЕЛ.

____

С этой деталью послание расшифровывалось легко, четко и…

…и настолько понятно, что кровь стыла в жилах.

Ксюха разговаривала, НЕ ДЫША. Вот почему ее шипение в глазок напоминало шелест прорезиненного плаща. Словно кто-то медленно дул в пластмассовую трубку.

Но живой человек не может говорить, не дыша. По крайней мере, Ксюхе это точно не пришло бы в голову.

Она вышла на лестничную площадку мёртвая.

***

Остаток ночи Женя провела, забившись в самый дальний от окна угол, за кроватью, сидя на корточках и сжимая в руках молоток. Как будто молоток мог чем-то помочь, если бы мёртвая Ксюха сама или при помощи человека с мраморными глазами открыла ее дверь и вошла в квартиру…

А потом наступил рассвет, и ночная жуть начала, как обычно, уходить, рассеиваться. Но Женя понимала: ее страшное видение не было просто ночной галлюцинацией, плодом не в меру разыгравшейся от чтения бабушкиного журнала фантазии. Ксюха Коваленко на самом деле разговаривала с ней, касаясь губами дверного глазка.

Женя не видела и не слышала, как Ксюха, подождав еще немного на площадке, зашла к себе. Но там она провела не больше минуты или двух. Вскоре она вновь покинула свою квартиру и медленно, словно нащупывая ногами ступеньки, пошла вниз по лестнице. Если бы кто-нибудь в этот момент двигался навстречу и взглянул ей в лицо… смерть от разрыва сердца была бы для этого человека лучшим выходом. Всё что угодно лучше, чем всю оставшуюся жизнь помнить увиденное и знать, что однажды, войдя поздней ночью в свой подъезд, ты разминулся с трупом. Обостренный слух сжавшейся в комочек Жени уловил лишь глухое поцокивание каблуков-шпилек, когда Ксюха спускалась к первому этажу. Но Женя даже не обратила на это внимания.

…Пора было собираться на работу. По-прежнему леденея от страха и впадая в панику при мысли о том, что скоро придется выйти на лестничную клетку, Женя через силу умылась, почистила зубы. Выпила кофе и докурила оставшиеся сигареты. Она уже здорово опаздывала, но сейчас это просто не имело для нее значения. Прочитав придуманную на ходу молитву – «Господи, боже, избавь меня увидеть то, что видеть мне не положено, ибо я слабый человек» - Женя собралась с духом и выглянула наружу.

Но там не было абсолютно ничего интересного. Или страшного. Поворачивая ключ в замке, Женя искоса глянула на обитую коричневым кожзаменителем Ксюхину дверь – дверь была плотно закрыта, но заперта или нет – так не скажешь, а проверять Женя, естественно, не решилась. И только на первом лестничном марше она увидела один из тех следов ночного кошмара, который не рассеялся и не растворился с наступлением утра.

На ступеньках виднелись пятна накапавшей, уже свернувшейся крови.

Держась за перила, Женя вышла на улицу, надеясь на то, что встретит по дороге живую Ксюху, и та попросит у нее денег на пиво. Это будет лучшим и единственным доказательством того, что в фазе кошмара Женин мозг не перехватывал образы из реального времени, а просто их порождал внутри себя.

____

Но Ксюху встретили несколько раньше, и совсем другие люди. Когда Женя завернула за угол ближайшего к автобусной остановке дома, навстречу ей медленно выехала милицейская машина…

____

Вечером к Жене пришел участковый инспектор, которого она раньше не видела; вместе с ним был мужчина, предъявивший удостоверение следователя. От них Женя узнала, что в пять утра ее соседку («Когда вы видели ее в последний раз, она показалась вам… нормальной?») заметил патруль из местного отделения. Ксюха медленно брела вдоль задней стены расселенного дома, неуверенной походкой, сильно шатаясь. Ее приняли за пьяную и остановили для проверки документов; впрочем, Ксюха на голос не среагировала, и пришлось ее взять за локоть. Ее остекленевшие, пустые глаза смотрели в куда-то в одну точку, мимо патрульных. В лучах восходящего солнца лицо Ксюхи быстро становилось мертвенно-синим. Она покачнулась и упала, ударившись головой о низкую железную ограду. Пока один из патрулей вызывал по рации «скорую помощь», второй обнаружил, что тело Ксюхи полностью остыло, а пульс не прощупывается, зато на коже отчетливо видны трупные пятна. Прибывшая бригада «скорой» констатировала смерть, наступившую не менее трёх часов назад. У патрульных возникли серьезные проблемы с объяснением того факта, что они обратились с просьбой предъявить паспорт к МЁРТВОЙ женщине, причем умершей где-то в другом месте, не там, за расселенным домом. Обоих временно отстранили от работы, но вскоре нашлись и другие свидетели, видевшие Коваленко идущей куда-то задворками за несколько минут до поступления на пульт диспетчера «скорой помощи» вызова.

____

Женя подозревала, что именно случилось с Ксюхой, но ей не с кем было поделиться своими подозрениями.

Мясорубщик сделал Ксюху донором. Выпотрошив несчастную женщину, он – на ее кухне, в ее посуде, на ее плите – приступил к готовке. В эти минуты Ксюха уже умирала, но случилось непредвиденное – поломка на подстанции. Прервалась подача электричества.

А у Ксюхи – наверное, у единственной в квартале – электрическая плита вместо газовой.

Конфорки остыли, и процесс извлечения жизненного начала был нарушен и пошел в обратном направлении. Вытянутая из Ксюхиного тела энергия устремилась назад. Но умирающее тело было уже не способно нормально принять и использовать ее. В результате Ксюха ненадолго обрела способность двигаться, и даже ее мозг – лишенный кислородного притока, но «включившийся» от притока энергетического – какое-то время еще выполнял свои функции. Это была, конечно, уже не жизнь – это был короткий отпуск с того света.

(Однажды такое уже случилось – там, в Люберцах. Окно кухни, в которой Мясорубщик готовил своё адское блюдо, было открыто, и задувший ветер погасил огонь на плите. Ведь запах жареного мяса в квартире перемешался с запахом газа, словно где-то была утечка).

Ксюха, наверное, осознавала, что с ней произошло. И – почти наверняка – ей было страшно и одиноко. Вот почему она вышла на лестничную площадку и позвонила в дверь соседки, просила ее впустить.

Но Женя не могла выполнить ее просьбу.

Тогда Ксюха – выпотрошенная, с искромсанным животом, никому больше не нужная – словно поломанная кукла – в конце концов отправилась на улицу, а на ступеньки лестницы из-под ее пошловато-яркой кофточки сочилась кровь.

____

…Женя не решилась пойти на похороны. Она боялась, что увидит растерзанный живот покойницы. Правда, Ксюхина соседка снизу – пенсионерка, собиравшая деньги на венок – уверяла, что гроб закроют. Она же сказала Жене, что Ксюха, должно быть, предчувствовала, что с ней случится беда. В последние ночи она громко кричала во сне. Когда соседка, встретив Ксюху на улице, спросила, всё ли у нее в порядке, та вяло отмахнулась и объяснила, что ей снятся кошмары.

А еще Женя боялась, что среди провожающих окажется человек с белыми, как мрамор, глазами под козырьком низко надвинутой кепке. Или, что еще страшнее – она заметит его где-нибудь в стороне, между могилами.

Впрочем, сейчас он, наверное, поблизости, думала Женя, глядя вечером в окно. Ведь у него так ничего и не получилось… Что бы ни привело его в этот район, именно здесь он нашел очередную жертву. Сейчас он затаился – в одной из квартир расселенной пятиэтажки или в глубине разросшихся кустов. Ждёт нового донора.

Женя хотела выпить на ночь снотворное, но за ним надо было идти в аптеку. Да и утром она может проспать.

После всех пережитых страхов фаза кошмара наступит очень быстро. Накрывшись с головой одеялом, Женя долго молилась – как умела, своими словами, много раз повторяя одну и ту же фразу:

«Боже, всемогущий господи, если во сне я увижу Его – сделай так, чтобы я успела отвернуться».

Проект Лазарь

Проект Лазарь-2010 (Шоссе Петля-10)

Олег Новгородов

-1-

Итак, поехали.

Что было в общем доступе. Во-первых, полторы заметки о молодом человеке, одолевшем двенадцать километров шоссе со сломанной ногой, трещиной в позвоночнике и с сотрясением мозга. Его подобрал автопатруль на пересечении улицы Островитянова и Ленинского проспекта. Пострадавшего доставили в отделение, вызвали «скорую» и пробили данные. Самозанятый копирайтер, 25 лет, по месту жительства характеризовался положительно, наркотиков не употреблял, от алкоголя воздерживался. Но в ненастную ночь (далее с его слов) ему приснился кошмар, очнуться от которого бедняга не смог, даже проснувшись.

Ему померещился некто у изголовья кровати (а проживал он один), и парень ломанулся в окно… В окно второго этажа, что несколько неправдоподобно, учитывая тяжесть полученных травм. Причем удар о землю не избавил его от идефикса – бежать от кого-то безликого, и не важно какой ценой. Двенадцать километров, повторял ошарашенный дознаватель, прикуривая сигарету от сигареты.

Это проскочило в хедлайнах новостей и быстро кануло в лету. Пытливый ум нашел бы, к чему тут придраться… Но пытливые умы тем утром новостей не читали.

Во-вторых. Статейка о почти детективе в бюро ритуальных услуг прожила чуть дольше из-за махровой желтизны темы. «МОГИЛА МОТОЦИКЛИСТА ОСТАЛАСЬ ПУСТОЙ. Московский байкер Евгений Прахов, погибший в ДТП, не дождался похорон. Злоумышленники по поддельному гербовому свидетельству забрали труп из морга и увезли в неизвестном направлении».

Со свободными СМИ на этом всё. Дальше договоримся так: вы не спрашиваете, откуда у меня информация, а я не отвечаю. Наверняка дело вообще засекретят. Такую чертовщину всегда секретят.

В ноябре минувшего года у железнодорожной насыпи, проложенной по окраине района Опольцево, обнаружили труп мужчины. Характер прижизненных травм указывает на то, что человека избивали; он сопротивлялся и дважды произвел выстрелы из боевого пистолета. Смерть последовала от удара, нанесенного в основание черепа. Затем покойнику пытались открутить голову, резко выдергивая ее по и против часовой стрелки.

Бумажник с крупной суммой наличных остался у погибшего в кармане куртки; таким образом, нападавшие не ставили целью ограбление. Это характерно для здешнего захолустья, где словесные перепалки зачастую выливаются в акты звериной жестокости, но «наказанных» обычно не грабят. Но с середины октября одинокому пешеходу, зачем бы он ни оказался на Опольцево, местные кровавые традиции практически не угрожали. Правильнее: угроза свелась к минимуму.

Криминалисты установили, что убийство совершено не группой, а одним человеком. Ставки делались на бандита, незадолго до того совершившего побег при этапировании, но позже задержанного в Подольске. Он признался, что надеялся затаиться в Опольцевском овраге (наслышан об этих местах), но наткнулся на «мужика в шторах», и тот настолько ему не понравился, что он предпочел поискать убежище подальше от Опольцево. Чем именно не понравился, косноязычный уголовник объяснить не сумел, но главное очевидно: человек «в шторах» (солнцезащитных очках) представлял собой угрозу пострашнее, чем автоматы конвойных. Зэк чутьем распознал угрозу и постарался удрать незамеченным.

Второй труп, по идее, фигурирующий в этой истории, не найден по сей день, а если и найден, меня об этом в известность не ставили. И не поставят.

Что касается третьего – работника пиццерии, пожилого водителя-доставщика – он умер за рулем на выезде из квартала, набрав перед этим скорость достаточную, чтобы перемахнуть через шоссе Петля и влететь в пролесок, в хлам разбив старую «Оку».

Есть и живые участники, но они наотрез отказались давать интервью и вообще разговаривать на эту тему.

В материалах дела упомянуты еще несколько фамилий – это любители урбанистической экзотики, совершающие вылазки в «готичные» районы. Таковых набралось всего четверо. Они так же видели издалека кого-то в огромных темных очках. Вопрос в том, был ли это убийца.

У следователя, неофициально общавшегося с этой четверкой, осталось впечатление, что ребята не договаривают главного. Он готов спорить, что с Опольцево компания возвратилась… не в полном составе. Но загруженный работой следователь не мог позволить себе новый «висяк» и не стал разбираться с подробностями вылазки.

Вернемся к первому мертвецу – тому, что расстался с жизнью подле насыпи. Ветка, по которой в семидесятые годы ходили грузовые вагоны со стройматериалами, давно выведена из эксплуатации, и не очень понятно, что там мог делать этот крепкий, хорошо тренированный мужчина с пистолетом, весьма состоятельный на вид. Про бумажник я уже упомянул. Кроме того, он имел при себе дорогой мобильный телефон «дуос» (еще две трубки, обклеенные розовыми сердечками, явно принадлежали не ему), смартфон и кейс с ноутбуком. На жестком диске ноута сохранён черновик отчета о весьма странном эксперименте…

***

Девятиэтажка возвышалась над районом подобно маяку. Две женщины, приехавшие первым утренним автобусом, шли прямо на нее. Несмотря на ранний час, обе ужасно устали, да еще тащили с собой набитые вещами сумки. Солнце начинало припекать, но густые кроны деревьев хранили какую-то могильную прохладу, которая не освежала – продирала морозом по коже.

Свернув за угол школы, они увидели встречающего. Он помахал им рукой.

- С добрым утром, - поздоровался агент, когда женщины приблизились. – Нормально добрались?

- Вроде вовремя, - ответила младшая из женщин, высокая и скорее тощая, чем стройная, и демонстративно сверилась со своими часами. – Ровно семь.

- Долго искали остановку, - поддакнула ее спутница, низенькая, с короткой стрижкой и в очках, похожая на ресторанную певичку. Она поставила сумку между ногами.

- Начинаем через сорок минут, - произнес агент. – Давайте повторим основные позиции договора. Вот копии – ваша, Гюльнара, и ваша, Наталья. НПК «Апейрон» гарантирует вам полную неприкосновенность и не нанесение физического вреда. НПК «Апейрон» НЕ гарантирует, что вашему психическому состоянию не будет нанесено ущерба, и предупреждает о режиме психологического эксперимента. Вы, Гюльнара Алимова и вы, Наталья Яковенко, обязуетесь не нарушать установленных правил, в том числе – не оповещать друзей и знакомых о своем местонахождении, не пользоваться средствами мобильной связи и не пытаться покинуть здание до 25-го октября сего года. Есть возражения, отказы, вопросы?

Женщины покачали головами.

- Уведомления о перечислении денежных средств обеим пришли?

Кивнули.

- Отключите, пожалуйста, телефоны, и сдайте их мне.

- А вернёте? – сверху вниз осведомилась долговязая Гюльнара.

- Разумеется. Чужого добра нам не надо. Ну, давайте сумки, и прошу за мной.

Скрипучий древний лифт поднял их на последний этаж.

- Добро пожаловать, - сказал агент, открывая новую стальную дверь. Женщины робко заглянули в прихожую. Вспученный линолеум, ободранные обои, порыжевший от влаги и курева потолок. – Ваши апартаменты. Две комнаты, кухня, санузел, балкон. – Он занес сумки в маленькую комнату. Гуля и Наталья топтались на пороге. – Мы поставили кровати, приготовили постельное белье. В холодильнике продукты на две недели, чай, кофе, посуда. Развлечений не предусмотрено, так что придумайте темы для общения. Дверь армированная, без МЧС не откроешь. Насчет пожара не беспокойтесь: проводка, коммуникации в идеальном порядке. Мы включили центральное отопление, чтобы вам не мерзнуть.

Гуля следом за мужчиной протиснулась в комнату.

- Так себе гостиница, конечно, - хихикнула она. – Ну да ладно. Я захватила с собой тапочки, - и она, наклонившись, расстегнула молнию своей сумки.

- Не торопитесь переобуваться, - велел агент. – Дело в том, что мне нужно кое-что вам показать. Пойдемте, здесь недалеко. Квартира напротив.

***

Бог весть, какие именно теоретические выкладки легли в основу этого эксперимента, названного Проект «Лазарь-2010». Налицо новый и более чем смелый подход ко всем концепциям мироустройства. Кто-то (вряд ли это был агент НПК, встретивший женщин у подъезда – он лишь удаленно отслеживал ход эксперимента) перемешал причины и следствия таким образом, что они превратились в бессистемный и пугающий коллаж. Всё равно как футбольный мяч, вместо чтобы отлететь от паса, укусил игрока за ногу. Наверняка проекту предшествовало длительное изучение суеверий, процветающих в глухих деревнях, слухов, легенд, сортировка их на реальные и полностью вымышленные… И денег в это вложено немало: формирование базы данных, систематизация, командировки, да и подбор идеальных кандидатов в подопытные должен был влететь в копеечку.

Сперва я был уверен, что устроители эксперимента оборудовали подъезд системами видеонаблюдения, а в квартиру внедрили «жучки» прослушки. Но, скорее всего, этого они не могли себе позволить. Условия, именуемые в протоколе «инициирующими», требовали предельного сходства с естественными. То есть никаких посторонних взглядов, никакой техники. Если и смонтировали камеры, то на улице, но записей с них я не видел. Здесь как в лаборатории: посторонняя бактерия в пробирке – опыт насмарку.

А «посторонней бактерией» оказался курьер из пиццерии, попавший не в то время и не в то место.

Я всё пытаюсь представить себе, как это происходило. Как неумолимо нагнеталась в квартире атмосфера напряжения, ожидания беды… Полагаю, что первый страх они испытали, вернувшись со своей короткой экскурсии «к соседу», после которой агент попрощался с ними и закрыл дверь на два замка…

____

-2-

Пока Наталья стояла на балконе с сигаретой, обозревая окрестности, некурящая Гуля заваривала чай по какому-то восточному рецепту.

Презрев двадцатилетнюю разницу в возрасте, они быстро нашли общий язык. Обе увлекались эзотерикой, нетрадиционной медициной и заводили анкеты на сайтах знакомств. Обе не стрессоустойчивы, сверх меры впечатлительны; та и другая пробовали себя в творчестве, но больших успехов не достигли. Гуля имела на счету попытку самоубийства; Наталья по сфабрикованному уголовному делу провела полгода в исправительно-трудовой колонии, где обзавелась погонялом Натаха-приблуда; от нее ушел муж, а сама она, по ее выражению, превратилась в моральную развалину. Гуля замужем пока не была и в роли чьей-то жены себя даже не видела.

- Наташ, куда балкон выходит? – спросила Гуля, когда напарница вернулась.

- На лесопосадку, - вздохнула Наталья, протирая очки салфеткой. – Тропинку видно, гаражи, дальше шоссе это дебильное, как его…

- Петля.

- Угу. А за ним еще лес.

- И оба окна туда же?

- Ну да.

- Здоровски! – Гуля накрыла кружки блюдцами и присела к столу. На кухне было тесновато. – Как выбираться будем, если что?

- Не знаю. Если что, нам с тобой того… - Наталья жестом изобразила трахеотомию. – Я с балкона сигать не собираюсь. Я вообще больше на него не пойду.

- Почему?

- По-моему, он еле держится. Ветер посильнее дунет – сорвет.

Они помолчали, думая об одном и том же.

- Людей не видала? – грустно спросила Гуля.

- Ни-ко-го. И мы никогошеньки не видели, пока перлись с остановки. И в автобусе с нами никого не было. Давай смотреть правде в глаза, Гулечка. Мы с тобой сидим в чертовом расселенном доме на окраине чертова расселенного района. В квартире, где спилось до смерти не одно поколение алкашей.

- Но он-то не спился? – Гуля мотнула головой в сторону прихожей. Их, сидящих на кухне, отделяли от входной двери две комнаты, и это радовало. Огорчало, что ванная-туалет располагались рядом с дверью.

- Нет, - дрогнувшим голосом ответила Наталья и нервно взъерошила свою короткую челку. – Он не спился.

- Как думаешь, он настоящий?

- Да. Он настоящий. Я плечо пощупала – стылый, как ледышка. Агент сказал, это байкер. Врезался на полной скорости в отбойник, потом кинуло под иномару в левом ряду. Как по левым рядам гоняют, небось сама видела. Он весь шитый. И еще. Они его не бальзамировали. Он тухнет изнутри, если понимаешь, о чем я.

- Тухнет… изнутри? – сглотнула Гуля.

- Ты запашок не учуяла, не?

- Я же с насморком. – Гуля хлюпнула носом.

- Странно, должно было прошибить. По ходу, ему уже третий день идёт, или четвертый. За две недели сгниет до костей. Надеюсь, нас туда больше не поведут.

Несколько секунд они сидели тихо и прислушивались к доносящимся извне звукам. Но только лампа потрескивала на лестничной площадке.

- Вещички-то из квартиры не вынесли, - сказала Гуля. – Почему, интересно?

- А тебе не пофиг? Может, кого-то из хозяев наших хата. Хотя, нет, больно всё дешевое и старое. Трюмо и то заплесневело.

- Давай пить чай. Господи боже. А мне ведь еще надо в туалет!

- Ну так и что? Пять шагов сделать не можешь? Дверь-то бронированная… Да и душ когда-то надо будет принять.

- Дверь бронированная, - согласилась Гуля, меланхолично кроша в тарелку бисквит. – Проблема в том, что на ней нет ни щеколды, ни цепочки. И ключей у нас нет. А кто-то может открыть ее снаружи.

- Твою мать-то, Гюльнара! – воскликнула Наталья. – Себя накручиваешь, и у меня сейчас тоже кондрашка начнется. Естественно, ее откроют снаружи! В контракте так и написано: эксперимент прекращается по истечении срока в четырнадцать дней. Ее просто обязаны открыть. Блин! – она вскочила и ринулась на балкон с сигаретами.

Гуля крадучись прошмыгнула в туалет. Чаю ей уже не хотелось.

***

Срок в две недели приняли за оптимально целесообразный. За это время эксперименту полагалось либо увенчаться успехом, либо провалиться и показать полную несостоятельность теоретической базы. Однако в протоколе записано, что «стадия номер один» наступила в расчетный период – между двумя и тремя часами ночи первых суток. Судя по некоторым ремаркам автора отчета, в идеале планировалось, что проект «Лазарь-2010» даст свои результаты в 72 часа.

Самое главное – они безупречно правильно расставили компоненты, потребные для «инициации».

***

Наталье безбожно хотелось на боковую, но она побаивалась ложиться. Потому что Гулю наверняка тоже сморит, и… Что – и? И ну его в баню, лучше накачаться кофеем. Эти уроды не только телевизора им не оставили, но и спиртное наотрез запретили. Мужик перед уходом спецом обшмонал их багаж. Деликатный, как жопа, извинился, но шмонал профессионально: не иначе вертухай бывший. А сейчас бы хлопнуть рюмочку…

- Наташ, давай по чесноку, - предложила Гуля. – Ты как считаешь, на кой нас тут закрыли, да еще подселили по соседству убившегося байкера?

Наташа прицокнула языком. Рассуждать контрактом не запрещалось, почему бы и не? А то сидят как на поминках и друг на друга зевают. В распахнутое окно дунуло ветром, волосы на затылке шевельнулись. Наталья сглотнула.

- Они ждут, пока мы свихнемся, - наконец, выдала она версию. – То есть, сколько у нас это займет. Ну, чтобы крыша совсем протекла. Нас развели как лохушек. Свои гонорары мы потратить не сможем, потому что после эксперимента нас признают недееспособными.

- В дурку упекут?

- Как вариант.

Гуля обдумала этот вариант.

- Не, Наталь, ты чего-то перегибаешь. Вот зачем кому-то знать, через сколько мы свихнемся? Небось, такие опыты уже сто раз ставились!

- Ты себе противоречишь, - устало возразила Наталья. – Если это незачем знать, то и опыты ставить незачем, так?

- Ну, так, - нехотя согласилась Гуля.

- К тому же, сам по себе эксперимент уж больно специфический. Сомневаюсь, что он может иметь какое-то научное значение.

- А куда этот подевался? Ну, агент?

- Он мне не отчитывался, - огрызнулась Наталья. – Но вот хочешь верь, хочешь нет – задницей чую, сейчас он отсюда далеко. Мы здесь одни. Сечешь фишку?

- Не-ет, - соврала Гуля. Фишку-то она секла, но ей опять нужно было в туалет, а при мысли о том, чтобы приблизиться к двери, пусть и бронированной хоть в десять слоев, ноги делались как ватные.

- Одни. Втроем. Ты, я и байкер. Вся клюква в этом. Любовный треугольних, блин. Что это значит, я не догоняю. Налей водички в чайник, будь любезна.

Замерев на секунду, Гуля вновь вслушалась в звуки. Но единственным, хотя и весьма отчетливым, звуком была истерическая нотка в голосе Натальи.

____

-3-

Ночь они пересидели на кухне, пытаясь отвлечься «светской беседой». Наталья поведала о том, как ее тормознули гаишники, когда она, выпив на корпоративе банку яги, ехала домой. Не бросать же новенькую «ласточку» на неохраняемой парковке. Прав ее лишили полюбасу, но главная неприятность подстерегала на посту ГАИ, где мент в штатском вытряхнул на стол ее сумочку, и, порывшись в косметике, показал оторопевшей «гражданке Яковенко» пакетик с белым порошком. Наталья принялась вопить, что это – не ее, но мент посоветовал ей заткнуться и писать чистосердечное, а то будет хуже. Мгновенно протрезвевшая Наталья смекнула, что попала под рейд, и навесить на нее могут столько всего, что остаток жизни она проведет за решеткой. На суде ей припаяли четыре года, а выпустили по амнистии за примерное поведение.

Гуля, которая не могла похвастаться столь же насыщенной биографией, рассказала, что вскрывать себе вены – полная хрень, и что в больнице суицидников вообще за людей не держат. Диалог неуклонно скатывался именно туда, куда подругам по несчастью совсем не хотелось, но за окнами уже светало. К семи утра женщины едва не падали с табуреток, и к половине восьмого всё же отважились лечь спать.

(В протоколе интервал с семи до трех часов охарактеризован как «понижение амплитуды». Какие-то приборы диагностики всё же применялись, замерители магнитно-резонансных колебаний или что-то вроде. Скорее, с накопителями данных, не передающих результаты измерений напрямую, а предназначенных для последующего анализа. Обмен данными в режиме реального времени нарушил бы чистоту эксперимента).

Очевидно, что в первый раз разговор свернул в опасное русло с наступлением сумерек следующего дня.

***

- Ты не помнишь, на лестнице свет есть, нет? – спросила Гуля. Она делала бутерброды с сыром на двоих, хотя аппетита ни у нее, ни у Натальи не было. Мелькнула мысль, что все испробованные Натальей диеты – фигня в сравнении с ЭТИМ.

- Там же лампада длинная, люминесцент как бы. А что?

- Давай в глазок посмотрим?

- А глазка нет! – злорадно ответила Наталья. – И вообще, уймись уже. Ты что – сама себе репортер?

Гуля осторожно выглянула в прихожую и убедилась, что напарница не врет. Глазка у двери не было.

- Ну, там есть скважина для ключа, - пробормотала она.

- Я в нее смотреть не буду, и тебе запрещаю, - отрезала Наталья. – Чего проще – ткнуть в скважину гвоздем. Останешься без глаза, а здесь даже йода нету.

- Наташ, ну неужели ты серьезно думаешь, что кто-то караулит за дверью, чтобы сунуть в замок гвоздем? – Гуля чуть не обрезалась ножом и пискнула: «Ой». – Какой в этом смысл?

- Давай так, Гулечка. Я запарилась искать смысл, и единственное, на что я надеюсь – что проживу эти две недели, то есть тринадцать дней уже, и уберусь отсюда в здравом уме и твердой памяти. Какой смысл запирать нас в десяти шагах от морга на дому? Твои предположения?

- А знаешь, - Гуля надкусила бутерброд, несколько секунд сосредоточенно жевала. – А знаешь, тут какое-то неравноправие, чтобы не сказать хуже. Нас-то он запер. А байкера – нет.

Наталья всплеснула руками.

- Мария Магдалина, заступница всех убогих! – воскликнула она. – Гулька! Знай я, что ты такая… сказочница, я бы запросила полтос сверху! На что ты сейчас пытаешься намекнуть?!

- Ни на что, - упрямо пробубнила Гуля. – Я ни на что не пытаюсь намекнуть. То есть, я намекаю на другое. Агент на два оборота замки запирал, верно?

- Верно. На два. Мне ли не сосчитать – наслушалась в СИЗО этих оборотов.

- Ну вот. А если сделать один оборот туда, да один обратно, и так же со вторым замком, то получается что? – Ветер зашуршал ветвями деревьев на задворке, и Гуля, поперхнувшись, вытаращенными глазами уставилась на окно. – И получается, - она сглотнула, - что мы с тобой сидим тут, совсем не запертые. Свободные, как птицы. И можем идти куда угодно. Хоть байкера отпевать. Тем более, по контракту это позволено. Что скажешь?

- Скажу, что вляпались мы с тобой в дерьмо по самые твои клипсы, - буркнула Наталья.

***

На цыпочках, крепко держась за руки, женщины прошли через прихожую и остановились возле двери. Сердце у каждой колотилось так, словно вот-вот могло выпрыгнуть и ускакать по полу.

- Наверное, зря мы это, - прошептала Гуля. – Наташ, не надо, Наташ…

- Я только попробую, - зашипела Наталья, и, вырвав свою ладонь из судорожно вцепившихся пальцев Гули, положила ее на ручку двери.

Оставалось опустить ее вниз и толкнуть дверь от себя. Но Наталья не сделала ни того, ни другого.

- Черте что… - пролепетала она и попятилась. Гуля шарахнулась мимо нее обратно в кухню.

***

- Во запутка! – сказала Наталья. – Мы заперты или нет? Вот всё, что я хочу знать. Но я хочу знать это наверняка.

- Зачем тебе это знать? – уныло осведомилась Гуля, промокая рот салфеткой. Только что она выкурила первую в своей жизни сигарету и едва успела добежать до унитаза: ее вырвало.

- Затем. Мне что, повторить всё заново? Мы в расселенной части города. Без охраны. Без даже вшивого газового баллончика. Ты не заначила? Вот и я нет. Мне просто страшно, вдруг сюда какие-нибудь отморозки толпой завалят? Увидят окна освещенные, ну и наведаются на огонек. Учти, я групповухой не увлекаюсь.

- Но по контракту нам ведь гарантирована неприкосновенность…

- Я ни хрена не верю их гарантиям. Давай припрем дверь столом.

- Давай. А еду на чем готовить?

- На полу.

- Неудобно. Да и стол этот… как перышко легкий, хлипкий. Ножки шатаются. Толку никакого.

- Точно. Тогда давай припрем кроватью. Уж спать-то на полу вполне удобно, отвечаю.

- Да, но… Мы не можем ничего припереть. Дверь-то открывается наружу!

Наталья со свистом выдохнула сквозь зубы.

- Я заметила, что наружу! Если она вообще открывается. Завязывай нудить и помоги мне вытащить из комнаты кровать. Обе кровати! Они тяжелые. Какая-никакая, а защита. Успеем позвать на помощь, если что… - Наталья осеклась, перехватив исполненный безнадежности Гулин взгляд. Да, действительно. Позвать на помощь. Она сделала уже ходок двадцать на балкон (наплевав на его аварийное состояние), и не видела внизу ни единой живой души. Хоть обкричись – никто не услышит. Всё продумано до мелочей. Что бы ни настигло их в этой квартире на девятом этаже панельной расселенки – оно настигнет только ИХ.

Наталья сняла очки, повертела их в руке и надела обратно.

- Кажется, я всё поняла, - сообщила она. – Нас тестируют на барьер страха, ясно? Дверь может быть закрыта, может быть открыта, никакой разницы. Просто мы сами носу отсюда не высунем.

- Как это?

- Да вот так. Никто же ведь не может знать наверняка, вдруг ты замки шпилькой вскрывать умеешь? Или я, я ж вообще уголовница по понятиям. Но замки ни при чем. Главный замок – в нас самих. Мы сами себя заперли. От страха.

***

Отрезок времени с полуночи до четырех в протоколе помечен как «Скачок амплитуды» (с тремя восклицательными знаками). Безымянный контролер (его личность не установлена; свои обязанности он выполнял полностью экипированным, но без документов либо именно их забрали с трупа) пишет о «предвестьях», сопровождающих амплитудное возрастание, и о том, что предварительный график выдерживается без погрешностей.

«Происходит отстройка подсознания от знаний, опыта и логики. Перелом состоится в ближайшие часы, но, возможно, это займет неполные сутки. Ожидание Событий явственно превалирует над здравым смыслом».

____

-4-

Днем они отоспались, расстелив одеяла в кухне на полу. Это был неспокойный, полный кошмаров сон. Гуля проснулась и тут же затаила дыхание. Ей показалось, что за дверью, у самого порога, шаркнули, давя сухую пыль, подошвы. Рядом заскулила во сне Наталья, и Гуля, поборов оцепенение, встряхнула ее за плечо.

- Что? – Наталья мгновенно открыла глаза и принялась нашаривать очки.

- Кто-то за дверью ходит.

- Быть того не может!

- Тише, не кричи ты так. Конечно, не может. Но у меня уже нервы на взводе, еще чуток и окочурюсь с перепугу.

Наталья подышала на линзы и протерла их о наволочку.

- Сколько времени? – спросила она.

- Без понятия. Да хоть шестьдесят одна минута двадцать пятого! Я часы на раковине оставила, когда мылась. Что это шумит так?

- Дождь пошел, - ответила Наталья, обернувшись к окну.

Крупные капли воды барабанили по ржавым подоконникам, заливали стекла. Женщины выглянули в прихожую. «Баррикада» из кроватей выглядела нетронутой, дверь была закрыта. По крайней мере, СЕЙЧАС она была закрыта. Наталья взяла сигареты, зажигалку.

- Наташа, пожалуйста, кури здесь, - взмолилась Гуля. – Я заору, если ты уйдешь на балкон.

Наталья чиркнула зажигалкой и глубоко затянулась, пуская дым ноздрями.

- Ты не созрела, чтобы проверить лестничную клетку? – спросила она.

- Нет, ни в коем случае! – вздрогнула Гуля. – Еще скажи – байкера проверить.

- И как, по-твоему, мы выдержим еще двенадцать дней?

- Мы не выдержим, - обреченно ответила Гуля. – Я – точно не выдержу. Если начну биться башкой об стену, свяжи меня простыней.

- Неплохая идея, - одобрила Наталья. – Простыней у нас аж четыре комплекта, плюс пододеяльники, плюс занавески… нет, занавески не подойдут, старые. В принципе, можем сварганить канат и спуститься вниз. НПК «Апейрон» может идти нахрен со своим контрактом. Я им не крыса лабораторная.

Гуля пожала плечами.

- Наташ, извини, но ты несешь ахинею. Я просто молчу о том, что мы не умеем вязать простыни в узлы. Я только напоминаю тебе, что это девятый этаж. А я больше метра на руках не проползу. Я художница, а не матрос дальнего плавания. Посмотри на мои руки, если сомневаешься.

Наталья посмотрела на свои.

- У меня синяки, как ты за меня вчера держалась, - сказала она. – Хватка у тебя мертвая, когда приспичит. Ладно, проехали. Дурацкая идея. Ну, допустим, одна из нас доберется до низу, не разобьется. Кто там ждет? Допустим, не разобьемся обе, и дальше чего? Пешком обратно через квартал? КТО нас догонит?

- Наташ, скажи мне правду, - попросила Гуля. – Наташ… Ты думаешь, он может… встать?

Наталья прикурила новую сигарету от бычка и затушила его водой из-под крана. Бросила в раковину.

- Нет, я не думаю, что он может встать. Я думаю, он уже встал. Вылез из своего гроба. И ты думаешь то же самое. И наверняка это так и есть.

***

Мне удалось получить характеристики обеих участниц проекта «Лазарь-2010»: на Яковенко – из ИТК, на Алимову – из больницы, в которой ее откачали после попытки покончить с собой.

Я не профессиональный психолог, но, по-моему, эти женщины идеально подходили для эксперимента, при котором объективная реальность ставится в зависимость от человеческого сознания. Внушаемость, мнительность, симптомы паранойи, неспособность критически анализировать простейшие факты – всё это так или иначе свойственно большинству людей, но у них превышало все допустимые нормы. Удивительно, как они задолго до проекта не очутились на принудительном лечении: обе шли по жизни, как по краю пропасти…

Для Гюльнары Алимовой уже второе пробуждение в квартире на девятом этаже стало переломным моментом. Реальность стремительно от нее ускользала, и она не могла ее удержать. Но вот Наталья (Натаха-приблуда) еще упрямилась и по-своему что-то раскладывала по полочкам. Самый разумный аргумент так и напрашивался, и, сопротивляясь из последних сил, Яковенко пустила его в ход.

***

- Актёр, - произнесла Наталья, бездумно глядя куда-то за окно. Дождь лил не переставая.

- Что-что? – переспросила Гуля.

- Актёр хренов, - со злостью рявкнула Наталья, щуря близорукие глаза. – Вот тебе и весь эксперимент. Если ты выглянешь в скважину, то увидишь актёра. Он бродит туда-сюда из квартиры на лестницу, и на роже у него толстенный грим, и заплатка, как у того, на лбу, но это актёр.

- А байкер что же?

- Байкер полеживает себе, где лежал. Мы ведь хату не осматривали, так? Они спрятали актёра, может быть, в ванной, или на балконе. Нам только показали мертвеца.

- А почему актёр не мог лежать прямо в гробу? Зачем столько сложностей?

Наталья нахмурилась.

- Не лежал. То есть, трупак там есть, к гадалке не ходи. Запашок аутентичный. Вряд ли такой новый спрей – «Аромат могилы гнойной»…

- Наташа, не надо про могилы. Очень тебя прошу.

- Гуль, ты ничего не жрала из холодильника? – резко спросила Наталья.

- Нет... – опешила Гуля. – Мы же договорились. Только то, что с собой принесли.

- Чай-кофе тоже наши?

- Да ясный день, я ихний паёк подальше в буфет задвинула. А что?

- А то. Мы обе будто галлюциногенов обдолбились. На полном серьезе базарим о ходячих мертвяках. Причем – заметила? – по барабану, что они не ходят. У нас одно на уме – как бы он до нас не добрался.

Гуля налила в чайник воды, зажгла конфорку.

- Мне тут пришло в голову, - сказала она. – Ведь очень много таких случаев. Только в глуши. В забытых Богом сёлах, где нет церкви, и людей мало. Когда кого-нибудь хоронят… он приходит в ночь и стоит у ограды. Об этом даже пишут в газетах. Но обязательно в желтых, потому что федеральная пресса такой материал не примет. А желтой прессе не верит никто, даже оголтелые фанатики. Потому что если бы кто-то такое задокументировал, со всеми доказательствами, то это… это…

- Это было бы слишком круто, - подсказала Наталья.

- Да. Слишком круто, - кивнула Гуля.

- Если такое, как ты мне втираешь, где-то случалось, врубаешься, что это значит? Это значит – мы ни черта не знаем о том, как весь этот мир устроен. Мы с тобой не знаем и долбанные ученые тоже не знают. Слышь, давай успокаиваться помаленьку. Мы городские девчонки. И мы не в деревне. В городе. В своей среде.

- Нет, ты не поняла. Неважно, деревня это или город. Важно, что мы одни. Мы и покойник. И мы обе знаем: завтра, послезавтра – он постучится в дверь. Или позвонит. Может быть, он уже сейчас протягивает руку к…

Наталья взвизгнула.

- Заткнись, Гюльнара, или здесь станет на одну покойницу больше!!! Не смей играть со мной в игры, слышь?! Ты сама-то не засланная, не?

- Дурдом на выезде, блять!!! – заверещала в ответ Гуля и метнулась в прихожую. Впрочем, она тут же пулей влетела обратно на кухню.

Обе присмирели.

- Актёр, говоришь… - пробормотала Гуля. – Актёр. Кино. Жизнь – это кино, прикинь. Сначала оно есть, потому что есть ты. А потом ты умираешь, и кино вроде как заканчивается. Финиш. Титры. Но у пленки есть продолжение, и кто-то его включает. И дальше ты есть, потому что есть кино… Бред.

Она забилась в угол и расплакалась.

***

Ночью они разговаривали вполголоса. Боялись, что если будут говорить громко, Второе Пришествие застанет их врасплох, и они не успеют добежать до балкона. О балконе они не говорили – просто прочли мысли друг друга. Если ЭТО произойдет, оставаться в квартире нельзя ни на секунду. Чего бы то ни стоило.

- Ты чувствуешь? – спросила Наталья, докуривая очередную сигарету. Вместо пепельницы она использовала пустую банку из-под кофе. – Вокруг всё другое. Другая реальность.

- Но почему так?

- Потому что нет никого, кто мог бы нам сказать: девчата, всё нормально, у вас просто шкалит воображение. А мы сами уже четко знаем: ничего не запрещено. Природа ничего не запрещает, Вселенная на всё забила болт. Мертвецы могут вставать, двигаться, перемещаться. Это абсурд, но это так. Наверное, это какой-то закон для… для уединенных местечек, вроде того, куда нас заманили. Про деревни ты… в самую точку.

- Я чувствую, что всё как-то изменилось, - ответила Гуля. – Если сейчас ОН войдет… я приму это как должное. Да, я нырну с балкона. Но он войдет. Я уверена. Он… он… но он ведь уже не человек. Он не может думать, как человек. Что у него в мозгах?

- Не в мозгах, - мрачно поправила Наталья. – Мозги его пропустило через радиатор. Ушлепок катался без шлема. У него остались какие-то рефлексы, мышечные. Или им кто-то с Луны управляет. А вообще, знаешь, что я думаю? Та часть мира, которая в этом доме, и которая вокруг него, она уже существует не по своим законам. Это мы ею управляем, своим страхом. Страх – сила. – Она поднесла к глазам часы. – Без семи минут два. Давай спать по очереди.

- Я не хочу спать по очереди, - стервозным тоном откликнулась Гуля. – Я хочу домой, Наталья. К маме.

- Ох, Гюльнара, не смеши мои крашеные седины. С мамой ты, скорее всего, больше не увидишься. Вернее, увидишься, но ее не узнаешь. И она тебя не узнает после инсулиновой терапии.

- Нуууу… - заныла Гуля, но Наталья ее перебила:

- Тихо! Ничего не слышала?

Гуля оборвала своё нытье и вытянула шею, напрягая слух.

- Нет… А ты?

- Кто-то вопил. Только что.

- Ну правильно, - запинаясь, выговорила Гуля. – Это он. Байкер. Воскрес и орёт. Наверное, ТАМ очень страшно, в смерти, только кричать уже нельзя.

Она медленно отступала к балкону, а за ее спиной шевелились от ветра занавески.

Наталья протянула руку и схватила ее за щиколотку.

- Стой, дура. Рано еще. Это не покойник вопит.

- А кто?!

- Ты объявление помнишь, по которому с фирмой связывалась?

- Ну? – Гуля опустилась на корточки и прижалась к напарнице. Обеих била дрожь.

- «Спешите, количество вакансий ограничено до трех». До трех! Нас здесь двое. ГДЕ ТРЕТИЙ?

Словно в ответ на ее вопрос где-то рядом разбилось стекло. Безмолвие пригородной ночи разорвал пронзительный крик. Он отзвучал за секунду и сменился жутким влажным треском, как будто хищный зверь-людоед раздирал когтями огромный кусок сочащейся кровью плоти. Вновь зазвенели стекла – одно, другое, третье.

А затем лестничная площадка наполнилась грохотом. И – это уже не было обманом слуха, порожденным воспаленной фантазией – кто-то зашагал по пыльному кафелю, не то удаляясь, не то двигаясь прямо к их (незапертой!!!) двери.

По линолеуму заструился ледяной воздух, а за ним пополз удушающий запах гнили, как будто на лестничной площадке вывернули мешок мусора и старого грязного белья…

____

-5-

Я подозреваю, что срыв эксперимента, столь виртуозно просчитанного и достигшего «третий стадии на максимальном значении амплитуды», целиком и полностью на совести госпожи Яковенко. Ушлая девица пренебрегла пунктом о неразглашении и подстраховалась на случай, если НПК «Апейрон» предпримет что-нибудь совсем противоестественное.

Приемщик заказов, работавший в ночную смену в ресторане «Пицца Адмирал», сообщил примерно следующее. Мужик, вызвавший курьера, был под хмельком, но в меню разбирался толково и даже возмутился, узнав, что в наличии нет его любимого горчичного соуса. Да, сотрудники «Адмирала» в курсе, что жители Опольцево расселены по другим районам, но пиццу заказывают в разные места, включая законсервированные стройки и пикники в лесу. Оснований для отказа не было.

Видимо, Наталья обратилась за помощью к бывшему мужу, с которым иногда общалась. «Запомни адрес, не записывай, - сказала она. – Шоссе Петля, дом 15 корпус 3. Прикинься пьяным – если что, отмажешься, мол, адрес попутал. Позвони суток через трое, если сама на связь не выйду. И постарайся, чтобы курьера обязательно послали! Мне всего лишь надо, чтобы кто-нибудь зашел в дом. Не факт, что меня это от чего-то спасёт. Но хоть какой-то шанс». Но мужу Натальи незачем было прикидываться пьяным – он и без того запойный. Посреди ночи он вспомнил о данном обещании и позвонил в пиццерию…

Так в самый ответственный момент в девятиэтажке появился посторонний, ничего не ожидающий человек. Его появление скорректировало ход событий нежелательным и непредвиденным образом.

Доставщик, очевидно, с одного взгляда определил, КТО вышел ему навстречу из подъезда, а то и столкнулся с ним в тамбуре. Он выронил термосумку, упаковку пива, и ринулся к машине. Если бы он не заглушил двигатель (как это обычно делают вечно спешащие курьеры), это спасло бы ему жизнь. Но район пользовался недоброй славой, и водитель предпочел забрать ключ зажигания с собой. Несколько секунд, ушедших на то, чтобы включить машину и развернуться, дали фатальную нагрузку на сердце. Он успел покинуть обезлюдевший квартал, но на прямой к шоссе сердце остановилось, а правая нога продолжала давить на педаль газа.

В протоколе по этому поводу сказано: «По форс-мажорным обстоятельствам объект потерян из поля зрения. Намерен принять меры к поиску и возобновлению наблюдения. Так же неизвестна судьба фрилансера «Альфа», прошу уточнить».

***

В этой истории есть еще много белых – точнее, черных пятен. Осталась за кадром группа лиц, подготовивших и осуществивших беспрецедентное полевое испытание по инженерии причин и следствий, мистический НПК «Апейрон». С одной стороны – эксперимент удался. С другой - продукт его канул в неизвестность, и «естествоиспытатели» лишились контрольного образца. В смежном с Опольцево жилом районе я сфотографировал объявление на столбе: «Вы видели этого мужчину?». Ниже был подверстан устрашающий фоторобот и примечание: «Ушел из дома и не вернулся. Одет в черную куртку «косуха», черную водолазку и джинсы, волосы длинные. Любая информация будет принята с благодарностью и вознаграждена».

В соцсети я нашел группу мотоклуба и некролог по погибшему байкеру Евгению Прахову. Снимок с подписью «Вечной дороги, брат» почти один в один повторял фоторобот. Но оргкомитет клуба не сообщал о дате похорон, ведь труп из морга похитили, перевезли на окраину города и присвоили ему статус «объект». Фортуна отвернулась от байкера на Третьем транспортном кольце, но и после кровавого финала ему не было даровано упокоение.

Еще меньше повезло фрилансеру «Альфа». Этот несчастный, в соответствии с планом экспериментаторов, обречен был находиться не по соседству, а в одной квартире с мертвецом, в полной изоляции. Именно он стал основным генератором перелома реальности. Как он ни убеждал себя, что трупы не оживают, потому что «так не положено», он всё меньше верил в этот постулат. И ночью третьих суток законы бытия изменились.

Может быть, бедняга закемарил за столом, уронив тяжелую, чугунную от утомления голову. А проснулся от того, что чья-то рука легла на его плечо.

***

Согласно результатам вскрытия, смерть мужчины, найденного за насыпью вспомогательной ветки, наступила днем, уже после того, как из придорожного кювета извлекли разбитую «Оку» с эмблемой пиццерии. Агент НПК «Апейрон» явно был человеком с гипертрофированным чувством ответственности: на свой страх и риск он прочесывал квартал и прилегающую местность, высматривая на земле следы чоперов сорок третьего размера.

Но тот, на ком эти чоперы были надеты, увидел его первым.

Думаю, агент недооценил уровень опасности. И не только он: если бы научные руководители могли промоделировать поведение воскресшего, они бы предостерегли наблюдателя от излишней активности, а не переводили эксперимент в полевой режим. Но самая буйная фантазия вряд ли может охватить весь диапазон эмоций существа, неожиданно оказавшегося в недавно покинутом теле, которое к тому же безобразно сшито из кусков и мало пригодно «к употреблению».

Разложив пасьянс из причин и следствий, сотворили монстра.

Сотворенный, он увидел себя в зеркало. Заглянул в свои мертвые глаза и увидел в них смерть. Тогда он разбил в квартире зеркала и надел темные очки, оброненные беглецом. Чтобы никто больше в его глаза не заглядывал. Ведь его не воскресили, а лишь задали телу функцию, канонами бытия не предусмотренную – перемещаться в пространстве. Его судьба от этого никак не изменилась, мотоцикл не вернулся колесами обратно на трассу, а развороченные куски черепа не срослись.

Я закоснелый атеист, и то молюсь, чтобы в разлагающемся теле не осталось ни единой молекулы ДНК для этики. Но вряд ли это так. По всем признакам, он прятался. Нелепо, стыдно и страшно разгуливать мертвым среди живых людей. Людей поблизости не было – опустевший район на время укрыл его, пока «контролер», проявив изрядное рвение, не разыскал его убежище. Себе на погибель.

Уж не по заслугам ли он получил?

Нет изуверов хуже естествоиспытателей, и во все времена они из кожи вон лезли, состязаясь в дикости. Плоды их стремлений чересчур ничтожны, и Вселенная отпускает сопутствующие им грехи. Но она коварна и злопамятна. И не приемлет контрафактов.

Лёва Контуженный

Лёва Контуженный (Шоссе Петля-9)

Олег Новгородов

Лёва Контуженный натворил дел в восемь утра, по своему домашнему адресу. Там разбиралась группа из местного отделения, и подробности мы знаем. Потом он поехал в центр и натворил еще дел, а уж затем его остановила пуля из полицейского АКМ. Дело сразу засекретили эфэсбэшники, и посвящать нас в детали нужным не сочли. Мы можем навскидку сказать, что в Москве пострадавших было порядка двенадцати, исходя из простейших подсчетов.

Ну вы понимаете, что именно от Лёвы Контуженного никто подобного не ожидал. Лёва вполне адекватный чел, даже и не по опольцевским меркам. Тихий, не агрессивный, очень спокойный. На левое ухо он совсем глухой, правым слышит процентов на полста. Но для рабочего с кладбища Лосиная Роща слух - не слишком важная опция.

У Лёвы и с головой были не лады, но ни в чем особенном это не выражалось. В обеденные перерывы он бродил в одиночестве по лесу, что тянется от кладбища на запад, до бетонного забора психлечебницы. Надышится хвойным воздухом, и обратно, работать. А работы на кладбище всегда хватает. По вечерам Лёва Контуженный сидел в бытовке и смотрел телевизор, ничего не комментируя и держа при себе какие-то выводы. Вот кого надо бояться - молчунов, но столь глубоких аналитиков в Лёвином окружении не водилось... Короче, милейший и незаметнейший человек, без видимых отклонений от нормы. И лишь много позже участковый Савияк, строго по секрету и за две бутылки «Киновского» поведал, что предыстория Лёвиного подвига началась еще в те, ничем не примечательные осенние дни.

Савияк провел собственное дознание, приложив все свое сыскное мастерство, какого и не ожидаешь от такой гигантской неповоротливой туши. Нет, не дознание событий в Москве – там пусть федералы жопу рвут. Савияк хотел реконструировать часть жизни, прожитую Лёвой Контуженным до его последнего, отчаянного броска на амбразуру проклятущей реальности. Но дознание оставило больше вопросов, чем ответов.

Вот смотрите. Лёва ходил по тонкой границе, и с одной стороны был район Опольцево, а с другой - неведомое и не нанесенное на карту Опольцево-2. Там не совсем, как у нас. Там открываются двери, которые мы закрываем навсегда. И, когда равновесие между муниципальными образованиями нарушилось, Лёва постиг нечто фундаментальное и приводящее в ярость. А, может, «нечто» существовало в его мозгах, взболтанных внутри черепа взрывом противопехотной мины. Надеюсь – мы все тут надеемся – что в мозгах. Или мы должны принять, что Сущее включает в себя дьявольскую константу, задуманную не иначе как в самой Преисподней, и даже в небытие приходят исполнительные листы. То же самое, как если тебя выпустили из тюрьмы, а за КПП - новая тюрьма.

Когда речь идет о таком человеке, что тут вообще разложишь по полочкам? Да и Савияк темнит. Но я догадываюсь, почему он встревожился, когда почтальон доставил телеграмму из Смоленской области. Инспектор ведь первым осматривал «бэху», зарывшуюся носом в грунт, и, очевидно, подобрал в кабине некий предмет, которому надлежало быть абсолютно в другом месте. И уверился: предмет не украли, его обронил законный владелец. Потому он и сказал Старпому, что откладывать дальше некуда.

***

Лёва был один-одинешенек на белом свете, не считая соседки Антонины, с которой у него наладились дружеские и взаимовыгодные отношения. То есть, Лёва покупал на неделю продуктов, Антонина варила ему суп в отдельной кастрюле и жарила сковородку второго, и обоих это устраивало. Иногда Лёва обедал у Антонины, иногда забирал тарелки и шел к себе, а иной раз по несколько суток ночевал на кладбище. Тогда Антонина набирала еду в пластиковые контейнеры, паковала их в рюкзак, садилась на допотопный мотороллер и ехала по шоссе Петля к центральным воротам Лосиной Рощи, а там Лёва встречал ее и забирал свой «паек».

Никакой романтики у них с Антониной не сложилось, но они друг о друге заботились. Антонина баба симпатичная, с изюминкой, и, хотя ей за сорок, достаточно здоровая, чтобы родить ребенка. Но какие с Контуженным дети? К тому же, Лёва после армии одинаково равнодушен и к женскому полу, и к выпивке, да и в еде неприхотлив. Антонина поначалу баловала его кулинарными изысками, потом забила на свои старания. От той мины у Лёвы и со вкусовыми рецепторами что-то не то сделалось. Ел себе суп с тушенкой, гречку с тушенкой, и, по ходу, не отличал одно от другого.

Кроме Антонины, Лёва на районе почти ни с кем не общался. Пить он не пил, его и не звали, и о помощи тоже не просили: многие были уверены, что он глухонемой, а языком жестов никто не владеет. Со знакомыми - привет-пока, в разговоры не встревал, в магазин ему Антонина список писала. Придет со списком, на прилавок положит и стоит, купюры в пальцах мнет. В холодную погоду Лёва носил серую с оранжевым ветровку, а в совсем лютые морозы, как прошлой зимой, поддевал снизу болотного цвета свитер. Таким его и запомнили: щуплый, сутулый, взъерошенный мужичок неопределенно-среднего возраста, в альпинистской ветровке.

Была у него привычка, не из обыкновенных, но, опять-таки, безобидная. Лёву частенько заставали на могилах погибших друзей; он бормотал что-то, обращаясь к портретам на надгробиях, или, за неимением таковых, куда-то вдаль. Ну мало ли кто на кладбище с усопшими говорит. Просто тамошним рабочим это как раз не свойственно, они толстокожие, тупо делают свои дела, и мистикой их не проймешь. А Лёва запросто подсаживался к могилкам и вел безмолвный диалог, шевеля губами. Мужики из бригады просекли фишку: если у Контуженного за пазухой бутылка водки, а в кармане кипа пластиковых стаканчиков - значит, собрался корешам визиты наносить. У него много их на Лосиной Роще. Гораздо больше, чем на районе.

Лёва оставлял на холмиках земли стаканчики с водкой. В любом другом месте водку допивали бы бомжи, но на Опольцево их нет, и никто к Лёвиным стаканчикам не прикладывался. Дурь, конечно - мертвецов алкоголем ублажать, но бывает ведь и хуже. Он же не безобразничал, ничего не портил, наоборот - прибирался, даже если и не у друзей, а увидит где мусор, возьмет метелку, скребок, почистит аккуратно. Такие чудаки за порогом шизофрении, как правило, становятся объектами шуток, порой злых и изощренных, но Лёву эта участь миновала. Он был тихий, но не жалкий, его уважали, потому что пахал за троих, и даже доверяли водить катафалк, если штатный шофер Димитрич (по совместительству сторож) уходил в запой. В таких случаях Лёва Контуженный собирался, делал лицо попроще и достоверно изображал гражданина, не состоящего на учете в ПНД. У него и своя тачка была - ушатанная «пятерка», темно-зеленая, с мятой бочиной и треснутой решеткой радиатора. Прав и страховки Лёве, положим, никто бы не выдал, но ездил он получше многих, и гаеры его никогда не тормозили.

Ну так вот, о минувшей осени... После литра коньяка участковый излагал не очень связно, однако попробую воспроизвести. Накануне в дирекцию кладбища пришел тип с наколками на пальцах и напористо выяснял, где схоронен его якобы родственник. Ну родственник и родственник, типу набросали схему, и он двинул прямо к могиле.

Лёву припрягли в ночную, Антонина лежала дома с пневмонией, и ужин повезла ее племянница Нюра - тридцатилетняя разведенка без прицепа, без характера и без жилплощади (она рассталась с очередным мужчиной мечты и временно занимала маленькую комнату у Антонины). Нюре затея категорически не понравилась, но Антонина дала ей взятку в размере пятисот рублей и воззвала к ее состраданию - неужто Лёве на пустой желудок в бытовке ночевать? Скуля и причитая, Нюра, с тощим рюкзаком на плечах, протерла очки и оседлала мотороллер. По-другому не доберешься - автобус по Петле в ту сторону не ходит, ну либо пешком (так себе удовольствие), либо на велосипеде. Но велосипеды на Опольцево только детские, трехколесные. Наши пацаны еще малолетними в клубе военной подготовки командирский «УАЗ» осваивают.

Нюра подкатила к воротам Лосиной Рощи и принялась названивать Лёве, чтобы побыстрее выходил. Почему-то она долго не могла до него дозвониться. Нюра изнывала от нетерпения и морозящей жути, наползавшей с кладбища. Она жала кнопку «повтор вызова», мерила шагами небольшую площадку перед воротами, где обычно выгружают «двухсотых», потела от страха и материла себя за дурацкую сговорчивость. Наконец, Лёва сдавленным, не своим голосом ответил: «Я сейчас, уже рядом», и через несколько минут показался на аллее. И, когда он приблизился к калитке (ворота на ночь запирают), Нюра увидела, что с внутренней стороны ограды, там, где заросли образуют неровный лохматый «карман», виднеется человеческая фигура. («Он был там всё это время! – в истерике визжала Нюра, размазывая по лицу слезы и косметику. – Я же чувствовала, кто-то есть рядом!»). Видимо, поняв, что его заметили, силуэт отшагнул дальше в тень, и Нюру охватило оцепенение. Лёва вынул из рюкзака контейнеры с картошкой и котлетами, попрощался и закрыл за собой калитку. Всё это происходило в полной тишине, и Нюра предпочла бы слушать «Рамштайн» или перфоратор, лишь бы хоть какой-то звук.

Лёва уже удалялся по аллее, и Нюра сообразила: кто бы ни таился в кустах, теперь она с ним наедине. Она стала лихорадочно заводить мотороллер, но тот рыкнул движком и заглох. Нюра в ужасе пинала кик-стартер, а тип в кустах молчал, словно наслаждаясь ее страхом и зная, что никуда она не денется. Потянуло сквозняком, и Нюру едва не вырвало от омерзительной помойной вони, мгновенно перебившей терпкий еловый запах из цветочного павильона. Она бросила скутер на произвол судьбы и за сорок минут добежала до дома, нигде не задержавшись, чтобы отдышаться.

Когда она ворвалась в квартиру, Антонина спала, напившись антибиотиков и микстуры от кашля. Сама Нюра так и не заснула: стоило ей погрузиться в дремоту, как она видела человека в тени, по ту сторону ограды, а потом за ее спиной вдруг восходила луна, и она могла рассмотреть стоящего... Поутру, приняв успокоительное, она поделилась своими переживаниями с тёткой и зашедшим ее проведать Старпомом. (Старпом, он же Карлыч – председатель Совета гражданской бдительности района Опольцево). Выговорившись и наревевшись, Нюра спросила, что они об этом думают.

Карлыч сухо ответил, что на кладбище и около него людям, особенно взвинченным, всякое может почудиться, и пусть она никому про свои видения не треплется. И так у района слава идиотская. И шахта у нас до ада просверлена, и маньяк Мясорубщик в овраге схоронен, и десять лет назад зарезанная им прошмандовка Коваленко нет-нет отлучается с Лосиной Рощи проверить свою квартирку. В двенадцатом часу Лёва зашел отдать помытые контейнеры, Антонина пообщалась с ним накоротке, и он, зевая, объяснил, что вроде бы сторожу Димитричу велели ночной обход сделать, вот Димитрич и нарезал круги, устраивая привалы в уголках поукромнее, чтобы дунуть косячок.

Антонине, с температурой 38,9, было не до похождений Димитрича. Лёва сказал, что починил и пригнал мотороллер, и Антонина попросила его съездить на Островитянова в сбер, снять с ее карты наличных.

Пока Лёва катался в сбер и маялся там в очереди к банкомату, Антонина прополоскала горло и попыталась вразумить психующую Нюру. Как и все, кто родился и вырос на Опольцево, Антонина знала и про Мясорубщика, и что его последней жертвой по умолчанию считалась та самая Ксения Коваленко. Знала и о не объясняемых по здравому смыслу событиях, случавшихся (преимущественно в девяностых) на шоссе Петля, но сама ни с чем подобным не соприкасалась и относила эти «крипи» к неизбежной пригородной мифологии. Племянница-то шухернулась не от Ксении, а от сторожа.

В ответ на увещевания Нюра закрылась в комнате и визжала в замочную скважину, что была это не Коваленко и не сторож. В тени стоял ее одноклассник Игнат Степанок, она его узнала при взошедшей луне (луна ей светила только в кошмаре, но Нюра успела внушить себе, что разглядела двоечника и хулигана Игната наяву). И делать там Игнату нечего, потому что он был дальнобойщиком, и летом погиб на трассе, угодив в мясорубку с «бешеной свадьбой». Тогда много народу угробилось, сам Игнат ехал на КАМАЗе не пристегнутый, и при лобовом ударе его катапультировало из кабины сквозь стекло. И лежит он на Лосиной Роще, и она, Нюра, чуть не обосралась. И больше туда ни ногой, хоть за пятьсот рублей, хоть за тысячу.

Итак, Лёва тратил свой выходной в сбербанке, а Карлыч свистнул участкового Савияка и вместе с ним отправился «за овраг» - в район Антенное поле, где сосредоточена инфраструктура, в том числе госучреждения. Карлыч с Савияком прежде полярные широты бороздили на ледоколе, и теперь лучшие товарищи. Карлыч, даром что семьдесят четыре стукнуло, непоняток не любит. Он собирался заглянуть в отделение полиции и убедиться из достоверных источников, что никаких эксцессов на Лосиной Роще ночью не стряслось. Чисто для порядка. Савияк понадобился, скорее, ради массовки - он одышливо пыхтел сзади, и пэпээсники почтительно расступались, чтобы огромный инспектор не оттоптал им ноги.

Начальник отделения майор Овчарук принял гостей без объятий, хлеба-соли и прочих ништяков. Овчарук вечно пытается усидеть одной жопой на двух стульях: и перед вышестоящим руководством выслужиться, и опольцевских не сильно раздраконить. Совету гражданской бдительности майор формально не подотчетен, но в наших краях формальности мало кого трогают. Поэтому майор ввел посетителей в курс дела. В ночь на кладбище действительно разыгралась драма, и она, по совпадению, имела отношение к покойному Игнату Степаноку, но вовсе не такое, как навоображала себе паникерша Нюра.

«Бешеная свадьба», чесавшая по встречке, была не просто бешеная, а корпоративная. Когда трупы выскребли из покореженных машин, разложили в морге и опознали, выяснилось, что там весь филиал областной налоговой. Не хватает престарелого камерала, которого в канун свадебных торжеств прикончил третий инсульт, но он присоединится к коллективу, как только проверит декларацию о доходах у патологоанатома. В замес попало несколько больших чиновников. Их родня, такая же авторитетная и облеченная властью, уготовила мертвому фуроводу безумное и жуткое возмездие. Хотя Степанок шел в своем ряду и в последний момент бросил руль вправо, пытаясь избежать столкновения, и даже сильно мотивированный судья не сподобился назначить его виновным. Но это лишь накалило страсти. Исполнители наказания прибыли на Опольцево тремя «хаммерами», да еще арендовали асфальтовый каток. Их засек автопатруль: колонна выстроилась вдоль шоссе, вплотную к Лосиной Роще, и на обочине топталось десятка полтора качков с лопатами и бейсбольным инвентарем. А дежурному по ОВД поступил анонимный звонок: приезжие намерены раскопать могилу Игната Степанока, причем у них есть с собой схема кладбища и переносные прожектора.

Овчарук поднял по тревоге отделение. Всем выдали табельное оружие и спецсредства. И, пока Нюра вела мотороллер по «пьяной дороге» к съезду на Петлю (было около полуночи), опольцевские менты повязали «карателей» прямо на могиле. Задержанные дали исчерпывающие показания (выбора им не предложили). За смерть таких людей, как пассажиры «бешеной свадьбы», надо убивать, убивать и убивать снова. Ну, а раз фуровод и так убился, исполнителям поручили вынести его гроб на шоссе, давить катком до тех пор, пока не останется труха, и снимать «казнь» на видео, дабы отчитаться потом перед хозяевами.

Таким образом, у Нюркиного страха глаза оказались чрезвычайно большого размера, хотя и тут не всё ясно. С чего ей во сне примерещился Степанок, а не кто-то еще? (Она же не знала ни о рейдерах с асфальтовым катком, ни что на Лосиную Рощу они явились именно за Игнатом). Про операцию захвата знал Лёва, но ему настоятельно рекомендовали что-нибудь выдумать, если начнутся расспросы.

- Между прочим, ихний бугор Савияка упоминал, - с ухмылкой дополнил Овчарук свой «рапорт». - Мол, вместе мореходку кончали. Левый, говорит, загребной. Слышь, Георгий, потрещи с ним. Может, хоть ты добьешься, куда они, упыри, останки дальнобоя засунуть успели.

Савияк, мореходка там или не мореходка, начал волнующую встречу с того, что избил главаря карателей, своротив ему нос и расплющив уши, а уж после приступил непосредственно к интервью. Затем двое сержантов за ноги отволокли «респондента» в камеру, а Савияк на прощанье сказал майору Овчаруку:

- Ищите, он там где-то. Далеко унести не могли.

И они с Карлычем пошли обратно через овраг (так-то оврагом не ходят, но есть одна тропинка, мало кто ею пользуется, и лишь в светлое время суток). Они торопились к Старпому на обед, ибо супруга Карлыча Валентина настаивала, что борщ едят строго горячим, а Савияку, в его-то возрасте, пора поберечь желудок и не жрать одни пельмени. Вид у инспектора был нехарактерно озадаченный, и Карлыч мотал ему душу: что этот козел рассказал такого, чего не рассказал Овчаруку.

Они спустились на дно оврага. Не самое приятное местечко, особенно если представить кого-то, кто может идти здесь после наступления ночи… Но и Карлыч, и Савияк были выше предрассудков. И они верили, что солнечный свет способен их защитить. Но всё же держались настороже, ибо доверять оврагу нельзя.

Потирая квадратный подбородок, участковый объяснил. С самого начала, еще после аварии, «скорбящая родня» сговорилась посдирать шкуры со всех родных и близких Степанока, коль уж сам он погиб и спросу с него никакого. «Прикинь, Карлыч, какими ублюдками у Овчарука собачник забит! – с плохо скрываемой злостью процедил он. – Было велено никого не щадить, ни детей, ни стариков. Но вот такая неудача, пришлось осквернять могилу, твари конченые». Старпом пристально взглянул на инспектора и не стал больше допытываться. Он не строил себе иллюзий насчет «сильных мира сего», да только не повезло им: не к кому претензии предъявлять. У Игната Степанока родных-близких нету. Он интернатовский.

Собственно, как и Лёва Контуженный. У Лёвы хоть Антонина была. Ну так вот, что касается Антонины. Я уже сказал, что Лёва поехал в сбер за ее деньгами. Менеджер зала подсунул ему какую-то анкету, и тот безропотно взялся ее заполнять. Тогда-то, я думаю, Лёва и светанулся своим паспортом.

***

История с налетом на кладбище широкой известности не получила и вскоре вовсе забылась. Скелет дальнобоя в линялом черном костюме отыскали, привели в относительно пристойный вид и втихомолку заново предали земле. «Карателей» со множественными переломами, вышибленными зубами и опущенными почками представляли в суде четверо адвокатов, заливавшие хором, что обвиняемые в действительности замечательные люди, примерные граждане, и вообще стали жертвами полицейского беспредела. Им дали по полгода условно, зачли отсидку в СИЗО и освободили из-под стражи в зале суда. Дождавшись вердикта, майор Овчарук и несколько его парней отправились по домам, и там, каждый сам по себе, но одинаковым способом сняли стресс, негодование и ярость.

А в феврале месяце на Опольцево вновь появились чужаки.

Это были другие «примерные граждане», но внешне они мало отличались от кладбищенских палачей. Крючковатые носы, глубоко посаженные глаза и широкие плечи выдавали в них специалистов по силовым акциям. Они припарковали свою тонированную «бэху» на общей стоянке после часу дня: период, когда число праздношатающихся на районе сведено к минимуму. Иначе манера нагло рассматривать встречных прохожих привела бы их не к дому номер 12 (они двигались именно туда), а к травматологу: у нас таких недолюбливают. Но большинство местных работало или просиживало штаны на учебе, и напарники достигли цели, не выхватив арматурой по хребтине. Они обклеили стены подъезда листовками с текстом: «Ваш сосед Лев Кисляков должен денег банку! Договор цессии передан коллекторскому агентству! Верни долг, паскуда, не то живым закопаем!» И подписи: «Петрусь Матеяка, старший взыскатель» и «Сашко Секач, уполномоченный по взысканиям». Они долго трезвонили и колотили в дверь квартиры Лёвы Контуженного, после чего выломали ее ногами, но хозяина внутри не нашли (Лёва третий день расчищал засыпанные снегом дорожки на кладбище). Разгромив убогое жилье, коллекторы сели в «бэху» и рванули к Лосиной Роще.

Всполошенная Антонина вызвала полицию, но дежурный сообщил, что ждать придется долго: на радиополигоне дерутся футбольные фанаты, и все патрули сейчас там. Антонина принялась названивать Лёве на сотовый – Лёва был недоступен (сеть на кладбище ловит не везде и четко отрубается в низине под колумбарием). Женщина позвонила участковому Савияку, однако инспектор отсутствовал: они с Карлычем уехали в Москву, где заседали в президиуме ежегодной конференции мореходов-полярников.

Антонина схватила ключи от мотороллера и бросилась по лестнице вниз, но подвернула щиколотку и еле доползла до кровати. Остаток дня она набирала номер Лёвы, а, когда наступила ночь, охая от боли, выбралась на лестничную площадку, и, плача, стала срывать со стен коллекторские воззвания. Громыхнула подъездная дверь, послышались шаги. Испуганная Антонина ждала возвращения двоих бандитов, но тот, кто поднимался по ступенькам, был один, и это был Лёва. От него сильно пахло землей, один глаз заплыл, а между зубами сочилась кровь. Увидев, во что превратили его квартиру, он ничего не сказал, только вздохнул, помог Антонине лечь и сделал ей перевязку. Спать он пошел к себе, пообещав, что припрет дверь шкафом.

Наутро Антонине перезвонил Савияк, отслушавший записи на своем автоответчике. Вскоре он пришел лично для разбора, с расстегнутой напоказ кобурой. С «залётных» сталось бы не оценить намек, но на Опольцево любой в теме, что участковому не в падлу отчитываться за патроны. Впрочем, Лёва Контуженный уже вставил на место выдранный с мясом замок и складывал инструменты в ящик. Он сказал, что никаких проблем в дальнейшем не ожидает. Сам он, разумеется, кредита не брал, и коллекторы искали его как поручителя по крупному займу, но он и поручителем не является. Просто мошенники вписали в договор его паспортные данные, но ведь подпись-то не настоящая. И всё это он, как мог, донес до сведения обоих взыскателей, хотя поначалу его не очень-то и слушали.

Савияк покивал головой, типа: ну и ладушки, коль все живы и здоровы и довольны. Но в глазах у Лёвы он рассмотрел едва скрываемый ужас... Нет, Лёва держался молодцом, но инспектор видел людей насквозь, и напускное спокойствие его не обмануло. Все же он ничего не спросил, будучи почему-то уверен, что правды тот не скажет.

На Опольцево коллекторы бывают редко, скорее - никогда не бывают: местные жители не охотники кредитоваться, а если берут взаймы, то друг у друга. Участковый на всякий пожарный оповестил о ЧП Овчарука, и тот отрядил патрульных пошерстить район на предмет крючконосых подозрительных типов в бомберах и камуфляжных брюках. Но никто подозрительный замечен и доставлен в отделение не был. Жизнь пошла дальше своим обычным путем. Лёва по-прежнему приносил Антонине набитые сумки из магазина, она готовила на его долю, и они иногда обедали вместе, а иногда Лёва ел у себя.

Через две недели в ОВД «Антенное поле» поступила ориентировка на пропавших без вести сотрудников агентства по взысканиям «Цунами Кэш Столица». Поскольку работа их носила разъездной характер, в агентстве не могут уточнить, куда именно они направились, но один «клиент», внесенный в их квартальный план, проживает на шоссе Петля. Фотографии сотрудников отлично совпадали с описанием, которое удалось получить у немногочисленных очевидцев блицкрига коллекторов от автостоянки к двенадцатому дому. Ну а со слов Антонины получалось, что, не застав Льва Кислякова по месту прописки, оба терминатора обострились на кладбище.

Овчарук промоделировал варианты развития событий, и остатки волос на его плешивой голове встали дыбом. Он-то читал личное дело гвардии старшины Кислякова, и знал, что Лёва воевал на Северном Кавказе, что он спецназовец, что он участвовал в боях и ликвидировал нескольких полевых командиров. Но люди, которые этого личного дела не читали, запросто могли по скудоумию попутать берега. И, хотя медкомиссия признала Лёву негодным для спецназа и армии в принципе, а выглядел он как самый обыкновенный терпила, его учили убивать, и вряд ли он разучился.

Получив дополнительный пинок под зад в виде звонка из следственного комитета с требованием принять необходимые меры к розыску коллекторов, Овчарук сам отправился на Лосиную Рощу. Вдоволь налазившись по сугробам, он запеленговал Лёву Контуженного вдалеке, через десять рядов, и прибавил шагу. Повесив ветровку на штакетник, Лёва облагораживал могилу. Черный гранит наискось пересекала надпись: «Мартынес Анатолий Ефимович. Спасибо от 7-й роты, что мы живы. Прости нас, что ты не жив». Пресловутая 7-я мотострелковая рота была полностью укомплектована призывниками с Опольцево. А вот старлей Мартынес родом из-под Смоленска. Крутой, должно быть, мужик, подумалось Овчаруку, если командовал этими королями отморозков.

Лёва приветственно махнул рукой, обозначив готовность к сотрудничеству.

- Конечно, в разведке много чего приходилось уметь, - невозмутимо признал он, равняя лопатой снег вокруг ограды. Хотя и глухой, говорил он очень тихо. - Вон, и Толик меня натаскивал, - он указал пальцем на надгробие. - Когда бородатые нас в ущелье зажали, велел всем уходить, сам огнем прикрывал. Да только вы, тащ майор, мои способности не переоценивайте. Мне же здоровье подкосило напрочь, суставы перебитые, башка к ненастью раскалывается, и чуть какой нервяк - руки-ноги цепенеют. Какие тут боевые приемы! А эти меня сначала отоварили, а уж потом мы разговоры разговаривать стали. Я им втолковал, что не за того меня приняли, они сели в свою «бэху» и дернули. Куда конкретно дернули – в душе не знаю.

С тем Овчарук и ушел, а Лёва налил из бутылки половину пластикового стаканчика водки, бережно поставив его на узкую скамейку. И буднично сказал что-то черному граниту, словно возобновляя прерванный диалог. У Овчарука сохранилось гнетущее чувство, что собеседник Контуженного отмалчивался в его присутствии... и не из вежливости, а совсем по другой причине.

Участковый инспектор Савияк целую неделю по собственной инициативе жег бензин, наматывая концы на служебном «УАЗе». А в субботу поставил в известность всех заинтересованных: обнаружен черный автомобиль «БМВ», зарегистрированный на юрлицо – коллекторское агентство «Цунами Кэш Столица» (объявившее уже траур по канувшим в лету сотрудникам). «Бэху» занесло довольно далеко от Опольцево, на границу Московской и Калужской областей. Разбитый автомобиль лежал в карьере - водитель в темноте или сослепу не увидел, что дорога разветвляется перед обрывом, и вылетел из развилки на полной скорости, жестко приземлившись на дне. Но в салоне никого не оказалось: ни мертвых, ни живых. Под сидением пассажирского кресла нашли темные очки, кепку-бейсболку и кипу смотанных грязных бинтов. (Но Савияк покопался там раньше следственной группы и прикарманил один вещдок).

На грунте сохранились отпечатки мужских ботинок сорок третьего размера. Они уводили к пролеску; полицейская ищейка, понюхав грунт, жалобно завыла, закрутилась волчком, хватая себя за хвост, и обмочилась. Успокаивая собаку, кинолог предположил, что применялся аэрозоль с нейротоксином, и оперативники, нацепив марлевые маски, сами прошли по следам. Но участок карьера под пролеском был заболочен после ливневых дождей, копы вернулись ни с чем. Машину передали для исследования экспертам.

Эксперты дали не вполне стандартное заключение: на рулевом колесе, рычаге передач и приборной панели найдены частицы некротизированной ткани. И гораздо больше их на бинтах, очках и бейсболке.

Следствие, простимулированное приказом свыше и першее буром, заскрежетало и задымилось, уткнувшись в твердую породу. Нельзя же всерьез докладывать начальству, что машину привели в Калужскую область мертвые Секач и Матеяка. И куда эти зомби подевались? Один дотащился до трясины и сгинул (предусмотрительно обработав свои следы аэрозолем от собак), а второго, надо полагать, забрали на небо ангелы. Ну или сволокли под землю черти – зависит от того, положительно или негативно оценивают ТАМ деятельность по взысканию задолженностей.

Несколько тягостных дней Лёву Кислякова мурыжили спецы из следственного комитета, но потом оставили его в покое. Ну ясно же, что инвалид, что он мог сделать против двоих полутяжей по миксфайту? Овчарука прессовали дольше и жестче, поскольку путь исчезнувших коллекторов отследили до кладбища, и здесь он или оборвался, или продолжился отсюда с участием неустановленного лица или группы лиц. А Лосиная Роща – юрисдикция Овчарука. Один из чинов СК выклянчил аудиенцию у Старпома, льстиво назвал его «старейшиной» и попросил по-людски объяснить, что за чертовщина творится на районе. Сам Карлыч об этом диалоге ничего рассказывать не стал, но жена Валентина проболталась в аптеке провизору, что хитрый московский офицер сосчитал головой все ступеньки на лестничном марше.

Очевидно, на тропу войны Лёва вышел примерно в середине мая. Но много раньше он получил отнюдь не благую весть. И это была весть о том, что цепи не рвутся. И еще - что так было не всегда, но будет отныне. Кто огласил ему этот чудовищный апокриф - не хочется и думать, ибо здесь фантазия становится опасной и черпает бортами чужеродную альтернативную реальность.

Кое-что уже тогда должно было насторожить, но кому настораживаться?

***

С большим опозданием наступила загулявшая где-то весна. Запахло черемухой, травой и краской - ЖКХ «Опольцево» рекрутировало желающих подработать малярами. Школьники, кое-как оттрубившие учебный год, совсем распустились, пили пиво у подъездов, орали «Хоп мусорок» участковому Савияку и понтовались новенькими, купленными на родительское бабло гаджетами.

Лёва Контуженный давно отучился в школе, да и родителей своих не помнил, но - откуда ни возьмись - и у него появился айфон последней модели. А служба доставки интернет-магазина привезла плазменный телевизор, холодильник, микроволновую печь и стиральную машину. Бытовую технику Лёва расставил в квартире Антонины, сказав, что это подарок. Тут Антонина не на шутку стреманулась. Во-первых, ни один мужчина никогда не делал ей дорогих подарков, а во-вторых - это противоречит финансовой логике. Ведь зарплата у Лёвы копеечная, и девяносто процентов уходит на платежи и продукты. Он себе и одежду-то новую не покупал! Лёва с таинственным видом прижал палец к губам и велел никому ничего не говорить. Антонина и не говорила. Сказала уже потом - Карлычу и Савияку, но к тому моменту Лёве это не могло сильно повредить. Айфон вызвал бурю эмоций у коллег по нелегкой кладбищенской работе, и Лёва равнодушно объяснил, что взял в банке кредит, потому что «так захотел».

«Так захотел» - объяснение, которое ничего не объясняет. За каким дьяволом понадобился кредит на модную, но бессмысленную приблуду человеку, если он сам себе чинит рваные берцы и штопает ветровку, долгое время оставалось загадкой. Один из гробокопов мрачно прикололся, что, мол, Контуженный призвал на помощь современные технологии и переписывается с мертвецами в вацапе. Теперь Лева чаще наведывался на могилы к боевым друзьям, оставляя айфон в бытовке, и, казалось, совершенно не парился тем, что кто-то может его прикарманить. Крысятничать на Лосиной Роще не принято, но однажды, в отсутствие Лёвы, проверили айфон и убедились, что там даже нет симки. Если Лёву и видели говорящим по телефону (а он звонил только Антонине, или, в самом крайнем случае, Нюре), то это была его старая кнопочная «нокия». Иными словами, Лёва Контуженный вёл себя все более и более странно, и вокруг не было ни одного психолога, чтобы разобраться в его мотивах.

Месяцем позже Лёва начал принимать звонки от каких-то новых абонентов, с которыми прежде не общался. Разговаривал он с ними тихо, при этом озирался по сторонам. Даже циничные и далекие от суеверий труженики кладбища перестали шутить про онлайн с покойниками. Это оставляло впечатление, будто Контуженному взаправду кто-то (за боевые заслуги или за что еще) подкинул пару-тройку номеров для дозвона на тот свет, причем Лёва сам же боится вызывать эти номера. И боится, как бы один из собеседников не подкрался к нему со спины. За ним заметили и еще кое-что необычное: хотя он, как и раньше, безотказно обеспечивал Антонину продуктами для готовки, себе он теперь готовил сам, ну как - готовил: разогревал тушенку с перловой кашей на электроплитке в дирекции. И к Антонине почти не заходил.

Нюра взяла себя в руки и устроилась кассиршей в магазин хозтоваров. Вот только спокойно ей на кассе не сиделось: каждый момент она ждала, что дверь откроется, и в помещение войдет Игнат Степанок (до хозмага от Лосиной Рощи – полчаса ходу по прямой). И во сне она кричала, из-за чего Антонине пришлось обзавестись берушами.

Календарь дополз до конца августа.

***

...Савияк и Карлыч, не только знавшие каждый квадратный метр своего района, но и чувствовавшие малейшие колебания в воздухе над шоссе Петля, сходились на том, что Опольцево пребывает в преддверии очередных потрясений. И, хотя полярники чего только не навидались за свою долгую жизнь, они испытывали иррациональный страх.

- Хреновые у нас дела-то, - сипло пробасил Савияк. Карлыч зашел на опорный пункт, и вдвоем они накурили так, что консервная банка - пепельница наполнилась с горкой.

- В десятку, - кивнул Старпом, распахивая форточку. – Когда по задворкам Мясорубово отродье охотилось – обошлось. Крымцев, зэчара чертоплесский, донорским органами промышлять удумал - и то обошлось. Хотя нервные клетки хер восстановишь. Жанка Шуцкая под выпускной чуть подругу-покойницу на район не сосватала – обошлось... Только-только интернетчики поунялись, отбою ведь не было!...

- А сейчас не обойдется. Чую, быть беде, Карлыч. Вот, глянь, что мне прислали…

Савияк выложил на стол смятую бумажку. Карлыч развернул ее, пробежал глазами.

- И?... Это же не твоя проблема, а собеса. Пусть занимаются.

- Карлыч, это только часть проблемы. Откладывать дальше некуда. Надо говорить с Кисляковым. Сегодня же.

- Давай. – Старпом поднялся со стула, застегивая кардиган. – Только к Валентине зайду, а то со свету сживет, если на кишку чего не кину. Восемь склянок, а у нас маковой росинки во рту не было.

Им пришлось долго ждать, прежде чем они перехватили Лёву Контуженного возле подъезда. Лёва помялся, спросил у Карлыча папиросу, неумело прикурил от спичек, и, помолчав, произнес:

- Вы думаете, что я могу разговаривать с мертвыми. За этим пришли?

- По телефону, что ли? – вырвалось у Старпома.

Лева коротко затянулся, раскашлялся.

- Там свои расклады, - сказал он. И больше ничего не прибавил.

Савияк засунул руки в карманы форменной куртки, удерживая локтем кожаную папку.

- У меня для тебя новости, Кисляков, - сказал он. – Скоро приедут родители старшего лейтенанта Мартынеса, от них была телеграмма. Они пожилые люди, обоим за семьдесят. Они продали квартиру и купили маленький дом в заброшенной деревне. И еще им хватит денег, чтобы перевезти останки сына в Смоленск и там перезахоронить. Ведь на Лосиной Роще его хоронили вскладчину, седьмая рота скинулась. У родителей тогда не было даже на хлеб с молоком. У них имущество описали за долги и распродали со склада.

Лёва сплюнул себе под ноги.

- Ну? – он отвернулся от Савияка.

- Но их сына нет в могиле. Вместо него там лежат два носорога из коллекторского агентства. Видать, уже сгнили, потому что ты положил их туда еще в феврале.

Кисляков сощурился, но головы не повернул. Стоял неподвижно, а зажатый зубами окурок бесполезно тлел, источая едкий ядовито-синий дымок.

- Я понятия не имею, как у тебя с ними получилось, - продолжал Савияк. – Можно предположить, что ты не такой уж и слабосильный. Ты пропустил пару прямых в голову, а дальше включились рефлексы. Секач и Матеяка - жесткие бойцы, но в диверсанты их не готовили. Вскрытие покажет, что их добивали сверху вниз, и добивали наверняка, насмерть. Вот прям как на войне. Но поверить в это простительно майору Овчаруку, потому что он запрашивал только твое личное дело. А я посмотрел и медицинскую карту. Драться ты не в состоянии. Ты с последней командировки калека.

- По другой версии, - продолжал инспектор, - за тебя впряглись мужики из твоей бригады, отметелили клоунов, да малость пересолили. Неувязка в том, что коллекторы тебя подловили на дальнем, южном краю Рощи, в низине. Даже если бы ты звал на помощь – а ты не звал на помощь – добежать не успели бы. Поэтому так: они напали на тебя и сбили с ног. А дальше?...

- А дальше меня ждет Антонина, - невпопад ответил Лёва и щелчком отшвырнул окурок. - Мне в магазин надо. А на свои вопросы отвечайте сами, раз вы такие умные. Вы менты, а я солдат. Ясно?

- Ясно, - кивнул Старпом и придержал Савияка за рукав. - Дай ему пройти, Георгий.

Кисляков шмыгнул в подъезд, громко хлопнув за собой дверью. Карлыч и Савияк удалились в сквер и уселись на мокрую после дождя лавку. Отсюда был хорошо виден дом номер 12, балкон Антонины, окна Лёвы Контуженного без занавесок. Карлыч развернул принесенный с собой пакет, достал завернутые в фольгу бутерброды «Арктические»: ржаной хлеб, колбаса, сырой лук. Поставил на землю термос с чаем.

- Карлыч, - сказал Савияк, мерно пощелкивая пальцем по своей кожаной папке. - Помнишь шоу некромантов на кладбище? С асфальтовым катком?

- Ну, - Старпом насупился. - Помню, и что?

- С одним, однокашником, я базарил дополнительно. Помнишь?

- Да всё я помню, Георгий, у меня нет склероза! Ешь давай.

- Я кое о чем не стал тебе говорить. - Савияк взялся за бутерброд, смачно откусил. - Просто мне показалось, что в этом нет логики.

- А сейчас логика вдруг появилась?

- Это как посмотреть, - хмуро ответил Савияк, жуя. – Овчарук на раз вменил им осквернение могилы. Но они только успели ее найти, левый загребной вечером подходы разведал. Даже не были уверены, она или другая. И сразу их накрыла группа немедленного реагирования. Кто-то с перепугу провалился в яму. Оказалось, могила уже была раскопана, а гроб пустой. - Савияк сердито дернул молнию папки, расстегнул и застегнул обратно.

Старпом налил в крышку термоса горячий чай, отхлебнул, передал инспектору.

- По-твоему, это Кисляков отзвонился дежурному в ОВД насчет вандалов?

- Не по-моему, а сто процентов он. АТС зарегистрировала его номер. Он целый день пас тех бандитов и грел уши. Но на расторопность Овчарука не надеялся. И взял это на себя. Но где ж ему остановить полтора десятка туловищ? Оставался только один способ...

- Только не говори, что Лёва выкопал могилу Степанока, ломанул гроб и вытащил тело. Это же чушь.

Инспектор допил чай и налил новую порцию.

- Отчего же... Копать Кисляков может, тут у него навык приличный. Но спуститься в яму, отодрать крышку и всё остальное – нет. Физуха не та. Кто же ему пособил? Кто в кустах ныкался? От кого Нюрка марш-бросок по Петле давала?

Карлыч сморщился.

- Надеюсь, ты не имеешь в виду, что Лёва постучался в крышку гроба и предупредил Игната, чтобы удирал, пока не началось. Иди ты к черту, механик.

- Нет. Естественно, этого я в виду не имею. Но, будь оно так, Игнат держался бы подальше от заварухи. Если там сохранились какие-то инстинкты, хотя что я несу…

- Его собирали на отрезке шоссе метров двести, какие инстинкты. Замнем, чтобы не рехнуться. Про коллекторов давай. А что же «бэха»? Ладно, носорогов грохнули и сунули в чужую могилу, но кто отогнал их машину на край области?

- Тот, кого обучали прятать концы в воду. Тот, кого обучали отрываться от преследования. Тот, кого обучали доводить всё до конца. Вот кто.

Дверь подъезда открылась, на улицу вышел Лёва с клетчатой авоськой в руке. Другой рукой он держал у правого уха мобильник.

- С Антониной ты только что виделся, - прошипел участковый, адресуясь к Лёве. - С Нюркой тебе болтать не о чем. Кто же у тебя там на связи? - Он закурил и поднес спичку к папиросе Карлыча. - Лёва неспроста зарыл трупы в могиле своего товарища. Он бы ни за что так не сделал, если бы не… Он отлично знает, где на Лосиной Роще прикопать пару жмуров, чтобы вообще никогда не нашли. Погрузил на мотоблок, свёз подальше, никто и не чухнется. А «бэха»... Ее могли угнать пацаны. Они же после военного клуба наглухо отмёрзлые.

- Могли, - согласился Старпом. - Почему бы и нет. А, чтобы детская рожа не бросалась в глаза, севший за руль нацепил темные очки и надвинул по самые уши бейсболку.

- Никто из наших школяров надолго не пропадал в те дни, - Савияк раздраженно кинул папку рядом с собой. - Я опросил всех училок, сам прошелся по родителям. И пострадавших среди молодняка нет. А «бэха», на минуточку, спикировала с откоса, моторный отсек вывернуло в кабину. Потом, бинты. Грязные, но перепачканы не кровью. Будто бы ими не перевязывались, а чистились. Один гаер на Киевке заметил эту тачку. Тормознуть не решился. Говорит, чем-то водила его напряг. Аж, говорит, мурашки по коже. Он постарался жезлом не махать, и на посты вперед тоже ничего не передал.

Савияк докурил, взял второй бутерброд и жадно с ним расправился.

- Половина седьмой роты, которой командовал Мартынес, тянет лямку в ОВД «Антенное поле», - сказал он с набитым ртом. – Я знаю их. Говорят, что Мартынес лупил из миномета по духам, а рота уходила ущельем, по отвесному карабкались. И один парень видел, как осколком гранаты Мартынесу снесло голову. Через несколько секунд миномет снова вдарил, но оборачиваться парень побоялся. Миномет бил, пока разведчики не ушли. У Мартынеса была любимая присказка: не ссыте, воины, я и мертвый прикрою.

- Что у него еще было? – отрывисто спросил Старпом. – Кроме присказок?

- Часы «Победа». Пятьдесят пятого года. С треснутым стеклом и поврежденным механизмом. В предпоследний раз я видел их, когда хоронили Мартынеса. Ремешок порвался, его склеили изолентой.

Они помолчали, глядя вслед Лёве Кислякову. Тот шел, не оборачиваясь, словно был уверен - никто не догонит его сзади. Вскоре его фигура исчезла за поворотом «пьяной дороги», ведущей к продмагу. Возобновлять разговор не хотелось.

- Снесло голову, говоришь? – пересилил себя Старпом. – И в машине валялся рулон грязных бинтов. Вон как.

- Когда за Мартынесом приедут родители... - произнес Савияк, - может, поспрашивать их насчет сына? Какой он был, что он мог, чего не мог...

- Боюсь, это они поспрашивают нас насчет сына, - отрезал Старпом. - Например: куда он делся из могилы. Я бы лучше расспросил родителей Кислякова, да только он сирота. Или его психиатра. Но у него нет психиатра. У него нет никого, кроме Антонины. И за душой ничего нет.

Но всегда непогрешимый Старпом ошибся. У Лёвы Контуженного кое-что было за душой.

***

Четверо головорезов нагрянули к Лёве на следующее утро, ни свет ни заря, рассчитывая, что спросонья человек не будет чересчур возбухать.

За Львом Кисляковым значился не погашенный потребительский кредит, и на телефонные звонки из банка должник отвечал тихо, но всегда нецензурно, а то и переходил на угрозы. Памятуя о специфике района, в котором проживает должник, а также имея в виду весьма неясную судьбу коллекторов из «Цунами Кэш», банк поручил клиента серьезной, с высоким рейтингом, конторе, дающей сто процентов гарантии. Ее сотрудники легально носили оружие, имели удостоверения, не отличимые от федеральных, не ездили по двое и не занимались ерундой типа расклейки объявлений. Сначала должнику предложили лично явиться в офис для «досудебного урегулирования», причем ему сообщили адрес. И, не дождавшись визита, сделали следующий ход.

Задачу поставили решительным парням, которые всяких быков ломали. Худой, невзрачный Кисляков представлялся им легкой жертвой. Знай кто заранее, что из имущества у Кислякова - раскладушка, армейский спальный мешок, холодильник «ЗИЛ» и зубная щетка, обошлись бы юридической процедурой. Но этого не знали, и парни в полной экипировке прибыли на Опольцево. Им было невдомек, что с последней боевой операции Лёва прихватил сувенир и хранил его дома в тайнике «до лучших времен».

После звонка в Лёвину квартиру «времена» наступили, но оказались далеко не лучшими. Лёва ждал, сидя на корточках возле порога, по звонку встал и отомкнул собачку замка. Старый, но отлично смазанный «Тульский Токарев» в его руке выстрелил четырежды, поразив четыре цели с интервалом в доли секунды. Пули с легкостью прошили пластины бронежилетов. Стрельба разбудила соседей, но пока они вылезали из кроватей, пока таращились в глазки на лестничную клетку, Лёва быстро перешагнул через упавших и дубликатом ключа запер снаружи дверь Антонины. Кто-то вызывал наряд с Антенного поля, но Кисляков тем временем вышел на улицу, с толкача завел свою трухлявую «пятерку» и выехал на шоссе Петля.

Где-то на светофоре, уже после МКАД, он поменял магазин в пистолете, а наполовину опустошенный сунул в карман ветровки. Неприметный, седой человек в неприметной машине, каких по столице ездят десятки тысяч, точно знал, куда ему нужно попасть. А далеко за его спиной остывали на грязном кафеле четыре трупа, и по подъезду расползался пороховой дым.

***

Вскоре после полудня ОВД «Антенное поле» наводнила куча «важняков» в погонах и в штатском. Здесь был и следственный комитет, и прокурорские, и даже представитель банка, в котором Лев Кисляков взял потребительский кредит, наотрез отказавшись его возвращать. Понаехавшие бесились: за всю карьеру им не приходилось сталкиваться с таким вопиющим неуважением и дерзостью личного состава, начальник отделения откровенно издевается и выгораживает подчиненных, а участковый со смежного квартала настоящий быдляк, как его до сих пор не уволили!

Добыть много полезной информации не удалось. Прошлым вечером Лёва, как обычно, приволок из магазина набитую провиантом авоську для Антонины. От ужина он отказался и до наступления темноты возился с мотороллером - что-то регулировал, подтягивал, налаживал. Потом ушел домой. Всё, что он делал ночью, осталось тайной. Вероятно, дома он смазывал и заряжал трофейный «ТТ», владеть которым не имел права, и это очевидное упущение участкового инспектора Савияка. Приготовления Кислякова остались нераспознанными, в чем коллективная вина всех сотрудников районного ОВД.

- Что ж я им, ясновидящий, что ли? - ругался Савияк, падая на диван в комнате Старпома. - Должен был сквозь стену этот «Токарев» пропалить?

- Но «Токарев» был, - сказал Карлыч, рассматривая висящую на стене морскую карту. – Ты знал, я знал. Не поручусь за майора, но мог знать и он тоже. Одно ясно – Лёва всё подстроил нарочно. Взял кредит, который не собирался отдавать. Ему было нужно, чтобы к нему приехали. Военная хитрость. Его же учили ставить ловушки, заманивать врага.

- Чтобы приехали худшие из худших, - подсказал Савияк. - Не пара наркоманов, а самые отборные, кто дерьмовые дела обделывает с гордостью. И он выяснил, где достать остальных.

Рядом с мужчинами за столом с потерянным видом сидела Антонина. Голову она повязала черной косынкой. Не то чтобы она питала слишком горячие чувства к Лёве Контуженному. Но кому она теперь будет готовить? Передачки осужденному Кислякову? Антонина протянула Старпому свой мобильный – «нокия», как у Лёвы, только поновее. Карлыч пролистал смс-сообщения, открыл последнее, от вчерашнего числа.

«Не ищите Мартынеса. Он где-то в «лежке», он заранее приготовил. Если захочет, найдется сам, но вряд ли это кому-то нужно. Его родителям не нужно.

Вам не надо знать, что и как было той ночью, когда пришли за Степаноком. И что случилось с коллекторами. Знайте другое. Я не спрашивал, что там, за смертью. Но… мне кое-что сказали.

Поймите, есть способы. Они научились брать долги с мертвых. У них есть способы! Им разрешили. И единственное, что можно сделать, я сделаю. Сколько смогу.

Соседка, мотороллер больше тупить не будет, я починил».

И ниже:

«Общайтесь в мессенджерах бесплатно – ваш Билайн».

- Минус двенадцать человек в ихней шараге, - сказал Савияк. – Когда ворвался штурмовой отряд, патроны у него закончились. Как думаешь, Карлыч, пожизненное?

- Могут и вышку влепить. В порядке исключения, - скривился Старпом. – Если запросят детализацию мобильного трафика – а ее запросят – на основании этой смски направят в дурдом на принудиловку. Что эти клоуны на себя нацепили?

- Броники первого класса, - презрительно бросил Савияк. - Привыкли со старушками воевать.

С кухни подошла жена Старпома. Она принесла поднос с нехитрой закуской. В комнате мирно запахло едой, которую Лёве Контуженному не суждено уже было отведать. Карлыч достал из секретера бутылку «Перцовой особой», Антонина поставила на стол рюмки. Старпом разлил по рюмкам водку, и все понуро встали.

- За Лёву, - произнес Старпом. - Жив он там, в реанимации, или уже нет, не знаю. Рана у него тяжелая.

Они выпили.

- Он говорил... - Старпом занюхал коркой хлеба. - Говорил про свои расклады. Чтобы пришли на помощь те, кто свое уже отходил и отпомогал. Мне кажется, Лёва сам и есть этот расклад. Понятия не имею, как он им стал, что прошел для этого, и что почувствовал, когда... когда вот тогда. Но... вот что. Он выручил дальнобоя, а в обратку выручили его. Не хотел бы я это видеть.

Такие слова говорят только для своих. О таких вещах позволено говорить лишь в небольших квартирах, и лишь в присутствии тех, кто готов участвовать в разговоре. И обсуждать в деталях это не позволяется.

- Стало быть, - пробурчал Савияк, почему-то нервно поглядывая в окно, - Мартынес загодя себе «лежку» соорудил. Загодя! Как? Зачем?

Никто ему не ответил.

- Карлыч, берем за жабры префектуру, - сказал инспектор. – Будем собирать деньги на адвоката. А не выживет – похороним по-людски.

- Врачам дали команду вытаскивать, - буркнул Старпом. – Хотят показательно судить, как пример всем и каждому. Вряд ли Лёва к этому стремился.

- Всё равно, - упрямо повторил Савияк. – Будем собирать деньги. Мне зам префекта два пузыря конины должен. Тут я его к стенке и припру.

***

Лёва Кисляков не выжил. Следующей ночью неизвестный проник в охраняемое здание больницы, пырнул ножом полицейского сержанта, дежурившего у палаты в реанимации, и отключил Кислякова от аппаратуры жизнеобеспечения.

На кадрах видеонаблюдения сыщики смогли разглядеть человека в туго натянутом капюшоне с крепко перевязанными тесьмами. Убийца перемещался быстро и бесшумно. Как разведчик на вражеской территории.

Единственное, что внесли в графу особых примет – убийца ни разу не повернул голову, будто шея у него не двигалась. Поворачивался всем корпусом. А из-под капюшона топорщились бинты.

Патрули с Опольцево

Патрули с Опольцево (Шоссе Петля – 8)

Олег Новгородов

Нужно сразу оговориться, что никаких живых мертвецов Егор на Опольцево не видел – ни ходячих, ни сидячих, ни подстерегающих за гаражами. Но ему от этого не легче. За четыре неполных дня он превратился из наблюдателя в одного из участников истории, имеющей не нулевые шансы на продолжение. Вдобавок, ему довелось разговаривать с другой ее участницей. Запойная, опустившаяся тётка за бутылку «белой» дополнила общую картину, пожалуй, даже чересчур. И откуда же ей было знать, ч т о приснилось Егору с субботы на воскресенье!

Еще недавно Егор вообразить не мог, что столкнется с чем-то подобным. «Недавно» - это когда он женился во второй раз, хотя и поклялся не связываться больше с женщинами. За его плечами осталось восемь лет брака и множество выводов, из них ни одного хорошего. Бабы, особенно разведенки - ушлые, коварные, только и смотрят, как бы квартиру отжать или еще что похуже. А если она с детьми - ну всё, ты попал. Одна такая ему прямо заявила: за своих кровиночек я твои обе почки продам, если надо будет. Ну вас к черту, подумал тогда Егор. Она же не шутит.

«Да у тебя все хотят отжать квартиру!», выносила ему мозги родная тетка. Она любила повыносить ему мозги. Если Егор говорил, что не хочет ходить в церковь, она отвечала: «Да ты никуда не хочешь ходить!»; или «Тётя Наташа, да не хочу я делать карьеру, мне и так нормально», ответ был в таком же стиле: «Да ты ничего не хочешь делать! Так и просидишь на складе, водитель погрузчика, ну надо же!» А потом тетка выходила из себя и включала полную громкость: «Да что за жизнь у тебя такая! На работу, с работы, то пиво, то телевизор, то в книжку уткнешься, глаза портишь! А питаешься как? Пельмени и фастфуд, язва желудка обеспечена!». Иногда тёткины выступления ужасно бесили, но ехать от нее домой с банкой борща и парой контейнеров второго было приятно, тут не поспоришь.

«Тётя Наташа, мне уже тридцать восемь, какая женитьба?», пытался возражать Егор, но это вообще никакой не аргумент: самой тетке пятьдесят два, а ее третьему мужу и вовсе пятьдесят шесть. Но сам Егор ничего подобного не планировал. Куда лучше, когда в доме нет такой вот Натальи, можно ходить в старых трениках и вытянутой футболке, пить пиво, когда захочешь, и читать книжки. Егор не смотрел телевизор, а вот книжки читать любил. Не фикшен какой-нибудь, а серьезные: по истории, географии, астрономии.

Но затем он чудесным образом познакомился с Женькой, и все изменилось. Поздним вечером в вагоне метро Егор выручил девушку из беды: слишком уж она понравилась двоим дерзким парням с бородами, по виду - мексиканцам или чилийцам. Нервный и злой после тяжелой смены, Егор вспомнил все, чем его учил в армии комроты, и уложил обоих на пол. Комроты был жестоким мужиком, но научил как надо. Кто-то из пассажиров нажал тревожную кнопку, и на следующей станции в вагон вошел полицейский наряд. В тот вечер действительно случилось чудо: Егора не привлекли за нападение на «мирных граждан», а просто забрали пострадавших и увели их в отделение; все вместе заняло пару минут. А Егор с Женькой доехали до конечной и зашли в кафе попить лимонаду. Так и начали встречаться. Егор даже купил себе новые тренировочные штаны для дома, чтобы не позориться.

Женька была не капризная и не избалованная. Работала санитаркой в больнице, снимала комнату, хотя, как позже выяснилось, не приезжая, а москвичка. Правда, слегка из-за МКАДа, но совсем чуть-чуть. Выяснилось и еще кое-что: работала она не в простой больнице, а в Алексеевской - которая психиатрическая.

А еще позже она призналась, что нашла эту вакансию не в газете и не по блату. Тихая, милая девушка лишь недавно сама оттуда выписалась. И провела она там три года.

Три года, два из них - в интенсивной терапии. В смирительной рубашке и на уколах. Но это еще не самое главное. Главное другое: как же ее угораздило туда попасть.

***

Женька волновалась, то и дело переводила дыхание, путалась, и Егор поверил не во всё. Точнее, он бы объяснил всё гораздо проще, не привлекая к делу чертовщину.

Да, кто-то напугал Женьку, напугал продуманно, до такого состояния, что она съехала с катушек, просидела несколько часов в углу с молотком в руках, и этим же молотком отбивалась от санитаров.

Но в то, что ночью ей позвонила в дверь мертвая соседка и попросилась «пересидеть, пока не заберут», Егор не поверил категорически. А когда Женька добавила, что поутру Ксюха еще бродила за домом с вырезанной брюшиной, остановившимся пульсом и фиолетовыми губами, не выдержал и сказал, что всё, хватит.

- Ладно, ты теперь в курсе, кто я и что я, - невесело усмехнулась Женька. - Пойду я, наверное… Зачем тебе такая?

- Это уж я сам решу, зачем, - твердо ответил Егор. Какая бы Женька не была, где бы и от чего она не лечилась, она гораздо лучше его бывших, вместе взятых. - Завтра переезжаешь ко мне. Хватит уже на съемной…

- Ага, - ответила Женька. – Переезжаю. И часто ты селишь к себе психопаток с манией преследования? Учти: у меня возможны рецидивы.

- Я учту, - ответил Егор.

- Ты мне не веришь, - вздохнула она. – Рано или поздно ты скажешь себе: я изначально ловила глюки, и правильно, что меня закрыли в больничку.

- Не ловила ты глюки. Просто кто-то позарился на твою жилплощадь. Не удивлюсь, если там обосновалась семейка соседей-алкашей или вообще цыганский табор. Неужели ты не понимаешь? Всё было подстроено и рассчитано!

Женька пожала плечами.

- Ну нет. Цыган в наших краях отродясь не водилось, а соседи до такого не додумаются. Они и впрямь алкаш на алкаше. Да и не настолько я пугливая, чтобы на понт взять…

- Смотря, как брать. Сама говоришь – ты выматывалась на работе, плохо спала, вечно под стрессом. И тут: ночь, на улице ветрище, у соседки околачивается не то мужик, не то оборотень, звонок в дверь и новости загробным голосом. Достаточно, чтобы рехнуться на ровном месте…

- Но это же бессмысленно! – воскликнула Женька. Рассказывая, она заново пережила кошмар трехлетней давности. У нее дрожали губы. – Зачем?

- За твои квадратные метры.

- Да прям, видел бы ты эти квадратные метры. По-любому, квартира пустая. За ней одна старушка приглядывает, бабушки моей подруга. Ну, как приглядывает: подметет иногда, пыль погоняет, достанет почту. И никогошеньки там нет. И я туда не вернусь.

- Ладно, - сказал Егор. – Давай скатаемся к тебе туда, чисто за вещами. Машины у меня нет, но я возьму тачку у тёткиного мужа. И это… Делаю тебе официальное предложение.

- Я официально согласна, - согласилась Женька.

***

«Тачка тёткиного мужа», о да, громко сказано. Мишка за рулем сидеть не любитель, но когда-то наматывал длиннющие концы по области, вот и обзавелся бордовой «Окой». Она у него постоянно ломалась, и Мишка дооборудовал ее тремя иконками на торпеде. Кому как, Егор бы начал с того, что поменял свечи и масло. Но Мишка мыслит иначе и даже регулярно наблюдается в монастырском подворье у настоятеля. Впрочем, и Егор не автомобилист по натуре: едет само – значит, машина. Женька сказала: «Хорошая машинка. Маленькая. Как называется?»

Через час с четвертью «Как называется» довезла их до Женькиной исторической родины. Егор повидал разные захолустья, но шоссе Опольцево-Петля – жопа мира, вместо тысячи слов. Подобно петле на шее висельника, оно охватывает серое пятиэтажное гетто, притопленное в низину. Гетто тянется километра полтора на юг и там отсекается от мира продолговатым глубоким оврагом. Женькин дом (номер 19, корпус 3) - на самом отшибе: дальше пустырь, а за ним овраг. Егор остановил «Оку» подле крайнего подъезда.

Повозившись с ключом, Женька открыла дверь своей квартиры и указала на соседнюю (34 и 33 номера соответственно).

- Она здесь жила, Ксюха. Частенько ко мне ходила, на опохмел одолжить. Но в тот раз… она не за деньгами явилась.

- И где она теперь? – зачем-то спросил Егор.

- На Лосиной роще, - буркнула Женька, пропуская его вперед. В квартире царил полусумрак, шторы задернуты. Егор зашарил по стене прихожей в поисках выключателя.

- На Лосиной роще? – переспросил он, когда на потолке зажглась тусклая лампочка.

- На кладбище. Оно за Петлей, мы его мимо проехали. Элеонора Викторовна говорит – ее после судэкспертизы сюда привезли. Народ скинулся на похороны.

Про Элеонору Викторовну – подругу бабушки – Женька поведала ему в дороге. Отставная библиотекарша, дама преклонного возраста, чуть ли не единственная, с кем Женька здесь общалась. Она же и навещала Женьку в больнице.

Женька собирала вещи, бегая по двум крохотным комнаткам на цыпочках, словно боялась, что за стеной кто-то ее услышит. Зимний пуховик, теплая кофта, два свитера, белье, кое-что из посуды («От меня одна польза – я готовлю хорошо», - грустно похвасталась Женька). Егор караулил входную дверь. Он понятия не имел, на кой ее караулить, но ему передался Женькин иррациональный страх. Хотя он редко боялся. Но и ему вздохнулось с облегчением, когда Женька объявила, что сборы окончены, и широким жестом выставила за порог чемодан.

Они завернули к Элеоноре Викторовне, подарили коробку конфет и бутылку полусладкого вина в благодарность. «Похудела ты, Женечка, - сердобольно охнула старушка. – Как ты, внучка?». Женька погладила ее по плечу. «Я хорошо, Элеонора Викторовна. Спасибо вам за всё. Я вам звонить буду…» Распрощавшись со старушкой, они уселись в машину, и Егор набрал такую скорость, будто за ними черти гнались.

Или Ксюха из-за кладбищенской ограды махала им рукой.

***

Через месяц они расписались и с осени стали налаживать совместный быт. По знакомству Егор пристроил Женьку офис-менеджером в банк. Платили средненько, зато от дома не далеко. Если Егор успевал с работы, то встречал Женьку в шесть вечера, и они прогуливались пару-тройку остановок. Ужинали, смотрели телевизор и ложились спать.

Но идиллия не была надежной, и незримая тень опольцевских хрущоб лежала на их жизни. Егор знал, что Женька только с виду само спокойствие, а внутри – сжатая пружина. Он по-всякому пробовал «раскрутить» ее, но Женька упорно партизанила. Обмолвилась только, что ее бабушка служила в прокуратуре, и что с Ксюхой, кажется, разделался один из бабушкиных подследственных. Почему с такими побочными эффектами? Женька лишь пожимала плечами. Она не хотела и боялась об этом говорить.

Снег осенью выпал рано, и тёткин Мишка пристал к Егору, как лысый к расческе, чтобы поставил «Оку» на зимнюю резину. Окей, босс, сказал Егор, перегнал машину из Перово, и, наскоро перекусив, взялся за дело. Едва он покончил с четвертым колесом, в сквере показалась знакомая фигурка: Женька шла из своего банка. Егор присмотрелся, и что-то в манере двигаться показалось ему необычным. Ага. Женька рассматривала следы на снегу, стараясь на них не наступать.

- Да что ж ты всё не успокоишься? – приветствовал он Женьку. – Кто тут, по-твоему, мог наследить? Медведь?

- Не спрашивай, - попросила она. – Если я увижу с л е д , я его узнаю. И пойму, что за мной пришли.

Егор уложил в багажник летнюю резину и домкрат, закрыл машину и взял Женьку под руку.

- Женя, - сказал он. – Ну что там у тебя еще за душой? Давай, я слушаю.

Они сели на кухне, как тогда, в первый раз, и Женя, собравшись с духом, досказала всё остальное. Такими же снежными вечерами в клинике она со страхом смотрела в окно и ждала, что в узком дворике появятся отпечатки ботинок сорок пятого размера. Однажды она видела эти отпечатки – только не в снегу, а кровью на кафеле и асфальте. И следы эти тянулись в палисадник, где получасом позже наряд милиции и двое понятых наткнулись на выпотрошенную Ксюху, ковылявшую вдоль стены дома.

Женька была убеждена, что следы принадлежали человеку, которого называли «Люберецкий людоед». Или просто Мясорубщик.

***

Женька лично не видала Мясорубщика. Вернее, она д у м а л а , что видела, но думать и видеть – не одно и то же. Она не стояла лицом к лицу с соседкой и не могла определить, насколько серьезно Ксюха травмирована. Фразе, произнесенной сквозь закрытую дверь, Женька придала фатальное значение и мгновенно утвердилась во мнении, что к ней обращается нежить. Тогда-то она и взялась за молоток.

До рассвета ей удалось кое-как справиться со страхом, и в восемь утра она вышла из квартиры, торопясь на автобус. В подъезде было натоптано кровью – отпечатки огромных, в сорок пятый размер, ботинок. Это, во всяком случае, подтверждало печальный факт: ночью в доме кто-то погиб насильственной смертью. Во дворе Женька разминулась с двумя женщинами, услышав: «Да мертвая она, Коваленко, и чего ей шляться приспичило?» «Морда белая, зенки закатились, да вон тебе – не уймется, ведьма». Женька бросилась обратно домой и вновь схватилась за молоток. И, если бы не ее работодатель (Женька пасла парочку избалованных детей богатенького папаши), сидеть бы ей не пересидеть. К счастью, мужик подал заявление о пропаже человека.

За Женькой приехали менты, разобрались, что к чему, и вызвали психперевозку.

Это, так сказать, пролог. Женька почти два часа пересказывала Егору всё, что она услышала от Элеоноры Викторовны, прочитала в бабушкином дневнике и додумала сама, увидав издалека пару двусмысленных сцен. Она не сомневалась, что ножом орудовал Мясорубщик, и, если он зарезал Ксюху Коваленко, а не ее, так это по ошибке.

По ошибке, которую Мясорубщик рано или поздно исправит.

***

Услышанная Егором впервые, историйка звучала весьма банально. Плохо взболтанный коктейль устного народного творчества, сюжетов из кино про маньяков и реальных уголовных дел, ставших достоянием общественности.

Центровой персонаж, по фамилии Раскроев, уроженец Люберец. Со школьной скамьи шел по кривой дорожке, был ярко выраженным социопатом и умел предвидеть будущее. С таким перечнем отклонений от нормы он почему-то не угодил ни в специнтернат, ни на принудительное лечение, а доучился до восьмого класса и поступил в ПТУ, где овладел профессией мясника. В весенний призыв на Раскроева наложил руки военкомат, он долго и с трудом проходил медкомиссию, но – кто хочет, тот добьется – прошел ее и отправился служить танкистом в восточно-сибирский округ. По дороге этот чудак умудрился потеряться и битых три дня плутал в Череховском лесу (поезд, доставлявший призывников, задержался из-за поломки). Но всё кончилось хорошо, Раскроев вынырнул из леса прямо к отбытию, его (опять «почему-то») не отдали под трибунал за дезертирство, и он приступил к несению службы. На второй год, в ходе маневров, боевая машина под управлением сержанта Раскроева не то взорвалась, не то подверглась обстрелу – что осталось от экипажа, разложили чайной ложкой в три цинковых контейнера и похоронили рядом с гарнизоном.

Но, по прошествии положенных живому бойцу двух лет службы, Раскроев сошел с электрички на Ухтомке. И заявил, что, мол, вкралась ошибочка, и в танке его заменил другой механик-водитель, а сам он отлеживался в госпитале с пневмонией.

…Егор погрешил на бюрократическое раздолбайство. Ну, взяли и оформили похоронку не на то имя, а Раскроеву и невдомек.

- Но он вернулся уже не человеком! – воскликнула Женька. – Уже из леса вышел не человеком!

Она зябко передернулась.

- В Череховском лесу, километрах в десяти от платформы, живут в ските старцы. Они бессмертные или какие-то еще. И могут сделать бессмертным того, кто к ним забредет… на огонек. Только с этим бессмертием намучаешься… Я… то есть, бабушка считала, что это старцы подстроили, чтобы поезд сломался.

- Старцы подстроили, чтобы поезд сломался, - повторил Егор. – Угу. Дальше давай.

Дальше дембель-танкист Раскроев нанялся в гастроном по основной гражданской специальности. Собранные о нем отзывы однотипны: замкнут, социально не адаптирован, спиртное не пьет, производит отталкивающее, или, того хлеще, «пугающее» впечатление. Замечен за поеданием сырого мяса. Когда последнее наблюдение дошло до директора гастронома, тот уволил Раскроева без церемоний, и все перекрестились.

В последующий год Люберцы всколыхнула серия жестоких убийств. Желтой прессы тогда не было, и подробности знали не многие, а знавшие подписались о неразглашении. Вкратце: жертвам вырезали части брюшины (всегда одни и те же) и оставляли умирать, а вырезанное приготовлялось для употребления в пищу. Изуверства совершались в квартирах, где проживало не более двух человек, а состояние кухонной утвари и лабораторные пробы остатков «трапезы» свидетельствовали о затейливой рецептуре и кулинарном методе безумца.

Сотворивший это остался не пойманным, хотя личность его считалась установленной: бывший мясник Раскроев. После первого убийства он уже не появлялся дома, а сотрудники гастронома и соседи опознали его по фотороботу. Однако, хотя опера прочесали частым гребнем Люберцы и окрестности, заковать Раскроева в наручники не сложилось. Обостренная криминогенная обстановка и постоянные разборки между «группировками» не оставляли оперативникам ни единой минуты погоревать о Раскроеве. На этом этапе дело приняла майор юстиции Корнилова Вера Власьевна.

С присущей ей дотошностью Корнилова вникла во все детали материалов следствия. От нее спасу не было ни операм, упустившим людоеда, ни персоналу гастронома, ни соседям погибших. Тем временем в город приехал из Москвы пожилой архивариус, некто Хаткевич. Он снял комнату в частном доме, переночевал и отправился в отделение милиции. Разведенная женщина, приютившая москвича, утверждала, что он намеревался поделиться важными сведениями о Мясорубщике и помочь в его поисках. В отделение-то архивариус попал, но в помощники уже не годился. Его подобрали в промзоне, у заброшенного цеха: забившись в будку вахтера, он прижимал к груди портфель и бормотал что-то бессвязное. «Увидишь во сне – увидят те, кто рядом! – восклицал архивариус. – Там, в портфеле!... Они забирают, чтобы жить!»

Во внутреннем кармане портфеля лежала, упакованная в плотную бумагу, брошюра «О природе каннибализма», изданная до революции, потрепанная и ветхая. На форзаце было проштамповано: «Секретно. Только по особому запросу. Тираж изъят». Корнилова внимательно ознакомилась с ее содержанием.

Автор брошюры – Густав фон Шварцкапф, немецкий путешественник и эзотерик, натурализовался в России в 1905 году и провел ряд экспедиций по Сибири и Дальнему Востоку. Один из его маршрутов пролёг через Череховские леса; предварительно фон Шварцкапф навел справки в близлежащем поселении Чертоплес, и тамошний священник настоятельно рекомендовал барону «не соваться в скит». Добрый служитель церкви лишь распалил любопытство изыскателя, и Шварцкапф, с рюкзаком за плечами, сверяясь по компасу, бодро потрусил прямо к скиту. Ему первому пришлось выяснить, что обретаются в ските отнюдь не старообрядцы… Глава «Культ Стерегущего Во Тьме» посвящалась зловещим старцам, могущим взывать к штормовому ветру и повелевать мертвыми. Шварцкапф описывает и кое-что другое, от чего волосы встают дыбом, хотя автор намеренно использует сухой и невыразительный стиль повествования, а многое оставляет недосказанным.

В Москве Шварцкапф опубликовал свой путевой журнал в виде брошюры, но, едва публикация поступила в продажу, путешественника вызвали в охранное отделение. Там ему дали понять, что книга, еще и с таким названием, есть ни что иное, как отъявленное мракобесие, вредное для мещанских умов и наносящее ущерб религии. Хотя и вряд ли идеологическая составляющая беспокоила спецов охранки: тираж уничтожили, а немцу в категорической форме поручили составить наиподробнейшее описание «дел в ските». За Шварцкапфом закрепили куратора, и курировал его ротмистр Петр Лазаревич Хаткевич – родной дед архивариуса Хаткевича.

Архивариуса поместили в психбольницу, а Корнилова озаботилась поиском его родственников или коллег. Родственники не сыскались, а коллегой архивариуса, так уж совпало, оказалась та самая Элеонора Викторовна, знакомая Корниловой, занимавшая должность смотрителя библиотеки МВД. Хаткевич, доктор исторических наук, имел доступ к документации, реквизированной чекистами у царской охранки, и, незадолго до его визита в Люберцы, там что-то пропало. В порыве откровенности Корнилова изложила Элеоноре созревшую у нее гипотезу о Люберецком людоеде. Элеонора Викторовна надежна как скала, и дальше нее откровения майора юстиции никуда бы не пошли.

Но в рапорте руководству Корнилова безапелляционно выдвинула ту же гипотезу, приобщив сюда фотокопию главы из брошюры, доклады криминалистов и отчеты об аутопсии. Рапорт раскритиковали в пух и прах, связь между старцами в Череховском лесу и похождениями в оном призывника Раскроева поименовали нелепицей, а элементы мистики зачли отдельной графой. Что значит – трупы демонстрировали двигательные рефлексы? Судороги, что ли? Перемещались по комнате? А мясник из гастронома Раскроев… как это вы сказали? …бессмертен? «Вечно живущий во плоти, принужден людской плотью ее поддерживать»? Так в брошюре? Вера Власьевна, вы построили свое расследование на брошюре? Корнилову отстранили от дела, а потом и вовсе спровадили в отставку.

И весь остаток жизни Корнилова ждала, что Мясорубщик придет к ней, чтобы отомстить за слишком глубокое проникновение в его тайны. При этом и внучке запудрила мозги.

Егор так Женьке и сказал. И посоветовал забыть о Мясорубщике раз и навсегда. А то у него дел других нет, кроме как ее разыскивать. Если вообще он еще жив, что вряд ли.

Но на другой день Егор сходил в оружейный магазин и купил себе нож. Не боевой, но почти. И стал носить его с собой.

***

Не то чтобы он подцепил от Женьки ее фамильную паранойю. Просто отметил несколько нестыковок. Вечно живой каннибал – это, конечно, из ненаучной фантастики… Всё приукрашено, преувеличено и пропущено через трансляции сарафанного радио. Да и бабушка хороша – та еще сказочница. Но кое-что все же хотелось прояснить, и он стал прикидывать, с какой стороны к этому подойти.

Не тут-то было: новогодние предпраздничные хлопоты отняли всё свободное время. На Рождество тётка с Мишкой затащили их в монастырское подворье, где из развлечений была только еда, и требовалось быть начеку, чтобы резвящиеся детишки не влепили в тебя снежком… Егор не чаял, как унести оттуда ноги. Один добрый прихожанин подбросил их с Женькой на кроссовере до остановки рейсового. По расписанию автобус ожидался к восьми утра… Поймали попутку, дома едва отогрелись чаем с коньяком.

А по завершении праздников Егору напомнило о себе Опольцево, проявив изрядную назойливость.

Погожим январским деньком возвратился из дальних странствий Витёк Бобров с женой Людмилой. Он разгружал верный «УАЗ-батон», и от его чертыханий дребезжало остекление балкона. Егор накинул куртку и отправился поздороваться, а заодно помочь. Между прочим осведомился, где Бобровых носило целых пятнадцать месяцев. Изнемогая под тяжестью коробок со скарбом, Бобров прохрипел, что они игрались в дауншифтеров и обитали в малогабаритке, доставшейся Людмиле по наследству. А Бобровское жилище сдавали двоим полинезийцам из универа дружбы народов. Куда же забросило их с Людмилой дауншифтерство?, спросил Егор. Ответ его огорошил.

Шоссе Опольцево-Петля. Хрущобы. Гиблое место.

Чем оно гиблое, Бобров соизволил объяснить за импровизированной «поляной», накрытой в комнате (после полинезийцев Бобров брезговал кухней, пусть сперва Людмила ее отмоет). С чашкой чая в руке и с нарастающим удивлением Егор услышал новую интерпретацию саги о Мясорубщике – она отличалась от Женькиной множеством деталей, которые любознательный Бобров откопал в интернете. Что, в общем, не самое главное. Главное – не успели Бобровы заселиться на Опольцево, как там начались убийства. С тем же специфическим каннибальским почерком.

- В общем, я сам не свой от радости, что мы свалили из этой дыры, - зевнул Бобров под конец эпопеи. – Там все сговорились, отвечаю! Участковый точно о чем-то в курсе, но, сука, себе на уме, только запугивать мастер. Прикинь – у них уголовник после отсидки, а он его отмазывает, еще и на меня наехал! Чтобы я не порочил честь… хмм… честного зэка. И народец опольцевский… в паноптикум не примут, чтобы экспонаты со страху не разбежались.

В комнату заглянула Людмила и предложила еще бутербродов.

- Да нет, спасибо, - отказался Егор. – Вам уж на боковую пора.

Краем глаза он приметил, что до Людки донеслись обрывки разговора, и ей не понравилось, о чем они разговаривали. Бобров это тоже приметил и набычился. Но так, для форсу: Людмиле его бычка не страшнее детского лепета.

Оставив Бобровых вяло выяснять отношения, Егор ушел домой и в тот вечер много думал. Про это самое Опольцево.

То, что он узнал от переполненного негативом Боброва, оказалось внезапно логичным и придало реализма Женькиным словам, которые Егор втайне считал продуктом ее временной невменяемости. Он вспомнил, как Женька сказала: «Я подошла к окну, а он внизу стоит… и смотрит на меня. И глаза у него мраморные». И вспомнил еще, что окна Женькиной квартиры выходят прямо на овраг.

Следующий тычок под ребра от Опольцево он получил там, где меньше всего ожидал. Тётка с мужем зазвали его к себе на обед, приватно, без «спутницы жизни», как благопристойно выразился Мишка, и выложили суть и цену вопроса. Они возжелали сдать квартиру, и нужен надежный человек, который поживет в ней недельку-другую, а то и месяц, и будет показывать пенаты клиентуре.

В качестве бартера за оказываемую услугу Егору предлагалась Мишкина «Ока» в безраздельное пользование (поскольку сам он разлюбил водить машину окончательно).

Свою тётку Наталью Егор знал с младенчества. Она подменяла родителей, когда надо было забирать его из детсада, и уже тогда ее любимым припевом было: да ты ни с кем не хочешь дружить, да ты никого не хочешь слушаться. Но чтобы она тоже владела недвижимостью на шоссе Опольцево-Петля?! Да ладно!

Вот и выпал из их семейного шкафа скелет в спортивке и с бычком в зубах.

Отказать тётке? Правда, она его нещадно пилила по поводу и без, но заботилась и подкармливала, да и Мишка, хотя недолюбливал Егора за атеизм, пару раз молча помогал деньгами. Однако же… Опольцево! Перед ним встала проблема, которой он пока не мог придумать решения: а как преподнести это Женьке?

Женька на Опольцево не поедет. Даже если жить не в ее в девятнадцатом, а в тёткином четвертом доме, относящемся к «фешенебельной» части хрущоб. У нее только-только наладилось в банке, добираться будет далеко и неудобно, да и не схлопотала бы она взаправду рецидив – там же всё напоминает о Ксюхе с истерзанной брюшиной да о Люберецком людоеде… Егор ответил тётке с Мишкой, что уладит формальности с отпуском, и как только, так сразу.

Но дома проблема осложнилась. Женька заявила: не только она, но и сам Егор на Опольцево не поедет. Ни за что.

- Егор, - с хрипотцой в голосе промолвила Женька, взъерошив пятерней челку, - если с тобой что-то случится, я ведь не переживу.

- Но, дорогая, - ответил Егор. - Рассуди разумно. Ни тётка, ни я, ни Мишка – божий человек ни чем не провинились перед Мясорубщиком. На кой мы ему сдались?

- Да не знаю я! - завопила Женька. - Там, на Опольцево, никто ничего не знает, а потом раз - и кровь по всему подъезду! Ты уедешь, я останусь здесь одна, и…

- И что?

- И он меня найдет…

- Не найдет. Если Мясорубщик и существует, (а он не существует), за пределы шоссе Петля он не ходок.

- С чего ты взял? – вытаращилась на него Женька.

- Так, просто… В противном случае он давно приперся бы сюда, в Новогиреево, - нашелся Егор. - А у нас не Опольцево, и, попадись такое чудовище кому на глаза – всех ментов бы на уши подняли.

- Бессмертные на глаза не попадаются, - попыталась сбить его с толку Женька.

Но Егора особо не собьешь.

- Женя, - сказал он. – Бобровы жили там год и шесть месяцев, и ничего такого. - («Ну, почти ничего», добавил он про себя). - В зоне риска только местная алкота, которым мерещатся людоеды и маньяки. Тебя же запрограммировала бабушка, царствие ей небесное. И учти: тётка очень на мою помощь рассчитывает, а она меня никогда не подводила.

Женька покачала головой и легла спать, выпив таблетку снотворного. После больницы она отвыкала от феназепама, уменьшая дозу (раньше требовалось две). Она боялась спать, чтобы во сне не увидеть Мясорубщика.

Хорошо, она не стала допытываться, откуда Егор взял про ареал его дееспособности. Потому что он не знал, как рассказать, о чем с ним секретничал Бобров, навлекая на себя Людкин гнев.

Интересно, если подняться на крышу Женькиного дома, просматривается ли оттуда овраг?...

***

Оформив в отделе кадров законный отпуск, Егор расписался в приказе, а Мишка торжественно вручил ему генеральную доверенность на автомобиль «Ока» ВАЗ 1111, цвет кузова бордовый. Но с отъездом пришлось задержаться.

Тётка с Мишкой обошли прорву риэлтерских контор, завлекавших бесплатными консультациями. Хитрожопые пожилые супруги разузнали всё о сдаче жилья внаём, выклянчили составленный юристом (а не скаченный из интернета) договор с нанимателем и образец налоговой декларации. (Свет не без добрых людей, благостно прокомментировал Мишка). Объявление они придумали сами, раскидали по сайтам, и Егор получил отмашку «на старт, внимание, марш».

Пока они канителились, Егор закупил провизии в консервах, чай, кофе, тщательно скомплектовал сумку и рюкзак. Для Женьки приобрел газовый баллончик и велел держать при себе круглые сутки. Он перелопатил рунет в поисках хоть сколько-то внятной информации про муниципальный район Опольцево. Ее было удручающе мало, зато удалось точно установить, что, кроме Боброва, жил там и Мишка – правда, не долго. Он влип в какое-то дерьмо, но распространяться об этом отказался, заверив Егора только, что неприятности не носят характера эпидемии, и он просто попал не в то место и не в то время.

Разыскав старый ежедневник, Егор вызвонил по городскому номеру приятеля Толяна (работали вместе грузчиками). В лихие девяностые Толян был на подхвате у люберецкой ОПГ. Цель встречи он не вкурил, но идея побухать забесплатно его вдохновила. Приняв на грудь, Толян пустился в мемуары о трудной, но весёлой жизни, однако вскорости приуныл, всплакнул и через слово поминал прежнюю любовь, что с его весёлой жизнью покончила. «Из-за этой шалавы» он отрекся от братвы, попал на бабки и топтал зону. Увы, Егор доподлинно знал, что зону Толян не топтал, а отделался легким испугом в виде условного срока... Толян, а че там, говорят, Люберецкий людоед какой-то водился, не?

В интервью возникла заминка.

Толян громко икнул, накатил еще пятьдесят капель, закусил шашлыком и признался: верно говорят. Он-то не много слыхал. Отмороженные спортсмены из банды – и те про него шепотом базарили. Они не боялись ни РУБОПа, ни воров в законе, ни пули в башку, а Мясорубщика боялись. Страх вселяла его неуловимость, способность сливаться с темнотой, а среди жертв засветился чемпион по боксу и рукопашке, общепризнанный братвою «крестный отец». Он голыми руками раскидывал десятки «качков», лбом крушил кирпичи и никогда не расставался с пистолетом. Но это не помешало Мясорубщику выгрызть ему нутро. А один головорез, от чьего имени торговцы с рынка ссались в штаны, учился с Раскроевым в классе и считал его настоящим маньяком. Засим Толян вновь ушел в себя и то проклинал последними словами «чертову суку», то молил ее вернуться, то вопрошал Егора, отчего бабы такие твари.

Концовку пирушки скомкала Толянова жена, позвонив ему на мобильный. Толян мигом протрезвел («Скоро буду, заинька»), проверил на безымянном пальце кольцо и выскочил как ошпаренный. Оставив Егора расплачиваться по счету и кое-что укладывать в голове.

В пятницу Егор забил багажник припасами, попрощался с Женькой, обещал беречь себя и не разгуливать на районе по ночам (то же рекомендовали ему Бобров и Мишка). Он не собирался разгуливать. Ну не далеко и не часто. Он будет виртуально расследовать тайну Мясорубщика. Даст уму поработать. Смахнув щеткой снег с лобового стекла, Егор врубил на полную мощность печку и взял курс на МКАД.

Он плохо помнил, как доехал. Ночью он прикорнул на час или на два, глаза слипались, руки цепенели, а тело нет-нет прибавляло в весе сотню лишних килограмм. Он свернул с магистрали не там, где надо, и долго кружил по просёлкам, с трудом соображая, какой из них показывала Женька. Указатель топлива опустился ниже средней отметки, но вот слева промелькнула надпись «Кл. Лосиная роща – 3 км». Егор на третьей скорости прополз вдоль кладбища (асфальт изрыт выбоинами, как после артобстрела) и вырулил на шоссе Петля. Оставались сущие мелочи – отыскать дом, квартиру и расположиться с удобствами. Тётка Наталья уверяла, что в большой комнате стоит отличнейший диван… Опольцево встретило Егора хмуро и неприветливо. Он вылез из машины, и тут же повалил снег. Доволок себя и ручную кладь до тёткиной квартиры, заперся изнутри и длинно выдохнул. Финиш.

____

…Проспал он четырнадцать подряд часов, а снег не прекращался. Умывшись, постоял у окна: во дворе нарастали сугробы, а редкие прохожие костерили на все корки одинокого дворника, лениво скребущего лопатой. Извилины мозга царапнула непрошенная мысль: вдруг сейчас на снегу появятся следы, ведущие от Женькиного дома? Бело-розовые, с кровью, следы… Но он одернул себя – что за ахинея? В мусорном контейнере деловито рылось бесполое и бесформенное существо в тулупе. Яростно материлась свора школьников, дербаня пачку сигарет.

Егор позвонил Женьке, убедился, что у нее всё в порядке. Позвонил тётке, уведомил, что заступил на пост. Позавтракал половиной ветчины в маринаде, достал из рюкзака блокнот и гелевую ручку.

Отхлебывая кофе, он набрасывал в блокноте эпизоды, на которых счел уместным остановиться отдельно.

Во-первых. Пресловутое «ясновидение» Раскроева. Корнилова в своем дневнике называет две такие ситуации. Однажды пропала одноклассница Раскроева, и он во всеуслышанье объявил, что девчонка утонула в городском пруду. Там ее и нашли чуть позже. Но это не ясновидение, ведь Раскроев не предсказал, а констатировал нечто состоявшееся, вдобавок, нельзя исключить, что он был свидетелем или даже виновником гибели одноклассницы. В другой раз не досчитались физрука, и Раскроев точно указал место, где милиционеры обнаружили забросанное осенней листвой тело. Крепкого, тренированного мужчину одолели не в честной схватке, а ударили по затылку обломком кирпича, раздробив череп. И здесь никакого предвидения будущего, и так же вполне вероятно личное участие Раскроева в убийстве.

Почему никто не заинтересовался чрезмерно осведомленным юношей и источником его всезнайства? Майор юстиции Корнилова была уверена, что педсостав сговорился молчать. Но в те, советские годы, «сговоры» легко конвертировались в уголовные статьи. Ладно, бог с ним, с педсоставом, но «пророчества» Раскроева слышали и другие учащиеся, и они бы наверняка сдали его оперативникам. И что? Те тоже сговорились молчать?

(Боялись разделить участь с погибшими?)

Во-вторых. Отчего Раскроев так надолго застрял с медкомиссией в военкомате? Может статься, у него выявилась психическая патология, и врачи оценивали ее потенциальную опасность? Оценили и… отправили Раскроева служить в танковые войска? Да еще и настолько без ограничений, что дослужился он до механика-водителя?

А поломавшийся поезд и исчезнувший призывник? Трое суток Раскроев шарился по лесам, вместо того, чтобы дисциплинированно сидеть в вагоне! По армейским меркам это же ЧП высшей категории! Сопровождающие офицеры наверняка поседели, дожидаючись, пока Раскроев возвратится из самоволки. По прибытии к месту прохождения службы их ожидало взыскание, а Раскроева – трибунал без вариантов. А и тут нет. Раскроев, как заколдованный, приступил к освоению рычагов и педалей танка, постигал тактические премудрости, и хоть бы что!

(Шарился по лесам или точно знал, куда ему надо?)

Егор нарисовал фигурную скобку и занес рядом часть биографии Раскроева, скрытую дизельным дымом и огнем: официально он погиб на маневрах в горящем танке, хотя сам утверждал, что его там не было. Корнилова посетила гарнизон и задала много вопросов командирам Раскроева, но их ответы ничего не прояснили, и в этом она также усмотрела преступный сговор. Ей предъявили протокол, состряпанный военной прокуратурой, и документально подтвердили: именно Раскроев, а не кто-то другой управлял танком в момент, когда боевая машина взорвалась. Но ответить, откуда же взялся в Люберцах погибший танкист Раскроев, офицеры не могли или не желали.

А Раскроев ли это, или кто-то, на него похожий и выдающий себя за Раскроева? Кто-то, присвоивший его имя, подделавший паспорт и военный билет и скормивший немногочисленным знакомым легенду о своем «чудесном спасении»… Например, иностранный шпион! Но для майора юстиции Корниловой Раскроев не был героем шпионского романа.

Что за бездарная разведка внедрила агента, проходящего по воинской документации как мертвец? И каков агентурный смысл его дальнейших действий?

Кровавые события в Люберцах не поддавались полной реконструкции по той причине, что н е м о г л и происходить в принципе. В них всё противоречило всему! Свои жертвы Мясорубщик выбирал спонтанно, безошибочно подгадывал момент для нападения, с легкостью обездвиживал даже подготовленных и умелых в драке мужчин. То немногое, что Корнилова почерпнула из скудных отчетов оперативников – людоед проникал в жилище бесшумно (не взламывая замок) и атаковал «добычу» сзади. Для этого ему, как минимум, требовалось видеть сквозь стены… В розыске Мясорубщика задействовали три четверти личного состава люберецкой милиции, но результат облав, засад и усиленных пикетов в сумме равнялся нулю.

Анализируя сценарий развернутых широчайшим масштабом следственно-розыскных мероприятий, Корнилова пришла к выводу, что убийца то находился сразу в двух местах… то не находился нигде. И даже с ее старой закалкой и богатым опытом, Вера Власьевна допустила нечто, конфликтующее с естественным порядком вещей. Конечно, начальству она подала это не открытым текстом, но ее намеки отлично поняли.

(«Бессмертные на глаза не попадаются»?)

Ну и в-третьих.

Кто, собственно, такая эта Ксения Коваленко, принявшая странную и жуткую смерть в сорок семь лет?

Пузырь «Флагмана» и тонна закуси, употребленные Толяном в кабаке, пропали не впустую. Толян не располагал компроматом о Мясорубщике, зато с его слов Егор составил вполне приемлемое досье на Коваленко. Потому что именно она была той самой первой любовью, которая не забывается и не прощается. В случае с Толяном психотравма усугублялась возрастной разницей: сопливый юнец и взрослая тётка в расцвете сексуальности – пробы ставить негде.

Ксения Коваленко родилась в городе Раменское Московской области. Ее аттестат о среднем образовании пестрел «неудами», но она занималась в секции спортивной гимнастики и брала призы на соревнованиях. Несколько лет она промаялась на текстильной фабрике, потом поступила в цирковое училище; параллельно преподавала в той же гимнастической секции. Там судьба и свела несовершеннолетнего гопника с яркой спортсменкой, весьма искушенной в постели. Замуж Коваленко не вышла, хотя поклонников хватало. Пробившись, наконец, в цирк, исполняла незатейливые трюки и отплясывала в кордебалете, пока не приглянулась «одному такому» Всеславу Трибуну, ставившему собственные, отменно мрачные шоу. «Что-то очень стремное они мутили, Ксюха дура, раз на это подписалась».

В Москве Трибуна теснили недоброжелатели, он собрал труппу и отправился гастролировать. Толян отговаривал Ксюху ехать с Трибуном, клялся порезать себе вены, но без толку. Через два года Коваленко вернулась в Раменское, причем у нее обнаружились симптомы шизофрении: она стала сама на себя не похожа. Много пила, баловалась кокаином и подхалтуривала певичкой в ресторанах. И ее певческая карьера совпала с периодом серийных убийств… Но вот убийца исчез, Коваленко еще год или полтора пела блатные песни для приблатненной аудитории, а в 2000-м году затаилась на Опольцево.

(Деньги на покупку квартиры дал ей Толян: назанимал под проценты у пацанов. Его счастье, что банда вся полегла в перестрелке с операми, и спросить с него должок стало некому).

К тому времени Люберецкий людоед был уже убит и похоронен. В Опольцевском овраге. В километре от дома, где Коваленко нашла себе убежище.

…Пока Егор отфильтровывал факты от не-фактов и домыслов, день клонился к вечеру. Градусник за окном показывал минус тридцать один! В квартире похолодало, окна пропускали сквозняк. Снаружи свирепствовал буран сродни полярному. Егор вскипятил чайник, пожелал Женьке сладких снов по телефону, доел вторую половину ветчины и улёгся. Он натянул свитер и закутался в одеяло, но во сне видел, что идет по шоссе Петля, одетый как летом, а слой снега под ногами всё толще и толще. Снег хрустит… И вдруг его путь пересекается со следами тяжелых, огромных ботинок…

Гигантские, сорок пятый – сорок седьмой размер, ножищи. На минуту-другую он вынырнул из беспокойного сна, протер глаза и понял: так вот что задержало Раскроева на медкомиссии. Его чудовищные ноги, непропорциональные росту. (Раскроев был среднего роста или ниже. Иначе не уместился бы в танке). Врачи пытались объяснить для себя: это врожденный дефект или что-то, не укладывающееся в форматы науки о человеческом теле?

Так или иначе, Раскроев поехал служить с особой отметкой в личном деле. Годным его признали для виду. Будущий танкист не успел еще побриться под машинку, а за ним уже велось пристальное наблюдение в рамках какого-то эксперимента.

***

Он продолжил с того, на чем закончил ночью в полусне.

Буран к утру немного стих, но, отдернув штору, Егор узрел, что прилегающая местность абсолютно безлюдна. Все куда-то подевались – пережидают непогоду в своих убогих конурах? Правда, немногочисленные индивидуумы, виденные им в первый и второй приезд на Опольцево, явно не были неженками, а физиономии – без дрожи не взглянешь… Эти и от ядерного взрыва не спрячутся, наоборот, встанут поближе и будут фоткать на мобильники. Но Егор и сам не домосед, и вечером назначил короткую разведку «на районе». К тому же, он вынашивал план побывать в Женькиной квартире: втихаря сделал дубликат ключа.

Запасшись кружкой горячего кофе, он с новыми силами взялся за Раскроева. Зачем и по чьему приказу непригодного, скорее всего, для вооруженных сил субъекта послали отдавать воинский долг в Восточную Сибирь?

И проводился ли над ним взаправду какой-то эксперимент, или исследователи наблюдали и оценивали поведение «сущности» Раскроева в условиях, приближенных к экстремальным?

Если всё происходило именно так, то закончилось почему-то уничтожением «объекта». В танк, управляемый сержантом Раскроевым, влепили боевой снаряд, а то и несколько для верности. Или заминировали. Подопытный кролик скинул шкуру, оказался ядовитой рептилией, и опыты прекратили по причине повышенного уровня опасности.

Человек с большими ногами нёс обществу угрозу. Даже такому монолитному и сплоченному дисциплиной обществу, как военный гарнизон. А эксперимент выполнялся в режиме секретности, так что майор юстиции Корнилова сама напросилась на пенсию без выслуги…

Его интеллектуальные упражнения прервал Мишкин звонок. Вернее, Егор сначала сам от них уклонился, задумавшись о своем ночном сне, в котором что-то было не так, как должно. Мишка предупредил, что сегодня приедут смотреть квартиру, и чтобы он никуда не отлучался.

- Тут вековые снега, дальше подъезда не отлучишься, - пожаловался Егор. – Миш, скажи мне: ты что-нибудь знаешь про людей с большими ногами?

- Про бигфутов, что ли? – от Мишкиного тенора у Егора заложило ухо. – Так это ж сказки всё. Якобы водятся в горах, но никто их не видал. Фотографии, видео – сплошной монтаж.

- Да нет же! Ну, ты ведь в церковь ходишь… Я имею в виду – есть какая-нибудь нечисть, у которой очень большие ступни?

Мишка слащаво объяснил, что в церковь ходит к богу, а не за нечистью. И всяко про большеногую нечисть он не слышал.

- Хотя, постой, - буркнул он. – Там на Опольцево мент есть, участковый – вот уж ножищи так ножищи, и сам с два шкафа размером. Если тебе нечисть нужна, так на опорный пункт зайди.

Егор не стал дискутировать с Мишкой, позволительно ли воцерковленному челу обзывать участкового «ментом», отложил телефон и вернулся к своему сну. Имелось в нем что-то неправомерное, но вот что? Он забил и на Раскроева, и на Ксению Коваленко, и перебирал в памяти фрагменты сна.

К шести часам нагрянули «арендаторы» - муж с женой, из понаехавших, обмерзшие, злые и обманутые. Тётке с Мишкой хитроумия не занимать, а вот мозгов бы подзанять не повредило. На кой черт писать в объявлении, что «десять минут пешком»? А десять минут пешком – это только от метро до автобуса, а еще полчаса на автобусе, да от остановки минут пятнадцать. Проформы ради женщина поторговалась насчет цены – дескать, много просите. Егор ответил, что сам ничего не просит, и торги, пожалуйста, к Михаилу и к Наталье. Они удалились, причем мужик ругался, что кругом одни дебилы. Егор мысленно пожелал им удачной дороги.

Было без минут восемь, когда он позвонил Женьке и наврал, что ложится спать: делать как бы нечего, скукотища, и лучше он отоспится про запас. Успокоив Женьку, он надел тёплые штаны, свитер, ботинки на толстой подошве, зимнюю куртку, шапку и поверху натянул капюшон. В карман положил нож. И вышел на улицу.

Он сделал первые шаги от подъезда, и его едва не снесло порывом ветра. Восстановив равновесие, он двинулся напрямую через двор. Ноги по щиколотку тонули в снегу, снег набивался в ботинки. Егор прошел между двумя пятиэтажками. Следующий за ними дом зиял пустыми глазницами окон – аварийная расселенка? Слева громоздилась старая поликлиника с обрушившейся стеной фасада. Оттуда ветер донес запах гнили и старого тряпья. Егор ускорил шаг. Квартал обладал свойствами аномальной зоны; Егора это осенило, когда он очутился с обратной стороны поликлиники. Вроде бы шел-то о т нее! Задний двор был уставлен кушетками, пружинными кроватями, завален набитыми чем-то мешками, источавшими мерзкую вонь. Разгромленный рентгеновский аппарат… Егора охватила жуть. Отчаянным броском он оторвался от поликлиники, но угодил в гаражный комплекс – такой же пустой и заброшенный, как и всё на Опольцево. Ему почудилось, что в шею упирается чей-то неподвижный взгляд, он тревожно обернулся – никого… На последнем издыхании он выпутался из лабиринта гаражей и очумело уставился на номер дома «19, корп. 3».

У всех кодовых замков на Опольцево одна и та же комбинация: один, два, три, четыре.

На лестничной клетке он помешкал, машинально осматривая пол в поисках следов. Разумеется, их не было. В подъезде – космическое безмолвие. Не то что в Новогиреево – тут телевизор орёт, тут многодетное семейство колобродит, тут Лепса в караоке горланят.

Взламывать решетку чердака и лезть на крышу бессмысленно. В темноте оврага не разглядишь. Да и сводить знакомство со здешним участковым неохота. Ну ладно, отложим до лучших времен.

Из глупой бравады Егор нажал кнопку звонка тридцать третьей квартиры. Кнопка запала вхолостую. Он осторожно вставил дубликат в Женькин замок, вошел, включил свет. Уселся в комнате на кушетке, вытянув ноги. Ветер за окном выл дикий гимн, но здесь, в доме – тихо-тихо. Постепенно ему начало казаться, что три года отмотались назад, и Ксюха – там, у себя, со своим странным гостем.

«Это происходило в полной тишине, - вдруг подумал он. – Он прокалил нож на газовой конфорке, уложил ее поудобнее, взрезал живот и вытащил всё, что надо. И она не издала ни звука».

Словно отвечая на его мысли, в тишине исподволь зародилась негромкая пульсация, ритм, неприятно будоражащий мозг – ритм заклинания, подобный шаманскому зову. «А ведь у него есть слова», подумал Егор и встал, чтобы поискать бабушкин дневник (Женька наотрез отказалась увозить его, но, кажется, он пылится на антресолях).

По нервам оглушительно хлестнул звонок.

Егор вылетел из квартиры и долго стоял с колотящимся сердцем. Потом до него дошло: кнопка звонка Коваленко замкнула контакты. Громко-то как! Ну и тонкие же стены… Он запер квартиру и торопливо убрался подальше. Он по-настоящему боялся, что Коваленко откроет на звонок, а за ее спиной встанет человек с огромными ступнями…

Еще недавно Егор ведать не ведал, что такое «фобия», но блуждание по Опольцево пробудило в нем скрытые ресурсы. Будто он нарушил границу, вторгся на чужую территорию. И этот звонок… Не прозвучал ли он и в его настоящем, и в Женькином прошлом? Интуиция нашептывала ему: за тобой следят… не ходи обратной дорогой… тебя поджидают… Он плотнее натянул шапку и зашагал против ветра по пустырю. Он еще не представлял себе отчетливо, как будет возвращаться – он только знал, что это надо сделать в обход.

Егор пробрел почти километр пустырем, и долго потом удивлялся, как остался жив. Это было опасное предприятие. Коварный гладкий лед, отовсюду торчит арматура – раз или два он чудом не напоролся на стальной штырь. Сзади слышался приглушенный ветром вой: то ли дворовые опольцевские собаки развылись хором, то ли голосили потревоженные призраки в квартире Коваленко. Егор перебрался через насыпь железной дороги-одноколейки, поскользнулся и едва не полетел вверх тормашками.

Остановился по наитию, в кромешном мраке – ровно за шаг от падения: овраг. Он не отважился заглянуть в него, чтобы не увидеть вскарабкивающееся по откосу чудовище. Принял правее и стал пробираться к шоссе Петля. Зубами стянул перчатку и посмотрел на часы: без четверти одиннадцать. Навряд ли в такое время здесь можно встретить людей… Но, не успел Егор определиться, плохо это или хорошо, как вдалеке показалось несколько движущихся фигур.

И двигались они в его направлении.

Сперва у него отлегло от сердца: призраки не ходят толпой и не похожи на гопников. Но в следующий миг он спохватился: гопники! Это может быть и похуже привидений. Разве его не предостерегали? Егор прищурился. Процессия шла цепью, затылок в затылок, бесшумно и уверенно. Расстояние стремительно сокращалось, и через минуту Егор пересчитал противников – шестеро. Ножом не отмашешься… Он расстегнул куртку, нащупал рукоять. Умирать было не страшно, но обидно. В кармане завибрировал мобильный – блин, ну кто там еще?!

Шестерка рассредоточилась полукругом, отрезая ему пути к бегству, оставив единственную альтернативу: прыгать в овраг. Вспыхнул фонарь.

- Егор! – воскликнул мужик с фонарем. – Нестеров!

- Я за него, - отозвался Егор. – А ты кто?

- Не трогай нож, - луч фонаря уперся в землю у его ног. – Бойцы, отставить.

Парни сделали по полшага назад. Егор украдкой обшарил их взглядом: пацаны в очень свободной одежде, удобной для драки, и у каждого – обрезок газовой трубы.

Командир «группы» посветил фонарем себе в лицо.

- Узнаешь? – спросил он и встал к Егору вплотную. Руку не протянул, но хлопнул по плечу. – Здравствуй, земляк. Постарел… Ты чего здесь?

- А ты? – огрызнулся Егор.

- Молодых натаскиваю, - ответил командир. – Тропа разведчика, как бы. От нас только в спецуру служить уходят. Сам как? Кости срослись?

Егор кивнул.

Когда-то его самого военкомат запихал в ВДВ (хотя он просился во флот). Комроты – зверь в человечьем обличье – учил «духов» чистить полы зубочисткой и набил рядовому Нестерову морду, когда тот высказал ему, кто он и что он. Каждые полчаса после отбоя новобранцев будил сатанинский ор: «Рота, подъем!!! Упор лежа принять!!! Пятьдесят отжиманий!». Перед первым прыжком с парашютом Егор впал в ступор, и комроты вышвырнул его в люк. Зря он это сделал: ступор углубился, и десантник слишком поздно дернул за кольцо.

Дознание замяли, Егор, лежа в госпитале, взял вину на себя – растерялся, запутался в стропах, плохо сгруппировался при падении. В люк его никто не вышвыривал – сам, сам. Комроты навещал его, приносил сигареты и пожрать, и говорил: живи, ты встанешь, ты сильный. Егор орал от боли, и комроты сам колол ему обезболивающее. И, уже комиссованного, проводил до автобуса, неся его рюкзак, помог забраться в салон и повторил: живи, боец, не сдавайся.

С тех пор Егор не видел лейтенанта Кузнеца.

- Дальше – без меня, Руслан за старшего! – рявкнул Кузнец. «Бойцы» вновь вытянулись в цепь и заскользили над оврагом. – Егор, - повторил он. – Что ты тут делаешь?

Жесткий тон на корню зарезал всю, и без того небогатую, сентиментальность момента. В нем прозвучало: я уже не злой лейтенант, я уже не добрый лейтенант, я уполномочен спрашивать, а тебе придется отвечать.

Ежась от ветра, который закаленному Кузнецу был нипочем, Егор честно рассказал, что помогает родственникам сдать квартиру. Кузнец усмехнулся.

- Ух ты, - поддакнул он. – Допустим. Но квартиру ты сдаешь в четыре «А», а какого лешего ты в 19 корпус 3 ловил?

Интуиция не ошиблась: действительно, за Егором следили.

- В девятнадцатом жила раньше моя жена, - пробурчал он, догадываясь, что лейтенант Кузнец делает ему одолжение, ведя полевой допрос в мягкой форме. – В 2006 году у нее случился нервный срыв: соседку зарезали. И та, раненая, напрашивалась к Женьке «пересидеть», а потом пряталась в палисаднике. Я хочу разобраться, как всё было. Потому что Женька боится сюда возвращаться.

Лейтенант пристально взглянул на Егора.

- Женька – это, надо думать, Соколова, - пробормотал он. – Меня когда в войска призвали, она в выпускном доучивалась. Батя писал, что ее в психушку приняли, но почему… Соседка… Коваленко, что ли? Она… Ну вроде было что-то такое… Для чего ты теперь в этом копаешься? Коваленко дуба врезала, Соколова – жива, и, по ходу, здорова, коль ты с ней семью завел. – Он помолчал и вдруг, как бы небрежно, спросил:

- Ничего там не видел? В девятнадцатом?

- К примеру?

- Без всяких примеров. Ничего странного, особенного, бросающегося в глаза?

- Зависит от того, что для тебя особенное, а что странное, - уклончиво ответил Егор.

Кузнец поморщился.

- Здесь поблизости дурка для буйных, - прорычал он. – За Лосиной рощей. На опорный пункт прислали ориентировку – психопат сбежал. Может быть, и сюда.

- В овраге искали?

- Ночью в овраг лучше не лазить, - ответил Кузнец. – Вниз спустишься, назад не поднимешься. Там на дне чего только нет, даже токсичные отходы. Овраг днем проверим. Ладно, земляк, мне пора. Чеши к шоссе, там автобус минут через двадцать, проедешь одну остановку. А я со Старпомом поговорю – он по мифологии здешней эксперт, может и вправит вам с Соколовой мозги.

- Что за Старпом? – спросил Егор.

- Старпом – это Старпом, - популярно объяснил Кузнец. – Он вроде общественника. Зайдешь к нему на рюмочку чаю… если пригласит. А теперь вали.

И он ринулся догонять «бойцов».

***

Полночь застала Егора дома. Батареи грели, диван манил прилечь… Но физический комфорт мало чем помогал. Страх, испытанный в Женькиной квартире, не проходил. Ситуация, грозившая летальным исходом, завершилась благополучно, но добавила пищи для размышлений… С какого перепугу товарищ лейтенант носится вдоль оврага со своим военизированным кодланом? Насчет «тропы разведчика» пусть другому заливает. Они чего-то боятся и организовали самооборону. Психопата, комроты сказал ведь. А как связаны психопат и «что-то странное, бросающееся в глаза» в доме 19 корпус 3?

Он достал мобильный: звонила Женька. Стал перезванивать, она тут же схватила трубку.

- Аллё, - сказал Егор. – Почему не спим?

- А ты? – срывающимся голосом всхлипнула Женька.

- Я-то спал. Проснулся, гляжу – твой номер…

- Я тоже спала. Но мне приснилось, что… что…

- Что приснилось?

- Что ты идешь по пустырю! – заорала Женька. – Говори честно: ходил туда?!

- Не-а. Я что, похож на кретина? К тому же, мне отлучаться нельзя – того и гляди арендаторы припрутся. С Мишки станется их посреди ночи сюда погнать.

- Мне приснилось, - сказала Женька, - что ты идешь по пустырю. К оврагу идешь. А за тобой – следы. Те самые, большие следы. Ты точно дома?!

- Точно! Хочешь, воду в унитазе спущу?! Ложись спать. Завтра на работу не встанешь!

Он рухнул на диван, но быстро убедился, что сна ни в одном глазу. Мозг не отключался и воспроизводил ритм пустой квартиры. Егор взбил повыше подушку, запустил нетбук и набрал в поисковике «Всеслав Трибун».

Яндексу чем-то не понравилось это имя. Браузер дважды перегрузился, прежде чем открылась статья в википедии. «Профессиональный иллюзионист, постановщик цирковых аттракционов… в 1994 году дисквалифицирован за грубое пренебрежение этикой артиста… поводом для разбирательства стало шоу «Всадник без головы», для которого был использован человеческий труп, усаженный на лошадь. Трибун привлечен к суду за осквернение могилы, вынесено постановление об административном штрафе… Далее Трибун перенес свою деятельность в провинцию и разыгрывал шокирующие перфоменсы в небольших городах. Публика в ужасе удирала со «спектаклей», а один из них – «Сплав по Монгольскому ручью» - вызвал такой переполох, что некоторые серьезно пострадали в давке на выходе из зала».

Егор увеличил скроллом шрифт.

«По свидетельству очевидца, среди реквизита фигурировали настоящие гробы, а действо сопровождалось речитативом, лаконично передающим сюжет:

У туч косматые горбы

А по воде плывут гробы

Куда сплавляются они?

Туда, где адовы огни.

Их лоцман – демон темноты

В том русле ведает ходы…

Плыви вперед, добра не жди

Лишь зло и страх твои вожди!

Тебе протянута рука

И эта чаша нелегка

Но кто из чаши отхлебнёт

Своё бессмертье обретёт…

Речитатив читала нараспев женщина, она же акробатка-трюкачка. В паре с ней работал олигофрен (или дегенерат), но точно не из нормальных, лет двадцати пяти. «Кошмар наяву, вот что это такое, - добавляет очевидец. – Один гроб выпрыгнул из желоба с водой и упал в партере. Хорошо, что никого не придавило…» Рабочие, по техзаданию Трибуна монтировавшие декорации, уверяли, что никакой механики предусмотрено не было.

Это происшествие, продолжал анонимный копипастер, стало началом необъявленной, но жесткой травли Всеслава Трибуна. Ему вручили официальное постановление о запрете любых публичных выступлений. В ответ Трибун объявил себя наместником Стерегущего Во Тьме, могущественного Вымрака, демона подземных ветров. Следующие несколько месяцев он практиковал подпольные «театрализованные акции» в моргах, где якобы оживлял покойников. Факты «оживлений» никем не подтверждены и не опровергнуты, но сохранились показания лиц, обеспечивавших Трибуну и его подручному (олигофрену) доступ в служебные помещения. Последнюю такую акцию пресекли в райцентре Чертоплес, близ Череховских лесов, Трибуна арестовали, но позже выпустили без конкретных обвинений.

«На сегодняшний день о Трибуне нет никаких сведений, по некоторым данным он погиб: застрелен сотрудниками правоохранительных органов. Имеет хождение иная версия – Трибун сам являлся офицером КГБ, действовал по поручению руководства и был ликвидирован как носитель государственной тайны, утративший доверие».

Очевидно, Ксения Коваленко покинула своего «худрука» после «Сплава по Монгольскому ручью». Неумная и распущенная циркачка была лишь куклой на нитках, за которые дергал Всеслав Трибун, но постепенно и она прониклась запредельным ужасом того, что они вместе творили. Она купила билет на поезд и уехала в Раменское. Но и там ее не оставили в покое, ибо слишком долго и тесно она соприкасалась с явлениями, попирающими фундаментальные законы природы. Коваленко пробовала себя в качестве ресторанной певицы, а где-то рядом вызревал новый плод Стерегущего Во Тьме. И вскоре на город опустился неведомый прежде ужас: в чьи-то двери позвонил Мясорубщик.

Коваленко, помимо собственного желания знавшая больше, чем позволено, старалась держаться поближе к «братве» в надежде на защиту, но на уровне чутья понимала – от адептов Стерегущего защиты нет. И предприняла последнюю попытку спрятаться – на Опольцево.

Егор мог бы объяснить все действия Коваленко вплоть до этого маневра.

Но из Люберец она дернула вопреки здравому смыслу – через полтора года после того, как Мясорубщик прекратил свое кровавое шествие по окраинным кварталам. Оставаться в городе было всего безопаснее. Даже туповатой Коваленко полагалось это понять. Тем не менее, она выбрала себе нору на шоссе Опольцево-Петля, где никто не гарантировал ее от тет-а-тет с Люберецким людоедом.

Что с ней в итоге и произошло.

Егор распечатал пузырек снотворного, сходил на кухню и запил таблетку водой. Раньше он не принимал снотворных, и взяло его сходу. Но, забываясь сном, он по-прежнему слышал, как в подсознании отстукивает ритм зловещей тишины, на который отчетливо накладывались слова речитатива: «Их-лоцман-демон-темноты-в-том-русле-ведает-ходы…»

Последнее, что сказала миру Ксения Коваленко? – изумленно спросил он себя. Но снотворное работало сильнее шаманских заклинаний.

***

Понедельник – день тяжелый. После вчерашних приключений у Егора разнылись суставы и разболелась спина. Но Мишка не потратил даром ни минуты и согласовал «смотрины» аж с пятью кандидатами. Егор как мог привел себя в пристойный вид, чтобы волосы не торчали дыбом, попил чайку, а потом начался адский ад. Ему названивали незнакомые люди и говорили, что стоят там-то и там-то и не могут найти, мать его, четвертый дом, и отчего бы ему их не встретить?

В намеченную Мишкой пятерку экспромтом вклинились трое, случайно оказавшиеся рядом, и Егор уже готов был лезть на стену. Две пары «поселенцев» обещались подумать и перезвонить. Жирная, благоухающая парфюмом-унисекс «бизнеследи» учинила ему разнос за совмещенный санузел. Тщетно Егор пытался донести до нее, что квартиру, черт побери, сдает не он, а его родственники! Она сказала: а че вы увиливаете, молодой человек?, чем приятно Егору польстила, хоть и вряд ли к этому стремилась.

Заглянул высокий седой старик. Он был немногословен, и дальше маленькой комнаты не пошел. В черном кашемировом пальто, строгом черном костюме и начищенных до блеска ботинках. Сказал, что свяжется с Михаилом или с Натальей завтра.

Затем Егор намучился с четверкой здоровенных мужиков, приехавших с Беларуси строить дачникам бани. Мишка велел их отшить, но они топали по квартире и обсуждали, где хранить «струмент», а где устроить лабаз под материалы. Его терпение иссякло, когда мужики принялись нагло вымогать скидку в обмен на поклейку новых обоев… Забыв про ноющие суставы, Егор по очереди вытолкал их за порог и оттер пот со лба.

Последним посетителем стал участковый в мятой форме и с кожаной папкой. «Георгий Иванович Савияк», рычащим басом отрекомендовался он и попросил паспорт. Апатично полистал страницы и сообщил, что с Егором хочет поговорить Старпом. И есть пять минут на сборы. Заинтригованный, Егор собрался за две, и участковый повел его в соседний дом. Он шел позади инспектора, а в голове крутилось: «ступни большие, шаг короткий». Шаг короткий – потому что рост метр с кепкой. Берцы участкового оставляли глубокие рифленые отпечатки в грязном снегу. Но Савияк - настоящий исполин, и шаг у него длины соответствующей.

Старпом оказался типичным пенсионером, щуплым и морщинистым, одетым в линялую рубашку со споротыми погонами, застиранный до желтизны тельник и тренировочные штаны с начесом. Лишь взгляд выдавал в нем морского волка: таким взглядом клопов давить можно… или нерадивых матросов. Старпом предложил Егору сесть, сам остался стоять, а напротив Егора втиснулся в кожаное кресло участковый.

На стене висели компас и флотский офицерский кортик. С кухни тянуло ароматом вегетарианского супчика. «Наверное, он кухню «камбузом» называет. А жену – коком. Или буфетчицей». Вешая в прихожей куртку, Егор заметил две пары женских зимних сапог и долгополую коричневую шубу.

И еще кое-что.

- Итак, Егор Алексеевич, - произнес Старпом. – За вас замолвил словечко руководитель нашего клуба военной подготовки. Вы не только сдаете квартиру, но шныряете по закоулкам и вынюхиваете про Коваленко да про людоеда люберецкого. Избавьтесь от иллюзий: с маньяками эта дамочка компанию не водила. Маньяк на Опольцево был всего один. Константин Крымцев или просто Крым. Мы не хотели его принимать у себя, он мотал срок за убийство. Но Георгий Иваныч, - Старпом повел глазами в сторону участкового, - получил приказ сверху: обеспечить жильем и работой. Полагаю, Крыма ставили на якорь, чтобы не колесил по стране и был под надзором. Но у Георгия Иваныча дел навалом, а Крым поначалу вёл себя тихо-мирно. И лишь год назад взялся за нож… Повскрывал кое-кому животы, а когда допетрил, что его вот-вот возьмут, сиганул с крыши. Всмятку. Следствие остановилось на том, что Крым имитировал Люберецкого людоеда. Я вас, Егор Алексеевич, вот о чем хочу спросить: кто вам наплёл, что людоед похоронен у нас в овраге?

Егору наплёл об этом Бобров, а Боброву – Людмила. Ее, маленькую, ссылали летом на Опольцево к родне, а сказка о Мясорубщике, похороненном в овраге, била рейтинги прочих детских страшилок. С Боброва бралось честное благородное, что он никому не проболтается, поэтому Людка и разозлилась, когда он проболтался Егору. Но сейчас Егор мысленно пересчитал хронологию, и по новым подсчетам Раскроев никак не мог быть т е м Люберецким людоедом: он тогда сам пешком ходил под стол.

- Карлыч, хватит тянуть резину, суть давай, - проворчал Савияк из кресла.

- А суть такая, - отрезал Старпом, - что никого в нашем овраге не хоронили. Мы что же, по-вашему, племя дикарей? А сами вы не из топовых блоггеров?

Егор развел руками. Вот продвинутый пенсионер! «Из топовых блоггеров», угу. Понаберутся модных словечек…

- Он Женьки Соколовой муж, - пробубнил участковый себе в нос.

- Как там Женечка? – участливо осведомился Старпом. – Подлечили ее?

- Подлечили, - кивнул Егор. – Чувствует себя хорошо. В отличие от своей соседки Коваленко…

- Стоп машина! – гаркнул Старпом, выставив перед собой ладонь. – Коваленко. Так! Насчет нее. Приехала сюда из Раменского. Торговала собой. Успешно торговала, но с местными не связывалась: только с московскими, у кого денег куры не клюют. Деньги спускала на дорогие шмотки. Одних туфель тысяч на сто, духи, косметика импортная, кофты-платья… Наши бабы славно поживились на поминках.

- Проститутки, работающие в одиночку, обычно соблюдают меры предосторожности, - веско поддержал Старпома участковый. – Но Коваленко дружила с бутылкой, и бдительность ее постепенно притуплялась. И в тот раз она привела в дом не того клиента. Они поссорились из-за оплаты услуг. Заметьте, это был не Крымцев – он предпочитал мужчин…

Савияк улыбнулся, но улыбочка так себе, не искренняя. Все зубы с левой стороны были у него железными.

- Да, так вот, - улыбка исчезла, Савияк нахмурился. – Коваленко поссорилась с клиентом. Он стал ей угрожать. Она позвонила Соколовой – хотела побыть у нее, пока тот не уйдет по добру. Но Соколова психанула, у нее начался бред, и Коваленко пришлось ныкаться в палисаднике. Клиент нашел ее там и попытался принудить к… хмм… сношениям, а когда она стала отбиваться, нанес несколько ударов ножом. Всё остальное – чушь и ересь.

- А кровь в подъезде? – спросил Егор.

- Соколова выдумала, - процедил участковый.

- А то, что Коваленко ходила утром по палисаднику, мертвая и с выскобленным животом?

- Алкашня набрехала, - Савияк хлопнул рукой по своей кожаной папке. – В понятые подтянули Гаврошеву, а та с бодуна и сама смахивала на покойницу. Она с Афгана не просыхает – медсестрой в госпитале была. Привалилась к стене и так и стояла. Один из наряда, приехавшего по вызову, принял ее за труп и свалился в обморок. Скажите об этом Соколовой – пусть успокоится.

- Егор, вы кофе будете? – гостеприимно предложил Старпом. Это прозвучало как «Всё сказано, можете выметаться».

Егор чинно откланялся, поблагодарив обоих старейшин за помощь и не придираясь к мелочам. Например, он был точно уверен, что никому не говорил про похороненного в овраге Мясорубщика.

***

Вечер выдался свободным.

Егор потрепался по мобильному с Женькой, потом с Мишкой. Мишка обнадежил его, что девяносто процентов из ста, на днях он сможет вернуться в Москву. Егор не очень понял, что у них с Натальей изменилось, но вдаваться не стал. Ему хотелось заново всё обдумать.

Он перечитал свои записи (жаль, так и не удалось вытащить бабушкин дневник! Тот звонок… как нарочно). Разговор со Старпомом – вернее, характеристика, данная Ксении Коваленко – направили его логику в другую колею. Коваленко «дружила с бутылкой, у нее притупилась бдительность».

А что, если не она сбежала от Трибуна, а он ее выгнал?!

Пьющая артистка была ему не нужна. Она могла убиться насмерть, выполняя сальто, могла перепутать слова речитатива, могла выдать что-то секретное случайному собутыльнику. К тому же, у Трибуна и так начались проблемы, гастрольную программу пришлось сворачивать, а таскать повсюду Коваленко было неудобно и чревато.

И он ее уволил.

Но у циркачки обновились приоритеты. Она уверовала в бессмертие и возжелала его. Ведомая непотопляемым «лоцманом», она доплывала до таких омутов бытия, где «до» и «после», как и «было-стало» спотыкаются друг о друга, меняясь местами, где ветер говорит с людьми и вдыхает жизнь в неживое, где торятся новые тропы для тех, кто прошел свой путь в мире. И Коваленко возомнила себя достойной «дара». Она стала давить на Трибуна, настаивать, шантажировать… Наверное, Трибун напоил ее до бесчувствия и сунул в купе поезда дальнего следования, поручив проводнику не выпускать пассажирку из купе до самой Москвы. А в Москве Коваленко протрезвела…

Ей пришлось начинать жизнь с нуля. Смутная и сомнительная, но всё же мечта, тешившая ее при Всеславе Трибуне, говорившем на одном языке с Вымраком (демоном подземных ветров), растаяла. Коваленко вновь запила, но не от стресса, а с горя. Снова Раменское, потом рестораны в Люберцах. Казалось, всё потеряно, но вот на сцену выходит Мясорубщик. Ресторанная певица вращалась в кругах, одинаково близких и к бандитам, и к милиции, и кто-то слил ей подробности. Она распознала культ Стерегущего Во Тьме, но не пришла в ужас, а воспрянула духом. Она бы охотно присоединилась к Раскроеву (и, возможно, делала такие попытки), но людоед как в воду канул. А полугодом позже по доступным Коваленко каналам просочилась информация, что его путь оборвался на шоссе Опольцево-Петля.

Кто бы ни прикончил Мясорубщика, кто бы ни похоронил его на дне оврага, этот человек (или люди) не изобрели велосипеда. Байка о закопанном в овраге убийце существовала задолго до того, как Раскроев уехал служить в Восточную Сибирь, по дороге задержавшись в Череховских лесах. Раньше это была просто детская страшилка, теперь это стало по-настоящему… и осталось пустой страшилкой.

Казалось, что мертвый Раскроев, пусть и успевший окунуться в пучину культа Стерегущего, бесполезен для Коваленко, но у нее были свои соображения. Она не просто переехала на Опольцево – она переехала туда надолго. И не затем, чтобы облагородить могилку единомышленника. Ей требовалось много времени, но для чего? Уж не намеревалась ли она испробовать на Раскроеве один из ритуалов, которых по верхам нахваталась от Трибуна? По крайней мере, изношенный алкоголем, наркотиками и «сплавами по Монгольскому ручью» рассудок вполне мог подтолкнуть ее к этому. Ни много ни мало, она собиралась получить от Раскроева бессмертие, ибо

«кто из чаши отхлебнёт, своё бессмертье обретет».

Кто-то должен был поднести ей эту чашу. Мясорубщик. Ей только нужно преодолеть барьер, установленный смертью, дозваться, докричаться до Раскроева. И однажды он явился к ней из оврага…

Но что-то пошло не так.

И до сих пор что-то идет не так. Что особенного ожидают опольцевские старейшины от дома 19 корпус 3? Что мертвая память приведет мертвого людоеда к месту его последнего промысла? И одна ли только группа Кузнеца брошена патрулировать район?

Да, вот именно: патрулировать. У них тут всё под контролем. Но контроль не столь надежен, как бы хотелось Кузнецу, или Старпому, или Савияку, прозевавшего убийцу-подражателя Крымцева и сорвавшему зло на Боброве. И они боятся, что кто-то отыщет брешь в защите.

***

Во вторник Егора освободили от всех обязательств.

Удачу принес ему старик в черном: он согласен переплатить втридорога и купить квартиру в личную собственность. Мишка с Натальей были на седьмом небе от счастья, и велели Егору скорее освободить объект недвижимости от своего присутствия, поскольку уже внесён аванс.

Егор задумался. Кто-то избавляется от чужаков на Опольцево и выкупает квартиру по заоблачной цене. Неспроста на вешалке в прихожей у Старпома аккуратно пристроилось черное кашемировое пальто! Его хозяин либо олигарх, либо грабит банки. Егор рассудил, что это его не касается. Командировка окончена. Он принял контрастный душ, побрился, открыл тушенку и банку помидоров, засоленных опытными руками тётки Натальи. Натальины соленья заняли бы первое место на всемирном конкурсе солений, но и сушняк после помидоров занял бы первое место среди сушняков. Егор залпом выхлебал полчайника холодной воды, сложил вещи и уселся на кухне, крутя в пальцах ключ от честно заработанной «Оки». Отрешенно глядя в стену, он пытался догнать и ухватить что-то пропущенное, и начал с триумфального возвращения танкиста Раскроева в Люберцы.

Кто же там удостоверил его личность? Одноклассники, соседи, друзья? А что его родители?

О родителях Раскроева Егор так ничего и не услышал. Да и были ли они вообще? Если нет, то т а к о г о ребенка сто процентов сдали бы в интернат. Значит, были. Или его опекали дедушка с бабушкой, страдающие склерозом и легко обманутые «двойником». А то и вовсе не пережившие похоронки. Или родители (хотя бы один родитель!) отсутствовали дома. Настолько долго отсутствовал, что Раскроев успел и отработать в мясном отделе, и воплотиться в людоеда, и превратить в доноров энное количество маргиналов, не пощадив и братковского «крестного отца».

В тюрьме они сидели, что ли? – недоумевал Егор.

Он напомнил себе, что до Новогиреево свет не ближний, и что его ждет Женька. Перекрыл стояк в санузле, проверил щеколды на окнах, закрыл за собой дверь и сел в «Оку». Но он не проехал и половины квартала, как соленые помидоры заявили о своих правах. У дороги скособочился магазинчик с вывеской «Продмаг». Егор заглушил двигатель и пошел купить бутылку минеральной.

На выходе его окликнули, и тётка помоечного вида – в ватнике и лыжной шапке по самый нос - махнула ему рукой из-за угла.

- Да иди ты сюда, не бойся! – прошипела она. – Давай живее!

Егор подошел.

- Этааа… - тётка омерзительно растягивала слова. – Мне, значит, на поллитру отстегни, да? А я тебе как на духу, исповедуюсь. – Егор раскрыл рот, чтобы перечеркнуть эту стратегию, но тётка продолжала: - Старпом не велел с тобой терки тереть, да мне по херу. Я, может, к утру сдохну. Мухой давай, и чтоб без бутылки я тебя не видела!

Плюнув, Егор отправился назад в продмаг и купил самую дешевую ноль-пять. Продавщица состроила недовольное лицо: мало ей своих синяков, еще и приезжие туда же. Тётка устроилась в закутке у продмага, вальяжно рассевшись на бочке из-под соляры. Схватив бутылку, отвинтила крышку и со смаком сделала большой глоток.

- Значит, слушай сюда, - вновь прошипела она, и от этого шипения прямо в лицо у Егора мурашки по спине забегали. – Они ждут людоеда из оврага, но придет не он. И не к ним. Зря стараются.

- Что конкретно-то стараются?

- Глохни, падла, скоро сюда Савияк припрется. Будешь ему доказывать, что за рулем трезвый сидел. Ты за Ксюху Коваленко спрашивал? Слышь, как она к нам прибилась, по первости мы с ней гужевались. Новоселье ее справили. То-сё, где я копейку зашибу, где она проставится… А только стала Ксюха пропадать. Я к ней – а ее нет. И пить завязала. Прикидывалась датой, Женьку-соседку кошмарила, но кирять не киряла. Меня-то не обманешь, я своих за версту чую. Где, говорю, шляешься? А она: работу ищу – как же, тут я и поверила! И всё рыскала по округе. Как-то я ее пропалила: вылезает из оврага, вся в репьях, грязнющая, лосины рваные. Дескать, случайно скатилась. А я вот помнила: она по пьяни каялась - сына хочу увидеть, прощения попросить, что кинула одинешенька. Я и сообразила: это е е сынок в овраге схоронен. Ну, говорю, да ты на голову больная, мать.

«Правильно, - почему-то совершенно спокойно подумал Егор. – Коваленко устроилась на текстильную фабрику и сразу ушла в декрет. У Раскроева были и мать, и отец. Они гастролировали по северам. Ксения Коваленко и… Всеслав Трибун».

- Теперь сюда слушай, - тётка поманила Егора пальцем. В другой руке она железной хваткой сжимала бутылку. – Короче, убили Ксюху. Меня утром Савияк поднял – так в дверь ломился, чуть не вынес к херам. Вставай, говорит, понятой будешь. Пошли в палисадник за третьим корпусом. И вот блудняк: зарезали Ксюху-то, насмерть зарезали, я на войне хирургу ассистировала, знаю, с чем живут, а с чем нет. Там и ментов двое, и Галка, завхозова жена – тоже за понятую, и мешок черный расстелен. А Ксюху никак не уложат – встает она. Веришь, нет? Только ее в мешок, она обратно, и на ноги встать пытается. А мёртвая, говорю тебе, и кровь не идет. Через час только угомонилась.

Забулькала водка. Емкость опустела на три четверти.

- Женьку Соколову в дурдом загребли, - тётка рыгнула. Егора замутило, но он чувствовал: он еще не услышал, а старая алкашка Гаврошева еще не сказала самого главного. – Жалко, хорошая девка. А Ксюху нам же и вернули: вскрыли, зашили, подштукатурили и фургоном доставили. Хороните, мол, сами. Вот здесь я и лоханулась… Обувку ейную себе забрала. Ночью пришла с чемоданом, битком набила. Сторговала потом на блошином рынке. А тут – нате пожалуйста, в чем Ксюху в гроб-то класть? Шмотья навалом, и костюм пиджачный в наличии, а туфли?... Элеонора, библиотекарша, носки шерстяные предложила, но Галка-завхозиха ей сказала: сгинь-пропади, старая. И…

- И – что?

- Зуб у Галки на Ксюху был, - невпопад шмыгнула носом Гаврошева. – Галка-то, она ни кожи ни рожи, а до мужиков страстная. А Коваленко наоборот: с кем попало не таскалась, ей чтобы с деньгами надо. А Завхозиху и даром никто не… Вот она Ксюхе и поднасрала в последний путь. И, знаешь, что? Либо ко мне, либо к Завхозихе Ксюха пожалует нынче. Мне ответ держать, что обокрала ее, пока она в морге кантовалась, а Галке – тоже есть за что ответить…

Егор вдруг очень четко и ясно осознал, что не хочет дослушивать «исповедь». Что его целиком и полностью устраивает объяснение Старпома с комментариями участкового Савияка. Нормальное, естественное объяснение, которое и требовалось им с Женькой! Но… те с л е д ы через шоссе Петля! Неужели они не приснились ему, а существовали в реальности, ведь мозг спящего видит порой вдалеке! Шаг короткий, но отпечатки огромные. Следы пересекали шоссе с внешней стороны. Тот, кто их оставил, пришел с кладбища.

А ведь Люберецкий людоед, он же Мясорубщик, он же Раскроев, если бы и заявился на район, то не с кладбища, а из оврага!

Ксения Коваленко докричалась до Мясорубщика. Каким-то дьявольским образом она получила от него вожделенное бессмертие, но не в буквальном смысле. Ее права ограничены, пусть она и принесла надлежащую жертву – собственное нутро. (Эта чаша нелегка). Егор попятился от Гаврошевой, но последние слова, брошенные ему в спину, расставили всё по местам. Егор давил и давил на педаль газа, но «Ока» еле тащилась по заснеженному тракту, и из кабины шоссе Петля казалось бесконечно далеким, а Новогиреево – недосягаемым, как созвездие Водолея.

«Галка у мужика своего говнодавы рабочие взяла. И на покойницу их напялила. Великоваты ей, конечно, мужик-то – гора, насилу крышку закрыли, зато не жмут. Ей-то, Ксюхе, всё равно уже. Мы так думали.

А не всё равно ей…»

СМС из вечной ночи

СМС из вечной ночи (Девчонки с Опольцево) (Шоссе Петля -7)

Олег Новгородов

Боевые действия с участием меня и владельца серого «ланоса» едва не начались на ровном месте – ничто не предвещало. Был чудесный денек, не жарко, не холодно, трасса свободная, бензин подорожал, но вчера, и это уже обсудили. Собственно, упомянутому владельцу я сделал доброе дело, но он не оценил и вместо «спасибо» включил режим убийцы. И это Вовка, потомственный интеллигент, москвич в третьем поколении, бывшая гордость бывшей школы. Конечно, он полжизни занимается частным извозом, а это делает из одного человека другого человека. Легко впадающего в ярость и страшного в гневе. А я его пассажира отшил, и законная трёха, а то и четыре с полтиной удалились на поиски другого «шефсвободен».

На шум повыскакивали коллеги, Вовку отволокли, и Юр Юрыч (он на этой остановке дежурит лет двести, пережил даже «таксистскую мафию») спросил его, о чем кипеш.

- Да о том, что это вот козёл, в натуре! – взревел Вовка, салютуя Юрычу слюнями. Юрыч невозмутимо утерся рукавом. Полезнейший навык, когда вокруг сплошные психопаты. – Мне в очередь мужик нарисовался, датый и при получке, а он ему: тут, мол, никто не бомбит, вали, дядя, своей дорогой. Отпустите, на британский флаг его порву!

- Ну ты, Морковка, даешь, - снисходительно хмыкнул Юр Юрыч. – А что рейды на нас идут, не слыхал? Подкинешь такого «дядю», а он тебе вместо оплаты проезда – штрафец тысяч на несколько. Прям по факту. Как ты его вычислил? – это Юрыч меня спросил.

- А он в выходные здесь охотился, - схитрил я. - Шпион роспотребовский.

Потом все разошлись по машинам, мы с Вовкой пожали друг другу руки и сели к нему в «ланос» курить. Но легендой о рейде он, по ходу, не сильно проникся, потом что попросил меня больше так не делать. Ну, я ему всё и объяснил.

Во-первых. Шоссе Петля не так близко, как врал хрен в бейсболке – натянул ее, аж на ушах бугрилась. Туда-то он тебе дорогу покажет, а обратно потеряешься – у Петли множество развязок, карманов, ответвлений и ни одного указателя. На шоссе безлюдно, там мало кто ходит и редко кто ездит, застрянешь или поломаешься – смело звони в 911, если сигнал не пропадет, на Петле связи вечно нет. И моли Боженьку, чтобы тебя пьяная шобла не застала: мимо не пройдут.

Во-вторых. На Опольцево (так район называется; или квартал, или поселок городского типа) свои бомбилы, только они стоят не здесь, а дальше, за торговым центром, вплотную ко МКАД. И на маршрут у них монополия. Если засекут чужого с пассажиром - не простят. Заметь, тип этот знал, куда ему надо идти, но подошел именно к тебе. То есть, подвох какой-то был, и радуйся, что легко отделался. Хорошо, остался бы без тачки, а то и без головы. Напрасно скалишься, в тех краях это запросто. Один весьма разбитной мужичок, возивший продукты в местный магазин, заодно подкатил яйца к местной же бабе, и нашли его через неделю аж под Тверью. В собственной «Газели», на водительском месте, а голова лежала рядом, замотанная в пищевую пленку. Кто его так, чем его так - менты сами в шоке. Ясно, что роковым для него стал последний, поздним вечером, визит на район, и что там его ждали, и у тех, кто ждал, имелся готовый план действий. А больше ничего не ясно. Опольцевские - те еще ребята, к закону у них очень своё отношение, и все поголовно мизантропы.

Их мизантропия коренится не в бытовухе, как по всей стране, а в противопоставлении себя остальному миру, и возведена в культ. Они и свою-то жизнь в грош не ставят. Им умереть – всё равно что чашку чаю выпить. Пока всё ровно и гладко, они - proletarius vulgaris (ты филолог, значит в теме), максимум – технари, но, случись заваруха – станут как разлитая ртуть. В «горячих точках» они всех подряд в страхе держали, и врагов, и командиров, и кого угодно.

Только на Опольцево школьник мог броситься вниз головой с четырнадцатого этажа – не по обкурке, не под кайфом, не от несчастной любви, а тупо поспорив на пиво. Они тусовались с другом, сначала крутили порнушку, потом обсуждали уроки, экзамены, что-то еще. И дообсуждались до того, что нормальный с виду парнишка внезапно заявил: «Достало всё, и уроки, и субботник, голяк ваще, с собой, что ли, покончить?». Почуяв неладное, приятель попытался свести на позитив: «Тебе западло с собой кончать, родаков жалко, плакать станут, тебе велик и приставку новую обещали». Но тот услышал только первую фразу и ответил такое: «Мне западло? За порожняка меня держишь? На баллон пиваса забьемся?» Слово за слово, они забились на пиво, и друг отлучился на минуту из комнаты, а, когда вернулся, второй уже стоял на перилах балкона. Внизу были люди, они подтвердили, что сам залез… А там этаж номер шестнадцать. Через две секунды ХЛОП - и всё. Привет, мамуль, звоню из морга. Только матюгнулся, когда летел.

Откуда я всё это знаю?

А вот привалило мне счастье целый год там прожить.

____

Начиналось всё банально. Меня сократили с работы, я долго маялся в поисках новой: то возраст не возраст, то москвичей не берем, то активные продажи… Юр Юрыч, бывший свидетелем моих страданий, в итоге сказал: «Да стань ты уже сам себе хозяином», и добавил, что найдет для меня место в своей «колонне». Нужна машина, хотя бы эконом-класса, но обязательно новая, чтобы на ней работать, а не сервисы покорять. Идею с кредитом я отмел сразу и насовсем, взаймы просить не у кого – после дефолта все без штанов сидели – и я придумал финт ушами. У себя в Марьино я поселил семейство индусов (долго потом ароматические палочки не выветривались), а сам перекантовался в пригород.

Жильё мне сдала почтенная мадам, оказавшаяся большой альтруисткой. Мы подписали договор за чашкой чая, и она, выяснив, какую хитрую схему я воплощаю, сделала мне скидку, чтобы нужную сумму я накопил ровно за двенадцать месяцев. С индусов я получал, допустим, десятку, а почтенная мадам просила, допустим, четыре, ну и разницу я откладывал. Честно говоря, хата была чуть получше собачьей конуры, без ремонта и почти без мебели. Мадам долго извинялась, что селит меня в такую развалюху, но я уже всё решил, и готов был на долгий срок пожертвовать комфортом, чтобы стать себе хозяином. Юр Юрыч умеет мотивировать как надо.

- Это да, - подтвердил Вовка. - Юрыч вообще человечище.

- Вот видишь, а ты его слюнями обрызгал. Ладно. Я оставил индусам номера ДЭЗа и аварийки, упаковал скарб, заказал такси, и на другой день проснулся на раскладушке в параллельном измерении. В унитазе журчала вода, наверху матерились и шаркали тапками, а под окнами пьяный работяга орал «Батяня комбат». Вчера я приехал в проливной дождь и ни единой души не видел, пока сумки таскал. Хотя занавески повсюду колыхались. Я умылся-оделся, дернул кофейку и отправился на разведку. Чувствовал себя при этом диверсантом во вражеском тылу.

Да нет, всё не настолько страшно. В целом – стандартный областной контингент, и человеку со стороны прижиться не проблема. Главное – не задирать нос, в местные тёрки не влезать и к местным женщинам не клеиться. Эти наставления мне озвучил участковый Савияк – угрюмый амбал с гигантской головой; все зубы справа железные: напоролся в бойлерной на гопов, они его цепью велосипедной полоснули. Савияк одного из табельного ствола завалил, за что получил почетную грамоту, пособие на стоматолога и нож в почку от отца убитого. Но это было давно, и те, кого Савияк повязал с раздробленной челюстью, выросли и – страх подумать! – воспитывают своих детей. Молодежь – футбольные фанаты, шпана, беспредельщики: хочешь жить – не ленись обходить тусовки за километр, особенно ночью. Как и везде, говоришь? Ну можно и так сказать. Просто «везде» у тебя будет хотя бы шанс из ста, а на шоссе Петля – и этого не будет. Да, ты говорил, что объехал всю страну от Абхазии до Камчатки. А я, представь, тоже немало поездил, и мне есть, что и с чем сравнивать.

На вторую неделю, выбрасывая мусор, я познакомился с соседом. Тихий, деликатный старичок с татуировкой-якорем на кисти, отставной моряк-полярник, до пенсии державший в узде экипаж атомного ледокола. Звал я его по отчеству – Карлыч. Его все так звали, даже жена, только участковый величал Старпомом. Они вместе по морям ходили: Савияк механиком, Карлыч штурманом.

Появился у меня и еще один приятель – Андрюха, из «заовражных». На туземном жаргоне «заовражье» - микрорайон Антенное Поле, примерно в километре от Опольцево, за оврагом-свалкой. На Антенном Поле сосредоточена инфраструктура: поликлиника, школа, супермаркет, коммунальщики. Микрорайон застроен панельными высотками; здесь-то и разбился о козырек подъезда семиклассник Дима Шиванов. Андрюха хорошо знал его, поскольку преподавал в школе информатику. Мы частенько пересекались попить пивка в сквере за школьным стадионом, и он разглагольствовал о пингах, подборе паролей и взломах федеральных сайтов. Для меня Андрюха играл роль ходячего новостного агентства: больше я в друзья ни к кому не набивался, не жаждал обзаводиться ими на Опольцево, да и чаще сидел дома, читая книжки или зубря впрок ПДД. Кроме необходимых выездов (получить деньги с индусов и поделиться с почтенной мадам), досуг я проводил в четырех неуютных стенах. Правда, стоило взглянуть в окно на заваленный сугробами по пояс двор, охота привередничать пропадала. За всю жизнь я не съел столько консервов и пельменей, сколько на Опольцево, но магазин там один-единственный с ассортиментом типа «завтрак туриста». А переть две остановки пешком в супермаркет или до бесконечности караулить автобус – удовольствия ни грамма.

Прежде здесь пытались торговать кавказцы. Они арендовали заброшенный склад на «пятаке», завезли товар, поставили своих продавщиц… Но у них не купили и пачки сигарет – опольцевские мрачно тащились мимо баннера «Свежее, вкусное, СКИДКИ» в продмаг у съезда на Петлю. Бизнес прогорел за полгода. Так работает непрошибаемая солидарность, какой нигде больше не встретишь. В деревне «Три огорода» и то - один «за», один «против» и один «воздержался». Прибудь сюда президент побеседовать с простым людом о насущном, они и его заигнорят: нарочно никто носа на улицу не высунет. Опольцевские могут быть друг с другом на ножах вплоть до кровопускания, но, когда нужно, обращаются в монолит.

Это их форма самообороны от вторжений извне. Фиг поймешь, что они обороняют, но им виднее. Может, что-то на полигоне в низине, где при СССР тестировали системы радиолокации. Высоковольтная сеть отключена, но кабели провисают от мачты к мачте и порой интонируют утробным контральто. Как-то Андрюха дал мне поюзать инет у него дома, и при открытой форточке я услышал могучий низкий рокот. И подумал тогда: что, если это голос не регистрируемой приборами силы, при некоторых условиях берущей в заложники бренную плоть обитателей района?

Вовка неопределенно усмехнулся и переспросил:

- Бренную плоть в заложники? Это то, о чем я думаю?

- Слухи там разные ходят, но только слухи, а не ожившие покойники. Если ты об этом думаешь. Есть несколько довольно странных историй, но их, скорее, придумали для приезжих, чтобы не особо задерживались. На Опольцево всё устроено ПО-ДРУГОМУ. И своим ты нипочем не станешь, если не вырос в этих пятиэтажных хрущобах, а чужому даже макароны будут продавать как бы нехотя. А еще у опольцевских напрочь отсутствует чувство юмора. Они никогда не шутят, не понимают шуток и никогда не смеются. За год я ни разу не слышал смеха. Даже Андрюху я видел улыбающимся лишь однажды. Как раз он рассказывал, как посредственный форвард и круглый двоечник Дима Шиванов гробанулся с балкона, по-пацански отспорив пивас.

Я справил новоселье в ноябре, затем был декабрь, новый год под литр коньяка со старпомом Карлычем и его женой… К весне я сроднился с раскладушкой и наловчился форсировать овраг марш-броском. Потом засияло солнце, роскошно зазеленели косматые палисадники, у подростков расшалились гормоны, и молодняк потянуло на романтику. Кое для кого романтика плохо кончилась… За месяц до экзаменов ученица восьмого класса Амина Стасевич собственными руками спровадила себя на тот свет, а ее подруга Жанна Шуцкая помогала проводить траурное мероприятие (с Аминой прощались дома): впускала гостей, отвечала по телефону, держала контакт с похоронным агентом, стругала на кухне оливье и жарила куриные окорока на трёх сковородках.

____

Первый звоночек прозвенел для Жанны на переходе через шоссе Петля: она с компанией направлялась в лесополосу праздновать сдачу экзаменов. Особенно радовались те, кто сдавал по выбору информатику. Андрюха подсуетился и вытащил подопечных на четверки.

Телефон оповестил о поступившем смс «Белыми розами» (музыкальные вкусы опольцевских подростков соответствуют концу восьмидесятых), Жанна на ходу прочитала текст, оступилась и упала на асфальт, ободрав себе колени и локти. Само по себе это никому настроения не испортило, но вечеринка уже была обречена.

Пока разгорался костер, Жанна бешено истерила, слезы лились градом, а потом она вскочила и кинулась к шоссе. За ней рванул ее бойфренд Вадим Половнёв, но Жанна неслась сломя голову, и вскоре ее фигурка в коротком плаще из кожзама растворилась в нарождающейся темноте. Озадаченный Половнёв возвратился к друзьям, но и те пребывали в недоумении. Одна из девочек предположила, что «у Же-Ше месячные». Все присутствующие были на прощании со Стасевич, но, естественно, никто не вспомнил о том, что после похорон из квартиры исчез мобильник Амины.

На следующий день Жанна демонстративно и наотрез отказалась встречаться с Половнёвым – нет, это не «пока что»… нет, мне не надо подумать!, и – да, это насовсем, ключи от байка передам с Танюхой. Сенсация мгновенно облетела всех друзей и подружек. Ничто не предвещало разрыва, и даже скудоумный спортсмен Вадик сообразил: что-то произошло там, у костра, а, скорее – что-то НЕ ТО было в прочитанной Жанкой смске… Грохнувшись на выцветшей пешеходной зебре, Жанка первым делом подхватила свою трубу и затолкала ее в сумку, а потом уж завопила от боли.

Мелодрама о расколотом дуэте Же-Ше и Половнёва оживленно обсуждалась в кругу тинейджеров, став чем-то наподобие загадки Бермудского треугольника. Конкурс бредовых идей продолжался до последней ночи июня, когда Жанна Шуцкая ушла по тропинке от южного изгиба Петли через лесной массив (по умолчанию все опольцевские в курсе, что это самый короткий путь к обнесенной забором территории кладбища Лосиная Роща). Слева за деревьями гудел и сотрясался воздух над радиополигоном, под ногами похрустывал гравий, в небе маской азиатского дьявола дрейфовала луна, а сердце гулко и часто ударялось о гортань. Но Шуцкая была покрепче взрослого мужчины, и ее сердце не стопорнуло, даже когда она криком разбудила кладбищенского вахтера, глухого на оба уха. Разумеется, ничто паранормальное не подстерегало Жанну Шуцкую на нейтральной полосе между лесом и царством необратимой мглы, но она настолько была к этому готова, что увидела сквозь тьму лик собственного страха с гипсовой ухмылкой и отгрызенной нижней губой.

За рекордно короткий срок Жаннины страхи обрели статус притчи во языцах, но вряд ли кто-то догадался связать между собой пропавший мобильник Стасевич и то, что весь учебный год Амина и Же-Ше соперничали за право спать с Половнёвым. Которому, в принципе, нравились обе, но обеих такой вариант совершенно не устраивал.

Я мельком видел Амину Стасевич – Андрюха, спрятав за спину банку пива, указал на нее со словами: «Блин, из восьмого «Б» деваха, не вложила бы директрисе, что бухаю». Не мисс Россия, но симпатичная – раскосая, нос тонкий с горбинкой, макияжа в меру. Она жила в точности так же, как сотни ее опольцевских сверстников: забивала на уроки, оттягивалась в диско-баре «Снежок» (других увеселительных заведений на Опольцево нет), познавала прелести утренних похмелий, привкуса рвоты во рту и отдающей погребальным венком струи сигаретного дыма. Но от Жанны Шуцкой ее отличало стремление получить приличную профессию и сделать карьеру. Стасевич мечтала о медицинском вузе и меньше прочих отлынивала от занятий. У нее были хорошие оценки по математике и биологии, ей удалось раскрутить родителей на платные подготовительные курсы, и она не упускала возможности попрактиковаться в оказании первой помощи. Собственно, так и начался ее роман с Половнёвым: вспыльчивый капитан футбольной сборной сцепился в раздевалке с голкипером, нарвался на короткий прямой, и Амина останавливала ему хлещущую из носа кровь.

Жанна Шуцкая была гопницей и дрянью даже по опольцевским понятиям. Иисус Христос – и тот не постеснялся бы пришибить ее камнем. Она твёрдо шла стопами матери: текстильная путяга, вакансия портнихи в народном ателье, залёт от «прекрасного незнакомца» на задней сидушке ведра болтов, потасовка с напарницей и три года общего режима. Жанна родилась в ИТК Тверского региона, и это составляло предмет ее гордости, словно она происходила из королевской фамилии. Любого, расцененного ею как помеху, она могла уничтожить, не задумываясь о последствиях… И, пока плейбой Половнёв колебался в своих предпочтениях, напряжение между девчонками усиливалось. Формально они оставались подругами и сидели за одной партой, но Же-Ше ловила момент, чтобы нанести упреждающий удар.

В горячую предэкзаменационную пору Амина слегла с недомоганием, затем пожаловалась на острую боль, и поздно вечером «неотложка» доставила ее в больницу. Дежурный врач диагностировал воспаление аппендицита, операцию назначили на завтра в плановом порядке.

Черт дернул Амину сообщить об этом именно Же-Ше. «А, ну, давай-давай, поправляйся, - ответила Шуцкая. – Вадик без тебя заскучает совсем… А, вот чего! Он же тебя хотел сегодня на дискач позвать… да ладно, я тебя подменю. Ты потом своего любимчика пригреешь, ты же у нас такая прям вся такая... не хворай, сестренка, чао!». Шуцкая сымпровизировала: ей не достало бы мозгов осмысленно подстроить сопернице психологическую ловушку. Она только хотела сделать пребывание Амины в больнице как можно более безрадостным и ключевые слова нашла интуитивно, но от этих слов в Стасевич вселился бес. Сатанинская «опольцевская порода» взвилась на дыбы и растоптала инстинкт самосохранения.

У Амины было с собой немного карманных денег, которых хватило доехать до КБ «Передовик», где Половнёв тренировался в спортшколе. Но она его не застала: команду увезли в Москву на отборочный тур. Амина, как могла быстро, двинулась домой, в то время как там надрывался городской телефон: в больнице потеряли несовершеннолетнюю пациентку. Стиснув зубы, она прошла через Антенное Поле, спустилась в овраг, выбралась из него со стороны Опольцево и задворками прокралась к своему подъезду. В квартире она принялась наводить марафет, но быстро поняла, что так ничего не получится. Она в ярости расшвыряла по комнате косметику, присела, охнув, на кровать и сжала ладонями виски, торопясь принять решение. Потом распотрошила аптечку и выпила пригоршню обезболивающих таблеток…

Первым с работы вернулся отец. Подошвы его ботинок хлюпнули чем-то мокрым; он повернул выключатель и увидел, что стоит в луже натекшей по полу крови. «Амина!» - крикнул он, но «Да, папа» ему не иначе померещилось. Рванув за ручку дверь ванной, он с мясом выворотил хлипкий замок… Амина была там. Полусидя на резиновом коврике, она опиралась спиной о люк стиральной машины, одной рукой стискивала край ванны, а в запястье другой впилась зубами. Зрачки расплылись, затопив роговицу и пассивно всасывая свет потолочной лампы. И тогда перед отцом во весь рост встали две задачи: как ЭТО пережить и как сказать об ЭТОМ жене. Обе задачи он не осилил: когда я съезжал с Опольцево, квартира Стасевичей пустовала. Но в те стартовые, самые кошмарные секунды мужчина еще мог связно соображать и подумал, что Амину зарезали.

Но он ошибся.

Амина вырезала себе аппендикс.

Каким-то образом она умудрилась обойтись ножом, маникюрными ножницами, пинцетом для ресниц и сахарными щипцами. «Инструменты» она продезинфицировала спиртом из отцовской заначки. На краю раковины лежали нитки с иголкой, но шиться Амине не пришлось. Вряд ли она сознавала, что варварская процедура самоистязания убьет ее кровопотерей и болевым шоком. В своём инфернальном упорстве она надеялась продержаться до конца дискотеки, не вывалив кишки под ноги танцорам… но даже если напрячься и вообразить, что Амина, туго перевязавшись бинтами, совершила невозможное, Вадим Половнёв вряд ли возбудился бы от вида расстегнутой раны внизу ее живота. Но, так или иначе, феномена не произошло – «скорая», вторично за сутки прибывшая по адресу Стасевичей, констатировала смерть.

Жанна Шуцкая могла торжествовать: ее гнусненькая уловка «выстрелила», Стасевич повелась, ведь знала же, прошмандовка узкоглазая, что никаких дискотек до экзаменов не предвидится. Помеха была ликвидирована. Доступ к Половнёву свободен, и тут бы поставить точку.

Но этого Шуцкой показалось не достаточно.

____

Достоверная и проверенная информация о том, что у Же-Ше начались заскоки с пороговым значением буйного помешательства, была главной темой итогового педсовета. В минувшем году они потеряли Диму Шиванова, теперь вот Амина Стасевич... едва-едва не сорвали экзаменационный график… на фоне смерти Амины у других учащихся шок. Жанна Шуцкая особо уязвима, потому что была близкой подругой Стасевич. Девочка странно себя ведет; она исхудала и осунулась – всего-то за неделю, шарахается от прохожих и избегает одноклассников. К тому же, она из неблагополучной семьи.

Директриса обязала классную руководительницу восьмого (поправка: уже девятого) «Б» навещать Шуцкую на дому в каникулярный период, контролировать динамику ее психического состояния и при длительном (более трёх часов) отсутствии девочки уведомить детскую комнату милиции. Еще: необходимы регулярные профилактические беседы с матерью Жанны. Загнанная и ошалевшая историчка Рита Ерохина, сама чудом не свихнувшаяся после похорон, негромко тоскливо взвыла, записывая инструкции под диктовку. Но десятилетняя закалка не подвела – освободившись, Ритка прозвонилась Юлии Шуцкой и без обиняков потребовала ее визита вместе с дочерью.

Испортив отпуск Ерохиной, директриса взялась за остальных и каждому уделила столько времени, что в сумме накапало два часа с лишком. Из-за всего этого Андрюха задержался к распитию холодного нефильтрованного; он еще огребал свою порцию нареканий, а Жанна Шуцкая под конвоем мамаши успела явиться к Ритке в канцелярию. «Давай перекурим, - сказал Андрюха, валясь на скамейку. – Салтычиха ублюдская, чуть не заночевали там. Погоди, я до ларька не доползу… дай прочухаюсь децл. Телегу на нее накатаю. Чтоб ты болела сто лет. Чтоб тебя посадили, сука». Я пробовал вернуть его к хакерским атакам и обрушению платежных систем, но он только больше заводился, глаза за линзами очков вытаращились, а кулаки сжимались до треска в костяшках. Тогда-то я и подумал, что, выставив индусов и купив тачку, вряд ли стану поддерживать с ним дружбу. Слыхал я ругань и погрязнее, но Андрюха не просто клял «ублюдскую Салтычиху», а будто программу ей прописывал.

Заткнулся он, когда на дорожке показались Юлия и Жанна Шуцкие – почему-то я узнал их без подсказки.

- Господи, вот две жертвы рваного гондона, - просипел Андрюха. – Небось, Марго с ними натерпелась… Сдать бы эту козу в интернат!

Шуцкая-старшая наставляла дочь на путь истинный, сама же от этого свирепея; Же-Ше была по-спартански лаконична.

- Ты мне чтоб не смела больше мать позорить, ты поняла? Я тебе кто? Мать? Ты что, Жанетт, передознулась? Ты порошок нюхаешь, да? Или ты им ширяешься, да?

- Не ширяюсь. Отвянь, мама.

- Ты как разговариваешь, а? Вот паскуда… Жанка, поогрызайся мне, я тебе башку сверну! Допилась, блин, дошмалилась до глюков. Торкает дочку-то мою! Жанка, слышь че, нет?!

- Слышу, не ори на меня.

- Не ори на нее… Тебя как, дедуля из подводной лодки не проведывал еще? Вот бы он тебе со дна морского по жопе нашпарил!...

- Мама, пошла в п…у!!! – выкрикнула Же-Ше, и, крутанувшись на пятках, зашагала обратно. Мать погрозила ей кулаком и поплелась к магазину бытовой химии, где, по ее выражению, «ишачила за копейку» - вернее, подрабатывала на полставки. Жанна поравнялась со скамейкой, и Андрюха, не остывший еще после директорской выволочки, решил прессануть ее авторитетом. «Шуцкая!!!» - рявкнул он. Я чуть заикой не остался.

- А? – настороженно спросила Жанна, приблизившись.

- Тебе надо как следует отдохнуть! Что за… что с тобой творится? Стресс у тебя, или ты, бедняжечка, на экзаменах переутомилась?

- А вам-то какая разница, Андрей Владимирович? – Же-Ше беспокойно переминалась, держа руку на сумке, и я заподозрил, что у нее там газовый спрей. Или еще что-то вредоносное. И с нее станется это применить, если Андрей Владимирович не прекратит ее нервировать. Девка и так не в себе.

- Большая разница, Жанна. Я – учитель, и мне…

- Хрен вам че. Вы с карифаном квасить намылились? Ну и квасьте, меня не трожьте только.

- Жанна, учти: еще один закидон… еще одна бутылка с кипятком из твоего окна, и осваивать кройку-шитье ты будешь в колонии. Не надейся, что мы, педсостав, вместо прислуги. Способ тебя приструнить мы найдем.

- Да знаю, меня Ерохина зазомбировала уже. – Дерзкий тон Шуцкой опасно контрастировал с затравленно мельтешащими глазами. – Скажите, Андрей Владимирович… А сколько батарея у мобилы заряд держит?

Андрюха запнулся.

- Что?

- Неважно, - вздохнула Же-Ше. – Наверное, долго. Если не разговаривать, то долго. Оставьте меня все в покое. Она скоро за мной придет.

- Кто придет?

- Она – Аминка. Придёт. Может быть, она уже тут. Где-то. Рядом. - Жанна это буднично сказала, без аффектации. Периферийные Же-Ше, с мордахами милашек, уже тронутыми жизненной распутицей, и с уголовным апломбом, у которых на всю жизнь выпадает одно доброе дело и то не по доброте сердечной, ТАК не говорят.

- Жанна, скажу тебе одно: хватит себя накручивать. У тебя были с ней контры, но не до такой же степени. Привидений не существует. Наука доказала, что их никто никогда не видел. Обратись к врачу, пусть назначит успокоительные. Или пустырника попей.

- Не привидение. Она САМА придёт. Она разложилась, и вместо мозгов у нее вонючий холодец, но она придет. Я… я поэтому бутылку бросила. Кто-то торчал в кустах под окном. Мне не разглядеть было, кто там. Вдруг Аминка… Я сбросила бутылку… она разбилась, но там никого не было.

- Там был дворник, он собирал мусор. Повезло, что ты его не убила.

- Не повезло, - отрезала Жанна. – И вообще – чего докопались? Я на каникулах! И я сама о себе позабочусь. Я никого не боюсь.

Уходя, она то и дело оборачивалась, обшаривая нас взглядом. Будто не исключала, что Амина Стасевич появится из дремучих зарослей за нашими спинами, а мы онемеем от ужаса, и наш крик не послужит сигналом к отчаянному бегству. Внезапно в сквере наступила идеальная, безупречная тишина – от такой тишины инстинктивно ждешь катастрофы, она сама по себе ее прелюдия. Непроизвольно я сконцентрировал органы чувств, анализируя природу звуков, витающих в воздухе запахов и контуры выстилающих траву теней.

На тропинку шмякнулась сумочка.

Жанна застонала. Нет, не застонала – сначала зарычала сквозь зубы, потом заревела. Она прикрывала пальцами капающий слюной рот и стонала на одной и той же ноте в басовом регистре. А из упавшей сумочки звучал и звучал закольцованный рефрен «Белых роз»…

____

Всё указывало на то, что смс-мистерию устроил Боря Живекин – школьный изгой невероятно отталкивающей внешности и с весьма дискретным восприятием реальности.

Природа милостиво отменила ему приговор перед самым исполнением, и он покинул материнскую утробу без посылов к олигофрении, но та крепко обняла и поцеловала его на прощание. Дефекты физического развития, заторможенность, неспособность к социальной адаптации – далеко не весь букет Бориных «достоинств». Именно у него была веская причина ненавидеть Жанну Шуцкую. Он этого и не отрицал. С половым созреванием у отверженного всё было в пределах нормы, а объектом влечения стала для него Амина Стасевич.

Амина крайне болезненно реагировала на его «ухаживания», но отвадить Живекина не сложилось, хотя она придумала ему погоняло «Гуимплен» и при всех называла «нелюдем» и «бракованным». Не ляпни ей Же-Ше про «любимчика», она бы, возможно, не удрала из больницы.

То ли Гуимплен разбирался в происходящем глубже, чем всем хотелось думать, то ли Шуцкая его спровоцировала… Во время похорон она не только взяла на себя функции распорядителя и накрывала поляну, но и, на правах лучшей подруги, проявила еще одну, неуместную, инициативу. С неуклюже скрытым удовольствием и безбожно перевирая, она выкладывала гостям подробности трагедии заодно с мерзкой отсебятиной, вроде гигиенических тампонов, которые Амина заталкивала в рану. Их последний разговор… да, его она тоже озвучила, в лицах. Пока Же-Ше трепала языком на лестничной площадке, где спонтанно организовалась курилка, ей ничто не угрожало, но, выступив со своим самопальным «некрологом» в двух шагах от гроба, она поймала на себе тяжелый взгляд Бори Живекина. И совершенно напрасно проигнорировала намек… Потому что с этой секунды аморфный и вроде бы безразличный «нелюдь» отслеживал каждое ее движение. А Жанна планировала кое-что под шумок провернуть.

Одного не понимаю: неужели для нее это было альтернативой мести? Если да, то Же-Ше полагалось изолировать на шестнадцать лет раньше, чем она угодила в смирительную рубашку. Никто, вменяемый хотя бы на полпроцента, не придумает настолько похабной, дебильной и бессмысленной мести. Но больше шансов за то, что Жанна таким образом решила подстегнуть свои адреналиновые железы. Не могла без острых ощущений.

Как будто бы всё логично: мобильник Амины украли дважды. Только, черт возьми, здесь одно с другим мало стыкуется. Жанна – девка ушлая, ей что воровать, что семечки щелкать, но КАК Боря Живекин, который напиться воды не мог, не опрокинув на себя стакан, воспроизвел ее манипуляцию и не привлек ни чьего внимания?! Да это фантастика. Не заметила даже Шуцкая! Гроб зарыли в сотне метров от обелиска «Инженерному персоналу, отдавшему жизнь во имя прогресса», и Шуцкая ни на секунду не допустила, что ее жестоко кидают.

Несколько последующих дней она набиралась храбрости или сама осознала бескрайнюю дикость своей затеи. По крайней мере, ей должно было быть страшно. Но вот девятый «Б» замутил шашлыки, и в тесной компании, под боком у Половнёва, Жанна осмелела. Наверное, притаившись в уголке, она дрожащими пальцами напечатала на своем телефоне: «Как лежится, Амина? Теперь Вадик будет мой и только мой. А ты там можешь мастурбировать? Кстати, челюсть я тебе подвязала, не туго?». И – «Передать». Ее не поразила молния, не лязгнул калёной сталью дверной звонок и испуганный голос в прихожей не воскликнул: «Б…, ребя, зуб даю, там Аминка стоит!». Она уверилась в безнаказанности, в том, что порядок вещей незыблем, и что даже Амине Стасевич, вырезавшей себе аппендикс, не дано отвечать из вечной ночи. Оставалось только выждать и убедиться, что ответ точно не придет.

А Боря Живекин тоже выжидал. Он подзарядил Аминин «самсунг» - из больницы она звонила не только Шуцкой, но и маме, папе, двоюродному брату, и аккумулятор садился, когда Шуцкая взяла трубку с подоконника, поставила на бесшумный вызов и сунула телефон в гроб. Боря ждал, он был терпелив, и вот на дисплее высветилось: «1 new message».

Активистов «шашлычного уикэнда» с пристрастием допрашивали и учителя, и сотрудники милиции, и родители. По их словам, где-то в два часа дня Шуцкая надолго заперлась в туалете на квартире Макса Бурова – у него мариновали свиную шейку и разогревались винцом, поминая усопшую одноклассницу. Видимо, тогда Же-Ше и отправила своё послание. В семь вечера Жанна в окружении хохочущих друзей пересекла шоссе Петля, и ей пришел ответ.

Мир для нее перевернулся вверх тормашками и заплясал румбу, стоя на голове. Она знала теперь, что ни Вадим, ни пьяная тусовка не защитят ее от того, что мнилось ей будоражащей нервы игрой.

Человек Нормальный остережется заводить диалог с мертвецом, но генетическая мудрость веков и поколений не преминет нашептать: стократ остерегайся обращаться к мертвому в обстоятельствах, когда он может отозваться, и остерегайся этого тысячу тысяч раз, когда рядом нет никого, чтобы вместе устрашиться отзыва. Безбашенная Шуцкая презирала мудрецов и плевала на осторожность. И расплатилась за это сполна.

Кое-как справившись с ужасом, она отмежевалась от друзей и порвала с Половнёвым, искупая вину перед Аминой, жмущей в гробу на клавиши мобильника. Отрезок ее биографии с начала по конец июня превратился в ад. Но целый месяц она давила в себе сумасшествие – то есть, рехнулась-то она сразу, но изображала адекват; не очень похоже, но старалась. Старалась, пока не закричала. Визжала так, что не только вахтера в сторожке разбудила (Лёва Контуженный оглох от взрыва противопехотной мины) - по всему Антенному огни в окнах зажглись.

Ей предстояло СВИДАНИЕ, и она не захотела прятаться. Часто ее видели бредущей туда, к лесу на юге за магистралью. Там она подолгу слонялась впотьмах по обочине, а засветло шла домой. Она отводила беду от района, принимала ее на себя – ведь посещение мест, где живут люди, трупом с кладбища иначе как бедой не назовешь, а она упорола косяк и желала исправить его КАК НАДО. В сообщениях от абонента «Амина Стасевич» было такое: «Увидимся, лучшая подруга, дело есть». Нет, переписку читал не я, а следователь…

____

- Погоди-ка, - перебил меня Вовка. – А с какого бодуна дело приняли в производство? Ты же говоришь, Шуцкую упекли в дурку, нет? А там всем какие-то мультики мерещатся, чего ментам за каждого психа впрягаться?

В кабине становилось душновато, и я опустил ниже ветровое стекло.

- Я не досказал. Же-Ше из дурки свинтила. Откуда-то она узнала, что ночью подвал оставят открытым, а там стволы в метро, в коммуникации. Но она не одна там была, подвалом уходил еще психопат, серийный убийца. Не то он попутал Шуцкую с санитаркой, не то просто руки чесались – подобрали ее наутро, с перепиленным горлом. Умирая, она чертила кровью по полу: «Прости меня, Ами…». Следак попался какой-то блаженный, тупо задвинул на беглого психопата, пошуровал в Жанкином телефоне, нашел письма от Амины и толком не врубился, о чем базар-вокзал. Он помножил два на два – ясен пень, «Ами…» и «Амина» - одно лицо, пробил по базе адрес и поехал колоть Стасевич на чистуху. Но там уже работали из ОВД «Антенное Поле»; ему показали свидетельство о смерти и велели не мешаться.

- Местные мусора? Над чем работали?

- А, там мутная история. Школьной директорше за два суицида во вверенном ей учреждении светили суд и пенсия без выслуги, она и отмазалась – мол, родители ребенка на самоубийство толкнули, а то и сами всё инсценировали, и прокуратура дала команду доследовать. Сечешь фишку?

- Нет.

- По этому делу утюжили всех напропалую: и девятый «Б», и Ерохину, и родителей, и шапочных знакомых. Ерохина уволилась, Стасевичей доканали, они и так транквилизаторами питались, а тут нате вам: правда ли, что вы подвергали свою дочь побоям, ограничивали ей свободу передвижения и запрещали пользоваться интернетом? А девятиклассники вообще много чего наговорили, до кучи на Борю Гуимплена стрелки перевели. Якобы, Амина ему не отвечала взаимностью, а он из ревности ее разделал. Борю прижали, и он выдал свою версию: Амину пальцем не тронул, а вот Шуцкую да, довёл до психушки. Но я думаю, этот ходящий вперевалку Франкенштейн себя оговорил, из имбецильского джентльменства.

Самое жуткое то, что он выгораживал Амину. Весь район знал, что Шуцкая двинулась по фазе, начитавшись смсок от покойницы, а Боря хотел сберечь репутацию Амины ангельски незапятнанной. Менты обшмонали квартиру, где Боря проживал под тёткиным надзором, но телефона Стасевич не нашли. Боря сказал, что разбил его молотком и выкинул на свалку в овраге.

Понимаешь, вмешалась ювенальная юстиция, и на доследование отрядили целую группу, со всеми ордерами и санкциями. В том числе на повторную судмедэкспертизу. Так что телефон всё-таки отыскался. Не по кусочкам, не на свалке.

- ?

- Ну да, правильно. Они пошли на кладбище и вскрыли могилу.

Пацаны с Опольцево

Пацаны с Опольцево (Шоссе Петля-6)

Олег Новгородов

В жизни немало случается странного, лишь бы оно случалось не с вами. В серой повседневности и без всяких там загадок есть чем заняться. И хорошо, что так - наш мозг не охватывает чересчур многое, он расставляет задачи по важности и отбрасывает лишнее. Такой порядок оставляет минимум шансов на то, что нечто, отвергаемое опытом и здравым смыслом, будет замечено беглым взглядом, навскидку. Иначе нам пришлось бы выяснить, что причины и следствия порой меняются местами, а то и смешиваются друг с другом, и привычный мир оказался бы сразу непривычным и довольно неуютным. И куда, спрашивается, с этим дальше? За водкой, в церковь или к психиатру?

Впрочем, узость нашего восприятия - не самая надежная и весьма условная защита. Странности вокруг нас, просто они не часто обнаруживают себя сами. Рутина впускает в себя необычное через запасной вход, и оно таится в укромных закутках, на старых пустынных улицах, в запертых квартирах. Мало кому доводится столкнуться с чем-то, противоречащим нашим представлениям о том, как «должно быть», а как быть не может в принципе. Для этого нужно или особое невезение, или, наоборот, обдуманные и целенаправленные действия. Минуя освещенные места, необычное оставляет на своем пути следы, и далеко не всегда нужно идти по этим следам. Никто не знает, в какой момент след оборвется, а реальность осыплется, будто разбитый камнем витраж. И лучше потом не пытаться сложить осколки - слишком пугающим может получиться рисунок.

Все же находятся те, кто - в силу обстоятельств или заполняя досуг - берется за это дело. Потом они редко и без охоты рассказывают, что у них вышло в итоге, а то и вовсе молчат, прикидываясь, что даром потратили время. Но это именно те случаи, когда логика, проницательность и богатая фантазия приносят большие проблемы.

____

Вот история о десяти мужчинах, которые ноябрьским утром вышли из дома, под разными предлогами объяснив своё отсутствие до самого вечера. И ни один из них обратно не вернулся. А, некоторое время спустя, еще один человек, используя обрывочные сведения, собранные тут и там, и свое воображение, отчасти восстановил картину происшедшего и до, и после. Об этом он сильно пожалел.

***

В свои пятьдесят два года Миша Потапов располагал собой и работал по профессии сам на себя, хотя ничто не предвещало. Простецкий мужик и не более того. Ни связей, ни способности влезать во все дыры, ни предприимчивости особой. Фотографировать научился в армии, а на гражданке закончил художественный техникум. Сотрудничал фотокорром со всеми газетами и журналами Союза, исколесив страну от Туркмении до Крайнего Севера. Однажды в Карелии по заданию редакции «Наука и жизнь» делал снимки в зоне геопатогенной активности. Снимки эти в журнале так и не появились, а на Мишин вопрос «Почему?» ответ был резкий: «Не надо лишнего спрашивать». Миша и не спрашивал. Характер у него покладистый – в любой компании с таким уживешься.

Спрашивать не спрашивал, но про себя предположил: материал к публикации запретили, а то и вовсе изъяли. Потапов охотно поизучал бы кадры: что-то, не видимое глазом, «увидел» объектив; но негде было отпечатать плёнку. В разбитом у подножья сопки лагере геологоразведочной партии ему отвели угол в палатке, а кассету Миша передал курьеру, прилетевшему на вертолете снабжения.

После вылазки в геопатогенную зону у него отстали на сорок минут наручные часы. Миша их подвёл, и больше они не барахлили.

К тому времени, когда он начал уставать от путешествий, как-то сами, без особых усилий с его стороны, появились частные клиенты и заказы. Миша обзавелся хорошей камерой и фотографировал свадьбы, юбилеи, выставки. Освоил и видеосъемку со множеством премудростей. Деньги получались не регулярные, но на жизнь хватало, да и что может быть лучше, чем заниматься любимым делом? У него была однокомнатная квартира в Перово, он ее сдавал интеллигентной семье, а сам жил в общаге, в комнатушке: для него, человека неприхотливого - почти апартаменты. Целый день в разъездах; переночевал, себя в порядок привел, и дальше, с рюкзаком на плечах.

А вот про Опольцевские хрущобы он ничего не слышал до зимы две тысячи пятого года.

Правда, где-то за месяц ему «посчастливилось» застрять очень от них близко, на шоссе Петля. Но тогда он не знал, как называется проступающий в гуще тумана торцами пятиэтажек квартал, откуда веяло чем-то тревожным, безысходным и опасным. Миша возвращался из монастырского подворья, где запечатлел открытие приютской столовой. Заодно он обкатывал своё приобретение – бордовую «Оку 1111» (с пробегом, но не битую, не ржавую, гаражного хранения, плюс комплект зимней резины). Над этим чудом автопрома обхохоталась вся общага, но Потапов остался доволен покупкой, пусть смеются, раз смешно. Двухцилиндровая, тридцать с копейками лошадей «авоська на колесах» отвечала всем его скромным требованиям. Для пробы он разок крутанулся вокруг второго корпуса общаги и воздел большой палец к окнам, из которых взирали ухмыляющиеся рожи соседей - машинка самое что надо.

В общем, «самое что надо» заглохло на полдороги к московской кольцевой и не заводилось три тягостных часа. Скоро в кабине сделалось так же холодно, как снаружи, приходилось постоянно выскакивать, чтобы погреться ходьбой. Потапов бывал и в Заполярье, холода не боялся, но выбираться-то как? За всю вынужденную стоянку из квартала не появилось ни души, и он уверился, что здания расселены и предназначены под снос. Наконец, «Оке» это, видимо, самой надоело, с очередного поворота ключа ожил стартер, двигатель запустился, и Миша, совершенно запутавшись, покатил на юг. В нижней части Петли дорогу преградил разбитый и опрокинутый на бок «ПАЗ». Невдалеке валялся смятый мотоцикл; мерцали проблесковые маяки машин милиции и «скорой помощи». На асфальте лежали, запакованные в черный пластик, тела погибших. Одиннадцать страшных черных мешков, источающих запах сырого мяса. Миша перекрестился и осторожно объехал место трагедии по гравийной обочине.

____

Это был тот самый день, когда в Опольцевские хрущобы пришла смерть. Умирали здесь не часто: местные – поголовно крутой закваски и крепкого здоровья, или амёбы, которым ничто не треплет нервов. Иным на Опольцево не житье. Винный отдел единственного на весь квартал магазина исправно делал выручку, но цирроз печени обходил Опольцево десятой дорогой, не решаясь на неравную схватку. «Лучший мир» забирал к себе в основном молодежь: либо после разборок со сверстниками из «заовражья» - района Антенное Поле, смежного с хрущобами, либо за собственную дурь и отмороженность. Человек двадцать были убиты в армии старослужащими - строптивый опольцевский норов не позволял призывникам из хрущоб прогибаться перед кем бы то ни было, больше того, они сами строили «дедов» и офицеров. Вести себя иначе пацаны, чьи отцы в девяностые отстояли район от люберецкой братвы, не умели. Их и без того невеликие шансы на выживание уменьшала склонность пакостничать или вовсе уж жестоко вредить окружающим.

Как-то хрущобы потряс случай с братьями Черныховыми. Старший брат – четырнадцатилетний подросток – надумал отучить младшего «быть ссыклом». Глухой ночью он с парой приятелей угнал стоявшую у магазина «пятерку» экспедитора, силком усадил в нее младшего и поехал на кладбище Лосиная Роща. Там парни отыскали выкопанную для завтрашних похорон могилу и заставили плачущего от страха семилетнего мальчишку в нее спуститься. Сами ушли, пообещав вернуться, «когда он перестанет скулить, как баба».

С возвращением они запоздали: мальчишка не только перестал скулить, но и умер от разрыва сердца.

Осталось тайной, поплатился ли изверг хоть как-нибудь, но в милицию его привлекли только за угон: родители велели соседям не распускать языки. Опольцевские, порой суеверные по-деревенски, судачили, что мальчика убил не страх, а предсмертное проклятье девушки, для которой копалась могила. Ее с двумя подругами захватили в заложники бандиты – дело было в банке, где девчонки оформляли кредит. Предпринятый спецназом штурм потерпел неудачу, и заложницы получили тяжелые ранения. Перед смертью, отталкивая руки хирурга, одна из жертв сулила скорую и мучительную погибель всем, чьи имена смогла вспомнить. Но прозвучало ли в операционной имя мальчишки из квартиры напротив – об этом «сказка» умалчивала. Однако был у «сказки» и другой вариант: той ночью покойница явилась проверить, не занял ли кто ее законное место, и «нарушитель» этой встречи не пережил.

…Все эти люди - независимо от возраста и пола - будто бы тащат на себе некую миссию, доверенную лишь им и больше никому. И миссия эта, с одной стороны - геморрой тот еще, а с другой - зато они избранные, и у них есть Секрет, ведомый лишь в стенах пятиэтажек да в гаражах, а прочие - пыль и тлен под их кроссовками. Посторонних, не своих, опольцевские презирают, не то чтобы прям в открытую, но общего языка с ними не найдешь. Что у них за миссия, поди догадайся, но вроде бы там свой арсенал в школьном подвале, и даже дети в оружии разбираются как надо. Прогуливают подчистую все уроки, но физкультура и НВП - святое, вот и думайте что хотите.

Но так только на Опольцево; «за оврагом» народ гораздо проще и практичней. Старшеклассники, остервенело лупившие соседей на дискотеке «Снежок», к получению паспортов берутся за ум и успешно сдают вступительные экзамены в ВУЗы. Отпрыски технической интеллигенции, обитавшей на Антенном Поле с тех пор, как возле района был развернут, а вскоре законсервирован секретный радиополигон, стремятся пробиться хотя бы в низовую элиту. Но ребята и девчата из хрущоб больших претензий к своему социальному будущему не предъявляют и ограничиваются довольно скромным набором окраинных «путяг», до которых можно добраться автобусом – единственным маршрутом, который следует по шоссе Опольцево-Петля до метро, мимо станции пригородной электрички.

Многие узнают по описанию собственный район или поселок, но есть кое-что, чем Опольцево отличается от тысяч одинаковых гетто, раскиданных по просторам страны. Несмотря на суровые обычаи, здесь не в почете блатная романтика и лагерные понятия. Тюремная отсидка считается позором вдвойне: во-первых, спалился, во-вторых – позволил государству наложить на себя руки (у опольцевских свои взгляды на закон и государство). Не то что в хрущобах нет криминала, но он доморощенный и весьма специфический, а желающих козырнуть уголовным статусом гонят в шею, да так, чтобы уже не возвращались. Кое-кто из «сидельцев», пожелавших залечь на дно в этом тихом местечке, в обратку даже до МКАДа не добрался… Бандитский сленг тут не в ходу. Взрослые говорят на странной смеси послевоенного и дальстроевского жаргонов, порой приводя в изумление столичных жителей, а молодые вовсе красноречием не отличаются. Только усмешка на лице брезгливая, да пальцы шевелятся, будто артерию на чье-то шее ищут. Может, и на твоей.

На территории этих двух районов умерялись акульи аппетиты муниципальных властей, старавшихся спихнуть Опольцево под ответственность области, а администрация областная отчаянно защищала свои владения от этого «гнойного нарыва». Мэрские прибавки и льготы сюда дотировались, но, как высказывался опольцевский префект в узком кругу – «как бы, нате, подавитесь… да поскорее бы».

…За час с небольшим до того, как Миша Потапов на руках дотолкал отрубившуюся «Оку» к поребрику, квартал согласованно обратился в траур. Беда постучалась в двери – вернее, позвонила по телефону – семье Поляковичей – у которых сын учился в десятом классе, а дочка в восьмом, но после этого звонка осталась только дочка. С криком «Женечка!!!» Вера Полякович сорвала с кухонного окна тюлевые занавески и едва не кинулась вниз; муж оттащил ее от распахнутых створок.

Женя – или Жека, как звали его приятели, фанаты «Спартака» - не справился с мотоциклом. Через перекресток он выскочил на полосу встречного движения, слишком круто забрал вправо и улетел в отбойник. Невероятно, но он удержался на сидении и пронесся по прямой метров двадцать, хотя ему сорвало голову. Когда ее подобрали с асфальта и кое-как извлекли из мотошлема, лицо сморщила гримаса: парень не только заглянул в глаза своей погибели, но еще и успел потолкаться с нею на пороге.

По крайней левой полосе неуклюже выворачивал в правый ряд автобус «Ритуал»; в него-то, в переднюю боковину, и врезался мотоцикл с мертвым телом, вцепившимся в руль. Силы тарана хватило, чтобы «Пазик» крутанулся вокруг своей оси, и тут же в другой его борт ударил большегруз. Водитель и пассажиры ритуального автобуса погибли на месте; шофера фуры довезли до больницы, и дальнейшая его судьба неизвестна. Агенты транспортной компании прибыли одновременно с милицией: предъявив милиционерам какие-то бумаги, они отстыковали прицеп, подогнали новый тягач, и сменный шофер освободил аварийный участок от лишнего железа.

Среди показанных сотрудникам ДПС документов спецификации на перевозимый груз не было.

А весть о том, что Жека Полякович разбился на шоссе, облетела хрущобы, сублимировавшись в зловещую ауру, которую безошибочно почувствовал, стоя у своей «Оки», Миша Потапов. На опознание в морг вместе с отцом погибшего парня отправились четверо его друзей: Веру Полякович оставили на попечении срочно вызванной из деревни свекрови.

Футбольные фанаты оказались чересчур внушаемы, и, насмотревшись на чернеющую смертью физиономию приятеля, впали в городское мифотворчество. К вечеру следующего дня в квартале пятиэтажек воцарилась необычная тишина, а особенно малолюдно было на задворках – там, где подростки собирались попить пивка. Взрослые двигались от автобусной остановки или от гаражного комплекса к подъездам домов как-то настороженно, оглядываясь через плечо и искренне радуясь попутчикам.

И еще почти месяц сбившиеся в кучки тинейджеры вздрагивали, стоило вдалеке за домами затрещать мотоциклетному двигателю. На мотоцикле в хрущобах гонял только Жека: старая отцовская «Ява» досталась ему в подарок на шестнадцатилетие, и Жека переквалифицировался из болельщика в механика. Не иначе сработали гены отца: автослесарь первого разряда под хорошее настроение делился профессиональными хитростями не только с сыном, но и с остальными пацанами. (Расписываясь в протоколе опознания, он пробормотал: «Вот и всё, сынок, и тут уж я пас, тут не починишь»).

В реставрации «Явы» Жека достиг успехов, судя по скорости, выжатой им из двигателя к последним секундам своей жизни. Каким-то образом мотоцикл с места аварии исчез, но между собой подростки говорили, что Жека сам забрал его со свалки и после наступления темноты наматывает круги по шоссе, нет-нет да и сворачивая в родной район. К воротнику его потертой байкерской куртки крепится заклепками пустой мотошлем.

Или не пустой. Вряд ли опольцевские школьники серьезно верили в самопальный триллер, скорее, им доставляло извращенное удовольствие щекотать себе нервы россказнями о призраке. Но когда над палисадниками разносился характерный взрыкивающий треск движка сборки позапрошлого десятилетия, желающих задержаться и выяснить, что там – в шлеме – не находилось.

***

В первых числах декабря бывший замредактора «Наука и жизнь» - давний знакомый Потапова – сосватал ему презентацию крупной фирмы. «Клиент дерьмо полнейшее, - честно предупредил замред, - но платит много. В конце концов, если не понравится, помашешь ему ручкой, да и всё. Только не советую махать ручкой, когда уже поздно будет дублера тебе искать: может и обидеться. А обид он не прощает. Короче, Михаил, - умыл руки замред, - посмотри на него и сам решай».

Миша, уверенный, что все люди - братья, и что договориться можно даже с самыми мерзкими, созвонился с господином Сизых. Их встреча в офисе компании «Риэлта» разочаровала Потапова в теории братства если не навсегда, то очень надолго.

- Михаил, - представился Потапов.

- Юрий Павлович, - подчеркнуто ответил Сизых – младше Потапова лет на двадцать. «Эффективный менеджер» - обычно Миша старался таких избегать. Он уже начинал жалеть, что приехал: а то ему клиентуры не хватает.

- Мне рекомендовал вас Горбунов, - сказал Сизых. Глаза его, уродливо-выпуклые за стеклами очков, нехорошо поблескивали. – Говорит, вы такой мастер своего дела, прям заслуженный фотограф СССР. По первой специальности я психолог, людей вижу насквозь. Так вот, мастером вы не выглядите.

Миша и сам в общих чертах видел, с кем его угораздило связаться: тупой и ограниченный сноб, зашуганный в детстве и до сих пор не выместивший всех своих обид. Много таких денежных мешков топчут землю почем зря. Но эту мысль Миша выкинул из головы: недавно он исповедовался батюшке о невоздержанности в оценках людей.

- Итак, - Сизых скривил губы. – Если я вас нанимаю – значит, я убежден, что вы справитесь с работой на отлично. Пока еще я в этом не убежден. Могу я взглянуть на ваше портфолио?

- Порт… что, извините?

- Подборку ваших фоторабот, - снизошел до его отсталости господин Сизых. – То, что вы снимали раньше. Мне необходимо определить вашу профпригодность. После этого я приму решение, нанимать вас или кого-то другого. У меня не ДК в колхозе, чтобы задешево фотиком пощелкать. Так есть при вас подборка или нет?

- Н… нет, - ответил Потапов. – Видите ли, прежде никто не спрашивал.

- Ну а я спрашивал, у все была! Даю вам два часа ровно, чтобы за подборкой и обратно. Не деловой подход какой-то!

…Секретарша в приемной проводила Мишу сочувственным взглядом, но Потапов в сочувствиях не нуждался. Он здорово разозлился на Сизыха. «Вот погоди, - думал Миша. – Принесу тебе портфолио, времени не пожалею, а сделаю в лучшем виде. Будет тебе деловой подход. А потом я сам от тебя откажусь, ищи себе холуя».

Отходчивым людям живется легче, чем топ-менеджерам: Миша вдохнул морозный воздух полной грудью и зашагал к станции метро. В десяти минутах езды еще один его знакомый арендовал небольшое помещение под дизайнерскую контору: подвал, зато центр города. Если дизайнер не пьян – а набраться Ромка может и к девяти утра – то помочь не откажется. Фотографии Мишиного авторства есть у него на жестком диске.

Ромка встретил Мишу почти трезвым – заветная «чекушка» стояла непочатой. Помочь с портфолио согласился, но в мыслях витал где-то далеко и добрых десять минут искал нужную папку, хотя та лежала в корневом каталоге. Щедрой рукой Ромка вставил в принтер пачку глянцевой бумаги «десять на пятнадцать» и тут же плеснул в рюмки «Столичной».

- Нельзя мне, - с сожалением покачал головой Миша. – Сейчас еще на собеседование возвращаться. А ты что-то… хмурый какой-то. Уж не случилось ли чего? Сам-то хоть здоровый?

- Побаиваюсь я на похороны ходить, - вздохнул Ромка и опрокинул рюмку в рот. – А в субботу придется.

- Кто умер-то? – тихо спросил Миша.

- Одногруппник Танькин. Поехал с друзьями на машине за город куда-то, шашлыки жарить. Обратно ехали подшофе, что ли… Да они и пили-то немного! – воскликнул Ромка. – Дураки просто. Заплутали на шоссейной, а там по обочине другая тусовка шла. Ну и кто-то из кабины пустую бутылку кинул.

- Стеклянную, что ли, бутылку?

- Да нет, обычную, пластиковую. От спрайта. И не попали – парнишка, который живой остался, говорит, что мимо пролетела.

- Живой остался? Один? А сколько их всего было?

- Пятеро. Трое сзади, двое спереди. Через полкилометра, за поворотом, у них бензин кончился. Встали. А им и деваться некуда было, хотя лично я бы пешком удирал. Те, местные, подтянулись минут через пять – дворами срезали, как заранее знали, что ребята застрянут. И устроили месилово: четверых просто в клочья изорвали, одному зубы вынесли арматурой и отпустили. И на прощание говорят: расскажи, мол, всем про Опольцево. Откуда-то притащили канистру с бензином, машину облили и подожгли.

- Ничего себе! Выродки… А что за Опольцево такое? Подмосковье?

Принтер зажужжал, выкладывая в лоток отправленные на печать фотографии.

- Да, где-то там. Киевка, Калужское… Но не Троицк и не Наро-Фоминск. Сам не бывал и не собираюсь. Ну вот, Миш, твоё портфолио, сейчас файлик тебе прозрачный нарою.

- Спасибо огромное.

…Господина Сизых Миша уже не застал: уехал «на объект». Фотографии приняла секретарша и пообещала связаться с Потаповым, как только Юрий Павлович даст ответ. «Ну, бог в помощь», - добродушно распрощался Миша с секретаршей и заторопился домой: набегался за день, а уж ведь и не мальчик. Ноги отдыха просят.

***

Выспавшись и подзарядив мобильник, Потапов сел в машину и поехал в монастырь. Дорога не ближняя, ну так ему и спешить некуда. На правое сидение он положил толстый конверт: отпечатанные в лучшей фотолаборатории снимки с открытия столовой. Тоже вроде «презентация», да не такая, как у «Риэлты»: душевно всё, и по-человечески, и по-божески. (Атеист в недавнем еще прошлом, Потапов стеснялся и таких слов, и таких мыслей). Печка дышала теплом, двигатель гудел ровно, трассу машина держала отлично, уверенно преодолела несколько снежных заносов. И чего все ругают «Оку»?, недоумевал Миша. Хотя, сравнивать ему особо не с чем – прежде он только «Москвич» в автошколе водил, да еще вездеход в тайге. Ну заблажила разок, но это с любым автомобилем случиться может.

Забросить снимки в монастырь он обещался давно, но после той дурацкой стоянки на пустом шоссе всё никак не мог собраться.

Загодя он обзавелся подробной картой Московской области. Главное-то, на самом деле – не прозевать съезд на малую дорогу, а оттуда до подворья по прямой.

Справа и слева за окнами величественно плыла стена зимнего леса. «Надо будет как-нибудь съездить сюда, костерок развести», - подумал Миша. «Костерок»… Вот и те ребята, одногруппники Татьяны, Ромкиной жены – съездили на костёр.

____

В монастыре он засиделся допоздна.

Столовая дымила трубами, и настоятель Григорий с гордостью демонстрировал Потапову новые «владения». Настоятеля Миша знал еще по своей походной молодости: был он вохровцем в ИТК. Как-то воры устроили бунт, и прапорщик Григорий Терентьев из табельного пистолета пристрелил зачинщика, чем спас не одну жизнь: зэки прорвались уже в караулку, громили всё подряд. Служебное расследование признало, что прапорщик действовал по инструкции, Терентьева представили к награде, но из внутренних войск он уволился. После крестился, поступил в семинарию.

Фотографиям настоятель очень обрадовался, тут же усадил Мишу за стол. Отведав монастырской кухни, Миша не устоял перед искушением и остался до ужина. Побродил по окрестностям, любуясь зимним пейзажем, и к трапезе нагулял отличный аппетит. С каверзной улыбкой настоятель предложил Потапову стаканчик медовухи, добавив, что место для ночлега найдется, но Миша рассудил, что злоупотребить гостеприимством еще успеет. На прощанье Григорий вручил ему термос с горячим кофе и пожелал, чтобы никаких больше поломок.

…Ехать обратно в темноте было не комфортно, и «Ока» уже не казалась такой надежной, особенно когда навстречу проносились массивные иномарки. Миша аккуратно установил стрелку спидометра на цифру «пятьдесят» и старательно ее удерживал на этой отметке.

Зато благодаря медленной езде он сделал открытие: в двух километрах от смыкания бетонки и прилегающей дороги магистраль имела ответвление на восток. «Ветка» уходила в сторону почти параллельно, и, если не приглядываться к разметке, можно незаметно для себя вильнуть на нее. А вот куда она приведет…

Миша остановился, включил лампочку и развернул на коленях карту. Ему понадобилось несколько минут, чтобы отыскать место своей остановки. Да, вот он, вот МКАД, а вот коварная развилка. Подняв глаза, Миша прищурился, разобрал знак «Одностороннее движение». Соскочил – и ловушка захлопнулась: катись вперед и ищи, где развернуться. Именно это с ним и случилось в ноябрьском тумане: сколько он помнил, дорога была трехполосной односторонней вплоть до – вот досюда. Кладбище Лосиная Роща за пролеском и шоссе Опольцево-Петля.

«Опольцево», - пробормотал Миша, включил сигнал поворота и отвалил от обочины. Ему захотелось домой, да побыстрее бы. Не дело разъезжать по пригороду в такое время.

Где-то неподалеку снег присыпал угли костра, разведенного убитыми ребятами.

***

Спалось ему плохо. Мозг и нервы вибрировали от напряженной поездки; проваливаясь в сон, Потапов вновь сжимал ладонями руль и выискивал взглядом указатели. Потом через сновидения пробился дневной свет, и он увидел место автомобильной аварии на шоссе Петля: разбросанные запчасти, улегшийся на бок «Пазик», мертвецы в пластиковых мешках и зевающие врачи «скорой» - оказывать помощь некому.

Сон сделал что-то с двигателем «Оки»: он опять заглох, и машина застыла напротив скорбного ряда черных мешков. Миша понимал, что нужно уезжать, но мотор не издавал ни звука. А к мешкам подошел какой-то человек, которого т о г д а не было, но – что-то Мише подсказывало – он вполне мог появиться. Человек присел на корточки, расстегнул молнию мешка и ухмыльнулся в лицо погибшему. Затем повернулся к Потапову, и ухмылка стала еще шире, еще страшнее. Миша узнал генерального директора фирмы «Риэлта».

Вдруг на дорогу накатил ужас. Еще не все увидали его личину, но каждый из присутствующих насторожился, оборвал себя на полуслове, и головы синхронно, как по команде, вскинулись. Миша видел, что н а ч а л о с ь , а для директора «Риэлты» творящийся кошмар, кажется, был в порядке вещей. С каждой проходящей во сне секундой его ухмылка становилась всё нестерпимее.

Труп неуклюже выбрался из черного пластика, и на четвереньках, с трудом сгибая окоченевшие конечности, пополз прочь. Мешок волочился за ним, зацепившись за отворот зимнего сапога…

Проснувшись, Миша долго тёр ладонями виски. Вяло умылся, почистил зубы. Звонил мобильный, но за шумом льющейся воды его не было слышно. Миша взял телефон, только выйдя из ванной.

- Здравствуйте, вас беспокоит компания «Риэлта». Минуточку, с вами будет говорить Юрий Павлович Сизых.

В динамике стукнуло: трубку положили на стол. Неужели в приемной нет мини-АТС? Пусть бы уж Сизых отказал ему сейчас в работе. Не нужно ему таких нанимателей. Господин генеральный директор к телефону не торопился: голос его звучал издалека, и Миша против воли прислушался.

- …я четко распорядился – никаких компенсаций! Если эти шавки думают, что мои приказы можно игнорить, так я быстро точки расставлю, кто шавка, а кто – Всевышний, - Мишу покоробило откровенное богохульство. – Нет – и всё!!!

- Палыч, да чего тебя понесло-то? – другой голос. Кто бы это ни был, он может себе позволить разговаривать с Сизыхом на «ты». – Сам рассуди! Мы бабло грохаем на благотворительность, только-только репутация появилась, а тебе надо всё похерить для собственных принципов?! Журналюги только и ждут нам в задницу вцепиться!

- Слушай сюда! – взорвался Сизых. – Не надо херить мои приказы! Это не разрешается никому, ясно, ясно?!

- Хватит орать, - невидимый Мише оппонент Сизыха явно не боялся дискутировать даже на самые острые темы. – Ты влез со своими приказами в их личную жизнь. Ты бы еще официальную бумагу подписал: запрещаю мол таким-то и таким-то…

- Я их предупредил, что я против! – рявкнул Сизых. – Раз этим козлам плевать на моё мнение, мне плевать на них. Нравилось им хренью страдать в личной жизни, пусть лично за всё и расплачиваются! Не сами - семьи ихние пусть...

Кто-то – очевидно, секретарша – прикрыл микрофон ладонью.

Миша набрался терпения, и тут Сизых обратился к нему. Это было так неожиданно, что Миша вздрогнул: директор «Риэлты» словно бы похлопал его сзади по плечу.

- Добрый день, Михаил. Я рассмотрел ваше портфолио. Вы наняты фотографом для работы на презентации. Дату и время вам сообщат дополнительно.

***

Дальше с компанией «Риэлта» всё оказалось легко и гладко.

В виде приятного сюрприза сам господин Сизых на презентации не появился, и командовал парадом его заместитель Тверской, которого все звали по-свойски - Николаич. Он изложил основные пункты повестки дня. «Риэлта», одна из ведущих компаний на рынке столичной недвижимости, отметила в уходящем году своё пятилетие. За эти годы фирмой накоплен гигантский капитал: это и богатый опыт, и эксклюзивные методы взаимодействия с клиентами, и великое множество благодарных москвичей, чьи «квартирные вопросы» решены стараниями агентов «Риэлты».

Люди - вот главное достоинство компании: специалисты высшего класса, умеющие в полной мере соблюсти интересы заказчиков, на благо которых фирма, собственно, и существует. Основатель и идейный вдохновитель «Риэлты» - Юрий Сизых – передаёт самые тёплые пожелания гостям; к сожалению, напряженный график не оставляет ему ни единой свободной минуты. С целью расширения сферы своей деятельности, компания учредила дочернюю фирму «Риэлта Апрелевка», которой передаются все операции с недвижимостью по региону Подмосковье. Директором назначается…

Потапов фотографировал (снимать видео было нельзя). Когда закончились выступления и начался фуршет, Тверской пригласил его к столу, но есть Мише отчего-то не хотелось, и он сослался на головную боль. С понимающей улыбкой зам извлёк из кармана пиджака пачку таблеток и протянул фотографу. Миша поблагодарил и запил парацетамол минеральной водой.

Он заметил, что в отсутствие генерального директора свободнее дышится не только ему. Рядом кто-то вполголоса произнес оригинальный тост: «За то, что Юрий Палыч сегодня не с нами, и так бы почаще». Концовка фразы потонула в общем, довольно нервном, хохоте. После собравшиеся в круг маклеры выпили за что-то еще, но выпили, не чокаясь.

Переходя от одной компании к другой, Потапов подсобрал собственное «досье» на господина Сизых, не практики ради, а любопытства для. Поклонников у Сизыха явно не имелось, даже среди тех, кто вместе с ним открывал «Риэлту». Женат, налево не гуляет, но и тут не всё однозначно: вроде жена для виду, а сам Юрий Палыч вовсе другой ориентации. Коллекционирует холодное оружие, кандидат в мастера спорта по фехтованию. Состоит в клубе исторических боев – с такими же, как сам, машется на мечах и боевых топорах. Кто-то сквозь зубы процедил, что там не только бои, а оружие у Сизыха не только военное; лица у собеседников вытянулись, все примолкли. Потапов не стал ждать продолжения, отошел в сторону. С него было достаточно.

Гости уже расходились, когда Тверской вновь подошел к Мише и попросил загрузить фотографии на его ноутбук. Потапов с легкой душой откопировал файлы: если что, пусть «Риэлта» оставляет их себе, своё дело он сделал и претензий к нему быть не может.

Однако на следующее утро позвонили из приемной Сизыха и сказали, что можно подъезжать за гонораром.

- Юрию Павловичу очень понравилось, - улыбнулась секретарша, вручая Потапову конверт с деньгами. - А ему трудно угодить.

- Охотно верю, - ошарашено ответил Потапов, неловко запихивая конверт во внутренний карман зимней куртки.

- Он попросил передать вам, что, если вы захотите, в штате есть должность фотографа. Пожалуйста, свяжитесь с Юрием Павловичем или Игорем Николаевичем, если надумаете. Всего доброго.

«Еще не хватало», - подумал Миша, и вот тут ему стало по-настоящему страшно.

- До свидания, - пробормотал он в сторону секретарши и почти выбежал из приемной.

В лифте он развернул конверт, и, кроме новеньких купюр, нашел визитную карточку Сизыха. Держа ее в руке и не зная, как с ней поступить, он вышел на улицу и оглянулся в поисках мусорного бака. Топтался на месте, пока его не окликнули:

- Выбрось эту пакость.

Миша поднял глаза и уткнулся взглядом в наглухо застегнутую дубленку-«пилот», чья юность – если верить бесчисленным царапинам и потертостям – миновала еще до Беловежского соглашения. Ниже пузырились на коленях шерстяные штаны, а выше багровело лицо человека, часто и помногу прикладывающегося к бутылке, но полагающего себя не последним членом общества.

- Выбрось, говорю. У меня такая же была, удачи не приносит.

- Собственно, я о том и… Простите, а в чем проблема? – осведомился Миша.

- Проблема, - откашлялся «суровый пролетарий» (если бы Миша постоянно себя не одёргивал, он бы употребил определение «синяк»), - …проблема в том, кто тебе ее всучил. Или ты на него калымишь?

- Можно и так сказать… Разовый заказ выполнял. Я фрилансер, фотограф.

- Я уж вижу, что не дрова грузишь, - сипло расхохотался «пролетарий». – Небось, бабла от него ждешь не дождешься?

- Уже дождался, - Миша раздраженно прицокнул языком. Гневаться на ближнего – грех, но не любил он навязчивых советчиков. Свою «коронку» - правой в голову, левой по печени – Миша мог пробить как молодой, пусть и разменяв шестой десяток, школа-то советская. Бродячая судьба сводила его не с одними романтиками-геологами, задушевно перепевающими у костра бардовский репертуар: повидал Потапов и беглых зэков, и «честных урок», и воров в законе, и каждый из них был уверен, что его слово на вес золота.

- Да ты что! – откровенно изумился навязчивый тип. – Ну, с тебя бутылка! Да ладно, - он вдруг добродушно выставил ладонь: пошутил. – Рад за тебя, коль Сизых не кинул.

- Погоди, - встрепенулся Миша. – Знаешь что-то про него?

- Мне ли не знать. Я десятый год начальником АХО трудился, когда этот сукин кот сюда с конторой въехал. Сизых мне сразу не приглянулся, а я ему еще больше, вот он и лез из шкуры, чтобы меня спихнуть. Пришлось ему постараться – я на хорошем счету был. Но это уже другая песня.

- Пошли тогда за бутылкой, - сказал Миша. – Я проставляюсь, а ты мне песни поёшь.

____

Сделав заход в магазин, они притулились в проулке позади офисного здания, рядом с венткиоском. В пакете у них позвякивали три емкости – водка и два пива, ну и чипсы. Водку завхоз употреблял сам – Потапов отхлебывал потихоньку пиво. «Беленькую» полагается дома, в тепле, да под пристойную закуску.

- Ну, за знакомство, - веско произнес Анатолий (познакомились они, пока стояли в кассу, где Миша бестрепетно разменял самую крупную из полученных банкнот). Он свинтил крышку «Столичной» и глотнул. - Здраве будь, боярин.

- Взаимно. Просвети, как ты с Сизыхом пересекся…

- А разве я не сказал?

- В подробностях бы. Он меня на постоянку зазывает, да что-то не тянет.

- О! Правильной дорогой идёте, товарищ. Делай карьеру в другом месте. Как пересеклись? «Риэлта» арендовала этаж. Они еще мебель таскали, а Сизых уже до меня докопался: какого, говорит, хрена не в костюме и не при галстуке? Типа, против дресс-кода ихнего… корпоративного. У него даже те, которые на холодном прозвоне, в «тройках» ходят. Знаешь, что за холодный прозвон такой?

Миша кивнул.

- Я ему объясняю, что по чердакам да бойлерным лазить – костюмов не напасешься. Слово за слово, Сизых психанул, и к шефу моему жаловаться. Тот посмеялся и Сизыха послал подальше. Но Сизых меня четыре года пас, хотя общались мы через Жорку… Жорка Буров в «Риэлте» на хозяйстве был, вроде меня, только работы поменьше, а зарплата побольше. Сизых марку держит – платит много.

- Поэтому от него народ не разбегается?

Анатолий надорвал пакет с чипсами.

- Да боятся они! И даже не так боятся под ним работать, как от него свалить. Сам прикинь, да? Уволился человек, а за ним участок остался. На остальных раскидывай или замену ищи, а у Сизыха идеология простая: и то и другое – прямые убытки. А тех, от кого убытки, Юрий Палыч не просто ненавидит – люто ненавидит, до смерти. Они у него больничные-то брать остерегаются.

- Архипелаг ГУЛАГ как он есть, - Миша уже и не рад был «агентурным сведениям». – Маньяк прям, из фильма ужасов…

- Он в натуре маньячина, - подтвердил Анатолий. – Мстительный урод. Злой и злопамятный. Хотя умеет и добренького сыграть: в школы компьютеры покупает, рожу добрую корчит. Но как он с персоналом обходится… Сизых, может, и хуже, чем кажется, но по любому не лучше. Про галстук с ним побрехались – добился ведь, чтоб меня выперли! Я сюда прихожу, - Анатолий глянул на Потапова исподлобья, - прихожу, потому что больше пойти некуда. Этому дому десять лет отдал, со сдачи в эксплуатацию… Но речь не обо мне. Жора Буров классный мужик был, хоть и водились за ним прибабахи. Сизых-то со всеми одинаково, но Бурову почище других доставалось. У Жорки ни родных, ни близких – семья в девяносто девятом погибла, на Гурьянова. Сам он тогда в ночную смену… Короче, разругались они с Сизыхом, и Жорка ему – заявление на стол.

Я к Бурову зашел, по поводу счетчиков для воды. Сизыху в бошку уперлось, что краны в сортирах не заворачивают, а он от этого на деньги попадает. Жору он еще с утрева застроил, я в каморку к нему стучусь – отвели ему такой… хозблок… - а он на бумаге строчит. Я ему прайс даю, а он: обожди, мол. Схватил бумагу свою - и в кабинет сизыховский. Краем глаза я в ту маляву подсмотрел: уволить по собственному желанию, и дата сегодняшняя.

Ну, сижу, жду. Ждал не долго: трёх минут не прошло, как Сизых заорал. Если Юрий Палыч хавальник разинет – затыкай уши… «Ты, козел плешивый, я тебя с улицы подобрал, ты же бомжара, бомжара, халупу твою азеры подорвали, ты на помойке кантовался!!! Я тебе работу дал, бабло платил, а ты - увольняться? А ты, сука гнойная, увольняться?! Я тебе покажу, как от меня увольняются!!!». Так, думаю, понеслась, надо сматываться. Только я за порог, а там Сизых Жорку из приемной за воротник тащит. За ними Тверской, зам по развитию, волчара редкостный, из братвы, но в своём уме, и с генеральным лясы не точит. Оторвал Сизыха от Жорки и говорит: «Всё, Юрий, завязывай». Жора к стене прислонился и не отдышится никак. А Сизых ему: «В общем, я тебя, бомжа, предупредил. Я тебя научу мои приказы выполнять и крутого из себя не строить. Ты, бомж, без моего разрешения на тот свет не отправишься». И дверью за собой хлопнул.

Жора мимо каморки проволокся, глаза остекленелые, за грудь держится. «Георгий, говорю, ты чего? Может, говорю, врача вызвать?». Но я так понимаю, он меня и не слышал. Охранник внизу сказал, что Буров через КПП на улицу чуть не ползком, а с улицы машину поймал и домой уехал. Из дома его «скорая» забрала. Жил он в спальном районе, откуда родом…

Про то уже назавтра сизыховские ребята толковали в курилке. Бурова все любили, он безотказный был: кто чего попросит – всё сделает. Умер в реанимации, ночью, и в больнице сказали, что инфаркт он на ногах перенес, потом поллитру уговорил, и сразу второй его шарахнул – ну и не смогли откачать. Я такого мнения, что первый инфаркт Жору прихватил, когда Сизых его за шкирку тряс…

Двое из «Риэлты» - экономист и еще один, менеджер – насчет похорон суетились. Надо, дескать, скинуться всем и Бурова похоронить. Базарили вполголоса, будто боялись, как бы Сизых не подкрался и не подслушал. Может, он и подкрался, потому что в обеденный перерыв всех согнал в переговорную и объявил: кто с Буровым прощаться поедет, тому жизни не будет. Ни хорошей, ни плохой. Если, говорит, кого за этим делом поймаю – финиш. Разговор был во вторник, и вплоть до пятницы Сизых мониторил, чтобы не дай Боже никто на сторону не срулил. Только те двое, по ходу, время выкроили между местными командировками и Жорку из морга забрали, на кладбище отвезли.

- Чем Сизых всех застращал? – упавшим голосом спросил Миша. – Увольнение по статье? Лучше разок трудовую книжку потерять, чем так на тебя давить будут…

- А он про статью ни словом не обмолвился, - отрезал Анатолий. – Ни про статью, ни про черный список. Но, мне так кажется, все отлично знают, что запугивает он не впустую, и административкой никто не отделается. Компромат на всякого есть: по сделкам-то не всё чисто. То есть, не чисто абсолютно всё. Там и срочные выкупы, и быки со стволами вместо юристов… Он сказал: кто этого козла хоронить поедет – готовьтесь к войне. Всех и каждого закопаю. Но с десяток храбрых на похороны собрались…

- Ты ж сказал, его втихую похоронили, двое на кладбище ездили…

- Не на похороны. На поминки, что ли. А вообще, я до конца не знаю, потому что Сизых меня аккурат ментам сдал: якобы, пока он с Жоркой разбирался, я из хозблока деньги подотчетные свистнул. Шеф вступился, характеристику для следака написал, но велел, чтобы я больше на глаза не показывался. Я манатки собрал и на выход, а Сизых навстречу, во всю харю лыбится. «Вот так вот, говорит. Бомжара»…

***

…Потапов спускался в метро, когда час пик пошел на спад. Поток людей медленно вливался в стеклянные двери. Пассажиры стряхивали с одежды снег, притопывали, сбивая грязную корку с обуви. На радиаторах за входом спали бездомные, и, проходя мимо, Миша против логики позавидовал им. Непробиваемая броня кастового неравенства надежно защищала их от контактов с «сильными этого мира» - подобными Юрию Сизых. Хотя, куда уж там… Ночуя по подвалам, а того хлеще – в подземке - навидаешься страхов Господних, каким только и место что в рукотворном чреве мегаполиса, во мраке тоннелей.

Он выпил больше, чем собирался, и в голове слегка шумело. Но в этот шум неумолимо прорывались звуки из реальности – треск застегиваемых молний. Перед глазами мелькали и гасли элементы сохраненного памятью видеоряда: черные пластиковые мешки, в которые запакованы жертвы автомобильной аварии. Трупы на шоссе Опольцево-Петля.

«Но с десяток храбрых… собрались на похороны».

Именно. С десяток. Всего пластиковых мешков было одиннадцать. Но в автобусе находился еще и водитель…

***

Его страдания «после вчерашнего» усугубились конфиденциальной и малоприятной информацией, поступившей от вахтера. Тот с кислым видом сообщил, что на новый год общежитие ждут катаклизмы. Помимо гулянки новогодней, состоятся подряд три свадьбы: четвертого, седьмого и десятого января, и всё на Мишином этаже. Уже доставлено энное количество бутылок водки: торжества будут шумные – с шатающимися по коридору пьяными, с битьем стекол и хорошо бы, если только их. Миша почесал затылок. В прошлый раз, когда в общаге гуляли (двумя этажами ниже!), у него в комнате выбили замок, раскрошили фотоаппарат и изрезали матрац. Милиция до сих пор расследует это дело, толку никакого.

«Пожалуй, неплохо съехать отсюда на месяцок», решил Миша. Как раз подходило время получить выплату с собственных квартирантов, и если подыскать дешевенькую «однушку», его бюджет большого урона не понесет. Не покупать же путевку в санаторий! Летом он бы отправился в монастырь, дали бы ему топчан в келье для трудников, большего и не надо, и ловил бы на речке рыбу, но, увы - зима, а в полынье он рыбачить не мастак.

Миша позвонил Ромке и спросил, нельзя ли попользоваться интернетом у него в подвальчике. Ромка сказал, что без проблем, но говорил он каким-то сдавленным голосом, будто простудился.

- На похороны я больше не ходок, - бурчал Ромка, набирая запрос в поисковой строке. Бутылка водки, спрятанная за системный блок, была наполовину пуста. Миша от рюмки отказался: во рту гадко.

- А что там было? – спросил он.

- Сдаю квартиру, сдаю квартиру… Сейчас, Миш. Доску объявлений надо, вот чего. Вот она. Выбирай на свой вкус. Я аж до сих пор не просохну. Ненавижу похороны.

Предоставив Потапову самостоятельно щелкать курсором, Ромка махнул пятьдесят и пустился в воспоминания о пережитом стрессе. Сигарета в его пальцах подрагивала, пепел сыпался на ковролин.

Мать погибшего начисто вышибло из реальности, и ей мнилось, что Виталика выписывают из больницы. Включилась она уже в зале прощаний, увидев гроб. Женщина крутая – бизнес-леди, держащая несколько торговых палаток – она закатила не истерику, а скандал. Даже муж не рискнул ее приструнить, когда она с руганью и угрозами накинулась на служащего, требуя поднять крышку гроба. Почему закрыта крышка?! Вы, сволочи! Она – мать, она повидала своего ребенка всяким, и она должна повязать ему галстук. В итоге служащий сдался, кликнул на помощь коллегу, и вдвоем они сняли крышку. Навязывать галстук было не на что. Отморозки с Опольцево давили обидчика тяжелыми ботинками, вспрыгивая на его грудь и голову, пока не размазали туловище до пояса по асфальту.

Скандалистка упала в обморок, и Ромка едва не последовал ее примеру. Он попытался выскользнуть на улицу, но спутал двери и угодил в чей-то кабинет, хозяин которого по достоинству оценил бледность незваного гостя, сжалился и налил из металлической фляжки коньяку. Ромка находил собутыльников где угодно, даже за вывесками «Вход только для персонала».

Процедура тем временем затянулась: женщину приводили в чувство, а распорядители прилаживали обратно крышку. Сотрудник морга сетовал, что с коммерсами труднее всего, особенно когда они не высокого полёта. У этих самые дикие запросы и самые тупые заморочки. Вот и недавно один… Тут на столе зазвонил телефон с наклеенной на трубку биркой «Город». Диалог сходу пошел на высоких тонах: «Нет! Я же вам уже объяснял. Объяснял!!! И не пытался даже, я не знаю, и мне таких сведений не предоставляют. Еще раз – как фамилия? Нет, я без понятия. Труп забрали на микроавтобусе. Двое или трое! (Шепотом: «Нарожают дебильных, а я мучайся!») Да не помню я номер автобуса! Обратитесь в собес по месту прописки!». Вот идиотина, - праведный гнев обрушился на Ромку, хотя тот и был ни при чем, - уже месяц отбою нет. Две церемонии мне сорвал, самого чуть не грохнули, а всё не уймется.

…На кладбище они с женой не поехали, резонно предположив, что дальше будет только хуже. Татьяна еще бормотала что-то про последние почести одногруппнику, когда его мать устроила драку с одним из провожающих, после чего Ромка сказал: дальше пусть сами, и вызвал такси.

- Чего хотел-то этот бесноватый? – человек, звонивший в морг, когда Ромка отпаивался там коньяком, для Потапова был никем и ничем, даже не голосом – отголоском. Но Миша подсознательно ассоциировал слово «бесноватый» с Юрием Сизых. На том конце провода… вполне мог быть он.

- А они мне дались, их заботы? Я и не вслушивался. Мне оно и не надо.

- А всё-таки?...

- Что-то там типа… А, ну, выяснить хотел, где родственника похоронили. В смысле – где конкретно. То ли цветочков подвезти, то ли еще зачем-то. Этот бальзамировщик, с которым мы пили… или кто он там… смотритель… всё возмущался: что, мол, за хамство. Вот! Кого-то там похоронили без спросу. Надо же… Без спросу! А ведь и впрямь – хамство.

Потапов обернулся к Ромке, мельком заметив, что за окном повалил снег. Надо было «оказию» брезентом накрыть… Его ладонь на «мыши» замерла, и курсор тоже замер на списке ссылок.

- Похоронили без спросу?

- Я, Миш, не вслушивался, - туповато повторил Ромка. – Да, похоронили вот, а спросить забыли, кого надо. Маразм.

Правая кнопка «мыши» тихо клацнула, и Потапов, вернув взгляд к монитору, прочитал текст раскрывшегося объявления:

«Сдам двухкомн. квартиру на любой срок. Цена договорная. 30 мин. автобус от метро, шоссе Петля».

***

Хозяйка временного жилья угощала Мишу грибным супом. Переговоры проходили удачно и были совмещены с обедом.

- Квартира эта от мамы досталась, - сказала она. – Продать бы побыстрее, а то и не сдашь толком, да ведь там вообще жить никто не хочет. Не престижное место. Я так обрадовалась, когда вы позвонили!

Наталье было лет сорок пять, плюс-минус совсем чуть-чуть. Полноватая, но красивая, привлекательная женщина, глаза светло-синие и ласковые. Пока доваривался суп, пили чай с брусникой, и Потапов обрисовал свою ситуацию, хотя сейчас жалел, что не может снять у нее квартиру на длительный срок.

- Вы не замужем? – спросил он.

- Восемь лет как развелись, - ответила Наталья. – Разные характеры... Ссорились часто. Одной невесело, - сказала она и спокойно посмотрела на Потапова: с какой, мол, целью, интересуетесь?

Миша заволновался, и, чтобы скрыть волнение, стал пересчитывать деньги.

- Ну, вот вся сумма, - он передал Наталье тысячу. – И вы мне еще точный адрес обещались, и ключик бы… Что ж, погляжу на ваш не престижный район.

Женщина подошла к секретеру, чтобы взять ручку и листок бумаги, но остановилась.

- Вы там поосторожнее, - вырвалось у нее. – Слушайте, давайте я сразу всё скажу. Может, лучше вам туда не ездить. Беда не в том, что не престижно, там и люди… как бы помягче… непредсказуемые. Непредсказуемые и не добрые.

- Спасибо вам, - поблагодарил Потапов. – Но я не боюсь.

- Ну… - Наталья запнулась. – И всё-таки я вас очень прошу: поздно никуда из квартиры не выходите. Запирайтесь получше, в двери два замка. Как стемнеет – сидите дома.

- Это уж вы преувеличиваете…

- Не преувеличиваю. Вот примерчик, как вам… Трое девчонок опольцевских поехали в Москву, в банк. А туда грабители ворвались. Застрелили охранника, кассира, управляющего отделением. Сработала сигнализация, прибыли наряды и здание оцепили. Бандиты взяли девчонок в заложницы. Потребовали дать уйти, тогда заложниц не тронут. Если б вас взяли в заложники, как бы вы себя повели?

- Я бы молился, - подумав, ответил Миша. – Тут всякий бы молился, даже и не верующий. Не герой же в кино, плохой дубль не переснимут. Молился… и надеялся бы, что спасут. Других вариантов ведь и нету…

Наталья безнадежно махнула рукой.

- Когда стало ясно, что требования бандитов могут выполнить – для виду им гарантировали свободный отход, но уже расставили снайперов по крышам – девчонки словно с ума сошли. Принялись бросаться на пол, головами. Разбили себе головы, понимаете? Для них было важно не спастись, а насолить бандитам, без заложников ведь оставалось только сдаваться. И абсолютно ничто их не держало, никакого инстинкта самосохранения. Две девочки умерли сразу, а третью довезли до больницы. Ее последние слова были такие: хорошо, что я этим… малину обломала, чтоб их в тюрьме… ну, короче, ничего хорошего не пожелала. А когда ее хоронили, в могиле нашли ребеночка умершего… Но я к чему это? Опольцевские свою-то жизнь в грош не ставят, а вы там подавно не свой. Я им не своя, а вы тем более. Повод прицепиться найдут: попросят у вас закурить, а вы без сигарет…

- Я куплю сигареты, - серьезно сказал Потапов. – И выходить никуда не собираюсь. Привезу с собой ноутбук и с архивами своими поработаю. Надо их в порядок привести. Наташа, - перевел он разговор на другое, - а для кого подарки готовите? – в прихожей он видел коробку с игрушками.

- А, это я в дом малютки свезу, - заулыбалась она. – Знакомые, друзья приносят. На Рождество поеду и раздарю всё детишкам. Михаил, вы голубцы любите? Сейчас принесу второе.

____

…На ужин Миша обычно делал себе что-нибудь незатейливое, но сытное: пельмени, макароны с котлетами, картошку с тушенкой. Однако Наталья слишком хорошо его покормила, и он не проголодался настолько, чтобы соблазниться полуфабрикатами. Очень уж здорово она готовит.

Он механически складывал в дорожную сумку всё нужное к переезду, а мысленно сидел за столом на кухне у Натальи и пил брусничный чай, пока милая, немного наивная женщина рассуждала о природе зла, незримо довлеющего над районом Опольцево. «Это всё из-за антенн. Вот вам смешно, Михаил, а через антенны эти ад прослушивали, что там творится. И на плёнку записывали. Вот оно и осталось». Настоятель Григорий, не больно-то терпимый к суесловию, укорил бы Наталью за огульность. Может, в чем-то Наталья и наивна, но мудрость часто говорит о сложных вещах языком столь простым, что можно принять за наивность…

Он уже уходил, когда она вдруг сказала: «В детстве я жила летом у бабушки, в деревне. Заброшенная деревня, всего три дома, а у ручья, за пролеском, колокольня пустует. Бабушка говорила, что там упыри появляются. А, по-моему, если где и встретишь упыря, так на Опольцево». И перекрестила его.

Интересно, а как бы настоятель отнесся к его сну, в котором виденное наяву ДТП воссоздало само себя и на передний план выставило человека, причастного к этой мясорубке?

Конечно, Юрию Сизых вполне пристало дьявольски хохотать мертвым в лицо, но роль его здесь, скорее, не главная, а опосредованная. В чем Миша готов был поклясться – ритуальный автобус вез именно его сотрудников, и гендиректор уничтожил бы их за неподчинение, ни секунды не колеблясь.

Всё же он не знал наверняка, а лишь подозревал, что приказ его нарушен. Если нарушен, он не мог знать, кем.

Он этого и не знал до понедельника, когда десять человек не вышли на работу.

Разумеется, аварию на шоссе Петля он не подстраивал и никак с ней не связан. Там сошлись в одной точке факторы пути, и самые уязвимые приняли на себя удар… По крайней мере, связь Сизыха с ДТП при всём желании не то что не установишь – не вообразишь, какой может быть эта связь.

…Вода для пельменей вскипела. Потапов выключил плитку и лег спать. Но сон к нему не шел. Он ворочался и думал о Наталье. Какая она добрая и уютная! И красивая. И вот его озарило: он влюбился. Ему пятьдесят два, в феврале стукнет пятьдесят третий, и он влюбился в женщину, у которой снял на две недели квартиру. Сейчас, расставшись с ней, он чувствовал себя одиноким… и ей тоже одиноко, только она бы ни за что ему об этом не сказала. Он не близкий для нее человек.

Вся прожитая жизнь показалась бессмысленной. Но это поправимо. Потапов вздохнул и закутался поплотнее в одеяло. Пятьдесят три – не старость, здоровьем и силами Бог не обидел, и всё у него еще впереди.

____

…А на другом конце города, за кольцевой автодорогой, связь Юрия Сизых с катастрофой на шоссе Опольцево-Петля без длительных дискуссий признали очевидной и сутью ее не озадачивались. Генерального директора фирмы «Риэлта» судили без адвоката и присяжных, объявили виновным и вынесли ему приговор.

***

Потапов собирался уехать из общаги на Опольцево тридцать первого декабря, но накануне все его планы с треском провалились. А планов было немало.

Во-первых, настоятель пригласил его на елку в монастырь, а это значило, что не придется скучно и безвылазно торчать на съемной квартире в новогоднюю ночь. Во-вторых, можно было позвать с собой Наталью – там и дети, и веселье, да и благодать-то какая… Он купил бы новые игрушки, чтобы не делить собранную ею коробку между домом малютки и приходскими ребятами.

Но тридцатого Потапов проснулся с температурой, распухшим горлом и тупо гудящей головой. Он откашлялся, и тут же разболелась грудь. В лёгких что-то похрипывало. «Ну здравствуйте», сказал себе Миша. Видать, распитие пива в компании с отставным завхозом, хоть и отсрочено, а вышло ему боком – больше подцепить простуду было негде. Ломило кости, ныла поясница.

Он прополоскал горло ромашкой, выпил жаропонижающее, но лучше не стало. В полдень Потапов стряхнул сонную одурь и пошел в поликлинику. Врач сказал, что это бронхит, и прописал постельный режим. «Вот беда-то», думал Миша, идя обратно в общагу. Можно, конечно, надеть два свитера и наглотаться таблеток, но удовольствия от гуляний он так не получит… Да и Наталье кашляющий и чихающий, неопытный притом ухажер будет в тягость. Нет уж, придется отложить. В монастырь можно и в другой день съездить, а Наталье он позвонит и поздравит ее с новым годом. Да, вот именно. Ровно в двенадцать он ей и позвонит.

Возможность путешествия на Опольцево общественным транспортом Потапов, разумеется, не рассматривал. Пока настоишься на всех остановках, продует так, что вместо бронхита свалишься с воспалением. Да с собой тащить ноутбук, камеру, два дорогущих объектива... Миша сбегал в магазин, набрал впрок еды, потом в аптеку за таблетками. Сдал ключи от комнаты вахтеру, примостил сумки в багажник «Оки», долил тосолу и «девяносто второго» из канистры. Полистал карту, пока грелся двигатель, и отправился в путь. В тонкие борта машины бил порывистый ледяной ветер, и Миша с трудом выдерживал прямое направление. Но около семи часов вечера он выбрался на шоссе Петля, а еще через четверть часа припарковался в квартале хрущоб рядом с домом номер семнадцать – тем самым, где ему предстояло прожить следующие две недели.

Пятиэтажка без лифта; в подъезде такой же холод, как на улице. Еле переставляя ноги, Миша поднялся со своей поклажей на четвертый этаж, открыл дверь и ввалился в прихожую. В квартире чисто – Наталья убирается здесь раз в месяц, и не лень же в такую даль мотаться! Только вода капает – в ванной или в туалете, но это ничего, в машине есть инструменты, он поглядит, что можно починить. Проверил санузел – шаровые краны перекрыты, всё в порядке, а капель доносится из-за стены.

Распаковав багаж, Миша обнаружил, что забыл взять мёду и молока для горячего питья. Хочешь не хочешь, а надо в магазин. Вывеска «Продукты» мелькнула на въезде в квартал. Он решил, что дойдет пешком, за руль уже не хотелось. В глубине подсознания затаилась мысль: лучше поэкономь бензин... на случай, если придется срочно удирать.

Низина, в которой угрюмо сдвинулись серые коробки пятиэтажек, продувалась бешеным ветром, и, стоило отойти на пару шагов от козырька подъезда, как уже не верилось, что от этого ветра можно где-то укрыться. Дыша в шарф, Потапов мелко семенил по скользкому тротуару, удивляясь, как здесь безлюдно. Такое запустение увидишь разве в глухой провинции, где справа и слева от дороги чернеют заколоченные, покосившиеся избы… Четверо дворников в куртках «ЖКХ Опольцево», лениво разгребающих снег на детской площадке, стайка унылых мамаш с колясками в сквере. Вот пожилой мужчина, подняв капот проржавевшей «классики», снимает аккумулятор. Вообще, справляют ли жители района новый год? Мише самому стало тоскливо, но до «Продуктов» еще пилить и пилить. Магазин гораздо дальше, в сторону шоссе, туда, где месяца полтора назад он отчаянно пытался завести свою машину.

Потапов не учитывал и не мог учесть двух вещей. Обитателей хрущоб, от самых маленьких до самых старых, так или иначе что-то объединяет: дружба, родство, работа, бутылка, ненависть ко всему миру или пресловутая миссия. Всё, происходящее здесь, в равной мере затрагивало каждого, приводя амплитуды настроений к общему знаменателю. И если на праздники выпадал чей-то траур, последнему отдавалось предпочтение. Но горе здесь не разделяли – его «вампирили», оно придавало обыденности мрачной остроты, и тогда праздник обращался в смакование загробных подробностей и злорадство от того, что кто-то, вчера еще выносивший мусор, покупавший в ларьке пиво или ехавший с тобою в автобусе, оказался более смертен. То есть – оказался смертен раньше других.

Досадуя на память, подведшую в самый неподходящий момент – как бы, действительно, не догуляться до осложнения – Миша прибег к испытанному способу «раскачать» свой ум вычислениями. Он принялся считать, сколько точно дней минуло с тех пор, как он впервые попал на шоссе Опольцево-Петля. Но с температурой под тридцать восемь особо не навычисляешься. Дней сорок пять назад. Или сорок три. Или сорок четыре…

Утруждался он напрасно. Чтобы установить дату своего первого визита в эти края, ему нужно было всего лишь повернуть голову и прочесть надпись на стене школы, выведенную огромными коричневыми буквами: «ЖЕКЕ СОРОК ДНЕЙ! ТЫ БЫЛ ЛУЧШИМ, ПАЦАН!!!». Надпись появилась сегодняшним утром, чего, впрочем, Потапову было не определить. Но он ее и не увидел.

Начертанию этой безыскусной эпитафии предшествовал новый всплеск слухов по сюжету ДТП. Жека Полякович никак не желает угомониться, и, будучи пятую неделю мертвым, объезжает хрущобы, задерживаясь ненадолго в закоулках, где при жизни тусовался с одноклассниками, отбирал деньги у малышей, курил травку… Как это обычно бывает, никто не мог честно сказать про себя, что сталкивался с покойным - оседлавшим искореженную «Яву» и взирающим на прежних друзей сквозь щиток пустого мотошлема - зато практически у любого был знакомый, знакомый которого лично перенес эту психологическую травму и забухал от страха. Возраст членов «фан-клуба» Поляковича перешкаливал за совершеннолетие минимум на пару лет; взрослые скептически ухмылялись, но местные патриархи во главе с председателем гаражного кооператива от комментариев воздерживались.

Зловещим шепотом пересказывался эпизод, в котором двое ребят, отыграв в хоккей против команды «заовражных», двинули к зданию бывшей поликлиники, и, забивая по косяку в честь одержанной победы, обнаружили мотоциклиста буквально перед собой: упершись ногами в землю и привстав над сидением, он молча стоял в тени пристройки. Словно приветствуя пацанов, он дважды мигнул фарой. Естественно, байка путалась в именах свидетелей феномена, да и прожила от силы сутки. Ирка Лаврова, школьный секретарь, заявила, что это был вовсе не мертвый Полякович, а новый ухажер «англичанки» – рокер и мотогонщик, и стыдобища, что хоккеисты не отличили ярко-синюю «Хонду» от облезлой «Явы» Поляковича.

Впрочем, накануне того дня, когда Миша Потапов приехал в «отпуск» на Опольцево, по хрущобам пополз еще один слух – совсем уж неправдоподобный. Парадоксально, но именно Потапову – ничего обо всём этом не ведавшему – очень скоро предстояло убедиться в его реальности.

***

Интерьер магазина один в один повторял сельские продмаги, какими они были в далекие семидесятые годы, разве что ассортимент побогаче. При появлении Потапова продавщица, игравшаяся с мобильником, отошла от прилавка и уселась в подсобке. Миша поберег здоровье и воздержался от замечаний. Он подчеркнуто вежливо поздоровался и попросил три пакета молока и баночку липового меда. Сдачи наглая девица дала на тридцать рублей меньше, чем надо, но Миша и тут сдержался, сказав только: «Правильно, девушка, еще пачку сигарет ровно за тридцать». С тех пор, как Миша приехал в Москву, курил он лишь однажды, на Ромкиной свадьбе, но он обещал Наталье обезопасить себя от «наездов», запасшись сигаретами. Как ни крути, предосторожность не лишняя.

…Доплетясь до семнадцатого дома, он проведал «Оку», постоял немного, осматривая по-прежнему безлюдный район, и собирался уже войти в подъезд, когда на балкон четвертого этажа по фасаду, нелепо согнувшись, выбрался человек.

В Натальиной квартире балкона не имелось, но вон ее окна с цветастыми занавесками – стало быть, квартира рядом. Ну и хорошо, кто-то живой под боком, хотя и пьянь пьянью. В сумерках вспыхнул огонёк: алкоголик прикуривал сигарету. Не прикурил; уж очень силен ветер. Еще вспышка. Сигарета полыхнула. Шестое чувство заставило Мишу прикинуться, что он вовсе не спешит в тепло, на мягкий диван; он прислонил пакет к низенькому заборчику, вынул из него свои ментоловые и ободрал полиэтилен. Заминка, возможно, спасла его от ожога: сигарета упала там, где Потапов проходил бы в этот момент к подъезду. Вероятность невелика, но если тлеющая сигарета влетает за шиворот, приятного тоже не много. Хлопнула балконная дверь – перекур закончился.

Миша наклонился к сигарете. Что-то в ней странное… раскурена с фильтра, что ли… По пьяной лавке-то как только не промахнешься. И очень уж нехорошо она пахнет. Не коноплей. Хуже. А это что еще такое?...

____

Он взбежал на четвертый этаж, перескакивая через ступеньки. Отдышавшись, тщательно вымыл руки с мылом и переоделся. Согрел молока, улёгся на диван и включил телевизор. Позвонила Наталья: узнать, нормально ли он добрался и хорошо ли устроился. Миша мужественно подавил спазм кашля и сказал, что квартира отличная. «Как вы там… вообще?», - спросила она. «Вообще» было так себе, но он счел неуместным распространяться о своих проблемах. Тон Натальи выдавал беспокойство за него, и, значит, он для нее не просто квартиросъемщик. Уже без всякой робости он сказал, что обязательно позвонит ей завтра.

Тревога, закравшаяся в его душу, едва он завидел указатель «Опольцево – 500 м», отошла, и наступило блаженство. Блаженная, абсолютная тишина – не то, что в общаге, где тихо не бывает никогда. Теперь можно и поспать.

Но тишина не живет долго там, где живут люди. Посреди ночи в соседней квартире зашумела льющаяся вода, что-то несколько раз стукнуло в стену. Но Потапов спал слишком крепко: он приоткрыл на минуту глаза, поворочался, прижал к уху подушку и снова заснул.

***

За ночь сдал свои позиции и бронхит. Организм, напуганный собственными незавидными перспективами, задействовал внутренние ресурсы и поборол болезнь. Главное - не мешать ему справиться с ней окончательно – то есть, сидеть в квартире, полоскать горло и пить молоко с мёдом. Вчерашние страхи дотаивали в мутной дымке сна, с пробуждением возвратилось предвкушение чуда. Высокая температура оставила после себя слабость и ломоту в теле, но терпеть можно.

Потапов отдернул занавески, впуская в комнату солнце. Во дворе наряжали ёлку, бегали и кричали дети. «Вот и слава Богу, подумал он, пришел Новый Год и на Опольцево. Счастья вам, люди!»

Этот день он проводил в своё удовольствие. Позавтракал, попил чаю и молока. Разослал поздравительные смс, а некоторым позвонил: Ромке, настоятелю Григорию (заодно извинился, что не сможет приехать) и еще пятерым своим друзьям, с которыми сошелся в экспедициях на Севере. Но самое радостное поздравление будет ровно в полночь. Изучил содержимое книжных полок, прихватил «Остров сокровищ» и с наслаждением завалился под плед, но читал не очень долго: задремал с раскрытой книгой на груди. Выспался за пятнадцать минут и отправился на кухню, сварил суп из двух видов консервов. После обеда снова взялся за книжку.

О чем ему совсем не хотелось думать, так это о Юрии Сизых. Эти мысли Миша гнал от себя. И еще ему не хотелось верить, что вчера, пропуская машины перед поворотом в квартал пятиэтажек, он видел за лобовым стеклом черного джипа лицо гендиректора «Риэлты». Стекло ведь было тонированное, а навязчивая идея имеет обыкновение воплощаться всюду, где она хоть сколько-нибудь уместна.

Но мозг сам собой, в фоновом режиме, обрабатывал информацию, монтируя факты в логику и хронологию. Наконец, Потапов отложил «Остров сокровищ» на тумбочку и беспокойно поднялся с дивана.

____

Если за рулем джипа сидел Юрий Сизых – на кой бес он сюда притащился?

Со слов Анатолия, выяснение отношений между Сизыхом и Буровым состоялось в самом начале рабочий недели. Во вторник о смерти Бурова уже шептались в курилке. До пятницы Сизых тщательно контролировал все отлучки. Для него принципиальным было не дать похоронить Бурова по-людски.

«Ты, бомж, без моего разрешения на тот свет не отправишься».

«…те двое время выкроили между местными командировками и Жорку из морга забрали, на кладбище отвезли…»

«…но с десяток храбрых на похороны собрались… Не на похороны. На поминки, что ли».

Потапов (в отличие от Сизыха) не был психологом, но в людях кое-что понимал. Анатолий не принадлежал к завирающимся; его речь изобиловала оговорками: я точно не знаю, этого мне не сказали… а это я знаю т о ч н о . Так сколько же человек пришло на похороны Георгия Бурова: двое или десятеро? Разница-то существенная. Скажем, двое исхитрились забрать из морга тело, но долгое отсутствие грозило им немилостью босса. Это всё в течение недели. А в пятницу вечером – катастрофа на шоссе, двенадцать погибших, из них один мотоциклист и один водитель ритуального автобуса. Миша не сомневался, что остальные и есть тот «десяток храбрых», наперекор запрету сговорившихся достойно предать земле коллегу. Именно предать земле, а не помянуть. Не требуется большой храбрости, чтобы посидеть где-нибудь за столом, а Юрий Сизых – не всевидящее око. С похоронами сложнее. Это долго, и это дает Сизыху шансы застукать ослушавшихся. В точке сбора, при посадке в «Пазик», на кладбище…

Бурова хоронили десять человек из коллектива «Риэлты».

Двое только вывезли его из морга, забальзамированным, одетым в черный костюм и уложенным в гроб. Но похороны намечались на пятницу, после работы: самый крайний срок, оправдываемый форс-мажором и с грехом пополам не выходящий за рамки уважения к мертвому. Только где же Буров ждал тех, кто сопроводит его на кладбище?

У себя дома.

ЗДЕСЬ, НА ОПОЛЬЦЕВО.

Сюда они и направились на арендованном «ПАЗе». Кто-то – вероятно, те же двое – получили в больнице одежду и ключи от квартиры. Нет, ключи навряд ли. Но у Бурова сто процентов были нелады со здоровьем, и он, предусматривая такую именно ситуацию, мог сделать дубликат и оставить его тому из сотрудников, которому доверял.

Конечно, это дико – запереть труп до похорон в квартире. Надо было приплатить сотрудникам морга, чтобы подержали его на леднике. Но имелась некая веская причина, по которой этот вариант отвергли. И причина эта – Юрий Сизых.

Его безумная, сатанинская ярость не разграничивала жизнь и смерть. Даже умерев, Жора оставался для него неблагодарным бомжом, тварью, которая без визы шефа не смеет и в могилу сойти. Отлично зная, на что способен господин гендиректор, его подчиненные плюнули на условности и спрятали Бурова там, куда Сизыху не добраться. С этого нелюдя сталось бы самому забрать труп, не поскупившись на взятки, и где-нибудь в лесу изрубить его на куски военным топором, отработанными на тренировках ударами, повторяя: бомж, бомж, бомж. Небось он и разыскивал Бурова, когда выяснил, что ритуальный автобус шел порожняком, без гроба, и десятеро погибших в ДТП так и не выполнили свою добровольную обязанность.

____

Хватит, пора прекращать. Не годится думать обо всём э т о м в праздник. Тем более не годится об этом думать, сидя в малогабаритной квартире в полупустом, похоже, доме, в сорока минутах езды от конечной метро, и то если «Ока» с морозу не забарахлит. Лучше вернуться в нарисованный писателем мир, туда, где шхуна «Испаньола» подняла якорь, а сквайр и доктор Ливси распили по первому стакану старого вина.

Миша стал читать «Остров сокровищ», прибрав громкость у телевизора, чтобы реклама не отвлекала. Остаток дня он лечился, ел, пил горячее молоко. Иногда выглядывал на улицу. Сегодня там было шумно, и, кажется, весело. Ну и прекрасно.

____

Ровно в двенадцать ноль одну он позвонил Наталье. Разговаривали они долго. Он предложил ей встретиться как-нибудь… просто так, погулять, и Наталья – правда, смутившись – всё же не отказала ему. А то, что она добавила, превратило Потапова в счастливейшего человека: «Вы берегите себя, Миша. Пожалуйста. Я очень хочу встретиться с вами просто так». Наталья явно успела отметить Новый Год парой бокалов шампанского, но это в целом ничего не меняло.

Новогодний концерт он смотрел краем глаза: не до концерта. И не до «Острова сокровищ». За окном рвались петарды и сыпали искры фейерверков. Спеть бы, что ли, или выпить водки; но водки он не припас, а петь не умел. Его, жившего тихо и размеренно, избегавшего страстей и даже полагавшего влечение к женщине до некоторой степени порочным, лихорадило от чувства, что он пользуется взаимностью. Около половины второго ночи во дворах как-то разом стихло, но заснуть Миша не мог. Он тяготился теплом и двухкомнатным уединением, хотелось на воздух, хотелось куда-нибудь идти быстрым шагом.

И всё-таки, как бы хорошо ему ни было после разговора с Натальей, здравый смысл протестовал против выхода на улицу и разминки спортивной ходьбой. Незачем дразнить бронхит… и местных хулиганов, пожалуй, тоже. Смотря какой расклад... сигареты могут не спасти от драки, да и честно заработанный когда-то первый разряд по боксу не поможет.

Сигареты. От драки они не спасут, но сейчас именно выкуренная сигаретка поможет ему успокоить взбудораженные нервы. Сигаретка, выкуренная на лестничной площадке – не дымить же в квартире, потом не выветришь.

Он поднялся на пятый этаж и присел на заляпанный краской табурет в углу. Повертел в руках сигареты, спички, закурил.

Но не сделал он и трёх затяжек, как над лестничными маршами раскатился грохот, и снизу донеслись шаги.

Миша выронил сигарету.

***

Низкие, ломающиеся голоса подростков. Трое или четверо, но не меньше троих. Голоса и шаги приближались: им либо к нему на этаж, либо… на пятый. Потапову стало не по себе. Удирать в квартиру поздно: его застигли врасплох, и те несколько секунд, в которые он мог метнуться к себе, не столкнувшись с пришельцами, безвозвратно упущены.

Шаги сменились шарканьем, но голоса не умолкли. Компания остановилась на четвертом. Чиркнула зажигалка, потянуло сигаретным дымом.

(Первый подросток):

- Конь, ты, что ли, ментоловые сосёшь?

Потапов, как мог бесшумно, придавил упавшую сигарету ногой.

(Второй подросток):

- Не, ты че, не я. Слышь, Гим, стрёмно тут стоять…

- Не очкуй, ты никому не нужен. Нужен этот…

(Третий подросток):

- Не спалят нас?

- Кто? Один на заводе в три смены пашет, другая в психдиспансере, а эта хата съемная, только ее не снимают. Так что не ссы, а то в могилу полезешь. На Лосиной как раз пустая есть.

У Потапова сжалось сердце. Может быть, парни - из той банды, что забила оставшихся без бензина студентов. Гим - это что, Гимлер, что ли? Скинхеды… Они что-то затеяли, а буквально над их головами торчит невольный свидетель злодеяния, в чем бы оно ни заключалось.

Молчание. (Второй):

- Здесь шарился какой-то новый. На «окуне» приехал. Не он ли снял?

- Ну, снял и снял, тебе не пофиг?

(Третий):

- Гим, а э т о т в натуре из наших?

Пауза. Плевок.

- Из жопы он, а не из наших. Интернатовский, здесь у тётки кантовался. Батя Жекин говорит, в интернате его отпетушили, поэтому такой умный.

(Второй подросток):

- Ну бомбанешь ты замок, а замут в чем?

- Я бомбить ничего не собираюсь, и вообще глохни, вы с Конем для массы. Тереть я сам буду. Из-за него, петушары, Жендосу башку отстегнуло. Жека поэтому и не уходит, что его тут караулит. Если бы не условка, я б его вальнул. Но так даже лучше будет.

Молчание. Снова шаги. Плевок. Пыхтение. И – четвертый голос. Ни с чьим не спутаешь.

(Юрий Сизых).

- Как обещал, минута в минуту. Моё слово – закон. Здорово, пацаны.

- Че у тебя в кофре-то? - спросил тот, кого называли Гимом (или Гимлером?).

- Щас покажу.

Звук расстегиваемой молнии.

- Ого! - Гим присвистнул. - Некислый топорик, ты мамонта валить собрался, что ли?

- Надо будет - завалю, - рыкнул на него Сизых. Пока еще он был хозяином положения. - Где баулы мои?

- Вот же они.

- Дров накололи?

- В лесу.

- Значит, так. Меня внутрь пропускаешь, и дальше вы только на шухере. Мне понадобится час, полтора от пуза. Как закончу, берете груз и тащите на улицу, в джип. Потом получите остальное бабло. Ясно?

(Гим):

- Да ясно, ясно.

- Ну действуй тогда, че встал?

____

Пауза. Возня. Негромкий металлический скрежет, клацанье. Шарканье ног. Кто-то кашлянул, сплюнул на пол.

Скрип петель.

(Сизых):

- Да ты профи, я погляжу! Всё, мужики, ждать молча! А то штрафану. Из зарплаты вычту, у меня с этим строго. Где тут свет-то?

____

Дальнейшее происходило быстро. Миша физически ощутил, что сборище внизу уменьшилось на одного. И – шепот:

- Держите дверь. Конь, навались справа!

Клацанье, скрежет.

- Э, шушера, вы че там творите?!

Скрежет.

- Есть!

Они его заперли!!!

Мгновенно, без усилий, фрагменты истины сложились в Откровение.

Жоркина квартира – тут, слева от Натальиной. Буров – безмолвный, бесстрастный - до сих пор там: похоронщики до него ведь так и не доехали! Но он не один – неважно, кто там, но у этого человека есть запасной комплект ключей, и он выходил на балкон с сигаретой. Юрий Сизых не отменил возмездие лишь из-за того, что Буров умер, и явился сюда для окончательного расчета, вооружившись топором.

Но теперь он в западне.

И не факт, что ему помогут разученные в клубе приемы.

- Шушера, я с вами разговариваю, алло!!! Ну-ка дверь! Открыли!!! Повторять не буду!!!

(Гим):

- Это тебе за Жеку, пидор.

- Мужики! Мужики, вы чего?! Выпустите меня!!!

- Помаши топором, чтоб не скучно было. А труба твоя у меня в кармане. В окно орать не советую, тут на психов всем положить. Пацаны, за мной.

Уходят. Спускаются по лестнице. Молча.

(Сизых – нормальным тоном):

- Мужики, вы зря это. Откройте, побазарим. Насчет Жеки – я ни при чем. Я даже не в курсах, что это за чел.

Но базарить ему было не с кем: троица пацанов уже покинула подъезд.

Сизых сказал в замочную скважину:

- Ладно, уроды, вы у меня кровью умоетесь.

____

Преодолев оцепенение, Потапов сошел на пролёт. Он хотел окликнуть Сизыха, но язык прилип к нёбу. Сизых там с топором, и ему есть, чем защищаться от того, курильщика, невесть каким образом очутившегося в доме у Бурова. Но противник еще себя не обнаружил, и схватка не началась – уж очень тихо.

Тихо, тихо, тихо.

Шум падения, ругательство. И снова тишина.

Тишина длилась секунд десять, а затем глухо чавкнула, исторгнув стон. Стон, а за ним истошное верещание.

Дверь содрогнулась от удара изнутри, и Потапов понесся вниз. Замок поддался – следующий удар вырвал его с мясом – однако Миша ни за что не оглянулся бы и ничего бы не увидел, но на нижней ступеньке подвернул ногу. Он врезался спиной в батарею и оказался лицом к Юрию Сизых, стоящему, шатаясь, в дверном проеме. Из черного зева распахнутой двери неслось скулящее, в малой октаве, завывание. Мишу изумило, что Сизых уже не кричал. Такое же изумление выражал взгляд Сизыха: он явно собирался предпринять что-то важное, но в последний момент его решительно и жестоко остановили.

Сизых взмахнул руками, хватаясь за косяк, но правую руку ему отсекли по самый локоть, и кровь хлестала на коричневый кафель. Не найдя опоры, генеральный директор опрокинулся лицом вниз, но тут же подтянул колени к животу, перекатился и вскочил, оттолкнувшись от пола левой ладонью.

И тут в тёмной квартире вновь начали рубить руки.

Это Мише так показалось, а на самом деле трещало под ударами топора дерево – невидимый во мраке монстр вымещал свой гнев на мебели. Сизых, хотя искалеченный, двигался тем не менее проворно – он спасал свою жизнь и уцелевшие пока конечности. Он почти пробежал мимо прижавшегося к стене Потапова; лестничный марш украсился багровыми пятнами. А Миша молился, чтобы убийца, подстерегший Сизыха в квартире мёртвого Бурова, не кидался в погоню. Ибо бояться надо не мертвых, но живых. После Потапов долго не решался молиться, ведь молитва не подразумевает ответа, а ответ он получил такой отчетливый, будто Всевышний заглянул в распахнутую оконную форточку:

«Живых там НЕТ».

***

К эпилогу этой истории не было в живых и генерального директора «Риэлты». Он истёк кровью, пробежав без малого километр. Его не только рубанули топором по предплечью; еще раньше Сизых получил черепно-мозговую травму. По причине сильнейшего болевого шока организму для перехода в клиническую смерть потребовалось время, и Сизых его израсходовал, достигнув оврага в южной части квартала. Но вряд ли он соображал, что делает, иначе бежал бы в любую другую сторону, но никак не от домов, где мог бы рассчитывать на помощь. Не сбавляя темпа, Сизых пересек Опольцево пустырем, мимо поликлиники и дальше за железнодорожную ветку.

Показания Михаила Потапова занесли в протокол, но интерпретировали упрощенно. Составленный следователем в черновом варианте отчет гласил: «Гражданин Сизых Ю.П., 1972 г.р., при пособничестве группы лиц, на данный момент не установленных, осуществил взлом квартиры по адресу… …предположительно, с целью грабежа. Так же, проникнув в помещение, Сизых Ю.П. совершил акт вандализма, разрушив находящийся в квартире гроб и выбросив из него мертвое тело. После этого между грабителями завязалась ссора, в результате которой один из соучастников топором нанес Сизых ранения разной степени тяжести. Сизых и остальные скрылись с места преступления. Топор - репликат оружия XI века, изготовлен по заказу клуба «Русская Дружина», членом которого являлся Сизых Ю.П.

Находившееся в квартире мёртвое тело принадлежало ее владельцу Бурову Г.Н., 1954 г.р. Буров скончался от инфаркта 17 ноября текущего года; 19.11 труп был выдан для захоронения с нарушением процессуальной нормы и в этот же день доставлен в квартиру. Дознание показало, что транспортировкой занимались коллеги покойного; они же заключили предварительную (по телефону) договоренность о похоронах на кладбище Лосиная Роща на 21 ноября. Аванс был переведен безналичным расчетом.

Мотивы действий Сизых Ю.П. не выяснены, но покойный Буров занимал должность начальника административно-хозяйственной части в организации, возглавляемой Сизых, и был уволен за систематические прогулы. Увольнение сопровождалось конфликтом между Сизых и Буровым. Сизых неоднократно заявлял, что Буров виновен в хищении денег и материальных ценностей».

(Отчет редактировался после доклада начальнику ОВД «Антенное Поле». По настоянию майора Овчарука из текста убраны абзацы о преследовании Юрия Сизых мотоциклистом, ехавшим сзади с малой скоростью на короткой дистанции. Траектория колеи указывает на то, что мотоциклист маневрировал, препятствуя Сизыху изменить направление. Отпечатки ботинок частично перекрываются отпечатками протектора до линии железной дороги; там преследователь задержался на неопределенное время).

Вот так события, о которых свидетельствовал Потапов, в официальном изложении утратили мистический оттенок и обрели вполне криминальную форму.

Но упомянутые им детали не были обойдены вниманием. Днём его посетил участковый инспектор, проверил паспорт и долго читал лекцию о вреде пьянства. Его палец с толстым желтым ногтем выскребывал в воздухе жутковатые узоры вровень с Мишиным лицом, и Миша старался держаться подальше.

- Снимут квартиру, набухаются по-черному, - одышливо бубнил участковый. – А потом глюки ловят, да еще на местных клевещут. Здесь ветераны Великой Отечественной живут, внуки их чтят и уважают, а, по-вашему, у нас тут нацизм буйным цветом цветет. Гим - это гимнаст, мастер спорта он, а не то, что вы придумали! Вы, Михаил Алексеевич, говорите, да не заговаривайтесь, а то и за клевету ответить можно. Я так вижу, вы запойный? – Миша поперхнулся молоком, но инспектор резким жестом отмёл все возражения. – Мой вам совет: выпили – за порог ни шагу, а то неприятностей не оберетесь. Да и мне неохота с вами потом возиться. И еще совет, уж не побрезгуйте: какие вам ночью черти мерещились, вы помалкивайте и перед людьми не позорьтесь. За приличного сканаете – это я, Михаил Алексеевич, не шутя.

Потапов провел параллель с теми фотографиями из патогенной зоны, которые так и не попали на страницы журнала… и прикусил язык.

Он до сих пор пребывает в неведении по поводу развязки ночного кошмара; для него развязкой стало бегство Сизыха, а потом грохот в темноте возобновился, и Миша, собравшись с духом, прошмыгнул к себе, схватил телефон и вызвал милицию.

Те, кто опечатывал квартиру Бурова, безусловно, знают больше, чем фотограф из общежития. Мише не удалось подсмотреть в глазок на работу следственной бригады – глазок заклеили непрозрачным скотчем. Но в окно он удостоверился, что бригада, скорее всего, не следственная, а какая-то другая. Четверо в химзащите вынесли на носилках труп и погрузили его в микроавтобус без номеров. Машина тут же уехала.

Развязку Потапов, как сумел, додумал сам, за две недели не притронувшись к своему фотоархиву. Он покинул Опольцево с новорожденной верой в способность чёрных сил вторгаться в людское бытие. Милость Господня не допущена в застроенную пятиэтажками низину на юг от московской кольцевой, и власть узурпирована силами темноты мироздания. Печать этой власти несут на себе все выходцы здешних мест: и те, что становятся директорами фирм, и те, что на них работают.

«Жора Буров классный мужик был, хоть и водились за ним прибабахи…». Читай – «себе на уме». Ох, не бывают «себе на уме» классными мужиками, и безобидными жертвами они не бывают. Маски носят, а под масками сатана рожи корчит. Носил маску и Буров. Но таилось под ней не паясничающее из запределья Зло, а существо осязаемое и опасное даже за гранью тлена. Не крутизны же ради его не вынесли – эвакуировали! – из дома бойцы в химзащите, а двое по бокам бежали с пистолетами наизготовку…

Что Юрий Сизых, что Георгий Буров – одной, опольцевской породы. Да только Сизых для Бурова по местным понятиям – недочеловек, чего «классный мужик», должно быть, и не скрывал от самонадеянного босса. А Сизых небрежения к себе не поощрял, вот и «доставалось Бурову почище других». Сизых, пожалуй, задушил бы его, не разними их Тверской… Но есть в мире такие шеи, от которых руки надо держать подальше, не ровен час оттяпают. Такую судьбу и уготовил Сизыху всеми любимый, несчастный завхоз.

Смерть – дешевая цена для тех, кто родился и вырос в этих хрущобах. Не испытывал к ней пиетета и Юрий Сизых, одержимый жаждой расправы и приехавший за тем на Опольцево новогодней ночью. Сизыху было невдомек, что в его шизофренических замыслах ему самому отведена роль пешки. Для него не имело значения, что человек, которому он намерился воздать за дерзость, мёртв.

Но не имело это значения и для Бурова. Он ждал, и поработившая его тело скверна опробовала на пригодность мускульные рефлексы и перебирала в нейронах мозга шаблоны стандартных функций. Мертвец ковылял туда-сюда, натыкаясь на мебель, брал и откладывал предметы, сливал воду в бачке унитаза, открывал окна, а один раз даже вышел на балкон «покурить». Эмиссар Зла не «сидел» у него внутри – он не более чем сигнал, зафиксированный когда-то на магнитную пленку опрометчивыми изыскателями и копирующий себя с носителя на носитель.

____

За столом на кухне Потапов отхлебывал чай, пытаясь освободить ум от этой ужасающей реконструкции. Всего этого не могло быть! Но... что же произошло с Юрием Сизых в квартире Бурова? Потапов просидел с этими мыслями до самого вечера, изыскивая хотя бы крохотную возможность свести все в русло нормальной, трехмерной реальности, но стоило ему нащупать что-то подходящее, как одна деталь, единственная страшная улика возвращала его туда, откуда он начинал.

Внезапно в голову ему пришла другая версия, куда проще, не ссылающаяся на психиатрические категории и абстрактную месть за непочтение, но с участием того же персонажа, которому надлежало ни в чем уже не участвовать.

Сизых не был коренным жителем этого коварного и скрытного окраинного района. Но в детстве он провел здесь сколько-то, год или два, достаточно, чтобы запомниться старожилам и даже получить от них весьма нелицеприятную характеристику. И уж наверное он наслушался россказней вроде тех, которыми потчевала самого Потапова простодушная Наталья. Но если ему привелось воочию лицезреть нечто над-естественное и убедиться, что опольцевские легенды не врут?!

О нет, лучше не строить предположений, как это могло с ним случиться. Допустим, сверстники подвергли его одному из суровых испытаний, придуманных для тех, кого они не принимали в свое общество. И что-то там пошло не так, и Сизых это пережил, (и одним из его мучителей был Жора Буров??). Главное - в роковую для него ночь Сизых действовал, исходя из вполне рациональных мотивов. Он трезво оценивал ситуацию: его враг умер, но и труп может быть ч ь и м - т о орудием. Поэтому его требовалось привести в негодность: расчленить, упаковать в пакеты, отвезти в лес и сжечь. Вот только доброхоты из собственной конторы развесили сопли, взяли на себя хлопоты и фактически выкрали тело из морга, чтобы похоронить, а потом окончательно все испортили, погибнув в автокатастрофе.

Может быть, генеральный директор «Риэлты» смотрел далеко вперед и практиковался работать с топором, предвидя, что однажды это ему пригодится. Хотя (еще одна догадка) с собой он привез не копию боевого топора, а секиру, наподобие тех, коими владели заплечных дел мастера. Вот о чем говорили между собой сотрудники фирмы; вот что пугало их в директоре сильнее всего прочего. Сизых погружался в атмосферу средних веков глубже, чем требовало просто костюмированное хобби. Он примерял на себя роль не только воина, но и палача. И увлекался не только имитациями сражений…

Сизых просчитал все варианты и понял, где именно он найдет Бурова. Сколько-то времени ушло на выяснение фактического адреса, разведку на местности, может быть - на моральную подготовку. Последним шагом он нанял подручных - сложить топливо для костра, вскрыть замок, перетащить «груз». Но он упустил кое-что серьезное, или не придал значения, или, скорее, не мог знать. На районе шептались: Буров-то... вроде и помер, а вроде и нет, очень уж шумно у него в квартире, да и в окнах кто-то больно похожий мелькал. А похорон-то, кстати, и не было! Привыкнув к безоговорочному подчинению, Сизых не ожидал, что гопник со скинхедовской кличкой запрет за ним дверь. Он слишком смело и по-хозяйски вошел к Бурову, надеясь, что располагает запасом времени и успеет принять меры до того, как адская запись начнет проигрывать кошмарный сценарий. Но он не успел даже включить свет, а тот, кто ждал его визита, не нуждался в освещении.

____

...Для Потапова куда спокойнее принять объяснение, содержащееся в отчете следователя: взлом, вандализм, потасовка между преступниками… Но чересчур пристальный взгляд выхватывает из коллажа повседневности вещи, которые сохраняются памятью не в пример надежнее досадных мелочей или списка покупок. Ту сигарету, лежащую, дымясь, на дорожке к подъезду, Потапову не забыть ну никак.

Зажженная с фильтра, перевернутая и потушенная не иначе как прямо во рту. Курильщик наверняка обжег губы, нёбо и язык, но даже не вскрикнул, хотя докуривать не стал, а в не сгоревшей половине фильтра оставил один из своих зубов. Морозный ветер, свирепствовавшей в низине, выстудил из безобразного окурка запах табака и палёной бумаги. Но исходивший от него едкий миазм (сразу защипало веки) был отнюдь не табачным.

Окурок словно пропитали формальдегидом.

Преобладающий ветер

Преобладающий ветер (Шоссе Петля-5)

Олег Новгородов

-1-

Ветер порывами ударял в ветхое ограждение балкончика – даже пол под ногами вздрагивал. Закрадывались сомнения, насколько вся эта конструкция надежна. Не сорвало бы. Я машинально отступил назад, к подоконнику, хотя вряд ли бы меня это спасло, рухни балкон вниз… Сигарета истлела секунд за тридцать.

- Вроде штормового предупреждения не давали… - сказал я, доставая новую.

- По Москве – нет, но здесь роза ветров, - отозвалась Людка, кутавшаяся в длинную теплую кофту в зеленый и фиолетовый цветочек. – Может, пойдем греться, а? Я чаю заварю.

- Пойдем, - кивнул я, выкинул «винстон» не прикуренным и тут же пожалел: сигарет осталось мало, а магазин где-то очень далеко, да и не хочется никуда выходить.

На кухне уже вскипел чайник. Людка достала из шкафчика чашки и блюдца, а я развернул пакет с нашим «сухпайком».

- Ну и конура, - я подул на горячий чай и обвел взглядом кухню, и впрямь тесную, как собачья будка. – Что с ней собираешься делать? Продашь или квартирантов поселишь?

Людка вступила в права собственности в феврале, как наследник первой очереди. Прежняя владелица – родная Людкина тетка – получила квартиру за ударную работу на заводе, где оставила всё здоровье. Эта суровая и резкая пожилая дама умерла в вагоне электрички, направляясь, по иронии судьбы, на похороны какой-то своей знакомой.

- Вариантов всего два, – Людка пожала плечами. – Либо на продажу, либо в аренду. В обоих случаях без ремонта не обойтись, хотя бы косметический надо… Трубы поменять, проводку, заштукатурить кое-что… А вообще, помяни мое слово, намаемся мы с этой жилплощадью.

- Что так?

- По-твоему, много найдется желающих сюда въехать? Не Москва, не Подмосковье… карман какой-то. Если только на полцены кто поведется...

- Хрущобы как хрущобы. Ты же маленькая здесь целые каникулы провела, да?

- Даааа… - Людка вяло надкусила бутерброд. – До сих пор не забуду, какие страшилки во дворе травили. Самое интересное, этими же страшилками тетка меня пугала, чтобы я допоздна не загуливалась. Якобы в овраге, который между нами и соседним кварталом, могила маньяка, и в такой ветер он из нее поднимается. Выслеживает одиноких прохожих до дверей квартиры, вламывается за ними и пожирает живьем.

- Чего это маньяка в овраге прикопали? Больше негде было?

- Милиционеры, которые его взяли, сами же ночью вывели его в овраг, проломили голову, чтобы за патроны не отчитываться, и закопали, а сверху мусора строительного навалили. Там и сейчас свалка. И они месяц караулили по очереди, чтобы маньяк не выдрался…

Я пробурчал в чашку:

- Для самопального детского ужасника одна строчка лишняя. Про патроны.

- Вот и я о том же. Недавно смотрела в Интернете на serial-murders.com про Мясорубщика, Люберецкого людоеда. Там объясняется, почему менты его своими руками прикончили. Откуда-то знали заранее, что судить его не станут, отпустят и прикроют. Непростой он какой-то был… А именно эту кличку – Мясорубщик – я во дворе от ребят слыхала.

- Кто-то из пользователей сайта сидел с тобой в одной песочнице?

- Наверное, да. Хотя, поди разбери, кто, да я никого из них и не помню, даже по именам.

- Значит, оно тебе и не надо. По-моему, это место не из тех, где следует заводить себе знакомых.

Людка тупым ножом отпилила кусочек рулета.

- А это, Бобров, как посмотреть. Я бы наперед не загадывала.

- Что ты имеешь в виду, Боброва?

- Я только что придумала третий вариант. Нам проще самим съехать сюда и сдать твою двушку. Гениально, правда? Если, конечно, ты не боишься Мясорубщика…

____

После ожесточенных препирательств и скрупулезной калькуляции расходов на дорогу, мы решили, что сперва надо пожить немного в теткиных «апартаментах» и навести чистоту и порядок. Если ни один из нас не страдает индивидуальной непереносимостью хрущоб, в конце концов, «двушку» на Ленинском проспекте мы сдадим гораздо быстрее, да и подороже.

Понадобилась неделя, чтобы перевезти на шоссе Петля необходимые вещи. А, поскольку Людку припахали в институте, да у нее еще и сроки диссертации подходили, девяносто процентов трудового подвига совершил я. Загнав служебный «УАЗ» («батон») до последнего издыхания и оттянув себе плечи, я только и мечтал улечься в постель и не вставать с нее минимум до июля. Но в воскресенье позвонил Ромка, мой бессменный компаньон, и сообщил, что подвернулась работка. Пришлось ехать в офис.

- Заказ на книжку, - конкретизировал Ромка задачу. – Большая книжка, с картинками. Замороченная. Месяца полтора провозимся, не меньше.

- Неплохо бы запросить аванс наличкой…

- Уже, - Ромка попинал ногой сейф под столом. – Сейчас дяденька подтянется, и начнем.

«Дяденька» оказался полубогемного вида импозантным мужчиной весьма за полтинник. Он носил потертый пиджак и джинсы, а на шее небрежно повязывал пестрый платок. В деньгах он, очевидно, не нуждался, просто тратил их не на одежду, а на аксессуары: из золотого браслета швейцарских часов можно было выплавить целую вставную челюсть. «Коновал Борис Францевич», - представился он, выкладывая на стол содержимое коричневого портфеля: пачки листов с отпечатанным на машинке текстом, набитые фотографиями конверты, компакт-диски.

- А о чем вообще книга? – поинтересовался я, апатично рассматривая внушительную гору исходников.

- Рабочее название – «Причуды большого города», - ответил Коновал. – Я отдал полжизни, исследуя явления аномального порядка, но книга не столько об этом, сколько о восприятии аномального обычными людьми. Встреча с аномальным – всегда сильный психический стресс…

Я не удержался:

- Любопытно, что мало кто лично сталкивался с аномалиями. С призраками там, или с полтергейстом. Зато у каждого найдется куча знакомых, с которыми это так или иначе происходило…

Ромка скорчил недовольную мину, что значило: давай повежливее!

- Хотите сказать, парадокс? – Коновал застегнул портфель и нацепил на нос очки. – А, это вы пошутили. Но встреча, к которой вы не готовы, может ждать вас даже сегодняшним вечером. А вот будете ли вы в состоянии объективно ее оценить? Вы никому и не обмолвитесь, чтобы не сочли сумасшедшим… И наедине с собой вы уже не будете откровенны. У меня здесь, - он указал на «залежи», - собрано немало примеров того, как очевидцы заканчивали психиатрической больницей. Однако, господа, я не любитель пустословия, давайте приступать. Время у меня ограничено.

Время было ограничено не только у Коновала – Ромке требовалось пропустить пару бутылок пивка для поправки здоровья, но до прихода заказчика он воздержался, из чего я заключил, что Коновал – человек серьезный и кредитоспособный; обычно Рома клиентов не стесняется. Без малого три часа мы убили, обсуждая дизайн обложки: не то чтобы Коновал сильно привередничал, но он очень четко знал, чего хотел. А хотел он много всего.

Около пяти часов, сверстав предварительный макет и отсканировав примерно одну восьмую коноваловского фотоархива, мы отправились за пивом и по домам. Когда я выходил из метро, позвонила Людка и попросила дождаться ее на остановке. «Не хочу шляться одна по этому дурацкому району», - жалобно сказала она.

Да уж чего там, я ее прекрасно понимал.

____

Роза ветров свирепствовала по-прежнему, ветер терзал палисадники и бесновался между деревьями. На моих глазах сорвало и швырнуло на проезжую часть толстую ветку. По расписанию автобус подходил только через пятнадцать минут, а у меня уже зуб на зуб не попадал. Я начал составлять первые впечатления об опольцевских хрущобах, и впечатления эти были вовсе не радужными. Аборигены сбивались мелкими кучками или торопились скрыться в подъездах; вполне естественно для людей, не желающих подцепить насморк, но почему-то выглядело так, что они чего-то боятся. Никто не обращал на меня внимания, но казалось – район присматривается ко мне точно так же, как я присматриваюсь к нему.

Наконец, безобразная груда железной рухляди на колесах, когда-то именовавшаяся «Икарусом», доставила припозднившихся с работы пассажиров. Людка приехала заведенная после тяжелого дня, и мы поругались, не отойдя и десяти метров от остановки («Икарус» еще пыхтел выхлопной трубой, пытаясь сдвинуться с места). Собственно, ничего особенного в этом нет – все ссорятся, мы тоже, но, забегая вперед, скажу, что в тот раз всё могло закончиться фигово. Возле подъезда Людка вдруг крутанулась на каблуках, выкрикнула что-то не очень связное, но громкое и длинное, после чего рванула дверь и с таким же остервенением захлопнула ее за собой. Я перевел дух и присел на скамейку покурить. Невидаль, тоже мне. Через час-другой сама же придет мириться.

- Тяжело с ней, да? – услышал я вопрос, явно адресованный мне.

Обернувшись через плечо, я сразу пожалел, что именно этот тип присутствовал при нашем скандале. Ходячее противоречие, а не человек. Из-под ворота грязной, измятой робы виднелись полосы тельняшки; вытянутые на коленях штаны заправлены в резиновые сапоги. Голова выбрита. С маргинальным видом резко контрастировали голос и глаза: мягкий, низкий тембр, тон сочувствующий, а глаза – ярко-голубые и по-деревенски простодушные. Но уж совсем странной была моя реакция на произнесенные им четыре слова. Скажи мне кто другой то же самое, я бы беззлобно послал на три буквы, но тут вскипел, как паровой котёл. «Тяжело с ней, да?». «Да, мне ТЯЖЕЛО!!! Чертова баба все нервы мои на кулак наматывает, только и думает, как меня достать! Тяжело?! Да я когда-нибудь ее убью!!!».

Если бы Людка не умотала, боюсь, от мыслей я бы перешел к рукоприкладству.

- А с кем легко? – буркнул я и уставился в асфальт. Мужик присел на другом конце скамейки.

- И не будет легко. С женщинами вообще непросто, на то они и женщины, - (он сказал не «бабы», а именно «женщины»). – Но ты молодец. Ты терпеливый. Хорошо ей с тобой, наверное…

Опять. Вроде одобрил меня за сдержанность, а на самом-то деле, тварь, издевается.

- Ты чего, блин, привязался?! – взревел я, вскакивая. – Твое какое дело?! Сам разберусь! – и почти бегом бросился к скверу, оставив за спиной его сокрушенно покачивающуюся лысую голову и просьбу: «Ты терпи, терпи. С женщинами всегда так…». Вот дьявол.

Когда я вернулся, на скамейке сидели старушки. Лысого типа в робе там не было. Его счастье – так и подмывало лицо подправить.

____

-2-

Людка возилась на кухне. Я остановился в прихожей. Больше всего на свете мне сейчас хотелось пойти к ней, взять ее за плечо и бросить на пол, чтобы затрещали ломающиеся ребра. Или вывернуть руку… Терпи, понимаешь ли, ей с тобой хорошо. А почему мне-то должно быть плохо?!!!

Я заставил себя подышать носом, успокоиться. Спокойствием это, конечно, не назовешь, но, по крайней мере, я пошел не на кухню, а в комнату. Бросился в кресло и сидел там, стискивая от ярости зубы, а с кухни тянуло запахами чего-то вкусного. Потом и Людка пришла, на лице – раскаяние, но я молча улегся на кровать, накрыв голову подушкой. Заснул почти сразу.

____

Пройдя несколько шагов по мглистому коридору сна, я вернулся обратно в хрущобы. Коридор выходил на кухню, такую же, как наша, хотя в этих пятиэтажках все квартиры одинаковы… Облупившаяся на стенах краска, водяные разводы, в углу потолка над мойкой – ржавый подтек почти правильным квадратом, только с одного бока длинная клякса.

За окнами светло, но свет мутный, серый – это утро после ненастной ночи или совсем непогожий день.

На стуле посреди кухни сидит человек. Я не вижу его лица, вижу лишь сложенные на коленях руки. Отвратительные руки: в запястьях тонкие, даже изящные, но кисти огромные, с толстыми пальцами. Руки охотника…

Вновь я пытаюсь найти его лицо, но мой взгляд упорно не желает подниматься выше горла вязаного черного джемпера.

Я смотрю в сторону. На столе – покрытый пылью телефон, старый, дисковая модель. В этой кухонной мистерии у него какая-то своя роль. Человек на стуле не шелохнется, он как будто и не дышит, и лишь на руке пульсирует уползающая под рукав жилка. Охотник пережидает время, а какое – известно лишь ему одному.

«У него руки охотника на л ю д е й. Вот почему они такие безобразные».

Он ждет. Ему безразлично, что я стою напротив. Может быть, он спит сидя.

Внезапно телефон разражается короткими дребезжащими звонками. Междугородний вызов или неполадки на линии, но, что бы это ни было, звонки мгновенно наполняют маленькую кухню страхом. Я не представляю, почему этот звонок так страшен, но мне не хочется оставаться здесь, рядом с истошно звонящим телефоном.

Огромные кисти сжимаются в кулаки. Человек на стуле протягивает руку и снимает трубку…

____

Я проснулся, лежа на животе. Футболка насквозь промокла от пота. Рядом что-то пробормотала Людка. Я погладил ее по волосам, и она уткнулась носом мне в плечо, а потом ровно-ровно засопела. Нащупав под кроватью тапки, я сунул в них ноги и вышел на кухню, включив свет. Естественно, никто там не сидел на стуле, да и за окном царила тьма египетская. Всего половина первого ночи.

Но я не мог выкинуть из головы мысль, что во сне побывал где-то в этой реальности, совсем рядом. В логове охотника. Но, если мне было позволено увидеть его – почему не лицо? Мой спящий мозг сопротивлялся, вырезая из кадра информацию, которая могла стать для меня фатальной? А что в этом фатального? Кто он, человек на кухне: мой знакомый? Или этот лысый оракул с ярко-голубыми деревенскими глазами?

А что, если это был я с а м?

Почему бы и нет… Задатки охотника на людей как раз таки дают о себе знать: вчера я чуть не прикончил собственную жену! Вспыльчивую, нервную, не стрессоустойчивую, но самую лучшую… Ведь раньше со мной никогда такого не бывало!

И – отрывисто звонящий телефон… Что-то с этим телефоном не так. Даже не с ним, а со звонками…

От всего этого можно свихнуться, если не покурить.

Продолжая думать о звонках, я вытянул из пачки сигарету и отправился на лестницу. Когда взялся за ключ, снаружи послышался шум, но за дверью никого не было. Я сошел на половину марша вниз, уселся на ступеньку и закурил. И тут слева в поле бокового зрения вплыло что-то черное, чужеродное. Я вздрогнул и шарахнулся к стене.

- Дрянь такая… - выговорил я, рассматривая «сюрприз».

Между маршами свисала, покачиваясь на капроновой веревке… чурка или кегля. Деревянная; кажется, деревянная, я эту штуковину не трогал ни до, ни после, но от нее приторно пахло смолой. Петля нахлестнута на то место, которое предполагало собой горловину, и затянута тройным узлом. Почему-то мне сразу подумалось о ритуальной казни, типа обряда Вуду; еще – что чурка раскачивается с хорошей амплитудой, хотя в подъезде ни сквознячка; и еще – напрасно я здесь рассиживаюсь. В доме, похоже, полно ненормальных. Кто-то изготовил и на полном серьезе повесил куклу Вуду, программируя судьбу безвестной жертвы, а для таких подвижек должна как следует протечь крыша.

Я выплюнул сигарету, и, стараясь не поддаваться панике, отступил в квартиру.

Нет ничего плохого в постыдном бегстве, если оно спасает твою шкуру, но, отдышавшись, я спросил себя: а от чего или от кого я только что спасся? Подумаешь, один из соседей начитался малонаучной литературы (вроде книжицы господина Коновала) и вообразил себя вудуистским колдуном. В общем, я взял мобильный и вернулся к чурке. Она по-прежнему качалась в промежутке лестничных пролетов, только уже медленнее. Я отснял ее на телефон с пары ракурсов – «на добрую память», а заодно чтобы при случае рассмотреть поподробнее.

При этом я чувствовал себя полицейским фотографом на месте жуткого и странного убийства.

____

Завтракать мне не хотелось. Во всём теле разбитость, кости ломит, еще и температура, да и настроение мерзкое… Такой букет симптомов обычно получаешь в подарок после попойки или наглотавшись антибиотиков от бронхита. Правда, Людка, искупая свою вину, имеет обыкновение готовить что-нибудь сногсшибательное, так что я всё-таки проглотил пару кусочков жареного окуня. Людка наблюдала за мной исподлобья. Доливая в мою чашку кипятку, она сказала:

- Спал ты ужасно. Кошмары снились, что ли?

- Еще какие.

- Блин, ты меня напугал вчера… Видел бы ты своё лицо!

(Лицо. Вот именно. Лица-то я так и не увидел…)

- Люд, я тысячу раз тебе говорил – нечего на людях глотку драть!

- Ну не дуйся, пожалуйста! Ты вообще ни при чем, просто на работе все достали, приехала озверевшая, вот и сорвалась… Хочешь, я тебе разрешу в комнате курить целую неделю?

- Ловлю на слове. Так и быть, мир. Ты выходишь уже? Я с тобой.

- Здорово, - обрадовалась Людка. – Сейчас, только подкрашусь самую чуть…

____

- Этот клиент поставит крест на нашей легкой жизни, - заявил Ромка, сортируя фотографии: вправо – сканированные, влево – не сканированные. Вообще-то там были не только фотоснимки, попадались диаграммы и даже рисунки, сделанные «очевидцами с натуры». Я бы не отказался взглянуть хотя бы на одного такого «очевидца». Насчет «натуры» не уверен.

На улице было пасмурно, как у меня на душе. С утра покапывал дождь. Мы с Людкой вдоволь намоклись в ожидании автобуса, раз в полчаса огибавшего хрущобы по шоссе Петля.

- Уже поставил, - процедил я. – Большой такой и жирный.

Ромка вздохнул.

- Кстати, Коновал высказал пожелание, чтобы мы срочно набрали текст. Очень срочно.

- Очень срочно – это как?

- До среды. Я хотел отбрыкаться, а он ни в какую – вам заплачено, вот и работайте.

- Пусть потом на нас стрелки не переводит, что опечаток много. Пожелание он высказал, видите ли… - я злился, причем злился именно на Коновала. Это его «Встреча может ждать вас… даже сегодняшним вечером…» совпало один в один. Конечно, не факт, что мой сон нёс в себе нечто сверхъестественное, зато в нём точно что-то было из актуальной реальности. И потом – ночные кошмары довольно быстро забываются. Этот я забыть не мог.

Мне не давали покоя два момента: не увиденное мною лицо человека на кухне и телефонный звонок. Этот телефон вообще не должен был звонить, вот что. Во сне я не был посвящен в причину того, ПОЧЕМУ, просто знал – никто не станет набирать этот номер.

- Короче, что делать будем? – Ромкин вопрос вернул меня к проблеме срочного заказа.

Выбирать насчет «что делать» не приходилось: либо отказываться от работы, либо ударными темпами набивать текст с бумажных носителей. Мы «на глазок» разделили рукопись примерно поровну. Печатать можно и дома, какая разница.

____

-3-

«Значительная часть так называемых «городских легенд» имеет совершенно не городское происхождение. Корни их лежат далеко за пределами черты города и нисходят к древности, зародившись даже не в мистических обрядах поселян, а в шаманских ритуалах, отправлявшихся в глухих лесах или в пустынной местности. Одним из примеров можно считать имеющую хождение в районе Опольцево «страшилку» о каннибале по прозвищу Люберецкий людоед…»

До этого места я вслепую колотил по клавишам, не особо вдумываясь в смысл, но сейчас остановился. Выбрал из пачки страницы до следующей главы и пошел на лестницу. Дымить в комнате – черта с два потом проветришь... Чурка на веревке исчезла; впрочем, ее не было уже утром. Стало быть, волна вудуистских репрессий временно миновала.

Закурил и стал читать.

«Главное действующее лицо «страшилки» - человек с обрывом в биографии и крайне противоречивыми сведениями о прошлом. Имеются признаки того, что спецслужбы уровнем выше обычной милиции тщательно расследовали дело Люберецкого людоеда. Расследование было закрыто, а все наработанные материалы уничтожены в результате давления, оказанного полномочной инстанцией. По данным, которые удалось собрать…»

Я подумал, что наш заказчик выражается очень уж обтекаемо. Не то напускает туману, не то… скрывает свою осведомленность. Причем скрывает не от читателей – те перекормлены желтой прессой и мало чему придают значение – а от кого-то еще. Скажем, от той самой «полномочной инстанции». Как вариант – придерживается договоренности с «инстанцией» не ссылаться на нее. Данные о страшилке Коновал собирал явно не у детишек в песочнице, в отличие от Людки… Да и по тому, как отплясывает перед ним на задних лапках Ромка, можно догадаться, что Коновал – не проходимец, пудрящий людям мозги аномальщиной, а вполне авторитетный специалист. Любопытно, в какой области…

«По данным, которые удалось собрать, некто, воплотившийся в Люберецкого людоеда, был до воплощения ничем не примечательным гражданином, призывного возраста. Вместе с другими новобранцами его направили к месту прохождения службы – танковый гарнизон в Восточной Сибири – поездом дальнего следования. По неустановленным причинам нарушился график маршрута: более двух суток состав простоял на станции «Платформа Черех». Прежде чем движение было продолжено, призывник по фамилии Раскроев (люберчанин) самовольно отлучился из поезда и, углубившись в лес, сбился с дороги. Вернулся Раскроев незадолго до отправки. Впоследствии именно эта фамилия (возможно, измененная) фигурирует в деле об актах каннибализма в Подмосковье, а также в более ранних протоколах о саботаже танковых маневров, повлекшем за собой гибель экипажа одной из боевых машин.

Сомнительно, что в ходе следственно-розыскных мероприятий было уделено достаточное внимание отлучке Раскроева в Череховский лес. Тем не менее, целесообразно дать небольшую справку о прилегающей к платформе Черех территории.

С 1993 ГОДА ПЛАТФОРМА ЗАКРЫТА. До окончательного распада Советского Союза технический персонал формировался из лиц, командированных на ограниченные сроки. Местное население составляют жители небольшой деревни в двух километрах от платформы – фактически не образованные и приверженные малоизвестной религиозной традиции, связанной с культом Земли. Севернее деревни расположен скит старообрядцев. Между скитом и деревней практикуется натуральный обмен.

Странные слухи о Череховских лесах циркулируют в среде геологов и летчиков малой авиации, производящих полеты в данном районе. Неофициально местность считается зоной геопатогенной активности. Легкий ветер здесь в считанные секунды набирает силу урагана, срывающего палатки, а на высоте до тысячи метров над лесом способного привести к опрокидыванию самолета.

Дореволюционный путешественник и естествоиспытатель барон Густав Шварцкапф утверждает, что коварный характер ветра нашел отражение в местном фольклоре. В былинах и деревенских песнях, больше похожих на ритуальные песнопения, повествуется о племени, жившем в этих местах около двенадцатого века. Племенные шаманы верили, что голосом ветра разговаривают с людьми подземные демоны, и, если знать, как правильно вести с ними разговор, можно заручиться их поддержкой. Иными словами, речь идет о прямом обращении к бесплотному, но могущественному Злу. Когда до лесов добрался отряд монгольских разведчиков, расправа над ними была столь жестокой и скорой, что ужаснула самого Чингисхана.

Рассуждения барона Шварцкапфа сводятся к тому, что первозданный вид ритуала подразумевал диалог с одним демоническим существом, которое с передачей поверья из поколения в поколение размножилось целым сонмом демонов. Однако имена, которыми называют в деревне силы, насылающие гибельные ветра, скорее, принадлежат демону в единственном числе: «Вымрак», «Стерегущий во тьме» или «Слепой бессмертный». В представлении племенных шаманов демон был незрячим, и умение направлять его могущество по сути означало умение направлять ветер.

Кроме того, «Вымрак» поведал шаманам секрет вечной жизни, о чем Шваркапф с долей иронии говорит, что «племя может существовать и по сию пору в содружестве со своим покровителем, удалившись в края обетованные».

ВОЗВРАЩАЯСЬ К ОПОЛЬЦЕВСКОЙ «СТРАШИЛКЕ». Люберецкий людоед употребляет в пищу органы живых еще людей; его невозможно убить, а зачастую невозможно даже увидеть. На первый взгляд эти детали – обычное «украшательство», призванное сделать историю более пугающей и в совокупности лишенное всякой логики. Однако бессмертие, приписанное Люберецкому людоеду (Мясорубщику) – не более чем особое состояние организма, требующее особого же поддержания. После двухсуточного пребывания в Череховском лесу (или в ските старообрядцев, по Шварцкапфу – потомков племенных шаманов) – Раскроев (не исключено, что против воли) был инициирован в ритуал вечной жизни».

____

Я снова уселся набирать текст, мысленно переваривая прочитанное. Хмм… Когда там Людку-то сдавали на каникулы тетке под присмотр? Год восемьдесят первый, наверное… Спецслужбы Советского Союза – не КГБ, кто-то «уровнем выше» - обладали привилегией, которой рядовые граждане были категорически лишены: широко и непредвзято мыслить. Если расследование актов каннибализма в Люберцах выявило паранормальные способности преступника, суд по всей строгости закона ему не грозил. Людоеда поместили бы в одну из секретных лабораторий, а то и вовсе отпустили для дальнейшего наблюдения. А ведь кто-то из оперов, которые поймали и похоронили Мясорубщика в овраге, мог потерять близкого человека, ребенка, брата или жену съеденными заживо…

Вот почему они не стали с ним церемониться, и, скрыв задержание от руководства, привели казнь в исполнение на свой страх и риск.

Всё это очень даже выстраивается в логику. Если только…

Если Мясорубщик вообще когда-либо существовал, и «городская легенда» о нем не пущена в опольцевские хрущобы самим господином Коновалом.

____

Следующим утром меня хватило всего на полтора малопродуктивных часа. Легким настоятельно требовался свежий воздух, а затекшей пояснице – разминка. Я выключил компьютер и вышел прогуляться.

Жизнь в опольцевских хрущобах не богата плюсами, но с одним достоинством не поспоришь – озона здесь предостаточно. Дворы утопают в зелени. Узкое пространство между домами засажено деревьями, отчего солнечный свет сюда почти не проникает, и по земле длинно тянется тень. Углубившись в квартал, я незаметно для себя потерял фасадную сторону пятиэтажек и оказался на задворках; куда бы я ни сворачивал, всюду натыкался либо на кирпичный забор, либо на совершенно дикие заросли репейника, а один раз даже на железнодорожную насыпь. С неприятным чувством я прошел мимо расселенного дома: стекла выбиты, в пустых квартирах шуршат обрывки обоев, а вдоль стены настоящая свалка: железные кровати, какие-то свертки, унитазы и ванны, целые куски отбитой плиточной облицовки. Затем путь мне преградила трансформаторная будка, у которой я хотел устроить перекур, но поспешил убраться подальше: бетонный пристенок был обильно забрызган подсыхающей кровью.

Сориентироваться удалось лишь у оврага. Он пролегает по южной окраине хрущоб, значит, нужно двигаться строго от него. Там же мне попались двое уныло бредущих по тропинке забулдыг; они шагали, низко опустив головы, но мне показалось, что оба окинули меня исподтишка цепкими взглядами. Когда забулдыги остались сзади, у кого-то из них протяжно завыл на пяти нотах мобильник.

Взглянув на часы, я обнаружил, что вместо запланированных сорока минут гуляю больше часа, и променад желательно завершить форсированным марш-броском. Я уже выходил на нашу пятиэтажку, когда из ближнего дома появился взлохмаченный, неопрятный мужик в майке, тренировочных штанах и тапочках. Он покачнулся, взмахнул руками, и вдруг царящая во дворах тишина огласилась пьяным ором с крыльца: «Славка! Славик, иди сюда!!! Сюда иди, Славик, мамка плачет!!!». Мужик схватился за опору дождевого козырька, откинулся назад и ударился об нее головой. Секунду спустя из подъезда выскочил другой мужик – похожий на первого, только потрезвее, обнял его за плечи и прижал к себе. «Колян, братишка, ты не дури, пошли на хату. Слышь, че говорю? Пошли, братишка. Водки дам. Помянем Славика, царствие ему небесное. Пошли».

От этой сцены мне самому захотелось выпить водки.

____

У дверей квартиры грузно топтался милиционер с кожаной папкой. Я вопросительно взглянул на него, и он представился:

- Савияк Георгий Иванович, участковый инспектор. Вы здесь проживаете?

- Пока – да. Жена получила жилплощадь по наследству. Паспорт показать?

Он проверил регистрацию.

- Кого-нибудь постороннего в доме или около не видели в последний месяц?

- Да они тут все для меня посторонние… - опешил я. – И я для них посторонний… Мы, собственно, переехали всего две недели как…

- То есть, подозрительных не встречали? В смысле – явно подозрительных?

- Черт… Да не знаю я! Хотя, точно, одного видел. Лысый такой, рожа рябая, глаза васильковые и тупые, как у обкуренного. В робе, в тельняшке. Нос приплющенный…

Савияк набычился.

- Ну, это Крымцев. Костя Крымцев, техник из ДЭЗа. А чем он вам не понравился?

- По-моему, ваш Крымцев любит стравливать людей, - пояснил я, отстраняясь от участкового.

- Ничего подобного. Крым – нормальный, никого он ни с кем не стравливает. Нечего напраслины возводить.

- Постойте-ка! – взъелся я. – Крым, вы сказали? Смахивает на погоняло. Уж не по югам ли работал?

Савияк угрюмо воззрился на меня, но увидел только, что я от него не отстану.

- Нет, Костя не из воров. Он за убийство срок мотал… Деревенский парень, сирота, воспитывался в интернате. Выучился на краснодеревщика, руки у него золотые, деньги хорошие зарабатывал. Купил хибарку в селе, думал семьей обзавестись, детишками, да не на ту бабу глаз положил. Стервища была, каких поискать… Ну, переклинило Костю, взял колун и голову ей разнес. А потом сам с повинной в отдел пришел… Ему десятку дали, на седьмой год попадал под амнистию, но зэки бунт устроили, и Крым заодно с остальными еще на пять лет загремел. Ну, а пока был в отсидке, дом его продали, да он и сам возвращаться не хотел, уехал в Москву. В ДЭЗе им довольны, проблем у меня с ним нет, да и помочь кому надо – никогда не откажет. А погоняло – уж извиняйте, на зоне к нему прилипло…

- Очень здорово, - буркнул я. – Расспрашиваете о подозрительных, а у вас же тут под боком псих со сдвигом по фазе без намордника…

- Уважаемый, я вам русским языком объясняю: Костя – вменяемый, адекватный человек! Что однажды крыша у него съехала – ну с кем не бывает. Вот вам никогда не хотелось свернуть бабе шею, чтоб не сучилась?

- Не хотелось, - отрезал я. - Я вам нужен еще?

- Нет, спасибо… за разговор. Кстати. Вы ведь с женой здесь? Сами осторожны будьте, и ее одну не отпускайте никуда. Встречайте, провожайте.

И он ушел.

Интересно, подумал я, отпирая замок дубликатом теткиного ключа. А знает ли участковый Савияк местную легенду о Люберецком людоеде и похоронивших его в овраге операх?

(И не один ли он из них?)

Меня до сих пор потряхивало от этого нечеловеческого воя: «Славик, мамка плачет!!!». Сидя за компьютером, я нет-нет оглядывался на входную дверь, и любой посторонний звук – даже самый тихий, не громче комариного писка – заставлял меня вздрагивать и обжигал изнутри страхом.

____

Вечером я предупредил Людку, чтобы воздерживалась выходить из дома без меня.

- Люд, в магазин, или еще там куда – я сам. От метро звони, заберу с остановки. Не ко времени мы сюда въехали, блин...

Я вручил ей газовый спрей. Людка беспечно сунула его в сумочку.

- Ой, а я завтра как раз поздно! – вспомнила она. – У нас в кафе встреча одногруппников.

- Только, пожалуйста, Люда, отзвонись.

- Если честно, там Алекс будет… Давай только без ревности, повода нет, окей?

Алекс – бывший Людкин муж, но ревновать к нему много чести. Самовлюбленный наодеколоненный зануда, вот он кто. Иногда я подозреваю, что он даже испытывает крохотную, но благодарность за избавление от вечной головной боли в виде Людки.

- Да и черт с ним, с Алексом… Хотя, погоди, не черт. Он в угрозыск перевелся, так?

- Так… - задумчиво кивнула Людка. – Уловила твою глубокую мысль. Попрошу, пусть узнает, что у нас тут такое творится…

- Попроси, но без фанатизма.

- Какой фанатизм, Бобров, я тебя умоляю…

Я оставил невысказанной надежду на то, что в опольцевские хрущобы не нагрянул со стороны оврага каннибал. И про главу в книжке Коновала я Людке не рассказывал. Будет ей потом Мясорубщик на каждом шагу мерещиться…

____

-4-

На этот раз Коновал остался нами доволен. Развалившись в Ромкином кресле, он одобрительно рассматривал макет обложки.

- Не вычурно, но и не дешево, - вынес он вердикт. – Не зря мне вас рекомендовали, господа. А как насчет текста?

Мы с Ромкой переглянулись.

- К среде успеваем, - сказал Ромка.

- Отлично.

- Кстати, Борис Францевич, - сподхалимничал я. – Меня заинтересовала статья о Люберецком людоеде…

- Вот как, - равнодушно отозвался Коновал.

- Дело в том, что я живу в районе Опольцево.

Коновал повернулся ко мне, блеснув линзами очков в платиновой оправе.

- А, тогда понятно. И… простите, как давно вы там живете?

- Всего две недели, но… Моя жена бывала там еще ребенком. Страшилку про Мясорубщика я впервые услышал именно от нее.

Коновал закинул ногу на ногу и сдвинул очки на лоб. За его спиной возвышался мрачный Ромка, прихлебывающий из кружки кофе: единственное, что он мог себе позволить в присутствии некурящего и непьющего клиента.

- Что ж, Опольцево – кладезь городских легенд, в Москве с ним может сравниться разве что старый центр… Впрочем, Мясорубщик в разных обличьях встречается во множестве баек, и почти всегда это выходец из пригорода. Что касается моей статьи, она написана по недавним событиям. Мне довелось пообщаться с девушкой, считающей, что Мясорубщик пришел к ее соседке, которой ни много ни мало вырезал живот. Экспресс-тест показал, что респондентка, во всяком случае, убеждена в правдивости своей истории…

- А вы? – спросил я.

- Проверить ее я не могу. Всё, что мне доступно – пересказать «страшилку» своими словами и добавить выборку фактов, которые не обязательно подтверждают достоверность легенды, но вполне могли ей предшествовать. В сюжет с Люберецким людоедом отлично вписывается платформа Черех и окружающие ее леса.

- У этого сюжета есть эпилог. Людоеда вычислили, поймали и убили сотрудники милиции.

Коновал покрутил указательные пальцы один вокруг другого.

- И что, по-вашему, сие должно означать?

- Если легенда возникла на основе реальных событий, это может означать, что оперативники опасались: переданный в руки властей, убийца не понесет законного наказания. Скорее, его изолировали бы в специальной лаборатории как уникальный экземпляр…

- Вы превратно толкуете слово «легенда», - хмыкнул Коновал. – Легенды не обязательно связаны с чем-то фантастическим, а их герои обретают сверхъестественные способности лишь по милости авторов, которых, как правило, намного больше двух...

- Вы же сами пишите про бессмертие как особое состояние организма. Или это для беллетристики?

- Ну, согласитесь, что бессмертие – ежели таковое достижимо – и впрямь ни что иное, как особое состояние. Но я не утверждаю, что Раскроев превратился в бессмертного. Я всего-навсего этого не отрицаю. Та девушка из опольцевских хрущоб, естественно, знакома со «страшилкой»; она не в меру впечатлительна, а соседка ее действительно умерла от нанесенных кем-то травм брюшной полости. Это и вдохнуло в легенду новую жизнь… Заметьте себе – в легенду, не в ее главного героя. Сыщики, поймавшие каннибала, могли пойти на самосуд, но отнюдь не потому, что каннибализм вызвал мутации, достойные внимания ученых и выводящие убийцу за правовые рамки.

- А почему? – осведомился Ромка, изобразив умеренное любопытство. Я видел, как тяжело ему это дается: прямо напротив окна люди выходили из магазина с пивом в руках.

- Да всё очень просто: у него были высокопоставленные покровители. Касаться этой темы… хммм… не совсем корректно, из уважения к памяти... и соответствующую главу я оставил в черновике, в книгу она не включена. В семидесятые годы среди «золотой молодежи» - детей дипломатов, министров – повелась мода на ритуальные обряды… э-э-э… диковинные культы. В СССР именно эта прослойка общества была наиболее восприимчива к новым веяниям. Кто конкретно пристрастил «золотых» деток к религиозному экстазу, по сей день остается загадкой. Как древние римляне в крайней степени пресыщения ударились в гомосексуализм, так и отпрыски чиновных «совков» очертя голову кидались на всё, сулившее нечто новое и острое. Возникло несколько сообществ со своей атрибутикой, тайными приветствиями и прочей шелухой. Но в большинстве это было безобидно, хотя замешано на наркотиках и групповом сексе. Слишком далеко зашло только братство «Паства слепого зла», как они себя называли. Офицер Генштаба, чей сын участвовал в «Пастве», застрелился, когда следователь прокуратуры предъявил ему материалы дела. Не вынес позора. В тот же день оперативники получили ордер на арест главаря и идейного вдохновителя «Паствы», но тот оказал сопротивление и скрылся. Опера открыли предупредительный огонь, за что потом схлопотали по выговору: парень состоял в родстве с половиной ЦК. Зато остальных раскручивали на полную катушку. Деятельность братства подпадала под определение «организованная преступная группировка».

На дачу, где они устроили свой вертеп, нагрянула следственная бригада. Было собрано множество улик, доказывающих похищение людей, пытки и - каннибализм. Я имел некоторое отношение к процессу, но в СМИ он не освещался – родители подсуетились. В показаниях обвиняемых явно видны череховские мотивы: незрячее зло, к которому апеллируют в молитвах, хоровые заклинания штормового ветра, жертвоприношения Стерегущему во тьме. Вдобавок – иллюзорная перспектива получить неуязвимость и бессмертие.

- При чем тут каннибализм? – перебил я Коновала.

- В череховских сказаниях поедание человеческих органов описывается как одно из условий получения вечной жизни. Их необходимо готовить по сложному рецепту, а тот, у кого они взяты, не должен умереть до окончания трапезы. Еще хуже – донору надлежит оставаться в полном сознании, пока приготовленное не съедено. Племенные шаманы, наученные «незрячим злом», рекомендуют снадобье, в состав которого входят галлюциногенные и наркотические компоненты. Способ применения ужасен, как всё остальное: смесь делается в виде сухого порошка и вкладывается в те места, откуда вырезаны органы. Компоненты препятствуют кровотечению, глушат болевой шок, а также могут создать эффект жизни после смерти: умершие доноры в течение нескольких часов правдоподобно следуют мускульным двигательным рефлексам. В подвале следователи обнаружили целый гербарий редких трав, содержащих соединения сходного с анальгезией действия…

- А что сталось с главарем? – спросил Ромка.

- Залег на дно. Позже он подозревался в совершении ряда убийств, но милиция до него так и не добралась. Кстати, оторвавшись от группы захвата, он успел заскочить на дачу – что-то ему там понадобилось… Четверо из семерых его подельников получили солидные сроки, а трое – высшую меру. Ни один не просил о снисхождении, и каждый заявлял, что о содеянном не сожалеет. Мне разрешили приватно побеседовать с одним из осужденных, и вот что он мне сказал. Незрячее зло наделило их своей силой, и до последнего часа они находятся под его покровительством. Но покровительство это - билет в один конец: отказаться от него нельзя. Отступник навлекает на себя смерть столь жуткую, что расстрел тут может рассматриваться как божья милость. Ученикам Стерегущего во тьме известны способы заявить о своем отказе. Но известны им и последствия…

____

Коновал оставил нас в покое около семи вечера. Мы еще ненадолго воспользовались гостеприимством офиса, чтобы снять напряжение пивом – профессор не-пойми-каких-наук напрягал нас обоих одинаково, хоть и по разным причинам.

Я спросил у Ромки, кто же он такой, этот Коновал, но Ромка предсказуемо был не в курсе. С Коновалом его свел бывший клиент, рекомендовавший лишних вопросов не задавать. Это, бесспорно, добавило личности Коновала таинственности и разожгло мое любопытство – но не Ромкино. Ему хотелось побыстрее спихнуть «Причуды большого города» в типографию и наконец-то уйти в отпуск. Ромка приканчивал свое пиво, а я строил догадки о профессиональной принадлежности заказчика. В семидесятые годы ему позволяли знакомиться с материалами следствия, по его же словам, засекреченного; он имел доступ в камеры смертников и право интервьюировать приговоренных – то есть, был вхож и в пенитенциарные учреждения. И он не журналист – нет в нем паршивенькой репортерской повадки. Судебная психиатрия?

Я спохватился, что у меня есть и более насущные проблемы. От метро я отправил эсэмэску Людке: «Если можно, пусть узнает еще про Константина Крымцева, кличка – Крым, сидел по мокрой статье».

Не знаю почему, но Крым меня очень беспокоил, хотя больше я с ним и не пересекался.

____

Людка приехала к полуночи, в изрядном подпитии, но тихая и мирная. Так же тихо и мирно было у нас в подъезде; только на лестнице расположился бомж, сервировав на ступеньке скромный ужин: расстеленная скатертью газета, ломоть «Бородинского», банка кильки и споловиненная чекушка. Когда мы прошли мимо, он обернулся и некоторое время смотрел нам вслед.

Для бомжа малость нагловато. Да бог с ним. Может, он боялся, не отняли бы мы кильку.

____

-5-

Утром я подорвался ни свет ни заря: надо было печатать. Людка принесла мне к компьютеру чашку кофе и поцеловала на прощание.

Кофе не успел еще остыть, когда мне попался следующий эпизод:

«Маньяки-убийцы и людоеды, наводящие ужас в городских легендах, представляют собой несколько собирательных образов. Побочные персонажи легенд, как правило, легко распознают главного героя по налитым кровью глазам, звериному оскалу зубов (а то и клыков), или, если другого не дано – по густому волосяному покрову на руках. В криминальной практике дело обстоит сложнее: маньяков из плоти и крови описывают порой как людей без внешности. Такие описания применяются крайне редко, чтобы подчеркнуть абсолютную внешнюю заурядность. Вряд ли подразумеваются физические изменения черт лица и фигуры; существует гипотеза, что преступники-психопаты умеют производить разное впечатление в разных обстоятельствах. Одиозный Василь Чугуров – некрофил, без малого год осквернявший могилы на Хованском кладбище - кому-то запомнился простецким парнем из работяг, а кому-то – холеным бизнесменом. Проблема в том, что и фотороботы кардинально друг от друга отличались. Так гипертрофированная бесцветность оборачивается необъяснимой многоликостью».

Я хлопнул ладонью по столу – подпрыгнула клавиатура.

Хватит упорно игнорировать очевидное.

На Опольцево всё очень и очень неладно. Этот ополоумевший от горя мужик, зовущий своего сына… Да, ребенок мог попасть под машину. Мог сорваться с крыши. Его могли зарезать за mp3-плеер отмороженные хулиганы. И те гнило-вишневые брызги на пристенке трансформаторной будки могли расплескаться из пакета с соком.

Но только не всё вместе.

Да и участковый Савияк не выглядел любителем отрывать задницу от стула в кабинете по пустякам. Тем не менее, он не поленился зайти «засвидетельствовать почтение» и уведомить о необходимости соблюдать осторожность.

…и еще этот мой чертов сон.

Что-то синхронизировало меня с Исходной Точкой, местом, где затаился охотник. Меня отделяли от него те же два шага, что и от убийства жены. Не важно, почему это произошло со мной. Может быть, жестко задавленный усилием воли взрыв эмоций – беспричинной, если вдуматься, ненависти – высвободил скрытую способность мозга передвигать в пространстве внутренний взгляд…

Охотник не видел меня – я не присутствовал на кухне. Я был там лишь в з г л я д о м. Но и я видел его не целиком.

Я вздрогнул. Необъяснимая многоликость – это отсутствие лица.

Над плечами его зияла разверстая пустота.

Я не мог это увидеть и проснуться в здравом уме. И потому выше горла вязаного джемпера картинка сбоила.

____

Я бросил печатанье и пошел курить на балкон. С балкона можно было рассмотреть вдалеке крышу и два верхних этажа расселенного дома.

Предположим – просто предположим – что охотник на людей существует не в моем кошмаре, а на самом деле.

Где он прячется? Да вот там, в любой из квартир. Притащил с улицы не очень поломанный стул и уселся на кухне. А то кто-нибудь из жильцов оставил, выезжая, ненужную мебель. И еще телефон.

Но дома, предназначенные к сносу, отключают от АТС. Отключенные телефоны не звонят.

Я мог бы поклясться… Мой ночной кошмар был не сбросом накопленной за вечер негативной энергии, а выходом в расселенную пятиэтажку, в которой обитает чудовище.

И дисковый телефон на столе звонил не в кошмаре. А наяву. Я просто это слышал.

____

…Людка привезла с работы целый ворох новостей, но, прежде чем прояснять мои вопросы, задала мне свой собственный:

- Откуда ты знал про Крымцева?

Я замялся. Отчитываться о Крымцеве мне хотелось меньше всего.

- Так… перекинулись парой ласковых.

- И только-то?

Я поморщился.

- Люд, что с этим Крымцевым такое?

Она схватила меня за руку и потащила к дому. Мне тоже сразу захотелось туда, в уютные две комнатки, и чтобы на кухне закипал чайник, а в большой миске грелся суп.

- Убили Крымцева твоего! На районе орудует серийный убийца. Троих уже нет… и Крымцева тоже. Четверых…

- Ничего себе! – охнул я. – И с каких это пор?

- С этого… ну, в общем, как мы в первый раз здесь ночевали. Еще до переезда. Утром женщину мертвую нашли на спортплощадке, секретаршу школьную. Потом мужчину, экспедитора. Он здесь магазин обслуживал, приезжал последним рейсом, поздно, к одиннадцати. Отошел за сигаретами, «Газель» его так и стояла с работающим мотором… Третьим убили подростка, с приятелями заигрался до темноты, родаки дома водку жрали, вот он и не торопился. Патрульные на него случайно наткнулись, за железнодорожными путями. Слушай… ему… ему весь бок выгрызли…

- Собаки, что ли?

- Собаки, крысы… Вся следственная группа… все надеются, что собаки или крысы. Только ребра взломаны изнутри наружу.

- А остальные что? Тоже погрызенные?

- Остальные – нет. По экспертизе, травмы наносились с целью обездвижить, но не умертвить. Убийце, должно быть, нужно было спрятать их подальше, ну вот как секретаршу – он ее в бурьян сволок, там угол стадиона запущенный очень… И либо его дважды спугнули, либо еще что… Смерть наступала от внутреннего кровоизлияния. А вот парнишку он… обглодал. Ну, он или крысы, как всем хочется верить.

- Так, а Крымцев этот?

- Насчет него они никак не договорятся, считать его жертвой серийного киллера или не считать. Почерк другой… Но с графиком совпадает. Он по графику всё делает. Через четверо суток в ночь на пятые. Крымцев вписывается в нужную ночь, но не в образ действия. Если он тебя интересует, у меня почти мегабайт про него на электронке, дома посмотришь. Пошли скорее, а?

В сгущающихся сумерках нам обоим было не по себе. И еще, кроме горячего чая, хотелось никого не встретить в подъезде.

- А чего это Алекс так раздобрился? – спросил я уже в прихожей, расшнуровывая ботинки. – Он ведь должностное преступление совершил, информацию сливая…

- Я его с Иркой познакомила, ну, помнишь, подруга моя? Она ему понравилась, а когда ему девушка нравится, он стесняется и мямлит. Я так и сказала: не можешь сам барышню на белый танец пригласить – раскошеливайся за услуги. Но обещала, что дальше моей почты это не пойдет. Так что ты тоже поскромнее. А, между прочим – тебе никто подозрительный в районе не попадался?

- Ты прям как участковый. Попадались… всякие. Бомжи, но с мобильниками. А что?

- У нас тут план-перехват введен, патрулируют скрытно местность.

Я вспомнил вчерашнего «посидельца» с килькой и чекушкой. Бедняга, такое рванье на себе таскает, небось, на помойке нарыл. Вот уж точно – наша служба и опасна, и трудна…

____

Человек, едва не спровоцировавший меня на убийство жены, в прошлом был личностью незаурядной.

С Людкиной электронной почты я скачал его личное дело, взятое из судебных материалов.

В интернат Костя Крымцев попал шестилетним пацаном. Воспитатели вспоминали, что новичок выделялся каким-то ангельским добродушием. Учился хорошо и даже с удовольствием, еще до интерната умел читать и писать печатными буквами. На вопрос, кто с ним занимался, Костя отвечал: добрые старики. При способностях выше средних Костя был «со странностями». В чем выражались странности, педсостав сказать затруднялся, но за семь лет у Крымцева не появилось ни одного друга или даже приятеля.

Зато сверстники Кости, очевидно, были в курсе этих «странностей» и в свою компанию его не принимали. Он, впрочем, и не стремился туда попасть, проводя свободное время в библиотеке интерната или в мастерской. У Кости лежала душа к резьбе по дереву: кое-что из его безделушек выставлялось на ярмарке детского творчества в Москве. Директор интерната, который вёл уроки литературы и русского языка, рассказывал, что не однажды заставал Костю за чтением церковных книг, а по советским временам такое полагалось пресекать в корне. Но сделать из Крымцева атеиста не удалось. Лет в четырнадцать он начал посещать службы в церкви на окраине города, но однажды его вытолкали оттуда взашей: это видели двое его одноклассников. Директор предупредил Костю, что чрезмерное увлечение религией может ему дорого стоить, но будущее мало его волновало, а вот исходящий от настоятеля запрет появляться в храме всерьез огорчил. «Что мне земные владыки, - напыщенно заявил тогда Костя, - мне беса изгнать бы, он единственный надо мной властен, да от меня ведь святые отвернулись, батюшка так и сказал».

В 1979 году интернат был расформирован. В личном деле Крымцева причины расформирования, конечно, не приводились, но поводом послужила устроенная старшеклассниками жестокая драка, в которой были убиты трое, в том числе один из преподавателей. Комиссия министерства образования возложила вину за инцидент на директора интерната, не уделявшего достаточного внимания установлению дисциплины. В том же году, уже после подписания приказа о закрытии интерната, Крымцева, единственного из многих, распределили на заводскую работу. Пять лет он прожил в общежитии при заводе. Видимо, за эти пять лет его «странности» достигли апогея; под разными предлогами соседи Крымцева старались не ночевать с ним в комнате. Ничто не указывает прямо на его гомосексуальные наклонности, но один из рабочих, занимавший в течение недели койку рядом с Крымцевым, покончил с собой: он повесился в обеденный перерыв в туалете за цехом. При вскрытии патологоанатом обнаружил следы недавней половой связи с мужчиной.

Самоубийства в заводском общежитии были не редки, но, если не брать конкретно этот случай, соотносились с картиной социальной неблагоприятности.

Кроме зарплаты, Крымцев имел побочные доходы, притом немалые: он чинил поломанную мебель, реставрировал старую и коллекционную, делал кое-что на заказ. К нему приезжал даже кто-то из столицы, расплатившийся весьма щедро. Накопив приличную сумму, Костя купил деревенский дом и озаботился поисками жены. Наверное, желание завести нормальную семью подогревалось сознанием собственной неполноценности.

Первая же попытка ухаживаний стала для Крымцева и последней. Неискушенный в отношениях с женщинами, он выбрал для своих матримониальных притязаний самый неподходящий объект. Деревенские называли Галину Калмыкову «Галка-давалка», и эту репутацию она с лихвой заслужила, но была достаточно хороша, чтобы пробудить в Крымцеве, измученном своим «бесом», сексуальное влечение. Он тоже ее привлекал – в роли мужа, которым можно вертеть в своё удовольствие (как и его деньгами). Их «роман» - то его подобие, на которое был способен Крымцев – перетек в сожительство, длившееся не больше месяца. Накануне трагедии между Крымцевым и Калмыковой произошла бурная ссора: дрожащим от обиды и злости голосом Костя перебирал малочисленный запас оскорблений из своего лексикона, упрекая сожительницу в неверности. В итоге обиженная Калмыкова убежала к себе (она жила через два дома), и первую половину ночи они провели порознь.

Во второй ее половине, в глухой безлунной темноте, Крымцев прокрался в избу к Галине, при свете керосиновой лампы поцеловал ее, спящую, в губы, а потом зарубил топором.

Следователь отмечает, что Крымцев путается: был ли поцелуй до удара топором или после него. Но сама эта заминка окрашивает неочевидное отклонение сексуального развития Крымцева в мрачные тона. В психику обычного человека встроены предохранители, обеспечивающие торможение на безопасной дистанции от начальных стадий некрофилии, но неизвестно, какие стадии успел пройти Костя до того, как взяться за топор. При всём прочем явка с повинной и чистосердечное признание существенно облегчили работу милиции (следователь не поленился особо это подчеркнуть) в условиях авральной загруженности и нехватки личного состава.

____

Итак, Костя Крымцев был осужден на срок до десяти лет с правом досрочного освобождения и угодил в исправительно-трудовую колонию. Любопытно, что никакого тюремного статуса Крым не получил, по «масти» никто и звать никак. Его и здесь сторонились. Вел он себя тише воды ниже травы и вполне мог рассчитывать увидеть родную деревню много раньше, чем через десять лет. Однако после бунта заключенных, едва не вылившегося в массовый побег, Крымцеву – теперь уже Крыму – припаяли сверхурочную отсидку. За него вступились даже надзиратели, по словам которых Мастеровитый (вторая кличка Крымцева) с блатными в жизни бы не связался. Но в протокол попало особое мнение начальника следственной группы, вынесенное им из опросов зачинщиков бунта, и суд обошелся с Крымом сурово, а тот не протестовал. Он как будто даже обрадовался, что его пресловутый «бес» останется за колючей проволокой под присмотром автоматчиков.

Но вот истек пятый год, назначенный Крымцеву за участие в бунте, и Мастеровитый, покинув ИТК, уселся в поезд до Москвы...

____

Вот в таком виде представала биография Кости Крыма из его личного дела, отсканированного и высланного Людке на и-мэйл. Конечно, в оригинале всё было куда как сухо, и часть сцен я реконструировал исключительно на собственной фантазии. Но я был уверен, что подлинная история Крымцева намного сложнее, и не попала на страницы досье лишь потому, что никто не знал ее от начала до конца. Массив данных следовало хорошенько осмыслить, и я, заварив себе кофе, вышел на балкон. Фонари на улице не горели: мрак был такой же непроглядный, как в той деревне, по которой Костя Крымцев шел ночью с топором в руках.

Эта Галина Калмыкова, «Галка-давалка», как величали ее мудрые соседи, скорее всего, и впрямь не знала удержу. Будь у нее хоть капля ума, она бы молилась на Костю, как на икону. Не муж – подарок: деньжищи зашибает бешеные; окружи ты его заботой и лаской – горы для тебя свернет. Или она по крайней дури взялась козырять своими амурными похождениями, или за месяц сожительства ей открылось в Косте нечто такое, что финансовое благосостояние отошло на задний и очень далекий план. Но, устраивая ссору, она не предвидела, какое у нее может быть продолжение, а это говорит о том, что и она знала о «женихе» далеко не всё…

Я бы не отказался от дополнительных вводных, но получить их было неоткуда. Если только отправить Алексу обратным адресом пару-тройку вопросов, подписавшись Людкой, но это уж как-то не с руки. Да и навряд ли он именно сейчас подорвется проверять свой ящик и рыться по архивам в поисках ответов. Ладно, обойдемся своими силами.

____

-6-

Я включил модем и забил в поисковую строку наименование населенного пункта, в котором прошли детство и юность Крымцева. Поселок городского типа Чертоплес… двадцать тысяч жителей, производство – крупнейший в области завод по переработке древесины… 1984 год ознаменовался волной серийных убийств в Чертоплесе и его окрестностях… подозрение на людоедство. Занятно, что в том самом восемьдесят четвертом Крымцев прикончил свою сожительницу и надолго прописался за решеткой. Судя по всему, из-за этой волны серийных убийств местная милиция и была так перегружена авральной работой.

О серийных убийствах в Чертоплесе ничего не сообщалось, кроме расплывчатого «подозрения на людоедство». На официальном сайте чертоплесской администрации я тем более не нашел ничего сенсационного о 1984 годе. Кто же станет поминать прошлое… Ближайшие транспортные узлы: Чертоплес-Сортировочная. Платформа Бередихино. Стоп. Платформа Черех (не эксплуатируется).

В определенном смысле я уподоблялся человеку, ищущему черную кошку в темной комнате, но возлагал на Интернет большие надежды. Насколько сбыточные – другое дело. Мне хотелось найти какой-нибудь ключ к «бесу», владевшему Крымом (я снова, как вживую, представил себе Костю, разглагольствующего о земных властителях и отвернувшихся от него святых). Почему между Крымцевым и его окружением – в интернате, в общаге, на зоне – неизменно вырастала непроницаемая стена? Его не травили, не избивали, не издевались над ним. Нет. Его просто не подпускали к себе.

Если бы кто-нибудь сейчас спросил меня, с чего я взял, что Костя родился в деревушке рядом с платформой Черех, я бы затруднился объяснить. Но убеждение – столь же прочное, как и в том, что телефон на столе НЕ МОГ ЗАЗВОНИТЬ – заставило меня сменить приоритет поисков с Чертоплеса на Черех.

Нежданно-негаданно Черех всплыл на форуме Тюменского сельскохозяйственного института в рубрике «Досуг, отдых, путешествия».

«Кто бывал в Череховских лесах, ау?! Собираемся с группой в поход. Говорят, хорошие места, безлюдные».

«Чертоплес? Минус сто. Один раз там был, ветрище такой, что сосны ломало. Спасибо, не пришибло никого».

Второе сообщение датировалось апрелем прошлого года, последующие доходили до ноября. Третье запостил пользователь с никнеймом Борода – не иначе, заядлый походник.

«Если намылились в Череховские, что нужно знать. Во-первых: ни в коем случае не лазить по платформе. Это только так говорится, что она из эксплуатации выведена, а маневровые шастают. Во-вторых, ни ногой в деревню: народец аховый, знакомству не обрадуетесь. Варят какую-то херню на травах и могут угостить, а промывать желудок некому. Потом собственных родителей не узнаете. Наркота. В-третьих, не соваться в скит отшельников – еще хуже, чем деревня. Да, и надо иметь приличные навыки ориентирования, в лесу компасы с ума сходят».

Пользователь Kiriyha:

«Борода, чем тебе деревня не угодила? Я там ночевал, всё нормуль, понравилось. Кстати, присунул местной девке, премного доволен, всем рекомендую».

Борода:

«А кого она от тебя родила, не видел?»

Kiriuha:

«Бог миловал, а что?»

Борода:

«А то, что наркоманки детства нормального потомства иметь не могут. Даже от тебя. А добрые старики из скита – вовсе не такие и добрые, раз сами же сырье для наркотиков поставляют, а деревенские им за это – капусту и мясцо сочное. Типа бартер у них. Главное, они мелких приохочивают к этому делу».

____

Моё маленькое ночное расследование упёрлось в знак «Проезд без остановки запрещен». Не отшельников ли из череховского скита имел в виду Костя Крымцев, говоря, что какие-то «добрые старики» научили его азам грамоты? И не только этому, если принимать на веру слова Бороды, знатока тех лесов… Но Крымцев не увязывался у меня с наркоманией. Пусть даже он и употреблял что-то, вызывающее привыкание, его «бес» был совершенно иного рода. Не гомосексуализм, даже не жутковатая некрофилия. Общества, в которых Крымцеву довелось побывать неприкасаемым, состояли из людей грубых, часто жестоких, и уж они-то знали, как поступать с извращенцами, тем более на той же зоне «голубые» востребованы, но их там отнюдь не жалуют.

Крымцева б о я л и с ь, вот что. Где бы он ни появлялся, он приносил с собой нечто, обескураживавшее даже самых отчаянных. Злую силу, которой невозможно противостоять. И неизменно его появлению сопутствовали раздоры, склоки и конфликты, спонтанные взрывы ярости, доходящие до кровопролития. Те, кому приходилось контактировать с Крымом, пусть и сводя контакты к минимуму, попадали под его влияние. Своим бархатным, проникновенным баритоном он вводил людей в исступление, и знал об этой своей способности. То же самое он едва не проделал и со мной, но я оказался сильнее. Или вовремя смылся. Или после переезда в Москву, оторванный от родных мест, Крымцев эту способность утратил.

Каким бы ни было особое мнение, на основании которого Крыму навесили дополнительную статью, лично я бы следующей строкой дописал с в о е мнение. Одним словом:

ПОДСТРЕКАТЕЛЬ.

А, может быть, так про него и написали.

____

Я закрыл институтский форум. Читая его, я как будто чересчур близко подошел к платформе Черех, мимо которой по-прежнему с грохотом проносятся поезда, а дальше на север поджидает странноватая деревушка и скит «добрых стариков». Тем более, мне было еще что почитать: я пропустил в письме от Алекса концовку. Она вроде бы и не имела значения. Но теперь стало по-настоящему интересно.

Смерть Кости Крыма наступила в интервале между пятнадцатью минутами пополуночи и сорока минутами первого. За это медэксперт ручался. За многое другое – нет.

Крымцева постигла почти та же участь, что он уготовил Галине Калмыковой, только череп его раскололся не от лезвия топора, а от ударов о цементный пристенок трансформаторной будки. Костю добивали уже после того, как степень поражения мозга не оставила ему шансов прожить хотя бы до утра. Диспетчер ДЭЗа сообщил, что в это время Крымцев собирался производить плановый осмотр водонапорного оборудования, но люк на чердак остался заперт на замок, ключ от которого носил при себе Костя. Этот ключ вынули из нагрудного кармана его робы уже в морге.

Крымцев погиб в те мгновения, когда я досматривал свой кошмар, или чуть позже – когда я ненадолго вышел на лестницу. Я фотографировал свисающую между пролетами «чурку», а Крым лежал у пристенка, скорчившись, подставив разбитую голову дождю. Убийство соответствовало режиму, избранному для себя маньяком, открывшим в опольцевских хрущобах сезон охоты, но маньяк убивает по-другому.

Главная версия следствия пока такова: Крым случайно застал маньяка, изготовившимся к очередному нападению, узнал его, также был замечен и спасался бегством, но убийца бегал быстрее.

Пространственно-временная реконструкция последних часов Кости Крыма показала, что до двенадцати он не покидал подъезд, точнее – подсобку, которая служила ему жильем (квартиры у Кости не было). На полу возле раскладушки стояла чашка с недопитым кофе. Выйдя на лестницу, он поднялся как минимум до третьего этажа, где заменил перегоревшую лампочку. Подъезд не сохранил следов насилия: если маньяк и попался на глаза Крымцеву, вряд ли он держал окровавленный нож. Но обостренная сенсорика, присущая Косте – это уже мой домысел – осечки не дала…

Проверили заодно и участок палисадника, видимый в окно подсобки, но с тем же результатом: ничего.

Заключение эксперта оставляло лазейку для еще одной версии: в некоторых случаях крайних психических нарушений таким варварским способом человек может совершить самоубийство. Вот только что за шестерня слетела в голове Крымцева, если он среди ночи кинулся через квартал к трансформаторной будке и сам себе выбил мозги? Его накрыло то самое безумие, которое он безжалостно сеял вокруг себя, и вспышка была такой ослепительно-палящей, что Крым гасил ее, раз за разом громя о пристенок собственную черепную коробку. И когда безумию стало негде вспыхивать, тридцать или сорок мучительных секунд оно еще не погасло и заставляло Костю топтать сапогами куски своего же серого вещества, довершая начатое.

Так мир избавился от Кости Крымцева и от его «бесов». По крайней мере, т а к это могло быть.

____

…Перед сном я подошел к двери, и, прижавшись ухом к дерматиновой обивке, прислушался. На лестничной площадке о чем-то негромко переговаривались двое. Ночная смена по план-перехвату. Ну-ну. Смотрите в оба, ребята. Хотелось бы знать – проверили они расселенку или нет…

Я засыпал, чувствуя, что почти поймал какую-ту очень важную мысль. Во сне я ухватил ее обеими руками, но перед этим вновь навестил ту обшарпанную кухню с квадратным подтеком на потолке. Опрокинутый стул валялся на полу. Охотник на людей ушел отсюда и никогда не вернется.

Вдалеке нарастало дребезжание телефона. Я перевернулся на другой бок и придавил к уху подушку. Дребезжание смолкло.

____

Проснувшись, я понял: убийств больше не будет.

____

-7-

Людка заваривала чай, одновременно разговаривая по сотовому. Имя абонента угадывалось в Людкиной брезгливой гримаске: бывший супруг. К моему пробуждению диалог достиг финишной черты. «Слушай, твоя личная жизнь, сам и разбирайся!», заорала Людка и шмякнула трубку на холодильник.

- Чего? – зевая во весь рот, спросил я.

- Чего-чего… Да Лёха про Ирку выспрашивает: что она, какая она, как ухаживать правильно. Детский сад, блин!

- Дашь на дашь, Люд. Он всё досье Крымцева прислал, если что...

- А я его Ирке с рук на руки сдала, и с меня хватит, если что! – в пепельнице на подоконнике дымился окурок, а Людка бралась за сигареты крайне редко и только на фоне экстремальной нервотрепки.

Я взял свою кружку и потянулся за чайником.

- Какая ты сегодня добрая и спокойная…

- Будешь тут спокойная! Ты что, считать не умеешь?!

- В смысле - не умеешь?

- Сегодня же пятый день, вот в этом смысле! Ночью опять кого-то убьют! И я боюсь!!!

- Люд, уймись, - попросил я. – Никого не убьют.

- Тебе-то откуда знать? Вон, Лёха говорит, они весь район перелопатили, а так его и не нашли!

- Уже не найдут. Нету его, маньяка. Двадцать лет назад Костя Крым зарубил топором сожительницу и сам на себя заявил. Это было в Чертоплесе, в тюменской области. Там тоже искали серийного убийцу. Костю быстренько осудили, спровадили на лесоповал и забыли о нем думать. Спорим на что угодно, что сразу после этого чертоплесский маньяк растворился в воздухе?

Людка вытаращила на меня глаза.

- По-твоему, маньяком был Крымцев?!

- Почти сто процентов – он. Очевидно, ему вот-вот могли сесть на хвост, и убийство подруги понадобилось для отвода глаз. Вот, мол, я какой: убил, но из ревности, сознаюсь, вяжите меня, сажайте и расстреливайте. А он ведь святоша редкостный, его, наверное, еще и пожалели… Отсидел и подался в Москву, затихарился, насколько смог, а потом принялся за старое. Но не выдержал, рехнулся и покончил с собой.

____

…Ромка ушел за пивом и жвачкой, и Коновала я встретил в гордом одиночестве. Он не выразил порицаний, а просто уселся в кресло и думал о чем-то своём, сцепив пальцы на животе. Я загодя скинул на компьютер фотографии с лестничной клетки и сейчас воспользовался Ромкиной «самоволкой». Поскольку Коновал всё-таки знаток, пусть он и прокомментирует эти кадры.

- Борис Францевич, вас не затруднит посмотреть кое на что? – попросил я. Коновал пересел к компьютеру. – Что вы об этом думаете? Причуда большого города или кто-то пробует себя в амплуа вудуиста?

Поправив на носу очки, Коновал наклонился к монитору.

- Ну что же, это языческий фетиш. Откуда снимки?

- Из моего… с сайта serial-murders, из топика про Мясорубщика. Языческий фетиш, говорите?

- Да. Его описывали задержанные из «Паствы слепого зла», но при обыске на даче он найден не был. Видимо, идола унес с собой главарь. Всмотритесь в него получше: ничего не напоминает?

Я нахмурился, разглядывая фотографию. Чурка как чурка… очертания бутылочные, по краям смазанные, хотя света на лестнице хватало – Костя же поменял лампочку.

- Ну? – поторопил меня Коновал. Он явно сообразил, что я обманул его по поводу сайта, и фото вовсе не оттуда, но был не раздражен, а, скорее, озадачен.

- Трудно сказать… Впечатление, что видишь кого-то вдалеке от себя, метрах в ста. Контуры размываются, рельефа не видно – плоскость. В общем, как бы ночью, в темноте, пытаешься кого-то рассмотреть…

Коновал кивнул.

- Правильно. Так вот, это он и есть. Вымрак. Стерегущий во тьме.

____

В метро, возвращаясь домой, я пересматривал свою версию, и, пересмотрев, признал себя никудышным детективом. Склеил ее из каких-то обрывков, натасканных из Интернета, внушив себе, что увидел главное, чего не увидели профессионалы: серийные убийства в Чертоплесе происходили незадолго до того, как Крымцев отправился по этапу.

Ночью всё обманчиво. Ночному вдохновению одинаково наплевать и на условности, и на логику, и оно чревато не жизнестойкими плодами.

А теперь начнем всё с начала, сказал я себе, протискиваясь к освободившемуся месту. Уж если думать, то с удобствами.

Главное тут в другом. Главное, точнее, главный – тот заказчик, который приехал в захолустный городишко из Москвы, чтобы поручить даровитому резчику сделать для него ч т о - т о. Да неужто поближе никого не нашлось? Или важно было не само качество исполнения, а местный колорит?

Это Крымцев выточил из куска дерева Стерегущего во тьме.

По наивности обозванный мною «чуркой» фетиш крайне примитивен, большого искусства в него не вложено. В нем есть кое-что посильнее искусства. Крым ведь вхож был в скит «добрых стариков», и ничто не мешало ему попросту скопировать Стерегущего во тьме с более раннего подлинника.

В Москве идол осел на даче, где собиралась на шабаши «Паства слепого зла». Главарь «Паствы», наверное, безраздельно верил во всемогущество череховского демона. Верил настолько, что, рискуя быть схваченным, теряя драгоценные минуты, всё же забрал идола с дачи, не сомневаясь, что тот спутает погоню, даст ему уйти.

И ведь ушел…

Костя Крым не мог не знать, что за чудовище отправляет к людям. Польстился на деньги, или, одержимый «демоном» внутри себя, злорадствовал, вытачивая копию древнего идола?

Так и останется загадкой, почему, найдя свое «творение» повешенным на лестнице, Костя не пожелал задерживаться ни единой лишней минуты на этом свете. Но ясно одно: Крымцев вполне мог быть осведомлен о том, как отказываются от покровительства Стерегущего во тьме. А уж определеннее такого отказа ничего и не придумаешь.

____

Да, но если серийным убийцей в опольцевских хрущобах был не Крым, что же сталось с настоящим маньяком?

Стерегущий во тьме превратил его в подобие самого себя. Оперативники могли шерстить хрущобы хоть до второго пришествия, не находя ни самого маньяка, ни его убежища. Они и не должны были найти его. Воображение напуганного человека всегда стремится локализовать безликое зло, поместить его в некий укромный угол, нарисовать его в л о г о в е. Но маньяк существовал лишь в те моменты, когда выходил на своих жертв. Даже самые интенсивные и хорошо спланированные поиски заранее обрекались на неудачу.

Но союз со Стерегущим во тьме жесток и неравноправен. Похороненному когда-то в овраге убийце-каннибалу не было даровано упокоение. Демон заставил его подняться из могилы, как сам он поднимался из-под земли на зов шаманов, а позже – московских адептов. Бог весть, сколько раз он выдернул подопечного из мира мертвых в мир живых.

Он отобрал у него лицо и дал взамен глубокий зыбкий сгусток темноты, тем самым усилив взаимное сходство.

И тогда подопечный разорвал договор, решив, что любые последствия будут не так страшны, как эта дьявольская псевдожизнь…

Пожалуй, Людку сегодня надо встретить на остановке.

____

…Я сидел за компьютером, прислонив к системному блоку лист из коноваловской рукописи, но набивание текста не продвинулось ни на одно слово вперед. К тому же, Людка затеяла уборку, гоняла по квартире пыль и очень меня отвлекала. Она недвусмысленно намекнула, что любая помощь будет принята ею с благодарностью.

До наступления ночи оставалось чуть больше четырех часов. Выйдет ли маньяк на охоту?...

Услышав краем уха просьбу вынести мусор, я почему-то занервничал. Не хотелось отправляться к мусоропроводу именно сейчас. Пересилив страх – да и в подъезде, безусловно, караулит переодетый бомжом оперативник – я вытряхнул мусорное ведро и с чувством выполненного долга притащил его на место.

- Подожди, - остановила меня Людка. – Будь так добр, убери отсюда эти гнилые доски, - она указала на дощатый настил под раковиной. Кому он понадобился? – По-моему, там разводятся тараканы.

- Я устал, - попробовал я съехать. – Почему бы, мать-перемать, не перенести уборку на выходные?

- Ты же не хочешь, чтобы нас, мать-перемать, тараканы загрызли, - резонно возразила Людка. – Если для тебя это слишком трудоемко, я сама. А ты протри мокрой тряпкой мебель.

Я чертыхнулся, и, вооружившись молотком и массивной отверткой, принялся выковыривать доски. Сгнили они подчистую – видать, немало воды пролилось на них из потекшего смесителя. Наконец, я сунул охапку щепок в предусмотрительно нацепленный Людкой на ручку двери большой пакет (в нем я привез с Ленинского одеяло). Взял фонарик и посветил в пространство под раковиной.

Раковину смонтировали, вырезав в основании квадратный кусок линолеума, но вынули его так неаккуратно, что прихватили еще и порядочный клок сбоку.

Просачиваясь сквозь щели в досках, вода впитывалась в пол и постепенно добиралась до потолка нижней квартиры, окрашивая его пятном-квадратом, только с «хвостом».

Я выпрямился, изумленно глядя под ноги. За раскрытым окном вдруг зашумел, завыл, затрещал ветвями деревьев ветер. Настоящий шквал.

Во сне я видел охотника на людей, сидящего в квартире п о д н а м и. Был ли он, не было его, возникал ли он в этом измерении от убийства к убийству – кухня с ржавым квадратным пятном над мойкой находится здесь, на втором этаже.

И я не пойду с этим в милицию. Они примут меня за сумасшедшего, страдающего манией ясновидения.

____

Ночью пятых суток план-перехват в опольцевских хрущобах был завершен – можно даже сказать, что успешно. Правда, вклад задействованных в операции сотрудников в этот успех получился невелик. Конечно, они стали заложниками плохой погоды, усугубившейся фактором внезапности, но… от них словно ничего и не зависело.

Чуть позже двух часов, когда на улицах не осталось ни души, пост, занимавший позицию напротив дома номер три, сообщил по радио, что из здания выбежал мужчина, двигается в сторону «шестерки» (дом номер шесть). Координировавший операцию офицер распорядился задержать мужчину для выяснения личности. Но беглец проскочил «шестерку» незамеченным – двое патрульных услышали только топот ног в тумане и оповестили остальных о том, что объект упущен.

Бегущего собирались «принять» около расселенной пятиэтажки, но наблюдали его визуально всего секунду или две, а затем патрульные потеряли и его, и друг друга.

Спустя еще минуту пост, осуществлявший контроль от номера четыре до номера шесть – участка, который мужчина успел уже преодолеть – подтвердил движение, противореча своему предыдущему докладу. Координатор потребовал, чтобы преследующий объект сотрудник назвал себя, однако никто не откликнулся. Кто-то шел след в след за беглецом, но это был н е участник плана-перехвата.

Для координатора стало очевидно, что один из пересекающих район в южном направлении – маньяк, а другой – намеченная им жертва. Впрочем, туман скрывал обоих.

В следующий раз кто-то из бегущих – никто уже не мог определить, первый или второй – показался на краю оврага, но был в этот момент слишком далеко от патрульных. Оба объекта передали бойцам ОВД «Антенное Поле», дублировавшим операцию в своей зоне ответственности. Вскоре они сообщили, что как минимум один человек выбрался из оврага и с той же скоростью уходит к жилому массиву. Другой наряд вышел в эфир с информацией, что засёк преследователя – он отстал от жертвы примерно на четыреста метров.

На отрезке пути от оврага до комплекса типовых высоток объекты перемещались, не обнаруживая себя.

После десятиминутной паузы в отдел милиции поступил звонок от жильца высотки – заплетающимся не то от страха, не то от алкоголя языком он пожаловался: какой-то хулиган вышиб подъездную дверь. Здание немедленно оцепили, сотрудники милиции ворвались в подъезд.

Последний сигнал был из оцепления. С крыши высотки упал человек. Он рухнул на тротуар, буквально развалившись при ударе ошметьями. Падал он без крика.

Поиски второго – он пока считался маньяком – продолжались еще порядка полутора часов. При этом пострадал милиционер, прочесывавший овраг: напоролся грудью на острый кусок арматуры. Раненного экстренно госпитализировали. О прекращении операции заявил прибывший на место происшествия представитель ФСБ. Он произвел первичный осмотр останков и констатировал – дословно – что «маньяк погиб». Приехавшие с ним на микроавтобусе с зашторенными окнами люди в синих комбинезонах санитаров тщательно собрали останки в пластиковый мешок.

Алекс по секрету поделился с Людкой, что участникам операции было настоятельно предложено не писать о ней рапортов. Впрочем, к утру кое-кто успел уже распустить язык.

____

Моё ясновидение иссякло, пока оперативники сбивались с ног и увертывались от ломаемых ураганом веток. Припоминаю, что, погрузившись в дремоту, я пытался отыскать коридор, ведущий из реальности в реальность. Но не нашел его, о чем ничуть не жалею.

Я и так знаю, что было в том, не увиденном мною сне.

…Тот, кто разбился вдребезги, бросившись с крыши многоэтажки, убегал через район не для того, чтобы спасти свою жизнь – он бежал к легкой смерти. Бегущий был страшен, и нулевая видимость, наверное, многим сохранила этой ночью рассудок. Но то, что шло за ним – почти неторопливо шло, настолько неспешно, что беглец смог оторваться – вселяло ужас даже в его давно уже мертвую, истлевшую душу. В темноте и тумане, в крике ветра, наполненном запахом смолы, его настигал Страх Больше Страха. Кошмар, которому безликий убийца с обагренными кровью руками приходился лишь презираемым пасынком.

____

***

…Телефон разразился короткими дребезжащими звонками.

Кто бы ни набрал этот номер по ошибке или из старой записной книжки – он не знает, КТО снимет трубку и будет молчать в нее, пугая своим молчанием звонящего.

Человек на стуле сжал кулаки, потянулся к телефону.

Голос, звучащий в динамике, шел не с другого аппарата. Слова, предназначавшиеся Ему и никому другому, рождались прямо в проводах.

- Ты думаешь, что скрылся от меня? Но я вижу тебя в твоей норе. Я слышу каждый удар твоего сердца. Каждый твой вдох и выдох. Ты наводнил страхом все закоулки, но Я тебя не боюсь. Ты – моя собственность. Для них ты неуязвим, для них ты – призрак, НЕКТО, но для меня – груда трухлявой плоти. Я могу показать тебе твоими глазами твой затылок.

Ты не смеешь даже подойти к окну, потом что я здесь, я рядом. Они думают, что у тебя ночное зрение – так посмотри, ты увидишь меня внизу, в глубине двора.

Я стерегу тебя во тьме.

Случай на Лосиной Роще

Случай на Лосиной Роще (Шоссе Петля-4)

Олег Новгородов

Прибыв на работу в восемь утра с копейками, директор кладбища Денис Дерябин был неприятно удивлен наличием на главной площадке машины "скорой помощи", суетящихся рядом медиков и забинтованного в нескольких местах стонущего тела.

Нет, врачей-то сюда вызывать приходится, тут же с родными-близкими навеки прощаются, не всякий сдюжит. Вон, недавно девку молодую хоронили, прям в медовый месяц окочурилась… Так мужа безутешного здесь и тряхануло: три раза сердце запустили по дороге в больницу, а в реанимации совсем помер. Царствие обоим небесное.

Но нынешним утром никаких траурных мероприятий не намечалось, уж Дерябин-то знал наверняка. Стало быть, ночной турист… Ведь сколько раз твердили миру, что нечего по кладбищу затемно шататься! Во-первых, атмосфера после захода солнца сама собой нагнетается, и даже если ты без нервов, что-то да примерещится. Памятник позу поменяет, или портрет с надгробья тебе подмигнет в лунном свете, или фигура из темноты проступит… А уж шаги за спиной услышать - это вообще святее святого.

Во-вторых, здесь же последний приют. И очень спорные два вопроса, насколько он последний и насколько приют. Что было твоим глюком, а что - частью реальности, потом не разберешься, а разберешься - не обрадуешься.

Ну и в-третьих. Бояться надо не мертвых, бояться надо живых, а живых, если тут встретишь, это не к удаче. Ночами на кладбище нормальных, вменяемых живых не бывает - ну, кроме сторожа. А в паре километров от западной границы Лосиной Рощи - корпуса психиатрической клиники, и были случаи, что сбежавших оттуда находили здесь. Маньяки, психопаты, извращенцы - на любой выбор.

…Пострадавшего уже грузили в фургон, и Денис Дерябин успел лишь отметить, что одежда на нем превратилась в клочья, лицо - сплошной синяк, бинты на голове пропитались кровью, а укутанная во много слоев левая рука заканчивается ниже локтя. Значится, глюками не обошлось, так и запишем. Хлопнули двери, "скорая" развернулась, и шофер газанул с буксами.

Когда осела вздыбившаяся пыль, объяснения директору дал Лева Кисляков по кличке Контуженный. Он почти не слышал левым ухом и разговаривал медленно, словно пьяный, но пьяным он не был, потому что пил, не в пример многим, крайне редко. Рядом толклись несколько рабочих, внимавших Левиному докладу.

- Дело, в общем, такое, старшой, - рассказывал Лева. - Я это туловище на аллее подобрал, во-он там, где обелиск "Товарищам офицерам". Метрах в полста от караульного. - "Караульным" сотрудники называли вагон-бытовку, снятый с колес и водруженный в шаговой доступности от домика администрации. Подле бытовки парковался допотопный "Пазик" с черным шторами, ждущий очередного рейса. - Вызвал скоряк, вызвал милицию, перевязал как мог. Говорить он ничего не говорил. Менты пока не приезжали.

На футболке и брюках сторожа виднелись пятна крови. Руки он уже вымыл и стоял с полотенцем через плечо.

- Да некрофил небось, - сказал Димитрич - нагловатый пацан, курильщик травы и отъявленный лодырь.

- А что некрофилу на Лосиной Роще делать? - хмыкнул Дерябин.

- Ну, как что. У нас товар, у него купец…

- Слышь, товаровед! - разозлился директор. - Пошел вон, и чтоб кусты в сквере достриг! И остальные тоже, че застряли?

Хотя директор был низкорослым и худосочным, в дискуссии с ним старались не вступать, ибо все знали: у Дениса Марковича на любое резкое движение отработана связка уход-захват-бросок. Работяги, на ходу делясь нехитрыми гипотезами, разбрелись по участкам.

Дерябин стащил с себя пиджак - уже припекало что надо.

- Это… - обратился он к Леве. - Ну… А конечность его где?

- Таковую не обнаружил, - отозвался Кисляков, щурясь на солнечный диск. - Пополнить бы нам аптечку, старшой. Я из "Пазика" всё выгреб…

- Будет тебе новая аптечка, - пообещал директор и отпустил Леву отоспаться в бытовке до приезда милиции.

***

После трех часов дня неспешно подкатила милицейская "пятерка", из которой вышли оперуполномоченный капитан Овчарук и молодой парень-дознаватель. К этому времени Лева уже проснулся и обливался водой из садового шланга. Дознаватель отправился искать следы на аллее (ну чего там найдешь-то?), а капитан Овчарук несильно и лениво попытал Леву, не видал ли он этой или предыдущей ночью других посторонних в количестве от двух, ведущих себя агрессивно или, наоборот, чересчур тихо. Кисляков, натягивая майку, ответил, что нет, не видал, этот был единственный.

- Ворота с калиткой на ночь запираются? - спросил Овчарук.

- Естественно, - ответил за Леву Дерябин, вышедший поздороваться с приятелем: он и Овчарук вместе служили в погранвойсках.

- Ладно, а еще как сюда попасть можно?

Дерябин объяснил, что по-всякому, были бы смекалка и желание. Есть запасные ворота на северной окраине, так называемый "северный вход", они почти всегда на замке, ключи в администраторской, в сейфе. Но замочек легонький, умеючи - гвоздем отомкнешь. На юге, где от шоссе Петля отводная дорога идет, нет одной секции забора - вэлком, путь свободен. На западе сплошняком бетонный забор, но первопроходцев из дурдома он особо не останавливал. Ну а при определенной ловкости где угодно залезть можно. Если очень надо.

Потом все трое пошли в администрацию выпить по чашечке кофе, и капитан Овчарук, не особо секретничая, поделился служебной информацией. С утра он успел побывать в больнице и снять показания с потерпевшего.

- Василь Чугуров его величать, - скучным голосом повествовал Овчарук. - Семь лет за колючей проволокой, партийная кличка - Чугур. Освободился пару месяцев назад, жил в поселке, в Калужской области, у кореша. Кореш ему сарай отвел, жратвой делился, ну а тот взамен по хозяйству пособлял. Хотя, руки-то у него под другие дела заточены… точнее, только одна теперь, и то если выживет. Врач говорит - совсем плох. Ну а по основной специализации он могилы грабил. Начинал в провинции, опыта набрался, обнаглел и в Москву, на Ваганьково заявился. Оттуда его и приняли, там строго. Не в укор вам будь сказано, господа… Там целая мафия. Где и чего он здесь успел натворить, не говорит. Но он напоролся на каких-то чертей… вроде гопников он имеет в виду… те ему и устроили суд Линча. Руку его собственной лопатой отрубили. Сами куда-то делись. Вот такая вот, товарищи, история. Я тебя, Лёв, чего и спрашиваю: посторонние были, не?

- Не, - покачал головой Лева, сидевший со своей кружкой на высокой стопке документов. - Я не видел. А слышу я… ну вы сами знаете. Плохо слышу.

- Я тоже спросить хотел… - Дерябин шумно вздохнул. - А тот, первый его срок… ты в материалы дела не заглядывал?

Овчарук добавил себе еще кипятку и ложку сахара.

- Заглядывал, че ж не заглянуть. Ну было там! - раздраженно воскликнул он. - Особое мнение следака. Что не только жмуров грабил, но и в контакты вступал. Тьфу, блин! Ну так сказано - не доказано, косвенных улик и тех не было. Мог Чугуров даже на условку со штрафом съехать, да напал в автозаке на конвойного, инвалидом оставил, ему и нарисовали семёрочку для полного счастья.

Потянувшись до хруста в суставах, Овчарук резюмировал:

- Но у меня, ребята, времени лишнего нету ловить, кто этому мишке лапу оторвал. И раскопки его по вашим владениям искать. Значит, подождем, пока сами не найдете или жалобу кто подаст. Классический висяк… Эх, жизнь моя жестянка! - Овчарук вышел на площадку и заорал дознавателю, топтавшемуся в кустах:

- Ну что, Чингачгук Зоркий Глаз, выследил оленя? Нет? Хуле, сиди голодный. Ладно, граждане, - он обменялся рукопожатиями с Дерябиным и Левой. - Сто лет бы вас больше не видеть.

***

- Слушай, старшой, - сказал Лева директору, когда милицейская машина скрылась из виду по шоссе Петля. - Что-то тут не так. С гнильцой чего-то.

Дерябин неопределенно ухмыльнулся.

- Да уж, - кивнул он. - Когда на кладбище находят изуродованного живого чела, отсидевшего семь лет за расхищение могил, а вдогонку еще, весьма возможно, любителя экстремального секса, и он утверждает, что его ушатали гопники - это с гнильцой, к бабке не ходи.

- Старшой, а чего тут грабить? - вдруг спросил Лева.

Этот вопрос выбил директора из колеи. Богатеев на Лосиной Роще не хоронят; ну, у кого нательный крестик, или кольцо золотое, но надо ж еще знать, у кого и где! С могил тоже взять нечего: разве что водку допить, поминальщиками оставленную… А ведь и впрямь, не разгуляешься у них. Чистенько, но бедненько. А тогда выходит, что…

- Выходит, не за этим он сюда пришел… - сказал Дерябин. - А вот за тем.

- Не, старшой, и тут что-то не выходит, - возразил Лева. Он смотрел на директора прямым не мигающим взглядом, и Денис Дерябин невольно поежился, догадавшись, что сейчас скажет сторож. - Для "вот за тем" нужен свежий труп. Не знаю уж, какого пола, но свежий. А у нас последнее захоронение - три недели назад, остальные после кремации и для утех не годятся.

Дерябин содрогнулся. Он работал на кладбище почти восемь лет, но так и не привык, что нормальность - понятие условное, и каждую минуту ты рискуешь в этом наглядно убедиться. А вот щуплый, неприметный сторож повидал в жизни куда больше, чем он, и вообще ничему не удивлялся.

- Еще момент, старшой, - сказал Лева. - Когда я его подобрал, уже светало. И культю я рассмотрел хорошо. Руку ему не отрубили лопатой, как он врет. Это не отсечение, я знаю разницу. Рука оторвана. Так отрывают животные, зубами.

- Животные, зубами? - повторил Дерябин в спину уходящему сторожу. Усевшись на крыльцо, он долго тер то виски, то переносицу, пытаясь собраться с мыслями и отогнать тревожное предчувствие.

Прежний директор Лосиной Рощи, сдавая ему дела, рассказал между прочим старую легенду о том, почему кладбище получило такое название. В шестидесятые годы здесь был дикий лес, и жили в нем несколько лосей. Однажды чины из минобороны устроили в лесу охоту и убили четверых. Выпили на радостях "за верный глаз", стали делить добычу и тогда только спохватились: пятого не хватает, самого крупного, главы семейства. Вожака. Хмельное торжество победы сменилось растерянностью, быстро перешедшей в панику. И вот в чаще затрещали ветки. Огромный лось вступил на залитую кровью поляну.

Сначала он не напал на людей, но, делая по поляне широкие круги, оттер их к деревьям, разделил. Полковники уже израсходовали все патроны, и защищаться им было нечем. Заряженная винтовка была только у егеря, сопровождавшего группу, но он не стрелял и вообще держал оружие стволом вниз. Впоследствии его судили за неоказание помощи и бездействие, однако он отказался объяснять, почему так поступил. Во всяком случае, он единственный вернулся живым с той охоты, хотя и не совсем целым.

Словно читая приговор, лось смотрел на врагов бешеными оранжевыми глазами, а из его пасти капала розовая пена. Потом, яростно затрубив, он внезапными бросками принудил охотников разбежаться в разные стороны. Егерю он походя вырвал три пальца на руке. А затем растерзал остальных по одному, разнес на куски, втоптал копытами в землю. Прибывшие на вертолете спасатели не нашли лося - только его следы, оборвавшиеся в непроходимых зарослях. Собрать по частям и опознать погибших тоже не удалось. Останки закопали в братской могиле, ставшей первым захоронением на еще не открытом кладбище, и установили обелиск "Товарищам офицерам", без лишних подробностей. А призрак лося до сих пор бродит в лесопосадке между кладбищем и психбольницей.

Легенда, а что же еще. К тому же, кроме Дерябина (и, возможно, Левы Кислякова) никто ее нынче и не помнит. Но вот один не местный пассажир, в неурочный час срезавший путь через кладбище, наутро визжал как резаный, что видел за оградой гигантский силуэт, похожий на лосиный. Силуэт вздернул голову, и от рева зашатались могильные плиты. Четверо крепких мужиков с трудом вытащили бедолагу из-под бытовки, где он спрятался.

"Что за дерьмо у меня в мозгах, - обругал себя Дерябин. - Призрак лося. Лося, блин. Придумай чего попроще, плешивый".

…Вечером он собрал рабочих, пересчитал присутствующих и произнес короткую речь, от которой так и веяло мраморным холодом.

- Начиная с завтрашнего дня, каждому иметь при себе прочную палку, нож или топор. И быть готовым защищаться. Есть вероятность, что на территорию приблудился дикий пес или целая стая бешеной псины. - Он помедлил, обводя взглядом работяг, и мрачно добавил: - Также, если кто-то из вас знает, что за банда здесь ночью шастала, или даже лично в ней участвовал - лучше сразу колитесь, пока я сам не выяснил. У меня всё, разойтись.

***

Кладбище опустело. Лева Контуженный, облачившись в оранжевую штормовку, заступил на свой пост, а Денис Дерябин сел на мотороллер и совершил небольшой объезд "угодий", высматривая потревоженную могилу. Но ничего такого с дороги в глаза не бросалось, а протискиваться по тропинкам ему не хотелось. Ночь вступала в свои права, и, когда очертания ландшафта начал скрадывать первый, еще не опасный, полусумрак, директор, вывернув на себя ручку газа, поехал обратно к домику администрации.

У него скопилась куча бумажной работы, и он предусмотрительно заварил кофе в два термоса. Нужно было еще позвонить Овчаруку, который наверняка тоже на рабочем месте. Тот и правда находился у себя и что-то жевал, разговаривая по телефону.

- Оторвали, в смысле отгрызли? - переспросил он Дерябина. - Ну да. Мне и хирург то же сказал. Но у Чугурова еще до фига разных повреждений, хотя и тут уже сомнительно… По сути заявления, которое он мне сделал, на него напали хулиганы. Но большинство ранений такого характера, словно он нанес их себе сам…

- Злогребучий случай, да что за бодяга?! Может, он и руку сам себе отгрыз?

Капитан чавкнул в трубку бутербродом.

- Нет, сам себе так не отгрызешь… Но. Синяки, ссадины, ушибы могут быть получены при падении, то есть, при нескольких падениях. То же самое - сломанные ребра. Колотые раны - наткнулся на что-то острое в темноте. Он удирал, понимаешь? Удирал, на адреналине, не разбирая дороги. Башку разбил так же, упав с высоты собственного роста. Ну в общем версия о нападении шпаны или банды психов у меня разваливается, но и на версию о хищных животных я ее заменить не готов. Зубы там были не собачьи и даже не волчьи.

- А не лосиные? - выпалил Дерябин, не успев себя остановить.

- И не лосиные тоже. В принципе ничьи, соответствий нет. Отработали зоопарки и цирки - крупные хищники ни откуда не сбегали.

Дерябин невольно понизил голос: не звучат ли вдалеке скорбные трубные звуки?

- А прижать этого Чугурова заново, никак?

- А он помер, - сообщил капитан. - Хотел я его к другому делу подтянуть, той ночью на районе магазин грабанули, а теперь ни хрена. Короче, Денис, устал я. Давай в выходные на рыбалку махнем, что ли.

- Ну так же спокон веков заведено… - пробурчал Дерябин и распрощался с опером, оставив его что-то доедать и что-то доделывать. Откуда же ему было знать, что, едва капитан Овчарук проглотил бутерброд, ему снова позвонили. И после этого разговора ему пришлось садиться в машину, прихватив с собой два оставшихся бутерброда в фольге, и ехать в Калужскую область…

***

Утром Лева Контуженный разбудил заснувшего над бухгалтерией Дерябина.

- Старшой, извиняюсь. Семь часов только. Я кое-что нашел.

Протерев глаза, Дерябин увидел, что сторож стоит перед ним с лопатой.

- Ну, лопата… - зевнул он. - Что с ней не так?

Лева щелкнул выключателем на стене. Зажглись потолочные лампы.

- Вот смотри, - он держал лопату горизонтально, так, чтобы директор мог рассмотреть подробности. - Черенок весь в крови, она по нему стекала ручьями. Но на штыке крови мало. Зато он перепачкан землей. Ни на какие мысли не наводит?

С трудом оторвавшись от кресла, Денис Дерябин обошел вокруг своего стола и встал позади сторожа, изучая лопату через его плечо. С этого ракурса было очевидно, что да: кровь текла сверху, но использовалась лопата по прямому назначению, а не для нанесения увечий. То есть, некое увечье было уже нанесено… В уме директора промелькнула вереница телесюжетов о том, как бандиты заставляют жертв самих копать себе могилы. Но всё это как-то не вписывалось в последнее приключение Василя Чугурова. Что за зверь-каннибал оттяпал ему руку? Бандиты притащили с собой медведя? Да не, бред какой-то… И почему позволили Чугурову сбежать?...

- Надо отдать ее Овчаруку, - сказал Дерябин. - Ты запомнил, где ее нашел?

- Запомнил, старшой. Я там поблизости огляделся. Но всё случилось явно не там. У меня ощущение, что Чугуров спецом уволок лопату как можно дальше, чтобы мы не нашли, где он ею орудовал. И не потому, что скрывает место преступления. Там что-то, что лучше было бы оставить в покое. А он не оставил и крупно пожалел. Ясно, что гопников он выдумал.

Директор подошел к умывальнику, тщательно вымыл руки с мылом и ополоснул лицо.

- То есть, - промычал он в полотенце, - ты меня хочешь убедить примерно в следующем. Чугуров раскопал могилу, которую нельзя было раскапывать. А, убедившись в своей оплошности, закопал одной рукой?

- Ну как-то так, старшой, - подтвердил Кисляков, заворачивая лопату в кусок полиэтилена. - Кидать землю одной правой ему было неудобно, и он придерживал черенок левой. Тем, что от нее осталось. Половина его левой клешни - в той же яме. Ему было крайне важно закопать могилу… или кого-то в ней.

- Кого, черт бы вас всех побрал?! - взорвался Дерябин. Простейшая ситуация в несколько ходов вышла из-под контроля, а у него и так проблем по горло. - Что за дьявол был в той яме, раз Чугуров закапывал его в полторы руки?! И почему он заранее не знал, ч т о он раскапывает?!

Лева качнул головой и поднес указательный палец к уху.

- Извини, старшой. Плохо слышу.

***

День прошел без происшествий, хотя Денис Дерябин места себе не находил от беспокойства. Чтобы отвлечься, он пытался выкроить из скудного бюджета деньги на покупку радиостанций. Если раздать рабочим по рации, можно будет проводить переклички, а они смогут сообщить о любой угрозе непосредственно при ее возникновении. Нажал на кнопку и ори во весь голос. А то, что на Лосиной Роще затаилось нечто угрожающее, Дерябин считал свершившимся фактом. И это "нечто" замаскировано под обычную могилу, а то и под ровную землю - во всяком случае, никто до сих пор не обнаружил подозрительно перепаханной почвы…

Разумеется, у рабочих есть мобильные телефоны, но сотовая связь на кладбище почти не берет - старый радиополигон периодически глушит всё от 800 мегагерц и выше. Странное дело, полигон вроде бы вывели из эксплуатации, но вроде бы и нет. Школьники, болтавшиеся по антенному полю, рассказывали, что какие-то люди иногда досматривают оборудование. А на районе то электричество вырубается, то интернет падает, и кому жаловаться - фиг поймет. В префектуре отвечают - вопрос не к нам, а к кому вопрос - тоже вопрос не к нам.

Поздним вечером приехал на собственной "Ладе Самаре" капитан Овчарук. Он привез с собой бутылку водки, батон колбасы, пару банок кильки в томате и буханку "бородинского".

- Давайте по пять капель для начала разговора… - просипел Овчарук, когда они тем же составом - Дерябин, Лева и он сам - расселись за столом в администраторской. - Двое суток на ногах, если не выпью, свалюсь.

Дерябин хотел продемонстрировать ему найденную лопату с окровавленным черенком, но капитан отмахнулся. Вид у него был измученный, лицо посерело от утомления.

- Съездил я в Калужскую губернию, пообщался с парнями из угрозыска. У меня там друг армейский начальником… Заодно показали мне того типа, у которого Чугуров последний свой месяц прожил. Некто Клоков. Тоже урод высшей категории, после восьмого класса на зону загремел - вооруженное ограбление. Там с Чугуровым и познакомился. Тот следак, который дело Чугурова вел, как в воду глядел, но то ли ему начальство команду дало лишнее убрать, то ли испугался чего-то, но самое интересное в суд не пошло.

А вот на зоне Чугур в открытую обозначил, кто он и что он. Побрякушки с мертвых - это так, на память, не пропадать же добру, а он покруче дела проделывал… По зэковским понятиям, сам себя в отбитые зачислил. Но каким-то образом никто его не трогал, а вел себя Чугур вызывающе, борзо. Клоков говорит, взгляд у него был жуткий: будто по костям тебя скоблит. Может, он и на следака этим своим взглядом страху навел… Самому смотрящему грозился - ты, мол, вечно жить не будешь, а я вечный, и, как помрешь, приду тебя в могилке проведаю. И тот отмолчался, на тормозах спустил.

Клоков Чугурова у себя поселил с перепугу - побоялся прогнать. А Чугур после зоны только и водил жалом, где бы чего… Ну вы поняли, где и чего. Он не убийца, но, вероятно, уже дозревал. Сделал заход в тамошний морг, санитаром наняться чтобы, но у кого-то хватило ума его выставить. И вот у соседей пропала девочка. Первый класс в мае закончила, возраст семь лет. Сначала, естественно, взяли за жопу Чугура, но тот в глухой отказ: похищения детей - не его профиль, а педофилов он сам голыми руками рвать готов. Его алиби подтвердили Клоков и две бабы, которые с ними неделю напролет бухали. Красивые бабы, - задумчиво произнес капитан, - но оскотиненные начисто. От зэков млеют, а нас с участковым та-акими херами покрыли…

Лева снисходительно усмехнулся, и капитан на секунду потерял нить повествования.

- Ну да ладно, так или иначе, Чугуров из запоя почти шесть дней не выходил. Тут-то и решили присмотреться к пенсионерам, у которых девочка жила. Она им внучкой приходится. Какие-то они оба - дед с бабкой - испуганные, и показания одними и теми же словами дают. Но девочка-то два дня дома не ночевала, а они только на третий чухнулись. Даже не они, а соседка тревогу подняла, что Ульянки не видать. Она к Коныгиным, старикам этим: куда малую дели, а те: у подружки, в деревне за речкой… Соседка подала заявление в милицию, и, конечно, в деревне за речкой девочку не нашли. Да и подружек у нее там не было. У нее вообще не было подружек. В школе Ульяну сторонились, и был там один случай… сейчас, чуть попозже. А вот тут у меня вторая часть, она же первая, если по порядку, до Чугурова.

Овчарук подцепил вилкой кусок кильки и отправил его в рот.

- Покойную мать Ульяны - Тамару - в поселке по сей день помнят. Она от насильника залетела. Вышла в магазин, вернулась вся избитая, ну и остальное тоже… Той осенью в районе сексманьяк завелся. Ладно бы только секс, а он еще и мясник, прям сука на части баб резал. Так его и не сыскали, кстати, хотя по всем признакам местный. Ни свидетелей, ни зацепок, ни фоторобота - живых-то он не оставлял... Тамара, можно сказать, легко отделалась, но именно от нее толку и не добились. Не видела, мол, сзади подошел и по затылку ударил. Но среди поселковых слухи ходили, что Тамара насильнику казнь назначила. С нее бы сталось: злая как ведьма, мужиков ненавидела люто, за что, про что - поди знай. А этого пса и вовсе без ножниц кастрирует. Еще когда первый труп нашли, она в дружинники записалась и в патрули ходила. Но вышло не так, а по-другому.

Родители Тамары - вот эти самые Коныгины - запретили ей делать аборт, потому что до фига верующие. Причем упертые такие, потомственные. Перед тем, как рожать, она им сказала: мне родов не пережить, в церкви меня не отпевайте, я дьяволу душу продала. Участковый говорит, орали они друг на друга, аж весь поселок слышал. "Да как ты смеешь такое, нечистого всуе поминать, господь - твой заступник", и так далее. А она им отвечает: думаете, я шучу? Вот посмотрите. И действительно, родила дочку и умерла.

Коныгины в горе и в непонятках, как дочку-то в последний путь провожать. Насчет дьявола они вряд ли серьезно восприняли, но она ж от господа отреклась, к сатане взывала! Обсудили с попом, тот говорит: не таких отпевали, отходную прочтем, святой водичкой побрызгаем, с миром и упокоится. Только вот, едва гроб к церкви занесли, навес входной группы рухнул, и попа в лепешку раздавило. Так и похоронили не отпетую.

Дерябин вытаращился на капитана Овчарука.

- У нас, что ли?!

Тот выпил еще водки.

- Нет, не у вас. Там, около поселка, свое кладбище. Но вы слушайте дальше. В общем, старики внучку сами растили, но видно было, что мучаются с ней. Что-то в девочке было не так. Не то мамкины гены бунтовали, не то папашкины, или другое что… А уж когда в школу пошла, все увидели - очень странный ребенок. Училась не просто плохо, а суперплохо, двойка на двойке. И еще. Старики всеми правдами-неправдами - конкретно, при помощи взятки - сдали Ульяну в школу без медицинской справки. Хоть бы кто проверил, но нет, никому ничего не нужно, никто ни за что не отвечает!

Это был крик души человека, который сам не столь уж давно был четким пацаном и ни за что не отвечал. Дерябин и Лева сочувственно поцокали языками.

- Так вот, милиция разбирается со стариками, и они начинают говорить что-то похожее на правду. В третий день каникул Ульяна повесилась, сама, не сама, но нашли они ее в хозблоке с петлей на шее. И решили изобразить, будто она исчезла. Дескать, на похороны денег нету, а пенсия - копейки… Старик в том же хозблоке наскоро сколотил гроб, они его в машину засунули на заднее сидение, а сверху ящики с рассадой поставили - типа, по огородным делам едут. Но был один человек, который всё понял - чутье у него на такие вещи. Чугур. Он всё насквозь видел.

Две живые, на все готовые бабы для него интереса не представляли, а там, в хозблоке - то, что ему надо. Он взял у Клокова ключи от мопеда и проследил, куда повезут. И следующей же ночью - отсюда уже мои соображения - поехал навестить могилку. Брошенный мопед наши ребята нашли, пока я из Калужской области перся - в канаве за Петлей валялся, как раз на юге, где у вас забор порушен.

Лопату он прихватил в сарае, дальше дело техники и навыков. Но чего он не знал - в середине учебного года покончила с собой школьная фельдшер. Ульяна не то в обморок упала, не то кровь у нее пошла, и классная ее отвела на осмотр. Через полчаса фельдшер прибегает к завучу. Губы синие, трясется: мне уйти, мне уйти, и удрала. Забежала к подруге, объяснила в двух словах, что к чему, и еще говорит: я тебе не вру, я в медицине десять лет, и меня такому не учили. И раз уж в природе т а к о е водится, тогда и медики не нужны. Дома записку в секретере оставила, впорола литр белой и с пятого этажа сиганула. Эту записку мне прочитать дали, и я с подругой переговорил. И она очень нехотя, сквозь зубы, но подтвердила: в записке то же самое, что фельдшерица ей на ухо шептала.

Короче, мужики. Вот что произошло с Чугуровым. Этот мудак раскурочил крышку и полез покойнице под юбку. А там не как у людей, там - еще одни челюсти. Чугуров рыпнулся, хотел руку отдернуть - а уже всё, нету руки-то…

Овчарук встал из-за стола, разлил по стаканам остатки водки, выпил, не закусывая, и сказал:

- Я сейчас решаю насчет могилы, запросил ордер. Чугур умер, но пенсионеры-то знают, где внучку схоронили. Будем эксгумировать…

***

Формальности, связанные с извлечением трупа, заняли почти неделю. Хотя обстоятельства дела были крайне необычными, все факты знали только три человека, которые не болтали языками. Капитан доложился начальству в очень общих чертах, и ему велели не гнать лошадей, а раскрыть, в конце-то концов, ограбление продуктового магазина. Овчарук не стал париться и перевесил грабеж на Клокова. А что: срок мотал, алиби нет, мопед есть, а кто на нем приехал, тот уже ничего не скажет. Пройдемте, гражданин Клоков…

Денис Дерябин жег нервные клетки почем зря. За отдернутым покровом тайны разверзлась бездна похлеще той, что была сначала. Каждую свободную минуту он проводил, разглядывая до рези в глазах план-схему "санитарно-утилизационной зоны Лосиная Роща". За этим занятием его застал сторож, зашедший в администраторскую взбодриться кофейком.

- Вот здесь, здесь или здесь, - сказал Лева, трижды в разных местах коснувшись ладонью плана. - Это - пустырь, в принципе можно, но грунт твердый, копать тяжело. А они оба пожилые, не справятся. Дальше. Здесь, в низине. Земля полегче, опять же - никто туда не ходит и ничего не заметит. Только лестница крутая и ступеньки разваливаются. Не стащили бы они гроб. Он вместе с телом прилично весил. Скорее, они пошли вот сюда, на горушку. Склон почти пологий, земля мягкая. И Чугуров отсюда именно просочился. Залатать бы там забор, а, старшой?

Дерябин отстранился от Кислякова и засунул руки в карманы штанов.

- Ну это ты такой умный, - огрызнулся он. - А им откуда знать? Если на разведку ехать - так одним днем не обернешься. И почему они именно Лосиную Рощу выбрали? Единственное, на что я надеюсь - Овчарук всё придумал. Фельдшера придумал, записку придумал, подружку фельдшерскую придумал. Чет его понесло. Он уже с Калужской области датый приехал. Или вмазанный, наркоту отжал у кого-то.

Лева привычно расположился на кипе бумаг, третий год ждущих отправки в архив.

- Мне тут Димитрич на уши подсел, - произнес он. - Ты, говорит, с ментами за своего, пробей по-братски тему, чтобы мне байк Чугуровский отдали, ему-то не нужно уже…

- Я Димитрича уволю к бениной матери. Совсем берега потерял, козлина. Ни хрена не работает, только сигареты у всех стреляет.

- Ага, - согласно кивнул Лева. - Ну не суть, а почему мопед в канаву-то свалился?

- Шпана столкнула, - предложил вариант Дерябин.

- Шпана бы уехала кататься, - возразил сторож. - А то ты шпану не знаешь. Чугурову отрезали путь к отступлению, вот что. На случай, если он сможет выбраться с кладбища.

- Кому он нужен, пути ему отрезать? Хотя, стоп. Это же старичьё! Ну, понять-то я их могу… - пробормотал он. - С таким монстром жить! Если там взаправду был монстр, как нам Овчарук баки заливал. Они заранее всё продумали, приготовили и удавили внучку. И явно не за плохие оценки… Не в их интересах, чтобы кто-то ее выкапывал. Они-то Чугуров мопед и скинули в канаву.

- У тебя, старшой, получается, что старики прям во всех местах сразу были, - усмехнулся Кисляков. - Или вся деревня участвовала. Нет. Чугур следил за стариками. Но кто-то следил за самим Чугуром…

***

Супругов Коныгиных доставили на Лосиную Рощу под конвоем. Овчарук объяснил Дерябину, что им пока не предъявлено обвинение в убийстве - только в намеренном сокрытии факта смерти ребенка. На вопрос, зачем повезли на кладбище, почему не в лесу, от хоженых троп подальше, Коныгина ответила: ну она ж не тварь какая бездушная…, - и осеклась. Дальнейшая их судьба зависит от того, что обнаружит судебный патологоанатом: было это убийство или суицид.

О том, что еще, кроме следов убийства или суицида предстоит обнаружить патологоанатому, Дерябин и Овчарук промолчали.

Коныгины вели сотрудников милиции тоже молча, не глядя по сторонам, а лишь прямо перед собой. Казалось, собственное будущее их не волнует - их страшило что-то совсем иное. Через четверть часа все остановились по сигналу старика - он поднял руку (на ней не хватало трех пальцев, остались большой и указательный) и шепотом произнес: здесь. Это было тот самый бесхозный участок, который выбрал на схеме Кисляков. И тут устрашились все, даже самые непробиваемые пэпээсники.

Под ногами у них зияла воронка, словно земля взорвалась изнутри, разлетевшись комьями в радиусе десятка метров. Кроме этих комьев, можно было увидеть обломки досок и клочья ткани от платья, перемешанные с мелкими щепками…

***

- Лева, что скажешь? - спросил Денис Дерябин сторожа. Оба отошли в сторону, предоставив капитану Овчаруку возглавлять следственно-розыскные мероприятия. Кисляков - единственный из всех - сохранил абсолютную невозмутимость.

- Они сейчас думают, что там была мина, - ответил он. - Но это не мина. Можешь на меня положиться, старшой, я знаю, о чем говорю. Похоже, будто что-то выдернули с корнем, одним рывком. Уже после того, как Чугур раскопал и закопал могилу, чтобы… чтобы это дальше никуда не пошло. Это оказалось слишком даже для него.

- Какое еще это? - угрюмо осведомился Дерябин, будто Леве Контуженному полагалось знать всё на свете. Порой директору кладбища казалось, что он и знает всё на свете, просто притворяется.

Но Лева только пожал плечами.

- Овчарук хотел сказать, но не сказал, что Тамара выпросила у дьявола вторые зубы для дочери. Чтобы через дочку отомстить мужчинам, насильникам или нет - наверное, неважно. Не, она бы такого не попросила. Своему ребенку, да такое? Нет. Она хотела отомстить, но не знала, как. Вот и поручила тому, кто умеет. Сторговалась за душу.

- Ты что, веришь в дьявола? - изумился Дерябин.

- Я ни во что не верю. Я просто прикидываю, что там могло быть, если было именно так. Вот почему она отказалась дать описание маньяка?

- Ну, хотела его до ментов найти и кадык ему вырвать. Или взаправду не видела. Если он ее сразу по голове отоварил. Но странно, - Дерябин поморщился. - Чего он ее просто вырубил, а не убил?

Лева жестом попросил у него сигарету.

- Это был другой, - проговорил он. - Не тот, кого искали. Не насильник. Всё случилось по обоюдному согласию. Дьявол пришел исполнить, на что подписался.

- Да снова-здорово ты про дьявола, - недовольно буркнул Дерябин. - Ты же сказал, что просто прикидываешь!

- А от кого, по-твоему, рожают таких детей? - перебил его сторож. - Семя упало в подходящую почву, и Тамара принесла его домой. Поняла, чем всё обернулось, пришла в ужас и передумала. Любая бы передумала. Она иначе представляла, как ей будут помогать. Но… она ведь не бомжа наняла за бутылку. Она пыталась объяснить родителям, а они не слушали. Запретили ей аборт. Дочка родилась нормальной, по крайней мере, в роддоме патологии не выявили. Но через семь лет…

Тон сторожа оставался равнодушным, как и выражение его лица.

- Через семь лет, этим летом, Коныгин понял, что отмщение живет в его доме и зовется внучкой Ульяной.

- Чего? - вздрогнул Дерябин. - Вот этот вот дед? А он кто или что?

- А он бывший егерь. - Лева ковырнул землю под вековым дубом носком берца. - Тот самый егерь, ну ты понял.

Дерябин вспомнил поднятую руку Коныгина, искалеченную, похожую на клюв стервятника. Да и сам старик, вопреки внешнему благообразию, напоминал чем-то птицу-падальщика.

- Ну блин, почему именно он? Мало ли у кого трех пальцев нету…

- А много, что ли? Я его видел недавно у офицерской могилы. И раньше он в этих краях ошивался, как из тюрьмы выпустили. Прощения просил, не то у полковников, не то у лося, но не допросился. Он уже был сумасшедший, после той охоты сошел с ума на полную катушку.

- Что ж там было, на той охоте?...

Над их головами зашелестели ветви дуба, словно пытаясь вставить свое слово в разговор о прошлом. "Отсюда, с холма, мы многое видели, многое".

- Что там было, известно только со слов самого Коныгина. Явно был жесткий замес, кабинетные воины не вывезли, но опытный лесник? Почему он стрелять не стал? Факт тот, что все погибли, а Коныгин остался жив. Однажды его накрыло, и он начал платить выкуп за свою жизнь другими жизнями. Столько это стоило. Он стал маньяком.

- Вот именно, - заметил Дерябин. - Маньяком-насильником. Он насиловал и убивал женщин, а не мужиков с охотничьими двустволками. Где логика?

- Какая еще логика, - отмахнулся Лева. - Но, если хочешь логику - застреленные лоси были самками. Лосихами. Их застрелили и разделали на мясо. Самки человека за самок лося. Кровь за кровь, смерть за смерть. А остальное, да он всегда таким был. Жена могла и не знать, хотя вряд ли, но вот Тамара знала. Потому ненавидела и его, и всех мужиков под один гребень. Потому не заявила на него в милицию. А убить своими руками сможет не каждый. Она обратилась за помощью, не спрашивай меня, как. Но дьявол - хотя я в него и не верю - не мстит за зло, он ловит на слове и сеет новое. То, что он отправил в мир - оно здесь надолго. Поэтому он сам пришел и достал свой плод из могилы, в которой его хотели скрыть глупые люди.

Лева повел глазами в ту сторону, где бестолково и в полном недоумении топтались возле безобразной ямы сотрудники в форме и капитан Овчарук в штатском. Он достал из кармана штормовки спички, прикурил, глубоко затянулся, и, когда сизое облачко дыма растаяло над его головой, негромко пробормотал:

- На их месте я бы устроил засаду у Коныгина. Но они этого не сделают. Она вернется туда, она уже сейчас в пути. Он-то ей первый нужен. А потом она снова исчезнет… и будет искать дальше. Пока была живая, в ней оставалось что-то людское. Но теперь, когда и в землю, и обратно из земли… Помилуй бог тех, кого она найдет.

Поздний ужин

Поздний ужин (Шоссе Петля-3)

Олег Новгородов

Мне тридцать восемь лет, и я не верю в жизнь после смерти. На жизнь не бывает сиквелов. В выходцев с того света не верю тоже – неоткуда им выходить-то. И даже после недавних событий в нашем районе я так ни во что и не поверил. Наоборот – все обстоятельства только утвердили меня в неверии.

Не верится мне и в наказание за зло. А ну-ка – кого в этой истории считать наказанным? То, что случилось с Катькой, женой бедолаги Марата, случилось бы с ней так или иначе - месяцем раньше, месяцем позже. Оно ходило за ней по пятам, она даже слишком долго отрывалась. Мишка Бугров не из тех, для кого наказание имеет хотя бы минимум смысла: он уже на свет появился с железной неспособностью понять, что есть хорошо, а что плохо. Так что он попросту умер, и вряд ли его сердце остановилось при виде сутулой фигуры, застывшей у входа на чердак во мгле погасших под потолком фонарей. Кто сказал, что у отпетого хулигана не могло быть врожденного порока сердца?

И вовсе не за что наказывать его мать, на которую с одной стороны давил инстинкт, требующий защитить своё чадо, а с другой – суровый муж, который вообще не рассматривал Мишкины выходки хоть сколько-то серьезно. Даже ту, за которой последовало уголовное дело. Вот он, Серега Бугров, пожалуй, и впрямь наказан. У него больше нет ни сына, ни жены, и вечерами он пьет по-черному. Правда, я слыхал, что ребята, эксгумировавшие одинокую могилу на Ваганьково, пьют не хуже Сереги.

Зато я готов поверить в бессменного рулевого, альфу и омегу всего, что увязано в смирительную рубашку телесного существования, в того, Кто Направляет, и кто не отпустит штурвала. Имя ему – Желание. Одноклеточные – и те, не осознавая, в своём повиновении беспрекословны. А уж человеку дано не только понимать, чего он желает (за исключением особо зажравшихся индивидов), но и страдать от недостижимости. Мы прокляты дважды: нам дано хотеть и не дано получать. Тысячи желаний уходят с прошлым в вечную ночь, но самые заветные, всхоленные и взлелеенные, остаются при нас. И если не исполненное желание слишком сильно, оно может и пережить своего носителя. Не берусь представлять, при каких условиях это происходит, знаю лишь, что происходит редко. Несбывшееся разрывает цепь причинно-следственной связи и встраивается в нее звеном, с которого начинается дикая мешанина и причин, и следствий, друг от друга уже не зависящих. И может статься, что громовые раскаты, что зазвучат тогда над нашими головами – не что иное, как гомерический хохот рулевого, хорошо сделавшего свою работу.

____

Вот странно… Марат лежал в гробу таким, каким его помнили соседи (друзей-приятелей у него не было). Галстук ему повязали так же аккуратно, как он сам это делал – в его конторе действовал дресс-код; худое лицо; жидкие, мышиного цвета волосы потрёпывал весенний ветер, а густые брови сердито сошлись на переносице. В морге ему восстановили левую часть черепа так, что причина смерти в глаза не бросалась. Равнодушный батюшка возле церкви благословил его спуститься в могилу, а мы стояли полукругом, слушая отходную, и никто из нас не думал, что в причинно-следственной цепи уже появился разрыв… Те, кто потом выкапывал гроб Марата, никому не рассказывали, что было внутри... но один из рабочих умер, так и не выбравшись из ямы. Об этом даже проскочила заметка в малотиражной газете. Но тогда, на кладбище, никакие разрывы не шли нам на ум. Мы просто провожали в последний путь соседа.

____

Марат всегда напоминал тощего, облезлого уличного кота, то и дело шипящего и ерошащего загривок, но абсолютно безобидного. Шипит он от того, что осточертели пинки ногами, а порой и отбросов на помойке не достается. Однажды, столкнувшись с ним в магазине, я спросил: «Марат, тебя ветром не уносит? Ел бы ты побольше, что ли…». Ну вот дернул меня черт за язык, обычно я лишнего не треплю. Он нахмурился, отвел взгляд и быстро ушел со своими покупками. Мне кажется, если когда-нибудь ему и удалось нормально покушать, то разве пока мама кормила его грудью. Но это вряд ли. Родители его были те еще «подарки»; на сына они не обращали внимания, занимаясь исключительно разборками между собой – каждое утро начиналось с диких воплей, от которых половина жильцов по стояку скоропостижно оглохла, и тишина наступала часам к двум-трем ночи. Мать редко опускалась до того, чтобы приготовить Марату горячую еду; при этом заснуть он мог лишь после того, как завершался домашний скандал. Удивительно, как при таком изматывающем режиме он умудрялся учиться без троек.

Вряд ли он был нелюдимым по натуре, просто ничего хорошего от людей не видел. Его пинали и обделяли всем, чем только можно. На фирме, куда Марат устроился со своим незаконченным высшим, он впахивал, как вол, и даже приносил в дом приличную зарплату. «В дом», ага. Его жена, лимитчица с русско-украинской границы, до знакомства с Маратом обвешивала покупателей в овощной палатке. После росписи она свалила от овощей и проводила свободное время, изменяя мужу со всеми встречными и поперечными. Будь у меня такая вот «вторая половина», я бы уже отмотал срок за бытовое убийство. Но Марат ни разу не поднял на нее руку… как и на кого-либо другого. Он мог только махнуть рукой – резко, безнадежно, уронив ее как-то ладонью за спину, словно говоря: «Да что же вы все ТАКИЕ?!».

Этот его жест до сих пор стоит у меня перед глазами.

____

Первым звеном причинно-следственной цепи, которой вскоре предстояло лопнуть посередине, стала генеральная уборка, устроенная в своей квартире Андрюхой Никулиным. Андрюха у нас вместо службы техподдержки - чинит компьютеры, ставит «офис» или налаживает интернет, за скромные деньги или просто за пару бутылок пива плюс чекушка. Тридцатого апреля – на улице стаял последний островок снега в тени девятиэтажки – Андрюха вынес из дома распотрошенный изнутри системный блок и оставил его около подъезда, поленившись пройти два десятка шагов до мусорных контейнеров. Системник так и простоял там до вечера.

К десяти часам, когда на улице начало темнеть, пенсионерок на скамейке сменила тусовка гопоты во главе с отмороженным заводилой Мишкой Бугровым, сыном, к слову сказать, моего одноклассника. За месяц до этого Мишку отчислили из ПТУ, где он пытался освоить специальность сварщика, а неделю назад ему прислали повестку из военкомата. При всей крутизне начищать старослужащим сапоги и драить очки в казарме Мишке категорически не упало, но перспективы закосить у него не было, поэтому он из просто неадекватного превратился в бешеного. Жаловаться на него в милицию местные избегали – побаивались Бугрова-старшего. Однажды, встретившись на остановке автобуса, мы с Серегой взяли по пиву в ларьке, и я между делом предупредил его, что сыночка лучше притормозить, пока всё не кончилось хреново. На что Серега, лихо сдвинув на затылок кепку, ответил: «Слы, братуха, а я молодой-то такой же был, пусть пацан гуляет на полную, тебе-то че…». И тут не поспоришь: что Серега в молодости, что Мишка – разницы никакой.

…Кто, кроме Мишки, был в той тусовке, я не знаю, не знают этого и в милиции. Должно быть, подтянулся Жека Полякевич из спортшколы… они с Мишкой вечно шлялись на матчи «Спартака», не пропуская ни одной игры. Кажется, в компании возникли разногласия по вопросу, где достать денег на водку. В четверть одиннадцатого мимо дома с ленцой протянулась милицейская патрульная машина. Задержаться для выяснения ситуации патрульные нужным не сочли.

В десять тридцать к подъезду подошел Марат.

Скорее всего, остановили его именно за этим – развести на деньги. Я даже допускаю, что, получив «дань», молодняк тут же ломанулся б за выпивкой, и всё бы закончилось благополучно. Но Марат нёс зарплату, и – примерный семьянин - намеревался во что бы то ни стало сберечь ее для жены нетронутой. Или же деньги лежали у него в кармане целой пачкой, которую он остерегся вынимать на глазах у подростков. Но одно ясно наверняка: в базары с гопниками он не вступал. Я не считаю, что Марат был трусом… но он на опыте убедился, что люди его не слышат. Единственное, как он мог проявить свои эмоции – нахмурить брови… прежде, чем ударить Марата, Мишка заорал: «Ты че, сука, харю корчишь?!».

Участковый объяснил, что травмы, несовместимые с жизнью, Марат получил не сразу, хотя его били ногами вчетвером, и били так, как это умеют делать только футбольные фанаты. Переломанные ребра всё равно бы срослись. Но самый оголтелый из четверки – Мишка – решил, что этого недостаточно, и добивал Марата пустым системным блоком. Пустым, но тяжелым, массивным. Уже умирая, Марат прикрыл голову правым локтем, и большая часть сокрушительных ударов пришлась в левый висок. Кто-то закричал «Атас!» - в дальнем конце улицы вновь появился синий проблесковый маяк автопатруля, и свора кинулась удирать. Подоспевшие менты успели задержать только самого Мишку.

Подельников он не заложил, хотя отмалчивался для понта, а не из принципа. Впрочем, его отпустили на третий день, когда Лида и Серега Бугровы заявили, что в момент убийства тридцативосьмилетнего инженера их сын находился дома.

На четвертый день мы хоронили Марата. Организацией похорон занималась его семидесятилетняя тетка, жившая где-то в Сергиевом Посаде. Меньше всего толку было от Катьки, Маратовой благоверной: она тупо запила. Несколько сердобольных старушек взялись помочь накрыть стол, за которым почти никто не сидел, и человек десять-двенадцать скинулись деньгами на автобус до кладбища, на услуги могильщиков и на крест с фотографией. Вот и всё.

____

Мы так думали, что всё.

Только через неделю Марат вернулся на Опольцево, вошел в подъезд и, позвякивая в ночной тишине ключами, попытался отпереть дверь своей квартиры.

____

Уж если кто-то и мог вернуться с кладбища, так это именно Марат. Говорю так потому, что еще в школе видел его в е р н у в ш и м с я . Видел это и Серега Бугров, отчего он и метался по району той грозовой ночью в поисках жены и сына: он был уверен – слухи не врут, и Марат действительно бродит где-то поблизости. И еще он не сомневался: Марат вернулся отомстить Мишке за свою разбитую системником голову.

…С первого класса Марат сделался для всех отщепенцем, и гоняли его безостановочно, но по-серьезному он пострадал в восьмом, когда ввели военную подготовку. Наш военрук с удовольствием квасил водку в закутке у трудовика; от ведения занятий он получал гораздо меньше удовольствия. Вот почему нам частенько выдавалась парочка свободных часов, которые мы проводили либо в сквере за школьным двором, либо в физкультурной раздевалке. Каким образом в один из вторников нас занесло в рекреацию третьего этажа, прямо напротив учительской, я не припомню. Мы скучились в углу, и Серега Бугров травил матерные байки – не очень смешные, но все хохотали в голос, чтобы порадовать главного школьного «качка». Стадный инстинкт – мерзкая штуковина… Марата с нами, конечно, не было – он пришел позже, и присоединяться к компании не собирался. Но спокойно пройти мимо ему не дали. Серега оборвал очередную байку и приказным тоном обратился к Марату: «Слышь, облезлый, давай сюда, разговор есть!».

Я не оправдываюсь, но участие большинства в том, что творилось дальше, было пассивным. Мы-то понимали, что ТАК ДЕЛАТЬ НЕЛЬЗЯ, но Бугров расстарался за всех, и никто – ни один из нас – не набрался смелости его остановить. Когда на выручку подоспела завуч, Марат лежал без сознания, лицом в луже крови, натёкшей из разбитого носа.

Завуч была женщиной настолько грозной, что ее боялся даже Бугров – при ее появлении он шухернулся к стенке и сделал вид, что он тут ни при чем. Вызвали «скорую», и Марата увезли в больницу. Потом завуч собрала нас всех в учительской и сказала, что детская комната милиции – минимум, на что мы можем рассчитывать в случае повторения таких инцидентов. «А с тобой, Бугров, - зло добавила она, - я буду разбираться отдельно». «Надеждыванна, да я его пальцем не тронул! – пустился в отмазки Серега. – Он просто… ну, это… упал». «Ты у меня, тварь, сам упадешь», - выкрикнула завуч. Таких слов, как «тварь», мы не слышали даже от нее. Серега стоял бледный и весь трясся – дрожащая по-заячьи гора мышц под люберецкой стрижкой.

…Возможные последствия мы обсуждали уже после визита в учительскую, рассевшись в раздевалке – лишь бы не светиться перед завучем. Отцу Бугрова она позвонила прямо на работу, и ожидалось, что он приедет с минуты на минуту. «Серый, а что тебе будет?», - спросил кто-то, но Бугров прикинулся, что не расслышал вопроса. Так мы и сидели на банкетках, не высовываясь на поверхность – раздевалка находилась в подвале – когда возле двери показался Марат. Остановился и посмотрел на нас с мертвенной укоризной в глазах. Мы замерли от страха, а он вдруг махнул рукой, повернулся и ушел.

Знаете, проблема даже не в том, что пятнадцать минут назад Марата погрузили на носилках в машину «скорой» и увезли с предварительным диагнозом «сотрясение мозга третьей степени». Ему полагалось быть сейчас в больнице, в рентгеновском кабинете. Нет, поджилки у нас заледенели по другой причине. В конце концов, Марата могли привезти назад… не должны были, но, в принципе, МОГЛИ.

Он подошел к двери раздевалки с той стороны, откуда придти было нельзя. ТАМ, в конце коридора, располагался вход в бомбоубежище, затянутый толстой проволочной решеткой и всегда запертый на ключ (я потом специально сходил и подергал за ручку – заперто, как и обычно). Всё время, проведенное нами в раздевалке, коридор отлично просматривался, и не только я, но и все остальные готовы были поклясться – Марат не появлялся в коридоре.

Что не помешало ему придти со стороны закрытого бомбоубежища. Из тупика.

____

Мы были уже достаточно взрослыми, чтобы постичь простую истину – если мы хотя бы заикнемся об этом кому-нибудь, нас поднимут на смех. И мы, разумеется, молчали. Отец Сереги, получив втык от завуча, обошелся с сыном сурово – в прошлом чемпион города по боксу, он признавал в качестве метода воспитания только мордобой. Пустое обдирание костяшек на пальцах – переломом челюсти Серегу было не пронять уже тогда. Но через много лет я испытал небольшой шок, когда выяснилось, за что же именно ему досталось. Вовсе не за то, что отправил в нокаут одноклассника, в два раза меньше себя ростом и слабее раз в десять.

А за то, что при этом спалился.

____

…Вскоре после похорон установилась хорошая погода – необычно холодный апрель сменился теплым маем. Об убитом Марате мало кто вспоминал (я не беру в расчет его жену Катьку, чьи загулы по мужикам преобразовались в тотальную пьянку без сексуального контента), а Мишку Бугрова родители на всякий случай держали под замком. На Опольцево полно и других отморозков, но без Мишки стало как-то намного спокойнее. Даже горланящие среди ночи под гитару хиты «Зверей» тинейджеры воспринимались чуть ли не идиллически.

В одну из этих ночей Катька выбежала в истерике на улицу и разбудила визгом весь квартал.

По большому счету, из ее воплей никто так и не понял, что у нее стряслось. Но если где и велись на эту тему дискуссии, мнения сходились на том, что, траванувшись алкоголем, Катька увидела во сне покойного мужа. О том, что это, возможно, было не совсем сном, заговорили после майских праздников. К этому моменту Марата уже видели издалека в глухой части сквера за школой и еще где-то около гаражей. Ни один из «очевидцев» не разглядел его в лицо, но по фигуре и осанке им показалось, что это именно он. Что касается меня, я думал, что в нашем районе появился маньяк – если да, то вполне объяснимо, почему он старается держаться в тени. Но по долгу службы – в префектуре я отвечаю за связи с общественностью – обычно я в курсе всех новостей, касающихся Опольцево. В том числе и криминальных. А в сводках МВД маньяки не упоминались.

Катька по-прежнему ночевала одна, хотя и делала попытки вернуться к беспорядочным половым связям. Но все ее «бой-френды» успели огрести по полной программе от собственных жен (Катька целеустремленно таскала в постель женатых, при этом совершенно не умея хранить их маленькие паршивенькие тайны), и продолжения банкета никто не жаждал. К тому же, начав пить, она быстро испортилась чисто внешне, и физиономией походила на алкашку со стажем. Как-то она привязалась ко мне у палатки, где я покупал себе блок сигарет, и стала откровенно напрашиваться.

- Ну, или давай ты ко мне… - предложила она вариант. – А то что ты всё без женщины… Не мужик, что ли?... Да ладно, давай!

Я не стал объяснять, что недавно развелся, и женским обществом пока еще сыт по горло. В конце концов, это не Катькино собачье дело. Я только сказал, что на ее месте завязывал бы керосинить.

- Не могу я, - пробормотала она, откупоривая банку джин-тоника. – Марат ко мне приходит, в дверь звонит.

- «Белка» к тебе приходит, - грубо ответил я. – И в дверь никто звонить не может, у вас звонок сломан.

О сломанном звонке я знал от Андрюхи Никулина, который предлагал свою помощь в починке, еще когда Марат был жив. Но Марат собирался отремонтировать звонок сам, только не успел. На работу он выезжал в семь утра, а назад добирался примерно как в день своей смерти – к половине одиннадцатого, а то и за двенадцать.

- Стучит, - поправилась Катька. – Стучит в дверь. Но молча, не говорит ничего. Если я услышу его голос, я тут же рехнусь. И еще он… это… открыть хотел. Только я замок сменила.

Вот тут-то у меня в голове и сработал фильтр, выбравший из пьяной ахинеи рациональное зерно. Тем более, Катька не была такой уж пьяной – перегар явно застарелый, еще после вчерашнего, а джин-тоник она взяла поправиться.

- Подожди-ка, - сказал я. – Ты похоронила мужа и врезала новый замок, правильно? – Она кивнула. – А зачем?

- Нуууу… просто, понимаешь, - она замялась. – Его тетка… ну, старуха… она на меня насела сразу – дай костюм, дай костюм, пусть его в морге оденут… Блин, да мне костюмы его на хрен не нужны, их все вместе за пятихарик на блошином рынке не загонишь. Я и пихнула в пакет первый попавшийся…

- И?...

- А потом вспомнила, что Марат накануне в нем на работу ездил. А в тот день, когда его… когда убили, он мне позвонил, просил, чтобы дома его дождалась. Потому что ключи от квартиры в пиджаке у него остались. А я карманы у костюма не вывернула… короче, его похоронили с ключами.

Я изумленно вытаращился на Катьку.

- Хочешь сказать, когда ты допетрила, что Марат лежит в гробу, и ключи от квартиры при нем, то поменяла замок, чтобы он не смог войти?!

- Ага…

- Ну ты и дура, - сказал я. - Наверняка это ворьё. В морге ключи из пиджака сперли. Там это обычное дело. Так что хватит страшилки выдумывать, как маленькая, чтоб тебе… На кладбище у Марата была?

- Не была я на кладбище, - разнюнилась Катька. – Чего на кладбище ездить, если он… тут. Так ты меня в гости не приглашаешь?

- Нет уж, обойдусь.

____

Катька так и не просыхала, а слухи о том, что ее мертвый муж ходит где-то между шестнадцатиэтажками, тараканами расползались по району. Если бы я сел составлять список тех, кто видел Марата, в него попали бы в основном забулдыги, которым двадцать второго апреля мерещится Ленин, а двенадцатого – Гагарин. Плюс две девчонки, прогуливавшие физкультуру, примчались в школу и «по секрету» сообщили половине одноклассников, что этот… ну, которого пацаны загасили… ныкается в овраге на свалке.

Но мне не очень хочется вносить в этот список самого себя. А, пожалуй, надо.

____

…Я ехал от метро на автобусе. Было около трех часов дня, в это время опольцевский рейс ходит порожняком, и я оказался единственным пассажиром. «Остановка КБ Передовик, следующая по требованию», - прогнусавил в интерком водитель, и тут слева мелькнул темный силуэт на противоположной стороне шоссе Петля.

«Ну это же не Марат», - подумал я, вскакивая с места и давя на кнопку остановки. Водила смачно матюгнулся, но тормознул у обочины, и я вышел.

Для чего мне это понадобилось? Наверное, захотелось острых ощущений, а если стоять у шоссе, когда вокруг никого, и только метрах в трехстах позади виднеется человек, на секунду принятый тобой за покойника – ощущения вполне остры. Чувствуешь себя героем фильма ужасов. И всё же я не покинул бы автобус, не дав себе гарантии, что одинокий прохожий – это не забитый насмерть пьяным уродом Марат. Я щурил глаза, стараясь разглядеть хотя бы какую-нибудь деталь внешности СИЛУЭТА, но даже не видел, стоит ли он ко мне лицом или спиной.

Мало ли кто ходит в костюме, рубашке и галстуке (одежду я выцепил боковым зрением еще из автобуса). Совершенно не обязательно, что это мертвец с Ваганьковского кладбища. Даже если Марат и выдрался из своей могилы, почему по дороге к родным местам его никто не остановил? Хотя бы та же милиция – выглядеть-то он должен жутко… Как он вообще сюда добрался с северо-запада Москвы? Ночами, короткими перебежками, где-то выжидая днем до темноты?

Силуэт уменьшился в размерах, и мне понадобилась почти минута, чтобы сообразить – этот КТО-ТО спустился по откосу на старый радиополигон, в низину. Ладно, спустился так спустился, значит, надо ему туда. Интересно, зачем – отлить, что ли? Но, когда автобус пронесся мимо, что-то же в этом силуэте ассоциировалось у меня с погибшим? Ведь я почти каждый день езжу наземным общественным транспортом, и люди за окнами вовсе не кажутся мне толпой зомби… Только подчеркнутая уединенность – ведь по той стороне Петли, вдоль радиополигона, мало кто ходит на прогулки? Нет, какая-то мелочь привлекла мое внимание, наведя на мысль о Марате, но мне никак ее не вспомнить.

Больше того, я вовсе не горел желанием сделать это. Я подумал, что, если темный силуэт движется сейчас в мою сторону низиной, то в любую минуту он может вновь возникнуть на обочине, но теперь расстояние между нами будет не длиннее «зебры».

Назовите меня трусом, но я сорвался с места и понесся прочь от шоссе, в квартал.

Собственно, я бы продержался еще пару-тройку минут, но слабый порыв ветра с радиополигона донес до меня резкий, мазнувший по обонянию запах. Как правило, оттуда тянет ржавым железом – от каркасов антенн. Но это было не железо, а нечто цветочно-еловое.

Венки с гроба.

Уже дома, стоя на балконе, я всё-таки восстановил в памяти ту «мелочь» и на всякий случай пошел проверить, хорошо ли запер дверь.

Голова. Форма головы у силуэта была ломанная, будто ей не доставало боковины. И как ты головой ни верти, такого визуального эффекта не добьешься – для этого череп должен быть снесен вчистую от виска до затылка.

То есть, как это и сделал Мишка Бугров с Маратом – человеком, вдвое старше него, сердитым, худым, хмурым и никогда не умевшим постоять за себя.

____

Следующий день был затишьем перед штормом.

Солнце палило просто-таки неприлично, и просиживать в кабинете радости оказалось мало. Я отпросился с полудня, сказав, что приболел, и вскоре уже сидел дома с бутылкой холодного пива: всё же лучше, чем в офисе с компьютером. Пил пиво и переосмысливал объяснение, на скорую руку данное мною Катьке насчет ключей. Приходилось признать его неудовлетворительным – не в свете моего вчерашнего бегства с шоссе Петля, а потому что для ограбления это абсурдно. Ну, пускай в морге затесался мародер, наложивший лапу на ключи… Пускай он и адрес раздобыл. Подкинул наводку домушникам или взял это на себя. Но что за дебил станет ломиться в дверь несколько ночей подряд, единожды убедившись, что ключи не подходят?

Утром, когда я только-только репетировал в туалете перед зеркалом «головную боль», дежурный по отделению милиции принял заявление от Катькиных соседей из нижней квартиры, сопровожденную устным комментарием: «Сволочь, совсем оборзела, орёт всю ночь, спать не дает, каблуками в пол долбит». Учитывая, какой кошмар преследовал Катьку по ночам, я не осуждал ее слишком уж строго. По-моему, она сама отдавала себе отчет, что пошла вразнос, и старалась не нарушать разумные границы. Днем она вовсе не употребляла спиртное, но под вечер накачивалась, одурманивая свой страх алкогольными парами.

Днем (я уже вынул из холодильника вторую бутылку пива) начальник ОВД «Антенное поле» беседовал с посетительницей – Лидой Бугровой. По его словам, разговор получился ни о чем: Бугрова несла какой-то детский лепет. «Мишенька – хороший мальчик… он виноват, конечно… но наказывать бы его не надо… но он виноват… так ребенок же совсем…». Насчет «хорошего мальчика» Овчарук высказался со всей прямотой бывшего военного, а потом, к чему это – «наказывать не надо»? Бугрова дала ведь уже показания, согласно которым Мишки на месте убийства не было – обеспечила ему полное алиби, спрашивается, в чем он виноват-то? Но я догадываюсь, что Лидку мучила совесть. К людям она относилась иначе, чем ее муж, по-человечески. Она вообще была не Серегиного круга: он – спортсмен, бандит, она – школьная библиотекарша, тихоня и скромница. Но сын для нее оставался сыном. Я и то чувствовал себя последней скотиной, когда задумывался о судьбе Марата, хотя как будто бы ничего плохого ему не делал. Лидку в этом плане можно пожалеть: она разрывалась между совестью и верностью семье.

Но потом настала ночь, и причинно-следственная связь предъявила нам счета к оплате.

____

Серега тем днем халтурил где-то на стройке охранником, и, пока Лида сидела у Овчарука, Мишка воспользовался безнадзорностью и смылся из дома.

____

Едва я задремал, меня разбудил телефонный звонок. Звонил Серега Бугров.

- Можешь выйти сейчас к пятаку? – спросил он. – Срочно.

«Пятаком» мы называем детскую площадку между составленными бок о бок ромбом шестнадцатиэтажками. Я живу напротив той из них, где обитает семейство Бугровых, а десятью этажами выше – Катька.

- Ты датый, что ли? – уточнил я. На пятаке обычно бухали.

- Трезвый. Только что сменился. Давай, быстро. Жду.

По тону его я понял: что-то н а ч а л о с ь , и воздержался от замечания «Быстро только кошки плодятся». Оделся, сполоснул лицо холодной водой, чтобы сбить сон, сунул в зубы жвачку и отправился на улицу.

Моросил мелкий дождь; вдалеке, над Москвой, вспыхивали первые засветки надвигающейся грозы. На «пятаке» и возле него собралось порядочно народу – в основном, мужики, наши, опольцевские, типовые, как панельные дома: лица изрублены глубокими морщинами, глаза вечно в красных прожилках. Скоро я стану таким же. Где-то была и женщина: я слышал надрывающиеся рыдания. Трое или четверо мужчин отделились от толпы и разошлись в разных направлениях; еще несколько человек стояли с Серегой, который вещал что-то, указывая пальцем поверх их голов.

Я узнал в плачущей женщине Катьку: она сидела на перекладине песочницы, вытирая слезы рукавом джинсовки. Никто и не думал ее успокаивать, и, отревевшись, Катька завела пластинку о мужниных ключах. Судя по реакции аудитории, до моего прихода текст успели выучить наизусть.

- Да ты че нам Маратом своим мозги полощешь? – рявкнул на нее кто-то. – Всех уже достала!

- А я говорю – вернулся он, сами же знаете – вернулся, вернулся!...

- На кой хер ему возвращаться? – с ухмылкой спросил Карлыч, председатель гаражного кооператива. – Он, бедный, с тобой запарился: денег заработай, одень-обуй-накорми, а ты на всём готовеньком, да еще дождись, пока из-под любовника вылезешь. Пусть отдохнет муженек твой.

Это было в самую точку. Частенько, намаявшись в отсутствие жены, Марат плелся забирать ее из кафе «Снежок» или из такого же злачного местечка остановкой дальше. И правильно делал: Катька с легкостью просаживала в бильярд его премию, а как-то притащила в гости парочку амбалов, выкинувших Марата на улицу, чтобы не мешался.

Катька опять зарыдала, закрыв лицо ладонями.

- Что за бодяга? – я хлопнул Бугрова по плечу.

Он обернулся ко мне.

- Мои пропали куда-то. Лидка с Михой. Я приезжаю, а дома никого. С мобильных не отвечают, а Лидка без меня никуда… вообще ни ногой. Помоги искать.

- А ты уверен, что они на районе? Может, двинули куда в центр? Ну, в гости, еще куда…

- Сказал же – Лидка одна невыездная. Уговор у нас такой. И на сотовый не дозвонюсь никак, гудки есть, а трубку не снимает. Ни она, ни Мишка. Здесь они где-то, сто пудов. И этот… тоже где-то рядом, - пробурчал он.

- Кто – этот? – не врубился я.

- Кто-кто! Облезлый, вот кто! Поможешь? - он добавил что-то еще, но в небе загрохотало так, что я не разобрал ни слова.

Сзади подкатилась не первой свежести «пятерка» - кто-то из Серегиных корешей.

- Помогу. Чего нужно-то?

- Тебе вон те два подъезда. Поводи там жалом, у Михи карифанов херова туча, вдруг забурился к кому, сидят на хате и водку бухают, а Лидка его ищет…

- Ладно.

____

Я честно прошел первый из двух порученных мне подъездов сверху донизу, но безрезультатно. Если Мишка и пил водку с кем-нибудь из дружков, то делали они это молча – квартиры словно повымерли. Отдышавшись, вошел во второй подъезд – крайний с торца здания. Ради справедливости надо признать, что я не раз и не два обращался к Бугрову за помощью, и он мне не отказывал, хотя близкими друзьями мы не были.

На шестнадцатом этаже я остановился, чтобы перекурить. Мишка как в воду канул: тишь да благодать. Стряхнув пепел в прикрученную к перилам консервную банку, я поставил ногу на железную ступеньку лестницы на чердак, и тут наверху что-то зашуршало: будто подошва шаркнула по грязному полу.

Задрав голову, я обнаружил, что крышка люка откинута, а проем зияет чернотой.

«Безобразие», подумал я. После серии терактов в Москве наша префектура так и не раскошелилась на кодовые замки, но входы и выходы в технические помещения строго держали закрытыми. Света на чердаке явно нет; может быть, электрик устраняет там поломку?

- Эй, кто там? – крикнул я.

Ответом мне было мерное щелканье реле в машинном отделении.

Я опустил в «пепельницу» бычок и, взобравшись по лестнице, осторожно выглянул на чердак.

Увидеть что-либо было нереально. Вот почему их обоих – и Мишку, и Лиду – нашли уже другие; я только поднял тревогу. Без фонаря по чердаку не шляйся – пути не будет… с Лидкой так и случилось. Она лежала в полуметре от люка, и я мог бы дотянуться до нее рукой, но не знал, что она там лежит; споткнувшись на бегу о длинный обрезок газовой трубы, она при падении сломала себе шею так, что позвоночник пропорол кожу шеи изнутри.

Мишка сидел неподалеку, прислонившись к вертикальной опоре. Он умер на какие-то пять-десять минут раньше своей матери.

Но, повторюсь, я их не видел.

Слева в сплошном мраке белел длинный прямоугольник – слуховое окно. Вот оно и давало немного света: за ним висела луна. Стекло пропускало всего пару тонких лучей, но они упирались в пол под окном; там-то я и различил носы мужских ботинок. А над ними – стрелки брюк.

Мой взгляд сам собой пополз кверху, по застегнутому на три пуговицы пиджаку, до воротника рубашки – а над воротником плоско желтело овальное выщербленное пятно.

Я вернул глаза на уровень пола, проверяя, не обман ли это зрения. Тогда один ботинок шевельнулся, хрустнув битым стеклом.

- Марат?! – вырвалось у меня, и этим вопросом я напугал себя куда сильнее, чем тогда, на шоссе – я попросту свалился с лестницы вниз, сильно растянув щиколотку при ударе о кафель.

Чердак отозвался песней про черный бумер – той, что была загружена в мобильник Мишки Бугрова: это Серега всё дозванивался до сына…

____

Подобрать разумную мотивацию я могу только к действиям Лидки Бугровой. Придя из отделения милиции, она обнаружила, что Мишка куда-то свинтил. Звонить мужу она не рискнула: ему бы не понравилось, что она отлучилась из квартиры, тем более невесть зачем битый час отвлекала от работы Овчарука. Она подхватилась и кинулась разыскивать «пропажу».

С Мишкой, пожалуй, сложнее. Вылезать на улицу при таких раскладах, как не закрытое уголовное дело, да еще и военкомовская повестка, явку по которой Мишка просрочил уже на три недели, ему было ни к чему. И всё же он вылез… Ход его мыслей невоспроизводим, но могу предположить – наслушавшись от родителей или от дружков историй о появлении в окрестностях Марата, он задался целью доказать себе, что не боится ваганьковского пришельца. А то даже и разделаться с ним окончательно, лишив возможности двигаться… бог весть, в каком виде это представало в Мишкиных пересушенных мозгах. Но зачем-то же он захватил с собой из отцовского ящика с инструментами молоток!

Молоток валялся там, на чердаке, и на нем сохранились отпечатки Мишкиных пальцев. Это навело на вывод, что нажравшийся в ломину Мишка двинул на чердак и разнес там все потолочные навесные лампы – чисто по пьяной дури. Если не путаю, сам Овчарук придерживается такого же мнения. А потом у подростка, страдавшего не выявленной при медосмотре болезнью сердца, обострилась аритмия из-за алкогольного токсикоза... Мишка не оценил тяжести своего состояния, продолжал буйствовать, и сердце не выдержало.

Но мне кажется, что лампы разбил Марат. Темнота могла ненадолго спрятать его, сделать невидимым… наверное, в жизни ему этого и не хватало – стать невидимкой. А сейчас, когда в его собственном секретере лежало свидетельство о его же смерти, он принужден был скрываться: в низине на радиополигоне, за гаражами, в овраге, на чердаке… И лампы он разбивал той самой газовой трубой, о которую споткнулась бегущая по чердаку Лида, потому что Мишка, даже при его немалом росте, не достал бы до ламп молотком, их меняли со стремянкой.

Для меня осталось загадкой, где Марат переждал нашествие на чердак людей, а после еще и прибытие следственной группы, которая, правда, особо не напрягалась: констатировали только, что о насильственной смерти речи нет. Во всяком случае, ничего сверхъестественного он не мог – сквозь стену не проходил. Ему и домой-то было не попасть, хотя именно этого он и хотел больше всего.

Все эти «умозаключения» я записал в тетрадь на работе. Это было на другой день – я сидел за столом, а рядом шумел вентилятор, и я думал, страдает ли Марат от чертовой жары, которая к лету дойдет до настоящего пекла.

____

А следующей ночью Катька в последний раз перебудила соседей своим криком. Она кричала, падая с тринадцатого этажа на тротуар перед фасадом дома. Вернее, кто-то проснулся от крика, а кто-то от громкого хлопка, с которым ее тело врезалось в асфальт.

____

Я полагаю, что всё было вот как.

После ночных происшествий Катька вовсе очумела от страха – а такие вести расходятся по Опольцево очень быстро, мы любой деревне дадим фору в сто очков. Как и Серега Бугров, она сочла Марата жестоким мстителем, который и против нее затаил зло – чего уж там, идеальная жена из нее не получилась. День Катька провела, стараясь хоть кого-то подбить на совместную ночевку, но все ее поползновения беспощадно отвергались. По ходу поисков партнера (или собутыльника) она перегнула палку, закладывая за воротник, и, добравшись до квартиры, мешком свалилась на диван, забыв запереть дверь. Проснувшись и увидев, что за окном стемнело, она сразу же – как я, после того, как убежал с шоссе Петля – пошла проверить, что там с замками.

А Марат уже входил в прихожую.

При виде мужа Катька, должно быть, лишилась дара речи. Я бы точно лишился. Хотя, кто знает – может, она и спрашивала его: «Ты зачем приперся, твое место на кладбище, что ты здесь делаешь?!». Но ответить ей Марат не мог – я сейчас скажу, почему. Он просто молча шел на нее. А Катька пятилась назад. Так – задним ходом – она вошла обратно в комнату и продолжала отступать, пока не уперлась копчиком в подоконник. А Марат приблизился вплотную и молчал.

Тут Катька и приняла решение. Оставаться один на один с покойным мужем она не хотела, и, рванув на себя оконную створку, подтянулась на шторине…

____

Когда участковый и понятые вошли в квартиру, Марат был там. Он сидел в маленькой комнате, в кресле перед телевизором. Ноги положил на стул, прикрыв их одеялом, а на придвинутой тумбочке стояли две банки солений: двухлитровая с огурцами и поллитровка грибов. Здесь же – тарелка и вилка. Еще пирог с черной смородиной, превратившийся в сухарь, кажется, еще до убийства.

(Эти две банки остались от поминального меню: их принесла пенсионерка-огородница. Катька не готовила Марату соленья, не запасала сухофруктов на компот. Она и с супом-то не заморачивалась. Муж нужен был ей как источник доходов с бонусом в виде московской квартиры, а в классической семейной жизни Катька не нуждалась – ее влекли приключения).

А Марат отчаянно мечтал хотя бы об ОДНОМ тихом вечере – вот так, в кресле, чтобы никто его не дергал, а рядом лежала на тарелке вкусная еда. Вечно усталый, голодный, постоянно ждущий неприятностей – и дождался ведь! – он, наверное, во сне видел эту простую радость мирного домашнего отдыха. Да только и поспать-то ему не давали…

Наверное, ощупывая в кармане пиджака пачку денег, он подходил к подъезду с надеждой, что сегодня ему всё же удастся отдохнуть в кресле, вытянув ноги и завернувшись в одеяло. Еще бы жена была дома и открыла ему дверь – ключи он забыл в другом пиджаке… И это его желание – желание тишины и покоя – продлилось далеко за черту биологической смерти. Оно облекло себя в снятую с трупа копию и на какой-то срок стало Маратом. Возвращаясь на Опольцево, Марат стремился домой за покоем и отдыхом, но смененный замок мешал ему… пока Катька сама же не прокололась, забыв повернуть ключ.

Он вряд ли даже заметил, как она выбросилась в окно. Он шел к ней через темную квартиру, не пугая, а пытаясь сориентироваться – подзабыл обстановку, пока был мертв. Затем сам, как мог, собрал себе незатейливый ужин: две банки солений и пирог на сладкое. И набросил на ноги одеяло – байковый теплый символ заслуженного отдыха.

Но «копия» была полноценна лишь внешне, причем снятие ее состоялось уже после того, как труды похоронного гримера пошли насмарку: толстый слой пудры обвалился в проломленный системным блоком череп. Оказавшись в вожделенном кресле, Марат вдруг понял, что простые радости жизни уже недоступны для него: к чему еда, если не во что ее положить. У него и рта не было – только имитация рта, изотропная и неподвижная; он не смог бы ответить своей жене, даже если б слышал ее вопли: «Ну чего ты припёрся, иди на кладбище!».

Причинно-следственная цепь замкнулась. Заветная, щемящая мечта, неуклюжими пальцами перебиравшая звенья цепи, добралась до ограничителя – навечно склеившихся губ. Остановив сердце Марата, мироздание назначило ему странную аберрацию, но с условием, что рот его отныне никогда не раскроется, на что рукой врача «скорой помощи» был выписан запретительный документ – свидетельство о смерти. Прикоснувшись к этому уродливому, холодному ограничителю, мечта почувствовала, что дальше НИЧЕГО НЕТ.

Тогда она и сама ушла, бросив на произвол судьбы пустую форму-оболочку. Без направляющей силы форму хватило лишь на последний взмах руки, безвольно свесившейся с кресла к паркету.

Протокола о вскрытии мне, естественно, не показывали. Я даже без понятия, где это вскрытие проводилось. Но, вроде бы, лабораторные пробы с «оболочки» дали кое-что, науке не известное. Потратив уйму времени на исследования, эксперты не сумели определить, из чего нам слепили второго Марата, и почему от первого осталась лишь горстка черной взвеси.

____

…Так вот, я не верю ни в бога, ни в загробный мир. Но иногда я молюсь, и в молитвах прошу об одной вещи: чтобы бог всё-таки был.

Самый никчемный бог лучше, чем неизбежное и безысходное ничто.

Это было под утро в тумане

Это было под утро в тумане (Шоссе Петля-2)

Олег Новгородов

-1-

Васнецов подписал оба приказа после полудня.

«Малахитову Маргариту Ивановну уволить с должности главного бухгалтера… с 02 сентября».

«Тарасова Александра Константиновича перевести на должность главного бухгалтера с окладом согласно штатному расписанию».

Вроде бы всё. Жить и радоваться.

Но мерзкое ощущение его не оставляло. Ощущение, что он сделал не продуманный шаг – и влип.

Хотя шаг этот он рассчитывал и продумывал почти целый год. Готовил его так, как не готовят внедрение резидентов.

«Просто это надо было сделать», - сказал себе Васнецов, грызя карандаш. Грызть карандаши полезнее, чем смолить одну за другой крепкие сигареты. Но тоже так себе привычка.

Неделю назад, когда Малахитова явилась в офис, бухгалтерские документы были заперты в сейф, сейф опечатан, а на компьютере изменен пароль пользователя. Главбухша ворвалась в кабинет Васнецова и потребовала объяснений. И тогда Васнецов, стараясь говорить спокойно, поставил Малахитову в известность: она уволена. Пусть сдает дела новому главбуху.

Головная боль в лице госпожи Малахитовой досталась Васнецову от предшественника. Поначалу Васнецов подозревал, что Малахитова держала его за горло, располагая неким компроматом, но вскоре понял свою ошибку. Главбухша воплощала собой танк, прущий по жизни напролом и готовый раздавить любого, вставшего на пути. Есть такие люди, до поры безнаказанные и как будто даже неприкосновенные, но иногда это кончается внезапно и одним моментом. (Как закончился бывший зэк, отсидевший восемь лет за колючей проволокой и терроризировавший весь дом. И однажды его по-простому нашли в подъезде со свернутой шеей. А того, кто свернул ему шею, не нашли).

Когда Васнецов сообщил Малахитовой, что намерен провести в бухгалтерии аудиторскую проверку, та яростно отчитала его при сотрудниках, словно он был не генеральным директором, а сопливым мальчишкой. «Не смейте мешать мне делать мою работу!!! – орала она. – Не суйте нос, куда не просят! Вам кто-то сказал, что у меня что-то не так?! КТО вам это сказал? Имя мне назовите!!!».

Васнецов не был трусом. Он служил в погранвойсках, задержал двоих нарушителей и получил ножевое ранение, разнимая сцепившихся в казарме старослужащих. Перед опасностью никогда не пасовал, но… беснующаяся главбухша вынудила его сдать назад. А что ему было – драться с ней? Одного удара вполне бы хватило. Чтобы ее насмерть.

Васнецов не поднимал руку на женщин, но чем дальше, тем меньше он воспринимал Малахитову как женщину. Постепенно он и человека перестал в ней видеть. Ядовитая змея, да и только. Фирма несла огромные убытки, а Малахитова в наглую прокручивала собственные делишки, откладывая свои прямые обязанности «на потом». Все попытки Васнецова призвать главбухшу к порядку оканчивались истерикой и обвинениями в его же адрес.

- Решили, значит, меня уволить? – язвительно спросила Малахитова в прошлый понедельник. – Это какая же, интересно, мразь против меня вас науськивает?

- Никакая, - сухо ответил Васнецов. – Вы увольняетесь по собственному желанию. Поскольку не справляетесь с работой.

- Ах, вот оно что, - протянула Малахитова. – С чего вы взяли, что я не справляюсь? Я? Не справляюсь? Это сотруднички ваши не справляются, только интриги плетут, а больше ни хера не делают! Лучше их на место поставьте, а меня не трожьте, ясно?!

- Ясно, - буркнул Васнецов, не глядя на Малахитову. – Не уйдете по-хорошему – я вас вообще в тюрьму посажу. Все доказательства у меня на руках. И Романченко в суде выступит, с ним договорился.

С бывшим генеральным он не договаривался, но при его упоминании Малахитова попятилась.

- Я поняла, чего вы хотите, - сказала она. – Не нравится со мной работать, так и скажите! Я с самого начала знала, что вы меня отсюда выживете! Я знала, я знала. Но ничего, Валентин Григорьевич, боженька – он всё видит, - и добавила, вдруг сразу состарившись лет на двадцать:

- Вы и представить себе не можете, что вы натворили.

***

Всю неделю после этого разговора Малахитова вела себя так, словно ничего не случилось. Словно капризы руководства у нее уже поперек горла встали, и она не намерена трепать себе нервы по пустякам. На планерках и совещаниях по-прежнему не давала никому рта раскрыть, хотя Васнецов и запретил ей в них участвовать. Ему приходилось вызывать подчиненных к себе чуть ли не явочным порядком. Саша Тарасов жаловался, что Малахитова не только отказалась сдать дела, но еще и велела ему «сидеть и не рыпаться». Васнецов стиснул зубы и выжидал: в конце концов, осталось всего несколько дней. Потом осталась пятница – и выходные. Потом – только выходные.

И вот сегодня он подписал оба приказа.

Малахитова собирала вещи. В бухгалтерии за ней в оба глаза следили новый главбух и заместитель Васнецова. Сам же Васнецов сидел у себя и грыз карандаш, пытаясь отвязаться от навязчивой ассоциации: уволив Малахитову, он, по сути, нанес ей тот самый смертельный удар. Переломал шею ядовитой гадюке. Вот только гадюка и с переломанным хребтом способна извернуться и запустить в тебя напоследок зубы.

Однажды, еще в армии, он видел, как пролежавшая несколько часов на солнцепеке мёртвая гадина (по ней проехался обоими колесами штабной мотоцикл) вцепилась в руку солдату, пришедшему ее убрать. У солдата была палка-рогатина и холщовый мешок, а змея, как все думали, давно сдохла. Но едва солдат наклонился, пытаясь поддеть тело рогатиной, змея вдруг обвилась вокруг палки и повисла у парня на запястье.

А три дня спустя, когда военная прокуратура закончила расследование инцидента, солдата отправили домой.

В цинковом гробу.

Дверь открылась. На пороге стояла Малахитова – с двумя пакетами в левой руке. Из одного торчал каблук туфли.

- Что-то еще хотели, Маргарита Ивановна? – хмуро осведомился Васнецов.

Но Малахитова промолчала. Она смотрела на генерального директора ледяным, остановившимся взглядом. Васнецов обратил внимание, как заострились черты ее лица, а глубоко посаженные глаза ввалились еще больше. «Как мертвая», с ужасом подумал он.

Затем Малахитова повернулась и ушла.

***

Минут через пять явился зам.

- Всё? – коротко спросил его Васнецов.

- Да, слава богу – отделались, - кивнул тот, и, не спрашивая разрешения, закурил. – Знаешь, пока мы ее караулили, я всё ждал, что она ко мне подскочит и прокусит артерию.

- Слушай, достал уже ныть, - вяло огрызнулся Васнецов. – Скажи спасибо, что я тебе не поручил ее об отставке уведомлять. Пропуск она сдала?

- Без понятия насчет пропуска. Щербаков ее провожал до выхода.

«Во Щербакову-то счастье привалило», подумал Васнецов. Малахитова вечно мудрила с его зарплатой, начисляя ее то на день позже, то на два, а то и на все десять. В ответ на претензии цедила: скажите спасибо, что вообще деньги получаете. Начохраны не желал подставлять шефа и учредителей и жалоб по инстанциям не писал, но главбухшу готов был на клочки разорвать.

- На всякий случай предупреди, чтобы духу ее тут не было, что с пропуском, что без.

- Понял. Предупрежу.

- Ты сейчас предупреди. Да не по телефону, а лично на КПП сходи и скажи.

- Понял. Докурить можно?

- Нельзя, твою мать! И, это… Тарасова сейчас ко мне.

- Понял, - кивнул зам, торопливо гася в пепельнице окурок.

***

Васнецов уехал домой с тяжелым сердцем. Вёл машину в среднем ряду, не выше шестидесяти, потому что чувствовал, что плохо контролирует ситуацию на дороге. Нервное напряжение, скопившееся в ожидании этого дня, отпустило, но взамен пришла опустошенность. Тело налилось усталостью, а голова раскалывалась. До восьми часов он знакомился с выкладками Тарасова: новый главбух полагал, что большую часть дыр в бюджете пока еще можно заткнуть. Но Васнецов слушал Тарасова рассеяно, каждую минуту ловя себя на том, что его так и тянет обернуться к окну. Несколько раз он украдкой взглянул на улицу, но Малахитовой не увидел. И всё же был уверен, что она где-то там, на другой стороне дороги. Стоит и сверлит пронзительным взглядом его затылок.

- В общем и целом, непреодолимых кризисов не бывает, - добавил Тарасов, складывая свои бумаги в кожаную папку. – Бывают не выявленные причины, но причину вы уже выявили и устранили.

- Да, да, - отстраненно кивнул Васнецов.

- Одно плохо, Валентин Григорьевич, - Тарасов помялся. – Она всех сотрудников перессорила. Нездоровый климат в коллективе. Деньги ведь воровала, из карманов прямо, из сумочек… Вы бы поговорили с людьми, а? Пусть успокаиваются.

- Я поговорю, - отозвался Васнецов.

Откровение о том, что Малахитова наживалась не только по-крупному, но и мелко крысятничала, выглядело сейчас маловажным.

Важным сейчас не выглядело ничего. Уволив главбухшу, он будто потратил на это все силы, сколько было.

____

-2-

В субботу Васнецов напросился в гости к другу, за город. Ему хотелось поговорить с кем-нибудь, кто не станет крутить пальцем у виска и не посоветует сходить к психиатру. Игорь Сотченский не верил в психиатров и умел хорошо слушать, а по роду своей деятельности мог бы, не исключено, даже объяснить что-то из происходящего. Охранник на въезде в элитный поселок сверил госномер авто со списком гостей, поднял шлагбаум и указал Васнецову место на парковке.

Выйдя из машины, Васнецов вдохнул насыщенный кислородом воздух и впервые за последние дни не ощутил запаха дешевых духов, которыми брызгалась госпожа Малахитова. Запах преследовал его днем и ночью, но ночевал-то он дома, где, конечно, нога Малахитовой не ступала. Хотя из кабинета духам тоже давно пора выветриться. Едкий аромат будил в подсознании страсть к паскудным приключениям, которую нормальные люди в себе тщательно давят.

А ведь Малахитова – сексуальная баба.

Если отбросить ее жуткие манеры и вспышки бешенства, она определенно привлекательна. Совсем недавно ей исполнилось пятьдесят три года, к которым она сохранила точеную фигуру и рельефную задницу. «Предложи она мне переспать, - думал Васнецов, - я бы уже не смог ее уволить».

Да, но, сталкиваясь с Малахитовой ежедневно, подобных заскоков он за собой не замечал. Кстати, почему? А, вот. Лицо. Ее лицо. Очень худое, слишком неподвижное даже в гневе, кости черепа едва обтянуты бледной кожей.

Васнецова едва не вырвало на ровно подстриженный газон. Само желание секса с Малахитовой несло в себе нечто некрофильское. Поэтому раньше таких диких идей у него не возникало. Всё равно, что по-серьезному задуматься о том, чтобы трахнуть покойницу. Только именно по-серьезному, не давая своей фантазии никаких поблажек. Вообразить себе ЭТО во всех деталях.

И во всех, черт бы их побрал, последствиях.

***

Ненадолго его мысли потекли другим направлением. Шагая по гравиевой дорожке, он с завистью рассматривал роскошные двух- и трехэтажные коттеджи в европейском стиле.

Ландшафтные дизайнеры плотно насадили всесезонные крупномеры, создав здешним обитателям собственную экосистему. Со своей зарплатой генерального директора Васнецов не мог позволить себе поселиться в таком вот местечке. И даже если весь тарасовский оптимизм не окажется профанацией (вера Васнецова в главбухов катастрофически упала), возможность такая появится не раньше чем через года три-четыре. Которые неплохо бы еще прожить.

Игорь Сотченский нигде не работал без малого восемь лет и катался как сыр в масле. Всего-то удачно сходил с друзьями на новый год в клуб. На спор с Васнецовым он взялся «снимать» девушку за соседним столиком… Впоследствии он ссылался на свою якобы интуицию, и, может быть, даже не врал, ибо до него на барышню не польстился ровно никто. Какая-то вся на взводе, как сжатая пружина, чересчур накрашенная блондинка, нервная, с бегающими глазами. Она залпом пила шампанское бокал за бокалом, отвечала на шутки и комплименты Сотченского взрывами истерического смеха, а в разгар веселья вдруг подхватилась и уехала домой на такси. Оставив Игоря в полном недоумении и проигравшим Васнецову вискарь.

Любопытный по натуре Сотченский еще со школы только и делал, что допытывался до скрытой сути непонятных ему явлений.

Опросив клубных завсегдатаев, он переварил полученные «показания», и вот тут-то у него появился план.

Девушка оказалась дочкой богатого нефтяника, но папиным благосостоянием всё хорошее в ее жизни начиналось и заканчивалось. Первоклассницей Алиса едва не бросилась в окно с двенадцатого этажа после очередной родительской ссоры – отец чудом успел поймать ее за воротник. После этого она долго наблюдалась в психдиспансере, а отношения между родителями становились всё хуже и хуже. В итоге состоялся развод, а отец, имевший связи в суде, лишил бывшую жену права видеться с дочерью.

Взрослея, Алиса лелеяла мечту: найти прекрасного, доброго мужчину, выйти за него замуж и никогда с ним не ссориться.

Достигнув возраста мини-юбок и гулянок за полночь, Алиса с головой окунулась в поиски. Беспредельно наивная, она готова была бросить к ногам избранника всё, чем владела; увы, мужчин привлекали ее деньги, но никто не жаждал получить ее саму. Алиса была «куколкой», однако с хорошими задатками психопатки, при этом начисто лишенной даже тех крох обаяния, какими не обделены и дурнушки. Кроме того, катаясь на роликах, она упала, сильно повредив лицо; после долгого и болезненного лечения остался тонкий шрам – от края нижней губы и чуть вниз по подбородку. В глаза он почти не бросался, но из-за него у Алисы развился комплекс.

Обогатив опыт отношений с мужчинами парой суровых уроков, девушка изменила подход: теперь, выходя «в люди», она изображала обычную, не особо состоятельную москвичку. Таким образом, она практически обрекла себя на пожизненное одиночество, если бы не Сотченский и его интуиция.

Три месяца ухаживаний и беспросветной романтики воздались сторицей: Алиса железно уверилась в том, что Настоящая Любовь – вот она, только руку протянуть, и пора бы уже, была не была, рассекречиваться. Но самый коронный номер Сотченский приберег на десерт. С каменной физиономией выслушав признание Алисы, он заявил, что неравный брак ему сто лет не нужен, жениться на деньгах он не собирается, и что он «хочет побыть один».

- Игорь, да что тебе не так?! - голосила ошарашенная Алиса.

- Мне всё не так, - сурово ответствовал Сотченский. - Ложь, обман, лицемерие.

И выставил невесту за дверь.

Удрученной таким сюжетным виражом Алисе пришлось не только выплакать море слёз, но и хорошенько побегать за «принципиальным» возлюбленным. Тот и шагу не сделал в сторону ЗАГСа, пока Алиса сама себе не внушила: содержать будущего мужа и оплачивать все, даже самые дурацкие его прихоти будет для нее величайшим счастьем.

К чести хитроумного альфонса можно лишь сказать, что свое содержание он отрабатывал от и до. Алиса получила именно то, чего хотела – идеального мужа, принимающего ее такой, какая есть. Мало того - он подружился с ее отцом, чей неимоверно тяжелый характер от возраста и алкоголизма становился всё несноснее и тяжелее. Не нуждаясь отныне в средствах, он зарегистрировал в Минпечати журнал под названием «Водораздел - Аномальное». Журнал выпускался не регулярно и с разными объемами, что не мешало новоявленному главреду позиционировать издание как единственное, располагающее ПРОВЕРЕННОЙ информацией - о призраках, киборгах-мутантах и пришельцах из космоса.

«А вот это ты опубликуешь?», - мрачно спросил приятеля Васнецов. Про себя, разумеется.

***

Интерьер кабинета полностью соответствовал вкусам аккуратиста Сотченского. Всё на своих местах, небось по линеечке выверено. На журнальном столике курилась ароматическая палочка. И только залежи компьютерных распечаток на крышке секретера вносили художественный контраст в общий стиль.

- Выпьешь что-нибудь? – предложил Игорь.

- Я же за рулём…

- Ночевать не останешься, что ли? Давай, сто лет ведь не виделись!

- А подруга жизни твоя где?

- Алиса на Мальдивах, в океане плещется. Для нервов полезно.

Если Сотченский и расстраивался из-за разлуки с женой, виду он не показывал.

- Ладно, налей тогда что-нибудь…

- Виски? Ром? Коньяк? – перечислял Игорь, стоя у мини-бара. – И полирнем пивчанским, не?

Он потирал ладони, словно в предвкушении, но Васнецов знал, что это обманка: Сотченский пил очень мало и всегда себя контролировал.

- Давай просто коньяк. Не хочу завтра давлением мучиться. – Васнецов кивнул на секретер. – Архив сенсаций?

Игорь разлил коньяк в хрустальные рюмки.

- Ну такие себе сенсации. Думаешь подписаться?

- Нет уж, спасибо, – Васнецов наугад ткнул пальцем в одну из бумажных кип. – «Таврия-113»? Это что еще такое?

- Городская легенда. Среда распространения – сотрудники ДПС, ареал – юг Подмосковья, периоды проявления феномена – осенние месяцы, условия – туман, повышенная влажность. Автомобиль «Таврия» девяносто третьего года тормозит на большой скорости, притираясь к машинам патрульной службы. На лобовом стекле засохшие пятна крови, а в кабине сидит труп с…

- Твою мать, Игорь! Ты вроде бы говорил, что печатаешь только проверенную информацию?

- Проверенную или в стадии проверки. Большей частью всё, чем я занимаюсь – милые детские сказочки, и я их детально разоблачаю. Моя политика в этом, а не в том, чтобы народу всякую муть задвигать. Но проверить «Таврию-113» я пока не могу. Двадцать респондентов из сорока наотрез отрицают существование легенды, десять признались нехотя, что слышали что-то вроде, и еще десять анонимно подтвердили, что побаиваются дежурить на шоссе с сентября по ноябрь. Знакомый из пресс-службы МВД свел меня с инспектором, который подал первый и последний рапорт о «Таврии». Знаешь, что бывает за такие рапорты? Внеочередная медкомиссия с пристрастием. Я ничего толком из него не вытянул. Он сказал, что «Таврия» вылетела на полосу безопасности, едва не ударив его бампером. На водительском месте находился труп женщины, а когда я спросил, с чего он взял, что именно труп, он объяснил, что ошибиться тут невозможно, потому что…

- «Летучий Голландец» по-московски? – уныло перебил Васнецов. Меньше всего ему хотелось слушать про женские трупы, но у Сотченского имелась общая с Малахитовой черта – залповым огнём не остановишь.

- Не совсем. Смотри, как было дело… Октябрь девяносто пятого, Киевское шоссе, поворот к Наро-Фоминску. Двое гаишников засекают авто, идущее больше ста пятидесяти по радару, и сигналят «к обочине». Машина – «Таврия», номерной знак с цифрами «один-один-три» - проскакивает мимо. Впоследствии выяснилось, что за рулем была владелица сети палаток на рынке Черкизово. Гаишники вели «Таврию» пять километров до места, где водитель не справилась с управлением. Столкнулась с «Камазом» - он сбросил скорость, и она не успела его объехать. «Таврию» смяло наискось, двери заклинило, достать женщину гаишники не смогли и вызвали спасателей. До их прибытия нельзя было даже определить, насколько пострадала водитель, ее не видели из-за нагромождения металла. Видели только ее руку – она шарила ладонью по дверной раме. Один из гаишников попробовал установить контакт. Он сказал: если вы в сознании, сожмите пальцы один раз. Она сжала пальцы. Вы можете двигаться? Сожмите один раз, если да, и два раза, если нет. Ну и так далее. Он поддерживал «диалог», пока не подъехали спасатели, а потом крышу вырезали автогеном и увидели, что женщину раздавило в лепешку, размазало по всему салону. Уцелела только левая рука.

- Тьфу! – воскликнул Васнецов. – Как же тебе это нравится – копаться во всякой… во всяком… всё равно что по пластиковым мешкам в покойницкой лазить!

Игорь взял его рюмку и добавил коньяка.

- Я же это не придумываю. Исходник мне слил человек, который заслуживает доверия, а я только оцениваю, какой здесь процент вымысла, а какой – правды. Видишь ли, я не подгоняю свою версию под какую-то определенную точку зрения. Мне важно знать, что там было в действительности…

- И что же, по-твоему?

- Та баба ехала не то вмазанная, не то напилась до белки, но отравление наркотой или алкоголем само по себе таких посмертных аномалий выдать не может. Нельзя напиться или наширяться до такой степени, чтобы проигнорировать собственную смерть. В момент аварии суммировались какие-то факторы… мир породил явление, противоречащее его собственной логике.

- И от того баба до сих пор катается по Киевке, хотя сгнила в могиле, а ее тачка гниет на свалке?

«Вот бы с ней Малахитову посадить, и обеих об «Камаз»…»

- Именно. Явление не исчерпало себя. У него неопределенный срок годности, но по сию пору оно устойчиво и функционально. Оно заряжено последними эмоциями погибшей: злость, ненависть…

- На кого злость?

- На гаишников, которые за ней гнались. Не начнись эта погоня, у нее была парочка шансов из ста остаться в живых. Она могла опомниться и остановиться. Но они повисли у нее на хвосте, и она запаниковала.

- Теперь она их ищет? Тех, кто ее вёл?

- Думаю, что да. Фантом видят только сотрудники ДПС, и это вряд ли случайно. И… Валентин, стоп, тебе хватит, сейчас кофе сделаю. Ты прям позеленел.

- Позеленеешь с тобой! – выпалил Васнецов. Он взял себя в руки, жалко улыбнулся и продолжал, понизив голос: - Если на «Таврухе» разогнаться до ста с полтиной, она или взлетит, или развалится. Так что, Игорь Алексеич, это не городская легенда, а кидалово и провокация. Давай пострашнее что-нибудь.

В створку окна вдруг ударило ветром – словно огромным кулаком. Стремительно обернувшись, Васнецов увидел, как сорванный фиксатор беспомощно повис на креплении, и тут же по улице пронесся шквал. Неведомое чудовище из нижних слоев атмосферы грубо взъерошило кусты и выдрало из палисадников ворох листьев. Где-то завыла автосигнализация.

- Штормовое предупреждение, - флегматично сказал Игорь, закрывая окно. – С утра еще передали. - Он включил кофеварку. - Твоя очередь, старичок. Выкладывай, что у тебя творится.

____

-3-

- …Я тонкостями не владею, - сказал Сотченский. – Но, по-моему, сместить главбуха, вот так исподтишка – геморрой тот еще. Да, нет? Ведь и подставить может…

- Она бы и подставила. Но я Сашку к ней подсадил за полгода. Это он с виду пацан, а бухгалтер классный. Собственно, что она дела передавать не стала – не беда, он их и так принял. Незаметно. Я всё боялся, что она его раскусит, но…

- А уверен, что не раскусила?

- Уверен, - быстро ответил Васнецов, но тут же скривился. – Нет. Я уже ни в чем не уверен. Но я к тебе не поэтому пришел. Игорь, что ты знаешь об оккультизме?

Сотченский пожал плечами.

- Я знаю только то, что эти вещи имеют место быть. И даже где-то каким-то образом исследуются. Сам я, конечно, ничего подобного не практикую.

- Почему?

- Во-первых, не тянет. Я аналитик, а не оккультист. Во-вторых, может таким боком выйти, что не обрадуешься. Тут силы, с которыми не шутят. Настоящих магов, или колдунов, или ведуний по пальцам пересчитать можно. Все прочие играются с огнем, на «повезет – не повезет». А к чему ты спрашиваешь?

Васнецов допил остывший кофе.

- Я ведь тебе сказал, что она вошла и долго на меня смотрела? После этого из меня словно какой-то стержень выдернули. Уже месяц как, а я ничего не хочу, ничего не интересно, даже по фигу стало – выплывет теперь фирма, нет… Полная апатия. И еще. Такое чувство, что она меня приговорила к смерти.

- Васнецов, ты начитался Стивена Кинга. Не ври мне, у тебя же дома всё собрание сочинений. Ты как, худеть пока не начал?

- Нет, - раздраженно ответил Васнецов. – Худеть не начал. Но мне снятся кошмары. Каждую ночь. Я просыпаюсь, и мне страшно открыть глаза. Знаю – кто-то рядом стоит, и если увижу – то всё. Сдохну. Веки как склеенные.

- Что за кошмары? Твоя бывшая главбухша является тебе мёртвой?

- Да.

Сотченский почесал затылок.

- Стресс и эмоциональное выгорание.

- А если не стресс и не выгорание? Игорь?

Тот помедлил.

- Это не может быть чем-то другим. Принципиально не может. Но, если хочешь экзотики, мне вспомнилась одна гипотеза, про людей-проекторов. Суть ее вот в чем, только не принимай близко к сердцу. Некоторые виды ночных кошмаров, родственные галлюцинациям, генерируют двухмерную виртуальную реальность. Такой… как там… паразитный информационный слой, наследующий свойства твоей памяти. Внутри него происходит имитация событий, это и есть кошмары. Паразитный слой питается твоим биополем, истощает его. Проснувшись, ты чувствуешь себя разбитым, тебе нездоровится, ты как выжатый лимон. Но это, скажем, не самый плохой вариант. Вот если источник сновидений не внутренний, а внешний…

Васнецов с досадой цыкнул языком.

- В смысле, не внутренний, а внешний? Игорище, я ни слова не понимаю, что ты несёшь.

Пригубив коньяк, Игорь закусил маринованным огурчиком.

- В смысле, если кошмар не взят прямо из твоей головы, а кто-то его на тебя наводит, используя эту самую альтернативную, виртуальную реальность. Тот, кто умеет. Человек-проектор. Он способен закодировать в кошмаре самого себя, ну не полноценно себя, просто несколько кадров. Но при худшем раскладе - найти лазейку в физический мир, буквально - показать тебе картинку рядом с кроватью.

- Ты что, имеешь в виду – она действительно стоит возле моей кровати… мёртвая?

- Не по-настоящему стоит. Тут речь именно о картинке, типа голограммы, очень низкого качества. Разумеется, спросонья и ее хватит, чтобы рехнуться с концами. Поэтому ты глаза сразу не можешь открыть, организм себя защищает на уровне инстинктов, пока картинка не погаснет. Послушай, я, естественно, не могу утверждать, что эта баба – проектор или ведьма. Или что она – не ведьма. Но вот что хочу у тебя спросить… Она ведь жива сейчас?

- Живее всех живых, - вздохнул Васнецов. – Не поверишь – купила хату себе в моем квартале. Прямо в соседнем доме, у нас и окна друг на друга выходят, только ее – этажом ниже. Я сам не поверил, когда мне безопасник наш сказал.

- Хочет к тебе поближе быть. Нехороший признак-то, Валентин Григорьич. И очень нехорошо, что она тебе мертвячкой приходит. Похоже, ты этим увольнением ее в гроб вгоняешь. Для нее жизненно важно было сидеть у вас на фирме…

- …и воровать деньги, - закончил за него Васнецов.

- Вот именно. Ей нужно много денег. По каким-то причинам устроиться в другое место у нее уже не получится. Да и пока разберешься, что к чему, пока наладишь денежные потоки – это всё не одним днем. И она транслирует тебе свой образ в том виде и состоянии, в преддверии которого она сейчас находится – по твоей, замечу, вине.

- А что мне было делать – прибавить ей зарплату?! Фирма бы накрылась к новому году, не прими я меры…

- Вероятно, да. Но она зарывалась. Лишись она всех доходов при ликвидации компании, ей осталось бы только сетовать на судьбу. А так у нее есть прямой виновник – ты. То, что она взяла себе новую квартиру у тебя под боком, указывает на некий сценарий. С тобой в главной роли.

Васнецов вскочил и забегал по комнате.

- Что, да что она может мне сделать? Утащить в могилу вместе с собой? Пусть сперва сама туда ляжет!

- Ляжет, - безжалостно пообещал Сотченский. – Сядь, не носись… Я думаю, у этой бабы есть определенный диапазон способностей. Не слишком широкий – ты с ней в контрах больше года, и проще было тебя извести. Порчу наслать. Но это не в ее компетенции. Однако ж… она отнюдь не безобидна. И, Валентин, на твоем месте я дал бы команду безопаснику пробить, какие жизненные обстоятельства у этой Малахитовой. Потому что реакция ее очень даже неспроста.

Васнецов зевнул. Несмотря на выпитый кофе, его клонило в сон. На эту ночь кошмары оставят его в покое, и госпожа Малахитова – не то мертвая, не то живая – не прошипит ему в ухо: «Хочешь, я станцую для тебя – и ты возьмешь меня обратно на работу?». Потому что слой информации окосеет от его перегара. Конечно, неплохо бы прямо сейчас позвонить Щербакову и распорядиться насчет Малахитовой, но очень уж хочется на боковую.

- Ляжешь на втором этаже или на первом? – спросил Игорь. – Постельное белье, подушки я тебе выдам.

- А гостевая у вас на втором или на первом?

- Занимай любую, кроме моего кабинета и Алискиной спальни. Этого она нам не простит, - хихикнул Игорь.

- Неохота тащиться по лестнице. Так что первый этаж мне вполне подхо…

Васнецов поперхнулся. Шквальный ветер, утихший ненадолго, мгновенно усилился с места в карьер. С первобытным воем непогода закусила удила и взялась за пригород по-настоящему. Машины заголосили все одновременно испуганным хором. В туманящихся сумерках с неба хлестнули первые струи дождя.

Из-за деревьев напротив дома Сотченских вынесло по земле кусок пестрой материи, насквозь мокрый. Васнецов судорожно ухватился за подлокотники кресла. Он вспомнил, где в последний раз видел эти причудливо-бессмысленные ромбики и квадратики.

На шее у Малахитовой. Кокетливый такой платочек.

Пока они обсуждали, каких сюрпризов следует ждать от госпожи Малахитовой, сюрприз уже был здесь. Штормовое предупреждение не помешало Малахитовой прийти за своим бывшим директором.

- Передумал, - выговорил Васнецов. – Буду спать наверху.

- Ну… - Игорь взглянул на него и замер изумленно. Васнецова колотила крупная дрожь, а на лице выступили капли пота. Напуганный до полуобморока Васнецов – это надо же… - Валентин, что случилось?

- Она там, - ответил Васнецов, указывая рукой в окно. – Вон, платок ее валяется.

Сотченский чертыхнулся и быстро вышел в прихожую, сорвав с вешалки кожаную куртку. «Игорь, вернись, не вздумай!», просипел ему вслед Васнецов, но тот уже исчез за дверью. Не колеблясь ни секунды, он покинул безопасный дом и отправился туда, где бушующий ветер глушит шаги, и где увидеть КОГО-ТО можно, лишь натолкнувшись на него сослепу. А он, Васнецов, примёрз к этому проклятому креслу. Ему (который, зажав ладонью кровящую колотую рану в животе, орал в озверелые рожи погранцов: «Ррррроттааааа!!! Отставить!!!») не хватило духу пойти вместе со своим товарищем.

В грязно-белой мути госпожа Малахитова проскользнет мимо Сотченского. Или просто оставит его в своем временном укрытии с перекушенным горлом.

- А это – кто кого, - пробормотал Васнецов. (В их кругу поговаривали, что Сотка после морской пехоты поехавший, и для него человека убить - как два пальца. И что именно он свернул шею соседу-зэку боевым приемом).

Хрустнув гравием на каблуках, Игорь аккуратно защелкнул замок и повесил куртку обратно. С нее тут же натекла на пол вода.

- Не было там никого, - сочувственно сказал он, проходя в комнату. – Да и негде ей там встать, твоей Малахитовой – липы к ограде вплотную растут. Хотел я посмотреть на твой кошмар, прикинуть, из чего он состоит, но не сложилось… Да-а-а… - он хлопнул Васнецова по плечу. – Крепко тебе башню снесло. Баба очень сильная.

- Что и требовалось доказать… Видел бы ты, как она меня прессовала! Блин, паралич у меня, что ли, - Васнецов забарахтался в кресле.

- Развезло тебя с трех рюмок. Если сутками не жрать и не спать… Иди-ка ты, действительно, наверх, нечего внизу кантоваться. Там DVD есть, поставь себе смешное что-нибудь. Но не фильм ужасов. Знаешь, чего боится страх? Смеха твоего. «Смеяться в лицо страху» - это не громкие слова, старичок. Это – способ выживания.

***

Послушавшись совета, Васнецов, прежде чем лечь, сунул в проигрыватель диск с подборкой каких-то допотопных комедий. Но погрузился в сон еще до того, как прошли вступительные титры «Жандарма в Нью-Йорке».

А на первом этаже Игорь Сотченский, отбросив штору, следил за удаляющейся по улице женщиной. Она подобрала с тротуара мокрый платок и зашагала к центральным воротам комплекса. Спряталась она не за липами, а просто прижалась к одной из них, каким-то чудом слившись с древесной корой. Но еще большее чудо – что он не увидел ее с двух шагов.

И, пожалуй, не стоит рассказывать об этом Васнецову. У человека и так уже с головой непорядок.

Сотченский позвонил на КПП, но дежурный охранник бодро отрапортовал, что никакие посторонние женщины на территорию или с нее сегодня не проходили.

«Она через забор перелезла», - подумал Сотченский.

Через забор? Тогда она в очень хорошей форме.

____

-4-

В воскресенье Сотченскому предстояло мероприятие, на которое он совершенно не стремился попасть. Можно провести время с куда большей пользой, сидя перед телевизором.

Наводку дал один из информаторов – Фурсов, зарекомендовавший себя отъявленным барахольщиком. Сотченский уже посетил пару вечеринок в клубе спиритистов (вызванный ими дух Наполеона Бонапарта даже не владел французским), сеанс телекинеза, оказавшегося надувательством не слишком высокого класса, и теперь еще вот это… Однако рвать отношения с Фурсовым не хотелось – порой и от него случалась польза, и – ну, чем черт не шутит! – может, это и есть тот самый случай? Интуиция сварливо ворчала, что случай не тот, но Сотченский рассудил так: если не произойдет ничего экстраординарного, он честно поедет в морг при Склифе. Но – лучше пусть что-нибудь произойдет.

Надежда на это «что-нибудь» - хоть на какое-то оправдание своей пассивности, в которой его наверняка станет упрекать разобиженный Фурсов, сбылась.

Прежде всего, Васнецов проспал почти до половины первого – дало о себе знать крайнее переутомление. Как гостеприимный хозяин, Игорь не мог отпустить его, не накормив завтраком (вернее – обедом), и, пока Васнецов принимал душ и брился, заказал доставку еды.

Васнецов явно тянул с отъездом. Он сказал, что кошмары его не донимали, но выглядел хуже, чем вчера: синяки под глазами углубились до черноты, а все движения были какими-то скованными.

Уехал он только к двум часам. Вскоре после этого позвонила Алиса и весьма деликатно намекнула, что она будет счастлива, если супруг изыщет возможность лично встретить ее в аэропорту.

***

- …Ты же понимаешь, что жена меня сырым слопает! – убеждал Сотченский возмущенного «барахольщика». Игорь не стеснялся наделять жену самыми отрицательными чертами характера, хотя та после свадьбы начала принимать таблетки и превратилась в мирную домашнюю женщину. – Я предлагал ей такси вызвать – ни в какую.

- Алексеич, ты упускаешь уникальный шанс! – хрипел в трубку вечно простуженный судмедэксперт МАК. Сотченский считал, что не проходящая простуда – последствие слишком частого нахождения у ледников. – Если ты читал Новый Завет…

- Я не читал даже старый завет, - перебил его Игорь. - Слушай, ты сказал, что еще даже нет подходящего трупа, а вы там уже пригласительные билеты раздаете.

- Это больница Склифософского, труп будет. Главное, есть парень - настоящий феномен, хотя у него и не все дома. То есть, все не дома, однако…

- Паш, а Паш. Ты вот можешь хоть какую-то научную базу подвести под этот… хмм… феномен? Если без Нового Завета и преданий старины глубокой? Ну что, по-твоему, представляет из себя воскрешение мертвеца? Чисто технически?

Фурсов сдавленно откашлялся. Когда же он к лору сходит, самому-то не противно?

- Технически экстрасенс, проводящий реанимацию, не задает трупу никаких избыточных функций. В клетках организма, конкретно в нервных тканях, содержится компонент, отвечающий за так называемую вторичную жизнь. Он не охвачен метаболизмом и подвержен распаду в период от трех до девяти суток после биологической смерти… Слушаешь меня, алло?

- Наслаждаюсь каждым словом.

- Если компонент инициировать, он сообщает телу избирательную активность. Конечно, воскрешенный мертвец – это уже не человек. Мозг работает на холостых оборотах, личностные качества подавлены или вовсе отсутствуют. Получается такое… существо. В зависимости от срока, в который реанимация состоялась, и степени сохранности тела, существо может опознавать других людей, но без эмоциональной подоплеки. Психически оно нейтрально… пока не проголодается.

- Ты мне сейчас что-то цитируешь?

- Да, наброски, с компьютера.

- Всё это грандиозно, но олигофрен при чем?

- Так он же катализатор от Бога! У него в голове время и пространство скривляются, он не воспринимает окружающий мир, но видит скрытые процессы и манипулирует ими. Ты не находишь, что это как минимум тема для диссертации?

- Как минимум, - ответил Сотченский, сознавая, что его загоняют в угол. – А как максимум – принудительное лечение в дурдоме. Вряд ли человечество готово к твоей диссертации.

- Значит, ты там будешь? – Фурсов понимал шутки еще хуже, чем Алиса. - Я с тобой свяжусь по готовности. От проходной мне наберешь, выпишу пропуск.

- Блин, кто вам вообще такое разрешил?!

- Неважно. Есть договоренность. Так да или нет?

- Обещаю что-нибудь придумать. Алису тоже просто так не бросишь. Ладно, постараюсь выкрутиться.

Отвязавшись от настырного судмедэксперта, Сотченский бросился в кресло и принялся обдумывать, как ему быть дальше. Убить целый день? На то, чтобы полюбоваться, как в морге олигофрен с огромной головой и крокодильей челюстью творит неуклюжие пассы, ковыляя вокруг завернутого в простыню трупа? И получить предсказуемый результат – полнейшее ничто? С другой стороны, а вдруг результат будет непредсказуемым? Фурсов обязательно наврет с три короба, вот и кусай потом локти: было, не было?... Придется найти компромисс.

Игорь перезвонил Фурсову и продиктовал ему номер своего редакционного помощника Дмитрия. Затем позвонил Дмитрию и велел ждать сигнала. Пусть оторвется от компьютера и прогуляется до Склифа. А то всё дома и дома.

***

В кабинете Васнецова сидел начальник службы безопасности. Он замшевой тряпочкой протирал очки, в которых не нуждался. Щербаков носил их, скорее, потому, что блеск золоченой оправы и тонких линз придавал его бульдожьему лицу иллюзорное благообразие. В остальном Щербаков сохранил все манеры офицера войсковой разведки: он вел себя грубо, он разговаривал грубо, он работал грубо. Но результативно работал, не поспоришь.

- Так что, Валентин Григорьевич, - растягивая слоги, начал безопасник. – Выполнено ваше поручение. Извольте видеть…

- Ну? – поторопил его Васнецов. Очки – куда ни шло, но на кой садовника Дормидонта из себя корчить? «Он бы меня еще «барином» назвал».

- До устройства сюда у нашей дамы была растрата в коммерческом банке. Уголовное дело заводить не стали – деньги, что она прикарманила, в лимит не вписывались: полтора миллиона лишку. К нам она попала только потому, что зарплата у главбуха по тем временам была копеечная, и Романченко выбирать не приходилось: либо Малахитова, либо никто. Но он знал, что Маргарита в черных списках по всей Москве и области. Поэтому и отток клиентуры пошел: с ней просто боялись работать. Ну, пока втиралась в доверие, окапывалась – была белая и пушистая, а потом пошло-поехало. А сейчас, Валентин Григорьевич, самое интересное…

- А?

- Три года назад Малахитова отправила за границу сына с невесткой и внучкой. У внучки тяжелое заболевание крови, лечению не поддается, но можно удерживать в статике, только препараты бешеных денег стоят. Короче, всё, что она здесь намывала, шло туда… И то не хватало. Малахитова влезла в долги, заняла крупную сумму у авторитета одного, потому что ни в одном банке ее бы кредитовать не стали. Ну, заняла, естественно, без отдачи.

- И что авторитет?

- Что-что… - ухмыльнулся Щербаков. – Сучка перевела стрелки на нас: дескать, она бы и рада должок возвернуть, да вы, работодатель, с зарплатой ее который месяц динамите. Только мы ее сплавили, он уж на другой день телефон мне оборвал. Говорит – или деньги мне, или я вас…

- Дальше?

- А дальше-то что, Валентин Григорьевич… Дальше бандюга этот из ресторана выходил, да так неудачно, что обе коленки у него поломались. Боец при нем был, хотел помочь, и сам рожей об клумбу треснулся, нос у него теперь набок смотрит, да и ребра, я слыхал, не все целые. Их предупредили: пусть с Малахитовой вопрос решают, наше дело – сторона. Правильно?

- Правильно.

- Валентин Григорьевич, вы бы поосторожнее, что ли… Маргарита – она за сынка да за младшенькую всему миру горло перегрызть готова, а вы ее на улицу вышибли, обездолили выводок. И ходу ей никуда больше нет. А баба она очень злая. Уж на что я жизнь повидал, а такой стервы…

- Хватит, я понял, - отрезал Васнецов. – Буду осторожнее. – (И спать перестану. Совсем, - подумалось ему. – Она меня во сне достанет). – Если у нее так хреново с финансами, зачем же она себе квартиру новую купила?...

- Пардон, Валентин Григорьевич, тут у меня ошибочка вкралась. Хату у вас на районе она не купила, а свою поменяла, ей доплатили прилично. Район-то ваш… ну, это…

«Говори уж прямо – самый дешевый в Москве, - вздохнул про себя Васнецов. – И, если бы эта сволочь не лечила за мой счет свою внучку, я бы давно оттуда съехал».

- …разницу перевела сыну, - завершил Щербаков свой доклад. – Судя по всему, больше она ничем ему помочь не может. Еще месяц, от силы – два, и внучку лечить перестанут. Валентин Григорьевич… А хотите, я вам охранника пока дам? Ну, на всякий пожарный?...

- Спасибо. Но охранника мне не надо. По-вашему, я с Малахитовой не справлюсь?

- Да черт ее знает… - уклончиво ответил Щербаков. – Ежели б она сама… а то ведь наймет отморожков каких… за пузырь водяры… и поминай, как звали.

- Не наймет.

Отпустив безопасника, Васнецов уронил голову на сложенные руки и долго так сидел, а в висках гулко колотилась кровь. Сегодня с утра он забежал в поликлинику, и терапевт, измерив давление, посоветовал лечь в больницу.

Лечь в больницу, да еще пусть в коридоре один из щербаковских ребят караулит. А смысл?

Малахитова не станет нанимать маргиналов.

Она что-то другое для него готовит. Такое, что заранее лучше и не знать.

***

- Алексеич, ты ни о чем меня спросить не хочешь?

Голос у Дмитрия был такой ехидный, что Сотченский смешался и не сразу вспомнил, о чем должен спрашивать помощника. А ведь поза-позавчера тот был командирован протоколировать действо в морге, пока сам главред встречал в аэропорту жену.

- О, черт, - сказал Игорь. – Точно! Извини, столько дел – зубы почистить и то некогда. Как прошло? Мертвец воскрес?

- Нет. Мертвец не воскрес.

- Ну, этого и следовало ожидать… Что?

- Я тебе сказал, что ничего не состоялось. Между прочим, я успел за полчаса до начала, прихожу в зал прощаний, публика уже на ладошках сидит. Шапочек из фольги не хватает… Фурсов твой с видеокамерой. Скрип-скрип, мертвяка на каталке вывезли, худющий – жуть, в простыню укутанный. Потом и сам чудотворец появился, чего-то себе под нос бормочет, к мертвецу не идёт. Тип, который у него за тур-менеджера, давай его уламывать: «Ну же, Илья, ты можешь, иди к нему, иди, иди»…

- И чего?

- А ничего. Илья простынку откинул и замычал: «Ммммыыыыы, мммыыы!!!». Тут вломились здоровые ребята в касках да брониках, как заорут: «Работает ОМОН!!!», и давай шуровать. Организатора тут же мордой в пол, нам велели убираться, а Илюшу этого – в смирительную рубашку. У Фурсова камеру отобрали, так он чуть в драку не полез, бессмертный, что ли. Если ты не в курсе, я сам омоновец бывший…

- Я в курсе, у тебя в резюме написано. И что? Знакомых не заметил?

- Нет. И это был не ОМОН. Сто пудов ряженые. Меня на улицу в первых рядах выперли, я уже оттуда подсмотрел, как олигофрена в машину засовывали. Тачка – «Соболь», без номеров. И вот тут я в непонятках: даже если пришло время упрятать Илью в психушку, зачем такой карнавал?

- Карнавал не в тему, - согласился Сотченский. – Ладно, Дим, мерси, что съездил. Промолчим об этом. Ну их в баню, еще сами в какой-нибудь изолятор усядемся…

- Угу. У меня тот день вообще не задался. На обратном пути из метро полтора часа выдраться не мог – какой-то идиот под поезд свалился, в котором я ехал. Не то сам, не то помог кто.

У Игоря испортилось настроение. Он подумал о Васнецове и уволенной им главбухше: неужели она выследила Валентина и столкнула его на рельсы? Или, постоянно наведываясь ему в ночных кошмарах, она вкладывала в его мозг программу на самоубийство? Правда, Валентин ездит на машине, но машина могла сломаться. Он мог оставить ее возле метро и спуститься на станцию… Игорь схватился за мобильный телефон, но Васнецов ответил почти сразу. У него было производственное совещание, и он обещал перезвонить позже.

Но позже Сотченский уже выяснил, кто погиб в метро два дня назад. Человеком, угодившим под колеса поезда, оказался судмедэксперт Павел Фурсов.

По словам коллег, в последнее время Фурсов страдал головокружениями. И в тот вечер, очевидно, просто потерял равновесие, неосторожно остановившись на самом краю платформы.

От возражений Сотченский воздержался. По его мнению, силовая операция в морге, фальшивый ОМОН и «несчастный случай» с Фурсовым были ни чем иным, как сокрытием тайны или даже многих тайн. А кто и зачем их скрывает, не его ума дело. Надо уметь вовремя остановиться, не нарвавшись на кучу неприятностей.

____

-5-

Рабочий день получился смехотворно коротким.

Он начался в десять ноль-ноль и закончился в десять ноль-три. Именно в этот момент в здании отключилось электричество, и те, кто досыпал недоспанное над закипающими чайниками, остались без кофе. Сначала, ясное дело, дернули Прошкина – чтобы устранял неполадки. Прошкин, ясное дело, и не подумал никуда дергаться: пусть сперва его имя-отчество выучат, а то привыкли – Прошкин, Прошкин. Ну и что, что он простой электрик?

Потом завхоз дал отбой. Он заполучил точные данные, что неполадки – на подстанции, да не просто неполадки, а самая настоящая авария – половина района без кофе сидит. С подстанции завхозу сообщили также, что это надолго. Шеф через секретаршу оповестил зевающий персонал, что сегодняшний выходной придется отрабатывать в субботу. После чего все быстро разбежались по домам.

Прошкин тоже отправился восвояси. Взял себе чаю с кексом в ларьке у метро, перекусил – тут как раз и автобус подъехал. Столь неожиданно свалившуюся на него свободу Прошкин с удовольствием использовал, чтобы, трясясь в автобусе, предаться своему излюбленному занятию – философским размышлениям о взаимосвязи пространства, времени и материи.

Что происходит с материей – с самыми обыкновенными, бытовыми принадлежностями – когда никто на них не смотрит?

Вопрос этот занимал Прошкина с того дня, когда он, покурив на кухне, ушел на полчаса в комнату, и, вернувшись, не нашел свою зажигалку. Обыскал сначала всю кухню, затем – всю квартиру, потом обшмонал сам себя – «крикетка» как сквозь пол провалилась. Впоследствии он много и серьезно обдумывал тему загадочных исчезновений, и постепенно в его мозгу выстроилась мрачноватая теория. Наверное, если в помещении никого нету, открывается дверца в потусторонний мир, из нее выпрыгивает дьявол без лица и начинает скакать по предметам обстановки, оставляя на них невидимые глазу следы, а потом утаскивает зажигалку, и дверца закрывается. Если дьявол, например, попрыгает по телефону, обязательно тебе позвонят и сообщат плохие новости. Конечно, если установить камеру видеонаблюдения, дьявол не появится. Или появится, но камера его не увидит.

Он так увлекся, что прозевал свою остановку. Пришлось сходить на следующей, на Опольцево-2. Но ничего. Еще десять минут, и он будет дома.

Внутри квартала, где жил Прошкин, все друг друга знали, и, как правило, не с лучшей стороны. Прошкин тоже всех знал, но наименьшую симпатию вызывала у него госпожа Малахитова, въехавшая в его дом совсем недавно, но успевшая уже напакостить. Она каталась на видавшей виды «пятерке» и давеча обрызгала Прошкина грязной водой из лужи, после чего Прошкин зачислил ее в алкоголички. Не трезвой же она по двору за шестьдесят рассекала! Газосварщик Евграфов, распивая с Прошкиным пиво, поведал, что Малахитова работает где-то главбухшей и гребет деньги лопатой.

Вопиюще неухоженная аллея была, как обычно, пуста: ни мамаш с колясками, ни забулдыг с закусью, ни школьников-прогульщиков. Прошкин не любил ходить здесь. Справа за аллеей стояло одноэтажное кирпичное здание – когда-то это был детский сад, но его закрыли еще в девяносто третьем году. Детский сад для детей с отклонениями психики. От стен, от окон здания веяло чем-то недобрым, словно замки навесили не на двери, а на чье-то клинически нескончаемое и озлобленное детство. На площадке сбоку, где ржавела поломанная карусель, постоянно возились собаки, глодая невесть откуда взявшиеся кости. Однажды здесь нашли дворника Лешку Баева: он сидел на земле, привалившись к стене бурого кирпича, а из живота у него торчал огромный осколок стекла. То ли хулиганье с ним разделалось, то ли бомж польстился на жалкую получку – милиция приехала, забрала тело, и всё.

Прошкин втянул голову в плечи и засеменил по аллее.

Послышался ему негромкий оклик, или это кусты треснули слишком громко, но он оглянулся. В глубине зарослей стояла госпожа Малахитова.

- Прошкин, - вроде бы сказала она. Но, может, и не говорила – просто губы шевельнулись.

В первую секунду Прошкин испытал подобие облегчения. Надо же, а он тут всё-таки не один. Хотя компания вшивая, да и наверняка Малахитова набралась с утра пораньше – иначе чего ее в репейник-то занесло? Прошкин сплюнул, изображая презрение, и с показной медлительностью стал прикуривать папиросу. При этом он чувствовал на себе взгляд новой соседки. Ноги Малахитовой до колен скрывала высокая трава, а над головой навис грозящий обломиться тяжелый сук.

Потянуло дешевыми сладковатыми духами. Прошкин сморщился.

Малахитова развязно помахала ему рукой.

«Точно, заложила за воротник с утра пораньше», утвердился в своем мнении Прошкин. Куда уж, вон, как ее шатает. Надо за дерево держаться, а не ручонками сучить. Малахитова качалась из стороны в сторону, и улыбка на ее губах растягивалась, словно губы были из резины.

Прошкину вдруг стало не по себе. Не просто «не по себе» - страшно до одури. Что-то не то было в этом вихляющемся теле, в этой резиновой улыбке. Прошкин сорвался с места и побежал туда, где заканчивалась аллея и начиналась тропинка в квартал.

Через пять минут он остановился, чтобы отдышаться. Аллея осталась сзади. Прошкин нервно помассировал грудь. Пора или начинать бегать, или бросать курить. А чего он, спрашивается, так испугался? Соседку, по пьяни на ногах не стоящую?

Доискиваясь до ответа, он несколько раз подряд прокрутил в мозгу «запись». Вот Малахитова машет ему рукой, вот ощеривает в улыбке зубы, вот ее начинает поматывать.

Прошкин вновь побежал. Надо скорее к подъезду: там люди. И дело не в том, что он соскучился по обществу.

Малахитова раскачивалась в кустах не верхней частью тела, а нижней. Ногами.

Она не стояла там. Она ВИСЕЛА. Она помахала ему рукой и… повесилась?!

Волосы на затылке Прошкина мелко зашевелились. Боковым зрением он засёк чью-то фигуру, движущуюся по тропинке параллельно, чуть поодаль. И – запах духов.

Самоубийца!

Она его настигала. Еще несколько секунд – и остывающая уже рука бесцеремонно схватит его за локоть.

Ощутив сквозь плотную ткань ветровки прикосновение пальцев, Прошкин завопил и проснулся.

***

На тумбочке дребезжал телефон. Снимая трубку, Прошкин мимоходом сверился с будильником: половина восьмого. Кому еще неймется?

Звонил Евграфов. У него была полная охапка новостей, и он не мог не поделиться ими с лучшим собутыльником. За двенадцать часов до того, как Прошкин, заглумив себе на ночь голову исчезающими зажигалками и прочей ересью, стал во сне свидетелем самоубийства Малахитовой, та убилась по-настоящему – на трассе, поцеловавшись с «Икарусом». Померла главбухша от того, что внутри ей всё порвало и переломало, но выглядит она вполне ничего, и хоронить будут в открытом гробу. Прошкину было до лампочки, как именно похоронят госпожу Малахитову, тем более его на этот пикник уж точно не пригласят. Обменявшись с Евграфовым дежурными репликами «все там будем», он выпутался из пододеяльника и пошел умываться.

***

…Возле подъезда бормочущей толпой скучились соседи, а раздолбанная «пятерка» стояла здесь же, правыми колесами приминая газон. Прошкин задержался послушать, о чем толкуют. Толковали о том, что не успела баба до того света добраться, а уж родня тут как тут, имущество делят. Сильно, видать, ее «любили». Правда, имущества у Малахитовой не много, хоть она и главбухша, но она, наверное, не всё в новую квартиру перевезла. Наслушавшись, Прошкин отбыл вкалывать в офис.

С электричеством там был полный порядок.

Наступил вечер. Приехав с работы, Прошкин увидел, что к дому подогнали автобус; четверо мужиков, пыхтя и ругаясь, вытаскивали из заднего отсека обитый ситцем гроб. Крышку волокли отдельно. Тут же суетились какие-то люди – должно быть, родственники Малахитовой.

Покойница лежала в гробу в темном брючном костюме, с чепцом на голове – из-под чепца выбились тускло-желтые волосы. Госпожа Малахитова почти не изменилась, и толстый слой румян, которыми главбухшу щедро наштукатурили в похоронной конторе, не то чтобы ее украшал – не портил. Едкий запах косметики медленно расползался по двору.

При жизни Малахитова пользовалась дешевыми духами. После смерти, когда от нее уже ничего не зависело, она получила дешевый ситцевый гроб, дешевую косметику и допотопный, при последнем издыхании, «Пазик» с табличкой «Ритуальный».

Прошкин расшнуровывал в прихожей ботинки, когда в дверь постучали. Это мог быть только Евграфов; выяснилось, что газосварщик сегодня и вовсе не выходил на службу – двоюродная сестра Малахитовой попросила помочь вытащить из квартиры мебель. За услуги Евграфов с напарником получили по пятихатке и весь день с удовольствием пропивали «зарплату». Но и для Прошкина кое-что осталось – а то как же, все помянули, ему тоже надо. Иначе не по-людски.

- А она из местных, оказывается, - рассказывал Евграфов, откупоривая бутылку «Столичной». Прошкин выставил на стол два граненых стакана и тарелку под соленые грибы. – Сеструха ее говорила, мол, родилась она в Рязанской области, а как замуж вышла, сюда прописалась. Сынок ее в детсадик наш ходил.

- Угу, - простуженным филином ухнул Прошкин.

- Я и не думал, что главбухши бедные такие. Фурнитуре этой сто лет в обед, спасибо хоть не развалилась, пока до фургона дотащили.

- Старьё мебель? – спросил Прошкин, думая о другом. О своей последней, во сне состоявшейся встрече с госпожой Малахитовой.

- Непонятно как-то. Она же главный бухгалтер была! Трудно себе денег накроить? Наверняка ведь она воровала!

- Воровала, - кивнул Прошкин. – Думаю, что да.

Внизу захлопали двери машин. Две иномарки отъехали от подъезда – «скорбящие» родственники не собирались до утра торчать подле усопшей. Мертвая Малахитова осталась у себя дома одна – на последнюю ночевку.

____

-6-

- Ну всё, финиш! – провозгласил Щербаков, возникая в кабинете генерального, как черт из бутылки. Вид у него был ликующий, и он потирал бы руки от удовольствия, если бы не держал в одной лист факсовой бумаги, а в другой - очешник. – Заказывайте панихиду!

- Что еще за финиш? – растерялся Васнецов. – Кому панихиду заказывать?

Щербаков многозначительно ухмыльнулся.

- Маргарита Ивановна… того… Приказали долго жить. Похороны завтра в два.

Васнецов поднял на безопасника обалдевшие глаза.

- Как?... – он с трудом сглотнул слюну, вставшую в горле комом. – Как это… произошло?

- Автомобильная авария. – Щербаков нацепил очки на толстый нос и развернул факс перед собой. – Киевское шоссе, в воскресенье утром. Летела как угорелая в крайнем левом, вдруг ни с того ни с сего ушла через сплошную на встречную полосу, ну, и словила автобус междугородний. Столкновение не лобовое, а так – бортами, кто в автобусе – синяки, шишки, два перелома, водиле лицо стекляшками посекло. А Маргарита Ивановна скончалась от многочисленных… - водя указательным пальцем по строчкам, Щербаков считал сложную фразу с текста: - …от многочисленных травм внутренних органов, не совместимых с жизнью.

- Э-э-э… Степан Николаевич? Ни с того ни с сего ушла на встречную? Суицид?

Безопасник пожевал губами.

- Пёс ее знает, Валентин Григорьевич. Гаишник, который на обочине скорость мерил, говорит – вроде как уходила она от кого-то, кто спереди ехал. Но дорога была свободная. Ладно уж, чего теперь нам теперь? Баба с возу, знаете ли…

- Знаю, - кивнул Васнецов.

- Как хотите, а мне легче дышаться стало, - по-свойски сообщил Щербаков. – За вас беспокоился, вы от охраны отказались…

- А где она сейчас? – вопрос сорвался с языка непроизвольно, Васнецов вовсе не хотел спрашивать. Но еще больше ему не хотелось узнать, что прощание с госпожой Малахитовой будет проходить у него под боком. Пятьдесят метров через двор.

- Дома у себя, с родней прощается, - в тоне безопасника металлически звякнуло злорадство. – Они уж из шкуры вон лезут, жилплощадь ее делят. Напрасно, кстати: квартира сыну завещана. Сейчас с юристом советуются, нельзя ли завещание незаконным признать. Такие же, Валентин Григорьевич, живоглоты, как и она была.

- Ясно. Можете идти. Спасибо за информацию.

…Посмотрев на часы, Васнецов решил, что намеченную беседу с Тарасовым лучше отложить на завтра. Сейчас самым разумным будет поехать домой и хорошенько выспаться. Минувшей ночью экс-главбухша не появлялась в его снах и не стояла у кровати. Но она уже была мертва. Не-справилась-с-управлением. Ведьма она или нет, но скоро ее закопают в землю, и, значит, кошмарам конец.

Васнецов поймал себя на мысли, что неплохо бы послать венок от фирмы. «В память от благодарных коллег». Нет уж, никаких венков, откуда он вообще это взял? С некоторым испугом Васнецов понял: он стремится задобрить Малахитову. Задобрить, черт побери?

Что она ему сделает – мертвая?

Ясно, что ничего. Но в душе почему-то нарастала тревога – такая же иррациональная, как затея с венком для Малахитовой. И не погорячился ли он насчет «выспаться»?

За эти полтора месяца он не встречался с уволенной главбухшей, но раза два или три видел ее издалека.

И теперь ему предстояла последняя ночь в одном с Малахитовой квартале.

По дороге он остановился у магазина и взял пару дисков с комедиями. Смех – способ выживания, не так ли?

Но только ему было не до смеха. И на комедии он не сильно надеялся.

***

Комедии ничем ему не помогли. Он даже в сюжет не вникал, шутки и ужимки героев его не смешили. Когда второй фильм закончился, Васнецов оставил телевизор включенным, а сам принялся бесцельно ходить по квартире. Торжества победы он не испытывал, хотя мстительная главбухша погибла, а он жив. Какое еще торжество? Малахитова ушла, оставив его в неведении относительно тех ее планов, что касались лично его – а планы такие были, наверняка были, не тот она человек, чтобы простить и забыть.

Должно быть, терзаемая страхом за будущее сына и внучки, Малахитова металась туда-сюда, пытаясь как-то исправить ситуацию. Перехватить взаймы или даже, пустив в ход своё изощренное обаяние, пристроиться на работу к другому олуху, вроде Романченко. Спешка ее сгубила.

Не. Справилась. С. Управлением.

Прямо как в журнале «Водораздел - Аномальное». «Таврия-113».

(Не начнись эта погоня, у нее была парочка шансов из ста остаться в живых).

Сгубила-то Малахитову спешка, да только спешила она из-за него, Васнецова.

«А так у нее есть прямой виновник – ты».

Васнецов достал заначенную пачку сигарет и откупорил коньяк. Всё равно ему сегодня не спать. Закурив, продолжил мерить шагами линолеум, нет-нет да и поглядывая в окно на соседний дом. Бутылка коньяка опустела на треть, и Васнецов постепенно успокоился, а потом в одном из окон квартиры Малахитовой зажегся свет.

***

Васнецова пробрало током вдоль загривка. (Когда он приехал, ему подвернулся газосварщик Евграфов, изрядно принявший на грудь. Евграфов подхалтуривал на стройках, но давно напрашивался в штат к Васнецову. Пришлось по новой вдалбливать ему в голову, что сначала пусть напишет резюме. Хотя бы от руки. В благодарность за участие газосварщик рассказал о печальной судьбе «новой жилички» и о том, что гроб с ее телом брошен на ночь без присмотра). Васнецов поморгал глазами, но свет горел. Он пересчитал этажи – может, ошибся? Да нет, всё правильно. Восьмой этаж.

Ладно. Мало ли – вернулся кто из родни, может, забыл чего. Может, что из ценностей постеснялся при других выносить… да откуда у Малахитовой ценности? Всё вложено в деньги, а деньги переведены на счет сына.

Самый простой вариант – в квартиру вломились воры. Но тут свет загорелся в другом окне, затем засветилось третье окно, несколько раз мигнуло – и тоже погасло. Ворам ни к чему семафорить, если только они не накурились травы. Это молодняк или школота, они на районе черти те еще, подумал Васнецов и пошел за биноклем.

Бинокль у него был хороший, армейский. Сам командир гарнизона подарил на дембель.

Настроив резкость, он долго рассматривал окна Малахитовой. Ничего особенного. В среднем окне виднелся торец гроба, но тело с такого ракурса было не разглядеть. Свет опять замигал, будто кто-то игрался с выключателем. Вот чертовщина. Вор чистит хату, насвистывая для бодрости похоронный марш, да заодно веселит сам себя иллюминацией? Стоп, чистить там нечего, об этом уже договорились… Если только стащить с Малахитовой костюмчик? Стащить костюмчик и оставить ее в одном нижнем белье. Вот родне-то счастья будет! Еще и перебрехаются, выясняя, какой кретин придумал не оставлять на ночь дежурных.

Васнецов трехэтажно выругался и отложил бинокль. Разгадывая этот ребус, недолго и с катушек съехать. Полтора месяца он рисковал загреметь в психбольницу, но теперь осталась одна-единственная ночь, по прошествии которой госпожа Малахитова сгинет навсегда. Поэтому нечего пялиться на ее окна: воры там или родственники – ему-то что?

Коньяк окрылял его, возвращая веру в собственные силы. Васнецов взял бутылку и развалился на диване перед телевизором. Включил диск заново – на этот раз кино смотрелось вполне нормально. Над некоторыми эпизодами Васнецов даже посмеивался. Смех и коньяк в лицо страха! Этого страх уж точно не выдержит.

Около трех часов он задремал, но вскоре проснулся от того, что пересохло в горле. Он попил водички на кухне, сполоснул стакан и убрал его в шкаф. И тут ему бросились в глаза окна госпожи Малахитовой: во всем соседнем доме не светилось ни огонька, и только квартиру покойной заливал яркий свет.

Вновь вооружившись биноклем, Васнецов установил: однозначно там кто-то есть. Темный силуэт мелькал за окнами, но так быстро, что взгляд не успевал выцепить хоть какие-то детали. Что же за упырь там куролесит?

Под словом «упырь» Васнецов отнюдь не подразумевал какую-то нечисть. Но в квартире покойной происходило что-то такое, чего не должно происходить в пустой квартире, где стоит в ожидании, когда за ним приедут, гроб с мертвым телом, у которого всё внутри переломано и разорвано, хотя снаружи это как бы и незаметно.

Васнецов накинул джинсовку, прихватил сигареты и вышел на улицу.

***

Фонари во дворе неохотно рассеивали предутренний сумрак. По-осеннему моросило; между домами всё заволокло туманом. Васнецов покурил на скамейке у стола для домино; следил за беспокойными окнами. Потом сидеть надоело, и он двинулся через двор к подъезду. По памяти набрал код и вошел внутрь. И чего меня сюда принесло, подумал Васнецов, стоя у лифта и вдыхая пыль из почтовых ящиков.

А вот чего. Малахитова достаточно поморочила ему голову, пока была жива. Довольно с него заморочек. Завтра он не будет париться над тем, что тут за праздник отмечался. Он выяснит это сейчас. И он не боится эту суку. Он – генеральный директор, и он уволил ее, и за свои действия ответит хоть перед самим дьяволом.

Хмель еще не выветрился у него из головы. Бутылка была не большая, но измученный организм благодарно впитал в себя алкоголь на раз.

Чутье подсказывало ему, что наверху его ждет ловушка. Второе, что подсказывало чутье – идти обратно домой, запереться там покрепче и досматривать шоу в бинокль. Если будет, на что смотреть. Но он не простил себе тех пяти минут малодушия в коттедже Сотченского.

Васнецов нажал на кнопку вызова лифта.

«И дальше что?» - задался он вопросом, стоя в кабине.

Дальше он просто поднимется на восьмой этаж, посмотрит, что там, и сразу смоется. Если квартиру Малахитовой взломал домушник, нечего зависать поблизости – еще под следствие угодишь, мотивы отыщутся. Старая кабина жалобно скрежетала, одолевая этаж за этажом.

На восьмом Васнецов вышел и замер, прислушиваясь. Он не сразу сориентировался, что стоит спиной к двери покойной Малахитовой. Повернулся и вздрогнул – дверь приоткрыта, а из прихожей на кафель лестничной клетки падает косая полоска света.

Обоняние поймало запах духов.

В образовавшуюся между дверью и косяком щель виднелся кусок прихожей: ковер, обои и трюмо – так неожиданно близко, что Васнецов шарахнулся. Кабина лифта вдруг поехала и остановилась на седьмом этаже. Постепенно до сознания Васнецова доходила простая мысль – ему отрезают путь к отступлению.

Я не боюсь, сказал он вслух и спустился на один пролет. Сквозь решетку шахты виднелась лестничная клетка шестого этажа. Васнецов поперхнулся и закашлялся: кто-то молча смотрел на него оттуда. Какая-то черная фигура.

- Кхэ-э-э-э… кхто там?! – прокашлял Васнецов. Черная фигура, словно подхваченная ветром, вспорхнула, раскинув руки, и исчезла из поля видимости. Застучали каблуки – кто бы ими ни стучал, этот кто-то шел вниз по лестнице. Вниз, а не вверх – Васнецова это не могло не радовать. Он очень хотел не бояться, но в душе уже знал – гроб в квартире Малахитовой стоит пустой.

Грохнула подъездная дверь. Васнецов приник к стеклу: КТО-ТО вышел из дома.

Он спустился на шестой этаж; там было не продохнуть от запаха духов, цветов и косметики. Наступив на что-то мягкое, Васнецов поспешно убрал ногу – на грязном полу лежала скомканная белая тряпка. Он нагнулся и машинально подобрал ее; мигающая под потолком лампа на несколько секунд заработала в полную силу, и Васнецов, вскрикнув, отшвырнул свою находку. Это был белый чепец. Изнутри он пропитался кровью, к которой пристало несколько крашеных тускло-желтых волосков.

Мотать отсюда и прямо сейчас.

…Уже выскакивая из подъезда, он вспомнил, что не посмотрел, куда делась черная фигура. К счастью, рядом никого не было. Но в воздухе, мешаясь с туманом, таял всё тот же приторный запах.

Господи, сказал Васнецов.

Из тумана донесся стук каблуков. Стук как будто удалялся – напрягая зрение, Васнецов разглядел (или ему показалось, что разглядел) движущийся силуэт. Силуэт скрылся за углом восьмиэтажки, и Васнецов выдохнул всё, что было в легких. Ему пора возвращаться к себе, ему совершенно точно пора возвращаться к себе – и он уже направился к своему дому, но вдруг неожиданная мысль едва не пришибла его, как молния: а вдруг ЭТО уже ждёт его в квартире???

Мало ли кто завернул за угол – это мог быть кто-то другой. А ТО, что оставило на шестом этаже белый чепец, испачканный кровью, могло уйти совсем в другую сторону. Например, к нему домой.

О, господи, забормотал Васнецов, крутясь на месте, чтобы никто не мог подобраться к нему сзади. О, блин! О, черт. И ведь он же видел, что происходит у Малахитовой со светом, как мигает в окнах – ну зачем самому-то было туда переться! О, черт, о, блин.

Если какая-то тварь подстерегает его дома – пусть. Васнецов придумал выход из положения – переждать до наступления дня, и переждать на приличном расстоянии от квартала. Потом он купит жетон для таксофона (мобильный остался на телевизоре) и позвонит Сотченскому. Это по его части. В квартиру они войдут вместе, и, если кто-то есть там… ну, не важно.

Васнецов начал скоростной марш-бросок к автобусной остановке. Там проезжая часть, там машины, там РЕАЛЬНОСТЬ. Когда он несся через аллею, ему казалось, что вот-вот черная фигура выпадет неуклюже из кустов, преграждая путь. И тогда он тут же на месте сойдет с ума. Потому что он знает, что это за фигура и откуда она здесь появилась.

Нити фантасмагории, опутавшие это утро, сплетались в удавку.

***

Остановка была пуста, а местность вокруг и вовсе безлюдна, как поверхность Луны. Темнота и туман. Васнецов рухнул на железную скамейку, полез за сигаретами – в пачке осталось две штуки. Стрельнуть не у кого. Но скоро рассветет… а где-нибудь в половине девятого можно звонить Сотченскому.

Поеживаясь от холода, Васнецов мысленно рисовал кошмарную картину – госпожа Малахитова совершает свой последний променад по кварталу. Вдалеке, наверное, воют дворовые собаки, учуяв запах движущейся смерти. Желтые волосы Малахитовой немилосердно треплет ветер, но от тумана они отсырели и прилипают к лицу. У Малахитовой, должно быть, жуткая походка – кости ее переломаны в автокатастрофе, тело изнутри превратилось в желе - и покойница на ходу гнусно переваливается и вихляется, как пьяная.

Из-за поворота показался автобус, и Васнецов порылся в карманах, нашаривая мелочь. Скатаюсь до метро, подумал он. Посплю в автобусе, куплю банку пивка, сигарет, а потом позвоню Игорю. Автобус остановился – Васнецов еще приметил, что у водителя какое-то странное, перекошенное лицо – а потом в распахнувшейся средней двери возникла черная фигура. Из салона донеслось: «Уважаемые пассажиры, наш маршрут оборудован автоматической системой контроля проезда – АСКП…», автобус тут же покатил дальше, а Васнецов, пристыв к скамейке, вытаращенными глазами смотрел на раннюю пассажирку.

На ней был темный брючный костюм; ее тускло-желтые волосы безобразно торчали во все стороны. Погибшая в автокатастрофе, загримированная и натампонированная, госпожа Малахитова сошла с автобуса и стояла перед Васнецовым на краю тротуара.

Васнецов хотел подняться на ноги – и не смог. Словно отвечая на его движение, покойница дернулась. Под кургузым темным пиджаком контур ее тела исказился – будто бы внутри что-то осыпалось. Малахитова дернулась опять – раз, другой, потом задергалась мелко-мелко, как в лихорадке. С прилипшим к гортани языком Васнецов созерцал уродливый ритуальный танец. Руки покойницы торчали в стороны – видимо, в локтях они сгибались, но кисти и пальцы уже схватило трупное окоченение. При каждом движении под темным костюмом слышалось утробное чавканье и сухой треск – всё, что не сломалось в момент автокатастрофы, госпожа Малахитова успешно доламывала сейчас. Можно было подумать, что так она мстит своему телу за годы, проведенные в унылой компании бухгалтерских проводок и налоговых инспекторов.

Васнецов чуть сдвинулся по скамейке, и ритм танца изменился – он ускорился, верхняя часть корпуса Малахитовой замоталась быстро-быстро, от лица отлетел большой пласт румян, обнажив запаршивевшую пятнами кожу. Васнецов сообразил, что покойница маскирует свои намерения – она сокращала дистанцию.

- Пожалуйста, прекрати… - каким-то чужим голосом попросил он. – Ты не можешь так делать. Ты разбилась на машине.

Малахитова остановилась – уже вплотную, а он сидел на скамейке и не мог даже закричать. Внутри у покойницы что-то шумно осело, и погребальная блуза на груди провисла складками. Фиолетовые губы жестко шевельнулись, и Васнецов услышал, как из мертвого горла с сипением вырывается воздух.

- Арпшшшш, - сказала покойница. – Пршшшшш. – С артикуляцией у нее были серьезные проблемы.

Мраморный взгляд ее глаз уперся в Васнецова, и тому почудилась надпись белым по черному – «Обращение к сбойному сектору памяти».

Фиолетовая ухмылка стряхнула остатки румян со щек, и Васнецов понял – Малахитова его ВСПОМНИЛА.

- АМНГММММ!!!!!! – разнесся над остановкой вопль – это труп наконец-то нашел внутри себя голосовые связки. Перед лицом Васнецова зависла рука – он смотрел на нее, не отрываясь – пальцы, захрустев, растопырились. Васнецов вжался в стенку позади. Рука упала на его плечо, и ногти содрали длинный клок рубашки вместе с кожей до самого живота. Васнецов заорал – но не от боли, ее он пока не почувствовал – а от того, что следом за рукой на его плечо упала и голова. Возле уха что-то лязгнуло. Рванувшись, Васнецов вскочил (оставив в зубах трупа правый рукав куртки) и бросился бежать, а за спиной слышал крик: АПФСНЦФФФФ!!!!!! Он всё бежал и бежал, а его изодранная рубашка намокала от крови. Потом он свернул в сторону, налетел на ограждение, и, кувырнувшись через него, покатился с откоса.

____

-7-

По факту взлома квартиры Малахитовой (с подачи родственников покойной) было возбуждено уголовное дело. Но, поскольку ничего не пропало, сыщики из местного отделения милиции особо не надрывались. Правда, один из оперов – первым прибывший по вызову в девять утра – поделился с коллегами впечатлением, что покойница выглядела так, «будто только что вернулась». Речь могла идти о вандализме – голова умершей была небрежно обмотана рукавом от джинсовой куртки, а полагающийся по штату чепец нашли вообще за пределами квартиры – на лестничной клетке этажом ниже.

С дверными замками тоже было что-то не то – эксперт долго мялся, а потом сказал, что открывали дверь, скорее, изнутри, а не снаружи. Но меньше всего следователям понравилось, что под ногтями покойницы обнаружились частицы человеческой кожи, содранной с мясом (улучив момент, пока возмущенная родня была чем-то отвлечена, оперативники собрали частицы для лабораторного анализа). Впрочем, объяснить их наличие всё равно никто не смог, и отчет из лаборатории к делу не приобщили. Пальцы Малахитовой пахли духами; на подоконнике стоял флакон польского парфюма со свинченной крышкой. А к штанинам пристал репей, хотя ближайшие кусты с репейником - в сквере за детским садом. ЭТОГО по молчаливому согласию не стали обсуждать ни детективы, ни скорбящие родственники.

А Васнецова подобрали в овраге алкаши, рыскавшие в поисках, чем поживиться – если бы не они, лежать ему там до весны. В больнице ему наложили швы и долго кололи антибиотики.

Васнецов не распространяется о цепи событий, приведших его на дно оврага за обочиной автомагистрали Петля. Лишь Игорю он коротко изложил, что произошло с ним в ту ночь перед рассветом, и добавил, глядя в сторону: «Лучше бы я тогда пошел домой. Нет, лучше бы я вообще остался дома».

Оставив Васнецова в больнице, Игорь посетил офис строительной фирмы и пообщался с главой службы безопасности. Щербаков принял его в переговорной, но не очень-то радушно, постоянно косился на часы. Он считал этот разговор пустой тратой времени. На вопрос, мог ли кто-то очень сильно хотеть занять должность Васнецова, он шумно засопел и махнул рукой.

- Об этом думать забудьте. - Очки он сдвинул на лоб, сидел мрачный и хмурый. - Такую должность, как у Григорьича, врагу не пожелаешь. В башке компьютер надо иметь. Ты и архитектор, и прораб, и юрист, и счетовод. И отвечаешь за всех и за всё. И психолог, и нарколог. Заместитель его волком на Луну воет. Да на него все молились…

«Хреново вы молились», подумал Сотченский и спросил:

- Кстати, насчет врагов. У него были враги… ну, или недоброжелатели среди коллег?

- Нет. Кроме Маргариты. Она была общим врагом. Земной поклон Григорьичу, что ее убрал.

- А из числа конкурентов?

- Опять нет. Григорьич очень гладко всё разруливал. И нашим, и вашим. - Щербаков испытующе воззрился на Сотченского. - Ну, а у вас в компании?

- Отрицательно, - ответил Игорь. - Валентин абсолютно не конфликтный. Со своей стороны вы как-то будете расследовать этот… инцидент?

Щербаков пристукнул по столу своим тяжеленным кулачищем.

- Без команды не могу. А команду мне не дали, и не факт, что дадут. - Он прищурился, глядя теперь мимо Сотченского. - Если бы Маргарита дуба не врезала, я бы сказал, что всё на ней сходится. Менты тамошние ахинею порют, будто обкурились. Говорил же Васнецову - давай человека к тебе приставлю… Ну не мог он на ровном месте в овраг свалиться! Подрядила она гопников, вот они его… И когда теперь вернется с больничного? Черт бы всё побрал!

Игорь поблагодарил Щербакова и удалился.

***

По просьбе Васнецова Игорь проверил его квартиру. Признаков пребывания там посторонних не было. Для очистки совести он попытался реконструировать сцену на автобусной остановке. Гопники? У Васнецова плечо и половина груди располосованы, словно в него тигр вцепился. Потасовка с гопотой - это всё же травмы иного характера. Итак.

Взвинченная психика Васнецова не выдержала слишком близкого присутствия главбухши, хотя и мертвой. Мертвая-то она была для него страшнее живой… Васнецов не скрывал, что весь вечер хлестал коньяк, а далеко за полночь его понесло на улицу проветриться. В одном из неосвещенных проулков он столкнулся с кем-то, ПОХОЖИМ на Малахитову, встречу с которой подсознательно считал неминуемой. И тут мозги сказали ему «до свиданья».

Что ж, это хотя бы правдоподобно, размышлял Сотченский, барабаня пальцами по рулевому колесу «Форда». За лобовым стеклом хорошо просматривалась длинная, выстланная тенями от деревьев аллея, ведущая в квартал. Когда Васнецов ополоумел, он ломанулся сюда, к шоссе. Игорь пешком прогулялся до остановки: по графику первый автобус приходит в 5:07. Ясно, что никто ничего не видел… Отсюда пролегал финальный отрезок васнецовского забега. Пройдя еще дальше, отыскал место падения беглеца в овраг. Васнецову повезло, с такой высоты можно было и всмятку расшибиться. Густые заросли надежно спрячут тело.

Игорь глянул вниз, держась за ограждение, и присвистнул. Ну нет, в здравом уме отсюда не полезешь, разве что по канату. «Синяки», которые выручили Васнецова, спустились вон там, где склон оврага более пологий. Но они подтянулись после полудня и в свидетели не годились. Оставалось попытать счастья в автобусном парке.

Приехав туда, Сотченский узнал имя шофера, работавшего на опольцевском рейсе. Диспетчер, к которому Игорь обратился с расспросами, сказал, что «мужик он непьющий, нареканий к нему нет». Но тем же днем непьющий, всегда аккуратный водитель подбил на МКАДе маршрутку, и на линию пришлось высылать запасную машину. Диспетчер добавил, что еще в семь утра водитель отпрашивался на больничный, но его не отпустили. А зря, выглядел он неважнец.

Сотченский не поленился навестить водителя по месту жительства, в сельском поселении километров за двадцать от МКАД. «Непьющий, без нареканий» мужик был пьян в лоскуты и едва ворочал языком. Да, в ту смену ему было плохо, очень плохо, отравился накануне кабачками. Нет, он НЕ видал на Петле никого и ничего необычного. В салоне на тот момент находилась единственная пассажирка. Сотченский насторожился, но шофер сказал, что не разглядывал ее. Она села на «КБ Передовик» и сошла на «Опольцево-2», проехав всего один перегон. Входила сзади, где нет турникета, за проезд не платила. Мужика на остановке он не заметил. «Хреновая тётка какая-то», пробубнил водитель и захлопнул дверь. Изнутри громко стукнула задвинутая щеколда.

Разумеется, Сотченский и мысли не допускал, что Малахитова вылезла из гроба и устроила своему директору прощальное рандеву. Редакция «Водороздела» пропустила через себя такое количество мутнейшей дичи, что Игорь давно не верил в потустороннее. «Хреновая тётка», ехавшая спозаранку в автобусе, выполняла волю и прихоть главбухши: достать Васнецова и довести его до психушки, а того лучше – до инфаркта. Или загнать в овраг, чтобы раскроил себе голову. Причем подляну ему готовили давно, шаг за шагом нагнетая ужас; дублерша Маргариты исхитрилась даже пролезть на охраняемую территорию коттеджного поселка.

Что-то связывало «актрису» с Малахитовой, и навряд ли родство. Скорее, покойная облагодетельствовала некую женщину (или субтильного женоподобного мужчину), и ценность оказанной услуги требовала бросить все дела и услужить в ответ. Даже невзирая на смерть благодетельницы. Это по любви, а не за деньги; Маргарита всё до копейки вложила в лечение ребенка. Сомнительно, что план их предусматривал реальную гибель Малахитовой, но как таковая она существенно усилила эффект.

Кто бы ни сел в автобус на остановке «КБ Передовик», этот человек хорошо загримировался и сыграл свою роль настолько убедительно, что не устоял и водитель. А уж Васнецов подавно был легкой жертвой. Перепуганный, он бросился к шоссе, и догонять его смысла не имело. Ноги у Васнецова длинные, и через пятнадцать лет после армейской службы он без проблем сдал бы норматив по бегу. Но некто в образе Малахитовой просёк, что Васнецов окопается в остановочном павильоне – на максимальном удалении от квартала, и забрался в автобус, чтобы на следующей же остановке перехватить беглеца. Приготовив в качестве оружия что-то вроде связки железных крючьев.

Сотченский отдавал себе отчет, что найти и наказать псевдо-Малахитову ему вряд ли удастся. Если ее искать, то в биографии настоящей Малахитовой. Через знакомых Игорь запросил то самое досье, которое в несколько сокращенном виде попало в руки начальнику безопасности Щербакову. Но Щербаков упирал на кредитную историю главбухши, а Сотченского интересовало всё вместе.

Малахитова была «поднадзорной» еще с молодости – из-за мужа, офицера разведроты ВДВ (секретная информация). Они расписались в городе Сасово и вскоре переехали в Москву, на Опольцево. К тому времени Малахитова родила сына.

Читая досье, Игорь понял, что переезд состоялся не из амбиций Малахитовой покорить метрополию. Дело в сыне: врожденная патология головного мозга. С диагнозом «имбецилия» ему надлежало наблюдаться в специализированном медучреждении, а ближайшее, куда Малахитовым удалось пристроить ребенка, располагалось по адресу: шоссе Петля, дом 11.

В 1981 году Владимир Малахитов погиб на маневрах (секретная информация, но примерно понятно, где), а его жена родила второго сына и отказалась от первого. Обоих ей было не потянуть, и она предпочла передать старшего на попечение государства.

Это не вязалось с той Маргаритой Малахитовой, которую в ярких красках изобразил Васнецов: оголтелая мамаша-провинциалка, способная изничтожить весь мир за «родную кровиночку». Но либо выбор оказался для нее слишком тяжел, либо… Малахитова желала только здорового потомства. Но и здесь ей не свезло – выбранное аукнулось спустя десятилетия. Все ее заработки впустую ушли на лечение внучки.

Между тем, первенец ее рос в школе-интернате, не доставляя больших хлопот воспитателям, но и не подавая никаких надежд. Социальная адаптация стала для него непреодолимым барьером. По достижении совершеннолетия его передали под опеку Всеслава Трибуна (секретная информация).

«Это-то еще почему?»

Короткую заметку, посвященную Всеславу Трибуну, Сотченский нашел в интернете. Профессиональный иллюзионист, изгнанный из цирка и бойкотированный коллегами за «циничные нарушения этики циркового артиста». Выступал как организатор и ведущий «шокирующих демонстраций», в основном подпольно – Трибуна одинаково не любили и милиция, и церковь. Его гастроли в Суздале сорвали, устроив ни много ни мало крестный ход с песнопениями. С 1995 года работал с напарником Ильей Роговым (Малахитовым). В 1997 обоих задержали на месте крушения пассажирского авиалайнера и привлекли к суду по обвинению в мародерстве.

Только они не трупы обирали, сказал себе Игорь. Их застукали за чем-то похлеще. Тогда-то выездной эксперт Фурсов и подцепил этих ребят, поняв, со слов спасателей: они устроили нечто под названием «Встань и пойди». Если уж совсем точно - УБЕДИВ себя в этом, ибо Павел Никитьич, даром что доктор наук, свято верил в библейские чудеса.

Сотченскому удалось выяснить, что бригада скорой помощи довезла Малахитову, еще живую, от Внуково до Склифа, трижды запустив ей сердце по дороге. Скапустилась она уже в реанимации. Позже в морге, под взглядами любопытных глаз, за секунды до вторжения силовиков, состоялось последнее свидание Маргариты Малахитовой с сыном Ильей.

Узнал ли Илья свою мать? Что он успел для нее сделать, прежде чем его выволокли из морга?

Да ничего он не сделал, одернул себя Сотченский. Потому что он ничего не мог сделать. Потому что невозможное невозможно. То, что было сделано - сделано неустановленным третьим лицом.

И он завершил анализ происшествия.

***

С должности генерального директора Васнецов уволился по нетрудоспособности. Теперь он «бомбит» на своей машине, зарабатывая гораздо меньше, но на еду, пиво и диски с кинокомедиями хватает. Он никогда не берет пассажиров на шоссе Петля. Ночью он зажигает по всей квартире свет и крутит комедии одну за другой.

Но к четырем-пяти часам утра, когда на окна наползает туман, комедийные герои на экране начинают мелко-мелко дергаться, а внутри у них что-то осыпается и мерзко чавкает.

Content

Шоссе Петля

Фаза кошмара

Проект Лазарь

Лёва Контуженный

Патрули с Опольцево

СМС из вечной ночи

Пацаны с Опольцево

Преобладающий ветер

Случай на Лосиной Роще

Поздний ужин

Это было под утро в тумане