Эльвира Смелик, Екатерина Горбунова

Игра в правосудие

© Смелик Э. В., Горбунова Е. А., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Даже дьявол должен быть выслушан в суде.

Гильом Дюран

Пролог

Майк вывалил из карманов все, что набрал то тут, то там за последние два дня: ручки, несколько тюбиков помады, упаковку презервативов, жевательные резинки, пару пачек сигарет, с десяток зажигалок. Самым ценным в кучке подобной чепухи оказались женские часики. Их можно было бы подарить Ноэль, но та снова стала бы орать, свято надеясь, что таким способом сумеет перевоспитать Майка и он наконец-то завяжет с воровством. Только разве это воровство? Он просто берет то, что плохо лежит. Тем более стоимость всей этой мелочовки вложена в стоимость товаров подороже, а значит, за них уже кто-то заплатил.

В чем был – в куртке, джинсах и кроссовках – Майк завалился на кровать, не прибранную еще со вчерашней ночи. Хотя нет, не со вчерашней. Он не смог бы точно сказать, когда последний раз снизошел до того, чтобы заправить постель и вообще прибраться. Весь этот порядок максимум на полчаса, так зачем утруждать себя абсолютно бессмысленным занятием.

Обведя комнату взглядом и в который раз убедившись, что и в полном хаосе жить вполне комфортно, Майк выхватил из общей кучи одну из зажигалок, поиграл ею, потом открыл пачку.

Выпустив в потолок сизую струйку дыма, Майк мгновение понаблюдал за ней, потом брезгливо поморщился. Не глядя, подхватил с тумбочки блюдце, в котором еще недавно плавало мороженое, и сплюнул туда. Гадость какая!

Курить Майк не любил и сейчас делал это больше для того, чтобы сигареты не пропали зря. В конце концов, он не виноват, от его желаний ничего не зависит. Дело не в нем, а в странном капризе природы. У него эта… как его? Клептомания, что ли? Сколько бы ни сдерживал себя, не может пройти мимо полок, заваленных побрякушками.

За такое даже не судят. Он же не угоняет машины, не нападает поздним вечером на разодетых цыпочек. Честно говоря, Майку плевать даже на гламурную жизнь богатеев из глянцевых журналов. Ему хорошо и так: небольшая социальная квартирка, случайные заработки, необлагаемые налогом, и положенное пособие по безработице. К тому же самая жаркая девчонка в этом районе не против стабильного перепихона на его территории.

В дверь позвонили.

Майк глянул на часы: для прихода Ноэль еще рановато. Если опять коммивояжеры или сектанты, пошлет их на фиг. Каким надо быть дебилом, чтобы покупать пылесосы втридорога! А в спасение души он не верит.

Расслабленной походкой Майк подошел к двери:

– Ну и? – постарался распахнуть ее так, чтобы ударить в лоб долбаному визитеру.

Не повезло. Субтильный курьер в бейсболке с логотипом службы доставки и подарочной коробкой в руках вовремя отпрыгнул.

– Майк Уоррен? – робко уточнил он тихим, чуть хрипловатым голосом.

– Ну-у, – недовольно протянул Майк и сглотнул, пытаясь избавиться от горечи во рту, оставшейся после единственной затяжки.

– Распишитесь, вам посылка, – заискивающе проблеял курьер.

– Мне? – Майк озадачился.

Курьер назвал его адрес и повторил фамилию, явно нервничая.

– И кто отправитель? – Майк сощурился, попытался заглянуть посыльному в глаза, но широкий козырек глубоко надвинутой бейсболки скрывал половину лица. Не то что глаза, даже нос толком не рассмотреть. Только и видно, как дернулся его острый кончик да губы шевельнулись, выговаривая:

– Не указано.

Майк хмыкнул. Очередная девчонка, запавшая на такого крутого парня, как он. Кто ж еще?

Идиотка! По сравнению с Ноэль все они мелкие шлюшки. Не станет он размениваться на какую-нибудь Кэти или Люси. А красивая коробка, перевязанная дурацкой лентой, вообще жлобство! Наверняка внутри такая же глупая мишура. Веса в ней немного, зато понтов и чаяний будет немерено.

Забрав дурацкую посылку, Майк тряханул ее с брезгливо-снисходительным выражением на лице, недоуменно дернул плечами и захлопнул дверь. Потом, не проходя в комнату, присел на полку для обуви и с явным пренебрежением рванул бант.

В ту же секунду Майку показалось, что в его руках полыхнула молния. Ярко-синий огромный шар сверкнул перед глазами и взорвался, заполонив все пространство малиновым огнем и грохотом, которые прошли сквозь тело, обжигая и разрывая его на куски. Мир покачнулся, заливавший его невыносимо яркий свет погас, в одно мгновенье уступив место непроглядному мраку небытия.

Майк рухнул с тумбочки. Темно-красные лужи стремительно растекались по затоптанному грязному полу, сливались в одну огромную, и в ней лежали обгоревшие бесформенные ошметки, оставшиеся от подарочной коробки, яркого банта и еще совсем недавно живой человеческой плоти.

1. Эмберли

Она завернула сияющий золотом кубок в какую-то грязную тряпицу и побежала. Надо успеть! До границы несколько километров по пересеченной местности. Отряды вампиров и оборотней ожидают в засаде.

Остановиться, проверить арсенал. Все магические штучки закончились, алмазы тоже. Можно продать найденный артефакт и сохранить единственную жизнь. Или попытаться прорваться.

Рычание за спиной заставило развернуться на сто восемьдесят градусов.

Пес? Волк? Шерсть на загривке топорщится дыбом, из пасти капает слюна. Черт!

Достать меч. Прикинуть уровень силы и навыка.

Но тварь умеет перекидываться, и теперь напротив Эмберли стоит не животное, а накачанный красавчик с обнаженным торсом. Если бы не слишком острые зубы, можно было бы принять его за нормального человека.

Надо попробовать поговорить. Хоть собеседник из оборотня неважный, но, как ни странно, именно он первым произнес или, точнее сказать, прорычал низким утробным голосом:

– Меня послал Ма-Ши.

Это уже что-то новенькое.

– Ему нужна вещь, не принадлежащая тебе, – добавил оборотень, хищно сощурившись.

– Она и ему не принадлежит.

Срочно выбрать драку! Уровень силы у красавчика выше. Но у Эмберли опыта больше. Есть шанс…

Так она думала еще минут пять, ровно до надписи «Game Over».

Эмберли сняла очки, внесла в итоговую таблицу свои оценки и отправила разработчику игры. Средняя многоходовка, ничего особенного. Все вполне предсказуемо. Для подростков лет двенадцати-тринадцати сойдет, пользователям постарше игра покажется скучной. Если, конечно, это будет не какой-нибудь папаша-нуб, решивший поиграть со своим чадом во имя исполнения святого родительского долга. И причина заниженной оценки не в том, что персонаж Эмберли погиб, не выполнив миссию. Просто оборотень был слишком похож на Дерека. Она даже не ожидала, насколько похож!

Может, написать разработчику, чтобы изменил образ? С брюнета с янтарными глазами на классического длинноволосого блондина, например. Эмберли показалось несправедливым, что кто-то изо дня в день будет убивать Дерека, выхватывать меч, лук, магический жезл, сжигать, рубить или что-то еще. Что кто-то может договориться с оборотнем, Эмберли не допускала: не та целевая аудитория. Ни один геймер не упустит возможности сразиться, проверить свои силы. Хотя… Она ведь и сама не попробовала это сделать. Просто взялась за меч.

Можно перезагрузить игру, пройти ее заново, но очень уж нужны деньги, обещанные за тестирование. Эмберли регулярно складывала заработанное на накопительный счет. Ведь если она поступит – а она точно поступит! – придется платить за учебу, а мать же не раскошелится.

– Эм, я спать! – вот и она. И опять у нее не возникло желания произнести имя дочери целиком, не говоря уже о том, чтобы узнать, чем та дышит – просто сухая констатация своих действий. Зачем тогда называла так выспренно и длинно, если лень выговорить даже «Эмбер»? Хотя… показательно. Всей материнской любви и привязанности как раз и хватает только на две буквы.

Неровные шаги по лестнице – и хлопок двери. Значит, об ужине сегодня даже мечтать не следует. Хорошо, что как нельзя кстати звякнуло сообщение о поступлении денег на счет за тестирование игры. Баланс – девяносто семь долларов. Шикарно!

Эмберли зашла на сайт китайского ресторанчика и оформила доставку. Жалко только, что придется выходить из комнаты. Есть вероятность наткнуться на очередного мамашиного ухажера, свободно расхаживающего по чужому дому, будто по собственному. И хорошо, если помимо застиранных трусов на нем будет что-то еще из одежды, более приличное для так называемого «случайного гостя».

Мать в свои тридцать четыре – обладательница завидного бюста, упругой задницы, пухлых губ и шикарной рыжей шевелюры. Поэтому поклонников у нее – завались! Хотя отбоя от них не было начиная еще со средней школы. А вот проблем – сколько угодно, и Эмберли самая главная.

Таня забеременела в пятнадцать, почти два месяца обжимаясь на заднем сиденье шикарной тачки с богатеньким выпускником. Тот, как подозревала Эмберли, не задумывался, что девчонка малолетка. А когда в ближайшей перспективе замаячило появление общего бэби, парень испарился. В Гарвард. Благо денежки позволяли! Неоригинальная история, каких сотни, если не больше, и по всему миру.

Похоже, ум достался Эмберли от отца. Она бы поступила точно так же – не стала бы связывать себя случайным ребенком по рукам и ногам. А Таня связала. Хотя в учебе была одной из лучших, собиралась закончить колледж и…

Только какая разница, что «и»? Собственно говоря, Эмберли и не знала, что планировала мать, потому что в этом месте монолога та обычно разражалась потоком обвинений в сторону дочери и ее отца – кричала о загубленной жизни. Ну да, официантка в местной забегаловке – неприглядное поприще. А вот папашка наверняка живет припеваючи, строит карьеру и купается в деньгах.

Однажды Эмберли не выдержала и сказала матери, что надо было сделать аборт или отдать ее в приемную семью. Ха! Еще больше услышала в свою сторону! Но только сильнее утвердилась в собственном стремлении. Она что угодно сделает, лишь бы убраться отсюда, подальше от Тани и этой гребаной нищеты.

Через час, прополаскивая горящий от специй рот, Эмберли рассматривала себя в висящем над раковиной зеркале. Не то чтобы она жуть как любила подобное занятие, но куда денешься, если вот оно – твое отражение, торчит перед самым носом. Не закрывать же специально глаза, чтобы не видеть.

Яркая внешность матери ей не досталась. Да и слава богу! Как показала жизнь, от нее больше неприятностей, чем пользы. А в звезды подиума Эмберли не собиралась. Еще чего? Самые обыкновенные черты лица – не худшее, чем могла наградить природа. Дурацкая щербинка между верхними резцами, отучившая девушку широко улыбаться, давала свои преимущества: меньше навязчивых приставал, принимающих чье-то природное обаяние за легкомысленность. На грудь только жалкие намеки – зато не надо тратить деньги на бюстгальтеры. Прямые пепельные волосы, которые Эмберли коротко стригла, – значительная экономия на шампунях, кондиционерах и времени на укладку. Худощавая фигура, доставшаяся в наследство от отца, – вообще ерунда! Гораздо важнее то, что пряталось внутри ничем не примечательной стандартной черепной коробки. А с этим-то как раз все обстояло более чем достойно.

Эмберли выключила воду, тряхнула руками, разбрызгивая капли воды, скорчила физиономию. Отражение глянуло на нее с таким выражением, словно готовилось сказать: «Держись, подруга! Все не так уж и плохо на самом деле».

Ну да. Очередной день заканчивался вполне терпимо. Или она опять поспешила с выводами? Как в тестируемой игре. Потому что, выходя из ванной, Эмберли столкнулась с мамашиным хахалем Шелдоном. Тот не слишком твердо стоял на ногах, одной рукой пытался застегнуть ширинку, а другой – нащупать выключатель.

– Детка! – пьяно осклабился урод. – Я заждался.

Эмберли сделала вид, что ее тошнит, и попыталась увернуться от протянутых к ней грязных лап. Получилось, но не сразу. Потные влажные пальцы все-таки коснулись локтя. Осталось ощущение грязи, особенно после мерзкого хихиканья в спину.

Проскользнув в свою комнату, она первым делом повернула ключ. И как раз вовремя – как знала, что материн хахаль припрется под дверь. Его сальные шуточки и легкие подкаты Эмберли не воспринимала всерьез, но все равно те действовали на нервы.

– А где же моя детка? – пропел Шелдон сладким похотливым голосом, от которого уже реально могло бы стошнить. И ведь наверняка при этом прижимался губами к щели между косяком и дверным полотном, оставляя на них брызги своей слюны. Мерзость! – Ты зачем закрылась? А? Не прячь от меня свои грязные секретики. Поделись с папочкой сокровенным! Будь спокойна, я умею держать язык за зубами.

Эмберли только вздохнула и присела к компьютеру. Хорошо, что при первой же возможности она врезала замок в дверь, обезопасила от подобных вторжений себя, а заодно и свое немногочисленное имущество. А то мало ли кого еще мать может с собой притащить, и пока она в отрубе, любовничек обчистит их и без того убогое жилище.

Чтобы не слышать пятьдесят оттенков похабного бреда, Эмберли нацепила наушники и вышла в сеть. Судя по фоткам в Инстаграме[1], Дерек сегодня веселится на какой-то вечеринке: неизвестная девица с силиконовыми губами и боевой раскраской обхватила его за талию. Эмберли буквально услышала грохочущие звуки музыки вокруг них и ослепла от миллиона огоньков. Боже! И если бы не треньканье почты, можно было легко сорваться с катушек.

Так-с… Новое предложение. Ссылка на игру, логин и пароль для авторизации. Никаких объяснений или исходных данных. Но в теме заманчивая сумма за тестирование.

Эмберли почувствовала себя на перепутье. Запросто можно хватануть вирус. Или не хватануть. Мало ли. Ее е-мейл разработчики передавали друг другу как ценный артефакт, уж она-то знала.

Перейдя по ссылке, прошла авторизацию. Мощные басы ворвались в наушники, прогнали волну мурашек по спине и рукам. Потемневший экран заставил сердце учащенно биться. Сквозь черноту проявились вспыхивающие буквы: «Правосудие навсегда» и весы с черными и белыми камнями, мерно покачивающиеся в чьей-то вытянутой изящной руке.

Ладно, много пафоса из ничего, но сойдет. В первый раз даже впечатляет, хотя с каждым новым входом в игру эффект станет ослабевать и постепенно сойдет на нет.

Эмберли мысленно поставила оценку, отметив оригинальность музыкального ряда, чистоту красок и достаточно банальные символы.

Действо разворачивалось постепенно, словно из тумана проступил судебный зал заседаний: куча зрителей, ряды присяжных и, конечно же, судья, за которого и должна была играть Эмберли.

Женщина. С невозмутимым выражением на лице. Не скажешь, что потрясающе красивом – черты крупноваты, но все равно смотрятся гармонично, благородно и даже, пожалуй, возвышенно, создают впечатление суровой неподкупности. Но, возможно, это и не простая женщина, а сама богиня правосудия и справедливости.

Что там было у древних римлян? Юстиция. А у древних греков их даже две. За правосудие отвечала Фемида, за справедливость Дикé. Потому и весы на заставке, а в их чашах черные и белые камни – гири вины и невиновности.

Вышедший на передний план истукан в плаще и – неожиданно! – птичьей маске чумного доктора огласил имя: «Сэмюэль Адлер. Возраст – одиннадцать лет».

В зал ввели обвиняемого. Внешне совсем сопливый пацан, но вел он себя весьма непринужденно, словно толком не понимал, что происходит, с любопытством вертел головой и даже украдкой ухмылялся.

Мальчишка показался Эмберли немного знакомым. Хотя выглядел вполне типично, с физиономией нахального малолетки. Такого без труда найдешь даже среди ближайших соседей.

Сопровождал подсудимого еще один персонаж – тоже в плаще, но не в маске, а в глубоком капюшоне, тень от которого полностью скрывала лицо. Вряд ли это мог быть адвокат, фигура больше смахивала на палача. Но, скорее всего, он являлся одним из судебных маршалов. Довел мальчишку до предназначенной для подсудимого скамьи и застыл чуть позади, сбоку, неподвижным изваянием. Жутковатая фигурка.

Клювастый истукан, видимо, исполнявший роль секретаря, зачитал список прегрешений, начиная от прогулов школы и подделки расписок от родителей и заканчивая издевательством над соседской псиной. Пареньку явно не хватало хорошей порки, о чем судья Эмберли и заявила, когда ей предоставили возможность выбрать наказание для виновного.

Стоило прозвучать приговору, истукан обернулся вороном и унесся вдаль, забрав с собой все игровое пространство.

Эмберли недоуменно уставилась на пустой голубой экран. И это все?

В ожидании оценочной формы девушка мысленно проставила баллы. Высоко оценивать не стала: в конце концов, ей предоставили только один эпизод – надо сказать, весьма незначительный, почти не оправдавший предварительных ожиданий. Заставка обещала что-то необычное, а на самом деле все скучно, скомкано и немного банально.

Проверяя электронную почту раз в пять минут, Эмберли успела прослушать половину альбома Papa Roach. Потом сообразила, что, видимо, формы не дождешься, придется описывать свои впечатления от игры вольным изложением. Накидала, не стесняясь, в нелестных выражениях и эпитетах целое полотно. Потом еще раз посмотрела на цену вопроса и смягчила интонации. В конце концов, может, это первая игра у разработчика, а она его так с ходу обломает. Главное, что за тестирование Эмберли получит реальные деньги. А на это создатель игры точно не поскупился.

Третье письмо вышло вполне милым и участливым. Получив его, разработчик наверняка проникнется, включит свою фантазию на максимум или как минимум поменяет сценариста, сделав упор не только на антураж, но и на содержание. Эмберли удовлетворенно хмыкнула и нажала «отправить».

Мгновенно сработало оповещение о новом непрочитанном письме. Вероятно, разработчик обезопасил себя от неприятного общения с тестерами, подключив к работе ботов. «Внимательно читайте договор», – значилось в автоответе.

Договор? Где?

Документ был прикреплен к самому первому письму. Эмберли даже не заметила, поторопившись зарегистрироваться на сайте игры. Черт! Черт! Черт! В нем прописывалось, что, пройдя авторизацию, тестер подписывается на тестирование игры в течение месяца и только потом ему будет предоставлена оценочная форма. А в случае отказа продолжать игру…

Эмберли несколько раз прочитала сумму неустойки. Она равнялась году обучения в престижном универе. Кошмар! Вот уж точно «Game Over».

2. Посланник Дикé

Я не палач. На моих руках нет крови невинных жертв. Я тот, кто избран самой справедливостью – неподкупной богиней Дикé. Я слежу за тем, чтобы виновные ответили за свои прегрешения. Я не сужу, я привожу в действие приговор, вынесенный по всей строгости закона.

Я карающий меч правосудия, но он не разит бездумно и бессмысленно. Если я прихожу к тебе, значит, ты это заслужил. Не убегай, не прячься – бесполезно, я все равно настигну тебя. Так прими свой жребий достойно, ибо никто не уйдет безнаказанным.

Большая вина начинается с малой, мелкие проступки тянут за собой серьезные преступления. Поэтому лучше не доводить до крайности, а пресечь проблему еще в зародыше, не дожидаясь, когда окажется слишком поздно.

Пре-сечь. Так и есть.

Наказание будет соответствовать масштабам вины. Не больше, но и не меньше.

– Добрый вечер, мистер Адлер, – произношу я в трубку телефона. – Это учитель вашего сына, Сэма.

На этот раз мне досталась такая роль.

– Добрый, – доносится до меня грубоватый мужской голос, в котором явно читается не только недовольство моей нежданной навязчивостью, но большое сомнение в том, что вечер действительно окажется «добрым». – Что еще?

Но меня не испугать ни хамством, ни неприветливостью. Сохраняя вежливые интонации, интересуюсь:

– У вашего мальчика все в порядке со здоровьем?

– О чем вы? – недоумевает мистер Адлер.

– Он так часто остается дома по причине плохого самочувствия. Я начинаю беспокоиться. Вдруг у него какие-то серьезные проблемы.

– Остается дома? – предсказуемо доносится из трубки. Недоумения в голосе становится еще больше.

– Ну да. Раньше это случалось гораздо реже, но в последнее время… Один день на позапрошлой неделе, два на прошлой и вот сегодня.

– Вы хотите сказать, все эти дни его не было в школе? – в хрипловатом голосе появляется угроза, и, пожалуй, она предназначена не только непутевому сыночку, а еще и мне как носителю недобрых вестей. И всему остальному миру тоже.

– Ну да, – повторяю я совершенно спокойно. – Он же плохо себя чувствовал. Ведь так вы писали в записках?

– В записках?

Кажется, мистер Адлер не отличается особой сообразительностью. Но это и неудивительно, раз малолетнему Сэмюэлю легко удается водить папашу за нос. Мужчина раздраженно сопит в трубку, словно готовящийся к атаке бульдог, – так он переваривает услышанное.

– Вы же видели репорт по итогам триместра? – подливаю масла в огонь. – Сэм приносил мне расписку, что вы с ним ознакомились.

– Вот дьявол, – тихонько бормочет мистер Адлер, забывая о том, что я все слышу. – Совсем забыл про этот репорт. – И произносит уже громко, для меня: – Я нигде не расписывался. – И еще громче и раздраженней: – И в глаза не видел эти ваши итоги!

– Хм, – ничего не говорю, предоставляю ему право самостоятельно сделать выводы.

– Сэм! Ну-ка быстро иди сюда! – орет мистер Адлер, на этот раз прикрывая рукой телефон, но его истошный крик легко прорывается сквозь подобное препятствие.

Я наблюдаю за ним через окно его собственного дома, прячась за стволом огромного старого дерева, растущего во дворе. Мистер Адлер стоит посреди холла в растянутой майке с почти стершимся изображением белого медведя и в засаленных джинсах с отвисшими коленками. Он недавно вернулся с работы, и накопившаяся за день усталость только разжигает его гнев.

На верху лестницы, ведущей на второй этаж, появляется Сэм. Выражение лица настороженное. Он что-то говорит, но я, конечно, не слышу, только вижу, как шевелятся его губы.

Мистер Адлер разворачивается в сторону сына, но даже по его затылку заметно, как сильно он раздражен.

– И еще, – произношу в телефон, дожидаюсь короткого «да», которое подтверждает, что папаша меня слышит. – Мне очень неприятно об этом говорить, но, кажется, Сэм без спроса заимствует вещи у одноклассников и не торопится возвращать. – Нарочно заменяю слово «ворует» менее жестким. Я же очень тактичный и заботливый учитель. – В последнее время вы не находили у него чего-то, что ему не принадлежит?

– Что? – рычит в ответ мистер Адлер. Похоже, он окончательно лишился возможности адекватно формулировать мысли, но они отлично читаются на его лице. Даже Сэм, ничего не знающий о содержании разговора, угадывает их и не торопится спускаться.

– На вашем месте, – добавляю как можно мягче и обходительнее, – я бы проверил его карманы и школьную сумку. Не найдется ли в них чужих вещей?

– Что? – во второй раз рычит мистер Адлер, хотя все прекрасно понимает. Уверен, в продолжении разговора смысла уже нет. Цель достигнута.

– Извините, что пришлось вас побеспокоить, – кротко выдыхаю в телефон, – но, мне кажется, вы должны быть в курсе. Не так ли? Всего доброго.

Прерываю соединение еще до того, как собеседник успевает ответить. Ничего хорошего я от него явно не услышу. Мистер Адлер вот-вот готов взорваться, и ему уже плевать, на кого выплескивать свой гнев. Пусть не распыляет его на посторонних, а направит целиком на того, кто это заслужил. Устроит своему сынуле хорошую трепку, и тот наконец-то почувствует себя на месте задираемых одноклассников и соседской собаки, в которую швыряют камнями, а она не может убежать и спрятаться, потому что сидит на привязи в маленьком закутке за домом.

На этот раз мистер Адлер уж точно не отмахнется равнодушно от случившегося и не ограничится одними криками после того, как обнаружит в кармане куртки Сэмюэля собственный бумажник с деньгами, заработанными тяжелым физическим трудом. А он его точно обнаружит, я об этом позаботился. Легкий подлог с моей стороны не считается: наверняка в ближайшее время мальчишка дошел бы до этого сам. А пока пришлось подсуетиться мне.

Я столкнулся с мистером Адлером днем на заправке, когда тот уже сполна рассчитался за бензин и отходил от кассы с полной корзинкой фастфуда. Несколько ненормативных фраз в мою сторону, и представление о нравственном облике папаши Сэмюэля сложилось окончательно. А также прибавилось уверенности в том, что все получится, как я и задумал. Но главное совсем другое: бумажник мистера Адлера благополучно перекочевал в мой карман, а чуть позже – в карман его сына. И что из этого вышло, станет ясно прямо сейчас.

Постою за деревом еще немного. Все-таки я должен убедиться, что приговор нового судьи будет приведен в исполнение.

3. Судный час. Сэмюэль Адлер

По пути на работу отец Сэма забрасывал своего отпрыска в школу: останавливался у ворот буквально на секунду и, стоило мальчишке выпрыгнуть из пикапа и толкнуть дверь, тут же трогался с места. А ведь большинство родителей, собственнолично доставлявших своих детей, с умильным выражением на лицах наблюдали за тем, как их чадо приближалось к высоким дверям, исчезало за ними, предварительно помахав на прощание, и только тогда уезжали.

Дебилы! Хотелось подойти и плюнуть в эти благостные рожи, а потом нагнать милую деточку и наподдать под зад, чтобы он или она пролетела по коридору, пробороздила носом пол и жалобно заскулила, размазывая сопли.

Но, пожалуй, к лучшему, что у Сэма все происходило иначе. Едва отойдя от машины, можно было проследить, как отцовский пикап исчезал в перспективе улицы, и уже спокойненько отправиться не в идиотскую школу, а куда тебе захочется. На следующий день достаточно подсунуть учителю записку, якобы написанную родителями, – и нет проблем.

Вот и сегодня Сэм решил не ходить на занятия, а прогуляться. Чтобы не светиться и тем более не попасться кому-то из знакомых на глаза, Сэм обычно отправлялся в лес, который начинался всего-то в квартале от школы. Весной и осенью болтаться по нему было намного интересней, а точнее, комфортней – гораздо теплее, и можно сидеть прямо на земле. Да даже лежать!

Однажды, забравшись поглубже в заросли орешника, Сэм уснул, потому что полночи отец и мать выясняли отношения. Нет, не дрались, просто орали друг на друга. Сэму, в общем-то, было бы плевать – пусть хоть подерутся, главное, чтобы его не трогали! – если бы они не делали это настолько громко. Засунув голову под подушку и прижав ее к ушам, все равно не удавалось заснуть. Да и чрезмерная активность матери воспринималась как-то уж слишком непривычно.

Обычно она перемещалась по дому, словно зомби, никого и ничего не замечая и почти не разговаривая. Глаза полузакрыты, волосы растрепаны, лицо помято. Мать работала в пансионе для престарелых – самом обычном, не для богатеньких, и там вечно не хватало персонала. Поэтому она частенько вкалывала по две смены, а домой приходила, только чтобы отоспаться. Ей уже было не до уборки и не до готовки.

По этому поводу они и собачились с отцом время от времени. Выходили из себя, орали, отводили душу, а когда успокаивались, все возвращалось на свои места. И тут самым главным делом было не попасться им под руку в неподходящий момент. Но Сэм не дурак, чтобы глупо вляпываться. Он вообще не дурак.

Первостепенное желание Сэма – свалить отсюда, как только представится возможность. Например, пристроиться к бродячему цирку, который ежегодно приезжает в город на рождественскую ярмарку. Горящие факелы, низенькие узкие лавки, вибрирующие от грохота торжественной музыки, славный оркестр, знакомая арена и грандиозное представление – красный шатер всегда вызывал в мальчишке бурю эмоций! Правда, никаких особых способностей у Сэма не было: ни жонглировать, ни делать сальто, ни показывать фокусы, ни уж тем более ходить по проволоке он не умел. С животными и то не очень получалось. Откровенно, они его бесили. Взять хотя бы ту соседскую шавку! Вечно выскочит из-за угла и лает-лает. Как отец с матерью! Только дай волю, подойди поближе – вцепится, обглодает до кости, и к гадалке не ходи.

Вот бы Сэму научиться гадать!

Одно время мать таскалась к какой-то провидице. Отвалила кучу денег, желая выяснить, изменяет ли ей муж или нет. Лучше б родному сыну заплатила, он бы ей вывалил все как на духу: где, когда и с кем его папаша отирается. Да только Сэм не станет растрачивать способности на всяких истеричных теток. Куда разумнее покупать лотерейные билеты и срывать джек-поты.

Точно! Это намного лучше, чем цирк!

Сэм самодовольно хмыкнул и оглянулся. До этого он не обращал внимания на дорогу и окружение – просто шел, куда ноги несли. Заблудиться он не боялся: лесок совсем маленький и весь исчерчен тонкими линиями тропинок, на которых рано утром и в уик-энды легко встретить любителей пробежек, и в какую сторону ни двинешься, все равно рано или поздно выйдешь на шоссе. Да и вообще, с облетевшей на зиму листвой лес казался полупрозрачным и даже каким-то ненастоящим. Видно в нем далеко, захочешь – не потеряешься.

Посмотрев прямо перед собой, Сэм заметил яркое алое пятно. Даже не так – не заметил, а оно само бросилось в глаза. На одной из ветвей высокого кустарника сидел красный кардинал, вертел головой, беззаботно посвистывал, игнорируя незваного гостя. Будто специально выделывался. Или даже дразнил. Такой яркий, такой наглый!

Сэм не выдержал. Насупившись, поднял еловую шишку, которая так удачно подвернулась ему под ноги, со знанием дела подкинул, чтобы поймать в ладони, оценивая вес и примериваясь, и с вызовом посмотрел на птицу. Дура! Та ничего не поняла, по-прежнему беззаботно вертела головой, не воспользовалась щедро предоставленным ей временем. Значит, сама виновата.

Сэм прицелился и запустил шишку.

Черт! Промазал. Кардинал пронзительно чирикнул и вспорхнул с ветки, а Сэм сердито выдохнул, проводив его разочарованным взглядом.

Вот же тоска. Делать совершенно нечего, а придется болтаться тут еще полдня до окончания уроков. До дома пилить далеко, денег на рейсовый автобус нет, да еще начнут интересоваться, как вышло, что в такой час он раскатывает по городу. Большинство, конечно, не обратит внимания, но обязательно найдется кто-то въедливый, борец за порядок, и примется нудеть: «Мальчик, а ты почему тут один? Почему не в школе?»

Как же его все достали!

Утром Сэма отвозил отец, а назад он добирался на школьном автобусе. Вот ведь тоже, зоосад на колесах во главе с бабуином – толстой теткой-водителем, вечно буравящей Сэма полным недоверия взглядом! Но все равно она глупая курица, ведь ей не удалось доказать, что это именно он на прошлой неделе прилепил пережеванную жвачку на тощую косицу впереди сидящей пигалицы. А нефиг той было все время вертеться и визжать! У Сэма уже в ушах начало звенеть от издаваемых писков и в глазах рябить от нескончаемого мелькания ее крысиного хвостика.

Ну и сегодня, когда автобус остановился у начала нужной улицы, рядом с толпой встречающих родителей, Сэм полез вперед, старательно работая локтями, и опять какая-то мелкая плакса начала пищать и ябедничать. Но он, не обращая внимания на обезьяньи вопли водителя, проскочил в дверь, врезался в родительскую толпу, недовольно бормоча под нос, что он обо всех думает. И так еле протолкнулся, ловко увернувшись от руки чьей-то рассерженной мамаши, пытавшейся приструнить его, а тут еще один придурок – копался в скутере прямо на пути. Раскорячился чуть ли не на весь тротуар, а когда Сэм проходил мимо, попятился, налетел, едва не опрокинув, и сам чуть не навернулся. Да точно бы навернулся, если бы не ухватился за чужую куртку. Дебил!

Сэм психанул. Подходящие к случаю, но не слишком благозвучные слова вылетели сами.

– Извини, – растерянно пробормотал парнишка.

– Да засунь ты свои извинения… – прорычал Сэм.

Недотепа никак не отреагировал, только верхняя губа его криво вздернулась, и мимика напомнила Сэму какого-то зверька.

Точно, дебил. Даже выругаться в ответ не может, не то чтобы догнать и отвесить подзатыльника тому, кто младше и слабее его. Похоже, тот еще хлюпик!

Сэм сделал несколько шагов в сторону, торопливо обернулся и показал парню средний палец, не заботясь о том, видит тот или нет.

Дома он привычно бросил свою куртку на стул в холле. Отец, конечно, начнет орать, что сын снова развел срач и что его руки не отсохнут, если убирать одежду на место. Да и фиг с ним! Правда, уже вечером Сэму пришлось резко изменить свое мнение: и по поводу того, куда девать куртку, и по поводу «фиг с ним».

Развалившись на кровати, Сэм тренировал интуицию, пытаясь не глядя угадать масть и достоинство случайной карты из колоды. Пока ничего не получалось, только один раз с мастью повезло. Именно повезло!

Мальчишка раздраженно пыхтел, отшвыривая карту за картой, и тут снизу донесся вопль отца:

– Сэм! Ну-ка быстро иди сюда!

Начинается! Папаша наткнулся на разбросанные вещи и теперь будет распаляться по мелочам, словно из-за подобной ерунды дом вот-вот развалится на части, никак не меньше.

Вздохнув, Сэм нехотя поднялся с кровати, неторопливо добрел до дверей комнаты и вышел к лестнице, ведущей на первый этаж.

– Ну че еще?

Отец держал возле уха мобильник. На лице раздражение, багровые пятна на щеках и вздувшиеся сосуды на шее.

Сэм настороженно замер. Как-то слишком для не убранной на место куртки. А отец, еще пару раз недовольно прорычав в телефон, отбросил трубку и опять уставился на сына:

– Я кому сказал? Быстро иди сюда!

Наверное, гораздо лучше было бы отступить, запереться в комнате, а пока отец ломится в дверь, вылезти в окно на крышу веранды, спуститься вниз по решетке, плотно обвитой диким виноградом, и бежать. Неважно куда, главное – как можно дальше. Если бы с интуицией у Сэма к тому времени все было в порядке. Хотя…

И она бы не помогла. А может, как раз наоборот – подвела, прорезалась, когда не надо? Но вместо разумных мыслей привела за собой волну неуправляемого страха, накрывшую мгновенно, с головой. До трепета в едва не подогнувшихся коленках. До липких ручейков пота вдоль позвоночника.

– Папа, – пробормотал Сэм, с трудом ворочая языком.

– Сюда, сказал, – повторил отец сквозь стиснутые зубы. Уже не столь громко, но пробрало до дрожи.

Сэм вцепился в перила и послушно шагнул вниз, не в силах оторвать взгляда от перекошенного злобой отцовского лица.

– Ты был сегодня в школе?

Сердце Сэма провалилось в желудок, в горле моментально пересохло, но он все-таки пролепетал:

– Да. Ты же сам меня отвозил.

– Как же тогда получилось, что никто тебя там не видел?

– Не знаю. Я был.

– Где? – проорал отец. Так громко, что у Сэма заложило уши.

Или это не от крика?

– В школе.

Отец опять заорал, но Сэм уже не слышал слов, только видел широко открывающийся рот. В голове звенело, а отец все орал и орал, потом дернулся. Сэм вздрогнул и отшатнулся. Но папаша бросился не к нему, а к лежащей на стуле куртке. Схватил ее, тряхнул, потом стал мять свободной рукой, побагровел еще сильнее, запустил пальцы в карман.

И снова широко раскрывающийся рот. Возле самого лица. А потом – черная, местами облупившаяся кожа бумажника и побелевшие от усилий костяшки сжимающих его пальцев.

– Это что, я спрашиваю! – прорвалось сквозь заложенность в ушах. – Как мой бумажник оказался в твоем кармане?

– Я… не знаю, – отрывисто выдохнул Сэм. – Я не брал, – произнес он тихо и вдруг, не удержавшись, истошно заверещал: – Я не брал! Это не я!

– Ах ты, ублюдок! – Мистер Адлер ухватил сына одной рукой, а второй, отбросив бумажник и загнув подол майки, принялся расстегивать брючный ремень. – Я тебе покажу, как воровать! Как делать из отца дурака!

Сэм судорожно наблюдал за резкими движениями пальцев, за игрой бликов на широкой металлической пряжке. Медная бляшка мелькнула в воздухе, вытащенный из петель ремень изогнулся по-змеиному, едва не коснувшись мальчишеской щеки. Сэм снова вздрогнул и как не в себе заверещал:

– Папочка! Не надо! Пожалуйста, папочка!

Но отец сгреб его в охапку, бросил на диван и, широко размахнувшись, хлестнул ремнем поперек тощей спины, открывшейся под съехавшей рубашкой.

4. Эмберли

Она приходила в школу раньше всех. Ей нравились пустые коридоры, закрытые двери и гулкое эхо. Пару лет назад Эмберли поймала особый кайф от всего этого. Нормально. Ведь кто-то тащится от перекура в туалете, кто-то от молоденькой учительницы, от косячка на троих за углом школы, а она – от подобного одиночества.

Можно было легко представить, что настал апокалипсис: уродливый городишко провалился под землю, и никто не выжил, кроме Эмберли.

Пожалуй, жаль было бы только Дерека. Классный он парень, хотя понятно, что все безнадежно – где он, а где она. Они на двух разных полюсах! У него крутая тачка, папочка-писатель и мамаша, главное занятие которой состоит в продвижении здорового образа жизни и воспитании четырех отпрысков. Дерек – самый старший, и от материнской опеки старательно отлынивает.

– Привет, – долетело до Эмберли, разрушая стоящую перед глазами картину. Или, скорее, портрет, который представлялся как-то уж чересчур легко и непростительно часто.

Это Ребекка – тоже выпускница. Открыла свой шкафчик, достала учебники, а после хлопнула дверцей и ушла, оставив ключ в замке. Брелок в виде черепа мерно позвякивал в такт стихающим шагам.

Ребекка не раздражала Эмберли, хотя явно была зациклена на черном и потустороннем, возможно, еще и салемским ведьмам поклонялась. Но у нее имелся свой стиль, пусть и размазанный по подошвам высокомерных одноклассников, но стиль. Остальным, разумеется, не нравилось, когда кто-то выделялся из толпы, уходил от принятого стандарта со шмотками по последней моде, гаджетами, тусовками и каждодневными фоточками в Инстаграме[2].

Повернув чужой ключ, Эмберли вытащила его из замочной скважины. Череп прильнул к коже, словно только и ждал этого. Почему-то представилось, как отвисает его челюсть и микроскопические зубы вонзаются в кожу. Девушка едва не отбросила брелок, почувствовав мгновенную жгучую боль. Раскрыла ладонь: прямо посередине наливалась капелька крови.

Эмберли влетела в кабинет, в котором проходили занятия по продвинутой алгебре, и сунула ключ под нос Ребекке:

– Забери свою игрушку!

– Ты чего? – та вытаращила глаза.

Желания объяснять не возникло, Эмберли просто уселась на свое место и нахохлилась, как птенец. Ребекка обернулась на нее несколько раз, потом пожала плечами и отвлеклась на что-то за окном.

Это хорошо, что отвлеклась, тем более в компании нескольких ребят в кабинет вошел Дерек, привнеся с собой нотку веселья и взбалмошности. Парни громко, перебивая друг друга, рассказывали о вчерашнем матче, делали странные движения, изображали из себя тех, кем не являлись. Эмберли не прислушивалась, только поглядывала украдкой. Не хотелось, чтобы кто-то заметил ее интерес. Вот еще! До сих пор она производила впечатление…

Хотя кому она врет? Никакого впечатления Эмберли не производила. На этих недоумков и производить-то ничего не хочется! Им подавай губы, груди и попы. Их не интересует самое главное, что отличает человека от остальных животных, – ум. Впрочем, они и сами мало отличаются от животных: пожрать, справить нужду и перепихнуться с тем, кто согласен.

Усмехнувшись себе под нос, девушка открыла учебник. Школьная алгебра для нее всегда была как аквариум для морской рыбы, привыкшей к соленым глубинам: тесно и не развернуться. И препод, тощий старикашка-губошлеп – непонятно, как он вообще продержался столько лет в старшей школе? – не видел ничего и никого дальше собственного носа. Он задавал задания и дремал. Больше половины ребят в классе такой расклад вполне устраивал, но только не Эмберли. Она бы хотела иметь дело с кем-то поумнее, пообразованнее, а на репетиторов денег, как ни старайся, не хватит. Хватило бы на колледж…

Девушка склонилась над учебником, за пятнадцать минут прорешала все, что могла, а потом не знала, чем себя занять. Встать? Уйти? Сослаться на посещение психолога? А что? У них же запланированы собеседования в рамках профориентации. Наверняка мисс Хетчет, дотошная ковырятельница в черепной коробке, ее очень ждет, чтобы проверить, достойна ли та пополнить ряды представителей какой-то серьезной профессии, а не просто греть пятую точку за кассой в местном супермаркете.

– Мистер Роуэн, – Эмберли привстала со своего места, чтобы растрепанный губошлеп заметил ее, – мне нужно к психологу. К мисс Хетчет.

– Прямо сейчас? – вскинулся преподаватель.

– Да, – решительно подтвердила Эмберли.

Она знала: главное – личная убежденность в своей правоте, и тогда тебе поверят. Поэтому для придания себе еще большей уверенности девушка представила школьную ковырятельницу в мозгах: длинноногую, с широкой улыбкой, распущенными по плечам белокурыми локонами. Поговаривали, что когда-то в юности мисс Хетчет стала королевой красоты какого-то штата, а теперь она обитала в тесной каморке в одном из дальних закоулков школы в компании тестовых бланков и пятен Роршаха.

Математик поверил. Эмберли покидала свои вещи в рюкзачок и выскользнула из класса, бросив осторожный короткий взгляд в сторону Дерека. Разумеется, к мисс Хетчет она не собиралась, поэтому направилась в самый дальний туалет. Там, как ни странно, был вполне сносный доступ к вайфаю и почти всегда немноголюдно, а точнее пусто.

Ходили слухи, что несколько лет назад здесь, в кабинке, какая-то девица, сохнущая от любви к преподу, то ли повесилась, то ли ее расчленил этот самый препод. Эмберли в такую чушь, разумеется, не верила, как и в привидения, однако, услышав легкие завывания из-за закрытой двери, оторопела. Хотя это, конечно, не стенания призрака, а вполне стандартный девичий плач.

Что за фигня? Обычно сопли и слюни размазывают на плечах у подружек совсем в другом месте и стараются делать подобное на виду, чтобы окружающие пожалели. А тут…

Эмберли повернула ручку. Легкий щелчок, как кнопка на плеере, выключил всхлипывания. Девушку, склонившуюся к раковине, со спины было не узнать, к тому же она не спешила повернуться к вошедшей. Не очень-то и хотелось! Только жаль, что придется по-быстрому делать свои дела и уходить, а Эмберли рассчитывала провести здесь часа полтора до следующего модуля.

Она медленно прошла в кабинку, через некоторое время для вида нажала на слив, вышла, двинулась к раковине. Краем глаза глянула на девушку, стоически сдерживающую рыдания, лишь тихонько шмыгающую носом и вытирающую слезы, и опешила.

– Одри? – выдохнула недоверчиво.

Они всю младшую школу были не разлей вода – куда одна, туда другая. Эмберли любила оставаться ночевать у подружки дома, ее мама всегда угощала вкусненьким, щекотала и целовала на ночь. К себе Эмберли приглашала Одри очень редко, пожалуй, только тогда, когда мать была на работе. И тогда каждый их приход начинался с маленького ритуала. Усевшись на корточки, сдавленно хихикая и оттирая друг друга локтями, они по очереди пытались выудить запасной ключ от дома из потайной щели в стене. Потом выигравшей разрешалось пошарить в туалетном столике Тани, накрасить губы ее помадой или подвести глаза.

В средней школе подружка стала отдаляться. Ее все сильнее тянуло к благополучным девочкам из богатеньких семей: у тех были новые игрушки, стильная одежда, их мамы не работали официантками в местных забегаловках. Они посматривали со снисходительным презрением на таких, как Эмберли. И на всех, кто находился рядом с ними, тоже. И если самой Эмберли было начхать на их полупрезрительное отношение, Одри мечтала совсем о другом: оказаться среди элиты, задавать в школе тон, ловить заинтересованные взгляды самых крутых мальчиков. Но между ней и мечтой огородным пугалом торчала подружка-лузер, которая оказалась достаточно умной, чтобы все разглядеть и понять.

Эмберли сама, не дожидаясь, пока Одри скажет, что дружбе конец, попросила мать перевести ее в другой класс. Всю среднюю школу они практически не виделись. Не считая коротких встреч во дворе школы или в коридоре, где и банальное «Как дела?» бросить некогда. Пожалуй, они обе забыли, что раньше не могли друг без друга жить. Потому что, встретившись на углубленном курсе по IT, девушки просто сделали вид, что впервые видят друг друга, хотя наткнуться на Одри именно на занятиях по этому предмету Эмберли ожидала меньше всего.

И вот сейчас бывшая подруга стояла перед ней, зареванная, с разводами потекшей туши вокруг глаз, делавшими ее похожей на грустную панду, с прилипшими к щекам мокрыми прядями, с каплями воды на подбородке, и прятала глаза.

– Привет! – произнесла она, изо всех сил стараясь сделать вид, что ничего особенного не произошло и с ней все нормально. – Как дела?

– Да по-старому, – на автомате выдала Эмберли и пожала плечами.

Если честно, она даже растерялась. Уже несколько лет Одри не то чтобы с ней не заговаривала, даже старалась не подходить слишком близко, строго придерживалась установленной самой же дистанции, создавала впечатление, что они вообще не знакомы. И вдруг!

И что теперь? Эмберли нужно поддержать внезапно завязавшийся разговор?

Спрашивать в ответ то же самое ей показалось глупым. Видно же, что хорошего мало, да и вряд ли Одри решится на откровенность после нескольких лет нарочитого игнора. Но та вдруг разговорилась, а вслед за первыми фразами снова хлынули слезы, хотя, по мнению Эмберли, особых причин для рыданий не существовало: обычная ситуация, до ужаса будничная и хорошо знакомая.

Пару дней назад Одри и ее молодой человек не смогли сдержать страсти и переспали прямо на заднем сиденье автомобиля. Эмберли не смогла сдержать короткий смешок, проведя аналогию со своей матерью, а Одри нахмурилась, приняв его на свой счет, шевельнула губами, наверняка готовясь сказать что-то негодующее или обидное. Но Эмберли ее опередила:

– Хоть предохранялись? – поинтересовалась в меру назидательно, в меру сочувственно.

– Конечно, – непонимающе вскинула брови бывшая подружка. Меньше всего она ожидала подобного вопроса.

– А моя мамаша – нет, – сообщила Эмберли, на этот раз только назидательно, и указала на себя.

– А-а-а, – Одри стерла со щеки до сих пор не высохшие капли и понимающе покивала, затем, вздохнув, продолжила свой рассказ.

Ей хотелось романтики, роз, свечей и прочих банальностей, все-таки это был ее первый раз. А тут – обычная тачка, теснота салона, минимум комфорта, запах бензина и автомобильного ароматизатора. Но парень оказался слишком настойчив, убеждал не только словами, но и ласками. И конечно, Одри сдалась, поверила, что все внешнее и условное абсолютно не важно, если ты с любимым человеком. Главное все-таки – любимый человек. Но он…

На следующее утро Одри ждала от парня каких-то особых знаков внимания, ведь ее саму разрывало от эмоций и впечатлений, но он лишь привычно улыбнулся, бросил «Привет!» – и прошел мимо. А вчера – вообще! – пригласил на вечеринку не Одри, а другую девицу. Весь Инстаграм[3] пестрел их совместными фото! Типичная дура с накачанными губами – весь мозг уплыл в полушария груди и застрял там навечно.

Слова лились из бывшей подружки неудержимым горным потоком, но – странно! – за весь монолог она ни разу не упомянула имя своего парня. Не то чтобы Эмберли было очень любопытно, но все-таки…

Эпитеты, которыми Одри награждала бойфренда, тоже не проясняли ситуацию, потому что в спектр от «суперского» до «скотины» – мог попасть буквально каждый. Пожалуй, кроме Дерека.

Дерек – он все-таки особенный. Эмберли не замечала, чтобы он насмехался над кем-то, кого-то избегал или травил. Наверняка с ним бы не случилось такой истории, как у Одри. Уж Дерек смог бы позаботиться о том, чтобы занятие любовью не выглядело случайным перепихоном. Наверное.

Опять Эмберли слишком глубоко погрузилась в собственные мысли и, похоже, какую-то из них проговорила вслух, потому что бывшая подружка как-то странно вскрикнула, возвращая ее в реальность.

– Ты какое имя назвала? – Одри смотрела, вытаращив глаза.

– Имя? – Эмберли недоуменно свела брови.

– У тебя что, провалы? Как у медиумов, да? – Одри несла какой-то бред. – Ты сказала Дерек? Ведь я не ослышалась? Дерек? Я не хотела тебе говорить, но это и правда он.

– Кто он? – Эмберли еще не до конца вникла в суть обрушившихся на нее фраз, но ей стало как-то душновато.

– Ну, вы же должны были пересекаться на некоторых предметах. Дерек Сандерс. Ты что, его совсем не знаешь?

Не знает?

Происходящее казалось фарсом. Эмберли пустила холодную воду, зачерпнула полную ладошку и умыла лицо.

Значит, Одри и… Дерек. И это он – тот, кто… не заморачиваясь, на заднем сиденье машины. И вчерашняя красотка в Инсте[4]…

– Бывает, да, – пробормотала Эмберли невпопад, пряча глаза от собеседницы. – Ты не бери в голову. Думаю, у вас все наладится. Он серьезный парень.

– Ты правда так считаешь? – Одри неуверенно улыбнулась.

Эмберли кивнула, и обе девушки уставились друг на друга.

Потом прозвенел звонок, и Одри убежала, скороговоркой оправдавшись, что у нее сейчас практическое занятие, которое пропускать смерти подобно, а Эмберли осталась в туалете, закрылась в одной из кабинок.

В районе солнечного сплетения появился горячий комок. Хотелось сжаться, как от удара, или громко закричать, или стрельнуть у кого-нибудь сигарету, сделать пару глубоких затяжек – до зеленых кругов в глазах, до надрывного кашля. Или…

Эмберли достала из сумки лэптоп и соединилась с домашним компьютером, загрузила игру, машинально отслеживая уже знакомую заставку. Ну! Что там еще предложит разработчик? Если опять будет та же банальная чушь, что и в первый раз, она не станет проявлять тактичность и сглаживать эмоции в комментарии.

Темный зал суда. Сейчас в нем пусто, только лампочки зажигаются поочередно, словно реагируют на движение. Ряды кресел по бокам экрана движутся навстречу и исчезают за спиной, как будто Эмберли проходит между ними. Эффект присутствия – колоссальный, особенно для старенького лэптопа, но звук подкачал. На компе аудиоряд звучал бы внушительнее.

Вот и кресло судьи. Оно пустое.

Глазам, с любопытством пялившимся в экран, стало некомфортно – скорее всего, от сухости. Эмберли достала из рюкзачка глазные капли и запрокинула голову. Проморгалась.

Надо же! За столь короткий промежуток времени картинка успела измениться.

В зале полно народа, судья уже на месте, и этот, с клювом, тоже. На скамье подсудимых самодовольно лыбящийся ублюдок. Эмберли хорошо знает этот типаж: подобные людишки рождаются с мыслями о том, что мир – дерьмовая штука, лишь они в нем – золотая булавка. И все им должны: девчонки – свое тело, парни – сигареты и выпивку, соседи вообще в неоплатном долгу, что их почтило своим присутствием такое неземное создание.

– Купер Швайгман, – объявил клювастый.

Эмберли насторожилась. Откуда она знает это имя?

Подонок терроризировал какую-то тихоню, вымогая деньги, грозился в случае отказа поджечь ее дом. Нехило! И какое наказание заслуживает этот типчик? Хоть бы варианты предлагали.

Эмберли в Уголовном кодексе тоже не сильна, да и приговоры там слишком однообразные и скучные для игры: тридцать дней общественных работ, три месяца общественных работ, штраф сто долларов, пять лет лишения свободы, десять лет лишения свободы. Что ж ей такое придумать после того, как сама упрекала создателей в банальности?

Ну… ну… если этот Швайгман угрожал кому-то поджогом, пусть сам испытает нечто подобное, на собственной шкуре узнает, что значит гореть. Как говорится, око за око.

Судья опустила молоток. Эмберли даже толком не понимала: та озвучивает слова, которые девушка в данный момент лихорадочно набирала, или она сама печатает вдогонку словам судьи?

5. Посланник Дикé

Щелкаю зажигалкой, наконец-то вспыхивает маленький огонек. В темноте его оранжевый цвет настолько насыщен, что обжигает своей яркостью. На мгновенье накрываю пламя ладонью. За такой короткий промежуток времени оно не успевает больно ужалить, а лишь обдает теплом.

Огонек пульсирует, то сжимается, то вытягивается, то клонится в сторону. Будто исполняет зачарованный танец, пытается околдовать. Ему хочется втянуть в себя больше жизни, разрастись сначала до костра, потом до пожара, объять пространство, поглотить тьму. Недаром именно пламенем пытались спасти средневековые инквизиторы пропащие души. Но я не инквизитор.

Я не верю ни в бога, ни в дьявола, ни в колдовство. У меня одна путеводная звезда – справедливость, и указывает мне она единственную цель – возмездие. Я не убиваю, я только взимаю плату согласно величине долга и не делаю скидок.

Сжимаю в ладони маленький прямоугольник белого картона, который легко умещается в кармане. На нем едва различимый рисунок – рука правосудия, удерживающая весы с черными и белыми камнями, и надпись – имя. Перечитываю его в очередной раз: «Купер Швайгман». Мера наказания – очищение огнем. Приговор вынесен и обжалованию не подлежит.

Опять щелкаю зажигалкой, подношу к вырвавшемуся из нее язычку пламени картонку. Тот жадно охватывает угол, расползается по нему, превращая белое в черное, забирается все выше. Не выпускаю прямоугольник из руки, пока могу терпеть, переворачиваю его, помогая огню завладеть всем пространством, а потом разжимаю пальцы.

Картон полностью проглочен огнем, вниз летит не записка, а сгусток пламени, ударяется о мерзлую землю, рассыпается искрами и пеплом, в агонии корчится у моих ног, а потом тихо умирает. Последняя искра вспыхивает звездой, отражением одной из тех, что мерцают над головой.

Запрокидываю голову, вглядываюсь с чернильную темноту распростертой надо мной бездны. В ответ небо смотрит на меня сотнями мерцающих глаз. Его взгляд пристрастен, словно на допросе, но я не боюсь его, я чист и открыт перед ним. Я честно выполняю свое дело, ведь я избран самой богиней Дикé, и я не подведу.

Жду. С минуты на минуту приговоренный должен появиться. Не сомневаюсь, что он придет. Я собственными глазами видел, как Купер Швайгман доставал записку из своего школьного шкафчика, как, прочитав, самодовольно ухмылялся и, наверное, уже строил планы, на что потратит деньги, которые получит вечером. Только вот самого главного он не знал: сложенный вчетверо листочек с парой кривовато написанных фраз засунула в его ячейку не перепуганная девчонка.

Туда положил его я. И писал на нем тоже я, даже не стараясь подделать почерк. Откуда Куперу знать, как пишет та, от которой ему нужна лишь скромная сумма, вытребованная методом шантажа? И еще я уверен, что Купера не смутит назначенное место встречи – заброшенное здание на берегу реки. Он и сам любит такие места.

Не знаю точно, для чего было предназначено это строение – может, под какое-то небольшое предприятие, магазин или склад, – но выглядело оно почти достроенным, только окна не застеклены, зато закрыты сколоченными из досок щитами. Щиты как монетки на глазах мертвеца, а сам дом словно монстр Франкенштейна. Его соорудили, но по каким-то неясным причинам так и не удосужились вдохнуть в него жизнь, до этого момента внутри царила одна лишь безраздельная тьма. Но сегодня он узрит яркий свет! Я придам смысл его бездушному существованию, докажу, что дом стоит здесь не зря.

А вот и Купер. Он не крадется, не осторожничает, не боится подвоха – шагает уверенно, самодовольно кривит губы и беззаботно таращится по сторонам, удовлетворяя свое ненасытное любопытство. Возможно, надеется, что встретит свою жертву еще по дороге, и убьет одним выстрелом двух зайцев, ведь тогда ему не придется заходить в пустующее мертвенно-серое здание.

Он останавливается возле закрытой двери, в ожидании топчется на месте – кажется, начинает волноваться. Поэтому оглядывается по сторонам, недовольно морщится и нерешительно тянется к петле для навесного замка. Ручки на двери нет, а ведь нужно за что-то потянуть, чтобы ее открыть.

Дверь поддается неохотно, ржавые петли мучительно скрипят. Купер заходит внутрь, оставляя ее открытой. Страшно? Бойся, мой мальчик! Я выжидаю несколько секунд, когда он пройдет подальше, вглубь, и только тогда отправляюсь следом. Продвигаюсь неслышно, ощущая себя его тенью.

Наружный электрический свет проникает в помещение сквозь широкие щели между досок. Толком ничего не разглядишь, и все-таки его хватает, чтобы сколько-нибудь сориентироваться: обогнуть шаткие балки в проходе, не наступить на строительный мусор, который валяется под ногами, спрятаться за бетонным выступом у противоположной стены. Купера я не вижу, но слышу его неосторожные передвижения – шаркающие шаги, раздраженное бормотание.

Он запинается за что-то, разражается грязной руганью, а потом орет:

– Эй, Филлипс! Ты где? Какого дьявола? Я не в прятки пришел играть! Тащи свою задницу сюда и гони деньги! А то смотри, накину процентов.

Дом отвечает ему гулким эхом, отзвуки напоминают сдавленный смех. Провидение тайно потешается над происходящим: оно-то, в отличие от Швайгмана, знает правила начавшейся игры.

Нет, это вовсе не прятки. Скорее старинные английские салки, когда, чтобы попасть с одной стороны поля на другую – из прошлого в будущее, – приходится пройти через ад.

– Долбаная Филлипс! – психует Купер, останавливаясь посредине квадратного помещения в торце здания, в тупике. В нем только один дверной проем, который сейчас находится у Швайгмана за спиной. Правда, еще есть окно, но оно, как и прочие, заколочено. – Ты слышишь меня? Если ты сейчас же не явишься, я поставлю тебя на счетчик! Время пошло. Тик-так.

– Тик-так, – шелестящим шепотом откликается эхо, включая собственный секундомер. Но я не стану ждать.

Присев над маленькой горкой заранее приготовленных щепок, рассыпанных по полу вдоль дверного проема, с отпечатком подошвы, оставленным почти ровно посередине, щелкаю зажигалкой. Благодаря жидкости для розжига язычок пламени, едва коснувшись ближайшего кусочка дерева, мгновенно разрастается до широкой огненной полосы, охватывает косяк. Он тоже заблаговременно облит жидкостью для розжига.

Пламя смыкается, не оставляя ни единого промежутка, превращается в сплошную стену, которая трепещет, которая почти живет. Сквозь нее можно пройти, если, конечно, хватит сил и решительности. Если не побоишься нырнуть в огонь, в преисподнюю, которую пообещал другим.

Пламя сотнями жадных языков лижет кладку, пытается дотянуться до разбросанного по полу мусора, победно трещит, заглатывая очередную добычу, и восторженно ревет, заглушая доносящийся из комнаты голос. Швайгман истошно вопит, ругается, бесится, зовет на помощь, но я не могу разобрать слов. А ведь достаточно только одного…

Шепчу тихонько и почему-то верю, что он меня услышит:

– Шагни в огонь. Шагни в огонь. – Пячусь подальше от нестерпимого жара и по-прежнему повторяю: – Шагни в огонь. Очистись. Изгони из себя тьму.

6. Судный час. Купер Швайгман

Куп внимательно наблюдал за девушкой, и она об этом прекрасно знала. В том-то и весь смысл. Куп почти на собственной шкуре ощущал, как она болезненно корчится под чужим прицельным взглядом. Пожалуй, в тот момент Лейси Филлипс больше всего на свете хотела стать невидимкой. Незаметной для остальных, чтобы все проходили мимо, не обращали внимания, вообще не подозревали о ее существовании. И Куп – в первую очередь.

Эта Филлипс – дьявольская тихоня. В таких черти чечетку отбивают, говорила прабабка Швайгман. Вечно она прячет глаза, аж смотреть тошно. Вся такая из себя святоша! Наверное, время от времени исповедуется, перечисляя свои почти невинные грешки, и чувствует себя ангелом во плоти.

Вот и проверим, какой из нее ангел.

Для начала Куп предложил ей встретиться, но эта дура только испуганно замешкалась и зачем-то полезла в своей ежедневник. А там… Святые небеса! Несколько десятков баксов! Просто так, между страниц заложены, словно закладки у малолеток.

Конечно, дорога в рай для этой Филлипс и всей ее семейки вымощена фигурной плиткой. Охренеть, как некоторым везет прямо с рождения! Они еще ничего особого не сделали, а им уже все! На золотом подносе.

Куп взбесился, выхватил у девчонки блокнот и вытряс из него все баксы. Какой-то изворотливый коротышка попытался схватить отлетевшую в сторону купюру, но Куп одним ловким движением схватил проныру за шиворот и тряхнул посильнее, чтобы не зарился на чужое. Следом наподдал под зад, отправляя пинком в дальний путь. А сам опять развернулся к Лейси и ткнул ей в грудь ежедневником.

– Завтра еще принесешь, – заявил с интонациями, не принимающими возражений.

В ответ эта овца Филлипс лишь виновато проблеяла:

– У меня больше нет.

Ага. Так ей Куп и поверил!

– А ты найди, – отвесил дружеский совет. Увидел, что у девушки беспомощно дрогнули губы, и прямо ощутил, как пахнуло золотом. Так, наверное, чувствовали себя старатели на Аляске.

Куп хохотнул, довольный неожиданно сложившейся метафорой. Филлипс – его Клондайк, и он будет ее окучивать, пока есть такая возможность, пока не высосет все до последней капли.

Кто бы сомневался, разумеется, эта тихоня нашла денежки. Правда, не так много, как хотелось бы, да вдобавок скомканные и влажные от ее вспотевшей ладошки. Торопливо сунула их Купу прямо в школьном коридоре, полагая, что тот в присутствии большого количества посторонних людей не решится ее задерживать и наглым образом наезжать.

Ну, допустим, в тот момент не решился. Но ведь ничто не помешало ему отловить Филлипс немногим позже, прижать ее к стенке и потребовать уже не жалкую мелочь, а сумму посерьезней.

Невинные овечьи глазки в обрамлении пушистых ресниц беспокойно захлопали.

– Я столько не смогу, – упавшим голосом пролепетала Лейси.

Куп оперся рукой о стену в дюйме от ее острого плечика, хмыкнул и участливо поинтересовался:

– Стимул нужен?

– К-какой? – нервно запнулась Филлипс.

Да она точно непроходимая тупица! Хотя Куп и сам еще ничего толком не придумал – надеялся, будет достаточно неопределенного намека, чтобы эта тихоня перепугалась до посинения и стала шелковой. Но у нее, похоже, совсем мозги отказали, и придется теперь ломать голову.

Он прищелкнул языком, тоже для эффекта, чтобы припугнуть еще сильнее и чтобы сыграла в его пользу некстати затянувшаяся пауза, засунул свободную руку поглубже в карман брюк. Пальцы наткнулись на маленькую картонную коробку. Куп не столько определил на ощупь, сколько вспомнил: упаковка спичек из забегаловки возле автозаправки. И сразу возникла идея.

– У тебя дом на… – Куп назвал улицу и номер, для верности решив добавить детали: – Шторки такие… пестрые в цветочек… на первом этаже. А на втором – длиннющая гирлянда под карнизом.

Он хорошо помнил этот особнячок. Старый, возможно, даже старинный, родовой. Большой и весь до чертиков оригинальный: пристройки, балкончики, огромная терраса, украшенная деревянной резьбой, и бассейн – уж точно есть! – на заднем дворе.

– А еще – запоминающийся яркий флюгер.

– Да, – Филлипс старательно закивала. – Его дедушка перевез из своего старого дома.

Святые угодники! Какие милые подробности! Эта идиотка, должно быть, решила, что от подобной ерунды Куп вдруг расчувствуется, растечется розовым пуншем, смилостивится и оставит ее в покое. Да как же! И пусть не рассчитывает, что ее умоляющие взгляды привлекут чье-то внимание. Со стороны все выглядит так, будто он охаживает очередную девицу, а та не против – под маской напускной недоступности втайне млеет и хлопает глазками. И все проходят мимо, делая вид, что ничего не замечают.

– Будет жаль, если твой домик однажды пуф-ф-ф, – Куп, сложив губы трубочкой, дунул в лицо перепуганной овечке, да так, что та зажмурилась и втянула голову в плечи. Но ни грамма не въехала! В глазах, округлившихся секунду спустя, плескались только отчаяние и страх. Разума – ноль.

Тогда он выудил коробок из кармана, вытянул из него одну спичку и чиркнул ею по коричневой полосе. Спичка вспыхнула, плюнув искрой, и Куп приблизил огонек к лицу Филлипс. Девчонка сморщилась, дернула кончиком носа и, если могла бы, слилась бы со стеной. Пламя отразилось в ее расширенных от испуга зрачках.

– Сгорит, – пояснил Куп для верности и добавил сочувственно: – Если, конечно, бабки не найдутся. – А потом ухмыльнулся самодовольно. – Но я не тороплю, даю тебе целую неделю на поиски.

– Швайгман! – разнеслось по коридору.

Не то чтобы Куп испугался, просто эффект неожиданности сработал. Пальцы дрогнули, спичка выпала – полетела вниз, но потухла еще на пути.

– Ты соображаешь, что делаешь?

Куп обернулся. Ну конечно, мисс Хетчет – увядшая красотка на должности рядового школьного промывателя мозгов. Психолог. Психологиня. Психичка! Вечно ей больше всех надо.

– Пожар решил устроить?

– Пожар? – Куп вскинул брови, краем взгляда зацепил Филлипс. Та, в свою очередь, с каждым услышанным словом сжималась все сильнее. – Вам показалось! Просто фокус показываю.

– Хорош фокусник! – съязвила мисс Хетчет. – А если бы дымоуловители сработали?

– От одной спички? – делано удивился Куп.

Мисс Хетчет поджала губы и многозначительно изрекла:

– Всякое случается. Даже одна искра может стать причиной большой катастрофы.

Ахаха. Типа и у блондинок бывают мозги.

Куп мысленно усмехнулся, но вслух произнес:

– Пожалуй, вы правы. Как всегда правы, мисс Хетчет!

И швырнул коробок в стоящую неподалеку урну.

Вполне удовлетворенная мисс Хетчет благополучно скрылась за поворотом, а Куп в последний раз глянул на Лейси, но говорить ничего не стал – пошел, шаркая ботинками и беззаботно насвистывая, по своим новым, еще не придуманным делам.

Теперь можно не сомневаться, что денежки найдутся. Овца постарается, притащит как миленькая. Но все-таки для надежности Куп решил устроить показательное выступление: вечером пробрался к дому Филлипсов и организовал небольшой костерок прямо на крыльце. Ждал, что сработает противопожарка, но вместо этого из дверей выскочила растрепанная латиноамериканка и заверещала по-своему на запредельной громкости – сама себе сигнализация.

Куп еще долго гоготал, вспоминая, как обитатели особнячка носились, словно в задницу ужаленные, по дому, по лужайке, и с такими дебильными рожами! Особенно эта овца Лейси. Все всматривалась в непроглядную темноту, будто ожидая, что оттуда, как черт из табакерки, выпрыгнет он, Купер. Но как бы не так!

Но зато денежки она притащила точно в срок.

– Это все, – виновато пролепетала, стараясь держаться и не подавать вида, будто боится. А у самой ручонки задрожали, нижняя губенка зашлепала туда-сюда, как у рыбки в аквариуме. – У меня больше нет.

– Ты уже так говорила, детка. – Купа просто распирало изнутри, когда он всматривался в глаза, полные страха. – Забыла? И, – он торопливо пересчитал деньги, озадаченно свел брови, – тут только треть от оговоренной суммы.

Филлипс буквально задохнулась. Только бы в обморок не грохнулась!

– Но я добрый, – Куп дружески хлопнул ее по плечу. – Даю тебе еще четыре дня. И даже пени не возьму.

– Я… я… я… – заблеяла Филлипс и вдруг выдохнула скороговоркой: – Я все про тебя расскажу!

Это типа угроза?

– Кому? – Куп состряпал невозмутимое лицо, хотя, признаться, поджилки слегка дрогнули. Но он знал, что запугивание и шантаж – надежные средства, на которые стоит положиться. – Да кто тебе поверит? И знаешь, – Куп нарочно сделал паузу, – старые дома горят очень хорошо. У тебя ведь старый дом? Что ты там говорила? Его построил еще твой дедушка, да? И вы живете все вместе?

Филлипс молчала, даже не пыталась дергаться. Распласталась по стене, словно пришпиленный полупрозрачный мотылек из коллекции энтомолога. Только крылышки подпалены. Никому эта овца не скажет! Куп даже не сомневался. Как и в том, что всем окружающим начхать на бедняжку. Такие, как она, рождаются и умирают незамеченными. Они за всю свою гребаную жизнь могут не наследить ни разу. Святоши!

На следующий день Лейси не пришла в школу, тогда Куп сам решил наведаться к ней. Послонялся поблизости, но все без толку: девчонка, скорее всего, заболела. Или струсила. Или заболела от того, что струсила. Наделала в штаны, дуреха! И Куп чувствовал себя божеством, которому все подвластно.

Если бы он захотел, запросто влез бы через окно в спальню к этой курице. Жаль, что не знал наверняка, где расположена нужная комната. Ввалился бы нечаянно к ее дорогому дедуле – то-то был бы номер! Старикан, бедолага, помер бы с перепуга! Или, наоборот, бросив костыли, поскакал бы из дома прочь, сверкая пятками!

Куп прыснул в кулак.

Мимо него по улице протопал какой-то дохлик в натянутом на глаза капюшоне, бросил из-под него короткий взгляд и свернул за угол. Черная куртка, камуфляжные штаны… Непонятно, почему Куп обратил на него внимание?

Через день Филлипс тоже не пришла, и Куп всерьез заволновался: вдруг она реально заболела, ее увезли в клинику – ведь тогда все его планы насмарку. А он очень рассчитывал на баблосики, даже присмотрел себе машину. Пусть ржавую развалюху, но на ходу. Лучше иметь свою тачку, чем каждый раз выпрашивать у братца. А продавец заявил, что придержит у себя машину только исключительно ради Купа, потому как на нее имеется еще один покупатель, и если денег не будет в ближайшие три дня…

Сучка Филлипс! Если из-за нее Куп пролетит с тачкой, тогда уж точно он подпалит ее домишко вместе со всеми обитателями. Или придумает что-то еще, похлеще. Ей даже лучше не представлять, что именно – все равно мозгов и фантазии не хватит!

Но Куп и сам толком не успел придумать изощренное возмездие – не понадобилось. Из открывшегося школьного шкафчика ему под ноги выпала записка. На вырванном из блокнота листе было нацарапано неровным нервным почерком: «Я все принесу. Только не в школу. Не хочу, чтобы кто-то видел. Приходи в восемь вечера в недостроенное здание у реки. Ты наверняка его знаешь. Я буду там».

Офонареть! Похоже, у Филлипс крыша поехала. Святоша знает такие места? И что еще за тайные встречи?

Куп фыркнул.

Да и хрен с ней! Пусть играется, лишь бы денежки приволокла. К тому же сама дура – местечко-то и правда подходящее! Никто ничего не увидит, никто ничего не услышит – ори хоть до потери голоса!

Каких-то особых страстей Куп, конечно, не планировал – просто зажмет Филлипс в уголке, покажет, что такое настоящая мужская ласка. Ее щуплая задница давно напрашивается на приятности, вот только нет желающих! Так что пусть воспримет все это как пламенную благодарность. Кто еще на такое чудо позарится? У нее ж ни сзади, ни спереди – два прыща и две черствые булочки.

Свет электрических фонарей разгонял сгустившуюся темноту зимнего вечера, заброшенное здание встретило Купа непробиваемым молчанием. Почему-то он надеялся обнаружить Лейси прямо у дверей, но кругом не было ни души. Или еще не пришла, или уже забралась внутрь. Реально тупая овца.

Заходить в дом не хотелось. Там ведь наверняка грязища и мрак, хоть глаза выколи. Куп недовольно скривился. Вот точно, Филлипс у него оттуда не выберется, пока он основательно не опробует на ощупь все ее недозрелые «прелести». Зато впредь будет умнее, выбирая местечко для «свиданий».

Хотя… кто знает? Вдруг она нарочно? Решила заранее откупиться натурой, предложить самое дорогое, что у нее есть, в надежде, что Куп удовлетворится и отстанет. Ха! Какой идиот бросит золотоносную жилу? Да и потом действительно можно чередовать: натура-баксы-натура-баксы. Тем более тачка у него уже будет.

Дверь скрипнула, но поддалась. Свет ближайшего фонаря проложил короткую дорожку в темноту. На полу Куп заметил строительный мусор и прочий хлам вроде чудом залетевших сухих листьев, рваных пакетов и оберток от чипсов. Парень вытянул из кармана мобильник. Фонарика в нем нет, но приглушенный свет включенного экрана мог хотя бы немного разогнать мрак.

И? Теперь-то что? Ждать тут или двигаться почти на ощупь куда-то дальше? От Филлипс ни слуха ни духа.

Куп выругался себе под нос, прошел немного вперед. Осмотрелся по сторонам в надежде обнаружить вжавшийся в одну из стен знакомый девичий силуэт, но ничего не нашел. Зато едва не навернулся, споткнувшись о кучу непонятного барахла. И мобильник едва не уронил.

Да что за хрень!

– Эй, Филлипс! – выкрикнул Куп. – Ты где? Какого дьявола? Я не в прятки пришел играть! Тащи свою задницу сюда и гони деньги! А то, смотри, накину процентов.

Но в ответ ему откликнулось только эхо, разнесло исковерканные слова по всему строению. И все, тишина. Или… Или… Вроде бы Куп расслышал шорох. А может, даже тихие шаги. Только вот черта с два разберешь, откуда они раздались! Даже самый незначительный звук заполнял здание целиком, откликался в каждом углу помещения.

Куп прошел еще немного и, можно сказать, уперся в стену. Точнее, в стену с забитым деревянным щитом окном. Дальше прохода не было. И овцы Лейси тоже нигде не было. И это окончательно его взбесило.

– Долбаная Филлипс! Ты слышишь меня? Если ты сейчас же не явишься, я поставлю тебя на счетчик! Время пошло. Тик-так.

И снова шорох. Теперь уже Куп разобрал точно – за спиной, – но оборачиваться не торопился. Ухмыльнулся, представив, как скромница Лейси робко протискивается в комнату, протягивает ручонку с пачкой новеньких, хрустящих купюр; как сам он торопливо вырывает из ее пальцев деньги, прячет в карман и хватает недотрогу за запястья, жадно притягивая к себе, прижимая, и, не теряя ни минуты, задирает ей юбку. Филлипс поначалу станет упираться, попробует вырваться, жалобно пискнет: «Отпусти. Не надо». Но Куп снова найдет подходящий стимул, чтобы сделать ее сговорчивей, – новый шантаж, новый неизведанный ранее страх. Уж это-то он умеет!

– Явилась наконец-то? – предвкушая исполнение тайных желаний, выдохнул Куп.

Но в ответ из-за спины донесся не робкий девичий голос, а странный до ужаса треск. Секунда, и темная комната озарилась ярким светом, оранжевые блики разбежались по стенам.

– Какого хрена! – захлебнулся паникой Куп. Крутанулся на месте – не просто оглянулся, развернулся всем корпусом.

За темным дверным проемом мелькнул человеческий силуэт, на мгновенье обрисовался четко, в багрово-рыжих тонах, но тут же исчез за стеной трепещущего пламени, загородившего проход. В лицо Купа ударили жар и клубы черного дыма.

– Эй, Филлипс! Это ты, дрянь? Ты думаешь, я до тебя не доберусь? Я спалю тебя и твоего старикашку! Я изжарю вас, насадив на вертел! Филлипс! Ты слышишь меня?

В первый момент Куп даже рванул вперед, прямо в огонь, надеясь проскочить, поймать эту подлую тварь и… и… сунуть мордой в устроенный ею костер. Но пламя тоже рвануло ему навстречу, обожгло щеки и нос, опалило брови и волосы, стрельнуло искрами. Куп отшатнулся. Запрокинув голову, заорал бессвязно и зло, прихлопнул ладонью неожиданно вспыхнувший рукав и обжегся еще сильнее. Снова выругался, вслух перечислил все, что сделает с Филлипс, как только доберется до нее, и закашлялся.

Если только доберется…

Огонь и не думал утихать, пытался расползтись по стенам, потолку и полу, дотянуться до Купа. Дым вился плотными клубами, постепенно заполняя пространство, выжимал слезы. Жар нарастал, и дышать становилось все труднее. Гарь и смрад разъедали глаза, драли нос, горло и скручивали тугими веревками грудную клетку. Куп уже давно не кричал, только надсадно хрипел и кашлял, складываясь пополам в приступе мучительного удушья. Еще немного, и его легкие взорвутся, обгорелыми окровавленными ошметками вылетят через заколоченное, пылающее огнем окно наружу.

Окно! Здесь же было окно, как раз напротив дверного проема! Куп отыскал его на ощупь, уперся в доски руками, поднажал, но… никакого толку. Немного отодвинулся назад, по-прежнему держа руки вытянутыми перед собой, и с размаха врезался в щит.

В правом запястье что-то хрустнуло, боль пронзила предплечье. Куп взвыл, задергался на месте. Черт, кровь! Но сейчас его это мало волновало. Задыхаясь и падая, Куп вскарабкался на широкий подоконник. Изо всех сил стал долбить ногами. То одной, то другой, но ничего не помогало. Два раза он улетал вниз, бился затылком о пол, подворачивал щиколотку, но, борясь сам с собой, цеплялся за неровности стены, упрямо поднимался, плашмя заползал на подоконник, упирался в доски руками, налегал плечом и пинал, давил, скулил, стонал…

В конце концов щит все-таки поддался. Рухнул на улицу, и Куп вывалился вместе с ним. Обломки деревяшек накрыли его сверху, вонзили острые гвозди в оголенный живот, «заботливо» прикрыв обгорелое тело. Но Купу было уже все равно. Он лежал, не шевелясь, ощущая щекой мерзлую твердость земли, жадно втягивая прохладный ночной воздух. Он слушал, как в здании, оставшись без главной добычи, беснуется огонь, и блаженно улыбался.

7. Эмберли

После школы Эмберли еле добралась до дома. Внезапно так сильно разболелась голова, что было просто не до учебы. В глазах сгустились сумерки, сердце билось едва-едва, словно порхало на цыпочках. Оказавшись в комнате, девушка рухнула на постель и проспала, похоже, до вечера.

Открыла глаза: в комнате темно, ноги укрыты пледом, хотя Эмберли не помнит, что доставала его, а дверь в ее комнату слегка приоткрыта. Что за черт! А если бы приперся дружок матери? То-то был бы для него приятный сюрприз: тепленькая, готовенькая, в отрубе – девица в самом соку. Если в игре окажется эпизод с таким подсудимым, Эмберли постарается придумать ему достойное наказание – пусть сразу отрежут все его причиндалы!

Она хихикнула. Сначала осторожно, потому что любая эмоция могла спровоцировать новый приступ головной боли, потом, сообразив, что боль прошла, рассмеялась от души. Соскочила с постели, выглянула в коридор: в квартире тихо, как в могиле, значит, матери пока нет. Ну и черт с ней!

Запершись в комнате, Эмберли включила комп, попыталась загрузить игру, но не получилось. Всплывшее окошко оповестило, что на сегодня приговор уже вынесен. Отлично! Получается, игровой судья не утруждает себя работой – не больше одного дела в течение нескольких дней. Хотя и дела-то все… так, детские шалости: наглый малолетка, хамоватый дебил – парад мелких уродцев. Могли бы придумать что-то пооригинальнее. Правда, для этого, наверное, надо знать как минимум законодательство. А тут весь судебный процесс – только фарс.

Эмберли поняла, что злится. Несмотря на все свои недостатки, игра затянула. По крайней мере, заставляла думать о себе. Гребаный программист! Хоть бы матчасть изучил!

Девушка сама не знала, хвалит ли создателя «Правосудия» или ругает? Двойственные чувства.

Хлопнула входная дверь, слишком резко. Мать не в духе, а значит, трезвая.

– Эмберли!

О как! Даже снизошла до полного имени.

Девушка вышла к матери, глядя, как та выгружает пакеты с продуктами на кухонный стол. Боже, какая роскошь! Даже бекон и баночка оливок, а не только стандартные хлопья, замороженные куриные наггетсы и арахисовая паста.

– Что-то празднуем?

– Праздновали бы, – мать подошла к Эмберли вплотную, – мое повышение. Только ведь деточка решила, что имеет кучу бабла и вполне может себе позволить учиться, где захочет. А то, что мамочка уже забыла, как выглядит новый бюстгальтер, – это сущие пустяки!

Она, как фокусник, извлекла откуда-то конверты с эмблемами колледжей и помахала перед лицом дочери. Эмберли похолодела. Как так? Она же проверяла почтовый ящик каждый день. И проворонила?!

С матери станется! У нее хватило бы ума порвать письма, и Эмберли так и не узнала бы ничего – считала бы, что не поступила, что ее кандидатуру вообще не взялись рассматривать.

– Отдай, – прошептала она едва слышно. Потом прокашлялась и повторила громче: – Отдай!

Мать ухмыльнулась, заметив ее волнение, словно испытала удовлетворение, проговорила с нескрываемой ехидцей:

– Я твою блажь оплачивать не собираюсь, дорогая моя доченька. Мне нечем! Могла бы уже заметить! А мордашкой ты не вышла, голуба, чтобы за тебя это делал кто-то посторонний.

– Не твоего ума дело, – сквозь стиснутые зубы процедила Эмберли, – кто станет платить за мою учебу.

Снисходительно фыркнув, мать кинула конверты на стол, порылась в пакете с продуктами, извлекла из него бутылку дешевого портвейна, ловко откупорила и прямо из горла ополовинила залпом. Потом довольно пощелкала языком, зачем-то изучила этикетку, опять сделала несколько глотков, но на этот раз уже медленно и со вкусом.

– Поискать контакты твоего папаши, что ли? – наконец-то оторвавшись от горлышка, задумчиво пробормотала мать. – Пусть хоть примет участие в судьбе своей деточки…

Она выудила из пакета вторую бутылку и, довольно улыбаясь, ушла к себе. Письма остались на краю стола. Эмберли с шумом втянула воздух, сообразив, что почти не дышала в эти минуты, и заветные конверты в мгновение согрели ее руки.

Так, в одном отказ. Ну-у, не очень-то и хотелось. А в двух – добро пожаловать и список рекомендованных экзаменов.

Душа пустилась в пляс, и Эмберли, взлетев по лестнице, окрыленная, ворвалась к себе в комнату. Хотелось поделиться новостью хоть с кем-нибудь! Но новых друзей после расставания с Одри у нее не появилось. Да и смысл их заводить, если однажды они все равно отвернутся? Эмберли не мазохист, не получает удовольствия от чужой подлости и предательства. А если все же написать Одри? Они вроде бы неплохо поболтали несколько дней назад.

Найдя ее страничку в Фейсбуке[5], Эмберли отправила заявку в друзья и, воспользовавшись открывшейся возможностью, коротко поинтересовалась, разрешилась ли проблема с Дереком, точно не представляя, что бы больше всего хотела услышать в ответ. Но Одри не ответила. Впрочем, у нее насыщенная жизнь офлайн. Куда ей до сетевого общения? Ладно, все можно оставить на завтра.

Несмотря на то что проспала большую часть дня, Эмберли вырубилась моментально. На проблемы со сном она никогда не жаловалась – что бы ни случилось днем, ночью она спала как убитая. А проснувшись, первым делом проверила переписку, но не обнаружила ничего, кроме ее сообщения, да и запрос в друзья остался без ответа. Ну и ладно.

Впервые в жизни, собираясь в школу, Эмберли захотелось как-то себя приукрасить. В конце концов, скоро она будет студенткой, и у нее начнется новая жизнь, которая непременно должна разительно отличаться от старой. Так почему не внести первые коррективы прямо сейчас?

Отказавшись от джинсов в пользу длинной юбки, Эмберли мазнула по губам блеском, а по ресницам тушью и, чтобы не передумать, поспешила выскочить из дома.

Школа, как и заведено в такую рань, отозвалась на ее появление эхом шагов в пустых коридорах. На шкафчике Ребекки красовалась непристойная картинка – кто-то не пожалел помады на это дело. Интересно, за что?

Эмберли достала нужные учебники. Сегодня первым модулем английский. На нем она не чувствовала себя умнее преподавателя, могла на равных поучаствовать в обсуждениях и получала настоящее удовольствие от общения с мистером Кэрриганом.

Войдя в кабинет, Эмберли выхватила с верхней левой полки крайний томик, торопливо полистала, пока глаза не наткнулись на знакомые заметки на полях: «Ожидание подобно яду» – это написала она. А чуть ниже появилась еще одна запись, другим почерком – ответ учителя: «Но любой яд в разумных дозировках может стать лекарством». Это была их давняя игра, появившаяся, как только Эмберли перешла в старшую школу.

Тогда, в начале учебного года, она черканула на полях книги сиюминутную мысль. На следующем занятии, демонстративно глядя на ученицу, мистер Кэрриган поставил книгу на верхнюю левую полку. Взяв ее в руки в перерыве и открыв на нужной странице, Эмберли обнаружила ответ.

Теперь они так постоянно пикировались. И было важно сохранить все в полной тайне, не допустить, чтобы чужие умы вторглись в их размышления. А уж чужие безумия – и подавно! Поэтому, едва заслышав первые шаги, Эмберли поставила томик на полку и нервно прошла к своему месту.

В кабинете английского ученики сидели по кругу. Ни Дерека, ни Одри на этом модуле не было, а Ребекка ходила и почти всегда обменивалась колкостями со Стейси Адамс. Уж не она ли не пожалела тюбика губной помады?

Эмберли проследила, как рассаживаются остальные. Кто-то сразу доставал конспекты и принимался штудировать тему, кто-то праздно тыкался в телефоне. Ребекка выудила из своего бездонного рюкзака толстенный гримуар в черной коже и принялась его внимательно изучать.

– Собираешься приворожить красавчика? – раздался наждачный голосок Стейси, которая нарочно уселась напротив Ребекки. – Лучше пожелай себе мозгов!

– А тебе чего? Упругой задницы? Или ровных ног? – не отрывая от книги взгляд, откликнулась Ребекка и тут же получила в ответ:

– Да пошла ты!

Эмберли закатила глаза: начинается! Но война разгореться не успела. В кабинет пружинящей походкой зашел мистер Кэрриган, и студенты отправились в путешествие по английской литературе на волнах его бархатного голоса.

Да, жаль, что учителю не двадцать лет. Хотя кто знает, может, в том возрасте он был таким же придурком, как и однокурсники Эмберли. Правда, про Дерека в качестве исключения она думала только хорошее.

Мысль о спустившемся с неба ангеле кольнула и тонкой занозой вонзилась в девичье сердце – Эмберли даже механически потерла левое плечо. Мистер Кэрриган с вопросом глянул в ее сторону, но она только покачала головой, а потом почувствовала буравящий взгляд Стейси Адамс. Та изогнула выщипанную бровь и с вызовом закинула ногу на ногу. Неужели эта скандалистка решила переключить свое внимание с Ребекки на Эмберли?

Мистер Кэрриган зачитал стихи современных поэтов, раздал студентам распечатки и попросил объяснить строчки: «Надежда – это яд. Но в разумной дозировке и яд становится лекарством». Завязавшаяся дискуссия развлекла Эмберли, хотя свои мысли она предпочла оставить для приватного диалога. Урок пролетел слишком незаметно, стало даже досадно.

Выходя из кабинета последней, девушка задержалась у полки, чтобы вложить распечатку стиха в крайний томик. Пусть мистер Кэрриган подумает над ее вопросом до следующей встречи: «А если яд – цианид?»

В коридоре в толпе учеников Эмберли разглядела Дерека и Одри – те стояли лицом друг к другу и разговаривали. Со стороны они производили впечатление счастливой пары, что немного уязвило Эмберли. Но ведь она и не претендовала на парня. Отношения ей ни к чему: до окончания школы осталось совсем немного, и все они разъедутся – так зачем начинать то, чему суждено оборваться вскоре. Но если Одри готова окунуться в них с головой – это ее дело. И все-таки хорошо, что недоразумение между ними разрешилось.

Эмберли подошла к парочке, чего обычно никогда не делала.

– Привет! – коротко улыбнулась.

В глазах Дерека явственно проступило любопытство, а вот Одри… отшатнулась и скривилась. Можно подумать, что Эмберли прокаженная. И не она ли совсем недавно успокаивала рыдающую бывшую подружку?!

– Привет, – отозвался Дерек и тоже улыбнулся в ответ.

Еще неделю назад Эмберли воссияла бы от счастья – сейчас же ей будто впрыснули сок цикуты в кровь, и токсин медленно разносился по всем органам. Через минуту начнутся спазмы в животе, и ее тело окутает слабость, а чуть позже – эпилепсия, пена изо рта и смерть. Кажется, так…

Эмберли неуклюже развернулась и на деревянных ногах двинулась в сторону нужного ей кабинета. Она кое-как отсидела модуль, пожалуй, даже толком не запомнила, что на нем объясняли, – механически записывала под диктовку, делала какие-то пометки, словно ее сознание разделилось на две половины. Одна – рациональная – осталась бесстрастной, занималась привычными делами, чтобы потом не пришлось бегать, искать у кого-то материал, другая – чувствительная – забилась в уголочек и тихонько всхлипывала.

Вторая половинка представлялась Эмберли обиженной маленькой девочкой. Показывать ее – значит выдавать свою слабость.

Потом был перерыв на ланч. Эмберли буквально соскребла себя со стула и дотащилась до дальнего туалета. Сегодня эта санитарная зона была свободной. Конечно, Одри же успокоилась.

Хотелось сделать что-то дикое. Например, написать на дверце одной из кабинок: «Одри сука» или еще что-то не менее «лестное». Только разве поможет?

Эмберли прерывисто вздохнула и, чтобы хоть как-то отвлечься от неприятных мыслей, через лэптоп вошла в игру.

Сегодня заставка не оказала на нее никакого магического воздействия, излишняя пафосность даже отталкивала. Но вот потом само действо… Помимо персонажа с клювом, судьи, обвиняемого и кучи зрителей выступил адвокат: белая маска в виде лица с обведенными черной тушью глазами, строгая одежда гробовщика, трость с набалдашником – головой ворона. Уж не он ли будет последним аргументом защиты? Эмберли не смогла сдержать короткого смешка. Сегодня судье предстояло выслушать и чумного доктора, и его оппонента.

Судили за мелкое воровство некоего Майка Уоррена. Адвокат пытался выгородить подопечного банальной клептоманией. Типа, ничего страшного, большого урона магазинам такие кражи не наносят, все убытки заранее вложены в стоимость других товаров, а обвиняемый таскает мелочовку, не контролируя себя. Прокурор же – ведь тот, в птичьей маске, выполнял такую функцию? – настаивал, что Уоррен в последнее время перешел границу между неконтролируемым поступком и намеренным причинением вреда. Обвиняемый вошел во вкус, играл и воровал вещи все дороже и дороже.

А ведь, кажется, в древности на Востоке отрубали руки даже мелким оголодавшим мальчишкам за стянутый с прилавка фрукт, и никого не волновало, что бедняга не ел уже несколько дней.

Обвиняемый сидел, вальяжно раскинувшись на лавке, и, кажется, не собирался воспринимать происходящее всерьез. Выражение на смазливой физиономии ясно транслировало его отношение: «Да иметь я хотел вас всех!»

Урод!

И опять этот невероятный эффект присутствия. Эмберли снова стало казаться, что на нее смотрит живой человек. В маслянистых глазках легко читались презрение, насмешка и уверенность в собственной безнаказанности. И больше не хотелось придумывать какие-то нелепые приговоры по принципу что первое в голову придет, лишь бы отчитаться. Что там говорилось про Древний Восток и отрубание рук? Вот. Пусть так и будет.

Эмберли торопливо вбила в строчку приговор и, не дожидаясь очередного пафосного финала, захлопнула крышку лэптопа.

8. Посланник Дикé

Не стоит думать, что незначительный проступок не повлечет за собой наказания, что справедливости нет дела до мелких пакостников и воришек. Даже если собственная совесть останется безучастной, мироздание отреагирует на крошечное действие, выведет закономерность, исходя из ничтожной детальки, и в соответствии с ней поменяет будущее. И расплата настигнет, отзовется эхом даже самых отдаленных событий.

За маленькое ли, за большое – за каждое преступление правосудие непременно сочтется с тобой. И не надейся выйти сухим из воды, даже если – всего-то! – угодил ботинком в лужу. Я та капля, что впитается и разъест толстую шкуру безнаказанности. Тебе не помогут ни самонадеянность, ни мнимая удачливость. Я все равно доберусь до тебя, чтобы выставить счет, подписавшись под каждым промахом, и тогда будь готов заплатить за все сполна. Я не даю отсрочек и не прощаю долги.

У полиции своя работа, я не имею к ней никакого отношения, я сам по себе, и, если у нее до чего-то не доходят руки, ничего страшного. Предоставьте это дело мне. Каждый год в этом слепоглухонемом мире пропадает огромное количество людей. Не единицы, многие тысячи! Но еще больше тех, кто творит маленькое ничтожное зло, считая, что имеет на него абсолютное право, и часто отговаривается тем, что судьба к нему несправедлива, что он недополучает того, что ему причитается.

Уверены? Хотите получить свое сполна? Правда? Ну тогда получите и распишитесь.

Вы считаете себя неизлечимо больным? Без паники – вас вылечат. Будьте уверены, найдется такое лекарство, способное исцелить даже самый смертельный недуг. Вы будете корчиться, умолять отменить лечение, ведь в глубине души вы считаете себя абсолютно здоровым – вам просто нравится дурачить других, чувствовать свою власть, сладость того, что получается проворачивать раз за разом, водя за нос кротких покорных дурачков, и оставаться безнаказанным. Это адреналин. Это наркотик. И как каждый наркотик, он требует увеличения дозы. Так получайте!

Что? Вы уже готовы признать себя исцелившимся?

Вы отрывали крылышки мухам? Ведь они ужасны, они разносчики всякой заразы. Будьте уверены, в скором времени вы перейдете на бабочек, потому что, в отличие от слепней, они прекрасны. Потом на котят… Щенков… И людей. Маньяков воспитывает безнаказанность – бесконечный кредит доверия, перерастающий в огромную беду. Но я вмешаюсь и положу ему конец.

Стою перед дверью, ожидая, когда ее откроют. Она распахивается столь стремительно и широко, словно по ней ударяют ногой. Нарочно, с расчетом. Это легко читается по выражению лица Майка Уоррена – по особому прищуру глаз и злорадной ухмылке. Но я успеваю отскочить.

– Ну и? – произносит он, явно расстроенный тем, что дверь не достала меня. Только концы подарочной ленточки испуганно взвились от порыва воздуха.

– Вам посылка, – протягиваю ему коробку и папку-планшет с прикрепленным к ней бланком. – Распишитесь.

Майк пялится недоуменно, пытается выяснить от кого, но его вполне устраивают мои обтекаемые ответы. Он рисует размашистую подпись, небрежно берет коробку и молча захлопывает дверь – ни «спасибо», ни «до свидания». Но мне и даром не нужна его вежливость! Торопливо скачу вниз по лестнице. Дело сделано.

Не важно, когда он откроет мою посылку – прямо сейчас или чуть позже. Это уже совсем не имеет значения. Главное, что правосудие возьмет свое – без рук у него вряд ли получится воровать.

Я давно наблюдал за ним. С тех пор, как узнал, чем он занимается. Чисто случайно глянул сквозь витрину, проходя мимо магазина. Изнутри я бы точно не заметил.

Майк умел занять удачную позицию и улучить момент – еще ни разу никому не удалось его застукать. Но я не все. Провидение осознанно ведет меня туда, где я нужен, где от меня требуется настоящая помощь.

Я молчу, не свожу с него глаз. Вижу, как он суетливо засовывает за отворот куртки поблескивающий глянцем новенький журнал, как исподлобья оглядывается по сторонам, удовлетворенно вскидывается, смотрит прямо перед собой и натыкается взглядом… на меня. Он не пугается, его лицо выражает угрозу. Он что-то произносит – скорее всего, беззвучно, но с четкой артикуляцией, – но мне плевать на то, что я ни слова не слышу. Я прекрасно догадываюсь, что он желает до меня донести – чтобы я даже не думал обращаться к охране или в полицию, иначе…

И я, конечно, не стану жаловаться. Но и пугаться тоже не стану. Я не спеша соберу все улики и факты и передам дело в суд, а потом собственноручно приведу приговор в исполнение. Может быть, даже не сразу, а когда придет его время.

И вот его время пришло.

Бейсболка с логотипом службы доставки отправляется в ближайший мусорный контейнер. Я натягиваю на голову глубокий капюшон и ухожу. Оглядываюсь на ходу, но, похоже, не вовремя, потому что налетаю на прохожего, вывернувшего из-за угла – пожилого афроамериканца, – и выбиваю из его рук бумажный пакет с покупками. Тот лопается, ударяясь об асфальт, продукты разлетаются в стороны.

– Извините, – бормочу и поспешно приседаю, пытаюсь собрать рассыпанное.

Прохожий не ругается, не грозится, лишь наклоняется, тихо крякнув. Поднимает наполовину опустевший пакет и сминает его угол в кулаке, пытаясь заделать прореху.

Смотрю на его руку. Кожа в плотной сети мелких морщин, сухая, тоже чем-то напоминающая бумагу, и такое впечатление, что точно так же шелестит от каждого движения. Линии сосудов рельефно выступают, шевелятся, словно живые существа.

В это время раздается приглушенный хлопок, будто где-то далеко взрывается праздничная петарда. Вздрагиваю и замираю одновременно со стариком – так и стоим, прислушиваясь. Если он пытается разгадать, что это было, то мне мало интересна причина. Я твердо знаю: то была не петарда, и кому-то сейчас явно не до праздника.

Поднимаю с асфальта луковицу, кладу в подставленный мне пакет и еще раз повторяю:

– Извините.

– Ничего страшного, – откликается афроамериканец, пытаясь заглянуть мне под капюшон.

Но я еще сильнее наклоняю голову, даже немножко отворачиваюсь. Не люблю пристальных, въедливых взглядов. Не надо меня рассматривать. Я всего лишь тень. Я посланник, исполнитель и не претендую на великую значимость.

9. Эмберли

Вой сирены стеганул по ушам, сверлом дантиста вгрызся в сознание. Эмберли вскинула голову.

Опять она так сильно задумалась на ходу, что забралась черт знает куда – в район обшарпанных многоквартирных домов для малоимущих, престарелых и прочих, пользующихся жилищными субсидиями. И что ей здесь могло понадобиться?

Если честно, Эмберли даже не смогла толком вспомнить, зачем вообще вышла из дома и куда собиралась идти. Наверное, решила добежать до магазина, потому что в холодильнике опять мышь повесилась. Мамаша с дружком еще вечера выгребли все подчистую, и утром ей пришлось довольствоваться единственным куском хлеба для тостов и остатками арахисовой пасты, размазанной по стенкам банки.

Мимо промчалась неотложка, оглушив очередным тревожным воплем, который резко оборвался, стоило машине исчезнуть за углом, и ноги сами понесли Эмберли следом. Что там происходит?

Возле одного из подъездов уже стояла полицейская машина, и около нее два карабинера непринужденно трепались о чем-то. Эмберли двинулась вперед, поближе, чтобы лучше расслышать слова.

– Парень. Белый. Пару раз проходил по нашим сводкам, но ничего серьезного – мелкое воровство в супермаркетах. Похоже, оторвало кисти рук. Ну, если и не совсем оторвало, то там мало что осталось. Вряд ли удастся восстановить. Сам видел. Будто пальцы через мясорубку решил перекрутить.

Эмберли передернуло, словно внутри сработал щелчок оружейного затвора. Вклинившись в толпу зевак, она стала вглядываться в темное жерло подъезда. Через несколько минут показались парамедики, бережно катящие носилки с прикрепленной капельницей. Пока они укладывали пострадавшего в машину, девушка разглядела его лицо.

То самое! Которое нагло улыбалось ей несколько дней назад с экрана лэптопа. Только сейчас оно было застывшим и безжизненно серым. Из-под полузакрытых век виднелись белки закатившихся глаз в ярко-красной сетке сосудов.

Клептоман. Как его? Майк Уоррен?

Во рту появился привкус тухлого лука. Настолько острый, что Эмберли почувствовала тошноту. Может быть это из-за случайного взгляда на драный пакет с продуктами в руках старика-афроамериканца, который стоял от нее всего в нескольких шагах?

Девушке не хотелось, чтобы ее вывернуло прилюдно. На подкосившихся ватных ногах она кое-как убралась в ближайшую подворотню, которая к привкусу лука добавила еще и едкий запах мочи и пищевых отходов, и там уже согнулась, больше не в силах сдерживать рвотные позывы.

Только это не помогло. Руки тряслись, желудок противно сжимался, перед глазами стояло лицо человека на носилках, пятна крови, расползавшиеся по покрывалу – скорее всего, в том месте, где находились изуродованные руки.

Боже! Что это? Случайность? Совсем недавно она вынесла приговор, а сегодня увидела последствия его исполнения. Может ли быть такое?

Стремглав пронеслась мысль: надо узнать, был ли Уоррен клептоманом! Надо вернуться, послушать, что говорят соседи! Наверняка же кто-то в курсе.

Эмберли шла и молилась, чтобы все оказалось лишь ее разыгравшейся фантазией. И пострадавший не Майк, не Уоррен. Просто мелкий пакостник из муниципального района, который сам баловался со взрывчатыми веществами. Да мало ли зачем ему это понадобилось!

А внешность… Ну, обычный белый парень. Легкое сходство. Привиделось.

– А! – неожиданный толчок едва не сбил Эмберли с ног.

Не то чтобы сильный, просто коленки и сами по себе подгибались, ее слегка покачивало – от слабости, от мыслей. Поэтому хватило и легкого тычка в бок оттопыренным локтем.

– Смотри, куда прешь, – раздался хрипловатый голос.

Эмберли с трудом удержала равновесие, выпрямилась, обернулась, но увидела только спину. Вроде бы мужчина. Невысокий, узкоплечий.

– Сам смотри, – огрызнулась она в ответ.

Получилось совсем тихо и ничуть не грозно, но мужчина все равно услышал и тоже обернулся, мрачно глянул из-под натянутого на глаза капюшона, но только снисходительно усмехнулся и двинулся дальше.

Народ у подъезда, как ни странно, уже рассосался. Машина скорой помощи уехала. Болтающие полицейские сменились другими – молчаливыми, сердитыми. Лишь старик-афроамериканец флегматично выгуливал мелкодрожащую облезлую собачку непонятной породы. Та подбежала к Эмберли и принялась обнюхивать ее ботинки.

– Элси, фу, – хозяин дернул за поводок, но его питомица уперлась.

Девушка присела к ней, скрывая брезгливость, потеребила за ушами.

– Привет, Элси, – сказала нарочито-бодро. – Ты хорошая девочка?

И старик расцвел, подошел ближе:

– Любите собак? – склонился над девушкой.

– Наверное, – пожала плечами Эмберли.

– Я люблю. Ну, во всяком случае, больше, чем людей, хоть это и не оригинально звучит.

Старик опять дернул за поводок. Собака, наконец, отвлеклась от ботинок Эмберли, и тогда девушка поспешно встала. Боясь, что собеседник сейчас уйдет и ничего выяснить не удастся, поинтересовалась, кивнув в сторону полицейских:

– А что здесь случилось?

Афроамериканец недоуменно покосился на девушку. Какие-то невысказанные соображения, буквально витающие в воздухе, провисли пыльной паутиной и растаяли. Эмберли съежилась. Ей показалось, будто старик подозревает ее в причастности к произошедшему. Но ведь этого просто не могло быть! По всем параметрам. Случайный свидетель не мог ничего знать о тестировании, а сама Эмберли никак не могла быть связанной с реальным происшествием.

Просто бред какой-то! Где игра, а где жизнь? Им никогда не соединиться в единое целое, не проникнуть друг в друга. Это за гранью вероятного. К черту нелепое чувство вины, к черту глупые фантазии и взаимосвязи! Их не существует. И сейчас Эмберли это докажет, докажет самой себе в первую очередь.

Она решительно посмотрела в лицо старику:

– А вы не знаете, как его зовут? – голос все же предательски дрогнул. – Ну… этого. Парня. Пострадавшего.

Афроамериканец склонил голову к плечу, задумчиво свел брови, пожевал губами и только тогда произнес:

– Точно не знаю. Вроде бы Майкл. Или просто Майк. – Он глянул на свою собачонку, словно ждал от нее подтверждения, но та продолжала вертеться у его ног, ни на что не обращая внимания. Тогда старик добавил: – Во всяком случае… так его кличет подружка. – И пожаловался напоследок: – Они всегда слишком громко разговаривают. И не только разговаривают.

Эмберли судорожно сглотнула. Хотя она по-прежнему пыталась утешить себя тем, что имя довольно распространенное и это с большой вероятностью может быть совсем другой Майк или, действительно, Майкл. Просто так уж совпало.

– А фамилия?

Старик помотал головой, видимо, показывая, что понятия не имеет, и еще раз пристально глянул на Эмберли.

Та осознавала, что своим вопросом только добавит подозрений, но все равно не удержалась, спросила:

– Уоррен?

– Вот уж не знаю, – собеседник на радость пожал плечами. – Но, если хочешь, спроси у домовладельца. Он сейчас на месте. Недавно его видел.

– Да, – согласно кивнула Эмберли.

«Если хочешь». Но она совсем не хотела.

Хватит себя успокаивать! Хватит искать отговорки – все равно не поможет. Уж слишком много совпадений: имя, факт, наказание… и копы болтали – Эмберли вспомнила – про мелкие кражи в магазинах. Пусть не совсем точны, но все-таки слишком очевидны параллели между несчастным случаем и вынесенным ею приговором. Руки! Ведь парень лишился рук.

– Ладно. Ерунда. Спасибо! – Эмберли заставила себя улыбнуться и даже легко махнуть, словно речь шла о каком-то мелком происшествии. А потом якобы беззаботно двинулась прочь.

Ей было уже не до магазина и не до еды, в голове билось пойманной птицей: сегодняшние совпадения не случайность. И игра, вполне возможно, не совсем игра. Но тогда, значит, предыдущие осужденные тоже существовали в реальности, и каждый вынесенный Эмберли приговор…

Дьявол! Как же их звали? Тех, других! Сэмюэль… Сэмюэль… Адлер. Кажется, так. И кто там был еще? Ведь недаром имя обвиняемого показалось смутно знакомым. Эмберли определенно слышала его и раньше. Руперт? Нет! Купер… Купер Швайгман.

Скорее вернуться домой, найти, проверить, есть ли они на этом свете. Не то чтобы Эмберли предполагала, будто их не стало по ее вине, – необходимо было просто узнать, существуют ли они на самом деле, в реальности? Или существовали…

Дома орал телевизор. Значит, мать отдыхает и, скорее всего, не одна. Уточнить, так ли это, желания не возникло. Эмберли просто прошмыгнула в свою комнату и заперла дверь. Усевшись перед монитором, она прикрыла глаза.

Так. С чего можно начать поиски? Не сказать, чтобы у нее была хорошая память на имена, но эти запомнились. Уж слишком театрально и патетично персонаж с клювом представлял обвиняемых. Напористо и четко. И произносимые имена словно отпечатались в сознании.

Сэмюэлю лет десять-одиннадцать – обычный мальчишка. Такие бегают по улице, горланя, как апачи, катаются на велике, лазают по деревьям и заброшкам. А этот еще и сумел чем-то привлечь внимание создателей игры. Кажется, Эмберли присудила ему порку. Но таких паршивцев довольно часто наказывают ремнем.

Купер Швайгман. Он, скорее всего, ровесник Эмберли или чуть младше. Да, гаденыш тот еще! Пожалуй, с него начать поиски будет проще.

Получилось не только проще, но и быстрее. Конечно, Эмберли в первую очередь порылась на сайте собственной школы и нашла почти сразу. Оказалось, они учатся вместе, только Швайгман двумя годами младше. На фото у него не такой взгляд, как в игре, но в целом очень похож на своего персонажа.

К горлу снова подступил комок. Эмберли принялась часто сглатывать слюну. Какой же она вынесла ему приговор?

Кажется, дело было связано с поджогом. Она еще долго думала, раздражаясь, что игра не предлагает подходящих вариантов, а потом прикололась, вбив во всплывшее окошко словосочетание, больше похожее на метафору: «Пройти сквозь огонь». Боже, как же хочется надеяться, что ее не восприняли буквально и Швайгман не оказался в настоящем пекле.

Пальцы дрожали, пока Эмберли перебирала вкладки местных новостей, а сердце бешено колотилось о ребра и вдруг замерло, когда взгляд уперся в маленький прямоугольник фотографии. Чернота ночи, оранжевые всполохи. «Пожар в заброшенном здании у реки».

Просто совпадение. Просто совпадение. Просто совпадение. Ну, пожалуйста!

«Огонь был вовремя замечен, и прибывшим пожарным удалось быстро справиться с возгоранием. Большого ущерба не причинено, потому что сооружение стояло на отшибе и не использовалось ни в качестве жилья, ни в качестве производственного помещения. Несмотря на это, имеется пострадавший – ученик старшей школы, Купер Швайгман».

Перед глазами поплыли мутные пятна. Эмберли даже показалась, что сейчас она просто отключится. Сознание отказывалось воспринимать происходящее, по-прежнему с тупым упрямством гоняя будто бы поставленную на бесконечный автоповтор короткую фразу: «Просто совпадение». Но она уже не спасала, наоборот, выглядела злой насмешкой. Ведь нет же! Нет! Но как бы ни хотелось себя убедить, больше не получалось. Все это не могло быть совпадением. Никак не могло.

Но… по крайней мере, «пострадавший» не равно «погибший». Или…

Эмберли проморгалась и все-таки дочитала: «Молодой человек доставлен в больницу с ожогами и отравлением угарным газом. Толком объяснить, как он оказался в здании и что там произошло, пострадавший не смог».

Чертова игра! Ее разработчик – маньяк, помешанный на правосудии. Разве нормальному человеку пришло бы подобное в голову? А самое страшное, Эмберли оказалась замешанной в его больные фантазии. Что ему стоит под конец вынести приговор ей самой?

Холодок пробежал по всему телу, девушку передернуло. Каждый волосок на теле поднялся, словно антенна, пытающаяся уловить опасность. Эмберли оглянулась, хотя точно знала, что комната заперта и кроме нее здесь никого нет.

Позвонить в полицию? Рассказать обо всем? И распрощаться со своими мечтами об учебе, о будущем подальше от этой беспросветности, этой комнаты, этого мрачного городишка? Нет уж, увольте!

Эмберли глубоко вздохнула. Как там учила мисс Хетчет на каком-то проходном тренинге? «Вы не должны брать на себя ответственность за чужие проступки. Пусть отвечает тот, кто виновен на самом деле». Не Эмберли разработала эту игру. Она лишь ввязалась в нее по глупости. Значит, надо просто отказаться, написать все, что думает о разработчике, и непременно пригрозить полицией.

Войдя в свой почтовый ящик, девушка внимательно проглядела письма. Нужное никак не находилось. Видимо, оно пришло раньше, чем ей запомнилось. Эмберли открыла предыдущую страницу списка, но письма и там не было.

Она проглядела входящие раза три, мысленно уговаривая себя, что просто пропустила. Ведь ни у кого, кроме нее, доступа к ее е-мейлу нет, а само удалиться письмо не могло. Тогда в чем же дело? Разработчик взломал ее ящик? Или вообще был у нее дома, копался в компьютере, просматривал вкладки?

Девушка еще раз оглянулась. Казалось, что из каждого угла на нее смотрят невидимые глаза. Паранойя заволокла сознание грозовой тучей. Мозги лихорадочно соображали: что можно сделать, чтобы выйти на разработчика? Крякнуть игру? Но у Эмберли слишком мало данных. Тем более здесь ее цель не получить больше бонусов, а доходчиво объяснить этому помешанному, что главный преступник – он сам. Остается только один способ, проигнорировать который разработчик не сможет!

Зайдя на сайт игры, Эмберли почувствовала, что дрожит. Зубы отбивали дробь, едва ли не в такт забористой мелодии, и она поспешила выключить звук. Ей было плевать, если честно, кого сегодня будут судить, – целью служило лишь диалоговое окно. Но когда обвинитель вывел подсудимую, Эмберли невольно присмотрелась.

Девушка показалась знакомой, память услужливо предоставила недавнюю ситуацию в каком-то магазине. Эмберли вспомнила, что сегодняшняя обвиняемая сидела за кассой – вероятно, работала продавщицей. И что? Обсчитала кого-то? Нагрубила? Теперь рубите ей голову! Вешайте! Каждый, независимо от обстоятельств, имеет право на жизнь, и не наше дело его судить. Тем более в игре!

Эмберли подогревала свою злость и решимость написать разработчику все, что она о нем думает. Да кто он такой? Возомнил себя божеством? Высшим судией? Она испытывала такое напряжение, словно не могла дождаться автобуса, как тогда, в детстве, когда одна стояла на остановке, а с другого конца улицы на нее надвигалась свора бродячих собак.

Едва заметив всплывшее диалоговое окно, Эмберли принялась строчить. Но не приговор на этот раз. Отказ дальше участвовать в преступлении. Потому что устраивать самосуд – это тоже преступление. Одно дело – выносить приговор боту, набору пикселей, нулей и единиц, совсем другое – живому человеку.

Нажав на «enter», она почти равнодушно проследила, как сворачивается диалоговое окно, как обвинитель уводит девушку-кассиршу, как адвокат, будто заметив обращенный на него взгляд, подходит ближе… ближе… ближе… и вонзает свой колкий и едкий взгляд прямо в Эмберли.

– У него синие глаза, – отметила она в полголоса неожиданно для себя.

Зачем ей было это нужно? Что оно давало? Такой цвет глаз – совсем не редкость, и далеко не факт, что внешность этого персонажа тоже взята из реальной жизни.

10. Эмберли

Эмберли поминутно заглядывала в почту: ничего. Разработчик игры издевался? Или просто решил проигнорировать ее выпад? Подумаешь, найдет другого тестера, который будет вдохновлять его безумные фантазии. Далеко не всем, как Эмберли, «повезет» встретить того, кому вынесли приговор.

В томительном бесплодном ожидании прошло часа два. Или даже больше. Время то ускорялось, то замедлялось, то вроде бы вообще останавливалось или незаметно вырывало целые куски. Заниматься каким-либо полезным делом не получалось, поэтому девушка отмеряла комнату шагами, зевала, пролистывала зачитанные до желтизны книги, безразлично поглядывала в окно, укладывалась на кровать и грызла ногти.

Захотелось перекусить. На возникшую мысль желудок отреагировал жалким бурлением. Но Эмберли вспомнила, что так и не купила продукты. А судя по прорывавшимся сквозь плотно закрытую дверь звукам, в комнате матери шел очередной полупьяный гудеж, зародившийся наверняка не на пустом месте.

Стараясь производить как можно меньше шума – хотя в этом грохоте она могла топать как слон, все равно бы никто не услышал, – девушка добралась до кухни. В холодильнике лежали бекон в нарезке и консервированный томатный суп, в морозильной камере – упаковки готовых обедов, на столе – несколько пачек чипсов, банка колы и попкорн в миске. Боясь пропустить сообщение, Эмберли схватила чипсы и колу и вернулась к себе.

Проходя мимо материной спальни, она заглянула в приоткрытую дверь и с удивлением обнаружила, что кроме включенного телевизора, громогласно вещавшего на разные голоса о семейном насилии, орать в ней больше некому. Странно. Очень.

А ведь матери и не должно быть дома. Сегодня у нее вечерняя смена, которая закончится за полночь. А Таня еще ни разу не уходила надолго, оставив после себя такой бедлам и работающую технику.

Эмберли осторожно вошла в комнату, ожидая чего угодно, даже самого страшного. В какой-то момент в голове возникла картинка, больше напоминающая кадр из полицейского сериала: неподвижное тело, распростертое на полу в нелепой позе, растекающаяся лужа крови. Но, конечно же, ничего подобного она не увидела – пусто и даже прибрано.

Девушка выключила телевизор и тут же принялась растирать виски, запоздало почувствовав легкую контузию, будто оглохла не от ревущих звуков, давящих на барабанные перепонки, а от обрушившейся на ее голову тишины. Но внезапно она уловила тиканье часов. Старых, наверное, еще прабабкиных. Потом на улице залаяла собака, тренькнул велосипедный звонок, слишком похожий на сигнал извещения электронной почты. Или это он и был?

Эмберли бросилась в собственную комнату.

Ну да! Так и есть! Новое письмо. Все мысли потонули в стремлении быстрее его прочесть. Конечно, оно могло оказаться спамом: адрес – времянка, тема отсутствует. Эмберли кликнула на конвертик.

«Приговор, вынесенный Вами предыдущему обвиняемому, некорректен. Дело отправлено на доследование. Затягивание вынесения процессуального решения без уважительной причины наказуемо».

Наказуемо?! Разработчик точно маньяк. Но Эмберли не собирается впадать в панику после его тупой угрозы. Она и сама в состоянии пообещать ему любые неприятности! Только вот как? Ответного письма не отправить.

Она зашла в игру. Как обычно, сквозь черноту экрана проступили сияющие буквы, потом появилась рука с весами и… все. Басы били по ушам, а мелодия даже не думала заканчиваться! Чаши с камнями покачивались, не в состоянии обрести равновесие. Эмберли пялилась на них минут пять, но так и не дождалась полной загрузки – вырубила компьютер.

И что теперь? Лечь спать? Может быть, сон подействует благотворно, и утром само собой придет решение, как поступить. Однако заснуть никак не удавалось, Эмберли долго ворочалась в кровати. Въедливые мысли, стоило только провалиться в дрему, словно толкали в бок, не давая забыться насовсем. А тут еще и мать вернулась с работы. Не обращая внимания на то, что, по сути, уже глубокая ночь и некоторые в доме изо всех сил желают уснуть, принялась хлопать дверями, носиться туда-сюда и громко ругаться. Эмберли не выдержала, соскочила с постели, распахнула дверь.

– А потише нельзя? – бросила недовольно.

Мать как раз находилась на середине лестницы, спускалась. Она резко остановилась, обернулась и рявкнула:

– Нельзя!

В первый момент Эмберли взбесилась, хотела заорать в ответ, воспользовавшись тем же набором ругательств, что недавно выдавала мать, но, зацепившись взглядом за ее лицо, сдержалась. Было в нем что-то такое, отчего злость почти моментально преобразовалась в тревогу. Или даже испуг.

– Что-то случилось?

Мать тоже сразу смягчилась.

– Случилось, – призналась уже без крика и с надеждой посмотрела на дочь: – У тебя не найдется чего-нибудь выпить?

– Выпить? – Эмберли хмыкнула. – У меня? Откуда?

– Ну да, – согласилась мать. – Просто понятия не имею, как еще можно успокоиться.

Эмберли окончательно выбралась из комнаты, подошла к краю лестницы.

– Ма-ам! – протянула почти сочувственно. – Да что случилось-то?

Таня громко выдохнула. Плечи ее поникли, и вообще она как-то ссутулилась, обмякла, уселась прямо там, где стояла, на ступеньку, приложила ладонь к лицу. Ругнулась себе под нос.

– Представляешь? Какой-то урод… – и замолчала.

И Эмберли захотелось подскочить к ней, тряхнуть, чтобы она скорее продолжила дальше, но мать сама сбросила оцепенение. Произнесла следующее таким голосом, словно предъявляла претензию кому-то, возможно, судьбе:

– Я ж уже почти в машину села. Как раз дверь открывала. И надо было лезть быстрее внутрь, ни на что не обращая внимания. Так нет. Заметила, что кто-то подваливает, подумала, что он из своих. Мало ли зачем. Как идиотка развернулась, еще и едва не спросила… – она посмотрела на Эмберли, – совсем как вот ты сейчас: «Что-то случилось?» А он мне ножик под нос и: «Деньги гони!»

Мать невольно поежилась. На мгновенье взгляд ее сделался стеклянным, будто обратился в прошлое.

– Хорошо, я не сообразила сразу, чего он от меня хочет, подумала: как обычно, очередной пьяный придурок лезет потискать. А то бы руки-ноги мгновенно отнялись. А тут, похоже, на автомате сработало. Даже на нож внимания не обратила, сразу ему коленкой. Между ног. И, пока он загибался, скорее в машину. Дверь захлопнула, а ключом в зажигание попасть не могу. Руки не просто трясутся, ходуном ходят. Потому что только к этому моменту до меня дошло про нож. Вот, смотри: и сейчас еще трясутся.

Выставив перед собой ладони, Таня наблюдала, как мелко подрагивают ее пальцы.

– Сейчас почему-то даже страшнее, чем тогда было. Тогда все мысли об одном – лишь бы смыться поскорее. А сейчас начинаю представлять и думать: а если бы не попала так удачно, а если бы он разозлился и в самом деле пырнул. И вспоминается даже четче, чем тогда видела. Нож особенно. И голос. Хрипловатый такой, словно простуженный. Вот идиот! – мать нервно хихикнула. – Нашел кого грабить. Ну обогатился бы… на дырку в кошельке.

Эмберли стояла, вцепившись в перила.

Возможно, это было вовсе и не ограбление, а послание. Ей. Подтверждение, что слово «наказание» появилось в письме не только для эффекта. Даже если оно коснется не саму Эмберли. Или только для начала – не саму. Потому что нынешнее нападение всего лишь предупреждение: раз добрались до матери, то с той же легкостью доберутся и до нее. Или действительно убедят в своей серьезности тем, что отберут единственного близкого человека, а потом безбоязненно станут диктовать свои условия. И Эмберли не останется ничего, кроме как послушно выносить приговоры, твердо осознавая, что наказание настигнет либо обвиняемого, либо ее, ведь других вариантов не предусмотрено.

Нет, нет, нет! Она не позволит играть собой. Она не желает участвовать в этом судилище ни добровольно, ни даже под страхом смерти!

Только бы найти создателя игры, показать, что она не безропотная овца, что тоже способна доставить кучу неприятностей и что в полицию она не побоится пойти, если он не прекратит.

Эмберли сбежала вниз по лестнице, присела возле матери, ухватила ее за руку и серьезно уставилась в глаза.

– Как он выглядел? Ты рассмотрела?

– Смеешься? – Таня хмыкнула. Хотела, скорее всего, снисходительно и иронично, но получилось больше похоже на неуверенный всхлип. – Какое там рассмотрела? Да я чуть не обделалась от страха. – Но после все-таки задумалась. – Ну-у, парень. Одет как обычно. Куртка как куртка. Темная. Капюшон на голове. Натянут до носа, и лица почти не видно. Но это понятно: он же меня не на свиданку собирался пригласить. И вообще, кажется, сам-то еще тот грабитель. Иначе бы мне и не удалось от него настолько легко сбежать. – Мать опять сдавленно хихикнула: – Я, конечно, не в претензии. И слава богу, что другой не достался. – Она накрыла ладонь дочери своей, похлопала тихонько. – Эм, да какая разница-то? Обошлось – и ладно.

Почему она все воспринимает с такой легкостью? На нее напали, с того момента и часа не прошло, а мать уже хихикает и заявляет, что все нормально. Неудивительно, что ее жизнь идет наперекосяк. Она готова мириться с любыми гадостями, обидами и несправедливостями, прогибаться под обстоятельства. А Эмберли – нет.

– А если он опять попытается ограбить? – девушка стряхнула материнскую ладонь. – Даже если не тебя, а кого-то другого. Ты должна заявить в полицию!

– Господи! – выдохнула Таня, закатив глаза. – И что я, по-твоему, им скажу? «Ко мне подвалил придурок с ножом и потребовал деньги, а я даже ничего не разглядела, кроме куртки и капюшона». Да тут многие так одеваются! Если вообще не все. Вот и ищите, милые, хрен знает кого! – Она критично поджала губы. – Сомневаюсь, что они приставят ко мне круглосуточного охранника, лишь бы такое не повторилось. И к каждому жителю в придачу.

Эмберли насупилась. Если честно, где-то в самой глубине сознания она рассчитывала именно на охранника: в полиции проникнутся, поставят и мать, и ее, и дом под особое наблюдение. Тогда девушка почувствует себя спокойнее и не будет реагировать на каждый шорох. И создателю этой жуткой игры – или кто он там? да кем бы ни был! – не удастся подобраться к ним.

Наивно. Конечно, наивно. Ей не дождаться поддержки со стороны. А рассказать обо всем матери – это уж точно бесполезно. Не поверит, опять начнет хихикать и закатывать глаза. Или, еще хуже, подумает, что Эмберли свихнулась, начнет втирать, что нечего так долго сидеть за компьютером и прочую назидательную хрень.

Придется как-то справляться самой. Разобраться с игрой, возможно, найти создателя или того, кто приводит приговоры в исполнение. Или это одно лицо? Ну хоть кого-то, лишь бы все прекратилось. А пока нужно соблюдать осторожность.

– Ты дверь заперла? – поинтересовалась Эмберли у матери, поднимаясь со ступеньки.

Таня вскинула голову, удивленно уставилась на дочь, но все-таки поддалась и ответила:

– Заперла.

– Точно? Надо проверить.

– Эмбер! Да что с тобой? – мать подскочила, попыталась ухватить Эмберли за руку, но та увернулась, а Таня все равно продолжала восклицать: – Не сходи с ума! Вряд ли этот засранец знает, где я живу! И уж точно он не бежал всю дорогу за машиной! – Она перевела дух и заключила: – Давай-ка, я в душ, а ты спать. Хочешь, возьми снотворное. Где-то в сумочке было.

Ну да, накачаться успокоительным, вырубиться – и ноль проблем. В этом вся мать. Хотя…

По-другому все равно не уснуть, а маяться всю ночь, перебирая события и пытаясь сделать выводы из минимума информации, тоже не вариант.

– Хорошо. Давай твое снотворное.

Заполучив маленькую белую капсулу, Эмберли, особо не рассматривая и не раздумывая, закинула ее в рот, запила, добрела до туалета, а потом отправилась в комнату и завалилась в постель. Но прежде, чем отключиться, она успела подумать. Как там мать говорила? «Парень. Одет обычно. Темная куртка, капюшон на голове, натянут почти до носа». И еще: «Тут многие так одеваются». Точно. Эмберли и сама недавно встретила похожего под описание. Возле дома Майка Уоррена, одного из подсудимых, которого она приговорила к отрубанию рук и которому их в реальности оторвало взрывчаткой.

Верить в простые совпадения больше не получалось.

11. Таня

Иногда выпадают такие ночи, когда ты вроде бы спишь, но видишь реальные события со стороны, без возможности повлиять на них. Когда чувствуешь себя марионеткой в чьих-то коварных руках, когда силишься отбиться, отгородиться от увиденного, но ничего не получается, потому что это уже произошло и прошлое не переписать.

И вот в таком забытье Тане снова было пятнадцать.

В старшую школу она перешла с робкой надеждой и несмелыми планами на светлое будущее. Училась Таня всегда на отлично, даже гибель матери перед Рождеством не повлияла на успеваемость. Чего там! Все же доведено до автоматизма: читай книжки, пиши сочинения, проходи тесты, отвечай преподам, а что творится у тебя внутри – никому не интересно.

Отец крепился. Приходил с работы, ставил чайник и выкладывал пакеты с готовой едой, кормил дочь. Покупал шмотки взамен тех, что износились или стали малы, и, наверное, считал, что родительский долг выполняет в полной мере. Но если бы в его глазах горел едва тлеющий огонечек участия, было бы легче. Отец и дочь разделили бы потерю близкого человека на двоих, согрели друг друга сопереживанием. Но не сложилось.

Правда, Таню согрел кое-кто другой.

Нейтан – выпускник, симпатяга с глазами цвета Bluebonnet и душа компании. Только ему Таня смогла рассказать, какую тоску скрывает внутри себя, что мир ее давно рухнул и разбился, и его хрустальные осколки продолжают больно ранить, а когда она пытается их склеить, то понимает, что так, как раньше, уже никогда не будет.

Парень понимающе прижимал Таню к своей груди и нежно поглаживал по волосам, когда видел, что девушка силится не расплакаться. Он не смеялся над цветистыми оборотами ее речи и не пользовался слабостью, как другие парни. Нейтан приносил Тане книги и разговаривал с ней на равных.

Таня надеялась пойти с ним на его выпускной, и чтобы потом, через три года, он сопровождал девушку на ее собственном. Она уже успела все себе навыдумывать и знала наверняка: их совместная жизнь с Нейтаном будет такая же счастливая, как и жизнь ее родителей. За исключением одного «но»: она не поедет на лысой резине в гололед только потому, что у собаки ее клиентки начались преждевременные роды. Она будет умнее, она не угробит себя в автокатастрофе.

С тех пор Таня не любила собак – никаких, а Нейтан взял и подарил ей щенка. И именно тогда, когда узнал про Танины волнения и переживания по поводу прошлого. Тане было тяжело, ей приходилось терпеть, как малыш корги облизывает ей руки горячим языком, как подставляет бархатное пузико, как радостно приветствует, пытаясь прыгнуть, как… В общем, она полюбила этого щенка. И Нейтана тоже.

Потом Нейтан завел привычку приходить к ней и ее отцу на ужин. Они мило беседовали ни о чем, и Таня видела, как в глазах отца просыпается что-то живое, прежнее – то, что погасло с уходом мамы.

– Ты смотри, дочка, Нейтан парень хороший, – однажды пробило его на разговор. – Но осторожнее…

– Осторожнее? – опешила Таня.

– Ну, я не мастак в ваших женских делах. Ты у меня девочка красивая, и я вижу, как вы друг на друга смотрите… В общем, эммм… Будь в здравом уме, детка. Надеюсь, ты поняла, к чему я клоню, – махнул рукой отец и смутился.

Она тоже смутилась, хотя с Нейтаном дальше поцелуев дело не заходило – парень был нежным и заботливым, чутким и терпеливым. А что отец начал испытывать хоть какие-то чувства – так это даже замечательно!

Но Таню смущали девушки, окружавшие Нейтана. Все они выглядели такими смелыми, такими стильными, такими раскованными. Казалось, помани хоть одна из них любого парня, и тот пойдет за ней хоть на край света.

Таня ревновала, но всеми силами скрывала свою неуверенность, старалась улыбаться, видя, как ее парень общается с другими – порой обнимает, кладет руку на талию, – и в то же время она боялась просить, чтобы Нейтан официально представил ее друзьям в статусе «своей девушки». Или хотя бы пригласил Таню к себе домой, познакомил с родителями. Ей казалось, что Нейтана тут же посадят под замок, запретят общаться с ней или еще что-то покруче, ведь семья Макфарланов была одной из самых уважаемых в городе – не чета отцу-одиночке Тани.

Зря она однажды заикнулась про это. Нейтан, твердо убежденный, что подобное нужно искоренять подобным, тут же потащил Таню на ужин к себе домой, даже не предупредив родителей. Впрочем, на радость Тани, тех не оказалось: они срочно уехали на чьи-то похороны. Или на свадьбу. Нежданную парочку встретили только старшие брат и сестра Нейтана – двойняшки Александра и Дилан, – приняв девушку сдержанно хорошо. Но зато после, похоже, выразили свое недовольство Нейтану, потому что тот больше ни разу не приглашал Таню к себе в дом.

Впрочем, весна дурманила голову. Проводить время дома совершенно не хотелось. Впереди на горизонте маячили лето, каникулы и… поступление Нейтана. Он так давно мечтал об этом, то и дело в красках и мельчайших подробностях расписывал, чем будет заниматься, прибыв в университет, что Таню это до безумия утомляло. Но она не уставала любоваться звездами в его синих глазах, поэтому была готова часы напролет сидеть рядом с Нейтаном и поддерживать диалог на любую интересующую его тему.

Немного задевало то, что в планах парня она отсутствовала, что про будущее с ней Нейтан даже не заикался. Он по-прежнему оставался внимательным, добрым, заботливым – ровно таким же, как и пару месяцев назад. А ей уже хотелось большего: раствориться в Нейтане, подарить ему все-все и даже больше. Потому что он вернул Тане этот мир, это солнце, папу, любовь к собакам – все.

Однажды в начале апреля в семье Макфарланов случилось несчастье: у Александры обнаружили острый лейкоз. Нейтан продолжал исправно приходить на свидания с Таней, но в его глазах вместо звезд зияла черная дыра, похожая на ту, что некогда высасывала жизнь из отца Тани. Девушка старалась заглушать его боль и говорила о будущем, а Нейтан, как будто нарочно перебивая ее, постоянно возвращался к прошлому.

Александра ушла очень быстро, и отчаяние Нейтана только углубилось. Таня не смогла придумать ничего лучшего, чем попробовать исцелить парня собой, отдав ему всю себя без остатка. Пусть у нее не случилось обещанного девчоночьими сплетнями восторга, полета и сказки, зато Нейтан вновь стал улыбаться. Криво, одной половиной лица, как печальный мим, но за неимением лучшего Таню и это устраивало.

В день выпускного Нейтана она была с ним. Старшие Макфарланы и какой-то невероятно осиротевший, полупрозрачный Дилан приняли ее доброжелательно, разговаривали абсолютно на равных. Таня даже решила, что что-то могло измениться в их отношении к ней. Пока Дилан не проговорился, что Нейтан поступил в Гарвард и они переезжают туда всей семьей, что уже купили дом – чтобы сменить обстановку, чтобы сбежать от тяжелых воспоминаний. А Нейтан даже не удосужился поведать Тане о таких важных переменах.

– Ты не сомневайся, – шептала в последний раз Таня. – У тебя впереди блестящее будущее.

– Да, – соглашался Нейтан. – Я буду тебе писать. И звонить, – обещал он, но, ей казалось, без особого пыла.

– Не стоит, – отвечала девушка и кусала губы, чтобы не расплакаться. Чтобы не признаться в самой главной тайне, которая зародилась и уже жила у нее под сердцем.

Таня проснулась в слезах, которых так и не случилось в тот самый день. Все они пролились потом, в гордом и убивающем ее одиночестве. Хорошо, что поначалу с деньгами помогал отец, но и его быстро не стало: инфаркт унес его раньше времени, едва Таня успела окончить школу. А больше некому было ее поддержать. Так и крутилась сама.

Рассчитывать на хорошего парня, который примет ее, восемнадцатилетнюю, но уже с подросшим ребенком на руках, тоже не следовало. А всех, кто оказывался рядом, Таня придирчиво отшивала. Слишком далеко им было до Нейтана. Хотя Таня и не искала похожего, наоборот – от таких, как он, бежала, словно от огня.

А ведь она ждала, что Нейтан станет писать и звонить, как и обещал. Несмотря на то что Таня сама ему это запретила. Несмотря на множество цветистых фраз, которые она наговорила в своем тогдашнем стиле: что не верит в любовь на расстоянии, что отпускает его, что не стоит разбивать сад на руинах и обломках. Но на самом-то деле она надеялась, что Нейтан распознает неискренность ее слов, возразит, скажет, что все это полный бред, что он ее любит и будет любить всегда, как бы далеко от нее ни находился.

Глупые фантазии. Таня больше не позволяет себе воображать ничего подобного. Жизнь не прекрасная добрая сказка. У нее ехидная ухмылка и бесконечный запас подлостей за пазухой. Не рассчитывай на особые щедрости – хватай то, что есть, и держи крепко, иначе можешь вообще остаться ни с чем.

И Таня держала. И старалась, чтобы дочь твердо знала: можно верить и доверять только себе, а любовь – это вообще запредельная галактика. Она для девушек из обеспеченных семей, которым еще в младенчестве подбирают жениха из своего круга, которые после школы выходят замуж и живут. Живут по-настоящему, а не существуют. В любви. Ну, или хотя бы в материальном благополучии.

На работу Таня теперь выходила после полудня. Администратор милого семейного ресторанчика – это тебе не взмыленная официантка затрапезной забегаловки. Умывшись и сделав примочки для глаз, Таня надеялась, что следов от слез не останется – не хватало еще, чтобы кто-то заметил их на работе.

Задумываться о значении своего сна Тане не хотелось: «Ночь прошла – сон за порог» – кажется, так говорится. Но когда вечером в дверях показался новый посетитель, Таня все-таки растерялась.

Это был Нейтан. Порядком изменившийся за восемнадцать лет, но вполне узнаваемый: стригся он теперь очень коротко, на щеках чернела щетина, но глаза остались прежними.

Она почувствовала, как каменеет лицо, как ноги слабеют в коленках и уже начинают подрагивать. Больше всего хотелось развернуться и скрыться в одном из подсобных помещений. Нельзя же так неожиданно, после стольких лет без малейшей надежды на новую встречу! Но все-таки Таня взяла себя в руки, нацепила на губы стандартную приветливую улыбку и, пересилив свое смятение, двинулась навстречу:

– Добрый вечер! Столик забронирован? – она постаралась сделать вид, что не узнает его, но фокус не удался.

– Таня? – воскликнул Нейтан изумленно-недоверчиво.

Слово резануло по самому сердцу: те же интонации, та же мягкость в голосе, с которой Нейтан всегда произносил ее имя. И все же Таня вскинула брови, создавая впечатление, что недоумевает:

– Мы знакомы?

Но, кажется, опять ее игра оказалась неубедительной.

– Перестань, – проговорил Нейтан одновременно и с просьбой, и с легким осуждением. Словно хорошей подруге, с которой общался не далее чем вчера, да и вообще – виделся чуть ли не каждый день, поэтому ему разрешалось быть с ней непосредственным и прямолинейным.

Только вот все не так.

– Пожалуйста, располагайтесь, где вам удобно. – Таня ткнула ему в грудь ламинированной книжечкой меню. – Выбирайте. Официант сейчас подойдет.

Меню Нейтан взял, но снова произнес:

– Таня! – На этот раз уверенно и призывно.

Но нет, она ни за что не откликнется!

Таня развернулась и направилась к стойке. И за то время, пока он сидел в кафе, она постоянно ловила его пронзительные взгляды.

Боги! Эти глубокие глаза цвета Bluebonnet! Как же легко в них утонуть. Но… точно нет, это не ее случай! Она остыла, охладела, она вычеркнула его из своей жизни! И когда Нейтан ушел, Таня наконец-то вздохнула с облегчением. Но больше все же с сожалением.

Опять где-то глубоко в груди теплилась надежда: несмотря на то что она столь демонстративно его отталкивала, делала вид, что не узнает, Нейтан не отступит, достучится до нее, заставит признать их давнее знакомство, и не просто знакомство, а связывающее их когда-то сильное чувство. Но он отступил. Все как прежде. Разница только в том, что у Нейтана, похоже, жизнь сложилась прекрасно, а Таня в полном дерьме.

И правильно, что она отказалась его узнавать! Они существуют в разных мирах – параллельных, которым никогда не соединиться друг с другом. У каждого свой путь, и им не слиться в один на двоих. Вот пусть все так и остается, а славный парень Нейтан Макфарлан, превратившийся теперь в потрясающего мужчину, катится лесом! К дьяволу! К черту!

Но он стоял недалеко от служебного входа, когда Таня вышла из кафе после окончания работы, и ее это только сильнее подкосило.

– Ну что еще? – с нарочитым раздражением проговорила она и поджала губы: слишком больно было на него смотреть.

– Не ожидал тебя здесь увидеть, – осторожно произнес Нейтан.

– И теперь решил убедиться, не изменила ли тебе память? Или зрение? – получилось чересчур колко и язвительно. Но так с ним и надо!

– Ты изменилась, – Нейтан нахмурился.

Похоже, все-таки обиделся. Таня едва улыбнулась:

– Заметил? – А потом глянула с вызовом. – Ну а чего ты ожидал?

– Я был уверен, что ты уехала. Не знаю куда, но… учиться. Потом стала работать. Где-нибудь…

Нейтан замолчал в нерешительности, но Таня закончила сама, правда, мысленно: «…поприличней, а не в этой дыре». И на должности наверняка не такой.

– Я была бы не против, – усмехнулась она. – Но… помешали некоторые обстоятельства.

Во взгляде Нейтана появился вопрос, хотя озвучивать его он не торопился. Боялся услышать что-то слишком ужасное? Не хотел оказаться причастным? О да!

– А у тебя, между прочим, есть дочь, – в лоб заявила Таня. – Как две капли воды похожая на тебя, с такими же амбициями: хочет поступить в колледж и навсегда вычеркнуть этот город из своей жизни.

12. Посланник Дикé

Похоже, меня приравняли к тем, кого я наказываю. Но разве это преступление – восстанавливать справедливость? Разве там, где система юриспруденции остается бессильной, так уж непозволительно отдавать все на откуп одному человеку, не связанному никакими условностями? Который не зависит ни от чего, и его основная задача – быть беспристрастным. Это очень сложная задача. Но выполнимая.

Смотрю в их лица. На первый взгляд – обычные люди, но на них явственно проступает печать греха. Они по-своему привлекательны и достаточно молоды, но уже вступили на путь зла: нарушают порядки, сеют хаос, разрушение. Смерть? Хотя до этого пока не доходило.

Полиция не дремлет, расследует преступления, грабежи, убийства. Но упускает тот тонкий момент, когда еще можно спасти душу, только повернувшую свой лик в сторону тьмы, только присматривавшуюся к неправедному пути. А ведь заметь его вовремя – и тех же грабежей и убийств стало бы куда меньше!

Их правосудие не разменивается на мелочи – мое подразумевает, что мелочей не существует. Что первый шаг не в том направлении – гораздо страшнее, чем долгое блуждание по темному пути. Потому что большинство его даже не замечает или не принимает в расчет, равнодушно отмахивается: «Да ладно! Ерунда!» Но грех слишком сладостен, он не требует особых сил и душевных затрат, и потому предпочтительней. Ты с радостью бросаешься в его сети, запутываешься все сильнее, позволяешь ему вонзить в себя жало, в экстазе корчишься от впрыскиваемой в тебя отравы, не понимая, что это не божественная амброзия, а разрушительный яд, который быстро разъест твое нутро и превратит в пустую оболочку без души.

Милая девушка Надин Беккет. Судья не вынесла решения по ее делу, судья посчитала ее безгрешной. Зато обвинила меня. Правильно, легче подтасовать факты и поверить в ложь, чем собрать доказательства правды. Это требует усилий, требует времени и терпения. Это сложно, ведь правда не задумывается об алиби. Правда беззащитна.

Я тоже беззащитен. И потому невинен.

А вот по делу Надин Беккет у меня собрано достаточно доказательств, чтобы осудить преступницу. Но делать этого я не стану. Я подыграю, «допустив» мысль, что в каждом человеке поровну намешано добра и зла, и это зло затмило рассудок доброй, но слабохарактерной.

Отправляю Надин файл. В нем доказательство ее вины – видеозапись, на которой абсолютно четко видно, что мисс Беккет, продавщица универсального магазина, вечером выносит дорогое платье, а утром возвращает его на место. Бирки целы, значит, можно продавать дальше. И это не единичный случай!

Задумайтесь, вы бы стали покупать ношенную кем-то вещь не в секонд-хенде, а в обычном магазине? Материя, из которой пошита одежда, как губка впитала чужие запахи, эмоции, энергетику, но вам не сделают скидки, даже если вы отчетливо почувствовали запах пота. Вы наденете это на себя, будучи абсолютно уверенными, что оно девственно.

Стремление красиво одеваться, выглядеть лучше, чем ты есть, так постыдно, но присуще человеческой породе. Люди считают, что за маской не разглядишь их духовного облика. А тот зачастую оказывается безобразен и дик, будто на улице не двадцать первый век, а каменный. Надин тоже хочет выглядеть дорогой красоткой: ей кажется, что так она быстрее подцепит приличного парня, но не понимает, что одна ночь – не гарантия любви и счастья. Да и десять ночей их не гарантируют.

Надин вешает парням лапшу на уши. Что самостоятельна, самодостаточна, красива, обеспеченна. Они вешают ей. Что влюблены, сгорают от страсти, готовы оплатить ее прихоти. Сплошной клубок лжи. Потому что, если задуматься, за прихоти Надин платит покупатель платья, а не тот, кто с ней делит постель. И кстати, последний, скорее всего, будет рассчитывать на то, что за него заплатит Надин, раз с финансами у нее нет проблем. Ведь он говорит ей то, что она желает услышать, а сладкая ложь – дорогая вещь.

Набираю текст для Надин: «Если в тебе проснется совесть, наказания не последует».

Мое послание застает Надин на работе. Специально выбираю это время, чтобы проследить за ее реакцией. Наблюдаю из-за вешалок, как она вынимает из кармана узких форменных брючек телефон, чертит пальцем по экрану и почти сразу меняется в лице. Она воровато оглядывается. То ли боится, что кто-то случайно подсмотрит, то ли подозревает, что тот, кто отправил ей это, сейчас находится где-то поблизости. Только сомневаюсь, что она подумает на меня.

Действительно, Надин задевает меня перепуганным взглядом, но спустя мгновение уже снова пялится на экран своего телефона. Надеюсь, она правильно поймет мое сообщение, или все-таки следовало быть не столь лаконичным и объясняться конкретней: «Или признаешься сама, или эту запись увидишь не только ты».

Кто-то из покупателей окликает Надин, она дергается, вскидывает глаза, таращится на потенциальных клиентов с непониманием. Обратившаяся к ней женщина тоже смотрит на нее с легким недоумением:

– Девушка, с вами все в порядке?

Надин старательно кивает, голова мотается сверху вниз и, кажется, того и гляди оторвется и скатится с напряженно приподнятых плеч.

Набираю новое послание: «У тебя в распоряжении три дня. Надеюсь, ты догадалась, что надо сделать». Пару секунд сомневаюсь, но потом все-таки добавляю то самое: «Или признаешься сама, или эту запись увидишь не только ты» – на случай, если от страха она совсем перестанет соображать.

Отправляю сообщение. До адресата оно доходит спустя короткое мгновение – убеждаюсь в этом, заметив, как Надин судорожно стискивает в руке телефон, как ее лицо искажается гримасой. Ей не терпится посмотреть, чтобы наконец-то успокоиться или… разволноваться еще сильнее. Но покупательница наседает:

– Так вы мне поможете? Или торчите тут исключительно для вида?

– Да-да-да, – словно заведенная бормочет Надин, но не думаю, что она разобрала хоть одно обращенное к ней слово.

– Что «да»? – все сильнее распаляется тетка. – Хотите сказать, что действительно только для вида?

– Извините, – произносит Надин на автопилоте, чуть приходит в себя, выдает заученное: – Вам помочь? – А сама все равно косится на зажатый в ладони мобильник.

Дальше уже неинтересно. Раньше или позже, но мое послание она все равно прочитает. А наблюдать за назревающей мелкой магазинной склокой с покупательницей мне не хочется. Да и смысл? Поэтому медленно продвигаюсь к выходу.

Даже если судья не собирается выносить приговор, я не имею права оставить все как есть. Справедливость взывает ко мне, и я не могу не откликнуться. Я самый преданный ее слуга. Я – посланник Дикé.

13. Эмберли

Сон не помог, никакой перезагрузки не произошло, озарения не случилось. Остаток ночи пролетел словно один миг, как будто Эмберли провалилась в черную бездну небытия, но тут же выскочила из нее.

Особо умных мыслей не появилось, но хорошо, что голова не раскалывалась от боли, хотя девушка предполагала, что именно так оно будет после всего, лавиной обрушившегося на нее вчера и едва не раздавившего всмятку.

Значит, как обычно, придется ломать голову самой, но сейчас надо тащиться в школу. В школу… Ну да! И это весьма кстати. В ней же учится один из подсудимых – Купер Швайгман. Если его уже выписали из больницы, надо как можно скорее поговорить с ним, выяснить, правда ли все то, в чем его обвинили, и как он оказался в заброшенном здании, отчего возник пожар. Стоило бы убедиться окончательно и безвозвратно выкинуть из головы мысль о дурацких совпадениях. Но видно, Эмберли никогда не избавиться от этой неистребимой надежды на случайность взаимосвязей, на невозможность слияния жизни и игры.

Выйдя из своей комнаты, девушка взглянула на дверь материнской спальни и сразу вспомнила про нападение. Разработчик – страшный человек. Он реально спятил: уверовал в свою безнаказанность и думает, что имеет право не просто осуждать, что, впрочем, делают и обычные люди, но и судить. Хотя нет. Судит-то как раз Эмберли, а он приводит ее приговоры в исполнение. Настоящий палач!

Вздохнув, девушка постучалась к матери.

– Ма-ам!

Ответа не последовало. Спит? Эмберли осторожно заглянула в комнату.

Да, ее мать лежит, свернувшись калачиком и приоткрыв рот, как безмятежный ребенок. Но на щеках… На щеках блестят слезы.

Слезы? Странно. Эмберли всегда казалось, что мать не умеет плакать, что она перешагивает через неприятности и плюет на них с высоты своего роста. Железная не-Леди, дьявол ее побери! А Эмберли, между прочим, опаздывает на занятия!

Проследив, что замок на входной двери точно защелкнулся, девушка быстрым шагом направилась в сторону школы. Периодически оборачиваясь и всматриваясь в каждого прохожего, она пыталась выцепить взглядом хоть что-то необычное, но ничего необычного либо вовсе не было, либо тот, кто следил за ней, являлся мастером маскировки.

Оказавшись в стенах школы, Эмберли сразу же забила на давнюю привычку прятаться в туалете до начала модуля. Делая вид, что разбирается в собственном шкафчике, она открыто следила за проходящими мимо учениками и преподавателями, изучала лица и силуэты, надеясь, что нужного человека удастся опознать без труда, ведь внешность игрового персонажа опять могла быть взята из реальности.

Сначала ученики приходили по одному, но все не те. Потом, получасом позднее, повалили группами, однако и среди них Швайгмана не наблюдалось. Неужели все так плохо? В новостях говорилось только про легкие ожоги, вывих плеча и отравление угарным газом, и вроде времени прошло достаточно, чтобы отойти от всего этого. Или этот Купер решил прогулять именно тогда, когда Эмберли начала сходить с ума?

Звонок ударил по нервам будто электрический разряд. Пришлось прервать свое наблюдение и пройти в кабинет, где привычные занятия прошли в этот раз бесконечной мучительной пыткой. Натолкнуться на Швайгмана посчастливилось только в самом конце обеденного перерыва.

Есть абсолютно не хотелось, даже слегка подташнивало – наверное, от переживаний, – и Эмберли не стала уходить из спортивной раздевалки. Дождалась, когда все остальные девчонки отвалили, достала лэптоп. Сначала проверила почту: никаких новых писем. Она даже не поняла, чего почувствовала больше – разочарования или облегчения. Потом опять зашла в игру: та по-прежнему бесконечно крутила заставку. Потом…

То ли Эмберли заснула, то ли опять слишком углубилась в мысли – скорее всего, первое, потому что ночью выспаться как следует не удалось, а снотворное, похоже, еще действовало. Девушка резко вскинулась, словно ее толкнули в плечо, лэптоп едва не грохнулся на пол – пусть невысоко, но он такой старенький, что даже малейшую встряску мог бы не пережить. Эмберли вовремя поймала его, засунула в рюкзак, вспомнила, что хотела найти Швайгмана, и все-таки отправилась в столовую, по пути рассуждая, что, если он в школе, уж там-то точно объявится, но… встретила парня в коридоре.

Сама чуть не вздрогнула, когда взглядом уткнулась в него, а вот он не на шутку занервничал, услышав свое имя. Хотя, конечно, сделал вид, будто окликнули не его, и попытался проскочить мимо.

– Я все знаю! – выкрикнула Эмберли.

Ничего более умного в голову не пришло, но зато сработало. Швайгман застыл, побледнев, и мрачно уставился исподлобья. Бровей Эмберли почти не заметила: видимо, обгорели и еще не успели вырасти. И волосы у парня были пострижены совсем коротко.

– Что ты знаешь? – произнес тот хрипло.

Собравшись с мыслями, девушка выдала на одном дыхании:

– Про однокурсницу, про деньги, про поджог!

Швайгмана передернуло, он стиснул зубы, так что желваки упруго вздулись, сглотнул:

– Откуда?

Но рассказывать ему про игру совсем не хотелось: слишком долго, муторно, да и вряд ли он поверит. И теперь уже Эмберли сделала вид, что не расслышала или не поняла, спросила о том, что ее волновало больше:

– Зачем ты пошел в тот дом?

На Купера она старалась не смотреть, чтобы не смущать и не злить его своим прицельным взглядом. И так создавалось впечатление, что он разрывается между желанием послать ее подальше и сбежать и желанием наброситься, чтобы выместить свое раздражение на столь вовремя подвернувшемся человеке.

Прошло, наверное, с полминуты, прежде чем он решил, как поступить, и все-таки заговорил:

– Филлипс написала в записке, что принесет деньги именно туда. Чтобы никто не увидел.

Филлипс?

Ах, да! Лейси Филлипс – его однокурсница. Эмберли где-то о ней уже слышала, поэтому в задумчивости переспросила:

– В записке?

– Ну да, – хмуро подтвердил Швайгман. – Она ее подсунула мне в ящик.

– Ты видел?

– Что?

– Как она ее подсовывала.

– Нет.

– Тогда почему решил, что записка от нее? По почерку?

– Да откуда я знаю, какой у нее почерк? – вскипел Швайгман. – И кто еще мог ее подложить? Тебе часто дают деньги без всякой причины?

Ни разу не давали. Даже когда имелась причина, не давали. У матери редко бывают лишние деньги, и вообще она считает, что все желания Эмберли – всего лишь странные прихоти и не стоят внимания, а уж тем более финансовых затрат. Но не в этом дело!

– Она действительно там была? – Эмберли заглянула Куперу в глаза. – Ну, в том доме. Эта Филлипс.

– Я не видел, – буркнул тот и уставился в ответ. – Но там точно кто-то был. Я не разглядел. Но вряд ли она. Эта овца не смогла бы и палец о палец ударить. Там был кто-то другой! – Швайгман буравил Эмберли каким-то чересчур пристальным и напряженным взглядом. – И он… все поджег.

В один короткий миг Купер изменился в лице.

– Это ты, сука, все подстроила? Ты?! – И он шагнул к девушке, с силой сжав кулаки.

Эмберли попятилась, невольно втягивая голову в плечи: Купер хоть и был младше, но по всем другим параметрам ее явно превосходил. И по росту, и по ширине плеч, и, конечно, по силе. А ярость вообще штука непредсказуемая.

– Это не я! Нет!

– Тогда откуда ты все знаешь?

Кулаки Швайгмана нависли над Эмберли, она уперлась спиной в стену, зажмурилась. Однако удара не последовало. Только пронзительный, не свойственный воинственно настроенному парню, всхлип.

Эмберли открыла глаза. Купер стоял согнувшись, а рядом с ним… Дерек! Завернул руку Швайгмана под невероятным углом, поинтересовался нарочито вежливо, как бы между делом:

– Успокоился, псих?

– Да-а, – просипел тот.

– Ну и катись тогда!

Дерек ослабил пальцы, а Швайгман торопливо выскользнул из его хватки и, низко опустив голову, заспешил прочь.

– Ты в порядке? – Теперь Дерек смотрел на Эмберли.

Одновременно она ощутила себя и под лучами палящего солнца, и в глыбе льда. Захлестнувшее ее состояние пронзало каждую клеточку так, что сердце забывает, как биться, а ты сам – как дышать. Воздух вокруг стал вязким, словно кленовый сироп – попробуй, вдохни!

– Спасибо, – пробормотала девушка в смятении и кивнула.

– Не связывайся с придурками, – по-дружески посоветовал Дерек, развернулся и уверенно зашагал по коридору, не оглядываясь. А она смотрела и смотрела вслед, будто завороженная, пока смысл последней фразы не дошел до сознания.

Неужели Дерек мог подумать, что Эмберли водится со Швайгманом?

Предположение немного отрезвило. По крайней мере, вернулась способность дышать. И трезво мыслить.

Узнала она не так уж много, но и не скажешь, что совсем ничего. Швайгман действительно вымогал у однокурсницы деньги, действительно оказался в заброшенном здании неслучайно, кто-то вызвал его подброшенной в шкафчик запиской, а потом пытался поджарить. И Куперу волей-неволей пришлось пройти сквозь огонь, как Эмберли и «заказывала».

Странно. Проникнуться к нему сочувствием толком не получалось, иногда даже закрадывалась мысль: так ему и надо! Он же особо и не пострадал, больше перепугался, зато теперь вряд ли решится кому-то угрожать. Но вовремя вмешивалась совесть, напоминала: кто ты такая, чтобы судить, тем более – назначать наказание? Одно дело – распоряжаться ненастоящей жизнью персонажа, а другое – совсем другое! – реального человека.

Сама Эмберли тоже небезгрешна: существуют вещи, за которые и ее стоило бы, наверное, наказать. Но ей совсем не хочется, чтобы это случилось по велению какого-нибудь придурка с больной фантазией. Да и не придурка тоже!

Надо разыскать эту Лейси Филлипс. Хоть Швайгман и обозвал ее овцой, но кто знает, вдруг она не настолько уж безобидна и на самом деле стоит за всем этим. Ведь так хорошо прикрываться, прикидываясь невинной жертвой. Эмберли и не представляет, как та выглядит, но для этого существуют соцсети – стоило бы поискать ее фото там, если, конечно, такая скромняшка зарегистрирована хотя бы где-нибудь. В крайнем случае можно заглянуть в школьный ежегодник.

Далеко ходить Эмберли не стала – устроилась на корточках, привалившись спиной к стене, выудила из рюкзака лэптоп. Все-таки хорошо, что она почти везде таскает его с собой. Фотография нашлась довольно легко, но всего одна – на аватарке в профиле. Судя по всему, настоящая, а не стащенная с бесплатных стоков.

Типичное селфи – застывшее в нелепой гримасе лицо, которое явно пытались сделать невероятно красивым, ну или хотя бы миленьким, но получилось то, что получилось. Не перестаралась бы Филлипс, принимая должный вид, вышла бы действительно вполне себе симпатичной: нежные черты, большие, чуть навыкате глаза, пушистые ресницы. Хотя сравнение с овцой было очень даже в точку! И как оказалось, не только внешне Лейси походила на тупое создание.

Все-таки Швайгман на деле был не таким уж дураком, по крайней мере, при выборе объекта для запугивания. Более подходящей жертвы не найдешь. С другими у него точно не прокатило бы подобное. А Лейси ходила по школе, не поднимая глаз, не глядя на окружающих, и стоило ее окликнуть, как девушка съеживалась и – вот точно! – пыталась слиться со стенкой, провалиться под пол или в воздухе испариться. Но разве такое удастся?

– Я просто хочу с тобой поговорить, – как можно вкрадчивей и доброжелательней пояснила Эмберли, отводя Филлипс в сторону. – Это ведь правда, что Швайгман с тебя деньги тряс, угрожая поджогом? В принципе, я знаю, что так и было, просто хочу от тебя подтверждения.

Лейси кивнула и что-то прошептала, но Эмберли не разобрала ни слова. Да и ладно. Понятно же, что подтвердила.

– И ты ему отдала?

Вообще-то вопрос был чисто риторический, в нем больше недоумения и возмущения такой запредельной покорностью, но Лейси опять кивнула и зашептала. Что – на этот раз Эмберли разобрала:

– Он уже пробовал поджечь.

«Вот же урод!» – промелькнуло неосознанно и опять всплыло: «Так ему и надо!» Но Эмберли отогнала не относящиеся к делу мысли, снова поинтересовалась:

– А ты писала ему записку, что принесешь деньги в дом у реки?

Лейси вскинулась, посмотрела изумленно и растерянно:

– К-какую за-писку? – спросила, запинаясь.

– Что ты принесешь деньги в заброшенный дом у реки, – слово в слово повторила Эмберли. – Ты написала и сунула ему в шкафчик.

– Я? Не-е-е, – Лейси мелко замотала головой. Она и разговаривала-то как овца. Можно сказать, «испуганно блеяла».

Недавняя версия развеялась, как сигаретный дым от взмаха руки, да Эмберли особо и не надеялась, что девчонка окажется причастной. Филлипс точно не могла быть ни разработчиком игры (полная гарантия, что в этом она ни капельки не смыслила), ни тем более палачом. Если только с ней происходило что-нибудь из области фантастики, типа как в истории про доктора Джекила и мистера Хайда: с наступлением темноты безобидная овечка превращалась в страшного волка. Но это уже полный бред!

– А вот когда Швайгман тебя доставал, ты не замечала ничего подозрительного? Никто не оказывался рядом? Никто за вами не наблюдал?

Сейчас Эмберли спрашивала скорее для проформы, для четкого осознания, будто сделала все, что могла, и особо не рассчитывала на внятные ответы. Вряд ли эта Лейси могла что заметить, потому как весьма сомнительно, видит ли она вообще хоть что-нибудь, помимо пола или земли у себя под ногами. И – естественно! – Филлипс опять старательно замотала головой. Единственное, что Эмберли узнала из разговора с ней, – записки Лейси не писала, в шкафчик Швайгмана не подкидывала, то есть была абсолютно не в курсе и ни при чем.

14. Эмберли

И что теперь?

Отправиться в больницу к последнему обвиненному Майку Уоррену? Уж его-то вряд ли выпишут столь скоро. Но ее все равно не пустят, и Уоррен не станет с ней разговаривать, даже если находится в стабильно удовлетворительном состоянии. Он не младшекурсник из школы, и Эмберли для него никто. Да ей и самой не хочется с ним общаться. Вот совсем! Она даже старается не думать про тот несчастный случай.

Зачем, зачем, зачем она написала эту жуть про отрубание рук? Потому что была уверена, что судит несуществующего человека, бота, 3D-фигурку на экране? Сколько она перебила подобных в других играх? Не задумываясь, разрубала мечом, сворачивала шеи, сбрасывала в пропасти, расстреливала, взрывала и не чувствовала никакой вины, даже малейших колебаний не чувствовала! И вдруг игра и жизнь смешались. Это был даже не смертельный приговор, но стоило представить…

Эмберли тряхнула головой, отгоняя нахлынувшее видение. Не надо. Лучше думать не о том, что уже сделала, а о том, что можно сделать. А тут цель у нее одна – остановить творящийся кошмар, найти того, кто его устроил, и призвать к ответу.

Существует еще вариант: расспросить полицейских, расследующих дело о взрыве. Но это за гранью реального. Они пошлют сразу – что за любопытная выскочка? А вдруг еще и заподозрят в причастности? Ну нет. И если случившееся уже не изменить, может, заняться тем, что еще не случилось?

Игра словно зависла, по-прежнему показывала начальную заставку. Хорошо бы так и осталось навсегда. Но, скорее всего, либо нового обвиняемого еще не нашлось, либо с прошлым пока не решилось – Эмберли же отказалась выносить приговор. Значит, стоит надеяться на последнее. Точно! Ей необходимо как можно скорее отыскать эту девушку, последнюю подсудимую.

Хотя прошлый раз, заходя в игру, Эмберли выключила звук и не слышала ни имени, ни подробностей дела, но ведь лицо показалось ей знакомым – очень знакомым! – и прочно ассоциировалось с магазином. Или кафе? В крайнем случае, можно обойти их все: в этой дыре забегаловок и торговых точек не так уж и много. А если Эмберли узнала подсудимую, логичней начать с ближайших к ее дому и школе.

Лэптоп отправился в рюкзак, а его владелица – в дорогу. Точнее, в тур по убогим достопримечательностям местного разлива, в которые и заходить-то было тошно. Эмберли уже порядком вымоталась, пока не подвернулось хоть что-то стоящее. Внешне девушка в отделе одежды универсального магазина была похожа на ту, из игры. Да! Эмберли была уверена. Но точно так же она была уверена, когда в кофейне за углом не менее получаса, заказав кусочек яблочного пирога и чашку капучино, наблюдала за светленькой стриженной по моде кассиршей… Вылитая подсудимая! Но та выплыла из-за кассы и показала миру надутый как мяч животик, а обвиняемая беременной точно не была. А до кофейни – аналогичная ситуация в магазинчике на заправке. Но там продавщица вовремя стянула куртку и оказалась сплошь покрытой тату. Но нет, такое уж наверняка бы запомнилось! А теперь вот эта, из отдела одежды. Неужели и она мимо?

Эмберли присмотрелась к бейджу: «Надин Бэккет». Девушка, вероятно, недавно окончила школу либо просто казалась такой молоденькой и немного запуганной. Она ходила между рядами вешалок, что-то проверяла и периодически кидала взгляд куда-то вверх. Эмберли проследила: на камеру. Боится слежки?

Делая вид, что перебирает футболки, она понаблюдала за Надин еще несколько минут. Та успела довольно вежливо обслужить покупательницу, но все так же посматривала на камеру, а потом о чем-то поговорила с администратором, покивала, вытерла нос мятым платочком, засобиралась. Закончилась смена?

Надин скрылась в подсобном помещении, но спустя минуту вышла уже одетой и с сумочкой в руках, показала ее содержимое администраторше и двинулась к дверям. Эмберли обогнала продавщицу, чтобы перехватить ее где-то за пределами магазина: во-первых, разговор на нейтральной территории казался предпочтительней, во-вторых, опять же – камеры. Тем более подспудно девушка понимала, что надо дождаться какого-то подходящего случая. Принцип «вопрос в лоб» в обычной жизни срабатывал, мягко говоря, не очень: люди априори не настроены исповедоваться первому встречному.

Надин неуклюже проскочила в дверь и пошла по улице, опустив голову. Эмберли принялась прокручивать про себя способы обратиться к ней: спросить дорогу (и что потом?), предложить помощь (с какой стати?), сделать вид, что обозналась и просто начать расспрашивать, словно старую знакомую (как дела?), но у нее с артистизмом не очень. А продавщица тем временем остановилась в задумчивости, потопталась на одном месте и зашла в какую-то лавчонку с чересчур пестрой и не менее странной витриной. Боясь упустить из вида Надин, Эмберли двинулась следом.

Едва она переступила порог, как в нос шибанул запах аромамасел, специй и пыли. Над головой порхало чучело летучей мыши и еще какого-то неведомого представителя животного мира, на полках стояли наполненные неопределяемым содержимым скляночки, висели амулеты, ловцы снов и прочая дребедень. Лавка принадлежала то ли оккультных дел мастеру, то ли старьевщику.

Странного вида продавец, сам похожий на чучело или экзотическую мумию, продолжал безучастно сидеть в переднем углу, совершенно не обращая внимания на потенциальных покупательниц. Надин подошла к амулетам, долго и придирчиво изучала бирки. Эмберли скользнула вдоль прилавка, придвинулась к ней поближе.

– В последнее время с вами происходит что-то странное, – проговорила первое, что пришло в голову, но с достаточной многозначительностью.

Надин чуть не подпрыгнула, оглянулась со страхом в глазах:

– Вы кто?

– Я это… – Мозги работали в таком ритме, что того и гляди начали бы дымиться. Придется предстать полной идиоткой, но ничего лучшего в данный момент не придумывалось. – Чувствую эманации. Над вами сгущается темная аура, – чуть подвывая, пробормотала Эмберли, сделала несколько загадочных пасов руками и, создавая впечатление, что уходит в астрал, закатила глаза.

– Э-э-эй, – вдруг очнулся продавец. – П-шла вон!

Непонятно: и чего ему вдруг не понравилось? На взгляд Эмберли, подобное поведение вполне соответствовало духу этого полутемного помещения. Впрочем, Надин, похоже, приняла окрик продавца на свой счет, первая выскочила за дверь. Эмберли, не отставая, ринулась следом за ней и на пороге едва не налетела. Надин обернулась, посмотрела сквозь витрину.

– Видите, – всхлипнула она. – Это все, потому что я виновата. Хотя я ведь не пропащий человек? – она устремила на Эмберли полный отчаяния и надежды взгляд.

– Нет, – выдохнула та, на мгновение растерявшись, но в ту же секунду взяла себя в руки. Вот он, шанс завязать разговор! – А что случилось? У вас действительно неприятности? Я не ошиблась?

– Я ведь честно призналась, что брала платья на один вечер и возвращала их обратно, – в порыве откровения выпалила Надин. – И они пообещали, что будут молчать, если я уволюсь сама. Я уволилась. Я ведь правильно поступила? Он это имел в виду?

– Он? – опять растерялась Эмберли, но в памяти незамедлительно всплыло прочитанное совсем недавно «Затягивание вынесения процессуального решения без уважительной причины наказуемо» и ночное нападение на мать. – Вам кто-то угрожал?

– Он не угрожал. Он сказал, что, если я не повинюсь сама, тогда он сообщит обо всем начальству.

– Сказал? – У Эмберли сердце замерло от волнения. – Лично?

Неужели сейчас она узнает, как выглядит этот самый человек? Вызывающий одновременно страх и омерзение – тот самый, больной на голову. И возможно, опять это будет парень в капюшоне.

– Нет, нет, – замахала ладонью Надин. – Он прислал сообщение. – Она опять всхлипнула. – Это так жутко. Мне все время кажется, что он следит за мной. Где бы я ни была. И сейчас тоже.

Надин завертела головой, и Эмберли вместе с ней. Но самым необычным, что попалось на глаза, стала дурацкая витрина «лавочки волшебника» и едва просматривающийся сквозь нее фриковатый продавец, по-прежнему неподвижно восседающий на своем высоком стуле. Эмберли уже готова была подумать и на него, но только лишь от безысходности, от нежелания поверить в неудачу.

Три человека, три непростых диалога, и минимум результатов! Противник вездесущ и неуловим. Абсолютно никаких зацепок, но есть надежда на то, что, если Надин призналась во всем сама, ее уберут из игры. В конце концов, наказание она все-таки понесла – осталась без работы, да еще и заполучила манию преследования, дергалась при виде каждого более или менее подозрительного прохожего или от слишком пристального взгляда. Но и Эмберли недалеко от нее ушла.

Пока добиралась до дома, раз пять оглянулась. Между лопаток зудело, будто кто-то упорно пялился в спину. Но ведь никого в непосредственной близости к ней не было! Вроде бы… не было.

Рюкзак оттягивал плечи. Как же она устала! Долгое хождение по городу, безумные разговоры. Из положительного только воспоминания о Дереке, о том, как он бросился на помощь, как спрашивал с неподдельным беспокойством «Ты в порядке?», как смотрел. И опять дыхание перехватило, и сердце забилось в два раза быстрее.

Да что это с ней? Эмберли же прекрасно понимает: влюбляться сейчас глупо и не ко времени. И вообще! Они с Дереком слишком разные – по положению, по возможностям, по судьбе. А еще он с Одри. Правда, сейчас уже не получалось считать, что они безоговорочно подходят друг другу. Одри слишком ненадежна, слишком двулична, Дерек явно заслуживал лучшего.

У дома на противоположной стороне улицы стояла незнакомая тачка. Крутой кроссовер, поблескивающий на солнце идеально чистыми глянцевыми боками, что было нетипично для их района. За рулем сидел мужчина – возможно, ждал кого-то. Не старый еще – пожалуй, ровесник матери – и вполне так симпатичный, ухоженный. Крутой, под стать машине. Когда Дерек достигнет его возраста, наверняка будет таким же.

Мужчина уставился на Эмберли сквозь стекло.

И чего так вылупился?

Эмберли торопливо свернула на дорожку, ведущую к крыльцу, посмотрела на дом, на чахлые кустики под окном, под ноги и даже на небо, но опять между лопаток свербело или скорее уже жгло и нестерпимо тянуло, тянуло, тянуло обернуться.

У самых дверей она все-таки не выдержала, оглянулась через плечо и опять наткнулась на пристальный взгляд. Глупости, конечно – слишком далеко, чтобы определить, – но смотрящие на Эмберли глаза, кажется, синие.

«У него синие глаза» – пронеслось в голове, и тут же возникло перед мысленным взором неподвижное, словно маска, белое лицо, которое все приближалось и приближалось. А если это ОН? Тот самый человек, которого она искала, – разработчик игры, или палач, или сразу тот и другой. И сейчас он торчит здесь, наблюдает за Эмберли, потому что «затягивание вынесения процессуального решения без уважительной причины наказуемо».

Эмберли бросило в жар. Потом сразу в холод. Спина стала липкой от пота, коленки дрогнули. Быстрее заскочить в дом, запереть дверь, вызвать полицию! Или… или… наоборот, бежать к машине, со всего маху ударить в стекло, пнуть по сияющему глянцевому боку, заорать, что так нельзя, чтобы он больше не смел! Иначе, иначе…

Мотор зарычал, зашуршали по асфальту шины. Кроссовер резко стронулся с места, покатил, набирая скорость, и вскоре исчез за поворотом.

Эмберли ввалилась в холл, запнулась и едва не растянулась на полу. Уперлась руками в стену, потом придвинулась и прислонилась лбом.

Похоже, она сходит с ума. Нет, нет, нет! Синие глаза, персонаж из игры, наказание. Ерунда! Это просто от усталости, от напряжения, не отпускавшего несколько последних дней, от безумной череды событий. Она чувствовала себя апельсином после соковыжималки для цитрусов: измятая корка, вдрызг раздавленное нутро.

Хватит! Она не впадает в безумие. Надо просто отдохнуть. Где же снотворное матери? Проглотить таблетку и завалиться в кровать. На хрен все! К черту!

Но, добравшись до своей комнаты, сгрузив на стул рюкзак, Эмберли в первую очередь выглянула в окно. Почему-то предполагала, что опять увидит кроссовер на другой стороне улицы и что его водитель опять будет пристально пялиться на их дом синими бездонными глазами.

15. Эмберли

Сегодня Эмберли едва не опоздала на занятия: накануне забыла поставить будильник и разоспалась. Пришлось поднажать. Некогда было смотреть по сторонам и проверять, не следит ли кто за ней. Честно говоря, об этом почему-то даже не думалось. Но зато в ее голове мелькнула другая мысль: девушка сожалела о том, что сегодня, увы, она лишится возможности разузнать, какое послание мистер Кэрриган оставил для нее на этот раз. Дело в том, что английский язык стоял в расписании первым модулем.

Эмберли влетела в аудиторию последней. Все остальные, кроме нее, сидели уже на местах: однокурсники тихо переговаривались, Ребекка пикировалась со Стейси – все как обычно.

Прозвенел звонок, но преподаватель запаздывал. Прошло пять минут, десять… Эмберли обвела взглядом присутствующих: ни один не проявлял беспокойства, хотя мистер Кэрриган – это знал каждый – был помешан на пунктуальности. Может, что-то случилось?

Беспокойство нарастало в геометрической прогрессии. Эмберли нервничала, добивая себя всевозможными предположениями, почему преподавателя нет на месте: от банального – тоже проспал, до катастрофического – попал в аварию. Есть ли у мистера Кэрригана семья? Волнуется ли кто-то сейчас за него так же, как Эмберли? Или она единственная, кого смутило его отсутствие?

В кабинет стремительно вошла едва знакомая женщина – вероятно, она тоже преподавала английский, но в другом профиле, – слишком амбициозная, слишком уверенная, слишком поверхностная. И к тому же слишком сексуальная. Короткая юбка, обтягивающая упругий зад, казалось, трещала по швам. Почти все парни тотчас же распустили слюни.

– Понятия не имею, что с вами проходил мистер Кэрриган! – Она снисходительно взмахнула рукой, словно отогнала муху, и заявила с апломбом: – Я принесла «Весь этот мир». Кто-нибудь уже читал этот роман?

И тут же получила ответ:

– А просмотр фильма считается?

Эмберли подобные разговоры мало интересовали. Как и творчество Николы Юн. Эту книгу по рекомендации мистера Кэрригана она прочитала еще в прошлом году, а потом интересно подискутировала с преподавателем, разумеется, в частном порядке. Да, если говорить откровенно, книга не слишком-то и зацепила. Возможно, из-за матери главной героини. Эмберли не любила единоличников, а уж вранье – тем более. Чужая слабость не вызывала сочувствия, скорее раздражала и отталкивала. И сейчас девушку больше интересовало, куда же делся учитель. Поэтому она просто засунула тетрадь и ручку в рюкзак и, не обращая внимания ни на окрик преподавательницы, ни на реплики однокурсников, вышла из класса.

Пойти к директору? Спросить? Наверное, лучший способ – самый прямой. А тут уж куда прямее! И Эмберли отправилась к директору. В конце концов, мистеру Кэрригану, возможно, требовалась помощь.

Директор, как оказалось, находился в кабинете не один: сквозь плотно закрытую дверь слышался неразборчивый бубнеж. Ну и ладно. Эмберли постучалась и уверенно дернула за ручку.

Дверь широко распахнулась. Директор, мисс Хетчет и какая-то девушка – кажется, годом младше – уставились на Эмберли, внезапно нарисовавшуюся в проеме.

– Простите, – она чуть смутилась, но не отступила. – Не подскажите, а где мистер Кэрриган?

Ученица, словно в ней закоротили спутанные и местами оголенные провода, сначала громко икнула, а потом вдруг принялась рыдать, будто оплакивая кого-то. Сердце Эмберли тревожно забилось. А если ее предчувствия оправдали себя и сейчас она услышит что-то ужасное? Эта рыдающая окажется свидетельницей какого-то происшествия с мистером Кэрриганом, последуют подробности, немыслимые рассказы, новая порция слез?

Эмберли внимательнее взглянула на девушку. Ну конечно же, классом младше! В прошлом году они вместе ходили на занятия по фотографии. Эмберли выбрала этот предмет из других художественных только потому, что он показался ей самым приемлемым. Все-таки это не живопись и не керамика, где с ее талантами к искусству только народ смешить.

Как же ее зовут? Вроде бы имя тоже с претензией, как и у Эмберли. Нет, не вспомнить!

Но тут вовремя вмешалась мисс Хетчет:

– Тише, Саванна, милая, тише, – принялась она увещевать, ласково поглаживая девушку по плечу.

Точно! Саванна. И сразу фамилия всплыла в памяти, добавилась комплектом – Барлоу.

– А! – Эмберли слишком отвлеклась от происходящего, поэтому крайне удивилась, внезапно увидев всего в шаге от себя директора.

Кажется, еще секунду назад он стоял возле стола в другом конце кабинета и вдруг возник рядом, ухватил за локоть, втянул внутрь помещения и с силой захлопнул дверь.

– Что он с тобой сделал?

– Сделал? Со мной? – пораженно повторила Эмберли, не понимая, о чем ее спрашивают.

– Ну да. Ты же пришла сообщить нам о домогательствах?

И опять это ощущение, будто Эмберли сходит с ума. Что еще за бред? Какой-то театр абсурда! О чем вообще разговор? Какие домогательства? Ну, если только вспомнить о последнем мамашином приятеле Шелдоне, который не стесняется разгуливать по дому в одних трусах, а при встрече с Эмберли похотливо ухмыляется и несет всякую пошлятину про сладкую детку. Но вряд ли директор о нем знает. Поэтому…

– Н-нет, – озадаченно выдавила она.

Директор застыл в какой-то нелепой позе, мисс Хетчет принялась подавать ему таинственные, одной ей понятные знаки, Саванна перестала изображать плач еврейского народа – все ждали чего-то от Эмберли. Но она не понимала, что именно. Голова закружилась, будто девушка только что сошла с карусели. Мерзкое чувство.

– Где мистер Кэрриган? – она ощущала себя глупо, но не могла не повторить свой вопрос. Он засел занозой в висках, и эту занозу необходимо было как можно скорее извлечь.

Теперь к Эмберли подскочила мисс Хетчет, обняла, словно близкую родственницу или жертву стихийного бедствия, наконец-то найденную спасателями.

– Вот видите, – жеманно выставила вперед указующий перст Саванна, – я не придумываю. Есть еще пострадавшие!

– Безусловно, надо разбираться, – закивал директор. – А пока мы отстранили его от занятий.

Эмберли явственно ощутила, что воняет горелым пластиком. Пожар? Или плавятся чьи-то мозги? Школа оккупирована роботами, и это межгалактическая проблема – нашествие, апокалипсис? Сейчас всех местных просто-напросто сведут с ума, а потом захватят Землю. Беда лишь в том, что подобные игры сейчас уже не в тренде – разработчик отстал лет на двадцать как минимум.

Вот только это все не игра! Кажется, мистер Кэрриган влип во что-то нехорошее, как муха в клейкую ленту. Однако выдвинутые обвинения мало вязались с преподавателем английского – начитанным, интеллигентным, утонченным.

– Простите, – Эмберли выскользнула из душных объятий мисс Хетчет и, пока никто не опомнился и вновь не взял ее в оборот, рванула прочь из кабинета.

К черту учебу! Пожалуй, сегодня точно не до того! А вот вайфай просто необходим. И как можно скорее! Вероятно, Эмберли удастся определить местонахождение мистера Кэрригана.

Преподаватель жил в нескольких кварталах от школы – где именно, девушка не знала и дома у него тоже не была. Информация на личной странице в его профиле отсутствовала, зато появилась красноречивая подпись: «Пидор». Причем сделал ее некто с совершенно нового липового аккаунта.

Ну, если Эмберли правильно поняла, что Саванна обвиняла мистера Кэрригана в домогательствах, пидором он быть не мог. Или именно так называют любителей полакомиться малолетками? На ум сразу же пришел материн хахаль, но никак не мистер Кэрриган. Хотя даже невиновного можно обвинить в чем угодно. Например, чтобы подставить из личной неприязни или отводя от самого себя подозрения. Ведь это легче легкого – подтасовать доказательства для лжи. Не требуется никаких особых затрат, только фантазия и уверенность в собственных словах, когда выдаешь за правду заведомое вранье.

Взять хотя бы записочки, оставляемые на полях книг. При желании их нетрудно выставить флиртом между учителем и ученицей, если не брать в расчет то, что мистер Кэрриган при этом всегда соблюдает дистанцию, остается бесстрастным, отстраненным, тактичным и вежливым.

Эмберли представила Саванну: избалованная малолетка, не видевшая в жизни ничего страшнее кончины любимого хомячка, рано созревшая, с завышенной самооценкой, готовая к любым приключениям. Не надо быть ясновидящим или психологом, как мисс Хетчет, чтобы определить это с первого взгляда. И кстати…

Мелькнувшая догадка заставила войти в Инстаграм[6] и порыться в снимках Дерека. Так и есть. Именно из-за этой девицы Одри рыдала в туалете. Просто в прошлый раз, бегло разглядывая фотографии, Эмберли ее не узнала из-за дурацких ужимок и неестественного макияжа. Саванна – перезрелый помидор, годный лишь на Ла Томатино.

Бедный мистер Кэрриган!

Мысль еще текла в голове, а поверх уже всплывал удушающий страх: игра! Преподаватель мог запросто попасть на скамью подсудимых. Повод есть, и он гораздо серьезней, чем у всех предыдущих обвиняемых. И пусть пока вина не доказана, но маньяка-разработчика вряд ли остановит подобная мелочь. Он как притравленная собака, которой стоит только уловить запах дичи, и она готова наброситься, вцепиться зубами в горло, драть, пока не хлынет кровь, – и уже без шансов.

Сейчас мистер Кэрриган самый бесспорный кандидат и самый уязвимый, а Эмберли отказалась быть судьей. И что, если разработчик на этом не успокоится, а просто найдет нового тестера, ни о чем не подозревающего, не знающего, что игра давно пустила корни в жизнь. Ведь любитель самосуда не откажется от своих привычек, от своего желания поиграть в Бога.

Девушка не поняла, задыхается она или рыдает. Лэптоп в руках ходил ходуном. Пока загружалась игра, родилась мысль, что заставка неоправданно затянута, но не дает ровным счетом ничего. Или это опять фишка отказа доступа?

Черт! Эмберли едва удержалась от желания подхватить лэптоп и изо всех сил запустить его в ближайшую стену. На деле-то виноват не он, а разработчик, кукловод, дергающий за ниточки.

Единственная возможность вмешаться, повлиять на происходящее растаяла, как утренний туман, растворилась в кислоте реальности. Осознав это, Эмберли буквально взвыла.

– Э-эй! – чьи-то руки обхватила ее за плечи. И прежде, чем она поняла, кто нарушил ее уединение, до ушей долетел едва слышный срывающийся шепот: – Извини, Эмберли. Я правда… не хотела тебя обидеть. Просто… так все неожиданно. Очень. Ты шарахалась от меня с четвертого класса. А теперь… вдруг…

– Боже, Одри! – Эмберли с силой выдохнула и уселась прямо на каменный пол. – Как ты меня напугала!

16. Посланник Дикé

– Надин Беккет? Простите, она у нас больше не работает, – администратор магазина окидывает меня оценивающим взглядом, словно пытается определить, почему я интересуюсь их бывшей продавщицей, кто я ей и что нас связывает.

Напрасно, меня ничего с ней не связывает. Только желание восстановить справедливость, стребовать плату за прегрешение. Я добросовестный слуга правосудия, ревностный и неподкупный.

Жаль, не удалось проследить, куда Надин направилась дальше. Но, уверен, она крепко усвоила урок, и, если надумает начать новую жизнь, в ней не будет подлога, обмана и греха.

Больше не произношу ни слова, разворачиваюсь и ухожу. Администратор наверняка изумленно и озадаченно смотрит мне вслед, но меня не волнует, что она думает.

Проходя мимо зеркала, кидаю на себя взгляд: все-таки бесформенная одежда – прекрасная маскировка. Натягиваю капюшон поглубже, прячу руки в карманы и выхожу из магазина. Ставлю себе мысленную галочку – «зачет, выполнено».

В этот раз я даже обхожусь без судьи. Она отказалась вынести приговор, но он и не понадобился, подсудимая до всего дошла сама. Я действительно успел вовремя: грязь обмана еще не полностью отравила ее душу, противоядие сработало превосходно.

Кстати, надо открыть судье доступ в игру. Последний раз она несла какой-то бред, говорила, что не имеет права. Конечно, мы же привыкли, что за нас принимает решение кто-то другой, а сами разучились брать инициативу в свои руки. Или добровольно отказались, страшась ответственности. Но я заставлю ее поверить в свое предназначение, в свои силы, в то, что это право за ней. У меня хватит терпения.

Я прекрасно знаю, что игра для нее – побег от гнусной реальности. Она оправдывает себя благой целью – накопить денег, изменить свою судьбу. Будущее не предрешено, пока мы сами пытаемся его творить, пока не сдаемся перед трудностями, не смиряемся с неудачами. Мир вокруг не изменится до тех пор, пока ты сам не создашь его таким, каким желаешь видеть. Я делаю все, что зависит от меня. Я не отступлюсь.

В жизни всегда было слишком много обмана, подлости и предательства, и люди вместо того, чтобы бороться, только преумножали их. Но я не буду ворошить старые грехи. В моем списке достаточно много новых.

Кругом полно тех, кто идет по краю. Кто еще не оступился, но уже в раздумьях заглядывает в бездну. Их надо напугать. Ведь страх – такое действенное оружие. Он заставит одуматься, отвернуться, отступить.

Есть и те, кто уже шагнул за край и летит. Их еще можно отловить в этом полете, протянуть руку и схватить, как за постромки. Я – та самая длань, которая в состоянии поймать, удержать и спасти. Полиция лишь ускорит падение.

Признайтесь, вы встречали того, кто бы не сломался или не озлобился еще больше, хотя бы раз побывав в тюрьме? Не встречали. Это большая редкость. Артефакт. Раритет. Поэтому на моем вооружении другие методы. Я накажу, но сделаю это так тонко и филигранно, что человек задумается, прежде чем совершить подобное снова.

А есть те, к кому наша система правосудия излишне благоволит, несмотря на всю тяжесть их вины. Как вы относитесь к педофилам, например? На их содержание в тюрьмах тратятся деньги налогоплательщиков. Вы думаете, это облегчает жизнь родителям бедных детишек? Или жизнь самих детишек? Знать, что эта тварь жива, дышит этим же воздухом и существует практически без забот: кормится из государственной кормушки, почитывает книги, не беспокоится о крыше над головой. Нет, для таких нелюдей решение может быть только одно – смерть. Они почувствовали наслаждение от унижения слабого, они вкусили по-настоящему запретный плод и оттого потеряли право называться человеком. Значит, и закон для них должен быть иным, за гранью.

Как я нахожу тех, кто попадает в мою игру?

Я много хожу. Я ко всему внимательно присматриваюсь. Я привык к роли невидимки, потому что увидеть реальное можно лишь со стороны, не будучи задействованным в процессе. Я над событиями.

Вы предпочли сомнительный путь? А не боитесь, что я могу оказаться рядом?

Но сейчас мне целесообразнее быть рядом с судьей. Необходимо убедить ее, что выход из игры не есть верное решение. Она не зря выбрана, она единственный вариант. У других могут быть свои цели, свои комплексы, свои причины, а моя судья всегда объективна. И я не ошибаюсь, я слишком хорошо знаю ее.

Даже если в данный момент она не желает принимать мои правила, это вскоре изменится. Она проникнется моими мыслями, она разделит мои стремления. Правда, ее к этому придется немного подтолкнуть. Но я смогу, пересилю ее упрямство, избавлю от ненужных принципов. Мы обязаны понимать друга, у нас должны быть общие взгляды, общие виртуальность и реальность, общее пространство. Поэтому ее дом – это и мой дом тоже.

Захожу в кухню: в холодильнике мышь повесилась. И здесь подобное в порядке вещей. Но перекусывать я в любом случае не собираюсь. Возможно, у меня не так много времени, и надо использовать его по максимуму.

В комнате матери идеальный порядок, все вещи разложены по своим местам. Это плохой знак: значит, сегодня она ждет гостя.

Вторая комната заперта, но у меня есть ключ. Подсчитываю, на сколько поворотов было закрыто. Не хочу привлекать лишнее внимание. Прохожу, стараясь ничего не задевать, включаю компьютер и жду, пока он загрузится.

Мои минуты утекают сквозь пальцы, я чувствую это. Но ведь цель оправдывает средства: я обязан вернуть судью в игру. Я не могу сам выносить приговор, назначать наказание, я только исполнитель. Но мне и этого достаточно. Я не претендую на чужие роли. Тем более кресло судьи занято достойным объектом.

Устанавливаю на рабочий стол картинку – весы. На одной чаше белые камни, на другой – черные, а сверху кружится воронье перо, медленно планируя вниз. Куда оно упадет? К чему добавит свой крошечный вес, к темному или к светлому? Что перевесит – совершенное добро или зло?

17. Таня

Из-за того что с дочерью отношения у нее весьма напряженные, Таня особо не парилась. Нет, ей было вовсе не наплевать на Эмберли – в конце концов, она же родила ее, а не сделала аборт, хотя такая возможность была, и терпеливо тащила на себе груз нежеланного материнства все эти годы. Не сказать, что она это делала, не сожалея и не ропща, но зато стала для дочери наглядным примером, как поступать не следует, если хочешь для себя чего-то большего, а не одинокой жизни в маленьком скучном городке и работы официантки в ресторанчике средней руки.

Таня чуть ли не с рождения внушала дочке: «Не покупайся, деточка, ни на возвышенные фразы, ни на эффектные жесты. Не слишком верь, когда пытаются давить на жалость. Обычно за всем этим скрываются холодный расчет, лицемерие и любовь к легким путям в достижении цели. А главное, ты даже не сразу поймешь, что тобой просто попользовались».

И Эмберли прониклась, уж точно – судя по тому, насколько часто она заявляла матери: «Никогда не буду такой, как ты!» И правильно, детка! И правильно. Беги отсюда, пока есть шанс. Не становись такой.

Каждый достоин лучшего и большего и способен достигнуть этого, если не станет просто сидеть и ждать, а будет настойчиво и уверенно двигаться к намеченной цели, несмотря на трудности и преграды. Когда-то Таня думала, что и она на такое способна, только вот путь выбрала неудачный: преграда на нем оказалась непреодолимой и повисла камнем на шее. Плыви, конечно, если хочешь, только ведь все равно утянет на дно, да так там и осядешь на всю жизнь. А в единственный выходной на неделе будешь неприкаянно мотаться по собственному дому, не зная, чем заняться, и время от времени думать о недопитой бутылке портвейна на полке в холодильнике. Хотя, может, заботливая доченька ее давно уже выкинула.

Обычно Эмберли не вмешивалась с Танину жизнь, наоборот, силилась от нее отгородиться как можно надежнее, словно боялась, что та схожа с заразой: не примешь меры – запросто сможешь подцепить. Присутствие Шелдона старалась не замечать, будто тот не живой человек, а призрак. Ну, прошмыгнет мимо, овеет парами вечного похмелья, да и черт с ним. Дочь даже не смотрит в его сторону. И когда видит в руках у матери бутылку, тоже ничего не говорит, только презрительно щурится. Зато, наткнувшись на спиртное, когда одна дома, обязательно тайком оттащит в мусорный бак или выльет прямо в раковину. И Таня не устраивает скандалов по этому поводу – ей даже приятно, что дочь хоть как-то о ней заботится.

Таня стояла и бездумно пялилась в окно на противоположную сторону улицы – на дом, точно такой же, как у них. Впечатление, словно вглядываешься в отражение и, если хорошенько присмотришься, увидишь силуэт за оконным стеклом – женщину, весьма потрепанную жизнью, но до сих пор держащую марку и, несмотря на жесткие пинки от «щедрой» судьбы, сохраняющую насмешливую улыбку. По крайней мере, пытающуюся ее сохранять.

Сверху что-то грохнуло. Кажется, в комнате Эмберли. А потом воцарилась тишина – ни шороха, ни единого звука. И Таня забеспокоилась.

Дочь в последнее время ведет себя слишком уж странно, и с каждым днем становится все труднее предположить, что еще следует от нее ожидать. Заблокировать дверь в комнату комодом, чтобы закрыть доступ для всякого, даже для нее, для собственной матери, в необъяснимом порыве раздражения грохнуть об пол свой ненаглядный комп – вполне в ее нынешнем духе. Но, что сильнее всего настораживает, по-прежнему ничем не нарушаемая неживая тишина.

Таня не выдержала и устремилась вверх по лестнице, подошла к двери, почти прислонилась к ней, поинтересовалась громко:

– Эм! Что там у тебя? Все в порядке?

Молчание. Все так же, ни малейшего звука изнутри. Таня подергала ручку: не заперто.

– Эм! Я вхожу.

И, не дожидаясь ответа, она распахнула дверь.

Первое, что увидела, – валяющийся на полу стул. Значит, это он упал. Возле него рюкзак и высыпавшиеся из него вещи: тетрадки, ручки, карандаши. И над всем этим мелким разгромом стояла дочь, смотрела перед собой широко распахнутыми глазами и беззвучно шевелила неестественно бледными губами. Ее руки, сжимавшие небольшой клочок бумаги, крупно дрожали. Или скорее тряслись, ходили ходуном, словно по ним пропускали ток.

– Эмбер!

Дочь снова пошевелила губами, и опять звука не получилось, хотя она явно что-то произнесла.

Таню тоже тряхнуло, будто и ей достался электрический разряд.

– Детка, милая! – Уже не на шутку перепугавшись, она подскочила к дочери, ухватила ее за плечи, качнула. – Да что с тобой?

Губы Эмберли задвигались в очередной раз, но теперь Таня разобрала.

– Это не я.

Да что за кошмар?! Мысли в голове проносились, словно осенние листья, гонимые сильным ветром. Целый поток! Но обозначились и вырвались наружу, наверное, самые глупые из возможных:

– Почему не ты? А кто?

Эмберли дернулась, отшатнулась, выкрикнула отчаянно:

– Я не могла! Я не стала бы! Это точно не я!

Таня опешила, всплеснула руками:

– Да о чем ты?

– Я бы не стала писать такое! И я бы ни за что так не сделала! – продолжала выкрикивать Эмберли. И взгляд ее тоже кричал: «Ты мне веришь? Ты мне веришь?» – Это кто-то нарочно! Подсунул! Мне! – Она всхлипнула судорожно и произнесла почти умоляюще: – Мама, а к нам не заходил кто-нибудь из посторонних?

– Никто не заходил, – пробормотала Таня, совершенно сбитая с толку. – Кроме Шелдона. Но… – Она не стала договаривать. К чему отвечать на вопросы, значимость и смысл которых ей абсолютно непонятны? – Эмберли, дорогая! Да о чем ты вообще говоришь?

– Это не мое. Я не писала этого. Я не могла. Откуда оно взялось? – дочь протянула тот самый клочок бумаги, который все время, до последнего момента, крепко сжимала в руке.

Таня на автомате забрала его, зачастила как можно убедительнее:

– Если ты так считаешь, то, конечно, не твое. Конечно, не писала. Успокойся, милая. – Она смяла листок, поскорее засунула его в карман брюк, с глаз долой. – Все хорошо, Эмбер. Никто ведь не утверждает обратного. Не ты – значит, не ты.

Таня подошла к дочери, осторожно обняла, боясь, что та опять отшатнется, но Эмберли, почувствовав ее прикосновение, обмякла, привалилась, словно с трудом держалась на ногах.

– Все, дорогая, успокойся, успокойся, – вкрадчиво шептала Таня, ласково поглаживая ту по спине. – Я с тобой. Никого постороннего нет. Все хорошо. Вот так. – Она потянула дочь в сторону кровати. – Присядь. А лучше приляг. Я принесу тебе воды. Все хорошо. Все у нас с тобой хорошо.

Эмберли не сопротивлялась, позволила довести себя до кровати, послушно уселась, сжалась в комок.

– Сейчас схожу за водой, – доложила Таня. Посмотрела вопросительно, дождалась подтверждающего кивка.

Но принесла она не только наполненный стакан, а еще и блистер с красными капсулами – успокоительное, которое сама частенько принимала. Подобного добра в доме всегда было предостаточно, порой даже больше, чем еды.

Дочь по-прежнему не возражала: покорно проглотила таблетку, смиренно улеглась. Таня накрыла ее пледом, нерешительно дрогнувшей рукой прикоснулась к волосам, провела по ним, почувствовала давно забытую нежность.

– Теперь попробуй поспать, – почти пропела. Да так и осталась сидеть рядом, пока не убедилась, что Эмберли заснула, параллельно перебирая в голове мысли, пытаясь разобраться в том, что произошло.

Уже спустившись вниз и стоя посреди кухни, она вспомнила про клочок бумаги в кармане, достала, развернула. Кажется, это из-за него весь сыр-бор. Стоило спрятать бумажку из виду, и Эмберли начала успокаиваться. Да что же в ней такое?

Несколько слов, написанных разными почерками. Некоторые зачеркнуты, исправлены на другие. Смысл? Таня разобрала с трудом, точнее, мало что уяснила из прочитанного: что-то принесу, «приходи в восемь часов», какой-то дом у реки.

В какую фигню Эмберли влипла? И что она должна принести? Или это ей что-то должны? Похоже, дочь окончательно зациклилась на университетах и плате за обучение – заявляет, что достанет деньги сама, а потом дергается из-за каждой мелочи. Скоро совсем свихнется.

Таня тяжело вздохнула, подумав о том, как бы самой не сойти с ума. Два психа в одной семье – это уж слишком! Впрочем, как и два чересчур приземленных, нацеленных на перспективы зануды. Она свою разумность и реалистичность заливала вином, разбавляла связями с «так себе» персонажами типа Шелдона, с которыми уж точно не будешь питать радужных надежд на будущее. Максимум весело проведешь времечко, от души покувыркаешься в постели, вместе уговоришь пару бутылочек пойла сомнительного качества, но хорошо бьющего по мозгам, а после без стеснения выскажешь собственной действительности, какое же она дерьмо.

Пусть хоть у Эмберли сложится по-другому, совершенно по-другому, а не как у ее матери. Вот бы как у отца!

Таня открыла дверцу настенного шкафчика, отыскала маленький прямоугольник картона среди баночек со специями. Она нарочно туда его засунула, чтобы забыть и в то же время точно найти, если вдруг понадобится.

Нейтан все-таки всучил ей визитку тогда, ночью, после окончания смены у задних дверей кафешки, и Таня даже мельком увидела, что в ней. Что-то про психологическую помощь, доктора медицины и прочую крутотень. Мда, и как нельзя кстати. И вполне бюджетно! Вряд ли Нейтан потребует деньги за собственную дочь. Хотя, по справедливости, это он уже в долгу у Тани, в большом-большом долгу, и если она надумает спросить с него алименты за все прошедшие годы, уж стоимость-то парочки визитов даже к столь крутому специалисту всяко не перекроет получившуюся сумму. Но она, конечно, не спросит. Вот еще! Зато позвонит и договорится о встрече. И пусть только попробует отказать.

Он не отказал. Уже через час они сидели за столиком в кофейне и разговаривали – надо же! – вполне так прилично разговаривали, словно хорошие давние знакомые. И Таня очень надеялась, что со стороны совсем незаметно, как мелко подрагивают ее пальцы, что улыбка получается вовсе не натянутой и не растерянной.

– Ты надолго сюда? – в первую очередь поинтересовалась она.

Нейтан в ответ неопределенно дернул бровью:

– Да как получится. Может, и насовсем.

– Что? – изумленно воскликнула Таня. – Насовсем? Ты спятил?

– Нет, – мягко возразил Нейтан и улыбнулся. – Скорее соскучился.

Но Таня опять не поверила услышанному.

– По этой дыре?

А Нейтан вновь возразил:

– Почему дыра? Уютный, спокойный городок, с которым связано много приятных воспоминаний. – Он задумчиво глянул в окно, чтобы в очередной раз полюбоваться на знакомый с детства пейзаж и вернуться в прошлое. – Наверное, сейчас для меня это место самое подходящее.

Таня отхлебнула кофе и даже смотреть по сторонам не стала. Господи! Да ей тут каждый кирпич, каждое чахлое деревце, каждая трещина на асфальте давно намозолили глаза. Почти до тошноты.

– У тебя что-то стряслось?

– В принципе, – сдержанно произнес Нейтан, – ничего особенного. Лишь куча не слишком вдохновляющих мелочей. К тому же не так давно я развелся с женой.

Последняя фраза Таню нисколько не задела. Понятно же, что такой мужчина не останется на всю жизнь один. Просто кое-кто повел себя как последняя идиотка, а кое-кто в очередной раз не упустил свой шанс. Только неясно, сейчас-то что вдруг стало не так.

– А как же дети?

– Детей нет, – признался Нейтан, но тут же поправился: – Не было. – Но, похоже, запутался еще больше, развел руками и протянул: – Ну-у-у…

Таня правильно расценила его смущение: там детей у него не было, а здесь есть. Теперь Нейтан знал и больше не желал исключать этот факт из своей действительности.

– Собственно, я и позвонила тебе… из-за нее. Из-за Эм.

18. Эмберли

После таблетки, которую ей дала мать, Эмберли еле продрала глаза. Кажется, это чертово успокоительное и сегодня еще действовало, потому что девушка могла почти безучастно вспоминать о записке, найденной в рюкзаке, на самом дне, среди ненужных бумажек, которые давно собиралась выбросить. Да и случилось это совершенно случайно.

За спинку стула зацепилась лямка рюкзака, и Эмберли рванула его не глядя. Конечно, все грохнулось, содержимое высыпалось на пол, вот тогда он и обнаружился, этот листок. И никак не понять, давно ли он там лежал и откуда вообще взялся?

«Я все принесу. Только не в школу. Не хочу, чтобы кто-то видел. Приходи в восемь вечера в недостроенное здание у реки. Ты наверняка его знаешь. Я буду там» – в шести вариантах, разными почерками. С зачеркиваниями и помарками. Похожий на черновик, на котором кто-то оттачивал навык. Но самый первый вариант записи, где еще только подбирались подходящие слова, принадлежал руке Эмберли. Во всяком случае, очень похоже. Очень! Если бы Эмберли увидела на бумажке только его, сама бы засомневалась в собственной непричастности. Или все-таки показалось?

Нужно взглянуть еще раз. Но для начала неплохо бы вспомнить, где сейчас эта записка. Вроде бы листок забрала мать и засунула к себе в карман. Надо будет спросить у нее потом.

То, что столь мелкое событие не стерлось бесследно из памяти, Эмберли восприняла как хороший знак и маленькую победу – уж слишком много всего она забывает в последнее время. Наверное, переутомление плохо сказывается на ее самочувствии: уроки-работа-уроки-работа, сидение за компьютером допоздна, мозг постоянно находится на пределе, да и нервы в последнее время тоже в постоянном напряжении. И в качестве приложения – придурок Шелдон, очередной мамашин приятель, от которого еще больший стресс.

Эмберли натянула любимую толстовку с капюшоном, ощутив себя в теплом уютном коконе, и отправилась в школу. Лишь бы сегодня не случилось ничего ужасного. Лишь бы не случилось… Вот дьявол! Эмберли застыла, будто оказалась пришпиленной к полу очередной мыслью.

Мистер Кэрриган! Оболганный учитель напрочь вылетел из головы.

Вот именно, оболганный – тут без вариантов. В том, что Саванна лгала, не возникало ни малейших сомнений.

Она любила приукрасить действительность, присочинить и всегда больше остальных верила в свои фантазии. Вспомнить хотя бы ее потуги выдать отфотошопленные липовые фотографии за настоящие: она и кинозвезда, она и поп-звезда, она звезда…

С пеной у рта Саванна доказывала, что это не подделки, это все правда, по-настоящему, и обижалась, когда ее пытались уличить в обмане. Но через какое-то время сама признавалась, довольно хихикая, как удачно над всеми прикололась.

Эмберли передернула плечами, словно замерзла. Совершенно не хотелось, чтобы из-за этой треплушки пострадал хороший человек. Ему же теперь прохода не дадут, не убедившись в виновности, осудят, обвинят во всех грехах. От работы уже отстранили, осталось только подключить СМИ. А уж если эти журналюги почувствуют запах паленого, даже намек на этот запах, от них не отобьешься, не спрячешься – раздуют огонь даже без искры.

Да, мистер Кэрриган и Саванна Барлоу вмиг стали школьными знаменитостями. Только вот с разнополярными репутациями.

Сегодня прийти на уроки одной из первых не получилось, и Эмберли сразу почувствовала дискомфорт. Школа напоминала муравейник, в котором все сновали туда-сюда, каждый по своим делам. А в центре общей суеты находилась, конечно, Саванна, возле которой уже толпилась стайка зевак, как свита при королеве, в то время как редактор школьной газетенки уже брала у нее интервью.

Саванна собирала все внимание, все сочувствие и прочее «все», что было завуалировано под громкие ахи, чмоки и селфи: зависть, злость, скрытое недоверие. Саванна решилась. Саванна первая. Саванна на волне. Даже если все ее слова только треп.

Уже глядя на то, как девица упивается сложившейся ситуацией, можно было понять, что никто ее не домогался – ни мистер Кэрриган, ни кто-либо другой. В противном случае она бы чувствовала себя не так раскованно – ей вообще было бы некомфортно привлекать к себе излишнее внимание.

Но остальные… Почему остальные ее поддерживали? Неужели никто не вспомнил, какая она врушка, любительница фиктивных сенсаций? Или само по себе появление сенсации в череде серых будней гораздо важнее, даже если она основана на чистой лжи? Главное – устроить заварушку, всколыхнуть застывшую реальность, заполучить повод для обсуждений и сплетен. Влезть, показать, насколько ты неравнодушен, деятелен, создать видимость сражения со злом. И такие пустяки, если кто-то при этом невинно пострадает.

Эмберли постаралась проскочить в класс. Ей было неприятно, даже тошнило от происходящего, но протиснуться сквозь плотную толпу оказалось трудным делом. Она чуть продвинулась вперед и словно попала в ловушку.

Ну, и куда теперь? Возвращаться назад нет смысла. С одной стороны путь преграждала группка девчонок, тесно сбившихся в кучу и перешептывающихся с таким увлечением, что никаким другим звукам, в том числе просьбам и окрикам Эмберли, к ним не удавалось прорваться; с другой стороны плотной стеной смыкались спины рослых парней. Конечно, можно было потормошить их, похлопать ладонью или даже кулаком – сильно, чтобы добиться хоть какой-то реакции. Эмберли уже так и собиралась поступить, но тут кто-то еще возник рядом и, оказавшись вплотную к ней – она прекрасно почувствовала локтем чужой бок, – остановился.

– Эй! – раздался над самым ухом знакомый голос, заставивший Эмберли повернуть голову, вскинуть взгляд.

– Может, все-таки свалите с дороги? – громко и твердо произнес Дерек, слегка оттолкнув ближайшего парня. – Дадите пройти людям, которым неинтересна вся ваша крысиная возня.

Девчонки перестали шушукаться, словно голос Дерека обладал какой-то волшебной силой, разбивающей любые преграды, и разом уставились на говорившего.

Парень, стоявший спиной к Эмберли, обернулся:

– А, Сандерс! Здорóво! – поприветствовал он Дерека.

– Делать больше нечего, кроме как этот тупой бред слушать? – возмутился тот в ответ. А возможно, выразил протест всем сразу.

– Так ведь… – неопределенно выдохнул парень, но что сказать дальше, не нашелся, а Дерек и слушать его не стал.

– Пройти дайте! – распорядился уверенно, а когда толпа перед ним расступилась, словно волны у ног Моисея, оглянулся на Эмберли: – Идем!

Та послушно кивнула и как завороженная последовала за Дереком. Только дойдя до кабинета, она наконец сообразила, что сейчас у них разные предметы и что ей надо было свернуть еще у лестницы, подняться на этаж выше.

Наверное, подобным образом она обычно и попадает во всякие ненужные ей места. Идет, подгоняемая незримой силой, слишком задумчивая или, наоборот, с абсолютно пустой головой, околдованная чужим присутствием, услышанным словом, увлеченная незначительной мелочью, а потом удивляется: «Как я здесь оказалась?»

Вот так и оказалась: Дерек сказал «Идем!» – она и пошла. Главное, с ним, а куда – неважно. А теперь под его недоумевающим взглядом ей придется возвращаться назад.

Развернувшись, Эмберли столкнулась с Одри. Та удивленно вскинула брови:

– Заблудилась?

Две девушки, шагавшие рядом с ней, опешили – ну да, она ведь обратилась к Эмберли, которую обычно даже не замечала! – и переглянулись. Впрочем, и Одри ответа на свой вопрос не ждала – равнодушно обогнув Эмберли, устремилась к Дереку, подошла вплотную. Тот по-свойски обнял ее и поцеловал в губы.

Понимая, как глупо выглядит, наблюдая за всем этим, Эмберли поспешила ретироваться – почти пробежала коридор, поднялась по лестнице.

До нужного класса оставалось каких-то метра полтора, когда из приемной директора послышался визгливый громкий голос. Эмберли невольно притормозила и оглянулась.

Высокая дама, должно быть, Таниного возраста или старше, выходила от директора. Она брезгливо кривила пухлые губы и жаловалась, что школа не оправдала ее доверия, что следовало задуматься, прежде чем отдавать своего единственного ребенка сюда, что захолустье остается захолустьем до тех пор, пока не выветрится из мозгов всех обитателей.

С последней фразой Эмберли, пожалуй, согласилась бы, если бы голос, произносивший ее, не казался настолько противным – пожалуй, и электропила звучит мелодичнее! Женщина с отвращением скривилась и тут же поймала на себе недовольный взгляд. Тот задел мельком, но сложилось ощущение, будто полоснул ее кожу острой бритвой и потом опять обратился на директора.

– Вам недостаточно слов моей дочери? Сколько сил понадобилось бедной девочке, чтобы не побояться рассказать… о ТАКОМ. А вы считаете, что этого мало?

Директор сердито забормотал: если миссис Барлоу не успела сказать все, что собиралась, он непременно ее выслушает, но за закрытой дверью, в кабинете. Потому что их беседа не для посторонних ушей, тем более не для ушей учеников, и…

Дама не дала ему договорить, опять коротко глянула на Эмберли и, будто вдохновившись, с не меньшей горячностью продолжила:

– А я считаю, что общественность как раз должна быть в курсе происходящего! Кто еще защитит наших деток, если не мы, их родители? Если школа пытается замалчивать…

Теперь перебил директор.

– Мы не пытаемся замалчивать, – возразил он твердо.

Бесполезно. Ему бы следовало заорать во всю глотку, тогда, возможно, собеседница и услышала бы его. Однако мнение все равно вряд ли бы поменяла.

– Я так не оставлю! – властно заявила она. – Если вы не примите никаких мер, я сделаю все сама.

Директор бы с радостью поступил с посетительницей точно так же, как пару дней назад поступил с Эмберли: ухватил бы за локоть, насильно втащил в кабинет, поплотнее захлопнув дверь. Но сейчас подобный номер вряд ли бы прошел без еще худших последствий. Самое большее, на что он решился, – это сурово взглянуть. Да и то не на собеседницу, а на Эмберли, которая все еще торчала посреди коридора.

Та осознала, что опять напрасно наблюдает за происходящим, торопливо преодолела оставшееся до двери расстояние, заскочила в класс, на ходу соображая, что директор назвал даму «миссис Барлоу» неслучайно. Конечно же, это мамаша Саванны! Участливая родительница явилась в школу, чтобы заступиться за бедное обиженное дитятко.

Внешнее сходство бросается в глаза, да и характеры у мамы и дочери, видимо, совпадают. Н-да, директору придется несладко. Но больше всего аукнется преподавателю английского. И Эмберли не должна оставаться в стороне! Тем более, кроме Саванны и ее мамаши, кроме остальных, готовых легко поверить в чужую вину, есть еще «Правосудие навсегда», и скамья подсудимых в ней на данный момент свободна!

Или уже несвободна? Эмберли совсем не тянет заходить в игру и убеждаться, ведь тогда получится, что дело за одним судьей. Все дожидаются, когда он объявится и вынесет приговор. Или она. Да, она!

Как бы ни хотелось развязаться с этим, забросить и забыть, сейчас Эмберли не имеет на это права. Потому что она единственная, кто в курсе всех этих жутких правил. Значит, Эмберли снова займет кресло судьи, чтобы на этот раз действительно отстоять справедливость и написать в приговоре: «Эдвард Кэрриган невиновен», и доказательства этому она тоже найдет сама.

19. Эмберли

В комнате матери опять орал телевизор. Кажется, не только у Эмберли обострились проблемы с памятью. Уже в который раз Таня уходила из дома, оставляя включенным ящик. Хотя как можно забыть про то, из-за чего буквально разрывает барабанные перепонки? Видимо, мать оглохла.

Когда Эмберли заглянула в комнату, по десятому каналу шли местные новости: девица задорного вида с красным от холодного ветра носом вела репортаж:

– Беспрецедентный случай! Родители учениц старшей школы собрались возле дома преподавателя Эдварда Кэрригана, пару дней назад обвиненного в домогательствах по отношению к несовершеннолетней Саванне Барлоу…

Эмберли убрала звук. Совсем. Хватало того, что телевизор оставался включенным. Девушка жадно изучала мелькающие перед глазами картинки: отдаленно знакомая улица, где толпа разгоряченных мамаш размахивала руками и плакатами в стиле «Долой извращенцев». Она удовлетворенно отметила, что Таня в этом безумии не участвует. Да той бы и в голову не пришло.

Мать Саванны, интервьюируемая красноносой репортершей, наслаждалась своей минутой славы. Должно быть, чувствовала себя звездой, которой буквально несколько минут назад вручили Оскар. Да и все эти ненормальные из ее группы поддержки – наверняка домохозяйки, изнывающие от безделья, – не забывали время от времени разворачиваться к камере и мило улыбаться в объектив.

Происходящее смотрелось нелепо, но смеяться не хотелось. В груди Эмберли параллельно зарождалось гадостное чувство: подобный цирк легко может обернуться настоящей травлей. Пока задействована небольшая группка долбанутых теток, но их безумие заразно. Кто-то ведь действительно поверит их выкрикам и лозунгам на плакатах, кто-то примкнет к ним так, от скуки, кто-то посчитает, что тоже обязан поучаствовать в борьбе со «злом», ссылаясь на гражданский и общечеловеческий долг.

Глядишь, и уже соберется огромная толпа, не знающая, как умерить свой пыл и энтузиазм, жаждущая реальных действий. И достаточно будет одного красноречивого и прозвучавшего в нужный момент призыва, как она ринется… куда? зачем? Да куда угодно, зачем угодно! Кто-то, для большего эффекта или распалившись по-настоящему, швырнет в окно камень, и следом полетит целый град камней. Думать не будут. Потому что незачем думать, когда неудержимо хочется что-то делать. А каково тому, кто сейчас находится внутри дома? Все это слышать, видеть и понимать.

Эмберли опять внимательно уставилась в экран телевизора. Если репортерша сказала, что митинг проходит около дома мистера Кэрригана, значит, вполне можно вычислить, где тот живет.

Словно по заказу камера съехала немного в сторону, фокус сместился на дальнюю перспективу, и в кадре мелькнула табличка с адресом. Эмберли успела разглядеть номер дома. Прекрасно! Хотя сам репортаж – редкостное дерьмо! Но и от него можно получить пользу.

Эмберли выключила телевизор, достала из рюкзака лэптоп и уселась на кровать матери. Порылась в сети, разыскивая новости с тегами «Кэрриган» и «Саванна Барлоу», второй раз пересмотрела репортаж, нашла дом учителя на карте и сделала несколько скринов маршрута для себя.

Она должна с ним поговорить, узнать, что же произошло на самом деле, ведь никаких домогательств и быть не могло. Тогда с какой целью Саванна устроила всю эту шумиху? Наверняка же не просто для того, чтобы привлечь к себе внимание.

Привычным движением Эмберли засунула лэптоп обратно в рюкзак, натянула теплую толстовку, в прихожей сдернула с крючка куртку и тоже надела на себя, чтобы не замерзнуть на холодном ветру. Вдруг эти ненормальные еще не убрались, а заходить в дом при них, да еще под прицелом всевидящего ока новостной камеры, девушка не собиралась. Закидывая рюкзак за плечи, она случайно глянула в висящее возле вешалки зеркало.

Обычно Эмберли проскакивала мимо, не задерживаясь, и только мать могла подолгу вертеться перед ним, прежде чем выйти наружу. Ей-то было чем любоваться, а Эмберли и смотреть-то особо не на что: обычная, ничем не примечательная девушка, а если натянуть на голову капюшон, то сразу и не определишь, какого она пола. Вполне сойдет за хлипкого паренька лет пятнадцати – одного из множества других, таких же невзрачных и серых. Совсем как…

Что-то неприятно царапнуло в груди. Эмберли мотнула головой, отгоняя еще не оформившуюся мысль – нечего ерундой мозги загружать, идти на поводу у смутных ощущений! – и шагнула к выходу.

В дополнение к порывистому ветру на улице моросил дождь, совсем мелкий, но достаточно плотный. Воздух насквозь пропитался влагой, и теперь ею заполнялось все остальное. Эмберли бы проехала пару остановок на автобусе, но, как назло, тот ходил редко. Ждать пришлось бы под открытым небом, а погода такая, что даже за десять минут вымокнешь насквозь. Поэтому, отбросив навязчивые ассоциации, ей пришлось закрыться от дождя капюшоном и, перевесив рюкзак на одно плечо, чтобы было удобней достать оттуда лэптоп и свериться со скринами, девушка направилась к дому мистера Кэрригана, по пути размышляя, с чего начать разговор.

Наверное, в первую очередь следует сказать, что она не верит Саванне, потому что та трепло. Резко? Зато правдиво. А во-вторых…

Эмберли придумывала фразы и возможные ответы на неудобные вопросы. Наверняка учителю будет приятно или, по крайней мере, станет чуть легче от осознания, что он не один, что есть человек, готовый помочь ему, верящий, понимающий. Они и раньше находили общий язык, и Эмберли порой ловила себя на мысли: «Неплохо было бы иметь такого отца, как мистер Кэрриган». И, развивая подобную фантазию, даже забегала чуть дальше: а вдруг это он и есть?

Сколько учителю лет, Эмберли наверняка не знала, но понимала, что где-то в пределах от тридцати до сорока. Он, должно быть, как раз ровесник Тани. Внешне очень даже симпатичный, еще и умный. А из редких адекватных откровений матери напрашивался вывод, что ее парень был именно таким.

Ни имени его, ни фамилии Таня ни разу не упоминала. Отмахивалась, мол, незачем их знать, если все равно Эмберли никогда не увидит своего папашу, ведь тот о существовании собственной деточки даже не подозревает. А в школьном ежегоднике, сохранившемся с той поры, столько фотографий парней – выбирай любого, с кем найдешь хоть маленькое сходство или кто больше приглянется. Только мать все равно не признается, угадала или нет.

А между прочим, у мистера Кэрригана глаза светло-голубые с золотистыми вкраплениями, совсем как у Эмберли. Хотя, скорее всего, он немного младше Тани, а не старше, как должно было быть.

Срезая путь, девушка завернула в узкий переулок. Заброшенная водонапорная башня возвышалась над обшарпанными одноэтажными домишками. Эмберли передернула плечами, подумав о том, что кто-то живет еще хуже, чем они с матерью.

– Косяк есть? – гнусавый голос, неожиданно раздавшийся за спиной, напугал, заставил нервно дернуться и оглянуться.

Парень ее возраста, только вот видок у него, будто несчастный сбежал из какого-нибудь столетнего заточения: синяки под выцветшими глазами, а сам бледный как смерть.

– Не курю, – пробормотала Эмберли и поспешно отступила.

– Так и не ходи тут, раз не куришь, – гнусавый раздосадованно махнул рукой и исчез. Буквально только что был за спиной – и нет. Нырнул в скрытую дыру в штакетнике, не иначе.

Едва ли не бегом миновав эту улочку, Эмберли вышла на порядком вытоптанный пустырь, где были лишь горы песка и булыжников с редкой колючей порослью. Тоже не слишком привлекательное место, лучше и здесь не задерживаться! И вообще больше не пытаться срезать заранее намеченный путь. И только оказавшись на широкой улице уже вполне приемлемого вида, Эмберли наконец-то успокоилась.

Здесь дождя не было. Или не только здесь? Пока искала подходящие слова для разговора, пока пробиралась задворками, девушка просто не заметила, как он закончился. С ней всегда так. А местечко, куда она попала, тоже не самое оживленное. Даже не улица – дорога, вдоль которой нескончаемо тянулся забор, а перед ним – зеленая аллейка. Зато вдалеке по узенькой дорожке среди деревьев мелькали силуэты фанатичных бегунов.

Целеустремленно шагая вперед, девушка не заметила, как со спины ее нагнал кто-то и резко дернул за рюкзак. Возможно, это был тот самый, гнусавый.

Эмберли инстинктивно схватилась за лямки.

Нападавший был ощутимо сильнее и наглее, но и Эмберли не думала сдаваться. В рюкзаке – полжизни.

– Отпусти, дура! – рявкнул вор.

Она не ответила.

Тратить на это силы, уже и так почти покинувшие ее, не хотелось. Сердце подкатило к горлу и бухало там вместо бомбы с часовым механизмом. Руки внезапно сделались ватными и потными, рюкзак трещал. Внутри него лэптоп, куча всякой нужной мелочи – за подобное добро можно выручить от силы пару баксов, но ведь вор этого не знал. Должно быть, он проследил за Эмберли, решив, что та окажется легкой жертвой.

Какая-то неловкая секунда, и лямка выскользнула из пальцев. Нападающий громко присвистнул и помчался вперед. Только убежать далеко ему не удалось. Один из бегунов, которых Эмберли заметила на аллее, с размаху сшиб вора, поднял за шкирку, отобрал рюкзак – и все это буквально за несколько мгновений.

Дерек! Опять Дерек. Словно ангел-хранитель, появляется в самый нужный момент и спасает. А она его издалека даже не узнала.

Подошел, протянул рюкзак, процедил сквозь неровное дыхание:

– Я же предупреждал, не связывайся со всякой швалью.

Объяснить ему, что она ни с кем и не связывалась, у Эмберли вряд ли получилось бы. Ровно так же, как и тогда, с Купером. В присутствии парня слова разбегались и дыхание перехватывало.

– Спа-сибо! – только и смогла выговорить она, но запнулась даже на единственном слове.

– Не за что, – Дерек улыбнулся одним лишь уголком губ и оглянулся по сторонам.

Она повторила его движение.

Вора и след простыл, и, видимо, это вполне удовлетворило парня. Он махнул Эмберли рукой, поправил наушники и побежал к одному ему видимой цели, а девушке осталось только вздохнуть и тоже двинуться дальше. Уж у нее-то цель вполне определенная.

В данный момент у дома мистера Кэрригана было безлюдно и тихо, только основательно затоптанный край газона подтверждал, что идиотский репортаж и еще более идиотский пикет из возмущенных мамаш Эмберли не приснились. Хотелось надеяться, что не только дождь, но и полиция вмешалась, заставила этих ненормальных убраться восвояси, и теперь они больше сюда не сунутся.

Но все-таки девушка остерегалась приближаться к нужному ей дому, поэтому немного поболталась чуть поодаль, приглядываясь к окружающей обстановке, пытаясь отыскать тайных наблюдателей, но так и не обнаружила ничего подозрительно.

Для начала Эмберли просто прошла мимо, вдоль по тротуару до соседнего участка, потом вернулась и только тогда ступила на тропинку, ведущую к крыльцу с табличкой «14», поспешно дошагала до дверей и отыскала кнопку звонка.

Девушка надавила на нее раз, другой, а потом стала жать на нее снова и снова. Кажется, звонок уже начал хрипеть, но мистер Кэрриган и не думал открывать, хотя наверняка находился дома.

Почему? Неужели он считал, что Эмберли тоже пришла его обвинять? Или, возможно, он не был уж так невиновен, если прятался даже от нее?

В очередной раз, накрыв кнопку пальцем, девушка решила, что, если дверь не откроется прямо сейчас, она уйдет, и тогда будет совершенно непонятно, как действовать дальше и что вообще думать. Но дверь открылась. Точнее, приоткрылась, совсем чуть-чуть.

– Уходи, Эмберли, – произнес мистер Кэрриган в образовавшийся просвет.

Голос спокойный или скорее безразличный, лишенный интонаций. Взгляд немного сумрачный и усталый.

– Я только хочу поговорить, – Эмберли уперлась ладонью в дверь, но та не поддалась, а мистер Кэрриган качнул головой и чуть слышно хмыкнул.

– Зачем? Ты же понимаешь, что твой приход могут расценить как угодно. А ни мне, ни тем более тебе лишние проблемы ни к чему. Поэтому уходи.

– Хорошо, – согласилась Эмберли. – Но тогда просто скажите. Точнее, подтвердите: Саванна врет? Ничего такого ведь не было?

Последняя фраза даже не получилась вопросом, скорее утверждением, но учитель не торопился с ответом. Он посмотрел отрешенно, его рука, придерживающая край двери, дрогнула.

«Сейчас захлопнет перед носом», – подумалось Эмберли. Но мистер Кэрриган на секунду опустил глаза, потом опять глянул на девушку и произнес:

– Не было.

– Тогда зачем она все это выдумала? – торопливо выдохнула Эмберли и на всякий случай сильнее надавила на дверь, чтобы та все-таки не закрылась. Конечно, это не совсем правильно, но ей обязательно надо узнать.

Учитель помолчал несколько мгновений, сверля ее взглядом, видимо, решая, как поступить. У него бы хватило сил отпихнуть Эмберли и запереться в доме, но он не стал этого делать.

– Вероятно, из-за оценок, – произнес безучастно. – Из-за «F» за несколько последних работ. Она требовала исправить, а я не стал. И тогда пообещала, что я еще пожалею.

Да, это в духе Саванны – Эмберли ни капли не сомневалась. Судя по ней, судя по ее мамаше и по сегодняшнему пикету у дома.

– Тогда почему вы все это не рассказали? – воскликнула она. С негодованием. С изумлением.

Мистер Кэрриган усмехнулся несколько снисходительно и тихо вздохнул:

– Я рассказал. Но это тоже всего лишь слова, которые требуют подтверждения.

– Но… – начала было Эмберли, но тот не дал ей договорить.

– А теперь уходи. Хватит. Тем более ты мне пообещала, что уйдешь, – твердым голосом проговорил учитель. Толкнул от себя дверь, и Эмберли не стала мешать.

Только выкрикнула, пока та еще не закрылась:

– До свидания! – А потом добавила вполголоса: – Но я это так не оставлю.

20. Эмберли

Эмберли не стала рисковать – добираться до дома пешком, собирая новые приключения. Села на автобус и спокойно доехала до нужного ей квартала. В голове, поставленной на автоповтор аудиозаписью, прокручивался разговор с мистером Кэрриганом.

Это жутко несправедливо! Саванна перешла все допустимые границы, и стоп-слово произнесено. Пусть и слишком тихо.

Хорошо, Эмберли скажет его громче. Так, чтобы быть услышанной, так, чтобы до Саванны непременно дошло. Она знает, как это можно сделать.

Вовремя вспомнилась Надин, продавщица из магазина, и ее рассказ об угрозах в сообщении. Та не представляла, кто его написал, и все равно не посчитала пустым розыгрышем, а жутко испугалась. Неизвестный предупреждал: если она не признается сама в том, что без спроса берет из магазина дорогие вещи, пусть и на время, об этом узнает ее руководство. Может, и с Саванной стоит поступить так же? Во всяком случае, с Надин же сработало.

Конечно, этот повернутый на мнимой борьбе за справедливость разработчик – не самый лучший пример для подражания, его методы ужасны и неприемлемы. Все! Кроме последнего. Тут он поступил вполне человечно, и Эмберли могла бы воспользоваться тем же способом, чтобы вывести обманщицу на чистую воду. Могла бы, ведь правда?

Оказавшись в своей комнате, Эмберли в первую очередь подскочила к компу, нажала на пуск и еле дождалась, пока тот загрузится. На экране одна за другой загорались привычные надписи, мелькали логотипы, а потом…

Эмберли пораженно уставилась на экран. На заставке рабочего стола мерно покачивались весы Фемиды: на одной чаше лежали белые камни, на второй – черные. Над ними медленно кружило перо цвета воронова крыла. Куда упадет? Что перевесит?

Холодок пробежал по спине. Задвигаемые в угол сознания мысли ожили и забились агонизирующими птицами.

Разработчик – маньяк? Сумасшедший? И что все это значит? Послание? Или предупреждение? И как вообще он мог залезть к Эмберли в компьютер? Он что, приходил сюда, в ее дом, в ее комнату? Он…

Колени ослабли. Эмберли даже забыла, для чего именно включила компьютер. Ни мыслей, никаких других ощущений – только жуткий страх, мерзкое липкое состояние беспомощности и отчаяния.

В прошлый раз так вовремя объявилась Таня, но сейчас матери не было дома, и ей даже не позвонить, потому что у Эмберли нет мобильника. Ей всегда хватало компьютера и верного лэптопа.

Девушка глубоко вдохнула.

Когда накатывает паника, главное – правильно дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Медленно и глубоко. Не заостряя внимание на том, что воздух пропитан ядовитыми испарениями отчаяния и страха, что в организме отключились все базовые инстинкты и перед глазами плавают мутные пятна и что, даже сидя на стуле, удерживаешься с трудом. Так и тянет вниз, в темноту беспамятства.

Это только картинка, обои для рабочего стола. Поменять ее – пара минут. Даже, пожалуй, гораздо меньше. Эмберли сама могла это сделать, а потом забыть.

Могла. Только зачем? И когда?

В последний раз она включала комп, чтобы зайти в игру и высказать разработчику в полной мере все то, что он заслужил. В тот вечер на рабочем столе стояла привычная глазу заставка – морской пейзаж с уплывающим вдаль кораблем. Никак не весы и камни.

Надо рассуждать логически. Вирусная программа? Глюк системы? Вполне вероятно. Покликав мышкой и нажав на системные кнопки, Эмберли быстро выяснила время предпоследнего запуска компьютера. Это был совсем другой день, другое время, а вовсе не то, что она предполагала. А еще – она никак не может вспомнить, чтобы тогда включала его! Хотя «не помнит» и «не включала» – разные вещи. Особенно это актуально сейчас, после того послания Куперу Швайгману, один из вариантов которого был написан почерком Эмберли.

Дыхание восстановилось, но теперь свело живот.

Черт! Как больно-то!

Девушка еле добежала до туалета и выползла из него не раньше чем через полчаса, зеленая и ослабевшая. Рухнула на постель, скинула тесные джинсы и толстовку и отключилась, будто кто-то нажал на волшебный рычажок с надписью «off».

Разбудил ее хлопок входной двери.

Мать? Или кто-то другой?

С головой нырнув под одеяло, словно ребенок, ждущий появления чудовища, Эмберли замерла, но, услышав знакомые шаги и покашливание, расслабилась.

– Эм, ты дома? – крикнула снизу Таня.

Чтобы не щеголять в одних трусах (а вдруг там, внизу, и долбаный извращенец Шелдон!), девушка натянула шорты и выглянула из своей комнаты.

Странно, что матери вдруг стало интересно, где находится ее дочь. Пожалуй, такого не было уже очень давно, если вообще когда-либо было.

– Да, – отозвалась Эмберли, краем глаза замечая, что экран компьютера по-прежнему горит.

Теперь уже картинка на мониторе не так пугала. Пожалуй, Эмберли слишком сильно из-за нее разнервничалась. Мало ли, кликнула куда-то правой кнопкой мыши и промазала – случайно установила картинку на заставку.

– Есть хочется, – пожаловалась мать, остановившись на лестнице.

Эмберли голодной себя не чувствовала, поэтому только неопределенно пожала плечами. Да и Таня, если была на работе, вполне могла перекусить там. Или она опять болталась неизвестно где, пьянствовала со своим придурком-приятелем? Хотя вроде бы выглядит она вполне трезвой и даже не слишком помятой, как обычно.

– Может, пиццу закажешь? – предложила мать. – А я пока приму душ. День был какой-то…

Договаривать она не стала, просто махнула рукой, но Эмберли мысленно с ней согласилась.

Да уж, точно. Какой-то.

– Закажу, – крикнула она, села перед компом, вздохнула, как перед прыжком в воду, и вышла в сеть.

Быстро оформив доставку пиццы на имя матери, Эмберли решила проверить почту. Что там? Несколько предложений по тестированию игр. К счастью, все от известных разработчиков и на привычных условиях. А еще куча стандартной рекламы и спама. Фух, ничего страшного.

Может быть, больше не связываться с этим «Правосудием навсегда»? Сделать вид, что ничего этого не было, забыть. И плевать на обещанный гонорар.

Но когда в дверной звонок позвонили, Эмберли инстинктивно сжалась в комок и сама удивилась своей мгновенной реакции. Поняла, что слишком боится за мать, за свою жизнь, за свои мечты. Таня по-прежнему торчала в душе, фальшиво напевая какую-то развеселую байду под шум воды и предполагая, что никто ее не слышит, поэтому пришлось тащиться вниз самой.

Лестница показалась настолько длинной, будто вела в преисподнюю. Или Эмберли нарочно тянула время и шла слишком медленно, в надежде дождаться Таню – вдруг мать успеет выскочить до того, как она спустится. Пространство странно исказилось, привычный дом словно растворился в тенях, остались лишь ступеньки и входная дверь.

– Кто? – не открывая, громко спросила Эмберли.

– Доставка пиццы, – донесся приглушенный голос, который как-то странно подействовал – захотелось расслабиться и довериться.

Лишь повернув ключ, девушка сообразила почему: голос показался знакомым. И не просто знакомым. Дерек в униформе курьера смотрелся не менее потрясающе, чем в спортивном костюме или в обыденной одежде. Он с удивлением уставился на Эмберли, а ту, в свою очередь, окатило волной смущения.

Боже! Как она выглядит в топике на бретельках, одна из которых предательски сползла с плеча, и коротких шортиках? Нужно было хотя бы накинуть куртку, проходя мимо вешалки. А сейчас такое ощущение, будто Эмберли стоит перед Дереком обнаженная.

– Привет! – судорожно сглотнув, произнес парень, выставил перед собой коробку как щит, потом громко выдохнул и, кажется, немного пришел в себя. – Точно! Ты ведь тоже Мэдисон. А Таня – это?

– Моя мама, – торопливо пояснила девушка и ухватилась за пиццу, как за спасательный круг.

– Ясно, – кивнул Дерек.

Теперь они держали коробку с двух сторон.

– Подожди, пожалуйста, я принесу деньги, – пролепетала Эмберли, как последняя дура с расплавившимися мозгами.

Как она собиралась принести их, если не могла заставить себя разжать руки? Сейчас коробка хотя бы закрывала голые ноги. А если она отпустит ее и отправится за деньгами, Дерек во всей красе увидит едва прикрытый шортиками зад.

Существовала еще смутная надежда, что вот-вот из душа выйдет мать и расплатится, но… везенье и Эмберли – несовместимые понятия.

– Сегодня у нас акция, – парень говорил, а сам будто ощупывал взглядом пространство за спиной девушки, перебегая от одной стены к другой, с потолка на пол. – При заказе онлайн одна пицца бесплатно.

– Но я и заказала только одну, – губы у девушки стянуло, словно от мороза.

– Ну, вот, – Дерек кивнул, – значит, она бесплатно.

Он так резко отпустил коробку, что Эмберли едва ее не выронила. Потом быстро развернулся и широко зашагал к машине, а девушка осталась стоять с бесплатной пиццей в руках, как каменное изваяние на пустующей площади. И только когда машина Дерека скрылась за углом, она сообразила, что на улице вообще-то далеко не лето.

Поежившись, Эмберли захлопнула дверь ногой и прошла на кухню. Положила коробку на стол и, вытащив рекламную листовку, принялась читать: «Внимание: акция! Сегодня при одновременном заказе двух пицц третья в подарок». Значит, акция и правда проводилась, только вот заказ Эмберли не подходил под ее условия.

Ну и что это значило? Дерек пожалел ее? Решил, что она живет в нищете и не в состоянии заплатить даже за пиццу? Конечно, Эмберли же сразу вцепилась в коробку, вместо того чтобы приготовить деньги. Еще и оделась, как дешевая потаскушка, соблазняла сползшей бретелькой.

Хоть прямо сейчас беги забирай документы из школы, ведь там легче легкого снова столкнуться с Дереком. А теперь ей стыдно даже поднять на него глаза, не то что разговаривать.

Аппетита и до этого не было, а сейчас, после обидного осознания, что Дерек относится к ней, как к жалкой нищебродке, пицца показалась не более чем рыхлой лепешкой из теста с жирным тошнотворным наполнением. Не просто есть, смотреть противно!

– Что у нас тут? – Таня спустилась и, вытирая волосы, подошла к столу. Торопливо подхватила кусочек. – Ммммм, как вкусно. – И вопросительно посмотрела на дочь: – А ты почему не ешь?

– Я у себя. – Эмберли положила кусок на тарелку – так, для вида – и ушла в свою комнату.

Горевший в темноте экран привлек к себе внимание, однако теперь заставка не пугала совершенно. По сравнению с тем, что теперь о ней думал Дерек, проблема с неизвестным чокнутым разработчиком – всего лишь полный отстой!

Плюхнувшись на стул перед компьютером, Эмберли задвинула тарелку подальше, прикрыла листком бумаги, чтобы не так сильно раздражал запах, и вышла в сеть. Переживания переживаниями, но надо было разобраться с этой Барлоу.

21. Эмберли

Эмберли нашла аккаунт Саванны: сплошные селфи, в том числе и то, с Дереком на вечеринке. Гламур, сердечки, модные тренды, масса клубной музыки, заявления в стиле «книги дерьмо», «бери от жизни все, что хочешь», «перед красотой не устоят и скалы». Ну-ну.

Писать со своей странички Эмберли посчитала неэффективным. По сути, она никто. Такая же ученица, еще и из местных лузеров. А Саванну надо припугнуть, и ничто так сильно не страшит, как неопределенность и неизвестность, загадочное имя отправителя, по которому ни за что не вычислить, кто он.

Создать фейковый аккаунт и отослать сообщение с него – не проблема. Осталось только выбрать подходящее имя.

Что бы придумать?

Когда-то в детстве Эмберли увлекалась мифологией. Толстая книга, принадлежавшая еще дедушке, до сих пор жила на одной из полок. Надо отыскать кого-то, связанного с наказанием.

Маат? Юстиция? Фемида? Пожалуй, слишком. Дикé?

Имя понравилось Эмберли: резкое и твердое. В древнегреческой мифологии Дикé была орой, богиней правды, а ее атрибутом служили весы – символ мирового равновесия и порядка. Да, видимо, разработчик тоже увлекался мифологией. Дикé следовала за преступником и пронзала его мечом.

Девушке на миг стало холодно, будто в дом ворвался ледяной северный ветер, налетел, пробрал до костей, но она взяла себя в руки. Нельзя отвлекаться от поставленной цели.

Итак, Дикé.

Открыв созданный профиль, Эмберли не стала оригинальничать и вместо аватарки загрузила ту самую картинку с весами. А потом написала в личке коротко, особо не изощряясь и не вдаваясь в детали: «Я знаю, что ты лживая тварь».

Сообщение было прочитано почти сразу, и тут же Дикé оказалась в «черном списке».

Ну еще бы! Никто и не сомневался! Но неужели Барлоу думает, что этим решила проблему? Обойти блокировку для Эмберли не составит труда: много времени не займет, больших усилий не потребует.

Следующим полетело: «От меня так просто не спрячешься. А правда все равно вскроется».

И это прочитано. Значок «онлайн» возле имени Саванны мгновенно исчез.

Что, испугалась? Уже не получается беззаботно трепаться в чатике? О-о-о, а получится ли спокойно уснуть?

И что еще она может сделать?

Неожиданно Эмберли почувствовала зверский голод, жадно втянула по-прежнему витавший по комнате запах сыра и копченостей, и сразу рот наполнился слюной – еще чуть-чуть, и закапает через край. Кусок пиццы, задвинутый подальше, уже не казался таким отвратительным, и Эмберли надкусила его. Легкая острота приятно защекотала язык, быстрые углеводы тут же принялись активно перерабатываться в желудке и превратились в очень полезную для мыслительного процесса глюкозу.

Мистер Кэрриган говорил, что рассказал про оценки и угрозы Саванны. Кому? Скорее всего, школьному руководству. И какие им нужны еще подтверждения? Неужели они не верят?

Значит, Эмберли тоже пойдет и подтвердит, какая Барлоу врушка, сообщит про все ее смонтированные фотки и прочие выдуманные истории, покажет миллионы селфи на ее страничке, все ее статусы, говорящие сами за себя, и прочее. Директору.

Или, может, для начала отправиться к мисс Хетчет? Не напрасно же та протирает стул школьного психолога и постоянно вещает вкрадчивым голоском: «Ты можешь обращаться ко мне по любому поводу, если у тебя возникнут какие-нибудь сложности и сомнения».

Вот. У Эмберли действительно накопилась куча сложностей и сомнений, так пусть мисс Хетчет поможет их разгрести. Но уже утром, а сейчас…

Девушка с сожалением проглотила остатки пиццы. Хотя есть еще надежда, что мать не оприходовала остальные.

Высунувшись из комнаты, Эмберли услышала, как Таня разговаривает с кем-то по телефону. В ее голосе звучали довольно непривычные нотки, прежде ей не свойственные, – как будто она изо всех сил хотела казаться бесстрастной, но у нее это плохо получалось.

Ну и наплевать! Пусть мать треплется с кем хочет. Эмберли не станет ей мешать, не пойдет вниз. И вообще, нажираться на ночь вредно, будут сниться кошмары. А сейчас жизнь и без того сплошной кошмар.

Спалось… ни хорошо, ни плохо. Просто спалось. И утро было, каким ему и положено быть в это время года, – темным, промозглым и безрадостным. Эмберли понятия не имела, что будет делать, если натолкнется на Дерека в стенах школы – как после вчерашнего смотреть ему в глаза? – но зато хорошо представляла разговор с мисс Хетчет.

Вместо завтрака девушка предпочла проглотить успокоительное. Сердце вытворяло в груди черт-те что, а в животе не порхали бабочки, как любят описывать в слащавых романчиках для девиц типа Барлоу, а мерзко сжималось. Эмберли заперла дверь в свою комнату на замок, повернула ключ единожды. Если кто-нибудь в ее отсутствие зайдет, она сможет узнать, потому что тот, другой, наверняка постарается закрыть до конца, сделав три оборота.

Оказавшись на улице, она привычно осмотрелась по сторонам. Вдалеке у обочины стоял кроссовер. Тот же или нет, девушка не разглядела, а, опустив голову, направилась в противоположном направлении. Придется обойти квартал, чтобы добраться до школы, а это время – чертово время, которое можно было потратить на что-нибудь более полезное!

В школе уже толпился народ. Не так, чтобы много – все-таки до занятий оставалось не пять минут и даже не пятнадцать, – однако Эмберли снова ощутила дискомфорт. Так, может, не откладывать на потом, а прямо сейчас нагрянуть к директору? Или все-таки лучше начать с мисс Хетчет? К той попасть легче.

Нужно рассказать ей, что узнала от Кэрригана, но выставить это так, будто сама лично слышала его разговор с Саванной: про исправление оценок, про предложенные деньги, про угрозу.

Да! Так, пожалуй, будет правильнее.

Эмберли уверенно двинулась по коридору, а повернув за угол, едва не налетела на Одри, идущую навстречу.

– Привет! – произнесла та первой. Впрочем, неудивительно: вокруг же не было никого из знакомых. И притормозила, будто собиралась продолжить разговор.

Пришлось и Эмберли остановиться.

– Все нормально? – поинтересовалась Одри.

Наверное, вспомнила про предыдущую встречу, когда наткнулась на Эмберли, сидящую на корточках в одном из школьных закутков с лэптопом в трясущихся руках.

– Угу, – коротко подтвердила та.

Хотя, конечно, не нормально. Совсем не нормально. Но подробно объяснять некогда, и уже давно Одри не тот человек, с которым бы хотелось делиться своими проблемами и тайнами.

Эмберли нетерпеливо глянула через плечо бывшей подруги, но сбегать не решилась. Кажется, та еще о чем-то хотела спросить, потому что посматривала задумчиво и наконец выдала:

– А почему ты так одеваешься? Как парень.

Ну да, одежда на Эмберли не слишком женственная и стильная – мешковатые штаны и любимая толстовка, – но она и раньше не заморачивалась по поводу того, как выглядит. У нее нет стремления производить впечатление на всех подряд или вызывать завистливые взгляды других девушек.

– Пытаешься выдать себя за кого-то другого?

– Нет, – Эмберли равнодушно пожала плечами. – Просто удобно.

Если честно, она даже не до конца понимала, что хотела сказать этой фразой Одри, но и желания не возникло разбираться в подобном прямо сейчас. И Эмберли все-таки рванула с места, бросив в свое оправдание чуть виноватое:

– Ладно. Мне надо бежать.

В дальнем крыле школы, где располагалась каморка психолога, было пустынно и тихо, словно в больнице, в каком-нибудь отделении для тяжелобольных. Эмберли осталось несколько шагов до нужной двери, как та распахнулась, и тишину коридора разорвали в клочья истеричные выкрики:

– Я не вру! Как вы смеете?

Из кабинета выскочила Саванна, раскрасневшаяся, злая, растрепанная, с перекошенным лицом – то ли от злости, то ли от страха. Она почти сбила Эмберли с ног.

– Саванна! – раздалось следом.

Теперь из кабинета выскочила мисс Хетчет. Она пораженно застыла, увидев Эмберли, и едва не раскрыла рот. Но та не стала слушать, что сейчас скажет психолог: планы резко изменились. К черту директора, к черту кого бы то ни было! Лучше сразу взяться за Саванну, раз уж та так удачно подвернулась ей горяченькой – пока на взводе, пока не держит себя в руках.

Эмберли крутанулась на месте и крикнула в спину убегающей:

– Эй, Барлоу! Стой! – и тут же ринулась следом.

Саванна не услышала. Скорее всего, сознательно не остановилась и даже ни на йоту не сбавила шаг.

Эмберли нагнала ее, ухватила за локоть:

– Стой!

– Чего тебе? – Саванна резко развернулась, дернула рукой, желая избавиться от цепкой хватки. – Отвали!

– Поговорить надо, – четко и твердо произнесла Эмберли. И она не предлагала, не просила – она ставила в известность перед неоспоримым фактом. А чего там желает Барлоу – не имеет значения!

– Не буду я с тобой разговаривать. – Саванна опять дернулась, попыталась глянуть презрительно, свысока, но что-то плоховато получилось. Только лицо болезненно сморщилось.

– Будешь! – решительно выдохнула Эмберли и сильнее стиснула чужой локоть.

Она почти никогда так себя не вела. Разве что в стычках с матерью или с ее дружком Шелдоном, когда тот слишком доставал. С ним вообще по-другому нельзя. А тут получилось само собой. Наверное, из-за событий последних дней, от вечного напряжения, скопившихся внутри отрицательных эмоций. Страха не было, неуверенности и смущения тоже. Как и жалости.

Эмберли толкнула Саванну к стене, придвинулась почти вплотную, посмотрела в глаза, точнее, прямиком в расширившиеся зрачки – хотелось бы думать, что от страха, – и еще сильнее сжала пальцы на руке Барлоу.

– Отпусти! Больно же! – заверещала та.

– Отпущу, – холодно пообещала Эмберли. – Но только если признаешься. Вот прямо сейчас пойдешь и признаешься! Насчет мистера Кэрригана. Что дело в оценках. Что ты сама… сама его доставала. А он даже не думал тебя домогаться. Все это наглая ложь!

– А если и ложь? – с вызовом воскликнула Саванна. – Тебе-то что? Или, может… это ты с ним спишь? У тебя же по английскому сплошные «отлично». – Ее прорвало, она уже не могла остановиться, захлебывалась словами: – Как это у тебя получается? Ни в чем не отказываешь? Ублажаешь, как можешь? И что же он предпочитает? Наверное…

– Заткнись! – прорычала Эмберли. Тряхнула скатывавшуюся в истерику девицу так, что та затылком приложилась к стене. – А просто учить не пробовала?

– Умная, да? – визгливо выкрикнула Саванна, со злостью глянула на Эмберли и тут же с безнадежным отчаянием выдохнула обреченно: – А я дура! Родители вечно орут, что у меня мозгов нет, что я ни на что не способна. Задолбали уже! А ему… какая ему разница? Ну ставил хотя бы «D», как будто кто-то за ним проверяет. Я бы ему заплатила. Я же предлагала, по-хорошему предлагала. А он уперся. Урод! А теперь сам виноват!

Откуда-то со стороны раздался тихий кашель. Эмберли и Саванна разом вздрогнули, завертели головами. Мисс Хетчет стояла у ближайшего выступа в стене и, видимо, давно.

Наверняка она пошла следом за Эмберли, но не поторопилась вмешаться, зато все услышала. Увидев ее, Саванна сразу поникла, сдулась, словно развязавшийся воздушный шарик. Эмберли прямо почувствовала, как она обмякла, будто из нее выпустили часть жизненных сил, а психолог приблизилась неторопливо и неслышно, даже каблуки не цокали по полу, как обычно.

– Саванна, милая, – проворковала душевно и почти с нежностью. – Пойдем-ка со мной.

На какое-то мгновение Эмберли даже ощутила сочувствие. Пока не наткнулась на переполненный жгучей ненавистью взгляд. Ну конечно! В плохих оценках Саванны по английскому был виноват мистер Кэрриган, а в ждущих ее неприятностях – не иначе как Эмберли.

Эта девица ничего не поняла. И не поймет никогда. Она всегда будет врать и выкручиваться, искажать факты в свою пользу. Она не видит в этом зла, не осознает, что ее ложь причиняет вред другим, что слова способны взрастить в чужой душе боль и даже уничтожить ее.

Трепло. Обычно добавляют «жалкое». Но где уж? Если пустое вранье может искалечить чью-то жизнь.

Эмберли стало тошно. Меньше всего хотелось сейчас тащиться на уроки, особенно на предстоящую математику. Сидеть там как ни в чем не бывало, слушать старческое бормотание мистера Роуэна. Лучше уж для полного погружения в мерзость зайти в игру и обнаружить, что чокнутый разработчик вдохновился школьным трешем и на скамье подсудимых оказался не кто иной, как Эдвард Кэрриган, растлитель несовершеннолетней Саванны Барлоу.

22. Посланник Дикé

Все становится на свои места. Мы с судьей на одной волне, и значит, я не ошибся в выборе. Впрочем, я почти не сомневался: она обязательно вернулась бы в игру, потому что уже достаточно крепко сидит на моем крючке. Это слишком притягивает и будоражит, когда в твоей власти возможность уравновесить справедливость и несправедливость в мире. От подобного не отказываются легко.

Баланс все чаще нарушается, все чаще перевешивает чаша с черными камнями. Угольная сторона человеческой души выставляется достоинством: люди изворачиваются, подставляют соседей, друзей, приятелей и с каждым разом чувствуют себя все более правыми. Таков закон сильного. Но проигранный бой не означает проигранную войну. Вдвоем мы восстановим равновесие.

Люди должны понять, что все их тайные мотивы кто-то способен считать, что их худшая сторона в любой момент может стать явной, всплыть поверх хорошенького личика и проявиться уродливым клеймом. Так пусть увидят все!

Я не ношу меча, у меня нет доспехов, но я настоящий рыцарь справедливости, а моя королева отдает приказы. И пусть порой они носят расплывчатую форму, мне и полслова достаточно, чтобы ее понять. Вот ее решение по последнему подсудимому: «Пусть все знают, что она лжет».

Я могу разместить баннер в соцсети и на сайте школы: «Саванна Барлоу – пустое трепло», даже расклеить объявление на каждом столбе по всему городу, но разговоры на эту тему продлятся только неделю-две, может, и три, а потом непременно появится новый объект внимания, и все забудется.

Человеческая память фантомна. Сначала кажется, что ты будешь помнить что-то всегда. Потом оказывается, что ты запечатал в памяти лишь память, и действительность постепенно заменяется смонтированным твоим воображением фильмом. Ты режиссер своей реальности и своей памяти. Через несколько лет история с Саванной Барлоу обрастет совершенно новыми подробностями – окажется, что девицу оболгали, не так поняли. Ведь посмотрите, она благонравная жена и мать, у нее ангельская наружность и покладистый характер. Но будет ли это правдой?

Прабабка Саванны Барлоу приехала откуда-то из Европы сразу после войны, в совершенстве владела немецким языком и предпочитала скрывать свое прошлое. Бабка, ее дочь, работала в банке, и через ее руки проходили не самые чистые деньги. Она путалась с темными личностями, но полиция ее не трогала. А мать? Мать умудрилась соблазнить не какого-то простого парня с бензоколонки, а добропорядочного отца семейства и обставила все так, что с ней остался не только он, но и его до того нажитое имущество.

Все эти женщины обладают ангельской внешностью, бархатным голоском и идеальной фигурой. Генетика. Арийская кровь. Все верят в их добропорядочность, но приговор звучит однозначно: «Пусть все знают, что она лжет». Знают. Всегда. Потому что натуру не исправишь, не перешьешь. Но ее можно спрятать, а несмываемая метка точно подскажет, кто перед тобой. И этот удар Дикé нанесет вовсе не мечом!

Торчу возле дома Саванны. Застаю момент, когда та ссорится с матерью и выскакивает из дома. Вижу, как она садится в машину и уезжает, не обращая внимания на несущиеся ей вслед крики.

Мне ее не догнать, но я точно знаю, где она обычно ошивается, когда сбегает от родителей. Отправляюсь туда и удовлетворенно отмечаю, что не ошибся: у края тротуара стоит знакомая тачка.

Нахожу удобное место для наблюдения и жду. Ко времени, когда начинает хоть что-то происходить, я почти впадаю в анабиоз. В следующий раз надо будет одеться потеплее.

Дверь распахивается, и Саванна буквально вываливается наружу. Орет кому-то, оглянувшись:

– Да пошел ты!

Дом отвечает молчанием. Разве не очевидно, кто и куда идет?

Саванна хлопает дверью изо всех сил и бредет на нетвердых ногах к припаркованной машине. В одной руке – открытая бутылка, кажется, с пивом, из которой расплескивается содержимое, оставляя на дорожке хлопья пены, в другой – брелок. Саванна давит на него раз за разом – электронный замок откликается истеричным писком ровно такое же количество раз. Но Барлоу, похоже, не слышит. Почти врезается в двери, на ощупь находит ручку, жмет на нее, наваливаясь всем телом. И она еще собирается садиться за руль? В таком виде?

Проверяю, не подглядывает ли кто в окно. Но, изрыгнув Саванну, дом словно бы замирает – даже не подумаешь, что внутри есть кто-то еще. Он надрался! Точно так же, как и его подружка! И в таком состоянии вряд ли сумеет что-то рассмотреть и запомнить.

Я неслышно подхожу сзади. В этот момент Саванна распахивает дверь машины. От резкого движения ее мотает, и она валится прямо к моим ногам. Поэтому я убираю в карман шприц со снотворным, понимая, что сегодня он мне вовсе не пригодится.

Барлоу тихо, но зло чертыхается и, хватая меня за брючины, пытается подняться.

– Тебе помочь? – интересуюсь вежливо. Наклоняюсь, подхватываю ее под мышки, тяну вверх, но, прежде чем распрямиться, она успевает схватить бутылку, лежащую на земле, хотя в той вряд ли осталась даже половина содержимого.

– Из-ви-ни, – по слогам тянет Саванна и всем весом наваливается на меня, прижимаясь еще плотнее, а я еле сдерживаюсь, чтобы не отшвырнуть ее подальше. – А ты меня домой не отвезешь? Кажется, я сама не смогу, – она смущенно хихикает и опускает глаза.

Мерзость, но…

– Отвезу. Нет проблем.

Ведь это как раз то, что мне надо.

Веду ее к машине, заталкиваю на переднее пассажирское сиденье. Она откидывается на спинку, отхлебывает из бутылки, смотрит, как я усаживаюсь за руль, как бросаю назад свой достаточно плотно набитый рюкзак.

– А ты кто? По-моему, я тебя где-то видела.

Молча сдаю назад, но получается слишком резко. Саванну мотает вперед, она едва не роняет бутылку, и я стискиваю зубы, чтобы не выругаться: не хватало еще, чтобы эта дрянь загадила салон. А она довольно хохочет и, главное, сразу забывает о том, о чем говорила секунду назад – снова откидывается на спинку кресла, торопливо допивает остатки пива.

Вырубается Саванна минут через десять: ее голова безвольно свешивается набок, тихонько покачивается, рот приоткрыт. Стараюсь лишний раз не смотреть в ее сторону – отвратное зрелище – и ухмыляюсь: а ведь она и сама может сдохнуть после всего того дерьма, которым накачала себя. Нет, я не сожалею: чем меньше мусора, тем легче дышится и спокойнее живется. Но я не зверь и не изверг. Безусловно, я подброшу ее домой, по крайней мере, поближе к дому. Но не сразу. У меня свои планы, свой особый маршрут.

Подъезжаю к знакомому зданию. Думаю, оно не забыло меня и мой дружеский визит его не напугает. Возможно, даже согреет одинокое, выстуженное кирпичное нутро. Сейчас здесь редко кто появляется, даже реже, чем бывало раньше. Оно теперь урод, оно только отпугивает случайных прохожих. Его кирпичные стены не сгорели, но изрядно прокоптились, и дом с любопытством пялится на каждого пустыми глазницами окон. Как и на нас. Но фонари здесь горят по-прежнему, а лишний свет никогда не помешает, ведь работа меня ожидает достаточно тонкая.

Чтобы забрать рюкзак с заднего сиденья, приходится выйти из машины. Саванна и не думает просыпаться – тихонько посапывает, в уголке рта скопилась слюна. Расстегиваю молнию и выуживаю прямоугольную пластиковую коробку. Открываю, достаю инструкцию и еще раз внимательно ее изучаю.

Вот теперь можно и приступать.

23. Судный час. Саванна Барлоу

Не успела она войти в дом, как раздалось:

– Саванна! – недовольное и хлесткое ударило по лицу.

Ощущение, словно получила пощечину. Поэтому она даже через порог переступать не стала – хлопнула дверью, развернулась и бросилась почти бегом к машине.

Следом полетело повторное:

– Саванна!

Мать больше не смущает, что ее может услышать кто-то посторонний, истолковать неправильно, подпортив репутацию? Или теперь все равно? Главное – оказаться в центре внимания. Ведь орет же на всю улицу:

– Вернись! Сейчас же!

Ага. Вот так взяла и послушалась!

Саванна наскоро нырнула в салон, сунула ключи в зажигание, надавила на педаль и нервно дернула рычаг. Шины чиркнули по асфальту, когда машина слишком резво тронулась с места, а рычание мотора заглушило новую порцию воплей:

– Саванна! Кому я сказала?

Похоже, мисс Хетчет уже позвонила родителям и доложила. Крыса!

Теперь начнется!

Поцапаться с матерью Саванна успела еще с утра, и повторять это снова не хотелось. У той после пикета перед домом Кэрригана и репортажа в новостях совсем крышу снесло. Мать всегда мечтала стать звездой, а стала домохозяйкой, но шанса «блеснуть» упускать не собиралась. На каждое выступление дочери у нее было заготовлено пять своих. Словно решила устроить соревнование. Нарочно.

И так нервы на пределе!

Позавчера вечером кто-то накидал сообщений типа «я знаю, что вы делали прошлым летом» – видимо, решил, что находится на съемочной площадке и жизнь – кино. Урод! Ну, знаешь и знаешь. Засунь это знание в свою вонючую задницу! И заткнись! Не до тебя.

Хотя поначалу Саванна реально перепугалась, как только открыла ветку и прочитала про лживую тварь. Даже под ложечкой засосало. Она сразу вышла из сети и несколько минут сидела, унимая противную дрожь в груди. А потом еще и заснуть не могла, размышляя, кто автор послания. Ну реально, не маньяк же какой-нибудь – очередная мерзкая крыса!

Скорее всего, эта та самая Эмберли Мэдисон из выпускного класса, чокнутая задротка. Уже несколько дней она возникала на пути Саванны и прошивала ее взглядом. Из-за нее, только из-за нее она и прокололась, сорвалась и выложила всю правду! За-чем? Ведь та и так была в курсе событий. А теперь еще и мисс Хетчет в курсе! Кто ж мог предположить, что святоша подслушает?

Только Саванна не такая дура, она знает, что, если стоять на своем, и мир запросто вывернется наизнанку, и никто не докажет обратного. Черта с два ее вынудят еще раз признать, что Кэрриган не имел на нее виды, не пытался затащить в кровать! И если уж совсем откровенно, она бы ему и сама не отказала. Если бы тот… хотя бы попытался.

Куда обидней ничего не значащих оценок то, что преподаватель относился к ней как к обычной ученице, ничем не отличающейся от всех остальных, и даже не думал воспринимать Саванну всерьез.

Месяц назад, раздобыв номер его телефона, Саванна отправила парочку откровенных снимков и на следующий день с удовлетворением наблюдала, как Кэрриган смущался и отводил глаза.

Почему их это не сблизило? Хотя все журналы твердили обратное: если хочешь перевести отношения, застрявшие на одном уровне, на новую ступень, делай первый шаг сама. И что? Даже взаимовыгодное предложение, в котором в качестве благодарности за хорошие оценки Саванна пообещала преподавателю не деньги, а себя, Кэрриган безжалостно отверг. Он просто взял и отчитал ее, словно малолетку, а потом выставил из кабинета, сказав почти то же самое, что и чокнутая Мэдисон: «Не трать время на глупости, лучше посвяти его выполнению домашних заданий».

Свернув, не сбавляя скорости, Саванна едва не сбила какого-то недомерка на скейте. Жаль, что все-таки не сбила! Он круто вильнул в сторону – слишком круто! – скейт врезался в бордюр, а пацан не устоял и, пролетев несколько метров бескрылой птичкой, взбороздил подбородком чей-то газон.

Саванна увидела это в зеркале заднего вида и ухмыльнулась злорадно. Подъехав к нужному дому, припарковалась у края тротуара, но не стала выходить из машины – надавила на сигнал. Она нажимала снова и снова, пока Тайлер собственной персоной не выкатился на крыльцо, и только тогда распахнула дверцу.

– Какие лю-юди! – широко улыбаясь, Тайлер шагнул навстречу. – Соскучилась, мышка?

– Хочу расслабиться, – капризно протянула Саванна.

– Тебе выпить? Или… – Тайлер многозначительно дернул бровью: – А может, сразу в постельку? – Но тут же сделал испуганное лицо, предположив: – Или тоже обвинишь меня в домогательствах? – Но сразу же заржал.

– Захлопнись! – посоветовала Саванна и хохотнула в ответ.

Получилось чуть истерично, да и фиг с ним. Тем более Тайлер в этот момент как раз попытался ее обнять за талию и случайно ткнул пальцами в бок – Саванне стало щекотно.

– Так что выберешь? – снова поинтересовался он.

– Одно другому не мешает, – выдала девушка и первой прошла в дом.

Если Кэрриган и все остальные считают, что она вся такая наивная и неискушенная глупышка, мамочкина и папочкина деточка, то они глубоко ошибаются. Хотя «глупышка» – вполне возможно, но вот прочее…

Для затравки Тайлер приволок пиво. Саванна, развалившись на диване, без особого восторга глянула на бутылки, разочарованно надула губы.

– А где же «или»?

Тайлер плюхнулся рядом.

– А это только за особые заслуги, – ухмыльнулся и тут же запустил ладонь Саванне под свитер.

Она ударила его по руке.

– Вот именно! Так что не лезь. Еще не заслужил, – вскинула бровки, похлопала ресничками. Вся такая девочка-припевочка.

Саванна никогда не видела ничего зазорного в том, чтобы прикинуться нежной фиалкой или наивной дурочкой. Особенно если и правда большого ума не досталось – такого, чтобы без труда учиться на отлично и болтать о всякой возвышенной лабуде. Зато изворотливостью она не обделена и, где не хватает слов, прекрасно обходится богатой мимикой.

Люди чаще, чем на разговоры, покупаются на милую мордашку, невинный взгляд и трогательную беспомощность. С дурочки и спрос всегда меньше, а подлости и гадости с ее стороны списываются на недалекость, простодушие и незамутненность сознания.

Мамаша тоже такое поведение одобряет, хотя сама предпочитает выглядеть добропорядочной, уверенной, и вообще она белая кость, голубая кровь. И никогда не забывает упомянуть, что ее доченька – ну прямо трепетный цветочек. Поэтому не смейте ее обижать, а то она, не приведи господь…

Саванна фыркнула. Дорожка из белого порошка едва не взвилась в воздух легким облачком.

– Какого ж хрена! – Тайлер дернулся.

Саванна ткнула его локтем в бок:

– Отвали. Не мешай.

Заветный пакетик он доставил прямо в кровать. Недолго думая, нашарил на полу журнал, насыпал порошок прямо на глянцевую обложку, на лицо красотки с открытым ртом и выражением нетерпеливого ожидания, и уже после глубокого вдоха в ноздре слегка защипало.

Саванна шмыгнула носом, вытерлась тыльной стороной ладони.

О чем же она только что думала? Ах, да – какой она трепетный цветочек. И если родители опять начнут нудить и орать, что из нее ничего толкового не выйдет и что идиотка-доченька опозорила их на весь город до такой степени, что они больше не смогут смотреть знакомым в глаза (словно у мамочки с папочкой совесть есть и они реально способны испытывать смущение или чувство вины), можно помахать у них перед носом ножом и пригрозить вскрыть вены.

Один раз подобное уже прокатило. Саванна даже слегка расцарапала запястье лезвием, чтобы пустить кровь. Для полного эффекта. И родители нехило перепугались! Конечно, не столько за дочь, сколько за репутацию высоконравственной образцово-показательной семейки. Неправильные слухи им ни к чему. Зато на время стали шелковыми. По крайней мере, не донимали нотациями и назидательными воплями. А большего ей и не надо. Она вообще необычайно скромна в запросах.

Саванна самодовольно хихикнула и развернулась к Тайлеру. Тот, отбросив журнал, сразу потянул к ней руки. Саванна качнулась ему навстречу – кажется, чересчур сильно, – не удержала равновесие и завалилась на бок, едва не навернувшись с кровати.

Тайлер громко заржал, запрокинув голову. Дебил! Но Саванну уже и саму тянуло расхохотаться. С ним вообще-то ничего, с Тайлером. Он придурок, конечно, – до лапочки-интеллигента мистера Кэрригана ему далеко. Но вполне сойдет под пиво… и все остальное. Особенно если не будет нести всякую чушь.

Дальше воспоминания размывались и путались. Более-менее Саванна помнила только, почему вдруг засобиралась домой. Не потому, что предположила, будто родители начнут беспокоиться (ага, дождешься от них!), а потому, что Тайлер не по делу раззявил пасть, зубоскаля на тему «Так кто же кого на самом деле домогался?». Заявил, что Кэрриган наверняка не выдержал натиска Саванны – перепугался, пообещал обратиться к копам, чтобы те оградили его от ее неистовых притязаний.

Конченый недоумок! Нес всякую чушь и никак не хотел затыкаться. А когда она, едва не прибив его, начала одеваться, опять принялся ржать и пламенно заверять, что он не настолько разборчивый и брезгливый и Саванна его вполне устраивает.

Естественно, она послала Тайлера куда подальше, а перед этим еще и окатила его пивом из бутылки. Потом… Потом она выскочила из дома, направилась к своей машине – а куда еще? – та вроде бы никак не хотела открываться. А когда открылась, ну, наверное, Саванна в нее села. Только почему-то не туда – на место пассажира. А за рулем оказался кто-то другой. Точно, другой! Потому что невозможно видеть себя со стороны. Да и Саванна никогда и ни за что не напялила бы на себя такое барахло. Какое «такое»? Это не суть важно. Главное, что никогда и ни за что не напялила бы.

Они ехали, надо думать, домой. К Саванне. Но отчего-то не доехали. Совсем немного, всего пару кварталов.

Когда Саванна очнулась, она обнаружила, что все-таки сидит в кресле водителя, ее машина стоит у края тротуара и движок не работает. Похоже, незнакомец за рулем ей просто привиделся, а на самом деле машину вела она сама. Хорошо, что вовремя сумела остановиться, а не вырубилась прямо на ходу. Или вырубилась? Врезалась в бордюр и долбанулась о руль головой? Потому как ее черепная коробка просто раскалывалась, горела огнем – даже глазами двигать больно. Хотя это скорее из-за того, что Саванна порядком перебрала у Тайлера.

Внутри перекатывался тяжелый чугунный шар, снаружи давил раскаленный металлический обруч. Особенно жгло и саднило лоб. Настолько сильно, что нестерпимо хотелось вцепиться в него ногтями и содрать кожу – может, тогда станет легче?

Саванна тихонько застонала, прижала ладони к лицу. Подушечки пальцев, оказавшиеся выше бровей, ощутили под собой что-то странное, а лоб зажгло и засаднило еще сильнее. Боже! Что там такое?

Саванна приподнялась в кресле, протянула руку к зеркалу заднего вида, повернула его так, чтобы видеть свое отражение. Боль моментально ушла, уступив место ужасу. Мгновенье Саванна молчала, а потом… истошно заверещала и судорожно забилась, словно маленький беззащитный зверек, оказавшийся в пасти хищника.

24. Эмберли

Эмберли с удивлением глянула на свои руки: и когда она успела так заляпаться чернилами? Синева въелась даже в кожу под ногтями. Она осторожно вытряхнула все из рюкзака, предполагая, что причина в потекшей ручке – вечно жаль денег на что-то стоящее, потому и покупаешь всякую дешевку. Но вроде все было в полном порядке. Странно.

Еще вчера мать попросила достать какой-то тюбик со скрабом из ее сумки. Эмберли, не включая свет, на ощупь нашарила флакон и отнесла Тане в душ. Может, это у нее там что-то такое лежало, а потом рассыпалось или пролилось? Да и ладно. Нет времени для выяснений глупых обстоятельств – лучше попытаться поскорее отмыться.

Включив горячую воду, Эмберли намылила пальцы и поскребла их щеткой. Синева побледнела, хоть до конца и не стерлась, но, по крайней мере, уже не бросалась в глаза. Можно идти в школу.

О последствиях своего приговора Саванне Барлоу Эмберли старалась не думать: ничего страшного она не написала, и тем более почти все уже знают про вранье, да и мистер Кэрриган вернулся на уроки. А что еще можно сделать? Разве что подключить СМИ? Но вряд ли какой журналист согласится писать статью или снимать репортаж на столь нелепую и бесперспективную тему: «Как старшеклассница оговорила учителя из-за того, что он ставил ей плохие оценки». Каждый день и без того появляются новости куда более значительные.

А может, выставить парочку постов в интернете? Хотела же девица славы – получайте! В мгновенье прославится! Ой, нет, это ведь было бы совсем не то, на что Саванна рассчитывала… Какая досада… Так надо было головой думать, а не кучей гормонов!

Сегодня на улице даже подморозило. Ажурный иней сделал мир похожим на огромную турецкую сладость. Внезапно захотелось, чтобы именно сейчас случилось какое-то невероятное чудо. Эмберли даже зажмурилась в предвосхищении, но тут же открыла глаза и внимательно огляделась, ведь вместо ожидаемого чуда реальность вполне могла подбросить пару не слишком приятных сюрпризов.

Кроссовера поблизости не видно, и это радует. Если его владельцем действительно является разработчик, то сейчас, скорее всего, он строчит в интернете посты о Саванне. Или ищет нового обвиняемого.

Если задуматься, наверняка даже в их зачуханном городишке каждую минуту что-то да происходит. Кто-то кого-то бьет, кому-то лжет, делает гадости, что-то вытворяет. И так до бесконечности. И днем и ночью. Скамья подсудимых никогда не опустеет. Неужели Эмберли так и придется раз за разом выносить приговоры, подбирать самые невинные фразы, выкручиваться, чтобы не случилось ничего подобного? Как с Купером Швайгманом или… Майком Уорреном. До сих пор при мыслях о нем холодок пробегал вдоль позвоночника.

Как же остановить это безумие? Сколько она ни старалась, до сих пор ничего не выяснила, не узнала, кто разработчик программы, кто тот человек, который приводил в исполнение приговоры судьи. Ее приговоры. Это могли бы быть разные люди, но почему-то все сильнее крепла уверенность, что он один.

С этими мыслями Эмберли переступила порог школы. Сегодня она особенно припозднилась: повсюду толпы народа и голоса-голоса-голоса, возбужденные, громкие. Как-то уж чересчур. А причиной всему – листовки, рассыпанные, где только возможно, приклеенные на стену, на шкафчики, на двери. Эмберли даже не стала смотреть, что в них. И так понятно. И вполне предсказуемо.

Она вздохнула с облегчением: все-таки немного боялась, что из-за ее приговора опять случится что-то ужасное, ведь даже самые невинные и прямолинейные фразы можно извратить, вывернуть наизнанку, вложив смысл, который даже не подразумевался. Было бы желание!

Найдя в шкафчике нужный учебник и засунув его в рюкзак, Эмберли направилась вдоль по коридору, вышла в центральное фойе и сразу увидела Саванну.

Нет, не столкнулась с ней, не встретилась, не поймала ее деланую улыбку среди других. Просто увидела. Статичной картинкой на широком экране: крупным планом лицо, глаза почему-то прикрыты, а на лбу – четкая разборчивая надпись: «Трепло».

Или не надпись?

Получившийся ракурс позволял хорошо разглядеть капельки крови, выступившие из крохотных ранок. Тату? Фиолетовые чернила?

Эмберли дернулась, подняла руки, поднесла их к глазам, уставилась пораженно и напряженно, будто впервые увидела эти подернутые синевой подушечки пальцев. Потом схватилась за шею – жесткий острый комок, образовавшийся внутри горла, мешал дышать.

Опять совпадение? Или… или…

Она торопливо сунула ладони в карманы, попятилась. Что с ней? В мозгах горело слово «шизофрения», переливалось всеми цветами радуги, бликовало и дразнило. Неужели ей светит лечебница вместо учебы в университете? Можно ли что-то с этим сделать? Вылечиться? Обратиться с данной проблемой к психологу? Нет, та наверняка растрезвонит всем и каждому, и Эмберли исключат из старшей школы, ведь сумасшедшим нельзя учиться…

Она, будто рыба, тщетно раскрывала рот, но ни вдохнуть, ни выдохнуть не получалось. Воздух исчез. Кругом вакуум, в котором только отчаяние и страх, а ими невозможно наполнить легкие – они и так уже горели! А дальше станет только хуже. Еще немного, и Эмберли потеряет сознание прямо посреди холла школы.

За секунду до падения чьи-то сильные руки подхватили девушку. Дерек? Или это очередная галлюцинация, брошенная подсознанием соломинка, способная удержать в реальности? Эмберли же всячески старалась избегать парня ровно с того дня, когда он привез к ее дверям пиццу.

– Перебрала с колесами? – в присущей ему небрежной ироничной манере поинтересовался парень. – Или с выпивкой?

– Не-ет, – Эмберли замотала головой, замечая, что дышит, что спасительный воздух наполнил легкие до самой последней альвеолы.

– Проводить? – Дерек кивнул в сторону лестницы. – Тебе куда?

– Мне… – Эмберли отстранилась, почти отшатнулась, – домой.

Парень глянул на нее с любопытством и недоумением.

– Ну, как знаешь, – хмыкнул и уже было двинулся вперед.

– Постой! – неожиданно для самой себя выкрикнула Эмберли. Чтобы снова не удариться в панику, чтобы отогнать ненужные мысли, лучше думать о чем-то простом, приземленном, обычном, жизненном, пока… Дерек рядом. С ним получится. И повод как раз существует. – Я тебе задолжала.

Парень удивленно поднял брови.

– За пиццу, – уточнила Эмберли и принялась стаскивать с плеч рюкзак.

– Ну, я же тогда сказал: акция, – напомнил Дерек с нажимом.

– Я знаю, что никакой акции не было, – не глядя на него, пробормотала девушка. – Вернее, мой заказ не проходил по акции.

– Ерунда, – Дерек отмахнулся.

– Нет, – упрямо возразила Эмберли. Она наконец-то нашла кошелек, вытащила его из рюкзака.

– Мэдисон, мне не нужны твои деньги, – медленно и четко отпечатал парень. – Зато нужно идти на модуль. Так что пока.

Он развернулся и твердой походкой зашагал по коридору, каждой ногой отпечатывая произнесенные слова. И стоило ему только исчезнуть из виду, с трудом восстановившийся и до сих пор чудом державшийся шаткий мир снова стал рассыпаться на крупицы.

Голова закружилась, как после русских горок, хотелось провалиться сквозь землю или и вовсе не быть рожденной никогда. Жизнь летела кувырком, а привычное состояние казалось невозвратимым. Еще несколько минут назад все было понятно: вечно работающая мать, жалкое существование на грани бедности, заработок тестером и неудержимое стремление обязательно уехать из этого городишки, подняться со дна. А что теперь? Знакомый вакуум? Только уже не снаружи, а внутри – ни чувств, ни мыслей.

Ощущая себя полудохлой собакой, Эмберли приползла домой, забилась в свою комнату, заперлась на ключ.

– Эм, все в порядке? – почти сразу прилетело из-за двери вместе с робким царапаньем.

Вот, опять изломанная реальность насмехается – глюк системы под названием «заботливая мамочка».

– Ты чего вернулась? А как же школа?

Настойчиво-заботливая мамочка.

– Ты заболела?

Мамочка-параноик.

– Все нормально, – Эмберли выдавила из себя, словно скупую порцию зубной пасты из использованного тюбика. С трудом, с нажимом – и полностью выдохлась.

Надо успокоиться и подумать, все трезво оценить. Она сделала скоропалительный, совершенно бредовый вывод и разнервничалась на пустом месте. Могла ли сама Эмберли быть создателем игры? Теоретически, наверное, да. Только тогда надо быть полностью уверенной, что… Что? Что одна ее часть мозга не будет помнить и знать, чем верховодит вторая?

Даже в самом бредовом сне не найти логики в том, что происходит!

Получается, что внутри Эмберли существует кто-то еще? Совершенная другая, незнакомая, неконтролируемая личность, которая пользуется временной беспомощностью сознания, захватывает тело, подставляет, разбивает вдребезги ее мечты, уничтожает ее жизнь, навязывая свою. Ну да – «Множественные умы Билли Миллигана». Это не фантастическое допущение, так на самом деле случается.

Эй, вы там, сущности!

Эмберли не была уверена, что не произнесла это вслух, и так старалась услышать ответ, что упустила тот момент, когда нахлынула дурнота. Комната стала гротескно-выпуклой, воздух тягучим, в голове застучали тамтамы дикого племени. Захотелось съежиться, оказаться в коконе, куда не проникнет никто чужой. Мир попытался накрыть защитной скорлупой и тоже принялся сжиматься: сильнее, плотнее, напряженнее. И вдруг… все лопнуло, растеклось, как разбитое яйцо. Остался лишь страх – мерзкое чудовище, которое норовило поглотить разум, которое с каждой секундой становилось сильнее и объемнее. А Эмберли с ним один на один.

– Эм-бер-ли! – издалека пробился голос матери. – Э-эм!

Имя повторялось и повторялось, отражалось от предметов, от стен, от пола, от потолка, металось по комнате, но сосредоточиться на нем не получалось. Потом к словам добавились прикосновения, и мир вновь начал обретать материальность. Эмберли вдруг поняла, что лежит на полу, а над ней нависает бледная перепуганная мать.

Новый звук разбил вдребезги ненадолго воцарившуюся тишину. Дверной звонок.

Таня выскочила из комнаты, бросилась вниз по лестнице и вернулась в компании с парамедиком в темно-синей униформе. Тот принялся щупать пульс, мерить давление, задавать какие-то нелепые вопросы. Потом выдал заключение, что, похоже, Эмберли перенесла паническую атаку, но от этого не умирают. Хотя… лучше бы наоборот!

Девушка прикрыла глаза и представила, что ее больше нет. Наверняка Тане сразу стало бы легче: она еще молодая, выйдет замуж, сменит работу, нарожает себе других детей, которые будут не сумасшедшими, а вполне себе нормальными, а главное – желанными. И никто не будет больше совершать всякие гнусности, и никаких оторванных рук, спаленных бровей, кровавых наколок на лбу. А Дерек… Просто будет жить, как жил.

– Детка, ты меня напугала, – как-то очень тихо и беспомощно произнесла Таня. И заплакала. Действительно заплакала.

Эмберли убедилась в этом, когда глаза сами распахнулись от удивления. Она увидела протянутую ладонь, видимо, собиравшуюся прикоснуться или погладить, и девушка едва не подскочила на кровати:

– Мам! Что с твоими руками?

– Руками? – Таня вздрогнула, взглянув на свои пальцы. – А, это. – Она вздохнула с досадой. – Представляешь, уронила на работе бутылочку со штемпельной краской. И та попала прямо в мою сумку. Как нарочно! Теперь только выбросить и купить новую.

25. Эмберли

Похоже, мать сильно перепугалась. Она без конца задавала бредовые вопросы, придумывала поводы, чтобы заглянуть в комнату дочери, предлагала то принести воды или сока, то перекусить. Это выглядело так неестественно и неловко, словно мать одновременно и боялась показаться мягче, чем была обычно, и не могла поступить иначе.

Еще несколько лет назад о подобном внимании Эмберли только мечтала, но тогда Тане вечно было некогда: она работала-работала-работала. Очень тяжело воспитывать ребенка одной, без достаточных средств и поддержки.

Пожалуй, Эмберли серьезно задумалась об этом впервые. Раньше ей просто казалось, что мать грузит себя лишь для того, чтобы меньше пересекаться с «ненаглядной» дочурой. Теперь же Тани с ее вопросами, заботой и кривыми шутками получалось слишком много. Все надо было делать вовремя, в том числе и замечать своего ребенка.

В очередной раз ответив матери, что с ней все в полном порядке, Эмберли решила, что от навязчивой опеки одними словами не избавиться. Остается либо смиренно терпеть и упиваться родительской любовью, обрушившейся на нее внезапно, но запоздало, либо сбежать. Она выбрала второе: решила пойти прогуляться. Заодно мозги проветрятся, стены перестанут давить, и, возможно, наконец-то получится все хорошенько обдумать. Взвешенно и без лишних эмоций.

Застегнувшись наглухо и накинув на голову капюшон, девушка двинулась вдоль по улице, особо не задумываясь, куда именно ей нужно идти. Просто идти. Просто вперед.

Итак, чернила на пальцах вовсе не доказывают того, что тату на лбу Саванны – дело ее рук. Да и вообще ничего не доказывают.

Почему Эмберли столь легко поверила, что разработчик не остановился на листовках, из которых и так наверняка вся школа узнала, что Барлоу трепло? Зачем еще и это? Хотя картинка на экране могла оказаться липой, умело смонтированным фейком, вроде иллюстрации к ее приговору. Эмберли очень надеялась, что разработчик именно так и сделал, но, памятуя об исполнении предыдущих приговоров, верить в такое было бы чересчур наивно.

Прикинув, который час, и сориентировавшись в пространстве, Эмберли направилась к дому Одри, сама не понимая для чего. Возможно, чтобы послушать последние сплетни – разумеется, если бывшая подружка окажется одна, а не в компании.

В доме горел свет, полная иллюминация. Крайнее левое окно – комната Одри. Так было пару лет назад, сейчас – не факт, вероятно, многое переменилось, ведь в семье бывшей подружки Эмберли подрастала парочка девчонок-погодок, младших сестер Одри.

Звонить в дверь Эмберли не стала. Она вспомнила, как делала раньше, еще во времена их крепкой дружбы: подняла с дорожки камушек и метнула его в окно. Тот звякнул по подоконнику и отскочил. Шторка колыхнулась, и Одри нарисовалась за стеклом. С минуту она просто таращилась на улицу, а потом призывно махнула.

Эмберли в сомнениях потопталась на тротуаре. Она бы предпочла, чтобы Одри вышла к ней, но та уже скрылась в глубине комнаты – не бросать же еще раз камушек? Да и узнать последние школьные новости очень хотелось, поэтому переступить порог дома все-таки пришлось.

– Привет, – Одри неподвижно стояла в дверном проеме с настороженным выражением лица и, видимо, тоже колебалась, стоит ли звать нежданную гостью в дом. – Не видела тебя сегодня в школе.

– Да, – кивнула Эмберли. – Я пришла и ушла. – Она махнула рукой туда-обратно. – Просто мне стало нехорошо. А ведь что-то произошло, да? Что-то интересное?

– Кэрриган уволился, – немного подумав, заявила Одри.

– Как?

– Ну…

В прихожей появилась одна из младших сестричек. С любопытством поглядывая на гостью, прошмыгнула мимо. И сразу нарисовалась вторая – протопала в том же направлении. Потом откуда-то донеслась телефонная трель, которую перебил громкий мужской голос. Залаяла собака. Нет, две собаки. Включился телевизор, и мгновением позже монотонный бубнеж, вероятно, диктора новостей заглушил забористый рэп.

– Дурдом, – прокомментировала Одри. – Пойдем ко мне. Ты же, надеюсь, не торопишься?

В доме все было одновременно таким же, как и несколько лет назад, и в то же время совершенно иным, чужим и незнакомым. Новые предметы мебели и интерьера так органично встали на место старых, что, казалось, находились там всегда. Этот запах, эти звуки, эта атмосфера, царящая в комнатах, где день за днем проводит время вполне себе обычная семья, это щемящее чувство тоски, охватывающее сердце Эмберли каждый раз, когда она бывала в гостях у подруги. А вот в комнате Одри изменилось все. Хотя было странно ожидать, что среда обитания девушки-выпускницы останется на уровне ученицы младших классов.

Первым делом Одри подскочила к компу и выключила экран.

– Делаю проект по IT, – пояснила она, жестом предлагая присесть на маленький диванчик.

– Думаешь, подсмотрю, запомню и сделаю точь-в-точь? – невольно хохотнула Эмберли.

– Думаю, что тебе моя работа покажется бредом. По сравнению с тобой я жалкий нуб, – довольно серьезно ответила Одри. – Но вообще… – Она покрутилась на стуле. – Э-э-э… на чем мы остановились?

– Кэрриган уволился, – напомнила Эмберли, и Одри кивнула в ответ.

– Да. Стейси Адамс, моя подруга… Ты должна ее знать, вы же вместе ходите на английский… Так вот, Стейси сказала, что он пришел на занятие и попрощался.

– Но почему? – Перед глазами Эмберли, сменяя друг друга, промелькнули два воспоминания: учитель, выглядывающий из-за своей двери, и фото Барлоу с надписью «трепло» на лбу. – Ведь выяснилось же, что Саванна врала, что он и не думал к ней приставать. Скорее наоборот.

– Ну, откуда ж мне знать? – Одри пожала плечами. – Возможно, есть что-то еще. Просто мы не все знаем.

– Что-то еще? – озадаченно повторила Эмберли.

И опять в памяти возникли те же картинки, но уже более четкие, вплоть до выражения лиц. К примеру, Саванна смотрелась так, будто спала или была без сознания. А мистер Кэрриган, когда Эмберли приходила к нему, чтобы поговорить, вовсе не показался ей ни испуганным, ни отчаявшимся, ни сломленным. Да, он выглядел немного подавленным и непривычно мрачным, но в той мрачности скрывались какая-то особенная сосредоточенность и такая же особенная решимость, говорившие о том, что он вовсе не собирается сдаваться и сидеть в бездействии тоже.

– Слушай, Одри. А ты не знаешь, эта надпись у Барлоу на лбу – это фейк? Или… – Эмберли не стала договаривать, называть вслух то, во что верить совсем не хотелось.

А бывшая подруга опять неуверенно дернула плечами:

– Точно не знаю. Саванна в школе не появлялась. Но говорят, кто-то реально набил ей тату. Представь, какая она теперь «красотка»!

Эмберли показалось, или последнюю фразу Одри действительно произнесла с ноткой злорадства? Что бы из себя ни представляла Саванна, какую бы гадость ни сделала, но того, что с ней случилось, она однозначно не заслужила.

– И кому только в голову такое пришло? – хмыкнула Эмберли.

Одри развела руками.

– По слухам, она была под кайфом и ничего не помнит. Ни как, ни кто, ни где. Зато теперь у Барлоу будет еще один повод искупаться в лучах славы. – Она критично усмехнулась. – Главное при этом не утонуть.

– Не хотелось бы мне такой славы, – поморщилась Эмберли, а Одри, понизив голос, словно боялась, что их может кто-то услышать, прибавила со значимостью:

– И тут еще Кэрриган уволился. С чего бы вдруг, если все прояснилось?

Ну да. С чего бы вдруг?

От внезапно зародившихся мыслей стало противно на душе. Эмберли попыталась отмахнуться от них, вырвать с корнем, как сорняки, но нет – они заскрежетали, как песок на зубах, от каждого непроизнесенного слова. И никак не получалось придумать и подобрать убедительных причин, объяснявших очередное странное совпадение, привести кучу оправдательных аргументов.

– Я, пожалуй, пойду, – Эмберли поднялась с диванчика, – а то мать опять распсихуется. Подумает, со мной снова что-то случилось.

Одри вытаращила глаза. Хорошо хоть рот не открыла. Интересно, что ее поразило больше всего: то, что Эмберли вот так внезапно решила уйти, или заявление о том, что Таня за нее переживает?

– А с тобой что-то случилось? – поинтересовалась она обеспокоенно.

– Нет, нет, – торопливо возразила Эмберли. – Просто у Тани вдруг проснулись материнские инстинкты. К весне, наверное.

А у самой Эмберли, похоже, внезапно развилась новая мания: она готова подозревать кого угодно – достаточно и легкого намека на возможную причастность.

На улице стало холоднее. И темнее. Какие-то неприятные предчувствия заползали паучками за шиворот и щекотали там своими мерзкими лапками. Казалось, что сейчас как черт из табакерки выскочит… Знать бы кто! Только ведь предчувствия на то и предчувствия, чтобы пугать своей неопределенностью, непредсказуемостью. Дай волю фантазии, и она из незначительной детали выстроит неопровержимое доказательство несуществующей вины, а придуманный персонаж превратит в реального монстра.

Какая-то машина, ослепив фарами, проехала мимо. В глазах запрыгали зайчики, и Эмберли на миг потеряла способность ориентироваться в пространстве. Голова закружилась так, что девушку вдруг повело в сторону дороги, и она, не удержав равновесие, шагнула с тротуара.

Короткий рывок за локоть вернул ее на место, а в полуметре пронесся байк, оглушил своим ревом. Тогда уже Эмберли и сама испуганно отшатнулась, врезалась спиной в своего неизвестного спасителя, оглянулась и увидела Дерека.

– Не стоит, – произнес он самую неожиданную для Эмберли фразу.

– Чего?

– Заканчивать жизнь самоубийством.

– Я не… – забормотала девушка, но увидела, что Дерек насмешливо улыбается.

Конечно, он это несерьезно, а значит, не надо оправдываться. И похоже, именно его машина несколько секунд назад ослепила ее ярким светом, а сейчас с приоткрытой дверцей со стороны водительского места стояла на парковке позади.

– Мэдисон, почему, сколько я тебя ни встречаю, с тобой вечно что-нибудь происходит? – легкая ироничная улыбка по-прежнему играла на губах парня. – То тебя грабят, то ты норовишь упасть. – Он чуть наклонился, приблизив свое лицо к лицу девушки, и посмотрел на нее в упор: – Если хочешь, могу подбросить до дома, пока с тобой еще чего не случилось.

Эмберли оглянулась на машину.

– Мне в противоположную сторону.

– Откуда ты знаешь, в какую мне сторону? – Дерек невозмутимо хмыкнул.

– Разве ты не торопишься?

– Ну-у, – протянул он неопределенно. – Не то чтобы…

Наверняка Дерек ехал к Одри, а потому та засомневалась, стоит ли приглашать Эмберли в дом. Бывшая подруга объявилась абсолютно не вовремя. Так стоит ли сейчас выторговывать для себя кусочек чужих отношений, отсрочивать встречу влюбленных?

– Все нормально. Я и сама дойду.

– Ну, как знаешь.

И снова Эмберли расслышала то, чего не было, прочитала по взгляду или… по губам… еле уловимое разочарование. Но с чего бы Дереку расстраиваться из-за ее отказа?

Машина укатила, а Эмберли зашагала дальше. Одна. Если не считать множества навязчивых мыслей.

В который раз Дерек оказался рядом в самый неожиданный и самый напряженный момент, а Эмберли-то представляла чертика из табакерки. Но… не слишком ли часто в последнее время их пути пересекаются? Раньше они виделись исключительно в школе, а теперь, что странно, Дерек возникает поблизости в весьма непредсказуемых местах, таких, в которые сама Эмберли попадает по неожиданному стечению обстоятельств, где ее невозможно встретить обычно. Да еще в такие мгновения, когда ей требуется реальная помощь. Неужели подобные совпадения возможны? Или… или – даже мысленно непросто произнести, бред же! безумие! – Дерек за ней следит.

Зачем? Если только…

Нет, нет, нет! Это уже точно паранойя. Сначала Эмберли подозревала мистера Кэрригана, ведь он сам мог отомстить Саванне за клевету. И возможно, не только Саванне. А потом… Всего-то несколько минут прошло, а под подозрением оказался Дерек!

Хватит же! Хватит! Иначе останется заподозрить только собственную мать.

26. Эмберли

Сегодня с утра мать почему-то решила изменить свой обычный распорядок и проснулась раньше дочери. С наполовину приоткрытыми глазами и замутненным со сна взором Эмберли наткнулась на нее, направляясь в туалет, и едва не подпрыгнула от неожиданности.

– Какого черта, ма?!

В ответ мать как-то странно потупилась, сделала загадочное лицо.

– Слушай, Эм, – произнесла неуверенно, но потом посмотрела прямо и даже чересчур решительно и напряженно, вставила вперед открытые ладони: – Только не кричи сразу, что ты не согласна.

Боже! Что Таня задумала? И к чему это предупреждение и многозначительная пауза после. Эмберли почувствовала, что еще секунда – и ее живот скрутит, как это обычно бывает от страха или излишних переживаний. И крикнуть захотелось: «Ну, говори же, наконец!»

Но тут мать резко выдохнула и выдала скороговоркой:

– Я тебя записала на прием к психотерапевту.

Эмберли тоже выдохнула, только с облегчением. Все оказалось не настолько ужасно, насколько она представила, и, пожалуй, Танина идея очень даже своевременна и совсем не плоха, но…

– И как ты собираешься за него платить?

Прием у хорошего мозгокопателя стоит недешево.

– А вот это уже не твоя забота, – заявила мать, гордо вскинув голову.

Ух ты! Реально? Эмберли впервые услышала от нее подобное, ведь чаще всего Таня говорила следующее: «Ты же знаешь, у меня нет денег на твои капризы» или «Если тебе очень надо – заработай сама».

– Это очень хороший специалист. А у тебя, я подумала, сейчас не самое простое время, – осторожно начала мать и, вдохновленная благосклонным молчанием дочери, зачастила: – И эта паническая атака. Я тогда жутко перепугалась. Никогда в жизни так не пугалась. Не подумай, будто я решила, что ты свихнулась. Наоборот. Я всегда считала тебя очень умной. А это – самый обычный прием. Поговоришь, обсудишь. Я же помню, в твоем возрасте легче что-то обсудить с чужим человеком. Да? А этот специалист действительно очень хороший. – Она заглянула Эмберли в глаза и с надеждой уточнила: – Ты… согласна?

– Ну-у, – неуверенно протянула дочь. Чрезмерное внимание и забота со стороны матери ее по-прежнему немного смущали, а еще и рождали ощущение подвоха. Хотя какой подвох может быть в предложении сходить к психотерапевту, если Эмберли и сама подумывала об этом на днях. – Ладно.

– Ладно? – повторила Таня, сначала вопросительно, а потом утвердительно: – Ладно.

Ну вот все и уладили. Эмберли попыталась двинуться дальше по своим делам, но мать опять преградила дорогу, протянув клочок бумаги:

– Вот адрес.

Эмберли взяла листочек, не глядя засунула его в карман шорт.

– Не потеряй, – не удержавшись, обеспокоенно обронила мать.

– Ага, – послушно кивнула дочь, по большей части исключительно для того, чтобы Таня отстала. – Но сейчас… мне бы в туалет. И в школу не хотелось бы опоздать.

– Да, конечно.

Мать отступила в сторону, освобождая дорогу, но до самого ухода Эмберли постоянно отиралась где-то поблизости, а когда та направилась к двери, крикнула вдогонку:

– Эм! Только обещай, что сходишь!

Переступив через порог, Эмберли обернулась, чтобы заверить в ответ громко и как можно убедительней:

– Хорошо! Хорошо. Обязательно. После школы.

Но сначала она сходит к мистеру Кэрригану, выспросит, почему тот вдруг решил уволиться. Хотя от мысли, что это он может оказаться разработчиком игры и тем самым жутким человеком, приводящим в исполнение приговоры, в груди слегка холодело. Слишком невероятно, но события последних недель приучили Эмберли верить в самые поразительные совпадения и возможность невозможного, но в то же время не доверять никому.

Наверное, жутко глупо при наличии подобных предположений в одиночку заявляться к учителю, но раз она решила, значит, непременно сходит к нему домой.

Правда, идти никуда не пришлось. Потому что мистер Кэрриган встретился ей еще до занятий, в школьном коридоре, и первым произнес «Добрый день», доказывая, что он не призрак, не мираж, не галлюцинация.

– А мне сказали, что вы уволились, – растерянно пробормотала Эмберли.

– Если честно, хотелось, – признался мистер Кэрриган. – И уволиться, а потом и вовсе убраться из этого города. Как-то не в радость мне подобная популярность. Сначала одно, теперь вот другое. – Он скрестил у груди руки и тряхнул головой, но, заметив обращенный на него недоумевающий взгляд, добавил: – Кажется, некоторые склонны думать, будто это я мог устроить все те гадости с листовками и надписью на лбу.

– Но это ведь не вы!

Видимо, в восклицание ненароком пробралось слишком много вопросительных интонаций, потому что учитель озадаченно вскинул брови, посмотрел пронзительно.

– Не вы, – как можно убедительней повторила Эмберли, сгорая под его взглядом от желания провалиться на месте.

Получилось еще неестественней и неоднозначней, но на этот раз мистер Кэрриган сделал вид, что не заметил двусмысленности ситуации и неуверенности в голосе собеседницы. Потому торопливо перевел разговор на другую тему:

– Кстати, это ведь тебя я должен благодарить за то, что правда открылась.

– Барлоу сама проболталась. В присутствии мисс Хетчет, – пояснила Эмберли, не желая преувеличивать свои заслуги.

И услышала:

– Спасибо тебе.

Девушка с трудом сдержалась, чтобы не отвести стыдливо глаза. Еще совсем недавно она твердо верила в невиновность учителя, в то, что не могло быть никаких домогательств. Почему же позже она столь легко прониклась подозрениями? Решила, что мистер Кэрриган способен скатиться до подлой мести, до жестокого самосуда над глупой обиженной девчонкой. И оттого слова благодарности прозвучали для Эмберли скорее упреком, породили желание оправдаться и опять принизить собственные заслуги.

– Просто я хорошо знаю, как это – когда тебя обвиняют незаслуженно.

– Да уж, не самый лучший жизненный опыт, – сочувственно улыбнулся мистер Кэрриган. – Но осуждать… всегда гораздо проще, чем разбираться или пытаться понять. Не бойся закона, бойся судьи. Или скорее тех, кто считает, что имеет право судить, – заключил он с грустной усмешкой.

У Эмберли перехватило дыхание. Впрочем, учитель этого не заметил, махнул рукой, указывая в перспективу коридора:

– И… пойдем-ка. Иначе опоздаем на занятия.

Оставшееся учебное время девушка провела как на иголках: бесконечно перебирала услышанные от мистера Кэрригана фразы, пыталась найти в них некий скрытый смысл.

Почему он упомянул именно судью – судью! – а не кого-то другого? Он знает, какая роль досталась Эмберли в игре? Откуда? Только если сам является разработчиком, если сам выбрал ее в тестеры. Но, заподозрив это, сможет ли она теперь ему доверять? Что стоят его размышления о справедливости, ведь даже самые неопределенные и невинные слова судьи он переворачивает и истолковывает по-своему?

Но исполнять ее приговоры ведь мог и кто-то другой. И даже не один человек, а каждый раз разный. И не по собственной воле, а под страхом расправы, под давлением слов: «Препятствие правосудию и неисполнение приговора без уважительной причины наказуемо». А Кэрриган оставался за кадром, в тени – кукловод, упивающийся своей властью.

Не вяжется! Никак. Эмберли прекрасно помнила, как однажды преподаватель пытался самостоятельно установить на своем ноутбуке новую программу и словил при этом парочку багов, угробил несколько важных файлов, а потом прибежал расстроенный, и ей пришлось наводить порядок и воскрешать невинно почивших из небытия. С подобными умениями учитель вряд ли сумел бы создать игру. Но зато мог попросить об этом кого-то другого. За зачет, за высокую оценку. Или вовсе постороннего.

Конечно, не так уж и трудно придумать тысячи вариантов, ввести бессчетное количество допущений. Но толку от этого ноль.

С тем же успехом можно предположить, что мистер Кэрриган вообще имел в виду не игру (потому что о ней и не знал), когда говорил о тех, кто имеет или не имеет право судить. А если он подозревает Эмберли в том же, в чем она подозревала его? Думает, случившееся с Саванной – ее рук дело. И ведь для этого у него есть веские основания: Эмберли – та единственная, кто прибегала к нему домой, заставляла его сказать правду, утверждала, что не верит Саванне, а потом еще и вытрясла из той признание. В таком случае, разве не способна девчонка зайти еще дальше – осудить, наказать?

Нет, никакой мистер Кэрриган не разработчик и не палач и к игре не имеет ни малейшего отношения. Он просто пострадавший. И Эмберли не лукавила, утверждая, что хорошо знает, каково это, когда обвиняют незаслуженно. С ней тоже подобное случалось – в начальной школе.

Говорят, что с годами мы помним не то, что произошло, а лишь картинки, прочно засевшие в памяти, по цепочке втягивая в этот процесс свои чувства, воображаемые действия, оправдания или причины. Постепенно реально происходящие события стираются невидимым податливым ластиком и заменяются на то, что мы хотели бы помнить.

В таком случае, почему Эмберли до сих пор не забыла то, что произошло с ней тогда?

Она не собиралась мстить, но и простить не получалось. Было бы гораздо проще, если бы удалось вычеркнуть это воспоминание и заменить его на что-то приятное, скажем, на экскурсию в сафари-парк. Ведь они действительно ходили туда – и не раз. Но почему-то все посещения слились в один монолитный кусок, который теперь лежал булыжником на дне памяти и не доставлял радости. Зато случай, когда Эмберли обвинили в том, чего она не совершала, норовил всплыть пузырьком смрадного газа в любой момент. И всплыл же!

Тогда учителем у них была миссис Васкес. Она всегда казалась Эмберли чересчур шумной и суетливой, мелькала перед глазами, перемещалась чуть ли не с реактивной скоростью с места на место, но почему-то редко успевала вовремя оказаться там, где ее присутствие требовалось больше всего, и часто не замечала главного. Например того, как Иззи Пруитт цепляется к Одри. Возможно, так он выражал свою симпатию – кто этих мальчишек разберет? Только вот приятного в подобном не было ни капли.

На каждой переменке Иззи вслух подбирал очередное прозвище для Одри, а проходя мимо нее, обязательно норовил задеть, ущипнуть или что-нибудь столкнуть со стола. Девочка терпела, не решалась ответить тем же, а стоило Иззи оказаться поблизости, Одри в страхе жалась к подруге или вообще пряталась у нее за спиной.

Эмберли уже тогда держалась ото всех обособленно, популярностью не пользовалась, никто, помимо Одри, с ней толком-то и не общался. Но и не задирал. А Пруитт только презрительно надувал губы и, разочарованный, отваливал от выбранной в жертвы девчонки, потому что покушаться сразу на двоих кишка тонка. Ну хоть так, ведь на решительный отпор Эмберли тоже не хватило бы. А можно же было и обозвать в ответ, и даже стукнуть, чтобы тот уяснил наконец, что с безнаказанностью покончено. После такого Иззи вряд ли бы надумал сунуться еще раз, потому что особой смелостью этот ушастый крысеныш совсем не отличался. Стоило, к примеру, миссис Васкес обратить на него внимание, сразу становился послушным милым лапочкой, глядя на которого ни за что не подумаешь, будто он способен на гадости.

Отомстить приставале удавалось разве что в своем воображении и в общих разговорах с Одри, когда они вдвоем красочно представляли, как Иззи, например, оступится и расквасит нос или разобьет коленку. Или – и это было самое лучшее и желанное! – вдруг явится неизвестный герой, непременно суперкрутой и жутко красивый, и накажет мерзкого пакостника.

Вот так они стояли вдвоем и шептались, когда Иззи незаметно подкрался сзади и… Неизвестно, что он там планировал совершить, потому что не успел: Эмберли его оттолкнула. Скорее даже не от возмущения и желания заступиться за подругу, а просто от неожиданности. Она ведь едва не вздрогнула, внезапно обернувшись и увидев его совсем рядом. Потому и оттолкнула. Инстинктивно.

Иззи мотнуло в сторону, он налетел на стул, и все – больше ничего не случилось. Он даже не ударился, зато выругался под нос и злобно, из-под нахмуренных бровей, глянул на Эмберли.

А потом было занятие на школьном огороде. И, пока миссис Васкес помогала кому-то из учеников пересаживать цветок, Иззи, забравшись на высокий бордюр, огораживающий грядку с цукини, оступился, упал и выбил два передних зуба.

Одри и Эмберли как раз находились рядом. Но если они и были виноваты в чем-то, то исключительно в том, что мысленно могли пожелать своему обидчику вполне заслуженного наказания – навернуться. Но разве такие желания исполняются? Провидение? О нет. Чистейшее совпадение!

На громкий рев Иззи примчалась миссис Васкес, увидела ученика и почти сравнялась по цвету с молодыми цукини, что прятались между огромных листьев. Иззи сидел на выложенной из плиток дорожке, размазывал слезы, подвывал, а из его рта лилась кровь. Вот именно, лилась. Растекалась по губам, по подбородку, и Иззи ее размазывал по всему лицу. От этого начинало казаться, что кровь у него хлещет отовсюду: не только изо рта, но и из носа, из глаз, из каждой поры на коже.

Совсем не удивительно, что миссис Васкес не выдержала подобного зрелища, перепугалась и повела себя не слишком адекватно: плюхнулась на колени перед Иззи, ухватила его за плечи, тряхнула и выкрикнула с отчаянием:

– О боже! Пруитт! Что ты натворил? Как же тебя угораздило? Ты опять куда-то полез?

– Нет! – истошно завопил Иззи, скорее всего, не на шутку перетрусив, решив, что сейчас ему попадет. Вскинул руку и ткнул указательным пальцем в сторону Эмберли: – Это она меня толкнула. Она!

Посмотрев, куда он показывает, миссис Васкес обнаружила сразу двух учениц, но ее выбор почему-то оказался однозначен:

– Мэдисон?

Пруитт старательно закивал, разбрызгивая красновато-бурые капли крови по чистенькому непыльному бетону.

Миссис Васкес немедля отвела его в медкабинет, а потом, пыша негодованием, взялась за Эмберли. Поставила ее перед собой, наклонилась, поинтересовалась строго:

– Это ты толкнула Иззи?

Ну почему Эмберли просто не произнесла «Нет!»? Как Пруитт. Почему решила быть до конца правдивой и честной? И зачем так не вовремя вспомнила про утреннее происшествие?

– Я толкнула, но…

Учительница охнула и слушать дальше не стала.

– Мэдисон, да что ж такое? – запричитала она, наливаясь раздражением. – Разве можно так поступать? Ты хоть понимаешь, что наделала?

– Я не… – во второй раз попыталась объяснить Эмберли.

Она осмотрелась по сторонам, надеясь увидеть Одри и найти в ней поддержку – подруга непременно подтвердит, что она не имеет отношения к выбитым зубам Иззи. Но подруги нигде не оказалось. Эмберли даже разволновалась: а вдруг с ней что-то случилось, пока она растерянно глотает ртом воздух, может, ее тоже куда-то увели и теперь отчитывают?

Поэтому и не договорила. А миссис Васкес и не ждала никаких оправданий.

Вызванный телефонным звонком, в школу явился папаша Пруитт. Высокий, огромный, лохматый, похожий на гризли не только внешне – при виде его становилось так же страшно. Понятно, почему Иззи не захотел признавать, что во всем виноват сам, – словил бы прилюдно крепкую затрещину. И Эмберли оставалась надеяться только на Таню. А с кем еще намерен разговаривать этот медведь? Не с ней же самой?

Таня ввалилась в кабинет директора возбужденная, встрепанная и – Эмберли легко определила – не совсем трезвая. Возможно, остальные этого не заметили, им уже было не до мелочей. Неестественно бледная миссис Васкес суетилась еще больше обычного: слишком боялась последствий, слишком опасалась резонанса этой ситуации, слишком переживала за свою шкуру. И папаша Иззи только подкреплял ее страхи – орал, что всех засудит: и школу, и Васкес в частности, и Таню. Последней непременно придется оплачивать лечение его бедняжки, а заодно и моральный ущерб, нанесенный ранимому отпрыску ее жестокой девчонкой. А если горе-родительница не в состоянии нормально воспитать дочурку, пусть отправит ее в исправительную колонию – там подобным и место!

За Таней, конечно, не заржавело: она не выслушивала его смиренно, не молчала, Мистер Пруитт тоже узнал от нее о себе много «хорошего». Но позже досталось и Эмберли. Ото всех: от папаши Иззи, от матери, от учительницы. И она ничего не могла сказать в свое оправдание – ее просто не слушали! Поэтому Эмберли тоже старалась не слушать, мысленно отгородившись от урагана бьющих в нее возмущенных и злых восклицаний, но они прорывались, хлестали по лицу.

Эмберли едва сдерживалась, чтобы не накрыть голову руками, сжаться, присесть, превратиться в маленькую-премаленькую горошинку, закатиться за стол и спрятаться за его потертой ножкой. Или лучше даже стать невидимкой. А еще она представляла, что сейчас, вот прямо в эту секунду, дверь кабинета откроется, войдет Одри и крикнет: «Отстаньте от Эмберли! Она не виновата!» – и расскажет, как все было на самом деле. Но ничего такого не случалось, и Эмберли уже сама начала верить, что виновата – она ведь и правда желала, чтобы Иззи упал и разбился, – и готовилась вылететь из школы, отправиться в детский дом или в исправительную колонию. И вдруг…

Дверь действительно приоткрылась, чуть-чуть. Потом распахнулась пошире. Эмберли уже собиралась воскликнуть «Одри!», но это оказалась вовсе не подруга, а Дик Маршалл – одноклассник, мальчик с ясными голубыми глазами. На занятиях он сидел с девочками за одним столом, но никогда не набивался в друзья – больше молчал, наблюдал за остальными со стороны. А еще он нравился Одри. Та призналась в этом Эмберли по большому секрету.

Дик Маршалл. Меньше всего Эмберли ожидала увидеть здесь именно его. Он стоял в дверях неподвижно и, как обычно, молча. А взрослые, конечно, его не замечали. И не заметили, если бы Дик не стукнул – сначала слабо, а потом сильнее.

Первой посторонний звук услышала миссис Васкес и обернулась. А за ней обернулись и Таня с папашей Пруиттом.

– Чего тебе, Дикки? – мгновенно изменившись в лице и голосе, ласково проворковала учительница.

Маршалл на секунду сжал губы, потом глубоко вздохнул и произнес, четко разделяя слова:

– Мэдисон не толкала Иззи. Он сам залез на бордюр и упал.

И в один момент для Эмберли все закончилось.

Уже довольно смутно вспоминалось, как учительница нарочито-ласково принялась попрекать Эмберли за то, что так сразу не объяснила обстоятельства. Мать рывком прижала дочь к себе, а Пруитт-старший все-таки отвесил нехилый подзатыльник наследничку. Впрочем, возможно, это как раз и были подменные воспоминания.

Но Эмберли запомнила навсегда это чувство, когда ты ничего плохого не сделал, а тебе никто не верит. Когда тебя осуждают. Когда ты сам себя осуждаешь просто за то, что лишь представлял себе нечто подобное из происшедшего. Поэтому она хорошо понимала, что испытал мистер Кэрриган, когда выслушивал обвинения Саванны, когда сидел дома, а под его окном толпились ненормальные тетки с плакатами, когда в новостных выпусках твердили всякую ерунду. И ей тоже знакомо состояние, когда ты знаешь правду и пытаешься ее рассказать, но никто не хочет тебе верить без убедительных подтверждений со стороны.

На очередной перемене, оказавшись рядом с кабинетом английского языка, в котором вел занятия мистер Кэрриган, и заметив через широко распахнутую дверь, что там никого нет, Эмберли вошла внутрь, схватила крайний томик с верхней полки, раскрыла на нужной странице, написала: «Там, где существует тайна, правосудие невозможно», а потом выскочила из класса и быстро зашагала вдоль по коридору, свернула за угол.

Щеки горели, лихорадило. Пожалуй, сейчас она достойный объект для психологических изысканий – хоть диссертации пиши и защищай ученые степени! Может, мать и надеется, что ей еще приплатят за сеансы с дочерью? Не пропадать же столь ценному экземпляру просто так!

– Мэдисон, – неожиданно в размышления вторгся голос Дерека, – опыты над людьми запрещены Конвенцией ООН.

– А? – девушка смутилась и растерялась.

Неужели последние мысли она произнесла вслух? То есть плюс ко всему выходит, что она еще и разговаривает сама с собой? А Дерек это услышал. И что он теперь может подумать? И кстати…

– А ты почему здесь?

– В смысле? – озадачился парень.

Эмберли с силой втянула воздух и решительно выпалила:

– Почему ты опять мне встретился? Следишь за мной?

Дерек застыл, вперив в нее потрясенный взгляд, а Эмберли стало не по себе.

Значит, она не ошибалась, когда предполагала, что все его внезапные появления поблизости неслучайны? А теперь она его подловила, и он испугался и насторожился.

– Мэдисон, – медленно и вкрадчиво произнес Дерек, – а ничего, что у нас обоих сейчас алгебра и мы стоим в двух шагах от дверей нужного кабинета?

27. Эмберли

Модуль мистера Роуэна вернул Эмберли в мир реальный. Сегодня у губошлепа было плохое настроение, и он решил отыграться на учениках: раздал листочки с тестами по последней пройденной теме и сообщил, что, если кто-то не решит, будет ходить на дополнительные задания в течение всей недели.

Весело. Особенно с учетом того, что на Эмберли математик посматривал как-то уж чересчур подозрительно, словно имел к ней личные претензии. Но, вероятно, и в самом деле имел: она же частенько пропускала его занятия.

Хотелось надеяться, у Эмберли достаточно знаний, чтобы написать хотя бы на «D» – чисто визуально задания не выглядели такими уж страшными, – потому что сидеть на дополнительных занятиях ей совсем не хотелось. Ее и так сегодня ожидает визит к найденному мамашей «крутому» психотерапевту, а она поклялась обязательно сходить, да и сама считает, что ей это не помешает. Она действительно устала от навязчивых мыслей, от бесконечных подозрений, от гнетущего чувства вины в том, в чем не слишком уж виновата, а еще от ощущения, что за ней кто-то постоянно наблюдает.

Сразу после школы Эмберли двинула по адресу, нацарапанному мелкими буквами на выданной мамашей бумажке, отыскала дом – самое обычное здание, в котором помещения сдавались под мелкие конторы и офисы, – поднялась на нужный этаж и остановилась перед дверью с временной вывеской: «Психологическая консультация. Доктор Нейтан Макфарлан». Звучало слишком уж пафосно, а за пафосом, как известно, частенько прячется лживое или неприглядное нутро.

«Доктор Макфарлан», – сдвинув брови и гордо задрав подбородок, повторила Эмберли беззвучно. Потом встряхнулась, решительно постучала и вошла, но в ту же секунду чуть не выскочила обратно.

Мужчина, сидевший в кресле и подавшийся ей навстречу, оказался тем самым типом, который пялился на Эмберли несколько дней назад из крутого кроссовера. И глаза у него оказались действительно синими… Но какого черта!

Девушка шагнула назад.

– Подожди! – воскликнул Макфарлан и принялся объяснять торопливо: – Да, это я был возле вашего дома. Но я просто хотел встретиться с твоей мамой.

– Зачем? – Эмберли настороженно прищурилась, но отступать не перестала.

– Мы с ней давно знакомы. Учились в одной школе.

Его слова походили на правду, да и сам он не казался сейчас ни подозрительным, ни тем более опасным. Выглядел соответствующе профессиональному мозгокопателю: отглаженный костюмчик, галстучек в тон рубашки, доброжелательный взгляд. «Учились в одной школе» – и это весьма легко представляется. Он и Таня. Н-да!

Вывод напрашивался сам, и девушка едва сдержалась, чтобы не выдать с сарказмом: «Так это не вы, случаем, заделали ей ребеночка на заднем сиденье своей машины?» Но ведь если бы это было так, тогда бы получалось, что она лицом к лицу встретилась со своим отцом? Ну не-ет! К подобным открытиям Эмберли не готова. Да и быть такого не может!

И она спросила совсем о другом:

– И что же вам наплела обо мне мама?

– Она беспокоится. Говорит, что ты то перевозбуждена, то словно находишься в другом измерении: не помнишь, где недавно была, тревожишься без видимых причин. Она считает, что это из-за последнего года обучения в школе.

Отлично. Этой версии и стоит придерживаться.

Эмберли присела в кресло, выбрав его между пуфиком, жестким стулом и диваном. А Макфарлан притянул к себе стул и уселся напротив, не взяв ни блокнота для записей, ни диктофона. Мисс Хетчет никогда не обходилась без этих предметов. Что ж, может, у мужчины память хорошая?

Девушка молча уставилась на невидимую точку на переносице психотерапевта, чтобы избежать взгляда глаза в глаза, и скупо рассказала, что планирует поступить в колледж, что ею уже получен положительный ответ, но, поскольку денег у матери нет, приходится находить подработку. Но чем именно она занимается, Эмберли не уточнила.

Все это время Макфарлан в основном молчал: не перебивал, не вставлял советов, не давал оценок, как это делала мисс Хетчет. Он лишь изредка бросал «Понимаю» и посматривал с интересом, словно вглядывался в картину, например, в «Джоконду», пытаясь разгадать ее секрет.

Забавно. Но зато сразу понятно, что собеседник слушает, а не находится в своих мыслях. Еще пару раз Эмберли заметила, что Макфарлан принимает ту же позу, что и она. Странное, чарующее ощущение. И впечатления совсем иные, не как от разговоров со школьным психологом – не хочется снисходительно фыркнуть и быстрее убраться из кабинета, сетуя на пустую трату времени.

Раскрывать ему все свои секреты Эмберли, конечно, не собиралась, но выдать часть правды за полную правду – почему бы и нет? А если добавить мелких деталей, можно создать впечатление, что она весьма откровенна и не пытается ничего скрывать. И Эмберли, нацепив на лицо самое искреннее, по ее мнению, выражение, легко поведала о том, что в последнее время нередко чувствует себя разбитой даже после полноценного сна – это правда. Что приступ паники, так перепугавший мать, просто последствие одного случая в школе – вот это уже не совсем правда. А под конец вывалила на Макфарлана случай с Иззи Пруиттом и обман Саванны Барлоу, утаив только про надпись на лбу.

– Я просто будто во второй раз почувствовала то же самое, что и во втором классе, – пояснила она для верности.

Мужчина кивнул:

– Понимаю.

– Ситуация аналогичная. Только теперь в главной роли была не я.

– Ты спроецировала случай с собой на происшествие с преподавателем.

С этим было трудно не согласится.

– Ну да, – подтвердила Эмберли.

– И тебе наверняка захотелось помочь?

На этот раз она ответила не столь уверенно:

– Наверное.

– Убедить всех, что эта девушка обманывает?

– Да.

– Ты искала доказательства ее лжи?

– Так чего их искать? – фыркнула Эмберли в легком возмущении. – И так все ясно. Она вообще любительница наплести кучу всего.

– А твой преподаватель? – Макфарлан сделал короткую паузу, припоминая. – Кажется, Кэрриган? Ты была в нем уверена?

– Абсолютно. Это очень тонкий, очень искренний человек. Он бы никогда не стал засматриваться на свою ученицу, какой бы красоткой та ни была.

– Тебе он нравится?

Эмберли едва сдержалась, чтобы снова не фыркнуть.

– Нравится. Но не как мужчина, – ответила быстро.

– Как человек, – Макфарлан не спрашивал, но и не утверждал, это было что-то среднее.

– Да. Просто человек. С ним легко. И он дает ценные советы.

– Ты обрадовалась, когда обман Саванны раскрылся?

– Конечно.

– Но осталась неудовлетворенность?

– Почему? – Эмберли, недоумевая, свела брови.

Но Макфарлан тут же пояснил:

– В твоем случае у тебя не хватило духа постоять за себя, ты в итоге поплыла по течению. И хотя нашелся человек, который заступился за тебя, остался незакрытый гештальт.

– Наверное, – она передернула плечами.

– Зато тут. Ты была настойчивой, но все произошло очень быстро. Барлоу, – опять Макфарлан на мгновение умолк, прежде чем уточнить, – так? Попалась на своей же лжи и проговорилась.

– Она не попалась на лжи, – возразила Эмберли. – Я намекнула, что мне все известно. Барлоу просто не стала отпираться, мы же не знали, что нас кто-то слышит.

– В том-то и дело. Ситуация не проиграна до конца. Согласна? Вот если бы она призналась после твоих уговоров или ты нашла весомые контраргументы ее лжи, то победа тебя порадовала бы полнее.

Эмберли проговаривала все осторожно, будто шла по тонкому льду, но Макфарлан был как Гамельнский крысолов, уводящий за собой чарующей мелодией. Только не флейты, а внимания. Девушка словно сидела перед своим отражением, вглядывалась в него и находила новые оттенки и черты. Но не внешности, а своей личности.

Ведь и правда, Эмберли могла не назначать никакого наказания Барлоу, но тогда не было бы полноты ситуации, все напоминало бы воздушный шарик: надуваешь его, надуваешь, и вдруг – бах! А своим приговором она будто поставила точку. Намеренно. Чтобы закрыть свой – как его? – гештальт, даже не думая, как чокнутый разработчик это сделает. Но фактически опять переложила все самое главное на кого-то другого.

– Да, – непослушными губами проговорила девушка. – Мне бы хотелось, чтобы о том, что Саванна Барлоу солгала, знали все.

Мертвая пауза – период осмысления, непринятия и принятия. Как беззвучный диалог двух актеров на сцене. Когда главное – не слова, а то, что между ними.

– Я запамятовал, кем ты подрабатываешь? – через какое-то время поинтересовался Макфарлан.

– Гейм-тестером, – ответила Эмберли и оценила реакцию. Та оказалась, пожалуй, нулевой.

Да, он знал, что это такое, и только – на уровне среднего юзера. Пользовался соцсетями, смотрел фильмы и слушал музыку, искал информацию, мог проверять курсы валют, заказать билет на самолет или забронировать столик в любимом ресторане. Нет! Ему не написать игру, не оживить персонажей. Глупые подозрения.

– И хорошо платят?

– Не то чтобы очень. Но я на пути к своей цели.

– Это замечательно, – Макфарлан приятно улыбнулся и кивнул. – Какие игры предпочитаешь? Квесты?

– Предпочтение одно, – Эмберли насмешливо скривила угол рта, – чтобы платили. – Но потом все-таки добавила более дружелюбно: – В основном попадаются шутеры, файтинги, слэшеры, аркады, симуляторы, приключения, рпг-шки.

– Я, помнится, играл в, – Макфарлан опять задумался, – «Бесконечное путешествие» и «Тиф». Даже осилил несколько частей. Увлекательно.

Теперь пришел черед Эмберли вежливо улыбаться и кивать головой.

– Знаешь их?

– Хотите спросить, не тестировала ли я эти игры? Нет, – заявила она, а увидев, как Макфарлан шутливо поднял руки, сменила улыбку на усмешку: – И каков вердикт? С моими перепадами настроения я могу продолжать играть? – Эмберли постаралась, чтобы вопрос прозвучал как продолжение, а не сдетонировал, подобно заряду.

– А тебя это волнует?

Ну, вот и начались банальности.

Девушка разочарованно вздохнула и посоветовала:

– Не будьте таким классическим психотерапевтом. Это заезженный вопрос.

Макфарлан не обиделся, только улыбнулся по-дружески.

– И ты от него ушла.

– Ну да, получилось так себе, – признала Эмберли. – А что насчет моих переживаний… Вы же должны понимать, я не стандартный геймер. Игра для меня не самоцель, не развлечение, не отдых – лишь средство заработать. Но на играх пишется предупреждение: «Не играть людям с эпилепсией» и прочей бла-бла-бла-психической ерундой.

Теперь Макфарлан засмеялся:

– Боишься сойти с ума?

– Нет. По мнению моих однокурсников, я и так чокнутая. Йотой больше, йотой меньше – роли не играет, – она взмахнула руками, как птица крыльями, и тут же заполучила новый вопрос.

– Тебе нравится, что ты отличаешься ото всех?

Эмберли задумалась, мысленно прощупала эту вероятность: отличаться ото всех и еще кайфовать от этого? Как Ребекка, например.

– Когда как. Иногда проще быть стадным животным.

– Проще, – Макфарлан хлопнул в ладоши. – Но не хорошо?

– Нет.

– Я дам тебе пару книг. О влиянии игр на сознание подростка. Они не слишком заумны и не перегружены профессиональной терминологией, думаю, ты их осилишь.

– Круто! – с облегчением выдохнула Эмберли.

И не придется обнажать душу. Это ее вполне устраивало.

– Если бы тебе предложили заработать другим способом, ты бы согласилась? – Макфарлан задал вопрос неожиданно, протягивая книги, которые он выудил на полке.

– Да.

– Ты можешь отложить игру и не заходить в нее несколько дней?

Еще как! Уж эту-то точно. И девушка кивнула.

– А не возникало ли когда-нибудь ощущение, что игра реальна?

Мир внезапно сузился до синих глаз психотерапевта, и из них на Эмберли смотрела бездна. Девушка пыталась выяснить одно, а появилось осознание совсем другого.

Какого черта! С чего она решила, что у этого мозгокопателя не хватит умений написать игру? Она общается с этим человеком первый раз в жизни, и вдруг такое безграничное доверие. Только потому, что он покивал головой и сделал вид, что Эмберли ему небезразлична?

– Я пойду, – девушка резко встала, едва успев подхватить с колен книги. Произнесла сдержанно и официально: – Спасибо за все. Рада была знакомству.

И почти сразу во внезапно сгустившейся тишине раздался щелчок, похожий на звук выключения кассетного диктофона. Оп-па, такие еще бывают?

Эмберли чувствовала себя так, словно босой ногой наступила на жирного таракана.

Зачем она вообще пришла сюда? Чего хотела? Книг полно в сети – поройся и найди любую. А звуки флейты Гамельнского крысолова… они… убивают.

Лишь бы Макфарлан не увязался!

Выскочив на улицу, Эмберли побежала, словно за ней гналась свора собак. Дальше, дальше, мимо щуплого паренька в надвинутом на лицо капюшоне, мимо каких-то парочек, мимо удивленных и безразличных, мимо старых и юных.

Вернувшись домой, Эмберли застала мать. Странно. Обычно в это время та уже находилась на работе. Неужели специально отпросилась, чтобы узнать, сдержала ли дочь обещание и как все прошло? Но Таня флегматично помалкивала, лишь бросала короткие взгляды.

– А ты почему еще здесь? – первой заговорила Эмберли.

– Ну-у, – загадочно протянула мать, – сегодня особый случай. – Но тут же призналась: – Буду командовать официантами на приеме в одном богатеньком доме. И думаю, это затянется до утра. Так что, видимо, сегодня тебе придется ночевать одной.

Ну все! Вид у Тани был такой, будто она собиралась ляпнуть что-то заботливо-тревожное типа: «Но ты ведь не будешь бояться?» И, чтобы не допустить подобного, Эмберли торопливо воскликнула:

– О! Круто! – Потом уточнила на всякий случай: – В смысле, что тебя наняли. Наверное, и заплатят неплохо?

Мать скромно кивнула. Но потом, видно, не выдержала:

– А как у тебя дела? – осведомилась вроде бы чисто формально, в ответ на интерес дочери, но тут же прокололась, поспешно добавив: – В школе.

– Нормально, – доложила Эмберли и не стала дожидаться новых вопросов. – К твоему хваленому психотерапевту я тоже сходила.

От снисходительных слов «твоему хваленому» мать сразу напряглась, а еще и заметно разволновалась.

– И?

– Он и правда ничего, – Эмберли постаралась не выдать себя. – Не то что наша мисс Хетчет. Можно нормально поговорить.

– Он тебе понравился? – Таня спросила с такой интонацией, словно от ответа дочери зависела если не ее жизнь, то душевное состояние точно.

И к чему такие страсти?

– Я же сказала «он ничего», – Эмберли качнула головой, поджала губы. – Вполне. – И, чтобы успокоить мать, даже добавила: – Вообще довольно приятный.

Она уже направлялась к лестнице, намереваясь подняться к себе в комнату, когда Таня ее окликнула:

– Эм!

Она развернулась.

– Что?

– Эм, – повторила мать.

Эмберли ждала продолжения, но та молчала. Только смотрела как-то странно, и выражения на ее лице стремительно менялись от решительного к растерянному.

– Ну что, ма?

Таня стиснула зубы, потом сглотнула и выдохнула:

– Знаешь, Эм. Этот Макфарлан, психотерапевт… Нейтан…

Она что, собралась перечислить все его характеристики? Ученую степень и цвет глаз, потом еще марку машины?

– Это он. Он твой отец.

28. Эмберли

Сообщив столь грандиозную новость, мать не придумала ничего лучшего, кроме как, виновато пробормотав «Ой! Мне уже пора!», поспешно смыться в неизвестном направлении. В каком там богатеньком доме она будет работать всю ночь, Таня уточнить не удосужилась, а позвонить ей за неимением телефона Эмберли не могла. Хотя очень хотелось позвонить и высказать! Много чего! Но пока в голове, сшибая друг друга, метались бесконечные: «Черт! Черт! Черт!»

– Черт! – последнее Эмберли выкрикнула уже на весь дом. А потом простонала: – О бо-же.

Это ж получается, что она практически исповедалась перед ОТЦОМ, но отнюдь не святым, а самым простым, ее собственным. Выложила ему то, что никому другому никогда не рассказывала. А мать… ааааа!

Мать, конечно, да. Как всегда – исподтишка. Не думая о последствиях. Вообще ни о чем не думая! И как она могла хорошо учиться в школе, если у нее мозги набекрень, если она, не включая их, предпочитает действовать чисто на эмоциях?

А Макфарлан? Он тоже был в курсе, потому и рассматривал с неподдельным интересом, усиленно старался впечатлить и понравиться. Ему-то Таня наверняка все рассказала. В присутствии приятного ей мужчины она сразу превращалась в половую тряпку и соглашалась на все. А Эмберли, как всегда, досталась роль пешки или подопытного кролика, с которым никто никогда не считался.

Но больше у них такой номер не пройдет – ни у Тани, ни у вновь обретенного папочки. Да и с таким раскладом вероятность того, что он может оказаться разработчиком игры, еще больше. Быть может, он давно мечтал познакомиться с родной доченькой, размышлял, что да как, – вот и подсадил на крючок, как форель. Черт!

Достав из холодильника бутылку, Эмберли плеснула в стакан молоко, сделала большой глоток. Его прохлада приятно смягчила разгоряченное нутро, но тут кто-то начал трезвонить в дверь, продолжая давить и давить на кнопку звонка.

В голове возникла безумная мысль: а вдруг это сам Макфарлан нагрянул? Спешит и дальше налаживать контакт, собирается объясняться, почему его не было рядом все эти годы, раскаиваться и убеждать, как он искренне сожалеет.

Не удалось все высказать мамочке? Так Эмберли сейчас выскажет ему!

Но это оказался не горе-папаша. Шелдон.

Уже под градусом, придурок. Или он специально принял, чтобы чувствовать себя смелее?

– Где Таня? – заорал и попытался сунуться в дверь.

Хорошо, что Эмберли не стала распахивать ее широко, чуть-чуть приоткрыла, да еще и сдержала ногой.

– Она на работе.

– Врешь, – он опять попытался протиснуться, налег на дверь.

Но и Эмберли уперлась изо всех сил и на словах попыталась убедить:

– Ты же знаешь, что в это время она почти всегда на работе.

Как ни странно, подействовало.

Шелдон вдруг изменился, выдохнул презрительно:

– Тогда и хрен с ней. Даже если нашла кого другого, – заключил он и противно улыбнулся. – Кому нужна драная кошка, когда поблизости молоденькая цыпочка имеется. Да, детка? Мы с тобой неплохо покувыркаемся. А раз ты дома одна, никто нам не помешает.

Урод!

Эмберли с силой налегла на дверь. Увлекшись сладкими речами, Шелдон, похоже, расслабился, перестал напирать, и та захлопнулась достаточно легко. Язычок замка громко цокнул, войдя в паз. Эмберли повернула защелку и облегченно выдохнула.

Опять раздалась трель звонка, потом к ней присоединился стук в дверь. Шелдон долбил рукой, а может, и ногой и что-то орал в щель, прижимаясь лицом к косяку.

Ну и пусть надрывает глотку! Пусть порвет ее в клочья! Поперхнется, заткнется и уйдет.

Так и есть. Его хватило минут на пять, а потом установилась привычная тишина. Эмберли осторожно выглянула в окно, прячась за шторкой, и увидела, как Шелдон нетвердой походкой шлепает по дорожке прочь от дома, и второй раз выдохнула с облегчением. Потом взбежала по лестнице, зашла в свою комнату, заперла и ее на всякий случай.

Книги, выданные Макфарланом, валялись на кровати. Эмберли брезгливо ухватила их за уголки, зашвырнула подальше и завалилась сама. Нет, сегодня она не в состоянии что-либо делать, даже думать толком не получается. Мысли скачут безумными белками. Слишком много эмоций. Слишком.

Может, опять принять мамашино успокоительное? Но как-то слишком часто в последнее время Эмберли прибегает к его помощи. Не подсесть бы. Тогда к ее и так незавидному диагнозу прибавится зависимость от лекарственных препаратов. И тут уж никакой психотерапевт – ха-ха-ха! – не поможет, только лечебница.

За окном становилось все темнее, и, кажется, Эмберли задремала, потому что дальше все случилось слишком неожиданно и резко.

Подскочить с кровати Эмберли заставил странный звук. Какой? Она наверняка не разобрала из-за того, что спала, иначе бы сразу определила и поняла. Хотя какая разница? Ничего бы принципиально не поменялось.

Теперь кругом было тихо. Хочешь – обманывайся, что тебе все только послышалось или приснилось, но убедить себя, будто ничего не произошло, не получалось. Поэтому Эмберли поднялась, осторожно подошла к двери, открыла замок, почему-то стараясь, чтобы тот не щелкнул, и выглянула в коридор.

По-прежнему тишина, и ничего, никого подозрительного не видно. Но с этой позиции и так невозможно рассмотреть даже часть дома, кроме пола, перил и противоположной стены. И Эмберли пришлось выбраться из комнаты. Она подошла к краю лестницы, посмотрела вниз и вот теперь увидела…

Твою мать! Шелдон!

Тот тоже увидел ее, расплылся в похотливой улыбке:

– Ах, вот ты где, малышка! Я уже иду.

Как он попал в дом? Задняя дверь оказалась незапертой? Или этот урод просто взял и выбил стекло. Да не все ли равно! Главное, что теперь Шелдон находился в доме. И… и… действительно решил, что…

Эмберли попятилась.

Говорят, если на тебя нападают в доме, самое глупое, что можно сделать – бежать наверх и пытаться спрятаться в комнате. Все равно что самому загонять себя в ловушку. А разве у нее есть другие варианты? Она и так уже наверху, а единственный путь вниз, по лестнице, перекрыт.

Шелдон уже поднимался, и на лице его было такое выражение, которое ясно давало понять: в этот раз он не собирается обходиться исключительно скабрезными шуточками и легкими щипками. Он пьян, но он все равно сильнее.

Эмберли влетела в комнату, заперла дверь на замок. И что теперь?

Если бы у нее был телефон, она бы могла позвонить в службу спасения. Или матери. А та бы уж подняла на уши всех.

Грохот. Шелдон долбился ногой в дверь, и та под его ударами дрожала. И стены дрожали. А Эмберли как ненормальная металась по комнате.

– Лучше открывай по-хорошему! Все равно я тебя достану! И тогда уж точно не буду ласков. Или ты любишь пожестче?

Нет!

Дверь тряслась, словно билась в агонии, стонала под тяжелыми ударами.

– Открывай, сучка! Доставлю тебе удовольствие!

Нет!

Эмберли рванула к окну, подняла створку. Если выбраться на крышу, а потом осторожно съехать по скату, попадешь на маленький козырек задней веранды, и можно будет спуститься по деревянной обрешетке. А потом… Да неважно! Лишь бы сбежать отсюда!

– Куда?

Дверь слетела с петель и грохнулась внутрь комнаты, Шелдон прямо по ней ринулся к окну, попытался ухватить Эмберли, но она уже выбралась, присела, заскользила вниз по черепице. И дальше, как представляла: козырек, край, обрешетка, вниз. Спрыгнула на землю, не удержалась и завалилась назад, но моментально вскочила и юркнула в кусты, на соседский участок.

И Шелдон не растерялся – проворно выскочил из задних дверей, метнулся следом, опять заорав:

– Куда? Стой! С-су…

Но, судя по треску, споткнулся, упал, ломая ветки.

Проверять Эмберли не стала – не разбирая дороги, бросилась прочь. Все равно куда, лишь бы подальше! И бежала до тех пор, пока не закололо в боку, не захрипело в груди, а во рту не появился привкус крови. Только тогда Эмберли перешла на шаг. Но остановиться не решалась – торопливо семенила вперед, все оглядываясь и оглядываясь, хотя давно уже прекрасно понимала, что Шелдон за ней не гонится.

Хорошо бы, если эта похотливая скотина переломала бы себе все кости! Чтобы не проползти, не двинуться!

Наконец разгоряченные яростные мысли сошли на нет, и на Эмберли нахлынула усталость. Теперь казалось, что каждый шаг дается с таким трудом, словно к каждой ноге привязано по гире. Она представила себя Жаном Вальжаном, каторжником. Но нет! Нет, нет. Она судья! Правда, всего лишь в игре. И лучше бы не давать ей лэптоп в руки в ближайшие несколько часов. Вот уж, пожалуй, кому бы девушка, не задумываясь, вынесла приговор: кастрировать, чтобы навсегда излечить от похоти. Хотя некоторых людей и это не вылечивает. Но Эмберли ни за что не стала бы жалеть Шелдона, даже если бы тот перестал топтать эту землю!

Она решила, что пора остановиться, когда спотыкаться стала чаще, чем шагать. Должно быть, со стороны она напоминала обдолбанную наркоманку: на холоде, в легкой кофточке и трикотажных штанах, едва переставляет ноги, еще и шепчет себе что-то невразумительное под нос.

Для отдыха Эмберли выбрала место понадежней, где ее никто не смог бы разглядеть не то что издалека, а даже пройдя мимо всего в нескольких шагах. Еще одну неприятную встречу она бы просто не вынесла! Поэтому пролезла сквозь колючие заросли раскидистого кустарника, опустилась на корточки, привалилась спиной к глухой кирпичной стене недостроенного здания и сидела так, наверное, целую вечность, пытаясь отдышаться и прийти в себя.

Слабость навалилась такая, что Эмберли всерьез подумывала, не прилечь ли ей, но стылая земля дышала могильным холодом, а заиндевелая трава топорщилась острыми иглами. Теперь она не Жан Вальжан, а девочка со спичками. Только вот даже столь маленькой частички тепла взять неоткуда.

Эмберли замерзла так, что зуб на зуб не попадал. Хотя двигаться с места и даже просто шевелиться совсем не хотелось, она понимала, что дальше сидеть неподвижно нельзя. Ей и так уже казалось, будто тело покрывается ледяным панцирем, застывает, превращается в неподвижную статую. Мертвую синюшную статую.

Говорят, когда человек замерзает, ему хочется спать. Эмберли спать не хотела. Разве заснешь, когда тебя сворачивает в тугой комок и одновременно колотит?

Кое-как распрямившись, она выбралась из кустов и добрела до конца улицы. Небольшое кафе манило и притягивало взгляд теплым золотом горящих окон. Эмберли направилась к двери, дернула.

Заперто.

Почему? Свет же горит.

Она дернула еще раз и еще. Замок щелкнул.

– Извините, у нас сегодня закрыто на частное обслуживание, – заученно произнесла приветливая девушка-администратор.

– Но… – губы разлепились с трудом, и язык не особо слушался. – Пожалуйста.

– Извините, – механически повторила девушка, словно внутри нее стоял автоответчик, – закрыто на частное обслуживание. – И захлопнула дверь.

Ну неужели она не увидела, что Эмберли не просто так просится внутрь? Или ей каждый зимний день попадаются на улице полуодетые девушки? Почему? И что теперь делать дальше? Остается только подохнуть, замерзнув до смерти.

Где обитают местные бродяги, Эмберли не знала, не то бы не стесняясь прибилась к их костерку. Наверняка там бы нашлось старое одеяло, и плевать, что вокруг нее оказались бы одни сомнительные личности! Пусть бы делали, что хотели, лишь бы дали отогреться.

Мысли царапались льдинками, застревали, и очень скоро Эмберли была уже не в состоянии о чем-то думать, она тихонько тащилась вдоль улицы. Стоило остановиться, и девушка наверняка бы упала, словно комок снега, соскользнувший с крыши, и, ударившись об асфальт, рассыпалась на миллионы белых крупинок, обращаясь в ничто. Да так и есть: она ничто, никому нет до нее дела. И есть ли смысл куда-то ползти? Без маршрута, без цели. Может, и правда остановиться и застыть навсегда?

С утра на улице подберут ее замороженное тело. Не опознают сначала, ведь она не проходила ни по одной полицейской сводке. Но потом домой вернется Таня и, не обнаружив дочь, забьет тревогу. Это сейчас об Эмберли никто не вспоминает, зато потом, через несколько дней, наверняка найдутся желающие сказать парочку теплых слов. Жаль, но в данный момент они не смогут согреть, а потом станут совершенно бесполезны.

Мимо промчалась машина. Эмберли ее даже не заметила и не услышала звука мотора. Но машина остановилась, проехав чуть вперед. Дверь возле водительского места распахнулась.

– Мэдисон! Снова какие-то неприятности?

29. Дерек

Дерек заметил ее еще издалека, и неизвестно какими силами или чувствами она притянула его взгляд. Обычно он не рассматривал прохожих: ну идут и идут всякие разные неинтересные ему люди. Но тут…

Все оказалось слишком странным: поздно, пустынно, окна почти во всех домах уже темные, ведь давно перевалило за полночь, и только одинокая девчонка бредет по краю тротуара. К тому же одета она совершенно не по погоде, в легкую кофту и укороченные штаны. И ладно если бы бежала – можно было бы принять ее за спортсменку или помешанную на здоровом образе жизни. Хотя и для фанатиков, кажется, поздновато. К тому же девушка еле плелась, сжавшись, обхватив себя руками.

Наркоманка? Нет. И на бродяжку она не похожа. Те как раз таскают на себе все двадцать собственных одежек круглый год. Пьяная? Напоили насильно? Найдет ведь неприятности на свою задницу!

Дерек сбавил скорость, а проезжая мимо, вгляделся внимательней и узнал. Даже ухмыльнулся себе под нос по-доброму: это ж вечная собирательница приключений – Эмберли Мэдисон. Но почему-то вдруг стало совсем не смешно.

Дерек выскочил из машины, окрикнул, но Эмберли не услышала. Вообще никак не отреагировала – продолжала идти вперед, глядя перед собой пустыми глазами, словно механическая игрушка, у которой завод еще не кончился, но его осталось буквально на пару шагов.

Да уж! А Дерек прежде и не замечал, что она чем-то балуется. Хотя где он мог это заметить: на тусовки она не ходила, с однокурсниками держала дистанцию.

– Мэдисон!

Приблизившись к Эмберли, парень остановился и загородил дорогу. Только тогда она его заметила – тоже остановилась и вскинула голову. Взгляд прояснился, губы скривились, судорожно дернулись, но звука не получилось. И опять, неизвестно каким таким десятым чувством, Дерек вмиг сообразил, что девушка сейчас упадет – успел подхватить, сжать, пытаясь удержать.

Какая же она холодная, совсем ледяная.

– Да что с тобой опять?

Он довел ее до машины, устроил на заднем сиденье. Мэдисон забралась с ногами, забилась в угол, снова съежилась, подтянув колени к груди. Дерек накрыл ее курткой и включил обогрев на максимум.

– Ты чего, – взглянул на нее с сочувствием, – из дома сбежала?

Эмберли одновременно и кивнула, и качнула головой отрицательно.

– С матерью поцапалась?

– Она на работе, – чуть слышно прошептала, стукнув зубами.

Ее ощутимо затрясло. Значит, понемногу отогревалась. Жаль, что у него в машине нет еще одежды, да и на самом не свитер, а форма разносчика из пиццерии, тоже достаточно легкая.

– Отвезти тебя к ней? Или… может, все-таки домой?

– Нет! – Если бы могла, Мэдисон, наверное, вдавилась бы в спинку сиденья. Она попыталась отпрянуть, просто оказалось некуда. Лицо перекосило, а глаза широко распахнулись. – Нет!

– Да что случилось? Тебя… – в голове возникло сразу несколько предположений, но озвучивать их Дерек не решился. Поинтересовался осторожно: – Ты вообще цела?

Мэдисон мелко закивала. Вроде бы не врала. Чисто внешне никаких особых примет: ни синяков, ни ссадин. И одежда в порядке, не порвана. Правда, штаны немного испачканы. Но не так, как если бы девушку валяли по земле.

Похоже, она просто жутко перепугана. И замерзла.

Кто-то влез в дом? Напал, но ей удалось вовремя сбежать?

Она не хотела рассказывать, куталась в куртку не столько для того, чтобы согреться, а больше из чувства незащищенности. А если так, то…

– Знаешь, что? Поехали ко мне.

Мэдисон только вперилась в парня широко раскрытыми глазами. Но не возразила – кивнула нерешительно и съежилась еще сильнее, если такое возможно.

Машина тронулась с места. Пока катили до нужной улицы, Дерек время от времени бросал короткие взгляды в зеркало над лобовым стеклом. Целиком пассажирку не было видно, лишь накрытые курткой плечо и колени, но ему и этого было достаточно, чтобы определить, в каком Эмберли состоянии.

Приехав на место, Дерек загнал машину в гараж – оттуда можно пройти в дом, минуя улицу, напрямую – и, открыв заднюю дверь, произнес:

– Вылезай.

Мэдисон зашевелилась, выбираясь из кокона куртки, медленно опустила ноги, а потом почти выпала из машины, так что опять пришлось ее подхватывать.

Глаза полузакрытые, лицо белое, а губы синие – прямо персонаж Тима Бертона, а не живая девушка. Лишь бы не скончалась прямо на руках у своего спасителя! Но та вдруг дернулась, будто собралась убегать, и Дерек успел поймать ее за руку.

– Все хорошо. Ты со мной. Ты же меня знаешь – я не причиню тебе зла. И здесь никто не сделает тебе ничего дурного. Ну? Идем.

Он потянул девушку за собой, не переставая говорить, негромко и проникновенно, сам до конца не понимая, на кого больше рассчитана эта размеренная успокаивающая болтовня – на неожиданную гостью или на него самого.

– Не бойся. Все наверняка уже спят. Конечно, отец может еще работать. Но в это время он обычно в домике для гостей. Уединяется там, чтобы ему никто не мешал. А мама всегда ложится рано, она привыкла с рассветом вставать – у нее свой распорядок. Ну, а если Зак высунется… Пусть только рискнет раскрыть рот!

Дерека слегка смущало, что потом придется объясняться с родителями насчет ночной гостьи. Не то чтобы такое случилось впервые, но с девушками он старался распрощаться до рассвета, чтобы в первую очередь их самих оградить от непредвиденного конфуза. Если их застанут врасплох, ни мать, ни отец смелых любовников, конечно, не осудят. Но к чему лишние разговоры и выяснения «Кто эта милая девушка, откуда?» и «Насколько у вас все это серьезно?». К тому же Эмберли здесь все-таки не для этого. Мэдисон вообще отдельный случай! Сплошная неожиданность. И странность.

Очутившись у себя в комнате, Дерек в первую очередь отыскал в шкафу свитер потолще и потеплее и протянул девушке. Потом выудил из кучи одежды, которую давно не носил, тренировочные штаны. Последний раз он надевал их еще в средней школе – видимо, мама недостаточно тщательно проводила ревизию, если те до сих пор не перекочевали к кому-то из младших братьев.

– Если надо, ванная там. Чистое полотенце в тумбочке, – Дерек мотнул головой в нужную сторону. – Можешь пользоваться. Только запри дверь изнутри, чтобы Зак случайно не влез. И в душе лучше не пой, – попытался пошутить, чтобы слегка разрядить напряжение, но вышло вымученно и не к месту. – Кровать тоже в твоем распоряжении. А я пока принесу плед из холла и чистую постель.

– Не уходи.

Он скорее угадал, чем услышал, и не стал спорить.

– Ладно. Но ты все равно можешь пойти умыться.

Мэдисон кивнула и покорно направилась в ванную, будто маленькая девочка, привыкшая слушаться старших.

Едва она скрылась, Дерек кинулся переодеваться. Форменную куртку стащил через голову, расстегнув лишь самые верхние пуговицы, и едва не вырвал остальные. Не хватало еще, чтобы гостья застала его раздетым и решила, что ему все-таки что-то от нее нужно.

Торопился он не зря. Всего через пару секунд после того, как он плюхнулся в кресло возле стола, Мэдисон вернулась в комнату уже с влажными волосами, в его свитере и тренировочных штанах, подвернутых снизу. Одежда висела на ней, как если бы ее накинули на тоненький кленовый саженец.

Какая ж она худенькая и хрупкая!

– Кровать вот, – Дерек кивнул, бросив несмелый взгляд в сторону Мэдисон, и поспешил встать.

Он почему-то всегда терялся с этой девушкой. Другие были понятны с первого взмаха ресниц, а она – полная загадка. Вот и сейчас он не знал, что ожидать. Как она отреагирует после того, что с ней случилось, что подумает? Вдруг и от него сейчас возьмет и сбежит? Потому Дерек и держался на расстоянии.

Но она просто замерла: холод и безразличие в ее взгляде уступили место настороженности.

– А как же ты?

– Я и на полу могу, – Дерек хмыкнул с нарочитой беззаботностью. – Не проблема.

Но Мэдисон по-прежнему неподвижно стояла на одном месте.

– Да не бойся ты. Я тебя не трону, – пообещал Дерек и сам смутился от своих же слов. Отступив назад, опять попробовал пошутить: – И… я не кусаюсь.

– Я знаю, – девушка ответила слишком серьезно, каким-то осипшим голосом, не похожим на ее привычный. Но все-таки подошла к кровати, легла и по самый нос укрылась одеялом. Только глаза в свете луны поблескивали.

– Не хочешь рассказать, что случилось? – Дерек уселся обратно в кресло. Стал поворачиваться на нем тихонько то в одну, то в другую сторону.

Мэдисон промолчала. Любая другая на ее месте наверняка бы уже скулила, давя на жалость, слезу бы пустила, а эта только напряженно смотрела, и под ее взглядом…

В общем, неизвестно, кто сбежит первым.

– Ну, тогда спи.

– Не могу.

«И я не могу», – подумалось вдруг. Дерек запоздало сообразил, что не приготовил «постель» для себя. Пришлось в темноте рыться в шкафу. Хорошо, он прекрасно знал, где находится нужное – в самом нижнем ящике. Спальный мешок и походный коврик.

Достал, раскатал на полу, но внутрь мешка залезать не стал – улегся сверху. Развернулся к кровати спиной, даже закрыл глаза, отогнав ненужные мысли, в которых хотелось не валяться безучастно, а подойти, присесть на кровать, положить ладонь на ее плечо поверх одеяла. Чисто по-дружески, чтобы выразить свое участие, свою поддержку. Девушки же предпочитают в подобных случаях прижаться, хлюпать носом, уткнувшись в плечо, чтобы их обнимали покрепче. А с Мэдисон опять все по-другому.

Почему-то казалось, что, прикоснись Дерек к ней даже случайно, она тут же, как улитка, спрячется куда-то, сбежит в свой особый домик. Она всегда так делала, он знал. И другие знали. Только считали, что Мэдисон просто чокнутая, асоциальная задротка. Но ведь каждый имеет право погрузиться в свои мысли. Просто не у каждого эти мысли есть – большинству даже некуда погружаться.

– Добрых снов, – пробормотал Дерек, не надеясь на ответ.

– Это бывший приятель матери… вломился в дом, – фраза оказалась неожиданной по всем параметрам.

Во-первых, непривычно длинной – в их обычных беседах Мэдисон ограничивалось парой слов. Во-вторых, Дерек уже и не рассчитывал услышать хоть что-то. Он даже развернулся и привстал на локте, соображая: может, ему просто почудилось?

– И?

– Я сбежала.

Нет, не почудилось.

Глаза быстро привыкли к темноте, и теперь он явственно видел, что Мэдисон смотрит на него.

– Все ведь обошлось?

– Ну да, – прошептала Мэдисон и громко выдохнула. – Ты можешь… – эти слова были настолько тихими, что их легко можно было принять за свои собственные мысли.

И непонятно, то ли она не договорила, то ли он не расслышал продолжение. Поэтому Дерек спросил на всякий случай:

– Что?

Мэдисон опять громко выдохнула, словно собиралась с силами, а затем уставилась прямо в глаза:

– Обними меня. Пожалуйста.

Это правда? Не бред, не галлюцинация? Он не придумал? Не сам высказал вслух скрытое желание? Только ведь о подобном он себя точно просить не может. Вот если бы Мэдисон повторила еще раз, он бы определенно убедился. Только ведь она не повторит, поэтому…

Дерек поднялся, приблизился к кровати.

– Подвинься, – произнес почти вопросительно, все еще сомневаясь в том, что действительно правильно расслышал просьбу.

Но Мэдисон и правда подвинулась, и он прилег рядом, но не вплотную, прямо поверх одеяла, осторожно положил руку поверх ее руки.

Она опять громко вздохнула, но на этот раз с облегчением, словно избавилась от чего-то, мешавшего ей свободно дышать, прикрыла глаза и через какое-то время вроде бы заснула. Теперь бы Дереку попробовать заснуть! Но слишком странно, слишком много мыслей.

И все-таки неожиданно для себя он провалился в сон, и, казалось, что ненадолго – всего на несколько минут. Буквально задремал без сновидений и сразу открыл глаза. Только вот Мэдисон рядом уже не было.

Сначала Дерек даже не понял, что она действительно исчезла, – подумал, что вышла в туалет. За окном едва брезжил рассвет, в доме стояла предутренняя тишина, привычные шорохи наполняли ее, придавая объем и уют. Разве можно отказаться от такого? Разрушить сладкое спокойствие, изменить его безвозвратно. Но Мэдисон не вернулась и через несколько минут, и тогда Дерек поднялся, все-таки заглянул в ванную: пусто, конечно, пусто. Вышел из комнаты, прошел по коридору, стараясь не топать. Внизу тоже никого, даже мама еще не встала. Зато с вешалки исчезла его куртка, а входная дверь плотно прикрыта, но не заперта на замок.

С одной стороны, хорошо: не придется объясняться с родителями. С другой… осталось какое-то неопределяемое до конца чувство: то ли обманули, то ли недосказали, то ли еще что-то. Эх, поговорить бы с ней! Но не для того, чтобы вытребовать «спасибо» или попросить вернуть назад куртку, а просто убедиться, что у нее все нормально. А если получится, узнать поподробнее, что же там все-таки произошло и кто этот ублюдок. Нельзя же просто забить, забыть и оставить его безнаказанным. Только бесполезно задавать вопросы, когда на них некому отвечать.

В школу Мэдисон в этот день не явилась – оно и понятно! – зато пришла на следующий. Но Дерек уже перегорел, желание разбираться почти сошло на нет, как и уверенность, что девушка нуждается в его помощи. Захотела бы – сразу все рассказала бы, а не сбежала тайком. Хотя, пожалуй, даже под пытками он не признается, что слегка обижен.

Поэтому, встретив Мэдисон с утра в коридоре, Дерек сделал вид, что все как обычно: коротко кивнул и прошел мимо. На его удивление, она попыталась поймать его взгляд, но он только прибавил шаг. Общих модулей у них сегодня нет, и это к лучшему. Подумаешь, провели вместе ночь, спали в одной кровати. И даже не в том смысле! Чисто случайно вышло. Случайно, стремно и совершенно не важно. Вот совсем не важно…

Просто забыть. Тогда вчерашняя ночь уйдет в прошлое, исчезнет. Дерек не будет думать, Мэдисон однозначно ничего не скажет, а больше никто не в курсе – не напомнят. Тем более у Дерека на данный момент есть девушка. Одри. И стоило только о ней вспомнить, как она сама нарисовалась на горизонте.

Заметила его издалека, впилась взглядом и торопливо, как-то уж чересчур решительно, разрезая плотный поток учеников, словно нагретый нож масло, двинулась навстречу. И по ее выражению лица Дерек моментально определил: знает. Откуда?! А следовательно, сейчас начнется…

Так и есть. Ни «Привет!», ни «Как дела?», сразу:

– Это правда?

– Что?

Одри прожгла взглядом. Сдерживалась, хотя явно хотела заорать, не стесняясь даже толпы. Просто пыталась показать холодность, независимость и презрение.

– Про тебя и Мэдисон.

А может, она ничего и не знает толком? Кто-то что-то увидел, не понял, но поделился с ней. И тогда получится сыграть в невинного дурачка.

– В каком смысле? – Дерек изобразил искреннее недоумение и заполучил от Одри еще один прожигающий взгляд.

– Она вчера ночевала у тебя?

С невинным дурачком не прокатило, но и желание оправдываться не появилось. И Дерек еще раз попробовал увильнуть от однозначного ответа, поэтому поинтересовался иронично:

– Откуда такие сведения?

Но Одри тоже упрямо гнула свое:

– Так это правда?

Ну и черт с ним!

– А если «да»?

– Ты… она… вы… – Одри сыпала местоимениями, соединяя их в разных вариантах, и все сильней распалялась.

Сейчас точно устроит сцену.

Дерек ухватил ее за локоть, потянул за собой, за угол, в нишу между кабинетами – там хотя бы зрителей поменьше, не так шумно и можно нормально поговорить. Но Одри вырвала руку. Скорее всего, не для того, чтобы убежать, а чтобы самой вцепиться, высказать. Вот и рот уже открылся.

– Да подожди ты! – опередил Дерек. – Одри, подожди! – Ухватил ее опять, теперь уже за плечи да покрепче. Едва сдержался, чтобы не тряхнуть! Заглянул в лицо, произнес твердо: – Ничего не было. Совсем ничего. Ну… в смысле, и не могло быть. Я просто подобрал ее на улице, когда ехал с работы.

Глаза Одри по-прежнему пылали возмущением, злостью, обидой, но уже не столь яростно. Вроде бы верила, успокаивалась, и Дерек продолжил как можно убедительней:

– Она едва не окочурилась от холода. Шла почти раздетая. Брюки и кофта – все. А что я еще мог сделать? Посадил в машину, отвез к себе. – Одри молчала, не пыталась перебить, заявить, что он придумывает. Но он же не придумывал. Ничуть. – К ним в дом кто-то вломился. Я так толком и не знаю кто. Вроде бы бывший… ее матери. Ну, ты понимаешь? А Мэдисон была одна.

Одри резко переменилась. С ней частенько такое случалось: одна – а через секунду другая, словно два абсолютно разных человека. И это происходило настолько неожиданно, что порой удивляло – прикольно. Но иногда озадачивало или раздражало. Как было с сексом в машине. Сначала сама спровоцировала, проявила инициативу, и ведь даже ни разу не возразила, не остановила, но уже на следующий день почти рыдала, утверждая, будто это он на нее надавил, а она только поддалась, но на самом деле хотела, чтобы все произошло совсем не так.

Вот и сейчас от гнева и злости не осталось уже и следа. Одри застыла, напряглась, выдавила сквозь стиснутые зубы:

– Что он с ней сделал?

– Ничего, – Дерек качнул головой. – Она сбежала.

Только что была разъяренная фурия, теперь – само сострадание. Брови Одри страдальчески изогнулись, в глазах проявилось недоверие. Но совсем чуть-чуть, скорее для проформы.

– А ты не врешь?

– Зачем? Разве я тебе когда-нибудь врал?

Почему девушкам всегда требуется столько лишних слов? Почему им недостаточно обычных заверений: «Все в порядке. У тебя нет повода сходить с ума»? Почему обязательно надо прополоскать чужие мозги, вывесить их на просушку, а потом еще и отгладить.

Разве мало того, что Дерек с Одри встречаются? Если бы одной девушки ему оказалось недостаточно, он бы просто не стал связываться и играть в отношения. Неужели неясно? «Если я с тобой, так просто верь мне». Наверное, встреться ему девушка, которая не устраивает сцен по поводу и без, он бы моментально влюбился. А так…

Додумать Дерек не успел. Одри снова резко переменилась, будто прочитала его последние мысли. Посмотрела широко распахнутыми глазами, опять обожгла взглядом, но уже далеко не злым. То есть совсем наоборот. А потом придвинулась почти вплотную, вскинулась, обвила руками его шею, потянулась и впилась в губы.

О-фи-геть!

Дерек едва не задохнулся от внезапности, от непредполагаемой страстности. Губы Одри горели, разжигая пламя и в нем. И Дерек уже сам обхватил ее, сжал, притиснул к себе, ладонь невольно скользнула вверх по спине, потом опустилась вниз. Но они в школе. Только бы не забыть, что они в школе! Даже не в кабинете, в многолюдном коридоре. Но как-то плевать и…

Одри отстранилась первой, улыбнулась чуть смятенно, но в то же время удовлетворенно.

– М-м-м… – не в силах ничего произнести, Дерек тряхнул челкой, разгоняя застилающий глаза чувственный туман.

Все-таки что-то тут было не так. И улыбка эта. Ведь Одри смотрела не на него, мимо – на то, что находилось у Дерека за спиной. И ему невыносимо захотелось обернуться.

Он так и сделал. И увидел торопливо удаляющуюся Эмберли Мэдисон.

30. Посланник Дикé

Сегодня у меня особая цель.

Приговор, вынесенный судьей, весьма однозначный: таких, как ОН, не должно быть. Значит, не должно быть и его. Я полностью согласен: Шелдон именно из тех, кого ноги по земле носят зря. У него нет шансов. Ему остался всего один шаг, чтобы переступить черту, и то, что он не сделал его в этот раз, – чистая случайность. Ему просто не позволили. Если бы все зависело только от него, он давно бы летел в пропасть.

Что ж, я завершу незавершенное и отправлю его туда.

Его следы буквально горят, мне не сложно отыскать его в городе. Шелдон не посещает театров и ресторанов, ему чужды выставки и галереи. Бар – вот где он частый гость. Я просто подожду его здесь. Чтобы потом проводить в дальний путь.

Усаживаюсь за столик в углу и заказываю двойной эспрессо. Бармен с подозрительностью косится в мою сторону, но я вполне кредитоспособен.

Через несколько минут появляется Шелдон: буквально вваливается внутрь, громко хлопает дверью, косо подмигивает проходящей мимо официантке, щелчком пальцев приветствует бармена, а оказавшись у стойки, лишь со второй попытки усаживается на высокий стул. И бармен тут же переключает свое внимание на завсегдатая этого заведения. Впрочем, я не в обиде.

– Виски. Двойной. А лед засунь себе в задницу! – громко возвещает Шелдон и сам ржет над своей же шуткой.

Бармен криво усмехается. Ему не смешно, но клиент всегда прав, тем более постоянный.

Шелдон оглядывается по сторонам. Понятия не имею, кого он хочет увидеть, возможно, кого-то из своих собутыльников, но спотыкается только о мой взгляд. Нахально салютует и отворачивается.

Когда в его желудке уже несколько порций дешевого пойла, которое здесь называют виски, я подсаживаюсь поближе и прошу повторить эспрессо. Мне надо, чтобы Шелдон обратил на меня внимание. Да, в его глазах я всего лишь щуплый мальчишка, фактически никто, пустое место. Но чем невозможнее расплата, тем страшнее.

Смотрю на него в упор так долго, пока он не среагирует. В его взгляде появляется любопытство и усмешка, пьяная усмешка. Шелдон гордится, что привлек к себе внимание.

– Эй, парень, я не по этой части, – заявляет и снова противно хохочет. А потом вытирает рукавом рубахи слюни, которые вылетели из его гнилого рта и упали на заросший щетиной подбородок.

Зато я знаю, по какой ты части. Прекрасно знаю. Ты гнал судью, и приговор тебе вынесен.

Демонстративно игнорирую его слова и продолжаю смотреть.

– Ты глухой, что ли? Или тупой? – Шелдон начинает заводиться. Его ладонь, лежащая на стойке, сжимается в кулак.

Мне не нужны лишние неприятности, я пришел не за дракой. Главное, что внимание подсудимого привлечено, как и требовалось. Залпом допиваю кофе и спешу удалиться, но неуклюже поскальзываюсь возле Шелдона. Он брезгливо кривится и отворачивается. А мне надо поторопиться.

Я иду туда, где меня дожидаются верные слуги. Они преданы мне до такой степени, что готовы облизывать руки. Просидеть пару часов на одном месте для них пустяк, ведь они получили команду «ждать». Их не смутит отсутствие объяснений, логики или даже абсурдность приказа. Они для того и созданы, чтобы исполнять мои поручения, не задумываясь.

Человеку не свойственно такое. И дело вовсе не в том, что он склонен обдумывать любое свое действие – вот это как раз редкость. Дело в том, что человек всегда найдет массу оправданий для того, чтобы не делать. Только меня ждут не люди.

Если бы имена дал им я, то они бы откликались на Авгур[7] и Кали[8]. Но их зовут Бонни и Клайд, и это парадокс. Вершить правосудие мне помогут… убийцы. Хотя это и так моральная аксиома, существующая вечность: кто есть палач, если не убийца, наделенный правом убивать?

Я подзываю Бонни и Клайда. Они черными бесшумными тенями скользят на мой голос. Протягиваю навстречу их мордам ладонь, и они, оголяя клыки, обнюхивают носовой платок Шелдона. Теперь мои приятели будут идти по его следу долго, настойчиво, упорно, пока не загонят его в тупик, как загоняют дичь обученные ловцы.

Мы возвращаемся к бару и около часа ждем неподалеку. Мои помощники проявляют чудеса терпения: оба лежат в позе Сфинкса и почти не моргают. В темноте их можно принять за серые статуи. Или тени. Но когда Шелдон выходит, Бонни сразу же оживляется: ведет носом и вопрошающе смотрит на меня. Клайд опаздывает на мгновение, но зато моментально вскакивает, и поводок натягивается.

Рано. Успокаиваю его. Еще рано. Показаться на глаза сразу – слишком просто. Зато нет ничего ужасней неизвестности, смутных предчувствий и подозрений, разжигаемых живущими внутри каждого человека первородными страхами. Прежде чем нас пугает что-то или кто-то, мы пугаем себя сами. Вот и посмотрим, надолго ли хватит тебя, самодовольный ублюдок Шелдон?

Он идет вдоль тротуара, чуть покачиваясь, пока еще ничего не слыша и не замечая. Чересчур сильно натягиваю поводок нетерпеливо рвущегося вперед Клайда, и тот сдавленно хрипит. Даже слабый звук далеко разносится в тишине безлюдных улиц. Странный звук, необъяснимый. И Шелдон замирает на секунду – кажется, что-то бормочет под нос и топает дальше.

Бонни скулит и снова нетерпеливо заглядывает мне в лицо: «Ну, когда же, когда?» Шелдон слышит и это и теперь уже воровато оглядывается, недовольно сдвигает брови.

– Э! Кто здесь? – орет нарочито громко, пытаясь заглушить нарастающие неуверенность и страх.

И Бонни отвечает ему сердитым рычанием.

– Какого хрена? – Шелдон крутит головой и ничего особенного не замечает, чертыхается и вновь двигается вперед. Но даже издалека хорошо заметно, как напряжена его спина, сведены плечи, его уже почти не шатает.

Осторожно идем следом, держась самой густой тени. Не уверен, слышно Шелдону или нет, но собачьи когти звучно цокают по промерзлому асфальту. Надеюсь, что каждый звук отдается в его барабанных перепонках подобно набату.

Бонни и Клайд хорошо знают, что делать. Они хоть и проявляют нетерпение, но идеально послушны. Даже если добыча исчезнет из виду, проблем не будет. Эта вонючая дичь никуда от меня не сбежит.

Шелдон останавливается, чтобы прикурить – огонек на миг освещает его лицо, – затягивается и делает вид, будто стряхивает грязь с плеча. Мне понятна уловка: оглянуться, посмотреть, что творится позади, и в случае чего дать деру.

Мимо проезжает одинокая машина. Шелдон как бы нехотя взмахивает рукой, пытаясь ее притормозить. Но какой нормальный водитель остановится, видя столь сомнительную личность в паршивом квартале в поздний час. И куда это Шелдон собрался ехать? Он живет недалеко, в трейлерном парке рядом со старым песчаным карьером. Пройди через парк – и будешь дома.

Похоже, что именно парк его и смущает. Шелдон вдруг сбавляет шаг у начала аллеи, мы тоже останавливаемся. Внимательно слежу за собаками, чтобы не издали ни звука. А Шелдон, по самые штанины объятый неприкрытым страхом, обшаривает взглядом окрестности, но, как и прежде, ничего не видит. А теперь еще и не слышит. И все-таки решается – проходит между деревьев.

Фонари горят не слишком ярко. Летом, когда деревья и кусты покрыты листвой, оставаться незамеченным средь них довольно просто. А сейчас парк легко просматривается насквозь. Но меня это не беспокоит. Хватит уже прятаться!

Собаки тянут вперед, их мышцы играют под кожей. Мои мохнатые демоны мщения поскуливают в нетерпении, расстояние между нами и дичью неумолимо сокращается, и я чувствую, как адреналин начинает будоражить кровь.

Шелдон то и дело оглядывается, готовый обругать, наброситься сам, но натыкается на злобное рычание собак, видит их оскаленные пасти и сверкающие глаза и только бросает с угрозой:

– Чего надо?

Неужели он думает, что мы испугаемся?

Чуть ослабляю поводки. Бонни и Клайд дергаются вперед, и я произношу, заглушая их ворчание:

– Поохотиться.

– Чего? – с недоумением повторяет Шелдон.

Наверняка он узнал меня: не настолько же пьян, чтобы не вспомнить того, кто недавно мозолил ему глаза в баре. Только теперь я не один, и это еще сильнее сбивает его с толку. Он и правда не понимает, зачем мы здесь и что означают мои слова. Но я объясняю:

– Слышал? Есть такой вид охоты с собаками – травля. А самые главные качества травильной собаки – сила, быстрота, злобность и стойкость в бою.

Шелдон пытается перебить, хмурится, цедит злобно:

– Парень, ты охренел?

– А единственная обязанность, – продолжаю невозмутимо, – взять зверя. – И сразу же киваю на своих помощников: – Хочешь проверить, достаточно ли они в этом хороши?

– Ща я тебе проверю! – орет Шелдон, сжимая кулаки.

Опять ослабляю поводки: Бонни и Клайд бросаются вперед, а Шелдон отскакивает назад, теряя второпях и смелость, и самоуверенность. Ошеломленно выкатывает глаза, спрашивает меня с недоумением:

– Ты совсем уже?

Так до сих пор и не понимает, что я абсолютно серьезен.

Бонни громко и возмущенно лает, а Клайд срывается с места первым: прыгает, щелкает зубами возле самого подбородка Шелдона. Будь поводок чуть длиннее, он смог бы ухватить не только воздух. Шелдон пятится, хоть и по-прежнему смотрит с сомнением. Не верит? Все еще не верит?

Бонни резко замолкает, стрелой кидается вперед, вцепляется в куртку, рвет, а я тем временем честно предлагаю Шелдону:

– Беги!

Клайд тянет из руки поводок, взвизгивает истерично, рычит: ему обидно, что первый клок достался не ему. Шелдон по-прежнему пятится.

– Ату! – даю команду собакам, а реагирует он. Разворачивается, срывается на бег, но мы его мгновенно нагоняем.

Теперь уже Клайд бросается на спину, выхватывает из куртки новый клок. От толчка Шелдон пролетает вперед, чудом удерживается на ногах и, до конца не выпрямившись, снова пускается в бегство.

Но разве от нас ему уйти? Конечно же, нет. Точно так же, как не уйти от возмездия.

Шелдон сворачивает к трейлерному парку, надеясь спрятаться, затеряться, спастись. Как же! Без проблем заставляем его уйти вбок, а в таком месте ему теперь точно не скрыться: спасительный автодом остается где-то в стороне, а впереди открытое место, горы и обрывы из песка – карьер.

Воздух уплотняется и холодеет, небо начинает сыпать мелкой моросью – то ли каплями воды, то ли крошечными кристалликами льда. Остужает разгоряченное лицо. Я быстро выбиваюсь из сил, но собаки продолжают тянуть вперед. А может, и правда отпустить поводки? Пусть настигнут, повалят, разорвут. Разве Шелдон этого не заслужил? Разве не то же самое он сделал бы с той, к которой бесцеремонно ввалился в дом? Он бы не сомневался, не стал сдерживаться. А я?

Моя обязанность – наказать. Для жалости нет места! Во главе всего справедливость, а она требует возмездия. Но не успеваю разжать пальцы: Шелдон, прежде бегущий по краю карьера, внезапно проваливается вниз, съезжает вместе с пластом песка и исчезает из вида.

На подобное я не рассчитывал. Но… пусть.

Осаживаю собак, они успокаиваются неохотно. Осторожно приближаемся с ними к обрыву, заглядываем через край: Шелдон неподвижно лежит внизу. Слишком темно, толком не могу его рассмотреть, поэтому достаю из кармана фонарик. Ночью он всегда при мне, незаменим – я ношу его с собой. Я должен быть во всеоружии, даже если это оружие – лишь яркий луч во мраке.

Пятно света четче обрисовывает силуэт: Шелдон лежит на животе, и песок рядом с его головой постепенно меняет цвет, окрашиваясь в густо-красный. Кровь. Бонни и Клайд уже почувствовали ее пьянящий аромат – он будоражит их, щекочет нос, заводит не хуже наркотика. Они не могут спокойно стоять, подскакивают, припадают, танцуют на месте, и край потихоньку начинается осыпаться.

Отвожу собак подальше, приказываю лежать, и недовольство с недоумением легко читаются в их взглядах. Но они не решатся меня ослушаться. Сам же я возвращаюсь, заглядываю вниз и вижу, что Шелдон шевелится.

Сначала едва заметно, потом все активнее и активнее: стонет, ругается и медленно поднимается, упираясь руками, садится, поворачивается в сторону обрыва. Его лицо в грязном песке. И в крови. Черные сгустки на макушке, отчего волосы слиплись сосульками. Бурая струйка выбегает на висок, растекается по скуле, по щеке, большая капля срывается с подбородка. Шелдон отирает кровь рукавом, как тогда слюни – привычным движением, – а потом встает на четвереньки и ползет вверх по склону. Вернее сказать, пытается. Ничего не выходит: под его тяжестью песок осыпается, и Шелдон снова съезжает вниз. Раз за разом. Словно муравей, угодивший в ловушку муравьиного льва.

Наблюдаю сверху за его бестолковым барахтаньем. Он в курсе, что я здесь, что все вижу. Поэтому, съехав вниз в очередной раз, Шелдон запрокидывает голову и выкрикивает хрипло:

– Да помоги же! Чтоб тебя!

Но я молчу.

И тогда Шелдон меняет интонации, теперь уже произносит заискивающе:

– Ну, правда, парень! Посмеялись и хватит. Помоги мне вылезти!

Хмыкаю в ответ, направляю луч фонарика прямо ему в лицо. Шелдон щурится, прикрывается рукой.

– Э, я серьезно! Не знаю, чего ты хочешь от меня, но я сделаю все, что скажешь. – Его голос дрожит, а язык ворочается с трудом. – Помоги! Самому мне не выбраться.

И что? Он думает, меня растрогает его просьба, его жалкий вид?

Разворачиваюсь к Бонни и Клайду, поеживаюсь. Морось проникает даже под глубоко надвинутый капюшон, пропитывает студеной влагой. Я продрог. Так что домой, ребятки!

31. Эмберли

Вот уже два дня Эмберли переваривала произошедшее: нападение Шелдона, ночь с Дереком, объяснение с матерью (та, конечно, сразу помчалась разбираться к своему бывшему дружку, но не нашла его), увиденный поцелуй. Все слилось в один липкий комок, вызывающий настоящее удушье. Не хотелось пугать мать панической атакой, но и к новому походу к доктору Макфарлану – у Эмберли язык не поворачивался сказать «отцу» – она не готова.

Она пыталась погрузиться в учебу, но на фоне страниц, испещренных словами и формулами, появлялось ухмыляющееся лицо Шелдона. Эмберли вздрагивала и приходила в себя несколько долгих минут, словно опять медленно отогревалась, освобождаясь от холода, сковавшего тело, выстудившего душу. Поэтому, увидев его почти воочию, на скамье подсудимых в игре, она тупо пялилась в экран, не слыша, что там вещает клювастый обвинитель.

Вообще-то заходить в игру Эмберли не собиралась, и ноутбук она открыла исключительно для того, чтобы найти материал для домашнего задания: развернула окно браузера, а тот вместо страницы поисковика выдал заставку с весами.

Странно. Неужели забыла закрыть игру в прошлый раз? Или… или…

Но пока она размышляла, появился зал суда и обвиняемый на скамье – Шелдон. Точно такой, как представлялся, – с сальной ухмылкой, с масляным мутно-пьяным взглядом.

Хватит. Хватит! Эмберли больше не желала ни видеть его, ни слышать. И, ни капли не сомневаясь, ни секунды не думая, она набрала вместо приговора: «Таких, как он, не должно быть». Нигде: ни в виртуале, ни в реале. Захлопнула ноутбук, затолкала его под кровать, а сама пересела к столу, за компьютер. Но и его включила с опаской: а вдруг и тут появятся те самые весы и камни на их чашах, черные-белые – добро и зло. Что перевесит?

Почему-то чаще перевешивало зло.

Эмберли прекрасно понимала, что вряд ли случившееся повторится, и все равно оставалась тревожной. Ночами она просыпалась по несколько раз, прислушивалась: действительно ли тихо в доме? Действительно ли нет в нем никого, кроме нее и матери? Может, ночное безмолвие всего лишь обман? Она даже утащила из багажника Таниной машины монтировку, припрятала у себя в комнате так, чтобы не бросалась в глаза, но все-таки была под рукой, на всякий случай.

Глупо? Смешно? Ну и что! Зато гораздо спокойнее.

Вот и опять. Посторонний звук прорвался сквозь сон, Эмберли его совершенно точно расслышала. То ли треск, то ли скрип – протяжный такой, давящий на подсознание. Она села в кровати, сглотнула, сердце встревоженно трепыхалось, а дышалось поверхностно и трудно.

В доме опять царила безмятежная тишина. Но разве ляжешь теперь, разве сможешь заснуть? Эмберли слезла с постели, достала монтировку, удобно сжала ее в руке.

Страшно. А еще стыдно от того, что она дергается от каждого шороха, что как дура стоит с железякой у дверей собственной комнаты и боится выйти. И все же она обязательно выйдет! Не успокоится, пока не убедится: все в полном порядке, никого постороннего в доме нет.

Что это? Эмберли вздрогнула. Опять! Или скрип, или шорох, или шарканье, словно кто-то бродит внизу.

Вполне возможно, это Таня решила наведаться в кухню посреди ночи. С ней такое бывает. Но даже если это она, все равно нужно спуститься и удостовериться.

Стараясь делать это абсолютно бесшумно, Эмберли приоткрыла дверь и в который раз прислушалась: ничего. Но все-таки выскользнула из комнаты, подкралась к краю лестницы и… едва не полетела вниз, оступившись. Потому что опять шорох, стук и дребезжание стекла. Теперь она отчетливо расслышала эти звуки.

Пойти разбудить мать? Или вначале хотя бы мельком увидеть, что там, кто. Тем более мать может быть не дома, а на работе, если еще не слишком поздно. И значит, Эмберли снова одна?

Ну и ладно, у нее же монтировка в руке. Ей она и ударит. Запросто ударит! Особенно, если получится приблизиться незаметно.

Мышцы напряжены, сама Эмберли словно сжатая до предела пружина, взведенный курок – только дай повод, и сработает.

Она медленно и неслышно спускалась, держась поближе к стене, легонько задевая ее плечом. Свет от наружных фонарей проникал в окна, разбавлял черные краски ночи. Открытый холл хорошо просматривался, да и кухня тоже. И мест, где можно было бы спрятаться, здесь нет. Разве что притаиться за спинкой дивана, за кухонным столом-островом или зарыться в одежду, висящую на вешалке? Только кто будет играть в эти глупые детские прятки – не за этим же влезают в дом.

Эмберли сделала шаг, повернула голову и едва не подскочила, услышав тонкий свист, а потом короткий стук и позвякивание стекла. Сердце ухнуло вниз, взгляд заметался по сторонам, а вместе с ним и мысли.

Свист-то здесь при чем? А при том! Эмберли подобное уже много раз слышала.

Сильный порывистый ветер врывался в замочную скважину, находил лазейки в щелях оконной рамы, сотрясал в ней подвижную створку – отсюда стук и дребезжание. Дом не новый, сооруженный из дешевых материалов, а до ремонта у матери руки не доходят, да и денег жалко. Надо будет сказать ей про окна, чтобы укрепила рамы. Если они такие ненадежные, их и снаружи открыть легко.

Боже, все объяснялось так просто. А Эмберли… Эмберли напридумывала, накрутила себя. Неужели теперь до конца жизни так и будет мерещиться, словно кто-то посторонний вламывается в дом?

Сковывавшее ее напряжение мгновенно исчезло, уступив место слабости. Монтировка выскользнула из пальцев и глухо ударилась об пол, коленки стали ватными и задрожали. Эмберли ухватилась за то, что оказалось под рукой, – за верхнюю одежду на вешалке. А точнее, за куртку Дерека. Девушка ткнулась в нее лбом, зажмурилась, постояла так с секунду, а потом отодвинулась, сдернула куртку с вешалки и накинула себе на плечи. И сразу стало спокойнее, надежнее и легче, как всегда бывает рядом с Дереком.

Перестав сопротивляться собственным желаниям, Эмберли мягко сползла по стенке и оказалась на полу. Она запахнула плотнее куртку, обхватила колени руками, привалилась боком к подставке для обуви и спрятала подбородок в воротник.

Как же она устала! Устала от всего: от раздирающих душу и сознание сомнений, от чувства вины, от тревоги, от страха, от бесконечного напряжения. Она и так издергалась из-за этой чертовой игры, а тут еще и урод Шелдон. Все из-за него! Все-все!

Бессильно соскользнувшая на пол рука нащупала монтировку. Ворвись Шелдон сейчас, Эмберли не задумываясь пустила бы ее в ход. Напала бы сама, ударяла, не жалея, куда придется: по ухмыляющейся роже, по голове, пырнула бы в шею. Один раз, другой. Пока тот не понял бы, не осознал, пока не убрался бы ко всем чертям. Подальше! И насовсем!

Глаза закрывались, усталость наваливалась все сильнее – выдавливала из мира, накрывала абсолютными тишиной и темнотой.

Очнулась Эмберли от крика, а еще от нестерпимой боли – чьи-то цепкие пальцы вонзились, будто скальпели, в плечи.

– Эм! Ты почему здесь, Эм?

– Мама?

Танино лицо оказалось чересчур близко, глаза были удивленно распахнуты, губы изломаны.

– Эм, почему ты здесь? Возле двери. И одетая. Ты ночью куда-то ходила?

– Н-нет, – с трудом выдавила из себя Эмберли.

– Точно? – мать посмотрела недоверчиво, но с надеждой. – А то у тебя бывает. Что-то делаешь, куда-то ходишь и ничего не помнишь потом.

Действительно. Эмберли и сейчас плохо помнила, что произошло. Она спустилась, чтобы проверить, не вломился ли кто в дом, но никого не нашла, успокоилась и…

– Боже! А это еще что? – Таня заметила монтировку, лежащую у дочери под ногой. Подняла, уставилась на нее потрясенно: – Я так скоро свихнусь. Детка, что произошло?

– Мне показалось, что в доме кто-то есть, – неуверенно пробормотала Эмберли.

– Бог мой, Эм! Все в порядке. – Мать вздохнула, порывисто обхватила дочь, прижала ее к себе. – Что мне сделать, детка, чтобы ты больше не переживала? Чтобы наконец все нормализовалось. Что?

Если бы Эмберли знала… – хотя нет, если бы могла! – …она отмотала бы время назад, ровно до того самого момента, когда прочитала электронное письмо с приглашением на тестирование. Теперь бы она поступила по-другому: даже не взглянув на обещанную сумму вознаграждения, удалила бы это послание. Однозначно!

Почему в реальности не как в игре, где у каждого персонажа по несколько жизней? Не справился в одной – вот тебе другая, с начала уровня. Новая попытка сделать все именно так, как надо, не совершив ошибок: не повестись на подлость и обман, а прокачать навыки по полной, приобретая запредельные умения, силу и опыт, и, уничтожив врагов, достойно дойти до финала.

Эмберли надеялась, что хотя бы оставшуюся часть дня проведет в покое. Займется, чем занимается обычно, чем-то уютно-домашним, наконец-то доделает школьные задания, послушает приятную музыку, посмотрит ненавязчивую киношку, но действительность опять распорядилась по-своему.

Мать готовила ужин, когда у нее зазвонил мобильник. Она ответила не сразу – поморщилась недовольно из-за того, что ее отрывают от дела, неохотно вытерла полотенцем руки и только тогда поднесла телефон к уху.

– Да? Это я. Конечно. Слушаю…Что? Это правда? Что? Я понятия не имею. Это точно он? Мы расстались. Недавно. Не видела.

Эмберли настороженно прислушивалась к фразам, не понимая, о чем идет речь, но уже предчувствуя неприятное, а Таня, положив телефон на стол, застыла с выражением недоумения и озабоченности на лице.

– Ма, что случилось?

– Надо же, как бывает, – прежде чем ответить, потрясенно пробормотала она. – Сама недавно хотела прибить его, а тут…

– Мам!

– Шелдона, – Таня запнулась на имени, с опаской глянула на дочь, – нашли мертвым. Недалеко от трейлерного парка, где он жил, в старом карьере. Валялся там с проломленной головой.

– Его убили?

– Не знаю. Просто сказали, что нашли мертвым. – Мать поежилась. – Он, конечно, заслужил наказания, но чтобы так… насмерть.

Эмберли на ватных ногах побрела наверх, к себе.

Значит, вот как выглядит реальное воплощение фразы: «Таких, как он, не должно быть». То, что случилось с Шелдоном, не примешь за несчастный случай. Если остальные могут еще думать о подобном, то Эмберли точно уверена: никаких совпадений. Приговор, а следом его исполнение – смертная казнь.

Она и представить не могла, что такое возможно.

А ведь про нападение на нее Шелдона никто не знал. Никто! Только сама Эмберли. Она же не заявляла в полицию, не рассказывала никому, кроме матери и… Дерека.

Дерек! В последнее время он постоянно попадается на пути, словно торчит где-то поблизости, наблюдает и выскакивает ровно в нужный момент. А если все это неспроста? Если и правда наблюдает, потому что… потому что это он затащил Эмберли в игру, сделал соучастником и теперь постоянно держит на прицеле, чтобы она не натворила ничего лишнего, не помешала, не вывела его на чистую воду. И с Шелдоном расправился тоже он. И со всеми остальными, выходит, тоже. Он сильный. И не глупый. Только вот…

Эмберли не называла ему имени того, кто на нее напал. Хотя выяснить все не так-то уж и сложно. Узнать, с кем последним встречалась Таня. Ведь она не меняет мужиков каждый день, надолго зависает с одним, и одновременно с Шелдоном у матери никого не было.

Наверное, Дерек бы мог…

Нет, нет, нет! Подозревать его – это все равно что подозревать себя! Себя? О, черт! И Эмберли устало застонала.

Что получается? Утром мать застала ее сидящей возле двери и подумала, что дочь куда-то ходила ночью, но ничего не помнит. С ней такое и раньше случалось. Но теперь все улики были налицо: теплая одежда, тяжелая автомобильная монтировка как орудие убийства. А у Шелдона проломлена голова. Сложить два плюс два не составит затруднений. А если прибавить чернила на пальцах Эмберли, ее странное появление возле дома, в котором прогремел взрыв, найденную в рюкзаке записку для Купера Швайгмана…

Ну, и каков же вердикт? Кажется, все предельно ясно.

32. Эмберли

Эмберли основательно заблудилась в своих мыслях и подозрениях. Наверное, так и сходят с ума: списывают все на усталость, на рассеянность, на депрессию, на массу мелочей, которые есть в жизни каждого с лихвой, а потом – бах! – и ты в психушке.

Девушка опустилась на стул рядом с кроватью. Сжала виски, явственно чувствуя пульсацию под пальцами. Надо что-то делать? Или дождаться, пока само разрешится?

Только что разрешится? Явно же все катится в тартарары, и скорость нарастает с каждым часом.

Эмберли всегда гордилась тем, что четко следует своим негласным правилам и идет к намеченным целям, планирует каждый день и детально может представить свое будущее. В нем нет места убийствам, криминалу и безумию – все это вторглось в жизнь девушки помимо ее желания, на пару с проклятой игрой.

Она неприязненно глянула на собственный компьютер, потом перевела взгляд на подрагивающие руки. Нельзя пускать все на самотек, надо попытаться вернуть самообладание, уверенность в завтрашнем дне, надо исключить случайности, запретить себе действовать на автопилоте.

Девушка вывалила содержимое своего рюкзака на постель, перебрала вещи и заново сложила, стараясь запомнить, будто делала зарубки в памяти. Перед сном приняла душ, почистила зубы, включила будильник, а утром встала, оделась, фиксируя каждую вещь и каждое свое движение.

От сосредоточенности в голове словно дрожали тонкие струны. Еще чуть-чуть, и могут лопнуть. Необходимо запоминать, все запоминать! Словно видишь каждую вещь в последний раз, словно каждый твой шаг – ступенька лестницы вечности.

Спустившись вниз и направляясь к дверям, Эмберли увидела на кухне мать. Произнесла громко и четко:

– Пока, мам!

Таня вздрогнула, услышав голос дочери, обернулась и улыбнулась искусственной улыбкой, которая застыла на губах словно бабочка, приколотая булавкой. А глаза остались печальными.

Ее так задела смерть Шелдона? Или она тоже подозревает кого-то в причастности?

– Ты в школу?

– А куда еще?

Мать не ответила, только вздохнула.

Неужели намекает, что надо пообщаться с доктором Макфарланом? Так пусть идет и общается. Сама. Расскажет про смерть своего бывшего любовника, про подозрения.

– Интересно, в полиции как считают: это несчастный случай или кто-то ему помог?

Вот. Опять Эмберли настолько ушла в свои мысли, что не обратила внимания, как произнесла их вслух. Хотя ведь оставалось только открыть дверь: еще бы шаг – и улица.

Таня недовольно поморщилась:

– Мне не сказали. Просто поставили в известность и пригласили в участок.

– Зачем? – Эмберли притормозила.

– Наверное, хотят допросить, – мать дернула плечами.

Тряхнув головой, чтобы избавиться от ненужных мыслей, девушка выскочила на улицу. Холод стоял собачий, сырость проникала за шиворот и пробирала до позвонков. Еще и ветер! После той ночной прогулки Эмберли особенно тяжело переносила такую погоду. Ей хотелось как можно скорее оказаться в теплом помещении, еще желательно, конечно, чтобы в голове не крутились всякие навязчивые мысли. Но она согласна примириться и с ними, главное сейчас – согреться.

Эмберли аккуратно перешла дорогу. Каждый свой шаг буквально проговаривала про себя и перекатывала в сознании, как речные камушки под течением. Разумеется, устала еще на полпути и решила, что это бред. В конце концов, она в сознании и забываться не думает. Тем более в школе.

Черт! Стягивая капюшон уже в холле, Эмберли наткнулась взглядом на Дерека. Тот стоял, навалившись плечом на стену, и что-то внимательно изучал в собственном телефоне. Вдруг повезет и удастся незаметно проскользнуть мимо? Ей нужно только добраться до шкафчика с учебниками, а потом юркнуть в класс. Там можно забиться в уголок не хуже мыши и пересидеть пару общих модулей.

Только не задалось. Дерек оторвал взгляд от телефона, развернулся к Эмберли и произнес:

– Привет. Надеялся, что ты захватишь мою куртку. Погодка сегодня не очень.

Он шутил? Или был серьезен?

– Извини, – Эмберли моргнула и отвела глаза. – Я принесу.

– Договорились, – Дерек кивнул.

Вот здесь вроде бы можно было поставить точку и разойтись, но он заговорил опять. Спросил:

– А как дела? Вообще.

В ответ Эмберли неопределенно пожала плечами, а потом, опасаясь, что засомневается и вовсе не скажет, выпалила, словно скинула с себя тяжелую ношу:

– Шелдон умер.

– Кто?

Она внимательно взглянула на Дерека: тот не играл и не притворялся, просто искренне недоумевал.

– Это тот… который…

– Н-да, оперативно сработано, – как-то странно хмыкнул парень.

Эмберли словно кипятком ошпарили! Как понимать его слова? Он имел в виду «оперативно на этот раз»? То есть Дерек знает и про другие? Выходит, он действительно причастен?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, нас же пугают, что за все наши деяния воздастся, – произнес Дерек с легкомысленной усмешкой, и вдруг заметил, что собеседнице совсем не до шуток. Тогда, посерьезнел: – Ой, прости. Я просто пошутил, не подумав.

Нет, он не имеет к игре никакого отношения. На этот раз и правда просто совпадение. Наверняка. Эмберли почувствовала, что ее опять накрывает: из легких будто выкачали воздух, сердце забухало так, что, наверное, было слышно в другом штате, а в глазах потемнело.

Когда отпустило, Эмберли поняла, что находится далеко не в школьном коридоре. Полумрак. Какие-то бесконечные ряды одежды: кринолины, камзолы, туники и влажная тряпка на лбу, которую захотелось моментально содрать.

– Мэдисон, ты так не пугай! – долетело со стороны.

Оказывается, Дерек сидел рядом на каком-то полуразвалившемся кресле и тихонько барабанил пальцами по его подлокотнику.

– Ладно, – приподнявшись, послушно кивнула Эмберли, – больше не буду. – И еще раз осмотрелась по сторонам. – А мы где?

– Где? – Дерек тоже обвел взглядом помещение. – Театральная студия хранит здесь костюмы и прочую бутафорию. – Не сходя с места, дотянулся до одной из вешалок и содрал с нее шляпу с пером. Нацепил на себя и, дурачась, произнес: – Быть или не быть? Вот в чем вопрос!

Девушка хихикнула. Дерек выглядел как какой-нибудь разбойник, а не принц датский. В его светло-карих глазах прыгали смешинки, как будто ему было очень весело.

– Ты играешь в театре?

– Нет. Моя… – парень запнулся, на секунду опустил глаза, – …мой друг играет.

Окончательно поднявшись и сев, Эмберли наконец разглядела, что лежала она на длинной скамье с собственным рюкзаком под головой.

– И у тебя есть ключ?

– Ну да, – подтвердил Дерек чуть смущенно. – Помогаю иногда таскать декорации. Мне же не трудно. – Он снял шляпу, отбросил ее в сторону. – А так как это оказалось ближайшим помещением, возле которого ты опять надумала падать в обморок, занес и тебя. Валяться на полу в коридоре не очень-то удобно, а до медкабинета слишком далеко.

Опять в его глазах плясали смешинки, и теперь уже Эмберли смутилась непонятно отчего. Отвернулась, уставилась на ближайшую вешалку, потом ее взгляд скользнул по пестрому ряду платьев и чехлов и уперся в крупную надпись на одном из них: «Одри Леблан». Теперь понятно, какой такой друг у Дерека занимается в театральной студии.

В голову невольно полезли мысли о том, как они вдвоем могут проводить здесь время. А иначе зачем Дереку ключ? И кто для него Эмберли? Очередная отметка на поясе побед?

Выйти бы отсюда поскорее! В конце концов, здесь не лучшее место, чтобы приходить в чувство: темно, душно, пыльно. Эмберли, конечно, благодарна Дереку за заботу о ней, но… и только!

– Спасибо! Я пойду. Сейчас уже, наверное, занятия начнутся. – Она встала со скамьи и решительно двинулась к двери.

Коридор был полон учеников, и наверняка кто-то заметил, как Эмберли выскочила из этой тайной комнатки, потому что на пару многозначительно заинтересованных взглядов она все-таки наткнулась. А позади еще и дверь хлопнула. Значит, Дерек тоже вышел. Следом.

Сделав вид, что случившееся ее никоим образом не касается, Эмберли бодро прошла к своему шкафчику, достала нужные учебники и направилась в класс.

Дерек явился через несколько минут, когда она уже сидела на месте и усиленно рылась в рюкзаке в поисках карандаша. Он поздоровался со всеми, коротко глянул на Эмберли и сразу отвернулся. Но девушка успела заметить – или показалось? – что у того грустные глаза. Очень грустные. Похоже, она в очередной раз повела себя как полная идиотка.

Или нет. Все правильно, ведь у Дерека есть Одри. А для Эмберли возможно только одно из двух: либо колледж, либо… Нет, никаких «либо»! Выбор очевиден и давно сделан.

Учебные часы прошли спокойно, ей даже удалось исправить парочку оценок. Дерек больше не строил из себя рыцаря, и на одной из перемен Эмберли увидела, как он о чем-то мило беседует с Одри, слегка приобнимая ту за талию.

Вот и пусть! Наверняка есть какие-то техники, с помощью которых можно выбросить из головы ненужные мысли. Надо бы спросить о них у Макфарлана при встрече – уж слишком много всего Эмберли надо выбросить из головы, а сама она явно уже не справляется.

Вернувшись домой, девушка первым делом схватила с вешалки куртку Дерека и принялась запихивать ее в рюкзак. То ли рюкзак был слишком маленький (хотя обычно в нем много чего умещалось), то ли Эмберли не умела толком складывать вещи, но получалось плохо: замок все не хотел закрываться, а куртка высовывалась наружу. Плевать! Ее же не придется таскать с собой долго.

На улице опять моросило. Достала эта мерзкая погода! Девушка зашагала по лужам, сердито отпечатывая каждый шаг.

– Эмберли!

Сначала голос показался только отдаленно знакомым, и Эмберли решила не обращать внимания, только с третьего окрика она поняла, кто ее зовет. Повернулась: кроссовер медленно ехал чуть позади.

– Подвезти?

Что же ей так везет-то на нечаянных рыцарей? Но… почему бы и нет? Сама же думала о встрече, хотела спросить. Вот, на ловца и зверь бежит. И куртка не намокнет.

Эмберли нырнула в теплое нутро машины, кофейный ароматизатор защекотал ноздри.

– Куда мы едем? – поинтересовался Макфарлан.

– Пока прямо. Я скажу, когда свернуть.

Она не смотрела на сидящего рядом, но была уверена, что он смотрит на нее – изучает. Снова. Лучше бы наблюдал за дорогой!

И все-таки интересно, он рад появлению в своей жизни взрослой дочери? Особенно с учетом, что она… чокнутая.

– Я надеялся, ты мне позвонишь, – произнес Макфарлан.

– У меня нет телефона, – отрезала Эмберли.

– Я давал свою визитку Тане.

– У меня нет телефона, – медленно и членораздельно повторила она и только потом позволила себе взглянуть на мужчину.

– Извини, я не понял, – немного смутился тот, и Эмберли тоже стало неудобно из-за своей резкости.

– Я позвоню, – пообещала девушка. – И приду. – А потом торопливо распорядилась: – Вот тут сверните. Вот, да. Еще раз направо. А теперь вдоль по улице. Четвертый дом.

Дом был не четвертым, да и улица не совсем та, но Макфарлану необязательно знать, куда она направляется. Дождавшись, когда он отъедет, Эмберли зашагала дальше. Невольно представилась та ночь, когда Дерек привез ее к себе. Она, конечно, помнила случившееся не слишком четко – в основном только охватившее ее ощущение, что больше ничего плохого с ней не произойдет, что теперь все будет хорошо. А еще надежность и безграничное доверие.

В носу опять противно защекотало. Но на автомобильный ароматизатор уже было не свалить. Ага, не хватало только разреветься, вытащив из рюкзака куртку и уткнувшись в нее лицом.

А вот и нужный дом. Эмберли уже собиралась нажать на кнопку звонка, как дверь сама открылась.

На пороге стояла Одри.

Опять совпадение? Она уходит или решила встретить объявившуюся Эмберли?

Но Одри молчала. Только сверлила вопросительным взглядом.

Наверное, следовало заговорить первой?

– Привет, – произнесла Эмберли, стянула с плеча рюкзак и достала куртку. – Отдашь Дереку?

– Откуда она у тебя? – Одри не торопилась брать протянутую ей вещь, а в ее голосе слышались какие-то неопределенные нотки, вызывающие дискомфорт и чувство вины.

– Он мне давал, – тихонько пробормотала Эмберли, опустив глаза.

– А у тебя что, нет своей? – опять поинтересовалась Одри, вроде бы вполне спокойно, без насмешки, без вызова, но стало еще неприятнее.

– Есть, конечно.

Экс-подруга наконец-то забрала куртку, а Эмберли вскинула рюкзак на плечо, спрятала руки в карманы и добавила ровным голосом:

– Но тогда не было.

– Тогда? – переспросила Одри и поспешила вставить: – Это когда на тебя напал Шелдон? – Даже ответа дожидаться не стала! Прижала куртку к груди и сообщила: – Я передам, пока! – и захлопнула дверь.

Эмберли опять показалось или нет? Похоже, Одри на что-то обижена. Неужели ревность? Но разве для этого имелся повод?

Дерек с ней. А Эмберли… если и думает о чем-то иногда, если даже и представляет, то ведь это всего лишь мысли, глупые мысли. Они не в счет. Хотя… может быть… хотя…

Лучше бы Дерек не попадался так часто ей на глаза и не было бы этой двусмысленности ситуаций, которая дразнит, которая разжигает фантазию. Если подумать, он будто специально ищет встреч. Но зачем? Ему что, мало одной Одри?

33. Эмберли

Дома стояла тишина. Таня была или на работе, или в участке, или еще где-то. Эмберли скинула рюкзак, разделась и двинула на кухню, но звонок в дверь заставил ее притормозить.

На пороге переминался курьер – высокий плечистый мулат.

– Эмберли Мэдисон? Распишитесь, – он лениво протянул бланк и ручку, а также небольшую яркую коробочку.

– Что это? Я ничего не заказывала.

Почему-то стало страшно. В голову полезла какая-то жуть, будто в коробочке окажется что-то взрывоопасное. Сразу вспомнилось одно из дел, когда мелкому воришке оторвало руки. А что, если это послание разработчика, но теперь уже не для кого-то, а для нее?

– Обычная практика. Кто-то захотел сделать подарок, и все, – не переставая перекатывать во рту шарик жевательной резинки, ответил курьер.

– А я могу посмотреть при вас? – нерешительно поинтересовалась Эмберли.

Парень только пожал плечами, лениво работая челюстями.

Сдирая упаковку, девушка готовилась в любой момент услышать ужасный хлопок, но ничего не произошло. Под яркой оберткой оказалась белая фабричная упаковка с известным логотипом. Открыв крышку, Эмберли обнаружила включенный телефон.

– Я пошел, – курьер усмехнулся, но она снова попыталась его задержать и выяснить хоть что-нибудь.

– А кто оформил доставку?

– У меня нет таких сведений, – ответил парень, сбегая с крыльца. – Позвоните в магазин.

Изучив меню, Эмберли выяснила, что в телефонной книжке уже находился один номер. Набрав его, она услышала голос Нейтана Макфарлана:

– Привет. Я ведь правильно тебя понял? И теперь у тебя есть телефон. Мы можем общаться.

– Да, спасибо. Круто.

Эмберли быстро свела разговор на «нет», потому что общаться с новоявленным отцом не хотелось. Получалось, будто она купилась на неожиданный подарок. Хотя его внимание было приятно. А еще интересно, какой Макфарлан выбрал для нее тариф – наверняка не самый дешевый. А это значит, что с телефона можно выйти в интернет.

Она нашла нужную программу, ввела логин и пароль и зашла на свою страницу. Забавно. А еще забавнее или скорее неожиданней – сообщение от Дерека.

Пришлось даже отложить телефон и глотнуть воды, потому что во рту резко пересохло, но и потом Эмберли не сразу решилась взять в руки гаджет. Наверное, гранату с выдернутой чекой держать не так страшно. Хотя, если подумать, что там может быть такого ужасного? А если это сделано еще вчера и Дерек просто напомнил про свою куртку – вообще никаких проблем!

Настроив себя, Эмберли схватила телефон и, чтобы не передумать, быстро открыла сообщение.

«Мэдисон, ты там как? Больше в обморок не падаешь?»

И всего-то?

Почему-то возникло чувство разочарования. Примерно такое, как в день рождения или на Рождество, когда надеешься на особенный подарок, в нетерпении разворачиваешь упаковку и находишь… нечто совершенно обычное – свитер или пару теплых носков.

Но чего она ожидала? Разве ей что-то нужно от Дерека? Ни-че-го!

Эмберли выключила и отложила телефон, подошла к холодильнику. Есть особо не хотелось. Кажется, в последнее время она вообще редко думала о еде. Возможно, оттого и все эти обмороки, от голода? Подумав, Эмберли налила себе молока, а в навесном шкафчике нашарила пачку овсяного печенья.

Наверх она не стала подниматься – забралась с ногами на диван, включила телевизор. Мать вытащила его из собственной комнаты, и теперь он стоял в холле, как и в других нормальных домах.

Каналы, по которым показывали новости, всякую мрачную документалку и бесконечные мыльные оперы, Эмберли прощелкивала сразу. Детективный сериал тоже на фиг. Мультики? Самое то! Минимум смысла, максимум прикольных ситуаций и непрерывно тупящих беззаботных героев.

Не успела Эмберли разделаться с печеньем из пачки, как опять раздался звонок в дверь.

Ну неужели? Макфарлан решил за один день отдать все долги за прошедшие без его участия дочуркины праздники? Эмберли поставила опустевший стакан на стол и отправилась открывать.

Распахивая дверь, она была на все сто процентов уверена, что сейчас увидит на пороге очередного курьера, а может, и самого Макфарлана, но…

– Ты?

– Ну да, – чуть смущенно подтвердил Дерек и тут же спросил: – С тобой все в порядке?

– В порядке, – ошеломленно пробормотала Эмберли. Наверняка лицо ее отражало полное непонимание происходящего. Даже вопросов не нужно, она сама сейчас один сплошной вопрос.

– Ты была в онлайне, но не ответила, – пояснил Дерек. – Я подумал, с тобой опять что-то случилось.

– Нет! – резко выдохнула Эмберли. – Не случилось.

Зачем он пришел? Разве это причина – «не ответила на сообщение»?

– Реально все в порядке? – через плечо Эмберли Дерек заглянул вглубь дома, будто что-то высматривал. Или, может, ждал, что она пригласит его войти. А дальше? Что дальше?

Сообщение в сети, непонятный визит и бесконечный ряд этих якобы случайных встреч. Хотя нет, теперь уже неслучайных. Выходит, тогда Дерек караулил ее возле шкафчиков, а теперь нагрянул к ней домой под дурацким предлогом.

– Что тебе от меня нужно? – Эмберли с силой стиснула дверную ручку, другой рукой вцепилась в косяк, словно загораживала проход. – У тебя же есть Одри.

– Да, – подтвердил Дерек. Закусил губу, а сам все равно прямо и уперто твердил: – Но я же только узнать…

– Вот и беспокойся о ней! – выкрикнула Эмберли, не позволив ему договорить. – А у меня все отлично. И даже если что-то будет не так, тебя это не касается! Понятно? Пока!

Она захлопнула дверь, привалилась к ней спиной и почему-то предположила, что сейчас опять раздастся звонок или стук. Вот только она все равно не откроет! Потому что давно уже в прошлом те времена, когда она и Одри ничего не жалели друг для друга, делили по-честному, да и парень – это не то, что можно поделить. Не получится!

А Дерек будто играет с Эмберли, будит ненужные чувства и делает это абсолютно осознанно, притом что у него уже есть девушка, с которой он встречается, с которой занимается любовью. Хотя любовь ли это с его стороны?

Значит, в действительности Дерек такой. А ей он представлялся совсем другим: добрым, искренним, серьезным, надежным, настоящим. Но это лишь мираж – ее фантазия, его маска.

Неужели каждый человек двуличен? Совершенно каждый, хоть и по-разному. Один даже не представляет, кто прячется у него внутри, а другой – все сам прекрасно понимает и пользуется, надевает маску не по незнанию, а нарочно, чтобы легче было заморочить голову, ввести в заблуждение, обмануть. Вот и Дерек сначала на глазах у всей школы обнимается и целуется с Одри, а когда кругом никого нет, подкатывает к Эмберли, как сейчас. Он же пришел, прекрасно осознавая, что, скорее всего, она дома одна, что впустит хотя бы из чувства благодарности за то, что приютил, когда она замерзала на улице ночью. И беспокоится, интересуется, все ли с ней хорошо.

Нет, не хорошо! Но с ним только в тысячу раз хуже. И совершенно невозможно сделать так, чтобы больше не увидеть его, не встретить даже случайно. Завтра же опять в школу, опять продвинутая математика, сидение в одном кабинете. И как это пережить, если даже в одном городе раздражающе неуютно и тесно? Уехать бы куда-нибудь прямо сейчас! Но это невозможно. Повторить Танину жизнь: без образования, без будущего, без перспектив? Хорошо еще, что без ребенка!

Эмберли закрыла глаза. Больше всего ей хотелось превратиться в ничто. Чтоб без чувств, без мыслей. Чтобы сердце болезненно не сжималось, чтобы сознание не плавилось от вопросов, на которые никак не найти ответы. Вот бы сейчас отключиться, провалиться во тьму беспамятства, разлететься на молекулы и атомы, раствориться в пространстве. Невозможно же так существовать. Невозможно!

Где-то у матери хранится снотворное – выпить пару таблеток и вырубиться. Эмберли вернулась на кухню, принялась обшаривать шкафчики, но таблеток не нашла. Зато обнаружила начатую бутылку спиртного.

Опять Таня прикладывалась? Или вино осталось с прежних времен? Но мать ведь недаром тянется к нему, когда ей паршиво, может, и Эмберли стоит попробовать пригасить разрывающий ее на части ураган эмоций?

Она достала бутылку, выдернула из нее пробку – в нос ударил чуть пряный щекочущий аромат. Вроде бы не противно, но из горла Эмберли пить не решилась. Лучше по-человечески, пусть и не из бокала, но хотя бы из стакана. Тем более она не собирается наслаждаться и смаковать – надо напиться, чтобы перестать думать и снова стать беззаботной.

Налив сразу целый стакан, Эмберли выпила его крупными глотками, словно обычную воду, почти не ощущая вкуса и ничего не чувствуя. Почти ничего. Горло слегка обожгло, язык различил терпкую горечь и сладость одновременно.

И все-таки на последнем глотке она едва не поперхнулась. Торопливо поставила стакан на стол, отдышалась, прислушалась к себе. Но, кажется, не было никакого эффекта, только в груди и в желудке заметно потеплело, а мысли по-прежнему все здесь, и сердце трепещет еще сильнее.

Она налила еще, отхлебнула чуть-чуть и двинулась наверх, к себе. На последних ступенях лестницы голова слегка закружилась, перед глазами все поплыло. Эмберли покачнулась и вцепилась в перила одной рукой, потому что вторая была занята стаканом, а чтобы удержать его, тоже потребовалось немало усилий. Но часть содержимого все равно выплеснулась через край, оставив на лестнице несколько маленьких лужиц. И Эмберли жадно отхлебнула еще, чтобы не разливать больше.

Ключ никак не хотел вставляться в замочную скважину, тыкался не туда, срывался. И опять мешал стакан. Пришлось даже поставить его на пол, присев на корточки, а распрямиться обратно не получилось, и Эмберли возилась с замком, едва не упираясь в него носом.

Удачное попадание ключа в скважину и долгожданное щелканье дверного язычка девушка отметила еще одним глотком. Потом ввалилась в комнату и сразу же уткнулась взглядом в компьютер.

Дерек приперся из-за того, что она не ответила на его дурацкое сообщение – нет проблем! Сейчас она ответит. Вообще честно выскажет все, что о нем думает! И про двуличность напишет, и про собственное разочарование в нем, и про то, какое это свинство – мутить сразу с двумя.

Включенный компьютер опять выдал заставку с покачивающимися весами и падающим пером. От его медленно вращения у Эмберли опять закружилась голова. Белый камень – черный камень, добро – зло. Обманывать ведь тоже плохо, тоже преступление.

Эмберли залпом допила то, что оставалось в стакане. Теперь было не просто тепло – жарко. Щеки и уши пылали, перед глазами стояло дрожащее марево, какое бывает над асфальтом в знойный день.

К моменту, когда мать переступила порог дома, Эмберли развезло окончательно. А Таня, пройдя в кухню, тут же обнаружила пустую бутылку.

– Эм, ты дома? – крикнула погромче, запрокинув голову. – У нас кто-то был?

Дочь с трудом поднялась со стула. Протопала к двери, выглянула из комнаты и поинтересовалась изумленно:

– Кто был?

Мать озадаченно вскинула брови:

– Это я спросила. У нас кто-то был? Почему бутылка на столе? К тому же пустая. – Она подошла к лестнице, посмотрела наверх, а потом ее брови выгнулись еще сильнее. – Эм! Боже! Ты… Ты все это сама выпила?

– Сама! – гордо выдохнула Эмберли.

– Детка, надо же думать, – кажется, мать попробовала улыбнуться, но у нее получилось как-то натужно и криво. Или просто взгляду Эмберли не удавалось сфокусироваться, поэтому все выглядело размытым и изломанным. – А лучше вообще не начинать!

Таня, как героиня «Матрицы», как-то очень быстро переместилась по лестнице. Пиксели ее лица съезжались и разъезжались. Может быть, ее мать – это всего лишь компьютерная программа? И она виртуальная. Но ведь Эмберли чувствует ее прохладные руки, и становится приятно, когда они касаются разгоряченной кожи.

Добравшись с помощью Тани до своей кровати, Эмберли просто рухнула. В ногах разливалась чугунная тяжесть, голова кружилась так, что невозможно было хоть на чем-то сосредоточиться. Компьютерный экран маячил перед лицом, приближаясь и отдаляясь из разных углов комнаты, и грозился заполнить собой все пространство, а потом – затянуть внутрь.

На этот раз мать не растерялась, а стала действовать умело. Ну, еще бы! Тут она специалист. Эмберли довольно скоро почувствовала на губах кубик льда, на лбу – влажное полотенце, и стало чуть легче. Совсем чуть-чуть.

34. Эмберли

Наутро наступил конец света. Эмберли казалось, что она попала в мясорубку и теперь надо собирать себя по микроскопическим кусочкам. Сознание рассыпалось на тысячу острых осколков, они вонзались в каждую клеточку и плодили все нарастающие волны боли.

– Ма-ам! – позвала девушка, почти умирая от звуков собственного голоса.

Таня не ответила – наверняка еще спала. Задернутая штора не давала сориентироваться во времени. Поняв, что помощи не дождаться, Эмберли приподнялась, но тут же снова рухнула от бессилия на подушку и едва не взвыла от вспышки чудовищной боли в голове.

Боже, зачем только вчера нашлось это пойло!

Теперь она лишь немного повернула голову, не рискуя вставать. Взгляд наткнулся на стакан воды и шипучий «Аспирин». На тарелочке подсыхали тонкие ломтики лимона. Таня с вечера, что ли, позаботилась? Однако табло электронного будильника показывало второй час дня, а значит, мать могла подготовить все это перед уходом на работу. А Эмберли…

Вот это она вырубилась!

Осторожно привстав, Эмберли выпила таблетку, положила в рот ломтик лимона и снова откинулась на подушку. Каждое движение по-прежнему отдавалось резким стуком в висках. Но через какое-то время предметы стали принимать более четкие очертания, а бомба с часовым механизмом внутри перестала отсчитывать обратное время.

Когда Эмберли ощутила в себе силы встать, было уже около пяти. Теперь ей было понятно, что чувствовала мать после бурных вечеринок в компании очередного приятеля и почему на дочь у нее не хватало времени. Удивительно, что это повторялось из раза в раз, если абсолютно никакого удовольствия и облегчения не приносило.

Впрочем, в последнее время Эмберли стало казаться, что она не так уж и не нужна матери. С чего она вообще решила, что была для Тани обузой, от которой та только и мечтала избавиться? С того, что мать вечно пропадала на работе, была уставшей и раздраженной? Так далека от идеала матерей из ванильных сериальчиков и рекламных роликов! А кто не далек? Существуют ли они вообще, идеальные матери? Даже сама Эмберли наверняка не будет такой. Может быть, и постарается не повторить ошибок Тани, но уж наверняка наделает своих.

Она подползла к компьютеру. От легкого движения мышью экран ярко вспыхнул, до рези в глазах. Все это время он находился в режиме ожидания? Эмберли смутно припомнилось, что вчера она хотела написать Дереку все, что о нем думает, но сделала она это или нет, как ни старалась, не могла вспомнить. А проверять оказалось страшно. Вчерашняя злость сменилась притупленным раскаянием. Может быть, парень и не имел в виду ничего такого, что ей померещилось. Он любит Одри, а Эмберли всего лишь знакомая девушка, за которую он по-приятельски беспокоится, потому что она вечно попадается ему на пути и влипает в неприятности.

А вот и одна из них – игра «Правосудие навсегда». Первая же мысль о ней породила нестерпимое желание удалить ее исходник. Но в последний момент Эмберли будто что-то подтолкнуло, и она кликнула на запуск.

Привычная заставка, музыка… и зал суда, полный народа. Впрочем, на этот раз герои выглядели весьма халтурно – все были на одно лицо, только одежда и прически слегка отличались, словно их лепили наспех, пользуясь стандартным набором. И тем разительнее контраст с виртуозно прописанным клювастым обвинителем, судьей, маршалом и… Дереком, сидящим на скамье подсудимых в той самой куртке, которую на днях носила Эмберли. Он с недоумением оглядывался по сторонам, и, даже несмотря на кривоватый фон, происходящее воспринималось по-настоящему реально.

Клювастый зачитал перечень обвинений: двуличие, неспособность держать данное слово и соблюдать верность, поверхностность, легкомыслие – долгий, нудный список, больше всего напоминающий пьяный бред, потому что все это было не про Дерека!

Боже! Пьяный бред, почти слово в слово повторяющий ее вчерашние мысли!

К горлу подкатила волна тошноты, и Эмберли передернуло. Кислота плеснула из желудка лавой и обожгла пищевод.

Где синеглазый защитник? Где возможность отправить дело на доследование? Судья же имеет на это право. Если, конечно, обвинение он составлял не сам.

Когда всплыло окошко для приговора, гнев и растерянность затопили Эмберли. Она бы признала Дерека невиновным и потребовала оставить его в полном покое! Вряд ли это выражение получится истолковать иначе, но после опыта прошлых дел, когда самой невинной фразе придавался особый смысл и она взрывалась бомбой, Эмберли боялась написать даже слово. Мозг лихорадочно работал.

И что это вообще за обвинение? Больше напоминает претензии обманутой девушки, личную обиду, глубокую, скрытую, загнанную в глубь сознания. Почти такую же, как Эмберли сама ощутила вчера.

А если… если это она отправила Дерека в игру? Но каким образом? О нет! Она же вчера собиралась обвинить его в двуличности, подлости и вранье, вот и обвинила. Только не в личных сообщениях, а в суде – она же помнит, как раскачивали пространство эти неустойчивые весы с камнями. А вдруг она зашла в игру? А вдруг именно в этот раз разработчик предложил ей самой выбрать обвиняемого? А вдруг… она и есть разработчик? И это больше не надуманное нелепое предположение, а самая настоящая правда! Невероятная правда! И в Эмберли действительно живет скрытая сущность.

Но так не бывает! Или бывает? Ей не ответить точно. Зато существует Нейтан Макфарлан – это к нему за разъяснением работы сознания. Срочно позвонить! Немедленно попросить о встрече! Но сначала нужно найти телефон, а его нет в комнате.

В первый момент Эмберли даже подумалось, что подарок ей только приснился, но ведь тогда она была в трезвой памяти. Вроде бы в последний раз девушка держала мобильник в руке, когда находилась внизу.

Спустившись по лестнице, она действительно нашла на столе пустую коробку. Возможно, мать взяла телефон. Но зачем? У нее есть свой. Просто прибрала, чтобы не потерялся? Но тогда придется ждать, пока она вернется, а Эмберли он нужен уже именно сейчас!

Помчаться без предупреждения? Она ведь знает адрес офиса, в котором Макфарлан проводит прием. И даже если сейчас его нет на месте, наверняка кто-нибудь подскажет, где его можно найти. Видимо, так и придется поступить.

Эмберли уже рванула к входным дверям, но в этот момент раздалось тихое пиликанье. Что это? Точно не холодильник, не плита, не микроволновка. Так мог сигналить только мобильник, сообщая об смс. Значит, он все-таки где-то рядом, и стоит поискать.

Телефон нашелся в шкафу – лежал на месте бутылки вина. Значит, Эмберли сама сунула его туда и забыла. К этому времени на экране отражалось более десятка пришедших сообщений. Но от кого? Да неважно. Сейчас точно не до них.

В журнале по-прежнему значился один исходящий вызов на единственный номер. Но Эмберли больше и не нужно.

– Алло, – прилетело из телефона. – Что-то случилось?

– Случилось! – без всяких приветствий выпалила девушка. – Надо срочно встретиться!

– Через полчаса у меня прием, – невозмутимо сообщил Макфарлан. – Но, если очень надо, я могу его отменить.

К черту тактичность и вежливость.

– Надо! – рявкнула Эмберли в трубку.

– Тогда жду.

Надо же, в голосе ни нотки волнения, растерянности или недовольства – полное спокойствие и уверенность. Но это именно то, что Эмберли сейчас нужно. Жаль только, что у нее нет собственной машины. Добираться до офиса Макфарлана на своих двоих слишком долго. Нужно вызвать такси. У нее же есть накопленные средства. Ни к чему в данном случае экономить, если все на грани катастрофы: мечты, планы. Надо беспокоиться о настоящем! Потому что без него не наступит и будущее.

Макфарлан ждал ее в офисе, сидел за столом и стучал по клавишам ноутбука.

– Мне нужна твоя помощь! – выпалила Эмберли с порога.

Если мужчина и заметил, что она перешла на другой уровень общения, то не подал вида. Отодвинул ноутбук и развернулся на стуле:

– Я слушаю.

Девушка тяжело осела в то же кресло, что и в прошлый раз.

– Есть ли какие-то признаки, по которым можно определить, что в тебе живет еще одна личность?

Макфарлан склонил голову набок, задумчиво потер подбородок, с интересом глядя на дочь. Хотел знать, зачем ей это? Вопрос, словно неоновая вывеска, светился на его лбу.

– Мне надо, – торопливо объяснила Эмберли. – Для уроков.

– Для уроков, – Макфарлан понимающе кивнул.

– Это правда, – с вызовом заявила девушка.

И он снова кивнул:

– Я верю.

Потом встал и подошел к окну. Отвернувшись, принялся рассказывать про расщепление сознания и его основные признаки: провалы в памяти, перепады настроения, привел в пример историю Билли Миллигана.

Книгу Дэниэла Киза Эмберли читала, а долгая подробная лекция уже начинала ее раздражать. Хотелось чего-то конкретного – простых «да» или «нет». Может ли подобное случится именно с ней? А если может, что с этим делать дальше?

Но ведь для конкретных ответов нужны и конкретные вопросы – не общий случай, а частный. Значит, придется честно рассказывать обо всем.

– Тебе не кажется, что я могу страдать раздвоением личности? – Эмберли не хотела видеть, как Макфарлан вперивает в нее пронзительный взгляд, поэтому опустила голову, как великую невидаль рассматривая свои руки.

– С чего ты решила?

– У меня бывают провалы в памяти. Иногда я не знаю, откуда что-то взялось. А еще… – она сделала паузу, собираясь с силами, а потом выпалила она на одном дыхании: – Кажется, я придумала одну игру, в которой реально страдают люди.

Воздух в легких закончился, и пришлось делать глубокий вдох, чтобы продолжить. А Макфарлан отошел от окна, присел на корточки перед дочерью и взял ее за руки. Теперь Эмберли видела не только свои дрожащие пальцы, но и его – длинные, сильные, с идеально постриженными ногтями. Эти руки не качали ее, когда она была младенцем, но сейчас могли удержать на краю пропасти.

– Расскажи, – попросил Макфарлан тихо, но Эмберли прошептала растерянно:

– Я не знаю, с чего начать.

– Начни с начала.

Она перевела взгляд на отца и утонула в синих глазах. Может, этот мужчина обладал способностями гипноза? Начав рассказывать, Эмберли поняла, что слова льются сами собой, будто кто-то нажал на кнопку «play». Болтушкой она себя никогда не считала, ей было легче написать, но сейчас говорила, будто стендапер: уверенно, без остановок, пока не добралась до сегодняшнего дня. До суда над Дереком.

– До происшествия с Купером ты не понимала, что игра пересекается с жизнью? – уточнил Макфарлан. По его лицу опять невозможно было прочитать, что он чувствует.

– Нет. Я до сих пор не в курсе, наказали или нет того, первого мальчишку.

Нейтан кивнул.

– Может ли быть так, что случившиеся неприятности – только череда случайностей?

– Нет, – уверенно ответила Эмберли, – я же говорила…

Но отец жестом прервал ее объяснения, выпрямился, навернул несколько кругов по кабинету.

– Мне надо подумать, – сказал после всего.

Вот черт! А она-то надеялась!

– Одно я знаю точно: ты ни при чем. И никакого раздвоения у тебя нет.

– И что мне делать? – Эмберли впервые за много лет хотела расплакаться. – Даже если не я, значит, кто-то другой стоит за этой игрой. Напишу, чтобы оставили Дерека в покое, а этот псих возьмет и отправит его на вечный покой!

– Я пригляжу за парнем, – пообещал Макфарлан. – Говори адрес.

Так просто? Не сказать, чтобы Эмберли стало сразу легче, но часть ответственности отец взял на себя. Наверное, каждому требуется иногда, чтобы кто-то сказал: «Не парься. Положись на меня».

Правда, дома при виде горящего экрана с залом суда девушка почувствовала, что сомнения снова заскребли крысиными коготками в душе. Хотя Макфарлан уверял, что нет у нее никакого раздвоения личности, что она не могла втайне от самой себя создать игру, а уж тем более приводить приговоры в исполнение, сейчас это воспринималось как банальные слова для успокоения. Любой родитель бы сказал так своему ребенку. Эмберли не поверит, пока не увидит реальные доказательства. И кстати, она же способна их отыскать.

Если игру разработала она, либо на компьютере, либо на ноутбуке должны найтись хоть какие-то ее следы. И почему она раньше не додумалась проверить это? Все созданные учетки должны сохраниться, а просмотреть их для Эмберли не проблема.

Сначала она долго и упорно копалась в компьютере, потом взялась за ноутбук. Наверное, куча времени прошло и… Чисто. Абсолютно чисто. Вообще ничего, за что бы можно было зацепиться. А других гаджетов у нее нет, и пользоваться для такого одним из школьных компьютеров Эмберли точно не стала бы. Выходит, она совершенно ни при чем – Макфарлан прав. Она обычный персонаж со стороны, как и все подсудимые. И вполне вероятно, что в роли судьи она оказалась чисто случайно. Но, даже убедившись в этом, она не могла просто забить. Тем более сейчас, когда на скамью подсудимых попал Дерек. А Макфарлан так и не посоветовал, что именно написать в приговоре, только пообещал присмотреть за парнем. Но не может же он делать это круглосуточно! А впереди ночь.

Эмберли с полчаса бездумно пялилась в экран. В голове не возникало здравых идей, а страх, не давая пробиться разумным мыслям, постепенно захватывал сознание снова.

Лучше пока вообще не заходить в игру, тогда и спроса с нее ноль. Ведь в договоре нигде не прописано, что она должна вынести приговор в течение определенного срока и ни часом позже. А мало ли что могло случиться: времени не было, интернет отключили за неоплату, электричество вырубилось. Лишь бы исполнитель не поступил так, как с Надин Беккет – не дождавшись решения судьи, начал действовать сам. Но с той же ничего страшного не случилось.

Не поев, не сходив в ванную – ни сил не было, ни желания, – Эмберли завалилась на кровать. В голове пусто, в душе пусто. Она словно попала в сети паука, и тот уже вытянул из нее все соки, оставив пустую ссохшуюся оболочку, опутанную паутиной.

Макфарлан, конечно, не супермен, но почему-то хотелось ему доверять. Возможно, только потому, что делать хоть что-то сама Эмберли была уже не в состоянии. Она и так в последнее время жила на автопилоте.

На следующее утро в школе она специально подольше задержалась возле шкафчика, усиленно копаясь в нем, пока в толпе не заметила Дерека. Убедилась, что с ним все в порядке, и тут же сбежала. А дома взялась за уроки: привычное, будничное занятие успокаивает. Тем более Эмберли и с прежними долгами не до конца рассчиталась, а тут опять прогуляла.

Позвонила Макфарлану, тот заверил, что все под контролем и она может не беспокоиться – он же обещал. Потом объявилась Таня и, как всегда, прокричала снизу:

– Эм, ты дома? – А увидев дочь, выглянувшую из дверей комнаты, уточнила вдруг: – Ты ведь знакома с Дереком Сандерсом? Вы вроде бы учитесь вместе.

Эмберли насторожилась, сердце затрепетало пойманной в силки птицей.

– Почему ты спрашиваешь?

Мать отвернулась, опустила голову.

– Мам! Почему ты спрашиваешь? – не выдержав, заорала девушка.

– Ну-у, – протянула Таня. – Он сейчас в больнице. В тяжелом состоянии.

Дерек в больнице? «В тяжелом состоянии», – повторила про себя Эмберли, и все равно не получилось поверить.

– Неправда! Ты-то откуда знаешь?

– От Нейтана, – смущенно призналась мать. – Вроде бы он оказался свидетелем.

Свидетелем? Так вот что означает его обещание «присмотреть». Не защитить, а увидеть, как случится несчастье. А может… вовсе и не увидеть, а самому подстроить.

Сколько раз Эмберли приходило в голову, что это Макфарлан является разработчиком и исполнителем, но она отметала свои предположения снова и снова, покупаясь на вкрадчивый голос, задушевные разговоры, доброе участие. Но он же профессионал: прекрасно знает, как заморочить голову, отвлечь, завоевать доверие. А она, глупая дурочка, откровенно выложила ему все, клюнула на заявление о помощи и поддержке. Она собственноручно отдала ему Дерека! А он… только того и хотел.

Не стал дожидаться приговора в виртуале – добился его в реальности! Эмберли же призналась, что хотела написать «Оставить Дерека в покое», и сама подсказала, как ее слова можно истолковать.

35. Посланник Дикé

Дело застопорилось, но я и не ждал быстрого вынесения приговора. На личных привязанностях мы, пожалуй, еще не играли. Но судья должна научиться смотреть правде в глаза и уметь выключать свои чувства. Как бы она ни относилась к обвиняемому, правда превыше всего. Правда и справедливость.

В конце концов, если приговора не будет в течение трех суток, я вынесу его самостоятельно. Но накажу и судью, как именно – пока не решил. Но дело не в способе, дело в принципе. И один раз судья уже получила предупреждение.

Мысли привели меня в супермаркет. Мне нравится праздно бродить между рядами и наблюдать за покупателями. Они раскрывают себя в момент, когда заявлены скидки или когда наивно полагают, что их никто не видит.

Как правило, я ничего не покупаю, мне интересно другое. И это люди, которых я затяну в свою игру.

Сегодня супермаркет почти пуст: будний день, рабочее время, до праздников далеко, распродажи закончились. Покупателей мало, они медленно катят свои тележки от стеллажа к стеллажу. Скучающие продавцы разбиваются на пары, желая поболтать, но то и дело дергаются – боятся привлечь внимание администратора.

Завернув за угол, едва не сталкиваюсь с Таней Мэдисон, идущей рядом с незнакомым мне мужчиной. Она останавливает взгляд на моей персоне, и я застываю на месте, читая в ее глазах изумление и немой вопрос. Неужели мой тщательно выстроенный мир сейчас рухнет?

Ее губы шевелятся. Понимаю, что она хочет заговорить. Со мной. Но вместо того, чтобы убежать, я топчусь на месте, будто приклеившись к полу, и жду. Чего я жду?

Таня так ничего и не произносит. Спутник увлекает ее дальше, а я натягиваю капюшон глубже и скрываюсь за стеллажами. Когда Таня оглядывается, меня уже нет поблизости.

Пережидаю, чтобы они успели уйти подальше, а мое волнение улеглось, потом наблюдаю сквозь широкие стеклянные двери, как эти двое подходят к Таниной машине, перекладывают покупки из тележки. Мужчина машет рукой, когда Таня отъезжает, а затем садится в кроссовер.

Я нагоняю его уже на выходе с парковки. Живи мы в большом городе, кроссовер быстро набрал бы скорость и скрылся от меня. Но здесь везде ограничения, и маневренность моего скутера позволяет мне проехать напрямую по узким переулкам.

Сам не понимаю, почему слежу за этим человеком. Вероятно, боюсь, чтобы он не сделал ничего предосудительного. Этот мужчина – новое лицо в моем окружении, а зная людскую натуру, я заранее готов предположить, что он тоже не святой. Рано или поздно и в нем проявится нечто. Как на старой фотографии. Жизнь – темная комната, залитая красным светом: приглядись внимательней и увидишь веревки с развешенными на них негативами.

Кроссовер останавливается в нескольких кварталах от супермаркета. Просто замирает, и все, выходить из него никто не собирается. Могу только предположить, что водитель разговаривает по телефону. Хотелось бы удостовериться точно, но я не решаюсь подъехать ближе: меня не должны заметить.

Оглядываюсь по сторонам, пытаясь определить, где мы находимся, и почти сразу прекрасно понимаю где. Мне знаком этот дом, он принадлежит Сандерсам. Глава семьи – довольно успешный писатель, его жена – чересчур активная домохозяйка, а их старший сын – последний обвиняемый, которому судья никак не может вынести приговор. Я даже прекрасно знаю, где расположено окно его комнаты.

Смотрю в ту сторону против собственного желания и вижу самого Дерека Сандерса. Он выглядывает, машет кому-то рукой, но точно не мне. Последняя мысль вызывает ироничную улыбку. Думаю, Сандерс очень удивился бы, обнаружив меня сейчас недалеко от собственного дома.

Хлопок автомобильной двери заставляет отвести взгляд от окна. Водитель кроссовера все-таки выбирается из своей машины, переходит через дорогу и уверенно направляется к дому Дерека. Его впускают, а я не успеваю рассмотреть кто.

Жаль, что невозможно пробраться внутрь, а снаружи больше не происходит ничего особенного. Занимаю выжидательную позицию за кустами, поставив скутер на подножку.

Следующий час тянется невообразимо долго. Я уже готов уехать, когда до меня доносится непонятный шум, грохот, звон разбитого стекла. Во всем доме гаснет свет.

Что там происходит?

Нестерпимо хочется сорваться с места и бежать, чтобы заглянуть внутрь дома, узнать. Узнать все! Хватаю за ветки – может, так получится устоять на месте? – но они ломаются под пальцами, и что-то острое вонзается в ладонь, прожигая острой болью. Вскрикиваю, не в состоянии удержаться и… Больше не могу стоять! Все-таки бегу к дому.

Но тут тишину разрывает вой сирены, ударяет в уши и словно отбрасывает меня назад. Я не понимаю, что происходит. В голове будто играет эмбиент, порождая тревогу, окружающий мир воспринимается как картинка в калейдоскопе: рассыпается на элементы, а потом складывается в причудливые узоры.

Когда парамедики заходят в дом, дверь остается широко открытой. Ее проем притягивает меня. Подкрадываюсь ближе, насколько возможно, и прячусь за машиной. Отсюда ничего не видно, но зато изнутри долетают голоса. Слов не разобрать, а от тембров, от интонаций только разрастается тревога. Но я ведь ни при чем, я только наблюдаю, да и приговор еще не вынесен.

Первым появляется водитель кроссовера. Он разговаривает по телефону:

– Да? Сейчас не могу. Вот совсем не могу! Тут такое!

Что? Что он имеет в виду?

Не успеваю мысленно закончить вопрос, как в дверном проеме возникают парамедики, выкатывают носилки. На носилках лежит… Дерек?! Судя по фигуре, по одежде, это действительно он. А вот лицо… Что с его лицом? Сплошное багровое месиво…

Лицемерие, двуличие. Разоблачить? Сорвать маску? Но это ведь просто слова! Я же… я… В моих планах ничего подобного не было! Только припугнуть, немного проучить их обоих.

– Надо предупредить, – напряженно произносит один из парамедиков. – Понадобиться кровь для переливания. Срочно!

– С парнем будет все в порядке? – хватает его за рукав водитель кроссовера.

А тот сдержанно отвечает, честно и откровенно:

– Сложно сказать. Состояние тяжелое, большая кровопотеря.

Его слова оглушают меня. В сознании что-то пульсирует, отдается невыносимой болью: «Дерек может умереть».

НО Я ТАКОГО НЕ ХОТЕЛА!

36. Эмберли

Ночь растеклась огромной глянцевой кляксой. Эмберли казалось, что она и глаз не сомкнет. Она пыталась дозвониться до Макфарлана, но вежливый голос без интонаций тупо твердил, что абонент в данный момент не может ответить на ее звонок, и предлагал перезвонить позже или оставить сообщение.

Девушка пыталась доказать матери, что ее приятель мог оказаться не просто свидетелем, а очень даже причастным. Но Таня упорно не хотела верить и тоже как заведенная твердила о том, что дочери надо успокоиться, что она слишком переволновалась и плохо соображает, и снова подсовывала успокоительное.

Окончательно вымотавшись, Эмберли все-таки заснула, и как итог всю ночь ей снилась какая-то тягостная муть, в результате чего вид ее с утра был как у конченой наркоманки. И если бы она не надеялась услышать хоть какие-нибудь последние новости про Дерека, точно бы осталась дома. Хотя кому какое дело, как она выглядит! Может, у нее грипп.

Школа встретила Эмберли пустым холлом. Порадовало, что обошлось без растянутого баннера, на котором Дерек красовался бы без глаз, или без пальцев, или с культей вместо ноги. Что с ним конкретно случилось, Таня не знала, но воображение Эмберли уже нарисовало миллион разных вероятностей, одна другой страшнее.

Девушка прикинула всех, у кого можно узнать насчет Сандерса, и первой в ее мысленном списке оказалась, конечно, Одри. Но вопрос: захочет ли она общаться? Наверняка ведь злится. Ну и кто тогда следующий? А потом… потом, без сомнения, друзья Дерека.

Ни с одним из них Эмберли особо не общалась, но, в конце концов, они уже несколько лет посещают одни и те же модули. Спросить у них? Или все-таки не стоит? Посчитают, что она безответно втрескалась. Хотя вообще-то… это правда.

Но первой пришла, как всегда, Ребекка. Сонно махнув в качестве приветствия, закопалась в своем шкафчике, выронила оттуда учебники и, чертыхаясь, принялась их поднимать. Эмберли решила помочь от нечего делать, но получилось только хуже: девушки потянулись в одном направлении и стукнулись лбами.

– Ой! – Ребекка лязгнула зубами и выругалась.

– Извини.

– Да плевать! Ты чего сегодня такая красавица? – она изобразила пальцами кавычки на последнем слове, а Эмберли вместо ответа просто пожала плечами.

– Ну ладно, встретимся! – Ребекка заметила несколько девушек, среди которых мелькнула Стейси Адамс.

Странный у них дуэт. Когда оказываются поблизости, всегда цапаются, но при этом без конца ищут компании друг друга. Но еще более странным было то, что Адамс подвалила к Эмберли и спросила:

– Ты давно Одри видела?

– Одри? – Эмберли опешила. – Кажется, вчера, в школе. Точно не помню.

– И все? – Стейси поджала губы. – А она тебе не звонила, не писала?

– Нет. – Эмберли не стала уточнять, что телефон у нее появился только на днях, что его номер знают лишь два человека и что с Одри они никогда не переписывались в сети. Зато сама поинтересовалась: – Почему ты об этом спрашиваешь?

– Не могу ее найти. И дозвониться не могу.

Предположение возникло мгновенно, потому что на месте Одри Эмберли поступила бы именно так: поехала и была бы рядом с любимым человеком, особенно тогда, когда ему нужна поддержка.

– Наверное, она с Дереком.

Теперь уже Адамс уверенно возразила:

– Нет. Уж точно не с ним. Он ее отшил.

На какой-то момент эта новость затмила все прочие.

Отшил? Когда? Всего несколько дней назад Эмберли застала Одри в его доме, а до этого они страстно целовалась в школьном коридоре. Что вдруг между ними произошло? И тогда совсем не удивительно, что Одри ищет уединения.

– Так, может, из-за этого? Она переживает и просто не хочет ни с кем общаться.

– Ну да, – Стейси мрачно хмыкнула. – Не хочет ни с кем общаться и потому дома не ночевала? И до сих пор не объявилась? Ее родители всех на уши поставили. Это они попросили меня разузнать в школе, вдруг кто-нибудь в курсе.

– Вы о ком? – неожиданно прилетело со стороны. Это Ребекка пристроилась рядом и взглянула на девушек вопросительно.

На памяти Эмберли Стейси впервые нормально заговорила в присутствии Ребекки и даже не подумала высмеять или огрызнуться – повторила все, что рассказывала недавно.

– Странно. Я видела вчера брата Одри, – примкнувшая к беседе, припоминая, поморщилась: – Его, кажется, Дик зовут? Но он ничего про Одри не сказал.

– У Одри нет брата! – Эмберли не знала, что и думать. – У нее только две младшие сестры.

– Ну, может, двоюродного… – Ребекка безразлично пожала плечами.

– С чего ты взяла, что это брат Одри? – вмешалась Стейси, но сейчас в ее вопросе не было обычного желания поддеть, только недоумение.

– Она сама говорила, – невозмутимо откликнулась Ребекка. – Они даже на какую-то вечеринку вдвоем приходили. Видимо, Одри решила вывести его в свет. Я наткнулась на него в дверях. Странный парень. Держался особняком и был все время в капюшоне, поэтому лица я не рассмотрела, но уверена, он очень похож на Одри. – Ребекка рассмеялась: – Я даже подумала, что это она сама, прикалывается. А оказалось, брат.

Кажется, она не врала, хотя Эмберли искренне удивилась тому, что неформалы могут ходить на обычные тусовки, поэтому все-таки уточнила:

– А где ты с ним разговаривала?

– Говорю же, на вечеринке.

– Нет! Когда он сказал про Одри.

– Ну, – Ребекка мельком глянула на Стейси, – на другой стороне парка. Там, где место для пикников.

На ее последних словах Адамс слегка напряглась, недовольно глянула на собеседницу, но промолчала.

– И что он там делал? – поинтересовалась Эмберли.

– Ничего. Проезжал мимо. На скутере. Остановился и, кажется, купил что-то из еды. Я попыталась с ним заговорить, но он сказал, что у него нет времени, и сразу умчался.

– Куда?

Ребекка пожала плечами:

– Откуда я-то знаю?

– Ну и не влезала бы, раз толком ничего не знаешь, – раздраженно фыркнула Стейси, резко развернулась и зашагала прочь.

– Стейс! – вдогонку ей крикнула Ребекка.

В любое другое время Эмберли задумалась бы о том, какие между ними отношения. Но сейчас было не до этого: Дерек в больнице, Одри пропала. А вдруг и последнее связано с игрой?

Эмберли отыскала местечко поспокойней, вытащила из рюкзака лэптоп и вошла в игру. По крайней мере, попыталась зайти: минута летела за минутой, а на экране все висела надоедливая заставка. У Эмберли даже голова закружилась от того, что она вглядывалась в нее чересчур напряженно. И от нетерпеливого ожидания, которое, похоже, было абсолютно бессмысленным.

Девушка захлопнула крышку.

Остаться в школе, как ни в чем не бывало сидеть на занятиях? Нет, не получится! И хватит играть в частного детектива – у нее все равно ничего не выходит. Люди по-прежнему страдают. Поначалу это были совершенно незнакомые личности, но сейчас…

Шелдон, конечно, мерзавец и гад, но и он не заслуживает такой собачьей смерти. Теперь еще и Дерек чудом остался жив, и неизвестно, что случилось с Одри. А кто дальше? Таня? Она тот еще подарок, но другой матери у Эмберли нет.

Хватит геройствовать и пытаться во всем разобраться самой! Есть полиция, там работают профессионалы, они разберутся. И плевать, если сама Эмберли окажется в чем-то виноватой. Даже если за всем этим стоит ее вновь обретенный отец, который поначалу показался чуть ли не идеальным, пришедшим из наивной детской мечты, тоже плевать! Так нельзя обходиться с людьми.

Промчавшись по коридору к дверям, Эмберли вылетела наружу, почти бегом пересекла двор, выскочила в ворота и едва не врезалась в знакомый кроссовер. Отраженный тонированным стеклом солнечный луч ударил прямо в глаза.

Увидев дочь, Макфарлан выбрался навстречу.

– Эмберли!

– Не подходи! – Она попятилась. – Сначала ты чуть не убил Дерека, потом похитил Одри, теперь приехал за мной?

– Эмберли, успокойся! – с нажимом произнес Макфарлан, этим своим вкрадчивым голоском.

– Ну уж нет!

Она не старалась говорить потише, не боялась, что услышат посторонние. Пусть! Даже хорошо. Услышат – обратят внимание, забеспокоятся. Он же не посмеет действовать в присутствии свидетелей, насильно не затащит ее в машину, не сделает что-то еще.

– Эмберли, пожалуйста, успокойся! И выслушай меня. Просто выслушай.

Она замотала головой, отступила еще дальше.

– Эмберли! – в который раз повторил Макфарлан.

Тонированное стекло задней двери начало медленно опускаться. Уехало вниз совсем чуть-чуть, приоткрыв кресло и сидящего на нем пассажира. Эмберли глазам не поверила: Дерек! Совершенно целый и здоровый! Парень едва заметно улыбнулся, кивнул, указал пальцем на кресло рядом с водителем.

– Пожалуйста, сядь в машину, – добавил Макфарлан и открыл дверь.

В голове у Эмберли погнутыми шестеренками вертелись тысячи мыслей. Еще полчаса назад идеально выстроенная теория вдруг приняла форму слона Роджера Шепарда. Опять все спуталось, смешались все карты, а Дерек… Дерек вовсе не в больнице в тяжелом состоянии, он здесь, и с ним все нормально. Если это, конечно, он. Но хватит уже безумных идей!

Это действительно он. Эмберли не только видела его, но и чувствовала, и никак не могла совладать со своими эмоциями – губы сами расплылись в радостной улыбке. И думать не особо получалось.

Она, не отдавая себе отчета в собственных действиях, послушно прошла к распахнутой двери, уселась в кресло, но сразу обернулась. Просканировала Дерека внимательным взглядом и не удержалась, все-таки спросила:

– Ты… в порядке?

– В полном, – парень опять улыбнулся.

– Но… я ничего не понимаю. Ты же… вчера…

– Я объясню. Чуть позже, – прервал Макфарлан, и кроссовер рванул с места.

– Куда мы едем? – посмотрев в окно, поинтересовалась Эмберли. Хотя на самом деле ей было все равно куда, главное, что ее предположения насчет отца и страх за Дерека оказались беспочвенными.

– Просто найдем местечко не столь людное, – не отрывая взгляда от дороги, пояснил Макфарлан, – чтобы спокойно поговорить. Ты же сама хотела услышать.

Эмберли кивнула, с трудом сдержав желание заявить, что от школы они уже порядком отъехали и что даже на улице, по которой они сейчас катят, достаточно спокойно и пусто, им никто не помешает. Но тут кроссовер замедлил ход, чуть вильнул в сторону и остановился рядом с глухой стеной незнакомого здания.

Девушка опять развернулась в кресле, вопросительно и требовательно глянула на Дерека, потом на отца.

– Так что это было? С больницей, со всем остальным. И где Одри?

– Вот в этом-то все и дело, – многозначительно выдал Макфарлан и в свою очередь спросил: – Вы ведь были лучшими подругами в детстве? Ты хорошо ее знаешь? Как думаешь, а она не могла разработать эту игру?

– Что?

Эмберли показалось, она ослышалась: Макфарлан спросил что-то другое, но ее сознание исказило его слова, исказило без видимых причин.

– Одри? Игру? – повторила Эмберли, уставившись на отца, готовясь его ответ не только услышать, но и прочитать по губам.

– Да, – подтвердил тот. Еще и кивнул.

– Я… не знаю, – растерянно выдохнула Эмберли. – Мы, конечно, были вместе на продвинутом курсе IT. Хотя я совершенно не ожидала с ней там встретиться! И кажется, она писала какие-то программы, что-то стандартное, простое. Раньше она никогда особо этим не интересовалась, даже играла только со мной за компанию. И в основном проигрывала.

– При мне, – вмешался Дерек, – она тоже никогда не играла, но вроде бы неплохо во всем этом шарила. Не знаю, игра это была или нет, но как-то случайно увидел у нее на компе программку, в которой делают персонажей. И там уже почти готовый… ну-у, не знаю кто… чувак в плаще и маске с клювом.

На плечи Эмберли словно легли две тяжелые ладони и вдавили ее в кресло.

– А это точно она сама его делала?

– Не знаю, – Дерек пожал плечами, – не уверен. Может, просто картинки смотрела.

– И еще, – опять заговорил Макфарлан. – Как раз вчера мы с Таней столкнулись в магазине… с одним человеком. У меня даже сомнений не возникло, что перед нами парень. Но Таня под капюшоном его балахона разглядела лицо Одри.

– Нет, – возразила Эмберли. – Скорее всего, это была не Одри, а ее брат.

– Брат? – Дерек едва не подпрыгнул на сиденье. – Нет у нее никакого брата.

– Я тоже так думала, – Эмберли согласно кивнула. – Но Ребекка Липински уверила меня в обратном. Она разговаривала с этим парнем на какой-то вечеринке, и Одри подтвердила: то был ее брат.

– Ну, не знаю, – Дерек хмыкнул. – Никогда не слышал про брата. И тем более не видел.

– А Одри действительно не могла сама им прикинуться, чисто гипотетически? – задумчиво произнес Макфарлан.

– Вообще, она в театральной студии занимается, – вспомнил Дерек. Нахмурился, кажется, размышляя, говорить дальше или нет, но потом все-таки решился: – Они в прошлом году ставили «Двенадцатую ночь», и Одри играла одну из главных ролей. Черт, не могу вспомнить имя ее героини, – рассказывал он медленно, словно против желания. – Короче, сестру, которая всю пьесу прикидывалась братом. И у нее это круто получалось. Если б не знал, подумал, что правда парень.

«И что? Это ничего не значит!» – захотелось выкрикнуть Эмберли, но Макфарлан ее опередил:

– Кажется, я тоже кое-что видел. Как-то случайно заметил парня в черном балахоне, который крутился у вашего дома, – он вздохнул, посмотрев на Эмберли, и перевел взгляд на Дерека. – И возле твоего дома он тоже был. Ехал за мной на скутере от самого магазина, а потом шарахался по кустам, когда все случилось.

Эмберли больше не хотела анализировать и делать выводы, потому почти выкрикнула, требуя объяснений:

– И что же там все-таки случилось? Вы мне расскажете или нет? Почему мама сказала, что Дерек в больнице в тяжелом состоянии? Это было вранье?

Дерек скромно потупился, а вот Макфарлан ничуть не смутился.

– Для нее – правдой. И не только для нее. Хотя это, конечно, была чистая инсценировка, чтобы человек, связанный с игрой, выдал наконец-то себя.

– И вы поставили клеймо на Одри? – негодовала Эмберли. – Из-за того, что та, переодевшись парнем, торчала возле дома Сандерса?

– И сразу после этого исчезла, – напомнил Макфарлан.

– Но… почему вы решили, что это из-за игры? – девушка даже не пыталась скрыть возмущение. – Торчала у дома, исчезла. А если все это абсолютно по другой причине? Может, она банально расстроилась, оттого что… – Она собралась с силами, развернулась к Дереку и посмотрела ему в лицо: – Вы ведь расстались?

Тот тоже смутился. На секунду отвел взгляд, но потом признался:

– Ну да. – И добавил: – Только это случилось не вчера. А в тот день, когда я приходил к тебе.

– И тут же Дерек оказался в игре, верно? – предположил Макфарлан.

Эмберли задумалась, восстанавливая в памяти события. Сначала посыльный принес телефон, потом заявился Дерек, потом (даже вспоминать об этом тошно!) она разделалась с бутылкой спиртного, а когда более-менее пришла в себя, зачем-то полезла в компьютер.

– На следующий день, – прошептала она потерянно, а потом вскинулась: – Но я все равно не верю, что это Одри! Она же абсолютно нормальная. Разве так бывает?

– Бывает всякое, – невесело заключил Макфарлан. – Есть такая штука, как маниакально-депрессивный психоз. Кризис начинается внезапно, спровоцировать его может любая мелочь, на которую здоровый человек даже не обратит внимания. Но все остальное время, если нет сопутствующих расстройств, больной вполне адекватен, даже не заподозришь.

– Опять эти твои психологические фокусы! – снова рассердилась Эмберли. – Хватит по любому поводу строить из себя крутого профессионала!

Макфарлан промолчал, только дернул бровями. Видимо, пытался показать, что понимает, почему она нервничает, и обижаться на дочь не собирается. Но Эмберли это только еще больше разозлило.

– Одри пропала! – воскликнула она. – Вдруг вы ошибаетесь и она не сама сбежала? А если даже сбежала, то не потому, что виновата, а потому, что боится! И никто не знает, где она: ни родители, ни подруги.

– Может, я знаю? – сдержанно напомнил о себе Дерек, а Эмберли и Макфарлан разом обернулись и уставились на него. – У нее же отец… охотник. Когда открывается сезон, может уехать даже на несколько дней. Это тут, недалеко. У него свой собственный домик в лесу. Мы как-то ездили туда. – Парень замялся: – Вдвоем. На уикэнд.

– Может, позвонить в полицию? Сообщить? – предложил Макфарлан, но его не поддержали.

Эмберли даже причину назвала, по ее мнению, весьма уважительную:

– А если ее там нет?

На самом деле она по-прежнему не верила в связь Одри с игрой, с приговорами, приведенными в исполнение, считала, что лучше сначала выяснить все до конца – хотя бы элементарно напрямую спросить.

И Дерек, будто прочитав ее мысли, выдвинул другую идею:

– Давайте для начала сами съездим и проверим.

– Ну, хорошо, – нехотя согласился Макфарлан. – Если что, вызовем полицию на месте.

37. Конец игры

Одри сидела в остывающем доме. Генератор с вечера завелся, попыхтел до утра и заглох. Последние дрова прогорели в камине, а идти за новыми девушка пока не собралась. При каждом выдохе изо рта вырывалось едва заметное облачко пара, конечности давно окоченели.

Телефон разрядился, мигнул в последний раз и погас. Надо думать, дома уже начали сходить с ума, возможно, готовились в любой момент подключить полицию. Если те пороются в комнате Одри, то заметят, что она забрала банковскую карту, права и отформатировала жесткий диск – поймут, что ушла сама. Жаль, что здесь долго не отсидишься. Хорошо, если пару дней, а потом придется менять убежище.

Пока вся дальнейшая жизнь представала смутным видением, как мудреная книга: ты продираешься через сонмы чужих мыслей и высоких фраз, пытаешься вжиться в героев, но то, что ты вообразил, прямо противоположно авторской точке зрения. Поэтому вынужден напрягаться, возвращаться назад, перечитывать. В итоге ты, конечно, приходишь к пониманию происходящего, сливаешься с замыслом, но время ушло безвозвратно. Оно безнадежно упущено. Не хотелось бы и в этом случае упускать время.

Одри подошла к окну: стекло в грязных разводах, на подоконнике нашли последнее пристанище несколько ос, в углах рамы висела пыльная паутина. Заросший пруд почти не виден сквозь муть. Да и не пруд уже – болото. Такое же, как и ее тяга к справедливости. И похоже, Одри в нем капитально увязла.

Она попыталась проанализировать, с чего все это началось. Память уводила ее все глубже и глубже, как нить Ариадны в лабиринте Минотавра.

Почему-то вспомнился второй класс: Иззи Пруитт – задира и задавака, мешавший жить, Дик Маршалл – первая любовь с робкой улыбкой. Вроде бы все началось именно тогда. Казалось важным непременно это вспомнить, но обманщица-память подсовывала только ретро-фотографии, на которых Дик постоянно оказывался рядом с Эмберли.

Подобное не могло не злить, но заставляло дружить с этой странной девочкой, умной не по годам, слишком серьезной и не очень-то общительной. Ровесники ее сторонились (или, скорее, она сама сторонилась всех), а многие родители считали, что Мэдисон – неподходящая компания их деткам, потому что ее мать работала официанткой в затрапезной забегаловке, частенько меняла мужчин и имела вечные финансовые проблемы. Но Одри преследовала свои цели.

Все поменялось однажды, когда она струсила и не решилась сказать правду. Просто спряталась, надеясь на то, что сейчас появится кто-то сильный и храбрый и восстановит справедливость. И он нашелся. Но героем совсем не выглядел – неприметный до этого Дик Маршалл. Он не струсил, заступился. Но не за Одри, за Эмберли.

Опять эта Эмберли!

Мир перевернулся с ног на голову, открыв ужасную истину: Одри плохая, Одри не достойна любви и дружбы, Одри – слабачка…

Дик Маршалл уехал из города, Эмберли потихоньку начала отдаляться, и Одри пришлось доказывать всем, что достойна. Только чего? Того, что у нее и так было в избытке?

Одри стала тусоваться с девчонками, разбирающимися в модных шмотках. Ей бы хотелось, чтобы и Эмберли примкнула к ним. Потому что в этом случае Одри точно была бы наставницей, но подружка только отдалялась все больше: погрузилась в учебу, увязла в собственной исключительности, поставила перед собой непонятные цели.

Одри только сейчас поняла, как злилась тогда. Хоть и строила покерфейс, делала вид, что новая компания – именно то, о чем может мечтать любая девочка: членство в крутых клубах, грандиозные вечеринки. Они были теми, кто давал чаевые матери Эмберли.

Но не самой Эмберли!

В той назревало что-то. Одри не понимала, что именно. Казалось, что Эмберли как воздушный шар: как только его выпустят из рук, он вырвется на свободу, взлетит, и ничто его не удержит. Не во всех есть это стремление.

Чтобы лучше понять, что именно руководит Эмберли, Одри в средней школе даже записалась на курс по программированию. Нельзя сказать, что информационные технологии Одри абсолютно не были интересны. Были, и даже очень! Вообще оказалось, что это ее: создавать 3Д-модели, свои программы. Она чувствовала себя богом, ведь жизнь – большая матрица, и в ней на первых ролях стоит тот, кто знает, что все может быть не тем, чем кажется. Это ли не шанс показать себя в выгодном свете?

Однажды, перечитывая мифологию, Одри наткнулась на легенду о Дикé, богине правды, дочери Зевса и Фемиды – та следила за соблюдением справедливости в мире людей и карала за отступление от правды. Дикé… Дик Маршалл. Символично.

Одри довольно быстро набросала худощавого молодого человека, каким, наверное, и стал бывший одноклассник. Чтобы не прорисовывать лицо, «нацепила» на голову глубокий капюшон. В порыве вдохновения добавила плащ, окутывающий фигуру. А потом долго не могла оторвать взгляд от рисунка, испытывая восхищение и вдохновение. Жаль, если такой персонаж пропадет втуне.

Мысль пульсировала в голове несколько дней, не находя выхода. Возвращаясь домой с репетиций шекспировской «Двенадцатой ночи», Одри садилась за компьютер и опять, словно недосягаемого возлюбленного, разглядывала получившуюся модель, добавляла детали, продумывала образ.

– Я подрабатываю гейм-тестером, – как-то обронила Мэдисон на занятиях по IT. И это стало спусковым крючком.

Миру явно не хватало справедливости, и Одри добавила в него героев, способных ее привнести. Они легко нанизались на реальность, как бусины на нитку: обвинитель в маске чумного доктора, адвокат – Пьеро-гробовщик с вычурной тростью, судья-богиня. Но самую важную роль Одри приберегла для себя. Не самую яркую, не самую главную, а именно самую важную. Оставаясь неприметным и неузнанным, этот персонаж не просто произносил слова, он действовал. Скромный исполнитель, посланник богини Дикé.

Наверное, впервые за все время Одри жила не по указке других, не следуя чужим советам или повторяя за кем-то – она делала все сама. Или все-таки не совсем сама? Конечно, ей помогал Дик Маршалл. Но это ведь Одри придумала и создала его, а потом примерила на себя этот образ. И он подошел. Идеально. Они сливались в одно целое и правили этот испорченный мир, стараясь сделать его светлее и чище.

Про бывшую подругу Одри тоже не забыла – назначила ту судьей. Ведь когда-то они по-честному делились всем. Пусть и сейчас так будет. Все по-честному, на двоих: власть, ответственность, вина, наказание.

Рождение «Правосудия навсегда» можно было считать состоявшимся. Одри до сих пор помнила то чувство восторга, охватившее ее. Куда-то уж там пресловутым бабочкам в животе? Психологический оргазм! До мурашек, до горячей лавы в венах, до экстаза.

И где все это теперь? Почему не покидает ощущение, будто она оказалась по уши в грязи, угодила в трясину и с каждой минутой проваливается в нее все глубже? Без возможности спастись.

В доме становилось все холоднее. Все-таки придется идти за дровами, чтобы разжечь камин, отогреться и перекусить. А потом можно и свалить отсюда. Но куда? Об этом думать не хотелось. Она уже собиралась отвернуться от окна, двинуться к выходу, но что-то, замаячившее в перспективе среди деревьев, привлекло ее взгляд.

Хорошо, что подъездная дорога подходила не к крыльцу, а к заднему фасаду, и Одри увидела кроссовер еще издалека. Поначалу понять не могла, кого принесло, но потом вспомнила, где и когда видела эту машину, и окончательно растерялась. Даже испугалась. Выскочила на улицу, отбежала подальше – ровно настолько, чтобы домик не исчез из вида, – и спряталась за кустами. Сейчас они без листьев, и остаться незамеченной непросто. Но уже смеркалось, а темная одежда служила отличным камуфляжем.

Кроссовер подъехал к дому, остановился и оказался наполовину скрытым за стеной. Одри видела, что первым вылез водитель – тот самый мужчина, который был с Таней Мэдисон в магазине, а затем у Сандерсов в момент, когда все случилось. Следом появилась Эмберли. Неожиданно. А может, и к лучшему. И… Дерек? Живой и здоровый.

Чувства обрушились на нее сметающей лавиной так, что не получалось определить, какое из них было сильнее: радость, облегчение, ненависть или разочарование? Тщательно продуманная концепция игры в который раз разлеталась карточной колодой в руках неумехи. Одри уткнула лицо в согнутые колени и зажмурилась.

Почему они здесь? Чего они хотят?

И опять эта Эмберли! Всегда и везде! Вечно встающая на пути, перетягивающая на себя внимание, отбирающая главные роли! Как когда-то давно Дик Маршалл, так и сейчас Дерек – на ее стороне. А что достанется Одри?

Она опять подняла голову и увидела, как незваные гости вошли в дом. Конечно, они сразу поймут, что Одри была здесь и что в данный момент она где-то поблизости – ее скутер остался возле стены, а вещи в доме.

Так и есть. Все трое вышли, о чем-то переговариваясь и осматриваясь по сторонам. Мужчина достал телефон, стал звонить… Ее родителям? Хотя нет. Их номеров он не знал… Наверняка в полицию! А Дерек даже не возразил. И Эмберли тоже.

Одри усмехнулась, продолжая наблюдать. Они так и будут торчать на месте, пока не приедут копы? Нет. Кажется, о чем-то договорились и решили разойтись… Собрались ее искать, мужчина и Сандерс? Только вот направились не туда, где Одри пряталась.

А Эмберли осталась на крыльце.

Дождавшись, когда двое исчезнут из вида, Одри выступила из-за кустов и махнула рукой, привлекая к себе внимание. Но Эмберли ее не заметила – переступала с ноги на ногу и ежилась от холода.

Одри двинулась к ней. Хрустнувшая под ногой ветка сработала детонатором: от неожиданного звука Эмберли вздрогнула и вскинула голову. Одри буквально физически почувствовала, как та вот-вот окликнет своих спутников. Тогда она застыла, отчаянно замотала головой, приложила палец к губам, а потом произнесла беззвучно, но с четкой артикуляцией: «Пожалуйста! Не надо!»

Эмберли все поняла, только широко распахнула глаза, выказывая удивление и растерянность. Одри поманила ее к себе, особо не рассчитывая, что бывшая подруга послушается и пойдет. Но Эмберли пошла – такая же овца на заклание, как и все остальные, марионетка в руках опытного кукловода, 3Д-модель. И сейчас свершится самое последнее правосудие.

Этот сюжет будет верхом, апогеем всего, возможно, и не входившим в начальный замысел. Но жизнь всегда любит вносить свои коррективы. Жаль, что зрителей мало.

Эмберли зашептала, приблизившись:

– Мы искали тебя! Здорово, что с тобой все в порядке. Только… – она замялась, посмотрела, словно на тяжелобольного, состояние которого боятся ухудшить неудачной фразой. – Почему ты здесь? Зачем ты вообще сбежала?

– Я все объясню, – проговорила Одри, проникновенно уставившись ей в глаза. – Только давай отойдем подальше.

– Почему?

Одри оглянулась на дом, постаралась сделать вид, что напугана:

– Пожалуйста. Отойдем.

И опять Мэдисон купилась. Кивнула:

– Хорошо, – и смиренно двинулась следом.

Если бы идти пришлось слишком далеко, она бы, наверное, насторожилась, обратила внимание, как под подошвами голодно чавкает грязь. И тогда бы пришлось тащить ее, а Одри не намного крупнее. И даже уверенность в общей вине, а значит, и в общем наказании, не придавала лишней силы.

Но тут все близко – еще несколько шагов. Одри даже не торопилась заговаривать, и тогда Эмберли спросила ее сама:

– Эта игра… Твоих рук дело?

– Какая игра? – Одри обернулась на ходу.

Ну! Еще немножко!

– «Правосудие навсегда». Мне пришла заявка на тестирование. А потом оказалось…

– Нет, – перебила ее Одри. – Первый раз о таком слышу.

– Тогда… – Эмберли остановилась, по-прежнему не обращая внимания, что почва под ногами пружинит и прогибается, – что за разговор? Что ты хочешь мне объяснить?

Сделав для верности еще один шаг, Одри тоже остановилась и развернулась.

– Я злилась на тебя и Дерека. Очень злилась. Даже хотела, чтобы с ним что-нибудь случилось! Приехала к его дому, а там этот мужчина, из кроссовера. Который вас привез. Кто он?

Краем глаза она следила, как погружаются в жижу подошвы ботинок.

– Это мой отец, – смущенно выдала Эмберли.

– Отец? Ты уверена?

Мэдисон дернула плечами:

– Ну… как? Мама это утверждает. Уж она-то точно в курсе.

Одри сжала губы, опустила глаза, делая вид, будто не решается сказать о важном.

– Что? Говори! Ты что-то знаешь?

Эмберли шагнула навстречу, попыталась ухватить Одри за руку, но почва под ногами резко просела. Она и раньше была нетвердой, а теперь, казалось, превратилась в желе, мягкое и вязкое, не способное выдержать, но готовое поглотить: облепить со всех сторон, засосать, затянуть. Эмберли вскрикнула, рванулась, все-таки вцепилась в Одри, но вдвоем они провалились еще глубже. Болото будто только и дожидалось этого ее неосторожного движения.

– Не дергайся, – холодно заявила Одри. – Если, конечно, ты не хочешь захлебнуться быстрее.

– Одри! – Мэдисон не поверила. Выражение на ее лице было такое, словно она увидела привидение. – Нет!

И не послушалась, как прежде, – забарахталась, пытаясь выбраться из склизких затягивающих объятий, но… сделала только хуже и себе, и Одри.

Растревоженная жижа становилась только нетерпеливей, затягивала быстрее. Они и сами не заметили, как погрузились почти по пояс. Болото, живое, изголодавшееся, старалось быстрее разделаться со своей добычей.

– Да успокойся уже! Поздно. Все равно не выберешься, – голос Одри зазвучал металлом.

– Выберусь! – упрямо выкрикнула Эмберли. – Мы вместе выберемся!

Она не собиралась сдаваться: буквально в метре нормальная почва. Надо лишь дотянуться, распластаться по поверхности, пока это возможно. Но Одри, почувствовав, что та собирается делать, вцепилась в плечи бывшей подруги и зашептала возбужденно:

– Скажи, тебе ведь на самом деле нравилось выносить приговоры, распоряжаться чужими судьбами?

Эмберли не отвечала, вообще не обращала внимания: отталкивала ее руки, шарила в трясине, пытаясь найти хоть что-то твердое, на что можно опереться, хваталась даже за тонкие стебельки.

Одри упивалась ее паникой, глотала, как болото, эмоции и не могла насытиться. Еще чуть-чуть, и они обе канут в историю, их файл будет удален безвозвратно. Последний аккорд, верх правосудия – покарать судью и палача!

– Дерек! Па-па! – Эмберли закричала так неожиданно, так резко, что у Одри заложило уши. – Помогите! Кто-нибудь!

Одри криво усмехнулась:

– Приговор нельзя отменить. – Она поймала полный ужаса взгляд Мэдисон, но он не тронул, наоборот, рассмешил: – Никто не поможет.

Разве не так должно все закончиться? Разве не в этом справедливость? Две чаши с камнями. Ну же, какая перевесит?

Она проворонила момент, когда появился Дерек, – он бежал, на ходу стягивая с себя куртку. Замер на несколько секунд в полутора метрах от них, но потом сделал еще несколько шагов вперед, плавно опустился на землю и лег на живот.

– Эм, хватайся! – крикнул, предлагая куртку, как спасательный круг. Не Одри, а Эмберли.

Та дернулась, вцепилась в рукав, но от резкого движения погрузилась еще глубже.

– Держись! Крепче! – командовал Дерек. – Я вытащу!

Было видно, как напряжены его мышцы, как жилы вздулись на шее. Он старался изо всех сил, не останавливаясь ни на мгновенье, тянул и тянул, но трясина не думала отпускать свою жертву.

Куртка трещала, расходилась по швам. Одри с презрением наблюдала за их бессмысленной возней. Ее саму нисколько не пугали объятия болота – холодные, но такие крепкие. От них даже мысли становились вязкими.

– Эмберли, – выдохнул Дерек с отчаянием, словно заранее попросил прощения.

Тоже понял, что бесполезно? Одри же говорила: «Никто не поможет», правосудие неизбежно. Умело запрограммированная реальность тоже не на его стороне.

Совсем рядом раздался громкий хруст. Новоявленный папаша нарисовался. Он изо всех сил пнул невысокое кривое деревце, и то легко сломалось от его удара. Тогда мужчина ухватил тонкий ствол, протянул его Эмберли, пристроившись рядом с Дереком.

– Перехватись! Хотя бы одной рукой.

Теперь Мэдисон вцепилась в ветки. Ее тянули уже вдвоем, и болото стало потихоньку сдаваться.

– Одри! – Эмберли оглянулась. – Держись за меня! – Она даже отпустила куртку, протянула руку бывшей подруге. – Слышишь? Держись за меня!

Одри попыталась дотянуться. Но вовсе не для того, чтобы спастись самой. Нельзя ускользнуть от наказания!

– Стой! – выкрикнул папаша нервно. – Сразу двоих не получится. Лучше по очереди. Стой! Все будет в порядке! Главное, не шевелись!

А сам прополз чуть вперед, ухватил Эмберли за капюшон и, силясь, подтащил к себе.

Та выбросила руку вперед, и Дерек поймал ее ладонь. Дернул. Трясина сердито чавкнула, но выпустила пленницу. Зато Дерек не выпустил, еще ближе притянул Эмберли к себе, прижал.

Так они и сидели, вцепившись друг в друга, наслаждаясь тем, что живы, тем, что рядом. И плевать на расцарапанные в кровь руки, на грязь, облепившую волосы и лицо.

А про Одри они забыли. Просто взяли и забыли. Как всегда. А кто она для них?

Ну и пусть! Пусть! Она сама выбрала для себя этот финал и не сожалела. Нисколько!

Болотная жижа уже подступала к груди.

– Одри, держись! Мы сейчас! – глухой, едва различимый голос долетел до ее сознания, будто издалека, с трудом пробился сквозь звон в ушах.

Зато Одри поймала взгляд и больше не желала его отпускать. Тот был переполнен отчаянием, надеждой и болью.

Это хорошо! Самое страшное наказание для оставшихся – помнить. Жить дальше с неистребимым чувством вины.

Она медленно помотала головой, но на ее движение никто не обратил внимания – папаша Эмберли уже протягивал ей облепленную грязью палку.

Нет! Одри отодвинулась, и этого оказалось достаточно, чтобы вновь ожившая от ее шевеления трясина потянула вниз с удвоенной силой, заглотила по самый подбородок, а потом, сразу же, еще глубже.

Жижа попала в нос – Одри захлебнулась. Рот распахнулся, вода хлынула в него, ободрала горло, проникла в легкие, обожгла нестерпимой болью. Крик вырвался сам, но тут же растворился в вонючем болоте. Одри дернулась вверх, но получилось, что погрузилась еще глубже. В тишину. В темноту. В небытие.

В последний момент ей явственно увиделась богиня: в одной руке та держала весы, чаши которых застыли в хрупком равновесии, а в другой было перо.

Богиня разжала пальцы, и тогда перо, кружась, полетело вниз, но Одри так и не смогла разглядеть, куда же оно опустилось. Лишь заметила, как дрогнули бледные тонкие губы Дикé, и с них сорвалось едва слышное: «Game Over».

Благодарности

Благодарим писателя Марию Евсееву за неоценимую помощь и поддержку при написании этой истории.

Примечания

1

Проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

2

Проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

3

Проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

4

Проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

5

Проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

6

Проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

7

Жрец в Древнем Риме, оберегающий народ от неудачных дел.

8

В индуистской мифологии грозная и воинственная богиня, побеждающая зло и уничтожающая демонов.

Content

Эльвира Смелик, Екатерина Горбунова
Игра в правосудие

Пролог

1. Эмберли

2. Посланник Дикé

3. Судный час. Сэмюэль Адлер

4. Эмберли

5. Посланник Дикé

6. Судный час. Купер Швайгман

7. Эмберли

8. Посланник Дикé

9. Эмберли

10. Эмберли

11. Таня

12. Посланник Дикé

13. Эмберли

14. Эмберли

15. Эмберли

16. Посланник Дикé

17. Таня

18. Эмберли

19. Эмберли

20. Эмберли

21. Эмберли

22. Посланник Дикé

23. Судный час. Саванна Барлоу

24. Эмберли

25. Эмберли

26. Эмберли

27. Эмберли

28. Эмберли

29. Дерек

30. Посланник Дикé

31. Эмберли

32. Эмберли

33. Эмберли

34. Эмберли

35. Посланник Дикé

36. Эмберли

37. Конец игры

Благодарности

Примечания