Бен БОВА

КОЛОНИЯ

Мы переживаем не кризис, волнующий слабые души, а величайший перелом научной мысли человечества, совершающийся лишь раз в тысячелетие, переживаем научные достижения, равных которым не видели долгие поколения наших предков.

Стоя на этом переломе, охватывая взором раскрывающееся будущее, мы должны быть счастливы, что нам суждено это пережить, в создании такого будущего участвовать.

В. И. Вернадский. 1932 г.

Я не желаю показаться чересчур драматизирующим положение, но из доступной мне как Генеральному Секретарю информации я могу только заключить, что у членов Объединенных Наций осталось наверно лет десять на то, чтобы уладить свои древние ссоры и перейти к глобальному партнерству для пресечения гонки вооружения, для разминирования демографического взрыва, и для придания требуемой инерции усилиям развития. Если такое глобальное партнерство не будет выковано в течении следующего десятилетия, то я очень сильно опасаюсь что упомянутые мной проблемы достигнут таких потрясающих масштабов, что мы будем совершенно неспособны контролировать их.

У Тан, Генеральный Секретарь ООН, 1969 г.

КНИГА ПЕРВАЯ

МАЙ 2008 г. НАСЕЛЕНИЕ МИРА: 7,25 МИЛЛИАРДОВ

1

Идея, план и даже термин «Остров номер 1» проистекают из исследований, проделанных еще в семидесятые годы профессором старого Принстонского Университета Джерардом О'Нейлом. Первоначально он рисовал себе «Остров номер 1» как космическую колонию на лунной орбите, построенную в пустом пространстве из материалов, поднятых с поверхности Луны. Его колония предназначалась для десяти тысяч постоянных жителей. По стандартам 1970-х она была огромной, и люди разевали рты узнав об этой идее. Но в действительности его «Остров номер 1» был не более массивным, чем пересекающие океаны супертанкеры, что бывало возили нефть через весь свет, когда еще было что возить.

Такова была мечта О'Нейла, и многие люди глумились над ней — но не корпорации. И сразу же с начала века, когда они решили наконец построить колонию в космосе, корпорации заставили мысль О'Нейла показаться мелкой.

Сайрес С. Кобб, кассеты для несанкционированной автобиографии.

— Помедленней, — окликнула она. — Я всего лишь городская девушка.

Дэвид Адамс остановился и снова обернулся к ней. Они поднимались по травянистому склону, не отличавшемуся большой крутизной. Каждые несколько футов стояли молодые тонкоствольные клены, так что можно было хвататься за них и подтягиваться.

Но Эвелин запыхалась и начала сердиться. Он выпендривается, подумала она. Мускулистый молодой самец в своем саду Эдема.

Дэвид, смеясь, протянул ей руку.

— Вы же сказали, что хотите увидеть всю колонию.

— Да, — пропыхтела Эвелин, — но я не хочу заработать сердечный приступ, делая это.

Крепко схватив ее за запястье, он помог ей подтянуться по выходящей тропе.

— Дальше будет легче. Уменьшается гравитация. А зрелище стоит усилий.

Она кивнула, но сказала про себя.

Он знает, что он красив. Хорошее мускулистое тело; крепкая спина. Несомненно, именно потому-то его и выбрали мне в гиды. Он активизирует все женские гормоны.

Дэвид напоминал ей гавайских пляжных мальчиков, вторгшихся в последнее время на английские курорты: такое же сильное гладкое тело; такое же широкое лицо с большой яркой улыбкой. Оделся он для улицы, чего Эвелин никак не ожидала; грубые шорты, свободная рубашка без рукавов с открытым воротом, показывающим его гладкую мускулистую грудь, походные сапоги из мягкой кожи. Ее собственный деловой костюм с короткой юбкой выглядел совершенно подобающим в кабинете или ресторане или любой другой цивилизованной обстановке, но здесь он был до ужаса неуместен. Она уже сняла жакет и запихала его в наплечную сумку, но все равно перегревалась и потела как зверь.

Эта его улыбка, однако ж, ослепляет. Было в нем так же и еще что-то, что-то… иное. Может, он и есть тот самый? спросила она себя. Может, я уже наткнулась на него? Какое совпадение, что ему поручили быть моим гидом. Но другой голос у нее в голове предупредил. Никаких таких совпадений не существует. Будь осторожна!

Эти голубые глаза и золотистые волосы. Какое сочетание. И слегка оливковый оттенок кожи: средиземноморский ген. Можно ли скроить и цвет кожи? И все же есть что-то… У него эта внешность кинозвезды, поняла Эвелин. Слишком идеальная. Ничего неуместного. Никаких изъянов, никаких шрамов. Даже зубы у него белые и ровные.

— Здесь поосторожней, — предупредил Дэвид. Его рука обхватила ее за талию и помогла ей перепрыгнуть через перерезавший их тропу крошечный журчащий ручеек.

— Спасибо, — пробурчала Эвелин, освобождаясь от его руки. Он знает, что он классный мальчик, сказала она себе, — Не дай этому ангельскому личику подействовать на тебя, старушка.

Они молча поднимались через редеющие посадки дуба и ели, размещенные исключительно аккуратно, на одинаковом расстоянии. Как его проклятые зубы. На это задание следовало послать цветущую девчонку — скаута, а не репортера.

Дэвид наблюдал за ней, когда они поднимались по постоянно восходящей тропе. Почему Кобб выбрал меня для показа ей колонии? — спрашивал он себя. — Неужели он столь низкого мнения о работе, которую я пытаюсь сделать, что хочет, чтоб я отложил ее и поиграл в бойскаута с новоприбывшей?

Он с усилием не дал своему негодованию отразиться на лице, наблюдая, как она старается не отстать от него в своих туфлях с открытыми носками. Поддавшись внезапному импульсу, он включил языком реле связи, встроенное у него в самом дальнем коренном зубе, и прошептал про себя, в глубине горла, где это не мог слышать никто, кроме имплантированного там миниатюрного передатчика:

— Эвелин Холл, новоприбывшая на прошлой неделе. Досье пожалуйста.

Он сделал четыре шага по травянистой тропе прежде чем имплантированный у него за ухом микроскопический приемник прошептал в ответ:

— Эвелин Л. Холл. Возраст: двадцать шесть лет. Родилась в Лондонском Комплексе. Посещала государственную школу в районе Лондона. Диплом по журналистике. Работала как исследователь, а позже репортер в синдикате «Международные новости». Сведений о другой работе нет. Физические данные…

Дэвид, щелкнув языком, отключил голос компьютера. Ему не потребовалось слушать какие у нее параметры. Он и так видел, что она ростом почти с его собственные метр семьдесят восемь сантиметров и обладает полной, зрелой фигурой, и, значит, должна постоянно бороться с излишним весом. Густые волосы медового цвета кудрявились у нее по плечам; сейчас они порядком спутались. Зеленые как море глаза были живыми, умными, пытливыми. Симпатичное лицо. Она выглядела почти как невинное дитя за исключением этих проницательных беспокойных глаз. И все же это было милое лицо, уязвимое, почти хрупкое.

— Желала б я, чтоб меня предупредили, что мы будем заниматься горными восхождениями, — пробурчала Эвелин.

— Бросьте, — рассмеялся Дэвид, — Это не гора. На этой стороне колонии мы не строили никаких гор. Вот если вы действительно хотите заняться альпинизмом…

— Это неважно! — она столкнула с глаз спутанную массу волос.

Костюм ее погиб, она это уже поняла. Весь в зеленых пятнах, насквозь пропитан потом. Ох уж этот ублюдок Кобб. «Мэр» «Острова номер 1». Это он все придумал.

— Посмотрите колонию, — громыхал тощий старикашка так, словно толкал речь перед большой толпой. — Я имею в виду действительно посмотрите ее. Пройдите по ней пешком. Испытайте ее. Я поручу кому-нибудь показать вам, где что…

Если он именно так обращается с каждым новоприбывшим, то просто чудо, что кто-то остается здесь жить. Но Эвелин гадала. Или он дает мне особое обращение, потому что подозревает зачем я здесь? Впервые в своей жизни она осознала что репортаж-расследование может быть не только опасным, но и чертовски утомительным.

Она тащилась позади этого мускулистого молодого лесовика через лес и ручьи, через холмы и прогалины, одежда превратилась в черт знает что, обувь полностью развалилась, на ногах образовались волдыри, наплечная сумка колотила ее по бедру и с каждым новым болезненным шагом ее нрав раскрывался все больше и больше.

— Еще намного дальше, — сказал Дэвид. Ее раздражала его веселость. — Чувствуете, что стали немного легче? Гравитация здесь падает весьма быстро.

— Нет, — отрезала она, не доверяя себе сказать больше. Если б она выложила ему, что она действительно думает обо всей этой лесной премудрости, ее бы отправили обратно на Землю следующим же челноком.

Дэвид шел теперь рядом с ней. Тропа казалось, порядком выровнялась. Наконец идти стало легче. Эвелин увидела, что по обеим сторонам тропы росли кусты высотой в человеческий рост, великолепные и с огромными, с тыкву, цветами фантастических переливающихся оттенков красного, оранжевого и желтого.

— Что это? — спросила она, дыхание ее почти вернулось к норме.

Приятное лицо Дэвида на мгновение наморщилось.

— Гм-м… — Он щелкнул языком, уставясь на цветы.

Ничего себе сошник, подумала Эвелин. Берет меня на королевскую экскурсию и даже не знает…

— Это мутированная разновидность обычной гортензии, — ответил Дэвид странно склонив голову на бок, словно слушая что-то, когда говорил. — Макрофила мэрфиенсис. У одного из самых первых генетиков колонии было хобби садоводство, и он попытался вывести новый вид декоративных цветов, которые бы не только давали эффектные новые краски, но и были бы также самоопыляющимися. Он добился чересчур больших успехов, и более трех лет его модифицированные кусты гортензий угрожали захватить много обрабатываемой земли колонии. С помощью специальной бригады биохимиков и молекулярных биологов мутированный кустарник загнали в пределы высотных земель в противоположных концах главного цилиндра колонии.

Зачитывает словно чертов робот, подумала Эвелин.

Дэвид улыбнулся ей и добавил более нормальным тоном.

— Садовода-любителя звали, кстати, не Мэрфи. Он отказался допустить отождествления новой разновидности со своей фамилией, и поэтому д-р Кобб назвал растение в честь закона Мэрфи.

— Закона Мэрфи?

— Разве вам никто не объяснял закона Мэрфи? «Если что-нибудь может выйти наперекосяк, то обязательно так и выйдет». Таков закон Мэрфи. — И добавил более серьезным тоном. — Здесь это первое и самое важное правило жизни. Если вы собираетесь здесь обосноваться, помните закон Мэрфи. Он может спасти вам жизнь.

— Если я собираюсь здесь обосноваться? — повторила словно эхо Эвелин. — Разве на этот счет имеются какие-то сомнения? Я хочу сказать, меня ведь приняли для постоянного проживания не так ли?

— Разумеется, — ответил Дэвид, выглядя невинно удивленным. — Это просто форма речи.

Но Эвелин гадала. Как много он на самом деле знает?

Они пошли дальше, а эффектно расцвеченные цветы огораживали тропу со всех сторон. Цветы не испускали сильных запахов, но Эвелин обеспокоило что-то еще… Что-то недостающее.

— Нет никаких насекомых!

— Что? — переспросил Дэвид.

— Тут не жужжит никаких насекомых.

— Здесь, наверху, — согласился Дэвид, — их не очень много. На сельскохозяйственных угодьях у нас конечно есть пчелы и тому подобные. Но мы очень старались не допустить в колонию никаких паразитов. Мух, москитов… разносчиков болезней. В земле, по которой мы ходим, конечно же есть земляные черви, жуки и все прочее, что нужно для того, чтоб почва оставалась живой. Это в начале было одной из самых больших проблем колонии. Чтобы сделать почву плодородной, требуется уйма живых существ. Нельзя просто зачерпнуть грязи с Луны и раскидать ее по колонии. Она бесплодна, стерильна.

— Сколько вы здесь жили? — спросила Эвелин.

— Всю жизнь, — ответил Дэвид.

— В самом деле? Вы здесь родились?

— Я жил здесь всю жизнь, — повторил он.

По спине Эвелин пробежала дрожь. Он тот самый!

— И вас поставили работать в штате О.О.?

— О.О.? Что это такое?

Она недоуменно моргнула.

— Отношения с общественностью. Неужели вы даже не знаете…

— Ах, это! — усмехнулся он. — Я не состою в штате отдела отношений с общественностью. У нас даже нет такого отдела, если не считать самого доктора Кобба.

— Значит, вы просто все время служите гидом для новоприбывших?

— Нет. Я прогнозист… или пытаюсь им быть.

— Прогнозист? А что такое, во имя всего святого…

Но ее вопрос унесло ветром, когда они вышли из-за последнего поворота и она увидела расстилающуюся панораму. Они стояли недалеко от края высокого холма. На такой высоте полагалось бы дуть ветерку, но если он и задувал, то Эвелин его не чувствовала. Ограждавшие их тропу кусты остались теперь позади, и она смогла увидеть перед собой всю колонию.

«Остров номер 1».

С гребня холма Эвелин видела протянувшуюся перед ней плодородную зеленую страну, длинные полосы поросших лесом холмов, плотно петляющие ручьи, травянистые прогалины, небольшие лесочки, разбросанные здания, сверкающие на солнце голубые озера. Она испытывала такое чувство, словно падает, увлекаемая вниз широкой открытой панорамой зелени, уходящей все дальше, пока самая дальняя даль не терялась в мареве.

Она видела скопление шпилей деревни и белые паруса лодок, скользящих по глади одного из озер побольше. Здесь через реку изящно пролегал мост, там набор прозрачных «крыльев» легко планировал в прозрачном чистом воздухе. В окутанной голубым маревом дали виднелись аккуратные ряды обрабатываемых сельскохозяйственных угодий.

Она знала, что «Остров номер 1» был огромным цилиндром, висящим в космосе. Она знала, что стоит внутри длинной, широкой, сделанной человеком трубы. В голове у нее проносились цифры из наставлений по части основных сведений. Длина колонии двадцать километров, ширина четыре, она совершала один оборот каждые несколько минут для поддержания внутри цилиндра искусственной гравитации и придания всему ощущения землеподобности. Но цифры ничего не значили. Она была все-таки слишком большой, слишком открытой, слишком просторной. Это был мир, и богатый. Зеленая страна красоты и покоя, отрицавшая все попытки измерить и определить ее.

Целый мир! Зеленый, открытый, чистый — сияющий надеждой и простором для прогулок, для дыхания, для игры и смеха. Такой, каким были Корнуолл и Девоншир до того, как серые щупальца мегаполиса поглотили все зеленые холмы.

Эвелин почувствовала что дрожит. Тут нет никакого горизонта! Земля загибалась вверх. Она тянулась ввысь, головокружительно уносясь все выше и выше. Эвелин подняла голову и увидела сквозь голубоватое, испещренное облаками небо, что над ней, прямо у нее над головой, находится другая земля. Внутренний мир. Она зашаталась.

По открытой зеленой стране протянулись длинные сверкающие полосы яркого света. Солнечные окна тянулись по всей длине цилиндра колонии, укрепленные сталью стекла, пропускавшие солнечный свет отраженный огромными зеркалами снаружи гигантского трубчатого корпуса колонии.

Все это было слишком громадным для восприятия. Холмы, леса, фермы, деревни выгибались у нее над головой, затерянные в голубом мареве неба, кружились высоко над ней, описывая полный круг, зеленая земля, сияющее окно, снова зеленая земля…

Она почувствовала, как рука Дэвида обняла ее за плечи.

— У вас кружится голова. Я подумал, что вы можете упасть.

Эвелин слабо благодарно улыбнулась.

— Это… это довольно потрясающе, не правда ли?

Он кивнул и улыбнулся ей, и она вдруг снова рассердилась. Не для тебя! Тебя это не потрясает! Ты видишь это каждый день жизни своей. Тебе никогда не приходилось пробивать себе дорогу сквозь городскую очередь или надевать противогаз просто для того, чтобы пройти улицу живым…

— Что и говорить, зрелище это захватывающее, — говорил между тем Дэвид с таким же спокойствием, с каким диктор читает сводку погоды. — Никакие фотографии не могут подготовить к этому.

Она услышала свой смешок.

— Колумб! Колумба это свело бы с ума! Ему было достаточно трудно заставить людей поверить что земля круглая. Но если бы он увидел этот — этот мир — он вывернут наизнанку!

Дэвид со знанием дела подтвердил.

— У меня дома есть телескоп, если вы хотите действительно увидеть людей, стоящих вверх ногами, направив головы к вам.

— Нет, — быстро отказалась Эвелин. — Для этого я, думается, не готова.

Они стояли на краю крутого обрыва. Вокруг была сверхъестественная тишина. Не верещали птицы, не громыхали по ближайшему шоссе грузовики. Эвелин заставила себя опять посмотреть вверх и увидеть у себя над головой изогнутую землю, заставила себя принять тот факт, что стоит внутри сделанного человеком цилиндра больше двадцати миль длиной, в гигантской трубе, висящей в космосе в четверти миллиона миль от Земли, в ландшафтном, заполненном воздухом, скроенном раю, где проживала элита из немногих очень богатых людей — в то время как миллиарды жили, прозябая, на усталой, перенаселенной старой Земле.

— Хотите узнать еще какую-нибудь статистику о колонии? — спросил Дэвид. — Длина у нее всего-навсего такая же, как у острова Манхэттен, но поскольку мы можем использовать почти всю внутреннюю поверхность цилиндра, площадь у нас в действительности в четверо больше, чем у Манхэттена…

— И сотая доля его населения!

Если Дэвида и уязвила ее колкость, то он едва ли показал это.

— Одно из преимуществ жизни здесь — это низкая плотность населения в колонии, — ответил он ровным тоном. — Мы не хотим очутиться в том же удушающем положении, в котором оказались города Земли.

— А что вы знаете о городах Земли? — вызывающе спросила она.

— Полагаю, немногое, — пожал плечами он.

Они снова замкнулись в молчании, Эвелин опять повернулась посмотреть на панораму. Все это открытое пространство. Они б могли принять миллион людей. Больше.

Наконец Дэвид протянул ей руку.

— Пойдемте, — предложил он. — Для вас это был тяжелый день. Давайте сходим выпить рюмочку и отдохнуть.

Она посмотрела на него. Может быть, он все-таки человек. И себе вопреки улыбнулась ему.

— Вверх и туда, — он показал на другую тропу, петлявшую среди деревьев.

— Опять восхождение?

— Нет, — рассмеялся он. — Дальше просто короткая прогулка. По большей части вниз по склону. Если хотите, можете снять туфли.

Эвелин благодарно скинула их с пылающих ступней и повесила их за каблуки на ремень заплечной сумки. Трава под ногами казалась мягкой и прохладной. Дэвид повел ее по извилистой тропинке, мимо новых странных, пламенеющих кустов гортензий и по берегу ручья, скатывающегося вниз по склону к лесу, через который они поднимались.

Готовность к бою у нее высокая, думал он когда они шли. Конечно, она не подготовилась к походу сюда. Кобб удивил этим шагом нас обоих. Он полон сюрпризов.

Затем он вспомнил выражение ее лица, когда она впервые увидела перед собой всю панораму колонии. Это стоило всех ее жалоб. Удивление, восторг, благоговение. Это стоило целого дня отрыва его от работы. Но зачем Кобб погнал меня на эту работу экскурсовода? Я так близок к сведению всего в единое целое, к пониманию куда все это ведет… а он заставляет меня провести день в лесу.

Эвелин наблюдала за Дэвидом, когда они шли. Он казался таким раскованным, таким уверенным в себе. Ей хотелось подставить ему ножку или бросить червяка за шиворот рубашки, просто так чтоб посмотреть как он отреагирует на это.

Он не считает это стоящим делом, думал Дэвид. Он всегда был невысокого мнения о прогнозировании. Но раньше он никогда не мешал моим исследованиям. Почему же теперь, когда я так близок к сведению в единое целое всех основных взаимоотношений?.. Не боится ли он, что я найду нечто такое, о чем ему не хочется давать мне знать?

Деревья теперь росли пореже, по большей части сосны с рассеянными среди них редкими белоствольными березами. Воздух наполнял запах сосен. Сквозь густую траву виднелись здесь и там серые, ноздреватые камни. Некоторые из них доходили иногда до плеча, хотя большинство было поменьше.

— Какие странные на вид камни, — заметила Эвелин.

— Что? — оторвался от своих раздумий Дэвид.

— Эти камни… они выглядят необычно.

— Они с Луны.

— Но ведь вся колония построена из лунных материалов, не так ли?

— Так. Чуть ли не каждый грамм материала здесь — от внешней оболочки до кислорода, которым мы дышим, — все почерпнуто с лунной поверхности и очищено здесь на наших плавильных заводах. Но эти камни мы привезли без всякой обработки их. Наши ландшафтники думали, что они помогут сделать территорию более интересной на вид.

— У вас, должно быть, работала японская бригада ландшафтников, — сказала Эвелин.

— А как вы узнали?

Она рассмеялась и покачала головой. Засчитывается одно очко в нашу пользу!

— Ну, вот мы и здесь, — объявил Дэвид миг спустя.

— Где?

— Дома. — Он развел руки и слегка улыбнулся. — Именно тут я и живу.

— На открытом воздухе?

Они стояли рядом с широким прудом, куда временно вливал свои воды ручей, по течению которого они следовали, прежде чем возобновить свое течение к лесу. Неподалеку от них стояли березы и сосны. Почва была мягкой от травы и папоротников, хотя то тут, то там, из земли выступали камни. Справа от Дэвида находился огромный валун, намного выше его.

Дэвид показал на валун.

— Вот мой дом. Этот пластик… сделан похожим с виду на камни. Внутри не очень просторно, но мне и не надо.

Этот хитрый ублюдок привел меня к себе!

Дэвид истолковал выражение ее лица неправильно:

— Разумеется, я много времени провожу на воздухе. Почему бы и нет? Дождь никогда не бывает без предварительного двухнедельного предупреждения. А температура никогда не опускается ниже пятнадцати градусов — это почти шестьдесят по шкале Фаренгейта.

— Мы пользуемся шкалой Цельсия, — огрызнулась Эвелин и с сомнением огляделась по сторонам. — Вы спите здесь?

— Иногда. Но чаще все же сплю дома. Мы не неандертальцы.

Да, и держу пари, твоя постель достаточно велика для двоих, не так ли?

— Послушайте, — сказал он ей, — разве вы не хотели бы принять расслабляющую приятную ванну? Я могу бросить вашу одежду в стиральную машину и приготовить вам выпивку.

Эвелин быстро взвесила в уме вероятности. Мысль окунуться в горячую ванну была слишком хороша, чтобы упустить такую возможность. Ее пылающие ступни никогда не простят ей такой небрежности.

— Ванна, кажется, неплохая мысль, — согласилась она. Может быть потом, после того как я снова оденусь, мы подумаем о выпивке. Сосание в животе напомнило ей о том сколько времени прошло после завтрака.

Дэвид провел ее вокруг лже-камня. Пластиковая дверь была устроена в его поверхности так хитро, что ей пришлось присмотреться поближе, прежде чем увидеть очерчивающую ее тонкую как волос трещину.

Внутри оказалось однокомнатное холостяцкое жилище. Толстый ковер красно-золотистого цвета, изогнутые стены кремового цвета. Никаких окон, но над столом, стоявшим сбоку от двери, висела пара не включенных видеоэкранов.

В середине комнаты господствовал открытый очаг и воронкообразный дымоход над ним: красный снаружи, черный как сажа внутри. По другую сторону от очага стояла широкая низкая постель.

Ага! подумала Эвелин. И гидропостель к тому же.

Помимо этого в помещении имелись небольшая утилитарная кухонная ниша, маленький круглый стол с всего двумя стульями и несколько разбросанных по полу пышных восточных подушек. И никакой другой мебели.

Комната была аккуратная, чистая, но аскетическая. Ничего неуместного. Как его проклятые зубы. Никаких книг. И нигде не видать ни клочка бумаги.

Дэвид подошел к постели и коснулся там стены. Распахнулась дверь, открыв что там шкаф. Недолго порывшись в нем, он вытащил бесформенный серый халат и кинул его Эвелин. Та ловко схватила его на лету.

— Неплохо поймано, — похвалил он ее.

А ты чего б желал, молча ответила она.

— Ванная там, — показал он на другую дверь. Выбросьте одежду обратно сюда и я ее положу в стиральную машину.

Кивнув Эвелин прошла к ванной. Дэвид направился к кухонной нише, гадая про себя. С чего это она такая раздражительная? Он открыл шкафчик над раковиной.

Дверь в ванной с треском распахнулась и она вышла прожигая его взглядом.

— Там нет никакой ванны! Никакого душа! Ничего!

Дэвид уставился на нее.

— Бога ради, в туалете ванну не принимают. Для этого существует пруд. Именно для этого.

— Что?

Чувствуя, что доходит до белого каления, он разъяснил.

— Очищайтесь вибратором — это сверкающей металлической штукой на гибком шланге, которая висит там на стене. Он отшелушит грязь с вашего тела путем ультразвуковых вибраций и втянет в себя отслоившийся мусор. Точно так же как штука стирающая вам одежду. — Он постучал по стиральной машинке, стоявшей в шкафчике под раковиной. — Вода слишком важна, чтобы использовать ее на мытье.

— В моей квартире есть ванна и душ, — возразила она.

— Вы жили в карантинной квартире. Этим утром вас перевели на постоянную квартиру, а в ней нет ни ванны, ни душа. Сами увидите.

Эвелин выглядела сбитой с толку.

— Но вы же сказали, что я могу принять ванну…

— В пруду — после того как будете чистой.

— У меня нет купальника.

— Так же как и у меня. Здесь некому подглядывать за нами. До ближайшего соседа больше пяти километров.

Ее лицо приняло холодное выражение.

— А как насчет вас?

— Я видел прежде обнаженных женщин. А вы видели обнаженных мужчин, не так ли?

— Вы не видели прежде моего обнаженного тела! И мне наплевать какие племенные обычаи у вас здесь в этом вашем Новом Эдеме; я не разгуливаю, выставляя себя на показ!

О, черт, подумал Дэвид. Английская ханжа.

— Ладно, ладно, — примирительно поднял руки он. — Я скажу вам как мы это организуем. Вы вручите мне свою одежду через дверь ванной…

Она смотрела так же подозрительно как д-р Кобб всякий раз когда делегация с Земли хотела приехать «проинспектировать» колонию.

— … а я положу ее в стиральную машину. Потом я выйду и прыгну в пруд.

— Во натюрель?

— Во что?

— Нагишом.

Он пожал плечами.

— Если это вас заставит чувствовать себя лучше, я останусь в шортах. Вас устроит однако, если я сниму сапоги? Защитники окружающей среды становятся действительно злобными, когда вы идете купаться в грязных сапогах.

Она кивнула не меняя выражения лица.

Холодная рыба!

— Отлично. Я очищусь вибратором на воздухе, а потом заберусь в пруд. Так вот, когда вы будете готовы выйти, крикните. Я отвернусь, зажмурю глаза, закрою их ладонями и нырну под воду. Идет? Потом коль скоро вы будете надежно укрыты водой, то если я не утону мы сможем приятно расслабиться купанием. Вода знаете ли всегда теплая. И я буду все время оставаться в двухстах метрах от вас. Идет?

Эвелин почувствовала как оттягивает углы ее рта усмешка.

— В этом пруду нет двухсот метров ширины.

— Ну я сделаю все что в моих силах, — пообещал он.

Он выглядит таким чертовски искренним, подумала она.

— Я не хочу показаться ханжой, — сказала она, — но у нас дома мы просто не купаемся голыми с незнакомыми людьми.

— У вас есть право на свои народные обычаи, — заверил ее Дэвид. — Здесь все купаются нагишом. Я просто не подумал, что это может вас шокировать.

Чувствуя себя немного глупо, но все-таки тревожно под всем этим, Эвелин вернулась в ванную, плотно закрыла дверь и принялась снимать с себя пропотевшую одежду.

О чьей стеснительности я беспокоюсь? спросила она себя. Его или своей?

Затем она напомнила себе, что это не имеет значения; она прибыла сюда в поисках материала для статьи, и как только она его добудет, она покинет «Остров номер 1».

Затем она улыбнулась. Статья получится намного лучше если я смогу увидеть, каков он без этих глупых шорт на нем.

2

Наши выводы таковы:

1. Если нынешние тенденции роста населения в мире, индустриализации, загрязнения окружающей среды, производства продовольствия и уменьшения ресурсов будут продолжаться без изменений, то пределы роста на этой планете будут достигнуты где-то в пределах следующих ста лет. Наиболее вероятным результатом будет… внезапное и неконтролируемое падение и численности населения и промышленных мощностей.

Медоуз, Медоуз, Рэндерс и Беренс. «Пределы роста». Юниверс Букс, 1972_г.

Дэннис Маккормик уперся кулаками в бока и прожег взглядом пыльную автостоянку. Грузовики и автомобили исчезли все до последнего.

— Проклятье! — выругался он про себя. А я-то думал, что эти подлые ублюдки начинают уважать меня.

Кроваво-красное багдадское солнце касалось горизонта, превращая безоблачное небо в чашу расплавленной меди. А жара вполне достаточно близка к тому, чтоб расплавить медь, подумал Дэнни, вытирая вспотевшее лицо. Обыкновенно он не возражал против жары, но сейчас он злился, что его строительная бригада не оставила ему ничего — даже электропеда — для возвращения в отель. Ему придется идти по жаре кончающегося багдадского дня.

По крайней мере шамал перестал овевать площадку своим дыханием доменной печи. Воздух на жарком закате стал неподвижным и пустынно-сухим.

— Черт подери! — пробурчал он. — Вставлю я Абдуле за это клизму. Знает ведь, что меня лучше не оставлять тут вот так застрявшим.

Что его действительно разочаровало так это, то что он убедил себя, что рабочие арабы наконец-то приняли его. В последние несколько недель они стали дружелюбными. Может, они просто забыли, сказал он себе. — В конце концов следить за автохозяйством не их забота.

Он оглянулся на стройплощадку. Дворец начал наконец принимать видимый облик. Даже женщины, спускающиеся каждый день к реке постирать и посплетничать, увидели что создается что-то великолепное. Они часами стояли и смотрели за ходом работ. Наконец-то завершили приречную стену, высокую и плавно изгибающуюся. Башни по обеим концам ее достроят до конца недели.

Со вздохом выражая полуудовлетворение-полураздражение при мысли, что ему придется топать до отеля. Дэнни снова вытер лицо и двинулся к мосту, перекинутому через Тигр. Пот струился по его рыжей голове и шее и стекал по ребрам. Но солнце скоро зайдет и наступит благословенное облегчение ночи.

Идя по пыльной, голой стройплощадке он начал выстукивать цифры на клавишах своего ручного коммуникатора. И прищурившись посмотрел на крошечный экран дисплея. Все как надо. Проект все еще слегка превышал смету, но учитывая как обстояли дела в начале все и впрямь шло очень хорошо.

Иракская строительная бригада ворчала и роптала недовольная работой под началом иностранца. (И не просто иностранца, иншалла, но и неверного, христианина — ирландца!) Мало помалу со скрипкой, они начали уважать его. Постепенно шутки и шепотки у его за спиной поутихли. Они кажется так и не смогли понять что человек ирландского происхождения может быть канадцем. Для них он был А-риш. Но потом они стали называть его архитектором калифа, Сулейманом среди строителей.

— А если они так тебя любят, — сказал Дэнни покрасневшим на солнце крышам и шпилям за рекой, — то как же это получилось, что они не оставили тебе машины для езды до дома?

Но они увидели что их работа стала создавать осязаемую прекрасную реальность и откликнулись на это с арабской гордостью и энтузиазмом.

— Реконструкция дворца Гаруна аль Рашида? — выпалил он своему боссу. — Но ведь никто не знает как он выглядел.

— Пусть тебя это не волнует, мой мальчик. Яйцеголовые археологи дадут тебе указания, и там будет уйма местных знатоков которые с радостью будут давать тебе советы.

— Брось, Расс, это бред…

— Нет, это политика. Всемирное Правительство хочет что-то сделать хашимитской половины арабского населения, точно так же мы помогаем саудовцам. Иначе у нас будут осложнения в пустыне. Багдаду нужна пластическая операция. Новый приток капитала, новая промышленность.

— Так дайте тогда мне построить или промышленный комплекс так же как мы сделали в Дакке.

— Только не в этот раз. Тебе предстоит дворец Гаруна аль Рашида, калифа «Тысячи и одной ночи». По прогнозам компьютера это будет ключом к оживлению их экономики.

— Вы хотите сказать, что собираетесь превратить Багдад в еще один проклятый хваленый парк развлечений, вроде Эльсинора.

— Не нападай на него, Дэнни, мальчик мой. Это принесет туризм и больше коммерции чем промышленное развитие для которого у местных нет обученных кадров. Справься на отлично с этой задачей, и следующий лакомый кусочек упадет тебе прямо на колени.

— И какой же это может быть кусочек?

— Вавилон. Висячие Сады и все прочее. Мы намерены реконструировать весь древний город, точно так же как греки воссоздали свой Акрополь.

И у Дэнни потекли слюнки, о чем его босс отлично знал заранее. Дэнни испытывал горькое разочарование что греческое правительство не позволило работать на Акропольском проекте не грекам, несмотря на то, что проект финансировало Всемирное Правительство.

— Вавилон, — повторил его босс. — В последнее время иракцы стали очень гордиться своей культурной историей. Они хотят вновь отстроить свое славное прошлое. Справься на отлично с работой по дворцу калифа, и они будут умолять тебя возглавить вавилонский проект.

Мелькающие на наручном коммуникаторе Дэнни цифры автоматически передавались через спутник связи в штаб-квартиру всемирного правительства в Мессине. Мы закончим здесь к концу года, думал Дэнни. — А потом — Вавилон. А после этого самый большой лакомый кусочек из всех возможных — Троя.

Он оглянулся на возводимый им дворец. Заходящее солнце отбрасывало на новые стены кроваво-красный свет. Дэнни поднял руку над головой и смотрел как длинная тень с вытянутых пальцев чуть не коснулась подножия стены.

Он снова повернулся к мосту и медленно текущему Тигру. На другом берегу лежал старый Багдад. В неподвижном, душном воздухе разносился высокий пронзительный вой муэдзина зовущего на вечернюю молитву — усиленный резким звучанием громкоговорителя:

— На молитву, на молитву… Явитесь в дом хвалы. Акбаралла, Аллах всемогущ. Нет бога кроме Аллаха…

Террасированные башни отеля «Интернациональ» поднимались над низкими, разноцветными черепичными крышами и куполами старого города. В отеле Дэнни ждали душ, свежее белье и — самое лучшее — пара бутылок ледяного пива.

Самый короткий путь к отелю лежал через сак, шумный, пахучий, переполненный народом, потный, чудесный базар бывший центром жизни Багдада задолго до самого Гаруна аль Рашида. Он был опасным местом для посторонних, там легко можно было потеряться, а еще легче потерять свой бумажник. Но Дэнни проходил через него много раз и все знали что он редко носил в кармане больше нескольких филей.

И все же люди убивали и за несколько филей — или за меньшее.

Под высокими сводчатыми арками базара было прохладней. Даже там где над улицами не повисли крыши из камня или цветного стекла, от дневного солнца и жары защищал драный брезент. Но грязные улицы воняли мочой и скотским навозом.

Толпы казались реже обычного. И тише.

Намаз, сказал себе Дэнни. — И большинство людей идет домой ужинать.

Все лавки как обычно стояли открытыми. Они никогда не закрывались. Лавочники ели там, где сидели или поднимались ненадолго наверх где их кормили невидимые жены. Дэнни шел по узкой, извилистой улице чеканщиков, бессознательно шагая в такт с вечным стуком молотков выбивающих свой оглушительный ритм. Каждая лавка выставляла свой товар на улице. На этих выставках господствовали огромные мелкие кофейники примерно одиннадцать с половиной литровые гум-гумы.

Все нищие находились на своих обычных местах, на каждом углу, у каждой стены, старые и молодые сидели в грязи и их негромкие, гундосые мольбы дать милостыню во имя Аллаха, звучали словно плохого качества магнитофонная запись.

Трупов на улице почти никаких, заметил Дэнни. Один из редких дней. И обычных шаек детей нигде не видно. Обыкновенно они кишели возле каждого иностранца по теории что все иностранцы богатые. Они клянчили сигареты или монеты, предлагали быть тебе гидом, телохранителем, сводной шлюхой. Теперь их недоставало.

Это заставило почувствовать беспокойство, словно в мосту из многих ферм отсутствовала одна опорная балка. Ты может и не заметишь с первого взгляда этого несоответствия, но знаешь что тут что-то не так.

На углу улицы торговцев фруктами танцевала цыганка. На том же углу располагалась неизбежная чайхана, одна из тех куда любил заходить Дэнни. Поэтому он вытащил шаткий стул и сел за один из уличных столиков.

Девушка была молодая, не больше пятнадцати лет, и если она обладала фигурой женщины, то та хорошо скрывалась под развевающимися складками ее дишдаша. Но лицо ее было не прикрытым чадрой и прекрасным в тот страстный мимолетный миг между детством и зрелостью.

Она тряслась и кружилась, танцуя босиком на грязной улице под пронзительные звучания единственной деревянной флейты на которой играл еще более юный подросток, сидевший скрестив ноги у стены чайханы. На другой стороне улицы стояли и смотрели полдюжины людей. За уличными столиками не сидело никого кроме Дэнни.

— Строитель калифа! — воскликнул заправлявший чайханой старик с косматой бородой. — Что мне подать вам сегодня?

Много месяцев назад он решил заговорить с Дэнни на международном английском, так как от его арабского у любого утонченного человека болели уши.

— Пива, — сказал Дэнни зная что это безнадежно.

— Увы, — ответил чайханщик безупречно играя свою сторону в их игре. — Аллах в мудрости своей запретил цивилизованным людям пьянствовать.

Дэнни улыбнулся не сводя глаз с вращающейся девушки.

— А, но я-то человек нецивилизованный. Я варвар из темной северной страны, где холод заставляет людей пить спиртное.

— Значит у вас печальная жизнь?

— У меня мало жалоб. Но скажите, разве не правда, что Коран запрещает последователям ислама пить плоды винограда?

— Правда. — Старик тоже смотрел на танцующую девушку, но его морщинистое лицо не показывало никаких признаков чувств.

— Но пиво, друг мой делают не из винограда. Разве не может тогда варвар — или даже цивилизованный человек — свободно отведать его?

Старик посмотрел на Дэнни и усмехнулся. Зубы его покрылись пятнами от чая и гнили от сахара.

— Я посмотрю что можно сделать. — И заторопился обратно в чайхану.

Зная что то «что можно сделать» стаканом подслащенного чая, Дэнни последовал взглядом за чайханщиком. Он увидел что из плотно занавешенного окна чайханы выглядывают несколько мужчин. У него возникло ощущение что они смотрят скорее на него чем на девушку.

Камышовая флейта продолжала выть, а девушка танцевать. Лицо ее покрылось бисеринками пота. Но никто не бросил ни одной монеты. Никто из смотревших даже не улыбнулся.

Чайханщик вышел с медным подносом на котором стояла единственная уже открытая бутылка пива и длинный стакан в каком он обычно подавал стакан чая.

— Аллах счел пригодным обеспечить вас пивом, — объявил он ставя бутылку и стакан на столик Дэнни.

Дэнни был слишком удивлен чтоб спросить откуда оно взялось. На базаре никогда не держали пиво. По крайней мере прежде.

— Хвала Аллаху, — отозвался он. — И вам.

Старик слегка поклонился, а затем отступил обратно в чайхану. Дэнни налил пива и попробовал его. Восточноевропейское варево, неохлажденное.

Но это все-таки пиво, благодарно подумал он глотая его.

Девушка закончила танец последним витиеватым кружением и опустилась на колени в типичной просительной позе нищенки. Арабы с другой стороны просто двинулись своей дорогой, не обращая на нее внимания. Она посмотрела на флейтиста. Вероятно ее младший брат, подумал Дэнни с печальным взглядом. И медленно поднявшись на ноги откинула со лба вспотевший завиток волос.

— Подойди сюда, — позвал ее Дэнни.

Она нерешительно повернулась, Дэнни поманил ее пальцем.

— Подойди, сядь. — Он похлопал по сиденью стула рядом с собой на случай если она не понимала по-английски.

Она подошла к столику и встала на противоположной стороне от Дэнни, выглядя настороженной, почти испуганной.

— Ты говоришь по-английски? — спросил он пытаясь улыбнуться так чтоб она не боялась его.

— Да.

Голос детский, высокий, неуверенный. Лицо ее было бы прекрасным будь она чистой. Огромные темные глаза, длинные ресницы, сочные чувственные губы. Но все залеплено уличной грязью.

— Садись. Ты работала очень старательно. Хочешь стакан чаю?

Она села на стул рядом с Дэнни, достаточно близко чтобы он почувствовал прогорклый запах ее тела. Ее младший брат оставался сидеть на земле в нескольких шагах от них.

Старик снова вышел и Дэнни попросил чаю для девушки.

— И нет ли у вас еще немного пива?

— Я посмотрю.

И что-нибудь поесть для нашей танцовщицы — по крайней мере?

Девушка не улыбнулась и никак не откликнулась на предложения чая и сладостей. Но глаза ее постоянно перескакивали с лица Дэнни на лицо брата и обратно.

— Как тебя зовут?

— Медина.

— Он твой брат? С виду он похож на тебя.

— Мой брат. Да.

— Я хотел бы кое что дать тебе за твой танец, — он сунул руку в карман брюк.

— Нет, — глаза ее расширились. — Пожалуйста.

— Это просто за танец, — заверил Дэнни. — Я не ожидаю что ты сделаешь за это еще что-нибудь.

Он выложил из кармана скомканную банкноту и положил ее на стол.

— Нет, — отказалась она, выглядя искренне испуганной. — Я не могу. Это принесет несчастье.

— Но зачем же ты танцевала? Разве ты не хочешь чтобы тебе дали денег?

— Хочу.

— Тогда возьми их.

— Это принесет несчастье! — отчаянно прошептала она, больше для убеждения себя самой, подумал Дэнни, чем кого-нибудь другого. Он увидел что ее тонкая рука с потрескавшимися и почерневшими ногтями медленно ползет к лежащей на столе мятой банкноте, почти так словно рука обладала собственной волей.

— Почему они принесут несчастье? — спросил Дэнни.

— Смерть лежит на них… на тебе.

Он почувствовал как его брови взбираются к скальпу.

— Смерть? Что ты имеешь в виду?

Она отвела взгляд от денег и посмотрела ему прямо в глаза. Много сердец она разобьет этими черными-пречерными глазами, подумал Дэнни.

— На базаре услышишь всякое.

— Такое как?..

— Будет тут высокий христианин, с рыжей бородой, иностранец строящий дворец калифа…

— Это я — кивнул Дэнни.

Она отчаянно огляделась кругом, через пустую теперь улицу, опять на своего терпеливого, неподвижного брата, на полное глаз смутное окно чайханы.

— Он не уйдет с базара живым.

— Чего? Что ты имеешь в виду?

— Такой шепот я слышала сегодня. Высокий христианин с рыжей бородой не уйдет с базара живым.

Он попытался засмеяться, но обнаружил что у него непривычно пересохло в горле.

— Чепуха, — отмахнулся Дэнни, протягивая руку за бутылкой пива. Она была пуста.

— Это правда, — прошептала она.

— Но кому б захотелось меня убить? И почему?

Ответа у нее не было.

Став вдруг нетерпеливым Дэнни бухнул бутылкой по столу.

— Чайханщик! — проревел он. — Где выпивка?

Старик вышел из чайханы с пустыми руками. Он больше не улыбался. Он наорал на девушку по-арабски. Дэнни узнал первые два слова. «Убирайся, цыганка!» и упоминание А-риша. Девушка стремглав удрала, а ее братец последовал за ней по узкой извилистой улочке.

— Сэр, вам не следует позволять им злоупотреблять вашей добротой. Они заморочат вам голову фантастическими сказками и украдут все ваши деньги.

Дэнни поднялся на ноги. Он вытащил из кармана оставшиеся несколько филей и бросил их на столик.

— Это все деньги которые у меня есть.

Она не смогла бы много взять.

На долгий миг старик уставился на банкноты, а затем на Дэнни. Глаза его под лохматыми седыми бровями были с красным обводом и печальными.

— Наверно вам следует вернуться тем же путем каким вы пришли и не пытаться пройти через базар этим вечером. Это плохое время, полное дурных предчувствий.

Он тоже знает об этом!

— Возможно вы и правы, — сказал Дэнни и двинулся прочь от столика.

— Ваши деньги, — окликнул его чайханщик.

— Оставьте их себе, — ответил Дэнни. — За пиво… и за совет.

Он быстро пошел от чайханы обратно к улице чеканщиков оставив старика стоять у столика. Он вовремя оглянулся через плечо чтобы увидеть как трое сильных на вид мужчин в черных дишдашах и клетчатых тюрбанах проталкиваются мимо чайханщика, следуя за ним.

Теперь стихло даже нормальное грохотание чеканщиков. Солнце зашло, и на узкой базарной улочке зажглось несколько фонарей. Все выглядело темным и зловещим.

Это действительно происходит или я позволяю подействовать на себя легендам этого места? спросил себя Дэнни. Тощая цыганочка передает мне фразу базарных толков, а у меня теперь дрожат руки.

Но когда он оглянулся, трое мужчин по-прежнему следовали за ним.

Почему меня? Что здесь черт возьми происходит?

Идя он отстучал на коммуникаторе номер своего кабинета. Кабинетный компьютер ответил мигающими красными буквами на крошечном экране дисплея: ПОЖАЛУЙСТА ОСТАВЬТЕ СВОЮ ФАМИЛИЮ ВРЕМЯ И НОМЕР ГДЕ ВАС МОЖНО ДОСТАТЬ МЫ ПОЗВОНИМ ВАМ УТРОМ?

Дэнни прорычал ругательство когда сообщение начало повторяться арабским письмом.

Звонить местной полиции было бы шуткой. Она никогда не заявлялась на базар если в грязи уже не лежало истекая кровью тело.

Он ускорил шаг и выбил номер десятника своей бригады. Никакого ответа. Отдела древностей, курировавшего работу по дворцу. Еще одна автоматическая запись ответа.

Шедшие за ним тоже ускорили шаг. Они приближались. И Дэнни понял что направляясь обратно к стройплощадке он только давал им больше шансов добраться до него. Там же никого нет. Они могли убить его на мосту или на самой стройке. Они могли закопать его под одной из его же стен и никто никогда не найдет его.

Он пустился бежать потной трусцой и выбил номер местного филиала Всемирного Правительства. Красные буквы на экране дисплея ответили: ДА?

Он поднес электронный браслет ко рту и выдохнул в миниатюрный микрофон.

— Отдел Безопасности. Срочно!

Мигом ответил глухой мужской голос:

— Безопасность слушает.

По крайней мере это человек!

— Это говорит Дэннис Маккормик, из…

Он затормозил останавливаясь и чуть не поскользнулся в луже на грязной улице. Впереди от него стояло еще трое человек, перегораживая улицу.

— Да, м-р Маккормик? — услышал он тоненький голосок с запястья. — Что мы можем для вас сделать?

Ничего, понял Дэнни.

Он оглянулся кругом и увидел древнюю каменную лестницу, поднимающуюся по фасаду здания слева от него. Он мгновенно ринулся к ней. Преследователи закричали и побежали слева за ним.

Дэнни вбежал на крышу здания и побежал по ней. Он не мог уйти далеко так как крыша кончалась примерно в тридцати метрах впереди глухой стеной служившей опорой одной из перекинутых через улицу арок.

Он помчался к стене, обернулся и инстинктивно нырнул в боковую улицу и распластался у первых же черных дверей какие смог найти. И ждал с колотящимся сердцем.

Достаточно верно, они прокрались мимо, с длинными тонкими опасными ножами в руках.

Дэнни выскользнул из дверного проема и направился обратно к улице откуда свернул сюда. Взглянув на одну из крыш он увидел клетчатый бурнус исчезнувший не совсем достаточно быстро чтоб ускользнуть от его взгляда.

Господи Иисусе! Они повсюду!

Приблизившись к следующей улице он заколебался. Быстрый взгляд назад: никого. Он прижался к шершавой стене и осторожно выглянул в боковую улицу. К нему шли те же двое от которых он ускользнул несколько секунд назад. Один из них приглядывался к дверным проемам, а другой шагал прямо по улице к углу где ждал Дэнни. У уха араб держал миниатюрную рацию.

Дэнни набрал в грудь воздуха, стиснул кулаки и ждал. Это будет не похоже на драку строителей, предупредил он себя. Эти люди намерены убить тебя.

Когда араб добрался до угла, Дэнни выпрыгнул и ударил его ногой в пах. Тот взвыл и согнулся пополам. Дэнни хрястнул ему кулаком по шее прежде чем тот ударился оземь. А затем подобрал нож.

Тот что находился дальше по улице заорал и побежал к нему. Дэнни остался на месте и даже сделал шаг к своему врагу. Тот внезапно остановился в нескольких шагах от него, с выхваченным ножом.

Разумеется, ты можешь позволить себе подождать пока твои приятели подойдут помочь освежевать гуся, не правда ли?

С ревом ярости наличия которой в себе он не подозревал, Дэнни кинулся на растерявшегося будущего убийцу. Араб попытался отступить, но Дэнни кинулся футбольным блокированием, сшиб врага с ног, откатился отпустив его и вонзил ему в плечо нож. Тот завизжал и выронил свой нож.

Нож Дэнни с миг попарил у горла араба. Он увидел его глаза, широко раскрытые от боли и ужаса.

Дэнни плюнул ему в лицо, взял его нож и помчался дальше по улице. Желал бы я достаточно выучить гэльский, чтоб как следует обругать их всех!

Он слепо повернул за угол и бежал пока не почувствовал что грудь у него того и гляди что разорвется. Тогда он остановился, нагнулся, положив руки на колени — с ножом в каждой руке — и болезненно задышал пытаясь перевести дух.

Подняв голову он увидел через арки вдоль стены справа от него безмятежно плывущую в темном небе почти полную Луну. Перестань усмехаться мне, сказал он Человеку на Луне. Высоко над головой поднималась к зениту устойчиво яркая звезда бывшая «Островом номер 1».

Возможно теперь я смогу позвонить…

Но, оглядевшись кругом он увидел, что это слишком поздно. На ближайшей крыше стоял человек и говорил по миниатюрной рации. Дэнни увидел, что его загнали в своего рода двор, открытый участок, огражденный высокими стенами и запертыми ставнями фасадов лавок. Перед ним открывались три улицы. Он увидел, что по одной из них к нему идет медленным ровным шагом группа убийц.

Трое… пятеро… всего восемь. А этот ублюдок на крыше будет девятым. Девять на одного. Нехорошо. Должно быть я при всем при том чертовски важен для них. Но почему? Почему?

Где-то в затылочной части головы он дивился что не испытывал никакого страха, никакого отчаяния, и даже гнева, что кто-то пошел на такие хлопоты для того, чтобы убить его. Он дрожал но от предвкушения, чуть ли не радостного.

— Господи Иисусе, — подумал он, — под всей этой вежливостью и болтовней мы и в самом деле воины-язычники.

А затем он заорал неразборчивый боевой клич и ринулся к средней улице, где его ожидало только двое человек.

Они остались на месте. Когда Дэнни оказался в нескольких шагах от них, он бросил нож в правой руке, вынудив одного из арабов нагнуться, а затем прыгнул к нему и пырнул его кинжалом в левой. Он услышал крик боли и сообразил что его издал сам. Тело его пронзила горячая жгучая боль. Ноги его подкосились и он очутился на земле с морем ухмыляющихся зубов и длинных злобных ножей над ним.

В глазах у него сверкнул свет, ослепительно яркий, и ножи и лица вдруг исчезли.

Стоная, зажимая горячий, мокрый от крови порез в боку, Дэнни хлопнулся на живот и попытался увидеть сквозь пелену боли перед глазами что же произошло.

Свет исходил от фар автомобиля. Автомобиль? На базаре? Кто-то в черной форме… шофер? Он нагнулся над Дэнни внимательно приглядываясь к нему. Затем обернулся и быстро крикнул что-то по-арабски через плечо. Ответил голос из машины.

Шофер схватил Дэнни под мышки и поднял его на ноги. Дэнни заорал от боли в ране и зажал ее обеими руками.

— Идите! — побуждал его шофер шепотом на ухо. — Быстрее!

Что-то внутри Дэнни разрывало его на части докрасна раскаленными клещами каждый раз когда он делал шаг. Он тяжело навалился на шофера, который, несмотря на то что был намного меньше размерами, поддерживал Дэнни на ногах и полуволок его к автомобилю. Даже в ослепительной боли Дэнни увидел что это огромный черный лимузин. Кто, черт возьми, ездит на этих древних цеппелинах? гадал он сквозь мучительную боль.

Каким то образом шофер открыл заднюю дверцу не дав Дэнни свалиться и опустил его в машину. Движение причиняло адскую муку, но по крайней мере сгибание пополам для того чтобы пролезть в дверь казалось немного смягчило боль.

На заднем сиденье сидел еще кто-то, протянувший руку помочь втащить его в машину и уложить его на заднем сиденье. Он лежал там, силы его внезапно иссякли, и почувствовал как шофер засунул его ноги в машину. Затем он услышал как хлопнула дверца. В машине было темно, слишком темно чтобы что-то разглядеть. Женский голос сказал что-то по-арабски, что-то насчет врача. Машина пришла в движение и Дэнни потерял сознание от боли.

Когда его глаза открылись вновь он лежал вытянувшись во весь рост на заднем сиденье лимузина, а женщина стояла рядом на коленях, лицо ее все еще скрывала темнота. Стекла на окнах должно быть опустили потому что теплый ночной ветерок играл ее длинными волосами и касался лица самого Дэнни своим прохладным поглаживанием.

Или это она гладит мне лицо?

— Должно быть, я брежу, — пробормотал он.

— Ш-ш! Не двигайтесь. Мы очень скоро доставим вас к врачу, — голос у нее был низкий, почти гортанный.

Он чувствовал движение лимузина когда они мчались сквозь ночь. Глядя через окна он видел только мелькающие фасады высоких современных зданий. Улица Рашида? — гадал он. По крайней мере они далеко от базара.

— Должно быть я… испачкал вам кровью… всю обивку, — слабо произнес он.

— Это пустяки.

Они проехали мимо открытой площади где на лицо ей упал лунный свет. Это была женщина самой изысканной красоты какую когда-либо видел Дэнни. Темные миндалевидные глаза. Высокие скулы, сильные и все же изящные челюсти и нос арабской знати.

Аравийский ангел, прямиком из обещанного Кораном рая.

Может, я умер, подумал Дэнни, и меня по ошибке отправили в мусульманский рай.

Он не собирался жаловаться на эту путаницу.

Они называли себя Всемирным Правительством, но правили они совсем не так много, и на земле безусловно имелись места где они и вовсе не правили. Например залы заседаний Советов крупных транснациональных корпораций.

Де Паоло был на свой лад человеком достойным восхищения. Он позаботился о том чтобы Всемирному Правительству приписали все заслуги за прекращение гонки вооружений и уничтожение всего ядерного оружия. Но если вы спросите моего мнения, то дело заключалось в том, что крупные корпорации — вроде построивших «Остров номер 1» — поняли наконец, что атомная война плохо влияет на прибыли. Коль скоро они пошли понижать расходы на военные исследования и разработки, Всемирное Правительство смогло «убедить» страны расстаться со своим ядерным оружием.

3

Но мы оказались в ситуации где большие страны (читай: корпорации) применяли против малых стран свою экономическую мощь, в то время как Всемирное Правительство беспомощно стояло посередине. Что и говорить это была мировая война, экономическая и экологическая война, где тайно — а иногда и не так уж тайно — применялось манипулирование погодой и другое оружие воздействия на среду обитания.

Мы на «Острове номер 1» принадлежали конечно к корпорациям. Нравилось нам это или нет…

Сайрес С. Кобб. Кассеты для несанкционированной биографии.

Запахнувшись в голубой купальный халат Дэвид стоял в кухонной нише шаря по шкафчикам. Но глаза его на самом деле смотрели на Эвелин.

Искупались они прекрасно, и теперь она казалась куда более расслабившейся, когда сидела у потрескивающего, пахнущего сосной огня завернувшись в огромное кораллово-красное купальное полотенце и глядя на пламя.

— Спиртное — один из немногих предметов которые мы не производим сами, — рассказывал он ей. — Нам приходиться все это импортировать. По большей части мы привозим «Старый Лунный сок» из Селены. Я слышал что это смесь самодельной водки с ракетным топливом. Но у меня есть где-то здесь какие-то земные вина… бутылки тенессийской закваски.

Эвелин откинулась на разложенные ею на полу большие подушки.

— Вы хотите сказать что здесь нет ни у кого самогонного аппаратика?

Дэвид покачал головой.

— Насколько я знаю — нет.

— И воров я полагаю тоже нет?

С усмешкой:

— И никаких сборщиков налогов.

— Не удивительно что колонию называют раем.

Он переключил все свое внимание на шкафчики и нашел бутылки.

— А вот и мы. Калифорнийское шабли или…

— Шабли подойдет, — сказала Эвелин.

— Оно не очень холодное. Я могу охладить его для вас.

— Нет оно прекрасно сойдет и таким.

Дэвид на миг занялся стаканами.

— А что насчет обеда? У вас есть выбор, кролик, цыпленок или козлятина.

— Козлятина? — Лицо ее скривилось от отвращения.

— Не ругайте ее если не пробовали. На вкус она лучше баранины…

— Я в этом не сомневаюсь.

— … и козы здесь очень полезные животные: поедают все опадавшее, дают молоко, шерсть, мясо.

— Все одно, я предпочитаю цыпленка.

Дэвид налил ей вина в заиндевелый бокал, который он достал из морозильника. А затем смешал себе виски с водой. Подойдя к очагу он нагнулся и вручил Эвелин бокал. Он почувствовал как жар от потрескивающего пламени опалил волосы на его голой руке.

Она протянула за бокалом одну руку, сжимая другой концы полотенца. Дэвид внутренне усмехнулся ее представлению о скромности. Полотенце кораллового цвета прикрывало как саронг, оставляя на виду массу мягкой белой кожи: плечи, руки, бедра. Шея у нее прекрасная, подумал он, гадая на что будет похоже поцеловать ее.

Вместо целования он вернулся к кухне и вытащил из морозильника пару цыплят табака. Он положил их в микроволновую духовку а затем установил таймер.

Усевшись на пол рядом с Эвелин он сказал:

— Порядок, обед будет готов через полчаса.

— Так долго?

— Можно приготовить за три минуты, но я думал вам хотелось сперва насладиться выпивкой и теплом очага.

На лице Эвелин появилось странное выражение. Наконец она выпалила:

— Дэвид, я умираю от голода! Я с одиннадцати утра ничего не ела.

— О, го… извините. — Он вскарабкался на ноги. — Я не подумал.

— А вы разве не проголодались?

— Да, немного. Но я могу долго гулять не евши.

— Ну а я не могу.

Он нарезал сыра и нашел пакет облаточно-тонких крекеров и принес их ей. Они посидели у очага глядя на пламя. Дэвид усмехался про себя когда Эвелин, точнее ее чавканье, заглушало треск горящих поленьев. Тепло от очага и внутреннее согревание от виски начало вызывать у него расслабленность, заставляя его чувствовать себя счастливым. Он сидел достаточно близко к Эвелин чтобы погладить ее голое плечо всего лишь чуть протянув руку. Достаточно близко чтобы чувствовать слабый устойчивый запах ее духов. Но он воздержался от прикосновения к ней. Нельзя сказать как она отреагирует.

В скором времени он лежал на спине, рассказывая о своей работе по Прогнозированию.

— Значит это совсем не похоже на предсказание погоды, — подала реплику Эвелин, побуждая его к дальнейшему рассказу.

— Ничего похожего, — заверил он ее. — Прогнозирование — такое прогнозирование которым хочу заниматься я — это сведение в единое целое всех экономических, социальных, технологических тенденций и действительно предсказание того каким станет будущее — в подробностях… достаточно подробно чтоб сделать предсказания полезным.

— Полезным для кого? — спросила она.

Пожатие плечами.

— Для всякого кому они нужны. Для Совета, полагаю.

— Совета?

— Группы, владеющей «Островом номер 1», — пояснил Дэвид. — Пять самых крупных транснациональных корпораций на Земле объединились для строительства «Острова номер 1» в специальную компанию.

— Ах, да… и Всемирное Правительство пыталось заставить их уступить владение колоний и передать ее народу всего мира.

— Не так-то много шансов чтоб совет уступил Всемирному Правительству — особенно когда Совет контролирует всю энергию передаваемую на Землю с построенных нами спутников солнечной энергии.

— Хмм, — Эвелин положила голову на кулак, ее голая рука составляла живой контраст с четким восточным узором подушки на которой она улеглась.

— Вы хороший прогнозист? Ваши предсказания сбываются?

— Я еще не начинал делать предсказаний — сказал Дэвид, — Во всяком случае для всеобщего употребления. Я лишь пытаюсь понять все действующие силы. Тогда предсказания посыпятся градом… естественно.

Она вскинула бровь.

— Но вы же наверняка должны делать какие-то предсказания… время от времени.

— Ну… некоторые.

— Такие как?

Он на миг задумался.

— В прошлом году я вычислил с точностью до половины процента Валовый Региональный Продукт для Западной Европы, Евразии, Ближнего Востока, Северной Америки. По Китаю и Юго-Восточной Азии я немного отклонился. А для Южной Америки и Африки я предсказаний не делал; там слишком много политической сумятицы.

Это в общем-то довольно сухой материал, — заметила Эвелин.

— Однако это важный материал.

— Полагаю.

— Людям нужно знать Валовый Региональный Продукт если они намерены составить действенные региональные планы.

Она поиграла с бахромой его халата.

— Сделайте прогноз для меня, что-нибудь чуточку более интересное.

Дэвид выпил остатки своего виски, а затем сказал:

— Ну, при темпе строительства «Островом номер 1» новых спутников солнечной энергии мы сможем снабжать все северное полушарие…

— Нет, нет, — перебила его Эвелин, — не выдавайте мне цифры и статистику. Как насчет политического прогноза?

— Политика это бред, — отверг Дэвид. — Слишком много вариаций.

— Но это же так важно. Ведь нельзя же в самом деле сделать точных прогнозов если не включать политические факторы.

— Да, это верно.

— И вы думали о политических прогнозах, не так ли?

— Да.

— Что вы делаете, вводите все данные в компьютер?

— Компьютеры только часть процесса, — сказал он.

— И что же ваш компьютер говорит вам о политической ситуации?

Он посмотрел на нее. Она улыбалась ему, на ее голых плечах и густых рыжеватых волосах отсвечивало пламя очага.

— Ну, — произнес он наконец, — прямо сейчас во всем мире происходит противодействие Всемирному Правительству. Оно довольно небольшое и неорганизованное, но в скором времени оно разразится насилием. Первой его почувствует Латинская Америка, потом думаю, Африка. Целые страны попытаются отделиться от Всемирного Правительства…

— Но они не смогут этого сделать!

— Они это сделают, если будут достаточно сильны и если сойдутся нужные факторы, — сказал Дэвид.

— Какие факторы?

Он покачал головой.

— Желал бы я знать. Именно это я и пытаюсь выяснить. Если конечно взаимосвязь между доходом на душу населения и политической стабильностью. Но дело обстоит намного сложнее. На политическую стабильность кажется влияют погодные условия, особенно в странах победнее, где сильная буря может погубить годовой урожай…

— Но ведь Всемирное Правительство наверняка не позволит отдельным странам отколоться. Мы же вернемся прямиком туда где были при старой Организации Объединенных Наций.

— Всемирное Правительство ничего не может сделать чтобы помешать им, если только не объявит им войну.

— Но разве корпорации позволят странам провозглашать независимость? В конце концов они вложили столько денег в страны вроде Аргентины и Бразилии… да и в Африку тоже.

— Корпорации? — моргнул Дэвид, — они в политику не втянуты.

— Ха!

— Косвенно, может быть, — уступил Дэвид, — Но Всемирное Правительство никогда не позволит корпорациям приобрести достаточно настоящей политической власти чтобы быть силой…

Прозвенел таймер духовки.

— Полагаю нам лучше встать и поесть, — сказал Дэвид.

С явной неохотой. Эвелин прервала беседу.

— Наверно мне следует одеться.

— Это не официальный обед, — пошутил Дэвид.

— Она там? — показала она на стиральную машину.

Дэвид вынул одежду из машины и отдал ей. Эвелин исчезла в ванной. Он поставил на стол тарелки и открыл бутылку чилийского кларета.

Когда он вынул из духовки обед от которого шел пар, Эвелин вышла полностью одетая. Он подал ей стул, а затем налил вина. Они чокнулись и она набросилась на еду.

Дэвид смотрел как она ест. Как птица, — сказал он себе, — Стервятник.

Она несколько раз пыталась вновь завести разговор о его прогнозах, но каждый раз Дэвид ускользал от этой темы. Он думал о политической власти корпораций. Совет контролирует всю энергию, передаваемую со спутников солнечной энергии, понял он. А это политическая власть! Как же я глуп, что не видел этого в таком разрезе раньше. Не удивительно, что доктор Кобб пытается перекинуть меня в другую область.

— Еда вкусная, — сказала Эвелин, выглядевшей чуточку обиженной его молчанием.

— Я действительно ничего не делал помимо того что задал температурный режим духовке, — признался он. — Цыплята приготовлены заранее. Их можно приобрести такими в деревенских магазинах.

А где такие повстанцы, как революционеры в Латинской Америке, получат оружие и боеприпасы? Если б корпорации захотели ослабить Всемирное Правительство…

Эвелин восхищалась жареной ножкой.

— Должна признаться, это лучше всего, что я порядочное время ела в Веселой Старой Англии.

— Это все свежая птица, — сказал он, заставляя себя уделить ей внимание. — Никаких консервов или иной дряни. Такое можно сделать если приходится заботиться только о небольшом населении.

Вытерев губы салфеткой Эвелин спросила:

— А разве вас не беспокоит что вы живете так хорошо когда на Земле столько миллиардов голодных и несчастных людей?

— Не знаю. Я мало думал об этом.

— А следовало бы.

— А как насчет вас? — отпарировал он.

— Разве вас не беспокоит что вы будете жить здесь и оставите за бортом все эти миллиарды несчастных?

На миг ее глубокие как океан глаза с удивлением уставились на него. Затем она почти виновато опустила взгляд на тарелку:

— Да, полагаю это должно бы беспокоить меня, — прошептала она.

Он протянул руку и взял ее за запястья.

— Эй, я же вас только дразнил.

— Это действительно не очень смешно, не так ли?

— Но послушайте, сказал Дэвид, — мы же делаем здесь большие дела, такие что помогут людям на Земле. Мы строим спутники солнечной энергии…

— Чтобы снабжать энергией богатых людей которые могут позволить себе покупать ее.

Дэвид с лязгом положил вилку на тарелку.

— Ну кто-то ведь должен оплачивать строительство и стоимость обслуживания. Спутники, знаете ли, не строятся сами собой.

Поэтому богатые становятся еще богаче, а бедные продолжают голодать.

Как можно спорить с такой женщиной?

— А как насчет проводимых нами здесь работ по молекулярной биологии? Биологи создают специализированные бактерии которые будут добывать азот из зерновых вроде пшеницы и ячменя. Не нужно будет никаких удобрений! Это сделает продовольствие намного дешевле и выращивать его станет легче — и загрязнения окружающей среды уменьшится.

— И богатые агропромышленные корпорации получат их первыми и применят для вытеснения бедных индивидуальных семейных фермеров. Голод в бедных странах станет сильней чем когда либо раньше!

— У вас односторонний ум!

— А вы никогда не бывали на земле. Вы никогда не видели нищеты, голода, отчаянья.

На это у него не нашлось ответа.

— Вам следовало бы отправиться туда, — настаивала Эвелин, — съездите в Латинскую Америку или Африку или в Индию. Увидеть умирающих с голода на улице.

— Не могу, — ответил Дэвид, — Они мне не позволят.

— Они не… кто тебе не позволит?

Он пожал плечами.

— Д-р Кобб. Он здесь принимает все решения.

— Д-р Кобб? Почему он не позволит тебе навестить Землю? Он не может удержать тебя…

— О, нет, вполне может, — возразил Дэвид. Мне не следовало бы вообще упоминать об этом. Он вдруг почувствовал себя несчастным. Теперь она обязательно захочет узнать все.

— Но как может Кобб помешать тебе покинуть «Остров номер 1»? Ты свободный гражданин, у тебя есть свои права!

Дэвид поднял руку останавливая ее.

— Это долгая история и я действительно не могу входить во все подробности.

На миг она выглядела рассвирепевшей. Затем выражение ее лица смягчилось, показывая всего лишь любопытство.

— Вы хотите сказать, что это личные сведения? Или Коббу дает власть над вами какой-то секрет фирмы?

— Я не могу в это входить, — повторил Дэвид.

— В самом деле?

— Это ничего, — попытался объяснить Дэвид. — У меня нет никаких жалоб, живется мне здесь очень хорошо; на этот счет вы совершенно правы. Может быть слишком хорошо. Но я смотрю теленовости и конечно мои исследования по прогнозам держат меня в контакте со всем что происходит на Земле.

— Это не одно и то же, — возразила Эвелин, — Экономические данные и технические доклады не то же самое что быть там.

— Знаю, — согласился он. — Возможно когда-нибудь…

Она дала этой теме рассеяться как дым унесенный в разряженный воздух. Дэвид почувствовал благодарность. Закончили они обед молча.

Когда Дэвид клал тарелки в моечный агрегат, Эвелин сказала:

— Я должна вернуться в свою квартиру. День был долгий, трудный, а завтра у меня начнутся курсы по ориентации.

Ты могла бы остаться здесь, подумал Дэвид. Но сказал:

— Ладно. Я доставлю вас домой.

Он вышел в ванную переодеться в свежие шорты и пуловер. Когда он вышел Эвелин внезапно спросила:

— Нам ведь не придется пройти весь путь обратно, не правда ли?

Он увидел на лице у нее почти испуганное выражение. И со смехом ответил:

— Нет… нет. У меня есть велосипед. Не беспокойтесь.

Она испустила огромный вздох облегчения, а затем подняв сумку перекинула ее через плечо когда Дэвид открыл переднюю дверь и посторонился пропуская ее вперед.

Снаружи была ночь. Солнечные зеркала колонии отвернули от окон. Как только Дэвид дал защелкнуться передней двери они погрузились в полнейшую темноту.

— Никаких звезд, — услышал он бормотание Эвелин. — Я ничего не вижу.

Он взял ее за руку.

— Все в порядке. Через минуту ваши глаза приспособятся.

Они постояли в молчании. Наконец Дэвид сказал:

— Видите? Вон там налево от вас и чуть вверх… огни одной из деревень. А над головой это торговый пассаж. А вон там дальше ваш многоквартирный комплекс.

— Это… да. Я вижу их. — Голос ее был воплощенной тенью дрожащий и нервный.

Дэвид попробовал успокоить ее.

— Некоторые люди нарисовали из огней над головой созвездия… знаете, вычерчивают узоры создаваемые огоньками, как на загадочной картинке, «соедини точки». Один чокнутый даже начал основывать на них гороскопы.

Она не засмеялась.

— А теперь стойте на месте и не двигайтесь. Я пойду выведу велосипед. Я буду всего в нескольких шагах.

— Ладно. — Но судя по звуку ее голоса она была не очень в этом уверена.

Дэвид частично обошел свой «камень» и протянул руку к кнопке открывающей дверь гаража. Неужели у них на земле никогда не бывает настоящей темноты? Я думал, города всегда покрыты таким смогом, что они никогда не видят звезд. Дверь гаража ушла в стену и слабо запылал свет его флюоресцентных стен. Но Эвелин подбежала к нему и стояла в бледном свете пока Дэвид выкатывал велосипед из узкого гаража размером со шкаф.

— Он не двухместный, — предупредил Дэвид, — вам придется ехать сзади и держаться за меня.

— Все лучше чем идти пешком, — отозвалась она.

Дэвид перекинул ногу через седло и уселся, а затем помог Эвелин взобраться на велосипед. Чтобы усесться в седло ей пришлось задрать свою доходящую до колен юбку.

— Готовы?

Она крепко обхватила его обеими руками. Больше держаться было не за что.

— Готова, — ответила она. Ее дыхание пощекотало ему шею.

Дэвид коснулся стартера и электромотор велосипеда замурлыкал мигом ожив. Взявшись за руль он включил ногой передачу и они покатили по той тропе которой шли в тот же полдень.

— Разве вы не собираетесь закрыть дверь гаража?

— Незачем, — отозвался он слегка повышая голос чтобы перекричать дувший ему в лицо ветерок. — Здесь ведь нет воров, помните?

— С чего б им быть, — огрызнулась Эвелин.

Электропед не мог ехать быстро, но приятно было катить на нем, чувствовать какой-то ветер, чувствовать ее обхватившие руки, прижатую к его спине щеку. Он ехал молча, мотор электропеда гудел, а единственная фара отбрасывала лужу яркости на черную в остальном местность.

Поддавшись внезапному порыву, Дэвид свернул с главной тропы и направился петляя к перекрестку дорог.

— Вам следует кое-что увидеть, — крикнул он через плечо. — Вы казались разочарованной тем что не видите никаких звезд изнутри колонии.

— Я должна попасть домой, — возразила было она.

— Это займет лишь минуту-другую, — они теперь ехали по восходящей тропе, катя по американским горам пересекавшим крутой склон вдоль и поперек. Дэвид знал что мог бы рвануть прямо вверх по склону если б переключился на резервную батарею мотора. Но не ночью. И никогда — с пассажиркой (запросто может вылететь из седла).

Наконец они добрались до ровного места и Дэвид увидел одинокий фонарь на месте парковки. Он остановил электропед под фонарем, помня как Эвелин дрожала в темноте, выключил мотор, и помог ей слезть с электропеда.

— Сюда, — сказал он, ведя ее к тяжелому металлическому люку обсервационного волдыря.

Внутри волдыря никакого света конечно же не было. Он вызвал бы отражение на большой изогнутой поверхности пластигласового пузыря и испарило бы весь обзор.

Они прошли через люк, и когда Дэвид закрыл его, слабый свет парковочной площадки закрыло от них.

Второй раз за этот день Дэвид услышал как Эвелин ахнула.

Это было все равно как шагнуть в космос. Пластигласовый волдырь выступал из изогнутой стены массивной цилиндрической оболочки колонии. Их окружал совершенно прозрачный пластик волдыря обсерватории. Во внезапной темноте казалось так словно между ними и звездами вообще ничего нет.

Эвелин зашатавшись вытянула руки. Дэвид крепко обхватил ее.

— Я подумала что падаю, — голос ее в темноте был бездыханным шепотом.

— Гравитация здесь весьма мала, — подтвердил он не выпуская ее.

— Господи Иисусе! Это так… ослепительно! Прекрасно! Звезды… их там должно быть миллионы!

Дэвид мог бы дать ей точный подсчет всего лишь щелкнув языком, но сохранял молчание. Он глядел на вселенную, на звезды сверкавшие словно алмазная пыль на фоне бесконечной черноты вечности и пытался увидеть все это ее глазами. И не мог. Но он мог чувствовать как бьется пульс в ее запястье, и его собственное сердце стало стучать сильнее.

— Они двигаются, поворачиваются!

— Поворачиваемся мы, — мягко объяснил Дэвид. — Вся колония медленно вращается, для поддерживания внутри ощущения тяготения. Из-за этого видимость такая словно звезды вращаются вокруг нас.

— Это кажется таким странным…

Он улыбнулся ей в темноте.

— Еще минута другая, и появится Луна.

Она взошла медленно, величественно, почти полная Луна, залившая купол своим холодно-ярким светом. Теперь Дэвид ясно видел лицо Эвелин, ее губы раздвинулись в радостной улыбке. Она казалась искренне взволнованной.

— Но она выглядит не такой же, — сказала она. — Размеры точно такие же, но вид иной.

— Мы находимся на том же расстоянии от Луны что и Земля, — пояснил Дэвид, — вот потому она и выглядит такой же величины.

— Но я не вижу человека на Луне.

— Это потому что мы на шестьдесят градусов в стороне от угла зрения Земли. Мы видим такие части Луны которые никогда нельзя увидеть с Земли. Смотрите — видите ту большую горошину почти в самом низу? Это восточное море. Вверх и направо от него, как раз рядом с экватором, это катер Кеплера. А рядом с ним Коперника. Оба они видны с Земли.

— Я вижу огоньки, — заметила Эвелин.

— Открытые копи на океане Бурь… откуда пребывают все материалы для этой колонии.

— А где Селена?

— Слишком далеко на восток; нам ее не видно. Кроме того она почти целиком под Землей. Там действительно мало на что смотреть.

— О, — она казалась разочарованной.

— Д-р Кобб выбрал место нахождения колонии L-4, чтобы он мог видеть Восточное Море. Он думает что это самое прекрасное обозрение на Луне.

— Оно… безусловно впечатляет.

— Годы и годы назад, когда люди впервые начали думать о космических колониях они всегда исходили из того что первые будут построены в точке L-5, на другой стороне Луны. Но д-р Кобб уговорил совет поставить ее в L-4 — строго ради эстетики.

Эвелин усмехнулась ему.

— И Совет — эти грязные старые менялы — они приняли его эстетические рассуждения.

— Нет, — засмеялся Дэвид. — Но доктор Кобб сказал им что если они поместят свою колонию в положении L-5, то им придется пялиться на затылок Луны, который не только своего рода скучен на вид, но и полон русских названий, вроде кратера Циолковского и Московского моря. В Совете еще хватает антикоммунизма чтоб его поколебали такие глупые доводы.

— Могу себе представить — пробормотала Эвелин.

Они стояли вместе пока Луна степенно проплывала мимо них. Дэвид называл ориентиры почти ничего не значившие: угол «физиков» где собрались кратеры Эйнштейна, Рентгена, Лоренца и других; яркие лучи Тихо; столь ярко блиставшие высокие суровые горы; ровные темные просторы лизавшего горы Океана Бурь.

Наконец Луна ушла из поля зрения и купол снова погрузился в темноту, и осталось смотреть только на звезды.

Дэвид держал Эвелин в объятиях и поцеловал ее. На какой то захватывающий, безмолвный миг она таяла в его объятиях. Затем она мягко высвободилась.

— Я должна вернуться. Действительно должна. — Она казалось почти оправдывалась.

На протяжении перестука сердца Дэвид думал нажать на нее. Но затем он услышал свои слова:

— Ладно, давай вернемся к электропеду.

— Это было прекрасно, Дэвид. Спасибо тебе.

Он снова открыл люк.

— Спасибо тебе, — возразил он.

— За что? — удивилась она.

— За то, что наслаждались этим.

Она дрожала когда они шли обратно к электропеду.

— Тебе холодно?

Эвелин кивнула и обхватила себя руками.

— Я думала ты сказал, что здесь никогда не бывает холода.

— Это не холод. Но вот. — Он расстегнул молнию седельной сумки электропеда и вынул пончо из козьей шерсти. — Надень вот это. Тебе не желательно простудиться в первую же ночь здесь.

— Особенно после проведения недели в карантине, — добавила Эвелин, — прежде чем мне позволили выйти отсюда.

Она натянула через голову пончо.

— А как насчет тебя?

— Я никогда не простужусь, — сказал Дэвид. — У меня иммунитет.

— Иммунитет?

Он кивнул, заводя электропед:

— В меня встроили иммунитеты ко всем известным болезням.

Электропед покатил и Эвелин прижалась к его сильному, мускулистому телу. Уткнувшись лицом к его широкой спине, она сказала себе:

Он тот самый, спору нет. Все, что мне надо сделать, это заставить его открыться, заговорить без утайки.

Она прильнула щекой к его спине.

Это будет презабавно.

Когда они добрались до деревни где находились кабинеты администрации и квартиры, они остановились под мягко светящимся фонарем для того чтоб Эвелин порывшись в сумке нашла бумагу с написанным на ней ее новым постоянным адресом.

— Меня просто перекинули туда с ветерком этим утром, из карантинной квартиры, — проворчала она перебирая разное таинственное содержимое сумки, — и у меня не нашлось времени даже дух перевести прежде чем Кобб позвонил мне… А, вот она!

Дэвид проверил адрес и номер квартиры, а затем проехал еще две тихие улицы к изящному пятиэтажному строению с плоской крышей утыканному балконами плававшими казалось в воздухе без опоры. В окнах деревенских зданий горели огни, но едва ли хоть кто-то ходил по улицам, даже хотя по городским стандартам Земли час едва ли считали поздним.

Эвелин не сказала ни слова когда Дэвид провел ее через вестибюль многоквартирного здания и в его единственный лифт. Он коснулся кнопки третьего этажа когда она улыбнулась ему.

Они подошли к ее двери и она открыла ее коснувшись кончиками пальцев индикаторной пластинки.

— Ты не хотел бы чаю или еще что-нибудь? Я не знаю что припасли в моей кухне.

— Вероятно там есть настоящий кофе, — сказал Дэвид. — Мы, знаете ли, выращиваем свой.

— Меня это не удивляет. — Она стащила пончо и бросила его на кушетку в гостиной. Показав на чемоданы стоящие у самой открытой двери спальни.

— У меня не было возможности даже распаковаться.

Дэвид увидел, что постель однако убрана. Готова к немедленному занятию.

— Извини, я на минутку выйду, — сказала Эвелин и направилась в спальню. Минуту спустя она вернулась, с усмешкой на лице.

— Ты прав. В ванной есть одна из этих ультразвуковых гуделок, но ни ванны, ни душа.

— Тебе же должны были сказать об этом на лекциях по ориентации.

— Полагаю я не обратила надлежащего внимания.

Дэвид сел на кушетку и сложил пончо пока Эвелин возилась с кофеваркой. Квартира была маленькой, типичной для новоприбывшей: одна спальня, гостиная, кухонька, ванная. Никаких излишеств. По крайней мере у нее имелся балкон и окна смотревшие на зеленые насаждения. Но, впрочем, как у всех.

Прежде чем он сообразил, что к чему, она сидела рядом с ним и они пили кофе и разговаривали.

— Разве тебе не становится здесь одиноко? — спрашивала Эвелин. — Я хочу сказать все прочие могут вернуться на Землю навестить друзей или родных. Тебе должно быть ужасно одиноко, торчать здесь все время.

— Дело обстоит совсем не так плохо, — ответил он. — У меня есть несколько друзей.

— Твои родные тоже здесь?

Он покачал головой.

— У меня нет никаких родных.

— О, значит они на Земле.

— Нет, — сказал он. — Я… просто никаких родных нет.

— Ты совсем один?

— Ну, я никогда не думал раньше об этом на такой лад. Но, да, полагаю я совсем один.

С миг Эвелин ничего не говорила.

Она выглядит словно испуганная девочка, подумал Дэвид.

— Я тоже здесь совсем одна, — очень тихо проговорила она. — Мне… мне страшно быть далеко от всех моих друзей и родных.

Он поднял ее подбородок к своему лицу и поцеловал ее. Она на мгновение прильнула к нему, а затем рот ее открылся и она стала вдруг бешено страстной. Он почувствовал как прижимается к нему ее тело и крепко обнял ее. Они улеглись вытянувшись бок о бок на кушетке и он начал стягивать с нее платье вниз по плечам.

— Оно снимается не в эту сторону, — прошептала она с намеком на смешок в голосе. Она ненадолго села и, пока он ласкал ее гладкие, гибкие ноги, стянула платье через голову. Еще одно быстрое движение бедер и она осталась нагой. Он начал снимать собственную рубашку.

— Ш-ш, — она поцеловала его, а затем прошептала. — Дай я это сделаю. Ляг на спину и закрой глаза.

На раздевание у нее ушло намного больше времени чем на свое, но Дэвида это не волновало. Он чувствовал на себе ее руки, ее тело, ее язык. Ее густые кудрявые волосы защекотали его по бедрам, он потянул к ней руки и втащил ее на себя. Она оседлала его тело точно также как ранее седло электропеда и он взорвался в ней.

Каким то образом он оказался с ней в спальне под мягко ласкающим покрывалом. Она лежала рядом с ним положив голову на ладонь, а другая ее рука чуть касаясь гладила его торс.

— Должно быть я задремал, — пробормотал он.

— Угу, — ответила она, а затем нагнулась и поцеловала его. Он откликнулся и они снова занялись любовью.

Потом они вместе лежали в постели и он разглядывал невидимый в темноте потолок.

— Теперь ты не боишься темноты? — спросил Дэвид.

— Нет, это хорошая темнота. Я чувствую тебя рядом со мной. Я не одинока.

— Держу пари в детстве ты всегда спала с плюшевым медвежонком.

— Конечно, — ответила она. — А ты нет?

— Рядом с моей кроватью стоял терминал компьютера. А в стене по другую сторону кровати вмонтировали видеоэкран. Я однако читал о плюшевых мишках. Кристофере Робине и все такое.

— Ты всегда был один? — спросила Эвелин.

— Ну на самом деле не один. Вокруг меня всегда было много людей… друзья, доктор Кобб…

— Но никакой семьи.

— Никакой.

— Даже матери?

Он повернулся на подушке, посмотрел на нее. В темноте никак было разглядеть выражение ее лица, только лунный отблеск ее волос и изгиб голого плеча.

— Эвелин, — медленно произнес он. — Мне не положено об этом говорить. Они не хотят делать из меня большую сенсацию. Газеты и телевидение ринутся сюда как стая волков.

— Ты — младенец из пробирки.

Он испустил вздох.

— Значит ты знаешь.

— Я подозревала. На земле я работала в средствах массовой информации. До нас много лет доходили такие слухи.

— Я генетический эксперимент, — уточнил он, — своего рода. Я не родился в обычном смысле этого слова. Мое вызревание проходило в местной биолаборатории. Я первый — и единственный — младенец из пробирки в мире.

Долгий миг она хранила молчание. Дэвид ждал что она что-нибудь скажет, задаст другие вопросы. Но ничего. Наконец он спросил:

— Тебя это беспокоит? Я хочу сказать…

Она погладила его по щеке.

— Нет, глупенький. Меня это не беспокоит. Просто я гадала… почему они сделали с тобой такое?

Мало помалу он ей рассказал. Мать Дэвида была одним из техников строительной бригады, соорудившей «Остров номер 1». Она погибла при несчастном случае, когда ей раздавило грудь невесомой, но неотвратимо массивной стальной плитой сорвавшейся с оснастки пока она вела ее на место во внешнем корпусе колонии.

Прежде чем умереть она выдохнула врачам что больше двух месяцев как беременна.

— Спасите моего ребенка, — умоляла она. — Спасите моего ребенка. У нее так и не хватило дыхания сказать имя кто отец.

Группа биологов уже работала в одном из специализированных коконов колонии занимаясь исследованиями по перекомпоновке ДНК, утопленными на земле удушающими правительственными ограничениями и испуганными безмозглыми толпами громившими лаборатории во имя Франкенштейна.

Колония была далеко не закончена, но биологи соорудили для зародыша на скорую руку пластиковую матку и послали на землю за оборудованием нужным для поддержания его роста.

— Д-р Сайрес Кобб, суровый антрополог только что названный директором колонии, к удивлению всех кроме Совета и его самого прочесал все имевшиеся в распоряжении Совета лаборатории в поисках оборудования и специалистов нужных для сохранения жизни зародыша. Неизвестный, ничейный, нерожденный младенец стал любимым проектом опытных биомедиков. Биохимики питали его; молекулярные генетики испытывали его гены и улучшали их за пределы всего о чем мог только мечтать обыкновенный человек. К тому времени когда младенец «родился» он был таким здоровым и генетически совершенным каким только могла его сделать современная наука.

Все это было строго незаконным на Земле, или по меньшей мере вне закона. Но на все еще незаконченном «Острове номер 1» не существовало никаких законов кроме законов Советов, а правосудие отправлял с беспристрастной окончательностью Сайрес Кобб, правивший железной рукой и стальной головой. Кобб позаботился о том чтоб младенец был физически совершенен, затем взял на себя его обучение с самого раннего детства.

— Так значит ты никогда не знал ни матери, ни отца, — произнесла тихим голосом Эвелин, дыхание ее щекотало Дэвиду ухо.

Он пожал плечами под покрывалом.

— Матери конечно я никогда не знал. Д-р Кобб был всем чего только мог желать видеть в отце любой.

— Держу пари…

— Нет, правда. Он отличный старик. А потом еще кое-что. Иногда… ну, иногда я гадаю не был ли он настоящим моим отцом, знаешь, биологически.

— Это было бы дико!

— Для тебя. Для меня все это совершенно нормально.

— Но у тебя никогда не было семьи, ни братьев, ни сестер, ни…

— Ни семейных ссор, ни соперничества с братьями, сестрами. Мне служил наседкой весь научный штат колонии. Они все еще видят во мне нечто среднее между своим талисманом и своим ценным учеником.

— Ты хочешь сказать ценным имуществом.

— Я не принадлежу им.

— Но они не позволят тебе покинуть колонию, не позволят тебе отправиться на Землю.

Дэвид с минуту подумал вспоминая все причины названные еще Коббом. Он не был жесток ко мне. Не был!

— Видишь ли, — сказал он ей. Я все еще весьма важный ходячий объект научных знаний. Они все еще изучают меня, и выясняя чем обернулась их работа. Им нужно изучать меня в состоянии полной зрелости чтобы понять…

— Ты вполне зрелый, — похлопала она его по плечу. — По этой части я могу сообщить им все что требуется.

— Да, — засмеялся он. — Но есть также и другие сложности. У меня нет никакого юридического статуса на Земле. Я не являюсь гражданином какой-либо страны, на меня там нет никаких данных, я не платил никаких налогов…

— Ты мог бы стать гражданином Всемирного Правительства, — твердо заявила Эвелин.

— Всего лишь подписав простую заявку.

— В самом деле?

— Конечно.

Он попытался представить себя на Земле, в столице Всемирного Правительства в Мессине.

— Да, — сказал он. — Но сколь скоро газеты и телевидение выяснят кто я такой, ко мне будут относиться как к уроду.

Долгий миг Эвелин ничего не отвечала. Наконец она произнесла достаточно тихо:

— Это достаточно верно.

4

Папа вернулся в полдень из Миннеаполиса с подписанными документами. Теперь ферма принадлежит электрической компании. Вместо выращивания пшеницы земля ощетинится антеннами для приема энергии из космоса.

Мама плакала, хотя она упорно старалась не проливать слез. Но при том как безумно вела себя всю весну погода папа мало что мог поделать. Он столько раз объяснял нам все это; я думаю он пытался объяснить это чтоб мама простила его. Не то чтоб она злилась на него, но… ну, ферма принадлежала семье шесть поколений, а теперь она перейдет к чужакам, к какой-то компании которая даже не будет использовать землю так как ее полагается использовать, для выращивания культур.

Дождь все еще льет. Восемь дней кряду. Даже если б мы посадили семена их бы теперь смыло. Не удивительно что банки не дадут нам ни гроша. Конечно знание что электрическая компания хочет заполучить землю — и земли наших соседей — не вызвало у банков желания помочь нам.

Дождь льет ужасный. Просто хлещет и хлещет. Никогда не видел ничего похожего. А мама с папой — дожди смыли их тоже. Отняли у них весь цвет. Всякую жизнь. Просто смыли напрочь.

Дневник Уильяма Пальмквиста.

Старый город Мессина лежал добела выгоревший и дремал под резким сицилийским солнцем. Оливковые рощи все еще окаймляли город бьющей в глаза зеленью, а Средиземное море сверкало невозможной голубизной. По другую сторону пролива горбились коричневые горы Калабрии, изношенные и бедные как стертые плечи крестьян этой области.

Новая Мессина, тоже чисто белая, стояла на холмах над городом. Но новые башни были из пластика, стекла и сияющего металла. Они поднимались прямые и высокие, гордые монументы новому Всемирному Правительству. Они стояли в стороне от древнего, истощенного и обнищавшего города. Улицы их не усеивали никакие нищие. По их широким проспектам не бродило никаких грязных детей с вздувшимся от голода животами.

Башни зданий Всемирного Правительства соединялись остекленными переходами. Работавшим в этих зданиях мужчинам и женщинам никогда не приходилось выставлять свою кожу под пылающее сицилийское солнце. Они никогда не ощущали бриза со Средиземного моря, никогда не искали благословенной тени тротуарного тента, никогда не ходили по пыльным кривым улицам и не дышали контаминацией нищеты и болезней.

Эммануэль Де Паоло стоял у окна своего кабинета на верхнем этаже самой высокой башни в комплексе Всемирного Правительства и глядел на черепичные крыши низких, скромных зданий старой Мессины. На первый взгляд Де Паоло мало чем отличался на вид от молчаливых стариков со злыми глазами бесконечно сидевших в дверных проемах и кантинах старого города. Кожа у него была смуглой, редеющие волосы — мертвенно-белыми, а глаза — такими же темными и подозрительными как у любого крестьянина.

Но вместо тяжелых, мясистых черт природного сицилийца, лицо Де Паоло выглядело тонким, почти изящным. Он вообще казался хрупким и хилым на вид. Но эти черные угли его глаз были живыми и бдительными. В этих глазах застыла горечь, усталость рожденная более чем четырьмя десятками лет наблюдения за тем как его собратья играли в свои игры власти, вероломства и жадности.

Некогда он был Генеральным Секретарем Организации Объединенных Наций. Когда из пепла ООН построили Всемирное Правительство, он стал его главным администратором. Официально он назывался Директором. А во всем мире его обзывали Диктатором. Но он лучше всех знал, что он не приказывал, не диктовал. Он правил. Он боролся. Он пытался выжить.

Его личный секретарь, молодой эфиопский правовед, тихо вошел в кабинет директора и стоял в дверях, ожидая когда Де Паоло заметит его.

Секретарь обеспокоено нахмурился. Директор снова стоял у окна и просто глядел. На — что? На грязный старый город с его мухами, нищими и борделями? На море? На горы? Он нынче часто это делала. У него разбредались мысли. В конце концов человек миновал восемьдесят третий день рождения. Он много лет нес на своих плечах бремя руководства мира. Ему следует отдохнуть и переложить ответственность на людей помоложе.

— Сэр? — осторожно окликнул он.

Де Паоло чуть обернулся, словно медленно пробуждаясь от сна.

— Сэр, заседание готово начаться.

Директор кивнул.

— Да, да.

— Конференц-зал уже готов. Господа уже прибыли.

— Хорошо.

Секретарь быстро прошел через большой, покрытый пушистыми коврами кабинет и прошел к шкафу вделанному в обшивку противоположной стены.

— Какой пиджак вы предпочитаете, сэр?

Пожав худыми плечами, Де Паоло ответил.

— Это безразлично. Мой гардероб не производит на них впечатления.

Голос у него был мягким и мелодичным, выдержанная старая гитара, говорящая по-человечески.

Секретарь поджал губы и какое-то мгновение изучал своего начальника. Де Паоло носил свою типичную рубашку с открытым воротом и удобные широкие брюки. Рубашка бледно-зеленая, а брюки синие: любимое его сочетание цветов. Единственным украшением ему служил ацтекский медальон висевший на шее на почти невидимой цепочке: дар мексиканского народа, многолетней давности. Секретарь выбрал голубой пиджак и подошел помочь старику надеть его.

— Я наблюдал за тучами, — сказал влезая в пиджак Де Паоло. — Видно как горами собираются облака, потом темнеет, а потом начинает лить дождь. Ты когда-нибудь наблюдал за ними?

— Нет, сэр, я никогда не делал этого.

— Никогда не находишь времени, да? Я слишком загружаю тебя делами.

— Нет! Я не имел в виду…

Де Паоло мягко улыбнулся молодому человеку.

— Неважно. Просто дело в том, что… наблюдая за тучами я всегда гадаю: это естественные образования или они созданы одной из групп модификаторов погоды?

— Это невозможно определить, сэр.

— Да, невозможно. Но знать — важно. Крайне важно.

— Да, сэр.

— Не поддакивай мне, пако, — предупредил Де Паоло с некоторой сталью в своем обычно мягком голосе. — Они там ведут войну — необъявленную войну, непризнанную, но тем не менее войну. Мужчины и женщины погибают. Дети умирают.

— Я понимаю, сэр.

Но директор покачал головой и пробормотал:

— Мы предотвратили атомную войну. Третья мировая война так и не разразилась благодаря спутникам и лунным повстанцам в Селене. Мы уничтожили прежние Объединенные Нации, но спасли мир от ядерного всесожжения. Можно б было подумать что страны будут рады этому, благодарны за это. Можно б было подумать что они падут на колени и возблагодарят бога за спасение их от уничтожения!

— Они разоружились…

— Да, они устроили большой спектакль из уничтожения своего ядерного оружия. Потому что мы пригрозили разрушить им погоду, если они этого не сделают. Потому что их ракеты были бесполезны против лазерного оружия на спутниках. Потому что теперь мы охраняем планету, и делаем невозможным применение ракет и атомных бомб. Но теперь они сами научились манипулировать погодой. И применяют это как новое оружие против друг друга. Дураки.

— Это никогда не было доказано, сэр.

— Пхе! Ты думаешь засухи в твоей стране стихийные?

— Засуха сейчас и впрямь жестокая, сэр.

— А зима которую пережила Северная Америка? А эта весна? Наводнения в Китае? Все — стихийные бедствия?

— Такое возможно.

— Но маловероятно. Говорю тебе, мы ведем войну. Четвертую мировую войну. Оружие тайное, бесшумное — оружие воздействия на среду обитания. Экологическая война. Они портят друг другу погоду, атакуют урожаи, уровни грунтовых вод и осадков. Уморить человека голодом это значит убить его столь же верно что и выстрелом.

Нам потребуется больше доказательств что они этим занимаются, сэр, прежде чем мы сможем предпринять какие-то действия.

— Знаю, знаю. Что меня беспокоит, что не дает мне спать по ночам, так это их следующий ход. Сейчас они играют с погодой. Ты понимаешь каким будет их следующий шаг в экологической войне?

Секретарь промолчал.

— Болезни, — сказал Де Паоло. — Биологическая война. Вирусы. Бактерии. Новые болезни созданные в лабораториях, новые болезни для которых нет лекарств. Это надвигается. Я знаю это. Я знаю как они мыслят, как они действуют. Мы должны их остановить. Мы должны остановить это.

— Но как?

Директор покачал головой.

— Если б я это знал, думаешь я проводил бы день за днем пялясь на облака?

Секретарь чуть не позволил себе улыбнуться. Но это было бы невежливо. Личный секретарь не улыбается своему начальнику если его не приглашают, даже хотя секретарю очень радостно видеть, что его начальник не впадает в старческий маразм.

Эфиоп подошел к двери в конференц-зал и открыл ее. Де Паоло вошел в зал. Шестеро мужчин среднего возраста поднялись на ноги. Де Паоло механически улыбнулся и жестом пригласил их сесть. Сам он занял мягкое кресло во главе черного полированного стола, в то время как его секретарь тихо сел в пластиковое кресло у стены. Пустым оставалось всего одно кресло за продолговатым столом конференц-зала.

— Полковника Руиса вызвали всего минуту назад принять суточное телефонное сообщение из Буэнос-Айреса, — сказал Джамиль аль-Хашими, представитель Ближнего востока.

— Держу пари это опять наделали бед революционеры Освободителя, — заметил Уильямс, представитель Северной Америки. Он был самым красивым из сидевших за столом и самым молодым. Кожа его походила цветом на молочный шоколад.

— Надеюсь он не слишком задержится, — сказал Директор.

— Мы не должны предаваться на этот счет излишнему оптимизму, — предостерег на безупречном английском русский представитель, Кирилл Мальков. — Уважаемый полковник редко заканчивает разговоры с большой быстротой.

Остальные сидевшие за столом вежливо посмеялись.

Пока они обменивались ничего не значащими любезностями в ожидании полковника Руиса, Де Паоло думал про себя. Какими похожими они все выглядят, и все же как отличаются друг от друга. Новый Интернационализм во всех своих парадоксальных цветах.

Каждый прибыл из иной части света: табачнокожий араб, коричневый китаец, черный африканец, рыжий русский, блондин датчанин и темнокожий американец. И все же все они носили однотипные сероватые костюмы консервативного покроя. Цвет их одежды варьировался меньше чем цвет кожи. И все они были мужчинами. Мы все еще не позволяем женщинам подниматься до уровня Исполнительного Комитета. Это было бы чересчур жестоко.

Прождав несколько минут Де Паоло проговорил:

— Боюсь что нам придется начать без полковника Руиса.

Болтовня за столом стихла и все выжидающе повернулись к Директору.

— Я созвал это чрезвычайное заседание Исполнительного Комитета чтобы обсудить лично с вами результаты вашего расследования несанкционированных и незаконных манипуляций погодой. Что выяснили ваши разведслужбы?

Они посмотрели друг на друга, напомнив Де Паоло шестерых мальчишек внезапно столкнувшихся с трудным вопросом бескомпромиссного старого школьного учителя.

Первым заговорил Чжу Чжань Лю. Его круглое, плоское лицо ни в малейшей степени не отражало его внутренних эмоций.

— Мы нашли невозможным расследовать незаконные манипуляции погодой пока моя страна раздирается гражданской войной. Я могу сообщить, что мое правительство не участвует в таких изменениях погоды хотя мы жестоко пострадали от них. Наш урожай риса на сорок процентов ниже предыдущего — на сорок процентов.

— Вы считаете что тайваньцы могут изменить вашу погоду? — спросил Виктор Андерсон, датский представитель. Очки он носил не для глаз, а для маскировки слухового аппарата.

Чжу замахал рукой.

— Нет, нет, они не располагают такой технологией. Наши научные силы остаются верны Центральному Правительству. Тайваньцы никак не смогли бы произвести обученные кадры и механизмы для крупномасштабных манипуляций погоды.

— Достаточно верно, — пробормотал Джамиль аль-Хашими. Из всей группы только он был истинным аристократом: гордый шейх, возродивший свою родословную к сыну самого Мухаммеда.

— Но они могли купить все что им нужно, — предложил Мальков. — Транснациональные корпорации не выше того чтоб продать военную технологию тому кто больше платит. Наверно они также продают и средства модификации погоды.

— Не продают, — сказал аль-Хашими.

Вы можете с уверенностью отвечать за все транснациональные корпорации? — спросил Мальков, с играющей на его тонких губах насмешливой улыбкой.

— Я могу с уверенностью отвечать о своих собственных корпоративных владениях, и я вложил деньги в операции других крупных корпораций. Директора этих предприятий отлично понимают что изменение погоды — оружие не только незаконное но и непрактичное. Оно плохо влияет на прибыли.

Мальков издал хмыкание, могущее быть смехом.

— Значит капиталисты воздерживаются от модификации погоды по моральным основаниям. Помеха извлечению прибылей для них это смертный грех.

— Но для коммунистов — нет, — ответил ровным тоном аль-Хашими.

— Создание разрухи в мировой погоде вполне соответствует марксистско-ленинской теории, так ведь?

— Нет так нет! — зарычал внезапно побагровев Мальков.

— Не ссорьтесь — произнес Де Паоло. Голос его был тих и все же он остановил зарождающийся спор прежде чем тот смог зайти куда-то дальше.

— Значит я так понял — продолжил Директор. — Что никто из вас не обнаружил никаких доказательств незаконных изменений погоды?

Кови Бовето, африканский представитель, сгорбил массивные плечи навалившись грудью на стол и заявил.

— Это корпорации — те крупные транснациональные конгломераты. Они не продают странам технологии манипулирования погодой. Они применяют ее сами. Они-то и ведут эту войну — против нас! Против Всемирного Правительства!

Андерсон моргнул за стеклами очков и мягко заметил:

— Это предложение совершенно недоказанное.

— И очень опасное, — добавил аль-Хашими. — И если вы намекаете что я солгал…

— Нет, совсем не то, — поспешил опровергнуть Бовето. — Но ваши коллеги члены Совета знают что вы член Исполнительного Комитета Всемирного Правительства. Вы думаете они говорят вам всю правду?

— Я тщательно расследовал, — настаивал зловеще низким голосом аль-Хашими.

— Но у них есть средства замять любое расследование. Группу модификаторов погоды можно спрятать в любом медвежьем углу. На это требуется всего лишь несколько человек, очень мало оборудования, и немного компьютерного времени.

— Но почему корпорации станут это делать? — поставил вопрос Де Паоло. — Это кажется невероятным…

— Потому что они затеяли уничтожить Всемирное Правительство, — бросил Бовето: — Или по крайней мере извести нас до положения полного бессилия. Они хотят править миром, и у них есть власть и деньги чтобы добиться этого, если мы им позволим.

— Не могу этому поверить.

Бовето стиснул на столе тяжелые черные кулаки.

— Почему корпорации не пускают наших представителей на «Остров номер 1»? Они могут в любой момент перекрыть энергию передаваемую со спутников солнечной энергии. Они построили эти спутники, они и ввели их в строй, они решают кто получит энергию здесь на Земле и по какой цене. Мы не имеем абсолютно никакого контроля над ними, совершенно никакого. Мы кто — Всемирное Правительство или беспомощная кучка болтливых стариков?

Глаза аль-Хашими горели, губы сошлись в тонкую, бескровную строчку.

Но Уильямс усмехнулся глазам африканца.

— Эй, минуточку, братец. Я тоже обеспокоен насчет корпораций. Но «Остров номер 1» построили они, а не мы. Спутники солнечной энергии построили они а не мы. Это частная собственность, по закону и по праву.

— И они продают энергию Соединенным Штатам по цене которую вы можете себе позволить, — пробормотал себе под нос Чжу.

— "Остров номер 1" довольно таки не от мира сего, — заметил Андерсон, подходя настолько близко к шутке насколько когда-либо слышали от него все сидящие за столом. — Мы едва ли можем притязать на юрисдикцию над ним в порядке декрета.

— Они могут в любой момент перекрыть нам энергию, — повторил Бовето. — И кто знает, что они делают там наверху, где мы не можем наблюдать за ними? У них там есть самые совершенные биолаборатории. Откуда мы знаем, что они не готовят мутированные вирусы для бактериологической войны?

— Вы действительно считаете, — спросил Де Паоло, — что «Остров номер 1» может быть базой для создания биологического оружия? Экологического оружия?

— Откуда нам знать? — ответил контр-вопросом Бовето. — Они могут делать там наверху все что им нравится, в полной безопасности от наших глаз.

Уильямс кивнул.

— Есть эта старая история о созданном ими младенце из пробирки…

— Мы не можем основывать свои действия на слухах и страхах, — настаивал Андерсен.

— Есть какие-нибудь доказательства всего этого? — спросил Де Паоло оглядывая сидящих за столом. — Вообще хоть какие-то доказательства?

— Только их отказ пустить проинспектировать «Остров номер 1» — ответил Бовето.

Мальков откинулся на спинку кресла.

— Это таки подозрительно.

Де Паоло сфокусировал взгляд на аль-Хашими.

— Вы не смогли бы использовать свое влияние на позволение нам визита на «Остров номер 1»?

Шейх медленно произнес.

— Политикой управляющего Совета было держать «Остров номер 1» совершенно вне политики. Именно поэтому отказывали в официальном визите всем правительственным службам.

— Но ведь наверняка, — убедительно намекнул Де Паоло, — ввиду подозрений, которые возбудила такая политика…

— Я посмотрю что можно будет сделать, — пообещал аль-Хашими.

— Отлично, — сказал Де Паоло, думая про себя, а пока он нас задерживает, мы должны найти какие-то другие способы проникнуть на «Остров номер 1». Нашим разведслужбам придется где-то найти способного агента, надежного человека…

— Я хотел бы поднять другой вопрос, — сказал Уильямс. — Тот который хотел обсудить как я знаю полковник Руис.

— Об Освободителе? — спросил Мальков.

Американец поднял брови.

— Он вызывает неприятности и в России?

— Даже в пролетарском раю есть сбившиеся с пути молодые люди считающие что насолить окружающим это очень романтично, — ответил пожав плечами Мальков. — У нас было несколько инцидентов… ничего серьезного, мелкие диверсии.

Де Паоло прислушался к ним. Даже хотя он чуть ли не целое поколение не видел своей родной Бразилии, его постоянно бомбардировали новостями об Освободителе. Хорезмский вождь, разбойник, подпольщик — революционер, бунтовщик против серой авторитарности и одинаковости Всемирного Правительства.

— Мы кажется осаждены движениями против нас как из космоса так и из подполья, — тихо проговорил Де Паоло. Никто не рассмеялся.

— Освободитель не предмет для шуток. Он не просто какой-то прячущийся в горах подпольный Робин Гуд, — сказал Уильямс основательно перемешивая метафоры. — Даже городские партизаны — Подпольная Революционная Организация Народа — смотрят на него как на своего рода духовного вождя.

— Он становится символом свободы и вызова властям во многих частях Африки, — добавил Бовето. — Группы ПРОНа сильно восхищаются им.

— Дело обстоит еще серьезней, — сказал Чжу. — Подпольная Революционная Организация Народа это пестрая смесь юнцов недовольных обществами в которых они живут. Действия их были насильственными, но нескоординированными. Слабый рой комаров, больше досадный чем опасный. Юные бунтовщики присваивающие себе романтические имена, такие как Шахерезада. Но если они присоединятся к Освободителю и станут дисциплинированной всемирной силой, то ПРОН может стать нашествием ядовитых ос.

— Чепуха, — отрубил Мальков, — Освободитель немногим больше чем романтическая легенда. Он представляет себе ностальгические чувства за возвращение национализма.

— Он намного опасней этого, — не согласился Уильямс.

Дверь в конференц-зал ушла в сторону, открыв стоявшего там полковника Руиса, с пепельным лицом, покрасневшими, близкими к слезам глазами.

— Друзья мои… правительство моей страны пало. Произошел переворот. Все мои собратья-руководители расстреляны или брошены в тюрьму. А моих родных и близких держат заложниками против моего возвращения в Буэнос-Айрес.

Все кроме Де Паоло повскакали с кресел и окружили сраженного полковника. Они помогли ему сесть. Секретарь Директора принес полковнику стакан воды.

— Достаньте ему виски! — потребовал Уильямс.

— Кто сверг ваше правительство? — спросил Де Паоло, повышая голос, чтобы пробиться сквозь гул. — У нас нет никаких сообщений о каких-либо политических волнениях в Аргентине, за исключением… — голос его оборвался. Полковник Руис поднял голову.

— За исключением Освободителя.

Лицо его исказила мука потрясения.

— Верно. Да. Это он. Он взял мою страну одним ударом. Вся Аргентина — его. Много ли еще пройдет времени прежде чем к нему перейдут Уругвай и Чили? Сколько еще пройдет времени прежде чем настанет очередь Бразилии?

Джамиль аль-Хашими сидел в бесстрастном молчании в своем лимузине с кондиционером и следил как сотрудники его службы безопасности расходятся веером во всех направлениях по вертолетной площадке. Все они носили отличительные хашимитские галабеи и клетчатые гутры. И все держали в руках короткоствольные, смертельные лазер-пистолеты.

Аэродром принадлежит Всемирному Правительству, размышлял аль-Хашими, и оно заботится о его безопасности. Но у Всемирного Правительства много врагов. Он улыбнулся про себя. Поистине если человек вкладывает свою жизнь в руки других, он очень мало ценит свою жизнь.

Из ослепительно яркого неба выпорхнул красно-белый вертолет и приземлился неподалеку от лимузина в вихре песка и пыли. Аль-Хашими принял гутру от телохранителя на переднем сиденье лимузина и, закрыв лицо тканью словно при самуме, быстро прошел к вертолету.

Когда вертолет взлетел, направляясь к стоящей на якоре в порту яхте, аль-Хашими повернулся к сидящему рядом с ним пилоту и спросил по-арабски:

— Ты тщательно проверил эту машину?

Пилот, с лицом закрытым шлемом и очками, оскалил зубы.

— Да, Ваше Превосходительство, очень тщательно. Она чиста.

Кивнув, аль-Хашими вынул из кармана пиджака магнитофон размером с ладонь и начал говорить в него по-английски, на языке которого пилот не понимал.

— Гаррисону в Хьюстон. Доставить с курьером самым надежным маршрутом.

Де Паоло ныне озабочен тем, что «Остров номер 1» может быть базой для разработки биологического оружия. Бовето впал в полнейшую паранойю из-за нашего отказа допустить инспекцию космической колонии. Ожидается увеличение слежки и сильные попытки шпионажа.

Главной заботой Де Паоло остаются модификаторы погоды. Предлагаю нам как можно быстрее прекратить эту фазу операции, прежде чем они смогут найти утечку.

Нам следует завязать более тесные связи с Освободителем, через те же каналы, по которым мы снабжали его применяемыми им сейчас оружием и боеприпасами. Ни при каких обстоятельствах нельзя допустить чтобы Освободитель сделал примирительные жесты по отношению к Всемирному Правительству или наоборот.

5

Несмотря на интенсивные усилия предпринятые национальной полицией и органами Всемирного Правительства, коммандос Подпольной Организации Народа захватившие на прошлой неделе арсенал Всемирного Правительства в Афинах, все еще находятся на свободе.

Возглавляемые женщиной, называвшей себя Шахерезадой, бойцы ПРОНа — по большей части подростки или юноши и девушки двадцать лет с небольшим — похитили из арсенала несколько сот современных автоматических винтовок, автоматов и пулеметов. Пока не удалось обнаружить никаких следов коммандос ПРОНа или оружия.

Однако сама Шахерезада объявила вчера в передаче подпольной радиостанции что оружие будет применено «для продолжения борьбы против угнетателей из Всемирного Правительства».

Передача новостей. 28 мая 2008г.

Эвелин вцепилась в край амортизационной кушетки и попыталась выглядеть расслабленной и спокойной. Она страдала. Челночная сфера — маленькое круглое космическое судно сновавшее от главного цилиндра Колонии к опоясывавшим его рабочим коконам — летело при гравитации меньше одной пятой от нормы. Веса хватало ровно настолько чтоб удержать пассажиров на местах, а желудок Эвелин — на тошнотной грани бунта.

Двенадцать обучающихся и их единственный инструктор заполняли половину рядов амортизационных кушеток челночной сферы. Все остальные пристегнулись и лежали на спине с внешним комфортом. Вероятно их подташнивало точно так же, как и меня, сказала себе Эвелин. Но они скрывают это лучше.

Она попыталась выкинуть из головы свой мятежный желудок и сосредоточиться на своей сегодняшней цели: проникновение во второй цилиндр.

«Остров номер 1» состоял на самом деле из двух громадных цилиндров, соединенных друг с другом тросами, служившими своего рода космической канатной дорогой для переброски людей взад-вперед из одного цилиндра в другой.

Но хотя главный цилиндр, где жили она, Дэвид и все остальные, казался совершенно открытым для обзора с одного конца до другого никто из всех встреченных Эвелин не признавался что когда-нибудь бывал в цилиндре Б. Тот явно был недоступен. Для всех? спрашивала себя Эвелин. Невозможно.

В цилиндре Б имелось что-то такое, что они — Кобб и его присные — не желали показывать людям. И поэтому Эвелин твердо решила увидеть его.

Если она переживет эту проклятую экскурсию для ориентации. Как ни настраивался ее мозг на то что она удобно плавает в нуль-гравитационной среде, желудок Эвелин знал, что он бесконечно падает. Съеденный ею завтрак угрожал появиться вновь.

Скачки низкой гравитации в челночной сфере мало чем помогали. Ровно как и вид за установленными в оболочке сферы круглыми иллюминаторами: проплывающие мимо звезды, и проносящийся каждые несколько секунд манящий голубой шар Земли. Она никогда не выглядела так хорошо когда я была на ней, подумала Эвелин.

Они причалили к следующему рабочему кокону, с заставившим ее содрогнуться стуком.

— Этот кокон вращается при одном Ж, — объяснил им инструктор когда они отстегнулись от кушеток. — Так что будьте готовы к нормальному весу.

Пара обучавшихся действительно крякнула с досады. Эти болваны наслаждались низкой гравитацией.

Двенадцать обучавшихся медленно прошли гуськом через люк, одетые все как один в неброские серые комбинезоны и носящие приколотые на груди значки-удостоверения.

Их инструктор долговязый мужчина с серьезным лицом и только начавшими седеть на макушке волосами стоял у люка в своем синем комбинезоне и уже читал им лекцию:

— Это сельскохозяйственный кокон, один из нескольких аграрных центров среди рабочих коконов. Хотя большая часть основного урожая колонии выращивается на обрабатываемых землях в главном цилиндре, мы используем несколько из этих наружных коконов для экспериментов по выведению новых сортов или для специализированных агрокультур, таких как тропические фрукты.

Ничего себе ферма, подумала Эвелин когда прошла через люк и огляделась внутри просторного кокона. Он выглядит больше похожим на заросший сорняком участок в самолетном ангаре.

Кокон представлял собой сферической формы тепляк из голого металла. Сельскохозяйственный участок располагался на полосе забитой растениями почвы описывавшей полный круг по центральной части сферы. Эвелин посмотрела вверх и увидела глядящие на нее сверху растения и почву. Из круглых окон вделанных в металлические стены по обе стороны от обрабатываемой полосы лился ослепительно яркий солнечный свет. В коконе было жарко и душно, а ослепляюще яркий свет мгновенно вызвал у Эвелин головную боль.

— Здесь в коконах, — говорил им инструктор, — мы можем контролировать воздушную смесь, температуру и влажность, силу тяжести и даже продолжительность дня.

Он показал на окна и Эвелин увидела что их можно закрыть металлическими ставнями.

Поскольку местоположение колонии в точке L-4 вечно держало ее на солнечном свете, контролировать продолжительность дня было делом простым. В коконах «день» и «ночь» определяло открытие и закрытие ставень. В главном цилиндре большие солнечные зеркала запрограммировали для обеспечения двадцатичетырехчасового цикла.

— Таким образом мы можем установить практически любые условия произрастания какие только пожелаем, не нарушая землеподобный цикл дня и ночи и другие условия проживания в главном цилиндре.

Все равно по-моему они похожи на сорняки, молча настаивала Эвелин.

— … В этом коконе, — продолжал инструктор с чрезвычайно серьезным лицом, — мы изучаем произрастание растений-паразитов могущих атаковать производственные культуры или вызвать аллергические реакции у подверженных им колонистов. Иными словами сорняков.

Эвелин едва подавила смех.

Она повернулась посмотреть на собратьев по обучению, шестерых женщин и пятерых мужчин — все моложе тридцати. Они все выглядят такими абсолютно серьезными, словно их жизнь зависит от каждого слога, изданного этим занудой.

Тут она сообразила что их жизнь может и впрямь в самом буквальном смысле зависела от приобретаемых ими знаний. Они планировали жить в колонии; они не испытывали ни малейшего желания вернуться на землю.

Но почему они обязаны выглядеть словно миссионеры? Неужели они не могут хоть изредка улыбнуться?

За последние несколько дней Эвелин и сама мало улыбалась.

После своего первого дня экскурсии по главному цилиндру и ночи с Дэвидом, она вписалась в обычный для обучающихся порядок учебы и исследования. Дэвид несколько раз звонил, и она согласилась наконец пообедать с ним в пятницу вечером. Не вздумай чересчур сближаться, предупредила она себя. Забава забавой, но ты останешься здесь не так уж и долго. Не дай себе обжиться, старушка.

Наконец инструктор закончил лекцию и погнал их обратно в челночную сферу.

— Сэр? — спросил один из обучающихся, — Я не вижу здесь никаких людей. Этот сельхозкокон полностью автоматизирован?

— Насколько возможно, — ответил с каменным лицом инструктор. — Коконы не так сильно экранированы от вредной космической и солнечной радиации как главный цилиндр и мы собственно стараемся сводить пребывание людей в коконах к минимуму.

Премного благодарна! подумала Эвелин.

Если кого-то из остальных обучающихся и обеспокоила получаемая ими доза радиации, то внешне они не показали никакой озабоченности. Они послушно направились гуськом к люку челночной сферы, так мало разговаривая или болтая что Эвелин подумала, что она могла с таким же успехом вновь очутиться в церковной школе Богородицы Печали, готовясь под строгим присмотром монахинь к Первому Святому Причастию.

Тут она сообразила что ее ждет еще один полет при низкой гравитации. Как раз когда мой желудок начал успокаиваться. По крайней мере на сегодня он будет последним, надеялась она.

Она почувствовала что ее похлопали по плечу.

Повернувшись она увидела что инструктор внимательно смотрит на нее. У него было худое, серьезное лицо. Если б он только улыбнулся, он мог бы быть красив.

— У вас кажется возникает некоторое расстройство на низкогравитационных стадиях поездки, — сказал он.

Пол мгновения Эвелин гадала не следует ли ей отрицать это. Но решила что пытаться бравировать будет еще хуже чем признаться в слабости. Он явно наблюдал как она позеленела.

— Боюсь, что мой желудок не одобряет низкой силы тяжести. — Она попыталась говорить легковесно, словно подтрунивая над собой.

Другие обучавшиеся проходили мимо них словно небольшая колонна автоматов, и пролезали через причальный люк в челночную сферу.

— Нам не полагается давать обучающимся медикаментов, — сказал инструктор роясь в карманах комбинезона, — но я думаю от этого не будет никакого вреда.

Он вынул небольшую пластиковую коробочку для пилюль и достал из нее белую капсулу. И вручил ее Эвелин со словами:

— Это удержит желудок под контролем.

Полет обратно к главному цилиндру занимает примерно пятнадцать минут и большую часть этого времени мы проведем при силе тяжести меньше одной пятой Ж.

Эвелин уставилась на капсулу у нее на ладони, а затем подняла взгляд на него:

— Это… очень любезно с вашей стороны.

Он наконец улыбнулся и лицо его превратилось в набор резких и глубоких морщин.

— Меня зовут Гарри — Гарри Бранковски.

— Спасибо, Гарри.

Он пригляделся к значку на ее комбинезоне.

— Эвелин Холл.

— Это я.

Он прошел с ней к люку челночной сферы, достал ей пластиковую грушу воды, и сел на амортизационную кушетку рядом с ней, на весь полет рядом с ней к цилиндру, болтая всю дорогу о своей жизни, о своей работе учителя и инструктора, о своих увлечениях, о том какой одинокой бывает жизнь холостяка.

Эвелин заметила что некоторые из женщин бросали на нее сердитые взгляды. Берите его себе на здоровье, молча сказала она им, космическая болезнь и то была б лучше.

Как только они прибыли обратно в главный цилиндр, обучающиеся получили двухчасовой перерыв на обед. Они могли поесть в кафетерии пятиэтажного центра подготовки или прогуляться в деревню и пообедать там в одном из крошечных ресторанов. Эвелин сказала всем что предпочитает вернуться в квартиру подремать, чем рисковать принять еще какую-то пищу на беспокойный желудок.

Она покинула центр подготовки и двинулась в направлении многоквартирного комплекса. Но она прошла по этой дорожке всего дюжину метров. А затем остановилась и оглянулась на террасированное, пастельного цвета здание центра. Ее соученики скрылись из виду, отправившись каждый своим путем на обед.

Эвелин осторожно обошла здание и вышла на противоположную сторону. Она прошла мимо открытых окон детсадовской группы поющей детские песни. Неужели для них нет места в обычных школах? — подивилась она. Или это особый класс? Наконец она нашла то, что искала: вход с лестницей ведущей к подземной трубе метро.

Платформа была пуста. Эвелин вгляделась в туннель. Не видать никакого поезда. Она нервно расхаживала ожидая по платформе. Сенсоры на турникете автоматически дают сигнал компьютеру что пассажир ждет поезда, зачитала она про себя. И снова посмотрела вглубь туннеля. Так где же этот проклятый поезд?

Тут она увидела в туннеле вспышку света и чуть ли не раньше чем она осознала это поезд бесшумно подлетел к ней. Он имел только один вагон, из сверкающего анодированного алюминия. Она быстро отклеила от опознавательного значка зеленый винкель обучающегося и заботливо положила его в карман комбинезона.

Двери поезда с шипением открылись и она шагнула в вагон. Ей подумалось что вагон слегка качнулся на магнитных подвесках когда она вошла в него, но качнулся он так слабо, что это вполне могло ей померещиться.

Со свистом от плавного ускорения поезд вновь полетел вперед. В вагоне сидел еще только один пассажир, темноволосый мужчина с квадратным лицом мирно жевавший бутерброд.

Обедаем где придется и где найдется, подумала Эвелин садясь на ближайшее к двери куда она вошла сиденье.

Поезд не делал никаких других остановок; а мчал в почти полной тишине по продольной оси колонии. Эвелин улыбаясь думала о своем первом дне и о том каким болезненным было путешествие пешком.

Когда поезд затормозил и остановился, она встала и подождала открытия дверей. Другой пассажир подошел к ней и бросил пластиковую обертку от бутерброда во вделанный в стенку вагона мусорный бачок. Ростом он чуть уступал Эвелин, но отличался очень плотным телосложением. На подбородке у него осталось пятнышко от горчицы.

— Вы заблудились? — спросил он. В голосе у него звучал намек на континентальный акцент.

— Нет, — ответила она взглянув на кодовый символ профессии у него на значке. Стилизованная пара крыльев: значит он астронавт. — Что заставляет вас думать будто я заблудилась?

— Я вас здесь никогда раньше не видел. Вы не космонавтка и не летный диспетчер; такую прекрасную как вы я бы запомнил.

Эвелин улыбнулась ему, такой улыбкой какую она применяла для того чтоб заставить мужчин думать что они ей нравятся.

— И вы безусловно не похожи на такую женщину какая работает в строительной бригаде. — Он напряг мускулы и выпятил грудь изображая тяжеловеса.

— Я новенькая, — рассмеялась Эвелин когда они сошли с поезда и направились к ведущему наверх эскалатору. — Я работаю на средства массовой информации — знаете, телевидение и газеты.

— Ах так? — он улыбнулся. — Вы собираетесь написать о нас статью, о нас лихих наездниках на ракетах?

— Сейчас я просто привыкаю к обстановке. Но как только мой период ориентации закончится… — она представила ему самому мысленно закончить обещание.

— Чудесно! Меня зовут Дэниэл Дувик. — Он постучал указательным пальцем по опознавательному знаку. Кивнув, Эвелин назвала ему свое имя и фамилию.

Эскалатор казался бесконечным, вечно двигающейся металлической лестницей забиравшийся в какой-то недоступный взору лимб.

— На сколько хорошо вы реагируете на нуль-гравитацию? — спросил Дувик. — К тому времени когда эта лестница доберется до верха мы будем почти невесомы.

— О, слабо, — сказала Эвелин, — Но полагаю справлюсь.

Она почувствовала как ее желудок снова проваливается. И инстинктивно схватилась за движущиеся перила.

— О, да, — улыбнулся ей Дувик, — Вы отлично справитесь.

Он конечно решил быть ее большим, сильным покровителем и взял ее под руку. Она ему позволила. Данная ей инструктором пилюля должно быть помогла, потому что ее внутренности волновались совсем не так сильно как прежде. И все же когда они сошли с эскалатора и вступили в район шлюза с металлическими стенами, она двигалась на резиновых ногах. Подо мной нет никакого твердого тела, чувствовала Эвелин, даже хотя видела кафельное покрытие и его цветные полосы «Велькро» для притягивания подошв и облегчения ходьбы. Все равно она чувствовала себя так словно падает сквозь пустоту. Словно вывалившись из окна.

Каждые несколько футов в металлических стенах коридора попадались тяжелые стальные люки.

— Весь этот район — серия шлюзов, — объяснил Дувик. — Причал для космических судов всего в нескольких метрах за этими стенами. Там они выгружают пассажиров и груз, принимают груз. Если падение воздуха упадет все эти люки автоматически загерметизируются. Иначе весь этот сектор мог бы потерять воздух… фук! — вот с такой быстротой.

— Но где же все? — спросила Эвелин. Я думала что это самое деловитое место во всей колонии.

— Так оно и есть, — подтвердил Дувик, — Но это не значит, что нам требуются толпы народа. Большую часть работы делают машины и компьютеры.

Все еще твердо держа ее под руку Дувик отвел Эвелин в центр управления космическими полетами, темноватую, жаркую, тесную клетушку набитую полудюжиной техников носивших наушники и сидевших у пультов, глядя на экраны связи, шепча одновременно в булавки — микрофоны и выстукивая команды на сложных клавишах перед ними. Единственное освещение в помещении исходило от сверхъестественных зелено-оранжевых дисплеев на видеоэкранах.

Один главный экран господствовал на целой стене. Он показывал во всех красках изображение одного из фабричных коконов, висящего в пустом пространстве в нескольких дюжинах километров от кокона. Кокон раскололся пополам, аккуратно разделяясь по прямому шву и открываясь словно раковина моллюска. Он извергал полностью собранный солнечной энергии, неуклюжее скопление металлических рук, сияющих черных солнечных батарей напоминавших квадратные крылья и микроволновых антенн выглядевших на взгляд Эвелин словно выпученные глаза какого-то гротескного жука.

— Мон анфан, [мой ребеночек (фр.) ] — сказал Дувик перекрывая гудящую какофонию космодиспетчеров. — Мне предстоит отбуксировать эту уродливую штуку к Земле и поместить ее на двадцатичетырехчасовую орбиту Кларка.

Себе вопреки, зная, что у нее утекает время проскользнуть в цилиндр Б, Эвелин наблюдала как спутник солнечной энергии медленно выплывает из серебряного фабричного кокона. Это было все равно что наблюдать как появляется из яйца какой-то огромный неуклюжий паук.

Наконец Дувик разбил чары.

— Я должен облачиться в свой скафандр. Мы гоняем по очень строгому графику.

Так же, как следовало бы и мне, молча ответила Эвелин.

— Я должна возвращаться, — сказала она ему.

— Вы сами-то ничего, сумеете?

— Да, спасибо.

— У вас квартира или вам предоставили собственный дом?

— Вы можете связаться со мной через центр подготовки, — осторожно ответила Эвелин.

— А, — Он улыбнулся, принимая ее осторожность. — Мне хотелось бы увидеться с вами опять. При нормальной гравитации.

— Замечательно. Позвоните мне в центр обучения.

Эвелин вышла из центра управления полетами, с такой грациозностью, с какой только могла при слегка цепляющихся за подошвы сапожек полосках «Велькро» и желудке все еще настаивавшем что он падает в мусоропровод.

Но не обратно к эскалатору ведшему к поезду метро и главным жилым районам колонии. Эвелин хотела найти кабинку ездившую по трассам соединявшим два цилиндра колонии.

Она проверила все люки по коридору с металлическими стенами. На каждом люке имелась маленькая отпечатанная карточка, носящая опознавательный код, за исключением последнего люка, в конце ряда. Его карточка гласила только: ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН.

Разноцветные кнопки электронного звонка располагались сразу под карточкой. Эвелин попробовала открыть дверь просто повернув ручку. Бесполезно. Люк определенно заперт.

Оглянувшись через плечо на пустой коридор она сунула руку в карман комбинезона. Пока что все сделанное ей можно было объяснить просто неведением. Она могла похлопать ресницами такому человеку как Дувик и ей сошло бы пребывание в таких местах где ей находиться не положено.

Но если увидят это, так просто не отделаешься. Эвелин вынула скрамблер размером с ладонь и приложила его к электронному замку. Микрокомпьютеру внутри скрамблера потребовалось четыре секунды на дешифровку комбинации замка и показ ее Эвелин крошечными светящимися красными цифрами. Она нажала на кнопки в нужной последовательности. Люк с хлопком приоткрылся, выдохнув порыв застоявшегося, пахнущего металлом воздуха.

С натянутыми нервами Эвелин шагнула в клеть лифта размером с гроб и закрыла за собой люк. Управление лифта тоже оказалось на замке, но скрамблер быстро расшифровал его. Пластиковое покрытие над клавишами управления распахнулось и она увидела что там только две кнопки помеченные буквами А и Б. Она нажала на Б.

И ждала что чего-нибудь произойдет.

Если кабина лифта и двигалась, то она не могла этого заметить. Она стояла в этой вызывающей клаустрофобию кабине, с сомкнувшимися вокруг нее голыми металлическими стенками и пыталась игнорировать ощущение падения, падения от которого ей не отвязаться.

Внезапно она сообразила что плавает над полом, чуть не стукаясь головой о потолок. Подавляя вскипевший у нее в горле жаркий порыв страха, она вытянула руки и как можно сильнее уперлась ладонями в стены. Надежно. Сделав глубокий вздох, она мало помалу опустилась вниз и снова коснулась сапожками застеленного пола.

Я не завизжу, приказала она себе.

Затем она почувствовала самые слабые подергивания и люк лифта с хлопком открылся. Каким-то образом она повернулась кругом и люк находился теперь у нее за спиной.

Выйдя из лифта, она увидела, что находится в еще одном коридоре с металлическими стенами, идентичным тому, что в цилиндре А.

Или я все еще в А? Может быть лифт совсем и не двигался! Медленно, осторожно она прошла по безликому коридору, держа подошвы в контакте с полосками «Велькро», и проводя кончиками пальцев вытянутой руки по холодной металлической стене. Это походило на старый-престарый кошмар, идти одной в полной тишине по коридору бывшему знакомым и все же иным, зная что впереди поджидает что-то страшное — или может быть оно идет позади тебя.

Она резко обернулась. Ничего и никого. Прекрати это! Ты ведешь себя как дура.

Она прошла мимо центра управления полетом, точной копией центра показанного ей Дувиком. Но сквозь его сильно затемненное окно она увидела что он пуст, безмолвен и холоден как склеп.

Эскалатор ведший вниз к поезду метро был безмолвен и неподвижен. Спуск долгий. Но когда она поставила ногу на первую ступень эскалатор загудел оживая и начал двигаться. Эвелин чуть не потеряла равновесия, но ухватилась обеими руками за поручни и дала движущейся лестнице отвести ее вниз к платформе. Там ждал единственный вагон, тоже темный и неживой на вид. Но когда она прошла через турникет, вагон осветился, его электромотор начал мурлыкать. Двери раскрылись. Приходи ко мне в салон, сказал паук мухе, подумала Эвелин. И все же шагнула в поезд.

Поезд автоматически тронулся с места, Эвелин стояла у дверей и поезд — чувствуя пассажира на «следующей остановке» своего пути плавно затормозил у следующей станции. Сойдя Эвелин нашла лестницу ведущую на поверхность. Поднялась она медленно, останавливаясь каждые несколько секунд и прислушиваясь к звукам жизни. Ничего не слышно даже эха ее собственных шагов.

Это напугало ее еще больше чем мысль о возможной поимке. Наконец она добралась до поверхности. Она выглядела словно сад, с загораживающими ей обзор во всех направлениях огромными кустами броских тропических цветов. Средь кустарника шла извилистая дорожка и Эвелин последовала по ней. Над нею возвышались пальмы и обвитые лианами тропические деревья. Это походило на поход тропою джунглей — но в полной тишине. Не пела ни одна птица. Не жужжало ни одно насекомое. Даже ветерок не покачивал смутно обрисовывавшиеся над головой огромные деревья. И совершенно никаких звуков людей.

Дорожка петляла по гряде, жутко похожей на склон холма, где Дэвид впервые показал ей панораму главного цилиндра. Она остановилась, с колотящимся сердцем и посмотрела в даль.

Тропический мир. Джунгли, покрытые экзотическими деревьями холмы, горы вдали, повсюду цветы. Реки, водопады, глубокие водоемы, а в центре большое озеро с окаймляющими его песчаными пляжами.

А над головой то же самое, только еще больше. Созданный человеком самоанский рай изгибался по всей внутренней поверхности цилиндра. Огромная голливудская съемочная площадка для фильма о дивном тропическом острове. Единственное чего не доставало так это дымящегося вулкана — и жизни.

Тут не было никаких зданий. Никаких дорог. Никаких признаков человеческого обитания.

Эвелин достала из кармана небольшой электрооптический бинокль. Ничего. Никаких деревень, никаких мостов, никаких домов. Нет даже ни одной летящей птицы.

Второй цилиндр «Острова номер 1», достаточно большой чтобы приютить миллион человек, а то и больше, был тропическим раем. И совершенно пустым.

6

Революционный дух этого нового века проявил себя во многих видах. По всему миру угнетенные массы решили что они должны взять свою судьбу в собственные руки и вырвать власть у своих угнетателей. В бедных странах Южного полушария массовые гражданские волнения приведут к свержению правительств угнетателей и созданию новых режимов, сочувствующих положению обездоленных. В богатых индустриальных странах Севера, недовольные молодые люди поднимают факел революции, за себя и своих менее счастливых собратьев.

Они называют себя Подпольной Революционной Организацией Народа. Предприниматели которым они противостоят называют их террористами. Их дети и внуки которые будут благодаря их борьбе жить мирно и свободно, назовут их освободителями. Никакой более высокой чести быть не может.

Приписывается полковнику Сезару Вилланове, известному как Освободитель, когда его Революционная Армия наступала на Буэнос-Айрес. 30 мая 2008г.

Очнувшись, Дэннис Маккормик был убежден что находится в мусульманской версии рая — или в крайнем случае, на киносъемочной площадке сцены из «Тысячи и одной ночи».

Он лежал на широкой и низкой постели, задрапированной тихо колыхавшимися на теплом ветерке шелками. И стояла она в великолепной комнате с длинными роскошными диванами и подушками ярких цветов. Пол покрывали толстые, богатые ковры со сложными цветными узорами из Исфагана или Тебриза. Через длинные, открытые окна он видел стройные, рифленые колонны, а за ними крыши Багдада, шпили тянущиеся к небу, словно молящие пальцы, и покрытый голубой глазурью купол мечети.

Солнце заходило, превращая небо в пламень и отбрасывая по крышам алые лучи.

Дэнни попытался было сесть, но жгучая боль в боку вынудила его с удивленным кряканием осесть обратно на локти. Осмотрев себя он увидел что одет в шелковую пижаму украшенную серебряной нитью. Он упал на спину и ощупал бок. Кто-то забинтовал ему рану.

В дверях появилась женщина: стройная, смуглая, но с поразительно светлыми голубыми глазами. Облачена она была в разноцветное платье, закрывавшее ее от подбородка до пят.

Это не девушка из машины, подумал Дэнни, недостаточно прекрасна.

Женщина исчезла, не сказав ни единого слова, бесшумно закрыв за собой дверь.

Дэнни уставился на глазурный потолок: разноцветная мозаика, гипнотически вилась и петляла, геометрические фантазии подчинявшиеся мусульманскому запрету изображать живые существа и тем не менее создававшие чарующую красоту.

Может быть, я вообразил ее себе, сказал он самому себе. Может, я бредил.

И сам себе ответил: А как же ты тогда попал сюда? Ты думаешь это палата госпиталя?

Он рассмеялся и почувствовал из-за этого укол в боку.

— Крайне маловероятно, — ответил он вслух. — Подобных госпиталей на Земле нет нигде.

Женщина появилась вновь, на этот раз с подносом заставленным прикрытыми блюдами. Без единого слова, даже не подняв глаз встретиться взглядом с Дэнни, она поставила поднос на пол рядом с постелью, опустилась на колени на ковре и сняла крышку с чаши. Поднялся аромат горячего пряного супа и Дэнни понял вдруг что у него волчий аппетит.

Он попытался сесть, но боль опять помешала ему.

— Проклятье! — охнул он, сердясь на свою слабость.

Она коснулась ладонью его плеча, безмолвный жест, советующий ему лечь. Дэнни увидел, что она всего лишь ребенок, подросток. Она принялась кормить его супом с ложечки, слегка приподымая ему голову просунутой под шею свободной рукой.

Это было б невероятно чувственным не будь он так голоден. Дэнни лежал на спине, чувствуя себя беспомощным, но не волнуясь об этом, пока она кормила его, ложка за ложкой, обедом из супа, небаба и фруктов. Пить однако ничего кроме воды.

Если б это действительно был рай, у них подавали б эль, — подумал Дэнни, по крайней мере пинту светлого баварского пива.

Девушка поставила на поднос последнее пустое блюдо, когда дверь открылась и в комнату вошел седой мужчина. Он остановился в ногах постели и внимательно посмотрел на Дэнни. Девушка взяла поднос и юркнула вон из комнаты.

Когда дверь опять закрылась, мужчина чуть склонил голову в самом легчайшем из поклонов и представился.

— Я — шейх Джамиль аль-Хашими. Это мой дом. Добро пожаловать в гости.

— Благодарю вас, — ответил Дэнни. Я — Дэннис Маккормик.

— Я знаю кто вы, — сказал аль-Хашими.

Он был человеком невысоким, но изучал властность и самообладание. Он обладал аристократическим, удлиненным лицом истинного шейха. Кожа его напоминала цветом мелкий светлый табак. Одежда на нем была западная: белый деловой костюм светло соломенная рубашка с открытым воротом.

— Мы никогда раньше не встречались, — сказал Дэнни.

— Мои люди взяли на себя вольность изучить вашу одежду и бумажник когда вас привезли сюда. Я конечно слышал о вас и провел не один вечер созерцая дворец который вы строите за рекой.

— Надеюсь вам нравится то что вы видите.

По лицу аль-Хашими промелькнула самая слабая тень улыбки.

— Я изучал ваши чертежи и сделанные художником изображения завершенного дворца. Он будет очень прекрасен — если будет когда-либо завершен.

— Если?..

— Это покушение на вашу жизнь. Я боюсь что это реакция против дворца.

— Против дворца? — было чертовски неудобно вести разговор лежа на спине.

Аль-Хашими чуть кивнул.

— Вы слышали о Подпольной Революционной Организации Народа? Им явно не по нраву мысль о таком дворце.

— Но ведь иракское правительство…

— Я сам член иракского правительства, — поднял руку аль-Хашими, — а также и Всемирного Правительства. Я понимаю какова наша официальная программа. Но вы должны понять мистер Маккормик, что ПРОН против Всемирного Правительства… и любого национального правительства присоединившегося к всемирной организации.

— Но какое это имеет отношение к замку?

— Наверно они видят в нем пародию на свою историю… или коммерческое предприятие унижающее наш народ. А вероятно они решили остановить строительство поскольку это проект всемирного правительства. Их рассуждения никогда не отличаются большой глубиной.

— И они думают что могут остановить проект убив меня?

Аль-Хашими развел руки в семитском пожатии плечами.

— Несколько головорезов дешевле взрывчатки.

— Кто они, неужели мы не можем поговорить с ними? Объяснить?

— Я очень упорно стараюсь выяснить кто же они такие. И когда я узнаю не будет никаких разговоров, никаких разъяснений.

Внезапное воспоминание заставило Дэнни опустить пустоту внутри.

— Я думаю что с ними могут быть некоторые из моих строителей.

— Вероятно нет, — усомнился аль-Хашими. — Хотя ПРОН может добиться угрозами от большинства людей по крайней мере молчаливого содействия.

Всего-то у нескольких людей, подумал Дэнни, вроде всего базара.

— Поскольку они явно наметили вас для умерщвления, вы останетесь гостем в моем доме, где вы будете в безопасности.

— А как же строительство дворца?

Аль-Хашими раздул ноздри.

Оно может подождать. Даже в таких варварских странах, как Канада, считается вежливым поблагодарить хозяина за гостеприимство.

Дэнни был слишком удивлен, чтобы рассердиться.

— Я вас благодарю. Я не хотел быть невежливым. Просто дело в том, что я озабочен строительством дворца.

Шейх заметно смягчился.

— Я вполне вас понимаю. Я не задержу вас здесь дольше, чем необходимо. Все, что вы пожелаете, будет у вас, только попросите.

— Я глубоко благодарен, — сказал Дэнни. Лучше держать под рукой лохань с лестью, чтоб умаслить этого типа.

С еще одним легким поклоном аль Ханшами произнес:

— Если вам в данный момент больше ничего не требуется…

— Только одно, — перебил Дэнни.

Брови шейха приподнялись на миллиметр.

— Да?

— Как я сюда попал? Я… я помню, как меня загнали в угол эти… как вы их называете, головорезы. Я помню, как дрался с ними, и один из них должно быть пырнул меня. Но потом… — Он дал предложению повиснуть, сообразив, что не вполне верит собственным воспоминаниям о прелестной женщине в лимузине.

На надменном лице аль-Хашими появилось легкое выражение отвращения.

— Вас нашла одна юная леди… чрезвычайно эмоциональная, очень романтичная юная леди, которой следовало бы отвести вас в наш превосходный городской госпиталь, но вместо этого она привезла вас к себе домой.

— К себе домой?

— Эта юная леди — моя дочь. Она была на базаре после наступления ночи, глупый поступок с ее стороны. Когда она увидела как вы деретесь, то приказала своему шоферу ринуться в свалку. Несостоявшиеся убийцы бежали, когда приблизилась машина. Несомненно подумав, что это полиция. Она нашла вас истекающим кровью на улице и привезла вас сюда.

Она действительно существует!

— Как давно это было? Сколько я пробыл без сознания?

— Стычка произошла прошлым вечером. Вы проспали весь этот день. Врач сказал, что сон для вас полезен.

— Ваша дочь спасла мне жизнь.

— Да.

— Я хотел бы поблагодарить ее.

Все тело шейха одеревенело.

— Это невозможно. Она готовится к отъезду для продолжения своего образования. Она отправилась на «Остров номер 1».

Прошло два дня, прежде чем Дэнни узнал, что шейх ему солгал. Из людей он видел в своей роскошной комнате только служанку и врача. Всю стену занимал огромный видеоэкран, так что он мог смотреть всемирное телевидение и даже поговорить лицом к лицу со своим боссом в Мессине и с прорабом на стройплощадке за рекой. Босс выглядел расстроенным тем, что график строительства может поплыть; прораб выглядел виноватым и пообещал погонять людей так же упорно, как гонял сам Дэнни.

Рана в боку быстро заживала, но ему все еще не позволяли выходить из комнаты. Ко второму дню Дэнни оказался в состоянии встать и пройти через комнату, хотя к тому времени, когда Дэнни вцепился в дверную ручку, он почувствовал себя словно одурманенным.

Открыв дверь, он обнаружил сидящего в коридоре крепкого молодого человека с отмеченным оспой лицом, с прилипшей к губе сигаретой, с бурым порнографическим журналом на коленях и пристегнутым к бедру огромным черным пистолетом.

Охранник с миг уставился на Дэнни, а затем ткнул в его сторону указательным пальцем. Жест не вызвал сомнения.

Убирайся обратно в комнату, где тебе и положено быть.

— Так значит я гость, нравится мне это или нет, — пробормотал по-английски Дэнни. Но закрыл дверь и оставался в своей комнате. Он чувствовал себя недостаточно сильным для спора.

Дэнни оказался проводящим более прохладные часы утра на террасе за его окнами, сидя среди канелюрированных колонн поддерживающих крышу и наблюдать, как поднимается туман с реки и темно-зеленых рощ за краем города.

Вот тогда-то он и увидел ее. Внизу во внутреннем дворе этого большого пятиэтажного дома, он увидел как через ворота пронесся спортивный электропед и затормозил, останавливаясь. Ехавшая на нем молодая женщина соскочила с седла и стащила с головы шлем. Длинные черные волосы водопадом рассыпались по ее плечам. Она мотнула головой и взглянула наверх. Дэнни увидел ее лицо. Это была она.

Ее отец как раз в эту минуту выскочил из дома, быстро говоря с ней по-французски на пониженных тонах. Чтоб слуги не узнали, что он орет на нее. С пятиэтажной высоты Дэнни не мог уловить слов, но он знал тон: папа строго выговаривал дочке за бесшабашную езду по городу — и задержку там на всю ночь.

Она рассмеялась и пожав плечами на очень французский лад чмокнула его в щеку. Он беспомощно стоял на месте, когда она прошла в дом.

Позже в тот же день, когда служанка принесла Дэнни поднос с ленчем, он спросил ее:

— Вы умеете говорить по-английски?

Он пытался поговорить с ней и раньше, но она всегда отвечала только пораженным взглядом широко раскрытых глаз и бормотанием арабской фразы бывшей местной версии «Не понимаю».

Она покачала головой.

— Отлично, девочка, — весело бросил Дэнни. — В таком случае мы просто поставим поработать над этой проблемой современные чудеса электроники.

Он выбил на наручном коммуникаторе ряд цифр и связал его с видеоэкраном занимавшим всю противоположную стену комнаты.

МЕЖДУНАРОДНАЯ СЛУЖБА ПЕРЕВОДА засветились на экране желтые буквы, а женский голос одновременно произнес:

«М-С-П. Чем можем вам помочь?»

Дэнни знал, что это говорит компьютер. И приказал:

— С английского на арабский и обратно, пожалуйста. Разговорный язык. Багдадский диалект, если такой есть.

— Разумеется, сэр. — Компьютер уже получил код счета Дэнни; именно эту информацию он и выбил на коммуникаторе, когда звонил.

— Как тебя зовут? — спросил Дэнни, глядя на девушку.

Видеоэкран показал вопрос текущим арабским письмом, и одновременно мужской голос — не слишком отличавшийся от голоса Дэнни — задал вопрос на этом языке.

Девушка уставилась на экран, а затем посмотрела на Дэнни.

— Не бойся, — улыбнулся ей Дэнни. — Я просто хочу знать, как тебя зовут.

— Ирина, — сказала она чуть слышным голосом. Она произнесла последнюю гласную.

— Но это же греческое имя.

— Вы не скажете шейху аль-Хашими, что я говорила с вами? Он приказал мне вовсе с вами не разговаривать, даже хотя я не говорю по-английски.

— Я ему не скажу. Тебе нечего бояться.

— Я гречанка, — сказала Ирина. — Я работаю на аль-Хашими, как домашняя прислуга, за жалование. Мой отец занимается для шейха налоговыми отчетами.

Дэнни уселся на постель и откинулся на подушке.

— Ну черт меня подери! Вы предпочли бы говорить по-гречески? Компьютер, знаете, может и это тоже.

— Это мой родной язык, — согласилась она. — Я также говорю по-французски и немного по-итальянски.

— Греческий, — решил Дэнни. — Так вам будет легче.

Через несколько минут она сидела в кресле рядом с постелью и они стали не только друзьями, но и заговорщиками.

— Аль-Хашими выбрал меня прислуживать вам потому что я не говорю по-английски. Он по какой-то причине не хочет, чтобы его домашние говорили с вами. Если б охранник за дверью узнал…

— Почему это? — спросил Дэнни, автоматически понижая голос. — Я здесь пленник?

— Не знаю. Шейх озабочен вашей работой. Я думаю, он так же озабочен из-за своей дочери, той, что привезла вас сюда.

— Озабочен из-за нее? Что вы имеете ввиду?

— Он отец, желающий защитить свою дочь от мужчин. Очень старомоден, когда речь заходит о его дочери.

— О. Так вот почему…

— Насчет себя он не очень старомоден, — добавила Ирина.

— Сколько у него жен?

Обеспокоенно тряхнув головой, Ирина ответила:

— Жена у него была только одна, и она умерла много лет назад. Но у него есть много любовниц, и не только девушек, но и мальчиков. Он проявлял некоторый интерес и ко мне, но его дочь защитила меня от него.

— А что думает об этом ваш отец?

Ее лицо помрачнело:

— Мой отец сделает все, что ему велят. Ему можно закрыть глаза деньгами.

— Но дочь живет здесь.

— Пока. Она очень скоро отправится в космос. Шейх хочет послать ее на «Остров номер 1», жить там и заниматься наукой.

— Она ученая?

— Нет, — ответила, смеясь Ирина: — И она не испытывает ни малейшего желания покидать Багдад. Они не одну неделю уже спорили из-за этого. Это полнейший скандал. Арабским дочерям не полагается спорить с отцами.

— Она обладает сильной волей, не правда ли?

— Она получила образование в Париже и Италии. Они вложили в ее голову западные идеи.

Дэнни засмеялся ей в ответ:

— Рад этому. Как ее зовут?

— Бхаджат. И отец запретил ей видеть вас.

— Э, я сказал…

— Вы в нее влюблены, — продолжала восторженно сверкая глазами Ирина. Все домашние знают, что она спасла вам жизнь и привезла вас сюда. Именно ее кровь и спасла вас.

— Ее кровь? Вы имеете в виду переливание?

— Да. Иначе б вы умерли. Шейх пришел в ярость, когда услышал об этом. Кровь аль-Хашими отдана неверному! Он пришел в ярость.

Во мне течет ее кровь.

— Но это не значит, что я влюблен в нее, — возразил он Ирине.

— Почему же тогда вы задаете мне все эти вопросы?

Дэнни с миг подумал, а потом ответил контрвопросом:

— А почему вы рискуете работой, отвечая на мои вопросы?

— Потому что… — она заколебалась. — Потому что все это романтично. Знаете, Бхаджат пыталась увидеться с вами.

— Действительно? — голос его чуть не поломался, как у подростка. — Я… ну, я, конечно, очень хотел бы с ней увидеться… конечно же, для того, чтоб отблагодарить ее как подобает.

— Я ей так и скажу.

— Хорошо! — Тут он сообразил. — Вы ведь не станете ей говорить, что я влюблен в нее, так?

— Разумеется стану. А как же иначе?

— Но это же на самом деле неправда! Откуда я знаю… я хочу сказать, я так и не перебросился с ней ни одним разборчивым словом.

Ирина знающе улыбнулась, взяла поднос и бросилась вон из комнаты.

Ох уж эти женщины, фыркнул про себя Дэнни. У них на уме только одно — романы. Куриные мозги. Теперь она добьется, что все домашние будут шушукаться обо мне. Старый шейх вероятно выбросит меня на улицу и предоставит тем убийцам закончить свою работу.

Но он обнаружил, что усмехается. А сердце у него колотилось так сильно, словно он пробежал милю. Затем он сообразил, что не притрагивался еще к принесенному Ириной вкусному ленчу. Но его это нисколько не волновало. Он был ни чуточку ни голоден.

— Черт подери! — пробормотал он про себя. — Я и впрямь влюблен в нее!

Полдень Дэнни расхаживал по своей роскошной тюремной камере. Он сто раз выходил на балкон даже в палящем свете полудня. Но двор внизу был пуст. Весь город казалось задремал разморенный жарой.

Он подумывал позвонить прорабу, но понял, что не сможет сосредоточиться на работе. Она его просто не интересовала. Во всяком случае не сейчас.

Наконец, когда полуденная жара пропитала его насквозь словно неизбежная судьба, он бросился на постель, по-прежнему в пижаме и задремал. Последняя его мысль была об предостережениях данных ему в далеком детстве еще в Ньюфаундленде против даже непроизвольных мастурбаций.

Когда он проснулся было темно. Открывшаяся дверь выдернула его из потного, темного сна. Тот съежился и юркнул в подсознание, словно изображение выключенного телевизора.

Он сел на постель.

Женщина несла ему обед на серебряном подносе. Но это была не Ирина: она была выше и носила на голове шелковую шаль. Лицо ее скрывалось в глубокой тени.

Не будь глупцом, она не может быть ей.

Но пульс у него часто забился.

Она поставила поднос на низкий столик посередине комнаты, а затем пошла к постели. Шаль соскользнула ей на плечи и она улыбнулась ему.

В слабом свете из окон он увидел, что это Бхаджат, такая же головокружительно прекрасная, какой он ее помнил. Она словно сошла с иллюстрации к «Тысячи и одной ночи», с волосами как вороново крыло, сверкающими глазами и тонкой талии Шахерезады. Лицо ее сияло красотой, умом и любовью.

Дэнни попытался было заговорить, но у него перехватило горло.

Она приложила палец к губам и прошептала:

— Я могу остаться только на минуту. Врач говорит, что вы быстро выздоравливаете. Я рада.

— Я хотел вас поблагодарить…

Она слегка покачала головой:

— Такой прекрасный рыжий А-риш. Как же я могла позволить вам умереть?

Она быстро нагнулась и поцеловала его. Но когда Дэнни двинулся обнять ее, она отодвинулась и отступила к двери.

— Я вернусь к тебе, — прошептала она. А затем исчезла.

7

Есть поразительное сходство между старением и смертью городов и старением и смертью звезд, таких как наше солнце.

Когда звезда стареет, она теряет свои источники ядерной энергии. Она начинает набухать и становиться красным гигантом. Но даже, пока она расширяется, ее ядро становится сгущенным горячим и ухудшается. В конечном итоге, когда у звезды иссякает энергия, наступает коллапс. Наше солнце однажды станет звездой Белый карлик. У звезд массивней солнца, коллапс стимулирует взрыв сверхновой, который уничтожает все кроме горячего ядра. А если первоначальная звезда была действительно большой, то даже это кипящее ядро полностью исчезает в том, что астрономы называют Черной Дырой.

Когда же город стареет и теряет свои источники энергии (налогоплательщиков), то город начинает разбухать. Мы называем это расползанием пригородов. Но также, как у звезды, ядро города становится более сгущенным, горячим и ухудшившимся. В конечном итоге город умрет. Чем больше город, тем больше вероятности, что его предсмертная агония будет включать в себя взрыв. Очень большие города, такие как Нью-Йорк вероятно взорвутся с такой силой, что там не останется почти ничего. Даже Черной Дыры.

Джонис Марковиц «Эволюция городов» Издательство Колумбийского Университета, 1984 г.

Они обставили его как надо.

Полночь давно уже миновала и улицам полагалось быть пустынными. Никто в здравом уме не гуляет по улицам Манхэттена после темноты, особенно в одиночестве. Никто кроме крыс и может быть бездомной кошки, думающей, что она сумеет справиться и сама.

Днем Манхэттен еще годился для жилья — местами. Но ночью всяк торопился забаррикадироваться в своей комнате и спал с пушками под рукой.

Задачей Франта было выследить этого сосунка.

Фраер этот был черным и носил верхнюю одежду подходящей: кроваво красную куртку из пластика с оторванными рукавами, штаны тореадора в обтяжку, тяжелые сапоги, годные и для топтания кого-либо и для бегства. Но одежда была слишком верной, словно кто-то вручил ему мундир. И она была новой. Вместо того, чтоб вписаться в сцену Первой Авеню, он выделялся словно накладной бюстгальтер честной давалки.

С головой однако его выдавало то, что он кружил по Авеню только в паре массивов от прежнего здания ООН, и никогда не заходил сколь-нибудь дальше. Он хотел быть там, где другие белокожие смогут следить за ним по своим камерам и слушать, что будет сказано через свои микрофоны дальнего действия.

Беложопый, проворчал про себя Франт, я мог бы подстрелить его только так!

Этот сосунок был легавым. Не просто обычным легавым, те знали правила и оставляли Районные Ассоциации в покое, чтобы иметь возможность обходить свои участки как им положено. Этот же фраер был легавым Всемирного Правительства.

И он хотел встретиться с самим Лео.

Поговорить с ним, черт дери.

А Лео посмеялся и сказал, да, давайте встретимся, давайте поговорим с этим индюком. За каким задом? — гадал Франт.

Но когда Лео говорит давай, ты даешь. В какой бы ассоциации ты не тусовался, с кем бы кто там не воевал. Лео отдавал не много приказов, но когда отдавал приходилось дергаться.

Франт прищурился, глядя вперед по первой авеню. С реки долетал ветер, неся с собой мусорную вонь. Разрушенный старый пень здания ООН выглядел в сумевшем просочиться сквозь облака печальном свете Луны словно почерневший, потрескавшийся призрак. Франт задрожал. В стоявших здесь кругом старых зданиях жили люди и рисковали столкновением с крысами источившими их как сыр голландский.

Джо-Джо и Линялый находились впереди фраера, разведывая местность, удостоверяясь, что шпик притопал один. Не желательно подставлять Лео. Вонючее Всемирное Правительство не раз пыталось наколоть его. Но Лео всегда оказывался слишком умен для них.

Затрещала воткнутая у него в ухо крошечная рация, и Франт услышал шепот Линялого:

— Здесь все о'кей.

Франт хмыкнул, а затем спросил в зажатый в зубах микрофон зубочистку:

— Джо-Джо? Что у тебя?

— Самый здоровенный таракан, какого ты когда-либо видел, черт возьми. Но больше ничего.

— О'кей. Оставайся скрытым. — Франт вынул зубочистку изо рта и заткнул ее за правое ухо, а затем шагнул из дверей, где он ошивался и вышел на открытое место, направившись по залитому голубоватым светом тротуару к чужаку.

Индюк фланировал, не слыша ничего у себя за спиной. Дерьмо, приятель, я мог бы пришить тебя прямо сейчас и ты б так и не узнал, что тебя ударило.

Но вместо этого, он как положено протрусил сзади к фраеру и произнес вслух:

— Пошли.

Парень подпрыгнул над мостовой на целый фут и круто развернулся. В руке он держал грозного вида пистолет.

Франт скорчил кислое лицо.

— Ты хочешь повидать Лео, или хочешь, чтобы тебя чпокнули? — Джо-Джо и Линялый, конечно же, держали его под прицелом.

— Ты от Лео? — пистолет его дрогнул, но голос фраера был тверд.

Красивая пушка. Франт повторил:

— Идем приятель. Вон Туда. — Он ткнул большим пальцем во тьму сорок четвертой улицы.

Легавый засунул пушку в кобуру под мышкой.

— О'кей, — сказал он. — Ты первый.

Франт потопал, думая о том, как он, возможно, еще до окончания ночи, сумеет заполучить для себя эту пушку.

Лео устроил встречу в многоквартирном здании, где заправляла местная ассоциация. Оно разваливалось и большая часть окон исчезла, но на верхнем этаже дела еще обстояли неплохо. Там имелось даже электричество.

Лео этот был большим человеком. Больше любого типа, подумал Франт. И усмехнувшись самому себе добавил: Больше любых двух типов.

Лео сидел в ободранном старом кресле, его громадная туша напирала на подлокотники, угрожая расколоть кресло надвое, как бомба взрывает здание. Кулаки у него не уступали величиной голове Франта, а руки были потолще, чем грудь у большинства ребят. Он выглядел толстым, но это была такая толщина какой обладают борцы. Силы у него хватало, чтоб поднять на ходу автомобиль за задний бампер и мог сломать кости с такой же легкостью с какой другие парни срывали крышки с пивных банок. И он был черный. Ни карамельного цвета, как сам Франт, или даже более темного шоколадного как у Джо-Джо. Лео — африканский черный, такой темный какие только бывают. Итальяшки называли его меланцана, баклажан, из-за темного пурпурно-черного цвета его кожи.

Легавый от Всемирного Правительства рядом с Лео выглядел белым. Он стоял там нервничая на изжеванном тараканами половике, оглядывая голые стены с осыпавшейся штукатуркой, потрескавшийся и просевший потолок, окна закрашенные черным, чтоб снайперы не увидели в них цель.

Наконец он посмотрел на Лео, непринужденно сидевшего в кресле с почти затерявшейся в его большом кулаке банкой пива.

— Здравствуй, Эллиот, — сказал легавый.

— Эллиот? — заржал великанским смехом Лео. — Кого ты в жопу называешь Эллиотом, приятель? Что это за имя такое?

Легавый не ответил.

— Меня зовут Лео, беложопик, — уведомил его Лео приятным мурлыкающим голосом, точь-в-точь как у крупного представителя семейства кошачьих в честь которого он себя назвал. — Лео. И не забывай об этом.

— Ладно… Лео.

— Вот так-то лучше.

Странное дело, легавый Всемирного Правительства усмехнулся. — Мы можем поговорить?

— Разумеется, приятель. Именно поэтому мы и здесь, не так ли?

Легавый кивнул на Франта и его уличных братьев:

— А как насчет их?

— Нет проблем. Тебе нечего сказать такого чего они не могут услышать.

Легавый поджал губы. Он посмотрел на Франта, Линялого, и Джо-Джо, а потом снова на Лео. Великан сидел развалившись в кресле весело улыбаясь ему. Он даже не собирался предложить этому фраеру сесть, подумал Франт. Он взглянул на Линялого, а тот бросил один взгляд на усмешку Франта и ткнул локтем в ребра Джо-Джо.

— О'кей, — согласился наконец легавый. Мы забираем тебя обратно. Вышел приказ, что тебе настало время вернуться с одиночной работы.

— Насрать мне не ваши долбаные приказы, — ответил непринужденно и любезно Лео, по-прежнему улыбаясь.

— Это не шутки, Эллиот. Они это серьезно. Они боятся, что ты озлобишься, отуземишься.

— Они правы, приятель.

Легавый достаточно шевельнул правой рукой, чтобы Франт выхватил из своей пыльной куртки собственный пугач и сделал шаг к нему.

Но Лео поднял один массивный палец и легаш замер где был. Франт тоже застыл на месте.

— Послушай меня, — сказал легавый. — Если ты не вернешься сейчас, добровольно, они тебя приволокут на аркане.

— Аркан потребуется еще тот, — усмехнулся Лео.

— Они могут это сделать. Ты это знаешь.

Лео медленно встал на ноги. Это походило на поднимающуюся грозовую тучу.

— Нет, они думают, будто могут это сделать, Фрэнк, — сказал он таким голосом какого Франт никогда не слышал раньше. Он говорил почти как этот легаш! — Я мало узнал как делаются дела здесь на улицах, и немного узнал о силе — как ее добиться и как ее использовать. Сила пребывает не правительственных бюро и учреждениях. Нет никакой силы в длинных коридорах между кабинетами или среди тех безликих, взаимозаменяемых автоматов которым ты докладываешь. Сила здесь, на улицах, в городах, среди людей достаточно голодных, достаточно напуганных, достаточно злых, достаточно отчаянных, чтобы драться.

Зашатавшийся легавый шагнул назад.

— Ты говоришь чепуху. Безумие!

— Да?

— Ты не сможешь выжить здесь без нас, Эллиот. Принятие меланина, стероиды, гормоны — тебе отрежут снабжение.

Лео пожал массивными плечами.

— У меня есть другие источники, Фрэнк. Я больше не нуждаюсь в вас.

— Но вы не можете драться с Всемирным Правительством!

— Разве? — Лео наступал на него, шаг за шагом, а легавый отступал. — Здесь в этой комнате, Всемирное Правительство это ты. Если б я попросил этих парней у тебя за спиной стереть тебя с лица земли, сколько бы по-твоему ты оставался бы в живых.

Он отступил на пистолет Франта. Рука у Франта задрожала от предвкушения нажатия на курок.

— Нет, — скомандовал Лео. — Дайте ему утопать. Отправьте этого беложопого туда откуда он взялся.

— Ты рехнулся, Эллиот. Должно быть наркотики подействовали тебе на мозг. Они придут и заберут тебя…

— Га-авно, приятель, — голос Лео вернулся к норме и от этого Франт почувствовал себя лучше. — Мы придем и заберем вас. У нас больше солдат чем у вас, и больше пушек к тому же. И мы умеем ими пользоваться. По всему миру, приятель — обездоленные посшибают беложопых, где б они ни были.

— Это бред. Невозможно. — Но легавый казался испуганным и ослабевшим.

— Отведите его туда, где нашли, — приказал Лео Франту. И присмотрите, чтоб он вернулся целеньким. Без фокусов. Я знаю, что при нем шикарная пушка. Позаботься, чтоб он попал домой не расставшись с ней, уловил?

Испытывая разочарование, Франт заткнул за пояс собственную пушку и кивнул.

— Уловил, Лео.

8

Многие люди называли меня диктатором — а то и похуже. Полагаю в этом может быть доля истины. Юридически «Остров номер 1» демократия. У нас есть избираемый совет и все важные вопросы ставятся на электронное голосование всего населения колонии. Сделать это достаточно легко когда население небольшое и все подключены в электронную сеть.

Но демократия действует ровно настолько хорошо, насколько этого хотят ее граждане. Большинство граждан слишком заняты иными делами, чтобы сильно интересоваться тем как управляют их общиной.

Присматривая за тем, чтоб они не остались без дела, чтоб у них регулярно убирали мусор и чтобы все средства массовой коммуникации находились под твоим контролем. Тогда ты сам можешь стать весьма действенным диктатором, даже при демократии…

Сайрес С. Кобб Кассеты для несанкционированной автобиографии.

— Пуст? — переспросил Дэвид. — Что ты имеешь в виду под «он пуст»?

Они с Эвелин сидели в одном из последних рядов переполненного театра. Внизу на круглой сцене изысканная балерина и ее мускулистый партнер зачаровывали просторный зрительный зал великолепным па-де-де из «Спящей красавицы».

— Он пуст, — прошептала она не обращая внимание на танцующих. — Весь тот проклятый цилиндр пуст.

Не сводя глаз со сцены, Дэвид прошептал в ответ.

— Он — пустая оболочка?

— Нет. В нем есть ландшафт. Он заполнен тропическими джунглями. Но в нем никто не живет! Совсем никто!

Танцующие принадлежали к балетной труппе Большого Театра. Выступали они в Москве. Их изображения электронно передавалось на «Остров номер 1», где трехмерные голограммы заставляли их казаться такими осязаемыми и реальными, словно они действительно физически присутствовали на сцене колонии.

Двусторонняя петля обратной связи компьютера позволяла реакции зрителей «Острова номер 1» — по большей части аплодисменты и крики «Браво» — сливаться с реакцией живого зрительного зала в Москве, так что существовала также и эмоциональная обратная связь между выступающими и зрительным залом колонии.

Дэвид повернулся и посмотрел на Эвелин. Она наблюдала за его лицом, не обращая никакого внимания на балет.

— Ну? — спросила она. — Что ты думаешь?

— Давай-ка выйдем отсюда.

Им пришлось проталкиваться мимо целого ряда раздраженных балетоманов, которые ворчали и рычали, когда Дэвид и Эвелин спотыкались об их ноги. Наконец они выбрались в проход. Эвелин широким шагом направилась к выходу. Дэвид бросил через плечо последний взгляд на прекрасных танцоров.

Желал бы я так же хорошо владеть своим телом, — подумал он. Он недолго пытался заниматься балетом и обнаружил, что он для этого чересчур уж неловок. Даже в секторах колонии с нулевой гравитацией, где тяжеловесные бабушки могли выполнять такие маневры на какие прикованным к Земле балеринам и присниться не могло. Дэвид решил, что эмоционально балет не для него.

Выйдя из театра он пошел с Эвелин по неспешной извилистой дорожке ведущей через одну из разбросанных деревень колонии и обратно к многоквартирному комплексу.

— Откуда ты все это знаешь о Цилиндре Б? — спросил Дэвид. — Это же запретная зона.

С чуть бесовской усмешкой Эвелин призналась:

— Я побывала там. Я прошмыгнула.

— Ты что? Когда?

— Сегодня в полдень.

Большая часть магазинов деревни оставалась еще открытой; вечер был ранний.

Дэвид увидел уличное кафе и жестом пригласил Эвелин за один из круглых столиков размеров с барабан.

— Как ты туда попала? — спросил он, когда они сели. — Доступ туда закрыт если не…

— Я вломилась, — просто сказала она. — Мне требовалось выяснить, что там происходит и потому я расколола пару электронных замков и зашла поглядеть.

Мысли у Дэвида закружились. Он сел на стуле, не зная что дальше сказать.

Вломилась? Расколола замки?

Загудела вделанная в поверхность столика решетка громкоговорителя.

— Чем можем обслужить вас?

Эвелин вздрогнула от удивления, но сразу же справилась.

— Виски с содовой, пожалуйста, — ответила она.

— Со льдом? — спросил громкоговоритель.

— Один кубик.

— Виски какой-нибудь особенной марки?

— Нет, просто хорошее, не разбавленное.

— Благодарю вас. Наши сенсоры замечают двух лиц за этим столиком. Нельзя ли обслужить вас?

— Сенсоры? — Эвелин выглядела слегка озадаченной.

— Стакан розового вина, пожалуйста, — тихо попросил Дэвид.

— Не хотите ли выбрать из списка наших вин? — зажегся небольшой квадратный участок стола, показав себя видеоэкраном.

— Нет, спасибо. Просто стакан местного розового. Подойдет любой год за исключением самого последнего.

— Да, сэр.

Светящийся экран погас. Эвелин постучала ногтем по крошечной решетке громкоговорителя.

— Он отключен? Нас могут услышать?

Дэвид покачал головой.

— Это компьютер. Все кафе обслуживаются электронно. Даже официанты — роботы.

Он показал на одного из «официантов». С точки зрения Эвелин он выглядел как один из столиков, пластиковый барабан высотой до бедра, который почему-то сорвался с места и катился по кафе сам по себе. На его плоской поверхности покоился поднос с напитками. Он остановился у ближайшего столика и четверо сидевших за ним забрали себе стаканы и кувшин.

— Это робот? Никогда раньше не видела такого.

Эвелин следила как робот покатился обратно к стойке, внутри здания, аккуратно обходя выставленные на улицу столики и мельтешащих у входа в здание людей.

— Я знаю, что кафетерий в центре подготовки почти полностью автоматизирован, — сказала она. — И все рестораны в деревнях тоже?

— Большинство. Люди приезжают на «Остров номер 1» не для занятия черной работой. Нашим инженерам пришлось разработать этих специализированных роботов. Они не очень толковые, но могут выполнять ограниченные виды работ. Мы начинаем продавать их на землю. Приносит немного добавочной прибыли колонии.

— Отнимает еще новое рабочее место у людей ищущих работу, — пробурчала Эвелин.

— Это создает новые рабочие места для людей, которые будут изготовлять и ремонтировать роботов, — парировал Дэвид.

— Богатые становятся богаче. Нельзя ожидать, что не имеющий никакого образования посудомой станет компьютерным техником.

— Можно, если дать ему недостающее образование.

— Жди больше! К тому времени, когда ему стукнет двенадцать, он уже не способен ничему научиться. Плохое питание с утробного возраста, плохое семейное воспитание, плохие школы — если вообще какие-нибудь…

Она замолкла, когда робот подкатил к их столику, неся поднос с их напитками для двоих. Роль хозяина взял на себя Дэвид, после того как отстучал на невыступающих из робота клавишах номер своего кредитного счета. Тот коротко погудел, мигнул зеленым светом подтверждающим сделку, а затем сказал:

— А вотр сантэ! [За ваше здоровье (фр.) ]

Эвелин улыбнулась ему. Робот отступил от столика, затем развернулся на своих цапфах и укатил прочь.

— Какой любезный, — сказала Эвелин, глядя ему в след.

— Зачем ты отправилась совать нос в Цилиндр Б? — спросил Дэвид. — У тебя могли возникнуть серьезные неприятности. Доктор Кобб выгонял людей с «Острова номер 1» и за меньшее.

С миг Эвелин казалось не могла решиться. Она пригубила шотландское, а затем твердо поставила стакан на столик.

— Дэвид, — сказала она. — Я никогда и не собиралась оставаться на «Острове номер 1» до бесконечности. Моя заявка на постоянное жительство — липа. Я репортер газет и телевидения и прилетела сюда найти материал, а потом вернуться и рассказать его на земле.

Он почувствовал как его внутренности превратились в лед.

— Обо мне. Ты хотела собрать материал для статьи или передачи обо мне — младенце из пробирки, ставшим теперь вполне взрослым человеком.

Она медленно кивнула, сжав губы в бескровную белую строчку.

Дэвид уставился на нее, пытаясь разобраться в своих внутренних чувствах. Что он испытывал? Страх? Гнев? Ни то, ни другое. Он чувствовал боль, он чувствовал ноющую рану. Горькое разочарование. Стыд. Ты глупый дурак! И ты думал, она действительно неравнодушна к тебе.

— Ну, ты получила свой материал в первую ночь. Надеюсь ты насладилась ей. Все, что вы всегда хотели знать об искусственном человеке, включая его половую жизнь. Отвечал я высоким требованиям? Ты хочешь, чтобы я попозировал для фотографий?

— Дэвид, пожалуйста…

— Зачем же ты задерживаешься? — Он чувствовал, как лед внутри него тает под пламенем растущего гнева. Но гневался он больше на себя, чем на нее, и знал это. — Почему ты не уехала на следующий же день? Ты получила все за чем приехала. Боже, даже доктор Кобб облегчил тебе задачу. Он свел тебя со мной.

— Это было случайное совпадение.

— Разумеется.

— Коббу и не снится, что я вынюхиваю для газет и телевидения. Потому то и пришлось мне прикидываться претенденткой на постоянное жительство, что он не пускает в колонию репортеров.

— Ну, тебе больше нечего задерживаться, — бросил Дэвид охрипшим гортанным голосом. — Ты можешь уехать завтрашним челноком.

— Пока — нет, — твердо заявила она.

Просто встань и уйди, велел он себе. Убирайся и держись от нее подальше. Спрячься в холмах или уйди домой и зализывай раны в уединении. Не строй из себя осла на людях.

Но вместо этого он спросил ее.

— Почему же пока нет?

— Я не уехала после… после нашей первой совместной ночи потому что начала осознавать, что ты реальная личность, живой человек, с чувствами и… — Она снова потянулась за виски, коснулась стакана, но не подняла его. — Ну я поборолась из-за тебя со своей совестью, и совесть победила. Это знаешь ли, случается не часто.

— Что это значит? — осторожно спросил Дэвид.

Она подняла стакан и сделала большой глоток.

— Это значит, что я решила, что смогу найти другой материал пока я здесь. Материал никак не связанный с тобой.

— А если б ты не нашла другой материал, ты уже можешь взять с собой на землю мой.

— Но я же нашла другой материал, Дэвид.

— Да?

— Цилиндр Б! — она возбужденно нагнулась вперед. — Это цветущий тропический рай, но там никого нет! Даже птиц и насекомых!

Дэвид покачал головой.

— Для поддержания среды джунглей без птиц и насекомых не обойтись. Ты их просто не заметила.

— Но где же люди? Почему он пуст? Что делает Кобб со всем этим пустым пространством? Там можно с легкостью поселить миллион народу. Два миллиона! А может и больше.

— И превратить рай в трущобы.

— Почему он пуст? — стояла на своем Эвелин.

— Не знаю.

— Но ты можешь помочь мне выяснить.

Он откинулся на спинку стула и уставился застывшим взглядом на свое нетронутое вино.

— Теперь я понимаю. Если я помогу тебе раскрыть эту тайну, то у тебя будет материал об «Острове номер 1» поважнее материала о младенце из пробирки. Верно?

— Я уверена в этом! — взволнованно кивнула она.

— А если я не помогу тебе, у тебя все еще будет материал про меня. Ты сможешь вернуться на землю и продать материал обо мне своим боссам.

Лоб ее избороздила злосчастная нахмуренность.

— Я не хочу этого делать, Дэвид.

— Но сделаешь, если понадобится.

— Если понадобится… я не знаю, что я сделаю.

Но я-то знаю, сказал себе Дэвид.

Совет никогда не сходился в одном месте. Пять его членов никогда не собирались под одной крышей. Но они регулярно виделись друг с другом, и по меньшей мере раз в месяц проводили свои заседания даже хотя оставались при этом на разных континентах.

Их связывала электроника. Трехмерные голографические видеофоны позволяли им встречаться лицом к лицу так словно они все находились в одной комнате. Пятеро самых богатых людей в мире посылали свои голографические изображения лазерными лучами к спутникам связи, принадлежавшим лично им и используемым только ими. Это был дорогой способ общаться, но он гарантировал полную келейность, абсолютную безопасность. И даже при этом он все-таки был в тысячу раз дешевле любого другого вида личного путешествия. И бесконечно быстрее.

Т. Хантер Гаррисон сидел в своем моторизованном кресле-каталке в углу пентхауза наверху небоскреба: «Башня Гаррисона» в Хьюстоне. Некогда, шесть десятилетий назад он сыграл роль Эбенезера Скруджа в театральной постановке общинного колледжа. Теперь он выглядел так как полагалось по ней: редкие седые волосы окаймляющие лысую макушку, узкоглазое, ястребиное лицо с узкими глазами, с кожей, похожей на сильно измятый пергамент, покрытые красновато-коричневыми пятнышками руки, которые скрючил бы артрит, не обладай они таким большими деньгами и властью.

Верхний этаж его Башни был для Гаррисона кабинетом, игровой площадкой, домом. Он редко покидал его. У него редко возникала для этого надобность. Мир шел к нему сам.

Теперь он сидел откинувшись на мотокаталке и глядел на угол из зеркал, смотревший на него в ответ с кривой, знающей улыбкой. Он коснулся встроенной в подлокотник кресла клавиши и стены казалось растаяли, растворились в изображении других комнат, других мест.

Хидеки Танака явно находился в своем летнем поместье, далеко от забитого толпами Токио. Он был человеком прямым, щедрым, любившим часто улыбаться и смеяться. Но глаза его оставались такими же холодными как у профессионального убийцы. Танака сидел под открытым небом на изящно вырезанной деревянной скамейке. Гаррисон видел позади промышленника грациозные тонкие деревья и тщательно ухоженный песчаный сад. Вдали висела захватывающая дух симметрия покрытой снегом Фудзиямы, дрожащая в голубом мареве.

Танака склонил голову в вежливом поклоне и сделал несколько поэтических замечаний о красоте близящегося лета. Гаррисон предоставил ему болтать о том о сем пока на других зеркалах появлялись трехмерные сцены. Они появились еще на трех экранах, но последний упрямо оставался плоским и отражательным.

— Ладно, — прервал Гаррисон бессодержательную болтовню Танаки, — что насчет переворота в Аргентине? Как вышло так, что мы не знали о нем заранее?

— Освободитель стал силой с которой приходиться считаться раньше чем мы ожидали, — ответил Танака. — Он хорошо использовал нашу помощь к своей выгоде.

— Но он такой праведный, чирей на заднице, — пробурчал Вильбур Сент-Джордж, австралийский член совета. Он как обычно сидел за письменным столом в Сиднее, деловито нахмурившись, с зажатой в зубах незажженной трубкой. Окно позади него выходило на сиднейский порт, с его величественным оперным театром и высокоарочным стальным мостом.

— Он — полезный чирей на заднице, — парировал Гаррисон.

Курт Моргенштерн, в Кельне, покачал головой. Он был маленьким человеком с осторожным взглядом, одутловатым лицом и мягкотелым на вид. Но он контролировал большую часть промышленной мощи центральной Европы.

— Он не примет наших предложений, — сказал Моргенштерн. — Мои люди попытались было… э… направлять его. Но он отказывается прислушиваться.

— Да защитят нас боги от людей знающих, что они правы, — усмехнулся Танака.

— Тоже самое рассказывали и мне, — уведомил их Сент-Джордж. — Он чертов фанатик-революционер. К разумным доводам не прислушается. Доверять ему нельзя.

Растворилось последнее зеркало, показав аль-Хашими, развалившегося на подушках в личном купе великолепного и роскошного туристского автофургона. Несмотря на ленивую позу, лицо его было бледным от напряжения.

— Сожалею, что опоздал на совещание, — извинился он. — Мне потребовалось заняться одним неотложным личным делом.

— Мы говорим об этом типе, Освободителе, — уведомил его Гаррисон, давая своему дребезжащему голосу соскользнуть на техасский акцент его молодости. — Как по вашему, мы можем более прямо использовать его для своих целей?

Аль-Хашими пожал плечами.

— Может это и получится, но я в этом сомневаюсь. У него безусловно есть много последователей среди этих молодежных революционных групп…

— Подпольной Революционной Организации Народа, — уточнил с явным отвращением Моргенштерн.

— Они энергичны и близоруки, — заметил аль-Хашими. — Но они ухватились за мысль, что Всемирное Правительство должно быть сброшено.

— Что делает их идеальными для нас, — заключил Гаррисон.

— Но они опасные фанатики, — предупредил Танака. — ПРОН ненавидит нас — корпорации — так же сильно как и Всемирное Правительство.

— Так же как и Освободитель, — указал Сент-Джордж.

— Все равно я думаю, что все они могут быть полезными для нас, — настаивал Гаррисон. — Ладно, пусть Освободитель упрямый идеалист, думающий, что ему суждено изменить мир. Ненавидит нас до позеленения. Все равно он берет от нас деньги и снаряжение — независимо от того, знает он это или нет, принимает это или нет. Пока он дерет Всемирное Правительство он на нашей стороне, и нам следует помогать ему всем чем можем.

Остальные кивнули.

Аль-Хашими добавил:

— С ПРОН дело обстоит во многом точно также. Я добился некоторого успеха в обращении их местной группы здесь в Ираке на службу нашим собственным целям. Один из их вождей принимает от меня деньги. И советы.

— А в один прекрасный день он перережет тебе глотку, — пробурчал Сент-Джордж.

Аль-Хашими холодно улыбнулся.

— Обещаю вам, так долго он не проживет.

— Ну тогда, — сказал Гаррисон, — я предлагаю нам продолжать поддерживать Освободителя. Сифонить ему денежки. Поручить нашим мальчикам ведающим погодой организовать такие условия в окружающих его странах, чтоб сотрясли местные правительства и сделать их народы недовольными Всемирным Правительством.

Моргенштерн печально покачал головой.

— Какие же мы вызовем несчастья. Каждый раз, когда мы делаем что-нибудь в этом роде, я задумываюсь… люди же умирают из-за нас! Так ли это необходимо? Должны ли мы вызывать наводнения и засухи? Посмотрите на эпидемии тифа, катящиеся сейчас по Индии и Пакистану.

— С этим ничего нельзя поделать, — сказал Сент-Джордж.

— Но вызвали-то это мы!

— Только косвенно. Будь у этих проклятых макак приличное медицинское обслуживание…

— И хоть какой-то контроль над приростом населения, — добавил аль-Хашими.

Моргенштерн по-прежнему выглядел опечаленным.

— Мы вмешиваемся в погоду. Мы убиваем людей никогда не имевших ни единого шанса помочь себе. Почему? Неужели мы дошли до такого отчаяния, что…

— Да! — отрезал Гаррисон. — Мы-таки дошли до отчаяния. Именно потому-то мы и деремся. Если мы будем просто сидеть сложа руки и позволим Всемирному Правительству делать все, что оно вздумает, то все мы кончим в доме призрения для бедняков. Все человечество выродится в стаю скулящих голодных собак. Весь мир станет таким же как Индия — бедным и грязным.

— Я знаю, что показывали проекции компьютера…

— Чертовски верно, — согласился Гаррисон. — Политика Всемирного Правительства всех нас обанкротит. Именно потому мы должны использовать все имеющие в нашем распоряжении средства, чтоб избавиться от Всемирного Правительства. Использовать ПРОН, Освободителя. Использовать Все и всех.

Танака, несмотря на свою вечную улыбку, спросил:

— Но будет ли мудрым помогать Освободителю прибрать к рукам новые страны? В конце концов, когда он это сделает мы потеряем производственные мощности этих стран и их трудовые ресурсы.

— И их рынки, — добавил Сент-Джордж.

— А кого это волнует, черт возьми? — парировал Гаррисон. — Можно отнять от наших средств производства и рынков всю Южную Америку и что мы потеряем? Десять процентов?

— Бразилия сама по себе составляет десять процентов, — указал Моргенштерн.

— Значит, такова цена, которую нам придется заплатить, — сказал Гаррисон. — И при том чертовски дешевая цена.

— Она составит значительную долю моего рынка, — сказал Моргенштерн.

— Моего тоже, но мы тебе компенсируем. Тебе возместят ущерб. Кроме того, революционный режим никогда не может долго протянуть. После того, как Освободитель поможет отправить в могилу Всемирное Правительство, его карточный домик тоже развалится. Тогда мы получим все мировые рынки — на своих собственных условиях!

Моргенштерн посветлел, но не сильно.

Гаррисон коротко почесал подбородок, обозревая каждого из своих четырех товарищей.

— Господа, — сказал он, — для нас настало время все эти полусырые революционные движения и сплавить их в единое движение способное вытеснить из бизнеса Всемирное Правительство.

— Это вызовет неслыханное кровопролитие, — заметил Танака, — и хаос.

— Да, но альтернатива это позволит Всемирному Правительству вытеснить из бизнеса нас, — огрызнулся Гаррисон. — А никто из нас не даст этому произойти без боя.

Они все кивнули, большинство из них неохотно, мрачно. Но они согласились.

— О'кей, — продолжал Гаррисон. — Операция «Уполномоченный» уже много лет сидит у нас в файлах компьютера. Теперь настало время активировать ее, ввести в действие «Остров номер 1» и двинуть всех этих отчаянных революционеров в скоординированное наступление по всему миру.

— Глобальная гражданская война, — прошептал Моргенштерн. Лицо его выглядело еще белее обычного.

— Насчет «Острова номер 1», — вмешался Сент-Джордж. — Этому Коббу там не понравится, то что мы делаем.

— Он делает, что ему говорят, — ответил Гаррисон. — У него нет выбора в этом деле.

— Он человек очень независимый, — заметил Танака. — Ты уверен, что ему можно доверять?

— Я никому не доверяю. Я контролирую его.

— Знаете, я забросил агента на «Остров номер 1», — сказал Сент-Джордж. — Она конечно этого не знает. Думает, что раскапывает скандал для «Международных Новостей».

— Кобб ее в месяц пошлет упаковывать вещички, — рассмеялся Гаррисон.

— Посмотрим, — фыркнул Сент-Джордж.

— В тоже время, — вернулся к прежней теме Гаррисон. — Я хочу, чтобы каждый из вас вступил в контакт с этими группами ПРОН в ваших собственных районах. Здесь в Штатах моя организация уже насадила среди этих психов пару спящих. Один из них, как я знаю, в Нью-Йорке. Пришло время спустить их с привязи. Настало время вышибать клин клином.

Спортивный комплекс на «Острове номер 1» предназначался только для участников. Доктор Кобб не разрешил бы в колонии профессиональных команд и спортсменов, хотя всяк был волен смотреть состязания профи по телевидению с Земли. В гимнастических залах колонии не оборудовали никаких мест для зрителей, только различные удобства для обслуживания участников.

— Никакого замещающего насилия, — говорил всем новоприбывшим Кобб. — Никаких организованных команд, никаких организованных ставок. Я этого не потерплю.

Состязания и ставки все равно продолжались, о чем Кобб заранее знал. Но они шли на любительской, случайной основе.

Гимнастические залы, бассейны и другие спортивные сооружения построили в противоположном конце главного цилиндра максимально далеком от района причаливания космических кораблей и неподалеку от дома Дэвида. Спортивный комплекс залезал на холмы крышки цилиндра так, что участники могли выбирать при какой гравитации им желательно упражняться — от нормальной у подножия холмов, до нулевой в центре крышки.

Спорт при нуль-же был трехмерен. Там где «верх» и «низ» не имели никакого физического значения, полы, стены и потолки стали всего лишь игровыми поверхностями для отталкивания. Особенно хитрой игрой стал гандбол, и пока Кобб не настоял, чтобы поля увеличили по сравнению с земными стандартами, из-за членовредительств полученных при игре в гандбол госпитализировалось больше жителей «Острова номер 1», чем из-за несчастных случаев на работе.

Кобб и сам любил игру при нулевой гравитации.

— Дает шанс старому болвану вроде меня против этих мускулистых молодчиков, — говаривал он. А затем этот старый болван выходил на спортивную площадку и осаживал чересчур рьяных молодых людей.

— Пусть тебя это не удручает, — говорил он после проигравшему, зло усмехаясь сквозь струившийся по лицу пот. — Я никому не скажу.

Дэвид знал все приемы доктора Кобба и большинство его трюков. Он с самого детства играл с Коббом при нулевой гравитации, и давным-давно усвоил, что если сохранить хладнокровие и сосредоточиться на мяче, то его более молодые рефлексы и большая выносливость забьют старика обычно.

Но сейчас его голову забивали мысли об Эвелин и глухой стене возведенной компьютером вокруг доступа к сведениям о Цилиндре Б.

Твердый резиновый мяч просвистел у него около уха даже прежде чем он сообразил, что Кобб ответил на его последний удар. Круто развернувшись в воздухе Дэвид увидел, что мяч отскочил от угла потолка и со свистом унесся от него. Молотя руками словно барахтающийся пловец, Дэвид еле-еле сумел добраться до мяча и швырнуть его к противоположной стене.

Уголком глаза он увидел, что Кобб висит вверх ногами в нескольких метрах от него. Старик любил сбивать противников с толку сумасшедшими маневрами. Длинного, тощего, похожего на огородное пугало, Кобба часто сравнивали по части физической внешности с классическим янки из Новой Англии. Тонкий как плеть. И из жестких волокон. Для Дэвида он всегда выглядел как дядя Сэм с иллюстрации в школьном учебнике — без козлиной бородки и развевающихся седых волос. Волосы-то у Кобба поседели, но выбривались настолько близко к скальпу, что он выглядел почти совершенно лысым.

Лицо его, когда он следил за путем мяча, представляло собой обветренную массу трещин. Как гранит Новой Англии, часто думал Дэвид, когда изучал лицо Кобба. Сильное, неподатливое, стойкое.

Старик дрыгнул ногами словно пловец, когда мяч прилетел к нему. Молниеносное, невосприимчивое глазом резкое движение руки и настала очередь Дэвида преследовать мяч и пытаться сделать ответный бросок. Он промахнулся и налетел на стену, стукнувшись плечом о толстую обивку.

— Игра сделана! — торжествующе заорал Кобб.

Спланировав к Дэвиду, старик спросил его своим сиплым грубовато-добродушным голосом:

— Ушибся?

— Нет, — сказал, растирая плечо, Дэвид. — У меня все в порядке.

Мяч все еще отскакивал от стен, теряя с каждым ударом энергию и снижая скорость.

— Ты уже много месяцев не играл так паршиво. Что тебя грызет?

Дэвид давным-давно усвоил, что от доктора Кобба можно утаить не так уж много секретов.

— Почему запрещен доступ в Цилиндр Б? — спросил он.

— Ах это, — устало вздохнул Кобб. — Она выуживает из тебя сведения о Б, так ведь. — Это был не вопрос.

— Она?

— Эвелин Холл — это курочка-репортер из синдиката «Международные Новости». — Она прошмыгнула вчера в Цилиндр Б. Полагаю мнит себя гениальной шпионкой.

— Вы знаете об этом?

— Я наблюдал, как она это делала, — ответил Кобб. — Ты же знаешь, в этой не происходит ничего такого, чего я не вижу.

— Значит вы знаете о ней и обо мне, — сказал Дэвид, почувствовав вдруг застенчивость.

Кобб протянул руку и взъерошил потные волосы Дэвида:

— Эй, я не лезу в личные дела людей. Я не спускаю глаз со всего общественного — вроде вынюхивателей, заставляющих сработать сигнализацию, когда они вторгаются в запретные зоны.

— Почему вы заставили меня служить ей гидом в первый день ее пребывания здесь? — спросил Дэвид.

Кобб влез в потемневший от пота физкультурный костюм.

— Я подумал, что тебе пришло время начать встречаться с людьми не из колонии, научиться иметь дело с ними.

— Но она прибыла сюда поразузнать обо мне!

— Я об этом в общем догадался. Думал сэкономить ей хлопоты с розыском тебя и дать тебе возможность пообщаться с человеком, хотевшим манипулировать тобой. Я думал ты сразу увидишь ее насквозь.

— Я не увидел.

— Она манипулировала тобой весьма неплохо, а?

Дэвид усмехнулся, несмотря на румянец ощутимо жегший ему щеку.

— Да, безусловно неплохо.

— Как ты теперь чувствуешь себя из-за этого?

— Сбит с толку, — признался Дэвид. Озадачен. Она хочет знать, что происходит в Цилиндре Б. Она хочет сделать материал об этом, вернувшись на землю.

Кобб повернулся и оттолкнулся одной ногой от стены, направившись за мячом, медленно плывшим теперь по корту, он отозвался:

— В Б ничего не происходит. Он не заселен.

— Почему? — Дэвид поплыл за ним.

— Потому что таким его хочет держать Совет. Они владеют колонией, она построена на их деньги. Они имеют право использовать ее так как хотят.

— Но почему они хотят держать ее пустым? Зря терять все это пространство?

Кобб выхватил мяч на лету и развернул тело кругом, снова став лицом к Дэвиду.

— Оно не пропадает зря, сынок. Мы только что получили приказ начинать строить там дома.

— О, — Дэвид почему-то почувствовал облегчение: — Какие дома? Сколько?

— Особняки, — усмехнулся ему Кобб. — Пять штук.

— Пять… только пять? На весь Цилиндр? — голос Дэвида стал ошеломленным, пронзительным криком.

— Именно так приказал Совет. Пять больших просторных особняков. Даже после того как их закончат, цилиндр все равно будет выглядеть пустым.

— Но почему… зачем им…

— Изогнув бровь дугой старик спросил:

— Ты видишь какую-либо статистическую связь между тем фактором, что совет приказал построить пять особняков и тем фактором, что существует пять — не сбейся со счета, пять — членов вышеупомянутого Совета Директоров «Корпорации Остров номер 1, Лимитед»?

Дэвид тупо моргнул.

— Пошли, сынок, — Кобб обнял его рукой за плечи: — Пора принять душ.

— Нет, погодите, — высвободился Дэвид. — К чему вы клоните? Что вы хотите сказать?

Лицо Кобба сделалось совершенно серьезным.

— Ты же хочешь быть прогнозистом. Если ты посмотришь на данные о мировой экономике и общественно-политических тенденциях, то что увидишь?

Дэвид ответил, тряхнув головой.

— Никакой ясной тенденции нет.

— Разумеется есть, это столь же определенно как налоги! — отрезал Кобб. — Хаос. Апокалипсис. Всемирное Правительство пытается сохранить своего рода глобальную стабильность, но всюду возникают революционные движения. От Освободителя в Южной Америке до ПРОНа на Ближнем Востоке, Всемирное Правительство в беде, в большой беде.

— Но какое это имеет отношение к «Острову номер 1»?

— Мы запасный люк, сынок. Члены Совета видят, что на них смотрит в упор всемирный коллапс. Всемирное Правительство может пасть. Хаос и революция могут прорваться где угодно — везде. Этим людям нужно безопасное убежище для себя и своих семей. Они зарезервировали для себя Цилиндр Б.

— И они дадут окружающему их миру развалиться?

— Они никак не могут этого предотвратить, даже если б хотели.

— Я этому не верю!

— Ну… есть одно средство, — сказал Кобб. — После того как Совет прибудет сюда жить, мы сможем сбить с неба всякого другого, когда они попытаются взлететь сюда и вторгнуться к нам!

КНИГА ВТОРАЯ

ИЮНЬ 2008 г. НАСЕЛЕНИЕ МИРА: 7.26 МИЛЛИАРДОВ

9

Проклятьем двадцатого века был национализм, устаревшая и опасная мысль, что отдельные страны совершенно суверенны и могут делать все, что пожелают. В международной торговле национализм привел к огромным несправедливостям между странами; богатые умирали от переедания, в то время как бедные умирали с голоду. В международной политике национализм дважды опустошил планету мировыми войнами и был в ответе за долгую, ожесточенную борьбу известную как «холодная война», прекратившуюся после принудительного основания Всемирного Правительства.

Сегодня в начальные годы двадцать первого века, проклятье национализма все еще остается наивеличайшей угрозой миру, разуму и стабильности человечества. Многие погруженные во мрак невежества люди готовы вернуться к национализму, повернуться спиной к Всемирному Правительству. И что еще важнее, многие из богатейших людей и корпораций в мире рассматривают Всемирное Правительство как угрозу своему положению, богатству и власти.

Они совершенно правы!

Эммануэль Де Паоло, Обращение на открытии сессии Всемирного Законодательного Собрания, 2008 г.

Кабинет Сайреса Кобба походил на внутренность сложного глаза насекомого. Он был театром наоборот, со всего одним человеком там, где полагалось быть сцене, сидящим за похожим на подиум столом на высоком, вращающемся табурете с плюшевым верхом. Вместо рядов кресел для зрителей перед ним поднимались ряд за рядом дюжины и дюжины видеоэкранов, показывавшие каждый иную часть громадной колонии. С того места, где он сидел, словно какой-то строгий учитель — янки, со щетиной седых волос пылающей в свете экранов словно миниатюрный нимб, Кобб мог видеть практически все, все общественные места «Острова номер 1».

Пара техников заменяла треснувшее стекло в огромных окнах, тянувшихся вдоль всей колонии. По стеклу чиркнул метеорит размером не больше песчинки. Автоматические сенсоры сигнализировали ремонтной бригаде работавшей круглые сутки, поддерживая воздухонепроницаемость и чистоту окон.

Электрические уборочные комбайны с лязгом двигались по длинному ряду кукурузы, их многочисленные руки срывали со стеблей зрелые початки, а другие манипуляторы косили опустевшие стебли и мульчировали их.

Девочка-подросток парила на ярком желто-красном дельтаплане, поднимаясь по спирали к центральной оси огромного цилиндра, где вызываемая вращением гравитация снижалась практически до нуля и она могла легко летать пока не проголодается настолько, чтоб вернуться на землю.

Один из автоматизированных перерабатывающих заводов, в рабочем коконе вне цилиндра, бесшумно и эффективно распылял тонну лунного камня и преобразовывал газообразные химические вещества в антибиотики и иммунологические стимуляторы для продажи на землю. У пульта управления сидел одинокий контролер и смотрел — зевая — на нечеловечески сложную паутину из стекла и металла. Компьютер завода наблюдал микросекунда за микросекундой за каждым граммом материала и эргом энергии используемых заводом.

А в нижней левой части его театра-кабинета пять экранов Кобба показывали виды сочной тропической растительности в Цилиндре Б. Там ничто не двигалось. Пока.

Сам Кобб едва трудился смотреть на экраны. Они настолько сделались частью его самого, что он чувствовал, когда все хорошо, а когда происходит что-то неординарное, что-то нуждающееся в его внимании.

Он диктовал в настольный коммуникатор:

— … чтобы там по мнению Всемирного Правительства оно не имело право делать, или какое сильное давление оказать на нас. Мы не разрешим никаких — повторяю, никаких — инспекционных поездок по этой колонии любым — повторяю, любым — представителям Всемирного Правительства, кем бы они там не были. Настоящая проблема не столько их официальные требования, сколько их неофициальные попытки шпионажа…

Он поднял взгляд на видеоэкран угнездившийся поблизости от потолка. Дэвид верхом на электропеде гнал очертя голову по грунтовой дороге ведшей к зданию Административного центра.

Кобб чуть не улыбнулся, а затем посмотрел на вделанные в стол часы с цифровым табло. И снова принялся диктовать памятную записку.

Ровно четырнадцать минут спустя на крошечной коробке коммуникатора вспыхнул красный свет. Кобб дотронулся до нее, а затем грубовато спросил:

— Что там?

— Это я, — видеоэкран в самом центре стола Кобба заполнил раскрасневшееся, обеспокоенное лицо Дэвида.

— Я здесь во внешнем кабинете. Мне надо с вами поговорить.

— Знаю, — сказал Кобб, глядя на юношу из-под лохматых седых бровей. — Располагайся поудобнее. Я выйду через минуту-другую.

Внешний кабинет существовал для виду, для приема гостей, и спокойной болтовни без пялящихся на тебя словно тысяча любовных глаз видеоэкранов. Кобб не держал при своем Директорате никаких секретов, никаких помощников, и никакого громоздкого штата лакеев. Зачем зря тратить ценные человеческие мозги на задачи с которыми с таким же успехом могли справиться компьютеры? Печатать на машинке, составлять досье, рассылать сообщения, находить по видеофону людей, разыскать информацию в файлах с данными — компьютеры делали это лучше, чем умели люди без перерывов на питье кофе, больничных листов, просьб о прибавке к жалованию и без скуки.

Гостей часто удивляло, что им приходилось самим уведомлять о своем визите Директора «Острова номер 1». Им не улыбалась никакая длинноногая секретарша. Никакой чиновный помощник не заставлял их ждать пока он решает, готов ли Босс принять их. Просто приходишь во внешний кабинет и сам берешь трубку.

Кабинет этот был достаточно роскошным: покрытые замшей кушетки и стулья сверкающие хромом и алюминием, на стенах красивые трехмерные картины «Острова номер 1» во времена строительства; сработанный в колонии толстый ковер; все помещение выдержано в теплых красно-коричневых тонах, с немногими ярко выделяющимися желтыми цветами.

Кобб дал двери закрыться с достаточно громким щелчком, чтобы заставить Дэвида резко повернуться лицом к нему.

— Что у тебя за проблема, сынок?

С миг Дэвид не знал с чего начать.

— Я проверял стандартные прогнозы… общую картину…

— И обнаружил, что я говорил тебе правду, — кивнул Кобб. — Мир летит к суперкатастрофе с такой быстротой с какой только может.

— Она уже началась!

— Все верно.

— А так и не увидел этого, — сказал Дэвид, рухнув на одну из кушеток. — Я чертовски замечательный Прогнозист, не правда ли?

Кобб подошел и сел рядом с ним.

— Я держал твой нос очень близко к жернову, сынок. Вина тут такая же моя как и твоя. Нельзя увидеть большую Картину, выуживая Валовой Национальный Продукт Боливии и сопоставляя его путем перекрестных ссылок с…

— Я видел все данные, — повторил Дэвид. — Я держал все это в руках. Но так и не сложил его раньше в единое целое.

— Может быть ты не хотел этого, — предположил Кобб. — Это ведь здорово пугает, не так ли?

Дэвид посмотрел на его морщинистое обветренное лицо:

— Мы должны что-то предпринять насчет этого.

— Я же тебе говорил, сынок, мы ничего не можем поделать.

— Я хочу сам проверить это.

Кобб чуть не улыбнулся.

— Разве ты не веришь мне?

— Вы говорите мне правду… какой вы ее видите, — сказал Дэвид. — Так же поступал и Лилиенталь, когда сказал, что никто и никогда не создаст аэроплана способного летать. Братья Райт нашли способ.

— И ты думаешь, что сможешь найти способ предотвратить катастрофу.

— Я хочу попытаться.

— Она, как ты уже знаешь, уже началась. Она началась тридцать лет назад.

— Знаю. Но все равно я должен попытаться.

Кобб погрузился в податливую теплоту кушетки.

— Что ты предлагаешь предпринять? Все компьютерные изыскания в мире не изменят, знаешь ли, основные данные.

— Тогда мы должны найти новые вводы, новые концепции, новые курсы действий.

— Где?

— На земле. Я должен отправиться туда, сам увидеть…

Кобб заставил его умолкнуть подняв костлявую руку.

— Нет. Ты не можешь покинуть колонию.

— Но я…

— Ты не можешь покинуть колонию Дэвид. Я никак не могу позволить тебе улететь.

— Знаю, — сказал Дэвид. — Юридически я не являюсь гражданином никакой земной страны. Но я могу стать гражданином Всемирного Правительства. Все, что мне требуется сделать, это заполнить простую анкету…

— Это она тебе сказала?

— Эвелин? Да.

— Ну, она права. Это достаточно верно, — признал Кобб. — Но твою проблему это не разрешит. Юридически ты движимое имущество — точно также как рабочие, прибывшие сюда трудиться по контракту на пять лет. Они тоже не вольны уехать отсюда.

— Это просто формальность, — возразил Дэвид.

— Но я буду настаивать на соблюдении этой формальности, — сказал Кобб. — Я не хочу, чтобы ты отправлялся на землю. Там тебя ничего не ждет, кроме разбитого сердца и опасностей. Ты останешься здесь, где тебе и место.

— Вы не сможете меня заставить остаться здесь! — вскочил на ноги Дэвид. — Я вам не раб!

— Я могу заставить тебя остаться здесь, сынок. И юридически… ну, может ты и не раб, но уж определенно не волен уезжать куда хочешь.

— Это преступно!

— Я только пытаюсь тебя защитить, Дэвид, — Кобб откинулся на спинку кушетки, чтобы посмотреть ему в лицо. — Корпорация всадила в тебя кучу денег. Совету не понравится, что ты бегаешь где-то на Земле, рискуя своей очень ценной шкурой. С ученым сословием случится приступ! Чтоб их драгоценный эксперимент смылся от них? Они усядутся на тебя даже если я ничего не стану делать.

— Вы не сможете сделать со мной этого! — закричал Дэвид. — Я апеллирую к Всемирному Правительству! Я попрошу Эвелин запустить эту историю во все средства массовой информации на Земле.

С сожалением покачав головой, Кобб ответил:

— Эту Холл ты ни о чем не попросишь. Она исчезла.

— Исчезла? — у Дэвида казалось подкосились ноги.

Мне очень неприятно бить тебя мешком по голове, мой мальчик, но именно это-то мне и придется сделать.

— Она улетела несколько часов назад, утренним челноком. Я все еще пытаюсь вычислить, как же ей это удалось.

— Вы выкинули ее из колонии!

— Нет, я этого не делал, — сказал Кобб. — Я хотел, чтоб она оставалась здесь. Последнее место, куда я хотел ее отправить, это обратно на Землю. Но она, должно быть, припасла себе поддельные удостоверения. Смылась она с гладкостью свистка.

— Вы выслали ее!

— Не высылал я! — настаивал Кобб, и сам повысил голос.

— Я вам не верю! — заорал Дэвид. — Вы выбросили ее и удерживаете здесь меня! Вы отослали ее подальше от меня потому что она начала открывать мне глаза на то, что делаете вы, и Совет, и на все это мерзкое положение!

Глаза твои открылись спору нет, устало подумал Кобб. Но почему это всегда должно сопровождаться такой сильной болью.

— Послушай меня, сынок, — начал он. — Я не…

— Нет! Я кончил вас слушать! Я намерен выбраться отсюда из этой тюрьмы!

Кобб медленно поднялся на ноги. Он осознал, что руки его слегка дрожат.

— Дэвид, ты знаешь, что не можешь покинуть «Остров номер 1». Даже если б я хотел тебя отпустить, сынок, Совет никогда бы этого не разрешил. А ученые взялись бы за оружие. На тебя потрачено столько денег и человеческих сил… Ты слишком ценен, чтобы рисковать собой на Земле. Там для тебя слишком грязно и опасно. Тебе там никак не выжить.

— Я отправляюсь! — крикнул Дэвид. — Тем или иным путем я отправляюсь на Землю!

Он повернулся и стремглав вылетел из кабинета, оставив Кобба стоять там в одиночестве, дрожащего старика, стоящего в пустом кабинете среди плюшевых низких кушеток и скульптурных стульев и шепота вентиляторов идеально прогонявших по помещению кондиционированный воздух.

Стоящего в полном одиночестве.

По морщинистому лицу старика медленно расползалась улыбка. Печальная улыбка, но все-таки улыбка.

Удачи тебе, сынок, молча пожелал он.

10

Весь день провел на телефоне, пытаясь найти работу. Ничего не светит. Попросту нет никакой работы для двадцатилетних, проведших всю свою жизнь на фермах. Я могу чинить механизмы, работать с деловым компьютером, ухаживать за скотом, немного даже разбираюсь в ветеринарии. Но это никого не интересует. У меня нет диплома нужного колледжа. Все смотрят на цифры вместо человека.

Сотрудники социального обеспечения говорили с мамой и папой, и по меньшей мере пять различных политических партий позвонили прокручивая свои записанные призывы. Я даже получил один такой от компании утверждающей, что она вербует людей ехать в Латинскую Америку воевать с партизанами подрывающими там законно избранные правительства.

Я не знаю ни что делать никуда податься. Мне, разумеется, не нравится мысль съезжать с фермы, но нам придется это сделать, еще до конца этого месяца.

Дневник Уильяма Пальмквиста.

Они ехали вдоль одного из старых каналов, ведшего к отдельной реке Евфрат. Дэнни был не чужд к наездничеству, а Бхаджат ехала так, словно родилась на арабском скакуне, быстрая, как мысль, грациозная, словно она и гладкий белый конь были единым целым.

Они ехали мимо рощ оливковых деревьев и полей с новыми зелеными побегами, запыхавшись от свободы ветра, под ярким бронзовым небом, похожим на перевернутую чащу из кованного золота, а рядом с ними переливалась на солнце вода в канале.

Высоко над ними стрекотал вертолет. Выкрашенный в черно-красные цвета шейхства аль-Хашими, он оставался так высоко, что казался всего лишь точкой на небе, не замечаемый двумя всадниками внизу. Пилот вертолета следил за ними в приделанный к шлему электронно-оптический бинокль. Для него вся эта сцена не имела большого смысла. Дочь шейха бешено скакала в дневную жару по тропе вдоль канала, а этот втершийся А-риш старался не отставать от нее. Они только что проскакали мимо Ясеневой Рощи и огибали теперь жалкие крестьянские фермы. Канал был грязной серо-коричневой канавой, полезной, но некрасивой.

Дэнни побудил своего коня поднажать, и скакун охотно откликнулся на это. Но Бхаджат все равно оставалась впереди, ее густые черные волосы струились по плечам. Она оглянулась на него и рассмеялась.

Затем она вдруг резко свернула с тропы вдоль канала, направляясь мимо края одного из обработанных полей к развалинам каких-то старых каменных зданий, стоящих на небольшой возвышенности посреди плоской равнины. Дэнни последовал за ней.

Поводья Бхаджат натянула под прохладной тенью массивной каменной арки. Та была единственной все еще не тронутой частью здания. Стены по обеим сторонам от нее пообвалились. Дэнни остановил всхрапнувшего и вставшего на дыбы коня по другую сторону арки.

— Он хочет еще побегать, — крикнула ему Бхаджат. — Он пока еще не готов отдыхать.

— Ну, а я готов, — отозвался Дэнни, перекидывая ногу через скрипучее седло и с благодарностью соскакивая на твердую землю.

— Вы хороший наездник, — отозвалась Бхаджат, ведя коня под уздцы.

— Не такой хороший, как вы.

— О, мы с Синбадом старые друзья. Мы скакали вместе не один год. — Конь мотнул головой, словно соглашаясь с тем, что говорила Бхаджат.

— Синбад, — проговорил Дэнни. — Вам нравятся имена из «Тысячи и одной ночи».

— О да, — ответила Бхаджат. — Из всех имен в этих сказках мне больше всего нравится имя Шахерезада.

— Не вам одной, — усмехнулся он. — Одна из этих чертовый пронок называет себя Шахерезадой.

— В самом деле? — Бхаджат чуть отвернулась от него.

— Вероятно именно она-то и приказала убить меня, — сказал он.

— О нет, — сразу же ответила она. — Я бы так о ней не думала. Как она могла захотеть убить такого мужчину? Вероятно, она очень расстроилась, узнав, что ее друзья решили напасть на вас.

Дэнни состроил кислую гримасу.

— Могу себе представить.

Они привязали лошадей рядом со скудной порослью травы и сняли с них седла и сумки. Дэнни увидел, что почва тут песчаная, сухая. На ней едва ли что-нибудь произрастало. Но из одной старой обвалившейся стены пробилось на волю искривленное старое дерево, покрытое полной листвой. Они отнесли туда седельные сумки и присели в тени дерева.

Бхаджат достала сэндвичи и ледяной чай, и они не спеша позавтракали. Один раз Дэнни подумалось, что он слышит бренчащий шепот далекого вертолета, но в основном они могли с таким же успехом заехать на миллион миль в пустыню, настолько полным было их уединение.

Он посмотрел на недоеденный им сэндвич, потом на Бхаджат, и рассмеялся.

Ее темные глаза спросили его, почему.

— Посмотрите вот на это, — поднял он запястье. — Я могу позвонить в любую библиотеку в мире и велеть компьютеру почитать нам стихи, верно?

— Да, — согласилась она нерешительно, не понимая.

— Значит, — сказал он, постучав по наручному коммуникатору, — «книга стихов под ветвью», — он показал на дерево, — «хлеба ломоть, кувшин вина»…

— Омар Хайям, — догадалась Бхаджат. — Он был персом и умер в бесчестии. Пьяница.

— Он был потрясным поэтом.

— Мы не пьем вино, — указала с дразнящей улыбкой Бхаджат.

— Ну и что? Важно другое, «… и ты, поющая со мной в пустыне дикой…»

— Я не могу петь, — покачала головой Бхаджат. — Мой голос не годится для пения.

— Каждое сказанное тобой слово, Бхаджат, это песня. Каждый раз, когда я вижу твое лицо, твою улыбку, это величайшая песня любви, какую когда-либо пели.

Она опустила очи долу, словно покраснела, как полагалось подобающе воспитанной мусульманской даме. Но он видел, что она улыбается. Он протянул к ней руку и притянул ее к себе, и она охотно, радостно прильнула к нему, со всей страстью, подъем которой он ощутил и в собственном теле.

Любовью они занимались пылко и все же не торопясь. Дэнни исследовал каждый изгиб, каждую пору ее гибкого юного тела: изгиб шеи, пластическую твердость бедер, мягкость грудей, почти невидимый холм на изгибе спины, теплую, трепещущую, податливую, настойчивую чудесность. Ее руки, кончики пальцев и язык находили каждый нерв, искривший и горевший у него под кожей.

Когда Дэнни наконец перешел в сидячее положение, солнце отбрасывало по развалинам длинные тени. Усмехнувшись он обернулся посмотреть на улыбающуюся ему Бхаджат.

— Твоему отцу я не очень-то понравлюсь.

Она медленно закрыла глаза и ответила:

— Ты ему не понравился с самого начала.

— Именно это я и почувствовал.

— Но мы с самого начала были одним существом, мой прекрасный А-риш. Наша кровь смешалась. Именно это-то и ненавистно отцу.

— Ты имеешь в виду переливание крови.

Она кивнула, по-прежнему не открывая глаз.

— Врач сказал, что ты умрешь от потери крови. Времени не было. У тебя оказалась та же группа крови, что и у меня. Это было предопределено.

— Ты дважды спасла мне жизнь.

— Один раз, два раза, сто раз… — она улыбнулась. — Твоя жизнь — моя жизнь милый. Я поняла это с того мгновения, когда впервые увидела тебя, когда Хамуд принес тебя в машину.

— А когда я впервые увидел твое лицо, — признался Дэнни, — залитое лунным светом… я тогда уже влюбился в тебя.

— Это хорошо.

— Но как насчет твоего отца? Он же даже не знает, что я покинул дом.

— Он слишком занят своей работой, чтобы все время следить за нами. Охранников же можно подкупить. Один из них влюблен в Ирину, служанку-гречанку. Было не так уж сложно добиться, чтобы он навестил ее на полчаса, вместо того, чтобы следить за тобой.

— Но он ведь хочет услать тебя подальше — на «Остров номер 1».

— Я не поеду, — просто ответила она.

— А почему он держит тебя в доме, словно пленницу? Почему не выпускает меня?

— Чтобы защитить тебя от убийц из ПРОНа, — ответила она. А затем с улыбкой добавила: — И чтобы держать тебя взаперти от своей дочери, которая безумно влюблена в тебя.

Аль-Хашими сидел в своем передвижном кабинете, гигантском сухопутном крейсере, бороздившем сушу с помощью двигателей, работающих на водороде. Внутри крейсер ничем не напоминал деловой кабинет. Облаченный в племенную галабею, шейх удобно развалился на небольшой горе мягких подушек. Сквозь сильно затемненные окна он видел ряды и ряды микроволновых антенн, тонких металлических шестов, протыкавших небо и пивших, передаваемую со спутников солнечную энергию.

Космическая ирония судьбы состояла в том, что арабские страны, некогда столь богатые нефтью, по-прежнему находились на переднем крае производства энергии. Западные страны ожидали, что могущество саудовцев и хашимитов спадет и исчезнет, когда иссякнет нефть под их пустынями. Жадные индустриальные страны дожидались развала арабского могущества, им уже рисовалось, как они отомстят этим выскочкам — последователям ислама.

— Но, да будут благословенны головы их отцов, арабы оказались достаточно мудры, чтобы понять, что их пустыни — идеальное место для строительства ферм солнечной энергии. Воспользовавшись огромным богатством, нажитым на продаже нефти, арабы вложили уйму денег в «Остров номер 1» и изготовляемые этой колонией Спутники Солнечной Энергии.

И безлюдные пустыни Аллаха оказались куда полезней, чем могло бы присниться этим безбожным жителям Запада. Где еще найдешь лучшее место для антенных ферм, принимавших энергию со спутников? Сильные лучи микроволновой энергии нельзя направлять в сердце города или даже на сельскохозяйственные угодья. В Европе теснота, свободного пространства там нет. Никто не хотел видеть безобразную, а может и опасную антенную ферму рядом со своим домом, городом, фермой, курортом.

Жители Запада страшились невидимых микроволновых волн точно также, как страшились атомных электростанций, могущих спасти их от нехватки энергии в предыдущий век. Но в Северной Африке, Аравии, Ираке и иранской империи Пехлеви имелись огромные безлюдные просторы. Достаточно странно, никто иной как израильтяне во многом обеспечили высокой технологией и квалифицированными инженерами то строительство, что превратило эти безлюдные просторы в центре энергии, питавшую всю Европу от Ирландии до Урала.

Аль-Хашими улыбнулся, глядя, как по встроенному в стенку крейсера экрану связи проплыли самые последние сообщения. Скандинавскую притенную ферму опять закрыли. Защитники окружающей среды винили приток энергии со спутников в нарушении экологического баланса Арктики и наводнениях, уничтоживших сельскохозяйственные угодья дальше на юге.

Он коснулся кнопки на небольшой панели с клавишами сбоку от него, и видеоэкран показал, как средства массовой информации освещали скандинавское фиаско. И рассмеялся вслух.

— И зачем им всегда называть любую экологию обязательно «хрупкой»? — спросил он своего гостя, молча сидевшего на подушках лицом к шейху.

На госте было темное обмундирование и клетчатая гутра шофера аль-Хашими. Он кивнул, но ничего не сказал. Он умел узнавать риторический вопрос, когда слышал его.

— Сейчас они болтают о «хрупкой экологии» северной тундры и ледников. Когда мы строили здесь притенные фермы, речь шла о «хрупкой экологии» пустыни. Ха!

Молодой человек чуть пошевелился.

— Посмотри на это, — приказал аль-Хашими, показывая на окна крейсера и мелькающие за ними антенны. — Какая экология? В пустыне пусто. В ней нет ничего такого, что понадобилось бы любому нормальному человеку. Мы уже пять лет пользуемся этой притенной фермой, и какой от этого вред? Убито несколько змей. Спалило несколько ястребов, потому что они оказались слишком глупы и не летали подальше от луча.

— Но радиация может быть опасна, — сказал молодой человек, — если оставаться в ней достаточно долго.

Аль-Хашими изогнул бровь в его сторону.

— Боишься, Хамуд? Ты?

— Нет. — Курд может быть таким же храбрым, как любой араб, подумал Хамуд.

— Опасаться нечего, — тонко улыбнулся аль-Хашими. — Хотя кое-что от луча может слегка просачиваться по границам притенной фермы, этот фургон экранирован. Мы едем в полной безопасности.

— И комфорте, — добавил Хамуд, чтобы показать, какого он мнения о роскоши шейха.

— Ты аскет, — усмехнулся аль-Хашими.

Хамуд покачал головой.

— Я не привык к такой роскоши. У шофера жизнь… менее комфортабельна.

— Ты хочешь сказать, — рассмеялся аль-Хашими, — что глава ПРОН не имеет своих мелких удобств?

— С удобствами революции не совершить, — сурово ответил Хамуд.

— Полагаю, революционер должен страдать ради своего дела. Это часть его образа.

Хамуд ничего не сказал.

— А эта женщина среди вас… эта Шахерезада… она тоже аскетка?

— Она символ, — ответил с бесстрастным лицом Хамуд, — и мало чего иного. Вождь ПРОН в этой части мира — я.

— Конечно, — согласился аль-Хашими.

— Мои последователи из ПРОН боятся вас, — сказал Хамуд. — Они опасаются, что получая от вас деньги и помощь, мы сами лезем в капкан.

— Твои последователи думают, — голос аль-Хашими напрягся до хрупкости, — что хашимитский шейх, потомок сына Пророка, нарушит свою клятву? Осквернит святость гостеприимства?

— Они люди молодые и необразованные, — пояснил Хамуд. — И голодные.

— И пуганые?

— Да, часто. Но они сделают, что я им скажу, несмотря на свой страх.

— Значит они храбрые.

Хамуд степенно кивнул.

— Почему они сражаются против Всемирного Правительства? — спросил аль-Хашими.

— Потому что они не желают, чтобы ими правили иностранцы. Лично я хочу увидеть независимый Курдистан, свободный от всякой иноземной власти.

— А зачем вы попытались убить архитектора, строящего дворец Калифа?

— В качестве символа нашего сопротивления Всемирному Правительству, конечно.

— Ни по какой другой причине?

— Да.

— У вас не вызывало гнева строительство дворца?

— Оно нам без разницы. Но, убивая иностранца, руководящего строительством, мы говорили Всемирному Правительству, что будем сопротивляться его диктатуре.

— Ты — дурак, — отрезал аль-Хашими.

Хамуд проглотил поднявшийся жарким комом в горле комок гнева и спокойно спросил:

— Как это так?

— Акты политического терроризма глупы, — заявил шейх. — Ими ничего не добьешься, кроме прилета из Мессины бригады Всемирной Полиции.

— Они служат символом.

— Символом! — У аль-Хашими был такой вид, словно он собирался сплюнуть. — Если уж вам надо ударить, так бейте там, где от этого будет какой-то толк!

Хамуд угрюмо посмотрел на него.

— Я задержал этого иностранца в собственном доме и сказал Всемирной Полиции, что наша собственная полиция владеет положением. Оставьте архитектора в покое. Если вы этого не сделаете, то Всемирное Правительство насядет на вас несмотря на мою защиту, и тебе и твоим последователям полностью не поздоровится. Вас раздавят, а ваш пепел развеют по ветру.

— Но зачем вы держите архитектора в доме? Его рана наверняка достаточно зажила.

— Моя дочь без ума от него, и я хочу держать его там, где могу внимательно следить за ними обоими.

Хамуд кивнул. Недостаточно внимательно, знал он. Бхаджат хватит ума, чтобы добиться своего.

А аль-Хашими между тем спросил:

— Я все еще не понимаю, что она делала на базаре в такое позднее время.

— Я всего лишь ее шофер, — ответил Хамуд. — Она велела мне ехать на базар, и я сделал, что мне велели. — «Она прореагировала точь-в-точь как ты, молча добавил он, когда услышала, что мы собираемся убить архитектора. Даже прежде чем встретиться с ним, она беспокоилась о его безопасности».

— Я должен отправить ее на «Остров номер 1». Это единственный способ спасти ее.

— А моим людям нужно каким-то образом нанести удар по Всемирному Правительству. Революционное движение либо шагает вперед, либо разваливается.

— Тогда ударьте где-нибудь в другом месте, не в Багдаде.

— Нам понадобится транспорт. И оружие. И взрывчатка.

Аль-Хашими коротко кивнул.

— Отлично. Я позабочусь о том, чтобы вы получили их. Но оставьте в покое Багдад.

Ты хочешь сказать, оставьте в покое Бхаджат, подумал Хамуд. И рассмеялся про себя. Но она оставит тебя, о шейх, и последует за мной. И архитектора она тоже покинет ради меня.

Медленно, как раз с такой неторопливостью, чтобы не сделать ее оскорблением, Хамуд поднялся на ноги. Он слегка поклонился, а затем направился к выходу. Когда крейсер повернул на изгибе дороги, он слегка покачнулся, но раздвинувшая его губы знающая улыбка осталась на месте.

Я получу нужные нам транспорт и оружие, сказал он себе. А Бхаджат пойдет со мной.

Как только Хамуд закрыл за собой дверь, аль-Хашими нажал клавишу на панели.

Экран заполнило лицо его последней по счету белокурой секретарши.

— Сэр, — сообщила она со странной улыбкой на лице, — мы получили доклад с вертолета наблюдения.

Он закрыл глаза.

— Что там?

— Ваша дочь покинула дом вместе с канадским архитектором.

— Понятно.

Секретарша зачитала полный рапорт пилота, включая составленное в осторожных выражениях сообщение о продолжительности времени, когда Бхаджат и Маккормик оставались вне поля зрения под деревом в уединении среди развалин. Когда аль-Хашими открыл глаза, то увидел, что секретаршу доклад, кажется, позабавил.

Я с огромным удовольствием сотру с твоего лица эту улыбочку, подумал он.

— Это полный доклад? — спросил он.

— Да, — подтвердила она.

Он кивнул.

— Пошлите шофера, Хамуда, обратно ко мне.

Экран опустел. И почти тут же Хамуд снова шагнул в кабинет и уселся, скрестив ноги, перед шейхом.

— У меня изменение в плане, — уведомил его аль-Хашими.

— Да?

— Вы убьете архитектора. Нужно придать делу вид несчастного случая… что-нибудь вроде попытки ограбления, как вы пробовали в первый раз. В его смерти не должно быть никакого намека на политическое значение.

Хамуд кивнул и подавил улыбку.

— Но он должен умереть и как можно быстрее. Я хочу, чтобы он умер!

11

Новое Золото, Новые Конкистадоры, и Никаких Туземцев.

Приблизительно 0.002 земной массы вращается вокруг солнца в виде метеоритного материала. На первый взгляд это может показаться не таким уж огромным, за исключением того факта, что почти весь этот материал собран в теле диаметром в несколько сот метров или меньше, а общая его масса 10**16 тонн. Для получения этих материалов не требуется никаких подземных или открытых шахт, нет никаких проблем с удалением отходов и не нужно платить бешеные цены за энергию.

… Доступ к этим ценным ресурсам фундаментально прост — коль скоро экономически решится задача доступа в космос.

Земные горняки в общем-то счастливы, когда находят одно-десятипроцентную концентрацию искомого материала, распространенного по бесполезному камню. В поясе астероидов… мы можем найти концентрацию полезных элементов в целых девяносто процентов…

Экономическая цена камня стометрового диаметра с железо-никелевым составом равна полутора миллиардам долларов с лишним, основываясь на 3.8 миллионах тонн железа, 360 000 тонн никеля и 84 тоннах платины.

Цена одной лишь платины будет 32 250 000 долларов. В единственном каменноугольном хондрите тех же размеров цена золота была бы 15 250 000 долларов.

Доклад Фонда. Фонд, Сент-Пол, штат Миннесота, 1 января 1978 года.

Дэвид сидел один за столом в своем однокомнатном доме, перебирая пальцами клавиши компьютерного терминала, словно пианист на концерте, играющий сложный ноктюрн Шопена.

Он не переставал гадать об Эвелин. Если она покинула колонию по собственной воле, то как она сумела это сделать? И почему она не связалась с Дэвидом и не дала ему знать о своем отъезде? Возможно, она не могла, — подумал он. Или времени не было.

— Эта колония — капкан, — бормотал он про себя. — Тюрьма. Но они не могут вечно держать меня здесь под замком.

Но пальцы его продолжали работать, словно жили самостоятельной жизнью, Хладнокровно выуживая данные из запасов памяти компьютера. По мере того, как тянулись часы за часами, Дэвид пересмотрел данные по продаже «Островом номер 1» энергии странам Земли. Он проверил досье на членов совета Директоров и поискал по перекрестным корреляциям столкновение интересов — как политических, так и финансовых.

Лишь поздно ночью Дэвид отключил наконец терминал и дремотно откинулся на спинку кресла. Голова у него так и плясала.

Все было тут. Вся картина. Скрытая, местами искаженная, а в других областях туманная. Но общий абрис был достаточно ясен.

"Корпорация «Остров номер 1, Лимитед» и ее родительские корпорации были не просто жертвами надвигающегося апокалипсиса. Они помогали вызвать его.

Они ведут войну, сказал себе Дэвид. Войну против Всемирного Правительства. Войну против человечества.

Все было так логично. Борьба за существование. Битва за выживание. Транснациональные корпорации против Всемирного Правительства. Прибыли против нужды. Богатые против бедных.

А мы на их стороне, понял Дэвид. «Остров номер 1» — часть корпорации. Доктор Кобб помогает им.

Экологическая война. Нить тут была тонкая, но Дэвид проследил абсурдные метеоусловия, досаждавшие ключевым районам мира. Они всегда приводили к ослаблению Всемирного Правительства. И часто приводили к усилению корпораций как в случае с наводнениями в Скандинавии, стерший с лица Земли государственный притенный комплекс и вынудивший норвежцев покупать энергию у Северо-Африканского комплекса корпорации «Остров номер 1».

И война эта переживала эскалацию. Тиф в Индии: возник он из-за тайфунов, уничтоживших столько перенаселенных пунктов и городов, или из-за бацилл, созданных прямо здесь, на «Острове номер 1»? В той же самой биохимической лаборатории, где создавали питание, поддерживавшее во мне жизнь до рождения? Дэвид содрогнулся от ужаса.

Вспышка новой и пока еще не опознанной разновидности пневмонии убивала в Советском Союзе десятки людей. Мутированный вирус с «Острова номер 1»?

Они убивают людей!

— Это трехстороннее сражение, — пробормотал про себя Дэвид, осев в кресле и уставясь на пустой экран компьютера. Ему представлялось, что он по-прежнему видит диаграммы и кривые, словно туманные, неотчетливые остаточные изображения, негативы, белое на черном.

— Всемирное Правительство пытается заставить корпорации пустить свои прибыли на развитие бедных стран. И потом есть эти революционеры: Освободитель и Подпольная Революционная Организация Народа. Если корпорации сведут всех партизан в единое целое… экологическая война превратится в кровавую баню по всему миру.

Он устало поднялся с кресла.

Одно наверняка, понял он. Я должен попасть в Мессину и уведомить об этом Всемирное Правительство. Дело теперь не просто в том, что я пытаюсь сбежать из колонии. Речь идет о спасении Земли от апокалипсиса.

12

Советник на бирже труда сообщил мне сегодня, что для фермеров есть вакансии в колонии «Остров номер 1», в космосе. Я заполнил заявочную анкету; ничего другого не предвидится.

Переговорил об этом за ужином с папой и мамой. Они не в восторге, от того что я отправлюсь аж до L-4, но оба сказали, что если меня примут, и если я хочу туда, то они одобрят. Я однако же видел, как трудно им было это сказать.

Черт побери, мне тошно видеть маму постоянно в слезах, а папу — испуганным с виду до одури. Если бы только погода была малость получше. Если бы энергетическая кампания не насела на всех, добиваясь распродажи…

Так или иначе папа сказал, что по его расчетам они смогут неплохо жить в деревне для пенсионеров. Они вообще-то молоды для нее, но деваться больше некуда, во всяком случае, с такими деньгами, какие есть у них. Однако им обоим ненавистна сама мысль об этом, и я их не виню.

Вероятно, меня не примут на «Остров номер 1». Слишком много других людей пытается туда попасть. Но если меня примут… то как насчет папы с мамой? Смогу ли я оставить их?

Дневник Уильяма Пальмквиста.

Остров Вознесения немногим больше чем шлаковый конус потухшего вулкана, высунувшего голову над теплыми водами Южного Атлантического океана. Остров этот во многом напоминает дочерна обгоревшую, усеянную валунами поверхность Луны. Даже берега у него скорей скалистые, чем песчаные.

Место это изолированное, почти на десять градусов южнее экватора, почти на равном удалении от Южной Америки и Африки. Ближайший кусок суши — остров Св. Елены, еще меньшая скала, куда Англичане сослали Наполеона.

На конце взлетной полосы, расположенной дальше всех от здания аэропорта Вознесения, припарковались под высоко стоявшим в небе летнем солнцем два самолета. Наземные энерготележки обращали солнечный свет в электричество для воздушного кондиционирования и освещения самолетов. На обоих самолетах отсутствовали любые указатели, за исключением нарисованных на хвосте загадочных серийных номеров. Один самолет был выкрашен в бело-голубой цвет: это был двухмоторный сверхзвуковой реактивный самолет, достаточно большой, чтобы содержать важного деятеля и штат из шести человек с немалым комфортом, и вдобавок двух пилотов. Другой самолет был куда более крупным четырехмоторным реактивным и не сверхзвуковым, окрашенный в желто-зеленый полосатый камуфляж джунглей.

Эммануэль де Паоло напряженно сидел за изогнутым столом в своей личной каюте сверхзвукового реактивного самолета. Каюта отличалась большой роскошью: даже стенки покрывали толстые ковры. Но она была крошечной, в ней едва хватало места, чтобы втиснуть шесть человек вокруг покрытого пластиком стола. Но сейчас это не имело значения. На данной встрече будет только двое человек.

Директор Всемирного Правительства присматривался в одно из миниатюрных овальных окон к припаркованному рядом с его собственным самолетом огромному военному самолету. Военный камуфляж, подумал он. Как он не оригинален. Вероятно, на нем будет мундир цвета хаки и бейсбольная кепка.

Секретарь Де Паоло проник в каюту совершенно бесшумно, если не считать щелкнувшего замка двери.

— Только что позвонили его люди. Они согласились допустить его приход в ваш самолет. Он будет здесь через пять минут.

Директор кивнул своему помощнику-эфиопу.

— Значит, дипломаты договорились о протоколе. Первый шаг.

Секретарь улыбнулся, сверкнув белыми зубами на фоне темной кожи.

— Прецедент был установлен давным-давно: это территория Всемирного Правительства, следовательно, вы хозяин, а он гость, и следовательно, он должен прийти повидать вас. Но обед будет на борту его самолета, и для этого вам придется отправиться к нему.

Де Паоло пожал плечами.

— Мелочи, — пробурчал он.

Секретарь улыбнулся и удалился, и старик остался ждать в одиночестве.

Сколько каждый из них пролетел для этой встречи? Шесть с половиной тысяч километров? Семь тысяч? Что бы сделали дипломаты, если бы не существовало место, находящееся почти на расстоянии от Мессины и Буэнос-Айреса?

Тихий стук в дверь. Прежде чем Де Паоло успел сделать что-нибудь большее, чем поднять взгляд, секретарь открыл дверь и объявил:

— Полковник Сезар Вилланова, Ваше Превосходительство.

Де Паоло поднялся на ноги, чувствуя все свои восемьдесят лет.

Вилланова осторожно вошел в тесную каюту, быстро оглядываясь кругом, словно попавший в незнакомую обстановку кот.

Он совсем не походил на то, чего ожидал Де Паоло. Высокий, но с крепким телосложением рабочего человека. Выдающийся вперед клюв носа, изогнутый, как у андского индейца. Руки у него выглядели твердыми и мозолистыми, но голос отличался мягким, почти девичьим тенором.

— Для меня большая честь встретиться с вами, сеньор Директор, — сказал он с испанским акцентом высокогорий и пастбищ.

Это не городской житель, понял Де Паоло.

— Вы оказали мне честь, встретившись со мной, — отозвался старик. — С вашей стороны было очень любезно согласиться на эту встречу после столь недолгих колебаний.

Вилланова едва заметно кивнул. Глаза у него были прозрачные, светло-серые. Густая грива волоса подернулась сединой. Он носил мундир, но зеленый, под цвет джунглей, и аккуратно выглаженный.

— Садитесь, пожалуйста, — показал Де Паоло на пластиковые кресла с подушками. — Э… мои советники по части протокола немного озадачены, как следует обращаться к вам. Мы знаем, что несколько лет назад вы были полковником чилийской армии. Но теперь?.. Вы приняли титул главы нового правительства Аргентины?

Вилланова покачал головой и тихо ответил:

— Я не администратор, Ваше Превосходительство, а всего лишь солдат. Я не повторю достойной сожаления ошибки Боливара.

— Но вы называете себя его титулом.

— Единственное мое тщеславие. — Он слегка улыбнулся, почти так, словно смутился. — Единственный титул, какого я желаю, это титул Освободителя.

— Понимаю.

Вилланова снова кивнул.

— Не хотите что-нибудь выпить? Поесть?

— Нет спасибо.

Де Паоло с миг рассматривал собеседника. Его досье гласит, что ему пятьдесят два, но выглядит он моложе.

— Мне хотелось бы знать, — произнес Вилланова, — цель этой встречи. Мои советники сообщили мне, что вы лично попросили об этом. — Он улыбнулся, на этот раз иронически. — Некоторые мои друзья предостерегали меня, советуя не приезжать. Они опасаются какой-то ловушки.

— Очень хитрой ловушки, — улыбнулся в ответ Де Паоло. — Я желаю поймать в силки ваше сердце.

Освободитель поднял брови.

— Я хотел лично встретиться с вами, чтобы собственными устами и от всей души пригласить вас присоединиться к Всемирному Правительству.

— Но это невозможно.

— Почему? Вы — лидер великой страны. Все страны мира без исключения принадлежат к Всемирному Правительству. Почему же Аргентина должна быть исключением? Я приглашаю ваше правительство присоединиться к нам, как поступил ваш предшественник.

Вилланова спокойно ответил:

— Одна из причин свержения нами прежнего правительства заключалась в том, что оно получало приказы из Мессины.

— Приказы? Да бросьте вы, теперь-то…

— И платило налоги Всемирному Правительству. Тяжелые налоги, которым следовало бы оставаться дома для помощи нашим беднякам.

— Но налоги, выплачиваемые вами Всемирному Правительству, меньше, чем вы тратили на свой военный бюджет до того, как мы приступили к разоружению.

— То было много лет назад, — покачал головой Вилланова. — Налоги же, которые мы вам платим, платили сейчас, в этом году. Умирающие с голоду дети умирают сейчас.

— Но мы отправляем продовольствие нуждающимся странам. У нас есть программы…

— Ваши программы не доходят до народа. Они делают богатых богаче, в то время как бедные бродят голодными. Почему, по-вашему, народ Аргентины, да и других стран по всему свету, готов присоединиться к Освободителю? Потому что он любит Всемирное Правительство и очень доволен им?

Де Паоло с минуту подумал, а затем медленно произнес:

— Почему же вы тогда не присоединитесь к нам и не возьмете под свою опеку наши программы для нуждающихся?

Вилланова отдернул голову и охнул, словно получил электрошок.

— Это… это очень щедрое предложение.

— Оно сделано искренне, — сказал Де Паоло.

— Но я солдат, а не администратор. За столом я пропаду.

— Вы — лидер, — побуждал его Де Паоло. — Бумажную работу могут выполнять другие. Вы можете ими руководить.

Долгий миг Вилланова ничего не говорил. Но затем:

— А кто будет руководить мной?

— Всемирный Совет, конечно, — пожал плечами Де Паоло.

— Те же безликие люди, которые руководят сейчас Всемирным Правительством. Те же, кто позволяет деревням вымирать с голоду, а городам гнить и превращаться в преисподнюю.

— Мы пытаемся…

— И без успеха.

— У нас был бы успех, имей мы ваше сотрудничество, — повысил голос Де Паоло, — и сотрудничество тех, кто вас поддерживает.

— Поддерживает меня? Меня никто не поддерживает, кроме бедных и голодных.

— Да бросьте вы, сеньор, — возразил, махнув рукой Де Паоло. — Разве это случайное совпадение, что засуха, разорившая животноводческий округ Аргентины, исчезла, как только вы организовали новое правительство? Разве это случайное совпадение, что в резервуарах питьевой воды для Сантьяго обнаружили такое высокое содержание бактерий, что чилийская столица должна теперь покупать питьевую воду у Аргентины?

Вилланова заколебался.

— О чем вы говорите? В чем вы меня обвиняете?

— Транснациональные корпорации насильственно изменяли погоду для содействия вам — отравляли резервуары, распространяли болезни — и все для того, чтобы вызвать те голод и нищету, на которых вы наживаете политический капитал и скачете к победе и власти!

— Неправда! — заявил Вилланова. Но это был тихий ответ человека, неуверенного в себе.

— Бури в Индии, наводнения в Швеции, свирепствующие болезни и эпидемии… а по всему миру революционеры и партизаны носят ваш портрет на демонстрациях против Всемирного Правительства.

— Матерь божья, и я в ответе за погоду?

— Кто-то в ответе!

— Я никогда не слышал ни о чем подобном.

Де Паоло чувствовал, как у него в ушах гневно бьется пульс.

— Значит, вы либо лжец, либо дурак. Корпорации портили погоду и вели экологическую войну по всему миру для ослабления Всемирного Правительства. Вы пользуетесь их пожертвованиями. Именно вам-то они и помогают.

— Мне? Это ваше Всемирное Правительство кормит корпорации и морит голодом бедных.

— Чушь!

— Правда! Кто получает прибыли с грузов зерна? Кто продает медикаменты по всему свету? Почему все спутники Солнечной Энергии направляют свою энергию странам Севера?

Вынуждая себя вновь обрести самообладание, Де Паоло ответил:

— Мы пытаемся взять корпорации под контроль. Но их власть огромна. И у нас есть доказательства, что они помогают вам и другим революционным движениям, таким, как ПРОН.

— Я клянусь, что ничего об этом не знаю, — сказал Вилланова.

— Тогда докажите это.

— Как?

— Пусть Аргентина вновь присоединится к Всемирному Правительству. Работайте вместе с нами, а не против нас.

— Не могу. Против меня выступят мои же сторонники.

— Тогда нам придется сокрушить вас.

— Попробуйте, — раздул ноздри Освободитель. — Если у ваших усталых стариков из Совета хватит смелости попробовать, то они обнаружат, что голодные бедняки умеют драться. Нам больше нечего терять. Мы знаем, что смерть близка. Нападите на Аргентину и, обещаю вам, вы вызовете пожар во всей Латинской Америке. Во всем Южном Полушарии!

Де Паоло понял, что именно заставил его сказать давно копившийся гнев. Дурак, дурак! Все эти годы самоконтроля выброшены псу под хвост из-за какого-то авантюриста.

— Я говорил не о войне, — отступил он. — Никто из нас не желает вызвать смерть и разрушения. Я умоляю вас увидеть мир таким, каков он в действительности. Зачем, по-вашему корпорации помогают вам?

— У меня нет никаких доказательств этого.

— Это так, — настаивал Де Паоло. — Они знают, что помогая вам, они ослабляют Всемирное Правительство. Разжигая революционные движения, они могут уничтожить Всемирное Правительство. А что останется на развалинах? Вдребезги разбитый мир, расколотый на сотни отдельных стран, и каждая из них будет слишком слаба и слишком гордой, чтобы быть чем-нибудь, кроме отдельной. Что будет самой могущественной силой в этом мире? Корпорации! Они будут править миром. Ваши мелкие национальные правительства будут им не чета.

— Это кажется похожим на параноидные сны… — Вилланова заколебался.

— Да, да, заканчивайте старика. Вы хотели сказать именно это. Но это не паранойя. Это правда. Они используют вас. И коль скоро они достигнут своей цели — уничтожат Всемирное Правительство — они отметут вас в сторону, как опавший лист.

— Пусть попробуют.

— Они преуспеют — если в мире останется хоть что-нибудь, когда падет мое правительство. Мы боремся за сохранение порядка, за сохранение мира и стабильности. Если им удастся растерзать Всемирное Правительство, то возникший из-за этого хаос уничтожит все-все!

— Нет, — мягко поправил Вилланова. — Останется народ. Земля. Поля. Народ выдюжит и останется, чтобы ни случилось.

— Но сколь много их останется? — настаивал Де Паоло, выдавливая из себя слова, несмотря на обруч, стягивающий ему грудь. — Или, скорее, сколь мало? Погибнут миллиарды. Миллиарды!

Вилланова поднялся на ноги и выпрямился во весь рост, голова его находилась едва ли не на сантиметр ниже их пластиковых потолочных панелей каюты.

— Я думаю, эта встреча ничего больше не достигнет, кроме дальнейших взаимных обвинений. С вашего разрешения…

— Ступайте! — бросил Де Паоло, когда внутри у него разлилась боль. — Ступайте играть в свои эгоистические игры во власть и славу. Вы думаете, что помогаете людям. Вы помогаете убить их.

Освободитель повернулся и вышел из каюты. Прежде чем дверь закрылась, в каюту просунулась голова секретаря Де Паоло.

У него в шоке отвисла челюсть.

— Сэр!

Де Паоло лежал, откинувшись в кресле, хватая воздух открытым ртом, лицо его посерело. В груди его тлела мрачная жаркая боль.

Секретарь подошел к столу и нажал кнопку связи.

— Врача сюда, немедленно!

13

Меня приняли на «Остров номер 1». По крайней мере, на пробной основе. Они приняли решение быстро. Позвонивший советник сказал, что со всеми заявками у них разбирается компьютер и в большинстве случаев их обрабатывают за сутки.

Они хотят отправить меня в центр тестирования и тренировки в Техасе. У меня есть неделя на принятие решения. Но я его уже принял. Разумеется оно будет тяжелым для мамы с папой, но я не собираюсь провести остатки своей жизни, торча здесь, а потом дожидаясь, когда меня выбросят на свалку, как и их. Я отправляюсь в космос.

«Остров номер 1» или кранты!

Дневник Уильяма Пальмквиста.

Откинувшись на спинку стула, Дэвид мрачно пялился на экран компьютера. Вместо данных о пассажирах, подтвердивших заказ мест на следующий отбывающий на Землю ракетный челнок, видеоэкран показывал изображение доктора Кобба.

— Дэвид, это запись, — говорил старик. — Я знаю, что ты пытаешься вклиниться в компьютерную систему заказа мест и обеспечить себе место в одном из летящих на землю челноков. Я запрограммировал компьютер отвечать на твои вторжения этой записью. Ты останешься здесь, сынок. Сожалею, но все должно обстоять именно так. Я заблокировал все возможные вводы в компьютер. Ты никак не сможешь переиначит…

Дэвид с кислой гримасой коснулся клавиши ВЫКЛ. Видеоэкран мгновенно погас. Голос Кобба оборвался на середине слова.

Он уже в четвертый раз пытался пролезть в список пассажиров. Сперва он пробовал вымышленные фамилии. Затем пытался вставить собственные идентификационные данные вместо подтвердившего заказ пассажира и «спихнуть» его с рейса. Не вышло ни то, ни другое. Так же не удались и его самые последние попытки, более хитрые, добраться до основной программы компьютера и изменить ее.

Каждый раз его усилия кончались записанным посланием Кобба. Лицо старика выглядело слегка насмешливым, словно он знал, что выиграл состязание в остроумии со своим протеже.

Возможно, ты и выиграл несколько сражений, подумал Дэвид. Но тебе не выиграть войны. Я еще выберусь из этой тюрьмы.

Причалы «Острова номер 1» регулярно покидали и другие ракеты. Меньшие по размерам, более спартанские лунные челноки, сновавшие с людьми и оборудованием между колонией и рудниками на лунном океане.

Как и сама колония, рудники являлись собственностью корпорации «Остров номер 1». Но на другом берегу этого темного твердокаменного лунного океана располагалось подземное поселение Селена — свободное и независимое государство, стойкий член Всемирного Правительства.

Дэвид усмехнулся про себя.

— Может ты и прикрыл челноки на Землю, — пробурчал он Коббу, — но я просто отправлюсь, куда мне хочется, длинным кружным путем.

Дэвид вновь активировал компьютер и запросил список пассажиров на следующие несколько рейсов. Видеоэкран с миг померцал, а затем прояснился, показав лицо Кобба. Усмешка старика почему-то казалась шире.

— Дэвид, это запись. Я знаю, что ты пытаешься…

Слава богу, некоторые вещи никогда не меняются, — заметила Эвелин, когда такси объехало конных гвардейцев в их роскошных глупых алых мундирах, с надраенными саблями и золотыми шлемами с красными плюмажами. Сидя на гремящих копытами черных коней, они протряслись к Бэкингемскому Дворцу. Обычные толпы увешанных фотокамерами туристов уже заняли свои места, ожидая застать смену караула.

— Значит «Остров номер 1» вам не понравился?

Человека, сидевшего в такси рядом с Эвелин, представили ей как Вильбура Сент-Джорджа. Несмотря на свой твидовый костюм с Сэвил-род и тщательный выговор, он явно был австралийцем. Его выдавал краснощекий вид авса, предпочитающего свежий воздух закрытым помещениям, шумливая, несдержанная речь, неофициальность, отстоявшая всего на шаг от невежливости.

— Он мне очень даже понравился, — ответила Эвелин. — Отбыла я только потому, что открытый мной материал слишком крупный, чтобы упустить его, а оттуда мне его никогда бы не позволили передать. И все же, приятно оказаться дома.

Сент-Джордж слегка передвинулся на заднем сиденье такси. Он был мужчиной крупным, старше пятидесяти, прикинула Эвелин, и, должно быть, упорно упражнялся, чтобы не растолстеть.

— Я хотел поговорить с вами так, чтобы нас никто не прерывал, — сказал он. — Думал, поездка на такси по Лондону успешно сделает такой фокус. Я, знаете, не особенно вижу этот город.

Изучая лицо собеседника, Эвелин подумала: и к тому же, ручаюсь, еще и высокое кровяное давление.

— Мистер Бердсли сказал мне, что вы один из владельцев «Международных новостей».

— Хороший человек этот Бердсли… а вот и дом короля.

Эвелин едва взглянула на Букингемский дворец.

— Мистер Бердсли сказал мне, что я должна поговорить с вами, прежде чем печатать какие-нибудь статьи, привезенные с «Острова номер 1».

— Совершенно верно. Именно об этом я и хотел с вами поговорить.

— Что же вы хотите знать?

Он добродушно пожал плечами.

— А что вы выяснили?

— Эвелин с миг поколебалась и начала рассказывать Сент-Джорджу о пустом, незанятом цилиндре Б «Острова номер 1». Она упомянула все виденные ей лаборатории и промышленные работы. Дэвида Адамса она не упомянула — ни единого слова о нем, его истории, его прошлом, ни о создавшей его генной инженерии.

— Еще что-нибудь есть? — спросил Сент-Джордж, глядя в окно, когда они проезжали мимо Тауэра и Тауэрского моста.

— Еще что-нибудь? — переспросила Эвелин. — Да там же кипит огромный заговор! Они собираются перейти к прямой продаже нам энергии со своих спутников по своим ценам! И у них есть тот целый пустой цилиндр, достаточно большой для поселения там миллиона людей — пустой, неиспользуемый, ждущий!

— Чего ждущий? — спросил Сент-Джордж, внезапно сфокусировав на ней свои серые, как орудийный металл, глаза.

— Вот это-то я и пытаюсь выяснить.

— Невелик улов для месячной работы, не так ли? — покачал головой Сент-Джордж. — Более чем месячный, если учесть пройденную вами тренировку. Я, знаете, видел счет подотчетных сумм.

— Они что-то скрывают от нас, — стояла на своем Эвелин. — Там что-то происходит и…

Сент-Джордж издал негодующий смешок.

— Слухи. Инсинуации. Параноидные бредни. Где факты, где твердые факты?

— У меня есть фотографии того пустого цилиндра.

— Я их видел. И что из этого?

— Но…

— Послушайте-ка меня, — скомандовал Сент-Джордж. — Это дело с пустым цилиндром. Я уверен, что если бы вы спросили о нем доктора Кобба, он отлично бы все объяснил.

— Его объяснение, согласна, было бы гладким.

— И? Что у вас тогда есть? Ничего — и уж конечно не материал для новостей.

Эвелин была слишком ошеломлена, чтобы отвечать.

— Вы даже не выяснили о том парне, которого сварганили в какой-то тамошней генетической лаборатории, — пробурчал Сент-Джордж.

— Вы знаете об этом?

Он скорчил кислую мину.

— Дорогая м-с Холл, мне кажется, вы потратили изрядную долю времени и денег «Международных новостей» на немногим большее, чем экзотические каникулы. Надеюсь вы насладились ими.

— Насладилась?

— Совершенно верно. Потому что вы уволены. С этой минуты вы больше не работаете на «Международные Новости». Возвращайтесь в редакцию и заберите чек с выходным пособием. Он будет вас ждать.

Такси подрулило к тротуару узкой улочки перед пивной под названием «Процветание Уитби». Эвелин с детства слышала о ней, одной из старейших Лондонских пивных, но никогда не могла себе позволить зайти туда.

Сент-Джордж вынырнул из такси и тут же захлопнул дверцу, оставив Эвелин в машин. И приказал шоферу:

— Отвезите ее обратно к зданию «Международных Новостей».

И, повернувшись направился в пивную, не заплатив таксисту ни пенни.

«Когда состояние беговой дорожки становится аховым, бегут только аховые».

И, нажимая на педали электропеда на извилистой лесной тропе, намерено не включая мотор и вынуждая себя трудиться ради каждого метра пути, он постоянно повторял про себя эту фразу.

Пораженная его внезапным появлением из-за поворота тропы, олениха на мгновение замерла, уставясь на него огромными, подвижными карими глазами, а затем ускакала, ломясь сквозь подлесок.

Вот правильный путь, подумал Дэвид. Убраться, пока можешь.

Ему не оставили никакого пути попасть на борт идущего на Землю челнока. Тут Кобб его перехитрил. Даже челноки с багажом и грузом тщательно проверялись, поскольку ракеты приземлялись в космопортах, принадлежавших Всемирному Правительству, а не корпорации.

На лунный паром тоже не смог попасть. Этот ход Кобб тоже предвидел. Но, подумал Дэвид, нажимая на педали, грузы перевозимые на этих паромах, не проверяются. Оба конца лунной трассы принадлежат корпорации «Остров номер 1». Из колонии было нечего возить контрабандой в бесплодную заброшенность лунных рудников — по крайней мере, такого, что не устраивало бы Кобба.

Он дожал на гребень гряды и катился теперь по грунтовой дороге, свободным колесом направляясь из леса к пастбищам, где травянистую равнину усеивали мелкие стада овец и коз.

Дэвид щелкнул имплантированным коммуникатором и запросил у компьютерных файлов информацию о грузовых трюмах паромов. Катясь свободным колесом вниз по склону, он привычно расслабил напряженные мышцы ног.

И разочарованно крякнул. Никаких грузовых трюмов у паромов не было. Отдельные стручки с грузом прикреплялись к внешнему корпусу парома и перевозились ракушкам на обшивке корабля. Грузовые стручки закрывались герметично, но зайцу пришлось бы два дня задерживать дыхание, пока паром одолевает четверть миллиона миль между «Островом номер 1» и Луной. И поездка эта будет к тому же холодной: пара сотен градусов ниже нуля, достаточно холодно, чтобы воздух затвердел… и человеческое тело тоже.

Вылетев со склона на равнину, Дэвид гнал электропед все быстрее и быстрее, рассеивая блеющую кучу забредших на тропу коз. Позади него тявкнул пес, и ветер прижал ему к груди тонкую рубашку, развевая сзади волосы.

Несколько сот градусов ниже нуля и никакого воздуха, повторил он про себя. По крайней мере, доктор Кобб не будет ждать, что я попробую этот маршрут!

На подготовку своего саркофага Дэвиду потребовалась почти неделя.

Работал он по ночам, в подвале электронной мастерской ближайшей к его дому деревни. Мастерская продавала жителям «Острова номер 1» полифонические звуковые системы и новые стереотелевизоры. Пройти мимо электронных замков и превратить подвальный склад в рабочее место было делом простым.

Воспользовавшись своим знанием кредитных систем компьютера, Дэвид приобрел цилиндрический грузовой стручок, скафандр космонавта, несколько баллонов с кислородом и пару генерирующих электричество топливных элемента.

Днем он старательно занимался своими обычными исследованиями и упражнениями. Он пунктуально являлся на регулярные медицинские тесты и обследования, полагая, что доктор Кобб наблюдает за ним, по крайней мере, время от времени.

Спать ему вообще едва ли доводилось. По дороге к Луне у меня будет уйма времени на сон, думал он. Пара дней — или вечность.

Ему не составило труда вторгнуться в компьютеризированные инвентарные системы, занимавшиеся всеми товарами колонии, и «позаимствовать» нужные предметы. Впервые Дэвид научился химичить с компьютерными системами, когда стал достаточно большим, чтобы посылать подарки на рождество. Все его юные друзья получали экстравагантные дары: целые библиотеки видеозаписей, планер с прозрачными крыльями, новые костюмы с Земли — и все от десятилетнего мальчика, без какого-либо кредитного счета.

Единственной его ошибкой была посылка доктору Коббу астрономического телескопа рабочих размеров. Кобб накапал на юного Санта-Клауса, и обрадованным было друзьям Дэвида пришлось вернуть свои «подарки».

— Где-то теперь эти друзья-приятели? — спросил себя Дэвид, изучая спецификации топливных элементов, только что принесенных им в подвальный склад. Друзья один за другим постепенно уплыли из его жизни. Он все еще виделся с ними, а с некоторыми даже часто. Но они теперь вели собственную жизнь, и старые дни детского и отроческого товарищества исчезли. Они бегали на свидания и женились, пока я проходил тесты у биомедиков. Дэвид покачал головой. Единственным его настоящим другом в теперешние времена был компьютер. Даже доктор Кобб повернул против него.

Эвелин была права, думал он. Я здесь один-одинешенек.

Он положил лист со спецификациями и оглядел разложенную им на полу склада добычу: открытый грузовой стручок, пластиковый цилиндр двухметровой длины, выстеленный изнутри тонким слоем из пеноматериала; скафандр с шаровидным прозрачным пластиковым шлемом; объемистые зеленые объемы с кислородом; приземистые, квадратные безликие белые топливные элементы.

Десять кило барахла, и их надо втиснуть в ящик на пять кило. Это было чересчур много. Он не мог втиснуть все это в грузовой стручок — во всяком случае, если хотел засунуть в него и себя самого.

Большую часть ночи он провел, проделывая расчеты; расход кислорода в час, утечки тепла сквозь изоляцию стручка, электрической энергии, потребной для обогрева скафандра и поддержания работы воздушных насосов.

Цифры наплывали на него как туман усталости. Дэвид зевнул прищурившись, глядя на экран компьютера, пытаясь увидеть иные цифры, лучшие. Но маленькие светящиеся красным, однозначные цифры не менялись.

Не втиснуть.

Он устало развалился на пластиковом стуле, стоявшем у полок с товарами, и уставился на бескомпромисные цифры.

Иди домой и ложись спать, сказал он себе. Ты ничего не изменишь оставаясь всю ночь на ногах и…

Спать.

Он вспомнил один из тестов, которому его подвергли в отроческие годы биомедики — что-то связанное с управлением его автономной нервной системы и снижением скорости его основного обмена веществ. О чем там шутили эти врачи? Индус… йог, вспомнил Дэвид. Трансцендентальная медитация, запрограммированная в компьютер!

Теперь он ясно вспомнил все это, внезапно потеряв всякий сон. Они подключили его к какому-то энцефалографу, но вместо записи электрических сигналов деятельности его мозга, эта машина накладывала волновое состояние его мозга в глубоком, глубоком сне. Трансе. Дэвид вспомнил, что выключился почти сразу же, как только к его голове приставили электроды. Позже ему рассказали, что он проспал шесть часов, едва дыша, и сердцебиение у него замедлилось до менее чем тридцати ударов в минуту.

Упаковав в надлежащий ящик все свое разбросанное снаряжение, Дэвид поставил его на задние полки склада. Грузовой стручок он приволок к задним полкам и оставил его лежать там на полу. За несколько дней его добро никто не потревожил, никто не задавался вопросом, почему оно там. На складах всегда скоплялось барахло, на которое никто не обращал внимание.

Дэвид поехал на электропеде обратно домой, и мотор мурлыкал, включенный на полную мощь, всю дорогу по темным извилистым тропам.

Очутившись дома, он не один час ковырялся в файлах компьютера, пока не отыскал примененную на нем много лет назад биомедиками программу теста ТМ. Там было все: техника, программа компьютера, результаты теста. Если бы я смог прокатиться до Луны в таком вот ТМ-трансе, то мне не потребовалось бы столько кислорода и тепла. Я смог бы втиснуть в грузовой стручок все, что мне надо.

Оторвав на миг взгляд от стола, Дэвид увидел, что уже занялся рассвет. Он подошел к постели, щелкнул имплантированный коммуникатором и подключился к программе, вызывающей транс. Она все еще была установлена на продолжительность в шесть часов.

С миг он гадал, так ли хорошо сработает его имплант, как всаженные ему в скальп электроды.

Но миг спустя он крепко спал, едва дыша, такой же неподвижный, как смерть.

14

Мама с папой отвезли меня в Брауэрвиль, и мы там попрощались перед магазином скобяных изделий Сэндерсона, пока водитель автобуса ждал, когда я займу свое место. Мама действительно держалась молодцом, никаких слез или чего-нибудь такого. От этого я почувствовал себя еще хуже, чем если бы она рыдала по мне.

Я диктую это здесь, в аэропорту Городов-Близнецов (Миннеаполис и Сент-Пол). Аэропорт этот старый, здесь не разрешают летать ничему крупному из-за всех толпящихся вокруг домов и фабрик. Мой самолет будет через час или позднее из-за этого проклятого дождя.

Но следующая моя остановка — солнечный Техас!

Дневник Уильяма Пальмквиста.

Джамиль аль-Хашими от души ненавидел сцены, с которыми ему придется столкнуться. Но, расхаживая по кабинету на первом этаже своего багдадского дома, он знал, что никак не может избежать этих столкновений.

Сперва ему придется выставить из своего дома архитектора. Это будет легко. Но потом ему придется иметь дело с Бхаджат, а это будет, как минимум, очень болезненно.

Он решительно затянулся сигаретой, вставленной в длинный тонкий мундштук из слоновой кости. Пороку курения он предавался только наедине с собой, и только когда бывал очень взвинчен.

Я делаю это все чаще и чаще, понял он. По мере того, как игра становится все опасней и достигает критической стадии, я опять впадаю в детские слабости.

Он сердито вытащил из мундштука недокуренную сигарету и раздавил ее в серебряной пепельнице на столе. В ней уже лежало четыре других окурка.

— Дурак! — обругал себя аль-Хашими. Слабак.

Зазвонил телефон. Он протянул руку через стол и нажал кнопку ТОЛЬКО ГОЛОС.

— Сэр, — мистер Маккормик прибыл.

— Минутку, — отозвался аль-Хашими.

Он подошел к стене и перевел вентилятор на максимум. Когда тот с гудением всосал висевший в воздухе дым, он вынул из находившегося в шкафчике банку с дезодорантом и разбрызгал по помещению сладкий запах роз. Затем он опять перевел вентилятор в нормальный режим и вернулся к столу.

— Впустите его, — разрешил аль-Хашими.

Когда шах уселся за массивным письменным столом, в высокое, отделанное ворсом кресло, Дэннис Маккормик вошел в кабинет и закрыл за собой тяжелую деревянную дверь. На его рыжебородом лице появилось странное выражение. Он принюхался и нахмурился от насыщенного запаха роз.

В верхнем ящике стола аль-Хашими лежал пистолет. Еще один покоился в скрытом отделении, встроенном в правый подлокотник кресла. Шейх удержался от порыва схватить один из них и застрелить осквернителя на месте.

— Вы хотели меня видеть? — спросил Маккормик, небрежно подходя к поставленному перед столом креслу. Нос его снова сморщился.

Я приказал тебе явиться сюда, — подумал аль-Хашими. Но сохранил бесстрастное выражение лица и показал на кресло, прежде чем неверный смог бы сесть без приглашения.

Похоже Маккормик полностью оправился от раны. Лицо его было здоровым, румяным. Рыжие волосы по мальчишески кудрявились у него на лбу и покрывали подбородок ухоженной бородой. Он, казалось, чувствовал себя непринужденно и удобно.

— Вам приятно жилось в моем доме? — спросил ровным голосом аль-Хашими.

— Ваше гостеприимство было более чем щедрым.

— Ваша рана зажила.

— Не совсем, — ответил он, — но почти.

— А ваша работа над дворцом? Хорошо ли идет?

Дэннис помахал рукой, почти как араб.

— Руководить строителями по видеофону немного сложновато. Но они закончили обе башни, и теперь мы закладываем фундамент центрального здания.

— Отлично, — проговорил шейх. — Я доволен.

Маккормик улыбнулся ему.

— Вы встречались с моей дочерью, не так ли?

Улыбка растаяла.

— Да, — признался он. — Встречался.

Аль-Хашими, очень тщательно положил руки ладонями на стол.

— Мистер Маккормик, гостеприимство налагает на хозяина определенные обязательства. Но гость тоже должен соблюдать определенные обязательства и требования.

Архитектор выглядел обеспокоенным.

— Я оказался не таким хорошим гостем как вы — хозяином.

— Я приказал дочери держаться подальше от вас. Она мне не подчинилась. Но вы то мужчина, и знали, чего я желаю. Ответственность лежит на вас.

— Я люблю вашу дочь, сэр.

Аль-Хашими ничего не сказал.

— А она любит меня.

— Она ребенок, и ребенок женского пола. И не имеет права игнорировать мои приказания.

— Я хочу жениться на ней, — продолжал Маккормик. — Я хотел поговорить с вами об этом, но Бхаджат велела подождать.

Этот пес действительно улыбается из-за этого!

— Потому я рад, что вы вытащили это на свет. Поверьте мне, я не хочу шмыгать у вас за спиной.

— Хватит! — хлопнул руками по столу аль-Хашими.

Маккормик подскочил так, словно ударили по нему.

— Ни под Солнцем, ни под Луной, ни под звездами нет никакой возможности оправдать этот разврат браком. Никакой! Моя дочь происходит от шейхов, воинов и калифов, возводящих свой род к сыну Пророка и даже дальше! Она не разделит свою кровь с каким-то неизвестным неверующим иностранцем, неспособным сдерживать свои страсти даже для соблюдения обязательств гостя.

— Но мы любим друг друга, настаивал Маккормик.

— Чепуха.

— Вы никак не можете нас остановить.

— Вы покинете этот дом. А она будет отправлена на «Остров номер 1», куда ей полагалось уехать много недель назад.

— Мы все равно сможем встретиться — куда бы вы ее не отправили, хоть на Земле, хоть за ее пределами. Если она туда уедет, я тоже уеду.

Аль-Хашими сдержал ответ, готовый сорваться с языка.

На лице рыжебородого появилось понимание.

— А, ясно. Как только я выйду из вашего дома, я проживу не столь долго, чтобы поехать к ней.

— Я вам не угрожаю, — ответил шейх.

— Но вы держали меня здесь ради моей же безопасности. Вы говорили мне, что убийцы пытались прикончить меня, и попытаются вновь, если я покину вашу защиту.

— Я нашел ответственных за это покушение. И разделался с ними. Вам больше не нужно опасаться за свою жизнь.

— Ой ли?

— Я не убийца, — отрезал аль-Хашими, — если бы я хотел вас убить, то сделал бы это здесь, сейчас, сам. — Солгать неверному, осквернившему твою дочь — не грех.

Маккормик медленно поднялся в кресле.

— Тогда я положусь на ваше слово. Но вы должны положиться на мое. Я вашу дочь и хочу жениться на ней. Куда бы вы не услали ее, я отправлюсь за ней.

— Я бы вам не советовал делать подобную глупость, — сказал аль-Хашими, тихо, словно шуршащая в камышовой корзине кобра.

— Вы никак не можете удержать меня не прибегая к убийству.

Аль-Хашими заставил себя улыбнуться.

— Вы романтичный дурак, архитектор. Одним телефонным звонком я могу сделать вас нищим. Я могу добиться чтобы вас арестовали и на много месяцев запрятали в тюрьму. Вы удивитесь тому какое количество улик может найти наша полиция, когда она того хочет: наркотики, фальшивые деньги, антиправительственную пропаганду, незаконное оружие… Вы можете застрять в тюрьме не на один год.

— Не получится, — тряхнул головой Маккормик и, повернувшись, направился к двери.

Шейх смотрел ему вслед и заметил, что тот закрыл дверь очень тщательно, не хлопая ей.

Может он и романтик, но знает, как держать себя в руках.

Бхаджат ворвалась к нему в кабинет после вечерней трапезы.

Аль-Хашими оторвал взгляд от видеоэкрана компьютерного терминала. И одним прикосновением пальца погасил экран: сравнение стоимости вызывания в Северной Америке разрушительных дождей с прибылями, какие поступят с притонной фермы Миннесоты, мигнуло и пропало.

В первый раз за многие годы он посмотрел на дочь свежим взглядом. Да, она теперь женщина, очень красивая женщина. И очень сердитая!

— Ты его выставил!

— Конечно.

— Погибать от ножа!

— Он в полнейшей безопасности. Я разобрался с несостоявшимися убийцами.

— Ты?

— Да.

С миг она казалась сбитой с толку, стоя перед его столом. Сколько раз она прерывала его работу и забиралась к нему на колени! Но теперь уже много лет, как этого не случалось. Аль-Хашими понял, что за последние несколько лет их встречи становились все реже, и когда они разговаривали друг с другом, то обычно спорили о самых последних ее эскападах.

Посылать ее учиться на запад было ошибкой. Мне следовало бы послушать ее мать и послать ее в здешний университет, где женщин учат так как подобает.

— Отец, не выгоняй его. Я…

— Ты его любишь. Знаю. А он любит тебя и желает на тебе жениться.

— Он так тебе сказал? — лицо ее озарилось.

— Да. А я ему сказал, что он дурак. Ты отправляешься на «Остров номер 1» и я уже позаботился о том, чтобы ему не разрешили последовать за тобой.

— Ты не можешь это сделать!

— Я уже сделал.

— Я не уеду, отец. Я хочу быть с ним.

Аль-Хашими покачал головой.

— Это невозможно. Он неблагодарный козел. Я знаю, что ты занималась с ним любовью.

Она встретила обвинение, не моргнув глазом.

— Ты шпионил за мной.

— Я пытался защитить тебя.

— От любви?

— От похотливых обезьян, стремящихся испортить тебя.

— С этим ты чересчур опоздал.

— Знаю.

— Ты опоздал с этим год назад, — уточнила Бхаджат, с лицом, сделавшимся медной маской холодной ярости.

— Год назад? — тупо повторил, уставившись на нее аль-Хашими.

— В Париже, — еще уточнила Бхаджат, поворачивая нож в ране. — В городе Романов.

— Невозможно! С тобой все время была Ирина.

— Не все время.

Нехорошая улыбка на лице дочери убедила аль-Хашими, что она говорит правду. Такую же улыбку носил он сам, когда бил врага по особенно больному месту.

— И с тех пор?

Значит, архитектор бел у нее не первый, по всей вероятности и не второй. Аль-Хашими погрузился в кресло и дал упасть рукам на колени. Ирина, вероятно, сама крутила с кем-то роман, когда ей полагалось охранять мою дочь. Посмотрим как ей понравиться находиться под охраной нескольких голодных дикарей в горах. Это должно бы заставить ее как следует раскаяться. Если она выживет.

Бхаджат прервала его безмолвные замыслы.

— Пожалуйста, отец, не сердись на него. Это не его вина. Я подкупила слуг, чтобы побыть с ним.

— Неужели в моем доме нет никого кому я могу доверять? Даже собственной дочери?

— Я всегда была послушной дочерью, кроме…

— Ты была сучкой! — взорвался аль-Хашими. Весь накопившийся гнев прорвался наружу. — Шлюхой, гулящей из постели в постель, от мужчины к мужчине, за моей спиной! Ты не заслуживаешь носимого тобой имени! Ты предала меня и вываляла наше имя в грязи канав.

— Наше гордое имя! — сплюнула она в ответ, не отступив не на шаг. — Мы живем в роскоши в то время, как люди ходят голодными. Ты служишь Всемирному Правительству, мешающему нашему же народу быть свободным. Ты руководишь могущественной корпорацией, продающей энергию богатым и предоставляющей бедным умирать на улицах. Деньги для тебя важнее чести, а власть — важнее денег!

— Мы — семья шейхов! — разъярился аль-Хашими. — Править другими — наш долг!

— Шейхов? — рассмеялась Бхаджат. — Городских шейхов. Денежных шейхов. Ты путешествуешь тропой бедуинов, только удобно укрывшись в своем разъездном фургоне. Шейх? Корпорационный шейх, вот кто ты такой.

— Я шейх, имеющий долю в управлении космической колонией «Остров номер 1», и именно туда ты и отправишься. Завтра. Без всяких дальнейших задержек. Твой последний по счету любовник, рыжебородый, не сможет последовать туда за тобой, обещаю.

Бхаджат посмотрела на него прямым взглядом, проникшим к нему в сердце.

Если я отправлюсь на «Остров номер 1», — спросила она, — ты пообещаешь, что он останется невредимым?

— И мужчина должен торговаться с собственной дочерью?

— Я сделаю, как ты пожелаешь, если ты пообещаешь не трогать его.

Аль-Хашими колебался. Нагнувшись в кресле вперед, он протянул руку за мундштуком из слоновой кости, а затем снова положил его.

— Его пыталась убить Подпольная Революционная Организация Народа. Я не отвечаю за их действия.

— С ПРОН я договорюсь, сказала ровным тоном Бхаджат.

Он поднял на нее взгляд.

— Ты?

— Конечно.

— Что ты имеешь в виду?

Она, казалось, стала выше и прямее.

— Ты слышал о Шахерезаде? Я и есть она.

— Ты… Шахерезада! — Аль-Хашими поднял глаза к небесам. — Нет… нет, этого не может быть! Только не моя родная дочь!

Она обошла стол и опустилась на колени у его ног.

— Это правда отец. Но… если ты пощадишь архитектора, Шахерезада исчезнет. Я опять стану твоей послушной дочерью.

Глядя на нее, объятый внутри огнем, аль-Хашими охнул.

— Но ты… с этими ПРОНскими террористами… и не просто одна из них, а предводительница! Как ты могла? Почему?

Бхаджат печально улыбнулась.

— Наверное, я сердилась на тебя за то, что ты не обращал на меня внимания и отослал учиться.

— О, нет… нет. — Он осторожно взял в руки ее ангельское личико. — Но ведь тебя же могли убить. Половина полиции Европы и Ближнего Востока пытается тебя найти. Всемирная Армия…

— Теперь я в безопасности. — Она положила голову к нему на колени. — Шахерезада больше не существует. Она отдала свою жизнь за жизнь архитектора.

Он погладил ее по блестящим черным волосам.

— Вот увидишь, это для твоего же блага. Я не жесток с тобой.

— Я понимаю, отец.

Он увидел, что глаза у нее сухие.

— Я скоро сам отправлюсь на «Остров номер 1», — сказал он. — Тебе понравится там жить. Через несколько недель, самое большее через месяц, ты забудешь об архитекторе.

— Наверно, — тихо ответила она.

Он поднял ее за подбородок и нагнувшись, поцеловал в лоб. Бхаджат на мгновение взяла его руки в свои крошечные, затем встала и, не говоря ни слова, вышла из кабинета.

Долгий миг аль-Хашими сидел за столом и глядел на закрывшуюся между ними дверь. А затем протянул руку и видеотелефону.

Он сделал три звонка.

Первый — своему мажордому, приготовить все к отправке Бхаджат на следующее утро.

— И я хочу, чтобы ее спальня сегодня охранялась. Ей грозит страшная опасность, и если она выйдет куда-нибудь этой ночью, головой ответите вы. Поставьте надежных людей, вы меня понимаете? Не взяточников, стерегущих иностранца.

Второй звонок предназначался Хамуду, в его комнате над гаражом. На видеоэкране появилось его сумрачное, темное лицо, и аль-Хашими кратко отчеканил:

— Инструкции. Рыжебородого не трогать, пока он в городе. Но завтра он попытается попасть в аэропорт. Пусть это случиться с ним после того, как улетит самолет с моей дочерью.

Хамуд поднял тяжелые брови.

— Ваша дочь покидает Багдад?

— Да. И как только она его покинет, архитектор тоже покинет его. Через другие ворота.

— Понимаю, — кивнул Хамуд.

Аль-Хашими отключил видеофон и откинулся в мягком кресле.

А теперь — последний звонок, подумал он. Касательно моей неверной служанки, этой Ирины, и наказания, соответствующего ее преступлению.

Бхаджат не могла уснуть. Она лежала на гидропостели, прикрывшись лишь самой тонкой шелковой простыней, и глядела во тьму. Она все видела лицо Дэнни, все слышала его голос.

— Прощай, мой А-риш, — думала она. Я тебя никогда не забуду. Никогда.

Внезапный стук в окно заставил ее сесть. Он раздался вновь, единственный, резкий стук по стеклу.

Завернувшись в простыню, словно в саронг, Бхаджат подошла к окну широко распахнула его. На балконе пригнулась крепкая, темная фигура.

— Хамуд! — прошептала она. — Что ты делаешь?

Он быстро двинулся к ней и нырнул в темноту комнаты.

— Твой отец сошел с ума. Час назад его телохранители выволокли из дома Ирину. Он отдал приказ отвести тебя завтра в аэропорт…

— Да. Я отправляюсь на «Остров номер 1».

— И, — продолжал Хамуд, — он приказал убить твоего архитектора.

Бхаджат внутренне застыла, но только на миг.

— Ты можешь помочь мне выбраться из дома? Сейчас? Сию минуту?

— Да, — ответил Хамуд. В темноте она не могла увидеть его мрачной победной усмешки.

15

Исследование «Прыжок Наверх» говорит о выгодности для молодежи.

Обнаружили, что бедные ученики с большей вероятностью посещают колледж, если принимают участие в программе.

Оценка «Прыжка Наверх», федерального проекта, стоимостью в 44 миллиона долларов в год, направленного на побуждение обедневших учеников средних школ показывает, что программа успешно побудила у участников стремление продолжить образование после школы в большем числе, чем у не участвовавших.

Программа «Прыжок Наверх» началась как ключевой элемент в программе борьбы с бедностью в 1965 году и с тех пор потратила 446,8 миллиона долларов для обеспечения обучения, культурного обогащения, консультирования и другой помощи молодым людям, чей потенциал пребывал в опасности из-за неадекватной академической подготовки и отсутствия мотивации.

По оценкам, 82% из 194337 участников были черными, испаноязычными, американцами азиатского происхождения и индейцами…

Явная ирония программы состоит в том, что повысившиеся ожидания участников на продолжение образования с большей вероятностью вызовут у них, чем у не участников, неудовлетворенность своей подготовкой в средней школе, отсутствием семейных финансов и неадекватной финансовой помощью…

Нью-Йорк Таймс. 11 декабря 1977 г.

Днем Манхэттен производил впечатление района, пригодного для жизни. По главным авеню пыхтели взад вперед старые автобусы на паровом ходу, с висящими на окнах и сзади людьми. Их серо-голубая окраска, конечно, полиняла и покрылась надписями заборных остряков. Такси из города давно исчезли, а частные автомобили почти не существовали, хотя по шумным людным улицам постоянно лязгали полугусеничные машины Национальной гвардии.

Уличное движение состояло в основном из велосипедов, без электромоторов. Украсть электропед было достаточно легко, но взмывшая до небес стоимость электричества делала для большинства манхэттенцев невозможным оставление их у себя после того как иссякнет батарея.

Манхэттен начал умирать задолго до первой нехватки энергии. Город переживал коллапс, сперва медленно, потом все быстрее и быстрее. Семьи, имеющие деньги, переехали в пригороды. Бедные остались в городе. Фактически, в город хлынули бедные сельские семьи с Юга, Запада и даже с Пуэрто-Рико. Цикл повторялся вновь и вновь, по мере того, как богатые налогоплательщики переезжали, а нуждающиеся бедняки оставались.

И множились.

К началу двадцать первого века Нью-Йорк покинули целые отрасли промышленности. Выехала Биржа, за ней последовали издательства и рекламные агентства, а затем опустели даже швейный округ и превратил Седьмую авеню в город-призрак, населенный недолговечными алкашами и острозубыми крысами. Домашние компьютеры и видеотелефоны убили Нью-Йорк. Имея их, всяк мог жить где хотел, и все равно немедленно связываться со всяким где угодно в стране. Ежедневные поездки в центр умерли. Средства связи убили крупные города.

По всему миру, от Сан-Пауло до Токио, от Лос-Анжелеса до Калькутты, города умирали. Больше не существовало никаких причин жить в них. Те, кто мог, переезжали в провинцию. Те, кто был слишком беден, чтобы уехать, оставались на месте и хоть как-то пытались наскрести себе на жизнь в растущих кучах мусора и болезней.

Только в тех редких городах, где население должно было оставаться — таких, как столицы государств — или хотело остаться — таких, как Сан-Франциско, Флоренция, Найроби — община сохраняла свое население, процветание и безопасность.

Днем Манхэттен выглядел оживленным и важным. Ночной ужас растаял. Охранявшие купцов здоровяки очистили улицы и убрали накопившиеся за время темноты тела. И подняли пуленепробиваемые щиты, закрывавшие передние двери и окна. Уличные торговцы выставили на тротуарах свой товар, а на мостовой снова появились колоритные ручные тележки с овощами и фруктами.

Лео выглядел довольно преуспевающим, когда пролагал себе путь сквозь суетящейся толпы на Пятой авеню. Небо посерело от дыма принадлежащих городу электростанций. Они сжигали уголь, единственное топливо, какое они могли себе позволить, а их фильтры-сажеуловители не работали как положено, на всей памяти Лео.

Магазины вдоль авеню содержали необходимое для жизни: продукты, одежду и очень мало чего иного. В витринах универмагов позировали живые манекены. Труд был дешев. Худые ребята с настороженными глазами смотрели на них и завидовали их чарующей жизни. Охрипшие громкоговорители бессчетных магазинов трубили свою вечную чушь о последней-препоследней распродаже и таких низких ценах, каких никогда больше не увидят.

Одетый в консервативный деловой костюм кремового цвета в комплекте с рубашкой и шарфом, Лео прокладывал себе путь по авеню. Толпа была пестрой. Одежда понадобилась разных цветов, так же как оттенок кожи прохожих. Преобладали коричневые тона: светлая, чуть маслянистая смуглость испаноязычных, шоколадные и кофейные оттенки черных и бамбуково-желто-коричневые тона азиатов. Белых встречалось очень мало, и едва ли хоть кто-нибудь с темной, пурпурной африканской черной шкурой, как Лео.

Лео целеустремленно прошел сквозь толпу зевак, лавочников, карманников и шлюх. Его внушительная туша создавала носовую волну пешеходов, автоматически растекавшихся с его пути. Он выглядел, словно ледокол, бороздящий беспокойное море.

Он нашел нужную улицу, свернул за угол и направился вдоль жилого массива. Уголком глаза он мельком заметил в толпе по другую сторону улицы тощего, быстрого в движениях Франта. Линялый и Джо-Джо, знал он, тоже находились поблизости. Лео никогда не путешествовал один.

Разыскиваемый им адрес оказался заставленной полками лавкой, продававшей когда-то кофе со всего света. Теперь она выглядела заброшенной. Окна ее застилали пластощиты с наклеенными на них в дюжину слоев рекламных плакатов. Самый последний из них — ГОЛОСУЙТЕ ЗА ДИАСА — ГОЛОСУЙТЕ ЗА ПОВЫШЕННУЮ ВЫДАЧУ ПРОДУКТОВ — был по меньшей мере годичной давности. Из дверей воняло мочой. В мусоре при входе лежало, свернувшись, грязное тело. Под укутавшими его грязными лохмотьями нельзя было определить ни его возраст, ни пол.

Коридор за дверью был грязным, узким и темным. Лео поднялся по лестнице в конце коридора, придерживаясь одной рукой за хрупкие перила. Лестница скрипела под его тяжестью. Задняя комната, куда он прямиком направился, оказалась такой же грязной, как и остальной дом, но вдобавок, к покрытому сальными пятнами пластиковому столу единственному деревянному кухонному столу, комната могла похвалиться вытянувшимся во всю стену рядом новеньких, сверкающих металлом и пластиком электронных пультов. Из аппаратуры выглядывали стеклянные линзы; они все, казалось, пялились на Лео.

С Лео поздоровался высоким напевным голосом тонкий темнокожий мужчина с длинными черными кудрями, называвшийся «Раджой».

Массивно рассевшись на древнем деревянном стуле, Лео заявил.

— Прежде чем начнется совещание, я хочу поговорить с Гаррисоном.

Раджа, похоже поразился:

— Я не знаю…

Не вставая со стула, Лео обронил:

— Соедините меня с Гаррисоном, а не то я соединю тебя с этой долбаной стенкой.

Раджа стремительно повернулся и стал стремительно работать с электрической аппаратурой. Раздалось гудение электрической энергии, и внезапно Т. Хантер Гаррисон, казалось, появился на конце истертого, покрытого сальной пленкой стола.

Вопреки самому себе, Лео поддался впечатлению, вызванному трехметровой осязаемостью голограммы. Гаррисон сидел в кресле странного вида и выглядел раздраженным. Окружающий воздух заливал золотом солнечный свет и отблескивал с его лысой головы.

— Ну чего вам надо, Грир? — резко бросил старик. — Я пошел на дьявольскую уйму хлопот, чтобы организовать вам это совещание. Чего вам еще надо от меня?

Лео нагнулся вперед и уперся в стол предлокотьем размером с дерево.

— Прежде чем это дело закончится, вам предстоят куда большие хлопоты. Нам обоим придется. — И? — раздраженно хрустнул голос Гаррисона.

— И поэтому прежде, чем я действительно суну голову в эту петлю, Я хочу знать, откуда я буду получать свои снадобья.

— Какие снадобья?

— Стероиды и гормоны — все добро, нужное мне для жизни.

Гаррисон нетерпеливо махнул рукой.

— Вы их получите! Из того же места, откуда получало их для вас Всемирное Правительство. У кого, по-вашему, оно их покупало?

— Я хочу знать где источник, приятель, — настаивал Лео. — Иначе — никаких.

— Что случилось? — оскорбился Гаррисон. — Неужели вы мне не доверяете?

— Нет, — ответил Лео с медленно растущей улыбкой. — Не больше, чем вы мне.

— Ха! Если бы не я, вы бы по-прежнему…

— Неважно. Где изготовляют это добро? Я должен узнать, прежде чем сделаю хоть один шаг дальше.

— В одной из научно-исследовательских лабораторий моей корпорации, — сообщил с кислой миной Гаррисон. — В биохимической лаборатории, вверх по Гудзону, в нескольких милях от города. Где-то в Вестчестерском округе. Неподалеку от Кротона.

— Я это проверю, — предупредил Лео.

— Валяйте, проверяйте на здоровье! Слушайте, не думайте, будто вы держите меня за яйца! Все это ваше дело ни хрена не значит для меня.

— Разумеется, я знаю, — согласился Лео. — Поэтому вы и покупаете нам игрушки.

Гаррисон сделал внезапно движение рукой, и его изображение исчезло.

Лео задумчиво откинулся на спинку стула. Надо проверить эту лабораторию. Нельзя позволить ему отрезать мне снабжение.

Раджа стоял перед пультом шестифутовой высоты, покрытым датчиками и ручками.

— По расписанию совещание должно начаться через несколько минут, — сказал он пронзительным от нервозности голосом. — Вы будете готовы?

— Разумеется, приятель, — ответствовал Лео. — Я ко всему готов.

Со вздохом облегчения, Раджа снова повернулся к своему оборудованию и повозился с разными приборами. Лео знал что большая часть его деятельности, это чистая суета, вызванная напряжением. Но наконец он бросил взгляд на электронные часы, вздохнул и тяжело навалился на единственную большую красную кнопку.

За столом мгновенно оказалось одиннадцать других фигур, столь же реальных и осязаемых, словно они действительно находились в этой комнате, а не были рассеяны по одиннадцати разным городам, отдаленным друг от друга на сотни или даже тысячи миль.

Раджа отвесил нервный легкий поклон и шмыгнул из комнаты, пройдя сквозь голографические изображения двух человек, «сидевших» ближе всех к двери. Лео дал другим поболтать, пока слушал, как щелкнул замок двери, и раздались шаги Раджи спускавшегося по лестнице в коридоре.

Затем он повернулся к другим за столом. Четверо из них были женщинами. Двое — один мужчина и одна женщина — были белыми. Их всех проверили и за всех ручались, но Лео обнаружил, что не доверяет двоим из них.

— Меня зовут Лео, — произнес он достаточно громко, чтобы заставить их прекратить болтовню и посмотреть на него. — И я хочу задать вам вопрос!

— Какой вопрос? — спросил с улыбкой один из них.

— Сколько черных в США? Сколько испаноязычных, чикано, азиатов и индейцев?

— До фига и больше, — ответил кто-то. Остальные засмеялись.

Лео даже не улыбнулся.

— Вместе мы превосходим в числе белокожих на целую тонну. Так как же вышло, что они правят страной, а мы — нет?

Какой-то миг никто не говорил. Затем коренастый юноша с коричневым лицом ответил:

— У белячков есть Армия, приятель. У них есть пушки. Они организованны.

— Правильно! — отрубил Лео. — Они организованы! Вот в чем их тайна. И нам самое время тоже организоваться. Вместо дюжины разных движений в дюжине разных городов — ПРОН здесь, «Пантеры» там, латины еще где-то — мы должны организоваться и работать вместе.

— Должны, да? — усомнился один из черных. — Это кто сказал?

— Я говорю. И я говорю, что мы можем получить какую угодно помощь от ПРОН и других.

— Га-а-авно.

— Это точно, — согласился Лео. — Как твоя фамилия, брат?

— Фамилия? — Я не даю никому своей фамилии. Зови меня просто Кливленд.

— О'кей, Кливленд. Как по твоему, мы достали всю эту шикарную аппаратуру связи? Она просто с неба свалилась? У нас есть друзья, приятель. Могущественные друзья. Что нам нужно, так это организация, работа сообща. Мы можем обставить белячков. Это наша страна; мы просто должны взять ее.

— Большинство в армии черные или коричневые, — заметила одна из женщин.

А в долбаной Национальной Гвардии нет. А она поддерживает белокожих лягушей.

— Мы можем справиться с ними, — заявил Лео. — Мы можем обставить их, если будем работать сообща.

Т. Хантер Гаррисон сидел в кресле-автокаталке и следил, как на лицах слушающих Лео мужчин и женщин появляется выражение заинтересованности и честолюбия.

Из окон своего пентхауза, вознесенного высоко над смогом жгущего уголь Хьюстона, он мог видеть до самого Кпир-Лейка и задымленного горизонта, показывавшего, где располагается Галвестон.

На его каменном лице играла широкая усмешка, когда он следил за миниатюрными голографическими изображениями двенадцати лидеров подполья. Они были не больше кукол, сидящих за столом в кукольном доме, на трехмерной картине, парившей в воздухе перед глазами Гаррисона.

— Посредственная на вид компания, а? — произнес Гаррисон.

— Не знаю отозвалась стоявшая позади автокаталки Арлен Ли. — Тот, что в конце, с головной повязкой, как у апача — выглядит довольно крепким.

Она была высокой женщиной с волнистой рыжей гривой и улыбающейся приятной внешностью капитана команды болельщиков. Она служила Гаррисону в разное время личной секретаршей, телохранительницей, курьером, конфиденткой и палачом.

— Принеси мне еще пива, — сказал Гаррисон, не отрывая глаз от оживленной дискуссии, разгоревшийся вокруг стола совещания Лео.

Арлен на несколько минут исчезла за рядом растений в горшках. Снаружи Башня Гаррисона выглядела подобно любому другому хьюстонскому небоскребу международного стиля: конечно, на несколько этажей выше всех остальных; намного большие по площади панели солнечной энергии покрывали наружные стены на достаточной высоте, чтобы быть на уровне смога, и по всей крыше располагалась вертолетная площадка. Но жилые покои Гаррисона на самом верхнем этаже Башни представляли собой удобную смесь действительности с легкостью: стены, обшитые настоящим деревом, на кафельных полах ковры из шкур медведей и других зверей, а все современные устройства скрыты за зеркалами или дверцами шкафчиков.

Арлен принесла Гаррисону пиво и нагнулась над спинкой кресла, осторожно крутя наманикюренными пальцами немногие пряди оставшихся у него на голове волос. Он посмотрел в зеркало на противоположной стене комнаты и молчаливо восхитился ее декольте.

— Они не блистают способностями, так ведь? — заметила она.

— Что?

— Эти ребята, называющие себя революционерами, — пояснила Арлен. — Они не способны смотреть далеко вперед. Почему они раньше не додумались работать сообща?

— В Трущобах не очень-то научишься сотрудничеству, — фыркнул Гаррисон. — Вот этот здоровенный черный парень — называет себя Лео — у него больше мозгов, чем у всех остальных, вместе взятых. Он уже добился, что многие уличные банды Нью-Йорка работают сообща.

— Он выглядит каким-то знакомым, так ведь?

— Должен бы, — отозвался Гаррисон. — Бывало, играл в футбол в высшей лиге, в Далласе.

— Как же он, черт возьми, перешел из футболистов в уличные бойцы?

— Долгая история, — мрачно улыбнулся Гаррисон. — Если хочешь, взгляни на нее в досье. Человек чести, совести. Хотел улучшить мир для своих собратьев черномазых. А потом открыл для себя власть. А это самый худший наркотик из всех.

Арлен покачала головой, давая своим длинным рыжим волосам пройтись по лысой голове старика.

— Уж тебе-то полагается это знать, милый.

Он усмехнулся ей.

Власть действует как афродизиак, а?

Арлен ответила со своей улыбкой техасского капитана команды болельщиков:

— Разумеется, милый. Разумеется.

— Так на кой все это дерьмо работать сообща? — недовольно ворчал Кливленд. — Чего ты от нас хочешь? Чтобы мы посылали тебе телеграмму каждое воскресенье?

— Нет, — глухо, раскатисто промурлыкал Лео. — Я хочу, чтобы мы до основания сотрясли всю структуру власти белокожих. Я хочу, чтобы мы сделали нечто такое мощное, такое потрясающее, чтобы они были рады отдать нам власть над страной, лишь бы мы отцепились от них.

— Хесу Кристо! Что ты имеешь в виду приятель?

Лео медленно улыбнулся и нагнулся вперед на стонущем под ним стуле.

— Кто-нибудь из вас, ребята, слышал когда-нибудь о военной акции под названием «Наступление в ТЭТ»?

16

А в Техасе жарко! Солнце так и палит. Оно даже спекает землю до такой твердости, что на ней ничего нельзя вырастить кроме полыни. По крайней мере, именно так говорили мне несколько других студентов.

Сегодня вечером я говорил по телефону с мамой и папой и сообщил, что добрался сюда отлично. Они съезжают с фермы на следующей недели.

Говорят, занятия здесь будут весьма тяжелыми, но преподаватели здесь хорошие. Мне нужно жутко много узнать. Полагаю, я по многим предметам никак не блистал. Но теперь я намерен наверстать.

Все студенты здесь отличные ребята. Первый день здесь мы провели, проходя разные психологические тесты; нас просвечивали на совместимость и все такое. И тут есть одна девушка, Рут Оппенгеймер, действительно потрясная. Очень особенная. Она из Калифорнии. По-моему, она еврейка…

Дневник Уильяма Пальмквиста.

Дэвид сидел на скособоченном пластиковом стуле в складском подвале магазина электроники и смотрел неподвижным взглядом на грузовой стручок.

Он похож с виду на гроб, понял он.

Он разместил в стручке скафандр, чтобы смотреть, много ли места займет его собственное тело. Вокруг него лежали втиснутые два баллона с кислородом и, в ногах, единственный топливный элемент. Он также выстелил стручок дополнительной пластиковой изоляцией.

Цифры с покоившегося рядом с ним на полке компьютерного терминала гласили, что у него хватит кислорода и тепла для того, чтобы остаться в живых при двухдневном путешествии до Луны — хватит еле-еле — если он будет находиться в электронном ТМ-трансе.

— Уснуть, — пробормотал про себя Дэвид, — и видеть сон, быть может.

Он уже нарисовал на стручке по трафарету маркировку, сообщающую о его содержимом: БРАК ЭЛЕКТРОННЫЕ КОМПОНЕНТЫ. Все нужные кодовые числа были нанесены на место оранжевой краской «Дневное свечение». Все, что ему требовалось сделать, это влезть в скафандр, лечь в стручок и запустить через имплантированный коммуникатор программу ТМ. Он уже изменил программирование так, чтобы она длилась сорок восемь часов вместо шести.

Все цифры проверены. Все готово. И все же он не двигаясь сидел на стуле.

Он видел перед своим мысленным взором, как стручок подсоединяют к неуклюжему парому, тихоходу, состоящему из приземистых грузовых стручков и скошенных под острым углом опорных балок. Он видел, как паром отчаливает от причала «Острова номер 1» и бесшумно уплывает в мертвенно холодный вакуум космоса. И видел себя в грузовом стручке, с закрытыми глазами, в глубоком трансе. Поступление кислорода прекратилось. Топливный элемент сломался. Он смерзся в твердый кирпич, ледяную скульптуру, крошечные кристаллы льда обложили его ресницы, волоски в ноздрях. Тело его превратилось в хрупкое голубовато-белое и он мертвый, одинокий, дрейфует нагой по пустому, бесконечному холоду. Вечно.

Дэвид мотнул головой. Перестань откладывать! — велел он себе.

Медленно, говоря себе, что он всегда может в последнюю минуту дать отбой. Дэвид облачился в скафандр. Опустившись на колени в его неудобной массе, он подсоединил воздушные шланги к баллонам с кислородом. Однако шлем все еще оставался открытым, и он продолжал дышать воздухом помещения. Для баллонов времени хватит и после.

Методично, шаг за шагом, он проделал рутинные операции точь-в-точь так, как наметил, до тех пор пока не вытянулся внутри стручка: неловко загерметизировав крышку у себя над лицом. Внутри было абсолютно темно. Он щелкнул своим коммуникатором и заказал с раннего утра погрузочный пикап.

Затем попытался расслабиться и задремать естественным образом. Если ему это удалось, то он это так и не заметил. Если он и видел сны, то не впустил их в свое сознание никаких воспоминаний о них.

Следующее, что почувствовал Дэвид, это приглушенные голоса вокруг него. Затем он услышал вой электромотора, когда стручок подняли и отвезли к поджидавшему грузовику. В кузов грузовика его свалили так, что застучали спинные позвонки.

Это было все равно как быть абсолютно слепым и почти совершенно глухим. Вся информация из внешнего мира поступала Дэвиду только через чувство осязания. Грузовик загремел по погрузочному квадрату космопорта, прямиком в Верхний Конец. Опять подъем, покачивание, сваливание. Перекликаются голоса. Напрягаются моторы. Жужжание гайковертов, подсоединяющих стручок к внешнему корпусу парома.

А потом ничего. Тишина. Не один час. Безмолвие и холод.

Дэвид знал, что грузовой стручок прикрепили к парому, а тот, в свою очередь, подсоединялся к причалу в конце главного цилиндра колонии. Большие солнечные зеркала не давали окружающей температуре в районе причала опуститься ниже нуля, но не дотягивала она немного. Было холодно.

Не так холодно как будет после того, как мы отчалим, знал Дэвид.

Он проверил через коммуникатор, чтобы убедиться, что паром улетает по графику. Все правильно. Осталось меньше часа.

Время тянулось мучительно медленно. Теперь Дэвид боролся со сном, так как его тело извращенно хотело вздремнуть. Нет, ты не должен спать! Тебе требуется бодрствовать, чтобы ввергнуть себя в ТМ транс, как только паром покинет причал; иначе ты насмерть замерзнешь во сне!

Он испытал также и голод, и сообразил, что не ел почти двадцать четыре часа. Был тогда слишком взволнован. А теперь слишком поздно. В шлеме имелась трубка, подававшая еду, а трубка для облегчения позаботится о мочеиспускании. Остальное же спать и ждать. Но подожди, прежде чем засыпать.

Он скорее почувствовал, чем услышал, как корабль вокруг него оживает. Грядущие вибрации. Стук захлопываемых люков. А потом рывок, достаточно плавный, но тем не менее внезапный. Они полетели.

И начался холод. Стуча зубами, Дэвид вызвал компьютерную программу, ввергающую его в транс.

А что если измененная программа не сработает? Мне так и не представилось возможности испытать ее на полные сорок восемь часов.

Это было последней мыслью, которую он запомнил.

— Дэвид Адамс?

Дэвид пробудился ото сна и сфокусировал затуманенный взгляд на склонившемся над ним человеке.

— А? Что такое?

Затем он сообразил, что больше не лежит в грузовом стручке. Помещение вокруг него было незнакомым: маленькое с низким потолком, с четко видными висящими под потолком голыми металлическими опорными балками.

— Вы ведь Дэвид Адамс, не так ли?

— Э… что вы сказали?

Спрашивавший носил пастельно-зеленый халат врача.

— Добро пожаловать на Луну, мистер Адамс, — сказал он, — хотя должен признать, что вы выбрали тяжелый способ попасть сюда.

Дэвид поднял голову с операционного стола.

— На Луну? Мне удалось?

Врач усмехнулся и кивнул. Это был человек с болезненно желтым лицом и вислыми усами песочного цвета.

— Удалось. Как вы себя чувствуете?

Медленно усевшись, Дэвид ответил:

— Немного окоченевшим, страшно голодным.

— Надо думать. Врач помог ему слезть со стола и перебраться на стул. — Ходите поосторожней. Тут гравитация всего в одну шестую от привычной для вас.

— Я живал в среде с низкой гравитацией, — возразил Дэвид, но сел, тем не менее, очень осторожно.

— Разумеется, согласился медик. Он взял с ближайшего стола пластиковый кувшин, а в другую руку кружку. И налил дымящуюся струйку кофе. Дэвид завороженно следил, как медленно лился кофе из кувшина в чашку.

— Попробуйте для согрева вот это. Я закажу вам чего-нибудь поесть.

— Спасибо, — поблагодарил Дэвид, облегченно хватая кружку обеими руками. Ее жар вызывал приятное ощущение.

Отстукивая заказ на клавишах видеофона, врач заметил, не глядя на Дэвида:

— Вы, знаете ли, угодили в чертовски большие неприятности.

— Да, полагаю, угодил. — Помимо бегства с «Острова номер 1», он мало задумывался о дальнейшем. Но теперь, когда он оказался на лунных рудниках, он все еще находился под юрисдикцией Корпорации — все еще в пределах досягаемости доктора Кобба.

Ну, я проделал четверть миллиона миль. Еще около тысячи, и я в Селене, подумал Дэвид. Но как мне туда попасть?

Врач на минуту вынырнул из комнаты и вернулся, неся поднос с горячей едой. Дэвид с энтузиазмом набросился на еду. Пища состояла из цыпленка, овощей, горячего хлеба и свежих фруктов. Ничем не отличалась от пищи на «Острове номер 1». Должно быть выращена в колонии, сообразил он.

Пока Дэвид ел, медик задавал ему бесконечные вопросы. О том состоянии транса, в котором его нашли, когда открыли грузовой стручок.

— Вы чертовски всех напугали, — сказал он. — Мы сперва подумали, что вы умерли.

— Я опасался, что так оно и будет, — признался Дэвид.

— Как же вам это удалось?

Дэвид объяснил, и врач бешено отстукивал заметки на терминале настольного компьютера.

— Я хочу посмотреть этот материал. Возможно, это неплохой способ переправлять раненых горняков в госпиталь на L-4…

Когда Дэвид стер со дна чашки последние капли фруктового сока, в дверях появилась чуть полноватая молодая женщина в ярко-желтом комбинезоне.

— Дэвид Адамс. — Это был не вопрос, а утверждение. Поверх личного значка она носила приклеенную серебряную звезду. Служба безопасности, понял Дэвид.

Он отдал поднос врачу и поднялся на ноги.

— Это я, спору нет.

— Будьте любезны, следуйте за мной, — сказала она. Выглядела она довольно симпатичной: круглое лицо, коротко подстриженные волосы красного дерева и глаза им под стать. Оружия она не носила, но когда они вышли в коридор, Дэвид увидел пристроившихся к нему сзади двух очень рослых охранников в мундирах.

Дэвид не знал, что заставляло его пошатываться — низкая лунная гравитация или его долгий сон в стручке — но присутствие гремевших сапогами по пятам за ним охранников не улучшало его настроение. А коридор, по которому они шли, был низким, узким, и навевал клаустрофобию. И освещался к тому же сумрачно, голыми флюоресцентными трубками, размещенными слишком далеко друг от друга.

— Куда вы меня ведете? — спросил он девушку.

— С вами хочет поговорить шеф службы безопасности. Кажется, доктор Кобб воспламенил эфир между рудниками и «Островом номер 1».

— Надо подумать, — пробормотал про себя Дэвид.

По обеим сторонам коридора шли двери, и другие люди деловито шагали туда-сюда. Сквозь закрытые двери Дэвид слышал стрекот принтеров и электронное пение компьютера. Когда они проходили мимо дверей, кто-то громко рассмеялся. Дэвид гадал над каким же анекдотом.

Наконец они добрались до двери с надписью:

СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ: М.ДЖЕФФЕРС.

Женщина дважды постучала по двери. Грубоватый голос ответил:

— Давайте его сюда.

Она повернулась к Дэвиду со слабой сочувственной улыбкой.

— В логово льва, мистер Адамс.

Он открыл дверь и шагнул в кабинет.

Это оказался довольно приятный небольшой кабинет, хотя низкий потолок так и давил на Дэвида. Джефферс сидел за серым металлическим столом, пыхтя почерневшей трубкой и упираясь в Дэвида холодным взглядом. Он был человек рослый, из тех, кто способен припугнуть других своими размерами. Седые, как сталь, волосы, подстриженные ровно в сантиметре от скальпа. Ястребиный нос, квадратный подбородок. Голубые, как лед, глаза. Большие, узловатые руки.

Сбоку от стола, перед рядом старомодных шкафов для картотек, стоял другой человек.

Второй тоже был рослым, достаточно широкоплечим, чтобы в комнате таких размеров ему было тесно, с бочкообразной грудью и такими развитыми мускулами, что его комбинезон, казалось, того и гляди лопнет. И он ярился. Глаза его так и прожигали Дэвида, а дышал он быстро, сердито фыркая. И все время сжимал и разжимал тяжелые кулаки.

— Вы Дэвид Адамс, — сказал Джефферс. — Да.

— Все точь-в-точь, как сказал Кобб, — быстро бросил другой. — Он всего-навсего сопливый беглый мальчишка.

— Полегче, Пит, — Джефферс поднял руку с трубкой. Другой прожег его взглядом но рот закрыл.

— Почему вы прилетели сюда? — спросил Джефферс.

— Я хочу отправиться на Селену, — ответил Дэвид. — Я хотел убраться с «Острова номер 1».

— И поэтому тебе понадобилось ехать зайцем на борту одного из наших паромов? — осведомился другой голосом чуть тише рева. — Ты знаешь, что случилось бы с нашими страховыми ставками, если бы ты загнулся? Это тебе не шуточки, черт побери!

— Чтобы попасть сюда я рисковал жизнью, — огрызнулся Дэвид. — Я не шутил.

— Черта с два не шутил. — И, повернувшись к Джефферсу, добавил: — Я говорю, что нам следует отправить его обратно тем же способом, каким он сюда прибыл.

— Ну, Пит, ты же знаешь…

— Я отправлюсь в Селену, — стоял на своем Дэвид. — У вас нет никакого права задерживать меня.

Мускулистый парень снова повернулся к Дэвиду.

— Никакого права! Ах ты, маленький ублюдок, да кто, по-твоему, ты такой, черт возьми?

— А вы кто такой, черт возьми? — огрызнулся, разозлившись, Дэвид. — Я не обязан выслушивать оскорбления от кого бы то ни было.

Верзила сделал короткий быстрый шаг к Дэвиду и врезал правым кулаком ему по лицу. Дэвид провел не один год в гимнастических залах, обучаясь всем видам рукопашного боя от айкидо до искусства маркиза Квинсберри. Но он оказался полностью захваченным врасплох, а более низкая гравитация Луны заставила его блокировавшую удар руку перебрать с реакцией.

Дэвид промахнулся с блоком, и кулак попал ему в челюсть. Он ничего не почувствовал, но внезапно потерял опору под ногами и в замедленном движении лунной гравитации врезался спиной в дверь. Колени у него подогнулись, он съехал вниз и приземлился на седалище.

— Бога ради! — Джефферс обогнул стол и, схватил Питера за плечо, оттащил его от Дэвида. — Он же всего-навсего мальчишка. Что ты делаешь, черт побери?

Пит стряхнул с плеча руку шефа службы безопасности.

— У меня тут двадцать шесть мужчин и женщин, рискующих каждый день своими проклятыми головами, а этот маленький наглец заскакивает сюда и думает, что может приказывать нам!

Дэвид поднялся на ноги. Во рту у него ощущался солоновато-сладкий вкус крови.

Джефферс толкнул Пита к двери. Дэвид посторонился, ощупывая челюсть, чувствуя нарастающий гнев, когда уперся взглядом в бешеные глаза Пита.

Успокойся велел себе Дэвид. Помни у них по-прежнему имеются те охранники за дверью. Подожди, пока не сможешь оказаться с ним один на один.

Но внутри у него что-то выло, требуя мести.

Закрыв дверь за старшим штейгером, Джефферс снова повернулся к Дэвиду.

— Док нужен?

Дэвид покачал головой. Челюсть у него болела, но он отказывался прикоснуться к ней опять.

— Зубы все на месте?

— Я невредим, — ответил Дэвид.

— О'кей. Пит — горячая голова, хотя и хороший штейгер. Он злится на все — и на всех — что прерывает работу по добыче руд.

Дэвид ничего не сказал.

— Доктор Кобб сказал мне, что я должен заставить вас позвонить ему, как только вы вновь придете в себя.

— Ладно, — согласился Дэвид, и голос его показался мрачным даже ему самому. Он прошел к единственному другому столу в крошечном помещении, к паутине из шнуров, оплетающих хрупкий на вид алюминиевый каркас. Он сел лицом к экрану видеофона, тогда как Джефферс коснулся кнопок на клавишах.

Видеоэкран загорелся, и на нем появилось резкое лицо Кобба.

— Значит ты сбежал, — сказал без предисловий Кобб.

— Пришлось, — ответил Дэвид. — Я должен на время убраться из колонии.

— Отправившись таким способом, ты пошел на немалый риск.

— Вы не оставили мне никакой альтернативы.

Кобб поджал губы, а затем осведомился:

— Насладился поездкой?

Проведя языком по зубам, прежде чем ответить, Дэвид сказал:

— Она дала отдых.

— Надо думать. Ну, что ты хочешь делать теперь?

— Что вы имеете в виду?

Лохматые брови Кобба поднялись и опустились.

— Ты находишься в горнодобывающем комплексе. Хочешь остаться на несколько дней и посмотреть, как живет другая половина?

Удивленный таким предложением, Дэвид согласился.

— Да, возможно, это будет самое лучшее.

— Не строй никаких иллюзий, — предупредил Кобб. — Ты останешься строго на рудниках. Никаких экскурсий в Селену, или еще куда-нибудь, Джефферс, вы тут?

Легким прикосновением пальца Джефферс расширил обзор видеокамеры так, чтобы тот охватил и его.

— Да, сэр.

— Держите этого юного авантюриста подальше от ракет. У него вполне хватит глупости украсть баллистический навесник и размотать свои ценные мозги по всей приемной решетке Селены.

Джефферс кивнул и улыбнулся.

— Будет сделано, шеф. В остальном он может иметь полную свободу передвижения по базе?

— Если вы считаете это разумным, — ответил Кобб.

Джефферс взглянул на Дэвида.

— Я думаю, это можно. Я поручу охраннику показать ему здесь все, что надо.

— Хорошо. — Снова взглянув на Дэвида Кобб пожелал ему: — Ладно, иди перебесись. Но я буду ожидать, что ты вернешься к концу этой недели. Понятно?

— Понятно. — Дэвид заставил себя не морщиться от боли из-за растущей опухоли на челюсти.

Дэвиду потребовалось меньше дня на то, чтобы увидеть на горнодобывающем комплексе все, что ему хотелось посмотреть. На базе работало меньше ста человек. Большинство из них трудилось на бульдозере, сгребавший лунный грунт и клавший его в массивный ускоритель, катапультировавший сжатый грунт и швырявший его напрочь вон с Луны, плыть в пространстве, где его в конечном итоге находил висящий на орбите массоуловитель, а затем отвозил на плавильные заводы и фабрики «Острова номер 1».

Дэвид посмотрел как работают горняки. По крайней мере им приходилось натягивать скафандры как у космонавтов и забираться в кабины своих огромных бульдозеров на атомной тяге. Они действительно работали механизмами и рычагами, сгребавшими твердо спрессованный лунный грунт. Они работали снаружи, на поверхности Океана Бурь.

— Я хотел бы выйти наружу и поездить на одном из тракторов, — сказал Дэвид своему охраннику из службы безопасности.

— Мне надо спросить босса, — ответил охранник.

Они позвонили Джефферсу из наблюдательного купола, где следили за горными работами. Джефферс после некоторого колебания сказал:

— Вам придется спросить Пита Грэди, устраивает ли его это. Он бригадир, и его очень раздражает все, что мешает работе.

Пит Грэди, подумал Дэвид. Вот как его зовут.

Охранник не хотел беспокоить Грэди во время рабочей смены. О склонности этого человека к внезапному гневу отлично знали по всему горнодобывающему комплексу.

— Я переговорю с ним сегодня вечером за ужином, — сказал он Дэвиду.

Дэвид кивнул и позволил охраннику препроводить его в наспех устроенную ему квартиру: комнату размером с гроб, едва ли больше стручка, в котором он прилетел. Охранник еще раз пообещал поговорить с Грэди, а затем оставил Дэвида одного в этой каморке.

Как только дверь за охранником закрылась, Дэвид щелкнул своим коммуникатором. Он услышал напевное бибиканье не говорящего компьютера горнодобывающего комплекса и проинструктировал его связаться с главным компьютером на «Острове номер 1».

Чтобы добраться до личного досье Пита Грэди, потребовалось сделать несколько попыток, но наконец Дэвид нашел правильную комбинацию цифр для ключа, отмыкавшего анналы компьютера. Он с самого детства испытывал волнительную дрожь запретного удовольствия всякий раз, когда преодолевал нежелание компьютера сообщить ему то, что он хотел знать. Это было куда лучше, чем красть печенье.

После часового изучения ридаута, горевшего на видеоэкране, вделанном в стену комнатушки, Дэвид отправил Грэди телефонное сообщение. Штейгер еще не вернулся к себе, и поэтому Дэвид приказал компьютеру оставить сообщение на экране Грэди:

"Мистер Грэди.

Надеюсь, вы больше не сердитесь на меня за тот способ, каким я проскользнул сюда. Честно говоря, я не думал, что он нарушит порядок в вашей горняцкой работе. («В вашей горняцкой работе»: апеллируя к его тщеславию). Я мог попасть сюда только таким способом. Я весь день наблюдал за горными работами, и они так заворожили меня, что, по-моему, я, возможно, и сам хотел бы стать однажды горным инженером — то есть, если смогу добиться своего. Я понимаю, как это должно быть трудно. Я действительно хотел бы посмотреть на горные работы вблизи, если вас это устраивает. Но если для вас слишком рискованно показывать мне это, если это повредит вашей работе или подвергнет какой-то опасности, то я пойму. (Брось вызов его мужскому самолюбию.) Спасибо, что выслушали, и никаких недобрых чувств".

Последнее было явной ложью. Но идя по тесному коридору на ужин и насвистывая, Дэвид думал только о возможности получить в свои руки один из этих огромных тракторов на атомной тяге.

Дэвида разбудил мигающий с видеоэкрана красный свет, означающий, что для него есть сообщение. Он сонно сел на узкой койке и стукнулся головой о потолок. Чуть согнувшись, он коснулся кнопки передачи.

На экране появилось напряженное лицо Пита Грэди с плотно сжатыми губами.

— Ладно, парень, — сказал он. — Если хочешь увидеть, что такое настоящая работа, будь в тракторном шлюзе ровно в восемь-ноль-ноль. Я не собираюсь ждать тебя ни минуты, поэтому будь во-время.

Цифры в нижнем углу видеоэкрана показывали, что Грэди отправил сообщение в несколько минут после полуночи. Нажав под экраном кнопку ВРЕМЯ, Дэвид увидел, что сейчас 06:45. С избытком хватит на хороший завтрак и на попадание к шлюзу на встречу со штейгером.

Он добрался до шлюза на десять минут раньше срока, после того, как поглотил легкий завтрак в виде сока, яиц, колбасы, вафель, горячей сдобы, джема и кофе. Охранник — не тот что был раньше, а другой — кисло следил за ним как Дэвид ест.

— Разве на «Острове номер 1» вас не кормят?

— Кормят, разумеется, — ответил между крупными глотками Дэвид. — Но вы едите намного лучше нашего.

И это, возможно, последняя моя еда за долгий срок, молча добавил он. А может, и вообще последняя.

Шлюз находился в выгнутой стене купола, выпиравшего над лунной поверхностью. Большую часть истертого, исцарапанного бетонного пола под куполом занимали ряды огромных массивных тракторов. Их тяжелые гусеничные траки оставили глубокие следы в полу. Следы динозавров, подумал Дэвид, вспоминая изученные им видеозаписи по палеонтологии.

Сам шлюз походил с виду на тяжелую хромово-стальную дверь в гигантском подвале банка. Через нее могли пройти рука об руку двадцать человек и еще осталось бы место для полдюжины других рядов по двадцать, один поверх другого.

— Тебе лучше облачиться, — сказал вместо приветствия Грэди. Он казался почти разочарованным тем, что Дэвид явился.

Он показал на ряд шкафчиков по одну сторону от шлюза. Дэвид увидел что перед каждым шкафчиком на вешалках висят пустые скафандры разных ярких цветов, с повешенными на крюках чуть повыше их прозрачными шлемами. На груди у скафандров красовались выведенные по трафарету фамилии.

— Не эти! — отрезал Грэди. — Разве не видно, что они принадлежат людям? Белые, в конце.

Он всегда злится? — гадал Дэвид. Или только на меня?

Он быстро подошел к концу ряда и шагнул в открытую спину белого скафандра. Охранник помог загерметизировать швы, когда Дэвид надел шлем и подсоединил его к металлическому ошейнику.

— Я подожду вас здесь, — сказал он, когда Дэвид неуклюже потопал обратно к шлюзу.

Грэди облаченный в броский зеленый скафандр, сидел в кабине ближайшего к люку шлюза желтого трактора. Дэвид неуклюже влез в желтых сапогах по металлическим ступенькам и сел рядом со штейгером. И прощально помахал охраннику, казалось, слишком смущенному чтобы помахать в ответ.

— Долго же тебе понадобилось облачаться, — проворчал Грэди. — Надень этот ранец жизнеобеспечения. Он ткнул пальцем скафандра в покоившийся между сиденьями белый металлический ранец.

— Разве кабина не загерметизирована? — спросил Дэвид, с трудом просовывая руки в ремни ранца.

— Нет, черт возьми, — ответил Грэди. — Ты думаешь мы проводим весь день сидя здесь, словно шоферы? Мы должны выбираться из кабины и пачкать свои перчатки — десять, двадцать раз в день.

Нельзя же тратить весь день на дегерметизацию этой проклятой кабины каждый раз, когда нам надо вылезти.

— Понимаю, — на это-то Дэвид и рассчитывал. — Но ведь в этих баллонах за сиденьем довольно скудный запас воздуха, не так ли?

— Да, да. А теперь спусти закрылье шлема, и поехали.

— Я, кажется, не могу подсоединить шланги, — сказал Дэвид.

С раздраженным кряканьем Грэди выхватил воздушные трубки из ранца Дэвида и воткнул их в гнезда на ошейнике скафандра.

— Вот. Хочешь, чтобы я тебе и нос вытирал?

— Спасибо, — поблагодарил Дэвид, игнорируя сарказм. Он проверил датчики на запястье скафандра, опустил закрылье и загерметизировал скафандр. — У меня все готово.

Грэди сделал то же самое и завел тяжелый электромотор трактора. Тот работал скорей на атомной тяге, чем подпитывался от батареи. В глубине недр каждого трактора прятался за тяжелым свинцовым щитом свой собственный миниатюрный источник энергии изотопов.

Грэди заработал рычагами управления. Дэвид внимательно следил за ним, пока штейгер бросал резкие команды в шлемофон. Величественно распахнулся внутренний люк шлюза, и трактор накренился вперед, в темное зияющее отверстие за люком. Как только внутренний люк закрылся, и насосы начали опустошать камеру, не оставалось никакого света, кроме тусклого красного пылания приборной доски трактора.

Дэвид посмотрел на кажущееся сердитым в мрачном красном свете лицо Грэди.

А что если я убью его? — спросил он себя. И ответил: «Он не умрет». Самое большее будет несколько минут без сознания, а после смущен. Это пойдет ему на пользу.

Шлюзовая камера лишилась наконец воздуха и начал распахиваться другой люк. Дэвид взглянул на циферблаты приборной доски трактора. Часы с цифровым индикатором показывали ровно 08:00. А затем посмотрел на безвоздушную поверхность Луны.

Предельная пустынность. Насколько видел глаз, ничего, кроме пустого, голого, мертвого камня. Плоская, чуть всхолмленная равнина, изрытая оспинами тысяч — нет, миллионов — кратеров, в некоторых случаях не больше следа от пальца. Черно-серый мир на мертвенно-черном небе, усеянном звездами. Изношенный старый мир, без воздуха, без воды, открытый миллиарды лет дробящей эрозии падающих метеоритов. Слева возвышалось несколько холмов, изношенных до гладкости вековечной метеоритной шлифовкой, низведшей их до мягких изогнутых глыб камня. Они выглядели так, словно их сделали из воска и оставили растапливаться на солнце.

И все же зрелище это было захватывающее. Открытое пустынное пространство, никем и ничем не загроможденное. Вплоть до самого горизонта никаких следов деятельности человека. И тишина. Единственные звуки, какие слышал Дэвид, это слабое электрическое гудение трактора и шепот своего ровного дыхания.

Дэвид никогда раньше не видел горизонта, кроме как на изображениях. Он действительно выглядел, словно край света, подумал он. За ним не было ничего, кроме пустоты космоса и торжественных немигающих звезд.

Затем Грэди завернул трактор направо, и Дэвид увидел разработки. Когда они приблизились к открытой шахте. Дэвид начал понимать, насколько она мала. Агроземли в колонии и то побольше будут. Это была всего лишь открытая шахта, раскопанная на несколько метров глубже поверхности. Два трактора с бульдозерными отвалами толкали горы грунта к пузатому рудовозу, прицепленному позади третьего трактора.

— Это… она? — спросил Дэвид.

В наушниках шлемофона прозвучал смешок Грэди.

— Она самая, малыш. Весь материал для вашей шикарной колонии поступает из этой дырке в Луне.

Дэвид посмотрел на штейгера. Тот действительно улыбался. Он выглядел расслабившимся, даже счастливым.

Интересно, не меняется ли он так каждый раз, когда проходит через шлюз?

Проявляемого им на базе напряжения и гнева попросту больше не было.

Они прогромыхали к краю шахты, и прежде чем Дэвид это понял, направились по утрамбованному грунтовому спуску в район добычи.

— И вообще, материал для постройки самого «Острова номер 1», — продолжал Грэди, поступал из шахты, примерно таких же размеров… там, по другую сторону купола. Массоускоритель тоже на той стороне.

— Знаю, — сказал Дэвид, — я видел его вчера из кабины управления.

— Да. Ну, а теперь мы поедем присмотреть места для новых шахт. Бригада топографов подъедет через двадцать минут.

Он болтал словно гид в туристском автобусе.

Черт побери! — подумал Дэвид. Ну почему ты не мог остаться мерзким и злым? Это сильно облегчило бы мне дело.

Грэди провел трактор вверх по противоположному склону, и их снова окружила бесплотная пустота. Впечатление создавалось такое, словно они находились в море: ничего, кроме горизонта во всех направлениях и темного неба над головой.

Он остановил трактор.

— Хочешь выйти прогуляться? Оставить на Луне свои следы?

Он принялся вылезать из-за рычагов, и Дэвид перебрался на его место.

— Да нет, дубина, выходи со своей стороны, — полуобернулся к Дэвиду Грэди.

Он стоял пригнувшись, обрамленный открытым люком, поставив одну ногу в сапоге на верхнюю ступеньку лесенки, а другую на порог люка. Дэвид нагнулся к нему и схватил его под мышки.

— Эй! Какого черта…

При слабой лунной гравитации не составляло труда поднять его повыше, даже из сидячего положения. Дэвид рванул его вон из трактора, а затем чуть толкнул и выпустил. Облаченная в зеленый скафандр фигура Грэди трепыхалась, казалось целую вечность, прежде чем врезалась в грунт, сапогами вперед, и взбила ленивую кучу пыли. Он повалился назад, через ранец жизнеобеспечения, и кончил кувыркаться, сев на шпагат.

— Ах ты, проклятый сукин сын! — заревел он в наушниках Дэвида. — Ты что делаешь, черт тебя побери? Я переломаю к черту все твои чертовы кости…

Он неуклюже поднимался на ноги. Дэвид прочно уселся на место водителя и схватился за рычаги управления. Нахал на педаль сцепления, и трактор двинулся вперед.

— Назад, ублюдок!

Наполовину высунувшись из кабины, Дэвид увидел уменьшающийся позади зеленый скафандр. Грэди буквально прыгал от ярости, размахивая высоко поднятыми руками, и орал от гнева и расстройства.

— Грэди, что происходит? — спросил третий голос. Центр управления на базе. — Что у тебя за проблема?

Но Грэди смог прореветь в ответ только ряд ругательств.

— Грэди, ты где? Что случилось?

— Я убью этого глупого сукиного сына! Я разорву тебя на части, Адамс! Шкуру с тебя заживо спущу!

Дэвид откинулся на спинку сиденья. И улыбнулся. Вот так-то лучше. Вот это больше похоже на Пита Грэди, которого я знал и любил.

Через несколько минут по связи затрещали и другие голоса.

— Он украл трактор?

— Куда он, черт возьми думает с ним деться?

— Единственное другое место, куда он еще может поехать, это Селена.

Дэвид кивнул. В точку, дружище.

— Селена? Он не может туда добраться. Это же больше тысячи километров!

— Воздуха у него не хватит… может быть.

— Да, но между рудниками и Селеной нет никаких навигационных ориентиров. Никто не путешествует по поверхности. Он через пару часов начисто заблудится.

— Вот и хорошо, — отрезал голос Грэди. — Надеюсь, этот маленький ублюдок поперхнется там собственными отходами. Жалею только об одном, что у нас нет возможности скормить его труп сарычам.

17

Аномальные погодные условия, господствовавшие прошлой зимой и весной на большей части Северного Полушария, были вызваны изменением на обратные обычно низких полярных ветров, преобладающих при нормальных условиях в арктических воздушных потоках. Нормальную полярную башню низкого давления заменила довольно устойчивая система высокого давления, вызвав смешение воздушных потоков Северного полушария и породив аномальные передвижения ветров и гроз в тропосфере. Мы получили обширные наводнения на Среднем Западе Северной Америки и на Скандинавском полуострове, наряду с распространением на более низких широтах общих условий засухи.

Если эти аномальные условия были произведены с помощью человеческого вмешательства, то требуется прибегнуть к преднамеренным модификациям погоды таких масштабов, что компьютеры Международный Метеослужб не могут предсказать, каким будет конец цепи взаимосвязанных аномалий. Говоря языком профана, погода может вернуться к норме всего через несколько недель, или месяцев, или лет — или вообще не вернуться. У нас просто не хватает данных для обоснованных прогнозов.

Доктор Р. Коупленд III, Главный Координатор Международных Метеослужб. Свидетельские показания специальному комитету Всемирного Правительства по помощи пострадавшим от стихийных бедствий, 22 июня 2008 г.

Хамуд стоял на крыше и глядел на город. Некогда Басра была деловым, суетливом портом, во времена, когда экспорт нефти принес Ираку столько золота.

Но теперь порт едва ли вообще действовал. Большинство причалов гнило под высоким летним солнцем. Крошащиеся от неуклюжести старые башни нефтеочистительных заводов стояли на фоне неба, словно почерневшие развалины. В гавани стояло всего два старых, тронутых ржавчиной фрахтера, принимающих грузы в виде фиников и шерсти. Те же грузы, какие брал с собой Синбад, зло подумал Хамуд.

Нефть сгинула так же, как и принесенное ею золото. Куда же подевалось золото? В сундуки людей вроде шейха аль-Хашими. В руки иностранцев, вернувшихся теперь строить туристические центры, чтобы богатые жители Запада могли приехать и улыбнуться, глядя на несчастных, отсталых арабов.

Хамуд непроизвольно стиснул кулаки.

Для них мы все — арабы. Курды, пакистанцы, ливанцы, саудовцы, хашимиты — все арабы. Погонщики верблюдов и торговцы коврами. Они нас видят именно такими.

В дремотный, пропеченный солнцем полдень не наблюдалось почти никакого движения. Но Хамуд вглядывался в яркое небо и ждал. Рядом с ним нервно, почти неистово расхаживала Бхаджат.

Ему не составило труда вывести ее тайком из отцовского дома, а потом вернуться к себе, так, чтобы подозрение пало на других. Аль-Хашими в поисках ее перевернул вверх дном весь Багдад, но Хамуд еще до того, как занялся рассвет, успешно переправил ее в Шираз, за иранскую границу. Затем шейх вызвал его и попросил — действительно, скорее попросил, чем приказал — применить для ее поисков свои контакты с ПРОН. Он, казалось, знал, что она Шахерезада, хотя ни разу прямо не упомянул об этом.

— Вот он. — Пилот ткнул Дэнни в плечо, а затем показал.

Дэнни проследил за направлением его руки и увидел раскинувшиеся по голой пустынной равнине руины.

— Вавилон? — прокричал он, силясь перекрыть гудение роторов вертолета.

— Вавилон! — крикнул в ответ пилот, улыбаясь во весь рот.

— Можно спуститься пониже?

— У нас мало лишнего горючего, если вы хотите добраться до Басры без остановок.

И все же он спикировал к земле, и Дэнни окинул опытным взглядом крошащиеся колонны и рассеянные камни одного из чудес мира. Вавилон лежал, растянувшись в поглощающих песках, словно выгоревшие кости доисторического чудовища.

Я верну вас к жизни, пообещал Дэнни мертвым камням. Я заставлю людей съезжаться со всего света и вновь благоговейно глядеть на вас.

Он мысленно чертил планы для храма здесь, и колоннады там, наряду с дворцом и висящими садами в конце.

Вертолет поднялся, словно лист, попавший в смерч и отклонился от руин, направляясь на юг. Дэнни натянул наплечные страховочные ремни, бросая последний взгляд на Вавилон, а затем вновь откинулся на спинку сиденья.

Бхаджат достала его по телефону, запыхавшаяся и настойчивая. Инструкции она дала совершенно определенные. Взять напрокат машину и поехать на север к Мосулу. В Мосуле найти университетского профессора по имени ас-Саид. Он поможет проделать следующий отрезок пути. И повесила трубку, прежде чем он смог сказать хотя бы слово.

Профессор оказался молодым, бородатым математиком с пылающим взором, и глядел он на Дэнни. Дэнни слыхивал, что университет служит рассадником радикализма, и подумал, что ас-Саид вполне мог быть одним из революционеров. С какой стати Бхаджат иметь с ним какие бы то ни было дела?

Профессор отвез Дэнни на частную вертолетную площадку в горах и посадил его на борт красно-белого вертолета, летевшего теперь на юг, по направлению к Басре. К Бхаджат.

Он мельком подумал о своей работе по строительству дворца халифа в Багдаде. Если его там не будет, то работа постепенно затормозится и встанет. Ну и что? Бхаджат важнее этого, важнее всего. Работа может подождать. Он вылетит с ней в Мессину и попросит снять его с проекта по личным причинам. Когда ее увидят в Мессине, то поймут. Как же я построю Вавилон, если ее отец будет по-прежнему злится на нас? И, усмехнувшись ответил. Кого это волнует? Пока Бхаджат со мной, кого волнует, что мы делаем и где именно? Нам принадлежит весь мир!

Бхаджат и Хамуд стояли на крыше, когда солнце ушло за западные холмы.

— Ты ничего не слышал об Ирине? — спросила она.

— Ничего. Она не важна. Главное — это ты.

— Но она моя подруга.

— Среди нас нет никаких друзей, — прошипел он. — Дружба — непозволительная роскошь для нас.

У Бхаджат опустились плечи.

— Это жестокий образ жизни.

— Ты предпочла бы остаться в отцовском доме? — спросил Хамуд.

Бхаджат вскинулась и, бросив на него гневный взгляд, ответила контрвопросом:

— Ты предпочел бы, что бы меня отправили на «Остров номер 1»?

Он пожал плечами.

— Наверно, отказываться ехать туда было ошибкой.

— Что ты имеешь в виду?

— Возможно, было бы полезно иметь агента в космической колонии. Подумай о том, чего бы мы смогли достичь, если бы сумели уничтожить ее.

— Уничтожить ее? Но почему?

— А почему бы и нет? Разве она не является символом корпораций и власти богатых? Уничтожив ее, мы могли бы показать свое могущество.

Бхаджат отвела от него взгляд и вновь посмотрела на небо.

Его вертолет опаздывает.

Хамуд внутренне поморщился.

Дожидается своего любовника, словно собака в течке. Но скоро у нее не будет никого кроме меня, и только меня.

— Ты уверен, что наши люди в Мосуле…

— Ас-Саид вполне надежен, — заверил ее Хамуд. — Как по-твоему ему удастся сохранить свое положение в университете? И свою голову?

Он надежен по части двух дел, мысленно добавил он. Математики и бомбы с часовым механизмом.

Бхаджат задрожала от внезапно налетевшего с отдаленных холмов ветра. И обхватила себя руками.

Наконец на темном фиолетовом небе появилась серебристая точка.

— Это он? — воскликнула Бхаджат.

— Должен быть он, — кивнул Хамуд.

Красно-белые огни замигали им, вертолет медленно приближался. Он слегка наклонился набок, словно скакун, перешедший на легкий галоп. Хамуд понял, что пилот должно быть борется с сильным боковым ветром.

Он хороший пилот, подумал Хамуд. Но ради дела приходится идти на жертвы. Она ни за что мне не поверит, если при взрыве не погибнет один из моих людей.

Вертолет увеличился и приобрел очертания. Они услышали отдаленное гудение его винта, когда тот приближался к посадочной площадке неподалеку от доков.

А затем он расцвел огненным цветком: яркая вспышка, и чуть ли не раньше, чем ее смогли зарегистрировать глаза, на том месте, где был вертолет, расцвел тяжелый темный цветок из дыма и пламени.

Хамуд услышал придушенный крик Бхаджат:

— Нет!

Она неподвижно стояла, приросши к крыше, когда горячие остатки вертолета безумно закружились на пыльной земле, разбрасывая огненные осколки, словно шаровые молнии.

— Нет… — рыдая, повторяла Бхаджат. — Нет… нет…

Хамуд жестко держал руки по бокам, с предельно бесстрастным лицом.

Вертолет ударился о землю с таким шумом, словно рухнул склад металлолома. Топливный бак разломился и взорвался.

— Я убила его, — произнесла она надрывным шепотом. — Это моя вина, моя…

— Нет, — ответил Хамуд. — Его убил твой отец. Должно быть, он бросил использовать его для твоих поисков.

Бхаджат подняла на него взгляд покрасневших глаз, с искаженным в муке лицом.

— Мой отец. Да, это был он. Он ненавидел Дэнниса.

Хамуд ничего не сказал.

— А теперь я ненавижу его! — прорычала Бхаджат. Боль сменилась яростью. Она подняла к небу кулаки. — Я отомщу ему! Я заставлю весь мир поплатиться за это убийство!

И, снова повернувшись к Хамуду, решительно заявила:

— Мы уничтожим-таки «Остров номер 1». Мы с тобой, сообща.

18

Говорил я сегодня вечером с мамой и папой. Квартира их выглядит страшно маленькой, но они говорят, что она их вполне устраивает. Вероятно обманывают, чтобы я не беспокоился за них.

Мы уже сдаем экзамены. Здесь зря времени не теряют. Я пока еще не рассказал маме с папой о Рут. Черт, я даже Рут не говорил о своих чувствах к ней. Чересчур много приходится изучать!

Дневник Уильяма Пальмквиста.

Вести трактор через Океан Бурь было все равно, что плыть через бушующее волнующееся море, за исключением того, что лунный океан состоял из камня. Но у него имелись волны, застывшие в виде твердой поверхности, волнообразные валы холмов и долин, кратеры, заставлявшие трактор качаться, когда гусеницы одолевали их скользкие склоны, длинные участки огромной пустоты, навевавшие Дэвиду сон.

И, как и в водном океане, в Океане Бурь не имелось никаких ориентиров, никаких знаков, указывающих направление. В нем было легко полностью заблудиться.

В здешней навигации нельзя было рассчитывать даже на звезды, так как северный полюс Луны находится отнюдь не под полярной звездой, а совсем в ином направлении.

Но в направлении у Дэвида имелся имплантированный коммуникатор, и через него он мог напрямую «говорить» с навигационными спутниками, вращавшимися высоко над каменными пустынями Луны.

Если по спутнику могут наводиться на цель баллистические ракеты, то смогу и я, говорил он себе.

Он был уверен, что нацелился в правильном направлении для достижения Селены, на противоположном берегу тысячекилометровой шири Океана Бурь.

Но хватит ли у меня до туда воздуха?

Произведенный с помощью компьютера расчет говорил, что хватит — только-только. Никакой пищи у него, конечно, нет. Придется протянуть следующие несколько дней на последнем завтраке.

Тридцать шесть часов, прикинул он. Придется протянуть этот срок на скудном запасе консервированной воды в скафандре.

Единственное чего Дэвид не предвидел, так это своей потребности в сне. Езда по безлюдной однообразной пустыне вызывала бесконечную скуку. Он обнаружил, что его клонит в сон. Не расслабляйся! — приказал он себе. Выспаться ты сможешь, когда доберешься до Селены. Кроме того, ты недавно продремал целых два дня. Но тяга поклевать носом стала безжалостным соблазном.

В тракторе не имелось ни автопилота, ни систем наведения. Дэвиду приходилось каждую минуту управлять им. На широком просторе Лунной поверхности хватало разбросанных там и сям валунов и кратеров, чтобы делать опасным даже мгновение невнимательности. Он задремал раз, другой, а затем резко очнулся, когда трактор накренился на крутом склоне свежего кратера с острыми краями.

Когда Дэвид задремал за управлением третий раз, трактор задел боком скалу размером с его дом на «Острове номер 1». Одна гусеница затерлась о скалу и начала влезать по ее гладкой стене, заставляя трактор накрениться и зашататься.

Дэвид очнулся, съезжая с сиденья в сторону распахнутой двери. Все же не приобретя инстинктивного знакомства с управлением, он попытался остановить трактор там, где тот был, но массивная машина перла вперед, гудя моторами, кренясь на одну гусеницу, все еще крутившуюся по пыльной земле.

Если он завалится на бок, меня раздавит под ним, сообразил Дэвид.

Но трактор, словно обладая собственной упрямой волей, перевалил через скалу и тяжеловесно упал на обе гусеницы. При полной земной силе тяжести такой удар сломал бы Дэвиду хребет. Даже в умеренном тяготении Луны его голова болезненно треснулась об умягченную затылочную часть шлема.

Вспотев от страха только что миновавшей опасности, Дэвид остановил трактор.

Ладно немного посплю.

Но теперь он не мог сомкнуть глаз, так как был слишком взвинчен из-за только что пережитого потрясения.

Он рванул дальше. Спустя не один час, он остановил трактор, когда не смог больше заставлять глаза оставаться открытыми, и ненадолго вздремнул. А затем снова вперед. Он пригубил воды из трубки в шлеме, проверил уменьшающийся запас воздуха в баллонах и попробовал найти радиопередачи, способные помочь ему оставаться бодрствующим. Абсолютно ничего. Радиочастоты были также пусты и мертвы, как ландшафт. Единственные передачи, какие он мог вызвать, были кодированными сигналами навигационных спутников.

Никакой музыки, никаких новостей. Но также и никакой болтовни преследователей. И никаких предупреждений о предстоящих солнечных вспышках, способных поджарить человека смертельной дозой радиации, если он быстренько не уберется в подземное укрытие.

Ближайшее подземное укрытие, по расчетам Дэвида, находилось в Селене.

Он напевал про себя. Он разговаривал с компьютером, а тот простодушно говорил ему только коррекцию курса для достижения подземного лунного государства. Воду из трубки он посасывал слишком бережно, но все равно обнаружил, что она иссякла до суха. А ему требовалось еще проехать больше четырехсот километров.

— Двадцать километров в час на этом звере, — сказал он вслух. — Это значит еще двадцать с чем-то часов. Неплохо. Меньше суток, не считая времени на сон.

Это было намного медленнее чем он ожидал.

Он желал бы иметь возможность протереть горящие глаза или почесать одно из тысяч зудящих мест, досаждавших его телу. Но если он хотел жить, то никак не мог открыть скафандр. Голод стал теперь болью в животе, грызущей пустотой, отказывавшейся поддаваться забвению. От многочасового сидения за управлением, у него болела спина. Ноги затекли. Руки болели. А воздух начал приобретать плохой привкус. Именно это-то и пугало его — когда он понял, что в воздухе, которым он дышал, появился кислый, металлический привкус. Баллоны иссякают!

Навигационный спутник сообщил ему, что до Селены меньше трехсот километров. Но, глядя сквозь запотевшие закрылья шлема, Дэвид не мог определить, находится ли он поблизости от Селены или непосредственно за горизонтом от горнодобывающего комплекса. Все выглядело одинаковым: скалы, кратеры, пыльная бесплодная почва, горизонт, прорезавший, словно нож, мягкий черный бархат космоса. Даже Землю не мог увидеть.

Закрылье запотело. Или у меня туман в глазах?

Вытянув шею, Дэвид полизал языком внутреннюю сторону закрылья, надеясь найти влагу. Пластистекло было холодным и сухим.

Это у меня все сливается.

Он должен поспать. И все же он не смел зря терять времени. Время означало воздух. Каждый сделанный им вдох приводил его ближе к концу. Если воздух иссякнет прежде, чем он доберется до Селены, то он умрет. Спать стало некогда, даже если он рисковал врезаться в скалу или опрокинуться в кратер.

Он гнал дальше. С горлом, таким же пересохшим и першащим, как окружающая его со всех сторон бездонная равнина, с туманящим взором, с телом, уставшим настолько, что оно двигалось только силой воли, с болью, терзающей при каждом движении, при каждом сокращении мускулов, при каждом сгибании рук и ног.

Это хорошо — сказал себе Дэвид. Боль — это хорошо. Не дает тебе уснуть. Не дает тебе умереть.

— Что я могу сказать друзья, — прохрипел он про себя, — промолвил храбрый адмирал… Одно лишь — надо плыть, плыть, плыть…

Он закрыл глаза, как показалось, на секунду, а когда он вновь их открыл, трактор влезал на крутой склон приличного по величине кратера, перемалывая гусеницами отколовшийся щебень и камни. Дэвид медленно, болезненно спустил неуклюжую машину обратно и принялся огибать кратер.

Когда он миновал его и снова увидел горизонт, сердце его так и екнуло. Низко над горизонтом висел огромный бело-голубой шар Земли, живой и превосходящий по красоте все, когда-либо виденное Дэвидом.

За исключением маленького бетонного купола с обзорными окнами, скромно высовывавшегося из земли в каких-то нескольких сотнях метров от него. Он был раскрашен в узкую красно-белую полосу — в цвета лунного государства Селены.

После этого все затуманилось. Дэвид помнил, что кричал в микрофон скафандра, голос его казался странно надтреснутым, хриплым, истеричным. В куполе открылся люк: к нему выехали другие трактора. Он запомнил незабываемую сладость воздуха из свежего баллона, а потом темнота. Он отключился.

Единственным другим воспоминание о спасении был тот миг, когда с него наконец сняли шлем и принялись разгерметизировать скафандр, уже в куполе. Кто-то тогда сказал:

— Господи, а запах-то у него выдержанный!

КНИГА ТРЕТЬЯ

ИЮЛЬ 2008 г. НАСЕЛЕНИЕ МИРА: 2,27 МИЛЛИАРДА

19

Для немедленной передачи:

МЕССИНА: Всемирное Правительство сообщило сегодня, что Директор Эммануэль Де Паоло перенес «несколько дней назад» сердечный приступ. Он не выходит из своих покоев, где рядом с его койкой дежурит бригада опытных врачей. Точной даты сердечного приступа не указывается.

Один из ведущих кардиологов Европы, доктор Лоренцо Матрильоне, сообщил на поспешно собранной этим утром пресс-конференции, что никаких оснований для серьезной тревоги нет. «Состояние Директора Де Паоло очень хорошее. Он отдыхает со всеми удобствами. Его приступ носил скорее характер сердечной недостаточности, чем инфаркта».

Среди бригады мировых светил медицины, вылетевших за последнюю неделю в Мексику, и был Майкл Ровин из Массачусетского Института Технологической Школы Бионики и Медицинского Протезирования.

— На мой взгляд, Директору, похоже не потребуется искусственное сердце или даже временный насос, — сказал доктор Ровин.

Но другие мировые медицинские светила выразили озабоченность состоянием здоровья главы Всемирного Правительства. Главной причиной их страхов служит его почтенный возраст…

Пресс-релиз «Международных Новостей». 1 июля 2008 г.

Дэвида потребовали почти месяц для того, чтобы убраться из Селены.

Месяц вынужденной праздности. Месяц ожидания. И вопросов. И переговоров. Юридически, он является лицом без подданства. Технически он является движимым имуществом Корпорации «Остров номер 1» и сбежал до истечения срока действия трудового договора. Но он подал заявку на всемирное гражданство, отрицая, что был юридически компетентен, когда подписал контракт пятью годами ранее, и попросил у правительства Селены убежища, пока Всемирное Правительство не предоставит ему гражданство.

Он проводил дни, бродя по заполненным народом коридорам и общественным местам Селены. Через несколько часов он увидел в тесной перенаселенной подземной общине все, что хотел увидеть. В нескольких кубических километрах пространства теснилось почти пятьдесят человек, и большую часть пространства занимали тошнотворные на вид подземные фермы и огромные механизмы. Одно место, на взгляд Дэвида, выглядело очень даже похожим на другое: бесцветное, мрачное, тесное. Но граждане Селены похвалялись своими садами и широкими открытыми просторами на поверхности.

Этого Дэвид навидался достаточно.

Наконец Дэвиду представился случай побеседовать с седовласым русским по фамилии Леонов. Тот был одним из основателей Селены, героем Лунной революции, одним из повстанцев, превративших лунные колонии американцев и русских в объединенное независимое государство.

Кожа на лице у Леонова казалось обвисшей, словно тело под ней растаяло от старости. Но седые волосы все еще по-мальчишески спадали ему на лоб, а ледяные голубые глаза выглядели яркими и отнюдь не сонными. Он несколько лет стоял во главе правительства Селены, но теперь играл роль почтенного пожилого государственного мужа. Несмотря на свой возраст Дэвиду он показал полным жизни. Голос его гремел гулким басом. Морщины на лице образовались столь же от смеха, сколь от старости. Его подвижные выразительные руки замирали только когда он закурил длинную тонкую белую сигарету.

Он чуть не сутки слушал рассказ Дэвида, почти не говоря ни слова, только непрерывно куря и кивая.

Наконец он закрыл глаза и пробормотал про себя:

— Похоже, нам представилась золотая возможность отфутболить, как говорят мои друзья-американцы. Нам следует разрешить тебе уехать а Мессину и предоставить беспокоиться о тебе Всемирному Правительству.

Дэвид почувствовал себя так, словно с его плеч сняли тяжелый груз.

— Это прекрасно! Чудесно…

— Но, — предупреждающе поднял палец Леонов, — решать это не мне. Нам надо поговорить с главным администратором.

Дэвид провел еще один пустой день, бродя по подземным площадям и коридорам Селены, прежде чем ему позвонил Леонов и попросил его явиться на следующее утро в кабинет главного администратора.

Кабинет едва ли выглядел впечатляющим: всего лишь небольшая комната с парой кушеток и компьютерным терминалом. Полом служила живая трава, а установленные в голом камне потолка трубки флюоресцентного света придавали ей чуть красноватый оттенок.

Главный администратор был невысоким, худощавым, чернокожим, бывшим американцем по имени Франклин. Д. Кольт. Он крепко пожал Дэвиду руку, одновременно изучая его лицо проницательными каре-золотистыми глазами. Это все равно, что находиться под наблюдением льва, чувствовал Дэвид.

Они уселись — Леонов полностью расслабившись, а Дэвид настолько напряженно, что сидел на первых двух сантиметрах кушетки рядом со стариком. Кольт лениво развалился на кушетке напротив них.

После того, как Дэвид кратко обрисовал свою проблему, Леонов добавил от себя:

— Нам следует разрешить ему отправиться в Мессину, как он желает. Это не наша проблема. И не нам решать, кем он является — всемирным гражданином или законным имуществом «Острова номер 1».

Голос у Кольта был резким, жестким:

— Корпорациям не понравиться, если мы не вернем их собственность.

Леонов пожал плечами:

— Ты забываешь, друг мой, что я родился в социалистическом обществе. Корпорации, может, и правят большей частью Земли и всем «Островом номер 1». Даже матушка Русь пошла с ним на компромисс. Но я — нет. С глупостью впавшего в детство, я даже надеюсь, что в один прекрасный день наступит настоящий коммунизм.

Кольт усмехнулся.

— Ты думаешь, что нам не следует позволять корпорации «Остров номер 1» давить на нас?

— Кто мы, независимое государство, член Всемирного Правительства, или лакеи капиталистов?

Главный администратор взглянул на Дэвида.

— Никогда особенно не уважал эти трудовые контракты корпораций — чересчур близки к рабовладению.

— Очень важно, чтобы я попал в Мессину, — сказал Дэвид. — У меня есть для Директора Всемирного Правительства чрезвычайно ценные сведения о корпорациях и их намерениях.

— Устал жить в раю? — спросил Кольт.

— Я устал жить в раю для дураков, — ответил Дэвид.

— Ну, — сардонически усмехнулся Кольт, — тогда, спору нет, тебе следует отправиться на Землю. Мессина — хорошее место для начала. Но тебе следует отправиться чуть подальше.

— Куда? Подальше?

— В сицилийские горы, где все еще процветает кровная месть и применяют деревянные плуги для очистки полей от камней. Отправляйся в Южную Сахару, где страна совершенно обезлюдела от голода. Или в Индию, где мертвецов каждое утро увозят на телеге, но мусор оставляют на тротуаре. Или в какой-нибудь из крупных городов Америки, моей родины, где бедные загнаны в разлагающиеся районы центра города, в то время как все, у кого есть хоть какие-то деньги, живут в пригородах. Это прекрасный мир. Он тебе очень понравится.

— Но… — уставился на него Дэвид, — если там так ужасно, то почему вы не попробуете что-то предпринять?

Леонов вздохнул, а Кольт горько рассмеялся.

— Мы кое-что предприняли. Мы помешали им устроить атомную войну и помогли создать Всемирное Правительство. Лучше бы мы дали им взорвать себя к чертовой матери и покончить с этим.

Плывя под кобальтово-синим небом, усеянным счастливыми подушечками кучевых облаков, Бхаджат почувствовала, как ее тело расслабляется под теплыми лучами средиземноморского солнца и вялым ритмом подъемов и спусков шхуны, рассекающей мертвую зыбь.

Но душа ее не могла расслабиться. Каждый раз, когда она закрыла глаза, ей виделся взрывающийся вертолет, разбросанные по небу горящие обломки, убивающие ее любовь, заканчивающие ее жизнь, прежде чем та действительно получила возможность начаться.

За месяц после смерти Дэнниса она не спала не разу, кроме тех случаев, когда оглушала себя снотворным. И даже тогда ее лихорадочные сновидения состояли из смерти, горения и взрывов.

Но погибающим человеком в этих снах был ее отец.

Хамуд ее спрятал, и она много дней скрывалась от армии отцовских сыщиков. Давно привыкнув к подпольным приключениям в качестве Шахерезады, сильно разрекламированной мятежницы. Бхаджат обнаружила, что дело обстоит совсем иначе, когда она не может вернуться в безопасное убежище. Прекрасный отцовский дом и его слуги стали для нее опаснее душной жаркой комнаты без окон под крышей лачуги какого-нибудь жалкого работяги. Она даже не могла воспользоваться кредитными номерами для расчета в отеле или в ресторане.

Несмотря на внутреннюю боль, она улыбнулась про себя. Все дело выглядит не так романтично, когда приходиться скрываться постоянно. Но, прислонясь к гладкому полированному дереву маяты, она знала, что вынесет любое испытание, встретит любую опасность, заплатит любую цену, чтобы отомстить за убийство ее человека.

Глядя на волнующее беспокойное море, она дивилась тому, каким прямым и абсолютным выглядел горизонт. Раздел между морем и небом не скрывали ни тучи, ни туман.

Ты либо по одну сторону, либо по другую, сказала себе Бхаджат. Я слишком долго играла в революционерку. Хамуд прав. Я не могу уничтожить привилегированный класс, пока сама остаюсь одной из привилегированной.

Разыскиваемая на каждой улице, на каждом причале, в каждой лавке, Бхаджат не могла долго задерживаться в Басре. Судно тут добыть невозможно, сообщил ей Хамуд. Они вместе улизнули из города в кузове грузовика, везшего фетр, за рулем которого сидел один из молодых проновцев. Чуть не задыхаясь под грудой вызывающего зуд, плохо пропускающего воздух и набитого пылью фетра, Бхаджат почувствовала на своем теле руки Хамуда, и его губы коснулись ее кожи. Она не боролась, не сопротивлялась. Даже когда он подробно описывал ее хриплым шепотом, каких именно действий он хотел от нее, она просто слушала и подчинялась. Он же пользовался только ее телом. Если оно поставляло ему удовольствие, это небольшая цена в уплату за его помощь.

Но ей приходилось сосредоточиться на окружающей со всех сторон безобразной горячей липкости, чтобы отгородиться от воспоминаний о Денисе.

Они добрались до портового города Триполи, в старом Ливане, и капитан шхуны за взятку принял на борт пассажирку. Хамуд решил что им следует переплыть Средиземное море раздельно, для пущей безопасности.

Экипаж парусного фрахтера состоял из трех человек и компьютера, который и заведовал большей частью перемещения парусов. Почти не нуждаясь ни в каком горючем, плывя без шума и загрязнения среды парусные фрахтеры променяли время на экономию.

Купцы, дав заказы с большим упреждением, могли вдвое снизить транспортные расходы, устроив себе доставку товаров под парусами.

Двое помощников капитана оставили Бхаджат в покое. Они, казалось, больше интересовались друг другом, чем какой-то женщиной. А капитан крепко сложенный турок с хитрыми глазами и вделанным в один из зубов драгоценным камнем, в первую же ночь после отплытия из Триполи пригласил Бхаджат разделить с ним каюту. Она отклонила предложение. Позже, той же ночью, он пришел в ее каюту и спокойно отпер дверь, улыбаясь ей, лежащей на койке.

Над койкой вспыхнул свет, и на него уставилось дуло автоматического пистолета, который эта маленькая гурия держала столь же недвижимо, как скала. Пистолет и сам по себе заставил капитана поколебаться. Но когда он увидел, что на нем надет глушитель, то повернулся и без единого слова покинул каюту.

Она знает толк в пистолетах было его первой мыслью. Кто-то, вероятно, предлагает за нее вознаграждение. Как только мы доберемся до Неаполя, я должен выяснить, кто именно.

Больше к Бхаджат не приставали. И теперь она стояла на шканцах, устало прислонясь к мачте и глядела на пустоту моря и неба.

Кругом одна пустыня, думала она. Весь мир — пустыня, такая же выжженная, как моя душа.

Она не могла заплакать. Вместо этого, она думала о том, как поможет Хамуду уничтожить «Остров номер 1».

20

МОЛНИЯ! МОЛНИЯ! МОЛНИЯ!

ПРЕТОРИЯ: Южноамериканские повстанцы, поддержанные скрытой военной помощью со стороны латиноамериканского революционного движения под предводительством Освободителя, объявили о полной победе своего молниеносного восстания против Южноафриканского Союза.

Находящееся у власти правительство Южной Африки призвало к прекращению огня и согласилось с условиями повстанцев о передаче власти расово смешанной хунте, составленной из лидеров подпольного движения.

Ходят слухи, что и сам Освободитель находиться в Южной Африке, хотя другие слухи утверждают, что он по-прежнему в Аргентине, павшей перед его революционными войсками всего два месяца назад.

Всемирное Правительство кажется ошеломленным быстрым захватом повстанцами самого южного государства Африки. Мнения военных в Мессине разделились: некоторые генералы требуют контратаки для восстановления свергнутого правительства, в то время как другие опасаются, что акция ввергнет в войну весь африканский континент и уничтожит власть Временного Правительства.

Повстанцы уже объявили о своем намерении выйти из Всемирного Правительства, и такой шаг…

Дэвид покинул наконец перенаселенные, тесные подземные лабиринты Селены и вылетел на Космическую станцию «Альфа» в регулярном лунном лайнере, шикарно обставленном судне, возившем дважды в месяц туристов в лунное государство. Дэвиду предоставили отдельную каюту первого класса. Багаж его состоял из единственной смены одежды — синего комбинезона с красным галуном, по распространенной в Селене моде — и бумажника, набитого удостоверяющего его личность записями и личными рекомендациями от Леонова к Эммануэлю Де Паоло.

Двухдневное путешествие от Селены до Космической Станции «Альфа», вращавшейся на орбите всего в нескольких сотнях километров над Землей, было для пассажиров корабля вечеринкой продолжительностью в сорок восемь часов. Большинство пассажиров было туристами, заплатившими экстравагантные цены за экстравагантные развлечения. И на корабле непрерывно шли танцы, игры и гурманские обеды. И почти все прочее, чего хотели пассажиры, тоже имелось в наличии. Любимым местом развлечений служил не вращающийся сектор лайнера с нуль-гравитацией. А главной темой разговоров на корабле служил секс при той же нуль-гравитации.

Дэвид брел по этим странным времяпрепровождениям, не задерживаясь ни на одном. Танцевал он изящно, но без правил. Ел он изумительно много и старательно брал на заметку новые для него блюда: бифштекс, рис, арбуз, оленину, утку. Из всех этих блюд больше всего ему понравилась утка. В залитой тускло-красным светом каюте «Дивный Новый Мир» сектора с нуль-гравитацией, Дэвид нашел партнерш готовых охотно разделить с ним теплое надушенное, насыщенное испарениями интимное уединение обитого мягким любовного гнездышка с нуль-гравитацией. Большинство девушек его возраста никогда раньше не бывали в нуль-гравитации. И им не терпелось узнать о ней побольше.

Но каждый раз когда Дэвид возвращался к себе в каюту, каким бы он не был усталым, он включал обзорный экран, показывающий ему приближающийся бело-голубой шар Земли.

Она настоящая говорил он себе. Я действительно лечу туда.

Он немного погадал о том, что же произошло с Эвелин. Пребывая в Селене, он несколько раз пытался дозвониться до нее в «Международные Новости», но ему ответили, что она больше там не работает, и номера по которому можно до нее добраться, ему не дадут. Этого номера не сумел найти даже поисковый компьютер всего лондонского телефонного справочника. Несколько недель назад этот номер был. Но с тех пор его отсоединили.

Многие из пассажиров остались на Космической Станции «Альфа» продолжать отдых. Эта станция была самым старым сооружением в космосе с постоянным населением. Каждый школьник рос в окружении мозолящих в глаза со страниц учебников и с видеоэкранов фотографий этого строения, похожего на колесо велосипеда.

Но Дэвид просто рвался покинуть «Альфу». Задержался он ровно настолько, чтобы коротко взглянуть в одно из длинных изогнутых окон переходного терминала станции. Перед его глазами раскинулись огромные просторы Земли, загораживающей все остальное, настолько близкой, что казалось, будто ее можно коснуться рукой. Дэвид видел отдельные белые облака, проплывающие на фоне ослепительно голубых океанов. Внезапно приняли очертания коричнево-зеленые пятна, и он узнал массивный выступ Африканский полуостров и даже абрис итальянского сапога.

Нетерпеливый, как ребенок, он схватил свой чемоданчик и протолкался сквозь толпу мельтешащих, болтающих туристов, следуя указаниям световых знаков и стрелок, приведших его к причалу, где ждал челнок, летящий на Землю.

Потребовалось всего несколько минут на прохождение мимо таможенников и автоматического оборудования, проверившего код его билета и поискавшего оружия при нем и в чемоданчике. Затем улыбающаяся стюардесса проводила его к люку челнока. Он нырнул внутрь и дал равно улыбающемуся стюарду препроводить себя к своему месту.

В пассажирском отсеке никаких окон не имелось, но в спинке каждого кресла имелся встроенный видеоэкран. Дэвид пристегнулся, изучил, что могут предложить развлекательные каналы, и выбрал синхронный обзор через телекамеры самого челнока.

Рядом с Дэвидом медленно опустился в кресло тяжеловесный, страдающий одышкой житель востока. Что-то бормоча по-японски, он застегнул на своем округлом животе ремни безопасности и быстро закрыл глаза. Сложив на брюхе пухлые ладони, он принялся клевать носом. Дэвид насчитал у него пять подбородков, а затем снова повернулся к видеоэкрану.

Отлет челнока произошел так плавно, что если бы стюард не объявил бы о нем, Дэвид его и не заметил бы. Он переключил изображение на передаваемое задними телекамерами и увидел постепенно уменьшающиеся стальные балки космического причала. Через несколько минут стала видна вся космическая станция «Альфа», ряд колес, медленно вращавшихся на фоне звездного неба.

Дэвид снова переключился на изображение Земли. Она теперь менялась, по мере того, как челнок выходил на свою длинную изогнутую дугой орбиту вокруг сверкающей бело-голубой планеты.

Громкоговорители проиграли свою стандартную запись, объясняющую правила безопасности полета. Пассажиров предостерегали не покидать мест без помощи стюарда или стюардессы: «Гаррисон Аэроспейс Лайнс» не несет никакой ответственности за пострадавших в нуль-гравитации пассажиров. Если те игнорируют правила безопасности.

Затем из громкоговорителей раздался голос капитана, и на всех видеоэкранах появилось его лицо с квадратной челюстью и седыми висками.

— Приблизительно через полчаса мы выйдем на низкую околоземную орбиту и приступим к маневрам входа в атмосферу непосредственно к западу от Панамского перешейка. Перед тем как мы закроем порты камер, у вас должны появиться на экранах хорошие изображения Центральной Америке. Во Всемирную Столицу мы должны прибыть по расписанию. Погода в Мессине великолепная…

Дэвид перестал слушать и обвел взглядом других пассажиров. Большинство из них казались бизнесменами, вероятно возвращались с «Острова номер 1». Космическая Станция «Альфа» служила пересадочным пунктом для большей части сообщений с Землей. Он узнал несколько туристов со своего рейса, включая одну из партнерш в нуль — же. Встречалось еще несколько пассажиров, не относящихся ни к лунным туристам, ни к бизнесменам: людей одного с ним возраста.

Капитан закончил свою речь, и на экранах снова появилось изображение Земли. Дэвид внимательно наблюдал за ним.

Он так и не заметил, что несколько пассажиров помоложе поднялись со своих мест и проплыли по центральному проходу челнока. Их было шестеро: трое направились в камбузе в хвосте челнока, а затем несколько минут спустя еще трое направились вперед к рубке.

Бхаджат дивилась примитивному представлению Хамуда о планировании. Ей пришлось самой подыскать пятерых товарищей, уже приобретших опыт пребывания в нуль-гравитации потому что Хамуд даже не подумал об этой проблеме. Подобно ей самой, все остальные тоже происходили не из бедных голодных народных масс. Они были детьми богатых родителей, сражавшихся в рядах ПРОНа, потому что считали его дело правым.

Сам Хамуд отправиться с ними не мог. Он никогда не бывал в космосе, а захват челнока был слишком важной операцией, чтобы доверить ее человеку, на которого могла внезапно напасть тошнота при первом ощущении невесомости.

И именно Бхаджат наткнулась на самое лучшее место посадки для угнанного челнока: в Аргентине. ПРОН приземлиться на заднем дворе в Освободителя и попросит политического убежища. Тот едва ли сможет отказать собратьям-революционерам.

Бхаджат пришлось действовать тихо, тщательно и тонко. Хамуд — кодовое имя

Тигр — стоял во главе и ни за что не признался бы, что мозгами за него шевелила Шахерезада.

Беспокоило ее главным образом то, что полиция может взять ее в космопорте Ангеллара, в непосредственном близости от Рима. Отец разослал по всему миру ее фотографию и личный код. Ее разыскивали и корпорации и Всемирное Правительство. Но итальянские полицейские, высокие и безупречно красивые в своих длинных голубых плащах и с модными усами, не обращали на нее ни малейшего внимания, когда она прошла с железнодорожного вокзала в космопорт и купила билет да «Альфы». Карабинеры, казалось, куда больше стремились фланировать и ловить на себе восхищенные взгляды, чем высматривать маленьких беглых арабок, шмыгавших по вокзалам. Бхаджат отдавала должное Хамуду, тот правильно выбрал в качестве их новой операционной базы Италию.

Теперь она отстегнула ремни сиденья и легко поднялась с кресла. Она приобрела кресло рядом с проходом, чтобы иметь неограниченную свободу действий. Держа в одной руке сумочку, она поплыла по проходу к камбузу и туалетам в хвостовом конце пассажирского салона.

По проходу к ней быстро направился стюард, отталкиваясь от ручек, приделанных сбоку ко всем сиденьям. Ноги его ни разу не коснулись выстеленного пластиком пола.

— Вам не следовала бы пытаться передвигаться без помощи, мисс, — сказал он, широко улыбаясь. Он был рыжим. Как Дэннис. Но акцент у него был другой. Австралией? Не имеет значения. Ты живой, а он мертвый, подумала Бхаджат, и к горлу у нее подступила едкая горечь.

— Мне надо пройти в туалет, — сказала она.

Он взял ее за руку и удостоверился что ее туфли приобрели твердый контакт с полом. Бхаджат пала ему отвести себя в хвост челнока, зная, что Марко уже в туалете, собирает свое вооружение. А третий из ее оперативной группы, Рено, стоял в камбузе болтая с двумя стюардессами, поджидавшими, когда микроволновые духовки разогреют обед для пассажиров.

Как только Бхаджат очутилась в туалете, и дверь со щелчком закрылась, она достала из сумочки пульверизаторы. Выкачать из баллончиков одеколон и заменить его усыпляющим газом не составляло труда. И никакой таможенник, и никакое оборудование не могли заметить разницы.

Газ этот не смертелен, заверил ее Хамуд, хотя она знала, что человек со слабым сердцем или определенными аллергиями может от него умереть. Она посмотрела на себя в зеркало, висящее над крошечной металлической раковиной и пожала плечами. Мы не в ответе за их здоровье.

Она взглянула на часы. Осталось сорок пять секунд. Лицо в зеркале выглядело напряженным. У темных глаз образовались круги от бессонницы.

Они начнут расплачиваться за твою смерть, любимый, произнесла она. И снова посмотрела на часы: они начнут… сейчас!

Бхаджат открыла дверь туалета как раз смуглое, обрамленное мелкими кудрями лицо выражало напряженность, в обеих руках он сжимал побелевшими пальцами пульверизаторы. Рено, похвалявшийся тем, что в жилах у него течет ледяная вода, рассказывал стюарду анекдот, в то время как две стюардессы слушали и смеялись. Все по плану.

Бхаджат взглянула вдоль прохода. Все другие пассажиры разговаривали, читали или дремали, за исключением спортивного вида блондина, который с момента отлета не открывал глаз от видеоэкрана.

Он может наделать хлопот, подумала Бхаджат, если решит быть героем.

Все прочие выглядели глупыми баранами.

Двое мужчин из другой оперативной группы менялись расстегивать ремни кресел. Их место действия — в рубке.

Стюард стоял к ним спиной, но одна из стюардесс все еще хихикавшая над неприличным анекдотом Рено, заметила покидающих места пассажиров и показала стюарду.

Тот повернулся и устало вздохнул.

— Они так никогда и не усвоят, верно?

Бхаджат шагнула вперед и встала перед ним, загораживая путь в проход.

— Не двигайтесь, — приказала она, негромким, но четким голосом.

— Я должен… — Судя по его лицу, до него начало доходить. — Вы за кого себя прини…

Бхаджат распылила ему в лицо облако усыпляющего газа. Колени у него подогнулись, а глаза закатились. Рено схватил его и затолкал обратно в камбуз, где его не видели пассажиры.

Две стюардессы побелели от шока. Но молчали.

— Делайте, что вам говорят, — прошипела им Бхаджат, — и все будут невредимы. Прежде всего не шумите, сохраняйте спокойствие. Если поднимете бучу, то мы все погибнем.

Они уставились, широко раскрыв глаза, сначала на нее, потом на Рено, который беззаботно улыбнулся и по-гэльски беспечно пожал плечами, и наконец на Марко, сверлившего их сердитым взглядом.

— Вызовите по интеркому капитана, — скомандовала Бхаджат. — Скажите ему что стюарду стало плохо, и вам нужна здесь помощь.

Та, что повыше ростом, стояла к интеркому ближе всех. Она заколебалась было на миг, но когда Марко сделал шаг вперед и рыкнул на нее, сняла трубку и очень быстро заговорила в нее.

Бхаджат увидела, что трое ее сообщников стоят теперь у двери в рубку, пытаясь выглядеть, как будто они просто между делом наслаждаются невесомостью. Оружием им тоже служили пульверизаторы, засунутые в карманы пиджаков.

Дверь в рубку уехала в переборку, и капитан шагнул за порог. Один из угонщиков сразу же схватил его, в то время как двое других нырнули в рубку.

Дэвид услышал сердитый голос и понял взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть как капитан вступил в недолгую драку с мужчиной намного моложе его. Затем молодой человек брызнул чем-то из баллончика в лицо капитану, и астронавт невесомо осел на пол.

— Что происходит? — спросил Дэвид. Сидящий рядом с ним японский бизнесмен продолжал дремать.

— Пожалуйста оставайтесь на своих местах, — раздался из интеркома мужской голос. — Пока вы остаетесь в креслах, вам ни грозит никакая опасность.

Извернувшись в кресле, Дэвид оглянулся на камбуз. Там стояли трое пассажиров напряженно глядевших в дверь в рубку. Ни стюарда, ни стюардесс в поле зрения не было.

Он тоже повернулся посмотреть на рубку и увидел как оттуда вышел, усмехаясь, долговязый костлявый юнец. В руке он держал пульверизатор.

— Что случилось? — спросил женский голос.

— Что-нибудь с…

Вопросы заглушил интерком.

— Говорит второй пилот Дональдсон. Наш корабль захвачен членами Подпольной Революционной Организацией Народа. Они говорят, что если мы будем делать, что нам скажут, то никто не пострадает. Но если мы откажемся сотрудничать, они убьют всех нас.

В салоне раздались крики и вопли. Все пассажиры разом говорили, кричали, жестикулировали — все, кроме Дэвида и похрапывающего рядом с ним толстого бизнесмена.

— Тихо!

Это крикнул женский голос, но он не нуждался в интеркоме. Она шла по проходу, размахивая пульверизаторами словно ручными гранатами.

Может, это и есть гранаты, подумал он.

— Ведите себя тихо и оставайтесь там, где находитесь, — говорила женщина с пульверизаторами. — В Мессине этот корабль не приземлиться, но вас всех доставят на Землю в целости и сохранности — если вы будете делать то, что вам скажут!

Дэвид увидел, что эта прекрасная молодая, маленькая темнокожая девушка со свирепым — и все же — хрупким личиком кошечки.

Но сумасшедшая. Космический челнок угнать нельзя. Погубишь всех у него на борту. Капитан уже свалился, либо замертво, либо без сознания. Еще несколько минут, и мы начнем входить в атмосферу…

Дэвид начал расстегивать ремни. Он не был уверен в том, что именно он собирается делать, когда встанет, но знал, что попросту не может сидеть здесь, сложа руки.

Девушка резко повернулась к нему.

— Оставайтесь на своем месте!

— Эй, погодите, вы не можете просто полететь на этом челноке…

— Сидеть! — глаза ее расширились и сверкали. Она подняла один из баллончиков, словно угрожая ему.

— Но я же пытаюсь объяснить…

Баллончик зашипел ему в лицо. Дэвид увидел туманное облачко, почувствовал, как оно защипало ему лицо, и рухнул обратно в кресло, потеряв сознание.

21

Аманда Парсон: Но Луна же такая скукотень! Я хочу сказать, что там остается после того, как оставишь свои следы в пыли моря или как там оно у них называется, взберешься на одну-другую из этих старых гор и проедешься посмотреть памятник «Аполлону»? Подземная кроличья нора, где народу чересчур много, а обслуживающего персонала чересчур мало. Наших подписчиков Селена не интересует.

Даже космическая Станция «Альфа» становиться устаревшей темой. Там все бывали. В ней нет ничего нового. В конце концов, даже при нулевой гравитации человеческое тело способно лишь на ограниченное число перестановок.

Для путевых очерков нам нужно что-то иное и волнующее. На Земле никуда нельзя поехать без того, чтобы подвергнуться приставаниями нищих или наткнуться на эпидемию или каких-нибудь террористов. Почему бы не дать материал об «Острове номер 1»? Я имею в виду, ты же пошел на все эти расходы с засылкой туда репортера, и возможно, ее и за дело уволили при возвращении, но почему нам нельзя…

Вильбур Сент-Джордж: Аманда, не выйдет. Она уволена и останется уволенной. И забудь о всяких статьях об «Острове номер 1». Это окончательно!

Распечатка телефонного разговора между Лондоном и Сиднеем, обычное наблюдение, осуществляемое общими телефонными мониторами, 2 августа 2008_г.

В квартире Эвелин царил кавардак. Вот так и бывает в однокомнатной квартире, объяснила она себе. Некуда спрятать хаос, пока прибираешь.

Она натянула на себя бесформенный халат и, не обуваясь, шарила по шкафчикам над раковиной в поисках жестянки с чаем. Диван-кровать стояла несобранной и основательно помятой. Во рту у нее все еще оставался привкус зубной пасты.

— Не мог же он весь кончиться, — пробормотала она про себя.

Но шкафчик был забит совсем не так плотно, чтобы жестянку с чаем мог скрыть какой-нибудь предмет. За недели, прошедшие с тех пор, как Сент-Джордж уволил ее из «Международных Новостей», никакие другие средства массовой информации не желали брать ее на службу. Она не могла даже продавать сообщения, как независимый репортер. И буфет, и банковский счет Эвелин стремительно истощались.

В десятый раз за это утро она подумала, не следует ли ей попробовать снова позвонить Дэвиду, так как ей теперь восстановили телефон. Конечно, поскольку теперь она сама оплачивала счета за телефон, а не перекладывала их на «Международные новости», ей пришлось считать тут каждый грош.

— Разговор по видеофону стоит недорого, — намекнула она отражению в зеркале над туалетным столиком.

Ты влюбилась в него, глупая девчонка.

— Нет, — ответила она вслух самой себе. — Дело совсем не в этом.

Ты ведешь себя, словно помешавшаяся телка.

Я не люблю его. Ему совершенно наплевать на меня. Я ненавижу его!

Тогда почему же ты не попыталась сбыть рассказ о нем какому-нибудь бульварному телешоу? Там бы его слопали в один миг.

— Не будь чересчур уверена, что я этого не сделаю, старушка. Деньгам я бы нашла применение, даже если меня при этом ни разу не упомянут.

Но он же такой милый. Как ты можешь так с ним поступить?

— А почему бы и нет?

Он такой красивый, такой добрый, такой мягкий.

Он ни разу мне не позвонил! И не отвечает на мои звонки!

Да как он может? Ведь тот страшный старик, Д-р Кобб, держит его там, словно заключенного. Он позвонил бы тебе, если бы мог.

Диалог прервал свисток вскипевшего чайника.

Эвелин хмуро посмотрела в его сторону.

Можешь заливаться сколько угодно, хоть пока весь не выкипишь. Чая нет. Мне нечего бросить в кипяток.

Когда она направилась через комнату выключить плитку, зазвонил видеофон. Эвелин сняла чайник с нагревателя, который автоматически отключился, как только с него убрали груз. Затем поставила чайник рядом с нагревателем и, бросившись ничком на измятую постель, протянула руку к видеофону.

Она нажала кнопку ТОЛЬКО ГОЛОС и лежала пластом, пока на маленьком экране видеофона появилось изображение сэра Чарльза Норкросса. Он был достаточно красив, чтобы стать звездой любой развлекательной программы или премьер-министром. И станет когда-нибудь, подумала Эвелин. Аристократическое, почти надменное лицо. Аккуратные, начинающие седеть усики, но остальные волосы — густые и чисто золотистые.

— Эвелин, дорогая, ты тут? Экран бел. Тебе ведь не отключили опять видеофон, не так ли?

— Я не в приличном виде, милый, — уверила его она.

— Я могу приехать всего через пять минут.

— И рискнуть своей карьерой ради безработной собирательницы скандальных слухов? Едва ли.

Сэр Чарльз улыбнулся.

— С тобой овчинка почти стоила выделки. Я мечтаю о твоем теле с тех пор, как ты взяла у меня интервью.

— Да, именно так ты мне тогда и сказал. Ну… если я в скором времени не получу работу, то моему телу предстоит расстаться с душой.

— "Международные" занесли тебя в черный список, так?

— Очень основательно, — кивнула она.

— Буду рад тебе помочь, — сказал сэр Чарльз. — Мы могли бы… э… поработать над моей биографией. Я расскажу тебе всю длинную, скучную историю моей жизни.

— И мы будем писать ее на потолке твоей спальни? Едва ли.

— Твоя стеснительность слишком велика, притворно нахмурился сэр Чарльз. — В политике ты бы никогда далеко не пошла.

— А ты однако пойдешь.

— Разумеется, пойду.

— Хорошо. Наверно, к тому времени, когда ты станешь премьер-министром, ты сможешь организовать расследование, чтобы выяснить, почему многообещающая молодая журналистка Эвелин Холл умерла с голоду в своей пэддингтонской квартире.

— Неужели все обстоит настолько плохо?

— Становиться довольно мрачным.

Сэр Чарльз провел указательным пальцем по усам.

— Я… э… у меня есть для тебя довольно чувствительные новости. Если я правильно помню, ты спрашивала у меня о юридическом статусе того молодого человека, у которого брала интервью, находясь на «Острове номер 1». Дэвида Адамса, не так ли?

Эвелин перешла в сидячее положение.

— Да, Дэвида Адамса.

С миг поколебавшись, словно оглядываясь через плечо, чтобы посмотреть, не следит ли кто за ним, сэр Чарльз продолжал:

— В данное время все это пока сверхсекретно, но явно произошел угон. Направляющийся в Мессину с Космической Станции «Альфа» челнок был захвачен и угнан Подпольной Революционной Организацией Народа.

— Такую новость невозможно замолчать.

— О, этого я и не ожидаю, — признал сэр Чарльз. — Нынче каждое правительство знает, что такого лучше не делать. ПРОН сейчас в любую минуту может прокаркать об этом на весь свет. Но я думал, что тебе будет интересно узнать, что в списке пассажиров есть некий Дэвид Адамс. Он летел из Селены, а в качестве места жительства указал «Остров номер 1».

Эвелин почувствовала, как кровь запульсировала у нее в ушах.

— Он здесь!

— Он угнан, — уточнил сэр Чарльз. — Мы не уверены, где он находиться. Первоначально челнок направлялся в Мессину.

— Я должна лететь туда!

Он покачал головой.

— Нельзя. Служба Безопасности Всемирного Правительства оцепила весь район Всемирной Столицы. Самое близкое место, куда ты можешь вылететь, это Неаполь.

— Тогда в Неаполь!

— Кажется я начинаю ненавидеть этого Адамса, — сказал сэр Чарльз. А затем: — Ты можешь позволить себе такой расход?

Желудок ее казался пустым, дрожащим.

— Как-нибудь. У меня есть еще кредитный счет, не слишком сильно истощившийся.

Сэр Чарльз слегка поднял брови.

— Я распоряжусь, чтобы мои сотрудники достали тебе билет на рейс и забронировали номер в неаполитанском отеле.

— Я не могу…

— Разумеется, можешь. И согласишься. Жалко, что у меня здесь так много работы. А, ладно, как я понимаю, в это время года там зверская жара.

— Вы с ума сошли? Неужели у нас нет ни малейшей мудрости? Ни малейшей предусмотрительности?

Освободитель сердито расхаживали взад-вперед по паркетному полу бывшей изукрашенной бальной залы. Стены помещения с высоким потолком украшали портреты затянутых в мундиры генералов, стариков в древних костюмах с накрахмаленными воротниками, и бледных томных дам. Три люстры из хрусталя отражали солнечный свет, струившихся из просторных окон на противоположном конце помещения.

За окнами не было видно нечего, кроме бесконечной травянистой равнины, протянувшейся до самого горизонта, нарушаемого неясными, смахивающими на мираж, переливающимися образами горных пиков.

Бхаджат чувствовала себя нечистой и глупой. С тех пор как она перешла с Космической Станции «Альфа» на борт челнока, она тридцать шесть часов не мылась и не переодевалась. Ее товарищи по угону располагались в другом крыле этого «дома для гостей», расположенного в глубине аргентинских пампасов. Местная полиция в аэропорту Буэнос-Айреса приняла от них в подарок космический челнок отнюдь не любезно. Ничего иного она и не ожидала. Но Освободитель — то будет доволен, думала она. Даже Хамуд согласился, что латиноамериканский революционер с радостью примет у себя и ее, и заложников.

Но вместо этого он рассердился: Рассвирепел… Он расхаживал по длинному роскошному залу с побагровевшим лицом, и его худощавая фигура так и излучала недовольство.

Он того же возраста, что и мой отец, думала она. Это почему-то расстраивало ее.

По крайней мере одет он был не лучше, чем она: в мятый комбинезон цвета хаки, выглядевший даже хуже, чем ее шелковая блузка, юбка и туфли. Она сидела в одном из кресел с высокой спинкой из настоящего дерева, расставленных вдоль обшитой панелями стены, и смотрела, как старик расхаживал, твердо клацая сапогами по паркету.

Наконец он остановился. Он стоял близко, что Бхаджат увидела, какие у него усталые, покрасневшие глаза. Он покачал головой.

— Почему ПРОН заранее не связалась со мной? Как вы посмели бросить без предупреждения и даже без спроса этот груз заложников прямо мне на колени?..

Голос его оборвался. Он вздохнул.

— Мне следовало бы держать себя в руках, — проговорил он помягче. — Я только что вернулся из Южной Африки. Вы, возможно, слышали, что там победила революция.

— Да, — подтвердила довольная Бхаджат. — Это была чудесная новость.

— Достигнутая ценой гибели почти ста солдат Всемирного Правительства. Это… менее чем чудесно.

— Но они не защищали режим.

— Они выполняли приказ, — ответил Освободитель. — Три дня назад они были неизвестным безликим контингентом войск Всемирного Правительства. А теперь они мученики, и весь мир громко требует мести за них.

Бхаджат ничего не сказала.

Старик устало упал в кресло рядом с ней.

— Понимаете, мы не можем позволить себе так сильно враждовать с Всемирным Правительством. Если оно мобилизует против нас свою армию…

— Но их армия маленькая, — указала Бхаджат, — мы можем поднять в десять раз больше.

— Их армия состоит из профессиональных солдат. У них есть мобильность и огневая мощь. А у нас есть численность и энтузиазм — пушечное мясо.

— Мы будем сражаться пока не победим.

— А вероятней, будем сражаться, пока нас всех не перебьют. Зачем вы угнали космический челнок? Какую это может принести пользу?

— Показать слабость Всемирного Правительства, — ответила Бхаджат, не доверяя ему своих настоящих мотивов. — Заставить его заплатить выкуп за заложников — за этих жирных бизнесменов и туристов.

— И вы привезли их сюда, так как думали, что я защищу вас?

— Да.

— Но я не могу защитить даже себя, если в Аргентину вторгнется армия Всемирного Правительства.

— Но вы же революционер!

— Да, — выправился он. — Но не террорист. Не угонщик.

— Цели у нас одинаковые, — заявила Бхаджат, — даже если тактика разная.

— Да? — задумчиво проговорил Освободитель. — Хотел бы я это знать.

— Ваш пример вдохновляет нас всех. В ПРОН все равняются на вас.

Он долго молча смотрел на нее.

— Вы серьезно?

— Конечно.

— ПРОН последует за мной?

— Для всего мира вы стали символом сопротивления Всемирному Правительству. Если вы захотите вести нас, мы последуем за вами.

В глазах старика появилось отсутствующее выражение.

— В то время, когда впервые было сформировано Всемирное Правительство, — произнес он так тихо, что Бхаджат гадала, предназначалось ли сказанное для ее ушей, — мы были офицерами чилийской армии. Как мы поддерживали тогда Де Паоло! Новое Всемирное Правительство покончит с нашими врагами, вернет землю народу, выгонит иностранные корпорации. Но оно так никогда этого и не сделало. Все стало не лучше, а хуже.

— Мы можем с ним бороться, — сказала Бхаджат.

— С кем бороться? С туристами? С купцами? Грабя банки? Угоняя космические челноки? Что это за борьба?

— Мы делаем, что можем, — ответила Бхаджат, чувствуя себя почти так, словно говорила с отцом.

Освободитель покачал головой.

— Нет, моя милая. Бой идет с правительствами, с руководителями, принимающими решения, думающими только о себе, а не о народе.

— С богатыми, — сказала Бхаджат.

— Не с богатыми, — отрезал он. С теми, кто служит богатым и сами себе не заботясь о бедных.

— Что же мы можем сделать? — спросила она.

— Вы серьезно говорите, что ПРОН последует за мной?

— Да, — горячо заверила его Бхаджат. — Вы можете слить все наши отдельные движения борцов в одно великое всемирное движение. Мы сможем бороться против угнетателей по всему миру, объединенно, согласованно.

— Тогда отлично, — сказал освободитель. — Первое, что мы должны сделать, это вернуть пассажиров из челнока и сам аппарат. Мы не воюем с туристами и рабочими.

— Но…

— Вы своего добились. Показали, что Всемирное Правительство не может защитить своих граждан от ПРОН. Вы приобрели всемирную известность. А теперь самое время проявить щедрость.

Бхаджат все-таки колебалась.

Освободитель, чуть улыбаясь, нагнулся к ней.

— Мир любит романтического героя-разбойника Робина Гуда или Панчо Вилью — пока не страдают невинные люди. Не обращайте мировое общественное мнение против вас, чересчур долго задерживая этих пленников.

Она посмотрела в его сильные серые глаза и решила, что у нее нет выбора. Его решение было уже принято, и у него была сила для проведения этого решения в жизнь.

— Я понимаю, — сказала Бхаджат. — Вы не могли бы… организовать их освобождение?

Он кивнул.

— Я посмотрю, что можно будет сделать.

— Всемирное Правительство потребует от вас нашей выдачи, — указала она.

— Чего я, конечно, не сделаю. Это и есть цена, которую оно должно заплатить. Оно может забрать себе заложников и челнок, но не ПРОНовских… революционеров.

Он хотел сказать «террористов», поняла Бхаджат. Этому старику она доверяла — до определенной степени.

Когда Дэвид пришел в себя, он все еще находился в челноке, пристегнутый к своему креслу. В голове у него гремело от боли. Куда-то пропал толстый японец с соседнего кресла. Все пассажиры куда-то пропали. В челноке никого не было, кроме солдата в однообразной оливковой форме, ссутулившегося у переднего люка, около двери рубки.

Мы приземлились, подумал сквозь пульсирующую боль в голове Дэвид. Но…

Затем его словно стукнуло Я на Земле! Все остальное вылетело у него из головы.

Он попытался было встать, но ремни врезались ему в плечи. Он нетерпеливо расстегнул их и встал на ноги. В голове у него стоял рев, а ноги казались ватными. Он на миг прислонился к креслу из переднего ряда. Охранник посмотрел на него и зацепил большим пальцем рукоять пистолета в кобуре на бедре.

Дэвид смутно подумал, что он, должно быть, получил немалую дозу газа, раз у него так сильно болит голова. После нескольких глубоких вдохах-выдохах он подумал о мастерах дзена и йоги, умевших заставить боль исчезнуть усилием воли. Он сосредоточился на растворении боли, но от этого голова у него разболелась еще больше. Без помощи компьютера у него такое не получается, сообразил он.

Выйдя в пустой проход, он направился к открытому люку. Воздух имел странный запах, а снаружи доносились незнакомые гудящие звуки.

Или это гудит у меня в голове.

— Альто! — рявкнул охранник. — Сесьенте! [Стой! Сидеть! ]

Дэвид по-испански не понимал. И щелкнул коммуникатором, чтобы получить перевод у ближайшего компьютера. Но никакого ответа не пришло. Он попробовал опять.

Ничего.

Здесь нет никакого компьютера! Дэвида потрясла мысль, что где-то могут жить люди, не имеющие где-нибудь в радиусе действия имплантированного коммуникатора по крайней мере одного терминала, связанного с компьютером, используемым в режиме разделения времени.

Мысль эта потрясла его до глубины души. Всю свою жизнь он имел возможность использовать сложную сеть взаимосвязанных компьютеров «Острова номер 1» в качестве дополнительной памяти, громадной энциклопедии информации, становившейся доступной для него, прямо в голову, со скоростью света. Даже на Луне он мог присосаться к компьютерам и крошечным простодушным электронным «мозгам» навигационных спутников. Но здесь, на Земле, он оказался как в пустыне.

Словно внезапно ослеп или лишился доступа ко всем библиотекам мира. Словно перенес какую-то ампутацию, лоботомию.

— Сесьенте! — повторил охранник, делая жест левой рукой, одновременно сжимая правой рукой пистолет в кобуре.

Дэвид не произнося ни слова, плюхнулся в ближайшее кресло. Охранник крикнул кому-то находившемуся снаружи, а потом опять обратил внимание в Дэвиду. Только теперь Дэвид сообразил, что тут, должно быть, ночь; горели светильные панели корабля, а на видимом ему через открытый люк небольшой участок прилегающей местности было темно.

Он попытался откинуться на спинку кресла и заснуть, но голова болела так, словно по ней барабанили.

Я добрался наконец до Земли, проворчал он про себя, а мне не дают ничего увидеть.

Он понял что задремал, только вздрогнув от прикосновения руки к своему плечу. Над ним стояла девушка, та самая, которая его вырубила.

— Вы вернулись в мир живых, — сказала она на международном английском. На губах у нее играла легкая улыбка.

Дэвид кивнул, но головная боль заставила его скривиться.

— Вам больно? — спросила она его.

— Да, черт возьми, — отозвался он. — Благодаря вам.

Она выглядела озабоченной.

— Вам не следовало пытаться оказать сопротивление. Я же предупреждала вас оставаться на месте.

— Меня никогда раньше не похищали.

— Идемте. — Она протянула руку. — Мы найдем вам что-нибудь от головной боли.

Он взял ее за руку и поднялся с кресла. Она провела его мимо охранников, и они спустились по металлической лестнице, выдвинутой из люка на землю.

Спустившись с лестницы, Дэвид остановился и огляделся кругом. Небо было нежного иссиня-черного цвета. Оно светилось. Звезды мягко мерцали, а не казались четкими немигающими точечками света, как на «Острове номер 1». Их тут было поменьше, но они обрисовали созвездия, известные ему по книгам: Охотник, Корабль, Южный крест. Он даже увидел расплывчатую туманность Магеллановых Облаков.

Вокруг него повсюду расстилались открытые поля. Было слишком темно, чтобы разглядеть, обрабатывались они или нет. Но фоне нежно светящегося ночного неба вырисовывались темная громада дома, в некоторых окнах горел яркий свет.

Но сильнее всего на Дэвида подействовали звуки и запахи. Пахло теплой землей, травой и живыми существами. Лица его коснулся прохладный и странно меняющийся ветер, он стих на мгновение, а потом вернулся с новой силой.

— Она все еще не обуздана, — произнес он вслух. — Она совершенно неуправляема! Она никогда не будет обуздана, во всяком случае, полностью!

Бхаджат потянула его за руку.

— Идемте в асьенду. Там есть аспирин.

— Нет. — Дэвид отошел от челнока на несколько шагов, чувствуя почву под ногами. — Нет, я хочу это увидеть. Я хочу посмотреть как взойдет солнце.

— Этого не будет еще много часов, — рассмеялась она.

— Мне все равно.

При свете звезд он едва мог разобрать выражение ее лица. Но в голосе ее звучала строгость и подозрительность.

— Пытаться убежать было бы глупо. Здесь на сто километров, а то и больше, нет никаких других зданий.

— А где Луна? — спросил, повернувшись вокруг своей оси, Дэвид.

— Она взойдет примерно через час.

— О. А вон та яркая, — показал он, — это, должно быть, «Остров Номер 1».

Она изучила его взглядом. Либо он в шоке от газа, либо пытается усыпить мою бдительность и подозрительность и сбежать.

— Вы не сможете оставаться здесь на всю ночь, — сказала она. — Другие все в…

— Почему бы и нет? — просто спросил он.

— Другие все в асьенде.

— Вот как? Они все уже бывали на Земле. А я нет. Она прекрасна!

— Вы родились в Селене? — спросила она.

Дэвид покачал головой. Головная боль уже проходила.

— На «Острове номер 1». Всю жизнь провел на «Острове номер 1». Вплоть до последних нескольких недель.

— Вам действительно нужно пройти в дом, — настаивала она.

— Не хочу. Я всю жизнь провел в одном гигантском доме.

Бхаджат не имела при себе оружия.

Он намного здоровей меня, и в хорошей форме. Она с миг прикидывала соотношение сил, а потом пожала плечами. Я всегда могу крикнуть охрану. Да и некуда ему тут бежать. Не очень-то он сможет спрятаться на этой пустынной равнине.

— Отлично, — согласилась она. — Зайдемте со мной в дом на несколько секунд, а потом мы можем прогуляться сюда и посмотреть, как восходит Луна.

Это произошло, конечно же, намного медленней, чем на «Острове номер 1». Дэвид с бахджат сидели на сладко пахнущей траве и наблюдали, как почти незаметно для глаза восходит Луна. Он слишком заблудился в новизне Земли, чтобы разговаривать. Но Бхаджат обнаружила, что она говорит без остановки, словно ей требовалось оправдаться, защититься перед ним, объяснить все случившееся.

— … это может показаться тяжелым, опасным и даже жестоким. Но мы не можем позволить Всемирному Правительству указывать нам. Мы должны обрести свободу!

— Но ведь Всемирное Правительство не диктатура, — ответил он, по-прежнему не открывая глаз от медленно восходящей Луны. «Она действительно похожа с виду на лицо! Черт меня дери!»

— Оно берет с нас налоги и ничего не дает взамен, — сказала Бхаджат. Оно превращает все в одинаково серое. Почему арабы должны одеваться как европейцы, которые одеваются как американцы, которые одеваются как китайцы?

— Так вы потому и угнали челнок — потому что вам не нравиться носимая вами одежда.

— А вы язвительны.

— Да, — признался Дэвид, оторвав внимательный взгляд от небес. — Но вы не очень реалистичны. Налоги Всемирного Правительства ниже расходов на вооружение, которые несли Ирак и другие страны до того, как появилось на свет Всемирное Правительство.

— Если налоги у нас ниже, то почему сейчас больше бедных, чем когда-либо раньше? Почему люди умирают от голода прямо на улицах?

— Потому что людей стало больше, — ответил Дэвид. — Какая сейчас численность населения в мире? Свыше семи миллиардов? Пока вы поддерживаете такой высокий темп рождаемости, вы двигаетесь к катастрофе.

— Я говорю об умирающих, — сказала Бхаджат. — О матерях, младенцах, стариках — умирающих с голоду по всему миру!

— Но в этом нет вины Всемирного Правительства.

— Конечно есть! Кто же еще виноват?

— Люди заводящие всех этих младенцев. Люди поддерживающие такой высокий уровень рождаемости.

— Они невежественны и напуганы, — сказала Бхаджат.

— Так дайте им образование, — возразил Дэвид. — И накормите их. Перестаньте зря терять время на угон космических челноков и держание людей заложниками.

— Мы не можем накормить. Богатые страны не делятся своим богатством. Ими вертят корпорации, так же, как вертят они Всемирным Правительством.

— Я видел все относящиеся к этой теме данные, — покачал головой Дэвид. — Я знаю расчеты. В мире недостаточно продовольствия для накормления людей. Его попросту нет. Даже если посадить всех на минимальную диету, его будет недостаточно — во всяком случае, семи с лишним миллиардам на этом не разгуляться. Голод неизбежен.

— Нет это не может быть правдой. Мы не допустим, чтобы это стало правдой!

Луна полностью поднялась над горизонтом. Она была почти полной, и в ее мягком свете Дэвид разглядел лицо Бхаджат. Оно было прекрасным, истинно прекрасным, несмотря на то, что выражало страх и гнев.

— Одного желания для этого мало, — как можно мягче сказал Дэвид. — Грядущей катастрофы никак не избежать. Уже слишком поздно остановить ее приход.

— Это бесчеловечно, — воскликнула она. — Вы бесчеловечны?

Бхаджат вскочила на ноги и, сердито печатая шаг, ушла обратно к асьенде.

Дэвид посмотрел ей вслед, затем отвернулся и посмотрел на Луну. Она улыбалась ему кривой улыбкой.

Бхаджат проснулась вместе с солнцем, сонно потянулась и обвела взглядом спальню. Несколько секунд она не могла вспомнить, где она, и почему находиться в этом незнакомом месте. Комната была небольшой но уютной. Занавески на окнах оставили достаточно открытыми, чтобы в спальне струился утренний свет.

Она вылезла из слишком высокой постели и посмотрела на себя в большое зеркало, висящее по эту сторону двери. Всю жизнь она хотела обладать чувственным телом кинозвезды. А была вместо этого тонкой, маленькой, узкобедрой и малогрудой. Неудачное тело для деторождения, говорили жившие у них в доме женщины постарше, когда думали, что она их не слышит.

В одном углу комнаты стоял закуток с металлическим душем, прибавленный явно спустя немало лет после первоначальной постройки асьенды. От закутка шли голые трубы и исчезали в неровных отверстиях в стене.

Направившись в душ, Бхаджат прошла мимо окна и взглянула на равнину. Он все еще там! Она шагнула к окну, оставаясь за полуоткрытыми занавесками. Этот идиот, должно быть, так и проспал там всю ночь. Он лежал на спине, заложив руки за голову. Вопреки себе, Бхаджат улыбнулась. Проспал он свой первый восход солнца. А затем подумала: вероятно он никогда не слышал о росе, так же как и о морозе. Вероятно, он подхватил простуду. Или пневмонию. Как это глупо, всю ночь оставаться там!

К тому времени, когда Бхаджат закончила принимать душ и оделась в ту же блузку и юбку, она решила выйти из дома и посмотреть, все ли в порядке.

Но когда она спустилась по широкой голой деревянной лестнице, ведущей на первый этаж асьенды, один из охранников, офицер улыбнулся ей и передал:

— Освободитель желает срочно переговорить с вами.

Бхаджат отбросила все иные мысли и последовала за офицером в большой зал, где она впервые встретилась с Освободителем. Зал был пуст. Вдоль обшитых панелями стен выстроились портреты, канделябры и кресла с высокими спинками. Но ее никто не ждал.

— А где…

Офицер снова улыбнулся и нажал кнопку на панели в стене неподалеку от дверей.

Часть деревянной обшивки уехала в потолок, открыв белый видеоэкран. Бхаджат следила, как офицер придвинул кресло лицом к экрану, слегка поклонился ей, а затем покинул большой зал. И тихо закрыл за собой дверь.

Внезапно экран начал светиться. Потом Освободитель обрел твердые трехмерные очертания. Впечатление складывалось такое, словно в стене большого зала вырубили нишу, и он сидел в ней, за старым, видавшим виды столом из серого металла. Стена у него за спиной выгорела до бледно-зеленого цвета. Бхаджат видела даже трещины в ней.

Может, он и имеет аппаратуру голографической связи, подумала она, но живет он безусловно отнюдь не в роскоши.

Сейчас он выглядел не таким старым. Должно быть, он в такую рань не спит и действует. Судя по свету в его комнате, где бы он ни был, там еще даже не светает.

— Надеюсь, я не прервал ваш сон, — вежливо обратился он.

— Нет. Я встала вместе с солнцем, — ответила Бхаджат.

Освободитель позволил себе улыбнуться.

— Вот такой роскоши я не могу себе позволить, особенно когда должен совещаться с правительствами и беседовать с репортерами со всего света.

Бхаджат ничего не сказала.

— Я договорился об освобождении заложников, — сказал он. — Мои люди позаботятся об их перевозке в Буэнос-Айрес, где их примет Всемирное Правительство.

— Понимаю.

— Средства массовой информации заполнены сообщениями о Шахерезаде и ее дерзкой символической борьбе против Всемирного Правительства. — Он слегка подчеркнул слово «символической».

— Значит, мы достигли своей главной цели. — Бхаджат вдруг почувствовала, что устала от всего этого дела. Все это было глупостью, суетой сует, безнадежной борьбой с неизбежным поражением. Семь миллиардов человек! Кто им мог помочь? Да и как им мог помочь кто бы то ни был?

Освободитель между тем говорил:

— Если вашей первоочередной целью было известить о своей борьбе весь мир, то вы добились всего, о чем только мечтали, и даже большего. Вы даже помогли мне достичь моей собственной цели.

Она уловила выжидающее выражение у него на лице.

— И какой именно?

— Я вел переговоры об… урегулировании, взаимопонимании с Всемирным Правительством. В обмен на освобождение ваших заложников оно согласилось… э… «закрыть глаза» на сражение в Южной Африке, где перебили их солдат.

— Очень мило, — отозвалась Бхаджат, позволяя иронии появиться у себя на лице. — Мы получаем всемирную известность, а вы спасены от вторжения Всемирной Армии.

— Освободитель поджал тонкие губы.

— Разве вы не довольны?

— Как вы говорите, — ответила она. — Мы приобрели большую известность.

Он поколебался, а затем спросил:

— Вы по-прежнему готовы превратить ваши разрозненные усилия в объединенную всемирную борьбу? Вы по-прежнему готовы выполнять мои приказания?

— Да.

— Даже при высокой личной цене для вас самой?

Сердце ей стиснул холодный страх.

— Что вы имеете ввиду? — спросила Бхаджат.

— Выработанное мной взаимопонимание со Всемирным Правительством… Сделка с возвращением заложников в обмен на закрытие глаз на инцидент в Йоганнесбурге…

— Да? Что?

— Я вел переговоры об этом с членами Совета Всемирного Правительства по имени шейх Джамиль аль-Хашими. Он добавил к соглашению еще два условия.

Бхаджат ждала в ледяном молчании оглашения условия, зная, каким будет одно из них.

— Первое условие, — объяснил Освободитель, — состоит в том, что пассажир Дэвид Адамс, законтрактованный работник с «Острова номер 1», должен быть… возвращен туда, откуда прибыл.

Кивнув, Бхаджат почувствовала, как в ней вспыхнула крошечная искорка надежды, хотя она и знала, что это глупо.

— А второе условие? — спросила она.

Шейх аль-Хашими сказал, что среди пассажиров на борту челнока летела и его дочь, путешествующая инкогнито. Он ожидает, что ему возвратят ее. С его точки зрения, Шахерезада умерла. Но он хочет вернуть себе дочь. В противном случае Всемирная Армия нападет на Аргентину.

Искорка погасла во тьме.

— Значит, я цена, которую надо уплатить.

Освободитель пожал плечами.

— Я не могу позволить себе вести организованную войну против Всемирного Правительства. Партизанская война это одно дело… а открытые сражения… не сейчас.

— Понимаю.

Он печально продолжил.

— Пожалуйста не пытайтесь покинуть асьенду. Мои солдаты получили строгий приказ держать вас под строгой охраной, пока мы не сможем передать вас отцу.

22

5 АВГУСТА 2008 г.

ОБЩИЙ ПРИКАЗ 08-441

Отдан Директором Де Паоло.

Следующим лицам:

Адмиралу Джонсону, ВГК ВМС.

Генералу Булачеву, ВГК Армии

Маршалу Пэну, ВГК ВВС.

Касательно удара по Аргентине.

Хотя переговоры с Аргентинским правительством, похоже, обещают прийти к удовлетворительному завершению, возможно все равно будет необходимо устроить демонстрацию силы, прежде чем это правительство отдаст заложников, взятых Подпольной Революционной Организацией Народов при захвате космического челнока.

Поэтому я требую немедленно рассчитать, какой понадобится срок, чтобы:

а) мобилизовать, б) развернуть и с) ввести в действие следующие силы против ключевых аргентинских военных, промышленных, торговых или густонаселенных центров.

1. Только Военно-Воздушные Силы, для неядерных ударов по некоторым или всем вышеназванным центрам;

2. Комбинированные Военно-Воздушные Морские Силы, с целью блокировать аргентинские порты и перерезать железные и шоссейные дороги.

3. Объединенные Военно-Воздушные Сухопутные Морские Силы, которые будут захватывать и удерживать избранные районы аргентинской территории.

Продиктовано, но не подписано директором Э. Де Паоло.

Дэвид сидел, прислонившись к крепкому дереву, давая полуденному солнцу пропитывать теплом его тело. Над плоской, почти без всяких неровностей равниной дул постоянный ветерок. Равнина эта также была почти совершенно безлесной; единственные деревья на ней росли рядом с асьендой. На горизонте собирались серые тучи, там, где плавали в туманной дымке горы, а их бело-голубые снежные шапки, казалось, парили в воздухе, никак не связанные с остальным миром.

Но он мало обращал внимание на пейзаж. Он наблюдал за асьендой и входившими и выходившими из нее людьми. Большинство из них были солдатами в однообразно оливковой форме.

Я хотел попасть к Всемирному Правительству в Мессину, а кончил в каком-то укрытии революционеров в Аргентине, сказал себе Дэвид. Навигационная ошибка в десять тысяч километров.

Он намеренно оставался в стороне от других пассажиров, сбившихся в кучу и блеющих, словно овцы. Они ели, когда им велят, и пытались не выглядеть испуганными. Они сплетничали и изобретали слухи. Дэвид знал, что если он найдет шанс сбежать, то должен быть свободен от остальных, для того, чтобы ухватиться за эту возможность, иначе они помешают ему.

И он знал как сбежать. Это было просто. Перед асьендой стояли припаркованные авто или, еще лучше, электропеды. За ними присматривал только один солдат, привалившийся к дверному косяку, а ему, кажется, больше нравилось курить сигарету за сигаретой и болтать с заложницами, чем бдительно сторожить.

Но куда ехать-то? Вот в чем препятствие. Он понятия не имел, где они находятся, по отношению к любой разумной цели бегства. Связь с компьютером все еще молчала, и это пугало его до глубины души и даже больше. Я один, думал он, один в мире, забитом более чем семью миллиардами человек. Ни один из них не скажет ему то, что ему требовалось знать, ни один из них не может связаться с мозгом его и напрямую передать туда данные о географии, политических связях, дорожных картах, метеоусловиях, доступность продовольствия — все миллионы деталей, нужных ему, прежде чем он смог бы даже попробовать сбежать.

О бегстве вслепую не могло быть и речи. Это было бы безрассудством и могло закончиться только смертью или поимкой.

И тут он увидел Бхаджат, медленно идущей от асьенды к пустой, раскинувшейся во всех направлениях травянистой равнине. За ней следовала пара солдат с висящими на плечах карабинами.

К ней приставили телохранителей — подумал Дэвид. Зачем? Кто ей здесь может угрожать? Пассажиры? Или она теперь под арестом?

Он ранее видел сегодня, как разгуливали по прилегающей территории к асьенде другие угонщики. За ними не плелось никаких солдат. Значит, они не под арестом. Может быть, это своего рода почетный караул. Она же их предводительница.

И выглядела она отнюдь не счастливой. На этом невероятно прекрасном лице была прямо таки вытравлена печаль.

С ней что-то случилось. Она знает…

Дэвид выпрямился.

Она знает очень многое! — понял он. Она знает все, что мне нужно знать для бегства отсюда. В этой хорошенькой головке заключен компьютер, обладающий всеми нужными мне сведениями.

Дэвид вдруг почувствовал себя желтогривым львом, лежавшим в высокой пожухшей траве, с терпеливой хитростью следя за добычей.

Бхаджат брела медленно, бесцельно, глядя прямо перед собой и ничего не видя. Дэвид следил и ждал. Солнце склонялось к западу, за ним наползали свинцовые серые тучи. Ветер все усиливался. Дэвид не обращал внимания на прохладу и нарастающую влажность воздуха. Не обращал он внимания и на голод, от которого у него сосало под ложечкой. Он всю ночь оставался на равнине, а потом пропустил завтрак и ленч, занятый изучением дома, охраны, системы патрулирования солдатами этого участка местности, машин и электропедов.

Наконец Бхаджат повернула обратно к дому, зайдя так далеко, что стала вместе со своими охранниками крошечными пятнышками, почти теряющимися в этом широком, плоском ландшафте. Вдалеке заворчал гром, и уголком глаза он увидел сверкнувшую молнию. Но Дэвид сосредоточил внимание на девушке и ее охранниках.

Он мрачно улыбнулся про себя. Что может быть поэтичней, чем похитить похитителя?

Три медленно шагало обратно к асьенде, направляясь к главному входу, с припаркованными к ним машинами и электропедами. Охранник в дверях по-прежнему непрерывно дымил, болтая с кем-то, стоявшим дальше в доме, и мало глядя на стоянку.

Дэвид поднялся медленно, не желая привлекать к себе внимания, и бесшумно понесся сзади к двум охранникам, неспешно идущим следом за Бхаджат. Карабины по-прежнему висели у них на плечах, а на бедре одного из них висела кобура с автоматическим пистолетом.

Из туч на западе ударили новые молнии, и по равнине прокатился глухой раскат грома. Охранники посмотрели на небо и залопотали друг с другом по-испански.

Затем один из них переключился ради Бхаджат на международный английский:

— Скоро пойдет дождь.

— И сильный, — согласился его напарник тоже по-английски. — По крайней мере, мы будем в доме, вместо того, чтобы мокнуть.

— Я бы не против промокнуть вместе с ней. Я даже защитил бы ее от стихии, закрыв своим телом.

— И получил бы молнией в зад!

Они рассмеялись.

Дэвид покрыл последние двадцать метров между собой и охранниками, словно ринувшись на свою добычу лев. Сперва он ударил того, что с пистолетом, рубанув его ребром ладони по шее. Тот упал вперед.

Другой охранник развернулся, сталкивая на ходу с плеча карабин, широко разинув рот, показывая все свои зубы, и округлив глаза от шока. Ему не могло быть больше восемнадцати-девятнадцати увидел Дэвид, нанося ему удар ногой в живот.

Солдат сложился пополам, судорожно выпустив воздух из легких. Дэвид обеими руками рванул карабин и злобно ударил его по макушке дулом. Тот растянулся на траве и лежал не двигаясь.

Какой-то миг Дэвид не мог поверить, что все прошло так легко. Самое лучшее оружие всегда внезапность, вспомнил он слова своего инструктора по боевому искусству. Всегда действуй неожиданно. Тот жилистый окинавец был бы доволен выступлением своего ученика.

Когда Бхаджат обернулась посмотреть, что за шум, а драки нет, Дэвид нагнулся подобрать другой карабин. Перекинув его через плечо, он рванул из кобуры пистолет. Охранник в дверях по-прежнему стоял спиной к ним. Дэвид разглядел, что он болтает с одной из стюардесс. Бхаджат наблюдала за ним не говоря ни слова.

Сунув пистолет за ремень, он махнул ей карабином.

— В ближайшую машину, — прошипел он. Она заколебалась. — В машину! — яростно прошипел он. — Забирайтесь в нее и заводите мотор.

Она подошла к ближайшему автомобилю и распахнула дверцу у сидения водителя.

— У вас есть ключ? — прошептала она в ответ.

Дэвид быстро взглянул на охранника в дверях, а затем снова на Бхаджат.

— Какой ключ? Машина не заперта.

— Ключ от зажигания. Чтобы завести мотор, нужен ключ.

На «Острове номер 1» не было никаких автомобилей, а электропеды заводились щелчком рубильника. Не зная, можно ей верить или нет, Дэвид в нерешительности стоял рядом с автомобилем, ощущая все нарастающую панику.

— Электропеды тоже? — охранник вынимал изо рта окурок гаснущей сигареты, держа его большим и указательным пальцем. Дэвид знал что сейчас он обернется и швырнет ее одним щелчком на мощеную поверхность автостоянки, точно так же, как отправлял туда и все прочие.

— Конечно, — ответила Бхаджат.

Правду ли она говорит? Что я могу сделать если нет?

Но Бхаджат уже шла мимо него.

— Я могу завести электропед, закоротив зажигание, — сказала она. — Это несложно.

Небо прочертил зигзаг молнии, и Дэвид поморщился, ожидая раската грома. Бхаджат подбежала к ближайшему электропеду и склонилась над мотором. Охранник обернулся посмотреть на небо. Гром взорвался над головой как раз в ту минуту, когда охранник застыл от удивления с окурком сигареты, горящим красным угольком в сумраке входа в асьенду.

Бросив взгляд через плечо, Дэвид увидел, что двое других солдат по-прежнему пребывают в полубессознательном состоянии. Но стоявший в дверях вскидывал карабин и спускался к ним по каменной лестнице. Стюардесса все еще стояла, застыв в дверях, глядя во все глаза.

Из огнестрельного оружия Дэвид стрелял только в тире — это входило в тестирование, которому его постоянно подвергали биомедики. Он прицелился повыше, нащупал большим пальцем, что предохранитель снят, и нажал на курок. Карабин рявкнул и дернулся в его руках. С перемычки над дверями полетели фонтанчики пыли и каменные осколки.

Как всякий хорошо обученный солдат, караульный бросился укрыться за лестницей, распластавшись на животе.

— Завелся! — прокричала Бхаджат. — Ходу!

Она сидела верхом на электропеде, Дэвид выпустил еще одну очередь, на этот раз по земле намного впереди караульного, а затем вскочил верхом на багажник. Второй карабин стукнул его по хребту.

Караульный упорно старался слиться с цементным покрытием, где он лежал. Карабин был у него в руках, но он укрылся лицом в покрытие, чтобы представить собой как можно меньшую мишень.

Бхаджат заставила электропед тронуться, и они рванули под завывающий визг электромотора.

— Машины и другие электропеды! — прокричала она через плечо. — Стреляй по ним!

— Что? — Молния, и сразу же раскат грома. Мир вспыхнул и затрясся. Посыпались, разбиваясь, огромные капли дождя.

— Стреляй по машинам и электропедам, — чтобы они не могли погнаться за нами, — проорала Бхаджат, перекрывая рев грома.

Внезапно сделалось темно. Дождь хлестал повсюду, промочив их до нитки, не давая возможности видеть больше чем на несколько метров перед собой. Дэвид слегка откинулся назад, с карабином на бедре, и жахнул по машинам на автостоянке. Рев оглушил его. Карабин дернулся и затрясся, словно хотел высвободиться из его рук.

Бхаджат развернула электропед проехаться вдоль ряда машин, и Дэвид свалился, упав спиной в грязную лужу.

Он с рычанием вскочил на ноги и выстрелил по припаркованным автомобилям. Взорвался один бак с водородным горючим, выкинув гриб жаркого оранжевого пламени. Потом другой. Они не видели караульного, как не мог разглядеть и Бхаджат с электропедом. Он стоял там, паля из карабина, глядя как опрокидывается электропеды, видя, как летят и бьются раздираемые пулями куски машин, чувствуя жар пламени на лице и холод дождевой воды, стекающей ему по спине.

Карабин осекся и смолк. Бхаджат обнаружилась в паре метров от него, свет единственного фонаря от него на руле электропеда почти терялся в ветреной ливневой темноте.

— Ходу! — позвала она. — Быстро!

Дэвид отбросил пустой карабин и перекинул ногу через седло электропеда.

— Уматываем отсюда! — предложил он, когда они рванули, уносясь в темную ливневую грозу.

23

МОЛНИЯ! МОЛНИЯ! МОЛНИЯ!

Буэнос-Айрес: Сегодня в полдень аргентинское правительство объявило, что все пассажиры с захваченного космического челнока будут возвращены на родину.

Предводительница угонщиков, известная только по ее романтической подпольной кличке «Шахерезада», сбежала из правительственного центра безопасности, где держали и ее и других угонщиков.

Ранее источники при штаб-квартире Всемирного Правительства в Мессине сообщили, что Шахерезада погибла во время угона.

В то же время реакция мировых лидеров на решение Аргентины предоставить другим угонщикам политическое убежище была решительно враждебной…

Выпуск «Международных Новостей». 6 августа 2008 года.

Т. Хантер Гаррисон вытянул свои узловые руки и погрузился в парящую воду до подбородка. На лысине у него выступил пот и заструился к глазам. Сидевшая вместе с ним в огромной ванне одна из японок заметила это и осторожно провела одним пальцем по бровям. Она улыбнулась ему, и он ухмыльнулся в ответ. Другая девушка стояла в ванной и тянулась через голову Гаррисона к полкам с мазями и одеколонами.

В помещение вошла Арлен и заставила пар закрутиться, когда подтащила деревянную скамью на краю бассейна.

— Это погубит мне платье, — заметила она, разглаживая юбку, едва прикрывавшую ее загорелые бедра.

— Так сними его и прыгай сюда, — посоветовал Гаррисон. — Места здесь хватит.

— Желала бы иметь на это время, — ответила Арлен.

— Как тебе нравятся мои новые ныряльщицы за жемчугом? Их прислал Хасимото в знак благодарности за спасение от угонщиков.

Арлен поглядела на девушек.

— Красивые.

— Они могут удерживать дыхание целых пять минут, — похвалился Гаррисон. — Самую лучшую работу они выполняют под водой.

— Держу пари.

— Ты когда-нибудь пробовала вращать жезлом под водой?

— Они проделывают именно это? — осведомилась Арлен, откидывая на плечи густые рыжие волосы.

— Среди прочего, — нехорошо осклабился Гаррисон.

— Слушай, я поговорила со Штейнмецем в Рио…

— Где тот парень?

— Никаких признаков его местонахождения.

— Черт подери, не мог же он просто исчезнуть с лица Земли! — Гаррисон сердито шлепнул по вроде, и две японочки отшатнулись от него. Выпрямившись в сидячее положение, он хмуро посмотрел на Арлен. — Послушай… этот парень не мог очень далеко уйти на каком-то чертовом мотороллере.

— Страна там большая.

— Дерьмо!

— И с ним эта ПРОНка, именующая себя Шахерезадой, — продолжила Арлен. — Кажется, бытуют некоторые сомнения, кто кого сцарапал в заложники, она его или он ее. Всю стрельбу производил, похоже, он.

— Мне в высшей степени наплевать, кто что кому сделал. И чаем. Мне нужен этот парень! Он моя собственность, черт побери, и я хочу вернуть его. Кобб из-за него непрерывно раскаляет эфир. Говорит, что он ему позарез нужен на «Острове номер 1».

Арлен покачала головой, и размякшие от пара снова кудри спали ей на глаза.

— Если она помогает ему… или если он у нее в заложниках — ну, она знает все подпольные явки, всех партизан-террористов от тех краев до…

Гаррисон с минуту подумал.

— В таком случае, я хочу, чтобы разыскали и ее.

— Это нелегко.

— Сообщи Штейнмецу, что он уволен. Кто бы там не был замом у него в Рио, сделай его главным. А Штейнмеца наладь сюда. Я намерен сделать из него показательный пример. И брось всех наших людей в Южной Америке на поиски этой парочки. Я хочу видеть их обоих.

— Это все равно, что искать двух муравьев в джунглях, — сказала Арлен.

— Хочешь получить то же, что ждет Штейнмеца?

— Нет!

— Тогда делай, что говорят.

Она поднялась на ноги. Ему пришлось вытянуть шею, чтобы увидеть ее длинные предлинные ножки, рельефы ее здорового тела и раскрасневшееся лицо.

— Куда это ты собралась? — спросил он.

— Позвонить туда, куда ты мне только что велел.

— Вон там есть телефон. — Он показал сквозь густой пар. — Звони отсюда. — И продолжал, снова ухмыльнувшись: — И скинь эти тряпки, пока звонишь. Я хочу, чтобы ты, когда закончишь, забралась в ванну и посмотрела, как долго эти девочки могут задерживать под водой дыхание.

Арлен посмотрела на него, уголки ее рта чуть сжимались в самом минимальном намеке на недовольство.

— Не пререкайся, — опередил ее Гаррисон. — Дай этим девочкам хорошенько поработать над тобой, и я покажу тебе, что еще прислал Хасимото. Тебя он тоже не забыл.

— Да?

Гаррисон кивнул. Две «ныряльщицы за жемчугом» улыбнулись и кивнули, стоя по бедра в надушенной парящей воде. Их проинструктировали делать все, что им скажут и не говорить ни на каком языке, если им не разрешат разговаривать.

Губы Арлен слегка изогнулись кверху.

— Ты грязный старикан, ты знаешь это?

— Зачем скрывать? — весело признал Гаррисон. — Но в моем возрасте я получаю от наблюдения чуть ли не единственное удовольствие. А ты все равно эксгибиционистка. Тебе это по душе.

Арлен ничего не сказала.

— Ну, скажи правду, — в скрипучем голосе Гаррисона самую малость зазвенел металл. — Тебе ведь по душе пускать пыль в глаза, показывая, на что ты способна, не так ли?

Она не ответила.

— Не так ли?

— Разумеется милый, — сказала наконец Арлен, расстегивая блузку. — Я наслаждаюсь каждой минутой этого.

Кови Бовето и Цзю Чжан Лю не могли в большей степени отличаться друг от друга, и все же принадлежать к одному биологическому виду.

Бовето был человеком рослым, массивным, с широким лбом, нависшим над крошечными, зыркающими, подозрительными глазами. Лицо его обычно выражало хмурое настроение. А первый инстинкт всегда побуждал его атаковать любую проблему в лоб.

Лю же в более раннюю эпоху стал бы философом, мудрецом, мандарином. Он был миниатюрным, тихим, почти аскетичным на вид. Свои настроения страсти и удовольствия он старательно скрывал за маской ничего не выражающего лица.

Они сидели в номере Лю в штаб-квартире Всемирного Правительства в Мессине. В номере присутствовала лишь самая слабая аура Китая: висевшая на одной стене картина, писанная на шелке, драгоценная ваза в углу. В остальном же он, как и все прочие номера в здании штаб-квартире, блистал современным западным хромом, пластиком и стеклом меблировки.

— Но он же отходит от сердечного приступа, — говорил Бовето. Он тяжело сидел в плетеном пластиковом кресле с кружкой темного пива на столике перед ним.

Лю сидел, не сгибая спины, на табурете с плюшевым верхом по другую сторону стола, у его локтя стоял стакан абрикосового вина размером с наперсток.

— Ему больше восьмидесяти лет, — тихо напомнил китаец. — Он не может долго протянуть дальше.

Бовето пожал плечами.

Тогда Законодательное собрание изберет нового директора.

Лю склонил голову едва ли на сантиметр.

— Ты подумывал о том, кто может быть кандидатом?

Глаза африканца сузились.

— Немного.

— Возможно будет полезным, — мягко предложил Лю. — Если мы обсудим возможные кандидатуры и сойдемся на одном лице. Если мы сможем достигнуть такого соглашения, то наверняка сможем убедить основную массу африканских и азиатских делегатов проголосовать за это лицо, и оно наверняка станет следующим директором.

Бовето сделал долгий задумчивый глоток пива.

— Кого ты рассматриваешь, как самых вероятных кандидатов? — спросил он.

Лю разрешил себе чуть улыбнуться.

— Я думаю, ни Уильямс, ни Мальков не имеют ни единого шанса. Законодатели побоятся вновь открыть раны «холодной войны», если изберут американца или русского.

— Может быть, — допустил Бовето. — А как насчет аль-Хашими?

— По-моему, его не интересует пост Директора, хотя, возможно, я не прав. Если он выставит свою кандидатуру, то, я думаю, это будет всего лишь тактикой — ходом с целью добиться у других уступок в обмен на поддержку из кандидата.

— Андерсен?

Он способный администратор. Европейский блок проголосует за него, и американские голоса он, вероятно, тоже получит, при условии, что Уильям не станет добиваться этого поста. В Законодательном собрании его многие уважают и любят.

— Но ты не хочешь видеть его на этой должности, — сказал Бовето. Это не было вопросом.

— У меня на уме другой кандидат.

— Кто?

— Ты, конечно.

Глаза Бовето сверкнули. Как легко отражается душа у него на лице, подумал Лю.

— Ты примешь на себя такую ответственность? — спросил китаец.

— А азиатский блок проголосует за меня? — спросил контрвопросом Бовето.

— Я сделаю для этого все, что в моих силах.

Бовето снова потянулся за пивом.

— Ну, я, конечно, должен подумать об этом. До настоящей минуты у меня и в мыслях не было занять этот пост. — Но лицо его кричало: Да, да, да!

Поставив почти опустевшую кружку на стол, Бовето сказал:

— Это все в будущем. А что нам делать с проблемами, с которыми мы столкнулись сегодня? Этот Освободитель…

— Аль-Хашими провел переговоры об освобождении заложников с челнока, — сказал Лю. — Этой проблемой занимается он.

— Но Освободитель стоял за свержение правительства Южной Африки. И предводительница этих угонщиков-ПРОНовцев скрылась. Должно быть он позволил ей бежать. И предоставил остальным политическое убежище.

— Это не важно, — ответил Лю. Эти мелкие мятежи мало что значат. Мы должны сосредоточить свои усилия на гарантировании того, чтобы Директорство перешло из нетвердых стареющих рук Де Паоло в руки сильного, способного лидера. Вот тогда мы сможем разделаться с мятежниками и революционерами.

Бовето нахмурился, а затем улыбнулся.

— Полагаю, ты прав, — согласился он.

Они мчались во мраке сквозь холодную грозу, подскакивая на ухабах узкой дороги, насквозь промокшие. В ушах у них гремели гулкие раскаты грома, ландшафт стробоскопически освещало раздвоенными как змеиный язык вспышками молний, при которых все на мгновения заливалось резким голубовато-белым свечением, а потом опять исчезало в черноте.

Дэвид чувствовал как дрожит Бхаджат за рулем электропеда. Через несколько километров он велел ей свернуть на обочину. Ливень хлестал так сильно, что они едва-едва видели что-либо за гранью фар электропеда.

— Нам надо найти какое-то укрытие, — прокричал он, перекрывая раскат грома.

Волосы прилипли к ее лицу. С носа и подбородка стекала вода. Одежда приклеилась к телу, показывая все выпуклости, обрисовывая ее пупок, соски, ребра.

— Здесь поблизости нет никакого укрытия, — проорала она в ответ. — И мы не должны останавливаться. Они нас догонят.

— Только не при такой грозе, — крикнул Дэвид.

— Нам нельзя останавливаться, — настаивала она.

— Тогда, по крайней мере, дай я сяду за руль.

Он взялся за руль, а она прижалась к нему, дрожа всем телом, стуча зубами, когда он нагнулся вперед, вглядываясь в сплошную пелену дождя.

Зрелище это и ужасало и веселило душу. Дэвид читал о грозах, видел видеозаписи ураганов и торнадо. Но эта гроза была настоящей. Он чувствовал, как жалят его холодом хлещущие по нему капли дождя, вынуждая его сощурить глаза и узкие щелки. Гром гремел, подавляя, ужасая и сотрясая землю. Молния, раскалывая тьму, опаляла каждый нерв в его теле.

Неудивительно что наши предки поклонялись им, подумал Дэвид. Гром и молния. Они низводят тебя до полного ничтожества. Я муравей, бактерия, молекула, шмыгающая по ландшафту. Их мощь-то и вселяла ужас, ведущий к поклонению. Мощь и красота. Боги, зримые боги. Настолько величественные и могущественные нас!

Затем более прагматичная часть его мозга подумала, а не притянет ли к ним молнию на этой широкой и плоской, без единого деревца, пампе.

Нам следовало бы остановиться и лечь у обочины, подумал он, и оставить этот металлический электропед на приличном расстоянии от нас.

Но вместо этого он гнал дальше, с дрожащей позади него Бхаджат.

Дождь наконец кончился и тучи понеслись дальше, открывая прозрачное, усыпанное звездами ночное небо. Дэвид знал, что батареи электропеда не протянут всю ночь без перезарядки, и поэтому стал искать в темноте городок, деревню, одинокий дом. Ничего. Только тьма от горизонта до горизонта.

Уже почти светало, когда они увидели на небольшом взгорье вдали от дороги какой-то сарай. В сероватом свете раннего утра Дэвид свернул с мощеной дороги, и они запрыгали по траве к покосившейся деревянной двери сарая.

Батарея сочла нужным отказать именно в ту секунду, и Дэвиду пришлось поднажать на педали — стиснув зубы и напрягая ноги — остаток пути до сарая.

— Заведи электропед в сарай, — произнесла страшно слабым голосом посеревшая от усталости Бхаджат. — Не дай им увидеть его… с воздуха.

Это был старый маршрутный сарай вакеро, где верховые пастухи скотовладельца могли укрыться на ночь во времена предшествовавшие появлению вертолетов и электропедов. Он явно и теперь еще использовался при случае пастухами, так как деревянное однокомнатное строение все еще стояло, хоть и некрашенное, защищенное от непогоды. В нем стояло четыре койки, а на полках над раковиной нашлись даже кое-какие консервы. Сарай построили над колодцем, у раковины стоял старомодный ручной насос.

Бхаджат била неудержимая дрожь, и она закашляла, как только улеглась на койку.

— Ты простудилась, — сказал Дэвид, положив ладонь ей на лоб. Тот так и горел. — А может и хуже.

— А ты? — спросила она в перерыве между кашлями.

— Со мной все в порядке, — ответил он.

— Нам нельзя здесь долго задерживаться.

— Ты не сможешь долго путешествовать больная.

— Нет… смогу.

Дэвид подошел к полкам с консервами. Большинство из них разогревались сами. Он сорвал крышки с двух банок супа и одной с тушенкой. Те сразу зашипели от жара. Присев на край койки, он помог Бхаджат выпить суп прямо из банки. Никаких тарелок, ножей, ложек чашек в сарае не было.

Равно как и лекарств.

— Дорога, — проговорила Бхаджат. — Мы можем проехаться на попутной. Там должны ездить грузовики.

— С рациями и полным нашим описанием, переданным полицией, армией или еще кем-нибудь, — возразил Дэвид. Он помог ей съесть часть тушенки, и она стала кашлять поменьше. И прикончил тушенку сам, несмотря на ее слабые предупреждения, что он может подхватить ее вирусы, питаясь из той же банки. Затем он выпил свой суп, наполнил две банки чистой холодной водой из насоса и оставил обе рядом с Бхаджат.

— Сосни немного, — посоветовал он. — Я намерен сделать именно это.

— Мне холодно.

Дэвид внимательно изучил сарай. В нем не хранилось никаких одеял, не было даже простыней. Светившее сквозь окно солнце грело, но его лучи не доставали до встроенной в стену и недвижимой койки. Поэтому он раздел Бхаджат и положил ее все еще влажную одежду на квадрат солнечного света на досках пола. А затем разделся сам и вернулся к ней.

Как воробушек, подумал он, глядя на ее обнаженное тело, хрупкая и прекрасная.

Он вытянулся рядом с ней и обнял ее. Все еще слегка дрожа, она прильнула к его телу. Он крепко сжал ее, а потом принялся растирать ее голую спину и ягодицы. Она несколько раз кашлянула, а затем заснула. Он тоже заснул, и последней его сознательной мыслью было понимание, что усталость сильнее страсти.

Разбудил Дэвида шум мотора. Глаза его мигом открылись, и он сразу же проснулся и напрягся. Деревянные планки потолка. Свернувшаяся в его объятиях Бхаджат. И гул приближающегося к их хижине двигателя внутреннего сгорания. Не электропед. И не вертолет. Возможно, грузовик.

Он осторожно высвободил спящую девушку из своих объятий. Дышала она тяжело, с трудом, почти хрипло. Солнечный свет убрался с того участка пола, где он положил их одежду. Но она теперь высохла. Дэвид быстро накрыл обнаженное тело Бхаджат юбкой и блузкой, а затем сгреб с пола собственные штаны и рубашку и натянул их.

Сквозь окно хижины он увидел устремившуюся прямо к горизонту дорогу. По шоссе пыхтел большой трактор с прицепом, начертанная на его белых боках надпись провозглашала, что он возит в своих рефрижераторных внутренностях ДОН КИХОТ СЕРВИЗА.

Никак нельзя выйти на дорогу и проголосовать ему, сказал себе Дэвид. Вероятно, даже пробовать и то ошибка. Но ей нужен врач, или на худой конец аптекарь.

Он оглянулся на койку. Бхаджат садилась на нее, прикрывая одной рукой груди, вцепившись в противоположное плечо, словно позируя на картине.

Но Дэвид увидел у нее под глазами темные круги. Она закашлялась, и кашель, кажется, причинял ей боль.

— Мы не должны здесь задерживаться, — сказала она.

— Знаю.

— Проедут и другие грузовики.

— Но они не свяжутся с полицией, не так ли?

Она попыталась улыбнуться.

— Сейчас я тебе объясню, как хорошо обученный партизан голосует попутному грузовику.

Дэвид напряженно ждал, пригнувшись у края шоссе. Ему с дюжину раз подумалось, будто он слышал мотор грузовика. И каждый раз этот звук оказывался лишь плодом его нетерпеливого воображения. Один раз над ними пролетел вертолет, и Дэвид спрятался вместе с электропедом по высокой желтоватой травой у обочины. Пилот явно ничего не заметил и улетел дальше, даже не сделав круг над районом.

Наконец он действительно услышал приближающийся грузовик. Оглянувшись, он увидел на крыше сарая Бхаджат; она махнула ему разок, а затем исчезла. Дэвид выкатил электропед на шоссе и оставил его там, у обочины.

— Надеюсь, это сработает, — пробормотал он, кладя ладонь на рукоять заткнутого за пояс пистолета. Тот был их единственной альтернативой, если грузовик не остановится.

Он рванул обратно к хижине и увидел бегущую к нему Бхаджат. Подхватив ее на руки, он снова устремился к дороге. Она попыталась было возражать, но ее слова превратились в кашель.

Они залегли у обочины в дюжине метров позади места, где лежал электропед.

Грузовик фыркнул и остановился. Из кабины не торопясь вылезли двое шоферов и уставились на электропед. Затем они переглянулись и пожали плечами. И обшарили взглядом окружающий ландшафт. Дэвид и Бхаджат прижались к земле.

Водитель повыше почесал в затылке и что-то сказал по-испански. Похоже, он задал вопрос, и в нем прозвучало слово «террористас».

Водитель поменьше рассмеялся и показал на грузовик. Его напарник покачал головой и сказал что-то насчет «полиси». Меньший сплюнул на землю.

— Полисия! Тьфу!

Обменявшись еще несколькими фразами, они поставили электропед на колеса и подкатили его сзади к грузовику. Шофер повыше, казалось, действовал куда менее охотно, чем его напарник, радостно отбарабанивший кодовую комбинацию цифр на задней дверце трейлера. Дэвид внимательно следил за его пальцами.

Они, крякнув, подняли электропед с асфальта и затолкали его в трейлер. А затем захлопнули двойные дверцы и отправились обратно в кабину. Дэвид рванул Бхаджат за руку, кинувшись к хвосту прицепа. Она зажала свободной рукой рот и согнулась пополам. Он выбил на кнопках замка ту же кодовую комбинацию цифр, и задняя дверца открылась с еле слышным щелчком.

Грузовик уже начал двигаться, когда он закинул в него Бхаджат. Ему пришлось догонять бегом, схватиться за открытую дверцу и перемахнуть в темную внутренность прицепа. Он медленно, осторожно закрыл дверцу. Щелкнул замок, и они погрузились в темноту.

Их глазам потребовалось несколько минут приспосабливаться к этому мраку. Прицеп был доверху забит прозрачными пластиковыми контейнерами с мебелью.

— Жалко, что она вся в контейнерах, — подосадовал Дэвид под гул двигателям и шорох шин. — Нам здесь достался уютный дом, полный диванов и кресел.

— Ничего, тут прекрасно, — прошептала крупозным голосом Бхаджат. — Мы в безопасности… пока…

И рухнула без чувств в объятия Дэвида.

24

Многие люди прореагировали на спутники солнечной энергии так же, как реагировали поколением раньше на атомную энергию — железами вместо мозгов. Беспорядки в Дели после открытия первой притенной фермы около индийской столицы были типичными для той истерии, с какой встретили во многих местах Спутники Солнечной Энергии. Кто-то пустил слух, будто микроволновое излучение передается по ночам со спутника прямо на город, с целью стерилизации женщин!

Можно было бы подумать, что эти идиоты могут быть благодарны за какой-то способ безболезненного контроля над рождаемостью, учитывая, что жертвы голода валялись по всей Индии кучами, словно осенние листья, да вдобавок по стране прокатывались эпидемии. Так нет же. Вместо этого они устроили беспорядки. Перебили сотни людей и так крепко разнесли притенную ферму, что местная энергетическая компания разорилась. Нам — то хоть бы хны; мы просто нацелили спутник на Северную Африку, где энергию принимали и продавали Европе. А Индия осталась бедной и нуждающейся.

Индийское правительство и пальцем не шевельнуло; прийти на помощь энергетической компании было бы политическим самоубийством. Даже когда попыталось вмешаться Всемирное Правительство, его сотрудников избивали, осыпали угрозами, а одного-двух похитили и убили. Зверски.

И все из-за глупого слуха…

Сайрес С. Кобб, кассеты для несанкционированной автобиографии.

Самый быстрый, самый легкий и самый разумный путь из аргентинской глубинки лежал на восток, к длинному побережью этой страны, где находились города, порты и аэродромы, откуда можно было направиться на север в Бразилию и в конечном итоге в Соединенные Штаты, или через Атлантику в Африку или Европу.

Поэтому Дэвид и Бхаджат направились на запад, еще глубже в захолустье, к массивным горам, отделявшим Аргентину от Чили.

Сперва у них не было иного выбора. Забравшись тайком в конец прицепа, они сидели среди контейнеров с мебелью и ехали туда, куда их вез грузовик. Бхаджат очень ослабела и ее лихорадило; она по большей части спала.

Наконец грузовик остановился в Санта-Росе. Дэвид закрыл ладонью рот спящей Бхаджат, чтобы заглушить любой кашель, когда двое водителей распахнули задние дверцы и вытащили электропед. Дэвид мельком увидел узкую улочку с потрескавшейся черной мостовой, где среди древних плит пробивались сорняки. Грязные ветхие двухэтажные здания из штукатурки и цемента. Мы не на конечном пункте маршрута, догадался Дэвид.

Он приоткрыл дверь и увидел, как водители закатили электропед в кантину на уличном углу. Сквозь замаранное стекло кантины он увидел, как они поздоровались с невысоким темнокожим человеком, лицо которого походило на крысиную морду. Шофер повыше остался у стойки, прислонив электропед рядом к стене, в то время как другой шофер исчез вместе с хозяином в подсобке. Несколько минут спустя он вышел, сияя от радости, и заказал всем по стаканчику — в баре сидело шестеро усталых с виду мужчин и они с улыбкой приняли бесплатную выпивку.

Дэвид вынес Бхаджат из грузовика и помог ей дойти до кантины. Она очень ослабла. Ему пришлось поддержать ее.

— Где… что мы делаем?

— У тебя хватит сил, чтобы позвонить своим друзьям по ПРОН? — спросил он. Несколько метров между грузовиком и кантиной показались целым километром. На улице никого не было; стоял ранний полдень. Где-то в переулке тявкнула собака, но в остальном все было тихо.

— Да, — слабо ответила она. — Но как?

— Ш-ш! Представь это мне.

Когда они прошли древние вращающиеся двери кантины, внутри все застыло. Никто не двигался. Разговоры оборвались на середине слова. Все глаза сфокусировались на них.

Дэвид помог Бхаджат дойти по голому дощатому полу прямо к хозяину, снова сидевшему за столом у задней стены.

— Я хотел бы поговорить с вами о похищенном электропеде, — обратился он к нему.

Хозяин, похоже, растерялся. Дэвид видел уголком глаза у стойки двух шоферов. Те, похоже, перепугались.

— Там, — кивнул Дэвид на дверь, ведшую в заднюю комнату.

Хозяин поднялся из-за стола и повел их в заднюю комнату. Она была крошечная. Ее голые оштукатуренные стены покрывали надписи и грубые рисунки. Но, как и надеялся Дэвид, на грубо обструганном скособоченном столе стоял сверкающий новенький видеофон.

Опустив Бхаджат на один из стульев Дэвид повернулся к стоявшему около двери хозяину. Дэвид засунул большой палец за пояс, рядом с рукоятью пистолета, и улыбнулся низкорослому хозяину.

— Электропед можете оставить себе. Нам нужно только воспользоваться на несколько минут вашим видеофоном, а потом, возможно, договориться о каком-то транспорте.

Он видел, как усиленно работает мозг хозяина.

— Конечно, сэр, — сказал тот на приличном английском. — Можете спокойно пользоваться видеофоном. Но вот транспорт — это может оказаться дорогим.

— Я понимаю, — кивнул Дэвид.

Бхаджат попробовала достать Хамуда на их конспиративной вилле выше Неаполя, но тот был слишком осторожен, чтобы отвечать на неожиданный звонок. Пришлось вместо этого соединиться кружным путем с телефоном ПРОН на Кубе, а потом со вторым телефоном в Мексике и, наконец, — через спутник — удалось связаться с Неаполем. Даже тогда Хамуд прямо не говорил, а на экране показывал молодую женщину.

Кашляя, раскрасневшись, Бхаджат слабым голосом договорилась о переводе кредита из используемого ими итальянского банка в местный филиал в Санта-Росе. Хозяин назвал сумму, Бхаджат предложила половину и, наконец, они сошлись на трех четвертях. Итальянка на несколько секунд исчезла с экрана, а затем вернулась и дала добро на перевод денег. И резко прервала связь.

Хозяин налил им обоим по стаканчику и послал рассыльного в местный автоматизированный филиал. Перевод произойдет за несколько минут: сделки по системе компьютер — компьютер производились с электронной скоростью, пока их не тормозили никакие люди.

— Этой леди нужен врач, — сказал хозяин, пока они ожидали возвращения посланного.

— Да, — согласился Дэвид. — Мы сможем найти его здесь?

Крысомордый пожал плечами.

— Когда-то в Санта-Росе врачи занимали целую улицу. Но наш городок умирает. Пропали все рабочие места, а вместе с ними и врачи. Один-то у нас есть, но он на станции скорой помощи в горах; там у них эпидемия. Туда вам ехать не стоит. Слишком опасно! Эпидемия.

— Где же мы тогда сможем найти ей какую-то медицинскую помощь?

— Я это устрою, — пообещал хозяин. — Без всякой дополнительной платы, — гордо добавил он.

Бхаджат улыбнулась ему.

— Мы согласились на большее, чем вы ожидали? — едва слышно спросила она.

Тот улыбнулся в ответ.

— Когда дело доходит до благополучия такой прекрасной юной леди, деньги в расчет не принимаются.

Тут в крошечную комнатушку ворвался, улыбаясь во весь рот, рассыльный. Он вытащил из одного кармана облегающих джинсов пачку международных долларов, а затем рванул такую же толстую пригоршню банкнот из другого.

— Ах, — вздохнул хозяин. — И вдобавок международные доллары. Они стоят намного больше аргентинских песо.

Это гарантировало его дружбу, и хозяин сделал несколько звонков, а потом лично отвез Бхаджат и Дэвида на старом, покрытом пылью автофургоне, гудевшим хорошо смазанным двигателем, к неудобной маленькой взлетной полосе Санта-Росы. Их ждал небольшой двухмоторный реактивный самолет, где уже сидел за штурвалом, разогревая двигатели, седовласый пилот.

Дэвид и хозяин помогли Бхаджат забраться в самолет. Затем темнолицый коротышка отвесил Дэвиду последний поклон.

— Вайя кон диос, — пожелал он, перекрывая рыкание двигателей. — Когда вы приземлитесь, вас будет ждать врач. И не волнуйтесь, мой телефон полиция не подслушивает.

Дэвид пожал протянутую руку, думая про себя: я благодарю преступника за противозаконные действия.

А затем забрался в самолет и помог Бхаджат пристегнуть ремни.

Взлетели они с ревом, самолет так сильно трясся и дрожал, что Дэвид наполовину ожидал увидеть, как с грохотом отрываются и падают куски. Но все удержалось на месте.

Они сидели бок о бок позади пилота, разговорчивого, круглолицего улыбчивого человека с сильными твердыми руками и заметным брюшком. Место второго пилота оставалось незанятым.

— Я летаю с тех пор, как достаточно вырос, чтобы видеть выше приборного щитка за лобовое стекло, — довольно говорил он, перекрывая приглушенный рев двигателей. — Летаю везде. Вы платите, я летаю. Иногда летаю и без всякой оплаты, например, когда происходит землетрясение и людям нужна помощь — продукты, медикаменты, ну, сами знаете.

Дэвид посмотрел на сидевшую рядом с ним Бхаджат. Она, казалось, заснула. На ее лице все еще горел румянец, тело ее жарила лихорадка.

— Куда мы направляемся? — спросил Дэвид пилота.

— В Перу. Там вас никто не ищет.

— В Перу, — повторил Дэвид. Он мысленно увидел инков и конкистадоров, золотые храмы высоко в неприступных горах.

— Бывали когда-нибудь там?

— Нет, — ответил Дэвид.

— Высокие горы. Некоторым людям там трудно дышать из-за разряженного воздуха. В девяностые годы я возил туда опиум.

— Контрабанда?

— Полиция называла это именно так, — чуть пожал плечами летчик. — Кто-то перевозил товары то ли из Китая, то ли еще откуда, а в горах его перерабатывали. В те годы там имелись крупные фабрики. А потом кто-то перевозил его на север, к гринго. Я тем маршрутом никогда не летал. Слишком опасно. Эти сумасшедшие гринго, когда пытаешься пересечь их границу, лупят по тебе самонаводящимися ракетами ЗВ.

— Ракетами земля-воздух?

— Си. Наркотики тогда были большим бизнесом. Уйма денег для всех. Это было до того, как явилось Всемирное Правительство и все прикрыло.

Дэвид кивнул.

— А у них в горах имелись крупные фабрики. Много работы для всех — даже для летчиков, вроде меня. Проклятое Всемирное Правительство все это разрушило. Всех лишило работы.

Он болтал часами, пока они летели на север. Местность под ними сменилась с пампы на лес, с леса на непроходимые джунгли, и, наконец, на высокие, скалистые горы. На многих пиках Дэвид видел снег. Но никаких признаков дорог, городков, человеческого обитания.

— Это тяжелый участок, — сказал таким же веселым тоном, как и раньше, пилот. — Там где мы начали, мы летели достаточно низко, чтобы пройти под радарами. Но здесь в горах, в это время года приходится лететь повыше — а то повстречаешься с ангелами. Она хорошо пристегнута?

Дэвид проверил ремни Бхаджат, а потом свои. Самолет начало болтать в сильных воздушных потоках гор. Голые, неровные каменные стены казались страшно близкими к ним.

— Не бойтесь, — крикнул пилот, когда самолет накренился. — Я летал в этих краях больше, чем вы прожили. Они — мои друзья.

Внезапная воздушная яма заставила Дэвида порадоваться, что в желудке у него пусто. Бхаджат заворочалась и застонала во сне.

Он сказал, что нас будет ждать врач, в сотый раз повторил про себя Дэвид. Он обещал.

— Ой-е-ей!

Дэвид посмотрел на полуобернувшегося на своем сиденье пилота.

— Что случилось?

Пилот показал на правую сторону самолета. Дэвид увидел три летящих с крейсерской скоростью косокрылых истребителя. Непонятно, как у них крылья не отлетали при такой скорости. И уставился на эмблемы на истребителях: голубой шар Всемирного Правительства. А на хвостовом оперении стилизованное золотое солнце с лучами. Древний символ инков. Это перуанцы.

Пилот надел наушники и бормотал что-то в нашейный микрофон на рубленом жаргоне профессиональных летчиков.

Снова повернувшись к Дэвиду, он сообщил:

— Они хотят чтобы мы приземлились на аэродроме ихнего Всемирного Правительства. Им известно, что вы двое у меня на борту.

— Тот человек в Санта-Росе, — догадался Дэвид.

— Должно быть, за вас предлагают большую награду. Пока не светят крупные деньги, ему вполне можно доверять.

— Что они сделают, если мы не выполним указаний?

Пилот больше не улыбался.

— Собьют нас. Их командир говорил, что у них есть и ракеты и лазерные пушки, так что если мы не летаем быстрее света, у нас нет шансов оторваться от них.

— Выбор невелик.

Улыбка малость вернулась на место.

— Не боись, амиго. Я знаю эти горы, а они — нет. Я высажу вас в безопасном месте. Оно будет не там, где вас ждут, но и не на их проклятом аэродроме. Они скорей поцелуют меня в задницу, чем я дам захапать мой самолет!

— Но у них же ракеты и…

Пилот беззаботно отмахнулся.

— А у меня вот это. — Он постучал себя указательным пальцем по виску. — И вот эти, — он указал вниз. — Кохонес, — объяснил он.

Пятнадцать минут они летели вместе с истребителями, настолько прямо и ровно, насколько вообще позволяли хитрые горные ветры. Чтобы оставаться поблизости от маленького турбореактивного самолета, сверхзвуковым реактивным самолетам, приходилось постоянно сбрасывать скорость. Пилот снова включил рацию и болтал по-испански с пилотами истребителей, объясняя, что он летит с максимальной скоростью.

— Я вам, знаете ли, не ракета! — рявкнул он ради Дэвида по-английски, а сам мало-помалу сбавлял скорость.

Затем вышел спор по поводу высоты. Горы все еще поднимались, становясь перед ними все выше и выше. Пилоты истребителей хотели подняться над пиками как можно выше. Пилот Дэвида покачал головой и объяснил, что его бедный уставший самолет уже и так с трудом достиг своего потолка и не может подняться выше, не потеряв скорость и не разбившись.

Вскоре они заманеврировали, огибая заснеженные пики, пролетая там и сям среди гор. Под ними расстилалось непроницаемое море облаков и тумана, но на этой высоте разряженный воздух оставался ясен.

А затем совершенно неожиданно пилот толкнул штурвал вперед, совершил тяжелый поворот налево и заложил такой крутой вираж, что Дэвид перестал что-либо видеть кроме несущихся мимо его окон скал. Ревя двигателями, самолет нырнул в облака, и мгновение спустя их окутал серый туман, вынуждая лететь только вслепую.

Дэвиду хотелось закричать, но у него перехватило дыхание.

Пилот сорвал с головы наушники и улыбнулся Дэвиду.

— Не боись. У меня есть радар. — Он постучал по крошечному оранжевому экранчику в центре приборной доски. На нем вспыхивали импульсы, отраженные от окружающих их со всех сторон гор.

Но ты же не смотришь на него! — молча завопил Дэвид.

— У них тоже есть радары, — сказал все так же через плечо пилот, — но они чересчур боятся бросать свои новенькие сверкающие самолетики сюда, вниз, заниматься любовью со скалами. Я знаю эти горы. Я могу пролететь через них с завязанными глазами и поцеловать по дороге все до одной.

Дэвид кивнул и попытался улыбнуться.

После скачков, содроганий и закладывания ушей, длившегося, казалось, часы, они опустились ниже слоя облаков, и Дэвид увидел скользящие под ними широкие альпийские луга. Косые солнечные лучи просачивались сквозь густые серые облака над ними. Луга выглядели голыми и коричневыми, безлесными и усеянными валунами. Теперь у пилота не осталось времени на разговоры. Он провел самолет низко над ровной кляксой пожухшей травы, сделал один круг над ней, а затем выбросил шасси с тормозными парашютами и устремился совершить посадку, подскакивая по земле и поднимая пыль.

Даже не выключая двигателей, он протянул руку назад и открыл люк рядом с Дэвидом.

— Порядок, теперь вы в безопасности.

— В безопасности? Где мы?

— Примерно, в пятидесяти километрах от Сьюдад-Нуэво — именно там вас ждут друзья.

— Но как мы туда попадем?

— Не знаю! А может, ваших друзей уже замела полиция. Здесь вы несколько дней будете в большей безопасности.

— Что вы имеете в виду? Здесь же ничего нет!

— Вон за той горой индейская деревня. Вы сможете какое-то время побыть там.

— Но…

— Нет времени! Я должен вернуться к аэродрому, где смогу достать какое-нибудь горючее, прежде чем меня догонит эта сраная полиция. Вылезай! Быстро!

Не имея почти никакой возможности подумать, Дэвид расстегнул ремни у Бхаджат и вынул ее из самолета. Пилот форсировал двигатели, устроив ими миниатюрный ураган из пыли и мелких камешков пока Дэвид стоял там с Бхаджат на руках.

Самолет с ревом понесся, подпрыгивая по пологому лугу, и поднялся в затянутое облаками небо. Через несколько минут он исчез в серых облаках, и даже звук его двигателей и тот пропал.

Дэвид остался один в пустынном диком краю с больной, потерявшей сознание девушкой.

25

Свершилось!

Я зашел в общежитие к Руфи поработать над заданием по электронике, которым мы занимались на пару, а обе ее подруги по комнате вышли в полдень погулять, и, ну, вместо занятия проектом мы очутились в постели. Она — чудо. У нее это тоже в первый раз.

Я сказал что хочу жениться на ней и люблю ее, а она только хихикнула и сказала, что нам еще долгое время не следует даже думать о браке. Семья у нее еврейская, но ее родные не строгих правил и все такое, так что они не станут возражать против ее брака со мной. Но если у нас будут когда-нибудь дети, сказала она, то они будут евреями. Я этого в общем-то не понимаю; кажется, это никак не связано с тем, в духе какой церкви их воспитают. Они будут иудеями, даже если мы вырастим их лютеранами. Именно так объяснила Руфь.

Так или иначе, я намерен теперь упорнее чем когда-либо работать над этими проклятыми классными заданиями. Руфь такая способная, что, наверняка, пройдет тесты и отправится на «Остров номер 1», и я не собираюсь дать ей улететь туда без меня.

Дневник Уильяма Пальмквиста.

Давай смотреть фактам в лицо, старушка, ты, должно быть, мазохистка.

Эвелин сидела в баре «Везувио», где декорации состояли из голографической панорамы прошлых извержений вулкана Везувий. Повернись в одну строну — увидишь, как докрасна раскаленная лава крушит под своим неудержимым потоком деревню повернись в другую — и тебе откроется зрелище швыряемых из огненного конуса камней величиной со школу.

Эвелин игнорировала все эти виды, потягивая свой бокал в затемненном, шумном баре. Большинство посетителей были итальянцами, неаполитанцами, предпочитавшими разговорам — пение, а пению — споры. Бармены спорили с клиентами, а клиенты спорили друг с другом — и все в полную силу легких, сопровождая слова более красноречивыми жестами, чем мог когда-либо проделывать дирижер симфонического оркестра. Тут можно потерять глаз, просто обсуждая погоду; подумала Эвелин.

Но она снова сидела у стойки в конусе молчания. Всякий шум и деятельность вокруг нее свелись на нет. Она затерялась в собственных мыслях.

Они приземлились в Аргентине. Если я вылечу туда, то будут ли они еще там, когда я прибуду? Позволят ли мне аргентинцы увидеться с Дэвидом? Или взять интервью у угонщиков из ПРОН? И как я туда попаду? Одолжив денег у Чарльза? Он будет ждать оплаты.

Он ничего не имела против бисексуальности сэра Чарльза. Что он проделывает с другими, ее не касалось. Но этот человек был мазохистом и отключал Эвелин своими горячими требованиями наказать его. Двое мазохистов не могут развлекаться друг с другом, думала она. Даже хотя ее мазохизм строго ограничивался избранной профессией. Ты, должно быть, мазохистка, раз держишься за журналистку. Другого объяснения нет.

— Можно мне предложить вам бокал?

Пораженная Эвелин подняла взгляд и увидела стоявшего рядом с ее табуретом молодого смуглого человека с толстой шеей. С вида он не совсем походил на итальянца, хотя и носил такие же широкие брюки и безрукавную рубашку, как и все остальные в баре.

— Я как раз собиралась уходить, — сказала она.

Он положил ладонь ей на запястье, мягко, слегка, но этого хватило, чтобы не дать ей подняться.

— Вы английская журналистка, желающая взять интервью у угонщиков, не так ли?

Акцент у него не итальянский.

— Что заставляет вас предполагать…

— Мы следили за вами последние несколько дней. Пожалуйста. Мы не желаем вам никакого зла. Выпейте со мной бокал. Наверное, мы сможем вам помочь.

Он сделал знак бармену, который громко спорил с двумя официантами о конечной судьбе угонщиков.

— Еще бокал того же для дамы, в мне кофе со льдом.

Неодобрительно сверкнув глазами в его сторону, бармен протянул руку за парой бокалов.

— Вы араб, — догадалась Эвелин.

— Курд. Можете называть меня Хамуд. Я уже знаю, как вас зовут. Эвелин Холл.

— Да.

Хамуд кивнул.

— Я отвезу вас к ним.

— В Аргентину?

— В Аргентине ее больше нет. Она и один из пассажиров сбежали от этого лжереволюционера Освободителя.

— С каким пассажиром? — спросила Эвелин, чувствуя, как у нее часто забилось сердце. — Где они?

— Они направляются на север. Человек, с которым она сбежала, явно не хочет возвращаться домой. По-моему, он с «Острова номер 1».

Протянув руку к бокалу, Эвелин спросила:

— И вы намерены где-то встретиться с ними?

— В конечном счете. Вы готовы отправиться с нами на встречу с ней?

— Да.

— Вам придется точно выполнять все что я вам скажу, и жить вместе с нами. Ни слова никому постороннему, пока я не разрешу.

— Ладно, — нетерпеливо кивнула она.

— Вам будет грозить опасность. И если вы попытаетесь нас обмануть, ПРОН вас уничтожит.

— Я знаю, — сказала она. — Я понимаю.

Сбылась мечта мазохистки.

Когда вертолет пробился сквозь плотный, порывистый ветер, садясь на вершину Башни Гаррисона, Джамиль аль-Хашими напрягся, словно пантера перед прыжком. Насколько хватало глаз, в любом направлении под покровом смога раскинулся город Хьюстон. Богатства, приносимые некогда скотом, а потом нефтью, текли теперь в Хьюстон их космоса, где Спутники Солнечной Энергии превращали солнечный свет в невероятное сокровище.

Но почему Гаррисон не поделился своим богатством с городом? — недоумевал и дальше жечь уголь? Это же канцерогенное топливо!

Вертолет сел на площадку, его двигатели сбавили тон и заглохли. Помощник шейха, одетый в дишдаши и гутру, открыл люк с пассажирской стороны.

— Оставайся здесь, — велел ему аль-Хашими. — Не выходи из вертолета. Я ненадолго.

Аль-Хашими вышел из кондиционированной прохлады вертолета в удушливую жару техасского полдня. Он носил деловой костюм по европейской моде, сотканный из материала, дававшего куда больше вентиляции, чем традиционная арабская галабея. Ветер на этой крыше дул влажный, как на болоте. Аль-Хашими недовольно нахмурился.

Щурясь от яркого солнечного света, он увидел, что высокая, длинноногая, очень американская на вид, женщина стоит, поджидая его у края круглой вертолетной площадки. В нескольких шагах позади нее стояло двое мужчин с каменными лицами.

— Шейх аль-Хашими, — поздоровалась женщина на американском английском с легким техасским акцентом, — добро пожаловать в Хьюстон.

Она протянула руку. Он коротко коснулся ее. Ох уж эти американцы, фыркнул он про себя, сплошная неофициальность и никаких манер. Эта женщина была ростом повыше его очень привлекательна, но на тот же лад, что и эстрадная танцовщица: густые длинные рыжие волосы, крепкие белые зубы, пышная грудь и не менее пышные бедра.

— Я — Арлен Ли, — представилась она, повысив в конце этого заявления голос на полтона. — Мистер Гаррисон попросил меня встретить вас и проводить к нему в кабинет.

— Со стороны мистера Гаррисона очень любезно предоставить мне такого прекрасного гида.

— О, благодарю вас! Вы очень милый.

— Милый! — вскипел аль-Хашими.

Он позволил ей провести себя к лифту и они спустились на два этажа. Двери открылись, показав единственную комнату, занимавшую весь этаж.

Она была частично кабинетом, частично гостиной техасского ранчо, частично садом. Ближе всего к лифту, где стоял шейх, находились впечатляющие столы в стиле модерн из настоящего дерева. Слева от него тянулся ряд серовато-голубых пультов связи, казавшихся достаточно сложными для того, чтобы достичь любого уголка солнечной системы. Арлен провела шейха мимо столов на участок со стенами из сосновых панелей, коврами из звериных шкур и покрытых шкурами же кресел. На длинном столе из красного дерева стояла уйма блюд с едой, бутылок с прохладительными напитками с сверкающий медный гум-гум, окруженный инкрустированными серебром чашками.

— Не хотите ли чего-нибудь поесть или выпить? — спросила Арлен: показывая на ждущий гостей пир.

Аль-Хашими подавил первый порыв отказаться.

— Наверное немного кофе, — он чуть двинул головой в сторону медного чана. — Это ведь кофе по-арабски, не так ли?

— О, разумеется, — не задумываясь ответила Арлен.

Она налила ему чашку, он пригубил крепкий горячий напиток.

— Где же м-р Гаррисон??

— Уверена, он сию минуту будет здесь. Ему известно о посадке вашего вертолета.

— В моей стране, промолвил не улыбаясь аль-Хашими, — часто в обычаи заставлять гостей подождать и таким образом внушить ему, что он менее важная особа, чем хозяин дома.

— О, дело совсем не в этом! — она выглядела искренне шокированной этой мыслью.

— Конечно, в том! — отрезал Гаррисон.

Аль-Хашими обернулся и увидел старика, ехавшего по дорожке между экзотических кустарников на садовых участках огромной комнаты. Гаррисон в своем кресле подкатил к шейху и криво усмехнулся ему.

— М-р Гаррисон, — поздоровался аль-Хашими.

— Шейх аль-Хашими, — отозвался Гаррисон.

— С вашей стороны очень любезно так быстро принять меня, — сказал аль-Хашими, испытывая при этом что угодно, только благодарность.

— Вы вызвали у меня любопытство, — прохрипел Гаррисон. — Что стряслось такого чертовски важного, о чем нельзя переговорить по видеофону?

Аль-Хашими взглянул на Арлен.

— Я хотел бы поговорить об этом лично с вами наедине.

— У меня нет секретов от этой леди. Она моя правая рука.

— Но у меня есть. — Аль-Хашими постарался удержать себя в руках.

Этот старик просто играет со мной. Он знает, что мне нужна его помощь.

— Я выйду, — сказала Арлен. — Позовете меня, когда я вам понадоблюсь.

— Нет, — отрезал Гаррисон, и аль-Хашими на мгновение напрягся, готовый уйти отсюда, печатая шаг, и вернуться к поджидавшему его вертолету.

Но Гаррисон продолжил:

— У меня есть идея получше. Идемте со мной шейх. А ты, Арлен, оставайся здесь и снова принимайся за работу по этой подготовке к путешествию.

Гаррисон развернул кресло-каталку и поехал обратно в зеленые насаждения. Внутренне кипевшему аль-Хашими не осталось ничего иного, кроме как следовать за ним.

На самом то деле ему не нужно это кресло, думал шейх. Он старик, но не калека. Это всего лишь повод не вставать, унизить меня, показать, кто в этом доме хозяин, а кто — проситель.

— Хочу показать вам нечто такое, что видели всего шесть других человек в мире, — сказал Гаррисон. — И двое из них умерли! — Он рассмеялся и закашлялся.

— Я хотел поговорить с вами о розыске этой сбежавшей угонщицы, — сказал аль-Хашими, следуя за креслом-каталкой через ряды экзотических папоротников и цветочных растений.

— Этой пресловутой Шахерезады? Той что сбежала из-под носа Освободителя с одним моих людей?

— Да. Она называет себя Шахерезадой.

Они добрались до стены, покрытой мхом. Гаррисон щелкнул костяными пальцами, и дверь ушла в стену, открыв кабину еще одного лифта. Он закатил в лифт и развернулся лицом к двери. Аль-Хашими встал рядом с ним, и дверь бесшумно закрылась.

— Она ваша дочь, не правда ли. — Это не было вопросом.

Лифт стремительно опускался. Аль-Хашими ощутил внутри себя пустоту и слабость.

— Да, — сказал он. — Вы это знаете.

— И вы хотите вернуть е.

— Живой и невредимой.

— С какой стати мне желать увидеть ее невредимой? — спросил Гаррисон.

Лифт со свистом летел вниз. Какая-то часть мозга аль-Хашими спрашивала: сколько нам еще опускаться? Мы же наверняка уже должны добраться до подвального уровня этой башни!

Гаррисону же он ответил принужденно:

— Шахерезада — революционерка, партизанка. Она стремится уничтожить установленный порядок — не только Всемирное Правительство, но и наши корпорации.

— Но она ваша дочь и вы хотите защитить ее, а?

— Конечно.

Лифт наконец притормозил и остановился, обрушив им на плечи сгибающую колени тяжесть.

— Вот потому-то я и остаюсь в кресле, сынок, — тихо рассмеялся Гаррисон. — Моим старым ногам не выдержать езды на этом малыше; вот потому-то я и опоздал принять вас. Спустился за час до вашего ожидаемого прибытия и просто-напросто потерял всякое представление о времени.

Дверь лифта ушла в стену, открыв короткий пустой коридор из серого цемента. Голый пол освещала единственная флюоресцирующая трубка над головой. В конце коридора сверкала стальная дверь, похожая с виду на дверь в подвале банка.

— Ну, не беспокойтесь, — сказал Гаррисон. — Я уже бросил своих людей искать сбежавшего вместе с ней парня — этот молодой человек моя собственность, Кобб позволил ему смыться с «Острова номер 1», и я хочу вернуть его в целости и сохранности. Вашу дочь мы тоже вернем, одновременно.

— И тоже в целости и сохранности.

Они приблизились к стальной двери. Гаррисон остановил кресло и слегка развернулся поднял взгляд на аль-Хашими.

— Разве вы еще не раскусили, что эти фанатичные юнцы — наши лучшие союзники? Они не способны причинить нам вред. Разумеется, они уничтожают какую-нибудь собственность и убивают каких-то людей, но как это на самом деле может повредить нам? Они похищают наших людей? Ну и что? Мы платим им выкуп и получаем людей обратно. Неплохой способ перекачивать деньги этим мелким хулиганам, не давая пронюхать этому проклятому Всемирному Правительству.

— Я все это понимаю. Я и сам хорошо использовал местные группы ПРОН против Всемирного Правительства. Но если они обретут слишком большую силу…

— Не обретут, — пообещал ровным тоном Гаррисон. — Не способны. Все, что они делают, антисознательно. О, они вполне сгодятся для свержения Всемирного Правительства. Но они никогда не сумеют командовать парадом. Они уже сделали попытку работать заодно с Освободителем, но у них ничего не выйдет. Тот ожидает, что они будут выполнять приказы, будут терпеливы, залягут на грунт… А они никогда не пойдут.

— Вы уверены?

— Да. Но хватит о политике, — сказал Гаррисон. Я пригласил вас сюда посмотреть нечто особенное.

Он нагнулся вперед и приложил ладонь к идентификатору в центре двери. Этот прямоугольник на миг полыхнул красным, а затем засветился ярко-голубым. Гаррисон откинулся на спинку кресла, и тяжелая дверь распахнулась внутрь.

— Заходите, — пригласил он через плечо, вкатываясь в открытую дверь. Помещение за ней освещалось тускло.

Аль-Хашими вошел за ним. Помещение это было довольно небольшое, прохладное и сухое. Мягкий ковер приглушал его шаги.

— Стойте там, докуда дошли, — донесся с небольшого расстояния впереди голос Гаррисона, и его, казалось, поглотила темнота, словно помещение было с акустической изоляцией для предотвращения любой возможности эха.

Откуда-то с высоты темноту пронзил единственный луч света. Он осветил какую-то картину, увидел аль-Хашими. Подошел поближе…

— Это же «Мадонна с младенцем» Леонардо Да Винчи!

Гаррисон в темноте позади него тихо рассмеялся.

Вспыхнул другой луч позади него, и, повернувшись, аль-Хашими увидел статуэтку пожилой женщины, — безусловно работы Родена. Третий луч-Шагал. Четвертый — крошечная пара золотых колесниц на бархатной подушечке. Аль-Хашими подошел изучить их. Их не закрывал никакой стеклянный колпак, он мог взять их в руки.

— Это из древнего Вавилона, — глухо прошептал он.

— Совершенно верно. Недалеко от Багдада, если лететь реактивным самолетом

Аль-Хашими выпрямился. Он разглядел резко очерченное верхним светом лицо Гаррисона.

— Но они же были похищены лет десять назад из Багдадского Музея, — проговорил он.

— Да. Разумеется. — Гаррисон мелко рассмеялся, и вспыхнули новые лучи. — Брейгель, Пикассо, Донателло, древнекитайские картины на шелке, электронная скульптура в стиле ультра-модерн, масло, бронза, гравюры, обтесанные и разрисованные неизвестными первобытными руками камни.

— Все похищены! — прохрипел Гаррисон. — Все до одной! Похищены у владельцев, прямо из-под носа. Вон там Гунсбергер… абстракционист… заполучил его работу, пока та находилась на пути в Белый Дом! — Он согнулся от такого сильного смеха, что внезапно затрясся от кашля.

Теперь на всем потолке пылали световые панели, и аль-Хашими увидел, что в одном конце этого небольшого помещения стояло полное витражное окно из какого-то европейского собора. А в другом конце находилась за золотой статуей сидящего Будды в натуральную величину невероятно сложная стена черепичной мозаики.

— Все предметы здесь краденные, — сказал Гаррисон, справившись наконец с кашлем.

Аль-Хашими огладил подстриженную бороду, не зная, что ему испытывать — гнев, ужас или отвращение.

— Послушайте, — сказал Гаррисон ставшим вдруг твердым голосом. — Когда у тебя есть все деньги, какие ты и за всю жизнь не потратишь, когда ты можешь купить все и всех, кого хочешь, что тогда остается? Только бесценные вещи — какие никто не продаст, никогда. Вот этим то я и забавляюсь. Я похищаю художественные сокровища. Это мое хобби.

— Вы призываете похитить их для вас.

— Это одно и тоже, — нетерпеливо отмахнулся он. — Важно, что я отбираю их у людей, которые никогда бы мне их не продали. Бесценные произведения искусства. Ха! Пусть себе остаются бесценными. Я мог бы предложить по сто миллионов за каждый образец, но похищать их куда забавней. Разбивает им сердца. Эти надутые индюки думают, будто смогут сохранить что-то, чего хочется мне! Не продается ни за какую цену, да? Хорошо!

Аль-Хашими медленно обвел взглядом помещение.

— Смотрите хорошенько! Вы всего седьмой из всех, кто когда либо бывал в этом помещении. И последний на Земле кто видит это. Вся коллекция отправляется вместе со мной на «Остров номер 1», теперь уже совсем скоро.

— Как скоро?

— Через несколько недель. Мы все улетим прежде чем все развалится. Нам надо быть в безопасности на «Острове номер 1», прежде чем начнется стрельба.

— А моя дочь?

— Мы найдем и повезем туда с собой, — сказал Гаррисон добавив про себя: Если сможем.

26

Если астроном М.Т.И. Том Маккорд прав, то в поясе астероидов летают сотни миллионов миллиардов тонн железоникелевых сплавов. Экономический потенциал этого склада металлов, в случае, если человечество покорит и индустриализует космос, просто потрясающий.

Доктор Кларк Р. Чепмен, «Внутренние планеты», «Скрибнерс», конец 1977_г

Дэвид поднимался по склону указанной летчиком горы, медленно, осторожно волоча ноги по скудной, жесткой коричневой траве, неся Бхаджат на руках, словно ребенка. Она не шевелилась и не открывала глаза. Он бы подумал, что она умерла, если бы не проникавший сквозь тонкую рубашку ее лихорадочный жар.

— Это хороший жар, говорил он себе. Лихорадка означает, что тело борется с вторгнувшимися микробами. В деревне найдется врач. Мы скоро будем там.

Солнце опустилось ниже слоя облаков, но его косые лучи совсем не горели. Серо-коричневый горный ландшафт казался пустынным и мрачным. И холодным. Дэвид сообразил, что пыхтит от усилий; он не мог накачать в легкие достаточно воздуха. У него начала кружиться голова. Глядя на Бхаджат, такую маленькую и хрупкую у него на руках, он дивился, почему она кажется такой тяжелой. Ноги его сделались словно свинцовые гири. Руки и спина болели.

Но он шел дальше вверх по склону. Еще сто метров, побуждал он себя. Ты бывал и в худших переделках. А вероятнее всего, семьдесят метров. Отсчитывай их. Каждый шаг… раз… два…

Он потерял счет времени и расстояния. Весь мир, вся вселенная, сузилась до этой единственной цели; гребня этой выщербленной горы и венчавшего его хохолка в виде коричневого кустарника. Тело Дэвида двигалось как автомат. Он не обращал внимания на боль и усталость во всех мускулах и просто двигался вперед, медленно, шаг за шагом.

И когда он наконец добрался до гребня горы, то споткнулся и чуть не рухнул без сил. Деревня, о которой говорил пилот, располагалась далеко внизу, угнездившись среди горных склонов. Полдюжины каменных лачуг. Из отверстия в крыше самой большой лачуги лениво поднималась тонкая струйка дыма. На земле перед другой сидела пара крохотных детей. Где-то выл пес.

Сцена казалась выдернутой прямо из неолита: первобытная деревня, отставшая от цивилизации на столько же лет, на сколько и километров.

Испытывая такое ощущение, словно он с каждым шагом спускается в каменный век, Дэвид понес Бхаджат по склону в деревню. Когда он приблизился к ней, несколько собак подняли лай и вой. Из лачуг вышло около дюжины людей, и они выстроились в ряд, уставясь, разинув рты, на него и его ношу.

Они не дикари, подумал Дэвид. Они носили брюки, свободные рубашки и наброшенные на плечи колоритные красно-белые одеяла. Он не заметил у них никакого оружия.

Из хижины вышли новые жители и скопились вместе с остальными, пока в целом не набралось около трех дюжин. Взрослые мужчины — Дэвид насчитал их пятнадцать человек — шагнули вперед и образовали шеренгу перед женщинами и детьми. Один из малышей — трудно сказать кто, мальчик или девочка, так как у всех была одинаковая одежда и стрижка под горшок — высунулся между ног одного из мужчин. Женщина — его мать — рванула ребенка обратно на положенное ему место. Никто не произнес ни слова, не издал ни звука.

Дэвид остановился в нескольких шагах перед строем неулыбающихся мужчин. Он держал на налитых свинцом руках Бхаджат.

— Она больна, — сказал он. — Ей нужен врач.

Они не ответили. Это были мужчины коренастые, широкоплечие и бочкогрудные. С такими же широкоскулыми лицами и сильно изогнутыми носами, как у древних инков.

— Она больна, — повторил Дэвид, жалея, что он не говорит по-испански. — У вас есть врач? Лекарства?

Мужчина в середине шеренги произнес что-то на непонятном Дэвиду гортанном глухом языке.

Он в отчаянии спросил:

— Абла эспаньол?

Они остались столь же неподвижны, как окружавшие их горы. Подул холодный ветер, и Дэвид увидел, что солнце очень скоро исчезнет.

Он поднял Бхаджат одной рукой, высвободив правую руку, и коснулся ладонью своего лба, а затем ее. Мужчины озадаченно переглянулись. Дэвид повторил свой жест; а затем показал на них.

— Коснитесь ее лба, — подозвал он заговорившего. — Увидите, какая она горячая.

Мужчина медленно, колеблясь, вышел вперед. После еще несколько демонстраций Дэвида, он очень осторожно коснулся лба Бхаджат кончиками пальцев, а затем быстро отдернул руку.

— Нет, — покачал головой Дэвид. — Вот так. — Он положил ей на лоб ладонь правой руки. Его левая рука стонала под ее тяжестью.

Мужчина мрачно поглядел на Дэвида, затем снова протянул руку вперед. И положил ее на лоб Бхаджат. Глаза его расширились. Обернувшись он позвал кого-то из толпы. Через строй мужчин проталкивалась толстая старуха, лопотавшая на том же резком языке. Она остро посмотрела на Бхаджат, а затем коснулась ее лба.

— А! — воскликнула она, а затем что-то сказала тому мужчине. И без малейших признаков страха подняла руку и коснулась щеки Дэвида. Для этого ей пришлось встать на цыпочки. А потом сжала запястья Бхаджат.

Она щупает ее пульс!

Старуха настойчиво обратилась к мужчине, который был, похоже, деревенским вождем. К обсуждению присоединились и другие мужчины, в то время как женщины и дети с любопытством посматривали на Дэвида.

Дэвид не понимал их слов, но интонация казалась ясной. Большинство мужчин явно высказывалось против допуска чужаков в деревню. Женщина показала на Бхаджат и сказала что-то язвительное. Дэвид увидел что она практически беззубая. Вождь казавшийся самым старшим из присутствующих мужчин — в его густых волосах проглядывали пряди седины — говорил очень мало.

Но когда он заговорил остальные смолкли. Затем он повернулся к Дэвиду и, сделав ему знак, провел в деревню. Остальные расступились, а затем опять сомкнулись и пошли следом за Дэвидом, старухой и вождем.

Хижины были тесными, прокопченными и воняли человеческим потом. Полы — из гладкой утрамбованной земли, стены — из неотесанного камня. Если сидеть достаточно близко к жалкому маленькому очагу в центре хижины, то можно согреть лицо и руки, пока мерзнет спина. Еда состояла из перченой овощной похлебки без всякого мяса.

Употребляемые ими столовые принадлежности, горшки для варки и резные украшения из дерева, камня или глины ничем не отличались от виденных Дэвидом в научных трудах об инках.

Это горцы, понял он. Они вели такой образ жизни тысячи лет, пока там инки строили свою империю, пока испанцы завоевывали их, пока создавалась перуанская нация и сбрасывала испанское господство, пока возникало Всемирное Правительство… это люди вели тот же самый образ жизни, не затронутые ничем произошедшим в течении сотен поколений.

У них практически ничего не было, но они поделились всем, что у них было, с Дэвидом и Бхаджат. Старуха явно была деревенской целительницей. Она вместе с парой других беззубых старух забрала Бхаджат в свою лачугу и принялась кормить ее горячим отваром из сушеных трав, развешанных на вделанных в стены колышках. Два дня Бхаджат не открывала глаз, и Дэвид крутился возле хижины, где ее держали.

Он спал в хижине вождя, на тюфяке из соломы и шкур, вместе с женой и одним ребенком вождя — девочкой, высунувшейся меж отцовских ног, когда Дэвид впервые дотащился до их деревни.

На рассвете третьего дня вождь разбудил Дэвида, осторожно потряся его за плечо, и объяснил с помощью жестов, что хочет, чтобы Дэвид отправился вместе и ним и еще двумя мужчинами. Они вышли из деревни, неся каждый по три-четыре длинных тонких деревянных копья каждый, и с заткнутыми за пояс стальными ножами. Охотничья партия? — гадал Дэвид. Или оружие предназначено для меня?

У него все еще оставался пистолет с пятью патронами. Индейцы не проявляли к нему ни малейшего интереса.

Они спустились по склону до границы лесов, где подпирали макушками туманное небо огромные хвойные деревья, больше любых виденных Дэвидом на «Острове». В лесу было темно, холодно, мрачно и таинственно. Но мужчины точно знали, что делали, когда расставляли простые силки из бечевок и палок.

Закончив утреннюю работу, вождь немного посовещался со своими соплеменниками, а потом повел Дэвида еще глубже в лес. Испытывая беспокойство, от того что вождь шагал впереди него, а сзади двое с копьями, Дэвид плелся по темной безмолвной тропе, бессознательно касаясь каждые несколько шагов рукоятки пистолета.

Лес поредел и Дэвид увидел, что они приближаются к краю оврага. Далеко внизу журчал и плескал бежавший вниз ручей, а рядом с ним шла мощеная дорога.

Вождь показал на нее, а потом опять на Дэвида. А затем что-то сказал и сделал широкое размашистое движение рукой.

Дэвид кивнул.

— Ты говоришь, что это путь к цивилизации. Именно этим путем нам следует пойти, когда мы покинем вашу деревню.

Дэвид показал в том же направлении, что и вождь. Обветренное лицо вождя расколола широкая улыбка.

Но вместо того, чтобы отправиться обратно в деревню, он повел Дэвида вдоль оврага, дальше в том направлении, куда шла дорога.

После почти получасовой ходьбы Дэвид увидел ее — огромную вырубку в лесу далеко под ними. Бульдозеры и экскаваторы валили деревья, сдирали слой почвы, прорубая в местности открытую рану. Ручей дальше тек грязный и загаженный.

Они находились настолько выше строителей, что гигантские грузовики и тракторы казались игрушечными. Дэвид даже шума двигателей не слышал из-за дувшего среди вершин свежего ветерка.

— Дорога приносит с собой цивилизацию, — подтвердил Дэвид, — и она идет в вашу сторону.

Судя по мрачному покачиванию головами и тому как трое индейцев смотрели, стиснув челюсти, на громадное строительство, приближение цивилизации им явно не нравилось.

— Я ничего не могу поделать, — ответил им Дэвид. — Это не я. Я в этом не виноват. Я не могу их остановить.

Они не поняли его слов, но кажется догадались, что означал его тон. Беспомощность. Они все были беспомощными.

Они медленно пошли обратно тем же путем, вернулись в лес и нашли силки. В них попалось с полдюжины мохнатых зверьков. Они быстро и чисто забили дичь ножами — всю, кроме одного белоснежного кролика, которого они по какой-то причине отпустили на волю.

К тому времени когда они вернулись в деревню, уже стемнело. Женщины и дети высыпали из хижин приветствовать могучих охотников. Дэвид отправился прямиком к хижине старой знахарки, где лежала Бхаджат.

Старуха разрешила ему войти, и Дэвид увидел, что Бхаджат сидит на тюфяке, с незатуманенным взором, и лихорадка явно оборвалась и ушла.

— Ты выздоровела! — обрадовался Дэвид. — Как ты себя чувствуешь?

— Ослабевшей… но лучше, чем раньше.

Беззубая знахарка дернула Дэвида за рубашку и ткнула пальцем, показывая на дверь и явно давая понять, что он должен выйти.

— Но я же только хочу минутку поговорить с ней, — возразил Дэвид.

Это не помогло. Старая карга затопала на него и вытолкала в дверь. Бхаджат улыбнулась и пожала плечами, а затем подняла стоящую рядом с тюфяком парящую чашу и принялась понемногу пить из нее.

— Завтра увидимся, неохотно пообещал из-за дверей Дэвид через седую голову знахарки.

— Завтра, — ответила, усмехаясь ему Бхаджат.

Дэвид покинул хижину. Внутри него волновалась никогда не ведомая ему раньше смесь эмоций. Он чувствовал головокружение. Это от высоты и целого дня ходьбы, сказал он себе. Но вскоре понял, что тут нечто большее. Бхаджат вскоре встанет на ноги. Индейцы показали ему дорогу обратно к цивилизации. Он испытывал огромную благодарность и облегчение, чувствовал себя счастливее, чем когда-либо раньше. Но все же было тут и еще нечто, что-то, бурлившее в нем и не поддающееся определению.

Оно преследовало его весь ужин, состоявший из толстых кусков мяса и печеной картошки. Попробовав мясо, Дэвид улыбнулся про себя: крольчатина, один из главных предметов торговли «Острова номер 1». Но вместо того чтобы отправиться на свой тюфяк, как только от костра в очаге остались лишь одни угли, он вышел из хижины послушать вздохи ночных ветров гор.

Ночь стояла ясная, холодная. Дэвид прошел через спящую деревню, кутаясь в одолженное колючее шерстяное одеяло. Он разглядывал звезды, пытаясь разобраться, почему он так себя чувствовал, что такое с ним происходит. Высоко над ним безмятежно плыл в небесах немигающий маяк «Острова номер 1».

Постепенно, пока звезды скользили по чаше ночи, Дэвид начал понимать какие именно он испытывал чувства. Он в долгу перед этими людьми за жизнь Бхаджат и за свою. Они могли бы отказать ему, дать ему от ворот поворот. Он умер бы в этих горах раньше, чем смог бы отыскать помощь. А Бхаджат умерла бы еще раньше, чем он.

Что я могу сделать для них в уплату этого долга? — спросил себя Дэвид, глядя на звезду образ «Острова номер 1». И пожалел на миг, что не может поговорить об этом с доктором Коббом; тот бы догадался, что сделать.

Нет, сказал он себе. Я должен разобраться с этой задачей сам. Никакие компьютеры мне помочь не смогут. Только сам.

Он провел ночь, размышляя над этим, ходя по неширокому периметру вокруг деревни. Дважды он замечал выходившего посмотреть на него вождя, ни разу не покинувшего при этом порога хижины, ни разу не прервавшего его хождений и размышлений, пока Дэвид вновь и вновь обходил кругом деревню.

Они имели все, что им надо, все, чего им хотелось. Они жили в мире и гармонии с этой суровой средой. Но скоро все это будет стерто с лица земли, вырублено из гор экскаваторами наступающей цивилизации. Новый городок для расселения множащихся миллиардов в городах и на фермах. Аэропорт, промышленный комплекс. Что бы там ни строили, в нескольких километрах ниже по дороге, через несколько лет построят и другой, поближе, наверно, прямо здесь.

Дэвид ничего не мог поделать, чтобы помешать этому. Но может быть… Он опять посмотрел на небо. Оно серело — приближался рассвет. «Остров номер 1» закатился за неровный, как зубья пилы, горизонт.

Прежде, чем покинуть деревню, понял Дэвид, он должен что-то дать им, что-то свое — что-то способное послужить символом, клятвой, показать его благодарность и оставить им обещание. Но что? Ему было нечего дать, у него была только одежда; сапоги да пистолет. Все это ему понадобится, когда он вернется в мир городов, мятежей и насилия. И жители деревни не проявляли никакого интереса ко всем этим предметам.

Затем его осенило. Дар, совершенно не имевший никакой настоящей ценности, но глубоко символичный. Когда взошло солнце и начало красить в розовое снежные пики, Дэвид знал, что он должен сделать.

Он проспал все утро, а потом пошел повидать Бхаджат.

Старая знахарка пустила его в хижину, но сидела в дверях, не спуская глаз с обоих.

Бхаджат похудела кости ее лица стали резче. Но глаза ее не туманились.

Он провел полдень вместе с ней. Старуха разрешила Бхаджат встать и погулять с Дэвидом по деревне. Четыре молодых девушки следовали за ними на почтительном расстоянии.

— Думаю, к завтрашнему дню я смогу отправиться в путь. Ноги мои, кажется, окрепли. Я чувствую только легкое головокружение.

— Это от высоты, — объяснил Дэвид. — Мы по меньшей мере в двух тысячах метрах над уровнем моря.

— А где мы? — спросила она. — Что произошло? Я помню грузовик, потом самолет…

Дэвид принялся рассказывать ей о том, как их перехватили перуанские истребители, и как пилот высадил их здесь, далеко в горах.

— Но индейцы хорошо позаботились о нас и показали мне дорогу, которая рано или поздно должна привести к городу. Пилот сказал, что мы примерно в пятидесяти километрах от Сьюдад-Нуэво и если твои друзья все еще там…

— Ты взял меня с собой? Когда мог предоставить забирать меня полиции, а сам уйти?

Удивленный Дэвид сказал:

— Да, полагаю, мог бы.

— Разве ты не понимаешь, что если я свяжусь с ПРОН, они будут считать тебя нашим пленником?

Он пожал плечами.

— Как-то никогда не думал об этом.

На следующее утро вождь вывел Дэвида из хижины, как только они прикончили всю кашу в глиняных чашах. Казалось вся деревня знала, что гости покидают их. Старая знахарка вывела из своей хижины Бхаджат, и когда двое гостей встретились на открытой центральной площадке деревни, вокруг них скопились все остальные жители.

Молча, торжественно, вождь подарил им по красно-голубому одеялу.

— Какие красивые, — восхитилась, принимая свое Бхаджат. — Где они их достали?

— Может быть они держат овец где-то выше в горах, — предположил Дэвид. — Или меняют их на шкуры.

Подошли другие и подарили им мешочки с зерном и небольшие украшенные чаши для еды.

— Нам на дорогу, — догадалась Бхаджат.

Дэвид кивнул, вспоминая тот дар, который он решил дать им. Он шагнул к вождю и показал на нож у него за поясом из бечевы.

Лицо вождя озадаченно нахмурилось, но он медленно вынул нож из кожаных ножен и вручил его Дэвиду. Вся деревня молча следила за ними.

Дэвид вернулся к подаренной ему кучке сокровищ и взял в левую руку маленькую чашу. Затем, ножом в правой руке, сделал быстрый надрез по мускулистой тыльной части выше запястья. Порезал он неглубоко, но рана заболела, и из нее быстро закапала кровь.

Жители деревни ахнули. У Бхаджат отвисла челюсть. Дэвид отдал нож вождю, а потом поставил под порез чашу. Несколько капель крови рассыпалось в ней. Он протянул чашу вождю.

— Это единственное, что я могу предложить, — сказал Дэвид, — сейчас.

Вождь был явно тронут. Он держал чашу в вытянутой руке, а окровавленный нож в другой. Он поднял их повыше и повернулся показать всей деревне. Поднялся одобрительный ропот.

— У тебя все еще течет кровь, — прошептала Бхаджат.

— Через минуту перестанет, — успокоил ее Дэвид. — У меня очень сильный фактор свертываемости.

И тут он сообразил, что собирался сделать вождь. Седовласый муж, выглядевший таким же величественным и сильным, как сами горы, поднес чашу к губам и выпил кровь Дэвида.

— Иншалла! — тихо ахнула Бхаджат.

Затем вождь умело надрезал собственную руку и дал крови капнуть в чашу. И отдал ее обратно Дэвиду.

— Не собираешься же ты… — голос Бхаджат осекся, когда Дэвид выпил кровь вождя.

Жители деревни дружно закричали. Вождь поднял руку и твердо возложил ее на плечо Дэвида. Он не сказал ни слова, да их и не требовалось. Они простояли так долгий миг, пока вся деревня смотрела на них, а горные ветры вздыхали и стонали над ними.

Наконец вождь шагнул назад. Дэвид поднял продукты и одеяло, и они с Бхаджат отправились в путь. Вождь послал двух мужчин проводить их через лес до дороги. Сам он вернулся в хижину, слишком тронутый произошедшим, чтобы самому проделать это короткое путешествие.

К тому времени, когда солнце стояло высоко в небе, Дэвид с Бхаджат шагали по мощеному шоссе снова вдвоем. Они обошли строительство стороной, предпочтя вместо этого найти городок, где у них будет возможность связаться с местной группой ПРОН.

— Но что означала вся эта церемония? — спрашивала Бхаджат.

— Я хотел дать им что-то, показывающее, как мы благодарны за их доброту. — Рука Дэвида чуть побаливала, но кровь давно засохла. — В конце концов, они спасли нам жизнь.

— Да, но… кровь?

— Это все, что у меня есть. И для них она имеет глубокое значение. Думаю, мы были официально приняты в члены их племени.

— Ты принят, — уточнила она. — На меня они — ноль внимания.

— Мы могли бы вернуться, — усмехнулся он ей, — и повторить церемонию для тебя. Уверен, они будут очень рады…

— Неважно!

Они некоторое время шли по пустому шоссе, под теплеющими лучами полуденного солнца. Затем Бхаджат спросила:

— Как же ты доставил меня в деревню, если я была без сознания, когда там приземлился самолет?

— Я отнес тебя, — рассеянно ответил Дэвид. Он все еще думал о жителях деревни и о том, чем он сможет им помочь.

— Отнес меня? До самой деревни?

— Это было недалеко.

— А потом ты остался там, пока я болела, еще двое суток?

Дэвид кивнул.

— Почему ты остался со мной?

— Ты была больна. Я не мог тебя бросить.

Она остановилась и схватила его за руку.

— Но разве ты не понимаешь, что мы враги? Я угнала твой космический челнок. Ты хочешь отправиться в Мессину; это последнее место в мире, где хотелось бы оказаться мне. Когда мы доберемся до города, я свяжусь со своими друзьями, и ты станешь нашим пленником, нашим заложником.

Дэвид похлопал по пистолету у себя за поясом.

— А может быть, это ты станешь моей пленницей.

Бхаджат покачала головой.

— Без моей помощи, тебе очень далеко не уйти.

— А без моей помощи ты была бы в полицейском госпитале Аргентины, — ответил контрударом он.

— И поэтому ты ожидал от меня благодарности.

— Я ожидаю от тебя… — Дэвид остановился, глубоко вздохнул, а затем снова начал идти. — Слушай, — предложил он, — разве мы не можем просто быть друзьями и оставить в стороне политику?

— Это невозможно, — твердо ответила Бхаджат.

— Ну, невозможно или нет, нам лучше попробовать. Как мне кажется, нам предстоит еще долго идти вместе по этой дороге. А если твои друзья в Сьюдад-Нуэво ничуть не лучше тех, с кем мы пока связывались, то мы можем пробыть на этой дороге и того больше.

Бхаджат ничего не сказала. Дэвид продолжал идти. Через некоторое время он начал напевать песню, которую она раньше никогда не слышала. Она пыталась хмуриться, глядя на него, но обнаружила, что вместо этого улыбается.

27

ТОЛЬКО ДЛЯ ВАШИХ ГЛАЗ

28 августа 2008 г.

Кому: д-ру Сайресу Коббу.

От: м-ра Т. Хантера Гаррисона.

На предмет: Операция «Прокси».

Первая фраза операции теперь по существу завершена, и вскоре начнется вторая фаза. Как вам известно, вторая фаза будет проходить очень быстро и достигнет намеченных целей менее чем за три месяца. В это время начнется эвакуационная фаза операции. Следовательно, все приготовления на «Острове номер 1» должны быть закончены в пределах шестидесяти календарных дней от принятия данного меморандума.

ПО ПРОЧТЕНИИ УНИЧТОЖИТЬ.

Т. Хантер Гаррисон сидел в душной жаре теплицы на противоположном конце его апартаментов на вершине Башни Гаррисона и следил за голографическим совещанием представителей разных частей страны. Голографический экран в теплице передавал изображения в натуральную величину. Благодаря этому возникла иллюзия, что теплица разрезана пополам: там, где сидел Гаррисон, находился жаркий, влажный тропический сад, полный орхидей, папоротников, лиан; там, где сидели Лео и другие повстанцы, находился составной совещательный стол, с разным фоном позади каждого из двух дюжин партизан.

Гаррисон нагнулся вперед, выбираясь из обволакивающей мягкости кресла-каталки, сверкая лысой головой и следя за спором революционеров. На нем был только пропитанный потом ярко-синий купальный халат. В теплице кроме него никого больше не было.

Начиная с самого первого совещания Лео, устроенного несколько месяцев назад, он подключался к каждому из совещаний. Он услышал все подробности задуманного ими общенационального восстания. Оно, конечно же, было обречено на провал, но Лео выдвинул верную мысль бей посильнее и не считайся с ценой.

Время удара почти настало. Гаррисон все лето напролет снабжал оружием партизан во всех двадцати четырех крупных городах. Им оно казалось впечатляющим арсеналом, но старик-то точно знал, сколько они смогут с ним протянуть.

— Мы все разнесем, приятель, — говорил волосатый юнец из Лос-Анжелеса. — Они подумают, что по ним вдарило землетрясение.

— Вопрос в том, когда? — спокойно заметил Лео.

— Мы готовы действовать.

— Так же как и мы.

Большинство сидевших вокруг созданного электроникой стола совещаний мужчин и женщин с энтузиазмом закивали головами.

— Эй, меня все же кое-что беспокоит во всей этой операции, — сказала женщина, возглавлявшая повстанцев Канзас-сити. Она носила бирюзу и бусы, а на голове — повязку, но на взгляд Гаррисона выглядела скорее чернокожей, чем краснокожей.

— Что именно? — спросил Лео.

— Ну… ладно, мы ударим по улицам и начнем палить по всем. Но мы же знаем, что не сможем устоять против армии. Она может разбомбить нас к чертям собачьим, загазовать нас, бросить нас на танки, самолеты, все. И ее к тому же поддержит Всемирное Правительство, подкинув еще больше войск. Так какой же прок от всего этого? Ведь погибнет много братьев и сестер. Ради чего?

— Знаю, — сказал Лео. — Мы тысячу раз талдычили об этом.

— Расталдычь в тысячу первый раз, — предложила она без улыбки.

Лео тяжеловесно кивнул.

— Мы должны показать всей стране, всему народу, всему миру, что готовы драться за то, что принадлежит нам. В этой стране восемьдесят процентов черные, коричневые или желтые. И у нас же восемьдесят процентов безработных, голодных, больных. Они отхватили большой кусок пирога — беложопые. Мы должны показать им, что хотим получить свою законную долю!

Женщина чуть пожала руками.

— Ударив одновременно по всей стране, — продолжал Лео, — мы покажем им свою организованность. Им придется принять наши требования всерьез. Мы не жалкая кучка уличных крикунов, орущих в очереди за благотворительным супом.

— Да, но когда они введут в действие армию…

— Мы покажем им, что даже эта долбаная армия не способна защитить их от нас. Разумеется, они отразят нас, после того, как мы нанесем удар. Но к тому времени это уже будет слишком поздно для мистера Среднего Беложопого Гражданина. Он-то уже пострадает! Мы врежем по нему, и врежем крепко! — Лео грохнул кулаком по столу. — Когда мы закончим, все города в этой стране станут горящим хаосом.

— Мне это не кажется большим достижением, — сказала женщина из Канзас-сити, — если учесть всех покойников, какие будут у нас.

— Да. А наступление в Тэд называли поражением вьетконговцев. Но они выиграли войну детка.

— Десять лет спустя.

— Не десять, — улыбнулся Лео. — Меньше десяти.

— Меня другое грызет, — выпалил еще один повстанец, — откуда берутся все эти пушки.

— Да. Кто это так добр к нам?

— Или расставляет нам ловушку?

— Никакой ловушки, — заверил Лео. — Оружие от людей желающих нам помочь.

— От кого? И почему?

— Этого я вам сказать не могу. Кроме того, вам же лучше будет, если вы не узнаете.

— Ты однако же знаешь кто это?

— Чертовски верно.

Гаррисон усмехнулся про себя. Некоторые из сидящих вокруг стола пытались проследить путь груза с оружием до их источника. Но они были любителями в сфере рыцарей плаща и кинжала. На городских улицах они ориентировались отлично, но как они могли тягаться по части квалификации и мощи с гигантскими корпорациями?

— Ладно, ладно, — говорил Лео. — У нас все еще остается большой вопрос: когда мы нанесем удар?

— Чем раньше, тем лучше; нельзя вечно прятать эти пушки…

— Мы готовы хоть сейчас.

— Самое большое через пару дней.

— Ладно, — подытожил Лео. — Сегодня понедельник. Мы нанесем удар в… четверг, в полдень, по восточному времени.

— Здесь это девять часов утра, — сказал паренек из Лос-Анжелеса.

— Эй, в четверг же День Благодарения!

— Да, это верно, — рассмеялся Лео. — Хорошо. Захватим их с индейками на столе.

Все засмеялись.

— Возражений нет?

Никто не высказался.

— Значит в полдень, по восточному времени, в этот четверг. Желаю удачи.

Трехмерное изображение на голоэкране Гаррисона распалось на куски, когда, один за другим, мигнули и отключились двадцать четыре отдельных сегмента. Но изображение Лео осталось на противоположном конце погасшего в остальном экране. Он сидел один, его сверкающее черное лицо погрузилось в размышления.

Он их лидер, спору нет, подумал Гаррисон. В один прекрасный день нам придется дать ему умереть — после того как он сделает то, что нам надо сделать его руками.

Лео повернулся и посмотрел в камеру. Казалось он глядел прямо на Гаррисона. Пальцы старика подрагивали над клавишами на подлокотнике, готовые отключить изображение.

— Гаррисон, ты видишь меня?

Старик не удивился, услышав, что Лео заговорил с ним. Он стукнул по кнопке на пульте, чтобы передать свое изображение.

— Вижу, Грир.

— Так я и думал, — хмыкнул Лео.

— Ты, кажется, становишься общенациональным лидером, — заметил Гаррисон.

— Чертовски верно, мать твою, становлюсь.

— Можешь теперь бросить трущобный язык, Грир, — нетерпеливо фыркнул Гаррисон. — На меня он не производит впечатления.

— Да, полагаю, это так. Но может быть трущобы зацепили меня, Гаррисон. Я теперь именно Лео. Грир умер — или, по крайней мере, он, чертовски крепко спит.

— Тебя зацепили не трущобы. Тебя зацепила власть.

— Так же как и тебя, приятель.

Гаррисон с миг поразмыслил.

— Совершенно верно парень. Так же, как и меня. Власть. Именно к ней все и сводится.

— Чертовски верно, — отозвался Лео. — Ты научил меня этому много лет назад, еще когда я играл в футбол. Ты владел не привилегиями, ты владел лигами.

— И до сих пор владею.

— Как же вышло, что ты так щедро помогаешь нам? — спросил Лео твердым голосом. — Думаешь, что мы поубиваем сами себя?

— Скорее всего.

— Мы знаешь ли этого не сделаем. Многие из нас погибнут, но нас жутко много, приятель. Мы выпустим кишки всем крупным городам в ваших США.

— Валяйте.

Глаза Лео сузились.

— А тебе то с этого какой прок? Почему ты помогаешь нам?

— Это мое дело. Просто валяй, действуй, устраивай все, что считаешь нужным. А о моей жопе предоставь беспокоиться мне.

— Ты собираешься бросить на нас нейтронные бомбы, не так ли? Перебить всех в городах, но сберечь здания. Как только мы восстанем, бум!

Гаррисон покачал головой.

— Никаких нейтронных бомб. Всемирное Правительство разрядило их много лет назад. Я не намерен пытаться вам помешать. Валяй, начинай резню белых. Посмотрим многого ли ты добьешься.

— Ты же белый, приятель. Тебе предстоит участвовать в этой бойне.

— А это мы еще увидим… парень.

— Да, — голос Лео сделался теперь рыком кошки джунглей. — Увидим.

Его изображение растаяло, и экран померк.

Гаррисон с миг поглядел невидящим взором на пустой экран, а затем снова ткнул кнопку на пульте.

— Арлен, — вызвал он, — мы улетаем во вторник.

— Завтра?

— Завтра вторник?

— Да.

— Тогда живее! Сообщи Коббу, и сообщи ему сама. Говори прямо с ним. Скажи ему приготовить для нас Цилиндр Б. Вся моя художественная коллекция готова к отправке.

— Уже целую неделю.

— Отправляй ее сейчас, сегодня ночью. И передай остальным членам Совета. Мы встречаемся здесь, завтра в полдень, и отправляемся прямо в колонию. Без всяких пересадок на Альфе или еще где либо. Всякому, кто не окажется здесь завтра в полдень, придется организовать вылет самому.

— Некоторые из членов Совета не сумеют быть здесь завтра в полдень, — ответил голос Арлен. — Шейху аль-Хашими лететь через весь…

— Скажи ему и остальным пошевелиться задницами и вылетать завтра на «Остров номер 1». Говно рванет в четверг!

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

НОЯБРЬ 2008 г. НАСЕЛЕНИЕ МИРА: 7,33 МИЛЛИАРДА

28

Человечество не может позволить себе ждать спонтанного и удачного возникновения перемен. Скорее, человек сам должен вовремя стать инициатором необходимых перемен, но терпимой величины, чтобы предотвратить массированные — и разрушительные — изменения. Стратегия таких перемен может быть разработана только в духе истинного глобального сотрудничества, оформлена в свободное партнерство различными региональными общинами мира и направляться разумным общим планом долгосрочного организованного роста. Все наши компьютерные моделирования совершенно ясно показали, что это единственный разумный и возможный подход к предотвращению крупных, повторных и несвоевременных глобальных катастроф, и что время, какое можно попусту терять до создания глобальной мировой системы, истекает.

Единственной альтернативой является раскол и конфликт, ненависть и разрушение.

Месарович и Пестель, «Человечество на повторном пункте». Второй доклад Римского Клуба, «Ридерс Дайджест Пресс», 1974 г.

Пока авиалайнер описывал круг над серо-коричневым куполом нью-йоркского смога, Дэвид думал об иронии своей судьбы в последние три месяца.

У него ушла всего пара дней на преодоление расстояния в четверть миллиона миль от Луны до Земли. Но на преодоление пяти с небольшим тысяч миль от Аргентины до Нью-Йорка ему потребовалось больше трех месяцев. И его все еще отделял от первоначальной цели целый океан.

Он невесело усмехнулся про себя. На Космической Станции «Альфа» я был ближе к Мессине чем сейчас.

Путешествие через пустоты космоса было легким. А вот продвинуться на земле, где Дэвид сделался преследуемым беглецом — оказалось очень трудно.

Технически он также сделался пленником. Он оставался с Бхаджат пока та связывалась с кажущейся неистощимой цепью повстанцев ПРОНа. Большинство из них были такими же молодыми, как Дэвид и она сама, но попадалось и удивительно большое число повстанцев постарше. У многих общим было только одно: бедность. У большинства из них ни гроша. Многие голодные, со впалыми глазницами, и озлобленные.

Они врали и воровали, выменивали здесь лошадей, там лодку, подделывали документы для Дэвида и Бхаджат, давали им приют в своих мрачных домах и еще более темных укрытиях — в пещерах, подвалах, церковных чердаках, конюшнях. Все проявляли готовность помочь прославленной Шахерезаде и ее пленнику с «Острова номер 1».

Некоторые из подпольщиков жили достаточно благополучно, чтобы постоянно снабжать суммами Бхаджат, каких хватало для выживания.

— Почему они революционеры? — спрашивал ее Дэвид. — Против чего они бунтуют?

— Они вроде меня, — неизменно отвечала Бхаджат, — борются против несправедливости.

Дэвид терялся в догадках.

Ему почти никогда не доводилось оставаться с ней наедине. Но когда это случалось, то вопреки избранному ей для себя имени, Шахерезада становилась слушательницей, а не рассказчицей. Ей удавалось Дэвида побудить к рассказу о себе, о своей жизни, своих исследованиях, об «Острове номер 1». Она часами сидела рядом с ним — в поезде, на вьючных муллах, в покрашенной в черное для ночной ловли лодке рыбака — и, поощряюще улыбаясь, слушала его рассказ. Дэвид знал, что они выуживают из него сведения об «Острове номер 1». Но его это не волновало. Он знал что в этом есть и нечто большее. Она не равнодушна ко мне, как к человеку, думал он. Я знаю это.

А она начинала интересовать его.

Между ними сложились странные отношения: друзья и все же противники; беглецы, несущиеся к цели, неясной ни ему, ни ей, и дружно надеющиеся найти безопасность в конце пути; и он и она боялись, что безопасность для одного будет означать смертельную опасность для другого. Они неделю за неделей жили вместе, ни разу не упуская друг друга из виду, заботясь друг об друге, помогая друг другу, доверяя друг другу самую жизнь — и все же не были любовниками. Даже не целовались.

Они редко спали там, де не было поблизости других, обычно в той же комнате. А когда такое случалось — на горной тропе в Эквадоре, в заброшенной бензоколонке на шоссе — призраке в Мексике — то бывали слишком измотаны, чтобы посмотреть, может ли их дружба включать в себя и физическую любовь.

Но она включала в себя нечто иное, нечто незаметно возникшее между ними. Дэвид знал, что может положиться на Бхаджат. А она знала, что может положиться на него. Они были напарниками. Возможно, это поважнее, чем быть любовниками, думал Дэвид. И уж безусловно необычней.

Они направлялись в Нью-Йорк, следуя телефонным инструкциям лидера ПРОН, которого она называла Тигром. Дэвид не спорил. В Нью-Йорке неподалеку от места, где стояло раньше Здание Организации Объединенных Наций, находилась штаб-квартира Всемирного Правительства.

От индейской деревни в перуанских Андах они путешествовали пешком, пока не подвез дружелюбный водитель грузовика. Как только Бхаджат очутилась в городке со средствами связи, она живо нашла друзей и помощников ПРОН. Они перекрасили Дэвиду белокурые волосы и кудрявившуюся на щеках белокурую бороду. И подтемнили ему кожу. Теперь они с Бхаджат выглядели, словно молодая латиноамериканская пара, по крайней мере на первый взгляд.

Ехали они по Латинской Америке на лошадях, на вьючных мулах, на краденной парусной шлюпке, на рыбацких смэках, на поездах и автобусах, а один раз даже на краденном лимузине. Они проехали через Эквадор, поморю до Панамы, через обветшавший в бесполезный канал, через курящиеся джунгли в Мексику и, наконец, — с поддельными документами — мимо тяжеловооруженных инспекторов иммиграционного бюро и таможни на Рио-Гранде.

И все это время Дэвид смотрел на людей Земли, своих собратьев, смотрел и учился.

Он усвоил, что голод не только мучителен но и способен повлиять на твой образ мысли. Он может научить тебя ненавидеть.

В Панаме он узнал, что чиновников Всемирного Правительства можно подкупить; а в Гватемале узнал, что с агентами транснациональных корпораций это не получается.

В Новом Орлеане Дэвид узнал, что ему нельзя доверять даже заматерелым революционерам.

Лидером тамошней ячейки ПРОН был человек постарше большинства ему подобных, широкоплечий, бывший портовый грузчик, лет тридцати с лишним, бухтевший что-то о своей подготовке к битве — восстанию, в котором примет участие не только Новый Орлеан, но и многие другие города страны.

Звали его Брэнди, и на лице у него красовались переломы и шрамы от сотен портовых драк. Он крепко пил, непрерывно курил и слишком много болтал. Но когда он смотрел на Бхаджат, быстро заметил Дэвид, то переставал болтать, и лицо у него делалось задумчивым, словно он что-то замышлял.

После того, как Брэнди и двое его ближайших помощников просидели целую ночь, глуша виски, планируя и куря, они решили продать Дэвида «Гаррисон Корпорейшн». Бренди спокойно объявил об этом Дэвиду, когда они сидели в прокуренном и провонявшем пивом верхнем помещении церкви на уличном углу неподалеку от старого квартала Нового Орлеана.

Двое помощников Бренди находились там вместе с Бхаджат, Дэвидом и своим вожаком. И усмехнулись, прочтя на лице Дэвида потрясение и удивление.

— А тебя мы оставим при себе, — сообщил Брэнди Шахерезаде. — Мы с тобой хорошо позабавимся.

С неожиданной для самого себя силой Дэвид поднял ближайшего к нему помощника и швырнул его сквозь ведущую на лестницу хрупкую дверь. Та разлетелась в щепки, и подручный Брэнди с треском загремел по ступеням. Второй ринулся на Дэвида с ножом, но так и не приблизился к нему. Дэвид раздробил ему грудину пинком по всем правилам каратэ.

Круто развернувшись на месте, чтобы расправиться с Брэнди, он увидел, что главарь стоит на коленях, согнувшись пополам и держась за мошонку, изрыгая от боли все недавно съеденное. Бхаджат стояла над ним, стиснув крошечные кулачки и оскалив зубы.

Бхаджат хотела тут же бежать, но Дэвид, поднабравшись хитрости за последнее время, поднял с грязного пола нож и убедил Брэнди позвонить в банк и открыть приличный счет на имя мистера и миссис Эйбл. Когда острие ножа коснулось его века, Брэнди согласился.

Вот тогда они побежали — до действующего круглые сутки компьютеризованного банковского терминала, где и перевели себе весь кредит в банковский чек, годный к превращению в наличные.

А затем пошли в самый лучший отель Нового Орлеана, зарегистрировались как сеньор и сеньора Писарро, и, пока Бхаджат говорила только по-испански, настоящий, живой коридорный в форме отнес их вещи в номер.

Когда они прошли к лифту, портье покачал головой. Еще одна парочка немытых латишек, пробурчал он про себя. И откуда у них такие деньги? Я-то не могу позволить себе останавливаться здесь!

В номере стояло две постели. Дэвид предоставил Бхаджат роскошествовать под душем, пока сам расхаживал по толстому ковру, гадая, что же с ней делать. Она вышла скромно обернув свое маленькое тело полотенцем. Дэвид помылся под душем очень быстро, но к тому времени, когда он вернулся в спальню, тоже завернувшись в полотенце, она уже лежала в дальней постели, повернувшись к нему спиной.

Он присел на край ее постели.

— Пожалуйста, Дэвид… — не оборачиваясь сказала Бхаджат. — Я знаю чего ты хочешь. Я не могу… просто не могу.

Он долгое время сидел на краю постели, затем встал, нагнулся, поцеловал ее голое плечо и отошел к другой постели.

Вопреки своим ожиданиям, уснул он почти сразу же.

На следующее утро мистер и миссис Писарро приобрели пару авиабилетов до Нью-Йорка, после того как Бхаджат имела долгий телефонный разговор с Неаполем.

— Тигр направляется в Нью-Йорк, — сказала она Дэвиду. — Мы встретимся с ним там.

Дэвид кивнул. Тигр давал ей указания. Они встретятся в Нью-Йорке, и она передаст Дэвида лидеру ПРОН.

Полагаю, с пленниками любовью не занимаются с горечью подумал Дэвид.

Эвелин сидела, загорая на балконе в номере отеля. Барбадос был прекрасным островом, густо заросшим пышной тропической зеленью, лезшей на обветренные горы и наполнявшие воздух острым ароматом. Небо пламенело оранжевым цветом, а море так и сверкало под полуденным солнцем. Вдали мягко накатывались на белый песок пляжа буруны.

Но окружавший отель город гноился, словно открытая рана под жаркими лучами солнца. Дети со впалыми щеками апатично играли на улицах и открытой автостоянке напротив отеля, где туристы когда-то припарковывали свои и взятые напрокат машины. Весь остров погружался в бездонную пропасть нищеты. Никакой работы, если не считать жалко малого числа надуманных проектов Всемирного Правительства. Зато много голода. И уйма младенцев. Словно крысы в Гамельне, подумала Эвелин. Повсюду младенцы.

Младенцы с тощими лицами и вздутыми животами. Ни один из них не выглядел здоровым.

Мотнув головой, Эвелин попыталась выкинуть из нее беды Барбадоса. Ты получила доступ изнутри к самой большой сенсации века, коротко напомнила она себе. Не время теперь распускать нюни и сентиментальничать, старушка.

Хамуд поддерживал связь с Шахерезадой через посредников. А Дэвид был с этой проновкой. Они заставили всех лихо погоняться за собой. И добрались аж до Нового Орлеана, но с тех пор Хамуд не получал от нее никаких известий. Теперь он вышел в город, попытаться восстановить связь.

А тем временем Эвелин узнавала как действует Подпольная Революционная Организация Народа. С тех пор как Хамуд подцепил ее несколько месяцев назад в неаполитанском баре, он ни разу не оставлял ее без своего присмотра больше чем на несколько часов. Но это означало что и он тоже находился под пристальным наблюдением Эвелин.

Она быстро выяснила, чего ему хотелось на самом деле: славы. Известности. Рекламы. Ему хотелось видеть о себе такие же заголовки в газетах, как о Шахерезаде. Теперь он заимел собственную специалистку по средствам массовой информации, собственную публицистку. И собственный гарем в одну одалиску. Эвелин поняла, что его мужское эго можно было удовлетворить по-настоящему только в постели.

По крайней мере, он изобретателен, морщась, подумала она. Еще несколько недель, и я смогу заняться новым ремеслом — обучением девиц по вызову.

Хамуд мнил себя повелевающим, но Эвелин давно усвоила: если хочешь взаправду командовать мужчиной, предоставь ему считать себя совершенно послушной. Поэтому она скрипела зубами и доставляла ему желанные анальные удовольствия, и помимо их все прочее. Она научилась многому в плане того, как использовать мебель, особенно стулья, достаточно прочные для удержания их дергающихся, извивающихся тел. Настаивала она только на одном — на чистоте. Они всегда мылись под душем перед актом — Эвелин не могла думать об их сношениях как о занятиях любовью. Хамуду, кажется, очень нравилось, когда она намыливала его тело и притворно охала, глядя на пенис.

А в постели он говорил. Всегда не очень-то много. Он был человек немногословный. Но мало помалу Эвелин узнала вполне достаточно, чтобы у нее начала складываться общая картина ПРОН. За пару недель она узнала вполне достаточно, чтобы расшифровать все, что он говорил по видеофону, как бы осторожно он не разговаривал.

Она не удивилась, узнав, что ПРОН финансировалась в основном транснациональными корпорациями. Это имело смысл. И подпольщики, и крупные корпорации хотели свалить Всемирное Правительство.

Копнув поглубже она стала узнавать, какие именно корпорации этим занимались. Названия хранились в глубокой тайне, но постоянно всплывала «Корпорация Остров номер 1», и она не единожды слышала такие фамилии, как аль-Хашими и Гаррисон. Т. Хантер Гаррисон, подсказала ей репортерская память, владелец «Гаррисон Энтерпрайзис», И Вильбур Сент Мать-Его Джордж!

Вытянувшись на шезлонге и предоставляя лучам солнца Барбадоса впитываться в ее усталое тело, Эвелин все еще внутренне кипела при мысли о Сент-Джордже. Неудивительно, что он уволил ее из «Международных Новостей». Ее, как она сообразила теперь, отправили на «Остров номер 1» шпионить за Коббом. А вместо этого она вернулась со статьей, публикации которой Совет никогда бы не допустил.

Дверь в номер отеля открылась и со щелчком закрылась опять. Эвелин выпрямилась на шезлонге и увидела стоявшего посредине номера Хамуда, с обычной нахмуренностью на темном мрачном лице.

Она поднялась и вышла с балкона в номер.

— У тебя новый купальник, — заметил он.

— Он не для купания, слишком непрочен, мигом свалится.

Его это, казалось, ничуть не тронуло.

— Где ты его достала?

— В одной лавке. Он дешевле грязи.

— Когда?

— Несколько дней назад. — Эвелин заставила себя улыбнуться, повела плечами и сбросила лифчик. — Без верха он тебе больше нравится?

— Это улучшение, — натянуто улыбнулся Хамуд.

Она стянула с бедер трусики и выбралась из них.

— Ты предпочитаешь вообще без ничего, не так ли?

— У нас нет времени, — отказался он. — Через час мы уезжаем.

— О? Что случилось? Куда мы едем?

Он покачал головой.

— Слишком много вопросов.

Подойдя к нему настолько близко, что ее соски задели его открытую рубашку, она прошептала:

— Некоторое-то время у нас есть, так ведь?

Он положил ей на бедра свои тяжелые руки.

— Для душа времени нет.

— Но мы можем заняться этим и под душем, — сказала она, проводя кончиком пальца по его колючему подбородку. — Там очень мило. Тебе понравится.

Крякнув, Хамуд обхватил ее одной рукой за талию и направился в ванную.

Нагнувшись открыть краны в ванной Эвелин спросила:

— Моя одежда сгодится там, куда мы едем? У меня нет ничего, кроме летних тряпок и тому подобного.

— В Нью-Йорке тебе понадобится пальто. Достанем его там.

Она нахмурилась про себя. Значит летим в Нью-Йорк. Вот там-то мы и встретимся с ними. Она получила ответ. Но теперь ей все равно придется пройти через этот обещанный ему чертов душ.

Сидя с комфортом в авиалайнере, одетый в похищенный в Мехико костюм и с подделанными в Галвестоне удостоверениями, с аккуратно подстриженной бородой, подтемненными волосами и кожей, Дэвид откинулся на спинку кресла и ждал приземления самолета. Он теперь стал тощим как волк, месяцы голода и опасности выжгли легкую гладкость «Острова номер 1». И настороже он держался тоже как волк. Он научился чутко спать.

На какой-то миг он подумал об Эвелин. Она хотела, чтобы я увидел настоящий мир, вспомнил он, глядя на свои потемневшие руки. Они загрубели, покрылись мозолями. Интересно, видела ли она половину того, что видел я.

Бхаджат дремала в кресле рядом с ним. Она выглядела такой хрупкой, такой ранимой. Длинные черные волосы рассыпались по плечам. Полные губы чуть приоткрыты.

Но мы враги, напомнил себе Дэвид. Как только мы попадем в Нью-Йорк, она сдаст меня своим друзьям по ПРОНу. А я рвану в представительство Всемирного Правительства.

Месяцы их близости, общей для них опасностей, совместной жизни и совместной же встрече со смертью — все это закончилось. Вот потому-то она и не хотела заниматься со мной любовью прошлой ночью, сказал он себе.

И, понял он, именно потому-то этого и хотелось ему.

Самолет наконец совершил посадку после долгой задержки, пока он кружил над парящим над Нью-Йорком куполом смога. Дэвид влился в выходящую из авиалайнера бормочущую толпу, а Бхаджат шла прямо позади него. Она предупредила его что в здании аэропорта будут расставлены другие проновцы, стерегущие его, чтобы он наверняка не попытался бежать.

Когда они вышли из перехода к турникетам в здании аэропорта, Дэвид нарочно взял Бхаджат за руку. Она не противилась.

За исключением семидесяти с лишним пассажиров с их же рейса Дэвид не увидел в замусоренном, грязном аэропорту никаких других куда-либо идущих путешественников. За потрескавшимися замызганными окнами виднелось несколько самолетов, но они казались необслуживаемыми, безжизненными.

— Я помню старые времена, — громко пожаловался пассажир чуть впереди Дэвида. — Да, тогда ведь здесь творилось такое! Словно в сумасшедшем доме перед днем Благодарения. Точь-в-точь сумасшедший дом!

— Теперь тут лучше, — утешающе заметила его миниатюрная жена. — Нам не приходится пробиваться сквозь толпу.

Багажа у них не было, и поэтому они не спеша вышли из здания аэропорта — по-прежнему взявшись за руки и прошли по пустому подъездному пути к огромному простору автостоянки. Автомобили занимали всего лишь половину площади стоянки и многие из них были явными развалюхами: ржавые, без колес с выбитыми стеклами, с открытыми капотами и багажниками.

Сплющенный красный овал солнца глядел на это с бессильной злобой, опустившись к самым «крышам» по другую сторону автострады. Он светил ярко, но не грел. Влажный ветер океана прорывался через тонкий костюм Дэвида.

Из промежутка между припаркованными машинами вышел морщинистый седой мужчина и окликнул Бхаджат. Они обменялись несколькими фразами на арабском. Он провел их в самый дальний угол громадной автостоянки, где большинство машин, казалось, находились в рабочем состоянии. Бхаджат последовала за ним, отпустив руку Дэвида.

Вокруг этой части стоянки, увидел Дэвид, стояли вооруженные охранники, а около помятой песочно-коричневой машины с четырьмя дверцами торчала пара темнолицых юнцов. Старик усадил Бхаджат на заднее сиденье машины и открыл дверцу для Дэвида. Он остался на стоянке и весело помахал им вслед, когда двое молодых людей забрались на передние сиденья и машина тронулась.

— Водитель знает, куда мы едем? — спросил Дэвид.

— Конечно, — ответила Бхаджат.

— А ты?

— Нет, призналась она.

Конечной точкой их поездки оказалось заброшенное старое здание неподалеку от большого парка на Манхэттене. Дэвиду думалось, что он разобрал контуры букв на фасаде здания; они как он думал, складывались в слово ПЛАЗМА. Машина миновала фасад, свернула за угол и припарковалась у тротуара.

Не говоря ни слова, двое юнцов препроводили Дэвида и Бхаджат в отель через боковой вход. Все окна закрывали щиты из досок, а первоначальные двери заменили плитами помятого металла. На одной из дверей висело юридическое уведомление о продаже с молотка, края его обтрепались и свернулись.

В вестибюле отеля суетились целеустремленно сновавшие туда-сюда люди. Стоял гул голосов. Все казались вооруженными либо пистолетами на боку, либо винтовками на плече. Мужчины и женщины. Некоторые с пистолетами и винтовками.

В вестибюле пахло плесенью. Ковры и занавески выглядели серыми от многолетней пыли. Немногие предметы мебели закрывали вымазанные в саже простыни.

— Что здесь происходит? — спросил Дэвид. — Это похоже на армейский штаб.

— Мы сами сюда только что прибыли, — сказал один из юнцов.

— Заткнись, — оборвал его другой, ведший машину. — Не отвечай на вопросы… а ты, — он ткнул большим пальцем в грудь Дэвида, — не спрашивай.

Они прошли мимо ряда лифтов. Большинство дверей стояли настежь и показывали темные пустые шахты. Они поднялись по лестнице, двое юнцов впереди, Дэвид за ними, а Бхаджат замыкающей. Широкая, крытая ковром лестница кончилась после двух пролетов. Дальше они двигались по лязгающей металлической пожарной лестнице в голом гулком колодце из серого цемента. Заходящее солнце давало как раз достаточно света, чтобы позволить им найти дорогу в обход скопившегося на лестнице мусора и сломанного барахла. Дэвид увидел шмыгающих в укрытие жучков и гадал, что же еще жило в древних стенах отеля.

Миновав еще шесть пролетов, они двинулись по коридору. Там тоже пахло плесенью и мочой. Юнцы остановились перед парой соседних дверей и вручили Бхаджат два ключа.

— Наши люди располагаются на этом этаже, а американцы заполнили нижние этажи собственными бойцами. Если он вздумает что выкинуть, только крикни.

Бхаджат ответила им: «Понятно», и они ушли.

Должно случиться что-то крупное, — сказал Дэвид, как только они закрыли за собой пожарную дверь.

— Ты заметил, — спросила Бхаджат, — что все мужчины и женщины в вестибюле были черные?

— Не все, — возразил Дэвид.

— Среди них встретилось несколько латинцев, — согласилась она, — но ни одного белого.

Дэвид с миг подумал.

— Ты права. Среди них ни одного белого человека. Как, по-твоему, что они затеяли?

— Что бы они ни затеяли, — сказала Бхаджат, отпирая одну из дверей, — произойдет это скоро.

Две комнаты соединялись между собой общей дверью. Они осмотрели обе при последних сумеречных лучах заходящего солнца.

— Какую ты предпочитаешь комнату? — спросила Бхаджат. — Красную или синюю?

Драные украшения в обеих комнатах отличались друг от друга только цветом. В каждой комнате стояла большая кровать, комод без ящиков и шкаф без дверцы. Дэвид стянул единственное покрывало на постели в синей комнате; под ним не оказалось ничего, кроме голого матраса. Он прошел в красную комнату и увидел, что в ней над комодом висит треснувшее зеркало. В синей комнате место, где некогда висело зеркало, показывал квадратный участок более чистой стены. Он остановился в соединявшем комнаты дверном проеме. Бхаджат находилась в красной.

— Полагаю, — сказал он, — тебе следует занять комнату с зеркалом.

— Ты как всегда любезен, — улыбнулась она.

Она зашла в ванную красной комнаты.

— Ах, — воскликнула она, — они положили тут мыло и мочалку. Полотенце… и даже бритвенные принадлежности, для тебя.

Она вышла держа набор для бритья.

— Но никакой косметики. Мужчины никогда об этом не думают.

— Ты пользуешься косметикой? — притворно удивился Дэвид.

— Ты видел меня без косметики, — усмехнулась ему Бхаджат.

— И ты была без нее такой же прекрасной, как и с ней.

— А ты выглядишь очень красивым с бородой. Наверное, тебе следует ее оставить.

Он почесал подбородок.

— Мы добры друг к другу, верно ведь?

— Да. — Она почти застенчиво посмотрела ему в глаза. — Ты ведь в первый раз сказал, что считаешь меня прекрасной.

— В самом деле? За все это время…

— Да, — подтвердила она, — за все это время.

— Ну, ты красива, Бхаджат, очень красива.

— Спасибо.

Он не знал что сказать дальше. А затем услышал, как спрашивает ее:

— Что случится завтра?

Бхаджат чуть пожала плечами.

— Либо Тигр встретится с нами здесь, либо мы отправимся туда, где он находится.

— И что вы собираетесь со мной делать?

— Не знаю. Это еще не решили.

— А что будешь делать ты?

Просто покачивание головой.

— Все что должна.

— Что бы это ни было?

— Что бы это ни было.

Показав на дверь, ведущую в коридор:

— Ты намерена запереть меня?

— А нужно?

— Разницы особой нет, — Дэвид медленно прошел к постели в синей комнате. — Я могу вышибить ее одним пинком, когда только захочу. — Он сел на кровать. Та провисла под ним, и от нее поднялся затхлый запах.

Бхаджат дошла до дверного проема между комнатами и устало прислонилась к косяку.

— Не говори глупостей. Ты не сможешь убежать.

— Штаб-квартира Всемирного Правительства не слишком далеко от сюда, — сказал Дэвид. — Это не Мессина, но сойдет.

— Понимаю.

— Ты все время знала, что я хочу попасть в Мессину, — сказал он. — Я не хранил от тебя никаких тайн.

— Да… но я думала, что… после всего этого времени со мной… навидавшись всего этого голода и несправедливостей, увиденных нами вместе…

— Что я присоединюсь к твоей революции?

Она кивнула.

— Взрывать мосты и стрелять по людям? Грабить банки и угонять космические челноки? Какой с этого толк? Это не положит пищи на стол бедняков.

— Разумеется. Как же иначе? — отрезала она. — Вот после того, как мы свергнем угнетателей… после того, как уничтожим Всемирное Правительство, вот тогда…

— Когда? Вы всего-навсего разрушите одну форму правительства. Вы не измените форму жизни народа. Вам не открыть никаких новых золотых копей. И манна небесная не посыплется по вашей воле.

— Ты ничего не понимаешь! — глаза ее горели.

— Я знаю больше чем тебе кажется! — закричал в ответ Дэвид. — Вся эта ерунда с автоматами и убийствами, свержением правительств. Это ерунда! Хуже, чем ерунда — это играет на руку тем самым людям, которых ты хочешь свергнуть.

Она наступала на него, упершись кулаками в бока.

— Что ты об этом знаешь? Ты прожил всю свою жизнь в укрытом от бурь раю, словно какое-то редкое животное, которое холят, ласкают и кормят, потому что оно слишком глупое, чтобы выжить в реальном мире за прутьями его клетки.

Он схватил ее повалил на постель рядом с собой. Она попыталась стукнуть его коленом, но он принял удар на бедро и навалился на нее всем телом. Руки ее он прижал к затхлому покрывалу.

Она глядела на него в упор. Глаза ее не показывали ни малейшего страха и ни малейшего гнева.

Он поцеловал ее, накрыв ее губы своим ртом, отпустил ее руки, взял обеими ладонями ее замечательное, хрупкое, невыразимо прекрасное лицо, и держал ее так, словно она была самым драгоценным, самым тонким и самым чудесным сокровищем в мире.

Ее руки скользнули ему по плечам и вцепилась в его длинные спутанные волосы. Он чувствовал ее дыхание — сильные бурные вздохи внезапной страсти.

Их одежда исчезла словно по волшебству. Он упивался худощавой, пластичной гибкостью ее обнаженного тела, ее золотистой смуглой кожей — гладкой, теплой и податливой. Он вошел в нее без усилий, два теплых сверкающих тела соединились, отчаянно стучали сердца, метались руки, и его внезапно охватил спазм, когда ее спина выгнулась дугой, и они вместе пульсировали долгий, мучительный экстатический миг пламени.

Они лежали бок о бок, внезапно притихшие, неподвижные.

Затем Бхаджат хихикнула.

— Чего смешного?

— Я гадала, хотел ли ты, чтобы я заперла тебя в твоей комнате.

Он засмеялся и повернулся к ней.

— Я же сказал тебе, что могу вышибить дверь одним ударом ноги.

— А ты можешь вышибить эту дверь дважды? — спросила она.

— Могу попробовать.

На этот раз дело шло нежнее, но пыл остался тем же самым, а страсть стала еще сильнее. Дэвид чувствовал на своем теле ее руки, ее ногти прочерчивали легкие тонкие линии, вызывавшие у него дрожь возбуждения. Он пососал ей соски, потом почувствовал, как они набухли и одновременно почувствовал, как и сам набух.

— Рано пока, — прошептала она. — Подожди… еще чуть…

— Скорее он прочерчивал собственные линии на ее животе и дальше между бедер. — Скорее.

Она издала долгий резкий вдох, и он схватил ее за бедра и втащил на себя. Она содрогнулась и забилась в конвульсиях, когда он закрыл глаза и увидел повсюду горящие звезды.

Они уснули. Когда Дэвид проснулся, за окном стояла глухая ночь. Он тихо встал с постели, чуть не споткнувшись о сваленную комом на полу собственную одежду. Найдя в темноте ванную, он затем бесшумно прокрался к единственному в комнате окну. Город походил на затемненное кладбище, безмолвное и неподвижное. Ни одного уличного фонаря в поле зрения, но где-то вдали горел свет.

На темные часы все плотно закрывается, понял Дэвид. Улицы по ночам пустые.

Он вернулся к постели, где лежала Бхаджат.

С рассветом. Я уйду на рассвете.

— Мой султан вернулся ко мне? — сонно прошептала она.

— Я тебя никогда не покину, — сказал ей Дэвид.

Но скоро уйдешь, не так ли?

— Да.

— Тогда давай хорошенько воспользуемся теми немногими часами, какие у нас остались.

Медленно взошла Луна и бросила мягкий грустный свет в заплесневелую старую комнату. На сей раз говорила в освещенной лунной тени Бхаджат, рассказывая Дэвиду о себе, о своем детстве, о смерти матери, о строгой отцовской любви.

— Он был словно ястреб… орел, — говорила она лежа рядом с Дэвидом, — гордый и неистовый, готовый растерзать в клочья всякого, кто мне угрожает.

— И держал тебя в орлином гнезде, заключил Дэвид.

— Пока не отправил в Европу, — уточнила она. — Он думал, там я буду в безопасности, — ведь меня всегда сторожили дуэнья и его собственные агенты. Но я одурачила их всех и стала Шахерезадой.

— Он так и не узнал?

— Судя по его действиям, так и не узнал. Но теперь знает.

— А Хамуд, этот Тигр, с которым ты переговаривалась — ты там, в Европе, и встретилась с ним?

— Когда я впервые встретилась с ним, Хамуд не разу не выезжал за пределы Багдада, — тихо засмеялась она. — Он мнит себя бесстрашным вождем, но руководил им мой мозг.

— Но как же ты стала революционеркой? Как все это началось?

Он почувствовал, как она чуть напряглась.

— Это было игрой, дерзкой игрой. В Европе встречалось много интересных людей… и в Париже, и во Флоренции, и в Милане. А потом я отправилась в Рим и влюбилась в прекрасного итальянца. Революционера, очень мудрого и решительного, и старше меня. Ему было по меньшей мере лет тридцать. Отец его был революционером, а дед — коммунистом, и сражался с фашистами в Сопротивлении.

— И поэтому ты тоже стала революционеркой.

— Не подражая ему, — сказала Бхаджат. — Я не повторяю других просто потому, что они мужчины, а я всего лишь женщина. Отец хотел бы, чтобы я вела себя именно так, но я — не украшение для какого-нибудь мужчины.

— Конечно нет.

— Джованни учил меня — он показал мне, какая я была избалованная, в каком убожестве живут бедняки. Он открыл мне глаза.

— Поэтому ты присоединилась к нему в его борьбе.

— Да. Но для меня это все-таки была игра. Я была Шахерезадой. Думается, я хотела, чтобы отец узнал про меня.

— Но теперь это больше не игра.

— Да, больше не игра. — И она рассказала ему о Дэннисе, о том, как архитектора убили по приказу ее отца… из-за нее.

— Поэтому теперь я уничтожу все, что смогу, из созданного им, — голос ее сделался холодным и твердым, как сталь. — Все.

— Включая себя?

— Это не имеет значения. Мне все равно.

— Но мне не все равно, — возразил Дэвид. Затем он вдруг понял. — Прошлой ночью… в Новом Орлеане… ты ведь думала о нем, о том архитекторе, так?

— Да, — едва слышно ответила она.

— Ты по-прежнему любишь его?

— Да.

— Но он умер, — сказал Дэвид. — Нельзя провести всю свою жизнь среди мертвых. Твое место с живыми; ты чересчур чудесная, чтобы выбрасывать свою жизнь.

Она повернулась к нему и мягко коснулась ладонью его щеки.

— Ты очень добрый Дэвид. Тебе не место здесь, в этой крови и грязи. Тебе следует вернуться на твой «Остров номер 1».

— Без тебя ни за что.

Долгий миг она ничего не отвечала.

— Вернемся вместе, — настаивал он.

— Ты не понимаешь.

— Значит ты любишь Хамуда? — спросил он.

— Упаси Аллах!

— Как, по-твоему, — спросил Дэвид, и в горле у него пересохло, когда в нем образовывались слова: — Ты можешь полюбить меня?

— Я… — она поколебалась, а потом замолкла.

— Я люблю тебя, Бхаджат. Люблю всем сердцем.

Она молчала так долго, что Дэвид стал гадать, а стоило ли ему говорить ей это. Я ведь люблю ее, дивился он. И был дураком, раз не понял этого раньше.

И тут он сообразил, что она плачет, тихо рыдая в темноте.

— Извини, — быстро сказал он. — Я не хотел…

— Нет, — ответила она. — Я не знаю, почему я плачу. Мне не следует быть такой слабой.

Она обвила руками его шею и прильнула к нему. Они снова занялись любовью и уснули в объятиях друг друга. Небо за окном побледнело до серебристо-серого цвета. Рассвет стал настоящим днем, и солнце карабкалось к зениту, пока они мирно спали.

Разбудила их оружейная стрельба.

29

Меморандум

Послано: Р. Паскуалем, Полевой отдел в Филадельфии.

Кому: Дж. Коллинзу, директору полевых операций.

Предмет: Действия ПРОН в городах.

Дата: 26 ноября 2008 г.

Мои рекомендации объявить полную тревожную готовность во всех полевых отделах и уведомить о неминуемом чрезвычайном положении. Национальную гвардию оставлены полевым отделом Филадельфии вашими помощниками без внимания. У меня есть веские доказательства того, что ПРОН запланировала всеобщее восстание в городах по всей стране, намеченное в самом скором времени. Почтительнейше прошу обсудить этот вопрос с вами лично после уик-энда. Благодарения. Уверен, это чрезвычайно срочно.

Лучшей пушки Франт никогда в жизни не видел. Гладкий черный, грозно поблескивающий металл, ложе, вписавшееся в его ладонь, словно сделанное специально для него. Короткое дуло кончалось тупым гасителем отдачи. В изогнутом, словно банан, магазине содержалось целых сто патронов.

Этой малюткой хоть деревья руби.

Франт сидел в кузове пикапа, дожидаясь, когда пробьет полдень на часах крупной страховой компании в нескольких массивах дальше к центру города. Он нервно усмехнулся Линялому и Джо-Джо, сидевшим вместе с ним среди листьев салата и прочих остатков на дне кузова. С этого пикапа каждый день продавали овощи и фрукты. Кроме этого дня.

Они припарковались перед старым грязным каменным фасадом Арсенала. Там уйма добавочных пушек, вспомнил Фант слова Лео. И к тому же грузовики и бронемашины.

— Да когда же пробьют эти долбаные часы? — проворчал Джо-Джо.

Наручных часов ни один из них не носил. По мнению Франта, им следовало спереть несколько штук ради большей согласованности нападения, но Лео им запретил. «Не лямзить, не рисковать. Попадешься на магазинной краже или на грабеже и упустишь все развлечение».

Линялый нервно поерзал и провел языком по губам.

— Может они пронюхали. И не собираются звонить.

— Прозвонят, — бросил Франт, пытаясь показать, как ему противно слушать их нытье. — За них можешь не волноваться. Они прозвонят, и мы начнем палить. Только не дергайтесь, когда начнут палить и те парни из здания.

Они в молчании сгорбились в кузове пикапа. Улицы вокруг пустовали. Тихо, только холодный ветер нес по растрескавшемуся тротуару бумагу и мусор.

— Теперь уж недолго, — пообещал Франт.

— А откуда мы знаем, что другие парни там, где им положено? — не отставал Джо-Джо.

— Мы же здесь, так ведь? Вот и они тоже там.

— Как же…

Первый звон полуденного гонга прогремел, словно глас божий. Трое юнцов на мгновение замерли. Франт почувствовал, как у него пересохло во рту.

С трудом сглотнув, он похрипел:

— Пошли!

Он выскочил из кузова первым, спрыгнув на мостовую с такой силой, что так и врезался в асфальт обутыми в теннисные туфли подошвами. Не оглядываясь, Франт помчался к парадной лестнице Арсенала. Он слышал, как звенят позади него гранатами и патронташами Линялый и Джо-Джо.

К фасадным воротам. Вот их задача, их первая цель.

Ворота представляли собой высокую железную решетку. За ними в непроглядной тени находился вход в здание Арсенала. Внешне Арсенал выглядел пустым и неохраняемым. Но Франт-то знал точнее. Может, они там спят, но они там есть. Множество национальных гвардейцев на долгосрочном дежурстве для поддержки полицейского департамента Нью-Йорка.

На воротах висел замок. Франт притормозил в нескольких метрах от них и выпустил очередь из автомата. Под каменным сводом арки грохот получился оглушающим. Полетели во все стороны рикошетировавшие пули и обрезки металла. Франт почувствовал, как что-то ужалило его в щеку. Но цепь распалась и с лязгом упала. Они толкнули ворота, и те заскрипели на ржавых петлях.

— Живо!

Линялый первый проскочил за ворота и швырнул гранату к внутренней двери сплошной стальной стены, вделанной в каменный фасад. От сотрясения всех троих сшибло с ног, но когда Франт поднял голову, то увидел, что дверь приоткрылась, провиснув внутрь. Обернувшись, он увидел, как к ним бежит через авеню еще дюжина тощих черных ребят… И все с автоматами в руках.

— Говорил же я тебе, что они тут! — проорал Франт Джо-Джо.

Они рванули через открытую взрывом дверь и оказались в небольшой передней. С одной стороны передней шла деревянная перегородка. По другую сторону перегородки стоял на четвереньках толстый парень в армейском хаки. Должно быть, оглушило взрывом, подумал Франт.

Линялый завернул за перегородку и дал по гвардейцу очередь в упор. Пули подняли его с пола и отбросили на каменную стену, превратив гвардейца в кровавое месиво.

Тут ввалились и остальные ребята и побежали вверх по лестнице к казармам, где спали гвардейцы. Франт услышал донесшиеся оттуда выстрелы и приглушенное уханье гранаты.

Вспоминая вдолбленный в него план нижнего этажа Арсенала, Франт направился по главному коридору направо и открыл пинком дверь в гараж резерва автомашин. Когда то там была приемная, а несколько лет назад соседские ребята играли там в баскетбол. А еще раньше там помещался бесплатный теннисный корт для школьников. А теперь тут стояло четыре ряда бронемашин и грузовиков.

— Прикрой боковую дверь, — скомандовал Франт.

Джо-Джо дунул к большим дверям гаража. За ними на улице ждала еще одна группа ребят. Эти пришли без пушек, на всех просто не хватало, но они смогут вывести машины, как только попадут сюда.

Пулеметная очередь сшибла с ног Джо-Джо. Тело его проволокло по ставшему вдруг скользким от крови цементному полу.

— Мать твою! — провизжал Линялый высунувшемуся из одного броневика гвардейцу.

Линялый выстрелил по нему, но пули безвредно отскакивали от защищавшей стрелка брони; высекая при попадании искры. Пулеметчик развернул спаренный двуствольный пулемет в сторону Линялого и тот нырнул за грузовик, когда тяжелые пули принялись рвать бетонный пол и бухать по самому грузовику.

Франт пригнулся и полупробежал-полупрополз между двух рядов машин, пробираясь к борту броневика. Подобравшись достаточно близко, он рванул с перекинутого через худое плечо пояса гранату и метнул ее точь-в-точь как навесной баскетбольный мяч с центра площадки.

Смертельное черное яйцо описало дугу и угодило в открытый люк, откуда стрелял пулеметчик. Франт даже увидел пораженное выражение его белого лица, когда граната лязгнула у его ног. Затем раздался мощный грохот и взвился столб дыма.

Линялый пытался вставить в автомат новый магазин и что-то лопотал, возясь с ним, по лицу его струились слезы.

— К двери! — заорал Франт, бросаясь обратно тем же путем, каким они пришли, — Открой же долбаную дверь!

— Джо-Джо… Ему каюк.

— Неважно! Он готов парень! К двери!

Линялый неверными шагами направился к двери, а Франт тем временем выбрался в коридор, ведший обратно к главному входу. Если гвардейцы вынудили других ребят отступить вниз по лестнице, то его задача удерживать гараж, пока водители не угонят все грузовики и бронемашины.

В этих броневиках не должно было быть никаких беложопых, бушевал про себя Франт. Этот сукин сын наверное был какой-то чокнутый, работал, когда ему полагалось быть наверху.

Из своей штаб-квартиры в подвале «Плазы» Лео следил за ходом битвы по двойному ряду из семидесяти двух видеофонов. Над каждым видеоэкраном склонился оператор, передавая приказы или быстро записывая поступающие донесения об обстановке. Лео расхаживал взад и вперед по проходу между видеофонами, хватал микрофон, когда считал нужным поговорить с помощниками.

Все шло намного лучше, чем он надеялся. Город был полностью захвачен врасплох, спящим. В их руки перешли все Арсеналы Национальной гвардии, кроме двух. Большинство полицейских участков захвачены или уничтожены. Резиденцию мэра взяли, а потом сожгли дотла, когда узнали, что мэра с супругой там нет. Где они никто не знал.

Комплекс зданий в центре города оказался более крепким орешком. Полицейская штаб квартира была настоящей крепостью, и легавые отбивались. У кого-то хватило ума попросить по радио о подмоге. Но внимательно следя по видеоэкранам, Лео увидел, что мосты и туннели, связывающие Манхэттен с остальным городом, либо заблокированы, либо удерживаются его войсками.

Ладно, подумал он. Мы сможем удерживать Манхэттен пару деньков. Пока не иссякнут продукты. А потом разобьемся на мелкие группы, и пусть себе регулярная армия врывается сюда. Когда она ворвется расплачиваться придется круто. Всякому с черной мордой достанется по первое число. Но к тому времени ей тут мало чего останется, это уж наверняка.

Он шел по проходу, поворачивая голову из стороны в сторону, чтобы видеть все экраны. На каждом из них разыгрывались сцены напоминающие ад.

Библиотеку на Сорок второй улице охватило ревущее пламя, из разбитой крыши вырывались языки огня высотой в пять-десять футов и валили клубы густого черного дыма. Кто-то снес выстрелом головы одного из каменных львов перед входом с Пятой авеню. Статуя лежала там, обезглавленная, почерневшая, окруженная морем каменных осколков. По улицам с воплями метались толпы ошеломленных, охваченных паникой людей, скребясь в двери в поисках безопасного места. Таких мест не существовало. Партизаны перестреливались с полицейскими и национальными гвардейцами повсюду — на тротуарах, на улицах, на жалких коричневых холмиках Центрального парка. Черные юнцы вышибали окна, поджигали автобусы, ломали мебель и выбрасывали ее из квартир.

Филиал Всемирного Правительства на бывшей площади ООН уже выпотрошили и подпалили. Кто-то накидал туда коктейлей Молотова (бутылок с зажигательной смесью).

В одном-двух местах черные стреляли в других черных. Объединенные Лео в единую ударную силу уличные банды уже распадались, старые счеты вспыхнули с новой силой, когда ожидаемое сопротивление беложопых рухнуло намного раньше, чем они предполагали. Сегодня ночью их будет не удержать, подумал Лео. Сегодня нежелательно быть белой девахой. А Дэвид и Бхаджат из своего окна отеля следили за коротким внезапным боем, вспыхнувшим на Пятом авеню. По авеню несся визжащий одинокий полицейский броневик, а за ним гнались еще четыре машины. Броневик вильнул, потеряв управление, налетел на тротуар и врезался в угловой магазин. Из обломков вылезли, шатаясь, двое полицейских, а другие машины тем временем въехали на тротуар и окружили их. Из машин высыпало чуть ли не с дюжину юнцов. Один из них бросил что-то в разбитый полицейский броневик, и его охватило пламя. Обоих полицейских сшибло взрывом на асфальт, одежда на них внезапно загорелась. Остальные окружили их и смотрели, как они горят.

Бхаджат закрыла руками уши. Дэвид прижал ее к своей груди. Но она все равно слышала крики. А Дэвид не мог оторвать глаз от этой сцены.

Я не зареву и не побегу, говорила себе Карен Бредфорд, сжимая карабин и пригнувшись за стальным паребриком.

Неотличимая в своем оливково-желтом обмундировании и пластиковом шлеме от других национальных гвардейцев, Карен чувствовала, как туго натянуты все нервы ее тела.

Нет ничего хуже ожидания, говорила она себе. На тренировке предупреждали об этом. Ожидание хуже всего остального.

В десяти метрах впереди нее сидел пригнувшись, Джой Ди Нардо, следя из под шлема за мостом.

Он обернулся и усмехнулся ей через плечо.

— Как дела, Блондиночка?

— Отлично. Ты следи себе, за чем тебе положено, — отрезала Карен.

В отряде насчитывалось четыре женщины. Солдаты по выходным. Национальная гвардия. Им даже не полагалось работать по праздникам. Но в полдень рано их вызвали, и к двум они уже были в мундирах, в грузовиках, и сержант вкратце объяснил им, как рвануло говно.

— Мы удерживаем Куинс и деремся за Бруклин, — сообщил им сержант. — Манхэттен, похоже ихний.

Дежурившая часть произвела контратаку и отбила у черных мятежников мост Пятьдесят Девятой улицы. Часть Карен поставили удерживать мост, так как отбившие его гвардейцы понесли в том бою слишком кровавые потери, чтобы устоять без подмоги.

— Никого не пропускать по мосту ни в каком направлении, — приказал сержант, — если по нему не двинется армия или национальная гвардия.

Поэтому они скорчились тут и напряженно ждали. Карен жалела, что при ней нет чего-нибудь помощней карабина с одной обоймой на тридцать патронов. Макс и Джерри сидели у крупнокалиберного пулемета. Гранаты сержант оставил в запертых ящиках в грузовике. «Я скажу вам, когда они нам понадобятся, — побурчал он. — И чтобы никто из вас, разгильдяев, не вздумал взрывать мост Куинсборо, если я не дам команду».

Ничего не происходило. Ранее они услышали несколько выстрелов, видели кое-где дым. Но теперь, когда Карен устало осела и опустила свой худощавый зад на холодное цементное покрытие, она не видела и не слышала ничего необычного.

За исключением того, что город сделался абсолютно неподвижным. Никаких машин на мосту. Не грохотало никаких пересекавших мост поездов подземки. Никакого уличного движения, нет даже пешеходов.

Город словно опустел. Ряд за рядом массивных бездомных зданий со слепо пялящимися окнами. Словно растянувшийся на много миль большой сказочный замок.

Карен смотрела неподвижным взглядом на воды Ист-Ривер, загипнотизированная почти до дремоты их бесконечным, постоянным течением, когда Ди Нардо крикнул:

— Едут по верхнему уровню!

— Тише ты, — цыкнул на него сержант.

— Но я слышу как они едут там! Кто-то ведет там машину! Я слышу ее!

— На верхнем уровне стоит пара отделений, — сказал сержант. — Ты, засранец, беспокоился только об этом уровне. Делай свое дело и держи язык за зубами.

Ди Нардо недовольно покачал головой.

По скату выкатила на главный проезд моста бронемашина.

— Вот что это такое, — сказала Карен. — Вот ее то ты и слышал. — Она с облегчением усмехнулась Ди Нардо.

Это был большой, с массивными шинами, неуклюжий бронетранспортер, с установленным наверху спаренным пулеметом на турели. Кабину водителя со всех сторон защищала броня, смотрел он только сквозь щели электрооптического перископа. На окрашенном в песочно-коричневый темный цвет капоте выделялась белая пятиконечная звезда.

Бронетранспортер остановился перед припаркованным грузовиком отделения. Карен расслышала как скрипнули его тормоза, приглушенно взвыла в тишине турбина останавливающегося двигателя.

Сержант поднялся на ноги и подошел к броневику.

— Какого черта вы едете туда? Мы были здесь…

Очередь спаренного пулемета оборвала его на середине фразы. В лицо Карен полетела кровь и мясо. Она услышала чей-то пронзительный крик — свой — и все стволы отделения принялись палить.

Карен видела как спаренный пулемет медленно ведет стволами мимо нее, в то время как пули свистят и отскакивают от брони. Она на мгновение уставилась в два пустых глаза. Затем они миновали ее и открыли огонь по грузовику. Тот взорвался, охваченный пламенем.

Из бронетранспортера выскакивали люди. Не солдаты, не гвардейцы, а юнцы. Стреляя из автоматических винтовок и автоматов.

Джой Ди Нардо выдернулся из-за перил, с кровавой вмятиной там, где полагалось быть лицу. От куда-то вылетела граната, и Карен услышала как позади нее стреляет быстрыми, отрывистыми очередями крупнокалиберный пулемет. От броневика отскакивали искры, но несколько черных юнцов полетели на мост, словно бескостные куклы.

Из-за дыма и слез она ничего не видела. В ушах у нее звенело. Магазин ее карабина опустел, и она сообразила, что уже несколько секунд давит на спусковой крючок, но ничего не происходит. Пригнувшись пониже и оставляя между собой и звякающими, жужжащими пулями и перилами, она поползла назад к Максу и Джерри.

Они оказались убитыми. От их пулемета остались искореженные осколки. Карен вдруг сообразила, что шум боя стих. Она оглянулась через плечо, и на нее смотрела кучка удивленных юнцов с дымящимися автоматами в руках.

Один из них щелкнул затвором винтовки.

— Погоди-ка, — остановил его один из стоявших рядом товарищей, тощий, прыщавый паренек. Он был посветлее остальных, возможно, пуэрториканец.

Он подошел к Карен и снял дулом автомата шлем с ее головы. Тот залязгал по окровавленной мостовой, и ее желтые волосы сверкнули на солнце.

— Я же говорил, что это цыпочка, — ухмыльнулся он.

Карен потянулась за ножом в сапоге, но они схватили ее, болезненно прижали руки к спине и одним быстрым, яростным ужасающим рывком содрали с нее рубашку. Кричать она начала только тогда, когда ей раздвинули ноги и сорвали с бедер брюки.

Кирилл Мальков стремительно шел по ковровой дорожке перехода, связывавшего сороковой уровень европейского крыла высотной штаб-квартиры Всемирного Правительства с сороковым уровнем африканского крыла. Снаружи за сильно затемненным сводчатым стеклом над переходом, медное сицилийское солнце выжгло город и холмы до белого, как кость, цвета. Но в здании с регулируемым климатом температура всегда была бодряще прохладной, а влажность — действительно низкой.

Мальков пер как танк мимо пораженных секретарш и шныряющих в стороны референтов, не обращая внимания ни на температуру, ни на влажность. Но когда он ворвался во внутренний кабинет Кови Бовето, то внезапно ощутил угнетающую жару и неудобство.

— Как вы можете работать в такой болотной атмосфере? — спросил он, захлопывая за собой тяжелую деревянную дверь.

Бовето оторвал взгляд от видеоэкрана на столе, где пораженная секретарша пыталась сообщить ему о приближении Малькова.

— А как вы можете наслаждаться температурами ниже точки замерзания? — ответил Бовето. — И снегом?

— Мы ими не наслаждаемся; мы их выносим. — Мальков хлопнулся всем своим долговязым телом в кресло перед широким, безупречно чистым столом Бовето.

Бовето откинулся на оббитую шкурой зебры спинку вращающегося кресла. Его широкое крупнокостное лицо не показывало ни раздражения, ни удивления.

— Ты расстроен. Восстаниями в Америке?

— Конечно! Чем же еще?

— Это проблема Уильяма, а не наша… пока, — уточнил Бовето. — По-моему, американское правительство попросило помощи у канадской армии.

— А как насчет мексиканцев?

Бовето покачал головой.

— Янки боятся, что их коричневые соседи на юге примут сторону мятежников против белых. Никаких мексиканцев. Фактически, приличную часть американской армии перебросили подкрепить охрану границы с Мексикой.

— В то время, как их города сжигают дотла! Боже!

— Считай это уникальным экспериментом в области развития городов заново, — пожал плечами Бовето.

— Как ты можешь так спокойно к этому относиться! Что, если это начало всемирного движения ПРОН? Что если такие мятежи вспыхнут в Европе? Или в Африке?

— Ты ведь наверняка не опасаешься, что советские граждане открыто взбунтуются против своего правительства? — спросил, чуть улыбаясь, Бовето.

Лохматые рыжие брови Малькова сошлись на переносице.

— Это отнюдь не совершенно невозможно. Но вот Восточная Европа… Германия… что если вспыхнет там? Бога ради, это же может начаться здесь — прямо здесь, в Мессине! Ты же понимаешь, все эти бунты направляются ПРОН против Всемирного Правительства. Против нас!

— Знаю.

— А де Паоло сидит себе на койке, скорее мертвый чем живой.

— Кто-нибудь сообщил ему об этом кризисе?

— Сомневаюсь, — мрачно пробурчал Мальков. — Они все боятся убить его.

— Но если мы должны предпринять какие-то действия… Если кризис распространится за пределы Северной Америки…

— Мы будем парализованы. Все межрегиональные акции должен одобрить Директор.

— Мы можем назначить И.О. Директора, — заметил с бесстрастным лицом игрока в покер Бовето.

— Даже это должно быть одобрено Директором! — воздел руки Мальков. — Мы стреножены!

Долгий миг Бовето ничего не говорил. Мальков, нервничая, шарил по карманам, пока не нашел серебряный портсигар и зажигалку.

— Я и не знал, что ты подвержен этому пороку.

— Только в уединении, — ответил Мальков, закуривая длинную светло-коричневую сигарету. Он выпустил облако дыма. — И при крайнем стрессе.

Бовето сочувственно кивнул.

— Нам придется сообщить ему, каким бы тяжким ударом это для него не было.

— Его сотрудники никогда и близко к нему не подпустят.

— Придется заставить его сотрудников расступиться. Мировое правительство не может оставаться, как ты выражаешься, стреноженным из-за одного большого старика.

— Это, знаешь, и впрямь убьет его, — предупредил Мальков.

Бовето пожал плечами.

Мальков бешено пыхтел сигаретой.

— Предоставь управиться с этим мне, — сказал наконец Бовето.

30

Всемирное Правительство обещает чудесное будущее, где все люди будут братьями. Но голодные всех стран не могут дожидаться завтрашнего дня. Они умирают с голоду сегодня. Угнетенные массы Соединенных Штатов уже поднялись на борьбу, стремясь захватить принадлежащее им по праву.

Четыре пятых населения всего мира состоит из голодных, больных, необразованных, лишенных надежды людей. Они доведены до отчаяния. Им не нужно Всемирное Правительство. Им нужна еда, земля, работа. Они готовы сражаться за эти элементарные потребности.

Нам не нужно Всемирное Правительство, огромный бюрократический барьер, защищающий богатых от бедных. Нам требуются более мелкие правительства, самостоятельные страны, способные откликнуться на вопли своих народов.

Бедняки Соединенных Штатов взялись за оружие. Бедняки других стран тоже восстанут. Если для разрыва со Всемирным Правительством понадобится кровопролитие, да будет так. Беднякам нечего терять.

Освободитель, речь по телевидению, переданная через спутник на весь мир, 27 ноября 2008 г.

Глубоко под землей, более чем на сто метров ниже ветшающей подвальной аркады старого Пентагона, усиленно пульсировал электронной энергией настоящий нервный центр американской военной машины.

Со времен Образования Всемирного Правительства и последовавшего за этим разоружения никакая национальная армия ни обладала ни ядерным, ни биологическим, ни смертельно химическим оружием. Функции армии свелись к пограничному патрулированию и поддержанию внутреннего мира. Всемирное Правительство объявило войну вне закона и конфисковало средства ведения войны с применением мегасмерти.

Но эта конфискация все же оставила в неприкосновенности уйму оружия, способного порадовать сердце любого бойца, от Чингиз-Хана до Джорджа С. Паттона: винтовки, пулеметы, пушки, танки, пистолеты, штыки, реактивные бомбардировщики, напалм, скоростные патрульные катера, вертолеты, реактивные гранатометы, тяжелые бронебойные лазеры, ультразвуковые «зуды», стробоскопические прожекторы, способные вызывать эпилептические припадки… длинный-предлинный список оружия.

Но самым полезным, самым необходимым инструментом военных действий являлись средства связи. Мгновенная электронная связь сообщала собравшимся генералам и полковникам, а также попадающимся среди них ошарашенным, сбитым с толку адмиралам, что и где происходит.

Все смежные сорок восемь штатов раскинулись на электронной карте, мигая огоньками и шифрованными оперативными сводками. Карта была такой большой, что самый высокий человек в подземном Командном Центре — самый молодой полковник из Миссисипи, блиставший в баскетбольной команде Вест-Пойнта — доставал только до светящегося желтым района, представлявшего Лос-Анжелес.

Много участников на карте пылало красным светом, обозначавшим опасность. Все города северо-востока, от Бостона до Цинцинатти горели красным. Чикаго пребывал в полной темноте; никто не знал что там происходит. Связь прервалась несколько часов назад. Даже «абсолютно» надежная связь через спутник пропала из эфира.

— Говорил же я им, — то и дело бурчал шныряющий по громадному командному Центру мужчинам и женщинам однозначный генерал. — Мои разведсводки предупреждали, что это надвигается. Но они не обращали на меня никакого внимания. — Никто не обращал внимания на него и теперь.

Гавайи, Аляска, Самоа и Пуэрто-Рико изображались на картах поменьше на другой стене. Первые три казались незатронутыми смутой. Мятеж на них не распространился. Но Пуэрто-Рико уже покинули в начале сегодняшнего дня, его гарнизон вылетел в Нью-Джерси, а острову предоставили самому заботиться о себе, пока не восстановят порядок на материке.

Хуже всего положение обстояло в крупных городах северо-востока, хотя из Лос-Анжелеса приходили крайне путаные и противоречивые сообщения, а Сент-Луис, Денвер, Атланта и Хьюстон горели ярким пламенем. Феникс погребен под обвалом воющих толп, стерших за час-другой с лица земли центры пенсионеров. Даллас — Форт-Уорт удерживали свои позиции, и техасские рейнджеры — при поддержке тяжеловооруженных местных граждан — отбивали улицу за улицей.

В Майами царила странная тишина, так же как и на большей части юга.

— Проклятые черномазые и так контролируют там города, — сказал один из адмиралов, вынужденный лишь наблюдать за ходом сухопутных сражений.

— Да, и они примут беглецов, убравшихся из атакованных городов, — сказал полковник разведки. — Черные позаботятся о своих. Через пару дней у нас заработает подземная железная дорога [Подземная железная дорога — переправа беглых негров на Север] наоборот.

Некоторые города казались совершенно не затронутыми волнениями. Миннеаполис докладывал о почти полном спокойствии, если не считать несколько стычек в районе аэропорта. Неожиданно ранний осенний буран спас весь верхний ярус Средне-Западных штатов. Сан-Франциско тоже остался равнодушен к всеобщему волнению, за исключением мирной демонстрации — спонтанной, как утверждали ее организаторы — в поддержку сражающихся по всей стране национальных меньшинств.

Но Бостон, Нью-Йорк, Филадельфия, Детройт, Кливленд, Питсбург, Индианополис — все умирающие, разлагающиеся, старые промышленные города — сделались ареной тяжелых боев. В осаде оказался сам Вашингтон, хотя солдаты и морские пехотинцы с окружавших столицу баз теперь переходили в контратаку и очищали улицы. Слишком поздно, чтобы спасти Белый Дом от второго сожжения в его истории [Первое произошло 24 авг. 1814 г. во время войны с Англией за Канаду]; слишком поздно, чтобы предотвратить убийство большинства оставшихся на время каникул в городе конгрессменов и сенаторов. Но военная обстановка в Вашингтоне определенно улучшилась.

— Ключ — Нью-Йорк, — сказал глава объединенного комитета начальников штабов, четырехзвездный генерал, носивший каждый день на мундире все свои орденские ленточки. Никаких изменений с этим не произошло и сейчас. Хотя прочие шныряли по командному Центру в форменных рубашках с закатанными рукавами, глава ходил в мундире, застегнутом как положено на все пуговицы и с отутюженными складками на рукавах.

— Помните учебники, джентльмены? — мрачно улыбнулся глава генералам и полковникам с пепельными лицами. — Помните, как маршал Жуков предоставил немцам перемалываться в кровавые ошметки на улицах Сталинграда, пока он наращивал силы для массированного контрнаступления за пределами города? Как он окружил армию фон Паулюса и уничтожил ее? Ну, именно это мы и сделаем с Нью-Йорком.

— Но, сэр… это же займет пару дней не так ли? К тому времени мятежники успеют перебить множество невинных горожан.

— Это война, любезный! — прогремел глава. — Мы здесь собрались не заложников выкупать.

— Однако, возможно, мы сумеем кое-что сделать, — предложил генерал ВВС. — Окутать город газом, побарабанить по ним нервными «зудами». Тактическое воздушное командование может ударить по ним, показать жителям города, что мы их не бросили, вызвать у мятежников достаточно бед для предотвращения всеобщей кровавой бани ночью.

— Посмотрите, что вы можете устроить в этом плане, — пожал плечами глава. На губах у него заиграла странная легкая улыбка. — Возможно это неплохая мысль, — держать мятежников ночью в тревоге. А тем временем мы будем стягивать вокруг Нью-Йорка петлю из солдат и танков. — Генерал ВВС уже сидел на телефоне, отдавая настойчивым шепотом приказ.

— Хочу посадить этих мятежников на ладонь своей руки, — говорил глава объединенного комитета начальников штабов. — Я хочу затянуть их в такие плотные тиски, чтобы ни один не сбежал. Ни один! — Он вытянул руку перед собой и медленно сжал пальцы в побелевший кулак.

— А другие города, сэр?

— О них должны позаботиться местные силы. Канадцы уже посылают войска через границу. Предоставьте им возиться с Чикаго; там их хватит боев. Если местные не смогут сами справиться со своими проблемами, пусть просят помощи у Всемирного Правительства. Но нам, джентльмены, предстоит отвоевать Нью-Йорк без всякой посторонней помощи. Одним лишь нам.

Он поднял взгляд на карту и улыбнулся.

— Сказано, тебе, сгоняй проверить Голландский Туннель. — Лицо Лер на крошечном экране видеофона казалось напряженным, сердитым, усталым.

Франт сидел за столом с видеофоном на балконном уровне Большого Центрального Вокзала. Широкие просторы главного зала, где обычно торговал круглые сутки блошиный рынок, были забиты испуганными, потрясенными, бездомными людьми. Черные, белые, коричневые; мужчины, женщины, дети — главный зал переполняло от стены до стены море сгрудившихся людей.

— Эй, старик, — пожаловался Франт. — Я же только-только прискакал сюда из центра. А теперь обратно? Я устал, приятель. Весь день бегал как проклятый.

— А я, по-твоему, отдыхаю? — отрезал Лео. — Мы все устали, попрыгунчик. Но нам еще надо многое сделать.

— Дерьмо.

— Да, знаю. — Строгое выражение лица Лео чуть смягчилось. — Ты хочешь немного поразвлечься. Тут не одна пизда только и ждет победоносного героя. Ну, сгоняй для меня проверить туннель. Убедись, что они могут удержать его, если беложопые вздумают вернуться ночью этой дорогой. А потом можешь трахать все, что шевелится, мне до лампы.

— Вот это разговор! — улыбнулся Франт.

С наступлением темноты донеслись крики. Дэвид и Бхаджат услышали их; крики боли и ужаса, казалось, разносившиеся по улицам бетонных каньонов неподалеку от их номера. Они напрягали зрение, пытаясь разглядеть, что происходит, но тени у них за окном скрывали все, кроме пробегавшей иной раз фигуры.

— Боевая Добыча, — пробормотал про себя Дэвид.

Бхаджат ничего не сказала.

— Слушай, — обратился он к ней, — если ты думаешь, что тебе здесь безопаснее будет со своими товарищами, то можешь оставаться. Но я должен идти. И хочу, ты пошла со мной.

Она покачала головой.

— Я никуда не пойду, если ты не знаешь, куда идти и как туда попасть.

— Ты рискуешь ждать здесь?

— Да.

Он подошел к двери и уже действительно взялся за потускневшую грязную ручку. А затем обернулся.

— Черта с два ты здесь останешься. Ты идешь со мной, нравиться тебе это или нет.

У Бхаджат расширились глаза.

— Ты говоришь так, словно я твоя пленница.

— Нет. Но ты идешь со мной. Я не собираюсь оставлять тебя здесь одну.

Он шагнул к ней.

Бхаджат вытащила из лежавшего на пыльной тумбочке у кровати наплечной сумочки маленький плоский пистолет.

— Ты не выстрелишь в меня из этого пистолета, — сказал Дэвид, приближаясь в пределы досягаемости ее руки. — И я не могу позволить тебе оставаться здесь, с этими сумасшедшими. Это слишком опасно.

— Я не пойду с тобой.

Он быстро протянул руку, выхватил у нее пистолет и заткнул за пояс. Затем схватил ее за плечи, крепко поцеловал и поднял с пола.

— Я тебя носил раньше, могу понести и опять.

— Поставь меня обратно! — потребовала, сопротивляясь, Бхаджат.

Вместо этого он по-пожарницки перекинул ее себе на плечо.

— Слушай меня, женщина. Я намного здоровее и сильнее тебя… и упрямей, к тому же.

— Ты никуда не доберешься, неся меня, словно связку соломы! — невольно рассмеялась Бхаджат. — Не будь настолько глупым.

— Ты идешь со мной, — заявил Дэвид, направляясь к двери. — Либо на своих двоих, либо как связка соломы. Выбирай сама.

— Поставь меня на пол.

— Ты идешь со мной?

— Да.

Он стянул ее с плеча и поставил на пол.

— Без обмана?

Бхаджат с миг молча глядела на него. Затем тишину ночи разорвал еще один крик, определенно женский. Она содрогнулась.

— Если нас поймают…

— Все лучше, чем сидеть здесь, дожидаясь их.

— Ты ошибаешься.

— Я не смогу оставаться здесь и ничего не делать, — бросил Дэвид.

Она чуть заметно покачала головой.

— Ну, тогда пошли.

Они прокрались в затемненный коридор и ощупью спустились по лестнице к свету в фойе отеля. Там они увидели с лестницы десятки людей: юношей и девушек с автоматами на плечах, растянувшихся на полу усталыми кучками, тихо и серьезно разговаривающих друг с другом. В противоположном конце фойе лежали аккуратными рядами тела. В туманном воздухе стоял запах табака, пота, марихуаны, и страха.

Но Дэвид увидел и еще кое-что.

— Смотри, прошептал он Бхаджат, когда они притаились на четной лестнице.

— Вон там в мезонине. Разве это не телефонный стол?

Она молча кивнула.

— Интересно, работает ли он еще.

— Ты хочешь вызвать такси? — прошептала она.

Дэвид, не говоря ни слова, поднялся на ноги и направился, чтобы подняться на половину марша к мезонину. Бхаджат шла рядом.

Все в порядке сказал он себе. На нас никто не обращает внимания. И она, и я достаточно коричневые, чтобы пройти осмотр. Да кроме того она же знаменитая Шахерезада — одна из них, одна из их героев.

И все равно у него дрожали колени.

Видеофон работал, и Дэвид быстро связался с автоматическим справочником компьютеризированных служб. Пока Бхаджат стояла у перил мезонина, следя за лестницей и фойе, Дэвид просматривал городские карты в поисках какого-то открытого маршрута для бегства: улицы, переходы подземки, канализацию, служебные тоннели.

Вот оно! — понял он, когда на компактном экране видеофона появилась карта различных служебных туннелей. Он попросил компьютер дать крупный план района Пятой Авеню и Южного Центрального Парка. Компьютер — привыкший за долгие годы принимать команды на устном английском или испанском языке от неграмотного в основном населения — сделал такую любезность с электронной скоростью и точностью.

Через несколько минут Дэвид получил все нужные сведения. Он щелкнул выключателем видеофона и подошел к Бхаджат.

— Отлично. Я знаю, как выбраться отсюда и куда идти.

Она вопросительно выгнула бровь.

— На реке Гудзон, к западу отсюда, есть причал маломерных судов. Мы можем добраться до них под землей, через туннель телефонных кабелей.

— Суда, вероятно, уничтожены, — усомнилась Бхаджат.

— Может быть, но даже если и так, мы найдем там место, где можно укрыться на пару дней. И готов спорить, что мы найдем там не одно суденышко в плавучем состоянии.

Это заняло не один час.

Туннели первоначально проектировались с расчетом на прохождение людей. Их сделали достаточно большими, чтобы телефонный монтер мог стоять в них, работая с длинными извивающимися кабелями, передающими телефонные сообщения города. Но за минувшие десятилетия в туннелях прокладывали все большее и большее количество линий связи, оставляя все меньше и меньше места для людей.

Протискиваясь через узкие теснины туннеля, Дэвид держал в одной руке фонарик. Кабели, тершиеся о его спину и висевшие в каком-то сантиметре у него перед глазами, покрылись густым слоем жирной пыли, накопленной за долгие годы без присмотра.

Он прополз через особенно узкое место и повернул луч фонарика посветить Бхаджат. Она пролезла мимо узла провисших кабелей с большой легкостью, но лицо ее все же испачкалось, а одежда почернела от грязи.

— Ты уверен что это верное направление? — спросила она, останавливаясь передохнуть.

Дэвид кивнул.

— Судя по тому, что показывали карты компьютера, мы теперь уже должны быть совсем недалеко от реки.

Компьютер показывал на своей карте аккуратные синие линии, а не этот черный, грязный вонючий туннель, где они находились. Он также утверждал, что через каждые пятьдесят метров на стенах туннеля нарисованы указательные стрелки с цветной кодировкой. Но толстые слои затвердевшей грязи, полностью скрыли эти стрелки.

— Сюда, — указал Дэвид, оставаясь в главном туннеле, игнорируя уходившее вправо ответвление.

Бхаджат последовала за ним.

Фонарик у него в руке отбрасывал слабую лужу света на несколько метров вперед них. В его отраженном свете он видел сразу позади себя исполосованное грязью лицо Бхаджат.

— Не самый легкий путь, каким мы когда-либо двигались, а? — спросил Дэвид.

Она не улыбнулась.

— Все лучше чем быть на улицах.

— Да.

Внезапно она стиснула ему руку.

— Я что-то слышу… позади нас.

Дэвид остановился. Он согнулся чуть ли не вдвое из-за того, что кабели в этой части туннеля тянулись над головой, делая потолок угрожающе низко.

Скребущий звук из пройденной части туннеля.

— Кто-то следует за нами? — прошептал он.

— Погаси фонарик.

Дэвид выключил его. Их накрыла удушающая темнота. Он чувствовал сырость, влажный кислый холод, просачивающийся сквозь стенки туннеля. Должно быть, мы недалеко от реки…

Скребущий чиркающий звук приблизился к ним. Дэвид не мог определить, откуда он доносится, спереди или сзади от них — или с обеих сторон.

Бхаджат завизжала. Дэвид щелкнул выключателем фонарика, и в туннеле кишмя кишел поток серо-коричневого меха, ринувшегося с визгом в обе стороны от внезапного света.

— Крысы! — охнула, цепляясь за Дэвида Бхаджат.

Он видел красные горящие глаза, прожигающие их с места сразу за бледным кругом отбрасываемого фонариком света.

— Они и впереди нас тоже, — указала дрожащим голосом Бхаджат.

— Но они боятся света.

— Надолго ли?

Пошли, — решил он. — Нет смысла стоять, застывши перед ними.

Он увлек ее вперед. Светя перед ними фонариком, он увидел, как почти сплошная масса вонючего меха разбилась на сотни, а может, тысячи визжащих крыс. Он повернул луч назад, мимо полного ужаса лица Бхаджат, и еще одна орда крыс кинулась назад в темноту.

Они спешили вперед, крошечный островок света в темном море, усеянном зловещими красными глазами, подступавшими с каждым шагом все ближе и ближе.

Фонарик слабеет подумал Дэвид. Нет, сказал он себе, это мое воображение. И все же вытащил из-за пояса пистолет.

— Сколько еще нам надо пройти? — спросила Бхаджат.

Дэвид подумал целых полсекунды.

— Мы вылезем по следующей лестнице. Она должна быть достаточно недалеко от реки…

Свет определенно слабел. Дэвид видел глаза, горящие во тьме, сжимавшейся вокруг них все плотней и плотней, слышал писк и царапанье крыс. Они подбирались все ближе и ближе, становясь все смелее и смелее.

Он увидел лесенку, поднимавшуюся в темноте наверх, грязную и скользкую, но казавшуюся им обоим просто чудесной. Проведя по ней слабым лучом света, Дэвид увидел что на улицу придется вылезать довольно долго.

Что-то чиркнуло его по голени, и он отпрыгнул назад, врезавшись в Бхаджат и чуть не уронив фонарик.

— Извини, — пробормотал он.

Бхаджат взялась за перекладину лесенки.

— Вот возьми с собой фонарик, — предложил Дэвид. — Свети им впереди, чтобы у тебя не возникло никаких неприятных сюрпризов, пока ты взбираешься.

— Но ты же…

— Бери, — велел он, вкладывая фонарик ей в руку. — Я полезу сразу за тобой.

Губы Бхаджат сжались в испуганную бескровную линию. Она взяла фонарик и принялась подниматься по лесенке. Дэвид держал в одной руке пистолет. Затем он ухватился за скользкую металлическую перекладину и принялся подниматься следом за Бхаджат.

Он посмотрел вниз, на галактику горящих красных глаз. Сунув пистолет в карман, он полез, хватаясь обеими руками, и оставался непосредственно позади Бхаджат. Когда они добрались до крышки люка наверху, ему пришлось поизвиваться, пролезая мимо нее. Она держала фонарик, пока он толкал, напрягался и наконец приподнял тяжелую железную крышку и сдвинул ее на уличную мостовую. Еще несколько усилий, и он отодвинул ее достаточно далеко, чтобы им обоим удалось протиснуться наверх.

Овевавший его лицо ночной воздух показался ему райским. Дэвид глубоко вздохнул, набрав его полные легкие, и только тогда заметил, что воздух-то этот насквозь влажный от сточных вод. Между парой полуразвалившихся, закопченных от пожара, лишенных крыш складов он разглядел текущую при ущербной Луне реку Гудзон. Выглядевшую маслянистой, протухшей и какой-то угрожающей.

Не хотелось бы мне поплавать в ней, понял он.

Они вместе пробрались среди наваленного среди складов мусора. Ни в одном окне обоих зданий не осталось ни малейшего осколка стекла. Все стекло валялось на земле, вместе с мусором, барахлом, обломками механизмов и костей. Дэвид увидел как шмыгает из тени в тень что-то размером с терьера.

За рекой Джерси Палисадс пребывал в темноте. Выйдя к самой воде, Дэвид посмотрел направо-налево в поисках каких-то признаков жизни в районе причалов. Ничего. Никаких огней. Ни звука, если не считать настойчивого плеска воды о гниющий пирс. Ничего не двигалось. Ночь стояла ясная, за исключением дыма, несомого с пожаров ближе к центру города.

— Это и есть те маломерные суда? — прошептала, показывая Бхаджат.

Дэвид увидел в нескольких сотнях метров ниже по реке полдюжины причаленных к пирсу гниющих старых корпусов.

Большинство из них лежали на вязком дне, и из воды торчали только их рубки, да мачты.

Но вон то в конце пирса…

— Пошли, — он взял Бхаджат за руку, и они побежали по крошащейся мостовой к водной кромке и по прогибающимся скрипучим доскам причала.

Судно в конце пирса оказалось старым прогулочным катером. Оно с величайшим

достоинством плавало на покачивавших его речных волнах. Дэвиду думалось, что тяжелая на вид масса под брезентом на корме судна это, должно быть, мотор. Он шагнул с пирса на палубу катера, а затем обернулся и взял за руку Бхаджат, когда та легко спрыгнула на борт. Судно качнулось на причальном конце.

— Ты умеешь управлять таким судном? — спросила Бхаджат.

— Нет, — внезапно сообразил Дэвид. — Я не подумал…

— Да ничего, — улыбнулась она. — Я умею.

Она провела его в рубку и принялась разглядывать в темноте кнопки на приборной доске у крошечного штурвала.

Внезапно бухнул открывшийся люк каюты в низу, и перед ними обрисовался силуэт самого крупного человека из всех, когда-либо виденных Дэвидом. Огромный черный человек-гора с кулаками размером с футбольные мячи.

— Какого черта вы делаете на моем катере? — прорычал Лео.

31

Мы находились в центре обучения, когда в Хьюстоне вспыхнули бои. Из первоначальных шестидесяти в нашем классе осталось всего одиннадцать.

Центру обучения — старому джонсоновскому комплексу, построенного еще во времена НАСА — партизаны не угрожали. Но при идущих в Хьюстоне и Галвестоне боях, начальство решило как можно быстрее доставить нас на Космическую Станцию «Альфа».

Нам в этом вопросе не предоставили никакого выбора. Совершенно внезапно стала действовать воинская дисциплина. Всех одиннадцать наших отправили строем в поджидавший их на аэродроме челнок и набили внутрь. Мы видели дым, затянувший горизонт со стороны Хьюстона.

Нас заперли, и мы улетели, так вот просто. По крайней мере я сидел рядом с Рут. Все гадали, что же происходит, и продолжаются ли дома бои.

Дневник Уильяма Пальмквиста.

Спальню Эммануила Де Паоло превратили в кардиологический бокс интенсивной заботы. Спальня всегда отличалась аскетизмом монашеской кельи. Де Паоло не любил помпы и самовозвеличивания. А теперь на письменном столе стоял набитый электроникой серый металлический ящик с экраном осциллографа в центре, верно отражавшим слабеющее сердцебиение Директора Всемирного Правительства. Другие электронные пульты загораживали единственное окно комнаты. Саму постель окружали механизмы жизнеобеспечения, мониторы, бутылки и трубки, подсоединенные к телу старика с посеревшим лицом.

Эфиоп стоял в дверях, боясь идти дальше. Единственными звуками в спальне служили гудение электроники и пыхтение электромоторчика вспомогательного кровеносного насоса, имплантированного хирургами в нижнюю аорту Директора.

Де Паоло не реагировал ни на какое их лечение.

— Он старый человек, — тихо говорили они друг другу за пределами возможной слышимости пациента. — Чего мы можем еще ожидать? — Это было объявление о похоронах.

Бовето потребовал ему дать поговорить с Директором. Массивный африканец крушил одну за другой линии обороны, поспешно воздвигнутой сотрудниками Де Паоло вокруг своего шефа. Бовето добрался до самых личных апартаментов Директора. И там его остановил эфиоп — последняя линия обороны. Эфиопа не могли поколебать никакие доводы или угрозы Бовето: ни чрезвычайность положения, ни необходимость немедленно принять решение, ни важность Бовето в Совете, ни будущее карьеры эфиопа. Ничто. Эфиоп оставался непоколебим.

Но уведомить директора требовалось. Уж это-то было ясно. Поэтому эфиоп неохотно согласился передать новости сам.

В правой руке он держал официальный приказ. Под ним требовалась подпись Де Паоло. Эфиоп понимал, этот приказ будет для старика смертным приговором.

Когда помощник медленно приблизился к постели, веки Де Паоло дрогнули, и он открыл глаза.

— Я спал, — произнес Директор. — Видел во сне… родителей. — Голос его представлял собой слабеющий шепот. — Я не думал о них много лет… десятков лет…

Эфиоп неуверенно стоял у постели.

— Какое сейчас время дня? — спросил Де Паоло.

— Раннее утро, сэр, — прошептал в ответ эфиоп. — Только-только рассвело.

Глаза Де Паоло на мгновение вскинулись с прежней силой.

— Ты ведь всю ночь не ложился, верно? Что происходит? Что случилось?

Осциллограф по другую сторону комнаты показал, что биение его сердца участилось, пики сделались острыми там, где им следовало быть плавно закругленными.

Мятеж, — прошептал помощник. — Подпольная Революционная Организация Народа.

— Где?

— В Америке… в большинстве крупных городов.

— Открытые бои?

Кивок.

— Да. Бои на улицах. Американское правительство не может в одиночку овладеть положением. Были даже сообщения о мятеже в рядах американской армии.

— Санта Мария!

— Мы должны приготовиться действовать… Совет набросал приказ, дающий Всемирной Армии право вмешаться. Под ним требуется ваша подпись.

— Американцы просили нас о помощи?

Следившее за состоянием больного оборудование издало высокотонный электронный свист. И пульс, и дыхание, и сердце Де Паоло зачастили, переходя на опасно высокие уровни. Вспомогательный насос в аорте работал на максимуме.

— Пока нет, — ответил помощник. — Они попросили помощь у канадцев, но у Всемирного Правительства пока ничего не запрашивали.

Де Паоло начал хватать воздух открытым ртом. Дверь в спальню распахнулась, и появилась рассерженная женщина — врач.

— Совет хочет получить директорские полномочия для вмешательства, — сказал помощник.

Врач торопливо сделал несколько шагов к пациенту, но Де Паоло поднял хилую руку, останавливая ее.

— Минуточку, синьора, минуточку.

— Любая минута может стать последней, — отрезала она.

Не обращая на нее внимания, Де Паоло спросил помощника:

— Кто из членов совета хочет получить мои полномочия?

— Бовето. Мальков и Лю его поддерживают.

— А Уильямс, американец?

— Он против.

— Конечно. Никому не хочется увидеть на своей земле иностранные войска, какие бы там не возникли у них трудности.

Вот сейчас наступает трудная часть подумал помощник.

— Сэр, боюсь, что я вынужден согласиться с Бовето и остальными. Совет должен иметь полномочия действовать, даже если вы лишились такой возможности.

Лицо Де Паоло исказилось В спазме боли.

— Или… умер, — охнул он.

Врач бросилась к нему. Эфиоп не мог положиться на свой голос. На глаза у него навернулись слезы.

— Ты прав, сынок, как обычно, — сказал Де Паоло, когда врач прижал к его руке шприц пистолет. — Подай мне документ.

Тот был скреплен дощечкой для письма. Эфиоп взял с дощечки ручку и вложил ее в свободную руку Де Паоло. Старик расписался дрожащими слабыми каракулями, а затем откинулся головой на пеноподушку.

— Конечно, — прошептал он. И закрыл глаза. Все мониторы принялись выть скорбную похоронную песнь.

Врач оттолкнул эфиопа от постели и крикнул во встроенный в стене передатчик:

— Реанимационную бригаду! Быстро!

Зная, что все это бессмысленно, помощник вышел из спальни с отяготившим его руку подписанным документом на дощечке. В примыкающей к спальне маленькой библиотеке мимо него промчалась реанимационная бригада, катя с головоломной скоростью свою бесполезную машинерию.

Помощник вошел в гостиную, где раннее утреннее солнце освещало своими лучами Бовето и нескольких человек из внутреннего штата Директора.

— Вот, — произнес он, вручая Бовето подписанные полномочия.

Одна из женщин, на лице у нее отражались испытываемая Эфиопом мука, спросила:

— Он… он…

— Он умер, — безжалостно подтвердил эфиоп. И, повернувшись к пытавшемуся принять сочувственный вид Бовето, добавил:

— Совету придется избрать нового Директора… и одобрить для него новый штат сотрудников.

И, не говоря больше ни слова, он прошел через гостиную и вышел на балкон. Позади он слышал рыдания, и не только женские. Пятьюдесятью этажами ниже город начинал пробуждаться, начиная новый день. У него самого снова застлало глаза. Последний раз глубоко вздохнув чистый, сладкий, как вино, сицилийский воздух, помощник перекинул длинную ногу через балконные перила и дал себе упасть в вечность.

— Вот они опять полезли.

Франт чуть не рассмеялся. Голландский туннель начинал вонять, словно мусорная куча. Повсюду валялись кучи тел. По большей части беложопых. Всю долгую ночь эти фраера из Джерси пытались пробиться сквозь туннель и вернуться на Манхэттен. И все, чего они добились, это своего истребления.

Франт и его кучка черных удерживали манхэттенский конец туннеля, у входа. Они построили баррикаду из перевернутых автомобилей и грузовиков и разместили свои пулеметы и автоматические винтовки за баррикадой.

Беложопые лезли на них мелкими группами. По большей части — штатские. Немного национальных гвардейцев в зеленых мундирах м шлемах. Лезли они в автомобилях, а несколько раз пытались протаранить баррикаду грузовиками. И добились только одного — сделали баррикаду еще больше, тяжелее, непреодолимей.

Стоя между двух перевернутых автомобилей, Франт оглянулся через плечо на безмолвную, залитую лунным светом ночь на улицах Манхэттена. Он отправил группу ребят помоложе сыскать боеприпасов, чтобы у них все имелось на случай, если джерсийские беложопые попробуют сунуться опять. Ребята отсутствовали уже больше часа.

С тех пор все было тихо. До этой минуты.

— Вот они, опять полезли.

Франт расслышал громыхание, лязганье медленно приближающихся по туннелю грузовиков.

Он не заметил слабого свиста летящих очень высоко реактивных бомбардировщиков. В лунном свете их отработанные газы оставляли на безоблачном небе прекрасные тонкие линии.

— Ебаный в рот! Ты погляди-ка!

Беложопые надвигались на них в огромным оранжевых снегоуборщиках, бульдозерах, экскаваторах, шедших один за другим. Франт увидел двух передних, таких больших, что они едва могли проползти бок о бок по туннелю. А за ними ползли другие. Словно армейские танки. А их массивные, толстые стальные отвалы выпирали перед ними, словно прощупывающий кулак боксера. Первый залп из пулеметов и автоматов безвредно забарабанил по щитам.

Они, казалось, нацеливались прямо на Франта. Он с трудом сглотнул и заорал:

— Беречь патроны! Дуй на пешеходный путь и бей их с боку!

В туннеле зазвенело от стрельбы. Ноздри ему жег едкий запах кордита. Франт увидел, что на кабинах бульдозеров лежат солдаты и стреляют в свою очередь по ним. Пара ребят рванула на пешеходный путь, где скучающие портовые легаши бывало следили за проносящимися по туннелю машинами. Они замочили одного из солдат и бросили по ближайшему бульдозеру пару бутылок с зажигательной смесью.

Горящий керосин разлился по кабине бульдозера. Франт расслышал вопли водителя. Но даже охваченный пламенем, бульдозер продолжал двигаться.

Он врезался в баррикаду как раз тогда, когда шедший рядом с ним снегоуборщик вмазал по другому концу наваленных грузовиков и автомобилей. Вся баррикада начинала медленно ползти назад.

— Назад! — заорал Франт. — Бей по водителям! Бей по водителям!

Ребят давили, поймав в капкан между ревущей, скрипящей, медленно движущейся ордой машин. Франт пальнул из автоматической винтовки и стал пятиться назад, стреляя с бедра. Это казалось, не производило ни малейшего эффекта. Вся чудовищная стена автомобилей и грузовиков по-прежнему ползла на него.

Высоко в небе бомбардировщики сделали над городом один круг, а затем стали сбрасывать свои мертвенно-черные канистры. Металлические яйца падали до назначенной высоты, а затем взрывались пиротехническими вспышками и рассеивали миллионы крошечных золотистых прядей, сыпавшихся на весь Манхэттен. Опустошив свои бомболюки, бомбардировщики развернулись, сохраняя идеальное построение, и направились на базу.

Золотистые пряди рассыпались с ясного неба. Они застилали улицы и крыши, тенты и пустые автостоянки, разбитые машины, взорванные здания, лежащие по мостовой трупы. Почти целую минуту они лежали спокойно, сверкавшим при лунном свете золотистым порошком.

А затем каждая прядь начала выдавать запрограммированные реакции. Большинство из них просто с шипением выделяли вредные газы, вступавшие в реакцию с тканями человеческой носоглотки, вызывая резкую тошноту и головокружение. Другие пряди представляли собой микроминиатюрные электронные передатчики, испускавшие низкочастотные волны, интерферировавшие с электрическими импульсами человеческой нервной системы. Всякий находившийся в пределах пятидесяти метров от такой нервной «зуды», чаще всего падал в эпилептическом припадке. При испытании подопытные откусывали себе языки и ломали в конвульсиях кости. А некоторые задохнулись, другие получили неизлечимые повреждения мозга.

Франт и его шайка отступили перед неотвратимым нажимом бульдозеров и снегоуборщиков. Всю самодельную баррикаду подняли, толкнули и выперли с визгом, скрежетом и стоном из пасти туннеля. Молодые негры рассеялись, когда бульдозеры и снегоуборщики стали выкатывать из туннеля. Но убежали они недалеко.

Рассыпавшись веером, они припали на колено и хлопнулись, распростершись на мостовой, и принялись прострачивать левиафанов подкалиберным автоматным огнем, с легкостью расшибавшим окна и убивавшим водителей. Ехавшие на кабинах или позади них солдаты стали легкой мишенью для перекрестного огня. Строй бульдозеров заколебался. Один за другим они вываливали на площадь и либо врезались в здания, либо останавливались со свистом и стоном.

Однако шедшая за бульдозерами пехота тоже стреляла. Из дробовиков, древних автоматов Томпсона, винтовок, пистолетов — всего, что смогли заполучить в свои руки.

И в разгар этой перестрелки пошел снег.

Снег? — удивился Франт, когда с ясного неба медленно опустились золотые пряди.

Миг спустя на площади забурлили тучи серовато-желтого газа, поднимавшегося с земли, с машин, с кабин бульдозеров. Люди вдруг стали метаться и дергаться, словно бешеные собаки, позабыв про оружие, кашляя, задыхаясь, ломая руки и ноги, корчась в спазмах.

Франту хотелось блевануть. Все сделалось туманным, нечетким. Он упал на колени. Надо побороть это! — завопил он себе. Надо! Он нащупал свою автоматическую винтовку и крепко стиснул ее в руках. Что бы там не заставляло большинство остальных дергаться, словно тряпичные куклы, его не задевало. Он чувствовал только тошноту, позывы к рвоте, головокружение. Он огляделся кругом, на лбу у него выступил холодный пот.

Остальные почти все свалились. Бой закончился. Просто-напросто чуть ли не все вели себя, словно больные или сумасшедшие. Осталась лишь пара…

Эй, черномазый!

Франт споткнулся, оборачиваясь. Но упав он увидел уставившиеся на него два дула двустволки. Он даже увидел вспышки в глубине ствола, когда нажали на курки.

Это было последним, что увидел в жизни Франт.

— Какого черта вы делаете на моем катере? — прорычал Лео.

— Ладно. Обойдемся без блефа. Но что ты собираешься делать с двумя ребятами, которые стоят сзади, нацелив в тебя свои пушки?

Дэвид быстро оглянулся через плечо, и, все верно, двое жилистых черных юнцов целились ему в голову из автоматов.

Вздохнув, Дэвид неохотно отдал пистолет Бхаджат.

— Полагаю я снова твой пленник.

— Полагаю, да. — Она повернулась к Лео. — Почему ты здесь, а не у себя в штабе? Уходишь?

— Заранее наметил весь маршрут бегства, — сказал Лео. — В глубинке штата есть отличная небольшая лаборатория. Аккурат выше по реке. Там никто не будет искать партизан ПРОНа.

— Когда ты отправляешься?

Лео пожал массивными руками.

— Когда беложопые пойдут в контратаку. Мы не можем устоять против армии; я это знаю. Когда они сделают свой ход, я сделаю свой.

— Ты собираешься оставить своих людей драться и умирать здесь, пока сам спасаешься бегством? — спросил Дэвид.

— Чертовски верно. Новых солдат мы всегда сумеем достать, Это несложно. Но вождей надо беречь. Их нельзя заменить.

— Но… — Дэвид развел руки, охватывая затемненный город. — Какой же был смысл во всем этом? В убийствах, терроре, разрушениях… какой в них смысл?

— Показать беложопым, что мы можем добраться до них, — ответил Лео. — Показать им, что мы можем разорвать на части всю страну, если они не дадут нам того, чего мы хотим.

— Это — революция, — добавила Бхаджат, — истинная революция. Какой был смысл в Банкер Хилле или в Лексингтоне и Конкорде, в Американской Революции?

— Первой Американской революции, — поправил Лео. — Вы только что видели первые выстрелы Второй Американской революции.

Дэвид опустился на одну из покрытых пластиком скамей катера.

— Все это так бесплодно. Вы убиваете белых для того, чтобы они прислали свою армию убивать черных.

— Да, и когда они это сделают, всем небелым США придется выбирать, на чьей они стороне. И они будут на нашей стороне, все до одного. Иного выбора нет.

— Сама американская армия состоит по большей части из небелых, так ведь? — спросила Бхаджат.

— Да. Какие, по-твоему, они будут испытывать чувства, когда им прикажут стереть с лица Земли целые городские кварталы?

Дэвид почувствовал, что у него голова пошла кругом.

— Это же только кровь. Кровь, кровь и еще раз кровь. Должен же быть лучший способ.

— Дерево свободы надо время от времени поливать свежей кровью тиранов и патриотов, — напомнила ему Бхаджат. — Так писал Томас Джефферсон.

— Он также писал, — добавил Лео, — что все люди созданы равными — а не только беложопые.

Но Дэвид продолжал возражать.

— Нельзя построить лучший мир, уничтожая тот, что есть. Чем вы его замените?

— Об этом мы будем беспокоиться, когда придет время, — хмыкнул Лео.

— Время уже пришло, — настаивал Дэвид.

— Эй, глядите! — позвал один из ребят с кормы катера. — Самолеты!

Лео протолкался мимо Дэвида и Бхаджат, выбираясь из-под парусинового верха. Бхаджат вышла следом за ним. Дэвид обернулся и, опершись локтем на планшир, выглянул за борт. Залитое лунным светом небо прочерчивали серебристые перистые следы инверсии самолетов. Дэвид насчитал пять групп по дюжине в каждой: шестьдесят самолетов.

— Заводи мотор! — резко скомандовал Лео.

— Они ничего не делают, — возразил один из ребят. — Они слишком высоко.

— Они прилетели сюда не для нашего здравия, — буркнул Лео. — И что бы там они не собирались делать, они сделают это с городом. Трогай это корыто сейчас же.

Через несколько минут с неба закрошило мелкой серебристой пылью, но катер мчался так быстро — подняв нос, словно глиссер, что пыль слетала с них с такой же быстротой, с какой и падала. Спустя несколько мгновений золотистый снегопад закончился. Лео разрешил пареньку у штурвала сбросить скорость.

Проносясь мимо затемневшего города, они видели, что улицы заволокло серо-зеленым газом. Лео молча разглядывал эту сценку в бинокль. После несколько долгих безмолвных секунд он передал его Бхаджат. Та поднесла его к глазам и ахнула.

Дэвид услышал, как она что-то бормочет по-арабски.

— Что это? — спросил он.

Она отдала ему бинокль. Сперва Дэвид мало чего увидел, но научившись твердо держать бинокль на пыхтящем катере, он начал различать в завивающихся щупальцах газа человеческие фигуры. Те, шатались, падали, дергались в спазмах. Куда бы он ни смотрел, на улицы, на зеленый парк вдоль берега реки, везде видел хаос. Люди сгрудившиеся на крышах домов, спасаясь от мародерствующих партизан, разрывались на части стремясь убраться от газа и еще чего-то, превращавшего их в спастических, тараторящих эпилептиков. Он увидел, как кто-то бросился с крыши и упал на улицу с двадцатого этажа, дергаясь и визжа всю дорогу.

Дэвид отдал бинокль обратно Лео.

Чернокожий чуть поднял подбородок, показывая на небо.

— И ведь эти парни пытаются помочь городским беложопым, — в его глухом громыхающем голосе слышалась печаль. — Они не прочь убивать своих, лишь бы добраться до нас. Так что не думай, будто мы такие жутко плохие.

32

Самый странный, самый печальный, самый радостный день в моей жизни.

Как только нас собрали в зале на Космической станции «Альфа», инструкторы уведомили нас, что мы только что завершили подготовку к работе на «Острове номер 1» и отправимся прямиком в колонию, как только за нами пришлют корабль. Больше никаких занятий, никакого тестирования. Мы пробились!

Нам попробовали дозвониться до дому по видеофону. Я узнал, что с папой и мамой все в порядке. В Миннесоте нет никаких боев — на сей раз погода оказалась добра к нам. Рут много часов не могла дозвониться до Калифорнии; потом Корпорация наконец пропустила звонок по особой высокоприоритетной связи. С ее родителями все в порядке, но дом их сгорел дотла, и они живут в армейских казармах.

Трое из нашего класса попросили разрешения отправиться домой. Они не хотели ехать на «Остров номер 1», пока их семьям угрожает опасность. Поэтому нас осталось восемь — из шестидесяти приступившим к занятиям несколько месяцев назад.

Я переговорил об этом с Рут, насчет отъезда на «Остров номер 1». Совершенно неожиданно для себя я вдруг сказал ей, что нам следует пожениться, чтобы не было никаких затруднений с совместной жизнью на «Острове номер 1». И она согласилась! Поэтому мы нашли часовню на первом уровне (полноземная гравитация) и провели там свадебную церемонию. Двое наших одноклассников послужили нам свидетелями, а мама и папа смотрели по видеофону. С родителями Рут мы соединиться не смогли, но мои пообещали послать им видеокассету.

Мы начали медовый месяц прошлой ночью на шестом уровне (почти нулевая гравитация — ух ты!). Сегодня мы отправляемся на «Остров номер 1» начинать совместную жизнь. Как муж и жена.

Дневник Уильяма Пальмквиста.

Хамуд нетерпеливо мерил шагами выбеленный причал. Он носил одежду, врученную ему местными активистами ПРОН, штаны до колен и свободную рубашку с яркими полосами и намалеванной на ней цифрами. Подражание спортивной форме, текущая мода среди американской молодежи. Он чувствовал себя в ней нелепо, но рассматривал этот костюм как необходимый камуфляж.

На вершине глядящего на реку холма стояла научно-исследовательская лаборатория. Никто не подозревал, что теперь там находилась штаб-квартира ПРОН. «Гаррисон Энтерпрайзис» официально закрыла эту лабораторию, а сотрудникам предоставила отпуск на неопределенное время, с сохранением оплаты. Те все разъехались по домам, нервно закрывшись в пригородах на все замки, готовые защищать семью и собственность в Найаке, Гэрритауне и Пиксхилле. Сидя перед светящимися экранами телевизоров с дробовиками на коленях, они с ужасом смотрели, как горят и погибают города. И благодарили бога и «Гаррисон Энтерпрайзис» за то, что живут далеко от центра города. Но достаточно ли далеко? — гадал каждый из них.

День был серый, облачный, а ветер на реке — влажный и холодный, Хамуд дрожал, напрягая все свои чувства, пытаясь вызвать поджидаемый катер, так же как факир выманивает кобру из камышовой корзины.

Он знал, Бхаджат едет на этом катере. Полученное им ночью радиосообщение передали шифром, но сообщало оно совершенно определенно. Шахерезада ухала к нему, вместе с Нью-Йоркским лидером Лео. И она везла ему подарок, сокровище, пленника — человека с «Острова номер 1».

Неоценимо дорогой алмаз, этот пленник из космической колонии. Он знал об «Острове номер 1» все: его технологию, систему безопасности, слабые места. Золотое дно информации. И научно-исследовательская лаборатория идеально подходила для выжимания из него этой информации. А потом? Хамуд пожал про себя плечами. Никчемные пленники долго не живут.

Эвелин тоже глядела на реку, ожидая прибытия катера.

Она находилась в одной из секций лаборатории, стоя у окна и глядя на серое небо и еще более серую реку. Даже хвойные деревья по другую сторону Гудзона казались серыми и безжизненными под этими низкими, гонимыми ветром облаками.

Почему я так себя чувствую? — спрашивала себя Эвелин. Ее вспотевшие руки невольно сжимались в кулаки. Внутри у нее все трепетало. В глубине души у нее засело чувство, что вот-вот случится что-то плохое, очень плохое.

Она следила, как Хамуд мерил шагами причал, словно нетерпеливый мальчишка. С тех пор, как она вчера вечером прибыла в лабораторию, он больше не обращал на нее внимания. Обычно хмурый, а часто и угрюмый, он с тех пор, как пришло то радиосообщение о приезде Шахерезады, так и светился предвкушением.

Он безумно влюблен в нее, поняла Эвелин.

Хорошо. Она радовалась, что он хотел Шахерезаду, а не ее. И Дэвид тоже ехал на этом катере. Висевшее над ней дурное предчувствие опасности, смерти, должно быть, связано с Дэвидом. Она почему-то желала ему быть где-то в другом месте, неважно где, лишь бы на безопасном расстоянии от Хамуда.

Кабинет, где она стояла, был небольшим, немногим больше, чем стол, несколько полок для кассет, и школьная доска. Эвелин кое-как проспала несколько часов на покрытом ковром полу в спальном мешке, предоставленном местными проновцами. Броско голубого цвета. Еще более броского на фоне лимонно-зеленых стен и бледно-серого ковра. На полу скопилась пыль, и Эвелин с кашлем просыпалась каждый раз, когда ей удавалось задремать.

На столе стояли цветные фотографии в тонких металлических рамках, изображавшие женщину и двух малышей. Половину доски покрывали недостижимые уравнения; другую половину дочиста вытерли грязной тряпкой.

Кафетерий лаборатории был, конечно, закрыт, но местные привезли мешки, набитые промокшими бутербродами и прогорклым холодным кофе. Желудок Эвелин не мог ничего этого принять. Она вернулась к окну и посмотрела на смотрящего на реку Хамуда.

— Ну так как тебе нравиться жить в тропическом раю? — спросил Гаррисон Арлен.

Они находились на крыше низкого, изящно спроектированного дома, расположенного среди пышных тропических зарослей Цилиндра Б. Чирикали и верещали под лучами солнца птицы. Неподалеку журчал узкий, быстрый ручей.

— Тут безусловно непохоже на Техас, — отозвалась Арлен. — Думается, я никогда не привыкну видеть землю изгибающейся у меня над головой.

— Привыкнешь, привыкнешь, — пообещал Гаррисон. — Ты будешь жить здесь как принцесса. Как чертова жрица джунглей.

Она улыбнулась ему.

— Я мог бы просто сидеть здесь и смотреть весь день напролет, — сказал Гаррисон. — Дело всей жизни… наконец-то я здесь. Я проведу остаток своих дней прямо здесь милая. Наконец-то дома я в безопасности.

— Полчаса назад звонил доктор Кобб, — сообщила ему Арлен, — сказал что ему нужно поговорить с тобой о…

— Пусть Кобб остудит свою задницу, — отрезал Гаррисон. — Он весь кипит и волнуется из-за беспорядков там, в штатах. Похоже, бунты солидарности вспыхнули и в других местах. По Токио ударило весьма сильно.

— Раньше или позже тебе придется с ним поговорить, — настаивала Арлен.

Гаррисон развернул кресло-каталку лицом к ней.

— Ну-ка, оставьте этот тон учительницы со мной, леди! — Но он усмехался. — Брось, давай спустимся, посмотрим, как там Хьюстон.

Арлен последовала за ним к дверям лифта, и они спустились этажом ниже, где располагался кабинет Гаррисона с широкими окнами без стекол. Птицы могли влетать и вылетать. На покрытом травой полу стояли шезлонги и стулья, разбросанные настолько беспорядочно, насколько мог рассчитать дизайнер по интерьерам, а декор выглядел скорее таитянским, чем техасским.

Но угол закрывала ширма из дымчатого стекла, а за ней скрывалась сложная электронная машинерия голографического видеоприемника.

Арлен уселась в плетенное из веревок кресло рядом с Гаррисоном. Ее цветная юбка с разрезом до бедер спала, показывая длинные загорелые ноги.

Но Гаррисон смотрел на дымящиеся развалины Хьюстона на трехмерном видеоэкране. Город походил на бойню: выпотрошенные или взорванные здания, улицы, забитые щебнем и телами. Даже Башня Гаррисона подверглась атаке, и ее нижние этажи обуглились и почернели, а окна исчезли. На пустующей в остальном автостоянке под Башней тяжеловесно застыл армейский танк, его длинная пушка слегка опустилась к земле, словно он стыдился сделанного им.

— Не так плохо, как мне думалось, — пробормотал Гаррисон.

Он постучал по клавишам но подлокотнику. Новый Орлеан. Питсбург. Лос-Анжелес. Сент-Луис. Атланта. Выпотрошенные, стертые заподлицо, покрытые кровью. Словно сошлись сразу землетрясения, торнадо, ураганы. Но разрушительная сила природы не могла сравниться с намеренной рассчитанной смертностью человека. В Чикаго и Нью-Йорке все еще бушевали бои. Гаррисон смотрел, как телевидение подавало сражение на улице за улицей, в доме за домом.

— Уйма мертвых черномазых, — заметил он.

— Уйма мертвых белых, — добавила ровным, твердым, сдержанным голосом Арлен.

— Да, сейчас. Но я имею в виду позже. После окончания боев. На следующей неделе. В следующий месяц. Стадионы заполнят подонками ПРОНа — черными, чиканос, пуэрториканцами, индейцами. Предстоит избавиться от целого груза таких.

Арлен уставилась на босса.

— Ты ведь все это вычислил, так? Ты спланировал все это много месяцев назад.

— Много лет назад, — поправил, глядя на экран, Гаррисон. Канадские реактивные самолеты пикировали, бомбя квартал построенных муниципалитетом высотных жилых домов на южной стороне Чикаго.

— Но почему? — спросила Арлен. — Как ты мог это сделать…

Он бросил на нее быстрый взгляд.

— Жалеешь их?

— В некотором роде.

— Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц.

— Не понимаю, — сказала она. — Как все это тебе поможет? Какое все это имеет отношение к защите «Гаррисон Энтерпрайзис» или Корпорации «Остров номер 1»?

Гаррисон откинулся на спинку кресла и криво усмехнулся ей. И разразился мелким кудахчущим смехом.

— Ты ведь действительно не сложила мысленно это в определенную картину, не так ли?

— Расскажи мне о ней.

— Только посмотрите на нее, — рассмеялся Гаррисон. — Такая любопытная. Такая жаждущая узнать какова моя стратегия. Думаешь встать у руля, когда я исчезну, милая?

Глаза Арлен вспыхнули.

— О чем ты говоришь?

— Не рассчитывай на мои похороны, потому что я намерен пережить почти всех вас.

— Ты говоришь глупости, — она изображала сплошь невинное удивление и задетые чувства.

— Безусловно.

— Я просто хочу знать, как все это нам поможет. — Она соскользнула с кресла и опустилась на колени рядом с ним, подняв на Гаррисона свои голубые как лед глаза. — Я просто пытаюсь понять как работает твой ум, вот и все.

— Это точно, — усмехнулся он. А затем объяснил. — Этот фокус, бывало, применяли комми во время холодной войны. Поднимали какую только могли бучу, везде и всюду. Им бы это так или иначе обязательно бы помогло, потому что они выступали против статус кво. Где бы ни возникали неприятности, война, беспорядки, голод, забастовки, партизанские движения, проклятые комми оказывались тут как тут, помогая угнетенным. Ни в какие из них они не верили. Их не интересовали угнетенные… они просто хотели скинуть угнетателей, чтобы самим встать у руля.

Арлен кивнула.

— Именно так ты и действуешь сейчас.

— Всемирное Правительство хочет контролировать рынки, цены, налоги… Эти проклятые бюрократы задушат все. И все во имя помощи бедным странам… прокормления голодающих миллиардов. Ну, чем больше их кормишь, тем больше они производят новых голодающих миллиардов, и тем меньше они способны сами себя прокормить. Вот поэтому-то Всемирное Правительство и должно исчезнуть.

— И оно плохо для прибылей, — добавила Арлен.

— И это тоже, — улыбнулся в ответ Гаррисон.

Она показала на видеоэкран. Тяжелые оливково-зеленые армейские танки медленно ползли через мост Джорджа Вашингтона. Камера не показывала никаких партизан.

— Но все эти бои в городах, как это поможет избавиться от Всемирного Правительства?

— Это все равно должно было произойти, — сказал Гаррисон. — Раньше или позже города должны были взорваться. И прости чудо, что они не рванули много лет назад. Мы лишь помогли им выпустить годами копившийся пар.

— А Всемирное Правительство…

— Что бы ни произошло, оно выглядит плохо. Если бы оно действовало быстро и послало свои войска помочь армии США, американский народ обозлился бы из-за иностранных солдат на своем заднем дворе. Большинство солдат всемирной армии точно такие же черные и коричневые, как партизаны ПРОН… а то и еще чернее. Африканские войска чернее любого американского негра. Они могли не захотеть стрелять по своим цветным кузенам. А даже если бы стали стрелять, не обошлось бы без множества грабежей и изнасилований. Так всегда бывает, когда вводишь иностранные войска.

— И это настроило бы американский народ против Всемирного Правительства.

— Само собой. Особенно когда его настраивают наши средства массовой информации.

— Но Всемирное Правительство ничего не предприняло. Оно ничего не сделало…

— И того лучше, — отозвался Гаррисон. — Теперь мы можем обвинить его — за то, что сидит сложа руки, пока американские города пропадают в дыму.

— А как насчет смерти Де Паоло?

— Запоздала на тридцать лет, — фыркнул Гаррисон. — Все умирают. Кроме меня. Я намерен жить вечно. Никогда не забывай этого.

Ее глаза изучали его лицо.

— Ты действительно в это веришь, не так ли?

— А зачем мы, по-твоему, на «Острове номер 1», — рассмеялся он, — со всеми этими фантастическими биолабораториями? Если эти ученые могут повозиться с генами и создать физически совершенного паренька, то смогут и помочь старику снова стать молодым.

— Смогут ли?

— Смогут, — из голоса Гаррисона исчезли все следы юмора.

33

Доктор Кобб лично поздравил нас с прибытием на «Остров номер 1» и немного побеседовал с каждым из нас по отдельности. Конечно, в случае с Рут и мной он говорил с нами обоими вместе. Он устроил приоритетный звонок в Калифорнию и помог нам отыскать родителей Рут. С ними все в порядке, они временно живут у родственников неподалеку от Санта-Круса. В Лос-Анжелесе творится что-то несусветное.

Большинство из нас сильно напугано из-за мятежа дома и выглядело мрачными, но доктор Кобб попытался приободрить нас, указав, что наш дом теперь «Остров номер 1», и нас ждет впереди очень светлое будущее.

Он посоветовал мне с Рут — в нашем разговоре наедине — заняться чтением литературы по астероидам. Сказал, что там, за Марсом, нас ждет золотое дно. И не только золото, но и минералы, и металлы, которые в грядущем будут куда ценней и важней. Я ответил ему, что я фермер, а не горняк, но он рассмеялся и спросил меня, неужели я думаю, что горнякам, находящимся вчетверо дальше от Солнца, чем сейчас, не понадобится еда.

Дневник Уильяма Пальмквиста.

Эвелин вырвалась вместе с остальной толпой через двойные металлические двери и направилась по вымощенной плитами дорожке к причалу. Начинал накрапывать мелкий дождик, и серые облака сгущались, но никто, кажется, не возражал. Она уже слышала шаги шедших впереди группы, затопавшие по спускавшейся по крутому берегу к причалу деревянной лестнице.

Наверху лестницы Эвелин остановилась. Катер уже пришвартовался в конце причала, и его пассажиры медленно шли к лаборатории.

Хамуд шагал рядом с маленькой, тоненькой, темноволосой женщиной. Шахерезада. Догадалась Эвелин. Хамуд не прикасался к ней, но явно притязал на обладание ею. Его обращение к ней резко отличалось от всего виденного ранее Эвелин: он больше не был угрюмым, мрачным властным мужчиной-мусульманином. Он кивал, разговаривал с ней, сверкая зубами в мальчишеской улыбке, слегка ссутулившись из уважения к ее невысокому росту.

Но где же Дэвид? Позади Хамуда и Шахерезадой шел огромный, чернокожий, такой здоровый, что причал, казалось, прогибается под его весом.

А рядом с ним… Эвелин уставилась во все глаза. Он не мог быть Дэвидом. Но это был он! Худой, бородатый, с куда более коричневым лицом, чем она сочла бы возможным. И волосы тоже перекрашенные в шатеновые.

Но Эвелин знала эту походку, то, как покачивались по бокам его руки. Это должен быть он. Он посмотрел в ее направлении, и даже на таком расстоянии она увидела, что это и в самом деле Дэвид — но изменившийся. Лицо его осунулось, глаза утратили свой невинный блеск. Он смотрел прямо на Эвелин, не показывая ни малейшего признака узнавания.

Затем она заметила шедших за Дэвидом двух черных юнцов с автоматами в руках и вспомнила, что Дэвид — их пленник.

Дэвид увидел ее, стоявшую наверху лестницы, и узнал ее медово-белокурые волосы.

Эвелин! Что она здесь делает?

Он быстро взглянул опять на массивную фигуру Лео, как раз добравшегося в этот момент до подножия лестницы. Она тоже в плену? Как она сюда попала? — гадал Дэвид.

Затем он увидел, как Бхаджат и ее друг, соотечественник, собрат-партизан и любовник поднимаются по лестнице вместе, бок о бок. Он снова посмотрел на Эвелин. Та глядела на него, напряженно ожидая, когда он поднимется по лестнице к ней.

Будь она пленницей, разве выпустили бы ее смотреть, как мы высаживаемся? Ее кажется никто не охраняет и даже не смотрит в ее сторону. Может ли она быть одной из них?

Он добрался до верхней ступеньки, и она стояла там.

— Дэвид?

— Эвелин.

Он протянул руку, а она взяла ее, шагнула поближе к нему и обняла его одной рукой за талию. Шедшие впереди них Бхаджат и Хамуд не видели того, что они делали.

— Что с тобой случилось? Как ты? — спросила Эвелин.

— Я собирался спросить то же самое у тебя, — отозвался Дэвид. — Ты… на из стороне?

— Немного, — ответила она. — На самом деле я пытался добраться до тебя. Как ты сбежал с «Острова номер 1»? Чем ты занимался все эти недели?

Он рассмеялся.

— Хочешь, верь, хочешь, нет, но я искал тебя.

Она прильнула к нему поближе и счастливо улыбнулась.

— Расскажи мне об этом все-все.

Он кивнул, ответив:

— Это длинная история.

И кое-какие части я не могу тебе рассказать, понял он.

Посмотрев на здание лаборатории, Дэвид увидел, что это невысокое, приземистое двухэтажное строение. Строго деловое, без всяких украшений на гладких стенах без окон. Плоская крыша с обвисшим на короткой мачте желтым вымпелом.

Пока группа шла в здание и в большое, открытое центральное помещение, где стояли идеальными рядами длинные столики кафетерия, Эвелин болтала о Хамуде и всемирной организации ПРОН. В одном конце большого двухэтажного помещения находились стойки из нержавеющей стали, подносы, самоподогревающиеся тарелки, кофеварки и грили. Всю противоположную стену занимало окно, выходившее на поливаемый дождичком серый ландшафт с голыми деревьями и почти пустой автостоянкой.

Лео и Хамуд стояли в одном углу, А Бхаджат между ними. По сравнению с огромным чернокожим смуглый араб выглядел чахлым, а Бхаджат рядом с ними выглядела и вовсе жалко. Довольно быстро стало очевидным, что двое мужчин в чем-то не соглашались друг с другом.

Борьба за власть? — спросил себя Дэвид, усаживаясь за один из столиков. Эвелин отошла и вернулась миг спустя с черствыми бутербродами и тепловатым, синтетическим кофе. Дэвид с благодарностью набросился на еду, но не спускал глаз с Лео и араба.

— Этот араб… он тот, кто называет себя Тигром?

— Да, — сказала Эвелин. — Настоящее его имя Хамуд, и он курд, а не араб.

Лео был боссом в этом районе, но Хамуд стоит выше в той иерархии, какая там у ПРОН, подумал Дэвид. Он считает боссом себя.

— Будь с ним поосторожней, — понизив голос, тихо посоветовала ему Эвелин. — Он любит убивать.

Дэвид кивнул и подсчитал других сидевших за столиками в кафетерии или отдыхавших стоя. Похоже, здесь больше людей Хамуда, чем Лео. Нам предстоит интересный период времени.

Тут он заметил, что в разговор вступила Бхаджат. Она говорила все больше и больше, и оба мужчины замолкли.

Дэвид не мог удержаться от усмешки.

Боссом в конце-концов окажется она. Будь я проклят.

Его это почему-то не удивило.

Наконец, когда Дэвид уже жевал подмоченные бутерброды, их совещание прервалось. Бхаджат ушла с Хамудом, и Дэвид почувствовал, что внутри у него все горит. Но к нему направлялся Лео, подобный вырисовывающейся все ближе и ближе мрачной черной горе.

— Ладно, космонавт, пошли поищем, где можно надежно спрятать твою задницу.

Эвелин поднялась вместе с Дэвидом.

— Увидимся после.

Дэвид кивнул и последовал за Лео.

Не так уж плохо, решил Дэвид, приняв душ и побрившись. Некоторые люди на Земле живут весьма хорошо.

Верхний этаж лаборатории включал в себя несколько однокомнатных квартир. Для кого и зачем их построили, было для Дэвида тайной. Но квартиры отличались комфортом, полной меблировкой, в ванной хватало мыла и приборов для бритья, а в крошечном холодильнике-морозильнике — замороженные продукты. Кроме того, имелась микроволновая духовка и даже телевизор.

Раздался стук в дверь. Он пересек четырьмя большими шагами покрытую ковром комнату и схватился за дверную ручку. Та не повернулась. Заперто снаружи.

— Кто там?

— Эвелин.

— Дверь заперта.

Послышался скрежет ключа в замке, и дверь распахнулась. Дэвид увидел, что ключ у юнца похожего на араба. И карабин у него же. А Эвелин пришла с пустыми руками.

Дэвид потянулся за брошенной на постель рубашкой и надел ее.

— Я думала, ты хочешь спуститься в кафетерий пообедать, — улыбнулась ему Эвелин. — Несколько местных только что привезли целую машину пиццы и пива.

Заправляя рубашку в брюки, Дэвид спросил:

— Ты предпочла бы поесть здесь? В морозильнике есть продукты. Мы будем в какой-то мере наедине.

Часовой, не дожидаясь ответа Эвелин, захлопнул дверь. Они услышали щелканье замка.

— Полагаю, это решает вопрос, — рассмеялась Эвелин. Она носила простое светло-зеленое платье, отлично обрисовывающее ее фигуру. А на Дэвида смотрела так внимательно, словно впервые его видела.

— Ты выглядишь больше похожим на прежнего себя, — заметила она.

Он инстинктивно коснулся ладонью подбородка.

— А, ты имеешь в виду… я побрился.

— И твои кожа и волосы тоже почти вернулись к твоему прежнему виду.

— Я смыл краску. Теперь, уж, полагаю, маскироваться незачем.

— Однако ты потерял в весе. Ты выглядишь жестче.

— Да, полагаю, так и есть, — он показал на раскладное кресло у окна. — Присаживайся и любуйся закатом, пока я кидаю что-нибудь в духовку.

Подходя к креслу, Эвелин заметила:

— Это похоже на прежние времена — на «Острове номер 1».

— Прежние времена, — откликнулся как эхо Дэвид.

— С тех пор случилось многое, — добавила Эвелин.

— Чертовски верно, — горячо согласился он.

— Расскажи мне об этом, — снова повернулась к нему Эвелин. — Я хочу знать об этом все.

— Разумеется, — согласился он, пытаясь мысленно прикинуть, сколько он может рассказать ей на самом деле. Чтобы протянуть время он спросил:

— Но расскажи мне, как ПРОН сумел устроить свой штаб в этой научно-исследовательской лаборатории? Насколько хорошо организованны эти ребята? Что они собираются делать с нами?

Эвелин снова погрузилась в кресло.

— Что Хамуд намерен делать дальше, я не знаю. Сомневаюсь, что он знает сам. За исключением того, что эта операция должна быть чем-то более крупным, более захватывающим, чем городское наступление Лео.

— Ты хочешь сказать, более кровавым, — отозвался из крошечной ниши кухни Дэвид.

— Скорее всего, — подтвердила Эвелин. — Этот Хамуд влюблен в огромные заголовки и считает, что вся реклама досталась Лео и Шахерезаде. И хочет получить свою долю.

— Помоги нам Бог.

— Именно. Он прирожденный убийца.

— Эта научно-исследовательская лаборатория — она кажется частью базы Лео.

— Да, — ответила Эвелин. — Эта лаборатория снабжала его нужными ему препаратами.

— Наркотиками?

— Нет, — покачала головой она. — Гормонами, стероидами. Я не разбираюсь в химии, но он явно еще с колледжа пользуется ими для сохранения своих размеров и силы. Теперь они нужны ему просто для жизни. Без них он развалится.

— Так вот почему мы здесь, — понял Дэвид.

— Но есть одна ложка дегтя в бочке меда. Лабораторию-то закрыли. И все нужные Лео снадобья заботливо увезли отсюда. Лабораторию очистили от всего, нужного Лео — преднамеренно.

Дэвид сунул в микроволновую духовку два замороженных обеда и дал дверце захлопнуться.

— Его обманули, — констатировал он.

— Его убили, — кивнула Эвелин. — Без этих препаратов он умрет.

Лео шел по проходу между лабораторными стеллажами, наступая на перепуганного техника.

— Что значит — все забрали?

Техник был кубинец, почти такой же высокий, как Лео, но не достигавший даже трети его ширины. Цвет кожи его длинного, понурого, как у гончей, лица походил на сигарный лист. Он много месяцев работал агентом ПРОН в лаборатории.

— Когда в среду закрыли лабораторию, то забрали почти все медикаменты, — разъяснил он без акцента на усвоенном в университете английском. — Все стероиды, адренокортикальные, весь запас гормонов — все.

— Сукин сын, — кулак Лео сомкнулся на стоящей на лабораторном столе рядом с ним металлической трубке. Трубка согнулась, затем треснула. — Я должен получить эти снадобья! Должен!

— Я не знал. — Техник глядел на массивную руку Лео, голос его дрожал. — Мы получили приказ вывести все. И отправить на «Остров номер 1». Нам сказали, половина сотрудников отправится туда.

— На «Остров номер 1»? Они закинули мои снадобья на «Остров номер 1»?

— Приказ исходил от самого мистера Гаррисона.

— Из Хьюстона?

— Нет, с «Острова номер 1». Он теперь там.

— Ублюдок! — Лео взмахнул массивной, как ствол, рукой, рассекая покрывавшую лабораторный стол путаницу из стекла и металла. Та разлетелась вдребезги. Техник отскочил назад, шарахнувшись от полетевших осколков стекла. — Ебаный ублюдок! — проревел Лео. — Знаешь что со мной случится через пару дней, если я не получу эти стероиды? Гаррисон-то знает! Он подставил меня! Этот ебаный в рот сукин сын! Он предоставил мне драться за него, а потом решил просто дать мне умереть, отключив питание!

Бхаджат сидела в кафетерии и пыталась есть плохо пропеченную, остро приправленную пиццу. Но как и другие сидевшие там две дюжины мужчин и женщин, она смотрела на большой, во всю стену, телеэкран и Избиение Младенцев.

Телекамеры переключились с Лос-Анжелеса на Нью-Йорк, коротко останавливаясь по пути на всех осажденных городах. Партизан повсюду долбали в кровавое месиво. В большинстве городов настоящие организованные бои уже прекратились. Теперь облавы на всех небелых, каких только могли найти, устраивали местная полиция, национальная гвардия, регулярная армия и орды молчаливых членов комитетов бдительности, с застывшими от гнева и ненависти лицами.

— Подозреваемых партизан препровождают в центр интернирования, — бодро произнес невидимый телекомментатор, когда экран показал растянувшиеся на целые кварталы вереницы черных юнцов, которые шли по заваленным щебнем улицам, положив руки за голову между штыков людей в мундирах и тяжеловооруженными танками и бронемашинами. Изображение переключилось на муниципальный стадион Канзас-Сити, заполненный черными всех возрастов, матерями с цепляющимися за них детьми, усталыми стариками, уткнувшимися лицом меж коленей.

— По всей стране, — продолжал комментатор, — вновь утвердились силы закона и порядка. Пока неизвестно сколько убито в боях революционеров, хотя потери среди полиции, национальной гвардии и армейских частей очень велики. Штатских, обыкновенных граждан тоже убивали тысячами…

Бхаджат встала из-за стола, оставив неаппетитную еду в пластиковой упаковке, и направилась к комнате где заперли Дэвида.

Дэвид и Эвелин сидели вместе на мягкой широкой кушетке из пеноматериала и смотрели встроенный в покрытую пластиковыми панелями стену телевизор. Теперь на экране показывали Нью-Йоркскую битву. Части регулярной армии США пробивались на Манхэттен, минуя улицу за окровавленной улицей, здание за горящим зданием.

Группы пехотинцев вытаскивали ребят из дверей зданий, где они скрывались. Солдаты выталкивали их штыками на середину улицы. Массивный оливково-зеленый танк повернул дуло своей пушки к зданию и выстрелил в упор. Стена разлетелась и рухнула в заполнившей экран взметнувшейся туче пыли.

— Они убьют всех в городе, — голос Эвелин охрип от шока.

— Некоторых они берут в плен, — поправил Дэвид. — Не многих. Но им понадобятся некоторые для допроса, для выяснения, как могло возникнуть все это дело.

Эвелин уставилась на него, игнорируя шедшую теперь на экране перестрелку.

— Ты был там, когда это началось?

— Мы как раз прилетели в Нью-Йорк, — кивнул он. ПРОН не сильна по части организации, но у нее люди во всей Латинской Америке… и, конечно, в Штатах.

— А как ты попал на катер?

Дэвид как можно короче рассказал ей. Внимание его продолжал приковывать телевизор. Он понял, что операторы не показывают никаких сцен, где ранят или убивают солдат регулярной армии. Показывают не в прямом эфире, понял он. Правительство, должно быть, редактирует каждый сантиметр записей, позволяя публике видеть только победы.

— Боже мой, чего ты только не пережил! — воскликнула Эвелин.

Он повернулся к ней.

— Ты советовала мне повидать мир. Я его немного повидал.

Она подняла руку и слегка коснулась его челюсти кончиками пальцев.

— И он тебя изменил. Ты не тот, каким был на «Острове номер 1».

— Как я мог остаться прежним?

Ее зеленые как море глаза вглядывались в него.

— Ты стал тверже, но, по-моему, не злее. Ты… ты теперь как кованная сталь. Ты прошел через самое жаркое пламя и стал от этого еще сильнее.

Дэвид покачал головой.

— Я вовсе не чувствую себя сильнее.

Ее руки скользнули по его плечам и взъерошили волосы у него на затылке.

— Но это так. Я чувствую это.

Руки Дэвида словно по собственно воле обняли ее за талию. Она придвинулась к нему поближе, прикоснулась к нему всем телом, и он почувствовал слабый солоноватый запах ее ненадушенной кожи, ощутил у себя на шее ее дыхание.

— Мы оба прошли долгий путь, — прошептала Эвелин, голос ее охрип и дрожал. И нашли наконец друг друга.

— Теперь уже слишком поздно для этого, Эвелин, — сказал он.

На лице ее появился намек на боль.

— Нет, не говори этого…

Он мягко поцеловал ее, потому что не знал, что еще делать. Она прильнула к нему прижимаясь всем телом.

— Если б ты знал, что я пережила… — Эвелин почти рыдала.

Дэвид услышал, как где-то что-то скрежещет — металлический звук, едва-едва слышный из-за стрельбы и взрывом с телеэкрана. Он чуть оторвался от Эвелин и повернулся посмотреть…

В дверях стояла, глядя на них непроницаемым выражением лица, Бхаджат. Плоская маска самоконтроля превратила ее прекрасное лицо в холодные, мертвые черты бронзовой статуи.

Дэвид начал было подниматься с кушетки, но Бхаджат повернулась и вылетела вон из комнаты. Усмехающийся часовой-араб в коридоре закрыл дверь и запер ее.

34

Прокатившаяся по Соединенным Штатам и другим частям света волна насилия обожгла сердца и совесть всех мужчин и женщин. Я, Освободитель, называю себя революционером. Но насилие в городах Северной Америке выходит за пределы революции. Оно не может привести ни к чему, кроме еще большего кровопролития и хаоса. Настоящим я отказываюсь от него и призываю все истинно революционные движения во всем мире отречься от такой бессмысленной кровопускательной тактики.

Объявим мораторий на насилие! Хватит убивать! Пришло время примирения.

Чтобы помочь положить конец возросшему в масштабах всего мира насилию и терроризму, я настоящий предлагаю встретиться с новым руководителем Всемирного Правительства — в любом месте, какое оно выберет — и обсудить с ним способ добиться мира во всем мире и средства устранить все поводы для недовольства, вызвавшие везде подъем революционных движений.

Это выбор между мирными переговорами и всемирной гражданской войной, между примирением и хаосом. С этой минуты я, Освободитель, отвергаю насилие. Мы будем бороться за мирное урегулирование.

Глобальное вещание. 30 ноября 2008 г.

Когда Бхаджат, печатая шаг, шла по коридору от комнаты Дэвида, в голове у нее горячо кружилась слепая ярость.

Дура! — бесилась она на себя. Поверить, что он действительно искренне говорил и чувствовал, когда мы вместе подвергались опасностям. Он знал эту англичанку еще до прилета на Землю. Как он мог полюбить арабку, партизанку, державшую его в плену, женщину, признавшуюся, что у нее были другие возлюбленные до него.

Кафетерий был теперь пуст, а телевизор выключен. Бхаджат озадаченно нахмурилась. Почему? Куда они все подевались?

— Шахерезада… вот ты где.

Она обернулась и увидела одну из молодых черных девушек, входивших в местную структуру ПРОН. Она казалось испуганной, с трудом дышащей, но достаточно спокойной, чтобы говорить.

— У них завязался большой спор — у Лео с Тигром. Все рассеялись, не желая попасть промеж них. Тебе лучше пойти успокоить их обоих.

— Где они? — спросила Бхаджат.

Девушка показала на ряд кабинетов в шедшем из кафетерия коридоре.

Она расслышала гулкий голос Лео и настойчивые шипящие звуки Хамуда, прежде чем ей стали ясны сами слова.

Двое мужчин находились в большом кабинете. В углу у занавешенного окна стоял ультрасовременный резной стол. Большую часть помещения занимал круглый стол совещаний. Лео расхаживал вдоль занимавших всю стену стеллажей с книгами, словно его тезка лев. Хамуд стоял у зеленой школьной доски, излучая упрямый гнев, и выглядел слегка нелепо в своей псевдо-футбольной форме. Двое телохранителей Хамуда напряженно стояли у двери. Бхаджат пришлось, проходя, раздвинуть их плечами.

— Мне нужны эти стероиды, приятель! — кричал Лео. — Как еда! Как воздух! Если я не получу их, то не смогу удержать это тело на ногах. Я развалюсь. Сдохну через пару дней от сердечного приступа.

Бородатое лицо Хамуда оставалось таким же упрямым, как всегда.

— Я не могу дать тебе людей и оружие для налета на космопорт Кеннеди. Это будет безумие — особенно когда местная полиция и ополчение уже воспламенены твоей атакой.

— Мои люди гибли тысячами, сражаясь в твоей войне! — проревел Лео. — А теперь мне нужна кое-какая помощь…

— Самоубийственная акция — глупость! — отрезал Хамуд.

— Что здесь происходит? — спросила Бхаджат, выходя в центр помещения.

Хамуд сердито показал на Лео.

— Ему нужны определенные снадобья.

— Чтобы остаться в живых. И не наркотики. Стероиды. И другие лекарства, ферменты и прочее, для поддержания работы тела. Жил на них с тех пор, как мальчишкой стал играть в футбольный команде колледжа.

— И он хочет, чтобы мы достали их ему, устроив налет на Кеннеди.

Голос Лео сжался, снизил громкость, когда он пояснил Бхаджат:

— Понимаешь, препараты для меня делали здесь, в этой лаборатории. Вот потому-то я и застолбил это место для своего побега. Но Гаррисон обманул меня и упрятал медикаменты в Дж. Ф. К.

— Почему в космопорте? — спросила Бхаджат.

— Потому что он отправляет их на «Остров номер 1». Может быть, они уже там… не знаю.

— Тем больше причин, — указал Хамуд, — держаться подальше от космопорта. Это ловушка для нашей поимки.

— Я должен получить эти препараты! взвился Лео.

— Погоди, — остановила его Бхаджат и спросила:

— Гаррисон? Тот самый, который контролирует «Гаррисон Энтерпрайзис?»

Лео кивнул.

— И он же контролирует «Остров номер 1», — добавил Хамуд, — вместе с четырьмя другими людьми.

— Включая шейха аль-Хашими. — Она чуть не сказала моего отца, но в последний миг спохватилась.

— Включая шейха, — подтвердил Хамуд.

— Они живут на «Острове номер 1», — сказал Лео, — все пятеро.

— Все? — переспросила Бхаджат. — Включая аль-Хашими?

Хамуд кивнул.

Ей вдруг все стало ясно.

— Значит, мы тоже должны отправиться на «Остров номер 1».

— Что?

Лео воззрился на нее, разинув рот.

— Неужели вы не видите? — обратилась Бхаджат к ним обоим. — Все идеально сходится.

Хамуд медленно прошел через кабинет к ней.

— Что ты имеешь в виду?

— "Остров номер 1" контролирует все спутники Солнечной Энергии, — разъяснила Бхаджат. — Всякий, кто контролирует «Остров номер 1», контролирует всю энергию, передаваемую с этих спутников на Землю.

Глаза Хамуда расширились.

— От этой энергии зависит почти вся Европа.

— И большая часть Северной Америки, — добавила Бхаджат, — так же как и Япония.

— Уничтожив «Остров номер 1», мы сможем уничтожить всю энергетическую систему! — возликовал Хамуд.

— Мы не уничтожим его, — твердо заявила Бхаджат. — Мы захватим его, а вместе с ним пятеро самых богатых и могущественных людей в мире. Представляешь, какие из них выйдут заложники!

— И у них там есть мои стероиды, — сказал Лео.

— Захватив и удержав «Остров номер 1», — продолжала Бхаджат, — мы сможем одним ударом свергнуть Всемирное Правительство. Революция победит, и начнется новый мировой порядок.

— С нами во главе, — стиснул кулаки Хамуд.

— Именно.

— Мы сможем захватить его, — прикинул Хамуд, — если достанем транспорт. Но как мы сможем удержать его? Всемирное Правительство может сбить нас с неба. Лазерные спутники смогут уничтожить нас за несколько минут.

— Вместе с десятью тысячами заложников на борту? — улыбнулась ему Бхаджат. — Вместе с Т. Хантером Гаррисоном, шейхом аль-Хашими и всеми остальными? Вместе с Центром управления Спутниками Солнечной Энергии? И они уничтожат это? Они не могут, и поймут, что не могут.

— Мы их взгреем! — возрадовался Хамуд.

— И мы сможем заставить их освободить мой народ, — добавил Лео.

— Мы сможем управлять миром правильно — по-нашему! — сказал Хамуд и при мысли об этом действительно улыбнулся.

Бхаджат кивнула и ничего не сказала.

— Но… — Лео поднял тяжелую руку и показал на потолок. — Как мы попадем туда? Они не станут присылать нам приглашение, выгравированное на карточке.

— Нет, станут, — пообещала Бхаджат. — Предоставь это мне. — И внутренне улыбнулась. «Отец хотел, чтобы я отправилась на „Остров номер 1“. Теперь его раскаявшаяся дочь попросит у него прощения и разрешения быть с ним».

В помещение ворвался молодой араб с диким взглядом и едва видным на челюсти синяком.

— Пленник… тот, из космической колонии… он сбежал!

35

МОЛНИЯ! МОЛНИЯ! МОЛНИЯ!

ПЕРЕДАТЬ НЕМЕДЛЕННО, ПРЕРЫВАТЬ СРАЗУ ВСЕ ПРОГРАММЫ.

30 ноября 2008 г.

МЕССИНА: С неожиданной быстротой Совет Всемирного Правительства согласился на встречу с представителями отколовшихся стран Аргентины, Чили и Южной Африки для обсуждения способов покончить с глобальными вспышками насилия и революций.

— Буду рад встретиться с представителями сецессионистов, — сказал Кови Бовето, и.о. Директора Всемирного Правительства, — и лично с самим Освободителем.

Ходящие в Мессине слухи предполагают, что место встречи может быть буквально не от мира сего — на «Острове номер 1», в космической колонии, в четверти миллиона миль от Земли.

— Это нейтральная территория, — сказал член Совета, отказавшийся назвать свое имя. — Там нас конечно, не прервут беспорядки и другие вдохновленные политикой акты насилия.

Через несколько мгновений после того, как Бхаджат пулей вылетела из комнаты, Дэвид резко повернулся к Эвелин.

— Скажи часовому, что ты уходишь, — бросил он.

— Что?

— Скажи ему. Сейчас же! Скажи ему, что хочешь уйти.

Выглядевшая сбитой с толку и обиженной, Эвелин поднялась с кушетки и подошла к двери.

— Выпустите меня, — попросила она. — Я ухожу.

Часовой все еще усмехался, когда распахнулась дверь. Дэвид схватил его за руку к себе, развернул кругом и нанес сильный удар в челюсть.

Эвелин уставилась, вытаращив глаза.

— Они тебе доверяют? — спросил он. — У тебя будут неприятности, если они подумают, что ты помогла мне выбраться отсюда?

— Конечно, у меня…

Дальше она не продвинулась. Он врезал в челюсть и ей тоже, и она упала навзничь на кушетку.

— Будешь умной, останешься тут, пока не очнется часовой, — пробормотал себе под нос Дэвид, высвобождая карабин из онемевших рук часового. Он выскочил в коридор, а затем закрыл за собой дверь.

Мне никак не сбежать и некуда бежать, подумал Дэвид, быстро и бесшумно ступая по коридору.

Что ему нужно, так это информация. Здесь должна быть компьютерная система, говорил он себе. Найти пустой кабинет и…

Он сунулся же в первые открытые двери, какие нашел. Еще одна квартира, незанятая. Шкаф уборщицы, с раковинами и швабрами.

Пустой кабинет с компьютерным терминалом на голом столе. Его пустой серый видеоэкран показался Дэвиду драгоценным камнем. Он закрыл дверь и заложил ее карабином. Затем усевшись за стол, застучал по клавишам, проникая в банк данных компьютера.

Это заняло вроде несколько минут, но он знал что время стремительно истекает. Компьютер зажег на экране информацию. Он не утаивал никаких секретов. Что бы ни хотел знать Дэвид компьютер ему скажет… если он задаст нужные вопросы.

Как он и подозревал, тут работала медицинская лаборатория. По большей части она производила антитоксины к заразным болезням. Как и в большинстве современных лабораторий, в производственном процессе участвовали мутировавшие микробы, с удовольствием репродуцировавшие антитоксины, вставленные в их генетическую структуру биологами. Но довольно большой сектор изобретал новые антитоксины и испытывал их на живых бактериальных и вирусных культурах.

Еще один крупный сектор занимался производством стероидов и других гормонов.

Познай врага своего, подумал Дэвид, выудив из компьютера медкарту Лео. Над этим пришлось немного попотеть, так как его занесли под настоящей фамилией и именем. Дэвиду пришлось запросить у компьютера список клиентов, сидевших на стероидной терапии, и проверить их по физическому описанию.

Эллиот Грир, сообщило досье пылающими на видеоэкране зелеными буквами.

— Боже мой, да он ходячая химлаборатория! — пробормотал Дэвид. Андренокортикалы, АСТН, соматотрофические гормоны для стимулирования роста, гормоны щитовидной железы для поддержания скорости обмена веществ, циклические АРМ… — Даже темный цвет кожи у него от препаратов, — заметил вслух Дэвид.

И без постоянного снабжения препаратами сердечно-сосудистой системы Лео закупорится за считанные дни — если сперва не случиться чего-нибудь еще с мускульными системами.

Он нажал на клавишу ВРЕМЯ. Часовой должен уже очнуться и поднять тревогу. Пора сматываться.

Дэвиду требовалась скорость и бесшумность. Он держался самых темных частей коридора, скользя по нему незамеченным. Он услышал гул голосов внизу, в районе кафетерия, и догадался, что его «побег» обнаружили.

Обойдя кафетерий по окружавшему его балкону, он направился обратно к лабораторному участку.

Только бы там не повымели все начисто, думал он. Препараты Лео забрали, но, может, есть шанс, что оставили нужное мне.

Сами лаборатории представляли собой огромную сбившуюся с толку путаницу из стеклянных и металлических трубопроводов. Дэвиду приходилось останавливаться у каждого терминала компьютера и выяснять, где именно он находится, и что полагается делать окружавшему его оборудованию.

Он услышал в отдалении крики и погасил вокруг себя свет. Видеоэкран компьютера сиял зловещим зеленым светом, но он не мог действовать без искомой информации.

Затылочной частью мозга он понимал, что поставлено на кон: не только его жизнь, жизнь Бхаджат и всех остальных, но и «Остров номер 1». Именно он им нужен. Возможно, они сами еще этого не знали, но Дэвид-то знал. Раньше или позже они сообразят, что ключ к их настоянным на насилии мечтам — «Остров номер 1». Они обязательно попытаются захватить «Остров номер 1» или уничтожить его. Дэвид знал, что остановить их придется ему. Никто другой этого сделать не мог.

Он находился в самом глухом углу лаборатории заразных болезней, когда зажегся весь верхний свет.

Дэвид оторвался от лабораторного стола, слез с придвинутого к нему табурета и как можно медленнее и спокойнее пошел к входу в лабораторию.

В помещение ворвалось полдюжины черных юнцов с Лео во главе.

— Вот он!

Один из юнцов вскинул автомат, но Лео оттолкнул дуло в сторону.

— Он нужен им живым.

— Спасибо, — поблагодарил Дэвид, подняв руки вверх, ладонями наружу, показывая, что он безоружен.

— Не благодари меня, приятель, — хмыкнул Лео. — Как только тебя начнут обрабатывать, ты, возможно, решишь, что лучше быть покойником.

Бхаджат сидела за столом, Хамуд нервно расхаживал перед ним. Единственное окно в маленьком кабинете представляло собой всего лишь вертикальную щель в стене. Воздух стал едким от электрического напряжения.

— Уничтожить его! — резко бросил Хамуд. — По-моему, его надо казнить здесь и сейчас. Он уже раз чуть не ускользнул от нас. Мы не можем позволить ему сбежать и открыть наше местонахождение.

Бхаджат молча сидела на стуле, пытаясь оставаться спокойной, когда на самом деле в голове у нее кружился смерч противоречивых чувств.

— Мы не должны убивать его, — возразила она. — Он слишком ценен для нас.

— Для тебя — может быть, — зло глянул на нее Хамуд.

— Для наших планов схватить «Остров номер 1», — как можно сдержаннее отпарировала она.

— Вы пробыли вместе не один месяц, гнул свое Хамуд. — Не говори мне, будто ты не спала с ним.

— Я скажу тебе другое. Я выяснила, что он всю жизнь проживал на «Острове номер 1». Он знает каждый уголок этой космической колонии — каждый лист на каждом дереве, каждый датчик на терминале каждого компьютера. Он живая схема всей колонии.

— И ты любишь его!

Она оставила это без внимания.

— "Остров номер 1" — огромное, сложное сооружение. У нас будет для его захвата лишь столько людей, сколько мы сможем втиснуть в единственный космический челнок. Нам надо узнать, где ударить, где ключевые центры управления, как их взять.

— Знаю. — Хамуд перестал расхаживать и повернулся лицом к ней. — Нам нужны подробные сведения о каждом квадратном сантиметре «Острова номер 1». Сам знаю.

— И такие сведения у нас есть. Они у него в голове. Он знает все об «Острове номер 1» — все!

— Но скажет ли он нам?

Бхаджат вдруг почувствовала себя так, словно находилась где-то в другом месте, глядя на себя, словно смотрела пьесу или телепостановку. Она увидела себя жестоко улыбающейся и сказавшей:

— О, я уверена, мы сможем убедить его. Если не поможет все прочее, то мы всегда можем дать ему посмотреть, как мы будем резать по кускам его английскую подружку.

Кабинет превратился в действующую маленькую камеру для допросов. Дэвид сидел на жестком стуле с негнущейся спинкой, ремень прижимал его руки к бокам и крепко держал его у спинки стула. Единственный резкий свет яркой лампы направили ему прямо в глаза.

Руки и ноги его онемели. С тех пор, как его привязали к стулу, он потерял счет времени. Стен он не видел. Окно, если в этом помещении таковое имелось, должно быть, находилось позади него. Рот и горло у него сделались сухими, как наждачная бумага; ему очень долго не позволяли даже выпить воды. И все же его мочевой пузырь переполнился и тупо побаливал.

Сейчас он на миг остался один. Синяк у него под глазом болезненно пульсировал. К нему не применяли никаких физических пыток, но они недооценили его собственный гнев и решимость. Дэвид дрался с ними, когда его привели в эту допросную. И сшиб на пол нескольких из них прежде чем Лео и другие избили его до потери сознания. Когда он очнулся, его плотно стягивал ремень.

Он услышал, как открылась дверь, но не мог ничего разглядеть за пределами пылающей лампы. К нему прошла, легко ступая единственная пара ног.

— Ты очень упрям, — голос принадлежал Бхаджат.

— Спасибо, — ответил он надтреснутым голосом.

— Вот. — Он едва различил ее темный силуэт. Должно быть она стоит рядом с настольной лампой, подумал он. Из тьмы материализовались ее руки. Они держали стакан воды.

Он наклонил голову вперед и отпил. Вода показалась на вкус чудесно сладкой и освежающей. Бхаджат накренила ему стакан, он выпил все одним глотком.

— Ты должен сказать им то, что они хотят узнать, — проговорила она мягким, озабоченным голосом.

— Зачем? Чтобы они смогли взорвать «Остров номер 1»?

— Нет, — возразила она, — совсем не то. Мы хотим просто… оккупировать космическую колонию. Ничьей гибели мы не хотим.

— Это твоя идея, не так ли?

— Моя… и Хамуда.

Он рассмеялся резким, сухим, лающим смехом.

— Полагаю, ты была права. Мы не можем быть политическими противниками и любовниками — во всяком случае, одновременно.

— Ты меня не любишь, — бросила Бхаджат.

— Любил.

— Пока не воссоединился со своей англичанкой.

— Эвелин? Я ее едва знаю.

— Не ври, — сказала Бхаджат. — Ты ее не защитишь.

— Она прилетела на «Остров номер 1» на пару недель.

— А ты прилетел на Землю за ней.

— А нашел тебя.

Долгая безмолвная пауза. Затем:

— Я видела вас вместе…

— А я видел тебя с Хамудом. Ты ведь спала с ним, не так ли?

— Раньше… кажется, словно много лет назад. Но больше нет. Ни разу после… тебя.

— Вы не должны уничтожать «Остров номер 1», — настойчиво сказал Дэвид. — Бога ради, Бхаджат, он слишком важен!

Голос ее отвердел.

— Именно поэтому он нам и нужен. Он важен. И мы возьмем его, а не уничтожим.

— Я не стану вам помогать, — заявил он.

— Нет, станешь. Мы отправили несколько местных добровольцев отыскать нужные снадобья. Уже примененные на тебе небольшие дозы оказались недостаточными. Теперь мы будем вынуждены давать тебе массированные дозы сыворотки. Ты скажешь нам все, что мы должны узнать, Дэвид. Я лишь надеюсь, что это не причинит тебе непоправимый вред.

— Спасибо за заботу.

— Помоги нам, Дэвид. Помоги самому себе, — прошептала она. — Когда все это закончится, мы сможем быть вместе. Обещаю тебе.

— Я люблю тебя Бхаджат, — ответил он, — но я тебе не верю.

Она стояла там, чувствуя в его затуманенных глазах сумрачный гнев. Он выглядел изможденным, избитым, лишенным сил и надежд… и все же непокоренным.

Сделав сознательное усилие, Бхаджат сцепила руки за спиной, иначе она бросилась бы ласкать его, лечить его раны, отвязывать от стула и помогать обрести свободу.

Не доверяя себе больше ни единого слова, она круто повернулась и поспешно покинула комнату. «Не оглядывайся на него!» — приказала она себе. И все же, открыв дверь, оглянулась. Голова его упала на грудь. Казалось, он дремал.

В коридоре стоял Хамуд. Через окно на противоположной стене струился яркий свет дня, заставивший Бхаджат моргнуть и нахмуриться после темноты камеры для допросов.

— Он не спит, так ведь? — спросил Хамуд, вглядываясь через плечо Бхаджат, когда та закрывала дверь. — Он не должен получить ни минуты сна.

— Не спит, — солгала она. — Он просто пытается убрать глаза от света лампы.

Хамуд выглядел довольным.

— Он вот-вот сломается. Ребята нашли целую сумку, набитую скополамином и другими штуками. Свистнули из местной больницы. Мы так его накачаем ими, что он будет отскакивать от потолка.

— Убедись, что не убьешь его прежде, чем он скажет все, что нам надо узнать, — строго сказала Бхаджат.

— Нам не пришлось бы этого делать, если бы ты разрешила нам немного попробовать постругать англичанку. Несколько бы ее воплей и он бы заговорил.

— Нет, — покачала головой она. — Именно это я только что узнала от него. Она не помогла ему сбежать. Они не любовники!

— Но он не из тех кто предоставит ей страдать.

— Он из тех, — отрезала Бхаджат, — кто не скажет нам ничего, способный подвергнуть опасности его любимый «Остров номер 1». Во всяком случае, добровольно. Сознательно. И кроме того… я думала, тебе понравилась эта англичанка. Я думала, она одна из твоих.

— Всегда есть и другие, — пожал плечами Хамуд.

— Если у тебя есть необходимые наркотики, — болезненно вздохнула Бхаджат, — применяй их. Но будь поосторожней с ним!

— Да, — усмехнулся Хамуд. — О могущественная Шахерезада, слушаю и повинуюсь.

— И будь уверен, что не убьешь его, — добавила она.

— Конечно, не убью, — Хамуд отвесил низкий насмешливый поклон.

Во всяком случае, пока он не заговорит, — молча добавил он.

КНИГА ПЯТАЯ

ДЕКАБРЬ 2008 г. НАСЕЛЕНИЕ МИРА: 7.34 МИЛЛИАРДА

36

«Остров номер 1» не рай, но достаточно близок к нему! Жители дружелюбны — во всяком случае, большинство. Администрация поселила нас в приличной, просторной квартире, в здании неподалеку от фермы. А как только мы наработаем достаточно кредита, то сможем приобрести собственный дом. Рут работает в научно-исследовательской лаборатории, а я каждое утро ухожу в поля. Я рад, что ее лаборатория здесь, внутри главного цилиндра, так как мне не нравится мысль о ее каждодневных выходах наружу и получении доз радиации. Мы собираемся завести детей, и мне наплевать, насколько безопасны такие выходы по их утверждениям — я не хочу, чтобы она рисковала.

Фермы настолько высоко автоматизированы, что мне приходится работать не так уж и много. У меня уйма свободного времени. Я читаю немного больше, чем мне удавалось дома, и мы с Рут вовлеклись во множество гражданских групп. Следуя совету доктора Кобба, я изучаю книги о поясе астероидов. На мой взгляд там когда-нибудь разразиться новая золотая лихорадка. Но когда?

Позвонил маме с папой и сказал им планировать приезд сюда на Рождество. Вдвоем с Рут мы можем позволить себе стоимость их приезда. На следующий год мы пригласим ее родителей.

Дневник Уильяма Пальмквиста.

Дэвид пробивался сквозь полностью окутывавший его холодный серый слой тумана. Он не мог видеть, не мог двигаться, не мог даже ничего чувствовать, кроме просачивающейся сквозь все поры и леденящей ему костный мозг холодной влажности.

Он однако мог слышать. Далеко-далеко в проглотившей его серой пустоте он смутно слышал голоса. Они говорили что-то важное, что-то о нем. Что-то страшно важное.

Но было слишком холодно.

Спи, велел себе Дэвид. Спи. Забудь все прочее и дай ему заснуть. Ты заслуживаешь отдыха и некоторого прекрасного сна. Он нужен тебе, после того, что ты перенес.

После того, что ты перенес. Эта мысль повторялась у него в голове, словно эхо. Она имела какое-то отношение к тому, что говорили голоса. Они говорили о жизни и смерти — о жизни и смерти Дэвида.

Он содрогнулся и застонал. Приложив всю свою волю, он попытался пронизать всепроникающий туман. Ничего. Он по-прежнему оставался слеп и беспомощен. И все же… он что-то чувствовал. Вибрацию. Щекочущую его позвоночник и тыльную часть ног. И чувствовал свои пальцы. Они обвились вокруг чего-то мягкого и все же твердого.

Постепенно Дэвид сообразил, что лежит на каком-то откидном кресле. Спинку его опустили настолько низко, что оно стало чуть ли не кушеткой. А ощущавшаяся им вибрация была своего рода приглушенным ревом, сотрясающим кости громом, возникающим обычно при взлете ракеты.

— Мы в челноке, — внезапно понял он. Мы отправляемся на «Остров номер 1».

Он все еще ощущал страшный холод и ничего не видел. Однако введенные в его кровеносную систему массированные дозы наркотиков выгорали. Его тело восстанавливало силы быстрее, чем сочли бы возможным его пленители.

Дэвид не шевельнул ни одним мускулом. И держал глаза закрытыми. Но чувство осязания сообщило ему, что ему требовалось знать. Грудь ему твердо стягивали челночные ремни безопасности. Запястья привязаны к подлокотникам кресла. На голове матерчатый мешок; он чувствовал его ткань на носу, подбородке, ушах. Дыхание проходило сквозь него с хрипом. Он весь пропах потом.

Моим же потом, понял он. Я весь вымок в нем. Вот потому-то мне и холодно. Я избавляюсь от наркотиков, выжигая их из своего тела.

Громыхающий рев стих. Вибрация спала до нулевой. Дэвид почувствовал как исчез его вес, и его охватило ощущение невесомости. Его пустой желудок начал было выворачиваться, но усилие воли почти мгновенно заставило его успокоиться. Дэвид расслабился и сосредоточился на слушании голосов.

Теперь он понимал голоса, узнавая, кто говорит.

— Оставлять его в живых глупо, — говорил осторожным шепотом Хамуд. — Как только мы окажемся на «Острове номер 1», хлопот с ним не оберешься.

Лео ответил мурлыкающим громыханием:

Шахерезада говорит, что он нам там понадобится.

— Мы получим от него все сведения, какие нам нужны.

— Не знаю. Эта космическая колония чертовски велика. И сложна. Нам может потребовать узнать от него побольше.

— Он знает об «Острове номер 1» слишком много, — прошипел Хамуд. — Как только он вернется туда, он станет слишком опасен. Он постарается сбежать и бороться против нас.

Дэвид кивнул про себя. Я уже борюсь.

— Слушай, — отрубил Лео. — Шахерезада говорит, что этот парень нам понадобится для захвата «Острова номер 1». Иди и спорь об этом с ней.

— Если ты боишься ее, — Дэвид услышал шорох; Хамуд совал руку в карман или в складки халата. — Я могу сделать ему еще один укол вот этого. Она никогда не узнает. Он умрет от чрезмерной дозы. Вот и все.

Дэвид без труда представил себе пистолет для подкожного впрыскивания. Он достаточно навидался их, когда его привязали ремнями к тому креслу в камере для допросов.

— Я никого не боюсь, — огрызнулся Лео, — но ее подход имеет больше смысла, чем твой.

— Она влюблена в него, — проворчал Хамуд. — Она женщина и думает железами вместо головы.

— Да? Ну, я думаю головой, и мне думается, что в ее словах больше смысла, чем в твоих.

— Ба!

Дэвид услышал щелканье расстегнутых ремней безопасности, а затем почувствовал, как поблизости от него проплыло коренастое тело Хамуда, ощутил запах его пота, дыхания. Он чувствовал твердый пластик подкожного впрыскивания в руках Хамуда.

Оханье. И Лео посоветовал:

— Оставь его в покое, приятель, а то сломаю, на хуй, твою ебаную руку.

Ощущение присутствия Хамуда снизилось. Дэвид легко представил себе громадные лапы Лео, полностью поглотившие руку Хамуда, а затем услышал треск сломанного пластика.

— Ты неважно выглядишь, — заметил Лео. — Бывал когда-нибудь раньше в нуль гравитации?

— Нет. — Голос Хамуда казался мрачной темной тучей.

— Лучше пиздуй в какую-нибудь ванную и прими несколько пилюль. Ты выглядишь каким-то позеленевшим.

Несколько мгновений Дэвид ничего не слышал. Но почувствовал парящую над ним гигантскую фигуру Лео.

— Спасибо, — поблагодарил его Дэвид.

— Ты очнулся?

— Я все слышал. Спасибо тебе.

Лео подплыл поближе и прошептал:

— Держи язык за зубами, беложопый. Я не оказывал тебе услугу.

— Уже второй раз ты мог меня убить, но не убил.

— Дерьмо… я никогда никого не убивал. Отдавать приказы одно дело, а самому это делать… ну, я никогда не убивал никого.

Дэвид занес этот обрывок информации в копилку памяти.

— Ты бывал раньше в нуль гравитации?

— Только раз. Давным-давно, когда еще играл в американский футбол. Всю команду послали для рекламы на «Альфу». А теперь просто сиди тихо, пусть все думают, что ты по-прежнему в отрубе. Хамуд и так тебя боится. А если узнает, что ты уже очнулся, то пристукнет тебя при первой же возможности.

— Еще раз спасибо, — поблагодарил Дэвид. А затем улегся поудобнее и благодарно позволил себя омыть волнам сна. На данное время он в безопасности. Он чувствовал, что его охраняет очень большой лев.

Сайрес Кобб раздраженно почесал горло. Надетая им чертова рубашка с высоким воротником, казалось, так и душила его. А эти проклятые дипломаты играли в свои обычные игры, заставляя всех остальных стоять тут и ждать, словно скопище идиотских копьеносцев.

Директор «Острова номер 1» стоял в зале выгрузки пассажиров, небольшом помещении, принимавшем обычно не больше нескольких человек за раз. Теперь сюда набились репортеры, съемочные группы, любопытные граждане «Острова номер 1», охранники службы безопасности, в форме и в штатском, ОВЛы и разные бюрократы из Всемирного Правительства и штата Освободителя.

Народ стоял в зале сплошной массой. Не разглядеть ни голых утилитарных пластиковых стен, ни истертого кафельного пола. Единственное расчищенное пространство занимал узкий красный ковер, прихваченный с собой одним догадливым подхалимом из Мессины.

Кобб коротко подумал о том, как ему хотелось бы видеть рядом с собой Дэвида. Он не погиб. Теперь бы уже нашли его тело. Он добрался до самого Нью-Йорка и не погиб в бою. В конечном итоге он попадет сюда. Он должен попасть домой; все это дело не стоит выеденного яйца, если Дэвид не вернется сюда…

Затрещало прикрепленное к мочке его уха радио. «Они решили вопрос, шеф. Бовето выйдет первым, представляя Всемирное Правительство, а потом Освободитель».

— Как же это они пришли к соглашению? — субвокализировал Кобб в спрятанный под высоким воротником микрофон.

Голос у него в ухе тихо рассмеялся.

— Двое из главных делегатов бросили монету.

— Очень умно с их стороны — после того, как заставили нас прождать полчаса.

— Они не ожидали здесь таких примитивных условий, босс. Думали, тут есть два приемных зала, и они смогут прибыть одновременно.

— Им следовало бы спросить. Мы сообщили им, что можем одновременно причалить два челнока. Об этой благословенной приемной они никогда и не спрашивали. Так же как о шлюзе.

Стоявший рядом с Коббом Джамиль аль-Хашими, слушал эту болтовню по собственному миниатюризованному радиотелефону, но мысли его витали далеко отсюда. Бхаджат наконец-то летит сюда. Но действительно ли она отказалась от своей революционной чепухи? Говорит, что ей стало тошно от всего этого насилия. Но не попытается ли она разжечь партизанское движение здесь? — Он чуть не рассмеялся. — А, ладно, ее ребяческая склонность к насилию, согласно всем психологам, была реакцией против меня. Теперь она хочет быть со мной и поэтому, надо полагать, повзрослела наконец. Придется найти ей мужа. — Брови его сошлись нахмурившись. — Из-за этого выйдет наш следующий спор. Из-за мужа.

В сотый раз за последние полчаса Кобб пожалел, что уступил мольбам своих сотрудников и надел такое официальное обмундирование: рубашку с высоким воротником (вызывавшем чесотку); консервативный черный костюм и к тому же с лацканами; сапоги вместо удобных шлепанцев. «Чертовы племенные обычаи, — бурчал он про себя. — Варварство».

Но сверкающий металлический люк внутри шлюза наконец распахнулся. Толпа вздохнула и прихлынула к ограждавшим красную ковровую дорожку бархатным канатам. Застрекотали видеомагнитофоны и защелкали фотоаппараты.

Вышли строевым шагом четверо солдат Всемирной Армии с церемониальными шпагами на боку и пристегнутыми к поясам крошечными смертельными лазер-пистолетами. Они расположились по обе стороны шлюзового люка. Затем через люк прошли четверо штатских, двое из них женщин. На взгляд Кобба они походили на лакеев из государственных служащих.

Наконец через раскрытый люк прошел Кови Бовето, широко улыбаясь толпе и камерам. Он носил простой бежевый костюм, рубашку с открытым воротом, а на широкой груди висел на тяжелой цепи большой золотой медальон. Когда Бовето уверенно прошел по красному ковру и протянул руку Коббу, толпа разразилась аплодисментами.

Кобба удивило, насколько невысок ростом его гость. И сам-то неособенно длинный, всего около шести футов. Кобб понял, что виденные им изображения нового сильного человека Всемирного Правительства — даже телеизображения в прямом эфире — хитроумно устраивали так, чтобы Бовето казался намного выше, чем на самом деле. Неужели у всех политиков комплекс Наполеона? — гадал Кобб, обмениваясь официальными приветствиями с Бовето. Не потому ли они и становятся политиками?

Бовето занял свое место рядом с Коббом, пока к ним текла его свита, пожимая руки Коббу, аль-Хашими и другим членам правления. Приемная линия, подумал Кобб. Ее, должно быть, изобрел еще цезарь Август.

Затем, после того, как толпа чуточку стихла, люк шлюза снова закрылся. Кобб мысленно отсчитал секунды, ожидая, когда люк откроется вновь. Ровно через положенные сто пятьдесят люк снова распахнулся, и через него прошли четверо солдат Освободителя. Они носили грубую рабочую одежду цвета хаки и простые автоматические пистолеты в сверкающих черных кобурах.

Сразу же за ними вышел пятый человек в рабочей солдатской одежде цвета хаки без всяких знаков различия. Если бы Кобб не видел фотографий Освободителя, то ни за что не догадался бы, что перед ним революционный вождь, причинивший столько хлопот Всемирному Правительству.

Он был повыше Бовето, хотя и не намного. Седеющие волосы и борода придавали ему внешнее достоинство. Он крепко, по-дружески пожал руку Коббу. Улыбался он тепло.

— Полковник Вилланова, — поздоровался Кобб.

— Доктор Кобб. Спасибо, что принимаете на себя ответственность быть хозяином на этой встрече.

— Всегда рад. Я лишь надеюсь, что встреча эта будет продуктивной, — и, слегка повернувшись, Кобб сказал: — Разрешите представить достопочтенного советника Кови Бовето, Исполняющего Обязанности Председателя Совета Всемирного Правительства. Советник Бовето, полковник Сезар Вилланова… — Тут Кобб отошел от сценария, подготовленного ему Бюрократами, — … также известный, фактически намного лучше известный, как Освободитель.

Бовето почти удалось спрятать нахмуренность, появившуюся у него на лице при упоминании стяжавшего дурную славу прозвища Виллановы. Но он заставил себя улыбнуться и пожал руку Виллановы, когда камеры налетели дать крупный план.

— Рад наконец встретиться с вами, — сказал Бовето.

— А для меня большая честь встретиться с вами, сэр, — сказал Вилланова.

В воздухе образовалось достаточно сахарина, чтобы вызвать рак у всех нас, подумал Кобб.

Кто-то постукивал его по плечу. Дэвид резко очнулся и почувствовал на миг прилив страха, когда ничего не увидел, а потом вспомнил про мешок у него на голове.

— С тобой все в порядке? — говорил голос Эвелин.

Прежде чем ответить он сделал глубокий вдох.

— Да, — проговорил он. И это была правда. В голове у него прояснилось. Он больше не дрожал и не ощущал холода. Разминая слегка онемевшие пальцы рук и ног, он чувствовал себя здоровым и сильным.

— Хотя я страшно проголодался, — добавил он.

Я достану тебе что-нибудь. Дэвид почувствовал, как она удалилась от него. Челнок все еще летел при нулевой гравитации. Он слышал слабое электрическое гудение вентиляторов принудительной циркуляции воздуха и другого оборудования. Однако никаких голосов поблизости не было.

Вернулась Эвелин.

— Я принесла немного горячего супа в тюбике и пару бутербродов.

— Где мы? — спросил он.

— В частном космическом челноке, одном из судов аль-Хашими, летящем к…

— Знаю, к «Острову номер 1». Я имею в виду, где они держат меня в челноке.

— Ты в последнем ряду хвостового пассажирского салона. Все остальные в носовом, обсуждают планы захвата «Острова номер 1».

— Я сказал им все, что они хотели узнать, не так ли?

— По-моему, да. Они вкололи тебе страшно тяжелые дозы наркотиков. Мы думали, ты можешь умереть.

— Пока нет, — сказал Дэвид. — Пока нет.

— Боюсь мне не разрешат снять с тебя колпак, — сказала Эвелин. — Но я могу немного приподнять его.

Он почувствовал на лице ее руки.

— Вот. Теперь я смогу покормить тебя. Они мне на самом-то деле не доверяют. Думают, что я помогла тебе сбежать там, в лаборатории.

— Сколько их тут?

— На борту этого челнока? Пятьдесят два, считая пилотов. Почему ты не убежал из лаборатории, когда имел шанс?

— И позволить им захватить «Остров номер 1»? У меня были иные цели.

— Они все равно летят захватить «Остров номер 1», — указала Эвелин.

— Никто в колонии не подозревает, что этот челнок — троянский конь?

Он почувствовал, как она качает головой.

— Бог знает, что там наговорила эта Шахерезада своему отцу. Он — шейх аль-Хашими.

— Знаю.

— Да. Полагаю тебе это известно. Похоже, вся империя аль-Хашими усеяна работающими на ПРОН партизанами. Она заставила начальника космопорта сообщить отцу, что с ней летят только двое человек. Насколько знает шейх, этот корабль почти пуст. Это личная яхта его дочери.

— Не может он быть настолько наивным, — усомнился Дэвид. — Он должен что-то заподозрить.

— Насчет своей дочери? — отмела самую мысль Эвелин. — И притом, когда вся его организация ему врет? Как он может заподозрить, что его люди работают на нее, а не на него?

Дэвид с миг подумал, а затем, вспомнив спросил:

— Как ты справляешься с невесомостью. Она все еще беспокоит тебя?

— Ужасно, — ответила она. — Я никогда не привыкну к ней.

— Тогда тебе следует лежать на кресле.

Он почувствовал, как она пожала плечами и улыбнулась.

— Мне поручили кормить тебя. У этих проновцев очень демократичная система. Шахерезада отдает приказы, а все остальные выполняют их. За исключением Хамуда — тот угрюмо ворчит, а потом делает вид, что это его собственные приказы.

— Но он делает, что она ему велит.

— О, да, Шахерезада очень умна. Она разыгрывает Хамуда против этого чудовищного, здоровенного парня, Лео. И держит обоих в рамках.

Он почувствовал у губ кончик пластикового тюбика. Пососав его, он почувствовал во рту тепло мясного бульона. Проглоченный бульон вызвал приятные ощущения, проходя из горла к желудку.

Дэвид прикончил суп. Эвелин накормила его заранее нарезанными на мелкие кусочки бутербродами, давая съесть один кусок за другим. А потом сунула ему тюбик с апельсиновым соком.

— Спасибо, — поблагодарил Дэвид. — Это самая лучшая еда с тех пор, как мы с тобой последний раз ужинали.

— С тобой точно все в порядке? Никаких постэффектов от наркотиков?

— По-моему, да. Мне встроили очень сильный обмен веществ, — пояснил Дэвид.

— Слава богу.

— Сколько нам потребуется времени на полет до «Острова номер 1»? Когда мы высадимся?

— Примерно через полтора дня, — прикинула Эвелин. — Чуть больше тридцати шести часов. И все при чертовой нуль-гравитации.

— А потом они попытаются захватить всю колонию.

— Управление солнечными зеркалами, электростанцию, причалы для космических кораблей — вот это они намерены захватить в первую очередь. А потом ОВЛов в качестве заложников.

— Доктора Кобба?

— Он теперь мелкая сошка. Там сейчас находится Хантер Гаррисон и все прочие шишки, владеющие «Островом номер 1». А Освободитель и И.О. Директора Всемирного Правительства ведут там мирные переговоры. Колония так и кишит Очень Важными Заложниками.

Дэвид ничего не сказал.

Она коснулась его колючей от щетины щеки, а потом нагнулась и поцеловала в губы.

— Перестань об этом думать, — приказала ему Эвелин. — Просто оставайся в живых. Не делай ничего, раздражающего их. Сотрудничай с ними, а то они убьют тебя. Пожалуйста, Дэвид, оставайся в живых.

— Останусь, — пообещал он. Не беспокойся об этом.

Она снова опустила ему капюшон до подбородка и покинула его. Дэвид откинулся в кресле, мысли его неслись вскачь.

Тридцать шесть часов. Времени не хватит. Не хватит.

37

Никому из нас никогда не приходило в голову, что «Остров номер 1» может быть захвачен кучкой террористов. О, мы думали об этом и даже составляли на совещаниях по безопасности планы действий в случае непредвиденных обстоятельств, но это походило на то, как французская армия в тысяча девятьсот тридцатых составляла планы противодействия немецкому вторжению. Французы знали, что у них есть линия Мажино, и никакая армия не сможет преодолеть ее. Мы знали, что находимся в четверти миллиона миль от Земли и ближайшего террориста; реальность нашей уязвимости никогда не поражала нас на утробном уровне, там, где действительно живут люди.

— Конечно, шейх Хашими утаил от нас много жизненно важных сведений. Забавно, как человек может быть столь умен в столь многих отношениях и настолько полностью слеп относительно своей дочери. Тот же случай — интеллектуальное понимание против утробных чувств.

Но нельзя сомневаться — если бы мы приняли всерьез возможность захвата колонии террористами, если бы аль-Хашими сообщил нам все, что знал, мы могли бы избежать многих смертей.

Многих смертей.

Сайрес С. Кобб. Кассеты для несанкционированной автобиографии.

Зал выгрузки пассажиров больше не заполняли толпы народа. Красный ковер и бархатные канаты убрали. В противоположном конце зала торчали у стоек двое слегка скучающих таможенников среднего возраста, ожидающих когда трое пассажиров корабля пройдут через шлюз.

Маленький обеспокоенный на вид лысоватый человечек бесконечно сновал от таможенных стоек к шлюзовому люку. Он пробыл тут почти двадцать минут, дожидаясь, пока человек извергнет свою единственную важную пассажирку — дочь шейха.

Наконец шлюзовый люк распахнулся, и из него вышел причальный техник со странным выражением на лице. Он стоял в своем замызганном, чернорабочем комбинезоне, когда коренастый, напряженный на вид бородатый араб прошел через люк и занял место рядом с ним.

Лысый почувствовал озадаченность. Причальным техникам полагалось стоять снаружи, на причалах, а не здесь, где проходили пассажиры.

Тут через открытый люк степенно прошла молодая прекрасная женщина. Но она была странно одета для дочери шейха — в застегнутый на молнии комбинезон цвета пустыни, точно такой же, как у мрачного на вид араба. Комбинезон этот выглядел по меньшей мере на размер великоватым для нее. Она закатала штанины, и встречавший видел, что она носила мягкие кожаные сапоги, отлично подходящие для туристских походов. Бедра ее окружал прочный матерчатый ремень, а на плече висела большая черная дорожная сумка.

Сбитый с толку лысый переводил взгляд с араба на женщину. Почему они так одинаково оделись?

Но, несмотря на ее странный наряд, дочь шейха ни с кем нельзя было перепутать. Длинные черные волосы, высоко поднятый подбородок, властность аль-Хашими.

— Принцесса Бхаджат! — лысый поклонился, а затем поспешил объяснить: — Ваш отец, шейх, попросил меня принять вас, так как он не в состоянии покинуть проходящую сейчас политическую конференцию и встретить вас сам, но он проинструктировал меня…

Бхаджат, не обращая внимания, прошла мимо него к таможенным стойкам. За ней следовали еще трое смуглых молодых людей.

Двое таможенных инспекторов вытянулись во весь рост. Инспектор постарше попытался втянуть толстый живот и улыбнулся Бхаджат, когда та положила на стойку перед ним свою дорожную сумку.

— Предъявите, пожалуйста, удостоверение, — попросил он как можно любезнее. Его напарник за другой стойкой начал было спрашивать то же самое — и куда менее любезней — у добравшегося до него первым прыщавым юнцом.

Бхаджат обвела взглядом приемный зал и таможенные стойки.

— Здесь больше никого нет? — спросила она.

— Я пытался вам объяснить, — сказал ей лысый, — что все связаны идущей уже второй день политической конференцией, и не могли организовать вам подобающего приема.

Взмахом руки Бхаджат велела ему помолчать. А таможеннику сказала:

— Мое удостоверение в сумке. — И принялась расстегивать молнию на черной дорожной сумке.

Улыбка таможенника расширилась. «Интересно, какая одежда у нее там, оскорбится ли она, если я обыщу сумку вручную, вместо пропускания ее через рентген?»

Вместо документов Бхаджат вытащила из сумки плоский черный пистолетик. Тот отлично подходил к ее руке. Таможенник внезапно увидел уставившееся на него смертельное дуло.

Он так и ахнул.

— Ни слова, — предупредила тихим и приятным голосом Бхаджат. Теперь уж улыбалась она. — Идемте с нами.

Один из молодых людей перемахнул через стойку и безошибочно нашел кнопки, выключавшие работавшие в зале выгрузки телекамеры. Бхаджат заботливо расположилась так, что спина таможенника закрывала ее руку с пистолетом от обзора камеры.

Через люк шлюза хлынула орда мужчин и женщин, больше пятидесяти человек. Лысый ничего не понимая, уставился на них. Среди прочих появился и самый громадный человек из всех, кого он когда-либо видел, массивно возвышавшийся над головами других. Он еле-еле протиснулся через шлюзовой люк.

Дэвид прошел через люк сразу же за Лео. Когда он вступил ногой в зал выгрузки, его щекотнула легкая дрожь от возвращения домой. Он знал каждую истертость на кафеле пола, каждую трещинку на пластиковом покрытии стен.

Но он вспомнил про стоявшую перед ним страшную задачу, и под этим сокрушительным пониманием дрожь пропала.

Эвелин шла рядом с Хамудом. Они по-настоящему не доверяют мне, знала она. Но она была единственной среди них, действительно бывавшей раньше на «Острове номер 1», если не считать Дэвида, которому, как они знали вообще нельзя было доверять.

План Бхаджат действует неплохо, подумала Эвелин. Меньше чем за пять минут взяты причалы и зал выгрузки. Причальных техников и троих стариков у таможенных стоек тщательно связали, заткнули рты кляпами и привели в бессознательное состояние инъекцией наркотиков. А теперь партизаны рассеялись по своим целям.

Пятьдесят два боевика разбились на три группы: Бхаджат повела отряд на захват станции управления космическими кораблями; Хамуд возьмет отряд побольше на захват коммуникаций и административных зданий; Лео возглавит группу, что возьмет электростанцию.

Контролировать контроль. Таков замысел Бхаджат. Партизаны захватят единственный причал колонии для космических судов, ее внутренние и внешние средства связи, электростанцию, снабжающую колонию теплом и светом. И тогда они будут контролировать колонию и всех в ней живущих, знала Эвелин.

— Они? — спросила она себя. Или мы? На чьей ты стороне, сударушка? С чем-то вроде шока она поняла, что действительно не совсем уверена.

Когда партизаны направились лифтом, ведшим вниз, к подземным автопоездам, Дэвид осторожно щелкнул выключателем у себя в коренном зубе, активировавшим его имплантированный коммуникатор. В имплантированном у уха наушнике загудел зуммер, и он услышал как ровный нечеловеческий голос компьютера сказал: «ГОТОВ». Это был самый волнующий звук какой Дэвид слышал за много месяцев. Я снова целый! — обрадовался он. Я вернул себе мозги!

У ведущего вниз лифта партизаны начали разбиваться на три группы. Ударные отряды, понял Дэвид. Перед одной стоял Лео, вокруг Хамуда собралась намного большая группа, а Бхаджат возглавляла третий отряд самый маленький из всех.

Дэвид инстинктивно оставался поблизости от Лео. Но Хамуд показал на него.

— Ты, блондинчик, идешь со мной. Быстро!

Дэвид посмотрел на Лео, и тот пожал плечами.

Бхаджат протолкалась сквозь мельтешившую толпу и заговорила с Хамудом, тихо и быстро, по-арабски. Хамуд выглядел взволнованным и сердито постучал по своим часам. Взглянув на свои часы, Бхаджат коротко кивнула, а затем быстро подошла к Дэвиду.

— Ты отправляешься с отрядом Хамуда… в центр связи.

— Чтобы он мог выстрелить мне в спину и сказать, что я попытался сбежать?

Она метнула на него быстрый взгляд, а затем отвела его.

— Не давай ему никаких поводов для этого. У нас нет времени для споров. Я возьму с собой англичанку.

И весь разговор. Бхаджат направилась к станции управления космическими кораблями, Лео повел свой отряд в лифт, а большая шайка Хамуда последовала за ним к поездам.

Дэвид оказался взятым в коробочку между парой неулыбчивый, похожих на арабов молодых людей с тяжелыми смертельными автоматами в руках.

«Они знают, что Служба Безопасности проверяет здешние камеры лишь несколько раз в день, если не возникает какого-то беспорядка, подумал Дэвид. Знают, потому что я им сказал. Они сделали меня Иудой».

Отряду Лео потребовалось ехать дальше, и они сели в первый одновагонный поезд у платформы. Группа Хамуда простояла несколько минут, напряженно ожидая, когда прибудет следующий поезд.

Когда его загнали в пустой вагон, Дэвид включил свой имплантированный коммуникатор и подсоединился к телефонной сети Службы Безопасности. Ничего, кроме обычной болтовни; все шло рутинно, если не считать того, что несколько особых людей отрядили стоять в карауле на проходящей в административном корпусе политической конференции.

И именно туда-то они и направлялись.

Иуда, повторил про себя Дэвид. Это я. Но они не представляют, какой я большой иуда на самом деле.

Дэвид коротко подумал, не поднять ли тревогу силам безопасности, но понял, что это будет глупой растратой возможностей. Они совершенно не готовы справиться с ударными отрядами тяжеловооруженных партизан. Прольется много крови, а убивать Хамуд и проновцы большие мастера. Поэтому Дэвид сидел в поезде, и слушал как тот несется с ветерком по гладкой металлической трубе к административному корпусу. Дуло автомата молодой женщины рассеянно целилось ему в грудь, когда та сидела рядом с ним, уложив оружие на колени.

Ударный отряд выплеснулся из поезда, когда тот въехал в деревню, где находились центры связи и администрации. Не говоря ни слова, они помчались по лестнице на поверхность, позвякивая на бегу патронташами, скрипя сапогами по ступенькам и не издавая ни звука, кроме тяжелого дыхания.

Пораженные жители деревни закричали и рассеялись, когда на солнечный свет внезапно выскочили партизаны. Их было всего двадцать пять, но выглядели они словно армия и двигались по мирным пешеходным дорожкам деревни с тренированной дисциплинированностью профессиональных солдат. Дэвид бежал вместе с ними, двое юнцов по бокам от него, а коренастая фигура Хамуда на несколько шагов впереди, когда они безошибочно мчались к административному корпусу.

В вестибюле один охранник из службы безопасности сумел выхватить из кобуры пистолет, прежде чем его сразила автоматная очередь. Другие двое охранников просто стояли, округлив глаза и с отвисшими челюстями, когда партизаны хлынули в здание и понеслись к своим заранее намеченным целям. Двое из них обезоружили охранников, повернули их лицом к стене вестибюля, а затем оглушили прикладами автоматов.

Космодиспетчер и десять его техников уже стояли у пультов в центре управления космическими судами, подняв руки и уставясь в дюжину автоматных стволов.

— Но вы с ума сошли, — говорил диспетчер. — Вы не сможете захватить всю колонию. Что вы делаете, черт возьми?

Стройная темноволосая женщина натянуто улыбнулась ему.

— Не обременяйте себя заботой о нас. Побеспокойтесь о себе и своей бригаде. Вы должны точно выполнять все, что вам скажут, иначе мы будем вынуждены расстрелять вас.

— Господи помилуй! — пробормотал диспетчер.

Эвелин держалась позади, неподалеку от входа в жаркое, напряженное небольшое помещение, где следили за передвижением космических судов. Часть ее памяти гадала, не находится ли где-то там, на корабле, космонавт, показавший ей этот центр управления столько месяцев назад, и не надеется ли он, что эти техники надежно направят его обратно к колонии. Если ему нужна их помощь, то он покойник, подумала она.

Шахерезада между тем говорила диспетчеру:

— Мы оставим здесь следить за вами трех наших людей. Вы отключите все ваши системы.

— Но мы не можем! Есть суда в полете!

— Отправьте их на Землю обратно или на Луну. Мы не желаем причинить вам вреда, но мы не позволим причаливать здесь никаким кораблям. И никаким кораблям нельзя покидать «Остров номер 1». Понятно?

— Никого не впускать, никого не выпускать.

— Отлично, — кивнула Бхаджат. — Помните об этом.

— Но там в рабочих модулях есть люди, — настаивал диспетчер. — Мы не можем оставить их там. Их надо вернуть домой.

Пистолет в руке Бхаджат остался твердо нацеленным ему в живот.

— Отзовите их — сейчас же. Закройте все рабочие модули и верните их всех в течение часа.

Диспетчер медленно кивнул.

— Проявляйте предельную осторожность и предельное сотрудничество. Нам всем, знаете ли, хочется пережить эту историю.

Сайрес Кобб проводил своих гостей через рабочий буфет в конференц-зал. Теперь когда они убрали крошки и посуду и переходили к серьезному разговору, Кобб извинился и направился к себе в кабинет. Конференц-зал располагался на верхнем этаже административного здания, а кабинет Кобба был на первом этаже ниже. Он проигнорировал лифт и спустился по лестнице.

Когда он завернул за угол и собирался одолеть второй лестничный марш, в поле зрения ворвалась шайка мужчин и женщин с напряженными лицами, топавшая к вверх по лестнице с тяжелыми автоматами в руках.

И среди них поднимался Дэвид.

— Что такое во имя…

Миг спустя его окружили.

— Не останавливаться! — крикнул смуглый мужчина с кислым лицом. Шайка поднажала, поднимаясь дальше, но Дэвид и вожак поотстали.

— Доктор Кобб… — лицо Дэвида исказила мука вины, стыда, гнева.

— Вы — Сайрес Кобб, — сказал вожак, размахивая перед лицом старика вороненым автоматическим пистолетом.

— А вы кто, черт возьми? — проворчал Кобб.

— Можете называть меня Тигр. Я — командир освободительного отряда Подпольной Революционной Организации Народа, а вы — мой пленник.

— Они захватывают всю колонию, — объяснил с несчастным видом Дэвид. — Они уже взяли центр связи и причалы космических судов. А еще один отряд берет электростанцию.

— И они также взяли и тебя, а? — хмыкнул Кобб.

Дэвид беспомощно развел руками. Лицо его исхудало до костей, глаза запали и потемнели, на челюсти щетинилась не бритая несколько дней колючая белокурая борода.

— Отведите меня в свой кабинет, — велел старику Хамуд. — Я хочу посмотреть на эту вашу легендарную систему наблюдения — нервный центр колонии, как мне говорили.

Кобб вдруг почувствовал все свои прожитые годы. Плечи его опустились. Но Дэвид взял его за руку и твердо поддержал его. Он посмотрел на юношу. Что-то в его глазах…

Выпрямив спину, Кобб резко бросил:

— Ладно — Киса. Следуй за мной.

Они спустились по лестнице на первый этаж. Кобб увидел распростертые тела охранников из службы безопасности. На кафельном полу запеклась кровь. У главной двери стояла пара партизан. Еще двое развалились в креслах вестибюля с автоматами на коленях. Они не сделали никаких усилий удалить лежавших на полу.

Плотно сжав губы, с бушующим внутри огнем гнева, Кобб провел Хамуда и Дэвида через свой внешний кабинет в палату наблюдения.

Хамуд уставился, выпучив глаза, на сотни экранов в помещении с высоким сводчатым потолком. Кобб подошел к своему пьедесталу и остановился рядом с высоким вращающимся стулом. Дэвид неуверенно прошел между ними.

— Я вижу все! — крикнул Хамуд, вертясь и вертясь вокруг своей оси. — Это все равно, что быть БОГОМ!

Все равно, что быть Богом, повторил про себя Дэвид. Вот зал выгрузки пассажиров, где они недавно вышли. А на экране рядом с ним и сами причалы для космических кораблей, проглатывающие теперь возвращенных из модулей рабочих. Деревни и леса, озера и поля, обрабатываемые желтыми машинами не больше тележки для гольфа.

Хамуд повернулся и увидел экраны, показывавшие сложные механизмы. А другие давали огромные панорамы высоких зеленых деревьев, целый тропический мир без единого здания в поле зрения. И все же, рядом с этими экранами находились другие изображения приземистые пышные дворцы из чистейшего белого камня и хрусталя, расположенные в той же тропической зелени. Он узнал на одном из зданий цвета шейха аль-Хашими.

— Где это? — спросил он, показав на экран.

Старик Кобб выглядел больше рассерженным, чем испуганным.

— В Цилиндре Б, где живут члены правления.

— Шейх аль-Хашими?

— Да. И другие — Гаррисон, Сент-Джордж, все пятеро.

Хамуд по-волчьи осклабился.

— Я нанесу визит им всем. Шейх одно время был моим работодателем.

— Его нет дома, — сухо сказал Кобб. — Он на конференции с Бовето и Освободителем.

Кобб ткнул клавишу у себя на пьедестале, и самый большой видеоэкран, в центре стены перед ними, показал людей, за столом совещаний, углубившихся в разговор.

— Да, вот шейх, — увидел Хамуд, по телу его расползлось тепло удовлетворения. — Я нанесу ему визит на конференции… а потом пойду посмотрю, на что похожи эти дома миллиардеров.

38

Люди мира! Ударные части Подпольной Революционной Организации Народа Захватили «Остров номер 1». Господству транснациональных корпораций над передачей энергии из космоса положен конец. Корпорации и их лакеи из Всемирного Правительства не будут больше поддерживать такие высокие цены на энергию, что нуждающиеся всего мира не могут позволить себе платить их. Начинается новый день!

Мы, члены ПРОН, предъявляем следующие подлежащие обсуждению требования:

1) все действия против ПРОН должны быть немедленно прекращены по всему миру;

2) Всемирное Правительство должно быть распущено;

3) национальные правительства должны открыть свои законодательные собрания для представителей ПРОН;

4) все транснациональные корпорации должны быть расчленены на более мелкие, не монополистические объединения, под надзором контролеров ПРОН.

До тех пор, пока эти требования не будут выполнены, со Спутников Солнечной Энергии не будет подаваться никакой энергии на любые приемные станции Земли.

Среди пленников, удерживаемых нами заложников на «Острове номер 1», находятся: Кови Бовето, И.О. Директора Всемирного Правительства; Т. Хантер Гаррисон, президент «Гаррисон Энтерпрайзис»; шейх Джамиль аль-Хашими…

Передано на всех частотах с «Острова номер 1» 7 декабря 2008 г.

Когда объявление ПРОН о захвате «Острова номер 1» передавалось на Землю по всем частотам и коммерческим теле, радио и голографическим каналам, Джамиль аль-Хашими сидел за столом переговоров.

Совещавшиеся ничего не знали о происходящем вокруг них. Аль-Хашими откинулся на спинку облегающего кресла, слушая вежливо-ледяную дискуссию между дипломатами. Мысли его устремились к дочери.

Кови Бовето, казалось скучал. Его помощники спорили о процедурных вопросах, протоколе, повестке дня. Судя по его виду, африканец хотел прорваться сквозь всю эту волокиту и поговорить прямо с Освободителем. Латиноамериканец тоже выглядел отнюдь не довольным, заметил аль-Хашими. Он явился сюда заключить соглашения, а не спорить о том, кому где сидеть.

Бхаджат должна уже прилететь, думал аль-Хашими. Не рассердится ли она, что я не встретил ее в причальном зале? Неважно. Я должен обращаться с ней потверже. Именно моя слабость и позволила ей постепенно оторваться.

Налогообложение слишком сложный вопрос, чтобы вставлять его в предварительную повестку дня, — говорил один из функционеров Всемирного Правительства, тихим, отшлифованно-гладким монотонным голосом, тщательно рассчитанным, дабы никого не оскорбить ни малейшей интонацией или демонстрацией чувств. Он усыпит тебя прежде, чем заставит рассердиться, — пробормотал про себя аль-Хашими.

Аргентинец, игравший роль рупора Освободителя, слегка пожал плечами.

— Возможно. Но вопрос о местной автономии…

Я мог бы извиниться и отправиться на причал, сказал себе аль-Хашими. Или еще лучше, пойти и встретиться с ней в ее квартире, как только она высадится. Так не покажется как будто я дожидался ее прибытия…

— Нет!

Слово это произнесли тихо, но все вокруг длинного сверкающего стола разом смолкли. Какой-то миг в помещении слышалось только гудение воздушных вентиляторов, спрятанных в воздухопроводах над потолком.

Все глаза обратились к Освободителю.

— Я говорю «нет», — его спокойные серые глаза обвели взглядом всех сидящих за столом и остановились на Бовето. — Мы явились сюда достичь взаимопонимания, а не спорить, сколько ангелов может плясать на острие иглы.

— Согласен, — широко усмехнулся Бовето, показывая все свои зубы и слегка хлопая ладонями по столу.

— Но, сэр, — вмешался сидящий рядом с ним помощник, — эти дела слишком важны, чтобы подходить к ним наудачу.

— Тогда давайте утвердим повестку дня, — предложил с другой стороны Освободитель, — сейчас, быстро, без всяких этих экивоков и мелочного педантизма.

— Что вы предлагаете? — спросил Бовето. Его помощники выглядели шокированными и пораженными ужасом из-за того, что их шеф заговорил напрямик с Другой Стороной.

— Аппарат принятия решений Всемирного Правительства в Мессине слишком часто игнорирует потребности, чаяния… душу, за неимением лучшего слова, отдельных стран, затрагиваемых этим решениям, — сказал Освободитель. — Отдельные страны должны получить более сильный голос в процессе принятия решений.

Бовето нагнулся вперед.

— Перестройка Всемирного Законодательного собрания — занесите это в повестку дня.

Сидевший за плечом Бовето секретарь застучал по лежавшей у него на колене клавиатуре компьютера. Помощники по бокам Бовето сидели в каменном молчании.

— Налоги важны, — сказал Бовето. На лицо его вернулась усмешка. — Фактически, налоги — это главное занятие правительства.

— Согласен, — кивнул Освободитель.

— А как насчет ПРОН? — спросила одна женщина из окружения Освободителя, высокая, надменного вида аристократка с точеными лицами испанской знати. Ее царственная осанка выглядела дико неуместно при носимой ей мешковатой форме цвета хаки. — Да, — поддержал Освободитель. — Насилию надо положить конец. Больше не должно быть никаких убийств. Это следует сделать самым первым пунктом в нашей повестке дня.

— Отлично, — согласился Бовето.

— И торговые отношения, — робко предложил один помощник Бовето, — особенно между…

— Не сейчас, — отрезал Бовето. — Но нам следует обсудить возвращение во Всемирное Правительство Аргентины, Чили и Южной Африки.

Освободитель кивнул.

— Я, конечно, не уполномочен говорить от имени правительств этих независимых стран, но мы можем выработать условия, на которых они обдумают воссоединение.

Открылась главная дверь в конференц-зал. Сидящий ближе всех к двери аль-Хашими сердито повернулся в кресле.

— Мы же приказали не беспокоить…

Пепельнолицый охранник из службы безопасности «Острова номер 1» просто стоял там, в дверях, разинув рот, с открытой и пустой кобурой на боку.

Из-за его спины вышел Хамуд с тяжелым автоматическим пистолетом охранника в руке. А за Хамудом шло еще двое неважно одетых партизан, почти беззаботно держащих у бедра сверкающие новые автоматы.

— Хамуд! — ахнул аль-Хашими. — Как ты…

— Господа! И дамы! — объявил с улыбкой — надменным знаком наглости — Хамуд. — Вы пленники Подпольной Революционной Организации Народа. Нет… не двигайтесь! Оставайтесь на местах. Не заставляйте моих людей стрелять. Мы захватили всю космическую колонию. Вы будете оставаться в этом помещении, пока вам не прикажут перейти в другое. Выполняйте все приказы сразу же. Если вы откажитесь выполнить любой, пусть даже самый незначительный приказ, вас расстреляют.

Лео тяжело сел на маленький вращающийся пластиковый стул инженера. Спинка его выгнулась, а широко расставленные ножки затрещали под его весом.

Захват электростанции прошел легко. Там не стояло никакой охраны; никто даже не держал оружия. Его дюжина бойцов ПРОН просто вошла, и все инженеры и техники застыли на местах.

— Просто расслабьтесь и продолжайте работать, — велел им Лео. — Мы не собираемся никого трогать, пока вы делаете, что вам говорят.

Он ожидал увидеть в здании электростанции массивные грохающие механизмы и мигающие повсюду огоньки компьютеров. Компьютерные пульты там были, спору нет: ряды за рядами их тихо перемигивались между собой. Но в данном, ярко освещенном помещении с высоким потолком царила тишина и прохлада. Никаких сотрясающих воздух огромных турбин, никакого шипящего пара или путаницы труб, пропускающих странные охладители и жидкости. Просто рациональное, чистое помещение с незатененными световыми панелями по потолку. И никакого шума, кроме тихого гудения компьютера и шлепанья шагов мужчин и женщин в удобных тапочках и безупречно белых халатах.

«Тогда почему же я в поту?» — спросил себя Лео.

Ноги его болели, а желудок сплетался в тугие узлы. «Нервы, — сказал он себе. — Всего лишь нервы».

Во время акции он держался отлично. Ни единого приступа малодушия, хотя он думал, что ему, возможно, придется нажать на курок выданного ему автомата. Он держал оружие легко, в одной массивной ручище, обращаясь с ним, словно с удлиненным пистолетом.

«Ладно, тебе не пришлось ни в кого стрелять. Все прошло гладко, как титька девственницы. Тогда почему же эта дрожь?»

Он знал. Ему не хотелось в это верить, но он знал. Это было начало. Сердце дико стучало у него в груди. «Если я не получу вскорости мое снадобье, все мое тело развалится».

Уильям Пальмквист бросился к видеофону и бухнул по кнопке «ВКЛ», прежде чем закончился первый гудок. Обычно веселое круглое лицо Рут выглядело обеспокоенным.

— С тобой все в порядке? — спросили они одновременно.

Обыкновенно, они бы рассмеялись, но теперь он лишь кивнул, когда она сказала:

— Нас отозвали из лабораторного модуля. Мы думали, что произошла солнечная вспышка или что-то в этом роде.

— Хуже, — сказал он. — Колонию захватили террористы.

— Знаю. — Рут оглянулась через плечо. — Здесь на причалах вооруженные охранники ПРОН.

— Ты в норме? Они тебя не беспокоили?

— Нет. Они сказали, что отпустят нас всех по домам, и нам надо будет остаться в своих квартирах до дальнейших приказов.

Он быстро закивал.

— Именно так они нам и сказали, когда заставили нас отключить все оборудование и вернуться с фермы.

— Я буду дома, как только смогу сесть в поезд. Здесь большая толпа народу. Всех работающих в модулях отозвали одновременно.

— Меня одно радует — что вас не заставили остаться там. Я с ума сходил от беспокойства.

— У меня все прекрасно, Билл, — улыбнулась она ему. — Ничего с нами не стрясется, вот увидишь.

— Разумеется, — солгал он, зная, что она тоже скрывает свои страхи.

— Вы должны попробовать договориться с ними!

Сезар Вилланова мрачно улыбнулся.

— Сомневаюсь, что они будут общаться со мной иначе, чем с остальными. В конце концов, я ведь никогда не принадлежал к их числу.

Бовето поднялся с кресла и принялся расхаживать вдоль длинного стола. Другие, сидевшие за столом, перешептывались, собравшись в маленькие испуганные кучки, или тупо глядели в ничто, как аль-Хашими.

Достигнув конца стола, Бовето повернулся и сказал:

— Вам следует по крайней мере попробовать поговорить с ними. Они смотрят на вас с почтением. Освободитель был героем для них — по всему свету.

— Пока не согласился на переговоры с вами, — уточнил Вилланова.

— Вы думаете, они повернули против вас? — нахмурился Бовето.

— Конечно.

— Чепуха! Они никогда не…

Дверь распахнулась, и все разговоры смолкли. Один из вооруженных партизан, долговязый, бледнокожий подросток, державший автомат так, словно родился с ним в руках, вызвал:

— Шейх Джамиль аль-Хашими!

Паренек грубо сделал шейху знак автоматом, веля следовать за собой.

Бросив на остальных взгляд, выражавший «Кто знает?», аль-Хашими вышел следом за парнем. Сразу за дверью конференц-зала стояло двое охранников ПРОН, один из них — девушка. Оба с автоматическими винтовками. Они закрыли дверь, когда парнишка, не оглядываясь, зашагал по коридору. Аль-Хашими последовал за ним.

Они вышли из здания, прошли через старательно ухоженную лужайку, направляясь к другому маленькому, невысокому зданию из выбеленного цемента. Деревянные проулки и улицы пустовали; обычное предвечернее движение пешеходов исчезло.

Зайдя в здание поменьше, парень пошел прямиком к двери без надписи и постучал. Изнутри отозвался приглушенный голос, и парень открыл дверь, а затем грубо сделал аль-Хашими знак проходить.

Он оказался стоящим у задника странного театра. Оттуда, где он стоял, спускалось десять рядов кресел и перед каждым креслом стоял похожий на письменный стол пульт. Большинство кресел пустовало, но в двух первых рядах сидели, склонившись над пультами, техники, пробегая пальцами по цветным кнопкам настольной клавиатуры, словно музыканты, играющие сложную симфонию.

Занимавший переднюю стену театра огромный экран показывал электрическую карту мира. Аль-Хашими сразу догадался о цели карты; в багдадской конторе у него имелись схожие карты. Светящиеся вдоль экватора зеленые огоньки показывали где зависли на орбите Спутники Солнечной Энергии. На огромных районах карты — все они находились в Северном Полушарии — цветовой код показывал, сколько энергии получал от спутников каждый район.

Один лоскут территории на Балканах уже светился красным. И на глазах аль-Хашими еще один отрезок, охватывающий большую часть Италии, перешел от веселого желтого цвета к болезненно-розовому.

Они отключают Спутники Солнечной Энергии, понял аль-Хашими. И увидел стоящих позади техников партизан ПРОН, сжимающих оружие, пока техники послушно отключали энергию, текущую из космоса жителям Европы и Северной Америки.

Все это аль-Хашими уловил одним взглядом, когда за ним со щелчком закрылась дверь. И он увидел стоящую поблизости от него на этом последнем, самом высоком ряду театра свою дочь, Бхаджат — предводительницу партизан, Шахерезаду, одетую в мужской комбинезон с пистолетом на боку.

— Итак, отец, — сказала Бхаджат в сумрачном освещении от прочей части театра. — Вот я и прилетела на «Остров номер 1», как ты желал!

В смутном свете было трудно прочесть выражение ее лица.

— Не совсем так, как желал, — поправил аль-Хашими. — Но впрочем, ты редко делала то, чего хотел от тебя я.

— Шахерезада еще не закончила свою работу.

— Оно и видно, — показал на электронную карту он.

— Ты действительно верил, что я присоединюсь здесь к тебе, как верная дочурка?

— Я надеялся, что теперь уж ты придешь в чувство.

— Как пришла в чувство моя мать.

Он почувствовал вспыхнувший в нем укол удивления. Но их больше никто не слышал. Все находились в многих рядах от них, занятые исключительно своей разрушительной работой.

— Твоя мать была алкоголичкой и дурой. Ты сама это знаешь.

— Я знаю, что она умерла от алкоголизма. Она пила от одиночества. Она тосковала по тебе.

— Возможно, она и думала так, — сказал аль-Хашими, в груди у него сжимались стальные пружины. — Но она лгала даже себе.

— И ты убил ее.

— Она сама убила себя — алкоголем, как ты сказала.

— Ты позволил ей это сделать.

— Она опозорила себя. Я не позволил бы ей и меня опозорить.

— Ты убиваешь все, что стоит на твоем пути, не так ли?

Он безрадостно улыбнулся.

— А разве на руках Шахерезады нет крови?

Глаза Бхаджат на мгновение вспыхнули. А затем она ответила:

— Я — дочь своего отца.

Аль-Хашими кивнул.

— И что же у тебя намечено дальше? Отцеубийство?

— Если будешь послушным — нет. Хватит и уничтожения всего, построенного тобой. Но если ты причинишь нам какие-то затруднения, то поверь мне, они убьют тебя, не задумываясь.

— Здесь присутствует Хамуд, — сказал аль-Хашими. — Я знаю, что ему очень нравится убивать.

Она подняла брови.

— Ты настолько хорошо знаешь Хамуда?

— Да.

— Я смогу справиться с ним, если вы все будете вести себя благоразумно.

— И я некогда думал, что смогу справиться с ним.

— Ты во многом ошибся, не так ли? — зло улыбнулась Бхаджат.

Игнорируя ее выпад, он спросил:

— А как насчет Освободителя? Он тоже пленник?

— Да. Одно время он мог бы стать нашим вождем. Но он такой же старый и коррумпированный, как и остальные из вас.

— Он — человек высоких принципов, — заметил аль-Хашими. — И из-за этого с ним очень трудно договориться.

— Я с ним договорюсь, — пообещала Бхаджат.

Аль-Хашими поколебался.

— Значит, это правда. Ты действительно предводительница шайки.

— Это кажется столь уж странным?

— Я думал, Хамуд…

— Хамуд мнит себя вождем. Он выкрикивает приказы, но приказывает он то, что говорю ему я.

— Понятно.

— Возвращайся и скажи остальным, что мы нашли для них квартиры в одном из жилых комплексов.

Но если они причинят нам хоть малейшее затруднение, бойцы перебьют их всех до одного.

— Пути Аллаха трудно постичь.

— Да вообще-то не очень, — ответила Бхаджат, жар гнева растопил ее ледяное безразличие к отцу. — Когда убиваешь человека, виноватого только в том, что он полюбил твою дочь, то следует ожидать, что Аллах покарает тебя за это преступление.

Шейх уставился на дочь.

— А… так вот почему…

— Да. — Глаза ее загорелись. — Именно потому. Кровь за кровь. Ты убил мою любовь; ты уничтожил мою жизнь. И теперь я уничтожу все, что ты строил целую жизнь. Все!

А в основании театра, на огромной электронной карте еще один веселый зеленый огонек замигал красным, показывая, что Спутник Солнечной Энергии отключили. Весь регион побережья Мексиканского залива в США, от Нового Орлеана до Тьямпа-Бей, переключился с желтого цвета на темный, мрачный красный.

Хамуд сел на край заставленного фруктами стола и шумно откусил часть груши. Сок побежал ему по бороде.

— Так вот, значит, где живут миллиардеры, — проговорил он. Еще трое партизан стояли в нескольких футах позади своего главаря и ухмылялись Гаррисону и Арлен.

Гаррисон прожигал Хамуда взглядом с кресла-каталки.

— Что вы имеете в виду, черт возьми, под "захватили «Остров номер 1»? Это невозможно!

Хамуд рассмеялся, чуть нагнулся вперед и с размаху нанес старику оплеуху тыльной стороной руки.

Стоявшая рядом с креслом Арлен шагнула в мертвую зону широко размахнувшейся руки Хамуда и ударила его негнущимися пальцами по горлу. Хамуд полетел назад, опрокинув стол, фрукты разбивались и катились во всех направлениях. Арлен перепрыгнула за ним через упавший стол, но двое партизан схватили ее за руки и болезненно выкрутили их за спину. Она врезала одному из них каблуком по ноге. Тот взвыл и выпустил ее руку.

Когда она ударила другого локтем, из-за упавшего стола поднялся, разинув рот и держась одной рукой за горло, Хамуд. Пока трое партизан боролись с одной рыжей женщиной, Гаррисон уносился на кресле к спальне. Хамуд, шатаясь встал на ноги и вытянул руку. Схватив Арлен за волосы, он рванул ее назад с достаточной силой, чтобы заставить ее закричать. Один из партизан врезал ей в живот прикладом автомата, и она согнулась пополам. Хамуд отпустил ее волосы. Она рухнула на пол.

— Возвращайся сюда, а то мы убьем ее! — крикнул он Гаррисону.

Старик остановил каталку в дверях соседней комнаты. Он медленно повернулся и возвратился к ним, его морщинистое лицо побелело от ярости.

Хамуд ткнул Арлен в спину носком сапога. Та не потеряла сознания. Ее полные ненависти глаза прожигали его взглядом.

— Ты будешь оставаться тут без движения, — тихо велел ей Хамуд, — иначе мы застрелим этого глупого старика.

Ее пальцы сжимались, словно когти, но в остальном она не шевельнулась.

Хамуд повернулся к Гаррисону.

— Смелая сотрудница, — заметил он, — показав на распростертую Арлен. — Она боится только одного, — как бы не пострадал ты.

— Оставьте нас в покое, — произнес слабым старческим голосом Гаррисон. — Убирайтесь вон и оставьте нас в покое.

— Сперва мы должны обыскать этот дом и убедиться, что у вас нет никакого оружия для применения против нас. — Он кивнул, и трое партизан направились к другим комнатам. — Если вы будете здесь вести себя тихо, будете жить.

Гаррисон беспомощно сидел в кресле, уставясь на высовывающийся из кобуры Хамуда пистолет. Он слышал из спальни грохот, потом треск рвущейся материи, звуки взламывания и резкий смех.

— Мои люди обыскивают очень тщательно, — насмешливо заметил Хамуд.

Слава богу, они не смогут добраться до произведений искусства, говорил себе Гаррисон. Им никогда не найти подземного хранилища, а даже если и найдут, то не откроют его, не зная компьютерных кодов. Все будет в сохранности.

Казалось, они разносили дом много часов. Из всех комнат Гаррисон слышал, как там что-то бьется, рвется, ломается. Арлен лежала без движения, не шевелясь. Но он видел у нее в глазах слезы бессильной ярости.

Наконец они закончили. Трое юнцов вразвалочку вошли в гостиную, повесив автоматы на плечи, к их собственным мешковатым комбинезонам пристали обрывки белья и яркие цветные лоскутья с каких-то платьев Арлен. Один из них намотал на шею лифчик. Другой грыз ножку варенного цыпленка.

— Никакого оружия, — доложил лифчиконосец. — Мы обыскали очень хорошо.

— Хорошо, — кивнул Хамуд и повернулся к Арлен. — Можете теперь встать, прекрасная дама.

Медленно, едва сдерживая гнев, она поднялась на ноги. Хамуд снова кивнул, и двое парней крепко схватили ее за руки.

— Мы заберем ее с собой, — сказал Хамуд Гаррисону, — преподать ей несколько уроков уважения.

— Нет! — Гаррисон с трудом поднялся на ноги. — Нет! Оставьте ее в покое!

— Ты способен остановить нас, старик?

— Я… я дам вам нечто… нечто нужное вам…

Хамуд положил ладонь на грудь Арлен. Под тонкой шелковой тканью блузки он почувствовал ее сосок. И сжал его. Сильно. Она не дрогнула, но глядела прямо вперед, избегая встречаться взглядом с Гаррисоном.

— У меня есть то, что мне нужно, — сказал Хамуд. — Это будет невысокой ценой за вашу жизнь, мистер Миллиардер. Мы даже отправим вам ее обратно, когда закончим с ней.

Гаррисон остался стоять на дрожащих ногах. Понизив голос, вынуждая себя быть спокойным, он сказал:

— Но то, что есть у меня, стоит миллионы… Только за одну из тех вещиц, какие я могу отдать вам, вы сможете купить целый город, полный женщин.

Хамуд посмотрел на него.

— О чем вы говорите?

— О сокровищах, парень, — голос Гаррисона сделался хрипловатым мурлыканием. — Золоте и серебре. Вам не придется беспокоиться о банках и кредитных чеках. Это такая добыча, которой позавидовал бы сам Сулейман Великолепный.

— Где?

— Под землей. Неподалеку отсюда. В хранилище… вроде пещеры Али-Бабы, где сорок разбойников держали свои сокровища.

Глаза Хамуда сузились.

— Если ты шутишь надо мной…

— Никаких шуток! Там больше золота и серебра, чем видело в жизни большинство людей. И алмазы, рубины… жемчужины величиной с твой кулак.

— Неподалеку отсюда, говоришь?

— Отпустите девушку, — предложил сделку Гаррисон. — Скажите мне, что оставите ее в покое, а я скажу вам где спрятаны мои сокровища.

Они отпустили Арлен, не дожидаясь приказа Хамуда. Гаррисон внутренне улыбнулся, а затем описал, где скрыто подземное хранилище со всеми его художественными ценностями. Он объяснил им как открыть запираемые компьютером замки на двери хранилища.

Хамуд заставил Арлен записать комбинации, а затем усмехнулся, когда она отдала ему бумагу.

— Мы вернемся за тобой, милашка… после того как посмотрим сокровища! — Он повернулся к Гаррисону. — И им лучше быть такими, как ты их описал, старик.

Они ринулись вон из дома и направились по тропе к скрытому хранилищу.

— Зачем ты это сделал? — выпалила наконец Арлен. — Они же раздерут все на куски, когда увидят, что это произведения искусства, а не самоцветы или монеты.

— Чтобы спасти твою хорошенькую головку, — огрызнулся Гаррисон. — Никогда не думал дожить до дня, когда буду таким чертовски благородным. А теперь звони центральному компьютеру и смени эту комбинацию замков, сейчас же! У нас есть пятнадцать, а может, только десять минут, прежде чем они прискачут обратно сюда, злее, чем росомахи. К тому времени нам надо быть в дремучем лесу!

Арлен обвила руками его шею.

— Старый негодяй!

Он оторвал ее от себя.

— Свяжись с компьютером, черт побери. Живо!

Партизаны завершили захват колонии. Пятьдесят два террориста ПРОН контролировали теперь десять тысяч жителей «Острова номер 1».

Кобб сидел, обмякнув, в своем высоком вращающимся кресле и глядел на окружающие его экраны.

— Чертовски гнетущее зрелище, — пробурчал он.

— Он сумасшедший, — сказал Дэвид. — Если мы не побережемся, он всех нас перебьет.

— А может, даже если и побережемся.

Дэвид разглядывал экраны, показывавшие охранников ПРОН, расставленных в административном здании. Он насчитал четырнадцать, сплошь тяжеловооруженных, включая двоих сразу за дверью в кабинет Кобба.

— Чего он хочет? — спросил Кобб.

Показав на экраны, демонстрировавшие театр управления спутниками, Дэвид ответил:

— Власти. Он намерен поставить весь мир на колени, отключив энергию со спутников Солнечной Энергии.

— Ты винишь во всем этом себя, не правда ли? Не нужно. Это не твоя вина.

— Я сообщил им все, что требовалось знать, — не согласился Дэвид.

— Они ведь тебя заставили, не так ли?

Он кивнул.

— Да, но все же сведения они извлекли из моего мозга. Без меня они не смогли бы захватить колонию.

— Мы отнимем ее у них. — Каким то образом, мысленно добавил старик.

— Им всем предстоит умереть, — сказал Дэвид. Он повернулся лицом к Коббу, его голова и плечи возвышались над клавиатурой на пьедестале. Кобб помнил время когда он сажал мальчугана к себе на колени и давал ему поиграть с кнопками.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

Дэвид казался полным горечи, воюющим с самим собой.

— Я убью их всех. И всем предстоит умереть… возможно, умрут все на «Острове номер 1»… из-за меня.

— А кто теперь разыгрывает из себя Бога? — спросил Кобб.

Дэвид посмотрел на старика каменно-твердым взглядом.

— Я не разыгрываю.

Кобб почувствовал, как у него перехватило дыхание.

— Да. Полагаю, ты не шутишь. Расскажи мне об этом.

Тут открылась дверь, и вошла Бхаджат. Она огляделась кругом, разинув рот, словно паломница, нашедшая наконец свое святилище, паломница в мятом, песочного цвета комбинезоне, с пистолетом на боку.

— Невероятно, — прошептала она.

Дэвид подошел к ней, взял ее за руку и подвел к насесту Кобба.

— Это директор «Острова номер 1», доктор Сайрес Кобб, — представил он. — А это — знаменитая Шахерезада, душа и мозг ПРОН и самый прекрасный ее лидер.

Бхаджат, похоже, поразилась.

— Ты способен шутить?

— Это не шутка, Бхаджат, — ответил он. А для Кобба добавил: — Шахерезада также дочь шейха аль-Хашими.

— В самом деле? — подивился Кобб.

— Тебе не следовало бы ему об этом говорить, — резко заметила Бхаджат. — Если Хамуд узнает про это, то захочет убить тебя.

— Он все равно убьет нас обоих, как только получит то, чего хочет, — указал Кобб.

— Нет, не убьет, — пообещал Дэвид.

— Я пытаюсь избежать ненужного кровопролития, — сказала Бхаджат.

— Слишком поздно, — обронил Дэвид. — Вы все мертвецы. Просто вы еще не знаете об этом. Но я уже уничтожил вас… Всех вас.

39

МОЛНИЯ! МОЛНИЯ! МОЛНИЯ!

МЕССИНА: Источники при Всемирном Правительстве подтвердили сегодня утром, что боевики Подпольной Революционной Организации Народа захватили космическую колонию «Остров номер 1».

Среди удерживаемых террористами ПРОН заложников находится Кови Бовето, И.О. Директора Всемирного Правительства, и латиноамериканский революционный вождь Освободитель. Бовето и Освободитель собрались на встречу для обсуждения средств покончить с волной международного терроризма, прокатившейся с такой опустошительной силой по всему миру, включая вспышки организованных мятежей в крупных городах Соединенных Штатов всего две недели назад.

Официальная реакция на захват ПРОН космической колонии была осторожной. Пока не дано никакого ответа на «не подлежащие обсуждению» требования террористов, несмотря на прерывание подачи энергии с нескольких спутников Солнечной Энергии. ПРОН утверждает, что отключит всю энергию…

Бхаджат в замешательстве стояла рядом с высоким пюпитром Кобба, сцепившись взглядом с Дэвидом.

— Уже уничтожил нас? — переспросила она. — Что ты имеешь в виду?

— Ты увидишь достаточно скоро.

Кобб прервал их игру в гляделки.

— Похоже, наш друг тигр бросил попытки вскрыть хранилище Гаррисона.

Дэвид повернулся к главным экранам на той стене, куда смотрел Кобб, и увидел, что Хамуд в гневе шагает по лесной тропе к особняку Гаррисона. Трое подручных следовали за ним на почтительном расстоянии.

— Гаррисон смылся. Прячется со своей девахой в лесу. — Кобб тихо рассмеялся. — Этот старый дурень похрабрей, чем я думал.

— Хамуд отправится сюда, — прикинул Дэвид.

— Раньше или позже, — согласилась Бхаджат.

Он поискал на экране и обнаружил Лео, сидящего в одном из поездов. С великана градом катился пот: он выглядел теряющим сознание.

— И Лео тоже едет сюда.

— Что ты имеешь в виду… — снова начала спрашивать Бхаджат.

— Нет времени объяснять, — отверг Дэвид. — Мне теперь надо уходить. Меня ждет работа.

— Я не могу позволить тебе уйти, — возразила она.

— Ты не можешь меня остановить.

— Дэвид, не вынуждай меня…

Он с ошеломляющей быстротой протянул руку и схватился за пистолет у нее на боку, прежде, чем она успела сама потянуться к нему. И мягко вынул его из кобуры.

— По-моему, мы уже играли в эту игру, — заметил Дэвид.

Она чуть не улыбнулась.

— И с каждым разом она становилась все опасней.

Взглянув через плечо на Кобба, все еще сидевшего высоко на кресле, наблюдая за всем. Дэвид снова обернулся к Бхаджат и сказал:

— Что бы ни случилось… я люблю тебя.

— Но не достаточно, — ответила она со слабым беспомощным жестом.

— Более, чем достаточно — слишком сильно, чтобы позволить тебе пойти на это безумие. Если есть способ найти тебя, я найду его.

— А других?

— Не знаю. Ты единственная, за кого я по-настоящему волнуюсь. Я люблю только тебя.

Она положила руку ему на плечо и, встав на цыпочки, поцеловала его в губы.

— Бедный мой Дэвид, — прошептала она. — Разорванный на столько сторон. Да защитит тебя Аллах.

Он не доверил себе больше сказать ни единого слова. Да и времени не было. Дэвид повернулся и устремился в противоположную часть помещения, за пюпитр. Он с детства знал о находящемся там коридоре аварийного выхода. Доктор Кобб пригрозил отшлепать его, когда он впервые обнаружил этот коридор и прогулялся по нему до находящегося в его конце шлюза.

Он нашел стояк с четырьмя видеоэкранами, маскировавшими дверь выхода, и коснулся почти невидимой кнопки в углублении между двумя верхними экранами. Дверь распахнулась в коридор. Бросив последний взгляд через плечо, он увидел следящего за ним Кобба, с задумчивым выражением на мрачном лице. Бхаджат уже отвернулась, опустив голову.

Она разорвана на столько же сторон, как и я, понял он, а затем вдруг заколебался. Я мог бы увести ее с собой… Но затем подумал, что если дело выйдет не так, как он надеялся, у нее будут лучшие шансы на выживание отдельно от него.

— Да будет и с тобой, Бхаджат, — крикнул Дэвид на прощание, выходя в коридор и снова старательно закрывая дверь.

Узкий наклонный коридор шел круто вниз. Его ничем не примечательные серые стены не нарушались ни дверями, ни указателями. Расположенные на потолке с интервалами каждые несколько метров световые панели отбрасывали достаточно света, чтобы позволить человеку бежать как можно скорее.

И Дэвид бежал.

В конце коридора, тяжело дыша и тормозя для остановки, он нашел аварийный шлюз именно там, где он был всегда, молча додающийся минуты, когда он понадобится. По другую сторону шлюза, знал Дэвид, находится аварийная капсула — своего рода миниатюрная челночная сфера для применения только в случае крайней необходимости. Ни шлюз, ни капсула ни разу не применялись за всю прежнюю историю «Острова номер 1», за исключением обычных проверок. Никогда не возникало никакой надобности. Но спасательные капсулы стояли прикрепленные к внешней оболочке главного цилиндра, словно ракушки, облепившие днище океанского лайнера, словно спасательные шлюпки, готовые к применению, если обитателям «Острова номер 1» понадобится покинуть его.

Капсулы не могли улететь далеко. Эти сферы не могли добраться ни до Земли, ни до Луны. Они не отличались такими удобствами, какие имелись в обычных челночных сферах, сновавших между цилиндром и рабочими модулями. Но в одну из аварийных капсул могла втиснуться дюжина людей и прожить в ней несколько недель, пока не прибудет спасательный корабль из Селены или с Земли.

На гладком металлическом люке шлюза красовалась выведенная по трафарету надпись: «ТОЛЬКО В ЭКСТРЕННОМ СЛУЧАЕ». Дэвид рывком открыл люк, зная, что это вызовет электронный вой в сети безопасности колонии. В шлюзе размером с гроб лезли в глаза такие же трафаретно-выведенные указания, как им пользоваться. Дэвид изучил вделанную в стену на уровне глаз небольшую панель с лампочками.

Все зеленые. Это означало, что аварийная капсула по другую сторону наружного шлюза находилась в рабочем состоянии и уже наполнялась пригодным для дыхания воздухом. Дэвид распахнул наружный люк и шагнул через него в него капсулу.

Тепловой сенсор в люке капсулы автоматически включил в ней свет, почувствовав, что тело Дэвида миновало его поры. Дэвид оказался на узком металлическом мостике. Под ним стояли амортизационные кушетки на двенадцать человек, по четыре в ряд. Припасы, знал он, хранились под настилом палубы. В хвостовой части палубы располагался крошечный камбуз, в носовой рубке — управление.

Скользнув в кресло пилота, он воспользовался имплантированной в череп связью с компьютером для освежений в памяти управлением капсулой. Оно было достаточно простым и через несколько минут он полностью перевел капсулу на автономную мощность.

Нажатием кнопки высвободились безотказные механические пружины, отделявшие капсулу от корпуса цилиндра. Другая кнопка включила на короткое время зажигание алюминиево-кислородного ракетного двигателя и капсула отчалила от главного цилиндра колонии.

Навигация представляла собой сложную часть задачи. Главная цель капсулы заключалась в удалении прочь при катастрофе. Навигационного оборудования в ней имелось немногим больше, чем на спасательной шлюпке океанского лайнера. Но Дэвид не собирался пассивно дрейфовать в космосе, пока его кто-нибудь не подберет. У него на уме была определенная цель полета: рабочий модуль, паривший между госпиталем колонии и сельскохозяйственными модулями, специализирующимися на выращивании фармацевтических растений. Модуль, содержащий высокоразвитую биохимическую лабораторию «Острова номер 1». Модуль, где вызрел и «родился» он сам.

Он соединил мини-компьютер корабля с главным компьютером колонии, использовав собственный имплант, как связующий сегмент. Через центр управления космическими судами проходить нельзя, знал он. Тот находится в руках партизан. Он просидел за управление пустой аварийной капсулы странные несколько минут, слушая позвякивающее электронное пение у себя в голове, пока компьютеры переговаривались между собой на собственном, частом, как стаккато, языке.

Ракетный двигатель включился еще на две микросекундные вспышки, полыхнули реактивные струи управления вокруг сферического корпуса капсулы, и судно повернулось кругом и направилось к висящему над главным цилиндром колонии скопления модулей.

Удостоверившись, что все огоньки на пульте управления горят зеленым светом, а биохимическая лаборатория взята в перекрестье видеоэкрана передних сенсоров, Дэвид откинулся на спинку пилотского кресла и сделал глубокий с содроганием вдох.

Теперь оставалось только ждать.

Несмотря на яркий свет сицилийского солнца, на душе у членов Административного Совета не становилось светлее. Двое его членов оказались заложниками на «Острове номер 1». Пустое кресло, где бывало сидел Бовето, смотрело на других Советников, словно обвиняющий глаз. По какой-то причине пустое кресло аль-Хашими, кажется, беспокоило их не столько сильно.

— Ну, должны же мы что-то сделать, — сказал Уильямс, американец.

— Мы не можем позволить им держать заложников И.О. Директора, — согласился Мальков.

Виктор Андерсон медленно покачал головой.

— Они держат заложниками больше десяти тысяч человек. В некотором смысле они держат заложниками весь мир. Они отключают спутники Солнечной Энергии.

— Мы должны отправиться спасти их, — настаивал Уильямс. — Противопоставить силе силу.

— И разрушить «Остров номер 1»? — возразил Андерсон.

— В Северном полушарии — зима, — указал Мальков. — В Москве снег уже на метр глубиной. Сегодня на рассвете отключили энергию Ленинграду. Они убьют тысячи, наверное, миллион или больше в одном только Советском Союзе.

— Так что же мы будем делать? — резко спросил, повысив голос, Уильямс. — Позволим им забрать власть у Всемирного Правительства?

Чжу Чжань Ли, сидевший в конце стола, отделенный от других двумя пустыми креслами, спокойно посоветовал:

— Первое, что мы должны сделать, это проявить некоторое терпение. Поспешные, опрометчивые действия будут хуже, чем полное бездействие.

— А если они убьют Бовето? — спросил Уильямс. — Или аль-Хашими?

Плечи Чжу чуть приподнялись в самом слабом пожатии.

Достойно сожаления. Но это предпочтительнее уничтожения «Острова номер 1» и Спутников Солнечной Энергии, не так ли?

Уильямс на другой стороне стола издал негодующий вздох.

— Разумеется, — пропыхтел он. — И тогда нам придется выбирать нового Директора, не так ли?

— Неуместное замечание, — строго сказал Андерсон.

— Вместо того, чтобы так вот спорить, — высказался Мальков, — нам следовало бы отправить бригады техников на все Спутники Солнечной Энергии и взять управление ими на себя.

— Это займет много дней, — указал Чжу. — Как только ПРОН поймет, что мы пытаемся сделать, они активируют на спутниках маневренные двигатели и совершенно уберут их с нынешних орбит. Они могут даже погнать их обратно в земную атмосферу и сжечь или разбить их.

— Это тоже займет много дней, — возразил Мальков. — А тем временем команды космонавтов смогут перехватить спутники и поставить их обратно на нужные орбиты.

— Некоторые из них, — допустил Чжу, — но слишком немногие. Крупные регионы мира совершенно лишаться энергии. Это будет страшной катастрофой.

— А пока это происходит, — добавил Андерсон, — террористы будут ритуально убивать Бовето, аль-Хашими и кто знает, кого еще?

Чжу на миг прикрыл глаза. Открыв их вновь, он сказал:

— Господа, единственный для нас курс действий — это ждать. Террористов мало. Жителей «Острова номер 1» много. Наверное, они сами смогут разрешить для себя эту проблему.

— И для нас, — пробурчал Уильямс.

Все еще сидя на высоком вращающемся кресле, Сайрес Кобб игнорировал фасеточный глаз окружавших его со всех сторон соединенных видеоэкранов и не сводил взгляд с Бхаджат.

Та молча стояла у пюпитра, роста у нее едва хватало для возвышения над краем кафедры макушки ее глянцево-черных волос. Руки ее сцепились, а лицо, ставшее маской несчастья, сверкало от пота.

— Вы любите его? — спросил Кобб.

Пораженная она резко оторвалась от своих личных раздумий и уставилась на него.

— Он думает, что любит вас, — сказал старик. — Я знаю его с рождения и даже раньше. Если он думает, что любит вас, то рискнет ради вас своей жизнью.

— Что он сделает? — спросила Бхаджат.

Кобб пожал плечами.

— Чем бы это ни было, он его уже спланировал. — Он не настолько ей доверял, чтобы показать, что может наблюдать полет аварийной капсулы по видеоэкранам. Не подняв взгляд, он увидел шагающего к его кабинету Хамуда, темного, как грозовая туча.

— Вы любите его? — снова настойчиво спросил Кобб.

— Нет! — отрезала Бхаджат. — Я… как я могу любить его? Мы же враги. Только у христиан хватает глупости возлюбить врагов своих.

Кобб улыбнулся, словно инквизитор, отыскавший оголенный нерв.

— Понимаю, — проговорил он. — Ну… вот идет один из ваших друзей.

Двери в кабинет снаружи со стуком распахнулись и Хамуд ворвался в наблюдательную, лицо его излучало мрачный гнев.

— Что ты здесь делаешь? — зарычал он на Бхаджат.

Та встретила его не моргнув глазом.

— Пленник, блондин, Дэвид Адамс — сбежал.

Хамуд остановился в нескольких шагах перед ней.

— Сбежал. Как? Куда?

— Не знаю.

— Он одолел вашу подругу, — откинулся со своего насеста Кобб, — и отчалил на одной из наших аварийных капсул. Думаю, он намерен спрятаться в одном из окружающих этот главный цилиндр рабочих модулей. В любом случае, на аварийной капсуле он не может улететь очень далеко.

Глаза Хамуда сузились.

— А чего это ты так щедро делишься сведениями, старик?

— А почему бы и нет? — лениво усмехнулся Кобб. — Ты бы ведь просто попытался выбить их из меня, не так ли?

Протолкнувшись мимо Бхаджат, Хамуд оперся коренастыми руками о пюпитр.

— Тогда скажи мне, всевидящий, куда скрылся миллиардер и его рыжая баба?

— Гаррисон? Да… я видел ту сценку, разыгранную вами в его доме. Крайне отвратительная.

— Он обманул меня.

— Про сокровища он сказал вам правду… хотя они по большей части произведения искусства, а не наличные.

— Он дал мне неверную комбинацию к хранилищу. Нам придется вернуться и вскрыть его динамитом.

— Он дал верную комбинацию, — тихо рассмеялся Кобб. — Но пока вы и ваши приятели бежали туда, словно стая мальчишек, ищущих зарытый клад, он велел компьютеру сменить комбинацию.

Хамуд шагнул к креслу Кобба и, подняв руку, схватил старика за рубашку.

— Не смейся надо мной!

Кобб уперся руками о кафедру, чтобы не дать стащить себя с кресла.

— Я отношусь к вам очень серьезно, — заверил он.

— Тогда куда же скрылся Миллиардер? — Хамуд отпустил рубашку Кобба.

— Пока вы и ваши изумленные мальчики пытались вломиться в пещеру Али-Бабы, — ответил Кобб, — Гаррисон и его телохранительница убежали в лес.

— Я убью их, когда найду. Обоих. Медленно.

— Сперва их надо найти.

— Мы прилетели сюда не для игр с Миллиардерами, — вмешалась Бхаджат. — Спутники Солнечной…

— Молчи, женщина! Колония под нашим контролем. Мы отключаем спутники Солнечной Энергии. А тем временем я хочу найти этого типа и его шлюху.

— Они в лесу Цилиндра Б, — напомнил ему Кобб, — прячутся.

— Где?

— Не знаю.

— Ты же сказал, что наблюдал! — Хамуд махнул рукой в сторону видеоэкранов.

— Наблюдал, — Кобб показал тощим пальцем на экран, все еще показывающий интерьер гостиной Гаррисона. — Но они сбежали через несколько секунд после того, как вы с вашими ребятами покинули дом.

— Куда они сбежали?

— А я откуда знаю? У нас нет камер в глубоком лесу, — соврал Кобб.

— Блондин говорил, что у вас есть камеры во всех частях колонии!

— Разумеется… и по одному видеоэкрану на каждые двадцать камер. Но мы все равно не можем охватить каждый дюйм леса в цилиндре Б. Он слишком велик.

— Я хочу найти Гаррисона и ту бабу!

— Хамуд, пожалуйста, — попросила Бхаджат.

Тот стряхнул ее руку с плеча.

— Ну что ж, — весело предложил ему Кобб, — пожалуйста, садитесь сюда и нажимайте на кнопки, сколько угодно, но девять шансов из десяти, что они недостаточно близко к камере, чтобы увидеть их. Гаррисон не дурак. Он спрятался в каком-нибудь глухом кустарнике, где его не заметишь, даже если камера всего в двух метрах. И будет оставаться там либо до тех пор, пока вы не уберетесь восвояси, либо пока их не выгонит голод. Прежде, чем сбежать, они завернули все, что осталось от еды, это я вам могу сообщить.

— Я убью заложников!

Кобб скорчил кислую гримасу.

— Гаррисону плевать с высокой вышки без передышки, сколько вы их убьете.

— Он волновался за свою бабу.

— А она с ним.

— Я уничтожу колонию!

— Нет! — отрезала Бхаджат.

Кобб покачал головой.

— Чем? Чтобы уничтожить цилиндр Б, потребуется мегатонная бомба.

— Выпущу воздух.

— На это уйдут недели.

— Отключу отопление.

— Солнечный свет поддержит там тепло.

Хамуд уставился на Кобба, пытаясь докопаться, правду ли говорит старик. Кобб ответил таким же взглядом. Бхаджат следила за ними, чувствуя, как внутри у нее самой все горит, а ноги ослабли и дрожат.

— Послушай, парень, — сказал наконец Кобб. — Это большое сооружение. И не очень хрупкое. Мы построили его с расчетом выдержать несчастные случаи и стихийные бедствия. Да, какой-нибудь метеор может выбить нам половину окон и мы заклепаем их прежде, чем потеряем одну десятую часть своего воздуха. Что, по-вашему, могут сделать нам ваши маленькие пугачи?

— Я могу убить вас всех, — мрачно бросил Хамуд.

— От этого тебе не будет большого проку. Я говорю тебе правду. Просто из-за того, что она тебе не нравится, не думай, что сможешь изменить ее, убивая людей.

Бхаджат слышала их голоса смутно. В ушах у нее стоял рев, голова сильно кружилась. И она поняла наконец, что имел в виду Дэвид. «Я уже уничтожил вас — всех!». Это правда. Уничтожил.

Повернувшись, она увидела вырисовывающуюся в дверях огромную фигуру Лео, с тяжелым автоматом, похожим в его гигантских руках на детскую игрушку.

— Ты… Тигр, — окликнул скрежещущим голосом, прерывисто дыша, Лео. — Мне нужны мои препараты. Сейчас же.

И нацелил автомат прямо в живот Хамуду.

40

МЕСТНАЯ ПАРА — РОДИТЕЛИ ЗАЛОЖНИКОВ НА «ОСТРОВЕ номер 1»

МИННЕАПОЛИС: Мистер и миссис Алан Т. Пальмквист из деревни пенсионеров Миннетонка, смотрят на небо и молятся.

Их сын, Уильям, находится среди более десяти тысяч заложников, удерживаемых кучкой террористов, из Подпольной Революционной Организации Народа на борту космической колонии «Острова номер 1».

— Нас не интересует политическая сторона дела, — сказала корреспонденту «Трибьюн» миссис Пальмквист. — Мы просто молимся, чтобы наш сын прошел через это страшное испытание живым и здоровым… и его жена тоже.

Молодой Пальмквист недавно прибыл на «Остров номер 1», прилетев в космическую колонию только для того…

«Миннеаполис Трибьюн». 8 декабря 2008 г.

Пит Марковиц погрузился в чтение детектива. Он сидел, положив ноги на стол начальника, балансируя на двух ножках опасно наклоненного назад стула, и быстро переключал страницу за страницей на встроенном в стол маленьком ридере видеоэкрана. Начальник должен через некоторое время вернуться с контрольного обхода трансформаторов, а потом уйдет домой на ночь. До прихода утренней смены подстанция будет принадлежать одному ему. Времени с избытком хватит на окончание детектива, а потом и на принесенный им с собой журнал.

Он похлопал себя по карману рубашки, где покоилась крошечная видеокассета. Порнографические видеожурналы стоили дорого, но, как только уйдет начальник, Пит собирался получить за свои деньги максимум удовольствия.

Бухнула открывшаяся дверь и в крошечный кабинет вошел, топая ногами, начальник.

— Скинь ноги с моего стола, а?

Усмехнувшись, Пит выполнил его просьбу.

— Господи, ты только тем и занят, что читаешь? Неужели никогда не занимаешься ничем иным?

— Стараюсь духовно расти, — отозвался Пит.

— Мозги ты себе портишь этим барахлом.

Пит не ответил. Он удержался от порыва сказать шефу о своей кассете с журналом.

— Тебе следовало бы хоть иногда пройтись по этому этажу и посмотреть, на что похожи трансформаторы, — проворчал начальник, протянув руку к своей парке. — Хотя бы изредка… пошло бы тебе на пользу.

— Все датчики у нас есть здесь. Мне видно все, что происходит. Мне незачем…

Он смолк, не закончив фразы. Высокотонное вибрирующее гудение трансформаторов, звук столь постоянный, что ни он, ни шеф не замечали его, внезапно стал меняться. Снижаться. Умолкать.

— Какого черта?

Пит почувствовал, как у него отвисла челюсть, когда он взглянул на стену, покрытую рядами датчиков. Все стрелки сползали к нулю.

— Господи Иисусе, — прошептал он. — Смотри.

Шеф во все глаза глядел через окно кабинета на трансформаторы. На всей подстанции установилась абсолютная тишина, если не считать воющего снаружи резкого ветра.

— Они… они все обесточены, — произнес с ужасом в голосе шеф. — Все до одного!

— Как такое могло…

— К телефону! — резко скомандовал начальник. — Немедленно звони на центральный распределительный пульт. — И сам схватил аварийный шлем с рацией. — Должно быть эти ублюдки, захватившие космическую колонию, отключили этот долбаный спутник!

Пит протянул руку к телефону и нажал красную кнопку, мгновенно соединяющую их подстанцию с Центральным Распределительным Щитом. Линия оказалась уже занятой. Забитой звонками других, тоже отключенных подстанций.

— Дерьмо! — ругался по рации начальник. — Сраная матерь Божия! — Он сорвал шлем с лысеющей головы. — Притененная ферма отключена. С орбиты не поступает никакой энергии. Либо они вообще отключили спутник, либо переместили его луч с притенны к чертям собачьим.

Шеф, как заметил Пит, все еще сжимал в руке свою парку. Он вспомнил услышанный им по дороге на работу прогноз погоды: сильный снегопад, резкий ветер, почти нулевая температура. Классический мэнский буран. И никакой энергии для целого района. Никакого электричества для обогрева, света, связи.

Ветер снаружи, казалось, завывал еще громче.

— Погоди! — выкрикнула Бхаджат.

Лео по-прежнему держал в одной руке автомат, обратил горящий взгляд на Бхаджат. Его покрасневшие глаза полузакрылись от боли и усталости. Хамуд стоял, застыв рядом с пюпитром, где сидел Кобб, положив руку на рукоять пистолета у него на боку.

— Посмотри на меня, — призвала Бхаджат. — С меня тоже катит пот, точно также, как с тебя. По телу у меня пробегает огонь боли. Я чувствую себя ослабевшей… точно так же, как и ты!

— Невозможно! — не поверил Лео. — Ты не…

— Он заразил нас! Дэвид нас чем-то заразил — болезнью, вирусом, чем-то — там, в лаборатории у реки.

— Невозможно, — отрезал Хамуд. — Он не мог сделать ничего подобного. У него не было такого случая.

— Когда он убежал от нас, — напомнила Бхаджат, — и мы думали, будто он пытается скрыться… где вы его нашли?

Лео на секунду задумался.

— В районе лаборатории.

— Где хранили запасы бактерий и вирусов. Где занимались болезнями и биологическими агентами.

— Но как он мог кого-то заразить? — потребовал объяснения Хамуд. — Он же тебе ничего не вкалывал. И не мог ничего подбросить в еду и питье.

— Он заразил самого себя, — сказал Бхаджат. — У него к болезням иммунитет, но он может разносить их и передавать нам — всем нам!

— Всем? — глаза Хамуда расширились. — Всем нам?

— Да. Для этого ему надо всего на всего быть рядом с нами, дышать нами одним воздухом. Он пробыл вместе с нами в челноке целых два дня — срок более, чем достаточный для заражения всех нас.

По лицу Лео градом катил пот. Автомат в его руке заколебался, а потом он уронил руку с ним.

— Этот маленький голожопый сукин сын…

— Не мог он этого сделать, — настаивал Хамуд. — Это невозможно.

Бхаджат повернулась к Коббу.

— Скажи ему.

Старик оперся локтями о кафедру.

— Это отнюдь не невозможно, — сказал он с кривой улыбкой удовлетворения. — Девушка права. Дэвид генетически запрограммирован на иммунитет почти по всем известным болезням. Он может нести в себе микробы и распространять их повсюду, где окажется. Он он вколол себе что-то действительно смертельное, то определенно может передать это всякому, к кому приблизится. Он ходячая биологическая бомба — Тифозная Мэри мегатонного калибра.

— Он заразил меня? — разъярился Хамуд.

— Полагаю, да, — любезно ответил Кобб. — Просто нужно время, чтобы эта штука, чем бы она ни была, начала влиять на вас.

— А какое лекарство? Я должен получить лекарство!

— Сначала нам надо выяснить, что это за болезнь, — пожал плечами Кобб. — Возможно, это одна из тех мутаций, с которыми забавлялись ребята из лаборатории — она может быть настолько новой, что от нее еще нет никакого лекарства.

— Найди его! Найди его и заставь сказать нам!

— Но он же может быть где угодно, — возразила Бхаджат.

Лео медленно опустился в сидячее положение на полу.

— Лучше найдите его побыстрее, — прогромыхал он.

— Если он передал всем вирусы, то у нас будет на руках пятьдесят два умирающих.

— Больше, чем пятьдесят два, — поправил его Кобб. — Он не в состоянии контролировать факторы передачи. Он заразил всех, с кем вступал в контакт — включая людей здесь, на «Острове номер 1». Возможно, мы все погибнем.

Бхаджат тоже захотелось сесть, но она знала, что должна сохранять хоть какой-то контроль над Хамудом, иначе тот понесется резать всех направо и налево.

— Вы можете заглянуть в любую часть колонии, — обратилась она к Коббу. — Найдите его нам. Куда он подевался?

Кобб махнул рукой в сторону видеоэкранов.

— Найдите его сами. У вас шансы ничуть хуже, чем у меня.

Зарычав, Хамуд вырвал из кобуры пистолет и врезал им старику по лицу. Кобб вылетел из кресла и с тяжелым стуком приземлился на покрытый ковром пол.

— Дурак! — закричала Бхаджат. — Когда же ты научишься…

— Молчи, женщина! — прорычал в ответ Хамуд, все еще сжимая пистолет. Дуло его запятнала кровь. — Я найду этого предателя. Доставьте сюда англичанку — быстро.

Очутившись в биохимической лаборатории, Дэвид не собирался прятаться там от террористов. Но сперва ему требовалось кое-что сделать.

Лаборатория занимала весь рабочий модуль, огромная сказочная страна бурлящих стеклянных реторт, пластиковых трубок, чанов из нержавейки, пробирок пропускников и странных кристаллических сооружений с петлявшими среди них узкими черными металлическими мостиками. Царство Оз, окрестил ее давным-давно Дэвид, но происходящее здесь волшебство было настоящим и оно могло означать разницу между жизнью и смертью.

А над хромово-кристаллическим лесом обширной аппаратуры лаборатории висел центр управления, гондола, набитая столами, компьютерными терминалами и видеоэкранами. Окна по всей окружности центра скашивались наружу, давая возможность смотреть на работающее внизу оборудование. Двери выходили на мостки, петлявшие по джунглям из стекла и металла. А над самой гондолой шли тяжелыми стальные каркасные балки, удерживавшие в целости весь модуль.

Похожие на письменные столы пульты управления всеми параметрами лабораторного модуля, от температуры воздуха до скорости вращения самого модуля — создававшей таким образом искусственную гравитацию. Дэвид потратил полчаса, тщательно разбирая программы управления внутреннего компьютера самого модуля и удостоверяясь, что может командовать им через свой имплантированный коммуникатор.

Наконец он сел к экрану видеофона, вытащил из-за пояса пистолет Бхаджат, положил его на стол и отстучал номер доктора Кобба.

На экране появилось напряженное, обезумевшее лицо Хамуда.

— Ты! — выпалил вожак ПРОН. По лицу его быстро промелькнули удивление, гнев, облегчение и страх.

— Где доктор Кобб? — спросил Дэвид.

— А где ты?

— Где доктор Кобб? — внезапно пугаясь, повторил он. — Что ты с ним сделал?

Обзор на экране видеофона расширился и Дэвид увидел Лео, держащего Кобба на ногах. По скальпу старика тянулась до самого лба рана; от запекшейся крови волосы у него слиплись, а по щеке прошли красные полосы. Губы его выглядели распухшими, посиневшими.

Дэвида охватил вспыхнувший в нем жаркий гнев. Но к его удивлению, он быстро угас, сменившись холодной рассчитанной ненавистью, спокойной, не туманящей взор, неумолимой и такой же глубокой и леденящей, как межзвездное пространство.

— Мы убьем этого старика, — пригрозил Хамуд, — если ты не дашь нам лекарство от болезни, которой ты нас заразил.

— Так вы знаете, что я вас заразил?

— Да. И ты же нас и вылечишь. Или он умрет. Болезненно.

— Где Бхаджат? — спросил Дэвид.

— Без сознания. — Камера видеофона стояла под достаточно широким углом, чтобы Дэвид видел руки Хамуда. Они дрожали. Лео, тоже, похоже, трясло. Кобб был почти без сознания и висел, обмякнув в руках великана.

Затем еще двое партизан толкнули в поле зрения камеры Эвелин. Она тоже выглядела больной.

— Она тоже умрет, — пообещал Хамуд. — Болезненно. И все остальные в колонии… один за другим, если ты не дашь нам лекарства.

Дэвид покачал головой.

— У вас не будет на это времени. Вы все умрете через несколько часов, задолго до того, как успеете убить больше, чем нескольких жителей. Доктор Кобб — старик. Англичанка… — Он заставил себя пожать плечами. — Что с нее? Она ближе к тебе, чем ко мне.

Хамуд бухнул кулаками по клавиатуре.

— Где ты? В чем лекарство?

— Никакого лекарства нет, — ответил Дэвид, — во всяком случае для тебя. Тебе предстоит умереть. Возможно, я и сумею вылечить других… но не тебя, Тигр. Тебе предстоит умереть, болезненно.

Глаза Хамуда горели, словно адские уголья.

— Если я умру, умрет и она. Бхаджат — Шахерезада. Я сам перережу ей горло.

Дэвид сгорбился на пластиковом кресле, где он сидел.

— Ах, ты, ублюдок…

— Я убью ее, — ответил раскаленно жарким шепотом Хамуд. — Ты ее никогда не вылечишь. Тебе никогда больше не видеть ее живой. Я уничтожу ее.

Дэвид дал своим плечам безвольно обвиснуть.

— Я в биохимической лаборатории, — проговорил он тихим голосом. — Это рабочий модуль рядом с госпиталем. Прикажи техникам с поста управления космическими судами посадить вас в челночную сферу и отправить сюда. Нужная вам сыворотка здесь. Хамуд мигом прервал связь. Экран погас.

41

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ РАСПРЕДЕЛИТЕЛЬНЫЙ ЩИТ НОВОЙ АНГЛИИ: Главная притененная ферма полностью обесточена. Мы не получаем ни ватта.

НАЦИОНАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ РАЗМЕЩЕНИЯ ЭНЕРГИИ: Не вы одни. Вся северная зона без тока. И Канада тоже.

ЦРЩНА: Вы должны что-то сделать и по-быстрому. Здесь ниже точки замерзания.

НУРЭ: Мы работаем над этим.

ЦРЩНА: Над чем, черт возьми, вы работаете? Они же отключили спутники.

НУРЭ: Не все. Аризона по-прежнему получает на все свои притенны полную мощность.

ЦРЩНА: Вот как? Ну, так перекачайте ее сюда в темпе. Здесь люди замерзают. У нас идет снег и…

НУРЭ: Мы должны пройти через каналы Всемирного Правительства, прежде, чем сможем…

ЦРЩНА: Что?

НУРЭ: Нам нужно получить добро от филиала Всемирного Правительства, прежде чем мы сможем перебросить вам энергию. Нам придется отвести то, что обычно перекачиваем в Мексику…

ЦРЩНА: На хуй Мексику и на хуй Всемирное Правительство! Эта чертова энергия нам нужна сейчас!

Прочитано в «Конгрешнл рекорд» членом палаты представителей Элвином Р. Уоттсом (Д. Н. Мекс) 15 декабря 2008 г.

Бхаджат очнулась и обнаружила, что лежит на амортизованной кушетке. Она чувствовала слабость, голова раскалывалась, тупая дерущая боль пилила ей изнутри легкие.

Повернув голову вбок, она увидела, что англичанка лежит на соседней с ней кушетке и выглядит так же скверно, как чувствовала себя она.

— Что случилось?

Эвелин поглядела на Бхаджат затуманенным взором.

— Ты потеряла сознание. В смотровом зале доктора Кобба. Дэвид заразил нас какой-то ужасной болезнью.

— Я знаю. Где…

— Мы летим к нему. Он в биохимической лаборатории или в чем-то таком, в одном из модулей снаружи главного строения колонии. Мы сейчас в челночной сфере, направляемся к нему.

Бхаджат слабо улыбнулась.

— Дэвид… он уничтожил нас всех.

— Нет. Он сказал, что у него есть для нас лекарство.

— Ты ему веришь?

— О, да.

— Ты любишь его, — сказала Бхаджат.

Эвелин провела усталой рукой по глазам, а затем отозвалась:

— Но он любит тебя.

— Он говорил тебе это?

— Да.

Бхаджат попыталась чуть повернуться и лечь поудобнее. Но ремни безопасности помешали ей и грызущая боль в груди продолжала скрежетать.

— У нас с Дэвидом могло выйти что-то очень прекрасное, — сказала она, больше себе, чем Эвелин. — Но этому не суждено было случиться.

— Он любит тебя, — повторила Эвелин. — Меня он никогда не любил.

— Какая с того разница? Еще день, еще час и мы все умрем.

— Нет, это неверно. Дэвид…

— Моя жизнь закончилась тогда, несколько месяцев назад, — продолжала Бхаджат. — Я погибла при взрыве вертолета. Все происходящее со мной с тех пор было сном… не настоящим. Я несколько месяцев как умерла и видела сон.

— При взрыве вертолета? — переспросила Эвелин.

— Мой любимый погиб при взрыве вертолета. Я тоже тогда умерла.

— Хамуд что-то говорил о взрыве вертолета…

Боль несколько ослабла. Бхаджат гадала, не начинает ли она умирать.

— Мы все умрем, чтобы не произошло. То, что мы пытались совершить — ПРОН, все эти убийства — они вскоре настигнут нас. Мы все будем убиты.

— Он рассказывал мне о взрыве вертолета… кого-то там убили, то ли архитектора, то ли еще кого…

— Да. — Бхаджат услышала сонное бормотание собственного голоса. — Архитектора. Моего архитектора.

— Он погиб при взрыве, — сказала Эвелин.

Бхаджат почувствовала, как тело плывет, невесомо уплывает во тьму.

— Он умер из-за меня.

— Убийство совершил Хамуд. — Голос Эвелин казался слабым далеким эхом. Он убил его — из-за тебя.

Слабо пожав плечами, Бхаджат ответила:

— Мы все убили. Все мы убийцы.

— Но Хамуд совершил хладнокровное убийство. Казнь. Из-за тебя. Он сам мне об этом рассказывал.

— Нет… — сказала Бхаджат. — Не убийство. Мы ведем войну. На самом-то деле это не убийство. Не преступление. А теперь — спать. Я должна… спать. Я так устала.

Самое худшее в этом деле — ожидание.

Дэвид сидел перед видеоэкраном в наблюдательной гондоле биохимической лаборатории и следил, как челночная сфера медленно скользила через пустоту между главным цилиндром колонии и лабораторным модулем.

Он нервно повернулся вместе с креслом к видеофону и выбил номер центра управления спутниками. Небольшой экран видеофона показал ему карту обстановки: весь северный ярус американских штатов остался без энергии. Вся Канада пылала мрачным обесточенным красным. Большая часть Европы тоже отключена. И окрашенный красным район опасности разрастался, включив в себя немалую часть России от «Пролетарской Ривьеры» на Черном море до скованных льдами портов Мурманска и Архангельска.

Уже в двадцатый раз он выбил номер Кобба. Наконец разбитое лицо старика появилось на экране.

— Вы живы. — Напряжение в голосе Дэвида было чуть ли не видимым.

Кобб нахмурился, а потом поморщился.

— Не благодаря ПРОН. Как только Хамуд услышал, где ты, он вылетел отсюда, как из пушки.

— Вместе с Бхаджат и другими?

— Они все убрались отсюда. Полагаю, они направляются к тебе.

Дэвид изучил лицо старика.

— Вам следует обратиться к врачу. У вас, вероятно, сотрясение мозга.

Кобб отрицательно махнул костлявым пальцем.

— Я не могу уйти. Они расставили у дверей часовых. Никого не впускают и не выпускают, кроме психов из ПРОН.

— Но как вы себя чувствуете?

— А как я должен себя чувствовать? Голове больно. Зубам больно. Всю свою взрослую жизнь я тратил целое состояние на превентивное лечение, чтобы сохранить свои зубы, а теперь вот этот безмозглый араб вышиб мне парочку.

— Но с вами все в порядке. Вы живы.

— Если ты не заразил меня теми же микробами, какие передал им.

Дэвид кивнул.

— Это респираторная бактерия, на инкубацию ей требуется несколько дней. Ее бывало, называли по какой-то причине «болезнью легионеров». Компьютер не сказал, почему. Если ее не лечить специальными антигенами — летальный исход через сто часов.

Распухшие губы Кобба так и раскрылись.

— Ты ведь не шутишь, верно? Они будут мереть, как мухи.

— Совершенно верно.

—  — Довольно хладнокровное истребление, не так ли?

— Это лучше, чем перестрелять всю колонию или позволить им сохранить власть над всей Землей.

Лицо Кобба выразило сомнение.

— А что будет, когда они явятся к тебе с пулеметами? Микроб не поразил по-настоящему этого типа, Хамуда, того, который называет себя Тигром. Ты не единственный в мире парень с иммунитетом; есть, знаешь ли, с иммунитетом от природы.

Дэвид почувствовал, как напряглись его челюсти.

— С Хамудом я разделаюсь, когда он будет здесь.

— Крутой парень, — фыркнул Кобб.

— Настолько крутой, насколько требуется, — отрезал Дэвид.

Рот старика расколола кривая усмешка.

— Черт возьми, думаю, ты, именно такой, может быть. Я отправил из этой консервной банки мальчика, а получил мужчину.

— Отправил, — огрызнулся Дэвид. — Мне пришлось вырываться отсюда, словно убегая из тюрьмы.

— Неужели ты действительно думаешь, что сумел бы скрыться, если бы я не хотел этого? Тебе пришло время вырваться на свободу, сынок, самому посмотреть мир.

Дэвид уставился на него, ища правду на морщинистом, покрытом синяками, остроглазом лице.

— Тогда почему же, — спросил он, — вы просто не велели мне пойти посмотреть мир?

— Потому что принять решение убраться отсюда, должен был ты, а не я. Если бы ты отправился по моему приказу, то ограничился бы быстрой экскурсией по нескольким крупным городам, посетил бы их научные центры и университеты и дунул бы обратно сюда через пару недель.

Дэвид начал было возражать, но Кобб продолжал:

— Когда оперившийся птенец решает покинуть гнездо, то решение принимает он сам, а не главная птица. Детям всегда требуется прийти в раздражение на своих опекунов, прежде чем они наберутся смелости лететь сами по себе. Тебе требовалось выскочить самому.

— Самому, да? — крикнул Дэвид. — А мне кажется вы предусмотрели все ходы, как обычно.

— Да вообще-то нет, — ответил Кобб. — Ты сделал это по-своему. Я лишь позаботился о том, чтобы тебе представилась такая возможность. А теперь ты вернулся — взрослым. Сильным, уверенным, крутым. Ты выжег свой детский жир, сынок. Теперь ты мужчина.

— У меня не было большого выбора в вопросе о взращении.

— Разумеется был. Но ты вернулся, так как понял, насколько важен именно «Остров номер 1» для будущего человечества.

— Вы хотите сказать для настоящего.

—  — Для будущего, сынок. Будущего! Какая разница, если случилась вся эта ерунда? — Голос Кобба поднялся, лицо мрачно нахмурилось. — Ладно, отключили эти чертовы проновцы Спутники Солнечной Энергии на несколько дней… или даже на несколько недель. Какая разница?

— Миллионы жизней.

— Дерьмо собачье. Послушай меня. Ты гадал какого же элемента не хватает, помнишь? В твоем Прогнозе. Ты видел, что «Остров номер 1» важен сегодня для корпораций, но ты не улавливал его важности для будущего.

— Вы имеете в виду давать все больше и больше энергии всем людям Земли, а не только…

— Детские игры! — отрезал Кобб. — Дело совсем не в этом. Послушай меня. «Остров номер 1» это начало, отправной пункт. Мы — Индепенденс, штат Миссури, откуда американские пионеры пустились в своих крытых фургонах по Орегонской тропе. Мы — порт Палос, откуда Колумб отправился в Новый Свет. Мы — Мыс Канаверал, откуда первые космонавты полетели к Луне!

— Легче, — посоветовал Дэвид. — Успокойтесь.

— В задницу спокойствие! Неужели ты не понимаешь? «Остров номер 1» это первый настоящий шаг в открытый космос с планеты Земля. Мы можем позаботиться о том, чтобы человечество распространилось по всей Солнечной Системе. Вот тогда мы будем в безопасности! Что бы там ни случилось с Землей, какую бы глупость и близорукость не проявили бы там, на родной планете, мы все равно выживем. Люди будут жить здесь на L-4 и L-5, на Луне, в космических колониях за Марсом, среди астероидов — мы заселим всю Солнечную Систему! Вот ключ к человеческому выживанию — рассеяние. Мы рассеемся по всему космосу, по всей этой огромной вселенной. У нас есть целая солнечная система, полная только ждущих нас природных ресурсов и энергии. Кому нужна эта Земля?

Старик тяжело дышал, взволнованный собственным видением будущего.

— Выживание путем рассеяния, — произнес себе под нос Дэвид.

— Да! — охнул Кобб. И с трудом продолжал. — Что я по-твоему здесь делал — с ранними фабричными модулями, со всем этим строительным оборудованием и первыми живыми казармами, устроенными нами для строительных бригад? Гаррисон этого не понимает, ни один из них даже не догадывается. Я воздействовал на них. Я свел их вместе… для первой экспедиции к поясу астероидов. Там золотая жила, парень. И не только золото, но и железо, никель, вода, уголь, азот — все, что нужно людям для жизни. Мы соберем мобильную колонию и отправим в плавание исследовать астероиды — как Марко Поло, как Генри Гудзон, Магеллан или Дрейк. Они отправлялись. Они отправлялись в путь на много лет, им требовалось быть самообеспеченными и достаточно крупными, чтобы быть общиной, рядом семей…

— Понимаю, — сказала Дэвид. И, действительно, понял наконец. Полностью. Понял весь замысел Кобба, как все в нем сцеплялось. Он распланировал следующую тысячу лет человечества! И Дэвид также увидел изъян в этом плане, пустую сердцевину, способную превратить всю постройку в кучу обломков… если он не сможет исправить этот изъян.

Тут он почувствовал сотрясающий звук причалившей к главному шлюзу модуля челночной сферы.

— Он здесь, — сообщил он изображению Кобба на экране видеофона. — Прежде, чем мы сможем построить для человечества вообще какое-то будущее, мне придется сперва управиться с ними.

Хантер Гаррисон проснулся, когда наружные зеркала автоматически развернулись, чтобы отбросить первые солнечные лучи нового дня в Цилиндре Б. Все мускулы, все суставы его старческого тела болели. Земля под ним казалась твердой, влажной, холодной.

Застонав, он медленно поднялся в сидячее положение.

Долгий миг он сидел там, щуря слезящиеся глаза на окружающую его со всех сторон густую темно-зеленую листву. Та, казалось, поглотила его в зловещей тени. Он видел не больше, чем на несколько футов в любом направлении; даже сверху обзор ему загораживали густые скопления листьев и побеги висевших лиан.

Постепенно он сообразил, что Арлен нигде не видно. У него задрожали руки.

— Арлен! — позвал он, но голос его оказался лишь резким, хриплым шепотом. — Арлен!

Он боялся. Он не мог признаться в этом никому, кроме себя, но он боялся вторгшихся в его дом убийц. Один, и боялся.

— Арлен! Ты где? Что они сделали с…

Шум в кустах заставил его вздрогнуть, но затем он увидел проталкивающуюся сквозь покрытые листвой ветки Арлен, сильную, высокую, здоровую. Она переоделась в коротенькие шорты и облегающую белую футболку. Волосы ее растрепались, но она улыбалась ему.

— Все в порядке, — доложила она. — Они убрались. Мы можем вернуться в дом. Она помогла ему подняться на ноги.

— Ты уверена, что они убрались? — спросил Гаррисон.

— Я сверилась у Моргенштерна и остальных, — кивнула она. — Все террористы перебрались в главный цилиндр. Здесь все тихо… пока. Сент-Джордж едет сюда с несколькими людьми помочь нам охранять дом.

Гаррисон споткнулся о вывернутый корень и Арлен схватила его за плечи, прежде чем он мог упасть.

— Полагаю, что ты думаешь, что я какой-то сучий сын? Ведь этих партизан помогал вооружать я. Они попали сюда благодаря моим деньгам.

— Не ты один всаживал деньги в ПРОН, — сказала Арлен.

— Я думал, здесь мы в безопасности, — пробормотал он, — вдали от них. Пусть себе рвут Всемирное Правительство… ведь все это происходило там. Нас не потревожат, только не здесь…

— Да все в порядке, — стала утешать его Арлен. — Они теперь убрались. Возможно они вернутся.

— Вернутся, — сказал Гаррисон. — Вернутся.

— Ты там проявил себя настоящим молодцом, — Арлен сжала его покрепче. — Ты готов был отдать им в обмен на меня свои художественные ценности.

— Я… — он остро взглянул на нее. Лицо ее светилось. Отведя взгляд, Гаррисон пробурчал: — На минуту потерял голову. Вот и все. Не сделал бы этого, если б…

— Ты это сделал, — возразила она. — Ты готов был позволить им завладеть самым дорогим своим имуществом, только бы спасти меня.

— Не впадай из-за этого в сентиментальность, — резко бросил он.

— Конечно. — Но она по-прежнему сияла.

— Перестань лыбиться!

Арлен рассмеялась.

— Ты ведь и наполовину не так плох, каким хотел бы считать себя, ты знаешь об этом?

— И наполовину не так умен к тому же, — проворчал Гаррисон. — Я был глупым дураком — хладнокровным, глупым, придурочным ослом. Одно дело смотреть сверху, как они убивают друг друга… но когда они прилетают сюда и врываются в твой же дом…

— Теперь мы будем готовы встретить их, — сказала Арлен. — Мы будем защищены.

Он устало покачал головой:

— Но ведь спрятаться то негде! Куда мы можем скрыться, где бы они не смогли нас найти? Спрятаться негде, совсем негде…

42

Полумиллионнолетний опыт в умении перехитрить зверей в горах и долах в жару и в холод, при свете и во тьме, дали нашим предкам такие свойства, какие по-прежнему нужны нам, если мы хотим убить бродящего сегодня по земле дракона, жениться на принцессе из наружного пространства, а потом жить долго и счастливо на заполненных оленями полянах мира, где все вечно молоды и прекрасны.

Это видение рая омрачает одно последнее сомнение. Охотники, убивавшие мамонтов и умевшие перехитрить зверей, были людьми молодыми, в расцвете лет. Немногие доживали до пятидесяти. Достигавшие этого древнего возраста проводили дни у стойбищного костра, в то время, как их сыновья и внуки приносили мясо. Их дело было учить юношей мудрости древних обычаев… Гибкости ума им не требовалось.

А их потомкам требовалось. Седобородым, сидящим ныне вокруг костров совета своих стран требуется нечто большее, чем древняя мудрость. Они должны отбрасывать образ мыслей своей молодости с такой же быстротой, с какой индеец-она скидывает накидку, падая на колени для стрельбы.

Неужели эти старики не могут заставить себя понять, что пропуск в новую жизнь ц них в руках, стоит только попросить, но лишь в том случае, если они отбросят традиционную осторожность государственных деятелей… и разовьют у себя столь же смелый и гибкий ум, как у охотника, выслеживающего медведя?

Неужели они не могут сообразить, что альтернатива культурной перемены не увековечивание статус кво, а провал космического по масштабам эксперимента, конец великих предприятий человека?

Карлтон С. Кун. «История Человека», изд. «Альфред А. Кнопф», 1962 г.

Дэвид вышел из центра управления и прошел по узким стальным мосткам, петлявшим меж бурлящих реторт размером с топливный бак и блестевшим от влаги сверкающих металлических труб.

«Снизить освещенность на всем рабочем участке до одной трети от нормы», — субвокализировал он в имплантированный коммуникатор. Световые панели померкли, превратив хрустальную страну чудес лабораторной аппаратуры в темный населенный призраками лес.

«Всякая радио— и телефонная связь из этого модуля запрещается», — приказал он компьютеру.

Слушая позвякивающий напевный ответ компьютера, Дэвид кивнул про себя, удостоверившись, что он может контролировать с помощью своей имплантированной рации все системы модуля.

Свет в гондоле все еще горел на полную яркость и со своего места среди теней на узком мостике Дэвид легко мог разглядеть через широкие окна внутренность гондолы.

Они там.

Лео, Эвелин, Хамуд и Бхаджат проникли в гондолу из люка шлюза, установленного на потолке. Когда они медленно спустились по лесенке на пол гондолы, Дэвид подумал: «Насколько озабочены получением лекарства для себя, что никого больше с собой не привезли. Вероятно, они даже не сообщили другим боевикам ПРОН, что они заражены. Пытаются избежать паники».

Четверо прибывших оглядывались в гондоле по сторонам. Хамуд явно в ярости, Эвелин — на вид бледная и измотанная. Лео хлопнулся в ближайшее кресло. Только у Бхаджат хватило ума выглянуть из окон на заполнявшую рабочий участок лаборатории путаницу трубок и чанов. Она выглядела слабой, замызганной. Но Дэвид увидел, что она заметила свой пистолет, лежащий рядом с пультом видеофона, и взяла его.

«Задраить шлюз, — проинструктировал Дэвид компьютер. — Послать сигнал Центру управления космическими судами. Вернуть челночную сферу».

Автоматически, всего с несколькими щелчками и вибрациями, на которые никто из остальных не обратил никакого внимание, модуль задраился и челночная сфера направилась обратно к главному цилиндру.

— Теперь выхода нет, — подумал Дэвид. — Для любого из нас.

— Где он? — услышал он крик Хамуда.

Шагнув в лужу света на мостике, Дэвид окликнул их:

— Я здесь.

Первой реакцией Хамуда было хряснуть по оконному стеклу пистолетом. Но способный выдержать взрыв пластиглас всего лишь откинул его сильно взмахнувшую руку обратно, чуть не вывихнув ему плечо.

— Лео! — позвал Дэвид. Самая крупная проблема у тебя. Иди сюда и предоставь мне показать тебе, где производились нужные тебе препараты.

Чернокожий мгновенно вскочил с кресла и очутился у двери мостика. Хамуд помчался туда и попытался остановить его, но Лео отпихнул его и вышел на мостик. Автомат он по-прежнему держал в руке.

— Лучше им быть настоящими, приятель, — прогромыхал он.

— Настоящие, — заверил его Дэвид.

Хамуд стоял в дверях.

— Лекарство! Нам нужно лекарство!

Повернувшись так, что столь небрежно удерживаемый его рукой автомат чисто случайно нацелился прямо в сторону Хамуда, Лео крикнул в ответ:

— Сперва мне, братец! У меня проблемы похуже, чем у любого из вас!

— Оставайся в гондоле, — крикнул Дэвид Хамуду. — Я принесу то, что вам надо, когда вернусь.

Лео добрался до Дэвида.

— Ладно, где мои снадобья?

— Здесь, внизу, — показал Дэвид.

Он пошел рядом с великаном, внимательно следя за его потеющим лицом и дрожащими руками. Одолеть его все равно будет нелегко, понял Дэвид.

Они зашли глубоко в хрустальную страну чудес. Узкий стальной мостик петлял мимо высоких цилиндров из нержавейки, гудевших и излучавших тепло металлических куполов, бормотавших и мерцавших в тенистом полумраке странных стеклянных труб и вывернутых приборов.

— Вот он, — сказал наконец Дэвид. — Вот в этом секторе и производились гормоны.

Лео стоял, словно темная гора, и оглядывался кругом. Его слегка расставленные ноги прочно стояли на полу, бессознательно готовый мгновенно двинуться в любом направлении. Автомат он держал дулом вниз, но Дэвид знал, что он мог вскинуть его и одним движением пальца разрядить весь автомат.

— Это он? — спросил притихшим, благоговейным голосом Лео.

Вокруг них толпились сооружения из стекла и металла. Над головами у них тянулись пластиковые трубки дюжины цветов. Далеко внизу под узким стальным настилом мостика пенились и бурлили огромные чаны. Весь участок вибрировал, булькал, курился. Воздух тут стоял густой, жаркий. Даже Дэвид здесь вспотел.

Дэвид кивнул.

«Приготовиться к аварийному снижению вращения, — субвокализировал он. — Снизить вращение модуля до одной десятой от теперешней по моей команде».

Взгляд Лео снова остановился на Дэвиде.

— Что ты имеешь в виду, говоря «это тут»? Что это? Как я введу в себя это добро?.. Пойду принять ванну там в чанах?

— Нет. Госпиталь предоставит тебе все, что надо, — сказал Дэвид. — Он находится в соседнем модуле. Я хотел дать тебе увидеть своими глазами, что препараты эти у нас есть. Ты можешь получить их… после того, как отдашь мне эту пушку.

Лео вскинул автомат на уровень груди Дэвида.

— Ты обманул меня.

— Я хочу спасти тебе жизнь, Лео. Но сперва ты должен сдаться. Именно потому я желал отделить тебя от Хамуда и остальных.

Лео снял большим пальцем массивный автомат с предохранителя.

— Если понадобится, я буду стрелять.

— Ты убьешь самого себя, — сказал ему Дэвид. — Из этого модуля нет выхода. Он плотно задраен, а сфера, на которой вы прилетели, отправлена обратно к причалам.

— Ах ты, беложопый, сукин сын!

Лео взмахнул автоматом, ударив Дэвида по голове. Тот пригнулся и нырнул в ноги чернокожему, отправив Лео растянуться на полу. Автомат выпустил очередь. Зазвенело разбитое стекло и пули с визгом отскочили от металла.

— Снизить вращение до одной десятой. Давай! — скомандовал Дэвид, перекувырнувшись на ноги и перемахнув через перила мостика. Лео стоял на коленях, поворачиваясь к нему, держа теперь автомат обеими руками.

Снаружи небольшие ракеты, корректировавшие вращение модуля, полыхнули ярким пламенем. Вращение модуля внезапно и резко затормозилось до десятой части нормы. Это было все равно, что шагнуть в сверхскоростной лифт и обнаружить, что он вдруг выпал у тебя из-под ног.

Дэвид хорошо спланировал свой маршрут. Перемахнув через перила мостика, он падал по длинной, как во сне, дуге, пока не протянул руки и не схватился за одну из опорных балок, выступавших далеко внизу под поверхностью мостика. Подтягиваясь на руках, он как обезьяна вскарабкался на мостик с другой стороны.

Внезапное падение гравитации полностью сбило Лео с ног. Он уплыл с мостика в пустой воздух. Дэвид подтягиваясь на руках, перебрался через мостик, швырнув свое тело следом за Лео. Чернокожий увидел, что ему предстоит врезаться в стеклянную стенку массивной реторты, и старые футбольные инстинкты заставили его опустить голову и согнуть плечи. Он тяжело бухнулся в нее и отскочил, болтая ногами. Но автомат он все равно крепко держал в руках.

Дэвид — всю жизнь практиковался в играх при низкой гравитации — оттолкнулся от стеклянной реторты с такой же легкостью, с какой пловец меняет направление в конце бассейна. Он поплыл за Лео и врезался великану в спину.

— Бога ради, дай мне помочь тебе, — воззвал к нему Дэвид.

Лео глотал воздух, боролся, поворачивался кругом, пытаясь расположить автомат между собой и Дэвидом.

— Никогда не бывало беложопого сукиного сына, которому мог бы доверять черный человек!

Но Дэвид уцепился ему за спину.

— Я не хочу убивать тебя. Ты не раз спасал мне жизнь. Я хочу спасти тебя. Если ты не дашь мне…

Внезапно Лео издал звериный вой боли и страха, от которого кровь стыла в жилах и который отразился глухим эхом от окружавших их со всех сторон темных неясных сооружений из стекла и металла. Он согнулся пополам и из носа у него хлынула кровь. Автомат вращаясь упал прочь.

Боже мой, у него сердечный приступ!

Дэвид увидел, что длинный прыжок через пустой воздух уносит их в один из бурлящих внизу чанов. Лео не замечал ничего, кроме мучившей его боли. Он безумно метался, когда они падали, рвя себе правой рукой грудь и плечо.

Развернув кругом их сплетенные тела, Дэвид достаточно сильно лягнул ногой, чтобы слегка изменить их траекторию. Они тяжело врезались в стенку чана и Дэвида болезненно сплюснуло между горячей сталью и терзаемым болью телом Лео. Они проскользили остаток пути до настила пола.

Лео лежал там, рыдая от боли, все мускулы его тела завязались в узлы. Дэвид выполз из-под него, у него самого спина сильно болела и не сгибалась.

Он слышал, как стукает автомат, по-прежнему падая в долгом планирующем спуске при низкой гравитации. Ему требовался этот автомат.

Но Лео умирал. Он извивался на металлическом покрытии пола, из его разинутого рта не вырывалось ничего, кроме тихого, бездыханного стона.

Придется найти автомат позже.

С помощью своего коммуникатора Дэвид обнаружил ближайший пункт первой помощи, бросился мимо нечетко видимых чанов, сорвал аптечку со стойки и побежал обратно к Лео. Коммуникатор связал его с компьютером скорой помощи модуля и Дэвид быстро натянул на лицо Лео кислородную маску, впрыснул в руку чернокожего лекарства, а затем застегнул у него на ногах прижимные манжеты, чтобы помочь откачать кровь от конечностей.

— С тобой будет все в порядке, — не переставал бормотать Дэвид, — с тобой будет все в порядке.

— Проклятый… белый ублюдок, — выдохнул Лео.

— Проклятый черный дурень, — прошептал в ответ Дэвид. — Все эти убийства… что они тебе дали?

— Это… наша страна, парень, — кислородная маска приглушила голос Лео, но Дэвид достаточно низко склонился над лицом чернокожего, чтобы ясно слышать его, пока вкалывал новые лекарства прямо ему в грудь. — Наша страна… а не только ихняя. Но они не дадут получить нам свою долю. Мы хотели… получить… свое.

— Разнеся все вдребезги? Это бессмыслица.

— Что ты… в этом понимаешь… беложопый? Попробуй… побыть черным… пару столетий…

Голос его растаял. Глаза закрылись. Дэвид так и не заметил этого, так как продолжал работать над распростертым телом Лео.

Билл Пальмквист стоял у окна гостиной и глядел на тянувшиеся, насколько хватает глаз, аккуратные ряды борозд. Вспаханная земля только-только начала зеленеть от новых побегов кукурузы. Но поля не обрабатывались. Вдоль длинных возделанных рядов не двигались ни человек, ни машина.

— Возвращайся спать, милый, — позвал из спальни голос Рут. — Ты всю ночь не спал.

— Ладно, — согласился он. Но не мог отойти от окна.

Затем она очутилась рядом с ним, в наброшенном на плечи розовом домашнем халате. Она положила голову ему на плечо и он почувствовал нежное тепло ее тела.

— Пошли, милый. Ты же знаешь, что они велели оставаться нам в домах, пока не кончится это бедствие.

Билл покачал головой.

— Но мы просто не можем бросить урожай на произвол судьбы. Нас ждет работа. Сейчас важное время в цикле произрастания.

— Ты ведь не оставишь меня здесь совсем одну, правда? — спросила Рут.

Он обнял ее за талию.

— Конечно, нет. Но…

— И остальные тоже не выходят на поля, — сказала она.

— Знаю… Смотри!

Тело его напряглось, когда она увидела на что он показывал. По окружавшей возделанные поля грунтовой дорожке лениво брел одетый в оливково-зеленую робу террорист. Глядя из их окна на четвертом этаже было трудно определить, кто этот партизан — мужчина или женщина. Но они очень четко видели висевший на плече партизана автомат.

— Он направляется к нашему зданию! — прошептала с ужасом в голосе Рут.

Билл прижал ее к себе покрепче, мысленно перебирая все в квартире, что можно применить в качестве оружия. Против автомата — ничего существенного.

Но затем он заметил:

— Смотри, он пошатывается.

— Пьян? — предположила вслух Рут.

— Нет… похоже он мучается от болт. Возможно, он ранен.

Партизан вдруг растянулся ничком на грунтовой дорожке. Автомат частично выскользнул из его руки. Он не двигался. Билл направился к двери.

— Запри за мной, — велел он Рут, — и позвони всем в нашем здании. Я хочу добыть этот автомат. Может быть, нам удастся, по крайней мере, защитить себя.

Бхаджат очнулась с горящей головой. Когда она попыталась сесть, гондола вокруг нее дико поплыла, пока она снова не дала голове упасть.

Она спала на столе, подложив под голову вместо подушки толстый блокнот. Она чувствовала горячку, жар, то же самое она чувствовала тогда, когда они вместе с Дэвидом пробирались украдкой по Аргентине. — Неужели это было всего несколько месяцев назад? Казалось, прошли многие годы. Тогда он спас ей жизнь. Он рискнул своей, чтобы спасти ее.

А теперь вот она снова больна. Умирает. На этот раз из-за Дэвида. Возлюбленные и враги, подумала Бхаджат… Вместо того, чтобы приносить друг другу жизнь, мы приносим смерть.

Она устало села и свесила ноги со стола.

Эвелин спала, вытянувшись на полу, тяжело дыша, лицо ее сверкало от пота. Хамуд сидел в кресле с пистолетом в руке, уставясь невидящим взором в окно гондолы на путаницу лабораторной аппаратуры под ними.

— Сколько я проспала? — спросила Бхаджат, чувствуя сухость и боль в горле.

— Несколько часов, — ответил не отрываясь Хамуд.

— Все еще никаких признаков?

— Ничего. Ни звука, после тех выстрелов и криков.

Бхаджат очень осторожно слезла со стола и встала на ноги. Когда гравитация немного изменилась, их троих разбросало по помещению. Ходить стало трудно; обыкновенный шаг имел склонность подбрасывать тебя к потолку.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила его Бхаджат.

— У меня лихорадка, — хмыкнул Хамуд. — Но не серьезная. Я посильнее большинства… даже посильнее нашего великана.

— Наверное, он убил Дэвида.

— Нет. Дэвид убил его. Вопил-то великан, а не твой драгоценный Дэвид.

— Что будем делать? — спросила, прислонившись к столу Бхаджат. Она чувствовала себя слишком слабой, чтобы отходить далеко.

— У тебя есть пистолет, так ведь?

Бхаджат кивнула и положила руку на кобуру у нее на талии.

— Ну? — настаивал Хамуд.

— Да, есть, — ответила она, сообразив, что он не смотрит на нее.

Он медленно, осторожно поднялся на ноги, словно хрупкий старик.

— Я намерен выйти и найти блондина. Какой бы там болезнью он нас не заразил, меня она поразила не так сильно, как других. Я найду его и приведу сюда.

— Живым, — добавила Бхаджат.

Губы Хамуда дернулись в мимолетной улыбке.

— Если возможно.

— Иначе мы умрем.

— Стереги англичанку. Возможно она еще принесет нам пользу, коль скоро я захвачу его.

Бхаджат снова кивнула, хотя в голове у нее из-за этого загремело от боли. Хамуд шагнул к двери и вышел на узкий мостик. Держась одной рукой за перила, а другой сжимая пистолет, он медленно двинулся по металлической дорожке.

Эвелин открыла глаза.

— Он ушел? — прошептала она.

Удивленная Бхаджат посмотрела на нее.

— Да, — подтвердила она.

— Нам надо убраться от него подальше, — хрипло прошептала Эвелин. Она приподнялась на локте.

— Но как? — спросила Бхаджат. — Люк шлюза заперт и не откроется. Мы не можем связаться по радио с остальной колонией.

Эвелин села, зажмурившись от боли из-за этого усилия.

— Дэвид… он замуровал нас здесь, не так ли?

— Да.

— Тогда нам надо пробраться к нему — пока Хамуд не нашел и не убил его. Дэвид наша единственная надежда…

— Нет, — голос Бхаджат отвердел. — Мы останемся здесь.

— Чтобы вы могли угрожать убить меня, если Дэвид не сдастся вам?

— Именно.

Эвелин начала было смеяться, но смех кончился кашлем. Откашлявшись она с трудом произнесла:

— Хамуд пригрозил убить не меня. Тебя.

Бхаджат медленно покачала головой.

— Поверь мне, — сказала Эвелин. — Он уже это проделал. Он пригрозил изрезать тебя на куски… Вот потому-то Дэвид и сказал ему, где прячется.

— Лжешь, — не поверила Бхаджат.

— За кого Дэвид больше волнуется, за тебя или за меня?

— Это не имеет значения.

Эвелин с трудом встала на ноги. Следя за ней Бхаджат положила руку на рукоять пистолета.

— Ну и дура же ты, черт возьми. — Эвелин стояла чуть покачиваясь. — Дэвид любит тебя. А Хамуду лучше быть мертвым.

— Ты хотела бы уничтожить ПРОН, так ведь? — отпарировала Бхаджат. — Это было бы самой большой сенсацией, какую можно вообразить.

— Не будь глупой. Вы уже сами себя уничтожили. Когда вы были кучкой выскакивавших то тут, то там глупых романтичных повстанцев, ни у кого не возникало достаточно сильного стремления прихлопнуть вас. Но теперь вы ужаснули весь мир и мир вас раздавит. Вы стали слишком сильны, слишком удачливы.

— Разве?

— Конечно. Это вы — Шахерезада, Хамуд т Лео — толкнули Освободителя в объятия Всемирного Правительства. Неужели ты этого не видишь? Каждое ваше действие вызывало противодействие, равное по силе и противоположное по направлению.

— Но мы взяли «Остров номер 1».

— Ненадолго, не так ли? Дэвид отнимет его у вас. Он, знаешь ли, обставит там Хамуда. Почему, по-твоему, он оставался тут и ждал, пока мы явимся к нему? Если он смог обставить Лео, то легко обставит Хамуда.

Глаза Бхаджат вспыхнули. А затем она метнулась к двери двумя длинными кошачьими прыжками.

И дважды выстрелила в воздух из пистолета. Грохот отразился эхом с изогнутых стен модуля и путаных джунглей оборудования под ними.

— Хамуд! — закричала по-арабски Бхаджат. — Вернись! Вернись!

Эвелин выглянула в окно. Все верно, из-за металлического цилиндра появилась темная коренастая фигура Хамуда. Ушел он безусловно недалеко, подумала она.

— Вернись! — позвала его Бхаджат. — Быстро!

— Ты дура, — бросила ей Эвелин. — Он убьет вас обоих, чтобы получить то, чего хочет.

Бхаджат повернулась к ней спиной.

— Да, Хамуд фанатик. Но он никогда не причинит мне вреда. Он любит меня.

— Да, конечно, — огрызнулась Эвелин. — Он так сильно тебя любит, что убил ради тебя твоего архитектора.

Рот Бхаджат раскрылся, но никаких слов из него не вырвалось.

— Не причинит тебе вреда? Он убил твоего возлюбленного. Он сам мне это сказал. Однажды ночью в Неаполе он похвалялся этим, когда так напился, что его стошнило в постели. Возможно, твой отец и приказал убить его, но взрыв вертолета организовал Хамуд. Это его рук дело.

— Лжешь. — Голос Бхаджат сделался холодным, как лед, лезвием ножа.

— Спроси его. Он даже устроил так, чтобы ты видела, как это произойдет. Спроси его.

Бхаджат повернулась и увидела Хамуда, осторожно идущего по мостику, направляясь обратно к ним. Она снова оглянулась на Эвелин и ее рука на секунду стиснула пистолет.

— Я тебе не верю, — прошипела она. Но по выражению лица англичанки увидела, что та сказала правду. Это в обычае у Хамуда, знала она. Он уничтожает все, что стоит у него на пути, и получает от этого удовольствие.

Уголком глаза она заметила неясное движение. Обернувшись она увидела проносящегося в воздухе Дэвида, падающего, как в замедленной съемке, с верхней путаницы труб на мостик, приземлившегося на пятки позади Хамуда.

В руках Дэвид держал автомат Лео. Он окликнул:

— Тигр! Кругом!

Хамуд резко повернулся лицом к нему, с пистолетом в руке, и замер. Какой-то безвременный миг они стояли лицом к лицу, метрах в двадцати друг от друга.

— Бхаджат! — позвал Хамуд, голос его сделался напряженным рычанием. — Подведи англичанку к двери и приставь пистолет к ее голове.

Бхаджат стояла в дверях. Она видела только спину Хамуда, а за ним мрачное лицо Дэвида с плотно сжатым ртом.

— От этого не будет никакого толку, — сказал Дэвид. — Я говорил уже, что тебе предстоит умереть и я не шутил.

— Она тоже умрет, — отпарировал Хамуд. — Обе они умрут. Ты не сможешь выстрелить в меня и не получить от меня пулю тоже. А потом они умрут от болезни, переданной им тобой.

Эвелин подошла к двери. Бхаджат подняла пистолет повыше, так, чтобы Дэвид четко видел его.

— Положи автомат, — приказал Хамуд, — а то мы все умрем — и англичанка с Бхаджат тоже. И убьешь их ты.

Бхаджат не могла видеть выражения лица Хамуда, но она услышала торжество в его голосе. Дэвид посмотрел на нее вопросительным взглядом, умоляя ее. А затем опустил автомат и дал ему упасть на стальное покрытие.

Хамуд засмеялся и выпрямил руку, нацелив пистолет прямо в голову Дэвида.

Бхаджат выстрелила четыре раза, прежде чем поняла, что нажала на курок. Тело Хамуда задергалось, словно обезумевшая марионетка, ударилось о перила и рухнуло навзничь забрызганным кровью мешком.

43

… а теперь новости.

Официальные представители Всемирного Правительства все еще не сообщили никаких подробностей о неудачной попытке Подпольной Революционной Организации Народа захватить космическую колонию «Острова номер 1».

Пока не передано никакой информации помимо того, что потери были «незначительные», и никто из Всемирного Правительства и других прибывших в колонию высокопоставленных лиц не убит и не ранен.

Корпорация «Острова номер 1» хранит по этому вопросу такое же молчание и сообщает лишь, что «всеобщее восстание» жителей колонии одолело кучку террористов, попытавшихся захватить «Остров номер 1».

Несколько ранее сегодня восстановили на полную мощность передачу микроволновой энергии со спутников Солнечной Энергии, покончив, таким образом, с кризисом, практически парализовавшим почти всю Европу и Северную Америку и вызвавшим, по меньшей мере, семь тысяч смертей за сорок восемь часов.

И.О. Директора Всемирного Правительства Кови Бовето и революционный вождь Освободитель целы и невредимы и собираются продолжить свои переговоры на борту космической колонии…

Вечерняя передача новостей синдиката «Международные Новости», 10 декабря 2008 г.

Так вот как, значит, вершится политика, подумал Дэвид.

Он сидел за небольшим круглым столом, представляя хозяина встречи — «Острова номер 1» — пока доктор Кобб оправлялся от своей дозы занесенной Дэвидом респиративной болезни. Справа от Дэвида сидел Кови Бовето, а слева — Освободитель. Четвертым за столом сидел напротив Джамиль аль-Хашими.

Бовето развел широкими ладонями.

— Мои сотрудники несколько раз изучали вдоль и поперек эту проблему за последнюю неделю, с тех пор, как мы здесь находимся. Наша позиция не была жесткой.

Вилланова улыбнулся расчетливой сероглазой улыбкой.

— Но и не совсем такой гибкой, как хотелось бы моим людям.

— Мы представляем местную автономию.

— В обмен на лояльность Всемирному Правительству.

— Это кажется лишь справедливым, — указал Бовето.

— Только если местная автономия включает право делать необходимую переналадку в местной экономике.

— Но ведь невозможно экспериментировать с экономикой одной страны, не расстроив экономику соседней и остального мира. Вы потом еще потребуете и возврата к местной валюте.

Вилланова протестующе поднял руку.

— Нет, Нет… Всемирная валюта вполне пригодна. Ваша финансовая политика по большей части достойна восхищения.

— По большей части, — хмуро отозвался эхом Бовето.

— Господа, — перебил Дэвид, — как хозяин встречи, я должен напомнить вам, что ваша конференция должна сегодня закончится, и весь мир ждет от вас какого-нибудь коммюнике. Наверно, вам следует подчеркнуть вопросы, по которым вы достигли согласия, и продолжить данный диалог на будущих встречах.

Бовето что-то пробурчал, но Вилланова ответил смешком.

— Устами младенца.

— О чем мы договорились? — задал риторический вопрос аль-Хашими.

Дэвид ответил, считая по пальцам.

— Во-первых, будет объявлена всеобщая всемирная амнистия для всех членов Подпольной Революционной Организации Народа… их не будут в дальнейшем преследовать, нигде.

— Но с этого дня любые будущие партизанские действия будут беспощадно раздавлены, — добавил Бовето.

— Согласен, — сказал Освободитель. — Время сражений закончилось — если мы сможем достичь справедливости, не прибегая к силе.

Прежде, чем они снова смогли заспорить, Дэвид продолжил:

— Во-вторых: Аргентина, Чили и Южная Африка вновь присоединяются к Всемирному Правительству. И в-третьих, — быстро добавил он. — Всемирное Правительство перестроит свое законодательное Собрание и региональную структуру для представления государствам-членам большей местной автономии.

— Детали еще надо будет утрясти, — заметил Бовето. Вилланова кивнул.

— В-четвертых, — продолжал Дэвид, — всякая частная поддержка ПРОН частными фирмами, — тут все посмотрели на аль-Хашими, — будет немедленно прекращена. В дальнейшем поддержка террористов будет рассматриваться, как сам по себе чистейший акт террора и преследоваться, как таковой.

— Согласен, — вздохнул аль-Хашими.

— Я бы хотел добавить последний пункт, — сказал Дэвид, — пункт, не поднимавшийся на ваших обсуждениях, но мы здесь на «Острове номер 1» считаем его жизненно важным.

Все повернулись к нему.

— Доктор Кобб предложил, чтобы мы начали вкладывать как можно больше прибылей «Острова номер 1» в новые космические общины, которые будут продвигаться к краям Солнечной Системы с целью поиска новых источников сырья, разработки природных ресурсов и создания космической промышленности. Наши предварительные расчеты показали, что при вкладе семидесяти пяти процентов наших будущих прибылей, мы можем вернуть земле что-то порядка пятидесяти миллиардного ежегодного увеличения Валового-Глобального Продукта.

— Семьдесят пять процентов прибылей! — ахнул аль-Хашими.

Кивнув, Дэвид подтвердил.

— Мы сможем ускорить производство Спутников Солнечной Энергии для передачи энергии странам Южного Полушария, а также построить новые космические поселения. Наша цель — принести богатства всей Солнечной Системы всем людям Земли.

— Но Правление никогда не согласится вкладывать столько своих прибылей.

— Ему придется согласиться, — пообещал Дэвид, — иначе «Остров номер 1» объявит себя независимым государством и попросит о принятии в члены Всемирного Правительства. Точно также, как поступили Лунные поселенцы в Селене.

Аль-Хашими полуприподнялся с кресла, а затем снова сел, лицо его сделалось горькой маской недовольства.

— Это шантаж.

Дэвид улыбнулся ему.

— Правление по-прежнему будет получать с «Острова номер 1» неплохие прибыли. Но народ «Острова номер 1» хочет большего, чем прибыли. Наша цель сделать наших собратьев-людей на земле такими же богатыми и уверенными в будущем, как и мы.

— Это цель Кобба, — огрызнулся аль-Хашими. — Народ колонии даже не знает об этом.

— Но скоро узнает, — возразил Дэвид. — И как он, по-вашему, проголосует по этому вопросу?

Аль-Хашими не ответил.

— Как вы сказали, мой юный друг, — мы должны закончить данную конференцию. Думаю, мы много достигли, хотя многое остается еще сделать.

Бовето поднялся на ноги и протянул руку Вилланове.

— Полагаю, вам придется стать членом Административного Совета.

Пожимая руку Африканцу, Освободитель печально улыбнулся:

— Как вы думаете, не смогу ли я как-нибудь тихо исчезнуть? Я ведь в общем-то не люблю политику.

— Вряд ли, — усмехнулся в ответ Бовето. — Вы втянуты в политику пожизненно, полковник, нравится вам это или нет. Раньше или позже вы, вероятно, заберете у меня председательское кресло.

Вилланова выглядел ошеломленным.

— Мне такое и не приснится!

— Да, — согласился Бовето, — но вашим сторонникам — обязательно. И в конечном итоге вы сделаете то, что надо сделать.

Осев в кресло, Освободитель провел рукой по своим седым, как сталь, волосам.

— Тогда давайте, по крайней мере, надеяться, что мы сможем не соглашаться друг с другом — мирно.

Бовето кивнул.

— Мирно, — повторил он.

Дэвид радостно вылетел из маленькой уединенной совещательной и поспешил в кабинет доктора Кобба, сделанный им собственный штабом, пока старик лежал в госпитале.

Внутреннего кабинета наблюдения он избегал. Кобб мог весь день находиться в своем всевидящем глазу насекомого, но Дэвид — нет. Он просто хотел закончить неотложное дело и вырваться на воздух, подальше от кабинетов, докладов и политики. Он понимал чувства Освободителя.

Неужели я тоже буду привязан к этому до конца жизни? — гадал он.

Эвелин ждала его во внешнем кабинете, сидя в тихом, застеленным теплым ковром помещении на одной из невысоко висящих кушеток.

Он и ожидал застать ее здесь.

— Кончено, — сообщил ей Дэвид, давая двери со щелчком закрыться за собой. — Конференция закончена. Они на самом-то деле мало о чем договорились — кроме необходимости положить конец насилию.

— Это хорошее начало, — заметила она.

— Может быть этого хватит, — проговорил он, садясь на кушетку рядом с ней. — Может быть…

Эвелин носила платье из шелка «Острова номер 1», переливающееся, зеленое как море платье, подчеркивающее ее естественный цвет. С лица ее сходили морщины м напряжение последних месяцев.

Она улыбнулась Дэвиду, но затем ее репортерское любопытство взяло вверх.

— Как ты думаешь, они дадут какое-нибудь заявление для печати?

— Собираются дать. Но, если хочешь, то, уверен, я смогу устроить тебе личное интервью С Бовето и Освободителем, до того, как они отбудут.

— Хочу ли я!

— Ты, знаешь ли, находишься в выгодном положении, — сказал ей Дэвид. — Только ты знаешь по личному опыту из первых рук, как ПРОН захватила колонию.

Лицо ее на миг омрачилось.

— У меня ведь не будет никаких неприятностей с законом из-за тесного общения с ПРОН, а?

— Ни малейших, — ответил он. — Освободитель добился у Всемирного Правительства согласия на всеобщую амнистию.

— Вот это новость! Не будь я в черном списке…

— На «Острове номер 1» ты не занесена в черный список. И можешь отправить свою статью отсюда. На нее клюнут все отделы новостей на Земле. Ты станешь очень знаменитой.

Она стиснула руки.

— Боже мой, Дэвид, это фантастика!

— И твои репортажи о ПРОН и прошедшей здесь конференции в любом случае разорвут черный список. Но зачем утруждать себя? Почему бы тебе не остаться здесь на «Острове номер 1»?

— Нет, — быстро отозвалась она. — Я не могу.

— Кобб выслал тебя только для того, чтобы я побежал за тобой, — объяснил Дэвид. — Он не со…

— Но пока ты бегал за мной, ты нашел Шахерезаду.

Он поколебался, а затем кивнул.

— Да, нашел.

— И ты влюблен в нее.

— Возможно, мне не следует, — признал Дэвид, — но это так.

Эвелин пыталась совладать со своим лицом, но не совсем преуспела. Глядя на нее, Дэвид почувствовал, как у него самого переворачивается внутри.

— "Остров номер 1" велик, — сказал он. — Нет никаких причин, не позволяющих тебе остаться здесь, если…

— Нет, есть, — тихо перебила она. — Для меня есть причина. Боюсь, эта колония недостаточно велика для всех нас.

Дэвид не знал, что сказать.

— Мне очень жаль, — тихо пробормотал он.

— Сожалеть не о чем. Ты не виноват — никто не виноват. — Она заставила себя посветлеть. — Кроме того, думается, я никогда не буду чувствовать себя уютно в мире, вывернутом наизнанку. Я хочу видеть над собой привычное небо и настоящий горизонт.

Он молча кивнул.

— Как ты полагаешь, — спросила Эвелин, — ты сможешь устроить мне отлет обратно в Мессину на одном челноке с политиками? Это можно организовать?

Он усмехнулся ей.

— Посмотрим.

Они поболтали еще несколько минут, но Эвелин быстро свернула разговор. За это Дэвид почувствовал благодарность к ней. Она поднялась на ноги, он встал и проводил ее до двери кабинета. Какой-то неловкий миг он не знал, что делать. Следует ли ему пожать ей руку, обнять ее или вообще избегать прикосновения? Она решила вопрос, пристав на цыпочки и чмокнув его в губы.

— Прощай, Дэвид.

— Прощай, Эвелин, — откликнулся он.

Она вышла и с сухими глазами замаршировала по коридору, печатая шаг, ни разу не оглянувшись на него. Несколько минут Дэвид стоял в дверях и смотрел ей вслед.

Настойчивое гудение видеотелефона оторвало его наконец от двери. Он хлопнулся на кушетку и коснулся кнопки «ВКЛ», на пульте видеофона. Загорелся настенный экран, дававший изображение в натуральную величину, и на него зыркнуло с больничной койки лицо доктора Кобба.

— Что это бредни насчет передачи семидесяти пяти процентов прибыли корпорации на строительство новых космических поселений?

Дэвид думал, что его ничто не может удивить, но старик снова одурачил его.

— Как вы… считалось же, что это закрытое совещание!

— От меня ничто не закрыто, сынок, — посмеялся Кобб. — А теперь, с чего тебе вздумалось говорить им, будто это моя идея?

— Но она и есть ваша, — вроде как удивился Дэвид. — Я просто вставил в нее цифры.

— Семьдесят пять процентов наших прибылей?

— Именно столько и потребуется для завершения работы в разумный срок.

— Разумный? Да он непосильный! Вот погоди, услышит о нем Гаррисон и остальные члены Правительства.

— Когда вы собираетесь ему сообщить?

— Я? Сообщать им будешь ты. Теперь это твой спектакль. Я инвалид… прикован к больничной койке, истерзан болезнью, страдаю от сотрясения мозга. Говори с Гаррисоном сам.

Дэвид выпрямился, сидя на кушетке.

— Ладно, поговорю.

— Он изрубит тебя на мелкие кусочки, — предупредил Кобб. — Семьдесят процентов его прибылей.

Чувствуя загорающийся у него внутренний гнев, Дэвид отрезал:

— Меня рубили на куски мастера своего дела. Звоним ему сейчас же. Посмотрим, кто кому что сделает.

Кобб усмехнулся во весь рот.

— Мне хочется это увидеть.

На вызов Гаррисона к видеофону потребовалось почти пятнадцать минут. У него шел ремонт особняка; рабочие бригады убирали разрушенное террористами, группы декораторов ремонтировали стены, ввозили новую мебель. Похоже на ритуальное очищение оскверненного храма, подумал Дэвид.

Арли Ли пыталась отразить звонок, но Дэвид и Кобб настаивали, что они должны поговорить с самим Гаррисоном.

Тот сидел, развалясь в шезлонге, на крыше особняка, завернув свое хрупкое старческое тело в длинную до голеней, американскую рубашку «дашики» с ярким узором.

— Тебе лучше иметь чертовски вескую причину побеспокоить меня, юноша, — проворчал Гаррисон. — Я прошел через мясорубку, частично из-за тебя, и заслуживаю отдыха. Я его заработал!

Дэвид слегка поерзал на кушетке. Гаррисон сердито смотрел на него с левой половины экрана. Кобб ухмылялся с другой половины экрана.

— Политическая конференция закончена, — начал Дэвид.

— Ну и скатертью дорога этим шутам. Отправьте их туда, откуда они взялись.

Набрав воздуха в легкие, Дэвид выпалил:

— И я сообщил им о нашем плане использовать семьдесят пять процентов прибылей «Острова номер 1» для строительства новых колоний в космосе.

Дэвид чувствовал себя так, словно сердце его перестало биться. Он уставился на видеоэкран, ожидая, что Гаррисон сейчас взорвется.

Вместо этого его холодные глаза стрельнули в сторону, сфокусировавшись на Коббе.

— Это ваше представление о шутке? Используете паренька, как прикрытие для себя?

— Для меня? — на сей раз удивился Кобб.

Тонкие губы Гаррисона изогнулись едва на сантиметр.

— Я знаю, что вы копили оборудование и припасы. Вы хотите дунуть к астероидам или как там вы из называете и установить там новые колонии.

— Это достаточно верно, — признался Кобб. — Раньше или позже нам придется это сделать.

— И на это потребуется семьдесят пять процентов моих прибылей? — повысил голос Гаррисон.

— Только, если мы будем делать это с отчаянной скоростью, — уточнил Кобб. — Наш юный друг, кажется, нетерпелив.

— Мы должны делать это быстро, — настаивал Дэвид. Другого пути нет.

Глаза Гаррисона походили на гипнотический взгляд кобры.

— Убеди меня, — предложил он. Или я проглочу тебя целиком, чуть ли не услышал его мысленное добавление Дэвид.

— Я мог бы дать вам какие угодно компьютерные расчеты, очень ясно показывающие эту ситуацию, — сказал Дэвид.

— Скажи мне сам, — ответил Гаррисон.

Сняв руку с клавиатуры видеофона, Дэвид объяснил:

— Ну, мы должны мчать во весь дух. У нас времени на ожидание. Если бы не требовалось принимать в расчет ничто и никого, кроме нас, живущих на «Острове номер 1», то, разумеется, мы могли бы позволить себе не торопиться. Но мы не одни. Мы не изолированы. У нас никогда такого не было. Случившееся на прошлой неделе доказывает это.

Гаррисон глубоко вздохнул, а затем выпустил воздух с чем-то средним между фырканьем и вздохом.

Дэвид пропахал дальше.

— Разве вы не видите? Там, на Земле, почти восемь миллиардов человек. И мы не отделены от них. Мы не можем прожить здесь, наверху, в изолированном великолепии, пока они катятся там, внизу, в глобальную коллапсу. Они увлекут с собой и нас! Они уничтожат нас так же, как уничтожат себя.

— Тогда, может, нам следует перебраться к Марсу, — бросил Гаррисон, — или куда там еще…

— Нет, — отрезал Дэвид. — Это не ответ. Как раз наоборот. Вы должны понять следующее: космос богат ресурсами — энергией, металлами, минералами. Мы можем снабдить из космоса всем, что так отчаянно нужно на Земле. Они там не смогут сделать свое общество работоспособным, если мы не начнем перекачивать им новые богатства. А богатства здесь! В космосе! нас есть сокровища всей Солнечной Системы, стоит только руку протянуть.

— И мы отдадим их им?

— Мы должны принести эти сокровища на Землю и сделать это как можно быстрей. Иначе, какого бы политического согласия они не добились, через несколько лет они снова будут драться за продовольствие и ресурсы.

— Они все равно передерутся, — возразил Кобб. — Мы не можем этому помещать. Нам следует лишь обеспечить спасательный люк, распространяя человеческие колонии по всей Солнечной Системе, так, чтобы даже если они сотрут себя с лица Земли, человечество выжило.

— Нет, мы должны сделать больше, — настаивал Дэвид. — Мы способны помочь им избежать геноцида на Земле. Мы будем меньше, чем людьми, если повернемся к ним спиной.

— И это обойдется в семьдесят пять процентов моих прибылей, — пробурчал Гаррисон.

— А для чего вам нужны прибыли? — бросил ему вызов Дэвид. — У вас есть все, чего вам когда-либо хотелось. «Остров номер 1» — большое достижение, он полностью самообеспечен. Что вам делать с прибылью? Вкладывать их в земные корпорации? Они будут стерты с лица Земли, когда наступит коллапс. Вкладывать в вооружение, в революционные движения, попытки скинуть Всемирное Правительство? Вы знаете, к чему это приводит — являются варвары и грабят ваш дом.

— Ты умеешь повернуть нож в ране, так ведь, парень? — поморщился Гаррисон.

— Вкладывайте в новые колонии, — продолжал игнорируя его слова Дэвид. — Вот где все будет развиваться. Я не гарантирую, что этим мы сможем предотвратить всемирный коллапс, но я знаю, что если мы этого не сделаем, то коллапс произойдет наверняка.

— Использовать наши прибыли для расширения космических операций, — задумчиво произнес Гаррисон. — Когда ты ставишь вопрос в такой плоскости, то он звучит не так уж плохо.

— Как там его не ставь, мы должны…

— А теперь не дави на меня, — огрызнулся Гаррисон. — Я все еще хочу подумать об этом. И мне хочется вложить здоровенный кусок ребят, занимающихся биологическими исследованиями — тех, что работают над долгожительством и омоложением.

Дэвид плотно сжал губы.

Повернувшись к Коббу, Гаррисон проворчал:

— Сколько вы там будете бездельничать на больничной койке?

— Врачи говорят, еще несколько дней.

— Отлично. — Гаррисон почесал подбородок. — В среду у нас будет заседание Правления. Будьте там оба. А ты, — он посмотрел прямо на Дэвида, — тебе лучше иметь упомянутые тобой компьютерные расчеты. Я хочу видеть факты и цифры, а не просто красивые слова.

— Да, сэр, — пообещал Дэвид. — Я их представлю.

— Да уж постарайся. — Гаррисон оборвал видеосвязь.

Лицо Кобба снова заполнило весь экран. Он смеялся.

— Чего тут такого веселого? — спросил Дэвид.

— Я не весел, — ответил Кобб. — Счастлив. Рад видеть, что сплел наконец все в единое целое. Ты лидер, сынок. Ты вычислил все это дело и знаешь, чего ты хочешь добиться. Не уверен, что я согласен с тобой — тебе, знаешь ли не удастся избежать коллапса.

— Мы можем попытаться.

Кобб печально покачал головой.

— Эти идиоты на земле разграбили всю планету и доразмножались до такой степени, что спасти их не сможет никто на божьей зеленой Земле.

Дэвид почувствовал, что улыбается.

— А мы не на божьей зеленой Земле. В этом-то и весь мой довод. Мы можем помешать им перебить самих себя.

Старик выглядел задумчивым.

— Думаю, что мы не сможем предотвратить коллапс, Дэвид. Отсрочить его, возможно. Но нельзя предотвратить неизбежное.

— Я удовлетворюсь и отсрочкой, — пожал плечами Дэвид. — Если мы сможем отсрочить его на достаточно долгий срок, то, может быть он минует.

— Оптимизм юности. — К Коббу вернулась усмешка. — Ну, ты поставил себе большую задачу. Желаю удачи.

— Эй, подождите, я берусь за нее не в одиночку.

— Да, но начальник ты. Это твоя работа. Ты теперь лидер. Моя задача окончена. Отныне ты можешь взять бразды правления в свои руки.

— Ноя не хочу брать бразды правления!

— Круто. Я тоже этого не хотел. Но ничего не попишешь, ведь требуется вершить определенное дело. Ты никогда не позволишь сделать это кому-нибудь другому, потому что ты знаешь, как с ним надо управиться. Ты можешь сделать его как надо. И сделаешь.

Дэвид знал, старик говорит правду. Он никак не мог отвертеться и вернуться к прежней жизни. И все же, вместо того, чтобы почувствовать себя нагруженным тяжкой ношей, он чувствовал себя легким на подъем, сильным, счастливым.

Кобб все еще усмехался.

— Ты уже приказываешь Гаррисону. Ты заставил прислушаться к твоим словам Всемирное Правительство и Освободителя. Как тебе ощущение чувствовать себя движущей силой?

— Я… — Дэвид откинулся на спинку кушетки. — Знаешь, мне действительно хотелось бы сделать пару вещей.

— Например?

— Ну, по крайней мере, первый шаг, — начал Дэвид. — В перуанских Андах есть маленькая индейская деревня. Я не хочу, чтобы цивилизаторы сожрали их землю и превратили ее в новые города. Я хочу, чтобы их оставили в покое.

Кобб кивнул.

— Не слишком легко провернуть, знаешь ли.

— Или, может быть… может быть, мы сумеем построить для них космическую колонию — дать им свой собственный мир, где их никто и никогда не потревожит.

— Представляю себе лицо Гаррисона, когда ты скажешь ему это.

— И Лео, — перешел ко второму пункту Дэвид. — Если он вытянет цел и невредим, и госпиталь даст ему чистое карантинное свидетельство, я хотел бы отправить его в Нью-Йорк и посмотреть, не сможет ли он добиться какого-то толку с того, что случилось в городах.

— Отправить его обратно в Нью-Йорк?

— А почему бы и нет? Он знает проблемы. Может быть сумеет найти какие-то решения.

— Это все равно, что послать гунна Аттилу в монастырь! — возразил Кобб. — На руках Лео слишком много крови.

Дэвид пожал плечами.

— Назовите мне политического лидера, человека, достигшего власти, не окровавившего своих рук. Джордж Вашингтон? Ясир Арафат? Освободитель?

— Его никогда не примут в Штатах после того, что он там натворил.

— Народ его примет. Даже белые люди примут его, так как он может говорить от имени всего небелого большинства США.

Кобб покачал головой.

— Вы ответите мне на один вопрос? — спросил, поддавшись внезапному импульсу Дэвид. — Личный вопрос?

Старик выглядел озадаченным и сказал:

— Если смогу.

Дэвид почувствовал, как колотится в груди его сердце.

— Вы… мой настоящий отец?

Озадаченная нахмуренность Кобба растаяла.

— Твой генетический отец? Нет, сынок. — Глаза его сделались самыми мягкими, какими их когда-либо видел Дэвид. — И кто он был, тоже не знаю. Хотя, желал бы знать, так как я очень горжусь тобой. Не мог бы гордиться больше, если бы ты был моя плоть и кровь. Не мог бы любить тебя в большей мере.

Дэвид сообразил, что он поднялся на ноги, стоя перед экраном с изображением в натуральную величину.

— Спасибо за это, — сказал он. — Я давно любил вас, как родного отца.

Кобб закашлялся и выглядел смущенным.

Протянув руку, Дэвид коснулся холодного стекла видеоэкрана.

— Отдохни теперь немного.

— Отдохну. Ведь в среду заседание Правления.

Экран померк до серой пустоты, оставив Дэвида стоящим перед ним в одиночестве. Долгое время он оставался в тихом кабинете, отрезанный от всех, думая и гадая.

Затем он заметил на стене электронные часы-календарь. И внезапно перешел к действиям. С шевелящейся в нем бурлящей смесью приятности и опасения, он поспешил выйти из административного корпуса и нашел на парковочной стоянке перед ним электропед. Всю дорогу до соседней деревни он жал на педаль акселератора.

Остановился он только раз в крошечном магазинчике на тихой деревенской улочке. А затем быстро понесся к многоквартирному зданию на окраине деревни, где жила Бхаджат.

Квартира Бхаджат едва ли походила на дворцовые покои, но была настолько комфортабельной, насколько ее мог сделать «Остров номер 1». Она занимала номер на верхнем этаже и с ее балкона открывалась широкая панорама всей внутренней части колонии. Большие комнаты обставили мебелью, привезенной шейхом аль-Хашими из его собственного просторного дворца в Цилиндре Б.

Она открыла дверь сама. Слуги на «Острове номер 1» существовали только электронные.

— Я так и думала, что это можешь быть ты, — Бхаджат шагнула назад, пропуская Дэвида в гостиную. На полу лежал толстый ковер из белой ангорской шерсти. Изящные пальмы в кадках касались потолка.

— Я принес тебе подарок, — сказал Дэвид, доставая из кармана брюк небольшой пакетик.

Бхаджат с мягкой улыбкой приняла его. Он не был завернут в бумагу.

— Косметический набор. — Она подняла на него взгляд.

— Я знаю, что теперь у тебя есть свои принадлежности, — говоря это, Дэвид внутренне дрожал, — ну я вспомнил… ту ночь в Нью-Йорке… ну…

Улыбка ее расширилась.

— Символический подарок. Спасибо, Дэвид. Я буду дорожить им.

Бхаджат жестом пригласила его в комнату.

— Конференция окончена, — сказал Дэвид, не зная как еще завязать с ней разговор.

— И? — спросила она, выглядя не преисполненной страха и надежд, а лишь абсолютно прекрасной и желанной.

— И они согласились на амнистию — действующую с этой минуты. Больше не будет никаких репрессий, никаких боевых действий. ПРОН может обратиться к мирным средствам для достижения своих целей.

Бхаджат медленно подошла к низкой кушетке у окна и устало, удрученно уселась там.

— Всегда найдутся психопаты, вроде Хамуда, умеющего только уничтожать.

Дэвид кивнул.

— Тогда их раздавят, как насекомых. Всемирное Правительство, революционеры Освободителя, даже транснациональные корпорации — они все пришли к согласию: больше никакого насилия.

— На долгий ли срок?

Он улыбнулся.

— На достаточно долгий, если нам повезет. Если мы будем упорно работать.

Она озадаченно нахмурилась, глядя на него.

— Над чем упорно работать?

Дэвид уселся рядом с ней и принялся рассказывать о своих надеждах распространить человеческие поселения по всей солнечной системе, отправить в космос целые колонии, сделанные людьми, чтобы те могли отправлять обратно ресурсы и сырье, которое сделает человечество богаче всех, когда либо живущих.

Бхаджат выслушала его, слабо улыбаясь, и кивнула.

— Это хороший план, хорошая цель. Ты можешь построить для себя достойное будущее.

— И для тебя, — добавил Дэвид.

— Для меня? она покачала головой. — У меня нет будущего. Я убийца.

— Ты спасла мне жизнь.

— Я помогла убить тысячи. И убила Хамуда намеренно… с радостью. Я убила его с удовольствием.

Он увидел вспыхнувший в ее глазах огонь. И боль.

— Шахерезада убила бандита-проновца. Но Шахерезады больше не существует. Ее работа завершена. С другой стороны, принцесса Бхаджат аль-Хашими по-прежнему жива. Она постоянно проживает на «Острове номер 1»… со своим отцом.

— Я не буду с ним жить!

— Вы сможете жить, разделенные несколькими милями, и никогда не увидеть друг друга. Наверное, со временем твои чувства к нему изменятся.

— Никогда!

— Это долгий срок.

Она уставилась на него.

— Неужели ты не понимаешь, Дэвид? Я не могу тебя любить. Слишком многое произошло между нами. Я никогда не смогу любить тебя!

— Никогда?

Она отвела взгляд.

— Так значит, я буду пленницей? Здесь, на «Острове номер 1»?

— Ты — моя пленница, Бхаджат. Я был твоим пленником, теперь твоя очередь.

— Ты серьезно?

— Очень. Я люблю тебя и хочу видеть рядом со мной. На Земле у тебя нет ничего, кроме горьких воспоминаний. Останься со мной, Бхаджат. — Он взял ее за руку. — Останься здесь со мной.

— Но, Дэвид, как же ты можешь меня любить?

— Это не трудно.

— После всего того, что мы пережили…

— Особенно после этого.

Она улыбнулась ему вопреки самой себе.

— А ты знаешь, что я никогда не смогу забыть всего, что произошло? Никогда не прощу себе…

— Прощать тут нечего. Все прошлое закончилось. Смотри вперед, в будущее. Помоги мне построить новые миры.

Она взглянула из окон на безумно загибающуюся кверху зеленую землю, на яркие окна, через которые струился солнечный свет и на сплошную зеленую землю за ними, наверху.

— Но здесь же не настоящий мир, — возразила она. — Он такой замкнутый, такой ограниченный…

— Посмотри вон туда, Бхаджат, следи.

Свет тускнел, сперва медленно, настолько медленно, что было трудно сказать действительно ли это происходит. Но затем пылающее сияние солнца потускнело и они увидели через поляризованное стекло окон яркое тело самого солнца, съедаемое темным диском.

— Это солнечное затмение, — пояснил Дэвид. — Луна проходит перед солнцем. Здесь это случается довольно часто, чаще, чем на Земле.

Он услышал, как вздохнула Бхаджат, когда невидимый темный силуэт Луны почти полностью закрыл Солнце.

— А-ах!

Затемненные диски на миг окружило ослепительное кольцо самоцветов, нимб огненных алмазов, сверкающих в темном небе, подмигивая и танцуя. А сияющая солнечная корона мерцала в поле зрения, эфирное, жемчужно-розовое свечение, покрывавшее небеса.

— Возможно, это и маленький мир, Бхаджат, — сказал обнимая ее Дэвид. — Но это только один маленький мир. Нам предстоит построить другие. Нам предстоит распространиться по всему космосу и к самим звездам. Мы можем этого добиться. Я могу этого добиться. Ты нужна мне. Мне нужна твоя сила и твоя любовь. Мы можем оставить Землю позади и все же сделать для Земли больше, чем когда-либо делал раньше любой. Вместе мы сможем этого добиться. И добьемся.

Она повернулась в его объятьях лицом к нему и он почувствовал, что ее сердце бьется так же дико, как и у него.

Солнце медленно вышло обратно и на «Острове номер 1» вернулся свет дня.

ЭПИЛОГ

Из дневника Уильяма Пальмквиста.

Сегодня мы отпраздновали третий день рождения Нила и к концу месяца Рут должна подарить нам дочку. Вдобавок сегодня пришли сообщения о первом цикле урожая в «Способном Исследователе» и все там находится в образцовом порядке, а это значит, что мы еще до окончания года начнем обзаводиться в «Исследователе» домашним хозяйством.

Дэвид Адамс лично прибыл поздравить нас с тем, что мы впервые заставили работать как надо все системы «Исследователя», включая фермы. Мне удалось поговорить с ним лично и спросить, нельзя ли нам привести моих родителей занять наши места на «Острове номер 1». Он сказал, что привозить в колонию пенсионеров вместо активных фермеров и техников несколько необычно, но он посмотрит, что тут можно сделать. Полагаю, мы не можем просить большего.

Нил, конечно же, хочет быть горняком на астероидах, а не фермером, как его папа. Меня это вполне устраивает. Пока мы живем на «Способном исследователе», у него будет случай повидать уйму астероидов. Ему будет десять лет к тому времени, когда мы повернем обратно к «Острову номер 1». Если мы вообще повернем.

Вселенная тут большая, и в ней много места для нас всех.

Content

Бен БОВА
КОЛОНИЯ

КНИГА ПЕРВАЯ МАЙ 2008 г. НАСЕЛЕНИЕ МИРА: 7,25 МИЛЛИАРДОВ

1

2

3

4

5

6

7

8

КНИГА ВТОРАЯ ИЮНЬ 2008 г. НАСЕЛЕНИЕ МИРА: 7.26 МИЛЛИАРДОВ

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

КНИГА ТРЕТЬЯ ИЮЛЬ 2008 г. НАСЕЛЕНИЕ МИРА: 2,27 МИЛЛИАРДА

19

20

21

22

23

24

25

26

27

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ НОЯБРЬ 2008 г. НАСЕЛЕНИЕ МИРА: 7,33 МИЛЛИАРДА

28

29

30

31

32

33

34

35

КНИГА ПЯТАЯ ДЕКАБРЬ 2008 г. НАСЕЛЕНИЕ МИРА: 7.34 МИЛЛИАРДА

36

37

38

39

40

41

42

43

ЭПИЛОГ Из дневника Уильяма Пальмквиста.