Даниил Летучий

Изумруд в чёрном мазуте

Изумруд в чёрном мазуте

Холодная дрожь пробирает до костей. Ужасающие капли грязной воды льются мощным потоком с куртки. Если есть ветер — невыносимо, если нет — то мало что меняет. В голове каша, подобная позавчерашнему творогу на столе: субстанция для чего-то полезного, но скоротечная. Буквы алфавита пройдены до буквы “Н”, ведь пересмотрено всё: Амбиции, Бред, Воля…Надежда. Всё меньше и меньше остаётся у меня её. Ужасные, дикие, примитивные условия не всегда являются двигателем к успеху. Это мы привыкли видеть в интернете: “Я начинал на заправке, а позже стал продавать обувь через интернет”; “Мы жили в одной комнате с моей женой, и я разработал игру, теперь я получаю от миллиона и выше, в предложениях от разных компаний”; “Я спал на улице и за копейки оттирал обувь от грязи каждый день, теперь же меня взяли в солидную фирму”.

Они могут называть такое провидением, богом, судьбой, фортуной, “упорным, тяжёлым трудом”, могут назвать это счастливым случаем. Может это и действительно так. С нашим уровнем жизни уже и другие ценности, люди всегда пытались выставить себя лучше, чем они есть. Всегда пытались забранить ближнего, дабы стать “правым”. Оклеветать родного, чтобы взамен получить желаемое. Им не хватит смелости на самопожертвование, они и так отвержены, только в другом направлении. Они неистово стоят, словно скала, в пучине воды, кто-то из них выглядывает вершиной, кто-то залит только до основания, а кто-то и вовсе полностью погружён в море. Они могут видеть, слышать, но не наблюдать и слушать. Их истина — уважительная причина, для неуважительного поведения. Они следуют за модой, следуют за тенденцией. Весь этот организм как один говорит: “У меня своя правда, зачем я должен вести себя манерно? Зачем я должен соблюдать этикет? Это моя жизнь”.

Точно ли их жизнь настоящая? Почему они так яро бегут за комфортом, себялюбием? Откуда в них столько грязи, которая крепит фундамент их непоколебимого мнения? Да кто сказал, что их мнение принадлежит им? Они вправе считать его своим, если синтезировали его на основе давно записанного? Они действительно полагают, что их жизненный опыт уникален? Этот мир останется таким на очень и очень долго, пока истину не возьмёт не какой-то диктатор или революционер, а каждый из нас. Но не переживайте, до этих светлых времён мы не доживём. Зато у нас есть большее наслаждение — эту тьму, мы проделываем дыры и получаем сито белого и чёрного, в то время, как однажды этот мир будет только белым. Хотя куда же нам рассуждать, может это белизна заключается в гибели всего человечества, ведь наша жизнь — это мучительное рождение, томная жизнь и неизбежная смерть. Скандалы, страсти, всплески эмоций, шок и прочее другое, что постигает каждый из нас.

С уверенностью могу сказать только одно: не стоит ждать справедливости. Не все личности дошли до нас, не всех мы услышали, кто-то умер под забором, кого-то убили по пути в затхлый домишко, да и вся эта волокита наших блуждающих огоньков, где более яркий, но дымный, перекрывает по-настоящему тёплый огонь. Такой огонь перекрыл и меня. В какое-то время я мог бы счесть себя способным, с хорошим будущим, но всё стало распадаться, причём не сразу, так что я даже не заметил, как бездна раскрылась перед ногами. Сначала у меня были обычные тревоги, ну знаете, как бывают у всех. Мы можем переживать о будущем поступлении, мы можем суетиться так же и над другими событиями. Потом у меня появились боли в костях, я свыкся с ними и продолжал бороться на своём главном поле битвы (это так я называл получение знаний и попытки писать). Так и прошло пять лет, сначала я ещё напором шёл на своё будущее, наивным взглядом пробивал всё, подавал хоть какие-то мелкие работы на конкурсы, пылал идеями, но так и не закончил ни одной книги. То бумажные рукописи терялись, то файлы удалялись сами собой. Словно всё мне говорило о том, что это не моё. Там было желание, но не было навыков. Конечно, с каждым годом я становился всё лучше и лучше, старался вести текст так, чтобы читатель сразу завлёкся, изнемогал с развитием произведения (ещё много мелкой, чопорной работы, по типу “как не стать канцеляристом в 21-м веке).

После того, как у меня стало лучше получаться, я падал духом от того, что не могу выдать хорошей мысли, теперь у меня были руки, но не было лопаты, чтоб докопаться до чего-то стоящего. Вот я и стал копать руками — ещё больше писать. После того, как грязь въелась мне в кожу, амбиции совершенно покинули меня. Это произошло от сравнения себя с другими, при том не ровесниками, а авторами мировой известности.

После тревог, болей в костях, падения духа напор на будущее, о котором я говорил выше, отмыл и мои грязные от копания руки. Мысли стали более сдержанными, в том плане, что я уже не считался с жизнью так радикально. “У меня есть дело — остальное не важно”. Я имел в виду, что не важно, как я себя чувствую, не важно, какая погода за окном, хотя я очень винил себя, просто так, за то, что люди страдают. Нет, я рос в хорошем воспитании. Может поэтому так и сработало, что маленький я не мог отблагодарить своих родителей за всё, что они делают для меня. Даже детская злоба и ненависть, — я был благодарен за то, что могу испытывать даже такие чувства благодаря им.

Так я и остался сопереживать, быть эмпатичным. Хотя когда-то я боролся и с гневом. Выпускал злобу на других, потом это чувство перешло на меня же. Однажды я семьдесят раз ударил себя алюминиевой битой по лицу. Мне не хотелось отключиться, и я бил в меру, пока моё лицо полностью не покрылось кровавым платком. Утешения в жизни я начал находить в чужом творчестве. Будучи через чур чувствительным, я с лёгкостью проникался книгой или фильмом. Если книга была ужасная, я жалел, что не прочёл другую книгу автора, в итоге я брал и читал другое его произведение, а потом всё равно жалел, что он умер; а если фильм был плохой, то я уже представлял жизнь на съёмочной площадке — дешёвые декорации, неподходящие актёры, сюжет, равный моим книгам, долги от всего проекта, ведь было понятно, что у них маленький бюджет.

После всего сказанного я стал всё обессмысливать (сие я и без того делал). “Зачем это надо? Сейчас всё равно никто не читает, да и нет у меня столько ума, чтоб быть подобным великим” — думал я. Прискорбно ещё то, что я думал, что единственное, что у меня есть — это как раз ум. В оконцовке я смирился со всем и принял решение всё равно не бросать. Пусть даже никто и не прочтёт, какое мне дело, это единственное, что успокаивает и даёт смысл моей жизни. Только есть небольшой нюанс, если я целыми днями студент, моё здоровье портится всё значительнее, у меня приходит от этого раздражение и концентрация теряется, то как мне идти на работу, в которой я не смогу себя проявить с этой стороны. Мне придётся вновь заговорить с людьми, мне придётся вновь попытаться что-то полюбить, хотя бы на том уровне, чтоб это было мне не противно. Я так же подумывал над вариантом, чтоб и вовсе уйти в горы, подальше от всякой цивилизации, отдаться ветрам. С работой и любовью я, естественно, был знаком. Так что не спеши, читатель, меня ругать.

Через короткий отрезок времени я начал лелеять себя мыслями о ближайшем будущем. Раньше я только задумывался далеко на десяток лет вперёд, а когда выпускаться сталось через пару лет, то уже продумывал, что буду делать через месяц. Порой я метался от одного к другому и вовсе не парился, что меня ждёт, некий memento mori. Я иногда наслаждался днями, проведёнными вне дома, а позже стал ценить и вечернюю, ночную работу у себя в комнате. Закаты стали более вдохновляющими, и я воображал себя на другом краю мира, что точно так же смотрю на это небо и дышу полной грудью.

В последующем я начал себя терзать тем, что мало пишу. “Такими темпами я не закончу вообще ничего”. После этого началось перемирие с самим собой. Я понимал, что вместе будет работать легче, от чего стал следить за здоровьем, а он стал больше писать. Мне открылась уникальная способность, — жить выдуманными персонажами, — они сами выходили ко мне, произносили диалоги, действовали, мне оставалось только записывать, так и происходило несколько месяцев. Я писал где только угодно, мне ничего не мешало, никакой шум не мог сбить с собственной головы. Несомненно, мои работы продолжали то теряться, то пропадать непонятным ни для кого случаем, но это мало меня останавливало. Однажды я работал над детективом, которому посвятил себя полгода. Я был с точностью нацелен на дебютную работу, считал это произведение неплохим, с хорошо поставленными сюжетными поворотами. Его не стало. В этот момент я подумывал бросить всё, заткнуть голоса в голове и сосредоточиться на реальном мире, да только эти мысли не продлились долго. Кажется, я испытал жалость к самому себе и даже заплакал от утерянных мемориалов. Я с остервенением стал писать другие рассказы, множество идей дали волю себе, раз я перестал целиться в одну. Спустя два дня я возобновил поиски над детективом, но всё было тщетно. Зато остальные меня радовали, и я старался больше не помнить о потерянных шести месяцах.

Поднялся огромный шторм в моей жизни, после которого я уже был не в силах встать. Кости продолжали болеть третий год, но у меня не было денег на больницы, да и искренне я их не любил. Я пробовал менять рацион питания, пробовал спать за городом на свежем воздухе, всё было попусту. Люди стали покидать меня. Когда ты ребёнок, то смотришь на все эти измены немножко по-другому, но стоит случиться предательству во взрослом возрасте, то это сильный удар. Я перекрыл все входы в свою жизнь, мучился от одиночества, хотя всегда мечтал о нём. Сначала было довольно неплохо, у меня появилось уйма свободного времени, которое я тратил только на то, что действительно важно для меня, а потом уже начал бредить. Так резко оборвать ходы банальной рокировкой и вот жизнь уже хочет поставить тебе мат. Ничего лучше, чем отдать королеву, я не придумал, да и не пожалел, ведь она стала бесполезной. Я стал играть на время и просто ждать, ждать, когда случай даст мне уехать со страны. По-прежнему руки марались о чернила, произведения стали достойными хотя бы любителя, но был ещё один нюанс. На меня не только свалились бренные обязанности, которые проходит каждый, но и полное опустошение путём взрыва внутреннего я. Мысли стали на пик, голова начала взрываться, ведь я каждый день делал одно и тоже, абсолютно без изменений. В детстве я глупо сравнивал людей с муравьями, а в итоге сам стал таковым. Монотонные действия сводили меня с ума; цветовая гамма дней не менялась, пусть это был алый закат или свинцовое небо, больше десяти цветов я не различал в этих днях. Хотя признаю, что мне очень нравился дождь — все людские дела словно накрывались куполом, чувства людей перестали улетать в небо и приземлялись каплями воды старые, давно выпущенные эмоции и мысли. В такие дни, мне кажется, лучшему спалось.

Вот я уже нашёл лекарство от болей в костях и рутины дня и ночи. Это был алкоголь. Я стал выпивать каждый день, на мгновение я окрылялся и мне было действительно веселее жить, пока это не создало мне не очень хорошие последствия. Я губил своё здоровье и вещи, мне было бы всё равно, выпивая в праздник, разбить какую-нибудь вазу, но бил я их от пьяного бреда, причём намеренного. Пьяным так многое раздражало, что я начал выплёскивать все эти эмоции. Это продолжалось очень долго для человека, который не особо был пристрастен к алкоголю. Хочу оступиться и заметить, что всё сказанное я делал и ранее, просто выделяю самый апогей этих действий в периоде. Наутро мне приходилось становиться обычным и делать после ужасного похмелья всю трезвую работу, не меняя ни одного дня. У меня не было такого, чтоб я бездельно лежал хоть один день, но парадоксально считаю, что всё, что я делал и есть — безделье. Состояние только ухудшилось, но то было когда я находился в рассудке, если это можно было назвать рассудком. Поэтому я продолжал пить, чтобы огромный ком из боли, который и без того продолжал накатываться, не настиг меня. Но он настигал. Особенно это было больно с утра. И нет, речь не идёт о головной боли или рвоте, я имею в виду моральное состояние, состояние моего погасшего духа. Мне ничего не нравилось, что нравилось другим, я больше не мог найти интерес хоть в каком-нибудь, отличном от моих, занятии.

Через длительный промежуток времени нашлась последняя сохранённая копия моего потерянного детектива, в ней не хватало пару страниц. Я очень обрадовался, но на этом всё, — ведь у меня уже была работа над женским монастырём и была она далеко уведённая. У меня не было попыток возобновить детектив, ибо я утратил то настроение и тех персонажей. В общем-то, многое в состоянии опьянения наделало во мне дыр в памяти. Я даже перестал нормально разговаривать, мне приходилось задействовать нечеловеческие усилия, чтобы правильно произнести хотя бы одно предложение, посему я молчал, долго молчал… Всё превратилось опять в бред, голоса стали буянить, когда напивался, и доводили меня до чёртиков.

Так я свалился в озеро пьяным и утопил в себе последнюю надежду на что-то. Мокрая куртка высохла, но в ней я уже не нуждался.

Content

Даниил Летучий
Изумруд в чёрном мазуте

Изумруд в чёрном мазуте