Керр Алекс

Собаки и демоны

Собаки и демоны

Алекс Керр

(перевод Светланы Соболевской)

Моему отцу, Энди Керру,

Который учил меня наблюдать…

Благодарности

Когда я начинал работу над этой книгой в 1995 году, я предполагал закончить ее примерно за год. Тогда я не знал, что это будет одним из самых серьезных вызовов в моей жизни, в конце концов занявшим пять лет, чтобы закончить ее, с постоянным пересмотром и переосмыслением. Обсуждаемые в книге проблемы не видны сквозь сложность и многогранность современной Японии - и многие из них никогда не были подняты на поверхность. Это требует огромного количества исследований и доказательств, чтобы донести историю в правильном ракурсе. И я никогда не смог бы сделать этого без помощи моих друзей и коллег.

Все началось с Мерит Джаноу, с которой я впервые загорелся идеей книги и которая оказывала мне постоянную поддержку своими советами.

Огромная благодарность Боди Фишману, который главным образом поддержал меня, но чей вклад был даже много больше. В течение пяти лет Боди отслеживал тысячи отрывков, книг, интервью и статей, которые каким-либо образом отражали тему моей работы. Кроме того, он читал мою рукопись бесчисленное количество раз и сидел со мной все эти годы, когда мы обсуждали и заново продумывали сложные вопросы. Боди был моим настоящим сотрудником, и я, возможно, не написал бы книгу без него.

Кроме того, я хотел бы поблагодарить своих друзей и коллег в Японии, с которыми я провел много часов, затрагивая эти темы, и кто убеждал меня продолжать писать, несмотря на трудность работы. Мастер икебана Коэз Тоширо и актер Кабуки Бандо Тамасабуро указали мне на нюансы в традиционной культуре. Архитекторы Шэкута Йошики и Кэтрин Финдлей дополнили мои знания в архитектуре, зонировании, и городском планировании. Банкир Мацуда Масаши дал мне информацию о банковском кризисе.

Карел ван Волферен был фонтаном идей и советов об экономике Японии и ее политике; Р. Тэггарт Мерфи дал мне возможность проникнуть в суть финансовой системы; Гэвен Маккормакк был кладезью информации о «государственном строительстве». Дональд Ричи, услышав про мои исследования о культурном крахе Японии, предложил содержательные комментарии относительно кино. Мэйсон Флоренс, автор путеводителя и мой партнер в проекте возрождения долины Ия в Сикоку, был резонансным щитом для проблем о сельской жизни и туризме. Гари Декокер обеспечил академические ресурсы относительно японской образовательной системы. Живописец Аллан Вест внес свой вклад как художник и культурный советник. Мастер садов Марк Кин поведал мне о взлетах и падениях в движении за сохранение Киото. Дэвид Боггетт прочитал рукопись и сделал дополнения относительно образования. Крис Шеннон учил меня Интернету в Японии. Автор Брайан Мертенс привлек глаза журналиста к процессу работы, и был одним из моих самых лояльных слушателей, равно как источником информации во многих предметах. Малайзийский художник и культурный менеджер Зул-кифли Мохамад помогли мне подумать о проблемах Японии с более широкой, азиатской точки зрения.

Некоторые из моих советников не дожили, чтобы увидеть завершение книги: эссеист и искусствовед Ширасу Масако рассказал мне историю «Собак и Демонов», от которых книга берет своё название; автор и философ Шиба Риотаро показал мне, как далеко современная Япония ушла от своих собственных идеалов; Уильям Джилки, давний житель Японии и Китая, был источником многих анекдотов прежних времен; психиатр Миямото Масао принес концептуальную силу и юмор в предмет японской бюрократии; и Энди Керр, мой отец, посоветовал мне относительно основного тона книги.

Относительно японского перевода книги Кази Чида, мой друг и бывший секретарь, сделал всю раннюю работу; Кихара Ецуко позже перевела рукопись полностью. Я использовал работу Кихары Ецуко в качестве основания для того, чтобы написать мою собственную версию на японском языке, которая была исправлена Нишино Йошитака. В течение этого затянувшегося процесса в годах мои издатели в Кодэнше выказали бесконечное терпение и поддержку.

Джулиан Бах, мой агент в Нью-Йорке, вела книгу от ее начала; Элис Квинн в «The New Yorker» представила меня Элизабет Сифтон из «Hill and Wang», которая стала моим строгим, но блестящим редактором. Книга извлекла чрезвычайную выгоду из ее мудрости и профессиональной суровости.

Многие другие давали советы и оказывали помощь, в то время как я работал над этим проектом: Дуи Сейд в Нью-Йорке, в квартире которого были написаны большие части книги; мой секретарь, Tanachanan «Saa» Petchsombat; и мой партнер Хэджорн Хэмконг.

Что касается печатания рукописи, я делал это непосредственно сам. Все остальные, кому я обязан, Боди моим друзьям и советникам - и сотням японцев, которых я никогда не встречал, но кто писал или говорил публично об этих проблемах в течение прошлых нескольких лет и с чьей работой я консультировался - эта книга принадлежит им.

Примечания автора

Всем японским именам присущ японский стиль: фамилия пишется первой.

Курс иена/доллар сильно колебался в течение прошлого десятилетия, но по грубой оценке, уровень составляет приблизительно 105¥ к 1$ во время написания книги.

С 8 января 2001, многие министерства и агентства японского правительства слились и назвались по-новому. Имена, которые я даю, являются постоянными в использовании во время написания.

Пролог

То, что я собираюсь сообщить Вам, является самой удивительной вещью, самым невероятным, самым изумительным, самым диковинным, самым торжествующим, самым затруднительным, самым неслыханным, самым исключительным, самым экстраординарным, невероятным, непредвиденным и самым секретным по сей день.

– Mme de Sevigne (1670)

Идея этой книги возникла однажды в Бангкоке в 1996, когда я сидел на террасе отеля Oriental и пил кофе с моим старым другом Меритом Джанов. Это была красочная сцена: рисовые лодки из тика огибали большую реку, наряду с множеством суден от яхт до угольных барж. За соседним столом группа немецких бизнесменов обсуждала новую спутниковую систему для Азии, рядом с ними сидел человек, читающий итальянскую газету, и через стол группа молодых тайцев и американцев планировала поездку во Вьетнам. Мерит и я выросли вместе в Токио и Йокогаме, и нам вдруг подумалось, что у этой обстановки, которую мы наблюдаем здесь, нет никакой аналогии в современной Японии: очень мало иностранцев, и еще меньше иностранных жителей; из тех только горстка планирует новые фирмы – их эффективность в Японии близка к нулю. Трудно найти газету на английском языке во многих отелях, еще труднее на итальянском языке.

Река, также, составила резкий контраст серому сходству японских городов, где мы не могли думать ни о каких водных путях с такой яркой жизнью вдоль их берегов, вместо этого только видя бесконечные ровные набережные. Япония внезапно показалась очень далеко от современного мира - и название для книги пришло ко мне: «Несоответствующая Япония». Япония не впускала в себя мир так долго, и так успешно, что в конце мир прошел мимо нее.

Однако, когда я начал проводить исследования, стало ясно, что проблемы Японии намного более серьезны, чем я даже мог предположить. У Японии обнаружились серьезные проблемы, одновременно свойственные и для развивающихся стран и для развитых экономически государств по простой причине - Япония попадала в обе ловушки. Таким образом, название моей книги изменилось.

Ключевой вопрос: Почему Япония должна была попасть в какую-либо ловушку, когда у страны было все? Она упивалась одной из самых красивых окружающих сред в мире с пышными горами и чистыми бегущими потоками, льющимися по изумрудным скалам; она сохранила одно из самых богатых культурных наследий на земле, неся художественные ценности через всю Восточную Азию, которые японцы усовершенствовали за столетия; она имела одну из лучших образовательных систем в мире и прославлялась своими высокими технологиями; ее индустриальное расширение после Второй мировой войны вызывало восхищение всюду, и прибыль, накопленная в процессе, сделала Японию, возможно, самой богатой страной в мире.

А сейчас, вместо того, чтобы строить великолепную новую цивилизацию, что было ее неотъемлемым правом, Япония вошла в необъяснимый штопор в 1990-ых. В начале десятилетия фондовый рынок разрушился, после чего Токио, бывший самым большим городом в мире в 1989, стал немного больше одной четверти Нью-Йорка; тем временем рост ВВП в Японии упал до минуса, в то время как Соединенные Штаты, Европа, и Китай быстро росли.

Та экономика Японии запнулась, и это не новость. Но и СМИ очень мало сообщили о бедствиях, которые сокрушают другие аспекты национальной жизни. Немногие задались вопросом, почему воображаемые «города Японии будущего» не могут сделать что-то столь же простое, как убрать под землю телефонные провода; почему гигантское строительство занимается бессмысленным делом, травмируя сельскую местность (дороги, ведущие в никуда в горах, реки, упакованные в U-образные кожухи); почему заболоченные места цементируют без какой-либо причины; почему киноиндустрия разрушилась; или почему Киото и Нара были превращены в каменные джунгли. Эти вещи указывают на что-то, что намного глубже, чем простой период экономического спада; они представляют глубокий культурный кризис, проблему, разрушающую национальную душу.

В процессе исследования мне стало ясно, что у проблем Японии есть свои корни, уходящие в 1860-е годы, когда страна впервые открылась миру. Тогда, страна намеревалась противостоять Западным колониальным державам, а позже соперничать с ними за господство – и даже при этом Япония преуспела в том, чтобы стать одной из наиболее могущественных стран в мире, основываясь на политике принесения в жертву всего ради неизменного индустриального роста. В течение долгого времени Япония жила, следуя целям этой политики, установленной более чем столетие назад, не обращая внимания на реальные потребности современного общества Японии. Скрытые долги накопились, как вода, капающая в бамбуковые желоба, которые можно часто заметить в японских садах, пока, наконец, одна последняя капелька не заставляет бамбук опрокидываться, вода выливается, и другой конец бамбука опускается на камень с громким хлопком. Как Япония прошла, упав так быстро и так далеко от экономически и культурно обогащенного государства в 1980-ых к чрезвычайно проблемному государству в 1990-ых – является одним из странных и ужасных историй о конце двадцатого века.

Внешний вид Японии резко отличается от внутренней действительности. «У человека, видящего рентгеновский снимок его собственного скелета»,- написал Марсель Пруст, - «будет то же самое подозрение в ошибке, что это именно его кости, как у посетителя картинной галереи, который, глядя на портрет девочки, читает в его каталоге: 'Отдых дромадера'». Япония, которую я описал в этой книге, будет одинаково незнакома многим читателям. «Земля высокой технологии», не имеющая ноу-хау, чтобы осуществить проверку на загрязнение или очистить токсические выбросы. Общество, которое «любит природу», бетонирующее по ее рекам и побережью, чтобы кормить ею жадную строительную промышленность. «Элитная бюрократия», которая так неумело справилась с общественным богатством, что система здравоохранения и пенсионные фонды терпят крах, в то время как государственный долг взлетел и стал самым высоким в мире.

Эта картина, отвратительно чуждая, если Вы знакомы только с обольстительной верхней оболочкой производственного успеха Японии. Как мог привлекательный «Портрет Девочки», представленной миру в течение сорока лет экспертами Японии, оказаться, «Отдыхом Дромадера» – разоренные горы и реки, местное загрязнение, арендуемые города, и взлетающий долг? Почему писатели и академики никогда не говорили нам об этом?

С 1950-ых Западные наблюдатели ехали в Японию как поклонники к святыне. Когда я учился в колледже в 1960-ых и в начале 1970-ых, специализировался в японских исследованиях, у меня и моих коллег была установка объяснить, какова Япония непонимающему миру. Япония резко отличалась от Запада, и это было ужасно захватывающим – для многих японологов Япония казалась идеальным обществом, утопией. Даже критики 1980-ых, которые предупреждали относительно японской экономической безжалостности, говорили в значительной степени в условиях страха.

Многие из моих коллег до сих пор убеждены, что их работа состоит в том, чтобы представить Японию привлекательно другим, и большинство из них зависят, так или иначе, от Японии в качестве средства к существованию. Позвольте японологу сказать неправильные вещи, и он может быть не приглашен назад; его друзья в промышленности или правительстве в Токио прекратят давать ему информацию. Таковы правила самоцензуры.

Еще более сильной, чем цензура, является власть ностальгии. Эксперты Японии жаждут красивой, артистической, эффективной Японии, в которую они продолжают верить, и несчастная действительность заставляет их еще сильнее цепляться за видение Утопии. Неизлечимая ностальгия управляет этим моментом, и это - то, почему Дзэн и эксперты по чайной церемонии рассказывают нам много изящных хайку, демонстрирующих любовь к природе Японии, но не говорят о бетонировании рек и побережья. Точно так же преподаватели экономики расточают похвалы индустриальной эффективности Японии, не упоминая, что фабрики свободны свалить канцерогенные химикаты на рисовые поля, находящиеся по соседству. Несколько авторов поднимали эти проблемы в последние годы, но они были, главным образом, журналистами. Американские академики и культурные эксперты не обратили на это никакого внимания.

Это толкает меня к личной исповеди. Это книга отчаяния, и причина состоит в том, что я нахожу то, что имеет место в Японии не чем иным, как трагедией. Конечно, есть очень много вещей, которые замечательны в Японии - я не собираюсь говорить, что иностранцы, не знающие Японию, должны передумать и раскритиковать ее. Однако, мы должны снять розовые очки и увидеть современную Японию для того, чтобы понять, какова она. Понять иначе означает оценить и даже посочувствовать бедствию.

Люди, пишущие о Японии, делают большую ошибку, когда полагают, что замять ее проблемы означает «поддержать Японию» и указать, что трудности состоят в том, что кто-то "атакует" или "клевещет" на Японию. Япония - не монолитная сущность. Десятки миллионов японцев столь же встревожены и напуганы тем, что они видят, как и я. Американские друзья спросили меня, «Что заставило тебя писать книгу, которая изображает Японию в таком тревожном свете?» Ответ - почти смущающе - старомодный японский ответ: обязанность.

Я приехал в Японию маленьким мальчиком, и провел большую часть из своих следующих тридцати пяти лет в Токио, Сикоку, и Киото. Как любому, кто любит эту страну, для меня невозможно остаться равнодушным к современным проблемам Японии, особенно таким, как гибель окружающей среды. В течение прошлого десятилетия я провел баснословное количество часов с несчастными японскими коллегами, которые глубоко сожалеют о том, что видят происходящее со своей национальной культурой и окружающей средой, но чувствуют себя бессильными остановить это. В середине написания этой книги, я совершил путешествие в Святыню Исе, наиболее священное место Японии, с двумя старыми друзьями, оба из которых являются видными культурными фигурами. Когда мы шли через первобытные рощи Исе, я спросил их, «Пожалуйста, скажите мне честно, должен ли я дальше продолжать писать эту книгу. Это - тяжелая работа. Я мог бы легко подчиниться порыву и отказаться от этого». Они ответили, «Нет, Ты должен написать ее. В нашем положении, с нашим каждым действием, тщательно контролируемым СМИ, мы не можем высказаться публично. Пожалуйста, напиши это для нас».

Итак, эта книга для двух моих друзей, и миллионов других людей, таких как они. Здесь есть большая ирония, поскольку, в то время как многие иностранные эксперты остаются эмоционально привязанными к современным методам Японии, растет число японцев решительно настроенных против этих методов. Они также чувствуют ностальгию, но именно по той, старой, благородной Японии, эта, сегодняшняя Япония, ими полностью отвергается. Как мы увидим вскоре, многие из традиций в действительности являются новшествами, которые были бы абсолютно неузнаваемы в старые дни или даже недавно, в 1960-ые. Люди в Японии горюют, потому что они знают глубоко в сердцах, даже если они не могут выразить это словами: их страна больше не верна своим собственным идеала.

Сильная черта неудовлетворенности пересекает каждую часть японского общества, включая даже нескольких высокопоставленных бюрократов, подвергающих сомнению статус-кво. Комментаторы в ежедневных газетах, журналах, и телевизионных ток-шоу одержимы идеей: что-то является неправильным. Название статьи во влиятельном журнале «Shincho» подводит итог настроения: «В 1990-ых Япония проиграла войну снова!» Другой журнал, «Gendai», посвятил этой проблеме ряд эссе видных экономистов и журналистов, озаглавленных «Как тонет Япония – как защитить Вашу жизнь и имущество». Подзаголовок был «Эта страна гниет с ног». (*имеется в виду «на корню») Миллионы несчастных и обеспокоенных людей – вот она, надежда Японии на перемены.

В течение пятидесяти лет после Второй мировой войны любимой темой книг о Японии была "модернизация" – как быстро Япония изменялась, достигала уровня и продвигалась вне других стран. В течение долгого времени Япония стала самым веским доводом в различных теориях модернизации у авторов, очарованных тем, как традиционное образование и культура сделали из Японии успешное – некоторые думали самое успешное в мире – современное государство. Однако, и это - центральный тезис моей книги, кризис Японии 1990-ых возник из прямо противоположной проблемы: отсутствия модернизации.

Пути Японии в управлении фондовым рынком, проектировании шоссе, производстве фильмов по существу заморозились приблизительно в 1965. На протяжении тридцати лет эти системы работали очень гладко, по крайней мере, на поверхности. В течение того времени японский бюрократический аппарат спал как Брунгильда на скале, защищенная волшебным кольцом огня, который исключил иностранное влияние и не давал гражданам права голоса в правительстве. Но после десятилетий длинного сна, появление новых коммуникаций и Интернета в 1990-ых было грубым пробуждением. Действительность прибыла, въезжая на лошади через кольцо огня, и она не была желанным посетителем. В мире бизнеса разрушились фондовый рынок и банки; на культурном фронте десятки миллионов граждан начали ездить за границу, чтобы избежать серых городов и разоренной сельской местности.

Ответом бюрократов, которые управляют Японией, было возведение памятников, и это было сделано в масштабе, который разорил страну. Это была единственное, что они были в состоянии сделать. Отсюда новое название этой книги: «Собаки и Демоны». Император Китая спросил своего живописца, «Что легко нарисовать и что трудно?» и ответ был: «Собаку, нарисовать трудно, а демона легко». В тихих, спокойных и сдержанных вещах, таких, как собаки, в нашей жизни трудно разобраться, но любой может представить себе демона. Основные решения современных проблем - трудные, а текущие сквозь пальцы деньги, для яркого примера, легки. Вместо того, чтобы закопать электрические провода, чиновники платят, чтобы поставить телефонные столбы, одетые в бронзу; город Киото потратил миллионы на строительство Культурной Зоны на новой железнодорожной станции, дизайн которой перечеркивает культуру Киото каждым своим элементом; вместо того, чтобы понижать взносы за подключение к интернету, правительство субсидирует «экспериментальные интернет - города», и т.д.

Одна из курсирующих идей этой книги - понять «Японию в крайностях». Как Карел ван Волферен написал о Загадке японской Власти, в политической системе Японии фактическая роль власти главным образом сокрыта, люди не осмеливаются высказываться, и не смеют противиться. "Загадка" состоит в том, как гладко корпорации Японии, кажется, работают, несмотря на отсутствие сильных руководителей у руля, и много восторженных книг говорят о том, как тонкие бюрократы мягко ведут страну, волшебно избегая разногласий и хаоса рынка, которые сокрушают Запад. Но в то время как эксперты поражались, как эффективно и хорошо вращаются смазанные шестеренки, судно направлялось к скалам. Умно запрограммированная машина управления Японии испытывала недостаток критически важной части: тормозах. Однажды встав на особый путь, Япония имеет тенденцию продолжать идти по нему, пока не достигнет пределов, которые были бы невозможны в большинстве других стран.

Ведомая бюрократией, на автопилоте страна довела свою стратегию, в основном направленную на строительство, до крайностей, которые были бы смешными, если бы они не были в то же время столь ужасающими. В последние годы появились манга (комиксы) и аниме (мультфильмы), чтобы доминировать над главными частями публицистики Японии и кинематографической отраслью промышленности. Популярность манги и аниме происходит из их диких образных рисунков, изображая перевернутые видения будущего, с городами и сельской местностью, преобразованной в апокалиптические фантазии. Можно было бы сказать, что вес манги и аниме в современной японской культуре много больше в пропорции к комиксу или мультипликации в любой другой стране – опираясь на факт, что они отражают реальность: только манга могла отдать должное причудливым крайностям современной Японии. Когда каждая река и поток преобразованы в канал, Вы действительно попадаете в сферу научной фантастики.

Чрезвычайные ситуации вызывают интерес. Физики изучают столкновения ускоренных частиц на высоких энергетических уровнях, в обычных условиях редко встречающиеся в природе. Что происходит, когда бюрократы управляют финансовыми рынками? Возможно было бы лучше исследовать Японию, где можно рассмотреть непосредственно катастрофу в конце дороги для самого тщательно продуманного транспортного средства финансового контроля, когда-либо разрабатываемого. Что происходит с культурным наследием, когда гражданам преподавали в школе не брать на себя ответственность за их жизнь? Хотя храмы и исторические места были сохранены, разрушение традиционных окрестностей во всех старых городах Японии создает серьезный прецедент.

Разрушение всех старых городов? Легко сказать, но фактически, однажды начатый процесс уже происходит, попадая в самое сердце всей Японии. «Культурный кризис» - не точное определение, фактически описывающее проблемы Японии, поскольку "кризис" подразумевает момент истины, когда вопросы достигают кульминации и решаются в конце концов. Тогда как то, что имеет место в Японии, является гораздо более хроническим и долгосрочным. «Культурный недуг» звучит ближе к правде, недуг, который появлялся из-за серьезного несоответствия между бюрократическими системами Японии и фактами современной жизни. Эта книга - история этого несоответствия, и того, как Япония до сих пор блуждала вдоль по одинокой проселочной дороге, удаленной не только от мира в целом, но и от себя самой.

1. Страна

Конструкция государства

Наша страна, особое создание Богов; различия между Японией и другими государствами таковы, что даже бессмысленно их сравнивать. Наша страна - роскошная и счастливая страна, Земля Богов, и это вне всякого сомнения.

– Хирата Атсутан (1776-1843)

Авторы, пишущие о Японии сегодня, главным образом интересуются ее банками и экспортным производством. Но действительно ли для богатой страны имеет значение то, что ее ВВП понижается на несколько процентных пунктов, или банки колеблются в течение нескольких лет? Поэт династии Танг Дю Фю написал: «Даже если страна и погибает, горы и реки остаются». Задолго до того, как у Японии были банки, там существовал зеленый архипелаг тысячи островов, где чистые горные ручьи струились по мшистым камням, и волны разбивались вдоль бухт и полуостровов, окруженных фантастическими скалами. Таковы были идеи, хранившиеся в хайку, икебане, чайной церемонии и Дзэн – то есть все, что определило традиционную культуру Японии. Почитание земли лежит в основе синтоизма, религии природы, которая считает, что горы Японии, реки и деревья являются священными, живым местом Богов. Так исследуя, что же такое Япония сегодня, хорошо бы отложить на время экономику и посмотреть непосредственно на Землю.

Если присмотреться, мы увидим это: Япония стала, возможно, самой уродливой страной в мире. Читателям, которые знают о Японии из туристических брошюр, в которых показаны храмы Киото и гора Фудзияма, это может показаться удивительным, даже нелепым утверждением. Но те, кто живет или приезжает сюда, видят действительность: прекрасный лес заменен индустриальным кедром, на реки ставятся плотины, а побережье залито цементом, холмы выровнены в процессе добычи гравия, чтобы засыпать заливы и гавани, горы испещрены разрушительными и бесполезными дорогами, а сельские деревни погружены в море промышленных отходов.

Подобное, конечно, может быть замечено во многих других современных странах. Но происходящее в Японии далеко превосходит что-либо предпринятое в остальной части мира. Мы видим здесь что-то совсем иное. Страна процветает, но горы и реки находятся в смертельной опасности.

H. П. Лавкрафт, описывая жуткую деревню Новой Англии, которая должна была быть основой для одного из его романов ужасов, сказал: «Видя такую сцену, кто может противиться пронизывающему ощущению ужаса?» Для современного путешественника, ищущего приключений в стиле «лавкрафтизма», ничто не было бы большей удачей, чем поездка в сельскую местность Японии.

В течение прошлых пятидесяти пяти лет большого экономического роста Япония серьезно изменила свою окружающую среду различными способами, которые невообразимы для того, кто никогда не путешествовал сюда. Весной 1996 общественность Японии пригласила на месяц Роберта Макнейла, бывшего ведущего новостей «MacNeil/Lehrer». Позже, в речи, представленной в Обществе Японии в Нью-Йорке, Макнеил сказал, что был "смущен" тем, что он видел, «встревожен невыносимой банальностью отрезка от Хиросимы до Токио (800-километрового!), бесформенного, зверского, утилитарного беспорядка, увиденного собственными глазами.»

По всей стране мужчины и женщины работают, меняя пейзаж. Рабочие бригады преображают крошечные потоки шириной всего лишь метр в глубокие каналы, режущие плиты бетона шириной десять метров и более. Строители маленьких горных дорог обкладывают динамитом все склоны. Инженеры – строители цементируют каналы и реки в бетонные кишки U-образной формы, которые уничтожили не только речные берега, но и их русла. Речное Бюро поставило дамбы и пустило вспять или отклонило от русла все за исключением трех из 113 главных рек Японии. Контраст с другими передовымипромышленными странами является абсолютным. Зная о высокой экологической ценности, Соединенные Штаты решили в принципе не строить больше дамб, и даже начали демонтировать многие из тех, которые инженерные войска строили много лет назад. С 1990-х больше чем 70 главных мировых дамб пришлись на Америку, и десятки из них планируется демонтировать. Тем временем Строительное Министерство Японии планирует добавить 500 новых дамб к более чем 2 800, которые уже построены.

Чтобы посмотреть поближе, как строительное безумство затрагивает одну небольшую горную деревню, давайте предпримем короткую поездку в Долину Ийа, живописную цитадель каньонов и пиков в центре южного острова Сикоку. Когда я покупал старый сельский дом с соломенной крышей в Ийа в 1971 году, люди считали эту область настолько отдаленной, что они назвали ее Тибетом Японии. Вилла – юрта кормилась зерновыми культурами, такими как гречневая крупа и табак и пробавлялась лесоводством.

За следующие двадцать пять лет молодые люди сбежали из Ийа в преуспевающие города, и местное сельское хозяйство разрушилось. С его драматичным пейзажем и романтической историей, возвращающейся к гражданским войнам двенадцатого столетия, у Ийа был прекрасный шанс восстановить местную экономику с туризмом и курортами в 1980-ых. Но также как и другие бесчисленные регионы Японии, Ийя была не в состоянии развить этот потенциал. Причина состояла в том, что деревня внезапно сочла себя выгодной для получения наличных денег: денег, которые вытекали из строительства дамб и дорог, заплаченных национальной политикой, чтобы поддержать экономику сельского хозяйства, субсидируя работы гражданского строительства. Начавшись в 1960-ых, приливная волна строительных денег сокрушила Ийa, отметая любую другую промышленность. К 1997 мои соседи все стали рабочими-строителями.

Большинство иностранцев и даже многие японцы питают приятную иллюзию о жизни в японской деревне. Проезжая мимо сельских домов или просматривая прекрасные фотографии рисовых полей, заманчиво вообразить себе, какой должна быть буколическая жизнь страны: цельность с сезонами, ежегодный процесс сбора урожая, и т.д. Однако, когда Вы фактически живете в сельской местности, Вы скоро узнаёте, что униформа японского фермера - это уже не соломенный плащ и мотыга, а каска и цементный совок. В 1972, например, моя соседка Г-жа Ото обрабатывала чай, картофель, зерно, огурцы, и тутовое дерево для тутовых шелкопрядов. В 2000 ее области находятся под паром, поскольку она надевает свою каску каждый день, чтобы добраться фургоном к стройплощадкам, где ее работа состоит в том, чтобы очищать алюминиевые почвы для бетона, используемого для строительства сдерживающих стен. В Долине Ийа не имеет никакого смысла спрашивать кого-то, «В чем заключается Ваша работы?» Все живут за счет инженерных работ «Добоку», "строительства".

Больше чем 90 процентов всех денег, текущих в Ийа теперь, поступают из дорожного и дамбового строительства, финансируемых Министерствами Строительства, Транспорта и Сельского хозяйства. Это означает, что никакая экологическая инициатива не сможет остановить прогресс - Ийа стала зависимой от дамб и дорог. Прекратите строить их - и Г-жа Ото и большинство других сельских жителей станут безработными. Без ежедневной заливки бетона деревня умрет.

Самый важный парадокс состоит в том, что Ийа не нуждается в этих дорогах и дамбах; она строит их только потому, что должна либо потратить строительные субсидии, либо потерять деньги. После десятилетий строительства без конкретной цели последствия его видны повсюду; едва ли найдешь хоть один склон, свободный от гигантских плит цемента, построенных для того, чтобы предотвратить «повреждение от оползня», даже при том, что многие из них расположены в милях от какого-либо человеческого жилья. Построены дороги для лесоводства в горах, хотя лесная промышленность разрушилась тридцать лет назад. Бетонные линии набережных рек Ийа и большинства их притоков, русла которых высыхают из-за многочисленных дамб, перекачивающих воду к электростанциям. Будущее? Несмотря на то, что автомобильное движение настолько мало в Ийа, что в некоторых местах дороги покрыты паутинами зарослей, префектурное правительство посвятило 1990-ые уничтожению шоссе через утесы, выравнивая верхнюю половину долины, бетонируя те немногие уголки, которые остались.

Если такое произошло с «Тибетом Японии», то можно вообразить судьбу более доступных сельских районов. Чтобы поддержать строительную промышленность, правительство ежегодно льет сотни миллиардов долларов в проекты дамб побережья и контроль речной эрозии, борьбу с наводнениями, дорожное строительство, и т.п. Десятки правительственных учреждений заняты исключительно продумыванием новых способов «облагородить» землю. Запланированные расходы на общественные работы в течение десятилетия 1995-2005 выплыли в астрономические ¥630 триллионов (приблизительно $6,2 триллионов). Эта сумма в три - четыре раза больше чем, Соединенные Штаты, с земельной площадью в двадцать раз превышающей площадь Японии, к тому же удвоив население, потратило на общественное строительство в тот же самый период. В этом отношении Япония стала самым большим государством социального обеспечения, которое выплачивало каждый год сотни миллиардов долларов посредством общественных работ низкоквалифицированным рабочим.

Не только реки и долины, пострадали. Самая большая трагедия произошла с побережьем: к 1993 году 55 процентов всего побережья Японии были выровнены цементными плитами и гигантскими бетонными четвероногими существами. Статья в популярном еженедельнике “Shukan Post” в декабре 1994 иллюстрировала разоренную береговую линию в Окинаве, комментируя: «Побережье замуровалось в бетон, и пейзаж бесконечных серых четвероногих, громоздящихся друг на друге - то, что Вы можете видеть всюду в Японии. Она трансформировалась во что-то раздражающее и примитивное. Когда Вы смотрите на побережье, Вы не можете сказать, является ли это побережьем Шонан, побережьем Чибы, или побережьем Окинавы».

«Четвероногие» может быть непонятным словом для читателей, которые не были в Японии и не видели их, выстроенных в линию сотнями вдоль заливов и пляжей. Они выглядят как краны невероятных размеров с четырьмя бетонными ногами, некоторые весят целых пятьдесят тонн. Четвероногие, как предполагается, задерживают эрозию пляжа и являются хорошим бизнесом. Они чрезвычайно выгодны бюрократам различных министерств – Транспорта, Сельского хозяйства, Лесоводства, и Рыболовства, и Строительства – ежегодно каждое из них тратит ¥500 миллиардов, словно играя с расстановкой чудовищ на побережье, как на игровом поле. Эти проекты являются главным образом бесполезными или даже хуже - вредными. Оказывается, что волновое воздействие на четвероногих стирает песок быстрее и вызывает большую эрозию, чем это явление имело бы место, если бы пляжи были оставлены в покое.

Потребовалось несколько десятилетий чтобы впитать этот урок, но в 1980-ых Америке, начиная со штата Мэйн, один за другим стали запрещать стабилизацию береговой линии; в 1988 Южная Каролина передала под мандат не только остановку нового строительства, но и удаление всего существующего технического оснащения в течение сорока лет. В Японии, однако, оснащение побережий увеличивается. Эта динамика, которую мы будем наблюдать во многих различных областях: разрушительная политика в движении, такая как в 1950-ых и 1960-ых работающие без остановки резервуары, непрерываемые независимо от расхода, повреждения, или потребности. К концу столетия 55 процентов береговой линии, которая была заключена в бетонный чехол, увеличились до 60 процентов или более. А это означает еще сотни миль разрушенной береговой линии. Никто в здравом уме не может утверждать, что побережья Японии начали разрушаться столь быстро и столь внезапно, что правительство вынуждено было цементировать более чем 60 процентов из них. Очевидно, что это не так.

Разорение японской сельской местности, которое автор Алан Бут назвал «спонсируемым государством вандализмом», не имеет места из-за простого пренебрежения. «Спонсируемый государством вандализм» является результатом системной склонности к строительству. Эта зависимость, одна из главных привычек Японии, установилась обособленно от любой другой страны на земле.

¥80 триллионный строительный рынок в Японии является самым большим в мире. Странно, что в десятках книг, написанных о японской экономике в прошлые десятилетия, трудно найти даже параграф, указывающий на степень зависимости от строительства. И еще меньше наблюдателей, кажется, заметили самое интересное завихрение: с экономической точки зрения большинство работ гражданского строительства не имеет отношения к реальным потребностям. Все дамбы и мосты построены бюрократией для бюрократии за общественный счет. Иностранные эксперты могут быть очарованы «Sony» и «Мицубиси», но строительство - не секс, для них это не столь интересная тема. Поэтому они в значительной степени проигнорировали это. Вот статистические данные: в начале 1990-ых, строительные инвестиции повсюду в Японии потребляли 18.2 процентов валового национального продукта против 12.4 процентов в Соединенном Королевстве и только 8.5 процентов в Соединенных Штатах. Япония потратила приблизительно 8 процентов своего ВВП на общественные работы (против 2 процентов Соединенных Штатов – пропорционально в четыре раза больше). К 2000 считалось, что Япония тратила приблизительно 9 процентов своего ВВП на общественные работы (против только 1 процента в Соединенных Штатах): через десятилетие акция ВВП, посвященного общественным работам, повысилась до уровня почти в десять раз больше чем у Соединенных Штатов. Эти числа говорят нам о том, что строительный рынок решительно не соответствует рынку других развитых стран. Ситуация абсолютно искусственна, субсидии для правительства, нет реальных потребностей инфраструктуры, раздута промышленность до ее существующего размера.

Строительная промышленность здесь настолько сильна, что японские комментаторы часто описывают свою страну как «doken kokka», «строительное государство». Колоссальные субсидии, текущие в строительство, означают, что объединенный государственный бюджет отдает баснословные 40 процентов расходов на общественные работы (против 8 - 10 процентов в Соединенных Штатах и 4 - 6 процентов в Великобритании и Франции).

Популярность общественных работ быстро выросла в Японии, потому что она чрезвычайно выгодна наемным людям. Продвижение предложения и рекламные проспекты - общепринятая практика, которая кормит сотнями миллионов долларов главные политические партии. Хороший процент (традиционно приблизительно 1 - 3 процента бюджета каждого общественного проекта) идет политическим деятелям, которые организовывают его. В 1993, когда Kanemaru Шин, лидер сторонников Строительного Министерства в парламенте Японии, был арестован во время серии скандалов взяточничества, исследователи выяснили, что он накопил почти $50 миллионов во вкладах от строительных фирм.

Строительные бюрократы Министерства при исполнении служебных обязанностей контролируют прибыль через агентства, с которыми сотрудничают и с которыми заключают прибыльные контракты без предложения цены; за это после отставки они получают синекуры в частных фирмах, зарплатные пакеты которых экс-бюрократам могут составить миллионы долларов. Система работает, например, так: Речное Бюро Строительного Министерства строит дамбу, затем передает ее в эксплуатацию агентству, названному Государственной корпорацией Водных ресурсов (WRPC), многие из ее директоров - бывшие чиновники Речного Бюро. WRPC, в свою очередь, без открытого предложения цены, заключает субдоговор с компанией под названием «Друзья Рек», по очень выгодной для директоров WRPC договоренности, так как им принадлежат 90 процентов запаса компании. Отсюда следует появление постоянно растущего аппетита в Речном Бюро и большее количество контрактов на дамбы. Что касаемо дорожного строительства, эти четыре государственных корпорации отдают 80 процентов всех контрактов небольшой группе компаний управляемых бюрократами, которые когда-то работали в этих корпорациях. Подобные удобные меры существуют в любом министерстве.

Таким образом, силой политических деятелей во главе с бюрократами строительная промышленность росла и росла: к 1998 было нанято 6.9 миллионов человек, больше чем 10 процентов рабочей силы Японии – и более чем удвоенное (в процентах) число в Соединенных Штатах и Европе. По оценкам экспертов, каждое пятое рабочее место в Японии зависит от строительства, если включить работу по косвенным контрактам общественных работ.

Секрет недуга японской экономики в 1990-ых скрыт в этих числах, поскольку миллионы рабочих мест, поддержанных строительством, не являются рабочими местами, созданными реальным ростом, а «созданием рабочих мест». Они заполнены людьми, которые, возможно, могли быть наняты и приносить пользу в сфере услуг, программном обеспечении, и других продвинутых отраслях промышленности. Не только мои соседи в долине Ийа зависят от длительного строительства, но и вся японская экономика.

Начальная тяга к наркотику строительных денег началась с прибыли, полученной политическими деятелями и государственными служащими. Но чтобы развиться от тяги в полную зависимость, должна быть причина, почему наркоман не может остановить себя на ранней стадии – другими словами, некоторая слабость, препятствующая самообладанию. В случае Японии склонность появлялась посредством существования бюрократии, которая плыла по течению.

Бюрократия по своей природе имеет тенденцию продолжать делать в следующем году то, что она делала в этом году. В Японии, где почти нет никаких правил, наблюдения или контроля обществом за министерствами, бюрократическая инерция - это непреодолимая сила. Мир официальной политики функционирует как машина, которую никто не знает как остановить, словно у нее есть только кнопка "On" и нет кнопки "Off".

С никакой, по существу, ответственностью перед общественностью японские министерства уважают только одну более высокую власть: Министерство финансов, которое определяет государственный бюджет. Без относительно оригинальной цели, которую каждое ведомство, возможно, имело в течение долгого времени, его цель очень проста - сохранение бюджета. Доктор Миямото Масао, бывший чиновник в Министерстве здравоохранения и социального обеспечения (MHW), сравнивает в своей книге разговор с начальником со смирительной рубашкой:

Миямото: «Вы имеете в виду, что если что-то предусмотрено бюджетом, Вы не можете не делать этого? Почему?»

Чиновник MHW: «В правительственных учреждениях, если определенное количество денег планируется для определенной цели, то оно должно быть израсходовано».

«Но что страшного, если бы немного из запланированного осталось?»

«Это не так просто. Возвращение неиспользованных денег – это табу!»

«Почему???»

«Оставшиеся деньги производят впечатление у Министерства финансов, что рассматриваемый проект не очень важен, он заставит сократить бюджет в следующем году. Потеря даже одного проекта означает меньший бюджет для целого отдела. Директор посмотрит на это неодобрительно, так как это затронет его перспективы карьерного роста».

Верные репутации эффективности, японские министерства провели чрезвычайную работу по увеличению их бюджетов, придирчиво соблюдая принцип, что каждое министерство должно получить ту же самую относительную субсидию в этом году, что и в прошлом. Пособие на строительство в общем бюджете на 1999 было в тринадцать раз больше, чем это было в 1965 во время Олимпийских Игр в Токио. Хотя с того времени, когда еще были распространены маленькие черно-белые телевизоры и большинство проселочных дорог было все еще незамощено, прошло более 30 лет, в течение которых инфраструктура Японии и образы жизни изменились радикально – каждое министерство продолжало получать почти точно ту же самую порцию строительных денег. «Бюрократы очень квалифицированы в расходах. Это фантастические траты, сделанные с помощью системы, которая никогда не остановится», говорит участник законодательного собрания Сато Кеничиро.

Бюджеты, которые должны быть потрачены и программы, которые должны расширяться, чтобы поддерживать неустойчивое равновесие среди министерств – таким является фон для странного аспекта долговременного укутывания Японии и ее пейзажа бетоном. Ситуация в Японии входит в сферу манги, фантазии комикса, с причудливыми потусторонними пейзажами и апокалиптическими видениями перевернутого будущего. Вот то, чем занято Министерство Строительства в действительности: мосты к необитаемым островам, дороги в пустые горы, и гигантские переходы для облегчения доступа к маленьким узким дорогам по всей стране.

История залива Исахайя - хороший пример "неудержимой" силы бюрократической инерции. В середине 1960-ых Министерство сельского хозяйства, Лесоводства и Рыболовства (MAFF) составило план улучшить залив около Нагасаки, последнее из заболоченных мест Японии. Приливы в Исахайя могли достигать пяти метров, самые высокие приливы в Японии. Министры лелеяли идею богатой морской жизни в заболоченных местах залива, где обитало приблизительно триста биологических видов, включая редких илистых прыгунов и многих подвергаемых опасности крабов и моллюсков. 14 апреля 1997 все начало умирать, когда чиновники закрыли воду в первой части семикилометровой набережной.

Оригинальность идеи состояла в том, чтобы предоставить новые области фермерам на окраинах. Но количество фермеров, которое начало понижаться в 1960-ых, быстро упало, оно было сокращено почти вполовину между 1985 и 1995 годами. То, что никто не стал заниматься сельским хозяйством, составило серьёзную проблему для MAFF, ибо проект дренажа Исахайя в ¥237 миллиардов был очень важной программой гражданского строительства, краеугольным камнем строительного бюджета министерства. Таким образом, повторно обозначились планы «проекта борьбы с наводнениями», это при том, что как полагали эксперты, такое наводнение, как последнее (1957 года), бывает один раз в сто лет.

Главные проекты вовлекали десятилетия торговли имущественными правами граждан на сумму их выплат или "компенсации", и в Исахайя этот длинный предварительный период закончился в начале 1990-ых. Рыбаки и фермеры в Исахайя не могли отказаться от щедрости, которая составляла сотни миллионов иен. Но эта компенсация была золотом, ради которого местные жители продали свои души дьяволу, на этот раз они получили выплату, но никогда не смогли бы вернуть ее. Многие города Японии, решив передумать на счет дамб, ядерных установок, или закапывания мусора, на которое они согласились ранее, узнали к их горю, что граждане получили больше денег, чем они могут возместить. В конце 1980-ых, группа защитников окружающей среды начала возражать против проекта дренажа Исахайя. Оппозиция выросла, ноMAFF продолжал стабильно строить семикилометровую плотину, которая отделила бы заболоченные места от моря. К тому времени, когда сельские жители начали подвергать сомнению проект, было уже слишком поздно.

Посмотрим на Агентство по охране окружающей среды, роль которого показывает, как Строительное государство привело к странным мутациям в форме японского правительства. Как крабы, которые отращивают огромную клешню на одной стороне, в то время как другая сторона атрофируется. В то время как Речное Бюро Строительного Министерства, бывшее изначально незначительным маленьким офисом, расцвело в большую империю с бюджетом, превосходящим бюджет некоторых суверенных государств и с почти неограниченной властью строило дамбы и бетонировало реки, Агентство по охране окружающей среды высыхало. Оголодавший бюджет и отсутствие поддержки юридических ресурсов привело к тому, что оно стало сонным вспомогательным офисом с пыльной табличкой на двери, ведь очень немного можно сделать, будучи уменьшенным до конторы, ставящей печати для более крупных и более сильных агентств.

В 1988 за только год до того, как должно было начаться строительство плотин Исахайя (но спустя десятилетия после того, как MAFF начал планировать и договариваться о выплатах), Агентство по охране окружающей среды произвело "исследования" всего этого, сопровождаемое почти немедленным одобрением с несколькими незначительными ограничениями. Когда MAFF закрыл плотины в апреле 1997, было ясно, что исследования Агентства по охране окружающей среды были поверхностной пародией. Единственный, попавший в СМИ, комментарий руководителя агентства Ишии Мичико был таким: «Результат, возможно, отличался бы, если бы оценка проводилась по сегодняшним экологическим стандартам... Но маловероятно, что мы попросим, чтобы Министерство Сельского хозяйства заново исследовало проект».

Другими словами, хотя Агентство по охране окружающей среды и знало, что дренаж заболоченных мест Исахайя был бедствием, однако это не рассматривалось, чтобы остановить проект. И почему так должно быть? Позволить последнему крупному заболоченному месту Японии умереть, и это не должно никого касаться. Руководитель MAFF Фуджинэми Тэкэо прокомментировал: «Нынешняя экосистема может исчезнуть, но природа создаст новую!»

И все обстоит таким образом. Затопляемая во время прилива земля теперь мертва, и по единственной причине - потребности MAFF израсходовать строительный бюджет. Когда задали вопрос, что Исахайя теперь делать с осушенной землей, у мэра города, основного сторонника проекта, не было никаких внятных идей. «Мы рассматриваем использование освоенной земли для того, чтобы вырастить зерновые культуры, разводить молочных коров или разводить домашний скот», ответил он. Но очевидно есть еще лучшее применение для земли, с которой никто не знает что делать. Он добавил, «Мы также изучаем вопрос постройки учебного центра для фермеров из Юго-Восточной Азии или проведения исследования биотехнологии».

Увидев, как Япония убила свое самое большое заболоченное место, давайте посмотрим на механизмы ее атак на реки. Одна из крупнейших фирм, порожденных Строительным государством, занимается постройкой обвалований речных эрозий и дамб. Под девизом борьбы с наводнениями, Япония предприняла то, что британский эксперт Фредерик Пирс называет «дамбостроительным безумством». Это безумство стоит ¥200 миллиардов ежегодно, и к 1997 году, 97 процентов главных рек Японии заблокированы большими дамбами. Эта сумма неточна, потому что бетонные стены теперь выравнивают русла рек и потоков по всей Японии; кроме того, бесчисленные обходные каналы довели общее количество речных работ до десятков тысяч миллиардов. Министерство Строительства оправдывает дамбы и каналы под тем предлогом, что Япония сталкивается с нехваткой воды. Но известный факт, что это неправда! Речное Бюро использует сведения о населении и индустриальном росте, которые были вычислены в 1950-ых годах и никогда в последствии не пересматривались, несмотря на радикальные изменения в структуре использования воды с тех пор. Оценки же столь далеки от критических значений, что, согласно газете «Sankei Shimbun», на 80 процентов превышают данные о количестве всей воды, используемой в Японии в 1995.

Пример принципа работы строительной бюрократии - Дамба Нагара, огромное сооружение, охватывающее Реку Нагара, где сливаются три речных системы префектур: Ми, Гифу и Аичи. Стоимость этой дамбы (¥1,5 триллиона, примерно $12 миллиардов) делает её одним из самых дорогих проектов гражданского строительства в мире. "Концепция" дамбы сформировалась в 1960-х, но в то время как потребности в воде изменились полностью в следующие десятилетия, концепция не изменилась из-за слишком многих бюрократов и политических деятелей, имевших шанс выиграть денег от строительства. К 1979 новые подсчеты использования воды показали, что у этих трех префектур будет больше воды, чем они нуждаются в течение, по крайней мере тринадцати - двадцати лет, а возможно и навсегда.

Губернатор Ми, хорошо зная о водном излишке, был обеспокоен огромным расходом воды, который его префектура должна будет взять на себя. В то же самое время он боялся отменить проект, потому что Министерство Международной торговли и Промышленности (MITI) субсидировало свое строительство, и если бы префектура выключила дамбу, то MITI отказал бы ей в деньгах в будущем. В 1979 Ми послал Такеши Дженичи, директора его Офиса Планирования, чтобы представить новые числа MITI и попросить о задержке строительства. Но менеджер MITI Офиса Индустриального Водного Использования выгнал Такеши, сказав: «Вы не можете просто так сказать нам теперь, что будет слишком много воды!» MITI не мог позволить факту водного излишка в 1979 вмешиваться в непреклонное решение, принятое в 1960. Группы защитников окружающей среды громко возражали каптажу последней главной реки Японии в ее естественном состоянии, но их голоса не были услышаны. Строительство началось в 1980-ых, и сегодня центральные стенды дамбы наполнены до краев, в то время как продвигается работа по постройке обширной паутины каналов, ведутся вспомогательные работы против наводнений, охватывающих эти три реки.

Однажды концепция, всегда концепция. Как в случае заболоченных мест Исахайя, никакая оппозиция и никакое объявление фактов, открывающих правду, не затронули концепцию. Изучающие бюрократию Японии должны понять эту простую правду: бюрократическая концепция походит на робота Терминатора, запрограммированного командами, которым никто не может противостоять; Терминатор может удариться и потерять ногу или руку, но он поднимет себя и неуклонно пойдет вперед, пока не выполнит свою миссию. И ни один человек не властен остановить это.

Старое стихотворение повествует: «Поскольку мельницы Бога мелют медленно, они мелют чрезмерно мало; поэтому только оставаясь терпеливым, Он перемалывает все до конца». Так мелют мельницы правительственных учреждений Японии. В августе 1998 общественная оппозиция вынудила городской офис Киото отменить план строительства моста, который изменит вид старой улицы Pon-tocho, но когда «пыль улеглась», стало ясно, что город отменил только существующий дизайн моста, резервируя право построить другой мост с иным дизайном в том же самом месте позже. Независимо от того, нужен ли он – дайте пять, десять, или двадцать лет – мост в Pon-tocho все равно будет построен.

В Японии продолжают продвигаться гигантские землеройные проекты – самые большие и самые дорогостоящие в мире, многие из них уже после того, как необходимость в них исчезла. Однако есть надежда в движениях оппозиции новых граждан, которые начинают шевелиться, такие как тот, который приостановил строительство моста Pon-tocho. Есть проекты, которые отменяются, или «откладываются на неопределенный срок», из-за того, что затраты на них слишком высоки даже для расточительных министерств Японии. Один такой пример - план префектуры Шиманэ (датированный 1963 годом) создать новую пахотную землю, заняв часть Озера Нэкоми, стоил $770 миллионов, даже при том, что число фермеров в области, для которых был предназначен этот план, понизилось. Немногие оставшиеся фермеры энергично выступали против закапывания мусора из-за ущерба, который он нанесет качеству воды озера, но проект продолжал продвигаться до недавнего времени. Лишь в августе 2000 правительство решило остановить закапывание мусора, как наиболее общеизвестный ненужный проект общественных работ. В то же время, это вовсе не означает, что Озеро Нэкоми или область останутся в прежних условиях. Для размышления: 40 процентов освоения уже закончены; в то время как велась деятельность по отмене, местные органы власти работали, чтобы представить новые предложения по дорогам, и даже по закапыванию других частей озера. Чтобы «оживить местную экономику» губернатор Шиманэ Сумита Нобуйоси сказал репортерам, что сделает все, что в его власти, чтобы удостовериться, что планы по замене финансируются. Концепция Озера Нэкоми будет жить, хоть и под другими именами.

Корни экологических проблем Японии идут много глубже, чем просто жадность бюрократов и политических деятелей. Япония - отрезвляющий пример, поскольку она показывает, что может случиться с пейзажем других стран в Восточной Азии и даже во всем мире. Что происходит, если "развивающиеся страны" никогда не становятся "развитыми странами"? Большой современный парадокс Японии - несоответствие между своим современным экономическим успехом и своим управляющим менталитетом, который является менталитетом все еще неразвитой страны.

Япония страдает от серьезного случая, менталитета "прокладывать и строить». «Прокладывать и строить» - идея, что огромные, дорогие, искусственные памятники удивительны априори, что естественные поверхности, отполированные и покрытые бетонными суровыми ценностями - это прогресс и модернизм. Накаоки Ютака, губернатор Префектуры Тоямы, озвучил эту идею, когда аргументировал в сентябре 1996 необходимость строительства новой линии железной дороги в сельские районы, хотя в этом не было никакой очевидной потребности. Строя новую линию, он сказал: «необходимо развить социальную инфраструктуру так, чтобы люди могли чувствовать, что они стали богатыми».

Перед Второй мировой войной Япония была бедной страной с индустриализацией, ограниченной ее городами. Война опустошала города, и позже менталитет «прокладывать и строить» пустил корни. Хотя сегодня Япония богата – по некоторым меркам самая богатая страна в мире – и каждая крошечная деревня "развилась", послевоенное представление, что прогресс означает строить что-то новое и солнечное, остается неизменным.

Президент Дуайт Эйзенхауэр однажды рассказывал, что, когда он рос, его семья была очень бедна. «Но к изумлению», - сказал он, - «мы никогда не чувствовали себя бедными». Изумление Японии находится в точно противоположном чувстве: богатые, люди не чувствуют себя богатыми, и следовательно, нуждаются в постоянном строительстве новых железнодорожных линий и цементировании берегов реки, чтобы почувствовать это.

«Ката» - важное японское слово, означающее "формы", термин, который происходит из традиционных искусств от неподвижных движений танца, чайной церемонии, и боевых искусств. Как только «Ката» искусства формируется, почти невозможно изменить его существенно, хотя практики могут внести небольшие корректировки и приукрасить их. В чайной церемонии ката требует, чтобы мастер чая сначала свернул маленькую шелковую ткань и вытер им чайную коробочку. Последователи школы Урасенке сворачивают ткань втрое, в то время как таковые из школы Мушанокойи сворачивают ее пополам, но по существу ката одинаков для обеих школ.

Ката присутствует и в современной жизни Японии. Школьная система Японии, установленная в 1880-ых, взяла в качестве ее модели прусскую систему, (для мальчиков) полностью черная военная униформа с высоким воротником и медными пуговицами. Сегодня, даже при том, что мальчики красят волосы и носят пирсинг, они должны продолжать носить эти униформы – ката, который это никогда не изменится. Вообще, большинство современных ката Японии уходит вглубь не только к прусским униформам; они могут быть прослежены с ранних послевоенных годов, примерно 1945-1965, периоду, во время которого Япония испытала свой самый высокий темп роста и сформировала свою современную промышленность, банковское дело и бюрократию. Несоответствие между реалиями 1990-ых и способов мышления, установленных в десятилетия до 1965, является лейтмотивом современных проблем Японии – и это видимо в каждом виде искусства и промышленности. Ката были установлены в их существующей форме почти сорок лет назад и теперь не могут идти в ногу с современным миром.

Концепция «Прокладывать и строить» вызывает и другое несоответствие – с собственными традициями Японии. В исторической культуре японцев есть все компоненты, необходимые чтобы противостоять или, по крайней мере, чтобы умерить этот менталитет. "Любовь к природе" - клише в стандартной литературе о Японии, и в этом было много правды, как может быть замечено в стихах хайку Басё, или в искренних заботах о садах Киото. Япония была землей любви к осенним травам и мшистым склонам, покрытым падающими листьями деревьев гингко и кленов; японское искусство - почти синоним сдержанности; миниатюры с использованием неотполированной древесины и грубой глины. Но все же современная Япония следует путем, который полностью противоречит его собственным традициям.

Шиджемэтсу Синдзи, преподаватель в Аспирантуре Международного развития в Нагое, сделал обзор священных рощ, местных святынь Японии, деревьев, сохранившихся даже в середине больших городов, которые синтоисты хранят как саму сущность любви к природе Японии. Он обнаружил к своему удивлению во время изучения этой темы, что люди жаловались: «леса мешают, потому что деревья блокируют солнечный свет, а упавшие листья с распростертых ветвей скапливаются на улицах и перед их зданиями». То, что упавшие листья стали "неприятностью", указывает прямо на сердце современного культурного кризиса Японии, и это вызывает вопросы о том, что будущее может принести в другие развивающиеся страны Восточной Азии.

Если бы нужно было разделить современную культурную историю на три основных фазы – доиндустриальная, индустриальная, и постиндустриальная жизнь – мы могли бы сказать, что в первой фазе, которая закончилась приблизительно двести лет назад на Западе и только двадцать лет назад во многих странах Восточной Азии, люди жили в гармонии с природой. Для Японии основная картина - изображение крестьянской семьи, живущей в соломенном доме, сокрытом в предгорьях на краю рисового поля.

Вторая индустриальная фаза отмечена грубым пробуждением. Поскольку контраст между неотапливаемыми, темными старыми домами и сверкающими новыми городами является слишком большим, имеет место порыв к модернизму, в котором люди отклоняют все старое и естественное в пользу блестящих обработанных материалов, как символов богатства и изощренности. Во всем мире парадигма - хорошо одетые оплачиваемые рабочие, добирающиеся от их бетонных многоквартирных домов до новых фабрик и офисов.

В третьем постиндустриальном государстве большинство людей достигло определенного уровня комфорта – у всех есть тостер, автомобиль, холодильник и кондиционер – и общественное движение к новому виду модернизма, в котором технология снова воссоединяется с культурным наследием и естественными материалами. Картина Соединенных Штатов - изображение молодых людей на фоне таунхаусов из кирпича девятнадцатого века в Бруклине или программистов Microsoft, живущих в солнечно нагретых зданиях в горах штата Вашингтон. В первой фазе человек и природа живут счастливо как одна семья; во втором они разводятся; и в третьем, они снова воссоединены.

Как обстоит дело с третьей фазой в Восточной Азии? В случае Японии, хотя присутствуют все элементы, которые могут продвинуть страну в постиндустриальную культуру, процесс кажется заблокированным. Вместо этого Япония движется к культуре, где разрыв с природой является заключительным и необратимым, в котором все старое и естественное "грязно" и даже опасно.

Кто-то когда-то попросил, чтобы Мотоори Норинага, великий Синтоистский мыслитель восемнадцатого столетия, определил словами Ками, Синтоистского бога. Верный древней анимистической традиции Синто, он ответил, «Ками может быть Богиней Солнца, духом великого человека, дерева, кошки, упавшего листа». Сейчас, в современной Японии, упавшие листья являются совсем не божественными; было бы трудно преувеличить степень, до которой они теперь не нравятся общественности. В большинстве городов, включая мой собственный город Камеока, около Киото, срезают ветки придорожных деревьев в конце лета, прежде, чем листья начнут изменять цвет и падать на улицы. Остаются обнаженные ряды чахлых стволов, стоящих в ряд на улице. Я когда-то спросил чиновника в Камеока, почему город продолжает эту практику, и он ответил: «У нас есть города-побратимы в Австрии и Китае, и когда мы увидели красивые теневые деревья на их улицах, мы решили сделать так же. Но владельцы магазинов и домовладельцы в Камеоке возразили. Для них упавшие листья – это грязь и мусор. После многих сердитых телефонных звонков у нас не было выбора, кроме как продолжать срезать ветви».

В 1996 телевидение NHK сняло документальный репортаж о проблеме растущих деревьев в жилых окрестностях Токио. Одним из объектов было дерево кеаки (дзельква), которое выросло высоким, с изящными раскидистыми ветвями, напоминающими величественные деревья - вязы, которые когда-то были символом городов Новой Англии. Жители жаловались, что деревья заблокировали солнечный свет, сбросили слишком много листьев осенью и затенили дорожные знаки. Многие хотели срубить все деревья, но после обсуждения город Токио достиг компромисса, в котором решено было убрать только некоторые из них и укоротить высокие, уменьшая их до обычных подстриженных пней, стоящих вдоль улиц разных частях города.

Не только упавшие листья вызвали сердитые звонки в городские офисы. В мае 1996 «Daily News Yomiuri» сообщил, что в город Киото поступило четыре звонка только в течение предыдущего года, возмущаясь шумом громких грузовиков, нанятых правыми партиями, которые циркулируют через город круглый год, трубя националистические и военные гимны настолько громко, что шум отзывается эхом на многие мили вдоль склонов вне города. С другой стороны было много жалоб на лягушек, квакающих на рисовых полях на окраине. Итакура Ютака, руководитель Офиса Контроля за загрязнением окружающей среды Киото, сообщил: «жители попросили: “Пожалуйста, перебейте всех лягушек!”».

Клеймо "грязный", кроме деревьев и животных, распространяется вообще на естественные материалы. Писатель и фотограф Фудживара Синья запечатлел однажды в 1980-ых годах в Токио мать, уводящую сына подальше от игрушек ручной работы в магазине, потому что они были "грязны". Это было примером, "как японские женщины дошли до того, чтобы предпочесть блестящую безупречную пластмассу без следа человеческой руки продуктам, сделанным вручную из естественных материалов», - написал он. Идея, что природа грязна, что блестящие гладкие поверхности и прямые линии предпочтительны по сравнению с грязными контурами гор и рек, является одним из самых странных устоев, пустивших корни в современной Японии, учитывая традиции страны.

Но они пустили корни. Японцы часто используют слово «кирей» (которое может означать и «прекрасный» и «опрятный и чистый») чтобы описать недавно разбитый на крупные куски склон горы или берег реки, переделанный, с бетонными террасами. Идея, что гладкие поверхности являются «кирей» - пережиток эры "развивающейся страны" 1950-ых и 1960-ых, когда большинство сельских дорог было все еще немощено – можно вообразить радость людей от того, что проложены бороздки для грязи в гладком асфальте, а гниющие деревянные мосты заменены крепкой сталью. Это чувство радости никогда не исчезало; страна никогда не останавливалась, чтобы отдышаться и оглянуться назад, и результат состоит в том, что Япония стала постиндустриальной страной с доиндустриальными целями.

Это очень опасная комбинация, а эффект - бесплодие. Проехав по сельской местности, Вы можете видеть процесс стерилизации всюду, поскольку ужас сокрыт не только в крупномасштабных проектах, которые сглаживают кривые пляжи и полуострова, но и во многих алюминиевых или асфальтируемых деталях: будь то национальный парк или скромная дорога через рисовое поле, каждый путь должен быть проложен, выровнен бетонными поребриками и огражден с высокими хромовыми перилами. Чтобы дать некоторый пример бесплодия нового японского пейзажа, вот, картина: рядом с моим домом в Камеока была тропинка рядом с водоемом, который когда-то был рвом местного замка, а с другой стороны был небольшой парк, который несколько лет назад был прохладным зеленым местом отдыха, где люди сидели на лужайке, а мальчики играли в футбол. Трава и тень были безнадежно "грязны", поэтому, город недавно сделал новый парк на его месте, забетонировав траву и срубив деревья. Теперь лишь некоторые люди задерживаются в пустом пространстве каменной кладки парка, обрамленной опрятными границами кирпича и камня. В середине одно официальное вишневое дерево с гранитным памятником, спереди на выгравированной табличке можно прочитать: «Цветы и Растительность».

Традиционная культура Японии возникла из общности с природой, а не из стерильных индустриальных поверхностей, которые определяют современную японскую жизнь. Это абсолютный контраст, но он реален. Разрыв между традиционным имиджем Японии и современной действительностью расколол национальную современную культуру. Художники должны сделать твердый выбор: попытаться обновить исчезнувший мир бамбука, покрытых соломой зданий и храмов (но в культурном контексте, в котором рулит бесплодие, все эти вещи стали не важными) или пойти вперед со временем, признавая мертвые плоские индустриальные поверхности. Отключившись от последних тенденций Азии и Запада, проектировщикам трудно подхватить идею естественных материалов, успешно используемых в современном мире или современных дизайнов, которые успешно сочетаются с естественным контекстом. Этот нерешенный культурный конфликт - секретный подтекст в искусстве и архитектуре сегодняшней Японии.

Конечно, не только японцы считают плоские стерильные поверхности привлекательными и «кирей». Иностранные наблюдатели также обольщены четкими границами, острыми углами, опрятными перилами и полированными конструкциями, которые определяют новый японский пейзаж, потому что, сознательно или подсознательно, большинство из нас видит такие вещи как воплощение самой сущности модернизма. Короче говоря, иностранцы очень часто влюбляются в кирей даже больше, чем японцы; с одной стороны они не имеют понятия таинственной красоте старых джунглей, рисовых полей, древесины и нетронутого камня. Отполируйте с помощью индустрии все перечисленное с подробным вниманием к каждому цементному блоку и металлическому узлу: это выглядит "современным"; следовательно, Япония в высшей степени современна.

В этом отношении, как во многих других, Япония бросает вызов идее того, из чего собственно состоит модернизм. Кирей в Японии, является случаем индустриальных методов, которые ведут к противоположности. И противоположности столь разрушительной для природы и городов, что переворачивает самое понятие модернизма с ног на голову. Неспособность позволить чему-либо натуральному жить, потребность стерилизовать и сгладить передовыми технологиями всё, чтобы было удобно, поскольку Япония часто изображается, как общество, испытывающее глубокие трудности с удобством.

Культурный кризис легче было бы решить, если бы это был просто вопрос японской традиции против Западной технологии. Но ситуация более сложна - ситуация хроническая и серьезная - факт, что корни проблемы лежат непосредственно в традиции. Люди, которые восхищаются традиционными японскими искусствами, представляют себе по большей части "любовь к природе", которая вдохновляет сады песка, бонсаи, икебану, и т.д, но они часто не в состоянии понять, что традиционный японский подход – это как раз противоположность либерального отношения к природе. Эти искусства были под сильным влиянием военной касты, которая управляла Японией в течение многих столетий, и они требуют полного контроля по каждой ветви и веточке.

Действительно, полный контроль - отец некоторых из самых больших культурных чудес и высокого качества на конвейере - одна из образцовых черт Японии. Для небрежности, которая считается само собой разумеющейся на Западе, нет никакого места в Японии. Но такая черта как полный контроль - обоюдоострый меч, поскольку имеет жестокий и смертельный исход, если в союзе с силой современных технологий доберется до окружающей среды.

Авторы, пишущие о Японии обычно оплакивают контраст между национальным современным уродством и его традиционной красотой. Обсуждение сосредотачивается на конфликте между современностью и традиционными ценностями, но не это основное бедствие двадцатого века в Японии: проблема не состоит в том, что традиционные ценности умерли, а в том, что они видоизменились. Неподходящие к современности, традиционные ценности становятся монстрами Франкенштейна, получая ужасающие новые жизни. Как Дональд Ричи, декан японолог в Токио, сказал: «Какая разница, мучить бонсай или мучить пейзаж?»

В 1995 граждане Камакуры проснулись однажды и узнали, что муниципалитет срубил больше ста знаменитых вишневых деревьев города – официальных символов Камакуры – чтобы построить бетонный забор для поддержки склона. Причина? Некоторые жители жаловались на обломки скал, катящиеся по наклонам, и чиновники приговорили холм, который был на территории храма как «опасность землетрясения». В современной Японии достаточно удивительно маленькой угрозы от природы, чтобы вызвать реакцию «убить москита кувалдой!». Каждое ведро песка, которое мог бы смыть тайфун, каждый камень, который мог бы упасть со скалы, является угрозой, и правительство должно использовать много бетона.

Спокойно, почти незримо, сильная идеология росла в течение прошлых пятидесяти лет, чтобы поддержать идею, что необходим полный контроль по каждому дюйму склона и побережья. Эта идеология держится, природа - особый враг Японии, природа исключительно резка здесь, и японцы страдают больше от естественных бедствий, чем это происходит у других людей. Можно испытать нюанс этого отношения в следующей вырезке из публикации Речного Бюро Министерства Строительства:

«Землетрясения, вулканы, наводнения, и засуха периодически наносят ущерб Японии. Столько, сколько помнит японская история, это была история борьбы против естественных факторов... Хоть Япония и известна своими землетрясениями, однако возможны проблемы, связанные с водой, которые будут истинной отравой японской жизни. На японских островах сезоны акцентированы бедствиями, бедствиями, которые требуют от людей бдительности и предосторожности, чтобы гарантировать выживание, вода - это постоянная проблема».

Идея в том, что национальная тысячелетняя история - это «борьба с естественными факторами», а традиция - то, что основная работа правительства – это «чисан чисуи», «контроль за реками и горами». В литературе встречаются описания ущерба, нанесенного естественными и искусственными бедствиями, типичные записи о десятиметровой Хижине Камо но Чомей (1153-1216), классика японской философской литературы. В своих записях Камо но Чомей связывает печальную серию бедствий от огня, войн и вихрей с голодом и землетрясениями. Его мысль в том, что жизнь является непостоянной, что «мир в целом - это незыблемое место, чтобы жить в нем, а мы и наше жилище - сомнительные и временные вещи».

Исторический факт, что Япония пострадала гораздо меньше от войн, голода, и наводнений чем, например, Китай, где эти бедствия привели к потере миллионов жизней и разрушению большой части наследия Китая. В Японии осталось намного больше древних деревянных зданий и художественных работ на бумаге и шелке, чем в Китае, несмотря на больший размер территории Китая. Италия, аналогично, пережила вулканы и землетрясения, намного более серьезные, чем испытывала когда-либо Япония, при этом "непостоянство" - не главная тема итальянской или китайской литературы. То, что это так доминирует над японской мыслью, может иметь некоторое отношение к древнему желанию Ва, "мира" или "статики". Любое внезапное изменение, в политике или погоде, является оскорблением Ва. Следовательно, неуверенность и страх перед "непостоянными вещами".

Один из постоянных мифов о Японии, проводимой многими японцами и легкомысленно принятый Западными наблюдателями - то, что в Золотом Веке прежде, чем прибыл Коммодор Перри, японцы жили невинно в гармонии с природой, и только с прибытием Западных жителей они научились нападать на окружающую среду и подчинять ее. Романтик во всех нас хотел бы верить этому. «Только когда Япония модернизировалась (и поэтому сориентировалась на Запад), она выучилась стремлению завоевывать природу», - пишет Патрик Смит о Японии, - «реинтерпретация». Согласно Смиту, Япония сожалеет о том, что она «взяла с Запада ее чрезмерный корпоратизм и материализм, враждебность к природе, которая сместила древнюю близость к природе».

Это миф. Теперь действительность. Где «враждебность к природе», которая является, предположительно, врожденной особенностью Запада? Очевидно, современные технологии привели к разрушению окружающей среды на всей Земле. Но на Западе это разрушение было умеренным в местных сообществах, где люди боролись, чтобы сохранить их деревни, здания, и области. Ничто из того, что происходит в Японии, не произошло в Европе или Соединенных Штатах. В Англии, Франции, Италии и даже индустриальной Германии сохранены тысячи областей, живописных соломенных деревень, не ставивших заслоны рек и долгие квадратные мили небетонированного побережья, за которыми с любовью ухаживают. Европа и Соединенные Штаты, а не Япония, находятся в центре деятельности движения за охрану окружающей среды; взять хотя бы случаи – от вырубки дождевого леса в Малайзии и Индонезии до отлова дрейфующей рыбы – Япония борется с этими движениями каждым политическим и экономическим инструментом, который есть у нее в распоряжении. Где же тут Запад, который учит Японию разрушать свой пейзаж? Начиная с Лафкадио Еарна в начале 1900-ых, Дональда Ричи (Внутреннее Японское море) в 1970-ых и Алана Бута пропавшего в 1980-ых, западные наблюдатели оплакивали то, что они характеризовали как разрушение естественного наследия Японии. И уж конечно, они не убеждали Японию к дальнейшему разрушению.

Ключ к недоразумению находится в контрольной фразе: "модернизированная и поэтому Ориентированная на Запад». Если и есть один существенный вклад, это то, что сделали так называемые авторы - ревизионисты Японии прошлых пятнадцати лет, а конкретно - их признания, что Япония является современной, но определенно не Западной. Ее финансовый мир, ее общество и ее промышленность функционируют на удивительно эластичных принципах с набором догм из японской истории.

Когда Япония открылась для мира в 1868, лозунг периода модернизации был таков: «Японский дух, Западная технология», и Япония никогда не отклонялась от этого основного подхода. То, что ей удалось стать современной, не теряя специфику национальной культуры, является достижением, которым можно гордиться, и писатели Японии рассматривают это как большой успех. С другой стороны японский дух не всегда хорошо приспосабливался к Западным технологиям, и иногда их соединение было чрезвычайно разрушительным. Дух японского милитаризма привел к бедствию Второй мировой войны, и японский дух полного контроля принудил сегодня Японию разорять свою среду. Западные технологии были только средствами: японский дух был мотивом.

Импульс подчинить естественные силы природы возникает в каждом традиционном обществе от египтян и постройки Пирамид до китайцам и строительства Великой Стены. Китайские легенды учат, что Ю, один из первых мифических императоров в 3000 до н.э., получил право управлять, потому что он приручил Великий Потоп. У Японии также есть долгая история реструктурирования пейзажа. Это началось в восьмом столетии, когда столицы Нары и Киото распространились на площади в десятки квадратных километров на месте, которое когда- то было полудикой равниной. Другой поток гражданского строительства имел место в конце периода Муромачи, в конце шестнадцатого столетия, когда военачальники мобилизовали сотни тысяч рабочих через рабский труд, чтобы вырыть рвы и построить гигантские замки, обломки стен которых иногда еще встречаются сегодня. Хидеёши, один из генералов, которые объединили Японию, изменил курс реки Камо в Киото, перемещая его на восток. Во время периода Эдо (1600-1868), города так много закапывали мусор в своих гаванях, что приемная часть портов, таких как Хиросима, Осака, и Токио, почти утроились. Историки говорят о закапывании мусора в качестве примера технологии, в которой у Японии был большой опыт еще до того, как прибыл Перри.

С появлением современных технологий каждое общество делало ошибки. Соединенные Штаты, например, предприняли огромные программы гражданского строительства, такие как Плотина Гувера и Долина Теннесси. Предназначенные для обеспечения насущной необходимости в гидроэнергии и электроэнергии, некоторые из этих программ совершенно не были выгодны, хотя предполагалось, что будут. Однако, после определенного момента, американцы пересмотрели эти проекты. В других восточноазиатских странах замедлилось разрушение окружающей среды, когда это перестало быть выгодным. Но не в Японии. Заманчиво обвинить в этом злое Западное влияние, но это не объясняет необузданного и возрастающего аппетита Японии на его реки, горы, и побережья, который является противоречием с чем-либо, найденного на Западе.

В этом Япония дает нам урок культурной проблемы каждого современного государства. Стремление подняться выше, у которого есть опасные последствия для современной жизни, вытесняло культурные отношения. Другой показательный пример - «пограничный менталитет», который все еще заставляет многих американцев лелеять право обладать огнестрельным оружием. Право служить в армии, обозначенное во Второй Поправке, имело смысл для плохо защищенных сообществ, но в современной Америке это приводит к резне тысяч людей каждый год. Никакая другая передовая страна не терпела бы этого. Все же американцы до сих пор считают невозможным узаконить контроль над оружием. Таким же образом мы можем видеть, что Япония вряд ли заново продумает свою экологическую политику по самой причине, что канализирование небольших рек в бетонные желоба является не чем-то изученным с Запада, а собственной счастливой традицией. Так и с другими упрямыми культурными проблемами. Изменения произойдут лишь тогда, когда достаточно много людей узнают о них и потребуют их решения. К сожалению, как мы видим, изменение – тот самый процесс, который любой ценой стараются предотвратить сложные системы Японии.

Во время Камо но Чомей изменения, вызванные природой, казалось, были неотвратимыми актами судьбы. Не было просто никакой альтернативы, кроме как подчиняться непостоянству. С помощью современных технологий, однако, показалось возможным прогнать непостоянство раз и навсегда, таким образом, понятие непостоянства видоизменилось в неустанную войну с природой. Самооправдывающее мнение, что Япония, злобно наказанная элементами природы, это «твердое место, чтобы жить в ней», в репортажах СМИ и в школьных учебных планах, служит официальной причиной того, что Япония не может позволить себе роскошь оставить в покое природу.

Передовая статья 1996 года в главной ежедневной газете «Mainichi Shimbun» говорит: «Эта страна - архипелаг бедствий, склонная к землетрясениям, тайфунам, проливным дождям, наводнениям, распутице, оползням и, время от времени, к извержениям вулканов. Есть 70 000 зон, склонных к распутице, 10 000 к оползням и 80 000 опасных склонов, согласно данным, собранным Строительным Министерством». В числах, указанных в конце передовой статьи, читатель может испытать истинный лавкрафтизм - «острые ощущения ужаса»: эти официальные данные говорят нам, что Министерство Строительства уже ассигновало десятки тысяч дополнительных мест, которые будут покрыты бетоном в ближайшем будущем.

По всей Японии каждый человек сталкивается с пропагандой о том, что реки являются врагами. Типично для жанра - ряд рекламных объявлений, написанных под маской статей, названных «Мужчины, которые боролись против рек», который выходил каждый месяц с 1998 до 1999 во влиятельном журнале «Shincho». Каждая статья показывала старинные карты и картины или фотографии надгробных плит известных лиц в истории, таких как воин шестнадцатого столетия Тэкеда Шинджен, который подчинил опасную реку. Смысл статьи в том, что борьба против рек является традиционной и благородной.

Агентства с такими именами как «Речной Экологический управленческий Фонд», деньги которого прибывают из строительной промышленности и чьи сотрудники – бывшие сотрудники «Речного Бюро», успешно предоставляют свои имена этим объявлениям. На Западе мы настолько привыкли видеть и слышать «экономия земли», читая откровения в журналах и по телевидению, что нам трудно представить, чтобы СМИ в Японии преследовали другую идею, но это действительно так. Вот пример того, что японская общественность читает каждый день в популярных журналах и газетах: длинный ряд статей о реках, напечатанный в журнале Shukan Shincho, назвали, «Говоря о Реках Японии». 9 сентября 1999 статья показывает цветное изображение награжденного призом автора Митсуоки Акэши, стоящего гордо на каменной набережной Реки Ширакава в Кюсю. В первых немногих абзацах Митсуока вспоминает о его детстве, о плавании в реке; тогда статья добирается до смысла:

«В 1953, река Ширакава показала удивительную власть природы и невложенный в ножны меч. Это было 26 июня 1953. То стихийное бедствие известно как «Речное Бедствие 26 июня». В то время наш дом стоял около Станции Татсутагучи около берега реки. Приблизительно в восемь часов вечера прогремел гром. Стальной мост был смыт. Мы помчались к станционным платформам, но уровень воды продолжал повышаться, таким образом, мы нашли убежище только позади холма Татсуяма. Я мог слышать людей в зданиях вдоль берега реки, кричащих «На помощь!», и я видел, как на моих глазах смыло один дом, а затем другой. Но мы ничего не могли сделать.

Митсуока заключил: «У меня река Ширакава вызывает сильную ностальгию, я помню сверкающую поверхность воды, когда еще был маленьким мальчиком. В то же самое время, это была ужасающая сущность, которая могла стереть наши мирные жизни в течение одной ночи. Относительно Ширакава я испытываю сложные смешанные эмоции, которые включают и любовь, и ненависть». Это сообщение еще раз напомнило общественности, что у Японии нет никакого выбора, кроме как ненавидеть свои реки, что они опасны и должны быть окружены бетоном, иначе они вынут из ножен свои воинственные мечи. Подобные предупреждения разрушительной власти природы, выпущенные уважаемыми интеллектуалами, наводняют СМИ.

Кампании СМИ связаны с японским законом инерции, поскольку это относится к бюрократической политике. Закон Ньютона - то, что объект продолжит перемещаться в том же самом направлении с постоянной скоростью, если на него не будет действовать внешняя сила. В Японии у этого Закона есть специальное и опасное завихрение, которое утверждает, что если нет никакого вмешательства, объект (или политика) ускорится. Бывший премьер-министр Сингапура Ли Кванию однажды прокомментировал:

«Один откровенный парень сказал мне, «Я не доверяю нам, японцам. Мы впадаем в крайности. Всё начинается с малого и не заканчивается, пока не дойдет до конца». Я думаю, что это находится в их культуре. Независимо от того, что они делают, они выполняют это превосходно, делают ли мечи самурая или компьютерные микросхемы. Они зациклены на этом: улучшение, улучшение, улучшение. В любом усилии они намереваются быть № 1. Если они вернутся к вооруженным силам, то они будут намереваться быть № 1 по боевому духу. Каким-то образом они внедрили перфекционизм в систему и в умы».

Полное посвящение себя делу ведет за собой самоотверженных рабочих Японии и лежит в основе контроля качества, который является признаком японского производства. Но тенденция доводить вещи до крайностей означает, что люди и организации могут легко быть вовлечены в намерения "улучшать" вещи, которые не нуждаются в улучшении. Недавно, возвращаясь домой из Долины Ийа, я проезжал небольшой горный поток, не больше, чем один метр шириной, который власти нарядили в бетонный чехол, опускающийся по гладкой горе. Его берега были вымощены на пятьдесят метров с каждой стороны. Можно было видеть "предохранительный" менталитет Речного Бюро Министерства Строительства в работе: если десять метров защиты предотвратят оползень в течение ста лет, почему бы не замостить пятьдесят метров, чтобы удостовериться, что не будет никакого оползня в течение тысячи лет?

Взята идеология «Архипелага Бедствий» и выдана замуж за «Полное Посвящение». Подслащена приданым в форме богатых доходов политическим деятелям и бюрократам. Прославлена оплаченной правительством пропагандой, воспета похвалами дамбам и дорожным строительствам. Результат - нападение на пейзаж, которое находится на грани мании; неостанавливаемый экстремизм в работе, которая напоминает о военном наращивании Японии перед Второй мировой войной. Природа, которая "наносит ущерб" Японии, является врагом, в особенности с реками, определенными как «истинная отрава японской жизни», и все силы современного государства мобилизованы сосредоточиться на том, чтобы уничтожать угрозы природы.

В ближайшем столетии под давлением населения, эрозии и изменений климата, страны будут принимать глобальные решения относительно надлежащего способа для людей жить в своей среде. Две противостоящих школы мнений и технологий будут влиять на эти решения: группа естественного сохранения (которая борется, чтобы сохранить окружающую среду любой ценой); и группа «прокладывать-и-строить», представленная в ее самых далеко идущих планах постройки массивных систем дамбы на Янцзы или Реке Меконга, которые стремятся доминировать над природой большими искусственными структурами.

На Западе большинство правительств пытается изменить средний курс защиты окружающей среды, давая ему высокий приоритет. Они постановляют удалить опоры береговых линий и финансируют обширные проекты, чтобы уничтожить уже сделанные ошибки. Во Флориде, например, есть теперь многомиллиардная программа, чтобы удалить некоторые из каналов дренажа в Эверглейдс и вернуть их в естественные условия. «Если у кого-то есть дамба, ее надлежит разобрать», - сказал госсекретарь США Брюс Бэббитт своим друзьям, - «я буду там». Но Министр Строительства Японии совершенно определенно не будет там. Он занят, планируя следующую систему дамбы - монстра Японии, подобную той, в Нагара, на сей раз на реке Шикокус Йошино, другой мегапроект, разработанный, чтобы защитить от наводнения, которое бывает раз в несколько столетий. Большинство зарегистрированных избирателей в области подписало ходатайство, просящее, чтобы проект был помещенн в референдум, но это осталось незамечено. Демократия Японии столь слаба перед лицом бюрократического аппарата, что в двадцати пяти из тридцати трех таких случаев, между 1995 и 1998, законодательные органы отказались провести референдумы.

Таким образом, Япония установила свое положение в спектре «прокладывать-и-строить». На повестке дня не стоит исправление старых ошибок; импульс в пределах Японии увеличивается, вместо уменьшения, человечество воздействует на горы и моря. Как раз когда Япония уходит глубже и глубже на спад в течение 1990-ых, продолжается обеспечение все большего финансирования работ гражданского строительства, чем когда-либо прежде. В 1994 цементное производство в Японии насчитывало 91.6 миллиона тонн, по сравнению с 77.9 миллионами тонн в Соединенных Штатах. Это означает, что Япония цементирует приблизительно в тридцать раз больше квадратных футов, чем Соединенные Штаты.

В 1998 году, траты на общественные работы дошли до ¥16,6 триллионов (приблизительно $136 миллиардов по обменным курсам 1999 года), которые затмили стоимость строительства Панамского канала и далеко превзошли бюджет американской космонавтики. Это означало почти бесчисленное количество бетонных и металлических структур, огораживающих реки, горы, заболоченные места и береговую линию. И это только за один "бедный" год, когда Япония была на спаде. Можно только вообразить, как могут повыситься размеры расходов до того, пока экономика снова начнет расти.

Тем временем, через Заграничную Помощь развивающимся странам (ODA), Япония спонсирует постройку дамб и речные работы в азиатских странах, таких как Индонезия и Лаос, где оказавшиеся без финансовой поддержки правительства приветствуют щедрость ODA, независимо от потребности. Через ODA-финансируемые проекты японские строительные фирмы получают прибыль непосредственно за границей за счет ODA в течение времени экономического спада в своей стране. Игараши Такайоши, преподаватель политики в университете Hosei и автор книги по строительной политике Японии, прокомментировал: «Они экспортируют те проблемы, которые Япония имеет дома, в остальную часть мира».

На международных форумах японские участники должны обычно присутствовать, говоря теплые слова в пользу защиты окружающей среды. И в то время как эти люди часто являются искренними – даже трагически искренними – их речи и бумаги должны склонить нас к пути, по которому следует Япония как страна. Проекты, такие как разрушение заболоченных мест в Исахайя, каптаж речных систем в Нагара, уничтожение лесных дорог и укрепление побережья, не являются крайностями. Они лежат в основе современной японской культуры. Бюрократы, образованные в лучших университетах, планируют, консультируясь с наиболее уважаемыми преподавателями; самые прекрасные инженеры и пейзажные художники придумывают; главные архитекторы проектируют далеко идущие схемы гражданского строительства будущего; промышленные компании строят их; ведущие политические деятели получают прибыль от них; журналы публикуют объявления на своих страницах в их поддержку; а гражданские лидеры по всей стране просят еще больше. Строительство этих работ и памятников потребляет умственную энергию элиты Японии.

Это означает, что деньги Японии, технологии, политическое влияние, так же как творческие силы его проектировщиков, академиков, и гражданских планировщиков, будут направлены в пользу «прокладывать-и-строить» в крупных масштабах в течение следующих нескольких десятилетий. Ученые и учреждения, стремящиеся предсказать путь, которым идет мир, пропустили одну простую правду: вторая по величине экономика в мире – самое продвинутое государство Азии – твердо встало на этот путь.

Можно уже видеть последствия на интеллектуальной жизни Японии. В то время как экспертиза в технологиях защиты заболоченных мест, лесов, и побережий томится на примитивном уровне, вопрос освоения земли в большей степени влияет на руководство исследования и в гуманитарных науках и в разработке. Дизайн стабилизирующего землю материала стал собственной специальностью. Прошли те дни, когда Строительное Министерство просто вылило влажный бетон на склоны. Сегодняшние земляные работы используют бетон в бесчисленных изобретательных формах: плиты, плитки, бруски, кирпичи, трубы, шипы, блоки, квадратные и крестовидные опоры, решетки, шестиугольники, змеящиеся стены, покрытые сверху железными заборами, и проводными сетями. Проекты с особенно роскошным призывом бюджетов к бетону смоделировали в форме естественных валунов.

Ваяние земли стало также горячей темой в современном искусстве. Фотограф Сибата Тосио создал себе международную репутацию своими изображениями, которые запечатлели композицию цементных структур, установленных по недавно сформированным горам Японии и побережьям. Сибата задокументировал визуальные результаты этого бедствия, и его работа очень нелепа. Все же иностранные критики, которые верят, что это является «японской эстетикой» и по-прежнему неосведомленные о продолжающихся бедствиях на земле, были не в состоянии понять этой нелепости. Искусствовед Маргарет Лоук восторгалась: «Японцы, кажется, вносят подход графического дизайна ко всему, что они затрагивают – общественные работы для них всего лишь шанс внедрить их изящный смысл визуального порядка в природу». Япония действительно накладывает свой изящный смысл визуального порядка на природу в почти невообразимом масштабе.

В далеком будущем Строительного государства ситуация достигнет крайности, поскольку после поколений наложения бетона без цели, бетон сам станет целью. Речное Бюро гордится своей бетонной технологией, количеством бетона, который производит и скоростью, с которой это делается. «В случае Дамбы Миягасе», говорит одна из его хвастливых публикаций, «100 000 м. были забетонированы за месяц. В то время как это третья запись в истории строительства дамбы, другие рекорды были установлены за семидневные рабочие недели. Таким образом, это - лучшая запись для пятидневной рабочей недели». Время от времени восхищение бетоном достигает ирреальных высот. В июне 1996 «Shimizu Corporation», одна из пяти крупнейших строительных компаний Японии, показала планы относительно лунного отеля – с акцентом на новые методы, которые оно разработало для того, чтобы сделать цемент на луне. «Это не будет легко, но это возможно», сказал генеральный директор Космического Подразделения компании. «Не будет дешево произвести небольшие количества бетона на луне, но если мы сделаем большое количество бетона, то это будет очень дешево».

У Министерства Строительства, как у многих фирм и государственных учреждений Японии, есть свой собственный гимн. Лирика этой Песни, неизменной с 1948, повествует об «Асфальте, покрывающем горы и долины... роскошная Утопия».

Япония не будет долго ждать Утопии. По- хозяйски Министерство Строительства покроет все горы и долины страны асфальтом и бетоном. Следующей стадией будет потеря естественных пейзажей Юго-Восточной Азии и Китая, которые уже намечены для строительства многочисленных дамб и дорог, оплаченных деньгами ODA.

А затем – и это потребует еще многих пятидневных рабочих недель – луна!

2. Окружающая среда

Кедровые плантации и Оранжевый ил

Движущийся палец пишет

Ни Ваше благочестие, ни Ваше остроумие

Не повернут вспять строку, дописанную до середины

Ни ваши слезы не смоют этих слов.

Омар Хайям, Рубайи

(очень прошу прощения

за столь нехудожественный и дословный

перевод этого четверостишья!)

Из строительного безумства, описанного в предыдущей главе, мы можем увидеть, что экономические трудности Японии связаны с глубокой культурной проблемой. Бесплодие нового ландшафта Японии от того, что делает с ним страна, обозначает истинный кризис духа. Что заставило эту страну вонзить в свою собственную землю зубы и когти? Другой причиной, кроме как "модернизацией" этого не объяснить.

В поиске корней сегодняшнего кризиса мы должны остановить взгляд на том, что произошло в девятнадцатом веке, когда Япония впервые столкнулась с Западом. Япония проснулась от столетий изоляции, чтобы счесть себя бедной и слабой страной в мире, где многие древние королевства быстро «проглатывались» европейскими колониальными державами. Шокированные, в сомнительном национальном положении, новые правители Японии намеревались создавать экономику и армию по разрушительной программе: сначала сопротивляться Западным державам и позже бросить им вызов для господства над ними. Для начала это значило сделать объем промышленного производства высшим приоритетом, которому почти все остальное должно было быть принесено в жертву.

Поражение Японии во Второй мировой войне имело эффект усиления акцента на производство, поскольку в национальную память врезалось желание построить власть так, чтобы Япония никогда бы не могла снова быть побежденной. В этом процессе пострадало всё: окружающая среда, качество жизни, правовая система, финансовая система, традиционная культура. Это было частью политики «бедные люди, сильное государство», давшей экономике Японии огромную конкурентоспособную силу. Однако, жертвуя всем ради достижения когда-то в будущем высокого ВВП, родилась политика, которая разными методами вредила горам, рекам и морям страны. Одна из таких политик - спонсируемая государством вырубка родного подлеска и посадка коммерческого кедра; другая, которая имела еще более серьезные эффекты - закрывание глаз на индустриальное загрязнение.

Иностранные аналитики были в восторге от населения, обученного повиноваться бюрократии и крупным индустриальным корпорациям Японии. Но это также означает, что у страны нет никаких тормозов. Однажды запущенный, двигатель политики начинает вращаться, он продвигается вперед как неостанавливаемый танк. Можно сказать, что причина этой «неспособности остановиться» находится в корне бедствий от Второй мировой войны и от разрушений окружающей среды послевоенной Японии.

Вскоре после войны Служба Лесоводства Японии ввела программу очистить склоны гор и засадить их кедром. Цель состояла в том, чтобы заменить родной лес широколистного табака чем-то более выгодным, что будет служить индустриальному росту Японии. Десятки миллиардов долларов текли в этот продолжительный проект, в итоге к 1997 Япония заменила 43 процента всей своей лесистой местности монокультурой хвойных деревьев, главным образом «sugi» или японским кедром.

Таким образом, сельский пейзаж Японии был полностью преобразован. Сегодня по всей стране высокие стены кедра, высаженного ровными рядами, внедряются в то, что остается от яркой перистой зелени родного подлеска. Почти невозможно найти первозданное место пейзажа, который в течение многих тысячелетий был сущностью традиционного японского искусства и литературы: сочетание клена, вишневых деревьев, осенних трав, бамбука и сосен.

Кроме эстетического и культурного вреда, монокультура кедра опустошила дикую природу, поскольку плотные ряды кедров вытесняют лес и разрушают среду обитания для птиц, оленей, кроликов, барсуков и других животных. Любой, кто путешествовал пешком через эти плантации кедра, знает, насколько они смертельно тихие, лишенные трав, кустарников и буйной джунглейской листвы, которые характеризуют родной лес Японии. Лишенные травяного покрова, склоны больше не держат дождевую воду, и горные потоки пересыхают. В Долине Ийа засуха затронула реки в моей деревне настолько сильно, что многие из них остаются сухими в течение многих месяцев. Сельские жители называют это «кедровой засухой». Эрозия от плантаций кедра приводит к оползням и к заиливанию рек, делая эти склоны и реки объектами для фатальной области Министерства строительства.

Это не все. Аллергия на пыльцу кедра - болезнь, почти неизвестная несколько десятилетий назад, сейчас затрагивает 10 процентов всех японцев. Доктор Саито Иосо, специалист по аллергии в Токийском Медицинском университете, заметил, что пока нет никакого метода лечения для устранения аллергии на пыльцу, поэтому он рекомендует носить защитные средства, такие как маски и очки. И действительно, маски и очки – это то, что Вы видите на улицах весной в Токио. Только некоторые из владельцев масок пытаются избежать заболевания или распространить простуду, но сотни тысяч остальных пытаются защитить себя от искусственной чумы кедровой пыльцы.

Последние штрихи к этой картине - дороги, которые Служба Лесоводства строит, чтобы обеспечить пределы легкой досягаемости транспортных средств, чтобы возить древесину с плантаций кедра. Агентство потратило миллиарды долларов на дороги лесоводства в каждой отдаленной дикой местности, включая национальные парки - и они тоже пострадали ради того, чтобы освободить склоны для кедра. Это нужно видеть, чтобы в это поверить. В Префектуре Ямагаты, поддержанная правительством, Строительная корпорация Лесоводства в 1969 году выдвинула план постройки 2 100 километров дорог в горах стоимостью ¥90 миллиардов. Жители и группы защитников окружающей среды выступили против проекта, и технические проблемы заполонили его на многие десятилетий. «Если бы в нашем распоряжении были такие деньги»,- говорит мэр Нагаи, города в Ямагате,- «мы сделали бы что-то еще – но если национальное правительство настаивает [на строительстве дорог лесоводства], мы счастливы сотрудничать». Жирное правительство субсидирует продолжение программы.

Все это для промышленности, которая вносит меньше 1 процента в ВВП! Для экономики восстановление лесных массивов было полным провалом. Долг Службы Лесоводства составляет приблизительно ¥3,5 триллиона, как результат десятилетий его субсидий, чтобы поддержать восстановление лесных массивов и построить дороги. Цены на древесину уменьшились в течение многих лет, а зависимость Японии от иностранного леса теперь 80 процентов (при 26 процентах три десятилетия назад). Давно, в 1940-ых, когда политика восстановления лесных массивов была приведена в движение, планировщики ожидали, что горные жители будут прореживать и заготавливать кедровые деревья, но сегодня никто не хочет делать изнурительную работу, требующую рубить древесину на склонах Японии. Деревни истреблены, и Служба Лесоводства уменьшила свою рабочую силу от пика 89 000 человек в 1964 году до всего лишь 7 000 к марту 2001 года. Недавний обзор резюмировал, что немногие японские горные деревни, не пострадавишие от истребления, где сельские жители могут зарабатывать на жизнь от сбора урожая шитаки, диких трав, древесного угля и охоты на диких зверей родного лиственного леса, имеют низкий процент плантаций кедра.

Можно было бы ожидать, что это заставит Службы Лесоводства серьезно задуматься. Это то, что произошло в Китае после подобной программы восстановления лесных массивов: в 1996 году Министерство Лесоводства Китая сделало резкий разворот, прося, чтобы Государственный совет пересмотрел заготовку леса и обработку древесины, чтобы сделать сохранность наследия «более важным, чем производство». Но в Японии программа продолжается. Сегодня вырубкадевственного леса и посадка кедра продолжаются в усиленном темпе. Служба Лесоводства обещала вывести новый кедр с «низким уровнем пыльцы», хотя даже с таким новшеством это потребует десятилетий, возможно даже столетий, прежде, чем уровень пыльцы начнет понижаться. И на месте человеческой рабочей силы, правительство видит мамонта «машину вырубки леса», который валит, рубит и буксирует. Восемьсот таких уже в работе.

То, что ожидает будущее - это механизированные горы – с гигантскими машинами, идущими по землю через бетонные полосы лесных дорог, которые были выдолблены сквозь склоны. Это - сцена из кино «Война миров». Социальный критик Иноз Наоки комментирует: «Мы ушли в другое измерение целиком. Едва ли имеет значение, что говорят люди: пока существующая система остается неизменной, леса исчезнут, как ряды колосьев, скошенные бульдозерами». Шитеи Тсунахид, эксперт по лесоводству и прежний президент Префектурного университета Киото, добавляет: «Политика восстановления лесных массивов была провалом. В течение многих лет высокого роста экономики Службу Лесоводства втянули в атмосферу быстрого роста и сосредоточились только на коммерческих проблемах... Они полностью проигнорировали факт, что лес имеет значение помимо бизнеса. Дерево существует не только для экономической выгоды». Увы, профессор Шитеи указал на самую большую трудность современного культурного недуга Японии: не только леса, но и все было принесено в жертву экономической выгоде.

История отравления Японией ее среды не нова. Она обращается к двум известным случаям болезни Минимата и Итай-итай (бери-бери) в 1950-ых и 1960-ых. Болезнь Минимата берет свое имя от залива около Кумамото на острове Кюсю, где больше тысячи человек умерло от рыбы, зараженной ртутью, сброшенной в залив корпорацией Chisso. Итай-итай, что означает «больно-больно» было костным заболеванием, которое заработали фермеры, съевшие рис с поля в Префектуре Тоямы, загрязненный кадмием. Скопление кадмия делало кости настолько хрупкими, что они распадались внутри тела, вызывая мучительную боль.

Промышленность и правительство сотрудничали в течение сорока лет, чтобы скрыть факт заболевания и препятствовать тому, чтобы была заплачена компенсация его жертвам. В начале скандала Минимата компания Chissoнанимала гангстеров, чтобы угрожать жертвам, подающим прошения; бандиты ослепили Юджина Смита, новаторского фотографа, который зарегистрировал на фотографиях муки и скрюченные конечности страдальцев Минимата. Докторам, занимающимся расследованиями в университете Кумамото, замораживали финансирование исследований. Уже в 1993 году, Министерство просвещения приказало издателям учебников удалить названия компаний, ответственных за Минимата, Итай-итай и другие индустриальные отравления, даже при том, что они были частью публичного акта.

Несмотря на преследование, группам жертв удалось подать их первый иск для компенсации в 1967 году, но поскольку все зависело от судов, то победило правительство. Как было красноречиво сказано Карелом ван Волференом, у Японии нет независимой судебной власти. Секретариат Верховного Суда держит судей строго в рамках, и они не осмеливаются выносить обвинительные приговоры правительству; у полиции есть широкие полномочия заключать в тюрьму без доказательств и добывать признания методами, находящимися на грани пытки. Невероятные 95 процентов судебных процессов против государственного аппарата завершились не в пользу истцов.

Основной инструмент правительства - задержки. Судебные дела в Японии, особенно против правительства, занимают десятилетия, чтобы их рассмотреть. Гражданин, предъявляющий иск правительству или большой промышленности, получает превосходную возможность умереть прежде, чем его случай дойдет до приговора. Точно так произошло в Минимата. В июле 1994 года Окружной суд Осаки, наконец, передал решение по иску, поданному в 1982 году пятьюдесятью девятью истцами. К тому времени шестнадцать из них уже умерли. Приговор был таков: суд не увидел небрежности ни со стороны национального правительства ни со стороны Префектуры Кумамото в том, что они не помешали Chisso сливать ртуть в залив. Суд завернул иски двенадцати из выживших истцов, потому что по уставу судебное дело закончилось из-за давности. Судья приказал, чтобы Chisso возместил удивительно маленькие убытки ¥3-8 миллионов каждому из оставшихся истцов. Только в 1995 год главная группа страдальцев Минимата, представленная двумя тысячами истцов, получили установленную правительством компенсацию – спустя почти сорок лет после того, как доктора диагностировали первые отравления.

В двух отдельных случаях, в октябре 1994 и декабре 1996 года, суды рассмотрели иски загрязнения воздуха, которым было больше десяти лет, предусмотрев, что убытки должны быть возмещены жителям, но отклоняя требование обязать компании остановить ядовитые выбросы. Другими словами, согласно японскому закону, Вы должны (после того, как пройдут десятилетия) заплатить за загрязнение, которое Вы вызываете, но суды не потребуют, чтобы Вы остановились.

Можно было бы при желании свести то, что произошло в 1950-ых или 1960-ых к поспешности и невежеству недавно развивающейся страны. Но Япония входит уже в новое тысячелетие с тем же самым примитивным регулированием токсических выбросов.

Существует более тысячи опасных веществ, которые контролируются в Соединенных Штатах, производство и обработка которых подпадают под строгие правила, которые требуют компьютерного контроля и свободного доступа ко всем отчетам относительно хранения и использования. В Японии с 1994 года только несколько дюжин веществ подвергались государственному контролю – список, который незначительно изменился с 1968 года – и нет никакой автоматизированной системы, чтобы управлять даже ими. В июле того же года Агентство по охране окружающей среды объявило, что предполагалось создание системы регистрации, подобной американской - но компьютерного контроля и открытого доступа к отчетам не было на повестке дня. Было бы слишком много просить, чтобы компании прекратили сваливать эти материалы. Они были бы просто обязаны сообщать агентству о количестве этих химикатов, от которых они избавляются.

Японские законы не призывают к исследованиям воздействия на окружающую среду городов, а префектуры одобряют индустриальные проекты. Нет никакого закона об оценке воздействия на окружающую среду, и Японии, будучи одной из двадцати восьми членов Организации для Экономического сотрудничества и развития (OECD), такие оценки были предложены восемь раз в течение последней четверти прошлого столетия. В октябре 1995 года американская авиабаза в Ацуги жаловалась Токио о вызывающих рак выбросах соседних фабричных установок для сжигания отходов, только чтобы узнать, что нет никаких норм для снижения риска заболевания раком в Японии. «Трудно иметь дело со случаем, если нет никакого нарушения японского законодательства», сказал чиновник Агентства по охране окружающей среды.

Несмотря на серьезные инциденты, такие как отравление мышьяком сотен фермеров в 1970-ых годах в Префектуре Миядзаки, у правительства также нет никаких норм регулирования выбросов мышьяка. Немного норм о токсических выбросах, которые действительно существуют, были пересмотрены с 1977 году, и у новых норм не было никаких жестких требований. Только в 1990 году они появились.

Япония начала составлять стандарты относительно диоксинов, которые являются одними из самых смертельных ядов на земле. В августе 1997 года, ведомое протестом после открытия отвратительно высоких концентраций диоксина от установок для сжигания отходов, правительство, наконец, одобрило новые нормы для контроля диоксином, добавив его к списку опасных веществ. Однако, чиновники были столь неподготовленными, что первое исследование, сделанное в 1996 году, должно было полагаться на иностранные данные, чтобы судить о токсичности, и новые нормы затрагивали только сталелитейные заводы и крупномасштабные установки для сжигания отходов. Операторы маленьких установок для сжигания огромного количества отходов должны были уменьшать выход диоксина только «в случае крайней необходимости», согласно нормам Агентства по охране окружающей среды. Ситуация в Японии особенно плачевна еще и потому, что, в отличие от других развитых стран, Япония сжигает большую часть своих отходов, вместо того, чтобы захоранивать их. В апреле 1998года исследователи нашли, что земля около установки для сжигания отходов в Носечо, около Осаки, содержала 8 500 пикограммов диоксина на грамм, самую высокую из зарегистрированных концентраций в мире. Только в ноябре 1999 года Япония внесла изменения в свои нормы загрязнения почвы диоксином в соответствии с нормами остальной части развитого мира – но страна все еще далека от проведения их в жизнь.

Почему так долго принимается решение по диоксине? «Чтобы квалифицировать диоксин как токсичное вещество, мы нуждались в большем количестве данных», объяснил менеджер управления загрязнения воздуха на требования Агентства по охране окружающей среды. Все же трудно понять, почему агентство так нуждалось в большем количестве данных, если исследования во всем мире уже четко установили токсичность диоксина. В 1986 году в Калифорнии установили, что нет никакого безопасного порога для выброса диоксина, и государственный закон там требует, чтобы операторы установки для сжигания отходов уменьшили выброс до абсолютного самого низкого возможного уровня, используя лучшие доступные технологии. Настоящая причина для задержки Японии в этом вопросе была проста: проблема диоксина была новой, а бюрократы Японии, как мы видим, безобразно плохо умеют решать новые проблемы. Решение проблемы диоксина не планировалось в пределах Министерства здравоохранения и социального обеспечения, и не было никаких чиновников, получающих прибыль от этого или деловых картелей, стремящихся к этому, а следовательно, министерство не чувствовало безотлагательности, чтобы добиться решения этого вопроса.

Японская традиция сокрытия невыгодных фактов намекает нам на то, что невозможно обнаружить истинную степень токсических выбросов в Японии. 29 марта 1997 года Телевидение Асахи сделало специальный доклад о загрязнении диоксином в городе Токорозава, пригороде Токио. Исследования показали, что уровень диоксина в молоке матерей там был почти в двадцать раз выше уровня, который даже Япония считает безопасным для младенцев. Команда новостей показала видеозапись методов вывоза отходов экспертам в Германии, которые были ошеломлены. Каждый из них прокомментировал, что эти методы "допотопны", но программа пояснила, что они стандартны для Японии. Исследование в Фукуоке показало примерно такие же уровни диоксина, и есть все основания полагать, что ситуация является таковой по всей стране.

Частью исследования было следующее интервью с руководителем секции социального обеспечения в Министерстве здравоохранения (MHW):

Интервьюер: Есть ли какая-либо политика у Министерства здравоохранения и социального обеспечения для того, чтобы контролировать диоксин?

Руководитель секции: Нет вообще никакой политики.

Интервьюер: MHW проводил какие-либо исследования относительно диоксина?

Руководитель секции: Не знаю.

Интервьюер: у Вас есть какие-либо предположения, сколько там диоксина?

Руководитель секции: Нет, никаких.

Интервьюер: Вы установили какие-либо руководящие принципы для диоксина?

Руководитель секции: Нет.

Интервьюер: Вы планируете сделать это?

Руководитель секции: Нет планов.

Интервьюер: Есть у вас вообще контроль над выбросом диоксина?

Руководитель секции: Нет.

Хорошо, что руководитель секции вообще дал это интервью. Интервью было дано еще до того, как общественное беспокойство о ситуации с диоксином стало настолько сильным, что Министерство здравоохранения и социального обеспечения было вынуждено слушать о нем. Если бы у руководителя секции было какое-либо подозрение, что ситуация с диоксином была смущающей или скандальной, то телевизионная команда никогда бы не вошла в парадную дверь. MHW был настолько беззаботным по отношению к диоксину, что руководитель удивлялся: "Почему Вы спрашиваете меня об этом – откуда я могу знать?»

Беспорядочная отчетность мешает осознанию масштаба обширной неизученной проблемы ядовитого демпинга в Японии. В сентябре 1997 года СМИ показали, что город Токорозава и его префектуры тайно сговорились о сокрытии данных по выбросам диоксина из местных установок для сжигания отходов, и что уровни 1992-1994 годов были выше ограничений в 150 раз. В одном печально известном случае Кооператив Сточных вод Ятозава, общественное агентство, представляющее двадцать семь муниципалитетов в области Тама рядом с Токио, продолжает отказывать в данных по водоснабжению и мере загрязнения, несмотря на то, что суд обязал его огласить данные. В декабре 1995 Агентство по охране окружающей среды объявило, что исследовав пятна в воде, нашло канцерогенные вещества, превышающие допустимые уровни в сорока одной из сорока семи префектур Японии. Среди серьезных случаев, показательный случай - Тсубама, Префектура Ниигаты, которая содержала трихлорэтилен (металлический растворитель) в 1 600 раз превышающий безопасный уровень. Хотя трихлорэтилен - известное канцерогенное вещество, тем не менее, его уровень повысился в 293 местах по всей стране, и никаких норм или распоряжений для контроля его использования не существовало на национальном уровне.

Проблема токсического выброса поднимает вопрос «современной технологии», в которой Япония, как считается, является мировым лидером. К сожалению, ультрасовременные методы, изученные экспертами, имеют отношение исключительно к товарам промышленного назначения. Тем временем Япония пропустила мимо себя целый мир современных технологий, которые спокойно развивались на Западе с 1960-ых годов. Этот мир включает науку об экологической защите. Хоть это и бросает вызов установленному имиджу «продвинутой Японии», страна, хромая, ползет вперед на примитивном уровне, в экологии на десятилетия позади Запада.

С 1987 по 1989 годы я занимался развитием объединения между Trammell Crow, компанией недвижимости, базирующейся в Далласе в штате Техас, и Трастовым Банком Сумитомо, находящимся в здании высокой моды в Кобэ. Проектировщики из Соединенных Штатов были изумлены, узнав, что планы местного подрядчика предлагали использовать содержащие асбест пластмассовые плитки для прихожих. «Нет никаких норм, запрещаюших настил асбеста», - сказал архитектор. «Фактически, эти плитки являются стандартными. Большинство зданий в Японии использует их».

Результаты длительного использования асбеста стали очевидными после землетрясения в Кобэ в 1995 году, когда десятки тысяч разрушенных зданий выпустили на свободу асбест и другие канцерогенные вещества в окружающую среду. Компании по удалению последствий землетрясений помчались в Кобэ, чтобы подписать прибыльные контракты, которые предписывали им избавляться от щебня быстро – без респираторов или других медицинских средств защиты. Хотя национальное правительство и правительство Кобэ выделили большую часть денег для ликвидации последствий, они остались в стороне от руководства действиями. Представитель городской администрации Кобэ вспоминает, что одобрил тысячу утилизационных контрактов за один день. «Мы очень спешили, потому что мы полагали, что удаление обломков поможет быстро восстановиться», - сказал он.

В то время как уборка обломков продолжалась в течение двух следующих лет, количество асбеста в воздухе повысилось в пятьдесят раз выше нормального уровня, и больше двухсот граммов вызывающего рак диоксина (достаточно, чтобы убить миллионы людей в концентрированной форме) впитались в почву и атмосферу в пораженных землетрясением областях. Геологическая служба Японии снарядила группу, нашедшую канцерогенные химикаты в 55-ти из 195-ти изученных мест Кобэ. «Мы удивлены результатами. Ситуация очень плоха», сказал Судзуки Йошикэзу, руководитель целевой группы. Но официальный обзор пораженной землетрясением области, сделанной префектурным правительством Хего, нашел канцерогенные вещества только в шести местах. Кавамура Казухико, ответственный за защиту почвы в Агентстве по охране окружающей среды, уверял, что не стоит беспокоиться по поводу химической утечки в почву от концернов Сузуки с комментарием: «Даже если грунтовая вода в Кобэ и загрязнена химикатами, немногие люди пьют воду».

Пора сделать небольшой тур по сельской местности, как пишет еженедельный журнал «Friday» в мае 1995 года. Мы начнем с небольшого городка Иваки в Префектуре Фукусимы с грудой в 30 000 ржавых металлических бочек со знаком ядовитых веществ… Как говорит Анзена Дэйичи, «Безопасность превывше всего». В 1989 году дешевое очистное сооружение достигло пиковой точки семилетнего отставания от плана переработки отходов, после чего операторы начали сваливать лишние отходы по ночам в заброшенную шахту к югу от города. К 1992 году, когда незаконный демпинг закончился, ненужная груда составляла более чем в 48 000 бочек. Владелец не мог оплатить счет в $6 миллионов за уборку, и префектура, не желающая создавать прецедент, убрала только 17 процентов беспорядка. Около шахты, всего в нескольких ярдах от самого близстоящего дома, закопан мусор, содержащий радиоактивный торий. В ответ на жалобы жителей, ответственная компания рассыпала тонкий слой грязи по закопанному мусору; после этого не было никаких правительственных исследований и никакого юридического продолжения.

Из Иваки мы едем в горы Нары, где мы можем видеть Шова Шинзан, «Новую Гору Шова». Этот пятидесятиметровый холм получил имя от своего происхождения. Пока строительная компания Осаки (1983-1989) незаконно сваливала мусор, там образовывалась новая гора. Президент компании позже продал землю и исчез, и с тех пор ни Префектура Нары, ни национальное правительство не имели с ним дела. Недавно фермеры заметили странный оранжевый ил на своих рисовых полях. «Friday» сообщил, что в 1992 полиция раскрыла 1 788 случаев незаконного демпинга, составляющего 2.1 миллиона тонн отходов в Японии. Даже в этом случае уровень арестов за незаконный демпинг не выше 1-го процента на 200 миллионов тонн выбросов, оставшихся необнаруженными каждый год. Штрафы являются нелепо маленькими, как в случае Йошизава Тамотсу, который был признан виновным в вырубке 3 000 деревьев кипариса и затем в сбросе 340 000 кубических метров отходов стройплощадки в принадлежащий государству лес. Несмотря на то, что Йошизава сделал приблизительно $6 миллионов на этом бизнесе, он заплатил штраф всего 5 000$.

Такие же сцены, как вышеописанные, тысячами повторяются по всей длине и широте Японии. Охэши Мицуо, руководитель японской Сети Закапывания отходов в Токио, отмечает, что города сваливают промышленные отходы в сельских районах в течение многих десятилетий. «Если это продолжится и дальше, то отдельные районы будут превращены в свалки мусора для больших городов», - предостерегает он.

В одном известном случае компания Тешима Сого Канко Каихацу свалила полмиллиона кубических тонн токсического мусора на острове Тешима в Японском море. За это компания заплатила штраф около 5 000$, и жителей острова оставили жить рядом с грудами хлама пятнадцатиметровой высоты, заполненными диоксином, свинцом и другими токсинами. Как общий рефрен, в течение десятилетия Префектура Кагава отказывалась взять на себя ответственность за отходы или избавиться от них. Судзуки Юкичи, управляющий директор Национальной Ассоциации утилизации, сказал: «Почти все средства вывоза отходов - очень небольшие операции. Предприятия не готовы заплатить по счету за надлежащую переработку отходов. Если потребители не будут платить за вывоз отходов, то эта работа не будет сделана».

Конечно, не потребители виноваты. Проблема связана с правительственной политикой, которая одобряет «промышленность любой ценой». «Почему мы должны брать на себя плату за уничтожение незаконно сваленного мусора, в то время как правительство, кажется, идет на поводу у имеющих лицензию агентов, которые незаконно сваливают отходы где хотят?»,- спрашивает Охта Хэджайм, директор индустриального бюро дел Кейданрен, японской Федерации Экономических Организаций. «Экономика Японии поддерживает незаконный демпинг»,- отвечает оператор одного очистного сооружения. И верно, что центральные правительства и местные органы власти последовательно прикрывают индустриальных загрязнителей. Типичный пример - город Насу около Уцуномии (место девяноста четырех захоронений мусора, предположительно, нетоксичного). Когда животные начали умирать в Насу, сельские жители попросили провести анализы, а правительство продолжало настаивать на том, что нет никакой проблемы с водой. Частная исследовательская фирма тогда нашла высокие уровни ртути, кадмия, и свинца в системе водоснабжения.

Этот скапливающийся беспорядок – и недостаток экспертиз, чтобы бороться с ним – возник потому, что нет ответственных за создание национальной промышленной политики переработки промышленных отходов. Выделено немного юридических или денежно-кредитных затрат для борьбы с отравлением окружающей среды, и японские компании, следовательно, не чувствуют потребности развивать методы работы с отходами. И они не единственные, кто пропустил мимо эту проблему. Иностранные комментаторы, когда хвалили «эффективную экономику Японии», никогда не задумывались, чтобы спросить, где фабрики хоронили отходы или почему правительство не может (и не будет!) отслеживать ядовитые химикаты. Можно подумать, что у вывоза отходов и контроля над индустриальными ядами есть связь с истинной эффективностью современной экономики; и доказательства безудержного загрязнения это подтверждают. Это случай того, что некоторые экономисты называют «развитием на стероидах». Высокий ВВП, достигнутый без строгого контроля над токсическими выбросами, существенно отличается от того, который имеет средства такого контроля.

Неподвергаемые сомнению в своем государстве и греющиеся в похвалах, расточаемых им за границей, бюрократы в Министерстве Японии Международной торговли и Промышленности (MITI) и Агентства по охране окружающей среды расслабились и успокоились. У них есть только самые туманные планы методов для тестирования и управления опасными отходами, которые уже давно стали нормой во многих развитых странах. Центральные правительства и местные органы власти просто понятия не имеют, как проверить среду на наличие загрязнения или избавиться от ядовитых химикатов. Причина в том, что вывоз отходов после землетрясения Кобэ имел место в таком масштабе, что ответственные агентства ничего не знали о сжигании отходов; они не знали о щитах (саркофагах); они не знали, как контролировать ядовитые испарения.

В сентябре 1994 Агентство по охране окружающей среды объявило о сжатых нормах на территориях индустриального вывоза отходов. Текущие правила, неизменные с 1977 года, не касались химикатов, произведенных в 1990-ых, и свалки были все еще главным образом незащищенными котлованами в земле без гидроизоляции, и без устройств, обрабатывающих сточные воды. Существует 1 400 таких незащищенных ям, представляющих больше половины всех мест промышленных отходов, о которых сообщают в Японии. (Есть и десятки тысяч мест, о которых не сообщают). Каковы были «сжатые нормы Агентства по охране окружающей среды»? Исследование двадцати мест заняло несколько лет.

Нехватка экологических технологий стала очевидной 2 января 1997 года, когда российский танкер «Находка», неся 133 000 баррелей нефти, сел на мель и развалился пополам недалеко от берега Префектуры Ишикава к западу от Токио. Хоть биометод (использующий микробы, чтобы собрать нефть на поверхности воды) был стандартным средством очистки разливов нефти в других частях мира, японское правительство еще не одобрило его использования. Поэтому Агентство по охране окружающей среды не применило метод к 300-метровому нефтяному пятну, и все закончилось неподдающимся оценке ущербом морской флоре и фауне региона. Тогда группа рыбаков взяла дело в свои руки и использовала препарат произведенных американцами микробов, как они сами сказали, на «экспериментальном основании».

Помимо биометода, существует другая общеизвестная техника для разлива нефти, когда распыляют сурфактант с самолетов или судов или, предварительно изолировав, поджигают нефтяную поверхность. Ни одна из этих технологий не была доступна в Японии. Несмотря на то, танкер сел на мель в пределах установленного маршрута, по которому часто ходят суда разных государств, не было никаких планов по спасению и никаких больших спасательных судов, размещенных в Японском море. Нужно было плыть от Тихоокеанского побережья Японии, что заняло дни. Актер Кевин Костнер пожертвовал 700 000$ для организации уборки нефти на основе высоких технологий в зонах поражения. И, в конце концов, женщины с ферм вычерпывали нефть на пляжах старинными деревянными ковшами. Как сообщил Ямада Тэтсуя в вечерних новостяхАсахи, «На сей раз старомодные ковши хишаку – что-то вроде музейного экспоната в нашем современном обществе – внезапно стало символом старательной уборки».

В апреле 1997 года Морские вооруженные силы обнаружили гигантское нефтяное пятно в сорок километров длиной и десять километров шириной, которое угрожало достигнуть западного побережья Острова Цусимы в течение двух дней. Два виновника, согласно газетам, срочно придумали решение: «большое количество одеял впитает много нефти, а также можно использовать пластмассовые ведра и бочки». Вот вам картина очистки разлива нефти в технологически продвинутой современной Японии: старые леди, использующие деревянные ковши, одеяла, и пластмассовые ведра. Это поднимает фундаментальный вопрос о том, что мы должны включать в определение современной технологии. Вообще, экономисты использовали очень ограниченное определение, судя только по национальному технологическому уровню и его способности производить автомобили и микросхемы или по его академическим ресурсам в продвинутой науке. Но есть еще много областей человеческих усилий с высокими степенями квалификации, чтобы быть названными технологиями. Какие же типы навыков и знаний действительно важны для современного государства, и как высока цена за их игнорирование?

Рассмотрим простой пример лесоводства. В Соединенных Штатах тысячи людей изучают его тонкости, и десятки миллионов долларов вливаются ежегодно в многочисленные дисциплины лесной науки. В Японии все усилия – миллиарды иен каждый год – в поддержку старой схемы монокультуры кедра. В то время как Канада содержит 4 000 лесников, у Японии есть только 150 без профессиональной подготовки; в то время как Соединенные Штаты тратят эквивалент ¥190 миллиардов на управление общественным парком, а Канада ¥50 миллиардов, Япония - всего ¥3,6 миллиарда. Управление лесоводством - только одна из технологий, с которой Япония была не в состоянии справиться; а есть еще сотни.

Со строго экономической точки зрения Япония не просчитала стоимость экологической уборки. Экологический беспорядок для следующего поколения японцев будет стоять перед неоплаченным счетом в триллионы иен. А, возможно, что и нет. Решение таких проблем очень низко стоит в списке приоритетов Японии, которая является теперь полуторастолетней приверженицей бетона. Когда мы видим Агентство по охране окружающей среды, считающее, что не имеет значения, загрязнены ли грунтовые воды, потому что, в конце концов, «немного людей пьют воду», мы можем предсказать, что экологическая – это та японская промышленность, которая, вероятно, никогда не будет основана.

Надо заметить, однако, недавно был разговор об укреплении средств контроля над вывозом отходов, потому что правительство начало понимать, что это - промышленность со способностью к росту. В 2000 правительство установило новый закон, требующий, чтобы домашние электрические товары, такие как телевизоры и холодильники, утилизировались в случае поломки или старости; за переработку заплатят потребители, которые купят купоны переработки в почтовых отделениях. Это большой шаг вперед, но это оставляет открытым вопрос, кто заплатит за очистку загрязнений, которые не вовлекают потребителей непосредственно. Японский бизнес построил свою глобальную конкурентоспособность частично благодаря свободе действий, это стало проблемой разрушения окружающей среды. Теперь, когда японская экономика замедлилась до ползанья и экспортирует лишь «завистливое лицо» из недавно индустрализированных азиатских стран, будет очень трудно внезапно вынудить промышленность платить за затраты.

Лучшее, что Агентство по охране окружающей среды сделало для загрязненной почвы, организовало секретную группу в 1992 году, чтобы изучить подобную схему Соединенных Штатов, как сделать так, чтобы промышленность заплатила бы за очистку мест токсических выбросов. Но влиятельные бизнес-лидеры и бюрократы выступали против схемы, как являющейся слишком дорогой, таким образом, агентство спокойно отправило идею спать. Группа все еще существует, но ее обсуждения не идут дальше самой же группы. Один участник дискуссии сказал: «Если мы закапываем мусор, ясно, что мы загрязняем среду. Но если применить меры по обеспечению безопасности, которые должны быть применены к закапыванию мусора, будет необходима огромная сумма денег. Это просто нереально».

Японская общественность почти не проявляет политического давления на правительство, чтобы обратиться к проблемам индустриального загрязнения, и несколько судебных процессов главным образом неэффективны и затянуты в десятилетия задержки. Центральное правительство и местные органы власти в больших долгах после десятилетий финансирования массивного строительства и занятий бессмысленным делом, и не могут предоставить ответственность за контроль или избавление от токсических выбросов. Агентство по охране окружающей среды сдалось прежде, чем оно даже начало бороться. Не будет никакой очистки.

Можно рассмотреть эту проблему непосредственно как ядовитый побочный продукт образования Японии. Студентов в японских школах заставляют запоминать огромное количество фактов, намного больше, чем это требуется от студентов в других странах, и они также учатся быть послушными и прилежными рабочими. Система, которая преподает студентам слишком много фактов и неоспоримое повиновение, была удивлением и завистью для многих авторов, пишущих о Японии. Но есть огромные упущения. Низкий приоритет важных вещей в национальном списке для производственного успеха. Экологического сознания нет в японском учебном плане. И каков результат? Мэйсон Флоренс, американский житель Киото и автор Городского Гида Киото, говорит: «В Штатах есть отрицательный стимул, чтобы сорить. Если Вы бросите сигаретную пачку или что-либо из окна, есть хороший шанс, парень или девушка рядом с Вами скажет: «Эй, ты что?!!»» В Японии все не так. Бутылки и старые холодильники, кондиционеры, автомобили и полиэтиленовые пакеты заполнили проселочные дороги линиями барахла. Пластмассовые бутылки загромождают пляжи. Как Мэйсон говорит: «Поезжайте на холмы Китаяма [к северу от Киото], и Вы увидите мусор всюду. Это было бы невероятно, например, в Колорадо». Или в сельской местности большинства стран Европы. Или в Сингапуре или Малайзии.

Другим предметом, который, определенно, не преподают японские школы, является социальная активность. У групп граждан в Японии есть трогательно маленькие общества и бюджеты. Например, у Гринписа 400 000 участников в Соединенных Штатах, 500 000 в Германии, и только 5 400 в Японии. У Всемирного фонда дикой природы менее 20 000 участников в Японии против миллионов в Соединенных Штатах и Европе. Это определяет беспомощность в целом. Как подчеркивает профессор Хэзегоа Коичи университета Тохоку: «Группы охраны окружающей среды Японии не настолько влиятельны, чтобы воздействовать на процесс выработки стратегии, в отличие от их Западных коллег».

С другой стороны правительственные учреждения на высоком уровне поддерживают пропаганду за общественный счет, чтобы поддержать программы, как мы видели в случае строительства. В октябре 1996 года газеты рассказали, что Речное Бюро Строительного Министерства собрало ¥47 миллионов с десяти национально финансируемых фондов под его собственной юрисдикцией, чтобы заплатить за связи с общественностью, которые включали в журналы рекламные объявления, предупреждающие относительно риска массивных дождей и наводнений, серии событий, ознаменовывающих столетие современных способов управления потокамии в Японии. А также для фининсирования двух международных симпозиумов по водным ресурсам и борьбе с наводнениями. Само собой разумеется, не было сказано, что отставные бюрократы Речного Бюро служили в комиссиях тех фондов. И при этом не было упомянуто, что те же самые чиновники держат акции в компаниях, у которых есть контракты, чтобы управлять дамбами, направляя миллиарды иен непосредственно в их собственные карманы.

Полноцветная реклама, спонсируемая Электрической Ресурсной Строительной компанией, в популярном еженедельнике Shukan Shincho в декабре 1995 года, была типична для пропаганды. Перед изображением больших гидроэлектрических стендов дамбы привлекательная г-жа Аояма Йошиио, путешествующая в горах живописной Вакаямы. "Ах", - говорит г-жа Аояма в тексте. «Что за прекрасные деревья кедра! За ними так хорошо ухаживают, что их стволы, лишенные дупел, растут высоко, прямо к небу. И здесь такая богатая вода! Конечно, это результат высокогрного ливня. Это просто прекрасно для электростанции!» Когда она достигает конечной точки своего путешествия, Дамбы Икехара, она восклицает: «Мой Бог! Нет ни капли воды в реке с другой стороны дамбы. Когда я заинтересовалась, куда делась вода, мне сказали, что она теперь срезает путь через реку с другой стороны дамбы. Где была старая река», - восклицает она с восхищением, - «теперь спортивный сад и места для отдыха». Одно из этих мест для отдыха - поле для гольфа, которое электроэнергетическая компания любезно внедрила в деревню, когда построила дамбу. «Если бы я знала о поле для гольфа, то я приехала бы днем ранее», - завершает г-жа Аояма.

Школы Японии прививают детям мышление, в котором каждая дамба великолепна, каждая новая дорога - путь к счастливому будущему. Это надолго оставляет Японию в разряде "развивающейся страны". Когда американское Министерство внутренних дел заказало демонтаж дамбы Maine's Edwards Dam (которая простояла все прошлое столетие), под звон церковных колоколов тысячи людей приветствовали реку, возвращающуюся на свободу. В Японии, где гражданские организации продолжают поднимать флаги и бить в барабаны, чтобы объявить о новых памятниках гражданского строительства, такая реакция была бы просто невероятна. «Добро пожаловать на Дамбу Хийоши!» объявляет Ниномакхи, местный журнал граждан моего города Камеока. Мы видим глянцевые фотографии сглаженных бетоном склонов горы, и узнаем, что Хийоши - "многоцелевая" дамба, которая не только обеспечивает борьбу с наводнениями, но и является центром посетителей, который позволяет общественности обучаться и играть: «Мы ожидаем, что она будет играть большую роль в улучшении местной культуры не только в родном городе Хийоши, но также и в окружающих регионах».

Дамбы, точно как Хийоши, куда японские дети ходят, чтобы учиться и играть, и они, конечно, действительно способствуют культуре, они быстро становятся культурно-массовыми, со школами, судами и промышленностью, которых функционирование «всех как один» связало в единое целое. Аллан Ступес, который преподает экологические исследования в университете Дошиша в Киото, сказал мне, что его студенты хотят подписаться на журналы, изданные "зелеными" группами, такие как «Друзья Земли» и «Гринпис», но они не осмеливаются из страха перед университетом, что компании узнают об этом и уволят их, когда они устроятся на работу. Группы граждан, такие как те, которые боролись со случаями Минимата и итай-итай в течение четырех десятилетий, действительно, имеют право быть названными героями.

Миллионы японцев, которые явно не понимают механизма развития страны, тем не менее, горюют при устойчивом исчезновении всего, что было когда-то настолько красиво в их среде. С тех пор как я начал писать десять лет назад, мой почтовый ящик был полон писем от людей, которые разделяют мое беспокойство: один из них говорит мне, что его родной город стал уродливым, другая описывает, как она вернулась домой, чтобы увидеть ее любимый водопад похороненным в бетонном гробу. Письма часто говорят: «Я чувствую то же, что и Вы, но я никогда не смел высказывать этого прежде». В типичном письме мне пишет г-жа Кимото Йоко: «Я вижу, что японцы делают с собой, не понимая, какой уродливой стала их среда. Я была, конечно, одной из этих людей и не понимала этого. Когда я говорила с окружающими меня людьми о вещах, обсуждаемых в Вашей книге, я поняла, что они понятия не имеют об этом. В то время как место, в котором я живу, не является Долиной Ийа, это все еще сельская деревня. Но все же здесь, как я вижу – то, что и так уже было уродливо, становится все более и более уродливым».

Люди чувствуют, что красота в их среде обречена, и что они бессильны остановить это. Художник - пейзажист Арада Таихи, у которого взяли интервью в газете Нихона Кеизая Шимбуна, сказал: «Всякий раз, когда я нахожу небольшую деревню, я мчусь к ней на моих больных ногах. Это словно пейзаж убегает от меня, а я чувствую, я должен запечатлеть его быстро или он исчезнет. Когда я нахожу замечательное место, я волнуюсь, что кто-то приедет и заберет его у меня».

Снижение внутреннего туризма в Японии и взрывной рост иностранного туризма в последние годы указывает на значительную меру национального недуга. Я полагаю, возможно, большинство японцев знает, где-нибудь глубоко в их сердцах, что они грабят свою собственную страну, но также им трудно думать о чем-либо осознанно, учитывая множество правительственных идеологий и дезинформацию, настроенную против них. Другие факторы также указывают, что разрушение окружающей среды вряд ли станет господствующей политической проблемой. Будь то глубокая японская концентрация или маленькая деталь, как в стихотворении хайку. Это красиво выражено в картинах на раздвижных дверях в Храме Риоянджи в Киото: несколько попугаев с перьями, ярко нарисованными в красном и зеленом цветах, сидят на сером пейзаже, нарисованном в абсолютно черно-белых цветах. Сообщение Дзэн живописи - то, что попугаи - центр нашего внимания, следовательно, мы видим их в цвете, в то время как второстепенные черно-белые деревья почти невидимы для мысленного взора. Архитектор Тэкеяма Сей говорит, что именно эта способность «сужать центр воззрения» принуждает японцев игнорировать уродство в своей среде. Вы можете восхищаться склоном горы и не видеть, что гигантские линии электропередачи идут по нему или получать удовольствие от рисовых полей, не будучи встревоженным алюминиевой фабрикой, вырисовывающейся на их фоне.

В то время как человек (художник или писатель) может покрасить все в тот цвет, который хочет видеть и оставить описание в письменной форме, для камеры это нелегкая задача. Фотографы и кинематографисты в Японии должны тщательно продумать, как создать каждый кадр, чтобы сохранить иллюзию естественной красоты. Японцы окружены книгами и плакатами, которые показывают точно вырезанные кадры природы – главным образом крупные планы таких деталей, как проход в старый храм или лист, кружащийся в горном бассейне – с сопровождающими комментариями о японской любви к природе, сезонам и т.д. Часто те самые агентства, работа которых «ваять» пейзаж, производят и платят за такие рекламные объявления.

Хорошо отобранные слова и фотографии напоминают японцам из ежедневных газет, что они живут в красивой стране. Они также внушают иностранцам, которые покупают книги о садах, цветах, архитектуре Киото, что Япония благословенна, являясь единственной страной в мире с ее изящной «любовью четырем сезонам». Ни у какой страны в мире нет столь богатого наследия символов и литературного восхваления природы. Расписываясь в чеке ресторана или бара читаем: «Лист Клена», «Светлячок», «Осенние Травы»; главный банк, прежде Коби Тэйио Мицуи Гинко (Солнечный Банк Мицуи), однажды изменял свое название на Сакуру Гинко (Банк Черри Блоссом). Бесчисленные церемонии, такие как Мицутори, обеспечение ключевой водой, в храме Нигатсу-до в Наре, выжившие от традиционной культуры, люди выполняют такие ритуалы в частных домах и в храмах или наблюдают, как об этом вещают в той или иной форме почти ежедневно по телевидению. От церемонии весеннего риса во дворце в Токио, установленной императором, до любования лунными сторонами осенью, миллионы людей празднуют прохождение сезонов. Торговые ряды завешиваются пластмассовыми вишневыми цветами весной и пластмассовыми листьями клена осенью. И эти сезонные традиции затеняют опустошение, имеющее место повсюду в Японии. Легко забыть или не заметить, что Служба Лесоводства заменяет клены Японии и вишни кедром, что светлячки больше не поднимаются по бетонным берегам рек.

Невозможно за целый день в Японии не увидеть изображение - в газете, на пластмассе, хроме, целлулоиде или неоне – осенней листвы, весеннего цвета, плавных рек и приморских сосен. Но очень даже возможно ходить в течение многих месяцев или даже лет, не видя хотя бы одну из этих реальных вещей в их неиспорченной форме. Скрытые пропагандой и символами, поддержанные удовлетворенной общественностью и направленные бюрократией на автопилот, линии танков идут дальше: накладывая бетон по рекам и побережью, засаживая деревьями холмы и демпингуя промышленные отходы. Продвигаясь также непреклонно как «двигающийся палец» Омара Хайяма, бюрократия вырезает свои "понятия" на земле, и «ни наше благочестие, ни наше остроумие не повернут это назад на полпути, ни все наши слезы не смоют этого».

3.

Пузырь

Взгляд

назад

Naturam expelles furca, tamen usque recurret.

Если вы втыкаете вилы в природу, она вскоре найдет путь, как вернуть все обратно.

- Гораций

Мы готовы взглянуть на долгие финансовые усилия Японии, которые она предпринимала с 1990 года; последствия дикой спекуляции, известной как «Пузырь». Таяние фондового рынка и имущественных цен вымело активы, составляющие $13 триллионов. Эти исчезнувшие активы не тривиальны. Они составляют размеры, соизмеримые с самыми печальными потерями, испытанными в истории человечества, такими как те, которые обычно происходят во время войны или при падении империи. Чтобы видеть, как Япония смогла довести себя до этой невероятной ситуации, мы должны вернуться к расцвету японской финансовой власти больше чем на десятилетие назад.

Когда к концу 1987 черные лимузины начали выстраиваться в линию каждый день перед домом Мадам Оно Нуи в Осаке, соседи думали невесть что. Из автомобилей появлялись мужчины в синих костюмах, несущие портфели, и исчезали внутри, иногда чтобы не появиться два или три следующих дня. Нуи управляла успешным рестораном, и казалось, что она расширила свой обеденный бизнес до более ранних часов. Только позже соседи, узнают, что посетители Мадам Нуи приезжали не для того, чтобы вкусить хорошей еды. Мужчины в синих костюмах приезжали, чтобы воздать должное темному жителю дома Нуи, как позже стало известно, наиболее важному игроку на японском фондовом рынке в то время. Это была любимая керамическая жаба Нуи.

Жабы, как известно, являются волшебными существами, которые как барсуки и лисы владеют мастерством перемещения во времени, особенно те, которые вовлекают деньги. Людям нравится иметь в садах керамические статуи барсуков с кувшином вина в одной лапе и бухгалтерской книгой квитанций в другой. Жабы, хоть и менее популярны, но являются более таинственными, поскольку они могут преобразовать себя в демонических принцесс и знают древнее колдовство Китая и Индии.

Престижный Индустриальный Банк Японии (IBJ), японский Дж. П. Морган, был особенно привилегирован жабой Мадам Нуй. Руководители отдела штаба IBJ в Токио сняли бы сверхскоростной пассажирский экспресс от Токио до Осаки, только чтобы посетить еженедельную церемонию, над которой председательствует жаба. Добравшись до дома Нуи, банкиры IBJ присоединились бы к элитным биржевым маклерам из Yamaichi Securities и других торговых домов для полуночной бессменной вахты. Сначала они погладили бы голову жабы. Потом они произнесли бы молитвы перед рядом статуй Будды в саду Нуи. Наконец Мадам Нуи усадила бы себя перед жабой, вошла бы в транс и изобразила бы оракула - какие акции купить и что продать. Финансовые рынки Токио дрожали от приговора. На его пике в 1990 году, жаба управляла более, чем $10 миллиардами финансовых активов, делая ее владелицу самым большим в мире частным инвестором.

Мадам Нуи была также самым большим в мире индивидуальным заемщиком. «Изо рта жабы», - объявила она, - «прибывают деньги», и она, кажется, задействовала сильное китайское или индийское колдовство, поскольку она поставила на кон маленький начальный набор ссуд, сделанных в 1986 году, и довела его до обширной финансовой империи. К 1991 году, в дополнение к IBJ, который предоставил Нуи ¥240 миллиардов, чтобы купить облигации IBJ, двадцать девять других банков и финансовых учреждений расширили ее ссуды более чем на ¥2,8 триллиона, приблизительно равным $22 миллиардам в то время.

Оно Нуи летела на успехе так называемого «Пузыря», когда японские инвесторы привели акции и недвижимость к невероятным высотам в конце 1980-ых годов. В 1989 году капитализация Фондовой биржи Токио (TSE) стояла немного выше, чем капитализация Нью-Йоркской фондовой биржи; относящиеся к недвижимости эксперты считали, что территория императорского дворца в Токио стоила больше чем вся Калифорния; индексNikkei TSE повысился до 39 000 пунктов зимой 1989 года после почти десятилетия непрерывного роста. На том уровне отношение средней стоимости к доходам акций (приблизительно 20-30 в Соединенных Штатах, Соединенном Королевстве, и Гонконге) достигло 80 в Японии. Брокеры предсказывали, что фондовый рынок скоро повысится до 60 000 или даже 80 000 пунктов. В воздухе витала эйфория. Уникальная финансовая система Японии - которая основана на оценке актива, а не на потоке наличности, как в остальной части мира, одерживала победу.

Когда «Пузырь» лопнул, случилась катастрофа, и она нанесла мощный удар. В первые дни января 1990 года фондовый рынок начал падать, и потерял 60 процентов своей ценности за следующие два года. Даже десять лет спустя Nikkei все еще не мог оправиться, блуждая в диапазоне между 14 000 и 24 000 пунктами. Когда фондовый рынок разрушился, цены на недвижимость после 1991 года падали каждый год и являются сейчас приблизительно одной пятой ценности во время эры «Пузыря» или даже ниже. Также испарилось много других типов спекулятивных активов. Членства в гольф-клубах, которые во время их расцвета могли стоить $1 миллион и больше, сегодня продаются за 10 процентов и менее их цены в эру «Пузыря», и происходят банкротства многих владельцев гольф-клубов, которые должны возместить десятки миллиардов долларов, принятых как взносы от участников.

Несмотря на попытки банкиров Мадам Нуи и жабы, ее империя разрушилась. В августе 1991 года полиция арестовала ее, и следователи выяснили, что она базировала свои первые займы на мошеннических депозитных ваучерах, подделанных дружелюбными управляющими банков. Банкротство Нуи привело к потерям для кредиторов почти ¥270 миллиардов, отставке председателя Индустриального Банка Японии и краху двух банков. «Леди Пузырь», как пресса назвала ее, проведет многие годы в тюрьме вместе с ее покровителями, управляющими банками.

Банки, которые предоставили большие кредиты спекулянтам, таким как Мадам Нуи, чтобы купить облигации и землю, нашли себя обремененными огромным весом невозвращенных ссуд. В течение многих лет Министерство финансов утверждало, что невыгодные займы составили ¥35 триллионов, лишь в 1999 году неохотно приняв, что они превосходят все ¥77 триллионов. Но даже в этом случае большинство аналитиков полагает, что число намного выше, возможно в два раза. Беря более консервативное число, одобренное многими аналитиками, ¥120 триллионов, фиаско банка Японии затмевает кризис «сбережения-и-ссуды» 1980-ых в Соединенных Штатах. Базовый размер подпрыгивает до $160 миллиардов, дойдя приблизительно до 2.7 процентов ВВП в то время, как стоимость спасения банков Японии составляет 23 процента ВВП, неподъемный фининсовый груз. К концу столетия, несмотря на десятилетие предельно низких процентных ставок, поддержанных правительством, чтобы сохранить на плаву банки, и несмотря на мощную выручку ¥7,45 триллионов в 1999 году, финансовые учреждения Японии списали только долю, примерно 20 процентов, повисшей ссуды.

Какова же была политика, заставившая предположительно зрелый финансовый рынок стать жертвой мании кривых уродливых экономических реалий? Ответ прост. Это не только вопрос финансов, но и вопрос почти каждой области, в которой теперь страдает Япония: финансовая система Японии опирается на бюрократический указ, а не на что-то, у чего есть действительная стоимость. То, что произошло в Японии, является изящным прецедентом, даже нагляднее чем пример СССР, что происходит, когда контролируемые рынки бросают вызов действительности. В течение пятидесяти лет Министерство финансов, самое сильное из правительственных учреждений Японии, устанавливало уровни запасов, облигаций и процентных ставок, которым никто не смел не повиноваться. Финансовая система была разработана, чтобы обогатить фирмы-производители Японии, обеспечивая дешевый капитал, и в этом оно эффективно преуспевало в течение тридцати лет. Деньги из сбережений текли к крупным производителям под очень низкие проценты - в конце 1980-ых годов стоимость кредита в Японии составляла приблизительно 0.5 процента (тогда как американские и европейские компании платили проценты в пределах от 5 до 20 процентов). И в то время как в других странах инвесторы и вкладчики ожидали доходов и дивидендов, в Японии ничего подобного не было.

На Западе финансовые гуру иногда жалуются, что Уолл-стрит держит доходы корпораций в плену у близоруких требований о прибыли, тогда как в Японии, вместо того, чтобы платить дивиденды жадным акционерам, компании сохраняют большинство своих доходов и вливают их в капиталовложение. Даже при том, что они не платили дивиденды, акции продолжали подниматься в течение 1970-ых и 1980-ых годов. Таким образом, возник миф, что акции Японии отличаются от акций других стран: они всегда растут. Когда в 1990 году Морган Стенли начал давать консультации, которые включали рекомендации, что из акций продать, Министерство финансов рассмотрело это как этическую ошибку, несовместимую с моральной традицией японского фондового рынка.

Концентрируясь только на льготах для компаний, которые не должны платить дивиденды, забыли учесть несколько важных факторов. Все мы знаем, что есть различные стандартные способы оценить акции. Самый важный из них - отношение цены к доходу (отношение P/E), которое говорит Вам, какой процент Ваших инвестиций Вы можете ожидать, что компания сделает для дохода. Отношение P/E, равное 20 означает, что через один год компания заработает одну двадцатую или 5 процентов цены акции, некоторые или все из которых компания выплатит Вам, акционеру, в форме дивидендов. Эти дивиденды будут Вашим основным возвратом инвестиции (вложения).

Вычисление истинного значения стоимости акции является сложным процессом, если Вы ожидаете, что доход компании вырастет резко в будущем – кто и почему из инвесторов кинулись  покупать интернет-акции в Америке даже при том, что многие доткомы никогда не получали с них прибыль и даже несли потери. Но общий принцип все еще применяется; то есть, инвестор ожидает, что дивиденды будут заплачены, теперь или в будущем.

Это не прошло в Японии, где принято было считать, что акции не должны выплачивать доходы; прежде, чем Пузырь разорвался, отношения P/E достигли уровней, о которых в других местах мира можно было только мечтать. Индекс Доу Джонса, в его наиболее пиковом состоянии в начале 2000 года, в среднем был приблизительно 30 P/E, на что аналитики кричали, что это было надумано. Для контраста: при стагнации в японской экономике средние отношения P/E достигли 106.5 в 1999 году, что превышало более чем в три раза американский уровень. Отношение P/E,  равное 106.5 говорит о том, что средняя прибыль на одну акцию компании, перечисленная на японский рынок, является, по сути, нулевой.

Эта ситуация - рай для промышленности, потому что это означает, что компании могут зарабатывать деньги общественности фактически из воздуха. Однако, это работает на инвесторов  только если акции так или иначе постоянно волшебно растут, несмотря на отсутствие дохода от производства. То есть схема работает только пока акции продолжают находить нетерпеливых покупателей. Министерство финансов Японии спроектировало такую систему как способ восстановления после Второй мировой войны, и это было современным чудом. Она работала частично еще и потому, что тогда было относительно немного акций, доступных частным потребителям, учитывая политику, названную «устойчивое владение акциями», когда компании покупали и держали акции друг друга и никогда больше их не продавали. Цель Министерства финансов, как и цель многих других ее хитростей, не была экономической (что сбивает с толку классических Западных теоретиков), но политической, в том смысле, что она была средством контроля. Это предотвратило слияния компаний и приобретения, которые не позволило Министерство финансов: угроза поглощения вынуждает руководство компании продавать активы, чтобы получить высокие доходы, а это шло вразрез с правительственной политикой создания мощного производства любой ценой.

Чтобы ограничить акции, доступные общественности, Министерство финансов подняло высокие барьеры для новых компаний, приходящих на рынок. Только укоренившиеся фирмы могли когда-либо попасть в список на Фондовой бирже Токио. Даже внебиржевой рынок Японии (OTC), эквивалентный NASDAQ exchange в Соединенных Штатах, следовал правилу: "чем больше и старше фирма, тем лучше". Средний период между заказами для компании, чтобы перечислить средства на OTC составлял 5.7 лет, и, как правило, список компаний на OTC был неизменен в течение многих десятилетий. «Это твердый, неопровержимый факт, что в Японии молодые компании не имеют никакого способа привлечь прямой капитал. В Америке это возможно, в Японии - нет», - говорит Деноа Йошито, основатель внебиржевого интернет-фондового рынка для «не включенных в список» рисковых компаний.

Ситуация начала меняться только в 1999 году, когда OTC на гребене новой волны интернет-эйфории устремился вверх, его индекс только за один год вырос вчетверо. Но даже при этом OTC остался настолько дисфункциональным и далеким от благоприятного для рынка Интернета, что новые предприниматели Японии летом 2000 года настроили японскую версию NASDAQ («Jasdaq») с помощью Мэсаеси Сон, интернет-гения Японии. На фоне проблематичности для японских инвесторов купить американские акции NASDAQ, Jasdaq предлагает для продажи в Нью-Йорке ряд акций многообещающих японских предприятий, где они могут получить исходные фонды, что невозможно в  Японии. Фондовая биржа Токио тем временем настраивала свой собственный появляющийся фондовый рынок, названный Mothers. Все части для совершенно новой формы вложения акций, казалось бы, были на месте.  Но в то же самое время, все старые правила сохранились на Фондовой бирже Токио, где отношения P/E все еще являлись астрономическими. Еще неизвестно, могут ли Mothers, OTC, и Jasdaq подпитывать акции и платить по ним дивиденды, вознаграждая инвесторов – или они будут следовать за образцом Фондовой биржи Токио 1980-ых годов, изобретая новый большой Пузырь.

Во время большей части прошлой половины столетия деньги вливались в Фондовую биржу Токио, ведя акции неуклонно вверх. После десятилетий в этой атмосфере «оранжереи» финансовое сообщество Японии поверило в «волшебство активов»: активы всегда повышались в цене, вычисленные системой, дорогой сердцу Министерства финансов, известной как «бухгалтерский учет балансовой стоимости». Согласно этой системе, владельцы акций, облигаций и собственности не оценивали свои авуары по рыночной стоимости. Вместо этого бухгалтерские балансы показывали стоимость акции по купленной цене - акции, который Вы купили семь лет назад за 100, хоть теперь и стоят 200, все еще числятся в бухгалтерии как 100.

Это полнейшая фикция, и она породила понятие, известное как «скрытая прибыль», которое является разностью между ценой покупки и текущей стоимостью. Понятия «скрытых потерь» не существовало. Инвесторы игнорировали дивиденды и смотрели исключительно "на стоимость активов" и «скрытую прибыль».

Те же самые принципы рулили недвижимостью, где доходы составили в среднем 2 процента или даже ниже, имели место даже отрицательные величины дохода. Катастрофа недвижимости была еще тяжелее, чем в случае акций, и к 1996 году официальные цены на землю в Японии в целом спали до половины их пика 1991 года (реальные цены были на 88 процентов ниже на торгах) и остались низкими оставшуюся часть десятилетия. Процент пустующих помещений в коммерческом секторе Токио становился огромным (15 - 25 процентов), а арендные платы снизились до половины или даже трети от тех, какими они были в 1988 году.

«Волшебство активов» привело к искаженному представлению о силе Японии, так как так много энергии ушло на создание банков и крупных фирм по торговле ценными бумагами, но не всегда нужных. В 1995 году по оценке активов все десять лучших банков мира были японскими; двадцать девять японских банков входили в сотню лучших в мире (против только девяти американских банков). Однако, когда рейтинговое агентство Moody's оценило лабильность, оно нашло, что у только пяти из одиннадцати городских банков Японии были активы сверх невыгодных займов; ни один банк не был оценен «A», только один имел оценку «B», три «C» и двадцать шесть банков - оценку «D». К началу 1999 года средняя оценка главных банков приближалась к «E+», означая, что они были чрезвычайно несостоятельны. Очевидно, один только размер не является хорошей мерой финансового здоровья, так как долги могут равняться или даже превышать активы, и самая истинная мера здоровья – доходность. Тогда ни один японский банк не вошел бы в лучшую сотню.

Недостаток прибыли иссушал энергию японских банков, в то время как иностранные банки опережали их посредством выгодного роста и мегаслияний компаний. К июлю 1999 года только два японских банка попали в лучшие десять. У одного из них был отрицательный возврат в активах, у другого почти ноль – в то время, как Citigroup и BankAmerica, два лучших в списке, делали возвраты больше чем 1.3 процента в намного более крупных активах.

В основанной на активе системе Японии размер означал все; поэтому Министерство финансов передало под мандат волну слияний компаний, чтобы банки Японии могли исправить свои позиции самых больших в мире. Мориаки Осаму, директор Агентства по Реструктурированию, сказал, «Чтобы сохранить финансовую систему, мы должны закрыть глаза [на нерентабельные банки]. Так как они не могут выжить самостоятельно, мы приказали им, чтобы они слились». Другими словами, слияния банков Японии просто объединили небольшие холмы потерь в более крупные горы. В августе 1999 года три банка – DKB, IBJ, и Банк Фуджи – слились, чтобы создать самый большой в мире банк по активам, но слияние компаний не сделало получившегося «бегемота» выгодным. Известный консультант Охмэ Кен'ичи сравнивает банк с Ямато, гигантским военным кораблем Японии Второй мировой войны, который затонул прежде, чем смог использовать шанс выстрелить из оружия. К середине 2000 года у Японии снова было четыре из пяти крупнейших мировых банков – и все их громадные деньги - проигрыш.

Однако, это не тревожило Министерство финансов, потому что в системных потерях кредита и долге Японии не было никаких последствий. Банки редко делали недружелюбные требования возврата долга в пределах их «кейретсу» (индустриальных групп), разрешая компаниям их групп благополучно заимствовать намного больше чем их коллеги в остальной части мира. Это было в интересах компании - заимствовать столько, сколько нужно, чтобы приобрести еще больше основного капитала и никогда не продавать его. Компания заимствовала бы в счет активов, таких как земля, а затем повторно инвестировала бы эти деньги в фондовый рынок. Рынок повысился бы, и у компании тогда была бы «скрытая прибыль», в счет которой можно занять еще больше денег, за которые можно купить еще земли. И на следующий круг.

Этот цикл «актив - долг - актив» – фон для безумия, которое захватило Японию во время «Пузыря». Это объясняет, почему IBJ предоставил деньги Мадам Нуи для покупки их собственных облигаций, которые стоили $30 миллионов к моменту, когда она подписала контракт. IBJ хорошо знал, зачем ей эти облигации. Она владела облигациями и других банков, которые были рады предоставить ей еще больше миллиардов, потому что у нее был такой престижный имущественный залог.

Эта система бросала вызов Западной экономической теории, но она блестяще работала в Японии в течение первых лет после Второй мировой войны, позволяя Японии поддерживать саму  себя изнутри. Карел ван Волферен назвал систему «кредитным заказом»; важно понимать, что она действительно достигла большого успеха, превратив Японию через несколько десятилетий во вторую по величине индустриальную силу в мире. Южнокорейцы скопировали систему кредитов Японии и таким образом стали одним из «азиатских Тигров».

Эта новая парадигма капитализма, казалось, одержала победу над старомодными Западными ценностями, такими как закон спроса и предложения. Был только один небольшой недостаток. Как Найджел Холлоуэй и Роберт Зиелинский писали в 1991 году, «Конкурентоспособные преимущества, которые японские компании получают от их фондового рынка, зависят от единственного фактора: цены акций должны повышаться». Министерство финансов делало все, чтобы поддержать этот рынок: акции, которые не давали никаких дивидендов, недвижимое имущество, которое не производило потока наличности, долги, которые компании никогда не должны были возмещать и бухгалтерские балансы, которые по закону скрывали потери и долги. При таком рынке ни одна японская компания никогда не могла обанкротиться. Это было предметом зависти для развитого мира.

Это было питанием для экономики, но это также было схемой Понци. Работа схемы Понци хороша, пока деньги удерживают течение; если поток останавливается или замедляется, начинаются проблемы. Во время периода высокого роста, который продлился до конца 1980-ых годов, финансовая система Японии казалась неукротимой. Экономика выросла до годового показателя 4 - 6 процентов настолько надолго, что все приняли как очевидное, что это продолжится вечно. Когда в начале 1990-ых годов рост замедлился до 1 процента, система начала разваливаться.

Целью хитрости Министерства финансов для финансового мира Японии был мир или скорее застой. Никакой банк никогда не мог потерпеть неудачу; никакой инвестор никогда не мог проиграть, играя на фондовой бирже. Всюду картели и монополии управлялись устойчивой рукой бюрократов. Это стремление к миру без каких-либо неожиданностей являлется таким сильным фактором в традиционной японской культуре, что Закон «Никаких Неожиданностей!» стоит на первом месте в моем личном рейтинге десятки Законов японской жизни. Нет лучшего примера этого закона, чем чайная церемония, где детализированные правила определяют заранее каждый небольшой поворот запястья, размещение каждого объекта и каждое произносимое слово. Никакое другое общество никогда не доходило до таких крайностей, чтобы обуздать спонтанность. На индустриальной арене служащие редко меняют компании; маленькие проекты не бросают вызовов крупным фирмам. Берега реки и побережья одеты в броню из бетонных плит, чтобы принять меры против любых нежелательных неожиданностей от природы.

Закон «Никаких Неожиданностей» говорит о том, что люди считают трудным отойти от  неудавшейся политики и сократить потери, процессы, которые мы можем видеть в работе многих областей в Японии. Неспособность сократить потери лежала в основе скандала Банка Дайва в июле 1995 года, когда американская Федеральная Резервная система обнаружила, что Дайва скрыл $1,1 миллиарда производственных убытков от федеральных властей. А также скандал «Сумитомо трейдинг» в октябре 1996 года, в котором торговец медью в Великобритании потерял  свыше на $2,6 миллиарда. Оба случая вовлекли растущую серию «плохих» продаж, которые продлились годы – а в случае Дайва больше десятилетия. Ни торговцы, ни их компании-учредители не смогли остановить процесс на ранней стадии.

Подверженные традициям считают, что священное слово «Ва» (мир или гармония) отражает окончательный идеал Японии. Они даже предлагают использовать «Ва» в качестве альтернативного названия самой Японии. Первая национальная конституция, провозглашенная принцем Шотоку в 604 году, началась со слов: «Гармония [Ва] должна быть оценена и всяческая экстравагантная оппозиция должна быть предотвращена». Применительно к двадцатому веку, это звучит примерно так: «рыночные силы» для «экстравагантной оппозиции». То есть жажда мирного Золотого Века, когда каждый знает свое место, и все человеческие отношения работают как часы - тихая гармония феодальной эры. Романист Ихара Сэйкэку говорит о Японии семнадцатого столетия: «С весенними бесшумными бризами и без намека на рябь в четырех морях».

Проблема состоит в том, что фактически мир действительно изменяется, а несгибаемые системы остаются все более и более удаленными из действительности. Маленькие потери скапливаются, выливаясь ливнями убыточности, как Банк Дайва и Сумитомо трейдинг. Красивая фондовая биржа, любовно спроектированная тысячей умных устройств, чтобы цены всегда росли, в результате потерпела самый большой банковский фиаско, который когда-либо видел мир. Но тоже «с завихрением»: в банковских фиаско в других местах, как правило, гибнут банки; в Японии – лишь за немногим исключением, ведь правительство не может этого позволить. В общем, страна заплатила цену другими способами.

Это мораль истории, и это корень авторитарных обществ повсюду. Советский Союз при Брежневе, Япония под ее бюрократией – все это примеры обществ, которые полагали, что достигли вечного баланса: у главных управляющих все было под их собственным контролем. Изменения и социальный хаос, вызванные этим «балансом», были игнорированы. Но, увы, мы никогда не сможем игнорировать изменения. Макиавелли пишет: «Если человек будет вести себя с терпением и осмотрительностью, портатит время и создаст условия, требуемые для этого метода, то он будет процветать; но если время и обстоятельства изменятся, то он будет разгромлен, потому что он не изменяет свою политику... Таким образом, человек, который осмотрителен, когда обстоятельства требуют импульсивных немедленных действий, попадает в беду».

Одним из аспектов отказа Японии поддерживать контакт с действительностью было то, что Министерство финансов, банки Японии и брокерские фирмы были не в состоянии приобрести технологии, используемые на финансовых рынках в других странах. Это, наверное, один из самых удивительных аспектов «Пузыря», поскольку идет в разрез с мировой уверенностью о высоких технологиях Японии.

Если долги не должны возмещаться, а акции не должны производить прибыли, то разве что- то имеет значение? Не было ничего, кроме жабы Мадам Нуи. В 1980-ых годах фирмы по торговле ценными бумагами Японии под руководством Номура возвышались над всеми конкурентами, и многие полагали, что они были фактически неукротимы. Но торговцы в Номура и других брокерских фирмах не изучали математических приемов, которые брокеры Уолл-стрит развивали еще с 1980-ых годов, и это привело к сложной компьютерной торговле и новым финансовым приемам, доминирующим над рынком сегодня. С 1991 года видна длинная серия сокращений с Номура, последовательно теряющей деньги в Соединенных Штатах и Великобритании. Дайва отрезал свои иностранные ветви с тридцати до восемнадцати в 1999 году; Никко сократил свои операции за границей; Номура закрыл иностранные филиалы. К январю 1998 года японские фирмы, ведущие операции с ценными бумагами полностью выпали из ранжирования лучших десяти дилеров в мире. Номура был только тринадцатым; другие фирмы не входили даже в лучшие двадцать. К тому времени иностранные брокерские фирмы уже подмяли под себя почти 40 процентов всех продаж на TSE. В 1997 году Ямаичи, одно из маклерств Большой четверки, объявило банкротство, когда больше чем $2 миллиарда потерь появлялись в скрытых оффшорных счетах. «Так же, как американские брокеры свергли крупнейшие фирмы, ведущие операции с ценными бумагами Англии, происходит и здесь, в Японии», - сказал Саито Ацуши, исполнительный управляющий директор Номуры.

Однако, должна была исполниться последняя миссия финансовой машины Министерства финансов, хотя и самоубийственная миссия. Министерство финансов решило, что должно расшириться в Азию, которую оно рассматривало естественной сферой влияния для Японии. Цены на землю в Таиланде, Малайзии и Индонезии повышались в течение многих десятилетий - все старые правила «Пузыря» все еще, казалось, действовали там. Таким образом, Япония в действительности экспортировала свой «Пузырь» в Азию, предоставляя беспорядочные кредиты, чтобы построить офисные башни, торговые центры и отели, как было сделано в Токио и Осаке несколько лет назад. «Мы - только потребители актива», - говорит Санада Иукимитсу, заместитель директора в Tokyo Mitsubishi International в Гонконге. «Европейцы и американцы конролируют доходность, они управляют своими активами. Если нет никакой прибыли, из банка просто уходят. Но японские банки предоставляют средства, даже когда цена не настолько хороша».

И предоставьте, у них получилось. Азиатские страны смоделировали свои рынки с Японии: под лидерством влиятельных личностей, таких как Сухарто в Индонезии и Махатир в Малайзии, правительства установили цены и сказали крупным вкладчикам, что купить, и они повиновались. С точки зрения Министерства финансов Японии Юго-Восточная Азия была последним счастливым уголком Рая, который был все еще свободен от опасных диких животных, как для отношение P/E  к и анализ потока наличности. С середины 1990-ых годов японские банки удвоили и утроили свои ссуды в Юго-Восточной Азии, обеспечивая львиную долю ссуд Корее, Малайзии, Индонезии и больше половины всех иностранных денег, предоставленных Таиланду.

Есть старая идишская шутка, которая гласит: Вопрос: Что означает высказывание «Ангел мести Вас все равно догонит, хоть он и подскальзывается и падает на лед?» Ответ: «Я не звал Ангела мести!» Увы для Министерства финансов. В падении 1997 года Ангел мести прибыл в Юго-Восточную Азию, махая пылающим мечом «реальной ценности» акций. Корейские, тайские, малайзийские и индонезийские валюты быстро обвалились. Сухарто и Махатир молча тряслись в беспомощном гневе, поскольку рынки, привыкшие к долгому повиновению, пошли своим собственным путем: вниз. Ошибка азиатских стран состояла в том, что они понизили стены вокруг их систем кредита, чего Япония никогда бы не сделала – следовательно, когда случилась катастрофа, они не смогли управлять ей, как это делало Министерство финансов в Японии.

Массивное финансовое таяние, которое имело место в Японии более чем в течение семи  лет, произошло в течение нескольких месяцев в Азии. Банки Японии, ссуды которых в регионах были четвертой частью американских банков, списали десятки миллиардов долларов безнадежного долга. Результаты для Японии, однако, не были полностью плачевны, поскольку, в то время как банки в большей степени проиграли, производители Японии извлекли выгоду из азиатского кризиса, набросившись на фирмы по договорным ценам. Многое находилось под угрозой в новом наступлении Министерства финансов на Азию. Японские банки и биржевые маклеры находились в таких убытках в своей стране и потеряли такой огромный бизнес в Соединенных Штатах и Европе, что, если бы их азиатская политика не преуспела, они могли бы надолго попасть во второразрядные страны в мировых финансах. «Что делать, если политика потерпит неудачу?» спрашивает Алисия Огоа, глава исследования для Никко Сэломона Смита Барни. «Это - хороший вопрос».

Что относительно размера фондовой биржи? В 1989 году фондовые рынки Нью-Йорка и Токио стояли почти равными по рыночной стоимости (Токио был немного больше). Одиннадцать лет спустя, в августе 2000 года, нью-йоркский курс достиг капитализации приблизительно $16,4 триллионов; у Токио было $3,6 триллиона, меньше чем одна четверть показателей Нью-Йорка. Это отрезвляет даже больше, чем когда японский рынокOTC для появляющихся акций шипел, NASDAQ рос, чтобы самостоятельно стать гигантом. Действительно, NASDAQ, с рыночной ставкой $2,9 триллионов, был в пределах поразительной досягаемости Фондовой биржи Токио; когда TSE опустилась в июне 1999 года, NASDAQ даже превзошла ее! Вместе, ежемесячный товарооборот в NASDAQ и Нью-Йорке превысил Токио в одиннадцать раз.

Один из более озадачивающих аспектов «Постпузыря» это то, что  Япония не горела желанием преобразовать рынок, который, очевидно, потерпел неудачу. К 1996 году стало ясно, что радикальные изменения будут необходимы, и Министерство финансов придумало идею «Большого взрыва»: отмена госконтроля, смоделированная на открытии рынка 1980-ых годов в Лондоне, когда «Большой взрыв» зажег драматический рост в лондонском финансовом мире.

Проблема состоит в том, что банки Японии и фирмы, проводящие операции с ценными бумагами, полагаются на нереальные ценности для их жизни. Как сельские деревни Японии и их зависимость от здания дамбы, так банки зависимы от наркотиков этих нереальных ценностей, а избавление от привычки вызовет тяжелую абстиненцию. Отмена госконтроля в Японии, которая, как намечали, займет несколько лет, началась в 1999 году, и как оказалось, была совсем не «Большим взрывом». Говоря на тему реформ Японии 1996 года, Сэкэкибара Эйсуке, директор Международного Бюро Финансов Министерства финансов, объявил: «Мы бюрократы отдаем всю нашу власть». Это сопровождалось, согласно Wall Street Journal, «быстрой схемой того, как программа «Большого взрыва» г-на Хэшимото развяжет рыночные силы». Но тогда г-н Сэкэкибара сделал важную поправку. «Конечно, - сказал он, хихикая, - мы не можем позволить беспорядок на рынках» – фраза, которую бюрократы часто призывают, чтобы оправдать искусственно замедленный подход к реформе».

Искусственно замедленный процесс немедленно начал индустрию страхования, должную открыться вновь прибывшим в 1998 году, и выиграл отсрочку до 2001 года и позже. Министерство финансов объявило, что банки должны отложить капитал на случай невыгодных займов, следуя системе, известной как «быстрое корректирующее действие», но быстро начали падать стандарты, поэтапно меняющие правила по частям, применяя сначала к крупным банкам и только позже к небольшим банкам, где находится большая часть проблемы. Япония вошла в двадцать первое столетие, обман о «Большом взрыве» вымер и был отправлен на пыльные полки как любой другой правительственный отчет. Это было обычным делом в Токио.

Это переносит нас к поразительной особенности травмы «постпузыря» Японии: параличу. Изучение реального «Большого взрыва» просто вне рассмотрения, целая громадина японских финансов могла бы рухнуть, если бы Министерство финансов позволило проникнуть экономическому рационализму. Было сказано, что потери «Пузыря» не были столь уж серьезны, как кажутся, потому что они были просто "потенциальными убытками". Но для Японии, потенциальные убытки - серьезная проблема, потому что гений системы Министерства финансов раздул активы на бумаге: от этого зависело быстрое послевоенное развитие Японии. Так, когда проблемы начали появляться, Министерство шагало очень мягко, боясь сделать любой неосторожный шаг.

Понятие «скрытой прибыли» вернулось, чтобы взгромоздиться на насест в виде «скрытых потерь». Банки предоставляли займ в большей степени компаниям, относящимся к недвижимости, которым принадлежит земля, теперь оцененная в одну пятую или одну десятую цены, которую они заплатили за нее десятилетие или два назад. Поскольку компании недвижимости гибли, это становилось проблемой их кредиторов, но вместо того, чтобы записывать потери год за годом на основе текущей стоимости, банки записывали в бухгалтерских отчетах лишь ценность покупки; только в момент продажи они должны были внезапно сообщать об огромных потерях. Таким образом, рынок почти полностью остановился в 1990-ых годах: банки не имели продаж из-за «скрытых потерь», а покупки снизились, потому что было недостаточно сделок, чтобы понизить цены до выгодных уровней.

Паралич также управлял на фондовом рынке. Сумма, поднятая новыми акционными  предложениями в 1989 году, составляла ¥5,8 триллионов; к 1992 году она упала до ¥4 миллиарда,  шокирующих 0.07 процентов от начальной суммы, всего за три года. К 1998 году это число ползло вверх к ¥284 миллиардам, но это была только крошечная фракция его прежней высоты. Другая выразительная статистическая величина - число компаний в биржевом списке. В Токио это число оставалось почти постоянным в течение 1990-ых годов, в то время как на Нью-Йоркской фондовой бирже поднялось на 45 процентов.

В целом, фондовые биржи Токио и Осаки заработали приблизительно ¥1,5 триллиона (приблизительно $13 миллиардов) в первичных и вторичных общественных предложениях в 1995-1999 годах; эквивалент в течение того же самого периода на бирже Нью-Йорка и NASDAQ был значительно больше $600 миллиардов, действительно весомое различие. Чтобы понять весомость  величины, представьте, что за первые три месяца одного только 2000 года NYSE и NASDAQ заработали $92 миллиарда посредством общественных предложений, намного больше общего количества, заработанного в Токио и Осаке за все прошлое десятилетие. Оригинальная цель фондового рынка состоит в том, чтобы предоставить компаниям свободу продавать акции общественности, но TSE в течение десяти лет сдерживал эту свободу; для большинства намерений и целей продажи были закрыты.

Удивительно, что несмотря на все это, очень немногое изменилось в Токио. Важно понимать, что Япония вошла в новое тысячелетие с ее абсолютно неповрежденной финансовой системой и  только с намеком на то, что американцы и британцы посчитали бы универсальной действительностью. Банки и относящиеся к недвижимости компании продолжали держать собственность  в своих отчетах в непомерных ценностях; фондовый рынок остался с высоким отношением P/E, а крупные игроки остались послушными системе и никогда не сопротивлялись ей. Могло бы показаться, что Япония вышла сухой из воды. Западные теоретики, убежденные в определенных инвариантных законах денег (как законы физики), сбиты с толку.

Парадокс заключается в том, что деньги в большой степени определяются обществом и его системой взглядов. Если все соглашаются с тем, что банки-банкроты Японии все еще должны функционировать, то они функционируют. Если все соглашаются, что нереально дорогая земля и цена акций являются приемлемыми, то это и будет так. И это объясняет паралич, потому что все эти искусственные ценности связаны, и одна поддерживает другую.

Нужно также помнить, что крах «Пузыря» был медленным, не моментальным. Когда все началось, чиновники Министерства финансов взяли в свои руки ситуацию и приложили все усилия, чтобы управлять событиями, и дефляция была столь управляемой, что некоторые даже решили, что Министерство финансов само начало и направило весь кризис. В то время как теория непобедимости Министерства финансов нереалистична – в течение 1990-ых годов министерство боролось с одним только долгим действием арьергарда – факт остается фактом, что Япония осталась с удивительно незначительными повреждениями.

Как же это? Успех Японии более чем нескольких десятилетий показывает, что законы денег не являются неизменными; они могут быть изменены такими системами как «заказной кредит» в японском стиле. Однако, паралич «постпузыря» показывает, что законы все равно проявят себя, если такие системы будут вести к крайностям. Наиболее интересно, что кризис может произойти в неожиданных местах. Япония защищала свою систему на поверхности: несостоятельные банки сохраняли свои двери открытыми для бизнеса, а фондовый рынок, казалось, стабилизировался - но проблема, ведомая хаосом, возникла в другом месте.

Власти в подобны игроку в «Сильный удар» в игровых галереях: перед Вами большая коробка с небольшими отверстиями, из которых появляется время от времени голова какого-то  существа. Вы держите резиновый молоток, и Ваша задача состоит в том, чтобы бить им по выскакивающей голове. Пока продолжается игра, головы выскакивают все быстрее и быстрее - когда Вы бьете по голове в одном месте, она появляется в другом. Одна из самых занятных игр, в которую играет Министерство финансов, называется «Банк Международных Урегулирований».BIS, «центральный банк центральных банков» мира, предписывает, чтобы банки поддерживали минимальное «отношение капитала», составляющее 8 процентов капитала к выдающимся ссудам. Это означает, чтобы получить кредит в $100, я должен иметь по крайней мере 8$ своих собственных денег, как капитал поддержки. Если капитал банка упадет слишком низко, он будет стоять перед ограничениями к предоставлению займа на свою собственную международную способность.

Японская игра в «удар» началась в начале 1990-ых годов, когда акции начали падать. Банки, которым принадлежали большие портфели акций, нашли, что их отношения BIS снизились ниже 8-процентного предела, таким образом, Министерство финансов приказало страховым компаниям и пенсионным фондам купить акции, чтобы поддержать рынок, «забивая молотком» BIS назад в его отверстие. Но скоро другие «головы» появлялись в неожиданных местах: страховые компании и пенсионные фонды, после многих лет вложения в акции с низким доходом, получают почти ноль, или даже отрицательные величины дохода в своих активах. Спасите фондовый рынок, и Вы разорите пенсионные фонды и страховые компании. Помогите фондам, и банки должны будут сократить международное предоставление займа. Позвольте Nikkei упасть ниже 10000, и отношения P/E возвратятся к здоровому состоянию, привлекая внутренних и внешних инвесторов, но на том уровне уже больше не будет возможно притвориться, что банки являются незыблемыми - и вера в систему - краеугольный камень, который поддерживает все это в равновесии. Потому что игра «сильный удар», когда набирает скорость, становится быстрой и разъяренной.

Одним неожиданным последствием «Пузыря» было открытие, что финансовое сообщество Японии стало безразлично развитому миру. Барьеры, поднятые Министерством  финансов, были настолько высоки, что, когда началась катастрофа, все могли «услышать» звук рушащихся стен и разбивающегося стакана, но это не оказало влияния на местные экономические системы в других государствах. Япония потеряла больше денег, чем любая страна когда-либо теряла во всей истории человечества от Рима до Великой Депрессии 1929 года, но это ни капли не трогало Соединенные Штаты и Европу, а фондовые биржи в Лондоне и Нью-Йорке продолжали процветать как никогда прежде.

Министерство финансов предполагало, что национальные границы Японии - абсолютные барьеры, и в их пределах оно действительно имело абсолютное повиновение в течение многих десятилетий. Но с деньгами, текущими теперь мгновенно из одной страны в другую, больше не работают старые способы управления рынком. Министерство финансов обнаружило это, когда попыталось ограничить фьючерсный рынок в Осаке и узнало, что Сингапур и Чикаго захватили лидерство в отсутствие Осаки.

Есть одна важная область, в которой финансовая система Японии, возможно, глобально не важна, это огромные национальные долларовые авуары. Это приводит нас к другой искусственной финансовой системе, той, у которой есть, возможно, самые далеко идущие последствия из всех: Япония никогда не брала доллары, заработанные за десятилетия активной торговли, обменивая их на иену.

Экономист Р. Тэггарт Мерфи и Микуни Акио, основатель независимых рейтинговых агентств в Японии, исследовал эту проблему в некоторых деталях, и суть анализа следующая: Для Японии, чтобы репатриировать все доллары, заработанные за границей (чистые авуары превратились в колоссальные $1,3 триллиона к концу 1998 года), нужно оказывать давление на иену и тянуть ее вверх, увеличивая импорт и ослабляя экспорт, а финансовая система Министерства финансов подавляла импорт и позволяла Японии продолжать экспортировать любой ценой; таким образом, производственные фирмы и правительство оставили все доллары за границей, консолидируя  внешний баланс с «действительной иеной» – то есть, иена заимствовалась под почти нулевой процент у внутренних кредиторов. Эта система хорошо работала в течение многих десятилетий, но к 1990-ым годам она прибыла под огромным напряжением. Для Японии теперь труднее чем когда-либо репатриировать свои иностранные акции, если бы она это сделала раньше, то доллар рухнул бы как камень, всколыхнув инфляцию в Соединенных Штатах, поднял бы процентные ставки, и положил бы конец долгому подъему экономики Америки; в то же самое время это привело бы к невероятно высокой иене, приводя экспорт Японии к параличу. Таким образом, не только Япония владеет властью над Соединенными Штатами; это происходит в обе стороны. Мерфи говорит: «Япония и Соединенные Штаты поняли, что финансовое равновесие эквивалентно ядерному.  Изменение этих равновесий приведет к взаимному уничтожению».

Предположительно, "рациональные" Соединенные Штаты также полагаются на искусственную систему, чтобы поддержать свою экономику, постоянно игнорируя гору долларов, накапливающихся в иностранной собственности. Этот процесс назвали «дефицитом без слез». В настоящее время иностранцы продолжают финансировать американскую экономику деньгами, заработанными на огромных торговых дефицитах Америки, но рано или поздно они превратят эти доллары в наличные, и американская экономика пострадает от серьезной проблемы.

А возможно и нет. Если бы Япония внезапно распродала свои доллары, то она навредила бы не только американской экономике, но и навредила бы своей экономике гораздо сильнее. Кроме того, Япония - не единственная страна, которая держит доллары; все торговые партнеры Америки держат их валюту, а Китай управляет самым большим активом Соединенных Штатов, имея самые большие запасы долларов в мире. Наступают года, когда Япония, возможно, и не окажет влияния на то, что происходит с долларом. Само существование большого количества долларов за границей - это плюс для Соединенных Штатов, потому что это делает доллар фактически мировой валютой, и тем меньше потребность иностранных государств менять доллары на местные деньги. Возможно окажется, что Соединенные Штаты, практиковали немного собственного финансового «колдовства», держа доллары заложниками до неопределенного времени - или, по крайней мере, до времени, когда экономисты смогут сделать прогнозы.

Тем временем Япония продолжала держать большинство своих долларов за границей, держа больше «виртуальной иены» дома, чтобы финансировать ее огромные внешние излишки, и это становилось делать все труднее и труднее. Неконтролируемые банковские ссуды в 1980-ых годах («Пузырь») могли быть трактованы как ранняя попытка раздуть внутреннюю денежную массу, не принося в страну доллары. Мы видели, каковы были эффекты «Пузыря». В 1990-ых годах правительство попробовало другой подход: перекачка денег в экономику посредством общественных работ, оплаченных расцветающим государственным долгом. Это также не могло продолжиться вечно. Другая катастрофа могла произойти и ослабить Японию – а с ней и экономику всего мира.

Это могло бы показаться странным, что в то время как большой меч нависает над головой  мира в форме внешних долларов Японии, ее внутренние рынки становятся неважны. Парадокс, однако, заключается в том, что одно - это дополнение другого: внешние запасы Японии существуют только потому, что внутренние рынки отключены от мира, чтобы сохранить систему Министерства финансов.

Самая яркая демонстрация несоответствия внутренних рынков с мировыми финансами - крах иностранной секции Фондовой биржи Токио, начавшийся в конце 1970-ых годов предложением сделать Токио международным рынком капиталов. На его фоне в 1990 году, иностранная секцияTSE имела 125 компаний. Однако, правила страхования иностранных фирм были настолько рестриктивными, что взносы сильно перевешивали слабую торговлю в иностранных запасах. К весне 2000 года число компаний спало до 43-х. Средний объем торговли сжался почти до предела: в течение недели с 1 до 5 июня 1999 года, только 19 из оставшихся компаний торговали целый день. В эру международных финансов такую иностранную секцию можно считать фарсом.

Тем временем иностранные списки на других фондовых рынках взлетели. К апрелю 2000 года Лондон насчитывал 522 иностранных фирмы, три американских фондовых биржи показали 895 иностранных фирм и даже Австралия (60 иностранных списков) и Сингапур (68) превзошли Токио. Иностранные запасы в Нью-Йорке составили менее чем 10 процентов всей торговли, в то время как объем торговли на иностранной секции TSEприбыл к величине в 1 процент торговли на одной только иностранной секции NASDAQ.

Смущенное плохими показателями TSE, Министерство финансов ослабило некоторые ограничения и понизило затраты в 1995 году, но эта мера была не в состоянии остановить вывод арсеналов. В 1994 году начали посылать делегации в азиатские столицы, и почти после двух лет ходатайств и уговоров, удалось убедить YTL корпорацию Малайзии дебютировать в иностранной секции TSE, что он сделал с большой фанфарой в феврале 1996 года. Предложение YTL заработало $44 миллионов (против $700 миллионов, заработанных корейской Мобильной Телекоммуникацией и больше чем $1 миллиарда, заработанных Индонезией Telkom в Нью-Йорке в то же самое время). Год спустя только еще одна азиатская фирма присоединилась к бирже Токио, а в 1999 году ни одина фирма этого не сделала.

Когда-то известная как «страна технологий», Япония теперь не идет в ногу со временем. В то время как Мэрилл Линч и Голдман Сакс развивали тщательно продуманные компьютерные алгоритмы, чтобы предсказывать будущее рынка, брокеры в Nomura все еще используют панели, на которых они знают, как сделать только одну операцию: добавить. Именно поэтому жаба Мадам Нуи имела такое влияние на Индустриальный Банк Японии. Прогноз жабы был столь же хорошим, как и современные системы прогнозирования рынка в Японии.

Урок «Пузыря» не говорит, что Япония должна быть наказана за то, что отступила от Западных норм. «Заказной кредит» японского стиля, был огромным успехом, и он помог другим азиатским странам с большой скоростью расширить свои промышленные базы. До некоторой степени японская система все еще обеспечивает льготы для страны, так же, как «дефицит Америки без слез» помогает своей экономике. Но у этих систем эластичных законов с деньгами в основе есть потенциал стать опасными, когда они доведены до крайности. Для Соединенных Штатов опасность избыточных долларов за границей - реальная угроза, но она не является полной: рыночные силы действительно управляют большими сегментами американской экономики, предоставляя таким образом стабильность структуре. В Японии, с другой стороны, надутые активы, «виртуальная иена» и воображаемые бухгалтерские балансы управляют всем, делая структуру намного более хрупкой. Проблема в балансе. Как в случае строительной промышленности, финансовый мир Японии привел все к крайностям, выдвигая «заказной кредит» за границы разумных пределов. В процессе этого Министерство финансов, Nomura, управляющие банков и менеджеры пенсионного фонда потеряли всю идею того, что действительно составляет здоровое финансовое положение страны.

Действительно, следуя советам жабы Мадам Нуи, IBJ имел право на свои действия, поскольку в вымышленной стране японских финансов конца двадцатого века, волшебство жабы и колдовство древнего Китая были наилучшими имеющимися в распоряжении предсказателями рынка. Жаба говорила Мадам Нуи иногда покупать и иногда продавать, и в результате она потеряла только $2,1 миллиарда из объединенных ссуд из $22 миллиардов, что составило примерно 10 процентов; MOF и Номура, с другой стороны, посоветовали инвесторам только покупать – и никогда не продавать – и в результате те, кто остался на рынке, потерял 50 - 60 процентов своих инвестиций в период между 1989 и 1999 годами. Министерство финансов все еще приказывает, чтобы пенсионные фонды и страховые компании покупали акции. Япония могла бы быть в лучшей форме сегодня, если банки продолжили слушать жабу Мадам Нуи.

4. Информация

Другой взгляд на реальность

Мужчины принимают свои неудачи близко к сердцу и держат их внутри. Игрок не говорит о своих потерях; завсегдатай борделей, находя свою фаворитку занятой другим, делает вид, что точно также занят без нее; профессиональный уличный задира тих о поединках, которые он проиграл; а торговец, размышляя о товарах, скрывает потери, которые он может понести. Все поступают так, будто наступили на собачьи экскременты в темноте.

– Ihara Saikaku, (1686)

Сельская местность легендарной красоты разорена, а страна, которую когда-то считали, самой богатой в мире, осталась без денег. Чтобы понять, как такие вещи могли произойти, мы должны встретиться с проблемой, которая смущает писателей о Японии настолько сильно, что когда они с ней сталкиваются, они обычно откладывают ручки и отводят взгляд. Эта проблема -  абсолютный обман.

Мы открыли сумеречную зону, где дамбы и дороги пересекают пейзаж без надобности, а деньги приходят ниоткуда и уходят в никуда. Мы не можем даже слегка прогнать воздух нереальности общественной жизни Японии, поскольку это тот самый воздух, который вдыхают ее чиновники.Факты о большей части социальной политической и финансовой жизни Японии сокрыты настолько хорошо, что правду узнать почти невозможно. Это не только вопрос сожаления для исследователей, поскольку нехватка надежных данных - самая значительная разница между демократиями Японии и государств Запада. Почему так много исследователей Японии и комментаторов, вообще говоря, проигнорировали проблему того, как страна обращается с информацией? Я полагаю, что это потому, что наши культурные предубеждения идут гораздо более глубоко, чем мы думаем. В то время как эксперты Японии знают все о различии между татемаэ (заявленным положением) и хонне (реальным намерением), они имеют тенденцию рассматривать это несоответствие только как уловку для ведения переговоров. Им не приходит в голову, что фундаментальное японское отношение к информации может отличаться от того, которое они считают само собой разумеющимся на Западе. Но оно действительно отличается, и радикально.

Традиционно, в Японии "правда" никогда не была священна, при этом "факты" не должны были быть реальными, и здесь мы сталкиваемся с одной большой культурной разницей между Востоком и Западом. Мы можем видеть, как в скандале Банка Дайва в 1995 году сталкиваются два подхода, когда Федеральная Резервная система приказала закрыть американские отделения Дайвы после обнаружения, что банк, в сотрудничестве с Министерством финансов, скрыл больше миллиарда долларов потерь от американских следователей. Министерство финансов отреагировало сердитым комментарием, что Федеральное правительство было не в состоянии оценить "культурные различия" между американским и японским банковским делом. Культурные различия говорят об уверенности, что идеальные формы более правильны, чем фактические объекты или события, не соответствующие идеалу. Когда художник периода Эдо давал жизнь своему панно, нарисовав «Истинный Вид горы Фудзияма», он вовсе не подразумевал, что его живопись должна близко напоминать реальную гору. Скорее это был «истинный вид», изображающий ее прекрасную форму, чтобы люди видели, какой гора Фудзияма должна быть. Этот далеко идущий принцип оценки идеала «лучше реального» можно видеть в игре междутатемаэ и хонне, который доминирует над всей повседневной жизнью Японии. Люди стремятся поддержать татемаэ перед лицом явных фактов, полагая, что важно сохранять хонне сокрытым, чтобы поддержать гармонию общества.

Татемаэ требует элемента запаса интриги, поскольку предполагает, что не все должно быть разъяснено. Оно основывается на абсолютной непроизносимости некоторых вещей в обществе, поскольку от этого зависит его гармония. Татемаэ помогает сделать японское общество мирным и связным, с минимумом агрессивного насилия, семейных разводов и судебных процессов, чумы Запада. Преподаватель статистики Айяси Чимио очень изящно иллюстрирует случай татемаэ:

Когда люди говорят, что «нет никакой связи между родителями и детьми», это - американский образ мыслей. В Японии мы не нуждаемся в речевой связи между родителями и детьми. Взгляд в глаза, взгляд в спину - и нам понятно всё. Это наш образ мыслей, и так было всегда, потому что у нас истинная коммуникация сердец. Именно, когда мы взяли в качестве нашей модели культуру, полагающуюся на слова, все пошло не так, как надо. Хоть мы и живем в обществе, переполненном проблемами, которые никогда не смогут решить слова, мы думаем, что можем решить их словами, и это серьезное противоречие.

Рассудительная уверенность в татемаэ - одна из действительно превосходных особенностей Японии, придающая повседневной жизни изящество и спокойствие, которые редки на капризном Западе. Проблема возникает, когда татемаэ выходит за рамки своих естественных пределов. Как мы видели ранее, когда Япония начала модернизироваться после 1868 года, девиз был «вакон йосай» (японский дух - западная технология).Татемаэ, идея, что ровная поверхность имеет приоритет, по факту является старой частью вакон (японского духа), и, как вакон «полного контроля», сталкивается с проблемой невозможности приспособиться к современным системам. Татемаэ очаровательно, когда означает, что все должны неодобрительно смотреть в сторону бестактности гостя в кафе; но имеет опасные и непредсказуемые результаты, когда относится к корпоративным бухгалтерским балансам, контролю химических веществ и отчетам по безопасности ядерной энергии.

Как мы видели ранее, японские инвестиционные компании предоставляют деньги несостоятельным заемщикам или филиалам так, чтобы они могли продолжать выплачивать проценты, а невыгодные займы не попали в отчеты. Это тобаси, популярная "летучая" техника, она заключается в том, что банк продает «проблемную» собственность филиалу, которому он дает взаймы деньги, чтобы заплатить за эту собственность: таким образом, проблема  недвижимости решена! Послушная японская пресса кротко сообщает о сделках тобаси, как будто они реальны; нужно изучать этот вопрос, чтобы понять, как читать японские газеты. Заголовок гласит, что «Ниппон Траст продает площади в Киото» или «Банк Хоккайдо продает акции, чтобы списать ссуды», и можно было бы предположить, что банки таким образом избавились от активов. Однако, в обоих случаях банки продали их своим собственным филиалам в тобаси сделках. Заголовки должны были быть прочитаны так: «Ниппон Траст не в состоянии продать площади в Киото» и «Банк Хоккайдо не нашел ни одного добросовестного покупателя, чтобы списать ссуды».

Национальное Агентство недвижимости принимает тобаси продажи как реальные продажи, что далее искажает статистику стоимости земли. Следовательно, в то время как агентство полагает, что цены на землю упали в половину от своего пика, результаты фактических аукционов показывают, что падение составляет больше чем 80 процентов. Это классический пример официальной статистической величины, основанной на искривленных данных, но, к сожалению, в большинстве случаев мы имеем минимум данных, чтобы подойти к реальной оценке истинной ситуации.

Тобаси - это только один из нескольких методов «косметического бухучета». Есть другая техника, как мы видели, «книжный бухгалтерский учет», посредством которого банки оценивают свои авуары ценностью покупки, несмотря на то, что они могут сегодня стоить намного меньше, чем за них было заплачено. Или неприглядные долги просто отложены в сторону, такие как дефицит пенсионного фонда, о котором не должны сообщать японские компании, даже при том, что они сами подвергаются огромным недостачам в финансируемых пенсиях. Когда все остальное терпит неудачу, играет свою роль прямая фальсификация с поддержкой со стороны министерств финансов и Международной торговли и Промышленности. В скандале Джюзна 1996 года, когда семь корпораций жилищных ссуд Японии (известных как Джюзн) обанкротились, оставляя безнадежные долги в ¥8 триллионов, бывшие мужья министерства финансов, управляющие шестью из семи Джюзна (так называемые амакудари или «спустившиеся с небес», потому что после отставки они «спускаются» к управлению компаниями под контролем Министерства финансов), вместе расширили ссуды, из которых поражающие воображение 90-98.5 процентов не были возвращены. В годы, предшествующие окончательному краху, амакудари управляли банками Джюзна в игре тщательно продуманного обмана. Например, банк Юзо показал исследователям и кредиторам три различных числа данных для общего количества невыгодных займов: ¥1 254 миллиарда, ¥1 004 миллиарда и ¥649 миллиардов. Министерство финансов знало о масштабе бедствия Джюзна еще в 1992 году, но, должно быть, оно считало опасным только список с оценкой «С», потому что доклад тогда завершился тем, что было сказано: Джюзн «не приближается к опасному состоянию». Это решение отложить проблему привело к тому, что общественность вынуждена была заплатить более сотни миллиардов иен в 1996 году, чтобы разгрести бардак.

Тобаси и «косметический бухучет» являются местными явлениями; можно сказать, что они определяют особенность японской промышленности. Смущаясь так же, как открыв серьезное злоупотребление, Министерство финансов закрывает глаза, потому что японские банки увлекаются «косметикой». Только с такими методами банки могут поддерживать соотношение соответствия капитала к активам на уровне 8 процентов, переданных под мандат Банком Международных Урегулирований (BIS). Nakamori оценивает, что если бы японские банки должны были бы раскрыть истинное положение своих финансов, их отношения BIS упали бы в лучшем случае на 2 - 3 процента.

Пока японская экономика падала все ниже и ниже в течение 1990-ых годов, правительство каждый год предсказывало ее рост. Аналогично, Министерство финансов с Вице-Министром Сэкэкибарой Эисьюк последовательно преуменьшало финансовый кризис, объявив в феврале 1999 года, что кризис закончится «через неделю или две». Волк стоял за дверью, а правительство продолжало кричать «Овцы!». Это действительно точная метафора, потому что Министерство финансов было маленьким мальчиком, который кричал «Овцы!». Эксперты оценивают, что невыгодные займы в действительности составляют величину в два или три раза выше, чем признает правительство, и истинный государственный долг составляет утроенное официальное число. Ишизоа Такаси, главный исследователь в научно-исследовательском институте Долгосрочного Кредитного банка, говорит: «Даже если бы мы говорили правду, то люди все равно думали бы, что мы что-то скрываем. Таким образом, мы занижаем числа, а люди полагают, что истинное значение выше».

Есть что сказать о тобаси. Тобаси - форма притворства, в котором банки Японии симулируют обладание сотнями миллиардов долларов, которых у них нет. Но, в конце концов, деньги - своего рода беллетристика. Если мировое банковское сообщество соглашается верить, что у Японии есть эти миллиарды, то это по существу так.

В настоящее время тобаси, кажется, работает просто великолепно. В любом случае у министерств Японии есть в распоряжении техника дальнейшего «управления информацией», возможно самая сильная: опровержение. Ширану полагает, что стандартный ответ на большинство вопросов - «Я не знаю, у меня нет никаких данных». Мы видели пример этого, когда телевидение Асахи расспросило руководителя секции в Министерстве здравоохранения и социального обеспечения о загрязнении диоксином, и он ответил: «Я не знаю, я понятия не имею». Подобный процесс работал в том же самом министерстве, когда в течение семи лет его чиновники отрицали, что у них были все отчеты по зараженной СПИДом крови, из-за которой более 1 400 человек заболели ВИЧ в 1980-ых годах. В марте 1996 года, однако, когда Министр здравоохранения Канзас Нэото потребовал, чтобы "потерянные" отчеты были найдены, они нашлись в течение трех дней.

Писатель Иноз Наоки описывает столкновение, которое он имел с чиновниками Государственной корпорации Водных ресурсов (WRPC), специальной правительственной корпорации, которая строит и обслуживает дамбы. Иноз спросил о компании под названием «Друзья Рек», которойWRPC отдал 90 процентов своих контрактов, большинство акций которой принадлежали экс-директорам WRPC, и вот то, что чиновник WRPC сказал ему: «Контракты подписаны местными властями по всей стране, таким образом, у нас нет никаких способов узнать, сколько из них идет «Друзьям Рек». Поэтому я не могу ответить Вам». «Но разве не правда, что многие из Ваших служащих перешли в «Друзья Рек»?» - спросил тогда Иноз. «Переводы на другую должность - дело каждого отдельного служащего»,- было ответом на вопрос. «Если кто-то переходит, чтобы использовать свои способности и опыт, приобретенный, во время работы в Корпорации, это его личное решение. Корпорации нечего сказать о выборе этих людей».

Корпорация «не может Вам сказать ничего». С этим никто не борется. В 1996 году газеты сообщили, что аудиторы в правительственных учреждениях исключили 90 процентов общественных запросов о ревизиях в течение десятилетия с 1985 до 1994 года. И если группа граждан нажимает слишком сильно, документы просто исчезают: так произошло, когда граждане Нагано потребовали отчеты о потраченных деньгах на Международный Олимпийский комитет (МОК) в 1992 году (сумма между 18$ и $60 миллионами). Городские власти поместили девяносто томов отчетов в десять больших коробкок, отвезли их за город и подожгли. Ямагучи Сумиказу, высшее должностное лицо комитета, сказал, что книги занимали слишком много пространства и содержали информацию «не для общественности», такой как "кто кутил на широкую ногу с чиновниками МОК и где». Ни налоговый офис, ни городское правительство не задавали вопросов. Случай замялся.

Причина огромных бесполезных и скрытых долгов в «специальных правительственных корпорациях», состоит как раз в том, что они не обязаны показывать свои отчеты общественности. WRP не издает свои бухгалтерские балансы; этого не делает также ни Новый международный аэропорт Токио, ни десятки других огромных специальных корпораций, которые функционируют почти в полной тайне. Те, кто полагает, что в Японию продвигается реформа, успокоятся, узнав о законе, предложенном Министерством юстиции в 1996 году, который будет действовать и не ослабится, чтобы бюрократы могли держать информацию под контролем. Согласно закону, агентства не обязаны обнародовать информацию о заседаниях комитета, и могут даже отказаться говорить, существует ли вообще требуемая информация.

Это указывает нам на критический фактор в задержке закрытия Джюзн Министерством финансов: Джюзн скрыл их долги настолько хорошо, что они одурачили всех. Высокопоставленный чиновник Министерства финансов признает, что «было невозможно в это время увидеть подробности в масштабе ситуации». Это было верно не только для компаний Джюзна, но и для других банков, которые разорились в середине 1990-ых годов, такие как Банк Хего и Банк Ханва, у которого, как оказалось, были долги в двадцать раз больше чем было заявлено. Сегодня, Министерство финансов не может найти выход из лабиринта, который оно создало, когда поощряло банки и фирмы, проводящие операции с ценными бумагами, готовя свои отчеты, регулируя взятки и вступая в сообщества с гангстерами. Оно потерялось в своем собственном мошенничестве.

Кавайи Хайао, академик и правительственный советник, говорит, «В Японии, пока Вы убеждены, что лжете для пользы группы - это не ложь». Это часть того, что Франк Джибни младший, бывший руководитель японского бюро в «Time», называет «культурой обмана». Вот несколько показательных примеров, как глубоко внедрена эта культура, и как политика сокрытия непривлекательных фактов препятствует тому, чтобы граждане изучили истинную глубину своих национальных проблем или сделали выводы о них.

Дамы и господа, посмотрите направо: неполная средняя школа в городе Мачида, пригород Токио. В 1995 году совет по школьному образованию уполномочил исследовать большую трещину, которая открылась на территории школы, так как местные жители были обеспокоены, что закопанный мусор, на котором была построена школа, начал проседать. Никаких поводов для паники: правление проинструктировало консалтинговую фирму изменить свой отчет. В оригинале читалось: «Бесспорно, проседание мусора может произойти повторно», исправленная версия гласила: «Заполненные области стабилизировались». Чтобы доказать, что это так, консультант настроил приборы в школе далеко в Префектуре Яманаши, откалибровал их, чтобы они не показывали отклонений, и приложил фотографии замеров к отчету. И хотя трещина в Мачида была 120 метров длиной, 10 - 20 сантиметров шириной и 3 метра глубиной – и постоянно  росла - земля, согласно докладу, волшебно стабилизировалась. Эта беллетристика не обеспокоила многих людей, поскольку совет по школьному образованию предоставил другой крупный контракт тому же самому консультанту немедленно после того, как отчет был «подлечен». Представитель компании прокомментировал: «Мы просто хотим избежать недоразумений и сделать текст отчета легким для понимания».

Правительственные чиновники упорно трудятся, чтобы удостовериться, что отчеты легки для  понимания, и на них приятно смотреть. Вот другой пример. На Пляже Суисхохама в Фукуи, на Японском море, крупная атомная электростанция прискорбно портит вид живописного очарования пляжа. Так, готовя его туристический плакат, чиновники просто заретушировали завод на картине. «[Мы сделали это] веря, что красота естественного моря может быть подчеркнута, когда искусственные вещи удалены», - сказали они.

Полицейские управления обеспечивают специальную подготовку, чтобы обучить чиновников тому, как оградить общественность от ситуаций, в которых «лучше не знать». В ноябре 1999 года, произошел скандал, в котором полиция Канагавы уничтожила доказательства, чтобы защитить чиновника, который принимал наркотики. Газеты писали, что у полицейского управления Канагавы были официальные указания на тринадцать страниц, инструктирующие, как покрывать скандалы, названные «Руководящие принципы для мер борьбы с позорными и другими событиями».

Все это не должно удивлять – это естественное следствие политической структуры Японии, которая помещает бюрократический аппарат выше закона. Удивительно то, что СМИ, в демократической стране с переданной по закону под мандат свободой печати, тайно участвуют в этих обманах. Это сводится к факту, что пресса - по существу картель. Репортеры принадлежат пресс-клубам, которые специализируются на полиции или финансах и политике и т.д (которые не допускают иностранцев), и эти клубы покорно издают рекламные проспекты полиции или политических деятелей в обмен на доступ к драгоценной информации. Если репортер показывает подлинную независимость, агентство или политический деятель могут исключить его из дальнейших пресс-конференций.

Шинода Хиройуки, главный редактор журнала Tsukuru, говорит: «Исследовательские репортажи не вознаграждаются». А фактически, они часто наказываются. Кавабе Катсуро является репортером, который в 1991 году вынудил Телевидение TBS исследовать связи транспортной компанииSagawa Kyu-bin's с гангстерами и политическими деятелями. К 1993 году обвинители подали обвинения против Канимару Шина, одного из самых влиятельных национальных политических деятелей, и вскоре после этого правительство рухнуло. Но Кавабе никак не был вознагражден, TBS перевел его в бухгалтерию в 1996 году, и в конечном счете он ушел. Сегодня он сомнительно выживает как внештатный журналист. «Много журналистов стали служащими»,- говорит Кавабе. «Они хотят избежать трудностей, которые доставят неприятности».

В былые времена население ждало их феодалов - владельцев, чтобы отдать «O-сумитсуки», «Благородное Прикосновение Кисти», письменную прокламацию, от которой было не спрятаться. Функция прессы сегодня - предать гласности современный O-сумитсуки, выпущенный главными компаниями и бюрократами. Это означает, что Вы должны читать газеты очень внимательно, поскольку легко принять официальную пропаганду за реальную вещь. Окадоми Ясунори, редактор спорного, но широко не читаемого ежемесячного «Uwasa по Shinso» (Правда Слухов), говорит: «С такой тесной связью между властью и СМИ журналистами можно управлять очень легко. Только сравните статьи на первой полосе главных японских ежедневных газет. Они почти идентичны. Почему? Потому что они печатают то, что им дают».

Например, Нихон Кеизай Шимбун (Nikkei) является ведущим экономическим журналом Японии. Nikkei выделяет технологические премии каждый год, и в 1995 году ее победителями, наряду с Windows 95, стали PHS handphone от NTT и HDTV от Matsushita. Хоть и печально известен факт провала PHS с огромными денежными потерями, и можно было справедливо сказать, что HDTV (высококачественное аналоговое телевидение, а не цифровое), один из самых больших технологических провалов двадцатого века - они являются фаворитами Министерства Международной торговли и Промышленности, таким образом, Nikkei покорно чествовал их.

Самые интересные помещения в крыле прессы Зеркального Зала - телевизионные студии, где готовят документальные фильмы. Это столь известная организация поддельных новостей, что у нее есть свое собственное название, ярасе, означающее буквально «создан, чтобы создавать». Японское телевидение заполнено фальшивыми событиями. В легкой версии ярасе сельские жители наряжаются в одежды, которые они никогда не носят, чтобы участвовать в фестивалях, которые вымерли много лет назад. Для действительно сенсационного эффекта ярасе телепродюсеры идут намного дальше, например, показывая молодых девушек, слезливо признающихся что готовы стать проститутками – но, оказывается, на оплату действуют ограничения. В ноябре 1999 года появился один из самых продолжительных и самых тщательно продуманных ярасе. В течение его показа Телевидение Фуджи шесть месяцев платило проституткам и девушкам по вызову 30 000¥ за появление на экране в качестве жен в документальном сериале под названием «Любящие пары, разводящиеся пары». И при этом ярасе не ограничен только телевидением. В 1989 году президент газеты Асахи Шимбун ушел в отставку после того, как обнаружилось, что фотограф испортил поверхность кораллов в Окинаве, чтобы снять доказательства для газетного сообщения о том, как водолазы повредили риф.

Самые тщательно продуманные ярасе часто вовлекают иностранные сообщения. Вот то, как «Eastern Economic Review» описывает репортаж о Тибете национальной телерадиовещательной компании Японии (NHK): «В 1992 документальный фильм NHK о резких условиях жизни в тибетских Гималаях показал лавину песка, монаха, молящегося о том, чтобы трехмесячный сухой период наконец закончился, объяснения, что его лошадь умерла от жажды. NHK позже признал, что член команды сознательно вызвал лавину; во время съемки дважды шел дождь; а монаху, которому заплатили за съемку, вовсе не принадлежала мертвая лошадь».

Общая цель ярасе для иностранных документальных фильмов - показать, как бедна, несчастна, захудала и жестока жизнь в других местах, подразумевая что жизнь в Японии, напротив, действительно очень хороша. Для отчетов о Соединенных Штатах обязательны сцены скромного образа жизни и насилия, и опытному продюссеру нетрудно показать их почти где угодно. В 1994 году NHK сделал специальный репортаж о городе Мизуле, штат Монтана, знаменитый своей естественной красотой и национальными парками. Большая часть программы, однако, снималась в захудалом баре, который предложил атмосферу, правильную для Америки, по мнению NHK. Вот как программа была снята от лица жителя Мизулы:

Камера сосредоточена на двери, ожидая входящего человека. Он выглядит возбужденным и сдерживает слезы. Камера следует за ним, он подходит к бару и садится, затем камера приближается, показывая крупным планом его слезы. Он смотрит в камеру и признается, что на него только что напали... Признание, странное для человека, который был избит, получил несколько ударов по лицу и у которого нет ни царапины. Его лицо было столь же чисто как у ребенка, сидящего позади. Тогда мы узнаём, что у него украли деньги, одежду и билет на Амтрак [поезд], даже при том, что при нем красивая новая сумка, которую почему-то не взяли. И маршрут Амтрака не проходит через Мизулу. Он не проходит даже близко к Мизуле.

Документальные фильмы ярасе и правительственная дезинформация действительно преуспевают в подавлении предчувствий людей об их стране, но к сожалению некоторые довольно страшные скелеты все же сокрыты в бюрократических шкафах Японии. В зловещем агентстве под названием «Донен» сокрытие информации становится совершенно ужасающим. Донен, японский акроним (аббревиатура) Строительной корпорации Энергетического реактора и Ядерного топлива, управляет программой ядерной энергии Японии.

В Монджу, ядерном реакторе около Тсуруги, в 1995 году произошла серьезная утечка жидкого натрия из системы охлаждения. Чиновники Донен заявили, что утечка была "минимальной". Позже оказалось, что более трех тонн натрия вышло наружу, по масштабам это был самый большой несчастный случай такого типа в мире. Но они легко исправили проблему, скрыв доказательства: штат Донен отредактировал фильм, взяв сцены только безвредных пяти минут и вырезав пятнадцать минут, которые показывали серьезные повреждения, включая термометры на протекающих трубах и выделения натрия, подобные сосулькам.

Отношение Донен к общественности во время скандала Монжу многое говорит нам о чиновниках, которые всегда могут скрыть за стеной опровержений все что угодно. В день после несчастного случая председатель муниципального совета Тсуруга приехал, чтобы посетить завод Монжу – и чиновники Донен просто закрыли двери перед его лицом. Кишимото Коносуке, председатель Атомного и Теплового энергетического Комитета Тсуруги, сказал: «Донен больше обеспокоен сокрытием несчастного случая чем объяснением нам, что произошло. Это показывает, за кого они нас принимают».

Несмотря на то, что гнев и беспокойство о Монжу (который оставался закрытым десятилетия) широко распространился среди обществености, все же тот же самый сценарий повторил себя в марте 1997 года, на сей раз когда бочки, заполненные ядерными отходами, загорелись и взорвались на заводе в Токай Сити к северу от Токио, выпустив высокие уровни радиоактивных веществ в окружающую среду. В мае 1994 года газеты рассказали, что семьдесят килограммов пыли плутония и его отходов скопились в трубах и на конвейерах завода Токай; Донен знал об утечке плутония (достаточного, чтобы построить целых двадцать ядерных бомб), но ничего не делал с этим, пока Международное агентство по атомной энергии (МАГАТЭ) не потребовало бухгалтерский отчет. По сей день Донен утверждает, что понятия не имел, где скопился плутоний и как его удалить. «Мы знаем, что плутоний там»,- сказал чиновник. «Он нужен там для поддержания системы».

Учитывая, что пыль плутония (в пределах стоимости нескольких ядерных бомб) была потеряна где-то на заводе Токая, родилось большое общественное беспокойство об опасности. Первоначальные сообщения Донен в одних источниках гласили: «Радиоактивный материал был выпущен», а в других: «Никакого радиоактивного материала не было выпущено»; утром рабочие подтвердили, что огонь находится под контролем, хоть они его и не контролировали (менеджеры оказали давление на рабочих); было заявлено неправильное количество выпущенного радиоактивного материала, которое, как оказалось, было больше чем объявленное в двадцать раз. Невероятно, в день взрыва, шестьдесят четыре человека, включая ученых, студентов и иностранных стажеров, совершили поездку по комплексу, посещая одно из зданий всего в ста метрах от места пожара – и никто даже не сообщил им о несчастном случае.

Несколько недель спустя Донен заявил, что ждал тридцать часов прежде, чем сообщить об утечке радиоактивного трития в тепловом реакторе Фуген. Это было чудом, тем не менее, потому что в одиннадцати случаях утечек трития в течение предыдущих двух с половиной лет, Донен не сделал ни одного заявления. Реформа, однако, была произведена: Донен был "расформирован" и переименован в «Генден» в мае 1998 года, предположительно, с целью успокоить сердитую общественность. Сегодня, под этим новым именем, ядерное агентство продолжает работать как прежде: с тем же самым штатом, офисами и философией.

Не только правительственные учреждения, такие как Донен-Генден, отстают в ядерной безопасности. Те же самые проблемы окружают частную промышленность. Проблемы на заводе Токая достигли кульминации в 10:35 30 сентября 1999 года, когда служащие на заводе по производству ядерного топлива, которым управляет JCO, частный подрядчик, свалили так много урана в технический бассейн, что он достиг критической массы и взорвался, начав безудержное ядерное разложение. Это была худшая авария на ядерном объекте Японии – и худшая в мире, начиная с Чернобыля, приводящая к непригодности для использования имущества десятков тысяч людей, живущих в области около завода. Взрыв был трагедией для сорока девяти рабочих, которые были заражены радиацией (три из них критически), и в то же самое время комедией неисправностей, дезинформации и ошибок. Оказалось, что ядерная установка Токая не ремонтировала свое оборудование для обеспечения безопасности больше семнадцати лет. Рабочие использовали секретные инструкции, подготовленные менеджерами JCO, которые обошли правила техники безопасности в нескольких критических областях: по существу материал, от которого рабочие должны были избавиться через цилиндры роспуска и насосы, был выпущен вручную ведрами.

Меры борьбы с несчастными случаями не могли быть описаны никаким другим словом, кроме как «примитивные». Пожарные примчались к месту аварии после того, как им сообщили о взрыве, но поскольку им не сказали, что авария произошла на ядерном объекте, они не взяли с собой защитные средства, хотя у их пожарного депо они были – и все они были заражены радиацией. В первые часы трагедии ни одна местная больница не знала, что делать с жертвами, и это при том, что у Токая пятнадцать ядерных установок. Не было ни одного измерителя нейтронов во всем городе, таким образом, префектурные чиновники должны были нанять внешнее агентство, чтобы обеспечить замеры; измерения были наконец сделаны в 17:00, спустя почти семь часов после бедствия. Данные показали уровни 4.5 миллизивертов нейтронов в час, когда безопасный предел - 1 миллизиверт в год, и только тогда чиновники впервые поняли, что реакция расщепления все еще продолжается! Много других измерений, касаемых изотопа йода 131, были сделаны только целых пять дней спустя.

Несчастный случай в Токае стал шоком для других производящих ядерную энергию стран. Директор «China National Nuclear Corporation» прокомментировал: «Улучшение управленческих методов является ключевым уроком, который Китай должен извлечь из несчастного случая Японии, так как утечка произошла не из-за ядерной технологии, но из-за неправильного управления и человеческой ошибки». И, действительно, неправильное управление в союзе с официальным опровержением было в корне бедствия. «О нет, серьезных несчастных случаев здесь не может произойти», - объявил главный японский ядерный чиновник, спустя несколько часов после того, как в Токае имела место реакция расщепления.

Уровень чистой фикции в ядерной промышленности Японии может быть охарактеризован историей о том, как Донен неправильно использовал большую часть своего бюджета для работы по реконструкции между 1993 и 1997 годами. Проблема заключается в 2 000 бочках радиоактивных отходов низкого уровня, хранимых в Токае, которые начали ржаветь в ямах, заполненных дождевой водой. Отчеты показывают, что проблема, датирована 1970-ым годом, но только в 1993 году Донен начали принимать меры, попросив деньги на удаление бочек из ям и постройку сараев для временного хранения. Пока неплохо. Четырьмя годами позже, потратив ¥1 миллиард, Донен все еще не вынул бочки из ям и не построил сараи. Никто не знает, где денежные средства, поскольку Донен не обязан обнародовать свои бюджеты – но подозрение было, что Донен тайно потратил их, делая гидроизоляцию ям, чтобы скрыть доказательства радиоактивной утечки. «Нет никаких проблем», - сказало агентство. Один чиновник заметил: «Водный уровень не понизился, значит, радиоактивный материал не просачивается наружу».

Донен продолжал просить еще денег в 1998 году, заявив, что идет реконструкция, и необходимо ¥71 миллион, чтобы снести сараи, которые никогда не были построены! Они даже приложили рисунки, чтобы показать, как укрепили внутренние стены ям хранения. Чиновник Донен, отвечающий за технологию защиты окружающей среды от радиоактивных отходов, сказал: «верно, что ямы хранения будут в конечном счете укреплены полностью. Таким образом, я думаю, что  все будет в порядке, если детали проекта не будут отличаться от того, что мы заявили в нашем запросе о бюджете».

Когда Донен требует деньги у правительства, чтобы снести сараи, которые никогда не строил и укрепить стены ям, мы определенно двигаемся на территорию Эшера и Кафки. Заключительное ирреальное представление - это мультфильм, созданный Донен, чтобы показать детям, что плутоний не так опасен, как говорят. «Маленький персонаж под названием Pu (химический символ плутония), похожий на мульта из 'Jetsons', дает своему другу стакан воды  с плутонием и говорит, что пить это безопасно. Его друг, впечатленный должным образом, пьет не менее чем шесть чашек вещества, а затем объявляет: 'Я чувствую себя освеженным!'».

Есть урок, который будет извлечен из безумия Донен, и случится так, что, если Вы маскируете правду достаточно долго, то в конечном счете Вы сами теряете связь с действительностью. Так произошло с Министерством финансов, которое не может выяснить истинное состояние финансов банка, так же произошло с ядерной промышленностью, которая не знает стандартных методов управления ядерной установкой, распространенных в других местах в мире. Зачем вкладывать капитал в технологию, когда росчерком пера чиновник может поставить под контроль пожар и заставить утечку высохнуть? В Токае в 1997 году, чиновники Донен были столь беззаботны, что семь служащих играли в гольф в день пожара – и вернулись, чтобы доиграть другой раунд на следующий день после трагедии.

В 2001 году Япония похожа на космический корабль: Космическая одиссея. Компьютер Хэл управляет всеми жизненными системами на борту судна с доброжелательной мудростью, говоря с командой через транслятор в решительно спокойной и веселой манере. Позже, когда Хэл сходит с ума и начинает убивать людей, он продолжает спокойно уверять членов команды твердым приподнятым голосом, что все хорошо, желая им хорошего дня. В Японии статьи в журналах проплачены бюрократами, которые цементируют реки и озера, уверяя общественность, что их окружающая среда все еще красива. Бюрократы в Донене инструктируют детей, что пить плутоний безопасно. Каждый день в Японии мы слышим успокоительный голос Хэла, советующего нам не волноваться. С 1993 года правительство предсказывало экономическое восстановление каждый год, несмотря на углубляющийся спад. В феврале 1999 года страна подготовилась вносить $65 миллиардов в банки с перспективой еще большего скачка вперед, когда Янагишава Хакуо, председатель Финансового Комитета по восстановлению объявил: «К концу марта, невыгодные займы будут полностью устранены и мы будем полностью уверены во вкладах дома и за границей». Нет проблем, хорошего дня.

В то время как Япония – не технологический лидер, против расхожего мнения, не возникает никаких вопросов, что Япония решительно позади в технологии управления ядерной энергией и безопасностью. Давайте исследуем то, что произошло на заводе Токай в 1997 году более подробно. Рабочие проверяли состояние пламени, смотря в окошко – они не использовали никаких других контрольных устройств. Команда из трех человек, включая нетренированного местного пожарного, вошла в здание без защит и продолжила запечатывать щели и трещины скотчем! Десятки других рабочих были посланы без защитных маскок к месту аварии и вдохнули радиоактивные пары. В инциденте расщепления в 1999 году в Токае спасатели не были обеспечены ни защитныими костюмами, ни измерительными приборами, больничный уход не был доступен, и у государственных властей не было никакого плана действия в чрезвычайной ситуации.

То, что есть в арсенале для ядерных установок в Японии - это клейкая лента или, в случае ядерной установки в Хамаока, в Префектуре Сидзуоки, бумажные полотенца, которые использовались, чтобы вытереть перекись водорода, которую пролили во время очистки радиоактивно загрязненных областей. Очень много бумажных полотенец скопилось к январю 1996 года, и они спонтанно воспламенялись. Это напоминает о ситуациях уборки последствий землетрясения Кобэ (никаких щитов), диоксин (никаких данных), сточные воды из химических бассейнов (никакой гидроизоляции) и разливы нефти (убранные женщинами с буковыми ковшами и одеялами).

С 1970-ых годов японское качество стало поговоркой, и много книг и статей были сочинены на предмет Кайзен, "усовершенствования", формы корпоративной культуры, в которой работодатели поощряют своих рабочих, представляющих идеи, которые будут улучшать эффективность. Писатели о кайзен, однако, пропустили одну слабость в этом подходе, который казался незначительным в то время, но серьезно воздействовал на технологию Японии. Акцент Кэйзен находится полностью в положительных рекомендациях; нет никакого механизма, чтобы иметь дело с отрицательной критикой, никакого способа раскрыть ошибки – и это приводит к основной проблеме информации. Люди хранят молчание об ошибках, так что в итоге проблемы никогда не решаются. Като Хизэтэйк, преподаватель этики в университете Киото, утверждает, что бедствие расщепления Токай появилось потому, что хотя люди знали в течение многих лет, что процедуры обслуживания неправильны, никто не сказал ни слова. В Соединенных Штатах, сказал он: "в деле несчастного случая Трехмильного Острова, свист помог предотвратить намного худшее бедствие".

Проблема является местной в японской промышленности, как свидетельствуется обзором, сделанным профессором Като, в котором он спросил рабочих в Токио, раскроют ли они проступок своей компании; 99 процентов сказали, что нет. Главный случай такого прикрытия проявился в июле 2000 года, когда полиция нашла, что в течение двадцати трех лет Mitsubishi Motors скрыла от исследователей большинство своих документов о жалобах клиентов. Вначале Мицубиси вела учет в «подсобке» компании, но после 1992 года она создала современную компьютерную систему для того, чтобы хранить двойные отчеты: одни, чтобы сообщать регуляторам, а другие, чтобы держать в секрете. Только после обнаружения инспекторами уловок Мицубиси, фирма начала иметь дело с обжалованными проблемами, более чем 700 000 автомобилей с дефектами, включая плохие тормоза, утечки топлива и плохое сцепление. Подобный скандал возник в июне 2000 года с гигантским молочным производителем Snow Brand, испорченное молоко которого отравило 14 000 человек как результат небрежных процедур очистки, которые шли постоянно в течение многих десятилетий.

В ядерной установке Токай, Mitsubishi Motors и Snow Brand ни один рабочий или менеджер не привлекали когда-либо внимание к ситуации, о которой знали  десятки или даже сотни людей много лет. Тем временем удовлетворенные чиновники кротко принимали информацию и никогда не трудились заниматься расследованиями. Умножьте эти истории на десятки тысяч, и получите темное представление медленно накапливающейся дисфункции, сокрушающей почти каждую область в современной Японии. С внешней стороны машина Кайзен все еще выглядит яркой и блестящей, но внутри, прирост плохой информации засоряет механизмы.

17 февраля 1996 года «Daily News Mainichi» поместил статью, озаглавленную «Руководитель DA [Службы Защиты] - самый богатый среди Членов кабинета министров», и затем перечислил его активы и активы других министров. Однако, они не были выражены в фактических рыночных ценах. Министры не виновны, если про них дают ложные отчеты, а активы не включают интересы бизнеса. Другими словами у официальных чисел была почти нулевая вероятность – все же, газета старательно вычисляла ранжирование и средние числа для групп, и публиковала подобное ранжирование каждый год.

Эти маленькие части дезинформации скапливаются в горы вводящих в заблуждение статистических данных, которые приводят правительственных планировщиков, бизнесменов, и журналистов к абсолютно неправильным заключениям. Журналисты, берегитесь – сообщения относительно Японии похожи на ходьбу по плывуну. Возьмите невинное число, такое как уровень безработицы. С безработицей, колеблющейся приблизительно в 3 процента в Японии в течение 1980-ых и в начале 1990-ых годов, казалось бы, что безработица Японии была гораздо ниже 5 или 6 процентов, как сообщили Соединенные Штаты.

Но как было в действительности? Япония использовала свою собственную формулу, чтобы вычислить уровень безработицы с несколькими важными различиями. Например, в Соединенных Штатах Вы являетесь безработным, если Вы были безработным в течение предыдущего месяца; в Японии - в течение предыдущей недели. В то время как экономисты расходятся в точных числах, все соглашаются, что японский уровень повысился бы на 2 - 4 процента, если бы он был вычислен американским способом. Японские чиновники публично признают, что данные о занятости столь же ненадежны как корпоративные бухгалтерские балансы; в начале 1999 года, как сказал Министр труда Амари Акира, когда нужно было предоставить реалистичную информацию: «Это - моя корпоративная тайна». И все же – это давно известно – журналисты продолжают использовать японские показатели безработицы и сравнивать их с американскими, не предупреждая читателей, что они сравнивают яблоки и апельсины. Карел ван Волферен пишет: «Систематическая дезинформация - средство осуществления политики в Японии. Неподозревающие иностранные экономисты, особенно из неоклассического убеждения, должны быть заверены, что Япония, в конце концов, не доказывает, что противоречащие господствующие теории являются легкими целями... Мы просто не знаем, даже приблизительно, уровня безработицы, количества проблемных ссуд, активов и долгов большинства корпоративных секторов».

Предположим, Вы были делегатом в Третьем Соглашении ООН по контролю за климатом, который проводился в Киото в декабре 1997 года. Вы были бы рады узнать, что согласно отчету, выпущенному Агентством по охране окружающей среды, Япония потратила в общей сложности ¥11 триллионов на проекты, нацеленные на предотвращение глобального потепления. Однако, если бы Вы бросили более пристальный взгляд на отчет агентства, Вы обнаружили бы ¥9,3 триллионов на «нахождение способа уменьшить эмиссию углекислого газа», ¥8,35 триллионов пошли на строительство и обслуживание дорог. Природные ресурсы и Энергетическое агентство потратили дополнительные ¥400 миллиардов, продвигая ядерную энергию. Из ¥1,2 триллионов, перечисленных для «сохранения и уцвеличения лесов», приблизительно половина пошла на рабочую силу, израсходованную на выкорчевавание подлеска и посадку кедра и платеж огромного процента по задолженности, накопленного Службой Лесоводства в этом злополучном проекте. Деньги, потраченные на исследование солнечной энергии  и энергии ветра, составили всего ¥90 миллиардов. «Отчет не идеален с точки зрения представления текущего состояния дел», - признает чиновник Агентства по охране окружающей среды. В действительности, в отчете агентства истинные числа были раздуты с коэффициентом 120.

Перевранные числа являются проблемой в каждой области, и как мы видели, несоответствия могут быть огромными. Официальные оценки кризиса безнадежного долга дошли от ¥27 триллионов в начале 1990-ых к ¥35 триллионам в 1996 году, ¥60 триллионам в 1997 году и ¥77 триллионам в 1999 году – и даже тогда Министерство финансов было далеко от оценки истинного значения, которое могло бы удвоить это число. Государственный бюджет, как торжественно объявляется каждую весну прессой, не является тем, чем кажется. Есть «второй бюджет», названный Саито (или FILP, Fiscal Investment and Loan Program), из которого Министерство финансов распределяет фонды независимо от парламентского контроля. Саито, о котором почти никогда не сообщают в газетах – в действительности, многие даже не слышали об этом – составляет целых 60 процентов официального бюджета. Мы будем говорить о Саито в главе 6.

В области медицинских затрат расходы Японии, кажется, далеко ниже таковых в Соединенных Штатах - но потому, что данные затраты не включают платежи ¥100 000 - 200 000, которые пациенты обычно вручают докторам в белых конвертах в случае хирургического вмешательства. Нет способов вычислить, насколько незаконные счета превышают национальные медицинские счета Японии. Действительно, медицина - это статистическая Алиса в Стране чудес, где числа комичны, что касается допинг-контроля. Министерство здравоохранения и социального обеспечения никогда не проводит в жизнь научные протоколы, а выплаты фармацевтических фирм докторам являются банальными, так что в итоге японская медицина стала посмешищем в мировых медицинских журналах.

Мы не преувеличим, если скажем, что ни одна техническая или академическая область в Японии не стоит на устойчивой фактической земле. В ноябре 2000 года Маиничи Шимбун показал, что Фуджимура Шиничи, ведущий археолог Японии, закопал доисторические экспонаты на месте раскопок. Он позже "обнаружил" эти экспонаты и использовал их в качестве доказательств, что человеческое жилье в Японии произошло на сто тысяч лет раньше, чем полагали исследователи. Фуджимура работал на 180 территориях; скандал уничтожил большую часть работы доисторической археологии в Японии за прошлые пятнадцать лет. Никто не знает, исчезнет ли когда-нибудь этот беспорядок.

Короче говоря, всюду, куда Вы смотрите, Вы находите, что информации в Японии нельзя доверять. Я признаюсь с болью в своей неуверенности, поскольку эта книга заполнена статистикой, точность которой я не могу измерить.

Журнал Sapio называет Японию Джохо Сэкоку, "закрытой страной или информацией". Эта блокировка информации об остальной части мира происходит не только из-за откровенного государственного контроля, но и из-за узких мест в системе, с которыми сталкиваются всюду. Новости прибывают в Японию, и затем, как отгруженные бананы, которые передержали в порту, гниют на доке. За исключением нескольких промышленных зон, где для Японии жизненно важно приобрести последние методы с Запада, информация редко превращается в повседневную жизнь вне телевизионного экрана или газетного заголовка. Это потому, что для новых понятий из-за границы, чтобы быть осуществленными, должны существовать определенные предпосылки.

Одна из них - активное участие иностранцев. Когда Сёгун Хидеиоши импортировал новые методы керамики в Японию в конце шестнадцатого столетия, он отправил деревни корейцев в Японию и поселил их в Кюсю. Согласно раннему Мэйдзи (1868-1900), Япония приняла более сотни ятои гайкокьюн, "нанятых иностранцев", которые проектировали железные дороги, фабрики, школы и больницы и обучали десятки тысяч студентов. Действительно, самый термин, использованный журналом Sapio, Сэкоку ("закрытая страна"), является старым, датируясь указом, который закрыл Японию в начале 1600-ых годов; несмотря на открытие в период Мэйдзи, традиция никогда не умирала. После того как иностранцы послужили их цели, правительство отослало большинство из них, и в течение целого столетия иностранцам не разрешили иметь влияние в японском обществе.

В 1990-ых Министерство просвещения вынудило национальные университеты уволить иностранных учителей, включая тех, кто был в Японии долгое время, и нанимать впредь новых учителей из-за границы только по краткосрочным контрактам. Иностранцы, которые жили в Японии в течение десятилетий или больше, кто мог говорить на языке и кто был знаком с местными проблемами, могли, по-видимому, преподавать их студентам опасное иностранное знание. Эта политика находится все еще в силе, поскольку Япония входит в двадцать первое столетие. Но даже с учетом вышесказанного, академия является широко открытой по сравнению с медициной, законом и другими квалифицированными профессиями. Ни один иностранный архитектор, такой как Пэй И.М., не проживает в Японии. Иностранные архитекторы приезжают в Японию по краткосрочным контрактам, устанавливают небоскребы или музеи и затем уезжают. Но тонкие и сложные подходы к строительству и дизайну – основным элементам современной строительной технологии - не могут быть переданы таким образом. Из Японии уезжают с пустыми оболочками из архитектурных идей, как с аппаратными средствами без программного обеспечения.

Вторым требованием для использования информации является голодная общественность. Как преподают в древнекитайском классическомChing, символ образования - это клюв, стучащий по яйцу: родитель долбит яйцо снаружи одновременно с птенцом, который клюет внутреннюю часть. В Японии птенец не клюет яйцо. Для бизнеса или правительственного учреждения, чтобы использовать информацию, ответственные люди должны понять, что они нуждаются в ней. Но, успокоенный голосом Хэла, удивительно немногие руководители признают, что их фирмы или агентства в состоянии кризиса.

Третье требование - твердая статистическая основа. Новые данные имеют смысл, только если они основываются на правдивую старую информацию. Например, иностранные исследования диоксина могут быть полезными, только если Агентство по охране окружающей среды сделало свою местую работу и знает, какие окрестности загрязнены и до какой степени. Если же нет этой информации, как только Вы ввели данные иностранных исследований, Вы ничего не можете делать с ними. Хидеиоши привозил корейских гончаров в Японию, потому что был спрос на корейскую глиняную посуду. Но по большей части Япония не получает информации из-за границы сегодня. Например, развитые торговые дома в Нью-Йорке используют сложные методы для математических расчетов, тогда как числа, которые японские компании вставляют в свои финансовые отчеты, являются в значительной степени вымышленными.

Это отношение к информации, как оказалось, было препятствием японскому использованию Интернета. Войдите в систему на домашние страницы важных японских юридических лиц, и Вы найдете немного скудных сайтов, столь же бедных по качеству, как и по количеству, состоящих главным образом из лозунгов. От университетских домашних страниц, например, Вы никогда не получите доступ к любым серьезным данным, таким как университетский бюджет Токио, университетские активы,  состав факультета, секция кросса для студентов и т.д, только «Для чего наш университет». Самая серьезная информация об этих школах является секретной, недоступной в любой среде, и еще меньше в Интернете. В конце концов Вы сочли бы это трудным – пожалуй, даже невозможным – получить любую практическую информациию об этих университетах. В проведении исследований для этой книги я нашел поразительный контраст между доступностью информации в Японии и в Соединенных Штатах и  Европе. Посетите вебсайт Инженерных войск армии США, например, и Вы увидите, что можете работать с очень многими страницами данных, что Вы едва можете обработать это. Строительное Министерство Японии и Речное Бюро обеспечивают доступ к нескольким страницам лозунгов и некоторым битым ссылкам.

С лета 2000 года сайты фондовой биржи Токио и Осаки были не в состоянии предложить простую информацию (например, ценность новых или вторичных листингов) и даже не имели чего-то настолько элементарного как тикер с текущими уровнями индекса. По сравнению с ними, Сингапурская Веб-страница была на световые годы вперед. Отказ от Интернета, как способа принести открытость в Японию служит дурным предзнаменованием для национального будущего. Возьмите, например, понятие «индустриальной тайны». В старой производственной экономике в интересах каждой компании было запатентовать свои методы или, еще лучше, запереть их в хранилище и сохранять их абсолютно скрытыми от посторонних. И Япония была очень хороша в этом - один журналист, хваля японцев за их эффективность в хранении тайн, прокомментировал: «Патенты только на какое-то время; тайна - навсегда». Но в новой экономике у людей нет времени, чтобы ждать всегда. Время движется слишком быстро; сегодняшняя тайна - это завтрашняя неудавшаяся идея. Взрыв программного обеспечения и новых интернет-технологий был совместным усилием, в котором молодой инженер звонит своему другу и говорит, «У меня есть эти части загадки, но нет тех частей. Что Вы думаете?» Его друг слушает,  дает ему ту, другую часть, и все извлекают из этого выгоду. В Японии такой свободный и легкий компромисс почти невообразим. Тайна создает помехи, новые идеи в Японии продолжают прибывать медленно – и в новой экономике нет большего греха, чем медлительность.

Кто-то может сказать, что Япония позиционирует проблему как саму идею современного государства в начале двадцать первого столетия. Информация – ее обработка, анализ, коллекция и распределение – стоят в ядре постиндустриальной технологии. Или нет? Япония сделала другую большую ставку. У мудрого Запада есть достаточное количество точных данных о и способность проанализировать их - то, что делает банки и инвестиционные дома преуспевающими, атомные электростанции благополучно управляемыми; университеты хорошо функционируют, археологи создают вероятную картину прошлого, инженеры эффективно проектируют, доктора прописывают лекарства должным образом, фабрики производят безопасные автомобили и здоровое молоко, а граждане играют ответственную роль в политике. С этой точки зрения можно ожидать, что нехватка такой информации увеличит ответственность.

Ценность фактических данных бы была бы только здравым смыслом, но традиционная Япония оценила идеал выше реальности. Можно было утверждать, что чрезвычайное презрение современной японской бюрократии к фактам - это новый принцип от традиционной культуры, которая доведена до крайности. Это следует из чего-то столь же простого как факт, что чиновники выходят сухими из воды. В современной Японии бюрократия с неограниченным финансированием и без общественной ответственности может скрывать свои ошибки в течение многих десятилетий.

Однако, авторитарные лидеры Восточной Азии одобряют современную японскую модель развития. Они видят, что наличие бюрократии держит информацию в секрете и управляет ей для национальной пользы, не позволяя общественности заняться расточительными спорами о политике. Для этих лидеров свобода информации – это хаос, а эффективная информация - та, которой управляют. До сих пор диалог по этой проблеме был продолжен между азиатскими сторонниками жесткой руки и Западными либералами в значительной степени в политических рамках: заслуживают ли люди иметь право быть информированным. В случае Японии могло бы быть полезно игнорировать эти политические аспекты на мгновение и задать вопрос, действительно ли такой контроль информации делает правительство и бизнес более эффективными. Те, кто одобряет информацию, которой управляет бюрократия, предполагают, что, в то время как широкая публика остается в темноте, всезнающие чиновники будут вести страну безошибочной рукой.

Япония теперь получает результаты такой политики, и они указывают, что далекая от того, чтобы быть всезнающей,  бюрократия Японии больше не имеет ясного понимания своих действий. То, что мы видим, является бюрократическим аппаратом, который запутан, ленив и устарел, приводя к невероятным грубым ошибкам в управлении всем: от ядерных установок до схем приема препаратов и пенсионных фондов. Десятилетие назад очень немного людей заметили, что было что-то идущее не так, как надо в Японии; скорее акцент был на "эффективности" Японии. Теперь становится возможно видеть то, что происходит со страной, которая развивается без критического компонента достоверной информации.

Много денег и миллионы слов потрачены в вопросе о том, догонит ли Япония Запад в новых информационных отраслях промышленности. Но немногие заметили, что у Японии есть основная проблема, непосредственно связанная с информацией: ее часто недостает и, когда она требуется, является в лучшем случае нечеткой, а в худшем случае поддельной. В этом отношении традиционная культура Японии стоит в прямом противоречии с современностью – и проблема сохраняется. Проблема скрытой или сфальсифицированной информации нападает на такие глубоко внедренные социальные отношения, что страна, возможно, никогда полностью не  столкнется с ними. Из-за этого можно уверенно предсказать, что в ближайшие десятилетия Япония продолжит испытывать затруднения, переваривая новые идеи из-за границы – и ей будет все более трудно управлять ее собственными причудливыми византийскими внутренними системами. Страна надолго погрузилась в состояние продолжительной боли внутри.

В настоящее время бюрократы и иностранные академики как те, «кто наступает на собачьи экскременты в темноте», ходят на цыпочках вокруг деликатных ситуаций. Это удобно, так как уменьшает ответственность в любой безотлагательной ситуации, когда необходимо решить неотложные проблемы Японии. Невыплаченные кредиты, безработица, возрастающий государственный долг, выброс плутония, устаревшее аналоговое телевидение, свалки в сельской местности, просевшие школьные дворы, уродливые береговые линии, глобальное потепление, дефектные автомобили, ядовитое молоко – все это у Японии под твердым контролем. Есть только одна небольшая проблема с этим подходом. Авраам Линкольн указал на это однажды делегации, которая приехала в Белый дом, пытаясь убедить его сделать что-то невыполнимое, как он это чувствовал. Он спросил членов делегации: «Сколько ног будет у овцы, если Вы назовете хвост ногой?» Они ответили: "Пять". "Вы ошибаетесь", - сказал Линкольн,- «то, что Вы назовете хвост ногой, не сделает его ею».

5. Бюрократия.

Власть и привилегии

Мудрый принц должен создать пути, зависящие от него и от его власти, по которым его граждане будут следовать всегда и при любых обстоятельствах; и тогда они всегда будут преданы ему.

– Макиавелли, Принц (1513)

Бюрократия Японии вызывала восхищение Западных аналитиков, которые главным образом  поражались ее чрезвычайно тонким средствам контроля: ее щупальцами, достающими до самого низа промышленности и самого верха политики. И не возникало сомнений, что бюрократия Японии претендует на то, чтобы быть несколькими ступенями выше на эволюционной лестнице, чем слабые, принужденные бюрократические аппараты в большинстве других стран мира. Бюрократы в Соединенных Штатах или Европе огорожены политикой, местной активностью и прежде всего, законами, которые передают под мандат как свободу информации, так и наказание за извлечение незаконной прибыли фирм под их контролем. В коммунистических странах, таких как Китай, бюрократы могут быть коррумпированы, но в конце концов, существуют Партийные правила, и чиновники понимают, что их самые тщательно продуманные схемы рушатся за минуту росчерком пера члена политбюро.

В Японии все не так. В значительной степени ритуалистическая форма демократии, начиная со Второй мировой войны, дала бюрократии далеко идущий контроль над обществом. Министерства не только ограждены от иностранного давления, но и от функций вне собственной политической системы Японии. Школы учат детей не высказываться; следовательно, активисты в обществе - это редкость. Полиция исследует только самые скандальные случаи коррупции, а суды редко наказывают ее; удобный незаконный компромисс между чиновниками и отраслями промышленности стал установленной практикой. Не будет преувеличением сказать, что правительственные чиновники управляют почти каждым аспектом жизни: от курсов акций до помидоров в супермаркетах и содержанием учебников. С этой точки зрения, Япония – это тоже прецедент: что происходит со страной, которая выбирает чрезвычайную форму бюрократических правил?

У методов контроля бюрократии есть манера, которая видна в том, что происходит с реками Японии, городами, школьными дворами и экономикой, особенно из-за амакудари, "спустившихся с небес", отставных бюрократов, которые работают в отраслях промышленности под контролем министерств. Мужи Министерства финансов становятся директорами банков, мужи Строительного Министерства присоединяются к строительным фирмам, экс-полицейские укомплектовывают организации, которые управляют комнатами патинко и т.д. Отбор жесткий: уходящий в отставку амакудари бюрократ высокого уровня может заработать ежегодную официальную зарплату в ¥20 миллионов плюс неофициальные ¥30 миллионов в "офисных расходах" и, после шести лет, уйти в отставку, получив приблизительно ¥320 миллионов за эти годы!

Министерства энергично сопротивляются любым усилиям ограничить амакудари. «Именно, потому что мы уверены во второй карьере, мы готовы работать в течение многих лет за меньшие зарплаты в частном секторе», - говорит чиновник Министерства сельского хозяйства, Лесоводства и Рыболовства. Результат - перекрестная система, где наемные фирмы и оплаченные экс-бюрократы извлекают пользу от правительственных министерств.

В то время как амакудари привлекли внимание средств массовой информации в частной промышленности, есть другой, еще более влиятельный тип - амакудари, которые управляют обширной паутиной полуправительственных учреждений, через которые сочатся деньги на субсидии. Самым большим и самым сильным из них является токушу хойн, «специальные правительственные корпорации», почти половина директоров которых - амакудари. После того, как эти директора увольняются с токушу хойн, они опускаются на ранг ниже, становясь директорами второй группы агентств, коеки хойн или «государственных корпораций». Эти агентства функционируют с минимальным общественным вниманием, и они защищены коллегами из министерства, которые питают надежду воспользоваться преимуществами амакудари, когда их собственное время настанет.

Рассмотрим Автомобильную Федерацию Японии (JAF). Теоретически, JAF существует для оказания дорожных услуг водителям Японии. Однако, JAF тратит только 10 процентов своего ежегодного бюджета в ¥48 миллиардов на дорожное обслуживание, платя большую часть из остальных средств амакудари чиновникам Транспортного и полицейского министерств, которые сосут двойные доходы с JAF и его филиалов. Куда идет львиная доля денег JAF, никто не знает наверняка, и это типично для тайны подтасованных отчетов токушу хойн.

Токушу хойн - основной краеугольный камень бюрократического государства Японии и представляет еще одну экономическую склонность. Хоть и было много разговоров о сокращении или отмене их в значительной степени анахронических действий, тем не менее, они и их филиалы нанимают 580 000 человек; если посчитать семьи и иждивенцев, токушу хойн поддерживают больше чем 2 миллиона человек. Правительство не может позволить себе внезапно сократить токушу хойн - это может уменьшить строительный бюджет, так как большой процент рабочей силы зависит от дохода с этих агентств.

Другие мягкие посадочные площадки для амакудари бюрократов с золотыми парашютами - правительственные консультативные советы и киокай, «отраслевые ассоциации». Группы, такие как Коммуникационная Ассоциация Тестирования Оборудования Терминала Электроники и Ассоциация Тестирования Радио, управляют стандартами и рекомендуют новую политику. Это помогает объяснить, почему промышленность Японии настолько не спешит обновлять технические стандарты, как заметил один журналист: «Как только Вы пытаетесь отменить определенные инструкции, немедленно вырастает каменная стена. Ведь отмена распоряжений приведет к разрушению столь легких постбюрократических карьер».

Политики оказывают влияние через свои отношения с бюрократами, и пресса называет последних «членами парламентского племени». Бывший премьер-министр Хэшимото, чья главная область влияния относится к Министерству здравоохранения и социального обеспечения, получил еще раз власть из того, чтобы был членом этого министерского «племени». Промышленность платит обширные суммы участникам племени, которые могут обеспечить контракты для них через связанные с ними министерства. Строительное Министерство сидит наверху кучи, как было иллюстрировано в главном скандале 1990-ых годов, когда было выявлено, что влиятельное лицо парламента Кэнемэру Шин получил больше $50 миллионов.

"Власть",- сказал Мао Цзэдун, - «возникает из дула оружия». В Японии еще большая власть возникает из издания правил и разрешений. Правила существуют в каждой области и в изумляющем разнообразии, большинство из них в форме неопубликованных «административных руководств». Как Вы узнаете, каковы правила? Только, поддерживая тесную связь с правительственными чиновниками через практику сеттаи, «угощая на широкую ногу». Сеттаи не только предлагает дорогую еду, но простирается в туманную область, которую большинство других передовых стран назвало бы взяточничеством на высоких уровнях: свободные членства гольф-клуба, использование корпоративных автомобилей и денежные подарки.

Отделы, находящиеся ниже в пищевой цепочке, должны приправить специями тех, кто выше, что также требует практики чиновников сеттаи. Правительственные бюрократы тратят миллиарды иен каждый год, чтобы на широкую ногу угостить функционеров из других агентств. В этом богатом потоке фондов взяток они нашли способы мыть золотоносный песок – сверхсоставление счетов и взимание средств за фиктивные поездки и несуществующие функции, которые стоят префектурным правительствам миллионов долларов в год.

Только у бюрократов есть власть выдавать разрешения, и разрешения недешевые, как может быть замечено в примере про бизнес спортивного клуба. В 1980-ых годах, относительно новые для Японии, спортивные клубы вызвали интерес мужчин, работающих в Министерстве здравоохранения и социального обеспечения (MHW) и Министерстве просвещения. Они увидели способы обогатить себя через освященные веками методы предоставления принудительных лекций и сессий, издавая разрешения и верительные грамоты, а также придумав градации на "уровни" для профессионалов спортивного клуба; агентства, укомплектованные амакудари, должны были управлять сессиями и разрешениями, как описал социальный критик Иноз Наоки. Ничто лучше не иллюстрирует причудливую структуру бюрократии Японии.

Для начала министерство создало «Фонд Действий, Продвигающих здоровье и Физическую Силу», который лицензировал две категории рабочих: «инструктора по упражненям для здоровья» и «практические инструктора по упражненям для здоровья». MHW и Министерство просвещения тогда совместно спонсировали здоровье Японии и Спортивную Федерацию, которая давала разрешения для первой категории, в то время как MHW в одиночку также основало Ассоциацию Фитнесс и Аэробики Японии, которая давала разрешения для последней категории. Дабы не быть превзойденным, Министерство просвещения учредило Ассоциацию Гимнастики Японии, которая разработала два сертификата - для Спортивной Программы на Первом Уровне и Спортивной Программы на Втором Уровне. Чтобы получить свидетельство первого Уровня, преподаватель аэробики должен заплатить 90 000¥, для Второго Уровня - 500 000¥. Кроме того, нечто, названное «Центральная Ассоциация для Предотвращения Трудовых Нарушений», требует, чтобы преподаватель посетил сессию в двадцать занятий - по стоимости ¥170 000 - прежде, чем получить разрешение быть или «тренером здравоохранения» или «лидером здравоохранения». Короче говоря, если Вы хотите преподавать аэробику, Вы должны обежать спектр из четырех агентств и заплатить за шесть разрешений. Никакие законы явно не требуют их, но никто не смеет заниматься коммерцией, по крайней мере, без некоторых из этих разрешений. Взносы не возвращаются в общественный кошелек, а отправляются прямо в карманы амакудари, которые управляют агентствами по разрешению.

С инструкциями, зарабатывающими так много денег для бюрократов, неудивительно, что Япония стала одной из наиболее отрегулированных стран с одетой в бетон землей. Премьер-министр Хозокоа Морихиро однажды сказал, что, когда он был губернатором Кумамото, он не мог переместить телефонный столб, не спросив у Токио разрешения. Все же эти инструкции создали странный парадокс: они являются априорными и существуют исключительно на своих собственных условиях – они не обязательно делают бизнес честным и эффективным, продукты жизни надежными, а существование граждан безопасным.

Ключ к парадоксу - то, что инструкции управляют, но не регулируют в истинном значении слова. Отрасли промышленности в Японии являются в значительной степени нерегулируемыми. Нет ничего, что бы помешало навязать Вам платное лечение, у которого есть фатальные побочные эффекты; сваливая токсические выбросы или давая инвесторам мошеннические отчеты компании. Но зато открытие магазина лапши требует, чтобы Вы заполнили много форм в трех экземплярах с печатями и подписями. Смысл бюрократизма Японии - бюрократический контроль – ограничение бизнеса по обычным путям, благодаря чему чиновники могут получить прибыль.

Так же, как нет регулирования экологической экспертизы, нет никакого закона об ответственности за качество выпускаемой продукции, никакого закона ответственности кредиторов,  выносится очень немного обвинительных заключений внутренней торговле или другим манипуляциям рынка, немного протоколов тестирования для новых лекарств – и никаких анализов стоимости и эффективности для гигантских строительных схем правительственных учреждений. Банки и фирмы, ведущие операции с ценными бумагами обычно фальсифицируют финансовую информацию для руководства Министерства финансов. Когда Yamaichi Securities разорились в конце 1997 года, исследователи нашли, что Министерство финансов проинструктировало скрывать больше чем $2 миллиарда потерь в оффшорных счетах. Хаманака Ясуо, торговец, который стоил Сумитомо Трейдинг $2,6 миллиардов посредством его сомнительного качества товара, не нарушил японского закона. В то время как частные строители должны спорить с путаницей постановлений, которые, оказывается, держат на высоком уровне прибыль строительной компании, нет никаких  планов городского строительства.

Из-за парадокса контроля против регулирования Япония похожа на Алису в Зазеркалье. Магазин должен ждать спустя три года после получения лицензии на продажу ликера прежде, чем сможет продавать местное пиво – но торговые автоматы продают пиво свободно, даже детям, всюду. Сеть супермаркетов Daiei должна была иметь две отдельных лицензии, чтобы продавать гамбургеры и хот-доги, при этом компоненты продуктов есть в различных частях того же самого магазина – но обрабатывающие мясо стандарты для изготовителей еды не изменились с 1904 года. Если супермаркет продает аспирин, то должен присутствовать фармацевт и иметь медицинские инструменты под рукой – этого нет больше нигде в развитом мире. Врачи свободны выписывать лекарства непосредственно сами - в результате японцы используют гораздо большее количество лекарств сомнительной эффективности, чем любые другие люди на земле. Только «Алисой в Зазеркалье» можно объяснить такие нелепые цены как дыня за 100$ и чашка кофе за 10$. Совокупная стоимость для экономики является просто невероятной. Эти возмутительные цены, абсурдные инструкции, странные и необъяснимые общественные работы – все это компоненты мира, подобного комиксам манга – существуют по простой причине: бюрократы получают от них прибыль.

Чиновники разработали много изобретательных способов направить фонды в их собственные карманы. Речное Бюро, как мы видели, сделало особенно прибыльную привилегию из своей работы.

В то время как бюрократы получают львиную долю прибыли от строительных работ, приятный процент достается политическим партиям. Эмпирическое правило состоит в том, что подрядчики платят 1 - 3 процента от каждого большого проекта общественных работ политическим деятелям, которые его устроили.  В проекте практикуется схема, когда Налоговый Офис тайно сговаривается с политиками, признавая «без вести пропавшие расходы» (то есть, взятки политическим деятелям и бюрократам) как корпоративные расходы, которые в случае строительной промышленности составляют сотни миллионов долларов ежегодно.

В Мито Комон, продолжительном японском телесериале о периоде Эдо, Лорд Мито, дядя Сёгуна, путешествует по всей стране инкогнито, исправляя заблуждения, в которых пребывают невинные люди. Сцены меняются с каждым эпизодом, но злодей - это неизменно коррумпированный самурай мачи бугио или городской администратор, которого мы видим сидящим в его просторном особняке, где альков украшен дорогими редкостями, считающим золото добытое нечестным путем. У его жертв нет никаких средств против него. Только в кульминационном моменте каждого эпизода лорд Мито поднимают высоко свой венец Ордена Цветов павловнии и показывает свою истинную личность, после чего администратор падает на землю в почтении и склоняет голову для наказания.

Различие между Эдо и современной Японией - то, что сегодня у нас нет никакого Лорда Мито. Общественность страдает от хронически дорогих товаров и услуг, в то время как бюрократы и политические деятели процветают в известной степени. В строительстве, которое находится на грани фантастики, амакудари пожинают пенсии огромного размера. Ни один экс-чиновник более чем из 500 000 строительных фирм Японии никогда не окажется без работы. Как только их личный будущий доход попадает под угрозу, так сразу бюрократы Министерства строительства начинают поддерживать и поощрять оснащение предложения, поступившего из строительной промышленности Японии, раздувая стоимость на 30 - 50 процентов. (Согласно некоторым оценкам, раздутые предложения обеспечивают 16 - 33 процента прибыли от промышленности, что составляет сумму между 50$ и $100 миллиардами каждый год).

Так же, как левые авторы в 1930-ых годов «любили» диктатуру пролетариата, не желая допустить зверской действительности Сталинизма, таким же образом, господствующие Западные комментаторы поддерживают на высоком уровне «любовную интригу» с бюрократией Японии. Уже в 1997 году, Эзра Фогель из Гарвардского университета, автор о Японии Номер Один, описала «элитную бюрократию Японии» как одну из отличительных сил, которые «очень выгодно отличаются от всего мира». «Японские государственные служащие наслаждаются бесценным преимуществом позиции морального превосходства», - написал Имонн Финглетон в своей книге, «Исподтишка», который стремился показать, «что Япония все еще на ходу и настигнет США к 2000 году». «Их действия»,- продолжал он,- «будут оценены только с точки зрения того, как хорошо они служат национальному интересу. Их цель состоит в том, чтобы достигнуть огромного счастья  для самого большого числа людей. Кроме того они имеют чрезвычайно долгосрочное представление о том, что в интересах не только сегодняшних японцев, но и их будущих поколений».

В 1980-ых годах Министерство Международной торговли и Промышленности (MITI) было любимцем иностранных комментаторов; сегодня, эта честь перешла к Министерству финансов. «Мужи Министерства финансов, это действительно - Нобелевский калибр»,- не унимался Финглетон с обожанием. - «Чиновники Министерства финансов являются блестящими, творческими, стойкими, общественно энергичными людьми. У них есть не только лоск и технический блеск, но и необычное видение людей и их потребностей. В отличие от жадности Запада, Министерство финансов Японии сегодня - живое доказательство того, что высокопоставленные должностные лица могут быть правильно ориентированы в собственных умах и сердцах. Нужно гордиться отличительным (и отчетливо мужским) образом жизни, и побеспокоиться, чтобы заработать авторитетное мнение товарищей и удовлетворение от профессионального успеха».

Что могло быть более привлекательным? Большим поводом для подражания в других странах? Однако, жадный мачи бугио в сериале о Лорде Мито, сидящий в своем вышитом кимоно, пожирающий золото, представляет собой холодный факт бюрократической жизни: коррупцию. Это благородная, гладко организованная и даже институциализированная форма коррупции, столь эндемическая, чтобы быть названной "структурной" и, таким образом, не рассматриваемая как коррупция в привычном  понимании этого слова.

Печальная действительность - то, что японская бюрократия процветает на теневых деньгах: простыми способами, выпрашивая дополнительные расходы со сфальсифицированными отчетами о путешествиях; трудными способами, принимая взятки от бизнесменов и дары от организованной преступности. Теневые деньги – это и нефть, которая смазывает жиром колеса гладко бегущих отношений Японии между бюрократией и бизнесом, и это отражается в дорогой практике сеттаи.

Бюрократические скандалы, которые периодически прорываются через японские СМИ – это усилия, как говорит ван Уолферен, чтобы исправить возмутительный произвол, но не делается  ничего, чтобы обратиться к структурной коррупции, которая является нормальным положением дел. В 1996 году, например, газеты показали, что Изуи Юничи, оптовый торговец нефтью Осаки и "посредник" японского нефтяного бизнеса, потратил больше ¥75 миллионов на угощение правительственных чиновников, сорока двух человек из MITI и тридцати из  Министерства финансов, включая вице-министраMITI, Мэкино Тсутому, и вице-министра Министерства финансов, Огоа Тэдэши. MITI, ужаленный этими жестокими сообщениями в печати, провел расследование по 138-ми служащим и сделал выговор шести высокопоставленным должностным лицам. Бывший вице-министр Транспортного Министерства, Хаттори Тсунехару (в положении амакудари президента международного аэропорта Кансаи), получил от Изуи ¥4,9 миллиона наличными, в подарочных купонах, слитках золота и дорогой живописи. (Картины, которые легко скрыть и трудно оценить, являются самыми предпочтительными подарками). Изуи, как сообщалось, также подарил картину, стоящую несколько тысяч долларов Уокуи Еджи, руководителю Секретариата Министерства финансов, в обмен на которую, как писали газеты, Уокуи, возможно, оказал давление на Налоговых чиновников Бюро, чтобы ослабить их расследование об уклонении Изуи от налогов.

Часть превосходного «мужского образа жизни» Министерства финансов включает в себя забавы в барах хозяек пансионатов и других злачных мест для встреч, за которые платят сеттаи бюджеты банков. В сентябре 1994 года Банк Дай-Ичи Кангио устроил вечер Миякавы Коичи, руководителя Офиса Инспекторов Министерства финансов, в ресторане «Шабу-шабу без штанов», где официантки обслуживают клиентов в обнаженном виде от талии вниз. Миякава был настолько благодарен, что сообщил сотрудникам банка о неожиданной проверке, которая должна была иметь место на следующий день. Карикатура в еженедельном журнале показала дьявола во вратах ада, консультирующегося со своим портативным компьютером, с комментарием: «Для бюрократа от Министерства финансов Японии продать душу за Шабу-шабу без штанов - это действительно дешево!»

То, что эти скандалы являются хроническими - это не простые случайности. В системе имеет значение не только число вовлеченных чиновников, но также и их старшинство. В правительственных министерствах политический деятель занимает в значительной степени ритуальную ключевую позицию как министр, в то время как истинная исполнительная власть находится у старшего профессионального бюрократа, вице-министра. Именно вице-министры от всех главных министерств были ввязаны в недавний сеттаи и скандалы о взяточничестве, а затем началась серия задержаний. Например, Окамитсу Нобухару, вице-министр здравоохранения и социального обеспечения, был арестован в декабре 1996 года за то, что он получил больше ¥100 миллионов в подарках и взятках от Кояма Хироши, разработчика частных санаториев, субсидированных его министерством. В то же самое время Вада Масару, консультант министерства, получил ¥1 миллион от Кояма, и другие чиновники в конечном счете тоже извлекли выгоду в различных степенях. MHW, стремясь избежать дальнейшего общественного скандала, провело внутреннее расследование и оштрафовало или сделало выговор шестнадцати служащим.

Где в прошлом десятилетии в Европе, Америке, Малайзии или Сингапуре мы могли найти бюрократа, признанного виновным за получение взятки в ¥100 миллионов, как вице-министра MHW Окамитсу? Или 600 000$, заплаченные Такахаши Харунори, президентом относящейся к недвижимости компании EIE Corporation, Накадзиме Иосио, прежнему вице-директору Бюро Бюджета Министерства финансов в 1991 году? Таковы заработки тех, у кого есть «бесценное преимущество позиции морального превосходства» и тех, кто является «живым доказательством, что высокопоставленные должностные лица могут быть правильно ориентированы в своих собственных умах и сердцах».

Одна особенность превосходящего морального качества Министерства финансов - связь с организованной преступностью. Под руководством Министерства финансов гангстеры играют большую роль в финансовой системе Японии. В 1998 году еще один скандал порвался с новостями, что Банк Дай-Ичи Кангио, один из лучших десяти коммерческих банков Японии, расширил бессопутствующие ссуды в ¥30 миллиардов для Коики Риучи в 1989 году так, чтобы он мог купить акции в ценных бумагах в Nomura и других брокерских фирмах. Коики был в бизнесе, уникальном для Японии, известном как сокайа, который заключается в вызывании волнений на  собраниях акционеров, задавая  сложные вопросы. В других странах люди, которые задают трудные вопросы на собраниях акционеров, являются просто акционерами, но в Японии они обычно – гангстеры и  вымогатели. Большинство крупных компаний пытается завершить свои годовые собрания меньше чем за час, поскольку, сокайа - значительная угроза. Решение вопроса -  заплатить гангстерам. Номура заплатил Коики целых ¥70 миллионов, чтобы сохранить спокойствие, и позже стало известно, что все другие главные акционеры и главные банки также заплатили Коики.

Факт, что чиновники обогащают себя за счет общественности, считается незначительным злом в Японии и остальной части Восточной Азии, потому что люди ожидают, что эти те же самые чиновники будут управлять ресурсами государства в мудрой и эффективной манере. Продолжаются дебаты в Восточной Азии о достоинствах открытой бюрократии Западного стиля против патерналистского "родного капитализма", выявленного в Японии. Защитники "родного капитализма" восхищаются способами, которыми чиновники могут легко и свободно направить фонды к отраслям промышленности и проектам, без необходимости публично участвовать до хрипоты в стратегических дебатах. Однако, в этой самой свободе, находится источник опасности.

Разоблачитель - журналист Линкольн Стеффенс, который обнажил коррупцию Таммани Холл стайл в американских городах столетие назад, определил "привилегию" как существенную проблему коррупции. Стеффенс подразумевал под "привилегией" то, что коррупционеры с деньгами получают доступ к правительственным ресурсам; а те, кто не заплатил, не получают ничего. Вот почему к коррупции нужно отнестись серьезно: привилегии искажают пути, по которым государство идет, отдавая свои ресурсы в обработку. Здесь находится ключ к неумелому руководству современной Японии. Официальная поддержка не идет к тем, кто в ней действительно нуждается, зато есть все привилегии у тех, кто платит бюрократам. С нетерпением ожидая награды амакудари, чиновники расточают фонды на создание массивного перепроизводства от одной старомодной промышленности к другой, вместо того, чтобы поддержать новые технологии современного бизнеса и Интернет. Индустрия патинко нанимает экс-полицейских в качестве амакудари и залы патинко наводняют страну. Чиновники Речного Бюро получают прибыль от дамб, таким образом, количество дамб увеличивается на сотни. Вырастают бесполезные монументы, а побережья исчезают под цементом из-за привилегированного положения строительных компаний. Теневые деньги, текущие в карманы чиновников, формируют вид земли.

6. Монументы

Аэропорты для редиски.

Aujourd'jui rien.

Сегодня ничего.

– Луи XVI, запись в дневнике в день падения Бастилии (1789)

Информация ненадежна, знания новых методов, используемых за границей, недостаточны, а государственные средства распределены не по секторам, которые нуждаются в них, а по тем, которые больше платят бюрократам – в этом тусклом мире сумерек японские чиновники теряют связь с действительностью. Правительственные учреждения чувствуют, что они должны что-то делать, но, неспособные увидеть основные проблемы или понять, как с ними обращаться, они  погрузились в строительство памятников. Строительство памятников тоже выгодно. Любой, кто путешествует по Японии, увидит многоцелевые культурные залы, музеи и коммуникационные центры, которые становятся преобладающими особенностями городской жизни. Они есть даже в крошечных деревеньках. Залы и центры, которые стоят десятки или сотни миллионов долларов, вырастают по всей стране, как говорят, по три штуки в день.

В древнекитайском философском трактате император Хан Фей Зи спросил живописца: «Что легче всего и что труднее всего изобразить?» Художник ответил: «Собак и лошадей трудно, демонов и гоблинов легко». Этим он имел в виду, что в простых, незаметных вещах в нашей непосредственной среде – таких как собаки и лошади – трудно разобраться, в то время как любой может представить себе монстра. Япония страдает от серьезного случая «собак и демонов». От области к области бюрократия выдумывает щедрые памятники, но не проявляет внимания к основным долгосрочным проблемам. Коммуникационные центры выращивают антенны на высоких башнях, а телевизионные каналы и Интернет очень сильно задерживаются в развитии. Пейзаж утыкан щедрыми ремесленными выставками, в то время как традиционные ремесла Японии находятся в предельном упадке. Основаны местные музеи истории, которыми гордится каждый небольшой город и муниципальный район, в то время как морская промышленность загублена и реальная местная история почти уничтожена.

В библиотеках, посвященных Японии, полки перекашиваются под весом сотен томов, написанных о садах Киото, Дзэн, молодежной культуре Японии и т.д. Но мы должны признать, посмотрев на Строительное государство, что это не те области, в которые действительно течет энергия японского общества. Реальная же Япония, печально проигнорированная авторами до сих пор, находится в её множестве современных памятников; посещение нескольких из них даст нам истинный «вкус» Японии.

Наша первая остановка – Токио. Город, конструкция береговой линии которого похожа на те, которыми теперь может похвастаться почти каждый японский город с выходом к морю. Эти утопические виды «городов на основе высоких технологий будущего» являются гордостью Японии, с их дорогостоящим захораниванием мусора в гаванях, музеями, конференц-залами и супердорогими «интеллектуальными зданиями». Затраты являются астрономическими, достаточными, чтобы сделать префектуры Осаки и Токио, две главные столичные области Японии, банкротами. Но местные органы власти, несмотря ни на что, продолжают деятельность.

Токио Телепорт (Здание телеком центра, его называют «Токио Телепорт» или «Башня Телепорт»), было основано на земле, намытой в Токийском заливе столичным правительством, и построено с современными инфраструктурами. 24 часа в сутки «интеллектуальное здание», имея оптоволоконную проводку и другое оборудование, обслуживает новую систему поездов (станция «Токио Телепорт»). Проблема состоит в том, что в ней нет никакой потребности. Станция практически пустая с тех пор как открылась, равно как и поезда. В здание переехало так немного арендаторов за время с февраля 1996 года, что «Телепорт» попытался сдать в аренду свои этажи Министерству рыбного хозяйства, чтобы быть заполненным садками для рыбы – но тоже неудачно. Прогнозы указывают, что Телепорт, будет терпеть убытки около ¥5 триллионов еще три следующих десятилетия.

Отсюда мы идем дальше к фонтану Тега Марш, построенному префектурным правительством  Чибы, к северо-востоку от Токио. Этот фонтан, извергающий воду от наиболее загрязненной внутренней массы воды в Японии, был построен, чтобы «символизировать надежды сообщества на будущее». Пена фонтана столь ядовита, что операторы останавливают фонтан, когда сильно дует ветер или в период вспышки ядовитых морских водорослей. В газетном интервью один человек подвел итог от лица местных жителей: «Я не испытываю приятных чувств при виде фонтана».

В то время как Токио Телепорт - уже действующий памятник и фонтан Тега Марш находится в конечной стадии, в Гифу, между Киото и Нагойя, мы можем видеть памятник в его начальной стадии. Город Гифу - тоскливое скопление небольших магазинов, дом тысячи изготовителей футболок низкого качества и дешевой одежды. Эта местная промышленность, в крайне неудобном сотрудничестве с Китаем и другими дешевыми иностранными производителями, погрязла в хронической депрессии, хотя в декабре 1995 года Префектура Гифу объявила, что намеревалась стать «Японским Миланом». По большому счету, она поместила внутренний рынок около вокзала, построив мерцающий новый комплекс для продаж, надеясь решить проблему структурного снижения японской швейной промышленности.

К северо-западу от Гифу, примыкающая линия поезда Хокурику Экспресс была построена за ¥130 миллиардов в течение почти тридцати лет просто для того, чтобы срезать пятнадцать минут времени пути между Токио и Канадзавой, и это теперь тоже новый памятник. В дополнение к факту, что не было никакой реальной потребности в этой дороге, кажется, что никто никогда не будет использовать эту линию, потому что железнодорожные службы Японии расширяют сверхскоростной пассажирский экспресс на Канадзаву. Руководитель Хокурику Экспресса говорит: «Хоть никто открыто не говорит этого, но все волнуются. Мы надеемся привлечь пассажиров, развивая достопримечательности». Другими словами - еще больше памятников!

Наконец, был проект контейнерного порта в заливе Хаката, основанного на илистых площадках  в гавани от Города Фукуока. Когда все было закончено, появился на свет 448-гектарный остров, второй по размеру после острова Башни Телепорт, разрушивший среду обитания, последнее оставшееся место для перелетных птиц в заливе Хаката. Была некоторая оппозиция этому проекту в начале 1990-ых годов, но Префектура Фукуоки утверждала, что порт необходим для новых торговых отношений с Юго-Восточной Азией, хотя это маловероятно,  учитывая высокую стоимость йены и увеличенную конкуренцию со стороны других портов в Азии и Японии. Канеко Джун, менеджер «Evergreen», компании, которая вращает самым большим объемом контейнеров в Фукуоке, сказал: «Наша компания не заинтересована в острове. В острове нет необходимости». Разве Фукуока защитила птиц, отменила план и спасла себя от губительных расходов после таких слов? Ответ предсказуем. Невзирая на Всемирный фонд дикой природы, Япония подала прошение в национальное правительство, оно рассмотрело проект, Агентство по охране окружающей среды одобрило его, и строительство началось в апреле 1996 года.

Менталитет памятников Японии заметен всюду. Не только Строительные и Транспортные министерства строят памятники – их строит каждый отдел. Один из крупнейших строителей - Министерство сельского хозяйства, Лесоводства и Рыболовства (MAFF), которое получает 20 процентов строительного бюджета - намного больше чем в этом нуждается. Однако запланированные фонды должны быть потрачены. MAFF тратит так много денег, как может, на создание дальних дорог для лесоводства и рыбацких портов, в которые не заходят никакие лодки, но даже этого не достаточно, чтобы потратить излишки. Чтобы потратить все средства, чиновники MAFF придумали несколько действительно причудливых схем, самая причудливая из которых - сельские аэропорты для воздушной перевозки овощей. Идея состояла в том, чтобы улучшить сельскохозяйственную производительность Японии, ускоряя поставку овощей из сельских районов в большие города. Овощные аэропорты - классический проект «Собак и Демонов», потому что проблемы в японском сельском хозяйстве имеют мало общего с поставкой. Есть другие факторы - искусственно высокие цены и уменьшающаяся рабочая сила – на которые следовало бы обратить внимание MAFF.

Есть четыре овощных аэропорта, уже построенных, и более пяти в стадии строительства. Однако, как оказывается, летающие овощи стоят в шесть - семь раз дороже, грузоперевозки требуют гораздо большего количества рабочей силы, чтобы загрузить и перезагрузить их от грузовиков до самолета, от самолета назад к грузовикам. Рейсы Касаока летают с овощами в город Окаяма на расстояние всего в несколько дюжин километров, даже при том, что полет длится почти столько же, как если послать их дорогой.

Лихорадка бесполезного труда является заразной. Она распространилась от правительства к фондам обеспечения и культурным группам. Даже Красный Крест, как оказалось, не неуязвим. В марте 1997 года газеты показали, что японский Красный Крест тайно направил «налево» большую часть из $10,3 миллионов пожертвований на облегчение землетрясения, которые прибыли из организаций Красного Креста из двадцати шести стран, чтобы построить учреждение в Префектуре Хего, названное Центром Борьбы с Бедствиями.

«Эти деньги были собраны для жертв землетрясения Кобэ»,- сказал Ведрон Дрэкулик, менеджер по связям с общественностью австралийского Красного Креста. «Мы не знали, что их  используют по-другому». Едва ли можно было обвинить австралийцев в том, что они не поняли способов, по которым работает система в современной Японии. Социально видные японцы, которые сидят в японском совете Красного Креста и миллионы спонсоров по всей стране, которые поддерживают его, являются искренними в их желании быть филантропами. Они также являются жертвами, поскольку не идут ни в какое сравнение с бюрократами. Ведь те управляют организацией также, как любой другой, запрограммированной на приоритет строительства.

Митсуи Ясуо, чиновник Министерства Строительства, который выступал в поддержку более высоких бюджетов на общественные работы, выразил претензию, что «Япония - все еще развивающаяся страна по сравнению с Западной Европой и Соединенными Штатами». Это открытое признание неуместности Министерства Строительства – невероятно, но достаточно правдивое. Возможно, с единственным исключением - железнодорожной сетью Японии, одной из самых обширных и эффективных в мире. Производство железных дорог - пример политики, которая выросла далеко вне ее оригинальных целей и стала одним из неостанавливаемых резервуаров бюрократического аппарата. Имея высокий приоритет в послевоенные годы, железные дороги обрели собственную жизнь как баррель свинины, любимый политическими деятелями, так что в итоге гигантские новые линии продолжают расширяться по всей стране независимо от экономических затруднений или воздействия на окружающую среду. Как пишет Ричард Ку, главный экономист Научно-исследовательского института Номура: «Хорошие проекты - роскошь. Восстановление - потребность. Не важно, как потрачены деньги. Важно то, что деньги потрачены».

То, что так много денег привело к такому малому числу реальных усовершенствований, является аспектом современного развития Японии, что бросает вызов пониманию. Как безумно бессмысленно разрастаются по ландшафту усовершенствования, в то время как усовершенствования, которые действительно увеличили бы уровень жизни, остаются в будущем: закапывание в землю телефонных линий (вместо столбов, опасных при землетрясениях), строительство линий сточных вод (все еще недостающих одной трети домов Японии), предоставление хороших государственных больниц и образовательных учреждений, дешевое и эффективное путешествие самолётом (японские внутренние авиалинии являются самыми дорогими в мире, а Аэропорт Нарита в Токио демонстрирует такой плохой дизайн и управление, что путешественники недавно поставили его на сороковое место в мире из сорока трех) и водонепроницаемые места хранения отходов. Нельзя не упомянуть массивную программу реконструкции, чтобы исправить худшие ошибки Министерства Строительства – такие как асбест, найденный в почти каждом большом здании в стране. Все же деньги не вкладываются в такие проекты. Они текут в музеи без художественных работ, железные дороги без пассажиров, контейнерные порты без судов, новые здания без арендаторов и аэропорты для редиски. Триллионы долларов, которые влили в строительство в течение прошлых десятилетий, шли не в те места.

Чтобы понять, как безумство памятников может продолжиться с крайней степенью энтузиазма, мы должны обратить взгляд на то, как эти проекты финансируются. Где бюрократы получают свои деньги? Они получают их от Саито или FILP (Fiscal Investment and Loan Program). Саито - второй бюджет Японии, теневой бюджет, посредством которого трастовый фонд Министерства Финансов привлекает огромное число депозитов в почтово-сберегательной системе, чтобы финансировать агентства и программы – практически без парламентского обзора. Саито - частная копилка бюрократии.

Работа Саито примерно такая: правительство предоставляет освобождение от налогов и другие преференциальные режимы почтово-сберегательным счетам, которыми управляют местные почтовые отделения; процент по почтово-сберегательным депозитам на порядок выше, чем в частном секторе. Соблазненные более высокими процентными ставками и удобством банковских операций в почтовых отделениях, японцы помещают все больше своих денег в почтовые сбережения, до такой степени, что к концу двадцатого века они составляют приблизительно одну треть всех банковских вкладов Японии.

Этот огромный бассейн капитала – ценностью в триллионы долларов – передается в распоряжение трастового фонда Министерства финансов. С фондами от почтовых сбережений объединяются пенсионные фонды и другие специальные счета, трастовый фонд, в действительности, становится крупнейшим в мире правительственным банком. Он инвестирует большую часть денег в японские государственные облигации; это помогает объяснить, почему, выплачивая только 1 - 2 процента или меньше в течение 1990-ых годов, они все еще находят покупателей – вернее, одного крупного покупателя, непосредственно правительство, использущее сберегательные депозиты, которыми управляет бюро трастового фонда.

С такими деньгами, как имеет в распоряжении Министерство финансов, можно ли сопротивляться искушению окунуться в горшок меда? И эта ситуация не заставила себя долго ждать. В 1955 году, спустя всего три года после того, как закончилась Американская окупация, Министерство финансов заняло немного денег из трастовогоо фонда, чтобы поддержать определенные пункты, для которых было недостаточно распределенных средств из общего бюджета; цель состояла в том, чтобы, очевидно, обойти официальное составление бюджета в парламенте Японии.

Это заработало слишком хорошо. К 1999 году заимствования Саито взлетели до ¥52,9 триллионов ежегодно, включая ¥39,4 триллионов, за которыми наблюдал трастовый фонд и еще ¥13,5 триллионов, предоставленные Почтовой системой Страхования жизни. В 1999 году программа Саито составляла две трети денег от официального, «первого» бюджета. Красота Саито, с точки зрения Министерства финансов, состояла в том, что деньги вытекали из неистощимого бассейна общественных сбережений и в значительной степени незаметно для политических деятелей и прессы. Пока неплохо. Проблема в том, что люди, которые управляют Саито, являются теми же самыми «блестящими, творческими, стойкими, общественными энергичными» мужьями Министерства финансов, которые изнурили японские банки непосильным трудом. С бесконечным потоком прибывающих денег в распоряжении и без всякой общественной ответственности, пятьдесят семь токусю ходзин и другие агентства при поддержке Саито влезли в долги, поскольку они потратили триллионы на все эти расточительные памятники и агентства, поддерживающие экс-бюрократов.

Когда эти корпорации и агентства поняли, что не способны возместить заимствования Саито, начался тобаси.

Тобаси или "летящий" - слово, которое мы встречали прежде как термин для описания метода, посредством которого банки передают невыгодные займы филиалам, таким образом заставляя их "отлетать" от отчетов. В случае Саито Министерство финансов предоставило больше денег заемщикам, чтобы покрыть выплату процентов. К 1997 году ссуды Саито, как оценивалось, возросли до ¥62 триллионов, хотя даже это - приблизительное число. Эти ссуды, добавленные к совокупному дефициту центрального правительства и местных органов власти, «скрытые долги» (¥28 триллионов старой Японии) и манипулирование межправительственными счетами подняли реальный государственный долг Японии до уровня выше по абсолютной величине чем американский государственный долг, равный 150 процентам ВНП Японии.

Чтобы видеть, куда пошли все деньги Саито, нужно смело ступить в болото бюрократических финансов. Особенности размножения токусю ходзин замечательны: девяносто два токусю ходзин, сгруппированных под различными министерствами, породили тысячи коеки ходзин, из которых центральное правительство насчитывает 6 922 и региональные правительства 19 005. Амакудари управляют большинством коеки ходзин, связанным с правительством, в то время как экс-чиновникам и фондам благосостояния служащего различных министерств принадлежит главная часть их акций. Коеки ходзин в свою очередь воспитывают «внуков», принадлежавших тем же самым людям: вполне оперившиеся частные рентабельные предприятия, не имеющие необходимости обнародовать предложения, получают значительную долю контрактов на общественные работы. Различные корпорации подпадают под юрисдикцию различных министерств, которые используют их как скот, который будет доиться. Министерство торговли спонсирует стадо в 901 ходзин, Министерство просвещения - 1 778. Все эти ходзин питаются деньгами Саито. Их нерестилища - министерства, которые за ними наблюдают. У них нет никаких естественных хищников. Их продукты жизнедеятельности принимают форму огромных предметов, известных как памятники.

Вверху списка Государственная дорожная корпорация, Доро Кодан, самое большое из всех существ этого болота, король джунглей. Чтобы строить и управлять шоссе Японии, существует операционный бюджет в ¥4,4 триллионов, примерно половина из которых прибывает из дорожных пошлин и других доходов шоссе; заимы Саито снабжают вторую половину. (Дорожная корпорация – фактически, крупнейший заемщик Саито). За эти годы Дорожная корпорация погрязла в болоте неподлежащего возмещению долга; её совокупная убыточность составила более чем ¥20 триллионов к концу столетия. На этом уровне она конкурировала даже с печально известной Железной дорогой (долг в ¥28 триллионов) и к 2002 году могла бы даже превзойти её. Это отчаянное финансовое положение вытекает из высоких пошлин, например, проезд в течение трех минут по мосту в аэропорт Нью Кансай стоит 1 700¥.

Однако, у дорожного управления есть своя выгодная сторона - зоны обслуживания и стоянок вдоль автострад с сопутствующими концессиями еды и питья, а также монополии автомобильных радиоприемников и телефонов. Эти монополии предоставляют собой схемы, посредством которых бюрократы делают деньги. Вот как это работает: дорожная корпорация создает коеки ходзин, известный как Ассоциация Удобств Шоссе, которая управляет тысячами зон обслуживания и стоянок и имеет годовые доходы в ¥73 миллиардов, делая его седьмой по величине компанией Японии. Ассоциация платит дорожной корпорации только ¥7 миллиардов во взносах (меньше чем 10 процентов доходов); остальное идет к амакудари, которые управляют ей. Все, что выходит за рамки работы зон обслуживания и стоянок, переходит к агентствам, большая часть акций которых принадлежит экс-бюрократам дорожной корпорации и Министерства строительства. Эти компании объединяют продажи в ¥545 миллиардов и нанимают 26 000 человек, почти в три раза больше чем число, используемое их «дедушкой», дорожной корпорацией. Добавьте продажи, заработанные Ассоциацией удобств Шоссе и доход этих филиалов составит ¥600 миллиардов ежегодно, значительная часть которых является чистой прибылью, так как дорожная корпорация заключает легкие вздутые контракты, не торгуясь о цене.

Все эти числа говорят нам о том, что отставные бюрократы Строительного и Транспортного министерств, которые управляют дорожной корпорацией, аккуратно забрали прибыль дорожного управления из бюджета дорожной корпорации и направили ее в собственные карманы. Каждый раз корпорация строит новое шоссе, покрывает общественные платежи, несет высокие потери, беря на себя бремя долга Саито, в то время как бюрократы получают прибыль от нового сервиса или стоянки. Поэтому обязательно надо строить еще больше дорог!

Всюду, куда Вы смотрите, Вы находите тоненькие сосуды, которые питаются от потока денег Саито. Любимая техника – «марунаж», «переброс», когда агентство на половине пути в пищевой цепочке получает контракт от правительства и затем перебрасывает проект на субподрядчика. Агентство получает здоровенные взносы несмотря на то, что не сделало никакой работы.

Пример марунажа - New Development Materials Company, предприятие от Министерства Почты и телекоммуникаций (MПТ). Любой, с кем заключается контракт, чтобы построить новое почтовое отделение, должен заказать материалы через эту компанию, хотя ее бизнес полностью марунаж – это просто канал, приказывающий поставщикам, чтобы строитель использовал эти материалы. Подрядчики, которые проектируют новые почтовые отделения, особенно не возражают, поскольку есть только четыре таких компании, и фондам, служащим MПТ принадлежит большая часть их акций. У MПТ есть десятки других выгодных марунаж филиалов, таких как Почтовый Транспорт Японии, чьи субдоговоры - работа по собиранию писем из почтовых ящиков и доставка их к почтовым отделениям. Это объясняет, почему почтовое отделение взимает самые высокие сборы за пересылку почты в мире. В последние годы стоимость пересылки по почте повысилась настолько круто, что люди посылают письма в Гонконг оптом, а потом оттуда отправляют их в Японию по одному по адресам. Международная авиапочта из Гонконга намного дешевле, чем внутренняя почта Японии.

Мошенничество продолжается. Так же, как Министерство финансов нашло способ через заимствования Саито забрать большую часть бюджета из Парламента, отдельные министерства нашли способы зарабатывать деньги на собственном счете, обходя таким образом Министерство финансов. Устанавливается игорные места, от которых министерства берут долю доходов через коеки ходзин. Таким образом, у Транспортного Министерства есть ¥6,6 миллиардов в его распоряжении, заработанные на лодочных гонках, а Министерство Торговли загребает ¥16 миллиардов от гонок на автомобилях и велосипедах. Полиция, тем временем, делает суммы, которые затмевают все другие министерства, на залах патинко.

То, что происходит со всеми этими деньгами, является тайной. В случае Министерства Торговли филиалы, которые обращаются с игорным доходом, не афишируют названия агентств, которым они распределяют деньги. Официальная причина состоит в том, что Соединенные Штаты могли бы предъявить иск Японии во Всемирной торговой организации, если бы узнали, что Министерство торговли субсидировало определенные отрасли промышленности. Настоящая же причина - то, что большая часть денег течет к амакудари, таким как Индустриальный Исследовательский центр, получающий примерно $1 миллиона в год на каждого из своих двадцати трех амакудари служащих за работу, которой никто не видел. Раздраженный чиновник Министерства финансов заметил: «[Мчащиеся деньги], непроверяемые Министерством финансов. Это - карманные деньги Министерства торговли. Это - теплая кровать привилегии, которую Министерство торговли будет охранять до смерти».

В день падения Бастилии в 1789 году, Луи XVI отправился на охоту и у него был прекрасный день; новости о падении Крепости для него ничего особенного не значили. Сейчас мы знаем, что это было одно из важнейших событий во Всемирной истории, и что оно стоило королю его головы. Но в тот день, охота была приоритетнее всего, и вечером король написал в своем дневнике: «Aujourd'hui rien», то есть  «Сегодня ничего».

Японская бюрократия не понимает, что Крепость пала. Когда репортер от «Nikkei Weekly» указал на то, что ценность имущественного залога, под который банки предоставили свои невыгодные займы, понизилась до такой степени, что банки никогда не могут вернуть свой капитал, высшее должностное лицо в Банковском Бюро, насмехаясь, сказал, что «в конце концов, это только имущественный залог». Он продолжил: «У большинства компаний существует достаточный поток наличности, чтобы сделать платежи по этим ссудам, особенно с текущими низкими процентными ставками».

Как мы видели, коррупция в Министерстве финансов широко распространена и хорошо документируется. Скандалы в 1997 и в начале 1998 года привели к публичному обыску офисов Министерства финансов полицейскими следователями и двум самоубийствам, не говоря уже о всплывшем большом количестве непристойных деталей о «Шабу - шабу без штанов». Все же, в интервью для «Daily News Mainichi» в феврале 1997 года относительно скандала о взяточничестве Накадзимы Иосио, получившем несколькими годами ранее 600 000$ от «EIE Corporation», Сакакибара Еисуке (тогда вице-министр Министерства финансов) ответил, что это было «эмоционально преувеличено». В феврале 1999 года, когда правительство собиралось влить ¥7 триллионов в падающую банковскую систему, он утверждал, что финансовый кризис закончится «через неделю или две». Это несмотря на то, что невыгодные займы (тогда) составляли ¥49 триллионов, сумму, семикратную правительственному вливанию.

Увы, кризис не закончился через неделю или две, потому что мир изменился. Для Министерства финансов ничто как в былые времена не спасет подавленный фондовый рынок Японии, несостоятельные пенсионные фонды, банки, погруженные в убыточность – и не погасит государственный долг, который является самым высоким в мире. Основные проблемы окружают также и другие министерства. И все же бюрократы все еще не привлечены к ответу. Когда чиновник в Агентстве по охране окружающей среды заметил, «Даже если грунтовая вода в Кобэ загрязнена химикатами, немного людей пьют воду», он по существу отвечал, "Rien" («ничего!»). Диоксин в грунтовых водах? Не волноваться. Что касается разрушения последних больших болот Японии в Исахайя, что ж, как сказал руководитель Министерства сельского хозяйства, Лесоводства и Рыболовства: «Текущая экосистема может исчезнуть, но природа создаст новую».

Для тех, кто смотрит, что ждет Японию в течение следующих нескольких десятилетий, ответ "Rien" является важным, чтобы это понять. Ничего. Причина проста: копилка Саито – это все еще поток  средств из почтовых сбережений. Никакая сила на земле не сможет остановить передовой марш бюрократии Японии по простой причине - есть вполне достаточно денег, чтобы поддержать ее.

«Rien» относится не только просто к бизнесу. Как мы видели ранее из Закона Бюрократической Инерции, это означает ускорение: еще больше бизнеса и еще быстрее. Большинство читателей знакомо с музыкой Дюка для «Ученика Волшебника», который был показан в известном мультфильме Уолта Диснея. История такая - волшебник просит, чтобы его ученик натаскал воды, пока он отсутствует, но мальчик слишком ленив, чтобы сделать это сам. Он использует волшебное заклинание, подсмотренное у его учителя, которое заставляет метлу приносить воду за него. Некоторое время все идет как надо. Темп музыки увеличивается. Вода продолжает накапливаться, и ученик понимает, что не знает, как заставить метлу остановиться. Количество метл увеличивается. Скоро сотни метел льют потоки воды. Музыка подходит к кульминационному моменту – наводнение исчезает – наконец вернулся волшебник, метлы и вода немедленно отступают.

Та же история с бюрократией Японии. Перед Второй мировой войной бюрократы уже пришли к власти, но должны были делить ее с вооруженными силами и крупными дзайбатсу деловыми картелями. После войны, с дискредитированными армией и дзайбатсу, политические деятели, пресса и общественность вложили свою судьбу в руки бюрократам, наделяя их почти диктаторскими полномочиями и не задавая вопросов. Некоторое время система работала разумно и хорошо. Но в 1970-ых годах, вещи начали выходить из-под контроля. Правительственные учреждения начали хоронить города и сельскую местность в соответствии с агрессивными строительными схемами, строя дамбу на дамбе и закапывая мусор в мусор. Темп музыки увеличился. Агентства начали размножаться. Сначала были токусю ходзин, затем коеки ходзин и наконец, такие компании как Друзья Рек – все ради строительства большего количества дамб, большего количества дорог, большего количества музеев, большего количества мусорных островов в гаванях, большего количества аэропортов для овощей. К концу 1990-ых годов тысячи метел таскали воду, большую часть в убыток.

В случае Японии, в отличие от того ученика волшебника, нет никаких волшебников, которые знают заклинание, чтобы остановить метлы. Масштаб общественных работ в планах на  следующие два или три десятилетия является ошеломляющим: 500 дамб запланировано помимо 2 800, уже построенных; 6 000 километров скоростных автомагистралей к 6 000, которыми уже управляет дорожная корпорация; еще 150 000 километров горных дорог сверх 130 000 километров уже построенных Бюро Лесоводства. Дамба Нагара, которая привела к трем забетонированным большим речным системам, была для новичков. «Почему бы не пойти дальше и не соединить эти системы с Озером Бива?» - говорит Такасю Хиденобу, председатель Государственной корпорации Водных ресурсов. Для еще более острых ощущений Лавкравтовских ужасов требуется только посмотреть на карту Японии, чтобы увидеть, что он предлагает – не что иное как разрушение горной цепи, поскольку Озеро Бива расположено на противоположной стороне в абсолютно другой префектуре от речной системы Дамбы Нагара. Тем временем у Префектуры Осаки есть планы засыпать весь залив Осаки глубиной до пятнадцати метров. Музыка переходит к крещендо (бурному темпу).

Процесс навязчиво напоминает Японию в войне 1930-ых годов. Иноз Наоки пишет:

«В настоящее время наши граждане снова ждут "Конца войны". Перед Второй мировой войной, когда Япония продвинулась глубоко в континент, имея растущий безнадежный долг [как сегодня] и была неспособна иметь дело с последствиями, мы погрузились в войну с Соединенными Штатами. Мы должны были быть в состоянии остановиться на некоторой стадии, и даже при том, что мы готовились для бедствия, никто не смог предотвратить его. С этой точки зрения, не имея «Имперского Декрета», мы абсолютно ничего не можем сделать, чтобы остановить то, что происходит».

7. Старые города

Киото и туризм

Быть счастливым дома - окончательный результат всех стремлений.

– Доктор Сэмюэль Джонсон, Бродяга (1750)

В вводной сцене пьесы Кабуки «Акоя» куртизанка Акоя печально идет вдоль Ханамати, проходит по проходу через зал на сцену, где она предстает перед судом. Певцы описывают ее пленяющую красоту как «увядший пион в бамбуковой вазе, уже неспособный тянуть воду стеблем, чтобы ожить». Этот стих четко напоминает иронию современной Японии: контраст между ее подавленными внутренними условиями и богатством индустриального капитала и культурного наследия. В изобилии есть вода, но что-то в системе препятствует тому, чтобы она помогла ожить цветку.

Мой друг однажды заметил: «Что есть модернизм? Это не город, а то, как Вы живете в городе. Это не фабрика, а то, как Вы управляете ей и как содержите фабрику». Технология включает в себя намного больше, чем продукт, движущийся конвейер или программное обеспечение. Она может быть определена как наука о должном руководстве. Как проектировать музейную выставку, как управлять зоопарком, как отремонтировать старое здание, как построить и управлять курортом отдыха – все это требует очень сложных методов и поддержки от многомиллиардных отраслей промышленности в Европе и Соединенных Штатах. Ни один из этих методов не применяется в Японии сегодня (разве что в самой примитивной форме).

Все же главная вещь состоит в том, что традиционная Япония встала на путь, который приводит фактически любую культуру мира к позору. Чайная церемония, например, ни что иное, как интенсивный курс руководящих инструкций об искусстве. Способ поднять или поставить пиалу учитывает много различных факторов: гармоничный угол, под которым чашка ставится на татами, чтобы приносить удовольствие к глазу; движение чашки является символическим ритуалом, который соединяет нас с глубокими культурными корнями; когда ставится чашка, движения ладони, локтя и руки крайне, даже безжалостно, важны. Что хорошо и  важно для двадцатого века, Япония усовершенствовала контроль качества на конвейерах и построила самые большие в мире и самые эффективные городские системы общественного транспорта. Забота о деталях и преданности работе, конечно, отличительная черта Японии – у нее есть все компоненты, необходимые для того, чтобы стать в высшей степени современной страной в мире. Но все же это не произошло.

Причина того, что цветок не способен тянуть воду стеблем, состоит в том, что Япония сопротивляется изменениям; а модернизм, по определению, требует новых идей и новых способов делать многие вещи, не отставая от постоянно меняющегося мира. Холодная серая рука бюрократии, завещанная стране в середине 1960-ых годов, как способ развития Японии, заморозила модернизм. Контроль качества в производстве и общественном транспорте продолжал развиваться, но Япония проигнорировала многие из радикальных изменений, которые охватили остальную часть мира в течение десятилетий.

Давайте посмотрим на технологию ремонта старых зданий. Недавно, я прочитал статью Филипа Лэнгдона в Йельском Журнале Выпускников за ноябрь 1998 года, описывающую реконструкцию Линсли-Читтенден Холла, одного из наиболее старых зданий Йельского университета. Реконструкция за $22 миллиона включала подъем крыши, чтобы достроить новые аудитории; монтаж устройств на основе высоких технологий в подвале; пристройку нового фасада к главному входу с удобным и доступным для инвалидов скатом; лекционный зал, расположенный ярусами, с портами данных, электрическими входами для каждого рабочего места и новейшей системой звука и системой освещения. В то же самое время университет предусмотрел, чтобы реконструкция сохранила «традиционный архитектурный характер учебного места студента».

С этой целью большинство технологических усовершенствований убрано из виду в стены и потолки, в то время как старые классные доски - которые были демонтированы, отреставрированы и затем повторно установлены на свои места - обеспечивают ощущение, что характер классных комнат остается неповрежденным. Там, где были построены новые прихожие или были расширены старые коридоры, их новый, обшитый панелями из дубовой фанеры фасад, выглядит фактически идентичным твердому дубу оригинальных залов. Там, где были заменены окна, новые стекла вставлены в рамы, подобные старым.

То, что Йельский университет сделал со зданием – по стоимости $1 миллиарда за двадцатилетний период – очень сложный технологический процесс. Университетский библиотекарь читального зала Мемориальной Библиотеки Стерлинга, Скотт Беннетт говорит: «Мы буквально оторвали внешнюю кожу здания». Действительно, Йельский университет удалил каменную поверхность, установил современные влагостойкие системы, а затем снова прикрепил камень.

Вот как реконструкция делается по японскому пути: сначала, приблизительно в 1990 году, богатая наследница по имени Накахара Киико купила восемь замков во Франции. Она и ее муж лишили замки их внутреннего художественного оформления, после чего они увезли статуи и мраморные бассейны из садов и срубили деревья, оставляя поместья в руинах. Самым печальным случаем был Шато де Лувесиенн в пригороде Парижа, где Мадам дю Барри однажды развлекала Короля Луи XV. Нью-Йорк Таймс сообщила:

«Сегодня знаменитая столовая куртизанки с резными дубовыми панелями является остовом из кирпичей и штукатурки, лишенным обшивки. В салонах и спальнях мраморные камины вырваны из стен, являя большие черные пустоты. Трехэтажный замок кажется теперь местом привидений со ставнями, колеблющимися на ветру и темными лужами на деревянных обломках, когда дождь капает через крышу».

В январе 1996 года французские власти заключили в тюрьму Накахару по обвинению в «ограблении национального наследия». Испугавшись отрицательного воздействия на имидж Японии в Европе, японская пресса пригвоздила ее к позорному столбу за ее грубую нечувствительность к истории и культурному наследию.

Однако, можно было утверждать, что Накахару осудили незаконно. То, что она сделала с замками во Франции, является ничем иным, как общепринятой практикой в Японии. Это в точности то, что фирмы, домовладельцы и гражданские чиновники сделали и все еще делают в Киото, Наре и любом городе и в десятке тысяч больших зданий и храмов по всей стране. В вырубке старых деревьев и демонтаже исторических зданий Накахара только следовала традициям ее родины.

В поиске корней действий Накахары лучшим местом, чтобы начать, является город Киото. Профессор Таяма Реиши университета Буккё в Киото написал:

«Как Киото должен представляться тому, кто никогда не был здесь? Прохожие, одетые в кимоно, идущие туда и сюда вдоль тихих узких улиц между храмами, рядами зданий с черными деревянными решетками, бросая взгляд на черепичные крыши и на горы, покрытые вишневыми расцветами, ручейки, струящиеся под ногами. Но, даже если мы не верим, что такой город действительно существует, никто не может помочь вообразить город, который собираешься посетить впервые. Ожидания путешественника должны быть высокими – до момента, когда он выходит из Сверхскоростного пассажирского экспресса.

Он покидает станцию, его первый взгляд ловит Башню Киото, и на этом рушатся все мечты. Отель Киото закрывает вид холмов Хигашияма, а большие знаки на дешевых магазинах одежды скрывают Гору Дэймонджи. Красные торговые автоматы выстроены в линию перед храмами, трезвон у замка Нидзё с записанными на пленку объявлениями, туристические автобусы припаркованы прямо перед главными залами храмов. Это тот же самый несчастный пейзаж, который Вы видите всюду в Японии и те же самые люди, не обращающие внимания на все это. И таким образом, путешественник проводит свой день в Киото, окруженный скукой».

Это не всегда было несчастным и скучным пейзажем. Фактически, город мечты путешественника всего тридцать лет назад был еще в значительной степени не поврежден. Когда я спросил коллекционера произведений искусства Дэвида Кида, почему он захотел жить в Японии, он рассказывал мне историю своего приезда в Киото в 1952 году: «был Сочельник, и снег падал на черепичные крыши и узкие улицы, огороженные решетчатыми заборами, с магазинами и зданиями. Это был сказочный вечер, тихий: сюжет рисунка тушью. Киото околдовал своим волшебством. Это волшебство очаровывало паломников в течение многих столетий и прославлялось в свитках и изображениях, печатных изданиях и глиняной посуде, песнях и поэзии». Поэт хайку Басё вздыхал: «Даже когда я в Киото, я жажду Киото». С его усовершенствованной архитектурой, сформированной чайной церемонией и благородством суда, его многими ремеслами плетения, бумажным и лакировочным производством и прочими, Киото был признан людьми во всем мире культурным городом наравне с Флоренцией или Римом.

Во время Второй мировой войны Американская военная команда решила вычеркнуть Киото из списка воздушных налетов. Хоть Киото и был главным центром сосредоточения населения некоторого стратегического значения, государственный департамент утверждал, что это был больше чем просто японский город - это было сокровище мира. В результате старый Киото выжил после войны, вместе с деревянными зданиями и его улицами, с бамбуковыми заборами. Первой вещью, которую видел прибывающий на поезде посетитель, была широкая крыша храма Хигэши Хонгэнджи, словно большая волна, возвышающаяся над морем черепичных крыш.

Для глаз городских властей, однако, это море черепичных крыш было препятствием, знаком для остального мира, что Киото стал старым и бедным. Они чувствовали потребность доказать всему миру, что город "современен", и чтобы сделать это, во время Олимпийских Игр в Токио в 1964 году, городское правительство начало строительство Башни Киото, иглообразного, резкого, красно-белого здания, установленного около железнодорожной станции. Сотни тысяч жителей подали прошение против этого здания, но городское правительство пропихнуло проект. Это был символический кол в сердце.

История Киото с тех пор стала одним долгим усилием избавиться от прошлого. Тридцать пять лет спустя большинство его старых деревянных зданий было снесено и заменено блестящей плиткой и алюминием. Я видел выровненные древние сады, исторические гостиницы, разбитые на крупные куски и особняки, столь же «великолепные» как любой из снесенных французских замков. Город Киото узаконил только самую примитивную защиту старых окрестностей, и национальное налоговое бюро не дает стимулов для того, чтобы защитить исторические места. Разрушение продолжается и в то время, как пишутся эти слова. Торговец произведениями искусства Киото Моримото Ясуиоши говорит мне, что, когда он берет кофе в магазине на углу улиц Кита-Оджи и Коарамакхи, он видит, как почти ежедневно едут грузовики, загруженные щебнем из уничтоженных старых зданий.

В июне 1997 года мы с моим другом Мэйсоном Флоренсом (автором Городского Гида Киото) взяли неделю отпуска, чтобы отвести один из таких грузовиков самостоятельно, загруженный древесными породами периода Эдо из сердца старого города. Его владельцы снесли склад, чтобы заменить его новым домом, и они отдали деревянные конструкции мне и моему другу. Мы взяли их и отвезли в Долину Ийя на остров Сикоку, где они хранятся сейчас; однажды мы собираемся  восстановить конструкцию рядом с сельским домом, который принадлежит мне и Мэйсону. В 1998 году Мэйсон спас другой нагруженный грузовик красивых старых балок и раздвижных дверей от разрушения одной из крупнейших традиционных гостиниц Киото. Но материал из этих старых зданий, спасенный Мейсоном - исключение, поскольку, вообще говоря, владельцы старых конструкций в Киото просто отказываются от материалов этих древних зданий и гостиниц как от мусора. На аукционах старинных вещей старые кабинеты и лакированные двери продают так дешево (или чаще не продают вообще), что дилеры скапливают их снаружи на дожде, не утруждая себя занести их в закрытое помещение для сохранения.

Читателей можно простить за недоумение, что ситуация настолько плоха, так как разрушение Японией ее городов и зданий почти не имело огласки в прессе за границей. Можно было бы подумать, что книга «Япония» Эзры Фогель, как писателя Номер Один о Японии, примет эти проблемы во внимание, и будучи "первым номером", затронет качество сельской и городской окружающей среды.

Все же одна из главных загадок Западных экспертов, пишущих о современной Японии – то,  что они спокойно прощают все те обстоятельства, которые они никогда не одобрили бы в собственных странах. Они вряд ли видят разрушение Парижа, Рима или Сан-Франциско столь же достойным похвалы или одобряют бюрократов, «элитных» государственных служащих, планирующих реконструкцию, имея «долгосрочные виды».

Может быть, что в сердцах они все еще видят, как странные японские уроженцы борются с бедностью, с технически сложным качеством жизни, которое считается само собой разумеющимся на Западе?

Сердца иностранцев подвержены наложению двух противоречивых изображений Японии: в то время когда они хвалят нацию за ее экономический успех, они смотрят на Японию жалостливыми глазами, как на борющуюся, «развивающуюся» страну. Это - естественная ошибка, учитывая что Япония - по сути, постиндустриальное государство с доиндустриальными целями. Жители Запада чувствуют некоторую вину и сочувствие к опустошению Японии в конце войны, но факт, что экономическая система Японии формируется в пользу промышленности, а не в пользу улучшения жизни граждан, так что в итоге ее города и сельская местность действительно кажутся отсталыми и потертыми по Западным стандартам. Но Япония не может одновременно быть и «номером один» и бедной «развивающейся» страной. Если Япония - действительно продвинутое общество или даже, как некоторые предполагают, самое продвинутое общество в мире и модель для подражания - тогда здесь не должно происходить разрушение своего наследия и окружающей среды, подобно действиям новых развивающихся стран.

Срыв старого Киото не был ограничен 1950-ыми и 1960-ыми годами, когда почти каждый город в мире сделал подобную ошибку. Разрушение города действительно набрало скорость в 1990-ых годах, когда Япония была «зрелой» экономикой с доходом на душу населения, превышающим доходы в Соединенных Штатах. Согласно данным международного общества по спасению Киото, больше сорока тысяч старых деревянных домов исчезли из старых районов города Киото за одно десятилетие. То, что осталось - храмы, запечатленные на художественных открытках, сохраненные вдоль предместий Киото. В городе, где живут и работают люди, исчезли бамбуковые решетки и лес. Без руководящих принципов гармоничности нового строительства со старыми постройками, владельцы грубо заменили деревянные здания оловом и пластмассой, и когда люди сталкиваются с проблемой сохранить старый дом, они находят себя погруженными в болото электрических проводов, светящихся табло и патинко. Профессор Таяма университета Буккё в Киото описывает, как можно покончить с красотой старого города:

«В своем масштабе и из-за своей естественной красоты, этот город [Киото] был близок к идеальной окружающей среде. Теперь давайте посмотрим, что мы можем сделать, чтобы разрушить эту окружающую среду: Сначала давайте нарубим мягкую линию холмов высокими жилыми домами со стираным бельем, свисающим с их террас. Что касается мест, где мы ничего не можем построить, чтобы не волноваться, мы можем затемнить небо, натягивая паутину телефонных проводов и электрических линий. Пусть автомобили проезжают мимо Храма Дайтокудзи. Давайте возьмем Гору Хиэй, место рождения японского Буддизма, и превратим ее в автостоянку, а на ее пике построим парк развлечения... построим бензозаправки, пусть городские автобусы несут электронный шум под названием "музыка"... и давайте разрисуем автобусы детскими граффити. Удостоверимся, что все здания ярко покрашены, это будет очень эффективно... И в завершение этого, давайте заполним город людьми, которые счастливо вынесли эту неприятность. Этот Киото, который я описал, является фактическим портретом будущего».

В начале 1990-ых годов, существовало популярное движение против перестройки Отеля Киото. Здание муниципалитета по соседству отказалось от ограничений по высоте, поэтому перестроенный отель, равно как и Башня Киото двадцатью пятью годами ранее, установил прецедент для строительства более высоких зданий в сердце города. Несмотря на решительное сопротивление группы граждан и храмов, таких как Храм Киёмидзу, отель поднялся – и к общему удивлению, это мрачное гранитное здание, совершенно противоречащее традиционному масштабу города, не выглядело особенно неуместным. К тому времени город изменился: мрачное гранитное здание отлично вписалось в него.

Отель Киото был только легкой вводной музыкой для триумфального марша, который прибыл в форме Новой Станции Киото, законченной в 1997 году. Это строение - один из самых грандиозных современных памятников Японии, построенных за ¥150 миллиардов ($1,3 миллиарда), затмевает все, что было прежде. Расположилось оно между железнодорожными путями почти на полмили, с его массивными серыми башнями. Для верного послевоенной традиции Киото, оно настойчиво опровергает историю места, почти крича опровержение миру. Местный архитектор, Мори Катсутоси, с сожалением говорит: «В историческом городе как этот, Вы должны думать о качестве дизайна. Киото уже почти похож на склад или тюрьму».

Кроме того, конечно, есть еще и прикосновение «Собак и Демонов». Безвкусная искусственная "культура" заменяет реальные вещи. Как сообщалось в «Far Eastern Economic Review»: «Посетители могут наслаждаться классическим изображением Киото - лепестков вишневого цвета – не выходя наружу: кафе показывает световое шоу, которое подражает эффекту падения лепестков. «Театр 1200» превращает 1200 летнюю историю Киото в мюзикл, который обещает «первоклассное высокотехнологичное развлечение». Впоследствии посетители могут пообедать в итальянском ресторане с фресками, одна из которых - копия ' Афинской Школы' Рафаэля».

Женщина по имени Като Сидзю, пишет в ее сотый день рождения в "Джэпэн Таймс", жалуясь: «Должно быть много иностранцев, приезжающих в Японию, видевших пейзаж страны во сне под впечатлением Лафкадио Еарна, удивлены и расстроены при виде японцев, так бессердечно разрушающих их собственное красивое и беспрецедентное культурное наследство». К сожалению, г-жа Като не права. В иностранных СМИ не выражается ни удивления, ни беспокойства о том, что происходит с Киото.

Кажется, что Западные посетители не в состоянии различить – возможно, причина в их снисходительности к Азии – хорошо сохранившиеся достопримечательности и полностью неприятный городской пейзаж. У Киото есть хорошие сады на периферии, и этого достаточно, чтобы заставить посетителей пропустить мимо внимания недружелюбную массу стеклянных и бетонных кубов в остальной части города. Все же, хотя сады и храмы - замечательные вещи, места всемирного наследия, не они делают город городом. Улицы и здания делают город, и в Киото, за исключением трех или четырех безразлично заброшенных исторических блоков, старые улицы потеряли свою целостность.

В Париже или Венеции, путешественники выходят в город, а не сосредотачиваются только на его культурных достопримечательностях. Кто едет в Париж только, чтобы увидеть Лувр или в Венецию только ради Базилики Сан Марко? В обоих этих городах радость находится в самом хождении по улицам, «дыхании воздухом», питании в неописуемом ресторанчике где-нибудь в живописном переулке, где старые здания, изношенный камень, чугунные уличные лампы, отполированные водой и резные деревянные ставни вызывают эмоции у хозяина впечатлений. С другой стороны можно простить посетителей сегодняшнего Киото за то, что они не ожидают многого. То, что они видят, должно казаться неизбежным. Разве они могут предположить, что разрушение было преднамеренным, что оно не происходило из-за экономической необходимости, и что худшее из этого имело место после 1980 года?

Это часть явления экзотических мечтаний иностранцев о Японии. Мэйсон Флоренс говорит: «Люди приезжают в Японию, ища очарование, и они настроены быть очарованными. Если бы Вы прибыли в Париж или Рим и увидели что-то типа новой станции, то у Вас это вызвало бы отвращение, но для большинства иностранцев, приезжающих в Киото, это просто разжигает их аппетит, чтобы найти старую Японию, которую они знают: она должна быть где-то там! Когда они, наконец, добираются до Храма Хонэна и видят, как монах разравнивает граблями гравий под деревьями клена, они говорят себе: 'Да, она действительно существует. Я нашел ее!' И их энтузиазм по поводу Киото с тех пор не знает границ. Через минуту они выходят из храма, возвращаясь в суматошный современный город, но это не влияет на сетчатку глаза – они все еще видят мечту».

В конечном счете, Като Сидзю, конечно права: привязанные к мечте о старой Японии, посетители фактически в значительной степени не счастливы в Киото. В течение прошлых десяти лет наблюдалось устойчивое снижение числа туристов, внутренних и внешних, и тех, кто действительно приезжает в значительной степени из того, что можно было бы назвать «культурной особенностью», чтобы посетить известные храмы; редко посетители прибывают в Киото, чтобы просто отгулять каникулы. Каникулы - по определению период наслаждения легкой жизнью, но в красоте Японии больше не бывает легко; Вы должны упорно трудиться, чтобы видеть ее. Киото, несмотря на его огромное культурное богатство, не стал международной туристической Меккой как Париж или Венеция. Совсем немного туристов из-за границы, и их пребывание крайне коротко. После того, как они увидели немногие сохранившиеся исторические места, зачем еще оставаться здесь?

Для читателя, которому любопытно увидеть собственными глазами действительность сегодняшнего Киото, я советую приехать на лифте на самый верх гранд отеля около железнодорожной станции, которая более или менее является географическим центром города. Повернитесь на все 360 градусов: за исключением Пагоды Тодзи и немного крыши Храма Хонгандзи, все, что Вы увидите, является плотным беспорядком темных бетонных зданий, простирающихся в каждом направлении, городской пейзаж, который может справедливо быть описан как одна из наиболее тоскливых достопримечательностей современного мира. Трудно поверить, что смотришь на Киото.

За этим беспорядком кольцо зеленых холмов, милостиво оставленное властями, но городской упадок не останавливается на этом. На юг разрастаются индустриальные отрезки, ведущие напрямую в Осаку и на побережье Внутреннего Японского моря. Через холмы и на восток простирается другой хаос бетонных коробок под названием Ямасина, и этот же самый пейзаж продолжается бесконечно, от Ямасины к серой столице Нагойи, обители миллионов людей, почти лишенной архитектурных или культурных ценностей. И так продолжаются сотни миль, до самого Токио, который немногим интереснее Нагойя. Когда Роберт Макнейл выглянул из окна поезда во время своего тура в 1996 году по Японии, он почувствовал тревогу при виде «бесформенного, зверского, утилитарного беспорядка, увиденного собственными глазами», он обозначил аспекты Японии, которые являются ключевыми в ее современном кризисе.

Если администраторы Киото смогли почти полностью зачеркнуть красоту его городского центра за сорок лет, можно хорошо вообразить судьбу других городов Японии. Рвение Киото «сбежать от себя» пришло через тенденции всей Японии. Речь не только о деревянных зданиях периода Эдо, которые разбиты на крупные куски. Десятки тысяч изящных школ, банков, театров и отелей из Викторианского кирпича или Ар-деко пережили Вторую мировую войну (Архитектурный Институт Японии насчитывал их 13 000), но одна треть исторических памятников уже исчезла в 1980-х годах.

В 1968 управление отеля «Империал» в Токио разрушило всемирно известный шедевр современной архитектуры, «Old Imperial» Фрэнка Ллойда Райта, одно из немногих зданий в районе Токио, который пережил Большое Землетрясение 1924 года. Фантастический отель Райта, построенный из щербатого камня, вырезанного с Ар-деко и художественно оформленного в стиле майя, упал, разбитый шаром злоумышленников, без единого протеста культурных властей Японии. Управление гостиничным хозяйством столь отчаянно пыталось продемонстрировать безжалостную безразличность к прошлому – то же самое продемонстрировано случаем возведения Башни Киото в 1964 году – что, когда вдова Райта произносила речь в отеле в 1967 году, возражая против разрушения отеля, рабочим приказали войти в зал и начать выносить кирпичи, как раз в момент, когда она говорила.

Вот другой пример: каналы с подкладкой из ивы по соседству с Фукагавой, которые были одной из десяти ландшафтных достопримечательностей довоенного Токио, является сегодня бетонным ужасом. Как сообщил японский журналист в "Джэпэн Таймс": «Работы начались на последних оставшихся каналах; скоро они будут забиты, похоронены и залиты цементом. В качестве успокоения или, возможно, слабой попытки извинения, правительство Токио превратило часть бетонного пространства в детские площадки, оборудованные парой качелей и гимнастическими снарядами "джунгли", должно быть, самыми безвкусными в мире».

Гимнастические снаряды "джунгли" - характерное воздействие «Собак и Демонов». Это столь важные памятники в современной японской культуре, что я поднял их проблему как самостоятельный предмет в главах 9 и 10. Можно сформулировать эмпирическое правило, описывая судьбу старых мест Японии: всякий раз, когда что-то существенное и красивое разрушено, бюрократия устанавливает памятник, чтобы ознаменовать это. Возможно, спортзалы – это форма искупления. В старой Японии было традицией возводить «куё» или «тзука», «надгробные плиты искупления», для животных и объектов, уничтоженных или выброшенных людьми или жестоко использованных в собственных целях. Таким образом, рядом с Уено Понд в Токио, каждый найдет каменный монолит; есть «тзука» для игл, пожертвованных швеями, которые использовали иглы, пока они не были упразднены. Есть также куё для костей рыбы и черепахи, поддерживаемые рыбаками и поварами и т.д. В этом смысле Башня Киото и Новая Станция Киото - массивный куё, возведенный в честь цивилизации, которая была стерта. Города и деревни Японии замусорены куё - памятниками, сияющими новыми надгробными плитами потерянной красоте, возведенными властями.

Несколько десятилетий назад, когда начался упадок Фукагавы, романист Нагаи Кафу написал: «Я смотрю на Фукагаву и вижу печаль ранее красивой женщины, которую  использовали мужчины и злоупотребили ею, чтобы удовлетворить свои потребности. Она устала, и, лишенная достоинства, ожидает смерти». Те же самые печальные слова могли быть написаны о большинстве исторических окрестностей Японии, поскольку похороны старой Японии в небрежных новых зданиях ни в коем случае не ограничены большими городами. Это простая объективная правда, которую, за исключением нескольких уголков, сохраненных для туристов в городах для яркого примера, таких как Курасики (и даже в Курасики, как говорит Мэйсон Флоренс, «путешественники должны закрыть глаза между станцией и тремя сохранившимися живописными областями») и еще горстка деревень, можно найти во всей Японии. Есть случайный старый замок или ров с лотосами, но отойдите на расстояние в десять футов - и Вы вернулись в мир алюминия и электрических проводов.

Явление, конечно, не уникально для Японии. Китай, Корея, Таиланд, и другие быстрорастущие экономические системы в Азии недалеко позади. Современность пришла в Восточную Азию настолько быстро, что создалось впечатление, будто у них просто не было достаточно времени, чтобы приспособить старые здания и города к современным удобствам. И  слово «старый» стало означать «грязный, темный, бедный и неудобный».

Прекрасные традиционные здания Японии, Таиланда и Индонезии, возможно, были чисты и удобны, когда они были заняты людьми, которые были ближе к природе и по темпераменту подходили для проживания в таких зданиях. Но поскольку сейчас люди приучены к современному образу жизни, нужно признать, что эти здания являются часто склонными к скоплению грязи и пыли, темными и неудобными; они должны быть реконструированы с удобствами, чтобы было легко их убирать и проветривать. Жители Киото жалуются: «Почему мы должны жить в музее? Или ожидается, что мы вернемся к периоду Эдо и будем носить традиционные кимоно и прически (тёнмаж), такие как носят борцы сумо?»

Трагедия состоит в том, что люди в Киото приравняли понятие старого города к понятию старого образа жизни, и теперь чрезвычайно сложно перестроить старые азиатские здания в гармонии с потребностями современного общества. С правильным подходом работа может быть совсем недорогой, по крайней мере, по сравнению со стоимостью строительства нового дома. Вам не нужно возвращаться вовремя, заворачиваться в кимоно и укладывать Ваши волосы в тёнмаж, чтобы жить в старом доме, и все же, испытывая недостаток в опыте (то есть технологиях), чтобы объединить старое и новое, людям трудно вообразить это. Вот история, наша с Марком Кином, проектировщиком садов, живущим в Киото, дает картину преобладающих идеалов:

На днях мы навестили старую пару, которая живет в старом доме - великолепном старом доме с прекрасным садом и отделкой повсюду, даже столб в нише алькова (токономе) сделан из редкого черного сандалового дерева. Мы пытались убедить пару, которая планирует сломать дом, продать половину собственности и жить в заранее приготовленной части на другой половине, что их дом - совершенно особенный, фактически, он - важное наследие, и с небольшим ремонтом в кухне и ванне, для них будет лучшим вариантом жить в нем. Хозяйка дома сказала интересную вещь – ужасную, на самом деле, вещь. Она сказала, что ее друзья и члены местного сообщества (местные любопытные старые бабушки), видя ее жизнь в старом деревянном доме с ванной, дровяной печью и старый глиняный пол на кухне, сказали бы ей: «г-жа Нишимура, Ваш образ жизни очень некультурен». Можете Вы представить это: "культурный ООН"!? Все в их образе жизни, для меня лично, является воплощением лучшего из японской культуры, но многим людям (фактически, таким же старым парам, я думаю) те же самые вещи кажутся "некультурными".

Кин предложил им небольшой ремонт кухни и ванны, советуя паре сохранить, но  модернизировать дом. К сожалению, большинство японцев сегодня не понимает, что это возможно – по крайней мере, без  непомерных расходов и трудностей.

Вы услышите подобные ответы от людей, живущих в традиционных структурах почти везде в Восточной Азии. Интересно, что в странах, которые были прежде европейскими колониями, таких как Индонезия, Малайзия, Сингапур и Вьетнам, влияние Запада несколько смягчает ситуацию. Хотя это влияние - спорный вопрос, у Запада были столетия опыта в копировании современных технологий. Экс-колонии европейских полномочий унаследовали режимы государственной службы под влиянием Запада, и частично поэтому были развиты красивые современные города, такие как Гонконг, Сингапур и Куала-Лумпур.

Вне Японии требования международного туризма подталкивают архитекторов экспериментировать с проектами, которые успешно комбинируют азиатское искусство с новыми технологиями. Распространено привлечение иностранцев, таких как Марк Кин в Киото, которые с энтузиазмом ценят традиционную культуру, забытую местными жителями - и кто вдохновляет их открывать вновь и обновлять свое собственное наследие. Таиланд, с его знаменитой открытостью иностранцам, извлек выгоду из поступков людей, таких как легендарный шелковый магнат Джим Томпсон, особняк которого в Бангкоке, построенный в традиционном тайском стиле, оказал бесконечное влияние на тайских проектировщиков и архитекторов. Бали, оплот процветающей древней культуры с относительно неиспорченной окружающей средой, аналогично, частично обязан своему спасению поколениям нидерландских, немецких, американских и австралийских жителей, которые полюбили остров и присоединились к балийцам в усилии сохранить его.

Иногда можно заметить, что иностранцы оказывают влияние в определенных отдаленных нишах Японии, таких как Долина Ийя в Сикоку, где Проект Чииори, движение волонтеров, сосредоточенное на нашем с Мэйсоном Флоренсом старом сельском доме, привлекает многочисленных иностранных путешественников и учителей по обмену. Видя, как все эти иностранцы приезжают к такому отдаленному месту, пробуждается местный интерес к восстановлению естественной красоты Ийя. Другой случай - случай Сары Камминс, уроженки Пенсильвании, которая взяла управление традиционным пивоваренным заводом в городе Обусе в Префектуре Нагано. Хотя пивоваренный завод был размещен в эффектном старом здании, его продажи уменьшались, и бизнес был на грани краха, когда Камминс взялась за него. К общему удивлению она выбрала в качестве своей коммерческой «фишки» традицию. Она отреставрировала здание и заставила компанию варить сакэ в настоящих чанах из кедра впервые через пятьдесят лет, становясь единственной в стране фирмой, которая так его варит. Сегодня завод процветает, и его сакэ достигло национальной репутации. «Я был крайне удивлен, когда Сара выбрала традиционную керамическую бутылку», - сказал владелец пивоваренного завода, - «но она привлекательна для молодых людей. Вино стало очень популярным, действительно важно, чтобы сакэ нравилось новому поколению».

К сожалению, примеры Долины Ийя и Сары Камминс слишком редки. Япония выбрала для себя путь, чтобы действовать в одиночку. Япония вообще не позволила иностранцам сыграть важную роль в своем обществе, забросила свой туристический бизнес, она видит немного иностранных путешественников. Идея, в которой «старое равняется неудобному», надежно закрепилась в Японии, наряду со многими другими идеями с 1960-ых годов, так как страна была закрыта для Западного влияния в каждой области кроме индустриальных технологий. С тех пор, будучи не в состоянии обучать проектировщиков и градостроителей приспосабливать старую архитектуру к новым образам жизни, пришла идея самоукрепления. Самые старые здания в Японии теперь нелюбимы и дешево отремонтированы, если вообще отремонтированы; они действительно неудобны. К сожалению, новые здания построены из дешевых материалов, скреплены скобами, плохо освещены, ужасно отапливаются и неизолированы. Из-за распространяющегося страха перед дискомфортом и неудобством, японское общество никогда не чувствует вполне, что это избежало запущенного старого образа жизни.

К настоящему времени приравнивание старого и естественного к неудобному стало одержимостью. Недавно, в деревне Гифу построили поселение в доисторическом стиле как достопримечательность. «Как часть экспозиции, неудобства будут добавлены сознательно»,-  сообщили в печати. «В деревне не будет никакого электричества за исключением, вероятно, голой электрической лампочки в хижине», - сказал Окуда Тосио, местный чиновник, отвечающий за туризм. «Мы хотели, чтобы посетители испытали редкий опыт неудобств и наслаждались богатой естественной жизнью».

В то же время, если Вы путешествуете по Японии, Вы увидите много старых храмов, не говоря уже о тех, которые Министерство Культуры вернуло к совершенству, безупречно восстановленные и отполированные старые здания в «Старых Парках». Работа, которая проведена с этими зданиями, является знаменитым перфекционизмом Японии. Все эти восстановленные конструкции имеют тенденцию быть стерильными, неудобными местами; их восстановление произведено без намерения, что здания когда - либо будут использоваться снова. Или, если люди продолжают жить в них, они должны забыть о большинстве современных удобств.

С другой стороны Национальный музей или Музей Ремесла в Токио - примеры исторических зданий, которые также функционируют как места, в которых живут и работают люди, оба потерты и плохо содержатся. В главных офисах Министерства Культуры в Уэно на стенах облупляется краска, тускло вспыхивают люминесцентные лампы, электрические провода прикреплены прямо к стенам, мрачные офисы заполнены грудами пыльных бумаг, нет надлежащего отопления или вентиляции - все это в великом историческом памятнике, блоке Национального музея.

Технология восстановления, когда относится к живым городам, вовлекает сложные методы объединения старого и нового, как это продемонстрировал Йельский университет. Технология восстановления в Японии прибыла на остановку приблизительно в 1965 году, и с тех пор чиновники сконцентрировались на способах сохранения старого. Когда приходит время, чтобы сделать старое здание функциональным или построить новое здание со старыми чертами, в которых есть тепло и коммуникации, никто не знает, что делать. Из-за замороженной технологии Япония разрывается между двумя крайностями – «старо-потертость» или «ново-стерильность» – и часто комбинация худшего из обеих определяет вид современной Японии.

Сохранение ярких старых городов, искусное управление курортами и высококачественный дизайн жилья и мебели не происходит в вакууме. Как все другие виды искусства и отрасли промышленности, они процветают только при поддержке либеральных сумм денег. Самым легким источником таких денег мог быть туризм – промышленность, в которой Япония очень заметно потерпела неудачу. История отказа от туризма - один из самых интересных рассказов о современной Японии, поскольку это произошло не из-за несчастного случая, а явилось результатом преднамеренной национальной политики.

В течение лет бума послевоенного производства руководители промышленных предприятий Японии считали туризм незначительным бизнесом, интермедией к реальной работе страны, которая должна была серийно выпускать вещи. В то время как Европа, Соединенные Штаты и другие азиатские страны развивали сложные туристические инфраструктуры, Япония громила Киото, бетонировала Долину Ийя и проектировала курорты из хрома и формайки.

Некоторые экономические авторы считали нехватку внимания, обращенного на туризм,  большим успехом, поскольку это была часть того, что назвали «войной с сервисо-зацией». Согласно таким представлениям, любая работа, за исключением производства продукции на конвейере или строительства - трата национальных усилий. Туризм, согласно этому анализу, поддерживает черные низкооплачиваемые рабочие места, в отличие от производства, которое создает высокооплачиваемые рабочие места на основе высоких технологий. Такой аргумент предполагает, что все люди, вовлеченные в туризм, являются только официантами или горничными, и пренебрегает тем, что туризм включает деловую активность, производимую архитекторами, пейзажными художниками, производителями мебели и столов, живописцами и скульпторами, электриками, изготовителями осветительного оборудования, операторами туристических компаний, менеджерами отелей, такси и чартерными компаниями, авиакомпаниями, адвокатами, бухгалтерами, турагентами, исполнителями и музыкантами, декораторами, преподавателями плавания, дайвинга, танца и языка, владельцами сувенирных магазинов и ресторанов, печатниками, художниками, фирмами по связи с общественностью и рекламными фирмами и многими другими. «Антисервисные» теоретики также забывают, что в Японии больше 10 процентов рабочей силы заняты на низкооплачиваемых работах, строительных работах, финансированных правительственной субсидией - и нет никакой альтернативной промышленности, чтобы впитать лишнюю рабочую силу.

В любом случае, несомненно, Япония преуспела в том, чтобы подавить сферы услуг. К сожалению, некоторые из услуг, таких как проектирование программного обеспечения, коммуникации и банковское дело, просто произвели на свет ненормальных предпринимателей. Туризм, аналогично, удивил всех, быстро превратившись, из тусклой желтофиоли в гламурную звездочку, которой все стараются добиться.

В других местах мира в конце 1980-ых годов начался взрывной рост международного туристического бизнеса и набрал темп в 1990-ых годах. На рубеже веков международный туризм составил приблизительно 8 процентов дохода общего экспорта в мире, встав выше автомобилей, химикатов, еды, компьютеров, электроники и даже нефти и газа. Резкий рост туризма не вписывался в стратегию Японии, поскольку туризм основан на подвижности, понятии, чуждом для бюрократов Японии, сложные эксплуатационные структуры которых зависят от границ, являющихся священными. Когда недавно разбогатевшее население во всем мире начало путешествовать десятками миллионов, стало ясно, что туризм будет одной из самых важных индустрий двадцать первого столетия. Много государств и городов в Европе и Соединенных Штатах, не говоря уже об азиатских странах, таких как Сингапур, Индонезия и Таиланд, зарабатывают значительный процент своих доходов на туризме. Всемирная туристская организация (ВТО) оценила, что 657 миллионов туристов посетили зарубежные страны в 1999 году, потратив $532 миллиарда.

Тем временем туризм в пределах Японии истощался из-за правления. В 1992-1996 годах, число людей, путешествующих в собственной стране, выросло меньше чем на 1 процент, а ценность внутренних туров понизилась на 3 процента за год. Для многих ограниченных районов это падение было серьезным, как, например, для мыса Исэ Префектуры Миэ. Несмотря на то, что это место является родиной Святыни Исэ-дзингу, самой святой религиозной территорией Японии, так же как и у ферм жемчуга Микимото, наплыв туристов в Исэ-дзингу в 1999 году спал до чрезвычайно низкого уровня, на 40 процентов ниже его величины несколькими десятилетиями ранее. Поскольку внутренний туризм уменьшился, число японцев, ездящих за границу, выросло втрое, от 5 миллионов в 1985 году до почти 16 миллионов человек в 1998 году, взлетев на 25 процентов всего за два года (1993-1995). К 1999 году число повысилось до рекордных 17 миллионов, без конца увеличиваясь; заметим, что высокий процент этих путешественников были теми, кого Бюро путешествий Японии (JTB) называет "репитерами", для кого езда за границу - «обычная практика». Главная причина, по которой японцы сделали обычной практикой езду за границу, это то, что такое путешествие более дешево, чем путешествие по Японии: например,  полететь самолетом от Токио до Гонконга будет стоить дешевле, чем сесть на поезд от Токио до Киото. Лично мне по средствам дороже поехать на несколько дней в Долину Ийя в Сикоку, чем провести неделю в Гонолулу.

Приезжая за границу, японцы не могут не заметить, что они получают качество в дизайне отеля и обслуживании в жизни вообще, которого они не могут найти дома. Контраст особенно силен в Юго-Восточной Азии, где дизайн курортов и управление чрезвычайно продвинуты, и где отели построены из естественных материалов и с уважительным отношением к местной культуре.

Доктор Джонсон сказал: «Быть счастливым дома - окончательный результат всех стремлений». В снижении внутреннего туризма находится парадокс современной Японии: после десятилетий экономического роста, обеспечивающих доход на душу населения во много раз выше, чем у соседей, японцы не в состоянии наслаждаться своей собственной страной. Они не счастливы дома.

Число иностранных посетителей Японии никогда не было большим. Оно вяло выросло приблизительно от 3.5 миллионов в 1990 году к 4.5 миллионам в 1999 году. Япония тридцатая в мире по иностранному туризму, далеко позади Малайзии, Таиланда и Индонезии – и на световые годы позади Китая, Польши или Мексики, каждый из которых принимает десятки миллионов туристов каждый год. Япония сильно уменьшила свою туристическую карту. С каждым годом все больше людей предпочитают Тунис или Хорватию посещению Японии. Другим способом оценить объем туризма является отношение иностранных посетителей к числу национального населения. В Японии отношение составляет всего 3 процента, занимая восьмидесятое место в мире. (Соответствующее число для Южной Кореи, более чем вдвое больше: 8 процентов.)

Экономические последствия неудавшегося туристического бизнеса Японии серьезны. В 1998 году, когда 4.1 миллиона иностранцев посетили Японию, у Соединенных Штатов было 47 миллионов посетителей, а у Франции было 70 миллионов. Соединенные Штаты заработали $74 миллиарда, Франция заработала приблизительно $29,7, а Япония - только $4,1 миллиарда. Смотря на это с точки зрения финансового баланса, мы видим, что американские граждане потратили $51,2 миллиарда в туризме за границей, но заработали на $23 миллиарда больше. Япония, в отличие от этого, потратила $33 миллиарда за границей, а дефицит туризма составил $29 миллиардов.

Считается, что среди многих причин падения туризма в Японии, самой важной является высокая иена и стоимость путешествий в пределах Японии. Но эти аргументы не очень убедительны. Богатые иностранные путешественники не думают о расходах в тысячи долларов, останавливаясь на шикарных курортах в Пхукете или Бали, но не едут в Японию. Настоящая причина - то, что ландшафтная красота и удобства путешествия являются очень важными моментами. Когда туристы наслаждаются тихим садом камней Дзэн в Киото, они противостоят хаотическому и дрянному современному городскому пейзажу; минута - и они выходят из сада. В отеле они тщетно будут искать чего-либо, что бы напомнило им, что они находятся в Киото, и вместо этого найдут окружающую среду солнечных обоев из полиэстера и яркие люстры. Посетитель известного водопада или стенда сосен на пляже должен сделать снимок очень близко, чтобы в кадр не попали бетонные набережные, которые являются универсальной маркой современного японского пейзажа. Никто не напишет идиллической книги о Японии типа «Лето в Провансе» или «Под Тосканским Солнцем».

Старомодная экономика производства и строительства Японии, начинающая застаиваться в 1990-ых годах, стала толчком правительству, чтобы понять, что, возможно, сфера услуг, действительно, имеет значение для современной экономики, и несколько чиновников обратили внимание на долго игнорированную проблему туризма. Быстро стало ясно, что Киото, Нара и когда-то прекрасные сельские деревни Японии в запустении, но была надежда: тематические парки. Сегодня, японцы стекаются в тематические парки, показывающие копии европейских городов, такие как Huis Ten Bosch(Нидерланды) в Кюсю и Shima Spain (Испания) в Миэ или точной копии Горы Рашмор (в масштабе одна треть) в стадии строительства в Префектуре Тотиги. Они безупречны и абсолютно искусственны, как огромный комплекс Сигайя в Миядзаки, который, хоть и расположен на побережье, имеет полностью искусственный вложенный пляж. Число взрослых туристов, посещающих эти тематические парки (близко к 8 миллионам в Huis Ten Boschи Shima Spain уже в 1994 году) скоро превзойдет число посещающих Киото. Проектировщики Huis Ten Bosch использовали естественные материалы, такие как грубый кирпич, установили указатели, закопали линии электропередач и поставили руководящий стенд по осмотру; с лужайками, за которыми любовно ухаживают, это место намного более привлекательно, чем загроможденный и побитый Киото. Кажется, что главные туристические места Японии закончат тем, что не будут иметь никакого отношения к ее собственной культуре, становясь копиями Западных оригиналов.

Очевидно, у них не может быть большого наплыва Западных жителей, но надежда состоит в том, что они привлекут азиатских туристов. «Для Гонконгского Вонга Чуна Куана (режиссера) ни гора Фудзияма, ни Киото не сравнятся со святилищем японской души, Санрио Пуроленд», - пишет Таникоа Мики. Санрио Пуроленд является миниатюрной средневековой Европой в предместьях Токио, построенной в закрытом помещении с лесом нимф, речными судами и персонажами мультфильмов, таких как «Привет Китти». 150 000 посетителей Санрио из Азии составили 10 процентов общего количества посетителей в 1996 году, в то же время в Huis Ten Bosch азиатские посетители составили 330 000, приблизительно 8 процентов общего количества.

В январе 1999 года в Китае закончился запрет на посещение Японии, и многие в туристической индустрии рассматривают это как последнюю большую надежду Японии. «У Китая есть потенциал, чтобы стать нашим самым большим иностранным рынком»,- говорит Симанэ Кеиити, президент японского филиала Бюро путешествий Азиатского Центра Туризма. «У Китая население более чем 1.2 миллиарда. Если хоть 1 процент китайцев в год приедет в Японию, мы получим приблизительно 12 миллионов посетителей». Главная проблема состоит в том, что, если туризм будет зависеть от бесполезных тематических парков, то в соревновании Гонконг, Таиланд, Корея и Тайвань победят в гонках за первенство. Дурным предзнаменованием служит то, что достопримечательностью Японии, которую большинство путешественников из материкового Китая хотят увидеть, является Токио Диснейленд, поскольку в начале 1999 года студия «Дисней» объявила, что это ведет переговоры о строительстве нового Диснейленда в Гонконге или около него.

Так как запланированное развитие стирает до неузнаваемости достопримечательности, которые были уникальны для Японии, пора построить новые достопримечательности, и это вписывается в концепцию Строительного государства. Правительство объявило о своих планах относительно другой волны памятников. Национальная Туристская организация Японии (крыло Транспортного Министерства) говорит, что его План 21 подразумевает «строительство широкого диапазона достопримечательностей. Например, Япония могла бы создать рекиси кайдо или 'японские исторические шоссе', а так же районы по всей стране, оборудованные дорогами и оконечными международными станциями». Пример – возведенная деревня Эры гражданской войны около Великой Святыни Исе, совершенно искусственный средневековый город, который создан, чтобы пробудить ощущение Японии времен гражданских войн шестнадцатого столетия.

В ближайшие десятилетия мы можем увидеть подъем сотен средств, разработанных специально для путешественников под баннером «международного туризма». Япония должна построить эти памятники – это абсолютно точно, поскольку строительная промышленность требует этого. Типичным для следующей волны является Токусима ASTY, памятник, который стоит на слиянии двух рек в городе Токусиме на острове Сикоку. Токусима ASTY представляет многоцелевой зал и экспериментальный Зал Токусимы, где, как префектурное бюро туризма выражается, путешественники могут обнаружить «страстную романтичную Токусиму». Страстная романтика заключается в театре Йу, где два робота играют традиционную драму марионеточной баллады, и углу, где посетители могут внимательно посмотреть на фотографии пейзажа Токусимы, поскольку он изменяется от сезона к сезону.

Конец пути для внутренней туристической индустрии - это когда приходит разочарование в естественных и исторических ценностях в целом, а бетон становится достопримечательностью. Это происходит с железными дорогами Японии и местными городами, спонсирующими отдых по путевке на свои дамбы и бетонные сооружения. Рекламные флайеры туров на дамбы часто можно заметить в метро и автобусах. «На Дамбе Атсуи всё, на что бы Вы ни посмотрели, огромно!» - вещает брошюра от Строительного Министерства, убеждая путешественников присоединиться к автобусному туру и съездить навестить цемент. «Это последний шанс увидеть Дамбу Атсуи в стадии строительства», - говорит заманчиво брошюра.

Едва ли есть потребность создавать поддельные туристические развлечения или полагаться на залитые цементом в дамбы, когда у Японии есть много реальных вещей. Однако, современный недуг, кажется, создал неспособность различить то, что является фальшивкой, а что реально. Киото гордится тем, что он - «культурная столица Японии», и при этом в течение прошлых пятидесяти лет направил всю свою энергию на разрушение своих старых улиц и зданий. Культурная Зона в Новой Станции Киото символизирует хаос; кафе обеспечивает световое шоу вишневых расцветов вместо реальных деревьев, а ресторан показывает копию фрески Рафаэля - "культуру", вообще никак не связанную с Киото.

Недавние события в Киото показывают, что маленькая горстка его граждан недовольна всем этим. В ноябре 1998 года одна группа чудесно преуспела в том, чтобы остановить один разрушительный проект. История началась годом ранее, когда городской офис объявил о планах относительно своего новейшего памятника – прямо в середине Понто-тё, одного из немногих исторических покинутых городских кварталов, узкой улицы баров и зданий гейш, работающих рядом с Рекой Камо, с мостом Санджо на севере и мостом Сиджо на юге. Город предложил уничтожить сегмент между мостами в середине Понто-тё и построить новый мост, смоделированный наподобие того, который пересекает Сену - один из известных старых мостов, с живописными каменными арками, но с современной структурой стальных прогонов и трубчатых бетонных свай. Чтобы добавить соли на рану, отцы города фактически предложили назвать эту копию Мостом Искусств и заручились поддержкой президента Франции Ширака, который в классическом случае иностранного заблуждения о Японии одобрил проект, потому что он был в французском духе. Для многих это было последней каплей. Профессор Сайно Хироши написал:

«Понто-тё - часть нашего культурного наследия, представляющая городской пейзаж Киото, основанный на лесной культуре. Район был построен как составная часть пространства вдоль реки. Новый мост будет противоречить традиционной архитектуре, такой как Симбаси (старому району с другой стороны реки), и кроме того в Понто-тё есть что-то, что редко встретишь в других городах – традиционную архитектуру, расположившуюся на 600 метров – и каждый испытывает чувство исторической атмосферы. Район будет разбит пополам современным мостом европейского стиля прямо по середине, что очень уменьшит его культурную ценность».

На сей раз протесты Сайно и других не остались неуслышанными, как в 1964 году с Башней Киото, в 1990 году с Отелем Киото, и в 1994 с конкурсом дизайнеров для Новой Станции Киото. Заинтересованные граждане Киото поразили всех, тем, что своей поддержкой их «антимоста» добились того, что проект был прекращен.

Пока. Нужно иметь в виду, что Закон Замысла все еще применяется: однажды замысел - всегда замысел. В конце концов, город планировал этот мост в течение долгого времени, возможно десятилетий, таким образом, отменился только французский дизайн, оставляя замысел построить другой мост в Понто-тё позже, с другим дизайном. Рано или поздно старая улица Понто-тё, вероятно, обречена.

Фактически, некоторые части Киото могли быть спасены. Сотни храмов и святынь и тысячи деревянных домов все еще стоят. Кости старого города все еще там. С хорошо запланированным зонированием и руководством по проектированию, могут быть восстановлены некоторые части города. И это также верно для других городов и населенных пунктов Японии, в которых все еще сохранились многочисленные деревянные здания в традиционном стиле. По большей части эти здания находятся в разрухе, их крыши протекают и их балки покосились или небрежно заменены усовершенствованиями из олова и винила. Дома по соседству, находящиеся в хорошем состоянии, трудно выбрать взглядом из неприглядной среды, но они все еще есть там. Это  другой случай «увядшего пиона в бамбуковой вазе, неспособной потянуть воду стеблем». Вода – гордая и древняя культура – существует в изобилии.

Или нет? Количество красивых старых мест является весьма небезграничным, и в недалеком будущем, Япония уничтожит свои старые города без надежды на восстановление. Некоторый страх на сей раз уже присутствует. Японцы понимают, что что-то неправильно. Недавно, телевизионная драма показала следующий противоречивый фрагмент:

Менеджер отеля развлекает иностранного гостя, водя его в самые прекрасные рестораны и отели. Наконец, иностранец говорит: «Прекрасная еда, прекрасные отели, парки развлечений. Я могу получить это где угодно в мире. Но где я могу увидеть тридцать шесть видов горы Фудзияма, изображенной художником Хокусаем? Как на счет пятидесяти трех станций Токайдо, где феодальные лорды имели обыкновение останавливаться во время поездок в Токио, и которые показаны во многих печатных изданиях и картинах?» Конечно, тридцать шесть изображений и пятьдесят три станции полностью исчезли. Менеджер отеля думает, что, должно быть, неправильно понял гостя. О чем мог говорить иностранец? Таким образом, в конце фрагмента он решает взять уроки английского!

8. Новые города

Электрические провода и коробки

Поражённые путешествием,

Мои мысли идут, блуждая вокруг

Увядших полей.

– Мацуо Басё, (1694)

Начиная с прыжка в развитии, с тех пор как была построена Башня, город Киото бежал от старины и строил современный город, кажется, современный только по его собственным стандартам. Что, если Киото должен был полностью стереть свое древнее наследие? Ярый модернист сказал бы, что это оправдано, если бы это означало создать город передовой современной культуры.

Так произошло в Гонконге, где усаженная деревьями гавань, заполненная странным хламом, уступила место городскому пейзажу великолепных офисных башен, одному из чудес современного мира. То же самое может вполне произойти в Шанхае и Бангкоке, где разработчики жестоко изменили очаровательные старые центры города, но где эффектные новые здания выросли из запыленных отелей, ресторанов, офисных башен и квартир, соперничая с лучшими зданиями в Гонконге или Нью-Йорке.

Этого не происходило и не происходит в Японии. Уродливый вид с вершины Гранд отеля в Киото - последствие потери старого и результат низкого качества нового.

Ничто не могло быть более странным для Западного наблюдателя относительно Японии в течение прошлых пятидесяти лет, чем аргумент, что Япония потерпела неудачу в ее преследовании современности. Однако, это правда. Вместо продвинутой новой цивилизации, Япония имеет города арендуемых квартир и культуру дешевого индустриального барахла. Дома ограничены в пространстве и некачественно построены; общественная окружающая среда испытывает недостаток в отелях, зоопарках, парках, жилых домах, больницах и библиотеках, печально лишенная визуальных удовольствий и основных удобств, по крайней мере, по сравнению с их доступностью в других передовых странах. Этот отказ от достижения качества в новшествах является, возможно, самой большой трагедией Японии и лежит в основе ее культурного таяния сегодня.

Неожиданный результат: разрушительный бумеранг политики, в которой экономисты и социологи, которым доверяли, были самой большой силой Японии: политика «бедные люди, сильное государство»; политика низкого уровня потребления граждан и ограниченные средства для удовольствий и расслабления в личной жизни так, чтобы национальные ресурсы можно было инвестировать в неограниченное индустриальное расширение. Это происходило, и в процессе Япония лелеяла бюрократию, необразованную в современных технологиях. Несколько поколений японцев не осведомлены о том, какова истинная современность, каковы лучшие вещи современной жизни. Из этого вытекают не только культурные но и экономические последствия.

Чтобы получить некоторую картину контраста с другими странами, рассмотрим Малайзию. Когда Вы едете на автомобиле из Порт Кланг на Малаккском проливе в столицу Куала-Лумпур по шоссе, вы видите захватывающие долины скалистых утесов. Строя эту дорогу, Малайзия привлекла французскую фирму по озеленению, чтобы консультироваться по вопросам того, как сделать шоссе красивым, включая то, как обрабатывать утесы, через которые проходит шоссе. Результат их усилий оправдан: не было никаких ненужных разрушений, никакого бетона в поле зрения, а утесы кажутся естественными. Это классический пример современной технологии в дорожном строительстве, в истинном значении слова. Такого шоссе не существует нигде в Японии, для нее привлечение иностранных консультантов было бы невероятным, и технологии дорожного строительства застряли приблизительно в 1970 годах.

Непосредственно в центре города Куала-Лумпур высотные здания присутствуют всюду, но город производит гладкое, изящное впечатление, которое также присутствует в Гонконге, Сингапуре, Джакарте и частях Бангкока, но крайне редко в загроможденном Токио. Приглядевшись, можно различить детали, которые имеют значение.

Одна деталь - нет барахла на крышах. В Японии электрические машины и кондиционеры, кажется, были прикреплены на крыши как запоздалые мысли. Можно было бы поместить неприглядные механические устройства во внутренних перегородках здания и объединить их архитектурно, но в Японии стандарты, датирующиеся 1950 и никогда не изменяемые, наказывают строителя за использование внутреннего пространства для такой техники, отбирающей пространство у допустимой общей площади.

В Японии нет никаких стандартов, ограничивающих рекламные щиты; фактически, ее строительные законы активно поощряют рекламные щиты наверху зданий из-за других стандартов относительно пределов по высоте. Строители могут увеличить высоту своих зданий на этаж или два, если добавленная высота - просто пустые коробки на крышах. Естественно, следующим шагом устанавливаются огромные эмблемы и рекламные объявления на этих коробках. В Куала-Лумпуре, Вы не увидите много таких знаков, а большинство из тех, которые Вы все же увидите, принадлежат японским фирмам и были разработаны японскими архитектурными фирмами, которые не знают других путей. Выглядывая из окна моей квартиры в Бангкоке, я могу видеть десятки небоскребов, только один из которых с большим рекламным щитом на крыше – Хитачи. Понимание контроля за вывесками в Японии таково, что Хитачи даже заключил сделку с Культурным Агентством, чтобы поместить рекламные объявления около всех зданий, определяемых как Национальные Сокровища или Важные Культурные ценности. В Киото Вы увидите множество металлических табличек Хитачи, броско помещенных в сады Дзэн и перед воротами каждого исторического храма и павильона. Короткая прогулка через территорию Дайтокудзи, источник искусств Дзэн, приводит к встрече с не менее чем двадцатью пятью вывесками Хитачи.

Другие восточноазиатские города, Сингапур, Куала-Лумпур и Гонконг, далеко от Бангкока в регулировании рекламных объявлений; Джакарта контролирует рекламные щиты Восточной Азии через налоговую политику, которая делает установку и обслуживание больших объявлений дорогими. В Японии, напротив, архитекторов не обучают принципам установки торговых знаков в их университетских курсах. В течение 1980-ых годов понятие «визуального загрязнения» получило распространение через международное сообщество дизайнеров, и привлекло внимание наблюдением, что яркие сигнальные огни нарушают мир жилых окрестностей, резкие светящиеся вывески понижают престиж пятизвездочных отелей, люминесцентные лампы разрушают романтику парков в ночное время, а высокие рекламные щиты умаляют красоту живописной сельской местности. Наука об уходе от визуального загрязнения и улучшении вида рекламы является современной технологией.

Визуальное загрязнение Японии следует из того же самого порочного круга, который мы видели в других аспектах её жизни: в случае окружающей среды строительство порождает зависимость от большего количества строек; в банковском деле обман приводит к большему обману; в городском проектировании уродство постепенно становится само собой разумеющимся, что приводит к невежеству и, таким образом, к еще большему уродству. Мой друг архитектор, Лукило Пена, помогал проектировать отель «Four Seasons» в Барселоне, в которой одним из инвесторов был японский универмаг Сого. Лукило говорит о резких обсуждениях между строителями отеля и японскими владельцами относительно вывесок, поскольку Сого хотел огромную светящуюся вывеску за пределами отеля, и казалось невозможным убедить правление Сого, что в Барселоне это считали действием, которое повредит внешний вид города и понизит престиж и владельцев универмагов и отеля. Сого сдался лишь когда его представители поняли, что Западные граждане могут обратиться с бойкотом к компании, которая презирает местные проблемы, но это стало для Сого шоком.

В Японии нет почти никаких законов о зонировании, никакой политики пошлин и никакого контроля за вывесками, чтобы регулировать городское развитие или развитие сельского хозяйства – так гигантские рекламные щиты расположились по полям риса, ряды торговых автоматов - в лобби роскошных отелей и театров Кабуки, а яркие пластмассовые вывески висят даже в самых элегантных ресторанах. Люди, которые рождаются, растут, живут и работают в такой окружающей среде, не знают ни о какой альтернативе; и результат состоит в том, что широкая публика, так же как планировщики и архитекторы, думают, что это - врожденная часть модернизации. Таким образом, не удивительно, что Хитачи украсил бы эмблемами со своим именем Бангкокский горизонт, в то время как немногие американские, европейские, тайские или китайские корпорации чувствуют потребность сделать это.

Зонирование – политическое и социальное исследование наиболее эффективного использования различных типов земли – ключевой навык, который бюрократы Японии были не в состоянии приобрести. Различие между индустриальными, коммерческими, жилыми и сельскохозяйственными окрестностями Японии едва ли существует. По соседству с Камеокой около Киото, где я живу, пройдя приблизительно пять минут, мы увидим - справа рядом с пригородными домами и рисовым полем – партию подержанных машин, гигантский ржавый топливный бак, заполненный никто не знает чем, кусок земли, окруженный стальной стеной в двадцать футов высотой, в которой свален строительный мусор, ряды торговых автоматов с мигающими огнями, тренировочная площадка для гольфа размером в половину футбольного поля, окруженная проволочной сеткой, повешенной на гигантских опорах и освещенная ночью, огромное число табличек разных типов (прикрепленных на деревья, вкопанных на обочине) и, конечно, комната патинко, со спиральными башнями неона и вспыхивающими стробоскопами. Это типичный уровень визуального загрязнения пригорода по соседству с японским городом, и никто не считает это странным, потому что каждая структура тщательно повинуется своим правилам: допустимое отношение общей площади, доля зон обслуживания, допустимые строительные материалы, местоположение телефонных столбов и т.д. Это мир «Алисы в Зазеркалье» бюрократического управления: нет никакой надобности в регулировании, господство хаоса.

Многие инструкции существуют, лишь для того, чтобы защитить картели архитектурных фирм и строительных компаний. Другие, такие как те, которые эффективно мешают жилым домам иметь подвалы, являются покрытыми паутиной реликвиями. Их оригинальная цель потеряна во времени, но все же никто не рассматривает их изменения. Действительно, полная негибкость этих правил и норм создает большой беспорядок и давку, которые характеризуют японские города.

У Киото, например, был прекрасный случай в 1960-ых годах, когда он работал над реконструкциями для Олимпийских Игр. Если бы специалисты зонировали город по-другому – на север и на юг от вокзала (большая часть исторического центра находится к северу от станции), то старый центр, возможно, легко был защищен и спасен. На юг, где большинство зданий кроме нескольких больших храмов было бедно, некачественно построено и готово для перестройки, Киото, возможно, создал бы новый спутниковый город – как Ла Дефан, суперсовременный пригород Парижа. Но конечно этого не произошло. Вместо этого бюрократы обратились к твердым допустимым отношениям общей площади и ограничениям по высоте всюду, что привело к циклу возрастающих цен на землю, высоким налогам на наследство и разрушениям в центре города, и в то же самое время это предотвратило развитие хорошей новой архитектуры. Вместо того, чтобы иметь действительно новый город на юге и красивый старый город на севере, Киото сегодня не имеет ни нового, ни старого, но имеет смесь, где все выглядит одинаково потертым.

Два регламента, которые имели самый разрушительный эффект на города Японии, являются закон о налогах на наследство и так называемый «Закон о Солнечном свете». Налог на наследство Японии - один из самых высоких в мире; поскольку цены на землю непрерывно повышались в течение половины столетия, наследники старых зданий почти неизменно должны продать их, чтобы заплатить налог. Для покупателей эти цены настолько высоки, что неэкономно оставлять одноэтажные старые деревянные строения, таким образом, они ломают их и строят многоквартирные дома. Налоговый Офис предоставляет очень немного льгот для зданий в исторических окрестностях, и налоговые руководящие принципы, определенные центральным правительством, являются несгибаемыми, так, чтобы местные органы власти не могли легко структурировать свои собственные системы соседства. Столкнувшись с законами как этот, Киото потерял все шансы.

Закон о Солнечном свете был принят в 1960-ых годах из лучших побуждений, чтобы ограничить высокие здания, которые закрывают соседние здания тенью. Это создало формулу, согласно которой здания должны находиться в пределах диагональной «теневой линии», это означает, что чем выше они вырастают, тем более узкими они должны быть. Это обуславливает пирамидальный вид большинства японских зданий. Американцы сделали подобную ошибку в 1960-ых и 1970-ых годах, когда «уличная неудача» стало магической фразой. Тысяча американских городов ощутили катастрофические последствия, поскольку здания, которые доходят прямо до тротуара, создают тесноту, которая приводит к нехватке структур. Нью-Йорк изучил это на своей шкуре, когда закон зонирования поощрял бесплодные офисные башни на Авеню, которые задерживают проход с улиц.

Закон Японии о Солнечном свете также ограничивает здания, потому что на данном земельном участке более высокая структура часто не может использовать в полной мере ресурсы, позволенные местными правилами о «допустимом отношении общей площади» (ООП). В результате у Токио среднее число ООП колеблется от 2 до 1, самый низкий показатель для любой мировой столицы, включая Париж и Рим. «Низкая плотность» кажется привлекательной – пока каждый не поймет, что это означает для жителей столицы с 30 миллионами человек: самые высокие цены на землю в мире, ограниченные квартиры и дома (миллионы жителей Токио живут в местах, меньших чем официальный минимум в пятьдесят квадратных метров), непомерные коммерческие арендные платы и переполненные пригородные поезда, которые должны транспортировать людей несколько часов до их домов с работы. С дефицитом земли под постройку в Токио, дорогом и тесном, Министерство Строительства настоятельно рекомендует крупным строительным компаниям строить гигантское городское подполье. Оно воображает, что жители быстро будут перемещаться из подземных квартир на метро в подземные офисные здания. Закон о Солнечном свете столь эффективен, что будущие домовладельцы в Токио никогда не будут выходить на свет.

Япония - единственная в мире развитая страна, которая не закапывает телефонные кабели и электрические линии. В то время как горстка окрестностей, таких как центральный деловой район Маруноути Токио, заложил в землю кабели, они, главным образом, являются дорогими яркими примерами. Даже самые продвинутые новые жилые районы обычно не закапывают кабели, это я обнаружил, когда я работал над проектом «Sumitomo Trust Bank/Trammell Crow» на острове Рокко в Кобэ в 1987 году. Город Кобэ рекламировал совершенно новое захоранивание мусора в гавани – как суперсовременное, футуристическое соседство. С телефонными столбами. В сельской местности «приоритетная политика» диктует, что, пока большой город не закопал свои линии электропередач (Строительное Министерство поощряет не делать этого), никакой сельский район не может сделать этого без поддержки со стороны центрального правительства.

Здесь, короче говоря, видна японская бюрократическая динамика в работе. Первая стадия, отправная точка после поражения Японии во Второй мировой войне – это принцип «бедные люди, сильное государство». Главные планировщики посчитали дополнительные усилия и расходы, требуемые для таких вещей, как закапывание кабелей, роскошными и расточительными, забирающими необходимые ресурсы у промышленности.

Вторая стадия - политика замораживания - стартовала в начале 1970-ых годов. Непривычные к закапыванию кабелей, бюрократы Японии полагали, что страна не должна, и более того, не может закапывать их. Они придумали оправдания, такие как усиление опасности в случае землетрясений. (Фактически же, страна, у которой, вероятно, будут частые землетрясения, просто обязана закопать линии, как стало ясно после землетрясения Кобэ в 1995 году. Упавшие столбы, несущие оголенные провода, были одной из самых больших опасностей, блокировавших движение и наносящих ущерб усилиям по спасению). Другим аргументом было то, что у Японии уникально влажная почва, что делает закапывание линий тяжелее, чем в других странах. (Так философская школа «Специальный Снег» стала известной, когда участники торговых переговоров в 1980-ых годах утверждали, что «японский снег не подходит к иностранным лыжам»). Внутренняя логика - это то, что уникальность Японии запрещает ей закапывать кабели. Начиная с захоронения кабелей все, чего не делает Япония, является неяпонским.

Третья стадия - привычка. Создание бетонных и стальных опор стало выгодным, объединенным в картель бизнесом; в то же время у предприятий коммунального обслуживания были свободны руки, чтобы планировать энергосистемы, не принимая во внимание вид городских или сельских окрестностей, где неудобно расположенные столбы торчат на узких дорогах или что-либо подобное. И поскольку энергетические компании не изучали технологий эффективных, безопасных и хорошо спроектированных кабельных конструкций и никогда не имели дела с фактором затрат, сегодня они просто не могут представить их. Тем временем Строительное Министерство, которое несет идеологию «уникально влажной почвы», передало под мандат подземный кабель на юге с защитным покрытием, достаточно сильным, чтобы пережить апокалипсис, делая его самым дорогим в мире.

Мой друг Моримото Ясуиоси недавно переехал на Сэнджо-Стрит в сердце исторического Киото. Когда люди по соседству собрались, чтобы обсудить восстановление этой известной, но ныне потертой улицы, он предложил попросить город убрать беспорядок наземных проводов и линий и закопать их. Тогда он узнал, что это практически невозможно из-за правила, которое говорит, что когда улица решает закопать свои линии, собственники утрачивают свое право на несколько квадратных футов пространства на мостовой за счет электрических коробок каждые пятьдесят метров или около этого. (Почему коробки должны быть так близко друг к другу и над землей - не ясно. В конце концов, основная идея состоит в том, чтобы поместить всю аппаратуру в подполье. Это, кажется, возникло из бюрократического сопротивления самой идее закопать провода. Что-то ведь должно быть наземным!) Стоимость земли Японии является таковой, что никто не может позволить себе подарить те драгоценные квадратные футы.

Умеренная привычка приводит к абсолютной привычке, когда Япония заканчивает тем, что полагается на технологии, которые фактически требуют существования столбов. В 1990-ых годах Япония начала продвигать сотовую компанию PHS как своего крупного кандидата в бизнесе мобильной связи. В отличие от других новых систем, которые являются действительно  мобильными и спутниковыми радиосистемами, PHS посылает сигналы в маленькие коробки реле, которые настраиваются на несколько дюжин метров каждая, на светофорах или телефонных столбах. С полным весом бюрократического аппарата, со стандартом PHS, Япония никогда не будет закапывать свои линии электропередач и телефонные провода.

Мы достигли заключительного этапа: художественное оформление. Приблизительно с 1995 года тенденция должна была заменить старые бетонные столбы в определенных городских кварталах необычными столбами, одетыми в полированную бронзу. Демонстрируя «дизайнерский бетон» (сформированный как шестиугольник или похожий на скалы), Япония развивает ее реки и горы; теперь заметны дизайнерские телефонные столбы. Это классический подход Собак и Демонов к городскому планированию: город ощущает, что сделал что-то. Каждый столб, если посмотреть, выглядит более симпатично. Однако, улица, украшенная проводами, выглядит столь же загроможденной, как и прежде.

Объединив Закон о Солнечном свете с нормами, которые поощряют технические коробки и рекламные щиты на крышах, Вы получите хаотичный вид типичного японского городского пейзажа. Добавьте к этому отсутствие зонирования, контроля за вывесками и торговые автоматы в электрических и телефонных проводах - и Вы получите визуальный беспорядок, который является особенностью определения повседневной жизни в Японии. Японские архитекторы настолько приучены к этому, что они не могут и представить себе альтернативу. Несмотря на разнообразные доказательства обратного, в заполненных садах, аккуратно организованных старым Киото и Пекином – не говоря о Пинанге, Куала-Лумпур, Гонконге и Джакарте – японские архитекторы называют дрянные испорченные города уникально "азиатскими". Когда Баба Шозо, бывшего редактора журнала Architect Японии, спросили, можно ли несколько усовершенствовать городское планирование, например, больше парков (среднее число – 14 процентов открытого пространства для городов в Японии против 35 процентов в Европе и 40 процентов в Соединенных Штатах), он, как сообщается, ответил, «В этом абсолютно нет необходимости. Население Токио полностью удовлетворено... В конце концов мы живем в азиатском городе. Парки и открытые места не требуются. Кому нужна зеленая зона?»

Иностранные авторы о японской архитектуре снисходительно принимают эту цепь рассуждений. Кристин Хоули пишет об окрестностях Токио: «Уровень был отчетливо под- городским с архитектурным зерном, опознаваемо восточным. Конечно, присутствовало, визуальное сжатие пространства, за счет использования низких, горизонтально расположенных зданий, крытых баннерами, табло и вездесущей паутиной сервисных линий, поскольку они проходят вокруг зданий». Градостроители Сингапура и Малайзии, основные из крикливых чемпионов «азиатских ценностей», были бы удивлены, узнав, что плохо отрегулированные рекламные табло и незакопанные сервисные линии являются «опознаваемо восточными».

Хаотичность – это не вся история. Люди жаждут открытых видов и чистых городских улиц, и планировщики отвечают им монументальными «новыми городами», имеющими широкие авеню и огромные офисные башни, окруженные парками с мостовыми и незащищёнными от ветра площадями. Маятник качается в направлении полного бесплодия. Нельзя быть не пораженным полной жестокостью нового городского пейзажа на Острове Порта Кобэ или Токийских Макухари и Одайба. Гигантские офисные башни окружены пустыми подъездными путями, свободными площадями и открытыми рядами подстриженных деревьев. Нет никакой «золотой середины» в городах Японии – только две крайности - или потертые, или стерильные.

«Новой Японии не нравятся деревья», - написал Дональд Ричи во «Внутреннем Японском море» в 1971 году. Тогда эта правда была выражена в тенденции разбить на крупные куски парки и площади; в 1980-ых годах она развилась в отвращение к падающим листьям, которое обсуждалось ранее; в 1990-ых годах – в войну с ветвями. Еще совсем недавно в Токио теневые, усаженные деревьями авеню окружали парк Уено и университет Токио, но не более. Желание со стороны гражданских администраторов расширить улицы и покончить с тенью привело к новым правилам, которые требуют срезки всех ветвей, которые простираются к шоссе; эта политика была выполнена по всей стране.

Китс написал: «… деревья, / Что создают шепот вокруг храма / Дорогой, как сам храм…» – эти чувства явно не руководили умами Министерства Культуры, когда оно восстанавливало Храм Дзуйрю в городе Такаока в 1996 году. В истинном духе Накахары Киико оно спилило и искоренило рощу древнего кеаки и сосен, которые стояли в течение сотен лет во внутреннем дворе храма, и заменили их широкой площадкой битого гравия. Несмотря на то, основатель храма явно проектировал внутренний двор, чтобы вызвать в воображении рощу кипарисов из храмов Дзэн в Китае, министерство решило, что плоский гравий больше подходит к Дзэн с их точки зрения – и конечно более красив, чем те грязные старые деревья, которые портили вид.

Новая война с городскими деревьями непостижима. Я не могу понять его причины, но я могу предполагать. Неудобства, связанные с деревьями, едва сравнятся с телефонными столбами, которые занимают место с обеих сторон узких дорог, но возможно, деревья, с их непослушными ветвями, раскинувшимися во все стороны, оскорбляют порядок тенденции властей. Возможно, долгие десятилетия принесения в жертву всего ради индустриального роста произвели свой эффект: бесплодие стало частью современного японского стиля. Сейчас, если Вы путешествуете по Азии, Вы можете немедленно почувствовать прикосновение Японии в отелях и офисных зданиях отсутствием деревьев и, вместо этого, ряды низко подрезанных кустарников азалии вокруг мест, где они росли.

Любопытный аспект войны с деревьями - примитивный уровень умения, с которым она ведется. Япония - земля бонсаев и известна во всем мире своими великими садовыми традициями. Существует много различных методов обрезки и укорочения каждого прутика и постепенного обрыва ветвей год за годом или даже десятилетия, чтобы сформировать крону и ствол, подпорки чтобы поддерживать старые ветви дерева, которые свисают, обертки холстом, чтобы защитить кору от холода и насекомых и многое другое – нежные методы, развитые за столетия, о которых до недавнего времени Запад знал очень немного. Подрезка дерева в Японии сегодня - работа наемного работника. Никакой постепенной, тонкой работы, ветви просто спиливаются до основания, без церемоний, чтобы защитить от насекомых и гнили. «Что беспокоит меня больше всего», - говорит Мэйсон Флоренс,- «жестокость всего этого. Деревья похожи на животных, искалеченных, с содранной живьем кожей ради медицинских экспериментов».

Мир традиционных навыков в искусстве строительства домов и городов испарился, когда послевоенная Япония ограбила свои собственные старые окрестности. Разрушение произошло настолько быстро, что у прикладных искусств не было шансов приспособиться к современной японской жизни, и сегодня они, кажется, потеряли уместность. Тихие, сдержанные удобства, невероятное изящество найденных деталей, например, в старых гостиницах Японии, принадлежит цивилизации, полностью отличной от солнечных Бакелитовых интерьеров новых отелей Киото. Точно так, как за несколько десятилетий японская техника работы в саду дошла до зверских способов наемных работ.

Существенный элемент в сравнении продвинутого городского планирования Сингапура, (Гарден-Сити), и Японии - это обработка деревьев. Путь из Аэропорта Чанги в центр города Сингапура является одним из прекраснейших удовольствий современного мира. Вы движетесь вдоль шоссе под навесом распростертых деревьев – посаженных за прошлые несколько десятилетий – и под мостами, от которых тянутся цветущие виноградные лозы. Юго-восточный азиатский эксперт по садам Уильям Уоррен в своей книге про Сингапур включил это шоссе и аэропорт непосредственно как примеры великих садов Азии. Он сказал мне: «Я был удивлен преданностью штата садовников в Сингапуре. Они - образованные профессионалы, которые любят, действительно любят свою работу». В Японии Вы не найдете профессионализма, и конечно ничего похожего на любовь среди тех, кто ухаживает за городскими улицами. Рабочие бригады отпиливают сучья в центре города согласно программе, составленной бюрократами. Кроме нескольких ярких примеров, как улица моды Токио Омотесандо, Вам трудно будет найти аллею деревьев по дороге даже в небольшом провинциальном городе, и если Вы все таки её найдете, то Вам надлежит наслаждаться ею: сфотографируйте ее и дорожите этим, потому что, вероятно, её не будет там в следующий раз, когда Вы еще раз придете. Спиливание аллей - законодательство страны.

Все же «Токио - это курорт!» пишет Сано Тадакатсю, генеральный директор Международных Экономических Дел в Министерстве Торговли. Это из-за зимнего солнца, так печально недостающего в североевропейских городах; нехватка солнечного света заставляет европейцев проводить летние каникулы в своих прекрасных загородных домах отдыха. Напротив, залитый солнцем Токио настолько изумителен, что «даже иностранцы, живущие в Японии, не хотят иметь загородных домов», и в любом случае, «дети, родившиеся в эту эру высокого роста, не видят ничего плохого в бетонных зданиях».

Сано прав. Что происходит с людьми, живущими в таких городах, как Токио? Они привыкают к ним. «Много людей моего поколения чувствуют себя рассерженными», - говорит Игараси Тэкайоси, автор бестселлера о расточительных общественных работах. «У нас есть понимание того, каковой должна быть природа, но у молодого поколения его нет. Студенты не взволнованы видом разрушенной окружающей среды так, как я – они привыкли к нему с детства». Недавно Эндрю Мэеркл, шестнадцатилетний сын американцев в Осаке, его родители и я ехали на восток от Кобэ, через Осаку и вниз на побережье Внутреннего Японского моря в город Изуми-Оцу, около Нового Аэропорта Кансай. В течение многих часов мы вели машину по скоростным автомагистралям, постоянно наблюдая на горизонте вид невыносимого индустриального ужаса. В этом холодном пейзаже мы видели миллионы живых людей, в унылых рядах квартир, едва отличающихся от фабрик вокруг них. Эндрю пристально глядел на вспыхивающие рекламные щиты, высокие опоры для высоковольтных проводов, пылающие дымовые трубы, беспорядочно стоящие здания, простирающиеся к горизонту без деревьев или парков, и прокомментировал: «Я читал много японских комиксов манга в школе и всегда впечатлялся их взглядом на будущее. Апокалиптичное. Теперь я вижу, откуда этот взгляд».

Так же, как люди постепенно привыкают к холодным городским пейзажам, они начинают любить дома из дешевых индустриальных материалов. Эксперт по искусству Киото Дэвид Кид однажды сказал мне: - «Японцы настолько привыкли к проживанию рядом с поддельным лесом, что они не могут найти различий между ним и реальным лесом. Они думают, что это одно и то же». Хорошим примером этого беспорядка в работе является Музей Фарфора в Арите, в северном Кюсю, посвященный традиционному ремеслу ручной эмалированной керамики Имари. Здание, разработанное в рококо стиле, построено из бетона, покрытого штукатуркой, похожей на камень; обеденные столы сделаны из пластмассы с рисунком под дерево - это в музее, построенном за большие деньги, чтобы прославлять ручное мастерство!

Никто не ожидал, что это «понимание» материалов и «любовь к материалам» является одним из главных возвышенных принципов традиционного японского искусства – с его нетронутым лесом, грубыми каменными поверхностями и неглазурованной глиняной посудой. И все же современная Япония известна своим постоянным использованием плохо обработанной пластмассы, хрома, чрезвычайно прозрачной плитки, алюминия и бетона. Эти дешевые индустриальные материалы всюду. На недавнем шоу в Музее Идемитсю, знаменитом как самый большой музей азиатской керамики в Токио, был бонсай у входа – в оранжевом пластмассовом горшке.

Как могла страна, у которой когда-то было, казалось, врожденное понимание естественного материала, попасть в ситуацию с использованием индустриального барахла? Разрушение её сельской местности, не может быть объяснено упрощенными аргументами о "Европеизации" и об уникально "азиатских" ценностях. Может случиться так, что сама традиция использования простых материалов, без обработки, лежит в основе бесхитростного использования Японией пластмассы и алюминия сегодня; японские строители просто берут то, что они находят в их среде и используют это. Другим фактором может быть традиционная «любовь к рефлексивным поверхностям», когда-то свидетельствуемая золотыми щитами, покрытыми лаком, и вспышкой полированных мечей. Но более простое, вероятно, более правильное объяснение состоит в том, что Япония подхватила старомодную идею модернизма, в котором эти яркие солнечные поверхности показывают, что каждый богат и технологически продвинут, а тихая, сдержанная окружающая среда олицетворяет отсталость. В любом случае ключевым словом является "блестящее". Япония поймана на том, что её видение будущего получено из научно-фантастических фильмов 1960-ых годов.

Политика «Бедные люди, сильное государство» более или менее была в действии с 1868 года, только с несколькими десятилетиями застоя (очень короткий культурный Ренессанс в 1920-ых и в 1960-ых годах). В течение большей части прошлого столетия лидеры Японии целеустремленно нацеливались на иностранное расширение, и это исказило современное национальное развитие. В течение сотен лет во время периода Эдо (фактически, большую часть его зарегистрированной истории), Япония не стремилась завоевывать своих соседей, ни в военном отношении, ни в экономическом; вместо этого она применяла свою энергию на себя и результатом не была экономическая бедность или культурный застой, как можно было бы предположить. Вместо этого Япония процветала, так что к началу девятнадцатого века была, безусловно, самой богатой азиатской страной и имела несколько самых красивых городов в мире, буквально миллионы великолепно обработанных традиционных домов и невероятно богатую культурную традицию, которая с тех пор оказала сильное влияние на остальную часть мира.

Прибытие коммодора Перри в 1854 году создало ударные волны, воздействие которых можно все еще чувствовать сегодня. Япония сначала намеревалась в отчаянном усилии сопротивляться, а позже бросить вызов Западу, и в то время как Япония добилась эффектного успеха, она нанесла серьезный ущерб своему собственному культурному наследству. Сегодня, красивых городов не стало, как и великолепно отделанных домов, и мировой культуры, создававшейся людьми эпохи Эдо. Ничто не могло быть более ироничным: преследование иностранной выгоды любой ценой закончилось тем, что обеднило страну.

Парадигма, установленная в конце девятнадцатого века под влиянием европейского национализма, была одним из военных завоеваний, и она действительно никогда не изменялась: бюрократические лидеры Японии все еще думают о подъеме экономики с точки зрения войны. Военные метафоры изобилуют в бизнесе, правительстве и прессе. Карел ван Волферен описывает систему Японии как «военную экономику, работающую в мирное время», и ключевая роль этой экономики - принцип «бедные люди, сильное государство». Вооруженные силы всегда ненавидели роскошь, поскольку она делает людей ленивыми и мягкими, и с этой точки зрения «бедные люди, сильное государство» - классический военный подход к управлению, как мы знаем из истории древнего королевства Спарты.

Плутарх сообщает, что Ликург, проектируя законы Спарты, начал с проектов домов. Ликург постановил, чтобы потолки были выровнены по оси, ворота и двери просто выпилены пилой. «Роскошь и дома подобного вида не могли быть хорошими компаньонами», - комментирует Плутарх.

В Японии, аналогично, политика «бедные люди, сильное государство» опирается на тесное и плохо построенное жилье. Мэттиас Ли, немецкий фотограф, обосновавшийся в Токио, сказал мне, что однажды, когда он вез немецкого издателя из Аэропорта Осаки в Киото, издатель, глядя на окрестности в предместьях города, типичный хаос бетонных коробок и электрических проводов, спросил невинно: «Это место, где живут бедные люди?» Ответ на его вопрос был, к сожалению: «нет, это место, где живут все».

Частое недоразумение о Японии - утверждение, что недостаточно земли, чтобы разместить значительную часть населения, что Япония "переполнена", следовательно, цены на землю высоки. Фактически, плотность населения Японии сопоставима со многими богатыми (и все еще красивыми) европейскими странами. Другой миф - то, что, учитывая, насколько гористая большая часть Японии, пригодная для жилья земельная площадь вынуждена быть небольшой. Тогда возникает вопрос, что является «пригодной для жилья землей». Холмы не помешали красиво развиться Тоскане, Сан-Франциско или Гонконгу. Проблема заключается в землепользовании.

В Японии есть много законов, ограничивающих и земельный фонд, доступный для жилья, и то, что может быть на нем построено. С предельно дорогими домами – в начале 1990-ых годов банки выдавали ипотеки, которые связывали финансово семьи до третьего поколения – люди вынуждены копить средства; банки направляют эти сбережения с низкими процентами в промышленности. После Пузыря, сдувшегося в 1990 году, правительство запаниковало, и с тех пор национальная политика обязана была поддерживать цены на землю любой ценой.

Один из способов, которым правительство ограничивает землепользование - это строгое следование низким отношениям этажности к площади, неизменное с дней, когда японские города состояли главным образом из одно- и двухэтажных деревянных зданий. Закон о Солнечном свете и низкое ООП в больших городах как Токио и Осака приводит к целым улицам низких зданий даже в дорогих коммерческих районах. Другой путь - когда правительство ограничивает землепользование через устаревшие нормы, которые субсидируют владельцев, использующих землю в качестве рисовых полей; большие площади Токио все еще заняты сельским хозяйством. Третье главное препятствие эффективному землепользованию в Японии состоит в том, что люди не могут преобразовать большую часть горной земли для жилого или коммерческого использования. Действительное табу против этого корнями уходит в старину, когда полагалось, что горы были областью богов, а не людей. Имея гористый основной земельный массив, Япония эффективно ограничивает развитие, переполняя плоские земли и долины.

После того, как Ликург закончил устанавливать законы для Спарты, он собрал вместе короля и людей и сказал им, что все сделано, за исключением одного заключительного вопроса, который он должен был задать Оракулу в Дельфи. Он заставил всех граждан дать торжественную клятву, что они не изменят ни одной статьи его законов, пока он не вернется. Ликург ушел в Дельфи и морил себя голодом до смерти, чтобы никогда не вернуться, и люди, связанные присягой, поддержали его законы, неизменные в течение следующих девятисот лет.

В Японии похожая ситуация. Ликург уехал приблизительно в 1965 году, и с тех пор никто ничего не изменил. Планировщики землепользования, например, серьезно никогда не исследовали старое табу на горные земли, которое было препятствием для японского городского планирования, и нехватку средств управления воздействия на окружающую среду. Хотя они и вмешались в горную область кедром, бетонными дорогами и набережными, но горы были сэкономлены, не в пользу равнинной земли. С другой стороны это подняло стоимость жилой земли на равнине, и японские здания на 20 - 30 процентов меньшего размера чем европейские дома, приблизительно в три раза дороже их, хотя они и построены из дрянной, неосновательной фанеры, олова, алюминия, виниловых листов и не разработаны, чтобы быть стойкими к землетрясениям (лидерство в этой технологии теперь принадлежит Соединенным Штатам). Большинство зданий почти совсем неизолировано; люди обычно нагревают свои комнаты отдельными тепловыми точками (обычно нагреватели на керосине) и не имеют никакой специальной вентиляции для выхлопных газов. Пугающий дискомфортный холод зимой и знойная высокая температура летом – особенность, определяющая японскую жизнь.

Одна важная тенденция внутренней архитектуры спокойно преобразовывает окрестности по всей стране: готовое жилье. «Сборный дом», полностью готовый в понимании Японии, со всеми структурами, производится массой гигантских жилищных компаний и поставляется домовладельцам как единый пакет. Заранее заготовленные дома теперь составляют большинство новых японских зданий – и в этом есть некоторое продвижение, а также окончательный удар по городскому пейзажу. Положительная сторона - новые дома более чисты и более удобны, чем старые здания, которые они заменяют. Минус - они олицетворяют победу бесплодия. Внутри и снаружи поверхности состоят из блестящих обработанных материалов столь неестественных, что невозможно сказать, что это. Нельзя сказать, являются ли они бетонными, металлическими или какими-то еще, хотя по большей части они являются пластмассовыми, вытесненными в различных формах, покрашенными и текстуризованными, чтобы быть похожими на бетон или металл. Индустриальные материалы сказали своё последнее слово: люди теперь живут в пределах стен и на этажах, сделанных из материала, который мог бы быть даже в космическом корабле. У этого всего могло бы быть некоторое футуристическое очарование, если бы здания не были разработаны с точно тем же самым хаосом и нехваткой вентиляции и изоляции как прежде.

Самый печальный из всех факторов - чрезвычайная однородность заранее подготовленных зданий. Дом за домом, построенные раньше, исчезают за рядами выпускаемых серийно домов в форме модели A, B или C, все одетые в одинаково серый оттенок гибридного строительного материала. Это другой цикл в падении культурной спирали Японии, что-то, не затрагивающее никакого подъема или спада в экономике.

В любом случае у очень немногих людей, включая богатых, есть дома, в которые они могут с гордостью пригласить незнакомцев. Званый обед в Японии означает только обед. Свадебный прием на заднем дворе? Невероятно. Большинство японцев, независимо от богатства, образования, вкуса или личных интересов, проводит основную часть своей общественной жизни в общественных ресторанах, свадебных залах и банкетных залах отелей. Современные японские дома – это не те места, где можно общаться с друзьями.

Ликург это одобрил бы. Один из его самых эффективных законов был в том, что он вынудил всех Спартанских мужчин есть за одним общим столом и никогда дома. «Богатый»,- писал Плутарх,- «будучи обязан подойти к тому же самому столу, что и бедный, не мог преобладать над всеми или показать это превосходство. Так, пословица о том, что «Плутус - бог богатства, слеп», не была буквально проверена нигде во всем мире так, как в Спарте. Там, действительно, он был не только слепым, но и был как картина, без жизни и движения».

Ограничение населения в тесном, дорогом, а теперь еще безликое готовое жилье, сделанное из низкосортных индустриальных материалов, удовлетворяло политике Японии об обрабатывающей промышленности любой ценой. Однако, новые отрасли промышленности, такие как дизайн интерьера, могут процветать только, когда людям удобно и есть достаточно обученных профессионалов, чтобы развить более высокий уровень вкуса.

Результаты очевидны в отелях и курортах. В то время как Киото прославляется своими прекрасными старыми гостиницами, у города нет ни одного современного отеля международного класса. В Париже, Риме, Пекине или Бангкоке можно найти современные отели, которые построены из местных материалов и спроектированы таким способом, чтобы обеспечить стильное восприятие места, но Киото не может похвастаться ни одним таким владением. Крупные отели (такие как Киото, Мияко, Брайтон и Принц), с их алюминием, гранитом и стеклянными лобби, отрицают культуру леса и бумаги Киото любым способом. Сравните деревянные решетки и усаженный деревьями вход в отель Sukhotai в Бангкоке со стеной грязного бетона и узких цементных плит, ведущих к отелю Miyako, самому престижному в Киото. Прогуляйтесь через сады, заполненные водоемами и павильонами в Интер-континентал или Хилтон в Бангкоке, а затем, посмотрите на площадь Отеля Киото, крошечную бесплодную область, мощеную гранитом, окруженную желтым пластмассовым бамбуковым забором. Выпейте неторопливую чашку кофе среди растительности под высоким деревянным тиком в Hyatt в Бангкоке, а затем навестите Принца Киото, отель, где останавливается большинство делегатов, с его низкими потолками и почти каждой поверхностью из пластмассы и алюминия. Для ночного впечатления Вы могли бы рассмотреть Бангкокский горизонт с пятидесятого этажа отеля Westin – окруженный полированным тиком и обшитый панелями из древесины красных тропических пород; или Вы могли бы наслаждаться освещенной прожектором скалой и водопадом в саду отеля Royal в Киото – скала, сделанная из формованного зеленого стекловолокна. Каждый видит этот недостаток качества в Токио, городе, где всего два привлекательных отеля: Park Hyatt и Four Seasons. В случае Park Hyatt, сдержанное освещение, изящная отделка из древесины в прихожих и лифтах - все это было достигнуто без японских проектировщиков. «Мы не могли позволить японским проектировщикам вмешиваться»,- сказал мне управляющий. - «Они хотели заполнить все алюминием и люминесцентными лампами». И в Four Seasons, где я недавно заметил золотые щиты на стенах, старинные вещи высокого качества, я сразу понял, что ни один японский проектировщик не выбрал бы их. На ресепшн я спросил, кто делал обстановку, и был ответ «проектировщики от Regent Chain из Гонконга».

До сих пор мы говорили о крупных городских отелях с сотнями комнат, но когда дело доходит до небольших частных отелей или бутик-отелей, контраст с передовыми странами еще более поразителен. Был краткий период в конце 1980-ых годов, в разгар периода «Пузыря», когда цена не была проблемой, несколько храбрых разработчиков создали отели поразительной новизны, такие как Кузоа Митуширо, и Палаццо в Фукуоке, сделанные в сотрудничестве с Альдо Росси. Но с крахом Пузыря, разработчики вернулись назад к удобному старому образцу «деловых отелей», с их тесными комнатами, плоской обстановкой и ограниченными удобствами. Справедливости ради стоило бы отметить, что само понятие бутик-отеля должно все же существовать в Японии. Нет ничего, подобного остроумному Нью-Йоркскому Paragon или W-отелям, ничего с минималистским шиком Яна Шрагера, только стандартный блестящий мрамор в лобби и комнаты, разработанные с индустриальной эффективностью. «Отели - это не только места, чтобы спать», - говорит Шрагер. «Предполагается, Вы еще и весело проводите там время».

Сегодняшние молодые японские проектировщики – те, кто вырос в пейзажах, таких как тот, который наблюдала семья Мэеркл, двигаясь от Кобэ до Изуми-Оцу, или ужасающих видах, которые наблюдают приезжие в Аэропорт Нарита, когда они садятся на экспресс из Нарита в Токио, работают соответственно. Стандартизированные блестящие поверхности - то, где люди действительно чувствуют себя комфортно. Победа индустриального способа в японской жизни ощущается в спортивно-оздоровительных комплексах, которые далеки от того, чтобы расслаблять естественными обстановками, они скорее походят на клиники с ярко-белыми коридорами и дежурными в хирургических халатах. Бутик-отели, даже будучи введены в Японии, обречены потерпеть неудачу.

Токио и Осака, возможно, имеют горстку привлекательных международных отелей, разработанных иностранцами, но японская сельская местность остается однозначно в руках внутренних проектировщиков. Японские курорты разработаны так плохо, их окрестности настолько разрушены, что в мае 1997 года Агентство по охране окружающей среды сообщило, что 30 процентов из всех рассмотренных не соответствовали критериям оценки агентства. По американским, европейским или индонезийским стандартам это число повысилось бы более чем до 90 процентов.

Хороший пример подобных вещей, происходящих в Японии, может быть замечен в Долине Ийя. В Ийя есть древний мост с виноградной лозой, построенный беженцем Хэйкэ в двенадцатом столетии и пополняемый новыми виноградными лозами регулярно с тех пор. Вайн-Бридж - самый известный памятник Ийя, который посещают более чем 500 000 человек каждый год. Что произошло с ним? Речное Бюро одело берега реки в бетон; Служба Лесоводства построила металлический мост прямо рядом с ним; а строители курорта покрыли окружающие склоны долины бетонными коробками и рекламными щитами. Путешественники, которые приезжают из отдаленных префектур, чтобы получить романтический настрой Хайкэ, выстраиваются в линию на металлическом мосту и фотографируют, тщательно выбирая ракурс Вайн-Бридж, чтобы в кадр не попали бетон и рекламные щиты. Выбор стоит между минсюку (ночь и завтрак в старом доме) или несколькими крупными туристическими отелями. Минсюку в старых зданиях с настеленной на крышу соломой кажутся привлекательными – и действительно было бы так, если бы интерьеры не были сделаны заново из синтетической фанеры с люминесцентными лампами, при этом они все еще испытывают недостаток в современных удобствах таких, как чистый спуск воды в туалетах и нагретые ванные. Таким образом, посещение Вайн-Бридж в Ийя теперь означает только следующее: каждый увидит Вайн-Бридж, но немногие смогут расслабиться или порадовать сердце. В этом Вайн-Бридж символизирует аномальную судьбу старых городов, таких как Киото, и сельского пейзажа всюду в Японии. Горы Ийя и ущелья - не что иное как относящаяся к Вайн-Бридж непосредственно романтика. Можно было бы просто использовать богатые возможности для культурного опыта и путешествий – и все же отсутствие «технологии туризма» оставляет их проигнорированными.

Скверно примененная модерновость может также быть замечена в онсэн (горячих источниках), которые были одной из самых замечательных традиций Японии. Есть тысячи онсэн в романтичной окружающей среде около рек в горах и вдоль одетых в сосну побережий; они когда-то имели прекрасные постройки из дерева и бамбука, изящно обработанного, излечивая горячими водами и расслабляя среди красивого естественного пейзажа. Вы могли лежать в горячей воде с открытым окном и наблюдать, как туман поднимается с реки или за деревьями вокруг Вас.

Конечно, онсэн все еще там, горячая вода все еще течет, и обслуживание все еще хорошо. Но окружение, которое делало онсэн уникальным для расслабления, исчезает вместе с туманами. Старые онсэн были отремонтированы с большим количеством хрома и искусственной травы, всех тех небрежных дополнений, которые повредили Киото; тем временем новые онсэн в основном похожи на дешевые деловые отели в сельской местности или в лучшем случае на мягкие бело-серые лобби банка.

Иногда происходит так, что просвещенным владельцам удается сохранить настроение старого онсэн или спроектировать привлекательный новый, но ничто не может заменить потерянные реки, горы и побережья, на которых стоят онсэн. Едва ли найдется горячий источник во всей Японии, который не был как-то испорчен уродливыми, плохо разработанными курортами или проектами гражданского строительства. Роберт Нев, глава Клуба Иностранных корреспондентов Японии, пишущий о поиске «скрытых онсэн» далеко от проложенных дорог, печально подвел итог ситуации:

Поскольку сельская местность Японии уступает дорогу бетону, пластмасе, торговым автоматам и комнатам патинко, скрытые онсэн заставляют нас забыть о течении времени. Это радость, что я могу сообщить, что такие места все еще существуют. Увы, они находятся на грани исчезновения. Когда я посетил их несколько лет назад, эти чудесные места были нетронутыми. Но когда я смотрю на онсэн в настоящее время, все, что осталось от бывшего пейзажа удалено и заменено современными чудовищами в полный разрез со средой. Новые шоссе, дамбы, отвратительные мосты, подъёмники для горнолыжников, канатные дороги; и построены электрические электростанции, где онсэн могут быть замечены прямо у парадной двери. [Переведено с японского].

Онсэн были истинным культурным сокровищем, которые привлекали путешественников со всего мира; если бы они были развиты с действительно современным дизайном и управлением, нет сомнения, что Япония, возможно, базировала бы на них процветающий международный туристический бизнес. Но все не так. Несколько прекрасных онсэн действительно существуют, но очарование в Японии стало роскошью. Большинство онсэн стали местами «ни здесь, ни там» – соединением хорошего пейзажа и бельма на глазу – местами, которые Вы могли бы посетить, если бы Вы оказались в Японии и имели свободное время, но не те места, ради которых Вы пересекли бы океан или потратили бы много денег, чтобы их увидеть.

Историк Гиббон, эксперт в росте и падении империи, написал: «Человечество деградирует, если не движется вперед». Тридцать или сорок лет назад у Японии были все средства модернизма: техническое изящество в производстве, чистые города, поезда, которые ходили вовремя. Для бюрократов, архитекторов, профессоров университетов и градостроителей у Японии, казалось, была прекрасная формула действия, и она должна была просто развиваться в великом масштабе по установленному пути. Немного наблюдателей заметили, что время остановилось. Уверенные в том, что их страна «разбирается в этом», лидеры Японии твердо сопротивлялись новым идеям, как внутренним, так и иностранным. Испытывая недостаток в критическом компоненте - изменении, культура Японии взяла формы модернизма, но потеряла его сердце. Без новых отношений и новых знаний, качество жизни в городах и сельской местности, как предсказал Гиббон, сделалось действительно ретроградным. Это - парадокс современной японской жизни: хоть она известна как страна эстетов, вряд ли есть хоть одна особенность современной Японии, затронутой рукой человека, которую можно было бы назвать красивой.

В 1694 году поэт хайку Басё отправился в свою заключительную поездку, ожидая, что она будет его самым большим путешествием – он путешествовал из города Уено около Нары в Осаку, где он запланировал встретиться с его учениками, положить конец их препирательству и утвердить искусство хайку в мировых правах. Но этому не суждено было сбыться. Басё заболел по пути и умер, не достигнув желаемого. Когда его ученики собрались вокруг него у кровати, он прошептал им одно заключительное хайку:

Пораженные поездкой,

Мои мысли идут, бродя вокруг

Увядших полей.

После 1960-ых годов, питаемая одним из самых больших экономических бумов во всемирной истории, Япония предприняла попытку приблизиться к дивному новому миру. В течение следующих нескольких десятилетий старый мир был отметен, ожидая, что великолепный новый мир заменит его. Но где-то по пути Япония была «поражена ее поездкой». Теперь ясно, что не будет великолепного нового мира, никакой сверкающей феерии будущего как в Гонконге, никакого усаженного деревьями Гарден-Сити как в Сингапуре, ни даже Куала-Лумпур или Джакарты. Только увядшие поля – апокалиптическое пространство алюминия, реклама Хитачи, коробки на крышах, рекламные щиты, телефонные провода, торговые автоматы, гранитные мостовые, сигнальные огни, пластмасса и патинко.

9. Демоны

Философия Памятников

"Я – Осимандиас. Я – царь царей.

Дивись моим делам. Им все внимали".

–         Перси Бисш Шелли, «Ozymandias» (1817)

–         (в переводе Бориса Романова)

В древние времена, в далеком Изумо на побережье Японского моря, жил страшный восьмиглавый змей, Ороти. Он разорял горы и долины повсюду, пожирая дочерей местных сельских жителей, и только когда бог Сусаноо победил его, пришел мир. Внутри Ороти Сусаноо нашел священный меч, который все еще занимает место как одно из трех имперских сокровищ; поблизости была основана Святыня Изумо, самая старая в Японии. С этого времени земля Изумо стала святой: месяц октябрь получил название Каннадзуки (безбожный месяц), потому что считается, что в этом месяце все боги Японии покидают свои родные места и собираются в Изумо.

Увы, все боги Японии не могут спасти город Йокота в Изумо от врага, который гораздо хуже Ороти: это истребление. Из сельских районов через всю Японию молодые люди бегут в города, преобразовывая сельскую местность в один гигантский дом престарелых. Массовое бегство молодых людей - международное явление для любых городов, но в Японии оно усилено несколькими факторами. Один из них - централизация власти в Токио, которая тормозит рост сильных местных отраслей промышленности. Никакой «японский Microsoft» и на мгновение не мог бы мечтать о наличии штаба, эквивалентного Редмонду в Вашингтоне.

Другой фактор - средства и ресурсы не были использованы на исследование сельской местности, провинциальных фирм, курортов, строительства загородных домов, туризма, парков – все это не было исследовано, поскольку, как мы видели, бюрократические структуры Японии все еще нацелены на производство и строительство. Проекты гражданского строительства и плантации кедра не решали основных проблем сельских районов в постиндустриальном государстве. И что еще хуже, новые и бесполезные дороги, дамбы и набережные делают сельскую местность еще менее привлекательной, будучи не в состоянии дать ей преимущества городской жизни. Травмированная сельская местность не имеет привлекательных мест для компаний, чтобы основать штаб или филиал, для художников - чтобы построить ателье, для пенсионеров - чтобы построить дома или для разработчиков качественных курортов - чтобы привлечь туристов.

Что же делать? С субсидиями от Строительного Министерства Йокота взял свою самую живописную долину и заполнил ее двухуровневой петлей шоссе, полной туннелей, мостов, бетонных опор и набережных. С одной стороны броско раскрашенный красный мост, ярко освещенный, охватывает долину. Туннели декорированы глазами дракона и восемь видовых площадок (восемь голов Ороти) подняты на высоких бетонных столбах. Йокота гордо позиционирует «Петлю Ороти» как самое длинное кольцо шоссе Японии. «Приглашение в мир богов»- так воспевает это место туристическая брошюра, и действительно, это праздник богов строительства, которые управляют сегодня Японией.

Когда Петля Ороти открылась в 1994 году, Йокота надеялся, что шоссе станет естественным магнитом для туристов, соперничая непосредственно с легендарной Святыней Изумо. Но оказалось, что городские жители не столь впечатлены тем, что является в основном только альтернативной дорогой. Уже слишком много есть бетонных столбов в Токио и Осаке; надо ли ехать в Изумо, чтобы видеть их еще больше?

Таким образом, настало время для Йокоты сделать следующий шаг в мура окоси, «подъёме деревни». Схемы гражданского усовершенствования, мура окоси (а также мати окоси «подъём города» и фурусато сукури «создание старого родного города»), охватили страну. Процесс шел примерно так: Йокота построил Петлю Ороти, думая, что она будет привлекать туристов и удерживать местных жителей. Но этого не случилось. Поэтому чиновники призвали консалтинговую фирму, которая посоветовала: «Оставьте все в покое. Подчеркните естественную красоту области. Это - то, ради чего приезжают туристы». Этот совет не приветствовался, поскольку он не учитывал фактора получения правительственных денег на субсидии, таким образом, город призвал другую группу во главе с Алланом Вестом, художником, хорошо осведомленным о нихонге (традиционной японской живописи), как иностранного советника.

В Йокоте была красивая железнодорожная станция 1920-ых годов постройки, расположенная перед прекрасной городской площадью, но в 1970-ых годах отцы города возвели магазины, обращенные «спинами» к станции и площади. Запад предложил возродить городскую площадь и станцию, которая вернула бы некоторую жизнь в центр Йокоты, и граждане поддержали это, говоря, что они устали от необходимости проведения их ежегодного фестиваля на автостоянке ратуши. Но чиновники не услышали об этом предложении, поскольку оно не требовало достаточного количества денег. Они также отклонили предложение закопать телефонные провода, потому что оно шло вразрез с программой Министерства Строительства для сельских районов. Кто-то предложил восстановить древний местный храм, где священник, игроман в маджонг, проиграл все местным гангстерам, раздевшим храм догола, прямо снизу до верху, вплоть до декоративной черепицы на крыше, и оставив лишь гниль на обнаженном здании. Но местные чиновники не проявили интереса к ремонту или восстановлению храма.

Таким образом в первым раундом мати окоси в Йокоте возведенное ненужное шоссе, разработанное вдвое больше необходимой длины и, соответственно, имеющее двойной разрушительный эффект, стерло живописную долину. Во втором раунде остался без внимания совет восстановить городскую площадь и храм, а телефонные линии остались над землей. Третьим раундом было строительство еще одного монумента. Йокота построил большой музей искусства создания мечей, коронованный другим Ороти: спиралью из восьми переплетенных труб из нержавеющей стали, оканчивающихся сверху головами дракона. Но и это действо также было не в состоянии сделать Йокоту привлекательным местом для жизни или посещения туристами, и истребление города продолжается дальше. Скоро настанет время для четвертого раунда, и следующим памятником Ороти станет строительство по еще чьему-либо предложению.

«Собаки трудны; демоны легки». «Собаки» - это простые и незаметные факторы нашей жизни, в которых разобраться крайне трудно; «демоны» - грандиозные поверхностные явления. Любой может нарисовать в воображении демона. «Собаки» – это зонирование, контроль за рекламой, посадка и уход за деревьями, закапывание электрических проводов, защита исторических окрестностей, удобный и привлекательный дизайн жилища, безвредные для окружающей среды курорты. «Демоны» - это мосты Ороти и многоцелевые залы - любой вид памятников, огромных, дорогих и вызывающих: "культурные" залы, сформированные в причудливых или блестящих видах, например как суда или как огонь; музеи с садами камней в огромных трубах, музеи, похожие на галактические космические корабли, музеи без художественных работ вообще. В сельских деревнях есть залы заседаний и спортивные стадионы, достаточные для проведения Олимпийских Игр. Города закапывают свои гавани для футуристических столиц, как будто они ожидая, что их размер удвоится или утроится.

Когда Строительное государство встречает разочарованную гражданскую гордость, результаты таковы, каких мир никогда не видел прежде. Рассмотрим еще раз пример Киото. Когда Железные дороги Японии спонсировали конкурс дизайнеров в начале 1990-ых для Новой Станции Киото (законченный в 1998 году), он привлек внимание всего мира. Была возможность восполнить ущерб, нанесенный Башней Киото в 1965 году и восстановить Киото как культурную столицу Японии. Предложенные проекты разбились на две главных категории: те, кто попытался использовать традиционные формы Киото, например, представляя станцию похожей на крупномасштабный Сандзюсангэн-до или Зал тысячи Будд, одно длинное узкое здание с черепичной крышей. Когда поезда прибывали бы на такую станцию, пассажиры чувствовали бы, что они вступили в прошлое города Киото. Вторая категория продвигала решительный модернизм. Архитектор Андо Тэдэо спроектировал квадратную арку (как арка в Ла Дефане в Париже), используя современные формы, но черпая вдохновение из истории Киото. Когда Железные дороги Японии построили старую станцию, которая пролегает с востока на запад, она сократила Карасума-Роуд, ось между севером и югом Киото, деля надвое город: на северную и южную половины. С предложенной аркой Карасума-Роуд стала бы вновь цельной, снова объединяя расколотый город, и арка была бы напоминанием, что Ворота Расёмон, легендарные южные ворота древней столицы, когда-то стояли на этой территории.

Но железные дороги Японии и городские власти отклонили все эти предложения и выбрали проект, разработанный профессором Харой Хироши из университета Токио. Он делит город как прежде и окончательно стирает всякий намек на историю Киото и его культуру. Новая Станция Киото - унылый серый блок, возвышающийся над зданиями по соседству, настолько массивный, что жители Киото стали называть его «линкор». Гордость станции - высокое лобби при входе, подобное стакану, которое напоминает здание аэропорта.

У профессора Хары репутация эксперта по этнической архитектуре, но ничто здесь не кажется особенно «этническим». Зато есть признаки монументальной архитектуры, специфической для современной Японии, теперь столь же этнической как кимоно. Мы видели все это прежде, в Петле Ороти, агрессивное отвержение и даже нападение на среду, претенциозный стиль, архитектурный эквивалент звука из громкоговорителя, установленного на максимальную громкость. Киото погружается все глубже и глубже в посредственность, а станция пытается произвести впечатление только своим размером. И наконец, дешевое, бессмысленное художественное оформление. Простая серая коробка, возможно, не была бы настолько плоха, но Hara не мог отказать себе добавить аксессуары: миниатюрные арки встроены в стены (очевидно как элемент Андо); задняя часть станции являет миру внешние лестницы желтого цвета, красный трубопровод и ряды подобных иллюминаторам окон, приклеенных на фасад; а в гигантском лобби на входе установлены эскалаторы, ведущие в никуда. Все это - особенности, в которых мы видим влияние манги, японских комиксов. Эффект манги бросается в глаза перед станцией, где первой вещью, которую видит прибывающий пассажир, является Маскот (Талисман) Киото, тотем во главе с персонажами с детскими лицами с большими глазами, сделанными из пластмассы. Это примерно как если бы Вас по прибытию во Флоренцию приветствовал утенок Дональд.

Венчает славу станции своя так называемая «Культурная Зона» с многоцелевым центром развлечений. Поскольку реальная культура исчезает, эти выражения искусственной культуры в форме культурных зон и залов являются основным источником дохода для строительной промышленности и следовательно национального императива. Каждый год миллиарды долларов текут в такие общественные залы; к 1995 году у Японии были 2121 театр и зал (при 848 в 1979 году), и к 1997 году у нее было 3449 музеев, результат порыва, несравнимого с любой другой страной в мире.

Несомненно, иностранные наблюдатели, плохо знакомые с Японией, часто воспринимают серьезно эти залы и музеи. Но большинство из этих учреждений не имеет большего смысла, чем намерение строительной промышленности продолжать строительство за общественный счет. Актер Кабуки Бандо Тамасабуро говорит, «Многоцелевой зал - это зал без целей». В театрах организуются мероприятия, которые запланированы и оплачены правительственными учреждениями, посещаемые главным образом людьми, среди которых они распределяют бесплатные билеты. Музеи - пристанища эха, без посетителей, с несколькими разбитыми горшками, найденными в археологических раскопках, или неясные современные художественные работы, выбранные архитекторами.

Для японских архитекторов культурные залы - основной источник дохода, и проектирование их является полем для фантазии. Здания не должны гармонировать ни со средой, ни с потребностью, они обеспечивают общественные работы, и это развязывает архитекторам руки, выражаясь мягко, а результат - множество зданий, которые причудливы на грани того, чтобы быть аномальными. В Городе Фуджидера, в предместьях Осаки, можно найти офисное здание в форме огромной бетонной лодки. В Тойодама, городе с населением 5 000, дом культуры - феерия за ¥1,8 миллиарда - в форме многоэтажной белой мечети. Пустыня в Лунном Зале (¥400 миллионов), на побережье Миядо, сформирована как аравийский дворец, полный бронзовых статуй наездников на верблюдах в искусственных одеждах.

Можно встретить копии многих архитектурных чудес мира где-нибудь в Японии. В Токио есть французский шато в Саду Ебизу, переход в стиле Гауди с изогнутой вставкой из ломанных плиток в Городе Тама и немецкая деревня в Таканаве, округе Минатоку. «Однако», - как пишет еженедельный журнал Шукэн Шинчо, - «только осмотритесь вокруг себя в море рекламы в кандзи и алфавите каны, и через мгновение Ваше хорошее настроение потерпит крах в реальной Японии. Увы, хоть мы и стремимся ввести иностранную культуру, но в результате это только «иностранный стиль». С другой стороны, неспособность сделать что-либо стоящее вполне можно было бы назвать «японским стилем»».

Жаждите Италии? Вы можете найти венецианский палаццо в Котару или инкрустированный всеми работами Микеланджело обновленный внутренний двор Здания Городского административного центра Цукуба в Ибараки. В Аките Вы можете посетить Музей Снега, который содержит образцы снега в витринах - холодильниках. В Яманаси Фруктовый Музей размещен в сферах из стекла и стали в форме фруктов, которые архитектор представил как «будто они только что приземлились с воздуха и пытались улететь». И в Наруто, Токусиме, в здании художественного музея Отзука тысяча известных работ Западного арт-фай мастера Энди Уорхола - дубликат Сикстинской Капеллы на керамических панелях. В Токио целый легион причудливых памятников. Типичный для жанра Музей Эдо-Токио, кричащее металлическое тело поднято высоко на относящихся к периоду мегалита ногах. Город построил это в честь культуры периода Эдо. Как сказал один комментатор: «Какое отношение этот двойник Звездных войн имеет к прошлому Токио, является тайной. В любой момент Вы ожидаете, что это чудище взорвет изящный национальный стадион сумо по соседству и уменьшит его до размеров галактической пыли».

Памятники появляются в двух основных вариантах: манга и массив. Подход манги символизирован дисфункциональным художественным оформлением – например, трубы из нержавеющей стали, покрытые сверху головами дракона в музее меча в Йокоте; или в Зале Асахи в Токио объект, как говорят, «это может быть описано только как своего рода золотая свекла, вырастающая из черной, подобной обсидиану опоры.... это -Flamme D'Or (Золотое Пламя), изображающее, как нам говорят, «кипящее сердце пива Асахи». Или, возможно, голова на стакане того же самого продукта. Или что-то из «Охотников за привидениями». Пламя является полым изнутри и вообще не служит никакой практической цели. Назовем это архитектурой типа скульптуры». Известный в местном масштабе как «здание экскрементов», Зал Асахи был изначально разработан французским архитектором, по словам историка Токио Эдварда Сеиденстикера, который верит, что это последний оставшийся деревянный пивной зал в городе, датирующийся периодом Тайсё, если не ранним Мэйдзи.

В категорию массивов падают супергорода, запланированное закапывание мусора в гаванях Токио, Осаки и Кобэ, а также такие крепости как Муниципальный Офисный Комплекс Токио в Синджуку. Наиболее щедро финансируемым памятникам, таким как Новая Станция Киото, удается объединить мангу и массив в одной структуре.

Памятники, имеющие обе категории вместе, являются излишеством. Хвастовством. В известном сонете Шелли "Осимандиас" поэт описывает путешественника, сталкивающегося с руинами гигантской статуи в пустыне. На постаменте статуи читает надпись:

«Меня зовут Осимандиас, я царь царей: Смотрите на мои деяния. Внимайте!» Ничего больше не остается. Вокруг этого колоссального разрушения далеко простираются безграничные и голые одинокие пески.

У Японии тяжелый случай синдрома Осимандиаса. «Безграничные и голые одинокие пески» несчастных зданий, уродливых квартир, открытых улиц, холодных офисных зданий и сумбур табличек и электрических проводов простираются далеко. Но планировщики Японии, кажется, полагают, что мир будет стоять в изумлении перед этими памятниками, большими и резкими.

Следовательно, город Йокота черпает гордость в факте, что Петля Ороти - самое длинное многоуровневое шоссе - трилистник. В других городах построены самая длинная каменная лестница (в 3333 ступени), самое большое водяное колесо, самое большое колесо обозрения в мире (на береговой линии Йокогамы), самый большой сотейник (шесть метров шириной, способный накормить 30 000 человек), самый большой барабан, самые большие песочные часы и самая длинная пляжная скамья в мире. В Токио на чертежных досках существует проект 4000-метровой постройки TaiseiCorporation в форме конуса, известной как X-SEED4000. Ее основание шесть километров шириной, оно будет воздвигнуто над океаном, как жилье для 500 000 человек. Название X-SEED обусловлено тем, что, хотя форма здания напоминает гору Фудзияма, высота памятника будет превышать высоту горы Фудзияма на несколько сотен метров, таким образом, жители смогут смотреть сверху на любимую гору.

Корпорация Шимитцу предлагает более скромный 800-метровый небоскреб (почти вдвое выше Сирс-Тауэра в Чикаго), установленный на сваях. Корпорация Каджима продвигает составную конструкцию, так называемое Динамическое Интеллектуальное Здание, которое состоит из нескольких пятидесятиэтажных структур, сложенных друг над другом. Корпорация Обайаши, со своей стороны, объявила о планах относительно 2 100-метрового «Аэрополис-2001», тень которого достанет до окрестностей Токио.

В то время как эти компании приостановили свои планы из-за разрыва «Пузыря», их концепции дороги для сердца Министерства Строительства, и как мы видели в случае Дамбы Нагара, «однажды запланированное запланировано навсегда». Аоки Хитоси, старший специалист Консультативной Части Министерства Строительства, говорит: «Строительные компании провели большую работу для развития строительства, и позорно не использовать ее. Кроме вооруженных сил, развитие таких зданий – идеальное поле для расширения научных исследований. Мы надеемся, что в будущем это будет развито до уровня национального проекта». Как эти конструкции будут продвигаться при действующем Законе о Солнечном свете - это тайна, но в случае монументов, министерства часто отказываются от ограничений. Независимо от того, сколько это стоит, что-то подобное, конечно, будет построено.

Высокие мили зданий - это только начало. Грандиозное видение строителей Японии и архитекторов идет дальше – нужно изменить землю непосредственно. Новый Всесторонний Национальный План развития, или Зенсо, рассматривает сеть скоростных автомагистралей по всей стране, равно как и гигантские туннели и мосты, связывающие все острова Японии, несмотря на то, что дороги, рельсы и пневматические системы уже связывают их. «Драгоценным камнем» в короне должна будет быть построена совершенно новая столица, основанная на земле далеко от Токио; это обеспечит возможности для памятников в невероятных масштабах. По оценкам правительства стоимость проекта в ¥14 триллионов, предоставит жилище для 600 000 человек на 9 000-гектарной площади, окружающей парламент Японии; сложно назвать проект недорогим городом. Строительные работы по существу вовлекут все префектуры – и восемь префектур передали резолюции, убеждающие что эта новая столица должна быть построена именно на их территории.

Архитектор Курокава Кисё предложил расширить Токио, создав 30 000-гектарный остров в заливе, переплетенный каналами и автострадами. Этот остров станет родиной 5 миллионов человек и еще миллион разместится в другом новом городе, построенном в конце залива Чиба, эти города свяжет мост. Стоимость этого проекта приблизительно в ¥300 триллионов (в двадцать раз превышает программу Аполлона), потребует, чтобы машины выровняли весь горный массив, что приведет к 8.4 миллиардам кубических метров обломков, которыми заполнят залив (в 125 раз превышает объем, затраченный строителями, чтобы сократить Суэцкий канал), более 900 миллионов кубических метров уже «сбрито» с гор Префектуры Чиба, чтобы построить трансмост через залив Токио-Чиба.

Мир знает Японию как землю миниатюры, сдержанности, тихого хорошего вкуса, преданности скромной, но говорящей детали. Накано Кийотсугу написал бестселлер, изданный в 1993 году, в котором он утверждал, что основным идеалом традиционной японской культуры была Seihin no Shiso, «философия чистой бедности». Под чистой бедностью Накано имел в виду простоту жизни буддистского монаха восемнадцатого столетия Риокэна, известного счастливым проживанием в соломенной хижине. Главное удовольствие Риокэна в жизни - игра с местными детьми. «Чистая бедность» вдохновила многие из самых главных произведений литературы Японии, такие как записи Камо но Чомеи «Десятифутовая хижина», написанные в начале тринадцатого столетия, которые описывают жизнь в скромном естественном месте и которые устанавливают пример, по которому философ Есида Кенко и поэты Сэйгио и Басё следовали в более поздние годы; она достигла своей вершины в чайной церемонии. Владельцы чайных проектировали кафе маленькими, незаметными зданиями, сделанными из скромных пород и бамбука.

Философия чистой бедности проникает в каждый аспект традиционной Японии. Посетители Храма Рёан-дзи в Киото, обители известного сада камней, увидят каменный бассейн в саду позади храма, который известен школьникам всего мира: на нем вырезаны четыре надписи, окружая квадратное отверстие в центре камня, который является визуальной «игрой слов». Фраза на камне - сущность Дзэн, можно было даже сказать сущность Буддизма – «Тада Таги Сиру», что означает «Я знаю только то, что нужно». В другом переводе: «Я знаю пределы, и этого достаточно».

Если «чистая бедность» и «знание меры» были высшими пунктами японской культуры, откуда тогда появился современный гигантизм Японии, настойчивость на самом большом и самом длинном, склонность к претенциозности? Помимо традиционной культуры непосредственно, сосуществуя с чистой бедностью, была и другая тенденция - конкуренция. Когда императорский двор построил города, как Киото и Нара, это стало взглядом через плечо Китаю и Корее. В Наре самой первой порцией бизнеса стало устремление направить все энергии государства на строительство Зала Великого Будды, предназначенного для того, чтобы конкурировать с самыми большими храмами Династии Танг в столице Сиань. Сегодня Тодай-дзи, хоть и реконструирован, является все еще самой большой деревянной постройкой в мире.

Более поздние правители ознаменовывали свое господство большими строительствами, такими как Великий Будда в Камакуре, Замок ХимэдзиХидеиоши и Дворец Сёгуна в Эдо, которые являются одними из самых больших строений современного мира. Короче говоря, у Японии есть устоявшаяся традиция прославления ее правителей через внушительные памятники. То, что продолжается сегодня, может быть подобным подтверждением богатства и власти.

Торо писал: «Многие стремятся знать, кто построил памятники Запада и Востока. С моей стороны я хотел бы знать, кто в те дни не строил их – кто был выше этих пустяков». Ответ, конечно, никто. Каждое государство, как только приобретает богатство, проходит фазу, в которой надо строить больше и выше. Версаль, палата общин и палата лордов, Эмпайр Стейт Билдинг, Сирс-Тауэр – все это Западные памятники. Новые промышленно развивающиеся азиатские страны идут одна за другой в том же самом направлении, с мегапроектами, намеченными Китаем, Малайзией и Сингапуром. От Пирамид Египта к новому «Линейному Городу» Малайзии (двенадцатикилометровая галерея и офисное здание будут установлены через реку Кланга в Куала-Лумпуре), строительство монументов, как может показаться, является универсальной потребностью, возможно даже главным человеческим желанием.

Есть, однако, одно критическое различие между древним обществом и обществом сегодня, в том, что возведение огромных памятников в доиндустриальные времена был тяжелым процессом, вовлекающим массовую мобилизацию людей и ресурсов. Возведение Нотр-Дама, Запретного Города, Дворца Потала, Ангкор-Ват, Ватикана заняло столетия. Напротив же, гигантские офисные башни и причудливые музеи сегодня являются проектами, которые легко могут сделать даже маленькие и плохо развитые страны. На рассвете двадцать первого столетия строительство огромных памятников уже не является доказательством продвинутой цивилизации. В других прогрессивных промышленных странах появление нового небоскреба в эти дни редко вызывает эмоции, большие, чем зевок - если не прямой протест. Но Япония кажется застрявшей в доиндустриальном способе, в котором монументы все еще неизменно изумляют и поражают. Это - старая конкуренция Японии в действии, но не обновленная до новой модели развития. Поэтому Япония должна продолжать строить больше, выше и монументальнее, чтобы произвести на своих граждан впечатление, как сказал Накаёки Йутака, губернатор Префектуры Тояма, «так, чтобы люди могли чувствовать, что они стали богатыми». Монументы доказывают людям, что они живут в успешном современном государстве. Но конечно реальный показатель успешного современного государства - степень, до которой оно развивается выше элементарного уровня.

Почему же строительство монументов одержало победу, а устоявшиеся традиции «чистой бедности» Японии  были отметены как солома в бурю? Это - случай крушения и неустойчивости - и эта неспособность сохранить равновесие лежит в основе современной культурной травмы Японии.

Ключ к разгадке проблемы может быть найден, в том, что я называю «теорией Противоположных Достоинств». Страны, как люди в этом отношении, могут безумно гордиться теми качествами, которых как раз у них и не хватает. Так «честная игра» - достоинство Великобритании, страны, которая напала и поработила половину земного шара. «Равенство» было баннером советской России, где комиссарам принадлежали роскошные дачи на Черном море, а пролетариат жил не лучше рабов. Соединенные Штаты гордятся своим высоким «моральным стандартом», увековечивая расовые и моральные двойные стандарты. Есть «l'amour» во Франции, стране хладнокровных рационалистов. Или канадцы, непосредственно гордящиеся тем, что является отчетливо «канадским».

В Японии мы должны учитывать освященный веками идеал Ва, «мира». Ва подразумевает безопасность, стабильность, порядок вещей, «знание пределов». И все же постоянная ирония японской истории с 1868 года в том, что при акценте на мир и гармонию, Япония не стремится учесть эти достоинства. В конце девятнадцатого века, вместо того, чтобы вернуться назад, чтобы вновь процветать, Япония предприняла кампанию, чтобы завоевать и колонизировать соседей. К 1930-ым она уже приобрела огромную империю в Восточной Азии; неспособность остановиться привела к убийственному для Японии нападению на американскую базу в Перл-Харбор, в результате чего она потеряла все. Что-то подобное происходит снова сейчас. Возможно, Япония оценивает Ва так чрезвычайно по причине, что у него есть сильная тенденция к неустойчивости и крайностям, не поддающимся контролю.

Довоенная история и существующая тенденция Японии к экологическому и финансовому бедствию указывают на фатальный недостаток в социальной структуре Японии. Акцент на общую ответственность и повиновение приводит к ситуации, в которой никто не является главным, а в итоге, как только установится определенный курс, Япония не делает остановок. Нет никаких штурманов, никого, кто мог бы остановить двигатели, как только корабль государства набрал полный ход; и таким образом, судно перемещается быстрее и быстрее пока не терпит крушение на скалах.

Ритм предсказуем. В изучении традиционных искусств в Японии каждый сталкивается с классическими образцами Дзю, Ха, Киу, Зансин, которые прослеживаются всюду -  от обтирания ложки в чайной церемонии до драматического финала танца Кабуки. Под «Дзю» понимается «введение», начало движения. «Ха» означает «разрыв» – когда движение набирает среднюю скорость. «Киу» значит «порыв», спринт в конце. Все они приводят к точке, известной как Зансин, «остановка сердца», после чего начинается другой цикл. Простой английский перевод этой последовательности был бы: «медленно, быстрее, очень быстро, остановка». В контексте истории двадцатого века можно было бы перевести это так: «медленно, быстрее, очень быстро, катастрофа». Япония никогда не покоится в Ха, а всегда стремится к Киу, и ничто не может остановить этого пока не случится катастрофа. Зансин.

После восстановления от поражения во Второй мировой войне Япония намеревалась покорить мир большой индустриальной властью. Чистая бедность не вписывалась в этот сценарий; гигантское строительство - вполне. С промышленностью и строительством как единственными национальными целями, Япония поработила собственную землю, нападая на горы и долины бульдозерами, сметая старые города, закапывая гавани, превращая страну в один большой индустриальный линкор. Никто не может замедлить его, поскольку он набрал максимальную скорость перед колоссальным кораблекрушением.

Другим фактором, который препятствовал тому, чтобы Япония пришла в себя, являлся эффект уже нанесенного ущерба. Гэвен Маккормакк написал: «Реальная и возрастающая потребность - возместить некоторые из убытков, нанесенных окружающей среде: начните де-бетонировать реки и побережья, уничтожьте некоторые дамбы, возвращая некоторые реки к их естественному руслу». Такой процесс фактически идет в Соединенных Штатах, но в Японии это почти невообразимо. Сознание проблем охраны окружающей среды имеет столь низкое и беспечное развитие, а вред уже настолько нанесен городским и сельским пейзажам Японии, что средства, необходимые для их восстановления, превосходят воображение. Этот цикл самовыполнился: структура городской жизни и окружающей среды ухудшается, все меньше и меньше мест, в которых люди могут наслаждаться тихим, задумчивым образом жизни «чистой бедности» и все меньше и меньше количество людей, которые могут оценить то, что это когда-либо означало.

Ребенок в Японии сегодня может поехать в Префектуру Сикоку Токусима, но когда он приедет, чтобы насладиться родной культурой, самое лучшее, что он увидит, как танцуют роботы в Зале Ю-инг в Токусиме. Когда он поедет на семейную или школьную экскурсии, автобусные туры приведут его не к известным водопадам или прекрасным пляжам, а к цементной Дамбе Атсуи. Япония цементирует свои реки и береговую линию и покрывает каждую поверхность полированным камнем и сталью, это превращает страну в одну огромную искусственную окружающую среду – космический корабль, далеко не дружелюбный. «Звезда смерти». На борту «Звезды смерти» есть место для фантазии каждого человека, страдающего манией величия с научно-фантастическим уклоном.

На самом нижнем уровне мы оказываемся лицом к лицу с тем, что Маккормакк называет «Прометеевой энергией» японцев. С тысячей лет военной культуры позади могущественная энергия продвигает японцев вперед – чтобы идти дальше, выиграть сражение, взять все препятствия. Это - превознесенный бусидо Японии, кодекс воина. В течение столетий уединения прежде, чем Япония открылась в 1868 году для мира, эта энергия лежала внутри, подобно сильной весне. После того, как открылась, Япония прыгнула в мир с жадностью голодающего, чтобы завоевывать и подчинять – как Корея, Китай и Юго-Восточная Азия. И, несмотря на поражение во Второй мировой войне, Япония все еще не достигла соглашения со своим демоном.

Экономические аналитики видят менталитет бусидо в увеличенных сроках, так работники помимо длинных рабочих часов тратят еще и сверхурочное время в офисах, берут минимальные отпуска и посвящают свои жизни компаниям, в которых работают. Но неограниченная энергия Японии идти дальше и завоевывать похожа на гигантскую паяльную лампу, нужно быть крайне осторожным и следить за направлением пламени. В прошлую половину столетия Япония повернула силу этого пламени на собственные горы, долины, и города. Маккормак пишет:

Один из послевоенных корпоративных лидеров Японии, философски настроенный Матсусита Коносуке из Нэйшнл/Панасоник, однажды защищал 200-летний национальный проект строительства нового острова, который подразумевал выравнивание 20-ти процентов (или 75 000 квадратных километров) гор Японии и сброс их обломков в море для создания пятого острова размером с Сикоку. Он утверждал, что только сдерживание и сосредоточение энергии Японии в некотором подобном гигантском проекте может создать видимость национального единства и целеустремлённости, которая прежде исходила из войны.

Вот почему Йокота должен был построить Петлю Ороти, Киото должен был построить Новую Станцию, а Токио и Осака должны закопать свои заливы. В 1868 году демон сбежал из бутылки, но все же он должен быть приручен.

10. Манга и Массив

Бизнес монументов

Общество подобно сексу, в котором партнеры не подозревают, кто на какие извращения способен, и только эстетические соображения позволяют продиктовать их выбор.

–         Марсель Пруст

Строительство монументов сегодня столь важно для Японии, что имеет право быть изучено как независимый сектор экономики. Из этого следует, я думаю, первая постепенная схема бизнеса и планирование памятников на японском и английском языках.

Все это подкрепляется правительственными субсидиями. Строительство столь прибыльно для бюрократов и ответственных политических деятелей, что стройки наводнили каждую часть Японии. Львиная доля идет в сельскую местность, так как Либерально-демократическая партия, в большой степени зависящая от голосования сельских жителей, управляет Японией (с небольшими перерывами) в течение половины столетия, и это обуславливает политику специальных сельских субсидий, большинство которых предназначено для строительства. Именно поэтому, чем более отдалена сельская местность, тем больше она подвержена переделкам. Более 90 процентов дохода крошечной горной деревни, такой как Долина Ийя в Сикоку, зависит от строительства; правительственные рекламные проспекты о строительстве дамб, дорог и залов являются его жизненной основой.

В случае залов и памятников, Министерство Внутренних дел выделяет большую часть субсидий местным юридическим лицам для Полного Обслуживания Региональных Проектов (chisosai связи). Используя chisosai связи, города могут заимствовать у правительства до 75 процентов стоимости памятников, которые берут себе 30 - 50 процентов интереса. Субсидии также покрывают 15 процентов «подготовки земли», включая закапывание мусора и фундаментальные работы, которые часто являются самой дорогой частью строительства.

Кроме того, в Японии есть Закон о Памятниках. В 1980-ых годах Премьер-министр Такесита Нобору начал с одноразового гранта в ¥100 миллионов для каждого из сельских районов, чтобы те использовали средства по своему усмотрению, как пожелают. Если бы деньги пошли на «собак» – на высаживание деревьев, украшение берегов рек – то, возможно, это привело бы к реальной выгоде, но они были предназначены для «демонов» – на шокирующие памятники и привлекающие внимание мероприятия, которые намного дороже. Поэтому ¥100 миллионов для малых городов не были достаточной суммой для чего-то особенного. (Возможно, самая большая история успеха у города Тсуна в Префектуре Хего, который использовал деньги, чтобы купить шестидесятитрехкилограммовый золотой самородок, и привлек тем самым больше миллиона туристов). Такесита добивался вполне оперившегося закона, который обеспечивал бы субсидии специальным целевым проектам для того, чтобы воссоздать «Родину души (фурусато зукури)», отказывающиеся от процента по ссудам для «земельной подготовки» и облегчающий выпуск облигаций chisosai. Даже с субсидиями, деревни, такие как Тойодама, едва могут покрыть расходы своих мечетей и музеев, но со столь легким механизмом получения денег в долг и со связями, поддержанными правительственными грантами, провинциальные города не сопротивлялись закону; в течение 1990-ых малые города заимствовали приблизительно триллион иен на свои памятники.

Таким образом, деньги есть (хоть и предоставлены взаймы). Следующим шагом должно быть запланировано, какой зал должен быть в Вашем городе, и это планирование не такое уж простое дело. Архитектор Ямэзэкиясутэка, эксперт в строительстве гражданских залов, говорил: «Они строят эти залы не для того, чтобы оживить культуру. Цель - посредством строительства залов оживить экономику. Чтобы укрепить ее, под прикрытием этих залов местные органы власти просто строят то, что они хотят построить».

Журналист Наказаки Такаси проиллюстрировал, как происходит планирование зала. Когда деревня Наги в Окаяме решила, что ей нужен памятник, первой идеей был музей чистописания, но местные органы власти сказали, что памятник – это не памятник, если его не проектирует известный архитектор. Таким образом, Наги обратилась к Исодзаки Арата, и Исодзаки сказал деревенским чиновникам, что, если они позволят ему свободно творить в проектировании музея, следуя собственным идеалам, он согласится сделать это. Польщенная вниманием известного архитектора и, не зная способов построить памятник иначе, деревня Наги согласилась на условия Исодзаки. То, что получила деревня, было современным музейным зданием со всего тремя художественными работами (две из которых – работы близких друзей Исодзаки и одна - его жены), с небольшой символической галереей чистописания, прикрепленной позади здания. Эти три художественных работы (оцененные в ¥300 миллионов) были включены как часть строительного бюджета, но Исодзаки никогда не озвучивал деревне деталей о том, что получили художники на самом деле; общая сумма составила около ¥1,6 миллиардов - это приблизительно три ежегодных дохода деревни от налогов. Такатори Сатоси, директор музея, сказал: «В деревне не было никого, кто мог бы возразить. Могло быть так, что даже те, у кого были некоторые подозрения о том, что происходило, боялись и не смели раскрыть рот».

Город Сюто в Префектуре Ямагути (населением 15000) намеревался построить конференцзал для собраний сообщества. Городские отцы проконсультировались с главой конструкторского бюро в офисе префектуры, и по сценарию, напоминающему Наги, начальник отдела привлёк своего приятеля по колледжу, архитектора Тэкеяму Сея, который предложил построить концертный зал. Хоть это предложение было и далеко от оригинальной цели - места для собраний, и у сельских жителей Сюто не было потребности в концертном зале, но как можно было аргументировать отказ? Культурный Зал Сюто (Зал Pastora) был открыт в 1994 году, огромный бетонный блок посреди рисового поля, с внутренним пространством, достаточно большим, чтобы усадить 1 500 человек.

Следующий шаг после "планирования" - "дизайн". Коммерческая архитектура составляет подавляющее большинство новых зданий в Японии, что, конечно, справедливо для всего мира, и в Японии они разработаны в значительной степени внутренними проектировщиками, работающими на гигантские строительные фирмы и архитектурные агентства. Эти здания поддерживают общую серость, однородность и дешевый меркантилизм. Что касается независимых архитекторов, их работы вообще попадают в два знакомых нам стиля: манга (фантазийные комиксы) или массив (давящие бизнес-центры).

Лидер лагеря массива – Кензо Танге, чьи сплошные, одиночные строения стремятся производить впечатление своим весом и величественностью. Этот стиль доминировал в 1960-ых, когда он проектировал Олимпийский Стадион в Токио, и изначально этот стиль демонстрировал традиционные японские формы, запечатленные в бетоне, такие как столбы или выступающие балки крыш. Поворотный момент наступил в 1970-ых, когда Исодзаки Арата заявил, что не имеет значения, как выглядит здание – по-японски или по-западному. У японской культуры, как он аргументировал свое заявление, нет никакого ядра, поэтому, архитектор свободен следовать любой традиции. Это было началом стиля манга с его акцентом на любопытные формы и фантастическое художественное оформление. Архитектура стала позиционироваться как «современное искусство», как разновидность скульптуры.

Архитекторы Ито Тойо, Шинохара Кэзуо, и другие сделали следующий шаг, изобретя термин fuyu-sei ("плавание"), чтобы описать тип строительства из помятого металла, крашеной пластмассы и стекла, временного и непостоянного по качеству. Этот осознанно дрянной, дешевый, сияющий стиль завоевал популярность со скоростью пожара, и теперь он доминирует в основной архитектуре Японии, побуждая даже такого "массивного" строителя как Нара добавить элементы плавания к его Новой Станции в Киото.

В течение десятилетий высокого роста 1960-ых и 1970-ых годов, два достижения влияли на архитекторов Японии. Кэтрин Финдлей, британский архитектор, работающий в Токио, указал этот путь; «С 1970-ых годов, многие японские архитекторы чувствовали, что необходимо отделить архитектуру от общества, экономических систем и городского планирования и стать самостоятельным искусством». Так впервые японские архитекторы решили, что они не должны быть ограничены средой зданий. Они не чувствовали потребности в согласованности их зданий с городами, никаких запретов, чтобы помещать их vis-à-vis рек или холмов и никакой надобности обратить взгляд на историю. В некотором смысле Исодзаки был, возможно, прав, когда заявил, что у японской культуры нет никакого ядра.

Конечно, когда архитекторы садятся перед своими столами и начинают рисовать, кто знает, какие экстраординарные видения могут вытекать из-под их пера? Выдумывание воздушных замков является частью того, что они, как предполагается, делают. Но в большинстве современных контекстов местная история и окружающая среда умерили их мечты. В 1930-ых Ле Корбюзье лелеял план относительно Парижа, который уничтожал старый городской центр и заменял его широкими авеню, на которые выходят ряды высоких прямоугольных бизнес-центров. Он назвал этот план Ville Radieuse, "Сияющий Город". Но Парижане с ужасом отклонили план Сияющего Города, и сегодня это стало аллегорией для мистических планов эгоцентричных архитекторов. История современной архитектуры в Америке переполнена трупами подобных причудливых идей.

Жестокая борьба бушует между теми архитекторами, здания которых предполагаются как чисто художественные одиночные объекты, и теми, здания которых объединяются в свою среду "контекстуально". Главным образом градостроители пытаются установить баланс между этими двумя точками зрения.

В Японии, однако, нет никакого "контекста", а только "объекты". Хасегава Ицуко, высшая жрица fuyu-движения, написала: «На открытии [выставки] нам показали видео современной Японии. Сцены, переполненные людьми, автомобилями и товарами народного потребления, сценами хаотичных городов и архитектуры, беспорядочной информации в СМИ, сосуществования традиционных церемоний и многогранной жизни современных людей – увидев все это, даже я, живущая среди этого, почувствовала себя полностью опустошенной». Логичный вывод из этого хаоса - бежать из тоскливого и прозаичного японского городского пейзажа. Любое прикосновение разнообразия, даже чего-то отвратительного, это выход. Увидев автошколу Хиномару, черное здание с появляющимся из него огромным красным земным шаром, Сюва Тей, президент Токийской архитектурной фирмы сказал: «Это настолько уродливо и неожиданно, что покоряет!» Хасегава подводит итоги: «Архитектура, которая согласуется с городом и принуждает людей к различным действиям - через нее одну мы не увидим освобожденное пространство... Мы должны стремиться развивать освобожденную архитектуру во всем мире, отождествляя архитектуру с временем и пространством».

Эта тирада означает следующее - старомодно проектировать здания, которые выполняют функционально полезные цели или улучшают жизнь людей, а более важно иметь здания, которые "свободны" от «времени и пространства». Примером такого здания может быть «Saishunkan Seiyaku» Женское общежитие в Кумамото, разработанное Сэдзимой Кадзуё и утвержденным Исодзаки Аратой для проекта, известного как «Артполис». Это здание начала 1990-ых годов, предназначенное для молодых служащих женщин фармацевтической компании, выиграло приз Института Архитектуры Японии. Судьи похвалили его за его изящный модернизм, который Сэдзима достигла путем уплотненного поселения по четыре женщины в каждую жилую комнату, тем самым освобождая большое общее пространство; она базировала свою концепцию на российском представлении о превосходном жилье. Спроектируйте неудобный, даже жалкий, многоквартирный дом типа того, который Вы могли бы увидеть в Восточной Европе в 1950-ых годах, и Институт Архитектуры Японии присудит Вам приз за изящный модернизм.

Fuyu, "плавание", лучшее изображение беспочвенного чувства современной японской архитектуры. И существует большое количество проектов воображаемых городов, совершенно не имеющих ничего общего с реальными местами, где живут архитекторы. Недавно курируемая Исодзаки выставка, названная «Город Мираж - Другая Утопия», показала фантастические здания, которые будут расположены на необитаемом острове Хаяси. Как сказала Кэтрин Финдлей: «Город Мираж подводит итоги отношения архитекторов: отделение себя и дистанция от мест, где они строят».

Вторым важным воздействием на развитие архитектуры в Японии было увеличение денег, текущих в строительство. На гребне монументалистской волны у японских архитекторов были возможности проектировать намного более причудливые конструкции – и более многочисленные, чем они предполагали несколькими десятилетиями ранее. Из глянцевых журналов фондов и брошюр щедрая строительная промышленность рекламировала работу японских архитекторов по всему миру.

Иностранные проектировщики считают дикие и дурацкие фантазии японских архитекторов забавными, даже завидными. Как забавно, должно быть, отбросить путы и проектировать как для научно-фантастической декорации или комикса! В международное сообщество дизайнеров входят такие архитекторы как Курокава и Исодзеки. Они имеют право проектировать всюду по желанию, но почти никогда не получают ни достаточного количества денег ни полной свободы.

Здания, украшенные листами или куполами из перфорированного алюминия, разработанного Хасегавой Ицуко, Королевой Памятников, усеивают пейзаж с далекого севера на отдаленный юг. Ее работа, воплощающая школу манги, также обеспечивает ей возможность развернуться, академическая демагогия имеет обыкновение прославлять ее эстетику. Архитектор описал ее Павильон Экспо следующим образом:

«Перспектива этого здания подражает туманному пейзажу со слоями перфорированных металлических панелей и прозрачных экранов, отражая атмосферные цвета облаков и морей. Сад напоминает остроконечные скалы в Гуйлине, Китае или группу покрытых чадрой мусульманских женщин. Это, вообще-то, область отдыха с дизайнерскими стульями, сделанными из перфорированной фанеры и молочно-белой ткани. Воображаемые деревья с широкими металлическими листами из ВУП (Волокнистой укрепленной пластмассы) постоянно изменяют свой вид, отражая солнечный свет. Деформированный геодезический купол «высокая гора» также одет в ВУП и перфорированные металлические листы и передает великий смысл природы».

Давайте подумаем об этом. Хасегавин «Великий смысл природы» включает в себя «туманный пейзаж», сделанный из перфорированного металлического защитного листа, "сад" из ярко разрисованной фанеры и "деревья" алюминиевых и пластмассовых очертаний, опирающиеся на стальные стволы. Слова не могут описать то, на что действительно похожа эта структура: беспорядок в нефункциональном, псевдотехническом художественном оформлении, со стволами, из которых растут листы металла и нарезанная на квадратные и овальные куски пластмасса. Это - природа на «Звезде смерти», а не на земле. Это чистая манга.

А почему бы и нет? Разве хуже Павильон Экспо другого здания без функциональной цели? Беспорядочное бесплодное художественное оформление - столь же хороший дизайн как любой другой, хотя какое отношение он имеет к природе, является тайной. Шедевром Хасегавы, как принято считать, является культурный центр Сёнандай, построенный для города Фудзисавы. Он состоит из мешанины огромных сфер, замусоренных остатками стекла и алюминия с ее традиционными металлическими и пластмассовыми деревьями.

Она называет это «архитектура как вторая натура». И продолжает: «Мы думали, что, если мы архитектурно обновили основной холм (который существовал на территории до переделки) и выявили остатки природы, спрятавшейся в урбанизме, тогда мы могли, возможно, найти новую разновидность природы в союзе с искусственной окружающей средой». Она верила, что это поможет нам двинуться «от истории 20-ого столетия эксплуатации к симбиотическому единству с более размытой границей между природой и архитектурой».

Давайте вернемся к нашему исследованию, как построить памятник. Достигнув «симбиотического единства с размытой границей» в дизайне, следующим шагом нужно построить, поскольку строительство - целый пункт. Бюджеты иногда делают его комично ясным: например в случае города Оно в Кюсю, который должен был заполнить свой музей точными копиями шедевров, потому что не было отложено денег, чтобы купить настоящее искусство. Подрядчики, обычно выбираемые закрыто, возвращают процент прибыли назад местным политическим деятелям. Бюрократы, архитекторы и чернорабочие в рабочей бригаде - все получают прибыль.

Проблема наступает позже, когда приходят подлежащие выплате счета. Памятники - альбатросы для городов, вводящих их в эксплуатацию. Осака потеряла так много денег на своих проектах береговой линии, что префектура обанкротилась и выживает финансово только заимствуя финансы у центрального правительства. Оптимистичный прогноз для новых проектов Токийского залива - расходы станут безубыточными только в 2034 году! Субсидии могут покрыть строительство, но они не покрывают обслуживание монументов, как узнали к своему ужасу малые города.

Головной болью является факт, что большинство памятников не удовлетворяют реальной потребности. В случае концертного зала Сюто эксплуатационные расходы во вводном году составляли ¥30 миллионов. Этот зал был одним из суперхитов Такеямы, комбинируя архитектурный интерес с акустикой на основе высоких технологий, но поскольку деревня не нуждается в концертном зале, он стоит в тишине большую часть года. Город Чюзю (население 12 000) в префектуре Сига обременен объединенным культурным залом и центром здоровья (Зал Сазанами) выдуманный архитектором Курокавой Кисё, строительство которых стоило ¥2,2 миллиарда и требует обслуживания ¥44 миллиона в год. Чтобы поддерживать Зал Сазанами, город должен был сократить свои общие расходы от ¥20 миллионов до ¥13 миллионов, и это только чтобы оплатить обслуживание, до того, как здание начнет возмещать затраты строительного бюджета (¥1,6 миллиарда).

Токио добавил самого большого бегемота к своему обширному стойлу белых слонов. Международный Токийский Форум, излюбленный мировыми архитектурными критиками за его изгибающиеся вдоль железнодорожных путей стеклянные стены около Станции Токио и за его высокий атриум стоимостью ¥165 миллиардов, был достроен в январе 1997 года. Он открылся с большим уровнем заполняемости, сдав в аренду свои конференц-залы муниципальным агентствам, празднующим его завершение. Но за несколько месяцев уровень заполненности снизился менее чем до 30 процентов, без видимой надежды на возрождение. Хоть атриум и прекрасен, в нем не было никакой потребности, это во-первых. Несмотря на то, что здание позиционировано как «международное», ни одна его часть не является международной, хоть его ремонт качества мирового класса: этот слон пожирает корма на ¥4,6 миллиардов в год. У нового Стадиона Йокогамы, построенного за ¥60 миллиардов, есть только одна цель - устроить несколько матчей во время чемпионата мира по футболу, запланированного на 2002 год. В планах на будущее нет долгосрочного использования стадиона, а Йокогама требует взносов на обслуживание в сотни миллионов иен каждый год.

Положение усугубляется тем, что все эти залы и стадионы состоят в жестокой конкуренцией друг с другом. Город Сакае (населением 25 000 человек), на расстоянии в час езды от Токио, открыл многоцелевой городской административный центр в июле 1995 с залом, который вмещает 1 500 человек, названный «Фуреэя Плаза Сакае». К сожалению для Сакае соседние, еще меньшие города Инзай и Сирой открыли подобные залы в то же самое время. В то время как города Мацудо, Сакура и Нарита уже имели собственные большие залы. Сакае не в состоянии с ними конкурировать.

Малые города обременены тяжелой операцией возврата к «груди матери», Министерству Строительства, из которого они могут «кормить» больше субсидий в случае, если они соглашаются строить новые монументы. Город Игата попал в такой цикл зависимости. Игата согласилась построить три сооружения для производства ядерной энергии в своих окрестностях в обмен на огромные гранты (¥6,2 миллиардов для одного только третьего завода). Но город израсходовал все деньги на многоцелевые ратуши и другие сооружения, таким образом, город одобрил расширение третьего завода в обмен на большее количество субсидий. Их было недостаточно, чтобы вернуть финансовое здоровье, а стоимость поддержания пустых памятников была настолько высока, что Игата исчерпал фонды к 1995 году. У Игата теперь нет никаких вариантов, кроме как одобрить строительство еще одной электростанции.

Управление памятниками независимо от возможностей бюрократов, которые отвечают за них. В некоторых случаях нет другого выбора, кроме как отказаться от оригинальной цели зала и переработать его. Город Наканита в Префектуре Мияги на острове Хонсю, следовал впереди в 1980-е годы со своим «Холостяцким концертным залом», тогда концертный зал был оснащен самой высокотехнологичной техникой в Японии, сегодня его используют для конкурсов караоке и уроков игры на фортепиано.

Живописец Аллан Вест, который живет в Незу, район Бункё в Токио, описал свои впечатления о новом центре, который открылся по соседству. Организаторы намеревались сделать «интернациональную комнату» для ремесленного использования местными жителями. Он зашел, чтобы спросить, каковы их планы относительно этой комнаты. Они не имели понятия. Тогда он предложил, чтобы они дали объявление для публичного использования, и дал им каталог прессы. Им было это неинтересно.

Но все же они позаботились о составлении инструкции для международной комнаты:

1. Комната может использоваться только группами по крайней мере из десяти - одиннадцати человек.

2. Как минимум семь из этих людей должны жить в пределах шести кварталов от Незу.

3. Они должны оплатить 3 000¥ за человека в день.

4. Им не разрешено оставлять материалы в зале.

5. Должно обязательно присутствовать большинство участников группы, чтобы использовать комнату.

Аллан тогда предложил купить и подарить оборудование для комнаты, но они завернули его. «Кажется, что строительное правительство хочет сделать жизни людей легче, делая услуги невозможными для использования»,- говорит Аллан.

Коснувшись низкого уровня управленческого ноу-хау, Национальное Агентство недвижимости открыло курс исследований в феврале 1995 года для людей, отвечающих за культурные залы. Согласно Когуре Нобуо, директору по культурным делам Местного Автономного Объединенного Центра, участники приезжали только по одной причине: «Их отчаянная проблема состояла в том, что они не могут сводить концы с концами».

Одна вещь ясна: в процессе создания полностью новая сфера услуг. Каждый год миллиарды долларов будут течь в национальном масштабе, чтобы поддержать десятки тысяч директоров, хранителей, планировщиков, конторских служащих и продающих и надзирающих сотрудников. То, что поразительно в этой ситуации, - то, что она противоречит официальному японскому представлению, что сервисная экономика не является столь же жизнеспособной, производительной или выгодной как экономика производства и строительства. Что тогда делать с бизнесом по обслуживанию памятников, который нанимает очень много людей, чтобы предусмотреть крайне мало общественных потребностей, не создает прибыли и почти полностью полагается на общественное финансирование?

Грандиозные лозунги окружают безвкусную действительность японских городов и их памятников. Лозунги имеют глубоко культурные корни – слова на древнем Синто волшебны – и идеалы, заявленные в словах, иногда правдивы больше психологически, чем материально. Можно видеть этот принцип в действии ежедневно в деловом или политическом мире, где люди типично находятся в режиме tatemae (официальном положении), а не honne (реальном состоянии); и при этом не замечают никаких противоречий. Tatemae, возможно, не отражает объективной правды, но описывает, каким должно быть положение вещей, и предполагается, что это более важно.

Подобно военным лозунгам во время сражения, чиновники сопровождают свои действия для общества Японии боевыми кличами. В марте 1997 года город Киото издал результаты своего пятого форума «Киото - 21» под трубящим названием «Авангардистский Город в Поворотный момент Цивилизации». Это побуждение tatemae. В действительности же полный вздор - индустриальный город, у которого храмы, оснащенные громкоговорителями, находятся в предместьях.

У каждого памятника и нового городского плана есть захватывающие лозунги, по которым они следуют. Возьмите Окинаву, одну из самых бедных областей Японии. Мы услышим, что Министерство Почты и телекоммуникаций собирается развивать Зону Мультимедиа Окинавы, нацеленную на создание «информационного центра коммуникаций для всего Азиатско-Тихоокеанского региона». Тем временем Министерство Международной торговли и Промышленности планирует что-то, именуемое Цифровым Островом, а чиновники Окинавы предлагают концепцию формирования города.

Йокогама описывает себя как «интернациональный культурный город, информационный город 21-ого столетия, безвредный для окружающей среды, гуманистический город, богатый водой, растительностью и историческими местами». Увы, Йокогама, где поезда и автобусы не ходят после полуночи, не является "24-часовым"; и при этом город не является международным (его старое иностранное сообщество в значительной степени исчезло); и уж конечно не является безвредным для окружающей среды или особо культурным; он не особенно богат растительностью или историческими местами. В порту действительно есть много воды.

Воображаемые города как «Город Мираж – Другая Утопия» имеют еще более очаровательные лозунги, чем реальные города. Город Миража, как говорит нам Исодзаки, является «экспериментальной моделью для осмысления и реализации Утопического города в течение 21-ого столетия – эры информатики». Он продемонстрирует «интерактивность, чувство общности, межсмысловые структуры межсубъективность и коммуникативность». В лексиконе лозунгов слова: «двадцать первое столетие», «коммуникация», «центр», «культурный», «искусство», «окружающая среда», «космополитическая», «международная», «сообщество», «многоцелевое», «Азиатско-Тихоокеанский регион», «интеллектуальный» и слова, начинающиеся меж -  или техно- и заканчивающиеся -утопия.

Лозунги требуют определенной осторожности в употреблении, так как их истинная цель часто далека от их поверхностного значения.Возьмите, например, термин «симбиотическое единство», kyosei, используемый Хасегавой Ицуко, для описания ее деревьев из металла и пластмассы. Kyosei буквально означает «сосуществовать», и это - сплачивающий термин в современной японской архитектуре известного Курокавы Кисё, который использовал его, чтобы оправдать предложение закопать Токийский залив, снеся горную цепь. Kyosei, другими словами, является полной противоположностью «симбиотического единства с окружающей средой».

В этом объяснение того, что иностранные СМИ сообщают относительно Японии. Слишком легко понять лозунги буквально и не задаваться вопросом, что происходит в действительности. Например, город Нагоя планировал уничтожить Фудзимае, самое важное заболоченное место Японии (после утраты Исахая), подверженное действию приливов, и использовать его в качестве свалки. Столкнувшись с местной оппозицией, проект Фудзимае теперь в ожидании –  будущее заболоченных мест висит на волоске. Все же Нагоя планирует провести выставку Экспо 2005 на тему «Вне развития: Возрождение Мудрости Природы». Сколько иностранцев посетит Экспо 2005, увидит прекрасно разработанные павильоны, послушает набожные речи о любви к природе Японии и об «возрождении мудрости природы» и никогда даже не узнает об опустошающих планах Нагои относительно заболоченных мест прямо за воротами Экспо 2005?

В случае современной японской архитектуры иностранные критики стали паломниками к святому прибежищу, теряя способности к критике, которые они достаточно резко используют дома. Рассмотрим следующее излияние Герберта Мушампа, архитектурного критика, для Нью-Йорк Таймс о Музее Наги:

«Постарайтесь посетить Музей Современного искусства Наги в дождь, когда капли создают круглые колеблющиеся формы, попадая в мелкий квадратный бассейн, а стальные прутья вырастают из бассейна в мягкие петли, и кажется, будто капли, отскочив от поверхности назад в воздух, замерзли в форме блестящих серебряных дуг. Или идите, когда солнечно, идите, когда идет снег. Просто идите или попытайтесь вообразить себя там. Хоть Наги – всего лишь точка на карте, музей гораздо более оригинален, чем любой другой, построенный большим городом за последние годы.»

Читатель помнит, что Музей Наги - это тот, который стоил три годовых бюджета деревни, всего с тремя художественными работами, размещенными в трех секциях (в кратком описании Мушампа, "цилиндр и полумесяц, оба вложенные в чехол из рифленого металла и соединенные с выступающим сплошным прямоугольным куском бетона"). Внутри цилиндра художественное оформление состоит из точной копии сада песка в Храме Рёан-дзи, приклеенной к изогнутым стенам. «Музей, законченный в прошлом году», - сообщает нам Мушамп,- «это один из элементов муниципальной программы, разработанной для усиления культурной жизни города, частично в надежде на мотивацию молодых людей остаться в городе вместо того, чтобы мигрировать в большой город». Если Мушамп действительно полагает, что три эзотерические работы современного искусства, размещенные в трубе, полумесяце и блоке могут препятствовать молодым людям покинуть эту отдаленную деревню, то он мог бы также поверить всем остальным лозунгам: что Киото - авангардистский город в поворотный момент цивилизации, что Окинава – информационный центр коммуникаций всей Азиатско-Тихоокеанской области и что город Нагоя развивается, чтобы возродить мудрость природы.

Наблюдатели иногда находят, нечто трогательное в Петле Ороти, то, что является наивной верой людей Йокоты в чудеса "технологий", и это вызывает улыбку на губах городских жителей, когда они думают, насколько рады сельские жители большому красному нарисованному мосту Петли, остающемуся освещенным всю ночь. Все то же самое верно для международных художественных экспертов, которые пишут о современном японском дизайне. Что могло быть более странным, чем абсолютное приятие архитектурными критиками странных памятников, только намекающих на замечательную вещь, "искусство"?

Мой друг, Уильям Джилки, преподавал фортепьяно в университете Йенчин в Пекине во время коммунистического поглощения в 1949 году. Он сказал мне, что, когда началась пропаганда и чистки, преподаватели и интеллектуалы были в первых рядах, изрекая лозунги об «освобождении пролетариата» и об «отметании диссидентских элементов». С другой стороны простые люди Пекина были гораздо лучше: зеленщики на рынке просто проигнорировали политический жаргон настолько, насколько они были в состоянии, чтобы не быть арестованными.

Аналогично, большинство японцев не принимают лозунги монументализма. Они не едут посетить Петлю Ороти или Музей Наги. Как мы видели, внутренний туризм истощается, а международный туризм растет относительно самих японцев. Они не столь легковерны как бюрократы и искусствоведы, они разбираются в искусстве. Они знают, что является реальными ценностями, и они знают, где найти их. Согласно квитанциям, музей, который наиболее часто посещают японцы, находится не в Японии; это – Лувр!

Непонимание механизма Строительного государства заставляет Японию строить памятники, и неосведомленность о реальной истории – основывать Музеи Наги. Муштамп говорит нам: "Странно спустя столетие после того, как художники сплотились вокруг искусства ради искусства оказаться в музее, созданном ради искусства. Странно, потому что для чего еще должны существовать художественные музеи?" Если бы Муштамп только знал!

«Произведение искусства?» - написал Марк Твен в знаменитом эссе о «Зверобое» Джеймса Фенимора Купера.

Нет никакой выдумки; нет никакого порядка, системы, последовательности или результата; нет ничего живого, никаких острых ощущений, никакого движения, нет кажущейся действительности; его характеры размазаны, и своими действиями и словами они доказывают, что они не те люди, о которых заявляет автор; его юмор вызывает жалость; его пафос забавен; его беседы – о, они неописуемы!; его любовные сцены одиозны; его английский язык - преступление против языка. Вычтите все перечисленное, и то, что останется, будет Искусством. Я думаю, что мы все должны признать это.

Можно было сказать почти то же о Музее Наги, культурном центре Сёнандай, Мечети Тойодама, Новой Станции Киото и, конечно, о Петле Ороти. В них нет никакого порядка, системы, последовательности или результата; никаких причин, чтобы быть чем-то кроме правительственных вложений в строительную промышленность. Петля шоссе, разбивающая долину, гигантская металлическая труба, развалившаяся посредине живописной деревни, «новая природа» в форме разбитого на крупные куски холма, украшенного алюминиевыми деревьями. Каковы в действительности эти вещи? Сад песка, приклеенный к стенам – это юмор, вызывающий жалость. Алюминиевые деревья, рекламируемые как «новая природа» – забавный пафос. На всю длину и широту Японии инкрустация ненужными и неиспользованными общественными памятниками обманывает как научная фантастика 1960-ых годов – траты денег неописуемы, лозунги одиозны, а академический жаргон имеет обыкновение объяснять и оправдывать все эти преступления против языка.

Вычтите все это, и то что останется, будет Искусством. Я думаю, что мы должны все признать это.

Content

Керр Алекс Собаки и демоны