Александр Петрович Харников

По следам Александра Великого

Автор благодарит за помощь и поддержку Макса Д (он же Road Warrior)

© Александр Харников, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

7 октября 1801 года. Форт Сант-Эльмо. Остров Мальта

Ночь была темная, в чернильном мраке не видно даже звезд. Не случайно для штурма Мальты контр-адмирал Сорокин специально выбрал новолуние, когда все вдруг словно проваливается в полную темноту, и ничего не видно уже на расстоянии нескольких метров.

Стараясь не шуметь, пловцы-разведчики, подготовленные Сапожниковым, незаметно для британских часовых подплыли к стенам форта и, выбравшись из воды, словно ящерицы, поползли вверх по отвесным скалам туда, где мерцали едва видные во мгле фонари охранявших Сант-Эльмо англичан.

Задача, поставленная пловцам, была проста и одновременно сложна – нейтрализовать часовых, сбросить со стен форта веревочные лестницы, по которым наверх вскарабкаются бойцы штурмовых отрядов. Батареи Сант-Эльмо, державшие под прицелом вход в гавань, должны быть захвачены. Иначе корабли с основными силами десанта не смогут войти в Гранд-Харбор – главный порт Валлетты, который исторически именовался по-итальянски Порто-Гранде, а на мальтийском наречии Иль-Порт иль-Кбир – и начать высадку русско-французских войск, перед которыми была поставлена задача – во что бы то ни стало захватить Валлетту и саму Мальту.

Правда, одновременно с десантом в городе начнут действовать те, кого привел туда перевербованный русскими виконт Кэри. Накануне штурма он прибыл в Валлетту на бриге с отрядом, состоящим из двух десятков головорезов. Письмо, которое виконт вручил коменданту города, было подписано самим лордом Хоксбери. В нем говорилось об особо важном задании, которое поручено виконту Кэри и его людям. Коменданту же было предписано оказывать всяческое содействие виконту и по возможности выполнять все его просьбы.

Впрочем, Кэри ничего такого особенно и не требовал. Ему и его людям нужны была лишь крыша над головой, еда и полная секретность.

– Моим парням придется действовать на… – виконт замолчал и многозначительно приложил палец к губам. – Впрочем, я не буду уточнять, где именно. Не удивлюсь, если немногие из них вернутся домой. Лица их посторонним видеть не стоит, равно как и запоминать их имена.

Комендант понимающе кивнул и отдал своим помощникам соответствующие указания. Виконта и его команду разместили в пустующей казарме, у входа в которую выставили караул. Еду и воду им привозили солдаты полка, которым когда-то командовал комендант. Он знал их всех поименно и полностью им доверял.

По распоряжению виконта Кэри в казарму без его разрешения никого не допускали. Его люди тоже не рвались ознакомиться с достопримечательностями Мальты. Со слов виконта, через несколько дней он со своей командой должен покинуть остров и отправиться по назначению.

На самом же деле вместе с виконтом на Мальту прибыли специально обученные штурмовики, в основном французы, которые ранее обороняли Мальту от британцев и знали остров как свои пять пальцев. Группа должна была начать действовать одновременно с захватом форта Сант-Эльмо.

В установленное время штурмовики, сняв часовых, должны были выйти из своей казармы и захватить штаб обороны Мальты, расположенный во Дворце Великих Магистров со всем британским командованием. Штурм должен быть «звездным», то есть русско-французские десантные части атаковали бы не только саму Мальту, но и острова Комино и Гозо. Расчет был на внезапность нападения и отличную подготовку войск, предназначенных для захвата законных владений Ордена иоаннитов…

И вот пловцы добрались наконец до стен форта. Вниз, к штурмовикам, с круч отвесных скал скатились веревочные лестницы, по которым сразу же начали карабкаться бойцы, готовые с ходу вступить в бой. Несколько шлюпок рванули в сторону моря, чтобы сообщить командующему десантом контр-адмиралу Сорокину, что с минуты на минуту ожидается захват батареи форта Сант-Эльмо. Сигнал к началу высадки десанта дадут прожектора системы Кулибина, установленные у входа в гавань Гранд-Харбор. Они же послужат своего рода маяками, указывающими кораблям с десантниками дорогу к победе…

Вот на стенах форта замелькали факелы – это штурмовики сообщали, что британские батареи приведены к молчанию. У самого уреза воды вспыхнули прожектора. Одновременно в городе громыхнуло несколько взрывов – это бойцы, проникшие туда вместе с виконтом Кэри, подорвали казарму с солдатами, охранявшими Дворец Великих Магистров, и подожгли пороховой склад. Операция по захвату Мальты началась…

Глава 1. Подведение итогов

14 (26) июля 1801 года. Санкт-Петербург, Михайловский дворец. Василий Васильевич Патрикеев, канцлер Мальтийского ордена

Итак, началась большая игра. Сформирован штаб, который занялся подготовкой будущей совместной с французами экспедиции на юг. И хотя мы продолжаем по старинке называть ее Индийским походом, цель этого предприятия стала несколько иная.

Как таковая Индия нам не нужна. Пусть Наполеон отвоевывает у англичан то, что Франция потеряла во время Семилетней войны. Нас интересует совсем другое. Россия должна обезопасить свои южные рубежи, которые постоянно находятся под ударами кочевых племен, жаждущих легкой добычи – прежде всего рабов.

Трудно даже подсчитать, сколько подданных Российской империи было захвачено и оказалось на невольничьих рынках Азии из-за грабительских набегов охотников за ясырем[1]. В погоне за живым товаром кочевники порой доходили до стен Оренбурга. На Каспии племена йомудов и текинцев нападали на наших рыбаков, грабили прибрежные поселения. Словом, рано или поздно России пришлось бы идти в глубь степей и пустынь, чтобы приструнить ханов и эмиров, ставших своего рода «крышами» для людоловов.

Под постоянными ударами кочевников находились караванные тропы. От этого страдали не только русские купцы, но и азиатские торговцы, которые пытались наладить взаимовыгодную торговлю с Россией.

Но надо было наказывать не только злую собаку, но и ее хозяина. Ведь именно англичане натравливали на наши рубежи алчных соседей, снабжая их оружием, военным снаряжением, деньгами, которые шли на поддержку отрядов степных грабителей. Именно тогда началась та самая «Большая игра», которая не прекратилась и в XXI веке.

Россия должна была обеспечить себе безопасные южные границы. А сделать это можно было лишь с помощью военной силы. Один из персонажей популярного в Советском Союзе фильма говорил: «Восток – дело тонкое». Там ценили прежде всего силу. И ее нам следовало продемонстрировать.

Тщательно продумав маршрут предстоящей экспедиции, мы пришли к выводу, что нам следует разделить наши силы на несколько отрядов. Дело в том, что, двигаясь совместно, нам бы просто не удалось обеспечить всех участников похода достаточным количеством продовольствия. Большая часть нашего пути пролегала через дикие места, где местные жители, даже если бы они и пожелали, не смогли бы снабдить нас провизией и водой. Тащить же все с собой тоже было невозможно. Узкие горные тропы оказались бы забиты войсками и обозами. К тому же вьючные животные – а телеги и фуры вряд ли смогли пройти по караванным путям – тоже нуждались в запасе фуража и воды.

По возможности следовало использовать реки, которые текли с севера на юг и впадали в Персидский залив. Это, прежде всего, Тигр и Евфрат. Они судоходны, начиная с Армянского нагорья, и по ним можно сплавить вниз по течению значительную часть войска. К тому же реки эти проходят через густонаселенные земли оседлых народов, где можно за деньги купить достаточное количество продовольствия. Да и с питьевой водой проблем не будет – ее в реках предостаточно.

Наша часть войска могла бы двигаться через Каспийское море, а далее по персидским караванным тропам. Через Мешхед можно добраться до Герата, а это уже ворота в Индию. Словом, наша экспедиция будет двигаться по тем же тропам, по которым когда-то прошли стальные фаланги армии Искандера Зулькарнайна[2].

План совместной экспедиции был принят за основу, а более подробно его следовало доработать уже, так сказать, в рабочем порядке. Пока же мы решили навести порядок в Европе. А именно – отобрать у англичан остров Мальту. Помимо того, что остров сей занимал весьма выгодное стратегическое положение – опираясь на него можно было контролировать всю восточную и центральную часть Средиземноморья, Мальта считалась законным владением Российской империи. Ведь Павел I был избран Великим магистром Мальтийского ордена. Император издал указ о принятии острова под протекторат России. В календаре Академии наук, по указанию императора, остров Мальта должны были обозначать как «губерния Российской империи». Павел I хотел сделать звание главы ордена наследственным, а Мальту присоединить к России. На острове император планировал создать военно-морскую базу для обеспечения интересов России в Средиземном море и на юге Европы.

Наполеон не был против захвата нами Мальты. Хотя остров сей и отошел бы его союзнику, но таким образом наглые англичане были бы наказаны, а гаванью Мальты могли бы пользоваться и французские боевые корабли. Да и совместная операция по захвату Мальты стала бы своего рода проверкой боевых возможностей и боевой слаженности русско-французского войска и флота.

«Британцы должны быть вышвырнуты из Средиземного моря! – писал Наполеон русскому императору. – Придет время, и я спущу их вниз с Горы обезьян»[3].

Павел был не против захвата Гибралтара, рассчитывая на то, что Испания, болезненно переживавшая столетнее господство британцев на захваченной у нее территории, могла стать надежной союзницей России и Франции, предоставив им свои военные базы в Америке и Азии взамен этого клочка земли.

Работа над подготовкой экспедиции велась огромная. Император по своей привычке старался вникнуть во все, и потому к вечеру выматывался так, что буквально засыпал за своим письменным столом. Мария Федоровна часто с укором смотрела на меня, словно я один был виноват во всем. Мне оставалось лишь разводить руками.

Так, в трудах и заботах, лето перевалило на вторую половину. Времени у нас становилось все меньше и меньше. Уже зимой-весной следующего года должно было начаться предприятие, которое изменит судьбу всей Европы и мира.

29 июля 1801 года. Французская республика. Париж, дворец Мальмезон. Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

– Андре, тот, кто придумал этот план, – просто гений! – воскликнул Наполеон, закончив читать документы, которые я ему вручил при встрече. – Если нам удастся его осуществить…

Первый консул мечтательно закатил глаза и довольно замурлыкал под нос какую-то фривольную песенку. В этот момент он стал похож на кота, которому удалось стащить с хозяйского стола сочный кусок мяса.

– Это наш Дед постарался, – пояснил я. – Недаром император Павел часто называет его хитроумным Одиссеем.

– Андре, если нам удастся осуществить этот план и англичане согласятся обменять моих славных солдат Египетской армии на британских моряков и «вареных раков», которых вы сумели взять в плен под Ревелем… Тогда сердце мое перестанет болеть при воспоминании о храбрецах, после моего вынужденного отъезда из Египта еще почти два года сражавшихся с превосходящим противником.

Тут Наполеон замолчал и покосился на меня. Должно быть, его интересовала моя реакция на сказанные им слова. Ведь то, что он называл вынужденным отъездом, больше было похоже на бегство с поля боя.

Я дипломатично промолчал и стал ожидать уточняющие вопросы по поводу возможного обмена военнопленными.

Идея обменять тех солдат, кто сложил оружие в Каире, Александрии и на Мальте – а это без малого примерно двадцать тысяч человек, – появилась у Василия Васильевича Патрикеева пару недель назад. В свою очередь, мы, как союзники Первого консула, вернули бы всех англичан, захваченных нами в сражении у Ревеля. К ним можно было бы в довесок добавить и подданных короля Георга, интернированных в России по указу императора Павла I. Толку от них все равно не было никакого, а хлопот полон рот.

Государь, после недолгих раздумий, согласился с планом Василия Васильевича. Вместо дармоедов, на прокорм которых приходилось тратить немалые деньги, наш союзник получал опытных солдат, которые после короткого отдыха и переформирования могли принять участие в готовящемся походе в Индию. А почти четыре тысячи человек – те, кто вынужден был сложить оружие в 1800 году на Мальте – могли пригодиться нам во время высадки объединенных сил русских и французов на острове. Они послужили бы нам проводниками, так как за время осады Мальты хорошо изучили укрепления твердыни иоаннитов. Ведь высадиться на острове мы планировали ночью, чтобы захватить врасплох британский гарнизон.

Наполеон же увидел в предложенном Патрикеевым плане и чисто политическую составляющую. Он сыграл бы роль заботливого отца-командира перед вернувшимися на родину солдатами, который приложил все силы для того, чтобы освободить из неволи своих подчиненных. Бонапарт обладал несомненным артистическим даром и при случае мог разыграть настоящий спектакль, чтобы завоевать сердца зрителей.

– Андре, а кто с вашей стороны будет участвовать в переговорах с англичанами? – спросил Бонапарт. – Надеюсь, что из числа тех, кто вместе с вами пришел в наш мир из будущего, вы к ним никого не пошлете?

– Естественно. Это было бы большой неосторожностью с нашей стороны. Британцы просто мечтают о том, чтобы захватить кого-нибудь из нас. К тому же необходимо, чтобы делегацию возглавил кто-нибудь из титулованных и известных британцам лиц. Император подыскивает подходящую кандидатуру. А с помощью радиосвязи можно будет обмениваться информацией с Петербургом и консультироваться по возникшим вопросам с Василием Васильевичем Патрикеевым, графом Ростопчиным или государем.

– А где вы планируете провести переговоры? Наверное, следует найти такое место, где британцы не чувствовали бы себя хозяевами.

– Вопрос с местом тоже пока не решен. Наш хитроумный Одиссей – мсье Патрикеев – предложил провести их где-нибудь в турецких владениях, расположенных в Европе. Например, в Греции. Турки, по нашим сведениям, сейчас совершают сложный политический маневр. Они хотели бы сохранить хорошие отношения с Россией, одновременно не рассорившись окончательно с Англией. Да и с Францией, как вы мне рассказывали, после капитуляции остатков Египетской армии, вражда потихоньку утихает, и, вполне вероятно, вы восстановите с Оттоманской империей вполне нормальные дипломатические отношения.

Наполеон, выпятив нижнюю губу, задумчиво посмотрел в окно своего кабинета.

– Андре, вы, пожалуй, правы. Мы сделали намеки Высокой Порте о необходимости прекращения между нами военных действий. И, как мне кажется, намеки эти были восприняты положительно. К тому же, хоть основные переговоры будут вестись между вами и англичанами, мы, как заинтересованная в них сторона, тоже направим своих делегатов. Вы, кажется, говорили, что мой земляк, полковник Орас Себастиани де ла Порта, в вашей истории смог добиться немалых успехов в Турции на дипломатическом поприще. Я завтра же дам ему чин бригадного генерала и отправлю на переговоры о размене пленными. Кандидатура этого человека у вас не вызывает возражений?

– Отнюдь. Мы и сами хотели ее предложить. Несмотря на свою молодость – Себастиани нет еще и тридцати, – он уже достаточно опытен и умен для того, чтобы достойно представлять Францию на этих переговорах. К тому же, как я полагаю, он найдет способ установить контакт с турецкими вельможами, которые на правах хозяев будут курировать ход переговоров, и сумеет сделать так, чтобы Франция и Турция перестали быть врагами.

– Вот и отлично! – Первый консул одарил меня лучезарной улыбкой и встал из-за стола. – Андре, оставьте мне эти бумаги, я еще раз их перечитаю. Может быть, в мою голову придут мысли, которые помогут нам совершить благое дело. Тысячи француженок будут возносить благодарность русским, которые сделали все возможное для того, чтобы их мужья, отцы, братья вернулись под родной кров.

– Только им придется недолго наслаждаться домашним отдыхом, – заметил я. – Ведь скоро начнется великий поход на Восток, в который они, как опытные солдаты Республики, отправятся вместе со своим любимым полководцем…

Наполеон вздохнул и развел руками, дескать, на войне как на войне.

31 июля 1801 года. Британия. Лондон. Чарльз Джон Кэри, 9-й виконт Фольклендский, бывший шпион, а ныне просто клерк

Со времени того самого памятного разговора с Дженкинсоном, секретарем по иностранным делам и моим начальником, мне, как он и обещал, поручили скучнейшую канцелярскую работу. Моей задачей было проверять отчеты о потраченных средствах и сверять их с полученными заданиями. Я не раз и не два находил явные растраты, когда указывались завышенные суммы за жилье и питание. Бывало и так, что поручения не было либо оно не было подписано; один раз некий умник даже подделал подпись самого Дженкинсона – мне она слишком была знакома, чтобы повестись на столь неуклюжую уловку; впрочем, если бы это же сделал я, то мою подделку сам Дженкинсон не отличил бы от оригинала. Конечно, в результате мне стали известны практически все операции, кроме тех, что были строго засекречены, а имена задействованных в них и даже бюджеты скрывались за набором цифр. Полагаю, что любая служба-конкурент из других стран была бы очень довольна, получив эту информацию, но я, знаете ли, не предатель.

И все это время я пытался понять, почему меня преследовал злой рок. А все началось с того самого момента, как проклятого русского императора все-таки не убили его генералы. В рок я не очень-то и верю. Помнится, один мой знакомый из нашей же службы когда-то сказал мне, что у любой неудачи всегда есть фамилия, имя, а иногда и титул. Вот я и пытался понять, кто именно стоял за всеми нашими провалами.

Что это не О‘Нил, я был более чем уверен. Он каждый раз меня спасал – и я чуть было не ответил ему черной неблагодарностью, когда решил его прикончить. А он не только сумел доставить меня в целости и сохранности в Лондон, но и вступился за меня перед Дженкинсоном. Это я знал не только от самого Дженкинсона, но и из случайно подслушанного разговора двух его людей, которые недоумевали, почему он все время заступается за «это ничтожество Кэри». Так и сказали – и это несмотря на все мои предыдущие заслуги. Просиживают тут штаны в Лондоне и ни хрена не делают…

Но если это не О‘Нил, то кто? Лондонских сидельцев можно было сразу отмести – ничего они не знают про работу в поле, да и информация доходит до них довольно-таки медленно – ведь дорога из того же Мемеля до Лондона в данный момент занимает как минимум две-три недели. Так что я никак не мог понять, кто же виноват в моих злоключениях.

Сегодня с утра я отправился на работу, как обычно, в похоронном настроении. Мне предстояло трудиться несколько часов в душном кабинете – в Лондоне установилась нехарактерная для него жара, прямо как в каком-нибудь там Марселе или Бордо. Надо было вчитываться в каракули агентов, сравнивать то, что они понаписали, с инструкциями, да и суммы были часто подсчитаны неправильно, причем нередко они были занижены. Плохо учили мои коллеги арифметику в школе, ой плохо. Хотя, конечно, одно дело – считать русские рубли с копейками, другое – фунты, шиллинги и пенсы. Ведь в фунте – двадцать шиллингов, в шиллинге – двенадцать пенсов, а еще есть и гинея, в ней вообще двадцать один шиллинг. А многие почему-то решили, что в шиллинге всего десять пенсов…

У меня с этим проблем не было, но знал бы кто, как мне осточертела вся эта канитель! Я не жаловался – еще чего, не хватало еще обрадовать эту скотину Дженкинсона. Но сам себе клятвенно пообещал, что все они мне еще заплатят по счетам. И позвал своего лакея:

– Джим, скажи, чтобы приготовили мне экипаж. Впрочем… погода хорошая, я лучше прогуляюсь. Один.

– Вы уверены, сэр?

– Уверен. Что-что, а постоять за себя я умею.

Джим помог мне одеться, я взял трость с утяжеленным набалдашником и стилетом внутри и направился в сторону Уайтхолла, через Грин-Парк и парк святого Иакова. Нравится мне там гулять, а еще туда не пускают людей более низкого социального статуса, тогда как мне у входа в первый парк почтительно поклонились и открыли ворота. То же было и во втором парке.

Парк святого Иакова окружает одноименное озеро с двумя островами. Быстрее было бы пройти по северному его берегу, но мне так не хотелось на службу, что я решил обойти водоем, чтобы заодно полюбоваться на розовых пеликанов, потомков птиц, некогда подаренных, по иронии судьбы, русским посланником. Но не успел я завернуть, как увидел Дженкинсона и пару его прихлебателей, прогуливавшихся вдоль южного берега. Мне очень не хотелось их лицезреть, и я пошел на юг, выйдя из парка, в район к северу от Вестминстерского аббатства, где находились заведения для «чистой» публики.

И у первой же пивной заметил человека, которого я меньше всего ожидал здесь увидеть. Узнал я его по рыжим кудрям и по походке – одет он был прилично, но шагал вразвалочку, так, как это делают люди, которые провели много времени на воде. Что было неудивительно – это был тот самый Джон МакКриди, который якобы единственный из всех сумел бежать из узилища в Ревеле и который оставался в наших комнатах в Мемеле, когда туда наведались прусские стражи порядка. Я-то всегда думал, что он был всего лишь моряком с одного из наших кораблей, а тут у меня в голове сложилась картинка.

Ведь все неудачи начались именно тогда, когда у нас появился МакКриди. Сначала якобы неудавшийся побег – а что, если русские попросту запустили этого чертова ирландца вместо беглецов, чтобы внедрить его в мою группу? Потом фиаско в Ревеле и в Мемеле. Да и в Кёнигсберге, если он не был узником, а был в сговоре с пруссаками, все понятно, почему наше дело провалилось, а нам еле-еле удалось бежать… Да, все встает на свои места. Ведь после того, как мы бежали из Кёнигсберга, возвращение в Англию прошло гладко – не было этого проклятого рыжего пьяницы, чтобы вставлять нам палки в колеса.

Значит, МакКриди… Конечно, логично было бы сдать его Дженкинсону – они бы его выпотрошили, и он через неделю оказался бы на тайбернской виселице. Но намного лучше для меня лично было бы попробовать провернуть дело самому. Ну что ж…

Я подошел к той самой двери, через которую только что вошел МакКриди – над ней еще висела надпись, «Герб Букингемов», с аляповатым изображением желтого щита с красным львом и синей лентой с тремя желтыми кружочками. МакКриди сидел у барной стойки, и бармен как раз наливал ему пиво. Я уселся на табурет рядом с ним и сказал бармену:

– Мне такой же и один для тебя.

Понятно, что пить он не будет, но деньги себе возьмет. МакКриди с удивлением повернулся ко мне, и удивление перешло в ужас.

– Ну что ж, Джон, давно не виделись, – ухмыльнулся я.

31 июля 1801 года. Североамериканские Соединенные Штаты. Нью-Йорк. Джон Мартинс, он же Иван Мартынов, изобретатель и предприниматель

«Не тот это город, и полночь не та», – процитировал я про себя. Конечно, до полуночи еще далеко, но темно было, как у… ну, вы меня поняли, в… Ну, вы меня, я надеюсь, опять поняли. Ну не освещают здешние улицы по ночам, да и гулять по ним, разве что по Бродвею, не самая лучшая идея – лихих людишек здесь, может, и поменьше будет, чем в Южном Бронксе в далеком будущем, но встреча с ними для обычного человека, как правило, чревата разными неприятностями, вплоть до летального исхода.

Конечно, в этом городе имеются констебли, а также ночной дозор, состоящий из местных жителей, но их слишком мало. Вот только со мной мало кто хочет связываться – я и в наше время считался амбалом, с ростом в метр девяносто два и весом в сто пятнадцать кило, причем жира у меня почти и не было, а силы вполне хватало для того, чтобы завязывать узлом металлические прутья. А здесь я и вовсе гигант, а если кому и этого покажется мало, то я могу вспомнить, что в детстве ходил в секцию самбо, и кое-что помню из того, чему меня учили в спортзале «Динамо».

Так что ничего и никого я не боюсь. А еще я вижу в темноте пусть не как кошка, но все равно довольно-таки неплохо. Может, поэтому я люблю гулять по ночам – какое-никакое, а все же развлечение. Несколько раз меня пытались взять на гоп-стоп местные налетчики, либо нью-йоркская шантрапа показывала ловкость своих рук, стараясь обшарить мои карманы, но ни разу у них ничего из этого не получалось. А иногда я заваливался в одну из матросских пивных рядом с портом на Саут-стрит, чтобы пропустить глоток-другой рома.

Вот только не дома я, не дома. Хотя, конечно, что такое для меня дом? Маленький городок на Волге, в котором я родился в далеком тысяча девятьсот пятьдесят третьем году, практически сразу после смерти Сталина? Питер, где я жил с четырнадцатилетнего возраста, а затем учился в мореходке? Или траулер «Метрострой», на котором я служил вторым механиком, и надеялся перебраться на другой корабль и стать первым? А в феврале семьдесят девятого траулер попал в шторм у берегов Норвегии, и последнее, что мне запомнилось – это как я работал в машинном отделении, когда тревожно взвыла сирена, и корабль заходил ходуном. А затем я грохнулся головой о то, что стало палубой, хотя еще недавно было подволоком[4].

Очухался я на деревянной палубе небольшого кораблика. Увидев мачту с парусом, я подумал, что у меня галлюцинации, но оказалось, что это – новая суровая реальность. Меня спасли рыбаки из небольшого городка под названием Совассет[5] на северном побережье Лонг-Айленда. Впрочем, мне дали понять, что за свое спасение я им должен десять долларов – не слишком большая сумма в тысяча девятьсот семьдесят девятом, но огромные деньги в тысяча семьсот восемьдесят пятом. Да, именно так – я очутился в Америке за сто девяносто четыре года до гибели «Метростроя».

Я мог, конечно, плюнуть на якобы долг и смыться, тем более что сам я никогда бы не потребовал денег за подобные действия. Но я решил, что ладно уж – моя жизнь стоит дороже десяти долларов. Английский я в свое время усиленно зубрил – все-таки за границей на берегу мало кто где знает русский, а мы ходили именно в международных водах[6]. Здесь я устроился подмастерьем к местному кузнецу Джону Стёрлингу – и довольно-таки быстро «изобрел» рессоры. Нельзя сказать, что я сильно опередил свое время – все-таки, если мне не изменяла память, их вот-вот должны были придумать[7]. И сами рессоры, и наши брички на основе этих рессор приносили мне и моему компаньону весьма солидный доход. Но сначала я запатентовал это изобретение, не пожалев денег на хорошего адвоката, причем сделал это на свое имя.

Именно тогда Джон предложил мне стать его деловым партнером, но с одним условием. У него была дочь на выданье – шестнадцатилетняя Катриона, полноватая, на мой вкус, но весьма милая, во всяком случае, так мне тогда казалось. А что прыщавая, подумал я, так это по молодости. Конечно, по нашим меркам она была слишком молода, но здесь выходили замуж и в четырнадцать, а восемнадцатилетняя фемина считалась уже старой девой.

Какая-никакая деловая хватка у меня была – все-таки плох тот советский моряк, который не смыслит в коммерции. И вскоре «рессора Мартинса» и «бричка Мартинса» стали весьма востребованными, и ряд мастерских купили у нас лицензии на их производство. А потом я построил завод по производству усовершенствованных рессор в крохотном городке Бруклине, находившемся через Восточную реку от Манхеттена, и жизнь, казалось бы, наладилась. Все шло хорошо, если бы не теща.

Джоанн Стёрн Стёрлинг была из пенсильванских немцев, из семьи, занимавшейся изготовлением пива и виски. Джон же жил в Филадельфии, где и встретил свою суженую в магазине ее отца. Позже, по совету тестя, они уехали на Лонг-Айленд, чтобы избежать конкуренции в родных краях. Джоанн еще терпела людей английского и шотландского происхождения, вроде собственного мужа, но ко мне она всегда относилась с ярко выраженным презрением. Ей было все равно, что именно я принес в семью достаток – я был «грязным русским», пусть я, в отличие от них, регулярно ходил в построенную моими собственными руками баню.

Потом у нас родился мальчик, а за ним девочка. Я стал рассказывать им о России, а также учить их русскому языку. Узнав об этом, теща взъярилась, а вскоре и отношения с женой у нас разладились. Летом девяносто третьего года они отправились в Филадельфию в гости к сестре Джоанн – меня, понятно, они не пригласили, да и не очень-то я и рвался. Разве что было жаль, что я долго не увижу детей. Знал бы тогда, как долго…

А в августе пришла страшная весть – и мои дети, и супруга, и тесть с тещей все умерли от желтой лихорадки, которая неизвестно откуда появилась в городе. От нее тогда скончалось множество людей[8]. После этого я решил, что надо бы, наконец, перебраться в Россию. Но все же я побаивался – ведь, как нам рассказывали на уроках истории, в России должен был вот-вот прийти к власти сумасшедший царь Павел, жизнь при котором там станет совсем невыносимой. Я решил подождать до 1801 года, решив, что намного лучше будет жить при новом императоре Александре.

Но, увы, в мае я узнал, что Павел жив и здоров, а Александра вроде как даже лишили права наследования престола. А еще ходили слухи, что в России появились какие-то «пятнистые» люди, которые и предотвратили покушение на императора. Впрочем, они же помогли победить англичан, которые напали на Ревель – так тогда назывался наш советский Таллин. Я долго ломал голову, что это за «пятнистые», но ничего толкового придумать не мог…

Сегодня я, как обычно, совершал свой «вечерний променад» по Нью-Йорку. Неожиданно я услышал, как кто-то насвистывал мелодию песни, которую мне в детстве часто пела мама:

Темная ночь, только пули свистят по степи,

Только ветер гудит в проводах,

тускло звезды мерцают…

Я остолбенел. Неужто здесь я не один такой? Неужто есть еще кто-то из нашего времени? И я направился к тому, кто насвистывал эту мелодию, подумав мельком, что он либо не знает Нью-Йорка, либо слишком уж беспечен – «не тот это город, и полночь не та». А чтобы он понял, что я свой, запел:

В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь,

И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь.

– Простите, – спросил меня этот человек по-английски, причем с акцентом одного из южных штатов. – Откуда вы знаете эту песню?..

31 июля 1801 года. Соединенное королевство Англии, Шотландии и Уэльса. Лондон. Джон МакКриди, у цели

Вообще-то русские не очень приветствовали мою «гениальную идею» – отправиться в Лондон, найти Кэри и поставить его в такое положение, что ему ничего не останется, как сотрудничать с нами. И заодно навести контакты с ирландским подпольем. Точнее, попытаться.

Насчет второго было, наверное, проще. Конечно, дома в Ирландии я в последний раз был в далеком уже девяносто седьмом году. За год до этого Англии несказанно повезло, когда буря не позволила французскому экспедиционному корпусу высадиться в заливе Бантри недалеко от Корка. Некоторые сравнивают это «чудесное избавление» со штормом, который разметал испанскую Армаду более двух столетий назад. По крайней мере, если бы французам удалось-таки высадиться, то мечта нескольких поколений ирландцев-католиков могла наконец-то воплотиться в жизнь.

Несмотря на неудачу, многие ирландцы решили, что это знак Божий – не уповать на французов, как ранее на испанцев, а взять свою судьбу в свои собственные руки и выгнать англичан со своей земли. И в девяносто восьмом то тут, то там начались беспорядки, с которыми англичане каждый раз жестоко расправлялись, что приводило к росту количества тех, кто был готов выступить против Лондона.

И двадцать третьего мая началось восстание. Его подавили довольно-таки быстро, в битве у Винегар-Хилл двадцать первого июня, но французы все-таки пришли на помощь – сначала в августе в графстве Мейо, а потом была попытка высадить еще один десант в октябре. И то, и другое было безуспешным, и если французов вернули во Францию в обмен на британских пленных, то несколько сотен мятежных ирландцев казнили. К смерти был приговорен и один из лидеров республиканцев Вольф Тон, прибывший с французами; впрочем, перед казнью он сумел перерезать себе горло. Кстати, Тон был протестантом – как и многие другие повстанцы, – хотя большинство протестантов, включая и моих родственников, и были против этого мятежа.

Да, по происхождению я протестант – мои предки когда-то прибыли сюда из Шотландии и получили отобранную у клана МакКвиллан землю у Баллимина. Мой дед, в честь которого назвали и меня, был младшим сыном в семье и ушел в море, а когда вернулся, построил себе дом в самом городе. Он же женился на Молли МакКвиллан, потомку того самого рода, которому ранее принадлежали все эти земли; впрочем, моей бабушке пришлось перейти для этого в Ирландскую церковь[9].

Как бы то ни было, в прошлом году Парламент в Лондоне принял Акт об унии Великобритании и Ирландии, который вступил в силу первого января. Согласно ему, Ирландия становилась частью Великобритании, сто ее парламентариев попадали в британский Парламент, а ирландским католикам было обещано полное уравнение в правах с протестантами.

Насчет же Кэри… Мои русские друзья опасались, что меня схватят либо как дезертира, либо просто определят на первый попавшийся корабль. Чтобы этого не случилось, я оделся поприличнее и избегал матросских кабаков. Более того, Кэри сказал мне незадолго до того, как он бросил меня на растерзание прусской полиции:

– Джон, если мы по той или иной причине расстанемся, приезжай в Лондон и сходи в Форин-Офис по адресу дом 15, Даунинг-стрит – вход по номеру 6, Фладьер-стрит – и запишись на прием к Чарльзу Бэнксу Дженкинсону, лорду Хоксбери, или хотя бы одному из его секретарей. Скажешь, что работаешь на меня, а я дам знать по моей линии, что ты – мой человек.

Сделал он это или нет, я не знал, но я знал доподлинно, что Кэри в Лондоне и что он более не в фаворе, в отличие от О‘Нила – чью настоящую фамилию я до сих пор не знаю, но, тем не менее, считаю его моим близким другом. Поэтому я надеялся, что то, что я придумал, у меня получится.

Но сначала я навестил своего двоюродного дядю, Патрика МакКвиллана. Его отец – брат моей бабушки Молли – так и остался католиком, и, как я слышал, никогда не простил бабушку за измену вере. А его сын Патрик уехал в Лондон на заработки и так там и остался; в Лондоне вообще немало ирландцев-рабочих, ведь им можно платить намного меньше, чем англичанам.

И когда я приехал в Лондон, я пошел в паб, куда ходили в основном ирландцы, и осторожно поспрашивал о Патрике. Мне повезло – человек, которого я спросил, и оказался моим дядей. Я не знал, чего ожидать, но он заключил меня в свои медвежьи объятия, а потом мы с ним долго выпивали, перемещаясь из паба в паб.

Я не решался его спрашивать про настроения в среде католиков-ирландцев, но он сам об этом заговорил, когда мы пришли к нему домой после третьего паба, в небольшом, что называется, подпитии.

– Ну что ты скажешь про этот проклятый Акт об Унии? Да, я забыл, ты же протестант…

– А что про него можно сказать… Там, конечно, прописана эми… эмо… это… Эмансипация католиков?

– Она самая, племяш. Только ихний король, этот проклятый Георг, заявил, что не будет этого дозволять. Видите ли, он поклялся, когда вступал на престол, что будет всячески поддерживать англиканскую церковь, и считает, что это не дозволяет никакой эмо… ну, этого самого, в общем. Молодцы колониалы в Америке, что восстали против него. И теперь многие здесь говорят, что надо вновь сделать что-нибудь этакое. Только как? Одних нас англичане уже сколько раз били. И когда нам помогали испанцы, и когда нам помогали французы – все то же самое. Ведь эти страны – эвона где, а Англия – вот она, под боком. Да и в Ольстере, и в Дублине сплошные протестанты, и они за Англию.

– Не все, дядя, – сказал я строго. – Не все.

– А сколько осталось таких, как ты? – горько усмехнулся он. – Был мистер Вольф Тон, да сдали его французы, и его хотели казнить, только он не дал им такого удовольствия и сам себя порешил, – и дядя Патрик перекрестился. – Говорят, что в подобных случаях это не самоубийство, и Господь принимает таких в свое лоно. Хоть он, конечно, и еретик был, да простит его Господь и да возьмет его к себе в рай.

И дядя снова истово перекрестился.

– Есть и другие страны. Ты слышал, может быть, что произошло на Балтийском море?

Дядя Патрик посмотрел на меня практически трезвым взглядом.

– Ты про русских? А зачем мы им? Они там, а мы здесь. Сколько между нами тысяч миль?

– Между Дублином и самой западной точкой России – чуть больше одной тысячи. Но знаешь, дядя… Я же был на той эскадре, что русские побили. И после множества приключений…

– Значит, ты с ними? Не бойся, я ничего никому не скажу – у меня язык не развязывается даже у пьяного.

– Мне поручили передать нашим, что Россия готова помочь, если понадобится. Но для этого нужно, чтобы ирландцы сами этого захотели. И – на этом настаивали русские – чтобы после нашей победы никто не был обижен, ни католики, ни протестанты.

– А зачем это русским?

– Конечно, Англия им сделала столько зла, что ослабить ее в их интересах. Но это далеко не единственная причина. Ты знаешь, русские часто вступаются за слабых. Ведь для них главное – справедливость.

– Хорошо, если это так. Ладно, я расскажу об этом… некоторым людям. Приходи завтра с утра в «Герб Букингемов» на улице Петти-Франс – знаешь, где это?

– Не знаю, но найду.

– Это в районе Уайтхолл. Пусть ты будешь одет так, как сегодня. А ему я велю надеть берет и клетчатый пиджак. Имей в виду, он не выглядит как ирландец, скорее шотландец с острова Харрис.

– Мне в тот район нужно будет по… другому делу. Если твой человек увидит, что я не один, пусть не подходит. В таком случае я буду по тому же адресу в то же время послезавтра.

– Хорошо.

В моих планах было зайти в этот паб, а потом попробовать разузнать, где находится особняк этого проклятого Кэри. Я услышал, как кто-то входит в паб, и приготовился. Но вместо лжешотландца я увидел опротивевшую физиономию моего проклятого начальника по Ревелю и Мемелю.

31 июля 1801 года. Лондон. Улица Петти-Франс, паб «Герб Букингемов». Чарльз Джон Кэри, 9-й виконт Фольклендский, в расстройстве чувств

Да, ужас на лице МакКриди – или это была просто растерянность? – дорогого стоил. Но уже через секунду он мне кивнул:

– Ну что ж, рад вас видеть, виконт.

– Не находишь ли ты, что нам стоит поговорить?

– О чем, если не секрет?

– Не здесь.

Я подозвал к себе бармена и спросил:

– Уважаемый, у вас есть отдельные кабинеты?

– Найдется. Шиллинг с половиной в час, включая хлеб, сыр и полугаллоновый кувшин пива.

Это, конечно, было дорого, но я решил, что игра стоит свеч – ведь не искать же что-нибудь поблизости, тем более что МакКриди мог и сбежать. И я кивнул:

– Ведите нас с… приятелем.

И я протянул ему три шиллинга за два часа.

По дороге к лестнице мы практически столкнулись нос к носу с каким-то человеком в шотландском твидовом пиджаке и такой же кепке. Да, мой предок когда-то получил от короля Джеймса титул виконта Фольклендского и стал пэром Шотландии, но шотландской крови у него не было, а сам он был из вполне английского Хертфордшира. И если к равнинным шотландцам я отношусь нормально, то горцев, особенно шотландцев с Гебридских островов, я недолюбливаю. А твид делают именно на этих островах, и, скорее всего, этот тип тоже был оттуда.

Кабинет был выдержан в классическом английском стиле – темные деревянные панели по стенам, высокие напольные часы, огромный дубовый стол с полудюжиной таких же стульев вокруг него. Не самых удобных, конечно, все-таки и русские, и немцы, и французы делают мебель получше, но что есть в старой доброй Англии, то есть.

Через минуту бармен принес кувшин пива – оно оказалось неплохим – и тарелку с хлебом и сыром, после чего сказал:

– Я наведаюсь через час и принесу еще пива и закуски. Или вы хотите уже сейчас?

– Давай сейчас.

Еще через минуту у нас на столе стоял еще один кувшин пива и еще одна тарелка с хлебом и на сей раз ростбифом, после чего бармен вышел, прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Я запер ее на засов, после чего посмотрел на МакКриди и спросил его:

– Я правильно понял, что именно ты являешься причиной того, что все мои планы пошли прахом?

– А с чего вы это взяли? – спросил тот наглым тоном. – Я служил вам верой и правдой, а вы меня бросили на растерзание прусским жандармам.

– Тогда объясни мне, каким образом ты сумел так быстро выйти из их тюрьмы. И, кстати, что ты делаешь здесь?

– Насчет последнего все очень просто – вы же сами мне сказали, что, если мы разлучимся по той или иной причине, мне нужно приехать по адресу на Фладьер-стрит и попросить кого-нибудь из людей Дженкинсона, упомянув, что я работаю на вас.

Все это вполне могло быть, и я бы, может, и поверил бы этому пройдохе, если бы не вспомнил выражение его лица, когда он увидел меня. И потому я лишь усмехнулся:

– Понятно. Значит, ты приехал, чтобы втереться в доверие, пользуясь моим именем.

– С чего вы это взяли?

– А вот с чего. Ко мне ты попал, когда ты якобы бежал из башни-тюрьмы в Ревеле. Заметь, ты один, больше никому не удалось бежать.

– Положим, – нагло усмехнулся проклятый ирландец.

– Потом кто-то, судя по всему, доложил русским о наших планах – и о наших людях на мызе в Ревеле. И нам еле-еле удалось бежать.

– Это тоже лишь ваши умозаключения.

– В Мемеле нас неожиданно стала искать полиция. Кто-то сообщил им о нас.

– Скорее всего, это произошло из-за того, что какой-то лейтенант с английского корабля обозвал О‘Нила «Керриман». И после этого люди с корабля устроили такое, что пруссаки не могли не вмешаться.

– Допустим. Но вот потом в Кёнигсберге кое-кому стало известно про наши планы, пусть и не обо всех.

– Меня там уже не было.

– Но ты мог услышать и дать знать пруссакам. Ну или русским. А вот после этого все, что мы делали, увенчивалось успехом. Да и… – я вдруг остановился, настолько меня потрясла новая мысль. – Не ты ли был там, в Петербурге, когда я… встречался с Беннигсеном?

– Дорогой мой виконт, – вдруг тон моего визави стал намного более развязным. – Может, и нет, а может, и да. Ну и что из этого?

– То есть как это «ну и что»? – Я даже поперхнулся от такой наглости.

– Положим, вы сдадите меня вашему Дженкинсону и обвините меня в пособничестве русским. Но в таком случае многим сразу станет ясно, что вы пригрели на груди змею, и ваша карьера в Форин-офис на этом и закончится. Кроме того, моя якобы измена так до конца и не доказана, так что и вас самого начнут подозревать. И вам прямая дорога на плаху, а то и в петлю, если король Георг сочтет ваше предательство достаточно мерзким. А он может так решить, вы это прекрасно знаете.

Я внимательно обдумал сказанное и понял, что проклятый ирландец во многом прав – в том числе и то, что Дженкинсон, после того разговора, вполне может поверить МакКриди, или как там его на самом деле, а не мне. Более того, если он пойдет на прием к его величеству, то вполне возможно, что и в этом случае мне придется очень скверно. И я лишь уныло кивнул.

– И что же ты от меня хочешь?

– Послезавтра я возвращаюсь во Францию. Если вы отправитесь со мной, я познакомлю вас с одним человеком. Мне поручено передать, что в случае, если вы с ним договоритесь, вам помогут добраться до Североамериканских Соединенных Штатов. И если они бы вас, возможно, выдали, когда Адамс был президентом, то теперь, при Джефферсоне, такого не случится.

– И ваш человек может это сделать.

– Эти люди слов на ветер не бросают.

– Один только вопрос. Этот человек – из тех «пятнистых»?

– Без комментариев, мой дорогой виконт.

31 июля 1801 года. Североамериканские Соединенные Штаты. Нью-Йорк. Джулиан Керриган, нашедший то, чего не искал

– Простите, – сказал я с непомерным удивлением, когда внезапно вынырнувший из темноты великан подпел мне. – Откуда вы знаете эту песню?

Ее нередко напевала моя любимая Ольга, когда дежурила в помещении, служившем ей лазаретом. Я ее еще спросил, что это за песня, и она мне разъяснила, что она написана во время Великой войны, и поет ее солдат, находящийся вдали от любимой семьи и тоскующий по жене и детям. Она перевела мне ее слова, как могла, конечно – я, однако, так и не понял, что такое провода, зачем и для чего они нужны, но расспрашивать Ольгу не стал. Но песня запала мне в душу, и, хоть слов я и не знаю, пою, как могу, мелодию – Господь наделил меня неплохим музыкальным слухом и довольно-таки приличным голосом.

– У нас все ее знали, – ответил мне гигант по-русски и криво усмехнулся. – Меня, кстати, зовут Иван, а по-английски Джон.

Я давно уже не имел возможности говорить по-русски, но сумел-таки произнести:

– А меня Джулиан. Только я говорю по-русски плохо. Можно, мы продолжим разговор по-английски?

– Конечно, – ответил тот с акцентом коренного обитателя Лонг-Айленда. Примерно так же разговаривали некоторые мои товарищи по несчастью, которых, как и меня, силой заставили служить во флоте проклятого британского величества. Один был из графства Нассау на Лонг-Айленде, другой из более восточного Саффолка.

– Вы… тоже из будущего?

– Из него самого, – тяжело вздохнул Иван. – А вы?

– Да нет, я здешний, из Южной Каролины. Но мне знаком кое-кто из ваших.

– Понятно, – снова вздохнул Иван. – Вы давно в Нью-Йорке?

– Только что прибыл. Ищу ночлег – одно место, где я надеялся переночевать, оказалось забито под завязку, а другое и вовсе закрылось.

– Пойдем ко мне. Заодно я вас накормлю, – усмехнулся тот.

Утром двадцать девятого июля я покинул Бостон и поспешил в Нью-Йорк на почтовом клипере. Обычно эти корабли добирались до порта на Южной улице за двое суток, но мне не повезло с ветром, и пришвартовались мы только тогда, когда уже начало темнеть. А попробуй, найди ночлег в такое позднее время, особенно если знаешь только ту часть города, где резвятся матросы – остальным там лучше вообще не появляться, особенно вечером. Так что рассказанное мною Ивану – чистая правда.

Ему принадлежал неплохой особняк на севере города, на углу Джудит-стрит и Стайвесант-стрит[10]. Слуга забрал мою верхнюю одежду и принес мне тапочки, и мы зашли внутрь, в столовую, где на стенах висели портреты мужчины средних лет, полной женщины, чем-то похожей на ухоженную свинку, и двух красивых детей.

– Моя семья, – заметив, куда я смотрю, с грустью в голосе сказал Иван. – Тесть, супруга, детки.

– А где они?

– Желтая лихорадка.

Все тот же слуга принес весьма неплохого пива, и Иван ничего больше не сказал, а я не настаивал. Вскоре последовал очень хороший ужин. И только когда тарелки были убраны, а на столе появились кофейник и графин с бренди, Иван спросил меня:

– Так, расскажите, кто вы и откуда знаете эту песню?

Сам не знаю, почему, но я не стал почти ничего от него утаивать. Выслушав меня, Иван усмехнулся и покачал головой:

– Вот, значит, как. Интересно, из какого года прибыли ваши знакомые из будущего в Петербурге.

– Мисс Ольга что-то говорила про третье тысячелетие, но я точно сказать не могу.

– Нет, я пораньше, из семидесятых годов двадцатого века. Ладно, рассказывай, зачем ты прибыл в Нью-Йорк из Петербурга. Ведь не для того, чтобы полюбоваться этой дырой.

Узнав о моих планах, Иван сказал:

– А деньги-то у тебя есть на все на это?

– Маловато. Даже на клипера в Бостоне не хватило, а мне еще в Балтимор, да и людей искать. И мастеровых.

– Ну что ж… Чего-чего, а денег у меня немало. Не солить же мне их… Я тебе их ссужу, а потом, я надеюсь, твои люди из третьего тысячелетия мне это возместят. Вот только… Как тебе нравится жить в России при императоре Павле? О нем у нас много чего рассказывали. Что он, дескать, тиран, злодей, злобен и коварен…

– Сам я лично с ним незнаком, но мисс Ольга – и другие – говорят о нем только хорошее. Причем искренне. Я не могу им не доверять.

– Поня-я-ятно. – Иван налил себе и мне бренди, мы выпили, после чего он покачал головой и задумчиво произнес: – Да, конечно, историю пишут победители. И пишут то, что они считают чистой правдой. Своей правдой.

Что Иван при этом имел в виду, он не пояснил, а вместо этого продолжил:

– Мои дела в данный момент идут неплохо, мое участие в ближайшее время вряд ли понадобится, так что поеду-ка я с тобой в Балтимор. Только ты будешь делать вид, что со мной не знаком, чтобы твое английское начальство ничего не пронюхало. Мы договоримся с тобой – я оплачу постройку кораблей, а также найму команду. Я же потом приеду принимать готовые клипера. И, если хочешь, то потом я съезжу для приемки и в Бостон.

– А что вы за это хотите? Ведь вы деловой человек и в каждом деле ищете выгоду.

– Я ж говорил – буду рад, если мне когда-нибудь возместят мои затраты, только и всего. Без процентов, – усмехнулся Иван. – Уж очень мне хочется вернуться на Родину. После смерти жены и детей здесь меня ничего уже не держит. А в России я могу пригодиться – кое-что знаю, кое-что умею. Я вообще-то был хорошим механиком и собирался рано или поздно учиться на инженера. Так что кое-какие задумки имеются. А здешнее дело я продам.

– А почему вы раньше не вернулись?

– Хочешь, верь, хочешь, нет, но у нас многое рассказывали про императора Павла, и в основном плохое. Да и в наших учебниках о нем писали всякое разное. Дескать, он хороших людей мучил и по своей прихоти отправлял их в Сибирь. Причем целыми полками[11]. Но если ты считаешь, что он хороший император… то я, пожалуй, поверю тебе. А теперь иди спать. Завтра тебе лучше будет перебраться в гостиницу – это для того, чтобы твои английские шефы ничего не заподозрили. А потом, через пару дней, мы отправимся в Балтимор. Сначала я, потом ты.

1 августа 1801 года. Французская республика. Париж. Дворец Мальмезон. Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Подготовка к широкомасштабной операции, которая нарушила бы морскую торговлю англичан сразу во всех морях Мирового океана, тем временем шла своим чередом. Подтверждением тому была весьма интересная сегодняшняя встреча с одним из французских моряков, которого я встретил во дворце Мальмезон.

Наполеон обожал сюрпризы. В этом я успел убедиться во время практически ежедневных встреч с ним. Вот и сегодня он прислал мне записку, из которой я смог понять лишь то, что мсье Первый консул желает познакомить меня с человеком весьма интересным и полезным. Что это за человек и чем конкретно он может быть полезен, из этой записки понять было невозможно.

Я был в приемной Наполеона в указанное время. Секретарь, любезно со мной поздоровавшись, попросил меня немного обождать. Кроме него и меня в приемной находился лишь один человек. Внешность его была весьма примечательная. Представьте себе – детина лет тридцати, ростом под метр восемьдесят, плотного телосложения, с круглым лицом, усыпанным веснушками, отчего он напоминал пацана-переростка. Маленькие хитрые глазки, узкие губы и чуть приплюснутый нос ничуть не портили его внешность. В то же время по выражению его лица я сделал вывод, что человек этот хитер и опасен. Мне даже показалось, что его физиономию я уже где-то видел. Но где именно, я никак не мог вспомнить.

Мои размышления прервал секретарь, предложивший пройти к Первому консулу мсье майору и мсье Сюркуфу…

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – подумал я. – Так это тот самый Робер Сюркуф, прославленный корсар Бонапарта!»

Я и сам хотел попросить Наполеона организовать мне встречу с этим человеком. Весной этого года Сюркуф вернулся из дальнего плавания в Ла-Рошель. В Индийском океане он захватил немало призов. Самым известным из них стал 38-пушечный трехмачтовый корабль британской Ост-Индской компании «Кент». Сюркуф атаковал противника на своем 18-пушечном корабле «Конфьянс». Силы были явно не равны, но французы напали на «Кент», рассчитывая взять его на абордаж. Они не знали, что, кроме штатной команды и морских пехотинцев, на борту английского корабля находятся еще двести пятьдесят британских моряков с другого корабля Ост-Индской компании, потерпевшего накануне кораблекрушение.

В жестокой рукопашной схватке Сюркуф одолел врага. А когда «Конфьянс» с захваченным призом пришел в Порт-Луи – главный порт на Маврикии, – то губернатор острова попытался прикарманить добычу корсаров. И тогда Сюркуф велел своим матросам выбросить за борт все захваченные на «Кенте» сокровища – слитки золота и бочки с золотым песком.

Прибыв во Францию, Сюркуф женился и, как показалось окружающим, остепенился. Он поселился в Сен-Мало и стал вкладывать добытые морским разбоем деньги в покупку недвижимости и торговых кораблей. Но, похоже, тихая семейная жизнь была не для него.

Бонапарт умел, если хотел, обаять человека. Вот и сейчас он с ходу предложил Сюркуфу капитанский чин и обещал передать под его командование все французские корабли, базирующиеся в водах Индийского океана. Сюркуф заколебался, и тут в качестве вишенки на торте Наполеон пообещал, что тот станет одним из первых кавалеров ордена Почетного легиона[12]. Если учесть, что при французских королях орденами могли быть награждены только дворяне, Сюркуф становился вровень с маркизами, шевалье и баронами, которых столь много развелось во Франции при Бурбонах.

Под таким натиском даже храбрейший из корсаров Франции не мог устоять. А Наполеон, хитро подмигнув мне, стал советоваться с Сюркуфом о методах ведения боевых действий на море против англичан.

И тут Сюркуф показал, что он не только храбрец и отчаянный рубака, но и тонкий политик.

– Мсье Первый консул, на ваш вопрос я отвечу следующим образом. Англия с 1795 по 1797 год потеряла на море на сто восемьдесят судов больше, чем мы. Я считаю, что, после неудач наших военных эскадр, только корсары сумели склонить чашу весов в нашу пользу. За последние шесть лет добыча англичан росла в прежней пропорции, а мы стали добывать втрое больше. Достаточно посчитать, во что обошлось Англии наше корсарство, и вы поймете, что корсары Республики отомстили за наше поражение при Абукире.

Услышав из уст Сюркуфа напоминание о неудачной для него Египетской экспедиции, Наполеон слегка поморщился. Я, чтобы немного разрядить обстановку, напомнил, что и русский флот тоже отомстил британцам за поражение французского флота при Абукире. При этом главный обидчик французов, адмирал Нельсон, был убит во время сражения на рейде Ревеля.

Сюркуф улыбнулся мне, показав при этом прекрасные молочно-белые зубы, и продолжил:

– Благодарю вас, мсье майор. Только сражения линейных флотов, похоже, отходят в прошлое. Если бы я командовал французскими эскадрами, то я бы оставил наши многопушечные корабли в портах, избегая сражений с английским флотом. А в море отправил бы множество фрегатов и легких кораблей, которые быстро бы покончили с английской морской торговлей. Англия живет торговлей, и это ее самое уязвимое место.

– Мсье Сюркуф, – сказал я, – а что будет, если к атаке на морскую торговлю британцев подключатся и русские корсары?

– Мне о таковых ничего не известно, – ответил Сюркуф. – Впрочем, если русские моряки успешно сражались со шведами, турками и британцами…

Тут корсар развел руками, показывая, что чем больше врагов будет блокировать побережье Британии, тем лучше.

– Мсье Сюркуф, могу вас заверить, что русские корсары в ближайшее время начнут истреблять торговые суда англичан, – произнес Наполеон. – Об этом мне написал недавно император Павел I. Поверьте мне, что так оно и будет. А пока я попросил бы вас поговорить о планах наших совместных действий с майором Никитиным.

– Я готов, – кивнул Сюркуф. – Мсье майор, где бы мы могли продолжить нашу беседу?..

2 августа 1801 года. Французская республика. Париж. Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Мой вчерашний разговор с Сюркуфом закончился тем, что мы расстались друзьями и договорились встретиться еще раз. И не в Мальмезоне, а где-нибудь в другом местечке. Там, не привлекая внимания посторонних лиц, мы могли бы более конкретно обсудить вопрос, касаемый войны с британской морской торговлей.

Тогда же я отправил в Петербург депешу, в которой просил откомандировать в Париж Ивана Крузенштерна. Я вспомнил, что он в свое время подготовил докладную записку о необходимости каперской войны с Англией. Другими словами, он предлагал именно то, что озвучил вчера во время аудиенции у Наполеона Робер Сюркуф. Пусть Крузенштерн обсудит с французом чисто профессиональные вопросы, в которых я не совсем хорошо разбираюсь. Вполне возможно, что наши «флибустьеры и авантюристы» придумают нечто такое, от чего Британии резко поплохеет.

Сегодня же я встретился с Сюркуфом в неприметном домике одного из его приятелей неподалеку от Люксембургского сада. Дружески поздоровавшись со знаменитым корсаром, я с ходу изложил ему свои мысли о том, где и как лучше перехватывать корабли англичан.

По моему мнению, следовало особое внимание обратить на Индийский океан и Средиземное море. В океане, омывающем побережье Индостана, находилось немало кораблей, на которых, как мне доложили наши агенты, британцы перебрасывали на территории, подконтрольные Ост-Индской компании, все новые и новые контингенты пехоты и артиллерии. Вполне вероятно, что слухи о нашей предстоящей с французами экспедиции дошли до правителей Британии. И они лихорадочно прилагали все силы, чтобы остановить наши войска и не допустить их в Индию. Возвращаясь назад в метрополию, англичане вывозили из индийских княжеств награбленные ими богатства. Посему лучше всего было бы перехватывать корабли, набитые золотом и драгоценностями. Во-первых, на них находилась лишь команда и незначительное количество морских пехотинцев, оборонявших суда от нападения корсаров. А, во-вторых, захваченное судно, если оно было в хорошем состоянии, мы могли включить в состав наших эскадр. Если же оно оказывалось сильно поврежденным и имело мало шансов добраться до берегов Франции, то его не жалко было и утопить, предварительно перегрузив с него все ценное.

Что же касается Средиземного моря, то его следовало полностью очистить от британских военных кораблей. Для этого необходимо было захватить Мальту и Гибралтар. От того, кто будет хозяином Средиземноморья, зависело многое, в том числе и влияние на такие государства, как Испания и Неаполитанское королевство. Да и берберийские пираты, бравшие ежегодную дань со многих европейских стран, отправлявших свои торговые суда в Средиземное море, должны были понять, что их беспредел закончился. Нападения на российский или французский корабль под коммерческим флагом, а равно на суда союзных России и Франции государств, не останутся безнаказанными.

Сюркуф в общем согласился с изложенными мною предложениями, но постарался приземлить меня, напомнив о том, сколько крови ему попортили французские чиновники на местах.

– Андре, это просто какие-то ненасытные пиявки. Они пытались отобрать у меня честно добытую в бою добычу. Нет, я понимаю, что надо делиться с этими сухопутными крысами за то, что они снабжают мои корабли продовольствием, боеприпасами, лечат моих матросов, раненных в сражениях. Но они просто ненасытны. Они готовы отобрать у меня все, оставив лишь жалкие крохи. Как я могу после этого всего смотреть в глаза своим людям?

Я попытался было напомнить Сюркуфу о том, что на этот раз мы будем иметь бумаги, подписанные самим Первым консулом. Но мой собеседник сардонически усмехнулся и ответил, что, дескать, это здесь в Париже распоряжения Бонапарта для кого-то закон. А в колониальных владениях прав больше у того, у кого сила.

– Андре, пойми, – с горечью убеждал меня Сюркуф, – я же не могу взять штурмом резиденцию губернатора Маврикия. Нет, сил у меня для этого вполне достаточно, но примерно наказав этого мерзавца, я для французского правительства стану мятежником, со всеми вытекающими из этого последствиями. А мне не хочется закончить свои дни на гильотине.

– Ну, а если на ваших кораблях будут находиться русские морские офицеры? – спросил я. – Поверь, Робер, они не будут для вас обузой.

– Думаешь, это остановит этих живодеров? – с сомнением произнес Сюркуф. – Хотя… Ведь если в ходе последующих недоразумений среди пострадавших окажутся подданные императора Павла… В общем, над этим стоит хорошенько подумать.

– А в Атлантике мы готовим нападение на британскую торговлю силами нашей корсарской флотилии, которую возглавит один наш опытный морской офицер, отличившийся во время сражения с британским флотом у Ревеля. Он побывал в свое время в Китае и Индии, в Североамериканских Соединенных Штатах встречался с первым их президентом Джорджем Вашингтоном. Фамилия вам вряд ли знакома, но, на всякий случай, я скажу, что зовут его Иван Федорович Крузенштерн.

Сюркуф покачал головой.

– Я не имел чести познакомиться с этим человеком. Но, если встречусь с ним, то буду очень рад знакомству.

– Думаю, что ваша встреча вскоре произойдет. Я отправил депешу в Санкт-Петербург с предложением откомандировать этого достойного офицера в Париж. Полагаю, что на днях он отправится в путь, имея на руках документы, подписанные русским императором…

3 августа 1801 года. Французская республика. Порт Кале. Джон МакКриди, после лондонской командировки

Позавчера, после наших посиделок в пабе, я подождал, пока Кэри уйдет – он сказал, что напишет Дженкинсону письмо о том, что у него заболел дядя где-то в Пемброкшире, и что ему нужно срочно его проведать. Конечно, он мог смалодушничать, и я бы получил возможность насладиться «комфортом» лондонской тюрьмы, но, хоть я и блефовал в адрес виконта, мой арест, так или иначе, испортил бы жизнь и ему.

Когда спустился, я увидел, что тот самый «клетчатый», на которого я обратил внимание, все еще был там. Я подошел к бармену, чтобы сказать ему, что мы закончили, на что тот сварливо заявил мне, что мы уложились в час, но денег за второй час он не вернет. И, посмотрев на «шотландца», я чуть заметно качнул головой и вышел.

Как я и предполагал, через три минуты вышел и он, направившись в другую сторону. Я пошел за ним на расстоянии тридцати ярдов, старательно делая вид, что гуляю по летнему Лондону. И, действительно, погода была на редкость теплой и солнечной – такое здесь бывает редко.

Через десять-пятнадцать минут он вошел в паб, над которым висела почерневшая от копоти вывеска «Kerry Lass»[13]. Вошел он, впрочем, не там, где был главный вход, а с торца здания. Подождав минуту, я последовал за ним через темный и грязный коридор. Когда я повернул за угол, увидел в полутьме две фигуры, одну побольше, другую поменьше.

Я мог, конечно, оказать сопротивление, но почувствовал, что время для этого еще не пришло. Меня грубо втолкнули в небольшое помещение, в котором было темно, как у негра в ухе. Я ударился спиной о бочку – вероятно, с пивом, – но устоял. За мной в помещение вошел один, наверное, тот, что побольше – мои глаза уже привыкли к полумраку, и я мог различить его фигуру, но не его рожу.

Он схватил меня за грудки, наклонился, источая обильный аромат пива и жареного лука прямо мне в лицо, и просипел мне в ухо с акцентом обитателя юго-запада Ирландии:

– Говори, сволочь, ты кто такой?

Я ответил, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно:

– Джон МакКриди, племянник Патрика МакКвиллана.

– Проверим, какой ты МакКриди. Зачем ты якшался с каким-то типом, на котором огромными буквами написано «Уайтхолл»?

– Были у меня с ним дела.

– Вот, значит, как. Дела, говоришь. Сейчас ты нам все про них расскажешь.

Неожиданно для говоруна я сделал шаг и оказался за его спиной, одновременно приставив нож к его горлу:

– Но сначала ты мне расскажешь, какого хрена тебе от меня надо. На все про все у тебя минута. Время пошло.

И я слегка надавил ему лезвием ножа на горло. Мой новый знакомый оказался трусом – неожиданно я услышал неприятный звук, и в воздухе запахло дерьмом. Дрожащим голосом он промямлил:

– Нам было поручено тебя проверить. Не более того.

– Мне такие проверки не нужны. Ну что, пойдем отсюда? Помни, одно неловкое движение – и у тебя появится второй рот на глотке.

И мы вышли из кладовки. Пятясь, я не отпускал своего пленника, продолжая держать нож у его горла. Неожиданно я услышал знакомый голос:

– Это Джон МакКриди. Он наш. Эй, Джон, привет!

Навстречу нам шли двое, и теперь я смог их хорошенько рассмотреть. Это были тот самый «клетчатый» и мой друг детства, Киран Монахан.

– Привет, Киран, – сказал я. – Рад тебя видеть, дружище!

– Отпусти-ка Пэдди, мы и правда попросили его тебя задержать. Эх, как от него воняет… Просто нечем дышать! Пошел отсюда!

Тот уныло поплелся враскорячку по коридору, продолжая «благоухать». А Киран подошел ко мне и обнял меня за плечи.

– Фергус подумал, что ты, может, продался врагу. А когда я ему сказал, что я тебя знаю и за тебя ручаюсь, решил, что, может, ты и не МакКриди вовсе. Ну, здравствуй еще раз, брат!

– И тебе не хворать, приятель!

– Ну что, пойдем, потолкуем.

Паб был небольшим, но темное пиво – вполне себе ирландский стаут – оказалось отменным, а вареное мясо достаточно вкусным и не столь жестким, как это часто бывает в английских заведениях подобного рода. Фергус оказался, как ни странно, по отцу настоящим шотландцем с острова Льюис, а мать его была ирландкой-католичкой из графства Керри. Фергус с детства мечтал и о свободной Шотландии, и о свободной Ирландии. И решил, что нужно начинать с Ирландии. Когда же большинство местных ирландцев поверили Акту о Союзе, именно он встал во главе одной из групп «непримиримых» в Лондоне.

Я рассказал им вкратце примерно то же, что и своему дяде. Тот закрыл глаза и довольно долго сидел, задумчиво цедя пиво из кружки. Потом он встрепенулся, поставил кружку на стол и сказал:

– Ну что ж, полагаю, нужно рискнуть. Хуже все равно не будет. А то, как русские разбили Нельсона и его флот на Балтике, показало всем, что они настоящие враги англичан и смогут нам помочь. Вот только им какой с этого интерес?

Я и ему рассказал, что для русских есть две веские причины помогать Ирландии. Во-первых, чтобы ослабить Англию, но это не самая главная причина. А вторая, основная – потому что русские не любят несправедливость, а Англия уничтожает ирландский народ, отнимает у них землю, лишает их почти всех прав… При этом я добавил, что для русских важно, чтобы и протестанты могли и дальше жить на земле, которая и для них родная, и чтобы против них не было никаких репрессий.

Фергус, подумав, согласился, а Кирана мне пришлось переубеждать. Еще бы, в отличие от меня, он – католик, и знает о бедственном положении католиков не понаслышке. Но я ему сказал:

– Хорошо, пусть вышлют всех протестантов и отберут их имущество. Вышлют и меня, и мою маму – она же перешла в протестантизм, когда выходила замуж за моего отца. Тебе будет лучше?

Подумав, Киран также согласился со мной, и мы договорились, что он проследует во Францию для переговоров с русскими. Местом встречи мы назначили Руан в Нормандии – туда я собирался перебраться из Англии вместе с виконтом. И именно там я должен был встретиться с кем-то из русских.

И я, не задерживаясь, сел на дилижанс, идущий в Солсбери. Там мы должны были встретиться с виконтом и отправиться дальше в Нью-Хейвен, небольшой порт на Ла-Манше.

Почему такие сложности? А все очень просто. Англия и Франция находятся в состоянии войны, и возможности перебраться через Ла-Манш две – нанять рыбаков или воспользоваться услугами контрабандистов. А у Ганса в Нью-Хейвене есть знакомые, которые регулярно ходят в нормандский городок Этрета; во Франции спросом пользуются английские шерстяные ткани, в Англии – французское шампанское, которое делают в Шампани, находящейся не так уж и далеко от Нормандии. А до Руана оттуда всего пятьдесят миль…

Глава 2. На румбах истории

24 Раби аль-авваль 1216 года Хиджры (4 августа 1801 года). Османская империя, Синоп. Генерал от инфантерии Михаил Илларионович Кутузов. В настоящий момент тайный посланник императора Павла I

Много где я побывал, находясь на службе государей российских. При матушке Екатерине Алексеевне довелось мне даже побыть послом при дворе султана Селима III. Вроде не оплошал я тогда, достойно исполнил свой долг, не посрамил честь России.

С султаном и его матерью – валиде Михришах – мы расстались друзьями. Во всяком случае, мне так показалось. Потом меня захлестнули дела европейские – по приказу императора Павла I я должен был принять под свое командование остатки наших войск в Северной Голландии после того, как объединенное англо-русское войско было разбито французами при Бергене. Но государь опомнился и отменил свой приказ.

С англичанами у нас отношения совсем испортились, а вот с французами, к моему удивлению, стали улучшаться с каждым днем. Это случилось во многом из-за появления в окружении императора людей из будущего. Чудны дела твои, Господи! Никогда в жизни я не подумал бы, что такое возможно! Но именно с помощью этих людей мы побили англичан, которые после того, как государь запретил с ними торговлю и арестовал их корабли и товары в портах России, решили напасть на Ревель.

Только ничего у них из этого не вышло. Флот британский, которым так гордились жители Туманного Альбиона, был наголову разбит, а десант взят в плен. Такой оплеухи гордые англичане давно не получали. Государь же принял решение заключить союз с Первым консулом Франции Наполеоном Бонапартом и отправиться в поход на юг, дабы добраться до Индии и лишить британцев ее самой богатой колонии.

Только, чтобы беспрепятственно двигаться к Индии, следовало уладить дела с нашей соседкой Турцией. Дело в том, что отношения между нашими империями были весьма сложными.

В настоящее время мы находились в союзе с Константинополем. Наш флот вместе с османским взял штурмом неприступную венецианскую крепость Корфу и высаживал десанты в Италии. Но воевать с французами мы не собирались. Наоборот, встретившись с Наполеоном в Кёнигсберге, граф Ростопчин подписал договор о военном союзе с Французской республикой.

Туркам же воевать было уже вроде и незачем. Египетская армия Бонапарта доживала последние дни. Остатки французов готовились сложить оружие в Александрии. Учитывая, что у турок и французов сотни лет были дружеские отношения, можно сказать, почти союзнические, обе стороны готовы были признать, что война между ними – всего лишь досадное недоразумение. Мы же в их переговорах могли стать посредниками.

На посланные мною письма султану Селиму и валиде я получил ответ. Они писали мне, что были бы рады снова встретиться с Кутуз-пашой и вспомнить те благословенные времена, когда я был желанным гостем в их столице. Понятно, что при встрече речь бы шла, скорее, не о прошлом, а о будущем.

Я написал, что готов инкогнито (не обязательно всем знать об этом) встретиться с повелителем и его матушкой в одном из городов Османской империи. Например, в Синопе. Мне давно уже хотелось побывать на родине философа Диогена и царя Митридата, долго воевавшего с римлянами. К тому же сей порт находился не так далеко от Константинополя, и султан мог ненадолго отлучиться из своей столицы под предлогом посещения санджака.

В Синоп меня доставило греческое торговое судно. Как мы и договаривались, я путешествовал инкогнито, под видом богатого немецкого купца. В цивильной одежде я чувствовал себя не совсем уютно, но понемногу я привык к ней и вскоре выглядел вполне натурально. Во всяком случае, так мне сказал сопровождавший меня капитан-лейтенант Российского флота Егор Метакса. Это был верный человек, прекрасно знавший турецкий язык. К тому же у него было немало знакомых среди турок и греков, и в случае чего можно было воспользоваться его знакомствами.

Люди султана Селима встретили нас в порту Синопа и в карете с завешенными окнами привезли в дом санджак-бея, где меня уже поджидал Селим. Меня и Метаксу проводили в просторное помещение, где на шелковых подушках восседал владыка Османской империи. Он приветствовал меня по-французски и очень был удивлен, когда я ответил на его приветствие по-турецки.

– Уважаемый паша, – сказал Селим, – я очень рад снова видеть вас. У нас говорят: гость в доме – Бог в доме. Когда же гость приезжает с желанием помирить народы, то его точно присылает Аллах, – сказав это, султан поднял глаза к небу и стал перебирать нефритовые четки, которые он держал в руках.

– Ваше величество, – ответил я. – Российская и Османская империи, хвала Создателю, в данный момент не воюют друг с другом. Скорее, наоборот – не так давно русские и османские эскадры вместе сражались против общего врага.

– Я помню об этом, – кивнул Селим. – Адмирал Кадыр-бей недавно побывал на острове Корфу, где поблагодарил славных российских моряков за то, что они во время сражения с французами не забывали о своих союзниках, порой защищая наши корабли от обстрела береговых батарей Корфу. Он вручил мои подарки русским командирам. Среди них, к сожалению, не было одного храброго лейтенанта, который сейчас вместе с вами стоит передо мной.

Селим улыбнулся и взглянул на Метаксу, старательно переводившего слова султана.

– Впрочем, наградить его никогда не поздно. Пусть Метакса-эфенди в этом не сомневается.

– Если вы позволите, ваше величество, – ответил покрасневший от смущения мой спутник, – то хочу сказать вам, что я уже получил награду от моего повелителя. Император Павел Петрович присвоил мне чин капитан-лейтенанта русского флота.

Селим покачал головой.

– Уважаемый, если бы вы перешли на мою службу, то в ближайшем времени вы стали бы пашой. Только я знаю, что вы верны своему повелителю, и потому я не предлагаю вам сменить подданство. Хотя ваши соотечественники-греки исправно служат в моем флоте и становятся адмиралами.

Мы немного помолчали. Султан понял, что обмен любезностями закончился, и пора было приступать к тому, ради чего мы, собственно, и прибыли в Синоп.

– Уважаемые гости, – наконец, произнес Селим. – Я бы хотел, чтобы при нашей беседе присутствовала моя матушка, валиде-султан. Ее мудрые советы не раз помогали мне принять правильное решение.

– Буду только рад снова увидеть Михришах-ханум, – ответил я.

Занавеска в конце комнаты всколыхнулась, и из-за нее вышла невысокая пожилая женщина, сохранившая остатки былой красоты.

– Кутуз-паша, – произнесла она мелодичным голосом, – вы, как всегда, галантны и мудры. Мне приятно общаться с вами. Думаю, что все вместе мы найдем приемлемое решение тех вопросов, которые возникли в отношении между нашими державами…

24 Раби аль-авваль 1216 года Хиджры (4 августа 1801 года). Османская империя. Синоп. Генерал от инфантерии Михаил Илларионович Кутузов. В настоящий момент тайный посланник императора Павла I

Я почтительно склонился перед матерью султана. В бытность мою российским посланником в Константинополе мне не раз доводилось встречаться с этой умной и властной женщиной, имевшей немалое влияние на своего венценосного сына. Она была дочерью грузинского священника, волею судеб попавшая в гарем повелителя османов. Здесь ее сделали наложницей, а потом и женой султана Мустафы III. После его смерти Михришах-султан стала валиде – матерью султана Селима.

Сейчас эта женщина, которой уже исполнилось пятьдесят шесть лет и которая все еще сохраняла остаток прежней красоты, помогала своему любимому сыну править огромной державой. Поговаривали, что он не принимал ни одного важного решения, не посоветовавшись с ней.

– Как вы поживаете, почтенный Кутуз-паша? – произнесла валиде. – Я слышала, что ваш повелитель, император Павел, очень доволен вами и поручает столь достойному и храброму мужу, как вы, самые важные поручения.

– О прекрасная валиде, – я еще раз почтительно склонил голову перед матерью султана. – Мы все верные слуги своих повелителей, и для нас их внимание к нам – самая большая награда.

– С чем же вы приехали к нам? – поинтересовалась валиде. – Я надеюсь, что вы привезли хорошие вести.

– Все обстоит именно так, – ответил я. – Мой повелитель желал бы, чтобы мир между нашими державами не омрачали черные тучи вражды, и те дружеские отношения, которые в последнее время установились между нами, сохранялись еще долгие годы.

– Да, мы довольны, что османы и русские не воюют друг с другом, – кивнул султан. – Только далеко не всем нашим соседям это доставляет большую радость. К тому же по воле Аллаха вышло так, что мы сейчас сражаемся с французами, которые когда-то были нашими друзьями. А император Павел совсем недавно заключил союз с нынешним повелителем французов Бонапартом.

– Все так, ваше величество, – согласился я. – Только, как написано в Библии – священной книге, которую чтут и мусульмане, и христиане: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру»[14].

– Именно так, – кивнул Селим. – Я считаю, что время войны закончилось, и наступило время миру. Надо мириться с французами, тем более что войска их вскоре покинут Египет. А русский император, который прославился на весь мир своей честностью и благородством, мог бы помочь нам потушить пламя войны.

– Ваше величество, – я внимательно посмотрел на Селима, – к сожалению, есть в Европе и те, которые хотели бы раздуть это пламя еще больше. Не так давно флот короля Георга Английского попытался напасть на владения моего повелителя. Мы были вынуждены обороняться. Британцы потерпели полное поражение – их флот был уничтожен, а высаженный у Ревеля десант пленен.

– Я слышал об этом, – задумчиво произнес султан. – Не могли бы вы, почтенный Кутуз-паша, более подробно рассказать мне о том, что произошло неподалеку от вашей столицы?

– Нет ничего проще, – ответил я. – Ведь русскими войсками, которые отразили британский десант, командовал ваш покорный слуга, а кораблями, стоявшими в гавани Ревеля, – адмирал Федор Федорович Ушаков.

– Тот самый Ушак-паша! – воскликнул Селим. – Да, британскому адмиралу Нельсону не повезло. Впрочем, давайте рассказ о вашей блистательной победе мы отложим на вечер, а сейчас мне хотелось бы услышать от вас, против кого направлен союзный договор, заключенный между императором Павлом и предводителем французов Бонапартом? Надеюсь, что у вас нет никаких враждебных намерений против Высокой Порты?

– Что вы, ваше величество! – я изобразил на лице удивление и возмущение. – Мой повелитель с уважением относится к своему царственному брату, – я поклонился султану и продолжил: – А вот совсем иные чувства он питает к державе, которая без объявления войны напала на его владения. И он готов наказать ее, отправив войско в Индию. Ведь именно оттуда в Британию идут богатства, позволяющие Английскому королевству содержать мощный флот и армию.

– Но не коснется ли ваш совместный с французами поход земель, принадлежащих Османской империи? – султан подозрительно посмотрел на меня. – Ведь большая часть сухопутных путей пройдет через ее рубежи. А по морю добраться до Индии вашему войску будет затруднительно – хотя Англия и потеряла часть кораблей у Ревеля, но флот короля Георга огромен, а английские моряки славятся своей храбростью и умением сражаться на море.

– Ваше величество, вы правы – так или иначе, но объединенному русско-французскому войску придется пройти через ваши владения. Но мы можем заключить с вами договор, в котором будет оговорено возмещение возможного ущерба от такого передвижения. Кроме того, мы могли бы договориться с вами о вознаграждении за вашу помощь территориями Персии, которая далеко не так дружественно расположена к нам, как вы.

– Гм, – покачал головой султан, – об этом стоит подумать. Во всяком случае, Высокая Порта желала бы в военном споре между Францией и Россией – с одной стороны, и между Англией – с другой, остаться нейтральной. Тем более что нейтралитет может быть и дружественным.

– Что ж, господа, – Селим поднялся с шелковых подушек, – я надеюсь еще не раз побеседовать с вами. Вопросы, которые мы сейчас обсуждаем, весьма деликатны. А пока вы мои желанные гости, и надеюсь, что вы хорошо проведете время в моем прекрасном городе… Сегодня вечером я приглашаю вас на ужин – в узком кругу, ведь ваш визит не стоит афишировать – и там я надеюсь услышать ваш рассказ о событиях, которые произошли совсем недавно на Балтийском море.

29 июля (10 августа) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский дворец. Василий Васильевич Патрикеев, канцлер Мальтийского ордена

– «Мы строили, строили и наконец построили! Да здравствуем мы, ура!» – воскликнул я подобно мультяшному Чебурашке.

Аракчеев, который принес мне для ознакомления уже законченное дело о попытке покушения на жизнь императора Российского Павла I и захвата власти в империи, удивленно посмотрел на меня.

– Не обращайте на меня внимания, Алексей Андреевич, – успокоил я графа, который курировал следствие по этому делу. – Это у нас в будущем есть такая присказка. Работу наши и ваши люди проделали огромную, и, надеюсь, суд в самое ближайшее время воздаст всем по заслугам.

– Только вы, Василий Васильевич, – осторожно сказал мне Аракчеев, – должны понять, что некоторые моменты мы сознательно пропустили. Те, что связаны с великим князем Александром Павловичем. Таково было желание государя…

Я развел руками. Действительно, в самый последний момент Павел решил не вытаскивать на свет божий грязное белье царского семейства. Этого не следовало делать по многим причинам, и я его прекрасно понимал.

Впрочем, сие отнюдь не означало, что участие в покушении на свержение отца Александру сойдет с рук. Просто он может навсегда расстаться с надеждой когда-либо взойти на российский трон. У Павла состоялся тяжелый разговор с сыном, после которого тот подписал отречение от прав на престол. Учитывая, что Константин Павлович тоже особо не рвался стать самодержцем, следующим императором должен стать тот, кто и стал им в нашей истории – Николай Павлович. Правда, в данный момент он еще молод, но через какое-то время великий князь повзрослеет, наберется опыта и ума, после чего будет вполне годен стать новым российским императором. Ну а мы уж постараемся вложить в голову этого шустрого мальчугана мысли о предназначении монарха и о том, какой должна быть будущая Россия. Дочурка Алексея Алексеевича Иванова исподволь воспитывает младших Павловичей, причем не без успеха.

Аракчеев вопросительно посмотрел на меня. Я вздохнул и начал читать протоколы допросов злоумышленников и показания свидетелей. Да-с, картина неприглядная. Высшие сановники империи на деньги иностранных агентов намеревались совершить государственный переворот, убить правящего монарха и втянуть Россию в длительную и разорительную для нее военную кампанию. Да за такие вещи в любой стране виновных казнили бы безо всякой пощады. Причем если бы в республиканской Франции им бы просто снесли головы на гильотине, то в Английском королевстве палачи от души позабавились бы над приговоренными. Несчастных жертв британского королевского правосудия привязывали к деревянным салазкам, напоминавшим кусок плетеной изгороди, и протаскивали лошадьми к месту казни, где последовательно вешали (не давая задохнуться до смерти), кастрировали, потрошили, четвертовали и обезглавливали. Останки казненных выставлялись напоказ в наиболее известных публичных местах королевства и столицы, в том числе на Лондонском мосту.

Россия до подобного варварства опуститься не могла, поэтому тех, кто своими действиями реально заслужил виселицу, следовало повесить без затей, остальных же отправить на каторгу или вечное поселение. В первую очередь это касалось иностранцев, которые взяли моду совать свой длинный нос в дела российские.

Своих же преступников следовало тщательно рассортировать. Достойных снисхождения и раскаявшихся простить, отправив туда, где они трудом на благо государства могли бы принести пользу. Кто-то загремел бы в тюрьму на длительный срок, с правом подачи через какое-то время прошения о помиловании.

У всех виновных необходимо было конфисковать имущество, которое они часто приобретали нечестным путем. В первую очередь это касалось братьев Зубовых. Впрочем, насчет Валериана была оговорка – с учетом его воинских заслуг и тяжелых ранений, стоило ограничиться лишь ссылкой в одну из его деревень, без права посещения губернских городов и обеих столиц.

Я закончил листать принесенные мне материалы, вздохнул и отдал увесистую папку Аракчееву.

– Алексей Андреевич, что я могу вам сказать? Конечно, тяжело решать чужие судьбы, вынося приговоры, пусть даже виновным людям. Но без этого невозможно править государством. Люди часто принимают доброту за слабость. Вот, например, император один раз уже простил братьев Зубовых… И чем они отплатили ему за доброту?

Аракчеев лишь развел руками. Возразить ему мне было нечем.

– Василий Васильевич, государь попросил вас написать заключение по этому делу, – сказал он. – Возможно, те, кто им занимался, что-либо упустили.

– Хорошо, напишу, – ответил я. – Только тянуть с судом не следует. Он должен стать предупреждением для тех, кому когда-нибудь придет в голову крамольная мысль о том, что можно играть коронами, словно мячами. Времена, когда сотня пьяных гвардейцев могла свергать и возводить на трон царей, уже прошли. И возврата им не должно быть.

Граф кивнул мне и вышел из моего рабочего кабинета. А я вздохнул, посмотрел на дело несостоявшихся цареубийц и положил на письменный стол ручку и стопку чистой бумаги. Мне опять предстояла бессонная ночь, головная боль и копание в грязных и кровавых делах тех, кто решил изменить ход истории…

10 августа 1801 года. Французская республика. Париж. Капитан Казбек Бутаев, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Вот так, живешь и не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Это я о том, что случилось со мной неделю назад. А произошло вот что…

Сидел я у себя в кабинете в Мальмезоне, занимался текущими делами, связанными с подготовкой нашего совместного похода против коварных англичан. И тут ко мне прибегает посыльный с запиской от Мюрата. С шурином Наполеона я давно уже сдружился и был с ним, что называется, на дружеской ноге. Единственно, что я не позволял себе – это таскаться с любвеобильным гасконцем по злачным местам в поисках красоток с «пониженной социальной ответственностью». Ну не по мне все это. К тому же такие похождения были чреваты разными заболеваниями, которые здесь почти не лечатся.

Впрочем, Мюрат на меня не обижался, хотя и не понимал, как такое возможно – нормальный мужик, здоровый, красивый, и не млеет при виде смазливой женской мордашки. В остальном же мы с ним всегда находили общий язык.

А тут – записка! Кроме того, что Мюрат просил меня как можно быстрее посетить его дом, больше ничего в ней написано не было. На словах же посыльный передал, что один из адъютантов генерала и его дальний родственник нуждается в срочной медицинской помощи.

Ну вот, теперь ситуация немного прояснилось. Дело в том, что я изредка, в порядке исключения, врачевал особ, приближенных к здешним высокопоставленным персонам. Небольшая частная практика, не более того. Правда, специализация у меня была своеобразная – в основном из области военно-полевой хирургии. Здешние военные обожали дуэлировать, и потому мне порой приходилось штопать раны, нанесенные холодным оружием, и выковыривать пули из тел своих пациентов. Интересно, кого на сей раз мне предложит подремонтировать Мюрат?

Оказалось, что сегодня моя помощь была нужна по случаю болезни, которую в наше время лечат на раз-два, а здесь она пока считается неизлечимой. Правда, в 1735 году была проведена первая успешная операция по удалению аппендикса, но все же подобное хирургическое вмешательство считалось очень опасным, и врачи предпочитали не рисковать и не лезть лишний раз со своими скальпелями в брюхо больного.

Осмотрев пациента, я понял, что у адъютанта Мюрата имелись стопроцентные симптомы этого заболевания – боль внизу живота справа, отсутствие аппетита, рвота, озноб и повышенная температура. Конечно, в подобном случае не помешало бы сделать все надлежащие анализы, только где же их тут сделаешь?

Похоже, что у пациента был не простой аппендицит, а острый, и операцию следовало сделать как можно быстрее. Мне за время моей работы приходилось пару раз заниматься подобными вещами, но не в полевых условиях, а в более-менее приспособленной для хирургических операций палатке при наличии соответствующего оборудования и медикаментов. А в доме Мюрата ни того, ни другого не было.

Вздохнув, я постарался успокоить пациента и генерала.

– Мой друг, я сделаю все, что смогу. Только мне понадобится помощник и еще кое-что. Что именно, я сейчас скажу.

Шурин Наполеона развел руками и заявил, что кишки из людей ему выпускать приходилось во время сражений. А вот лечить доводилось нечасто, можно сказать, никогда.

– Я думаю, что вам может помочь сестра бедняги Виктора, – сказал Мюрат. – Не правда ли, Беатрис?

И тут я заметил прелестную девушку, которая стояла в углу комнаты и орошала слезами белоснежный платок. При виде ее сердце у меня забилось часто-часто. Я знал, что в Гаскони издавна причудливо смешались люди разных народов и рас. В результате в этой исторической области Франции жили самые красивые девушки, так похожие на моих соотечественниц. Черноволосые, черноглазые, со смуглой кожей – настоящие пери. Именно такой была и Беатрис.

Но разглядывать красавицу было некогда. Надо было припахать ее, чтобы она перестала плакать и помогла мне прооперировать ее брата. Я велел девушке освободить мне стол в самом светлом помещении дома, приготовить простыни, тряпки, принести горячей воды и подсвечники со свечами. В моем походном сундучке среди хирургических инструментов и лекарств хранился налобный электрический фонарик. Но я забыл, когда я его в последний раз заряжал. А подобные устройства имеют нехорошую привычку вырубаться в самый неподходящий момент.

Здешние химики уже научились синтезировать эфир, именуемый ими «купоросным маслом». А медики недавно испробовали его для обезболивания. Так что оперируемый был благополучно погружен в глубокий сон, а я, продезинфицировав кожу на животе больного, вздохнул и сделал первый надрез. Брызнула кровь, увидев которую, прекрасная Беатрис побледнела и едва не упала в обморок.

Сама операция не заняла много времени. Я управился минут за сорок. Удалив воспаленный отросток слепой кишки и обработав рану, я зашил разрез стерильной шелковой ниткой. Конечно, шов получился не совсем аккуратным, но я подумал, что для мужика это не столь важно. Главное, что он останется жив.

– Все, мадемуазель, – сказал я бледной Беатрис. – Скоро ваш брат встанет на ноги, а через месяц он и помнить забудет, что побывал в руках такого живодера, как я.

Девушка снова залилась слезами, только на этот раз она плакала от радости.

– Мсье, я не знаю, как мне вас благодарить! – воскликнула она. – Ведь брат – это единственный родной человек, который остался у меня.

– Если вы хотите мне помочь, – ответил я, – то велите приготовить тазик с водой и чистую рубашку. Моя, как видите, вся в крови. Да и пот надо смыть с тела, а то его запах вряд ли понравится вашему прелестному носику.

Беатрис закивала и, словно спринтер на стометровке, рванула из комнаты. Минут через десять меня пригласили помыться.

С удовольствием намыливая руки мылом, я мурлыкал под нос какую-то легкомысленную песенку, услышанную мною от Мюрата. Неожиданно чьи-то нежные пальцы коснулись моего левого плеча.

– Мсье, что это?! – испуганно спросила меня Беатрис, показывая на следы пулевых ранений, полученных мной в Цхинвале. Тогда, во время «войны трех восьмерок», какой-то ошалевший гвардеец Мишико Галстукоеда пальнул в меня из автомата, едва не отправив в Дзанат[15]. Я выжил, а он – нет.

– Это мадемуазель, следы пуль, которыми меня хотел убить один нехороший человек, – ответил я. – Только это было давно.

«Всего двести с лишним лет тому вперед, – подумал я. – Боже мой, кто бы мог подумать, что судьба занесет меня в далекое прошлое».

Беатрис участливо покачала головой.

– Мсье, это было, наверное, больно.

– Мадемуазель, я мужчина и воин. Потому мне негоже жаловаться на боль.

Обтерев торс полотенцем, я накинул чистую рубаху и отправился посмотреть на своего пациента. Виктор спал сном младенца, только что не пускал пузыри. Велев Беатрис присматривать за ним, я засобирался домой. Видно было, что девушке не хотелось со мной расставаться, как и мне с ней.

Что ж, теперь у меня будет вполне законный способ навещать дом Мюрата и видеться с больным и его прелестной сестрой. Надо только будет потом поподробней расспросить шурина Бонапарта о его родственнице. Она мне очень понравилась. Надеюсь, что и я ей пришелся по душе.

10 августа 1801 года. Шведское королевство. Стокгольм. Йоханнес Маттиас «Ганс» Розен, агент российской разведки, а по совместительству контрабандист

Раньше попасть в Швецию таким людям, как я, было проще простого. Обычно мы переправляли из Ревеля (или в Ревель) свой товар в одну из бухточек на полуострове Порккала-Удд, находящийся всего в двадцати милях от Ревеля. Или, наоборот, привозили оттуда товар в Ревель. Оттуда можно было на рыбацких лайбах добраться до Гельсингфорса, где нас уже поджидали те, кому товар предназначался. Если же заказчики были из самого Стокгольма, то мы двигались туда с краткой остановкой на Аландах, где у нас тоже были свои люди.

Конечно, южное побережье Шведского королевства патрулировали чиновники таможенной службы, но на этом самом побережье, как я уже говорил, было немало укромных бухточек, да и сами чиновники были нами прикормлены и старались не совать свои носы в наши дела. Побережье у полуострова Порккала-Удд было хорошо еще и тем, что море вокруг него не замерзало и зимой. Поэтому наша работа продолжалась круглый год, только на этот раз товары приходилось везти из Пруссии – из Мемеля или Кёнигсберга.

Только сейчас я никаких товаров не вез (ну разве что самую малость). И в Стокгольме я должен был оказаться совершенно чистым, без чего-либо, за что меня могли бы арестовать местные власти. Правда, как сказал генерал Баринов, лично инструктировавший меня перед отправкой, мне категорически запрещалось иметь какие-либо дела со служащими российского посольства в Стокгольме. Дело в том, что возглавлявший его Андреас Эбергард Будберг, или, как называли его русские, Андрей Яковлевич Будберг, был в немилости у императора Павла. Его уже дважды отзывали с этого поста и дважды возвращали в Стокгольм. Как пояснил мне генерал Баринов, Будберг был нужен нынешнему императору лишь тогда, когда русским требовалось наладить хорошие отношения со шведским правительством. Но, как сказал генерал, лукаво подмигнув мне, у самого Будберга они были «слишком хорошими». К тому же посол испытывал явную нелюбовь к Франции, нынешней союзнице России. Вполне возможно, что, узнав о моем визите в Стокгольм, Будберг мог сообщить о нем шведам либо шпионам британского короля, которых, как я узнал, в столице шведского королевства было предостаточно.

Так что действовать пришлось в одиночку, получая помощь лишь от тех людей, которых я хорошо знал лично и на которых мог положиться. Таковых в Стокгольме у меня оказалось немало.

Добравшись туда без особых приключений (правда, взятка, которую пришлось дать шведским таможенникам при высадке на побережье Порккала-Удд, в этот раз была почти в два раза больше), я спокойно доплыл до столицы Шведского королевства. Одет я был как преуспевающий бюргер. По-немецки в Стокгольме говорило немало людей, так что особого внимания я к себе не испытывал. К тому же то, что меня попросил узнать генерал Баринов, мне сообщили мои старые друзья по контрабандному ремеслу. Как ни странно, но им тоже крайне важно было знать политическую обстановку в тех местах, где им приходится работать. Одно зависит от другого. Если государства, в которые они везут свой товар, враждуют между собой, то в случае поимки им грозит петля или плаха. Их наверняка посчитают шпионами, с которыми обычно не церемонятся.

Один мой хороший приятель, с которым я работал много лет, без обиняков сказал мне, что, по его данным, скоро начнется война между Швецией и Россией:

– Наш король – чтоб он подавился сюрстрёммингом[16]– мечтает сделать то, что не удалось его отцу – королю Густаву III. Но высадиться на берегах Невы и пообедать в Зимнем дворце ему не удастся, пусть даже в этот раз наш Густав IV и будет поддержан британским флотом. Ты, наверное, слышал, как русские расправились с непобедимым адмиралом Нельсоном в Ревеле?

– Не только слышал, но и видел, – кивнул я. – А насколько точны твои сведения о будущей войне с Россией?

– Видишь ли, друг мой, – Свен (так звали моего собеседника) хитро взглянул на меня. – Среди моих клиентов есть и тот, кто вхож в риксдаг[17]. Мы часто беседуем с ним за кружкой пива о политике. Так вот, по его сведениям, «шляпы» взяли верх над «колпаками»[18]. В Швецию зачастили британские агенты, которые ведут с нашими военными разговоры о необходимости «остановить зарвавшуюся Россию». Понятно, что британцев больше беспокоит альянс императора Павла с Первым консулом Франции Наполеоном Бонапартом. Но эти проклятые островитяне обещают нашему королю большие деньги, если он начнет войну с Россией. Они готовы предоставить Густаву свои корабли и войска. Вот только, боюсь, что они, как всегда, нас обманут, и русские в очередной раз надают нам по шее.

Свен вздохнул и сделал глоток пива из своей кружки. Я последовал его примеру.

– Ты все правильно говоришь, дружище, – ответил я. – Только в этот раз русским будут помогать недруги шведов, коих немало в этом мире. Это датчане и пруссаки. Первые мечтают вернуть Сконе, а вторые отобрать у нас Шведскую Померанию. Ну а русские…

– А русские заберут Финляндию. И хорошо, если только ее одну. При их царе Петре русские солдаты уже были под стенами Стокгольма. Почему бы императору Павлу не повторить то, что случилось при его прадеде? Кстати, тогда британцы тоже готовы были оказать нам помощь и прислали целую эскадру, которая бесцельно простояла у Гренгама, наблюдая за тем, как русские галеры брали на абордаж наши фрегаты. Думаю, что и в этот раз они будут себя вести примерно таким же образом.

– Все может быть, все может быть… – кивнул я. – Швеции было бы лучше во всех европейских заварухах оставаться нейтральной. Только вот эта простая мысль почему-то никак не может прийти в голову вашему королю. Ведь если России окажет помощь ее новый союзник – Наполеон Бонапарт, то тогда Швеции точно придет конец…

Свен, который внимательно слушал меня, выругался и с сожалением заглянул в свою опустевшую кружку.

– Извини, дружище, но мне уже хватит, да и тебе тоже, – сказал он. – Завтра я схожу к своим приятелям и постараюсь выведать у них свежие новости. Я понимаю, что они вряд ли будут хорошими. Видно, снова бедным шведам придется воевать, а это для нас с тобой сплошные убытки.

– Хорошо, Свен. Крепкий сон – это то, что нужно нам с тобой. А насчет плохих новостей, то, как ты знаешь, все на свете происходит по Божьему предначертанию. И не нам противиться ему…

30 июля (11 августа) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок. Дмитрий Викторович Сапожников, лейтенант Российского флота и кавалер

Оженили мы, однако, нашего Германа… Да, именно ему довелось стать первым из нас, кто заключил брачный союз с одной из тех, кто родился в XVIII веке. Кто следующий? А может, следующая?

Это я к тому, что моя воспитанница Дарья Алексеевна уж очень много внимания уделяет будущему обер-жандарму Саше Бенкендорфу. Нет, я ничего против него не имею – парень он хороший, храбрый (проверено), без фанаберии. Будет ли он в этой реальности жандармом? Тут еще все вилами по воде писано. А хоть бы и так! Надо же кому-то нечисть вылавливать и за порядком следить.

Сам я тоже нет-нет да и поглядываю на здешних фемин, которые проявляют к нам интерес. Тут все понятно – люди мы к власти приближенные, царем обласканные. К тому же во все времена дам тянет к чему-то необычному, загадочному. А ведь каждый из нас – сплошная тайна. Достаточно только послушать, сколько всего о нас говорят.

Так вот, завелась тут и у меня одна знакомая. Пока просто знакомая, а там посмотрим. Дама лет тридцати, вдова. Симпатичная, скромная, обходительная. Муж ее, капитан-артиллерист, погиб во время Итальянской кампании, сражаясь под знаменами Александра Васильевича Суворова. Как оказалось, он был родней, правда, дальней, Аракчееву. И вдову, которую звали Настасьей, я встретил во дворе Михайловского замка, когда она прогуливалась с Алексеем Андреевичем и о чем-то с ним беседовала. Мне понравилось ее лицо и, если честно сказать, фигура.

Пользуясь тем, что у меня было какое-то дело к Аракчееву, я подошел к нему и его спутнице, вежливо поздоровался и, извинившись перед мадам, попросил графа уделить мне пару минут. Тот, для которого дело было превыше всего, на меня ничуть не обиделся. Быстро разрешив все вопросы, я попросил Алексея Александровича представить меня его спутнице. Он, лукаво усмехнувшись, выполнил мою просьбу.

Похоже, что и я вызвал у нее интерес. Во всяком случае, прощаясь со мной, она предложила мне навестить ее скромное вдовье жилище. Что я и сделал пару дней спустя.

Жила Настасья Михайловна неподалеку от Михайловского дворца на 3-й Артиллерийской улице, в самом ее начале. В нашем времени ее стали называть Фурштатской, а в 1923 году она превратилась в улицу Петра Лаврова. В перестройку, когда в Питере началась мода на повальное переименование улиц, она снова получила свое прежнее имя.

Моя новая знакомая жила скромно. Она, как и ее дальний родственник по отцу граф Аракчеев, была родом из Тверской губернии, где семья Настасьи Михайловны владела сельцом, в котором проживало с полсотни крестьянских душ[19]. Почти все крестьяне были на оброке. Кроме тех денег, которые присылали ей родственники, она получала пенсию за мужа, погибшего в сражении при Треббии. На жизнь средств ей хватало, к тому же Аракчеев по-родственному ссужал своей родственнице время от времени небольшие суммы денег. А вот шансов на повторный брак у Настасьи Михайловны практически не было – и возраст, и отсутствие солидного приданого не привлекали потенциальных женихов, несмотря на прелестное личико моей новой знакомой и ее природную грацию.

При первой встрече она чувствовала себя немного скованно, но потом отошла, и мы мило с ней побеседовали без малого три часа. Я рассказал Настасье Михайловне о своих путешествиях, о встречах с акулами, добавив еще несколько морских баек, выбрав из них самые приличные.

Моей новой знакомой, как оказалось, тоже было о чем рассказать. Ее покойный муж учился в том же артиллерийском кадетском корпусе, который закончил в свое время Аракчеев. Он принял участие в войне против польских мятежников, и в Персидском походе графа Зубова. В память о взятии Дербента капитан привез роскошный персидский ковер и несколько серебряных украшений работы дагестанских мастеров.

– Если бы вы знали, Дмитрий Викторович, – с волнением сказала она, – как я переживала, ожидая весточку от мужа. Но такова доля жены военного. Они воюют, а мы сидим и ждем их домой с победой. А ваша жена не переживала и не волновалась во время ваших путешествий, полных опасностей?

Я смущенно ответил, что женат я не был от слова вообще. И ждали меня на берегу только мои старые друзья.

– Да вы должны их знать – это Алексей Алексеевич Иванов, которого недавно государь наградил за спасение императрицы во время нападения на ее кортеж, и дочь его – Дарья, которая стала для меня воспитанницей. Во всяком случае, она кое-чему от меня научилась.

Тут я смущенно замолчал, опасаясь, что моя знакомая начнет расспрашивать, чему именно я научил Дашку. Неизвестно, как она воспримет мой рассказ об обучении нашей «кавалерист-девицы» дайвингу, рукопашному бою и умению владеть ножом и прочим холодным оружием.

– Да-да, я слышала об этом ужасном происшествии во время поездки государыни в Гатчину, – воскликнула Настасья Михайловна. – Известно мне и о том, что Дарью Алексеевну государыня наградила орденом Святой Екатерины. Вы, Дмитрий Викторович, удивительный человек. Вы так не похожи на прочих мужчин. В вас есть нечто загадочное, таинственное.

Я усмехнулся, вспомнив слова Черчилля про «тайну, завернутую в загадку и упрятанную в головоломку». Похоже, что моя новая знакомая будет всеми силами стараться разгадать эту тайну. Ну и пусть. Одно лишь могу сказать – общение с этой милой женщиной доставило мне удовольствие. Пока не буду говорить о большем, но бывать в ее уютном доме я постараюсь как можно чаще.

31 июля (12 августа) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок. Дарья Иванова, бывшая студентка, а ныне кавалерственная дама

Да, становится все чудесатее и чудесатее. Выдали мы замуж (женили) – нужное подчеркнуть – Германа нашего, а тут и мой сэнсей дядя Дима заневестился. Или заженихался – тут кому как нравится.

Природа, она свое берет. Вон, великая княжна Екатерина Павловна по майору Никитину сохнет, хотя, по законам Российской империи, которые утвердил ее отец, Катерине в данном случае ничего не светит. А вот у меня с этим делом все в порядке – если Саша Бенкендорф попросит у папы моей руки, то никаких препятствий к нашему браку не будет. Разве что, конечно, если у меня попадет шлея под мантию, и я заартачусь. Так тут даже папа ничего не сможет сделать.

Правда, Саша сейчас все время в разгоне – Павел пользуется тем, что он, как и все немцы, дисциплинирован и исполнителен. Бедняжка – мне порой становится очень его жалко. Но раз надел военную форму, значит, будь любезен, служи!

Дело идет к войне. Это я понимаю, даже будучи чисто цивильным человеком. Наши «градусники» стали выезжать вместе со своими подопечными из числа егерей на Карельский перешеек. Там они, как рассказал мне Гера Совиных, тренируются ползать по скалам, словно человек-паук. Из чего можно сделать вывод, что идет интенсивная подготовка горно-стрелковых частей.

А на днях ко мне пришел генерал Баринов и стал расспрашивать о наших аквалангах и прочих причиндалах для подводного плавания. Я сразу же сделала стойку – к чему бы самый главный «градусник» вдруг проявил интерес к нашим довольно-таки уработанным АВМкам?[20] Не иначе как Николай Михайлович планирует какую-то подводную диверсию.

Я насела на дядю Диму и стала его колоть насчет аквалангов. Тот немного помялся, а потом признался, что наши планируют захват Мальты, для чего готовят штурмовые группы скалолазов, которые должны ночью вскарабкаться на бастионы, защищающие вход в гавань. А боевые пловцы, возможно, понадобятся для проведения диверсий против британских кораблей.

– Только ты, Дашка, не раскатывай губенку-то, – строго сказал дядя Дима. – Тебя в списках «ихтиандров» нет. Ты, конечно, плаваешь неплохо, но там нужно не только умение пользоваться аквалангом, но и умение резать глотки и снимать часовых. Хотя я тебя и научил кое-чему, но для того, чтобы стать настоящей «пираньей», надо иметь опыт отпетого головореза. А ты, слава богу, его не имеешь.

Я вздохнула, но поняла, что мой сэнсей, как всегда, прав. Ну не смогу я зарезать человека. Одно дело стрелять из пистолета, а вот так, подойти и воткнуть нож в теплое человеческое тело… Бр-р-р…

Делать нечего – я снова проверила баллоны, редуктор и легочный автомат. Все было вроде бы в порядке. Компрессор для зарядки тоже работал нормально. Оставалось лишь подрегулировать оба акваланга, и они будут готовы к употреблению.

Доложив о проделанной работе генералу, я попробовала было заикнуться, чтобы и мне тоже разрешили поучаствовать в операции по захвату Мальты. Баринов с усмешкой посмотрел на меня, а потом спросил, знаю ли я, когда нужна спешка? Ответ на этот вопрос был мне известен, и потому, сделав обиженное лицо, я пошла в Кордегардию, чтобы поплакаться папе.

Однако тот был занят – с Кулибиным они работали над каким-то сложным девайсом. Папа рассеянно выслушал меня, потом махнул рукой, сказав, что поговорит со мной потом, вечером. Я сунулась к Барби, но к ней выбрался со своих учений в Карелии Гера, и я почувствовала, что этой «сладкой парочке» сейчас не до меня.

Пришлось идти к великой княжне Екатерине. Та, правда, сразу же начала «старые песни о главном» – стала рассказывать о своих чувствах к майору Никитину. Пришлось мне на время стать ее «носовым платком». Но тут, на мое счастье, примчались юные Павловичи, и началась обычная кутерьма. Потом, вдоволь набегавшись и навизжавшись, они хором начали требовать у меня, чтобы я рассказала им какую-нибудь историю – интересную и не очень страшную. Порывшись в памяти (половину того, что знала, я уже им рассказала), я принялась рассказывать царской детворе о приключениях девочки Элли и ее песика Тотошки в Волшебной стране. Пересказывала, как могла, возможно, запамятовав некоторые эпизоды из книги Волкова. Но зато я исполнила перед своими юными слушателями несколько песенок из мультфильма «Волшебник Изумрудного города». И тут со мной случилось вот что: когда я запела песенку волшебника Гудвина о «стране, в которой родился я», мне вдруг вспомнилось то время, из которого нас забросило в начало XIX века.

Там теперь в полях —

Теплые стога,

А в ручьях вода, как лед.

И над той землей

Летом и зимой

Воздух сладкий, словно мед.

Вот и мне всю ночь

Снится вновь и вновь

Сторона моя.

Снится мне та земля,

Где родился я.[21]

Неожиданно для себя я расплакалась. Слезы ручьем потекли по моему лицу. Испуганные Павловичи обступили меня и начали утешать.

– Милое дитя, – неожиданно услышала я за спиной голос императора. – Успокойтесь. Все в руце Божьей. Я сейчас пошлю за вашим отцом – пусть он вас заберет. Вам следует привести в порядок свои чувства…

14 августа 1801 года. Французская республика. Руан. Чарльз Джон Кэри, 9-й виконт Фольклендский, несостоявшийся наследник

Когда-то мой предок, Робер де Кари, прибыл из Нормандии в Англию вместе с Вильгельмом-Завоевателем. С тех пор судьба моих предков и родственников неразрывно связана с Англией.

В четырнадцатом веке другой мой предок, сэр Джон Кэри, канцлер Эксчекера[22], купил замок в Кловелли, на севере Девона. Сам он так и не успел туда переехать – в 1388 году Парламент отстранил от власти короля Ричарда II и передал ее так называемым «лордам-апеллянтам», а затем, когда Ричард попытался вернуть себе власть, приговорил к смерти многих его сторонников. Одним из них и был мой предок. Потом, впрочем, его решили помиловать и сослали в Уотерфорд в Ирландии, где он и скончался. Но Кловелли стал нашим родовым поместьем.

Сейчас он принадлежит моему двоюродному дяде Вильяму Джону Кэри. У дяди не было ни жены (поговаривают, что он, как и мой брат, предпочитал мужчин женщинам), ни детей, а с братьями и сестрами он давно уже находится в состоянии вялотекущей войны. Именно поэтому он не так давно назначил наследником меня, на что имел право в отсутствие прямых наследников. А две недели назад пришла весточка, что он заболел. Я и так собирался поехать его навестить – ведь он мог и передумать насчет наследства, – но вчера получил весть, что дядя скончался и, что было еще хуже, завещал замок одному из своих родных племянников, который подсуетился и прибыл к нему незадолго до своей смерти. Меня, впрочем, он в своем завещании не забыл и оставил мне целых двадцать фунтов – неслыханная щедрость!

Но об этом знал только я. Так что никто не удивился, когда я подал прошение об отпуске, дабы проведать своего больного дядюшку, и отправился верхом в Солсбери. Этот город, знаменитый своим собором с впечатляющим шпилем, а также близлежащим Стоунхенджем, находился на дороге в Байдфорд на севере Девона и далее в Кловелли, так что никого не должно было удивить, что я держал путь именно туда.

Прибыв туда, я заглянул в «Старую мельницу», где хозяйка сдавала комнаты в пристройке. Именно там меня дожидался этот проклятый МакКриди.

Да, я подумывал о том, чтобы выдать ирландца Дженкинсону, но понял, что МакКриди был кругом прав – может, его и казнят, но мне тем более не поздоровится, и вполне вероятно, что я закончу свою жизнь на Тауэрском лугу под топором палача. Так что вместо этого мы с ним повернули на юго-восток, через Портсмут и Вортинг в Нью-Хейвен, и оказались к югу от Лондона.

Нью-Хейвен некогда был одним из главных торговых портов на Ла-Манше, но эти благословенные времена остались в далеком прошлом. До войны местные купцы торговали с Францией, но дела шли ни шатко, ни валко. А вот после начала боевых действий именно Нью-Хейвен, в котором не было военных судов, стал гнездом контрабандистов, многие из которых ранее считались добропорядочными коммерсантами. Ведь Франции была нужна английская шерсть, а Англии – французские ткани, которыми славились Нормандия и Пикардия. А в последнее время в Англии вошли в моду шипучие вина, изготавливаемые недалеко от этих мест, в Шампани. Мне лично они совсем не нравятся, но, как говорили древние, de gustibus non disputandum est — о вкусах не спорят.

Мой спутник оставил меня в местном клоповнике, а сам направился в город. Через час он вернулся и сказал, что договорился с одним «знакомым его знакомых» о том, что тот перевезет нас в Этрета на нормандском побережье, но уходил он в тот же день. Меня, если честно, это радовало, причем не только по той причине, что у меня появилась возможность избежать ночных укусов безжалостных голодных клопов. Ведь чем дольше я оставался в Англии, тем больше была вероятность, что на Фладьер-стрит узнают, что я из Солсбери направился совсем в другом направлении. А это могло быть весьма чревато для меня разными неприятностями.

Я боялся, что нас могут банально ограбить по дороге, а то и выбросить в море – в отличие от О‘Нила, МакКриди, судя по всему, не был лично знаком с контрабандистами. Но все прошло гладко, и неделю назад нас на шлюпке доставили на один из угрюмых каменистых пляжей недалеко от Этрета, под белыми меловыми утесами, так напомнившими мне Дувр. Мы пошли вверх по еле заметной тропе, а через час уже пришли в Этрета.

Должен сказать, что я всерьез опасался, что в нас распознают англичан, и мы окажемся где-нибудь в казенных апартаментах с решетками на окнах. Поэтому я перевоплотился в немецкого коммерсанта Иоганна Хабека из Мемеля, а МакКриди стал моим слугой-ирландцем. Увы, немецкого он не знал, так что распоряжения я отдавал на английском, специально коверкая слова и предложения. Отношение к нам было спесиво-пренебрежительным, мол, приехали тут зачем-то какие-то иностранцы, но деньги наши – а я предусмотрительно взял с собой в основном иоахимстальские талеры – брали без вопросов. Но мы все равно решили как можно скорее покинуть город – никогда не знаешь, вдруг они неожиданно решат проверить всех иностранцев, и тогда нам могло несдобровать.

К счастью, через два часа после нашего прихода в Руан уходил дилижанс, и мы купили на него билеты – я в отделении «для чистой публики», МакКриди – сзади, куда билеты были подешевле. Заночевал я по дороге в каком-то клоповнике, еще похлеще того, в Нью-Хейвене. Впрочем, МакКриди туда напрочь отказались пускать – мол, не нужны нам иностранцы – так что он расположился на ночь в дилижансе, зажатый между другими путешествующими, как селедка в бочке. Ко мне, одетому, как состоятельный коммерсант, вопросов не было, но проснулся я, весь искусанный клопами, комарами и блохами – МакКриди выглядел намного лучше.

На следующий день мы прибыли в Руан. Я расположился в гостинице «Ля-Куронн» на Старом рынке, где и была назначена встреча с тем самым таинственным русским, а МакКриди, как и положено слуге, ушел в комнаты над какой-то пивной на Блошиной площади, за угол от моей «короны». Конечно, Руан – красивый город, но мне было не до осмотра достопримечательностей. Зато оказалось, что хозяин заведения отбыл недавно в Париж и должен был вернуться не раньше чем через месяц, так что хозяйка дала мне понять, что была бы не прочь, если бы «мсье немец» скрасил ее одиночество. Что я и сделал.

Кухня в этом заведении была выше всяких похвал, но вчера я зачем-то решил попробовать устриц, привезенных сюда, кстати, из Этрета. И проснулся, когда меня начало всего выворачивать. Хозяйка же не только не проявила никакого участия, а еще и заорала истошным голосом:

– А ну вон отсюда! Мне теперь предстоит драить перину и обюссонский ковер, а то приедет муж и поймет, что у меня кто-то был. И служанке этого не поручишь, а то вмиг разболтает моему проклятому Жану.

– Пошли хотя бы за врачом…

– Ишь, размахнулся! Сам пошлешь, когда придет прислуга.

Я каким-то образом дополз до своего номера, в котором ни разу еще, если честно, не ночевал, и улегся на скрипучую кровать. Служанка приходила убираться уже после полудня – я в это время по просьбе хозяйки всегда был в номере, чтобы она ничего не заподозрила – и у меня возникла мысль, что я могу и не дожить до этого времени. Меня еще раз вырвало, на сей раз, к счастью, на голый пол. Я закрыл глаза и попытался заснуть в надежде, что МакКриди, который меня ежедневно навещал – ведь он якобы был моим слугой, – придет как можно скорее.

Вот только сегодня ирландец пришел не один – с ним был какой-то человек, одетый вполне по-парижски, но по его выправке я понял, что имею дело с военным. Я попытался подняться, но не смог. Новоприбывший же внимательно посмотрел на меня и спросил на неплохом французском:

– Что с вами?

– Съел устриц, – ответил я на том же языке. – Теперь все время рвет.

– Бывает, – успокоил тот. – Вам повезло, что я еще и в некоторой мере врач. Так что давайте я вас полечу, а потом мы поговорим.

– А как мне к вам обращаться? – выдавил я.

– Зовите меня Алан, – кивнул тот и начал расстегивать принесенный с собой саквояж.

2 (14) августа 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок. Генерал-майор князь Павел Дмитриевич Цицианов, находящийся в отставке по состоянию здоровья

О том, что государь вспомнит обо мне и захочет меня увидеть, я узнал заранее от своего родственника по матери, князя Петра Багратиона. Он кое-что рассказал про сражение при Ревеле и про своих новых приятелей, без которых все могло повернуться иначе.

– А теперь, Павле, – сказал мне Багратион, – мы готовимся к экспедиции против англичан. Государь хочет вместе с Первым консулом Наполеоном Бонапартом поразить прямо в сердце наглую Британию. Я помню, что ты в свое время вместе с Валерьяном Зубовым участвовал в Персидском походе. Так что, скорее всего, государь вспомнит о тебе и предложит присоединиться к готовящейся экспедиции. Понимаю, что отставка твоя меньше всего связана с болезнью. Просто император недолюбливает братьев Зубовых, а также всех тех, кто был с ними в хороших отношениях.

– Петре, – я тяжело вздохнул. – Порой с нами несправедливо обходятся лишь за то, что нам довелось быть под началом попавших в опалу вельмож. Я же добился своих чинов и наград не на дворцовых паркетах, а на поле боя. Моими наставниками были такие великие воины, как фельдмаршал Румянцев и генералиссимус Суворов.

– Похоже, государь теперь совсем по-другому смотрит на все происходящее. Да и я тоже. Эх, Павле, если бы не слово, данное императору, я бы порассказал тебе такое, от чего у тебя голова пошла кругом. Но, возможно, и ты со временем войдешь в круг «посвященных»…

– А кто они такие, эти «посвященные»? – поинтересовался я. – Это те люди, которые поселились в Кордегардии и стали чем-то вроде новой лейб-компании императора?

– Да что там лейб-компания, – досадливо махнул рукой Багратион. – Тут совсем другое дело. Эти люди… Словом, жди – скоро тебе придется познакомиться с ними поближе.

И, действительно, вчера мне принесли письмо, в котором некий господин Патрикеев предлагал мне встретиться с ним для серьезной беседы. Я не имел чести быть знакомым с этим человеком, хотя много был о нем наслышан. Он не имел официального чина, но письмо было подписано «канцлер Мальтийского ордена». Зная, что главой этого ордена считается наш государь, я оценил и скромность господина Патрикеева, и его близость к императору.

И вот я сижу в небольшом рабочем кабинете моего нового знакомого. Несмотря на то, что он был постарше меня по возрасту, Василий Васильевич – так он попросил обращаться к нему – разговаривал со мной подчеркнуто уважительно, что меня даже немного удивило. Я помнил, как многие мои знакомые после того, как я ушел в отставку, прекратили со мной общаться, а порой при встрече и просто не отвечали на мои поклоны.

– Павел Дмитриевич, – сказал Патрикеев, – если мне память не изменяет, то во время Персидского похода графа Зубова вы были комендантом Баку. Вам удалось установить хорошие отношения с ханом Гуссейн-Кули, правителем Бакинского ханства.

– Все именно так, Василий Васильевич, – кивнул я. – Хан Гуссейн-Кули оказался достаточно благоразумным человеком, с которым было приятно иметь дело.

Мой собеседник внимательно посмотрел на меня, откашлялся, будто хотел что-то сказать, но промолчал. Я понял, что он знает нечто, что неизвестно мне, и снова вспомнил слова князя Багратиона о том, что новым приближенным государя известно многое, в том числе и то, что произойдет в будущем[23].

– Павел Дмитриевич, вы, наверное, уже слышали о готовящемся совместном походе русской и французской армии на юг, в колониальные владения Британии?

– До меня доходили такие слухи, – осторожно ответил я. – Учитывая то, что британцы без объявления войны напали на Ревель, совместный с Наполеоном Бонапартом поход против англичан вполне закономерен. Только какое отношение к этому походу имею я? Ведь пока я нахожусь в отставке по болезни…

– Павел Дмитриевич, – улыбнулся господин Патрикеев, – по вашему внешнему виду трудно сказать, что вы настолько тяжко больны, что не в силах снова сесть в седло. А что, если государь предложит вам сменить ваши мирные покои на походные палатки?

– Воля государя – закон для его подданных, – ответил я. – Да и я, честно говоря, хотел бы снова оказаться среди столь любезных моему сердцу солдат русской армии.

– Я рад, – сказал господин Патрикеев, – что мы отлично поняли друг друга. Думаю, что в самое ближайшее время вы встретитесь с государем, который официально предложит вам достойную вас должность. А пока я хотел бы познакомить вас с генералом Бариновым. Он непосредственно занят подготовкой совместного с французами похода. Скажу сразу – нас заинтересовало ваше знание прикаспийских портов, которые должны стать базами для нашего продвижения на юг.

– Понятно, – произнес я. – Только, с вашего позволения, я составлю список господ офицеров, которых мне бы хотелось привлечь к подготовке к будущему походу. Некоторые из них, как и я, находятся в отставке. Думаю, что, если им предложить поучаствовать в этом походе, они, как и я, дадут согласие и снова вернутся в строй.

– Вот и отлично, Павел Дмитриевич, – улыбнулся господин Патрикеев. – Сейчас вас проводят к генералу Баринову, с которым вы обговорите более подробно все детали вашей дальнейшей работы. Ну а если у вас возникнут какие-либо вопросы – я всегда буду готов встретиться с вами. Всего вам доброго…

14 августа 1801 года. Французская республика. Руан. Капитан Казбек Бутаев, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

«Так вот ты какой, легендарный Виконт. А ведь внешне так себе мужичонка, совсем не амбал. К тому же, похоже, у него действительно сильно прихватило брюхо. Лежит бедняжечка на скрипучей гостиничной шконке и жалостливо постанывает».

Правда, Виконт насторожился, увидев рядом с хорошо знакомым ему ирландцем постороннего человека. Только что он мог поделать? Вскочить и убежать? Это вряд ли. Болезнь сильно его ослабила, и он вряд ли смог бы удрать даже от умирающей от старости черепахи. Я обратил внимание на то, что пациента хорошенько прочистило. Это неплохо – пища, в которой находилась кишечная инфекция, уже частично вышла из организма. Но, как следствие, при рвоте произошло сильное обезвоживание организма. А вот это не есть хорошо.

Опросив пациента, я понял, что причиной отравления стало употребление несвежих устриц. Такое иногда случается. Мое предположение подтверждалось и тем, что Виконт жаловался на потерю вкуса и на озноб. Я приложил ладонь к его лбу – температура была высокой. Значит, прихватило его всерьез, и надо срочно начать лечение любителя устриц, иначе он запросто может отдать концы. А для начала следует вывезти его из этой гостиницы. Мне явно не стоило в ней светиться, да и здешние эскулапы наверняка вскоре сюда притащатся и с ходу пустят Виконту кровь. А это совсем не то, что ему пошло бы на пользу.

– Мсье, – обратился я к пациенту, – вам надо срочно отправиться со мной. В моем домике есть все необходимые лекарства, с помощью которых я берусь вас вылечить. Если же вы откажетесь от моего предложения, то через день или два из здешней гостиницы вы отправитесь на ближайшее кладбище. Так что выбор за вами…

Виконт дернулся, застонал от очередного приступа боли в животе и обреченно кивнул. Я велел МакКриди найти слугу, который помог бы ему вынести из гостиницы больного и погрузить его в карету, на которой я сюда приехал. Кучер кареты и лакей были надежными людьми. В Руане меня поселили в небольшом домике в предместье города. Именно там я и собирался побеседовать с Виконтом. Естественно, после его выздоровления.

Пока лошади неспешно трусили по мостовым этого старинного норманнского города, я обдумывал, чем именно я буду лечить своего пациента. Руан был известен своим медицинским училищем, которое считалось ничуть не хуже парижского, и первоклассной больницей. Так что проблем с лекарствами быть не должно. Пока же я для восстановления водно-солевого баланса потихоньку поил Виконта из фляги. Конечно, неплохо было бы поставить ему капельницу, только где ж ее здесь найдешь? Единственно, на что я надеялся, так это на крепкий организм Виконта, и на удачу. Кое-что из лекарств XXI века хранилось у меня в саквояже. Только я не был профессиональным медиком, и мои знания больше касались области военно-полевой хирургии. Хотя, конечно, кое-какие сведения об инфекционных заболеваниях нам дали. В молодости мне довелось побывать в некоторых жарких странах, где подцепить тиф или холеру было проще пареной репы.

Все, приехали… МакКриди и лакей осторожно вынесли из кареты окончательно сомлевшего Виконта. Для пациента уже была приготовлена комната на втором этаже. Два небольших окна ее закрывали плотные ставни и кованая решетка. Так будет надежней – не факт, что коллеги Виконта не захотят освободить его или как минимум отправить в места Вечной охоты. А нам этот «Джеймс Бонд» был нужен живым и здоровым.

Пока же я размышлял о том, как мне лучше построить беседу с Виконтом. Нужную нам информацию мы могли получить от него с помощью некоторых весьма болезненных стимуляторов памяти. Только потом что с ним делать? Ликвидировать? Это самый простой выход. Как я понял, у моего шефа были несколько другие планы на дальнейшее использование Виконта. Конечно, доверять ему полностью было бы неразумно. Но, учитывая его связи и знания, он мог быть нам весьма полезен.

Я заглянул в комнату, превратившуюся на время в больничную палату. Вместо сиделки рядом с Виконтом находился МакКриди. Он приложил палец ко рту и покачал головой. Я понял, что пациент уснул. Что ж, сон – лучшее лекарство. Пусть Виконт немного очухается, и тогда я начну с ним свою игру. Тут главное – не заиграться и не сболтнуть тому, кто находится в разработке, лишнего. Будем надеяться, что мы сумеем переиграть британского резидента…

2 (14) августа 1801 года. Карельский перешеек недалеко от Выборга. Дарья Иванова, бывшая студентка, а ныне кавалерственная дама

Вот уж никогда бы не подумала, что мне придется проводить занятия по боевой подготовке с полусотней взрослых мужиков. Но наш неугомонный генерал Михайлов помнил всё. В том числе и то, что я когда-то занималась альпинизмом и пару лет ездила со своими приятелями в горы Кавказа.

Занимались мы этим опасным видом спорта всерьез, без дураков. Инструкторами у нас были ребята, служившие в частях, которые скакали по скалам, как горные козлы. Это сравнение им не в оскорбление, а скорее в комплимент. Горы не любят разгильдяев, как и тех, кто пропускает мимо ушей советы бывалых людей.

Мы совершили несколько восхождений и своими глазами увидели красоту гор. Представьте себе – ты стоишь на вершине, а внизу, в долине, с аэродрома местного значения какой-то «Мимино» взлетает в небо, кружа над тобой серебристой точкой. Красота!

Только генерал Михайлов пригласил меня немного позаниматься с егерями, которым предстоит участвовать в грядущем походе на юг не для того, чтобы описать им прелести горных пейзажей. Им предстояло в этих горах воевать. А в горной войне свои правила, которые многие из присутствующих уже узнали во время участия в Швейцарском походе. Тогда солдатам, которые впервые оказались в горах, пришлось несладко. К тому же у них не было специальной снаряги, которая помогла бы воинам преодолевать все трудности горных походов.

Конечно, скалы на Карельском перешейке – это не отроги Главного Кавказского хребта. Но даже здесь можно понять, как трудно карабкаться по отвесным скалам, подобно белке по стволу дерева. Скажу честно – я заранее присмотрела участок для показа и опробовала его, чтобы не опростоволоситься перед теми, кому я буду демонстрировать мастер-класс. И потому сегодня я чувствовала себя относительно спокойно, хотя и волновалась немного.

Скажу сразу – егеря и офицеры из частей, входящих в горно-пехотную бригаду, сперва больше глазели на меня, а не на то спецснаряжение, которое было сложено у подножия скалы. Еще бы – они еще не видели такого – девку в штанах, обтягивающих зад. И никаких юбок. Тут толком и не поймешь – то ли мода новая такая, то ли эта самая девка совсем стыд потеряла.

Выждав, когда мои подопечные немного придут в себя, я начала излагать основы поведения в горах пехотинцев, которые должны были чувствовать себя в этих самых горах как дома.

– Вот скажите, – обратилась я к своим слушателям, – что в горах бывает порой страшнее противника?

Увидев недоумение на лицах егерей, я сама ответила на заданный мною вопрос:

– Плохая погода иногда может нанести войскам большие потери, чем пушка, заряженная картечью. Знаете, что такое сель? Это поток камней, грязи и воды, смывающий все на своем пути. Возникнуть же он может во время ливней, которые часто идут в горах. Не дай бог, если он обрушится на идущее по горной дороге войско. Человек в потоках селя – песчинка. А лавины? Они, правда, бывают чаще зимой и весной, когда на склонах гор лежит снег. Лавина ломает, как спички, толстенные деревья. Люди, попавшие под ее удар, могут считать себя похороненными заживо. Камнепады немногим лучше. Так что надо в горах всегда держать ухо востро и слушаться людей, которые имеют опыт горных походов. А теперь я хочу спросить тех, кому довелось повоевать в горах – что нужно делать в первую очередь, встретившись с неприятелем?

– Ударить в штыки и гнать супостата! – воскликнул бравый усач, гордо подбоченившись и свысока взглянув на своих товарищей.

– В горах надо первым делом занять господствующие высоты, – сказала я. – Тот, кто будет вести огонь по врагу сверху вниз, получит преимущество перед ним. Да и наблюдать за маневрами неприятеля сверху гораздо удобнее. Но надо посматривать и по сторонам. Если противник неплохо знает эту местность, то он может обойти тебя сбоку или сзади. Тогда тебе придется совсем туго.

– Это да, – кивнул пожилой егерь, внимательно слушавший меня. – Помню, когда мы воевали с французом в горах Швейцарии, батюшка Александр Васильевич Суворов первым делом расспрашивал местных пастухов – есть ли, кроме главной дороги, обходные тропки. Помню, как с князем Багратионом мы гнали супостата у Чертова моста…

– Жаль, что у Суворова не было специальных приспособлений для передвижения в горах, – сказала я. – Тогда и по отвесным скалам можно было бы карабкаться, чтобы зайти в тыл врагу. Вот, посмотрите…

Я показала егерям скальный молоток, скальные крючья, трикони на ботинках, веревки, оттяжки, блок-зажимы. Кое-что хранилось в бардачках нашей машины, кое-что смастерили для меня папа и Кулибин. А я прекрасно понимала, что вот так, за несколько дней, мне вряд ли удастся обучить будущих «эдельвейсов» скалолазанию, но пусть они хотя бы получат представление о нем.

– А теперь смотрите, – я натерла ладони магнезией, вдохнула, выдохнула и подошла к скале.

– Помните, что надо все время сохранять три точки опоры – две ноги и рука или две руки и нога. Спешить не надо. Тут, скорее, не идешь, а ползешь на пузе. Следует тщательно выбирать точки опоры. Лучше всего, когда по отвесной скале движутся несколько человек, связанные между собой веревками. Один движется, а остальные его страхуют. Впереди при подъеме идет самый опытный и сильный. При спуске – наоборот. Эта скала невысокая, и я пройду ее одна. А вы – смотрите…

Я подпрыгнула, зацепилась кончиками пальцев за выступ, нашла опору для одной ноги, потом для второй и медленно начала движение.

2 (14) августа 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок. Генерал-майор князь Павел Дмитриевич Цицианов

Я недолго думал над предложением господина Патрикеева. Звук боевой трубы снова звал меня в строй. И негоже боевому генералу отсиживаться в тылу, когда твои товарищи по оружию готовятся выступить в поход.

К тому же мой родственник князь Багратион намекнул мне, что дело, которое нам поручит государь, весьма необычное, и в ходе грядущего похода нам придется столкнуться с вещами, доселе невиданными.

– Павле, ты поверь мне, когда я услышал… Нет, прости, больше я тебе ничего не могу рассказать. Знай только, что я прикоснулся к величайшей тайне на свете. Недаром государь так доверяет этим людям. Служи исправно, и ты тоже попадешь в число избранных. Не зря сам господин Патрикеев предложил тебе встретиться с ним. А этот человек ничего не делает случайно…

Я дал свое согласие, после чего мне объявили, что меня примет генерал Баринов. Знаете ли, я начал службу в русской армии с чина прапорщика Преображенского полка. Вся жизнь моя прошла в военных походах. Но о человеке с такой фамилией я ни разу не слышал. Однако, наблюдая за тем, как обращались к нему такие боевые генералы, как Кутузов и Багратион, я сделал вывод, что Баринову довелось немало повоевать. Причем, если судить по тому, что он неплохо знал Кавказ, ему довелось сражаться с немирными горцами. Возможно даже, что он участвовал в Персидском походе графа Зубова. Только там, или где-либо еще, я с ним не встречался – за это я могу поручиться.

Генерал же Баринов обо мне знал немало. Причем даже такое, о чем могли знать только близкие мне люди. Поначалу я думал, что обо мне рассказал ему князь Багратион. Но он поклялся, что таких разговоров между ним и Бариновым не было. Тогда откуда у этого доселе неизвестного мне генерала появились столь неожиданные знания о моей службе на Кавказе и в Польше?

Я прямо спросил его об этом. Тот усмехнулся и сказал: «Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, и ничего не бывает потаённого, что не вышло бы наружу»[24]. С его слов я лишь понял, что генерал неплохо знает Священное Писание, но ясности от этого не прибавилось.

Но больше всего меня поразили его воины. В народе их называли «пятнистыми». Это прозвище они получили по цвету их мундиров. Ни одна известная мне армия мира не носила ничего подобного. Но, на мой взгляд, такая форма, хотя и не придавала воинам лихости и щегольства, была очень удобна в бою и в походе. Правда, подчиненные генерала Баринова носили ее в основном во время их экзерциций в Кордегардии.

А как «пятнистые» владели оружием! Они прекрасно стреляли из ружей, умело орудовали своими ножами, а в рукопашной схватке каждый из них легко справился бы с дюжиной врагов. Если верить князю Багратиону – а я не могу ему не верить, – именно эти «пятнистые» помогли русским егерям разгромить высаженный под Ревелем британский десант.

Теперь же эти чудо-воины обучали наших солдат тому, что им могло бы понадобиться в схватке с врагом. Помимо всего прочего, они готовили тех, кто мог бы вести бой в горной местности. Значит, подумал я, сражаться нам придется в горах. Эх, как жаль, что по приказу императора Павла Петровича мы покинули занятые нами земли в Дагестане и Бакинском ханстве. Теперь придется снова возвращаться туда, откуда мы ушли непобежденными.

Помня об обещании, данном мною господину Патрикееву, я составил список офицеров, с которыми служил во время Персидского похода графа Зубова. Среди них было немало достойных людей, которые не участвовали в заговоре против государя. Часть из них была отправлена в отставку, но, как сказал мне генерал Баринов, даже если кто-то и оказался причастен к этому заговору, но ничего серьезного не совершил, то такой офицер может рассчитывать на прощение императора.

– Пусть молодые люди, обманутые своими преступными вожаками, службой своею смоют ту грязь, которая к ним прилипла, – сказал генерал Баринов. – Государь строг, но справедлив. И добр… Он по-отечески может наказать своих неразумных чад, но может их потом и простить. За список же ваш, Павел Дмитриевич, большое спасибо. Думаю, что упомянутые в нем лица – а многие фамилии мне известны – прославят русское оружие в грядущем походе.

– Значит ли это, что уже на будущий год наши войска снова отправятся по знакомым им дорогам на Дербент, Баку и Гянджу? – спросил я.

– Полагаю, что да. Только надо будет согласовать окончательный план похода с Первым консулом Франции Наполеоном Бонапартом. Ведь теперь французы союзны нам. Да и в Европе за британцами остались кое-какие долги. Впрочем…

Генерал Баринов задумался, а потом стал прощаться со мной. В этот момент из висевшей на его груди черной коробочки раздался голос императора:

– Николай Михайлович, я бы хотел переговорить с вами по срочному делу. Жду вас в своем кабинете.

– Понял, ваше величество. Через пять минут буду у вас. – ответил Баринов.

Я остолбенел от неожиданности, а генерал лишь развел руками – дескать, служба. И, пожав мне руку, отправился во внутренние покои дворца.

Глава 3. «Йо-хо-хо, все равно за борт!»

15 августа 1801 года. Французская республика. Руан. Капитан Казбек Бутаев, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Итак, приступим к делам нашим скорбным. Виконт перестал быть для меня пациентом и превратился в объект вербовки. Правда, как и с его болезнью, мне нельзя было ошибаться. И в первом, и во втором случае мог наступить летальный исход. Тут уж как получится. Хотя нам очень хотелось, чтобы Виконт стал нашим агентом и помог нам в нашей работе.

Отоспавшись и справившись со своими желудочно-кишечными болячками, сэр Чарльз Джон Кэри выглядел гораздо лучше, чем вчера. Синюшная бледность исчезла с его лица, да и голос Виконта звучал не заунывно-загробно.

– Скажите, мсье Алан, – осторожно спросил он меня, – могу ли я надеяться, что болезнь окончательно отступила от меня и моей жизни уже ничего не угрожает?

– Можете. Это я вам говорю как врач. Хотя я бы посоветовал вам не спешить вставать с постели. Вы еще очень слабы…

– Проклятые устрицы! Проклятая Франция! Проклятые французы! – Тут Виконт спохватился и стал извиняться: – Простите, мсье, я не хотел обидеть вас и вашу страну… Хотя, как я понял, вы не француз, а русский.

– Сэр Чарльз, – ответил я. – Вы едва не отдали концы, и потому ваши чувства мне понятны. А насчет моей национальности… Скажу только, что мой народ на протяжении почти трех столетий бок о бок с русскими сражался с общим врагом.

– И что вы хотите сделать со мной? – спросил Виконт. – Вы ведь хорошо знаете, кто я и против кого работал в последнее время.

– Знаю, – кивнул я. – Мне известна ваша роль в заговоре против императора Павла I. Правда, по независящим от вас причинам вы не смогли довести до конца этот заговор, и русский император остался жив. И, чтобы замести следы, вы пристрелили одного из своих сообщников – генерала Беннигсена…

– Боже, – простонал Виконт, – вам и это известно…

– «Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, и ничего не бывает потаенного, что не вышло бы наружу»[25]. Следует не забывать, что говорил нам Господь. Впрочем, давайте вернемся к вашим делам, которые далеки от божественных.

– Это вы о Ревеле? – спросил Виконт.

– Именно о нем.

– Значит, проклятый ирландец вам все рассказал?

– Сэр Чарльз, вспомните снова Евангелия. Повсюду, там, где вы побывали, вы оставляли следы, большей частью кровавые. Мы внимательно следили за вами. Ведь вы, сами того не желая, помогли нам раскрыть целую сеть британских агентов. Мы их всех обезвредили…

– Боже мой, – вздохнул Виконт. – Что теперь будет со мной! Мне не простят всего случившегося.

– Да, особенно если мы предоставим неопровержимые доказательства того, что в Кёнигсберге по вашей вине погибли лучшие агенты Британии. И что из-за вашей беспечности Наполеон Бонапарт сумел беспрепятственно совершить свой прусский вояж, заключить договор с русскими и благополучно вернуться в Париж.

– Мсье Алан, или как вас там, – Виконт был в отчаянии. – Что же мне теперь делать?! Я попал в ловушку. Если вы представите Лондону доказательства того, о чем вы мне сейчас рассказали, то мне надо писать завещание и готовиться к уходу в мир иной!

Кэри застонал и закрыл лицо руками. Я понял, что пока не стоит окончательно его дожимать, и решил сменить тему разговора.

– Скажите, сэр Чарльз, у вас остались связи при дворе короля? Это я к тому, что, может быть, найдутся люди, которые попытаются спасти не вашу репутацию или карьеру – об этом не может идти и речи, а вашу жизнь и свободу.

– Эх, мсье Алан, – вздохнул Виконт. – Если бы вы знали, с кем мне приходилось иметь дело! Придворные – это стая кровожадных волков, которые готовы вцепиться в глотку своему ближнему, чтобы хоть немного возвыситься над окружающими. К тому же против меня настроены очень многие. Конечно, если вы не пустите в ход те сведения, о которых вы только что говорили, то я смогу попытаться спасти свою жизнь. У меня будет шанс уцелеть только в том случае, если Дженкинсон не узнает, что я вместо родового замка в Кловелли отправился в Нью-Хейвен и далее во Францию. А этого никак нельзя исключать, увы… И тогда мне повезет, если мне всего лишь отрубят голову. За измену, как вы, наверное, знаете, казнь куда более изощренная.

– Мне сдается, уважаемый виконт, что вы правы. То есть ситуация безвыходная. Или… – и я улыбнулся, – почти безвыходная.

– Другими словами, вы предлагаете… договориться. И, я полагаю, вам нужна будет не только информация, но и кое-какие действия с моей стороны.

– Вы очень проницательны, милорд.

– Тогда позвольте назвать свои условия. Первое из них такое. То, что я сделаю, не должно быть никоим образом направлено против кого-либо из членов королевской семьи.

– Вы имеете в виду – лично против кого-либо из них.

– Вы меня правильно поняли.

– Ну что ж, с этим я соглашусь. А что вы хотите для себя персонально?

– Это, конечно, будет зависеть от того, что именно мне придется делать. Но я хотел бы определенную сумму денег, плюс возможность выехать туда, где меня не сможет достать английское правосудие. Например, в Североамериканские Соединенные Штаты.

– С этим я также соглашусь, но надеюсь, что ваши аппетиты будут достаточно умеренными.

– Видите ли, мсье Алан… В данный момент я в достаточно сложном положении и готов сделать на это определенную… скидку. Но хотелось бы знать, что именно вам от меня требуется.

Я чуть замешкался, а потом спросил:

– Сэр Чарльз, насколько нам известно, вы в свое время побывали на Мальте, пытаясь склонить рыцарей Ордена госпитальеров перейти под покровительство Соединенного Королевства.

– Вы очень неплохо осведомлены о моем прошлом. Мне действительно довелось побывать на Мальте лет десять назад. Правда, я тогда был еще совсем молодым дипломатом – или шпионом, это уж как вам угодно меня называть – и находился на вторых ролях. Действительно, мы не смогли добиться больших успехов – французы полностью нас переиграли.

– Да, но теперь на Мальте находятся английский и неаполитанский гарнизоны. Французское вторжение в Египет закончилось полным поражением Бонапарта. Хотя он и император Павел мечтают взять реванш за это поражение. Впрочем, они надеются сделать это в другом месте…

– Вы имеете в виду Индию? – Виконт по привычке насторожился, словно охотничий пес, почуявший добычу. – Мне известно о готовящейся совместной экспедиции русских и французов на юг. Только при чем здесь Мальта?

Я пожал плечами.

– Мальта стала форпостом Британии в центре Средиземного моря. Форты Валлетты сильно укреплены. К тому же с Мальты удобно действовать против тех итальянских государств, правители которых еще не до конца избавились от идей, принесенных на Апеннины якобинцами. Да и на Ионических островах находится русская военно-морская база…

– А что именно вы хотите от меня, мсье Алан? Информацию или… нечто большее?

– Это зависит он нескольких факторов. Но позвольте сначала один вопрос. Сэр Чарльз, насколько опасно было бы для вас лично отправиться на Мальту под видом посланца Форин-офиса?

– Полагаю, что не слишком опасно – на этом острове нет никого от Форин-офиса, а Дженкинсон вряд ли будет в настоящее время делать запросы в другие департаменты насчет моей скромной персоны – это было бы чревато для него потерей своего уютного кресла – надолго, если не навсегда. Но мне хотелось бы еще раз подумать над вашим предложением, а также узнать чуть больше конкретики.

– Хорошо, сэр Чарльз. Мы понимаем, что вам необходимо взвесить все за и против. Полагаю, что суток вам вполне должно хватить. Не пытайтесь незаметно покинуть это гостеприимное жилище. Во-первых, вы еще очень слабы и вряд ли сможете далеко уйти. А, во-вторых, охрана не позволит вам это сделать. И тогда вам снова понадобятся мои услуги врача…

Я вежливо попрощался с Виконтом и, дав соответствующие наставления охране и слугам, отправился на встречу с моей дорогой Беатрис. Она решила навестить меня в Руане, и мне очень хотелось снова ее увидеть…

16 августа 1801 года. Французская республика. Руан. Капитан Казбек Бутаев, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

В душе у меня все пело. В Париже все шло так, что лучше и не придумаешь. Здесь, в Руане, мы, с помощью Джона МакКриди, не только захватили Виконта, но и сумели его завербовать. И наконец, ко мне вчера приехала моя ненаглядная Беатрис. Да, для общего дела эта новость, наверное, малозначимая, но для меня лично эта женщина, как оказалось, значит необыкновенно много, и я был на седьмом небе от счастья.

А сейчас я вновь шел на встречу с Виконтом – были у меня к нему кое-какие вопросы, которые лучше задать раньше, чем позже. Да и с Джоном мне нужно было обсудить, хочет ли он в ближайшее время уехать в Россию или готов еще послужить нашему общему делу либо в Англии, либо, возможно, в Ирландии.

Вообще-то мой путь проходил поодаль от Сены, но почему-то мне захотелось именно сегодня прогуляться вдоль этой знаменитой французской реки. И если сердце Парижа находилось на острове Сите посреди Сены, то здесь, в Руане, старый город располагался к северу от нее, и я редко видел ее свинцовые воды.

На берегу я увидел молодого человека, который, стоя у мольберта, что-то на нем старательно изображал. Я хотел было пройти мимо, но неожиданно сообразил, что я его знаю, но не мог вспомнить, кто и когда меня с ним познакомил. И это было очень странно – у меня весьма неплохая память на лица. Я чуть замешкался и бросил взгляд на художника.

Меня вдруг осенило – эту копну светлых волос, это лицо с глубоко посаженными глазами я видел на портрете в популярной книге о знаменитых изобретателях, которую я читал когда-то в детстве.

– Мистер Фултон, если я не ошибаюсь, – поприветствовал я того, кто считался изобретателем парохода и подводной лодки.

Тот с удивлением взглянул на меня:

– Вы меня знаете? А я, уж простите, вас что-то не припомню. Хотя… Вы говорите на английском почти так, как говорят у меня на родине. Неужто вы… иммигрант, приехавший в Америку – а теперь почему-то оказавшийся здесь, во Франции?

– Не совсем. Я и правда не француз, но в Америке никогда не был. Кстати… а не хотите ли сходить в трактир и чего-нибудь поесть? Например, в «Ля-Куронн».

– Вы знаете, мистер…

– Зовите меня Алан.

– Неужели вы тоже шотландец, из горцев? Хотя нет, акцент у вас непохож на акцент жителей Каледонии. Но имя у вас шотландское. Хотя, впрочем, и во Франции немало людей, носящих имя святого отшельника из Бретани. Правда, говорят, что проповедовал он и в Корнуолле.

– Знаете, я и в самом деле из горцев, только не шотландских, а из несколько другой части света. И не «мистер Алан», а просто Алан.

– Тогда зовите меня Роберт. И, видите ли, Алан… я уже давно жду обещанные французским правительством деньги на… впрочем, это сейчас не так важно. Но их нет, и я… живу прихлебателем у друзей и жду, когда мне наконец-то заплатят хотя бы немногое из того, что мне было обещано.

– Ничего, у меня деньги есть, и я заплачу за наш обед.

В «Ля-Куронн» было, как обычно, темновато – темная мебель, маленькие полупрозрачные окна, частично завешенные тяжелыми портьерами, тусклые масляные лампы на столах… Я попросил отдельный кабинет и обратил внимание, что Фултон как-то странно на меня поглядывает. Здесь было не в пример уютнее, и я сразу же отодвинул портьеры, но окна открывать не стал – не хватало еще, чтобы кто-нибудь невзначай услышал наш разговор.

Когда официант принес нам по тарелке местной баранины, а также доску с разнообразными сырами и кувшин с местным сидром, я провозгласил тост за наше знакомство. Мой собеседник посмотрел на меня несколько с опаской, но начал есть и пить за милую душу – похоже, он и правда был сильно голоден. Я подождал, пока мы насытимся, налил еще по кружке сидра, посмотрел серьезно на Роберта и сказал:

– Насколько мне известно, вы предложили Французской республике проект корабля с паровым двигателем.

– Откуда вы это знаете? И кто вы вообще такой? – Фултон был удивлен и не скрывал этого.

– Не бойтесь, я не из ведомства мсье Фуше, да и вообще не являюсь гражданином этой страны. Я подданный другого государства.

– Вот, значит, как, – Фултон побледнел. – Значит, вы прибыли по мою душу из этой проклятой Англии? От ее правительства или от Вильяма Кортни, чтоб ему было пусто?!

– Я из страны, с которой у Англии, скажем так, сейчас далеко не самые лучшие отношения. Так что вам беспокоиться не о чем.

– И это не Франция. Неужто… Россия?

– Именно так.

– Но вы не похожи на тех русских, с которыми я успел познакомиться в Лондоне. У вас совсем другая манера поведения, да и английский у вас не британский, а наш.

Роберт неожиданно застыл, как громом пораженный, а потом посмотрел на меня внимательно, бормоча что-то под нос.

– Неужто вы из… тех, таинственных русских, про которых в Париже рассказывают всякие небылицы? Которые якобы прибыли неизвестно откуда и спасли русского императора от неминуемой смерти?

– Именно так.

– Знаете, я давно мечтал узнать о вас больше. А теперь моя мечта в некоторой мере сбылась. Но… скажите, зачем вам нужен я? Неудавшийся художник, прожектер, чьи задумки еще ни разу не были воплощены в жизнь?

– Возможно, что все задуманное вами вы сможете увидеть собственными глазами, причем довольно скоро, – покачал я головой. – И я хочу предложить вам работу у нас, в России, причем именно место инженера – и изобретателя. И я уверен, что у вас все получится.

– Вот как… А не могли бы вы рассказать о вашем предложении более подробно?

– Деньги будут вам выплачиваться в срок, и всяко побольше, чем вам обещали здесь. Если вы согласитесь, то вам выдадут определенную сумму на первоначальные расходы, после чего вы сможете отъехать в Россию, причем путешествовать вы будете в комфорте. А, прибыв на новое место назначения, вы будете работать с одним из наших людей – и с одним малоизвестным вне России, но весьма талантливым инженером.

– Неужели с самим мистером Кулибиным?

– Вы про него знаете? – на сей раз удивился я.

– Кое-что о нем слышал.

– Возможно, в будущем вы будете работать именно над кораблями, которые могут передвигаться с помощью не только парусов, но и парового двигателя. Сейчас первый прототип такого корабля уже на ходу, и результаты его испытаний, как я слышал, весьма обнадеживающие. А для вас я бы предложил другой проект. Мне кое-что известно про ваш «Наутилус». За ним тоже большое будущее.

– Да, это мое подводное судно. Но вы тогда, наверное, знаете, что я создал его на свой страх и риск – и не получил ни копейки от французов. И это несмотря на то, что я и мои люди пробыли в нем под водой более часа в июле этого года. А вы, оказывается, не только знаете про это, но и находите мою идею… перспективной?

– Именно так. Видите ли, там, откуда мы прибыли, есть такие суда – мы их именуем субмаринами – и некоторые из них могут не выходить на поверхность месяцами, быстро передвигаться как над водой, так и под водой, и способны потопить любой корабль, а также атаковать наземные цели. А вас мы хотели бы поставить на работу по созданию таких кораблей. В любом случае скучно вам не будет – и безденежью вашему тоже придет конец. Вот только, если вы согласитесь, вам придется остаться в России; мы не хотим, чтобы наши секреты расползлись по всему миру.

– Я согласен, Алан! Вот только… – и у него на глазах появились слезы. – Видите ли…

– Вы про Кортни и чету Барлоу? – спросил я.

– Откуда вы про это знаете?!

Сказать, что Фултон был испуган, означало ничего не сказать. Он побледнел, и руки его задрожали. Но потом он все же совладал с собой и торопливо заговорил:

– Позвольте мне вам все объяснить. Когда я прибыл в Англию, моя карьера художника не сложилась – мои картины хвалили, но практически никто их не покупал. Жить мне было не на что. Я хотел вернуться в Америку, но денег у меня не хватало даже на оплату места в трюме… Да и из моей каморки в Лондоне меня хотели вышвырнуть – я уже четыре месяца не платил за нее ни пенни. Поверьте, не потому, что не хотел, просто у меня вообще ничего не было, а те крохи, которые я зарабатывал, когда писал портреты торговцев, уходили на еду. А последние два портрета вообще не были оплачены. Так что я жил впроголодь и был должен денег всем вокруг. Вы… вы меня осуждаете?

– Нет, конечно. – Я мог бы ему рассказать, как в «счастливые девяностые» мой отец, майор спецназа с наградами за Афган, в одночасье был сокращен, а деньги, которые он получил при увольнении, почти мгновенно превратились в ничто. И как он ездил челноком в Турцию за товаром, а мама этот товар продавала на вещевом рынке. И как один раз ее ограбили и избили местные бандиты, после чего отец избил уже их – и все шло к тому, что посадить должны были именно его. От тюрьмы его спас друг детства, служивший в местной милиции.

– За год до того две моих работы купил – задешево, я должен сказать – мистер Вильям Кортни, граф Девонский. И он пришел ко мне и пригласил меня к себе жить, сказав, что у него для меня найдется и место в особняке, и кусок хлеба. И во вторую ночь после моего переезда он напоил меня весьма дорогим портвейном – после чего…

– Подробностей не надо, – кивнул я. – Он известный содомит.

– Должен сказать, впрочем, что именно с его помощью я получил кое-какое финансирование для моих задумок и встал на ноги. Кроме того, именно он передал в министерства мое сочинение о постройке каналов. Но за его помощь он заставлял меня…

– Можете дальше не рассказывать. Пусть это останется вашей тайной…

– А потом я переехал от него, но он постоянно требовал, чтобы я приезжал и… делал то, что делал до того. И тогда я решил уехать из Англии. Я хотел вернуться в Америку, но познакомился с неким Джоэлем Барлоу, американцем, живущим в Париже. Он пригласил меня к себе, пообещав представить меня во французские министерства и оказать мне протекцию. Когда я приехал, он действительно познакомил меня с чиновниками, которые пообещали мне деньги. Поначалу я даже что-то получал, но потом денежный ручеек иссяк, мне давно уже ничего от них не приходило, хотя они продолжают все время что-то мне обещать. Но я не об этом. Вскоре после моего приезда Джоэль объявил, что уезжает, а через два дня я проснулся и обнаружил Рут Барлоу – жену Джоэля – в моей постели, и я… не устоял. На следующую ночь все повторилось, вот только во время нашего соития в комнату вошел Джоэль. Я испугался, но тот лишь сказал: «Продолжайте. Только раскройтесь. Хочу видеть, как вы этим занимаетесь». А потом мне пришлось… обслужить и самого Джоэля. С тех пор мы… живем втроем, и пока у меня нет денег, я не могу никуда уехать. Но очень хотелось бы. И, знаете ли, то, что мне приходится делать с обоими супругами, весьма противно. Хотелось бы найти себе любимую супругу – а с мужчинами больше никогда не иметь дела.

– Ну, в России вас никто не будет склонять к этому делу. Деньги у вас будут свои, будет и квартира, в которой вы почувствуете себя хозяином. А супругу вы рано или поздно найдете, смею надеяться. И даже не обязательно будет переходить в православие – у нас достаточно много остзейских немцев, которые, как правило, протестанты. Можете жениться на дочери одного из них. А вот содомия у нас в стране не в почете.

– Я и хочу оставить ее в прошлом, а сам готов перейти в ваше православие, только, пожалуйста, не в католичество.

– Вот и хорошо. Будем считать, что предварительные переговоры с вами прошли успешно…

18 августа 1801 года. Французская республика. Руан. Капитан Казбек Бутаев, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Однако… столько новостей, и все хорошие. Эх, как не хочется покидать Руан после такого, но завтра мы уже возвращаемся в Париж. Мы – это мы с Беатрис. Причем возвращаемся по отдельности – она на утреннем дилижансе, я на том, который уходит в полдень. Это чтобы не скомпрометировать ее раньше срока.

Виконта мы перевербовали, причем качественно, могу похвастаться сим фактом. Фултон согласился перебраться в Россию. И, кроме того, мы с Беатрис нашли-таки время и провели множество незабываемых моментов в этом древнем и прекрасном городе. Но об этом я лучше распространяться не буду.

И представьте себе… Вчера мой друг Джон МакКриди объявил мне, что получил весточку – в город прибыли те самые люди, ирландец и шотландец, которые хотели обсудить со мной российскую помощь освободительным движениям их стран. И они предлагают встретиться не там, где я обычно это делаю, а в местной пивной «Chez Paul». И да, на второй ее этаж есть отдельный вход с улицы, дабы не светиться в главном зале.

Здание было помоложе, конечно, чем «Ля-Куронн», но ему тоже было не менее пары сотен лет. Как ни странно, находилось оно в квартале от собора; раньше оно было любимым местом сбора местных священников, но во время Французской революции собор закрыли, священников разогнали, и место пустовало. А потом его неожиданно полюбила местная шотландская диаспора. По словам Джона, еда так и осталась французской, и очень неплохой, хоть и классом пониже, чем в «Короне», а вот пиво там теперь варится по шотландским рецептам и ничуть от этого не проиграло.

Кабинет, куда меня привел Джон, выглядел примерно так же, как это обычно бывает во французских brasseries, как здесь именуются пивные. Довольно-таки простой лакированный стол, стулья с удобными спинками вокруг него, посередине – массивный шандал со свечами, на стенах – полки с кувшинами от сидра, некая дань нормандской кухне, и тут же – огромный шотландский флаг – белый андреевский крест на синем поле.

Нас уже ждали трое. Меня представили как «мистера Алана» (вообще-то надо было сказать «мистер Бутаев», но Джон решил не светить мою фамилию, и правильно сделал), а эти трое оказались Фергусом, Кираном и тоже Аланом. Киран – ирландец, Алан – шотландец из клана Грант, а Фергус оказался помесью шотландца и ирландца.

На столе стояли кувшин пива, несколько глиняных кружек, тарелка с устрицами, другая – с papiettes, что-то вроде мясных рулетиков, и третья – с сырами, а также корзинка с хлебом. Устрицы я есть не стал, памятуя страдания животом некого виконта, зато все остальное мне очень понравилось. Но сначала мы выпили действительно великолепного темного пива.

Разговор поначалу не очень клеился, а потом Киран спросил меня напрямую, почему русские хотят помочь двум кельтским нациям. На что я ответил:

– Мы, русские… – я не стал вдаваться в подробности, что я, мол, хоть и россиянин, но осетин, – не любим несправедливости. Да, мы хотим ослабить нашего извечного врага – Англию, но в первую очередь для нас важно, чтобы оба ваших народа жили так, как они хотят. Чтобы не наказывали тех, кто хочет говорить на своем языке. Чтобы земли не отбирали у тех, кому они принадлежали столетиями, и не отдавали помещикам, ни разу не посетившим Ирландию или Шотландию. Чтобы не навязывали свою религию.

Видите ли, – тут я решил признаться, – я тоже принадлежу к малому народу. Когда-то давно мы, осетины, добровольно вошли в состав России и не прогадали. Никто не отбирал нашу землю, никто не заставлял нас забыть свой язык, никто не унижал нас, говоря, что мы люди второго сорта. Вместо этого мы получили все те же права, что и те подданные русского императора, кто русский по происхождению, и те же возможности для военной или гражданской карьеры. Да, мы, как и русские, православные христиане (я не стал рассказывать о наших особенностях, таких, как поклонение Уастыржи[26]). Но другие нации, такие, как, например, кабардинцы или балкарцы, мусульмане, и Россия никогда не заставляла их переходить в православие, и им дарованы те же права. Если бы англичане так же поступали с вашими народами, это было бы хорошо. Но это не так. Или я не прав?

– Вы правы, – сказал Киран, и двое других кивнули, соглашаясь с ним. – Хорошо, мы примем любую помощь от вас с благодарностью. Вот только испанцы и французы не раз и не два обещали нам помощь, а потом либо сдавались англичанам, либо просто бросали нас на произвол судьбы. И не доставляли нам того, что обещали, даже когда это было оплачено.

– Я вас услышал. Мы готовы помочь вам в первую очередь оружием, которое мы добыли у англичан, и не только им. Но в первую очередь мы можем помочь вам научиться воевать так, это делаем мы. Вы знаете, я надеюсь, про разгром английской эскадры у Ревеля?

– Да, мы об этом слыхали. Хотя английская пресса и всячески принижает эту вашу победу. Мол, потеряно было не так много, да и русские нарушали законы войны.

– А как они объясняют потерю всей эскадры Нельсона, а также самого Нельсона?

– «Таймс» и «Морнинг Кроникл» написали, что Нельсон умер от болезни, а «Морнинг Пост» и «Морнинг Геральд» – что от несчастного случая. Дескать, во время шторма массивный блок упал на голову сэра Горацио. И ведь никто из моряков пока еще не вернулся в Англию, так что и слухов особых нет. Разве что народ не очень-то верит в то, что потеряна всего лишь дюжина кораблей – и при этом потоплены то ли шестьдесят, то ли семьдесят русских.

«Да, – подумал я. – Все как у Геббельса – или у английской прессы во время Чеченских войн».

– Ну и в определенных объемах можем помочь вам и финансово.

– Очень хорошо, – впервые заговорил Алан Грант. – Но что же хотите вы взамен?

– Главное – это то, чтобы в освобожденных государствах не начали никому мстить по национальному или религиозному признаку. И это не обсуждается.

– Да, мои друзья рассказали мне об этом, – кивнул Алан, а Киран и Фергус в один голос заявили, что так оно и будет.

– Ну и хотелось бы, чтобы ваши страны стали дружественными для России.

– Поверьте мне, ирландцы и шотландцы умеют быть благодарными, – это был уже Фергус.

– Хорошо. И вот что еще. Нам нужно несколько человек, отслуживших в английской армии. Как офицеров, так и сержантов. Зачем, я вам сказать не могу. Но могу пообещать, что эти люди будут первыми, кто увидит, как именно мы воюем.

– Я вышел в отставку капитаном английской армии, – привстал Алан. – У меня даже сохранилась форма моей части. И у меня есть друзья, которые тоже служили там же – двое сержантами, один лейтенантом.

– А вот это хорошо. Форма не понадобится, мы вам сошьем новую. По легенде, скажу сразу, вы – особое подразделение. Все остальное вам расскажут потом. Нужно, чтобы кое-где не заподозрили, что часть эта не совсем английская. И да, у нас есть человек, в котором признают высокопоставленного сотрудника одного английского министерства. Насчет же всего остального… Я передам информацию о вашей заинтересованности по своим каналам, и в самое ближайшее время вам предложат план действий. Надо будет обговорить способ связи, чтобы мы смогли передать вам этот план, а до того сообщить вам, Алан, и вашим друзьям, куда и когда вам следует прибыть.

– Ну что ж, мистер Алан, мы согласны, – сказал Фергус, а Киран и Алан кивнули. – И даст Бог, что русские окажутся более достойными союзниками, чем французы и испанцы. Так что давайте выпьем еще по кружечке и обсудим вышеуказанное.

20 августа 1801 года. Североамериканские Соединенные Штаты. Вашингтон, округ Колумбия. Джулиан Керриган, опять изображающий британского агента

Ну что ж, поколесил я изрядно по родной стране… Хотя, конечно, чем больше времени я провожу в северных штатах, тем больше прихожу к мысли, что люди здесь совсем другие. Они совсем не похожи на нас, южан. Я, конечно, и раньше бывал в Бостоне, и в Нью-Йорке, но география моего пребывания практически всегда ограничивалась портовыми районами и матросскими кабаками, и поэтому я мало знал про то, что находилось за этими местами.

А оказалось весьма презанятно. Да, мне повезло в Бостоне, где я познакомился с Эндрю Адамсом, ставшим моим другом. И тем более в Нью-Йорке, где я нашел Джона Мартинса. Но Мартинс – русский, хоть и прожил столько лет в штате Нью-Йорк. А вот почти все остальные тамошние обитатели казались мне намного более зацикленными на выгоду и намного менее на дружбу, чем жители Чарльстона или, например, Саванны. Даже Балтимор, хоть и расположен на юге, но его близость к северу явственно ощущается.

Впрочем, и каждый крупный американский город, даже на севере, имеет свою окраску, и, как ни странно, те бывшие английские агенты, с которыми я там встречался, как правило, соответствуют той окраске. Эндрю Адамс в Бостоне – торговец, занимающийся импортом из Англии. А в Нью-Йорке человек по имени Джастин Чейз, которого мне назвали в Лондоне, оказался местным банкиром.

Нью-Йорк всегда был одним из центров торговли с Европой, и именно там банковское дело было самым развитым в Америке – нужно же кредитовать торговлю. Как ни странно, бостонские банки тоже существуют, но там намного сложнее получить кредит, да и все операции идут со страшным скрипом. Так мне, по крайней мере, рассказал мистер Чейз.

– Мистер О‘Нил, видите ли, мне все равно, кто нами правит – президент в Филадельфии – пардон, теперь в этом новом городе, Вашингтоне, не знаю уж, приживется ли эта столица – или король в Лондоне. Главное, чтобы они не мешали нам зарабатывать деньги. И при англичанах, скажу вам честно, было с этой точки зрения лучше – Лондон далеко, и мы могли делать, что хотели. И именно через нас шло финансирование торговли с метрополией. Так что мы только потеряли от этой никому не нужной революции.

– Так уж и никому? – усмехнулся я тогда.

– Господам конгрессменам и сенаторам, полагаю, да. И только.

Чейз был готов и дальше работать с Лондоном, но только в обмен на конкретные материальные блага. Так что я пообещал довести эту информацию до моего начальства в Лондоне, и мы остались вполне довольными друг другом. Кроме того, что он меня даже не накормил – стаканчик довольно-таки скверного виски не в счет.

Человек в Филадельфии, как оказалось, умер еще во время эпидемии желтой лихорадки в девяносто третьем году. Так что я, взглянув на колыбель независимости и бывшую столицу, в тот же день отправился дальше, в Балтимор, благо туда было совсем недалеко. Я мог, конечно, попытаться найти кого-нибудь, кто бы снабжал Лондон информацией, но зачем? Такого задания у меня не было, да не очень-то этого и хотелось.

Наконец-то я приехал в место, где чувствовал себя почти дома. Конечно, Мэриленд – это не Южная Каролина, но все равно люди здесь больше похожи на тех, среди которых я вырос. В Балтиморе первым делом я встретился с Мартыновым – он успел обо всем договориться насчет русских клиперов и насчет найма команды. И мы с ним распрощались – он вернулся в Нью-Йорк, а я продолжил отрабатывать свою легенду и походил по кораблестроительным конторам. Как оказалось, никто не хотел даже думать о постройке кораблей для «тирании», как здесь нередко отзывались об Англии. Все-таки Балтимор – город южный, и они помнят войну за независимость и причины, по которым она началась.

Оставалось посетить Джереми Бенсона, последнего из агентов, которых мне было задано навестить. Как оказалось, он еще в конце прошлого года переехал в новую столицу, до которой и было-то всего около сорока миль. И я подумал, что надо бы отработать и этот вариант. Пришлось мне отправиться в Вашингтон.

Я помнил, что в 1790 году Конгресс принял закон, согласно которому новая столица будет располагаться на обоих берегах реки Потомак между Вирджинией и Мэрилендом. Территория в форме квадрата со стороной в десять миль была выделена этими штатами и получила наименование округ Колумбия. На тот момент большая часть этой территории была практически не заселена, и там располагались лишь два маленьких городка, Джорджтаун с мэрилендской стороны и Александрия с вирджинской[27]. Сама же новая столица была основана на северной – мэрилендской – стороне реки, приблизительно в центре нового округа.

Построена она была по планам архитектора Пьера-Шарля Ланфана. Ланфан родился и вырос в Париже, но отправился в Америку во время Войны за независимость вместе с генералом Лафайетом, у которого он служил военным инженером. В отличие от своего шефа, Ланфан решил остаться в Америке, и его проект новой столицы победил на конкурсе, объявленном Конгрессом, и был в общих чертах принят. Поговаривают, что он так и не получил денег за свой проект[28].

План города был скорее европейским, чем американским, – широкие авеню, величественные здания, парк, известный как Молл, посередине. Чем-то новый город напоминал Петербург, хотя, конечно, русская столица намного красивее и интереснее. Народа в городе было немного – там располагались Конгресс, Президентский особняк и некоторые министерства, и там же находились резиденции конгрессменов и сенаторов (обычно арендованные – никогда же не знаешь, сколько времени ты будешь жить в этом городе), а также тех, кто работал в министерствах, либо занимался снабжением слуг народа.

Адрес Бенсона – в пяти кварталах к востоку от Молла – мне дали в Мэриленде. Это оказался первый подъезд длинного серого таунхауса; с другой стороны располагался такой же. Я постучал, и мне открыл толстенький человек с бакенбардами. Когда он увидел меня, улыбка сползла с его лица, и он процедил:

– Что вам угодно? Имейте в виду, я ничего не покупаю, а мои квартиры намного дороже, чем вы можете себе позволить.

Но когда он узнал, что я из Лондона, он сменил гнев на милость и пригласил меня внутрь. Налив мне и себе довольно-таки скверного виски, он долго изливал мне свои обиды на наше молодое государство.

– Представьте себе, я построил эти два дома на все мои сбережения, в надежде их сдавать членам Конгресса. И что? Заселяться они заселяются, а потом многие попросту не платят – и уезжают из города в конце законодательной сессии. И попробуй что-нибудь из них выбей… А еще ходят всякие ремесленники и прочий сброд, хотят найти квартиры подешевле. Нет, все-таки при англичанах было все намного лучше. Я ненавижу Соединенные Штаты!

– А вам тогда жилось лучше?

– Моему отцу принадлежали дома в Балтиморе, в которых жили морские офицеры. Эти не скупились, платили всегда вовремя, и жили мы весьма неплохо. Пока, конечно, эти сволочи в Филадельфии не объявили о независимости, и не началась война. И жизнь становилась с тех пор все хуже и хуже. Я вас спрашиваю, зачем было свергать Георга III, чтобы заполучить нового Георга – Джорджа Вашингтона. А после него – сначала Адамс, теперь Джефферсон, а для бедного человека, такого, как я…

Я еще подумал, что есть люди и намного беднее, а ему-то что жаловаться? Но Бенсон потом взял меня за грудки и заблеял:

– Мистер О‘Нил, я готов делать все, чтобы нами вновь стал править генерал-губернатор Вирджинии на службе его величества, а не… эти.

Последнее слово он прямо-таки выплюнул, и я понял, что наконец-то у меня есть человек, которому будут очень рады в Лондоне. И я, пообещав передать его слова моему начальству, распрощался с ним и отправился в порт Джорджтауна – пора было возвращаться в Нью-Йорк, а оттуда в Бостон и в Лондон. И, если мне это дозволят, в Петербург…

10 (22) августа 1801 года. Российская империя. Санкт-Петербург. Охтинская судоверфь. Дмитрий Викторович Сапожников, лейтенант Российского флота и кавалер

Нет ничего тайного, что не стало бы явным. Мы рассчитывали, что строительство первого нашего парохода будет не замечено посторонними лицами, но, как и следовало ожидать, слухи о новинке российского судостроения быстро выползли за пределы судоверфи. О нашем чудо-корабле стали судачить не только люди, сведущие в этом деле, но даже торговки на рынке. Вот и моя Настюшка, наслушавшись пересудов своих приятельниц, решила поведать мне о таинственном судне, которое по ночам появлялось на Неве.

– Митенька, – сказала она мне, с удовольствием поглядывая на то, как я, сидя за столом, уминаю жаркое, – такие страсти у нас в городе творятся, такие страсти…

Настасья перекрестилась на иконы, после чего продолжила свой рассказ.

– Давеча поведала мне кузина, что горничная ее, возвращаясь из гостей, увидела, как на Неве, аккурат у Матросской слободы, плыл корабль без парусов с двумя колесами по бокам. Внутри него что-то пыхтело и ухало. А из большой трубы валил черный дым. А чухонец, который ловил рыбу на своем ялике у Смольного монастыря, чуть было не столкнулся с этим кораблем. Тот прошел мимо него. Чухонец своими ушами слышал, как его кто-то обругал по-матерному. А на корме стояла большая черная лохматая собака, которая облаяла чухонца.

– Чего только не придумают твои приятельницы, – усмехнулся я, отодвинув в сторону пустую тарелку. – Этот чудо-корабль называется пароходом. Внутри него стоит машина, которая крутит колеса на его боку. С помощью этих колес сей корабль и движется. Ему не нужны ни паруса, ни ветер. А построили его на Охтинской судоверфи наши корабелы. Машину же для него изготовили по чертежам купца Ивана Кулибина.

Я скромно умолчал о своем участии в строительстве первого русского парохода. По ночам (а время белых ночей в Питере уже закончилось) корабль, получивший имя «Первенец», проводили ходовые испытания на Неве. Пароход оказался удачным, поворотливым и достаточно быстроходным. Адмиралу Ушакову, который совершил несколько пробных выходов на нем, «Первенец» очень понравился.

– Дмитрий Викторович, – сказал он мне, – теперь я понял – время парусников заканчивается. Скоро все военные корабли будут иметь паровой двигатель. К тому же, как вы мне рассказали, их начнут строить из железа. Если борта таких кораблей еще защитят стальными листами, то им не будут страшны и вражеские ядра. Надеюсь, что подобные корабли, которые вы называете броненосцами, первыми построят наши мастера. И пушки для них отольют на наших заводах.

– Все так и будет, Федор Федорович, – ответил я. – И Англии придется отказаться от титула «Владычица морей». Впрочем, будет ли тогда вообще на карте мира Англия?

Ушаков внимательно посмотрел на меня.

– Дмитрий Викторович, – произнес он. – Англия как государство на карте мира останется. Только в каких она будет границах? Но я не люблю гадать на кофейной гуще, и потому ответ на сей вопрос пусть дадут наши дипломаты. Любая война заканчивается миром. Надо, чтобы наша война с Англией завершилась выгодным для нас мирным договором. А мы люди военные, и нам следует думать над тем, как приблизить конец войны…

Продолжая свой разговор с Настенькой, я постарался объяснить ей, что ничего страшного и богопротивного в построенном нами пароходе нет. Его освятил батюшка перед спуском на воду, на «Первенце» есть комнатка с иконостасом, и перед выходом в первый для корабля боевой поход Синод назначит священника, который будет проводить на борту парохода все службы.

– Ну, если так, Митенька, – произнесла Настасья, – то тогда на душе у меня будет спокойно. С Божьей помощью мы разобьем всех супостатов. А с кем нам придется воевать? С французами мы вроде замирились, а англичане после того, как им хорошенько всыпали в Ревеле, вряд ли снова сунутся к нашим берегам.

– Настенька, – ответил я, – ты забыла о свеях. Ведь сколько мы с ними воевали – почитай не одну сотню лет. И хотя между Россией и Швецией сейчас мир, британцы, которые не простят нам разгром у Ревеля, наверняка сделают все, чтобы натравить их на нас.

– Я помню, как отец нынешнего шведского короля грозился войти с флотом в Неву, сбросить с пьедестала памятник Петру Великому и со своими офицерами попировать в Зимнем дворце.

– Только в сражении у Выборга в 1790 году король Густав III сам едва не попал в плен к нашим морякам, – заметил я. – Чудом спасся, трусливо сбежал, бросив свой флот. А потом его пристрелил через два года в королевской опере во время бала-маскарада шведский же отставной офицер.

– Да, я слышала об этом, – кивнула Настасья. – Это ужасно.

– Похоже, что и сын кончит так же скверно, как и отец, – заметил я. – Кстати, милая, ты не хотела бы прокатиться на корабле, который так перепугал твоих кумушек? Могу организовать тебе прогулку по Неве. И не бойся – я все время буду рядом с тобой…

22 августа 1801 года. Средиземное море. Старая крепость на острове Корфу. Капитан 1-го ранга Александр Андреевич Сорокин

Постепенно в гавани Корфу собирались разбросанные по всему Средиземноморью корабли французского флота. Многие из них нуждались в ремонте и пополнении экипажей. Кое-кто из командиров республиканского флота с большой неохотой подчинялся приказу Первого консула, в котором прямо говорилось, что командовать эскадрой, которая будет базироваться на Корфу, буду я. Но приказ есть приказ. И в нем недвусмысленно говорилось о суровых наказаниях для тех, кто его ослушается.

С одной стороны, я мог понять французов – часть командиров кораблей и фрегатов по чину были равны мне. А моряки, как и все военные люди, были весьма чувствительны к вопросу чинопочитания. Чтобы исправить эту ситуацию, государь поспешил присвоить мне чин контр-адмирала. Но высочайший указ о производстве меня в этот чин еще не пришел, и потому я пока считался тем, кем я уже был.

Вообще же и русские и французские командиры готовили свои корабли к предстоящим баталиям. А в том, что они будут, не сомневался никто. Британцы всегда считались врагом серьезным и храбрым, и на легкую победу над ними рассчитывать не приходилось. Впрочем, все наши моряки были воодушевлены победой русского оружия над эскадрой адмирала Нельсона при Ревеле. Французы же, помня свое поражение в сражении при Абукире, с уважением поглядывали на нас. Про то, что не так давно мы были врагами, и здесь, на Корфу наши морские служители бились с ними не на жизнь, а на смерть, ни они, ни мы предпочитали не вспоминать.

Не сидели без дела греческие каперские корабли, нападавшие на британские транспортные суда. Хотя греки и имели каперские свидетельства, но иначе как пиратами я их не называл. Как мне докладывали сведущие люди, жертвами их нападений становились не только корабли, принадлежавшие подданным короля Георга. От греков сильно доставалось и неаполитанцам, и османским торговцам, и купеческим судам под самыми разными флагами, которые рискнули войти в воды восточной части Средиземного моря. Но с пиратскими замашками греков я ничего не мог поделать. Оставалось лишь пожурить их и пообещать строго наказать, если мне станут известны случаи их разбойничьего поведения.

С другой стороны, те же греки заставляли других морских разбойников – магрибских пиратов – держаться подальше от наших торговых судов. Удивительно – грабители и работорговцы Алжира и Туниса принудили платить им дань Испанию, Королевство обеих Сицилий, Португалию, Тоскану, Папскую область, Швецию, Данию, Ганновер, Бремен и даже гордую Великобританию. Зачастую эту дань маскировали под «поминки» и «подарки» правителям портов, в которых базировались пиратские эскадры. А вот с греками, у которых даже своего государства еще не было, они предпочитали не связываться.

Случалось, что берберийские пираты нападали и на российские торговые суда. Жаловаться же на них турецким султанам было бесполезно. И совсем не потому, что турки защищали своих подданных. Это только считалось, что правители Алжира и Марокко подчинялись османам. Но на самом же деле подчинение это было лишь для вида. Каждый бей или паша всерьез полагал, что только он полноправный правитель в своих землях, а тот, кто сидит в Константинополе, лишь покровитель правоверных, и не более того.

Впрочем, после того, как мы получили строгий приказ из Петербурга строго наказывать берберийских пиратов за их бесчинства, без особых церемоний вешая пойманных разбойников на мачтах их же кораблей, нападения на российские торговые суда быстро прекратились. Дело дошло до того, что некоторые европейские негоцианты при виде пиратской галеры или шебеки поднимали на своих мачтах андреевские флаги. И это действовало – разбойники прекращали преследование и убирались восвояси.

Сегодня на Корфу должны прибыть наши корабли из Константинополя. Как я слышал, генерал Кутузов, направленный в Турцию в качестве посланника, сумел договориться с османами, и теперь наши корабли с порохом и солдатами могут беспрепятственно идти на Корфу. Раньше же нам приходилось прорываться через Дарданеллы и тайно пробираться в Ионическое море, опасаясь захвата кораблями британского флота. Теперь же наши транспорты будут сопровождать турецкие военные корабли, на которые англичане нападать пока остерегаются.

Ну, ничего, вот закончим ремонт и пополним экипажи – тогда держись, Британия! Надо показать этим ростбифам, как их называют наши французские союзники, что наша победа у Ревеля – не случайность. И русский флот еще покажет британцам, кто в море хозяин. Государь очень рассержен тем, что британцы захватили и не собираются передавать ему Мальту. Значит…

Я взглянул с высоты Старой крепости вниз. Мне показалось, что на горизонте появились паруса. Чтобы точно в этом удостовериться, я взял подзорную трубу, раздвинул ее и обозрел горизонт. Так и есть – к гавани Корфу приближались корабли. На мачтах их были андреевские флаги с синим крестом, и красные – турецкие. Значит, все в порядке – к нам пришло подкрепление, и скоро можно будет готовиться к походу.

Неплохо было бы встретить у пирса прибывающие корабли и поприветствовать их командиров, среди которых наверняка есть мои хорошие знакомые.

Я велел своему вестовому подать парадный мундир и наградное оружие. Без пяти минут контр-адмирал должен выглядеть соответствующим образом.

24 августа 1801 года. Французская республика. Париж. Капитан Казбек Бутаев, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Все шло своим чередом. По службе я помогал налаживать агентурную работу своему шефу. В этом мне помогал генерал Дюрок. Нас прежде всего интересовала Мальта. Если нашим войскам удастся захватить этот остров, то британцы лишатся одного из своих основных опорных пунктов в Средиземноморье. Египет им придется покинуть, так как с турками генералом Кутузовым была достигнута договоренность – как только сопротивление французов в Александрии прекратится, султан Селим заявит, что необходимость присутствия англичан в Египте отпала, и они должны, передав все занятые укрепления туркам, отправиться домой. В противном случае… А для начала было прекращено снабжение продовольствием британской армии и флота в Египте.

Конечно, такое вряд ли могло понравиться англичанам, но у турок вполне хватало возможностей надавить на бывших союзников. Кроме того, между Османской империей и Россией существовал союзный договор, согласно которому турки могли обратиться за помощью к императору Павлу I. Русские войска на берегах Нила – это тот кошмар, который британцам точно бы не понравился.

Надо сказать, что в нашей работе в Париже нам приходилось пересекаться с людьми Фуше. Они особо не наглели, и если и пакостили, то по мелочи. Видимо, на сей счет они получили соответствующие указания от своего начальства. А вот с французами, с которыми нам приходилось контактировать, орлы Фуше обращались без особого почтения. Об этом мне доложила моя новая знакомая, мадемуазель Беатрис, с которой я теперь встречался довольно часто. Мы вместе посещали ее брата, который после операции по удалению аппендицита довольно шустро пошел на поправку. Роман между мной и Беатрис развивался вполне успешно, мы уже обращались друг к другу по имени и на «ты»[29].

Так вот, однажды возвращавшуюся домой после очередной нашей встречи Беатрис остановили два каких-то обормота. Они потребовали от нее, чтобы она стала их информатором и подробно рассказывала им, о чем она беседовала со мной. При этом эти два нахала даже не представились, и поначалу мы с майором Никитиным решили, что имеем дело с агентами роялистов или британцев. Беатрис рассказала мне о сем казусе, и при следующей встрече мы без труда повязали не в меру любопытных субъектов.

После короткого и энергичного допроса они признались, что поручение припугнуть мадемуазель Беатрис и сделать ее источником информации им дал сам «палач Лиона» Жозеф Фуше. Видимо, он по своей самонадеянности так и не понял, с кем связался.

Я успокоил взволнованную Беатрис и попросил Дюрока о личной встрече с Бонапартом. Тот незамедлительно принял меня и майора Никитина. Мы доложили Первому консулу о чрезмерном любопытстве к нам Фуше и попросили принять к министру полиции надлежащие меры.

Мне не так часто приходилось видеть Наполеона в ярости. Узнав о случившемся, он не на шутку разозлился и срочно вызвал к себе в Мальмезон Фуше. Тот, видимо, уже подозревавший, о чем пойдет речь, вошел в кабинет своего шефа на дрожащих от страха ногах.

– Мерзавец, дерьмо! – воскликнул Бонапарт, – Да как ты посмел шпионить за моими друзьями?! Да тебя за это и убить мало!

Вывернув на насмерть перепуганного Фуше еще пару ведер словесных помоев, Наполеон немного успокоился, после чего потребовал, чтобы проштрафившийся министр принес свои извинения мне, майору Никитину и мадемуазель Беатрис. Фуше незамедлительно выполнил приказания Первого консула. Правда взгляд его во время этой процедуры мне не понравился, и я понял, что он при удобном случае постарается напакостить нам.

– И смотри, – воскликнул на прощание Бонапарт, – если твои люди еще раз попробуют сунуть свои длинные носы туда, куда не следует!..

Тут Наполеон сделал выразительный жест, изображавший петлю, наброшенную на шею. Фуше послушно закивал, и, пятясь задом словно рак, покинул кабинет Первого консула.

– Скажите, мой друг, – спросил меня Наполеон, – девица, с которой вы встречаетесь, вам по душе? Поверьте мне, она из хорошей семьи, и если вам придет в голову предложить ей руку и сердце, то я буду этому только рад. К тому же подобным способом вы породнитесь с Мюратом, а следовательно, и со мной – ведь Мюрат мой шурин.

– Мсье, – ответил я, – мои отношения с мадемуазель Беатрис еще не зашли настолько далеко, чтобы просить ее руки. Но не скрою, она мне очень нравится.

– Вот и отлично, – улыбнулся Наполеон. – Я хочу предложить вам одну безделушку. Не знаю почему, но их очень любят прелестные девушки. Тем более что вашей избраннице она будет к лицу.

Бонапарт открыл стоявшую на его письменном столе шкатулку и достал из нее драгоценное колье. Я вообще-то не сильно разбирался в подобных украшениях, но, на мой взгляд, стоила такая вещица немалых денег.

– Благодарю вас, мсье, – ответил я. – Думаю, что мадемуазель Беатрис останется довольна, получив такой подарок.

– Спасибо вам, – вступил в разговор майор Никитин, – после такой взбучки господин Фуше, как мне кажется, наверняка оставит нас в покое. Мы, конечно, и сами можем за себя постоять, но те, с кем нам приходится общаться ради выполнения нашего задания, отнюдь не жаждут встретиться с костоломами вашего министра полиции.

Наполеон нахмурился.

– Я прикажу моему адъютанту Савари оказывать вам любую необходимую помощь. Поверьте, он ненавидит этого мерзавца Фуше, и я склоняюсь к тому, чтобы назначить Савари министром полиции[30].

Первый консул задумался, потом кивнул нам, показывая, что аудиенция окончена. Мы с майором Никитиным отправились к себе. А вечером меня уже ждала прекрасная Беатрис, которую я надеялся обрадовать хорошими известиями и драгоценным подарком.

24 августа 1801 года. Ионическое море неподалеку от Модоны. Борт 12-пушечного брига «Видо». Капитан-лейтенант российского флота Егор Метакса

К моему большому сожалению, я не успел попасть на борт одного из русских кораблей, вышедших неделю назад из Константинополя. После переговоров с султаном в Синопе генерал Кутузов уже не нуждался в переводчике и дал согласие на мое отплытие на Корфу. Но турецкие рыдваны – это не российские курьерские тройки. И я добрался до Босфора, когда паруса турецких и русских кораблей уже скрылись за горизонтом.

Делать было нечего – я стал подыскивать другой способ попасть на Корфу. Мой знакомый из русского посольства подсказал мне, что через несколько дней из Константинополя выйдет в море бриг «Видо». Этот корабль достался нам в качестве трофея – его захватил в плен славный фрегат «Святой Николай», который крейсерствовал неподалеку от Родоса, поджидая добычу. Британский бриг «Skua» при встрече с нашим фрегатом не стал оказывать ему сопротивление и спустил флаг. Трофей переименовали в «Видо» – в честь острова, находящегося неподалеку от Корфу. После небольшого ремонта он должен был отправиться на усиление нашей эскадры в Ионийское море. Из Севастополя пришла шхуна с опытными моряками, которые должны были стать экипажем нового российского корабля. Бриг был построен сравнительно недавно, вооружен дюжиной карронад и оказался довольно быстроходным и устойчивым на волне.

Долго не могли определиться с кандидатурой командира «Видо». Не мудрствуя лукаво, российский посланник в Константинополе тайный советник Василий Степанович Томара предложил мне временно принять командование и довести бриг до Корфу. А там, передав его контр-адмиралу Сорокину, ждать дальнейших указаний из Петербурга.

Поначалу я хотел было отказаться от столь лестного для меня предложения. Ведь я еще ни разу самостоятельно не командовал боевым кораблем. Хотя, конечно, мне удалось поучаствовать в нескольких сражениях, где наша эскадра под командованием Федора Федоровича Ушакова успешно била неприятеля. Но потом, вспомнив, что лиха беда начало, я согласился на предложение нашего посланника.

И вот я следую на Корфу. Из-за боевых действий в море сейчас редко можно встретить чужие паруса. Но бдительность терять нельзя, и вахтенный на палубе внимательно обозревает горизонт с помощью большой подзорной трубы. Британцы, обозленные поражением их флота при Ревеле, с особой яростью нападают на наши корабли. Впрочем, я надеюсь, что с равным противником наш бриг легко справится, а от более сильного он сможет укрыться среди островов, коих немало в этой части моря.

– Справа по борту парус! – неожиданно крикнул сигнальщик, стоявший на баке.

Я вздрогнул и, раздвинув подзорную трубу, стал внимательно осматривать голубую гладь моря.

Так и есть – на горизонте я заметил двухмачтовый корабль. Расстояние между ним и «Видо» было большим, и потому мне не удалось разглядеть флаг, который развевался на мачте этого корабля. Судя по всему, на нем тоже обнаружили наш бриг – расстояние между кораблями стало уменьшаться.

– Это английский корабль! – воскликнул глазастый сигнальщик. – Он похож на бриг наподобие нашего.

– Привести кораблю к бою! – отдал я приказ своему помощнику, лейтенанту Веселовскому.

Раздались свистки боцманских дудок и топот ног. Каждый из морских служителей знал свое место во время боя. И пусть команда еще не была сплавана, но матросы, прошедшие школу адмирала Ушакова, хорошо знали свое дело. И они готовы были показать этим надутым индюкам-англичанам, что храбростью и выучкой они ничем не отличаются от них.

Британский корабль окутало облачко дыма. Чуть позже до нас донесся грохот выстрела.

– Ишь ты, – усмехнулся стоявший рядом со мной Веселовский, – супостат хочет с нами сразиться. Как, Егор Павлович, покажем ему, что и мы не лыком шиты?

– Покажем, конечно, покажем, – рассеянно ответил я, рассматривая в подзорную трубу английский корабль. – Не стрелять, дать врагу подойти к нам поближе. А канонирам следует помнить, что каждый выстрел должен попасть в цель!

Между тем вражеские ядра уже стали долетать до нашего брига.

– Пальните по этим наглецам! – наконец велел я. – Постарайтесь повредить им рангоут. Надо для начала обездвижить супостата… А уж потом мы займемся им поближе.

Канониры ушаковской выучки стреляли метко. Ядро, выпущенное из нашей карронады, перебило стеньгу на грот-мачте британского брига. Она завалилась за борт, повиснув на фордунах. Вражеский корабль потерял ход. Британские матросы спешно рубили снасти, чтобы побыстрее сбросить за борт обломок стеньги. Я же приказал прибавить парусов и обойти английский бриг с носа. Сделав это, «Видо» продольным залпом картечи, словно метлой, очистил палубу врага.

– Интересно, долго они еще продержатся? – спросил я у стоявшего рядом со мной лейтенанта Веселовского.

Тот пожал плечами.

– Корпус брига цел, управлять можно с помощью уцелевших рангоута и парусов, так что англичане могут еще какое-то время сопротивляться, – ответил он.

Но сражаться до последнего британский командир, похоже, не желал. Мы увидели, как «Юнион Джек»[31] брига пополз вниз, а чуть позже вместо него был поднят белый флаг.

Осторожно подойдя к захваченному бригу, я увидел выстроившуюся на его залитой кровью палубе команду.

– Приготовиться к буксировке приза, – приказал я. – А вы, лейтенант, возьмите два десятка вооруженных матросов и велите спустить на воду шлюпку. Разоружите пленных и перевезите офицеров на «Видо». Выставьте караул у крюйт-камеры и оружейной кладовой. Заберите с приза все документы и вахтенный журнал. Нам надо побыстрее прибыть на Корфу, а то там нас уже заждались. Впрочем, придем мы туда не с пустыми руками.

14 (26) августа 1801 года. Астрахань. Поручик Лейб-гвардии Семеновского полка Александр Бенкендорф

Второй месяц я безвылазно торчу в этой дыре, именуемой Астраханью. Конечно, как верноподданный государя нашего Павла Петровича, я приложу все свои силы и старания, чтобы выполнить порученное мне дело. А именно – сделать Астрахань тыловой базой нашей экспедиции, которая должна будет пересечь Каспийское море, высадиться в персидской Гиляне и начать продвижение на юг.

Только вот насколько Астрахань готова стать базой для снабжения наших войск? Ведь Каспий, который, по сути, просто огромное соленое озеро, недаром называют морем. Достаточно вспомнить великий шторм 1722 года, когда волны и ветра потопили корабли с продовольствием армии Петра Великого, тем самым сорвав его победное шествие в глубь Персии. Чтобы у нас не случилось ничего подобного, следовало помимо Астрахани заложить базы снабжения наших войск в Дербенте, Баку и Энзели.

Конечно, заниматься заготовкой продовольствия мне государь не поручал. Не мое это дело, да и в делах здешних я разбирался не очень хорошо. Помог же мне во всех моих начинаниях человек, рекомендованный мне моим знакомым по Ревелю – фон Радинг. До того, как стать вице-губернатором Ревеля, герр фон Радинг долгое время командовал Астраханским портом. Так что знакомые у него здесь остались. Причем не простые столоначальники, поднаторевшие в составлении бумаг, а люди, хотя и не занимавшие высокие должности, но, тем не менее, обладающие немалыми связями и возможностями.

С их помощью мне удалось сдвинуть дело с мертвой точки и начать закупку провизии и подготовку помещений для размещения войск. Полки наши мало-помалу двигались на юг, так что к тому времени, как Волга по весне очистится ото льда, по ней к Каспию потянутся огромные баржи-беляны, нагруженные солдатами и военным снаряжением. Кавалерия пойдет вдоль берега – весной лошади могут попастись на лугах, покрытых свежей зеленой травой.

Работы у меня было много, из Петербурга чуть ли не каждый день приходили депеши с распоряжениями, касаемыми подготовки похода. Государь был строг – на каждую полученную бумагу следовало тут же незамедлительно дать ответ. И потому мои письма к ненаглядной мадемуазель Дарье были короткими и сухими. Я, к моему сожалению, не мог выразить на бумаге все чувства, которые испытывал к этой прекрасной девушке. Ее письма мне тоже были немногословны. Как я понял, она тоже участвовала в подготовке нашего похода. Но, опасаясь того, что письма эти могут попасть в чужие руки, мадемуазель Дарья не писала, в чем именно заключалось ее участие в сем деле.

Удивительная все же она девушка – она абсолютно не была похожа на своих сверстниц – жеманных и капризных дурочек. Я помню, как с оружием в руках она стояла во дворе Ревельского замка и стреляла в британцев, которые напали на наш лазарет. Позднее я узнал, что она не струсила и храбро защищала государыню от польских мерзавцев, атаковавших кортеж императрицы у Павловска. Нет, если мне удастся завоевать сердце мадемуазель Дарьи, и ее отец даст согласие на наш брак, я буду считаться себя самым счастливым человеком на свете.

А пока я старался как можно успешнее выполнить порученное мне дело. В Астрахани ловили и солили рыбу, забивали на мясо скот, заготовляя бочки с солониной, выделывали кожу, из которой шили военное снаряжение и упряжь. Здесь же работали пороховые заводы, на местных верфях строили небольшие корабли – шнявы и галиоты.

Бойко шла торговля с народами, которые жили вдоль побережья Каспия. Помимо доходов от этой торговли, мы устанавливали связи с купцами и вождями здешних племен. Были заключены устные (пока!) договоренности о том, что в случае нашего продвижения на юг местные жители не будут нападать на наши части, а мы, в свою очередь, постараемся не наносить ущерб их посевам и жилищам. Если же такой ущерб и будет нанесен, то пострадавшим будет выплачена надлежащая компенсация. С другой стороны, мы с большим удовольствием закупим у жителей аулов и селений коз, баранов, сыр и прочую снедь. А те из молодых и отважных джигитов, кто решит отправиться вместе с нами в поход, получат из царской казны жалованье. К тому же часть военной добычи по праву будет принадлежать им. Воевать же они будут плечом к плечу со своими земляками, под командованием своих же вождей и старейшин.

В Астрахани проживало немало купцов – выходцев из Индии. Мои люди осторожно расспросили их о том, как живут их родственники у себя дома, и насколько сильно их притесняют англичане из Ост-Индской компании. Мне удалось найти среди индийцев людей, которые дали согласие сообщать нам сведения о британских гарнизонах в Индии и о настроениях среди солдат-сипаев, служивших под командованием английских офицеров.

Все добытые мною сведения я со специальными курьерами отправлял лично Василию Васильевичу Патрикееву. В ответных сообщениях он благодарил меня за ценные разведданные и намекал, что государь чрезвычайно мною доволен, и что мне следует ждать от него приятный сюрприз. А может, и не один. Другими словами, меня ждет повышение в чине и награда. Сие для меня весьма приятно – как человек военный, я с удовольствием принимаю подобные знаки внимания.

Пока же, пользуясь случаем, я пишу очередное послание мадемуазель Дарье. С оказией оно уйдет сегодня же в Петербург. Надеюсь, что моя любимая будет рада получить от меня весточку.

16 (28) августа 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок. Дмитрий Викторович Сапожников, лейтенант Российского флота и кавалер

Лето оказалось жарким, как в прямом, так и в переносном смысле. Жара порой была такой, что хотелось раздеться до майки и в таком виде выйти на улицу. Но здешний народ, увидя меня в таком наряде, был бы просто шокирован. В лучшем случае они посчитали бы, что я повредился умом. Выручало лишь одно – большую часть времени я проводил за городом. Там, на берегу Ладожского озера, в районе Кексгольма – того самого, который некогда был новгородской крепостью Корелой, а в наше время назывался Приозерском – я проводил тренировки своих подопечных.

Понятно, что два акваланга – это капля в море, но морские диверсанты могут действовать и без этого гениального изобретения Жака-Ива Кусто. По моей просьбе Леша Иванов изготовил образец очков для подводного плавания и довольно примитивные ласты. С помощью этих девайсов можно было под водой приблизиться к объекту, который представлял для нас интерес, и провести его разведку. Конечно, боевого пловца могли заметить с берега, и потому приходилось принимать меры маскировки и отвлекать внимание от него. Ночью же можно было подплыть к вражескому кораблю и острым ножом перерезать якорный канат. Не удерживаемый на месте стоянки корабль начинал дрейфовать в сторону берега, и мог быть волнами, приливом или ветром выброшен на скалы.

Словом, обученные боевые пловцы могли пригодиться нашей армии и флоту во время предстоящего похода на юг. Адмирал Ушаков, которому я изложил свой план подготовки «ихтиандров», одобрил его, и я на выделенные мне деньги оборудовал хорошо охраняемый и более-менее оборудованный Центр подготовки. Жаль только, что мне теперь приходилось не так часто встречаться со своими друзьями. Дашка, моя гордость и мое горе, несколько раз заезжала к нам и каждый раз проводила небольшой мастер-класс работы под водой, вызвав настоящий фурор среди моих кадетов. Их поражало не ее умение пользоваться аквалангом, а то, что такая прелестная девица, не испытывая никакого стеснения, ныряет и плавает на глазах взрослых мужиков в одежде, которую и одеждой-то назвать язык не повернется. Эх, жаль, что их нельзя было вывезти на какой-нибудь пляж на Красном море, а еще лучше в некоторых местах в Европе. Что с ними бы стало, если бы они увидели тамошних фемин в купальниках, состоящих из нескольких тряпочек, а то и вовсе без таковых!

Освежившись и наплававшись вволю, Дашка снова отправлялась в Питер. А я оставался один-одинешенек в этом самом Кексгольме. Впрочем, не совсем один. Моя новая знакомая, Настасья Михайловна, которую я уже называл просто Настенькой, вместе со мной приехала в учебный центр. Для всех она была экономкой, которая вела мое хозяйство.

Впрочем, она была меньше всего похожа на пресловутую Фрекен Бок. Испытывая друг к другу сходные чувства, мы махнули на все рукой и жили под одной крышей. Ее дальний родственник, граф Аракчеев, уже пару раз намекал мне, что было бы неплохо нам обвенчаться. И хотя Настенька была и небогата, но ее родня могла бы дать за нее хорошее приданое. Да и у меня водились денежки. Так что особых препятствий для счастливого союза у нас не было.

Обдумав все, мы с моей любимой решили, что по осени, когда шторма на Ладоге положат конец моей работе в учебном центре, мы вернемся в Петербург, и там я поведу ее к венцу. А пока… А пока я занимался своими служебными делами, Настенька же следила за тем, чтобы я был сыт, прилично одет и ни в чем не нуждался. Ну а женской лаской она обеспечивала меня с лихвой.

Дела же в Питере у нас шли своим чередом. Леха с водилой со «скорой» и с примкнувшим к ним Кулибиным двигали вперед научно-технический прогресс. И, надо сказать, вполне успешно. Они соорудили образец горной пушки, которая очень пригодилась бы нашей армии во время боевых действий в горах, сварганили примитивную, во все же вполне работоспособную полевую кухню, придумали передвижной пресс для изготовления брикетов из сена – нам ведь надо было подумать и о том, чем кормить коней во время длительных переходов по выжженным лютым южным солнцем пустыням.

Сейчас они колдовали над установкой по добыванию воды из атмосферы. Она работала в основном в утренние часы, в туман, или ночью. Худо-бедно, но даже такая примитивная конструкция могла давать за раз с десяток ведер пресной воды. А если учесть, что в пустыне часто водяной паек был не более кружки воды на сутки… В общем, все трудились, и, хотя у нас в Кордегардии и не висел знаменитый лозунг: «Всё для фронта! Всё для победы!», именно для нее мы сейчас и делали кто что мог.

Император – надо отдать ему должное – особо в наши дела нос не совал, тем более что Леша и Василий Васильевич регулярно докладывали ему о наших успехах. В деньгах у нас тоже особой нужды не было. А здешние чиновники, прекрасно зная, что мы имеем свободный доступ в кабинет государя, нам старались не перечить.

Военные же дела решали генерал Кутузов и адмирал Ушаков с нашими двумя генералами. Там у них намечались какие-то замысловатые комбинации, о которых они пока предпочитали не распространяться. В общем, это так и должно быть – самый лучший способ сохранить военную тайну – до минимума сократить число носителей секретной информации. Когда станет нужно, меня поставят в известность. А пока я с удовольствием нырял и плавал в прохладных и чистых водах Ладоги…

29 августа 1801 года. Ионическое море неподалеку от Аргостоли. Борт 48-пушечного фрегата «Святой Николай». Контр-адмирал Александр Андреевич Сорокин

Море тихо журчало, рассекаемое форштевнем корабля, которым я совсем недавно командовал. Сейчас я больше времени провожу на берегу, занимаясь штабными и прочими делами, часто к морю никакого отношения не имеющими.

И вот намедни я решил снова выйти из Корфу, дабы выполнить одно деликатное поручение, о котором меня проинформировали наши люди из Парижа. Я не знаю их имен, но сведения, которые время от времени получаю от них, помогают мне успешно бороться с нашими врагами – британцами, которые окопались на захваченной ими Мальте и нам оттуда тишком гадят.

В депеше, переданной мне из Франции, говорилось, что наш неугомонный сосед Али-паша Тепелин договорился с англичанами и за солидную субсидию готов выступить против нас. Зная алчную и злобную натуру этого головореза, я был склонен поверить в то, что было изложено в депеше.

Помимо всего прочего, из нее я узнал, что из Превезы должны выйти в море две галеры Али-паши. Там, на траверзе Аргостоли, они намеревались встретиться с английским кораблем, на котором перевозилось обещанное Тепелину золото. На одной из галер находилось доверенное лицо Али-паши, которое должно было проследовать в Мальту и там провести переговоры с британским командованием о координации совместных действий. Мне предлагалось перехватить в месте намеченного рандеву британский корабль и галеры Али-паши. В случае удачи мы сможем продемонстрировать султану Селиму наглядное доказательство неверности его подданного. Кроме того, английское золото, отправляемое Али-паше, окажется у нас.

Только вот трудно в большом море обнаружить маленькие корабли, и нам оставалось лишь молить Господа об удаче. Кроме «Святого Николая», на поиск британского корабля и галер Али-паши вышел в море 12-пушечный бриг «Видо» под командованием капитан-лейтенанта Метаксы. Этот грек уже удачно выполнил несколько весьма сложных поручений, и мы рассчитывали, что и в этом случае ему повезет. Правда, существовала опасность оказаться в роли преследуемой жертвы – британцы наверняка отправят на рандеву с галерами Али-паши фрегат. Ведь драгоценный груз, который он вез в своих трюмах, нуждался в надежной защите. Но я надеялся на храбрость моряков «Святого Николая» и меткость его комендоров.

Помимо всего прочего, нам было необходимо захватить вражеские корабли, а не потопить их. Ведь на дно вместе с британцами уйдет и их золото. А на галерах приближенный Али-паши может быть убит, и тогда нам будет просто нечего предъявить султану. Соответствующим образом я проинструктировал офицеров «Святого Николая» и «Видо». А на борт фрегата и брига мы приняли егерей, которые должны были метким огнем подавить сопротивление вражеских экипажей и облегчить абордажной команде захват судов неприятеля.

Наш фрегат двигался вдоль берега Кефалонии. Я рассчитывал, что на фоне прибрежных скал он будет не так заметен. А бриг «Видо», стараясь далеко не отходить от «Святого Николая», рыскал в море в поисках врага.

Первым был обнаружен британский корабль. Один из французских волонтеров, служивший на «Святом Николае», узнал в нем 28-пушечный фрегат «Mercury». Француз ранее служил на тартане «Мадона» и шел в составе конвоя из Марселя на Менорку. Конвой был разгромлен англичанами, и тартана с грузом пшеницы захвачена фрегатом «Mercury».

– Господин адмирал, – сообщил мне волонтер, – британский фрегат неплохо вооружен, и команда его хорошо обучена. На его верхней палубе установлено двадцать четыре девятифунтовых орудия, на квартердеке[32] четыре шестифунтовых орудия и четыре восемнадцатифунтовых карронады. Две такие же карронады стоят у него на баке. Экипаж корабля – две сотни моряков, а к ним еще десятка три «красномундирников». Поверьте мне – я тщательно изучил этот проклятый корабль, пока он не высадил всех пленных в Валлетте.

– Спасибо, Жан, – поблагодарил я француза. – Даст Бог, мы сегодня отомстим британцам за потопленные и захваченные им французские суда.

Тем временем англичане заметили бриг «Видо» и, разглядев на нем андреевский флаг, поставили все паруса, приготовившись догнать и захватить русского наглеца, осмелившегося в одиночку выйти в море.

Мы же, в свою очередь, стали готовиться к бою. Мой план был таков: первыми же выстрелами повредить рангоут «Mercury», а потом, лишив его способности маневрировать, подойти со стороны кормы и постараться нанести максимальные потери его экипажу. Если все произойдет так, как мы хотим, то абордажная команда без особого труда захватит вражеский фрегат.

А бриг «Видо» пусть следит за морем, чтобы вовремя обнаружить галеры Али-паши. Думаю, что такой опытный и отважный командир, как капитан-лейтенант Метакса, сумеет справиться с врагом. Тем более что с Али-пашой у него давние счеты.

«Mercury» оказался неплохим ходоком, но наш бриг был все же быстроходней британского фрегата. Несмотря на то, что на нем поставили все паруса, он явно отставал от «Видо».

Тем временем на «Святом Николае» уже успели приготовиться к бою. Канониры разложили возле пушек ядра и цепные книпели[33]. Егеря забрались на марсы фрегата, чтобы оттуда из штуцеров обстреливать палубу вражеского корабля. Абордажная команда разобрала оружие и приготовилась по первой моей команде вступить в рукопашную схватку с британцами.

Сами по себе замолкли разговоры и шутки. На «Святом Николае» смотрели на медленно приближающуюся корму «Mercury». Похоже, что там нас заметили – из орудия, установленного на квартердеке, вылетел клуб дыма, а в нескольких десятках футов от нашего фрегата в воду плюхнулось ядро.

«Ну вот, началось, – подумал я. – Посмотрим, настолько вы грозные, господа британцы…»

29 августа 1801 года. Французская республика. Париж, Дворец Мальмезон. Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Сегодня по «красному» каналу связи я получил из Нью-Йорка экстренное сообщение от нашего резидента Джулиана Керригана. Почему по «красному» каналу? Просто на случай непредвиденных событий мы предусмотрели канал передачи особо важной информации из Нового Света в Париж.

А был он таков. В Америке достаточно много иммигрантов из немецких земель (в той же Пенсильвании их, говорят, больше трети), и немалое их количество поддерживает связь с родными местами. Делали они это, как правило, через город Гамбург, где письма и посылки передавались Императорской почтовой службе. Есть в немецких землях такая, самая старая в Европе (если, конечно, не считать римскую, прекратившую свое существование вместе с Римской империей).

Но по дороге эти самые корабли заходят в Гавр и сдают там почту и грузы, предназначенные для Франции. Идет такой корабль, как правило, около трех недель. В Гавре люди Наполеона забирают те депеши, которые предназначены для правительственных органов – а теперь и для нас тоже.

Почему подобные депеши пересылаются именно на гамбургских судах? Дело в том, что англичане их не трогают, в отличие от французских, на которые они могут напасть, и американских, с которых они нередко ссаживают часть команды и отправляют насильно завербованных моряков служить своему королю Георгу. А русские корабли к атлантическому побережью Америки просто не ходят, да и на них англичане при первой же возможности тоже нападут.

Мы обговорили с Наполеоном возможность пересылать и наши сообщения по этому каналу – причем он пообещал не вскрывать нашу корреспонденцию. Ну, во-первых, Наполеону веры мало, а, во-вторых, инициатива может исходить от людей уровнем ниже. И тех, кто знает английский, среди них мало, но они есть. Есть и определенное количество поляков, часть из которых сможет понять русский текст. Да, это риск, потому имеется и другая возможность – доставлять подобные депеши через контрабандистов. Вот только вероятность того, что послание не дойдет до цели, намного выше, да и времени, как правило, нужно больше. Именно поэтому Керриган послал свой конверт на немецком почтовом корабле.

Письмо, полученное нами, имело явные признаки вскрытия – согласно инструкциям, Керриган, запечатав письмо, нарисовал в двух местах какие-то картинки, которые оказались смещены, да и сургучная печать была явно чуть сдвинута. Но наш американский друг записку составил весьма обтекаемо, так что вряд ли перлюстраторы что-либо поняли. В ней значилось, что в Бостоне все прошло по плану, а в Нью-Йорке он познакомился с одним человеком, письмо от которого находилось в приложении.

Я развернул это письмо и опешил. На нескольких листах бумаги вместо букв или цифр были изображены точки и линии. Лишь спустя несколько секунд до меня дошло, что это была азбука Морзе, которую я не видел с той поры, когда учился в военном училище. Я сразу же вспомнил, что изобретена азбука Морзе в нашем мире была только в 1838 году, а русский вариант ее появился только в 1856 году. Когда же я, напрягая память, стал расшифровывать это послание и переносить буквы и цифры на лист бумаги, то сразу понял, что автор пользовался послереволюционной орфографией, без ятей, еров и прочих фит с ижицами.

Автор письма представился Иваном Мартыновым, «а американцы зовут меня Джоном Мартинсом». Родился он, по его словам, в пятьдесят третьем году (понятно, имелся в виду 1953-й, а не 1753 год), закончил мореходку в Ленинграде и служил на траулере «Метрострой». Это название мне было знакомо – отец одного моего приятеля ходил «на рыбку» на этом корабле. Траулер сей пропал без вести у берегов Норвегии в феврале 1979 года.

Об этом писал и Мартынов, указав, что он после гибели корабля непонятно как оказался у берегов Америки в 1787 году. И добавил, что он как был, так и остался советским человеком, и сделает все, чтобы помочь нам и тому самому, что начинается «с картинки в твоем букваре».

Да, подумал я, он же попал в Америку еще до войны в Афганистане, тогда, когда все трубили о «разрядке напряженности». Он не застал ни нового витка «холодной войны», ни «катастройки» при пятнистой гиене Горбачеве, он не видел ни пьяного Ельцина, отплясывавшего «Калинку» в Берлине, ни всех остальных «прелестей» послеперестроечных времен. И даже не знает, что Советского Союза больше нет. Но он однозначно наш человек, на что указывал дальнейший текст письма.

Мартынов писал, что очень рад знакомству с нашим посланцем и что по возможности поможет ему в его делах, в том числе и финансово (и надеется на компенсацию, но не настаивает на таковой). В частности, он оплатит поставку клиперов и команд для них, наём мастеровых – и готов подвигнуть на переезд в Россию часть собственных работников, за которых он может ручаться. И добавил, что до Кулибина ему, конечно, далеко (я про себя посмеялся – ведь для него Кулибин – понятие нарицательное, а для нас это конкретный человек), но он и сам «кое-что могёт», и хотел бы этим заняться, когда вернется в «страну огромную».

Наш новый знакомый написал, что письма для него лучше переправлять в бар «Хромая лошадь», что на Джудит-стрит в Нью-Йорке. И что он оплатит посыльного с корабля, на что будут оставлены деньги бармену в этом самом баре.

Конечно, всю эту информацию следовало тщательно перепроверить. Для этого неплохо было бы установить прямой контакт с этим самым Иваном Мартыновым, или, как он теперь себя называл, Джоном Мартинсом. Вот только как это сделать? Сам я не мог бросить все дела во Франции и помчаться в Нью-Йорк. Послать Алана? Но он только что сумел вербануть Виконта, и срывать его с места в самый разгар операции было бы не совсем разумно.

Интересно, что один из экипажей, которые нам в Париже предоставили для повседневного пользования, был снабжен «рессорами Мартинса» и имел довольно плавный ход. На мой вопрос, что это за рессоры такие, мне ответили, что их изобрел некий американец по имени Джон Мартинс – а вдруг это наш Мартынов?

В конце концов, я принял решение доложить обо всем в Петербург. Пусть там наш Вась-Вась и генералы примут решение, как им поступить в данном случае. А Мартынову я написал слова благодарности и надежду на скорое знакомство «в родных пенатах»[34]. И добавил, что был бы очень благодарен, если бы наш новый друг согласился еще какое-то время побыть нашим Штирлицем.

После чего я подробно изложил все свои мысли и предложения на флэшку, которая сегодня же должна быть отправлена в Петербург. А сам стал размышлять, чем бы мог нам помочь наш товарищ по несчастью из ХХ века, пока он там, в Америке. Кстати, отправляя к нему гонца, следовало не забыть об оказании финансовой поддержки Ивану. Конечно, как я понял из его письма, он отнюдь не бедствовал, но деньги лишними не бывают, а затраты могут быть весьма чувствительными. На случай непредвиденных расходов мы достигли договоренности с Наполеоном. Господин Первый консул прекрасно понимал, что наша помощь ему просто неоценима. И не жадничал, хотя, как я смог убедиться, Бонапарт был по-корсикански бережлив, даже скуп.

Посовещавшись с Аланом, я принял решение – французам пока ничего не говорить про нового «попаданца». Наступит подходящее время – расскажем. А может, и нет. Тут как карта ляжет. По нашим прикидкам, спешить с перемещением Ивана в Россию пока не следовало. Вместо этого имело смысл максимально использовать его возможности и связи в Новом Свете. Ведь он вхож во многие кабинеты, куда Керригана и на порог не пустят. Мартинс для американцев свой, а вот наш ирландец, пусть он и родился в Америке, своими контактами с британцами вполне мог вызвать отторжение у тамошних чиновников.

Когда же Джулиан окончательно освоится, либо мы найдем нового резидента (я не забывал, что наш американско-ирландский друг очень хочет вернуться в Россию, да и отметиться в Лондоне ему в ближайшее время тоже нелишне), то тогда можно будет аккуратно переправить Ивана на родину. Там он, смею надеяться, быстро найдет общий язык с Алексеем Ивановым и Кулибиным. Даже страшно представить, до чего они могут додуматься!

В общем, сегодня у меня было хорошее настроение. Ведь наш весьма «ограниченный контингент» пришельцев из будущего увеличился еще на одного человека. И хотя человеку, своими глазами не видевшему все, что удалось увидеть нам, многое из случившегося покажется диким, но он все же русский человек, и, пусть не сразу, но определенно вольется в наш дружный коллектив.

А вообще следует потихоньку, не поднимая лишнего шума, попытаться заняться поиском других «попаданцев». Ведь если мы и Иван каким-то образом угодили в прошлое, то не исключено, что такие же бедолаги живут где-то и в других странах. Не обязательно они должны быть русскими. Может быть, какой-нибудь негр, вкалывающий на плантации Джорджии или Каролины, в свое время окончил Институт дружбы народов имени Патриса Лумумбы в Москве. А капер, с ножом в зубах и интрепелем в руке лезущий на абордаж, имеет за плечами военно-морскую академию в Баззардс-Бей в Массачусетсе или военно-технический университет в Галвестоне.

Об этом стоило подумать. Впрочем, пока мы заняты текущими делами, и поисками неприкаянных «попаданцев» будем заниматься, что называется, факультативно. Повезет – не повезет? Все в руце Божьей…

29 августа 1801 года. Ионическое море неподалеку от Аргостоли. Борт 48-пушечного фрегата «Святой Николай». Контр-адмирал Александр Андреевич Сорокин

«Святой Николай» медленно приближался к британскому фрегату, пока не отвечая на огонь его орудий. Что толку в бесцельной пальбе? Пороховой дым вскоре закроет от нас противника, и мы попросту перестанем его видеть. А следовательно, мы вряд ли сможем подготовиться к абордажной схватке, которая и решит судьбу баталии.

В подзорную трубу мне было хорошо видна палуба «Mercury». На квартердеке находилось несколько человек, одетых в нарядные, расшитые золотом камзолы. Один из них был командиром фрегата. Что касается прочих, то среди них мог оказаться и тот человек, который отправился с Мальты во владения Али-паши, чтобы вести с ним приватные переговоры.

Я подозвал командира «Святого Николая» и приказал ему передать стрелкам, чтобы они не стреляли по тем, кто находится на квартердеке. Командир «Mercury» и британский посланник к Али-паше нужны были нам живыми. Но в бою всего предусмотреть нельзя, и я про себя решил, что не буду осуждать стрелков и артиллеристов, если шальная пуля или картечь скосит кого-нибудь из тех нарядных попугаев, которые о чем-то оживленно беседовали между собой. Будь я на месте командира фрегата, то перед боем приказал бы очистить квартердек, чтобы никто не мешал ему своими советами.

Когда «Святой Николай», по моим расчетам, достаточно сблизился с «Mercury», я кивком подал сигнал командиру. Тот приказал открыть огонь.

Так как мы первым делом хотели лишить управления вражеский корабль, то половина орудий была заряжена книппелями, половина – ядрами. Первый залп оказался не совсем удачным – часть ядер не долетела до британцев, часть попала в корпус «Mercury» выше ватерлинии. Книппеля же зацепили ванты и пронеслись по верхней палубе, расшвыривая толпившихся на ней матросов.

В ответ мы тоже получили от англичан несколько ядер, которые угодили в корпус, сделав несколько пробоин. Одна из них, почти у самой ватерлинии, оказалась довольно опасной – вода через нее стала поступать в трюм. Боцманская команда бросилась ее заделывать, а корабельные помпы начали спешно откачивать воду, поступавшую через пробоину.

Следующий наш залп оказался удачнее предыдущего. Одно из ядер угодило в бизань-мачту. Та переломилась со страшным треском и рухнула на шкафут, накрыв парусом находившихся на квартердеке людей. Видимо, при падении был поврежден штурвал корабля, и фрегат рыскнул, потеряв на время управление.

– Ну вот, – сказал я, – похоже, настало время познакомиться поближе с этим «Mercury» и его командой. Велите стрелкам очистить палубу вражеского корабля. Первым делом выбейте тех, кто сидит на боевых марсах. При сближении они своим огнем могут убить немало наших матросов.

Егеря, которые с нетерпением ожидали команду открыть огонь, вскинули свои штуцеры и стали отстреливать британских моряков и морских пехотинцев, метавшихся по палубе «Mercury». Первым делом они ссадили с боевых марсов тех, кто вел по нам огонь. Несколько подстреленных британцев свалились вниз и плюхнулись в море или разбились о палубу фрегата. Потом настала очередь тех, кто пытался, разрубая снасти, скинуть за борт лежавшую поперек кормы бизань-мачту. Под пулями британцы падали один за другим, но их товарищи упорно продолжали махать топорами и абордажными саблями рубить снасти, чтобы как можно быстрее избавиться от сбитой мачты.

Но мы не могли позволить им это сделать. «Святой Николай» прошел перед носом вражеского фрегата и залпом картечи смел всех, кто находился в это время на его палубе. Из носовых пушек британца мы получили несколько ядер, которые впились в борт нашего корабля. Одно из ядер промчалось по палубе «Святого Николая», уложив наповал несколько матросов.

Но борт «Mercury» почти коснулся борта нашего фрегата. С палубы фрегата в нас палили не только из ружей, но и из пистолетов. Наши стрелки продолжали вести меткий огонь, убивая и раня врагов.

Наконец прозвучала команда, и наши молодцы стали перескакивать на борт английского корабля. Не ожидавшие такого поворота событий британцы сопротивлялись недолго. Командовавший морскими пехотинцами офицер отдал команду, и его подчиненные стали бросать ружья под ноги нашим морякам. Офицер же протянул старшему офицеру «Святого Николая», который командовал абордажем, свою шпагу эфесом вперед.

Первым делом мы выгнали с пушечной палубы вражеских канониров и выставили посты у крюйт-камеры и у хранилища оружия. Потом совместными усилиями мы освободили корму «Mercury» от перебитой нашим ядром бизань-мачты. Почти все, кто находился в момент ее падения на квартердеке, были убиты или ранены. Среди них оказался и командир фрегата. Всех, кого мы там нашли, по моему приказу перевели на «Святой Николай». Чуть позже, когда позволит время, мы разберемся с ними.

Сам же плененный вражеский фрегат мы решили отбуксировать на Корфу. Там мы его отремонтируем, и он под Андреевским флагом еще послужит российскому флоту.

Через час мы увидели на горизонте парус и приготовились к бою. Но, как оказалось, это возвращался с победой капитан-лейтенант Метакса. Он конвоировал две галеры Али-паши. Они были застигнуты бригом «Видо» и после предупредительного выстрела сдались, не оказав сопротивления. Собственно говоря, им нечего было опасаться – Али-паша с нами не воевал, а то, что мы были осведомлены о целях столь неожиданного морского вояжа одного из беев Али-паши, никто из находившихся на этих галерах не знал.

Ну что ж, мы свое дело сделали. Теперь пусть нашими пленными и трофеями займутся те, кому это положено. А мы подлатаем пострадавший от британских ядер фрегат, похороним на Корфу убитых, вылечим раненых и будем готовиться к новым сражениям.

Глава 4. «От финских хладных скал…»

30 августа 1801 года. Французская республика. Париж. Дворец Мальмезон. Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

– Итак, Андре, вы наконец решились сообщить мне о решении вашего императора начать войну со Швецией, – лукаво улыбнулся мне Наполеон. – Что ж, решение правильное. Скажу больше, что в этом вопросе я полностью поддерживаю Россию. Как человек военный, я прекрасно понимаю всю опасность нахождения рядом с вашей столицей враждебно настроенной к русским Швеции. Ведь ваш император помнит, как дрожали стекла в Зимнем дворце в 1790 году, когда в морском бою на подступах к Петербургу сошлись русская и шведская эскадры…

Наполеон покачал головой и предложил мне присесть на мягкую кушетку, словно намекая этим на то, что наш разговор будет долгим и обстоятельным.

– Да, мсье, – согласился я. – Именно о наших планах относительно Швеции я и хотел с вами поговорить. Только дело даже не в том, что шведский король Густав – особа ветреная и способная на необдуманные поступки. Все дело в общих для нас врагах – жителей одного зловредного острова. Они в поте лица трудились над тем, чтобы превратить союзника – а ведь со Швецией у нас был союзный договор – во врага. И надо сказать, что своей цели британцы добились…

– Вы имеете в виду те субсидии, которые они обещали выплачивать страдающему от безденежья королю Густаву? – спросил Наполеон.

– И это тоже, – кивнул я. – По данным наших людей в Стокгольме, британское правительство, в случае начала войны с Россией, обещало выплачивать ежемесячно Швеции один миллион фунтов стерлингов золотом. Причем особо оговорено, что выплаты будут продолжаться столько, сколько продлится война.

Наполеон, прямо скажу, удивился. Он вскочил со стула и стал расхаживать по своему кабинету, бормоча под нос что-то по-корсикански. Через некоторое время он остановился и взглянул мне в глаза.

– А что еще обещали этому королю-бастарду[35] интриганы из Лондона?

– Они обещали предоставить Швеции четырнадцать тысяч солдат для охраны ее западных границ и портов. Только я не очень-то в это верю – британцам и без того самим приходится повсюду искать тех, кто согласится за них сражаться.

– Хорошо, Андре, – Наполеон немного успокоился и снова сел на стул. – Мы с вами союзники, и потому любое нападение на Россию сделает напавшего на вас и моим врагом. Тем более что пока ваш император не избавится от опасности, грозящей с севера Санкт-Петербургу, разговоров о совместном походе в Индию не может быть и речи.

– Именно так, мсье, – согласился я. – Только мы планируем устранить возникшую угрозу как можно быстрее, причем раз и навсегда.

– Я могу отправить к вам на помощь свои войска, – предложил Наполеон. – Думаю, что и вам и нам было бы полезно в одном строю сразиться с врагом. Ведь до сих пор французам и русским, к сожалению, приходилось больше воевать друг с другом.

– Благодарю вас, но мой император считает, что французам лучше было бы, объединившись с пруссаками, нанести удар по шведам в Померании. Это не позволит королю Густаву перебросить оттуда подкрепления в Финляндию, где, собственно, и произойдут все основные события.

– Ну, если ваш император так считает… – Наполеон на мгновение задумался. – А в чем вы видите пользу от участия Пруссии в вашей войне со Швецией? Или вы опасаетесь, что у вас может не хватить сил, чтобы одолеть короля Густава?

– Ну, во-первых, своим участием в этой войне Пруссия окажется еще прочнее привязанной к нашему союзу. Ведь любое усиление Пруссии вызовет неудовольствие у ее извечной соперницы – Австрии. А с Веной у французов старые счеты.

– Это так, – кивнул Наполеон. – И хотя мы за последние несколько лет не раз нещадно ее били, но должных уроков, похоже, австрийцы так и не сделали. Рано или поздно, но нам снова придется с ними воевать. И помощь Пруссии, тут вы правы, в этой войне будет не лишней. Да, но самое неприятное после любой победоносной войны – это дележка добычи. Что хочет получить для себя Россия? – Наполеон с любопытством взглянул на меня.

– Прежде всего, мой государь желает обезопасить свою державу с севера. России однозначно должна отойти Финляндия и кое-что от чисто шведских земель. Но о них я пока ничего не буду говорить. У нас, русских, есть пословица про охотников, которые делят шкуру неубитого медведя. Да и не уполномочен я вести об этом переговоры. Для подобных дел у нас есть дипломаты, которые разбираются во всех нюансах гораздо лучше меня.

– Я понимаю вас, Андре, – задумчиво произнес Наполеон. – Я надеюсь только, что ваша война со Швецией не продлится долго и не повлияет на сроки начала нашего совместного похода в Индию.

– Полагаю, что к весне будущего года все будет уже кончено. К тому времени крейсерская война против торгового флота Англии лишь усилится. Швеция не получит войска, которые обещали ей британцы, да и денежные субсидии станут не регулярными и гораздо менее щедрыми. Что, вполне естественно, повлияет на способность шведов к сопротивлению.

– Андре, я обещаю вам, что сделаю все возможное, чтобы помочь России побыстрее разобраться со Швецией. Ведь это и в интересах Франции. Обязательно напишите о том, что я вам сейчас сказал, императору Павлу. Думаю, что мои слова ему понравятся…

1 сентября 1801 года. Французская республика. Дорога из Парижа в Тулон. Капитан Казбек Бутаев, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Настало для меня время познакомиться поближе с послереволюционной Францией времен Консулата. Мой шеф, майор Никитин, отправил меня в Тулон, чтобы я там, на месте, разобрался с состоянием того, что осталось от французского флота.

– Казбек, как мне сообщили, все обстоит совсем не так печально, как докладывают из Тулона в Париж. Да, Франция потеряла в Абукире немало первоклассных кораблей, но все же кое-кому из них удалось спастись и добраться до Тулона. Кроме того, стараниями Наполеона на французских верфях продолжается строительство новых кораблей. Нам надо прикинуть, какими силами мы можем располагать для атаки Мальты. Захват этого острова – дело решенное. И император Павел и Первый консул твердо решили выбить с Мальты англичан. Мы создадим там первоклассную военно-морскую базу. Если учесть, что за нами остается Корфу, то надежды британцев удержаться в Средиземном море становятся иллюзорными.

– Да, Андрей, но я в военно-морских делах плохо соображаю. Неплохо было бы, чтобы со мной в Тулон отправился кто-нибудь из тех, кто знаком с флотом и может взглядом знатока во всем разобраться.

– Да где же я тебе такого моремана найду? – воскликнул Никитин. – Хотя, постой… Тут ко мне на днях заявился капитан-лейтенант Лукин. Да-да, тот самый. Он следует в Брест, чтобы там совместно с Крузенштерном отправиться в Атлантику и немного пощипать британскую торговлю. Думаю, что ничего страшного не случится, если Лукин, как человек опытный в морских делах, немного подкорректирует свой курс и вместе с тобой заглянет в Тулон. Вопрос с Петербургом я утрясу. В конце концов, Лукин может присоединиться к каперской эскадре Крузенштерна немного позже…

И вот мы, сидя в четырехколесной карете, именуемой здесь дилижансом, движемся на юг Франции. Обычно в такой карете могли поместиться восемь человек, но сейчас мы путешествовали в ней впятером. Помимо лейтенанта Сержа Дюкре, офицера из морского министерства, который должен был на месте ввести нас в курс дела, я прихватил одного из охранников, приставленных к нам Савари, смышленого и ловкого парня по имени Поль, и Беатрис, которая упросила меня взять ее с собой.

– Милый, – ласково заглядывая мне в глаза, проворковала она, – я просто сойду с ума без тебя. Поверь, я не буду тебе мешать и совать свой нос в твои мужские дела.

Мало кто из мужчин сможет устоять перед просьбами любимой женщины, и я не принадлежал к числу особенно стойких. К тому же, по заверению генерала Дюрока, путешествие не должно было быть опасным.

– Алан, – сказал он мне, – твой вояж займет всего-то дней десять в одну сторону. До Лиона из Парижа ехать пять дней. Там можете отдохнуть денек, и еще через четыре дня вы уже в Тулоне.

– Ну, это если все пройдет так, как мы запланировали…

– Ах, бросьте, Андре. Это раньше, во времена Директории, когда на дорогах орудовали шайки разбойников, каждое путешествие могло стать последним в жизни. Но после того, как Бонапарт стал Первым консулом, все изменилось. Специальные отряды безжалостно истребляли грабителей. Пойманных с поличным расстреливали на месте. И уже через каких-то полгода по Франции можно было безбоязненно передвигаться без охраны.

– Хорошо, если так, – кивнул я. – Но все же я попрошу вас выдать мне предписание местным властям, подписанное Первым консулом, об оказании мне и моим спутникам всей необходимой помощи.

– Я думаю, что в таком предписании не будет необходимости. Но, если вы так настаиваете, Андре, то подобной бумагой вас снабдят…

Как и обещал мне Дюрок, никаких особых происшествий за первые четыре дня нашего путешествия не было. Мы любовались красотами Франции, для приема пищи останавливались в придорожных трактирах, где можно было сравнительно недорого отведать блюда местной кухни. Мы ночевали на постоялых дворах, которые, как и все подобные заведения такого рода, изобиловали тараканами и клопами. Ну, тут уж ничего не поделаешь – Франция всегда славилась подобной бытовой флорой и фауной.

По дороге мы вели неспешную беседу с капитан-лейтенантом Лукиным. Дмитрий Александрович еще с момента знакомства с нашим Василием Васильевичем Патрикеевым догадывался, что мы люди непростые, и что наше появление в его мире неслучайно. Тайну нашу мы ему не открывали, но Лукин, как человек умный, уже кое о чем догадывался.

Основная же тема нашей беседы – это способы ведения крейсерской войны с Англией. Лукин был полностью согласен со мной в том, что Британия без подвоза продуктов и сырья быстро загнется.

Наша беседа велась в основном по-русски. Впрочем, чтобы не выглядеть невежливым, я время от времени переходил на французский, который Лукин неплохо знал. С сопровождавшим нас морским офицером мы уточняли информацию о торговых путях английских торговых кораблей, о портах, где базировались эскадры королевского флота.

Беатрис, как и обещала, в нашу беседу не вмешивалась. Она влюбленными глазами смотрела на меня и лишь время от времени вздыхала.

«Ничего, милая, – думал я. – Вот приедем в Тулон, и я постараюсь выкроить для тебя один денек, чтобы без помех побродить по его улочкам. Мы полюбуемся на старинный собор, Королевскую башню, зайдем в ресторанчик и отведаем там знаменитый суп буйабес и рагу из тушеной говядины с вином, овощами, чесноком и провансальской зеленью. А пока потерпи – я приехал сюда по делу очень важному. Как там в песне поется:

Первым делом, первым делом – самолеты,

Ну а девушки, а девушки – потом…[36]

21 августа (2 сентября) 1801 года. Республика Семи Соединенных Островов. Крепость Корфу. Капитан-лейтенант российского флота Егор Метакса

Сегодня к нам должны прибыть высокие гости из Петербурга. Во-первых, мой любимый командир адмирал Федор Федорович Ушаков, который отвоевал эти благодатные места у французов и создал Республику Семи Соединенных Островов. Она, правда, формально была вассалом Османской империи, но фактически вся власть в ней находилась в руках секретаря законодательного совета Республики, уроженца здешних мест, Ивана Антоновича Каподистрии. До избрания его на этот пост он был главным врачом русского военного госпиталя на Корфу. С учетом же того, что на островах Республики находились гарнизоны русских войск, а в гавани Корфу стояла эскадра русских боевых кораблей, никто не осмелился бы предпринять какие-либо враждебные действия против России.

Частыми гостями на Корфу были греческие корсары, которые на своих небольших парусно-гребных судах нападали на корабли, плавающие под британским флагом. Впрочем, как я подозреваю, не только британским. Результатом их нападений стало то, что в восточной части Средиземного моря теперь редко можно было увидеть английские или турецкие торговые суда. Французские же негоцианты предпочитали перевозить свои товары на торговых кораблях под российским флагом – их греки пропускали свободно, салютуя при встрече из ружей.

Как я понял, в числе прочих вопросов адмирал Ушаков хотел бы упорядочить разгул греческих корсаров. Россия собралась обустроиться в здешних водах всерьез и надолго. И потому император Павел Петрович решил навести хоть какой-то порядок у берегов Греции и в Леванте. Не знаю, прислушаются ли своевольные и отчаянные морские разбойники, коими по справедливости можно было бы называть моих соплеменников, к словам адмирала. Боюсь, что некоторых из них придется принуждать к этому порядку силой.

Но главное, что хотел бы уяснить Федор Федорович, это положение дел с Мальтой. Как известно, этот остров был захвачен нынешним Первым консулом Франции Наполеоном Бонапартом во время его Египетской экспедиции. Рыцари ордена Святого Иоанна Иерусалимского, которым принадлежал остров, изгнанные захватчиками со своей родины, избрали Великим магистром ордена императора Павла I. Но англичане отобрали Мальту у французов и категорически отказались вернуть ее законному владельцу – российскому самодержцу.

Этот недружественный в отношении России поступок вызвал гнев императора Павла. Было решено с помощью военной силы выбить с острова британцев и поднять над Мальтой российский флаг.

Мне довелось как-то раз побывать на Мальте. Это было еще до захвата острова французами. Я оценил мощные укрепления столицы Мальты Валлетты, удобство ее гавани и удачное расположение острова в центре Средиземного моря. Император хотел сделать титул Магистра Ордена иоаннитов наследственным, а на острове создать базу, где могли бы находиться русские военные корабли, которые бы держали под своим контролем Средиземное море.

Но как захватить Мальту? Ведь британцы не отдадут без боя свою добычу. Как я понял, Федор Федорович имел на этот счет кое-какие планы. Чтобы их уточнить, он и решил совершить вояж на Корфу. Как я понял из полученной мною депеши, вместе с адмиралом на Корфу прибудут не только моряки, но и сухопутные офицеры, которые могут оценить укрепления острова и решить, с какой стороны лучше их атаковать.

Я же, в свою очередь, тщательно собирал сведения о британских войсках, которые находились на Мальте, о количестве пушек, установленных на ее фортах, о кораблях, которые могли прийти на помощь гарнизону острова. Отдельно меня интересовало настроение местных жителей, их отношение к британцам, которые, как французы, были чужаками, по-хозяйски расположившимися на Мальте. Не секрет, что британцы сразу же показали им, кто хозяин на их острове. Что, вполне естественно, не понравилось мальтийцам. Все полученные мною сведения я тщательно перепроверял и, в случае их подтверждения, систематизировал и складывал в особую папку.

Вскоре у меня накопилось немало интересных сведений, которые могли бы помочь нашим войскам захватить остров. Понимая, что внезапный визит адмирала Ушакова на Корфу не случаен, я стал поторапливать своих агентов, чтобы они постарались проникнуть на Мальту и своими глазами увидеть то, о чем мне хотелось узнать в первую очередь. При этом я прекрасно понимал, что мои люди в случае, если англичане заподозрят их в шпионаже, могут быть схвачены и повешены. Но без риска в нашем деле не обойтись. И потому каждого из своих агентов, кто сообщал мне хоть что-то новое, я щедро награждал.

Корабль, который доставил на Корфу адмирала Ушакова, прибыл ближе к вечеру. Его сопровождали два фрегата – один под русским, другой – под турецким флагом. Это была не только дань уважения Федору Федоровичу, но и некая страховка от нападения британцев. Впрочем, адмирал прибыл в Республику, не афишируя себя, и потому адмиральский вымпел не был поднят на мачте его корабля.

Я встретил дорогого гостя на пирсе и начал было докладывать о своей работе. Но Федор Федорович остановил меня – дескать, потом все расскажешь – и предложил подумать о том, где могли бы разместиться прибывшие с ним офицеры.

– Извини, братец, – сказал он, – не время сейчас разводить политесы. У нас очень много работы. Так что завтра же с утра мы ею и займемся. Надеюсь, что ты того же мнения.

Адмирал улыбнулся и взмахом руки предложил своим спутникам следовать за ним. Федор Федорович хорошо знал крепость, которую он не так давно освободил от французов. А вот бывали ли здесь те, кто прибыл с ним из Петербурга? Этого я не знал…

23 августа (4 сентября) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок. Василий Васильевич Патрикеев, журналист и канцлер Мальтийского ордена

Ну вот, так всегда! Решаются дела можно сказать мирового масштаба, а тут приходится заниматься разной мелочью, вроде скандала в коммунальной квартире. Хотя это как посмотреть…

Сегодня ко мне заглянул Гера Совиных вместе со своей прекрасной половиной. Зашли они посоветоваться. Дело в том, что вчера в Питер приехал тесть Геры, пан Казимир Каминский. Официальная цель его визита – повидать любимую дочь, которая готовилась подарить отцу внука или внучку. Вообще-то пан Казимир мечтал о внуке. Он даже был готов вручить новорожденному свою фамильную карабелу – старинную саблю, которая служила еще прадеду Каминского. Понятно, что в руки столь ценный подарок внук пана Казимира получит нескоро, не раньше того времени, когда ему будет по силам держать тяжелый клинок. Я оценил подарок – карабела была изготовлена в Золингене, а рукоять и эфес ее украшены вставками из бирюзы. «Вещь старинная, цены немалой», как говорила одна из героинь «Места встречи».

А неофициальная цель визита пана Казимира в столицу Российской империи – пожаловаться дочери и зятю на своих соплеменников, которые, узнав, что Барбара вышла замуж за схизматика и москаля, начали активный буллинг Каминского. Вообще-то такого слова в здешних краях еще не знали, но шляхтичи остервенело травили своих знакомых, которые, по их мнению, вели себя недостойно, причем делали они это вполне профессионально.

Для начала с паном Казимиром перестали здороваться и разговаривать его старые приятели. По местечку поползли слухи о том, что Каминский продал свою шляхетскую честь русским за чарку водки и ломоть ветчины. Дальше – больше. Помещик, у которого пан Казимир работал управляющим, стал намекать своему старому боевому товарищу, что, дескать, неплохо будет, если тот поищет себе другое место жительства.

– Пойми, Казик, – говорил он. – Против тебя лично я ничего не имею, но то, что о тебе рассказывают люди… Это порочит и меня.

А когда до пана Каминского дошло то, что рассказывали о его любимой дочери… В общем, хочешь – не хочешь, а жить ему в местечке стало невозможно. И пан Казимир решил навестить дочь, а заодно переговорить с зятем.

– Ты правильно сделал, что пришел ко мне, – успокоил я Германа. – Пану Казимиру сейчас трудно, и ты просто обязан помочь тестю. Ведь в один прекрасный момент терпение у него лопнет, и он пришибет кого-нибудь из своих бывших приятелей. Ну и загремит на каторгу. А вам это надо?

Я предложил «сладкой парочке» не переживать, а пана Казимира пригласил заглянуть ко мне, чтобы поговорить с ним о том, что ему делать дальше.

И вот старый шляхтич сидит напротив меня. Он взволнован, хотя и не показывает это. Но частое употребление польских слов и усиленная жестикуляция говорят о том, что ему не по себе.

Предложив выпить за встречу, я стал осторожно выпытывать у Каминского, что он намерен делать дальше.

– Пан Базыль, – вздохнул он, – я не знаю теперь, куда мне податься. Воевать я уже не могу – годы и здоровье не те. Да и нет теперь ни Польши, ни польской армии. Наняться во французскую армию и отправиться с ней на край света, чтобы помереть от копий черных дьяволов и желтой лихорадки где-нибудь в Санто-Доминго – это не по мне.

– А в русской армии вы не хотели бы послужить? – осторожно спросил я пана Казимира.

– Пан Базыль, я боюсь, что мне тогда придется воевать со своими земляками. Ведь, как я понял, поляки не смирятся с тем, что Польши больше нет на карте мира. У нас теперь часто поют «Мазурку Домбровского»:

Jeszcze Polska nie zginęła,

Kiedy my żyjemy.

Co nam obca przemoc wzięła,

Szablą odbierzemy.[37]

– Петь – это хорошо, – кивнул я. – Только, пан Казимир, скажите мне как на духу – вы сами-то верите, что Польша когда-нибудь снова станет «от моря до моря»? И не эти ли беспочвенные мечты довели ее до нынешнего состояния? Впрочем, давайте вернемся к вашим делам. Как я понял, вы неплохо разбираетесь в лошадях. Нашим хлопцам вскоре предстоит большой поход, причем большей частью в конном строю. По некоторым причинам, о которых я пока не буду вам говорить, они не очень хорошо держатся в седле. Их надо тренировать и обучать ухаживать за кониками. Словом, надо сделать из них хороших кавалеристов. Не могли бы вы стать их наставником в этом деле?

Пан Казимир задумчиво покачал головой.

– Пан Базыль, ваше предложение мне понравилось. Я вот только боюсь, что не справлюсь с обучением ваших людей. Они и без того прекрасные воины.

– Думаю, что справитесь. Кроме всего прочего, вы будете часто видеться с дочкой, зятем. Да и гроши вам не помешают. Ведь так?

– Хорошо, пан Базыль, я согласен! – воскликнул Каминский. – А насчет вашего похода – если что, я готов поучаствовать в нем в качестве волонтера. Надеюсь только, что мне не придется сражаться со своими соотечественниками…

– Там, куда мы отправимся, поляков нет. Так что совесть ваша будет чиста. Значит, по рукам?

– По рукам. За это стоит выпить. Пан Базыль, налейте вашего замечательного вина. Давно я не пил ничего подобного…

6 сентября 1801 года. Французская республика, Лион. Капитан Казбек Бутаев, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

В Лион мы прибыли вчера поздно вечером. Поль, имея, видимо, соответствующие инструкции, доставил нас в гостиницу, которая находилась и не в центре Лиона, но и не на его окраине. Видимо, ее услугами часто пользовались люди Савари. Во всяком случае, здесь никто не надоедал нам лишними расспросами. Всех просто записали в книгу приезжих, поверив на слово в те данные, которые продиктовал им Поль, после чего вручили ключи от номеров.

Мне и Лукину предоставили одноместные номера, небольшие, но достаточно уютные. По дороге мы успели сдружиться с этим добродушным силачом и перешли с ним на «ты». Конечно, я бы предпочел разделить номер с Беатрис, но мне не хотелось компрометировать девушку. Как будут развиваться наши взаимоотношения, бог весть; если все пойдет, как я задумал, то после оформления брачных отношений у нас будет достаточно времени для интима.

Лион мне понравился. Перед революцией он был вторым по величине после Парижа городом во Франции, население которого превышало сто тысяч человек. Лион славился своими шелковыми тканями, которые пользовались большим спросом во многих странах Европы. Но, после восстания роялистов в 1793 году, город был взят штурмом республиканскими войсками, стены его разрушены, а Лион решено было снести, переименовав его развалины в Виль-Аффранши (Освобожденный город). Но, к счастью, этого не произошло. Правда, прибывшая из Парижа «Чрезвычайная комиссия» во главе с генералом Преси развернула широкомасштабный кровавый террор против «неблагонадежных лионцев». Людей безжалостно гильотинировали и расстреливали картечью из пушек. Всего, по данным «Чрезвычайной комиссии», одним из членов которой был Жозеф Фуше, было казнено около двух тысяч человек. Впрочем, точное количество жертв террора неизвестно.

Следствием кровавой вакханалии в Лионе стало почти полное разрушение основы экономики города – производства шелка. Из имевшихся на тот момент мастерских уцелела лишь одна из четырех. В городе начался голод. Местным ремесленникам потребовались годы, чтобы снова наладить нормальную работу. Во многом помог горожанам Первый консул Наполеон Бонапарт, за что жители были ему весьма благодарны.

Обо всем, что произошло совсем недавно в Лионе, я рассказал Лукину. Тот лишь крякнул и покачал головой.

– Не повезло местным обывателям, – сказал он. – Так оно всегда бывает – кто-то власть делит, а достается больше всего простому люду…

Сегодня я вместе с Лукиным и Беатрис решили прогуляться по городу. Поль попытался было отговорить нас, как он выразился, от опрометчивого решения, но потом махнул рукой. Я понял, что он пошлет наблюдать за нами своих соглядатаев. Вот только висящие у нас на хвосте филеры могут сбить нас с толку, и мы не заметим тех, кто действительно представляет для нас опасность. Конечно, вдвоем с Лукиным мы сможем расправиться с дюжиной местных головорезов. Вот только Беатрис… Я попытался было уговорить ее остаться в гостинице, но моя красавица поклялась, что во всем будет слушаться меня и не отойдет от меня ни на шаг. Пришлось взять ее с собой.

Я решил заглянуть в лавки, где торгуют шелком. Во-первых, я хотел сделать подарок Беатрис. Во-вторых, с ее помощью и полагаясь на ее вкус, купить пару кусков шелка для нашей «амазонки» Дарьи Ивановой. Деньги у меня были – мне выдали щедрые «суточные», да и жалованье свое в Париже я тратил достаточно экономно.

Лион, так и не разрушенный якобинцами, был очень красив. Одной из его множества достопримечательностей были так называемые «трабули»[38]. Раньше пешеходное сообщение в старых частях города, тесно застроенных высокими для того времени домами, облегчалось сетью горизонтальных и вертикальных коридоров. Трабуль может быть просто пешеходным проходом сквозь квартал, позволяющим попасть с одной улицы на другую или из одного здания в другое. Иногда это просто узкий коридор внутри здания или проход между зданиями, но иногда трабуль – сложное архитектурное сооружение с лестницами (порой состоящими из нескольких пролетов) и крытыми галереями. В старину существовало несколько входов в трабули – одни были предназначены для знати, другие – для черни.

Мы направились в Круа-Русс – холм в междуречье Роны и Соны. Именно там, по словам нашего сопровождающего, и располагались мастерские ткачей и лавки, в которых можно было купить знаменитые лионские шелковые ткани. Я мило беседовал с Беатрис, впрочем, не переставая внимательно оглядывать людей, попадавшихся мне навстречу. Ничего подозрительного я не обнаружил, хотя меня не покидало чувство, что кто-то пристально смотрит мне в спину. На всякий случай я незаметно для всех сдвинул висевший у меня на поясе нож и расстегнул подмышечную кобуру с пистолетом Ярыгина.

В одной из лавок мы нашли то, что искали – отрезы шелковых тканей с яркими цветочными узорами. Стоили они недешево, но за красоту всегда приходится дорого платить. Даже Лукин, который был «старым солдатом, не знавшим слова любовь», был восхищен прекрасными творениями лионских ткачей. Он раскошелился и купил в подарок своей супруге и дочери шелковые ткани, которые, как он решил, должны были им понравиться.

Расплатившись, мы вышли из лавочки и направились назад в свою гостиницу. Вслед за нами семенил слуга владельца лавочки с покупками. Стоило нам спуститься с Круа-Русс, как произошло то, чего я так не хотел. А именно – в трабуле на нас внезапно напали шестеро неизвестных, вооруженных ножами и пистолетами. Похоже, что они хотели нас просто ограбить. Впрочем, времени на то, чтобы выяснить их подлинные намерения, у нас не было.

На наше счастье, пользоваться огнестрелом они поначалу не хотели. Стрельба среди бела дня могла привлечь внимание посторонних лиц. А с ножом соваться на нас было большой ошибкой с их стороны. Это они поняли, когда четверо из нападавших в течение нескольких секунд оказались на земле. Двоих вырубил я, а двоих молодецкими ударами своих железных кулаков отправил в глубокий нокаут Лукин. Двое уцелевших налетчиков схватились за пистолеты. Не дожидаясь, пока они пустят их в дело, я выхватил «Грача» и двумя выстрелами отправил бандюков к праотцам.

Отразив атаку, мы с Лукиным обозрели окрестности. Белая, как мел, Беатрис неподвижно стояла рядом со мной, напоминая жену Лота, превратившуюся в соляной столп. Сопровождавший нас носильщик присел на корточки, прикрыв голову тюками с шелком. Прохожих видно не было…

Однако вскоре позади нас раздались торопливые шаги, и из-за угла вынырнул наш ангел-хранитель Поль с пистолетом в руке.

– Мсье Алан, не стреляйте, свои! – крикнул он.

Я усмехнулся и спрятал «Грач» в кобуру.

– Прошу извинить меня, Поль, за то, что я не послушался вас. И в самом деле, в Лионе оказалось не совсем безопасно. Обещаю, что я теперь буду с большим вниманием прислушиваться к вашим советам. Как вы думаете, кто это? – я указал на разбросанные по земле тела.

– Кем бы они ни были, мне их ничуть не жалко, – ответил Поль. – А вот этого молодца я вроде где-то встречал.

Поль присел на корточки и заглянул в лицо нокаутированному Лукиным налетчику.

– Только, похоже, он нам уже больше ничего не расскажет. С ним теперь будут беседовать черти в аду, решая, в какой из котлов его посадить.

– Что, я опять перестарался? – озабоченно произнес Лукин, внимательно прислушивавшийся к нашему разговору. – Сколько раз я зарекался бить со всей силы…

Поль пошарил в карманах убитого. Там были какие-то бумаги, замшевый мешочек, в котором позвякивали монеты, табакерка и ключ.

– Помнится, знали его Гербертом Баумом, – сказал Поль. – И был он купцом из Гулля.

– Опять англичане? – спросил я.

– Может быть, может быть, – озабоченно произнес Поль. – Во всяком случае, я бы попросил вас как можно быстрее вернуться в гостиницу и более не предпринимать столь рискованных вояжей.

– Именно так мы поступим, мсье Поль, – ответил я. – Не покажете ли вы нам наиболее короткий путь к гостинице?..

7 сентября 1801 года. Французская республика. Лион. Капитан Казбек Бутаев, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

В тот памятный день в Лионе, когда нас чуть было не порешил местный уголовный элемент, мы еще долго приходили в себя. Проще всего было мсье Полю. Видимо, он получил от своего шефа инструкции на все случаи жизни, и потому, доставив нас в гостиницу, он вместе со своими местными коллегами тут же приступил к следственным действиям. Я не стал соваться не в свое дело, тем более что мне следовало разобраться со своими спутниками.

Капитан-лейтенант Лукин, как человек опытный и побывавший во многих переделках, лишь качал головой и сочувственно поглядывал на Беатрис, которая от испуга все никак не могла прийти в себя.

– Бедняжка, – сказал он. – Эти разбойники напугали ее до смерти. Надо бы ее успокоить. У меня есть немного чудесного рома – может, дать ей выпить пару глотков?

– Не стоит, Дмитрий, – ответил я. – Девушке от спиртного может стать еще хуже. Да и ром твой, наверное, таков, что от него свалится с ног даже ирландец.

Лукин, известный во флоте тем, что еще никому на свете не удалось его перепить, лишь усмехнулся.

Я подошел к Беатрис и попытался ее утешить. Она перестала вздрагивать, крепко обняла меня и зарыдала.

– Алан, как это ужасно! – сквозь слезы бормотала она. – Эти бандиты, они были готовы убить нас! Что мы им сделали плохого? Ты и твой друг расправились с ними! Я знала, что ты настоящий храбрец!

Кое-как успокоив любимую, я отвел девушку в ее комнату. Лукин терпеливо дождался меня, после чего мы решили посидеть в его комнате и выпить по глотку вина.

– Слушай, а ведь эти душегубы поджидали именно нас, – сказал он. – Значит, кто-то знал о нашем вояже. Вот только кто?

– Дмитрий, у нас много врагов, – ответил я. – Те же англичане готовы отдать кучу золота, лишь бы захватить одного из моих друзей. Или меня.

– Да что же вы за люди такие? – удивился Лукин. – Я и сам порой вижу, что вы вроде как не от мира сего. Откуда вы взялись и почему государь так вами дорожит?

– Друг мой, – ответил я. – Прости, но сейчас я не могу рассказать всю правду о нас. Это государственная тайна, которую я должен хранить и без разрешения государя никому не выдавать. Но я обещаю, что придет время, и ты все узнаешь обо мне и о том, откуда мы…

Лукин покачал головой и больше не касался этой темы. А вскоре появился мсье Поль, который вкратце сообщил нам о том, что рассказали на предварительном допросе двое уцелевших налетчиков. Точнее, что-либо членораздельное сообщить мог только один из них. У второго была сломана челюсть, и потому говорить он не мог по техническим причинам.

Все же французским «смершевцам» удалось выяснить, что уничтоженная нами группа собиралась похитить меня, уничтожив остальных моих спутников. Большая часть налетчиков была из числа местных. Только Герберт Баум (как его звали на самом деле было неизвестно) и еще один его сопровождающий, который назвался Стивом, скорее всего, родились по ту сторону Ла-Манша. Со слов бандита, после захвата меня следовало со всеми предосторожностями переправить в Марсель, где меня и британцев поджидала быстроходная шхуна. Далее путь лежал в Порт-Магон на Менорке. Там меня с нетерпением уже поджидали серьезные дяди из Лондона.

Но случилось непредвиденное. У джентльменов вышел полный облом. Но сие совсем не означало, что они на этом успокоятся. И потому, по словам мсье Поля, до Тулона нас будет сопровождать хорошо вооруженный конвой.

– Извините, но такова инструкция, которую я получил от своего шефа, – пояснил нам Поль. – И подписана она самим Первым консулом.

Что ж, против распоряжения начальства не попрешь. Поэтому я не стал возражать и сказал нашему «ангелу-хранителю», что мы согласны выполнять все распоряжения мсье Савари.

Потом мы поужинали втроем – Беатрис заявила, что у нее кусок не лезет в глотку после всего случившегося, и отказалась присоединиться к нашей компании – еще немного поболтали и отправились каждый в свой номер.

Я лег в постель и довольно быстро уснул. Но поспать спокойно мне так и не удалось. Где-то около полуночи в мою дверь кто-то постучал. Я проснулся, достал из лежавшей рядом с моей кроватью кобуры «Грач» и осторожно подошел к двери.

– Кто там? – спросил я.

– Это я, Беатрис… – дрожащим голосом ответила мне любимая.

Я открыл дверь.

Беатрис стояла на пороге в одной ночной рубашке и с чепцом на голове. Она была бледна и напоминала привидение.

– Милый, – прошептал она, – мне страшно. Мне все время кажется, что эти ужасные люди вот-вот ворвутся ко мне. Можно, я немного побуду у тебя?

Я впустил девушку и закрыл дверь на ключ.

– Не бойся, я не позволю никому на свете тебя обидеть.

Беатрис прижалась ко мне, крепко обхватив меня руками. Я, конечно, не был святым Антонием и даже не пытался побороть искушение. Ночнушка Беатрис с легким шуршанием сползла на пол. Она всхлипнула, вздохнула и еще теснее прижалась ко мне…

Наутро, проснувшись (а поспали-то мы всего какие-то пару часов), я накрыл одеялом обнаженное плечо сладко посапывающей Беатрис и стал размышлять, как мне быть.

Можно, конечно, оставить все как есть. Мы будем украдкой от всех встречаться с любимой, не оформляя официально наши отношения. Сейчас так многие поступают – времена неспокойные, сплошные войны и мятежи, и потому люди живут одним днем.

Но мне подобная мысль не совсем нравилась. Беатрис я полюбил и потому не хотел с ней расставаться. Но если я не вступлю с ней в брак, то она для всех будет считаться моей любовницей, что вряд ли ей понравится. А жениться в послереволюционной Франции весьма несложно. Для этого нужно будет явиться в мэрию и там, в присутствии свидетелей, получить документ о заключении брака. Будет сделана соответствующая запись в регистрационной книге, после чего мы станем с Беатрис, с точки зрения республиканского законодательства, мужем и женой.

А вот в России… Тут все гораздо сложнее. Браки считались церковным таинством, и перед венчанием супруга должна была принять православие. Беатрис, выросшая в атеистическом угаре Великой Французской революции, не считала себя твердокаменной католичкой. Так что с этой точки зрения возражений быть не должно. Ну а, учитывая хорошее отношение к нам императора, остальное тоже вполне решаемо.

Возможно, Павел будет не совсем доволен тем, что я нашел себе жену не среди его подданных, но тут уж ничего не попишешь – любовь, она штука такая…

Под окнами отеля по мостовой громко прогрохотал возок, доставлявший продукты на местный рынок. Беатрис заворочалась в постели и стала шарить по ней рукой.

– Ах, милый, – сквозь сон пробормотала она, – я так счастлива… Неужели ты теперь все время будешь со мной?

– Буду, только не все время, – ответил я. – Я человек военный и, выполняя свой воинский долг, вынужден буду покидать тебя, направляясь туда, куда меня пошлют. А все остальное время да, я буду рядом с тобой, даю слово.

– Хорошо, пусть будет так, – прошептала Беатрис. – Я буду ждать тебя столько, сколько понадобится. Я обещаю тебе это и клянусь.

11 сентября 1801 года. Французская республика. Тулон. Капитан Казбек Бутаев, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Мы наконец добрались до цели нашего путешествия – Тулона. Именно здесь нынешний правитель Франции начал свое восхождение к власти, выбив из города роялистов и англичан. Никому не известный артиллерийский капитан, прибывший в осаждавшие Тулон войска республиканцев, блестяще выполнил порученную ему задачу, освободив одну из главных военно-морских баз Франции. А ведь город был сильно укреплен – строительством его фортификационных сооружений занимался сам великий Себастьен Ле Претр де Вобан[39]. Недаром понимавшие толк в этом деле британцы называли его французским Гибралтаром.

С горы Фарон я разглядывал обе гавани Тулона. Они были под завязку забиты кораблями. Помимо французских трехцветных знамен, я увидел русские андреевские флаги и, к моему удивлению, красные стяги османов. Впрочем, туркам не впервой базироваться в Тулоне – еще во времена короля Франциска I здесь отстаивался и ремонтировался пиратский флот Хайреддина Барбароссы. Французы даже отдали туркам один из католических соборов, превращенный грозными корсарами в мусульманскую мечеть.

Я спросил насчет турок у мсье Поля, на что тот просто ошарашил меня. Оказывается, в Тулоне базировались не чисто османские боевые корабли, а галеры и шебеки магрибских пиратов. Формально они были подданными султана и потому имели право поднимать на своих стеньгах флаги Османской империи. С русскими и французами корсары заключили бессрочное перемирие – они не трогали наши торговые суда. А остальные – тут уж кому повезет…

Надо сказать, что превращение Средиземного моря в «зону свободной охоты» пошло лишь на пользу тулонцам. И не только им. Корсары приводили в гавани Тулона захваченные ими призы и тут же распродавали свою добычу. Грузы часто продавались за бесценок – избыток товара вызвал падение цен. Тулонцы скупали их оптом, а потом более мелкими партиями перепродавали партнерам из других городов по более высокой цене. Почуяв запах прибыли, в Тулон слетелись оборотистые дельцы. Они алчно скупали все то, что должно было попасть в другие европейские порты, но по независящим от грузополучателей причинам оказалось в Тулоне.

Как часто бывает в подобных случаях, в Тулон потянулись и те, кто наживается на людских пороках. Моряки, получившие свою долю добычи, обычно не складывали ее в кубышку, а тут же спускали в ближайших кабаках. Жизнь корсара редко бывает долгой – вражеская картечь и сабли с интрепелями[40] часто завершали карьеру «джентльмена удачи». А потому, считали они, лучше хорошенечко погулять на берегу в компании девиц «с пониженной социальной ответственностью», после чего с пустыми карманами и больной головой снова выйти в море.

Оборотная сторона медали всего этого – расплодившиеся в Тулоне банды разбойников, которые грабили на улицах подгулявших мореманов. С ними, однако, местные коллеги Давида Марковича Гоцмана[41] поступали жестко и без затей. Их отправляли на гильотину. Или на вечную каторгу туда, где криминальный элемент долго не заживался.

Наш ангел-хранитель мсье Поль строго-настрого предупредил нас, чтобы мы не вздумали в одиночку заниматься осмотром здешних достопримечательностей.

– Только под охраной вооруженного конвоя, и только в районах, где редко появляются шайки бандитов, – сказал он. – И лишь по делу. А лучше будет, если те, с кем вы захотите увидеться и побеседовать, сами к вам приедут.

Я не стал с ним спорить – приключений в Лионе нам всем хватило за глаза и за уши. Нас поселили в районе, который занимали русские моряки. Улицы здесь патрулировали вооруженные морские служители, с которыми местные разбойнички предпочитали не связываться. Наши орлы, дабы не загружать лишней работой тулонское правосудие, разбирались с пойманными «романтиками с большой дороги» просто и без затей – совали их в мешки, досыпали в них для нужной кондиции увесистые каменюги, после чего топили в лазоревых водах залива.

По прибытии на место мне вручили полученную из Санкт-Петербурга депешу – ознакомившись с местными реалиями, я должен был немедленно следовать на Корфу, где мне предписывалось доложить обо всех наших делах самому Федору Федоровичу Ушакову. Как я понял, операция по захвату Мальты уже вступила в решающую стадию. Но для того, чтобы сбить с толку британскую агентуру (а ее, как сообщил мне мсье Поль, в Тулоне было немало), следовало начать мероприятия по дезинформации противника. Наши люди должны были распространять «абсолютно достоверные сведения» о том, что русские и французы готовятся к нападению на Гибралтар. Дескать, на сей счет уже заключена договоренность с «князем мира» («Príncipe de la Paz»), Первым государственным секретарем Испании Мануэлем Годоем[42]. Годой же в Испании значил намного больше, чем король Карл IV.

Этот человек в 1801 года заключил с Наполеоном Аранхуэсский договор, по которому Испания за создание марионеточного Этрусского королевства во главе с зятем Карла IV отказалась от претензий на заморскую Луизиану и объявила войну Португалии. Годой был назначен главнокомандующим испанскими войсками и во главе 60-тысячной армии 20 мая 1801 года выступил в поход, проведя успешную кампанию в соседнем королевстве. Остряки прозвали ее «Апельсиновой войной»[43]. Португалия по условиям заключенного ею мирного договора была вынуждена закрыть свои порты для британских судов и выплатить Франции, союзнице Испании, контрибуцию в размере двадцати миллионов франков.

Вполне вероятно, что вместе с испанской армией и флотом французам и русским придется брать штурмом «Скалу», но сейчас первоочередной целью была Мальта.

Я расположился в отведенном для нас доме отдельно от Беатрис. Пришлось объяснить моей красавице, что пока не следует слишком уж афишировать наши с ней взаимоотношения. А вот когда мы с ней окажемся на Корфу, где есть православные церкви и монастыри, можно будет с ней обвенчаться. Только Беатрис придется принять православие. Впрочем, из бесед с ней я выяснил, что она толком и не понимает различие между православием и католицизмом. Тем лучше – толковый батюшка (а, как мне сказали, на Корфу они есть) ознакомит мою невесту с основными догматами православия. А по возвращению в Париж можно будет зарегистрировать брак уже по всей республиканской форме. Свидетелями я хочу взять Наполеона и моего хорошего друга генерала Дюрока. Думаю, что они не откажут мне в этой просьбе.

31 августа (12 сентября) 1801 года. Республика Семи Соединенных Островов. Крепость Корфу. Борт 28-пушечного фрегата «Лефкас». Капитан 2-го ранга российского флота Егор Метакса

Теперь у меня под командованием было два корабля – можно сказать, небольшая эскадра. Я находился на захваченном в конце августа неподалеку от Аргостоли британском фрегате «Mercury», отремонтированном на Корфу и получившем новое имя «Лефкас». Федор Федорович решил дать ему имя одного из Ионических островов. А командовать им он поручил мне. При этом бриг «Видо» тоже остался в моем подчинении. К тому же правами, данными ему государем, адмирал Ушаков присвоил мне чин капитана 2-го ранга. Да, быстро я начал расти в чинах – не знаю, к добру ли это. Будем надеяться, что повышение я получил авансом, и мне надо будет своей безупречной службой подтвердить его.

Вчера Федор Федорович вызвал меня к себе и, расспросив о состоянии подведомственных мне кораблей и экипажей, отдал приказ – отправиться к берегам Мальты для рекогносцировки. Как я понял, наш флот совместно с французским в ближайшее время готовится захватить этот остров, по праву принадлежащий России и незаконно удерживаемый британцами.

Всех подробностей плана по захвату Мальты адмирал мне не сообщил, но ясно было одно – удар мы должны были нанести внезапно, и пленить британский гарнизон и корабли, если они будут обнаружены на рейде Валлетты.

Надо сказать, что количество вражеских кораблей на Мальте значительно поубавилось. Часть из них, получив ложную информацию о том, что наш флот готовит сильную диверсию против британцев у берегов Менорки, покинули Мальту и ушли к Гибралтару. Часть кораблей, потрепанная сильным штормом, чинилась в Гранд-Харборе. Но время от времени в Мальту заходили корабли королевского флота, доставлявшие на остров подкрепление и продовольствие. И воду. Надо сказать, что Мальта была одним из немногих островов Средиземноморья, где отсутствовали реки и родники. Поэтому островитяне тщательно собирали в подземные цистерны и резервуары дождевую воду и бережно ее расходовали. А все приходящие на Мальту корабли привозили с собой бочки с пресной водой.

Получив приказ адмирала, я велел своим офицерам подготовить корабли к выходу в море. Боеприпасов и продовольствия у нас было в достатке, больные на бриге и фрегате отсутствовали, сами корабли находились в полном порядке. Я рассчитывал в течение двух недель выполнить то, что поручил мне Федор Федорович, и вернуться на Корфу.

Плавание наше проходило вполне благополучно. По дороге мы встретили всего лишь одно британское торговое судно, которое везло на Мальту груз продовольствия. Мы высадили на него призовую команду и отправили на Корфу. Кратко опросив пленных, я понял, что на Мальте настроение гарнизона скверное. Наша блокада острова дала свои плоды – продовольствия поступало мало, и его едва хватало для того, чтобы накормить британских солдат и офицеров. Расположенные на Мальте части армии короля Неаполя часто оставались голодными, а про местных жителей и говорить нечего – многие из них теперь жалели, что помогали англичанам во время осады в Валлетте французского гарнизона.

Все это было лишь нам на руку. С таким настроением гарнизон острова не должен был яростно сопротивляться нашему натиску. К тому же, как я слышал, островитяне из числа тех, кто сочувствовал нам и французам, уговаривали своих соседей во время штурма перейти на нашу сторону. Помощь от них, конечно, была не такая уж и большая, но все же они хорошо знали город и его окрестности и могли быть нам весьма полезными.

На обратном пути мы встретили несколько небольших парусных кораблей с греческими рыбаками. Они приветствовали нас громкими криками и выстрелами в воздух из длинноствольных старинных ружей. Побеседовав с ними, я узнал кое-что интересное для нас. Например, как рассказал мне один из шкиперов, его знакомый с британской эскадры проговорился, что англичане якобы собираются в ближайшее время эвакуировать свои войска с Менорки. Дескать, этот остров им все равно не удержать, и потому все наличествующие в Средиземноморье корабли и войска следует сосредоточить в Гибралтаре, который, как правильно считают британцы, является ключом, запирающим вход в Средиземное море.

Я слышал, что государь договорился с Первым консулом о том, что в союзе с испанцами необходимо захватить Гибралтар и тем самым окончательно изгнать англичан оттуда, где им делать нечего. Пусть они сидят у себя на острове и не высовываются.

Но мне, скромному офицеру флота Российского, не положено решать подобные государственные вопросы. Мое дело – доставить полученные мною сведения адмиралу Ушакову. А уж Федор Федорович решит, как и кому о них доложить. Политика не для меня – хотя жизнь порой и заставляет ею заниматься…

31 августа (12 сентября) 1801 года. Российская империя. Ладожское озеро неподалеку от Шлиссельбурга. Дмитрий Викторович Сапожников, лейтенант Российского флота и кавалер

– Навались! – скомандовал я, и гребцы изо всех сил рванули весла, да так, что лопасти выгнулись под напором воды. 20-весельный баркас мчался по глади Ладожского озера, приближаясь к стоящей на якоре старой двухмачтовой шняве. Мы решили сегодня испытать новое оружие, которое могло стать своего рода «вундервафлей» в борьбе с британским военным флотом.

Впрочем, новым его можно было назвать условно – катера, вооруженные шестовыми минами, неплохо повоевали на Черном море и на Дунае во время русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Только тогда они были паровыми, а сейчас, из-за отсутствия надежного парового двигателя, шестовую мину к цели транспортировал обычный баркас или вельбот.

Наша конструкция представляла собой заряд пороха весом до полутора пудов, находившийся в медном цилиндре и прикрепленный к концу восьмиметрового шеста. Почему порох, а не что-либо более подходящее? Причина была проста – мы, конечно, работали над новыми видами взрывчатки, и я мог со всей осторожностью утверждать, что первые результаты оказались весьма многообещающими. Но до готового продукта было еще далеко, так что пришлось скрепя сердце, довольствоваться порохом.

С взрывателем тоже были сложности. С помощью электричества взорвать заряд было невозможно из-за отсутствия электровзрывателей. Оставался только старый добрый способ подрыва – с помощью колесцового замка, который приводился в действие в момент удара миной о борт вражеского корабля. Капсюли вот-вот должны были изобрести, но ждать мы не могли – взрыватели, равно как и взрывчатка, нужны были прямо сейчас.

Шест с цилиндром крепился к баркасу с помощью подвижной конструкции, позволявшей выдвигать мину из походного положения в боевое и управлять ей как рычагом. Подобные шестовые мины мы решили использовать для нейтрализации британской эскадры, базировавшейся в Гибралтаре.

Я отдавал себе отчет в том, что команда баркаса, имевшего на вооружении шестовую мину, в момент атаки рисковала своей жизнью. Поэтому, посовещавшись с Лешей Ивановым и адмиралом Ушаковым, мы пришли к выводу, что набирать гребцов и минеров следует среди добровольцев («охотников», как тогда их называли), а производить налет на стоящие на якоре вражеские корабли следовало в условиях плохой видимости – ночью, а если днем, то под прикрытием дымовой завесы.

Два баркаса должны будут установить с помощью примитивной дымовой шашки нечто вроде непроницаемой ширмы между атакуемым кораблем врага и баркасом, вооруженным шестовой миной. Выскочив из клубов дыма, баркас должен был взорвать корабль противника, и, если ему повезет, снова скрыться в дыму. Для надежности крупные корабли следовало атаковать двумя или даже тремя баркасами.

Проверить наши умозаключения в реальной обстановке мы решили на Ладоге. Для этого решено было пожертвовать старой шнявой, которую и без того собирались отправить на дрова. Ее установили на якорь недалеко от государевой тюрьмы, и вот теперь я, управляя баркасом с шестовой миной, атакую первую жертву пока еще нового оружия.

Почему именно я? Мне очень не хотелось, чтобы во время испытания кто-то из гребцов или минеров пострадал. Нет, я прекрасно понимал, что мое присутствие – это еще не гарантия полной безопасности, но все же мне почему-то казалось, что со мной все пройдет без каких-либо косяков, и уж тем более без жертв…

Бах-бабах! Мина, привязанная к концу шеста, со всей дури ударилась о борт обреченной шнявы. Неслабо рвануло! «Что это так бумкнуло?»[44]

Столб черного дыма и воды поднялся до клотиков шнявы. Я на какое-то время оглох и не понимал, что говорят мне гребцы, сидящие в баркасе. Мне казалось, что они просто открывали и закрывали рты, как оглушенные браконьерами караси. Однако мне было ясно, что сейчас на нас сверху посыплются обломки. И я жестом отдал команду как можно быстрее отплыть от обреченного судна.

То, что оно обречено, было ясно всем – в борту корабля-ветерана зияла огромная пробоина, а сама шнява довольно резво погружалась в воду. Я осмотрел своих подопечных – вроде все целы. Хорошо, что я велел гребцами и минерам загодя изготовить что-то вроде примитивных берушей. Уши вроде у всех были целы. Правда, следы контузии присутствовали – некоторые трясли головами, да и взгляд у них тоже был слегка ошалелый.

Звон у меня в ушах вскоре подзатих, и мне стали слышны восторженные крики людей, наблюдавших с двух других шлюпок за нашей лихой атакой. Я посмотрел на то место, где всего несколько минут назад стояла на якоре шнява. Она уже полностью погрузилась в серые воды Ладоги. А на волнах колыхались какие-то деревянные обломки и оглушенная мощным взрывом рыба.

– Господин лейтенант, Дмитрий Викторович! – воскликнул Саша Бенкендорф, который изъявил желание понаблюдать за испытанием нового оружия. – Теперь нам никакой британский флот не страшен! Мы его быстро утопим!

– Ну, это как сказать, – ответил я. – Шестовые мины – оружие мощное, только не всегда с ними можно к кораблю противника подкрасться. Вот если бы у нас были торпеды…

Увидев его недоуменный взгляд, я вспомнил, что в этом времени «торпедами» называли электрических скатов, и решил побеседовать на эту тему немного попозже и наедине. Не всем следовало знать об оружии, которым пользовались люди во время боевых действий на море в начале двадцать первого века. Достаточно будет, что теперь шестовые мины, придуманные во второй половине девятнадцатого века, уже появились на свет и скажут свое веское слово в войне с «повелительницей морей». Мы же теперь сможем доказать британцам, что они явно поспешили, присвоив себе этот титул…

2 (14) сентября 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский дворец. Василий Васильевич Патрикеев, канцлер Мальтийского ордена

Не зря императора Павла за глаза называли «Русским Гамлетом». Приступы рефлексии часто посещали его, заставляя порой отказываться от принятых уже решений.

Вот и сейчас император неожиданно засомневался в необходимости уже запланированного похода в Индию. «А нужен ли России этот поход? – думал Павел. – Не станет ли он таким же разорительным и бесполезным, как Итальянский поход Суворова? Да, фельдмаршал разбил в пух и прах французов, освободил Италию от якобинцев и спас от разгрома австрийцев. А что взамен? Предательство имперцев, разгром корпуса Римского-Корсакова в Швейцарии и окружение русской армии, которую спас гениальный старик, пробившийся через горы и заснеженные перевалы».

Чтобы разрешить свои сомнения, Павел пригласил меня к себе. Я давно уже стал кем-то вроде «тайного советника царя», человеком, который, зная о том, что произошло в нашем времени, мог бы предостеречь императора от роковых ошибок.

– Скажите, Василий Васильевич, – спросил он, – так ли необходим этот поход для нас? В конце концов, мы могли бы просто защитить европейские владения Франции от покушения на них других держав. В этом, как мне кажется, тоже будет немалая наша заслуга перед Первым консулом. А тащиться куда-то за тридевять земель…

Павел поморщился и стал тереть ладонью некстати разболевшуюся голову.

– Государь, – сказал я, – может быть, отложим наш сегодняшний разговор? Вы себя плохо чувствуете, и дальнейшее его продолжение лишь ухудшит ваше самочувствие.

– Ничего, Василий Васильевич, сейчас все пройдет. К тому же отложенный разговор заставит меня раз за разом возвращаться к этому проклятому вопросу.

– Ну что ж, тогда вот что я думаю о грядущем Индийском походе. Ведь вы решили провести его еще тогда, когда неведомые силы не закинули нас в ваше время. Желание ваше наказать Британию переполошило ее обитателей, и на вашу жизнь готовилось покушение. Впрочем, успешным оно оказалось лишь в нашем времени. В настоящей же реальности вы, государь, остались живы, а нападение эскадры адмирала Нельсона на Ревель закончилось полным провалом. Борьба с Англией продолжилась, и союзником в ней стал Наполеон Бонапарт, хитрый политик и гениальный полководец. Нужно ли было заключать с ним союзный договор? Я считаю, что нужно. На данном витке истории, которая, как вы знаете, развивается по спирали, цели России и Франции на время совпали. И этим следует воспользоваться.

Только во время будущего похода каждая из сторон в первую очередь будет думать о своих интересах. В чем же я вижу интерес России? Первый и главный – заставить Англию прекратить внешнюю экспансию и отвлечь ее внимание от России. Наша империя должна усилить свое продвижение на юг и восток, обживая огромные и малонаселенные территории, богатые природными ресурсами. Гениальный русский ученый Михайло Ломоносов в свое время пророчески писал, предсказывая, что русские Колумбы первыми освоят полярные и дальневосточные просторы. «Таким образом, путь и надежда чужим пресечется, российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном и достигнет до главных поселений европейских в Азии и в Америке».

– Я был ребенком, когда умер Ломоносов, – задумчиво произнес Павел. – Жаль, что тогда я не смог понять все величие его ума. Продолжайте, Василий Васильевич, я вас внимательно слушаю.

– Путь России «навстречь солнцу» начался еще до Ивана Грозного. Великий Петр организовал экспедицию к берегам Америки, после которой русские промышленники и моряки стали осваивать суровые земли, населенные племенами, которые со своим примитивным оружием не боялись вступать в схватку с вооруженными пищалями и пушками казаками и стрельцами.

– Но вы же знаете, Василий Васильевич, – обиженно запыхтел Павел, – что совсем недавно я учредил Российско-Американскую компанию. Добытую на Камчатке и Русской Америке пушнину с выгодой продают в Китае, закупая там чай и фарфор.

– Знаю, государь, знаю. Но ведь и наши недоброжелатели не дремлют. В 1778 году у берегов Аляски побывал знаменитый британский путешественник Джеймс Кук. Он прошел через Берингов пролив, попытался войти в Чукотское море, но, наткнувшись на сплошные ледяные поля, повернул назад. На Алеутских островах Кук встретил наших промышленников. Простодушные русские дали британцу карту здешних мест, с координатами островов, о которых Кук раньше даже не слышал. «Просвещенный мореплаватель» без зазрения совести срисовал эту карту, дав якобы «открытым» им островам свои названия.

– Нехорошо он поступил, – насупился Павел. – Впрочем, жители Сэндвичевых островов убили и, говорят, даже съели Кука. Наверное, дикари поступили так не случайно.

– Есть несколько версий гибели Кука. Только сейчас разговор пойдет не о нем. России надо закрепить за собой побережье Тихого океана. А на юге, куда, собственно, и двинутся будущим летом наши войска, необходимо усмирить кочевников, которые регулярно совершают набеги на русские поселения и форпосты. Необходимо урегулировать наши сложные взаимоотношения с Персией, которая, подстрекаемая Англией, оказывает поддержку немирным горцам, похищающим мирных людей и грабящим караваны купцов.

– Я знаю об этом, Василий Васильевич. Действительно, рубежи наши должны быть надежно защищены. Пожалуй, будущий поход поможет нам обеспечить их безопасность. Надо только как следует потрудиться нашим дипломатам, чтобы не получилось, как после Итальянского похода Суворова.

– Граф Ростопчин опытный политик, он не допустит, чтобы нас снова обманули. К тому же мы имеем то, чего нет у других, – знания о том, что произошло в нашем времени. Да и я, государь, всегда к вашим услугам…

– Благодарю вас, Василий Васильевич, – Павел подошел и обнял меня за плечи. – Я ценю вашу помощь. А также то, что вы помогаете нам бескорыстно, не требуя высоких почестей и наград. Это ценно вдвойне. Я буду рад, если вы сегодня отобедаете вместе со мной. Да и семья моя очень будет рада вас увидеть. Вы согласны?

– Приму ваше приглашение с благодарностью, ваше величество. Для меня это большая честь…

14 сентября 1801 года. Неподалеку от острова Прасони. Борт 48-пушечного фрегата «Святой Николай». Контр-адмирал Александр Андреевич Сорокин

Занятно, но этот остров неподалеку от Мореи[45] греки называли Змеиным островом, или Фидониси, так же как остров на Черном море, неподалеку от которого Федор Федорович Ушаков изрядно намял бока туркам.

Сегодня же нам придется посостязаться с английским бригом, который занесло ветром в эти места. Возможно, что британцы рыскали здесь, надеясь перехватить каботажные суда, груженные пшеницей и оливками. Они следовали из Хандака[46] на Кандии в Пирей или Патры. Наши корабли сопровождали лишь большие конвои с грузами для базировавшегося на Корфу флота. А мелкие греческие фелюги и турецкие чекермы обычно следовали к своим портам в одиночку и потому легко становились добычей британских военных кораблей.

Только сегодня бригу, носившему игривое имя «Бэтси», не повезло. Его командир слишком поздно понял, что столкнулся с русским военным кораблем, причем намного сильнее и быстроходнее, чем его бриг. К чести англичанина, он не выбросил белый флаг, а попытался оказать сопротивление. Британец был вооружен дюжиной карронад, из которых бриг открыл беглый, но неточный огонь по нашему фрегату.

«Святой Николай» в ответ выпалил по строптивому англичанину из бортовых орудий. Этого оказалось вполне достаточно. По всей видимости, наше ядро угодило в сложенные у пушек неприятеля пороховые заряды. Прогремел взрыв, после которого вспыхнувшее на бриге пламя охватило корабль. Экипаж «Бэтси» даже не пытался тушить пожар. Моряки в панике начали прыгать за борт. Вскоре на бриге прогремело еще несколько сильных взрывов.

Я приказал спустить на воду шлюпку, чтобы подобрать тонущих, хотя по своему опыту знал, что большинство матросов королевского флота не умеют плавать. Тех же, кто умел, оказалось действительно не так уж и много. Шлюпка наша подошла к британскому бригу, когда из воды были видны лишь верхушки его мачт. А в воде барахтались, ухватившись за обломки рей, не более дюжины моряков.

Вскоре спасенных доставили на борт «Святого Николая». Большинство из них были простыми матросами, но двое, судя по их красным мундирам, служили в королевской морской пехоте. Я сразу обратил внимание на рослого сержанта с багровой рожей и пудовыми кулаками. Он злобно смотрел на меня и что-то бормотал себе под нос.

– Михаил Петрович, – подозвал я вахтенного офицера, – видите того красавца? Я бы попросил вас связать его, да покрепче. Кажется мне, что он может начать буйствовать, и тем самым причинит нам немало хлопот.

– Будет исполнено, Александр Андреевич, сейчас боцман увяжет его, да так, что этот красномордый и пальцем не пошевелит.

Вскоре «Святой Николай» поставил все паруса и двинулся в сторону Кандии. Мне захотелось узнать у тамошних рыбаков-греков, что происходит в водах, омывающих их остров. Но не успели отбить и две склянки[47], как вахтенный офицер подбежал ко мне и доложил, что сигнальщик обнаружил справа по курсу фрегата на расстоянии кабельтова[48] барахтающегося в воде человека.

– Прикажете спустить шлюпку? – спросил он.

– Спускайте. Нельзя же пройти мимо и оставить на верную гибель живую душу.

Я видел в подзорную трубу, как наши моряки втащили в шлюпку человека, который, словно клещ, вцепился в деревянный обломок и не хотел выпускать его из рук.

Вскоре несостоявшегося утопленника подняли на борт фрегата. На нем было лишь насквозь промокшее нижнее белье. Если судить по его внешнему виду, это был или грек или турок – смуглый, с карими глазами и с изрядно поседевшей бородой.

Я приказал налить спасенному полкружки крепкого рома. Сделав глоток, он закашлялся, выругался по-турецки, но вроде пришел в себя и стал разглядывать обступивших его русских моряков.

– Кто ты и каким образом оказался в море? – спросил его по-гречески один из матросов, хорошо знавший язык эллинов.

– Меня зовут Мурад, – ответил спасенный, – я купец и судовладелец из Селаника[49]. Несколько дней назад я вышел из Хандака на своей чекерме с грузом оливкового масла. Плавание наше проходило без происшествий, но сегодня утром нас остановил в море какой-то бешеный британец, который сразу же начал обстреливать картечью мое судно.

А ведь мы даже не пытались скрыться от него, – тяжело вздохнул турок. – Приказал бы он нам остановиться – мы бы остановились. Потом на чекерму высадился десяток морских пехотинцев в красных мундирах. Они обшарили трюмы нашего корабля и, не найдя там ничего ценного, страшно разозлились. Словно разбойники, солдаты короля Георга набросились на нас и отобрали у меня и у моих людей все ценное. Когда же мой помощник не захотел отдавать свой кошелек, старший этих сыновей греха так ударил беднягу Саида, что тот упал, ударился головой о мачту и умер.

– А что было потом? – спросил я.

– Потом нас всех загнали в трюм, разлили на палубе оливковое масло и подожгли. Почти все мои матросы сгорели заживо. Мне посчастливилось открыть люк и выбраться на палубу. Схватив обломок весла, я прыгнул за борт и с ужасом наблюдал за тем, как гибнут мои люди и мой корабль. Потом волны долго носили меня по морю. Я уже совсем отчаялся и хотел, выпустив из рук спасительный обломок, отдать свою душу на волю Аллаха. Но, видимо, Милостивый и Милосердный решил, что еще не настало мое время. Я заметил парус на горизонте и стал взывать о помощи. Остальное вам известно…

– Так-так-так, – я повернулся к вахтенному офицеру. – Михаил Петрович, приведите-ка того пленного англичанина, ну, который в красном мундире и с красной рожей…

Увидев связанного сержанта турок, сначала побледнел, а потом покраснел и попытался вцепиться британцу в глотку. Мы с трудом оттащили его от красномундирника.

– Это он убил моего помощника и поджег мой корабль! – вопил купец. – Его надо повесить на рее, как разбойника и убийцу.

– Уважаемый Мурад-эфенди, – я решил успокоить не на шутку разошедшегося турка. – Наш фрегат следует на Корфу, где сейчас находится эскадра Кадыр-бея. Ему-то мы и передадим этого мерзавца. Пусть он решит, как ему следует поступить с британцем, который ничем не лучше грабителя с большой дороги. Думаю, что османские палачи продемонстрируют ему все свое умение. И обычной виселицей он не отделается…

4 (16) сентября 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок. Василий Васильевич Патрикеев, журналист и канцлер Мальтийского ордена

– Вот, почитайте, Василий Васильевич, – сказал мне граф Ростопчин, протягивая несколько листов бумаги, исписанных аккуратным почерком. – Я тут изложил экстрактно некоторые свои соображения по поводу государства, с которым мы граничим и с которым воевали несколько раз.

Я бросил взгляд на написанное Ростопчиным и сообразил, какое именно государство Федор Васильевич имел в виду.

Надо сказать, что северную проблему нам так или иначе пришлось бы решать. Не сейчас, так через пять лет или десять. Шведское королевство, которым в данный момент правил Густав IV, считалось нашим союзником. Но, зная переменчивый характер короля, союзные отношения в любой момент могли превратиться во враждебные. И на то было немало причин.

Первая и основная – Густав IV считался личностью неуравновешенной и склонной к различным экстравагантным поступкам. Под влиянием своего дяди – герцога Зюдерманландского – он увлекся оккультизмом и люто возненавидел идеи французского Просвещения. Идеалом для Густава стал король Фридрих Великий и, как ни странно, император Павел I. Король также рассчитывал на то, что в союзе с Россией ему удастся заполучить Норвегию, которая в то время находилась в зависимости от Дании. Для этого Густав был готов жениться на дочери Павла великой княжне Александре.

Только случившееся потом в сентябре 1795 года в Санкт-Петербурге закончилось громким скандалом. В самый последний момент, в день, когда должны были подписть брачный контракт, Густав публично отказался от своего слова, данного им императрице Екатерине II и великой княжне Александре. Причиной стало желание невесты остаться в православии. Говорят, что именно тогда Екатерина получила первый инсульт, который вскоре привел ее к скорой кончине.

Павел же прямо винил шведского короля во всех несчастьях, свалившихся на его дочь. Как известно, Александра в конце концов вышла замуж за венгерского палатина Иосифа – брата австрийского императора Франца. Дочь русского царя умерла в Буде вскоре после рождения дочери.

С заключением союза с Бонапартом отношения между Россией и Швецией окончательно испортились. К тому же Павел не собирался воевать с Данией, чтобы отобрать у той Норвегию и передать ее Швеции. У императора были несколько иные планы на эти территории. Немалую роль сыграло и британское золото, которое щедро полилось в карманы шведского монарха. Испытывая стойкое безденежье, Густав увеличивал налоги, что вызывало недовольство его подданных. Он даже был готов заложить герцогу Мекленбургскому город Висмар в Шведской Померании[50].

Имея такого беспокойного соседа на северных рубежах империи, Россия всегда должна быть начеку. Вполне вероятна такая же ситуация, которая случилась при отце ныне правящего монарха, Густаве III. Тогда русская эскадра готовилась отправиться в Средиземное море, а наиболее боеспособные сухопутные части – на юг. Вот-вот должна была начаться война с Турцией, завершением которой должно было стать взятие Константинополя. Но шведский король напал на Россию, и вместо Средиземного моря нашим кораблям пришлось сражаться со шведами на Балтике.

– Федор Васильевич, – сказал я Ростопчину, – с королем шведским нам так или иначе придется воевать. Только вопросы войны и мира решает у нас император. Как вы считаете, согласится ли государь с нашими рассуждениями?

– Василий Васильевич, император хорошо понимает, с кем он имеет дело. И к королю Густаву он не испытывает никакой симпатии. Только вот причины для объявления войны должны быть основательными. Зная, как государь относится к британцам, неплохо было бы добыть достоверные сведения о том, что Стокгольм вступил в тайный альянс с Лондоном. Учитывая близость Швеции к нашим границам, было бы весьма опрометчиво уповать на благоразумие короля Густава.

– Согласен с вами, Федор Васильевич. Надо будет ориентировать всю нашу агентуру на добывание таких сведений. И потихоньку готовиться к военной кампании. Она должна пройти молниеносно. Желательно все закончить к весне будущего года. Вторжение в шведские рубежи следует провести по льду Ботнического залива. В таком случае ни шведские, ни британские военные корабли ничем не смогут помочь своему сухопутному войску. Король Густав и глазом не успеет моргнуть, как наши егеря и казаки окажутся под стенами Стокгольма.

– Полагаю, чтобы окончательно обезопасить Петербург, во вновь заключенном мирном договоре должно быть заявлено об отторжении от Швеции Финляндии.

– И об Аландских островах не следует забывать. Кроме того, чтобы привлечь к антишведскому альянсу Пруссию, я вижу смысл предложить ей часть Шведской Померании…

– А если мы пообещаем Дании закрепить за ней на вечные времена Норвегию, – подхватил Ростопчин, – то можно прирастить наши владения на севере за счет примыкающих к нашей границе норвежских земель.

– Федор Васильевич, – улыбнулся я, – не будем делить шкуру неубитого медведя. Давайте-ка с вами посидим, подумаем, как нам лучше донести до государя необходимость шведской кампании. Я подготовлю справку о войне со шведами в нашей истории в 1808–1809 годах, которая закончилась свержением короля Густава IV и заключением Фридрихсгамского мирного договора, по которому Финляндия была присоединена к России. Кстати, та война стала последней войной между Швецией и Россией. Более мы со свеями не воевали, хотя взаимоотношения между нашими странами не всегда были дружественными.

– Любопытно, любопытно, – произнес граф Ростопчин. – Я с большим интересом почитаю, чем все закончилось в вашей истории. Может быть, кое-что из произошедшего пригодится и нам. Все-таки хорошо, когда можно заглянуть в будущее и исправить в нем сделанные в вашей истории ошибки, дабы не повторить их в нашей истории…

4 (16) сентября 1801 года. Санкт-Петербург. Поручик Лейб-гвардии Семеновского полка Александр Бенкендорф

Из Астрахани я отправился в Петербург с докладом о положении дел на Каспии. Опять стучали копыта курьерской тройки, опять под дугой звенел колокольчик, а по обочинам российских трактов мелькали поля и села. Я торопливо глотал еду в придорожных трактирах и на постоялых дворах, ожидая, пока мне сменят лошадей или починят упряжь.

Я мчался не только для того, чтобы побыстрее справить государеву службу, но и для того, чтобы наконец увидеть свою любимую Дарью – девушку из будущего. Я очень по ней скучал. Надолго разлучившись с ней, я понял, что не могу жить без нее. Правда, буду ли просить руки Дарьюшки у ее отца, уважаемого Алексея Алексеевича, я пока не решил. Боязно как-то. Да и, похоже, что скоро начнется большой поход русского войска против англичан, в котором я непременно должен буду участвовать.

В том, что такой поход состоится, я уже не сомневался. Государь окончательно решил наказать подлых островитян за все их гнусные дела. К тому же вместе с нами на юг двинутся французские полки. Об этом было решено на встрече нашего канцлера графа Ростопчина с Первым консулом в Кёнигсберге. Отправится ли сам Наполеон Бонапарт в этот поход, пока не известно. Не исключено, что и отправится – уж больно неугомонным был этот корсиканец. Во всяком случае, таковым он мне показался, когда я увидел его в Пруссии.

Из записочек моей ненаглядной Дарьи, которые я получал в Астрахани, мне стало известно, что и в Петербурге вовсю уже идет подготовка к походу. Даша тоже помогала нашим солдатам готовиться к нему. Она обучала горных егерей – так теперь стали называть солдат, которые должны были воевать с неприятелем в горах – карабкаться по скалам, уметь находить безопасные пути для передвижения по горным кручам, словом, воевать там, где им раньше не приходилось этого делать.

Моя любимая нигде не терялась. Если нужно, то плавала, как рыба, скакала по скалам, как горная козочка, или дралась, как разъяренная пантера. Повезло мне с невестой. Только справлюсь ли я с такой амазонкой? Нет-нет да охватывает меня робость – не придется ли мне, подобно Гераклу при дворе лидийской царицы Омфалы, исполнять роль ее служанки, облачившись в женскую одежду?

Нет-нет, моя Дарья не такая. Она совсем другая – добрая и ласковая девушка. И я буду ее любить, впрочем, помня, что в случае измены она меня строго накажет. Но надеюсь, что такого не случится…

Чтобы отвлечься от дурных мыслей, я доставал бумаги, которые вез в Петербург, и еще раз тщательно их изучал. Надо сказать, что в отдаленной на две тысячи верст территории творились порой весьма странные дела. В степях, прилегающих к Астрахани, шалили кубанские татары, и потому путешествовать там было небезопасно. Но русские негоцианты были людьми не робкого десятка и, хорошенько вооружившись, везли в Астрахань свои товары, чтобы продать их с выгодой восточным купцам.

До начала смуты, которой была охвачена Персия после убийства Ага Мохаммеда – первого шаха из династии Каджаров, – из Астрахани шли караваны судов в порты персидских провинций Астрабад, Мазандеран, Гилянь. На каспийском побережье города Дербент, Баку, Куба и Шемаха были главными транзитными пунктами в торговле с Европой, Индией и Кавказом. Еще один транзитный путь шел от берегов Черного моря в Грузию, а затем к Кубе, Шемахе, Баку или Гяндже, Ленкорани и далее в Персию. Другой дорогой был Аракс, центрами переправы через который были Нахичевань и Джульфа. Существовал и торговый путь до Тбилиси через Шемаху или Ленкорань к Джаваду, Шуше и далее на Гянджу с Тифлисом.

Энзилинский порт, находящийся в Гилянской провинции, был удобен для торговли купцам из Багдада, Исфахана, Хамадана, Езды и других внутренних районов Персии. Особенно выгодные были стоянки у Астрабада и Мазандерана – это были удобные транзитные пункты для торговых связей с азиатскими ханствами, Афганистаном, Индией и внутренними районами Персии. Сухопутных же караванных путей в Россию к Астрахани было два. Один проходил от Дербента через Кабарду, но здесь торговля велась слабо. Другой связывал Среднюю Азию через Бухару, Хиву и Гурьев с Астраханью. Но караванная торговля по нему была опасной из-за частых нападений кочевников. К тому же торговлю с азиатскими ханствами Россия вела в Оренбурге и Троицкой крепости.

Особенно много азиаты вывозили ткани, изготовленные на российских мануфактурах. Я изучил документы Астраханской таможни и узнал, что за четверть века из Астрахани в ханства, лежавшие к югу от Оренбурга, было вывезено 23 585 аршин тканей стоимостью 632 рубля 48 копеек. Причем только за 1781–1787 годы сюда было вывезено девять десятых всего количества русских тканей. Не менее выгодной была торговля железными и стальными изделиями.

Я понял, что наши войска должны своим походом не только наказать британцев, посмевших поднять руку на нашего государя, но и наладить безопасную торговлю российскими товарами. А для этого следовало учредить фактории, а еще лучше взять под руку нашего императора города, лежавшие на побережье Каспия. Это были Баку, Энзели, Мазандеран и Астрабад. И сделать это как можно быстрее, лучше одновременно с началом движения нашей армии на юг. Об этом я тоже хочу доложить государю и Василию Васильевичу Патрикееву. Если государь и не сразу поймет всю выгоду нашей торговли с азиатскими державами, то Василий Васильевич мгновенно оценит это и сделает надлежащие выводы…

4 (16) сентября 1801 года. Российская империя. Мыза Лахта неподалеку от Санкт-Петербурга. Андреас Пипер, оружейных дел мастер

По дороге в Петербург я успел тысячу раз проклясть себя за то, что, не раздумывая, согласился на предложение этого герра Розена. Да, русские много чего мне наобещали – но в Цоппоте у меня все же был какой-никакой, но доход, положение в обществе, достаточно успешная мастерская… Конечно, из мастеров цеха меня никто не выгонял, а мастерскую я оставил по доверенности одному из своих товарищей – мы договорились, что либо я вернусь не позднее следующего лета, либо он купит у меня мастерскую за оговоренную сумму (чуть меньше, чем обычно, но зато я знал, что она попадет в хорошие руки). И, взяв с собой наиболее ценные станки, образцы моих ружей и двоих подмастерьев, Армина Берендта и Ахима Кауфманна, отбыл на шхуне «Бригитте» в далекий Санкт-Петербург.

Я подозревал, что обещания обещаниями, а что будет на самом деле, неизвестно. Но позавчера в порту, увидев предъявленное мною письмо, чиновник вежливо поклонился и попросил меня подождать в соседнем – и достаточно уютном – кабинете.

– Герр Пипер, не сомневайтесь – согласно распоряжению, никаких пошлин с вас взиматься не будет. За вами скоро приедут, а пока я распоряжусь, чтобы вам сделали чаю с бубликами и крендельками.

На столе стоял самый настоящий русский самовар – я о таких только слышал, – из трубы которого шел дым. Слуга почтительно ознакомил нас с устройством этого агрегата, поставил на стол три чашки, сахарницу со щипчиками и огромное блюдо с этими самыми кренделями (по форме они напоминали наши брецели, но оказались сладкими – и весьма вкусными) и вязанкой бубликов (это кольца из теста, посыпанные маком).

Ждали мы недолго, но за это время Ахим успел сожрать более половины тарелки бубликов, пока я строго на него не посмотрел. А потом распахнулась дверь, и на пороге я увидел человека в необычной униформе. И он заговорил на неплохом немецком:

– Здравствуйте, герр Пипер, добро пожаловать в Петербург! Меня зовут Дмитрий Сапожников, на первых порах я буду вашим Вергилием[51]. Ваши станки и багаж уже по пути в вашу новую мастерскую. Там же находится ваш новый дом и флигель для молодых людей.

– Спасибо, герр… – я никак не мог выговорить это имя.

– Зовите мне просто Дмитрий, у нас это без разницы.

Почему-то мне показалось, что и он из этих «новых русских» – его форма обращения столь разительно отличалась от того, к чему я привык в Пруссии – да и успел увидеть здесь, в порту. А предложить называть себя по имени… это редкость, тем более что он был явно человеком определенного статуса. Ну что ж… давно меня не называли по имени – последней была моя незабвенная Вальтрауд, но, может, так оно и в самом деле будет проще.

– Митри… А меня зовите тогда Андреас. Вам это, конечно, уже известно…

– А это, я так понимаю, герр Кауфманн и герр Берендт.

– Ахим и Армин.

– Очень приятно. Карета, что называется, подана. Пойдемте. – И он пошел вперед.

Прежде чем последовать за ним, я наклонился к обоим подмастерьям и угрожающе прошипел:

– Для вас я все еще герр Пипер, не забывайте.

По дороге меня поразила красота города. Увидев мое восхищение, Митри улыбнулся:

– Когда вы обустроите свое жилье, вам покажут Петербург и окрестности. Поверьте, это самый красивый город в мире. Что бы там ни говорили парижане, лондонцы и москвичи… А пока мы едем на север – мы решили, что, раз уж мы работаем над секретными образцами оружия, лучше уж это делать там, где не будет соглядатаев.

Ехали мы почти час, но то, что я увидел, когда мы приехали, меня сначала насторожило. Мы въехали через ворота в высокой стене, причем солдаты, несущие службу, весьма придирчиво осмотрели бумагу, которую им протянул Митри. Увидев мой недоверчивый взгляд, он усмехнулся:

– Вы сегодня получите такой же пропуск, а также бумагу, по которой вас в любой момент отвезут в город – и вы сможете договориться о том, где и когда вас забрать. Бесплатно. Никто вас здесь насильно держать не будет. Это для того, чтобы секреты производства – и даже сведения о том, что именно мы производим – не просочились туда, куда не надо.

– Понимаю. Шпионы?

– И не только. Может быть, кто-то разболтает то, что он видел, – и это рано или поздно дойдет до наших врагов. Или конкурентов в других странах, не обязательно враждебных. А это нам не очень-то и нужно. Приехали! Вот ваш дом.

Мое новое обиталище было весьма добротно построено и раза в два или даже три побольше того, в котором я жил в Цоппоте. Обставлен он был удобной мебелью, а для подмастерьев был немалого размера флигель с комнатами для еще троих молодых людей.

– Обживетесь чуть позже, а пока пойдем, посмотрим мастерскую, а затем уладим формальности.

По дороге я обратил внимание, что дома мастеров находились в западной части городка, посередине расположились длинные здания складов, пара харчевен и две конторы, а на востоке – мастерские. Митри рассказал, что отсюда в центр русской столицы был доставлен огромный камень, на котором ныне возвышается памятник русскому императору Peter dem Großen[52] работы французского скульптора Фальконе. Меня заинтересовали устройства, с помощью которых русские передвигали по земле огромную каменную глыбу. Митри обещал чуть позже рассказать об этих устройствах и о других хитростях русских мастеров.

Мастерская моя, как и мой дом, тоже была больше, чем в Цоппоте, и, что немаловажно, у нее было свое водяное колесо, которое вращал протекавший неподалеку ручей. А формальности заключались в том, что в одной из контор мне выдали пропуска на меня и моих подмастерьев, бумагу на пользование транспортом в город и контракт, в котором была указана сумма, которую мне назвал герр Розен, безо всяких вычетов. И немалая сумма подъемных, под отдельную расписку.

– Если вам что-либо понадобится для вашей мастерской, – сказал мне чиновник, оформлявший все эти бумаги, – то вы либо закажите это через нас, либо закупите сами и подайте нам счет, и мы возместим ваши затраты.

Мы с Митри вышли и пошли в сторону моего нового дома. Мой Вергилий тем временем показывал мне:

– Вон в тех складах можно приобрести за малые деньги практически все, что вам может понадобиться для работы – а если это по заказу казны, то эти деньги вам возместят в конторе, не забудьте только взять счет. Там – продуктовый магазин. А вон у той площади – три ресторации, одна русская, одна французская и одна немецкая. Цены там намного ниже, чем в заведениях в городе, а качество, как правило, ничуть не хуже. Там же находится более дешевая столовая для ваших подмастерьев, да и сами можете там иногда перекусить – я так иногда и делаю, особенно когда времени нет… Ну что ж, располагайтесь, отдыхайте, герр Пипер, а завтра вам покажут то, что уже имеется. И обсудят с вами, в чем будет заключаться ваша работа. Не бойтесь, если у вас будут предложения по существу, мы вас выслушаем и, вполне вероятно, внедрим ваши идеи в производство.

Глава 5. По морям, по волнам…

5 (17) сентября 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский дворец. Василий Васильевич Патрикеев, канцлер Мальтийского ордена

Сегодня ко мне заглянул мой старый знакомый, полковник конной артиллерии Алексей Ермолов. В свое время он оказался в опале у государя, потом был им прощен, после чего неплохо себя показал в сражении при Ревеле. Сейчас Алексей Петрович занимался подготовкой вверенной ему части к Индийскому походу.

Но пришел он не по делам службы. Ермолов попросил меня походатайствовать за своего родственника, сына командира Полтавского легкоконного полка, бригадира Василия Давыдова. Звали семнадцатилетнего юнца Денисом. Да-да, Ермолов хлопотал о Денисе Давыдове, который в нашей истории прославился не только как поэт, но и как партизан.

Суть же просьбы Алексея Петровича заключалась в следующем. Отец парня решил определить его в кавалергарды. Только Денис Давыдов по своим кондициям меньше всего был похож на кавалергарда. В этот полк гвардейской тяжелой кавалерии брали исключительно дворян, причем обязательно рослых и представительных. А Денис, хотя и был отпрыском старинного дворянского рода, не мог похвастаться ни ростом, ни статью.

– Василий Васильевич, – убеждал меня Ермолов. – В свое время великий Суворов, увидев девятилетнего Дениса, заявил, что сей отрок будет военным и совершит немало подвигов.

– Добро, Алексей Петрович, – да будет так! – ответил я. – Носить Денису кавалергардский супервест[53] с мальтийским крестом. Только прославится он в гусарах. Ведь для этого рода кавалерии он более подходит и по росту, и по темпераменту.

Ермолов кивнул и протянул мне прошение Дениса Давыдова. Я положил его себе в папку, дабы при первой же аудиенции у императора вручить сию бумагу Павлу.

Алексей Петрович начал меня благодарить, но я остановил его, поинтересовавшись, как скоро я могу увидеть новоиспеченного кавалергарда.

– Да хоть сейчас, Василий Васильевич! – воскликнул Ермолов. – Я попросил его обождать во дворе Михайловского дворца. Если позволите, я схожу за ним.

Вскоре он вернулся вместе с юношей довольно хлипкого телосложения с едва пробивавшимися усиками. Но, несмотря на возраст, будущий поэт и партизан держался молодцом.

– Ну, здравствуй, Денис, – приветствовал я его. – Значит, твой отец решил послушаться совета Суворова и отдать тебя на военную службу. Ну а младший брат твой, Евдоким, опять же по совету Александра Васильевича, пойдет по статской линии. Только тут покойный генералиссимус ошибся – дипломат из Евдокима не получится, и он вскоре тоже наденет военный мундир.

– Вы правы, господин канцлер, – ответил мне Денис, смешно шмыгнув своим носом-пуговкой, – Евдоким тоже собирается поступить в кавалергарды. Только откуда вы знаете такие подробности о нашей семье?

Денис снова шмыгнул носом и подозрительно покосился на Ермолова.

– Ведь я тебя предупреждал, – строго произнес Алексей Петрович. – Василию Васильевичу известно многое о людях, которые даже и не подозревают о его существовании.

Я усмехнулся про себя. Может, стоит прочитать несколько стихотворений, которых напишет Денис Давыдов? Нет, пожалуй, не стоит. Не надо торопить события.

– Скажи мне, Денис, а что тебе известно о действиях партизанских партий?

– Это вы о летучих отрядах, сформированных из регулярных частей и действующих в тылу вражеских войск? – поинтересовался Давыдов.

– Именно о них, – кивнул я.

– Кое-что слышал, но, насколько мне известно, подобные партии редко используются во время боевых действий.

– Денис, а ты бы не хотел расспросить о таких летучих отрядах генерала Кадудаля?

– Вождя шуанов? – воскликнул Давыдов. – А разве он сейчас в Петербурге?!

– Да, – ответил я. – Генерал решил посетить Россию и в данный момент решает, не перейти ли ему на службу нашему Отчеству.

Денис Давыдов с удивлением посмотрел на меня.

– Да, но генерал Кадудаль командовал не регулярными частями, а отрядами роялистов, поднявших оружие против якобинцев.

– Все так, но он оказался талантливым военачальником. Правда, сейчас, с приходом к власти во Франции Первого консула Наполеона Бонапарта, роялисты в мятежных провинциях согласились сложить оружие. Сам же генерал Кадудаль, не желая служить своим бывшим врагам, отправился в Россию. Здесь он много размышлял о способах ведения партизанской войны и решил изложить свои мысли в пособии, которое могло бы пригодиться тем, кто у себя на Родине решит подобным способом противостоять врагу.

– Да, но Россия никогда не допустит на свою территорию чужеземные войска!

Я лишь развел руками, показывая, что неисповедимы пути Господни.

Денис Давыдов внимательно посмотрел на меня.

– Господин канцлер, я был бы счастлив познакомиться с генералом Кадудалем. Когда я мог бы его увидеть?

– Думаю, что прямо сейчас. Обожди немного.

Достав из ящика письменного стола рацию и не обращая внимания на ставшие квадратными глаза моего молодого посетителя, я вызвал дежурного и поинтересовался, где в данный момент находится Кадудаль. Узнав, что генерал в Кордегардии, я попросил передать нашему французскому гостю, что минут через десять буду у него…

10 (22) сентября 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок. Василий Васильевич Патрикеев, журналист и канцлер Мальтийского ордена

Я не слишком удивился, когда узнал, что шведский король Густав IV начал антироссийские шашни, хорошо оплаченные британским золотом. Об этом сообщил мне наш агент Ганс, который побывал у своих приятелей-контрабандистов в Штральзунде. Те были весьма обеспокоены разговорами о скором начале войны Швеции с Россией. Их криминальный промысел сильно пострадал бы от боевых действий. Особенно «контрабасов» пугало то, что шведский король рассчитывал на поддержку Британии. Англичане после разгрома эскадры адмирала Нельсона у Ревеля готовы были заключить союз хоть с самим дьяволом, лишь бы он был направлен против России.

– Король Густав недавно подписал договор с императором Павлом о совместных действиях против Лондона, – задумчиво произнес я. – Хотя шведский король привык раздавать обещания, которые тут же нарушал с легкостью необычайной.

– Король обижен тем, что император Павел подписал союзный договор с Первым консулом, – ответил мне Ганс. – Он ненавидит Бонапарта и не желает помогать России, которая, как он считает, предала Швецию. Король всерьез считает, что его отец, Густав III был убит в 1794 году на бале-маскараде в стокгольмском оперном театре по наущению якобинцев. И теперь настал его черед. А Наполеона он называет «Зверем из Апокалипсиса».

– У нынешнего шведского короля слишком богатое воображение, – усмехнулся я. – И врагов своих он должен искать среди подданных, а не агентов Бонапарта. Ведь он, а не Первый консул ввел «Закон против роскоши». Густав запретил шведам пить кофе. А кофейни всегда были местом, где собирались торговцы и дворяне, чтобы обсудить свои дела или просто посудачить. Теперь же тем, кто решил угостить кофе своих гостей, следовало держать ухо востро. Каждый, у кого будет замечен на плите кофейник, может быть приговорен к штрафу в десять риксдалеров. А эта сумма равна месячной зарплате чиновника.

– Король поступил опрометчиво, – заметил я. – Тем самым он настроил против себя и дворянство, да и простой народ тоже.

– Особенно опасно настроение дворянства, – усмехнулся Ганс. – Хотя после того, что произошло во Франции, стоило обращать внимание и на народ. Но в Швеции якобинцы вряд ли появятся. А вот насчет дворцового переворота…

– Король должен помнить, чем кончилось правление его отца. За выстрелом в стокгольмской опере стояли высокопоставленные особы, но казнили за убийство шведского монарха только бывшего пажа Густава III Якоба Анкарстрёма, мало кому известного дворянина. А графы Горн и Риббинг отделались всего лишь ссылкой.

– Густав IV, по моему разумению, просто закусил удила. Он надеется с помощью британцев окончательно разгромить своего исконного врага – Данию, и совместно с флотом английского короля заблокировать российские порты на Балтике. А, если повезет, то и проделать с Санкт-Петербургом то же, что адмирал Нельсон сделал с Копенгагеном.

– Мне кажется, что у шведского короля не все в порядке с головой, – заметил я. – Хотя, возможно, что британцам удалось внушить ему ложные надежды на то, что русский флот покинет Балтику и отправится в Атлантику, дабы сразиться там с английским флотом. А лучшие части русской армии отправятся на юг для участия в Индийском походе.

– Возможно, именно так король Густав и рассуждает, – кивнул головой Ганс. – Я сообщил вам то, что мне удалось узнать. Полагаю, что вы сделаете из моих слов соответствующие выводы. Я же попросил своих знакомых сообщать мне все, что им станет известно по поводу шведско-британского альянса.

– Спасибо, Ганс, – я пожал руку моему собеседнику. – Ты верно служишь России. Знай, что мы никогда не забываем своих друзей. А ты стал нашим другом.

– Господин Патрикеев, – сказал Ганс, – я тоже подружился с вашими парнями. Но, знаете, они совсем не похожи на тех русских, с которыми я привык иметь дело…

– А ты считаешь их нерусскими? – обиделся я.

– Нет, вы меня неправильно поняли. Я и не сомневаюсь, что они русские. Но я имел в виду то, что они во многом отличаются от подданных императора Павла I. Вы какие-то другие. И говорите не всегда для меня понятно. Да и ваши чудесные приборы, с помощью которых вы переговариваетесь на расстоянии друг с другом и видите в темноте… Вы словно пришельцы из другого мира, похожего на наш, но другого.

– Ганс, дружище, знай, что ты почти угадал. Только я не буду пока рассказывать тебе о том мире, из которого мы пришли. Но, я обещаю, что настанет время – а я думаю, что оно настанет скоро, – когда ты узнаешь всю правду о нас. Думаю, что ты будешь сильно удивлен. Но, как написано в Библии: «…что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было»[54].

– Аминь, – произнес Ганс. – Да будет так.

18 сентября 1801 года. Республика Семи Соединенных Островов. Крепость Корфу. Капитан Казбек Бутаев, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Ну, вот мы и дома. Не совсем, конечно, дома, но среди своих. На Корфу русская речь звучит сейчас так же часто, как и греческая. Правда, на Корфу базируются и корабли французского флота, которые сумели прорваться сюда, спасаясь от фрегатов королевского флота. По договоренности с Наполеоном, французы чинят здесь свои корабли, лечат раненых и больных моряков, получают с наших складов провизию и боеприпасы. Назначенный Первым консулом представитель Французской республики на Корфу строго следит за дисциплиной своих соотечественников. Так что недоразумений с российским командованием и местными властями пока особых не было.

Совершенно неожиданно для себя я здесь встретился с адмиралом Ушаковым. Как оказалось, Федор Федорович прибыл на Корфу для руководства предстоящей операцией по очистке Средиземного моря от британцев. Для того чтобы союзники – русские, французы, греки и турки – действовали согласованно, необходим был человек, пользующийся непререкаемым авторитетом в военно-морских кругах. Лучшей кандидатуры, чем адмирал Ушаков, найти было трудно.

Я доложил Федору Федоровичу о своей поездке в Тулон. Пришлось сообщить ему и о наших приключениях в Лионе. Не скажу, что Ушаков пришел в восторг от чрезмерной активности наших оппонентов. Он, конечно, понимал, что нашим планам будет оказано противодействие, но все же не ожидал, что противник прибегнет к таким не совсем честным приемам ведения боевых действий.

– Вы, господин капитан, – строго сказал Ушаков, – берегите себя. Вам не стоит забывать о том, что каждый из вас обладает секретами, которые ни в коем случае не должны стать известны неприятелю. К тому же вы подвергли смертельной опасности девицу, которую неосмотрительно взяли с собой. Кстати, вы меня с ней познакомите?

Беатрис понравилась Ушакову, и он даже сделал ей несколько комплиментов, что для старого морского волка было не совсем привычно. А узнав, что у нас с Беатрис вполне серьезные намерения, Федор Федорович предложил нам не тратить время зря и обвенчаться прямо тут, на Корфу, благо в самом городе находилась небольшая церквушка Святого Спиридона Тримифунтского с одной из величайших святынь православия – его мощами. Знал бы Федор Федорович, что и его причислят на Корфу к лику местночтимых святых еще до того, как его прославят в Русской Православной церкви…

– Мадемуазель, – с улыбкой произнес Ушаков. – Вы как нимфа Калипсо, которая в этих краях взяла в плен сердце Одиссея, возвращавшегося домой после взятия Трои[55]. Думаю, что господин капитан вполне достоин быть навек вашим пленным. Или я не прав?

Беатрис от смущения зарделась и от того стала еще красивее.

Вечером, после окончания всех дел, я решил серьезно поговорить со своей любимой. Как выяснилось, она готова была стать моей женой и перед венчанием принять православие. К тому же она плохо понимала разницу между двумя ветвями христианства. Я, как мог, попытался объяснить ей это, но, по-моему, она так толком ничего и не поняла.

Ее больше заинтересовало мое имя. Из общения со мной Беатрис узнала, что Алан – это мой, так сказать, псевдоним. А Казбек – название горы на Кавказе, под которой, с южной ее стороны, ранее жили наши предки. В честь нее меня и назвали родители. И крещен я был под именем Григорий, в честь святого Григория Паламы.

Я не стал ей рассказывать, что в тысяча девятьсот двадцатом году, во время недолго длившейся независимости Грузии, ее войска начали войну против осетин, которые до того к югу от Большого Кавказского хребта жили не только в теперешней Южной Осетии, но и у Казбека, и в Боржоми, и в других местах. Часть моих родственников смогла тогда бежать во Владикавказ, но многие из них погибли. И всех их я знаю поименно – для нас, для осетин, это обязательно как минимум до шестого колена. Именно так мы избегаем близкородственных браков и сопутствующих этому болезней. А браки с представителями других национальностей разрешены без ограничений[56].

Вместо этого я ей рассказал про свой позывной.

– Аланы, моя милая, – предки народа, к которому я имею честь принадлежать. В древние времена они кочевали по всей Европе и Азии. Даже в ваших краях жили аланы. Так что, – пошутил я, – вполне вероятно, что среди твоих предков есть и мои дальние родственники.

– Мы, гасконцы, тоже часто покидали свои родимые места в поисках чести и славы, – задумчиво сказала Беатрис. – Кому-то удавалось разбогатеть и заслужить титулы и чины, кому-то нет. Один из моих родственников даже сумел стать маршалом Франции. Он геройски погиб под стенами Маастрихта во время войны с Голландией.

– Постой, – воскликнул я, – его, стало быть, звали Шарль Ожье де Батс де Кастельмор, шевалье д’Артаньян, граф де Кастельмор!

– Именно так! – удивилась Беатрис. – Он, правда, был не моим прямым предком, но у нас были общие родственники. А мы, гасконцы, дорожим родством…

Во дела! Оказывается, моя невеста родня самому д’Артаньяну! А хоть бы и так! Как там пели в фильме?

Бургундия, Нормандия, Шампань или Прованс —

И в ваших жилах тоже есть огонь,

Но умнице-Фортуне, ей-богу, не до вас,

Пока на белом свете,

Пока на белом свете,

Пока на белом свете есть Гасконь.[57]

24 сентября 1801 года. Атлантический океан, борт корабля «Сноу Дженни». Джон О‘Нил. Или все-таки Джулиан Керриган?

Наконец-то вновь можно было спокойно посидеть на палубе. Для пассажиров первого класса там была поставлена скамейка, на которой разрешалось сидеть при хорошей погоде. Что я и делал первые два дня путешествия, наблюдая за работой команды и размышляя о том, как же приятно быть пассажиром. Ни тебе лезть по вантам, ни драить палубу, ни ставить и убирать паруса… Да и кормили за капитанским столом не в пример лучше.

А потом, как нередко бывает в это время года, на нас налетел ураган. Да, конечно, он был намного слабее, чем в более южных широтах, но представьте себе – вы находитесь на небольшом суденышке, которое швыряет по огромным волнам, и почти все пассажиры лежат в лежку. Я предложил капитану Адамсу свою помощь – все-таки опыт у меня был, но тот лишь покачал головой:

– Лучше всего, если вы не будете нам мешать.

И он побежал дальше. Зато вчера, когда шторм начал утихать, он налил мне за капитанским столом – в тот день я был единственным пассажиром, который пришел на ужин – стаканчик весьма неплохого шотландского виски и сказал:

– Простите меня, мистер О‘Нил, что я был с вами так груб. Просто у меня каждый знает свое место, и даже опытный моряк – а по вам видно, что вы сами ходили по морю, и не раз – не зная нашего распорядка, мог бы нам скорее помешать, чем помочь. Но я вам благодарен. Знаете, пассажир предложил мне помощь впервые, тем более пассажир первого класса. Впрочем, вы единственный, кто перенес ураган на ногах – другие все не выходили из своих кают, а потом моим людям пришлось их драить…

– Ну, кое-какой опыт в этих водах у меня имеется. В том числе и при ураганах. А они чаще всего случаются именно в сентябре или самом начале октября.

Адамс лишь слабо улыбнулся:

– Именно поэтому я предпочитаю возвращаться в Эдинбург не позднее августа, но в этом году пришлось задержаться.

– А я и не жалуюсь. Иначе я, возможно, вообще бы никого не нашел.

И это было действительно так. Вообще-то проще всего было уйти из Балтимора – из Вашингтона он всего лишь в дне езды из Вашингтона, ну еще пару дней, чтобы договориться с кем-нибудь из капитанов, еще максимум два-три дня до отплытия, и я в море. Но я решил, что если Иван сам поедет в Бостон, пусть с бумагой от моего имени, ему вполне могут дать от ворот поворот и на верфи Джонсона, и у капитана Мерривезера, который пообещал найти для наших клипперов команды. Просто мы ранее договорились, что я с ними буду иметь дело лично. Поэтому лучше всего будет, если мы поедем туда вместе, и я его представлю Джонсону и Мерривезеру.

Кроме того, я решил еще раз попробовать найти покупателя для чая Ричарда Твайнинга. Вообще-то я больше всего надеялся на Вашингтон, ведь там теперь по нескольку месяцев в году обитали «слуги народа». Но Бенсон мне лишь сказал, что он не специалист и помочь мне не может. Я зашел в пару лавок и у Капитолия, и в близлежащем Джорджтауне[58] у порта, но и там, и там мне разъяснили, что никто дорогой чай покупать бы не стал – у большинства из этих самых «слуг народа» весьма плебейский вкус. А то, что в этих лавках было, качеством не блистало – зато цены они ломили больше, нежели где-либо. Впрочем, в этом округе все было запредельно дорого.

Вернувшись в Нью-Йорк, я спросил у Чейза, не может ли он помочь, и не прогадал. Уже на следующий день он познакомил меня с человеком, который, попробовав то, что у меня было с собой, сразу же заказал большую партию разных чаев, причем по довольному виду Чейза я понял, что и тому перепадут неплохие комиссионные.

Но я потерял довольно-таки много времени, и, когда прибыл в Бостон, я, увы, сделал ошибку – вместо того чтобы сразу попробовать найти корабль, сначала сходил с Иваном и на верфь, и к Мерривезеру. Иван сразу нашел с ними общий язык, он же договаривался о задатке – и выплачивал его после всех необходимых юридических процедур. В результате планы превратились в контракты, работа по которым уже кипела.

Да, Эндрю с Иваном тоже подружились, и мой бостонский друг, такое у меня возникло впечатление, потерпев неудачу с попыткой женить меня на одной из дочерей, решил окучить Мартынова. Посмотрим, подумал я весело, чем дело кончится, – как я уже рассказывал, девочки были на загляденье. Хотя, конечно, Иван говорил мне, что теперь хочет жениться только на русской…

А я сходил в гавань и был весьма опечален. Найти корабль, идущий в Англию, было весьма сложно. Во-первых, в это время года вероятность шторма – как с юга, так и с северо-востока – резко возрастала. Обыкновенно в Европу все равно ходили американские корабли, но сейчас, как мне разъяснили, слишком уж часто их останавливали, чтобы захватить часть команды для службы во флоте короля Георга III, и пока что никто не хотел рисковать сверх меры. Французские корабли мне по понятным причинам не подходили. Английских же не было вообще – по рассказам моряков, вернувшихся в свои порты, французы и русские начали охоту на английские суда, и с начала месяца ни один корабль не пришел в Бостон.

Мне порекомендовали вернуться в Нью-Йорк и уйти на гамбургском почтовом корабле – их не трогали ни англичане, ни французы. Но и они переставали ходить примерно в это время года. И все же я решил остаться еще на денек и попытать счастье на следующий день.

Тут мне улыбнулась удача. В порт вошла «Снежная Дженни» из шотландского Глазго, доставившая на американский континент очередную партию шотландских горцев-эмигрантов. Вообще-то «Дженни» должна была прибыть еще в конце июля, но она и тогда попала в шторм, который сильно ее потрепал и унес ее значительно южнее. Как мне впоследствии рассказал капитан Адамс, они каким-то чудом доковыляли до Бермуд, где «Дженни» отремонтировали – этот архипелаг славился своими кораблестроителями, а бермудский кедр считался одним из лучших корабельных деревьев[59]. В результате «Дженни» прибыла в Бостон тогда, когда большинство европейских кораблей уже ушли.

Капитан запросил немалых денег за каюту первого класса – на «Дженни» их было ровно две, – но я подумал, что выбора у меня нет, да и Дженкинсон пообещал возместить все мои расходы. А когда я наобум спросил:

– Капитан, а нет ли у вас родственников в Бостоне?

– Есть, как же не быть, только я их не знаю. Слышал только, что бывший президент Адамс – один из них.

И я познакомил его с Эндрю Адамсом. В результате оба меня горячо благодарили, а капитан снизил цену каюты почти вдвое – мол, пассажиров-то все равно практически нет, а я вам очень благодарен. Кроме меня, на «Дженни» путешествовали трое студентов, недавно закончивших Гарвард и направляющихся в поездку на свою шотландскую прародину, и двое коммерсантов. Все пятеро путешествовали во втором классе; трюм же, в котором прибыло большинство эмигрантов, был теперь забит каким-то грузом, который и сопровождал один из купцов.

Помню, как я махал Ивану и семье Эндрю, стоя на корме отходящей от берега «Дженни», причем глаза у меня были – кто бы мог подумать – на мокром месте. Впрочем, я более или менее сдружился и с капитаном, особенно теперь, после урагана. А сейчас я наконец-то сел на лавочку и, подставив свою физиономию ласковому солнышку, прикрыл глаза, и последней моей мыслью перед тем, как я задремал, было, что мне совершенно не хотелось бы лазить по мачтам в данный момент и что быть пассажиром может быть очень даже приятно.

Не знаю, почему, но я неожиданно проснулся и увидел паруса на горизонте. Причем неизвестный корабль держал курс, такое у меня сложилось впечатление, прямо на нас – и шел он намного быстрее, чем бедная «Дженни». И мне это, если честно, не слишком понравилось.

24 сентября 1801 года. Атлантический океан, борт корабля «Сноу Дженни». Джон Адамс. Не бывший президент, а капитан корабля

Ну что ж, как говорится, если не можешь сопротивляться, побудь паинькой. Глядишь, и прокатит.

Когда я увидел паруса, и скорость, с которой они приближались, я понял, что шансов удрать от него у нас не было. «Дженни» – корабль хороший, остойчивый и достаточно удобный для пассажиров. Но скорость у нее очень даже средняя даже при хорошем ветре. Она и впрямь чем-то напоминала мою бабушку – милую, пухленькую и всегда в хорошем расположении духа; я до сих пор вспоминаю ее стряпню, которую мы, ее внуки, так любили. Именно в ее честь мой отец назвал свою первую «Дженни»; бабушка обожала снег, оттуда и название. И когда та «Дженни» разбилась о камни во время шторма у берегов графства Керри в Ирландии, я дал новому кораблю то же имя.

Так что я приказал спустить паруса и стал дожидаться, когда незваные гости прибудут ко мне на борт. Я полагал, что это будут англичане; увидев андреевский крест[60] на моей мачте, они пойдут дальше; наших матросов они не имеют права забирать на службу его самозваного величества, чтобы ему пусто было!

Да, для меня единственным законным королем Шотландии являлся «красавчик принц Чарли»[61]. После смерти принца Чарли право на трон перешло к его сыну, кардиналу Генри Бенедикту Стюарту, герцогу Йоркскому. Но что поделаешь? Шотландией – да и всем Соединенным Королевством – ныне правят немцы, прости господи, из Ганновера. Особенно отличился нынешний Георг III, который сумел потерять колонии в Северной Америке, кроме никому не нужной Канады. Но так решил Господь. После разгрома якобитов у Каллодена в сорок шестом году, шансов у нас, шотландцев, да и сил, чтобы отвоевать нашу независимость, практически не осталось. И приходится жить под властью этих германцев.

Когда же корабли приблизились к «Дженни», я увидел, к своему ужасу, что у них на мачтах был не «Юнион-Джек», а андреевский флаг, только голубой на белом фоне. И повесил голову – мне стало ясно, что я потеряю «Дженни», а сам отправлюсь в плен в далекую Сибирь, где даже в августе лежит снег, воет вьюга и среди диких лесов бродят медведи-людоеды.

Вскоре на борт корабля поднялась досмотровая партия – офицер и с десяток матросов, точнее, наверное, морских пехотинцев.

– Лейтенант Широков, – представился офицер на неплохом английском. – С кем имею честь?

– Капитан Адамс, из Глазго.

– Шотландец, значит. Куда следуете?

– Туда и следую, с заходом в Ливерпуль, чтобы высадить несколько пассажиров.

– Вот, значит, как… И какие грузы везете?

– То, что принадлежит одному из пассажиров. Ну и припасы. Мы вообще-то возим эмигрантов в Североамериканские Соединенные Штаты. А обратно пассажиров, как правило, мало, так что мы берем с собой грузы, которые нам поручают. На сей раз, как я уже сказал, то, что лежит у меня в трюме, принадлежит одному из коммерсантов.

– Понятно… Ну что ж, очень хотелось бы поговорить с вашими пассажирами – и с офицерами. И досмотреть грузы.

Я лишь вздохнул. Было понятно, что они хотят проверить то, что я ему рассказал. Это-то не проблема, мне скрывать нечего. А вот что это за груз и что это, кстати, за люди… Этого я не знаю.

Через некоторое время очередь дошла и до меня. Про «Дженни» я рассказал все, как было. Про пассажиров же – только то, что знал, не более того. Услышав фамилию О‘Нил, мне показалось, что мой собеседник встрепенулся, но больше ничего про этого моего пассажира он не спросил. А потом мне пришлось посидеть в ожидании, пока меня не вызвали к тому же человеку.

Я приготовился к худшему, но тот лишь улыбнулся мне и сказал:

– Все сходится, капитан. Можете быть свободны. И ваши пассажиры тоже. А груз ваш – виргинский табак. Мистер Джонсон был настолько щедр, что подарил нам один ящик для команды. Неплохо, конечно, но в следующий раз привезите что-нибудь получше.

– А мне рассказывали… – начал я и осекся.

– Что русские – исчадия ада? – усмехнулся тот. – Будь на нашем месте англичане, а на вашем – русские, я полагаю, что кончилось бы совсем по-другому. А шотландцев мы жалуем больше, чем англичан. Имейте в виду, кстати, что Россия сочувствует справедливой борьбе вашего народа за свободу. Как сказал Роберт Бёрнс, который умер пять лет назад – мир его праху…

И он процитировал:

Lay the proud Usurpers low!

Tyrants fall in every foe!

Liberty’s in every blow!

Let us Do – or Dee!!![62]

Услышав это, я решился:

– Я всего лишь капитан и владелец небольшого корабля. Но я кое-кого знаю. Вот только вопрос, как им переговорить с вашими людьми?

– Насколько мне известно, в Париже живет достаточно якобитов даже сейчас, после Французской революции. Там сейчас есть и наши люди.

– Я что-то про это слышал.

– Так вот, пусть ваши знакомые свяжутся с кем-нибудь из них.

14 (26) сентября 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок. Василий Васильевич Патрикеев, журналист и канцлер Мальтийского ордена

Донесения из Швеции с каждым днем становились все тревожней и тревожней. Чтобы более подробно разузнать про настроения в Стокгольме, я решил отправить туда Ганса, у которого в столице Швеции имелись старые приятели по контрабандному ремеслу. Перед отъездом я его тщательно проинструктировал и составил список вопросов, которые нас интересовали.

Ганс внимательно изучил этот список, после чего кивнул и пообещал подробно разузнать обо всем, что сейчас творится в шведской столице.

– Только не пытайтесь вступать там в контакт с российским посланником бароном Будбергом, – напутствовал я Ганса. – Этот человек не внушает нам доверия. Он был в свое время наставником великого князя Александра Павловича, а своим поведением в качестве посла в Швеции неоднократно вызывал неодобрение императора Павла, за что дважды лишался своей должности. Будберг ненавидит Бонапарта, и в Стокгольме он работает, не защищая интересы России, а скорее вредя своему Отечеству.

– А почему же государь не отзовет его в третий раз? – спросил меня Ганс.

– Сейчас это преждевременно. Шведский король может посчитать его отзыв казусом белли. А этого нам не нужно. Пока не нужно.

– Понятно, – покачал головой Ганс. – Впрочем, мне лучше вообще не встречаться ни с кем из российского посольства. Кое-кто знает меня в лицо и может доложить о моем появлении в Стокгольме. Я лучше буду пользоваться услугами моих старых приятелей. Контрабандисты – народ особенный. Они много знают о том, что творится во дворцах сильных мира сего, но предпочитают об этом помалкивать.

– Вот и отлично. – Я открыл секретер и достал оттуда увесистый мешочек с золотыми монетами. – Это тебе на расходы, которые неизбежны при выполнении столь деликатной миссии. И да хранит тебя Господь!

Ганс ушел, а я стал прикидывать, что нам делать со зловредной Швецией, исходя из того, что произошло в нашей истории в начале XIX века. Было ясно, что нам придется снова воевать с этой державой. В Европе, пожалуй, не было ни одной такой страны (за исключением Польши), с кем Россия столько не воевала на протяжении многих веков. Было время, когда свеи побеждали нас, и мы оказывались лишенными выхода в Балтийское море.

Но после Северной войны и разгрома сильнейшей по тем временам шведской армии под Полтавой счет пошел уже в пользу России. Каждый мирный договор приводил к тому, что территория Швеции становилась все меньше и меньше. После войны 1808–1809 годов, лишившись Финляндии и своих владений на южном побережье Балтики, «горячие шведские парни» сделали надлежащий вывод и никогда больше не воевали с Россией. К тому же последнего короля Карла XIII из Гольштейн-Готторпской династии сменил на троне король Карл XIV Юхан, в девичестве – маршал Франции Жан-Батист Жюль Бернадот.

Я усмехнулся, вспомнив, что сей лихой гасконец был сыном адвоката и не был по рождению дворянином. А в годы разгула якобинства он в порыве революционного энтузиазма набил себе на предплечье татуировку: «Смерть королям!» Бернадот, став монархом, на сто восемьдесят градусов сменил курс шведской внешней политики и начал войну со своим бывшим старым другом и командиром, императором Наполеоном Бонапартом.

Но новый Бонапарт на шведском престоле нас не устраивал. Лучше было бы, чтобы вакантное место короля занял бы кто-нибудь из людей, которые имели лишь одно преимущество перед Бернадотом – любили Россию и не пытались ловить рыбку в мутной воде, часто во вред своему соседу на Балтике.

Я посчитал, что уже сейчас следует готовиться к боевым действиям против Швеции. И закончить все дела к весне будущего года. Зима – наиболее подходящее время для наступления на Швецию. Ботнический залив и восточная часть Финского залива сковывается льдом, по которому наша пехота, кавалерия и артиллерия могут добраться до побережья Швеции. Но перед тем следует обезвредить Финляндию с ее «Гибралтаром» – Свеаборгом, и занять Аландские острова. В 1809 году у нас все получилось. Почему же это нельзя повторить и в этой реальности?

Я осторожно потолковал об этом с императором. Поначалу он и слушать не хотел про войну, что называется, под окнами Зимнего дворца. К тому же он прекрасно знал места, где должны были вестись боевые действия. Еще в царствование своей матушки – императрицы Екатерины, Павел в качестве волонтера вместе со своими гатчинцами отправился воевать со шведами. Правда, особо погеройствовать ему не дали, но он побывал под огнем и видел погибших и раненых воинов.

– Василий Васильевич, а может, король Густав все же не решится начать с нами войну? – склонив голову к плечу, произнес император. – Хотя, похоже, он весь пошел в отца – такой же беспутный и взбалмошный. Так что все может быть…

– Ваше величество, опасно оставлять в тылу столь опасного противника, как Швеция. Под влиянием британцев он может повторить то, что планировал его отец. Правда, на нашей стороне будут Франция и Пруссия. Наполеону хочется воткнуть в свой венок очередную лавровую ветвь, а Пруссия желает округлить свои владения за счет Шведской Померании.

– И все же, Василий Васильевич, я попрошу вас достоверно узнать о планах шведского короля. Если все будет обстоять именно так, как вы говорите, то что ж – пусть заговорят пушки. Мой долг защитить северные рубежи империи. И мы их защитим…

14 (26) сентября 1801 года. Республика Семи Соединенных Островов. Крепость Корфу. Капитан Казбек Бутаев, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Сижу, завтракаю с Беатрис, беседую с ней о том, о сем. И тут явление: из штаба адмирала Ушакова примчался взмыленный посыльный с запиской, в которой Федор Федорович приглашает меня на личную аудиенцию.

Делать нечего – мы люди военные, и приказ есть приказ. Как мог успокоил свою ненаглядную, надел мундир, прихватил папку с бумагами и вместе с посыльным отправился в Старую крепость.

По дороге я попытался осторожно выведать у морского служителя, что такое стряслось в наших краях и почему я так срочно понадобился адмиралу. Вроде ничего тревожного за истекшие сутки не произошло, лишь ближе к вечеру в порт вошел торговый корабль под испанским флагом. Может быть, он доставил на Корфу что-то такое, что встревожило Ушакова?

Посыльный ничего толком не сказал. По его словам, утром к адмиралу явился Егор Метакса, с которым Федор Федорович о чем-то долго разговаривали наедине. Потом дежурный офицер штаба написал записку и с ней послал ко мне этого моряка. Я прекрасно знал, что помимо своих прямых обязанностей Метакса занимался и другими делами, о которых не всем положено знать. Поэтому, решив, что желание адмирала срочно увидеть меня связано с чем-то действительно важным, перестал расспрашивать посыльного.

А дело и на самом деле оказалось серьезным. И связано оно было со сволочной натурой англосаксов, которые ради того, чтобы нагадить своим оппонентам, были готовы на самые мерзкие поступки. Но давайте я начну все по порядку.

Вчера на Корфу пришла шхуна «Санта Тереза» под флагом Испании. Казалось бы, что в этом странного? Испанское королевство соблюдало благожелательный нейтралитет в отношении России и Франции, поэтому торговый корабль под красно-желтым полотнищем могло беспрепятственно зайти на Корфу.

Но дежурный офицер, отправившийся на шхуну, чтобы осмотреть ее и груз, который находился в ее трюме, примчался в штаб адмирала с тревожным сообщением – на корабле эпидемия дизентерии. Больше половины команды не могли исполнять свои обязанности, помещения были пропитаны тошнотворным запахом фекалий, словом, шхуну и ее экипаж следовало немедленно изолировать от команд русских и французских кораблей и ставить в карантин.

Надо сказать, что инфекционные заболевания на флотах времени, в которое мы попали, не считались чем-то экстраординарным. Но к тому времени судовые лекари уже научились бороться с цингой, которая считалась основной причиной высокой смертности среди моряков. Поддержание чистоты и элементарные правила гигиены, принятые в британском, французском и русском флотах, позволяли не превращаться отдельным вспышкам инфекционных заболеваний в эпидемии. Но для адмирала Ушакова, который в молодости вдоволь настрадался в 1783 году от чумы в Херсоне во время строительства там кораблей для создаваемого на юге России Черноморского флота, появление испанской шхуны с больным экипажем стало тревожным звоночком.

Как оказалось, подобные инциденты уже происходили во французских портах. Там неоднократно появлялись корабли под флагами нейтральных государств с экипажами, больными опасными инфекционными заболеваниями. И, как сообщил нам завербованный мною британский агент по кличке Виконт, все это происходило по инициативе спецслужб Соединенного Королевства.

Похоже, что, не надеясь на успех в морских и сухопутных сражениях, британцы решили использовать своего рода «бактериологическое оружие». Определенный опыт в этом у них был. Именно таким способом англичане и колонисты в Северной Америке изрядно подсократили численность индейских племен, подбрасывая им зараженные оспенными выделениями одеяла и куски тканей. А чем русские дикари и примкнувшие к ним французские республиканцы хуже краснокожих?[63]

Я не заканчивал «Сангиг»[64] и в тонкостях лечения разного рода эпидемий не очень хорошо разбирался. Да и медицинское образование у меня было несколько своеобразное – в основном практическое, с минимумом теории. Но к чему может привести вспышка дизентерии или холеры, я догадывался. Поэтому мы с Федором Федоровичем набросали проект приказа, в котором обратили внимание на соблюдение правил гигиены и на наблюдение за личным составом подчиненных адмиралу войск и экипажами кораблей. Не забыли мы и о профилактике – сейчас в Средиземноморье уже поспели овощи и фрукты, так что витаминов вполне хватало, и судовым медикам было прямо предписано ввести в рацион лимоны и апельсины, побольше налегать на лук и чеснок и внимательно следить за сохранностью провизии.

А команду испанской шхуны велено было отправить на остров Лазарето[65], расположенный неподалеку от Корфу. В нем в свое время находился лепрозорий для прокаженных, а во время оккупации Ионических островов французами – укрепленный карантин. Потом, после взятия Корфу, там расположился госпиталь для русских и турок. Сейчас же мы использовали помещения госпиталя как карантин для больных инфекционными заболеваниями.

Я отправился домой, размышляя, на какие еще подлости пойдут британцы, чтобы сорвать наше наступление на их владения. Зная поганый нрав обитателей Туманного Альбиона, нам следовало все время быть начеку и быть готовыми к любым неприятностям.

Историческая справка

Медицинская служба на кораблях

«Как можно жить в таких условиях?» – задал бы подобный вопрос любой здравомыслящий человек, ознакомившийся с условиями обитания моряков парусного флота в начале XIX века.

Действительно, трудно себе представить, что чувствовал матрос 100-пушечного корабля, запертый в деревянной коробке длиной 57 метров, шириной 16 метров и высотой 9 метров (реальная высота – 6,5 метра). Экипаж же такого корабля был в среднем 800–900 человек.

Историк русского парусного флота Веселаго писал: «Многочисленные заболевания и ужасающая смертность между нижними чинами считались делом неисправимым. При сравнительно лучших гигиенических условиях береговой жизни тогда и в кронштадтском госпитале ежедневно умирало до двадцати человек, а на судах, вышедших в море, численность заболеваний и умерших возрастала с каждым днем плавания… Причиной подобных печальных явлений, общих на тогдашних судах, были нечистоты, испорченный воздух жилых помещений, одежда матросов, существенную часть которой составлял пропрелый от неизбежной сырости полушубок, затем испорченная вода и дурная провизия. Несмотря на заботы Петра I о доставлении на суда провизии в бочонках и мешках, ее продолжали доставлять в рогожных кулях, гниющих от сырости и портящих находящуюся в них провизию. Солонина держалась в бочках больших размеров, которые, оставаясь продолжительное время откупоренными, заражали воздух, чему пособлял еще крепкий запах трески, употреблявшейся матросами…

Пресная вода содержалась в бочках больших размеров, которые, оставаясь продолжительное время откупоренными, заражали воздух… Пресная вода, содержавшаяся в деревянных бочках, после недолгого плавания портилась и приобретала отвратительный вкус и запах гнилых яиц. Зловоние в нижних палубах увеличивалось гниющей в трюме водой и отчасти раздаваемой на руки матросам недельной порцией сухой провизии и масла, которую хранили они в своих сундуках или в койках, постоянно остающихся внизу…»

Такое происходило не только на русском флоте, но и во флотах всех европейских стран. Смертность от болезней была огромная, но флотское начальство относилось к этому как к неприятной вещи, с которой волей-неволей приходилось мириться.

Первыми, однако, забили тревогу британцы, чей флот был сильнейшим в мире и, соответственно, нес наибольшие небоевые потери.

Британское Адмиралтейство приняло необходимые с его точки зрения меры: палубы кораблей стали ежедневно мыть с уксусом, ежевечерне проветривать подпалубные помещения, процеживать питьевую воду, процеживать морскую воду для мытья палуб, добавлять можжевеловый раствор в воду, ежедневно проветривать и сортировать продукты на камбузе.

Если же на корабле все же вспыхивала эпидемия, то флотское командование принимало экстраординарные меры. Весь корабль полностью мыли с уксусом. Затем его заводили на чистый берег на кренгование. Весь балласт сгружался и выкидывался либо в море, либо в реку. Судно заполняли новым, чистым балластом, причем перед укладкой его промывали чистой пресной проточной водой.

Грязная одежда также считалась источником инфекций. Ее стирали два раза в неделю. Поскольку мыло в те времена было роскошью, вместо него часто использовали выпаренную на три четверти мочу и морскую воду. Как только корабль достигал источника пресной воды, то устраивалась большая постирушка: одежду развешивали на веревке, натянутой поперек берега и опущенной в воду. В таком виде вещи оставляли на сутки, чтобы течение реки хорошенько ее прополоскало.

А как британские судовые медики боролись с болезнями и смертностью на кораблях? По-разному, но все же постепенно выправляя создавшуюся ситуацию.

Главной болезнью, забиравшей ежегодно тысячи человеческих жизней, была цинга, или, как ее тогда называли, скорбут. Смертность от нее превышала смертность от дизентерии и лихорадки вместе взятых! Тогда считалось, что цинга возникает от сидячего и лежачего образа жизни, поэтому больных заставляли… бегать с ядром по палубе, чтобы разогнать кровь.

В 1779 году доктор Вест-Индской эскадры Гилберт Блейн с согласия адмирала Роднея приказал добавлять в казенный грог по 2/3 унции[66] лимонного сока на порцию. В результате эскадра избежала эпидемии цинги. С тех пор военные моряки королевского флота получили прозвище «лаймиз» («лимонники»), оставшееся за англичанами до сего времени.

В русском флоте тоже имелись средства для борьбы с цингой. Это были клюквенный сок, кислая капуста, сушеные дрожжи, горчица, лук, чеснок, солодовый и еловый экстракт. При первой же возможности командиры кораблей организовывали во время стоянок добычу фруктов и овощей, у местных жителей покупали «живые консервы» – домашних животных и птицу.

Особо надо рассказать о судовых медиках, которые имелись на кораблях королевского флота. В Британии, чтобы получить должность военно-морского хирурга, нужны были три года практики на берегу. Будущие врачи проходили курсы по анатомии, фармакологии, уходу за больными в одном из госпиталей. Отработав три года, молодой хирург отправлялся в Лондон, в Колледж Хирургов, на сдачу экзамена. В зависимости от результатов экзамена соискатель получал диплом либо корабельного хирурга (ship’s surgeon), либо помощника хирурга I, II или III класса. Колледж также выдавал соискателю список хирургических инструментов и список обязательных лекарств. Эти инструменты и лекарства хирурги были обязаны приобрести за свой счет. В начале войны имеющиеся запасы сверяли со списком и за нехватку карали аннулированием диплома.

Привилегированное положение судового медика подчеркивалось еще и тем, что он имел на корабле отдельную каюту, расположенную чаще всего на орлоп-деке, ниже ватерлинии. Это была очень тесная комнатка с одним или двумя рундуками, низким потолком и небольшим столом для инструментов. Во время боя в качестве лазарета использовали кают-компанию или жилую палубу, поскольку количество раненых резко возрастало – в каюте хирурга они просто не помещались.

Во французском флоте судовые медики получали жалованье порой более высокое, чем офицерское. И было их вполне достаточно: так, на 74-пушечном корабле должен был иметься полковой хирург, два хирурга, два помощника хирурга, аптекарь и шесть учеников хирурга (последние обычно набирались из команды корабля). У французов каюта хирургов (она же – лазарет) находилась рядом с крюйт-камерой, то есть в самом защищенном месте корабля.

Вообще, согласно еще ордонансу Кольбера, только двум людям на корабле было запрещено участвовать в бою – корабельному плотнику и врачу. Первый после боя должен был заделывать пробоины, а второй – спасать людей.

На русском флоте лекарь имел классный чин и был приравнен к офицерскому составу. Перед отплытием корабля в плавание лекарь принимал в береговой аптеке сундук с лекарствами. В море он ежедневно записывал в табель больных, занимался их лечением, тщательно фиксировал, когда и кому и какие микстуры он давал. Кроме того, лекарь заботился, чтобы больным, по возможности, выдавалась наиболее свежая и качественная пища. Под страхом лишения жалованья лекарю запрещалось брать деньги за лечение. Во время боя судовой лекарь был обязан находиться в интрюме[67] при раненых, оказывая им надлежащую помощь. Особая статья в Морском уставе гласила, что если лекарь будет относиться к больным с пренебрежением, то «яко злотворец наказан будет, яко своими руками его (больного) убил…»

18 Джумад аль-уля 1216 года Хиджры (26 сентября 1801 года). Дворец Топкапы, Константинополь, Османская империя. Султан Селим III

Сегодня великий визирь Кёр Юсуф Зияуддин-паша доложил мне, что наш посланник в Париже Али Эсад-эфенди окончательно договорился с французами о заключении между нашими странами мирного договора. Если будет на то воля Аллаха, то он будет подписан в начале октября.

Предварительные условия его таковы: французы окончательно отказываются от каких-либо прав на Египет, они признают нераздельность Оттоманской империи, признают Республику Семи Островов, а мы, в свою очередь, возвращаем все имущество, отобранное у французских купцов. Подписанный нами документ подтверждает все прежние договоры с Францией, особенно договор 1740 года.

Тогда султан Махмуд I, желая отблагодарить Францию за все то, что сделал французский посол в Высокой Порте маркиз Вильнёв при подписании выгодного для нас мира, сумел договориться о заключении нового договора Османской империи с Францией. Согласно этому договору, султан Махмуд I «во внимание к старинной дружбе» и «к недавно еще данным доказательствам особой искренности» возобновил все привилегии французским подданным, предоставленные им по ранее изданным «капитуляциям». Однако, если прежние «капитуляции» действовали только в течение жизни тех правителей, которые их даровали, и даже могли быть в любой момент отменены, то Махмуд I признал бессрочное действие капитуляционных прав на всей территории Османской империи. Он дал обязательство от своего имени и за всех своих преемников не допускать никаких нарушений статей договора 1740 года.

И наконец, – эта статья была включена в подобные документы впервые, – в подготовленном нами договоре разрешалось французским судам заходить в Черное море и находиться там. А почему бы и нет – ведь Первый консул Франции и русский падишах теперь союзники. А если они при этом не поладят друг с другом, то мы станем третейским судьей, который разрешит все недоразумения. Быть посредником иногда бывает весьма выгодно.

А сегодня я пригласил к себе мужа моей кузины Эсме, командующего османским флотом Кючук Хюсейн-пашу, и валиде-султан Михришах-ханум. Я дорожил мнением этих людей и хотел бы выслушать их мнения по поводу подготовленного, но еще не подписанного договора между Османской империей и Французской республикой.

Кючук Хюсейн-паша внимательно прочитал все пункты будущего договора и заметил, что в них практически ничего не сказано про Россию и Англию.

– Повелитель, позвольте напомнить вам, – сказал он, – что британцы, которые якобы помогли нам сохранить Египет, изгнав из него французов, сами поспешили занять их место. Они должны были сразу после того, как французы удалены из Египта, эвакуировать свои войска. Но, как мне докладывали, британцы не спешат это делать. Скорее, наоборот, они собираются устроиться в Египте надолго. В занятые их войсками города подвозят морем подкрепления и боеприпасы. А на наши требования убираться к себе они не обращают никакого внимания. Думаю, что теперь нам придется силой изгонять их из Египта.

– И как нам быть в этом случае, уважаемый Хюсейн-паша? – поинтересовался я. – Стоит ли нам начинать новую войну с британцами, или все же попытаться заставить их покинуть Египет и города Леванта?

– Повелитель, – ответил командующий моим флотом, – нам одним воевать против британцев будет трудно. Но если мы присоединимся к тем европейским державам, которые заключили союз, направленный против Лондона…

– Надо поговорить об этом с русским посланником Томарой, – ответил я. – И, как мне доложил великий визирь, Первый консул Франции Бонапарт собирается направить в Константинополь своего представителя, генерала Себастиани. Официальная цель этого посольства – восстановление французской торговли в Леванте и урегулирование вопросов, связанных с компенсацией французским негоциантам, потерявшим свое имущество во время беспорядков, связанных с захватом французами Египта.

– А какова неофициальная цель этого визита? – спросил я.

– Думаю, что таким способом Первый консул желал бы узнать, насколько вы, повелитель, готовы к более тесному союзу с Францией. Ведь русский царь и Бонапарт желают в будущем году начать поход на Восток, чтобы, добравшись до Индии, изгнать оттуда англичан.

– Сын мой, – неожиданно вступила в разговор моя матушка, – а что, если вместе с русскими и французами на восток отправятся и ваши войска? Я уверена, что два таких могучих государства победят англичан. Не лучше ли быть в числе победителей, чем наблюдать за схваткой со стороны? Этим самым мы обезопасим себя от нападения на наши рубежи австрийцев. Я уверена, что они воспользуются случаем и, дождавшись, когда силы русских и французов будут отвлечены на Восток, попытаются напасть на наши владения на Балканах…

– …И тем самым они окажутся втянутыми в войну не только с нами, но и нашими союзниками! – воскликнул Хюсейн-паша. – Валиде-султан, я преклоняюсь перед вашей мудростью!

Моя матушка даже зарумянилась от похвалы.

А я стал думать над ее предложением. Действительно, складывается достаточно удачная ситуация для моей державы. Во время переговоров о заключении союзного договора между Османской империей, Россией и Францией мы можем включить в пункт этого договора обязательство наших союзников оказать нам денежную субсидию. Казна моя сейчас наполовину пуста, и русские и французские деньги были бы весьма кстати.

Владения в Индии нам ни к чему. Но Высокая Порта может снова стать тем «золотым мостом» между Западом и Востоком, получая за посредничество в торговле и от таможенных сборов немалые деньги. Да и наше влияние на те страны, где живут мусульмане, признающие меня их духовным главой, тоже нам не помешает.

Нет, такую возможность не следует упускать.

Я велел Хюсейн-паше переговорить с русским посланником Томарой и сразу же сообщить мне, когда генерал Себастиани доберется до Константинополя. Думаю, что и русские, и французы не будут тянуть время и сразу же станут работать с великим визирем над трехсторонним союзным договором. А британцы… Пусть они убираются на свой остров, а не суют свой нос в чужие дела. И да поможет нам Аллах!

Глава 6. «Пехота, коли в штыки…»

28 сентября 1801 года. Французская республика. Париж. Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Наполеон еще раз внимательно перечитал письмо императора Павла, после чего аккуратно положил его на письменный стол и вопросительно взглянул на меня.

– Андре, как я понял, ваши войска в начале октября начнут захват Мальты. Помощь французского флота мы вам окажем. Нужна ли будет помощь моей армии? И как она, по вашему мнению, должна выглядеть?

– Да, в приложении к письму императора, мы получили с Корфу, где располагается штаб адмирала Ушакова, диспозицию всех морских и сухопутных сил, которые должны будут принять участие в этой операции. Корабли французского флота проведут отвлекающий маневр в районе Гибралтара, ну и, кроме того, доставят на Мальту части, сформированные из тех солдат, которые обороняли Ла-Валлетту от британцев. Впрочем, подробности мы готовы обсудить с тем из генералов, кто будет назначен командовать французскими силами, выделенными для участия в захвате Мальты.

Наполеон на минуту задумался, а потом произнес:

– Андре, я не могу прямо сейчас назвать имя этого генерала. Мне надо все как следует обдумать и взвесить. Но к завтрашнему утру я приму решение.

– Вот и отлично. С моей стороны я назову имя того, кто будет командовать первым броском десанта. Это контр-адмирал Александр Сорокин, который должен быть хорошо вам известен. У него уже есть опыт боевых действий на суше – в составе русско-турецкой эскадры он принял участие в штурме фортов на острове Корфу и в занятии Неаполя.

– Значит, – улыбнулся Наполеон, – этот адмирал совсем недавно воевал с французами. А теперь он готовится вместе с бывшими врагами выступить против бывших союзников?

Впрочем, – сказал он, заметив, что я поморщился. – История сделала акробатический кульбит, многое поменяв местами. Я знаю, что мсье Сорокин помог выбраться из блокированной Александрии французским кораблям. За что он заслужил благодарность с их стороны. Ну и награду с моей. Скоро я учрежу новый орден, который в отличие от прежних, королевских, будет вручаться всем, независимо от происхождения и положения за заслуги перед Францией. Думаю, что адмирал Сорокин станет одним из первых его кавалеров.

– Он будет называться орденом Почетного легиона? – спросил я.

Наполеон удивился:

– Да, именно так. Только откуда вы знаете… Простите, я совсем забыл о том, кто вы.

– Я полагаю, что адмирал вполне его заслужил. Впрочем, и император Павел не обидел его своей благосклонностью. Кстати, помощником у Сорокина будет капитан-лейтенант Лукин. Это настоящий русский богатырь. Вы, наверное, уже слышали о его подвигах в Лионе, когда наш общий друг Алан и сопровождающие его лица едва не стали жертвами нападения британской агентуры?

Наполеон кивнул. Слухи о неимоверной силище нашего Геркулеса уже обросли невероятными подробностями и стали предметом обсуждения среди парижского бомонда.

– Знаете, Андре, – произнес Первый консул, – я очень рад, что мы наконец приступили к тому, о чем договорились в Кёнигсберге – к Великому походу на Восток. Мы пойдем по следам Александра Великого, который сумел разгромить всех своих врагов и дойти до Индии. Я всю жизнь мечтал повторить его подвиг. И вот этот миг настал. Скажите, Андре, а у вас нет такого же чувства, которое сейчас переполняет мое сердце?

– Нет. Я просто помогаю своей стране избавиться от страшной опасности, ведь война с Францией, которую возглавляет такой полководец, как вы, в моей истории стоила России огромных жертв и разрушений. Впрочем, и Франция из той войны тоже ничего не выиграла – она понесла огромные потери, в Париж вошли чужие армии, а на трон уселся представитель династии Бурбонов, притащивший в своем обозе аристократов, которые ничего не забыли и ничему не научились[68].

Наполеон покачал головой:

– Я хорошо помню, Андре, чем закончилось в вашем времени мое правление. И мне совсем не хочется умирать вдали от Родины на далеком острове посреди безбрежного океана. Надеюсь, что в этом мире ничего подобного не произойдет.

– Думаю, что союз двух императоров – а вы, мсье, как я понял, не отказались от намерения провозгласить себя императором Франции – будет выгоден для обеих сторон. Понятно, что недруги наши сделают все, чтобы его разрушить. Мы должны приложить все наши усилия и не допустить подобного развития событий.

– Именно так, Андре, именно так, – Наполеон вскочил со стула и подошел ко мне. – Я верю, что все будет так, как вы сказали… Итак, Мальта… Что ж, я окажу вам всю возможную помощь в ее захвате. Пусть она наконец обретет настоящего хозяина, который не отдаст ее больше никому. Ну, а Франция постарается вернуть все, что было ею утеряно еще во времена Бурбонов. Надо ограничить ненасытный аппетит Британии, которая никак не может насытиться и старается подгрести под себя новые земли, превращая в рабов населяющие их народы. Жду вас завтра у себя, Андре. Вы узнаете имя того, кто поведет французские войска на штурм Мальты. Заодно мы определимся, какие силы вам необходимы для этого…

17 (29) сентября 1801 года. Санкт-Петербург. Поручик Лейб-гвардии Семеновского полка Александр Бенкендорф

Как я понял, мои непрерывные вояжи из Петербурга в Астрахань и из Астрахани в Петербург на время прекратились. Чему я был, сказать честно, очень рад. Ведь теперь я мог видеться с Дашей практически ежедневно.

Похоже, что и Даша этому была очень рада. Мы теперь часто гуляли с ней по городу и говорили обо всем и ни о чем. Моя любимая рассказывала мне о будущем, о том, как живут в Петербурге люди двадцать первого века. Многое из рассказанного было для меня удивительно и необычно. Вот бы хоть разок заглянуть в будущее! Только, как объяснила мне Даша, маловероятно, что снова произойдет чудо и все пришельцы из двадцать первого века вернутся в свое время. Во всяком случае, мне бы очень не хотелось, чтобы так произошло, – ведь тогда я больше не увижу Дашу! Это было бы просто ужасно!

В свою очередь, Даша расспрашивала меня о нашем житье-бытье. Хотя люди из будущего и знали многое из того, что произошло или произойдет с нами, они плохо представляли себе, как следует вести себя в той или иной ситуации. Они были просто другими, и многие вещи и поступки, для них вполне привычные, для нас просто не укладывались в голове. И, я полагаю, наоборот.

Сегодня с утра я, Даша и Гера со своей супругой гуляли в Летнем саду. С нами был и черный лохматый пес Даши, которого звали Джексон. Он любил гулять с нами, весело носился по саду и с удовольствием выполнял команду «Апорт!», бросаясь, сломя голову за брошенной Дашей веточкой.

День был не по-осеннему жаркий, и было приятно прогуливаться под пожелтевшими листьями высоких деревьев, многие из которых были посажены еще при императрице Екатерине Алексеевне. Она не любила французские регулярные сады, почему-то считая их символом тирании. Государыня считала, что лучше всего на умы подданных влияют английские сады и парки, которые были полны либерализма.

Я, правда, не думал ни о либерализме, ни о тирании, гуляя под руку с Дашей. Мне было просто с ней хорошо. Герман и его жена-полячка тоже наслаждались чистым воздухом парка. К тому же Барбара была непраздной, и врач пришельцев посоветовал ей побольше гулять в местах, приятных для глаз.

Сегодня мне совсем не хотелось думать ни о службе, ни о чем-то другом серьезном. Я просто наслаждался голосом своей возлюбленной, даже толком не вникая в то, о чем она говорила. Погуляв с часок, мы уже засобирались домой, когда произошло то, что запомнится мне на всю жизнь…

Как хорошо, что мы взяли с собой на прогулку Джексона! Именно он нас и спас от грозившей нам опасности. Не зря сведущие люди утверждают, что собаки порой бывают умнее людей.

Мы неспешно проходили мимо разрушенного наводнением 1777 года павильона «Грот». Государь не так давно велел снести то, что от него осталось, чтобы на его фундаменте построить новое здание. Несколько человек в одежде мастеровых разбирали ломами стены павильона, а рядом с ним к набережной Фонтанки была причалена небольшая баржа, на которую рабочие грузили битый кирпич и прочий мусор.

Неожиданно Джексон зарычал и оскалил зубы. Даша вздрогнула и резко обернулась. Один из рабочих, выхватив из-под одежды большой нож, попытался схватить мою любимую. Но тут, словно черная молния, мелькнул Джексон. Он ловко перехватил зубами руку разбойника и рывком швырнул его за землю.

Я вспомнил уроки своего друга Германа и, прикрыв спиной Дашу, обнажил шпагу. Сам же Герман, довольно невежливо толкнув за ствол дерева жену, выхватил из висевшей у него под мышкой кобуры пистолет.

Нападавших оказалось пятеро. Как я позднее узнал, они намеревались захватить Дарью, заткнуть ей рот и погрузить на парусный ялик, стоявший у борта баржи. Ну а всех остальных, включая меня, Германа и Барбару – убить. Придумано было неплохо, только у разбойников с самого начала все пошло совсем не так, как они задумали.

Сделав выпад, я проткнул шпагой плечо одного из них, успев при этом уклониться от выстрела второго злодея. Даша, хотя и сильно побледневшая, но ничуть не испугавшаяся, сделала правой рукой резкий жест, и третий нападавший с диким воплем схватился за окровавленное лицо. Как я узнал позднее, Даша метнула в бандита хитрую восточную штучку – остро заточенную звездочку, называвшуюся у японцев «сюрикеном». Ее по просьбе Даши изготовил отец моей любимой. Она захватила ее с собой, чтобы показать мне в Кордегардии, где пришельцы из будущего метали ножи и тренировались сражаться голыми руками против вооруженных противников, как правильно использовать в бою эту хитрую штучку.

Герман, убедившись, что его жена находится в безопасности, двумя выстрелами из пистолета обездвижил остальных злодеев, ранив их в ноги. Все произошло в течение пары минут, и немногие гулявшие в этот момент по Летнему саду обратили внимание на все случившееся.

Герман, держа пистолет на изготовку, вызвал по рации подкрепление. Я же осмотрел поверженных врагов и убедился, что все они на данный момент уже не представляют для нас большой опасности. Двоим – тому, которому я проткнул шпагой плечо, и второму, которому остро заточенная звездочка выбила глаз – нужна была срочная помощь врачей. Здоровье прочих же не вызывало опасения. Тот, которого Джексон укусил за руку, попытался было потянуться за ножом, но Герман, который караулил все телодвижения злодеев, выстрелил из пистолета, да так, что пуля ударилась в землю всего в паре дюймов от головы бандита.

– Лежи, скотина, не шевелись! – грозно предупредил Герман. – Второй раз я не буду с тобой церемониться!

Вскоре к нам примчалась подмога. Всех нападавших – и тех, кто мог самостоятельно передвигаться, и тех, кого надо было нести на руках – уволокли в Кордегардию. Там им окажут помощь и подробно расспросят, кто они и почему напали на нас. И самое главное – кто сообщил злодеям о том, что мы отправились в Летний сад на прогулку. Ведь они знали о ней и готовились – в этом не было никаких сомнений. Возможно, мы имели дело с участниками предыдущего заговора против государя. А может быть, на сцене появились новые действующие лица. Все это было весьма важно для нас. Скоро мы узнаем все подробности – в этом я не сомневался. Мои друзья умели заставлять быть откровенными тех, кто оказался в их руках. В чем, в чем, а в этом им не откажешь…

29 сентября 1801 года. Французская республика. Париж. Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Вечером следующего дня я снова посетил Первого консула. Похоже, что он созрел и выбрал кандидата на должность командующего французскими силами, которые вместе с нами будут участвовать в штурме Мальты.

Человек в мундире дивизионного генерала мне не был знаком. Ему было около сорока лет, но седина в волосах и глубокие морщины говорили о том, что это не паркетный шаркун, а боевой командир.

– Андре, познакомься, это генерал Клод Жак Лекурб, – представил мне его Наполеон. При этом лицо Первого консула было бесстрастно, а тон, которым он произнес эту фразу – подчеркнуто официален. Похоже, что генерал Лекурб не числился в числе приятелей Бонапарта. – А вы, генерал, познакомьтесь с моим русским другом мсье Андре Никитиным.

Лекур… Лекурб… Где-то я слышал эту фамилию. Вроде бы она упоминалась в книге о Суворове и о его Швейцарском походе. Я понукал свои извилины, пытаясь вспомнить, где и как пересеклись пути нашего прославленного полководца и этого генерала. Все! Вспомнил!

– Очень рад познакомиться с вами, генерал, – ответил я. – Вы прославились обороной Чертова моста, Урзернской дыры и Сент-Готарда. Правда, войска Суворова сумели прорваться через горные проходы Альп, а ваш непосредственный начальник, генерал Массена, был разбит при Муттене. Вы же, генерал, попали в плен. Впрочем, фельдмаршал Суворов оценил ваши способности военачальника и во время размена пленных подарил вам розу, велев передать ее вашей супруге…

Лицо Лекурба, внимательно слушавшего мой монолог, дрогнуло.

– Мсье Андре, я до конца своей жизни буду с благоговением вспоминать великого полководца, который сумел прорваться через заснеженные горы и вывести из окружения свою армию. Я помню, что проклятые австрийцы бросили ее фактически на произвол судьбы. Поверьте мне, я счастлив сражаться рядом с такими храбрецами, какими оказались русские солдаты. И я рад, что вы теперь не наши противники, а наши союзники.

– Вот и отлично, – кивнул Наполеон. – Генерал, вы можете быть свободны, а с вами, мсье Андре, я бы хотел еще немного поговорить.

Дождавшись, когда за Лекурбом закроется дверь кабинета, Первый консул вопросительно посмотрел на меня.

– Скажите, Андре, вас удовлетворил мой выбор?

Я вспомнил, что в нашей истории Лекурб во время службы в Рейнской армии подружился с генералом Моро – соперником Бонапарта. Вполне вероятно, отсюда и та легкая неприязнь, которую Наполеон даже не пытался скрыть, представляя мне Лекурба.

С другой стороны, как мне помнилось, Лекурб по праву считался одним из лучших генералов Франции, имеющих опыт горной войны. На Мальте его способности нам могли бы пригодиться. И наверняка они понадобятся во время захвата Гибралтара. Кстати, там Лекурбу уже удалось повоевать – в 1777 году, будучи рядовым королевского Аквитанского фузилерного полка, он участвовал в осаде Гибралтара.

Я оценил здравомыслие Наполеона, который сумел оказаться выше своих симпатий и антипатий, сделав правильный выбор. А что касается Моро – я не собирался лезть во взаимоотношения между республиканскими генералами, решившими заняться политикой. Хотя следить за всем происходящим надо было – французы почувствовали вкус к политическим игрищам, а наличие под рукой штыков вызывало соблазн сковырнуть своего более удачливого соперника и вскарабкаться на освободившееся место.

Видимо, о чем-то похожем думал и Бонапарт. Он вздохнул и произнес:

– Ах, Андре, если бы вы знали, насколько нынешняя армия не похожа на ту, которая была при якобинцах. Конечно, тогда легко было потерять голову в случае военной неудачи – находились у нас слишком бдительные граждане, которые обвиняли проигравшего сражения генерала в измене. С другой стороны… Я вспоминаю Итальянскую армию, которой мне пришлось командовать во времена Директории. Интенданты бесстыдно разворовывали военное имущество, некоторые части месяцами не получали жалованья. Мне пришлось применить жестокие наказания к таким ворам. Многих из них расстреляли. Но, несмотря ни на что, солдаты рвались в бой. Они писали жалобы, заявляя, что другие части чаще, чем они, участвуют в сражениях. Эх, какие это были люди! Французы – прирожденные воины. Надо только правильно ими командовать. Тогда они проявят то, что у нас называют «элан виталь» – всепобеждающий порыв. Для них не будет существовать никаких преград.

– Да, но ведь война – это не только штыковые атаки под звуки «Марсельезы», – заметил я. – Мы, русские, считаем, что это каждодневный труд. Кровавый, опасный, когда надо просто удержать свое место в строю и не бежать, увидев многочисленного и сильного врага.

– Знаю, Андре, знаю, – вздохнул Наполеон. – Когда надо, мои храбрецы стояли насмерть, отражая атаки австрийцев, пруссаков, турок, мамлюков. Да и атаки ваших солдат, Андре, им тоже приходилось выдерживать.

– Я полагаю, что части, которыми будет командовать генерал Лекурб, будут сражаться так же стойко, как и русские.

– Вы правы, Андре. Французы любят соревноваться в доблести со своими союзниками. Думаю, что и на этот раз все произойдет именно так.

17 (29) сентября 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок. Дарья Иванова, бывшая студентка, а ныне кавалерственная дама

Я, кажется, начинаю понимать папу. Не зря он все время говорил мне: «Там, где ты, Дашка, там жди неприятностей!» Может, он и в самом деле прав? Действительно, получается, что я, словно магнит, притягиваю к себе бандитов, налетчиков и прочие приключения на филейные части моего тела?

Взять хотя бы сегодняшний случай. Ну, пошли просто погулять по Летнему саду в весьма приличной компании. И погуляли… Стрельба, поножовщина и окровавленные злодеи. Слава богу, что никто из наших не пострадал. А ведь запросто мог. Вот только Варьку долго еще трясло – я даже испугалась, что для дамы на сносях такие вещи явно противопоказаны и могут привести к выкидышу. Но все вроде обошлось.

Зато по возвращению в Михайловский замок всем нам досталось по первое число. Сначала от моего отца, потом от генерала Баринова, а потом все пошло по нарастающей. Кончилось же все тем, что все мы (за исключением Барби) оказались пред лицом разгневанного императора, который дал волю своим чувствам. Правда, ногами он не топал и не орал, как оглашенный. Но разных неприятных слов нам всем пришлось выслушать немало. Влетело по первое число Саше Бенкендорфу, Герману, ну и мне, конечно.

Правда, когда гнев самодержца достиг апогея, в кабинет Павла вошел Василий Васильевич с результатами предварительного допроса пойманных бандюков. И многое стало нам понятно.

Как оказалось, причиной нападения в Летнем саду с целью захвата моей особы стала болтливость кое-кого из царских слуг. Эти обормоты в золоченых ливреях прислушивались к тому, что мы обсуждаем, не обращая внимания на окружающих. Слуги же потом пересказывают услышанное другим, изрядно добавляя от себя то, о чем и речи не шло.

Помнится, что с неделю назад в разговоре с дядей Димой я подсказала ему идею использовать во время зимнего перехода через Ботнический залив буера. Эти незамысловатые и простые парусные яхты на полозьях были хорошо известны и во времена императора Павла Петровича. Правда, пока они больше похожи на обычные суденышки, скользящие по льду под парусами. В России их начали строить еще при царе Петре Великом, который обожал все голландское (буера – чисто голландское изобретение).

Но вот такие суденышки, управляемые парусами и развивающие немалую скорость на льду, в годы Великой Отечественной войны активно использовали для ведения боевых действий на Ладоге и Финском заливе. Разгоняясь до скорости 60–80 километров в час, буера могли перевозить на своих платформах шесть-десять человек, или до полтонны груза.

Построить же буер было проще простого, а сшить для него паруса – для нынешних моряков вообще плевое дело.

В свое время я еще в школе подготовила реферат о подвигах наших буеристов в годы Блокады. Мне посчастливилось лично пообщаться со многими из тех, кто охранял на Ладоге Дорогу жизни, вел разведку на Финском заливе, перехватывая вражеские разведгруппы. Поэтому, думая об обеспечении прибрежного фланга нашей армии, наступающей зимой по льду на Аландские острова и побережье самой Швеции, я вспомнила об этих небольших и скоростных корабликах.

На них можно было за считанные часы домчаться до шведских берегов, высадить там наших разведчиков и вернуться назад. Полтонны – это, конечно, не очень много, но десяток буеров может подвести наступающим войскам пять тонн боеприпасов и продовольствия, забрать раненых, привезти срочный приказ. Словом, эскадра буеров могла бы оказать огромную помощь русской армии. Набрать рулевых можно из числа петербургских яхтсменов, сами же буера строились быстро, благо леса и парусины у нас хватало.

Во время обсуждения моего предложения с дядей Димой кто-то из не в меру любопытных лакеев услыхал то, что ему знать не положено. И ровным счетом ничего не понял. Но до него дошло, что мы готовим какую-то «вундервафлю» для супостата. И в тот же день он разболтал услышанное во время выпивки своим приятелям. Те передали эту «сенсацию» дальше. Словом, когда вражеские агенты (а их при всей героической работе нашего СМЕРШа в Питере еще немало) доложили о ней своему начальству, было решено похитить не в меру шуструю девицу (то есть меня), доставить ее в место, где можно было поговорить с ней по душам, и там окончательно уяснить, о чем, собственно, идет речь.

Самым хреновым для нас было то, что пойманные злодеи сообщили нам о том, что британская агентура успела окопаться в Стокгольме и, при полном содействии своих шведских коллег, начала активно работать против нас. Сие означало, что король Густав сделал окончательный выбор. Значит, войне быть, причем начнется она в ближайшее время.

Услышав весьма неприятное для себя известие, Павел запыхтел от злости и велел генералу Баринову установить слежку за подданными Швеции, дабы они не очень вольготно чувствовали себя в столице Российской империи.

– Господа, вы правы, – сказал он. – Шведскую проблему стоит решать, и как можно быстрее. Василий Васильевич, вы, кажется, что-то еще желаете сообщить нам по этому поводу?

– Да, государь, – Патрикеев положил на стол большую кожаную папку, которую он держал под мышкой. – У меня есть некоторые соображения на сей счет.

– Вы готовы изложить их прямо сейчас, или для этого вам понадобится некоторое время? – спросил император.

– Я готов, государь, – ответил Василий Васильевич. – Мы можем, наконец, разрешить проблему, связанную с государством, которое на протяжении многих веков воевало с Россией. Причем сделать все так, что войн со Швецией у нас не будет лет двести. А может, и поболее того…

– Вот даже как? – удивился император. – Тогда я весь внимание…

17 (29) сентября 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок. Василий Васильевич Патрикеев, журналист и канцлер Мальтийского ордена

Я не спеша раскрыл папку и достал из нее лист бумаги, на котором было нарисовано дерево с множеством ветвей.

– Ваше императорское величество, – начал я, – для начала хочу вам напомнить о ваших родителях, кои принадлежали к славным династиям, правящим в Европе. Начну с вашего почтенного батюшки. Матерью его была дочь российского императора Петра Великого Анна Петровна. Отец же, герцог Гольштейн-Готторпский, был сыном шведской принцессы Гедвиги Софии Августы, дочери шведского короля Карла XI и сестры главного соперника вашего царственного деда, шведского короля Карла XII.

– Я знаю об этом, – кивнул Павел. – Только для чего вы мне все это пересказываете, Василий Васильевич?

– Терпение, государь, – ответил я. – Сейчас вы все поймете. Вы, наверное, помните, что вашему батюшке прочили шведский престол. Ведь он был племянником короля Карла XII, который погиб под стенами крепости Фредриксхальд. Он был холост и бездетен. После его смерти Швецией правила ваша тетя королева Ульрика Элеонора, младшая сестра вашей бабушки. Она хоть и была замужем за герцогом Фредериком Гессен-Кассельским, но детей у них не было, и после смерти королевы и ее супруга шведский престол оказался вакантным.

– Мне рассказывали, что шведы всерьез собирались пригласить моего батюшку занять престол в Стокгольме, – задумчиво произнес император. – Правда, он был еще слишком молод, и всеми делами в его герцогстве управлял его двоюродный брат по отцовской линии епископ Адольф Эйтинский…

– О нем будет отдельный разговор, – ответил я. – Пока же отметим, что царственная тетушка вашего отца, императрица Елизавета Петровна, не будучи замужем и не имевшая потомства, решила сделать своего племянника и вашего батюшку наследником российского престола.

– Да, все было именно так, – кивнул Павел. – Но только я, Василий Васильевич, так и не понял, к чему вы клоните.

Я вздохнул, переложил несколько листков пергамента в своей папке, после чего продолжил:

– Оставим на время вашего батюшку и перейдем к вашей матушке, императрице Екатерине Алексеевне. В девичестве она носила титул герцогини Ангальт-Цербстской и звалась Софией Фредерикой Августой. Отец ее принадлежал к весьма знатному роду, чьи предки владели многими землями в Европе. А вот мать ее и ваша бабушка…

Услышав про свою бабушку, Павел поморщился. Она в свое время немало покуролесила в России, была выдворена императрицей Елизаветой Петровной из России и изгнана королем Пруссии Фридрихом II из княжества Ангальт-Цербстского. Умерла Иоганна Елизавета в Париже за два года до того, как ее дочь свергла мужа, императора Петра III, и стала русской царицей.

– Так вот, ваша бабушка по матери была сестрой епископа Адольфа Эйтинского, который стал позднее королем Швеции Адольфом Фредериком. А ваша матушка, государь, была двоюродной сестрой шведского короля Густава III, застреленного в марте 1792 года на бале-маскараде в Шведской королевской опере отставным офицером Якобом Юханом Анкарстрёмом.

– Да, но после его смерти страной стал править сын убитого, нынешний король Швеции Густав IV Адольф. Тот самый, который, подстрекаемый Англией, грозит нам войной.

– Вот я и подошел к самому главному, государь. В нашей истории поражение Швеции в войне с Россией закончилось государственным переворотом, в результате которого король Густав IV и все его потомки мужского и женского пола потеряли право на шведский престол. Королем стал дядя Густава, герцог Зюдерманландский, взошедший на трон под именем Карла XIII.

– Он вроде женат, – задумчиво произнес Павел, – но двое его детей умерли еще в младенчестве. Сам же он стар и вряд ли способен стать отцом наследника шведского престола. Кто же после его смерти стал править Швецией?

– Новую династию королей Швеции основал бывший якобинец, усыновленный Карлом XIII, маршал императора Наполеона, сын адвоката из Гаскони Жан Батист Бернадот. Государь, вы можете представить монарха, у которого на предплечье с кровавых якобинских времен сохранилась татуировка: «Смерть королям и тиранам!»

– Даже так! – воскликнул изумленный Павел. – Неужели на белом свете не нашлось более подходящего кандидата на королевский престол?

– Однако династия Бернадотов и в двадцать первом веке правит Швецией. Вот такие кунштюки порой выписывает история!

– Василий Васильевич, – воскликнул император, – вы хотите сказать, что…

– Да, ваше величество, именно так! Как вы убедились, вы и ваши потомки имеют вполне законное право на шведский престол. Я не буду говорить про двух ваших старших сыновей – по вполне понятным причинам им вряд ли удастся его занять. Николаю волею судеб предстоит стать русским императором после вашей смерти. Но у вас есть еще один сын – Михаил. Почему бы ему не стать королем Швеции?

– Но он же совсем еще кроха!

– Дети быстро взрослеют, государь. Пока же он может править, прислушиваясь к мудрым подсказкам регентского совета. Впрочем, все вопросы можно будет обсудить уже после победоносной войны со Швецией. Пока же нам надо как следует к ней подготовиться. Я бы хотел дня через два обсудить план проведения шведской кампании. Думаю, что время для этого подошло…

18 (30) сентября 1801 года. Мыза Лахта неподалеку от Санкт-Петербурга. Андреас Пипер, оружейных дел мастер

Я взял в руки то, что наш добровольный инструктор назвал пистолетом Макарова. Да, пистолеты мне были знакомы, но то, что я держал, было на них похоже, как горделивый парусник на лодку, на которой по рекам еще недавно ходили кашубы. Вот только был он намного меньше, чем любой из наших. Я протянул его Матвею, который тоже на него взглянул, а затем отдал Дмитрию, который ловко и практически мгновенно разобрал его на составные части, дал их нам осмотреть, а затем вновь так же ловко его собрал и протянул нам следующий образец – ружье с нарезным стволом. И его после меня осмотрел Матвей и лишь покачал головой:

– Очень интересно, Дмитрий.

Матвей Кириллов – мой партнер по этому проекту. Родом он был из Тулы, но очень неплохо говорил по-немецки; он был подмастерьем у мастера-немца, тогда и научился. Сказать, что у него золотые руки – это не сказать ничего. Его заметили и послали сюда же, на нашу мызу.

Познакомился я с ним неделю назад. До этого мне дали несколько дней на то, чтобы чуток обжиться в новом доме, а также осмотреть Петербург и даже кое-какие окрестности города. После чего меня вновь пригласил к себе Дмитрий Сапожников – надо же, я даже могу произнести его фамилию почти правильно – и спросил меня:

– Андреас, у вас есть выбор. Или вы можете работать над массовым производством нового оружия…

– Или?

– Или же заняться созданием и усовершенствованием оружия послезавтрашнего дня.

Даже не думая, я выпалил:

– Я выбираю второе. – И добавил секунду спустя: – Если, конечно, можно.

– Но имейте в виду, что в таком случае вам нужно будет соблюдать строжайшую секретность. И в город можно будет ездить только под охраной. Ведь не только наши враги, но и конкуренты захотят узнать наши производственные секреты. И то же для ваших учеников.

– Знаете, Дмитрий, с учениками я поговорю, но я им полностью доверяю. А для меня это будет воплощением давней мечты. И я готов согласиться на любые условия.

– Тогда пройдем формальности, и я вас познакомлю с вашим будущим коллегой.

С Матвеем мы как-то очень быстро сошлись. Был он вдовцом при четверых детях – его супруга умерла при родах четвертого – и с ним жила его младшая сестра, Елизавета. Она в свое время вышла замуж за фельдфебеля из армии русского генерала Суворова, который (не генерал, а сержант) вышел в отставку после тяжелого ранения во время войны с поляками и вернулся в родной город. Там он и умер, а его жена так и осталась бездетной, и поселилась у брата, помогая ему с детьми.

Елизавета была очень красива и больше не носила траура – год со смерти мужа давно уже прошел. И если в первое воскресенье после моего прибытия в Лахти я отправился в протестантскую часовню – да, такая существовала в поселке, то во второй раз я пошел со своими новыми друзьями в православный храм. После службы ко мне подошел священнослужитель и представился на чистом немецком языке:

– Здравствуйте, меня зовут отец Иоанн, я дьякон. Рад вас видеть в нашем храме.

– Скажите, отец Иоанн, вы, кажется, тоже немец?

– Я из Риги. Первоначально был протестантом, но потом перешел в истинную веру.

– Вот, значит, как. А вы уверены, что эта вера истинная? – Никто меня за язык не тянул, но я иногда могу что-нибудь такое ляпнуть.

– Уверен, мой друг. Если вам когда-нибудь будет интересно, могу вам объяснить, почему. А пока лишь хотел вас поприветствовать.

– Спасибо, отец Иоанн. Вполне возможно, что и я решу последовать вашему примеру.

– Неужто вы положили глаз на госпожу Кириллову?

Я покраснел, а он сказал:

– Я видел, что не только вы украдкой нет-нет да поглядите на нее, но и она смотрит на вас вполне благосклонно. Поверьте мне, я ни разу не видел, чтобы она даже бросила взгляд на другого мужчину. Кроме, конечно, своего брата. И, понятно, священнослужителей. А в православии священники и дьяконы должны уже быть женатыми – или монахами – при рукоположении.

– Понятно… Но я еще ничего не решил. Я даже ее почти не знаю.

– Ну что ж, успехов вам! И если захотите узнать больше о православии, я живу здесь же, у храма. А пока позвольте пожелать вам успехов в работе!

С тех пор я два раза поужинал у Матвея – обедать я ходил со своими подмастерьями в местную столовую, которая, как мне Дмитрий и сказал, отличалась весьма вкусной едой, пусть и не всегда привычной. Но ел я здесь всяко получше, чем в Цоппоте, – причем у Кирилловых даже вкуснее, чем в столовой.

Говорили мы то по-немецки, то я пытался выжать пару слов по-русски. Как Дмитрий меня и предупреждал, мне пришлось ходить на курсы языка, но учил я его быстрее, чем я боялся. Видите ли, моя бабушка по матери была кашубкой. Кашубы – это народ, который живет вокруг Данцига, Цоппота и дальше на запад – в селах, в городах их очень мало, там обитают, как правило, немцы. И мой отец был не в восторге от того, что мама учила меня своему языку, но маму он боялся и не хотел ей перечить. А русский оказался, к моей радости, довольно-таки близким к кашубскому, и я понимал не так чтобы очень много, но все больше, чем мои ученики.

Но это все было в дополнение к основной работе. Сначала я знакомился с новыми условиями работы. А сегодня Дмитрий нам показал несколько экземпляров оружия «пятнистых». И меня оно, скажу честно, весьма и весьма заинтересовало. Но, будучи все-таки не просто немцем, но и пруссаком (хотя и на четверть кашубом), я не удержался и не отметил, что я вижу проблемы со сталью, из которой делается все это оружие, с производством подобных стволов, и хоть мне и понятен принцип, но как изготавливать капсюли?

– А как бы их сделали вы? – спросил меня неожиданно Дмитрий.

– Я слышал, что один француз открыл нечто, именуемое «бертолетовой солью», а другой – «гремучую ртуть». И я уже экспериментировал и с тем, и с другим. Но до ваших капсюлей мне было ох как далеко.

– Вы правы, это – две из составляющих одного из видов капсюля. Подобные эксперименты уже идут, и результаты многообещающие. Стволы же будут высверливаться, над станками мы уже работаем. А насчет стали… и там уже имеются кое-какие успехи. Кстати, боеприпасы будут производить другие, а вот само оружие, я надеюсь, будете делать вы. И еще пара мастеров. Надо только решить, чем именно та или иная команда оружейных мастеров будет заниматься. Например, не хотите ли поработать над винтовкой?

– Тогда мне – да и Матвею, так мне кажется – будет очень интересно попытаться создать нечто пусть не столь совершенное, но годное. Вот только каждый экземпляр придется делать достаточно долго.

– А что, если детали будут штамповаться? – спросил Дмитрий. – Эта технология у нас уже имеется.

Матвей подумал и степенно кивнул, а я добавил:

– Если это получится, то да, можно будет собирать детали намного быстрее. Вот только пружины будет делать не просто.

– А первые экземпляры и не должны быть многозарядными. Пусть сначала получится однозарядная винтовка. А потом все можно будет усовершенствовать.

Когда мы с Матвеем шли к нему на ужин, мы неожиданно обнялись прямо посреди улицы.

– Мне кажется, мой друг, что нам скучно точно не будет, – сказал я.

7 октября 1801 года. Средиземное море. Неподалеку от Валлетты. Палуба 44-пушечного фрегата «Навархия». Контр-адмирал Александр Андреевич Сорокин

«Ну вот, с Божьей помощью и началось то, ради чего мы все потратили так много сил и времени. И жизней, – я вспомнил о тех, кто погиб во время атак на британские корабли и умер от болезней на таком приятном для жизни острове Корфу. – Мы верили в то, что настанет долгожданный момент, и мы вырвем из рук британцев остров, который по праву принадлежал нашему императору. И этот момент наконец настал».

Стоявший рядом со мной лейтенант Сапожников, внимательно разглядывавший в бинокль вход в Гранд-Харбор, шумно выдохнул и что-то пробормотал себе под нос.

– Молодцы, не забыли, чему я их учил! – услышал я.

Я взглянул в свою подзорную трубу. Хотя ночь и была черной, как деготь, но на горизонте я сумел разглядеть яркие точки – это светили фонари господина Кулибина. Они были устроены так, что свет от них шел только вперед и не был заметен ни сзади, ни с боков.

Чуть выше их, как я понял, на стенах бастиона Сант-Эльмо, я заметил горящие факелы. Вскоре до меня донеслись взрывы – в городе взлетели на воздух казармы с британскими солдатами и пороховые склады.

– Поздравляю вас, Александр Андреевич, – произнес лейтенант Сапожников, повернувшись ко мне. – Штурм британской твердыни на Средиземном море начался вполне успешно. Теперь же все будет зависеть от храбрости и умения русских моряков и солдат. А то, что они сделают все, что смогут, и даже сверх того – в этом я не сомневаюсь. Господин адмирал, разрешите дать сигнал к общему штурму?

– Разрешаю, – ответил я.

Лейтенант достал из сумки, которую он носил на плече, какой-то продолговатый предмет, проделал с ним какие-то манипуляции, и в воздух с шипением взлетел огненный клубок. Он с хлопком раскрылся в небе, и вниз медленно стали опускаться три яркие звезды. Я вспомнил строку из общей диспозиции штурма – три белые звездочки должны были стать сигналом к началу десантирования наших и французских войск на Мальту.

Часть штурмовиков – так Дмитрий Викторович называл отборных воинов из этих отрядов – атаковала форты Валлетты. Они должны были захватить прибрежные батареи, чтобы поутру, когда станет светло, наши корабли могли беспрепятственно войти в Гранд-Харбор и пушечным огнем поддержать действия наших войск. Три бомбардирских судна огнем своих мортир должны будут накрыть места скопления британских войск. На самом крупном из них, «Рождестве Богородицы», которая могла стрелять из двух мортир, бомбардиры были еще гатчинской выучки. Что бы про них ни говорили, но искусству своему они были обучены изрядно.

Сразу же после начала штурма загрохотали и британские пушки. Но они вели огонь наугад, потому что было темно, а корабли, стоявшие у входа в гавань, не спешили обозначить свое местонахождение артиллерийским огнем. К тому же я обратил внимание, что огонь неприятеля начал затихать.

О том, что происходит на берегу, мне сообщил легко раненный поручик из отряда штурмовиков, прибывший на «Навархию». С правой рукой на перевязи, он лихо козырнул мне левой рукой и произнес:

– Господин контр-адмирал, наши войска захватили форт Сант-Эльмо и бастионы Петра и Павла. Сражение идет за бастион Лазарус и форт Ласкарис. Стреляют и в городе, из чего можно сделать вывод о том, что туда прорвались наши воины, и они теснят неприятеля.

– Отлично, – сказал я. – Идите, голубчик, вам покажут, где находится наш лекарь, который осмотрит вашу рану и перевяжет ее.

Когда поручик ушел, я повернулся к Сапожникову и поинтересовался у него:

– Что скажете, Дмитрий Викторович? По-моему, следует немедленно усилить десант и подвести наши корабли поближе ко входу в гавань.

– Именно так, господин адмирал. Надо усилить натиск на врага и не давать ему опомниться. Я сейчас подам сигнал.

Сапожников достал из своей сумки новый цилиндр и выпустил в небо новые звездочки, на этот раз зеленого цвета.

Пальба, доносившаяся со стороны Валлетты, усилилась. Следующий прибывший на «Навархию» гонец сообщил, что наши войска захватили острова Годцо и Комино.

– Мы опрокинули неприятеля и, высадившись на самой Мальте, движемся к Валлетте, чтобы атаковать ее с тыла, – сообщил гонец. – У нас есть хорошие проводники из числа французов, которые обороняли Мальту от англичан, и легкие пушки.

– А как ведет себя неприятель? – поинтересовался Сапожников. – Он стоит насмерть или бежит?

– Ни то, ни другое, господин лейтенант. Как только мы усиливаем натиск, враг начинает отступать. Похоже, что британцы уже и сами не верят в то, что им удастся удержать Мальту. Да и наша высадка на острове стала для них полной неожиданностью. Они не могут понять, сколько у нас войск и насколько мы сильны.

– Отлично, – сказал я. – Ступайте и передайте своему командиру, что с рассветом мы усилим огонь и высадим на острове подкрепления. Надеюсь, что к вечеру Мальта падет.

Когда гонец ушел, я снова поднял подзорную трубу и стал рассматривать остров, который сейчас штурмовали наши войска. Мне вспомнился остров Корфу и его укрепления, захваченные адмиралом Ушаковым. Ему тогда было труднее – неприятель защищался храбро, турки были ненадежными союзниками, а солдаты наши и морские служители страдали от нехватки продовольствия. И все же мы взяли неприступные укрепления на Корфу. Значит, и Мальта недолго сможет нам противостоять. Мы хорошо подготовились к ее взятию. Солдаты наши хорошо обучены, накормлены, имеют боезаряды в достаточном количестве.

Впрочем, не буду раньше времени радоваться. Вот когда сражение на Мальте закончится и британцы согласятся капитулировать (а в этом я не сомневался), тогда и настанет время для ликования. А пока – вперед! Генералиссимус Суворов говорил: «Молись Богу – от Него победа. Бог наш генерал, Он нас и водит».

7 октября 1801 года. Остров Мальта. Капитан-лейтенант Дмитрий Александрович Лукин, командующий десантной партией

Высадились мы удачно. Англичане не заметили наши шлюпки с десантом, которые, стараясь не поднимать шума, подошли к маленькому городку, носившему имя Святого Павла. В небольшой бухте мы высадились на берег и направились по дороге, ведущей в город Моста, от которого было рукой подать до Валлетты.

Мой отряд должен был ударить в тыл англичанам, защищавшим главный город Мальты. Там, судя по доносившемуся грому пушек, сражение уже было в самом разгаре. Мы же не встретили по дороге никакого сопротивления – похоже, неприятель стянул в Валлетту все свои главные силы. Здешние же жители предпочитали не высовываться из своих домов. Они наблюдали сквозь ставни за очередной сменой власти. Сначала французы прогнали рыцарей-иоаннитов, потом англичане заставили капитулировать французов. Теперь вот и мы заявились.

Хотя, в отличие от британцев и французов, мы имели законное право занять Мальту. Ведь наш государь согласился принять под свою руку остров, получив от рыцарей ордена Святого Иоанна титул магистра этого ордена. Я знал, что Первый консул Французской республики Наполеон Бонапарт согласился с тем, что отвоеванный нами остров станет наследственным владением дома Романовых.

На подходе к Мосте посланные мною разведчики доложили, что навстречу нам движется с полсотни британских пехотинцев. Мы могли без особого труда переколоть их штыками, но мне не хотелось терять в схватке с красномундирниками своих людей. В свое время мне довелось побывать в Британии, и там я убедился, что англичане хорошие воины, которые умеют драться, и не сдаются, несмотря на численное превосходство противника.

Я решил пойти на хитрость. Английский язык мне был знаком, к тому же в моем отряде находилось несколько человек, которые родились в Соединенном Королевстве и когда-то служили в британской армии.

Переговорив с ними, я возглавил авангард, решив в случае чего выдать себя и моих воинов за британцев. В ночной темноте трудно было разобраться, кто есть кто. И я решил этим воспользоваться. Мы договорились стараться действовать «белым» оружием[69], дабы не поднимать шума раньше времени.

На окраине Мосты я увидел людей в военной форме, которые, бренча оружием, торопливо двигались нам навстречу.

– Привет, парни, куда вы спешите? – спросил я.

– А ты кто такой? – ответил мне хриплый голос. – Ты что, не знаешь, что проклятые русские высадились на Мальте и сейчас пытаются захватить Валлетту?

– Я слышу, что где-то стреляют, но толком мне ничего неизвестно. Мой командир велел взять два десятка стрелков и идти на подмогу нашим. А вот вы идете в совершенно противоположную сторону. Наверное, вы трусы, бежавшие с поля боя?

– Да за такие слова я вырву твой поганый язык! – воскликнул хрипатый.

– Ты только на словах такой храбрый? – насмешливо произнес я. – Или ты можешь доказать свою храбрость другим способом?

– Ну, держись! – воскликнул хрипатый. – Хоть сейчас надо драться с врагом, а не друг с другом, но сержант Сэм Гриффитс сейчас тебе покажет, что такое настоящий английский кулак! Думаю, что тебе потом долго придется питаться одним пориджем[70].

Я шагнул навстречу драчливому сержанту. В свое время мне приходилось драться на кулаках с англичанами. Были среди них и мастера в этом деле, но со мной еще никому из них не удавалось справиться. Вот и сейчас, уклонившись от удара, я нанес встречный прямой удар кулаком в подбородок Сэма Гриффитса.

Похоже, я опять перестарался. Сержант пролетел по воздуху футов десять, врезался в стену дома и медленно стал по ней сползать.

Неожиданно я услышал истошный вопль:

– Парни, так это знаменитый Русский Медведь! Я узнал его! Помню, как в Портсмуте он покалечил лучших наших кулачных бойцов. А Сэму, похоже, крышка! Надо уносить ноги, пока не поздно!

Британцы побросали ружья и с дикими криками помчались в сторону Биркиркары. Я со своими солдатами ринулся вслед за ними…

А тем временем пушечная пальба стала раздаваться все ближе и ближе. Отчетливо был слышен треск ружей. До Валлетты оставалось всего несколько верст. Неожиданно прогремел страшный взрыв, на мгновение заглушивший пушечные и ружейные выстрелы. Похоже, что у британцев взлетел на воздух пороховой склад.

– Вперед, братцы, поможем нашим! – скомандовал я.

Мой отряд ударил в тыл оборонявшим крепость англичанам. Не ожидавший этого неприятель начал сдаваться. Англичане потеряли надежду отсидеться за неприступными укреплениями Валлетты. Правда, пока одни складывали оружие, небольшие партии британских солдат пытались ускользнуть в город. Надо было усилить натиск, чтобы командование гарнизоном столицы Мальты побыстрее приняло решение сложить оружие перед победоносными войсками нашего императора…

Уже почти рассвело, когда мы услышали звук барабанов со стороны неприятели. Барабаны били шамад – сигнал о том, что британское командование готово начать переговоры о капитуляции. Я понял, что сегодня на башне Дворца Великого магистра Мальтийского ордена будет развеваться российский флаг.

8 октября 1801 года. Соединенное Королевство. Лондон. Джон О‘Нил, на службе его чокнутого величества. А также представитель фирмы «Твайнингс»

Лондон встретил меня промозглым холодом и желтым туманом, который местные жители именуют «смогом» или «гороховым супом». После живительного морского воздуха мне стало откровенно нехорошо, и я понадеялся, что долго мне в этом проклятом городе задерживаться не придется. Но сначала нужно сделать то, для чего я сюда приехал.

Две недели назад меня, как и других пассажиров «Дженни», повели на допрос. Первыми вызвали двух коммерсантов из второго класса; один вернулся весьма довольный, а второй рассказал, что он, чтобы задобрить «проклятых русских», подарил им ящик табака из своего груза. Но подробностей я не узнал – на сей раз вызвали еще одного и меня.

Причем его повели в одну сторону, меня в другую, и завели в какое-то помещение, скорее всего, кают-компанию. Там за столом сидел человек, с которым я мельком познакомился в Санкт-Петербурге – он назвался тогда капитан-лейтенантом Иваном Федоровичем Крузенштерном. Посмотрел он на меня не слишком добро и коротко скомандовал:

– Оставьте меня вдвоем с мистером…

– О‘Нилом, – поклонился я.

Когда матросы, которые меня привели, вышли, Иван Федорович неожиданно улыбнулся, а затем поднялся и крепко обнял меня.

– Похоже на возвращение блудного сына? – спросил он меня по-английски. – Я предупрежден, что ты можешь оказаться моим гостем. Ну что ты мне расскажешь, Джулиан, о своих странствиях?

Я доложил ему о моих приключениях в Англии и Америке, добавив при этом:

– Иван Федорович, я надеюсь, что теперь мне можно будет наконец-то вернуться в Петербург?

– Можно, конечно, но не сейчас. Ты нам и далее нужен на службе его чокнутому величеству. Если, конечно, выдержишь.

– Выдержу, как не выдержать. Но очень хотелось бы поскорее вернуться в Россию…

– Вот тебе письмо – прочитай его здесь, не нужно, чтобы о нем знали другие.

Письмо было от мисс Ольги, и, хотя в нем не было ни слова о любви, оно был весьма теплым, и мне показалось, что и мисс Ольга ко мне неравнодушна. Хотя, может, конечно, мне просто хотелось так думать.

Прочитав письмо, я вернул его Крузенштерну сказав ему:

– Благодарю вас, Иван Федорович. Ну что ж, я готов действовать и дальше.

– Тогда сделаем так. Через четыре недели в Лондон приезжает твой старый знакомый Ганс. К тому времени ты будешь знать о планах Дженкинсона на твою персону.

– Понятно. А если меня сразу задержат?

– Это вряд ли. Конечно, не будь твоей персоны на борту, мы взяли бы и табак, но в том, что мы отпустили шотландский корабль, служащий для перевозки эмигрантов, ничего нового нет. Вот если бы он был приписан к английскому порту и представлял для нас интерес, мы бы, возможно, его конфисковали, а груз – определенно. А про твою персону легенда такая – ты представитель чайной компании, но чая с собой, естественно, не везешь. Поэтому ты нам попросту был неинтересен. Хотя мы расспрашивали тебя про чай, чтобы проверить, на самом ли деле ты в нем разбираешься.

Иван Федорович еще раз обнял меня и постучал в дверь. Вошедшему моряку коротко бросил по-русски:

– Нет, это не тот О‘Нил. Пусть катится на все четыре стороны.

Почему я должен «катиться» и на какие «четыре стороны», я не понял, но спрашивать не стал – для моряков я русского языка не знаю вообще. И меня отправили обратно на «Дженни».

Четвертого октября мы пришли в Ливерпуль, и я сумел уехать в тот же день на дилижансе в Лондон. И вчера поздно вечером я прибыл в «Гороховый суп», а сегодня с утра написал лорду Хоксбери в Форин-офис с просьбой меня принять. Через два часа мне принесли распоряжение прибыть к нему на Фладьер-стрит в пять часов вечера. И я решил до того навестить Ричарда Твайнинга.

Открыл мне некий дворецкий, которого я в прошлый раз не видел. Смерив меня взглядом, он пренебрежительно посмотрел на меня и сказал через губу:

– Что вам угодно, мистер…

– О‘Нил. Мне угодно встретиться с мистером Ричардом Твайнингом.

– Мистер Твайнинг не заинтересован встречами с коммивояжерами. Если вы хотите что-нибудь продать, обратитесь в контору фирмы. А если купить, то в один из магазинов фирмы. Если оптом, – и он нагло усмехнулся, – то тоже в контору фирмы.

– Потрудитесь доложить господину Твайнингу о моем прибытии из Америки. И больше ничего.

Тот скептически посмотрел на меня и сказал:

– Ждите.

И захлопнул дверь у меня под носом. Но через две минуты дверь открылась, и тот же дворецкий заверещал:

– Что же вы не сказали, что вы наш представитель? Заходите, мистер Твайнинг ждет вас.

Я не удостоил наглеца ответом и прошел вслед за ним в кабинет Ричарда Твайнинга. Дворецкий открыл мне дверь, поклонился и ушел, а Ричард весело спросил у меня:

– Ну что? Как съездили?

– Здравствуйте, мистер Твайнинг, – кивнул я. – Ознакомьтесь.

И я протянул ему договоры с Адамсом и с Пинкхамом из Нью-Йорка. Тот начал читать, причем выражение его лица из скептического быстро перешло в удивленное, а потом и в восторженное.

– То есть вы смогли договориться с Пинкхамом о цене по верхней границе диапазона? И с янки из Бостона – примерно в середине диапазона? Несмотря на их прижимистость, вошедшую в поговорки даже с нашей стороны Атлантики?

– Именно так, мистер Твайнинг, причем эта цена – при отгрузке с ваших складов, а не при погрузке на борт корабля.

Твайнинг секунду медлил, а потом засмеялся:

– Мистер О‘Нил, вы просто чудо! Если вы Форин-офису больше не понадобитесь, переходите ко мне! Будете получать очень неплохие деньги, плюс вдвое больше в процентах со сделок, чем сейчас. Кстати, – и он написал пару строк на листке бумаги и протянул мне. – Зайдите к моему бухгалтеру, он вам выплатит причитающуюся вам сумму. Все согласно нашим договоренностям. Да, и он вам выдаст набор лучших чаев – ими мы награждаем лучших наших сотрудников.

– Посмотрим, мистер Твайнинг. Вот только у меня есть еще предложения.

– Расскажите.

– У меня не было времени найти покупателей в Балтиморе, но пара имен у меня есть. И можно выдать им концессию на Вирджинию и новую столицу, Вашингтон. Там пока что нет интереса в хорошем чае, и пока что там продают весьма низкопробный товар по огромной цене. Но, я полагаю, «слуги народа» быстро войдут во вкус. А для обеих Каролин и Джорджии я бы поискал партнера в Чарльстоне. Именно на Юге крутятся огромные деньги, и тамошние плантаторы будут рады платить за премиум-продукт. Концессии я бы выдал лет на десять, потом можно будет подумать.

– А не хотели бы вы этим заняться? Условия такие – сто фунтов в месяц, плюс пять процентов от всех сделок, заключенных вами.

– Если лорд Хоксбери опять меня пошлет в Америку, согласен. Если же нет, у меня там есть контрагенты, которым я мог бы это предложить.

– Понятно, тоже за процент. Тогда пятьдесят фунтов в месяц плюс два процента для вас и три для ваших контрагентов. А пока давайте закрепим нашу встречу стаканчиком малаги. Такой вы здесь нигде не купите – мне ее специально доставляют из Испании.

Распрощались мы весьма по-дружески, и я отправился к лорду Хоксбери, как титуловался Роберт Бэнкс Дженкинсон, глава Форин-офиса. Здесь меня держали в приемной намного дольше, да и встретили поначалу не совсем приветливо, но узнали, что я сумел наладить контакт с Бенсоном и Джонсоном, да и получил кое-какую информацию от Адамса, и атмосфера также резко потеплела. Хотя, конечно, информация о ценах на верфях и о том, что мало кто хочет служить в английском флоте, заставила моего здешнего начальника несколько погрустнеть. Тем не менее он сказал:

– Вы очень неплохо поработали, мистер О‘Нил. Не будь вы ирландцем, вам бы светила очень неплохая карьера, но и так, я полагаю, можно будет что-то сделать. Вот только… знаете, тут такое дело. Около двух месяцев назад бесследно исчез виконт Кэри. Когда точно, неизвестно, но с тех пор никто его не видел, и в его особняке говорят, что он больше не появлялся. То ли его похитили, то ли он оказался предателем. Я опасаюсь именно последнего. Так что ваша задача попробовать узнать, что с ним произошло. Если возможно, вернуть его сюда, если же нет, дать нам знать. Вам выплатят зарплату и командировочные за Америку, а также выдадут денег на возможные расходы при поисках Кэри.

– Будет сделано, милорд.

9 октября 1801 года. Мальта. Чарльз Джон Кэри, 9-й виконт Фольклендский, довольный

– Ну что ж, виконт, – сказал задумчиво Алан, разливая найденный в кабинете бывшего губернатора дорогой арманьяк, вероятно, оставшийся еще от французов. – Спасибо вам большое за то, что вы для нас сделали.

«Спасибом сыт не будешь», – вспомнил я русскую пословицу, но вслух ничего не сказал. А Алан тем временем продолжил:

– Вам выплатят обещанное вознаграждение в полном объеме, а также помогут добраться до Североамериканских Соединенных Штатов, как только это будет возможно. А пока позвольте выпить за вас, мой друг. Вы славно потрудились…

Вот, значит, как… Дженкинсон – да и не он один – никогда меня даже не благодарил, хотя я делал все возможное и невозможное, и я не виноват, что какие-то непонятные силы постоянно мне мешали. А русские не только сказали спасибо, но и собираются выполнить свое обещание целиком и полностью.

Пригубив свой бокал (арманьяк и правда был великолепным), я чуть поклонился и произнес:

– Уважаемый Алан, я, в свою очередь, благодарен вам за то, что вы держите свое слово. В отличие от некоторых… гм, джентльменов с моей родины.

– Про таких джентльменов говорят, что они хозяева своего слова. Захотят, дадут его, захотят, возьмут обратно.

Я не выдержал и захохотал – настолько сказанное моим русским куратором соответствовало истине. Отсмеявшись, я решился:

– Видите ли… впервые за долгое время мне нравится то, что я делаю, и должен сказать, что работать с вами намного приятнее. И у меня есть встречное предложение.

– Рассказывайте, – уже серьезно произнес русский.

– Значит, так. Я подумал – что мне эти Североамериканские Соединенные Штаты? Бедная страна, бывшая наша колония, которая, воспользовавшись помощью Франции и европейских авантюристов вроде фон Штойбена, сумела выскользнуть из-под власти британской короны. Нас, англичан, там не слишком жалуют, хотя большинство населения английского или шотландского происхождения, а иные и родились на Британских островах. Да, я, наверное, смог бы заработать там какие-то деньги, но жить там, как я понял, когда обдумал этот вопрос, мне совсем не хочется. К тому же, как мне кажется, американцы всерьез намерены начать войну с Британией. Их горячие головы мечтают отобрать у королевства Канаду. А с вами мне работать нравится. Да, в том числе из-за меня на вашу страну навалились разные беды, и только злой рок не позволил мне добиться тех результатов, которые хотело от меня мое начальство. Но я осознаю, что моя задача была преступной, и потому мне начало казаться, что и слава богу, что так оно получилось.

Алан посмотрел на меня и, немного помедлив, кивнул, а я продолжил:

– Так что мне хотелось бы и далее работать на вас. С одним условием – я согласен действовать против тех людей, что стоят у власти в моей стране, но ни в коем случае не против королевской семьи и не против английского народа. Надеюсь, вы поймете меня…

– А как вы оцениваете освобождение Мальты?

– Я вообще считаю, что Средиземное море – это не наше. Да и Индия… Я был там и видел, что там происходит. Боюсь, что даже терпеливые туземцы рано или поздно восстанут и вырежут всех британцев, включая женщин и детей. А вот главные североамериканские колонии мы прошляпили – то, что осталось после нашего поражения в войне с колонистами и французами – это жалкий огрызок, да еще и частично населенный франкоязычным населением. Да, жителей Акадии изгнали – это тоже, как мне кажется, было неправильно – но в Квебеке и Монреале их до сих пор большинство.

– Понятно… Ну что ж, работа для вас найдется. В частности, нам очень нужен человек, который хорошо знает английскую кухню, занимающуюся вмешательством в дела других стран изнутри, и может как анализировать те или иные их шаги, так и прогнозировать развитие той или иной ситуации.

– Тем более что я в последнее время занимался именно внутренними делами, и могу кое-что рассказать как про то, что делает ведомство мистера Дженкинсона, так и про то, какие суммы тратятся на ту или иную операцию. Но это не главное. Как мне кажется, здесь так никто и не понял, какова была роль отряда, с которым я попал сюда, на Мальту. И если мы окажемся, например, в Гибралтаре, причем на корабле, который сильно пострадал во время боевых действий…

– Есть такой корабль, и не один, – сделал стойку Алан. – Вы хотите…

– Вы правильно меня поняли. Я мог бы повторить там то, что было сделано на Мальте. Конечно, есть вероятность, что туда пришли известия о моей роли в событиях, произошедших на Мальте, но это маловероятно. Как я вам уже говорил, вряд ли Дженкинсон захочет проветривать свое грязное белье[71]. Да, и не бойтесь, что я точно так же предам и вас – если моя роль при взятии Мальты станет известна, то мне уже ничего не поможет. Вряд ли после этого мне, согласно моему статусу, отрубят голову в Тауэре. Скорее всего, убийцы, подосланные Дженкинсоном, без затей зарежут меня и бросят труп в сточную яму.

– Полагаю, что так оно и будет. Сказать честно, нам этого совсем не хочется. Но вам самому не страшно совать голову в пасть льву?

– Как вы сами и сказали тогда: кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Алан усмехнулся, помедлил секунду, потом кивнул:

– Ну что ж, давайте попробуем…

10 октября 1801 года. Борт 36-пушечного фрегата «Счастливый». Недалеко от входа в порт Маон (Балеарские острова). Вице-адмирал Павел Пустошкин

В порту горели здания верфи, складов и причалов. Можно было предположить, что королевский флот в очередной раз покидает Менорку, на этот раз, скорее всего, навсегда. Причем на сей раз без боя.

Что ж, так оно, может, и лучше. Не будет морского сражения у его берегов, как это произошло в 1756 году, когда проигравшего таковое беднягу Бинга расстреляли на палубе корабля «Монарх» в Портсмуте.

– Павел Васильевич, – озабоченно произнес стоявший рядом со мной командир фрегата капитан-лейтенант Пантелеймон Адамопуло. – Не слишком ли стало светло, чтобы незаметно подойти к Маону? Британцы могут заметить наши вельботы и не дадут себя атаковать.

– Не беспокойтесь, Пантелеймон Анастасьевич, атака будет производиться с применением хитростей, которые придумали офицеры из штаба адмирала Ушакова. Я имел счастье понаблюдать за экзерцициями команд, которые сейчас пойдут в атаку на британцев. Люди там храбрые и превосходно знают свои обязанности. Кстати, я не заметил, чтобы гавань Маона была забита британскими кораблями.

– Видимо, большая их часть, имея на борту солдат из числа гарнизона крепости, уже ушла в Гибралтар.

– Возможно, возможно… – я снова поднял подзорную трубу и обозрел гавань. В ней я заметил большой трехмачтовый корабль и около десятка мелких.

Решение было принято – вельботы с шестовыми минами атакуют самую крупную цель, а с мелкими прекрасно справятся фрегаты «Счастливый» и «Святой Николай». Я собственноручно набросал диспозицию предстоящей атаки и велел, сделав с нее копии, отправить командирам фрегатов. Назначил я и время – час пополуночи, и сигнал к началу атаки – ракету, которую запустят с палубы «Счастливого»…

Зa полчаса до начала команда вельбота заняла свое место на банках. Еще раз проверили весла – поломка даже одного из них убавила бы ход вельбота, дав противнику лишние минуты для уклонения от атаки. Потом на талях была осторожно опущена и закреплена на носу вельбота мина – медный цилиндр, в котором находилось почти два пуда пороха. С помощью длинного и крепкого бревна она в момент атаки выдвигалась вперед. В момент удара мины в борт вражеского корабля колесцовый замок воспламенял порох, и происходил взрыв.

Собственно, ничего особого неизвестный мне изобретатель не придумал. Это был своего рода брандер, с помощью которого адмирал Спиридов сжег в Чесменской бухте турецкий флот. Только мина не поджигала корабль неприятеля, а проламывала взрывом его борт. Да и заметить вельбот, низко сидящий на воде и выкрашенный в черный цвет, было труднее в чернильной тьме моря. К тому же мы решили поджечь старую греческую фелюгу, набитую промасленным тряпьем, чтобы плотный дым на время закрыл от атакуемого корабля наш вельбот.

Именно так все произошло. Дым стелился над волнами, закрывая обзор британцам. К тому же они были отвлечены пушечной пальбой – фрегат «Святой Николай» атаковал английский бриг, который первым покинул гавань Маона.

Никто на палубе 80-пушечного корабля «Тоннант»[72] не успел глазом моргнуть, когда выскочившая из клубов едкого дыма шлюпка со странным приспособлением на носу лихо подскочила к корме их корабля. Она ударила в борт «Тоннанта» этим самым приспособлением. Раздался оглушительный взрыв.

На корабль в этот момент грузились последние солдаты гарнизона Маона. После эвакуации они должны быть доставлены в Гибралтар, дабы усилить гарнизон этой британской твердыни у входа в Средиземное море. Страшный взрыв сбросил в воду с палубы «Тоннанта» толпящихся на ней моряков и красномундирных вояк. Сам же корабль стал оседать кормой и ложиться на правый борт.

– Павел Васильевич, – полувопросительно спросил Адамопуло, – может, стоит спустить шлюпки и начать спасение уцелевших британцев?

Я немного подумал и отрицательно покачал головой.

– Думаю, что этого делать не стоит. Во-первых, часть тонущих подберут мелкие английские корабли. Во-вторых, те, кто умеет плавать, могут беспрепятственно добраться до гавани. Ну и в-третьих, ночью спасать кого-либо просто опасно. Придется зажигать факелы и фальшфейеры на шлюпках. А по ним англичане с берега или с уцелевших кораблей могут открыть огонь. Возможны напрасные потери. Нет, пусть уж как-нибудь сами…

Тут мне вспомнилось выражение, которое я услышал на Корфу от одного человека, прибывшего из Петербурга вместе с Федором Федоровичем Ушаковым. Не помню сейчас, о чем у нас тогда шла беседа, но этот человек – Сапожников, я вспомнил его фамилию – усмехнувшись, произнес: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих». Метко сказано, хотя немного и цинично.

К борту «Счастливого» причалил вельбот с нашими героями. К этому времени «Тоннант» окончательно лег на борт и наполовину погрузился в воду. Люди горохом сыпались с его палубы в воду, облепив, как муравьи, реи и мачты тонущего корабля. Даже здесь, на палубе «Счастливого», на солидном расстоянии от «Тоннанта», были слышны отчаянные вопли тех, кто взывал о помощи.

Чтобы не травить душу, я велел привести на шканцы старшего вельбота, чтобы лично поблагодарить его за подвиг. Понятно, что настоящую достойную его награду мог ему дать только государь. Но мне очень хотелось посмотреть на храбреца, который шел на верную смерть, дабы поразить сильного и опасного врага.

К моему удивлению, командовал вельботом совсем молодой мичман с румяным, слегка закопченным лицом. Взрыв, видимо, сильно оглушил его, потому что он не сразу мог отвечать на мои вопросы и время от времени тряс головой. Он толково и подробно рассказал мне о том, как прошла атака вражеского корабля.

– Господин адмирал, – ответил он на один из моих вопросов, – лейтенант и кавалер Сапожников хорошо подготовили меня и моих подчиненных к использованию шестовых мин. Правда, Дмитрий Викторович поговаривал о том, что скоро будет создано более мощное и надежное оружие, имея которое, можно будет сразиться со всем британским флотом.

Я покачал головой. О чем-то подобном говорил и адмирал Ушаков, рассказывая о чудо-кораблях, способных передвигаться без помощи парусов и весел. Они будут вооружены пушками, стреляющими снарядами огромной разрушительной силы. Видимо, общение Федора Федоровича с новыми людьми, появившимися в окружении государя, дает свои плоды.

– Поздравляю вас, мичман, со славной победой, – сказал я. – Думаю, что вас скоро можно будет поздравить с новым чином и достойной вас наградой.

Мичман улыбнулся и попрощался со мной. Со стороны гавани все еще были слышны жалобные крики тонущих. Со стороны же моря продолжали греметь пушечные выстрелы – «Святой Николай» продолжал громить британские корабли, пытавшиеся вырваться из Маона. Надо бы ему помочь. Я приказал капитан-лейтенанту Адамопуло поставить все паруса и поспешить на поддержку «Святого Николая». Ведь вскоре нам предстоит брать Гибралтар, а потому не следовало позволять британцам увеличивать его гарнизон.

10 октября 1801 года. Французская республика. Париж. Дворец Мальмезон. Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

– Андре, я хочу первым сообщить вам о славной победе русского оружия! – воскликнул Наполеон.

Первый консул сиял, как начищенный самовар. Сообщение о взятии Мальты он получил сегодня утром. Известие шло достаточно оперативно, хотя и многоэтапно. Сначала с голубиной почтой оно дошло до Марселя. Оттуда быстрокрылые птички донесли его до Лиона, где уже работал оптический телеграф Шаппа. В столицу Франции весть о захвате Мальты дошла за считанные часы. Но Наполеон не знал, что на станции телеграфа в Париже у нас уже были свои люди, которые, отправив принятую депешу в Мальмезон, ее копию переслали и мне. Впрочем, чтобы не раскрывать свой источник информации, я сделал вид, что известие о нашей победе я слышу впервые.

– Да, Мальта, наконец, обрела своего законного хозяина, – произнес я, внимательно посмотрев на Наполеона.

Как я и ожидал, слова эти не пришлись по вкусу моему собеседнику. Первый консул слегка поморщился, но потом постарался изобразить на своем подвижном лице восторг.

– Андре, я не буду оспаривать право императора Павла на владение Мальтой, – произнес он. – В конце концов, это зафиксировано в договоре, который мы недавно подписали в Кёнигсберге. Но я рассчитываю на то, что в гаванях острова найдется место и для французских боевых и торговых кораблей.

– Найдется, – ответил я. – Как и для русских кораблей в гаванях Тулона и Марселя. Россия теперь союзна Франции, а между союзниками не должно быть недоразумений, которым будут только радоваться наши общие враги.

– Именно так, Андре. Тем более что нам предстоит еще одна совместная операция, которая окончательно изгонит из Средиземного моря британцев. Я имею в виду захват Гибралтара, – и Наполеон вопросительно посмотрел на меня.

– Хотя российские войска и будут в ближайшее время заняты изгнанием шведских войск из Финляндии, – ответил я, – те силы, которыми мы располагаем в Средиземноморье, примут участие в блокаде и захвате Гибралтара. Только мы не забываем, что там чисто военные моменты очень тесно связаны с политическими.

– Вы имеете в виду позицию Испании? – спросил Наполеон. – Мы провели предварительные консультации с королем Карлом VI…

– Может, было бы лучше переговорить с генералиссимусом всех сухопутных и морских сил королевства мсье Годоем? – перебил я Наполеона. – Как мне кажется, именно этот человек и определяет судьбу Испании.

– Вы правы, Андре, – усмехнулся Наполеон. – С этим проходимцем Годоем мы тоже побеседовали. Правда, он лишь недавно вернулся к власти в Мадриде после кратковременной отставки. Мы сумели в марте этого года подписать с ним Аранхуэсский договор, по которому Испания за создание марионеточного Этрусского королевства[73] отказалась от претензий на Луизиану и объявила войну Португалии, в которой издавна было сильно британское влияние. Годой был назначен главнокомандующим испанскими войсками и во главе 60-тысячной армии выступил в поход, проведя успешную кампанию в Португалии. Теперь же Годою хочется упрочить свою славу великого полководца, и он с нетерпением ждет, когда мы начнем блокаду Гибралтара. Он хотел бы, чтобы испанские войска приняли участие в блокаде британской твердыни и в ее захвате.

– Ну что ж, – ответил я, – пусть испанцы поучаствуют в боевых действиях на нашей стороне. Как говорят у нас в России, с паршивой овцы хоть шерсти клок…

– Как вы сказали? – Наполеон расхохотался, услышав мой перевод русской пословицы. – Действительно, я не очень высокого мнения об испанской армии, но если королевские чиновники смогут наладить снабжение наших войск, осадивших Гибралтар, то и это было бы совсем неплохо.

– Только я посоветовал бы вам не откладывать надолго взятие Гибралтара. Пока британцы деморализованы потерей Мальты и потому не окажут сильно сопротивления. К тому же, по сведениям, полученным от наших агентов, они не сумели вовремя создать необходимые запасы продовольствия и боеприпасов. Если блокада Гибралтара начнется в этом месяце, то осажденные войска вскоре начнут голодать, а их артиллерия вынуждена будет экономить порох и снаряды. К тому же английские части, которым удалось бежать с Мальты в Гибралтар – это лишние рты, которые необходимо кормить.

– Я понял вас, Андре, – кивнул Наполеон. – Сегодня же я отдам приказ начать морскую блокаду Гибралтара. А Годою я пошлю письмо, в котором предложу начать сухопутную блокаду крепости. Время не ждет!

– Вот и отлично, – кивнул я. – Полагаю, что радостное известие о сдаче Мальты стоит отметить. Как вы смотрите на то, чтобы в тесной мужской компании распить бутылочку хорошего вина? Вино пусть будет французское, а закуска к нему – российская. Мы тут на днях получили из России наши местные деликатесы, которые вам, мсье Первый консул, стоит попробовать.

– Вы правы, Андре, – Наполеон плотоядно потер руки. – Солдаты должны не только воевать, но и весело проводить время. Приходите вечером ко мне со своими деликатесами. Мы с моим другом Дюроком и шурином Мюратом отдадим им должное. Жаль, что не будет мсье Алана – я считаю его своим другом и всегда рад его видеть. Но понимаю, служба есть служба…

30 сентября (12 октября) 1801 года. Санкт-Петербург, Михайловский дворец. Генерал-майор Игорь Викторович Михайлов

Со стороны эта компания смотрелась весьма забавно. Представьте себе: здоровенный, похожий на ставшего на дыбы медведя генерал Кадудаль, маленький и шустрый эстандарт-юнкер Кавалергардского полка Денис Давыдов и генерал-майор герцог Евгений Вюртембергский. Из них, пожалуй, по праву свой чин носил лишь Жорж Кадудаль. Этот здоровяк и повоевать успел, и повидал в жизни немало. А два остальных его приятеля были совсем еще пацанами.

Женя Вюртембергский – так запросто именовали герцога наши ребята – генерала получил авансом от своего родственника, императора Павла Петровича. Правда, в нашей истории он навоевался от души, сражался с французами и турками, за что портрет его по праву красуется в знаменитой «Галерее 1812 года» в Зимнем дворце. Кстати, портрет Дениса Давыдова, который прославился не только своими стихами, но и подвигами во время войны с Наполеоном, тоже висит в том же зале.

Сейчас же эта троица прилежно проходила обучение в нашем центре подготовки, готовясь к грядущим сражениям. По расчетам нашего «мудрейшего из наимудрейших» Василия Васильевича Патрикеева, из них могут со временем получиться хорошие партизанские командиры. Где, когда и с кем им придется воевать, я пока не решил. Для начала, по совету Коли Баринова, я решил дать возможность всем троим показать свои боевые навыки на грядущей войне со шведами. То, что она вот-вот должна начаться, меня предупредил Патрикеев. Он же рассказал мне, что на этой войне нашим войскам придется столкнуться с горячими финскими парнями, которые за сто с лишним лет до «Зимней» войны будут нападать на наши тылы и коммуникации.

– Игорь, – сказал он мне, – если поначалу наши дела в Финляндии шли удачно – мы заняли Або и Свеаборг, то потом не только на Аландских островах и острове Готланд, населенных шведами, но и собственно в Финляндии нас ждали крупные неприятности, изрядно затянувшие ход боевых действий. Ведь поначалу финны не оказывали нашим войскам значительного сопротивления. Но вскоре шведы сделали все, чтобы разжечь среди финского населения русофобские настроения. По указу короля Густава были напечатаны прокламации, в которых тот призывал своих подданных выступить в защиту «истинной веры». Напомню, что шведы и финны большей частью лютеране. Король запугивал финских крестьян тем, что русский царь якобы спит и видит, как превратить их в крепостных. Как бы то ни было, но вскоре сопротивление финских партизан стало всерьез влиять на ход боевых действий. Магазины и транспорты русской армии стали подвергаться нападениям. Партизаны постоянно отбивали транспорты с провизией у русских солдат, поэтому голод был непреодолимым препятствием в Саволаксе и Карелии. Финны жгли мосты, перекапывали дороги, заваливали их деревьями, что служило препятствием в продвижении русской армии на север.

Основными участниками партизанского движения были финские крестьяне, которые руководимы пасторами и офицерами шведской армии. Многие партизанские отряды получили выучку и организацию, благодаря деятельности отпущенных финских солдат, сдавшихся в Свеаборге. Спад же в партизанской войне в Финляндии наступил после сражения при Оровайсе в августе 1808 года. Наши победы все более и более усмиряли народные волнения. Исчезновению всякого сопротивления способствовало и то, что крестьяне были разорены войной. Дома, как во всей береговой Остерботнии, были хорошие и крестьяне зажиточные, хотя и полуразоренные войною, не грабежом, но реквизициями, то есть безденежными поставками провианта и фуража для шведов и русских.

– Все это хорошо, Василий Васильевич, – согласился я. – Но наши подопечные будут делать в Финляндии то, чем им самим, возможно, придется заниматься в ближайшее время в других странах. И я примерно догадываюсь, где именно.

– Все так, Игорь, – кивнул Патрикеев. – Опыт, полученный ими в войне со шведами, подскажет нашим партизанам, как следует и как не следует поступать во время рейдов по тылам противника. А твои хлопцы поднатаскают их в тактике. Ведь многим из них пришлось повоевать в горячих точках. Пусть оружие и снаряжение в наше время было совсем другое, но приемы ведения боевых действий остались прежними.

Тут мне было нечем возразить нашему Деду. Действительно, война со шведами не должна была продлиться долго. Ведь мы учтем ошибки наших предков и постараемся не наступить повторно на те же грабли. Понятно, что генерал Кадудаль, подучившись и разузнав много полезного для себя, не помчится в Вандею, чтобы снова поднять там роялистов против Первого консула. Мы с ним уже говорили на эту тему, и он согласился, что внутренняя смута – худшее, что может произойти для такой страны, как Франция.

А вот про возвращение заморских владений в Северной Америке, потерянных после поражения в Семилетней войне, стоит подумать. Ведь если из большей части Акадии и Ньюфаундленда французов изгнали, то в Квебеке и Нью-Брансуике еще живы те, кто помнит, хотя бы по рассказам своим отцов и дедов, о сражениях на берегах Великих озер и реки Святого Лаврентия. Да и будущий император Наполеон Бонапарт не раз намекал на то, что неплохо было бы заставить англичан вернуть все, что им удалось силой и коварством отобрать у Франции. И что одной Индией они не отделаются. С чем генерал Кадудаль, несмотря личную неприязнь к «корсиканскому выскочке», был полностью согласен.

Так что пусть наши «кадеты», как завещал классик, продолжают «учиться военному делу настоящим образом». Будем следовать его советам.

16 октября 1801 года. Французская республика. Булонь. Джон О‘Нил, а на самом деле Джулиан Керриган. Шпион, который вернулся с холода

Я был готов к худшему. Четыре дня меня мурыжил этот «гражданин Сежурне», причем методы воздействия на меня были сродни тем, которые приписывали средневековой инквизиции – и которые напомнили мне мое пребывание на борту кораблей его проклятого величества. В результате я весь был в синяках, левая рука висела, как плеть (возможно, она была сломана), но никто из моих мучителей и не подумал пригласить врача. К тому же мне не давали есть с того самого дня, когда меня привели в это узилище, да попить мне позволили всего один разок, на второй день, принеся полстакана мутной и подозрительно пахнувшей воды. И если бы не мое ирландское упрямство, унаследованное от отца, то я бы давно уже повинился во всех мыслимых и немыслимых грехах, которые мне приписывали.

Вот и сейчас меня снова разбудили в середине ночи и потащили в комнату для допросов, где этот мерзавец Сежурне уже расположился со своим неизменным бокалом вина, а двое мордоворотов, которые по его приказу меня лупили, разжигали печку, рядом с которой лежали длинные железные прутья.

– Ну что, О‘Нил, вы признаетесь наконец, что прибыли из Британии во Францию, чтобы убить Первого консула? – как обычно, тихим слащавым голосом спросил тот.

– Я вас снова прошу – сообщите вашему начальству фразу «Ревель и Кёнигсберг».

– Чтобы они надо мной поиздевались? Ты не понял, придурок, с кем имеешь дело? Так вот, здесь, – и он показал мне стопку исписанных листов бумаги, – я описал то, что ты собирался делать. Где именно ты должен был подстеречь нашего всеми любимого Бонапарта и каким образом прикончить его на радость проклятым роялистам и аристократам. Подпиши признание – и мучения твои закончатся. Свершится суд народа, и на площади гильотина быстро и без мучительств отсечет твою непутевую голову. Вжик – и все! Не будет потом ни боли, ни угрызений совести. Тебя похоронят на кладбище среди достойных людей. Ну а если не подпишешь, пеняй на себя.

Неожиданно дверь с грохотом распахнулась, и в пыточную ворвалось несколько человек в черных сюртуках и цилиндрах. Сежурне обернулся и заорал на них:

– Вы что, олухи, не видите, что я занят? Выйдите вон отсюда!

Но вошедшие, по всей видимости, не очень-то испугались моего мучителя. Приглядевшись, Сежурне увидел начальника тех, кто так бесцеремонно прервал его допрос. Он побледнел и неожиданно смиренным голосом обратился к этому молодому человеку:

– Гражданин Лекорню, простите, я не ожидал вас увидеть. Мне показалось, что пришел кто-то из местных. Видите, я работаю и не люблю, когда они меня отвлекают.

– Работаете? Вижу. Сежурне, вам была передана просьба передать для гражданина Савари одну фразу?

– Да, но… я думал, что это фантазия преступника.

– Думать у вас получается плохо, гражданин Сежурне. Ваша голова не приспособлена для подобной работы. Взять всех троих!

– А мы что? Мы ничего! – заблеял один из мордоворотов. – Мы ни в чем не виноваты, мы лишь выполняли приказы гражданина Сежурне.

– Увести! И прислать врача! – И когда Сежурне и его подручных вывели, он спросил меня: – Мсье, вы можете самостоятельно передвигаться?

– Еще могу, мсье Лекорню.

– Вас срочно доставят в больницу. Кроме того, вас хочет навестить один ваш старый знакомый – он как раз едет сюда из Парижа. Простите нас, что с вами так обращались – этот ублюдок Сежурне получил циркуляр, подписанный Первым консулом, в котором было указано, что человек, произнесший эту фразу, не должен подвергаться никаким… эээ… мерам воздействия, а фраза должна срочно быть доведена до начальства. К счастью, вчера один из здешних служащих, который проходил мимо кабинета для допросов, услышал ваши слова через дверь и передал их куда положено. Сежурне – протеже этого палача Фуше, который ведет свою не совсем еще нам понятную игру. Но мы разберемся, уж поверьте нам…

– А что теперь будет с Сежурне?

– Он вам предлагал гильотину? Вот пусть он сам испытает остроту ее лезвия на собственной шее.

Мне его было абсолютно не жалко после того, что он со мной делал. Я лишь попросил:

– Можно мне воды? И чего-нибудь поесть.

– Сколько дней он вас не поил и не кормил?

– Не поил с позавчера. А не кормили меня с того самого момента, когда я попал в это… богоугодное заведение.

– Понятно… Насчет питья – посмотрим, что было у Сежурне. Так… Есть только местное пиво, вино и какая-то крепкая дрянь, или вам хочется именно воды?

– Пусть будет пиво.

– А вот насчет еды решит доктор Труая, что вам можно и сколько. После голодовки бывает вредно сразу плотно наедаться.

Через минуту этот самый доктор уже входил в кабинет.

– Что за варварство, гражданин? – сказал тот, увидев меня – и пыточную. – У вас здесь есть куда положить моего пациента, пока я его буду обследовать?

Лекорню вкратце объяснил, на что доктор лишь недовольно скривился, но ничего не сказал. Меня отвели в комнату отдыха начальника тюрьмы, где Труая раздел меня и долго осматривал, затем зафиксировал между двумя дощечками мою распухшую руку, с сомнением покачав головой.

– Ну что, доктор, – спросил я со слабой улыбкой. – Жить буду?

Тот неожиданно рассмеялся:

– Будете, конечно, будете. Организм у вас крепкий, несмотря на варварские методы дознания, которым вас подвергали. К тому же, как мне кажется, кость руки у вас цела. Тут или сильный ушиб, или трещина. Но, слава богу – да, я знаю, что Бога упоминать не положено, ну да ладно – все кончилось. Я распорядился, чтобы вам принесли бульона; его вам можно. Поедите, и вас отвезут в лечебницу.

– Но я не хочу туда!

– Не хочется, но все же придется. Ничего, лечить вас долго не будут – с недельку помажут ваши синяки мазями и присмотрят, чтобы ваша рука нормально зажила.

В лечебнице меня положили в отдельную комнату; простыни на кровати были белоснежными и накрахмаленными, ассистенты весьма вежливыми и предупредительными, а лечил меня все тот же Труая. А на следующее утро ко мне пришел майор Никитин – человек, которого я не ожидал увидеть во Франции.

– Здравствуй, Джулиан, – улыбнулся тот. – Ну, как твое самочувствие?

– Бывало и хуже, – усмехнулся я. – Хотя редко…

– Как только тебя можно будет перевозить, ты отправишься в Петербург, и за тебя возьмется фройляйн Ольга. А пока расскажи, как ты дошел до жизни такой. Имей в виду, то, что ты рассказал Ивану Федоровичу Крузенштерну, нам уже известно. А вот что было потом?

Я рассказал про свой прием у Дженкинсона, а также и у Твайнинга – подумал, что эта информация может так или иначе пригодиться.

– А потом я отправился по следам Кэри и довольно быстро узнал, что он вместе с МакКриди отплыл во Францию. Это меня, конечно, удивило, но я знал, что МакКриди не предатель, и решил, что он затеял какую-нибудь комбинацию. Но я все время ощущал за собой слежку. А когда я прибыл в Булонь на корабле контрабандистов, то мне показалось, что среди пассажиров один являлся агентом Дженкинсона. Очень уж он был ухоженным, от него за версту разило английским аристократом. Я не обратил внимания, подумав, что Дженкинсон решил меня еще раз проверить, что было бы вполне объяснимо.

– А почему в Булонь?

– МакКриди оставил мне весточку, что они направились в Руан. Но, чтобы об этом не узнали в ведомстве Дженкинсона, я решил попасть туда кружным путем. Вот только вскоре я увидел, как за мной следит уже кто-то из местных. А потом меня взяли. И, хоть я и попросил передать кодовую фразу, меня местный чиновник с ходу начал пытать. И если бы не чудо…

– Эх, жаль, Алана нет, он бы тебя подлатал в два счета. Правда, он скоро вернется в Париж, но нам нет никакого резона держать тебя так долго во Франции. Сам видишь – Фуше интригует против Бонапарта, англичане подкупают полицейских… В общем, для тебя все это может закончиться ударом кинжала в спину. Нам же ты нужен живым и невредимым. Так что поправляйся скорее и катись в Петербург. А Дженкинсону, полагаю, уже доложили или вот-вот доложат, что тебя арестовали – и что кого-то – кого именно, ему знать не обязательно – гильотинировали во дворе тюрьмы.

17 (29) октября 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок. Василий Васильевич Патрикеев, журналист и канцлер Мальтийского ордена

«Веселится и ликует весь народ…» – мурлыкал я себе под нос, шагая под сводами царского дворца. Действительно, с самого утра в столице Российской империи гремели колокола и палили орудия на Петропавловке. Народ праздновал взятие нашими войсками и флотом Мальты.

Для самого же императора это был личный триумф – ведь он как-никак считался магистром ордена Святого Иоанна Иерусалимского и одновременно правителем острова Мальта. Правда, сначала французы, а потом англичане нагло умыкнули у него его владения. С французами Павел сумел договориться, а британцев пришлось выбивать с оккупированных владений императора силой оружия.

Я еще несколько дней назад по своим каналам получил известие о нашей победе, но не стал торопить события и терпеливо дожидался момента, когда о славной победе русского оружия официально будет доложено царю. И наконец, дождался…

Павел радовался, как ребенок. Я знал, что в этом человеке, который был самодержцем и почтенным отцом большого семейства, все еще живет непоседливый и шустрый пацан, который весьма непосредственно выказывает свои чувства. Сейчас Павел просто сиял, словно выиграл в лотерею миллион.

– Василий Васильевич! – воскликнул он. – Радость-то какая! Наши славные войска отбили у неприятеля Мальту! Британский гарнизон сложил оружие и сдался в плен. Захвачены орудия и знамена. Нашим морякам достались вражеские корабли, не успевшие покинуть гавань Валлетты.

– Победа и в самом деле полная, ваше величество, – ответил я. – Россия теперь имеет прекрасную военно-морскую базу, опираясь на которую, можно контролировать судоходство в центральной части Средиземного моря.

– Именно так, Василий Васильевич, именно так! – воскликнул Павел. – Я никогда не забуду то, что вы сделали для того, чтобы наступил столь долгожданный для меня день! Все ваши друзья будут достойно награждены. Только кого и чем я награжу, пока говорить не буду. Пусть это будет для всех сюрпризом.

– Первый консул тоже желал бы отметить храбрость и мужество наших воинов, – заметил я. – В ближайшее время во Франции будет учрежден орден Почетного легиона. Бонапарт сообщил нашему представителю в Париже майору Никитину о том, что в числе первых удостоенных этой наградой будут и участники взятия Мальты.

– Гм, – озабоченно произнес император, – надо сделать так, чтобы Первый консул не опередил нас.

– И еще, – добавил я, – не надо забыть и тех, кто, хотя лично и не штурмовал укрепления Валлетты, и не сражался в море с британскими фрегатами, своим трудом приблизил нашу победу. Взять, к примеру, мадемуазель Иванову, которая учила русских солдат ведению войны в горах, господина Кулибина, чьи фонари освещали нам путь к твердыням Мальты, господина Иванова, чьими руками были созданы грозные мины, с помощью которых был потоплен британский корабль у острова Менорка. И наконец, тех наших людей, которые, рискуя жизнью, служили, как говорится, в тылу врага – у нас их называли «бойцами невидимого фронта». Речь о Джулиане Керригане, который сумел внедриться в английские секретные службы, и о Джоне МакКриди, также оказавшем нам неоценимые услуги. А также об Иване Мартынове, известном в Америке как Джон Мартинс. Именно он профинансировал покупку нами клипперов в Североамериканских Соединённых Штатах и наём экипажей – и он – изобретатель, каких мало. Он надеется вернуться на Родину и заняться изобретательством уже в интересах нашей державы.

– Разумеется, Василий Васильевич, я всем воздам по заслугам, – кивнул Павел, – можете в этом не сомневаться. А пока будем праздновать нашу победу. Считайте, что я пригласил вас сегодня вечером к себе, чтобы в семейном кругу поднять заздравный кубок за тех, кто к ней имеет отношение!

Я вспомнил строки Николая Гумилева и с удовольствием процитировал их Павлу:

Словно молоты громовые

Или воды гневных морей,

Золотое сердце России

Мерно бьется в груди моей.

И так сладко рядить победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.

– Это чьи стихи? – спросил у меня император. – Я их раньше не слышал.

– Их напишет через сто с лишним лет один поэт, который добровольно пошел на фронт и храбро сражался с неприятелем. Так что слова его пропущены через сердце.

– Василий Васильевич, вы не могли бы познакомить со стихами ваших пиитов? – Павел внимательно посмотрел на меня. – Я так мало знаю о том, как жили вы в своем времени. Могу только отметить, что хотя многое из ваших обычаев и нравов для меня не совсем понятно, но в них все же есть нечто, что вызывает любопытство. Так что не забудьте – я жду вас сегодня у себя. И прошу передать приглашение генералам Баринову и Михайлову. Не забудьте господина Иванова и его прелестную дочь. Хотя постойте, я собственноручно напишу ей приглашение – так оно будет лучше…

Как вы сказали? «И так сладко рядить победу, словно девушку, в жемчуга…» Кажется, я знаю, что подарить мадемуазель Дарье. Впрочем, вы узнаете об этом сегодня вечером. Пока же ступайте с Богом…

Эпилог

1 (12) ноября 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок. Василий Васильевич Патрикеев, журналист и канцлер Мальтийского ордена

«Материализация духов и раздача слонов» прошла сегодня днем в стольном граде Петра. Правда, не все достойные наград и поощрений успели добраться до Санкт-Петербурга. А император спешил – ему не терпелось излить свою щедрость на героев взятия Мальты.

Отслужив благодарственный молебен в еще старом, построенном при Анне Иоанновне в стиле барокко Казанском соборе на Невском, все приглашенные на торжественную церемонию вручения наград направились в Михайловский замок. Среди удостоенных оказались наши попаданцы, Иван Кулибин и Саша Бенкендорф. Свою долю славы получили графы Аракчеев и Ростопчин.

Мы заранее договорились не вести деловые разговоры во время церемонии и банкета. Но так уж получилось, что договор сей нарушил сам император.

Но сначала он зачитал указ о награждении меня орденом Святого апостола Андрея Первозванного.

Вот те раз! Я, конечно, рассчитывал на щедрую награду, но награждение меня высшим орденом Российской империи… К тому же, став кавалером этого ордена, я автоматически становился кавалером двух младших орденов – Святого Александра Невского и Святой Анны 1-й степени. И еще, согласно статуту ордена: «Кавалеры ордена считаются все в 3-м классе государственных чинов, то есть наравне с генерал-лейтенантами, хотя бы по службе находились и ниже».

Орденами Святого Александра Невского были награждены наши генералы – Баринов и Михайлов, и майор Никитин, прыгнувший с ходу в генеральские чины. Лейтенант Сапожников получил звание капитан-лейтенанта и орден Святого Георгия 3-й степени.

Все прочие попаданцы, как говорилось в таких случаях в наше время, получили ценные подарки. Дарье Ивановой царь преподнес роскошное жемчужное ожерелье, а ее жениху – о том, что Саша Бенкендорф просил у ее отца руки дочери и получил согласие, стало известно на днях – золотую табакерку, украшенную драгоценными камнями и с царским вензелем на крышке.

После того, как все присутствующие получили свою долю от императорских щедрот, Павел пригласил всех к столу.

Вообще-то я не любитель торжественных посиделок. Приглашенных обычно рассаживают за столом по ранжиру, и не факт, что рядом с тобой будет сидеть человек, с которым можно с удовольствием поговорить. Чаще всего приходится больше нажимать на еду и выпивку. К тому же чревоугодие, как правило, сопровождалось громкой музыкой, которая заглушала голоса и от которой вскоре начинала болеть голова.

Мне в этот раз повезло – моим соседом по столу оказался генерал от инфантерии Кутузов. Он, кстати, год назад тоже был награжден орденом Святого Андрея Первозванного. И сейчас Михаил Илларионович объяснял мне правила ношения орденского одеяния кавалеров. Зеленый бархатный плащ с белым подбоем, воротник поверх из серебряной парчи с серебряными шнурами и такими же кистями. На левой стороне плаща должна быть вышита орденская звезда. Одежду под плащом из белой парчи обшивали золотым позументом и на груди вышивали крест из того же позумента. Штаны следовало носить кашемировые, а к ним белые шелковые чулки, шляпу из черного бархата с белым и красным перьями, с Андреевским крестом, сделанным из небесно-голубой ленты.

Я представил себя в таком наряде и не удержался от смеха. Кутузов покачал головой и постарался перевести разговор на другую тему. Его заинтересовал план войны со Швецией. Михаил Илларионович сейчас больше занимался подготовкой к Восточному походу, дела северные интересовали его постольку-поскольку.

Мне не хотелось за столом вдаваться в чисто военные дела, и потому я предложил Кутузову завтра заглянуть ко мне, чтобы без помех поговорить о интересующих его вопросах.

Павел, краем уха услышавший обрывки нашей беседы, встал и, подняв бокал с вином, предложил присутствующим выпить за успехи русского оружия, как прошлые, так и будущие. Своим тостом он заставил всех сидящих за столом заговорить о насущных делах. Застолье постепенно превращалось в производственное совещание.

Я вздохнул и укоризненно посмотрел на императора. Тот лишь пожал плечами и предложил гостям выйти в коридор, чтобы полюбоваться на новые картины, присланные ему в подарок из Парижа Первым консулом. Я усмехнулся – многие из этих картин Наполеон «позаимствовал» в Италии у их владельцев. Что ж, на войне как на войне. Интересно, какими трофеями украсят резиденцию Павла после Восточного похода?

Пока же нам следовало уладить наши дела со Швецией, а также помочь нашим союзникам с Гибралтаром. А дальше, как говорил один наш политик, нас ждет «последний бросок на юг»…

Примечания

1

Ясырь – в словаре Даля слово, означающее: «по всей азиатской границе нашей пленник, полоняник, в виде добычи».

2

Искандер Двурогий – так местные жители называли Александра Македонского за то, что великого полководца часто изображали в шлеме с рогами – в Египте его считали сыном рогатого бога Амона.

3

Так иногда называли Гибралтар, на скалах которого водятся макаки-маготы, некогда завезенные арабами из марокканского Атласа.

4

Пóдволок (подволока) – обшивка внутренней (нижней) стороны потолка судовых помещений.

5

Нынешний Порт-Джефферсон.

6

Не забывайте, что это были тысяча девятьсот семидесятые, а не третье тысячелетие.

7

Примитивные рессоры на тот момент уже существовали, но прототип современной листовой рессоры запатентовал в Америке Обадайя Эллиотт в 1804 году, что принесло ему огромные деньги.

8

Весной 1793 в Филадельфию прибыли многочисленные беженцы из французской колонии Сен-Доменг, ныне Гаити. Они привезли с собой не только рабов, но, судя по всему, и комаров-переносчиков этой болезни. Эпидемия началась в июле, и до сентября 1793 в городе умерло не менее пяти тысяч человек, что составляло десять процентов его населения.

9

Протестантская церковь, некий эквивалент Англиканской церкви в Ирландии.

10

Эта часть Нью-Йорка была с тех пор полностью перестроена. Кусочек Стайвесант-стрит, впрочем, еще сохранился, тогда как Джудит-стрит сегодня не существует. Интересно, что эта часть города иногда именуется Украинской деревней, так как там позднее селились украинские иммигранты.

11

Ссылка в Сибирь полка за то, что он якобы скверно показал себя во время вахтпарада, не более чем исторический анекдот. Во всяком случае, историки не обнаружили ни приказа о ссылке полка, ни названия этого полка.

12

Орден был учрежден Бонапартом 19 мая 1802 года.

13

«Девушка из графства Керри» (англ.).

14

Библия, книга Екклесиаста.

15

В осетинской мифологии – рай.

16

Сюрстрёмминг – шведское национальное блюдо – квашеная балтийская сельдь. Отличается тошнотворным тухлым запахом.

17

Парламент Швеции.

18

«Колпаки» – прозвище сторонников прорусской партии в шведском парламенте. «Шляпы» – партия, мечтающая взять реванш и вернуть земли, отвоеванные императором Петром I. После монархического переворота, совершенного в 1772 году королем Густавом III, обе эти партии прекратили свое существование, но по старой памяти так продолжали называть сторонников и противников войны с Россией.

19

В данном случае – мужчин, так как женщины при переписи податного населения Российской империи не учитывались.

20

Акваланг АВМ12К. А – аппарат, В – воздушный, М – модернизированный,12 – номер модификации, К – комбинационный, так как может поставляться и использоваться в шести комплектах.

21

Слова песни Леонида Дербенева.

22

«Канцлер шахматной доски» – так именовался глава английского казначейства из-за клетчатых скатертей на столах этого учреждения.

23

Генерал от инфантерии князь Павел Цицианов был предательски убит у ворот Баку 8 февраля 1806 года во время переговоров с ханом Гуссейн-Кули.

24

Евангелие от Марка 4:22.

25

Евангелие от Марка 4:22.

26

Уастырджи – один из героев нартского осетинского эпоса. Он является покровителем мужчин, путников и воинов. Его описывают как небожителя и изображают седобородым мужчиной на белом коне, одетым в белую бурку. Спускаясь на землю, он проверяет людей, чтобы узнать, помогают ли они друг другу в нужде и горе.

27

Вирджиния забрала обратно свою часть территории в 1846 году.

28

Это действительно так. Ланфан умер в нищете в Мэриленде в 1825 году.

29

Во французском языке, как и в русском, близкие отношения подчеркиваются местоимением tu – «ты», вместо местоимения vous – «вы».

30

Именно так и случилось в реальной истории в 1802 году.

31

Юнион Джек – английский военно-морской флаг, используемый в качестве гюйса. Получил свое название после наложения на шотландский флаг святого Андрея – белый косой крест на синем фоне – английского флага святой Георгий – красный крест на белом фоне.

32

Палуба в кормовой части корабля.

33

Цепной книпель – артиллерийский снаряд, использовавшийся преимущественно в береговой и корабельной артиллерии и предназначавшийся для поражения рангоута и такелажа парусных судов.

34

Правильнее было бы «у родных пенатов», так как пенаты были богами жилища в древнем Риме. Но выражение «в родных пенатах» вошло в русский язык именно в этой форме.

35

Ходили слухи, что отцом Густава IV был не король Густав III, а шталмейстер граф Адольф Мунк.

36

Стихи Алексея Фатьянова.

37

Ещё Польша не погибла,

Если мы живём!

Что враги у нас отняли,

Саблей отберём!

«Мазурка Домбровского» стала гимном Польши.

38

«Traboule» по-французски значит «сквозной проход».

39

Знаменитый французский военный инженер, маршал, писатель.

40

Интрепель – абордажное, рукопашное орудие, род топора, с обухом в форме четырехгранного заостренного зуба, загнутого несколько назад.

41

Начальника отдела по борьбе с бандитизмом Одесского УГРО – героя сериала Сергея Урсуляка «Ликвидация».

42

Такой титул получил Годой в 1795 году после заключения Базельского мира, подписанного Францией и Испанией.

43

Считается, что испанские солдаты приветствовали Годоя апельсиновыми ветвями, от чего война и получила такое название.

44

Слова одного из мультяшных героев.

45

Так в то время называли полуостров Пелопоннес.

46

Ныне город и порт Ираклион на острове Крит.

47

Склянки – название песочных часов с получасовым ходом во времена парусного флота; каждые полчаса часы переворачивал вахтенный матрос, и сопровождалось это сигналом корабельного колокола.

48

185,2 метра.

49

Так турки называли Салоники.

50

В нашей истории это произошло в 1803 году – Висмар перешел к герцогам Мекленбургским под залог в 1 258 000 рейхсталеров, с правом выкупа через сто лет.

51

В «Божественной комедии» Данте именно Вергилий является проводником автора.

52

Дательный падеж от Петер дер Гроссе, «Петр Великий».

53

Супервест – особого рода безрукавный кафтанчик.

54

Ветхий Завет. Книга Экклезиаста.

55

Калипсо обитала на острове Огигия. Что это был за остров, неизвестно, но обычно считается, что это – современный греческий остров Отони к северо-западу от Корфу. Другие историки отождествляют Огигию с островом Гозо у Мальты или с хорватским островом Сазани в Адриатике.

56

Что тоже не всегда хорошо – одна знакомая осетинка рассказывала, что ее двоюродный брат женился на армянке, в семье которой, как он потом узнал, имелись близкородственные браки…

57

Стихи Юрия Ряшенцева.

58

Сейчас этот городок стал одним из самых фешенебельных районов города.

59

Увы, эти кедры были практически полностью уничтожены завезенными насекомыми в 1950-х годах.

60

Шотландский флаг – белый андреевский крест на синем фоне.

61

Карл Эдуард Людовик Иоанн Сильвестр Мария Казимир Стюарт, известный также как Красавчик принц Чарли или Молодой Претендент – предпоследний представитель дома Стюартов и якобитский претендент на английский и шотландский престол.

62

Роберт Бёрнс, «Scots wha hae». В переводе Самуила Маршака это звучит так:

Наша честь велит смести

Угнетателей с пути

И в сраженье обрести

Смерть или свободу!

63

Долгое время утверждалось, что это миф. Но не так давно нашли целый ряд свидетельств об умышленном заражении индейских деревень. Интересно, что изобрели это, судя по документам, голландские колонисты еще в XVII веке, а англичане просто переняли их «опыт».

64

Так в обиходе называли Ленинградский санитарно-гигиенический медицинский институт, ныне – Северо-Западный государственный медицинский университет им. И. И. Мечникова.

65

Остров напротив Керкиры, столицы Корфу.

66

Одна жидкая унция равна 29,573532 миллилитра.

67

Интрюм – пространство между самой нижней палубой судна и его дном.

68

Эти слова взяты из письма адмирала де Пана, написанного в 1796 году. Вот что он писал про роялистов: «Насколько вы ошибаетесь, полагая, что есть какая-то порядочность при дворе, мсье! Мы все это внимательно наблюдаем, и мы в отчаянии: никто ничего не знает, никто ничего не забыл и никто ничему не научился».

69

Так тогда называли холодное оружие.

70

Английская овсяная каша.

71

To air one’s dirty laundry (англ.) – примерно то же, что «выметать сор из избы» по-русски.

72

Удивительна судьба этого корабля. Он был захвачен англичанами во время Абукирского сражения в 1798 году, отремонтирован и под своим старым названием введен в состав королевского флота. Верой и правдой он прослужил британцам почти четверть века, успев поучаствовать во многих сражениях наполеоновских и англо-американских войн.

73

Государство в Италии, существовавшее на большей части территории Тосканы с 1801 по 1807 год во главе с зятем Карла IV.

Content

Александр Петрович Харников
По следам Александра Великого

Пролог

Глава 1. Подведение итогов

Глава 2. На румбах истории

Глава 3. «Йо-хо-хо, все равно за борт!»

Глава 4. «От финских хладных скал…»

Глава 5. По морям, по волнам…

Глава 6. «Пехота, коли в штыки…»

Эпилог

Примечания