Андрей Грантс

Горничная революции

Белый снег хрустел под ногами, обжигая их холодом сквозь тонкую ткань передника. Даже длина платья не могла полностью спасти от мороза, но, к счастью для того, кто родился и вырос в таких условиях — это был сущий пустяк.

Вокруг был только темный лес: стволы громадных елей становились в ряды и колонны, тянулись вверх и, сцепившись друг за друга кривыми ветвями, не пропускали какой-либо свет. Лишь тонкие лучи солнца изредка пробивались сквозь скопы иголок, освещая маленькие следы на гладком покрывале снега.

— Беги, Четвертая, беги! — безостановочно повторяла девушка, активно напрягая свои кошачьи уши.

Вдалеке, где-то позади, гремели выстрелы вперемешку с визгом мужских голосов. Сердце бешено колотилось, отбивая удары прямо в голову, а глаза бегали из стороны в сторону в поисках укрытия. Шаг за шагом девушка то приближалась, то отдалялась от ужасных воплей своих преследователей. Они почти что наступали ей на пятки, но жизнь в диких условиях не прошла даром — Четвертая была быстрее и лучше ориентировалась в подобной местности, поэтому без труда смогла найти выход к свету.

Солнце высилось над горизонтом, когда Четвертая выбежала из томного дремучего леса в открытое поле. Она огляделась по сторонам, но кругом не было ничего, кроме снега. Девушка кинула быстрый взгляд в сторону леса, и, как ей показалось, она уловила слабый, но стремительно приближающийся свет фонарей.

Несмотря на то, что Четвертая бежала так быстро, насколько у нее хватало на это сил, шансы на выживание уменьшались с каждой секундой. И чем дольше она думала об этом, тем быстрее истекало ее время. В прямом смысле. Девушка аккуратно убрала руку с левого плеча и увидела, как бо́льшая часть платья впитала в себя кровь.

Воспользовавшись секундной передышкой, Четвертая порвала передник и перевязала лоскутом ткани колотую рану. Кровь остановилась, но боль продолжала пронизывать все ее тело. Она была настолько невыносимой, что хотелось просто упасть на землю, скорчиться и закричать во все горло. Но времени на подобные слабости не было. Четвертая, скрипя зубами, подняла подол платья и уверенно зашагала вперед, через глубокие и колкие сугробы.

Звук приближающихся голосов и тяжелых шагов становился все громче.

— Нельзя останавливаться, — шептала девушка, словно молитву, изо всех сил преодолевая желание упасть и сдаться.

Внезапно она заметила что-то на горизонте — темное пятно, выделяющееся на фоне белоснежного поля. Сердце забилось еще быстрее. Это мог быть ее шанс на спасение!

— Вот она! Лови беглянку! — послышался голос со стороны леса.

Четвертая оглянулась через плечо, и у нее перехватило дыхание — там, откуда она пришла, собрался целый отряд красных мундиров!

Страх коснулся ее пяток, и девушка попыталась ускориться, но снежное поле с каждым шагом затягивало ее все глубже и глубже, прямо к твердой земле. Ноги начали подкашиваться, и, чтобы окончательно не потерять равновесие, она собрала последние силы в кулак и сделала финальный рывок на встречу к свободе — к тому самому темному пятну.

БАМ! — прогремел оглушительный выстрел. Четвертая зависла на месте, выбросив подол из рук. Весь мир резко затих. Однако в ушах раздался пронзительный звон, такой резкий и неумолимый, что, казалось, он навсегда останется там. Но слух вернулся тут же, когда изо рта Четвертой хлынула кровь. Брызги разлетелись во все стороны, испачкав подбородок и грудь, а ее израненное тело полетело вниз.

Алый снег хрустел под сапогами, пока к Четвертой бежали солдаты. Один из них перекинул ее обмякшее тело через плечо, и они, собравшись в строй, направились обратно в лес. На том месте, где лежала девушка, остался только кровавый след, который исчез с очередным снегопадом. Вместе с ним пропали и надежды на спасение…

* * *

— Как красиво… — прошептала Четвертая, засмотревшись на весенний пейзаж за окном.

— Дура! — закричала красноволосая горничная и шлепнула Четвертую по плечу. — У тебя нет времени любоваться природой, тебе еще предстоит убраться на втором этаже!

Девушка подскочила от испуга, да так, что чуть не уронила полное ведро воды. Она вовремя среагировала, подхватив его второй рукой. Правда, швабра, которую она держала, упала на пол и покатилась вниз по лестнице…

— Д-да, Шестьдесят шестая, я как раз отправлялась туда!.. — Четвертая покосилась на улетевший инструмент, но сразу же перевела взгляд на старшую горничную и неловко улыбнулась.

— Для тебя Мисс Шестьдесят шестая. Вот понабирают же по объявлениям… — прорычала красноволосая девушка. — Подними швабру и бегом за работу! Нужно успеть подготовить комнаты к приезду семьи. У тебя осталось два часа до полудня, а там будь готова встречать их на улице, у парадного входа. И не забудь привести себя в порядок! А то выглядишь так, словно вышла из леса…

В чем-то она, конечно, была права. В голове Четвертой вспыхнули далекие, едва ощутимые воспоминания о прошлой жизни. Но девушка не могла разглядеть ни места, где раньше жила, ни лиц друзей или ее сородичей. У нее остались лишь легкие ощущения — мурашки, которые время от времени проявляли себя на белоснежной коже. А иногда, проходя мимо хвойных деревьев, Четвертая останавливалась на мгновение, чтобы вдохнуть в себя густой и сладковатый запах смолы. И как только легкие наполнялись этим ароматом, она тут же оказывалась в каком-то далеком лесу. Он был таким до боли знакомым, но девушка не могла вспомнить, где его видела…

Прибрав очередную комнату, Четвертая присела на край сундука с одеждой и взглянула на часы — время близилось к полудню. Бóльшая часть работы была сделана, но все еще оставалась пара финальных штрихов для того, чтобы все выглядело идеально. Однако времени было совсем мало, и Четвертая предстала перед выбором: либо закончить дела, либо пойти и привести себя в порядок. Вот только ей совсем не хотелось быть услужливой, особенно перед той, кто продалась жестоким тиранам, захватившим их в плен этого огромного особняка. От одной мысли об этом Четвертую охватывала ярость, словно вспыхивающий пожар, кровь вскипала, а лицо заливалось краской.

«Да я эту драную кошку одной лишь шваброй могу убить!» — мысленно вскрикнула Четвертая, спрыгнула с сундука и со всей силы топнула ногой.

Гнев испарился, стоило ей увидеть себя в зеркале. Девушка оглядела себя с ног до головы: обувь была простой и удобной — черные туфли на невысоком каблуке, подходящие для долгих часов работы стоя. Видимо, совсем новые, судя по их отполированным сверкающим носам. Чуть выше щиколоток заканчивалось ничем не примечательное черное платье. Четвертая потерла ткань — довольно приятная на ощупь и весьма плотная. Скорее всего, это был обычный дешевый хлопок, который в основном носили крестьяне. Поверх платья расположился светлый передник, который уже не раз спасал Четвертую от кучи разных пятен. Правда, стирать его была та еще морока (отчего он, кстати, уже успел потерять свою былую белизну), поэтому она старалась выполнять свою работу как можно аккуратнее. А на голове устроился неумело натянутый белый чепец. Девушке с трудом удавалось собирать свои волосы в пучок или косу, наверное, поэтому чепчик так криво сидел на ее голове.

Когда Четвертая наконец закончила осмотр, она осознала, что перед ней стоит почти безупречная горничная. И тогда девушка спросила себя: «Чем я отличаюсь от нее?»

В итоге Четвертая все-таки закончила уборку и вернулась к себе в комнатку, в крыло для прислуги. Она стояла и долго разглядывала свой чепчик через кусок металла, отдаленно напоминающий маленькое зеркальце. Девушка прекрасно понимала, что к ней будут придираться из-за каждой мелочи, учитывая ее расу, поэтому нужно было исправить ситуацию с внешним видом, чтобы не ударить в грязь лицом.

Все оставшееся время Четвертая пыталась переплести свои пепельного цвета волосы, кончики которых касались ее спины. Но каждый раз, когда она натягивала на них чепец, он то торчал в разные стороны, то просто сваливался вниз. И тогда ей в голову пришло только одно решение.

Полдень. У парадного входа уже стояли две дамы: первой была старшая горничная — Шестьдесят шестая, а рядом с ней, с высоко поднятой головой, стояла пожилая женщина — Дакота Трэнт — экономка, а также гувернантка младшей дочери семьи. Она держала в руках маленький позолоченный бинокль и вглядывалась куда-то вдаль, в сторону дороги. Четвертая немного припозднилась: она выбежала с другой стороны дома, где был черный вход, ведущий на кухню и в кладовые, и пристроилась рядом с Шестьдесят шестой.

— Опаздываешь, — недовольно прошептала горничная. — Стой смирно и опусти голову. Ни в коем случае не смотри хозяевам в глаза. Низко поклонись, когда они пройдут мимо. Поняла?

Девушка покосилась на Четвертую, в ожидании ее ответа, и тут Шестьдесят шестая увидела то, в каком виде она пришла — у нее были распущены волосы! Старшая горничная сжала зубы, чтобы сдержать волну гнева и не закричать, и медленно повернула голову на Четвертую.

— Скажи мне на милость, что ЭТО такое?! — проскрежетала Шестьдесят шестая с безумными глазами.

— Вы же сказали мне привести себя в порядок. Вот, теперь я в порядке! — невинно улыбнулась Четвертая, прищурив глаза.

— Что-за-бес-тол-ко-ва-я кошка! — вторила Шестьдесят шестая по слогам, пока запихивала волосы горничной в чепец. — Еще раз такое увижу, обещаю — ты останешься без волос!

— Ш-ш-шестьдесят… Мисс Шестьдесят Шестая! Прошу, остановитесь! М-мне больно! — слезно молила Четвертая, пытаясь вырваться из рук старшей горничной.

— Тихо! — зашипела экономка, — Они едут.

Мисс Трэнт даже не обратила внимание на небольшую потасовку горничных, что произошла в шаге от нее. Ее взор все это время был устремлен на дорогу, а она сама зависла в ожидании. Когда же послышался стук колес, а из-за горизонта выскочили лошади, экономка встрепенулась. Она вытянулась, отряхнула платье и опустила обе руки перед собой. После этих мимолетных телодвижений Мисс Трэнт слегка приподняла уголки рта и застыла, словно статуя, при этом ни разу не моргнув.

К моменту, когда подъехала первая карета, горничные уже стояли по стойке смирно, но еще не опустили свои головы. Они пытались разглядеть, кто же сидит там внутри, однако, через мутное стекло трудно было что-либо увидеть. Сам экипаж выглядел довольно простенько: никаких украшений или лепнины, только окрашенное в черный дерево и маленькое, наполовину заляпанное изображение герба на двери кареты.

Кучер натянул поводья, и лошади остановились. Мужчина спрыгнул со своего места и, чуть проскользив на влажной глине, за два шага оказался у двери. Он дернул за ручку и потянул ее на себя. Как только кучер это сделал, первым вынырнул из экипажа довольно серьезный мужчина с благородным, но довольно мрачным видом.

— Это Генри Лоуэлл, личный тренер старшего сына — Эдварда Уинтерса. Можешь поднять голову, он не член семьи, — сказала Шестьдесят шестая, словно зачитав текст из его досье.

Лоуэлл выглядел как мужчина средних лет, может где-то около сорока, не более того. Конечно, Четвертой тяжело давалась оценка людей, особенно по их возрасту, но его пустой томный взгляд говорил о том, что этот человек повидал многое за свою жизнь. Он был одет в черное пальто с высоким воротником, колени все зеленели от травы, которую отчаянно пытались оттереть от ткани, а на ногах висели еле живые сапоги. Казалось, что их месяцами не чистили от грязи. Хоть его вид и не был опрятным, он следил за своим лицом: темные с сединой волосы были собраны в коротенький хвост, а борода была аккуратно подстрижена. Скорее всего, именно ей он дорожил больше всего.

Генри встал сбоку от двери и устремил руку внутрь. Из кареты показалась тоненькая беленькая ручка, совсем как веточка иссохшего дерева в погибшем лесу, и коснулась крепкой руки Лоуэлла в ответ. Четвертой показалось, что он вот-вот ее сломает, но Генри грациозно потянул руку вперед и из-за двери показался край нежно-голубого платья.

— Не смотри, — сказала старшая горничная и опустила голову Четвертой.

— Разве это не карета прислуги? Я хочу посмотреть!

Четвертая пыталась сопротивляться, но сразу успокоилась, когда Шестьдесят шестая сказала:

— Нельзя, это младшая дочь семьи Уинтерс — Виктория. Для нее в порядке вещей ездить вместе со слугами, но я надеялась, что за это время ее отношения с отцом улучшились…

Четвертая не стала расспрашивать Шестьдесят шестую, ибо она и так была слишком раздражена. Да и не то чтобы ее хоть как-то интересовали личные дела этой семьи, но все же любая информация могла бы быть полезной. В будущем. Поэтому девушка намотала себе на ус (не в прямом смысле, у многих гибридов не было кошачьих усов), чтобы спросить об этом позже.

Тем временем, благодаря помощи Генри Лоуэлла, из кареты вышла Виктория Уинтерс. Стоило лучам солнца коснуться ее кожи, как она засияла, словно драгоценный камень. Только девушка была еще совсем неограненным алмазом, учитывая то, как молодо она выглядела.

Из разговоров между экономкой и старшей горничной Четвертая узнала, что близится весенний «Сезон» — важный период в жизни аристократии, когда состоятельные семьи из провинции съезжаются в столицу для участия в различных светских мероприятиях, таких как балы, приемы, театральные представления и другие общественные собрания.

В первую очередь, конечно, проводились дебютантские балы. На них молодых девушек из высшего общества представляли королю или королеве, после чего они считались выведенными в Свет. После этого начиналась настоящая охота. Мужчины брали ружья и верхом отправлялись в леса, дабы сыскать там себе добычу покрупнее, а женщины выступали на поле брани в величественных замках и особняках, где в свою очередь охотились за мужскими сердцами. И не дай бог кто-то встанет на пути влюбленной дамы, ибо никто не хотел остаться в девках или выйти замуж по расчету.

Это единственное, что Четвертая смогла однажды вычитать и понять из книги, которую она нашла на пыльной полке библиотеки после того, как впервые услышала про Сезоны. Людские буквы давались ей с трудом, даже несмотря на то, что гибридов пытались обучать языку. Однако Четвертая настолько ненавидела людей, что все делала им наперекор. Именно поэтому она отказывалась от любых приказов и поручений, которые давали ей во время заключения в тюрьме. Удивительно, что теперь она такая покладистая. Но в тихом омуте черти водятся, не так ли?

Виктория была одной из дебютанток в этом году, и она уже успела получить приглашение на бал от королевского двора. Многие пророчили девушке успех в этом сезоне, основываясь на ее личностных качествах, идеальной и невинной внешности, которая еще с подростковых лет сражала всех окружающих своей красотой, и, конечно же, на ее родословной, имеющей большое влияние в светском обществе. Однако никто из них не знал, что у Виктории отношения с семьей очень натянутые, да и сама она была уж слишком свободолюбивой, чтобы выходить за кого-то замуж. Но ее родители не теряли надежды.

Горничные отвесили глубокий поклон и, согнувшись, простояли так всего пару мгновений, пока мимо них проходила Виктория. В какой-то момент, пока голова Четвертой была опущена вниз, она почувствовала легкий цветочный запах в воздухе и увидела перед собой подол с рюшами. Четвертая ощутила легкое прикосновение к своим кошачьим ушам. По ощущениям это были женские руки. После чего подол продолжил движение, обмахнув ноги девушки. Горничные выждали минуты две, прежде чем полностью выпрямиться. В этот момент к ним присоединилась еще одна девушка.

Незнакомка кивнула горничным в качестве приветствия, Шестьдесят шестая ответила тем же, тогда как Четвертая вопросительно уставилась на обоих.

— Ох, где же мои манеры… Прошу прощения, забыла представиться. Лилиан Брэдли — личная горничная госпожи Виктории. Можно просто Лили. Приятно познакомиться, — сказала девушка и кивнула.

Четвертая кивнула в ответ и хотела что-то сказать, но Лили прервала ее:

— Ты у нас новенькая, да? Четвертая, если не ошибаюсь? Надеюсь, Шесть-шесть хорошо за тобой присматривала, пока нас тут не было, — девушка мило улыбнулась и взглянула на старшую горничную. Та лишь косо посмотрела и фыркнула.

— У нее весьма дурной нрав, ты привыкнешь, — Лили рассмеялась. — Вижу, никто тебя так и не научил надевать чепчик. С твоими то ушами это та еще проблема. Ну, сейчас мы все исправим!

Лили прижала уши Четвертой к голове, закрыв их частью волос, и собрала на ее затылке аккуратный пучок, натянув сверху чепец. Четвертая отошла в сторону и заглянула в ближайшую лужу — перед ней стоял совершенно незнакомый человек. На глазах выступили слезы. Одна крохотная слезинка прокатилась по ее щеке и, когда она достигла края подбородка, полетела вниз и встретилась с мутной гладью воды. По всей луже разлетелись круги и размазали отражение Четвертой. Она вытерла глаза краем рукава и вернулась к горничным.

— Спасибо, — сказала Четвертая и опустила свой взгляд на землю, дожидаясь приезда второй кареты.

Лили испуганно посмотрела на Четвертую и подумала: «Разве я сделала что-то не так?». Но эта мысль долго не продержалась в ее голове, ибо Мисс Трэнт предупредила о приближающимся экипаже.

На этот раз приехала карета намного больше и величественнее прошлой. Темно-синий лакированный кузов украшали изящные золотые узоры, из-под которых сквозили белые, слегка посеребренные панели. Лошади, запряженные в карету, были массивными и благородными, с белоснежной гривой, переплетенной синими лентами. На дверце кареты отчетливо выделялся герб семьи Уинтерс — золотой барс на фоне щита, окруженного витиеватым орнаментом в виде шипастых стеблей с серебряной розой внизу, у основания.

Карета остановилась, и некий мужчина, ехавший рядом с кучером, спрыгнул на землю и ловко открыл дверцу экипажа. Первым из повозки вышел самый главный человек в этой семье — Джеффри Уинтерс. Он был внушительных размеров, с густой поседевшей бородой и проницательными серыми глазами. Джеффри был облачен в дорогой темно-синий костюм, отделанный золотыми пуговицами. В нагрудном кармане пиджака он носил изысканный кружевной платок с вышивкой букв «Д.У.».

Джеффри Уинтерс, проходя мимо горничных, окинул их мимолетным взглядом и не сказал ни слова. Четвертая хоть и не видела его, но каждой клеточкой своего тела чувствовала давящую ауру, заполняющую все пространство рядом с ним. И пахло от него деньгами. Грязными деньгами. Вперемешку с ложью и хитростью. Девушка сразу поняла, кого в первую очередь стоит избегать в этом доме.

За главой семейства вышел его молодой и элегантный сын — Эдвард Уинтерс, в тщательно отутюженном черном фраке с высоким воротником, с тонкой тростью в руке и высоким цилиндром на голове, из-под которого торчали кудрявые каштановые волосы. Он сделал пару шагов, остановившись рядом с горничными, раскинул руки в стороны и глубоко вдохнул:

— Ах! Как же хорошо снова вернуться домой!

В нос Четвертой ударил терпкий запах пота, который при каждом порыве ветра сменялся легким сладковатым ароматом, издалека чем-то напоминающим розу. Девушку начала раздражать эта двойственность запахов, из-за чего ей стало жизненно необходимо узнать, кто же является обладателем столь необычного парфюма.

Она украдкой приподняла голову и посмотрела исподлобья на мужчину, стоящего перед ней. Глаза медленно двигались от ног до головы, пока Четвертая не встретилась взглядом с Эдвардом. На мгновение время словно остановилось. Все звуки затихли, кроме нарастающего сердцебиения и прерывистого дыхания девушки. Ей показалось, будто она уже была в подобной ситуации, но сейчас… все было по-другому.

Четвертая увидела в Эдварде не только строгость, но и какую-то скрытую грусть, тяжесть и даже усталость. Чем дольше она смотрела в его темные и проницательные глаза, в эти два бездонных озера, тем больше утопала в них. Эдвард, в свою очередь, нахмурился. Вероятно, еще никто из прислуги не осмеливался посмотреть ему прямо в глаза. Однако на его лице не читались ни ярость, ни отвращение. Скорее, это было нечто другое — что-то, что он сам еще не понял, судя по его реакции. Но был очевиден тот факт, что этот короткий, но глубокий обмен взглядами оставил значительный след у обоих.

Кровь ушла от сердца и ударила в голову, благодаря чему Четвертая вернулась в реальность и резко опустила голову вниз. Она не видела реакции Эдварда, но надеялась, что он не придал этому особого значения или вообще не заметил ее глупую оплошность. Благо он не задержался на месте слишком долго и направился дальше в особняк. Четвертая выдохнула с облегчением.

Следом за Эдвардом шел его камердинер — Чарльз Уитман. Однажды, когда Четвертая узнала, что он еще и лучший друг детства Эдварда, она ужаснулась от одной только мысли, что люди способны даже самых преданных соратников превратить в прислугу. Одно дело заклятый враг, но друг… Четвертая этого не понимала.

В принципе, как и не понимала отношения Чарльза к его положению в семье. Шестьдесят шестая хлопнула Четвертую по спине, и та встала прямо. Мужчина, выпускавший до этого пассажиров из экипажа, стоял теперь у парадной двери и держал ее открытой. Уинтерсы зашли в дом, а Чарльз остановился перед Лили и выглядел слишком радостно для того, кто был в плену у такой влиятельной семьи.

«Люди явно в лучшем положении, чем мы — кошколюди» — подумала Четвертая и краем глаза посмотрела на Лили, а затем на Чарльза.

— Милорд, с возвращением, — коротко поклонилась Лили, — Рада Вас видеть в целости и сохранности. Как прошла дорога?

— Лили, просил же не называть меня так. По крайней мере, при людях. Ты меня смущаешь… — Чарльз почесал затылок и отвел взгляд в сторону. — Я ведь не унаследовал титул, забыла?

Лили хихикнула.

— Мне нравится видеть, как Вы смущаетесь. Вам это к лицу, — Девушка сдержала смех, прикрыв улыбку рукой.

Они выглядели так легко и непринужденно, что позволило Четвертой мысленно оказаться где-то в другом мире, где нет ни войн, ни расовых предубеждений, ни зла в целом. Эти двое находились в своем собственном мыльной пузыре. Их не волновала непогода, не беспокоило время — они были увлечены друг другом так, что казалось, весь мир подождет, пока они не перестанут любезничать. Четвертая завидовала. Завидовала, что у нее никогда такого не было и, скорее всего, уже не будет. Ей хотелось порвать эту тонкую мыльную пленку, чтобы показать им, насколько жестока на самом деле реальность. Однако что-то ее остановило. Четвертая коснулась своих ушей через ткань чепчика и вспомнила Эдварда.

«Может, шанс все-таки есть?» — подумала девушка.

За спиной послышался женский голос:

— И чего мы тут уши развесили? Чемоданы ждать не будут! Вперед, за работу!

Горничные обернулись и увидели Дакоту Трэнт, смотрящую на них свысока. Чарльз извинился, поклонился и отправился в дом. А перед девушками стояла новая задача — разнести вещи по комнатам. Четвертая взглянула на гору из чемоданов и спросила:

— Мы должны тащить все это на себе?

— Личную прислугу этим не обременяют, им нужно подготовить хозяев к обеду, да еще и самим успеть поесть. А мы как всегда на побегушках, — проворчала Шестьдесят шестая.

— Шесть-шесть, если всегда будешь так хмуриться, то у тебя появятся морщины! — Лили хихикнула. — В любом случае я не вижу смысла жаловаться. Главное, что есть работа. Мы должны быть благодарны за нее семье. Поэтому руки в ноги — и за дело! Думаю, я вам смогу помочь.

— Разве ты не должна быть с Викторией? — спросила горничная.

— Она будет только рада от того, что я помогаю своим подругам. Подготовить ее к обеду я еще успею! — Лили улыбнулась и отправилась к экипажу с чемоданами.

«Мы только познакомились, а она уже называет меня подругой?.. Люди не перестают меня удивлять» — подумала Четвертая.

Несмотря на сомнения, Четвертая чувствовала, что Лили говорит подобные вещи искренне, от чистого сердца, и без какой-либо подоплеки. Девушка подумала, нет, скорее, понадеялась на то, что наконец-таки нашла в этом доме хоть какую-то поддержку. Это знание придало Четвертой сил. Она присоединилась к коллегам-горничным и принялась за работу.

* * *

После возвращения семьи жизнь Четвертой стала намного тяжелее. Загруженность была максимальная: работы прибавилось вдвое, если не втрое, даже свободной минуты на отдых практически не было. И, несмотря на все наставления и попытки следовать правилам, неудачи преследовали ее одна за другой.

Четвертая часто все роняла, теряла вещи, путала инструкции. Однажды она разлила целую кастрюлю супа на Мисс Трэнт, из-за чего вся прислуга осталась без обеда, а Четвертая без ног и рук, так как весь оставшийся день намывала полы, ползая на коленях.

Шестьдесят шестая не теряла возможности упрекнуть Четвертую за каждую ее ошибку, даже за самую малейшую. Временами старшая горничная была весьма снисходительной, но это было больше исключением из правил, нежели самим правилом. Четвертая терялась в догадках, чем обусловлено такое отношение к ней, но любая попытка поговорить об этом заканчивалась криками и ором. Этот раз тоже не стал исключением:

— Я? Плохо к тебе отношусь? Какая же ты неблагодарная! Я тебе помочь пытаюсь, а ты набрасываешься на меня с обвинениями! Прочь! — крикнула Шестьдесят шестая и захлопнула за собой дверь.

Девушка думала, что за все время работы в особняке она смогла отрастить броню от жестокости Шестьдесят шестой, но каждый подобный случай лишь добавлял масла в огонь. Рано или поздно котел Четвертой окончательно вскипит и она взорвется.

В один из дней, когда Четвертая в очередной раз уронила корзину с бельем, она вновь получила в свой адрес пару грубых слов от старшей горничной. Внезапно к ней подошел Генри Лоуэлл и щелкнул Шестьдесят шестую по голове.

— Ну и чего ты разоралась, красноволосая? Не все проблемы решаются кнутом, — мужчина закурил сигарету, бросил ее на пол и придавил сапогом. — На, вот, приберись-ка лучше тут, пока Карга не увидела.

Неожиданное вмешательство Лоуэлла удивило Четвертую, а то, как он поступил с Шестьдесят шестой, ее очень обрадовало. Но она не подала виду и бросилась собирать белье обратно в корзину. Рядом сел Генри и начал помогать. Четвертая быстро взглянула на него и снова сосредоточилась на белье. Лоуэлл это заметил.

— Не бойся ошибаться, девочка. Все приходит с опытом. А с этой нахалкой я разберусь, — он скосил брови и приподнял уголки рта. Четвертая кивнула, но ничего не сказала.

Когда корзина заполнилась, а Шестьдесят шестая убрала окурок, Генри встал и стремительно зашагал на улицу, позвав за собой старшую горничную. Та лишь тихонько выругалась и смиренно отправилась за ним. Четвертая осталась наедине с корзиной, от которой теперь пахло табачным дымом.

— Опять все перестирывать… — вздохнула девушка.

Несколько часов спустя наступило время обеда в особняке Уинтерсов. Семья собралась в роскошной столовой, где они уселись за длинным столом, уставленным серебряными приборами и звонкими хрустальными бокалами. Прислуга сновала между столовой и кухней, подавая блюда и напитки, и одну лишь Четвертую не пускали к семье. Она помогала на кухне и время от времени приносила подносы к столовой, чтобы Шестьдесят шестая заносила их внутрь.

Пришла очередь первого блюда. Кто-то из семьи ел быстрее, кто-то медленнее остальных, поэтому каждый следующий поднос с едой приносили в разное время, почти сразу, как чья-то тарелка становилась пустой. Однако первое блюдо всегда доставляли одновременно для всех, ибо существовало негласное правило начинать трапезу всем вместе. Главная сложность заключалась в том, что кухонный лифт, на котором доставляли блюда на другие этажи, вмещал в себе максимум два подноса (хотя он и предназначен лишь для одного). Соответственно, чтобы успеть подать еду в одно время, третий поднос приходилось нести самостоятельно. Конечно же, данная участь упала на плечи Четвертой.

Девушка крепко схватилась за ручки серебряного подноса и аккуратно понесла его наверх. Оказавшись у столовой, она заметила, что дверь была приоткрыта, так как Шестьдесят шестая и Лили вышли забирать подносы с лифта. Четвертая хотела оставить блюдо на столике рядом с дверью и, когда она начала его опускать, девушка услышала недовольные голоса Виктории и ее отца — Джеффри Уинтерса.

— Дорогая, надеюсь, ты ознакомилась с тем списком кандидатов, который я передал тебе ранее.

— Я не хочу замуж, отец, — ответила Виктория, ее голос был полон гнева и отчаяния. — Я устала повторять тебе одно и то же каждый день. Я не кукла, которую можно выгодно выдать замуж!

— Сезон скоро начнется. Тебе в любом случае придется сделать выбор. Не ты, так я это сделаю! — зарычал Джеффри и ударил кулаком по столу.

— Я не изменю свое решение. Никогда! — воскликнула Виктория. Она скрестила руки на груди и отвернулась в сторону окна.

— Никогда не говори никогда. Жизнь слишком изменчива для таких громких слов.

Четвертая подсознательно шагнула в сторону приоткрытой двери, но сзади ее окликнула Шестьдесят шестая:

— Ты ничего не перепутала?

Четвертая обернулась и как ни в чем не бывало протянула поднос вперед.

— Вот, я принесла суп.

Шестьдесят шестая хотела что-то сказать, но Лили ее опередила.

— Оставь его на столике, я потом заберу. А сейчас беги на кухню, скоро понадобится очередной поднос. Знаешь же, как быстро ест молодой Уинтерс, — Лили улыбнулась и кивнула в сторону лестницы, ведущей на кухню.

Четвертая оставила поднос и под сверлящим взглядом Шестьдесят шестой ушла на кухню. Девушка вспомнила, как старшая горничная недавно что-то упоминала про взаимоотношения между отцом и дочерью. Судя по ситуации в столовой, да и в целом по обстановке в доме, можно было сделать вывод, что они находились в очень затяжной ссоре. И всему виной было какое-то замужество.

Четвертая насмешливо улыбнулась от одной только мысли о браке и о любви. Ей не были знакомы эти понятия, так как жизнь гибридов была лишена подобных привилегий. Существование горничных определялось приказами и запретами, любовь и отношения — одни из главных табу.

Девушка пыталась представить, что значит любить, каково это заботиться о ком-то, испытывать привязанность и теплоту… Первое, о чем она вспомнила — был тот милый короткий разговор между Чарльзом и Лили. После него Четвертая часто замечала, что Лили смотрит на Чарльза как-то по-особенному. Ее глаза сверкали ярче, когда она смотрела на него, а голос становился тоньше при разговоре с ним. В такие моменты она и пахла как-то иначе. Быть может, это и была любовь? Но больше ничего подобного Четвертая не видела в особняке Уинтерсов. Видимо, любовь все же давно покинула этот дом, хоть и не до конца.

Для Четвертой брак представлялся чем-то еще более далеким и сложным, нежели любовь. Союз двух людей, обещание быть навсегда до конца жизни — все это казалось ей невероятно сложным и чуждым. Как можно посвятить себя кому-то, если твоя собственная жизнь тебе не принадлежит?

Джеффри говорил о кандидатах для замужества, о статусе и выгоде. Для него это был вопрос престижа и долга. Расчет для него был важнее любви. Тогда как для Виктории это был вопрос личной свободы, желания жить собственной жизнью, а не чужой, которую за нее выбрали. Это восхищало Четвертую, однако она понимала, что подобная борьба за свободу не дается легким трудом. А сама девушка и не могла мечтать о чем-то подобном, иначе она может лишиться жизни.

Вспоминая слова Шестьдесят шестой, Четвертая понимала, что ей остается лишь смирение. Но в глубине души все еще теплилась искра надежды на то, что рано или поздно все изменится. Если даже такая, как Виктория, пытается сражаться со своим отцом, то и у Четвертой есть шанс на свободу. А быть может и на любовь…

Стоило Четвертой снова подумать об этом, как в ее голове возник портрет Эдварда. Сердце пропустило удар, и девушка чуть не свалилась на пол. Она, спотыкаясь, подбежала к умывальнику, набрала в ладони горсть воды и брызнула ее себе в лицо.

— Свали из моей головы, кудрявый! — повторяла Четвертая из раза в раз, пока била себя по голове.

Кухарка стояла в стороне и вовсе не выглядела удивленной, словно подобное происходило уже не в первый раз.

После обеда, когда Четвертая закончила уборку на кухне, у нее появилась свободная минутка на отдых. Девушка вышла через черный вход, чтобы подышать свежим воздухом. На улице взгляд Четвертой сразу упал на две фигуры, стоящие неподалеку от леса. Она подошла чуть ближе и увидела, что это были Генри и Эдвард, которые устроили между собой дуэль на шпагах.

Сцена перед ней будто сошла со старинной картины: мечи сверкали на солнце, прорубая все пространство вокруг, а движения мужчин были быстрыми, точными и одновременно плавными и легкими. Складывалось впечатление, будто они вовсе не сражаются, а танцуют в дуэте.

Оба были одеты во что-то легкое, что не сковывало их движения и что не жалко было бы испачкать. Четвертая не особо разглядела, что было надето на Генри, так как ее взгляд был прикован к Эдварду. На нем были простые льняные брюки и легкая белая рубашка с закатанными рукавами, а две расстегнутые пуговицы сверху так и манили заглянуть под одежду. Рубашка была довольно свободной, поэтому каждый раз, когда Эдвард замахивался или делал удар, открывался вид на некоторые части его стройного, но весьма подкачанного тела.

Каждое движение Эдварда в этой легкой одежде подчеркивало его силу и гибкость. Четвертая не могла оторвать взгляда от того, как его тело работало в унисон со шпагой. В бою Эдвард сливался со своим оружием, становясь с ним одним целым, что и позволяло ему так искусно парировать удары Лоуэлла.

Генри, напротив, выглядел более утонченно и сдержанно. Он, обладая явно больши́м опытом, сражался увереннее Эдварда. Его движения будто сошли со страниц учебника по фехтованию. Своим стилем боя Лоуэлл показывал, что опыт и дисциплина не менее важны, чем сила и упорство.

Четвертой пришла идея принести освежающие напитки, чтобы подобраться к ним поближе и рассмотреть дуэль как можно лучше. Девушка забежала на кухню, смешала лимонный сок и сахар в охлажденной воде и добавила листочек мяты сверху. Она поставила стаканы на поднос и вернулась на улицу.

Четвертая чуть ли не бежала, чтобы успеть дойти до мужчин. Пока девушка стремительно приближалась к дуэлянтам, она продолжала внимательно следить за ходом боя.

Дуэль была интенсивной. Эдвард часто делал рискованные выпады, стремясь перехватить инициативу, а Генри только и делал, что защищался, отражая атаки молодого господина и используя его же агрессивность против него. Когда Эдвард выдыхался, Генри переходил в наступление: каждое движение — шаг вперед, выпад, парирование — казалось частью заранее продуманного плана.

Лоуэлл сделал шаг влево, чтобы сбить с толку противника, и мгновенно нанес быстрый укол, который Эдвард едва успел парировать. Звон металла разнесся по двору, отражаясь эхом от стен особняка. Эдвард, не теряя времени, сделал быстрый контрвыпад, стараясь поймать Генри на развороте, но тот легко ушел в сторону, будто предвидя каждое его движение.

— Быстрее, Эдвард, — говорил Генри, не прекращая атак. — Твоя скорость — твое преимущество. Не теряй ее.

Эдвард стиснул зубы и сосредоточился, стараясь уловить ритм противника. Он сделал ложный выпад, чтобы заставить Генри открыться, но тот ловко парировал и контратаковал, вынуждая Эдварда отступить на шаг назад.

Четвертая была достаточно близко, чтобы заметить каждую деталь: как напрягаются мышцы Эдварда при каждом его взмахе, как капли пота падали с его лица и стекали вниз, проходя по контуру его мускулистой груди, как он сжимает рукоять шпаги, от чего на руках взбухали толстые вены, как мокрая рубашка прилипала к нему, сливаясь и обрисовывая каждый контур его тела. Его вид завораживал, и Четвертой хотелось наслаждаться им целую вечность.

Внезапно Генри сделал молниеносный выпад, пробив защиту Эдварда и заставив его отступить еще на шаг назад. Эдвард, не успев вовремя парировать удар, с досадой бросил меч на землю. Его лицо покраснело от ярости и разочарования.

— Еще одна ошибка, — сказал он с горечью в голосе, поднимая меч. — Я должен быть лучше!

— Ты уже хороший боец, Эдвард, — сказал Генри, подходя ближе. — Но ты должен учиться на своих ошибках. Только так ты станешь настоящим мастером.

Разочарованный Эдвард положил шпагу на грудь Генри и быстрыми шагами направился к особняку. Четвертая, продолжая следить за ним взглядом, почувствовала, как ее сердце замерло. Она не могла объяснить себе, почему ее так притягивает этот человек. Она никогда не испытывала ничего подобного ранее, и это сбивало ее с толку.

Эдвард прошел мимо Четвертой и растворился за дверьми особняка. Девушка подошла к Генри и предложила ему напиток.

— Спасибо, — сказал он, делая глоток. — Следила за нашей дуэлью?

Четвертая обернулась, взглянув на особняк, и ответила:

— Да. Это было завораживающее представление.

Генри заметил встревоженность на лице горничной, поэтому он решил ее успокоить:

— Не волнуйся за него. Эдвард очень самокритичен и ненавидит проигрывать. Особенно перед таким важным событием. Благо это идет ему на пользу, а не разрушает окончательно.

— Д-да я и не волновалась! Больно нужен он мне… — проворчала Четвертая. — А что это за событие такое, где нужно сражаться друг с другом?

— Скоро начнется Сезон, а это значит, что близятся соревнования. Никогда не слышала об этом?

— А я похожа на ту, кто каждый день читает книги, попивает чай и делится свежими сплетнями с дамами? — Четвертая приподняла бровь.

— Хорошо-хорошо, не горячись, — Генри сделал последний глоток и поставил стакан на поднос. — В этом доме моргнуть-то лишний раз не получится, поэтому не удивительно, что ты ничего не знаешь. Тогда слушай внимательно.

Генри провел Четвертой небольшой урок истории. Он рассказал, что Сезон начинается с бала дебютанток, который ежегодно проходит в день рождения Королевы. Благодаря такому событию совершеннолетние девушки официально вступали во взрослую жизнь и в светское общество. В этот же день, вечером, Принц-регент объявлял о старте соревнований за право получения титула Кавалера Сезона. Избранным джентльменам, которых заранее выбирал Принц-регент, нужно было отличиться в стрельбе, скачках и охоте. Те немногие, кто проходил все испытания, встречались друг с другом в Либерти-хаусе. Там, в день вступления принца на пост регентства, проводилась дуэль на шпагах, где, в итоге, оставался один единственный победитель — Кавалер Сезона. Вместе с этим Королева назначала одну из дебютанток Дамой Сезона, образовывая таким образом идеальную пару для бракосочетания. Ближе к середине лета Кавалер и Дама устраивали пышную свадьбу, знаменуя тем самым конец Сезона.

— Значит, Эдвард стремится получить титул Кавалера Сезона? Кажется, для него это очень важно. Неужели ему так хочется жениться на незнакомке?

— Я был нанят его отцом только с одной целью — сделать из него победителя. Он участвует в соревнованиях лет с восемнадцати, но реальные успехи начал показывать только сейчас. Не думаю, что женитьба его особо волнует. Титул и признание — вот его цель.

— И это стоит того?

— Я вижу в этом только огромную выгоду для его отца. Если Принц-регент признает Эдварда, и он попадет в его круг, то и Джеффри недалеко до королевского общества. Но это плохо кончится…

— Почему? Разве для тебя не будет лучше, если твои наниматели станут частью свиты Принца-регента?

— Эх, ничего ты не понимаешь, девочка. И пусть так будет и дальше, для твоего же блага, — сказал Генри, похлопывая Четвертую по голове.

Та лишь злобно посмотрела на него исподлобья, надула щеки и убрала руку Генри со своей головы.

— Не хочешь — не рассказывай! Мне-то какое дело… Только начинаешь доверять человеку, как он тут же тебя предает. Все вы, люди, такие! — простонала Четвертая, забрав поднос и зашагав в сторону особняка.

— Постой! — он схватил ее за плечо и развернул к себе. — Я не желаю тебе зла, а, наоборот, хочу помочь.

— Своим молчанием ты мне не поможешь. Я ничего не знаю про этот мир, а без этих знаний я как слепой котенок в тумане. Потому что даже когда я открою глаза, я не смогу разглядеть всю картину целиком. Пока что-то стоит у меня на пути, я не узнаю всей правды!

— И чем поможет тебе эта правда? Ты не думала об этом? — Генри посмотрел девушке прямо в глаза. — Чего ты вообще хочешь, Четвертая?

— Я… Не знаю точно… — задумалась девушка. — Нас, горничных, долго держали взаперти после войны, где долгие годы обучали служению людям. А когда освободили, нас насильно распределили по семьям… И вот я здесь. Сложно сказать чего тебе хочется, когда у тебя забрали это право еще очень давно.

— А если отбросить все рамки и запреты, то что бы ты изменила в своей жизни?

— Я бы вновь хотела обрести свободу. Уверена, многие гибриды об этом мечтают. Но это кажется невозможным из-за людей, сотворивших такое с нами…, — Четвертая поникла, а на ее глазах начали выступать слезы.

— Этот мир несправедлив, я знаю. Но не все люди такие, как ты думаешь. Многие готовы протянуть руку помощи, и я в их числе.

— Тогда мне нужно получше узнать этот мир и людей, населяющих его. Не все же похожи на тебя, к сожалению… Поэтому я должна знать о том, что может встретиться мне на пути и как с этим справляться, — уверенно проговорила Четвертая.

— В первую очередь тебе нужно добиться расположения семьи Уинтерс. Они ходят по тонкой грани между ненавистью и поддержкой гибридов. Но какая-то мелкая горничная вряд ли что-то изменит, тебе нужны союзники и должность повыше.

— Я думаю, это вопрос времени. Шестьдесят шестая ведь стала старшей горничной, не так ли?

— Я не знаю, как она этого добилась, но явно не самым честным путем, — задумался Генри. — Она всегда была слишком покладистой и учтивой перед главой семьи, возможно, благодаря этому ей удалось занять хорошее место среди прислуги. Шестьдесят шестая хорошо устроилась и вряд ли захочет что-то менять, так что она явно не поддержит твои намерения.

— Может у меня получится с ней договориться. Мы же все-таки одного вида… Она, конечно, меня не особо жалует, но это не должна быть слепая ненависть. По крайней мере, я надеюсь на это, — кивнула Четвертая.

— Ты можешь попробовать, но у гибридов нет никакой власти. Тебе нужна помощь семьи, желательно кого-то из знати, у кого есть хоть какой-то вес в светском обществе.

— И как ты себе это представляешь? — удивилась Четвертая. — Мне просто подойти к знатной даме и спросить, не хотят ли они мне помочь обрести свободу? Это что за бред?! Мне даже далеко от дома нельзя уходить!

— Твоя главная проблема сейчас — это Шестьдесят шестая. Тебе нужно занять ее место, тогда у тебя будет больше возможностей общаться с членами семьи. Надо начать с них.

— Что?! О чем ты говоришь?! — воскликнула Четвертая, чуть не уронив поднос.

— Из горничных она самая главная, над ней стоит только экономка. Мисс Трэнт особо не следит за подчиненными, так как все свое время уделяет одной лишь Виктории, поэтому она не будет портить тебе жизнь здесь, в особняке, и ты сможешь узнать кто из семьи разделяет твои взгляды по поводу гибридов, — задумчиво проговорил Генри, поглаживая свою бороду. — И помни — силой ее не возьмешь, только хитростью.

Четвертая застыла на месте, обрабатывая полученную информацию. Генри был ей приятен, тем более он говорил с ней на равных, а не как со слугой. Девушка подумала, что он мог бы быть хорошим союзником, но она все еще не была в нем уверена на все сто процентов. Время покажет, является ли он тем, за кого себя выдает, а до тех пор Четвертая решила особо не сближаться с ним. Его план звучал довольно убедительно, но был слишком рискованным. Для начала Четвертой нужно было освоиться в доме и разведать обстановку, а уже потом идти на крайние меры.

— Все с Вами понятно, мистер Лоуэлл! У меня нет времени на подобные глупости, я была о Вас лучшего мнения! Всего доброго! — Четвертая развернулась и уверенно зашагала к черному входу.

— Старайся не показывать свои уши! Это твое слабое место! — крикнул Генри вслед девушке.

Четвертая никак не отреагировала, но все равно обдумала его слова. Она продолжала прятать свои кошачьи уши под чепчиком еще со дня приезда семьи. Девушка и предположить не могла, что Лили тогда убрала ее уши не просто так. Видимо, она не хотела, чтобы к Четвертой было предвзятое отношение со стороны семьи. Но разве они не знали, что она — гибрид?

Осознав это, Четвертая широко улыбнулась, ее также обрадовала мысль о свержении Шестьдесят шестой с должности старшей горничной. Девушка облизала губы, представляя, какой сладкой будет ее месть. Но ей нужен был план.

* * *

После целого дня монотонной работы Четвертая наконец вернулась к себе в комнатку. Сняв рабочую одежду, она переоделась в ночную сорочку, села на кровать и погрузилась в свои мысли. В голове крутилось множество способов отмщения: от самых невинных до самых жестоких. Четвертая хотела ухватиться хотя бы за одну идею, но все они казались слишком простыми и неидеальными. Девушка искала хоть какую-то лазейку, слабое место или какой-нибудь скелет в шкафу. У всех они были, только Шестьдесят шестая довольно хорошо их прятала.

Размышления Четвертой прервал странный шум, доносящийся с первого этажа. Сначала она не придала этому значение, но когда он повторился еще раз, девушка взяла свечу и направилась к источнику звука.

Четвертая прошла через кухню и поднялась на первый этаж. Она стояла посреди огромного темного холла, освещенного одним лишь лунным светом, и замерла на месте, пока не услышала тот же самый шум, но намного четче, чем в прошлый раз. Девушка медленно подошла к двери в кабинет Джеффри Уинтерса. Приложив ухо, Четвертая пыталась хоть что-то да расслышать. И через некоторое время горничная смогла различить приглушенное мычание и тихий смех. Она поставила подсвечник на пол и заглянула в замочную скважину, из которой слабо сочился свет, и увидела шокирующую картину.

В кабинете стоял темный лакированный стол. По крайней мере, Четвертой удалось разглядеть только его очертания. Вдали комнаты догорал камин, и больше источников света там не было. Однако Четвертая взяла все самое лучшее от семейства кошачьих — хороший слух и острое зрение. Хоть уши в данный момент были под чепчиком, она смогла определить, что непонятные звуки исходили как раз таки со стороны стола. А когда ее зрение более-менее адаптировалось к тусклому освещению кабинета, девушка разглядела две фигуры — мужскую и женскую, но она не могла определить, кто именно это был.

Внезапно на столе загорелась масляная лампа и перед Четвертой открылась полная картина: на столе сидела Шестьдесят шестая, а между ее раздвинутых ног устроился не кто иной, как Джеффри Уинтерс. Одной рукой он держал ее рот закрытым, а другую, которой Джеффри только что включил лампу, положил старшей горничной на голень и начал подниматься вверх. Затем его рука медленно проскользила по бедру и исчезла под тканью платья. Шестьдесят шестая дернулась, словно ее пронзили копьем, и затряслась. Четвертая видела, как старшая горничная сторонилась поцелуев и прикосновений Джеффри, но она, вероятно, смирившись со своей судьбой, даже не пыталась вырваться из его мерзких объятий.

Четвертая замерла, и кровь застыла в жилах от увиденного. Она еле-еле подняла руку и прикрыла рот ладонью, чтобы самой не закричать. Девушка металась между желанием ворваться в кабинет и остановить Уинтерса и желанием сбежать и забыть обо всем. Четвертая была не способна здраво мыслить в этот ужасный момент, поэтому она продолжала стоять и наблюдать за происходящим.

И тут ее кто-то схватил за руку, развернул и прижал к стене. Четвертая не успела понять, что происходит, пока не увидела перед собой гневное лицо Эдварда.

— Что ты здесь делаешь? — прорычал он, его голос был тихим, но полным ярости.

Горничная потеряла дар речи от того, насколько близко они стояли друг с другом. Четвертая ощущала тяжелое дыхание Эдварда на себе, а его взгляд пронзал ее насквозь. Под светом догорающей свечи, стоящей на полу, его лицо выглядело словно выточенное из мрамора. На его густые брови падали темные завитки волос, которые скрывали всю серьезность его лица. А глаза, обычно глубокие и выразительные, сверкали ледяной яростью, во взгляде Эдварда читалась не просто злость, а буря эмоций, готовая в любой момент вырваться наружу. Четко очерченные скулы стали еще более заметными, они как будто заострились, подчеркивая его напряжение. Подбородок выдавался вперед, а сжатые губы превратились в тонкую, жесткую линию, которые так и манили Четвертую их поцеловать.

Четвертая сначала посмотрела на левый глаз, затем на губы, а после на правый глаз. Она потянулась к его лицу, приоткрыв рот, но остановилась, когда заметила, что он смотрит на ее руку. Девушка перевела взгляд туда же, куда и он, и поняла, что Эдвард увидел ее татуировку — «А-4». Они оба повернули головы и посмотрели друг на друга. И в этот же миг Эдвард одним движением сорвал чепец с головы Четвертой, обнажив тем самым ее кошачьи уши.

— Ты… ты мерзкое отродье! — с ненавистью прошипел он и рывком потащил Четвертую за собой.

— П-подождите!.. Я все объясню! Мистер Уинтерс! — дрожащим голосом молила Четвертая, упираясь ногами в пол, чтобы не дать Эдварду себя утащить.

Однако как бы она не сопротивлялась, молодой Уинтерс не остановился, пока они не спустились вниз и не оказались на кухне. Эдвард со всей силы швырнул Четвертую на пол. Хотя девушка и смягчила падение, оперевшись на руки, она все равно ударилась коленями и свезла себе кожу до крови. После этого она почти сразу развернулась к Эдварду и попыталась встать, но он толкнул ее обратно на пол.

Уинтерс сел перед ней на колени и начал расстегивать пуговицы на своих штанах.

— Ты давно смотрела на меня с вожделением, не так ли? Думаешь, я не замечал? Ты же давно этого хотела! — он говорил сквозь зубы, его слова звучали как обвинение.

Четвертая смотрела на него, ее глаза были полны слез. Она не могла понять, как все дошло до этого, почему все так было несправедливо — сначала Шестьдесят шестая, теперь она. В ее голове проносились мысли о том, что она всегда была лишь рабыней, существом низшего сорта в глазах людей. Любовь, брак, счастье — все это было недостижимо для нее. Теперь, когда она увидела темную сторону семьи Уинтерс, Четвертая поняла, что ей не сулит счастье в этом доме. Только боль и разочарование.

— Ты — копия своего отца. Вы, люди, ничем не отличаетесь в жестокости и несправедливости к слабым. Мы для вас всего лишь игрушки! — прокричала Четвертая сквозь слезы.

Эдвард замер, погрузившись в свои мысли, когда увидел ее слезы и страх. Молодой Уинтерс поднялся и несколько секунд стоял, тяжело дыша, а затем резко повернулся и сказал:

— Я — не мой отец. И никогда им не буду, — он сжал руку в кулак, да так сильно, что на его ладонях остались вмятины от ногтей, а затем вышел из кухни, оставив Четвертую лежать на полу.

Девушка пыталась осознать произошедшее. Слезы безостановочно лились то ли от несправедливости, то ли от разбитого сердца. Теперь она осознала всю ценность тех действий Лили или слов Генри про уши. В этом доме ненавидели и презирали гибридов. Четвертую спасал тот факт, что не все знали об ее происхождении, а Шестьдесят шестую… Вероятно, подобное происходило уже долгое время. И, судя по реакции Эдварда, он, скорее всего, об этом знал.

Четвертая схватилась за край стола и потянула себя наверх. С дрожью в теле она поднялась на ноги, пытаясь найти равновесие, и увидела себя в отражении лежавшего перед ней ножа. Теперь ее уши ничто не сковывало, благодаря чему она могла спокойно их рассмотреть.

Четвертая подняла нож, разглядывая себя через отражение. В нем она увидела белое подростковое личико, совсем маленькое по сравнению с остальным ее телом. Девушка поправила смятую сорочку и вытерла слезы. Ее голубые глаза были совершенно обычными для мира людей, но уши… Они были более устрашающими, чем ее непропорциональное тело. Для простого народа иметь две пары ушей — человеческие и кошачьи — было настоящим уродством. Видимо, Эдвард тоже так считал, называя Четвертую мерзким отродьем… Но она уже давно примирилась со своим внешним видом, перед ней стояло существо, практически ничем не отличающееся от человека. Но общество думало иначе.

Четвертая проверила руки и колени — на них были синяки от изнурительной работы по дому. Сама она выглядела довольно болезненно, так, словно не спала несколько дней. Работа в этом доме высасывала из нее жизнь, и с этим нужно было что-то делать.

Мысли снова вернулись к событиям в кабинете. Как бы противно ей не было, Четвертая задумалась, как можно использовать увиденное против Шестьдесят шестой. Девушка не хотела губить жизнь старшей горничной, ведь они обе были одного вида. Но все те издевательства, которые пришлось пережить Четвертой, убедили ее в том, что это вынужденная мера. Однако в голове пробежала мысль: «А что, если она ведет себя так из-за Джеффри Уинтерса? Может, стоить с ней об этом поговорить?». Но Четвертая отмахнулась от этой идеи, уверяя себя, что в этом доме все решается одним лишь кнутом. Шестьдесят шестая пряниками не кормила, поэтому и она должна была получить по заслугам.

* * *

Четвертая избегала Эдварда и Шестьдесят шестую всю неделю после той ужасной ночи. Она старательно выполняла свои обязанности, не допуская ни малейших ошибок, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Ее движения были быстрыми и точными, а выражение лица бесстрастным, скрывая внутри целое торнадо эмоций.

Между тем Четвертая пыталась всячески подставить Шестьдесят шестую, надеясь, что ее накажут и в конечном итоге понизят в должности. Она прятала письма, которые разносила старшая горничная, подсовывала грязное белье в корзины с чистыми вещами, и даже пересаливала еду на подносах, переносимых Шестьдесят шестой. И каждый раз, когда происходила очередная неудача, старшей горничной удавалось избегать наказания, вечно придумывая какие-то нелепые отговорки. Значит, подобные действия были бесполезны против той, кто находится под покровительством главы семьи.

Но как бы Четвертая не пыталась скрываться, Шестьдесят шестая почти сразу поняла, кто вставлял ей палки в колеса. Четвертая как обычно сидела и терла белье о стиральную доску. Она замачивала одежду в воде, чтобы смягчить грязь, и добавляла мыло. После терки и полоскания в чистой воде, белье прижималось между двумя деревянными валами, благодаря чему удалялись излишки воды в ткани.

Во время стирки кто-то подошел к Четвертой сзади. Она не успела обернуться, как чья-то рука схватила ее за голову и опустила в воду. Четвертая пыталась вырваться и от испуга начала захлебываться. Рука потащила голову горничной обратно. Пока Четвертая пыталась откашляться, девушка услышала голос Шестьдесят шестой:

— Думала, я не пойму, что это ты постоянно мешаешь мне работать? — прорычала старшая горничная. — Внезапно так стала хорошо выполнять свою работу, да и на глаза мне перестала попадаться… Что, неужели на мое место позарилась, а?

Шестьдесят шестая снова опустила голову Четвертой в воду, подержала там пару секунд и вновь подняла ее.

— Отвечай! — крикнула Шестьдесят шестая.

— Я… Кхе-хке… Нет… Ты неправильно все поняла…

— Не знаю, что ты планируешь, но даже не думай об этом. Иначе в следующий раз я утоплю тебя, как никому не нужного новорожденного котенка. Я слишком долго добивалась этого места, чтобы пришла какая-то соплячка и заняла его. Поняла меня?!

Четвертая кивнула через силу, и Шестьдесят шестая толкнула ее в бочку с водой и вышла из комнаты. Мыльная вода стекала с лица девушки вместе с ее слезами, которые лились из-за обиды и мыла в глазах. Четвертая швырнула стиральную доску в сторону и села, облокотившись спиной на стену.

— Она за это поплатится, — сказала девушка, ударив об пол кулаком, и разрыдалась еще сильнее.

* * *

Четвертая так и не могла придумать план посерьезнее для расправы над Шестьдесят шестой. Нужно было успеть до начала Сезона, но время было против горничной, чья жизнь зависела от каждой секунды.

«Нужно действовать» — решительно подумала Четвертая, когда на кухню зашла Лили.

— Доброго дня, Четвертая. Я к тебе с небольшой просьбой…

Четвертая кивнула, дав знак, что она внимательно слушает.

— В общем, Виктория просила принести ей чаю. Я как обычно сделала бы это сама, но мне нужно кое-куда отлучиться… — Лили опустила глаза, перебирая руками свой передник. — Понимаешь, Чарльз сейчас тренируется и я…

Четвертая поднялась со стула и принялась готовить чай.

— Можешь мне ничего не объяснять. Я с радостью тебя выручу, — Четвертая устало посмотрела на Лили и слегка улыбнулась.

Лили подпрыгнула от радости, засыпала Четвертую словами благодарности и убежала так, что аж пятки сверкали. Четвертая хихикнула, но буквально через секунду ее настроение переменилось и она подумала: «А Лилиан знает про Шестьдесят шестую?».

С подносом в руках Четвертая отправилась на второй этаж, в комнату Виктории. Девушка не была там с возвращения Уинтерсов, так как ей было запрещено появляться в личных комнатах и особенно попадаться на глаза членам семьи. Снаружи было довольно солнечно — такие дни Уинтерсы часто проводили на улице. Кроме Виктории, конечно же. Она не выходила из своей комнаты практические никогда. Поэтому шанс встретиться с кем-либо был очень мал.

Но по закону подлости Четвертая столкнулась ни с кем иным, как с самим Эдвардом, стоявшим в конце лестницы. Его грозный взгляд заставил ее на мгновение замереть, но затем она собралась с духом, успокоилась и, опустив голову, отошла в сторону, чтобы он мог спокойно пройти. Эдвард спустился и молча прошел мимо, даже не удостоив ее взглядом. Четвертая выдохнула и поднялась на второй этаж.

Вскоре девушка оказалась перед дверью в комнату Виктории. Четвертая два раза постучала и, получив разрешение, зашла внутрь. Горничная увидела Викторию, которая сидела на подоконнике с книгой и задумчиво всматривалась в окно. Она была неподвижна, словно картина, написанная масляными красками. Четвертой хотелось прикоснуться к ней, чтобы ощутить ее нежную и местами шероховатую кожу, но дальше своих мыслей она не заходила.

Платье Виктории, выполненное из легкого полупрозрачного шелка, мягко переливалось в солнечных лучах. Его нежно-голубой цвет подчеркивал ее фарфоровую кожу, делая образ девушки поистине непорочным. Кружева на платье заслуживали особого внимания: они были искусно вышиты, создавая замысловатые узоры, напоминающие цветы и виноградные лозы. Эти кружева украшали вырез на груди и воздушные рукава, придавая наряду особую изысканность.

Каштановые волосы Виктории были уложены в свободный, небрежный пучок, из которого выбивалось несколько прядей, обрамляя ее лицо. Они, подобно тонким нитям, сверкали золотыми отблесками при свете солнца. Длинные жемчужные серьги едва заметно покачивались, отражая свет на стены комнаты.

Ее большие выразительные глаза темно-карего цвета были устремлены вдаль, на бескрайний лес, раскинувшийся за окном. Взгляд Виктории был наполнен задумчивостью, словно она размышляла о чем-то важном и личном. Нежный румянец украшал ее щеки, добавляя образу свежесть и тепло. Тонкие губы слегка приоткрылись, будто она вот-вот была готова что-то сказать или вздохнуть от нахлынувших мыслей.

Виктория была похожа на хрустальный кувшин, полный парного молока, который хотелось осушить до самой последней капли. Но Четвертая не могла бесконечно наслаждаться ее красотой (хотя ей очень хотелось), поэтому она как можно скорее налила чай и молча направилась к выходу, чтобы не остаться здесь на целую вечность.

— Постой, — зевнула Виктория. — Пожалуйста, присаживайся.

Девушка указала на кресло рядом с чайным столиком, потирая свои сонные глаза.

— Прошу прощения, но я не могу здесь долго находиться. Мне не положено, — тихо ответила Четвертая, опустив голову, но Виктория настаивала.

— Я знаю о той ночи.

Четвертая удивленно подняла на нее взгляд и присела на край кресла.

— О чем Вы? — спросила горничная.

— О твоей ссоре с Эдвардом, он мне все рассказал.

Четвертая вздохнула с облегчением, поняв, что Виктория не вкурсе о происшествии с Шестьдесят шестой.

— Это пустяк. Настоящие зверства происходят за закрытыми дверями, — содрогнулась от ночных воспоминаний Четвертая.

— Не знаю, на что ты намекаешь… Но сейчас мы говорим не об этом, — сказала Виктория и снова посмотрела в окно. — Прости моего брата. Общество и отец оказали на него большое влияние. И не самое лучшее, как ты уже могла заметить… На самом деле он лучше, чем кажется на первый взгляд.

Четвертая молча кивнула, не желая что-либо говорить на его счет. Виктория в свою очередь поведала о том, что дом знавал лучшие времена. Раньше в особняке работало больше слуг и в принципе обстановка была намного дружелюбнее, чем сейчас. Но война и болезнь матери все изменили.

— Она пишет нам письма, — сказала Виктория, доставая письмо и протягивая его Четвертой.

Четвертая замешкалась, не понимая, что от нее хочет Виктория, но та указала еще раз на письмо, и горничная решила его прочесть:

«Моя дорогая Виктория,

Доктор Хейл и Анна присматривают за мной, я хорошо устроилась на новом месте, поэтому не беспокойтесь за меня. Но я все равно скучаю по родному дому и по вам с Эдвардом. Санаторий не заменит мне теплоту семейного очага. Здесь я чувствую себя одиноко, как никогда. Лучше мне не становится, но я надеюсь, что скоро смогу вернуться к вам.

С любовью, Мама».

Четвертая с трудом поняла смысл письма, но, судя по некоторым знакомым словам, она предположила, что оно наполнено тоской по дому.

— Зачем Вы показываете мне это?

— Я думаю, что ты тоже чувствуешь себя одиноко вдали от родного дома, в точности как и моя мать. И, мне кажется, ты сможешь понять меня тоже, ведь мы обе находимся здесь взаперти и обе хотим свободы… Разве это не так?

Четвертая посмотрела на дверь и так ничего и не ответила. Виктория прервала неловкую тишину:

— Я хочу, чтобы ты знала — я на твоей стороне. Поверь мне, я не поддерживаю то, что произошло с твоим народом, и уверена, что есть множество людей, разделяющих мое мнение. Именно поэтому я хочу помочь тебе выбраться отсюда, если ты мне позволишь. Но перед этим мне тоже нужна твоя помощь.

— Извините, Мисс Уинтерс, но мне кажется, что мы с Вами находимся в абсолютных разных ситуациях, которые нельзя сравнить. Я бы приняла подобное предложение, но не от дамы, еще не вышедшей в Свет, чья помощь вряд ли будет полезной. Но спасибо.

Четвертая встала, поклонилась и, забрав поднос, собралась уходить.

— Помни, — сказала Виктория, — мы, женщины, вне зависимости от расы и убеждений слабы по отдельности… Но сильны, когда мы вместе.

Горничная молча кивнула и тихо вышла из комнаты, оставив Викторию в одиночестве с ее словами. Четвертая какое-то время постояла у двери и сказала:

— Тоже мне, помощница… Я и сама со всем справлюсь.

* * *

Во время уборки очередной комнаты Четвертая случайно подслушала разговор между Эдвардом, Чарльзом и Генри, в котором они обсуждали недавние слухи о медведе в лесу. Такие крупные хищники были для них не в новинку, мужчины часто встречали их на охоте, однако они впервые слышали о том, чтобы медведь заходил так далеко. Джентльмены делились своими опасениями насчет этой ситуации и говорили о необходимости как можно скорее разобраться с этим, но никто так ничего и не сделал с медведем после этого разговора. Эта информация натолкнула Четвертую на одну радикальную мысль.

В свободное время горничная отправилась в лес, чтобы разведать обстановку. Она долго блуждала среди сосен, пока не обнаружила на своем пути пару разрушенных ульев, кучу разбросанных сот с мертвыми пчелами и засохшие следы весьма крупного хищника на земле. Четвертая последовала за ними и в итоге оказалась на небольшой полянке, посреди которой высилась огромная старая сосна.

Девушка подошла поближе, чтобы рассмотреть ее, и увидела характерные царапины на коре дерева, которые, скорее всего, оставил тот самый медведь. Четвертая подняла голову и обнаружила, что на одной из веток висел большой пчелиный улей — он то и был причиной, из-за которой медведь сюда наведывался. Учитывая то, насколько высоко он расположился, не удивительно, что хищник до сих пор до него не добрался. Но, возможно, это был вопрос времени — либо он потеряет интерес, либо достигнет своей цели, но в обоих случаях медведь перестанет сюда ходить.

Четвертая не стала терять время и решила написать Шестьдесят шестой анонимное письмо, в котором она угрожала рассказать всем о ее ночных похождениях. Чтобы этого не произошло, старшей горничной нужно было прийти в полночь к старой сосне и дождаться отправителя письма, чтобы договориться о цене его молчания. Закончив писать записку, горничная подсунула его к остальным конвертам, так как знала, что Шестьдесят шестая всегда их забирала с утра и раздавала своим адресатам.

Время близилось к ночи. Четвертая не стала переодеваться в ночную сорочку, судорожно ожидая претворения своего плана в жизнь. Если Шестьдесят шестую и правда волновала своя дальнейшая судьба в этом доме, она определенно должна была отправиться к назначенному месту. Подобная новость может ошарашить всю семью и, очевидно, даже целое светское общество, когда известие о ночных похождениях Джеффри Уинтерса и старшей горничной дойдет до простых людей и знати. Джеффри в первую очередь избавится от Шестьдесят шестой, а для гибрида это означает только одно — смерть. Неугодные знати гибриды всегда пропадали бесследно и навсегда…

Четвертая напряженно ждала, но она не знала чего конкретно. Крика? Или того, что Шестьдесят шестая вернется целая и невредимая? А вдруг она даже не успеет заметить медведя и умрет от одного лишь удара? С такой разницой в размерах это было бы неудивительно. Но даже если Шестьдесят шестая заметит его, она же не настолько глупая, чтобы не убежать от медведя, правда?

Четвертой было достаточно того, что Шестьдесят шестая до смерти испугается и решит покинуть свою должность, не желая больше работать в доме, который находится вблизи опасного леса. Обычно подобные потрясения кардинально меняли жизнь жертвы, которые в конечном итоге посвящали себя другому делу. Еще лучше, если Шестьдесят шестую ранит медведь, и она долгое время пробудет в лечебнице. Да и после подобных травм вряд ли можно было бы справиться с работой горничной. Это сравнимо с работой в шахте, только без кирок, и в черных платьях с метлой в руках. По крайней мере, такие мысли были у Четвертой, когда она все это задумала. Она не стала перебирать все возможные варианты, надеясь на свою удачу и на волю случая.

Горничная ходила из стороны в сторону и постоянно проверяла время. Ей казалось, что каждая минута этой очень тихой ночи становилась все длиннее и длиннее, а стрелки часов будто совсем не двигались, застряв на месте.

Внезапно снаружи раздался пронзительный крик. Четвертая не сразу поняла, что произошло, или просто не хотела верить в то, что старшая горничная все-таки пришла в лес. Девушка выбежала из комнаты и увидела, как из соседней комнаты вышла удивленная Шестьдесят шестая. Веки Четвертой расширились до такой степени, что, казалось, ее глазные яблоки сейчас вывалятся наружу. Горничные посмотрели друг на друга. Четвертая хотела что-то сказать, но ее горло так сильно сжалось от шока, отчего она лишь тихо прохрипела:

— Не может быть…

Когда до нее все-таки дошло, что в лесу был совершенно другой человек, а не Шестьдесят шестая, как она изначально задумывала, девушка рванула на улицу и забежала в охотничий домик, где она нашла старое ружье. Четвертая давно знала о нем, так как Генри часто ходил с ним на охоту, но приберегла это знание на крайний случай. Вот он и наступил.

Горничная без колебаний бросилась к лесу. С каждым шагом она все сильнее ощущала разгорающийся страх и вину внутри себя за то, что навлекла беду на совершенно безобидного человека. Четвертая пыталась не думать о том, что может ждать впереди, но надеялась, что незнакомец не пострадал. Девушка знала, что ей предстоит встреча с медведем, но сможет ли она с ним справиться с помощью одного лишь ружья?

Любые сомнения и страх ушли на второй план, когда Четвертая выбежала на поляну и ее встретили огненные языки пламени, тянущиеся к ночному небу. Рядом со старой сосной, где ранее была назначена встреча, неподвижно лежала фигура в темном плаще. Около нее Четвертая разглядела осколки стекла от масляной лампы, из-за которой, видимо, и начался пожар.

Медведь, явно испуганный ярким пламенем, нервно метался по поляне. Его мощные лапы неуверенно ступали по земле, поднимая облака пыли. Хищник рычал и скулил, пытаясь сбежать от обжигающего жара, но вместо того, чтобы двигаться в безопасное место, медведь пятился в сторону старой сосны, где лежал незнакомец. Это представляло серьезную опасность для человека — медведь в стрессе мог его не заметить и с легкостью раздавить.

Четвертая понимала, что время работает против нее. Она попыталась привлечь внимание медведя и отогнать его от сосны, чтобы защитить человека от возможной опасности. Девушка начала кричать и махать руками, она кидалась камнями и ветками, но это было бесполезно и только сильнее пугало медведя.

Ситуация была критической. Четвертая сняла со спины ружье и прицелилась, но дым был слишком густой, чтобы четко разглядеть свою цель. Девушка обежала поляну и среди бушующего огня заметила маленький участок, где видимость была намного лучше. Прижав оружие к себе и накрыв голову, она прыгнула сквозь огонь и оказалась в более-менее безопасном месте. Горничная подпалила свою ночную сорочку и, кажется, получила несколько несильных ожогов, но она старалась игнорировать боль, сосредоточив все свое внимание на медведе.

Четвертая подняла ружье, пристроилась так, чтобы дым не загораживал ей медведя, и, задержав дыхание, прицелилась. Ее руки дрожали, когда она наводила мушку на хищника, но она понимала, что это единственный шанс спасти человека от смертельной опасности. Сердце замерло, и время остановилось. Четвертая наконец нажала на курок и выстрелила.

Медведь взревел от боли. Он вращался, топчась на месте, его огромная голова металась из стороны в сторону, пытаясь понять, откуда пришла угроза. Он хромал и отчаянно пытался сохранить равновесие, но из-за раны и страха перед огнем его движения становились все более неуклюжими и хаотичными.

Четвертая затаила дыхание, наблюдая за раненым животным. В этот момент сквозь дым и пламя она заметила белокурого юношу, который спешил к месту происшествия. Его шаги были неуверенными, он спотыкался о неровный лесной грунт, упрямо продвигаясь вперед. Когда юноша подбежал к фигуре в плаще и начал оглядываться по сторонам, горничная смогла разглядела черты его лица — это был Чарльз, лучший друг Эдварда. Он осторожно приподнял голову незнакомца, пытаясь привести его в сознание. Но, осознав, что это бесполезно, Чарльз воспользовался минутным замешательством медведя, взял на руки человека в плаще и побежал в сторону дома. Его действия были быстрыми и уверенными, несмотря на возможный страх, он явно понимал, что нужно делать в такой ситуации.

Где-то из глубины леса доносились резкие голоса и крики, постепенно становясь все громче и ближе к Четвертой. Она услышала, как кто-то прокричал:

— Горничная сбежала с ружьем! Поймайте и накажите ее!

Внутри у девушки все похолодело. Она всегда знала, постоянно напоминала себе о возможных последствиях, но все равно рискнула. Ведь наказанием для горничных всегда была смерть.

— Глупая. Глупая. Глупая, — билась головой об ружье Четвертая.

Осознание навалилось на нее словно тяжелый груз. В голове вихрем пронеслись мысли: «Если это кто-то из членов семьи, и он ранен — меня точно обвинят и даже разбираться в этом не будут».

Решение пришло внезапно и остро: у нее нет другого выбора, кроме как бежать. Времени на раздумья не оставалось. Четвертая огляделась вокруг, пытаясь понять, есть ли еще выход. Ружье казалось тяжелым и бесполезным, с ним далеко не уйдешь. Поэтому девушка бросила его на землю, подальше в огонь, и ринулась в лес, в противоположную сторону от криков ее преследователей.

Четвертую разрывало между страхом и отчаянием. Она совершила непоправимую ошибку. Девушка поняла, что нельзя было надеяться лишь на свои силы, надо было принять помощь Генри или Виктории, когда еще был шанс. Но теперь его не было. Четвертая бежала среди огромных теней деревьев, освещенных пламенем. Они казались грозными и зловещими, но лес был ее единственной надеждой.

Девушка вбежала в густые заросли, и ее ног коснулся мокрый снег. Четвертая не останавливалась и не оглядывалась, оставляя позади себя семью Уинтерс и все, что с ними связано. Перед ее глазами пролетела та короткая жизнь, которую она провела там. Время, проведенное в том доме, многому ее научило, но настал момент двигаться дальше. Горничная на секунду закрыла глаза, мысленно отпуская все произошедшее. И, открыв их снова, Четвертая уверенно продолжила бежать вперед с надеждой на то, что впереди ее ждет совершенно новое и светлое будущее.

Белый снег хрустел под ногами, обжигая их холодом сквозь тонкую ткань передника. Даже длинна платья не могла полностью спасти от мороза, но, к счастью для того, кто родился и вырос в таких условиях — это был сущий пустяк…

Благодарность от автора

В первую очередь хочу поблагодарить своего "менеджера" и редактора Алису за ее большой вклад в этот рассказ. Именно она день изо дня перечитывала мой текст, правя его и предлагая новые идеи. Без нее также не появилась бы такая прекрасная обложка, которую она сотворила собственными руками. Благодаря ее желанию помочь, я смог закончить это произведение.

Выражаю огромную признательность моей далекой подруге из Екатеринбурга — Лаки. Она была одной из первых и практически единственной, кто всегда верил и поддерживал меня на моем писательском пути с 2020 года. Если бы не она, то этого рассказа бы не было.

Большое спасибо моему квартету за то, что вы всегда рядом и поддерживаете меня в трудную минуту, а также за то, что прочитали рассказ, помогли с его редактурой и поделились своим честным мнением.

Спасибо Алеше, Мише, Васечке и Женечке за их поддержку и помощь с рассказом, а также Ксюше, которая уже четыре года ждет Лавандовое поле…

И в целом спасибо всем, кто верил в меня и кто ждал это произведение!

Content

Андрей Грантс
Горничная революции