Булыга Сергей

Шпоры на босу ногу

Сергей Булыга

Шпоры на босу ногу

Как-то заглянул ко мне сосед мой, отставной майор Иван Петрович Скрига, и говорит: "Сергей Кириллыч, голубчик, помоги!" Оказалось, что пожелал Иван Петрович записать одну слышанную им историю, да вот никак не получается. Тогда, прослышав про мои юношеские опыты в поэзии и знакомство с г. Марлинским, решил он обратиться ко мне. И надо вам сказать, что соседи посещают меня редко, а уж с подобной просьбой, связанной с писанием бумаг - увольте! Дело в том, что ваш покорный слуга оказался причастным к известным событиям первых дней царствования и поныне еще здравствующего императора, и был отправлен из гвардии поначалу в туркестанские линейные батальоны, а затем на Кавказ. Итак, сосед приехал ко мне, и я выслушал его рассказ. Что ж! Иван Петрович весьма уважаемый мною человек, Георгиевский кавалер, да и время, о коем он хотел поведать - славный Двенадцатый год,- дорого сердцу каждого истинного сына Отечества. И я согласился помочь. Иван Петрович рассказывал, я записывал. Затем, по окончании труда, сосед мой увез рукопись к себе в имение, две недели не казался, а потом приехал, положил бумаги на стол и сказал: "Прочел, весьма благодарен вам за труд, Сергей Кириллыч. И копию сняли-с... Только не обессудьте, вы же сами прекрасно знаете об отношении к вам со стороны начальства. Для вашего же блага позволил я себе некоторые примечания. Думаю, рукопись от этого не сильно пострадала",- и, смутившись, он поспешно откланялся и вышел. Оставшись один, я перечитал бумаги и решил оставить повествование в том виде, в коем вернул мне его мой сосед: с предисловием и послесловием, примечаниями и разбивкой текста на главы. Кстати сказать, сосед мой являет собой весьма распространенный тип: помещик средней руки, в прошлом офицер, повидавший свет и беспокойные окраины Империи, строгий муж и добрый малый; он бесконечно предан государю и в то же время не чурается и нас, "заблудших по простоте своей",- а именно так он любит выражаться. Итак, я перечитал повесть и отложил ее до лучших времен; появляться в столицах мне запрещено, придется ждать оказии, дабы ознакомить с рукописью моих - увы, уже немногочисленных - московских и петербургских друзей. Но если учесть, что гости у меня случаются редко, то кто знает, сколько еще придется ждать. А теперь, любезный читатель, пора нам и обратиться к повести, предваряемой предисловием самого Ивана Петровича. Предуведомление (писано Иваном Скригой) Вот ведь как порой бывает: выслушаешь историю, да только головой покачаешь - лихо! А рассказчик и глазом не моргнет, знай себе божится, что все именно так оно и было. Будто я ничего кругом не понимаю, будто вчера только на этот свет появился. Ну а что ты с гостем делать будешь? Опять же покачаешь головой и поддакнешь глубокомысленно - все так, так. А уедет гость, так ты все ходишь взад-вперед и серчаешь: вот прохвост! Вот шельмец! И осмелится же выдумать такое! Но только оглянуться не успеешь, как сам в такую историю попадешь, что куда там рассказывать?! - вспоминать и то неловко; самому себе не веришь. Вот тут-то и вспомнишь гостя и небылицы его. И ловишь себя на том, что верить ему начинаешь! А веду я все это к тому, что в бытность мою баталионным командиром в Бобруйской крепости слыхивал я от вдовой соседки нашей, Настасьи Петровны, весьма любопытную историю. В те годы я, конечно же, мало чему поверил. И только сейчас, на склоне лет, начинаю понимать, что правды в той истории куда как больше, нежели вымысла. Я бы, конечно, мог и большее утверждать, будто все там истинно, как на духу. Но только слишком уж хорошо знавал я Настасью Петровну, а потому последнего утверждать не посмею. Однако повесть, ею рассказанную, считаю своим долгом на бумаге запечатлеть. И если не сам, так стараниями моего любезного соседа, Сергея Кириллыча Коржавского. И пусть читатель прочтет сии записки и сам рассудит, что здесь правда, а что и вызывает сомнения. Я же, в свою очередь, постараюсь излагать события беспристрастно и ничего не утаивать. Мало того, насколько мне позволит память, я постараюсь в точности передать рассказ Настасьи Петровны. А надо вам сказать, что вдова была весьма легка на язык. Какие истории она разыгрывала в лицах!.. Однако пора и за дело! И да поверит мне читатель, что пером Сергей Кириллыча двигало единственное желание поведать о событиях достославной памяти Двенадцатого года. Признаюсь, мы оба - я и мой любезный сосед - мы оба по младости лет в той победоносной кампании не участвовали, а посему пусть не будет к нам строг досужий читатель, коий обнаружит в повести некоторое несоответствие с Историею. Был и остаюсь вашим покорным слугою,

Георгиевский кавалер, майор в отставке Иван Скрига 2-й.

Артикул первый

Двунадесять язык

10/22 июня неприятель перешел Неман, и началась, как они говорили, вторая польская война. Жара стояла такая, что ветераны утешали новобранцев только тем, что в Египте было еще несносней. Да и здесь, к тому же, отменные, невиданные доселе дороги: прямые, ровные, обсаженные двумя, а то и четырьмя рядами берез. И хлебосольная шляхта, и молчаливый, привыкший к повиновению народ. Великая Армия растекалась по стране, не давала русским объединиться и била их по частям. Азиаты бежали, Европа рукоплескала победителям. Победоносная кампания близилась к концу. Оставалось наголову разгромить противника в генеральном сражении, продиктовать условия мира и расположить армию на зимние квартиры. Но время шло, пылились дороги, и уже начинало казаться, что здешним просторам не будет конца. Новобранцы вздыхали и ждали, когда же наконец дойдет до настоящего дела, когда же русские устанут отступать, и все гадали - а далеко ли Индия? Но Индии не было, Было сражение. Ветераны ухмылялись в усы, наблюдая за тем, как новобранцы рвутся в бой, под ядра. Однако ни пехота, ни даже тяжелая кавалерия не смогли решить исход дела, и тогда на помощь Мюрату подошел вице-король Евгений. Русские едва было не потеряли всю свою артиллерию, но положение спас Черниговский, впоследствии печально известный полк. И тем не менее французы ликовали. А русские ночью на военном совете решили сдать город без боя. Но дабы армия смогла беспрепятственно отойти, графу Палену приказано было задержать неприятеля. Пален, имея при себе несколько баталионов пехоты и казаков, держался два дня. И две ночи горели над рекой многочисленные огни, убеждавшие Наполеона в том, что русская армия стоит на месте и готовится к решающей битве. Но когда на третий день противник, собрав все свои силы, двинулся на город, оказалось, что русская армия бесследно исчезла, и только лейб-казаки разрушают мосты. А потом и они ушли. Истомленная жарой и недостатком провианта, Великая Армия поспешно форсировала реку, и уже через какой-нибудь час эскадрон мамелюков первым ворвался в город. Пустой город - население еще ночью ушло на север. Бесконечные обозы тянулись по дороге на Невель, а Витебск был пуст. Здесь я не могу не отметить, что Витебск был первым российским городом, жители которого не пожелали встречать Освободителя Европы. Далее. Ровно в семь часов утра Наполеон въехал в Витебск и проскакал по Смоленской улице. Войска приветствовали его. Войдя в отведенный ему дом, император отстегнул шпагу, бросил ее на стол, покрытый картой России, и сказал: "Военные действия кампании двенадцатого года кончены, будущий год закончит остальное". Сказано это было 16-го июля. И в тот же день в городе начались грабежи и пожары. Но, к чести победителей, город дотла не сгорел. Так что по вполне еще сохранившейся Заручевской улице возвращался от приятеля сержант Шарль Дюваль - уроженец Бордо и ветеран шестнадцати славных кампаний. Тридцать пять лет для гусара- глубокая старость, однако сержант был весел. Еще бы! Кампания закончена, еще неделя-другая, и заключат достойный мир, перекроят границы, ну а он... он похлопочет об отставке. Он не тщеславный, пусть другие отправляются в Москву, шагают в Индию - куда угодно. С него довольно, он устал. Вернется к матушке, подправит запустевший виноградник, зайдет к соседу, его начнут расспрашивать, он станет отвечать, а дочь соседа... Когда он уходил, она еще не родилась, зато сейчас - верней, тогда, когда он вернется... Итак, сержанту было хорошо. Он шел, насвистывал любимую песенку, и казалось, что все происходящее вокруг ему безразлично. Но нет! Он вдруг остановился и недовольно покачал головой: патрульные - судя по форме, вестфальцы из корпуса Жерома Бонапарта,- патрульные остановили проходившую мимо них стройную даму в вуали и, путая немецкие и французские слова, стали допытываться, кто она такая и что здесь делает. Дама гордо молчала. За долгие годы службы сержант так и не привык к союзникам, он их не любил. Более того, он им не верил, но терпел - ведь как-никак, а пригласил их император... Но когда один из солдат грубо схватил даму за руку и попытался приподнять вуаль, сержант не замедлил вмешаться. - Эй, приятели! - сказал он, подходя к вестфальцам.- А ну-ка, полегче! Император не воюет с дамами,- и он так посмотрел на офицера, старшего в патруле, что тот посчитал за лучшее не перечить. Оно и неудивительно, пехота всегда- отступает перед кавалерией. Дюваль между тем продолжал: - Мадемуазель! - И он галантно поклонился незнакомке.- Простите, что я заставил вас ждать. Служба! Дама согласно кивнула, взяла сержанта под руку, и они удалились, оставив союзников в растерянном недоумении. Когда сержант и незнакомка уже достаточно отошли от патрульных, дама приподняла вуаль и тихо сказала: - Благодарю вас, сержант! - на чистейшем французском, с едва заметным южным акцентом. - Дюваль! - поспешно подсказал сержант.- Шарль Дюваль, мадемуазель, к вашим услугам,- тут .он вполне пристойно поклонился и подумал: "Да она еще и красавица! Вот так удача! Правда, ей далеко не семнадцать, но и я..." - Вы так любезны, сержант,- продолжала дама,- что мне просто неловко просить вас еще об одном одолжении. - О, что вы, я... Мы перед вами виноваты. Но что поделать, война! А тут еще эти...- Но тут сержант осекся, не пожелав бросать тень на Великую Армию и, косвенно, на императора. - Тогда,- и незнакомка мило улыбнулась,- проводите меня. Это недалеко, всего в двух шагах отсюда. Сержант, конечно, сразу согласился. Они шли по улице, и встречные - ну до чего же мало было среди них знакомых! - с любопытством и завистью глазели на спутницу сержанта. Того самого сержанта, ибо Дюваля неплохо знали по армии. Однако армия, придавая человеку мужество, лишает его чего-то другого, тоже весьма немаловажного. Наверное, в силу этого дама никак не желала вступать в непринужденную беседу, а большею частью отвечала односложно и все смотрела по сторонам. И хоть сержанту было обидно, что его спутницу вовсе не интересуют рассказы про походы, про родной Бордо и прочие интересные места, он внутренне с ней соглашался: и действительно, варварский город представлял собою любопытное зрелище, и потому сержант уж сколько знал, столько и рассказывал даме о местных достопримечательностях. Так, проходя мимо дома дворянского собрания, он сделал широкий жест и объяснил: - Пекарня. А вон там, дальше, видите купола? Это святой Николай, там мы установили орудия. А в Успенском у нас госпиталь. Они спускались к реке. - Ну вот, мы почти и пришли,- сказала незнакомка.- Я здесь неподалеку. Сержант осмотрелся по сторонам и нахмурился. - Советую вам переменить квартиру,- строго сказал он.- Видите эту церквушку? - Бориса и Глеба? - Не знаю. Но знаю, что здесь хранятся пороховые запасы армии. А мало ли какой лазутчик... - Ну что вы, разве это возможно?! - испуганно воскликнула дама и... глянув в сторону, вдруг успокоилась и вежливо сказала: - Весьма и весьма благодарна, сержант. Прощайте! И не успел сержант опомниться, как дама, помахав ему рукой,, поспешно подошла к стоящему поодаль кирасирскому офицеру. Офицер, мельком глянув на Дюваля, что-то спросил. Дама ответила. Офицер еще раз покорился на сержанта, обнял даму за талию... Э, да это похлеще пощечины! Догнать офицера? сказать ему все, что он думает о... Нет, ни к чему. Ему нужна отставка и больше ничего. А славных девушек довольно и в Бордо. Но тем не менее... Дюваль стоял на месте и смотрел вслед удалявшейся паре. Сержант и раньше был невысокого мнения о тяжелой кавалерии, а теперь лишний раз убеждался в своей правоте. Ни легкости, ни натиска; он держится за даму, как за стальную кирасу - позор! (Мало того, в тяжелой кавалерии запрещено носить усы, но только баки, майор Ив. Скрига). Кирасир и дама уходили все дальше и дальше. И вдруг Дювалю почудилось нечто знакомое: так неуклюже брал женщину за талию только... Нет, ни за что не вспомнить! И все же несомненно, что сержант уже где-то встречался с этим человеком. Когда-то? Ах, когда-то! И сержант постарался как можно скорее выбросить из головы и этого кирасира и воспоминания вообще. Дюваль не любил думать о прошлом - у него были на то весьма веские причины. Бравый гусар резко развернулся и, досадливо бряцая шпорами, поспешил домой - ведь там его ждала Мари, красотка Мари с ясными глазами и белой челкой; тонконогая, гнедая и в подпалинах, идущая под ядрами без всяких шенкелей. Ну а потом... Что было потом, вы все прекрасно знаете. Неприятель пробыл в Витебске шестнадцать дней, затем оставил его и двинулся на Москву. Отправляясь в поход, император единым росчерком пера объединил захваченные западные губернии во вновь образованное Великое Княжество Литовское. Председателем временного правительства новой европейской державы был определен голландский генерал граф Гогендорп. В Варшаве недоумевали, вспоминали границы семьдесят второго года, обещания, посулы... а кое-кто и возмущенно восклицал: "Где ж возрожденная Речь Посполитая?!" Но император спешил. "Обращайтесь с Белоруссией как с союзной страной, а не как с подданной,- напутствовал он генерала.- В общем поступайте с ней как можно лучше". А лето тем временем было в разгаре. Французские солдаты по старой памяти стали возбуждать крестьян против помещиков, и загорелись шляхетские имения, однако долгожданного указа об отмене крепостного права в княжестве не последовало. Ну а погода тем временем стояла отменная, ожидался небывалый урожай. В Великом Княжестве издавались указы, рассылались воззвания, праздновались победы, а Великая Армия шагала вглубь России. Смоленск, Бородино, занятие Москвы, пожар... И был сентябрь. Первопрестольная лежала в развалинах. Наполеон требовал себе бумаги касательно Пугачева, делал наброски манифеста к крестьянам, да после бросил, решив, что с новым Емельяном он ни о чем не сговорится. А русский император тем временем собирался удалиться в Сибирь, отрастить себе бороду и питаться картофелем и черным хлебом... (Здесь я позволю себе вмешаться и вымарать несколько строк, ибо мы не Вальтер Скотты и к августейшим особам не станем обращаться. Скажу только, что наш возлюбленный монарх не ошибся, ожидая найти в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына и в каждом гражданине Минина. А посему неприятель, пришедший к нам с лукавством в сердце и с лестию в устах, вынужден был бежать из белокаменной по старой смоленской дороге.-майор Ив. Скрига 2-й, кавалер орденов св. Георгия 4 класса, св. Владимира 3 степени, бриллиантового знака св. Анны 2 класса и золотой сабли с надписью за храбрость. Имею также знак отличия беспорочной службы за XV лет).

Артикул второй

Девица Ланорман приговорена к расстрелу

Смеркалось. По разоренной виленской дороге отступали те, кого еще недавно именовали Великой Армией. Строй был сбит, смешались мундиры, смешались языки двунадесяти народов. Никто не соблюдал субординации. К чему? Знамена зачехлены, пушки брошены под Красным во время поспешной переправы через Днепр. Однако же еще торчат из солдатских ранцев витые канделябры и связки серебряных ложек, уцелевшие лошади идут под княжескими чепраками, а вместо шинелей кое-кто одет в дорогие шубы. Да это что! Ноябрь. А вот в сентябре, по выходе из Москвы, солдаты отправлялись в путь в золоченых экипажах. Обоз Великой Армии растянулся тогда на тридцать пять верст. Однако на смену удивительно теплой осени ударили казаки, а за ними и морозы. Великая Армия пришла в беспокойство, а после в уныние и затянула потуже ремни. Солдаты голодали, а лошади и вовсе дохли от бескормицы, и кавалерия мало-помалу спешилась. Пушки, лишенные конной тяги, сталкивались в придорожные канавы. Но по-прежнему тянулся за армией огромный обоз, влекомый сотнями лошадей. Несметные сокровища Москвы, столицы дикой Азии, теснились на подводах. Церковная утварь и фамильное серебро, золотые монеты и лисьи хвосты, тончайшая парча и даже украшения кремлевских стен - десятки и сотни пудов баснословной добычи... А лошади падали все чаще и чаще, мела метель, наседали казаки, и дороге в Европу не было видно конца. Колонны роптали, о дисциплине не было и речи, и те, что посмелее, бежали в лес, а кто оставался, затевали драки. Случалось, убивали офицеров. Тогда, чтобы хоть как-то поднять моральный дух армии, Наполеон, выступая из Дубровны, пошел пешком. Он приказал сжечь обозы с награбленным, а лошадей передать в артиллерию, дабы спасти оставшиеся пушки. Правда, приказ так и остался на бумаге. А тут еще стало известно, что Дунайская армия адмирала Чичагова вышла к Березине и тем самым отрезала отступающим дорогу в Европу. Стали всерьез поговаривать о возможном пленении Великой Армии во главе с императором и всеми его маршалами. (И еще рассказывали, будто атаман граф Платов обещал отдать свою дочь замуж за того, кто приведет ему живого Наполеона.- майор Ив. Скрига). А чтобы этого не случилось, Великая Армия должна была вновь стать подвижной и боеспособной. Наполеон воскликнул, что лучше будет есть руками, нежели русским достанется хотя бы одна вилка с его монограммой - и запылали подводы с добычей императора, а вслед за ними сгорел и весь обоз с награбленными сокровищами. Зрелище было ужасное - горели не только богатства, горела последняя память недавних побед... Но, как говорили знающие люди, сгорели только рухлядь да тряпки - меха, шелка и прочее. Главная же добыча - золото и драгоценности - были спрятаны надежными людьми в надежном месте. А будущей весной... Но как бы там ни было, а из Бобра император выступил без обременительного обоза. И впереди его ждала Березина. Широкая, лучшая в Европе дорога уже не вызывала восторгов. От самой Орши вдоль нее тянулся бесконечный сосновый лес. Чтобы хоть как-то согреться, солдаты на привалах поджигали деревья прямо на корню. Лес отступил от дороги, и на многие и многие версты тянулись теперь лишь обгорелые стволы, навевавшие невеселые мысли. Но старые солдаты живут, пока идут. И вот брела по разоренной дороге одна из отступавших колонн. Угрюмые ветераны шли, стараясь не смотреть по сторонам. А на ноги им наступали... Лошади, тащившие одинокий экипаж. Рыжеволосый маршал, прославленный храбрец, молча задернул занавеску, откинулся к стене и сделал вид, как будто задремал. Кроме маршала в карете находились еще двое: генерал Оливье, ведавший при штабе делами определенного свойства, и дама, в которой без труда можно было узнать витебскую знакомую сержанта Дюваля. Маршал молчал, молчали и его спутники. Ну, что касается генерала, то именно благодаря молчанию он и дослужился до высоких чинов. А вот дама, ехавшая вместе с ними,- та была не прочь побеседовать, однако не знала, с чего бы ей лучше начать. Оттого и получилось, что маршал заговорил первым. - Итак,- вдруг сказал он, едва приоткрыв веки,- мои гусары задерживают в лагере даму, которая именует себя девицей Ланорман. Девица Ланорман, как известно, является особой приближенной к императору. Так вы по-прежнему настаиваете, что все, сказанное вами, правда? - Нет, конечно,- с улыбкой ответила дама. - А почему? - Да потому, что я, во-первых, не девица, а вдова. А во-вторых, госпожа Ланорман старше меня лет на пятьдесят и примерно столько же безвыездно живет в Париже. Быть личной гадалкой императора, конечно, лестно, но... - Ваше имя? - Зовите меня просто: мадам. - Как вам угодно, Мадам. Мадам улыбнулась, достала из рукава шубы колоду карт и начала ловко их тасовать. - Тогда скажите, где вы были...- начал было маршал, однако Мадам перебила его: - Но это еще не все,- продолжала она, раскладывая карты.- Известно, что накануне похода девица Ланорман предсказала императору, будто его мудрость превратит бесконечные снега России в китайский шелк, в бриллианты Голконды и что зима застанет нас на Волге, покорный Александр пришлет послов из Тобольска, а богдыхан будет жаждать нашего покровительства... - Мадам... - Прошу вас, не перебивайте меня. Девица Ланорман обещала одно, а у меня же получается совсем другое.- Мадам провела ладонью по картам и сказала:Я вижу, что снежные пустыни окажутся губительней пустынь египетских... - Довольно! - не выдержал маршал.- У нас не балаган! Оливье, зачитайте! Генерал достал лист бумаги и развернул его. - Так, так... титулы... как всегда... а это не о вас... Ага! - Генерал откашлялся, мельком глянул на беспечное лицо Мадам и принялся читать:Задержанная шпионка, именующая себя девицей Ланорман, по законам военного времени, согласно... так, так... и, кроме того, обвиненная в распускании заведомо ложных слухов и вовлечении в необдуманные действия... приговаривается к расстрелу. Мадам, пожав плечами, ничего не ответила. Ее холеные руки в перстнях метали карты, и те послушно раскладывались у нее на коленях. Генерал вопросительно посмотрел на маршала. Тот нахмурился и спросил: - Послушайте, вы полька или русская? - Я француженка,- ответила Мадам, разглядывая карты. - Что вы говорите? - наигранно удивился генерал. - Да, француженка. И, смею вас уверить, весьма знатной фамилии. Видимо, благодаря этому отец мой и потерял голову на гильотине или, как вы говорите, под национальной бритвой. - А ваши братья воевали в Вандее и были заодно с Кадудалем,- подсказал ей генерал.- Однако довольно, я слышу подобные росказни от каждого второго шпиона. Скажите лучше, о чем шел разговор у костра, когда мои люди схватили вас? - Я говорила солдатам правду. - И какую именно? - Я говорила о том, что генерал Малле бежал из тюрьмы к с помощью парижского гарнизона провозгласил себя консулом французской республики. А император низложен. И Мадам посмотрела, какое же впечатление произведут ее слова. Однако маршал лишь устало улыбнулся и нехотя заметил: - Заговор продолжался всего лишь три часа, после чего Малле был расстрелян. Старые новости, Мадам. - Тогда послушайте еще. Русские перехватили в Несвиже сокровища Кремля. - Как в Несвиже? - удивился маршал. - Жемчуг, бриллианты,- пояснил Оливье. Мадам продолжала: - Армии адмирала Чичагова и графа Витгенштейна соединились у Березины и ждут злодея. Приметы злодея оглашены следующие: росту малого, плотен, бледен, шея короткая и толстая, волосы черные. Для вящей надежности ловить и приводить к адмиралу всех малорослых. Известные щедроты... - Довольно! - перебил ее маршал.- Генерал, а что там говорилось насчет колдовства? - Задержанная особа утверждает, будто в здешних местах объявилась Белая Дама. Появляется она обычно в метель, зазывает смехом, а после убивает ледяными вилами. Кое-кто уже видел ее, и солдаты отказываются ходить за дровами. Маршал пожал плечами, и генерал продолжал допрос: - Мадам, а что вы делали в Полоцке в ночь с 6 на 7 октября? - Полоцк, - задумчиво повторила Мадам.- А что это: город, селение? - Дерзость вам не поможет. У нас есть показания свидетелей, в коих сказано, что именно вы виновны в пожаре, в результате которого город перешел в руки неприятеля. Мадам молчала. Генерал хотел еще что-то спросить, но маршал остановил его жестом и сказал, обращаясь к Мадам: - Подумайте хорошенько. И вспомните не только пожар, но и тех, кто ему способствовал. В рядах Великой Армии. А мы с генералом пока прогуляемся по морозцу. И господа военные покинули карету. Оставшись одна, Мадам задумчиво подобрала губы и сложила карты в колоду. Маршал и генерал шли рядом с каретой и молчали. Проходившие мимо солдаты искоса поглядывали на них и нехотя, через одного, приветствовали. И вновь - по субординации - первым нарушил молчание маршал. - Никто не знает, что ждет нас завтра,- сказал он.- Мы должны немедля избавиться от груза. - Избавиться нетрудно. Трудно хорошо избавиться. - Что нам для этого нужно? - Мне нужно вдвое более того, чем я просил ранее. Десять лошадей. Маршал вздохнул, но возражать не стал. - И еще, - сказал Оливье, - нужно избавиться от женщины. Солдаты верят, что она колдунья. А может, и сама Белая Дама. - Избавиться от Белой Дамы? - спросил маршал. Оливье промолчал. Он знал, что маршал рассуждает сам с собой, и не стал вмешиваться в чужой разговор. - А нужно ли это нашим солдатам? - вновь сам у себя спросил маршал, подумал и сказал: - Генерал, мне кажется, что вы хотите расстрелять красивую легенду. Пусть Белая Дама будет свободной, пусть бродит по лесу... и пугает наших дезертиров. - Она шпионка и приговорена к расстрелу! - Оливье не выдержал и даже повысил голос, что с ним случалось крайне редко. Маршал с удивлением посмотрел на генерала и сказал: - Прежде всего, она женщина, а я воюю с мужчинами. - Простите, но у меня есть неопровержимые доказательства причастности задержанной к пожару в Полоцке. Когда в расположении дивизии Леграна вспыхнули бараки... - Ну хорошо, я подумаю,- нахмурился маршал. И опять наступило молчание. Но что это? Звонко застучали подковы по замерзшей грязи, кто-то насвистывал бодрую песенку. Маршал и генерал обернулись - по другую сторону колонны, обгоняя и не замечая их, проехал сержант Дюваль. Солдаты, которых обгонял гусар, смотрели на него кто с завистью, а кто и с неприязнью. Рыжеволосый маршал улыбнулся и грустно сказал: - Ну вот, наконец-то я вижу человека, не потерявшего бодрость духа. - Это сержант Дюваль,- хмуро пояснил Оливье, явно недовольный увиденным. Известен своей храбростью и, к сожалению, простотой. Если вы помните... - Да,- согласился маршал и на некоторое время задумался. - Но завтра утром, Оливье, мне понадобится именно Такой человек. И десять лошадей... Нет, пять достаточно. Генерал пожал плечами и сказал: - Как вам будет угодно. А тем временем на одном из ближайших холмов показались казаки. Колонна взяла ружья на курок, а бородачи разъезжали на виду у отступавших и кричали им что-то обидное. У одного из казаков на пику был поддет жареный поросенок. Голодная колонна сбилась с шага, солдаты в смущении отворачивались и вспоминали приказ: "Из строя не выходить!" Ведь сколько уж горячих голов было порублено в сугробах! Заметив казаков, Дюваль, не переставая насвистывать, ослабил поводья, и лошадь сама свернула с дороги, к казакам. - За мной! - воскликнул сержант.- Проучим мохнатых варваров! - и поскакал к холму. Ветераны отвернулись. А казаки, не переставая зубоскалить, начали поспешно отступать к лесу. Дюваль мчался за ними по снежной целине. - Ваша светлость,- сказал Оливье,- если сержанту наскучила жизнь, то это его дело. Но ведь он загубит и лошадь! - Оставьте, Оливье,- поморщился маршал. Казаки же тем временем скрылись за холмом. Сержант остановился и посмотрел по сторонам - он был совсем один, никто за ним не последовал. Снег на вершине холма был притоптан казачьими лошадьми, да еще неподалеку валялся оставленный азиатами поросенок. Сержант посмотрел туда, где скрылись казаки, и крикнул: - Гринка! - подождал немного и снова: - Гринка! Никто не отозвался. Тогда сержант подхватил поросенка за ногу и повернул к дороге. Когда он подъехал к колонне, смущенные солдаты старались не смотреть на Дюваля. А тот, воскликнув: - Сокровища Кремля! - подбросил над строем поросенка. Жерди голодных рук потянулись к добыче, и поросенок тут же бесследно исчез. Сержант пришпорил лошадь и поскакал дальше. - Дюваль! - окликнули гусара.- Его светлость желает видеть тебя! Сержант не заставил повторять дважды - он резко развернулся и направил лошадь прямо на колонну, та расступилась. Дюваль пересек дорогу, подъехал к карете, спешился и отдал честь поджидавшему маршалу. На генерала сержант даже не глянул. Маршал потрепал сержанта по плечу, прицепил ему на грудь медаль и отвернулся. Сержант, замявшись, вернулся в седло и тронул лошадь. Когда он отъехал, Оливье наклонился к маршалу и тихо сказал: - Ваша светлость, казаки хотели заманить его в ловушку, какая ж тут храбрость... Но маршал не пожелал отвечать генералу, а развернулся и пошел к карете. Мадам, наблюдавшая за происходившим через окно, с улыбкой встретила его: - Я вижу, жив еще задорный галльский дух! - Да, конечно,- сухо ответил маршал, уселся поудобнее и вновь как будто задремал. Тогда Мадам повернулась к Оливье. - Генерал, - любезно сказала она, - а что будет со мной? Оливье растерялся, не зная, что и ответить. Тогда ответил маршал: - Мы не воюем с дамами,- сказал он, не открывая глаз. - Так я свободна? - осторожно спросила Мадам. - Н-не совсем. Вы поедете с нами. Конечно, не в этой карете... но ваша безопасность будет обеспечена. - Я. одинокая вдова,- тут голос у Мадам впервые дрогнул.- Я думала, что все уже позади, что мне наконец поверят, но... - Так сидели бы дома! - отрезал генерал и отвернулся. А маршал Франции... Пройдет еще три года, и он, не расстрелявший женщину, сам будет приговорен к расстрелу за верность присяге и своему императору. Его выведут на площадь Обсерватории, там он раздаст милостыню, а после скомандует своим бывшим солдатам: "Пли!"

Артикул третий

Сержанту доверяют государственную тайну

Весело светило утреннее солнце. Бравый сержант неторопливо ехал рядом с пехотной колонной. Из-под небрежно расстегнутого доломана как бы невзначай сверкала медаль. Проходившие мимо солдаты почтительно перешептывались, глядя на награду. Отличиться в славной баталии немудрено, а вот поди прославься в отступлении! Такая слава почетней вдвойне... Однако же сержант был мрачен, медаль не согревала душу. С чем возвращался он из похода? С едва затянувшейся раной и разбитой надеждой. За день до генерального сражения Дюваль был ранен картечью при взятии Шевардинского редута, лишился лошади, а после почитай два месяца провалялся в лазарете Полоцкого монастыря. Поначалу раненых обещали отправить в Смоленск, а затем далее, во Францию. Потом... Сержант лежал в просторной келье, смотрел на образа неведомых святых и думал о всяком. Сначала он думал о том, что будет делать, вернувшись в родной Бордо. Потом он живо представлял себе, сколько же будет радости у тех, кто доживет, когда их отправят в Смоленск. Потом, устав мечтать, он просто смотрел на голую серую стену и очень жалел, что не умеет рисовать. Ведь если б умел, так взял бы уголь и нарисовал матушку, дом, виноградник и, наверное, ту, которую еще не встретил. Потом... Семнадцатого сентября из окон монастыря увидели, как неподалеку, по старой смоленской дороге, потянулись на запад первые отступающие полки Великой Армии. Колонны проходили мимо, они возвращались на родину, они пока что были целы и невредимы, о раненых никто не вспоминал. Тогда все те из забытых, у кого достало хоть немного сил, выползали на дорогу и умоляли забрать их с собой. Однако никто не хотел потесниться в повозке. Раненые плакали, кричали, умоляли, ругались. А некоторые, и среди них Дюваль, просто молчали. Армия проходила мимо, раненые оставались. Донесли императору, и был оглашен приказ, чтоб в каждую повозку брали по одному раненому. Раненых брали, но при первой же возможности от них избавлялись. Вот так и сержант вновь оказался на обочине, не проехав во Францию и десяти верст. Повязки у него ослабли, рана открылась и начала кровоточить. Темнело, сержант лежал ничком, слышал, как скрипели неподалеку колеса, и думал о том, что хорошо бы написать домой, чтоб не ждали... И вдруг он услышал знакомый голос. Это Мари звала его! Та самая Мари, что с ясными глазами и белой челкой, тонконогая, гнедая в подпалинах, ходившая под ядрами без всяких шенкелей. И точно: колонна продолжала ползти на запад, и только одна повозка остановилась - оттого, что в нее была впряжена Мари. Лошадь стояла у обочины, смотрела на сержанта добрыми и преданными глазами и тихо звала хозяина. Сидевшая на облучке женщина в офицерской шинели бросила поводья, чертыхнулась, сошла на землю и, низко наклонившись, посмотрела на лежавшего. Глаза у этой женщины были неравнодушные, и, наверное, поэтому она показалась ему красивой. А еще сержант подумал, что именно такую незнакомку он хотел нарисовать углем на серой стене заброшенной кельи. Сержанту стало стыдно за себя, небритого и жалкого. Чтобы хоть как-то скрасить впечатление, он приподнялся на локте, через силу улыбнулся и сказал: - Добрый вечер,- а потом добавил: - Ну до чего вы сегодня очаровательны! - Да? - нахмурилась женщина.- А что вы здесь делаете? - Я жду вас. - Вы ранены? - Слегка. И тут Мари вновь подала голос. Женщина обернулась к лошади. - Не удивляйтесь,- сказал сержант.- Мы знакомы с ней вот уже шесть лет. Скажите, где вы нашли ее? Женщина на некоторое время задумалась, а потом сказала: - Ну, в таком случае потрудитесь подняться. И женщина, ее звали Люлю, помогла сержанту забраться в повозку. А потом перевязала ему рану. А в воскресенье сержант Шарль Дюваль и маркитантка Люсьен Варле поженились. Полковой капеллан обвенчал их в наполовину сгоревшем православном храме. Наверное, это было немножко неправильно, но зато очень красиво: поднимешь голову - и в проломе купола видишь звезды. Такие же яркие и далекие, как в родном. Бордо. Если, конечно, не изменяет память. Но ничего, он вспомнит! Кончится поход, старый сержант получит отставку, и они вернутся домой. Матушка благословит их, и они будут жить в мире и согласии. Там, где не бросают раненых. А император наберет себе новых, молодых солдат. И уж с ними-то он наверняка дойдет до Индии. Но это будет потом, а пока сержант и маркитантка ехали во Францию в любви и согласии. Одиннадцать дней. И одиннадцать вечеров сержант выпрягал Мари из повозки и ездил за провиантом. Но с каждым разом делать это становилось все труднее и труднее, ибо, усаживаясь за карты, сержант выигрывал все, что было поставлено на кон. Так что каждый вечер ему приходилось искать новых партнеров. Так было и в одиннадцатый вечер. Выиграв полтора десятка яиц, кролика и полштофа вина, сержант вернулся к себе... И увидел, что Люлю убита, а повозка разграблена. Никто не знал, когда и кем это было сделано, и тем не менее сержант вызвал на дуэль всех, кто был в ту ночь на бивуаке. Не теряя выдержки, он говорил им самые обидные слова... Никто не принял вызова. Тогда сержант ушел из колонны и вскоре прибился к подошедшей с севера 31-й бригаде легкой кавалерии генерала Делебра. В карты Дюваль уже не садился, а потому изрядно голодал, но лошадь его по-прежнему была в холе, однако никто не смел и думать пустить его в общий котел. А еще, невзирая на мороз, Дюваль не позволял себе нарушать форму одежды, брился по два раза на день и, отнюдь не бравируя этим, искал смерти. В бою. Но смерть не была к нему благосклонна, и сержант получил медаль. А вот теперь он ехал, возможно, за второй медалью - не успел Дюваль проснуться, как прибежавший посыльный сообщил, что сержант вызывается к маршалу. И когда Дюваль вошел в штаб,- просторную крестьянскую, избу, из которой вынесли все, кроме стен,- то он увидел там уже знакомого нам генерала Оливье. Генерал сидел за импровизированным столом - дверцей кареты, уложенной на козлы для пилки дров. Генерал изучал карту, но, увидев Дюваля, тут же поднялся и пошел ему навстречу. - О мой храбрый друг! - воскликнул он любезно. - Ладно тебе, Оливье, - отмахнулся сержант. - Ведь ты давно уже не новобранец, а я не эскадронный командир. - Да-да, ты прав, - вздохнул генерал. - Увы, но юность невозвратна! - Тут он увлек сержанта к окну и продолжал: - А ты все такой же, Шарль! Храбрейший из храбрых растроган твоим поступком. Ведь этот поросенок сколько в нем благородства! Какая щедрость в столь тяжкий час, когда даже маршалы вынуждены есть конину! Шарль, хочешь водки? Настоящей русской водки. Клянусь, нигде в армии ты не сыщешь и капли... Сержант молча отказался. Присев на подоконник, он терпеливо ждал, когда же генерал заговорит о деле. Но генерал не спешил. Он насупился и сказал: . - Я наслышан о вашем несчастии, сержант. - Ты? Знаешь?! - Сержант прекрасно понимал, что Оливье ему не собеседник, и в то же время... - Ну ладно, к делу! - веско сказал генерал.- Ведь я пригласил тебя для важного, - тут он поднял длинный и холеный указательный палец, - для важного и секретного разговора! Для пущей значимости Оливье оглянулся по сторонам - нет ли поблизости кого постороннего. Посторонних не было, и генерал продолжал: - Я не забыл нашей прежней дружбы, клянусь! Когда ты вчера нарушил приказ и вышел из строя, я заступился за тебя, и вот результат! - И генерал тронул медаль на груди сержанта. - Спасибо! - сухо ответил сержант. Он был послушным сыном, и по совету матушки был вежлив со всеми без исключения. - Шарль! - Генерал перешел на доверительный полушепот: - Тебе поручается доставить одну из карет маршала лично императору. Лично, а? Сержант пожал плечами: приказ есть приказ, кто их обсуждает? А генерал добавил: - И Маленький Капрал восстановит тебя в прежнем звании. Сержант помолчал, а потом - он сам того не ожидал - вдруг спросил: - А кто же восстановит мою честь?! - Да, печальная вышла история, - и генерал сочувственно вздохнул. - Но мне кажется, что лишь только ты справишься с сегодняшним поручением, как все это останется далеко позади... Ты слышишь меня? Сержант не ответил. Он пристально смотрел на Оливье и не улыбался. Оливье отвел глаза, откашлялся... и вдруг спохватился... - Ну-ка, глянем по местности! Сержант не спорил, они подошли к столу, и генерал заскользил пальцем по карте. - Вот здесь пройдешь казачьи пикеты,- начал рассказывать он. - Местность просматривается плохо; холмы, кустарник. Потом двадцать верст лесом. А вот здесь, в Пышачах, ставка императора. И, главное, чем я хочу тебя обрадовать, ты совсем не встретишь партизан. - И это почему же? - Все дело в том, что Россия осталась позади и мы вступили в коронные польские земли, лишь недавно захваченные Москвой. Так что здешние жители принимают нас как освободителей. - Да? Ну а Белая Дама? Генерал снисходительно улыбнулся и сказал: - Неужели и ты веришь в эти досужие россказни? Белая Дама не более чем плод воображения законченных трусов. Но вот что я тебе скажу: избегай героев Великой Армии! Вот их-то и нужно действительно опасаться. Но это не беда, под твое начало я передаю храбрейших кавалеристов. Пойдем, я познакомлю тебя с ними. Дюваль просветлел и впервые за много лет с улыбкой посмотрел на Оливье. Нет, он не думал, что старый знакомый желает ему добра; просто он лишний раз убедился в том, что когда доходит до настоящего дела, то забывают про личную неприязнь и поручают достойному... Ну а Оливье - тот расценил радость Дюваля по-своему и, усмехнувшись, подтолкнул солдата к выходу. Сержанту неймется кровью смыть былой позор - что ж, пусть его! Когда же они вышли во двор, то увидели, что у самого крыльца стоит маршальская карета с наскоро закрашенными вензелями. - Эта? - спросил Дювалье. - Нет-нет! - поспешно отмахнулся Оливье.- Эта так, на дрова. Твоя карета за углом. Сам понимаешь, груз секретный, и не ставить же его на виду у всех. За углом дома действительно стояла еще одна карета. Была она вся черная, без окон, запряженная парой вороных. Сидевший на козлах кучер-солдат с опаской поглядывал на выстроившихся неподалеку от него пятерых кавалеристов. Но, вместо обещанных генералом героев, Дюваль увидел пятерых молодцов, сильно смахивавших на мародеров. Сержант озабоченно покачал головой, но генерала вид отряда, казалось, вовсе не смутил. - Цвет Великой Армии,- сказал он доверительно.- Не веришь? А я считаю, что только герои смогли уберечь лошадей в этом ужасном походе. Дюваль с сомнением посмотрел на вверенных ему солдат: кто в чем и кто откуда, один даже в мундире мамелюка и в чалме. Ну что за напасть! Ведь когда генерал отдавал ему поручение, Дюваль подумал, что во главе пусть маленького, но надежного отряда он сможет многое. Сказать по чести, он уже живо представил, как в лесу их непременно настигнут казаки, будет жаркое дело, погоня, стрельба. Пуля косит мгновенно, а голод - неделями, и это значит, что пуля куда предпочтительней. Ну а теперь? На что способен этот сброд?! Да они разбегутся при первом же выстреле... Сержант обернулся к Оливье и мрачно спросил: - А что, французов в армии не нашлось? Генерал вздохнул. - Понимаешь ли, Шарль... Наши союзники тоже храбрые и верные ребята. А Францию будешь представлять ты, мой друг. С такими молодцами, - Оливье широким жестом окинул отряд,- не боязно выступать и в понедельник. Сержант пожал плечами, он не верил в приметы. Да и не только в приметы. С возрастом вообще во многое перестаешь верить: сначала в победу, потом в перемирие, а после в отставку. А когда кто-то из твоих же товарищей убивает твою любимую женщину... Тогда хочется поверить даже в то, что генерал Оливье говорит чистую правду. И тем не менее сержант еще раз посмотрел на карету, на солдат. Отрешенный вид мамелюка вновь смутил его. - Слушай, а они понимают по-французски? - Несомненно,- заверил Оливье. Дюваль с подозрением посмотрел на генерала. Тот улыбнулся, но это только усилило подозрение Дюваля. Вне всякого сомнения, что этот прохвост опять что-то задумал. Убить сержанта? Вряд ли. Унизить? Вполне возможно. Вот он стоит, сверкает эполетами и ждет отказа - дело ведь безнадежное, и это совершенно ясно. Он ждет, когда же сержант не выдержит и сошлется на незнание языка, нездоровье, истертые подковы Мари и мало ли на что еще... - Не торопись, еще не поздно передумать,- вкрадчиво сказал Оливье. Сержант не ответил. Он просто сел в седло и подъехал к отряду. Пусть будет что будет. Тем более после того, что уже было. Солдаты выжидающе смотрели на сержанта. На их лицах не угадывалось даже малейшего намека на рвение по службе. И все же... - Приятно оказаться во главе таких молодцов, каких я вижу перед собой! бодро начал Дюваль.- Тем более, что нам предстоит сущий пустяк: пройти неприятельские пикеты, потом верст двадцать лесом, и мы в ставке. Пустяк, не так ли? Солдаты молчали. Сержант оглянулся на Оливье, вздохнул и спросил. - Кто понимает по-французски? Никто не ответил. Сержант беззвучно выругался и обернулся к генералу. - Все в порядке, Оливье, мы выступаем. Генерал напутственно помахал рукой и ушел в избу. - Ну вот что, молодцы, хватит шутить,- невозмутимо продолжал сержант, обращаясь к солдатам. - Я понимаю, вы не хотите разговаривать с генералом. Генералы в эту зиму не в чести. Но причем здесь сержант?! Мы с вами тянем одну лямку. Давайте лучше знакомиться. Меня зовут Шарль. Шарль Дюваль,тут он для наглядности ударил себя кулаком в грудь.- А тебя как? - и указал на малыша с живыми черными глазами. . Солдат оказался смышленным и охотно ответил: - Чико, синьор, Чико! Напполи. Волкано. Везувио! - И для пущей понятности солдат раздул щеки и зарычал, пытаясь воспроизвести рокот пламени, а после добавил: - Огон! Сержант согласно кивнул, прекрасно понимая, что над ним насмехаются. Ну что ж, любезность за любезность! Обернувшись ко второму солдату, испанцу по лицу и по мундиру, Дюваль сказал: -. А вот тебя я уже видел. В тот день, когда мы ворвались в Сарагосу, ты упал на колени и крикнул... - Неправда! - воскликнул испанец.- Я родом из-под Бургоса! Приятели солдата засмеялись: ведь он заговорил на вполне сносном французском. Отсмеявшись, солдаты смутились, ожидая, как же поведет себя их новый командир. Однако сержант сделал вид, будто ничего особенного не произошло, и даже более того - он сказал: - Прошу прощения, я обознался... - Меня зовут Хосе, - подсказал испанец. - Прошу прощения, Хосе. Испанцы - храбрые ребята, я был там дважды ранен. Зато...- он повернулся к третьему солдату, - зато как нас встречала Вена! - Сержант и не подумал скрывать своего пренебрежения.- Столики с вином стояли прямо ни улицах, женщины дарили нам цветы. Не так ли, Франц? - Франц, Франц,- согласно закивал добродушный толстяк, достал флейту и заиграл грустный мотивчик. Австриец нещадно фальшивил, однако мелодия была настолько минорной, что сержанту уже не хотелось говорить что-либо обидное. Он отвернулся... И увидел худощавого драгуна с пшеничными усами. - Курт, - представился драгун и добавил: - Брандербург. Сержант кивнул. - Сайд, господин,- сказал мамелюк. Дюваль нахмурился. Тогда, в битве у Пирамид, армия египтян была рассеяна, и всем казалось, что еще неделя, и генерал Бонапарт двинется дальше, в сказочно богатую Индию. Однако очень скоро Дюваль каким-то чудом оказался в том малом числе счастливчиков, которым удалось уйти из восставшего Каира и даже вернуться во Францию. Дюваль вздохнул, отвернулся - и заметил кучера, притихшего на козлах. Тщедушный и веснушчатый, он живо напомнил детство, мальчишку с соседней улицы, сына рыбной торговки. Сержант невольно улыбнулся и сказал: - Ну а ты, приятель, лишь по мундиру не француз. - Я родом из Женевы, сержант, - виновато ответил кучер.- Мой папа, аптекарь, нарек меня Распаром в честь дедушки, тоже аптекаря. Ну что ж, знакомство состоялось, пора приниматься за дело. Сержант откашлялся и заговорил не очень складно, но достаточно веско: - Итак, повторяю еще раз: кто вместе со мной доставит эту черную карету в ставку императора, тот будет отпущен в отставку. Слово чести! - Дюваль посмотрел на постные лица солдат и на всякий случай добавил: - Есть такое слово. - А зачем нам отставка? - удивился Чико. - Вас отпустят домой. И, может быть, даже наградят вот такими медалями... -- Отпустят домой! - не унимался Чико.- Но мы и так идем туда. Зачем же нам рисковать и покидать колонну? Дюваль вздохнул, понимая, что без обмана здесь не обойтись, нахмурился и мрачно сказал: -_ Вы. хотите домой, я вас понимаю. Однако генералом сказано, что тот, кто не пойдет со мной, останется здесь навсегда. Вот прямо у этой стены,- и он указал на бревенчатый сруб овина.- Нас расстреляют как дезертиров. И в это время за спинами солдат послышались голоса. Все дружно обернулись и увидели, что у крыльца штабной избы, рядом с каретой маршала, замаскированной под возок, Оливье отдавал какие-то приказания полувзводу солдат в синих шинелях и высоких медвежьих шапках. В руках у солдат поблескивали ружья. Проклятая гвардия!.. - Мы, кажется, замешкались,- сказал сержант.- Как бы не вышло ошибки. Солдаты подобрались в седлах, забренчали уздечками. - Вот это другой разговор,- Дюваль тронул поводья, выхватил из ножен саблю и, махнув ею в сторону леса, не без насмешки воскликнул: - Вперед, верные сыны Франции! И отряд съехал в сугроб, начинавшийся сразу же за дворовыми постройками.

Артикул четвертый

Сержант теряет армию

И вот уже давно скрылась из виду дорога. По снежной целине двигался маленький отряд: впереди карета, за нею Дюваль, а позади солдаты. Неплохая компания, черт подери! Не ропщут, не жмутся к сержанту и не донимают, а скоро ли привал. Так что вполне возможно, что с такими молодцами он и впрямь... Однако нет на войне ничего опаснее иллюзий. Кругом казаки и партизаны - сержант не верил Оливье и не сомневался, что партизаны еще явятся, и к тому же в достаточном числе. А шестеро солдат... Сержант умрет за Францию, за императора, ну а солдаты... Уж он-то видел, как набирали союзных рекрутов, как строптивых неделями держали в ножных кандалах. Так что нечего витать в облаках, а нужно приготовиться к худшему и надеяться лишь на то, что они не разбегутся за двадцать предстоящих верст. Но если все - тьфу, тьфу! - закончится благополучно, он будет хлопотать за них как только сможет, ведь, как-никак, он обещал и даже слово чести дал. Сержант еще раз оглянулся... Ну а солдаты о сержанте вовсе не думали; солдаты думали - и говорили только о черной карете. В ней чувствовалась тайна, а тайна всегда привлекательна. Когда над ней ломаешь голову, то напрочь забываешь о собственных страхах. Не нужно гадать, вернешься ли домой и близко ли казаки, не ожидаешь пулю в спину, не... Куда способней сбиться поближе друг к другу и наперебой судачить о содержимом кареты, перемежая беседу немудрящей солдатской иронией. Вот почему Курт огладил усы и важно сказал: - Сокровища Кремля, господа. Золото, бриллианты. И, конечно, турецкий табак... - Золото, тут я согласен,- поддержал его Франц.- Хотя... будь я императором, так приказал бы подбросить в карету полбочонка икры. - Да, неплохо,- согласился Хосе, поежился от холода и добавил: -А еще соболиную шубу! Заячью шапку... - Нет, - покачал головой Сайд.- Теплей всего песок моей пустыни. - Не спорьте, господа,- печально улыбнулся Чико. - Вы все неправы. В карете женщина. Однако никто не оценил его шутку, все пожали плечами. Неаполитанец повторил: - В карете женщина. Я говорю совершенно серьезно. Солдаты с недоумением посмотрели на Чико. Тот некоторое время молчал, потом вполголоса сказал: - Вы посмотрите под ноги. Все посмотрели, но ничего такого не увидели. - Следы! - настаивал Чико.- Вы видите, какие они?! Ну что ж, следы как следы. Следы упряжных, Мари и кареты. А больше ничего. Сайд наигранно важно сказал: - Женщина здесь не ходил. Солдаты дружно рассмеялись, но Чико только презрительно покачал головой, а потом объяснил, как объясняют бестолковым подмастерьям: - Карета почти не проваливается в снег. Она пустая! Все еще раз посмотрели на следы, и теперь уже никто не стал перечить неаполитанцу. А тот продолжал: - А раз карета пустая, значит, в ней женщина. И не просто женщина... А Белая Дама! И опять все промолчали. О Белой Даме не любили разговаривать, так уж оно повелось. А ветер гнал в лицо поземку. И черная карета, усыпанная белым снегом, резво катилась по бездорожью. Некоторое время все молчали, а потом Курт мрачно сказал: - Зря ты об этом сказал. Нам и без того не слишком весело. - Ха! - нервно рассмеялся Хосе.- Да кто б это ее поймал да еще засадил под замок?! Сержант, что ли? Или тот генерал? - Белая Женщина не станет сидеть в черной карете, - задумчиво сказал мамелюк. - Она б давно уже вышла оттуда и увела нас с собою. Нам бы стало тепло... И он замолчал, а больше уже никто не хотел говорить. Лошади сами собой пошли еще медленней и медленней. Когда солдаты отстали шагов на сорок, сержант не выдержал: он приказал кучеру остановиться, а сам вернулся к отряду, строго - по одному рассмотрел подчиненных, а потом сказал: - Я долго слушал вашу болтовню, она мне надоела. Нам нужно спешить, кругом казаки, а вы едва плететесь. Куда это годится?! - Никуда, - ответил Чико. - Но, сержант... Должны ж мы знать, за что умираем, - и солдат красноречиво посмотрел на карету. Вместо ответа сержант рассмеялся. Нет, ему было отнюдь не смешно, он просто выигрывал время, собираясь с мыслями. Собравшись, он сразу стал серьезным и сказал: - Не беспокойтесь, в карете ценные бумаги и секретный архив. За мной! - И с этими словами сержант круто развернул Мари. Отряд прибавил шагу, солдаты удовлетворенно молчали, и все же нет-нет да и поглядывали на карету. Однако окон в карете не было, и оставалось только гадать, кто же прав - сержант или Чико... А еще лучше, если правым окажется Курт. Драгун своими глазами видел, как в Кремле грузили на подводу крест с колокольни Большого Ивана; чистое русское золото, сорок пудов! Один лишь сержант держался еще одного, четвертого мнения. Чем дальше, тем больше он уверялся в том, что в карете обман, а точнее пустота, ничего. А что? Негодяй Оливье способен и не на такое... Ну и пусть! Сержант обещал, и он доставит карету куда приказано. И там, в толпе дежурных генералов, сержант широким жестом распахнет дверцу проклятой кареты, а там - ничего! Дюваля спросят: "Чья эта глупая шутка?!" А он ответит, уж он-то ответит! Он все припомнит, он не забудет ничего! Однако был ли прав сержант, считая карету пустой, мы пока что не знаем. А вот зато кучер Гаспар, дождавшись, когда сержант успокоится и заведет с солдатами беседу о фураже и командирах, отложил вожжи, обернулся, приоткрыл небольшую отдушину в передней стенке кареты, внимательно послушал... и вновь взялся за вожжи. Но что услышал Гаспар, осталось тайной. И если бы даже солдаты взялись его пытать, они все равно ничего не дознались бы: аптекари - крепкий народ. Со смертью они, как правило, накоротке, так что поди такого запугай! И потому, кто знает, быть может, не зря... Как грянул выстрел! Гаспар испуганно вскочил, осмотрелся - нет никого. И снова выстрел! - Казаки! - закричал Гаспар и схватился за вожжи... Но, заслышав за собою смех, немного успокоился и еще раз посмотрел по сторонам. ...Так вот оно что! Страх его был напрасен - это деревья трещали от мороза. Дорога делала крутой поворот и уходила в лес. Лес был густой, еловые ветви сгибались под снегом и нависали над самыми головами. В таком густом лесу запросто можно за каждым деревом поставить по партизану, и ты ничего не заметишь. А если заметишь и крикнешь, то крик твой вмиг заблудится в непроходимой чаще. Солдатам было явно не по себе, и лошади, чувствуя это, прибавили шагу. Один сержант не унывал. - Еще немного, и мы в ставке,- бодро сказал он и встал в стременах.Веселее, ребята, мы никого не встретим; в такой мороз даже Белая Дама сидит на печи! Да только никто ему не ответил. Один лишь отставший Сайд поежился на ветру и повторил: - Мы никого не встретим. Никого! - и с грустью вздохнул. Однако лес вскоре стал понемногу редеть, и Франц, покосившись на сержанта, вновь достал флейту, отер ее рукавом... Как вдруг впереди послышался хриплый и злобный собачий лай. - Деревня! - воскликнул Дюваль.- Прибавьте шагу, мы едем -домой! Солдаты оживились. А сержант, как в добрые старые годы,- сержант откинул голову, расправив грудь, и закричал некогда привычные, а теперь давно уже чужие обер-офицерские команды: - Мундштучь! Садись! Фланкеры! Осмотреть пистолеты! Сабли вон! По три налево заезжай! Рысью! Арш! И, не выдержав, выхватил саблю и выкрикнул здравицу в честь императора. Солдаты подхватили. Отряд подтянулся, пошел на рысях - и через полсотни шагов за поворотом открылась деревня. Деревня была маленькая, дворов на двадцать, стоявших по обе стороны узкой и кривой улицы. С распахнутыми воротами на белом конце, высоким крестом и белой березой. А если не спешить и присмотреться, то вдалеке, на кургане, можно было увидеть кладбище, а еще дальше, почти у горизонта, ветряк. В самой же деревне, достаточно бедной даже по местным понятиям, не было видно ни души. Вот разве что... Из-под ближайшей подворотни выскочил кудлатый карнаухий пес, хотел было облаять незваных гостей, да оробел, трусливо поджал хвост и бросился обратно. Дюваль посмотрел на солдат, на деревню... и от расстройства даже присвистнул. Еще бы: нищая деревня имела тем не менее чистый и опрятный вид. Совсем не такою она должна была выглядеть, пройди через нее отступающая армия. - А где наш славный император? - с притворной скромностью поинтересовался Чико. - Император сражается,- уклончиво ответил Дюваль, достал карту и стал сверяться по местности. Так, шестнадцать домов, дорога, справа лес, там мельница, река; все правильно. Только вот армии нет. Сержант посмотрел на солдат-те выжидающе молчали. Сержант посмотрел на солнце, повертел карту и так и сяк, нахмурился... и мрачно сказал: - Мы отклонились к югу, ошиблись на два лье. Но ничего, отдохнем и двинемся дальше,- и с этими словами он первым тронул лошадь дальше. Нет-нет, ни в коем случае нельзя признаваться, что карта здесь ни при чем. Ведь самое страшное из всего, что можно услышать на войне, так это истошный крик: "Нас предали!" А потому, въезжая в деревню, сержант сказал: - Занимайте двор побогаче, задайте корму лошадям. А к вечеру я приведу вас в ставку. Солдаты двинулись дальше, и шагов через сорок свернули к самому большому дому, крытому, к тому же, самой свежей соломой. Сержант же, остановившись посреди улицы, вновь принялся изучать карту. Однако сомнения быть не могло - он не ошибся и привел отряд в те самые Пышачи, в которых, по словам Оливье, должна быть ставка императора. Одно из двух: или же Оливье ошибся, или... Нет, скорее первое, ведь генерал вовек не разбирался в картах - ни в своих, ни в чужих. Успокоив себя, Дюваль еще раз сверился по карте - излучина реки, сосновый лес, ветряк... И только тут сержант заметил, что крылья мельницы как-то неестественно развернуты на северо-запад, туда, где, судя по карте... Да, несомненно, ветряк указывал на переправу через Бе... Березину. Дюваль нахмурился. Он понимал, что вряд ли этот знак предназначен ему, сержанту вражеской армии. А если так, то самое время ждать неприятностей. Дюваль поспешно спрятал карту, осмотрелся... И увидел, как из крайней избы вышел старик; из-за спины у него выглядывала девочка. Старик был без шапки и в драном кожухе. Он стоял и ждал, склонив голову набок. Дюваль ничего не подумал - мыслей в голове не было, была одна лишь растерянность, - а просто спешился и подошел к старику. У старика была подвязана щека, говорить ему было трудно, но и молчать он не хотел. Старик сказал что-то злое и обидное, не дождался ответа и опять повторил. Сержант улыбнулся - уж очень смешно было слушать чужую речь, знать, что от этих непонятных слов, возможно, зависит твоя жизнь, и все равно ровным счетом ничего не соображать. Старик обиделся и заговорил быстро и рассерженно, повторяя через слово "игорка, игорка". Когда же старик замолчал и взялся ладонью за подвязанную щеку - зубы, видно, болели,- сержант еще раз улыбнулся и повторил: - Игорка. Старик удивился, оглянулся на девочку, вновь посмотрел на сержанта - на сей раз не столько со злом, сколько с ожиданием: может, еще чего скажет? Однако сержант не знал по-русски ни слова, а потому, чтоб не молчать, заговорил по-французски: - Добрый вечер, месье. Поверьте, я не желаю вам ничего дурного. Я солдат и воюю только с солдатами. Сержант думал, что старик ничего не поймет, но, возможно, поверит интонации - ведь сержант говорил как можно приветливей. На старика, однако, слова сержанта не произвели желаемого впечатления. Напротив, он вновь со злом заговорил, перемежая свою речь знакомым словом "игорка", а потом, указывая рукой за спину сержанта, выкрикнул что-то совсем обидное и замолчал. Сержант оглянулся - его солдаты хозяйничали в соседнем дворе. Ну, тут он понял и без переводчика. - В это трудно поверить, месье, но мы не мародеры. Тяготы войны! Однако мы готовы заплатить вам за фураж.- И сержант с готовностью протянул старику пачку, русских ассигнаций Старик возмущенно замахал руками. - Я вас прошу,- настаивал сержант.- Будьте любезны! - Игорка!.. Сержант пожал плечами и пошел к своим солдатам. (И вновь я осмелюсь отвлечь читателя. В бытность свою в Москве, французы на Преображенском кладбище поставили типографию для печатания фальшивых российских ассигнаций и выпустили их несметное число. Вот отчего столь щедр наш бравый сержант.- майор Ив. Скрига). Солдаты же тем временем вкатили карету в хлев, а сами, раздобыв где-то залежалое сено, кормили им голодных лошадей. Гаспар дождался, когда последний солдат выйдет из хлева, и торопливо закрылся там изнутри. Задавая корм лошадям, солдаты старались не смотреть один на другого. От их недавней бодрости не осталось и следа. Они ушли от маршала и не нашли императора, кругом одни сугробы и рыщут казаки, сержант божится, что он ошибся на два лье - а правда ли это? Кто в нынешнюю осень поверит командиру, пусть даже если этот командир почти такой же солдат, как и ты?! Солдаты молчали, пока... - Вы как хотите, но я устал,- первым нарушил молчание Франц. - Я голоден и в то же время сыт по горло. - И что ты предлагаешь? - спросил вечно хмурый Хосе. - Ничего. Я просто сыт по горло. - Я б тоже съел чего-нибудь. Хоть крысу,- признался Курт.- Смешно сказать: с нами карета, полная золота, а мы умираем с голоду. - Война, - глубокомысленно заметил Франц, склонный к большим обобщениям.Одно лишь утешение: мы возвращаемся домой. - Нищие,- напомнил Хосе. - К тому же заблудились,- добавил Чико и мрачно вздохнул. Все посмотрели на него, помолчали. - Пустяк! - сказал наконец Курт.- Сержант сказал: два лье... - А ты ему веришь? - спросил Чико. Курт смутился и ничего не ответил. - Вот то-то и оно! - оживился Чико. - Я никогда и никому не верил, а уж про этот поход и говорить нечего. Тут император обманывает маршалов, маршалы генералов, генералы сержантов, сержанты... А мы кого обманем? Белую Даму, да? - Тут и обманывать не нужно,- сказал Курт.- И это даже хорошо, что мы заблудились. Карета с нами, а в карете...- -и он замолчал. И все молчали. Тогда Курт сказал еще тише: - Нас, пятеро. И все мы ничего не получили на этой проклятой войне. Быть может... И все опять промолчали. Только Франц печально усомнился: - Да нас за это расстреляют как дезертиров! Нет, как мародеров!.. - Да, расстреляют,- согласился Курт.- Если, конечно, нам посчастливится добраться до своих. И тут уж никто не решился ему .возразить. Один лишь Сайд гордо поправил чалму и сказал: - Я честный солдат, и я говорю: мы не тронем карету, пока не вернется господин сержант. - А это еще почему?! - нахмурился Курт, - Господин сержант настоящий паша. Он разделит всем поровну. Курт отвернулся, скрывая усмешку. А Чико сказал: - А лучше и вовсе не трогать карету. - Конечно, конечно! - воскликнул Курт, притворно задрожал и сказал: - Вы чуете, как от кареты так и тянет морозом? Там прячется Белая Дама! Она нас всех заморозит и отправит в Сибирь! Солдаты невесело рассмеялись. - Ну, ладно,- обиделся Чико.- Вы у меня попляшете. Сейчас, сейчас,- и он стал шарить по карманам. - А ну посмотрите, где там сержант! Хосе осторожно выглянул на улицу. - Деньги считает,- сообщил испанец.- Давай!.. А сержант, привалившись спиной к забору, вертел в руках пачку так и не пригодившихся ему ассигнаций. Проклятая деревня! Ни императора, ни армии здесь и в помине не было. Что делать дальше, куда вести солдат? Здесь оставаться нельзя - того и гляди нагрянут партизаны, ведь не зря же ветряк был развернут... И тут сержанта осенило: переправа! Уж там-то он наверняка застанет императора. А чтобы не было погони... Сержант оглянулся - старик по-прежнему стоял посреди улицы и хмуро смотрел на француза. Дюваль подошел к старику и с улыбкой протянул ему деньги. Старик оттолкнул руку. Сержант вновь предложил деньги - старик еще решительнее отказался. Дюваль хотел было... И только тут он заметил, что девочка исчезла! Забыв про д|ньги, сержант торопливо осмотрелся по сторонам... и все-таки Заметил то, чего он больше всего боялся - свежий след пересекал огороды и тянулся к лесу. А в лесу... Партизаны! Сержант поспешно сунул деньги старику, но тот опять не взял, и ассигнации рассыпались по снегу... Однако сержант уже не видел этого, он торопливо, почти бегом спешил к своим солдатам. А те обступили неаполитанца и с любопытством следили за его действиями. - Нет такого замка, который не открыли бы умелые руки,- и с этими словами Чико достал из кармана связку отмычек.- Мы вскроем карету так, ч.то не то что сержант - Белая Дама, и та не заметит! - И Чико рванул дверь хлева на себя... но дверь оказалась закрытой.- Эй, Гаспар! - забеспокоился Чико.Ты что там делаешь? Гаспар не отзывался. - О! - глубокомысленно изрек Франц.- Государственная тайна. Белая Дама оседлала несчастного кучера. - Гаспар! - Чико рванул дверь посильнее. Кованая клямка загремела, но не подалась. Солдаты переглянулись. Всем сразу стало как-то не по себе. Но перепуганный кучер уже выглядывал из двери. - Ты что?! - крикнул Курт.- Все под себя загребаешь! Ах ты лавочник проклятый! - Я не лавочник, я аптекарь,- не к месту уточнил Гаспар и боком-боком попятился прочь. И только уже Чико собрался войти в хлев, как подбежавший сержант торопливо воскликнул: - В седла, ребята! Уходим! Чико спрятал отмычки в карман и спросил: - А что случились? - Скоро здесь будут казаки. Всем ясно?! Солдаты хоть и насторожились, однако в седла явно не спешили. Один лишь кучер... - А куда ж теперь ехать? - спросил он растерянно. - Как куда?! К императору! Солдаты молчали. - А где он, паша над пашами? - спросил за всех Сайд. - Господа, я считаю...- начал было Курт, но посмотрел на сержанта, смутился и замолчал. А сержант понимал, что еще немного - и они перестанут ему подчиняться. Он обещал, что приведет их в ставку, и не привел, он говорил, что все они вернутся по домам живыми и невредимыми... И тут где-то далеко, за лесом, раздался пушечный выстрел, за ним второй. Лицо Дюваля просветлело. - Император! - воскликнул он.- Вы слышите пушки Великой Армии!? Солдаты стали нехотя садиться в седла, ну а сержант, воодушевившись, продолжал: Мы идем к переправам, там наше спасение! Отряд выехал со двора и направился в поле, а там сверну.' с дороги* все время забирая влево, на грохот пушечной пальбы Ну вот, похоже, они спасены, карета будет доставлена г ставку, он сдержит слово чести. Прощай, проклятая деревня1 И, обернувшись напоследок... Сержант увидел старика, который вышел за околицу и, раз махивая руками, кричал что-то обидное, а потом, вконец распалясь, он повернулся к отряду спиной и, развязывая портки, готовился показать то место, на котором сидят. Дюваль смущенно отвернулся и пришпорил Мари.

Артикул пятый

Тайна черной кареты

Вскоре дорога вывела отряд к широкой реке, которая, судя по карте, именовалась Березиной. Быть может, еще вчера вот этот санный след пересекал реку по льду, однако сегодня льда уже не было, и дорога обрывалась на берегу. Дюваль обогнал остановившуюся карету, осадил лошадь, и встав в стременах, огляделся по сторонам... но переправы он, конечно, не увидел. Да и пушек - увы! -давно уже не было слышно. Дюваль, был озадачен. Да и не только сержант император тоже надеялся перевести армию по льду. Ему доносили, что по причине ранней зимы Березина стала, и лед достаточно крепок. Но потом вдруг наступила оттепель, река открылась. А так как в силу затянувшейся войны мосты давно уже были разрушены, то маршал Удино стал спешно наводить переправы. Так поступил император. Но у сержанта не было маршалов, а потому он нахмурился и повернулся к отряду - всадники нерешительно топтались возле кареты. Ни в коем случае нельзя им дать расслабиться и усомниться в успехе! На войне чуть какая заминка, так сразу же личным примером - вперед и только вперед. Подумав так, Дюваль уверенно тронул лошадь, спустился к реке и попытался искать брод, однако Мари не пожелала идти в ледяную воду. Дюваль пожал плечами и бросил поводья, предоставив право выбора Мари - ведь лошади порой догадливее людей. Однако же Мари прислушалась, запрядала ушами... И не двинулась с места. Сержант насторожился: Мари - отважная лошадка, и уж если она .сомневается... Сержант оглянулся через плечо... И увидел... Как пока что еще далеко, на опушке леса, показались темные точки, и этих точек становилось все больше и больше. - Казаки! - испуганно выкрикнул Франц. Однако это были не казаки и даже не регулярная пехота, а скорей всего, окрестные крестьяне, не знавшие уставного пешего строя. Они бежали, растянувшись цепью, словно загонщики на волчьей охоте. Сержант с досадой посмотрел на сбившихся вокруг него солдат, хотел было напомнить им про воинскую честь, да передумал и сказал: - Ну вот, настал и наш черед умирать. Сабли...- и вытащил саблю. Сержант немного волновался - ведь, как-никак, последний бой. Обидно, правда, что не с регулярными частями, да все же в поле, а не в лазарете. Дюваль прищурился, уперся в стременах... Однако же солдаты и не думали следовать его примеру. Все как один молчали, отводили глаза. А Чико... - Нет, - сказал неаполитанец и покосился на реку.- Я лучше утону. - Я тоже, - согласился Франц.- Давайте вплавь, пока не поздно,- и первым спрыгнул на землю. За ним последовали остальные. Сержант недобро усмехнулся - ну вот, он снова остается один! Хотя на сей раз не так уж обидно; солдаты - не французы. Что им война, что император! Они ведь не рвались в поход, их гнали силой... Сержант устало опустил руку и с лязгом бросил саблю в ножны. Солдаты же тем временем уже спустились к реке, ведя за собой упиравшихся лошадей. - А я?! - крикнул Гаспар.- Что мне делать с каретой? Кучер, покинутый всеми, сгорбившись стоял на козлах и растерянно поглаживал непокрытую голову. Солдаты оглянулись. Далеко, еще возле леса, виднелись плохо различимые фигуры партизан, а рядом - всего в нескольких шагах - стояла большая черная карета. Из-за нее они оказались в этой глуши, из-за нее на них сейчас набросятся партизаны и переколят вилами... Солдаты переглянулись между собой, затем Курт нерешительно выступил вперед и сказал: - Сержант, в карете ценные трофеи. Нельзя, чтобы они достались неприятелю. - Так! - И сержант многозначительно кашлянул.- Что будем делать? - Карету нам не переправить. Но если каждый возьмет с собой ровно столько, сколько он сможет... - Унести? - Да. Унести домой,- тут Курт не выдержал и едва ли не крикнул: - Мы заслужили это кровью! Сержант сдержался и не вынул саблю. Чтоб успокоиться, он оглянулся партизаны были еще далеко; они бежали через поле, утопая по пояс в снегу. Смешно! Его солдаты все как один боятся смерти и тем не менее стоят, не убегают. Их держит золото, которым, по их мнению, полна карета. Что ж... - Ну хорошо,- сказал сержант и сошел с лошади.- Трофеи не достанутся врагу,- тут он похлопал ладонью по дверце кареты и объяснил: - Я столкну ее в воду. Гаспар! Выпрягай лошадей. Солдаты замерли, не зная, что и делать. - Сержант...- растерялся Гаспар. - Что? - нахмурился сержант. - Там... - Я слушаю тебя, мой друг,- и с этими словами сержант потянулся за саблей. - Там женщина,- с усилием признался кучер. - Конечно, конечно! - Сержант побагровел от гнева.- Женщина, Белая Дама! Смотрите! - Он выхватил саблю и с силой рубанул ею по дверце кареты, та разлетелась вдребезги, упала... Тут все невольно отступили... Однако никто не вышел из кареты. Сержант обернулся к солдатам. Сайд и Хосе выглядели вполне невозмутимо, Франц мелко-мелко крестился, а Курт поддерживал за плечи побледневшего Чико и с любопытством заглядывал в карету... В которой ничего и никого не было видно. Сержант важно огладил усы и сказал: - Ну а теперь каждый может убедиться в том, что карета пустая. Прошу! Да только никто не принял его предложение. Ибо вдруг лица солдат замерли от ужаса! Сержант обер нулся... В дверях кареты стояла женщина. Она была одета в шубу невиданного белого меха, густые белокурые волосы ее разметались по плечам. Голубые глаза, холодная улыбка... - Белая Дама! - сорвавшимся голосом сказал Чико.- О простите,- и сник. Молчание затягивалось. Никто, даже сержант, не смел тронуться с места. Тогда к карете подскочил Гаспар, поклонился, подал руку: - Мадам! Но Мадам - а это была именно она - оттолкнула его и сказала: - О, какие бравые герои несут меня к славе! И храбрый сержант! - и протянула ему руку. Чико зажмурился, сержант не шелохнулся... А Мадам продолжала: - Вы помните меня? И только тогда Дюваль вспомнил Витебск, незнакомку... - Сержант! - Мадам протягивала руку. - О, тысячу извинений! - Дюваль подхватил Мадам, и та сошла на землю. - Сержант! - улыбнулась Мадам.- И, если память мне не изменяет, Дюваль. - Дюваль, Шарль Дюваль, совершенно верно, - согласился сержант и тут же обратился к солдатам: - Ребята, спасенная нами дама - моя давняя и хорошая знакомая, и не имеет никакого касательства ни к Белой Даме, ни к колдовству! Так что все ваши страхи напрасны. Солдаты с недоверием смотрели на Мадам и молчали. Сержант пожал плечами, обернулся к Мадам и вежливо ей поклонился: - Всецело к вашим услугам,- в душе нещадно проклиная тот день, когда судьба свела его с Оливье. - Сержант! - не переставала улыбаться Мадам.- Я столько слышала о вас и столько говорила... И неизвестно, что бы еще она сказала, но тут подбежавшие партизаны окружили маленький отряд. Солдаты сникли, и лишь один Дюваль схватился за саблю... Как вдруг Мадам испуганно охнула, упала... Нет, сержант успел подхватить ее... Но тут схватили и его, связали. Как, впрочем, и остальных. Сержант вздохнул и подумал, что как все же смешно и глупо кончается служба, жизнь, война... Но думать было трудно - мешал чей-то радостный смех. Сержант оглянулся... - Эти! Эти! Я запомнила! - взахлеб кричала девочка. Та самая, что сбежала из деревни предупредить о неприятеле. И вот уже по лесной дороге шел плененный отряд, ведя лошадей на поводу. В распахнутой карете лежало отобранное оружие. Мужики, конвоировавшие пленных, молчали. Поначалу они, правда, то и дело поглядывали на Мадам и оживленно переговаривались, да теперь, видно, уже привыкли. Что же касается пленных, так те никак не могли успокоиться. - Ну вот, мы и вышли в отставку,- сказал Франц и сокрушенно покачал головой.- Но, говорят, русские кормят пленных. - Накормят, а как же! - зло согласился Курт. - На соляных копях. - И правильно сделают,- сказал Хосе.- Особенно с тобой. - Со мной?! - А то с кем еще! Ведь это вы, прусаки, убивали русских пленных. Сначала морили их голодом, а потом убивали. - Неправда, это не мы, а баденские гренадеры. - Все вы хороши. - Что?! - И Курт схватился за саблю. То есть, хотел схватиться, но сабля была не у пояса, а в карете, и потому драгун лишь чертыхнулся и замолчал. И тогда Франц, чтобы хоть как-то скрасить мрачную беседу, сказал: - А Чико молодец! Я думал, что в карете хоть немного осетринки, а там и вправду женщина. - Это не женщина, а Белая Дама,- напомнил Чико.- Наш глупый сержант уцепился за ее талию, а к ночи его рука будет звенеть как сосулька. Солдаты недоверчиво засмеялись, но Чико не обратил на это внимания. Он был уверен в своей правоте, но до поры до времени не решался сказать всю правду. Разговор прекратился. По обеим сторонам дороги шли партизаны и тоже молчали. Одна лишь злополучная девочка бежала впереди всех, катила снежный ком и весело - совсем не к месту - распевала русскую солдатскую песню. А где-то вдалеке вновь послышалась беспорядочная пушечная пальба, которая становилась все громче и громче. Сержант, косясь на победителей, долго - и успешно - пытался ни о чем не думать, однако не выдержал, подумал и горько усмехнулся. Еще бы! Пять лет судьба его хранила, а на шее той он вновь оказался причастным к большой игре. Ведь это же вне всякого сомнения, что Мадам - особа весьма непростая, иначе Оливье не стал бы собирать отряд и выделять карету, но вот прохвост! - ни словом не обмолвился о женщине. Она, конечно же, шпионка или что-то в этом роде. Люлю была куда красивее, Люлю зарезали, а эту... О, эта как ни в чем не бывало шагает рядом с ним, а что у нее на уме, никто не знает. Сержант украдкой глянул на Мадам... И увидел, что та внимательно его разглядывает. Лицо у Мадам было спокойно и даже безмятежно, а вот утверждать, что-либо подобное о себе сержант не решился бы. И потому он подчеркнуто бодро сказал: - Не падайте духом, Мадам. Я родился в седле, и я доставлю вас императору. Пусть думает, что он самоуверенный служака, шпионы любят иметь дело с глупыми людьми. Она сейчас, конечно, удивится, спросит... Однако же Мадам с улыбкой промолчала. Тогда сержант, решив играть свою роль до конца, продолжал: - В моих словах нет и тени бахвальства. Да, здешний народ фанатичен. Царь превратил всю державу в бесправных рабов, и эти же рабы его боготворят и защищают. Но в августе... Да, в августе мы взяли пленного, спросили... (Тут, как мне кажется, разговор уходит несколько в сторону от событий, прямо нас интересующий, а посему я позволю себе вымарать несколько строк.майор Ив. Скрига). - ...Вот нами, кстати, повелевает лучший из лучших, который возведен на престол по достоинству, а не по праву наследования, как здесь у вас... простите, как у них, в России. И тут сержант вдруг замолчал. Да, перед ним шпионка, но только чья? Мадам была отправлена в ставку в закрытой карете. О господи, да неужели его, боевого сержанта, определили в тюремщики?! Дюваль внимательно посмотрел на Мадам и осторожно, опасаясь ответа, спросил: - Кстати, а вас как зовут? Мадам промолчала. - Ваше имя, Мадам! - потребовал сержант/Черт подери, она же русская шпионка, час от часу не легче. Мадам нахмурилась. - Простите,- сказала она.- Но генерал просил меня хранить инкогнито. Зовите меня просто: Мадам. - Но...- растерялся сержант. - Без всяких "но",- тут в голосе Мадам послышались властные нотки.- Вы всего лишь сержант, и если вас не посвятили, то вам же и на пользу. Не так ли? Сержант отвернулся. Не так ли? Конечно же, так! Будь проклят тот день, когда он впервые попался в большую игру! Ведь не случись той встречи, так он бы сейчас... Нет, сейчас бы он с большим удовольствием споткнулся и упал; пусть все проходят мимо, а он бы остался и лежал здесь в ожидании Белой Дамы. Она, говорят, всех жалеет и всех забирает с собой. - Скажите, неужели вы и вправду сейчас намереваетесь доставить меня в ставку? - после некоторого молчания спросила Мадам. Дюваль усмехнулся, он не поверил ее доброжелательному тону. Скорей всего проклятая шпионка желала потешиться над глупым сержантом. Пусть так, однако он ей скажет все как есть. И он сказал: - Да, представьте себе. Я понимаю, это глупо при нынешнем положении дел. Однако я человек привычки и служу по старинке - так, как будто мы все еще побеждаем...- Тут Дюваль немного помолчал, а потом добавил: - А может, все дело в упрямстве; мне приказали доставит вас императору, и я доставлю,- и сержант замолчал. Он мог бы, конечно, сказать, что терпеть не может Оливье, а посему ни за что не отступится. Он мог бы признаться... Однако Дюваль раньше и вовсе не позволял себе откровенничать, да, видимо, Полоцкий монастырь оказал ему не лучшую услугу. И, чтобы сменить тему разговора, сержант сказал: - Хотел бы я знать, что будет с нами через час! На что Мадам ответила: - Нес приведут в партизанский вертеп, а там их командир, его зовут Егорка, скажет, что с нами делать: расстрелять на месте или же отправить дальше. - Как?! - удивился сержант.- Откуда вы знаете?! - По долгу службы я в совершенстве владею местным наречием, - скромно призналась Мадам. Сержант нахмурился. Будь Мадам русской шпионкой, она б не стала в этом признаваться. Да и мало того: свою лазутчицу партизаны сейчас, наверное, несли бы на руках. Нет, дело здесь куда сложнее... Но тут вокруг зашумели, сержант поднял голову и увидел, что отряд подошел к просторной поляне, на которой располагался лагерь партизан. Смеркалось.

Артикул шестой

Вероотступник

На поляне горели костры, у костров сидели мужики. Чуть поодаль виднелись землянки. При виде пленных кое-кто из мужиков поднялся посмотреть. Тогда старший в отряде - его звали Тит - строго оглянулся на солдат, расправил плечи и приказал: - Ну, веселей! Однако пленные от этой команды смешались еще больше и вконец сломали строй. А зря: за ними внимательно наблюдал человек, во власти которого было решать - казнить или миловать. Таковым всесильным человеком был деревенский староста Игорка или, что будет точнее, Егорка Бухматый. Староста, костистый и не Старый еще мужик, сидел на трофейном барабане и постукивал кнутовищем по валенку. На плечах у него был накинут щегольский, расшитый узорами кожушок. За спиной у Егорки стояли двое мужиков с короткими кирасирскими ружьями наперевес. Пленных остановили поодаль. Увели лошадей, укатили карету. Пленные молчали. Тогда Егорка важно почесал за ухом, подмигнул Мадам и спросил: - Откудова, Тит? - Из Пышач. - Ну и как там? Вместо ответа Тит неопределенно пожал плечами. - Дядька Егор, я видела! - выбежала вперед злополучная девочка. - Как наскочили, как наскочили! Забор повалили, сено растащили. Потом... - И девочка замолчала, вспоминая. - Горит деревня? - спросил Бухматый. Партизаны посмотрели в сторону деревни - не видать ли зарева? Но нет, горизонт был спокоен. Только где-то далеко не смолкала кононада. - Мельчает француз, торопится, - заключил староста.- Так сено, говоришь, растащили? - обратился он к Дювалю, нисколько не заботясь о том, поймет тот его или нет. Сержант молчал, и староста все так же беззлобно продолжил: - Нам такие гости не нужны. Нам и без вас мало радости. Веревку! Подали веревку. И Тит, тут же, перед старостой, принялся вязать удавку. Мужики, разглядывая пленных, вполголоса о чем-то переговаривались. Сержант оглянулся на Мадам. - Простите,- сказал Дюваль, - но я не думал, что все решится так быстро. Мадам не отвечала. Она как завороженная наблюдала за тем, как Тит пробовал петлю на крепость. Убедившись, что веревка не подведет, Тит шагнул к сержанту и хотел было примериться... но тут Дюваль резко оттолкнул его руку и возмущенно воскликнул: - Нет, нет! Я протестую! - И, взяв себя в руки, спокойно Добавил: - Я требую справедливости. Насмешливо щурясь, Егорка слушал сержанта и словно понимал его. Сержант, ободренный этим, продолжал: - Вешают только разбойников и дезертиров,- и он опять оттолкнул от себя веревку.- А честные солдаты достойны расстрела. Егорка добродушно рассмеялся. - Егор Апанасыч! - напомнил Тит, распрямляя петлю поудобнее. Егор отмахнулся - мол, подождешь - и с интересом посмотрел на сержанта. Егору было любопытно: обычно пленный падал на колени, умолял, иные ползали, кричали - а этот явно оскорблен! Выкрикивает что-то, машет руками и - глянь ты! - как будто нажимает на невидимый курок. Грозит, наверное. А если так... Егор потянулся к поясу и вытащил трофейный седельный пистолет. Мадам тихо вскрикнула, а сержант успокоился и улыбнувшись сказал: - Благодарю вас, месье. Егор благосклонно кивнул и аккуратно взвел курок. Дюваль, чтобы не думать о близкой смерти, стал с интересом рассматривать пистолет. Прекрасный пистолет, он стрелял из такого... Однако только думать - этого мало, тут нужно говорить, говорить без умолку! Бухматый поднял пистолет, а сержант торопливо сказал: - Отменная игрушка! Я, помнится, точно такой же подарил одному славному малому, его звали Матес Шилян. Бухматый растерялся. - Шилян? - переспросил он недоверчиво. - Шилян, Матес,- подтвердил Дюваль. Староста невольно опустил пистолет и оглянулся на мужиков. Тит выступил вперед. Сержант, увидев в руках у него веревку, брезгливо отвернулся - да, видно, судьба!.. Но в это-время Бухматый строго спросил: - Где Трахимка? Среди партизан прошло движение, ]л к командиру вытолкнули Трахимку худого и белобрысого мальчишку в длинном не по росту армяке. Трахимка нерешительно потоптался на месте, а потом сказал: - Говорите, я слушаю вас, господин сержант. Сержант от неожиданности вздрогнул и не сразу спросил: - Мальчик, откуда ты знаешь французский? - От французских солдат. Говорите. Сержант сказал: - Веревка - это нечестно. Вы нарушаете законы -войны. Меня, как солдата, должны расстрелять. Я готов. Трахимка перевел. Бухматый нахмурился и ничего не сказал. Тогда Трахимка спросил: - Откуда ты знаешь Мацея Шиляна? - Мы вместе воевали,- сухо пояснил Дюваль и напомнил: - Я требую справедливости. Трахимка перевел, и Бухматый надолго задумался. История Шиляна была ему хорошо знакома. Когда пришли французы, и крестьянам надоело ждать обещанной воли, тогда дьяков сын Мацейка Шилян сказал: указ-де написан, да шляхта его придержала, бей шляхту! И били долго, и сгорело много маентков. Было это в июле, крестьяне штурмовали помещичьи усадьбы вместе с французами - не то добровольцами, не то мародерами. Но вскоре Великая Армия ушла на восток, белорусские губернии были заняты прусаками генерала Граверта, и жандармские команды Великого Княжества Литовского начали карательные выступления против непокорных. Мацей Шилян был схвачен, осужден "до горла" и повешен. По деревням читали указ, требовавший, как и впредь, "отправлять предписанные дворовые повинности". Бухматого тогда не взяли; Бухматый до нашествия был мельником, а потому знался с нечистой силой... И вот теперь Бухматый сидел и думал. Придумав, он поднял .голову и сказал: - Да, сено они растащили. Но ведь скотину кормить нужно? Мужики согласно закивали. - Солдатский конь, он тоже скотиной является,- вслух рассуждал Бухматый.И если дальше глядеть, так солдаты те же мужики, над ними тоже своя шляхта есть. Партизаны и с этим согласились. Тогда Егорка решил окончательно: - Мацейка Шилян хорошим человеком был. А этот, - Бухматый посмотрел на сержанта. - Этот... коня кормил, а сам, небось, голодный. Думайте, мужики, думайте! А если что, так и завтра повесить не поздно. Мужики не стали спорить - согласно молчали. А высокий и сутулый как коса партизан подошел к пленным и пригласил: - Филес, филес! Проходи! Каша! Тепло - вот как! - Водка? - оживился Курт и первым пошел к огню. За ним потянулись и остальные. У костра Егорки остались лишь Дюваль да Мадам. Когда им подали по котелку с кашей, то особого приглашения не потребовалось. Мужики смотрели на голодных пленников и качали головами - да, голод дело невеселое. (Далее Иван Петрович без каких-либо объяснений вымарал едва ли не страницу, однако я позволю себе восстановить написанное.- С. К.) А Бухматый, ни к кому не обращаясь, вдруг сказал: - Твое счастье, коза, что царь в силу вошел. А не то висеть бы тебе на осине. Ей-бо! Вот сидишь себе, кашу мою глящешь, а помнишь? Мадам мельком глянула на Егорку, но ничего не сказала. А тот недобро улыбнулся и продолжал: - Всех бы вас повесить, да руки мои коротки. Вот, плохо живем, в лесу, голодно, холодно. Зато вольные! Кончается воля... Ты думаешь, одни французы мерзнут! А мы что, медведи, что ли?! Обманул Наполеон, и Алексашка обманет. Дураки мужики, выслуживаются! Думают, волю им выпишут... Нет, врет государь и не краснеет. Но не все дураки, нет, не все! Мне бы для начала хоть два уезда поднять, а там никакой Кутузов, никакой Наполеон не остановит! Что, скажешь, отечество продал? А у меня свое отечество; без вас, панов, и без французов! Мадам перестала есть и посмотрела на Бухматого. Тот добродушно улыбнулся и сказал: - А я тебя с прошлого года запомнил. Ты у наших панов на троицу гостевала. А теперь негде будет плясать: Егор Апанасыч все начисто сжег! И снова Мадам ничего не ответила. (Далее наш любезный майор оставил текст в сохранности.- С. К.) Бухматый недобро прищурился и добавил: - Ладно, пока что...- подумал и спросил: - Что он там про Мацея? Спроси, интересно мне. Мадам хотела сделать вид, что ничего не понимает, однако не решилась и перевела вопрос, добавив: - Быть может, ваш ответ принесет нам свободу. Сержант нахмурился. Он понимал, что попал в глупейшее положение. Вот сидит перед ним бородатый дикарь и ждет, что пленник начнет лебезить и выставлять себя в лучшем свете, лишь бы остаться в живых. Дикарь небось считает, что Дюваль кривил душой, требуя расстрела, и вспомнил про Шиляна единственно ради спасения собственной шкуры. Эх, был бы он здесь один, а то ведь с ним солдаты да еще и Мадам - хоть шпионка, а все же... Но ничего, он попробует. И сержант заговорил: - К моему величайшему сожалению, я с ним не знаком. Про Шиляна мне рассказывали мои солдаты, так как именно они сражались под его началом, а я здесь ни при чем. Мадам внимательно посмотрела сержанту прямо в глаза - тот даже не моргнул,- потом покосилась, нет ли рядом Трахимки, и перевела: - Сержант говорит, что они вместе сожгли два поместья неподалеку от Орши, а потом войска двинулись дальше, и они больше не виделись. - Это что, пана Синькевича, что ли? - спросил Бухматый. Мадам перевела: - Вам не верят, сержант. Вас видели при взятии маентка пана Синькевича. Сержант вздохнул. Ну что ж, видели так видели. И он сказал: - Да, это правда. Однако же теперь я очень сожалею о содеянном. Шилян был подданным русского царя, так что, помогая ему, я невольно потворствовал неприятелю. Сержанту было обидно, что его уличили во лжи. Ложь - последнее дело. Ему хотелось, чтоб разговор скорей закончился, чтоб все решилось скорее пусть отведут, расстреляют... Нервы, нервы ни к черту! - подумал Дюваль, а может, даже и высказал вслух... Мадам перевела: - Да вы правы. При взятии маентка сержант был ранен в руку, но пуля, не задев кости, прошла навылет, и рана быстро зажила. Бухматый недоверчиво посмотрел на сержанта и сказал: - А ты не врешь? - Он говорит, что вы храбрый солдат,- перевела Мадам. Сержант улыбнулся. Дикарь ему определенно нравился. Дикарь его понимает! Знает, что нельзя сержанту иначе, нельзя! Тут лучше пулю в лоб, нежели вилять и выпрашивать. А что было, то было. Горели .поместья, стреляли из окон, однажды даже зацепили, но легко, навылет... Зачем он это делал? Он сражался! У них в Бордо тоже было такое - жгли, стреляли, волокли на фонарь - давно это было, забылось, а матушка помнит. Отца - того не зацепило, а прямо в грудь... И сержант признался: - Да, я сражался вместе с Матео, он был веселый человек, а я... Мне приказали, я ушел. Только не думайте, будто я ищу снисхождения; нет ничего хуже снисхождения к солдату. По вашим законам меня должны расстрелять, и я готов, а Матео здесь ни при чем. Мадам смешалась, не зная, как перевести. - Давайте я, - послышалось у нее за спиной. Мадам обернулась - позади нее стоял Трахимка. Мадам покачала головой. Трахимка угрюмо сказал: - У вас не так получается,- помолчал немного и перевел слово в слово. Выслушав Трахимку, Бухматый некоторое время молчал, а потом, так ничего и не сказав, встал и ушел в темноту. - Строгий у нас Егорий,-- задумчиво сказал Тит. - Не приведи господь, если в силу войдет. Всех перешерстит. И у костра надолго замолчали. У соседнего костра тоже молчали. Там все давно уже поели и теперь ждали маленького щуплого мужичонку, который все никак не мог справиться с кашей. Но вот и мужичонка отставил котелок, достал из-под себя бутыль и взялся разливать по кружкам. Мужики принимали, глотали и согревались. Дойдя до себя, мужичонка налил до краев... однако сам пить не стал, а протянул угощение Сайду. Тот молча отказался. Сидел на снегу, дрожал от холода... и не брал! Мужики пораженно молчали. - Ну, что я говорил?! - обрадовался щуплый.- Гля еще! - И вновь предложил. И вновь - на этот раз куда решительней - мамелюк отказался от водки. Мужики с интересом посмотрели на щуплого - что скажет, чем объяснит. - Вера! - сказал им щуплый.- Нельзя по закону. Мужики сомневались, пожимали плечами. А щуплый не унимался: - Я и сам раньше не верил, думал, неправда. А после раз, второй глянул... И точно! Вера такая,- подумал, признался: - Вот бы мне такую же веру сыскать! - И, поморщившись, выпил до дна. Вокруг засмеялись. А солнце тем временем уже опускалось за деревья. Отставив пустой котелок, Сайд жестом поблагодарил щуплого за угощение, отошел от костра и, повернувшись лицом к Мекке, пал на колени и зашептал: - Бисмоллую Рахману Рахим, Авзу Биллаю шайтану раджим... И красная куртка согбенного мамелюка горела на белом снегу. А Франц как ни в чем не бывало сидел у третьего костра и наигрывал грустный, очень многим знакомый мотивчик. Ему было тепло и сытно, отчего глаза сами собою слипались, а флейта фальшивила пуще обычного. Рядом с Францем сидел Чико и вторил флейте на донышке пустого котелка. Стучать по котелку и в то же время не моргая смотреть на огонь - воз можно, глупое занятие, однако... - Самого Наполеона барабанщик,- глубокомысленно заметил Тит, стоявший неподалеку с удавкой через плечо. В удавке темнела вязанка дров. А еще дальше, у самых землянок, Гаспар, подвязав себе холстинку наподобие салфетки, подбирался "козьей ножкой" к больному зубу того самого старика, который днем наотрез отказался от фальшивых ассигнаций. Пришел-таки дед, хотел на врагов посмотреть, и на тебе - попал на лекаря. - Полегше, полегше! --просился старик.- Куда-а-а?! - и попытался вырваться... Да только Курт и Хосе не пустили. Старик рассерженно сплюнул, недобро покосился на солдат... А Гаспар уже показывал вырванный зуб обступившим его любопытным. - Ловок, черт! - было их общее мнение. Да только аптекарь не слушал похвал. Истосковавшись по привычной работе, он тщательно вытирал "козью ножку" не очень-то чистым носовым платком и объяснял стоявшему рядом Трахимке: - И еще скажи ему: пусть возьмет гвоздь из старой подковы, сделает из него кольцо и носит; если болит правый зуб, то на правой, а левый - на левой руке. Ну а чтоб зубы совсем не болели, нужно всегда обуваться и разуваться с левой ноги. Запомнил? - Запомнил. - Ну, смотри, не перепутай,- и Гаспар убрал "козью ножку" за пазуху. И в это время на поляне показался верховой. И хоть был он в потертом кожухе, но выправка у него была отменная; Дюваль это сразу отметил. И не ошибся: когда незнакомец спрыгнул с лошади, кожух распахнулся, и под ним показался офицерский мундир. Единственно, что смутило сержанта, так это то, что поверх мундира на груди у приехавшего поблескивало несколько не то иконок, не то амулетов. Уж не капеллан ли? Заметив недоумение сержанта, Мадам шепотом пояснила: - Это русский ротмистр. А образа у него на груди для того, чтоб не приняли за неприятеля. Партизаны не очень-то разбираются в мундирах. Ротмистр мельком глянул на пленных и подошел к старосте. - Егор Афанасьевич, срочное дело, надо помочь... И они отошли в темноту. - Сержант! -окликнула Мадам. Сержант не слышал. Он как гончая, почуявшая дичь, следил за ротмистром и командиром партизан, которые ходили по лагерю и отдавали приказания. - Сержант! - повторила Мадам. - Молчите! Сержант, конечно же, был крайне невежлив, однако... Он видел, как партизаны вдруг стали спешно собираться в дорогу, а два их отряда, примерно по взводу каждый, уже выходили из лагеря и направлялись туда, откуда днем доносилась стрельба. Так партизаны уходят, Пленных... с пленными много мороки, так что нужно решаться - да или нет... Конечно, да! Сержант поднялся, отряхнул с мундира снег и посмотрел по сторонам. До лошадей было шагов пятьдесят. Лошадей уже не охраняют. Конечно, будет много пальбы и мало надежды, однако... Сержант, завидев Чико, сделал ему знак, и тот поспешно подошел к командиру. - Где наше оружие? - спросил сержант. - В карете. Я...- тут Чико замолчал и красноречиво посмотрел сержанту за спину. Дюваль обернулся - к ним подходили Тит, Трахимка и ещё с десяток вооруженных мужиков. Сержант беззвучно чертыхнулся и опустил глаза - эх, не успели!..

...Сержант нахмурился, открыл глаза и вновь зажмурился. Лежал, не открывая глаз, и думал - открыть, не открыть? Открыл. Увидел над собою настил из неошкуренных сосновых бревен. Ну что ж, могло быть и хуже, а так... Надежда еще есть. Сержант медленно повернул голову и посмотрел на Мадам. Мадам сидела тут же рядом и внимательно смотрела на лучину, воткнутую прямо в стену. Нельзя сказать, чтобы в землянке было тепло, однако Мадам давно уже сняла с себя шубу и оставалась в одном платье - в красивом белом платье. Да и сама Мадам, напомним еще раз, была весьма привлекательной особой. Вот только что белое платье... словно Белая Дама. Смешно, конечно, никто этому не верит, однако... Когда Трахимка передал приказ Бухматого и пленных привели в эту землянку, то солдаты предпочли устроиться подальше от Мадам. Вот и сейчас они сидят почти у самого входа - благо, что землянка длинная, на полуэскадрон, не менее,- сидят у входа и шепчутся. Ну а сержант - сержант лежал на жестких нарах, считал сучья на потолке и время от времени поглядывал на Мадам. Мадам молчала. Сержант прекрасно понимал, что он как мужчина должен хоть что-то сказать, успокоить шпионку... и тем не менее уже в который раз молча отворачивался от Мадам и вновь смотрел в потолок. Смотрел и ни о чем не думал. Его ничто не волновало, все было безразлично: расстреляют так расстреляют, отпустят так отпустят. Когда их заперли в землянке и Курт спросил, как быть дальше, сержант пожал плечами... но тут же спохватился и строго приказал: - Отставить! Солдаты ничего не поняли, переглянулись... А сержант тем временем ушел в дальний угол землянки, лег на нары и вот уже не первый час смотрел на неошкуренные бревна и молчал. Поначалу он еще пытался разобраться в себе и понять, а что же с ним случилось, откуда такая усталость, такое раздражение на самого себя непонятно за что... однако вскоре и это стало ему безразлично. Сержант еще раз посмотрел на Мадам и опять отвернулся к неошкуренным бревнам. Хотелось спать, но сон не приходил, и глаза сами собой открывались. Солдатам тоже не спалось. Они сидели на полу землянки и тихо переговаривались. - ...Быть этого не может! - сказал Курт и строго посмотрел на товарищей. Не стали бы они нас перед этим кормить. Не так ли, Франц? - Да, наверное,- безо всякой охоты отозвался австриец, - Накормить, а после повесить... - Но почему же именно повесить?! - поддельно удивился Чико. - Сержант хлопотал, чтоб тебя расстреляли. - Ты ошибаешься, он попросил за всех! - Нет, с веревками меньше хлопот, - вмешался Хосе.- Порох они берегут для наших маршалов. Никто не стал с ним спорить. И вдруг... Вдруг кто-то тихо засмеялся. Солдаты дружно оглянулись... Однако Сайд уже успокоился - сидел, медленно поглаживая бороду и едва заметно улыбаясь. Потом заговорил: - Это было в Сирийском походе, я сам видел своими глазами. Четыре тысячи арнаутов заперлись в крепости и потребовали, чтобы им даровали жизнь, иначе они обещали стоять до последнего. И взять их не было никакой возможности. Франки дали честное слово, и арнауты сложили оружие. Но когда паша над пашами узнал об этом, он ужасно разгневался: "Что мне с ними делать?!" - кричал он и топал ногами.- Где у меня припасы, чтоб их кормить?!" А потом успокоился и приказал вывести арнаутов на берег моря. Потом... они не пожалели пороха. Сайд опустил голову, и никто не решился нарушить молчание. Однако вскоре Чико не выдержал и мрачно спросил: - Что, так и будем сидеть? - и посмотрел на товарищей. Никто ему не ответил. - А! Заячьи души... Тогда Хосе осторожно поднялся, крадучись подошел к выходу и выглянул из землянки. - Ну, что там? - нетерпеливо спросил Чико. - Погасили костры. - А часовые? Хосе долго всматривался в темноту и не отвечал. - Ну?! - Н-не знаю,- и Хосе также крадучись вернулся к товарищам. - Да,- насупился Чико.- А ведь кому-то все равно придется брать часовых на себя. Все молчали. - Я вижу, никто из вас не хочет домой,- продолжал неаполитанец. - Вы все так и рветесь на соляные копи. - Но ведь тот, кто выйдет к кострам, домой уж точно не вернется, - сказал Франц. Опять помолчали. - Тогда останусь я,- сказал Хосе.- Меня никто не ждет. - Нет,- покачал головою Чико,- ты не подходишь. Ты горный человек. И я, и Гаспар. Франц труслив, а Курт исполняет приказы только сержанта и выше. Я над ним не властен. Все посмотрели на Сайда. Сайд молчал, лицо его ровным счетом ничего не выражало. Тогда Чико сказал: - Нет, Сайд не сможет. Тут нужен человек, привычный к морозам и, кроме того, отчаянной храбрости. Сайд поднял руку, и Чико умолк. А мамелюк тем временем неторопливо поднялся, поправил чалму, подкрался к выходу - и исчез в темноте. Солдаты некоторое время молчали, а потом Франц не выдержал и сказал: - -Хороший был человек. - Хороший,- со вздохом согласился Гаспар. - Да уж лучше тебя! - воскликнул Чико.- И тебя! И тебя! И... - Тебя,- подсказал Курт. - Возможно,- согласился Чико и насупился.- Если честно признаться, так я паршивый человек. Я ведь специально сказал про мороз и про храбрость. Я знал, Сайд не выдержит...- Тут Чико замолчал и отвернулся. И все молчали. Всем было холодно и стыдно. Ну а сержант тем временем лежал, смотрел в потолок и, чтоб поскорее уснуть, считал сучья на бревнах. Сучьев было много, как солдат в эскадроне, а сон все не шел. Зато Мадам - Мадам не умела подолгу оставаться задумчивой. Она давно уже поглядывала на Дюваля и все ждала, когда же он к ней обернется. Дюваль не оборачивался, и тогда Мадам спросила: - Сержант, о чем .вы думаете? Сержант нехотя повернул голову, посмотрел на Мадам, но ничего не ответил. Глаза его были пусты, ибо сержанту непреодолимо хотелось уснуть, провалиться, не видеть, не слышать, забыть, откреститься - все что угодно, лишь бы не возвращаться сюда. Он чувствовал, что запутался в чем-то простом, но очень важном, быть может, в самом важном в жизни... Вот только кто бы сказал, а что же это такое - самое простое и самое важное? Что? - Сержант, вы женаты? Сержант опять не ответил. Женщины - удивительные создания. Порой они необыкновенно чутки, но нередко являют собой... - Я вас обидела? Ну вот, опять! Нарочно, что ли? Сержант вздохнул и сел на нарах. Недобро посмотрел на Мадам и сказал: - У вас красивое платье. Мадам улыбнулась, не скрывая в своей улыбке обиды. Сержант был вынужден ответить: - Да, у меня была жена,- потом он немного подумал и прибавил: Одиннадцать дней. Мадам хотела промолчать, но не сдержалась и спросила: - Она ушла от вас? - Ушла. Ее убили. Мадам прекрасно понимала, что спрашивать нельзя... однако не из любопытства, а... - За что? - Не знаю. Недавно, под Смоленском, был голод, а она маркитантка. Вот... Сержант лег навзничь и стал смотреть в потолок. - Одиннадцать дней,- прошептала Мадам... И сержант догадался - считает. Одиннадцать дней под Смоленском - это значит, что уже не отступали, а бежали. Голод, холод - и вдруг маркитантка, вино и горячая похлебка. Понятно, чего он хотел... Хотя женщины мыслят иначе, они все это могут представить и так: кругом отступление, паника, предательства... и вдруг венчание! - Сержант!!! Сержант от неожиданности вздрогнул и обернулся. Рядом с ним стоял растерянный Чико. - Что случилось? - Партизаны ушли... - Как?! - Не знаю. В лагере пусто. Сайд исчез... Но сержант уже не слушал его. Он торопливо вышел из землянки и подбежал к ближайшему погасшему костру. Ни огонька кругом, ни души! Только возле самого леса чернеет под лунным светом карета, а рядом стоят оседланные лошади. Так, значит, ушли партизаны, бросили, но увезли с собой, не расстреляли, а просто оставили за полной ненадобностью. - Что будем делать, сержант? Дюваль оглянулся - к нему подходили солдаты: Чико, Курт, Франц, Хосе, Гаспар... - Где Сайд? Солдаты молчали, поглядывая на Чико. Тот нехотя признался: - Он вызвался... Нет, я послал его... узнать про караульных. Мы долго ждали, а потом... Мне стало стыдно. Вышел - нет никого. Сержант посмотрел на Мадам - та пожала плечами. - Ну хорошо,- сказал Дюваль,- к карете. Пока Гаспар запрягал лошадей, сержант развернул карету, пытаясь определить, где они находятся... Как вдруг послышался пушечный выстрел, второй, третий! - Это на переправе! - уверенно сказал сержант.- Нам туда! И отряд медленно двинулся по узкой лесной дороге.

...А Сайд посмотрел на огонь, взял кружку, поморщился, выпил до дна и зашептал: - Бисмоллую Рахману Рахим... - Замаливает, значит,- шепнул один караульный другому. Тот согласно кивнул и протянул солдату огурец. - На, закуси. Этот фрукт никем не возбраняется. Сайд взял угощение и улыбнулся. Караульные улыбнулись ему в ответ и посмотрели туда, откуда слышалась канонада. Сайд отряхнул с мундира снег и вздохнул. Когда он выполз из землянки, в лагере никого не было видно. Военная хитрость, подумал Сайд, и пополз к ближайшему костру... Никого! Ко второму - и там никого. В сугробах было холодно, но Сайд не сдавался; он полз и полз, и полз... пока не наткнулся на костер в непроходимой чаще, на караульных. Завидев его, они отставили ружья и замахали руками, приглашая к теплу. Сайд поверил, а теперь... - Успеют? - спросил первый караульный. - Должны,- ответил другой.- До этой Студянки верст пятнадцать, не больше. - А эти, пленные, тоже ушли? - Только что. Один вот и остался. Должно, понравилось у нас. Караульные вновь повернулись к Сайду. И тот заговорил: сначала тихо, а потом все громче и громче, нимало не беспокоясь о том, что партизаны не знали арабского языка: - Теперь я знаю, отчего цветущая страна становится пустыней - в страну приходит саранча: желтая, красная, черная и голубая, конная, с пушками, всепожирающая! Поля затоптаны, селенья сожжены... Но теперь, когда нечего есть, мы перегрызем сами себя. Мне очень стыдно, что я, сам житель пустыни, пришел в вашу страну как саранча! Караульные не понимали, что говорит им странный человек в чалме, но им казалось, что он более не желает им зла.

Артикул седьмой

Крушение блестящей карьеры

Уже начинало светать. Отряд беглецов спешил по лесной дороге: впереди солдаты, а чуть позади карета и сержант. Мадам, сидевшая на козлах рядом с кучером, окликнула Дюваля: - Шарль! - Сержант не шелохнулся.- Шарль! - Она привстала, заглянула ему в лицо и, опускаясь рядом с Гаспаром, сказала: - Спит. И действительно, Дюваль спал в седле, а его верная Мари, дабы не разбудить хозяина, старалась ступать как можно мягче. Тогда Мадам повернулась к кучеру и тихо сказала: - Благодарю вас, Гаспар, ведь вы спасли мне жизнь. - О, пустяки, - отмахнулся тот, явно не расположенный к беседе. - Не нужно скрытничать,- улыбнулась Мадам.- Стоило вам промолчать, и я утонула бы в реке. Вместе с каретой. - Не стоит благодарностей, Мадам. - Ну отчего же! Не думаю, что в вашем ведомстве в чести великодушные порывы. Кучер понял, что от разговора ему не уйти, и потому решил не оставаться в долгу. Он тоже улыбнулся и спросил: - А в вашем ведомстве? - Не понимаю, о чем вы говорите. - Я тоже вас не понимаю. - И все-таки спасибо. Гаспар долгое время молчал, а после чуть слышно признался: - А я ведь и вправду из Женевы, Мадам. Мой папа аптекарь и дедушка тоже. Аптекарей не учат убивать. Так что какие тут благодарности! - И Гаспар отвернулся. Мадам еще некоторое время смотрела на кучера, а потом поплотнее запахнула шубу, намереваясь заснуть. Гаспар - тот не спал. Во-первых, он правил лошадьми, а во-вторых... признаться в том, что в карете женщина, ему и действительно было непросто. Сержант мог догадаться, кто он такой, и даже узнать в лицо, и тогда - на войне, вдали от генерала - могло случиться самое неприятное в жизни смерть. Гаспар поежился и безо всякой надобности хлестнул по лошадям. Ну а солдаты, ехавшие впереди кареты, продолжали разговаривать. - ...Ну а дальше что? - нетерпеливо спросил Курт. - А потом мы построили плот,- Чико, по всей видимости, вел давно уже начатый рассказ,- погрузили на него сокровища и поплыли на середину. Озеро было такое огромное, что мы все плыли и плыли, берег давно уже скрылся из виду, а генерал никак не мог выбрать подходящее место. Мы гребли уже часа три, все выбились из сил... - Довольно! - не выдержал Хосе.- Надоело мне слушать твою болтовню. Неаполитанец понял, что увлекся, но признаваться не хотел. - А вы что, думали, будто я вот так возьму и выложу все, как было? Да я поклялся на Библии, что буду нем как рыба. Тайна сокровищ Кремля не для ваших ушей. Ну кто вы такие? Колбасники! Сказав такое, Чико сам испугался и.с опаской посмотрел на Курта. Но тот сдержался и только процедил сквозь зубы: - Я штурмовал Смоленск! - Смоленск!..- как эхо отозвался Франц,. - Да, Смоленск,- повторил Курт.- А ты его защищал. Вместе с гвардейцами! - Я...- начал было Франц. - Молчи! - оборвал его Курт.- Мы были голодны и обморожены. Мы шли и думали: еще немного, и Смоленск накормит и обогреет нас. Глупцы! Император заперся в крепости, и весь провиант достался старой гвардии. Нам было холодно, мы голодали. И мы пошли на приступ. Вот этими руками! - Курт потряс кулаками.- Вот этими руками мы вынесли смоленские ворота! Курт некоторое время молчал, а потом добавил: - Мы опоздали, нам досталось только вино, очень много вина. И еще гвардейцы! Но мне их не жаль; ни вина, ни гвардейцев. А что?! Я воюю вот уже двадцать лет, я привык убивать, это мое ремесло...- Тут Курт вдруг ссутулился и продолжал уже вполголоса: - Только однажды, там же, под Смоленском, я убил женщину. Красивую женщину! Фургон был распряжен, а мы уже три дня не ели, и голод сделал меня негодяем... Курт замолчал. И все молчали. И никто из солдат не заметил, что Мадам долго и внимательно смотрела на Курта, но так ничего и не сказала. Сержант Шарль Дюваль тоже молчал. Сержант крепко спал. И снились ему события пятилетней давности... ...В огромном зале расхаживали, переговариваясь, генералы, сановники, флигель-адъютанты и дамы с обнаженными плечами. Среди собравшихся легко скользили лакеи в ливреях с вензелями императоров Наполеона и Александра. Взоры всех присутствующих были обращены на балкон, где спиной к собравшимся стояли двое: один невысокого роста в сером сюртуке, и второй, высокий, в белом кавалергардском мундире. О чем говорили стоявшие на балконе, мы никогда не узнаем. Правда, один, заочный разговор, переданный через князя Волконского, нам известен. Тот, что пониже ростом, передавал "государю, брату моему": - Мир - яблоко; мы можем разрезать его на две части, и каждый из нас получит половину. - Да, мир - яблоко,- передавал высокий.--Но человек таков: сначала он удовлетворяется одной половиной яблока, а затем потянется и к другой. Но слова эти будут сказаны несколько дней спустя, а пока что человек в сюртуке пожал плечами и громко, дабы все слышали, сказал: - Швеция и Турция у ваших ног. Сбываются мечты великой Екатерины. Брат мой, пока нас одолевают сомнения, наши подданные уже решили судьбы империй! - И он указал вниз, на улицу. И действительно, по мостовой в обнимку шагали два офицера: гусарский полковник Шарль Дюваль и казачий хорунжий... Тут мы допускаем неточность, но все же пусть будет хорунжий, а не подпоручик Григорий Дементьев. А происходило это в Тильзите, куда летом 1807 года съехались два неуживчивых соседа: коварный узурпатор и лукавый византиец. (Здесь я позволю себе несколько сократить весьма пространные и не относящиеся к нашей истории рассуждения - майор Ив. Скрига). Встреча их была отчасти случайной, отчасти закономерной - обоих мирная грусть свела в гостеприимном винном погребке. Сын варварского Дона туда явился первым. Он сел за свободный столик, спросил французского вина казак готовился к Парижу - и закурил трубку, набитую домашней самосейкой. Григорий Дементьев в Новочеркасске числился хорунжим, да прошлым летом по протекции - был переведен в лейб-гвардии Казачий полк, где .был переименован в подпоручики. Гвардия Григорию пришлась по душе, а вот новое звание, как он говаривал, отдавало чем-то холопским: мол-де и на поручения не гож, а так - под-поручик. Григорий как донскую воду пил нервное, чуть горьковатое бордо и, упираясь локтем в желтый кожаный портфель... Однако сей портфель стоит того, чтоб я описал его вам как можно подробнее: кожа на нем была гладкая, мягкая, отменной выделки, застежка раскрывалась с мелодичным звоном, в портфеле было восемь отделений явных и четыре скрытых, и - главное - на самом видном месте золотом горел витиеватый вензель государя императора. Так вот, упираясь левым локтем в этот самый портфель, хорунжий осматривал посетителей: по большей части офицеров ныне дружественных армий - и прикидывал, а что, если... - Простите, вы позволите? Возле его столика стоял французский офицер - невысокого роста, плечистый, чернявый... Григорий кивнул - да, прошу вас. - Лабуле, лейтенант интендантской службы,- представился француз, сел напротив и бросил скользкий взгляд на портфель, лежавший под локтем казака. Но тот не обратил на это внимания. - Григорий, лейб-гвардии казак,- ответил Дементьев, наливая себе и французу. Вино было старое, цвета топаза; оно неспешно растекалось по жилам и влекло к размышлениям. Но... Интендант скучающим взглядом окинул кабачок и словно между прочим спросил: - Играете? Хорунжий развел руками - чего, мол, спрашивать, коли вся жизнь игра?! Тогда лейтенант достал колоду, распечатал, и карты замелькали над столом. Хорунжий, глядя на виртуозное мастерство соперника, тоскливо задымил. Однако, взяв карты в руки, Григорий встрепенулся, и игра пошла. Поначалу игра складывалась как нельзя лучше, и хорунжий даже успел подумать, что его удача хоть как-то омрачит не приятелю его недавнюю победу под Фридландом... Однако очень скоро рядом с лейтенантом выросла горка денег, цепочек медальончиков, образков... А больше с Тихого Дона брать было нечего. Хорунжий почесал затылок, наполовину вытащил из ножен именную дядину саблю, но, не посмев, с лязгом бросил се обратно. И поставил на кон... Портфель императора Александра. Лабуле сдержал улыбку и принялся метать колоду куда скорее прежнего. Хорунжий в тоске отвернулся, посмотрел по сторонам... И увидел, что от соседнего столика к нему идет гусарский полковник - подполковник Дюваль! Дюваль давно уже наблюдал за игрой и наконец не выдержал. Как всякий строевой офицер он весьма не любил интендантов, считая их врагами куда более опасными, нежели неприятель. (Верно! - майор Ив. Скрига) Вот почему Дюваль положил казаку руку на плечо и сказал: - Приятель, у тебя сегодня стеклянный глаз. Позволь-ка я! Григорий схватился было за саблю, но полковник вовремя спросил: - А вы что, тоже служите в обозе? И подпоручик уступил. Потом он никогда и никому об этом не рассказывал... но ведь было же такое - было! Хорунжий молча подвинулся, давая место Дювалю... Зато лейтенант перестал сдавать карты и резко воскликнул: - Полковник! Дюваль недоуменно посмотрел на младшего по званию. Что хочет от него этот нестроевой мальчишка?! - Полковник, положите карты! - приказал интендант. Дюваль мрачно посмотрел на Лабуле и сказал: - Если бы вы были... офицером... Да-да, офицером, а не интендантом, вот тогда бы я проучил вас как следует. А так я просто кликну прислугу, и вас мигом выставят из приличного заведения. Лабуле молчал. Дюваль откашлялся и строго добавил: - Молодой человек препятствует франко-русскому сближению. И Лабуле не оставалось ничего другого, как смириться. Мало того, он был вынужден играть и проигрывать до тех пор, пока Дюваль не посчитал, что рука его устала. Сгребая выигрыш в расстеленный на столе доломан, сержант... простите, тогда еще полковник сказал, обращаясь к казаку: - Здесь не вино, мой друг, а интендантские слезы. Если не против, то я покажу тебе одно заведение... - А уж теперь позвольте командовать мне! - перебил его хорунжий. - К цыганам и только к цыганам! Ляля встретит нас как родных. Полковник из любопытства спорить не стал, и новые приятели едва ли не в обнимку покинули гостеприимный погребок. Потом они браво шагали по улицам и оживленно беседовали, не обращая внимания на рослых и коренастых господ, глазевших на них из окон, а то и с дворцовых балконов. Офицерам легкой кавалерии было хорошо и весело, что и привело приятелей к цыганам, где веселья оказалось даже с избытком, ну а потом... На рассвете, едва лишь расставшись с хорунжим, Дюваль задумал было... Но нагрянувший патруль арестовал его и как последнего злодея препроводил в штаб. И вот уже Дюваль стоял перед начальником армейской разведки, известным нам Оливье, тогда еще полковником. Но - всесильным полковником! - ...И смеялись мне в лицо! - докладывал вчерашний лейтенант. - Довольно, Лабуле, довольно. Я все понял! - прервал его Оливье и повернулся другим боком. Ординарец, в котором Дюваль даже во сне так и не признал Гаспара, продолжал чистить мундир своего командира. А тот говорил: - Негодяй! Ты вырвал из наших рук секретный русский портфель! - Оливье оттолкнул Гаспара и вплотную подошел к Дювалю.- Моли бога, чтоб тебе даровали жизнь! - И он рванул с Дюваля эполеты. Полковничьи, махровые! Вначале один, потом второй. Эполет не поддавался. Тогда Оливье рванул посильнее...

И Дюваль проснулся. Чико тряс его за плечо со словами: - Сержант! Березина! Было раннее утро. В сотне шагов впереди виднелась река, а за ней наведенная переправа. И белые ремни, красные султаны, эполеты - это рота старой гвардии сохраняла временный мост. Еще совсем недавно один лишь вид гвардейцев заставлял неприязненно морщиться, ну а теперь... - Вперед! Да здравствует Франция! - воскликнул сержант и пришпорил лошадь. Обогнав медленно бредущих пехотинцев, отряд подъехал к переправе. - Сержант Дюваль, седьмой гусарский,- доложил Дюваль подошедшему офицеру и вытащил запечатанный пакет.- По поручению маршала. Император был здесь? Офицер как-то странно посмотрел на сержанта... и ответил: - Проследовали два часа назад. - Прекрасно! Поспеем к первому завтраку! За мной, ребята! - И сержант двинул лошадь к мосту. Но тут дорогу ему преградили гвардейцы. - Вы что, с ума посходили? - крикнул Дюваль, поднимая Мари на дыбы.- У меня поручение к императору! - И он направил лошадь прямо на выставленные штыки. - Успокойтесь, сержант, но таков наш порядок! - сказал офицер, хватая Мари под уздцы.- Покидая нас, император приказал уничтожить переправу, однако наш полковник, добрейшая душа, решил с этим делом немного повременить. Но!.. За щедрость нужно платить. С вас, к примеру, мы возьмем экипаж, лошадей...- Офицер заметил Мадам.- И женщину! Всего лишь. - Дюваль от негодования не мог вымолвить ни слова.- Спешивайтесь, господа, и топайте на тот берег. Франция ждет вас! - Негодяй! - И Дюваль выхватил саблю. Гвардейцы обступили маленький отряд, и никто из солдат не посмел последовать примеру сержанта. - Забудьте эти манеры, сержант! - сказал офицер.- Вот лучше поучитесь у пехоты. К мосту подошли те самые солдаты, которых недавно обогнали всадники Дюваля. Гвардейцы бесцеремонно отобрали у пехотинцев теплую одежду, и те ступили на шаткий мост. - Ну! - повысил голос офицер.- Не отдадите сами, отнимем силой! Дюваль поморщился. Сила действительно не на его стороне. А если так, то нужно действовать по-другому и, главное, не спешить. - Ну хорошо,- сказал Дюваль.- Я вас понимаю. Однако у меня важное поручение. И, я надеюсь, ваш полковник войдет в мое положение. - Возможно, возможно,- не стал спорить с ним офицер. - Где мне найти полковника? - спросил Дюваль, сходя с лошади. - Вон там, видишь избу? - показал офицер вдоль берега. Дюваль посмотрел на избу, на гвардейцев... и едва ли не силой помог Мадам сойти с лошади. Сержант понимал, что под руку с Мадам он выглядит весьма комично, а потому быстрым шагом пошел прочь от реки. - Смотри, не потеряй свою красотку! - крикнул ему вдогонку офицер. Мадам и Дюваль не оглянулись, а их маленький отряд сбился в кучу и с опаской поглядывал на гвардейцев. - Эх, лучше б он не брал ее с собой,- вслух подумал Чико.- Теперь не миновать беды,-- и непритворно вздохнул. - С чего бы это? - удивился Курт.- Мадам нам ничего дурного не сделала. - Подожди, еще увидишь,- мрачно пообещал Чико.- Ничуть не удивлюсь, если вместо полковника Мадам нашлет на нас сотни две казаков. - Белая Дама! Казаки! - возмутился Хосе.- Хватит болтать. - Я не болтаю, я знаю,- голос у Чико был на редкость серьезный и грустный. - А если знаешь, так скажи,- зло предложил Хосе. - Еще чего! Она меня везде найдет. Другое дело вы. На вашем месте я бросил бы лошадей и бежал на тот берег, пока не поздно. Ну чего вы ждете?! Франц испугался и послушно сошел с лошади. Остальные нерешительно переглядывались - дела ведь и действительно могли приобрести плачевный оборот. Францу было неловко да и боязно уходить одному, и он окликнул кучера: - Гаспар! Однако тот не решился последовать примеру австрийца и робко сказал: - Я остаюсь при карете. Мне так приказано. Остальные продолжали раздумывать. - Нет,- наконец сказал Курт. - Я не пойду. Мой отец был солдатом, дед мой был солдатом.. Мой прадед предал восемь королей, но не изменил ни одному сержанту. Ты забываешь, Чико, что Дюваль наш товарищ. Другое дело, если отказать напрямую. И солдаты согласно закивали - да, Курт прав. Франц поспешно вернулся в седло, а Чико лишь сокрушенно покачал головой и сказал: - Ну что ж, я вас предупреждал. И видит бог, что все мы пойдем за Саидом. А в это время Дюваль и Мадам входили в избу. На заставленном бутылками столе тускло мерцала оплывшая свеча. Полковник в распахнутой шинели сидел на лавке, откинувшись к стене. Лицо его было в тени. - Господин полковник,- сержант учтиво лязгнул шпорами,- я следую с поручением в ставку к императору. Вот пакет подписанный маршалом. Дело, как. сами видите, государственной важности,- сержант откашлялся.- А ваши, простите за бранное слово, гвардейцы, чинят у переправы форменное мародерство: отбирают лошадей, карету! Полковник нехотя потянулся, приоткрыл глаза и спроси.! - Вы откуда свалились? - Пятый гусарский, сержант Шарль... - Неважно,- полковник устало вздохнул и стал объяснять: - Дело в том, что эта переправа моя, я сам ее по строил. Солдатам не хватало императорских мостов, и я решил оказать им любезность. Ну а за любезность принято платить... - Позвольте... - Не позволю. А посему карету, лошадей, валенки, золото, горячительные напитки сдать моему офицеру. Император здесь я! - И тут полковник увидел женщину. - Красотку тоже сдать. Мадам холодеющими пальцами впилась в руку Дюваля, но не проронила ни слова. - Я человек чести...- начал было Дюваль, но полковник перебил его: - Честь не валенки, можешь забрать с собой. А красотку оставишь здесь. И убирайся, пока цел! - Полковник ударил кулаком по столу, и лицо его показалось из тени. - Кого я вижу! - улыбнулся Дюваль.- Лейтенант Лабуле! Шпион, доверенная крыса Оливье! Последний негодяй, но негодяй всесильный, Мадам! И, как пишут в изящных романах, наступила, томительная пауза. - ...Шарль Дюваль! - узнал наконец Лабуле.- Тильзит, карты... - Вот именно! - Дюваль улыбнулся: он чувствовал себя хозяином положения.Так может сыграем? По маленькой; я ставлю на кон лошадей и валенки, а вы свою жизнь. Итак, первый ход! - И сержант выложил на стол пистолет. - Какая ж тут игра, если у вас все козыри на руках, - Лабуле как завороженный смотрел на пистолет. Точнее, на черную бездонную дырочку в стволе. Дюваль, зорко наблюдая за противником, потянулся к пистолету. - Ну, если вы пас, то я вынужден вистовать... - Нет-нет! - вмешалась Мадам.- Так это смахивает на убийство. Дюваль покосился на Мадам, но в это время полковник толкнул ногой стол, и бутылки полетели в разные стороны. Свеча погасла... Мадам на лету поймала пистолет и ткнула им в лоб вскочившему было Лабуле. Тот, так и не успев прыгнуть, повалился на лавку. И тут же на него упал Дюваль... ...И вот уже свеча вновь горела на столе. Связанный Лабуле кое-как корябал записку офицеру - Мадам уговаривала сержанта не убивать шпиона. - ...И беспрепятственно пропустить,- диктовал Дюваль, угрожая пистолетом. Лабуле усмехнулся. - Подскажу по старой дружбе,- сказал он.- Ну кто вам поверит, что я мог такое написать? Оставьте что-нибудь. - Карету,- подсказала Мадам. - Ка-ре-ту,- вывел Лабуле и расписался. - Порядок, - и Дюваль, передав Мадам пистолет, сунул шпиону кляп. - А это - чтоб вы не просили нас остаться. Прощайте, лейтенант! И, не удержавшись, он сорвал-таки с Лабуле эполеты, а уж потом подошел к двери. Мадам осталась у стола. - Подождите за дверью, Шарль,- сказала она.- Я... я... в суматохе потеряла брошь. - Поищем вместе! - О нет, вы только затопчете. Здесь так неудобно. Сержант пожал плечами и ушел. И только за ним захлопнулась дверь, как Мадам подошла к Лабуле, вытащила у него кляп и сказала: - Полковник, мы действительно спешим. Поверьте, мне нет никакого дела до ваших личных счетов с сержантом, тем более, что наш любезный майор смертельно ранен. - Наш любезный майор? - переспросил Лабуле. - А кто же еще? - обиделась Мадам.- Наш любезный майор смертельно ранен, и неутешные кузины... - Скорблю и сочувствую! - подхватил Лабуле.- Что просит генерал? - Если у вас случайно сохранилась копия карты,- и Мадам многозначительно замолчала. - Н-не понял,- замялся Лабуле. - Генерал ищет копию карты того самого места, где оставлены известные ценности. Тут Лабуле не выдержал и улыбнулся. - А, так вот оно что! Итак, мадемуазель... - Мадам. - Итак, Мадам,- полковник приосанился,- итак, да будет вам известно, что "наш любезный майор смертельно ранен" отменили еще две недели назад, а посему... Но Мадам не дала ему досказать - наставив на шпиона пистолет, она без всякой любезности спросила: - Где московские трофеи? Карты, планы, ориентиры местности. Кто выполнял приказ?! - Какие трофеи, Мадам? Я ничего не понимаю. - Если вы сейчас же не ответите, я пущу вам пулю в лоб. А сержанту скажу, что вы покушались на мою честь. Поверьте я не шучу,- и Мадам, слегка наклонившись, приставила пистолет ко лбу Лабуле. - Ну хорошо,- побледнел Лабуле.- Я постараюсь вспомнить. А зачем вам такая прорва золота? - Я жадная, очень жадная женщина. Если б вы только знали, сколько денег уходит на одни наряды. Ну, говорите. - Помилуйте, Мадам, я не менее жаден. И если б только узнал, где спрятаны сокровища Кремля, то не стал бы торчать на этой проклятой переправе. - Но там, где сокрыты трофеи, уже гарцуют русские казаки. - Ну и что! Я перешел бы в русскую службу. Мадам пристально посмотрела на связанного полковника и насупилась так, как будто собиралась перехитрить не только Лабуле, но и всю французскую разведку. Но... Мадам убрала пистолет и торопливо подошла к двери. - Постойте!-окликнул ее Лабуле.- Вы забыли про кляп. А что, если я вздумаю звать на помощь? Мадам открыла дверь, посмотрела на реку. - Теперь уже поздно,- равнодушно сказала она.- Ваши солдаты переходят на ту сторону реки. Сейчас будут ломать переправу. И командует ими ваш приятель Дюваль. Простите, я спешу! - И она поспешно вышла из избы. Сказать по правде, ничего такого не случилось. Просто Мадам было чисто по-женски обидно,, и она не могла расстаться с Лабуле не отыгравшись. Теперь-то он не станет ухмыляться ей в спину, теперь он будет задыхаться от гнева и проклинать неверных гвардейцев! Когда Мадам вышла на мороз, поджидавший ее Дюваль виновато спросил: - Ну что, не нашли? Мадам с улыбкой развела руками. - Это все я виноват,- сказал .Дюваль.- Но, бога ради, поспешим. Мадам взяла сержанта под руку, и они быстрым шагом спустились к реке. Подойдя к переправе, Дюваль подал офицеру записку. Тот прочел ее и удивленно спросил: - Только карету? - Нет, - успокоил его сержант,- карету и двух лошадей. Мы их не будем выпрягать. - А!.. - И офицер нехотя отошел в сторону. Сержант вскочил в седло и строго глянул на своих солдат. Те были уже готовы, и даже безлошадный Гаспар успел пересесть на лошадь Сайда, Мадам... Сержант подал ей руку, но Мадам сказала: - Извините, Шарль, но вы гусар, легкая кавалерия, а пехоту возят драгуны, - и с этими словами она подошла к Курту. Тот не посмел отказаться, неловко подсадил Мадам, и отряд двинулся по мосту. Скользили сбитые копыта, разъезжались обледенелые бревна. Чико мельком глянул на Курта и тяжко вздохнул - ведь каждому известно, что если ведьма садится на вороную лошадь, то хорошего не жди. А тут еще Мадам что-то шепнула драгуну, и Курт помрачнел. Мадам отвернулась, а Курт все мрачнел и мрачнел с каждым шагом. Чико с грустью подумал, что Курт настоящий и верный товарищ, жалко славного Курта, но, видно, судьба. И он не ошибся. Когда река осталась позади, сержант оглянулся и увидел, что офицер пошел к избе, к Лабуле. Дюваль осадил лошадь и сказал: - Ребята, мы все слыхали, что император велел убрать переправу. Кто из вас... - Но тут сержант вдруг замолчал и смущенно посмотрел на солдат. Солдаты также молча смотрели на быстрое течение реки. - Я никому не стану приказывать,- сказал сержант.- Мы честно бросим жребий. На мост пойду я и тот из вас, кому не повезет; двоих будет достаточно. Но тут Курт поспешно сошел с лошади и охрипшим голосом сказал: - Не нужно двоих, я справлюсь один, - и посмотрел на Мадам. Мадам отвернулась. - Курт, что с тобой? - растерялся сержант. - Так надо. - Но почему? Курт с надеждой посмотрел на Мадам, но та молчала, и драгуну пришлось объяснять самому: - Это было еще под Смоленском, сержант. Проклятая зима ожесточила нас, были голодны. - Так, - помрачнел сержант.- Что еще? Но Курт не ответил; он выбежал на середину моста и принялся саблей перерубать канаты, сплетавшие бревна. Сержант с надеждой посмотрел на солдат: быть может, он не так понял?! Но Чико сказал: - Курт зарезал женщину. Женщина была маркитанткой.. - Молчи!!! Чико пожал плечами и отвернулся. А Курт стоял на коленях и наотмашь рубил по канату. Руки дрожали, сабля не слушалась, и тем не менее канат стал понемногу расползаться. Еще немного, еще.. Услышав позади себя шорох, драгун обернулся: напротив него, с другой стороны моста, на бревна вылез мокрый окоченевший бородач. - Давай, жолнежа, давай! - скомандовал он оторопевшему Курту и тоже принялся рубить канаты, но только топором. Канаты лопнули, течение на стремнине развернуло бревна, и мост стал расходиться. Курт, спасаясь, схватился за бревно. Рядом с ним отфыркивался бородач. Их понесло к противоположному берегу, к Лабуле. Сержант отвернулся. Солдаты виновато переглядывались. И в это время на том берегу послышались выстрелы. Гвардейцы, отступая перед невидимым еще противником, отходили к берегу реки, стреляли в сторону леса. - Бедный Курт,- вздохнул Франц. - Война есть война, затем мы сюда и пришли,- хмуро сказал сержант и пришпорил лошадь. Отряд последовал за командиром.

Артикул седьмой

Вторая польская война

Был человек и нет человека. Непривычные к этому скорбят, поминают в молитвах, говорят об ушедшем только хорошее. Привычные - стараются поскорее забыть о случившемся. Они ведь понимают, что недалек и их черед; так зачем же тогда омрачать свои, быть может, последние часы? Нет, лучше делать вид, что ничего не случилось. Тем более, что наступило утро, и небо очистилось от туч, светило солнце. Отряд, растянувшись, ехал по холмистому полю. Впереди ехали сержант и Мадам, шагов на двадцать от них отставали Чико, Хосе и Франц, и уж совсем позади едва поспевал Гаспар, с детства не склонный к верховой езде. Бывший кучер со слабой надеждой поглядывал по сторонам, однако ни дороги, ни селения нигде не было видно. Молчали уже пятую версту. Наконец Чико не выдержал, вздохнул и сказал: - Если б я родился в России, так лежал бы сейчас на печи, славил доброго царя и грелся до седьмого пота. - А вы знаете,- вдруг оживился Франц.- В Смоленске меня научили готовить настоящий русский квас. Когда тебе жарко, так жарко, что просто нечем дышать... - Ну вот, опять начинается! - поежился вконец продрогший Хосе. Франц обиделся и замолчал. И снова поехали молча. И каждый думал о своем. На третьей сотне шагов Чико вновь заговорил: - Проклятая дорога; она сама не знает, куда нас ведет! Никто не отозвался. Чико поморщился и продолжал: - Еще немного, и все мы заболеем баварской болезнью. Однако никто не спросил, что это такое. Да только неаполитанцу было уже все равно, он более не мог сдерживать томившие его воспоминания. - Баварская болезнь,- повторил он задумчиво,- ужасное зрелище. Это было,тут Чико перешел на шепот,- это было первое пришествие Белой Дамы. При упоминании бесовского имени солдаты сдержанно заулыбались, но Чико их уже не замечал; он неотрывно смотрел на ехавшую впереди Мадам и говорил: - Это было еще в октябре, при первых заморозках. На стоявших в Витебске баварцев упала странная болезнь. Все они ходили бледные, белые как смерть. Они уже ничего не хотели, а были сонные и злые как осенние мухи. "Где тот дом, в котором умирают?" - спрашивали они один у другого. Им указывали на белый дом с белыми колоннами и белым крыльцом Они входили туда, садились рядом со своими мертвыми товарищами... которых кто-то складывал в отменном порядке... Не смейтесь, это истинная правда! Садились, курили трубки и умирали, а потом их кто-то складывал одного на другого. Как сухие дрова... И когда в этот дом уже нельзя было войти, так много, там было умерших, тогда шесть тысяч баварцев построились в походную колонну и с барабанным боем и с развернутыми знаменами прошли по мосту через Двину и свернули на виленскую дорогу. "Дезертиры!" - кричали им. "Нет, мы идем в Баварию",отвечали солдаты. И никто не решился их останавливать, потому что они уходили с оружием, а лица у всех у них были белые, глаза безумные. Баварцы не боялись смерти.. (Да, странная была история. Тот дом с колоннами стоит и по сей день, в нем никто не живет.- майор Ив. Скрига). Чико молчал и смотрел на Мадам, Мадам смотрела на сержанта, а тот... - И все-таки война пошла мне на пользу,- с грустной улыбкой признался Дюваль.- Когда я уходил служить Директории, то и представить не мог, что наша земля такая большая. Я шел по ней восемнадцать лет, дошел до Москвы; солдаты кричали: "Вот он, край света!" - Но я-то уже знал, что царские фельдъегери по полугоду скачут на восточную окраину империи и обратно и что в Сибири еще и не слышали о нашем походе. Когда я лежал в лазарете, то как-то подумал: зачем я так долго воюю, куда мне столько земли? Мне нужно ведь совсем немного... А если бы задело чуть повыше, тогда и вовсе: два шага в длину и приклад в ширину... Но самое страшное -это другое, Мадам. Что если кончится война? Вот я и люблю вспоминать о своем винограднике, но это неправда! Я уже не смогу там работать, я знаю, он мне надоест за неделю. Что делать? Я знаю лошадей, но в конюхи, пусть даже к императору, я ж не пойду! Я видел всю Европу, я могу...- Тут сержант сам себе улыбнулся и все же сказал: - Могу обучать географии. Однако же Мадам не улыбнулась в ответ, а только с грустью посмотрела на Дюваля. - А что?! - продолжал сам над собой насмехаться сержант. - Вот завтра же в ближайшем селении я соберу всех детей и скажу: "Друзья мои, в Польше..." Мадам, не удержавшись, усмехнулась. - Что с вами? - удивился сержант. - Так, ничего. Но это не Польша, здешние земли зовутся Литвой. - Да-да, конечно, я просто запамятовал, - согласился сержант. - Однако литовцы здесь не живут. - Но, простите... - Русские называют местных жителей поляками, поляки - русинами. Да и по вероисповеданию здешний народ не католик и не православный. Здесь живут униаты. - Никогда не слыхал! - А Костюшко? - Тот самый Костюшко, который столь славно воевал с русскими, а после... - Отказался служить Наполеону, - подсказала Мадам.- Так вот, тот самый Костюшко был крещен по униатскому обряду. Уния в переводе с латыни означает единство, однако единства не было и нет в этой несчастной стране. - Так, значит, и учитель из меня тоже не выйдет, - сказал сержант. - Ну что ж, остается одно: воевать. И Дюваль замолчал. Чужая, непонятная страна: Литва, где нет литовцев, где формируют легионы добровольцев для Великой Армии и в то же время лес полон партизан... Сержант вздохнул, рассеянно глянул в сторону... и резко придержал Мари - совсем неподалеку он увидел свежие следы конного отряда. Следы эти вели по направлению к видневшейся неподалеку лощине. А из лощины тянулся дым от костра. Отряд остановился. - Это казаки, - уверенно сказал Чико.- Великая Армия давно уже идет пешком. - Нет-нет! - возразил ему Франц, еще раз внимательно принюхался и добавил: - Это вовсе не русская кухня. А Мадам, внимательно посмотрев на следы от подков, сказала: - - Это местная шляхта. Чико, подай-ка мне вон ту бумагу. И действительно, из сугроба торчал уголок бумаги, покрытой печатным текстом. Чико нехотя сошел с лошади и вытащил бумагу из-под снега. Бумага оказалась довольно-таки сохранившейся газетой. Неаполитанец повертел ее и так и сяк, но, ничего не поняв, протянул находку Мадам. Мадам стряхнула с газеты снег, прочла название: - "Курьер литовский"...- пробежала глазами по заголовкам, улыбнулась и стала читать, по ходу переводя на французский: - В шесть часов утра началась канонада. Вскоре битва стала всеобщей... Так, дальше... В восемь часов утра все неприятельские позиции были взяты, все редуты захвачены, и артиллерия наша была поставлена полукругом по холмам... Неаполитанский король... И русские были окончательно разбиты. Число одних только убитых и раненых насчитывает от сорока до пятидесяти тысяч. Армия императора Наполеона потеряла 2500 убитыми и втрое больше ранеными... Ну?! - И Мадам вопросительно посмотрела на своих спутников. - Держу пари, что это сказано о битве под Москвой! - воскликнул Чико. - Вы угадали,- согласилась Мадам. - Но...- начал было сержант. - Читайте! Дюваль отмахнулся. А добродушный Франц, взволнованный близким обедом, поспешил напомнить: - Мы голодны, сержант. Газета нас не накормит. - Ну что ж,- согласился сержант.- Тогда... - Постойте!-торопливо воскликнула Мадам и удержала Дюваля за локоть. Сержант ослабил поводья и вопросительно посмотрел на Мадам. - Вы забываете, что лето миновало,- сказала, успокоившись, Мадам,- и вместо союзников мы рискуем встретить врагов. Сержант посмотрел на Мадам, на солдат. Возможно, Мадам и права, возможно, нужно быть осторожнее, всю жизнь осторожнее - не отправляться в армию, не садиться на лошадь, не знаться с Оливье, отказаться от черной кареты... Все к черту, все, все, все! - Мадам,- сержант поправил саблю.- Мои солдаты голодны, я отвечаю за них головой. И за вас в том числе. Не беспокойтесь, все будет в самом лучшем виде. Вперед! - Ив необъяснимой досаде Дюваль пнул шпорами по лошадиным ребрам. И отряд - вслед за Мари - бодрым шагом направился к лощине... Где пятеро вооруженных дворян сидели у костра, а неподалеку .стояли лошади все как на подбор неожиданных, авосъ-мастей. Сержанта это не удивило - еще летом он заметил, насколько в здешних краях любят лошадей редких окрасов. Итак, лошади сержанта не интересовали. А вот что касается их владельцев... Один из них - без шапки, но с залысинами - сидел, запахнувшись в просторную волчью шубу, и подбрасывал в костер какие-то бумаги. Видимо, это он и потерял "Курьер литовский", ибо возле человека в волчьей шубе кроме бумаг лежала и кипа газет. Рядом со сжигавшим бумаги сидел сорокалетний улан из корпуса Понятовского. Улан был пьян до остекленения, однако же держался молодцом. Тут был и молодой человек, судя по мундиру, младший офицер Литовской конной гвардии генерала Конопки. (Сия гвардия за месяц до того была рассеяна под Слонимом, а сам Конопка взят в плен. Потери с нашей стороны - один казак.- майор Ив. Скрига). И еще двое: пятидесятилетний толстяк и совсем еще юноша, одетые в невиданную доселе форму - синие мундиры и синие же рейтузы, оранжевые шарфы и аксельбанты, черные кивера с желтыми и белыми кокардами. При виде белых кокард сержант вспомнил детство, роялистов, и поморщился, но Мадам объяснила ему: - Это жандармы. - Жандармы? Откуда? - Великое княжество Литовское. Новообразованные части. М-да, странная страна... Сидевших пятеро. Их тоже пятеро... И Дюваль уверенно направил лошадь к костру. Там наконец заметили солдат. Улан что-то коротко объяснил, человек в волчьей шубе поднялся навстречу гостям и, не обращая на Дюваля ни малейшего внимания, торопливо и восторженно заговорил по-польски, затем что-то спросил. Мадам поджала губы и промолчала. Но человек не унимался сняв несуществующую шляпу, он манерно расшаркался и продолжал, елейно улыбаясь... Мадам покраснела и, не сдержавшись, резко ответила. Человек в волчьей шубе от души засмеялся. Тогда уже не выдержал сержант. Он встал в стременах и спросил: - Мадам, он оскорбил вас?! Мадам отрицательно покачала головой. О чем был этот краткий разговор, она так никогда и никому не сказала. Ну а тогда... - Отвечайте! - потребовал сержант и потянулся за саблей... Мадам ответила: - Он говорит... Он говорит... Встреча столь неожиданна...- и замолчала. Сержант был голоден, солдаты тоже. Наглец, вне всякого сомнения, сказал непотребную глупость. Сейчас сержант раз валит его надвое, те четверо подскочат от костра и прикончат, кого-то из его солдат они непременно прикончат... Сержант, не опуская сабли, посмотрел на человека в шубе. Тот подчеркнуто низко поклонился гостям и сказал на довольно-таки сносном французском: - Милости прошу к нашему скромному столу, господа, обед с минуты на минуту. Рад приветствовать героев непобедимой армии. Слова эти весьма походили на злую насмешку, однако продрогшие солдаты не обратили на это ни малейшего внимания и поспешили к костру. Сержант же по-прежнему оставался в седле. - Шарль,- шепнула Мадам,- простите его, я вас умоляю. Сержант нахмурился. - Я сама виновата,- продолжала Мадам.- Когда-нибудь вы все поймете. Сержант не ответил. Тогда Мадам сошла с лошади; человек в волчьей шубе любезно - отнюдь не паясничая - поцеловал ей руку и усадил на лучшее место. Мадам с улыбкой обернулась... И сержанту ничего не оставалось иного, как покинуть седло. Когда же он пристроился к костру, то человек в волчьей шубе бросил в огонь очередную стопку бумаг и сказал: - Вот она, ирония судьбы: я, я вынужден губить в огне не тленное печатное слово! Простите, господа, но мы еще не представились. Вот рядом со мной сидит бывший легионер, а ныне надпоручик Ян Героним Тарашкевич. Улан с трудом кивнул головой, а человек с залысинами продолжал: - Герой Венеции, Санто-Доминго и Сарагосы. Но судьба, увы, судьба! Еще одна связка бумаг полетела в костер, обещанной еды не подавали, а залысый как ни в чем не бывало продолжал: - Пан Юзеф Вержбицки, ревнитель старины и почти что ни слова по-французски. Пан Юзеф! Пожилой жандарм огладил гетманские усы и сказал: - Пан вахмистр, мое почтение. - Сержант, месье,- поправил Дюваль. - Сержант,- согласился жандарм. А залысый уже представлял дальше: - Пан Анджей Смык, племянник князя Пузыны, нашего подкомория... Извините, подпрефекта. У нас же теперь все на корсиканский манер: не подкомории, а подпрефекты, не поветы, а департаменты... Но тут пан Смык, тот самый литовский конный гвардеец, перебил говорившего: - Не забывайтесь, пан Бродовски! - Совершенно верно, Бродовски, Игнатий Бродовски, ваш покорный слуга, представился наконец человек в волчьей шубе.- Учитель словесности минской правительственной гимназии. На время второй польской войны поставлен редактировать "Минскую газету",- и с этими словами он указал на кипу газет.- Вот мы и представились. Ах да, совсем забыл! Пан Кшиштоф Кукса, и Бродовски указал на юного жандарма. - Чистая душа, высокие помыслы, ни слова по-французски. Юный жандарм с любопытством смотрел то на сержанта, то на Мадам. Сержант строго глянул на него, а уж затем скупо представил солдат, о Мадам сказал лишь, что это Мадам, и более не прибавил ни слова. Мадам как всегда привлекла всеобщее внимание, но шляхта проявляла деликатность и вопросов себе не позволяла. Зато голодный Чико, не получивший в свое время шляхетского воспитания, скромно спросил у Бродовского, не найдется ли у господ хозяев шести чашечек кофе без сливок. - Кофе? - участливо переспросил Бродовски и стал рыться в бумагах.Кофе...- Найдя нужную бумагу, он, как дальнозоркий, взял ее на отлет и зачитал: - "А посему повелеваю... по две осьмины ржи и по две осьмины овса, по два гарнца ячменных или гречневых круп, по два гарнца гороха, по два пуда соли и соломы". Нет, про кофе здесь ничего не сказано. Мадам улыбнулась, шляхта переглянулась в замешательстве и промолчала. Один лишь гвардеец Смык не выдержал. - Бродовски! - возмутился он. - А что? - наигранно удивился редактор "Минской газеты".- Я, между прочим, читал правительственную бумагу. Поставки для Великой Армии! - И с этими словами бумага полетела в огонь. Смык недобро глянул на Бродовского и сказал, обращаясь к солдатам: - Не беспокойтесь, господа. Обед поспеет с минуты на минуту. Ждем человека из Винеции. - Венеции? - удивленно переспросил Чико. - Ви-неции,- поправил Смык.- От слова "вино". Тамошний хозяин, пан Шабека, весьма и весьма хлебосольный господин. - А поставок Великой Армии он так и не исполнил,- вставил Бродовски,- вот, пожалуйста...- И он потянулся к бумагам, но Смык удержал его. - Ну как хотите,- согласился Бродовски, и еще одна пачка бумаг полетела в костер.- Ах, какое было лето! Прекрасное лето! Император начал вторую польскую войну, но, правда, старых границ не восстановил. Зато было объявлено об образовании Великого Княжества Литовского с голландцем во главе. Мы все кричали: "Разделим победную славу первого в мире героя!" И устраивали балы и карнавалы. И отказывались идти в армию, и всячески увиливали от поставок. А русские... - Да-да! А русские вели себя как герои! - подхватил пан Смык,- Дворяне сдавали в армию негодных к хлебопашеству крестьян и требовали возместить убытки за потравленные поля. Купечество взвинтило цены на оружие и амуницию. Комендант Бобруйской крепости под страхом смерти запретил вооружать окрестных крестьян, а в Пензенской губернии взбунтовались новобранцы: они захватили оружие и пошли бить бояр заодно с французами. Они... (Нет, не могу больше слушать, вырываю две страницы!- майор Ив. Скрига). Хозяева костра были возбуждены до предела; казалось, еще немного, и они схватятся на саблях. Один лишь улан оставался спокоен; и так же спокойно он вступил в разговор: - Что и говорить, мы оба хороши, сосед соседа стоит. Но вот что я вам скажу: двести лет назад гетман Жолкевски стоял под Москвой, и русские, дабы избавиться от нас, призвали на помощь шведов. Шведы побили Жолкевского и заодно отхватили у русских весь север вплоть до Новгорода. - Ну а потом? - спросил Вержбицки. - Потом история повторилась у нас,- сказал Бродовски.- Пришел корсиканец, и мы стали гражданами игрушечной державы, указы которой дают так много тепла!- И Бродовски протянул озябшие руки поближе к огню. - Побойтесь бога, господин Бродовски! - пригрозил ему Смык. - Кого? - переспросил редактор. Смык вскочил на ноги и выхватил саблю. Вержбицки довольно крякнул и сказал что-то по-польски. Да так, что юный пан Кукса тотчас побледнел. Да и бывший легионер Тарашкевич только внешне оставался спокоен. Французы - те посчитали за лучшее не вмешиваться. Мадам прищурилась... А пан Бродовски как ни в чем не бывало продолжал рыться в бумагах. Мельком глянув на Смыка, он взял мелко исписанный листок, разгладил его на колене и сказал: - Чем ссориться, я лучше прочту вам копию своей последней корреспонденции в "Курьер литовский",- и редактор зачитал: - "Две соединенные армии, Молдавская генерала Чичагова и армия генерала Витгенштейна, были разбиты под Борисовым на Березине 28 ноября. Великой Армии досталось в этом бою 12 пушек, 8 знамен и штандартов, а также от восьми до десяти тысяч пленных... Его императорское величество Наполеон находится в вожделенном здравии!" Солдаты переглянулись, сержант хотел было сказать... да не успел - Смык бросился на Бродовского. Тот увернулся, подхватил саблю и стал в позицию. Вержбицки и Тарашкевич, нещадно ругаясь по-польски, тоже повскакали с мест и обнажили оружие. Еще мгновение, и шляхта тешилась на славу. Перепуганный Кукса крикнул что-то невнятное и кинулся было разнимать товарищей, но тут же полетел в сугроб. Завидев кровь на щеке у юного жандарма, Дюваль забыл про белую кокарду и хотел вмешаться, но его удержали Мадам и Хосе. Франц - тот не удерживал, он сидел как мышь и ни о чем. не думал. А вот зато Чико времени даром не терял - он взбежал на холм и уже оттуда истошно заорал: - Винеция! Винеция! Вержбицки первым опустил саблю и повторил: - Винеция! Легионер последовал его примеру, но Смык и Бродовски не унимались. Смык располосовал Бродовскому шубу, тот неловко споткнулся за наполовину обрубленную полу и упал в снег. Смык тут же сел верхом на редактора и злобно потребовал: - Проси прощенья, песья кровь! - П-прошу,- согласился запыхавшийся редактор и тут же добавил: - Вот так в нашей варварской стране душат свободу слова. А потом еще хотите, чтобы я писал правду. Но Смык на это не обиделся, Смык засмеялся - зло и презрительно,- а после встал, отряхнулся, хотел было что-то сказать... Но время споров миновало: все смотрели на спускавшуюся в лощину подводу. На подводе, груженой всякой снедью, сидели возница и пан Шабека, а Чико шел рядом с ними и что-то жевал. Да! Сразу и не перечислишь, чего только не было на этой сказочной подводе! Поросята, фазаны, индюки, куропатки, верашчака, гультайский бигос, бобровые хвосты! Было там и вдоволь того, чем все это запивают добрые люди: кмяновка, полыновка, цынамовка и просто штодзенная. И мало того, что рты так и разевались сами собой, а глаза слезились от радости, мало! Хлебосольный пан Юрек ни слова по-французски, ибо в противном случае сержант вряд ли бы решился отказаться от угощения. А ведь он именно так и поступил. И оставался непреклонен, невзирая на уговоры пана Вержбицкого и пана Шабеки. Остальные паны молчали: Кукса прикладывал снег к рассеченной щеке, Бродовски продолжал жечь бумаги, Смык хмурился и отворачивался, а пан Тарашкевич... Пан Тарашкевич сказал на прощание: - Когда я поступал в легион, на наших эполетах было написано: "Свободные люди - братья". А что написано теперь? Сержант не ответил. Он молча сел в седло и молча уехал в начинавшуюся метель. И отряд, то и дело оглядываясь, последовал за ним. Три дня назад солдаты, пожалуй, и не повиновались бы Дювалю, ну а теперь... Отнюдь не потому, что они верили в удачу сержанта, а даже наоборот... Нет, не то. Наверное... И это не то. Скорей всего, они и сами не знали, что заставляло их держаться вместе, но они держались - так было привычней, спокойней и даже теплей. Отряд отъехал уже довольно далеко, когда Гаспар, которого до этого не было ни слышно, ни видно, сказал: - Бедный Курт! Он так мечтал отведать жареного гуся! - Вот этого? - спросил Чико. И тотчас из седельной сумки неаполитанца едва ли не сам собой выпорхнул гусь: ароматный, обжаренный, с корочкой! Все невольно остановились. - Где ты взял этого...- начал было Дюваль, но тут же смущенно замолчал. А Франц сказал: - Давайте-ка я разделю. Я умею делить на шестерых. - Нет, хватит, ты делил в Смоленске! - отрезал Чико.- А теперь буду я. Так... Значит, так... Ага... Нет,- и Чико протянул гуся Хосе.- Нет, лучше ты, я не сдержусь. Хосе подумал и... передал гуся Гаспару. И тот решил следующим образом: - Сержант ведет нас вперед, и он получает правую ногу, потому что командир всегда прав. Мадам... Мне кажется. что вам с сержантом по пути. Вам, извините, левую. Чико, ты самый умный из нас, получишь голову. - Нет,- не вытерпел Чико.- Это делают иначе. Он схватил гуся, вырвал у него ноги и подал их Дювалю и Мадам со словами: - Езжайте, господа, а мы тут сами разберемся. Солдаты отстали, и долго еще было слышно, как божился Чико, ругался Хосе, обижался Франц и что-то тихо, но убедительно доказывал Гаспар: Потом они замолчали. А Мадам, как "она ни стеснялась, однако очень скоро съела свою долю и посмотрела на сержанта. Сержант тоже смотрел на нее. Долго и внимательно. Потом сказал: - Извините, но мне должно доставить вас в добром здравии,- и с этими словами он протянул Мадам правую и вовсе не тронутую гусиную ногу. - А вы? - спросила Мадам. - А я, знаете ли, когда долго не ем, то привыкаю,- просто объяснил сержант.- Это у меня еще с детства. - Вы это делаете потому, что вам так приказано? Сержант обиделся. - Нет, я это делаю потому... потому... потому, что я так хочу! - А потом совсем уже не сдержался и сказал заветное: - И если б у меня была тысяча гусей и я не ел тысячу дней...- Но тут он опомнился и сконфуженно замолчал. А не менее сконфуженная Мадам молча приняла угощение... В то время как метель мела без всякого смущения.

Артикул девятый

Сержант теряет голову

Но гусь, как известно, свинье не товарищ, гусь маленький. Ну а если его к тому же разделить на шестерых, то он и вовсе представится сущей безделицей. Вот почему к вечеру маленький отряд Дюваля вконец устал, замерз и проголодался. Поля, перелески, овраги и снова поля. Чего уж говорить о людях, когда к исходу дня привычные кавалерийские лошади, и те шатались от усталости. Порой солдаты видели вдали дорогу, а однажды они даже вышли к деревне... но всякий раз отряд поспешно ретировался, и вновь понурые лошади едва плелись по бесконечной снежной равнине. Сержант то и дело сверялся с картой, хмурился и говорил: - Еще немного, ребята, осталось немного, - и замолкал. Потому что, если честно признаться, он был растерян и не очень-то представлял, как быть дальше и куда вести отряд. Сержант, конечно, понимал, что им нужно скрытно пробраться к дороге, ведущей на Вильно, а там... Что, если он и впрямь настигнет императора? Тогда он честно выполнит приказ, доставит их в ставку... Сержант обернулся - Мадам, ехавшая рядом, едва держалась в седле от усталости. Темнело. Поднимался ветер, начиналась метель. Колючий снег... Но, главное, солдаты поотстали... Хотя какое ему дело до крепких и битых солдат, когда рядом с ним одинокая, поникшая женщина, которой он желает добра и только добра?! Не говоря ни слова, сержант осторожно взял ее под локоть - Мадам не возражала,- и они поехали дальше. Молчали. Мадам, возможно, и дремала, ну а сержант... Вдруг почувствовал, что у него начинается жар. Быть может, виной тому пронизывающий ветер, а может, голод, а может.,. Но скорее всего, во всем виновата немалая растерянность сержанта. Дюваль вдруг живо представил, как они встретят колонну и увидят во главе нее невысокого человека в знаменитой треуголке, как... его солдатам откажут в отставке, у них отнимут лошадей, ну а Мадам.,. Господин Дюбуа, шеф личной полиции императора, похлопает сержанта по плечу и прикажет вернуть герою полковничьи эполеты. Сержант покраснеет и скажет: "Простите, но я ведь просил о другом.,." На что Дюбуа недовольно поморщится и ответит: "Нет, государственный преступник есть государственный преступник. Уведите ее!" Тогда сержант... Опустит голову и промолчит: уж он-то как никто другой уверен в этом! Наверное, это смешно, но и тогда он ш сможет изменить присяге, он так привык быть честным солдатом... Тогда зачем все это? Быть может, лучше сразу бросит!, пистолеты, снять саблю и кивер, сорвать нашивки, лечь в сугроб - желательно ничком - и притвориться мертвым, у неге получится! Сержант вздохнул и посмотрел на Мадам. Мадам не спала: глаза ее были открыты и, казалось, ничего не выражали, Но это ведь не так! Ведь что-то же заставило эту красивую женщину бросить дом, тепло, уют... и заблудиться в метели. И вдруг сержант словно очнулся ото сна, огляделся... Так и есть! Темно, метель... и никого и ничего не видно. Ночь, ветер, снег в лицо, они вдвоем в открытом поле - он и она,-- а больше никого. Все остальное далеко, все остальное для других - война, сражения, чины, награды, пули, смерть... Сержант поежился и мрачно улыбнулся. Он вспомнил четверых солдат, которые сегодня покорно отказались от обильного угощения лишь потому только, что так захотелось Шарлю Дювалю. А кто он такой? Сержант в душе обругал себя последними словами и тихо окликнул: - Мадам! Мадам удивленно посмотрела на него и даже не сразу спросила: - Что с вами? Сержант, не отвечая, осмотрелся, прислушался. Мела метель, шуршала жесткая поземка... и все. - Я... Я потерял своих солдат,- растерянно признался сержант. Мадам равнодушно пожала плечами, потом опустила глаза и сказала: - Мне холодно. Сержант смутился. - Простите,- едва слышно прошептала Мадам и прижалась к сержанту. Тот осторожно обнял ее и услышал: - Мне ведь действительно холодно. Многие всерьез предполагают, что стоит лишь обнять красивую женщину, как сразу становится жарко. Отнюдь. Шуба у Мадам была холодная и колючая. Замерзнуть, обнимая женщину,- вот, наверное, самая глупая, самая бестолковая смерть на свете... - Ну, что я говорил?! - послышалось из темноты.- Я уж говорил, что это их следы! И почти сразу же вслед за словами из метели показались четыре всадника. - Мы чуть не заблудились, сержант! - воскликнул Чико, явно обрадованный встрече,- Если так и дальше пойдет, так я и не знаю! - Да, славная метель,- совсем не к месту согласился Дюваль, с сожалением выпуская из рук холодную шубу Мадам.- Что будем делать? - Пора прибиться на ночлег,- выразил общее желание Франц,- Мне холодно. - Тогда,- сержант достал было карту, да передумал и не стал ее разворачивать,- тогда поищем место поспокойнее и разведем костер. Не отставать! - И он ослабил поводья, всецело полагаясь на чутье Мари. Было уже совсем темно, метель не унималась, и маленький отряд в полном молчании отправился дальше. Глядя на белые от снега спины товарищей, Чико с грустью подумал, что все они теперь похожи на Белую Даму. Как Франц вдруг воскликнул: - Смотрите! Отряд остановился. И там, куда указывал австриец, все увидели нечто большое и черное. В едва различимом лунном свете ничего нельзя было разобрать. - Что это? - настороженно спросил Гаспар. Вместо ответа Хосе сошел с лошади и двинулся в метель. Потом... - Бывший дом,- послышался голос Хосе.- Горел недавно. Мы, наверное, в деревне... Смотрите, вон там еще! И точно: неподалеку чернел еще один сгоревший дом. Хосе вернулся к отряду, и сержант мрачно сказал: - Ну вот нам и ночлег. Будем надеяться, что Великая Армия...- и замолчал. А Чико невесело продолжил: - Что Великая Армия все сжечь не успела. Выберем дом поприличней, и станем на зимние квартиры. Сержант согласно кивнул, и отряд медленно двинулся по разоренной деревне. Когда наступаешь и видишь перед собою пепелища чужих городов - это одно. Там ты говоришь сам себе: неприятель упрям, он один лишь во всем виноват; он должен был сдаться без боя, встретить тебя с белым флагом и коленопреклоненно вручить ключи от крепости... А здесь, когда с позором отступаешь и видишь следы бессмысленной жестокости своих же товарищей... Деревня, к общей досаде, оказалась большой и сгоревшей едва ли не дотла. Нет, чем здесь останавливаться, им лучше возвратиться в поле и попытать себе счастья... - Огонь! - испуганно воскликнул Гаспар. И вправду огонь - в крайней хате, у самой околицы, мелькнул в окне огонь. Мелькнул и тут же исчез. Вновь появился - и снова темно. Быть может, им всем показалось? Солдаты растерянно переглядывались. Сержант задумался - что делать? Возможно, Е доме прячутся казаки или же кто-то из бывших своих - дезер тиров не счесть. Молчание затягивалось. Хосе, замерзший более других, ж выдержал. - Тебе привиделось, Гаспар! - насмешливо сказал он.-Не было здесь никакого огня. - Да что ты, я своими глазами... - Привиделось! - Хосе решительно сошел с лошади и потащил ее за собой. Хосе и сам прекрасно понимал, что он неправ, но холод пересилил страх. Испанец до того продрог, что был готов проситься на ночлег хоть в преисподнюю. Уверенным шагом он все ближе подходил к загадочному дому. - Хосе, одумайся! - попытался удержать товарища осмотрительный Франц. - Вы все законченные трусы! Все до единого! - и с этими словами Хосе громко и настойчиво постучал в дверь. Никто не ответил и не отворил. Хосе подергал дверь - закрыто. - Ну что, убедились?! - весело крикнул Хосе и облегченно вздохнул, убедившись, что страх его напрасен.- Нет здесь никого. Остаемся,- и он пошел к дворовым постройкам. Распахнув ближайшую дверь, испанец смело заглянул в нее и сказал: - Прекрасный хлев! Здесь всем хватит места! Отряд не без опаски въехал во двор. Солдаты спешились и вместе с лошадьми один за другим оказались в хлеву. Во дворе остались лишь сержант и Мадам. - Мадам,- сказал сержант, помогая ей сойти с лошади,- солдат привык к лишениям, в хлеву он чувствует себя как дома, однако вы... Дюваль замолчал и передал подошедшему Гаспару поводья лошадей - своей и дамы,- подождал, пока услужливый кучер скроется в хлеву, и продолжал: - Поймите меня правильно, Мадам... И в это время из дома послышался приглушенный стон. Сержант насторожился. Стон повторился. Сержант медленно потянулся за саблей... Однако Мадам приложила палец к губам, крадучись подошла к двери, прислушалась... потом прошептала что-то на местном наречии... Дверь приоткрылась... Сержант в один прыжок оказался рядом с Мадам, рванул дверь в сторону... И увидел перед собой маленькую перепуганную старуху в теплом платке. Старуха, пятясь в темные сени, перекрестилась и испытующе посмотрела на сержанта, потом на Мадам... Вновь послышался стон - долгий, протяжный... Мадам улыбнулась и что-то сказала. Старуха вначале с удивлением посмотрела на Мадам, на ее богатую шубу и лишь потом нехотя ответила. Мадам спросила еще раз - настойчивее и многословнее,- и на сей раз старуха ответила ей безо всякой заминки и куда пространнее. Стон повторился. - Там кто-то умирает? - спросил сержант. - Н-нет, совсем наоборот,- смутилась Мадам.- Подождите меня во дворе. Старуха и Мадам скрылись в доме. Сержант осторожно прикрыл за ними дверь и осмотрелся. Ветер утих, метель успокоилась, на небе показалась ущербная луна. В хлеву было тихо и дверь заперта - солдаты, наверное, уже уснули, ведь день сегодня выдался нелегкий. Сержант постоял еще немного, пытаясь хоть о чем-нибудь связно подумать, а потом развернулся... И увидел в глубине двора, на пороге еще одного дома, босоногого мальчишку лет десяти. В руках у мальчишки с негромким треском горела лучина. Сержант улыбнулся ему, однако мальчишка не ответил, он, наверное, проснулся от шума и вышел глянуть, что случилось, а вот теперь никак не мог взять в толк, во сне все это или наяву. Сержант развел руками, пожал плечами, улыбнулся еще приветливей... отчего мальчик окончательно проснулся, нахмурился и ушел в дом. Но дверь оставалась открытой, и сержант пошел за мальчиком. ...В том доме было сумрачно; догоравший смоляк едва освещал голый, тщательно выскобленный стол да лавки вокруг него. 'В углу под закопченной божницей сидел мальчик и настороженно смотрел на сержанта. Сержант потоптался в двери, снял кивер, слегка поклонился иконам и вновь посмотрел на мальчика. Тот важно шмыгнул носом и поставил локти на стол. Сержант осторожно прикрыл за собой дверь и сказал: - Добрый вечер. Ответа не было. Но если ты хочешь понравиться детям, так сделай им подарок - орехи, миндаль, горсть винограда. Сержант, задумавшись, сделал шаг вперед, похлопал себя по груди... так, будто у него за пазухой рождественский сюрприз... но только брякнула медаль... Сержант виновато глянул на мальчика... А у того в руках уже был нож - широкий и длинный, должно быть, для хлеба... и для незваных гостей. Сержант улыбнулся и, не думая про нож, пошел к столу, снимая на ходу медаль. Мальчик проворно соскочил с лавки и поднял нож... - Смотри,- как ни в чем не бывало сказал сержант и протянул ему медаль,это редкая вещь, но я дарю ее тебе, ты славный мальчик. Но тот не шелохнулся, не поверил. Тогда сержант осторожно положил медаль на стол, поближе к мальчику. Медаль была большая и блестящая, с красивым ярким бантом... И мальчик поверил сержанту; "он сел к столу и принялся рассматривать подарок. Сержант сел напротив. Сержанту было хорошо и даже, как ни странно, он совсем забыл про голод. Да, он подарил чужому мальчику медаль - а что в этом такого? Он заслужил ее и может делать с нею все, что пожелает,- таков закон войны. Вот, скажем, маршал, тот может делать со своими солдатами все... Когда же мальчик решил узнать, что скрыто в середине и принялся царапать награду острием ножа, сержант слегка поморщился и отвернулся. Однако дар есть дар, дары не отнимаются. И потому единственное, что позволил себе сержант, так это вздохнуть, расстегнуть ворот мундира и с грустью посмотреть на маленького хозяина. Хозяин насупился, и сержант не решился вступать в разговор. Итак, сержант забыл про голод. А солдаты... Едва лишь они вошли в хлев и развели огонь, как Франц радостно всплеснул руками и молча указал на дальний угол. Там... Понурив голову, моргал грустными глазами... ...годовалый бычок. А может, был он и значительно постарше, но из-за своей худобы смотрелся каким-то недомерком. Солдаты растерялись. Гаспар перекрестился, Хосе покачал головой, а Чико нехорошо рассмеялся и потянулся за саблей... да передумал. Он подошел к бычку, почесал у него за ухом, похлопал по тощей спине, заглянул в глаза, покачал головой и сказал: - Держу пари, что перед нами круглый сирота. Но характер в нем есть. - А ты его все равно зарежешь,- мрачно добавил Хосе. - Я? - удивился Чико.- С чего ты взял?! Это у вас в Испании убивают быков, а нас такому не учили. - Вот и прекрасно. Не трогай его. - Как прикажете, сир. Чего еще изволите? Хосе промолчал, сел на охапку соломы и мрачно задумался. - Я ничего не понимаю! - признался Франц.- Я голоден. Позвольте,- и он шагнул к бычку... Однако же Хосе проворно удержал его за руку. Франц недоуменно посмотрел на товарища. - Сядь! - приказал тот, и Франц послушно опустился рядом с Хосе. Франц явно испугался. Ну а Чико - тот потрепал бычка по загривку, вернулся к товарищам и сел поближе к огню, разведенному прямо на земляном полу. Спроси тогда у Чико, отчего он не зарезал бычка, неаполитанец не ответил бы. Он сам себя не понимал, он только знал - нельзя, и все. Но если Чико останется жить, он когда-нибудь вспомнит и скажет: "Я вдруг подумал, что все мы годовалые бычки. Пляшем, гуляем... А после приходит некто в кожаном фартуке и режет нам глотки. Нет, лучше сдохнуть с голода, чем съесть товарища!" Но это если случится - будет потом, а пока что Чико сидел у огня и считал языки пламени. Так что теперь один лишь Гаспар стоял посреди хлева и почему-то надеялся, что о нем сегодня не вспомнят. Однако Франц нашел в себе силы, отвернулся от бычка и, обернувшись к кучеру, досадливо спросил: - Гаспар, да. объясни ты мне, что они задумали?! Гаспар пожал плечами и сел к огню. Гаспар привык не вмешиваться. Помолчали. Франц еще раз внимательно осмотрел товарищей и начал, как ему показалось, издалека: - Ах, если б вы только знали, как я умею готовить жаркое! Многое, конечно, зависит от приправы, и тем не менее... - Молчи! - прикрикнул на него Хосе. - Молчи, молчи! - обиделся Франц.- Я замолчу, но прежде объясни мне, отчего ты обрекаешь меня на голодную смерть. Хосе раздраженно поморщился и не ответил. Хосе, конечно, мог бы все объяснить, но не хотел. Есть в нашей памяти такое, о чем просто так, по заказу, не станешь рассказывать. Вот почему Хосе отвернулся от Франца и посмотрел на Чико. А тот... Тот решил отшутиться. Он сказал: - Ты знаешь, Франц, мне кажется, что этот теленок не просто ,теленок, а нечто...- И он многозначительно посмотрел вверх на потолок и далее, на небо. - Смеешься надо мной! - обиделся Франц. - Нет, почему же,- улыбнулся Чико.- Представь себе: идет по дороге Великая Армия, грабит, сжигает, убивает... Армия ушла, и ничего после нее не осталось. Ничего земного. А этот нерукотворный теленок... - Чико! - Ах, вы желаете проще! Извольте...- И Чико, сам себе удивившись, враз стал серьезным...- Я не зарежу этого бычка. И тебе не позволю. Я уже достаточно резал, а теперь устал. Я хочу отдохнуть. - Так, значит, мы умрем в тяжких муках,- вслух подумал Франц и сокрушенно покачал головой. - Не думаю,- многозначительно ответил Чико и покосился на Гаспара. Кучер вздрогнул и испуганно оглянулся на Хосе. Тот не говоря ни слова вытащил из-за голенища нож... и протянул его Гаспару... - Мы не умрем от голода,- сказал Чико.- У нас есть кучер... Гаспар дрожащей рукой взял нож и упавшим голосом сказал: - Франц, твои друзья совершенно правы. Мы сделали очень много дурного на этой земле. Вот и сейчас мы ворвались в чей-то дом и намереваемся убить бессловесную тварь, единственную, возможно, надежду и опору бедной крестьянской вдовы... - Короче! - зло перебил его Хосе. - Да, короче,- согласился Гаспар, перехватил нож поудобнее и с силой воткнул его себе в грудь... Вспорол подкладку и стал вытаскивать спрятанные на груди сухари. - Я их берег на черный день,- попытался оправдаться кучер.- Я думал... Но его не слушали. Тогда Гаспар раздал сухари, посмотрел на бычка и грустно сказал: - А бедное животное пускай себе живет. Оно нас всех переживет. Последних слов его не запомнил никто - хруст сухарей на зубах лишает возможности слышать. Однако что такое сухари? Они не то что гусь - воробью не товарищи. Слизав с ладони последние хлебные крошки, Франц грустно прищурился и сказал: - А помните Москву? Когда мы уходили оттуда, у каждого гвардейца было по четыре хлеба и по ведру вина. - По фляжке,- поправил Гаспар... И горько пожалел об этом: солдаты подозрительно посмотрели на него, а Хосе еще и спросил: - Так ты, выходит, тоже из гвардии? То-то повадки не наши! - Да что вы, господа! - перепугался Гаспар.- Разве я похож на гвардейца? Я скромный кучер, я охранял Гудона. - Кого? - не понял Чико. - Гудона, есть такой мастер. Он вылепил бюст Наполеона. А потом с этого бюста наделали целую подводу копий и повезли в Москву. Хотели разнести по всей России. - А потом? - А потом ничего,- нехотя ответил Гаспар. (Если память мне не изменяет, то шесть сих бюстов были отбиты славным воинством старобыховской инвалидной команды.- майор Ив. Скрига). Сидели. Молчали. В углу сопел сердитый теленок. Францу было тяжело это слышать, и потому он поднялся, подошел к своей лошади, достал из чресседельной сумы разобранную флейту и принялся неторопливо скручивать ее. Товарищи внимательно следили за Францем, в хлеву было тихо, как в опере перед концертом великого маэстро. Польщенный вниманием Франц важно вернулся к костру, сел поудобнее и заиграл. Играл он плохо, но вдохновенно. Где-то в глубине души Франц сознавал, что музыкант из него никудышный, а потому он брался за флейту лишь тогда, когда был чем-либо сильно взволнован. На сей раз он был сильно взволнован и даже обижен испанцем, а потому, Наверное, и мелодия у него получилась почти что испанская. Франц, повторяю, изрядно фальшивил, и тем не менее Хосе заметно оживился, привстал, глаза его загорелись... А после замкнутый, неразговорчивый Хосе вдруг сделал замысловатый пасс руками и выкрикнул: - О-ле! - и замер, словно очнувшись, и с любопытством посмотрел на товарищей: мол, кто они и откуда, да и сам он как здесь оказался? - Ты был тореадором? - удивился Гаспар. - Тореро,- поправил Хосе и сел к костру.- Вот...- И он расстегнул ворот мундира. На шее у испанца был виден глубокий шрам. Слушатели в уважением посмотрели на Хосе. А тот добавил: - Я думал, что это конец. Наступило молчание. Каждый подумал о смерти, верно/! спутнице солдата. Теленок и тот притих в своем углу. Однако Францу было любопытно, что же случилось с Хосе, и он как умел заиграл весьма популярную, знакомую всем испанцам мелодию. Хосе мрачно посмотрел на Франца, откашлялся и за говорил: - Ладно... Слушайте. Четыре года прошло... К нам тогда приехали французы, с ними капитан. И наш алькальд решил в их честь устроить корриду. Быков у нас хватало, а вот тореро - обоих убили в Сарагосе... Выбор пал на меня, новичка. Настоящий тореро всегда красив, его обожают женщины. - Поэтому и выбрали тебя? - не удержался Чико. - У меня был афисьон,- продолжал Хосе, не обращая внимания на колкость,- а это самое главное. Афисьон - это отвага, одержимость, священный огонь. Афисьон - это все! И я согласился. Против меня выставили Крикуна, был такой пятилеток у нашего соседа. Рога у него вот так, - Хосе руками показал, какие именно рога были у Крикуна, - вот так и чуть загнуты. О, рога у быка - это руки, глаза, разум! С их помощью он роется в пище, ими он дерется, познает мир. А пять лет для быка - это самый расцвет. Но, повторяю, у меня был афисьон, и я бы тогда сразился с самим императором!.. Арены у нас не было, тогда часть площади огородили повозками. На бой пришла вся наша деревня, а французский капитан - на самое лучшее место, в тени, рядом с алькальдом. Конечно, многое было не по правилам: я шел на Крикуна один. Ни пикадоров, ни бандерильеро у меня и в помине не было. И все же... наши деревенские заиграли пассадобль... Тут Хосе не выдержал и приказал Францу: - Быстрее, быстрее давай! От твоей музыки у быка подкосятся ноги, и он уснет прямо на арене! Франц заиграл быстрее, а Хосе продолжал: - Итак, наши деревенские заиграли пассадобль, я сотворил молитву святой деве - она отгоняет быков своим голубым плащом,- спрыгнул с повозки и вышел на арену. Мулета, шпага, расшитый камзол и даже косичка за спиной все как надо. А вокруг - друзья, соседи, родители, сестра и даже одна девушка, вы ее не знаете... Вся отцовская земля смотрела на меня! И еще этот чертов капитан... А прямо напротив меня копытил землю Крикун, его пока удерживали все мои братья и братья соседа. О, это вам был не годовалый недомерок! Но вся деревня смотрела на меня, и я решил, как бывалый тореро, не приканчивать быка, пока тот не разорвет мне камзол на груди... А потом отец взял доску с гвоздями, огрел Крикуна... Как следует...- Хосе надолго замолчал, но Франц играл все лучше и все громче, и испанец стал рассказывать дальше: - Я три раза прятался за повозки и снова выходил на бой. Афисьон почти покинул меня, но тут я услыхал, что капитан насмехается надо мной и над всей нашей деревней, и над Испанией! А моего брата они убили в горах!.. И тогда я сделал вот так! Хосе вскочил на ноги, схватил подвернувшийся мешок и стал показывать, как он пасс за пассом подчинял себе быка. Франц тоже вскочил и заиграл так, как будто ему обещаны все склады Смоленска. Бычок, увлекшись небывалым зрелищем, шагнул из темного угла... А испанец тем временем то крался мелкими шажками, то резко отпрыгивал в сторону. Раз за разом он падал на колени, и воображаемый бык, послушно уткнувшись в мулету, обегал вокруг него. Выделывая все это, Хосе еще и перекрикивал Франца: - Я творил с Крикуном все, что хотел! Вот так! И так!..- Потом сюда... Ха! - призывно выдохнул он.- Ха!.. Музыка смолкла!-Хосе призывно махнул Францу, но тот и слышать не хотел. - Музыка смолкла там, в Испании! Публика дрожала от ужаса и кричала: "Довольно, хватит!" Моя девушка упала в обморок, и я был счастлив. А капитан, тот вообще лишился рассудка. И когда бык снова бросился на мулету, француз выхватил пистолет и выстрелил в Крикуна... Но промахнулся, вот сюда...- Хосе замер и показал шрам.- Я упал, а бык про мчался мимо. Француза унесли...- Тут Хосе совсем сник и продолжал уже безразличным голосом: - Потом, конечно, я заколол быка. Но это было сделано неуклюже и впопыхах. Так что я не получил в награду ни ушей Крикуна, ни хвоста. А это ведь большая честь. - Франц больше не играл, и Хосе закончил свой рассказ почти шепотом: - Праздник был испорчен, и раздосадованный алькальд отдал меня в солдаты. Вот так! - И Хосе, сделав последний пасс, отшвырнул мешок и вернулся на место. Все молчали. Хосе обернулся, посмотрел на бычка и сказал: - А этот похож на того, только немного моложе. Он мне сразу понравился... И я не дам его зарезать. Никто не возразил. Солдаты долго молчали, пока Гаспар не спросил: - А где наш сержант? Тут все смущенно переглянулись. Они совсем ведь забыли про Дюваля! И сухари... - У тебя еще есть сухари? - строго спросил Чико. - Да, - после некоторого замешательства признался Гаспар. - Я думал, что один сержанту, а второй Мадам... - Ладно, знаем, что ты подумал! - отмахнулся Чико. - Иди!.. Нет, стой. Я видел, как они ели гуся... Так что первый сухарь отдашь сержанту лично и потребуешь, чтобы он съел его у тебя на глазах. Гаспар послушно вышел. Во дворе он никого не увидел, зато услышал стон из того самого, загадочного дома. Гаспар испугался... стон повторился, и бывший аптекарь понимающе закивал. А услышав спокойный, уверенный голос Мадам, Гаспар и вовсе успокоился. Он хотел было вернуться и рассказать товарищам о тайне запертой двери... Но тут он услышал еще один голос - сержанта. Гаспар обернулся и увидел дом, в котором светилось окно, а в окне... Дюваль сидел за столом и, не мешая мальчику ковырять ножом боевую медаль, рассказывал: - Я старый солдат, Мишель. Я был чуть постарше тебя, когда впервые надел доломан. О, как это было давно! Император еще не был императором... Вот ты никогда не был в Бордо, а я никогда не был в Париже. Да-да. Я был в Испании и в Египте, на Рейне и в Неаполе... А вот Парижа я так и не видел, мы там не воевали. О, это, говорят, самый красивый город на свете! Париж... А эта женщина,- Дюваль кивнул в сторону двери,- дарована мне моим злейшим врагом. Мы с ней всякого хлебнули, и, да простит меня покойная жена, пора бы и домой, к матушке. Будь ты постарше, я б спросил, как она, понравится моей матушке. Но ты еще молод, ты ковыряешь ножом мою боевую медаль, и мне не жалко: пусть все медали... Скрипнула дверь. Сержант нехотя обернулся и увидел Гаспара. - Чего тебе? И спросил, указывая на разодранный мундир: - Что это с тобой? - Это... это карман. Для сухарей. Сержант пожал плечами и принялся задумчиво грызть удивительно крепкий сухарь. Мальчик оставил медаль в покое и посмотрел на сержанта. Сержант, истолковав это по-своему, разломил сухарь надвое... Но мальчик отрицательно покачал головой и отвернулся. Сержант был очень голоден, а потому настаивать не стал. Он отгрызал от сухаря небольшие кусочки, тщательно их пережевывал и не торопился глотать. Он понимал, что следующий сухарь может достаться ему лишь на следующий день, а то и позже, и потому не спешил. Задумавшись, сержант просыпал остатки сухаря на стол и некоторое время сидел не шевелясь и ничего вокруг не замечая. И это еще хорошо, что нынче выдалась темная ночь, что не видно сгоревших домов, в которых жили вот такие же, как этот, мальчики. Но утром, когда рассветет... Сержант посмотрел на Гаспара и строго сказал: - Через час... нет, через два выступаем. Утром здесь будут казаки, так что мы должны убраться еще затемно. - Казаки? - Да, сведения самые верные. Иди предупреди, чтоб были готовы. Гаспар хотел было спросить еще, да не решился и вышел. Сержант же повернулся к мальчику... и не увидел его - глаза смыкались сами собой, а голова так и клонилась к столу. - Простите меня, Мишель, я очень устал,- и с этими словами сержант положил голову на руки и тут же уснул. Очень долго перед глазами сержанта была сплошная тьма, в которой никак нельзя было понять, сколько же времени прошло... А после он вдруг очнулся и увидел, что Мадам ведет его к палатке императора, разбитой прямо на снегу. Генералы расступились перед ними, в толпе слышался почтительный шепот: "Мадам произведена в маршалы Франции! Сейчас император вручит ей маршальский жезл!" А на сержанта, как назло, никто не обращал внимания. Пропели фанфары. Из палатки вышел насупленный мальчик - босиком и в знаменитой треуголке; в протянутых руках он держал подушечку, на которой покоился маршальский жезл. Но только Мадам потянулась к жезлу, как вдруг среди генералитета послышался шум, суматоха. Все закричали: "Казаки!" и разбежались кто куда. Дюваль открыл глаза: уже рассвело, мальчишки под образами не было. А со двора слышались крики, кто-то куда-то бежал... Сержант чертыхнулся и бросился к двери. А по двору уже метался тот самый вчерашний бычок и всё норовил поддеть на рога мальчишку, который с истошным криком убегал от него. Сержант замер в дверях, не зная, что пред принять. А тут еще из соседнего дома показались Мадам, старуха и еще какая-то женщина с чем-то большим в руках. Они закричали, запричитали от ужаса... Бычок разъярился, догнал, промахнулся... Но тут из хлева выбежали солдаты с испанцем во главе. Хосе, не растерявшись, рванул с себя мундир и бросился навстречу бычку. Бычок остановился. Мальчишка, воспользовавшись этим, взбежал на крыльцо и спрятался за спину старухи. - Торо! Торо! - И Хосе, размахивая мундиром, как мулетой, пошел на бычка. Тот бросился вперед, но испанец вовремя увернулся и победоносно посмотрел на зрителей - мол, каково?! Зрители - особенно женщины - были в немом удивлении. А Хосе, увидев Дюваля, крикнул: - Сержант, я задержу их, бегите! - и смело пошел на бычка. Дюваль удивленно оглянулся по сторонам, не понимая, от кого и зачем ему нужно бежать. А солдаты... Солдаты торопливо выводили лошадей, садились в седла. Увидев, что сержант никак не разберется, что к чему, неаполитанец живо замахал руками, указывая куда-то за деревню, и крикнул: - Казаки! - Не мешкайте, сержант! - взволнованно прибавил Франц. Сержант посмотрел за деревню - там никого не было видно; чистое поле, и все. Зато во дворе... Разъяренный бычок опять бежал на испанца. Подпрыгнул! Отскочил, боднул... и промахнулся. Еще, еще - и снова мимо! Испанец торопливо оглянулся, стер пот со лба и крикнул: - Сержант, казаки! Я их задержу! Какие казаки? Откуда? Бычок как завороженный бросался на изодранный мундир, а Хосе, почувствовав свою власть над животным, радостно смеялся. - Хосе! Коли его! - в азарте закричал Дюваль... И в это время его толкнули в плечо. Казаки! Сержант вырвал саблю из ножен... И увидел рядом с собою Мари. Верная лошадка грустно молчала... Пора! Сержант вскочил в седло, встал в стременах и снова крикнул: - Коли! - Ну что вы, сержант, это же домашняя скотина! - И с этими словами Хосе упал на колени и обвел бычка вокруг себя. - Казаки! Казаки! - кричали солдаты, успевшие уже выехать со двора на улицу. Да только сержант их не слышал. Стиснув зубы, он провел перед собой воображаемой мулетой и тронул лошадь на бычка... - Сержант! Сержант оглянулся - Мадам шагнула с порога, Мадам забыла про Хосе и про корриду... Однако умница Мари в один прыжок очутилась рядом с нею, сержант опомнился, перехватил Мадам за талию и вместе с нею выехал на улицу, а там, пустив Мари в галоп, и за околицу. - Казаки! Казаки! - без устали кричали скакавшие рядом солдаты, нещадно погоняя лошадей. И лишь когда сожженная деревня скрылась за холмом, отряд остановился. Мадам сошла на землю, села прямо в сугроб и устало улыбнулась. - Ну, как ваши дела? - спросил сержант. - Прекрасно. Эта крошка, которую я приняла, просто чудо. Ах, сержант... Мадам замолчала и как-то сразу стала серьезной. Тогда сержант посмотрел на солдат и спросил: - А сколько их было? - Кого? - в свою очередь поинтересовался Чико. - Казаков, кого же еще? Неаполитанец посмотрел на небо, по сторонам, а после под ноги... - Много, сержант, очень много. - Сотня? Две? - Сержант уже почувствовал подвох. - Вы понимаете, сержант... Это была последняя просьба нашего боевого товарища, и мы решили уважить ее. И вдруг коррида... Но это даже к лучшему. - Что... к лучшему? Но Чико не ответил. Ответил - после долгого молчания - Франц: - Хосе решил остаться. Ну а казаки... Они, наверное, завтра придут. Не сомневайтесь, сержант. Что ж, обманули. Провели как новобранца. Нужно немедля вернуться и приказать дезертиру... А нужно ли? Сержант вопросительно посмотрел на Мадам. Мадам ответила не сразу: - Та женщина... Она вдова... вторую неделю. Война! - И отвернулась. Все молчали. Мадам подошла к своей лошади, села в седло и спросила: - Где император? Мы едем к нему или нет? Вместо ответа сержант направил Мари прочь от деревни, отряд последовал за ним. Ну а Хосе тем временем сидел на связанном бычке и шел тал: - Браво, тореро, браво, мой мальчик! С порога на испанца удивленно смотрела молодая женщина с младенцем на руках. Стоявшая рядом с нею старуха поджала губы и мысленно молила господа о том, чтобы тот поскорее надоумил солдата уйти со двора... Но тут к испанцу подошел спасенный мальчик, заглянул ему прямо в глаза и спросил: - А меня так научишь? Испанец ни слова не понял, однако согласно кивнул и сказал: - Главное, это иметь афисьон, малыш,- и шмыгнул разбитым носом. Старуха на крыльце перекрестилась, по-бабьи понимая, что это - судьба.

Артикул десятый

Саранча

Было раннее утро. Отряд медленно ехал по едва приметной лесной дороге. Снег скрипел под копытами, светило солнце. Ветра не было. В такую погоду приятно думать о доме, о матушке... Но вспоминались почему-то лишь ушедшие солдаты: Курт, Хосе, Сайд. И, мало этого, сержант никак не мог отделаться от мысли - а кто ж последует за ними? Быть может, Чико? Он неосторожен. Гаспар? Или сержант? Подумав так, сержант с удивлением отметил, что о своей смерти он подумал словно о чужой. Хотя чему здесь удивляться, он человек военный, а военные все... не такие, как статские. Так, говорят, когда вошли в один из русских городов, брат императора, гуляя по саду, рубил саблей мелкие деревья и приговаривал: "Пусть все чувствуют, что здесь война!" А когда в Могилеве прошел слух о возможном мятеже, военный губернатор отдал приказ подвязать все колокола, дабы жители не смогли ударить в набат... Нет, что ни говори, война изменяет характер, влияет на привычки. Когда сержант был маленьким, он ходил босиком, а теперь он не мыслит остаться без шпор. Без шпор как без рук, а сабля - продолжение руки. Саблей можно сражаться, бриться, резать хлеб... И защищать Мадам. Сержант обернулся - Мадам смотрела на него. Глаза у нее темно-серые, глубокие и непонятные. - Вы, наверное, устали,- сказал сержант.- Можно сделать привал. Мадам покачала головой. Удивительно! А еще говорят, будто светские дамы все как одна капризны и своенравны. Сержант не думал говорить, но все-таки сказал: - Вы славная женщина. Вы ни на что не жалуетесь. Мне даже трудно представить, насколько счастлив ваш супруг... Мадам улыбнулась и вновь покачала головой. - Как, вы не замужем? - с надеждой удивился солдат. Мадам согласно опустила ресницы, подумала немного и добавила: - Я даже не обручена. - Мадемуазель!.. - И все-таки зовите меня как и прежде: Мадам. Я привыкла. - Нельзя поверить! - совсем не к месту воскликнул Дюваль.- Ведь вы такая... - Никакая,- подсказала Мадам. Сержант смешался, не зная, как лучше возразить. Поехали молча. Молчание красит мужчину и глупую женщину; умная женщина много при этом теряет. Глупая женщина с превеликой охотой говорит обо всем, а умная - лишь о том, что может пойти ей на пользу. И все-таки самая умная женщина всегда остается женщиной, а женщинам время от времени свойственно плакать или же говорить 6 себе самую горькую правду. Вот отчего Мадам вздохнула и сказала: - Мать моя сбежала с пехотным офицером, отец мой беден и брюзглив. Завидных партий мне не предлагали... И вот я порхаю как бабочка! - Голос у нее дрогнул, но она все равно продолжала: - Я порхаю, порхаю, а кругом война! Я обо всем забыла, а ведь скоро спросят...- Но о чем у нее спросят, Мадам не сказала. Она поспешно отвернулась и уже спокойно добавила: - Зря вы меня похвалили, я такая же, как все. - Мадам! - обиделся сержант. Мадам нехотя обернулась. На свете иногда встречаются такие серые глаза: красивые, бездонные... в такие, кажется, можно падать всю жизнь - лететь, поражаться, замирать от восторга и ужаса... и так и не достичь дна, ибо жизни не хватит. Приветливые, добрые глаза - и тем не менее вы совершенно уверены, что эта пропасть не для вас, вас там не ждут, вы там не разобьетесь, и не только вы, но и никто другой - бездонные, но недоступные глаза. И тем не менее... - Мадам! - Сержант собрался с духом.- Скажите мне... - Нет-нет! - Глаза испуганно погасли. - Мадам... О, как ей не хотелось отвечать! Что, если он спросит... И, словно ища спасения, Мадам с надеждой оглянулась по сторонам... и радостно воскликнула: - Смотрите! Они остановились. Придержали своих лошадей и солдаты. Неподалеку от обочины грелись у чахлого костра двое пехотинцев, а третий лежал на снегу и едва слышно стонал. Сидевшие безо всякого интереса посмотрели на отряд и вновь отвернулись. Девятый корпус маршала Виктора, если судить по мундирам. Досадно! Девятый корпус в жарких делах не участвовал, он мог бы служить надежным подкреплением. Ну что ж... - Ребята,- обратился к сидевшим Дюваль,- Я с поруче нием к императору. Вы не подскажете дорогу? Один из сидевших беззвучно выругался, второй же оказался словоохотливей: - Вот там, за поворотом, вы встретите до батальона сброда... Таких же, как и мы. И с ними император.- Солдат внимательно посмотрел на сержанта и спросил: - А ты случайно не из Лангедока, приятель? - Нет. Бордо. - Ну да, ну да,- согласился сидевший, давая понять, что и здесь ему не повезло.- И все-таки, сержант: меня зовут Жанно, Жан Бриали, трубач четвертого артиллерийского обозного батальона. Быть может, спросят... - Хорошо, я запомню,- пообещал сержант и в свою очередь спросил: - А что неприятель, разбит? Сказать по правде, сержант спросил почти безо всякой надежды, а так, по привычке. Он ожидал услышать брань, проклятия, упреки нерадивым маршалам... а услышал смех. Смеялся трубач, смеялся его хмурый товарищ, смеялся даже умирающий. Нет ничего печальнее, нежели смех умирающего. Кто слышал, тот знает, а кто не слышал, пусть лучше останется в неведении. Отсмеявшись, трубач вновь сталь серьезным и сказал: - Великой Армии больше нет. Какого черта вас несет к императору? У вас есть лошади, спешите домой. - Но у меня приказ. И я на службе. - Служба, приказ! - едва ли не кричал трубач.- А кто приказал императору топить и убивать своих собственных солдат? Сержант не нашелся, что и ответить. Молчали и солдаты. Тогда Мадам осторожно спросила: - А что случилось? Мы ничего не знаем. Трубач долго и пристально рассматривал всадников, а затем недоверчиво спросил: - Откуда вы взялись? - Бежали из русского плена,- уклончиво ответил сержант. - Напрасно. - Не думаю. И вот уже несколько дней мы не имеем никаких вестей. - Понятно. Что ж, слушайте вести. Мы подошли к Березине, а там уже нас поджидала вся русская артиллерия. Император отдал приказ, и навели мосты. Под неприятельским огнем. Затем... Первым делом он переправил гвардию. Затем... К русским подошло подкрепление, а нам все казалось, что стоит только перейти через реку - и мы спасены. Мы шли, толкали, давили друг друга... И вдруг на том берегу показались казаки! Поднялась паника, один из мостов не выдержал и рухнул, все бросились ко второму... А в это время император приказал поджечь переправу! - Поджечь?! - не поверил Гаспар. - А зачем? - Не знаю. Но видели бы вы, что там творилось! Девятый корпус поджарили в самый трескучий мороз. Вот, полюбуйтесь! - И трубач кивнул на умирающего. Все молчали. Умирающий, понимая, что все смотрят на него, не стонал. Гаспар склонился в седле, глянул на обезображенное лицо солдата и, сознавая, что это- глупо, тем не менее сказал: - От ожога хорошо помогает березовая пыль. Приложить и покрыть полотном. - Пыль,- задумчиво повторил трубач.- От наших надежд. Что ж, спасибо и на этом. Ну а теперь,- и он отвернулся к костру,- уходите. Нечего славным солдатам болтать с дезертирами. Никто не тронулся с места. Тогда трубач схватил горящую головню, вскочил и дико закричал: - Проваливайте прочь! Прочь! Цепные псы, саранча! Лакеи коронованного ублюдка! Я вас всех ненавижу! - Трубач швырнул в сержанта головней, но промахнулся. Головня упала в снег и зашипела, угасая. Трубач закрыл лицо руками, стал на колени, потом ничком повалился в сугроб и затих. Было видно, как судорожно подрагивали его плечи. Все молчали. Умирающий что-то прошептал, и неразговорчивый солдат спросил, обращаясь к сержанту: - Ну, что вам еще рассказать? Вместо ответа Дюваль развернул лошадь и поехал прочь Туда, где за ближайшим поворотом он думал встретить императора. Копыта утопали мягко в снегу. Похрапывали лошади. Солдаты о чем-то вполголоса спорили. Сержант молчал. Зимой, конечно, холодно, но зимний лес благоприятствует спокойному течению мыслей. Воображение дремлет, желания смиряют свой пыл. А может, мысли просто замерзают? Человек покоряется холоду, кровь стынет в жилах - но не от страха, а от лени, - и ничего не хочется, ни к чему не стремишься. Доедешь - хорошо, а если нет, так и это не страшно. Да и зачем? Можно т думать, его кто-то ждет. Можно представить, что император окружении верных маршалов стоит на высоком холме и не отрываясь смотрит - а где же сержант, наш верный и славный, надежда Франции, опора династии? Ах, он запаздывает, гонит вестовых, доставьте его живым или мертвым - нет, только живым!.. Дюваль улыбнулся и понял, что далеко не все еще потеряно, если он не разучился смеяться над собой. И услышал: - Сержант, а как вы думаете, что ждет меня в ставке? Дюваль посмотрел на Мадам, которая ехала рядом. Лицо Мадам не выражало ничего, кроме едва ли не праздного любопытства. Дюваль пожал плечами: - Не знаю. Да и действительно, странный вопрос! На то ведь и война, чтобы никто не знал, что ждет его в ближайшую минуту. - Я тоже не знаю,- призналась Мадам.- А вас? Сержант не ответил. Что его ждет? Повышение в чине или совсем ничего. Но это неважно, у него будет чистая совесть. По отношению к себе... - Давайте я угадаю,- предложила Мадам, - Что? - не понял сержант. - Я угадаю, что ждет вас в ставке. Вас восстановят в звании. Откуда ей это известно? Дюваль настороженно посмотрел на Мадам, а та как ни в чем не бывало добавила: - Давайте мне вашу руку, и я по линиям ладони объясню подробнее. Сержант руки, конечно, не подал. Он еще раз внимательно посмотрел на Мадам, а после сказал: - Один из моих солдат говорит, что вы и есть та самая Белая Дама. Я этому не верю, и тем не менее... Вы часто меня удивляете. - Вам это в тягость? Сержант не ответил. В тягость, не в тягость - неважно, он знает одно: рядом с Мадам он все чаще поступает не так, как должно. Того и гляди... - Поверьте, сержант, это скоро пройдет, - как можно спокойнее сказала Мадам.- Очень скоро всем вашим удивлениям будет положен предел. - Возможно,- в тон ей согласился Дюваль и мрачно подумал: да что это?! он ничего не понимает! проклятая усталость! так отупеть... или замерзнуть? - Но я бы не хотела этого, - тут в голосе Мадам послышался упрек. - Там, куда мы направляемся, я ничего хорошего не жду. - Я тоже,- почти запальчиво ответил сержант.- И тем не менее, как видите... - Сержант, да вы не человек! - Да, я солдат! Он солдат, черт возьми! Он делает то, что умеет, он не вертит хвостом, изъясняется четко и ясно, он прям как шомпол, а она... - Я так и думала, - с грустью сказала Мадам и отвернулась. Но женские слезы - вода. Никогда не узнать, что у Мадам, на душе. Она страшится ставки, говорит, что там ее ждут большие неприятности. За что, он не знает, а нелишне было бы и объяснить, ведь он, как-никак... А кто он .такой? Он дотошный служака, ему поручили, и он выполняет приказ. Вот, правда, женщина... Хитрая, скрытная, все время говорит одними недомолвками... красивая, добрая и, кажется... Сержант посмотрел на Мадам. Мадам отвернулась. - Простите меня,- неуверенно начал сержант.- Все так нескладно получилось, да и приказ... Мадам устало махнула рукой, и сержант замолчал. Шагов двадцать они проехали молча, но более сержант не выдержал и сказал: - Но если с вами обойдутся плохо, то я... я не вернусь домой, Мадам! Мадам с удивлением посмотрела на сержанта, словно хотела сказать: зачем, я вас о чем-либо просила? Ах, увольте, сержант! Однако же сержант не успокоился. - Клянусь честью, Мадам! - сказал он, повышая голос. Подумал и добавил: Остатками чести...- но вдруг спохватился, воскликнул: - Но хватит об этом! - А после дал лошади шпоры и быстро поехал вперед. Вскоре лес кончился, и сержант увидел, что Мари вынесла его на широкую дорогу, которая была сплошь покрыта множеством совершенно свежих следов. Сержант посмотрел по сторонам и увидел, что шагах в двухстах от него к небу поднимается с десяток дымов. Самих костров не было видно, они скрывались за холмом, но тем не менее сомнений быть не могло - это колонна! Император! Франция! Ну, радуйся, сержант, кричи, ликуй! Чего ж ты молчишь? Сержант молчал. Неторопливо развернув теперь уже ненужную карту, он сверился с местностью, еще раз посмотрел на дымы... и уронил карту в сугроб. Все, теперь ему не нужно ни чего. Вот только немного решимости. Сейчас раскроют клетку и вытряхнут его на тесный пятачок. Вокруг стеной стоят большие незнакомые люди. Они кричат от нетерпения и спорят бьются об заклад, и голоса хозяина совсем не слышно... А у него на тонких ногах большие железные шпоры, которые острее бритвы... Сержант вздохнул и оглянулся, К нему подъехала Мадам , остановилась несколько поодаль. Солдаты - те еще только выезжали из леса. - Ну, скоро вы там? - раздраженно прикрикнул сержант Он был зол на солдат, на Мадам, на войну, на Россию - и всех, кроме себя. Себя он просто ненавидел и желал лишь одного - чтоб все, что он задумал, свершилось как можно скорее. Свершится, куда оно денется, главное, не смотреть на Мадам., Подъехали солдаты, посмотрели на дымы, переглянулись Сержант, откашлявшись, сказал: - Ну вот и все, путешествие наше закончено. Там, за холмом, император и армия. Мы выполнили свой воинский долг.. Но не будем спешить. - Сержант помолчал, давая солдата время собраться с мыслями, а затем продолжал: Надеюсь никто не забыл, как нас встречали на переправе? Так вот, на этот раз поеду я один. Посмотрю и вернусь,- и сержант при встал в стременах. - А если? - спросил Чико. - Считайте, что Дюваль... полковник Дюваль подписал вам отставку! Сержант дал лошади шпоры и поскакал по дороге. Оставшиеся некоторое время молчали, а потом Франц удивленно спросил: - Какой полковник? - Дюваль, он же ясно сказал,- ответил Гаспар.- Он был полковником в Тильзите. - А ты откуда знаешь? - удивился Чико. - Знаю. Сам видел. - А почему он сейчас не полковник? Гаспар уклончиво пожал плечами. Мадам внимательно посмотрела на бывшего кучера, но ничего не сказала. Ну а сержант тем временем взъехал на холм и увидел колонну Великой Армии, расположившуюся на отдых. Счастливчики, которым удалось перейти Березину, грелись у чахлых костров. (Если, конечно, у них нашлось по 6 франков за место у огня.- майор Ив. Скрига). Последние крохи дисциплины и самолюбия были утеряны на переправах у Студянки. Рваные салопы, бабья платки, обмотки поверх сапог, слезящиеся голодные глаза... А во главе колонны стояла карета императора со слетевшим .колесом. Тощие клячи понурили головы, а офицеров свиты - тех и вовсе не было видно. Вид императорской колонны окончательно убедил сержанта, что война уже закончена. Однако приказ есть приказ, и Дюваль направил лошадь к карете. Проезжая мимо костров, сержант старался не смотреть но сторонам, не замечать всех этих злых и жадных взглядов, не слышать дерзких выкриков. Он выполняет приказ, он спешит к императору, ему и дела нет до этих опустившихся людей... своих, кстати сказать, соотечественников. 'Подъехав к карете, сержант подчеркнуто легко соскочил с седла и, ведя Мари на поводу, столкнулся с неизвестно откуда взявшимся офицером свиты. - Вашу лошадь, сержант! - властно потребовал офицер, протягивая руку в ослепительно белой перчатке. Сержант препоручил ему Мари и, теперь уже налегке, подступил к самой карете. Дверца, увенчанная императорским вензелем, была распахнута. Сержант сделал еще один шаг и замер в невольном почтении: в карете сидел невысокий человек в собольей шубе, покрытой зеленым бархатом и украшенной золотыми шнурами. Тяжелая меховая шапка была надвинута до самых щек. Круглых, упитанных щек.... - Сир...- неуверенно начал Дюваль. Человек в собольей шубе пробудился ото сна, медленно поднял голову... И голова эта несказанно удивилась при виде сержанта: - Шарль! Сержант был не менее удивлен, и все же нашел в себе силы ответить: - Добрый день, Оливье,- рад видеть тебя в добром здравии. Оливье, а это был именно он, расплылся в доброжелательной улыбке. - И я, и я, мой друг! - воскликнул генерал. Но сержанту было не до любезностей. - Где император? - спросил он. - Император? Император на вершине славы! - высокопарно воскликнул генерал.- Он всех их перехитрил. - Кого? - Русских, а кого же еще!- Глаза у Оливье горели от напускного восторга.Мы навели ложные переправы, они бросились туда, а мы сюда! Чичагов перепугался, Витгенштейн растерялся... - А император сжег мосты и погубил армию. - Но-но! - И лицо Оливье стало таким же острым, как и пять лет назад.Боеспособные части переправились почти все. А трусы и мародеры остались на том берегу. Стратегия, сержант, стратегия! - Ясно,- Дюваль был мрачен как никогда.- Так где же он сейчас? Оливье неопределенно махнул рукой на запад. - Там! Война окончена, армии, сам видишь, больше нет. А император в Тюильри; ведь надо же спасать династию... Э! Да что я! Весной мы вернемся... - Понятно. А как же мои солдаты, Мадам? - Мадам? Какая Мадам? Ах, да...- Глаза Оливье забегали.- Мадам - гадалка императора, его довереннейшее лицо. Я не знаю, что там у них произошло, но... храни ее пуще собственной чести, Шарль. Ступай с богом, мой друг, и да вернутся на твои плечи эполеты! - Тут генерал увидел в руках сержанта тот самый пакет, с которым отправлял его к императору.- А это можешь оставить у меня. Сержант отрицательно покачал головой. - Оливье, ты обманул не только меня,- сказал Дюваль.- Что я теперь скажу своим солдатам? - Приказ отменяется,- и генерал протянул руку за пакетом.- Отпусти их, пусть каждый добирается домой как сумеет. Сейчас, сам видишь, не до союзников... - Молчи! - перебил его Дюваль и спрятал пакет под мундир,- Наполеон,- тут он впервые за много лет назвал императора по имени - Наполеон бежал. Так что, Оливье, повторяется каирская история? - Может, и так, может, и так. О, какой у тебя нездоровый вид! Перекусим? А что, у меня есть еда и выпивка. А у тебя женщина. Мы неплохо устроились, не так ли? - Не смей так говорить о даме! - вспыхнул сержант. - О даме? - рассмеялся Оливье.- Может, ты еще и веришь ее россказням? Перевидали мы таких дам под телегами!... Дюваль не сдержался и дал Оливье пощечину. - Полегче, полегче! - прикрикнул Оливье.- Не забывай, что ты разговариваешь с генералом. А твоя девка... И получил еще одну пощечину. А потом он мог получить и саблей в грудь, но тут подскочивший офицер стал между сержантом и генералом. - Оч-чень хорошо! - обрадовался сержант.- Теперь-то я уверен, что "император" не откажет мне в чести! - Я слушаю вас,- с готовностью сказал офицер. - Так вот, я посылаю вызов этой коронованной особе. Сабли, пистолеты? - А где Мадам, где солдаты? - в свою очередь спросил Оливье. - Тебе их не достать. Так что же: сабли, пистолеты? На что Оливье улыбнулся и мило ответил: - И сабли, и пистолеты, мой друг, а также просто голыми руками. Вот полюбуйся! - И он сделал широкий приглашающий жест. Дюваль обернулся. От ближайшего костра к нему поднимались с десятка полтора солдат, вооруженных чем попало. Всего лишь двое оставались у костра. Ну что ж, вот сержант и дождался, его убьют свои же. Он жил грешно, а умрет... Но перед смертью... Сержант, не сводя глаз с Оливье, стал медленно вытаскивать саблю. И вдруг за спиной у него засмеялись! Сержант оглянулся... Что это? Те двое, что остались у костра, со смехом свежевали красотку Мари! (Каннибалы! - майор Ив. Скрига.-Каннибалы!) Сержант уронил саблю в ножны, отвернулся... И услышал: - Судьба! - печально сказал генерал.- Если жеребенок родится с зубами, его обязательно скушают волки. Сержант не ответил, уткнувшись лицом в стенку кареты. А что говорить? Кому говорить? Он только слушал, хоть и не хотел, но слушал голос Оливье, который продолжал: - Я был плохим кавалеристом, Шарль, ты знаешь это лучше других. Да разве только кавалеристом?! Но тем не менее, поверь мне, здесь я ни при чем...И вдруг генерал сорвался на крик: - Подите прочь, ублюдки! Я вас не звал! Люсьен, гони их отсюда! Пусть обжираются кониной! Сержант, не оборачиваясь, слышал, как солдаты глухо возмущались, как что-то доказывал Люсьен - должно быть, тот самый офицер, что принял у сержанта Мари... Потом все стихло, было долго тихо... и вновь заговорил генерал: - Шарль, ты даже не представляешь, что здесь творится. Не сегодня, так завтра они поджарят меня. Уходи. У тебя есть Мадам, есть солдаты. Даст бог, ты вернешься во Францию. Я был неправ, я был несправедлив к тебе и к этой женщине. Я не прошу прощения, я просто говорю, что думаю. Дюваль отступил на шаг от кареты и посмотрел на генерала. Вид у Оливье был растерянный и непривычно виноватый. - Ты первый честный человек, которого я встретил, Шарль... _Сержант не ответил. Сержант развернулся и пошел прочь. Никто его не останавливал. Подойдя к своим, Дюваль через силу улыбнулся и сказал: - Вы все получили отставку, друзья. Наш император был весьма любезен, - и замолчал. Он более не мог и не желал продолжать. А Чико спросил: - Где ваша лошадь, сержант? Дюваль задумчиво посмотрел в сторону и не сразу ответил: - Все дело в том, что я оставлен при армии. Повышен в чине. Обласкан... Сержант посмотрел на солдат, на Мадам и спросил: - Чего вы ждете? Езжайте домой. Солдаты не тронулись с места. Тогда... - Мадам, - как можно уверенней заговорил сержант. - Император весьма лестно отозвался о вас и желает вам счастливого возвращения на родину. Прощайте! - И он развернулся... - Шарль! Это неправда! Куда вы?! - К Мари. - Гаспар! - Мадам с надеждой посмотрела на бывшего кучера. Гаспар понуро сошел с лошади и сказал: - Простите, но я подсматривал за вами, сержант. - Ты?! - Я. Ординарец Оливье. В то утро, если помните, лейтенант Лабуле... - Довольно! - Как прикажете. Но я хотел сказать другое. Я, знаете ли, кучер, и мне верхом несподручно; другое дело карета. Позвольте мне вернуться к генералу! Сержант молчал. Тогда сказал неаполитанец: - Если он останется с нами, я его ночью зарежу. Не так ли, Франц? Франц растерялся, не зная, что и ответить. Тогда заговорил Гаспар: - Мадам, о том, что вас интересует, я, к сожалению, не имею ни малейшего понятия. - О чем вы? - Вы знаете, о чем. Прощайте! И, видимо, чтоб не расчувствоваться, Гаспар резко развернулся и побежал к колонне, по колено утопая в снегу. Сержант нахмурился и опустил голову. Чико подвел ему лошадь Гаспара и тихо сказал: - Пока вас не было, Мадам едва ли не лишилась чувств. Я сам растирал ее снегом. Простите... Сержант улыбнулся. Тогда неаполитанец осмелел и взял на душу еще один грех, заявив еще громче: - Гаспар проболтался. Он рассказал, как вы в Тильзите - в две колоды вчистую обыграли русского царя. Тут Оливье, конечно же, неправ, за это нужно награждать, а не рвать эполеты! Сержант рассмеялся, легко вскочил в седло и приказал: - За мной! А в это время бывший кучер подбежал к карете и, запыхавшись, отрапортовал: - Жду... дальнейших... приказаний! И тут взбешенный Оливье выместил все зло на ординарце. - Мерзавец! Все из-за тебя! - и наотмашь ударил женевца по лицу. Из разбитой губы у того потекла кровь. В подобных случаях Гаспар прежде молчал, а теперь... - Снег! Отменное средство снег! - сказал он, боком опустился в сугроб и принялся прикладывать снег к разбитой губе.- А вам, генерал, я посоветую вот что: пьявки, пьявки и еще раз пьявки. За уши, к вискам и на спину. Пьявки помогают от запоя, при ударе и при неспособности к учению... - Расстрелять! - закричал Оливье.- Расстрелять негодяя! Вы что, оглохли все?! Но все молчали.

Артикул одиннадцатый

Тайна уходит сквозь пальцы

Они проехали вот уже несколько верст и все молча. Нет больше красотки Мари, нет Гаспара. Нет армии, нет императора. Все рухнуло, все гибнет; разумные сдаются в плен, а неразумные замерзнут в снегу или будут подняты на казачьи пики. Гаспар отдал сержанту лошадь, Гаспар прекрасно понимал, что пешком ему не выбраться отсюда. Гаспар - шпион, доверенная крыса Оливье, Гаспара нужно презирать... А вот сержант - он отдал бы Гаспару лошадь?! Нет, лучше об этом не думать. Сержант оглянулся - Мадам отвернулась. Оно и понятно: сержант ведь сказал, что он все равно доставит ее к императору, прямо во Францию. Дорога предстоит неблизкая, они будут добираться целый месяц, а то и два. Конечно, это глупо, но ведь не сказать же ей прямо: Мадам, я вас никуда не отпущу, вы будете со мной и только со мной, меня не интересует, кто вы - француженка или... Но ладно об этом, пусть обижается, пусть. Зато как непривычно легко, когда ты никому не подчиняешься. Захочешь - поедешь направо, захочешь - налево... Подумав так, сержант посмотрел налево и увидел, как Франц приложил к губам флейту и затянул бесконечную грустную мелодию. Напрасно он это! Музыка на марше должна быть бодрой и вселять уверенность, которой на войне частенько не хватает. Что же касается печальных песен, так они позволительны лишь людям пресыщенным, уверенным в завтрашнем дне. А посему... - Франц! - строго окликнул Дюваль. Австриец перестал играть и с сожалением сказал: - Я так и думал, что вам не понравится. Дрожащими от обиды и холода пальцами австриец стал раскручивать флейту. Смешно!.. Но если вспомнить, так бывший кучер тоже был смешон. Сержант почувствовал неловкость и попытался оправдаться. - Франц, ты не понял. Мне нравится, как ты играешь. - Ну что вы, сержант,- отмахнулся Франц.- Мне с детства запрещали играть, я привык. Мне говорили, зачем тебе это, ты ведь прекрасный повар! Но что поделаешь,- тут Франц вздохнул и долго молчал, рассматривая флейту, - но что поделаешь, если музыка для меня все равно что для кого-то неразделенная любовь. Сказав такое, Франц испугался насмешки и замолчал. И все молчали, даже Чико, который прежде непременно поднял бы австрийца на смех. Ободренный этим молчанием, австриец осмелел и сказал: - И все-таки однажды... Я очень просил, и меня взяли музыкальную команду! - Не может быть! - не к месту удивился сержант. - А вот представьте! Взяли! Это было...- Франц вспомнил, как это было, и сразу перестал улыбаться.- Это было под Оршей, совсем недавно, можете спросить. - А, под Оршей,- как эхо отозвался Чико. - Да, - и добродушное лицо австрийца стало непривычно мрачным, и даже голос у него переменился..- Два дня мы били в барабаны и кричали, что именем императора всем дезертирам даруется прощение и что все они будут накормлены; Лошади, готовые к закланию, стояли у него за спиной, кипели котлы... Но, увы, я, наверное, действительно плохой музыкант: ни один человек не вышел из лесу, и у меня отняли барабан. У моих товарищей тоже... Франц растерянно посмотрел на. слушателей и медленно захлопал ресницами, на которых намерзли ледышки. Бедняга Франц, зачем такого приводили на войну, он так был хорош в своей кондитерской, взбивая земляничный крем... - А дальше что? -.спросил Чико. - А дальше... Я вернулся на кухню, отвязал Серого, - тут Франц похлопал свою лошадь по загривку,- и увел его в лес. - И правильно сделал! - одобрил Чико.- А был бы я на твоем месте... - Но я не воровал! - перебил его Франц.- Ведь Серый был обещан дезертирам, и я, тогда уже сам дезертир... - А был бы я на твоем месте...- Но тут неаполитанец замолчал и посмотрел направо. Направо, шагах в двадцати от отряда, стоял разъезд казаков во главе с офицером. Казаки негромко переговаривались между собой, офицер улыбался. Дюваль привычно вырвал саблю... и замер. Потом улыбнулся. Рука сама собою опустилась. Что делать, что делать, что делать?! - Мой дорогой Дюваль,- заговорил казачий офицер на чистейшем французском,какая встреча! Я несказанно рад! - А я...- Сержант не знал, что и ответить; он улыбался, он был, конечно, рад, ну что тут скажешь? Сержант во все глаза смотрел на офицера, на его казаков... Казачьи пики упирались в снег, казачий офицер привстал в стременах и улыбался, а Франц наигрывал "Милую Гретхен". Какая ж все-таки сентиментальная штука - война! - Гринка! Хоронший! - с усилием сказал сержант и бросил саблю в ножны. Отряды не двинулись с места, а командиры съехались и обнялись. Мадам улыбнулась. Казачий офицер, чтоб не рассмеяться, поджал губы. - Вот, познакомьтесь, мой старинный друг, - смущенно признался сержант, обернувшись к своим солдатам и, главным образом, к Мадам. - Григорий Назарыч Дементьев, лейб-гвардии казачий полк, - представился офицер и учтиво поклонился. - Мадам... - Э...- растерялась Мадам, не зная, кем ей назваться, и тогда сержант пришел ей на помощь. - А эту даму, Гринка, я провожаю домой, во Францию. - Похвально, похвально,- многозначительно ответил Дементьев, внимательно осмотрел сержантский мундир Дюваля и спросил: - Надеюсь, это маскарад? - Увы, - вздохнул сержант.- Не всем сопутствует удача. Но не будем об этом! Ты рассказал бы лучше о себе. - Ну я, как видишь, сотник, представлен на подъесаула. - Я рад за тебя! - искренне воскликнул Дюваль.- Я... действительно рад. - О, что ты, что ты! Но... На следующий вечер я заступил в караул, потом меня отправили с депешей. Мне так хотелось встретиться с тобой, но сам понимаешь. - О, понимаю. .- Я часто вспоминал тебя, но мы пять лет не воевали, где ж было встретиться? - Да, к сожалению. - А этим летом, как только узнал о вторжении, я всем говорил: у них там есть один полковник - нет, генерал, а то и маршал... - но тут Григорий осекся и некоторое время молчал, потом спросил: - Так что же случилось? Где твои эполеты? - М-м... мне кажется, сегодня это придется не к месту. Мы так давно не виделись, - сержант сбивался, отводил глаза, дергал уздечку, косил на Мадам... - Э, так не пойдет! - обиделся Григорий.- Ты мне ответишь или нет?! - Отвечу, только не кричи,- и сержант перешел на едва слышный шепот: - Ты помнишь тот .портфель, что я отыграл у интенданта? - Помню. Желтый, красивый портфель. - А интендант был нашим резидентом. Теперь ты понял? - Нет,- чистосердечно признался казак. - Тот портфель был для секретных бумаг? - Да, конечно. - Так вот, наш резидент хотел их выиграть, а я не позволил. И вот за это с меня сорвали эполеты. Теперь понятно? - Но их там не было! - Кого? - Голос у сержанта дрогнул. Григорий не ответил. - Кого там не было?! - повысил голос Дюваль.- Бумаг, что ли, не было? - Были, были бумаги, ты не волнуйся,- успокоил сержанта Григорий и надолго задумался. Григорий вспомнил, как в то утро он явился в канцелярию и долго разговаривал с Синицыным, дежурным офицером. Синицын божился, что со дня на день ждет уйму денег и тогда непременно расплатится, на что Григорий отвечал... Потом Синицын принимал секретные бумаги -и приглашал к себе на ужин, Григорий отказался, взял пустой портфель, защелкнул мелодичную застежку и манерно раскланялся, потом прошел по улице, спустился в кабачок... - О чем ты думаешь? - спросил Дюваль. Григорий долго, не моргая, смотрел на сержанта, а после сказал: - Проиграй я в тот вечер портфель, меня бы расстреляли. Я обязан тебе на всю жизнь,- и отвернулся. Казачий сотник не любил кривить душой, однако же бывают в жизни особые случаи. Сержант прислушался к себе и понял, что в душе у него пусто. Сержант посмотрел на сотника - тот был белее первого снега. - П-проиграй я в тот вечер...- начал было казак. Но Дюваль поднял руку, и тот замолчал. - Спасибо, большое спасибо,- сказал сержант.- Я буду верить тебе, мне так намного легче...- И замолчал, услышав за собою дружный топот. Друзья обернулись - к ним подъезжал отряд русских кирасиров во главе с румяным и дородным офицером с огромными рыжими баками, свисавшими до самых эполет. - Майор Федосов, - узнал его Григорий.- Плохи твои дела, Шарль. Кирасиры окружили французов и, не обращая на них особого внимания, стали переговариваться с казаками. Победители громко смеялись. Майор Федосов тот был настроен по-иному. Подъехав к Дементьеву, он резко осадил лошадь и недовольно прикрикнул: - Сотник, что за церемонии? Пленных расстрелять! Немедля! Однако, заметив Мадам, бравый майор заметно оттаял и добавил уже почти дружелюбно: - Но только без лишнего шума, отведи их подальше. А красотку не трогай, возьмем трофеем! - Тут он игриво подмигнул и представился: - Вася Федосов, керасирский ея величества полк! - И все это по-русски, ибо Федосов вот уже полгода намеренно не употреблял ничего иноземного, исключая напитки. - Господин майор, к чему кровопролитие?! - опять же по-русски воскликнул Дементьев.- Война на исходе, противник бежит. - Я что, неясно сказал?! - возмутился Федосов. Григорий не двинулся с места. И все молчали. Только Франц почему-то решил, что наступил подходящий случай, и стал наигрывать самый минорный марш. Федосов оживился, подобрал поводья, глянул орлом и согласился: - Да, лишнее кровопролитие нам ни к чему, - и, обернувшись к кирасирам, приказал: - Скомороха забираем с собой. И Франц, подхваченный крепкими руками, очутился на лошади одного из кирасиров. Федосов обернулся к Григорию. - Так, пленных расстрелять,- напомнил он.- Живо! А красотку я после лично допрошу. Подъехав к Францу, Федосов сосредоточенно потер руки, подумал, глядя австрийцу прямо между глаз, а после опять же по-русски спросил: - Ну ты, европа, а этот, гвардейско-кирасирский, умеешь? Па-па-па-нам! Пам-пам! Па-па-па-нам! А? Франц догадался без перевода и стал старательно подбирать мелодию. Федосов просветлел. - Гляди ты! Не только грабить умеют! - похвалил он.- Беру! Франц заулыбался. Не понимая по-русски, австриец сообразил, что наконец нашелся человек, оценивший его как музыканта. И Франц стал сбивчиво объяснять, что он и есть музыкант, а кондитер из него никудышный... Но его не слушали да и не понимали. Ибо не было рядом человека, знавшего по-немецки. (И хорошо, и не надо.- майор Ив. Скрига). - А что он сказал про нас, Гринка? - спросил у друга встревоженный Дюваль. - М-м... Полковник дарует вам свободу, но реквизирует лошадей. Пойдемте, я провожу вас,- и сотник вновь перешел на русский: - Рябов, Тыртов, за мной! Дюваль, Чико и Мадам сошли с лошадей; спешились и названные казаки. А сотник тронул лошадь и сказал, указывая вперед: - Вот туда, за холм, к лесу. Дюваль посмотрел на казаков, заряжавших ружья, и все понял. И сержант не обиделся на друга. Приказ есть приказ. Тем более, что он сам видел, как Гринка спорил с майором, да тот, как видно, настоял. Когда приходит смерть, главное - не думать о самом дорогом: о доме, о матушке. Если будешь думать, можешь наделать глупостей, а то и смалодушничаешь. А умирают в жизни только раз, потом не исправишь, вот так-то... Сержант косо глянул на неаполитанца - Чико был спокоен, только несколько бледен. Хорошо. Сержант оглянулся на оставшуюся при кирасирах Мадам... Нет, .Мадам шла рядом! Сержант остановился. - Мадам! -сказал он.- А вы куда?! - Я с вами. Вы обещали доставить меня домой. - Но я... - Молчите! - И Мадам цепко схватила его под руку, а уж потом едва слышно прибавила: -Это судьба. Сержант хотел было возразить, но тут Федосов опередил его. - Эй, сотник! Ты куда красотку поволок?! - обеспокоенно крикнул майор. Григорий остановился, вопрошающе посмотрел на Мадам, прикинул что-то и ответил: - Она решила погибнуть вместе с земляками. Но и это не повлияло на решение майора. Он только пожал плечами - странный народ эти женщины, особенно француженки, любовницы злейших врагов. Подумав так, майор повернулся к оставшимся при нем казакам и выкинул три пальца. - Ну! Еще трое казаков спешились и пошли догонять товарищей. Григорий не оборачиваясь ехал впереди. За ним, по колено в .снегу, шли казаки и французы. Чико растерянно улыбался и как мог убеждал себя в том, что это все неправда, что он сейчас проснется... Дюваль был мрачен. - Зря вы это сделали, Мадам,- недовольно сказал он.- И не потому, что их трое, а я один. - Сержант оглянулся. - Простите, их шестеро. Все дело в том, что среди этих шестерых один мой друг и я не помешаю другу. Тем более, что русские, возможно, и правы...- Не услышав ответа, сержант еще больше нахмурился и с раздражением спросил: -Зачем вы пошли за мной? Ведь вы прекрасно понимаете по-русски! Вы что, хотите увидеть, как меня убьют? Но это скучно. - Нет, я хочу увидеть другое. - Ах, даже так! - воскликнул сержант.- Так знайте: я никому не позволю выпрашивать мое помилование! - Шарль! - Молчите! И больше они не обмолвились ни словом. Спустившись в низину, Григорий обернулся - кирасиров уже не было видно. Тогда сотник осадил лошадь и сказал: - Здесь! -Казаки остановились. Остановились и пленные. Григорий отрывисто бросил команду, и казаки защелкали курками. - Мадам! - окликнул Григорий. Мадам подошла к нему. Григорий сошел с лошади, подсадил Мадам в седло, а сам стал рядом с казаками. Чико подмигнул Дювалю и с дрожью выкрикнул: - Да здравствует император! - Какой? - хмуро спросил Григорий. Но Чико лишь пожал плечами - мол, не все ли равно? Сержант молчал. Казаки выстроились в линию, подняли ружья, прицелились. В головы. С десяти шагов даже самая твердолобая голова разлетится вдребезги. А что такое дребезги? Дрязги - это война, грызня генералов, шпионаж. Мадам - шпионка или нет? Нет, о Мадам лучше не думать, надо думать о пустяках. Так что ж такое дребезги? Дребезги - это полковничьи эполеты, Шевардинский редут, Полоцкий монастырь, жена, Мари, Мадам... Нет, надо думать о пустяках. Дребезги - это как брызги. Как брызки Гаронны, дом, матушка... Нет, лучше вообще ни о чем не думать, лучше смотреть. Вот Гринка встает на правый фланг. Откашлялся и говорит. Что он говорит? Опять по-русски? А Гринька говорил: - Во ознаменование победоносного окончания войны, во славу русского оружия...- Рука его дернулась вверх.- Салют! Ружья дружно рванулись вслед за рукой, и пули ушли в синее небо. Синее, без единого облачка небо. Чико глупо рассмеялся, а сержант утер пот со лба и признался: - А я подумал - расстрел. - Вот за это, Шарль, тебя и разжаловали,- хмуро сказал сотник, подошел к Мадам и пожелал:- Счастливого пути, сударыня. - Благодарю! - улыбнулась Мадам и добавила еще несколько слов по-русски. Сотник нахмурился, спросил, Мадам покраснела, ответила... Григорий с тем же мрачным видом поцеловал даме руку и, кликнув казаков, пошел обратно. А Чико сказал: - Я знал, что не расстреляют! Мне на роду написано дожить до девяноста шести лет. Хотя, конечно, мало ли... Да только Дюваль не слушал солдата, Дюваль смотрел на Удалявшуюся фигуру лейб-казака. Где он видел эту неуклюжую походку и в то же время непринужденную манеру держаться?.. Нет, держать. За талию... Ах, вот оно что: лето, Витебск, французский кирасир! С ним рядом женщина, Мадам! Так вот как! Ну ладно, посмотрим... Сержант резко повернулся к Мадам: - Сударыня, соблаговолите повторить мне то... - Но передумал и не расспросил о разговоре с сотником, а только сказал: - Интересно: а что он сказал перед залпом? - Война окончена, сержант, - Мадам внимательно посмотрела на Дюваля, ожидая дальнейших вопросов. Однако сержант не стал ни о чем спрашивать. Он лишь сказал: - Вперед! - И сделал первый шаг.- Домой! Кому во Францию, кому в Россию. - Ну а кому в Неаполь, - добавил Чико. Мадам не проронила ни звука, и отряд двинулся дальше: впереди сержант по колено в снегу, за ним Мадам на лошади, за лошадью Чико. Идти по колено в снегу было трудно, однако же еще труднее было время от времени оборачиваться и смотреть на Мадам. Мадам - шпионка русского царя, а русский царь - враг Франции. Мадам коварная, хитрая, умная... и очень красивая женщина. Можно, конечно, выхватить саблю и крикнуть: Мадам, вы шпионка! Как вам не совестно, француженке, идти на службу^.. Однако кто ему сказал, что она француженка? Да и в .конце концов он будет выглядеть последним простаком, которого вот уже скоро неделю как водят за нос, а он рискует жизнью, охраняет и отдает последнюю лапку трофейного гуся... Да он кругом смешон! Он, арлекино! Он осел... Нет, лучше идти и молчать, пусть русский снег забивается за голенища, пусть русская шпионка смотрит ему в спину и думает, что хочет, а он и виду не подаст... И кстати, почему она до сих пор от него не сбежала? Да неужели никчемный сержант так интересен русской разведке? Или же... Нет-нет, вот это напрочь невозможно! Нет! И, по колено в снегу, сержант пошел еще быстрее. Куда? Теперь он этого не знал и знать не желал. Он думал только об одном: солдат живет, пока идет, ну а потом... А в это время сотник с казаками вернулся к Федосову. - Ну как, готово? - спросил майор. - Виноват! Промахнулись! - браво отрапортовал Гринька и, не дав кирасиру опомниться, добавил: - Однако добыли ценные сведения - севернее Лукашовки две версты до батальона противника: генерал, знамена, обоз! Майор повеселел, выхватил саблю, выкрикнул: - Седла! - и браво пришпорил усталую лошадь.

Артикул двенадцатый

Мадам раскрывает карты

По заснеженному полю едва плелась лошадь; Мадам дремала в седле. Рядом шли Дюваль и Чико. Дюваль молчал по обыкновению, молчание же неаполитанца шло от обиды - еще утром Чико с вызовом заявил, что он отморозил язык. Хотя случись это и на самом деле, было бы не очень удивительно - последнюю ночь путешественники провели в лесу, в сугробе. Костер почти что не спасал от холода. Однако язык у Чико тогда еще не был отморожен, и он с успехом заменял ужин разговорами: - Холодно! - в который уже раз сказал Чико и посмотрел на черное ночное небо.- Мороз! А я с рождения привык к теплу. И вот вспоминаю...- Солдат с опаской покосился на Мадам и даже окликнул: - Сударыня! Мадам не шелохнулась; она крепко спала, привалившись к лежавшей на снегу лошади. - Спит, ну и прекрасно, пошли ей господь приятных сновидений,скороговоркой пожелал Чико и вновь предался воспоминаниям: - Да, на родине всегда тепло, а здесь, в России...- Солдат даже причмокнул от удовольствия и шепотом воскликнул: - Ах, как чудесно мы погрелись в Полоцке! Вы слышали о полоцком пожаре? - Нет, не приходилось,- без особого сожаления ответил сержант. - И напрасно, напрасно,- покачал головой солдат.- Зрелище было весьма восхитительное. Горящая Москва ничто по сравнению с тем, что я увидел в Полоцке. Жаль, что это была последняя ночь в этом чудесном городе...- Тут Чико вновь покосился на спящую Мадам и едва слышно добавил: - Там я впервые увидел Белую Даму. Сержант равнодушно пожал плечами. А Чико прислушался... - Слышите? Волки! - прошептал он после некоторого молчания. - Брось болтать чепуху! - рассердился сержант.- Волков нам только не хватало. - Вот именно. С нас достаточно и Белой Дамы. - Чико! - Как знаете, сержант, как знаете,- обиделся Чико.- А я ведь к вам со всей душой. Вы честный и смелый сержант, но... немножко доверчивый. Тут Чико замолчал, давая Дювалю возможность возразить. Сержант не возражал, и неаполитанец продолжал: - Я тоже раньше был доверчивым. Потом повзрослел. Теперь я никому не верю. А ей,- и Чико посмотрел на спящую Мадам,- а ей особенно. Только вы, прошу, не обижайтесь; не так уж и часто Чико говорит начистоту. Сержант согласно кивнул. - Ну вот и прекрасно! - оживился Чико.- Вот это по-гусарски! Так о чем я? - О полоцком пожаре. - Да, совершенно верно. Но прежде... Куда мы направляемся? - Домой. - Это понятно: мы с вами домой. Ну а... - А какое отношение это имеет к полоцкому пожару? - Самое прямое. Только... Я расскажу вам о пожаре не как оскорбленный солдат, а лишь для вашего же блага. Вы мне, признаюсь честно, симпатичны. - Все, одно лишнее слово!.. - Извольте.- Солдат откашлялся и начал: - Шестого октября мы остановили русских на самой окраине и решили не дожидаться утра, а уйти еще затемно. О! Если б маршалы не перегрызлись как волки, мы и поныне сидели бы в Полоцке. Но, сами знаете, Виктор питал зависть к Сен-Сиру, а потому не шел к нам на помощь. Сен-Сир в свою очередь не очень-то и настаивал на этой помощи. Ведь приди Виктор в Полоцк, Сен-Сир был бы вынужден сдать команду старшему в чине. Вы понимаете? - Короче! - Да уж куда короче! Итак, наступила ночь с шестого на седьмое. Упал густой туман. Нам на руку. Ну, то есть не на руку, а вы понимаете, да... Так вот, Сен-Сир отдал приказ, и мы, сохраняя величайшую предосторожность, начали отход из города. И тут Белая... Простите, запамятовал! И тут в расположении Леграна кто-то по непостижимой глупости зажег бараки. Тотчас стало светло как днем и тепло как в преисподней. Но, главное, светло, и русские открыли убийственный огонь! Я побежал, споткнулся, упал, поднялся... От горящих бараков уходили двое: один был из нашей тяжелой кавалерии, кираса так и сверкала в отблесках пламени, ну а второй, то есть вторая... Дама! Белая! - И Чико указал на спящую Мадам.- Клянусь Наполеоном, это была она. - Чико! Сержант был вне себя от гнева, рука его искала саблю. Но Чико тоже был не из робкого десятка, особенно если это касалось его рассказов. А потому он, нисколько не смутившись, добавил: - Ну а сегодня ночью, при свете костра, я наконец узнал ее наверняка. Еще когда она впервые вышла из кареты, я подумал: она? Я сомневался, долго сомневался. Зато теперь рубите голову, но я не отступлюсь! И если сержант был возмущен как никогда, то Чико был не менее серьезен. А потому Дюваль убрал саблю в ножны и мрачно сказал: - Уж лучше бы ты родился немым. - Как можно! - возразил веселый, прежний Чико.- Мать родила меня бегом, вот оттого-то я такой беспокойный. А еще... Но тут слова замерли у него на губах. Еще бы: Мадам улыбалась! Смотрела на него и улыбалась. Неаполитанец весь сжался и растерянно сказал: , - Простите, мы вас невольно разбудили. - О, пустяки,- ответила Мадам.- Ведь я большая охотница до загадочных историй. - Так вы все слышали? - Как вам сказать,- Мадам пожала плечами и посмотрела на огонь.- А как вы считаете: Белая Дама всесильна? - Конечно. - А русская шпионка сочла бы необходимым столь долго оставаться в вашем обществе? - Не-не знаю, я ни разу не был русской шпионкой. - А вы представьте. Солдат молчал. Тогда Мадам обернулась к Дювалю и спросила: - А вы что скажете, сержант? - Солдат ошибся,- нехотя ответил Дюваль.- И довольно об этом. - Вы так считаете? - - Да,- и сержант отвернулся. Подолгу притворяться он умел. Тогда Мадам посмотрела на Чико и спросила: - А вы что скажете на это? Солдат молчал. - Вы слышите меня?! - Слышу, слышу,- недовольно проворчал неаполитанец.- И даже вижу, что скоро светает, пора в дорогу. А у меня отмерз язык. Все! Я больше ничего не говорю,- и с этими словами он поднялся от костра. С тех пор они прошли уже несколько верст, а Чико продолжал хранить молчание. И даже когда лошадь стала и отказалась идти, он отказался от язвительных замечаний, которые так и рвались с языка. Он только сделал такие насмешливые глаза, что сержант- отвернулся, но дергать за поводья не перестал. Однако тщетны были усилия голодного сержанта: лошадь не тронулась с места. Тогда Мадам сошла с седла, обняла лошадиную морду и что-то прошептала. Лошадь попятилась. Мадам шагнула за ней. - Если так и дальше пойдет, то она приведет нас в Москву,- заметил сержант. - Вы правы,- и Мадам, оставив лошадь в покое, стала дуть на замерзшие руки.- А что же делать? Сержант ничего не ответил. А что говорить, когда вокруг тебя, насколько хватает глаз, расстилается безжизненная снежная равнина, а рядом с тобой... И сержант пожал плечами. Тогда Мадам обернулась к солдату и сказала: - Чико, сейчас не время обижаться. Неаполитанец, не дослушав, отвернулся. Однако Мадам не теряла надежды: - Ну хорошо, ты считаешь, что я колдунья, русская шпионка. Вздор! И все твои рассказы тоже вздор! Я просто женщина. Одинокая и никому не нужная... - Мадам! - не выдержал Чико. - Спасибо! - грустно улыбнулась Мадам.- Я вижу, ты начинаешь мне верить. - Напротив! - Я не об этом, я о главном. Ведь если положить руку на сердце, ты никогда не видел Белой Дамы. Ну а я... Вот как тебя! Совсем рядом. Солдат с интересом посмотрел на Мадам, а та продолжала: - Белая Дама ростом примерно с меня, да и лицом, увы, мы тоже похожи. Белая Дама издавно бродит по этой стране. Здесь белый снег, и люди любят белые одежды. А не любят здесь пришельцев. Наверное, поэтому так и пишут об этой стране: Страна Белой Дамы или же просто - Белая Русь. - А вы не боитесь... так походить на нее? - осторожно спросил Чико. Да и сержант, сам того не замечая, весь превратился в слух. Он сызмальства не верил в нечистую силу, и все же... - На Белую Даму? -спросила Мадам.- О, мы совершенно разные. Ей не нужна теплая шуба, она ходит в одном лишь платье. В белом, конечно. У нее снег на ресницах. Холодные губы. Она поцелует, и сразу умрешь. - И... она целует всех? - спросил сержант. - Нет, только пришельцев. Я ж сказала, она Белая Дама... Но довольно об этом, сейчас нам нужно думать о другом. Вот ты, Чико, я знаю, нигде не пропадешь. Так посоветуй, что же нам делать? - Как что? Прежде всего мы должны позавтракать,- уверенно ответил Чико и недвусмысленно повернулся к лошади... Но лошади рядом с ними не было, и только цепочка следов убегала за горизонт. Когда тебя подолгу преследуют напасти, то главное не отчаиваться, а ждать. Ждать до тех пор, пока очередная напасть вдруг не покажется смешной. Сержант дождался - и рассмеялся. Он вдруг представил, как беглая лошадь спешит в южные жаркие степи, а он замерзает - и стало смешно: ну ведь бывает же такое, ну как здесь не развеселиться! Смеялся сержант, смеялась Мадам, смеялся Чико. Он больше не боялся русской шпионки, он видел - рядом с ним такая же как и все неудачница, ну а Белая Дама - она далеко, она охотится за теми, кто не умеет смеяться. Наконец, отсмеявшись, они все трое переглянулись, и Мадам с наигранной серьезностью сказала: - Так, позавтракали. Ну а теперь? - Отправимся дальше,- сказал сержант. - И как вы считаете, далеко ли я смогу уйти? - Ну... если что,- замялся сержант,- я... я вас понесу. - Куда? - просто спросила Мадам. - Совершенно верно! - поддержал ее Чико, к которому вернулось былое расположение духа.- Куда, вот главный вопрос! Я думаю, тут нужно следовать за местными жителями,- и с этими словами он уверенно ступил на тропу, проложенную беглой лошадью. С пустым желудком и легким сердцем идти легко по самым глубоким сугробам. Тем более, что очень скоро неаполитанец оживился и сказал: - Колокола! А там, где есть церковь, всегда найдется базар. А уж на базаре... я приведу вас к славе! - Звон колоколов, казалось, окрылил солдата, и он продолжал, явно заимствуя чужие слова: - Победа зависит от вас! Она необходима для нас, она доставит нам все нужное, удобные квартиры и скорое возвращение в отечество. И пусть позднейшее потомство с гордостью вспомнит о ваших подвигах! Сержант кусал усы и делал вид, будто не слышит. Мадам улыбалась, а Чико продолжал выкрикивать бородинскую речь Наполеона. И неизвестно, что бы он еще прокричал, но тут неаполитанец остановился и сделал царственный жест. Да такой, как будто он стоял на Поклонной горе. Но впереди была не Москва. Внизу, в долине, расстилался обычный губернский город. Тот самый город, в котором хранились запасы пороха и хлеба для второй русской кампании, которую император намеревался провести в следующем, тринадцатом году. Однако же судьба распорядилась иначе, и кампания последующего лета проходила значительно западней описанных мест. Война, даже победоносная, не украсила город. (Насколько мне известно, убытки, причиненные Минску военными обстоятельствами, следующие: от неприятеля урону на 253.866 р. 1 к. ассигнациями, издержки же на его изгнание- 117.719 р. 38 к.- майор Ив. Скрига). Но все-таки был город, а не чистое поле, и в городе еще оставались дома и, наверное, еда и питье. Война ушла на запад, и нужно было пытать счастья; несчастья пытать уже не хотелось. А счастье... Да вы только гляньте: в торговых рядах шум да гам; торгуют зерном, торгуют кой-каким съестным. И тут же предлагают шитые золотом мундиры, медвежьи шапки гвардейцев, подбитые мехом плащи. И даже оружие шляхте сгодится. Но шляхта ходит меж рядами, покает, дзекает и не спешит раскошелиться. А вот две краснощекие бабы тащат чрез толпу тяжелый, потемневший от времени и огня образ, и собирают с народа медяки на починку сгоревшего в нашествие храма. Которые дают, ну а которые... Мужик повернулся к святыне спиной, у мужика своя забота: в руках длинная жердь, на жерди рваная шапка. Пропала корова, рябая, хромая, кто видал, не отдал, вот хозяин стоит... Да только мужика не слушают. Толкутся, ругаются, хватают, прицениваются. Гнусавят слепые лирники, плачут хожалые о богатом бедном Лазаре. А рядом, в снегу, перемешанном с грязью, брыкается коза: впихнул ей кто-то рога меж спиц колеса. Бранятся хозяева - хозяин телеги и хозяин козы... Шум, гам. И это еще хорошо, что только начало базара - в церквах идет служба, и питейные пока что закрыты. Однако и так суеты предостаточно, а потому Дюваль, Мадам и Чико с трудом пробирались меж снующим народом. На иноземные мундиры никто не обращал внимания - мало ли?! Сидит же при балагане шарманщик в треухе и синей шинели - тоже мне, старая гвардия! Сержант смотрел по сторонам и грустно улыбался: кругом было тепло и сытно, кругом кипела жизнь, распродавали за бесценок обломки прошедшей войны. Никто не обращал на сержанта внимания, его толкали, обгоняли, ему порой предлагали лежалый товар, объясняли, кричали... а он не понимал ни слова; он только понимал, что жизнь вокруг - чужая и нет в ней места бывшему французскому .гусару. Кругом чужие бородатые лица, непонятная речь... А вот и по-французски: - Сержант, не унывайте,- сказал Чико и загадочно улыбнулся.- Сейчас я что-нибудь придумаю,- и с этими словами он скрылся в толпе. Оставшись вдвоем, Мадам и сержант переглянулись. Кругом было шумно, пахло капустой и жареной .птицей, а щеки у Мадам, казалось, навсегда забыли о румянце. Сержант почувствовал себя виноватым и сказал: - Простите, но я, увы, не склонен к коммерции. Вместо ответа Мадам расстегнула верхнюю пуговицу шубы, рванула цепочку... и у нее на ладони осталось маленькое колье с двумя довольно чистыми, а остальное... ну, скажем так, не очень чистыми камнями. - Да что вы! - отстранился сержант. Мадам убрала его руку, решительно сказала: - О, пустяки! - и, перейдя на русский, предложила колье рядом стоявшей торговке. Та отказалась. Мадам удивленно Пожала плечами и стала предлагать украшенье всем проходящим мимо. Никто не брал. Мадам вздохнула, предложила еще и еще... и виновато посмотрела на сержанта. Кругом шумели, пахло капустой, жареной птицей, хлебами, визжал поросенок... - Быть может, Чико..,- предложил сержант. - Да разве в этом дело! - грустно улыбнулась Мадам.- Отец купил мне это колье перед первым выездом в свет. Мечтал найти мне богатую партию... Но эту стекляшку не обменять и на цыпленка, а я еще тогда надеялась! Мадам неловко размахнулась, желая выбросить колье... И замерла. Она увидела шарманщика! Кривой старик в синей гвардейской шинели крутил бесконечную мелодию о прелестной Катарине, а на плече у него сидела крашеная под попугая ворона и держала в клюве бубнового туза. - Сержант!-Мадам схватила Дюваля за рукав и от волнения перешла на срывающийся шепот.- Мы спасены! К обеду мы уедем в золоченом экипаже. Отправимся в Москву, в Бордо, в Китай, в провинцию Ла-Плату - куда захотите. Острые ногти Мадам, казалось, пронзили мундир, однако сержант стоял не шевелясь и молчал. Кругом было тепло и хорошо, и лишь сержанту... Ему было необъяснимо грустно и стыдно. Мадам потащила его за собой, и он пошел как во сне. Его отпустили, и он послушно сел в снег. Мадам расположилась с ним рядом... И вот она уже разбрасывала карты по доломану Дюваля, расстеленному едва ли не под ногами прохожих. Разбрасывая карты, Мадам что-то призывно выкрикивала, и постепенно вокруг нее стали собираться любопытные. Тогда Мадам показала зрителям две карты - бубновой и трефовой масти, перевернула рубашками вверх, стремительно перетасовала, потом спросила, обращаясь к собравшимся. Те молчали. Мадам рассмеялась, повертела в руках сверкавшее на солнце колье. Стоявшая рядом с нею молодка решилась и указала на одну из карт. Карта оказалась красной, бубновой, и колье перешло к молодке. Собравшиеся одобрительно зашумели, Мадам же как ни в -чем не бывало принялась тасовать карты, приговаривая при этом, наверное, смешные весьма слова, ибо собравшиеся весело переглядывались между собой. Но вот Мадам оставила карты в покое и посмотрела на зрителей. Дородный мужик в расшитом кожухе смело ткнул пальцем в одну из карт... которая оказалась черной, трефовой. Мадам с сожалением пожала плечами, а мужик уронил на доломан завидный кусок сала и понуро вышел из круга, провожаемый насмешками зрителей. Сержант сидел молча, не поднимая глаз, не глядя на сало. Мадам... Мадам опять взялась за карты, и на сей раз выиграла десяток яиц, потом цыпленка, гуся, еще цыпленка, а после дважды проиграла и снова получила гуся. Карты послушно метались под ловкими пальцами Мадам. У ног ее росла горка аппетитной снеди. Мадам не замолкала, сыпала прибаутками, зрители смеялись, проигрывала и снова смеялись. Игра шла на лад, и Мадам время от. времени стала перемежать свою речь французскими фразами: - Ну вот, на этот раз я не ошиблась, и мы уедем в золоченой карете... Отец мне не простит, да и другие... Я оказалась глупою, как и всякая женщина. Я позабыла обо всем на свете... Зачем я это сделала? Не знаю. - Мне ровным счетом ничего не обещали, скорее наоборот. Разве что лапка гуся... Я верила только в одно, в свое предчувствие. И, кажется, я не ошиблась, сержант?! Но тут невдалеке раздался шум, кого-то поволокли меж рядами. Почувствовав неладное, Мадам и сержант вскочили на ноги. Ну так и есть! Двое мужиков вели упиравшегося Чико; неаполитанец не выпускал из рук визжавшего, до смерти перепуганного поросенка. Завидев Дюваля, Чико с досадой воскликнул: - Простите, забыл старую профессию, проклятая война! - Но тут он увидел гору съестного, Мадам, расплылся в улыбке и радостно крикнул: - Я был неправ! Желаю счастья, сержант! Мое почтение, Мадам! И мои извинения... Но тут его ударили взашей и увели. Сержант и Мадам вновь опустились в сугроб. Мадам дрожащими руками стала разбрасывать карты. Смешала. Проиграла. Еще. Еще проиграла. Нет, надо успокоиться. Почтенные-полупочтенные, вот к вам приехал лекарь, из-под каменного моста аптекарь, с ним денег три мешка, так два он продает, а третий даром отдает! Красная? Черная? Эта? Посмотрим! Увы, не угадали, спасибо, спасибо, вам тоже спасибо! Ну а сержант? Он смотрел на Мадам и видел, что среди этих чужих она своя, она не пропадет, он больше не нужен, она здесь будет счастлива и выйдет замуж, народит детей... которые и знать не будут, что есть такой город Бордо, а в нем виноградники, матушка... и всеми забытый сержант, который ни за грош не досчитался всех своих солдат. И все из-за чего? Сержант достал пакет, взломал печать, прочел, скомкал, отшвырнул... встал и побрел, прочь. Любопытные, столпившиеся вокруг Мадам, расступились перед ним. Озадаченная заминкой в игре, Мадам подняла голову... О господи! Да неужели он уходит? Что случилось? Она ведь для него старается. Для него одного, для простого сержанта, для здешнего врага и чужака, который без нее завтра же замерзнет или умрет от голода. И которого даже некому будет отпеть и закопать. (Да, времена были тяжелые, людей не хватало. Витебская городская дума, к примеру, отпустила 165 сажен дров на сожжение неприятельских тел.- майор Ив. Скрига). А может, Мадам и не успела ничего подумать? Да, скорее всего так оно и было. Она... - Куда же вы?! - воскликнула Мадам. Дюваль не обернулся. И тогда, рассыпав карты и съестное, Мадам подхватила со снега доломан и побежала вслед за сержантом. Так что вскоре от их пребывания на базаре осталось лишь скомканное письмо. Оно гласило: "Предъявитель сего, сержант Шарль Дюваль, отправлен мною к черту на рога. Генерал Оливье (Подпись, дата и печать)".

Артикул тринадцатый, он же последний

Сокровища Кремля

Смеркалось, мела слабая метель, и было 28 градусов по Реомюру, а это, поверьте, не жарко. Ругаясь в душе, а внешне оставаясь спокойным, сержант шатаясь брел по снежному бездорожью. Время от времени он оглядывался на далеко отставшую Мадам и шел дальше. Проклятие, чего ей нужно от него? Он уходит домой, он больше не вернется, пусть победитель ликует! Насмешница, шпионка; он был отправлен к черту на рога, и он туда заявится, он выполнит приказ... Вот только бросить женщину одну без провожатых - это совсем никуда не годится. Дюваль остановился и "принялся ждать. Как медленно она идет! Наверное, нарочно, чтоб в лишний раз убедиться в своей власти над ним. Однако ничего у вас не выйдет, Мадам, вас жалеют как слабую женщину и не более того. Ну вот и подошла. Усталая, запыхавшись, круги под глазами. О господи, да что в ней привлекательного, куда он смотрел? Обычная шпионка. А шестерых ни в чем не повинных солдат уже не воротишь, они останутся на совести... Отдышавшись, Мадам устало опустилась в сугроб и робко сказала: - Ну вот я и пришла. Добрый вечер. Сержант не ответил. Круги под глазами, обветренные щеки. Маленькая и, наверное, щуплая... Откуда у нее берутся силы, откуда такая решимость отправиться невесть куда, невесть зачем... и улыбаться. Тут надобно плакать или же сидеть в гостиной, раскладывать пасьянс на женихов и ждать... но не в снега же! - Вы заболеете,- сказал сержант как можно строже. - Пустое, - едва улыбнулась Мадам.- Я дальше не пойду. - Так вы желаете... Мадам обиделась. Сказала: - А вы воображаете, что я вас преследую! Отнюдь! Вы сами по себе, я сама по себе. Никто не виноват, что нам пока что по дороге. - Но вы сказали же, что дальше не пойдете. - Да. - И если вы просто устали, то я готов... - О, что вы, что вы! - поспешно перебила Мадам.- Я вас не держу, ваше дело военное,- и она опустила глаза. О нет, она не притворялась, не хитрила. Она вдруг ощутила всю свою усталость, безысходность и полную покорность судьбе. Уйдет так уйдет, будь что будет. А возвращаться обратно... Зачем? - Вы заболеете,- сказал сержант уже совсем не строго.- Когда я был маленьким, матушка запрещала мне садиться на сырую землю. У меня, знаете ли, часто болело горло. Мадам не ответила. Тогда сержант сел с нею рядом. Мела метель. Они сидели и молчали. Потом сержант вдруг сказал: - Я вам благодарен. - За что? - удивилась Мадам. - Так, за многое,- сержант ненадолго задумался, а потом вдруг стал рассказывать: - А еще мне в детстве очень нравились бои. Петушиные. О, туда берут не всякого, а только смелых, отчаянно смелых! Мы, кавалеристы, шпоры крепим на сапоги; бойцовым петухам их надевают так, на босу ногу. Такие, знаете, коротенькие, острые ножики. Потом петухов выталкивают на галлодром и наускивают драться до смерти. Победителей кормят отборным зерном и поят теплой водичкой. Потом опять на галлодром. Потом... Что бывает потом, сержант не стал рассказывать. Немного помолчав, он как бы нехотя признался: - Я долго вспоминал, и все бесполезно. А сегодня вдруг понял, на кого я похож. Ведь кивер - это тот же гребень, не так ли? И за это я вам благодарен. Спасибо. Мадам не ответила. Тогда сержант, спохватившись, сказал: - Но русский царь деспот. Он притесняет свой народ. - Так вы затем и пришли... - Не будем спорить, Мадам, - поспешно перебил Дюваль.- Пусть это решается там,- и он кивнул на пасмурное небо.- А я... Я все хотел у вас спросить, да как-то не решался, - и сержант внимательно посмотрел на Мадам. Мадам насторожилась. Что ему нужно? Он догадался? Зачем?! Все уже позади, война закончена, он просто Шарль, она... Ну, кто она, это пока что неважно. Даже очень неважно! Она не назовется, пока... если это, конечно, случится... - Что с вами? Вам плохо? - обеспокоился сержант. - Нет, отчего же. Мне, напротив, очень хорошо, - ответила Мадам и постаралась дышать глубже и реже. О господи, и ей еще доверили... когда чуть что, и сразу без чувств... Мадам как могла улыбнулась и попросила: Говорите, я слушаю. - Но прежде,- смутился сержант,- скажите мне, как вас зовут. Так и есть! Он все знает. И все же... - А зачем это вам вдруг понадобилось мое имя? - осторожно спросила Мадам. - Но разве вы не понимаете? - А вы скажите! - Я, конечно, скажу, но прежде я должен .узнать, как к вам обратиться. - Я вам назовусь, и вы скажете?! - Конечно! Ведь я люблю вас... Мадам опустила глаза. Когда вам уже двадцать три и вы, несомненно, красивы, но тем не менее впервые слышите подобные слова от трезвого мужчины... Но вдруг вдали послышались чужие голоса, скрип... И тут же, прямо из метели, -выкатил санный поезд в несколько возков. Подбежав к сидевшим, передние лошади стали, а за ними и все остальные. С передних козел соскочили два офицера. Сержант крепко обнял Мадам и отвернулся - в одном из офицеров он узнал Люсьена. Сержант за себя не боялся, сержант... - Э, да это всего лишь гусар и женщина! - воскликнул Люсьен, - А ну с дороги! Дюваль подхватил Мадам под руку, поспешно встал и хотел было отойти, закрывая собой спутницу... Однако Люсьен успел-таки узнать ее. - Нашлась, красавица! - обрадовался он и схватил Мадам за руку. Сержант оттолкнул его, но тут второй офицер ударил Дюваля саблей по голове. Сержант неловко покачнулся, схватился за разрубленный кивер и рухнул в сугроб. Мадам упала перед ним на колени... Однако ее тут же схватили и потащили прочь. Пытаясь вырваться, Мадам в отчаяньи крикнула; - Шарль! О боже мой, Шарль! Дюваль ничком лежал в сугробе. Снег возле его головы был красен, как петушиный гребень. Мадам заплакала и сникла. Ее подтолкнули к возку, раскрыли дверцу. Мадам рванулась из последних сил, но тщетно. Тогда, забыв обо всем, она закричала по-русски: - Шарль! Меня зовут Настей! Настенькой! Пустите же меня! Но тут ее схватили за волосы, втолкнули в возок, и сытые лошади весело умчались в метель. Двери были плотно закрыты и полог задернут, однако вскоре Мадам... простите, Настенька привыкла к темноте и увидела... Что она сидит едва ли не на коленях у генерала Оливье. Напротив генерала дремал Люсьен, а рядом - какая-то женщина лет сорока пяти с любопытством разглядывала Настеньку. Генерал откашлялся и весьма дружелюбно сказал: - Ну, вот мы и вместе. Знакомьтесь,- и он кивнул на женщину.- Наш литовский агент пани Ядвига. - Ах, бедная, она совсем замерзла! - низким грудным голосом сказала пани Ядвига.- Иди ко мне, дитя мое! Протягивая Настеньке руки, пани Ядвига улыбалась, и ее некрасивое лицо стало почти симпатичным. В кромешной тьме закрытого возка Настенька переползла через колени генерала к пани Ядвиге и, уткнувшись в грудь литовскому агенту, зашептала: - Генерал, я вас ненавижу! Вы негодяй! Что он вам сделал?! Слезы бессильной ярости душили ее. - Вот и прекрасно,.- оживился генерал.- Наконец-то вы заговорили по-русски, Мадам. Или боярыня? Как вас величать? Подскажите. Но та не отвечала. Багровый гребень на белом снегу стоял у нее перед глазами. Однако генерала это не смущало, он продолжал: - Итак, боярыня, вы проникли к нам в поисках известных ценностей. Я мог вас расстрелять, но я не злодей, я пошутил: в один и тот же ч'ас отправил в разные стороны две совершенно одинаковые кареты. В одной были вы, в другой то, что вы искали. Вы помните - там, возле штаба? Настенька не отвечала; уткнувшись в грудь пани Ядвиги, она едва слышно всхлипывала. Генерал намеренно громко зевнул и сказал: - Не обессудьте, что я столь вольно обошелся с вами. Но, как говорят наши враги, с красивой овцы хоть шерсти клок. А как здоровье бравого сержанта? Настенька подняла на генерала гневные, заплаканные глаза и как можно спокойнее ответила: - Прекрасное. Отменное. И я люблю его. А вы... Вы женитесь на безобразной и никчемной женщине. Да-да, никчемной! - воскликнула она, толкнув в плечо изумленную пани Ядвигу.- Она будет вам изменять, вы станете общим посмешищем...- Тут Настенька недобро улыбнулась, она уже вполне овладела собой. И прошептала: - А вы все будете любить, любить, любить ее до гроба... Не удержавшись, Настенька вновь разрыдалась и припала к пани Ядвиге. Но та уже пришла в себя. - Генерал! - И пани Ядвига ловко обхватила Настеньку.- Слезы - это какой-то ужас. Вы не находите? - А руки ее тем временем ловко расстегивали чужую шубу.- К тому же теснота! Нам предстоит неблизкая дорога.- Едва слышно звякнула дверная защелка.- Позвольте, я сяду поудобнее... Куда же вы?! - притворно ужаснулась пани Ядвига и, распахнув дверь, вытолкнула Настеньку вон, на мороз. Настенька выскользнула из шубы и упала в сугроб. Люсьен рванулся было за ней, но пани Ядвига властно остановила его: - Прикройте дверь! Вы что, хотите, чтобы я заболела? - и поудобнее запахнулась в трофейную шубу. Люсьен вопросительно глянул на генерала, но тот промолчал. Генерал с затаенной опаской смотрел на пани Ядвигу, которую даже в благодарность за спасение Настеньки красавицей никак не назовешь. Ну, а Дюваль по-прежнему лежал в сугробе. Кровавый гребень, занесенный снегом, был уже почти не виден. Сержант с трудом перевернулся на спину, открыл глаза... Мела метель. И было холодно и тихо. Темно. И подступала смерть. Он слышал ее легкие шаги все ближе и ближе. А вот и она: высокая, стройная, в легком белом платье. Сержант улыбнулся - Мадам сказала правду. Жаль, что нет рядом Чико, он так хотел увидеть Белую Даму! Хотел - и боялся. А ведь совсем не страшно... Смерть подошла и наклонилась. И опустилась на колени. Белое платье, снег на ресницах. Прощайте, Мадам! Сейчас поцелует... Сержант зажмурился и из последних сил оттолкнул страшную гостью... но тщетно! Смерть крепко обняла его и стала целовать, целовать!.. Но почему эти губы такие горячие?! Сержант удивленно открыл глаза - его обнимала... - Мадам!.. - Меня зовут Настенька. - На-стень-ка,- с трудом повторил сержант.- Мою руку... и сердце... - И замер без чувств.

Ночи в конце ноября, как все мы знаем, длинные и холодные. Пальцы не гнутся, а искры из-под кремня словно замерзают на лету и не желают разжигать костер. Да и разве согреет огонь, когда кругом метель, сержант лежит без чувств, и думаешь лишь об одном - он жив или нет? И неужели все напрасно, и неужели вновь... Теперь уж точно ей никто не скажет... Но спросят о многом. О господи, ну до чего же бесконечны ноябрьские ночи! Луны почти не видно, никто не едет по дороге. Ну почему же все не так, перед кем же она провинилась? Ей двадцать три, она красива и умна, она блистает в обществе - в любом! - но никому, ну совершенно никому она не пара! Да, за нею волочились, ее добивались и даже пытались купить. И только однажды - чужой солдат! - сказал... Теперь он умирает. Потом замерзнет и она. Так даже лучше. А ведь все начиналось совсем по-иному! Ей было весело, она дерзила маршалу и самоуверенно думала: еще немного, и она, всех одурачив, сделает то, чего не добились шестнадцать казачьих полков! Но потом... Она вдруг поняла, что никакая война, никакие трофеи не заслонят сержанта, нет! Теперь она сидит и мерзнет, а на коленях у нее лежит голова с перевязанной раной. Повязка - подол ее платья. Ей холодно, ей очень холодно, а у него на лбу - через повязку - большое алое пятно. Он жив или нет?! И скоро ли утро?! Есть здесь хоть кто-нибудь?! Спасите его, он умирает!.. Нет, тишина. Ну что ж, значит, судьба, значит, карты сказали неправду. И Настенька, закрыв глаза, склонилась к сержанту. Вот только бы уснуть, уснуть поскорее! И она уснула... А дальше все было, как и положено во сне: наутро на нее наткнулись казаки из отряда подполковника Бедряги. Настенька смотрела на них удивленными глазами и молчала. Сержант еще не приходил в себя. Казаки доставили их в город - тот самый, губернский. Там, у заставы, Настенька встретила Гриньку. Сотник только что вернулся с дела. Был он зол и неразговорчив - искали маршала Бертье, а взяли только жезл. Но, глянув на Настеньку, он подобрел. Пока что ни о чем не спрашивая, Григорий мигом отыскал гостиницу, где силой занял лучший номер и первым делом отпоил Дюваля коньяком, а уж потом, в соседней комнате, заговорил о главном. Настенька виновато потупилась и не отвечала. Сотник нахмурился и грозно сказал: - Конечно, Шарль мой лучший друг, однако... вас посылали отнюдь не за ним! Настенька молчала. - Что вам известно о трофеях? - настаивал Григорий.- Ведь кто как не вы похвалялись, что едва ли не весь вражеский генералитет волочился за вами на виленском балу. Было такое? Настенька лишь покраснела. - Так что же! Вы что, не могли...- Но тут Григорий спохватился и сам едва не покраснел. - Нет, Гриня, не могла,- призналась Настенька, не поднимая глаз. - Ведь я обручена. - К-когда? - растерялся Григорий. - Вчера. Он сделал мне предложение. - И на лице незадачливого агента мелькнула едва заметная улыбка. Григорий ничего не ответил, а только сел к столу и принялся скрести ногтями скатерть. Вот женщины! Вот все они такие! Одно только и знают,- но знают отменно! А Настенька сказала: - Но ты не сердись, я знаю, где они. - Кто? - Московские трофеи. - Что? - И сотник, не удержавшись, вскочил из-за стола. - Они... - и Настенька опустила глаза.-- Они в Могилевской губернии. Где-то... - Так! - И сотник недобро грянул шпорами. - Чего уж теперь, Гриня,- пыталась успокоить его Настенька. - Они ведь в нашей земле, значит, найдутся. - Этим только и утешимся, - хмуро согласился казак. - А вас, Настасья Петровна, не похвалят. Все было ведь в ваших руках, ну а вы!..- Но тут Дементьев покосился на соседнюю комнату и промолчал. Однако, уходя, еще раз напомнил: - Нет, не похвалят!

И Гриня оказался прав - Анастасию Петровну не похвалили. Но, впрочем, и не поругали. О ней просто забыли. А если и помнили, то сами же себя и попрекали: ну разве можно доверить что-либо женщине, которая не замужем? А разоренная нашествием Россия помалу возвращалась к мирной жизни: с .государственных крестьян сложили недоимки, неверная шляхта была прощена и обласкана, Тит сечен за бунт и под розгами умер, Егор же Афанасьевич Бухматый исчез неведомо куда. А победоносная армия ушла освобождать Европу. Там Гриня успешно подвизался в двух исторических атаках - под Лейпцигом и при Фермампенаузе. Потом мы вошли в Париж, и в светлое Христово воскресенье французские маршалы благочестиво целовали православный крест. Наши союзники тоже не дремали - уже определены были контингента полумиллионной армии, и австрийский князь Шварценберг назначил день и час открытия похода на Москву. Однако... Однако сей замысел не удался: Наполеон бежал с Эльбы, и начались Сто дней, которые закончились при Ватерлоо. А как же наши главные герои? На мясопуст Тринадцатого года они сочетались законным браком - вначале в католическом, а затем в униатском храме. Пилиповки того же года принесли им сына Андрея. Или Анджея, или Андрэ как вам будет угодно. Война тем временем близилась к концу, и сержант принялся хлопотать насчет паспортов.- во Францию, в Бордо. Анастасия Петровна- плакала, не хотела уезжать и надеялась лишь на то, что расстроенная нашествием государственная машина затеряет прошение любимого супруга. Однако ничего подобного не случилось: царева служба работала четко, и уже через полтора года Дюваль имел на руках все требуемые бумаги. Анастасия Петровна рыдала, но - куда иголка, туда и нитка. По дороге в Бордо завернули в Брюхово, к тестю проститься. И там только что вернувшийся из Парижа Ян-Героним Тарашкевич сообщил неутешительную новость: верный королевскому престолу генерал Оливье разыскивает особо опасного преступника Шарля Дюваля - одного из наиболее действенных сообщников узурпатора по возвращении с Эльбы... Анастасия Петровна перестала рыдать и распаковала чемоданы. Растерянный Дюваль нещадно возмущался: какая Эльба, если он в те дни... Навет! Ошибка! - Да это все прекрасно понимают,- сказал Тарашкевич, - но закрывают глаза. - Почему? - Такие времена. Об истинной причине... - Об истинной?! - Конечно. Вас обвиняют - совокупно с русской шпионкой - в поджоге Полоцка и последовавшим за ним разгромом корпуса Сен-Сира. Дюваль три дня ни с кем не разговаривал. А Тарашкевич, тот ничего путного добавить не мог, все сбивался на сплетни - у генерала объявилась безобразная, распутная жена, над Оливье смеется весь Париж, а он... А он безумно любит свою Ядвигу и клянется достать Дюваля из-под земли! Привлеченная к ответу Анастасия Петровна ужасно испугалась, но тут же поклялась, что знать ничего не знает; сержант развел руками и остался в России. А вскоре он выучился по-польски и благодаря протекции г. Бродовского, редактора губернских ведомостей, Карл Филиппович Дюваль был принят на службу и преподавал географию в Минской правительственной гимназии. В свободное же время отставной сержант проводил опыты по выращиванию винограда в суровых славянских условиях и писал безответные письма домой. Анастасия Петровна полнела и хорошела. Супруги нежно любили друг друга и с надеждою взирали на сына, воспитанию которого они уделяли отменно много времени и сил. Андрюша рос смышленым и...

(Последнюю страницу рукописи мой любезный сосед безжалостно изъял и заменил ее двумя другими, писанными им собственноручно. Итак, слушайте Ивана Петровича - С. К.).

С прискорбием должен отметить, что сей отпрыск не стал утехой почтенных родителей. Вначале он, по младости своей, был обманом вовлечен в печальные события тридцать первого года, однако бежал и через два года оказался в отряде Волловича. Сии безумцы пытались поднять на бунт крестьян Гродненской губернии, но, к счастью, безуспешно. Воллович был казнен, Андрюша... Карл Филиппыч писал на имя государя и, не дождавшись ответа, отправился в столицу, где, как говорится, скончался от старых ран и потрясений. Однако, в силу того, что сей заслуженный воин имел прямое касательство к известному пожару, его заблудшему отпрыску было выказано величайшее милосердие: вначале Андрюша просидел несколько лет в Бобруйской крепости (где, кстати, я и познакомился с Настасьей Петровной, склонявшей меня к преступлению), а затем был сослан в Нерчинск. Так что будем надеяться на то, что суровое, но справедливое наказание наставило его на путь истинный. Не в пример разжалованному подъесаулу Дементьеву, который, как все знают, все пишет да прячет, пишет да прячет. И, кстати, совсем я забыл о Григории. По взятии Парижа атаман Платов послал Гриню в Новочеркасск с радостным известием о славной победе. И вот Гриня, в три... ну, в пять ден доставивший депешу, решил пощеголять дома по-парижски: надел фрак, шляпу, лорнетку, не забыл тросточку - и пошел с визитами. Однако недолго он красовался этаким франтом! Атаман Платов для скорейшего сообщения с Доном повелел в тот год расставить через всю Европу казачьи пикеты. И вот получает донская канцелярия спешную бумагу: "Дошло, до моего сведения,- пишет в ней знаменитый граф и атаман,- что лейб-казачьего полка офицер Дементьев, прибывши из Парижа курьером на Дон, помешался в уме и является в новочеркасские дома и ходит по улицам города в каком-то странном, неприличном для донского казака одеянии. А потому предлагаю: посадить этого офицера в дом умалишенных". Что и было исполнено... Вернувшись через год, Гриня забросил фанфаронство, забросил все. Он стал хмур и неразговорчив, увлекся шипунцом, играл только по маленькой и никуда, даже в церковь, не хаживал - ссылался на то, что боится нарушить форму одежды. Полковник Федосов ушел в отставку и сел за мемуары, в коих указал, что главные выводы прошедшей войны следующие: драгуны перестали сражаться в пешем строю, а русский мундир, запахнутый на груди, оградил боевой дух армии от холода. Однако и это не все. Прошлым летом прижился на моих хлебах один весьма бойкий старик, назвавшийся Иван Иванычем Везувьевым. Слов нет, почтенный господин, имеет медаль за двенадцатый год. Спросил его, за что, так он ответил кратко: "За полоцкий пожар". Я дал ему прочесть вашу повесть Иван Иваныч одобрил, но только сказал, что Белая Дама платье имела не белое, а голубое с блестками, и что на базаре никто никого не хватал. Я не спорил. Меня ведь волнует другое. Дело в том, что почтенный старик, ссылаясь на мои же хозяйственные дела, в последнее время все чаще пропадет по ближайшим селениям. Сидит в корчмах, судачит с мужиками, присматривается, выспрашивает... Да ищет не там! Уж я-то знаю, что в верстах не более как в двадцати пяти северней уездного города N.. что в Могилевской губернии, есть деревенька по левую сторону от дороги, а возле самой деревеньки - часовня и озеро шагов на сто, не более. Часовня сия поставлена в тринадцатом году на средства, пожертвованные через третьи руки некиим благодетелем, пожелавшим остаться неизвестным. Благодетеля не тревожило, в честь кого и в чью память освятят сей скромный храм; он указал и настоял лишь на одном - на месте воздвижения. И, думаю я, так как копать под часовней нельзя... Однако молчу, молчу! Подробнее писано мною в Санкт-Петербург на высочайшее имя. Вот я сижу и жду, пишу чужие мемуары. Еще раз прошу не судить меня строго, был и остаюсь вашим покорным слугой,

майор Иван Петрович Скрига, Георгиевский кавалер. именье Клюковка, 17 сентября 1853 года.

Content

Булыга Сергей
Шпоры на босу ногу