Ранульф Файнс

Профессионал

Посвящается четырем храбрецам – Джону, Майку, Майклу и Мэку

…Я не из тех, кто друга

В беде способен бросить.

Шекспир. Тимон Афинский. Перевод Н. Мелковой

Слова благодарности

Мне бы хотелось сказать спасибо тридцати двум людям, тем, кто помог изучить события, описанные в этой книге, и проверил точность моего повествования. По причинам, которые далее будут очевидны, я не могу назвать их по именам, но те, кого я имею в виду, поймут.

Я особенно признателен близким родственникам Джона Миллинга, Майка Кили, Майкла Мармэна и Мэка.

Я признателен Бриджи, которая 7 мая 1977 года родила Патрика Джона Миллинга, в настоящее время поразительно похожего на своего покойного отца.

Я признателен Полин и Люсии, по чьей просьбе скрыл фамилию Мэка – из соображений безопасности.

Я признателен Мэгги и Нэнси, соответственно вдове и матери Майка Кили.

Я признателен Розе-Мей и родителям Майкла Мармэна.

Все они терпеливо помогали советами.

Я также хочу поблагодарить Джан Милн за терпение и поддержку и Фрэнсис Пэджович за энергию и хорошее настроение.

Часть 1

Глава 1

Дэниел еще никогда не уезжал из дома. Ему, сыну золотоискателя из глухого поселка на арктическом побережье Аляски, в то солнечное, жаркое лето 1945 года Ванкувер показался городом чудес. Причиной этой полной радостей поездки стало окончание войны в Европе и прибытие в Ванкувер корабля, на котором вернулся домой отец Дэниела.

Солдаты сходили с парохода «Канадской тихоокеанской компании» на берег под восторженные крики гордых родственников. Кого-то ждало возвращение к прежней жизни и любви, однако многим предстояло изведать горечь разбитых надежд и неожиданных измен.

Дэниел не заметил, как исхудал и осунулся отец, – для мальчика он по-прежнему оставался великаном, к тому же в его руках были пакеты с подарками.

Такси доставило семью к дому неподалеку от моста Лайонс-Гейт, где была снята дешевая квартира. После чая, когда первая волна восторга спала, отец сделал свое заранее заготовленное объявление.

– У нас есть шесть дней до того, как пароход повезет нас домой, мои хиджи. – Никто не знал, почему он называет своих близких так, – но в этом слове было что-то хорошее, теплое. – И мы никогда не забудем эти дни, потому что гунны окончательно разгромлены и мы воссоединились.

И снова сочный, воздушный пирог с черникой пошел по кругу. Несмотря на возбуждение, спали они прекрасно, все шестеро в одной комнате.

Дни промелькнули счастливым калейдоскопом. Семья ходила смотреть, как по склонам горы Маунт-Гроуз народ катается на длинных деревянных досках, удержаться на которых, казалось, совершенно невозможно. Многие падали, и Дэн хохотал до слез.

Они съездили на тележке, запряженной лошадью, к пристани, купили глазированных яблок и пошли гулять, держась за руки, любуясь рыболовными траулерами и широкоплечими мужчинами в военной форме. Огромные пассажирские суда привезли новые тысячи сухопутных бойцов и морских пехотинцев, и семья присоединилась к толпе встречающих.

Они побывали в зоопарке и посмотрели пантомиму, побродили по трущобам Гэстауна, а в воскресенье истово пели в храме, поскольку мать и отец были ярыми пресвитерианцами – отец вырос в лоне Голландской реформаторской церкви, а мать принадлежала к роду первопоселенцев Вайоминга.

Свой главный сюрприз отец приберег до последнего дня перед отправлением парохода на север… В город приехал цирк, и, черт побери, сегодня вечером они все вместе побывают на представлении.

Перед этим великим событием они заглянули в битком набитую церковь и присоединились к благодарственным молитвам жителей Ванкувера, радующихся возвращению своих близких.

Затем пошли в цирк.

Клоуны, слоны, умеющие считать, жираф, медведи в шотландских юбках, карлики, дикарь со Скалистых гор, стрельба по надувным шарикам и водруженные на шесты кокосы с далеких южных островов.

Даже в свои пять лет Дэниел, выросший среди ребятишек-эскимосов, метко бросал деревянный шар. И он довольно неплохо стрелял из духового ружья, если только его никто не торопил. Дэниел сиял от радости, держа в охапке полученные в награду кокосы и деревянных медвежат.

Потом все вопили от восторга в сверкающих разноцветными огнями протоках Канала любви, охали и ахали в Доме криков, пугаясь упырей и чудищ, проносящихся мимо на невидимых кронштейнах.

Все, кроме семилетней Наоми, до смерти боявшейся высоты, затаив дыхание смотрели на огромное колесо карусели с восемнадцатью раскачивающимися лодками. Дэниел уселся на узкую скамью, переполненный любопытством, с липкими от леденцов губами. Служители, одетые индейцем и китайцем, оба в цилиндрах, убедились в том, что все надежно пристегнуты. Поскольку Дэниел был самый маленький, его втиснули рядом со старшей сестрой, одиннадцатилетней Рут. Перед ним сидела Наоми, в крепких объятиях матери, а в носовой части весело раскрашенной лодки, прямо за резной головой свирепого краснокожего, устроился отец; он сиял от гордости и поминутно оглядывался, убеждаясь, что его выводок веселится как никогда в жизни. Особенно любимая жена, которой он не далее как сегодня утром, держа в объятиях, поклялся, что больше никогда-никогда не покинет ее… ни ради Британского содружества, ни ради самого короля.

Огромное колесо проворачивалось рывками с радостным перезвоном, другие семьи занимали свои места, и наконец все лодки были заполнены смеющимися или изумленно разинувшими рты пассажирами.

Затем раздался свисток, китаец махнул флажком, и за лодками с лязгом захлопнулись двустворчатые стальные ворота. Дэниел почувствовал запахи горячего масла и печеных каштанов. Прохладный ветерок теребил золотистые волосы Наоми.

– Держись, любимая! – крикнул отец. – Мои дорогие малыши, держитесь крепче… и постарайтесь поцеловать звезды!

Колесо вращалось все быстрее и быстрее. Дэниел упивался скоростью, высотой, новизной ощущений. Лишь когда завизжала Наоми, бесконечная радость, которую он испытывал, немного поблекла. А когда и остальные сестры, даже взрослая Рут, начали стонать, Дэниел понял, что и он тоже должен бояться. Но он ощущал лишь прилив бодрости, обострившей его способность наблюдать и думать. Головокружительное движение стало другим. Что-то пошло не так. Лодка резко сместилась вбок относительно колеса. Дэниел увидел снопы искр и сломанную балку. В наивысшей точке лодка оторвалась от крепления, и когда она по огромной дуге устремилась вниз, вторая балка также лопнула. Лодка полетела, кувыркаясь, в пустоту.

Никто не услышал криков, ведь аттракционы и духовые оркестры, громкоговорители и актеры на эстраде производили такую какофонию, что в ней потонул бы звон колоколов, возвещающих Страшный суд. И никто не увидел, как шляпка маленькой Анны, которая сидела одна сзади, вцепившись в борт, соскользнула с головы и нырнула вниз, словно воздушный змей, потерявший восходящий поток.

Лодка рухнула на брезентовый шатер. Жизнь Дэниелу спасли тело Рут и прихоть судьбы. Его швырнуло на кучу одежды. Ему сдавило грудь, у него были сломаны обе ноги, но он остался в полном сознании.

Он увидел, как расколотый нос лодки с головой индейца, выкрашенный в зеленый цвет, глубоко впился в живот толстой цыганке. Он увидел, как его мать и Наоми, скованные объятиями ужаса, упали на столик с разложенными гадальными картами; их головы ударились друг о друга с такой силой, что седые пряди и золотистые локоны спутались в одном кровавом месиве. Судьба была милосердна к обеим, они сразу же затихли, и только ноги в чулках дергались вместе с порванным брезентом шатра, терзаемым ветром. Сестры Анны Дэниел не видел: быть может, ее в воздухе подхватил ангел, и она оказалась спасена, как и он сам. Мальчик не чувствовал боли, была только отчаянная потребность в глотке воздуха.

И как будто он услышал свое имя, произнесенное громким шепотом. Отец смотрел на него сверху вниз, зацепившись рукой за верх сломанного шеста, на котором держался шатер. Но только отец резко укоротился, став похожим на карликов из цирка, – его торс был оторван от остального тела. Дэниел видел все совершенно отчетливо, поскольку то, что осталось от отца, находилось совсем рядом, и рот, широко раскрытый под густыми усами, казалось, действительно округлился, произнося имя сына.

С того самого мгновения и по сей день де Вилльерс, едва только почувствовав, как образы рокового вечера возникают на задворках сознания, сжимал кулаки и гнал ужас прочь.

Шли годы, и более теплые человеческие эмоции, благословенные подарки природы, оставались за этой заслонкой, которой он сам загородил свое сознание. Ограничив способность чувствовать, де Вилльерс сохранил здравый рассудок. Если не считать того, что Дэниел выбрал ремесло наемного убийцы, он был вполне приятным человеком…

Глава 2

Дхофар, самая южная провинция Омана, граничит с Саудовской Аравией и Южным Йеменом. Граница проходит в основном по пескам пустыни. В шестидесятые годы группа дхофарских националистов, мечтающих избавить свою страну от тирании султана, посетила СССР в поисках поддержки. Советы быстро перенаправили националистические и исламские устремления в другое русло, и появилась новая повстанческая организация, получившая название Народный фронт освобождения Омана (НФОО). Вооруженные марксистской идеологией бойцы, действующие на своей родной земле, какое-то время оставались непобедимыми. К счастью, в 1970 году Кабус бин Саид отправил в ссылку своего реакционера-отца, стал новым султаном и объявил всеобщую амнистию. Многие террористы откликнулись на призыв и вступили в нерегулярные боевые отряды – фиркат, чтобы воевать со своими бывшими товарищами, нередко выходцами из того же племени, а то и рода.

Амр бин Исса из Дхофара не был счастлив. Ему, сорокасемилетнему шейху племени байт-джарбоат, люто завидовали многие собратья, суровые горцы. Ведь Амр был богат – и большинству его соплеменников такое богатство даже не снилось.

Семнадцатилетним подростком Амр вместе со своим дядей покинул дом, чтобы плавать по водам Персидского залива на рыбацком дхоу. Затем он какое-то время работал садовником в Бахрейне, а потом рассыльным разъезжал по городу на мопеде. У него была деловая хватка, и он одним из первых воспользовался теми возможностями, которые давало новообретенное нефтяное богатство Объединенных Арабских Эмиратов. Все началось с магазинчика в Дубае, торгующего бакалейными и хозяйственными товарами, а вскоре Амру уже принадлежала целая торговая сеть, размерами и объемом прибыли уступающая только корпорации «Химджи Рамдас».

Амр женился молодым, поскольку обладал неутолимым сексуальным аппетитом. Первый брак стал для него огромным разочарованием. Жена была сиротой, и ей, как и большинству дхофарских женщин, вскоре после рождения сделали варварскую процедуру обрезания. Вместе с клитором девочке удалили практически полностью всю чувствительность. Амр развелся и уехал из страны, оставив матери двух сыновей. Вскоре она повторно вышла замуж, за мужчину из племени байт-антааш, и с тех пор Амр редко виделся со своими мальчиками. Тем не менее они оставались его плотью и кровью.

Второй брак был совершенно другим. В возрасте двадцати четырех лет Амр, бороздя море на рыбацком паруснике, причалил к островку и влюбился в четырнадцатилетнюю девушку из племени шахра. Еще до того, как Амр обнаружил, что невинность Шамсы не тронута, он решил взять ее в жены, поскольку она показалась ему самым соблазнительным созданием на земле.

В строгой племенной иерархии Дхофара шахра занимали самую последнюю строчку. Некогда самое могущественное племя в стране, шахра приняли на себя всю тяжесть продолжавшейся целое столетие борьбы с португальскими захватчиками. Значительно ослабленные, они попали в подчинение племенам кара и в конце концов стали «не племенем». Эти люди потеряли право носить оружие и были низведены до положения бесправных слуг кара, которые взамен обеспечивали им защиту. Мужчины шахра не могли брать жен из господствующих племен, однако их женщины, обладавшие более светлой кожей по сравнению с большинством дхофарцев, очень ценились в качестве невест, особенно если учесть, что за них приходилось платить совсем небольшой выкуп.

Сильное сексуальное влечение переросло в дружбу и доверие, что большая редкость в дхофарских браках. На протяжении следующих семи лет Шамса родила Амру четверых сыновей. Амр бин Исса, гордый муж и отец, успешный предприниматель, пользовался уважением соплеменников, и тут в 1970 году шейх племени байт-джарбоат умер, не оставив законного наследника. Покойный вождь почти всю свою жизнь мстил за честь племени, которое в сороковые годы выдержало несколько разорительных набегов и лишилось множества людей. Вопрос о том, кто станет новым шейхом, расколол байт-джарбоат надвое. У сторонников ярых коммунистов из НФОО был свой ставленник, в то время как неатеистическое большинство видело следующим вождем Амра бин Иссу, обладавшего огромным состоянием, мудростью и благородной родословной. Амр одержал победу и сделался шейхом.

Подобно большинству своих земляков, от шейха до убогого сборщика хвороста, Амр и его сыновья вместе с НФОО сражались за свободу Дхофара. Один сын погиб в 1969 году, второй – в 1972-м, еще один – в январе 1973-го, и все в боях с правительственными войсками. Согласно тхаару, закону кровной мести, свято чтимому в племени, священный долг Амра заключался в том, чтобы отомстить за смерть своих сыновей.

В течение трех лет Амр, только что избранный шейхом, полностью отдавал себя племени, оставив все личные дела своим управляющим. В Дубае он был человеком чрезвычайно богатым, но у себя на родине вел такой же образ жизни, как и большинство горцев.

В 1974 году Шамса неожиданно снова забеременела. Перегоняя коз на горное пастбище, она упала с лошади; начались преждевременные роды, и она умерла. Амр был оглушен горем. Заботы о племени перестали его интересовать. Его популярность медленно угасала, и одновременно зашевелились недруги. Троюродный брат Хамуд, завидующий положению Амра, воспользовался тем, что тхаар не соблюден и смерть трех сыновей не отомщена, и тем самым еще больше распалил недовольство племени.

Законы ислама объединяют в себе множество порядков и правил, но для дхофарцев, несомненно, самым главным является тхаар. Убитый горем родственник имеет право требовать возмездия по закону «око за око». Наказание за умышленное убийство – смертная казнь. Наказание за убийство по неосторожности – кровный выкуп. И никаких сроков давности. Пусть преступление совершено больше сорока лет назад; кровник должен четко показать свои намерения и действовать в соответствии с обстоятельствами.

Даже в пределах одной мусульманской страны существует множество различных подходов к тхаару, поскольку требования Корана отражают, в несколько измененном виде, нормы доисламских племен. Если старейшины племени расходятся в толковании высказывания пророка, единое решение принимается большинством голосов. С годами разногласия насчет того, насколько суровыми должны быть предусмотренные Кораном наказания, в разных странах становились все более значительными. Сунниты, шииты, а в Омане еще и мусульмане-ибадиты также по-разному понимают каноны из-за существенных расхождений между этими течениями ислама.

Судан – мусульманская страна, однако тхаар там практически изжил себя. В 1988 году пятеро палестинских террористов зверски убили в хартумской гостинице двух суданцев и пятерых британских миротворцев. Преступников арестовали, и суданское правительство через британское Министерство иностранных дел связалось с родителями погибших англичан. Пожилая пара, живущая в сельской местности, внезапно оказалась перед выбором: казнить убийц их сына, наказать штрафом или помиловать. Британцы так и не смогли прийти к какому-либо решению, и в январе 1991 года все пять террористов были выпущены из тюрьмы. В Дхофаре султан Кабус добился успехов в искоренении тхаара, и успехов настолько значительных, что в 1990 году было совершено больше убийств «зуб за зуб» в Северной Ирландии, чем расправ на почве кровной мести в Дхофаре. Однако на самом деле религиозные фанатики лишь затаились до лучших времен.

В июле 1990 года государственный служащий, в прошлом член НФОО, давно получивший прощение, ехал по Салале в свой оборудованный кондиционером офис на своем оборудованном кондиционером «мерседесе». Он остановился на переходе, пропуская пешехода. В течение последних двенадцати лет водитель и пешеход часто встречались в этом месте. В то утро в голове у водителя вдруг что-то перемкнуло, и он своей машиной впечатал пешехода в стену, причинив ему серьезные травмы. Чиновник отправился за решетку, поскольку сразу же сознался в том, что намеревался убить пешехода, который в далеком 1973 году убил его брата.

В 1976 году один дхофарский лейтенант признался Тони Джипсу, офицеру британского спецназа SAS, что согласно тхаару его должны убить за случайную гибель сержант-майора, служившего под его началом два года назад. Лейтенант частенько встречал того человека, к которому обратились родственники сержант-майора с просьбой совершить акт возмездия. Этот человек неизменно вел себя дружелюбно, они с лейтенантом пожимали друг другу руку, но оба знали: настанет срок, и один постарается прикончить другого. На самом деле лейтенант не убивал того сержант-майора, да никто и не подозревал его, однако истинный убийца сбежал в Йемен, а лейтенант, в ту судьбоносную ночь дежуривший на контрольно-пропускном пункте, был в ответе за жизнь своего подчиненного.

В будущем долг тхаара доставит шейху Амру огромные неприятности.

Седьмого апреля 1975 года Амр находился в семидесяти милях к северо-западу от своего дома, в оазисе Шиср. В тот день он получил известие, которое в течение пятнадцати лет изменит жизни многих людей, а кого-то даже погубит.

Руб-эль-Хали, или Пустая Четверть, главная особенность Аравийского полуострова, является самой большой песчаной пустыней в мире. Раскаленные барханы высотой шестьсот футов, постоянно находясь в движении, занимают большую часть территории Омана и Саудовской Аравии. Сплошные пески начинаются к северу от Шисра, в одном дне езды на верблюде, и многие кочевники считают оазис самым прекрасным местом на земле. Но для оманцев, живущих в городах, и для европейцев, случайно попавших сюда, Шиср – кишащая мухами дыра на краю света.

Развалины древней крепости, сложенной из камня и глины, охраняли приютившийся под скалой колодец. В тени невысокого утеса шейх Амр и его сын Бахайт слушали трех кочевников из племени байт-шаасба, настоящих бедуинов-пустынников, желавших получить рис в обмен на верблюдов.

На юге появилось пылевое облако, словно гонимое сухим жарким ветром. Вскоре между чахлыми пальмами показался джип. Из него вышел невысокий мужчина в рубашке защитного цвета и клетчатом визааре – похожем на юбку предмете одежды. Незнакомец направился к колодцу. Еще пока он был нечетким силуэтом, Амр по прическе определил, что это горец из племени кара. Затем он разглядел лицо гостя и испытал радость, смешанную с беспокойством.

После традиционных приветствий и разговора о несущественном Амр и его сын покинули кочевников и вместе с новоприбывшим прошли к его машине.

– Какие новости ты принес, Бааки? Почему приехал в Шиср, где у тебя нет дел ни с человеком, ни с Богом?

Бааки был родственником и ближайшим другом Амра.

– Через два дня будет созван совет племени. За этим стоит твой брат Хамуд. Именно он настроил против тебя людей, использовав то обстоятельство, что ты не исполнил закон кровной мести. Это свидетельство твоего позора – вот его собственные слова.

– Но зачем созывать совет в этом году? Он же должен был собраться только через шестнадцать месяцев. Если Хамуд хочет от меня избавиться, ему придется подождать. Племя должно вскоре тронуться в путь – весна на исходе, пора перегонять стада на летние пастбища.

Когда в начале семидесятых НФОО попытался навязать горцам марксизм и атеизм, основные жертвы пришлись на долю старшего поколения. Пожилые кочевники показали себя стойкими приверженцами ислама и вынудили пойти на попятную оголтелых коммунистов, таких как Хамуд. К 1975 году противостояние прекратилось, но тут старики столкнулись с новой угрозой своему традиционному укладу. Султан Омана вознамерился искоренить отсталые родоплеменные обычаи, что должно было способствовать развитию торговли и техническому прогрессу. Однако многие сторонники старых порядков, увидев, что враг уже не так могуществен, как прежде, потребовали возвращения тхаара. Почувствовав поддержку, кровники взялись за оружие, и начало 1975 года ознаменовалось множеством убийств, совершенных на почве кровной мести.

Бааки положил другу на плечо кисть, иссушенную тяжелым трудом и скудным питанием.

– Хамуду удалось уговорить старейшин. Он говорит, что конец войны близок. С каждым днем правительство усиливает свой контроль над горцами. Вскоре жизнь кочевников изменится бесповоротно, да будет на то воля Аллаха. Откроются новые возможности, и нам понадобится сильный, уважаемый вождь, чтобы поспевать в ногу со временем. Хамуд говорит, что ты слаб, а твой позор запятнал все племя. Он утверждает, что согласно законам шариата тебя нужно изгнать, поскольку ты не смог отомстить за свою кровь, причем не один раз, а трижды.

Поочередно зажимая пальцем ноздри, Бааки шумно высморкался на землю.

– Хамуд предложил, чтобы племя воспользовалось перегоном стад на летние пастбища и собралось на совет в пещере Кум. Многие семьи уже дали свое согласие. – Умолкнув, Бааки посмотрел в небо, провожая взглядом стремительный «хоукер-хантер» султанских ВВС из эскадрильи, подаренной королем Иордании. – Амр, друг мой, ты должен отправиться на совет. Больше того, ты должен его возглавить, как будто ничего не произошло. Затем перехвати инициативу… пообещай отомстить за смерть своих сыновей.

Бааки видел неуверенность в глазах Амра, его поникшие плечи, растерянные движения рук. Он вздохнул.

– Вот уже много месяцев ты совершенно не похож на того Амра бин Иссу, которому я когда-то помогал избираться нашим шейхом. Твое сердце куда-то исчезло. – Бааки заглянул брату в глаза. – Это так? Собираешься сдаться без борьбы? Хочешь, чтобы Хамуд посадил нашим вождем кого-нибудь из своих кровавых дружков-безбожников? – Покачав головой, он схватил Амра за плечи. – Помни, если ты уйдешь, многим придется страдать. Твоим родственникам, друзьям. Всем тем, кто рисковал, говоря правду в трудные времена, чтобы поставить во главе племени тебя и сдержать сторонников Хамуда.

Устало кивнув, Амр посмотрел на своего сына. Бахайт, симпатичный пятнадцатилетний подросток, уже проявил себя не по годам умным. Сам он говорил мало, но внимательно слушал других. Своего отца Бахайт любил так, как кукуруза любит солнце.

– Мы поедем на совет, отец, – сказал Бахайт, и в его голосе прозвучали не вопрос и не решимость, а просто поддержка.

«Лендровер» Амра, груженный мешками с рисом, корейскими расческами и коробками с немецкими ножами, катил следом за машиной Бааки, держась в некотором отдалении, чтобы не попасть в поднятую ею пыль.

Через два часа они приехали в Мидвей, чтобы запастись горючим. Возведенная в шестидесятые посреди пустыни заправочная станция, состоявшая первоначально из шести деревянных бараков, разрослась в военную базу площадью свыше квадратной мили, где имелась даже современная взлетно-посадочная полоса, которой пользовались истребители султанских ВВС. Тысячи следов, оставленных верблюдами и автомобилями, расходились по похожей на лунный пейзаж пустыне вокруг Мидвея. Маскат, столица Омана, лежал в шестистах милях к северо-востоку, в ста милях западнее проходила граница с Южным Йеменом, а на юге всего в часе езды на машине начинались горы Кара.

По дороге путники не встретили никаких признаков жизни, лишь верблюды щипали жухлую траву в сухом русле-вади. Только дрок, акация да корявое деревце мугхир способны расти в этих безводных местах. Когда впереди в знойном мареве показались очертания далеких гор, машины прибавили скорость, проносясь мимо развалин Хануна. На огромном гипсовом пустыре были разбросаны руины гончарных и кремневых мастерских эпохи неолита. Здесь две тысячи лет назад процветала торговля ладаном, а в расположенном к востоку Андхуре был главный рынок смолы лакат, благовония, которое поставлялось во все провинции Римской империи и ценилось дороже золота.

Когда этими землями правила из соседнего Йемена царица Савская, здешние племена поклонялись богу луны Си-ну и были рабами бесчисленных жутких предрассудков. Их уклад жизни определялся также гхазу, межплеменными распрями, и бесконечными разборками на почве кровной мести, которые порой растягивались на целые столетия. Ваххабитский ислам и его религиозные реформы безжалостно изгнали старые верования из большей части Аравии, но им так и не удалось проникнуть в неприступные ущелья гор Кара, где прежние порядки прекрасно дожили до второй половины двадцатого века.

Еще в начале шестидесятых прежний султан, редко покидавший свой дворец в прибрежном городе Салала, предпринял попытку запретить кровную месть. С таким же успехом он мог бы плюнуть в дьявола, ибо тхаар – не просто обычай; это закон, глубоко укоренившийся образ жизни. В 1975 году султан Кабус, встревоженный новым всплеском убийств на почве кровной вражды, следствием междоусобной войны, выступил по оманскому телевидению и пригрозил смертью всем тем, кто уличен в тхааре.

Приблизившись к крутым склонам Акбат аль-Хатаба, джип Бааки начал подниматься к зеленым пастбищам, лежащим на склонах гор Кара.

Три месяца в году муссоны с Индийского океана окутывают горы туманным покровом толщиной несколько сот ярдов. Моросит нескончаемый дождь, превращая землю в волшебный рай, зеленый словно Виргиния, и бурлящий жизнью. Здесь можно встретить колибри, гиен, ядовитых кобр и тьму иных ползучих тварей. А также тысяч тридцать кочевников-горцев.

Две машины петляли по склонам Акбат аль-Хатаба, оставляя позади пустыню. По обеим сторонам от дороги простиралась засушливая гористая местность, похожая на лунный пейзаж. Приблизительно через милю на земле появился блеклый ковер травы, сухой как трут после долгой засухи, пришедшей следом за муссонами. По мере того как дорога поднималась к вершине, все чаще попадались заросли колючих кустарников, и наконец потянулись сочные луга с пасущимися стадами, рассеченные похожими на жилки листа узкими долинами с густой зеленью.

На совет прибыло больше шестидесяти взрослых мужчин племени байт-джарбоат, представляющих четырнадцать родов. Тысячелетия эрозии и ливневых наводнений прорезали глубокие щели в известняковых скалах долины Кум. Обвалившиеся своды открыли пещеру размером со школьный спортивный зал. В течение трех часов до и после полудня этот обращенный на юг естественный амфитеатр купался в лучах солнца. Пол пещеры, покрытый толстым слоем козьего навоза, плавно поднимался, встречаясь со стенами из известняка. Разбившись на группки, кочевники расселись прямо на земле; кто сидел на корточках, кто стоял, опираясь на винтовку. Некоторые были в брюках и рубашках армейского образца, многие сочетали традиционные платки и визаары с западной одеждой. Все до одного были при оружии, в основном при бельгийских винтовках FN FAL, розданных правительством бывшим членам партизанских формирований коммунистического толка, но кое у кого имелись автоматы Калашникова, которыми вооружался НФОО.

Младшие братья Амра со своими сыновьями собрались вокруг костра, разведенного посреди пещеры. Кочевники встали, приветствуя новоприбывших. Настала пора пить чай и обмениваться новостями. Все прекрасно понимали, зачем здесь собрались, однако какое-то время главная тема не затрагивалась.

Глаза Бааки находились в непрерывном движении. Он оценивал всех собравшихся в пещере. Здесь не было равнодушных. Бааки знал, кто кого ненавидит, кто в начале семидесятых запятнал руки в крови, в составе особых отрядов НФОО пытая и убивая людей, кто виновен в прелюбодеянии и, что самое главное, кто может поддержать Амра, чтобы тот и дальше оставался шейхом племени в это тревожное время. В междоусобной войне надвигается перелом, и новый султан, если одержит победу, одарит богатством племена – в первую очередь тех шейхов, чьей преданностью захочет заручиться.

– Амр, ты сейчас должен сказать свое слово.

Голос Бааки прозвучал достаточно громко, чтобы услышали собравшиеся, и все согласно закивали. Однако Амр лишь улыбнулся и пробормотал:

– Я подумаю над этим. Пока что ничего не нужно говорить, ибо суд начнется завтра после полудня.

Когда тени стали удлиняться, в нескольких милях к северо-западу от пещеры одинокий водовоз «додж» катил на запад от одного блокпоста к другому. Машина принадлежала Министерству социальной помощи, созданному для поддержки горцев в районах, якобы освобожденных правительственными войсками от повстанцев НФОО.

Террористическая группа НФОО подстерегла в засаде беззащитный водовоз, в кабине которого сидели пакистанцы. Первая реактивная граната, выпущенная из РПГ-7, пролетела мимо цели, но пуля сразила водителя наповал. «Додж» пошел юзом и остановился.

Аду, враги, как солдаты правительственных войск называли всех членов НФОО, принадлежали к Ленинскому полку. Их предводитель, кочевник из племени машейки, вышел на дорогу. Пакистанцы от страха лишились дара речи. Один из них попытался спастись бегством, но ему прострелили ноги, а затем его жизнь оборвала пуля, выпущенная в затылок.

Оставшихся в живых выстроили в шеренгу вдоль рва и прикончили одного за другим.

Удовлетворенные успехом вечерней работы, аду разделились и вернулись в свои селения. Двое направились на восток к пещере, где заседал совет племени байт-джарбоат.

Амр ворочался, не в силах заснуть. Ему следовало бы подумать о том, как спасать свое положение на завтрашнем совете. Если сейчас очень постараться, быть может, удастся решить тяжелую проблему.

Однако мысли Амра неизменно возвращались к его возлюбленной, покинувшей этот мир, к теплу ее дородного тела и чарующей улыбке. Шамса была так горда, когда ее супруг стал шейхом племени байт-джарбоат. Однако после ее смерти размышления о делах племени, эта сложная игра ума, сравнимая с шахматами, больше не доставляла Амру радости.

Если бы речь шла просто о смещении с поста главы племени, Амр нисколько не беспокоился бы. Однако он понимал, что Хамуд и его приспешники-марксисты хотят навсегда устранить помеху. Как ни крути, Амр совершил очень серьезное преступление. Трое его детей – оба ребенка от первой жены и старший сын от Шамсы – на протяжении шести лет погибли в боях с правительственными войсками, и по законам шариата он должен был выполнить тхаар. Однако Амр по разным причинам не сделал этого, несмотря на растущее недовольство племени. С младых ногтей Амр бин Исса, как и все кочевники-горцы, слушал рассказы о доблести и чести, о страшных набегах и кровной вражде; о том, чем веками жило племя. Однако у него не было ни малейшего желания мстить.

Яркие звезды над головой казались совсем близкими. Амр лежал и слушал приглушенные голоса горцев, резкие и похожие на пронзительные крики птиц, доносящиеся из белых шатров соседнего поселения племени байт-антааш. В пещерах никто не спал из-за страха перед клещами, которые выползали из козьего навоза, привлеченные теплом человеческих тел. Среди них были гигантские твари, чьи укусы вызывали сильнейшее раздражение, продолжающееся по несколько недель, никтерибииды, переносимые летучими мышами, жертвы которых страдали от похожих на шанкры нарывов, и веероносцы, живущие на теле леопардов и лисиц, вызывающие глубокие незаживающие язвы.

Из лесистых низин глубокой долины Арзат до слуха Амра донеслись крики какого-то представителя семейства кошачьих. Там в великом множестве водились дикие кошки и рыси, а также более крупные хищники: волки, гиены и даже леопарды, угрожавшие козьим стадам. Поэтому на ночь животных загоняли в пещеры, за заросли колючего терновника.

Амр любил горы, однако его сердце принадлежало побережью Персидского залива, где в шумных торговых городах у него по жилам быстрее текла кровь. Быть может, есть своя правда в том, что шейхом станет Хамуд, поскольку вся его жизнь неразрывно связана с горами и вековым укладом племени. Без Шамсы горы потеряли свое волшебное воздействие на Амра. Здесь все пропитано воспоминаниями о счастливом времени, проведенном вместе. Быть может, в Дубае, в суматохе дел, Амр снова обретет счастье. Он возьмет с собой Бахайта и младшего сына. У него нет сильного желания противостоять честолюбивым устремлениям Хамуда.

С восходом солнца послышался призыв на молитву. Амр почти не спал. Четырежды прозвучал протяжный крик: «Аллах велик!» Затем последовало: «Нет бога, кроме Аллаха».

Молодые женщины племени покинули селение и долину с пещерой, перегоняя стада на новые пастбища, задолго до того, как мужчины байт-джарбоат встретились, чтобы выбрать нового шейха. Все понимали: если решение будет принято против Амра, дело не ограничится одной только сменой вождя. Возможно, под угрозой окажется сама жизнь бывшего шейха. Хамуд позаботится об этом.

Амр даже не пытался взять в свои руки ход совета. На рассвете Бааки предупредил его о замыслах Хамуда.

– Он поступил очень хитро: пригласил судью со стороны и хорошо ему заплатил. Это кадий племени ашраф, к чьему слову прислушаются все старики.

Ашрафы утверждали, что ведут свою родословную от аль-Хасима, одного из приближенных пророка, и все племена с уважением относились к их суждениям.

Для удобства кадия-ашрафа навоз на полу пещеры застелили плетеными циновками. Седые волосы почтенного судьи были заплетены в косичку длиной два фута, его торс, источенный туберкулезом, был обнажен, и он курил короткую глиняную трубку. Оба глаза были мутны от глаукомы, но он держался прямо, внушая уважение своим суеверным слушателям. За спиной у ашрафа устроился на корточках рашид, мудрец, чьи суждения уважало все племя. Вдоль известняковой стены расселись четырнадцать самых старых и, следовательно, самых почитаемых джарбоатов. Именно они сыграют ключевую роль в принятии решения, которое определит судьбу Амра и его семьи.

Ашраф предложил высказать свое мнение Хамуду. Это был невысокий коренастый мужчина с впечатляющей пулевой раной на бицепсе. Говоря, Хамуд сжимал в руках автомат АК-47.

– Я не хочу жаловаться на нашего шейха Амра бин Иссу у него за спиной, но еще меньше мне хочется, чтобы он продолжал позорить наше племя, оставаясь вождем.

Он прервался, чтобы вытереть с носа пот. Далеко на западе раскатами тропической грозы гремела тяжелая артиллерия, а из темноты под сводами пещеры доносился слабый писк тысяч летучих мышей.

– И вот я попросил представителей наших родов собраться, – продолжал Хамуд, – в это время, разорванное переменами, несущими угрозу нашему укладу жизни и закону пророка.

Подобно многим бывшим твердокаменным коммунистам, которые перешли на сторону правительственных войск, Хамуд не видел никакого противоречия в обращении к исламу, по крайней мере противоречия внешнего. Он мастерски овладел искусством добиваться своего любой ценой. Говоря, Хамуд то и дело переводил взгляд со старейшин на ашрафа. Больше ему ни до кого не было дела; именно от этих людей зависело решение.

– Пророк произнес слова, которые ясно доказывают, что Амр должен уйти, – продолжал Хамуд. – Нельзя повиноваться правителю, если тот впал в грех. Сила шейха племени байт-джарбоат всегда определялась лишь тем уважением, с которым относятся к нему лично. Он только первый среди равных. У нас испокон веку было так.

Подчеркивая свои слова, Хамуд с силой опустил приклад автомата на слой козьего навоза.

– Амр бин Исса опозорил всех нас. Он айюб, тот, кто забыл про обязанности кровного родства. Айюбу нет места среди нас, и даже родные братья могут его убить. Шесть лет назад сын Амра Салим погиб в этом самом селении. – Он махнул кулаком в сторону выхода из пещеры. – Три года назад первенец Амра пал в Мирбате, а незадолго до этого еще один его сын лишился жизни в Шеришитти. Вы должны помнить, как Амр горячо клялся отомстить. Три года мы ему верили. Затем огонь в нем погас, и, не внемля призывам нашего уважаемого рашида, он упорно не желает вспомнить про свой долг. Чаша моего терпения переполнилась, когда этот человек, шейх моего народа, прилюдно заявил в Салале, что наша религия больше не требует соблюдать тхаар.

Хамуд помолчал для пущей выразительности. Похоже, его речь возымела действие – старейшины роптали, переглядывались друг с другом, неодобрительно трясли седыми бородами.

– И здесь не может идти речь о кихите, плате за кровь, потому что те, кто повинен в смерти сыновей Амра, несомненно, не признают свою вину. Он сам должен установить личности всех виновных, встретиться с ними лицом к лицу и наказать их смертью. Только в этом случае Амр искупит свой грех и избавит себя от дальнейшего бесчестья. О ашраф, я прошу тебя, чтобы ты в качестве нашего кадия приказал шейху Амру бин Исса без уверток изложить свои намерения, здесь и сейчас, перед лицом Аллаха и нашего народа.

Хамуд вернулся к своим родственникам. От входа в пещеру окликнула закутанная в платок женщина: утренняя трапеза готова. Собравшиеся вышли из пещеры и спустились на поляну.

Три коровы, некрупные и жилистые, с короткими толстыми рогами, лениво жевали смесь сушеных сардин, кокосовой стружки и гашиша. Одно животное было отобрано негром могучего телосложения, бывшим рабом покойного султана. Из ближайшего плетеного шалаша по приказу чернокожего появились двое мальчишек, они уселись на корточки. Четверо сильных мужчин схватили корову, и раб перерезал ей горло. Кровь брызнула на бритые головы, плечи и спины мальчишек. Им повезло, потому что коров убивают редко, а свежая кровь считается действенным средством от всех недугов. Затем всех обнесли плетеной миской с теплыми кишками убитой коровы – это была закуска.

Быстро сваренные внутренности были разрезаны и перемешаны с рисом. Это кушанье было подано на четырех больших оловянных блюдах, вокруг которых расселись мужчины племени байт-джарбоат.

Парень с шестифутовым кремневым ружьем, бесполезной реликвией, включил приемник, из которого раздались оглушительные звуки «Голоса Адена». Но кадий раздраженно махнул рукой, и радио умолкло. Амр отрешенно слушал сидевших рядом, однако мысли его были далеко. Бааки сосредоточенно внимал разговорам, но не мог разобрать почти ничего – горцы говорят быстрыми отрывистыми фразами, и одно пропущенное слово не позволяет понять смысл целого предложения. Например, «фдр» значит «дрожать от страха», «икоф» – «подхватить паршу», «стол» – «размахивать кинжалом», а «гед» – «плыть к берегу после кораблекрушения». Все это очень полезные слова.

Ашраф и старейшины уселись отдельно, они примут решение во время трапезы или сразу же после нее. На поляну вошли двое вооруженных мужчин в темно-буром камуфляже, который так любят повстанцы. Их встретили сдержанными приветствиями, однако остро чувствовалось отсутствие искренней теплоты, обыкновенно расцветающей при появлении гостя.

Новоприбывшие не обратили внимания на прохладный прием, но зато сами весьма горячо приветствовали Хамуда, своего старого друга, и подсели к нему. Трапеза продолжалась.

– Мы действовали между Зеаком и Джибжатом.

Говоривший, судя по всему, был из двоих главным: жилистый горец лет тридцати – тридцати пяти, с черными курчавыми волосами, высокими скулами и глазами, похожими на щелки, – карикатура на дьявола. Он ел, положив на колени АК-47.

– Правительственные войска полагают, что мы покинули этот район. Они ошибаются. Вчера мы уничтожили группу социальной помощи на трассе всего в пяти часах пути отсюда. Где в это время были войска? Мы по-прежнему можем перемещаться где угодно и делать что угодно.

– Зачем вы напали на людей из социальной помощи? – Ашраф высказал вслух вопрос, возникший у всех. – Они не имеют никакого отношения к военным. Их задача – помогать нам, строить колодцы и школы. У них есть хорошие ветеринары, которые лечат наш скот.

На это ответов не было. Первоначально НФОО заявлял, что его целью является улучшение жизни кочевников. И сейчас, когда султан Кабус через Министерство социальной помощи занимался именно этим, повстанцы только отталкивали от себя население такими действиями, как расправа с пакистанскими работниками.

– Нечего жалеть чужеземных прислужников правительства.

Затем аду стал с жаром выкрикивать марксистские лозунги, которым его научили в лагере подготовки НФОО в южнойеменском Хауфе. Вероятно, сам он понимал свои проповеди не лучше, чем слушатели.

Ашраф и старейшины молчали. Им давно уже не нравилась свирепая идеология боевиков НФОО. Всего два года назад вот такие же люди в камуфляже после долгих пыток убили семью ашрафа. В живых осталась только его дочь, но и она сошла с ума и лишилась дара речи.

Старейшины оказались меж двух огней. С одной стороны, им хотелось примерно наказать Амра, чтобы остановить расползающуюся гниль. Открытое нежелание шейха племени уважать многовековой закон кровной мести, особенно если учесть, что он обязан отомстить за смерть троих сыновей, могло привести к общему крушению системы, а это бесконечно пугало консерваторов, не знавших ничего другого. Амр должен подчиниться шариату, иначе его ждет наказание. С другой стороны, старейшины понимали: Хамуд и его многочисленные сторонники тщательно подготовили почву. Если Амру придется уйти, практически наверняка новым шейхом станет Хамуд, – чего старейшины совсем не желали, поскольку связывали с ним боевиков НФОО, палачей Дхофара, совершавших зверства под антиисламскими лозунгами. Выбирать приходилось меньшее из двух зол.

Еще старейшины обнаружили, что не могут прийти к единогласному решению, после чего официально пригласили ашрафа, чтобы тот решил эту проблему от имени всего племени. Однако ашраф надумал вынести свой вердикт, исходя не из блага джарбоатов, а в память о своей дочери, которая когда-то была веселой и жизнерадостной.

– Шариат, – начал кадий, обводя практически невидящим взглядом мраморно-белых глаз застывших в ожидании слушателей, – разделяет все человеческие деяния на пять групп, первая из которых, фардх, должна неукоснительно выполняться. Именно к ней относится закон о возмездии за убийство родственника.

Ашраф пристально посмотрел на Амра.

– Шейх Амр бин Исса уклоняется от выполнения тхаара, по-видимому, полагая, что он вправе попирать шариат. Я говорю всем вам, и в первую очередь вашему шейху, что закон один для всех. Другие сегодня уже называли Амра бин Иссу айюбом, говорили, что он опозорил себя и свой род. Я полностью с этим согласен.

Отхаркнувшись, старик смачно сплюнул.

– В качестве избранного вами кадия я постановляю, что Амру бин Исса следует дать шесть месяцев. За это время он отомстит за одного из своих сыновей. В противном случае его вместе с семьей нужно изгнать с земли, лежащей между Хадрамаутом, Руб-эль-Хали и морем. Это изгнание будет продолжаться до тех пор, пока Амр бин Исса не отомстит за всех своих сыновей. Слава Аллаху, милостивому, милосердному.

Ашраф сел. Бааки, человек неглупый, понял, что это решение является для Амра откровенным помилованием – или по крайней мере еще одним шансом, и на такой благоприятный исход он не смел даже рассчитывать. От Бааки не укрылись мрачные взгляды, которые ашраф бросал на боевиков из Ленинского полка, выставлявших напоказ свою дружбу с Хамудом. Благодарение Богу за то, что тот прислал громил в самый подходящий момент.

Однако облегчение Бааки оказалось недолгим. Новая трагедия отменила или по крайней мере подкорректировала решение, принятое ашрафом. Пять месяцев спустя любимый сын Амра Тамаан, сражавшийся в составе отряда повстанцев, был убит в западной зоне боевых действий. Эта новая утрата опечалила, но не сразила Амра. Он понимал, что скандал с его бездействием вышел далеко за пределы племени байт-джарбоат, и правильно предполагал, что гибель Тамаана ускорит развитие событий.

В душе Амра по-прежнему не было желания проливать кровь. Срок, назначенный ашрафом, истек, но шейх так и не отомстил ни за одного из своих сыновей. Старейшины пришли к нему и спросили, может ли он назвать хотя бы одну причину, почему не следует выполнять решение совета. Насколько понимал Амр, таких причин не было, и он склонил голову перед неизбежным. Отказ подчиниться означал бы смерть не только для него самого, но и для ближайших родственников, поэтому осенью 1975 года Амр попрощался с Бааки и своими немногочисленными сторонниками и навсегда покинул Дхофар, забрав с собой семью.

Глава 3

Де Вилльерс изучал ночную жизнь парижского полусвета. Ему нужно было подстроить ловушку, и ловушку непростую. Тем временем Дэвис следил за судьей, определяя его «график», тщательно фиксируя каждый шаг. Было начало октября 1976 года. Через две-три недели им предстояло встретиться и составить план убийства судьи. Дама, заказавшая эту расправу, особо подчеркнула, что необходимо очернить репутацию жертвы. Поэтому де Вилльерс сосредоточился на поиске грязи. Он не обращал внимания на обычные приманки для туристов – площадь Пигаль, Монпарнас, Сен-Жер-мен-де-Прэ и Елисейские Поля. Псевдотайские массажистки, предлагающие джентльменам «изысканный массаж всего тела», совместное мытье в бане и быстрые секс-услуги в парках – во всем этом не было той бесконечной мерзости, которую искал де Вилльерс. Зоофилия считалась вполне невинным удовольствием; больше того, парижские власти вмешивались только в том случае, если «страдали животные». Самыми распространенными были сеансы с собаками, но существовали также «студии», предлагавшие ослов, лошадей, свиней и обезьян. Многие притоны разврата зарабатывали дополнительные деньги, торгуя видеозаписями подобных мерзостей.

Де Вилльерс подумал было о процветающих в Париже педофильных кружках и фильмах с участием детей от двух до двенадцати лет обоего пола, но отказался от этой мысли, вспомнив, что «цель» – представитель судебной системы. Тут будет недоставать правдоподобности, а де Вилльерс стремился к полному совершенству. Его опыт говорил, что у большинства педофилов есть общий признак: по роду своей деятельности они контактируют с детьми. Социальные работники, викарии, школьные учителя, но никак не судьи.

Де Вилльерс заглянул в закрытый мир садомазохизма. Во всем Париже только четыре женщины занимались «пытками». Клиенты, в среднем посещавшие их один-два раза в месяц, выкладывали по тысяче франков за час, хотя им строжайше запрещалось прикасаться к своим «истязательницам». Де Вилльерс счел, что и этот вариант не годится: чересчур замкнутая среда, незнакомое лицо сразу же привлечет к себе внимание.

К концу первой недели своего пребывания в Париже, быстро разобравшись с клубами на улице Ролан-Гаррос, которые славились дикими оргиями для узкого круга постоянных членов, де Вилльерс сосредоточился на местах встреч гомосексуалистов и в первую очередь на кладбище, где покоилась его любимица Эдит Пиаф. В конце семнадцатого столетия некий иезуит по имени Пер-Лашез был личным исповедником Людовика XIV. Кладбище, названное в его честь, представляет собой унылое, запущенное место с множеством грязных уголков, с надгробиями в готическом стиле и обвалившимися часовнями. После войны здесь обосновались дешевые проститутки, не имеющие собственного жилья. В шестидесятых их вытеснили гомосексуалисты. Де Вилльерс насчитал семьдесят девять молодых мужчин в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет, которые работали на кладбище с часу дня до шести вечера. Их клиентами, число которых в определенные дни недели доходило до нескольких сотен, были преимущественно пожилые педерасты. Полицейские из бригады контроля за парками и садами патрулировали между рядами хризантем, однако они не имели особых полномочий и почти не вмешивались в происходящее. При приближении полицейского или одного из многочисленных советских туристов, навещающих могилу Пиаф, молодой человек и его клиент, сидящие на надгробии, просто прикрывали себе пах туристической схемой или газетой.

Де Вилльерс пришел к выводу, что кладбище Пер-Лашез ему определенно подходит, но, желая изучить все возможные варианты, он отправился на такси к сумасшедшей круговой развязке Порт-Дофин, что на окраине города, неподалеку от Булонского леса. В любой день недели по вечерам после работы сюда приезжают парижане. Водитель кружит по развязке, пока не встретится взглядом со своим собратом, искателем наслаждений. Обменявшись жестами, они уезжают вдвоем, чтобы обрести интимную близость в другом месте. Де Вилльерс выяснил, что в первую очередь этим пользуются женатые пары, желающие обменяться супругами. Следовательно, опять недостаточно грязи.

Помог счастливый случай. На двенадцатый день слежки за судьей Дэвис сообщил, что два вторника подряд судья ездил на своем «ситроене» вечером в Булонский лес. Дэвис позвонил в гостиницу, где остановился де Вилльерс, и они договорились о дальнейших действиях.

Для парижан Булонский лес всегда был синонимом романтики, местом обитания мифической феи-соблазнительницы Мелюзины и резвящихся в лунном свете фавнов, царством летней идиллии.

В 1970 году группа предприимчивых tapineuse – независимых проституток – переключилась на автомобилистов, ублажая их на заднем сиденье или в придорожных кустах. Начальник бригады контроля за парками и садами счел это вполне безобидным развлечением. Затем в 1973 году появились travelos – трансвеститы.

Первой была Верушка. В Сан-Паулу, где она научилась своему ремеслу, Верушка познакомилась с мадам, которая за двенадцать тысяч франков продала ей полный пакет, включающий билеты на самолет до Парижа, паспорт и трехмесячную туристическую визу. Первое время шлюхи, обосновавшиеся в Булонском лесу, терпели эту аномалию, и Верушка зарабатывала по две тысячи франков за ночь. Но к 1976 году следом за ней по проторенному пути из Бразилии прибыли еще двести трансвеститов, и спустя некоторое время в лесу осталось всего полдюжины «настоящих» проституток. Конкуренция была очень острой.

В том же году министр Понятовский попытался вытеснить трансвеститов. У него ничего не получилось, а полиция продолжала закрывать глаза на «безобидные развлечения». Раз в три месяца каждый гермафродит уезжал на один день в Бельгию, чтобы получить в паспорте штамп, позволяющий ему (ей) подавать заявление на новую трехмесячную визу. Это было сущим пустяком, который, однако, обеспечивал работу, приносившую целое состояние по сравнению с аналогичной деятельностью в Рио-де-Жанейро, а тем более в захолустье наподобие Баже. Причем состояние, не облагаемое никакими налогами.

Пиа было двадцать четыре года, и такой сексуальной трансвеститки завсегдатаи Булонского леса не могли припомнить. Она была светловолосая, высокая и грустная: именно то, что требовалось де Вилльерсу, вот только промышляла она не в той части леса. Все лучшие места, вдоль оживленных дорог, ревностно охранялись более зрелыми и богатыми бисексуалами. Дэвис, получив задачу изменить место промысла Пиа, приехал в Булонский лес около полуночи. Большинство «девочек» работало от одиннадцати ночи и до рассвета, поскольку дневной свет был их врагом, открывая растущие на лице волосы и подчеркивая прочие рудименты мужского пола.

Дэвис обнаружил, что трансвеститы значительно уступают числом зевакам, которые, оставив свои машины с зажженными фарами, разгуливали по дорожкам и бесцеремонно разглядывали извращенцев и их клиентов. В наиболее людных местах зарабатывали неплохие деньги торговцы гамбургерами и пивом. Дэвис обратил внимание на то, что их услугами пользовались исключительно девочки и зеваки, но только не клиенты, многие из которых, утолив похоть, спешили уйти, стыдливо опустив глаза, – последнее обстоятельство несказанно обрадовало Дэвиса. Трансвеститы демонстрировали в основном свои пышные бюсты, а те, у кого были женственные бедра, носили мини-юбки или просто трусики. Дэвис рассудил, что в зимнее время подобную работу на свежем воздухе никак не назовешь легкой. Девочки были в вызывающе броских нарядах: лосинах под кожу леопарда, обтягивающих футболках в горошек, перьях, как у танцовщиц самбы, и сверкающих блестках на всем, от туфель на шпильках до лент в волосах. Дэвис с час кружил по дорогам Булонского леса, пока не запомнил его план и места работы всех девочек.

Дэвис уже не столь неприязненно, как вначале, смотрел на предстоящую работу. Без первоначального отвращения наблюдал он и за зеваками и пришел к выводу, что среди них много людей состоятельных. Интересно, что влечет их сюда летом, когда можно отправиться на любой берег реки или морской пляж Франции, чтобы вдоволь налюбоваться на обнаженные тела. «Да, чего только в жизни не бывает», – пожал плечами Дэвис, считающий совершенно нормальным и себя, и свой род занятий.

Полиция тщательно изучила клиентуру travelos. Больше половины составляли те, кто решил всего один раз в жизни «попробовать, что это такое», и этого раза оказывалось достаточно. Среди прочих преобладали «благонамеренные граждане»: водопроводчики, преподаватели, конторские служащие, счастливые в браке и имеющие детей. Похоже, они просто давали выход своим тайным фантазиям, хотя и прекрасно понимали, что вводят свой член в тело мужчины, накачанного наркотиками и немытого, который раньше в этих же самых кустах удовлетворял других клиентов среди использованных презервативов и пустых банок из-под пива. Почему их приводили в восторг фальшивые надутые груди, терпкий запах мужского пота и баритон с ярко выраженным португальским акцентом, оставалось непостижимой загадкой. Но в обязанности местной полиции не входит задача объяснить, откуда берется неиссякаемый поток посетителей этого уличного театра извращений.

Дэвис припарковался у обочины за двумя другими машинами, рядом с мусорным баком, обозначавшим постоянное место работы Пиа. Долго ждать ему не пришлось. Невысокий мужчина, как решил Дэвис, мелкий клерк в помятом коричневом костюме и очках с толстыми стеклами вышел из кустов и направился к своему автомобилю, нашаривая в карманах ключи. Следом за ним появилась Пиа, в черном мини-платьице, которое почти ничего не скрывало. Ее светлые волосы были по-мальчишески коротко подстрижены, и Дэвис, несмотря на протест здравого рассудка, ощутил вожделение.

Пиа прислонилась к мусорному баку. Дэвис опустил стекло. Он отчетливо видел мужские черты Пиа, чувствовал смешанный запах пота, дешевого лосьона после бритья и тел предыдущих клиентов. Пиа соблазнительно улыбнулась.

– Сколько? – спросил Дэвис.

– Сто франков.

– Но если я…

Она не дала договорить:

– Все дополнительное обойдется еще в пятьдесят франков.

Дэвис кивнул. Он запер машину и направился следом за Пиа в кусты.

Впоследствии он искренне признался ей, что у него это было впервые. Пиа владела французским лишь ненамного лучше его самого, поэтому он старался говорить медленно, короткими предложениями.

– Ты очень красивая, – сказал Дэвис.

Похоже, лесть ей понравилась, но она уже выказывала нетерпение. Возможно, боялась упустить клиента. Дэвис решил сразу же нырнуть с головой.

– Вот тебе две тысячи франков. Едва ли у тебя сегодня будет еще двадцать клиентов, так что давай лучше на час-два отправимся в какой-нибудь ночной клуб, который ты сама выберешь. У меня есть для тебя предложение, оно сулит большие деньги.

Разумеется, Пиа была заинтригована. Она достала из большой сумки, спрятанной в кустах, шикарный блестящий плащ и высокие лакированные сапоги.

– Где вы живете? – спросила Пиа.

– В городе, в мотеле, – ответил Дэвис.

– Мы поедем к вам. Я не люблю ночные клубы.

Дэвиса это устраивало. По дороге он заглянул в бар, чтобы купить бутылку виски и печенье с сыром.

В машине Пиа немного раскрепостилась. Дэвис быстро понял, что на самом деле это глубоко несчастный, отчаявшийся человек. Каждое воскресенье она молилась на площади Пигаль в церкви, посвященной Святой Рите, которая в Бразилии считается покровительницей потерявших надежду. Пиа очень скучала по своим родителям, оставшимся в трущобах Сан-Паулу. Большую часть своих сбережений она тратила зимой на двухмесячную поездку в Бразилию.

– Мне нравится покупать себе красивые вещи, – рассмеялась она, и это был резкий мужской смех.

Дэвис подумал, что для таких людей проституция в Булонском лесу не что иное, как жуткая мучительная пытка. Захотелось понять, почему они этим занимаются. Не может быть, чтобы только ради денег. Чтобы рассеивать свое черное настроение, Пиа пила, нюхала кокаин и курила марихуану. Она всем сердцем жаждала настоящих отношений, но понимала, что нормальный мужчина никогда не полюбит трансвестита. Некоторые ее подруги из Булонского леса от отчаяния наложили на себя руки. Всем профессиональным travelos приходится регулярно принимать гормональные препараты, проделывать операции по увеличению груди и каждую неделю совершать дорогостоящую процедуру удаления волос, чтобы преодолевать естественное отвращение, возникающее у клиента при виде мужских признаков. Жизнь трансвестита состоит из насмешек зевак, постоянной боязни стать жертвой какого-нибудь психопата, еженощного общения с несколькими клиентами, среди которых встречаются носители серьезных инфекций, и нескончаемых затрат на противоестественные медицинские процедуры. Поскольку накопить достаточно денег практически невозможно, единственным видимым плюсом остается возможность жить транссексуалом.

Они проговорили три часа в крошечном номере мотеля. Пиа поняла: Дэвис хочет, чтобы она в следующий вторник развлекла в Булонском лесу некую важную персону. Если этот человек не появится, Дэвис все равно ей заплатит, и они попробуют еще раз в следующий вторник. Пиа рассматривала фотографию судьи, пока не пришла к убеждению, что узнает его при встрече. Она также хорошенько запомнила внешний вид его «ситроена». Дэвис заверил, что в указанную ночь она сможет заниматься своим ремеслом в лучшем месте Булонского леса, поскольку постоянным обитателям этого места будет хорошо заплачено и они закроют глаза на ее временное присутствие на чужой территории.

Незадолго до рассвета Дэвис отвез Пиа обратно в ее квартиру, но сперва они вдвоем побывали на выбранном месте и прошли через лес к редкому кустарнику, где земля не так густо была усеяна вездесущими презервативами, как на оживленных участках.

Возбужденная перспективой заработать большие деньги, Пиа признательно помахала вслед уезжающему Дэвису, сжимая полупустую бутылку виски.

Надев пальто, судья обвел взглядом свой кабинет, расположенный неподалеку от Иль-де-ла-Сите. Он был человек скрупулезный и обманывал свою жену с тем же вниманием к мелочам, с каким вел дела в суде, ничего не оставляя на волю случая. Время от времени судья выполнял работу для службы безопасности, и эта работа далеко не всегда была невинной. Так что существовали самые разные причины быть осмотрительным.

На подземной стоянке судья достал ключи от своего старенького «Ситроена ID-19». Лишь охранник знал про эту машину, но он был по уши закормлен щедрыми чаевыми. Весь остальной мир, и в первую очередь семья, связывали судью исключительно с новой черной «альфа-ромео». Но он все равно ощущал смутное беспокойство. Несмотря на великое множество угроз, полученных за долгие годы, судья так и не научился игнорировать открытую враждебность, а та женщина в прошлом месяце буквально источала злобу. Судья отправил за решетку пожизненно трех братьев из Марселя за убийство и попытку шантажа. Не совсем ясно, чьей была эта женщина, но судья отчетливо запомнил черные паучьи глаза над воротником норковой шубы и пронзительный крик: «Мерзавец! Ты разбил мою жизнь, но теперь я разобью твою!» Он изо всех сил старался забыть эту мегеру и сосредоточиться на удовольствиях, что ждали его в ближайшем будущем.

Два года назад, рано утром возвращаясь домой на машине через Булонский лес, судья случайно наткнулся на подростка по имени Зита. То ли у него в тот момент было соответствующее настроение, то ли повлияла фаза луны, а может, дело в том, как свет фар обрисовал скулы и бедра Зиты, – судья особенно не задумывался. У нее было восхитительное тело, тугие маленькие груди и пепельно-золотистые волосы до плеч. Впоследствии он узнал, что Зита поочередно меняет десять разных париков, но это уже не имело значения – он с самого начала оказался на крючке.

Девять месяцев в году по вторникам судья собирался со своими коллегами, а поскольку он в жизни никогда не смотрел на другую женщину, его супруга, оставаясь одна в красиво обставленной квартире в Ла-Мюэтте, ни о чем не подозревала. У него сложился своеобразный ритуал. Покинув кабинет, судья менял пальто на яркий плащ и вязаную шапочку, всегда ждущие своего часа в «ситроене». Не боясь быть узнанным, он отправлялся в Булонский лес, опьяненный аурой необычного, запретного, придающей очередному приключению дополнительную прелесть.

Его перестали беспокоить мысли о старости, свойственные среднему возрасту. Жизнь – уже не наезженная колея. Если его застанут в обществе извращенца, конец и карьере, и браку. Он вкушал опасность, упивался риском; во многом это было сродни тому, как скалолаз наслаждается головокружительной бездной.

Опасаясь более темных, более уединенных закоулков Булонского леса, судья обыкновенно разъезжал по главным дорогам, в первую очередь по северной части авеню Махатмы Ганди. Он неизменно выбирал высоких, светловолосых трансвеститов – возможно, в память о Зите, которая покончила с собой в общественном туалете вскоре после того, как познакомила его с сомнительными удовольствиями Булонского леса. Судья полюбил этот чужой запах земли и звуки леса. Для него секс без шороха кустов вскоре превратился в клубнику без сливок.

Прошло три недели, прежде чем судья заметил Пиа. Поставив «ситроен» на обочине, он стал слушать, как она спорит с марокканцем, чье лицо было обезображено оспой.

– Ты не занята, – гнусавил марокканец. – Три раза я прихожу сюда, и ты все время свободна. Может, тебе арабы не нравятся? Пошли, я заплачу вдвойне.

Ответ Пиа был отрицательным.

– Va te faire sauter ailleurs, conasse![1] – в сердцах бросил араб, уходя к пышной брюнетке.

Как только Пиа осталась одна, судья медленно проехал чуть вперед.

– Сто пятьдесят за час? – негромко предложил он.

Пиа ответила сразу же. Она не испытывала уверенности насчет самого мужчины, потому что его лицо скрывала шапочка, но машины уже было достаточно.

– Я вся твоя, дорогой… пошли.

Взяв судью за руку, она повела его к крошечной полянке среди кустарника.

– Как вы хотите, мсье?

Судья объяснил, и с него запросили дополнительно пятьдесят франков. Это было нормально, и он согласился. Когда оба полностью разделись, если не считать черных носков судьи, Пиа улеглась на спину на заранее подложенный тартановый коврик. Раздвинув ноги, она улыбнулась, приглашая клиента.

Дэвис убрал рацию.

– Де Вилльерс говорит, судья клюнул.

Аккуратно закрыв багажник, он протянул Майеру один из двух ломиков. Их на прошлой неделе он вместе с другими инструментами купил в Дьеппе, в магазине сельхозинвентаря.

Оба мужчины, надев поверх брюк и рубашек мешковатые серые хлопчатобумажные костюмы, вошли в лес. Дэвис шел впереди, обходясь без фонарика: он прекрасно знал извилистую тропинку. Не далее как сегодня вечером прошелся по ней и на протяжении последних ста ярдов перед кустарниками убрал с дороги все ветки. Дважды ему пришлось цыкнуть на своего напарника. Дэвису никогда не нравилось заниматься такой работой вдвоем с Майером.

Сам де Вилльерс двигался бесшумно, словно кошка, и стремительно, словно кобра, но Майер, близорукий и в неважной физической форме, шумел и отставал. Однако он блестяще разбирался в технике. Дэвис частенько задавался вопросом, почему Майер ушел с завода «Мерседес» в Вольфсбурге, где проработал девять лет старшим инженером научно-исследовательского отдела. За прошедшие с тех пор годы Майер значительно усовершенствовал различные способы человекоубийства с помощью механики или электроники так, чтобы не осталось никаких следов. Он был незаменимым членом команды, за что ему прощалась неуклюжесть в ночной темноте.

Через пять минут Дэвис остановился у одинокой березы и поднял руку. Двое отчетливо услышали приглушенные стоны клиента и ласковые слова трансвестита. Как всегда, наемные убийцы заранее отрепетировали расправу.

Первым же ударом ломика Дэвис раскроил судье череп. Ноги Пиа были сплетены у судьи на спине, и шок словно парализовал ее в таком положении. Дэвис приподнял труп, открывая Майеру доступ к голове и груди Пиа. Та узнала Дэвиса. Ее голос стал хриплым от ужаса.

– Не убивайте меня! Пожалуйста! Я сделала все в точности, как вы просили. Вам была нужна фотография. Снимайте сколько хотите, но умоляю, не бейте меня!

Она с мольбой протянула длинные белые руки, уже испачканные кровью судьи.

Майер обрушил ломик ей на голову, целя в висок. Она обмякла. Остальное было сделано для показухи: десяток жестоких ударов по наполненным силиконом грудям, а в довершение – штрих в духе Мэнсона[2], придуманный де Вилльерсом: надпись кровью у судьи на спине.

Двое убийц отошли в сторону и осмотрели кошмарную сцену. Трупы по-прежнему были сплетены вместе.

– Мы оказали бедняжке любезность, – пробормотал Дэвис. – Она влачила жалкое существование, и у нее не было никакого будущего.

Он нашел у судьи бумажник, ключи и кредитные карточки. Убрав в собственный карман купюры и карточки, остальное вместе с ломиками забросил в кусты. Через несколько минут они с Майером уже возвращались в Париж, где их ждал де Вилльерс.

Трупы обнаружил на следующий день водитель грузовика, точнее, его спутник, короткошерстный терьер.

Патрульные машины из 8-го, 16-го и 17-го округов собрались вокруг места преступления через считаные минуты. Рассматривались две версии убийства: либо это дело рук подростков, искавших деньги на кокаин, либо выжившего из ума поборника морали (это из-за слова «cochons»[3], коряво написанного кровью у судьи на спине). В любом случае эпитафия для покойного была безрадостной. Расследование, начатое средствами массовой информации, было быстро прикрыто на высоком уровне, вероятно, из-за былых заслуг судьи. Полиция отнеслась к этому благосклонно, так как убийство совпало по времени с новой волной критики за моральную распущенность. Это было еще одно пятно позора на добром имени Франции.

Через несколько месяцев министр Понятовский начал «операцию по очистке Булонского леса», последствия которой ощущались на протяжении полугода, а в августе 1983 года мсье Фужер, возглавивший парижскую полицию, с большим рвением провел операцию «Гигиена», ярко освещенную прессой. Первое время travelos пришлось очень нелегко, но в 1991 году их ремесло по-прежнему процветало и, подобно монархии в Лондоне и проституткам в Бангкоке, не вызывало неприязни у властей.

Глава 4

Джеймс Мейсон родился в Англии 24 июня 1824 года, где именно и от кого – не задокументировано. Он окончил геологический факультет Парижского университета и принял участие в кровавой революции 1848 года. Затем Мейсон стал управляющим железнорудными шахтами в Бильбао, после чего сделал состояние на добыче меди в Сан-Домингуше на юге Португалии, где впоследствии приобрел обширные поместья. Португальский король, встревоженный растущим влиянием Мейсона, направил туда армию для восстановления королевской власти. Личные войска Мейсона разгромили профессиональных военных, и тогда король, переменив тактику, присвоил англичанину титул графа де Помаранью. В настоящее время этот наследственный титул носит праправнук Джеймса Мейсона.

Свое состояние Мейсон потратил на поместье Эйншем-Парк площадью четыре тысячи акров, расположенное в пяти милях к западу от Оксфорда. У его единственного сына была любовная связь с дочерью короля Португалии, затем он женился на дочери графа Кроуфорда, стал директором Большой западной железной дороги и в конце концов оставил Эйншем-Парк своему единственному сыну Майклу.

Окончив Итон и Королевскую академию сухопутных войск в Сандхерсте, Майкл в 1918 году завоевал звание абсолютного чемпиона вооруженных сил по боксу и уехал на три года в Канаду, где выступал на ринге, занимался контрабандой спиртным и охотился. В 1938 году его завербовали в военно-морскую разведку, и почти всю Вторую мировую войну он провел на подпольной работе в Европе. Отважный путешественник и мореплаватель, Майкл Мейсон написал несколько книг, а в 1951-м королевским указом был назначен шерифом графства Оксфордшир. Умер он тридцать лет спустя, оставив Эйншем-Парк своему старшему сыну Дэвиду.

Быть может, эта необычная родословная объясняет, почему Дэвид Мейсон с самого рождения не ведал чувства страха.

В воскресенье 31 октября 1976 года, через неделю после того как в Париже были убиты Пиа и судья, будильник разбудил капитана Дэвида Мейсона, крепко спавшего в своей спальне на первом этаже Букингемского дворца. Он стремительно облачился в парадный мундир и покинул дворец.

Расправив плечи, Дэвид прошел по вымощенному гравием двору. Вверху на холодном осеннем ветру трепетал королевский штандарт, говорящий о том, что королева находится в своей официальной резиденции. Но Дэвиду было известно, что на самом деле Елизаветы во дворце нет. Когда он поравнялся с будкой часового, порыв ветра едва не сбросил с его головы высокую медвежью шапку. Дэвид непроизвольно напряг нижнюю челюсть и мысленно выругался, поскольку ремешок проходил вовсе не под подбородком, а болтался чуть ниже рта. Сама медвежья шапка была пустая внутри – предостаточно места, чтобы укрывать самые разные вещи. На прошлой неделе один из гвардейцев Дэвида был пойман на том, что во время дежурства слушал спрятанный в шапке радиоприемник. Когда к нему подошел офицер, гвардеец лихо вытянулся в струнку и выкрутил ручку громкости. Он получил восемь суток гауптвахты.

О подобных соблазнах не было и речи в те менее скучные времена, когда будки караульных устанавливались перед дворцовой оградой. К сожалению, туристы, позируя для фотографий, вели себя все более и более развязно – иногда девушки даже отрывали от мундиров нашивки. Молодым гвардейцам оставалось только улыбаться и терпеть унижения, так что в конце концов их перевели за ограду. Многие сожалели о прошлом и об упущенных дополнительных доходах. Бывали случаи, когда американские туристы расставались с неплохими деньгами в ответ на просьбу ветерана, произнесенную краем рта: «Двадцать долларов за фотографию, сэр. Просто сверните бумажку трубочкой и засуньте в дуло винтовки… Огромное спасибо, сэр. Кто-нибудь еще? А вы не желаете, мэм?»

Под шинелью у Дэвида был надет темно-синий китель «формы номер один». Брюки с широкими лампасами опущены поверх «веллингтонов», обуви, похожей на ковбойские сапоги, но без высоких каблуков. Поскольку в кителе, надетом под шинелью, часто бывает слишком жарко, многие офицеры обходятся без него, за исключением очень холодных дней. Один лейтенант попался на этом, когда был вызван к королеве и та предложила ему устраиваться поудобнее. Под шинелью у него была только футболка с веселеньким рисунком, но ее величеству это показалось совсем не смешным.

Ровно в восемь часов утра Дэвид прошел от дворца к «праздничному торту», как гвардейцы называют Мемориал Виктории, а затем к дальнему концу оживленного перекрестка с круговым движением. Многие офицеры, опасаясь попасть под машину, ходят в Сент-Джеймский дворец более длинной дорогой, через пешеходный переход на Конститьюшен-Хилл, но Дэвид смотрел на это как на пустую трату времени. Он с угрожающим видом выхватил саблю из отполированных до блеска стальных ножен, и поскольку медвежья шапка сидела у него на самом носу, загораживая обзор, машины тотчас же с визгом затормозили, давая пройти.

Прибыв в Сент-Джеймский дворец, Дэвид ответил на приветствия часовых, вскинувших винтовки на плечо, и отправился поглощать в роскошной обстановке полноценный завтрак. В офицерской гостиной на втором этаже он задержался перед утренним номером «Таймс», пробежав взглядом заголовки. Во время рейда возмездия, последовавшего за убийством белых фермеров, родезийские коммандос глубоко проникли на территорию соседнего Мозамбика. Ночью, в полночь, в три часа и в шесть часов, когда заместитель Дэвиса, молодой и зеленый младший лейтенант Джеймс Маннингэм-Буллер, проверял караулы Сент-Джеймского дворца, сам Дэвис проверил караулы Букингемского дворца. И вот сейчас он написал отчет о дежурстве, а затем поставил свою подпись под счетом за завтрак.

Задержавшись перед большим зеркалом, укрепленным на внутренней стороне двери помещения для дежурных офицеров, Дэвид поправил голубовато-серую шинель по лодыжку и бронзовую цепочку медвежьей шапки, украшенной шестидюймовым бело-зеленым плюмажем. Из дежурного помещения он вышел, не пригибаясь. В парадном головном уборе его рост был под восемь футов, но дверной проем устраивался как раз с таким расчетом. Дэвид вернулся в Букингемский дворец, по дороге заставив мотоциклиста врезаться в такси.

В половине одиннадцатого утра майор Чарльз Стивенс, командир королевской гвардии, передал дежурство новой смене под щелканье фотоаппаратов и восторженные возгласы туристов.

Новая смена под барабанный бой торжественным маршем двинулась ко дворцу, а старая, в том числе Дэвис и его люди, направилась к расположенным неподалеку Веллингтоновским казармам под музыку «Liberty Belle». Эта мелодия является не только прекрасным военным маршем, но и музыкальной заставкой телевизионного комедийного сериала «Летающий цирк Монти Пайтона». Дэвид кивнул капельмейстеру, и тот заменил правильную финальную ноту громким диссонирующим воем тубы, как в сериале. Это вызвало восторг и у солдат, и у туристов.

Дэвид отдал мундир своему ординарцу, чтобы тот почистил его в гвардейских казармах, расположенных в Катерхэме, к югу от Лондона. Затем, переодевшись в брюки и твидовый пиджак, он сел в свой кабриолет «Порше-911» и поехал по практически пустынным улицам к себе домой в Южный Кенсингтон.

Войдя в квартиру, Дэвид сразу же заметил среди почты белую карточку размером два на два дюйма. Карточка была чистая. Дэвид ощутил смутное беспокойство, поскольку это было нечто необычное.

Убежденный в том, что все должно делаться по порядку, Дэвид прошел на кухню, включил плиту и наполнил кипятком заварочный чайник. Затем, не снимая кольцо из коричневой бумаги, он раскурил кубинскую сигару «Монтекристо № 5». Дэвид выкуривал в день полдюжины сигар, и особое наслаждение доставляла первая затяжка после дежурства во дворце.

Спайк Аллен стоял у книжного шкафа. Он встретил Дэвида, наморщив кожу в уголках глаз. Дэвид постарался скрыть свою радость.

– Ты врываешься сюда в воскресенье утром, после того как я двое суток заботился о личной безопасности королевы и падаю от усталости. – Он указал на свежий номер «Таймс», лежащий рядом с зеленой картонной папкой. – Я полагал, ты в Мозамбике, возглавляешь рейд.

Спайк поморщился.

– Надеюсь, ты не язвил, говоря о ее величестве. Сарказм не к лицу офицеру Валлийской гвардии.

Дэвид учился в Западной Германии на курсах снайперов, когда его заметил помощник Спайка, охотник за талантами, и через год сам Спайк обратился к Дэвиду, занимавшемуся на курсах подрывников королевских инженерных войск. Комитет особо подчеркнул в своих инструкциях, чтобы Спайк ни в коем случае не вербовал действующих военнослужащих, а из бывших военных не привлекал тех, кто когда-либо служил в 22-м полку SAS – Специальной авиационной службы, британского спецназа. Спайк твердо придерживался этого правила до 1971 года, когда вдруг выяснилось, что из двух десятков его английских оперативников, «местных», как он их называл, никто не обладает достаточными навыками для выполнения одного специального задания в Эдинбурге. Ему нужен был человек с самими свежими знаниями и связями в армии.

В тот раз Спайку удалось выполнить задание самому, но он решил тотчас же завербовать подходящего человека в Вооруженных силах ее величества. Поскольку лишь ему одному были известны личности Основателя, членов Комитета и «местных» и поскольку Комитет полностью доверил ему работу с «местными», никто не возражал против вербовки действующего военнослужащего; к тому же об этом и не знал почти никто. «Благословенно неведение», – решил Спайк, будучи реалистом.

Дэвид уже проработал на «пушинок» четыре года, и за это время у Спайка было много поводов поздравить себя с удачным выбором. Он подробно ознакомился с личным делом капитана Мейсона, как ознакомился с личными делами всех своих «местных». У Спайка были жена и двое детей, но настоящей его семьей являлись «местные», и среди них звездой первой величины был Мейсон, Местный-31. В его личном деле значилось:

Родился в Оксфорде 13.08.51.

Сноб, но бесконечно преданный. Старомоден, но действует быстро, уверенно и решительно.

Адрес: Эйншем-Парк, Уитни, графство Оксфордшир; Онслоу-сквер, 97-А, Южный Кенсингтон.

Образование: Итон, военное училище Монс. Первый батальон Валлийской гвардии.

Навыки и способности: бег (чемпион вооруженных сил по кроссу, 1971), лыжи, стрельба.

Инструктор на курсах снайперов, 1972.

Северная Ирландия, 1972—1973.

Испытание новых образцов вооружения, зима 1972—1973.

Курсы подрывников, 1973.

Чемпион полка по стрельбе из пистолета,1973.

Военный советник по вопросам программы внутренней безопасности BBC, 1973.

Медаль «За храбрость» от оманского султана, 1975 (служба в Омане 1974—1976).

Служба в Лондонском графстве, 1976.

Рост 6 футов 8 дюймов. Вес 200 фунтов. Волосы темно-русые. Глаза серые.

Иностранные языки: арабский, французский, немецкий.

В обычаях Спайка перед вербовкой нового «местного» было выяснить его взгляды по самым различным вопросам, многие из которых казались несущественными. Ответы Мейсона также были приобщены к личному делу:

Аборты. Я считаю решение парламента абсолютно правильным. На мой взгляд, женщину нельзя принуждать к рождению нежеланного ребенка, особенно если еще на ранней стадии беременности у плода выявлены какие-либо патологические отклонения. В настоящее время многие такие отклонения можно обнаружить в первые 22 недели беременности, и прерывание ее должно осуществляться на этой ранней стадии или же вообще не осуществляться.

Расизм. Вокруг данной проблемы выросла целая индустрия. Направленная якобы на борьбу с расизмом, она в действительности оказывает обратное действие, привлекая к этой теме ненужное внимание. Ко всем людям следует относиться одинаково, и если у человека кожа черная или коричневая, он на основании только этого не должен ни подвергаться притеснениям, ни получать преимущества. Обратная дискриминация является контрпродуктивной.

Вооружение полиции. Явилось бы страшной ошибкой. Средний полицейский очень плохо разбирается в стрелковом оружии. Обучение, которое проходят те сотрудники полиции, кому время от времени дается разрешение на ношение оружия, является недостаточным.

Звуки. Не люблю: «Радио-1», «Радио-2», объявления в аэропортах, объявления во время полета, сплетничающих женщин, звонящие телефоны, голоса корреспондентов Би-би-си, крики капризных детей, шум улицы.

Люблю: тиканье часов, пение птиц, рев оленя-самца, детский смех, сильные взрывы, ветер в деревьях, корабельную сирену.

Запахи. Не люблю: гангрену, рестораны быстрого питания, автомобильные выхлопы, сырые спальные мешки, больницы, нейлоновые чулки, собачье дерьмо, растворимый кофе, правительственные учреждения.

Люблю: море, свежие опилки, скошенную траву, вереск, бездымный порох, дым костра, продовольственный отдел универмага «Хэрродс», чистых детей, дым сигары, африканский буш.

Люди. Разделить на категории невозможно. Каждый раз, когда я пытался это сделать, я обязательно находил исключение из правила. Но если бы мне предложили нарисовать образ человека, к которому я испытываю особое презрение… Скошенный подбородок, водянистые глаза, сопливый нос, жидкая рыжая бородка, пацифистский амулет на шее, играет на гитаре в современных церковных богослужениях, ходит на курсы будущих родителей вместе со своей женой, забеременевшей от молочника, живет в Хэмстеде, падает в обморок, когда «стреляет» автомобильный двигатель, вегетарианец, лишен чувства юмора, слепо следует за модой, читает газету «Гардиан», от ног пахнет, несмотря на то, что (или наоборот, потому что) носит сандалии, использует в своей речи слова и выражения «тотально», «как показывает практика», «в самых отдаленных уголках нашей страны», «столкновение полярностей» и тому подобные.

Джермейн Грир[4]. Умная и интересная женщина. К сожалению, орава крикливых гарпий полностью прибрала к рукам феминистическое движение, примерно так же, как крикливые чернокожие активисты завладели борьбой за равноправие рас. Из всех соискателей на какое-то место я бы выбрал самого достойного, независимо от пола.

Политика. Вкратце: я сторонник правых взглядов, однако при консерваторах посягательств на свободу личности было почти столько же, хотя они и действуют более тонко. Государство следует максимально ограничить. Человека нужно оградить от вмешательства бюрократии, от нравоучений и запугиваний со стороны неграмотных политиков, озабоченных только тем, чтобы сделать себе имя.

Социализм – это религия, которую исповедуют дураки, проходимцы и лжецы или, как в случае со многими сотрудниками BBC, те, кто одновременно является всем этим. Социализм потерпел сокрушительное поражение, однако наиболее тугоумные его последователи до сих пор это не осознали.

Либерализм ненамного лучше. Там лишь чуть меньше проходимцев, зато больше дураков. Существуют достойные уважения примеры, однако их очень немного.

Услышав подобные ответы от кого другого, Спайк тотчас же отказался бы от вербовки. «Оголтелый фашист», «косный высокомерный сноб» – вот определения, которые сразу же приходили в голову. Однако Спайк рассудил, и охотник за талантами с ним согласился, что Мейсону просто нравится производить впечатление грубовато-откровенного деспота.

Время и несколько пробных заданий в Великобритании и за границей подтвердили, что Мейсон свободен от предрассудков и его другом может стать любой, независимо от происхождения, главное, чтобы человек был стоящий.

Как и остальные «местные», Дэвид Мейсон работал на Спайка без вознаграждения и нередко даже без компенсации расходов. Он только знал, что Спайк полностью доверяет организации «пушинок», защищающей свободу и демократию. Стараясь действовать в рамках закона, Комитет оберегал конкретных людей и предотвращал преступления там, где официальные власти были бессильны или же им не хватало ресурсов для эффективной деятельности. По большей части Спайк поручал своим «местным» работать в родных краях, где они могли свободно ориентироваться. Вдобавок это не требовало трат на разъезды. Местные практически не знали друг друга, потому что Спайк всеми силами старался не допустить контактов между ними.

Дэвид изучил скудное содержание папки, которую ему передал Спайк. В ней были подробная карта Бристоля и досье на некоего Патрика Сайминса, промышлявшего наркоторговлей. Когда Дэвид отложил папку и загасил сигару, Спайк ввел его в курс дела.

– Две недели назад единственная дочь одного бухгалтера из Чиппенхэма, в свое время служившего рядовым в батальоне «Си» в Хичине, умерла от передозировки наркотика. Отраву поставляла та же самая банда, которая в прошлом году впервые познакомила ее с героином, когда она училась в Бристольском университете. Полиции известно все про этого Сайминса, но она не может ничего доказать. Там есть один венгр, уже помогавший нам в прошлом. Он знает город как пять пальцев своей единственной руки. Этот человек будет твоим провожатым. Сайминс позаботился о телохранителях, вот почему я хочу, чтобы ты помог нашему «местному», валлийцу по имени Даррел Халлет.

Они проговорили еще час. Затем Спайк Аллен передал кое-какое снаряжение и ушел. Дэвид вздохнул. Он попросил день отдыха, чтобы восстановить силы после дежурства во дворце, однако Спайк наметил акцию уже на вечер следующего понедельника.

Глава 5

В середине семидесятых Бристоль подвергся значительной перестройке, однако Пеннивелл-роуд, хотя и расположенная всего в миле от центра города, осталась тихой, спокойной улочкой, которая проходит вдоль задворков района Сент-Пол и упирается в старый рынок.

По обеим сторонам этой длинной, тускло освещенной улицы тянутся одноэтажные жилые дома и крошечные мастерские, а также многочисленные заброшенные и разоренные склады. В одном из таких помещений вечером в понедельник 1 ноября 1976 года собралось незаконное судилище. Роль судьи и присяжных взял на себя Патрик Сайминс. Пятеро его подручных, чем-то похожих друг на друга верзил со зверскими рожами, стояли вокруг человека, чьи руки были связаны за спиной и притянуты к ржавой водопроводной трубе, проходящей по стене.

Сайминс был в пальто с горностаевым воротником и кожаных водительских перчатках. Говоря, он постоянно скалился, то ли потому, что восторгался собственными зубами, то ли потому, что кто-то назвал его улыбку очаровательной. Это был высокий, крепкий мужчина лет пятидесяти, упивавшийся своим значительным весом в бристольской наркоторговле.

Джейсона дважды видели в обществе «нюхачей», работающих на Лайонела Хокинса из отдела по борьбе с наркотиками. Оба раза Джейсон громко заявлял о своей невиновности. Это его давнишние друзья, и он понятия не имеет, что они «нюхачи». Сайминс понимал, что ему нужно было действовать еще после первого раза, однако он доверял Джейсону, который работал на него с тех самых пор, как он, Сайминс, перебрался в Бристоль. Но два раза – это уже не просто подозрительно; вину Джейсона можно считать доказанной, и сейчас он должен стать памятным примером для других.

– Джейсон, не надо возмущаться. Подумай хорошенько, дружище, и ты первый признаешь, что поступил гадко. На этот раз мы будем снисходительны. Но если тебя увидят хотя бы на расстоянии плевка от одного из этих сволочей, все будет кончено.

Проведя рукой по лысине, Сайминс надел берет в яркую клетку и повернулся к чернокожей девушке, уроженке Лондона, которая с пятнадцати лет была его секретаршей и любовницей.

– Вызывай машины, Ди. Я не хочу, чтобы ты была здесь, когда Джейсону станут делать операцию. Да, живот у тебя плоский и упругий, но достаточно ли крепок желудок? Строительная дрель, вгрызающаяся в коленные чашечки нашего друга, – зрелище не из приятных, любимая. И вопли его также особой радости не доставят. Так что мы на пару часов съездим в контору, оставим тебя там, затем вернемся сюда с дрелью.

Машины, стоявшие в четырехстах ярдах дальше по улице, по телефонному звонку Ди подъехали к складу.

– Гарри, будь другом, останься здесь вместе с Джейсоном, – распорядился Сайминс. – Если вздумает капризничать, утихомирь его как-нибудь. Но учти, мне он нужен compos mentis[5], чтобы мог насладиться сполна тем, что я для него приготовил.

Даррел Халлет ехал на юг из Тенби, где находилась небольшая ферма его родителей. Как всегда после визита к ним, настроение было приподнятое. Его «эвенджер» свернул на восток, прокатился по мосту через Северн, затем снова направился на юг по шоссе М-5. Машина и коробки с образцами продукции принадлежали фирме «Роунтри», занимавшейся производством шоколада. Даррел был в своем районе лучшим оптовым продавцом и знал это. В «Роунтри» он уже работал четыре года, с тех самых пор, как уволился из армии.

В душе своей Даррел оставался деревенским парнем и почти каждые выходные возвращался домой, чтобы схватить удочку или ружье двенадцатого калибра. С пяти лет Даррел вместе с тремя своими братьями все свободное время проводил в полях и лесах, браконьерствуя, собирая птичьи яйца, срывая голыми руками осиные гнезда и прыгая с высоких деревьев. В десять лет он уже мог меньше чем за минуту освежевать и выпотрошить кролика, а затем продать его за два шиллинга местному мяснику. Он умел различать по звукам и запахам лисицу, горностая и других лесных зверей.

Родившийся в год окончания Второй мировой войны, Даррел был прирожденным бойцом. С малых лет он прокладывал себе дорогу кулаками, сначала в детском саду, затем в полудюжине школ, а потом, еще не достигнув совершеннолетия, стал чемпионом по боксу в Валлийской школе авиации. В 1962 году Даррел поступил на службу в королевские ВВС и вскоре сделался чемпионом КВВС и вспомогательных служб в среднем весе. Одно время он тренировался у Дейва Джеймса, и сам великий Эл Филлипс предлагал ему уйти в профессиональный бокс. Даррел остался уличным бойцом в боксерских перчатках: он слишком горячо любил авиацию, чтобы променять ее на профессиональный ринг.

Даррел говорил с мягким валлийским акцентом. Честность для него была религией, и, несмотря на дремлющую агрессивность, он редко выходил из себя. Снискав репутацию человека порядочного и справедливого, Даррел дослужился до звания сержанта. В шестидесятых ему пришлось побывать на Кипре, в Сингапуре, в Малайзии, Замбии и Южном Йемене, в арьергарде почетного отступления Британской империи из своих колоний.

В 1970 году, за два года до того как устроиться в «Роунтри», Даррел был принят в ряды 21-го территориального воздушно-десантного полка, а четыре года спустя его завербовал в «пушинки» Спайк Аллен, которому требовался очень мобильный местный на юго-западе страны.

На 18-й развилке Даррел свернул с М-5 на Хотуэлл-роуд. Он не вел торговые дела в Бристоле, однако на Юго-Западе почти не было крупных городов, с которыми он не был знаком достаточно хорошо. Оставив «эвенджер» на Истон-роуд, Даррел пересек улицу и вошел в паб «Пони из шахты».

Истон изобилует домами Викторианской эпохи и тускло освещенными улочками. В этническом плане здесь царит самая настоящая мешанина, по городу рассыпаны десятки убогих пивнушек, но «Пони из шахты» – совершенно другое дело. Паб был недавно отреставрирован, но хозяева сохранили первоначальную атмосферу популярного у рабочего класса заведения, куда можно без опаски пойти с женой, если только у нее достаточно большой запас слов. Декором служили развешенные по стенам бронзовые шахтерские лампы, конская упряжь, кирки, лопаты и прочие снасти углекопов. Помещение было разделено деревянными кабинками, в них стояли столы и скамьи.

Заказав две кружки «Гиннеса», Даррел направился прямиком в угловую кабинку, где его уже ждал Джо.

– Рад тебя видеть, друг мой.

Восточноевропейский акцент Джо никак не вязался с клетчатой рубашкой, галстуком в клетку и безукоризненно отутюженным твидовым костюмом. В четверть седьмого вечера зал еще оставался относительно пустым, но все же Даррел, поздоровавшись с Йозефом Хонгозо, бросил в щель стоящего рядом музыкального автомата несколько монеток, чтобы предстоящий разговор на какое-то время потонул в популярных мелодиях.

– Давненько мы не виделись, – сказал Даррел, пожимая венгру левую руку.

В 1956 году, во время восстания в Будапеште, советский танк оторвал Йозефу правую руку, однако он и сейчас, в свои сорок девять лет, побеждал в состязаниях по армрестлингу любого соперника.

Даррел передал Хонгозо досье на Сайминса, полученное от Спайка. Он понимал, что в папке вряд ли содержится информация, неизвестная венгру, поскольку Джо вот уже неделю следил за каждым шагом наркоторговца.

Подняв взгляд, коротышка-венгр сказал:

– Этот человек – исчадие ада, понимаешь! Он убивает в нашем городе молодежь и даже маленьких детей.

Джо терпеть не мог наркотики в любом виде, даже если речь шла о лекарствах. Торговцев «дурью» он люто ненавидел.

Только Даррелу и Спайку было известно о той помощи, которую Хонгозо оказывал «пушинкам». Даррел завербовал его два года назад, в Бристоле, после встречи в кафе на Стейплтон-роуд. Сам Даррел в течение трех часов дожидался там темноты, поглощая несчетные чашки черного кофе. У Джо, владельца кафе, особой работы не было, и он, будучи человеком общительным, решил развлечь одинокого клиента дружеской беседой. Слово за слово, и они разговорились.

В юности Джо, как и миллионы европейцев, хлебнул горя. Он родился в деревушке Келешалом на югославско-венгерской границе, и все детские годы его навязчиво преследовала тень Гитлера. Местные нацисты пометили деревья в деревне именами антифашистов. «Когда придет Гитлер, – злорадствовали они, – ты будешь болтаться вот здесь». Однажды в деревню нагрянула зондеркоманда, и многие жители были зверски убиты. Затем в 1945 году пришла Красная Армия, но ужасы не прекратились.

Джо примкнул к борцам за свободу и разделил с ними предсказуемое поражение. Через два года после восстания он бежал на Запад вместе со своей женой Марией. В феврале 1958 года он обосновался в Бристоле, где уже жила довольно многочисленная венгерская диаспора. Пять лет Джо работал на заводе посудомоечных машин, отказывая себе во всем. Ему удалось накопить денег на два подержанных грузовика, он получил контракты на транспортные перевозки и в 1965 году неплохо заработал на строительстве моста через Северн и аэропорта в Ковентри. Его бизнес процветал, и он снискал известность во всем иммигрантском сообществе, щедро жертвуя нуждающимся. Однако частые разъезды отрицательно сказались на семейной жизни, и он расстался с Марией. Именно тогда Джо купил кафе и стал добропорядочным британским гражданином.

Возможно, в Дарреле Джо увидел себя самого в дни борьбы за свободу. Какими бы ни были его побуждения, он стал опорой Даррела в преступной столице Юго-Запада.

Даррел один-единственный раз увидел искру гнева в глазах Джо, когда предложил оплатить его расходы. Ударив глиняной трубкой по каблуку, венгр покачал головой.

– Я буду помогать тебе защищать свободу, расправляться с грязными мерзавцами, которые ей вредят. Из-за них мне пришлось расстаться с любимым Будапештом. Теперь ты даешь мне возможность хоть как-то отомстить. Этого достаточно. Больше никогда не заводи разговор о деньгах.

«Пони из шахты» постепенно заполнялся мужчинами и женщинами в одинаковой одежде. Громогласный хохот, брань, сальные шутки.

– Чуть дальше по этой улице городской автовокзал, – объяснил Джо. – Водители приводят сюда своих кондукторш, перед тем как возвращаться домой, к женам.

Заметив высокого представительного мужчину с дорогой сумкой на плече, Даррел толкнул венгра в бок.

– А вот и он. Здесь этот парень бросается в глаза, словно голый член на свадьбе.

Подойдя к стойке, он угостил Дэвида Мейсона пивом. Прежде они никогда не встречались, но оба знали, что Спайк вряд ли подберет гнилое яблоко. Музыкальный автомат умолк, однако посетители стояли плечом к плечу, и сверхзвуковой «конкорд» мог бы незамеченным пролететь над самой улицей.

Мейсон порадовался тому, что взял напрокат дешевый «форд-эскорт». Его «порше» рисковал бы не только своей краской на стоянке перед пабом, где на низкой кирпичной ограде кучками сидели лоботрясы, преимущественно белые, ищущие неприятности и вообще готовые на все, чтобы развеять скуку.

– У нас есть два часа до половины девятого вечера, когда Сайминс отправится восвояси, – сказал Джо. – Он точен как часы. С минуты на минуту должен вернуться на так называемый «показательный суд». Затем домой. Вы увидите, как этот мерзавец обращается даже со своими людьми. И после этого, уверен, сегодня ночью уже не будете вести себя как изнеженные барышни.

– Он местный? – спросил Мейсон. – Я хочу сказать, он начинал свою преступную деятельность в Бристоле?

Досье, предоставленное Спайком, было крайне скудным.

Покачав головой, Джо снова раскурил трубку.

– Нет, не местный, – ответил он, – однако за те два года, что он здесь, успел отхватить солидный кусок рынка наркотиков.

У Даррела мелькнула мысль, что Джо растрачивает себя впустую, занимаясь кафе. Венгр обладал даром вынюхивать подробности – это умение сберегало Даррелу время и несколько раз вызволяло его из весьма щекотливых ситуаций. Сайминс, как сейчас рассказал Джо, почти всю свою молодость провел в Австралии, после того как его семья в середине пятидесятых уехала туда из Лондона. В конце шестидесятых, разбогатев на бурно растущем рынке наркотиков Сиднея, он стоил триста тысяч фунтов. Когда сиднейская полиция прижала наркоторговцев, Сайминс и ему подобные перебрались в Пакистан. Там он процветал до 1975 года, пока пакистанская полиция не обнаружила тонну конопли на борту принадлежащего ему судна.

Сайминс возвратился в Великобританию. Первая его попытка открыть «точку» на западе Лондона, в Айлуорте, окончилась разбитым в кровь носом – громил прислал уже обосновавшийся в этом районе торговец. Сайминс осторожно прощупал почву в других местах и в конце концов решил остановиться в Бристоле, где близкие родственники его подружки Дианы уже торговали наркотиками.

– Наш мистер Сайминс сперва действует медленно и осторожно, – объяснил Джо. – Он не повторяет ошибку многих своих коллег, которые стремительно врываются в чужую вотчину. Это самый быстрый путь на дно какого-нибудь пруда. Сайминс обосновался здесь со своей чернокожей сучкой и стал потихоньку вынюхивать, что к чему.

Джо объяснил, как поделили между собой Бристоль преступные группировки. Местное криминальное сообщество – провинциалы, косные по сравнению с лондонскими «коллегами»; банды крайне редко действуют за четкими границами давно устоявшихся владений. Сайминсу потребовалось время, чтобы отыскать свободную нишу. Глухой район Сент-Пол представляет собой лабиринт темных улочек, где белые проститутки, работая под началом чернокожих сутенеров, обслуживают непрерывный поток медленно ползущих вдоль тротуаров машин. Полиция в тщетной попытке пресечь торговлю наркотиками и телом превратила многие переулки в тупики. После чего чернокожие банды стали заманивать патрульные машины в эти ловушки и избивать полицейских. В результате появилась закрытая для полиции зона, территория чернокожих паханов, где не было места таким как Сайминс, несмотря на прекрасные возможности для наркоторговли, предлагаемые ежедневными кутежами, грандиозными попойками для всех желающих, у кого есть пятьдесят пенсов на бутылку «Гиннеса» или «Ред страйпа».

Вестбери-он-Трим представлял собой район зажиточного среднего класса, где было мало потенциальных наркоманов, зато по соседству находился Саутмид. Возведенный в тридцатые годы, чтобы расселить и снести трущобы в центре города, район был застроен исключительно домами из дешевого красного кирпича; Сайминсу это сулило хороший урожай. Вот только он опоздал на несколько лет: Саутмид крепко держало в руках одно местное семейство, и Ронни со своими тремя здоровенными сыновьями безжалостно расправлялся с посягавшими на его территорию.

– Этот район принадлежит Ронни, – сказал Джо. – Наркотики, вымогательство и томы. Без ведома Ронни и его мальчиков в Саутмиде пылинка не шелохнется.

– Что такое томы? – спросил Даррел.

– Проститутки.

– Для нашего Патрика ничего не осталось?

– В Саутмиде – ничего. Но в начале семьдесят шестого он сунулся в Ноул-Уэст. Примерно через месяц его с шумом выпроводило оттуда местное отделение «Ангелов ада», чей штаб располагается в соседнем Ноуле, в двух рядом стоящих домах, превращенных в один с помощью кувалды. В свое время это было сделано, чтобы установить слишком длинный бильярдный стол. Там устраивают пирушки с коноплей и снежком, не боясь рейдов управления по борьбе с наркотиками, и все благодаря прочным стальным дверям и камерам видеонаблюдения. Пара «ангелов» дежурит в штабе постоянно, но остальные готовы приехать по вызову в течение тридцати минут. Они раз и навсегда отбили у Сайминса охоту лезть в Ноул-Уэст.

– Я начинаю сочувствовать бедолаге, – заметил Мейсон.

– Ну, определенно, в упорстве ему не откажешь… Следующим стал Клифтон. Студенты из среднего класса, при деньгах. Потребителей достаточно, но чересчур много полиции. Клифтон особенно пришелся по душе Сайминсу, поскольку он сноб, а местные жители считают себя сливками Бристоля.

Сайминс остановился на Стоук-Бишопе, районе, расположенном среди утопающих в зелени зажиточных пригородов Бристоля. Там живут как купающиеся в роскоши нувориши, так и семьи среднего класса, с трудом сводящие концы с концами. Обитатели Стоук-Бишопа держатся замкнуто, что позволило Сайминсу не привлекать к себе лишнего внимания.

За три года до этого правительство лишило частных врачей права выписывать героин и кокаин всем, кроме неизлечимо больных. Прежде любой наркоман мог совершенно законным путем получать небольшие дозы. Как только лафа закончилась, стоимость наркотиков на улице в одночасье взлетела до небес. Обосновавшись в Стоук-Бишопе, Сайминс организовал серию дерзких ограблений аптек по всему Юго-Западу. В самом Бристоле он взял под свой контроль наркоторговлю во всех районах, кроме Кейншэма, Ноул-Уэста и Монпельера, где работали другие шайки, вроде компании Джо Лембо, который вскоре был арестован и получил пять лет тюрьмы.

– Как Сайминс сбывает «дурь»? – спросил Даррел.

– У него разветвленная сеть мелких торговцев из числа студентов, которыми руководят чернокожие, в основном друзья его любовницы, а чтобы держать в повиновении негров, есть полдюжины громил. Эти громилы также оберегают его персону. Они знают свое дело, но… – Джо торжествующе оскалился, – есть одна дыра.

С помощью мейсоновской авторучки «паркер» с золотым пером и салфетки Джо продемонстрировал двоим «местным», как он собирается им помочь.

Выйдя из паба, они направились пешком к южной оконечности Пенниуэлл-роуд. Джо проводил их в пустынный двор, к дыре в заборе из проволочной сетки. Дальше тянулась высокая стена, чье единственное предназначение – прятать зловонную протоку, затхлый канал, когда-то бывший живописной рекой Фром. Пройдя вдоль стены ярдов сто, все трое перебрались через нее с помощью крюка и веревки с узлами, – снасть эту Джо извлек из-под полы.

– Здорово, правда?

Джо посмотрел на спутников. Он пребывал в своей стихии и обходился почти без посторонней помощи. Лишь один раз пришлось его подсадить, чтобы перелез через стену.

Со стены все трое спрыгнули в сад, превращенный в свалку. Присев на корточки, Мейсон расстегнул молнию своей сумки. Достав оттуда одолженный у Спайка инструмент, похожий на трубу длиной дюймов десять, он спрятал сумку в кустах у стены. Осторожно пробираясь между грудами мусора, Джо достиг приземистого строения с двустворчатой дверью. Через щели пробивались слабые лучи света.

Джо молча указал на щель. Кивнув, Мейсон собрал прибор для подслушивания, похожий на телескоп на треноге. Впоследствии на основании этого прототипа американской компанией «Сервейланс текнолоджи» было разработано устройство «Уолфс иер 1411», способное улавливать звуки на расстоянии до пятисот футов. Питаясь от полуторавольтовой батарейки, прибор весил всего две с половиной унции и мог использоваться совместно с наушниками, биноклем и магнитофоном. Установив «уолфс иер», Мейсон передал Халлету один наушник. Двое «местных» стали слушать, а Хонгозо смотрел на их спины.

Четверо мужчин, все с сигаретами, стояли и внимали Сайминсу, а тот излагал обстоятельства гнусной измены. Наконец Сайминс умолк, словно ожидая услышать от обвиняемого слова признания. Однако признаний не последовало, потому что кто-то щедро залепил Джейсону рот изолентой, подготовив виновного к предстоящему наказанию.

– Когда мы начнем, удержать его будет очень трудно, – предупредил громила.

– Вот для чего нужен ящик с инструментами, болван, – сказал другой. – Босс приказал прибить гада гвоздями.

– Но ведь пол бетонный.

– Пошевели мозгами, Спитти. А чем не подойдет задняя дверь? Принеси лампу.

Трое мужчин во дворе больше не могли ничего видеть, зато отпала необходимость в «уолфс иере», поскольку теперь они находились в считаных дюймах от Сайминса и его людей.

Звуки отчаянной борьбы завершились стуком молотка. Криков не было – только приглушенный смех. Один за другим из двери вылезли острия четырех восьмидюймовых гвоздей.

Халлет стиснул огромные кулачища, у него на затылке надулись вены.

– Сволочи, – прошептал он. – Распяли.

Мейсон положил ему руку на плечо.

– Успокойся, Даррел. Худшее еще впереди. Не будет ничего хорошего, если ты ворвешься туда подобно разъяренному быку. У этих подонков наверняка есть пистолеты. А у нас – нет.

Послышался приглушенный шум портативного электрогенератора, который невозможно ни с чем спутать, а затем такое же характерное завывание дрели. Хотя теперь они не могли видеть происходящее, всех троих затошнило при мысли о варварской жестокости Сайминса и его подручных.

Несколько лет назад Мейсон провел год в Северной Ирландии и в течение целого месяца был частым гостем в Белфасте, в королевском госпитале «Виктория». Один из его друзей лечился там от травмы спинного мозга, задетого пулей, и Дэвид частенько беседовал с военными хирургами. За двенадцать лет врачи госпиталя стали специалистами в лечении жутких ранений в колено. Нередко пуля проходила мимо коленной чашечки, но все равно причиняла страшные разрывы сосудов. Многие мужчины в самом расцвете сил без оптимизма смотрели в будущее – там их ждал остеопороз или, в случае газовой гангрены, ампутация. По крайней мере, подумал Мейсон, этот бедолага на складе будет изуродован дрелью, пожалуй, самым гуманным из низкоскоростных орудий. Когда в мягкие ткани и кости попадает инородный предмет, чем выше его скорость, тем страшнее повреждения. Однако в настоящий момент беднягу Джейсона мало интересовали преимущества сверла перед пулей. Мейсон почувствовал прикосновение к плечу. Джо постучал пальцем по циферблату часов. Троица удалилась тем же путем, каким пришла сюда.

Сайминс обратился к упавшей на грудь голове Джейсона, не зная, пребывает ли тот в сознании.

– Приятель, через двенадцать часов мы позвоним в пожарную охрану. И тогда нам, налогоплательщикам, придется раскошелиться на твое лечение. – Он сверкнул ослепительно белыми зубами, повернувшись к подручным, и те ответили смешками. – А пока что тебе лучше побыть хорошим мальчиком. Когда выйдешь из больницы, мы позаботимся о том, чтобы ты получал пенсию.

Сайминс уехал в своем «ягуаре», а остальные последовали за ним в «форде». Машины направились на северо-восток, в Даунс, через обширные луга, к высокой водонапорной башне. К югу остался пустырь, известный как Плато, который заканчивался крутыми скалами Эйвон-Горджа. Маринерс-драйв, лежащая в самом сердце Стоук-Бишопа, застроена уединенными домами, отстоящими далеко от дороги и заслоненными густыми кустами ухоженных садиков. Здесь возвышается только одна церковь, и недалеко от этого ориентира англиканской набожности «ягуар» свернул к дому Сайминса. Как только управляемые электроникой ворота наглухо захлопнулись за боссом, громилы в «форде» развернулись и двинули прочь – на сегодняшний день их работа закончилась.

Сайминс вбухал значительную часть прибыли от торговли наркотиками в этот дом и сложную систему сигнализации. Кроме водителя и прислуги здесь постоянно проживал садовник, выполнявший и обязанности телохранителя.

Сайминс наслаждался двойным бренди перед разожженным камином, пока Диана, обнаженная по пояс, растирала ему плечи и шею. Уставившись на пламя, Сайминс снова ощутил прилив адреналина, вспоминая выпученные глаза Джейсона. Сверло медленно проходило через кожу и кость, и конечности несчастного, хотя и прибитые гвоздями к двери, дергались в судорожном ритме. От сверла, вошедшего в соприкосновение с твердой костью коленной чашечки и нагревшегося внутри раны, исходил странный запах. Да, он, Сайминс, правильно поступил, наказав Джейсона. Даже если тот и не виновен в предательстве, полезно продемонстрировать другим, что с Патриком Сайминсом шутки плохи. Слух о том, что Джейсону просверлили колени, непременно разойдется по городу и только упрочит репутацию Сайминса как человека жесткого. Наркоторговец ощущал приятную усталость.

Когда он собрался уходить, Диана легонько провела рукой ему по паху.

– Только не сегодня, Жозефина[6],– рассмеялся Сайминс. – Я жутко устал, любимая.

Его философия относительно Дианы и постели была простой: секс, только когда ему самому очень хочется, в противном случае это бессмысленно.

Сайминс не держал в доме оружия под рукой. Он полностью доверял сигнализации и персоналу и чувствовал себя в абсолютной безопасности. В тех комнатах, где он часто бывал, имелись «тревожные» кнопки, но Сайминс предпочитал вообще отбрасывать бдительность и полностью расслабляться. В этот вечер он понежился в джакузи, а затем, как обычно, взял с собой в постель «Файненшл таймс», поскольку предпочитал распоряжаться своим внушительным пакетом акций без консультантов.

Халлет и Мейсон бесшумно выскользнули из-за тяжелых парчовых штор и прошли по мягкому ковру. Присутствие незваных гостей Сайминс обнаружил слишком поздно – острие перочинного ножа вдавилось ему в кадык. Первой мыслью было нажать «тревожную» кнопку над кроватью. Халлет предугадал его движение.

– Обе системы в спальне отключены, так что забудь о своих громилах. Малейшее движение головой, и тебе срочно придется делать такую эктомию перстнещитовидной мышцы, какой не делали со времен войны в Корее.

Сдернув с постели одеяло, Мейсон стянул Сайминсу запястья за спиной пластиковыми наручниками, затем связал ему ноги. Лишь после этого Даррел убрал нож. Оба «местных» очень сожалели о том, что Спайк категорически требовал ни в коем случае не носить огнестрельное оружие на территории Великобритании.

Под потолком качалась помпезная люстра с хрустальными подвесками. Мейсон подергал за центральный стержень.

– Выдержит, – объявил он.

Пропустив через наручники парашютную стропу, Мейсон закинул концы на люстру. Он потянул за них так, что руки Сайминса напряглись, и наркобарон вынужден был приподняться на цыпочки, чтобы уменьшить резкую боль в плечевых суставах.

– В тегеранской тюрьме Эвин это называется «крюк мясника», – объяснил Дэвид. – Но прежде чем перейти к следующему шагу, мы должны обеспечить полную тишину.

– Сколько вы хотите денег? – еле слышно произнес Сайминс. – Назовите цену, и я немедленно расплачусь наличными.

– Наш друг решил перейти прямо к делу? – усмехнулся Даррел, тыча Сайминсу в рот большим пальцем, как он делал, дрессируя охотничьих собак.

Запихнув Сайминсу в рот его же собственные носки, он крепко прихватил кляп поясом халата, стянув концы в узел на затылке.

– Полная звукоизоляция, – пробормотал Даррел.

Вдвоем с Мейсоном они потянули за парашютную стропу. Теперь Сайминс едва доставал мысками до пола, и то с огромным трудом.

Усевшись на кровати, Мейсон раскурил сигару «Монтекристо» и принялся листать «Файненшл таймс». Здесь командовал Даррел. Джо оставался внизу, в зарослях рододендронов. Ему можно было не опасаться родезийских овчарок Сайминса благодаря пакетикам с анисовыми семенами, которые он щедро рассыпал на пути от того места, где все трое перебрались через забор, до водосточной трубы, ведущей к окну спальни Сайминса.

– Кто мы такие? – спросил Даррел у Сайминса и, не получив ответа, ткнул его кулаком в живот, да так, что тот плавно закачался взад и вперед.

Наконец кончики пальцев ног смогли снова принять на себя часть веса тела, хоть немного облегчив невыносимую боль в руках.

– Мы двое из тех многих, кого попросили присматривать за тобой. Куда бы ты ни поехал в этой стране, мы окажемся неподалеку. Пройдет десять лет, а мы по-прежнему будем за тобой наблюдать. То, как ты поступаешь со своими людьми, мальчик, нас не касается. Если они мирятся с садизмом, пусть будет так. Но… – Даррел снова толкнул Сайминса, расплачиваясь за Джейсона, – но с этого дня все твои дела с наркотиками прекращаются раз и навсегда. И чтобы ты никогда не забыл этот вечер, мы посидим в твоей компании часок. И если однажды ты вспомнишь краткую экскурсию в преисподнюю, вспомни и мое предупреждение: это лишь легкое предисловие к тому, что будет в следующий раз.

Даррел потянул за стропу одной рукой, другой упираясь Сайминсу в пах. Он не хотел, чтобы крюк, на котором висела люстра, вырвался из потолка. Сайминс повис в воздухе. Это была уже не боль – это была агония. Большинству людей за всю жизнь не приходится выдержать и нескольких секунд подобной муки.

Даррел продолжал свой монолог.

– Уясни хорошенько: если лет через пять ты вдруг решишь, что следующего раза не будет, это станет роковой ошибкой. Если ты хоть пальцем прикоснешься к наркотикам, мы вернемся и тогда уже потолкуем с тобой без шуток.

Он взглянул на часы, затем, устроившись поудобнее в кресле, достал дешевое, в бумажном переплете издание путевых заметок Джорджа Борроу «Дикий Уэльс». Дома у Даррела имелась целая коллекция книг в твердом переплете о путешествиях и приключениях, многие тома с автографами. Частенько, когда выдавался часок-другой свободного времени, он обзванивал букинистов, охотясь за недостающими старинными изданиями.

Минут через тридцать Даррел и Мейсон опустили Сайминса на ковер на десять минут. Затем снова поставили его на пятнадцать минут на цыпочки и, наконец, еще полчаса продержали в воздухе. Когда они уходили, Сайминс оставался подвешенным к люстре, но его ступни были на полу.

Халлет надеялся, что утром, когда принесут завтрак, Сайминс будет уже невменяемым. Однако это зависело от порога его болевой чувствительности.

На обратном пути Мейсон не тратил времени на восстановление сигнализации. Спайк едва ли поднимет шум из-за пары использованных устройств для разрыва электрических цепей. Все трое перелезли через стену, и Хонгозо отвез Мейсона и Даррела к их машинам, оставленным на въезде в город.

– Для меня было большой честью с вами познакомиться, мистер. – Венгр крепко пожал Мейсону руку.

Они не знали имен друг друга. Хонгозо обнял Даррела, как это принято в Восточной Европе.

– Друг мой, надеюсь, следующая наша встреча не заставит долго ждать.

Двое «местных» расстались. Халлет пребывал в подавленном состоянии. Еще много дней у него перед глазами будут острия восьмидюймовых гвоздей, выходящие из запертой двери. Мейсон оставался невозмутим. Все прошло так, как рассчитывал Спайк. И результат, хотелось надеяться, будет ожидаемый. Остановившись у телефона-автомата, Мейсон позвонил на автоответчик Спайку.

– Все в порядке, – сказал он.

Он не назвал ни время, ни свое имя. Спайк находился у себя дома и слушал автоответчик. Он узнал голос Дэвида. Если бы что-то пошло не так, Спайк сделал бы все возможное – как частное лицо, не вмешивая Комитет.

Глава 6

Сена, музыка невидимого аккордеона и галльская суета блошиного рынка Вернэзон окружали цыганское кафе, убаюкивая его клиентов, преимущественно туристов, до ностальгической дремы. Официанты-цыгане в черных беретах и фартуках сновали между столиками, и их аккуратно подстриженные усики презрительно топорщились. Старший официант, мнивший себя кем-то вроде комиссара Мегрэ, решил, что три господина за седьмым столиком являются иностранными бизнесменами. Отсутствие дождевиков позволяло предположить, что они пришли из единственной гостиницы, расположенной поблизости, – «Георга V». Старший официант заключил, что все трое уже провели пару ночей под крышей гостиницы, поскольку ее собственный ресторан «Ле прэнс» славился изысканной кухней, а подвалы предлагали отличный выбор вин.

Старший официант толкнул в бок своего помощника.

– Пусть седьмым столиком займется Санчо. Эти трое из «Георга». Если они могут выкладывать по девять сотен за ночь, то не моргнув глазом добавят двадцать процентов за обслуживание.

Де Вилльерс и Дэвис и впрямь походили на топ-менеджеров, но Майер на их фоне явно выглядел лишним. Его костюм из плотной твидовой ткани бы измят, брюки, хотя и больше на два размера, не могли скрыть стоптанных башмаков, а стекла очков в стальной оправе нуждались в чистке.

– Этот бифштекс чересчур сладок для говяжьего, – пробормотал Дэвис.

– Может, конина? – предположил де Вилльерс. – Но не бери в голову. Чипсы выглядят аппетитно.

– Картофель фри, – поправил Дэвис.

Де Вилльерс пожал плечами. Официант принес ему омара, которого он сам выбрал в аквариуме, где бедные существа ожидали, когда их сварят живьем. Де Вилльерс повернулся спиной к кастрюле с кипящей водой, куда бросили омара. Так он мог наблюдать за входом в кафе, но при этом не видеть мучений морского рака, чьи безмолвные крики совпали по времени с такими же криками Патрика Сайминса, висевшего в одиночестве под люстрой у себя в спальне. Однако омар ничем не заслужил подобной кары.

За кофе и коньяком члены «Клиники» беседовали о делах. Их разговор тонул в гомоне голосов посетителей кафе и шуме улицы. Майер единственный из троих владел французским. Он рассказал о том освещении, которого удостоилось убийство судьи в средствах массовой информации, точнее, о подозрительном отсутствии такого освещения.

Де Вилльерса это совсем не обрадовало.

– Почему молчат? Это ведь как раз та самая грязь, которую газетчики обожают выплескивать на первую полосу. Все необходимые ингредиенты присутствуют. – Он пожал плечами. – Очень плохо; нам ведь заплатили именно за то, чтобы поднялась шумиха.

У Майера, успевшего разнюхать, что к чему, уже были кое-какие ответы.

– Судья имел отношение к спорам пятилетней давности о международных правах атолла Муруроа. Тогда французы здорово обожглись на своих ядерных испытаниях. Наверное, у них есть веские основания молчать.

Таким оживленным де Вилльерс не видел Дэвиса его уже несколько лет. Это дельце в Париже полностью соответствовало его темпераменту, и де Вилльерс, сегодня утром получив с клиентки оставшуюся часть суммы, уже выдал обоим помощникам их долю. Пятнадцать процентов общего гонорара в четыреста пятьдесят тысяч долларов пойдут агентству «Таднамс», выступавшему в качестве посредника, тридцать пять процентов останутся у де Вилльерса, а остальное – Дэвису и Майеру, поровну. Разница в десять процентов между долей де Вилльерса и долями его помощников помогала укрепить его положение лидера. Де Вилльерс сохранял такой принцип распределения денег во всех заказах, выполненных «Клиникой», даже если непосредственных исполнителей было всего двое.

Майер, от природы необщительный, оживлялся только тогда, когда получал возможность утолить свою страсть к хитроумной технике. Де Вилльерс не сомневался, что он потратит все деньги, заработанные в Париже, на дорогие модели радиоуправляемых самолетов, а остаток спустит на экзотических шлюх.

Дэвис поспешит в Кардифф, к очаровательной женушке, нагруженный подарками, и преподнесет ей чек на солидную сумму, которую благоверная вложит в свою фирму по оформлению жилых интерьеров. Де Вилльерс подозревал, что миссис Дэвис изменяет мужу во время его длительных «командировок», однако, сознавая, что вряд ли удастся найти другого мужчину, так же слепо боготворящего ее и такого же щедрого, она тщательно скрывает свои похождения, с благодарностью принимая деньги для латания дыр в прожорливом бюджете своего бизнеса. Миссис Дэвис с рождения была начисто лишена вкуса и осталась ханжой, несмотря на дорогостоящее обучение в Лондонской школе дизайна. Каждый заказ на оформление интерьера, полученный ею, – а многие заказы доставались в обмен за щедрое предоставление ее тела состоятельным холостякам, которые на самом деле и не собирались переделывать свой дом, – лишний раз доказывал ее потрясающее безвкусие.

Де Вилльерс опасался, что настанет день, когда Дэвис, вернувшись домой, застанет свою женушку в постели с каким-нибудь богатеньким бедолагой, квартиру которого она вознамерилась превратить в конфетку. И последствия будут самые ужасные, ибо Дэвис, будучи в ярости, относится к нормам цивилизованного общества без должного уважения.

Хотя де Вилльерсу было известно о его подельниках практически все, его собственное прошлое и настоящее оставалось для обоих запретной темой, которую они уже давно научились не трогать. Дэвис и Майер безоговорочно верили своему лидеру просто потому, что он, насколько им было известно, всегда вел себя по отношению к ним честно. Де Вилльерс же верил им, потому что не ленился быть в курсе всех их проблем и знать их возможности.

В мире измен и ударов в спину, в ремесле, которым девять из десяти предпочитают заниматься в одиночку, «Клинике» удавалось оставаться эффективной и сплоченной группой на протяжении вот уже четырех лет. И это, разумеется, в значительной степени благодаря личности де Вилльерса. Искренний и прямолинейный, он производил впечатление позитивиста, которому не свойственны рефлексии. Это определялось его характером, в отличие от характера его подручных, людей крайне агрессивных. Глубоко внутри у де Вилльерса бурлила ярость, лютая ненависть к несправедливой судьбе и отчаянная тоска по своим корням и материнской любви.

Был ли он нормальным человеком? Может ли наемный убийца быть нормальным человеком? Безусловно, нормальные люди способны совершать жестокие и даже садистские поступки, но не регулярно, не на заказ. Такие люди в повседневной жизни практически всегда выглядят грубыми, нервными или даже агрессивными. Напротив, безжалостность де Вилльерса никак не проявлялась в его обычном поведении. Он мог зверски расправиться с молодой женщиной тем способом, какой больше подходил контракту на убийство, а через считаные минуты наслаждаться банальностями в разговоре за обеденным столом и вкусом хороших блюд.

Его натура Джекила и Хайда[7] без труда сохраняла эту двойственность, никак не выказывая внутреннего недовольства. Если бы де Вилльерс когда-либо задумался над этим, он бы с чистым сердцем сказал себе, что убивал только для того, чтобы иметь средства к существованию. Он бы категорически отрицал душевную тягу к преступлениям, жгучую потребность сквитаться с судьбой.

Поскольку де Вилльерс взял за непреложное правило лично встречаться с будущими клиентами и тщательно изучать заказы, прежде чем их принимать, свободного времени у него оставалось меньше, чем у Майера и Дэвиса. В среднем он отдыхал три-четыре недели в году; отпуск неизменно посвящал охоте на редких животных, вооруженный лучшей фотоаппаратурой, какую только можно купить.

Де Вилльерс расплатился, не оставив чаевых, поскольку в счете было ясно указано: «Все услуги включены». Ему было стыдно, что он с таким удовольствием съел восхитительного омара. Остальные разошлись и, сев в такси, отправились в свои любимые злачные места. Де Вилльерс задумался об уроках, усвоенных в Париже, о заведенных здесь связях, которые могут оказаться полезны в будущем. После второй рюмки коньяка он вернулся в свою гостиницу по адресу: авеню Георга V, дом 31, и позвонил в Южную Африку, в Капскую провинцию. Ответа не последовало. Положив трубку, де Вилльерс ощутил прикосновение одиночества. Он отправился в бар, где посидел, предаваясь своему излюбленному занятию – наблюдению за людьми. Однако подопытный материал был небогатым. Два бармена-гомосексуалиста, стареющая голливудская кинозвезда со своим молчаливым мальчиком и свободный от дежурства администратор, уткнувшийся в журнал «Пари матч».

Де Вилльерс прошел через молчаливый вестибюль, увешанный замечательными гобеленами, и одарил щедрыми чаевыми портье, принесшего ему конверт на серебряном подносе. Вернувшись в свой номер, он двадцать минут занимался упражнениями, после чего, достав из мини-бара бутылку минеральной воды, лег на кровать и прочитал сообщение из «Таднамса». Ему предстояло немедленно отправиться в Эрлс-Корт и быть готовым к полету на юг Аравийского полуострова.

Глава 7

Замусоренный пруд обозначает северо-восточную границу безопасности для тех, кто занимается оздоровительным бегом в Центральном парке Нью-Йорка. Дальше можно углубляться только на свой страх и риск, если только ты не бедный и у тебя не черная кожа. Это правило действовало осенью 1964 года, но богатенький парень из Оклахомы понятия не имел о том, что можно и чего нельзя делать в Нижнем Гарлеме. Гостя у своей бабушки в просторных апартаментах на Парк-авеню, он согласился вывести ее гончую на вечернюю прогулку.

Минут через пять ходьбы по заросшей кустами территории между музеем и центральным озером парень нашел травянистую лужайку, спустил гончую с поводка и бросил ей резиновый мяч. Собака, для которой резвая игра на улице сделалась большой редкостью, побежала неспешной трусцой. Остановившись у мяча, она обернулась к парню, виляя хвостом и скалясь так, как умеют одни только гончие, и тут ей в шею вонзилась шестидюймовая стрела. Собака рухнула, не издав ни звука.

Парень огляделся по сторонам. В тени стояли три юнца в кожаных куртках. Один держал в руке арбалет со стальным луком, а через плечо у него была перекинута сумка из-под клюшек для гольфа.

– Приятель, пора читать отходную собачке.

У говорившего был короткий «ежик» на голове и мышцы атлета-гиревика.

Обезумев, парень бросился на арбалетчика и с размаху ударил его поводком. По случайности стальной карабин на конце попал юнцу в глаз и переносицу.

– Ах ты, сука! – воскликнул тот.

Он оказался на какое-то время ослеплен, однако его дружки прижали мальчишку к дереву и стали ждать, когда стрелок придет в себя. Заливаясь слезами боли, опасаясь за свой глаз, арбалетчик зарычал, давая выход ярости:

– Разденьте мерзавца догола и привяжите к дереву! Сейчас он узнает, с кем связался!

Юнцы своими ремнями и рубашкой мальчишки, разорванной на полосы, стянули ему руки так, чтобы он стоял спиной к дереву. Рот оклахомцу заткнули его собственным носовым платком. От страха он наделал в штаны. Две стрелы пронзили ему правую ногу выше колена, третья впилась в левое бедро, и мальчишка потерял сознание. Вероятно, злорадные вопли приятелей стрелка спасли ему жизнь, так как привлекли внимание мужчины, совершавшего пробежку по парку. На нем были спортивные брюки и свободная футболка защитного цвета. Он выбежал на лужайку, не обращая внимания ни на мальчишку, ни на собаку, ни на арбалет.

– Здравствуйте, друзья. – Замедлив бег, мужчина приветственно протянул руку. – В какую сторону к озеру?

Арбалетчик задумался, стараясь подобрать подходящий уклончивый ответ, но тут бегун стремительно вскинул руку, втыкая палец ему в здоровый глаз. За этим тотчас же последовал простой удар ногой в пах ближайшего юнца. Третий парень в кожаной куртке успел выхватить нож с выкидным лезвием, но бегун, подобрав с земли арбалет и обнаружив, что тот заряжен, нажал на спусковой крючок. Заточенная напильником стрела легко прошла сквозь внутренности и застряла в позвоночнике. Юнец завопил от боли, но тут приклад арбалета обрушился ему на затылок, и наступила полная тишина, нарушаемая лишь писком серых белок.

Опустившись на корточки рядом с гончей, бегун осторожно ощупал ее, стараясь уловить сердцебиение. Надавив на мягкие ткани вокруг раны, он вытащил стрелу, а затем перевязал собаке шею своей футболкой.

– Ты еще поживешь, девочка, – ласково произнес бегун, поглаживая гончей отвислые уши.

Положив собаку на землю, он занялся мальчишкой, у которого, похоже, ранение в бедро вызвало сильное внутреннее кровотечение.

Отыскав на проходящей поблизости Восточной 85-й улице полицейского, занятого регулировкой движения, бегун назвал себя – капитан Дэниел де Вилльерс – и адрес своего приятеля, морского пехотинца, у которого гостил. Он дождался прибытия «скорой помощи», но на вопрос о состоянии хулиганов, мальчишки и собаки изобразил полное незнание. Де Вилльерс долго еще гадал, вмешался бы он, если бы не гончая. Жестокое обращение с животными было его слабым местом.

В детском доме в Ванкувере жила бродячая кошка, а позднее, в Бронксе, у приемной матери был вечно голодный попугай. Дэниел никак не мог понять эту женщину, поскольку она нещадно лупила его за малейшее нарушение установленного ею «кодекса хороших манер», однако поражала искренним состраданием, когда он приходил из школы с разбитым носом или распухшей бровью. После того как она умерла, харкая кровью, де Вилльерс устроился работать ассистентом фотографа, а по ночам он лазил в форточки по квартирам. Когда попугай сдох, Дэниелу было семнадцать лет, у него имелись сбережения в банке и не было никаких амбиций, кроме как заниматься животными. Он записался в армию, однако его выдающиеся физические данные и способность трезво мыслить привлекли внимание сержанта-вербовщика из корпуса морской пехоты задолго до того, как де Вилльерс смог добраться до своей первоначальной цели – военной ветеринарной службы.

В двадцать три года, имея за плечами четыре кошмарных года во Вьетнаме, де Вилльерс мог продолжать успешную карьеру в армии. Возможно, он так бы и поступил, если бы не заветная мечта разыскать свои корни, найти семью.

Год де Вилльерс провел в канцелярии на базе Брэдли, все свободное время отдавая вместе с сослуживцами пешим прогулкам по горам Кэтскиллс. Зимой 1964 года он ушел в отставку и забрал из банка все свои деньги. Но главным его сокровищем была отцовская Библия, с дарственной надписью на титульном листе: «Пиету от любящей матери. Вриде-Хойс, Токай, 1891 год».

Глава 8

В те времена, когда подразделения специального назначения, в том числе специальная морская десантная рота, еще не подчинялись штабу SAS, а сам штаб еще не перебрался в новый центр управления, он в течение многих лет располагался неподалеку от Солун-сквер. Высшее командование SAS размещалось на мансардном этаже центрального здания казарм герцога Йоркского. Все кабинеты выходили в центральный коридор, куда можно было подняться по одной-единственной бетонной лестнице, оборудованной камерами видеонаблюдения; на ее верхней площадке была двойная стальная дверь герметичной «камеры обыска».

В начале семидесятых охрана сочла окна кабинетов не защищенными от современных технических средств наблюдения, которые могли находиться в квартирах жилых домов на Челтнэм-террейс, напротив гарнизонной спортплощадки. Были установлены защитные экраны, однако в целом система безопасности оставалась слабой. Непосредственно под мансардным этажом располагался пустой зал, который командование сдавало в аренду для проведения более или менее многолюдных мероприятий, требующих просторного помещения. Утром в среду 5 января 1977 года Гордон Джексон и другие актеры телесериала «Вверх по лестнице, вниз по лестнице», который в то время транслировался Би-би-си на весь мир, вышли гурьбой из зала, освобождая его для заседания благотворительной организации.

В тот день на входе дежурили двое гражданских охранников, дружелюбных выходцев из Западной Африки. Зная, что на утро назначено заседание попечительской группы королевского госпиталя «Челси», они с радостью пропускали всех, кто упоминал название этой организации. «Знаете, куда идти?» – вот единственный вопрос, который они задавали.

Первым прибыл Боб Мантелл, бывший офицер 2-го полка спецназначения, удалившийся на покой банкир из Сити. Он убрал скомканные листы сценария и выбросил окурки из пепельниц, бормоча под нос нелестные слова про нерях из Би-би-си. Мантелл разложил листы бумаги формата А4 и карандаши перед старыми шаткими стульями, расставленными вокруг квадратного стола, – другой мебели в угрюмом зале не было.

Остальные подходили поодиночке и группами. Звучали слова приветствия – как сердечные, так и ворчливые. Огест Грейвс, шестидесятипятилетний таксист и заядлый радиолюбитель, был горазд пошуметь до и после заседания, однако во время его открывал рот, только если к этому вынуждали. Однако его способность разузнать все, что угодно, о любом человеке в Большом Лондоне граничила с чудом. К тому же он выполнял роль посредника в общении с преступным миром, хотя сам и никогда не сворачивал с прямого и честного пути. Грейвс пришел в обществе Профессора, недавно оставившего кафедру в Университете Уорика.

Близнецы, которым сейчас было за семьдесят, хотя выглядели они старше, познакомились друг с другом в тюрьме, перед самым началом Второй мировой войны. Обоих условно-досрочно освободили, они записались добровольцами в королевские инженерные войска, а после окончания войны стали водопроводчиками. Занимаясь этим ремеслом в конце шестидесятых, Близнецы познакомились с Основателем. Как и Огест Грейвс, они хорошо знали улицу и имели обширные связи, что было крайне важным для Комитета.

Джейн, чью фамилию никто никогда не вспоминал, вошла, поглощенная оживленным спором с Блетчли, закостенелым консерватором, противником всего нового, который в настоящий момент занимал пост председателя.

– Оборотень, – пробормотала Джейн. – Худший тип предателя. У Вильсона[8] хватило глупости назначить его министром внутренних дел, и только посмотрите, чем он занимается – выставляет нас всех на посмешище. И ради чего?

– Видишь ли, дорогая моя, – возразил Блетчли, – у него хватает здравого смысла понимать, что наша страна является частью Европы. Хит прав. Британского содружества больше нет, и мы уже не можем выжить в одиночку. Рой Дженкинс – один из немногих социалистов, признающих этот факт. Привет, Мантелл. Насколько я вижу, все готово. Вот и отлично.

Заняв место во главе стола, Блетчли погрузился в изучение своих записей. По крайней мере, выглядел он по-прежнему неплохо.

Джейн, высоконравственная дама, очень строгая и привередливая, боготворила Основателя. Предыдущие заседания, созываемые раз в два месяца, проходили в ее доме в Хэмпстеде, где Джейн беззаветно ухаживала за своей больной матерью, пока та не умерла несколько лет назад. Как и Профессор, во время Второй мировой войны Джейн сотрудничала с разведкой. Достав из пакета десять пластмассовых кружек, она распределила их вокруг стола, а четырехпинтовый термос с кофе поставила рядом со своим местом, напротив председателя. Для Джейн жизнь состояла именно из таких маленьких ритуалов.

Последними пришли полковник Томми Макферсон, председатель лондонского отделения КБП[9], а также Майкл Пэнни и Спайк Аллен.

– С какой новости начнем, с хорошей или плохой? – в своей обычной полушутливой манере обратился к собравшимся Пэнни.

Этот человек очень старался производить положительное впечатление на окружающих. Несмотря на это, остальные ему не симпатизировали. Но вынуждены были скрывать свою неприязнь, поскольку он, бывший юрист-экономист, кладезь информации из недр Сити, являлся протеже Блетчли. Никто ему не ответил.

– Что ж, плохая новость заключается в том, что Рой Дженкинс подал в отставку. Хорошая новость: этих сквернословов из рок-группы «Sex Pistols» выставила за дверь их собственная фирма грамзаписи.

Спайк занял место рядом с Блетчли, которого он недолюбливал – о чем никто даже не подозревал, поскольку Спайк выказывал эмоций не больше, чем нежащаяся на солнце кобра. Спайк предпочитал те заседания, на которых согласно очередности председательствовал Макферсон. Он понимал, что по поводу бристольского дела будет много споров, поэтому решил сперва доложить о том, что произошло в Айлингтоне.

Полковник Томми Макферсон и Блетчли вместе с Основателем были в Комитете со дня его основания. И вот сейчас, восемь лет спустя, после многих успешных дел Макферсон смотрел на Блетчли и гадал, как Основатель, великолепно разбирающийся в людях, мог вообще выбрать этого человека. Однако и сам он вначале считал Блетчли одним из лучших. Если задуматься, тогда Блетчли был отменным игроком, неиссякаемым источником вдохновения. Это он придумал название «пушинки» – «потому что у нас такое легкое прикосновение». Но где-то в пути с Блетчли произошла перемена.

Макферсон знал Основателя уже больше сорока лет. Оба принадлежали к горным шотландским кланам, в военную пору служили в войсках специального назначения и побывали в немецком плену (Основатель томился в лагере Колдитц), но, несмотря на все это, Макферсон так по-настоящему и не понимал внутренних процессов, происходящих в блестящем уме Основателя. Истинные мотивы создания им Комитета затерялись в тумане времени, однако ходили слухи о личной трагедии. Якобы в 1968 году Основатель потерял близкого человека, чью гибель можно было бы предотвратить, если бы полиция действовала надлежащим образом. Однако виной всему была не халатность правоохранительных органов, а недостаточное финансирование и нехватка людей. Просто в нужное время в нужном месте не оказалось полицейских.

Сама природа демократии препятствует предотвращению многих преступлений. В Белфасте британской армии известны личности пары десятков убийц из ИРА[10], однако закон запрещает «убрать» их, поэтому террористы наносят все новые удары. То же самое верно в отношении торговцев наркотиками, сутенеров и прочей нечисти, вольготно чувствующей себя в Великобритании.

Пределы своих возможностей Основатель понимал и не собирался искоренять зло во всей стране. Он занимал строго определенную нишу, поскольку благотворительность начинается у себя дома. Будучи тесно связан с семьями военнослужащих SAS, он вознамерился создать группу «сторожевых псов», которая заботилась бы о благополучии двух с лишним тысяч бывших бойцов роты снайперов и других подразделений спецназа. Этой группе также предстояло откликаться на призывы о помощи в тех случаях, когда официальные правоохранительные органы оказывались бессильны.

В начале пятидесятых 21-й полк SAS размещался неподалеку от вокзала Сент-Панкрас, а командовал им знаменитый ветеран коммандос полковник Чарльз Ньюмен, кавалер ордена «Крест Виктории». Этому полку вообще везло на начальников-сорвиголов, достаточно упомянуть полковников Лапрайка, Сазерленда и Билла Макферсона. Последний, которому в ближайшее время предстояло возглавить клан Макферсон, приходился родственником полковнику Томми Макферсону.

Как-то раз один ветеран-сержант обратился к Ньюмену и пожаловался на то, что его семье, проживающей в Ноттинг-Хилле, не дают покоя местные хулиганы. Ньюмен пригласил с полдюжины здоровяков-десантников, и те, переодевшись в штатское, отправились в Нотинг-Хилл и мирно побеседовали с виновниками напряженных отношений. Тактика увенчалась успехом, и это дошло до слуха Основателя. Формально не были нарушены никакие законы страны, поскольку бандиты Ноттинг-Хилла предпочли не связываться с десантниками и обошлось без насилия.

Все вопросы, которыми занимался Комитет, ставил Боб Мантелл. У него было множество источников по всей стране, в основном бывшие десантники, нашедшие себя в самых разных профессиях, в том числе и в полиции. Если Мантеллу удавалось убедить потерпевших, чтобы они решали свои проблемы с помощью полиции, его это вполне устраивало. Но очень часто оказывалось, что в полицию уже обращались, вот только она не могла ничего предпринять.

После обычного вступления Блетчли начал заседание с краткого перечня второстепенных дел, требующих решения, и действий, оказавшихся неэффективными. Примерно через час очередь дошла до двух тем, которые Блетчли назвал деликатными. Обе они относились к ведению Спайка Аллена.

Спайк не любил многословия.

– В Айлингтоне, – начал он, оторвавшись от своих записей, – все прошло хорошо. Информация Огеста оказалась надежной, и наши друзья уже получили обратно своей «мерседес», а также тысячу фунтов наличными за доставленное беспокойство.

Блетчли кивнул.

– Полиция? – уточнил он.

Спайк был готов к этому вопросу.

– Наш «местный» навел справки в отделении. Мистер Джеймс заявил об угоне сразу же, как только его машина исчезла. У него были основания считать, что авторемонтная мастерская Давенхэмов в сговоре с айлингтонской группировкой, и он предполагал, что машина по крайней мере в течение трех часов будет находиться в покрасочном цеху. – Спайк пролистал свой отчет назад. – Полиция перезвонила мистеру Джеймсу через два дня, и он услышал обычные причитания. Машина нигде не обнаружена, а осматривать мастерскую Давенхэмов без ордера на обыск нельзя.

– Сколько человек вы направили к Давенхэмам? – спросил Блетчли.

Он всегда особо требовал обходиться минимальными средствами.

– Трех, – ответил Спайк. – Все накачанные.

– Майкл, вы довольны? – обратился Блетчли к бывшему юристу Пэнни.

Тот кивнул.

– Огест хорошо знает братьев Давенхэмов. Эта мелюзга не будет поднимать шум, только чтобы ублажить свое самолюбие. И уж тем более они не пожалуются в полицию, что их принудили силой вернуть краденое законному владельцу. Нет, полагаю, Спайк провел это дело, используя нажим в самом что ни на есть нужном объеме.

Спайк, никогда не стремившийся к лаврам, поблагодарил Близнецов, которые подсказали ему, какой степени устрашения будет достаточно для возвращения машины. На том же самом дыхании он перешел к отчету о бристольском деле, надеясь сыграть на хороших эмоциях, вызванных успехом в Айлингтоне.

– Теперь Бристоль, – объявил Спайк. – Операция, которую Комитет санкционировал на сентябрьском заседании в прошлом году. Она была проведена в ноябре, и сейчас уже можно с полным основанием предположить, что не будет ни ответных действий полиции, ни освещения в средствах массовой информации. У нашего «местного» хорошие связи в городе, и он подтверждает, что Сайминс, человек, непосредственно виновный в гибели дочери нашего друга, уехал из Бристоля. – Спайк похлопал ладонью по лежащей перед ним синей папке. – Джейн раздала всем копии моего подробного отчета.

Профессор поднял взгляд.

– Ну, подробным его едва ли назовешь, – пробормотал он. – Всего две страницы, и то полностью посвященные объекту. Мне бы хотелось побольше узнать о наших действиях. Я прекрасно понимаю, что они позволили добиться желаемого результата, но как именно это произошло? Поскольку акция проведена от нашего имени, мы должны быть уверены в том, что нас устраивают методы, которыми воспользовались ваши «местные». Вы согласны?

Как и ожидал Спайк, остальные откликнулись одобрительным гулом.

– Я воспользовался советом членов Комитета относительно того, каким способом лучше всего решить эту проблему. – Он не повернулся к Близнецам, но те разом погрузились в изучение своих бумаг. – Меня заверили в том, что в данной ситуации любые менее убедительные действия будут лишь пустой тратой времени. В операции принимали участие всего двое «местных», и они прекрасно понимали, как далеко можно зайти. У Сайминса на теле почти не осталось следов насилия.

Лицо Профессора стало мрачным.

– Значит, вы подвергли этого человека пытке?

Спайк объяснил, какими методами воспользовались Халлет и Мейсон. Он не называл их по фамилиям, поскольку Мантелл, составивший основные правила деятельности Комитета, особо подчеркнул, что лишь Спайку должны быть известны личности «местных». Если кто-нибудь из них «протухнет», он сможет выдать из Комитета одного только Спайка. Никто из «местных» не знал ни настоящего имени Спайка, ни его адреса – им были известны лишь номер его автоответчика и почтовый ящик. В случае смерти Спайка его душеприказчики перешлют Блетчли и Макферсону запечатанные конверты с контактными данными «местных».

– И что с того, что нет ни синяков, ни шрамов? – стоял на своем Профессор. – Мы, Комитет, категорически запретили применение пыток, какими бы ни были цели и задачи. Да или нет?

– Не спешите, приятель. – Это был Огест с раскрасневшимися от волнения щеками. – Спайку было поручено избавиться от этого мерзавца, от этого детоубийцы, не причинив ему травмы. Что ж, Спайк с задачей справился, и я приношу свои поздравления ему и его ребятам. Черт побери, Профессор, а вы чего ожидали? – Он хлопнул папкой по столу. – Грецкий орех ведь не расколешь ножницами.

Профессор сохранял спокойствие.

– Никто не говорит о ножницах. Однако подвешивание на дыбе – излюбленная пытка самых гнусных режимов в мире. Ее широко использовали нацисты, а в настоящее время она распространена по всему Ближнему Востоку. Только почитайте доклады «Международной амнистии». Дыба способна меньше чем за день свести человека с ума. Такого бесчеловечного мучения я не пожелаю своему заклятому врагу.

Тот из Близнецов, что потолще, пробормотал:

– Профессор, вашим самым заклятым врагом, вероятно, является налоговый инспектор. Дружище, вы спрятали голову в песок. С наркодельцами церемониться бесполезно, они понимают только грубую силу. Если бы наш Спайк не напугал подонка до полусмерти, тот не повел бы и бровью и уж тем более не прекратил бы травить бристольских детей.

Такой была самая длинная речь, на памяти членов Комитета произнесенная одним из Близнецов.

– Мы для того и объединились, чтобы иметь дело с людьми этой породы, – возразил Профессор. – Но мы не имеем права отвечать на насилие насилием. Не сомневаюсь в том, что можно было запугать этого типа и не прибегая к пытке. Я вовсе не предлагаю колоть орехи ножницами, Огест, но я настоятельно рекомендую резать стекло, испуская луч нужной частоты. Мы должны вести игру наподобие шахмат, игру, основанную на знании психологии и точном расчете. Первым делом мы собираем самую свежую и достоверную информацию, после чего наносим удар, используя хитрость, а не грубую физическую силу. Только так мы остаемся в рамках закона и сохраняем порядочность.

– Возможно, – мягко предположил Блетчли, – Спайк не смог собрать достаточно информации и как следствие вынужден был переусердствовать?

Макферсон отметил, что у Блетчли забегали глаза.

– Моя информация была исчерпывающей, – ответил Спайк. – Наш источник в Бристоле прекрасно знает свое дело. Он подтвердил, что объект не отреагирует на предупреждения и угрозы, если они не будут подкреплены действием.

– В таком случае, – отрезал Блетчли, – вам следовало немедленно обратиться к Комитету. Возможно, мы пересмотрели бы всю операцию. Выбрали бы другой путь или даже вообще отменили ее.

Сопровождая свои доводы энергичными жестами, председатель задел кружку и пролил кофе с молоком. Джейн тотчас вскочила на ноги, чтобы принести бумагу из туалета.

– Вы поднимаете вопрос, относящийся к нашей обшей политике? – Голос Макферсона был ледяным. – Правильно ли я понял, что мы закончили обсуждение конкретной операции в Бристоле?

Спайк слушал с интересом. Он взял за правило никогда не вмешиваться в горячие споры членов Комитета, однако при этом не упускать ни одной мелочи. За последние три года у него окрепло убеждение, что Блетчли становится все более закостенелым. По мнению Спайка, один только Макферсон обладал влиянием, чтобы помешать Блетчли ослабить дух Комитета до полного бессилия.

Как правило, Блетчли мог рассчитывать на поддержку Мантелла и Пэнни во всем, что затрагивало вопросы законности и порядка, однако Макферсон в качестве крайней меры мог прибегнуть к решающему голосу Основателя, который, несмотря на свое отсутствие, по-прежнему оставался minen-ce grise.[11]

Мантелл в начале семидесятых завербовал первых «местных». Какое-то время руководил ими лично, но затем перенес неудачную операцию на бедре. По его рекомендации работу с «местными» взял на себя Спайк, став единственным членом команды, получающим жалованье. Один только Макферсон знал личность спонсора, платившего Спайку. Со временем Спайк невзлюбил Мантелла – слишком уж строго тот следовал линии, проведенной Блетчли. С точки зрения Спайка, излишнее почтение к букве закона нередко снижало эффективность Комитета. Кроме того, это создавало дополнительные проблемы его «местным». Самое плохое, что им запрещалось иметь при себе огнестрельное оружие, даже если они как частные лица имели право на его ношение. И Спайк скрепя сердце требовал неукоснительного соблюдения этого правила. Даже самые незначительные операции, проведенные им, тщательно протоколировались, и отчеты после обсуждения Комитетом сдавались на хранение Джейн.

На этот раз Блетчли не позволил Макферсону увести его в сторону. Того, что произошло в Бристоле, не должно было произойти никогда.

– Этические нормы Комитета и позорные события в Бристоле тесно переплетены между собой, – проворчал Блетчли, обращаясь ко всем собравшимся и к Макферсону в частности. – У нас достаточно связей на самом высоком уровне, чтобы управлять подобными событиями. Возможно, одно словечко на ухо главе бристольской полиции оказалось бы ничуть не менее действенным. – Он повернулся к Спайку. – Вы пробовали связаться с полицией?

Согласно блаженным убеждениям Блетчли, Комитет обладал многочисленными связями в высокопоставленных кругах и мог запросто проложить себе дорогу куда угодно, подергав за нужные стратегические ниточки. Он свято верил в то, что любого преступника можно победить умом, хитростью и тщательно составленной дезинформацией. Комитет мог добиться любой цели, применив нужный нажим в нужное время.

Спайк понимал, что таких же концепций первоначально придерживались и Основатель с Макферсоном, однако в отличие от Блетчли и его сторонников они приспособились к требованиям реальности, убедившись в том, что эти концепции по большей части являются несбыточными мечтами.

– Нет, полиции мы ничего не сообщали, – ответил Спайк. – Возможно, вы помните, что в моем докладе, представленном в октябре прошлого года, ясно говорилось о том, что полиции было известно о противозаконной деятельности объекта задолго до того, как мы подключились к этому делу. Однако полиция не могла предъявить никаких конкретных обвинений.

– Господин председатель! – В голосе Макферсона прозвучало раздражение, этот человек не любил тратить время на пустые разглагольствования. – Проблема опять сводится к простому вопросу: готовы ли мы проявить гибкость и двигаться в ногу со временем. Разумеется, я вовсе не имею в виду, что мы должны понизить наши основополагающие нормы до уровня морали тех неприятных людей, которых мы пытаемся остановить. Но нам следует равняться на таких личностей, как Черчилль и Кеннеди, на признанных лидеров демократических государств, считавших, что определенные цели оправдывают определенные средства. Зло, угрожающее нашим друзьям, бывшим бойцам спецназа, становится все более многоликим, и наши враги ухитряются находить все новые дыры в законодательстве. Там, где полиция не может обеспечить надлежащую защиту, мы обязаны найти эффективный способ.

В зале наступила тишина, нарушаемая лишь надрывными звуками волынки из музыкального класса да приглушенными криками детей, играющих в футбол на лужайке позади здания.

Макферсон заговорил снова:

– В прошлой войне лучшими командирами спецвойск были те, кто изучал работы Ленина, который говорил, что потребность во всестороннем анализе является защитой от бесплодности и схоластичности. А председатель Мао поддержал его своим высказыванием: «Мы должны учиться видеть обратную сторону вещей. В определенных условиях что-то плохое может привести к хорошим последствиям». Наш Комитет ничего не добьется, если мы будем ограничивать себя правилами, которые сами же и установили почти десять лет назад.

Операция в Бристоле обсуждалась еще полчаса. В окончательных рекомендациях Блетчли не было ни слова осуждения по поводу использованных методов. Он лишь предложил периодически выяснять, не вернулся ли объект в Бристоль, добавив, что можно известить «нашего друга в Чиппенхэме»: убийца его дочери выдворен из города и больше не будет губить молодые жизни.

Комитет перешел к другим вопросам. Однако, как потом вспоминал Макферсон, все последующие проблемы с Блетчли вели отсчет именно с этого дня.

Глава 9

Располагая свободным временем, де Вилльерс прогулялся вдоль ручья к судостроительной верфи у моста эль-Мактум. Усевшись на тюк хлопка, он смотрел на паромную переправу.

Ему было известно, что Дубай задолго до нефтяной эпохи сколотил начальный капитал на жемчуге. Работа эта требовала минимальных затрат, поскольку хозяева лодок-дхоу не считали ловцов жемчуга за людей и обращались с ними крайне жестоко. В сезон добычи, приходившийся на самое жаркое время года, море оставалось зеркально-спокойным. Дневной рацион ловцов состоял из нескольких фиников и горсти риса, поскольку голодный ныряльщик мог дольше находиться под водой.

Лимоны против цинги ловцам давали крайне редко – они слишком дорого стоили; лишней пресной воды, чтобы смывать соль, не было, поэтому малейшие раны превращались в незаживающие гнойные язвы. Некоторые ныряльщики умирали от заражения крови, но большинство погибало от страшных ожогов красных медуз, уколов ядовитых скатов и внезапных нападений акул.

Рынок жемчуга рухнул в пятидесятые, не выдержав конкуренции – японцы научились выращивать жемчужины искусственно, и ныряльщики лишились своего неблагодарного, опасного ремесла. Тогда корабелы Мактума переключились на постройку моторных дхоу, достаточно быстрых, чтобы уходить от пиратских шхун и патрульных катеров индийской береговой охраны. Эти лодки помогли Дубаю разбогатеть на перепродаже золота, поступавшего в основном в Индию.

Де Вилльерс вернулся в гостиницу, чтобы сменить рубашку, ведь даже зимой в Дубае бывает жарко. Он сел в такси, но старенький «мерседес», доехав до Джеры, намертво застрял в пробке. Это было 12 января 1977 года, назначенный день.

Де Вилльерс ничего не знал о клиенте, он лишь предполагал, что это араб из Дубая, человек состоятельный. Восемь недель назад де Вилльерс уже приезжал сюда, однако ему сказали, что потенциальный заказчик заболел. Встречу перенесли, и приглашенный получил щедрую компенсацию за потерянное время. Ему уже приходилось работать на арабов, как в Северной Африке, так и в странах Персидского залива. Два года назад он утопил в Каире лидера египетских фундаменталистов, а затем Майер по заказу одного саудовского принца прикончил другого, превратив его стереокомплекс в смертоносное оружие. Де Вилльерс гадал, не окажется ли на этот раз целью израильтянин. Если так, придется вступить в борьбу со своими принципами. Он относился к израильтянам с большим пиететом; возможно, придется отклонить предложение. В прошлом де Вилльерс уже отказывался работать на сторонников Пол Пота и колумбийских наркобаронов. Ему довелось убить много невинных людей за деньги сомнительного происхождения, но почему бы время от времени не потакать своим слабостям?

Благодаря старательно вскормленной репутации «Клиники» у де Вилльерса не было недостатка в заказах, и он мог выбирать. Нередко он разделял группу на две части, а иногда всем троим одновременно приходилось выполнять три разных операции. Майер и Дэвис неплохо работали самостоятельно, однако максимальной эффективности «Клиника» добивалась, когда все трое действовали вместе. Даже тщательно охраняемая цель оказывалась обречена, как только ее данные вместе с задатком от клиента попадали в гроссбух «Клиники» через одного из трех посредников де Вилльерса, принимающих заказы по всему миру. Главным из этих посредников было агентство «Таднамс», его офис находился в Лондоне, на Эрлс-корт.

В Европе и обеих Америках действовало множество наемных убийц, но среди них не было равных де Вилльерсу, поскольку он неизменно добивался результата, причем так, что ни у кого не возникало вопросов.

В середине семидесятых обострялась конкурентная борьба, и такая специализация стала приносить плоды. Огромное количество убийц охотилось за редкими заказами. Дошло до абсурда, когда в английском Бирмингеме некий дилетант разместил в местной газете объявление, сделанное в едва завуалированной форме. В 1976 году свыше четверти заказных убийств, зафиксированных полицией Чикаго, составляли расправы, совершенные одними наемными убийцами над другими. Для всех исполнителей, кроме немногих отборных специалистов, «сливок из сливок», по выражению Дэвиса, захватившими полное господство на рынке заказчиками были вдвое сокращены гонорары. Однако число потенциальных киллеров не уменьшалось, даже наоборот, и причиной тому был поток дилетантов, преимущественно ветеранов Вьетнама, безработных и не надеющихся получить работу из-за своего пресловутого «синдрома». Таких было хоть отбавляй после вывода американских войск из Сайгона. Многие брали за простое убийство пятьсот долларов, что за вычетом накладных расходов и комиссии посредника давало всего лишь сотню долларов чистой прибыли. Такие демпинговые цены быстро стимулировали рост активности в низшем сегменте рынка. Отчаявшиеся граждане теперь находили в заказном убийстве привлекательный с финансовой точки зрения способ избавиться от шумных соседей или несносной тещи.

Водитель такси, палестинец, приехавший в Дубай на заработки, обернулся к де Вилльерсу.

– Абу Дауд на свободе! – сообщил он, и его глаза зажглись гордостью.

Машина медленно ползла сквозь толпу поющих, смеющихся арабов – как предположил де Вилльерс, палестинцев. Размахивая старинными винтовками и палками, какими погоняют верблюдов, они практически полностью перекрыли движение. Причина всеобщего веселья заключалась в том, что сегодня утром французское правительство открыто признало свое поражение, уступив нажиму террористов. В прошлые выходные парижская полиция арестовала Абу Дауда, печально известного основателя группировки «Черный сентябрь», стоявшей за кровавой выходкой террористов на Мюнхенской Олимпиаде 1976 года, когда были убиты одиннадцать израильских спортсменов. И вот теперь после проведенных в спешке судебных слушаний Франция депортировала Дауда в Алжир – где тот сразу же получил свободу, к великой радости всех палестинцев.

Быть может, заказчик – палестинец? Но нет, здесь полно убийц из числа бывших боевиков Организации освобождения Палестины. Де Вилльерс решил, что, гораздо вероятнее, это разбогатевший на нефти шейх одной из стран Персидского залива, затаивший личную вражду. Скорее всего, с де Вилльерсом встретится лишь представитель заказчика. Или даже представитель представителя заказчика. Вот почему он никогда не посылал на встречу с заказчиком Майера или Дэвиса. В таких вопросах нужно быть острым как бритва. Де Вилльерс не забыл тот случай, когда голландец, выступавший в роли посредника, пытался перенацелить его, словно бумеранг, на своего собственного босса, настоящего заказчика. Тогда сомнения де Вилльерса разбудила не какая-то неуловимая оплошность посредника, а подсознательный инстинкт, и он попросил «Таднамс» прислать ему фотографию заказчика, хозяина голландца. Только благодаря этому удалось избежать неприятных недоразумений, и результатом стал двойной гонорар за устранение первоначальной цели и предателя-посредника.

Расплатившись с радостным таксистом в пустынном переулке, де Вилльерс пять минут шел пешком по закрытому ювелирному базару. Гостиница оказалась скромной снаружи, но роскошной внутри. Следуя письменным инструкциям, полученным через «Таднамс», де Вилльерс вежливо кивнул дежурному администратору в фойе, стараясь не смотреть в глаза, и прошел в парикмахерский зал в дальнем конце. Там никого не стригли, никому не подравнивали бороду. Близился полдень, и парикмахер, как и все в Дубае, отдыхал.

На внутренней двери зала, помеченной табличкой «Посторонним вход воспрещен», висел список клиентов. Де Вилльерс закрыл эту дверь за собой и оказался в отделанной орехом кабине лифта, откликавшегося только на две кнопки – «вверх» и «вниз». Поднявшись на непонятно какой этаж, де Вилльерс вышел в коридор, застеленный персидскими и белуджистанскими коврами, где его встретила робко улыбающаяся девочка лет одиннадцати. Он направился следом за ней, любуясь тонким ручным шитьем на халате. На шее, ушах и запястьях девочки позвякивали чеканные серебряные украшения в южноаравийском стиле, изготовленные, вероятно, в Йемене.

Девочка привела его в богато обставленную длинную гостиную. Там висел легкий приятный аромат ладана, обязательный для жилища состоятельного араба. Во всех четырех углах стояли затейливые бронзовые светильники, увенчанные огромными, с кочан капусты, хрустальными жеодами, и каждый прозрачный камень испускал оранжевое сияние, которое переливалось на гобеленах и шитых подушках.

– Моя любимая малышка, подойди, помоги мне встать. – Голос был мягкий, приятный.

Когда глаза де Вилльерса привыкли к полумраку, он разглядел, что девочка держит руку старика, бессильно развалившегося в кожаном кресле.

Они обменялись приветствиями. Старик представился шейхом Амром бин Иссой. Он говорил на сносном английском, на манер большинства арабов-бизнесменов в странах Персидского залива. Его когда-то волевое лицо, преждевременно постаревшее и пепельно-серое от болезни, было иссечено глубокими морщинами.

– Сэр, подсаживайтесь ближе, ибо голос мой слаб.

Девочка без особого труда помогала шейху, поскольку он сильно исхудал, даже отощал. Он попросил принести кофе.

– Не знаю вашего имени, я только знаком с вашей неблаговидной репутацией. Не буду тратить время на предисловие, поскольку боль скоро вернется.

Шейх объяснил, что ему принадлежит растущая сеть продовольственных магазинов в странах Персидского залива, Турции и Ираке. Вскоре он должен открыть новые отделения на Кипре и в Иране.

– Моей прибыли хватает, чтобы ежегодно жертвовать два миллиона долларов на борьбу палестинского народа за независимость. Мои сыновья учатся в английском колледже, и до прошлого лета у меня и в мыслях не было, что я обращусь к наемному убийце.

Внезапно у шейха начался приступ кашля, и потребовалось несколько минут, чтобы оправиться от боли. Де Вилльерс мысленно отметил: если это и есть заказчик, надо составить контракт без промедления, так как дыхание смерти уже совсем близко.

Девочка принесла кофе в серебряном кофейнике-дхилле с изящным носиком и крошечные чашечки из великолепного фарфора. Когда она ушла, шейх продолжал:

– Шамса, моя внучка, потеряла отца семь лет назад; он пал, сражаясь с султанскими войсками в моей родной провинции Дхофар. Трое ее дядей также погибли в этом злосчастном конфликте. Четверо из шести моих сыновей убиты, и ни один из них не отомщен.

Шейх Амр объяснил предысторию своей ссылки в Дубай. Он убедился в том, что де Вилльерс осознал всю серьезность, с какой соплеменники смотрели на его, шейха, неспособность следовать требованиям тхаара.

– На протяжении четверти века я многократно бывал в Дубае, и я понимаю, что и людям западного мира, и даже мусульманам, живущим за пределами Дхофара, практически ничего не известно о моей родине. То же самое верно и в обратном отношении, для большинства моих собратьевгорцев. Они, например, не разделяют историческую ненависть арабов-мусульман к Израилю, просто потому, что Израиль для них ничего не значит, никак не связан с их жизнью.

Шейх прервался, чтобы вытереть со лба бисеринки пота.

– Должен вам сказать, что мне еще нет и пятидесяти. Всего семь месяцев назад я был в полном здравии. Затем начались первые боли. Через несколько недель врачи сказали, что у меня в животе злокачественная опухоль. Они дали мне самое большее год, и я заново задумался о своей жизни. Бахайт, старший из моих оставшихся в живых сыновей, – вот моя жизнь. Он унаследовал мягкость матери и мою деловую хватку. Больше всего мне хочется, чтобы Бахайт вместе со своим братом насладились успехом на родине, что непременно случилось бы, если бы не ссылка, которую я навлек своими действиями на нашу семью. Я дал сыновьям все: неограниченные финансовые средства, лучшее образование, как западное, так и богословское, – однако разве это заменит землю предков, самое дорогое место для каждого человека?

Вздохнув, он сделал было движение, собираясь накрыть руку де Вилльерса своей ладонью. Но, вероятно вспомнив о ремесле гостя, остановился.

– Отныне в ваших руках ключ к будущему моих сыновей. – Шейх помолчал. – Их пропуск обратно в Дхофар.

В августе прошлого года, когда сыновья приехали на летние каникулы, шейх сообщил им о своем решении. Тхаар должен быть выполнен. Сыновья Амра не были скованы абсолютизмом горских традиций; обоих развратили год, проведенный в Англии, и либерализм их собственного отца. Тем не менее, когда Амр потребовал, чтобы Бахайт отомстил за смерть братьев, дал клятву чести, которая будет повторена на могиле отца, сын не колебался ни мгновения. Горячо любящий своего отца, бесконечно опечаленный известием о его болезни, он дал слово Бахайта бин Амра аль-Джарбоати, что выполнит родительскую волю, соблюдет закон кровной мести, после чего возвратится в Дхофар и, если на то будет воля Аллаха, займет принадлежащее ему по праву место вождя племени байт-джарбоат.

Выходцы из Дхофара частенько проезжали через Дубай и навещали своих родственников и друзей. Все больше их отправлялось в Великобританию, чтобы учиться на военных, инженеров, врачей. От них Амр узнал, что за последний год на его родине произошли разительные перемены. Революция завершилась, новый султан, в жилах которого текла кровь дхофарцев, даровал Дхофару все то, что так упорно отказывался дать его отец.

Открылись практически неограниченные возможности для бизнеса, и стала доступной политическая власть на таком уровне, о котором прежде нечего было и мечтать. Теперь молодые дхофарцы могут думать о том, как стать министрами султанского правительства. Но только не Бахайт. Если он вернется в Дхофар – хотя никакого официального постановления, запрещающего ему это, нет, – он будет постоянно ждать пули, и та обязательно прилетит.

На три часа де Вилльерс остался в обществе европейских журналов, охлажденного лаймового сока и блюда с лучшими финиками. Амр бин Исса, терзаемый невыносимыми болями в животе, удалился в свои покои. Вернулся он, с нетерпением ожидая ответа де Вилльерса.

– Слушайте внимательно, – сказал шейх, – ибо я прошу вас разыскать и казнить четырех человек. Способ убийства не должен зародить никаких сомнений даже у их ближайших друзей.

Если он ожидал увидеть на лице де Вилльерса удивление, его ждало разочарование, ведь наемный убийца оставался совершенно невозмутимым.

– Далее, – продолжал шейх, подаваясь вперед, – установив личность каждого из четверых, вы должны напомнить ему о личной ответственности за смерть одного из моих сыновей. Вы заснимете все – и обвинение, и казнь. За каждый видеофильм, который вы передадите мне или, после моей смерти, моему сыну Бахайту, вам будет заплачен один миллион американских долларов чеком на мой счет в Банке Дубая. После того как вы предоставите все четыре фильма, мы выплатим вам такую же сумму. – Он помолчал. – У вас есть какие-либо вопросы?

Де Вилльерс сохранял внешнее безразличие. Он полагал, что выслушал уже все мыслимые мотивы, по которым один человек может желать смерти другому. Сейчас это была лишь вариация распространенной темы мести. Но с каким отличием! Де Вилльерс понимал, почему шейх требует, чтобы комар не мог носа подточить, ведь цепочка связанных между собой смертей способна вызвать подозрения у Интерпола и королевской оманской полиции. Если на Амра падет подозрение, его семейство будет официально выслано из султаната, а это полностью лишит смысла сами убийства.

Де Вилльерс также понимал, зачем шейху нужны документальные свидетельства в виде фильмов. Чтобы предоставить тем, кто изгнал его с родины, убедительные доказательства «суда» и наказания виновных. Но с точки зрения де Вилльерса, предупредить цель о том, что она будет устранена, значит невероятно осложнить операцию. Он легко представил, какой будет реакция Майера и Дэвиса, когда они узнают об этом необычном условии. С другой стороны, гонорар обещан просто фантастический.

– У меня два вопроса, – наконец сказал де Вилльерс. – Кто эти люди и к какому сроку их нужно убрать?

Часть 2

Глава 10

Всю ночь пожар бушевал на плоской вершине Тэйбл-Маунтин. В долине выли собаки, а де Вилльерс сидел, обнаженный, на подоконнике, ловя ночной ветерок и наслаждаясь ароматами бугенвиллей, которыми была увита терраса внизу. Он не мог припомнить, был ли у него такой же счастливый день в последние месяцы, проведенные в поместье Ла-Перголь.

Весной 1969 года де Вилльерс приехал в Капскую провинцию и устроился на временную работу на ипподроме в Кенильуорте. Используя свою однокомнатную квартиру в качестве базы, он принялся прочесывать округ Токай в поисках Вриде-Хойса и семейства де Вилльерс.

Он нашел множество своих однофамильцев, но никого, кто помнил бы Вриде-Хойс. В течение нескольких месяцев он вел настойчивые поиски и уже почти исчерпал все возможности, но тут наконец попал в Ла-Перголь. Владелец поместья Жан Фонтэн, несмотря на свою фамилию, был бур до мозга костей, хотя и гордился военными медалями, полученными от генерала Смэтса[12] и английского короля. Он воевал в Ливии в составе Первой армии и подружился там со многими янки. Ему пришелся по душе высокий молодой иностранец, разыскивающий свои бурские корни, и он согласился свозить нового знакомого во Вриде-Хойс.

– Вы хотите сказать, дом сохранился до сих пор? – с характерным для него скепсисом спросил де Вилльерс, однако его лицо вспыхнуло от волнения.

– Не спеши радоваться, приятель..– Фонтэн поднял руку. – Да, я отвезу тебя, но там осталась только груда развалин. Я живу здесь сорок лет, и уже в тридцатых не было ни крыши, ни дверей. Здешним кафрам нужны материалы для строительства своих домов. Я не знаю никого, кто помнит первых хозяев.

Покрытый шрамами негр-коса из Транскея, добрых шести футов и шести дюймов ростом, подвез своего хозяина в кресле-каталке к видавшему виды «шевроле» и помог перебраться на сиденье, поскольку ноги у Фонтэна болтались, словно у тряпичной куклы, с тех пор как паралич отнял у него все, что ниже пояса. Коса сел за руль.

– Куда прикажете, босс? – оскалился он.

– К старому дому у каменоломен, Самуэль.

Они проехали по широкому шоссе мимо просторных конюшен, затем по узким грунтовым дорогам, ведущим к виноградникам Фонтэна, которые простирались на восток и на запад, покуда хватало взгляда. Впереди местность начинала плавно подниматься к лесам Токая, окружающим подножие Тэйбл-Маунтин.

От живописного зрелища у де Вилльерса стеснилось дыхание. Это была его родина, но сейчас он подумал, что в любом случае захотел бы поселиться здесь навсегда. Определенно, это было самое прекрасное место на свете.

Однако Вриде-Хойс, когда машина наконец выехала по тряской дороге на открытое место, разочаровал его, оказавшись даже не развалинами, а лишь невысокими горами мусора, поросшими папоротником и густыми бамбуком, где сплели висячие гнезда ткачики. На камнях нежились под солнцем ящерицы, а то, что когда-то было центральным двором, полностью застилал ковер цветущих нерин. Де Вилльерс прошел за бамбуковую рощицу, на лужайку, заросшую дикой земляникой, мхом и молодой шелковицей. На обломке гранитной плиты он с трудом разобрал одно-единственное слово: «ВРИДЕ».

И понял, что его нисколько не волнует исчезновение других де Вилльерсов. Если все его родственники умерли, пусть будет так. Со временем он выкупит эту землю у Фонтэна, построит новый Вриде-Хойс и заведет семью, чтобы продолжить род. И на грандиозность плана ничуть не повлияло то, что его скудных сбережений едва хватило бы на покупку подержанной машины.

С горьких лет, проведенных в ванкуверском приюте, де Вилльерс мысленно твердил себе, как повторяет заветы Моисея еврей, историю своего семейства, которую ему с любовью рассказывали родители, еще когда он совсем маленьким жил на Аляске. Однажды Жан Фонтэн спросил о судьбе де Вилльерсов, первых владельцев Вриде-Хойса, и он ответил чуть ли не машинально, не вникая в смысл собственных слов. О Матье и Анне, прадеде и прабабке, он знал лишь то, что они жили в Южной Африке и были потомками voortrekker[13]. Зато дед был его первым героем.

В 1897 году, когда отношения с англичанами стремительно ухудшались, младший сын Матье Пиет откликнулся на романтический зов с противоположного конца земного шара, увидев свой шанс сделать состояние во время «золотой лихорадки». Добравшись к осени до Сиэтла, он присоединился к основной массе покорителей Клондайка. На забитом битком колесном пароходике Пиет отправился на север. Маленький Дэнни сотню раз слышал этот рассказ из уст сына Пиета. Клубящийся туман и темно-зеленая вода, огромные ледовые поля, касатки-убийцы и индейские поселения на берегу с причудливыми тотемными столбами. Мимо островов Врангеля, Ситка и Джуно. И вот они наконец добрались до Дайи – узкой песчаной бухты, затопляемой двадцатифутовой приливной волной, погубившей множество золотоискателей, которые тащили годовые запасы продовольствия и одежды от корабля до берега по отмели шириной в милю.

Пиету удалось добраться до суши, и он отправился в кошмарный путь, один человек-муравей из сорока тысяч, с проклятиями бредущих по грязи и снегу. Для поднятия духа золотоискатели твердили как заклинание: «Семнадцать долларов за унцию. Семнадцать долларов за унцию». Тропа была отмечена замерзшими трупами вьючных лошадей.

К весне 1898 года Пиет со своими запасами добрался до перевала Чилкот, где его ждал подъем на высоту 3250 футов на протяжении четырех мучительных миль. Пиет совершил это изнурительное восхождение тридцать восемь раз. Третьего апреля, когда он в двадцать шестой раз поднимал ношу на перевал, его настигла лавина, покрывшая площадь в десять акров слоем мокрого снега толщиной тридцать футов. Несколько сот золотоискателей смело с вырубленных во льду ступеней, известных как «чешуя». Пиету удалось выбраться из-под завала, но многие так и остались под снегом. Впоследствии там было обнаружено шестьдесят три трупа. «Золотая лихорадка» продолжалась.

На берегу озера Беннет Пиет вместе с четырьмя товарищами смастерил из двух двадцатифутовых бревен суденышко, и когда 29 мая начался ледоход, они присоединились к семи тысячам других подобных лоханок, которые, перегруженные до предела, двинулись на север. Впереди их ждали водовороты, топляки с острыми сучьями, ледяные глыбы, штормовой ветер, поднимавший волны высотой пять футов, и круглосуточный натиск комариных полчищ. Старожилы рассказывали, на Юконе водятся такие огромные комары, что орлы кормят ими птенцов.

На пороге Уайт-Хорс плавсредство Пиета, на котором, к счастью, в тот момент не было его груза, опрокинулось и затонуло, и трое его товарищей погибли. Зиму Пиет провел среди грязи, баров и борделей Доусона. В тот год он не нашел золота, хотя испытывал свою удачу на Бонанзе и в Эльдорадо, на Френч-Хилл и в Чичако.

Летом 1899 года Пиет решил сменить обстановку, поскольку тогда вспыхнула новая «лихорадка» – в Номе. Колесный пароход подвез его и несколько сот других искателей приключений к побережью, но не вплотную, поскольку капитан не был самоубийцей, и после двухнедельного ожидания на мелководье Пиет получил местечко на барже, которая доставила его к берегу. Последние сто ярдов ему пришлось брести по пояс в воде, неся на плечах все свои вещи.

Берег был черным от людей, которые просеивали песок в поисках золота. Ном не признавал никаких законов, кроме физической силы. Не существовало официальных заявок на плоское дно, открывавшееся при отливе, но каждый золотоискатель мог копать не дальше длины черенка лопаты от того места, где находился. Вокруг на много миль не было леса, поэтому Ном состоял исключительно из палаток. Канализация отсутствовала, за посещение общественного туалета приходилось платить десять центов, и их содержимое сбрасывалось в источник пресной воды. Свирепствовали тиф и малярия, а единственный бар принадлежал Уайатту Эрпу.[14]

Пиету хронически не везло, и когда 7 сентября 1900 года его палатку вместе со всеми вещами, как и большую часть Нома, смыл в море сильный шторм, он наконец решил покончить со старательством и поселился в устье Юкона, в рыбацком поселке. Там он женился на санитарке из миссии, и меньше чем через год на свет появился отец Дэниела де Вилльерса…

На де Вилльерса упала тень гиганта-негра. Самуэль выкатил Фонтэна на пустырь.

– Тебе здесь нравится, де Вилльерс? – Фонтэн не дожидался ответа. – С тех пор как меня искалечили сколли, мне нужна крепкая рука, чтобы управлять Ла-Перголью. Что на это скажешь?

Де Вилльерс не колебался ни минуты. Он ничего не терял, но мог приобрести все. Если ему здесь не понравится, он преспокойно уйдет.

Фонтэну несказанно повезло, поскольку любую задачу де Вилльерсу достаточно было объяснить один раз. Он все понимал с полуслова и отличался исполнительностью и трудолюбием. Новый управляющий пришелся по душе цветным работникам поместья. Быстро распознав, что кроется под холодной настороженностью де Вилльерса, его слушались и даже не пытались обмануть. Через несколько месяцев де Вилльерс узнал, что Фонтэна искалечили не сколли, а его прежний управляющий, африканер, который, будучи отчитан хозяином за какой-то промах в присутствии негров, подкараулил его темной ночью в конюшне, жестоко избил и оставил лежать на земле, посчитав мертвым.

Фонтэн выжил, но с тех пор не мог ходить: удар дубинки с тяжелым набалдашником повредил ему позвоночник.

Де Вилльерсу отвели уютные комнаты в мансарде. Он ел за одним столом с семейством Фонтэнов и наслаждался этим обществом, – Жан был человек образованный и, хотя к большинству африканеров относился с презрением, де Вилльерса уважал за североамериканский взгляд на жизнь. Анна, его жена, по большей части молчала, а если и начинала о чем-то говорить, Фонтэн тотчас перебивал и досказывал все за нее сам. От слуг де Вилльерс узнал, что мадам приехала в Ла-Перголь из-за границы еще девочкой и ее приютили покойные родители Жана. Она укладывала свои длинные светлые волосы в пучок и целыми днями ездила верхом по поместью. Ее присутствие все больше и больше смущало де Вилльерса, ведь прежде он никогда не встречал такой красивой женщины.

Шестидесятилетний Фонтэн был лет на тридцать старше жены, и его ревность была под стать разнице в возрасте. Де Вилльерс прекрасно понимал, что ему нельзя выказывать даже малейшие знаки внимания супруге владельца поместья, поскольку его пребывание в этом раю зависело исключительно от гостеприимства и благорасположения Фонтэна. Однако он ловил себя на том, что очаровательная жена Фонтэна все более настойчиво вторгается в его сновидения.

Детей в семье не было, и де Вилльерсу нередко казалось, что он видит в прекрасных глазах хозяйки затравленную грусть. От этого у него внутри все переворачивалось, хотя прежде он считал сострадание совершенно несвойственным ему чувством.

С мечтательной неторопливостью один за другим проходили месяцы среди виноградников и голубых гор, в мягком убаюкивающем климате Капской провинции. Кровавые кошмары Вьетнама со временем оставили в покое де Вилльерса, и он научился не обращать внимания на приступы черного бешенства, в которые боль и отчаяние все чаще ввергали Фонтэна.

Как-то раз летним вечером, когда Фонтэн, приняв очередную дозу успокоительного, удалился к себе, де Вилльерс попытался разговорить Анну. Он расспрашивал ее о лошадях, понимая, что они играют ключевую роль в ее жизни, однако женщина оставалась молчаливой, даже чем-то встревоженной. Когда ужин подошел к концу и слуга принес кофе, а в окрестных болотах затянули привычный концерт лягушки, Анна глухим голосом обратилась к де Вилльерсу:

– Слуги получают от моего мужа вознаграждение, докладывая ему обо всех мелочах. От них не укрывается ни один взгляд, которым обмениваемся мы с вами. Пожалуйста, будьте предельно осторожны – ради нас обоих.

– Конечно, – ответил де Вилльерс. – Я все понимаю.

Они посмотрели друг другу прямо в глаза впервые за все эти месяцы, и де Вилльерс вдруг отчетливо осознал, что успел влюбиться в Анну.

В последующие дни от одного лишь далекого конского топота у де Вилльерса учащалось сердцебиение, и он понял, что ненавидит своего друга и благожелателя Фонтэна. Когда врач в Вейнберге впервые заговорил о госпитализации, де Вилльерсу пришлось сделать усилие, чтобы скрыть переполнявшую его радость.

В канун Нового года вся Капская провинция с наступлением темноты озарилась красочными фейерверками, которым вторила пальба в воздух из дробовиков и карабинов; однако ни одна искорка веселья не проникла на территорию поместья Ла-Перголь. Местные фермеры традиционно гуляли на всю катушку, и соседи Фонтэнов не были исключением.

Нескончаемая стрельба привела в возбуждение собак Токая и окрестных ферм. Их одичавшие сородичи в ближних горах откликнулись первобытным воем. Де Вилльерс никак не мог заснуть. Выйдя на крыльцо, обращенное к северным холмам, он уселся прямо на ступеньки. Постепенно шум праздника смолкал, и вскоре на сосновые леса опустилась тишина, нарушаемая лишь назойливым треском цикад.

Анна появилась без звука, ее босые ноги бесшумно ступали по прохладным плитам из красного камня. Не сказав друг другу ни слова, они слились в страстных поцелуях. Де Вилльерс понял, что ее переполняет то же самое чувство, что и его, и без оглядки отдался страсти.

Взявшись за руки, они прошли через сад, миновали увитую олеандром беседку на опушке леса. В ночной рубашке, мокрой от росы, Анна куда-то влекла де Вилльерса за собой.

– Ты меня любишь? – Она взглянула ему в лицо, запрокинув голову и рассыпав по плечам восхитительные волосы.

До де Вилльерса вдруг дошло, что ее еще никто и никогда не любил. Он ответил шепотом, не желая разрушить волшебство мгновения.

Они опустились на покрытую толстым слоем хвои землю, бормоча бессвязные слова любви. Оба впервые столкнулись с такой жгучей страстью, – на своем веку они еще не ведали человеческой теплоты. Эти двое прекрасно сознавали, что ждет их впереди, и слова, которые они говорили друг другу, придавали их страсти особую возвышенность.

И вдруг де Вилльерс уловил терпкий запах великана-косы. Он поспешно откатился в сторону, но тем не менее край дубинки скользнул по плечу и по всей руке разлилась боль. Негр скрылся в темноте, но тотчас вернулся, выкатывая на поляну Фонтэна в инвалидном кресле.

– Самуэлю следовало бы воспользоваться дротиком, – кривя в бешенстве рот, прорычал владелец поместья.

Он был облачен в голубой шелковый халат, а на коленях парализованных ног лежала двустволка двенадцатого калибра.

Бывшие друзья так и не поняли, почему один из них в конце концов отпустил другого на все четыре стороны.

Молчаливый Самуэль отвез де Вилльерса в соседний Вейнберг. Все его пожитки уместились в рюкзачке, с которым он почти год назад пришел в Ла-Перголь.

Фонтэн распространил слух по сплоченной белой общине Капской провинции, что де Вилльерс оскорбил его гостеприимство. Так что теперь не имело смысла искать даже самую черную работу в радиусе многих миль от Ла-Перголи и, что гораздо важнее для де Вилльерса, от Вриде-Хойса.

Де Вилльерс был знаком со строгими религиозными устоями африканеров. Анна никогда не бросит Фонтэна. Мечта разбилась вдребезги, так и не успев воплотиться во что-то определенное. Отныне не было причин задерживаться в Южной Африке, и он возвратился в Нью-Йорк.

Бывший сослуживец-морпех познакомил его с ассоциацией, которая помогала устраиваться на работу ветеранам Вьетнамской войны. В 1971 году де Вилльерс впервые соприкоснулся с миром наемных убийц, и через пять лет он уже выполнял заказы по всему миру для некоего американского агентства. После одного сложного задания в Греции де Вилльерс сошелся с Майером и Дэвисом, и возникла «Клиника»…

Глава 11

Возвратившись из Дубая в Лондон, де Вилльерс встретился со своими подельниками и объяснил им особенности предстоящего задания. Первой реакцией Майера было:

– Откуда этот престарелый шейх проведал о нашей группе?

– Все очень просто, – отвечал де Вилльерс. – Его сын учится в английской школе. Мальчишка посмотрел фильм «День шакала» и рассказал отцу, что в Европе есть люди, которые убивают ради денег. Далее шейх подмазывает своих дружков-террористов. Ребят из Организации освобождения Палестины в Дубае больше, чем мух, а эта братия, как тебе известно, в прошлом уже имела дело с нашей организацией. Как видишь, все очень просто.

– Как ты оцениваешь наши шансы разыскать врагов шейха? – поинтересовался Майер.

Де Вилльерс не был склонен ни к оптимизму, ни к пессимизму, поскольку считал оба этих подхода ненадежными.

– Если бы все было просто, вряд ли шейх Амр обратился бы к нам. Его сыновья пали в боях с правительственными войсками. – (Майер и Дэвис внимательно слушали, зная, что де Вилльерс не любит повторять дважды.) – Шейх в общих чертах обрисовал мне обстоятельства гибели каждого из четверых сыновей. Все это произошло в течение шести лет на территориях, контролируемых войсками султана или британскими учебными отрядами – небольшими подразделениями, укомплектованными бойцами SAS.

– То есть наши цели – или англичане, или оманцы? – уточнил Майер.

– Не совсем так, – медленно произнес де Вилльерс. – В УОБА[15] служит небольшое число фиджийцев, а среди офицеров султанских бронетанковых частей есть как оманцы, так и англичане, дхофарцы, австралийцы, пакистанцы, индийцы, южноафриканцы и белуджи. Поскольку наших целей к настоящему времени может уже не быть в живых или они оставили военную службу, круг поиска получается весьма широким.

Дэвис присвистнул.

– Легче отыскать четырех блох на шкуре носорога.

– Никто не станет платить пять миллионов долларов за такую работу, – проворчал Майер.

– Помните, – вмешался де Вилльерс, – в этом деле у нас нет строгих временных рамок, если не брать в расчет скоропостижную смерть одной из целей. Так что мы можем заниматься текущей работой, отдавая дхофарскому заказу свободное время.

– Пожалуй, будет проще выследить тех, кто остается на службе, – задумчиво произнес Дэвис, – зато вышедших в отставку гораздо легче устранить.

– Необходимо тщательно проработать проблему, – высказался Майер. – Тут нельзя просто шарить наугад.

Де Вилльерс смерил бельгийца взглядом.

– Даже не собираюсь, – равнодушно произнес он. – У нас есть целых четыре месяца до начала действия майамского контракта. Чтобы максимально использовать наши силы, мы разделимся. Дэвис займется историей второго сына, погибшего в семьдесят втором году. Почти наверняка его убил командир отряда десантников, стоявшего гарнизоном в Мирбате, в провинции Дхофар. В настоящее время полк SAS расквартирован в Херефорде. Дэвису, поскольку он валлиец и служил в армии, не составит труда ненавязчиво провести расспросы.

Дэвис кивнул, однако его обычной усмешки не было и в помине.

– Ну а мы с тобой, – продолжал де Вилльерс, обращаясь к Майеру, – выследим того, кто убил первого сына Амра в шестьдесят девятом. Это произошло в засаде, устроенной в отдаленной части дхофарских гор, которую прикрывала одна-единственная рота султанских войск. Шейх понятия не имеет, где оманцы хранят свои военные архивы, как мы их называем, «военные дневники», однако выяснить это будет нетрудно. Мы вылетаем в Маскат, едва «Таднамс» уладит вопрос с визами, или «разрешительными сертификатами», как их называют оманцы.

Судя по всему, Мейер не нашел в этом плане никаких изъянов, а если и нашел, то оставил сомнения при себе.

– А остальные две цели? – спросил он.

– А вот тут не все так просто, – нахмурился де Вилльерс. – Третий и четвертый сыновья шейха Амра были убиты в семьдесят пятом, на последнем этапе войны, в жестоких сражениях на границе с Южным Йеменом.

За семь лет, прошедших с тех пор, как султан Кабус спровадил своего реакционера-отца в лондонскую гостиницу «Дорчестер», Оман навсегда расстался со средневековьем и благодаря целеустремленности своего лидера, а также стремительно растущим нефтяным доходам обзавелся полным набором благ двадцатого столетия: школами, дорогами, больницами. Все это в одночасье появилось там, где прежде царствовали нищета и страдания. Кабус, четырнадцатый правитель династии Абу Саиди, захватившей власть в 1744 году, сохранял абсолютную власть. В стране господствовали законы Корана, их блюли в местных судах богословы-кадии. Султан практически не пускал в страну иностранных туристов, поэтому полиция без особого труда держала под строгим контролем приезжих, потенциальные источники неприятностей.

В свои тридцать с небольшим султан смотрелся одинаково хорошо как на лондонских приемах, в костюме от лучших портных с Сэвил-роу, так и в парадном традиционном оманском облачении на торжественной церемонии в Маскате. Почти весь январь 1977 года Кабус в новом дворце, возведенном неподалеку от городка Сееб, чуть ли не ежедневно встречался с министрами и советниками. В числе последних был недавно вышедший в отставку первый заместитель вооруженных сил султана бригадир Колин Максвелл. Прослужив двадцать пять лет в оманской армии, которую сам же создал в 1952-м, Максвелл решил удалиться на покой, однако остался военным советником султана.

В течение часа Кабус и Максвелл обсуждали «оманизацию» вооруженных сил, процесс, который заключался в замене английских офицеров на своих, оманских, настолько быстро, насколько только последних можно подготовить к исполнению своих обязанностей.

Наконец Максвелл покинул дворец с его изящными современными обводами, с журчащими фонтанами бассейнов. Бригадир не переставал благодарить Господа, который, приняв ипостась Аллаха, вручил народ Омана в руки султана Кабуса. Максвелл любил оманцев и радовался тому, что долгим столетиям кровавых междоусобиц и отсталости пришел конец.

Водитель-оманец отвез Максвелла в Руви, один из первых современных кварталов, выстроенных в городе. Здесь находился его дом; здесь также жил Саид Фаххер, дядя султана Кабуса, занимающий пост заместителя министра обороны.

Из окон был виден старый город, простирающийся до самого моря, а по соседству, на противоположном берегу вади под алыми знаменами султаната дремали зубчатые бастионы крепости Байт аль-Фаладж.

Максвелл жил один, не считая прислуги. Вот уже тридцать лет, с тех пор как сразу же после окончания Второй мировой войны попал на службу в Сомали, Максвелл мучился хроническим артритом, однако это нисколько не повлияло на природную теплоту его характера. Иностранные военные советники, работающие в Вооруженных силах Омана, враждовали между собой и постоянно копали друг под друга, однако Максвелла любили все, ибо в нем не было ни унции злобы или цинизма по отношению к сослуживцам. Но в тот январский день 1977 года это обстоятельство, пожалуй, сыграло роковую роль.

Около семи часов вечера, когда Максвелл отдыхал на балконе, слуга доложил о приезде двух американских военных историков, которые уже звонили и договорились о встрече. В этом не было ничего необычного. Максвелла уже неоднократно навещали подобные гости с тех пор, как он был назначен официальным историком Вооруженных сил султаната.

Максвелл был рад тому, что о его любимой теме узнают аж в Соединенных Штатах. В течение получаса он красноречиво рассказывал историю армии, созданной под его руководством. Судя по всему, американцы специализировались на коммунистической экспансии пятидесятых-шестидесятых годов. Особенно их интересовали события конца 1969 года, когда марксизм едва не захлестнул Дхофар. Решающим фактором, остановившим натиск повстанцев после осенних муссонов, когда вся провинция, за исключением девятимильной береговой полосы, находилась в руках боевиков марксистского толка, явилось стремительное наступление немногочисленных войск султана на востоке. Эта операция «Бросок» была лишь первой ласточкой, но уже вскоре бывшие повстанцы толпами стали переходить на сторону правительства и вливаться в армию султана.

В ходе операции «Бросок» был убит верховный политический комиссар, возглавлявший отряды смерти «Ида-арат», по имени Салим. Это был старший сын Амра бин Исса, местного шейха. Триста боевиков тогда сдались в плен.

Порывшись в своих архивах, Максвелл издал торжествующее восклицание.

– Да, – сказал он, закуривая короткую и толстую французскую сигарету, – этой блистательной операцией руководили наши разведчики Том Грининг и Питер Туэйтс. Повстанцы несколько месяцев не могли прийти в себя.

– Вы говорите, непосредственно наступлением руководил Туэйтс? – уточнил де Вилльерс, делая пометки в блокноте.

– Нет, нет. – Максвелл выпустил облачко едкого дыма с запахом горящего верблюжьего кизяка. – Питер управлял всеми войсками в Дхофаре. Не могу точно сказать, кто командовал на месте, но вы сможете выяснить это в соответствующем полку. Там по-прежнему хранятся все данные. – Он достал из папки старую военную карту с расположением войск. – Так, в тех местах, где проходила операция «Бросок», было дислоцировано лишь одно подразделение, рота Северного пограничного полка. Да будет вам известно, когда-то я сам командовал этим полком. В пятьдесят пятом году я лично сформировал его из разрозненных отрядов и повел в первый бой – это было нападение на имама из Ростака.

Лицо бригадира, сожженное беспощадным солнцем, тронула легкая ностальгическая улыбка.

– Но не будем отвлекаться. Вас интересуют не столько пятидесятые, сколько шестидесятые. Вам следует встретиться с нынешним командиром Северного пограничного полка. Он ответит на все вопросы. – Максвелл помолчал. – Но подождите. Сейчас СПП находится под Симбой. – Покачав головой, он нахмурился, но затем просиял. – Друзья мои, никаких проблем не будет. Я позвоню полковнику Теду Эшли из ГП, Горного полка. Тед там командир, вы найдете его в Низве, неподалеку от Министерства внутренних дел. Он не откажет вам в помощи. Как и его офицеры, многие из которых прошли через Дхофар. Разумеется, лучше было бы обратиться напрямую в СПП, но полк сейчас в Дхофаре, и вам до него не добраться.

Они расстались, тепло пожимая друг другу руки и обмениваясь словами признательности.

«Таднамс» устроил три «разрешительных сертификата» для де Вилльерса, Майера и их водителя-индуса. Через фирму Чарльза Кендалла в Южном Кенсингтоне, представляющую интересы султаната, они выяснили, что в Омане должна вскоре стартовать программа развития рыболовства и для нее американская корпорация «Темпл блэк» вербует иностранных рабочих. Жена главы корпорации, Ширли Темпл, в свое время блистала в Голливуде, и ею, по слухам, тогда восхищался нынешний министр рыбного хозяйства.

– И кто мы теперь, – проворчал Майер, когда они покинули дом бригадира Максвелла, – рыболовные инспекторы или военные историки?

– Мы существенно продвинулись по пути к нашей первой цели, – ответил де Вилльерс. – Этих англичан расколоть проще простого, позволь им только предаться воспоминаниям.

Водитель Карим Букс ждал в гостинице «Эль-Фаладж», подогнав туда взятый напрокат пикап «ниссан». Все трое отправились на юго-запад по недавно проложенному шоссе, ведущему к нефтяным полям Фахуд. Приблизительно через час они проехали по большому мосту, возведенному немцами, соединяющему берега вади Сумайл, который каждую весну разливается и при этом выглядит очень эффектно.

Перегнувшись через Майера, де Вилльерс указал на север вдоль зеленой ленты вади.

– Хорошенько запомни эту заброшенную деревушку, Карим Букс, и финиковую рощу за ней. Если нам понадобится место встречи, вот оно.

Теперь с северной стороны вдоль дороги тянулись скалы высотой под десять тысяч футов, поднимающиеся к плато Джебель-Ахдар. В Изки машина повернула на запад и въехала в древнюю Низву, где находилась цитадель, возведенная еще в восьмом веке.

Благодаря звонку Максвелла «ниссан» уже ждали в расположении Горного полка. Солдат проводил гостей в офицерскую столовую. Там их встретил адъютант командира полка капитан Моханна Сулейман.

– Я помогу вам, насколько это в моих силах.

Все сели в удобные кресла. Де Вилльерс обратил внимание на бронзовые пепельницы, бесчисленные старые газеты и поваров в белых куртках.

Капитан Сулейман объяснил, что полковника Эшли нет на месте. Скоро, с гордостью добавил он, командование перейдет к майору Ибрагиму, и он станет самым первым офицером-оманцем – командиром полка.

После вступительного разговора о пустяках де Вилльерс задал главный вопрос.

– Господин капитан, – начал он, – бригадир Максвелл рассказал, что в октябре шестьдесят девятого в Дхофаре находилась рота Северного пограничного полка. Мы описываем события для одного американского издательства. Вы не знаете никого, кто помнил бы те дни?

Оманский капитан улыбнулся.

– Вам благоволит Аллах. Нас иногда навещает офицер полиции, потому что в свое время он командовал одной из рот полка и, как и заместитель командира полка майор Макки, в прошлом служил в британской морской пехоте. Его зовут Миллинг, Джон Миллинг.

– И в каком полку служил этот Джон Миллинг? – спросил де Вилльерс.

– В интересующее вас время он как раз был в СПП. В наш полк Миллинга перевели в семьдесят первом, чтобы он принял командование первой ротой. Не сомневаюсь, Миллинг охотно встретится с вами. Вы найдете его в воздушной полиции, в вертолетной эскадрилье. Да будет на то воля Аллаха, желаю вам удачи.

Когда гости уже уходили, им встретился старший писарь. Адъютант остановил его.

– Писарь, – сказал он, – эти господа работают над исторической книгой и интересуются всем, что связано с Дхофаром. Ты не возьмешься им помочь?

Старший писарь рассказал де Вилльерсу все, что знал, и этого оказалось достаточно. Капитан Миллинг в октябре 1969 года действительно находился в горах на севере провинции. Он тогда осуществил очень опасную операцию с участием осведомителя из числа повстанцев, который помогал правительственным войскам.

– Случайно речь идет не об операции «Бросок»? – спросил Майер.

– Этого я вам сказать не могу, но уверяю, других операций в тех местах тогда не проводилось, и командовал нашими силами определенно Джон Миллинг. – Писарь усмехнулся. – Нашего Джона ни с кем нельзя спутать. Это настоящий великан. Почему бы вам не встретиться с ним лично? Если хотите, я ему позвоню.

Де Вилльерс поспешно поблагодарил старшего писаря. Звонить Миллингу незачем. Покинув расположение полка, де Вилльерс и Майер поспешили обратно в Руви. Солнце нырнуло за горы на западе, и долины превратились в сумрачные и унылые пустоты.

Глава 12

Валлийская марка – старинное название областей, лежащих на границе Англии и Уэльса. Здесь обрывистые склоны Блэк-Маунтинз сменяются полями хмеля, садами и цветущими живыми изгородями. Глубокая пойма реки Уай рассекает лес Бишоп-Форест, а строгий городок Херефорд, известный своим средневековым кафедральным собором, получившим прозвище Король Марки, процветает, несмотря на любые потрясения и спады в остальных частях Великобритании.

Сонный маленький Херефорд – дом и сердце полка SAS. Многие пивные в самом городе и его окрестностях уже давно стали излюбленным местом встреч десантников, как бывших, так и тех, кто остается на службе, однако посторонний с первого взгляда не поймет, кто перед ним, ведь в большинстве своем это тихие, любезные люди, которые гордятся своей анонимностью и в отличие от элитных бойцов других стран почти никогда не ввязываются в потасовки с гражданским населением.

В 1988 году здание в северной части города, где располагалась пивная «Гроздь винограда», было признано аварийным, вследствие чего заведение закрылось. Таким образом, десантники в штатском лишились своей любимой гавани. Однако 11 февраля 1977 года в обоих залах бурлило веселье и гремела музыка. В углу главного общего зала на первом этаже Боб Беннет, приехавший в отпуск из своей части, расквартированной в Германии, вместе со своим другом Кеном Бортуиком поднял кружку пива «Джон Смит» за здоровье королевы.

– Долгих ей лет, – провозгласил Кен. – Да хранит ее Господь!

Кен состоял в добровольном резерве территориальной армии и служил в полиции соседнего графства Вустершир. Они с Бобом встретились в «Грозди», чтобы вместе с друзьями отметить серебряный юбилей ее величества, – в тот год подобные торжественные встречи проходили по всей Великобритании.

– Ваше здоровье, ребята, – присоединился к ним Тони Берберри, хозяин заведения. – Давненько я тебя не видел, Кен. Как служба?

Тони, шумный, веселый малый, всю жизнь проработал в пивных и никогда не служил в армии. Его личное обаяние, а также умение держать язык за зубами привлекли братство десантников сначала в «Империал», паб, где он работал барменом в середине шестидесятых. Затем Тони перебрался в «Гроздь», и десантники последовали за ним. Лучших завсегдатаев нечего было и желать, ибо десантники платили щедро, пили в меру и вели себя пристойно, а их репутация охраняла заведение от менее приятных посетителей.

Была в этом и обратная сторона – постоянное ожидание взрыва бомбы, подложенной террористом из ИРА, однако ребята сами несли дежурство, обеспечивая собственную безопасность, а бдительностью и опытом они нисколько не уступали самым дорогостоящим охранным предприятиям в мире.

Тони был знаком с тремя поколениями бойцов SAS: одни послужили в Малайзии, другие на Борнео, а третьи совсем недавно вернулись из Омана. Воспоминания о вместе пройденных войнах связывало их неразрывными узами. Разумеется, всем им довелось побывать и на других театрах военных действий, а также в горячих точках, которые ненадолго привлекали внимание Министерства иностранных дел и Министерства по делам Британского Содружества, но только небольшими группами по два-три человека. Эти люди не имели права рассказывать о «локальных конфликтах» даже своим, не то что посторонним; оттого братство коммандос имело слишком мало почвы для общих воспоминаний, помимо трех относительно крупных кампаний, в которых участвовали целые батальоны.

Боб Беннет, уроженец Херефорда, хорошо знал многих местных знаменитостей. Он принялся обсуждать их с Кеном Бортуиком. Время шло, и компания понемногу рассасывалась, друзья отправлялись догуливать в другие пивные. К столику подсел валлиец с местной красоткой, обнимающей его за талию. Девушка была пьяна в стельку, но валлиец еще мог говорить членораздельно. Он усыпил подружку, спев ей колыбельную своей родины, и был вознагражден за усилия восторженными криками десантников.

В одном из них, похожем на медведя, с лапищей, в которой полностью тонула кружка с пивом, Боб узнал сержанта, уроженца Фиджи. Вместе со своим другом сержант вспоминал давно сгинувших на Борнео соратников, и валлиец слушал их, затаив дыхание. Разговор перешел на какого-то фиджийца по имени Лабалаба, которого, похоже, знали все, и затем кто-то упомянул Салалу.

– Я был в Салале, – вмешался валлиец, – служил в Маскатском полку, будучи командирован из валлийских фузелеров. Был инструктором по стрелковому оружию, обучал ребят обращению с новой винтовкой FN. – Он просиял. – Как это здорово – встретить тех, кто тоже побывал там. Право, такое случается нечасто.

Валлиец угостил всех сидящих за столом пивом. Боб Беннет также получил кружку, но Кен к этому времени уже ушел.

В «Грозди» и после закрытия оставались посетители. Наконец валлиец покинул пивную. Держась в отдалении, Боб проследил за его красным «эскортом». Высадив свою подружку в центре города, валлиец выехал на шоссе А-438 и направился на запад. В деревушке Бродбери «эскорт» свернул к крошечной гостинице. Оставив машину на шоссе, Боб скрылся в тени ухоженного сада. Он хорошо знал это место, недавно купленное американской супружеской парой.

Проехав мимо главного здания, «эскорт» остановился перед одним из двух коттеджей. Боб решил, что увидел достаточно. Он возвратился в Херефорд, к своей жене Лин.

Шесть дней в неделю Спайк Аллен тратил утром сорок минут на пробежку по Гайд-парку. Он редко получал удовольствие от этого занятия, однако в свои сорок с лишним был вынужден чем-то компенсировать любовь к хорошей еде, чтобы не присоединиться к большинству сверстников, которые отрастили брюшко и уподобились груше. В тот день Спайк в половине девятого утра вернулся домой; его жена уже ушла в Британский музей, где работала помощником куратора.

Как всегда, первым делом он проверил автоответчик. Там было сообщение с просьбой перезвонить в Вустер. Хотя этот номер не принадлежал никому из «местных», он значился в списке осведомителей. Это были люди, в основном из центральных графств, Уэльса и Южной Англии, добровольно поставлявшие информацию, которая могла заинтересовать Комитет.

Спайку ответили после первого же звонка.

– Привет, Кен. Это Спайк, ты просил перезвонить.

Кен Бортуик, бывший сержант-майор SAS, а ныне констебль, не стал тратить время на любезности.

– Спайк, возможно, ты сочтешь наши опасения беспочвенными, и все же выслушай меня. Вчера вечером я был в «Грозди» вместе с Бобом Беннетом из батальона «B». Он уже в отставке, приехал в отпуск из Германии. Я ушел домой рано, но сегодня утром мне позвонил Боб и сообщил о потенциальной проблеме. Он не знает ни про тебя, ни про наше знакомство. Ко мне обратился просто потому, что я служу в полиции и перед уходом успел посмотреть на этого валлийца.

– На валлийца? – переспросил Спайк.

– Да. У него легкий акцент Марки, и он якобы служил в валлийских фузелерах. Завязал разговор с ребятами и заявил, что в середине семидесятых был командирован в Оман. Сперва Боб не придал этому значения, однако для человека, служившего в армии султаната, этот тип оказался поразительно несведущ. Он упорно называл наши части в Дхофаре SAS, а не УОБА и рассказал про одного офицера из полка, чью фамилию запамятовал, – у того в ординарцах был его кузен. Поскольку ни у одного офицера SAS никогда не было ординарца, это резануло Бобу слух.

– Этого едва ли достаточно, чтобы заклеймить валлийца как нежелательного типа, – заметил Спайк.

– Согласен, однако парень весь вечер болтал про Мирбат и в особенности про заварушку семьдесят второго. Бобу показалось, он закидывает сети, а поскольку сам Боб участвовал в тех событиях, он решил проследить за валлийцем и довел его до маленькой гостиницы у шоссе на Хей.

Последовала небольшая пауза.

– И что? – наконец спросил Спайк.

– А то, что мы, возможно, имеем дело с повторением истории Тима Шэнда. Помнишь парня из батальона «G», которого в прошлом году боевики ИРА выследили у него дома в Россе? Мы неделю наблюдали за ним, но ничего не произошло, и мы успокоились, а через месяц Тим нашел под днищем своего «пежо» два фунта динамита и провод к замку зажигания.

– Но, – возразил Спайк, чувствуя, что от него ускользает какой-то ключевой момент, – по-моему, ты сказал, что этот валлиец прощупывал связи в Дхофаре, а не в Белфасте.

– Бедный Спайк, – сочувственно произнес Кен, – у него климактерический кризис и геморрой головного мозга.

Если бы ты пытался установить, кто из посетителей «Грозди» служил просто в армии, а не в SAS, ты бы стал плести свои ирландские кружева? Разумеется, нет. Так что не надо второпях сбрасывать со счетов «временных»[16], дружище. Спайк не обиделся на насмешку.

– Значит, Кен, ты разделяешь опасения своего приятеля?

– Разделяю, – последовал твердый ответ. – Я видел этого валлийца лишь мельком, однако сразу почувствовал неладное. У этого типа недоброе лицо. Послушай, Спайк, мы, ребята в синих мундирах, не можем реагировать на такие смутные подозрения, не имея весомых доказательств. Бесполезно обращаться к начальству, я лишь прослушаю лекцию о нехватке личного состава и необходимости расставлять приоритеты.

– Ну хорошо, – вздохнул Спайк. – Расскажи поподробнее об этой гостинице, и я сделаю что смогу.

Позавтракав овсяной кашей с кленовым сиропом, Спайк выпил чашку отфильтрованного кофе. Жевательный процесс неизменно помогал ему думать. В конце концов он решил поручить дело Джону Смайту, вольнонаемному фотографу, год назад уволившемуся из территориальных войск вследствие резкого повышения спроса на изоляцию крыш. Джон работал аккордно и брался за любые высокооплачиваемые заказы, в основном за возведение строительных лесов, которые можно выполнять без ведома налогового инспектора. Несколько месяцев назад он позвонил Спайку и пожаловался на то, что жизнь стала скучной. Какой смысл быть «местным», если Спайк ни разу ему не позвонил?

Хотя Херефорд, родной город Джона Смайта, находился недалеко от Хичина, где набирал себе пополнение батальон «С» 21-го полка SAS, Спайку вот уже несколько месяцев никто не звонил из тех краев. Спайк решил не беспокоить Даррела Халлета, «местного», которого он обычно привлекал для работы в западных графствах. Он откликнулся на звонок Бортуика, направив по следу загадочного валлийца Джона Смайта.

В условленный час – пять вечера по маскатскому времени – де Вилльерс позвонил в Англию из кабинки в Управлении проводной и беспроводной связью, единственном месте в Омане, где была доступна международная связь.

Дэвис ждал его звонка в бродберрийской гостинице. С помощью условных фраз он объяснил, что десантники – молчаливые и в высшей степени подозрительные сукины сыны, поэтому ему нечего доложить.

– Ничего страшного, – успокоил его де Вилльерс, – зато у нас есть полезная информация, так что ты был нужен нам здесь еще вчера. «Таднамс» сообщит тебе все подробности, но ты должен ускорить получение визы, обратившись в посольство как можно скорее.

Через два часа после того, как Смайт с биноклем и термосом, в машине с радиоприемником, настроенным на музыкальный канал, остановился в Бродбери, красный «эскорт» отъехал от гостиницы, повернул направо и на полной скорости помчался на восток.

Смайт многое узнал об искусстве слежки исключительно благодаря прошлым неудачам. Теперь для эффективной работы он возил с собой коробку со специальными принадлежностями. Когда Дэвис припарковал свой «эскорт» на Требовир-роуд рядом со станцией метро «Эрлс-корт», Смайт остался в своей машине. Как только валлиец ушел, он достал из коробки помятую банку от кока-колы и положил ее перед задним колесом «эскорта». Вернувшись в свою машину, Смайт включил приемник, настроенный на частоту мудреного устройства, спрятанного в банке, и спокойно задремал. На приборной панели замигала зеленая лампочка. Она будет мигать до тех пор, пока под внешним давлением в банке не замкнутся контакты. Тогда лампочка погаснет, и на смену ей придут настойчивые гудки, достаточно громкие, чтобы Смайт очнулся от самого глубокого сна.

Двадцать седьмого февраля 1977 года восемь членов Комитета встретились в Ричмонде, у Боба Мантелла, в тихом уединенном здании неподалеку от ворот Ист-Шин, что ведут в Ричмондский парк.

Встреча была срочно организована по инициативе Спайка, и в числе отсутствующих оказался Блетчли, которого, по словам домоправительницы, положили в больницу на обследование.

Полковник Макферсон, выходивший из себя, когда его беспокоили по воскресеньям, пребывал в отвратительном настроении и не скрывал намерения поскорее закончить заседание. Это полностью устраивало Спайка. Он вкратце рассказал о событиях в Херефорде, которые привели к слежке, организованной Джоном Смайтом.

– На следующий день после приезда в Лондон валлиец отправился в дом шестьдесят четыре по Эннисмор-гарденс, где расположено посольство Омана, и наш «местный» проследил за ним до отдела виз. Оба заполнили заявления на выдачу «разрешительного сертификата», и после длительного ожидания валлийца пригласили в кабинет. Сотрудник посольства выкликнул имя Альфред Джонс. Больше у нас нет никаких подробностей, кроме номера машины, которую валлиец взял напрокат в агентстве «Авис», и нечеткой фотографии, сделанной нашим «местным».

– Когда этот Джонс из Уэльса вылетает в Оман? – спросил Макферсон.

– Вот почему я попросил собрать экстренную встречу, – сказал Спайк. – Я позвонил в офис авиакомпании «Галф эр» и, представившись Альфредом Джонсом, попросил уточнить дату, на которую мой секретарь забронировал билет до Маската. Дескать, я слегка приболел, а мой ежедневник остался на работе. – Прервавшись, Спайк сверился со своими записями. – Джонс должен вылететь в Маскат через Доху и Дубай рейсом ноль-ноль-шесть компании «Галф эр» в следующую субботу.

– У нас есть связи в Омане? – спросил Майкл Пенни.

– Никого, – ответил Спайк, успевший предварительно обсудить это с Мантеллом. – Но у меня есть знакомый в фирме Чарльза Кендалла, который вербует офицеров в Оман. Он устроит визу, не задавая лишних вопросов.

– Зачем нам виза? – Косматые брови Макферсона взметнулись.

– У нас есть только этот подозрительный тип, – объяснил Спайк, – валлиец, чье нынешнее местонахождение неизвестно, потому что наш «местный» потерял его вскоре после того, как он вышел из посольства. Или наш человек поднимется вместе с ним на борт самолета, или мы просто бросим это дело.

– И ничего страшного не произойдет, – язвительно заметил Профессор. – Я вообще не понимаю, почему вы за него взялись.

– В таком случае, Профессор, ваша умная внешность обманчива. – Как всегда, Огест Грейвс был надежным союзником Спайка. – Даже я вижу, что от этого валлийского бродяги ничего хорошего ждать не стоит.

Макферсон поспешил вмешаться, не дожидаясь взаимных оскорблений.

– Спайк проделал определенный путь. Теперь мы должны решить, идти ли дальше. Наблюдение за потенциальным боевиком ИРА, идущим по следу кого-то из Херефордского братства, вылилось в нечто совершенно неожиданное. Перед нами головоломка. Почему кто-то не поленился закинуть сети в излюбленных заведениях десантников, судя по всему, стремясь установить личности тех, кто имел отношение к каким-то давнишним событиям в Дхофаре? И почему этот человек поспешил в оманское посольство, готовый лететь в Маскат, как только у него будет виза? – Макферсон обвел взглядом сидящих за столом. – Есть предположения?

Готового ответа ни у кого не было, и Макферсон не стал ждать, когда начнутся неизбежные домыслы.

– Поскольку у нас нет ничего, – продолжал он, – помимо возможной связи с SAS в каком-то неизвестном контексте, предлагаю отправить подходящего «местного», если таковой есть, с заданием понаблюдать за действиями подозреваемого в Маскате и разузнать о нем как можно больше.

– У меня есть один замечательный человек, который в свое время служил в Вооруженных силах султаната, – тотчас же ухватился за предложение Спайк. – Он не женат и сносно владеет арабским. Если он согласится лететь в Оман, нужно будет оплатить расходы.

Члены Комитета были заинтригованы этим делом, не похожим ни на одно из прежних. Угроза братству коммандос была вполне реальная, хотя и непонятная, и это оправдывало их интерес. Все понимали, что на помощь полиции в подобной ситуации рассчитывать бесполезно, и единственной очевидной преградой были деньги.

– В нашем фонде достаточно средств, чтобы оплатить билет на самолет туда и обратно и три недели проживания, – сообщила Джейн, не дожидаясь, когда ее спросят.

В итоге решение было принято даже быстрее, чем ожидал Спайк. Теперь оставалось только договориться с человеком, наиболее подходящим для этой задачи.

Глава 13

В девять вечера в последний день февраля Мейсон ехал в своем «порше» по улицам Восточного Берлина, соблюдая все требуемые формальности. Мейсон был в форме. Он поужинал вместе со знакомым в истинно берлинском ресторане с непроизносимым названием. Время от времени навстречу из полумрака выскакивал убогий «трабант», и белые лица водителей таращились на «порше» с осязаемой враждебностью.

Проехав по своему удостоверению через контрольно-пропускной пункт «Чарли», Мейсон сразу за Бранденбургскими воротами свернул на Хеерштрассе. Движение по широкой и абсолютно прямой Хеерштрассе регулируется синхронизированными светофорами. Если держать постоянную скорость тридцать миль в час, всю улицу можно проехать без единой остановки. Мейсон быстро прикинул, что шестьдесят миль в час – это лишь простая арифметическая прогрессия. Выяснив, что и на такой скорости можно ездить без запинки, он поспорил со своими сослуживцами на пятьдесят фунтов и выиграл, промчавшись по Хеерштрассе от начала и до конца на ста двадцати милях в час.

Еще две минуты пути на север от Хеерштрассе – и Мейсон приехал в казармы Уэйвелл, где расквартирована основная часть британского гарнизона в Западном Берлине. В марте 1977 года этот гарнизон состоял из воздушно-десантного батальона, батальона валлийской гвардии и бронетанковой роты. Вся броневая мощь англичан в Берлине состояла из двенадцати танков. Союзники, французы и американцы, располагали приблизительно такими же силами, в то время как им противостояло около двенадцати тысяч танков Варшавского договора. Этим объяснялся фатализм подполковника Чарльза Гатри, под началом которого служил Мейсон, и многих офицеров союзных войск.

Мейсон снисходительно относился к соседям, особенно к французам, расквартированным севернее, на чьих складах было полно дешевого отвратительного вина, всего за три недели разъедавшего пластиковую бутылку. Французская группировка состояла в основном из призывников, от которых не было никакого толку. Правда, Мейсон делал исключение для кадровых офицеров и сержантов, многие из них успели понюхать пороху в Иностранном легионе.

О разместившихся к югу американцах Мейсон вкратце отзывался так: «Полно снаряжения, полно денег, и у них непомерно толстые жены, не слезающие с диеты из гамбургеров и прочей дряни».

«Порше» с ревом промчался мимо свинарника, где капрал-тыловик кормил своих питомцев помоями из столовой. Остановившись перед общежитием офицеров, Мейсон вышел из машины и поежился на холодном ветру.

Войдя в фойе, он проверил свой почтовый ящик. Ничего: никто его не любит. Мейсон поднялся наверх, в холл. Даже бильярдный стол был пуст. Появившийся из ниоткуда гвардеец Коулмен, опрятный, словно выстиранный пингвин, предложил Мейсону джин с тоником, не дожидаясь, когда его об этом попросят.

– Господин капитан, для вас сообщение. Поступило с час назад. Пожалуйста, сэр, позвоните в Лондон своему дяде.

Единственный «дядя» Мейсона никогда не бывал в Лондоне. Мейсон вздохнул, тем не менее ощутив знакомую дрожь предчувствия, как бывало всегда, когда ему звонил Спайк Аллен. Он взял со стола свежий номер «Таймс», решив посвятить пять минут смакованию коктейля.

Краткий покой был нарушен двумя шумными лейтенантами, плюхнувшимися в соседние кресла.

– Вчера я чуть не раскрутил Анджелу, – вполголоса похвалился один с тошнотворным самодовольством. – Но вот чертовское невезение, – продолжал младший лейтенант. – Когда очаровательная Анджи уже раздвинула восхитительные загорелые ножки, прямо под окнами квартиры какой-то дикий кабан из Грюнвальда совершил набег на мусорные баки Эверли.

Эверли были супружеской парой из Кента, а по их молодой няне сходили с ума почти все неженатые офицеры в казармах Уэйвелл. Для Мейсона оставалось загадкой, как этому неказистому сопляку удалось завоевать ее расположение. Когда гарнизон в прошлый раз был поднят по тревоге «Детская лошадка» (кодовое наименование для отработки ответных действий НАТО на советское вторжение), тогдашний возлюбленный Анджелы не смог вовремя занять свой боевой пост и, как следствие, был на три месяца лишен возможности покидать гарнизон.

Мучитель Мейсона продолжал жаловаться:

– Грохот мусорных баков разбудил детей Эверли, они подняли крик. Анджела буквально застыла на мне. Она сразу же заартачилась. Этих чертовых свиней надо перестрелять.

Мейсон недовольно буркнул себе под нос, мысленно поздравляя кабанов, любящих мусорные баки, и отправился заказывать телефонный разговор с Англией. Поскольку время было позднее, его соединили практически сразу же. Спайк объяснил подоплеку операции в Маскате. Несомненно, Мейсон как нельзя лучше подходил для этого задания. Спайк уже зарезервировал для него билет на рейс из аэропорта Хитроу пятого марта в десять утра.

– Как всегда, со временем ты подгадал хуже некуда.

Мейсон мысленно выругал свое невезение. Четвертого марта у него начинался ежегодный отпуск. Вместе с приятелем-офицером он собрался провести две недели на горнолыжном курорте в Италии. Мейсон сознавал, что ему ни за что не освободиться от своих служебных обязанностей в Берлине до полудня четвертого марта. С другой стороны, он никогда не подводил Спайка. Решение было принято.

– Я посмотрю, как у меня со временем, Спайк, и перезвоню через час-два.

Мейсон сделал несколько звонков, и его настроение начало потихоньку улучшаться. Второй раз он позвонил Спайку из телефона-автомата, стоящего за пределами воинской части. Телефон в холле офицерского общежития никак не подходил для конфиденциальных разговоров.

– Улизнув в отпуск этак на семь часов раньше положенного, – с некоторым облегчением сказал Мейсон, – подкупив сержанта королевской военной полиции и всю ночь четвертого марта гоня машину на полной скорости, я едва-едва успею на самолет. Мой друг-горнолыжник, если его кто-нибудь спросит, подтвердит, что я был вместе с ним в итальянских Альпах, где мы пили глинтвейн и справлялись с самыми сложными трассами. Полагаю, он решил, что я собираюсь провести две недели в разврате с чужой женой. – Он добавил в голос твердую нотку. – Так что я полностью в твоем распоряжении, Спайк, если только и ты готов нарушить кое-какие ваши правила.

Спайк вздохнул.

– Если собираешься захватить свои «вещички», как это было на Кипре, я согласия не дам.

– Боюсь, Спайк, не будет «вещичек», не будет и Маската. При всем уважении к вашим принципам, смею напомнить, что долгие два года я рисковал жизнью и здоровьем в Омане и остался цел и невредим исключительно благодаря моему принципу самосохранения.

Спайк никогда не тратил времени на бессмысленные споры.

– Я предупредил, чтобы все было по закону. Если у тебя какие-то иные намерения, я о них ничего не знаю.

– Вот и хорошо, – сказал Мейсон. – Второй вопрос – это мои расходы. Билеты туда и обратно, размещение, две тысячи немецких марок в качестве подарка моему другу из военной полиции и все непредвиденные затраты.

– Никаких проблем, – сказал Спайк. – Я воспользуюсь твоим вторым паспортом, чтобы получить «разрешительный сертификат» через фирму Кендалла. Все необходимые документы будут ждать тебя в Хитроу вместе с фотографией валлийца.

Затем Мейсон позвонил в Лондон домой своему близкому другу Патрику Таннеру. Извинившись за поздний час, сказал, что ему нужна помощь Патрика в том же вопросе, что и в прошлом году, причем речь идет практически о том же снаряжении. В ходе дружеской беседы Таннер составил большой список необходимого. Основную часть заказанного предстояло забрать из личной комнаты-сейфа Мейсона в доме его родителей в Оксфордшире. Отец придерживался старых порядков и крайне нелюбезно встречал штатских друзей своего сына, приезжающих в отсутствие самого Дэвида, чтобы переночевать в доме. С другой стороны, Мейсон-старший бесконечно гордился послужным списком отпрыска, поэтому любого собрата-гвардейца ждал самый радушный прием. Вот каким образом в прошлом году Дэвид обеспечил временным кровом Патрика Таннера, выдав его за реального гвардейского офицера по имени Дуглас Эрскин-Крам. Таннер согласился снова представиться Эрскин-Крамом, и Мейсон позвонил родителям и предупредил о том, что его сослуживец приедет завтра вечером. Ему нужно переночевать, но он обойдется без завтрака, поскольку на следующий день рано утром отправится дальше в Шотландию.

Будильник разбудил Патрика Таннера в четыре утра. Оставив на прикроватном столике записку со словами благодарности, он спустился в кабинет за ключом от комнаты-сейфа. Дэвид подробно объяснил, как его найти. Бесшумно, чтобы не разбудить чутко спящего старика, Патрик открыл массивную дверь, отключил внутреннюю сигнализацию и с восхищением и завистью осмотрел расставленное вдоль стен оружие. Он снова порадовался пояснительному списку, которым снабдил его в прошлом году Дэвид. Тогда Патрик взял для него револьвер «кольт-питон» под патрон «магнум» калибра 0,357 дюйма.

Здесь были ружья калибров 20, 16 и 0,410, однако гордость арсенала составляли два ружья фирмы «Перде» 12-го калибра со стволом длиной тридцать дюймов, изготовленные в двадцатые годы, в золотой период английского охотничьего оружия.

Сверившись со списком, Патрик улыбнулся. Дэвид был истинным знатоком. Список представлял собой чуть ли не лекцию.

«Смит-вессон ACP» под патрон 45-го калибра «кольт». Девятизарядный. Хорошая автоматика, быстрая стрельба, но, как и у всех пистолетов, осечки случаются чаще, чем у револьверов.

«Вальтер-PP». Калибр 32. Замечательный малокалиберный пистолет, однако требуется очень меткий выстрел (или 2—3 патрона), чтобы остановить противника. Любой пистолет меньшего калибра, честное слово, не годится ни на что, если только не нужно выстрелить в рот, чтобы поставить новую пломбу.

«Вальтер-LR». Калибр 22. Полуавтоматический карабин-винтовка с устройством уменьшения шума выстрела (глушителем) для охоты на грызунов (идеально для стрельбы по кроликам).

«Кольт-питон» под патрон 0,357 «магнум».

Револьвер. Тяжелый и исключительно очень точный. На дистанции 100 ярдов я добивался кучности в пределах 4 дюймов. Лучший револьвер из всех когда-либо созданных. Стреляет пулями весом 160 гран.

«Стивен-грант» под патрон 22-го калибра «хорнет». Для чуть более крупных грызунов. Отменная точность на дистанции 120—150 ярдов, затем траектория резко снижается. Переделана фирмой «Дж. Ригби и компания» из винтовки калибра 0,250 «для стрельбы по воронам».

«Паркер-хейл» калибра 0,243. Винтовка. Недорогая, но точная. Хорошая настильная траектория для грызунов вне зоны досягания «хорнета».

«Ригби» калибра 0,275. Винтовка с затвором системы «маузер». Таких у меня три, две со стандартным стволом и одна со стволом увеличенной длины. Превосходное оружие, идеально подходит для охоты на оленя. У одной винтовки оптический прицел «цейсс» 4 × 40 мм, у другой оптика «пекар» 4 × 30 мм, а у длинноствольной только открытый прицел.

«Дэниел фразер» калибра 0,303. Двустволка. Сделана на заказ. Очень точная.

«Ригби» под патрон 0,350 «магнум». Винтовка с затвором системы «маузер». Старенькая (1920-е годы). Очень надежная. Открытый прицел. На крупного зверя.

«Ригби H&H» под патрон 0,357 «магнум». Переделана из винтовки под патрон 0,350 «спешиэл» (вышедший из употребления калибр). Восхитительная штука – остановит практически все. Отдача – словно мул лягает. Оптический прицел «цейсс» 1,5– 6 × 40 мм.

Две «перде» калибра 0,410. Двустволки. Коллекционное оружие (начало века).

«Ригби» под патрон 0,470 «нитроэкспресс». Двустволка. Фантастическая вещь. Прекрасная работа (около 1930 г.). Очень ценная, в идеальном состоянии. Остановит кого угодно. Звук выстрела сравним с грохотом ядерного взрыва (пуля весом 500 гран вылетает с начальной скоростью 2150 футов в секунду).

Как ты мог заметить по приведенному выше списку, большинство моих ружей изготовлено фирмой «Джон Ригби и компания». На мой взгляд, больше ста лет эта фирма была лучшим производителем охотничьего оружия (таковой она остается и по сей день), хотя, если иметь в виду точность боя, а не общее качество работы, есть и другие хорошие производители.

Что касается армейского оружия, мой любимец – русский автомат АКМ (восхитительно простая конструкция, без излишеств, исключительно надежный, небольшой и удобный, легкие боеприпасы и так далее), а меньше всего я люблю все то, что было принято на вооружение британской армией, после того как она отказалась от винтовки «ли-энфилд» калибра 0,303 и ручного пулемета «брен», за исключением разве что снайперской винтовки L-42 и, с некоторыми оговорками, пулемета GPMG, хотя и то и другое работало бы гораздо лучше, если бы применялся модифицированный патрон калибра 0,303 без ранта, а не «винчестер» 0,308 (7,62 мм НАТО). Самозарядная винтовка FN FAL, пистолет-пулемет «стерлинг» и 9-миллиметровый пистолет «браунинг», отвратительные по конструктивному решению, постоянно отказывают, хотя бесшумная модификация «стерлинга» может кое на что сгодиться…

Патрик отстегнул от стойки «стивен-грант» 22-го калибра и, выдвинув ящик внизу, достал из коробки десять патронов «хорнет». Он взял в соответствующем шкафчике футляр из твердой пластмассы, после чего потратил почти час, набирая всякую мелочь из списка Дэвида. В последнюю очередь Патрик добрался до потрепанного коричневого чемодана с одеждой. Он нашел далеко не все снаряжение, перечисленное Мейсоном, но остальное можно купить в магазине. Положив ключи на место, Патрик вышел из дома, сел в свой микроавтобус «фольксваген» и как можно тише проехал по вымощенной щебнем дорожке Эйншем-парка.

Наступило четвертое марта. Как ни спешил Дэвид Мейсон сдать дела, он лишь к пяти вечера смог покинуть Уэйвелл. Формально он проводил семь часов в самовольной отлучке, поскольку его двухнедельный отпуск начинался только в полночь. Через пятнадцать минут Мейсон уже подъехал к контрольно-пропускному пункту «Браво», ведущему в «берлинский коридор», и нахмурился, увидев длинную вереницу машин, ожидающих проверки документов. Вклинившись в очередь у самого поста, Мейсон протянул документы толстому пограничнику, опешившему от такой наглости. Тут же подошел дежурный сержант королевской военной полиции, и Мейсон передал ему еврочек на две тысячи немецких марок за то, что тот по предварительной договоренности оставил в регистрационном журнале строчку на 16.30 для зеленого «Порше-911», номерной знак британского военного контингента в Германии «EZ-242-B». Сержант занес в журнал данные о Мейсоне, его машине и страховом полисе. Жесткая система контроля гарантировала, что у водителя, миновавшего КПП «Браво» либо с этой, либо с той стороны, не останется неучтенного времени, чтобы свернуть с дороги для противозаконных действий, таких как тайная перевозка местных жителей на Запад.

Правила также требовали неукоснительного соблюдения скоростного режима, устанавливая на прохождение стомильного участка минимальное время, а именно два часа. Мейсон проехал через «Браво» в половине шестого, а не в половине пятого, как указал в его пропуске сержант военной полиции. Следовательно, он мог пронестись по разбитому асфальту «берлинского коридора» на ста милях в час и все равно прибыть в положенное время – 18.30 – на КПП «Хельмштедт».

Там восточногерманские пограничники лишь бегло пролистали документы Мейсона, а английский сержант на КПП «Альфа» вообще едва взглянул на них. После чего Мейсон пустился в далекий путь по автобанам Ганновера и Дортмунда в Ахен, что на границе с Бельгией. Границу, которую никто не охранял, Мейсон пересек на скорости 135 миль в час.

Добравшись в 22.15 до Зеебрюгге, он успел на паром, отплывающий в 23.00. На борту парома Мейсон купил в магазине беспошлинной торговли двенадцать кассет 35-миллиметровой фотопленки «Кодак три-икс» и четыре кассеты «Илфорд FP-4», после чего проспал два часа.

Пройдя в половине пятого утра пограничный пункт в Дувре, Мейсон направился по шоссе А-2 и М-2 в Лондон, а оттуда по М-4 в аэропорт Хитроу, где его на долговременной стоянке уже ждал «фольксваген» Патрика Таннера.

Закрывшись в салоне микроавтобуса, друзья за зашторенными окнами выпили черного кофе из термоса, припасенного Патриком, после чего Мейсон закурил сигару и разложил на откидном столике винтовку 22-го калибра, а также все остальное снаряжение, которое привез Патрик. Затем Мейсон подробно объяснил другу, что именно нужно сделать в следующие два часа.

Боясь умереть от удушья, Патрик повернул ключ в замке зажигания, чтобы вытяжной вентилятор очистил салон от сигарного дыма и сделал разговор недоступным для чужих ушей. Диктор Би-би-си поздравил слушателей с добрым утром и сообщил о том, что тысячи людей погибли в румынском землетрясении.

Винтовка, объяснил Мейсон, была изготовлена в начале тридцатых годов фирмой «Стивен Грант и сын» с офисом в доме 67-а по Сент-Джеймс-стрит в Лондоне. Первоначально она выпускалась под патрон калибра 0,250, а впоследствии была переделана под патрон 22-го калибра «хорнет». Снаружи ствол восьмигранный, что придает оружию старинный вид и скрывает его эффективность. Затвор имеет боковой рычаг и открывается как у современных охотничьих ружей. Винтовка однозарядная, а не магазинная.

Разбирая ее, Мейсон снял деревянную накладку перед спусковой скобой, отвел до упора затвор и снял ствол.

Встроенная газовая плита имела две конфорки. Мейсон поместил над огнем двадцатичетырехдюймовый отрезок стального прута диаметром 1/8 дюйма, а другой рукой взял ствол винтовки. Патрик зажег черную свечу, держа ее так, чтобы расплавленный парафин капал в кастрюльку для варки яиц.

Смазав тщательно разжеванную жевательную резинку машинным маслом, Мейсон залепил дуло винтовки. Затем поставил нагретый ствол на пол вертикально мушкой вниз и засунул в него стальной прут так, чтобы тот полностью скрылся внутри. Мейсон легонько встряхнул ствол, и раздался довольно громкий стук. Тогда Патрик через трубку залил в ствол расплавленный парафин, заполнив им все пространство между прутом и внутренней поверхностью нарезного ствола. Когда парафин остыл, стержень оказался прочно закреплен внутри.

Вытащив из дула жевательную резинку, Мейсон взял тонкую кисточку и покрыл оба торца стержня лаком, затем в качестве окончательной отделки покрасил матовой черной эмалью. В результате получился очень правдоподобный на вид заклепанный ствол – винтовка превратилась в безобидный антиквариат, из которого нельзя сделать ни выстрела. В таком качестве ее совершенно законно можно перевозить в багаже без оформления каких-либо документов. Мейсон собрал винтовку, не забыв снять боек и боевую пружину. Затем убрал оружие в пластмассовый футляр и загасил сигару.

– Следующий этап, – сообщил Мейсон Патрику, – займет гораздо больше времени. – Достав из пластмассовых коробочек четыре кассеты с фотопленкой «Илфорд», он простым консервным ножом осторожно снял с них крышечки. – Пытаясь проделать то же самое с кассетами «Кодак», я потратил несколько часов. Разбираются они хорошо, но вот собрать – настоящее мучение. Кроме того, внутри кассеты «Илфорд» чуть побольше места.

Острым ножом Мейсон вырезал центральную часть приемной шпульки, оставив только концы, похожие на крошечные черные шляпы-цилиндры. Поручив Патрику проделать то же самое со второй кассетой «Илфорд», Мейсон занялся составными компонентами десяти патронов «хорнет» 22-го калибра. Сначала пустые гильзы, новенькие, без капсюлей. Мейсон помещал капсюль «элмер» в специальный держатель и плотно вставлял его в гильзу, зажатую в крошечные тиски. Когда пять гильз были оснащены капсюлями, Мейсон связал их в тугой пучок с помощью медицинского пластыря. Затем он приставил к обоим торцам пучка по «цилиндру» и засунул его в кассету «Илфорд». Крышки Мейсон поставил так, чтобы «цилиндры» вошли в отверстия, после чего просто сильно нажал на них пальцами. Поскольку гильза «хорнет» имеет длину ровно тридцать пять миллиметров, связка точно легла на место вынутой фотопленки.

Готовая кассета выглядела совсем как новая, но только весила теперь тридцать три грамма вместо двадцати. Оснастив капсюлями оставшиеся пять гильз, Мейсон вставил их в кассету, с которой успешно поработал Патрик. Отрезав от заправочного конца фотопленки кусок длиной пять дюймов, Мейсон засунул его в щель кассеты, вставил ее в один из фотоаппаратов «Олимпус» и убедился в том, что заправочный конец лег на приемную шпульку, но в то же время не попал на зубцы перемоточного механизма. Закрыв крышку фотоаппарата, Мейсон двенадцать раз потянул рычажок перевода кадра. Хотя сама пленка не продвинулась, в окошке счетчика отснятых кадров появилась цифра 12. Второй фотоаппарат он снарядил оставшимися пятью замаскированными гильзами. При просвечивании рентгеновскими лучами сложное внутреннее устройство фотоаппаратов скроет присутствие гильз.

Теперь оставалось разобраться с пулями и порохом. С помощью маленьких аптекарских весов Мейсон отмерил одиннадцать гран пороха IMR-4227 и высыпал его в квадратный мешочек с надписью «влагопоглотитель». Запечатав мешочек моментальным клеем, он повторил процесс одиннадцать раз, добавив два мешочка на случай повреждения или изъятия на таможне. Мешочки отправились в боковой кармашек коробки с фотопринадлежностями. Если будут проверять на наркотики, порох не имеет вкуса и обладает гигроскопическими свойствами, как и настоящий кремнегель. В коробке помимо фотоаппаратов лежали бачок для проявки пленки, кюветы, реактивы, фотобумага и фотоувеличитель в разобранном виде.

Десять пуль 22-го калибра «хорнет» с полым наконечником весом сорок пять гран (2,9 грамма) прекрасно поместились в две коробочки мятных драже, которые Мейсон положил в карман брюк.

Еще тридцать минут были потрачены на проверку и упаковку снаряжения, и в 8.50 Патрик расстался с Мейсоном в зале вылета у третьего терминала. Зарегистрировавшись у стойки компании «Галф эр», Мейсон сдал в багаж свой большой чемодан и футляр с винтовкой и отправился проходить таможенный досмотр.

Поставив ручную кладь на ленту конвейера рентгеновского аппарата, Мейсон шагнул в рамку металлодетектора, встретившего его громким писком. Охранник попросил выложить на столик все из карманов и попробовать еще раз. На этот раз металлодетектор промолчал, но самого Мейсона тщательно «ощупали», а содержимое его карманов было изучено предмет за предметом. Оно состояло из связки ключей, часов со стальным браслетом, нескольких мелких монет, ручки «Паркер» в металлическом корпусе, перочинного ножа, солнцезащитных очков и двух упаковок мятных драже. Все это было признано безобидным.

Ручную кладь Мейсона открыла деловитая женщина в ладно сидящем сером свитере. Она включила электробритву, диктофон и радиоприемник, затем тщательно осмотрела фотоаппараты и объективы. На мешочки с влагопоглотителем и прочую невинную мелочь женщина не обратила внимания.

Пройдя таможенный досмотр, Мейсон тотчас же направился в туалет и, открыв бачок, прилепил изолентой внутри полиэтиленовый пакет. В пакете лежали все «компрометирующие» предметы, включая оборудование для прослушивания, боек, мятные драже и «заряженные» кассеты из-под фотопленки. Оба фотоаппарата Мейсон зарядил настоящей пленкой «Илфорд».

Не успел он устроиться в зале заседания с газетой, как по громкой связи назвали его фамилию. Его приглашали вернуться на пункт таможенного досмотра. Там Мейсона отвели в отдельную комнату и попросили открыть футляр. Мейсон объяснил, что это старинная небоевая винтовка, которую он везет коллекционеру в Маскат. Если сделка пройдет успешно, взамен он получит шестифутовое кремневое ружье.

Сотрудники таможни были удовлетворены таким объяснением, однако заново проверили весь багаж Мейсона. Досмотр прошел без задоринки, и Мейсон вернулся в туалет за своим снаряжением. Он вспомнил, что в прошлом году по пути на Кипр во время повторной проверки его мучили угрызения совести. На этот раз ничего подобного не было.

К тому моменту как объявили окончание посадки на самолет, Дэвис все еще не поднялся на борт, однако Мейсон вскоре испытал облегчение, увидев и узнав его. Валлиец путешествовал первым классом, Мейсон – эконом-классом.

До Дохи самолет летел наполовину пустым, но там салон заполнился, в основном азиатами, направлявшимися в Дубай и Маскат. Самолет совершил посадку в международном аэропорту Сееб уже после полуночи. Ночной воздух был прохладным. Дэвиса встречал водитель такси с фамилией на табличке. Когда Дэвис вернулся дожидаться своего багажа среди толпы шумных азиатов, Мейсон спросил водителя, свободен ли тот.

– Извините, сахиб, я уже везу другого господина в гостиницу «Залив». Но вы не беспокойтесь, на улице много свободных такси.

Мейсон вздохнул с облегчением. Спайк уже забронировал для него номер в «Маскатском заливе», лучшей из трех гостиниц, имевшихся во всем Омане. Теперь можно не тревожиться о том, что багаж Дэвиса появится на транспортере раньше чемодана Мейсона.

Глава 14

Билл Бейли, старший суперинтендант авиации королевской полиции Омана, проводил взглядом вертолет, скрывшийся в направлении гор. Предстояло срочно эвакуировать больного. Бейли послал Джона Миллинга, потому что никто не знал Джебель-Ахдар лучше его.

В распоряжении Билла Бейли были в основном «Аугусты-205». Этот вертолет, созданный итальянцами на основе американского «хьюи», был чрезвычайно надежной машиной, даже если эксплуатировался далеко за рамками указанных технических характеристик. В нормальных условиях он брал на борт двенадцать человек с полным снаряжением, но Билл однажды насчитал двадцать четыре дхофарца, которые выбрались из вертолета с объемистыми тюками собственных вещей.

Билл уже давно знал Джона Миллинга, в свое время оба служили в составе контингента королевской морской пехоты, расквартированного в Европе. Последние два дня Джон, обыкновенно веселый и жизнерадостный, был сам не свой, и Билл списывал это на недавнее сообщение о гибели при катастрофе вертолета королевы Иордании Ноор. Во время визита королевской четы в Оман в декабре прошлого года Джон на своем вертолете возил королеву по всем достопримечательностям страны и успел близко познакомиться с ней. Билл знал, что большинство его пилотов, узнав о трагедии, сказали бы лишь: «Как прискорбно». Но Джон принял ее близко к сердцу. Если человек нравился Миллингу, пилот становился ему самым преданным другом. И Билл всегда находил его немного романтичным. Вероятно, это было обусловлено генами: Джон происходил из семьи истовых протестантов, он родился в Северной Ирландии, в городке Бэллимони, где его отец в должности хранителя Северного побережья работал в Национальном тресте[17]. Высокий, стройный и невероятно красивый, Джон Миллинг за долгие годы покорил множество женских сердец по всему миру.

На самом деле его нынешнее задумчивое настроение никак не было связано с гибелью королевы Иордании. Причина всецело заключалась в жене Миллинга. Бриджет, или Бриджи, как ее называли все, была на седьмом месяце беременности, и все тревожные признаки указывали на то, что вторые роды получатся преждевременными. До изнурительной жары оманского лета оставалось меньше месяца, и Джон собирался отправить Бриджи рожать в Европу, а до тех пор он должен был обеспечить ей самый бережный уход.

От природы спортивный, Джон выступал за свою школу в соревнованиях по гребле. Отслужив в частях особого назначения на Дальнем Востоке, в 1969 году он был направлен советником в Вооруженные силы султаната и получил награду за мужество в бою. Затем Джон пилотировал вертолеты в Вест-Индии, а в 1975 году, уволившись из королевской морской пехоты, поступил в авиацию королевской полиции Омана. За полтора года служба на одном месте уже наскучила его беспокойной душе, и он посматривал на новые далекие горизонты.

«Аугуста» влетела в ущелье Сумайл. К югу простирались многие сотни миль песка и бесплодного камня провинций Вахиба и Шаркия; на севере возвышались величественные горы Джебель-Ахдар и Джебель-Нахл. Совершив посадку в лагере Изки, Джон выгрузил запасные части для генератора, после чего, немного отступив от официального полетного плана, направился на север к пышным садам Биркат эль-Мавз, Заводи Подорожника. К радости бортмеханика-оманца Али, вертолет летел в долину, рассекавшую ровную поверхность взметнувшегося на десять тысяч футов Джебель-Ахдара.

Джон заметно расслабился; личные заботы отступили перед необходимостью задействовать в полную силу мастерство пилотирования. Этот полет в самое сердце одного из живописнейших мест на земле требовал необычайной быстроты реакции, но дело того стоило. Каньоны Колорадо – лишь жалкие канавы по сравнению с закрученными спиралью ущельями Джебель-Ахдара.

Атмосферные условия в ущелье существенно отличались от тех, что были на открытом месте. Горячий воздух равнин столкнулся с нисходящими вдоль склонов потоками, и это тотчас сказалось на «аугусте». Джон умело манипулировал органами управления вертолета с восторгом подростка, увлеченного сложной видеоигрой. Однако сейчас опасность была реальной, мастерство летчика подвергалось самому строгому экзамену.

Внизу извивалось дно долины, вади Мийядин, в основном погруженное в тень, – петляющий коридор с водопадами, глубокими заводями и огромными валунами, нанесенными за долгие годы мощными паводковыми потоками.

Это был невыразимый восторг, который Джон испытывал, только когда летел в самое жаркое место боев в Дхофаре. С тех пор уже прошло шесть лет – целая жизнь. Джон с презрением относился к большинству своих соотечественников, служащих в Вооруженных силах Омана. Их, похоже, интересовали только высокие заработки; они просто не замечали эту чудесную страну и ее народ. Что же касается Джона, он искренне сожалел об исчезновении старого Омана. Хотя он и оценивал по достоинству огромные преимущества прогресса, принесенного в страну взошедшим на престол Кабусом, стране недоставало прежней чарующей, неповторимой атмосферы, которая призвала его сюда. Мужчины-оманцы по-прежнему носили традиционные белые халаты, головные уборы шемаг и кривые кинжалы на поясе, но солнцезащитные очки с поляризованными стеклами уже успели стать частью национального костюма. Бутылки кока-колы, телеграфные провода и мотороллеры стремительно заполоняли даже самые глухие уголки. Несомненно, все это было благословением для местных жителей, но вызывало сожаление у романтически настроенного стороннего наблюдателя.

Джон прилично говорил и писал на классическом арабском. Наверное, он смог бы преподавать английский в горах оставшегося под королевской властью Северного Йемена, где единственными приметами двадцатого века были смертоносные облака нервно-паралитического газа «табун», который десять лет назад выпускали египетские истребители. Разумеется, вначале такая жизнь наверняка покажется Бриджи слишком уж убогой и однообразной, но лишь поначалу, ведь она мужественная и решительная и умеет приспосабливаться к обстановке. Джон отточил умение мечтать о будущем до высокого искусства.

«Аугуста» набрала высоту, вырываясь из теней ущелья, и Джон, потянув рычаг управления, повернул на запад, к водоему Салут, полускрытому зарослями тамариска и олеандра, куда приходили на водопой верблюды и козы. Через считаные минуты впереди открылась наполненная воздухом панорама горной деревушки: массивные скалы и прилепившиеся к крутым склонам домишки, каскады воды и зеленые полоски садов, разбитых на террасах вопреки силе земного притяжения.

Внизу на выступе скалы Джон различил обломки бомбардировщика «Веном» Королевских ВВС, ставшего жертвой восстания 1959 года в горах. В настоящее время султан постоянно держал в Сайке гарнизон, но в 1958 году один взбунтовавшийся имам при поддержке Саудовской Аравии захватил горную крепость и удерживал ее силами семисот вооруженных до зубов повстанцев. На протяжении девятисот лет никому из захватчиков не удавалось взять горную твердыню, хотя попыток было достаточно. В 550 году до нашей эры сюда впервые пришли персы и проложили себе дорогу на верхнее плато исключительно за счет подавляющего численного превосходства. Даже самый легкий из существующих двадцати трех путей наверх представлял собой узкую тропу, по которой можно идти только по одному.

В феврале 1959 года два отряда десантников, только что вернувшихся из малайских джунглей, застигли врасплох боевиков имама, поднявшись ночью по отвесной скале из деревни Камах. Атаку возглавлял капитан Питер де ла Бильер, которому в 1991 году предстояло командовать британскими силами в Персидском заливе.

Джон совершил посадку на военной базе Сайк. Отряженный комендантом солдат подтолкнул к нему молоденького араба с испуганными глазами, в грязном дишдаше (похожей на рубашку одежде, но без пуговиц) и босого. Солдат объяснил, что это муж больной женщины, которой срочно требуется медицинская помощь. Взяв парня за руку, Джон обратился к нему на его родном языке. Араб был из племени бе-ни-рийям и жил в Ширайдже. Его жену ужалила кобра; ей очень плохо. Он прибежал в военный лагерь, однако всех трех медиков не оказалось на месте: они отправились в горы на учения.

– Ты убил змею? – спросил Джон и испытал облегчение, когда араб кивнул.

Знакомый с топографией окрестностей Ширайджи, Джон понял, чем объяснялся выбор вертолета в качестве средства эвакуации. В госпитале имелся широкий выбор сывороток, способных противодействовать яду большинства обитающих в Омане змей. Когда Джону приходилось транспортировать ужаленных, он старался доставить врачам вместе с пациентом и тело змеи. Это помогало без промедления выбрать нужную сыворотку.

Передав запасные части генератора посланцу коменданта, Джон усадил парня в пассажирский отсек «аугусты», пристегнул его ремнем и надел на голову наушники, после чего поднялся в воздух и взял курс на Ширайджу. Деревушка находилась всего в миле от лагеря Сайк, но она взгромоздилась на верхний край практически отвесного обрыва. Весь склон поднимался головокружительной лестницей орошаемых террас. Каждый ярус имел свой канал, который, переполняясь, сбрасывал лишнюю воду, и так до самой последней крохотной полоски этого плодородного сада, расположенной в трех тысячах футов внизу.

Экзотические растения с причудливыми листьями были увешаны плодами: здесь были финики, персики, миндаль, грецкий орех, всевозможные ягоды, бананы и гранаты, и это далеко не полный перечень. На нижних ярусах зеленели посадки сахарного тростника, и на всех террасах прохладный свежий ветерок колыхал лужайки люцерны.

Бортмеханик Али разговаривал с молодым арабом, а тот, прижавшись лицом к толстому плексигласу, то и дело показывал рукой вниз. Судя по всему, женщина работала в самых нижних садах. Джон медленно описал круг, развернувшись так, чтобы парню стали видны ступеньки террас. Вдруг молодой араб закричал в ларингофон, заставив вздрогнуть обоих авиаторов. Он увидел внизу свою жену.

Зависнув в шестистах футах над тем местом, где находилась жертва укуса, Джон отыскал поле люцерны, достаточно широкое, чтобы вертолет смог совершить посадку, не зацепив лопастями несущего винта стенку следующей террасы. Все трое побежали вниз через сады, туда, где в высокой траве лежала девушка. Ее лицо приобрело желтизну цветка шафрана. Джон сразу понял, что она уже мертва. Бедняжка, подумал он, умерла совсем одна и в страшных мучениях. Ее тело выгнулось дугой и окоченело, глаза были широко раскрыты, язык вывалился изо рта. На вид она была слишком молода для замужества – по прикидке Джона, не больше двенадцати. На шее жутко выступали распухшие гланды. Джон пощупал запястье – пульса не было. Он прикоснулся к глазу девушки, но никакой реакции не последовало. Рядом валялась растерзанная змея. Джон сразу определил, что это не кобра, а эфа, причем, судя по приплюснутой голове, песчаная эфа или эфа Шнайдера, очень ядовитая.

Парень опустился на колени перед мертвой. Он зажал ладонями рот, и по лицу потекли слезы. Джон обхватил араба за плечи, а когда начались безмолвные сухие рыдания, прижал его к себе.

Они осторожно перенесли маленькое тело в вертолет. Джон заранее предупредил радиста базы Сайк, и когда они вернулись, там уже ждал «лендровер» с носилками и мешком для перевозки трупов.

У Джона в памяти навсегда осталось лицо паренька, горестное и испуганное, как у раненой газели. Всю дорогу обратно в Сееб они с Али молчали. В тот вечер Джон ничего не сказал Бриджи, однако он был особенно нежен к ней и их трехлетнему сыну Оливеру.

Глава 15

Мейсон расплатился с таксистом у проделанной в городской стене бреши, через которую беспорядочно и шумно протекал утренний поток верблюдов и машин. Маскат, оживленный торговый муравейник, сильно изменился за год, прошедший с тех пор, как Мейсон в последний раз побывал в Омане. Полным ходом шло строительство нового порта, бульдозеры сровняли с землей значительную часть старого города, освобождая место под возведение современных административных зданий.

Дэвис никуда не торопился. Он вел себя, как и полагается иностранному рабочему, впервые попавшему в такой очаровательный город. Послонялся рядом со стройками, где работали преимущественно уроженцы Южной Азии, затем какое-то время разглядывал новое и старое в районе порта, после чего направился в обнесенный стеной базар Сур эль-Лаватийя, где торговали в основном выходцы из Синда, которые, сохранив язык и обычаи, заправляли миром коммерции из запутанного лабиринта Лаватийи.

Чтобы не потерять валлийца из виду, Мейсон был вынужден сблизиться с ним. Узкие проходы, пропитанные резкими ароматами, кишели людьми. Мейсон почувствовал целеустремленность в движениях своего «подопечного», до сих пор бродившего наугад. На голову выше большинства окружающих, он ухитрялся следить за перемещениями Дэвиса, но с огромным трудом, то и дело вызывая враждебные взгляды облаченных в белые халаты торговцев.

В одном месте, где проход разделился на три ответвления, дорогу Мейсону преградили две женщины, укутанные в черные платки.

– Мин фадлак! Инди мушкиля![18] – закричал он, пытаясь протиснуться между ними.

Но женщины, массивные и круглые, словно советские толкательницы ядра, не обращали на него внимания. Их болтовня ни о чем лишь набирала силу: обе говорили разом, обе не слушали друг друга. Дэвис исчез.

Получасовые поиски среди прилавков Лаватийи и на прилегающих улицах оказались бесплодными, поэтому Мейсон поймал такси и поспешил вернуться в гостиницу. Рано или поздно Дэвис появится здесь, а Мейсону нужно было срочно кое-что подготовить. Теперь, когда валлиец проявил признаки активности, медлить нельзя.

Закрывшись у себя в номере, Мейсон собрал десять патронов «хорнет», затем нагрел ствол винтовки на утюге, который взял у горничной. Черный парафин расплавился, и он вытащил освободившийся стальной стержень. Затем нужно будет протереть ствол изнутри ветошью, смоченной в бензине. Положив в сумку ствол и приклад, Мейсон побросал туда же кое-какую одежду и снаряжение и заказал такси.

– Муаскар эль-Муртафа, – дал он указание водителю, имея в виду северный штабной комплекс Вооруженных сил султаната.

В воротах такси пропустили без вопросов; Мейсон внешне походил на офицера, каковым когда-то и был. В оманской армии служило больше четырехсот английских офицеров и сержантов, текучка была большая, и никто никого не знал в лицо.

В туалете при офицерской столовой Мейсон переоделся в форму Пустынного полка, которая отличалась от формы других частей султанских войск только цветом берета и ремня. Он с удовлетворением отметил, что за время, проведенное в Европе, не прибавил ни грамма. Отвечая на приветствия военнослужащих, Мейсон прошел к стоянке машин. Ровными рядами выстроились сотни армейских «бедфордов» и «лендроверов», а рядом с ними стояло такое же количество гражданских «датсунов» с небольшим вкраплением «мерседесов» старших офицеров.

Четко прописанная процедура личного пользования автомобилем была достаточно строгой, однако Мейсон плевал на все бюрократические требования еще тогда, когда из-за ограниченности людских ресурсов контроль был гораздо более жестким. Обнаружив «датсун» с торчащим в замке зажигания ключом, он выехал с территории комплекса, даже не вспомнив ни о каких «официальных каналах», и вернулся в «Маскатский залив». Машину он оставил на стоянке перед гостиницей, подальше от входа, чтобы армейские номера не привлекали внимание. Впрочем, это был лишь один белый «датсун» из многих. Мейсон вошел в фойе. Ключ от номера Дэвиса по-прежнему висел на доске, поэтому Мейсон устроился в дальнем углу со стаканом виски и довольно старым номером «Ньюсуик». Без коричневого берета Пустынного полка он был лишь обыкновенным офицером, отдыхающим после службы.

Купец был жирный, словно борец сумо, и, как свидетельство ежедневного втирания ароматных мазей, его череп сверкал в свете люминесцентных ламп. Бесконечно радушный, он дважды прерывал встречу предложением принести еще кофе, так что де Вилльерсу в конце концов пришлось попросить его угомониться.

Торговец вышел из «маджлиса», комнаты для отдыха и деловых переговоров, радуясь тому, что содрал втридорога с этих высокомерных иноземцев. С их «представителем на месте» Каримом Буксом он встретился в маленьком помещении сразу за прилавком.

– Этот высокий тип англичанин? – спросил Карим Букс. – Ты уверен?

Торговец пожал плечами.

– Все было так, как я тебе сказал. Мои сестры заметили позади твоего друга только этого высокого иностранца, поэтому, как и было приказано, перегородили ему дорогу. Он обратился к ним на приличном арабском, но с английским акцентом.

Карим Букс неспешно отпил кофе. Несмотря на вентиляторы, завешанная коврами комната пропахла насквозь потом и спермой, и он мысленно взмолился к Аллаху о том, чтобы де Вилльерс пришел как можно скорее. Карим Букс решил не упоминать о человеке, который якобы следил за Дэвисом. В Лаватийи всегда достаточно европейцев. Скорее всего, торговец и его сестры хотят получить дополнительный бакшиш.

Букс был единственным агентом «Таднамса» в регионе, и у него скопилось много срочной работы в Дели. Карима нисколько не устраивало его нынешнее положение в Омане – он не привык прислуживать европейцам. Однако свои чувства держал при себе, поскольку «Таднамс» платило ему хорошо, а эти трое ветеранов, порученных его заботам, вероятно, были особыми клиентами агентства.

Дэвис посмотрел на фотографии Джона Миллинга и его жены: он был снят в форме или просто отдыхающим на берегу моря.

– Этот Миллинг – здоровенный тип, – заметил Дэвис. – В нем есть что-то от древнегреческого бога.

Де Вилльерс пожал плечами.

– Завтра проверим его на бессмертие.

Дэвис остался доволен планом. Он предпочитал методы, которыми «Клиника» уже пользовалась в прошлом, и в случае с Миллингом де Вилльерс остановился на простом несчастном случае по месту жительства.

На протяжении двух недель семейство Миллингов подвергалось тщательному изучению. В обычаях «Клиники» было определять в действиях намеченной цели повторяющийся рисунок, а если таковой не прослеживался, получать доступ к планам на будущее, – для этого годились деловое расписание, дневник или разговорчивая секретарша.

Выявив шаблон или узнав о каком-нибудь запланированном действии, «Клиника» выбирала место и время, где цель будет находиться одна и где легко можно будет подстроить ей «несчастный случай».

Прибыв в Оман, де Вилльерс поселился в гостинице «Интерконтинентал», отправив Майера в «Фаладж». Сам он сосредоточился на домашней жизни Миллинга, предоставив его службу в полицейской авиации Майеру.

На воротах управления авиации висел плакат, извещавший о том, что всеми видами обслуживания занимается фирма «J. & P.», поэтому Майер направился в Азайбе, в отдел кадров. Наверное, сыграли свою роль и его великолепные рекомендации, в том числе семь лет работы в «Мерседесе», но электрики и механики всяко были нужны позарез. По воле случая как раз в то утро инженер-европеец, работавший в «J. & P.», отбыл в отпуск. Влиятельные связи позволяли фирме обходить обычные требования иммиграционной службы, согласно которым Майер должен был покинуть страну и не возвращаться до тех пор, пока для него не придет разрешение на работу. Поэтому он смог приступить к своим обязанностям через считаные часы после первого звонка в офис «J. & P.». Его включили в состав бригады, выполнявшей контракт в комплексе королевской полиции; в частности, предстояли работы в мастерских авиационного центра.

Хотя сам Майер был решительно настроен «поработать» с вертолетом Миллинга так, чтобы обеспечить катастрофу, последующий сравнительный анализ показал: гораздо надежнее прийти к объекту домой, когда он обычно бывает один.

Дэвису предстояло обеспечить прикрытие, в то время как остальные двое совершат тщательно продуманное и отрепетированное убийство.

Члены «Клиники» обсудили все детали, и Карим Букс развез их по гостиницам, высадив каждого за квартал, чтобы оставшаяся часть пути была проделана пешком.

В 15.45 Джон Миллинг, перепоясавшись бело-зеленым шарфом, проводил свою жену, которая по четвергам обычно отправлялась за покупками в супермаркет «Маррах».

Он ощутил укол совершенно ненужной ревности, увидев, как его друг Джефф Леггат, великан ростом шесть футов четыре дюйма, помогает Бриджи сесть в машину. Несмотря на семимесячную беременность, она оставалась поразительно привлекательной. Длинные стройные ноги, золотистые волосы, большие зеленые глаза и искрящийся ирландский характер снискали ей славу самой очаровательной и сексуальной женщины в Омане.

Ча-Ча, слуга-кашмирец, устроился сзади вместе с трехлетним Оливером, в чьем облике уже проявлялись фамильные черты Миллингов. Захлопнув дверь, Джефф помахал Джону. Они дружили еще со школы в Эннинскиллене. Четыре года назад Джон влюбился с первого взгляда в Бриджи, которая тогда была возлюбленной Джеффа. Последовал бурный роман, которому добавляли особую прелесть путешествия Бриджи по всему земному шару, – она работала стюардессой в компании BOAC. Джефф смирился с ситуацией, и они с Джоном остались лучшими друзьями. Неделю назад Джефф заехал в гости к Миллингам по пути в Японию, где ему предстояло преподавать английский язык.

Закрыв входную дверь в бунгало, Джон устроился в кресле, закинув ноги на столик. Он собирался совершить через час пробежку по дороге вдоль моря. Как правило, по четвергам Джон не бегал, однако Джеймс А. Симс-младший, с которым он обычно занимался дайвингом и другими видами спорта, уехал в отпуск. Джим, высокий чернокожий уроженец Теннесси, был холостяком. Джон полюбил совместные пробежки с ним, поскольку надо было здорово выкладываться, чтобы не отставать от атлетически сложенного американца. Сегодня же сопровождать его должен был сорокапятилетний Джордж Холберт, бывший штурман Королевских ВВС в отставке, в настоящее время летающий на самолетах полицейской авиации. Джордж любил выпить и в то же время хотел сохранить форму, поэтому каждому увлечению предавался поочередно по месяцу. Жил он по соседству с Миллингами.

Уронив журнал на пол, Джон заклевал носом под мягкий шум кондиционера, но через несколько минут вздрогнул, разбуженный звонком в дверь. Наверное, это Джордж, пришел слишком рано, глупец, в самый послеобеденный зной.

За дверью стояли двое незнакомых мужчин. Оба были в парусиновых брюках и рубашках, и тот, что пониже, лысоватый и в очках, держал чемоданчик. Гости рассыпались в извинениях. Они никак не могли предположить, что суперинтендант Миллинг отдыхает. Они вернутся как-нибудь в другой раз. Они представились американскими военными историками, занятыми подробным описанием всех повстанческих войн второй половины двадцатого века. Колин Максвелл и Тед Эшли порекомендовали обратиться к суперинтенданту Миллингу. Любопытство Джона было задето.

– Проходите, – пригласил он американцев в прохладный полумрак гостиной. – Могу предложить пиво, кофе или чай со льдом.

Указав на кресла, Джон зашлепал босиком на кухню. Внутренние двери в бунгало отсутствовали, но холодильник стоял в дальнем углу, и из гостиной его не было видно. Вернувшись с двумя банками пива и кружками, Миллинг увидел в руке высокого мужчины короткоствольный револьвер.

– Поставьте пиво, суперинтендант, и лягте на пол лицом вниз.

Миллинг подчинился.

– А теперь руки за спину и сплетите пальцы.

Один из «гостей» стянул ему кисти рук, а затем запястья каким-то эластичным материалом, похожим на скотч. Хотя путы не причинили Джону особых неудобств, они были прочными как камень, и все его попытки избавиться от них оказались тщетны.

Ему помогли сесть в кресло, и мужчина с револьвером встал у него за спиной. Второй установил на штатив восьмимиллиметровую кинокамеру, после чего обошел бунгало, запирая все окна и двери. Затем он расшторил одно окно, чтобы Миллингу на лицо упало больше света.

Майер отнес чемоданчик в ванную и быстро приготовил все необходимое. Два дня назад, пока семейство Миллингов было на пляже, а Ча-Ча готовил барбекю, де Вилльерс снял гипсовый слепок с угла ванны, расположенного в шести дюймах над полом. Затем Карим Букс отлил по этому слепку свинцовый кастет.

Сценарий убийства был предельно прост. Миллинг решил перед пробежкой принять душ, поскользнулся на пролитом шампуне, упал, разорвав занавеску душа, и ударился об угол ванной затылком, как раз тем местом, где череп соединяется с шеей. Проломленная кость черепа вызвала кровоизлияние в мозг и мгновенную смерть. Поскольку можно было нанести всего один удар, Майер приготовил большой кусок полиэтилена, чтобы в случае необходимости обеспечить удушье.

Убедившись, что в ванной все готово, Майер вернулся к кинокамере и подал де Вилльерсу знак начинать. Де Вилльерс шагнул вплотную к Миллингу, так, чтобы в кадр попали его голова и револьвер. Он заговорил медленно и отчетливо:

– Восемнадцатого октября тысяча девятьсот шестьдесят девятого года ты убил Салима бин Амра Бейт-Наата, подкараулив его в деревне Кум в провинции Дхофар. Ты признаёшь это?

Какое-то мгновение Миллинг молчал, переваривая это неожиданное и совершенно нелепое обвинение. Когда он наконец ответил, его голос прозвучал спокойно.

– В шестьдесят девятом году я служил в армии и сражался с террористами коммунистического толка. Я помню, что командовал своей ротой в Куме, и помню, что в ходе операции были убиты двое повстанцев, но не лично мной.

Тишину нарушали лишь жужжание камеры и гул кондиционера. Де Вилльерс решил испробовать другой подход.

– Как офицер, командовавший засадой в Куме, ты полностью отвечал за всех своих подчиненных. Если кто-то из них по твоему приказу выпустил пули, убившие Салима бин Амра, ты повинен в его смерти так же, как если бы сам убил его.

Джона Миллинга стремительно захлестнули события почти восьмилетней давности. Он прекрасно помнил, как именно все произошло, но если сейчас назвать фамилию, это поставит под угрозу жизнь другого человека. Джон решил избрать средний путь.

– Кто бы вы ни были, вы явно сошли с ума. На войне не бывает убийств. Солдаты уничтожают врага в особой обстановке, к которой не применима обычная мораль.

У Миллинга теплилась надежда, что эти люди спятили на почве кровной мести или даже что они участвуют в бредовом розыгрыше под впечатлением от Эстер Рэнтзен[19]. Однако взгляд Майера, жесткие, равнодушные нотки в голосе де Вилльерса и бесшумные, экономные движения обоих разбивали вдребезги подобные предположения.

– Действительно, был один офицер, заманивший в Куме в засаду марксистского комиссара. Сам этот факт я помню, но фамилия офицера стерлась в памяти. – Джон прекрасно ее помнил, но, конечно же, не собирался называть. – Если не верите, уточните сами. Этот офицер написал книгу о той засаде и событиях, предшествующих ей. Несомненно, он изложил, как все было.

– У тебя есть эта книга?

И снова Джон обнаружил, что не может спасти свою шкуру за счет кого-то другого. До книги от кресла, в котором он сидел, было меньше двух шагов, она стояла в шкафу среди многих других трудов, посвященных Аравийскому полуострову.

– Нет, – ответил он, – но ее легко заказать через книжный магазин в Маскате.

Де Вилльерсу уже приходилось видеть все это раньше. Перед лицом смерти большинство людей теряет способность мыслить рационально, но есть и те, кто сохраняет хладнокровие, стараясь сплести паутину обмана в надежде сохранить жизнь. Зная, что Миллинг бесспорно был единственным английским офицером в том регионе и что Салим бин Амр пал от руки европейца, де Вилльерс не купился на ухищрения своей жертвы. Он посмотрел на Майера, и тот кивнул. Отснятая кинопленка уже была убрана в коробку.

Де Вилльерс не собирался рисковать, поскольку Миллинг явно обладал большой физической силой. Револьвер оставался там, где Джон его не видел и не мог достать.

– Встань на колени и иди так в ванную.

Миллинг неуклюже переполз на коленях в ванную, где его привязали лицом вниз к сиденью унитаза. Дуло револьвера, скользнув по губам, уткнулось в зубы. Затем в рот запихнули скомканную туалетную бумагу. Он услышал, как один из убийц раскрыл чемоданчик, и тут раздался самый прекрасный в мире звук – громкая трель звонка входной двери.

Майер и де Вилльерс действовали без промедления. Захлопнув чемоданчик, они заперли Миллинга в ванной и бесшумно покинули бунгало через дверь кухни, пересекли дворик позади дома, исчезли за воротами в стене и направились по пустырю к расположенной неподалеку развилке у въезда в Сееб, где их ждали Карим Букс и Дэвис.

Джордж Холберт, не получив ответа на звонки в дверь и громкие крики, обошел дом сзади, проник на кухню и обнаружил своего друга в ванной. Кухонным ножом он быстро перерезал скотч.

– Черт побери, что ты здесь делал? – изумленно спросил Холберт.

– Хороший вопрос, – ответил Джон. – Очень хороший вопрос.

Наполнив раковину, он погрузил лицо в холодную воду. Требовалось время на размышления. Если рассказать Джорджу правду, со временем она станет известна всем, в том числе и Бриджи, а этого нужно избежать любой ценой. Врач предупредил, что необходимо беречь ее от любых потрясений, иначе она может потерять ребенка. Джон прекрасно понимал, как она отнесется к известию о покушении на его жизнь. Вытерев лицо, он переоделся в спортивный костюм.

– Подозреваю, это дело рук ребят из главного штаба, – наконец сказал Джон. – На прошлой неделе мы задали им жару на вечеринке на берегу, и кто-то из них, похоже, додумался в отместку привязать меня к собственному сортиру.

– Удивлен, что ты им это позволил, – заметил Холберт.

Было видно, что слова Джона его нисколько не убедили.

– Должно быть, они проникли через черный ход и застали меня задремавшим. Их было пятеро.

Джон старался показать Холберту, что все в порядке, шутил по поводу его брюшка, однако у него из головы не выходил кошмарный визит «историков». Он попробовал связаться по телефону с бригадиром Максвеллом и Тедом Эшли, однако обоих не оказалось на месте. Джон решил сразу по возвращении в Великобританию предупредить офицера, который на самом деле убил предводителя повстанцев.

В тот вечер Джон был особенно заботлив с Бриджи. Они отправились отмечать День святого Патрика к друзьям-ирландцам. Там пелось много мятежных песен, и Джон помаленьку расслабился. Хотя формально он был протестантом, политика его не интересовала, и он с радостью присоединился к пению.

Бриджи отправилась на улицу подышать свежим воздухом. Она происходила из рода О’Нил-Уоллис и верила во все традиционные кельтские предрассудки. Выйдя в коридор, молодая женщина застыла на месте и ахнула в ужасе. В небольшой нише в стене пятном ярких красок бросалась в глаза ваза с цветами. Но что это были за краски, да еще дома у ирландца! Неужели никто ничего не видит?

Почувствовав, как по затылку пробежала дрожь, Бриджи схватилась за живот. День святого Патрика, а цветы красные и белые. Неумолимый знак надвигающейся смерти.

Глава 16

В пятницу 18 марта Мейсон пребывал далеко не в лучшем настроении. Вот уже двенадцать дней валлиец безмятежно прохлаждался в гостинице, словно находился в отпуске да к тому же ему оплачивали все расходы. Он заводил разговоры со стюардессами компании «Галф эйр», которые неизменно останавливались на ночь именно в «Маскатском заливе», и по крайней мере дважды добивался успеха. Мейсон сфотографировал его у бассейна из окна шестого этажа, воспользовавшись своим «Олимпусом» с трехсотмиллиметровым телеобъективом. Поскольку в ванной номера создать полную темноту было невозможно, пленку он проявил в ближайшей кладовке со швабрами, добившись удовлетворительных результатов. Во всех остальных отношениях командировка в Оман была провалом, пустой тратой времени, так как докладывать Спайку было нечего.

В тот единственный день, когда валлиец покинул пределы гостиницы, Мейсон быстро потерял его в Лаватийи. Вернулся он в свой номер только к шести часам вечера, но к тому моменту Мейсон, не будучи слесарем, уже успел позаимствовать во время полуденной молитвы ключи и возвратить их назад до того, как портье вернулся на свое место. За полторы минуты, проведенные в номере валлийца, Мейсон изолентой закрепил под крышкой прикроватного столика передатчик, реагирующий на голос, размером меньше спичечного коробка. Девятивольтовая батарейка обеспечивала непрерывную передачу в течение двадцати четырех часов и триста часов работы в режиме ожидания. Более чем достаточно, поскольку Мейсону предстояло вернуться в Берлин в свой полк самое позднее в следующий четверг.

Настроение Мейсона нисколько не улучшилось оттого, что в эту ночь Дэвис поймал в свои сети третью стюардессу и до самого утра в наушниках звучали доказательства сексуальной неутомимости и изобретательности валлийца.

В семь утра у Дэвиса зазвонил телефон, и оба мужчины выругались. Это был вызов на встречу с де Вилльерсом. Мейсон услышал достаточно, чтобы понять: в самое ближайшее время кто-то подъедет к гостинице за объектом наблюдения.

Облачившись в военную форму, он захватил две заранее собранные сумки и, спустившись вниз, прошел в дальний конец стоянки. Надев традиционный оманский головной убор и темные очки, Мейсон сел в «датсун» и стал ждать.

Дэвис вышел на улицу в восемь утра и двигался пешком, пока гостиница не скрылась из виду. Через несколько минут Мейсон увидел, как валлиец сел в светло-коричневый пикап «ниссан». Он последовал на почтительном расстоянии, радуясь тому, что давешние ухабистые грунтовые дороги уступили место асфальту, благодаря чему исчезли тучи пыли, обозначавшие любую движущуюся машину не хуже дымовых столбов.

В нескольких милях к югу от Сееба «ниссан» свернул на дорогу, ведущую в Низву, и проехал до моста через вади Сумайл. Здесь водитель попетлял по проселкам вдоль плотной стены финиковых пальм почтенного возраста и выбрался на задворки деревушки Фанджа.

Мейсону требовалась полная сосредоточенность, чтобы следить за «ниссаном», оставаясь незамеченным. Наконец пикап замер среди каменистой пустыни, покрытой чахлым кустарником, рядом с сухим руслом, окруженным зарослями акации и терновника. Мейсон тотчас же свернул с дороги, пряча «датсун» за невысоким холмом, и заглушил двигатель.

Большую сумку можно было использовать в качестве рюкзака, поскольку ее ручки легко надевались на плечи. Ремня у Мейсона не было, но руки оставались свободны и он мог нести винтовку 22-го калибра и легкую цейссовскую подзорную трубу. Он снял очки. В свое время, когда Мейсон служил в части, расквартированной в лежащем неподалеку Бидхиде, он частенько бродил в этих местах с фотоаппаратом и знал их не хуже местных жителей, большинство из которых редко покидали прохладу и зелень долины Сумайла.

Поскольку в этой каменистой пустыне никто не жил и не было ничего такого, что могло бы привлечь внимание валлийца, Мейсон предположил, что Дэвис и его спутник должны здесь с кем-то встретиться. Увидев трех человек, выбравшихся из «ниссана», он не заметил Карима Букса, который сидел на корточках в тени акаций, жуя табак. Мейсон был обут в старые замшевые сапоги, «шлепанцы для борделя», как называли их с любовью, поскольку это была самая удобная обувь для длительного хождения по пескам и камням, в которой к тому же ноги почти не потели. Бесшумно приблизившись к «ниссану», он обнаружил, что кабина заперта на ключ. На переднем сиденье лежала видавшая виды винтовка калибра 0,303, такие носят многие оманские мужчины, как символ независимости, а также для охоты в горах.

Мейсон проследил за валлийцем и его спутниками до плато, где они опустились на корточки перед похожей на огромный муравейник грудой земли, в вершине которой был вырыт кратер. Такими же кучами извлеченной породы было покрыто все плато, и Мейсон понял, что это входы в короткие вертикальные шахты, ведущие к фаладжу, или подземному каналу.

Он сделал с десяток фотографий валлийца и его спутников. Один из них был в очках и белой мягкой шляпе; другой, высокий и атлетически сложенный, вытянул из шахты веревку, к ее концу был привязан маленький чемодан.

Захватив чемоданчик, троица направилась обратно и, пройдя мимо камней, за которыми укрылся Мейсон, остановилась в тени зарослей верблюжьей колючки.

Увидев, что они расселись на земле, Мейсон, пригибаясь, описал полукруг, заходя к ним с противоположной стороны, так, чтобы солнце светило ему в спину. Опустившись на четвереньки, он прополз по каменистой земле и остановился шагах в двадцати от кустарника.

Верблюжья колючка острее и тверже шипов розы, и Мейсону пришлось остановиться. Сняв с плеч сумку, он положил ее на землю, расстегнул молнию и достал устройство для дистанционного подслушивания. До него доносились голоса, но слова разобрать не удавалось, поэтому он вставил стрелу с передатчиком в арбалет и взвел мощный механизм. Мейсону были видны лишь ноги троих неизвестных, и он прицелился в корни куста, ближайшего к шляпе, лежавшей на земле рядом со своим обливающимся потом владельцем. Стрела вонзилась в землю достаточно близко к шляпе, и Мейсон, присоединив к приемнику наушники, настроился на разговор.

Положение передатчика никак нельзя было назвать идеальным – Мейсон мог разобрать слова только одного человека. Вроде тот говорил с немецким акцентом, но полной уверенности быть не могло. Встреча продолжалась около сорока пяти минут. Мейсону мало что удалось узнать, хотя некоторые крупицы информации представляли несомненный интерес. Говоривший работал в ангаре, где обслуживались полицейские вертолеты, под началом у старшего суперинтенданта Бейли, и он собирался устроить так, чтобы машина разбилась во время утреннего полета.

Мейсон испытал настоящий азарт. Надо будет разыскать этого суперинтенданта Бейли и предупредить об опасности. А если оставить валлийца и проследить за Мягкой Шляпой, возможно, получится установить личность предводителя и выяснить причины готовящегося покушения.

Мейсон продолжал прятаться в кустах, пока не послышался шум отъезжающего «ниссана». Только тогда он вскочил и побежал к своему «датсуну» так быстро, как только позволяли винтовка и сумка. Положив винтовку рядом с собой, Мейсон наклонился вбок, чтобы бросить сумку на заднее сиденье. Вполне возможно, это спасло ему жизнь, – в то же мгновение пуля разбила вдребезги лобовое стекло. Мейсон отреагировал моментально. Схватив винтовку и сумку, он вывалился из машины на землю и скользнул в заросли.

Тотчас вторая пуля ударила в кузов «датсуна». Мейсон определил единственное возможное укрытие, откуда была видна машина, – россыпь камней не более чем в ста пятидесяти ярдах прямо впереди, на противоположном берегу вади. Солнце не благоволило ни одному из противников, но Мейсон мастерски владел искусством стрельбы, а «стивен-грант» 22-го калибра был его любимым оружием.

Имея дело с пулей такого маленького калибра, нужно было поразить цель в голову. Мейсон тщательно навел винтовку на наиболее подходящий камень. Через несколько секунд чуть левее точки прицеливания показалось смуглое лицо и плечо в белой рубашке. Мейсон мгновенно сместил мушку и нажал на спусковой крючок.

Прицел был установлен на сто метров; для того чтобы пуля весом 45 гран, вылетающая с начальной скоростью 2400 футов в секунду, попала точно в цель, пришлось взять на два с половиной дюйма выше. Как только затихли отголоски выстрела, Мейсон перезарядил винтовку, оставил сумку в кустах и направился на противоположный берег вади.

Убитым оказался индус. Судя по всему, он приехал в «ниссане» вместе с остальными. Мейсон пожал плечами. Он отметил, что пуля попала на дюйм выше точки прицеливания. Она должна была войти в самое тонкое место черепа, в левую глазницу, а пробила толстую надбровную кость и вонзилась в головной мозг.

Пульс на сонной артерии под подбородком не прощупывался. Из раны и уха вытекли капельки крови, но выходного отверстия не было: пуля с полым кончиком, скорее всего, разорвалась на куски и осталась внутри черепа. Быстро обыскав труп, Мейсон не нашел ничего, кроме авторучки и жестянки с жевательным табаком. Он уже начал размышлять, что делать: избавиться от мертвеца или попытаться догнать «ниссан», – но тут пикап на полной скорости выскочил из-за ближайшей излучины пересохшего русла.

Не зная, вооружены ли остальные, Мейсон решил не рисковать. Забросив за камень винтовку, из которой стрелял индус, он побежал на запад, подальше от дна вади, где могла проехать машина. Мейсон направлялся кружным путем на плато с отвалами земли из фаладжа, единственным укрытием в радиусе нескольких миль.

Вдогонку ему не прозвучали выстрелы, но он не оглядывался до тех пор, пока не достиг входа в шахту, откуда был вытащен чемодан. Там он обнаружил альпинистскую веревку, привязанную к вбитому в землю стальному колышку и уходящую вниз. Перед тем как нырнуть под землю, Мейсон обернулся и увидел далеко позади троих преследователей.

Система фаладжей, созданная в Персии в четвертом веке до нашей эры, две тысячи лет назад была принесена в Оман. Тех, кто копал подземные тоннели, называли искателями смерти, ибо многие из них погибали под завалами или от ядовитых газов. В основном это были молодые мужчины, ослепленные еще в детстве, благодаря чему у них развивалась поразительная способность высекать примитивными орудиями в сплошном камне прямые проходы, практически без уклона. Некоторые фаладжи уходили в глубину на сто пятьдесят метров и имели в длину свыше пятидесяти миль. Они накапливали воду под раскаленной пустыней, и живительной влаге не грозило испарение.

После изгнания персидских захватчиков прошли столетия, и многие фаладжи, в основном небольшие тоннели у давно обезлюдевших поселений, оказались заброшены. Мейсон не знал, как далеко сможет пройти по выбранному им каналу, однако сейчас несомненно гораздо безопаснее под землей, чем на поверхности.

Спустившись футов на восемнадцать, Мейсон достиг дна фаладжа, где возвышалась горка насыпавшейся сверху земли и валялся козий скелет. Диаметр шахты был достаточно мал, чтобы человек высокого роста смог выбраться из нее самостоятельно, без веревки. Мейсон предположил, что и остальные шахты окажутся не шире. Он направился на юг, зная, что по мере удаления от гор подземный канал начнет подниматься.

В нескольких местах своды обвалились, однако дорога вперед оставалась открыта. Мейсон знал, что в оманских фаладжах обитают различные виды ядовитых змей, но старался об этом не думать. Громкий крик или выстрел мог вызвать крупный обвал.

Возможно, его не будут преследовать. Оставив позади вторую вертикальную шахту, Мейсон задержался и напряг слух. Он мысленно выругался, услышав в тоннеле позади стук камней. Ускорив шаг, Мейсон вслепую выскочил туда, где пол тоннеля просел, и оказался по пояс в воде. Выбравшись из лужи и приближаясь к третьей шахте, он больно ударился головой о каменную стену.

Выругавшись вслух, Мейсон потер макушку. И тут же в груди разлился холод – ощущение довольно редкое, поскольку ему был дарован необычайно высокий порог страха. Причиной охватившего его ужаса было жужжание многих сотен разъяренных шершней. Два года назад в центральном Омане Мейсон стал свидетелем мучительной смерти двух девушек, которые подверглись нападению горных шершней в заброшенном сарае. Гнездо висело под потолком – огромный перевернутый глиняный конус. И вот сейчас это воспоминание заставило Мейсона упасть на землю и осторожно поползти вперед. К его облегчению, пространство между гнездом шершней и дном прохода оказалось достаточно большим, и дорога вперед была открыта. Понимая, что выделения страха оставят позади пахучий след, Мейсон полежал неподвижно на влажной земле. Его никто не ужалил, и постепенно гнездо успокоилось. Мейсон осторожно продолжил путь. Через несколько минут послышались крики ужаса, разнесшиеся оглушительным эхом под низкими сводами тоннеля. Затем последовал плеск воды, после чего наступила тишина, нарушаемая только тихими стонами.

Продолжая двигаться на юг, Мейсон во второй шахте наткнулся на груду осыпавшейся земли, которая помогла ему подняться в эту вертикальную трубу, вырытую человеком. Терпеливо прождав два часа, он медленно пополз вверх, упираясь спиной и руками в одну стенку шахты, а согнутыми ногами – в другую, и наконец выбрался на поверхность, запыхавшийся и перепачканный грязью.

Плато было пустым во всех направлениях, только на юге в полуденном зное высились перевернутые вверх ногами миражи. Мейсон осторожно вернулся к «датсуну», достал из кустов сумку, выбил ногой остатки лобового стекла и поехал к шоссе. «Ниссана» и след простыл. Остановившись в миле от Фанджи, Мейсон взял вторую сумку и спустился в вади. Тщательно вымывшись, он переоделся в льняные брюки и рубашку с короткими рукавами, обычный наряд европейца, не связанного с армией.

Из кармана грязных военных брюк Мейсон достал пустую гильзу от единственного сделанного выстрела и зарыл ее в земле. Закурив кубинскую сигару, он тщательно вычистил винтовку и посидел, наслаждаясь жизнью в целом и восхитительным зрелищем высоких гор на севере в частности.

Вернувшись в три часа дня в гостиницу, Мейсон позвонил в справочную. У старшего суперинтенданта авиации королевской полиции Омана Бейли были два телефонных номера. Записав оба, Мейсон сначала позвонил на домашний.

Ответил Саид, слуга-кашмирец, прилично говоривший по-английски. Извинившись, он сказал, что сахиба нет дома и до конца дня связаться с ним будет невозможно.

– Но это очень срочно.

– Сожалею, сэр.

– Вы не могли бы передать ему сообщение?

– С удовольствием, сэр. Я вас слушаю.

– Пожалуйста, передайте старшему суперинтенданту, чтобы он ни в коем случае не поднимался в воздух завтра утром. Больше того, чтобы он вообще не летал, пока не переговорит со мной на эту тему.

Мейсон продиктовал кашмирцу телефон гостиницы и добавочный код своего номера, но не стал называть свою фамилию.

Ему забронировали номер в «Маскатском заливе» как высокопоставленному сотруднику Министерства обороны. Прибыв в гостиницу, он сказал портье, что отдал паспорт в британское посольство для продления визы. Впоследствии щедрые чаевые за незначительные услуги помогли избежать напоминаний о паспорте. Мейсон зарегистрировался в гостинице под именем Д. Мессона и дал понять портье, что собирается пробыть здесь три недели.

Повторив слова Мейсона, кашмирец добавил:

– Сэр, старший суперинтендант Бейли завтра не поднимется в воздух. Можете не беспокоиться. Он не будет летать по крайней мере еще два дня.

– Вы в этом уверены? – изумился Мейсон.

– Абсолютно уверен, сэр. Да, совершенно точно, он не поднимется в воздух. Я знаю его график полетов. Мне приходится заниматься и этим.

Мейсон поблагодарил Саида. Похоже, тот говорил искренне, и на него можно положиться. Не оставалось ничего другого, как дождаться следующего дня и уже тогда предупредить Бейли. Валлиец и его дружки никак не могли увидеть в пустыне лицо Мейсона. Это не вызывало сомнений. Ничто не связывало его с убитым индусом, и он был уверен, что противная сторона сама избавится от трупа. Вечером, когда через ворота северной штаб-квартиры машины проезжали в обе стороны практически непрерывно, Мейсон загнал «датсун» на стоянку и позаимствовал вместо него «лендровер». Если кто-то и обратил внимание на его грязную полевую форму, это может вызвать только недоумение, но никак не подозрение.

После великолепного ужина Мейсон устроился у себя в номере, наслаждаясь книгой Толкина и дожидаясь возвращения валлийца.

Бриджи была в ладно скроенном белом платье, которое подчеркивало ее узкие плечи и восхитительные ключицы, но в то же время скрывало округлившийся живот. Ее беспокоило настроение Джона. Он был как всегда нежным и заботливым, однако ему определенно что-то не давало покоя. Конечно, его расстроил последний полет в горы Джебель-Ахдар, но сейчас дело в чем-то совершенно ином. Если бы Бриджи знала мужа не так хорошо, она бы решила, что он нервничает. Его странное поведение, а также зловещий знак, увиденный в День святого Патрика, наполнили ее сердце тревогой, когда Джон не появился на торжественном приеме в посольстве. Посол сэр Питер Тредуэлл покидал страну, и его жена приготовила восхитительный ужин, наводящий на мысли о пирах у индийских раджей.

Утром Джон вместе с Джеффом Леггартом слетал в Салалу, чтобы осмотреть парусную лодку, а также попрощаться с друзьями из Королевских ВВС. После сорока девяти лет пребывания в Салале английские летчики спускали флаг и закрывали эту военную базу, одну из самых отдаленных. В шестидесятые годы само ее существование спасло султанат от захвата повстанцами-марксистами.

Гости заняли места за столом, а Бриджи не находила себе места от тревоги. Она нисколько не сомневалась в летном мастерстве мужа, но при этом не могла полностью стряхнуть мрачное предчувствие, которое все сильнее давило ей на душу.

Подали уже третье блюдо, и тут оживленный гомон сменился почти полной тишиной. Все женщины непроизвольно проводили взглядом статную фигуру Джона Миллинга, облаченного в белый смокинг. Подойдя к послу, он извинился за опоздание, объяснив, что это произошло по не зависящим от него причинам. Нежно обняв Бриджи за обнаженные плечи, Джон сел между двумя дамами, и обе разом заговорили с ним. Многие члены британской общины в Маскате втайне ревновали к одному или другому Миллингу, в то же время восхищаясь обоими.

Сигары и превосходный портвейн из подвалов посольства сменились оживленными играми, и некоторые гости, в том числе и Джон, оказались при полном наряде в бассейне.

Вернувшись домой после полуночи, Джон и Бриджи тотчас же заснули. Отбросив тревоги, оба с нетерпением ждали возможности провести воскресенье вместе с маленьким Оливером на своем собственном секретном курорте. Джон обнаружил в двадцати минутах лета к северо-востоку от Маската уединенную бухту с чистейшим белым песком и ровным прибоем. Миллинги уже провели там несколько великолепных дней, бродя нагишом по бесконечному пляжу, собирая ракушки и наслаждаясь пикником среди дюн.

Глава 17

В субботу Мейсон проснулся рано и в семь утра позвонил Бейли домой. На этот раз слуга-кашмирец позвал старшего суперинтенданта к телефону, оторвав его от завтрака.

Мейсон перешел прямо к делу.

– Я очень рад, что дозвонился. Поскольку есть все основания полагать, что ваша жизнь в опасности.

– Должен поблагодарить вас за заботу, – холодно отозвался Бейли, – но прошу прощения, я не могу не спросить, кто вы такой.

Дэвид старался не допустить, чтобы стало известно о его пребывании в Маскате. Здесь еще достаточно англичан, в основном бывших военных, оставшихся работать по контракту и способных его вспомнить, а людям свойственно говорить. Пройдет немного времени, и слухи дойдут до валлийской гвардии.

– Пожалуйста, поймите, что по телефону такие вещи обсуждать очень трудно. Я могу незамедлительно приехать в любое место, где вам будет удобно.

В голосе Бейли прозвучали снисходительные нотки.

– Вы сказали моему слуге, что я не должен лететь.

– Совершенно верно, – с жаром подтвердил Мейсон. – Ваш вертолет неисправен, с ним «поработал» один из ваших техников. Я могу показать фотографии этого человека.

– Вы сообщили в полицию?

Мейсон замялся.

– У меня нет доказательств… но я знаю, что вам угрожает опасность. Мы должны встретиться, и я все объясню.

Теперь уже в голосе Бейли сквозило открытое нетерпение.

– Послушайте, сегодня мне предстоит очень напряженный день, но летать я точно не буду. Честное слово. На мой взгляд, этим вопросом должна заниматься полиция, и вам надлежит немедленно связаться с ней. Самое раннее я смогу увидеться с вами завтра утром, да и то, боюсь, наша встреча будет краткой.

Они договорились встретиться в воскресенье, в половине девятого утра. В субботу до обеда Мейсон проявил пленку, отснятую в Сумайле. Дэвис вернулся в гостиницу, но никуда больше не выходил и всю еду заказывал в номер. Мейсону пришлось умерить свое любопытство до предположений о том, как сильно шершни изуродовали валлийцу лицо.

На самом деле Дэвису несказанно повезло: его спасло только то, что он нырнул в подземный пруд и оставался под водой, пока шершни не улетели. Едва Мейсон скрылся под землей, члены «Клиники» разделились. Дэвис последовал за ним в фаладж, но остальные остались наверху, на тот случай, если противник выберется на поверхность через другой лаз. В конце концов Дэвис выполз из пруда, однако он ничего не видел, до того распухли веки. Услышав вопли товарища, остальные спустились и вытащили его с помощью веревки.

Труп Карима Букса оставили в каменистом русле вади Умайри неподалеку от ведущего к Фахуду шоссе, где с ним должны были быстро расправиться волки и стервятники. Де Вилльерс и Майер отвезли Дэвиса в «Маскатский залив» и помогли подняться в номер. Врач при гостинице извлек у него из лица и рук больше двух десятков осиных жал. Принимать участие в операции Дэвис больше не мог.

Майер проводил много времени в досужих разговорах с авиационными техниками из числа европейцев. Как он выяснил, Миллинга ценили очень высоко и практически всегда назначали летчиком-инструктором к курсантам полицейской школы, когда тем предстояло подняться в воздух. Поэтому Майер решил выполнить намеченное в ближайшую ночь, поскольку на следующее утро были запланированы три учебных полета.

Вместе с двумя другими техниками «J. & P.» Майер все утро прокладывал в ангаре кабели для новой системы внутренней связи. К половине второго весь обслуживающий персонал покинул ангар. Остались только трое: дежурный офицер, который должен был уйти домой в шесть вечера, и двое инженеров, отвечающих один за самолеты, другой за вертолеты. Им надо было завершить начатую утром подготовку машин к полетам, намеченным на завтрашнее утро, в числе которых был двадцатиминутный тренировочный полет «аугусты» под управлением Миллинга. Обычная проверка уровня масла и работы органов управления.

Майер и двое его коллег задержались в ангаре до вечера, поглощенные прокладкой кабелей. Тем временем авиационные инженеры занимались своей работой. На этот вечер полетов запланировано не было, и к четырем часам инженеры, закончив ежедневную регламентную процедуру, покинули ангар. Майер облегченно вздохнул. Поручив относительно простую задачу установки крепежа двум коллегам-индусам, сам он работал отдельно, проводя кабель в соседнее помещение. Вскоре после ухода авиационных инженеров Майер предложил индусам закругляться, сказав, что сам он задержится еще на полчаса. При этом он разрешил им забрать служебный пикап «J. & P.» и сказал, что его подбросит до центра города дежурный офицер, а оттуда он доберется в свою гостиницу пешком.

В половине пятого Майер доложил дежурному офицеру, что все сотрудники «J. & P.» покидают ангар. Убедившись в том, что индусы уехали, Майер отправился в слесарную мастерскую, расположенную под операционным центром, расстелил на полу циновку, закрыл дверь и лег спать. Будильник на наручных часах был поставлен на семь вечера.

В половине шестого Майера разбудил лязг. В противоположном конце залитой ярким светом мастерской высокий мужчина в комбинезоне копался в ящике с инструментами. Майер узнал в нем Брендана О’Брайана, одного из летчиков британской спортивно-пилотажной группы «Ротменс», прибывшей в Оман для показательных выступлений. Четыре биплана «питт» были поставлены в ангар, и О’Брайан, вероятно, собирался заняться ремонтом своей машины.

Майер лежал неподвижно, не зная, заметил ли его летчик. Его тревожили два обстоятельства. Сегодня вечером старший суперинтендант Бейли дает банкет, на который приглашены пилоты «Ротменса». Если О’Брайан заметил Майера, он может упомянуть об этом при Бейли. Но если О’Брайан намерен провозиться со своим бипланом всю ночь, замысел Майера также окажется под угрозой.

Примерно через час Майер услышал смех О’Брайана, разговаривающего с дежурным офицером, и вскоре оба покинули ангар. Тщательно убедившись в том, что он остался один, Майер поднялся в операционный центр и проверил расписание полетов. На следующий день, 20 марта, главным пунктом значились «ознакомительные полеты курсантов полицейской школы», а пилотом-инструктором был указан Джон Миллинг. Первый из трех запланированных полетов вертолет должен был совершить в восемь утра, но Майер знал, что техники прибудут по крайней мере за час, чтобы проверить и подготовить машину. То есть в его распоряжении осталось двенадцать часов. Ночью на территории комплекса будет патрулировать один вооруженный часовой, однако в ангар он войдет только в том случае, если у него возникнут какие-то подозрения.

Майер переоделся в форменный комбинезон техника королевской полиции Омана, натянул тонкие перчатки и сунул ноги в резиновые тапочки. Поставив инструменты и детали на тележку, он подкатил ее к нужному вертолету, сверившись с хвостовым номером. План был достаточно прост. Надо подстроить механический дефект, вертолет разобьется и Миллинг погибнет, однако катастрофу спишут на ошибку летчика, а не на саботаж.

Подпрыгнув и подтянувшись, Майер забрался в машину через массивное обрезиненное кольцо, защищающее вертолет от колебательных движений грузового крюка. Самого крюка не было, в противном случае Майеру пришлось бы залезать через крышу вертолета, предварительно сняв капот главного редуктора, что сразу бросилось бы в глаза любому, кто заглянул бы в ангар.

Оказавшись внутри пространства, которое вертолетчики любовно называют «адской дырой», Майер воспользовался резиновым буфером как удобным сиденьем. Он старательно устроился, прислонившись спиной к наружной стенке. Приподнявшись, Майер подвесил к гидропроводу люминесцентную лампу и закрепил на поясе сумку с инструментами.

Март в Омане довольно прохладен, и температура воздуха в ангаре, несмотря на отсутствие кондиционера, до утра не должна была подняться выше шестидесяти четырех градусов по Фаренгейту. В тесной «адской дыре» Майеру приходилось работать скрючившись, и скоро он весь покрылся слоем машинного масла, смешанного с песком и грязью.

Гидравлическая система «Аугусты-205 A-1», гражданской версии прославленного вьетнамского ветерана «Хьюи», имеет два насоса, питающих три гидроусилителя. Каждый из этих насосов подсоединен к главному редуктору и тарелке автомата перекоса, расположенной на валу под колонкой несущего винта.

Майер собрался «похимичить» с гидроусилителем ручки «шаг-газ», с помощью которой летчик перемещает вертолет в вертикальной плоскости.

В техническом справочнике, выпущенном компанией «Белл», было ясно указано, что соответствующий насос находится на левой задней стороне неподвижного корпуса главного редуктора. Отыскав место, где подходит трубка гидропровода, Майер двумя плоскими ключами на 5/8 дюйма развинтил стык и закрыл заглушками конец трубы и патрубок цилиндра. Наружу вытекло немного гидравлической жидкости MIL-H-5606, и Майер промокнул ее ветошью.

Дав отдохнуть рукам и поправив очки, Майер начал искать пробку. Во внешнем корпусе каждого насоса имелось по четыре или пять пробок, или резьбовых заглушек, которыми были закрыты технологические отверстия, проделанные на заводе для наладочных работ. Отверстия были всего три миллиметра в диаметре, а поскольку головка каждой пробки была спилена заподлицо с цилиндром и закрашена зеленой краской, Майер понял, что найти заглушки на ощупь ему, возможно, и не удастся. В случае неудачи придется обстукивать насос, счищая с него краску, а это очень трудоемкое занятие.

После нескольких ложных попаданий Майеру наконец повезло. Он отыскал заглушку, расположенную на противоположной стороне насоса и к тому же достаточно низко. Между заглушкой и стенкой «адской дыры» оставался промежуток дюймов в девять, в нем и вынужден был работать Майер, которому, впрочем, нравились подобные вызовы его мастерству. Орудуя дрелью с установленным под прямым углом шпинделем, в котором было зажато сверло диаметром три миллиметра с режущей поверхностью из сплава стали с вольфрамом, Майер с идеальной точностью удалил заглушку. На одну только эту процедуру у него ушло два часа, ведь приходилось следить, чтобы стальная стружка не попала внутрь насоса.

С мучительным старанием Майер нарезал в новом отверстии резьбу, смазал ее и вкрутил свою собственную пробку. Этот стальной болт был всего на четверть миллиметра длиннее штатной четырехмиллиметровой заглушки, и в глаза отличие не бросалось.

Новая заглушка обладала двумя важными особенностями: по всей длине на ней была напаяна резьба из мягкого сплава, подобно проволоке, намотанной на магнитный сердечник, а в центре стальной квадратной двухмиллиметровой головки было просверлено тонкое отверстие и туда ввинчен болт на глубину 0,25 мм. Сам болт имел толщину полтора миллиметра, и в стенках его головки с противоположных сторон были просверлены два отверстия.

Стенка внешнего корпуса насоса была четырехмиллиметровой толщины. Майер ввинтил свою составную заглушку с помощью динамометрического ключа, чтобы не сорвать чересчур сильной затяжкой резьбу из мягкого сплава со стального основания. Затем, достав второе заранее приготовленное устройство, закрепил его на квадратной головке так, чтобы два крошечных выступа вошли в отверстия в стенках. Срез стальной трубки, выступающей из основания устройства, точно лег на верхний торец пробки.

Это устройство представляло собой миниатюрный молоток, работающий за счет энергии взрыва, обладающий достаточной мощностью, чтобы приложить давление силой три тысячи фунтов на квадратный дюйм прямо на фальшивую заглушку, срывая резьбу из мягкого сплава и заталкивая стальной сердечник в цилиндр, заполненный маслом. Устройство имело размеры четыре на четыре дюйма при толщине три дюйма. Его взрывная часть состояла из цилиндра, содержащего малый заряд PE-4, и детонатора «Кейнор-008» не больше ниппеля масляного шприца. Над наружной поверхностью чуть выступал микротаймер «Сейко». Майер заранее стержнем шариковой ручки установил двадцатичетырехчасовой таймер на 10.05 – по его расчетам, в это время вертолет должен находиться в воздухе с курсантами полицейской школы на борту.

Закрепив устройство на головке болта, Майер установил на место третью и последнюю штуковину, шестидюймовый квадрат пуленепробиваемого кевлара толщиной дюйм, закрыв им все остальные свои изделия. Кевлар минимизирует повреждения внутри вертолета, благодаря ему после взрыва все остатки устройства и стальной гайки вывалятся через «адскую дыру» и упадут вдали от места будущей катастрофы. Из деталей, изготовленных Майером, в вертолете останется только заглушка, но она будет внутри пробитого цилиндра.

Из разговоров авиационных инженеров Майер знал, что Миллинг, заслуженный летчик, считает, что учебные полеты должны быть максимально реалистичными, на малой высоте, чтобы курсанты «запоминали их на всю жизнь». По прикидкам Майера, через четыре-пять секунд после появления течи в гидравлической системе усилитель рычага общего шага выйдет из строя. Как только пилот в следующий раз попробует выполнить резкий набор высоты, он обнаружит, что нажатие рычага уже не вызывает мгновенного отклика несущего винта. Внезапно положение станет очень серьезным. Имея солидный запас высоты, с проблемой еще можно было бы как-нибудь справиться, однако на бреющем полете она будет означать неминуемую смерть.

Следующие два часа Майер потратил на то, чтобы поставить на место шланг гидроусилителя и убрать любые следы своего присутствия. Всего из системы вытекло совсем немного жидкости, не более четверти пинты, и этого никто не заметит. Доливать масло не требуется. Майер понимал, что в систему попал воздух, который, однако, выйдет из нее сам, как только ручку «шаг-газ» начнут двигать в ходе предполетной подготовки.

Керосина и ветоши в мастерской было достаточно, и к четырем утра Майер полностью отмылся от грязи и отправился дремать в туалет, прихватив в качестве компании дюжину засаленных номеров журнала «Международная авиация».

Глава 18

Ча-Ча принес чай и принялся осторожно будить Джона Миллинга.

– Шесть часов, сахиб.

– Спасибо, Ча-Ча. – Джон улыбнулся при мысли о том, какой день ему предстоит. – Сегодня мы отправимся на наш пляж, хорошо? Приготовь все для пикника. Мы с собой возьмем Оливера. После обеда ты будешь свободен.

Кашмирец владел арабским плохо, а английским еще хуже.

– Хорошо, сахиб, отлично. Замечательный пикник, но не сегодня.

– Не сегодня? – вопросительно поднял брови Джон.

– Не сегодня. – Светлые брови Ча-Ча скопировали движение бровей хозяина. – Сегодня вы летать вертолет. Звонить по телефону из штаб… поэтому я приносить чай рано.

У Миллинга в груди все оборвалось. Проклятое командование снова изменило расписание полетов.

Чтобы не стеснять слугу-кашмирца, Джон обернул пояс полотенцем и зашлепал к телефону. Пара гневных фраз, которыми он обменялся с дежурным офицером, подтвердила его худшие опасения. Ричарду Шаттлуорту, который должен был совершать учебные полеты, поручили какое-то другое задание, и вот воскресенье непоправимо загублено.

Бриджи отнеслась к этому известию на удивление спокойно. Когда все позавтракали и оделись, Джон отвез жену и сына в расположенный поблизости бассейн Королевских ВВС и сказал, что рассчитывает вернуться домой к обеду. Оба были расстроены крушением планов. Не иначе, командир полицейской школы настоял в последний момент на том, чтобы Миллинг, и только Миллинг, проводил ознакомительные полеты с курсантами, исключительно потому, что он свободно говорит по-арабски, в то время как остальные его собратья-пилоты владеют языком плохо или не владеют вообще.

Миллинг ехал в штаб, пребывая в глубокой задумчивости. Он по-прежнему был полон решимости не допустить, чтобы Бриджи проведала о покушении на его жизнь, если это действительно покушение, но в то же время его тревожило, как бы эти два сумасшедших не заявились к нему домой снова за те четыре-пять дней, что оставались до отъезда жены и сына в Европу. В конце концов Джон решил встретиться с одним своим знакомым, умеющим держать язык за зубами, майором из следственного отдела уголовной полиции. Быть может, как раз на эти четыре дня удастся организовать скрытное наблюдение за домом. Да, надо будет заняться этим завтра утром.

Майер позвонил Дэвису в двадцать минут восьмого утра. Мазь, обладающая местным обезболивающим действием, лишь немного облегчила страдания Дэвиса, и тем не менее он с радостью выслушал распоряжения, поскольку ему уже бесконечно опротивело безвылазное сидение в гостинице. Он должен был заказать билеты на три ближайших разных рейса из Маската. Де Вилльерсу предстояло лететь в Амстердам, а им с Майером – в Париж.

– Ну а операция? – поинтересовался Дэвис.

– Сегодня утром, – ответил Майер и положил трубку.

Мейсон, который как раз в тот момент заказывал такси, пропустил этот короткий разговор.

В половине восьмого Джон Миллинг просунул голову в кабинет старшего суперинтенданта Бейли.

– Доброе утро, босс, – с многозначительной усмешкой произнес он.

– Джон, извини за изменение расписания полетов, – сказал Бейли, – но такова жизнь. У Бриджи и Оливера все в порядке?

– Да, все замечательно, но не буду кривить душой – мы с нетерпением ждем, когда сможем уехать.

Переодевшись в летный комбинезон, Джон встретился со своим бортмехаником Али. Вдвоем они поднялись в операционный центр, где заполнили полетный план, после чего отправились на взлетно-посадочную площадку. Там инженеры уже завершали подготовку «Аугусты-205» к вылету.

Двухминутная предстартовая проверка.

Проверка завершена.

Дать знак наземным специалистам отойти от вертолета.

Перевести рычаг управления мощностью двигателей на холостые обороты.

Запросить центр управления полетами на вылет на восток в сторону Курума.

Получено разрешение немедленно совершить взлет.

Подняться в воздух, отлететь от взлетно-посадочной площадки и набрать высоту пятьсот футов.

Через семь минут подлет к полицейской школе в Куруме.

Посадка в круг «Н» на плацу.

Заглушить двигатель.

Эти инструкции Джон зачитает по-арабски без шпаргалки курсантам школы, набранным из тех, кто проявил себя будучи простым полицейским и получил возможность сделать карьеру. Ознакомительные полеты на вертолете были одним из самых захватывающих пунктов в программе обучения. Джон мог взять на борт только тринадцать курсантов, поэтому ему предстояло совершить подряд три полета.

Курсанты должны были познакомиться с основами пилотирования и требованиями безопасности. Перед посадкой отсоединить магазины и разрядить оружие. Приближаться только в зоне видимости пилота. Без сопровождения бортмеханика ни в коем случае не подходить сзади, даже к грузовому отсеку. Особенно осторожно вести себя на неровной земле, где просвет до вращающегося несущего винта минимальный и можно запросто остаться без головы.

Джон объяснял все это непринужденно, уверенно и с юмором. Вскоре курсанты оттаяли, и даже те из них, кто нервничал, начали расслабляться.

Мейсон прибыл в управление полицейской авиации на тридцать минут раньше назначенного срока, а старший суперинтендант освободился только в половине девятого. Они пожали друг другу руки, и Билл Бейли не настаивал на том, чтобы Мейсон раскрыл свою личность. Он сразу же почувствовал, что имеет дело не с самозванцем, и заключил, что его гость или с Уайтхолла[20], или из СЛО (Следственного управления Омана), аналога британской Специальной службы полиции.[21]

Мейсон изложил все просто и четко. Под наблюдением находилась группа сомнительных личностей. Два дня назад один из них сказал, что вывел из строя вертолет старшего суперинтенданта Бейли. Не этими самыми словами, но смысл именно такой. Этот человек является сотрудником компании «J. & P.» и работает здесь, в этом самом здании. Почему Бейли выбран в качестве мишени – неизвестно. В заключение Мейсон вручил Бейли несколько фотографий.

– Боюсь, ваш рабочий – человек в шляпе. К сожалению, на всех снимках его лицо в тени, но будем надеяться, вы сможете установить личность.

– Да, у нас здесь бывают рабочие, нанятые на короткий срок, но никто из них не сможет вывести из строя вертолет. Все машины тщательно проверяются инженерами перед каждым вылетом. – Бейли задумался. – С другой стороны, сейчас ведутся работы по переоснащению мастерской, и люди из «J. & P.» получили большую свободу действий… Давайте спустимся в ангар. Как знать, быть может, вы сразу же узнаете этого человека.

В ангаре работали двое электриков из «J. & P.», но оба были здесь впервые, и ни один из них не опознал Майера по фотографиям. Бейли провел Мейсона по ангару. Им встречались летчики, инженеры и техники, но никто из них не знал Майера. Они вернулись в кабинет Бейли, и Мейсон поблагодарил его за потраченное время и согласился, что, по-видимому, произошла какая-то ошибка. Тем не менее Бейли сказал, что оставит фотографии у себя и будет наблюдать, не появится ли человек, похожий по описанию на «белую шляпу». Кроме того, он поручит авиационным инженерам особенно внимательно следить за всеми отклонениями от нормы.

– Как связаться с вами, если этот человек появится здесь? – спросил Бейли.

– Позвоните по этому номеру в Великобританию, запишите сообщение, и мы вам перезвоним.

Мейсон оставил старшему суперинтенданту домашний номер Патрика Таннера. В надежности этого человека он был уверен, Таннер уже не раз демонстрировал свое умение отпираться от любых расспросов. Мейсону нужно было знать, появится ли «белая шляпа» в ангаре после того, как сам он возвратится в Берлин.

Пожав Бейли руку, Мейсон вернулся в гостиницу. У него уже был заказан билет на ближайший рейс в Европу. Больше он ждать не мог. Ради Спайка и его дела Мейсон готов был рисковать многим, однако всему есть предел. Он не хотел попасть под трибунал за самовольную отлучку из части. По возвращении он напишет полный отчет, с мельчайшими подробностями, и вместе со всеми фотографиями передаст Спайку.

Курсанты были в восторге. Джон объяснил им, на сколь малой высоте будет проходить полет. Первые тринадцать человек вышли на плац в ладных мундирах защитного цвета и голубых беретах. Они поднялись на борт вертолета в соответствии с правилами, и Али пристегнул их ремнями к креслам. Девять человек разместились лицом друг к другу в носовом отсеке, а четверо устроились сзади, по обе стороны от «адской дыры», спиной к ней.

Покинув полицейскую школу в Куруме, вертолет взял курс на север, к ближайшей точке побережья. Все проходило четко по расписанию: в 10.00 согласно видавшему виды «Ролексу» Джона у Рас эль-Хамры, мыса Ишак, вертолет заложил крутой вираж вправо, и начался настоящий полет. Носясь на малой высоте с большой скоростью, Джон был на седьмом небе от счастья. Вот когда от летчика требовалась полная концентрация и уверенность в своих силах. Вертолет мчался над побережьем, огибая зубцы скал, и скользил над гладью моря с такой же легкостью, с какой спортивная машина бежит по извилистой петле трассы. Временами лопасти несущего винта рассекали воздух в считаных ярдах от каменных стен, и курсанты затаив дыхание восторгались мастерством пилота.

Внизу промелькнул залив Мина эль-Фахаль. В прозрачной воде были видны черные силуэты акул и скатов. Джон скользнул взглядом по приборной панели. Все в полном порядке. Вертолет летел со скоростью сто узлов в пятнадцати футах над белыми песками. Впереди показался мыс Дарсайт. Для середины марта температура воздуха восемьдесят пять градусов по Фаренгейту была гораздо выше нормы, и в таких погодных условиях полетный вес «аугусты» был близок к максимальному. Обрывистые скалы Дарсайта впереди заполнили весь горизонт. Сотрудники компании «Шелл» прильнули к окнам в здании на самом берегу моря, провожая взглядом пронесшийся совсем близко вертолет. В последнее мгновение Джон потянул на себя ручку «шаг-газ», задирая нос «аугусты» и жертвуя горизонтальной скоростью ради набора высоты. Вероятно, он намеревался выполнить резкий разворот в сторону моря. Однако скорость со ста узлов в самой нижней точке траектории над вершиной скал сократилась всего до сорока узлов, поэтому Джон тотчас уменьшил мощность двигателя и шаг винта, чтобы вращающий момент развернул нос вертолета влево к морю, и одновременно двинул от себя ручку продольно-поперечного управления, чтобы снова увеличить скорость в пологом пике под углом тридцать градусов. Он хотел набрать горизонтальную скорость сто узлов и выровнять машину над самой поверхностью моря.

Но все произошло не так, как рассчитывал Джон. Где-то в подсознании у него зарегистрировался посторонний звук. Ничего страшного, однако и нормальным этот звук также нельзя было назвать. Приглушенный непонятный хлопок. Джон мельком огляделся, проверяя, не совершил ли кто-нибудь из курсантов какую-нибудь глупость, однако все было в порядке.

В обычных условиях гидроусилитель рычага общего шага создает давление от пятисот до семисот фунтов на квадратный дюйм. После того как заглушка была выбита взрывом, масло хлынуло из насоса тонкой сильной струей. Через считаные секунды гидравлический усилитель общего рычага полностью вышел из строя.

Футах в тридцати над поверхностью моря Джон потянул левой рукой общий рычаг, собираясь задрать нос «аугусты». К его удивлению, рычаг двигался чрезвычайно туго. Он знал, что в неподвижном воздухе при полной нагрузке реакция вертолета на органы управления становится вялой, однако сейчас происходило нечто совершенно иное. Нахмурившись, Джон взглянул на указатель горизонтальной скорости. Стрелка застыла на отметке девяносто узлов. До поверхности моря оставалось всего пятьдесят футов – более чем достаточно, если бы отклик на команду набора высоты был нормальным. Джону пришлось потянуть на себя рычаг со всей силой, несмотря на то что делать это в сидячем положении неудобно.

Услышав тревожный шум, донесшийся из пассажирского отсека, Джон крикнул через плечо:

– Маа шехоф. Маа шехоф! Кулл шай ба стави зен, ин-шалла! (Не волнуйтесь, не волнуйтесь, бог даст, все будет хорошо!)

Однако все было совсем нехорошо. В этот критический момент наложились друг на друга два не связанных между собой фактора: относительно небольшой опыт полетов при полной нагрузке в плотном воздухе и внезапный отказ гидроусилителя.

Джон боролся изо всех сил и едва не одержал верх в аэродинамической битве. Он перевел пикирующий полет в плавное снижение, которое завершилось легким касанием воды днищем и полозьями шасси. Мысли лихорадочно неслись, стараясь оставаться на шаг впереди катастрофы. Джон не собирался сдаваться. Больше всего он опасался, что вертолет клюнет воду, а чтобы избежать этого, требовался точный отклик на малейшее движение рычага управления, но этого отклика не было.

Джон полностью сосредоточился на упрямом общем рычаге, и в качестве побочного эффекта это привело к тому, что он чересчур резко потянул ручку продольно-поперечного управления. «Аугуста» задрала нос слишком высоко, и Джон испугался, что рулевой винт коснется воды.

Чтобы выровнять вертолет, Джон толкнул веред ручку продольно-поперечного управления. И снова его движение оказалось чуть сильнее, чем нужно. Но в двух-трех футах над поверхностью воды «чуть» превратилось в «слишком», и вертолет зарылся носом в море.

От напряжения у Джона на лбу вздулись жилки. Борясь левой рукой с упрямым общим рычагом, он одновременно правой попытался плавно выровнять нос.

К этому моменту менее опытный пилот полностью растерялся бы. Джон сохранял выдержку до самого конца. Каким-то образом ему удалось вырвать «аугусту» из воды, однако перед ним по-прежнему стояла смертельная дилемма. Для того чтобы поднять нос, не опуская при этом хвост, требовалась точная реакция вертолета на малейшее движение органов управления. И снова чрезмерное усилие, неизбежное в данных обстоятельствах, привело к тому, что нос коснулся свинцово-серой воды.

Хотя к моменту удара фюзеляж «аугусты» выровнялся, резкое торможение, вызванное первым касанием воды, привело к катастрофическим последствиям. Сорванный с креплений главный редуктор устремился вперед, пробив крышу и блистер пилотской кабины. В гидравлической системе при этом сработала «обратная связь» и резко, до пяти тысяч фунтов на квадратный дюйм, увеличилось давление, вследствие чего выскочили заглушки из двух других цилиндров, к которым Майер не прикладывал руку.

Джон и Али, пристегнутые ремнями только через пояс, но не через плечо, вылетели из кресел, словно из катапульт, и потеряли сознание, ударившись о приборную панель.

Сраженная «аугуста» плавала на поверхности моря еще несколько секунд. Затем меньше чем за минуту вертолет затонул на глубине около сорока футов. Кабина мгновенно заполнилась водой. Джон и Али захлебнулись, не приходя в сознание.

Спасательная операция была организована без промедления. Через считаные минуты аквалангисты, в числе которых был Джордж Холберт, погрузились в воду, надеясь обнаружить выживших, оставшихся в воздушных мешках. Пятерым курсантам не удалось покинуть кабину, остальные вынырнули на поверхность и были вскоре подобраны спасательными лодками. Если бы вертолет зарылся носом при первом ударе о воду, всех находившихся на борту постигла бы гибель.

Было проведено тщательное расследование. В итоговом докладе отмечалось, что катастрофа была обусловлена многими факторами. Вырванные заглушки не ускользнули от внимания экспертов, однако это ни у кого не вызвало подозрений.

Через три дня после трагедии Мейсон, узнав о ней из некролога в «Таймс», позвонил из Берлина в Сееб. Билла Бейли не оказалось на месте, но другой офицер ответил ему:

– Нет и речи о том, что это диверсия. Дело или в ошибке пилота, или в каком-то техническом дефекте.

Билл Бейли тоже был уверен, что катастрофа не является следствием саботажа. Он не знал, кто такой Мейсон и где его найти, поскольку сообщения на автоответчик оставались без ответа, а сам Мейсон так больше и не появился. Уверенный в том, что визит Мейсона не имеет никакого отношения к трагическому происшествию, Бейли тем не менее передал фотографии Майера сотруднику оманской полиции, косвенно участвовавшему в расследовании катастрофы. Дальнейших действий не последовало, поскольку отсутствовала отправная точка и не было никаких оснований задавать вопросы.

Некролог на гибель Джона Миллинга в «Таймс» от 22 марта 1977 года был кратким: «В результате воздушной катастрофы в Омане 20 марта 1977 года погиб Джон Миллинг, бывший офицер Королевской морской пехоты, служивший в авиации Королевской полиции Омана, любимый муж Бриджет (урожденной Уоллис), отец Оливера, любимый сын Десмонда и Дианы».

В журнале морской пехоты «Земной шар и лавровый венок» говорилось: «Можно считать знаком заслуженного уважения к Джону то, что на известие о его гибели откликнулись сотни оманцев и англичан в обеих странах. Свое соболезнование лично выразил его величество султан Кабус».

Джон был погребен на христианском кладбище в Маскате, откуда открывается вид на бухту Мина эль-Фахаль и Оманский залив. На похоронах присутствовало великое множество его друзей, как христиан, так и мусульман. Видные оманцы и простые солдаты были опечалены гибелью верного друга их родины.

Часть 3

Глава 19

…Во время Второй мировой войны алмазы требовались для изготовления инструментов, необходимых для производства новых видов оружия, поэтому цена на подходящие камни взлетела. Затем во время войны в Корее по всему Западу люди скупали алмазы, нередко закладывая для этой цели свои дома, так как были уверены, что вот-вот начнется Третья мировая. Когда стало ясно, что ее не будет, стоимость алмазов резко обрушилась, и это привело к многочисленным самоубийствам. До 1979 года новых стремительных взлетов цен на алмазы не было, но в 1980-м ситуация в мире вызвала новый великий бум. Стоимость алмаза класса «D» без изъянов весом в один карат поднялась до шестидесяти пяти тысяч долларов. Менее чем через год цена такого камня упала всего до семи тысяч.

Поскольку алмазы, как и наркотики, прятать и перевозить гораздо проще, чем золото, они лежат в корне многих преступлений.

В апреле 1976 года некий Дерик Куинн, владелец сети ресторанов в Родезии, примкнул к стремительно растущему числу белых, желающих переправить себя, свое состояние и свои семьи – как правило, именно в таком порядке – в более спокойную страну. В то время Южная Африка по сравнению с Родезией выглядела тихой гаванью, но в июне того же года начались первые массовые беспорядки в Соуэто[22], и разница между двумя странами стала быстро стираться. Обе уже не могли предложить безопасное будущее для белых.

К международному эмбарго против ОПН (одностороннего провозглашения независимости) Яна Смита[23] официально присоединилась и Южная Африка, однако достаточное количество жизненно важных товаров, и в том числе нефть, продолжало попадать в Родезию по железным и автомобильным дорогам через пограничную реку Лимпопо.

Куинн на протяжении многих лет процветал за счет того, что его бизнес приносил «живые» деньги. Эти деньги он вкладывал в поместье в Булавайо, пригороде Солсбери; подобная практика, как правило, чужда жителям большинства западных стран, боящихся инфляции, однако в Родезии и Южной Африке она с середины пятидесятых считалась достаточно безопасной. Самый главный страх, перечеркивающий способность жить в мире без тревог и волнений, заключался в том, что черное большинство возьмет власть. Возможно, при этом и будет шанс убежать, но, скорее всего, все произойдет внезапно, с кровопролитием, с пылающими виллами, с групповым изнасилованием жен и дочерей.

Старый школьный друг, владелец гостиничной сети в Южной Африке, которому также принадлежали отели на курортах Мавритании и Намибии, дал Куинну один адрес, после чего многолетние смутные намерения вдруг сменились лихорадочными действиями.

Детей у Куинна не было, но он гордился своей хорошенькой женой Давизи, уроженкой Южной Азии. Он тотчас же посвятил ее в новые замыслы, и Давизи приняла в их реализации самое деятельное участие.

В течение четырех месяцев Куинн дважды слетал в Йоханнесбург и оба раза посетил роскошный офис торговца алмазами Кранни Макэллена. Офис находился в здании алмазной биржи на углу Куартц и Де-Вилльерс-стрит в северной части города. Куинн обнаружил, что упоминание друга из гостиничного бизнеса прибавило ему веса, сделав более приемлемым клиентом для Макэллена, человека от природы подозрительного.

Если бы Куинн хотел обосноваться в Южной Африке, он сделал бы это без особого труда, однако он верил в принцип домино. Как только падет Родезия, Южная Африка и Намибия быстро последуют за ней. Куинн хотел перевести свои средства в самое безопасное место, каковым считал Женеву. Давиза, которая в Южной Африке считалась бы цветной, убедила Куинна в том, что им лучше всего перебраться в Лондон.

Во время третьего приезда в Йоханнесбург Куинн передал Макэллену чемоданчик с родезийскими долларами на сумму, равную двум миллионам долларов США. Макэллен, оптимист, веривший в победу Яна Смита, согласился обменять родезийскую валюту, в то время ценившуюся совсем невысоко, непосредственно на алмазы. Поскольку Куинн расплачивался наличными, он избежал обычного двадцатипятипроцентного государственного налога, поэтому у него были все основания не связываться с Министерством внутренних дел и подконтрольной ему таможенной службой.

Встреча состоялась в кабинете Макэллена. Помещение было оснащено самой совершенной электроникой. Даже если бы Куинн был сотрудником полиции, система безопасности обнаружила бы любое записывающее устройство, как пассивный магнитофон, так и активный «жучок», порекомендовав Макэллену воздержаться от не совсем чистой сделки. Точно так же если бы Куинн в тот самый момент, когда Макэллен передал ему алмазы в обмен на наличные деньги, назвал себя сотрудником таможенной службы, Макэллен мог бы стоять на том, что эти камни зарегистрированы официально. Тем более что в течение всего года через его руки проходили законным путем всевозможные партии драгоценных камней.

Подобно многим торговцам алмазами во всем мире, Макэллен предпочитал вести дело легально. Запас незаконных камней, надежно спрятанных за множеством сопроводительных документов, хранился вместе с официальными поставками. Поскольку у него имелась государственная лицензия, он мог продавать и покупать алмазы без уплаты налогов, но только имея дело с клиентами, также обладающими государственными лицензиями. Поскольку у него была и обычная лицензия на торговлю необработанными алмазами, он в том случае, если бы сделка с Куинном попала в поле зрения правоохранительных органов, мог бы утверждать, что намеревался «в самом ближайшем времени подготовить полный пакет необходимых документов». В тонкостях законодательства Макэллен разбирался не хуже сотрудников Управления по борьбе с незаконным оборотом алмазов.

Пересчитав деньги Куинна, Макэллен вручил ему пакет, содержащий обработанные алмазы общим весом почти в тысячу карат. Камни, все как один, были крупные, сверкающие, без изъянов, отменнейшей расцветки и превосходного качества. Затем Макэллен назвал адрес пожилого ювелира-еврея с Керк-стрит, что в центре города. Куинны тотчас же отправились туда на такси. Ювелир показал им различные оправы, и Давизи выбрала ту, что ей больше всего понравилась. Ювелир заверил Куиннов, что все будет готово через пять-шесть недель, как они и просили.

Два месяца спустя супруги вылетели в Лондон, в те времена самое популярное пристанище для эмигрантов с юга Африки, даже несмотря на преобладание скверной погоды. Сюда по-прежнему ежедневно совершала рейсы компания «Саут-эфрикэн эруэйз», и население в целом относилось сочувственно к судьбе белых жителей Родезии и ЮАР. В довершение всего лишь немногие южноафриканцы владели какими-либо языками, помимо африкаанс и английского, так что выбор новой родины был для них ограничен. К концу 1976 года Лондон стал крупнейшим «южноафриканским» городом после Йоханнесбурга и Соуэто.

Куинны остановились в гостинице «Савой», откуда можно легко дойти пешком до алмазного рынка Хэттон-Гарден. В аэропорту Хитроу у них не возникло никаких проблем с таможенной службой: они просто прокатили тележки со своим багажом через «зеленый коридор». Более половины бриллиантов, объединенных ювелиром-евреем в гарнитур, украшали роскошные формы Давизи. Молодая женщина чувствовала себя кинозвездой, однако ей пришлось поститься в течение всего тринадцатичасового перелета, включая остановку в Найроби. И все же, несмотря на эту предосторожность, процесс ходьбы доставлял ей большое неудобство из-за спрятанного в интимном месте презерватива, внутри которого находился хлопчатобумажный мешочек с тремя лучшими камнями. Эти камни по прихоти Давизи в самую последнюю минуту отделили от остальных алмазов, переданных ювелиру.

В кабинете торговца драгоценностями с Хэттон-Гарден, рекомендованного другом – владельцем гостиниц, Куинн выложил на стол ювелирные украшения и три неоправленных камня. Приглашенный ювелир умело извлек бриллианты из золота низкой пробы, снова превратив украшения в простую груду ограненных алмазов.

После чего торговец в течение получаса рассматривал каждый камень. У него на лице не отражалось ни удовлетворения, ни разочарования. Куинны сидели как на углях, но изо всех сил сдерживали нетерпение.

Наконец торговец вздохнул, давая понять, что работа окончена.

– С тремя камнями, которые вы отложили отдельно, все в порядке, и я готов заплатить за них двести тысяч долларов. – Он вопросительно посмотрел на мистера Куинна.

Последовала напряженная пауза, которую наконец нарушил потерявший терпение Куинн.

– А остальные? Что вы дадите мне за остальные?

Лицо еврея с отвислыми щеками оставалось бесстрастным, черные миндалины глаз искажались толстыми стеклами очков.

– Ничего, мистер Куинн. За остальные предметы я не дам и цента. Вы не найдете ни одного ювелира во всей Европе, который купит у вас эти камни. Все они поддельные. Это фианиты. Их химическое наименование – кубическая двуокись циркония. Поскольку вы, похоже, человек честный, смею предположить, вас обманул тот, кто продал вам эти камни.

Куинны были сражены наповал. Их мир рухнул, надежды на безмятежное будущее, построенное на многолетнем тяжелом труде, быстро превратились в горькое разочарование, в слепую ярость и, наконец, в безудержную жажду отмщения.

Через адвоката, с которым был знаком торговец алмазами, Куинн получил выход в преступный мир Лондона, и после того, как он заплатил пятьсот фунтов наличными посреднику, его навестил представитель компании «Таднамс лайт ремувалс».

Когда агент упомянул о Южной Африке, де Вилльерс сразу же встрепенулся. К отсутствию заказов добавилось гложущее желание узнать о судьбе Анны Фонтэн. Он встретился с незадачливым мистером Куинном и, быстро выяснив у него все обстоятельства дела, вылетел рейсом «Бритиш эруэйз» в Йоханнесбург. Он решил, что его ждет простая работа и можно обойтись без помощи Майера и Дэвиса.

Меньше чем за две недели де Вилльерс раскрыл достаточно распространенное мошенничество, разорившее его нового клиента. Он установил, что Кранни Макэллен продал Куинну настоящие алмазы, но по астрономически завышенной цене. По сути дела он присвоил несколько сот тысяч долларов из денег Куинна.

Затем йоханнесбургский ювелир, настоящий мастер своего дела, заменил настоящие алмазы на фианиты, зная, что, после того как поддельные камни будут вставлены в оправу, обнаружить подмену будет очень трудно даже для эксперта. Коэффициент преломления изометрического циркония и, следовательно, блеск и огонь полностью соответствуют настоящему алмазу.

Де Вилльерс позвонил Куинну и доложил о своих находках. Что делать, устранить обоих мошенников? Куинн выпалил, что хочет получить назад или свои алмазы, или деньги. Если же это окажется невозможно, да сбудется месть! Де Вилльерс указал на то, что он занимается устранением людей, а не возвращением украденного, но добавил, что за вознаграждение, вдвое превышающее условленную сумму в сто тысяч долларов, плюс расходы он постарается сделать все от него зависящее. Или Куинн получит назад свои алмазы, или виновные будут уничтожены.

Нечистый на руку ювелир, будучи человеком трусоватым, без слов вернул де Вилльерсу все настоящие алмазы Куинна, которые у него оставались, и возместил наличными то, что уже успел продать. Его жизненное кредо требовало не оказывать сопротивления силе и оставаться в живых.

Казалось, первый визит де Вилльерса должным образом устрашил Кранни Макэллена, пообещавшего собрать нужную сумму к следующему дню. Однако де Вилльерс почувствовал неладное. На следующий день он за пять часов до назначенного срока подъехал во взятой напрокат машине к кинотеатру, расположенному прямо напротив алмазной биржи, где находился офис Макэллена. От де Вилльерса не укрылось, как полицейские в штатском окружили здание незаметным, но плотным кольцом. Он поставил им шесть баллов из десяти за скрытность и неброскую одежду. Но Макэллен растоптал свой шанс остаться в живых.

У Макэллена был домик на берегу реки Вааль за городской чертой – он называл его по-русски «дачей», – а у пристани стоял катер. Там семейство проводило выходные, с друзьями или без, отдыхая, плавая на надувных матрацах или отправляясь на катере в какой-нибудь глухой уголок на пикник.

Де Вилльерс купил акваланг и дождался воскресенья, когда торговец алмазами и его шумные приятели решили покататься на водных лыжах.

Когда толстое тело Макэллена вытащили на берег реки, на нем не было никаких следов насилия и вообще ничего подозрительного. Смерть списали на столь обыденную причину, как сердечный приступ или судороги.

Де Вилльерс позаботился о том, чтобы Куинн получил алмазы и деньги. Себе он оставил первоначальный гонорар за убийство и дополнительное вознаграждение за возврат ценностей. Имея на руках свободное время, он вылетел рейсом «Саут-эфрикан эруэйз» в Кейптаун, намереваясь пофотографировать дикую природу и некоторые из двух с половиной тысяч видов растений, обитающих в горах у мыса Доброй Надежды. Целую неделю де Вилльерс прожил на природе, исследуя хребет Готтентотов. Вернулся он счастливый, с восхитительными фотографиями бабуинов, скалистых жиряков – знаменитых библейских даманов, сахарных медоносов и пестрых нектарниц, запечатленных на фоне расплывчатого буйства красок.

Позыв, бывший истинной причиной приезда де Вилльерса в Кейптаун, в этом блаженном раю день ото дня становился все более неудержимым, и на восьмые сутки он на взятой напрокат машине поехал в Токай. Де Вилльерс собирался вновь посетить развалины Вриде-Хойс, сделать несколько фотографий, перекусить захваченной с собой снедью и вернуться в город.

Развалины нисколько не изменились, и де Вилльерс вновь ощутил родственный зов, но теперь более сильный, подкрепленный чувством собственного благосостояния. Весь день он бесцельно слонялся по Вриде-Хойсу и впервые за десять лет позволил себе мысленно вернуться к дням, проведенным в Ла-Перголи.

Поздно вечером, когда туман, мифический дым из трубки пирата Ван-Хункса, затягивает Утес Дьявола и подножие Львиной Головы, де Вилльерс поймал себя на том, что ноги и сердце несут его к отдаленной рощице лейкодендронов, ориентиру, которым когда-то он столько раз пользовался, возвращаясь в Ла-Перголь через виноградники.

Этот арабский жеребец был любимцем Анны Фонтэн. По вечерам четыре раза в неделю она объезжала поместье, а в хорошую погоду отправлялась и дальше, через поля, к сосновым рощам Токая и зарослям камедных деревьев на Платтеклип. Прогулки верхом были единственной радостью в ее жизни. Анна предпочитала ездить без седла, в тонком хлопчатобумажном платье, чтобы лучше чувствовать мощь скакуна.

Порой Анна, несмотря на окружающую красоту, сожалела о том, что вообще появилась на свет. Она мечтала о детях, но не могла родить, и врачи не понимали, в чем дело. Она тосковала о любви, но видела одну только ревность. Она мечтала о сексуальном удовлетворении, однако строгие моральные устои, привитые в юные годы, не позволяли ей утолять чувственные позывы за пределами семьи. Лишь однажды Анна встретила мужчину, в присутствии которого у нее внутри вспыхивал огонь – и к черту заповеди Мартина Лютера!

В жестких рамках замужества секса было много, но торопливого и механического. Оставалось загадкой, как постоянное отвращение не сделало Анну фригидной.

Над серебристой рощей вдалеке показался полумесяц, и Анна, шепнув коню на ухо, дала шенкеля и мягко натянула поводья. Пусть жеребец немного остынет, пройдя последнюю милю через виноградники шагом.

В последнее время Жан Фонтэн проводил в больнице больше времени, чем дома, и из-за своего вздорного характера менял лечебницы с быстротой, которая определялась точкой кипения медперсонала. Анна с ужасом ждала визитов мужа, бесконечных допросов в постели, все возрастающей иррациональной язвительности. О разводе не было и речи, поскольку это смертный грех, но Анна все чаще ловила себя на том, что желает смерти своему благоверному.

Замуж она выходила девственницей, что в то время считалось само собой разумеющимся. Первый интимный акт с Фонтэном стал для нее жестоким потрясением. Этого мужчину волновала только собственная сиюминутная похоть, которая утолялась мгновенно, поскольку Анна принимала его сухая и напряженная. И первые годы были адским мучением, но после травмы Жан уже больше не мог играть в постели активную роль, и все стало еще хуже. Теперь он ждал, что она будет удовлетворять его позывы, словно продажная шлюха.

Конь сбился с ноги, и Анна легко соскользнула на землю, чтобы проверить копыта. Обнаружив под стрелкой переднего осколок гранита, она извлекла его с помощью пилки для ногтей, которую возила как раз для такого случая. Жеребец фыркнул, что-то почуяв, и Анна отчетливо увидела силуэт мужчины на песчаной тропе, ведущей к дому.

Она проехала мимо, стараясь не смотреть ему в лицо, ведь место и время никак не подходили для беседы с незнакомцем. Анна подумала, что, вернувшись домой, надо будет предупредить Самуэля о появлении в поместье чужака.

Услышав ее приближение, незнакомец застыл словно статуя, но едва Анна успела с облегчением подумать, что проехала мимо, он окликнул ее по имени. Этот голос она уже столько раз слышала во сне. Возможно ли, что желанное стало явным, или перед ней грабитель-призрак Антье Сомерс, спустившийся из своего легендарного горного логова?

Слов почти не было. Время перестало существовать. Влюбленные вернулись на ту самую поляну, где их застали десять лет назад. Жеребец щипал траву у тропинки, окружающий мир отступил куда-то далеко.

В серебристом свете луны, исчерченном тенями бамбука, два тела двигались в едином ритме. Дикие, словно звери, нежные, словно гедонисты, страстные, как того требовал инстинкт, оба долго лелеяли мечты об этом слиянии – один, совершая многочисленные убийства, другая, когда проживала тысячу горячечных ночей, лишенных надежды.

В течение трех блаженных недель они встречались вечерами, вдали от пытливых глаз, ведь никакой рокот тамтамов, разносящий новости по джунглям, не сравнится с молниеносным разбегом слухов в Капской провинции.

Когда де Вилльерсу наконец пришла пора возвращаться в Европу к заждавшейся работе, он назвал Анне дату своего возвращения.

– Я буду жить ради этого дня, – ответила та, и ее глаза наполнились слезами чистой любви.

Де Вилльерс покидал Африку человеком, в котором проснулись чувства…

Глава 20

Мухи кариф, мелкие, словно европейские жигалки или канадские песчаные мухи, но более агрессивные, ползали по рукам и сосали кровь из шеи. Его рубашка промокла насквозь под моросящим дождем, обычным для сезона муссонов, очки запотели. Первого июня Майк Кили, офицер SAS, командующий сторожевой заставой в горах под Тави-Атир, Колодцем Птиц, сидел на корточках в рыже-бурой грязи на поляне неподалеку от лагеря. Самозарядная винтовка лежала рядом, так, чтобы легко достать, однако его внимание было полностью поглощено переливающимся оперением колибри, порхающей в каких-то двух шагах. Майк прикинул, что размах крыльев у птички не больше двух с половиной дюймов – крошечный шедевр природы, – и остро пожалел о том, что не захватил фотоаппарат.

По глинистой почве протянулись жилками грязно-бурые ручейки, огибающие островки папоротника и гладиолусов. С нависающих скал на поляну спускались мокрые плети лиан. Тамаринды и дикие цитрусы непрерывно сбрасывали с себя бремя дождевой влаги, а в зарослях копошились всевозможные прыгающие и ползающие насекомые.

Майк Кили с детства любил природу, благодаря чему ни минуты не скучал в эти длинные серые дни 1972 года. На родине, в холмах Суссекса, отец Майка научил сына всему, что знал о богатой фауне этих краев. Единственная сестра Майка умерла в детстве, и весь мир супругов Кили вращался вокруг их сына. После колледжа Истборн Майк поступил в академию в Сандхерсте, готовый пойти по стопам отца и попасть в Королевский Суррейский полк.

В 1965 году Майк окончил академию и после шести лет службы в пехоте был отобран в маленький отряд лучших из лучших, тех, кто хотел перейти в SAS. Имея за спиной четыре месяца напряженной подготовки, Майк был зачислен в батальон «B», которым командовал жизнерадостный, энергичный коротышка майор Ричард Пири.

У Майка все складывалось хорошо, однако новая жизнь оказалась куда напряженнее и ответственнее службы в пехоте. Там под его началом были послушные восемнадцатилетние парни, с которыми он занимался рутинными упражнениями. Здесь же Майка назначили в 8-ю мобильную группу, которая считалась лучшей в полку. Новыми подчиненными двадцатисемилетнего офицера стали две дюжины ветеранов, за плечами которых были нескольких войн и секретных операций по всему миру. Эти люди ничего не принимали на веру, к приказам относились со скепсисом, почти всегда основанном на опыте, в то время как на мышлении Майка частенько сказывались догмы, заученные в военной академии.

Первые несколько месяцев службы в 8-й группе оказались даже более суровым испытанием, чем отборочные курсы. Изо дня в день Майк был вынужден терпеть снисходительное отношение, и это давалось очень нелегко. Немало молодых офицеров, вдохновленных успешным прохождением отбора и гордо носящих новенькие значки с крылатым кинжалом, вдруг понимали, что подчиненные их не уважают. И в таких случаях рапорт о переводе подавали командиры, а не подчиненные.

В отличие от обычных пехотных полков, где у каждого офицера есть ординарец, заботящийся о его нуждах, в SAS офицеру нередко приходится готовить ужин для своего радиста, поскольку тот весь вечер возится с шифровками. Разумеется, для офицера нет вернее способа заслужить уважение подчиненных, чем проявить себя в бою. Для Майка это был первый четырехмесячный «тур» в Оман, и пока что боевики подвергали обстрелу его людей лишь один раз.

Восьмого июня 8-я группа была переброшена вертолетом с гор в Мирбат. Этот прибрежный городок, состоящий в основном из лачуг рыбаков, приютился в уединении на продуваемом ветрами мысу, в тени отвесных скал высотой три тысячи футов. Две глинобитные крепостцы защищали Мирбат со стороны, обращенной к горам, а постоянно бурлящий прибой не позволял подойти с юга. С запада на восток, начинаясь и заканчиваясь в море, протянулись проволочные заграждения.

Майк и его восемь человек заняли лачугу, известную как Логово Летучих Мышей, расположенную на отшибе, между двумя укреплениями и чуть к югу от них. Сам убогий городишко простирался за Логовом до самого моря.

Поселковый староста жил в башне, стоящей северо-западнее Логова, вместе с тридцатью престарелыми ополченцами. Во второй крепостце, в семистах ярдах к северо-востоку от Логова и всего в нескольких ярдах от колючей проволоки, разместились две дюжины бойцов Дхофарской жандармерии. Вот эти пятьдесят пять человек с допотопными магазинными винтовками и составляли все вооруженные силы, находившиеся в распоряжении старосты. Небольшой группе английских солдат предстояло лишь заниматься обучением местных жителей и помогать им в быту. Все оборонительное оружие состояло из двух пулеметов, установленных на крыше Логова Летучих Мышей, и миномета в вырытом рядом окопе.

Иногда среди ночи по Мирбату выпускалось несколько мин и реактивных снарядов, однако к тому времени, как 8-я группа уже должна была сдать дежурство следующему подразделению SAS, Майк так и не прошел крещения огнем. Распорядок караульной службы соблюдался неукоснительно, и все же несколько месяцев бездействия не могли не сказаться на бдительности солдат.

Орлиное Гнездо, высший пик Джебель-Самхана, вздымалось над Мирбатом на шесть тысяч футов. Восемнадцатого июля с наступлением сумерек семьдесят боевиков, увешанных оружием и боеприпасами, начали спускаться по крутому склону, затянутому туманом.

Первый отряд повстанцев возглавлял Али, второй сын шейха Амра бин Иссы. На предыдущей неделе его люди выполнили опасную, изматывающую нервы работу – обнаружили и сняли множество пластиковых противопехотных мин, которыми боевики НФОО прежде щедро усеяли головокружительные горные тропы.

Все повстанцы гордились тем, что им выпало участвовать в нападении. Кровь оманцев и «инглези» щедро оросит землю, а бойцы НФОО станут героями грядущих поколений.

Сам Али был родом из западного района Аркат и плохо знал засушливые окрестности Мирбата. В течение нескольких дней он со своими людьми изучал склоны Джебель-Сам-хана. Гора состоит из известняка, взгромоздившегося на доломитовое основание. Под действием эрозии в мягких породах образовались многочисленные расселины и петляющие тоннели.

Полный гордости, Али вел своих людей вниз по крутой скользкой тропе. В особо опасных местах были закреплены веревки – еще одно свидетельство тщательной подготовки операции.

Вчера утром Али услышал по «Радио Адена» новость о небывалом предательстве. Вероломный президент Садат приказал советским военным советникам, поддерживавшим ислам, покинуть территорию Египта. Что ж, завтра НФОО покажет всему миру, что арабы могут обойтись и без помощи СССР.

Али не задумывался о вооружении своего отряда и других формирований НФОО, стянутых к Мирбату. Гранатометы, реактивные пусковые установки, тяжелые минометы, пулеметы разных систем и калибров, безоткатные противотанковые пушки и автоматы АК-47 и АКМ – все оружие советского производства.

Предводители НФОО тщательно разработали план нападения. Атака должна начаться в час, когда пелена тумана самая плотная, что лишит правительственную авиацию возможности поддержать гарнизон Мирбата.

Отвлекающий удар, нанесенный в предыдущий день, оттянул от Мирбата около пятидесяти бывших боевиков НФОО, переметнувшихся на сторону правительственных войск и расквартированных в городке. Теперь они далеко к северу, в нескольких часах пешего хода, – очень важный фактор, поскольку в отличие от дхофарских жандармов, оставшихся в крепостях Мирбата, все перебежчики вооружены автоматическим оружием.

А инглези можно не брать в расчет, поскольку их меньше, чем пальцев на руках одного человека.

Задолго до полуночи люди Али пересекли обрывистое русло вади Газир. Али вспомнил, как бывал в этих краях в далеком детстве. Отчим привез его вместе с братом Тамааном из Кума, чтобы посмотреть на великое наводнение. Мальчики дрожали от страха еще до того, как добрались до вади, напуганные ревом потока, срывающегося со скал. Али на всю жизнь запомнил этот грохот, подобный гласу Божию. Ни один человек, увидевший и услышавший это наводнение, уже ни за что не проглотил бы марксистские бредни о том, что Аллах на самом деле не более чем выдумка британских империалистов. Мальчики прижались к отчиму, с раскрытыми ртами взирая на бурлящий водоворот, который заполнил ущелье глубиной сорок футов, безвозвратно меняя его облик, выламывая на своем пути огромные черные камни и унося добычу в Индийский океан. Бесчисленные ниагары пенились и низвергались со склонов, словно мир вернулся к своему сотворению.

Али окликнули. Одного из его бойцов, переходивших через вади, ужалила крупная кобра. Али приказал бывшему чернокожему рабу из Дарбата оставаться на месте. К нему вернутся, когда нападение будет завершено. А пока Али распределил его боеприпасы среди товарищей. Каждый повстанец нес больше ста фунтов смертоносного груза. Теперь Али шел осторожно, смотря под ноги. Во времена противопехотных мин люди забывают про змей. Однако кустарник по берегам этих вади полон ядовитых гадов, в числе которых редкая рогатая гадюка с черными кольцами на теле, пятнистая свиномордая змея, способная взбираться по отвесным склонам с быстротой листа, гонимого ветром, крохотная, почти невидимая узкоротая змея и еще почти шестьдесят таких же недружелюбных видов.

Перейдя через вади, повстанцы расположились за россыпью валунов. В предрассветных сумерках Али насчитал больше двухсот человек, прошедших мимо. Многие тащили длинные стволы и другие части мощного дальнобойного оружия.

За два часа до рассвета повстанцы были готовы к атаке. Двести пятьдесят отборных бойцов НФОО, обученных в Москве и Одессе, заняли позиции, господствующие над городком и его крошечными крепостями. От основных сил отделилась небольшая группа, бесшумно двинувшаяся к единственному опорному пункту правительственных войск за колючей проволокой.

Бойцы Дхофарской жандармерии, охранявшие этот пункт, были застигнуты врасплох. Четверым перерезали горло, но остальным удалось ускользнуть в темноту, и один из них, прежде чем бросить мешавшую бежать винтовку, выстрелил в воздух, предупреждая защитников Мирбата.

Повстанцы молниеносно рассредоточились в восьмистах ярдах к северу от заграждения. Али оказался напротив башни, которую обороняли бойцы Дхофарской жандармерии, первой из основных целей штурма. Рядом с башней в окопе, обложенном мешками с песком, стояла двадцатипятифунтовая полевая пушка.

Али обошел и напутствовал своих людей, после чего достал из рюкзака форменное кепи солдата китайской армии, которым очень дорожил. Надев головной убор, он плавно передернул затвор АК-47.

В тот самый момент, когда к Мирбату приблизились первые лучи рассвета, заработали тяжелые минометы повстанцев, наполняя все вокруг яркими вспышками и оглушительным грохотом.

Майк лежал в полудреме, наслаждаясь мыслями о том, что жизнь скоро окрасится в розовые тона. Завтра 8-ю группу сменят. Через считаные дни он вернется домой, в свой любимый Суссекс. Майкл думал о том, что нужно будет сделать, чтобы без проблем сдать дежурство батальону «G».

Раздался свист минометных мин – еще одна символическая акция повстанцев. Никто не ожидал серьезного боя. От «зеленой слизи» (так на военном жаргоне называют разведку) не поступало никаких предупреждений о надвигающейся опасности.

Но когда рядом разорвалось несколько тяжелых мин, Майк вскочил с кровати и нашарил в темноте очки. Натянув шорты и сунув ноги в резиновые шлепанцы, он схватил винтовку FN и полез по шаткой лестнице на крышу Логова Летучих Мышей.

Предрассветное небо было расчерчено трассерами. Майк увидел, как прямо впереди участок проволочных заграждений исчез, сметенный разрывом. Пули из крупнокалиберного пулемета выгрызали большие куски глины из стен крепостцы, занимаемой бойцами Дхофарской жандармерии. Над Логовом свистели осколки. Майк понял: это самый настоящий штурм.

Он был внутренне готов к подобному, так как весь месяц обдумывал ответные действия на воображаемое нападение. Майк знал в точности, что надо делать, как и все бойцы 8-й группы. По позиции Дхофарской жандармерии уже выпущено множество мин и снарядов – верный признак того, что именно ее повстанцы намерены захватить в первую очередь. Без своевременной помощи плохо вооруженные жандармы вряд ли выдержат удар в лоб. А если крепость падет, повстанцы захватят двадцатипятифунтовую пушку.

Майк знал, что сержант-фиджиец, великан по фамилии Лабалаба, уже бросился в самую гущу разрывов, чтобы помочь единственному артиллеристу-оманцу, который находился в окопе рядом с крепостью. Весельчак Лаба, как его все называли, шутливо похвалялся, что его предок был в числе тех, кто полакомился миссионером Джоном Уэсли[24]. Он был из тех фиджийцев, которых набрали в британскую армию, когда на Борнео возникла острая нехватка солдат, умеющих воевать в джунглях.

Майк подошел к капралу Бобу Беннету, немногословному уроженцу западных графств, отвечавшему за миномет, установленный рядом с Логовом Летучих Мышей. За предыдущие три месяца между ними сложились теплые отношения.

– Боб, пальни фугасными и дымовыми, – приказал Майк.

Мины, начиненные белым фосфором, мгновенно поставят перед повстанцами завесу густого белого дыма, мешая им целиться, что даст Лабалабе время подготовить двадцатипятифунтовку к стрельбе.

– Есть, командир, – ответил Боб и передал по радио целеуказания Фаззу Пусси, уроженцу Олдхэма, находившемуся в окопе с минометом.

Майк почувствовал надвигающуюся беду. Он повернулся к солдату могучего телосложения, лежащему за прицелом пулемета «браунинг» 50-го калибра.

– Пит, попробуй установить связь со штабом.

Северянин Пит Уиннер обладал вспыльчивым характером. В мае 1981 года ему предстояло вести штурмовую группу «Альфа» на штурм иранского посольства в Кенсингтоне.

Покинув крышу Логова Летучих Мышей, Пит отстучал морзянкой донесение в Салалу, в штаб SAS: «Всем, кто меня слышит. Мы под сильным огнем. Ждем помощи. Конец связи». От близкого разрыва 120-миллиметрового реактивного снаряда «катюша» его осыпало песком и глиной.

Над берегом и поселком взошло тусклое солнце. Десантники были в шортах, рубашках и высоких ботинках. Все оставались с непокрытыми головами.

В течение получаса нападавшие осыпали пулями, минами и реактивными снарядами обе башни и Логово Летучих Мышей. Боб и Фазз как могли отвечали из миномета, а остальные выстроились цепочкой и передавали на крышу боеприпасы.

Около шести утра внезапно наступило затишье, и на крышах домов позади Логова появились дети. Сложив руки рупором, Боб Беннет крикнул им:

– Спускайтесь! Вниз!

Оба английских пулемета пока молчали, чтобы не выдавать свое местонахождение до начала атаки. Ровно в шесть утра разверзлась преисподняя.

От одного берега до другого повстанцы устремились на защитников Мирбата, преодолевая колючку группами по десять человек. Прячась в не рассеявшихся до конца сумерках, используя зацепившиеся за землю лоскуты тумана, они быстро перебегали от камня к камню, продвигаясь вперед. Численностью нападавшие превосходили гарнизон впятеро, а их огневая мощь вообще не шла ни в какое сравнение.

Затаившись на крыше, Пит Уиннер ждал за крупнокалиберным пулеметом. «Браунинг» имеет ленточное питание и воздушное охлаждение ствола, это оружие может выпускать до шестисот пуль в минуту.

В нескольких шагах от него Джефф Тейлор, боец батальона «G», временно прикомандированный к 8-й группе, установил прицел пулемета GPMG калибра 7,62 мм. Патронную ленту ему должен был подавать Роджер Коулс, тощий, как удочка, уроженец Бристоля.

Майк почувствовал, как напряжение у него в груди ослабевает. Протерев очки полой рубашки, он всмотрелся в облако порохового дыма и поднятой разрывами пыли. Сделав над собой усилие, он подавил страх.

Куда бы ни бросал взгляд Майкл, к колючей проволоке приближались боевики. Когда они перешли на бег, он обернулся и крикнул:

– Огонь!

Уиннер и Тейлор одинаково эффективно распоряжались своими пулеметами. Вскоре земля к северу от проволочного заграждения была усеяна телами повстанцев, скошенных тяжелыми, мощными пулями «браунинга» и легкими, но стремительными посланцами GPMG.

И все же боевики НФОО неудержимо лезли вперед, не обращая внимания на крики умирающих. В проволочном заграждении в нескольких местах были проделаны бреши, и реактивные установки перенесли огонь в глубь укреплений. Крепость, занятая бойцами Дхофарской жандармерии, и расположенный рядом окоп с пушкой содрогнулись от прямых попаданий реактивных снарядов. В стенах образовались проломы, из амбразур вываливались трупы жандармов.

Лаба остался у пушки один. Он орудовал как демон, заряжая эту реликвию Второй мировой войны и ведя огонь прямой наводкой. В ответ повстанцы обрушили на окоп ураган пуль, одна из которых снесла фиджийцу подбородок.

Секавеси, тоже фиджиец и тоже великан, оставался в Логове Летучих Мышей. Потеряв связь по рации со своим земляком, он совершил бросок через полосу открытой местности шириной семьсот ярдов и добрался до орудийного окопа.

Роджер Коулс выскользнул из Логова с маячком «воздух-земля». Он рассчитывал вызвать из Салалы вертолет для эвакуации раненых. Выбрав подходящее место недалеко от берега, Коулс подал сигнал машине, прилетевшей на малой высоте со стороны моря. Однако убийственный огонь неприятеля сделал посадку невозможной, и вертолет, развернувшись, скрылся в тумане. Коулсу чудом удалось вернуться в Логово целым и невредимым.

Секавеси и раненый Лаба без устали возились в окопе с двадцатипятифунтовкой. Покрытые кровью, пороховой гарью и потом, с ожогами от раскаленных гильз, они посылали снаряд за снарядом в ряды врагов, приближающихся к колючей проволоке. Пуля калибра 7,62 мм вошла Секавеси в плечо и застряла рядом с позвоночником. Вторая прочертила глубокую борозду на черепе. Лицо ему залило кровью, но, понимая, что боевики вот-вот преодолеют заграждение, Секавеси прислонился к мешку с песком, стер кровь с правого глаза и стал стрелять из винтовки.

Лаба, хромая, приблизился к пушке, но тут пуля вошла ему в горло, и великан-фиджиец рухнул, сраженный наповал. Рядом на земле скорчился артиллерист-оманец, получивший пулю в живот. Двадцатипятифунтовка, игравшая ключевую роль в обороне Мирбата, умолкла.

Майк, находившийся на крыше Логова Летучих Мышей, оглох от грохота, однако он сразу заметил, как умолкло орудие. Не получив ответа на непрерывные вызовы по рации, Майк понял, что нужно без промедления пробираться к пушке. Теперь пули летели над Логовом не только с севера, но и с юга. Это могло означать только одно: повстанцы уже обошли укрепления с флангов и находятся в самом поселке. Восьмая группа попала в окружение. Усилием воли Майк задвинул эту неприятную мысль на задворки сознания. Боб, Пит и остальные ребята смогут удержать Логово, а он должен идти к фиджийцам и любой ценой защитить северный рубеж. Пересечь открытое место до орудийного окопа, когда боевики обрушили на проволочное заграждение всю свою огневую мощь, значило посмотреть смерти в глаза. Однако все, кто находился на крыше, вызвались сопровождать Майка. Он выбрал Томми Тобина, санитара. Когда Майк уже был готов выскочить из здания, Боб Беннет напомнил ему:

– В шлепанцах далеко не убежишь.

Пройдя к своей койке, Майк натянул ботинки и завязал шнурки. Затем они с Томми, обогнув минометный окоп рядом с Логовом Летучих Мышей, со всех ног бросились к неглубокому руслу вади и, используя его в качестве укрытия, проползли несколько сот ярдов. Они были уже на полпути к орудийному окопу, когда повстанцы заметили их и открыли ураганный огонь. Из современного оружия, тем более из пулемета, на дистанции сто ярдов поразить цель размером с человека совсем не трудно. Пятьдесят или шестьдесят обученных боевиков НФОО подправили прицелы своих автоматов и сосредоточили огонь на Майке и Томми.

Когда двое десантников выбрались из вади, впереди не осталось ни намека на укрытие. Лишь быстрота движений да чистое везение спасли им жизнь в эти четыре долгие минуты бега до орудийного окопа. Вокруг них рвались мины, над их согнутыми спинами со свистом проносились трассирующие пули, земля дрожала от очередей крупнокалиберного пулемета, преследующих ускользающую добычу. Пит Уиннер засек с крыши пулеметчика и, развернув свой «браунинг», короткой прицельной очередью буквально разорвал боевика пополам. Наконец Майк и Томми, задыхающиеся и ослепленные по′том, перевалились через мешки с песком, которыми был обложен орудийный окоп, причем Майк упал прямо на вывалившиеся внутренности убитого бойца Дхофарской жандармерии.

Майк быстро оценил ситуацию. Через считаные минуты повстанцы будут здесь. Огонь продолжала вести только винтовка Секавеси, а нескольким боевикам уже удалось перебраться через витки колючей проволоки.

Расположенная рядом крепость, которую обороняла Дхофарская жандармерия, молчала. В ее стенах зияли страшные проломы. Теперь весь огонь повстанцев был сосредоточен на орудийном окопе и тех, кто в нем находился. Стальной щит пушки звенел и грохотал под градом пуль, некоторые из них, попадая под прямым углом, пробивали тонкую броню насквозь и впивались в стенку окопа. Томми оторвало нижнюю челюсть и щеку. Он упал рядом с Лабой, обливаясь кровью.

Группа боевиков перебралась через проволочное заграждение и устремилась к крепостце. Подкравшись к углу, ближайшему к окопу – до Майка и Секавеси оставалось каких-нибудь пятнадцать ярдов, – они достали гранаты и ввернули запалы, готовые расправиться с дерзкими англичанами.

Но тут окупилась отработка стрельбы навскидку, чему Майк и Секавеси, как и все десантники, посвятили в Херефорде многие часы. Пригнувшись, Майк обрушил на все движущееся молниеносные «двойки» – парный выстрел из автоматического оружия был визитной карточкой стрелковой подготовки SAS. Первого боевика он сразил наповал, едва тот выдернул из гранаты предохранительную чеку. Убитый накрыл взрыв собственным телом, не дав разлететься осколкам.

В этот момент двух оставшихся в живых англичан взял на прицел ручной пулемет, и на какое-то мгновение в орудийном окопе стало невозможным любое движение. Не имея возможности стрелять в приближающихся боевиков, Майк не увидел, как на мешок с песком у него над головой упала граната. Взрыв наполнил воздух песком, сталью и грохотом, от которого у Майка, казалось, лопнули барабанные перепонки. Он с трудом поднялся на колени, затем полностью распрямился. Быстро вытер запыленные очки и, надевая их, увидел прямо над собой, рядом со стеной крепости, расплывчатый силуэт боевика. Майк выстрелил дважды, и затылок отброшенного пулями боевика раскололся от удара о стену.

С полдюжины гранат устремились по дуге в сторону орудийного окопа. Большинство взорвалось за стенкой из мешков с песком, но одна перекатилась и упала на убитого жандарма. Майк смотрел как завороженный на струйку дыма из запала с шестисекундной задержкой, внутренне приготовившись к смерти.

Граната не взорвалась. Мысленно обратившись с благодарственной молитвой к Господу, Майк подивился тому, что все еще жив. От страха не осталось и следа. Если удалось не погибнуть до сих пор, он выдержит до конца. Одна пуля прошла ему сквозь волосы, другая обдала жаром щеку. Майк отчетливо увидел боевика, который целился в него из-за остатков проволочного заграждения. Он сразил врага метким выстрелом и заметил, как китайское кепи армейского образца зацепилось за колючую проволоку.

Над головой с ревом пронеслись два реактивных штурмовика «страйкмастер», бросая вызов отвратительной видимости. Повстанцы встретили самолеты сплошной завесой пулеметного огня, и оба штурмовика получили пробоины. Они развернулись над морем, а Майк расстелил на дне окопа кусок светящейся ткани – ориентир для пилотов.

В те краткие мгновения, когда земля оказывалась свободной от тумана, «страйкмастеры» сделали все возможное. Пушки и неуправляемые реактивные снаряды уничтожили все живое рядом с проволочным заграждением, дав защитникам Мирбата короткую, но такую необходимую передышку.

Получив серьезные повреждения, штурмовики с трудом возвратились на аэродром в Салале, и атака возобновилась. Теперь Майк слышал ожесточенную стрельбу рядом с орудийным окопом, со стороны моря. Вызвав по рации Боба Беннета, он приказал открыть огонь из миномета по боевикам, подошедшим вплотную. Фазз поднял ствол миномета на максимальный угол, однако Майк был недоволен результатами стрельбы.

– Черт побери, клади свои мины еще ближе, – приказал он.

– Не могу, – крикнул в рацию Боб. – Тогда они будут падать прямо на тебя!

– Именно этого я и хочу, – только и ответил Майк.

Услышав приказ Майка, Фазз мрачно усмехнулся и, подхватив миномет за сошки, прижал ствол к груди. Целясь методом проб и ошибок, он клал мину за миной совсем рядом с орудийным окопом.

Еще два «страйкмастера» атаковали периметр крепости, и наконец, почти через пять часов после начала штурма, повстанцы попятились в туман. С юга донеслись звуки разгорающегося боя, и Майк испытал огромное облегчение, услышав по радио о прибытии вертолетов с подкреплением из бойцов батальона «G». Десантников вызвали прямо с учений и спешно перебросили к Мирбату. В течение нескольких часов свежие подразделения SAS загнали остатки отряда боевиков обратно в горы.

Оставив Секавеси в орудийном окопе, Майк вошел в полуразрушенную крепость. Там его и обнаружил майор Алистер Моррисон, командир батальона «G». Впоследствии в своем донесении он написал: «Увидев укрепления, я лишился дара речи. Повсюду были лужи крови, огромные воронки от минометных мин и следы разрывов гранат. Щит двадцатипятифунтовой пушки был пробит в нескольких местах, земля иссечена осколками. Несомненно, здесь кипела ожесточенная схватка. Все до одного подчиненные капитана Кили в разговоре со мной подчеркнули, что такого храброго человека им еще не приходилось встречать… Уверен, именно его вдохновенное руководство и личное мужество спасли жизнь его людей и предотвратили захват поселка».

Тело Лабалабы разыскали среди груды окровавленных трупов и отнесли в вертолет. Погибло больше сотни боевиков НФОО, но многие защитники крепости также были убиты или тяжело ранены. Боб и Майк сидели на крыше Логова Летучих Мышей, изнуренные, но в то же время переполненные эмоциями. Томми Тобина переправили в Англию, где ему сделали пластическую операцию на лице. Позднее Майк навестил его в госпитале в Эйлсбери. К сожалению, выбитый зуб попал Томми в легкое, и он умер через два месяца после боя.

Спустя три дня после нападения на Мирбат Майк и его люди получили отпуск и вернулись в Англию. Майк сидел вместе со своими родителями в гостиной особняка Фордж-Хаус в Дитчлинге, графство Восточный Суссекс. Сообщения об инциденте в Мирбате не было даже в британских средствах массовой информации. Начав говорить за ужином, Майк до часа ночи рассказывал родителям все, что было у него на душе.

– Все происходило в точности как в кино, – говорил он, – вот только застреленные действительно умирали. Я был готов погибнуть и с ужасом представлял, как к вам придут и скажут, что меня нет в живых… Было очень много крови… Когда все закончилось, я ощутил странную умиротворенность.

Два года спустя Майк и Боб встретились в Лондоне, в штабе SAS, где им показали картину, написанную в память о событиях в Мирбате. Командир полка полковник Питер де ла Билльер попросил их высказать свое мнение относительно достоверности картины. Оба героя поймали себя на том, что при воспоминании о бое у них защипало глаза.

Лишь через четыре года после штурма Мирбата подробности были наконец открыты широкой публике. К этому времени боевики НФОО неудержимо отступали по всему Дхофару.

Майк Кили был награжден орденом «За выдающиеся заслуги», вторым по значению после «Креста Виктории». Он стал самым молодым англичанином, получившим эту награду после войны в Корее. Единственным сувениром, оставшимся с тех дней, было китайское кепи армейского образца, которое Майк снял с проволоки перед тем, как покинуть Мирбат.

Глава 21

Река Уай на пути к Северну протекает через деревни Фаунхоуп и Мордифорд и, прежде чем добраться до пригородов Херефорда, бежит мимо старой пивной под названием «Пучок моркови», с настоящим камином и подлинными тележными колесами. До конца восьмидесятых это было любимое заведение женатых военнослужащих SAS – что Дэвис без труда установил в первую неделю апреля 1978 года.

В течение всего предыдущего года «Клиника» напряженно трудилась в Соединенных Штатах. Бахайт достаточно быстро расплатился с де Вилльерсом в Дубае. Старший сын шейха Амра бин Иссы бросил школу в Англии, где, впрочем, и так учился из рук вон плохо, и принялся за фамильный бизнес с высокомерием и небрежностью, вовсе не свойственными его ныне покойному отцу. Бахайта нисколько не интересовали вопросы тхаара; больше того, де Вилльерс ощутил враждебность молодого дхофарца – тот, по всей видимости, даже не потрудился досмотреть до конца фильм с Миллингом, перед тем как выдал хрустящий чек на миллион долларов, выписанный в Банк Дубая.

Временное отсутствие новых заказов вынудило де Вилльерса снова отправить Дэвиса по следу очередной дхофарской цели. Али бин Амр из племени байт-джарбоат был убит 19 июля 1972 года во время штурма поселка Мирбат. Отряду повстанцев под его началом было поручено захватить английскую пушку. Оставшиеся в живых боевики видели, как командира убил прицельным выстрелом с близкого расстояния один из иностранцев, находившихся в орудийном окопе.

Дэвис слишком хорошо помнил свою предыдущую попытку выудить информацию у бойцов SAS и понимал, что предстоит задача не из легких. Однако он был уверен, что, проявив терпение, рано или поздно обязательно установит личность того, кто командовал британскими десантниками в Мирбате.

Дэвис подъехал к «Пучку моркови» вскоре после открытия и устроился в зале с колесом, прихватив местную газету и пинту крепкого пива. К восьми часам вечера пивная заполнилась посетителями, и Дэвис прикидывал в уме, кто из них может быть десантником. Характерных признаков было достаточно, от южного загара и короткой стрижки до «шлепанцев для борделя», однако Дэвис старался не обращать на все это внимания. Те, кто недавно был командирован в Северную Ирландию или охранял аэропорт Хитроу, имели бледную кожу и к тому же наверняка отпустили длинные, как у хиппи, волосы. В Великобритании высокие армейские ботинки на шнуровке стали таким же традиционным атрибутом, как белые галстуки у выпускников Итона. Но у людей, отточивших до совершенства умение беречь хорошую физическую форму, предпочитающих наблюдать и слушать, а не сквернословить и бахвалиться, вырабатывается свой собственный облик и стиль.

Боб Беннет отдыхал за привычной вечерней кружкой пива в компании своей жены Лин и нескольких однополчан. Его глаза непрерывно бродили по залу, словно живя собственной жизнью, и ничего не упускали. Лин частенько ругала мужа, застигнув его за этим занятием, когда все остальные о чем-нибудь увлеченно спорили.

Вскоре после того, как Боб устроился за столиком, он заметил валлийца и пересел, чтобы наблюдать, оставаясь незамеченным. Беннет был уверен: это тот самый человек, о котором он в прошлом году предупреждал Кена Бортуика. Если и оставались какие-то сомнения, их рассеяло поведение валлийца. В течение двух часов он переходил от одной группы к другой, держась на заднем плане, всегда готовый рассмеяться или угостить выпивкой, улыбнуться или поддакнуть. В двух из трех групп, выбранных валлийцем, Боб нашел по крайней мере по одному знакомому десантнику.

В половине десятого валлиец, возвращаясь из туалета, внезапно застыл, словно столкнувшись с привидением. Какое-то мгновение он стоял, неподвижно глядя в стену. Наконец ему удалось совладать с собой, и он прежней небрежной походкой вернулся к приятелям. Через десять минут, весело помахав рукой и не адресовав этот жест никому конкретно, валлиец надел шляпу и плащ и ушел. Боб Беннет не стал следить за ним, потому что, когда он в прошлый раз связался с Кеном Бортуиком, ответа не последовало: очевидно, незнакомец – совершенно безобидный человек, хотя и чересчур любопытный от природы.

Позвонив де Вилльерсу, Дэвис доложил о своей находке, однако его отозвали на восемь месяцев ради одного сложного дела в Лос-Анджелесе. Когда он в первую неделю декабря 1978 года снова появился в «Пучке моркови», там несколько завсегдатаев из числа десантников и бывших десантников, среди которых был и Боб Беннет, дружески болтали о приближающемся Рождестве.

Списав валлийца в существа безобидные, Боб уже не обращал на него внимания – до тех пор, пока его слух не резануло слово «Мирбат». Обернувшись, он прислушался к разговору за соседним столиком.

– Готов поклясться, картина висела на стене вот здесь, – говорил валлиец. – Небольшое полотно, тот бой, увиденный глазами художника. Помню, внизу было написано название «Мирбат»… Очень сильный образ, понимаете, на заднем плане крепость, пушка в окопе и повсюду тела убитых.

– Кто-то из ребят повесил ее здесь на прошлый Новый год, – подсказал один из сидевших за столом, – но в мае Кейт Грант ее куда-то перенес, когда заново оформлял зал с колесом.

– Да, в Мирбате было серьезное дело, – продолжал гнуть свою линию валлиец. – Насколько мне известно, там горстка ваших ребят выстояла против целой орды.

– Точно, нашим там пришлось жарко, – вмешался низкий голос с шотландским акцентом. – С тех пор минуло уже почти семь лет. В газеты все это попало только через пару годков. Майк Кили, он был там главным, сразу стал героем. Но он это заслужил, спору нет.

Разговор перешел на другую тему, но Боб Беннет встревожился. Определенно, в прошлый раз он был прав. Дождавшись, когда валлиец покинет пивную, Боб выскользнул через служебную дверь и записал номер и марку отъехавшей машины. Преследовать ее он не стал – не хотелось тревожить Лин и разбивать компанию. Боб позвонил Кену Бортуику, однако того не оказалось дома. Беннет оставил сообщение его жене: «Валлиец вернулся, и его по-прежнему интересует Мирбат». Та заверила, что обязательно передаст все мужу, как только он появится дома, и Боб, удовлетворенный тем, что сделал все возможное, вернулся в бар.

Рано утром в воскресенье 3 декабря 1978 года Комитет собрался по адресу: Соумерс-Крисент, 4, в лондонском доме полковника Макферсона. Пришли все, что было обычно для зимних собраний, особенно если они обещали быть интересными. Спайк организовал эту встречу в спешке, а это означало: произошло что-то необычное. Жена полковника Макферсона уехала в Кингюсси, поэтому Джейн захватила с собой все причиндалы для кофе. Члены Комитета расселись узким овалом, поскольку гостиная была длинной и неширокой. Председательствовал Блетчли, и сразу стало очевидно, что настроен он агрессивно.

Спайк снова вернулся к событиям в Дхофаре, и Блетчли дал понять, что не намерен иметь к этим делам никакого отношения.

– Нет, нет и еще раз нет, – отчеканил он, стуча кулаком по подлокотнику кресла. – Разве вы не понимаете, что это отступление от наших основополагающих принципов? Мы с Основателем… – Помолчав, он добавил, бросив желчный взгляд на Томми Макферсона: – И полковник Макферсон, обговорив границы нашего участия, приняли единогласное решение. Это важное правило, соблюдавшееся до прошлого года, гласило, что мы ни при каких условиях не связываемся с террористами. Ни с ИРА, ни с мафией, ни с мелкими доморощенными группировками. Наша организация слишком мала. У нас недостаточно финансовых средств, а главное, мы связаны законами нашей страны.

– Блетчли прав, – вмешался Макферсон. Сделать это было нетрудно, поскольку Блетчли высказывался быстро и отрывисто, и речь нередко затихала сама собой, как будто он забывал, о чем говорит. – Однако эти основополагающие правила мы приняли много лет назад, а ни одна организация не может выжить и остаться работоспособной, не подстраиваясь под меняющиеся обстоятельства. – Он провел ладонью по коротко подстриженным волнистым волосам – признак внутреннего напряжения, хорошо знакомый членам Комитета. – Образно выражаясь, мы сшили себе одежду согласно тогдашней моде, но с годами она превратилась в смирительную рубашку, и мы рискуем стать кастратами… импотентами. Позвольте еще раз процитировать Мао Цзэдуна: «Лягушка, сидящая на дне колодца, утверждает, что небо величиной с колодец». Полагаю, для Комитета пришло время осмотреться в своем колодце. Ведь мы здесь для того, чтобы защитить наших людей от любой угрозы, откуда бы она ни пришла.

Майк Пэнни поднял брови:

– И что же мы увидим, осмотревшись?

Он получал огромное удовольствие, когда видел свою фамилию в протоколе собрания – это ведь шанс остаться в истории в качестве генератора проницательных вопросов и достойных новых идей.

– Увидим, что все кругом опутано непроходимой паутиной. Какого рода проблемы мы беремся решать? На каком этапе следует извещать полицию? В каком объеме могут применять силу и принуждение «местные»? До каких пределов они должны следовать букве закона в тех случаях, когда закон бессилен?

– Не надо забывать и про обратную сторону медали, – добавил Пэнни. – Полагаю, нам следует пересмотреть правила руководства «местными». В корне неправильно, что одному Спайку известны личности наших людей, что только он может с ними контактировать. У меня нет против Спайка ничего личного, но я считаю, что Комитету необходимо гораздо строже контролировать своего Распорядителя – неважно, Спайк это или кто-либо другим.

Блетчли и Боб Мантелл закивали, Грейвс и Близнецы отрицательно покачали головой, а Профессор язвительно усмехнулся. В таких вопросах личные точки зрения были достаточно хорошо уравновешены. Иначе и нельзя, ведь членов Комитета никак не назовешь гибкими – наоборот, они на грани откровенного упрямства.

– Господин председатель, – снова заговорил Макферсон. – Как вам известно, это собрание должно завершиться к десяти часам утра. Мы здесь для того, чтобы обсудить один-единственный вопрос. Я предлагаю обсудить изменение общей политики нашего Комитета на другом заседании. Сейчас же нам предстоит решить конкретные проблемы.

– Все это очень хорошо, – заговорил Мантелл, заполняя паузу, возникшую по вине председателя, который определенно выглядел плохо и в замешательстве вытирал со лба пот. – Однако председатель совершенно справедливо обеспокоен тем, что любое решение относительно дальнейшей деятельности по данному конкретному вопросу невозможно без кардинального пересмотра нашей генеральной линии. Таким образом, нам необходимо заняться этим пересмотром прежде, чем мы сможем прейти к обсуждению поставленного Спайком вопроса.

– Послушайте, дружище! – Прервав раскопки в своем правом ухе, проводимые с помощью мизинца, Огест Грейвс рубанул воздух рукой. – При всем должном уважении к председателю, Спайк просит нас ответить «да» или «нет» по поводу этого чудика из Херефорда. И все мы прекрасно знали повестку дня, отправляясь сегодня на собрание. Я прав? Конечно, прав, так что довольно болтовни о морали. Предлагаю поставить вопрос на голосование и дать парню тот или иной ответ.

Недовольно покачав головой, Профессор не сказал ни слова. Близнецы кивали так усердно, как только позволяли их возраст и двойные подбородки, а Джейн делала записи в блокноте.

Наконец Блетчли обрел голос.

– Поскольку время действительно поджимает, мы сейчас проголосуем по неотложному вопросу, а обсуждению политики в целом посвятим заседание в следующем месяце. – Председатель кивнул Джейн, и та раздала всем листочки с повесткой дня. – Снова должен повторить, что, на мой взгляд, в прошлом году Комитету не следовало одобрять ту операцию в Омане. Летчик Миллинг никак не был связан с нашими интересами, и, естественно, наш человек не смог установить какую-либо связь между его гибелью и тем валлийцем, которого мы засекли в Херефорде. – Он повернулся к Мантеллу. – Это ведь так?

Кивнув, Мантелл сообщил:

– Мы передали фотографии нашим друзьям в Скотленд-Ярде. На этих людей нет никаких данных ни в уголовной полиции, ни в Управлении по борьбе с терроризмом. Иммиграционная служба также ничего не имеет против них. Ни один из трех человек, сфотографированных посланцем Спайка в Омане, не совершил ничего противозаконного на территории Великобритании и не значится в архивах Интерпола.

– Следовательно, нет никакого смысла снова тратить время на этого валлийца. Возможно, он замешан в каком-то мошенничестве. Скорее всего, так оно и есть, но что касается бедняги Миллинга, повторяю, он не имел никакого отношения ни к Мирбату, ни к нашим людям. Я настаиваю на том, чтобы мы приказали Спайку прекратить это дело. А вы, Мантелл, доведете тот факт, что валлийца видели в пятницу в Херефорде, до сведения соответствующих полицейских служб.

Мантелл кивнул. Спайк поднял руку.

– Полиция ничего не сможет предпринять. Ей нужны доказательства, мотивы, имена. Ничего подобного у нас нет. Или с новым визитом валлийца разберемся мы, или это не сделает никто. Во втором случае будет еще одна смерть, и погибнет кто-то из оставшихся в живых героев Мирбата.

– Это еще почему? – спросил Профессор. – Ведь Миллинг не имел к Мирбату никакого отношения.

– Имел или имел, я не знаю, – признался Спайк, – но валлиец и в прошлом году интересовался Мирбатом, после чего находился в Омане как раз в тот момент, когда погиб Миллинг. Сейчас он снова наводил справки о Мирбате, и известно, что ему удалось узнать фамилии бойцов SAS, сражавшихся в том бою. Существует риск, что он попытается убить кого-нибудь из них. – Спайк обвел взглядом гостиную. – Определенно, это прямая угроза тем, кого нам поручил охранять Основатель. Если кто-то погибнет из-за нашего бездействия, это ляжет тяжким грузом на мою совесть.

У меня нет права голоса в Комитете, но я настоятельно рекомендую немедленно поручить мне розыск этого валлийца и установление слежки за ним.

Спайк собрал девять листов формата А4. Пять из них были с галочкой, на четырех красовался крест. Оба председателя имели право голоса, и Спайк без труда догадался, кто как проголосовал. Сомнения были только в отношении Джейн и Профессора. Он облегченно вздохнул. Выходя из комнаты, Спайк увидел, как Блетчли, обливаясь потом, сидит и неподвижно смотрит в камин с выражением отчаяния на лице.

Они встретились на полпути, в авторемонтной мастерской. Спайк забрался в «эвенджер» Даррела Халлета, стоящий в углу заполненной стоянки. Как всегда, задняя половина машины была до самой крыши заполнена коробками с шоколадом. Под гул сплошного потока машин на шоссе М-4 Спайк быстро ввел Халлета в суть дела.

Халлет получил список семерых оставшихся в живых участников обороны Мирбата, с указанием адреса и нынешнего рода деятельности. Лишь трое находились сейчас в Великобритании, и одним из них был капитан Майкл Кили, по-прежнему строевой офицер британской армии.

– Я сейчас работаю в центральном районе, – сказал Халлет. – Так что можно будет сосредоточить внимание на Беннете и Кили, поскольку оба в Херефорде. У меня есть знакомый в Бристоле, он присмотрит за третьим парнем.

– Запомни, – подчеркнул Спайк, – как только ты обнаружишь валлийца, немедленно дай мне знать, если он совершит что-либо странное или встретится с кем-либо из тех двоих с фотографий. Держи наготове фотоаппарат и записывающую аппаратуру. Но не делай никаких резких шагов, если только он первый не нападет на тебя, Кили или Беннета. Как только обнаружишь что-либо существенное, мы передадим это дело ребятам в синих мундирах.

Глава 22

Учитывая все более изощренные методы деятельности боевиков ИРА, 26 февраля 1982 года лорд-канцлер[25] издал директиву под названием «О неразглашении информации из личных дел». С этого момента любые данные из личного дела военнослужащего раскрывались только после особого разрешения самого военнослужащего.

Но Дэвис не сталкивался с подобными бюрократическими преградами до 4 декабря 1978 года, когда он позвонил в справочный отдел Министерства обороны и спросил нынешний адрес капитана Майкла Кили.

– Могу я узнать вашу фамилию?

Дэвис назвал первую пришедшую на ум фамилию.

– И причину вашего запроса?

– Да, конечно. Я рассылаю приглашения на празднование столетия Истборнского колледжа, в котором учился капитан Кили.

– К сожалению, я не имею права сообщить вам адрес самого капитана Кили, но могу дать адрес его родителей, который, впрочем, легко узнать и в обычной справочной.

– Это было бы просто замечательно, – проворковал Дэвис.

На следующий день он еще до рассвета отправился в путь на «форде-эскорте», полученном от «Таднамса». Из Лондона Дэвис проехал по шоссе А-23 до Элбурна, затем повернул на восток к сонной деревушке Дитчлинг, лежащей в тени южной гряды Даунс.

Разыскать Фордж-Хаус оказалось нетрудно, поскольку он стоял на главной улице деревни прямо напротив пивной «Северная звезда». Оставив машину в ближайшем переулке, Дэвис устроился в кафе с чашкой чая и свежей булочкой. Подкрепившись, он вернулся к машине и приготовил свой стандартный набор для сельской местности, состоящий из удобного охотничьего костюма, трости, бинокля и фотоаппарата с неприлично длинным телеобъективом.

Сидя в машине перед «Северной звездой», Дэвис заметил во дворе Фордж-Хауса синий «рено», а зеленый «мини», который он видел там раньше, куда-то пропал. На полочке за задним сиденьем «рено» валялись самые разные вещи, и Дэвис в мощный бинокль разглядел среди них с виду безобидные обмотки армейского образца. Эти длинные полосы материи, которыми защищают от грязи лодыжки, носят во многих пехотных частях, и они неизменно защитного цвета за одним-единственным исключением. Обмотки у офицеров SAS светло-бежевые, такими были и те, что Дэвис обнаружил в «рено».

Заварив чай, Майк Кили отнес чашку отцу в комнату. Полковник Кили терпеть не мог болеть, и сейчас, прикованный к постели гриппом, он рвался поскорее выздороветь. Поправив отцу подушку, Майк сел у кровати. Он почитал своего отца как никого другого, и сейчас очень переживал по поводу того, что не может побыть с ним дольше. Десять дней назад умерла бабушка по материнской линии, и Майк обещал матери сегодня днем быть на похоронах в Фримли.

После мягкого отцовского напоминания Майк отправился к себе в комнату бриться. Подняв взгляд, он в запотевшем зеркале увидел кого-то у себя за спиной. Майк обернулся, щурясь без очков. Это оказалось лишь старое окровавленное китайское кепи армейского образца, висящее на стене. Майк рассмеялся. Тетя Ольга донимала его по поводу этого кепи всего две-три недели назад.

– Выбрось ты эту кепку террориста, – просила она. – Она принесет несчастье.

Попрощавшись с отцом, Майк сел в «рено» и поехал на север. Мать отправилась впереди в «мини», чтобы все подготовить. Майк намеревался остаться в Дитчлинге еще на день-два, чтобы помочь матери, однако ему нужно было возвращаться в Херефорд к своей жене Мэгги.

У супругов Кили уже была трехлетняя дочь Алиса, и вот теперь Мэгги должна была родить двойню, как заверил ее врач. Всего за две-три недели до родов она каким-то образом подхватила свинку. Майк бережно ухаживал за ней и очень переживал, что пришлось оставить ее одну.

После года службы в Германии и Северной Ирландии в составе родного полка Майк, к нескрываемой радости, получил под свое командование батальон. Недавно в служебную квартиру в Херефорде пришел из немецкого города Верла контейнер с его личными вещами. Впереди Майка ждали несколько дней работы молотком и отверткой, с перерывами на заботы о Мэгги.

Майк проехал через Биллингхерст и Локсвуд. Помимо естественной озабоченности по поводу того, достоин ли он командовать батальоном лучших британских солдат, Майка беспокоило его физическое состояние. В последнее время его работа была преимущественно кабинетной, хотя он и находил время для пробежек. Мало кто мог угнаться за ним в пеших походах по горам с тяжелым рюкзаком, и он рассчитывал подтянуть весь личный состав батальона «Д» до своего уровня. Как только Мэгги оправится после родов, он возобновит регулярные тренировки.

В Фримли Майк прибыл в полдень. Он вошел в церковь Святого Петра и как раз успел присоединиться к матери, сидевшей в первом ряду. После окончания службы вместе с родственниками и знакомыми они отправились обедать в пивную «Белый олень». Затем Майк съездил в соседний городок Чобхэм, где его тесть преподобный Экуорт был приходским священником. После чаепития у священника Майк направился домой. Из багажника «рено» торчал угол полученного в подарок серванта.

Там, где шоссе А-49 входит в предместья Херефорда, Майк свернул направо, на Бредбери-лайнс, вдоль которой расположены штаб полка и квартиры женатых офицеров. Дом 79 по Буллингэм-лейн стоял обособленно, в конце короткого тупика. Если Майку требовалось прибыть в расположение полка, он мог или проехать на машине к главным воротам и предъявить удостоверение, или пройти пешком к боковой калитке и открыть ее с помощью электронного ключа.

С содержимым термоса Дэвис уже давно расправился, и от булочки остались одни воспоминания, поэтому он несказанно обрадовался, когда Кили наконец возвратился к домашнему очагу. Дэвису совсем не нравилось то, что квартиры женатых офицеров находятся в такой близости к расположению полка, поэтому, как только Кили занес сервант в дом 79 по Буллингэм-лейн и прикрыл ветровое стекло «рено» газетой, защищая его от ночной изморози, наблюдатель покинул район.

Оставив «форд» в трех кварталах, Дэвис вооружился «воровским» снаряжением и пробрался через густой кустарник к дворику за домом Кили. Отметив в качестве удобного ориентира стоящую неподалеку водонапорную башню, он поехал на запад искать подходящее жилье. В ту ночь он остановился у пожилой супружеской пары в Стреттон-Сагвос. В декабре свободного жилья было достаточно, и Дэвис мог еженощно менять жилище, каждый раз называя себя новым именем.

Дэвис позвонил в Нью-Йорк де Вилльерсу.

– Я разыскал нашего человека, – доложил он. – Вы будете нужны мне здесь через три недели.

Передав контактные данные, он устроился в постели со старым журналом, отлично заменявшим ему снотворное. Завтра надо будет с предельной осторожностью изучать образ жизни Майка Кили.

Глава 23

Длинные стерильные коридоры служили транспортными артериями для апатичных больных в пижамах, кому время девать некуда, и для суетливых врачей и медсестер, кому времени постоянно не хватает.

В родильном отделении клинической больницы Херефорда новый врач двигался гораздо медленнее своих коллег. Он шел от туалетов для обслуживающего персонала в крыло, куда переводили женщин уже после родов. Текучесть медицинского персонала в больнице была высокая, а на входе документы никто не проверял.

Два года назад в католическом госпитале Белфаста член парламента Мейв Драмм была убита прямо на больничной койке террористами в белых медицинских халатах. Поскольку едва ли не в каждом детективном романе, действие которого происходит в больнице, есть образ преступника, выдающего себя за медицинского работника, этот прием можно было считать чересчур затасканным и потому опасным. Однако если он работает, почему бы его не использовать? Определенно, Дэвис не испытывал никаких угрызений совести по поводу плагиата. Обратившись к младшей медсестре в приемной родильного отделения, он выяснил, в какой палате находится миссис Кили, вчера вечером благополучно разрешившаяся близнецами.

Мэгги Кили лежала в кровати, окруженная цветами. Дэвис вошел в палату с блокнотом и стетоскопом, облаченный в обязательный белый халат. Склонившись над укрепленной на спинке кровати табличкой, он сделал вид, будто записывает что-то в блокнот, а сам незаметно закрепил снизу на раме подслушивающее устройство. Устройство вместо магнита было оснащено сверхклейкой лентой, чтобы уменьшить помехи при передаче.

– У вас все в полном порядке, миссис Кили. Постарайтесь отдохнуть.

Улыбнувшись, Дэвис вышел из палаты, мысленно похвалив себя за непринужденное поведение у постели роженицы. Ориентируясь по подробным указателям, он нашел отделение общей терапии и обратился к дежурной медсестре. Дэвис объяснил, что он из гериатрического отделения, где закончились инсулин и хлорпропамид. Хлорпропамид прописывают диабетикам, которым не требуется инсулин.

Получив препараты, он расписался в двух рецептах.

Три недели наблюдения в кустах за домом Кили, едва не стоивших Дэвису отмороженных пальцев на ногах, убедили его в том, что в херефордском оплоте SAS разобраться с Кили не удастся. Дважды офицер с женой ненадолго выходили во двор, и оба раза они ухаживали за больным кроликом. Кили жаловался, что ему не хватает времени на поддержание спортивной формы, и добавлял, что после рождения малышей будет проводить больше времени на Брекон-Биконс. Дэвис также был хорошо знаком с этими холмами. Там находился главный учебный полигон SAS, на котором за многие годы несколько несчастных, рвавшихся пройти отбор, погибли от переохлаждения. Дэвис составил простой план, чтобы представить его де Вилльерсу, когда тот вернется в Англию.

Даррелу Халлету не удалось найти следов валлийца в многочисленных гостиницах, мотелях и частных домах в самом Херефорде и его окрестностях, несмотря на фотографии, на которых Дэвис стоял у бассейна в гостинице «Маскатский залив». В конце концов он сдался и переключился на наблюдение за почтальоном Бобом Беннетом. И снова ничего. Недостойный интерес к Беннету проявляла только афганская борзая. Тогда Халлет взялся за Кили.

В один из святочных дней Кили вместе с маленькой дочерью Алисой к четырем часам приехал в больницу к Мэгги. Поставив машину через два ряда от «рено» Кили, Халлет стал ждать, не проявит ли кто-нибудь нездоровый интерес к Кили или его машине.

Прошло двадцать минут, и Халлет поймал себя на том, что постоянно возвращается взглядом к водителю «форда-эскорта», стоящего в четырех рядах от его машины. Мужчина был в белом медицинском халате, однако Халлету не давали покоя наушники у него на голове и что-то в его профиле. Постепенно до него дошло, что у «эскорта» отличная наружная антенна, так к чему же наушники? Далее, великолепный телеобъектив позволил сделать первоклассные снимки валлийца в профиль, и, если не считать того, что мужчина в наушниках здорово полысел, он был вылитой копией того человека, за которым наблюдал в Омане Мейсон.

Решив проверить это, Халлет осторожно сдал назад, объехал вокруг стоянки, заполненной почти под завязку, и поставил машину напротив «эскорта». Посмотрев на водителя в бинокль, он взглянул на снимки, сделанные в Маскате, и ощутил нарастающее возбуждение. Случайностей быть не могло. Это действительно тот самый валлиец.

Должно быть, Дэвис не столько увидел, сколько почувствовал интерес Халлета к его особе, поскольку он был поглощен разговором между супругами Кили. Вдруг подумалось, что он мельком заглянул в мир нежного единения, бескорыстной любви двух людей, какую ему самому не суждено познать. Его взгляд был устремлен в пустоту, мысли витали вдалеке, и тут шестое чувство, которым обладают многие из тех, кому приходится постоянно рисковать, заставило его посмотреть на машину, что остановилась напротив.

Из нее никто не вышел.

Для Дэвиса бинокль в руках Халлета был равносилен пистолету. Сорвав наушники, он завел двигатель и рванул назад, визжа покрышками. Халлет среагировал еще быстрее. Обе машины устремились к выезду со стоянки, но Халлету удалось перегородить своим «эвенджером» дорогу «эскорту». На него полетели коробки с шоколадом. Дэвис, испугавшийся полицейской засады, решил, что лучше попытаться улизнуть на своих двоих. Выскочив из автомобиля, он бросился к двери ближайшего больничного корпуса, однако Халлет, не стесненный костюмом и пальто, быстро его нагонял.

Дэвис забежал в туалет на первом этаже. Он задыхался. Халлет, с детства привыкший к уличным дракам, машинально принял боксерскую стойку. Дэвис нанес удар ногой и попал Халлету в коленную чашечку. Халлет на мгновение раскрылся, и Дэвис выбросил вперед, словно бильярдный кий, ручку подхваченной в углу швабры, целясь в горло. Халлет зарычал от боли, но удержался от желания схватиться за шею. Его прямой удар правой попал Дэвису в нос и рот, разбив верхнюю губу. Он шагнул вперед, но в этот момент в туалет вошли две уборщицы с ведрами. Обе испуганно закричали, а Дэвис отпихнул их с дороги и выскочил наружу.

Халлет попытался обратиться к женщинам, однако у него нестерпимо болело горло. Глотание причиняло мучительную боль. Он все же попробовал преследовать валлийца, но коридоры были заполнены толпами празднующих Святки весельчаков. Когда Халлет выбежал на стоянку, «эскорта» там уже не было. Он позвонил на номер Спайка и хрипло надиктовал сообщение на автоответчик. Кили определенно угрожает опасность, необходимо сейчас же обеспечить ему более надежную охрану.

Де Вилльерсу и Майеру было не по себе. Описание человека, напавшего на Дэвиса в больнице, не соответствовало их представлениям о полицейской «наружке». Однако если этот человек не из правоохранительных органов, откуда он? А вдруг оттуда же, откуда был тот высокий тип, сбежавший через фаладж возле Сумайла?

Де Вилльерс отослал Дэвиса в Соединенные Штаты. Теперь тот был бы только помехой в Великобритании; через него неизвестные охотники могли бы выйти на агентство «Таднамс» и на «Клинику». Тем не менее Дэвис поработал отлично. Де Вилльерсу понравился предложенный им способ, и он занялся приготовлениями.

Прослушка разговоров в больничной палате подтвердила точку зрения Дэвиса. Майк Кили сообщил жене, что его должны отправить на неделю в Белфаст, чтобы ознакомить с задачей, которую предстоит выполнять его батальону. После возвращения у него будет одна-две недели перед командировкой в Северную Ирландию.

– Надо успеть потренироваться в горах, – сказал он жене.

– Но ты и без того в сверхотличной форме, любимый, – ответила та.

Майк покачал головой.

– Увы, это не так, но я буду заниматься каждый день, а затем проведу пару выходных в Брекон-Биконс. В завершение я совершу марш-бросок на выносливость с кандидатами на отбор в полк, и вот тогда я уже полностью вернусь в форму и буду готов к Белфасту и ко всему прочему.

Его жена знала, что спорить бесполезно. Майк всегда был фанатиком спорта. Он качал Алису на коленях, и они говорили о малышах и о будущем.

Члены «Клиники» внимательно прослушали записи разговоров и изучили сделанные Дэвисом многочисленные снимки семейства Кили, их дома в Херефорде, машины, двух входов в казармы SAS и даже Фордж-Хауса в Дитчлинге. Письменный отчет Дэвиса был исчерпывающим, составленное им заключение било прямо в цель. Майора Кили нельзя без риска устранить ни на службе, ни дома. Оставались только учения в Брекон-Биконс. Дэвис основывался на том, что эти холмы были прекрасно изучены им в зимнюю пору.

Глава 24

Халлет беззвучно пробрался сквозь темные кусты. Он был в зеленом охотничьем костюме, распухшее горло обмотано серым шарфом. Дул пронизывающий ветер, и расположенный неподалеку пруд подернулся коркой льда.

Густые заросли рододендронов облепили двухэтажное здание тридцатых годов, вклинившееся между шоссе и железной дорогой в двух милях от Херефорда. Здесь проживал капитан Тони Шоу с семьей, а сейчас к нему в гости приехали Кили. Халлет наблюдал за бурным празднованием Нового года, прекрасно сознавая, что он, один и без оружия, сможет разве что предупредить об опасности, если валлиец и его дружки решат напасть на Кили в этом уединенном месте.

Неделю спустя, 14 января, в Чобхэме осунувшийся от постоянного недосыпа Халлет выпил очередную чашку крепкого кофе из термоса. Он сидел в машине напротив дома священника, наблюдая за прощальным обедом местного священника, уходящего на покой. Гости были в приподнятом настроении. Отец Мэгги Кили, преподобный Роуни Экуорт, произнес замечательную речь, и Халлет завел двигатель. Бесконечно преданный Спайку Аллену, горячо желающий помочь, Халлет понимал, что, если не вернется на работу, его просто выгонят из «Роунтри».

– После моего столкновения с валлийцем в больнице никто не проявил ни малейшего интереса к майору Кили и его семье, – заверил он Спайка. – Похоже, я надолго отпугнул и его, и его дружков.

Спайк принял этот довод скрепя сердце. Он полностью отдавал себе отчет, что Кили по-прежнему может угрожать опасность, однако «местные» не росли на деревьях. Долгие недели, в ущерб обычной работе посвященные слежке за незнакомыми людьми, под дождем и на холоде, отрицательно сказывались на их преданности Спайку и его делу.

Вздохнув, Спайк позвонил Уоллесу, фермеру из Малверна, наблюдавшему за Кили попеременно с Халлетом, и дал ему отбой.

Уложив тяжелые походные рюкзаки на заднее сиденье, двое офицеров SAS проехали по шоссе А-465 до Эбергавенни и дальше через Ллангинидр к плотине водохранилища Тэлибонт. Оставив «рено» у самой дамбы, они надели легкую полевую форму десантников, обулись в высокие ботинки на шнуровке и закинули за плечи тридцатипятифунтовые рюкзаки. Уверенным широким шагом опытных походников, каковыми они и были, офицеры двинулись по долине Тартвинни.

Майер, находившийся в деревушке Эйбер в миле от плотины, позвонил из пивной де Вилльерсу, который вместе с тремя людьми из «Таднамса» ждал у телефона-автомата рядом со спортивным центром «Стори-Армс» на противоположной стороне Брекон-Биконс.

Вернувшись к плотине Тэлибонт, Майер закрепил подслушивающее устройство под приборной панелью «рено». Левое переднее стекло машины осталось чуть опущено, но, даже если бы все окна были закрыты, Майер все равно проник бы внутрь меньше чем за две минуты, не оставив никаких следов взлома.

Перед тем как покинуть Великобританию, Дэвис указал на карте подробный маршрут «марш-броска на выносливость», особенно отметив все те труднодоступные места, где тропа становилась узкой.

Середина недели, самый разгар зимы и темное время суток – можно рассчитывать на то, что по Брекон-Биконс никто не разгуливает.

Майер проследил, как два офицера вернулись к «рено» через несколько часов после наступления темноты. Оба не выказывали никаких признаков усталости. Разуваясь и снимая рюкзаки, они обсуждали бегство иранского шаха, случившееся на прошлой неделе.

Убрав в багажник мокрую одежду, Кили сказал своему спутнику:

– Что ж, очень даже неплохо. В четверг мы устроим кандидатам серьезное испытание.

– Когда начало? – спросил второй офицер.

– Трехтонные грузовики выедут из Херефорда в половине второго ночи, и первая группа тронется отсюда примерно в три ночи.

– Погоду обещают отвратительную.

– Знаю, но марш-бросок из-за этого вряд ли отменят.

– Сколько теперь весит стандартная выкладка?

– Как всегда, – ответил Кили, – пятьдесят пять фунтов.

– А маршрут?

– Все та же сорок одна миля, и это расстояние нужно преодолеть максимум за семнадцать часов.

«Рено» тронулся с места, голоса в наушниках быстро затихли. Майер выключил приемник, поскольку и так уже услышал все, что его интересовало.

В течение трех следующих дней в ухудшающихся погодных условиях члены «Клиники» и их помощники знакомились с затянутыми туманом вершинами Брекон-Биконса.

В магазине, торгующем излишками военного снаряжения, де Вилльерс закупил все необходимое. Продавец объяснил происхождение различных предметов одежды: десантная куртка камуфляжной расцветки, брюки пехотинца, рубашка защитного цвета, обмотки, ботинки на шнуровке и черный берет с кокардой Королевской инженерной службы. Дополнительное снаряжение состояло из плащ-палатки, походной плитки с кубиками сухого спирта, ремня с кармашками, трех пластиковых бутылок с водой, оловянных котелков, ложек, вилок и большого рюкзака, какими пользуются десантники.

В Херефорде де Вилльерс устроился вместе со своим рюкзаком на деревянной скамье в здании железнодорожной станции. Его маскировку под военного завершала короткая стрижка. Поезд на Лондон должен был прибыть через двадцать минут. Открыв пачку сигарет, де Вилльерс протянул ее высокому парню в джинсах и кожаной куртке, развалившемуся рядом с ним. Этого человека Вилльерс отобрал из двух десятков «кандидатов» уже в последние сутки.

– Ничего не имею против, – последовал ответ.

Де Вилльерс достал зажигалку, и оба закурили.

– Где пропадал? – спросил де Вилльерс, искоса взглянув на парня. – Что у тебя случилось?

– Прогнали меня… Одному гаду из штаба показалось, что я вчера обложил его последними словами, – проворчал парень.

– А на самом деле?

Парень мрачно усмехнулся.

– Ну, может, и обложил. После второго круга я с ног валился от усталости, все кости ныли. Может, все это из лучших побуждений делается, но мне теперь жаль тех, кто прошел отбор. У них впереди несколько месяцев сущего ада. А я был так уверен, что у меня получится. А у тебя как дела?

Де Вилльерс превратился в само обаяние, это он умел делать как никто другой. Они доехали вместе до вокзала Пэддингтон и обменялись на прощание кокардами, и к тому времени де Вилльерс уже досконально знал все о системе отбора рекрутов SAS и ожидающих их пытках.

В 23.45 31 января в проливной дождь микроавтобус «форд-транзит» с эмблемой почтовой службы на минуту затормозил у офицерской столовой комплекса SAS. Взобравшись на крышу автомобиля, де Вилльерс перебросил через высокий забор свой рюкзак, а затем перепрыгнул сам, выйдя на кувырок, чтобы погасить энергию падения.

Через считаные секунды он спрятался за темными стенами полковой кухни. Ждать оставалось около часа. Де Вилльерс устроился в густых зарослях, накрывшись плащ-палаткой. Даже несмотря на то, что Майер потерпел неудачу, первый этап шел как намечено. Прогноз погоды был многообещающим: в горах шквальный ветер и снежные заряды. Майер попытался охмурить повара, однако все его усилия свела на нет система охраны. План был предельно прост: запомнить внешность одного из поваров, крутящихся в белых халатах на кухне. Это он сделал без труда с помощью бинокля, сидя в машине на Буллингэм-лейн. Затем надо было проводить вечером повара до его любимой пивной, а там уговорить, чтобы помог другу-солдату выиграть пари, требующее пройти на территорию части. Для этого нужно, чтобы через КПП они шли вдвоем, одетые в белые халаты. Однако Майер узнал от прыщавого парня, что поварам категорически запрещается покидать расположение части в форменной одежде. Для этой цели на кухне имеется специальная раздевалка, а любого незнакомого человека, входящего через главные ворота, остановит дежурный и попросит предъявить удостоверение. Более того, старший повар Скоуз, работающий в полку уже больше двадцати лет, самый настоящий цербер: он пристально следит за всеми своими подчиненными, даже теми, кто прикомандирован лишь временно. Его кредо гласит: «ни одного постороннего за плитой».

Майер долго ломал голову, но он не был силен в импровизациях, не связанных с техникой. Не придумав к половине одиннадцатого вечера четверга безопасный способ проникнуть на территорию полка, он предоставил решать эту задачу де Вилльерсу, полагаясь на его мастерство, а сам поехал на юг, к водохранилищу.

Через сорок пять минут после полуночи под непрекращающийся стук дождя де Вилльерс увидел Майка Кили, идущего от штаба к офицерской столовой. Кили был в полном снаряжении, но двигался легко и бесшумно.

Закинув рюкзак за спину, де Вилльерс последовал за ним. Он нагнал Кили у ступеней, ведущих в столовую, и они вошли вместе. В ярко освещенном Г-образном зале уже находилось тридцать-сорок кандидатов и инструкторов. Все ели молча, без обычных разговоров и шуток. Впереди был последний тест отборочной недели, важная веха в карьере немногих счастливчиков.

Де Вилльерс не снял ремень, а свой рюкзак поставил рядом с рюкзаком Кили, при этом незаметно сунув крошечный радиомаячок в боковой карман. Затем он прошел на раздачу, где дежурный повар наполнил ему тарелку жареной картошкой с мясом и налил кружку горячего чая. Де Вилльерс проследил, как Кили прошел мимо стола, за которым сидели инструкторы – единственная оживленная группа. Старший инструктор, великан с зычным голосом, приветствовал майора широкой улыбкой.

– Здорово, Кили!

Улыбнувшись в ответ, Кили сел за стол, отведенный кандидатам.

Де Вилльерс, старательно следя за тем, чтобы не встретиться взглядом ни с кем из кандидатов или инструкторов, устроился неподалеку и, когда Кили отошел за ложкой, притворился, будто тянется за сахаром, а сам незаметно высыпал в чай содержимое пакетика.

Этот белый порошок, четыре растолченные таблетки хлорпропамида по 250 мг, должен был подействовать не сразу, и его эффект был труднопредсказуем. Через час-другой Кили начнет усиленно потеть, его охватит слабость, ведь хлорпропамид усиливает воздействие инсулина на организм. Содержание сахара в крови у Кили медленно опустится ниже допустимой нормы, и он станет чрезмерно восприимчив к действию окружающей среды. Последствия гипогликемии будут медленно нарастать до зенита или, с точки зрения Кили, надира в течение трех-шести часов после принятия препарата.

Среди кандидатов было много ветеранов, сержантов и даже старших сержантов из воздушно-десантных частей, и эти люди имели за плечами долгие годы службы. Если они пройдут отбор, то будут приняты в SAS рядовыми солдатами, и им придется соперничать за продвижение по службе с более молодыми и менее опытными бойцами.

Изначально больше ста пятидесяти военнослужащих британской армии подали заявления о зачислении в SAS. После недельного курса ориентирования на местности и других основных дисциплин последовали три недели физической подготовки с постоянно нарастающей нагрузкой.

Кандидаты стремительно отсеивались, так как инструкторы придирчиво следили за каждым их шагом, подобно шакалам, готовым наброситься при малейшем признаке слабости. Неудачники оказывались на херефордской железнодорожной платформе с билетом в один конец, до своей части.

Пятая, и последняя, неделя была убийственно тяжелой, и вот сейчас тем сорока собравшимся в столовой, кто выдержал испытание, предстоял последний тест. Получивший простое название «выносливость», он заключался в том, что каждому кандидату предстояло в одиночку пройти сорок одну милю по сильно пересеченной местности с полной выкладкой весом пятьдесят пять фунтов. На марш-бросок отводилось предельное время – семнадцать часов, но даже если кандидат преодолевал дистанцию значительно быстрее, он все равно мог не пройти отбор, причем причина отказа никогда не называлась. Случалось, что из ста шестидесяти с лишним кандидатов после всех испытаний ни один не попадал в SAS. Неудивительно, что кандидаты поглощали еду в угрюмой задумчивости, не обращая внимания друг на друга. У де Вилльерса полегчало на душе, когда инструкторы молча встали и вышли и кандидаты последовали за ними.

Оказавшись в полумраке на улице, де Вилльерс старался держаться рядом с Кили. Когда у ворот остановились два трехтонных «бедфорда», военные разобрали рюкзаки и винтовки и залезли в кузова. Де Вилльерс до самого последнего момента оставался в тенях под дождем.

Старший инструктор сел в кабину головного грузовика. Кили, явно желавший ничем не отличаться от кандидатов во время этого добровольного испытания, устроился в кузове вместе с девятнадцатью людьми, среди которых затесался де Вилльерс.

Выехав за ворота, грузовики поехали через пригород Херефорда, петляя между грудами мусора – свидетельствами общенациональной забастовки.

– Догадайтесь, кто присоединится к забастовке завтра, – звучали бестелесные голоса в кузове грузовика, где сидел де Вилльерс.

– Да я не знаю, кто сейчас еще работает.

– Ну, в общем, мы остаемся без могильщиков. Если сейчас протянешь ноги, твоей старушке придется освобождать место в морозильнике.

– Только не в Херефорде, – вмешался голос с валлийским акцентом. – У нас все могильщики работают по совместительству. В основном это ребята из местной пожарной команды.

К тому времени как машины добрались до Понтрилеса на восточной границе национального парка Брекон-Биконс, курсанты умолкли, окутанные темнотой. В миле от плотины водохранилища Тэлибонт, у северной опушки леса, старший инструктор оставил машины на берегу реки Тартвинни. Никто не выкрикивал команд. Каждый человек получил подробные инструкции еще в Херефорде. Рюкзаки были взвешены на пружинных весах, и старший сержант Лофти, руководивший марш-броском, выпустил кандидатов одного за другим в ночь.

Де Вилльерс затаился в кустах и, когда Кили стартовал, одним из первых двинулся следом, держась ярдах в пятнадцати. Он не включал приемник системы слежения, ориентируясь по силуэту Кили, отличавшемуся от силуэтов других курсантов благодаря рюкзаку старого образца. К тому же большинство курсантов были в длинных камуфляжных куртках, а Кили носил более короткую форменную ветровку SAS. Несмотря на то что де Вилльерс находился в хорошей физической форме и его рюкзак весил всего пятнадцать фунтов, он с большим трудом поспевал за майором-десантником.

Все кандидаты имели при себе длинные утепленные плащи из пропитанного специальным составом нейлона.

– Только не вздумайте в них идти, – напутствовал старший сержант Лофти. – Промокнете от собственного пота хуже, чем от самого сильного ливня, и на следующий день враг учует вас по ветру за целую милю. Надевайте плащи только на привале, и то когда сверху капает.

Хотя из оставшихся кандидатов немногие знали друг друга по именам, кое-кому было известно, кто такой Кили. Он уже дважды принимал участие в марш-бросках, и среди курсантов пополз слух, что их сопровождает кадровый офицер SAS с блестящим послужным списком. Майора смущало сдержанное восхищение кандидатов, украдкой бросавших взгляды на героя и перешептывавшихся между собой. Он понимал, что ему придется нелегко рядом с этими парнями, мечтающими попасть в полк. Все они находились в отменной физическоей форме и были минимум на десять лет моложе. Но Кили знал, что если сейчас покажет результаты не хуже, чем у этих ребят, то и в дальнейшем ничем не уступит тем, кто будет служить под его началом.

Два часа Кили держался неплохо, несмотря на темноту, проливной дождь и непрестанный подъем по пересеченной местности, временами по колено в снегу.

Около полшестого утра недалеко от плато Вон-Ридд де Вилльерс с удовлетворением отметил в продвижении Кили первые признаки усталости. Он то уверенно шагал в гору, то делал зигзаги, то снова устремлялся прямо на запад, словно взяв направление на какой-то далекий ориентир.

По мере того как Кили замедлял шаг, его нагоняли курсанты, шедшие поодиночке, и на плато с древними курганами Кэрн-Пика они поднялись уже группой в пять-шесть человек, жмущихся друг к другу и кричащих, чтобы перекрыть юго-западный ветер, при порывах достигающий семидесяти узлов и несущий мокрый снег. Де Вилльерс присел на свой рюкзак в некотором отдалении, лицом к ветру. Он старался никому не попадаться на глаза, но в то же время не выпускать из виду Кили.

Подойдя к курсантам, спасавшимся от ветра за курганами, Кили посоветовал двигаться дальше на запад, но те уже дрожали и боялись замерзнуть. Двое решили повернуть на юг и искать укрытия в долине Нантланнерч, а остальные направились к водохранилищу Ньюэдд. Пожав плечами, Кили двинулся по компасу строго на запад. Ему очень хорошо было знакомо коварство переохлаждения, в прошлом он сам учил молодых солдат узнавать первые симптомы гипотермии. И он умел противостоять холоду в самых плохих погодных условиях. Правило первое: как бы ясно ты ни видел признаки переохлаждения у других, никто не способен оценить ухудшение своего собственного здоровья, просто потому, что в первую очередь организм отнимает тепло у головы. Мозг замедляет свою работу, притупляя естественную тревогу и волю, необходимые для самосохранения.

Если бы Кили не был одурманен препаратом, он бы без труда совершил восьмичасовой переход от Тэлибонта к «Стори-Армс». Погода была отвратительная, а он оделся легко, как поступал всегда сам и как поступали многие ветераны-десантники. В хлопчатобумажной одежде, с рюкзаком и винтовкой Кили не раз совершал гораздо более продолжительные марш-броски в гораздо более сложных погодных условиях. Эту горную тропу он знал как свои пять пальцев и, в отличие от многих в ту ночь, ни разу не сбился с пути. Кили находился в отменной физической форме, ведь он ежедневно совершал пробежки, даже когда занимался кабинетной работой, а недавно, присоединившись к кандидатам в SAS, проделал два перехода по заснеженным горам, ни в чем не уступив лучшим из лучших.

Кили знал, что подготовленные десантники могут идти многие мили при температуре минус пятьдесят градусов по Цельсию, в буран, доводящий охлаждающее воздействие до эквивалента минус семидесяти градусов, с тяжелым рюкзаком за плечами, день за днем, облаченные только в дышащую хлопчатобумажную одежду. Насквозь промокшие от пота, отощавшие за долгие недели из-за недостаточного питания и нехватки сна, они избегают переохлаждения, пока движутся достаточно быстро, чтобы поддерживать температуру тела выше тридцати трех градусов по Цельсию.

Кили понимал, что находится в гораздо более благоприятной ситуации. Он нисколько не отощал, а, наоборот, сытно поел, и завтрак, еще не переваренный полностью, дает организму необходимое тепло. Даже без шоколадных батончиков «Марс», спасавших от слабости в пути, Кили, если бы не разрушительное действие хлорпропамида, без проблем справился бы с нагрузкой. Погода была суровой с точки зрения обыкновенного туриста, но никак не майора Кили. Порывы ветра в худшем случае достигали семидесяти узлов, а температура была минус девять градусов по Цельсию, однако в совокупности это производило охлаждающее воздействие эквивалента минус пятнадцати градусов по Цельсию – ничего страшного, пока он двигается.

Кили понимал все это и четко сознавал, что нельзя останавливаться. Он пришел к выводу, что странная вялость и непреодолимое желание отдохнуть, нахлынувшие так внезапно, со временем пройдут. Быть может, это расстройство желудка или какая-нибудь кишечная инфекция? Кили упрямо боролся с апатией, и, к счастью, после Кэрн-Пики все худшее осталось позади.

Начинало светлеть. Мучительный подъем сменился ровным участком. Под ногами была протоптанная тропинка, она шла по вершине, с которой сдуло ветром снег. Прежде Кили карабкался по крутому неровному склону, местами проваливаясь по щиколотку в снежные наносы. Сейчас же перед ним была тропа, по которой он ходил не раз. Она вела на запад вдоль гребня Брекон-Биконс, спускаясь в недоступное для ветра ущелье Булх-и-Фан. Нужно только идти, не сбавляя шага, чтобы сохранять тепло тела, и скоро все будет хорошо.

«Бороться с сонливостью… Скоро все пройдет. – Кили упрямо твердил эти слова, сосредоточившись на том, что было прямо по курсу. – С каждым шагом я все ближе к цели. С каждым шагом я все ближе…»

Несколько кандидатов еще держались, и на протяжении следующего часа двое или трое видели Кили, который, пошатываясь и спотыкаясь, брел на запад. Узнавая его, они чувствовали, как их собственный упавший было дух поднимается снова. Уж если сам майор Кили, кавалер ордена «За выдающиеся заслуги», ветеран и герой идет с таким трудом, они должны радоваться, что вообще еще держатся на ногах. Кто-то предложил ему перчатки и теплую куртку. Споткнувшись, Кили упал и ободрал ногу о камень. После короткого отдыха он встряхнулся и пошел дальше. Он не собирался никому помогать и сам не принял бы никакой помощи.

Если станет совсем худо, можно будет достать из рюкзака два-три кирпича, создающие требуемый вес пятьдесят пять фунтов. Однако Кили не сомневался в том, что раньше, чем возникнет такая необходимость, откроется второе дыхание. По его прикидкам, через тысячу ярдов тропа, идущая на северо-запад, спустится в ущелье Булх-и-Ддвиаллт и выведет к проторенной туристской тропе, идущей от спасательного поста Пентвин.

К восьми часам утра Кили почувствовал, что свинцовая тяжесть апатии отпускает. По мере того как уровень сахара в крови медленно возвращался в норму, головной мозг снова получал его в необходимом количестве.

Завывающий ветер налетал мощными горизонтальными волнами, но Кили понимал, что все будет в порядке, если только он не остановится отдохнуть. Майор натянул шапку, защищая уши. Рюкзак прикрывал спину и пояс. Все будет хорошо.

Когда Кили проходил мимо двух небольших озер, де Вилльерс из-под капюшона своей теплой куртки увидел торчащий из груды камней металлический шест с табличкой, покрытой люминесцентной краской. Достав из внутреннего кармана компактную рацию, он сообщил, что объект прибудет на место приблизительно через двадцать минут. В половине девятого утра сквозь туман и мокрый снег Кили увидел впереди высокого мужчину в оранжевом плаще с капюшоном. Перегородив тропу, тот закричал:

– Пожалуйста, помогите, моя жена умирает! Она вся синяя от холода!

Меньше всего на свете Кили хотелось останавливаться, даже ненадолго. Сейчас майор уже шел хорошо, наслаждаясь постепенным отступлением тяжести, с которой сражался от самого Кэрн-Пики. Однако он не мог не откликнуться на призыв о помощи. Мысленно выругавшись, Кили кивнул незнакомцу, предлагая ему указывать путь.

Примерно в тридцати ярдах в стороне от тропы, за пеленой тумана, наполовину скрытая в неглубокой расселине, стояла четырехместная палатка камуфляжной расцветки. Мужчина в оранжевом плаще остановился перед ней. Сбросив с плеч рюкзак, Кили машинально ощупал аптечку первой помощи, висящую на ремне рядом с фляжками. Забравшись в палатку, Кили разглядел в тусклом свете двух сидящих мужчин в оранжевых плащах. Оба улыбнулись, увидев его. Мужчина, который остановил Кили, склонился над четвертым человеком, лежащим в спальном мешке.

Кили осторожно вытер рукой глаза, потому что до сих пор не привык к контактным линзам, и вдруг почувствовал, как ему в затылок вжалось что-то твердое.

– Не делайте глупостей, майор Кили. Мы вооружены, а вы не в том состоянии, чтобы оказать сопротивление. Просто прислонитесь спиной к стенке палатки и повернитесь лицом к свету.

Кили повиновался, гадая, не добавил ли Лофти новый неожиданный пункт в программу испытания кандидатов. Ему в лицо ударил яркий свет, и он непроизвольно прищурился. Послышалось тихое жужжание кинокамеры.

После того как под удивленные протесты Кили были произнесены обвинения, неизвестные прижали ему к земле руки, закатали рукава куртки и рубашки и вонзили в складку мягкой кожи под мышкой иглу шприца. Через мгновение инсулин разлился по жилам, и Кили потерял сознание, после чего люди из «Таднамс» при помощи де Вилльерса вытащили бесчувственное тело из палатки.

Де Вилльерс и один из подручных аккуратно перенесли Кили обратно на тропу и просунули его обмякшие руки в лямки рюкзака. Устроив тело в полусидячем положении, они сняли шапку и отбросили в сторону винтовку. Двое других достали радиомаячок, собрали палатку и уничтожили все следы своего пребывания. После этого все четверо ушли по тропе, ведущей к Пенселли.

Кили перестал двигаться, и теперь его тело быстро теряло тепло через конвекцию, излучение и испарение. Когда именно наступила смерть, неизвестно.

Около девяти часов утра на труп наткнулись двое кандидатов. Одному из них, капитану, показалось, что он нащупал слабый пульс, однако полной уверенности не было. Они сделали все возможное, сержант Саймон Мейлор в течение нескольких часов пытался согреть Кили теплом своего тела, прижимаясь к нему внутри спального мешка, уложенного в вырытую наспех снежную яму.

Через двадцать часов погодные условия улучшились, и тело Кили было доставлено вертолетом в морг Брекона для вскрытия. Все следы хлорпропамида и инсулина давно исчезли.

Среди друзей Кили нашлись те, кто не поверил, что столь закаленный и опытный человек мог погибнуть в подобной ситуации, однако других объяснений не было, поэтому даже самые осторожные специалисты SAS вынуждены были согласиться с тем, что «кто угодно может замерзнуть в таких условиях». Этот очевидный ответ напрашивался сам собой. Не было никаких оснований заподозрить враждебный умысел, поскольку ни у кого не было мотива. Напротив, Кили был другом для всех, кто его знал.

Бреконский коронер Тревор Ивенс обсудил вопрос со старшим констеблем округа Южный Повис, неоднократно повторяя, что десантникам нужно подходить более осторожно к испытанию кандидатов.

Убитые горем родители Майка Кили никак не могли взять в толк, как такое случилось. Они знали, что их сын, человек здравого рассудка и практичный, почувствовав усталость, просто вынул бы из рюкзака кирпичи. Почему он тащил их на себе до тех пор, пока не упал в изнеможении? «Кто угодно может умереть от переохлаждения», – отвечали им сочувствующие друзья. Однако они знали, что Майк не был «кем угодно».

Сведения о трагедии просочились в средства массовой информации, и те предложили сенсационное, но ошибочное объяснение загадке, почему такой опытный человек просто лег и умер.

Герой-десантник майор Майк Кили потерпел поражение в своем последнем бою… это была отчаянная попытка показать, что он по-прежнему ничуть не уступает молодым новобранцам.

Сан

Майор SAS погиб, пытаясь превзойти новобранцев.

Вестерн мейл

Герой-десантник замерз в снегу, пытаясь доказать свою выносливость.

Дейли телеграф

Близкий друг Кили майор Тони Шоу заключил: «Майк был опытным походником и очень хорошо представлял себе, какие опасности его подстерегают. Он учил солдат и знал последствия переохлаждения, а также то, как им противостоять. К этому марш-броску Майк подошел спокойно: надел легкую одежду, чтобы избежать перегрева и добиться большей скорости. Когда он понял, что просчитался, было уже слишком поздно, но он не мог признать свое поражение и уйти. Если Майк брался за какую-то задачу, его уже ничто не могло остановить».

Парадокс заключался в том, что Майк Кили не потерпел поражения в своем последнем бою со стихией. Он одержал победу благодаря своему упорству, но погиб из-за врожденной доброты.

Некролог на смерть майора Кили появился в «Дейли телеграф» (редакция «Таймс» бастовала) 6 февраля 1979 года. Тони Шоу написал: «Он был олицетворением мужества и чести. Такие люди встречаются редко. Нам будет его не хватать».

Глава 25

…На протяжении десяти лет они встречались вдали от Токая, в промежутках между регулярными визитами Анны в больницу к мужу. Взаимная любовь зрела, постепенно проникая в самые потаенные закоулки души де Вилльерса. И вдруг совершенно неожиданно Жан Фонтэн подхватил в больнице желтуху и умер. Его смерть вынудила де Вилльерса взглянуть в лицо проблеме, которой он до сих пор старательно избегал. Он понимал, что, несмотря на неприязнь и даже ненависть к Фонтэну, он ни на минуту не задумывался над таким простым решением, как несчастный случай. Это было бы убийство по личным мотивам, которое осквернило бы его чистую и высокую любовь. Точно так же де Вилльерс понимал, что не может предложить Анне выйти за него замуж до тех пор, пока зарабатывает на жизнь заказными убийствами.

Де Вилльерс жил по неписанным, но жестким законам наемного убийцы. Если он брался за работу, то обязательно доводил ее до конца. Надо выполнить текущие контракты, но новых заказов не будет.

Зимой (по южноафриканским понятиям) 1986 года, через два месяца после смерти Жана Фонтэна, де Вилльерс прилетел вместе с Анной в Питерсбург и взял напрокат «лендровер». Не связанные никакими временными ограничениями, они катались по Трансваалю, под крики обезьян разбивая лагерь среди безмятежных озер и затянутых туманом холмов Магебасклоф. Затем, поднявшись в горы Вудбуш, они бродили с рюкзаками по девственным лесам, глазея на гигантские железные деревья и слушая пение птиц.

Пройдя дальше на север, они перевалили через хребет Саутпансберг, пересекли реку Лимпопо и оказались в Зимбабве. По совету местных жителей де Вилльерс разыскал знаменитый гигантский баобаб, – имея возраст больше тысячи лет, он возвышается среди саванны над зарослями терновника и мопане. Не обращая внимания на укусы муравьев, де Вилльерс долго бродил вокруг исполина с фотоаппаратом, выискивая необычные ракурсы.

Лучший из заповедников дикой природы в Южной Африке – это, несомненно, Национальный парк Крюгера в Восточном Трансваале, поэтому они снова пересекли Лимпопо и оказались в густых прибрежных лесах к югу от Фалаборвы.

Путешествуя вдоль тропы Волхутер, они видели ориби, саблерогих антилоп и белых носорогов. Отдыхая в тени возле небольшого уединенного озера, де Вилльерс спросил у Анны, что, если он предложит выйти за него замуж. Анна ответила вопросом на вопрос:

– Знаю, ты не можешь говорить о своей работе. Я никогда не донимала тебя своим любопытством. Но если мы станем единым целым, будешь ли ты полностью мне доверять?

Опустив взгляд, де Вилльерс медленно произнес:

– Моя жизнь с тобой лежит в миллионе миль от моей работы. Они совершенно несовместимы, и теперь, когда ты стала свободна, я принял решение сменить работу. Мне потребуется время, поскольку нужно довести до конца кое-какие дела. Мы расстанемся через месяц, и я постараюсь как можно скорее разобраться со своими проблемами.

– И что потом?

– Потом я поселюсь в Капской провинции, устроюсь работать фотографом дикой природы и буду ждать твоего ответа.

Неподалеку от Малалейн-Гейта, северного въезда в парк, огромная антилопа гну выскочила на грунтовую дорогу прямо перед «лендровером». Де Вилльерс резко выкрутил руль, и надо же так случиться, что колесо налетело на острый камень. Машину бросило на огромный валун, и де Вилльерс потерял сознание.

Придя в себя, он обнаружил, что Анна кричит от боли. Ремень безопасности спас ей голову и грудь, но ноги вывернуло назад, и де Вилльерс испугался, что у нее повреждены внутренние органы. Дав Анне болеутоляющие таблетки, он поспешил к Малалейн-Гейту, там остановил попутный грузовик и доехал до ближайшего телефона. «Скорая помощь» доставила их в больницу Нельспруита, однако де Вилльерс категорически настоял на том, чтобы Анне была оказана лучшая медицинская помощь, поэтому, несмотря на возражения врачей, они перелетели из Нельспруита в Йоханнесбург, едва успев на самолет.

До самого вечера Анна находилась в шоке. Она обливалась потом, пульс был бешеный. Врач осторожно поднял одну за другой ее ноги. Когда он тронул правую, Анна закричала. У нее упало давление. Взяв у нее кровь на анализ, медики поставили капельницу и сделали рентген. Взглянув на снимки, врач радостно объявил де Вилльерсу, что у Анны перелом таза: операция пустяковая, однако есть проблема, связанная с большой кровопотерей и чересчур долгой транспортировкой. Как только будут готовы результаты анализа, ей придется перелить не меньше четырех пинт.

Пока де Вилльерсу промывали и обрабатывали ссадины, из холодильника достали бутылки с кровью нужной группы. Ее подогрели и стали вводить Анне в вену через капельницу.

Операция прошла благополучно, и через три месяца Анна уже поправилась настолько, что смогла снова ездить верхом в Ла-Перголи…

Глава 26

Дэвис находил странным настойчивое, нетерпеливое стремление де Вилльерса расправиться с двумя последними дхофарскими целями, что никак не вязалось с его обычной холодной расчетливостью. На протяжении последних семи лет «Клиника» трудилась непрерывно, добившись кое-каких значительных успехов, и ее репутация в мире заказных убийств была высока как никогда.

Конечно, три миллиона долларов – сумма немалая, от такой нос не воротят, но сын покойного шейха Амра Бахайт по-прежнему не настаивал на завершении тхаара, и поэтому «Клиника» не спешила устанавливать личности двух оставшихся целей.

Из данных, предоставленных шейхом Амром, следовало, что на этот раз казнить нужно солдат султаната, а не британских десантников. Согласно этой информации Махад, второй сын Амра от первой жены, был убит 4 января 1975 года в самом начале наступления правительственных войск на базу повстанцев. Он погиб под мощным минометным огнем на вершине двуглавой горы рядом с Шеришитти. Тамаан, второй сын от второй жены, сражался в отряде бин Дахайба и был убит 19 сентября 1975 года в бою под Захиром снарядом из бронетранспортера.

Отчеты хранились в Омане, в архивах частей, принимавших непосредственное участие в этих операциях, но некоторые общие сведения были в архиве главного штаба. Чтобы установить личности ответственных за гибель сыновей шейха, требовалось получить доступ к этим архивам.

Несмотря на то что в делах с Миллингом и Кили «Клинике» удалось добиться благоприятных официальных вердиктов, в обоих случаях присутствовали зловещие признаки внимания со стороны каких-то неизвестных сил. Дэвис больше не намеревался рисковать своей шкурой, появляясь в окрестностях Херефорда, и все три члена «Клиники», скорее всего, уже значились в досье оманской полиции. Не было и речи о том, чтобы снова совать голову в оманскую петлю. Поскольку простых туристов в этой стране почти не бывает, полиция без труда может тщательно изучить каждого, кто въезжает по «разрешительным сертификатам». Поэтому «Клиника» пришла к неутешительному выводу: несмотря на потенциальное вознаграждение, риск слишком велик, особенно если учесть, что имеется достаточно других заказов.

Поскольку и в Херефорде, и в Омане степень опасности нисколько не снизилась, Дэвису не понравился вспыхнувший с новой силой энтузиазм де Вилльерса. О чем он так прямо и сказал, однако де Вилльерс стоял на своем.

– Нам нужно подойти к делу с другой стороны, – рассудил он.

– Можно послать кого-нибудь другого, – с надеждой предложил Дэвис. – В «Таднамсе» найдутся подходящие люди.

– И вы с Майером охотно расстанетесь с тридцатью процентами гонорара? Вот на что нам придется пойти, если мы передадим кому-то заказ на установление личностей. Я уже не говорю о том, как это скажется на нашей репутации.

– Ты хочешь сказать, именно нам придется снова лететь в Оман?

– Об этом не может быть и речи, – задумчиво произнес де Вилльерс. – Мы должны добыть информацию, не выезжая туда. Пусть эту работу выполнит тот, кто уже находится в Омане… Почему бы не обратиться к тому старику-бригадиру, другу султана? В прошлый раз он нам очень помог… Возможно, он меня вспомнит.

– Ты имеешь в виду бригадира Максвелла? Он тебя непременно вспомнит! – воскликнул Дэвис.

– Совершенно верно, – добавил Майер. – И напрямую свяжет с гибелью Миллинга.

Де Вилльерс отрицательно покачал головой.

– Это только предположение. Нет никаких оснований считать, что Максвелл связал расспросы двух безобидных американских историков с последующей гибелью Миллинга. Вполне вероятно, полиция не проводила расследования и вообще не опрашивала бригадира.

– А тот человек, который следил за нами, офицер Вооруженных сил султаната? Что, если он сотрудник оманской разведки? Если разведке было известно про нас, она наверняка узнала о нашем визите к бригадиру. И установила, что именно он назвал нам фамилию Миллинга.

– Опять же, это всего лишь предположение. Думаю, имеет смысл попробовать, поскольку мы ничего не потеряем, если бригадир отнесется к нашим расспросам подозрительно и поставит в известность оманскую разведку. С другой стороны, если он помнит нас лишь как прилежных исследователей, никак не связанных с трагической гибелью суперинтенданта Миллинга, вполне возможно, что от него мы услышим, кто девятнадцатого сентября семьдесят пятого года командовал ротой бронетранспортеров в Захире. В конце концов, Максвелл – официальный историк Вооруженных сил султаната. Если не знает он, не знает никто.

Когда де Вилльерс наконец дозвонился до Максвелла, выяснилось, что здоровье бригадира уже давно оставляет желать лучшего и он поправляется в Сидабе, в своем новом доме, подаренном султаном. Старый слуга Дарвиш, ответивший на звонок, неохотно разбудил своего хозяина, прикорнувшего после обеда. В придачу к более серьезному недугу много неудобств Максвеллу доставлял артрит, однако голова у него оставалась светлой, а природная доброта чувствовалась даже при разговоре по телефону. Разумеется, он помнит встречу в Байт эль-Фаладже и с радостью ответит на новые вопросы.

Убедившись в том, что Максвелл не питает никаких подозрений и искренне желает помочь, де Вилльерс решил не говорить о том, как сожалеет о гибели пилота Миллинга. Он сразу перешел к вопросам.

– В сентябре семьдесят пятого…

– Да, да, – перебил Максвелл, – то был заключительный этап войны.

– …произошло столкновение повстанцев-коммунистов с бронетранспортерами правительственных войск у местечка под названием Захир.

– Населенного пункта Захир нет, – усмехнулся бригадир. – Друг мой, это место называется Дефа, и там растет одинокое дерево, которое местные называют «захир». Из-за географических особенностей там на протяжении многих лет происходили жестокие стычки.

– Нет ли у вас подробных сведений о том конкретном периоде семьдесят пятого года?

– А то как же. Никаких проблем. После нашей встречи вышли две-три замечательные книги, их легко найти в книжных магазинах.

Максвелл продиктовал названия и выходные данные книг.

– Не сомневаюсь, вы обнаружите в этих книгах всю интересующую вас информацию, но если все-таки останутся вопросы, не стесняйтесь, звоните мне.

Де Вилльерс рассыпался в благодарностях.

– Еще один вопрос, господин бригадир. Кто тогда командовал ротой бронетранспортеров? Быть может, я смогу узнать у него самые точные подробности.

– Да, конечно. – Максвелл также нашел, что это превосходная мысль. – Патрик Брук, кавалерист, разумеется… нет, подождите-ка. Патрик покинул Оман в начале семьдесят пятого, так что это был его преемник, тоже «наездник»[26], как мы их называем, по имени Майкл Мармэн. Сорвиголова, но замечательный офицер – насколько я помню, из Двенадцатого уланского полка. Он расскажет вам все про столкновение у захир-дерева.

– Этот Мармэн по-прежнему в Омане? – с тревогой спросил де Вилльерс.

– Помилуй бог, нет. Давным-давно вернулся в Англию. Большинство ребят служит здесь всего по два-три года. Так что сейчас Мармэн должен быть дома, если только его не отправили в Германию. Вам следует обратиться в лондонское отделение Британо-Оманского общества. Там есть адреса всех, кто служил в Вооруженных силах султаната.

Еще раз поблагодарив бригадира, де Вилльерс пообещал ему прислать экземпляр своего исторического труда, когда тот выйдет из печати.

Осенью Дэвис вплотную занялся изучением боя у захир-дерева. В октябре он побывал на ежемесячном собрании Британо-Оманского общества в Бери-Хаусе. Надев штатский костюм и галстук воздушно-десантного полка, в котором он когда-то служил, Дэвис в 18.30 прибыл в дом 33 по Бери-стрит и присоединился к ручейку одиноких мужчин и женатых пар, поднимающихся в зал заседаний. Никто не требовал предъявить удостоверение личности или пригласительный билет.

В зале перед маленьким экраном были расставлены рядами четыре десятка стульев, а дружелюбная официантка угощала гостей хересом и пирожными. Два или три человека стояли особняком. Дэвис прошел в зал. Первые двое гостей, к которым он обратился, сотрудник нефтяного управления Омана и бывший сержант Шотландской гвардии, не были в Омане в 1975-м, однако третий, специалист по бурению скважин для воды, неоднократно бывал в Дхофаре в период с 1974-го по 1977-й. Этот инженер был лично знаком со многими офицерами SAS и жадно читал все, что имело отношение к Дхофарской кампании.

Дэвис перевел разговор на события у Захира и выслушал возбужденный рассказ гидротехника. Нет, ту операцию проводил не SAS. Десантники принимали в ней участие, однако решающую роль сыграли бронетранспортеры. В том бою отличился офицер-кавалерист Саймон Мирриам, однако командовал механизированной ротой не он. Командиром был Майкл Мармэн, отличный парень, прославившийся на одной шумной пирушке, когда принялся палить в офицерской столовой из автомата Калашникова.

– Этот Мармэн сегодня здесь? – поинтересовался Дэвис.

– Нет, я его никогда не видел на таких собраниях, – ответил инженер. – Впрочем, и сам я здесь нечастый гость, поскольку не являюсь членом общества. Если хотите связаться с Мармэном или кем-либо еще из бывших бойцов SAS, просто попросите у секретаря список адресов. Или оставьте свои координаты, и я свяжусь с вами, если узнаю, где сейчас обретается Мармэн.

Дэвис оставил ему адрес одного из почтовых ящиков «Таднамса». Он не был уверен, что Мармэн – именно тот, кто им нужен, но все равно решил все тщательно проверить. Ему удалось достать копии полкового журнала 12-го Уланского полка, части, в которой служил Мармэн. В номере за 1976 год была заметка, написанная Мармэном, с кратким изложением всех операций, прошедших с его участием в Дхофаре с октября 1974-го по середину 1976-го. В заметке было четко сказано, что именно Мармэн командовал механизированной ротой в январе 1975 года. Теперь Дэвису оставалось только найти самого Мармэна.

Получить адрес у секретаря Британско-Оманского общества ему не удалось, однако звонок в Ассоциацию бывших военнослужащих Вооруженных сил султаната позволил установить адрес до востребования в Ридинге. Затем поиски вывели на последнее место жительства неуловимого майора – крошечный домик в Клэпхеме.

Из книжных магазинов пришли заказанные по баснословной цене книги, порекомендованные бригадиром Максвеллом. В серии очерков «Побеждает дерзкий» некоего Тони Герейти столкновение под Захиром не упоминалось вообще, но Джон Эйкхерст, автор труда под названием «Мы выиграли войну», предоставил Дэвису отличную фотографию Мармэна, а «Операция в Омане» Тони Джипса подробно рассказала о бое у захир-дерева и о «решающем ударе группы бронетранспортеров из Дефы».

Пятнадцатого сентября 1975 года «Таймс» сообщила о том, что сумасшедший исполосовал ножом бесценное полотно Рембрандта, о том, что общенациональная забастовка работников сталелитейной промышленности неизбежна, о том, что принц Уэльский прибыл с визитом в Папуа, о том, что средняя стоимость сигарет выросла до сорока пяти пенсов за пачку, о том, что в Лондоне секретарша, владеющая двумя языками, зарабатывает три тысячи фунтов в год, о том, что актер Генри Фонда открывает новое шоу на Пикадилли, и о том, что по телевидению начинается показ нового сериала «Древние башни». И разумеется, никаких упоминаний о Дхофаре, земле, о чьем существовании не ведало подавляющее большинство европейцев. В тот день подразделение SAS, дислоцированное в Дефе, собиралось нанести на рассвете удар по повстанцам, которые, по сведениям разведки, в районе захир-дерева держали пусковые установки реактивных снарядов «катюша». Среди десантников были такие закаленные ветераны, как сержант Ровер Слэттинг, его близкий друг Дэнни, Ви Грампи, Мэтт и качок Тони Флеминг.

Тринадцать десантников выступили с базы SAS в сопровождении двух проводников из числа бывших боевиков НФОО. Земля раскисла, к ночной мгле добавился плотный туман. Проводники не смогли найти захир-дерево, и незадолго перед рассветом десантникам пришлось разделиться, чтобы искать цель двумя группами. Капрал Дэнни продолжал путь вместе с одним из проводников и вскоре обнаружил дерево. Он также увидел на земле множество свежих следов и учуял запах копченого мяса. Возвращаясь обратно к группе сержанта Слэттинга, Дэнни наткнулся в тумане на патруль повстанцев. Разверзлась преисподняя. Десантники уничтожили троих повстанцев, но и Джорди Смолл получил ранение в сонную артерию и умер от потери крови. Группе Слэттинга из пяти человек, столкнувшейся с превосходящим противником и потерявшей фактор внезапности, пришлось залечь в сырой глине среди густых зарослей терновника.

Тони Флеминг получил пулю в позвоночник, и у него отнялись ноги. Двое десантников потащили его в укрытие, но тут позади в десяти шагах неизвестно откуда выскочил боевик. Слэттинг обернулся и сразил его прицельным выстрелом.

В грохоте боя потерялся шорох боевиков, которые переползали по-пластунски к оставшимся в живых десантникам, вооруженные автоматами АК-47 и гранатами. Вокруг трещали и сыпались перебитые пулями ветки, и встать на ноги никто не решался – это было бы равносильно самоубийству. Густой туман и заросли скрывали передвижения врага. Повстанцы медленно и терпеливо сжимали кольцо окружения.

Слэттинг и Дэнни, оба меткие стрелки, записали на свой счет еще четырех боевиков. Рядом с ними неподвижно лежал здоровяк Тони Флеминг весом пятнадцать стоунов[27], бледный как полотно. Десантники понимали, что любая попытка отступить, перетащить раненого будет означать для него смерть. Слэттинг связался по рации с командиром. Он и его люди останутся на месте и будут вести бой, пока не погибнут или пока к захир-дереву не подоспеет подкрепление.

Вдруг один из подчиненных толкнул Слэттинга в бок. Подкрепление уже прибыло. Сквозь разрыв в тумане на противоположном краю долины показались солдаты, направлявшиеся прямо к позициям десантников. Ими руководил «английский» офицер, со светлой кожей и в фуражке. Вокруг рассыпались его люди в зеленых мундирах. Но радость окруженных бойцов тотчас угасла – долгожданная «кавалерия» оказалась подразделением регулярных войск Южного Йемена, пришедшим на помощь повстанцам. Йеменские солдаты открыли ураганный огонь, и через считаные минуты все десантники получили ранения.

Пуля попала Слэттингу в горло. Он с трудом поднялся на колени, но был ранен еще дважды. Не в силах пошевелиться, сержант лежал и слушал, как его товарищи сообщают о своих ранениях. Вокруг все теснее смыкалось кольцо боевиков. Некоторые были уже в двадцати ярдах от колючего укрытия десантников.

Заметив какое-то движение, Дэнни бросил гранату М-79 и подорвал боевика. Через секунду уже рядом с ним самим разорвалась неприятельская граната, однако каким-то чудом все осколки прошли выше.

Санитар ползал среди раненых, перебинтовывая их и вкалывая морфий. Огонь десантников уже затихал, и повстанцы смелее двинулись вперед. Слэттинг получил четвертую пулю, но остался в сознании.

В половине девятого утра бронетранспортерам и взводу десантников под командованием капитана Алекса Бедфорд-Уокера удалось выдвинуться на господствующие позиции и накрыть повстанцев 76-миллиметровыми снарядами. Было убито много солдат регулярной армии Народно-Демократической Республики Йемен и боевиков НФОО, и в том числе Тамаан бин Амр.

К девяти часам утра лишь заунывное пение кустарниковой мягкохвостки да крепкое словцо, сорвавшееся с уст усталого бойца, нарушало тишину затянутой туманом долины.

Убитые и умирающие боевики лежали в зарослях еще долго после того, как бронетранспортеры отправились на свою базу, увозя на броне носилки с ранеными десантниками.

Глава 27

…Обсаженная деревьями Силом-роуд является деловым центром Бангкока, однако в одном месте за высокой стеной разместился монастырь кармелиток, известных своим строгим нравом. Это здание служит своеобразным ориентиром, обозначающим вход в столицу мирового секса, ограниченную двумя большими параллельными улицами, Патпонг-1 и Патпонг-2.

Публичные дома запрещены по тайским законам, но в одном только Бангкоке подобных заведений около девятисот пятидесяти. Стыдливо именуя себя барами или ночными клубами, они тем не менее украсились зазывными неоновыми вывесками, такими как «Пышная кошечка» или «Розовое наслаждение». Гомосексуалистам будут рады в «Хорошеньком мальчике» и «Золотом петухе». Тротуары запружены шлюхами обоего пола, фланирующими в поисках клиентов. В тесных залах борделей их более удачливые коллеги, носящие только туфли на высоком каблуке, гипнотизируют посетителей ягодицами, натертыми ароматными маслами, и сосками в блестках. Большинству проституток нет и восемнадцати, многие еще моложе, и, в отличие от своих европейских сестер, они обладают гибкими упругими телами, от которых задрожат губы даже у старого целомудренного монаха. Они принимают соблазнительные позы и надувают губки, кружась на каруселях или просто сидя на перевернутых ящиках из-под фруктов, так что их выбритые промежности парят как раз на уровне глаз зрителей.

Иностранцы стекаются в «Город греха» сотнями тысяч, невзирая на СПИД, ибо где еще можно найти такое изобилие дешевой и доступной молодости и красоты, готовой исполнить любую прихоть?

Майер в ходе своих ежегодных обязательных турне по секс-столицам Дальнего Востока редко пропускал Бангкок, обыкновенно задерживаясь здесь на четыре дня. Полностью отдаваясь удовлетворению плотских страстей с половины шестого вечера до двух часов ночи, он после этого восемь часов спал крепким сном в номере-люкс на пятом этаже «Хилтона». Позавтракав в постели, Майер проводил день в просторном открытом бассейне гостиницы, обложившись журналами, посвященными его излюбленным темам: электронике и механике, а также авиамоделизму.

В свой первый вечер в Бангкоке Майер, как правило, для возбуждения похоти отправлялся на секс-шоу. В программе неизменно были половые акты с участием хорошеньких девочек и выступления дам, которые своими гениталиями открывали бутылки кока-колы, извергали пламя, а также поглощали бананы и шарики для настольного тенниса.

Октябрь в Таиланде знаменует окончание сезона дождей, средняя температура составляет 84 градуса по Фаренгейту при стопроцентной влажности. Майер любил вечером кататься по городу – так жирный стервятник, предвкушая наслаждение, кружит над полем, усеянным мертвечиной, прежде чем приступить к пиршеству.

В 1986 году на второй день своего пребывания в Бангкоке Майер нанял за пятьсот батов «мерседес», оборудованный кондиционером, с пластмассовыми цветочками вокруг рулевого колеса; водитель этого автомобиля был болтлив чуть меньше среднего.

Однако если бы не девочки из Нового Петчбури и с Сукумвит-роуд, в этом турне не было бы ничего примечательного. Прямые как стрела улицы, сумасшедшее переплетение проводов над головой, смог от дизельных выхлопов, зловоние реки Чао-Прайя и повсюду огромные плакаты с рекламой «Мальборо», «Сейко» и «Сони». Молодые тайские тела каждую ночь тысячами ублажали сластолюбивых иностранцев, как мысленно пошутил Майер, чтобы уравновесить внешнеторговый дефицит Таиланда своим весомым вкладом в невидимый экспорт.

«Мерседес» высадил Майера в переулке недалеко от гостиницы, перед массажным салоном «Клеопатра». Присоединившись к небольшой группе туристов, Майер вошел внутрь, надел очки и всмотрелся в залитый ослепительным светом зал, где сидело с сотню тайских девушек в бикини. Позднее их будет уже две, три сотни, но сейчас, без пятнадцати шесть вечера, работа только начиналась. Майеру больше всего нравилось именно это время – он знал, что сейчас девушки самые чистые. Обратившись к управляющему, Майер осведомился о проститутке, которая особо понравилась ему в прошлом году. Просияв, управляющий ответил, что той девушки здесь больше нет, но он охотно предложит свои рекомендации.

Майер остановился на номере 89, Воралюк, и ее младшей подруге Туи. Каждая девушка в этом бассейне с золотыми рыбками держала в руке табличку с номером, что упрощало выбор. Лучезарно улыбаясь, Воралюк и Туи подошли к Майеру.

Они втроем отправились в бар пить кофе. Майер даже не пытался завести разговор, за чашкой кофе мысленно пожирая девушек глазами. Те ничего не имели против и весело щебетали друг с дружкой. Когда Майер встал из-за стола и поправил рубашку, чтобы скрыть эрекцию, девушки взяли его под руки и, хихикая, повели к лифту и дальше в номер, по пути взяв ключи, презервативы и прочие гигиенические принадлежности у жирной дежурной по этажу.

В номере были диван и кровать, а в ванной на кафельном полу лежал огромный надувной матрац. Пока Туи исследовала языком рот Майера, Воралюк раздела всех троих и старательно вымыла клиента.

Туи натерла надувной матрац и свое тело ароматным маслом. Майер лег на кровать, и девушки по очереди сделали ему массаж. Воралюк легла вниз, лицом к Майеру, а более легкая Туи принялась изгибать змеей свое намасленное тело, скользя вверх и вниз по спине Майера согласно вековым традициям тайского массажа. Ее лобковый бугорок, живот и груди взяли на себя работу пальцев европейской массажистки. Вскоре восхитительные движения вверху заставили Майера проникнуть в чрево Воралюк, однако Туи словно почувствовала это. Она встала, разъединила их и развернула Майера лицом к себе. Затем Туи еще целых десять минут делала массаж, причем Воралюк по-прежнему лежала внизу. Туи отлично владела искусством держать мужчину на самой грани экстаза.

Наконец девушки вытерли Майера, отвели его в кровать и выслушали пожелания, после чего, выполнив их, снова вымыли и проводили в кабинет управляющего. Заплатив шесть тысяч батов, Майер похвалил управляющего за неизменно превосходное качество обслуживания в «Клеопатре».

Вернулась Туи, в изящной блузке и юбке. Она отвезла Майера в своей «тойоте» к рыбному рынку на Сукумвит-роуд. Захватив тележку, они пошли мимо прилавков с красной кефалью, люцианами, морским окунем и многими другими породами рыб. Служитель в форме приготовил отобранную рыбу прямо на месте. Под гомон покупателей-иностранцев Майер и Туи насладились ужином, запивая великолепные блюда местным вином. Расставшись с девушкой, поскольку в нем снова пробудилось вожделение, Майер вызвал трехколесный мотороллер-такси, на котором отправился к гостинице «Грация», известной как «супермаркет красоток». Рядом располагается арабский квартал Сой-Нана-Нуа, застроенный унылыми грязными небоскребами, среди которых разбросаны мечети с псевдоминаретами.

Майер прошел через убогий вестибюль «Грации», морща нос от запахов люля-кебаба и острого соуса из соседнего ресторана, известного рисовыми блюдами и танцами живота. Спустившись по лестнице, он вошел в тускло освещенный подвал, где вдоль длинной стойки бара разгуливали около двухсот вольных проституток.

Здесь можно было найти посетителей самого разного рода. Одни напивались до чертиков в многочисленных кабинках, другие толпились возле мрачных колонн. Дым от сигар вился вокруг этих колонн подобно струйкам тумана вокруг сталагмитов; куда ни глянь, везде похотливые взоры и возбужденные гениталии. Майер обожал эту грубую, откровенную эротику. Заказав виски, он устроился в свободной кабинке, впитывая атмосферу бара.

Тихое хищное бормотание западных бизнесменов и арабов в традиционной одежде время от времени прерывалось громкими криками английских, голландских или немецких юнцов и нарастающими аккордами из музыкального автомата.

Одинокие наркоманы и пьяницы чувствовали себя здесь неуютно, ведь это был храм жриц любви. Тут можно было найти шлюх любого возраста и социального положения. Многие занимались древнейшей профессией лишь ради приработка, нуждаясь в деньгах на машину или новую одежду для детей. В Бангкоке больше двухсот тысяч девушек и неизвестное число парней, занятых профессиональным или полупрофессиональным сексом. Поскольку доход от проституции раз в десять превышает среднюю зарплату в городе, неудивительно, что многие поддаются соблазну, несмотря на сопряженные с этим опасности.

На протяжении часа Майер отказывал всем тем, кто заглядывал к нему в кабинет. Едва не соблазнившись на темнокожую тридцатилетнюю женщину с большими упругими грудями и осиной талией, облаченную в трико из крокодиловой кожи, он в конце концов остановился на тринадцатилетней девочке с проказливым личиком. Малютка в школьной форме отвела его в крохотную комнату в нескольких кварталах от «Грации», где в пестрой колыбели лежал младенец.

Майер пробыл там до часа ночи, восторгаясь ее мастерством. Девочка сносно говорила по-английски певучим голосом. Она похвалила Майера. По ее словам, от многих иностранцев воняет, а у японцев достоинство такого маленького размера, что приходится использовать специальные тонкие презервативы, похожие на напальчники, так как обычные просто слезают.

Когда Майер вернулся в «Хилтон», его встретил управляющий, обаятельный мужчина, недавно перебравшийся в Бангкок из крупной гонконгской гостиницы, которой он руководил на протяжении многих лет. Майер заказал на завтра «мерседес», чтобы отправиться на пляж Паттайя, расположенный на берегу Сиамского залива: рай солнца и песка, а также секса.

Он проснулся в половине одиннадцатого утра и позавтракал в номере, читая свежий номер «Бангкок пост». Особенно его заинтересовало сообщение о том, что в Лондоне похищен израильский инженер-ядерщик Мордехай Вануну. Вдруг раздался громкий настойчивый стук в дверь. У Майера внутри все оборвалось, когда он увидел, что к нему неожиданно нагрянул де Вилльерс.

– Постарайся изобразить, что ты рад меня видеть.

Проворчав что-то нечленораздельное, Майер стер с губ крошки.

– Чем я заслужил такое счастье?

Как выяснилось, де Вилльерс выполнял заказ в Мельбурне, когда ему передали сообщение от Дэвиса. Он решил лететь через Бангкок, на тот случай, если Майер, как уже бывало, откажется прервать свои развлечения в Таиланде.

– Мы вылетаем в Лондон сегодня, вечерним рейсом.

Майер отменил вызов «мерседеса», мысленно проклиная и Дэвиса, и де Вилльерса.

Глава 28

Дуги Уокер заправлял пивной «Антилопа» уже не один десяток лет. Как и его ленивый черный лабрадор, любивший гомон главного зала, Дуги был большой и добродушный. Вечером в четверг 30 октября 1986 года посетители «Антилопы» представляли собой обычную пеструю и шумную смесь с изрядным вкраплением незнакомцев.

Дуги приветствовал группу бывших солдат, вошедших в зал. Его угостил кружкой пива Кейт Райд, один из нескольких офицеров, использовавших «Антилопу» как место встречи, в основном в обеденный перерыв.

Главной темой разговоров был богатенький мальчик по имени Джереми Бэмбер, два дня назад получивший пожизненный срок за жестокое убийство пятерых членов своей семьи. Надеясь унаследовать кругленькую сумму, он подстроил все так, чтобы вина пала на его сестру. Обсуждение приняло жаркий характер. Дуги, Райд, Смит-Пиггот по прозвищу Катастрофа и Джексон под мягким воздействием крепкого пива запросто могли превратить самую неподходящую тему в предмет крупного спора. Обыкновенно Майкл Мармэн, возрастом далеко за сорок и безработный, принимал самое горячее участие, однако в тот вечер он пребывал в подавленном состоянии и решил отправиться домой, чтобы почитать и лечь спать пораньше.

Причиной его плохого настроения, вероятно, была последняя встреча с Розой-Мей, сварливой, но очень красивой. В прошлые выходные он приехал к ней в Кенсингтон, чтобы забрать на день сыновей. Между ними вспыхнула жаркая ссора, от которой до сих пор оставался горький осадок. Порой Мармэн люто ненавидел бывшую жену, но вдруг он заново замечал ее светлые волосы и божественную фигуру, классические славянские черты лица и чарующие глаза с поволокой и начинал гадать, почему они с Розой-Мей расстались.

Урожденная Роза-Мей Кассель-Кокчинская, она была дочерью шведки и польского офицера. Молодой красавец принимал участие в последней документально зафиксированной кавалерийской атаке на германские танки в 1939 году, провел несколько лет в советском лагере для военнопленных, а после войны обосновался в Англии, где и родилась Роза-Мей. Когда Майкл познакомился с ней, проводя отпуск на Сардинии, Роза-Мей работала учительницей в кенсингтонской школе.

Сначала он казался девушке всем, о чем она только мечтала: очаровательный кавалерист, чемпион полка по лыжам, борец с коммунизмом и беззастенчивый любитель красивой жизни. Узнав Майкла ближе, Роза-Мей обнаружила, что он нуждается в материнской заботе, что сделало его вдвойне привлекательней.

Мармэн обвел взглядом зал «Антилопы», ища сам не зная что. «Не надо мне было увольняться из армии, – подумал он, – вот когда наши отношения пошли наперекосяк». Майкл взглянул на часы: четверть седьмого вечера. Надо поторопиться, если он не хочет пропустить любимое занятие – горячую ванну под «Радио-4». Попрощавшись с друзьями, Мармэн направился к выходу.

Выйдя за дверь, он увидел драку в пятидесяти ярдах от пивной, совсем рядом с предметом его гордости и источником радости, новеньким красно-черным «Ситроеном-2СВ». Двое пьяных выясняли отношения на узком тротуаре рядом с машиной, а толпа зевак подбадривала драчунов. Мармэн бросился к «ситроену», на бегу нащупывая ключи. Если на машине останутся вмятины, это будет чертовски неприятно. Пусть «ситроен» похож на опрокинутое ведро, это очень экономичная машина, что очень важно для того, кто уже полгода не может найти работу. Один из дерущихся, обритый наголо негр с разбитым в кровь лицом, отлетел на левую переднюю дверь. Выругавшись, Мармэн рванул с места и помчался по Итон-Террейс, не обращая внимания на показавшиеся в конце улицы синие полицейские мигалки.

Проехав мимо Баттерси и углубившись в Клэпхем, он свернул на Блэндвилд-роуд. После развода, произошедшего три года назад, Мармэн сблизился с очаровательной девушкой по имени Джулия, однако они продолжали жить каждый своей жизнью. На офицерские сбережения Мармэн купил в Клэпхеме домик с террасой. Обычно у него снимали комнату один-два студента художественного колледжа, однако в тот вечер единственный постоялец уехал из города, и дом оставался целиком в распоряжении Майкла.

Напротив стояла бакалейная лавка, ее владелец был в дружеских отношениях с Майклом и присматривал за почтовым ящиком. Запарковав машину рядом с домом, Мармэн вошел, швырнул пиджак и галстук на стол в гостиной, налил стакан виски и поспешил наверх. Как обычно, входная дверь осталась распахнута настежь, ведь Майкл был человеком общительным, и не проходило дня, чтобы к нему не заглядывал кто-нибудь из приятелей. Проблемы безопасности его не волновали. Он частенько повторял: «Красть у меня нечего, кроме радиоприемника, и если воры захотят забраться в дом, замок их не остановит». Через несколько минут Мармэн уже лежал в горячей ванне, затянутой облаком пара. Рядом стоял стакан с виски, а радио заглушало все ненужные звуки.

Майер поставил машину возле дома № 9 по Блэндфилд-роуд. Как только в 19.05 началась музыкальная заставка радиосериала «Семейство Арчеров», он кивнул:

– Дэвис говорит, Мармэн никогда не пропускает эту передачу. Он любит слушать радио, лежа в ванне. Входная дверь открыта. Оба фотоаппарата полностью готовы.

Де Вилльерс захватил с собой две большие сумки, одна была заполнена рекламными проспектами страховой фирмы. Оказавшись в гостиной, он направился прямиком к пиджаку. Дэвис сообщил ему, что черный ежедневник обычно лежит во внутреннем кармане. Взглянув на исписанные странички, де Вилльерс мысленно выругался: почерк слишком мелкий, чтобы снимать «Олимпусом» на пленку со светочувствительностью 1600 единиц АСА без вспышки и штатива. Негатив получится чересчур зернистым, и при большом увеличении фотографии будут неразборчивые. Лучше перестраховаться, тем более что никакого риска нет. Майер, оставшийся на улице в машине, найдет предлог, чтобы задержать нежданного гостя, а в самом доме кроме Мармэна никого нет.

Из второй сумки де Вилльерс достал складную рамку, изготовленную Майером собственноручно. Он положил ежедневник на стол, убедившись в том, что раскрытые страницы удерживаются рояльной струной, натянутой между концами рамки. Затем он установил на штативе «Никон» так, чтобы расстояние от объектива до раскрытого дневника было около семнадцати дюймов. Майер зарядил в фотоаппарат мелкозернистую пленку с низкой светочувствительностью, поэтому выдержку придется делать вручную. Нажимая на кнопку тросика, соединенного с кнопкой открытия затвора, де Вилльерс переснял все страницы ежедневника за ноябрь, каждую на отдельный кадр. Шесть минут спустя он вернулся к Майеру, а ежедневник уже снова лежал во внутреннем кармане пиджака Мармэна.

Глава 29

Ключом к успеху было наблюдение. В случае с Мармэном Дэвис с самого начала действовал профессионально. Во-первых, он не порол горячку. Во-вторых, через три недели, все еще не имея плана действий, он предложил де Вилльерсу толковый совет: раздобыть ежедневник Мармэна, который тот постоянно держит при себе для записи всех мелочей, изучить список намеченных дел и выбрать день, когда Мармэн уедет из Лондона на своей машине один, и подстроить автокатастрофу.

Дэвис также посоветовал подделать видеофильм с обвинением. С момента расправы над Кили прошло много времени, и широкое распространение получили видеокамеры. Видеофильм легко подредактировать. В случае с Мармэном практически невозможно заранее предупредить его о неминуемой смерти. Такое предупреждение сильно затруднит последующее осуществление замысла с аварией на дороге.

Проблема заключалась в полной непредсказуемости Мармэна и его сильнейшей тяге к общению. Он практически никогда не оставался один. Подружка Джулия частенько встречалась с ним после работы, студент художественного колледжа по нескольку дней не выходил из дома № 9 по Блэндфилд-роуд, не иссякал поток приятелей, в основном бывших сослуживцев, желающих выпить чего-нибудь крепкого.

Когда же Мармэн покидал дом, в его действиях не бывало никакой закономерности. Похоже, время от времени это были поиски работы, но чаще он направлялся наобум в одну из дюжины пивных, таких как «Антилопа», уверенный, что застанет там знакомых. Так и случалось, после чего компания бродила по «местам водопоя» до тех пор, пока кто-либо не упоминал про намеченную вечеринку. Тогда все возвращались по домам переодеться для ресторана или же направлялись прямиком к устроителю вечеринки, а расходились обычно под утро.

Поскольку «Клиника» никогда не полагалась на случайности, де Вилльерс согласился с Дэвисом и поехал фотографировать ежедневник Мармэна.

На полуподвальном этаже дома по Требовир-роуд, в квартире, предоставленной «Таднамсом», переснятые страницы подверглись тщательному изучению.

– В субботу он собирается дегустировать вина в клубе Херлингхэм, – заметил Майер.

– Там неподалеку работает его девушка, наверняка будет с ним, – отрезал де Вилльерс.

– Но потом, – ткнул пальцем в фотографию Майер, – Мармэн пропустит стаканчик вместе с Поппо. Нас вечер субботы очень даже устраивает. Кто такой этот Поппо?

– Забудь об этом. – Де Вилльерс взял следующий снимок. – За целый месяц у нас только три подходящих события, и все за пределами Лондона. Мармэн поедет один в своем «ситроене», это нам известно точно. Мы знаем время, а маршрут можно определить по любой карте. Предлагаю полностью сосредоточиться на этом и не трогать лондонскую жизнь Мармэна.

Тут обсуждению записей в ежедневнике пришел конец, и Майер стал похож на кота, предвкушающего миску сливок.

Де Вилльерс приколол к стене карту Англии.

– На протяжении трех недель Мармэн совершит четыре поездки. Две на запад, одну в Суффолк и одну в Регби. Наиболее подробно расписан этот маршрут. – Он указал на окрестности Солсбери. – Нам точно известно, когда Мармэн выедет из одного определенного места в другое… Майер, – спросил де Вилльерс, поднимая взгляд на бельгийца, – что ты предлагаешь?

Ответ последовал незамедлительно.

– «Бостонские тормоза». Идеальный вариант. Сработает безотказно, однако никто ничего не заподозрит.

Дэвис покачал головой.

– В Бостоне не сработало, мой мальчик, так откуда же такая уверенность?

– В Бостоне и не могло сработать! – взорвался Майер. – И ты это прекрасно знаешь. Обстоятельства изменились в самую последнюю минуту, поэтому пришлось отказаться от моего способа. Но все было готово и получилось бы отлично. Я два месяца провозился на заброшенном аэродроме с братьями Тиге, под конец научился брать контроль на дистанции пятьсот ярдов, причем со стопроцентным успехом. Так что ни о какой неудаче не может быть и речи… мой мальчик.

Де Вилльерс примирительно помахал рукой.

– Ну хорошо, хорошо, дружище. Я полностью полагаюсь на твой блестящий талант, но что, если мы во время этой поездки в Солсбери поставим все на «бостонские тормоза» и случится отказ?

Майер замотал головой:

– Это попросту невозможно, но пусть даже такое произойдет – я перенесу оборудование в другую подходящую машину и мы повторим вот здесь. – Он указал на Суффолк. – Однако я утверждаю со всей уверенностью: если сам возьмусь за дело, отказ будет невозможен.

Де Вилльерс задумался.

– Определенно, на данном этапе нам нужно исключить любые подозрения, чтобы никто не связал Мармэна с Кили и Миллингом. Несомненно, с этой точки зрения «бостонские тормоза» подходят идеально.

– Раз уж вы оба настроились на этот вариант, – вздохнул Дэвис, – нам пора отправляться на юг. По крайней мере мы немного знакомы с тамошними местами.

Летом прошлого года «Клиника» работала на парижское агентство, которое время от времени прибегало к ее услугам. Де Вилльерс подозревал, что клиентом был какой-то наркобарон, контролировавший поставки в Великобританию через Ла-Манш из Довиля и желавший без лишнего шума устранить конкурентов. Хотя «Клиника» предпочитала не вмешиваться в междоусобные разборки преступных группировок, на этот раз вознаграждение было щедрым.

Дэвис определил место встречи французов со своими заказчиками – безлюдное побережье в заповеднике Пагэм-Харбор к северу от Черч-Нортона, в Западном Суссексе. Проследив за двумя предыдущими встречами, он пришел к выводу, что и атаку с моря, и атаку с суши невозможно осуществить без большого шума. Был принят «промежуточный» вариант: чтобы застигнуть цель врасплох, «Клиника» раздобыла через некую саудовскую фирму двенадцатиместное судно на воздушной подушке, с бесшумным двигателем, способное развивать скорость сорок узлов и преодолевать препятствия высотой до двадцати дюймов. Боевики из «Таднамса» прошли вдоль берега над зыбучими песками, из автоматов ХК-53 с глушителями расстреляли четырех французов и увели их судно на буксире в море, так что ждавшие на суше заказчики ничего не заметили. Тайники с героином отыскать так и не удалось, но траулер был затоплен на глубине сорок футов, после чего судно на воздушной подушке вернулось назад.

– Поездку в Уилтшир Мармэн наметил на вторник, одиннадцатого ноября. Десяти дней тебе хватит, Майер?

– Я немедленно приступаю к подготовке необходимого оборудования. «Таднамс» поможет, так что тут я не вижу никаких проблем. Разумеется, трудно будет найти подходящего «болвана».

Де Вилльерс не колебался ни мгновения.

– Сегодня вечером Мармэн должен быть у себя дома, так что мы с Дэвисом нанесем ему визит с видеокамерой. А ты готовь подробный план операции в Уилтшире. Завтра примем окончательное решение.

Если бы Майер возразил против такого жесткого графика, он оказал бы себе неоценимую услугу, однако в число его блестящих талантов не входила способность предвидеть будущее.

Глава 30

В понедельник 3 ноября дверь дома Мармэна была как всегда открыта нараспашку. Не обращая внимания на сквозняк, хозяин угощал старого друга, вместе с которым служил еще в Дхофаре. Они встречались время от времени, чтобы пропустить стаканчик-другой и обсудить мировые проблемы.

– Я всегда чувствовал, что ему нельзя доверять! – воскликнул Мармэн, комментируя недавнюю отставку Джеффри Арчера, заместителя председателя консервативной партии, замешанного в сексуальном скандале. – Его выдавала похотливая ухмылка.

– Ты решительно неправ, – возразил гость. – Мне известно из самых достоверных источников, что все подстроила эта женщина. Блестящий пример аккуратно подброшенной дезинформации. А как только жертва запятнана, особенно если грязь выглядит правдоподобной, – уже нипочем не отмыться. В глазах большинства людей Арчер останется непорядочным человеком и после того, как все забудут подробности скандала. – Он стряхнул пепел сигары на ковер. – В данном случае момент выбран идеально. Компромат был оглашен двадцать шестого числа, с расчетом на то, что Арчер откликнется на следующий же день. А что происходит двадцать седьмого? «Большой взрыв»[28], главное событие в Сити за последние десятилетия. В ежедневных газетах осталось совсем мало места для оправданий Арчера, именно тогда, когда ему нужно было кричать во весь голос.

Мармэн кивнул.

– У него привлекательная жена. Если муженек ей надоест, я могу нарисовать ее портрет и сделать кое-что еще.

– Твои последние работы весьма недурны, Майк. Где ты писал?

Речь шла о нескольких рисунках карандашом и углем, с обнаженной красавицей, нежащейся на берегу или выходящей из моря.

– Ах да, разве я не говорил? Я классно поплавал на яхте по Средиземному морю, это помогло мне прийти в себя и позитивно взглянуть на жизнь. Вообще-то, должен признаться с сожалением, та красотка, когда я ее рисовал, была неизменно в бикини.

– Знаешь, у тебя это отлично получается.

– Ты хочешь сказать, мысленно раздевать девчонок? Спасибо. – Мармэн рассмеялся. – Как бы то ни было, у меня действительно поднялось настроение. За несколько месяцев бесплодных поисков работы я опустился ниже некуда. Тут поневоле будешь казаться себе никчемным тунеядцем, которому остается рассчитывать только на пособие.

Встав, он наполнил стаканы.

– Выпьем за постоянную работу, – сказал Мармэн, и они чокнулись. – На следующей неделе у меня намечена пара интересных встреч. Помнишь Сирби, Брука и Эймура, отличных ребят из Омана? Так вот, они подыскивают мне подходящие варианты.

– Как дела у Розы-Мей?

– Вижусь с ней в основном по выходным, когда забираю ребят. – Мармэн помолчал, медленно вращая в руке стакан. – Знаешь, мне ее очень не хватает. Джулия отличная подруга, самый настоящий ангел, а Джилли, она живет по соседству, мне просто родная сестра. Но это не одно и то же. Одиночество, сожаление и все такое. Свобода, независимость – это все очень хорошо, но только не для меня.

– По крайней мере, у тебя есть дом.

Мрачное лицо Мармэна просветлело.

– Да, это мое спасение. Спасибо Джилли, она посоветовала вложиться в недвижимость и, видит бог, не ошиблась. С тех пор цены на жилье подскочили и аренда выросла, так что мне очень повезло. Но все-таки я должен устроиться на работу. Как-никак, у меня растут два сына, и я хочу сделать для них все возможное. Роза-Мей хорошая мать, но любому ребенку нужен отец.

Отец самого Мармэна, отважный летчик Королевских ВВС, эмигрировал в Австралию в 1962 году, когда Майклу исполнилось семнадцать лет и он решил стать кавалерийским офицером. После распада семьи Майк жил в Кингстоне с бабушкой и дедушкой. И вот теперь, четверть века спустя, он почти не встречался с родственниками, если не считать одного из братьев, офицера КВВС. Годы службы в 12-м Уланском полку стали лучшими в его жизни. Там был его настоящий дом, а сейчас он точно рыба, выброшенная из воды. Ну да ладно. Он прирожденный боец. Надо начать жизнь сначала…

Мармэн поймал себя на том, что впадает в меланхолию. Он терпеть не мог зануд, портящих настроение другим. Майкл перевел разговор на общих друзей и быстро вернулся в свое обычное жизнерадостное состояние.

Раздался громкий стук в дверь, и друг Мармэна встал.

– Пожалуй, пойду, а то Моника начнет гадать, куда я пропал. На следующей неделе заскочу к тебе промочить горло.

В дверях он столкнулся с двумя полицейскими в штатском. Один из них, предъявив значок, обратился с нескрываемой почтительностью:

– Мистер Мармэн, просим минутку вашего времени.

Он назвал себя и представил своего коллегу.

– Нет, я уже ухожу. Вот Майк Мармэн. Впутался в какую-то неприятность?

Друг ушел, а Мармэн пригласил неожиданных посетителей в дом. Полицейские согласились выпить чаю, и, пока Мармэн ставил чайник, Дэвис установил нужным образом чемоданчик со спрятанной внутри видеокамерой «Сони» с широкоугольным объективом.

Когда Мармэн вернулся, полицейские сказали, что в четверг 30 октября в 18.40 он предположительно участвовал в драке у дверей пивной «Антилопа». Двое свидетелей видели, как его машина скрылась с места при появлении полиции. Мармэн решительно заявил, что не имеет никакого отношения к драке.

Дэвид Мейсон не мог избавиться от смутного беспокойства. Он гордился своей памятью на лица, однако ему никак не удавалось вспомнить, где он уже видел полицейских, пришедших к Мармэну домой. Резвый «рейнджровер» 1985 года с ручной коробкой передач мчался по шоссе М-40 и А-40 до Оксфорда и дальше до Эйншема, а Мейсон все копался на задворках сознания, пытаясь привязать эти два лица к какому-то событию. Наконец недалеко от дома нахлынуло прозрение. Осознав возможные последствия своей ошибки, Мейсон утопил педаль газа, и «рейнджровер» рванул вперед, разбрасывая колесами щебенку.

Ворвавшись в дом, Мейсон схватил ключи и заперся в оружейной комнате. В одном из сейфов с документами он нашел зеленую папку и достал из нее несколько фотографий. Это были сделанные десять лет назад под Сумайлом снимки убийц Миллинга. Никакой ошибки быть не могло. Сегодня вечером к Майклу Мармэну наведались двое дружков Белой Шляпы. Вполне возможно, они до сих пор там.

Мейсон тотчас схватил телефон и испытал невыразимое облегчение, услышав ответ Мармэна:

– Нет, они ушли. Провели у меня минут двадцать. Это в связи с уличной дракой перед «Антилопой». Полицейские думали, будто я имею к ней какое-то отношение, но я быстро поставил их на место, и они даже извинились. А почему ты спрашиваешь?

– Слушай внимательно, Майк, – раздельно произнес Мейсон, поскольку ему было известно, что Мармэн почти ко всему в жизни относится с пренебрежительной иронией. – К тебе приходили не полицейские. Это очень опасные люди, и ты должен избегать их как чумы. Завтра я, как только смогу, приеду к тебе и все объясню.

После долгих шутливых отговорок Мармэн все же пообещал запереть на ночь дверь и окна, хотя бы из одолжения другу.

Затем Мейсон позвонил Спайку Аллену. Тот был дома и согласился немедленно связаться с «пушинками».

Глава 31

Полковник Томми Макферсон считал, что нацистские палачи, ставшие добропорядочными британскими гражданами и разоблаченные только в восьмидесятых годах, не должны автоматически получать прощение только потому, что им на протяжении сорока лет удавалось обманывать правосудие. Он также считал, что охота на убийц Миллинга и Кили должна продолжаться до тех пор, пока они не будут схвачены. Когда через восемь с лишним лет после гибели Кили Спайк Аллен позвонил ему и сказал, что убийцы снова что-то затевают, реакция Макферсона была мгновенной:

– Замечательно. На этот раз они не выскользнут из сети.

Он согласился завтра же утром созвать заседание Комитета, несмотря на крайне важную запланированную встречу с новозеландским миллиардером Роном Бриерли.

Жизнь полковника Макферсона была насыщенной. За четыре недели ему предстояло сделать для министра обороны доклад, заказанный премьер-министром Маргарет Тэтчер, о влиянии безработицы и других проблем на эффективность британских территориальных войск и других добровольных формирований.

Два года назад Макферсон, один из директоров Национального управления угольной промышленности, доверенное лицо и советник Йена Макгрегора, председателя НУУП, сыграл решающую роль в поражении лидера шахтеров Артура Скаргилла. Во-первых, он убедил Макгрегора сократить свои появления на телеэкране, тем самым дав возможность стать лицом НУУП более деликатному и практичному Майклу Итону. Во-вторых, Макферсон настоял на создании Британского угольного концерна, взявшего на себя грандиозную задачу обеспечения новой работой шахтеров, которых пришлось сократить Макгрегору.

Кроме того, Макферсон занимал пост председателя Лондонской торговой палаты, Британской национальной торговой палаты, Лондонского и Юго-Восточного отделения КБП, а также входил в правление нескольких крупных промышленных и финансовых компаний.

Еще когда Основатель в начале пятидесятых впервые присмотрелся к Томми Макферсону, его поразил послужной список молодого офицера. Окончив школу Фейтс (сейчас он был председателем ее общественного совета), Макферсон поступил в Тринити-колледж Оксфордского университета, где показал себя отличным спортсменом-легкоатлетом. Он также играл в регби и хоккей за университетскую команду. Вскоре после начала войны Макферсон был зачислен в Камеронский шотландский полк ее величества и направлен в отряд специального назначения. В ноябре 1941-го он попал в плен, но в конце 1943-го сумел бежать, после чего в составе специальных сил сражался вместе с французскими и итальянскими партизанами. За боевые заслуги Макферсон был награжден Военным крестом второй степени, орденом Почетного легиона, французским Военным крестом и многими другими орденами и медалями.

В начале зимы 1986 года у Томми Макферсона было особенно много дел, однако утром во вторник 4 ноября он поспешил закончить встречу с Роном Бриерли и лишь на несколько минут опоздал к началу заседания Комитета. Кресло председателя занимал Блетчли, и Макферсона поразил его вид. Исхудавший до крайности, Блетчли, казалось, перестал обращать внимание на свою внешность. Воротник сорочки был расстегнут, на криво завязанном галстуке отчетливо проступали жирные пятна от еды. Недавняя авария, когда нога Блетчли надавила на акселератор «ауди» вместо педали тормоза, привела к легкому сотрясению мозга и оставила ссадины на лбу, скулах и носу. В целом он представлял собой печальное зрелище, и Джейн, сидевшая рядом, ухаживала за ним, словно наседка.

Макферсон кивнул председателю, принося свои извинения. Заговорил Спайк Аллен.

– Председатель разрешил дождаться вас, полковник Макферсон, прежде чем я оглашу проблему, из-за которой мы сегодня собрались.

Макферсон кивнул. Профессор усмехнулся. Спайку пришлось выдержать настоящий бой, чтобы убедить Блетчли дождаться Макферсона.

Всех распирало любопытство. Близнецы уже давно удалились на покой, их места заняли двое пятидесятилетних мужчин с отличными связями в Министерстве внутренних дел. Обе кандидатуры были выдвинуты Мантеллом и поддержаны Блетчли. Огест Грейвс окрестил их Серыми Человечками.

– Большинство из вас, – бесстрастным тоном начал Спайк, – помнит, что в семьдесят шестом году Комитет отправил одного из наших «местных» в Аравию следить за подозрительным типом. «Местному» удалось установить предполагаемый объект покушения, но он, к сожалению, ошибся. Был убит летчик вертолета, бывший морской пехотинец. Наш «местный» сфотографировал троих европейцев, причастных к его гибели, но не смог идентифицировать их личности.

Спайк обвел взглядом собравшихся. Как он позднее сказал Макферсону: «Внимание было таким напряженным, что можно было услышать, как пукнет муха». Блетчли вспотел, его плечо задергалось в судорожном тике, словно под ключицей прятался карлик, стремившийся вырваться наружу.

– Год спустя, – продолжал Спайк, – один из людей Боба Мантелла в полиции Вустера снова вышел на того же подозрительного типа. На этот раз «местные» правильно определили объект покушения, однако через три недели наблюдение за ним было снято, поскольку один из наших людей, судя по всему, спугнул этого типа. К сожалению, погибла вторая жертва, офицер SAS, а нам так и не удалось получить дополнительную информацию об убийцах.

– Очень прискорбный счет, – пробормотал Майк Пэнни.

Не обращая на него внимания, Спайк продолжал:

– С тех пор утекло много воды, однако вчера «местный» узнал того самого типа, причастного к обоим убийствам, в человеке, пришедшем домой к майору Майклу Мармэну, проживающему в Клэпхеме. Этот субъект выдавал себя за сотрудника полиции, а вместе с ним был другой человек, которого «местный» узнал по делу Миллинга семьдесят седьмого года. Похоже, они наведались к Мармэну с намерением посмотреть, что к чему.

– Связан ли Мармэн как-либо с двумя предыдущими жертвами? – спросил Мантелл.

– Дело вовсе не в этом! – выпалил Блетчли. Бледный как мел и трясущийся, словно в пляске святого Витта, он ударил кулаком по лежащим перед ним бумагам. – Вопрос должен стоять так: «Какое нам до всего этого дело?»

Подавшись вперед, он задергал шеей, и встревоженная Джейн схватила его за плечо. Выпучив глаза, Блетчли уставился на нее, жадно глотая ртом воздух. Решив, что это сердечный приступ, Макферсон уже хотел было предложить немедленную отправку в больницу, но тут Блетчли вновь обрел способность говорить.

– Прежде чем я продолжу, – обратился он к Спайку, – мне бы хотелось узнать, у вас все?

Спайк отрицательно покачал головой.

– Я полагаю, эти люди намереваются убить майора Мармэна. Как и двое других офицеров, он служил в Вооруженных силах султаната, в провинции Дхофар. Возможно, мотивом являются какие-то сведения, известные всем троим жертвам. Быть может даже, речь идет о мести или шантаже. Я прошу Комитет дать санкцию на самое пристальное наблюдение за Мармэном, надо его установить немедленно и не снимать до тех пор, пока у нас не появится достаточно свидетельств предполагаемого покушения или пока не будет доказано, что я ошибаюсь.

Спайк сел на место, и заговорили сразу несколько человек.

Поскольку Блетчли снова как будто разбил паралич, его мысли озвучил Боб Мантелл.

– Как уже сказал председатель, и я присоединяюсь к нему, какое нам до всего этого дело? Позвольте напомнить, что мои друзья из Скотленд-Ярда очень внимательно изучили дело Кили. Они не обнаружили абсолютно никаких свидетельств злого умысла, и полиция Южного Повиса закрыла дело ввиду отсутствия состава преступления. Далее я должен напомнить, что тогда большинство членов Комитета согласилось не поднимать более тему «дхофарского следа», как Профессор упорно называет эти два убийства.

Остановившись, Мантелл передвинул больную ногу и заговорил снова, теперь уже заходя с другой стороны.

– Должен также спросить вас… имеет ли этот Мармэн какое-либо отношение к нашим подопечным? Почему мы должны его оберегать? Я ставлю вопрос так: он служил в SAS?

– Не служил, – сказал Спайк, – но он – единственное звено, которое связывает нас с теми, кто умертвил Кили, и, следовательно, наша единственная надежда воздать по справедливости за убийство офицера SAS.

– При всем своем уважении к братьям по оружию, – возразил Мантелл, – задача Комитета заключается в том, чтобы защищать живых ветеранов SAS и членов их семей. Конечно, преследование убийц Кили – дело похвальное, однако это не наша забота. Защита Мармэна не входит в круг наших обязанностей, и пусть им занимается полиция.

– Мы уже проходили через подобное. – Голос Макферсона оставался негромким и сдержанным, однако Спайк, знавший полковника лучше остальных, почувствовал, что он в ярости. – Поскольку Мантелл повторяет как заклинание оправдание нашего бездействия, позвольте напомнить старым членам и довести до сведения новых, что, если только речь не идет о видных политических персонах, полиция просто не может действовать на основании одних лишь смутных подозрений, при отсутствии четких мотивов и в отношении неизвестных лиц. Следовательно, если у нас есть достаточные основания полагать, что жизни майора Мармэна угрожает опасность, необходимо ему помочь. Больше это не сделает никто. Майор Кили был очень храбрым офицером, и я уверен, что мы должны расширить круг своей деятельности и воздать по заслугам его убийцам, уж если те снова попали в поле нашего зрения.

– Отлично сказано! – громко воскликнул Грейвс, почти совсем оглохший. – Нельзя допустить, чтобы эти негодяи опять выскользнули из наших рук.

– Мистер председатель, позвольте высказать мнение? – Тот из Серых Человечков, что побледнее и потощее, поднял взгляд над узкими полумесяцами очков без оправы.

Блетчли беззвучно зашевелил губами, выражая согласие.

– Не далее как в прошлом месяце верховный комиссар полиции сэр Кеннет Ньюмен официально предупредил о принятии новых мер, направленных на пресечение деятельности, как он выразился, «частных охранных предприятий, работающих на самой грани терпения официальных властей».

– Он имел в виду зарегистрированные организации, а не нас, – вмешался Макферсон. – Верховный комиссар даже не подозревает о нашем существовании.

– Да, однако быстрый расцвет полуподпольной охраны вызвал нешуточную тревогу Специальной службы полиции. Крупные компании начинают вербовать шпионов, чтобы с помощью самой современной техники следить друг за другом внутри Великобритании. По мере угасания холодной войны всевозможные организации, занимающиеся неэтичной деятельностью в границах нашей страны, будут все чаще оказываться под прицелом официальных властей. Свидетельства тому уже налицо. В прошлом году Министерство внутренних дел значительно реже давало санкции на прослушивание телефонных разговоров и перлюстрацию переписки левых радикалов, зато с определенными субъектами, доставляющими беспокойство Специальной службе, все обстояло как раз наоборот.

Майк Пэнни решил продемонстрировать, что и у него есть доступ к конфиденциальной информации в этой сфере.

– Согласен. Слишком много развелось всевозможных контор, якобы работающих в области безопасности, чья деятельность вызывает вопросы. Так что ответные меры правительства неизбежны. В одном только Лондоне мы имеем «Охранную службу Алистера Моррисона», «Контролируемый риск», «Дельту», «Паладин» и, разумеется, прабабушку всех этих фирм, действующую с шестьдесят седьмого «Сторожевую собаку». – Он грозно обвел указательным пальцем собравшихся за столом. – Уж поверьте, хотя многие подобные организации стараются действовать законно, далеко не все способны удерживать на поводке своих ищеек. Мы еще станем свидетелями многочисленных скандалов.

Макферсон уже давно заметил стремление некоторых старых членов Комитета всеми правдами и неправдами открещиваться от любых действий, которые могли отрицательно сказаться на их личной репутации. В первую очередь это относилось к Блетчли. Подобно Макферсону, он стал крупным биржевиком в Сити, получил место в правлении многих престижных организаций, занял пост президента различных благотворительных фондов и, пока не обзавелся странным недугом, вращался в обществе сильных мира сего. У Макферсона не вызывало сомнений, что Пэнни, Профессор и Мантелл страдают, пусть и в меньшей степени, тем же нежеланием санкционировать любые действия «пушинок», сопряженные с риском огласки. Им было что терять, в то время как возможные дивиденды выглядели сомнительно: нынешняя ситуация в корне отличалась от той, что сложилась много лет назад, когда их пригласили в Комитет.

Макферсон отметил, что прошедшее время, изменившиеся обстоятельства и новые тенденции практически не отразились лишь на Спайке, Огесте Грейвсе и Джейн. Быть может, пора делать весеннюю уборку. Не успела эта мысль оформиться в сознании, как он ее отбросил. Основатель, человек, бесконечно преданный старым друзьям, никогда не согласится на это. В последнее время со здоровьем у Основателя было неважно, и Макферсон не хотел без крайней необходимости обращаться к нему по спорным вопросам.

После непродолжительного обсуждения дело Мармэна было поставлено на голосование.

– Поскольку речь идет о жизни и смерти, я применяю свое право потребовать завтра созыва Комитета в полном составе. – Макферсон был готов к безрезультатному исходу голосования и скрепя сердце выложил свой единственный козырь.

На следующем заседании был учтен голос отсутствующего Основателя, который не имел ничего против совершенно законной процедуры – наблюдения за Мармэном. Тотчас же были подняты на ноги Джон Смайт и еще пятеро «местных» на Юго-Востоке. На этот раз Спайк решил действовать наверняка.

Глава 32

Одним из бесспорных козырей группы де Вилльерса было блестящие умение Майера обращаться с любой техникой. Посредникам, чьими услугами пользовалась «Клиника», было известно, например, что он разработал принципиально новую бомбу с часовым механизмом, которая взорвалась в 1984 году на съезде консервативной партии в Брайтоне, через год после того, как была установлена. Из кварцевого хронометра и обычного видеомагнитофона с батарейками увеличенной емкости Майер соорудил таймер. Взрывное устройство было заложено во время ремонтных работ; исполнители теракта не сомневались в том, что оно безотказно сработает в назначенные день и час.

В 1974 году Майер потратил в Бостоне три месяца на подготовку дорожной аварии методом «случайной третьей стороны». В «Клинике» этот способ получил название «бостонские тормоза». Он был изобретен Майером и за несколько месяцев отточен до совершенства, однако в самый последний момент пришлось от него отказаться, к большому разочарованию автора. И вот наконец Майеру представилась возможность воскресить свое творение, и он был на седьмом небе от счастья.

– Это Джейк, он проработал в «Таднамсе» четыре года. Скажу без стеснения: он гений во всем, что связано с машинами. Джейк специализируется на ходовой части, и его не смущают импровизации, сомнительные с точки зрения этики. Он не боится того, что ты, – Майер посмотрел на де Вилльерса, – презрительно называешь голдберговщиной, а наш валлийский коллега – робинсоновщиной.[29]

Джейк, тощий тип с блеклым лицом и гнилыми зубами, сплетал и расплетал длинные и на удивление сильные пальцы, словно его смутила похвала маэстро.

– Рад, что ты с нами, – сказал де Вилльерс. Затем, меняя тему: – Видео получилось на славу. Несколько часов работы со звуком, и теперь шейх ничего не заподозрит. На ленте видно, как я обвиняю Мармэна в убийстве под Захиром сына шейха, а он с жаром отрицает. Выглядит очень убедительно. Теперь остается только прикончить нашего приятеля со стопроцентной гарантией отсутствия подозрений.

– С двухсотпроцентной, – поправил Майер. – Сейчас я все объясню шаг за шагом.

– Ничего другого мы от тебя и не ждали, – обреченно вздохнул Дэвис, откидываясь на спинку кресла.

Вдруг на улице послышалась стрельба, и Майер заерзал. Дэвис усмехнулся, увидев его тревогу.

– Что, никогда не слышал о Гае Фоксе? А не мешало бы поинтересоваться. Он был твоим предшественником, вот только не сумел смастерить бикфордов шнур с годовой задержкой.[30]

– У компании «Мерседес», – ровным голосом продолжал Майер, – есть учебный центр в Унтертюркхайме. Начиная с тысяча девятьсот шестнадцатого года он выпускает специалистов, на счету которых множество поразительных достижений в мире техники. Джейк проучился там три года и получил диплом мастера-механика в Палате ремесел Западной Германии. Он ознакомился с «бостонскими тормозами» и высоко оценил мое изобретение. Мы будем работать вместе до завершения операции.

Майер перешел к столу посреди комнаты, на котором была разложена карта автомобильных дорог Южной Англии.

– Во-первых, – стал перечислять он, – у нас есть отчет Дэвиса об объекте. Этот Мармэн – самый настоящий macho cojones[31], кобель, или, как выразился Дэвис, «мужчина, свободно орудующий своим хозяйством». На практике это означает, что объект любит женское общество и редко бывает один. Мы сошлись на том, что лучший способ застать его одного – это подстеречь на дороге.

– Нам повезло, что у этого типа «Ситроен-2СВ», – вставил свое слово Джейк, чей замогильный голос полностью соответствовал внешности. – Очень хрупкая игрушка, совсем как яичная скорлупа. Водитель ничем не защищен.

Майер поблагодарил кивком за поддержку.

– Так и есть, но давайте продолжим. Во-вторых, определив, что способом ликвидации будет автомобильная катастрофа, мы задались вопросом: а почему не бомба? Почему не диверсия? Почему бы просто не вывести из строя тормоза, за чем с большой долей вероятности последует авария со смертельным исходом? – Он помолчал. – Потому что во всех этих случаях полиция сразу проведет криминалистическую экспертизу, и даже мне не удастся обеспечить благоприятное заключение.

Дэвис нетерпеливо кашлянул.

– Ближе к делу.

– В-третьих, если бы один из боевиков «Таднамса» в специальной машине с усиленным корпусом врезался в «ситроен» или столкнул Мармэна с дороги, снова налицо была бы нечистая игра. Так что же нам остается? Разумеется, нужна «случайная третья сторона», чтобы обеспечить лобовое столкновение на скорости не меньше тридцати миль в час. Для Мармэна это несомненно окончится гибелью, а полиция даже не заподозрит злого умысла. – Майер торжествующе улыбнулся. – И этого мы сможем добиться с помощью «бостонских тормозов».

– Теоретически, – вмешался Дэвис, – однако я не понимаю, как эта «случайная третья сторона» добровольно возьмется послужить управляемой ракетой.

– На самом деле все очень просто, – продолжал Майер, не обращая на него внимания. – Мы находим водителя, который поедет по той же дороге и в то же время, что и Мармэн, но в противоположном направлении. Мы с Джейком следуем за этой второй, подготовленной машиной, Джейк сидит за рулем. Вы едете следом за «ситроеном», мы поддерживаем радиосвязь, и я знаю, где и когда машины встретятся друг с другом. В зависимости от суммарной скорости, но ориентировочно за пятьсот ярдов до предполагаемого места встречи я беру на себя управление по радио машиной «третьей стороны» и направляю ее в лоб на Мармэна.

– А что, если там, где они встретятся, окажется пробка или перекресток с круговым движением или встречные полосы будут разделены стальным барьером?

– Не исключено. Однако на таком пустынном шоссе, как А-303, вероятность встречи на прямом участке с большой скоростью – девять к одному.

– А как быть, если случится этот самый один из десяти? – настаивал Дэвис.

– Вот почему наше устройство будет съемным. Из ежедневника Мармэна известно, что у нас еще две возможности. Мы с Джейком переставим устройство на другую машину, которая должна встретиться с Мармэном в следующую его поездку.

– Ну хорошо, хорошо, – продолжал сомневаться де Вилльерс. – Но где, черт побери, ты найдешь подходящего «болвана»?

– А это уже сделано, – заговорщицким тоном ответил Майер. – Идем, покажу на карте.

Он обвел район между Лондоном и южным побережьем. Двумя красными кружками были отмечены дом Мармэна в Клэпхеме и деревушка Стипл-Лэнгфорд в Уилтшире.

– Цель пообедает здесь, в деревне, и тронется в обратный путь в пятнадцать минут четвертого, чтобы сделать из дома несколько телефонных звонков насчет работы. Затем Мармэн отправится в Брук-Грин, к своей подружке Джулии. На свободном шоссе с двухполосным движением мы даем ему среднюю скорость пятьдесят пять миль в час, и в этом случае простой математический расчет показывает, что в пятнадцать сорок пять, даже если внести в исходные данные поправки в пятнадцать минут и десять миль в час, цель будет находиться на шоссе А-303, где-то между Уинтерборн-Стоук и Пропхэмом, на тридцатимильном отрезке без светофоров и перекрестков. Нам достаточно найти водителя, который в пятнадцать сорок пять поедет по тому же тридцатимильному отрезку в противоположном направлении.

– Вот здесь-то ты и облажаешься, – пообещал Дэвис.

– Вовсе нет, – ответил Майер. – Взгляните на карту, и вы увидите, что А-303 является главной артерией, которая связывает Лондон с такими городами, как Эксетер и Плимут. Кто вынужден часто ездить по этой трассе? Сотрудник компании, имеющей представительства в обоих городах. Естественно, как только речь зашла о Плимуте, у меня в памяти всплыло судно на воздушной подушке, которым мы столь успешно воспользовались прошлым летом. Это была модель «Слингсби SAH-2200», мы добыли ее через «МЛ холдингз», чье отделение находится в Плимуте. В «Таднамсе» быстро навели справки о «МЛ», а также о белфастской компании «Шортс» и еще пяти фирмах с представительствами в Лондоне и Плимуте.

Де Вилльерс внимательно слушал и молча кивал.

– Окончательный выбор в пользу «МЛ холдинг» определило то, что двенадцатого ноября в Плимуте состоится заседание правления. Члену совета, проживающему в Лондоне, надо будет заранее приехать в Плимут, если он собирается поужинать за счет фирмы в ресторане хорошей плимутской гостиницы, а это значит, что одиннадцатого он во второй половине дня будет ехать по шоссе А-303.

Майер помолчал, давая всем осмыслить услышанное, после чего продолжил:

– На этом этапе мы забыли про торговых менеджеров и сосредоточились на руководстве, на тех, кто должен присутствовать на заседании правления. В настоящий момент в «Таднамсе» изучают список из четырнадцати подходящих кандидатов.

– Изучают? – нетерпеливо спросил де Вилльерс.

– Проверяют, кто из них через шесть дней в пятнадцати сорока пяти будет двигаться в западном направлении по интересующему нас отрезку А-303. А тем временем мы с Джейком подготовим к завтрашнему вечеру все необходимое и седьмого начнем тренировки с четырьмя машинами на принадлежащем «Таднамсу» аэродроме в Кенте. Не подумайте, я не разучился обращаться с техникой, но тренировка не бывает лишней.

Дэвис уставился на дорожную карту. Коллега-технарь искоса бросил на него уверенный, самодовольный взгляд.

Глава 33

Вечером в пятницу 7 ноября Майер остановился у ремонтной мастерской в Стокбридже и спросил, как доехать до Эксетера.

– Ну, друг мой, я могу сказать, как ехать не надо, – это по А-30. Возможно, этот путь покажется более коротким, но из-за сплошных пробок воспользуется им разве что дурак. Лучше езжайте по А-303, и только у самого Хонинтона надо будет свернуть на А-30. Все здешние поступают именно так.

В двух милях к югу от Стокбриджа Майер и Джейк оставили машину на обочине у въезда в деревню Хоутон. Всю предыдущую ночь они обходили дома членов правления «МЛ». Теперь в списке неотмеченными значились лишь три фамилии. После Хоутона Майеру и Джейку останется наведаться по двум адресам: к члену правления Поллоку и исполнительному директору Себиру.

Везде им предстояло искать два важных для планирования операции предмета, и в случае с сэром Питером Хорсли, членом правления «МЛ холдинг», оба они должны были находиться в Хоутоне, в особняке Викторианской эпохи под названием Парк-Корт, так как проживал он здесь, а не в Лондоне. В список Хорсли включили только потому, что он, как и его коллеги из Лондона, должен был добираться до Плимута по шоссе А-303. В «Таднамсе» прибавили к данным на Хорсли вырезку из справочника «Кто есть кто» – речь, несомненно, шла о значительной персоне. «…В 1940 г. служил в истребительной авиации… Командовал 9-й и 29-й эскадрильями. В 1942—1952 гг. – конюший принцессы Елизаветы и герцога Эдинбургского. В 1952—1953 гг. – конюший королевы. В 1953—1956 гг. – конюший герцога Эдинбургского… в 1973—1975 гг. – заместитель командующего стратегической авиацией…» И это еще не все. Майеру оставалось только надеяться, что Хорсли, как маршалу авиации в отставке, не полагается личная охрана за государственный счет.

Над деревушкой то и дело трещали и шипели фейерверки, и собаки Хорсли, далматин и миттельшнауцер, заметно нервничали.

Захватив рюкзак, Майер и Джейк прокрались по толстому слою гравия в восхитительный сад за домом, откуда разглядели на кухне сэра Питера и собак. Его жены нигде не было видно.

– На ночь собаки остаются в доме, – прошептал Майер. – В углу их коврики и миски с едой, а специальной дверцы на улицу нет. Нам повезло.

Поскольку ежедневник сэра Питера, скорее всего, находился внизу, Майер и Джейк решили дождаться, когда он поднимется наверх спать. А пока что они прошли в просторный гараж на две машины, расположенный в отдельном двухэтажном здании.

Ворота гаража были распахнуты. Одно место оставалось свободным, а другое занимал сверкающий «БМВ» седьмой серии.

– Загляни наверх, Джейк, – распорядился Майер. – Проверь, нет ли там кого. А я запишу данные машины.

Раскрыв рюкзак, Майер натянул комбинезон и исчез под передними колесами «БМВ». Вскоре вернулся Джейк.

– Похоже, нам очень повезло с этим типом. – Он протянул толстую черную записную книжку.

Встав и сняв перчатки, Майер осветил страницы укрепленным на голове фонариком.

– Где взял?

Джейк объяснил. Он поднялся на второй этаж гаража и через незапертую дверь вошел в кабинет. Похоже, преступность в Хоутоне начисто отсутствовала. В кабинете стояли три стола, и Джейк определил, что здесь работают сэр Питер, его секретарша и жена. В первых двух столах ничего интересного не оказалось, но на столе леди Хорсли лежал раскрытый ежедневник. Внимание Джейка привлекли две записи, на понедельник, 10 ноября: «Уезжаю к маме», и на вторник, 11 ноября: «П. уезжает в 3 ч. В 6 ч. Йелвертон».

– Очень хорошо. – Кивнув, Майер положил руку Джейку на плечо. – Просто замечательно. Перепиши все, начиная с сегодняшнего дня и до тринадцатого ноября, затем верни ежедневник на место. Я уже почти закончил.

Майер отметил, что, если захлопнуть ворота и закрыть окна черными шторами, из гаража не пробьется ни лучика. Стены были толстые, кирпичные, однако внутреннюю поверхность ворот придется завесить звукопоглощающим материалом. Майер изучил электрические розетки и имеющийся в машине комплект инструментов. Надо будет пригласить людей из «Таднамса», чтобы дежурили на улице, и механика, чтобы помог с работой. В заключение Майер осмотрел ходовую часть машины. Покрышки «Мишлен», на спидометре сорок тысяч миль, номерной знак 3534 РН, модель «БМВ-728» с инжекторным двигателем и автоматической коробкой передач.

К пяти часам утра Майер и Джейк завершили знакомство с остальными членами руководства «МЛ», и в полдень 8 ноября де Вилльерс выбрал из тринадцати человек сэра Питера Хорсли. Вне всякого сомнения, это был самый подходящий кандидат.

Все оборудование и снаряжение было собрано на аэродроме в Кенте, «Таднамс» приобрел «БМВ-728» с автоматической коробкой передач и тормозами, оснащенными АБС, а также две «машины-мишени». До операции оставалось всего два дня, и начались напряженные испытания. Окунувшись в свою стихию, Майер и Джейк работали, не зная усталости.

Рано утром в воскресенье Спайку как обычно позвонил Джон Смайт, один из трех «местных», наблюдавших за Мармэном. Не было никаких следов валлийца, и вообще никто из посторонних не проявлял внимания к подопечному.

– Продолжай наблюдение, – сказал Спайк.

Смайт, человек спокойный, надежный, особенно подходил для этого задания, потому что девять лет назад уже следил за валлийцем в Лондоне. По-прежнему холостой и сам себе хозяин, он стал одним из лучших помощников Спайка на Юго-Востоке, после того как в начале восьмидесятых перебрался в Ридинг.

Майкл Мармэн, накануне засидевшийся допоздна со своим другом Поппи Томлинсоном, собирался провести утро в обществе Джулии. Он очень удивил Джулию и Смайта, в последнюю минуту решив отправиться в церковь, потому что это был День Памяти[32]. Они поехали в Уайтхолл и в Гвардейской часовне присоединились к многолюдной траурной церемонии.

Подобно многим своим армейским товарищам Майкл с гордостью носил на пальто три медали. Он должен был получить и четвертую, «За доблестную службу», однако начальство имело на него зуб после стрельбы, учиненной в офицерской столовой на базе Мидвей. Мармэн усмехнулся, вспомнив об этом. Вдребезги разлетались бутылки, стаканы и декоративные тарелки на стенах. Офицеры и обслуживающий персонал бросились врассыпную, а майор Мармэн с диким криком палил из автомата Калашникова, поставленного на автоматический огонь. Восхитительное воспоминание. Майкл терпеть не мог высокомерных старших офицеров, и этот случай заставил кое-кого из них крепко призадуматься.

Хотя Мармэн с любопытством выслушал поразительный рассказ Дэвида Мейсона об убийстве Джона Милинга и Майка Кили, которых он знал, слова друга его не убедили. Немыслимо, чтобы кто-то действительно решил расправиться с ним. Дэвид наверняка что-то перепутал. И все-таки Мармэн, вспомнив об этом, нахмурился. Мейсон попросил никому не говорить об угрозе, и Майкл дал обещание.

Во время службы Мармэн ловил себя на мыслях о смерти. Многих его закадычных друзей уже нет в живых, кто погиб на войне, кто в мирное время. Совсем недавно Чарльз Стопфорд разбился на самолете в холмах у Даммера, родной деревни Сары Фергюсон[33]. А когда в прошлые выходные Майкл заехал к Розе-Мей, он забрал только одного из сыновей. Старший, Алистер, остался дома утешать мать. Двумя днями раньше погиб жених Розы-Мей Алан Стюарт. Талантливый тележурналист, он делал репортаж о голоде в южных провинциях Судана. В последний день командировки его машина подорвалась на мине, и он умер от ран.

Тогда Роза-Мей сказала Мармэну:

– Странная все-таки штука – жизнь. Мой Алан, такой миролюбивый, погиб, а ты, столько лет воевавший и проливавший кровь, жив и здоров, без единой царапины.

Глава 34

В понедельник 10 ноября вскоре после полуночи пять человек подъехали к особняку Парк-Корт. Темно-синий «вольво-универсал» они оставили в поле у северной окраины деревни. Инструменты и снаряжение лежали в удобных контейнерах, за исключением баллона со сжатым воздухом, висящего за спиной у де Вилльерса, и громоздкого рулона, который несли двое из «Таднамса». Все шли поодиночке, готовые раствориться в темноте, однако никто и ничто не помешало их продвижению к стоящему на отшибе гаражу сэра Питера.

Перед тем как закрыть ворота, Майер брызнул на все движущиеся части смазкой WD-40. Люди из «Таднамса» убедились в том, что Хорсли и его собаки спят, и остались на улице караулить и следить за тем, чтобы из гаража не доносилось никакого шума.

Майер и Джейк дважды устанавливали и снимали устройство на тренировочном «БМВ-728». Де Вилльерс отправился вместе с ними – помочь в случае необходимости, а может, убедиться в том, что план Майера действительно безупречен.

Закрыв ворота звукопоглощающим экраном и завесив окна плотными шторами, Майер с помощью проводов и трубок соединил тридцать два помеченных бирками элемента, а Джейк тем временем приготовил инструменты и расставил осветительные приборы, которые предстояло подключить к розеткам.

– Уверен, что потом сможешь все это снять? – спросил де Вилльерс.

– Никаких проблем, – ответил Майер. – Зря беспокоишься. Пусть даже по какой-то непредвиденной причине не удастся демонтировать этот комплект, мы сможем быстро подготовить другой. А если полиция все-таки обнаружит мое творение in situ[34], она решит, что охотились на Хорсли, а не на Мармэна.

– А не проще ли испортить на машине Хорсли не тормоза, а рулевое управление? – пробормотал де Вилльерс.

Майер кивнул.

– Проще, но, учитывая наши конкретные задачи, установка такого устройства нецелесообразна. Потребовалось бы оборудование куда сложнее и времени куда больше. Опять же, если Хорсли останется жив после столкновения, он может недоумевать насчет причины аварии, но у него не должно возникнуть подозрений. Если же вывести из строя рулевое управление, подозрения будут напрашиваться. В любом случае, если тормоз блокирует одно из колес и машина идет юзом, рулевое управление не действует как положено. Впоследствии водитель не сможет объяснить, что же произошло. Ему останется лишь гадать: отказали тормоза или это была другая неисправность?

Майер с гордостью указал на собранное устройство.

– Прелесть управления тормозами в том, что, если Хорсли останется жив, он будет прекрасно помнить, как машина не реагировала на рулевое колесо. Пусть он теряется в догадках, главное, что никаких подозрений у него не возникнет. Не забывай, что штуковину нужно будет завтра ночью снять, без лишнего шума и при свете фонарика. Об этом нечего было бы и мечтать, если бы мы предпочли заняться рулем.

Майер присел на корточки перед своим изобретением.

– Если все это смонтировать в единый механизм, он просто не поместится под капотом. Мы спрячем узлы в разных укромных местах. Даже если Хорсли поднимет капот, чтобы проверить уровень масла, он ничего не заметит.

Де Вилльерс понял, что Майер абсолютно убежден в успехе.

– Тут вся сложность в непредсказуемом поведении каждого колеса в отдельности. Я экспериментировал с различными радиоуправляемыми моделями машин, кораблей и самолетов, причем строил их сам, иные лишь вдвое меньше оригинала, но довести до совершенства эту систему было труднее всего. В Кенте мы репетировали на бетоне и неровном лугу, и теперь я могу предсказать реакцию рядового водителя, внезапно осознавшего, что ему грозит лобовое столкновение. Хочу также подчеркнуть, что мы можем отменить операцию вплоть до самой последней минуты, если в предполагаемом месте катастрофы окажется препятствие, неподвижное или движущееся.

– Ты можешь изложить свой план простыми словами? – Де Вилльерс хотел понять как можно больше, и Майер был только рад прочитать лекцию.

– Двигаясь на восток за машиной Мармэна, ты держишь со мной связь по рации и постоянно сообщаешь его точное местонахождение, по мере того как он сближается с Хорсли. За рулем «вольво» Джейк, благодаря ему «БМВ» Хорсли, когда я перехватываю управление, становится мне прекрасно виден. И тогда я бросаю «БМВ» в лоб на «ситроен».

Достав из кармана черного комбинезона блокнот и ручку, Майер схематически изобразил тормозную систему обычного автомобиля.

– Мы исходим из предположения, что эта машина может быть оснащена антиблокировочной системой тормозов, поскольку она появилась как дополнительная опция в семьдесят восьмом. Нам не удалось установить год выпуска, поэтому мое устройство рассчитано на то, чтобы работать как с АБС, так и без нее. У английских автовладельцев модели с АБС непопулярны, но Хорсли запросто может оказаться исключением из правила.

Майер провел пальцем по рисунку:

– Основным элементом тормозной системы является главный тормозной цилиндр, заполненный тормозной жидкостью и соединенный с бачком, также заполненным тормозной жидкостью, поэтому система в любой момент готова к действию. Когда водитель нажимает на педаль тормоза, срабатывает вакуумный усилитель, в котором разрежение воздуха создается с помощью подсоединенной к двигателю трубки. Усилитель выдавливает жидкость из цилиндра по тонкой трубке. Жидкость приводит в действие поршень, который прижимает тормозные колодки к тормозному диску. Все то же самое повторяется в трех остальных трубках, с тремя остальными тормозными дисками. Как только водитель отпустит педаль тормоза, жидкость вернется обратно в главный тормозной цилиндр.

Если автомобиль оснащен антиблокировочной системой, она установлена между главным тормозным цилиндром и тормозным цилиндром колеса и подключена к аккумулятору. Поскольку нам не нужно, чтобы АБС работала после того, как я возьму управление тормозами на себя, я по радио отсоединю ее от электрического питания. Что тебе известно об этой процедуре?

– Ничего, – признался де Вилльерс.

– Главным узлом является сервомотор или активатор, который, получив сигнал от маленького радиоприемника, повернет рычаг на девяносто или даже сто восемьдесят градусов, тем самым механически открывая клапан. Таким образом, активатор управляется приемником, который в свою очередь получает команды от передатчика, расположенного на удалении до нескольких сот ярдов. На моем передатчике имеются четыре рычажка для управления каждым из тормозов «БМВ». Если я надавлю на рычажок, соответствующий тормоз сработает с тем усилием, какое мне требуется. Это достигается посредством двух пропорциональных передатчиков, но я также буду использовать одноканальный передатчик для включения всего устройства и отключения АБС, если выяснится, что машина ею оснащена. Второй передатчик способен одновременно управлять несколькими активаторами и реле… Все прозрачно?

– Как мутные воды Миссисипи, – кивнул де Вилльерс.

– В таком случае, – продолжал Майер, – ты без труда поймешь суть моей тормозной системы. – Он быстро нарисовал на чистом листе новую, более сложную схему. – Источником усилия, которое я буду использовать вместо нажатия ноги Хорсли на тормозную педаль, является этот маленький баллончик длиной десять дюймов и диаметром два и одна треть дюйма. Такой баллончик входит в стандартное снаряжение опытного аквалангиста и содержит поллитра воздуха, сжатого под давлением двести атмосфер, для использования в чрезвычайных случаях.

Майер провел указательным пальцем по рисунку.

– Далее мы имеем еще одно устройство из снаряжения аквалангиста, так называемый первичный редуктор. Эта штуковина используется для подачи воздуха под разным давлением в различные части подводного снаряжения. Нам редуктор нужен, чтобы разделить воздушный поток на четыре части. Из каждого выхода редуктора воздух будет поступать в отдельный клапан с механическим приводом, если я его открою. Если же я перекрою клапан посредством перемещения рычажка, воздух выйдет и тормоз отпустится в той степени, в какой мне это нужно.

Похоже, де Вилльерс был доволен услышанным, поэтому Майер продолжал:

– На каждое колесо имеется отдельный главный тормозной цилиндр, мое личное изобретение. В сущности, это обычный главный тормозной цилиндр, но с перекрытыми тремя выходами. Для подачи тормозной жидкости в трубопровод используется только один выход. Более сложную работу пришлось проделать нашему замечательному Джейку, который добился того, что цилиндры работают от одного давления воздуха, без механического нажатия на педаль и помощи вакуумного усилителя. На каждом из моих цилиндров установлен собственный бачок с тормозной жидкостью.

Майер взял один из четырех маленьких клапанов.

– В положении «норма» главный тормозной цилиндр «БМВ» будет передавать нажатие ноги Хорсли всем четырем тормозам. Когда же я переключу клапан в положение «внешнее», заработает уже моя система. У меня на панели управления есть общий переключатель, который в нужный момент переведет все четыре клапана в положение «внешнее» и при необходимости отключит все четыре АБС. С этого момента я буду контролировать все четыре тормоза.

Майер закончил свое объяснение, и все трое принялись за работу. Майер и Джейк заранее распределили, кому чем заниматься. Все проходило без лишнего шума, никаких непредвиденных проблем не возникало.

Тормозную жидкость слили в лоток, после чего тормозные трубки, отсоединенные от главного цилиндра, были подведены к выходам переключаемых клапанов. Последние уже были подсоединены к переделанным цилиндрам и сервомоторам. Провода, ведущие к приемникам, также были уже на месте.

Отдельные трубки, идущие от переключаемых клапанов и помеченные «норма», были подсоединены к главному тормозному цилиндру «БМВ». За этим последовала непростая задача – надо было определить провода, идущие от четырех АБС к аккумулятору, и завести их через реле, подключенное к одноканальному приемнику. С помощью специальной клейкой ленты Майер и Джейк надежно закрепили новые узлы в двигательном отсеке, после чего через преобразователь напряжения подключили приемники и сервомоторы к аккумулятору. Наконец, вся система и пять бачков были заполнены тормозной жидкостью в обоих положениях переключаемых клапанов, «норма» и «внешнее».

Подняв край машины домкратом, де Вилльерс рукой крутанул колесо. Майер словно по волшебству остановил вращение, прикоснувшись к рычажку на пульте. Таким же образом были проверены три остальных колеса, и тогда баллончик был заполнен воздухом под давлением двести атмосфер из стандартного пятнадцатилитрового баллона.

После чего Майер перевел систему в положение «норма», выключил три передатчика, включил три приемника и полностью открыл клапан баллончика со сжатым воздухом.

К тому времени как все следы присутствия незваных гостей были уничтожены и ворота гаража снова распахнулись настежь, единственным свидетельством восьмичасового визита был слабый запах тормозной жидкости, смешанный с запахом пота, но даже он рассеялся к рассвету.

Глава 35

Джон Смайт не имел иждивенцев и прекрасно существовал на свои доходы вольнонаемного фотографа. Но больше всего ему нравилось выполнять задания Спайка. Он помнил Мантелла, который впервые привлек его к работе на «пушинок», однако именно Спайк олицетворял для него тот идеал, к какому хотелось бы стремиться. Смайт никогда даже не рассматривал возможность того, что ему будут платить за работу, и редко сообщал Спайку о своих расходах. Он боготворил своего отца, шахтера из Ноттингема, зная, что тот, был бы жив, одобрил бы все, за что боролся Спайк. Смайт считал, что помогает родине, вносит свой посильный вклад в дело обеспечения безопасности своих соотечественников и, как однажды метко выразился Спайк, выступает в роли добровольного хорька-крысолова, уничтожающего грызунов-вредителей, с которыми не могут справиться лесники.

Смайта несколько беспокоил предстоящий день, поскольку до самого вечера никто из четырех «местных», обеспечивающих вместе с ним наблюдение за Мармэном, не мог ему помочь и приходилось рассчитывать только на себя. Для того чтобы следить за передвигающимся «объектом» и не быть обнаруженным, требуется полная сосредоточенность и быстрота реакции; это значительно более сложная задача, чем может показаться тому, кто никогда с ней не сталкивался.

Мармэн покинул свой дом на Блэндфилд-роуд в 11.05, залил бак «ситроена» дешевым этилированным бензином на шоссе М-3 и в 12.45 приехал в деревню Стипл-Лэнгфорд в Уилтшире. Смайт оставил машину на значительном удалении от особняка, а сам уселся на кирпичном ограждении луга, где паслись коровы. Дул порывистый осенний ветер, однако Смайт был в видавшей виды, но теплой куртке и твидовой шапке. Как всегда, когда он выполнял поручения Спайка, у него была старая сумка из-под противогаза, в которой лежали термос с кофе, бутерброды с сыром и бинокль, доставшийся от покойного отца.

Майкл Мармэн пребывал в замечательном настроении, так как накануне ему позвонила Роза-Мей и сказала, что ее отец согласился оплатить стоимость обучения сыновей в частной школе; с плеч Мармэна спала огромная тяжесть. Он также был рад встретиться с человеком, к которому приехал в гости, генералом Робином Брокбэнком и его женой Джилли. В свое время Мармэн служил под началом Брокбэнка, тогда еще полковника, а сейчас генерал командовал тем самым полком.

Мармэн получил огромное удовольствие, отобедав с Брокбэнками; супруги снабдили его ценными советами относительно трудоустройства на гражданке. За обедом Майкл выпил только стакан джина с тоником и бокал вина, потому что ему предстояло возвращаться на машине домой. С гостеприимными хозяевами он расстался, чувствуя приятную расслабленность, и тронулся в обратный путь в 15.15, располагая достаточным временем, чтобы вернуться в Клэпхем в рабочие часы учреждений.

Смайт обнаружил, что не может следить за «ситроеном» так, как ему хотелось бы, из-за белого «форда-эскорта», который ехал по той же дороге, держась на некотором удалении за машиной Мармэна.

Поскольку жена уехала на север в гости к матери, сэр Питер Хорсли встал рано. Вместе со своей секретаршей миссис Бромли он до обеда работал с документами в кабинете на втором этаже гаража, готовясь к предстоящему заседанию совета директоров. Сэр Питер рассчитывал приехать в йелвертонскую гостиницу «Мурлэнд линкс» недалеко от Плимута к шести часам вечера, задолго до намеченного на вечер ужина членов правления.

Неспешно пообедав, сэр Питер сел в «БМВ», выехал из гаража и включил радио, чтобы не скучать в долгой поездке по шоссе А-303.

Майер кивнул Джейку. «Вольво», стоявший в центре Хоутона в двух шагах от Парк-Корта, тронулся следом за «БМВ».

Минут через двадцать, в 15.25, когда «вольво» проезжал по А-303 мимо ответвления на Балфорд, направляясь на запад, из рации Майера донесся голос де Вилльерса.

– «Ситроен» выдает семьдесят миль в час. Только что проехали пересечение с А-360. Конец связи.

Пальцы Майера застучали по клавишам калькулятора.

– Через три минуты Мармэн подъедет к перекрестку с круговым движением, – пробормотал он, обращаясь к Джейку. – Мы будем там через полторы минуты. Хорсли должен держать такую скорость, чтобы мы встретились далеко за перекрестком.

Снова голос де Вилльерса:

– Мы у развилки на Стоунхендж. До кругового перекрестка полторы мили. По-прежнему держим семьдесят миль в час. Позади меня одна машина. Перед Мармэном все чисто. Конец связи.

У Майера на лбу вздулись жилки. Он стиснул панель управления, закрепленную на левом бедре, с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– Проклятье! Geh sсhnell, mach schnell, Man![35]

Однако сэр Питер никуда не торопился. На круговой перекресток уже выехал фургон «бедфорд», перевозящий лошадей, за рулем которого сидела женщина. Сэр Питер сбросил скорость, собираясь начинать обгон только за перекрестком.

Раздраженное бормотание Майера прервал голос де Вилльерса.

– «Ситроен» по-прежнему держит семьдесят миль в час. До кругового перекрестка осталось совсем чуть-чуть. Перед Мармэном по-прежнему ни одной машины. Конец связи.

– Так у нас ничего не получится! – закричал Майер, обращаясь к Джейку. – Нам мешает фургон… живо, обгоняй, обгоняй… Нет, у водителя фургона возникнут подозрения. Ты должен обогнать и Хорсли… давай же, давай… Я буду управлять, глядя назад.

Асфальтовое покрытие было сухим, несмотря на низко нависшие тучи, видимость оставалась превосходной. Двухполосное шоссе плавно поднималось на запад, едва уловимо отклоняясь влево.

Сэр Питер объехал фургон с лошадьми на скорости шестьдесят пять миль в час и собирался возвращаться на левую полосу. Он взглянул в зеркало заднего вида, убеждаясь, что позади все чисто, и, плавно увеличив скорость до семидесяти миль в час, уже наполовину пересек прерывистую белую разделительную линию, когда его стремительно обогнал большой легковой автомобиль.

И тут начался кошмар. «БМВ» резко вильнул в сторону. У сэра Питера внутри все оборвалось, он отчетливо почувствовал, как зад машины неудержимо заносит вбок. Лопнула покрышка? Определить это было невозможно, но, по мере того как сэр Питер отчаянно силился совладать с машиной, которая как сумасшедшая петляла по шоссе, становилось все более очевидно, что ни руль, ни тормоза не оказывают никакого воздействия на хаотичную траекторию неуправляемого автомобиля. Казалось, машина обзавелась своим собственным рассудком. Метнувшись вправо, «БМВ» налетел на бордюр.

За миг до столкновения сэр Питер успел увидеть размазанное красное пятно стремительно приближавшейся навстречу машины. «Ситроен», мчавшийся со скоростью семьдесят миль в час, врезался в «БМВ» лоб в лоб, и Мармэн погиб мгновенно, получив перелом черепа. Его машину отбросило вниз, к самому основанию крутой сорокафутовой насыпи.

Джейк торжествовал.

– Превосходно… ausgezeichnet…[36] Ты просто гений. – Он наблюдал столкновение в зеркало заднего вида. – В такой мясорубке никто не мог остаться в живых. «Ситроен» смялся как гармошка.

Но Майера трясло. Переключив управление тормозами «БМВ» в положение «норма», он крикнул Джейку:

– Тормози, тормози! Надо убедиться, что дело сделано.

Джейк сбросил скорость, и Майер дал выход переполнявшим его чувствам.

– Все очень, очень плохо. У меня никогда не было таких проблем на тренировках в Бостоне и Кенте. Проклятый фургон… Пришлось действовать сначала сбоку, затем спереди, а на тренировках я работал только сзади.

Стерев со лба пот, он снял очки.

– «БМВ» никак не хотел ехать прямо. Разве ты не видел? Я не мог поймать нужный угол. Понимая, что, если буду и дальше ловить оптимальный угол, все окончится провалом, я развернул «БМВ» юзом… Мой последний шанс… Понимаешь, направлять «БМВ» в Мармэна было уже слишком поздно. Оставалось надеяться только на то, что Мармэн сам врежется в «БМВ».

– Какая разница, ты сработал великолепно. Все кончено. Забудь о проблемах.

Взяв рацию, Майер попробовал связаться с де Вилльерсом. Тишина, но, впрочем, они заранее договорились сразу же после операции соблюдать радиомолчание.

«Вольво» остановился в пятистах ярдах от места аварии. Там уже начинали тормозить машины, ехавшие в обоих направлениях. Майер и Джейк достали бинокли.

Джон Смайт был в ужасе. Всю дорогу от Стипл-Лэнгфорда он использовал «форд-эскорт» в качестве прикрытия, держась на значительном удалении, поскольку ему был известен распорядок Мармэна, и он не боялся потерять «ситроен» из виду. У него появились подозрения относительно водителя «форда».

Когда произошло столкновение, «эскорт» проехал мимо места аварии и быстро скрылся из виду. Смайт остановился ярдах в трехстах от застывшего «БМВ». «Ситроен», скатившийся с насыпи, не было видно. Смайт терялся в догадках. Он был уверен, что стал свидетелем спланированного убийства, но кто виновник и где он?

Достав бинокль, Смайт хорошенько всмотрелся в тех, кто сидел в остановившихся машинах, а также небольшую группу, собравшуюся на месте аварии. Все выглядели вполне безобидно. Дорога позади оставалась пустынной. Однако впереди, ярдах в двухстах, Смайт заметил стоящий на обочине «вольво». Настроив бинокль, он ощутил, как на затылке волосы встали дыбом. В свое время Смайт долго изучал фотографии, сделанные у вади Сумайл, а память у него была великолепная. Одним из двух мужчин в «вольво» определенно был тип в белой шляпе. Подбородок, линия носа и общие черты нижней половины лица не оставляли никаких сомнений.

У Смайта не было выбора. Как только он найдет телефон, надо будет сообщить Спайку печальную новость, однако сейчас необходимо осторожно проверить то, что, как он полностью сознавал, может оказаться на поверку просто неприятным стечением обстоятельств. Пока Смайт обдумывал свои дальнейшие действия, до него вдруг дошло, что бинокли есть у обоих мужчин в «вольво». Может, это наблюдатели за птицами или любители скачек? А может, и нет. Смайт решил не рисковать и не терять их из виду. Вместо того чтобы разворачиваться на перекрестке с круговым движением, до которого далеко, надо пересечь разделительную линию. Дождавшись, когда шоссе будет свободно в обоих направлениях, Смит так и сделал.

Когда «моррис-марина» Смайта развернулся прямо посреди шоссе, Майер встревожился. Это стало роковым промахом – подозрения Смайта получили новую пищу. Он пустился в погоню за рванувшим с места «вольво». Джейк свернул на Стоунхендж, а у Тилсхэда, посреди Солсберийской равнины, повернул на восток, в сторону Вест-Дауна. Смайт не отставал, однако на узкой проселочной дороге за крутым поворотом он внезапно наткнулся на остановившийся «вольво», один из пассажиров которого целился из револьвера в ветровое стекло «морриса».

Сдавать назад было слишком поздно. Безоружный, Смайт понял, что совладать с двумя противниками можно только в том случае, если удастся подойти близко и ногой выбить револьвер. Нанести удар он сможет быстрее, чем убийца нажмет на спусковой крючок. И это не было тщеславным заблуждением: то же самое скажет любой из тех, кто регулярно занимается карате.

Выбравшись из машины, Смайт поднял руки. Майер приблизился к нему, чтобы обыскать, и тут же получил удар. Револьвер, «блэкхок» 44-го калибра, отлетел на землю, однако Майеру удалось уклониться от следующего удара, и он сцепился со Смайтом.

Джейк, подобрав револьвер, подкрался к Смайту сзади и выстрелил в затылок. Это явилось ошибкой, однако Джейк был механик, а не стрелок. Какое-то мгновение он не мог взять в толк, почему оба повалились на землю и застыли. У Джейка болело запястье от сильной отдачи, звенело в ушах. Кровь, мозговое вещество и осколки костей Смайта добавились к месиву, в которое превратилось лицо Майера.

Непроизвольно перекрестившись, Джейк перетащил оба трупа в просторный задний отсек «вольво». Прикрыв их звуконепроницаемым экраном, он поехал в Эндовер, где была назначена встреча с де Вилльерсом.

Де Вилльерс не выказал никаких внешних признаков печали при известии о смерти Майера и без вопросов принял от Джейка объяснение случившегося. Он позвонил на один из номеров «Таднамса», и через три часа приехали двое в «фольксвагене-поло». Джейк переложил в «фольксваген» две сумки с кое-какими инструментами и банкой с тормозной жидкостью. Больше «вольво» они не видели.

Де Вилльерс проследил за тем, как сэра Питера Хорсли забрали в больницу. У него были порезы и ссадины на лице, но, похоже, ничего более серьезного. Обе разбитые машины отбуксировали в гараж авторемонтной мастерской «Пенел-крафт» в соседнем Эймсбери. Де Вилльерс тщательно изучил гараж перед тем, как отправился на встречу в Эндовер.

В два часа ночи два человека без труда проникли в гараж, не оставив следов взлома. При свете фонарика они сняли все посторонние узлы, поставили на место штатные детали и заполнили систему тормозной жидкостью. В четыре часа они уже покинули гараж, однако полицейский следователь прибыл только в одиннадцать дня. Его поверхностный осмотр не выявил ничего подозрительного.

Через три недели сэр Питер Хорсли получил уведомление: полиция завела уголовное дело, допуская, что его опасные действия на дороге привели к аварии с человеческими жертвами. Сэр Питер нанял частного детектива, и в апреле следующего года на процессе в Солсбери с него были сняты все обвинения. Решающим фактором стали показания свидетелей, в первую очередь миссис Эльспет Аллен, водителя фургона с лошадьми, заявившей, что машина сэра Питера начала вилять, еще когда двигалась спокойно по дороге, а не после того, как налетела колесом на бордюр, что предполагала полиция.

Коронер мистер Джон Элгар вынес вердикт «непреодолимое стечение обстоятельств» и сказал в заключение:

– Свидетели видели, как машина сэра Питера, двигавшаяся по А-303, начала петлять вследствие причин, которые мы никогда не узнаем, после чего пересекла разделительную полосу и столкнулась лоб в лоб с транспортным средством, двигавшимся навстречу.

В конце ноября 1986 года Дэвис показал де Вилльерсу адресованное ему письмо, пришедшее на один из почтовых адресов «Таднамса». Инженер-гидротехник, с которым Дэвис познакомился на заседании Британско-Оманского общества в октябре предыдущего года, писал, что с большим сожалением прочитал в газетах о гибели майора Майкла Мармэна. Также он сообщал, что был неправ в отношении боя у Захира. На самом деле Мармэна в составе механизированной группы тогда не было. Командовал ею капитан Саймон Мирриам, командир одного из взводов роты Мармэна.

Оба оставшихся в живых члена «Клиники» сошлись на том, что не нужно ставить в известность шейха, поскольку Мармэн в широком смысле все-таки был ответствен за эту операцию. Они действовали, будучи убеждены в своей правоте, и уже получили чек на миллион долларов в обмен на фильм, снятый в доме на Блэндфилд-роуд, газетные вырезки с рассказом об аварии и материалы, подтверждающие причастность Мармэна к смерти Тамаана бин Амра.

Часть 4

Глава 36

Эпилепсия – достаточно распространенная болезнь. В одной только Великобритании пятьсот тысяч эпилептиков. Этот недуг может поразить любого, в любом возрасте, иногда даже в преклонные годы. Как правило, все определяется генетическими факторами, однако, как и в случае с Мэком, травма головы также приводит к структурным изменениям головного мозга, следствием чего становится «вторичная» эпилепсия. Вести нормальную жизнь эпилептикам помогают противосудорожные препараты, но они, как правило, вызывают побочные эффекты, такие как тошнота, выпадение волос, огрубление черт лица, сонливость, двоение в глазах и ночные кошмары.

Мэк сделал блестящую карьеру в SAS, но в 1975 году, когда он вел «лендровер» по горной дороге в Дхофаре, взрыв мины швырнул его в ветровое стекло. Кости черепа вмялись внутрь, повредив головной мозг. С тех пор, сколько себя помнила одиннадцатилетняя Люсия, у отца регулярно случались приступы эпилепсии. Девочка знала об опасности удушья, умела укладывать Мэка в правильное положение и вообще ухаживала за ним одна, когда возвращалась домой из школы, а мать еще оставалась на работе.

После того как приступ проходил, Мэк ничего о его течении не помнил. Однако сопутствующие видения бывали настолько кошмарными, что оставались перед глазами, даже когда он приходил в себя. По большей части это были искаженные картины прошлого, они разворачивались совершенно вопреки хронологии, словно воскрешаемые безумцем. Мэк пересказывал в мельчайших подробностях свои кошмары Полин, но та все равно не находила в них смысла. Ему снилось, как он на прошлой неделе ощипывал цыпленка, и вдруг он видел себя играющим с братом в горах под Корком, в далеких сороковых.

Воспоминания о войне приходили часто и с особой четкостью. Один сон начинался в Виндзорском замке, Мэк был в парадной форме гвардейского гренадера. Подразделение чеканным шагом прошло прямо сквозь стену и оказалось в мокрых зарослях у вади Нахиз. Теперь рядом с ним люди в пятнистом камуфляже. Это товарищи по SAS, с тяжелыми рюкзаками за спиной, они опасливо оглядывают густые заросли молочая, которым местные жители лечат чесотку у верблюдов. Внезапно в воздух поднимается большая птица, и вокруг уже нет никого, кроме Мэка и кочевника из племени хадр. Мэк любит все живое. Он знает, что эта птица – священный ибис. Из зарослей взмывают другие чудеса природы – золотохвостые трупиалы, большие белые пеликаны, сорокопуты и нектарницы, бюльбюли с желтыми грудками, зимородки и райские мухоловки.

Хадр отводит Мэка в пещеру с низкими известняковыми сводами, где они собирают соты диких пчел. Они садятся на камень и лакомятся золотисто-желтым медом, а разъяренные пчелы их не трогают.

– Как и многие другие, – говорит хадр, – я бежал из Йемена, спасаясь от кровной мести. Повсюду гибнут люди, расплачиваясь за прошлые убийства. Конца этому не видать.

Соты в руках Мэка превращаются в пакет твердых армейских галет. Он сидит на корточках, прячась за камнями, и в глаза льется едкий пот. По шее ползет паук; Мэк с отвращением стряхивает его, но это оказывается всего лишь кусок парашютной стропы, на котором висят шприц-ампула с морфием, часы и солдатский жетон.

Джок Логан трогает Мэка за плечо и кивает. Наступление началось. Здесь Герцог, майор Ричард Пири. Его давно нет в живых, но он неизменно присутствует в снах Мэка. Как и его командир Джонни Уаттс, бесконечно уверенный в себе, с неизменной широкой улыбкой на лице. Батальон «G» SAS. Горы Джебель-Саман, Дхофар. Мэк, опытный минометчик, входит в состав артиллерийской группы. Каждый человек тащит на себе сто двадцать фунтов оружия, боеприпасов и воды: в изнуряющей жаре ноша просто непосильная.

Там, наверху, готовятся к бою повстанцы. Они припадают к земле, как овчарка, унюхавшая чужака. Мэку кажется, они и впрямь способны ловить запах врага.

Повстанцев возглавляет Кеннет Эдвардс, англичанин, и Мэк видит, как он вскидывает автомат. Внезапно Мэк замечает прямо впереди и чуть ниже тридцать-сорок вооруженных до зубов боевиков. Автоматы Калашникова говорят о том, что это закаленные в боях повстанцы; ополченцы довольствуются самозарядными карабинами Симонова. Над кострами, на которых готовится пища, поднимаются дымки. В кои-то веки боевики застигнуты врасплох.

Мэк и его товарищи открывают огонь. Джок Логан, Барри Дэвис и Йен Уинстоун обрушивают на повстанцев град пуль из пулеметов и 66-миллиметровой реактивные гранаты. Десантники устремляются вниз, распаленные запахом крови, забыв про страх и тяжелые рюкзаки за спиной, переступая через убитых и раненых.

Во сне Мэк снова ощущает немыслимую жару, вдыхает запах бездымного пороха, слышит жужжание мух.

У десантников заканчиваются боеприпасы, их косят осколки неприятельских мин, прилетающих со склонов ближних гор.

Картина быстро меняется. Теперь это февраль 1975 года, вади Адониб. Три взвода батальона «G» прочесывают густо заросшее кустами русло. Мэк выдвинулся вперед по отлогому берегу. Увидев столб дыма – сигнал, поданный командиром батальона, – он вместе с бойцами Миком и Джинджем пускает в дело смертоносный 60-миллиметровый миномет. Вторая мина накрывает патруль боевиков, и подоспевшая вскоре цепь десантников находит в воронке только оторванную ногу и пару резиновых шлепанцев.

Но вот уже Мэк сидит в длинном узком зале винного бара «Канцлер» вместе с Тошем Эшем, они шутят, смеются и пьют так, словно завтрашнего дня не будет. Тош сам служил в десанте и отличался отменным здоровьем. Потом он стал владельцем пивной; теперь Тош bon viveur[37], его рыхлое лицо приобрело дурной цвет. Они пьют за Мэка, позывной Пятерка, лучшего минометчика. Этот сон – из немногих приятных.

Через тринадцать лет после командировки в Дхофар, 28 ноября 1987 года, Джок Логан и Барри Дэвис встретились в Херефорде, как бывало нередко, и отправились по Хэмптон-Парк-роуд навестить старого друга. Были и такие, кто уже не заглядывал к Мэку – либо потому, что они застали его в плохом настроении, либо просто потому, что дружба не вечна. Но Джока и Барри связывали с Мэком общие воспоминания, и они знали, что другой столь же крепкой дружбы уже не будет.

Джок прихватил с собой пухлый потрепанный альбом с фотографиями, относящимися не только к Оману, но и к тем далеким шестидесятым, когда он сам, Мэк и Фрэнк Билклифф считались лучшими британскими скалолазами. В числе их достижений был первый подъем по осыпающимся склонам Олдмен-Хой. Вернувшись из Омана, Джок женился на хорошенькой девушке, которая с 1967 по 1971 год работала в «Грозди винограда». У них была очаровательная дочь, лучшая подруга дочери Мэка Люсии. На свадьбе Мэка Джок был шафером. Сейчас Джок жил в Абердине и работал в успешной компании по производству оборудования для нефтедобычи.

Барри Дэвис обосновался в Кардиффе и устроился в фирму, которая занималась изготовлением и продажей аварийно-спасательных устройств. В этом году вышла в свет его первая книга, посвященная проблемам выживания в чрезвычайных ситуациях, тотчас же ставшая бестселлером. Десять лет назад Барри был награжден «Медалью Британской империи» за участие в операции SAS, санкционированной премьер-министром Джимом Каллагеном и канцлером Германии Гельмутом Шмидтом.

В октябре 1977-го четверо палестинских террористов захватили самолет авиакомпании «Люфтганза». Они потребовали освобождения из немецкой тюрьмы главарей группы Баадера-Майнхоффа[38]. Освобождение заложников было поручено бойцам немецкого спецназа GSG-9, которым помогал офицер SAS майор Алистер Моррисон. (За пять лет до этого Моррисон сменил группу Кили в Мирбате, а в 1979-м он одним из первых узнал о гибели Кили в Брекон-Биконсе.) Барри, в то время сержант, должен был сопровождать майора Моррисона. Ему предстояло передать немецким коллегам специальные шоковые гранаты, недавно принятые на вооружение в SAS. Террористы заставили здорово помучиться сводную группу спецназа. В Адене они убили командира лайнера. Перелетев в столицу Сомали Могадишо, террористы выбросили труп на взлетно-посадочную полосу, тем самым похоронив призрачную надежду на переговоры. После этого Моррисон и Дэвис возглавили блестящую атаку бойцов GSG-9 и позднее были оба награждены за мужество.

К Барри в SAS относились с большим уважением, однако у него от природы была деловая жилка. Он уже давно интересовался рынком недвижимости в Херефорде. В конце шестидесятых Барри нашел прекрасный дом на окраине города для своего друга Мэка, а вскоре после этого познакомил его с замечательной девушкой по имени Полин, которая сначала снимала у него комнату, а потом стала его женой.

Джок и Барри свернули на Солсбери-авеню. Была суббота – у Полин рабочий день, – но друзья заглянули к ней в магазин и взяли ключи от дома.

– Полин говорит, несмотря на лекарства, приступы постепенно обостряются, у Мэка все чаще депрессия. Представляю, как нелегко ей.

Джок кивнул.

– Мэку повезло, что у него такие замечательные девочки, жена и дочь. Они будут поддерживать его до самого конца.

Глава 37

После приема лекарства Мэк проспал девять часов и его не мучили кошмары. Пробудился он посвежевшим и стал с нетерпением ждать друзей. Мэк был человек тихий, гордый и очень замкнутый. Пока он работал, ему удавалось держать голову высоко поднятой, какими бы страшными ни были приступы. К сожалению, получился порочный круг, поскольку напряженный труд быстро выматывал Мэка и это приводило к новым приступам. Для борьбы с ними приходилось увеличивать дозу лекарств, а это в свою очередь навевало сонливость и ввергало его в мрачное, разрушительное настроение.

Мэк ненавидел приступы и то, как он себя вел под их влиянием. Больше всего на свете хотелось оставаться хорошим мужем, отцом и другом. Однако стать безработным и полностью зависеть от Полин – этого его гордость вынести не могла.

Перед Рождеством Мэк трудился в мясной лавке «Солнечная долина» с двойной нагрузкой, поскольку заказы сыпались со всех сторон и никто не хотел ждать. Работая с понедельника по пятницу, Мэк получал сто шестьдесят фунтов в неделю, и, несмотря на приступы, он сумел уже несколько месяцев продержаться на одном месте. «Солнечная долина» находилась на противоположном конце города, и Мэк ездил туда на велосипеде, что давалось нелегко, поскольку таблетки влияли на вестибулярный аппарат. Мэк знал, что это очень беспокоит Полин, особенно после недавнего случая, когда его на перекрестке с круговым движением сбил грузовик.

Мэк суетился в гостиной, поправляя подушки на диванах. На самом деле особых забот у него не было, так как Полин поддерживала в доме идеальный порядок. Люсия была на занятиях в балетной школе на Черч-роуд.

Пришли Джок и Барри, и Мэк скоро позабыл свои тревоги. Друзья весело провели время, со смехом вспоминая невзгоды, выпавшие на их долю, с трудом узнавая давно забытые лица на фотографиях из альбома Джока.

После чая Мэк начал выказывать первые признаки усталости, и Барри шепнул Джоку, что пора по домам. Джок пообещал вернуться за альбомом на следующий день. После ухода друзей Мэк остался один, потягивая пиво и медленно перелистывая альбом. Он задержал взгляд на фотографии с подписью «Операция в Дхарабе, январь 1975». Два солдата стояли рядом с 81-миллиметровым минометом, без рубашек, бронзовые от загара, поджарые. Мэк и Тош Эш в расцвете сил. В тот самый день оба были ранены одной пулей. В тот самый день Мэк, не ведая о том, получил «черную метку».

Операция в Дхарабе должна была стать крупнейшим наступлением за всю пятилетнюю войну с повстанцами коммунистического толка. Предстояло нанести удар по крупной перевалочной базе боевиков Шеришитти, расположенной в сети горных пещер. Сначала ударная группа из 650 человек должна была захватить господствующий хребет Дефа, после чего войти в заросшее густым лесом ущелье, начинавшееся в двух милях к югу, и подняться на двойную голую вершину, известную как высота 980. Оттуда открывался вид на долину с пещерами, лежащую в двух с половиной милях восточнее. С высоты 980 предстояло нанести окончательный удар по Шеришитти.

Основная тяжесть операции ложилась на Горный полк (ГП), в котором когда-то служил Джон Миллинг. Поддержку осуществляла Красная рота Пустынного полка (ПП), заместителем ее командира был капитан Дэвид Мейсон. Всем четырем ротам были приданы проводники из числа боевиков, перешедших на сторону правительственных войск, и советники из SAS. На острие удара действовали два взвода SAS и подразделение Вооруженных сил султаната во главе с майором-десантником Аришом Трэнтом. В составе этой группы были и минометчики Мэк с Тошем Эшем.

4 января район Дефы был полностью окружен, и наступление началось. После ожесточенного боя десантники продвинулись в ущелье и наконец захватили высоту 980. Когда там собралось больше пятисот солдат, десантники переместились на другую вершину с кодовым названием «высота 604». Они стали готовиться к ночлегу, а разведывательный дозор отправился вперед ставить сигнальные растяжки и противопехотные мины. Командовал саперами Тони Шоу, близкий друг Майка Кили, которому предстояло принять командование над ротой SAS в Дхофаре. Саперы столкнулись с дозором боевиков, были жертвы с обеих сторон.

На следующий день наступление проходило в обстановке неопределенности и растерянности. Командующий войсками в Дхофаре бригадир Джон Эйкхерст в конце концов отстранил руководителя операции и назначил на его место майора Патрика Брука, предшественника Майкла Мармэна на посту командира механизированной роты.

Патрик Брук и майор Трэнт направили три роты на восток через густой кустарник, чтобы занять господствующие высоты перед окончательным ударом по пещерам Шеришитти. Выдвижение войск началось рано утром 6 января, однако головное подразделение, Красная рота ПП, отклонилось слишком далеко к югу, что стало ясно, когда солдаты подошли к просторной открытой долине, ведущей к пещерам. Командир роты майор Роджер Кинг предложил удерживать позицию на краю открытого участка, чтобы обеспечить дальнейшее продвижение 2-й роты ГП.

Командир второй роты капитан Найджел Лоринг прибыл на место и осмотрел раскинувшуюся впереди широкую долину. Проводник, опытный сержант-десантник, посоветовал: «Не идите напрямик, это равносильно самоубийству. Обойдите вокруг». Однако Лоринг посчитал, что ровную местность перед ним контролируют с флангов солдатами Красной роты и в случае чего они подавят противника огнем. Понимая, сколь важное значение играет фактор времени, он встал и повел своих людей в залитую солнцем долину, на противоположном краю которой возвышались скалы, главная цель второй роты.

Когда Лоринг и головной взвод вышли на открытое место, повстанцы захлопнули ловушку. Дальний склон загрохотал. Укрыться было негде, поэтому все новые пули попадали в раненых, пока они не прекращали шевелиться. Капитан Йен Маклукас был ранен семь раз, Найджел Лоринг убит. Долина заполнилась криками и стонами умирающих. Чтобы покинуть укрытие и прийти к ним на помощь, требовалось огромное мужество.

Бойцы Красной роты открыли ответный огонь, а кое-кто с риском для жизни попытался спасти раненых. Одним из этих смельчаков был Секавеси, великан-фиджиец, сражавшийся вместе с Майком Кили в Мирбате. Вторым был капитан Дэвид Мейсон из Красной роты, он, мечась из стороны в сторону, провел два часа под ураганным огнем, помогая раненым. В конце концов он вернулся, вынеся с поля боя своего друга Маклукаса. Мейсон не получил ни единой царапины, что было настоящим чудом. Через несколько месяцев султан наградил его медалью «За мужество».

Подобрав всех раненых и оставив только убитых, войска султана отступили к высоте 980. Позади щелкали одиночные выстрелы – боевики палили по мертвым.

Горный полк потерял тринадцать человек убитыми и двадцать два ранеными. Йен Маклукас, спасенный Дэвидом Мейсоном, в 1991 году оставался прикованным к инвалидному креслу. В ходе операции в Дхарабе погибло много боевиков. Одним из них был Махаб бин Амр Байт-Анташ, второй сын шейха Амра от первой жены. Его разорвала в клочья мина, выпущенная минометчиками-десантниками.

Мэк и Тош Эш из батальона «G» были ранены одной пулей, и их забрал санитарный вертолет. Командование минометами перешло к Барри Дэвису.

Ощутив прилив усталости, Мэк осторожно положил альбом на ковер. Он еще спал, когда на следующий день перед возвращением в Абердин пришел Джок, чтобы забрать фотографии. Дверь открыла Полин.

Уходя, Джок, как и накануне, заметил черный «фольксваген-поло» рядом с автобусной остановкой напротив дома Мэка. За рулем сидела женщина в темных очках, читавшая журнал. Она нисколько не смутилась, когда Джок пошел прямиком к ней.

– Вы не скажете, сколько сейчас времени? – Он наклонился к окну.

Улыбнувшись, женщина опустила стекло.

– Пятнадцать минут десятого, – ответила она и снова уткнулась в журнал.

Поблагодарив ее, Джок направился к своей машине. У женщины было произношение Центральных графств без иностранного акцента, однако это еще ни о чем не говорило. Почему она здесь и почему была здесь вчера? Лишь пытливый, цепкий взгляд заметил бы ее присутствие; подозрения пробудились бы только у человека, знающего, в каком тяжелом состоянии находится Мэк. Понимая, что у многих террористических организаций есть веские основания бояться и, следовательно, ненавидеть SAS, Джок прекрасно сознавал, что человек с прошлым Мэка и с его здоровьем может стать легкой мишенью для любой из этих групп.

Не на шутку встревоженный, Джок по дороге в Абердин остановился у телефона-автомата и позвонил своему бывшему сослуживцу и давнему другу констеблю Кену Бортуику из полиции Вустера. Кен знает, кого следует предупредить.

Глава 38

Они сидели на скамейке с видом на Серпентайн, окруженные шумными канадскими гусями. Спайк не связывался с Мейсоном уже почти год, и Дэвис был рад этой встрече, случившейся без предварительной договоренности.

– Ты помнишь события января, февраля и марта семьдесят пятого года в горах Дхофара?

Мейсон удивился этому вопросу, однако у него были веские основания хорошо помнить то время.

– Я тогда потерял несколько хороших друзей. Тебе нужен подробный рассказ?

Спайк кивнул.

– В составе Горного полка я принимал участие в провальном наступлении на Шеришитти, где находился арсенал повстанцев. Я близко познакомился со многими офицерами полка. Затем в середине февраля на базе Хагайф солдаты одной из рот, сражавшихся под Шеришитти, взбунтовались против своего майора и заставили его ночью сесть на «лендровер» и уехать на территорию, занятую противником. Три недели спустя два офицера с базы Хагайф летели на вертолете, вертолет был сбит, офицеры и летчик погибли. Всех их я знал хорошо.

Умолкнув, Мейсон закурил сигару.

– Через четыре дня после бунта в Хагайфе мне довелось провести самую страшную в моей жизни ночь на базе у самой границы с Йеменом. Семь солдат из другой роты отправились на разведку по узкой тропе, проходящей под отвесной скалой. Повстанцы усеяли тропу пластиковыми минами ПМН, и трое солдат угодили на них. Двоим оторвало ступни, они потеряли много крови. На помощь была послана другая группа, но она тоже попала на минное поле, что привело к новым жертвам. Я во главе небольшого отряда около полуночи спустился с высоты семьсот футов. Нам ничего не оставалось, как переносить пострадавших на носилках. Один солдат скончался, не дотянув до рассвета. Когда я подошел к раненому, тот протянул изуродованную ногу, чтобы я ее перебинтовал. Он все повторял: «Аль-лаххам, аль-кадам, кулл халлас» (мясо, нога, все кончено). Мы сознавали, что каждый шаг мог окончиться для любого из нас оторванной ногой. При воспоминании о той ночи меня бьет холодная дрожь.

Подняв взгляд, Мейсон увидел, что Спайк ждет продолжения.

– Вот и все. Сплошная полоса неудач, по крайней мере тогда так казалось. Вскоре после гибели моих друзей в катастрофе под Хагайфом были сбиты еще два «Белла», с новыми жертвами, а затем «лендровер» SAS подорвался к востоку от Хагайфа на мине.

– Ты знал тех, кто в нем находился?

– В «лендровере»?.. Да, наверное, но не настолько хорошо, чтобы запомнить имена.

– Так вот, за рулем сидел лучший минометчик полка.

Достав из чемоданчика лист бумаги, Спайк надел очки. «Старость – не радость», – невесело отметил Мейсон.

– Ты найдешь фамилию и личные данные в досье, которое я тебе дам. – Спайк похлопал по чемоданчику. – Когда «лендровер» налетел на мину, этого человека швырнуло вперед, и он получил тяжелую травму. В салальском госпитале хирург определил повреждение участка головного мозга, отвечающего за поведение. Я буду называть этого человека Мэком, так его зовут друзья. Казалось, он быстро пошел на поправку. Вернувшись в полк, Мэк был направлен в Белиз – там возникла угроза вторжения со стороны Гватемалы. Его произвели в сержанты, однако у него росли проблемы с концентрацией внимания. Он просто не мог сосредоточиться на текущих делах.

Протянув досье Мейсону, Спайк продолжал:

– Примерно через год после подрыва Мэка комиссовали. Ему была назначена приличная пенсия, он оставался под наблюдением лучших военных врачей. После реабилитационного курса Мэк вернулся в родной Херефорд и устроился на работу. Его состояние постепенно ухудшается, пришлось сменить несколько мест работы, но он по-прежнему трудится и живет с семьей, и, даст бог, проживет еще много лет.

Развернувшись, Спайк посмотрел Мейсону в лицо.

– Поскольку Мэк ирландец, он старательно следит за тем, чтобы не привлекать к себе внимания, – его нет в телефонном справочнике и все такое. В субботу вечером мне позвонили и сказали, что кто-то следит за Мэком. Полиция проверила и убедилась, что ни одна из известных террористических группировок к этому не причастна, и на том все закончилось.

Мейсон кивнул.

– Ты полагаешь, это снова наши друзья?

Спайк уставился на воду.

– Миллинг… Кили… Мармэн… все они погибли… Смайт бесследно исчез. Возможно, у нас появился шанс схватить тех, кто за это в ответе. А может, и нет, но попробовать стоит.

Мейсон согласился, и Спайк пообещал ему поддержку трех других «местных», в том числе Халлета. Он попросил Мейсона предупредить Мэка, но только не вызывая ненужной суеты, а также снабдить его «тревожной кнопкой», од-ноканальным передатчиком, закрепляемым на щиколотке. Спайк передал Мейсону конверт с устройством.

– Ищите во всех местных гостиницах людей из Сумайла. Конечно, сделанные там фотографии немного устарели, но это лучше, чем ничего.

После ухода Мейсона Спайк остался в окружении гусей. Он понимал, что Комитет не одобрит его решение и наложит вето на любые действия, имеющие отношение к связанным с Дхофаром убийствам. Вот почему он никому ничего не сказал. Впервые Спайк поручал задание «местным», не имея одобрения Комитета и даже не ставя его в известность. Он сознавал, что, если это всплывет, от него избавятся. Но Спайк дорожил появившейся возможностью наказать убийц и не собирался ее упускать.

Глава 39

В ноябре 1986 года шейх Бахайт получил видеокассету и материалы, посвященные смерти майора Майкла Мармэна. Взамен де Вилльерсу был вручен чек на один миллион долларов. Из этой суммы де Вилльерс выплатил причитающуюся часть Дэвису.

Гибель Майера не особенно расстроила его подельщиков, однако их напугало вмешательство Смайта. Его машина, одежда и действия не пролили свет на то, кем он был. Бинокль у него был допотопный – определенно, секретные агенты использовали гораздо более совершенное оборудование. Де Вилльерс и Дэвис сошлись на том, что те двое, с кем им уже приходилось сталкиваться в ходе выполнения заказа шейха, также мало походили на сотрудников спецслужб.

Де Вилльерс пожал плечами.

– Строя догадки, мы ничего не добьемся. Кто бы ни были эти люди, они нас не знают, и у них будет только один шанс выйти на нас.

Де Вилльерс вернулся в Ла-Перголь к Анне, поручив Дэвису сосредоточить все усилия на поисках четвертого, последнего недруга шейха, отказавшись от всех остальных дел. Дэвис подошел к задаче с особым старанием. Как-никак, заказ близится к завершению, и на кону теперь не один миллион долларов, а два. Тем не менее Дэвис был предельно осторожен.

Он проводил очень много времени в Кардиффе со своей женой, что было совсем ему не свойственно, а поскольку присутствие мужа мешало ее привычному блуду, Дэвису, чтобы ублажать спутницу жизни, приходилось дарить ей дорогие вещи, возить на экзотические курорты и щедро спонсировать ее бизнес. Дэвис снял квартиру в Херефорде и за пять месяцев в промежутках между обхаживаниями супруги побывал почти во всех заведениях, облюбованных десантниками. Он как обычно выдавал себя за страхового агента, и вскоре его уже повсюду считали рубахой-парнем, который развелся с женой и любит посорить деньгами в хорошей компании. Чтобы не вызывать ни у кого подозрений, Дэвис не задавал вопросов, он просто слушал и дожидался своего часа.

Шейх Амр выразился четко. Его сын погиб в бою с правительственными войсками под Шеришитти в январе 1975 года. Вместе с двумя повстанцами он был убит миной, выпущенной с двуглавой лысой вершины восточней Захира. Из книги «Операция SAS в Омане» де Вилльерс выяснил, что командовал минометами в тот день не офицер Вооруженных сил султаната, как можно было бы предположить, а опытный артиллерист из SAS.

В мае 1987 года Дэвис вместе с двумя знакомыми по херефордским пивным отправился ужинать в рыбный ресторан под названием «Канцлер». Там его представили владельцу, дружелюбному типу, любителю выпить, которому также принадлежали винный бар и еще один ресторан наверху. Дэвис стал завсегдатаем бара и близко сошелся с его владельцем Тошем Эшем, бывшим солдатом батальона «G» Специальной авиационной службы.

Вместе со своей женой Тош в 1986 году купил рыбный ресторан «Золотой галеон» и расположенные рядом заведения. Они работали не покладая рук и жили в уютной квартире над рестораном. Уже к следующей весне ресторан превратился в настоящую золотую жилу, а винный бар привлекал многих бывших десантников из поколения Тоша, которым нравилась обстановка в этом заведении, музыкальный автомат, подвешенные под потолком телевизионные экраны, а также удовлетворительное пойло по низкой цене.

Несмотря на крепнущую дружбу Дэвиса с Тошем и то, что сведения, которые он разыскивал, нельзя было назвать не только секретными, но и даже конфиденциальными, проходили месяцы без каких-либо признаков прогресса. Дэвис знал, что у всех, кто связан с SAS, отношение к военной тайне трепетное. Все его тщательные приготовления окажутся бесполезны, если он задаст всего лишь один вопрос не к месту. Поэтому Дэвис набрался терпения. Ему приходилось нелегко: де Вилльерс регулярно звонил, нетерпеливо требуя результатов.

Как-то раз холодным осенним вечером Тош пригласил Дэвиса к себе в гости в квартиру над рестораном. За стаканом крепкого виски он излил свою душу. Жизнь – мерзкая штука. Здоровье пропало, жена придирается, все пилит и пилит. Дэвис, наслушавшись местных сплетен, подумал, что для этих придирок есть все основания, но вслух ничего не сказал. Тоша охватила слезливая жалость к себе. Без наводящих вопросов со стороны Дэвиса он предался воспоминаниям об армии. Лучшие дни его жизни. Как он хотел бы вернуть их назад. Тош перечислял причудливые географические названия, которые ничего не говорили Дэвису, и вдруг с его уст манной небесной слетело слово «Шеришитти». Дэвис был к этому готов.

– Это где вы атаковали пещеры, да, Тош?

Тош был удивлен. Неужели Дэвису известно о Шеришитти?

Дэвис рассмеялся.

– Тебя подводит память. Сам же рассказывал об этом месяц назад.

В подтверждение он изложил все, что заучил наизусть из книг Джипса и Экйхерста, посвященных этому наступлению.

– Кажется, – закончил Дэвис, – ты говорил, что именно ты командовал минометами на высоте девятьсот восемьдесят пять.

– Нет, нет, нет! – воскликнул Тош. – Это был бедняга Мэк, лучший минометчик во всей британской армии. Я был с ним, – он непроизвольно прикоснулся к старой ране на запястье, – и нас обоих зацепила одна и та же пуля. Но командовал «трубами» Мэк, а не я.

– А почему «бедняга»? Его уже нет в живых?

Тош покачал головой.

– Нет, хотя временами мне думается, что лучше бы он умер. Через несколько недель после Шеришитти Мэку пробило череп, и с тех пор он сам не свой. Он гордый человек, наш Мэк, до сих пор работает здесь, у нас, в мясной лавке «Солнечная долина», как бы плохо ему ни было.

Тош снова наполнил стаканы, и они выпили за Мэка и всех ушедших друзей.

– Время от времени Мэк заглядывает сюда. Ты наверняка его видел.

Взяв книгу «Это SAS» Тони Герейти, он пролистал ее и ткнул в фотографию 1970 года, на которой принц Чарльз осматривал четверых десантников.

– Вот он, Мэк. Парень справа с острым носом. – Тош усмехнулся. По мере того как забывались домашние невзгоды, его настроение повышалось. – Видел бы ты, как старина обращался с минометом. Наводил по чистому наитию, не трогая прицел, и я никогда не видел, чтобы он промахнулся.

Вздохнув, Тош встал.

– Если дать нам миномет сейчас, мы едва ли попадем в целый полк, идущий сомкнутым строем. Видел бы ты беднягу Мэка на велосипеде. Виляет из стороны в сторону. Чудом еще не убился и не покалечил никого. Конечно, бывают дни, когда он совершенно нормальный, все зависит от таблеток. Но в лавке говорят, что иногда Мэк буквально спит на ходу и другим ребятам приходится его прикрывать.

Дэвис сказал, что в ближайшее время вряд ли заглянет к Тошу, так как у него будет много работы. В эту же ночь он позвонил де Вилльерсу и сказал, чтобы тот приезжал немедленно.

Три дня наблюдения у «Солнечной долины» позволили установить трех вероятных Мэков, но лишь один из них внешне соответствовал человеку с фотографии, которую показал Тош. Дэвис проследил за ним до Солсбери-авеню. На третий день он заметил, что у велосипедиста проблемы с равновесием. Вечером Дэвис услышал слова «До завтра, Мэк», посланные вдогонку из мясной лавки, и понял: перед ним тот, кто нужен. Люди из «Таднамса» установили наблюдение за домом на Солсбери-авеню, что позволило Дэвису знать о всех передвижениях Мэка, его жены, дочери и гостей.

В последнюю неделю ноября, вскоре после приезда де Вилльерса, перед домом Мэка остановилась машина, на заднем стекле которой была наклейка, указывающая, что за рулем врач. Дэвис проследил за машиной до больницы на Этелберт-стрит. В два часа ночи в среду, 2 декабря, де Вилльерс бесшумно проник в больницу, не оставив следов своего пребывания. На Солсбери-авеню проживал только один Мэк, и де Вилльерс переснял его историю болезни.

– Наш приятель – эпилептик, – объявил он Дэвису, вернувшись в машину. – Он может умереть как через несколько дней, так и через несколько лет.

– Хочешь сказать, нам нужно поторопиться? – спросил Дэвис.

Де Вилльерс пропустил вопрос мимо ушей.

– Какой прогноз на ближайшие дни? – продолжал Дэвис.

– Все проще простого. Выходные он в основном проводит дома, как правило, один. Лучшее время – утро субботы, четверть девятого. Жена на работе, а дочь катается на лошадке. Единственная альтернатива – когда он на велосипеде, но это на самый крайний случай, поскольку обычно он ездит в самый разгар дня.

Де Вилльерс отправился в Лондон за необходимым оборудованием.

Дэвис больше не возвращался в «Канцлер». Тош Эш умер восемь месяцев спустя. Его тело было обнаружено на берегу моря в Испании. Судя по всему, он вывел погулять свою собаку, а когда на нее набросилась чужая, скончался от сердечного приступа.

Глава 40

В начале декабря насущные дела вынудили Дэвида Мейсона на время оставить наблюдение за домом на Солсбери-авеню. Даррел Халлет встретился с ним в кафе в Россе, чтобы войти в курс дела. Мейсон уже обошел несколько гостиниц и частных домов, надеясь с помощью жильцов и персонала выйти на след незнакомцев с фотографий, сделанных у вади Сумайл. Никто до сих пор не позвонил, несмотря на то что в несезон постояльцев было мало. И двое людей Мейсона, наблюдавших за Мэком, не заметили никакого постороннего интереса к его дому и к нему самому.

Халлет больше не торговал шоколадом. Его, проработавшего не за страх, а за совесть двенадцать лет, владельцы фирмы вынудили уволиться, поскольку решили свернуть торговлю в Южном Уэльсе. Заручившись бесплатной поддержкой двух бывших офицеров SAS, один из которых возглавлял городскую коллегию адвокатов, Халлет начал борьбу за свои права, и 28 марта 1985 года по решению Промышленного трибунала Кардиффа во внесудебном порядке получил три с половиной тысячи фунтов от «Роунтри» в качестве компенсации за незаконное, с его точки зрения, увольнение. После чего он устроился в крупную страховую группу, где вынужден был начать все с нуля. Поэтому ему становилось все труднее выкраивать время для Спайка. Однако никакие силы не отняли бы у Халлета еще один шанс расквитаться с неуловимым валлийцем.

Мейсон рассказал про ультракоротковолновой передатчик, который должен подать сигнал, если Мэк нажмет кнопку на щиколотке, – это можно сделать незаметно, даже когда на тебя направлен пистолет.

– Долго еще Спайк собирается прикрывать Мэка? – спросил Халлет.

– Пока мы в игре.

– Все это продолжается уже почти десять лет, а мы по-прежнему не знаем, какие мотивы движут нашим противником.

Мейсон загасил сигару, не обращая внимания на свирепый взгляд пожилой официантки, тотчас убравшей зловонную пепельницу.

– Ты говоришь о десяти годах, Даррел, однако мы не можем сказать, что включились в игру с самого начала. Возможно, Миллинг не был первой жертвой. И также мы не знаем, сколько еще намечено целей.

– Почему ты отдаешь Спайку свое время, которого у тебя и так мало?

Мейсон усмехнулся.

– Мне нравится этот человек. Я уверен, что мы делаем нужное дело. Мы причиняем зло только тем, кто, если бы нас не было, причинял бы зло другим. А ты?

– Я валлиец, – задумчиво промолвил Халлет. – Мне хочется, чтобы все было по справедливости. К тому же у того парня, за которым ты следил в Маскате, передо мной личный должок.

– Нашему делу здорово навредил Чарльз Бронсон с его «Жаждой смерти»[39],– сказал Мейсон. – Теперь никто не выскажется в защиту комитета бдительности[40] – а именно так будет классифицирована наша деятельность, если о ней станет известно. Возможно, большинство будет молчаливо одобрять, но никто не признается. Помнишь, каким визгом было встречено одно только предложение насчет «ангелов-хранителей»[41] в лондонском метро? Столько разговоров, что транспортная полиция слишком малочисленная и не может защищать пассажиров, однако мало кто согласен на патрули в красных беретах.

– Не могу представить себе того, – прервал его Халлет, – кто выступит против «ангелов-хранителей», будучи спасен ими от грабителей или насильников на пустой и темной станции подземки.

– В самую точку, – согласился Мейсон. – Глупцы, что отказывают нам в праве на существование, не задумываются о спасенных нами жизнях.

– Ты прав, – вздохнул Халлет, расплачиваясь по счету. – Я горжусь тем, что мне довелось работать со Спайком, тобой и остальными. И к черту чистоплюев, фарисеев и ханжей. Моя совесть чиста, и для меня это главное.

– Ты готов? – спросил Мейсон, протягивая ему приемник.

Халлет улыбнулся.

– Если сволочи покажутся здесь, они об этом пожалеют.

Глава 41

Мужчины носили смокинги, однако подошвы их лакированных ботинок были резиновые. Они взяли привычку одеваться так перед ночным выходом на улицу, чтобы не вызывать подозрений у полицейского патруля. Те, кто носит такую одежду, редко бывают замешаны в грубых преступлениях. У Дэвиса был при себе чемоданчик.

В три часа ночи де Вилльерс и Дэвис, надев тонкие кожаные перчатки, проникли в заросший кустами сад, примыкающий справа к дому Мэка. Предыдущей ночью Дэвис из пистолета 22-го калибра с глушителем разбил лампочку уличного фонаря, так некстати стоявшего на Солсбери-авеню.

Оказавшись в саду за домом Мэка, каждый злоумышленник повязал на шею черный платок, скрывший белую сорочку. Бесшумными тенями двое застыли в темноте. Существовала вероятность, что какой-нибудь глазастый сосед, страдая бессонницей, заметил их и вызвал полицию. В этом случае полицейский наряд прибыл бы в течение часа. Де Вилльерс и Дэвис переждали этот час в саду, готовые скрыться при малейших признаках опасности.

Наконец де Вилльерс решил, что опасаться нечего, и они, промокшие и озябшие, проникли в гараж Мэка, превращенный в сарай, чтобы дождаться там утра.

В половине седьмого, задолго до рассвета, они быстро пересекли просторный сад и приблизились к дому. Оба действовали быстро и без суеты. Дэвис уже предварительно все разведал. Мэк всегда оставлял окно в своей спальне раскрытым настежь, спал крепко, предположительно из-за лекарств, а кроме хомячков в клетках, других зверей и птиц в доме не было. Все оконные рамы поворачивались на петлях, а не поднимались, подоконники снаружи были широкие, прочные.

Встав на подоконник гостиной, де Вилльерс бесшумно подтянулся и забрался в открытое окно спальни Мэка. Дэвис последовал за ним. Глубокое ровное дыхание свидетельствовало о том, что Мэк спит, поэтому оба преступника спрятались в большом шкафу в углу за кроватью, чтобы дождаться финала операции.

В половине восьмого утра Полин и Люсия встали, умылись и позавтракали. Полин работала по субботам и перед уходом из дома обычно заглядывала попрощаться с мужем, который в выходные не работал. В то утро около восьми она просунула голову в дверь и увидела, что Мэк еще крепко спит. Бесшумно притворив дверь, Полин спустилась вниз и пошла к автобусной остановке, находившейся рядом с домом.

– А что насчет дочери? – шепотом спросил де Вилльерс, когда захлопнулась входная дверь.

– Тоже уйдет. У нее по субботам балет или верховая езда.

Они бесшумно выбрались из шкафа, осторожно посматривая на спящего Мэка.

План, предельно простой, был составлен Дэвисом после того, как он изучил историю болезни Мэка и начитался литературы, посвященной эпилепсии. Если залепить Мэку рот и ноздри пластырем, последует смерть от удушья, которую припишут необычно сильному припадку. Дэвис знал, что коронеры редко тратят больше времени и сил, чем того требует здравый смысл. Когда нет причин для подозрений, кто возьмется искать улики? Если бы обозреватель Всемирной службы Би-би-си Георгий Марков[42] не был болгарином и не жаловался долго и громко на невидимый укол зонтиком в ногу, коронер ни за что не распорядился бы провести анализ крови, в ходе которого был выявлен редкий токсин, впрыснутый в кровеносную систему из ампулы не больше булавочной головки.

Всем, в том числе лечащему врачу, известно о постепенном ухудшении состояния Мэка, поэтому смерть от удушья, последовавшая за эпилептическим припадком, никого не удивит. Дэвис установил видеокамеру на легком алюминиевом штативе у изголовья кровати, и де Вилльерс, беззвучно шевеля губами, прочитал заранее подготовленный текст обвинения. На видеокамере была закреплена осветительная лампа, дающая рассеянный свет. При воспроизведении будет виден затылок Мэка на подушке и де Вилльерс, стоящий лицом к кровати. Позднее можно записать речь де Вилльерса, синхронизировав ее с движениями губ. Шейх получит убедительные доказательства.

Дэвис переставил штатив, готовясь к следующему этапу. Подушка Мэка сдвинулась, ноги торчали из-под одеяла, однако он продолжал спать глубоким сном из-за побочного действия лекарства.

– Это еще что, черт побери? – встревоженно прошипел Дэвис, заметивший кнопку у Мэка на щиколотке.

– Не беспокойся, – пробормотал де Вилльерс, – такие часто носят больные, чтобы в случае чего позвать на помощь.

– Но почему на щиколотке? – Определенно, Дэвиса объяснение не успокоило.

– Какими бы ни были причины, снимай, – распорядился де Вилльерс.

За окном тянулся долгий зимний рассвет. Подготовив все к быстрому отходу, Дэвис шагнул к изголовью кровати и отмотал кусок лейкопластыря. Он кивнул де Вилльерсу. Одним скоординированным движением они оседлали Мэка. Де Вилльерс прижал к кровати его ноги и руки, а Дэвис, придавив коленями Мэку плечи, залепил ему рот и ноздри лейкопластырем.

Результат оказался неожиданным. Мэк не отличался физической силой, но он был крепким и жилистым. В обычной обстановке он ни за что бы не сбросил с себя двух человек, испытывая нехватку кислорода. Однако через считаные секунды конечности Мэка взметнулись в стороны со сверхчеловеческим усилием – его вызвал конвульсивный миоклонический приступ, обусловленный нарушением работы головного мозга. Де Вилльерс свалился на пол, но Дэвису удалось удержаться на кровати. Внизу послышался шум. Де Вилльерс дернул Дэвиса, и оба, сорвав с лица Мэка пластырь, вернулись в шкаф.

Как оказалось, Люсия решила прогулять балетную школу. Она смотрела телевизор в гостиной, когда в отцовской спальне раздался глухой стук. Девочка сразу поняла, что отец упал, вероятно в припадке, и побежала наверх, чтобы ему помочь.

Люсия уже много лет имела дело с эпилептическими припадками отца, но она еще никогда не видела таких сильных судорог. Рассудив, что дело серьезное, девочка поспешила позвать соседей на помощь.

Де Вилльерс и Дэвис услышали, как Мэк упал с кровати, а Люсия выбежала из дома. На счету была каждая секунда. Они спустились на лужайку и, перебираясь из сада в сад, вышли на дорогу. Через две минуты после внезапного появления Люсии они уже были далеко от места преступления.

«Скорая помощь», вызванная соседями, приехала через несколько минут, однако по пути в больницу Мэк скончался. Причиной смерти, которую впоследствии подтвердило вскрытие, было названо удушье, вызванное падением и последующим застреванием языка в дыхательных путях.

В половине девятого Полин, сошедшую с остановки у торгового центра «Мейлорд-Орчардс», где она работала, встретили двое полицейских. Им сообщили из больницы по рации о смерти Мэка.

В ночь на 11 декабря Халлет поручил наблюдать за домом Мэка надежному человеку из Портсмута, который работал в турагентстве, а до того служил в территориальной добровольной службе, в батальоне «D» SAS. Этот человек вспомнил, что под утро видел двух прохожих в смокингах, однако они явно не забирались к Мэку в сад. Не было никаких подозрительных звуков до тех самых пор, как из дома выбежала Люсия, после чего приехала «скорая».

Этот дежурный, известный всем, за исключением Спайка, просто как Вэлли, позвонил Халлету в гостиницу, но не застал на месте. Он продолжал звонить.

Халлет, не ведая о том, что наблюдатели из «Таднамса» уже несколько дней назад покинули Херефорд по приказу Дэвиса, все более тяготился своей пассивной ролью. Он предпринял попытку восстановить действия валлийца. Каким образом сам он стал бы наводить справки о Мэке? От Спайка ему было известно, что Мэка время от времени навещал профессор Хичкок, нейрохирург военного госпиталя, однако в основном им занимался лечащий врач. Халлет рассудил, что валлиец мог под каким-нибудь благовидным предлогом наведаться к доктору Уайли из местной больницы. К больнице Халлет подъехал пораньше, чтобы не стоять в очереди с больными, но обнаружил, что она еще закрыта. Он медленно вернулся на Солсбери-авеню и увидел машину Вэлли у телефонной будки.

– В чем дело?

– Дочь Мэка выбежала из дома примерно в восемь десять, вскоре после этого приехала «скорая помощь» и забрала Мэка в больницу. Я пытался связаться с тобой.

Взяв телефон, Халлет позвонил в больницу и представился родственником. Повесив трубку, он повернулся к Вэлли.

– Мэк умер. – Халлет обреченно покачал головой. – Если, как ты говоришь, в дом никто не входил, возможно, он скончался от естественных причин, вызванных эпилепсией.

Он позвонил Спайку. Тот его поблагодарил и попросил подготовить к вечеру подробный отчет, сказав, что заедет за ним. Позвонив Мейсону и еще одному «местному» и сообщив им печальную новость, Халлет и Вэлли вернулись в гостиницу, Вэлли отсыпаться, а Халлет – писать отчет. Вечером, вскоре после краткого визита Спайка, портье принес Халлету записку с просьбой перезвонить на указанный телефонный номер.

Ответила женщина, говорившая с валлийским акцентом. Она только что сменилась с дежурства в гостинице «Зеленый дракон» в Херефорде. Наверное, Халлет помнит, что две недели назад обращался к ней. Халлет этого не помнил, но он знал, что Мейсон показал там сумайлские фотографии, оставил номер телефона этой гостиницы и посулил щедрое вознаграждение за своевременный звонок, если в «Драконе» появится кто-то похожий.

Женщина, ободренная радостным ответом Халлета, сообщила, что перед самым окончанием ее дежурства мужчина, очень похожий на самого грузного из троицы, снял на ночь двухместный номер. Записав адрес, Халлет пообещал ей десять фунтов за беспокойство. Спайк находился в пути, поэтому связаться с ним было невозможно, но Халлет знал, что делать. Он тотчас же отправился будить Вэлли.

Глава 42

Дэвис пребывал в чрезвычайно приподнятом настроении. Звонок женщины, работающей на «Таднамс», подтвердил, что Мэк умер. В то же время полиция не проявляла к его дому интереса, без чего не обошлось бы, если бы возникли какие-либо подозрения относительно обстоятельств его смерти. Аккуратно положив трубку на рычажки, де Вилльерс похлопал Дэвиса по плечу и воскликнул:

– Ты поработал хорошо, даже отлично!

Эта неожиданная похвала сопровождалась редкой мимолетной улыбкой, что окончательно добило Дэвиса.

– Я свяжусь с тобой как обычно, когда буду вылетать из Дубая, – сказал на прощание де Вилльерс.

Дэвис решил перед возвращением в Кардифф отпраздновать успешное завершение операции. Он снял номер в самой дорогой гостинице в центре Херефорда, облачился в свой самый модный костюм и отправился к местному ювелиру. Затем Дэвис познакомился в баре с одинокой скучающей сорокалетней домохозяйкой и повел ее на дискотеку в «Хрустальный зал», где они притворились, будто вернулись в конец шестидесятых.

В шесть часов вечера Халлет снял в «Зеленом драконе» два одноместных номера на вымышленные фамилии. Они с Вэлли заселились в половине восьмого, поужинали и разделились. Халлет остался читать в вестибюле газету, устроившись так, чтобы ему была видна стойка администратора, а Вэлли удалился к себе в номер.

При свечах женщина выглядела весьма недурно. Дэвис пришел к выводу, что только упорные занятия аэробикой позволяют ей сохранять формы, такие соблазнительные в обтягивающих молодежных джинсах и белой блузке с большим вырезом.

– Что-то здесь становится скучновато, – томно проворковала она, когда закончился очередной медленный танец.

Они покинули дискотеку, и в машине Дэвис подарил ей жемчужные серьги, на всякий случай. Левая рука женщины подтвердила его ожидания, и он повез ее в «Зеленый дракон».

Они приехали в гостиницу около десяти часов вечера.

– Большое спасибо, сэр. – Вручив Дэвису ключ, портье приняла у него десятифунтовый банкнот.

Она ни словом не обмолвилась по поводу его спутницы. Дэвис как обычно заплатил за номер вперед.

Халлет сразу же узнал Дэвиса и запомнил, в каком номере тот остановился. Женщина создаст дополнительные проблемы, но Халлет уже решительно настроился на дело.

Дэвис наблюдал, как его гостья раздевается перед зеркалом. Шампанское, которое он заказал днем, оказалось баснословно дорогим. Женщина хихикнула, когда пробка вылетела из бутылки. Дэвис прикоснулся фужером к ее соску. Они переплели друг с другом руки и выпили за предстоящую ночь.

– И за твое воображение, – ухмыльнулся Дэвис, позволяя женщине раздеть себя.

– Как мы проникнем в номер? – спросил Вэлли. – С помощью кредитной карточки?

– С современной дверью этот номер не пройдет.

– Но «Зеленому дракону» девятьсот лет.

– Однако дверные замки с тех пор сменились, об этом позаботились ребята из «Трастхаус форте»[43].– Достав из сумки связку отмычек, Халлет бесшумно отпер снаружи дверь номера Вэлли. – Если наш валлиец не закрылся на цепочку, никаких проблем не будет, а я думаю, что у него сейчас на уме совсем другое.

– Где ты научился пользоваться этими штучками? – с восхищением спросил Вэлли.

Вместо ответа Халлет провел пальцем по своему приплюснутому боксерскому носу. Затем он достал из сумки моток тонкой проволоки, обыкновенный браконьерский силок, и убрал его в нагрудный карман ветровки. Он снова позвонил Спайку и на этот раз наконец дозвонился.

Положив трубку, Халлет сказал Вэлли:

– Можно действовать, но, цитирую: «мы должны доставить его целым и невредимым». В случае успеха надо будет оставить твой пикап у поворота на Аплидон, к востоку от Ньюэнта, там наш груз заберет «вольво» с номерным знаком Йоркшира.

Пока Халлет отвлекал внимание портье, Вэлли перенес вещи в «бедфорд», видавший лучшие дни. Вернувшись, Вэлли спросил у Халлета, где их товарищ, – так, чтобы услышала портье.

– Наверное, до сих пор наверху, бездельник. Ладно, придется подняться к нему. Выпьем с ним по стаканчику, потом спустим его вниз.

Они поднялись по лестнице на второй этаж.

Дверь легко откликнулась на умелые действия Халлета, цепочки не было. На прикроватном столике горел ночник, но в кровати никого не оказалось. Из дальнего угла доносились характерные звуки. Густой ковер обеспечил бесшумное приближение. Халлет изготовил кроличий силок, собираясь накинуть петлю Дэвису на шею.

Веки женщины были смежены, рот приоткрыт. Ногами она крепко оплела бедра Дэвиса, и они раскачивались взад и вперед. На ходу передумав, Халлет наклонился и захлестнул петлей мошонку Дэвиса. Эффект оказался мгновенным. Выругавшись, Дэвис отпрянул от женщины. Дальнейшие его движения оказались строго ограниченны, поскольку Халлет держал проволоку натянутой.

– Попробуй только сумничать, и мой друг просверлит тебе брюхо сорок четвертым калибром, – строго произнес Халлет.

Дэвис тщетно потянул за силок и услышал:

– Можно, но только без яиц.

Вэлли, подхватив намек, правой рукой оттопырил карман куртки.

Одарив нагую незнакомку обворожительной улыбкой, Халлет кивнул в сторону кровати. Женщина выбралась из-под Дэвиса и, следуя распоряжениям Халлета, с помощью перочинного ножа Вэлли распорола задний шов на брюках Дэвиса от ширинки до пояса.

– Вставай и одевайся, – приказал валлийцу Халлет. – Нет, трусы не надо. Их возьмет мой товарищ.

С большим трудом, морщась от боли в мошонке, Дэвис натянул брюки. Потом, придерживая их одной рукой, надел рубашку, пиджак и плащ. Наконец носки и ботинки, что далось труднее всего.

– Тебе несказанно повезло, – сказал женщине Халлет. – Этот тип уже перерезал горло двум своим подружкам. Ты останешься здесь и никому ничего не скажешь. Завтра утром тихо уйдешь. Если сделаешь, как я сказал, тебе ничего не будет. Понятно?

Женщина сжалась в комок, прикрывая груди, и отчаянно закивала.

– Спасибо, спасибо, обещаю!

Халлет ей поверил, но перед уходом на всякий случай выдернул телефонный шнур из розетки.

Вэлли спускался по лестнице рядом с Дэвисом. Халлет оставался на шаг позади, держа туго натянутой проволоку, уходившую в задний разрез плаща Дэвиса. Когда все трое проходили мимо портье, Вэлли протянул ключи от своего номера и номера Халлета.

– Вернемся через пару часов, – пообещал он.

Вэлли достал из пикапа моток оранжевой бечевки и крепко связал валлийцу за спиной большие пальцы и запястья. После этого свободный конец силка был привязан к узлу на запястьях. Вэлли и Халлет запихнули Дэвиса в кузов пикапа и уложили лицом на пол среди садового инвентаря и прочего барахла, которое Вэлли хранил в машине.

Спустившись по Виктория-стрит, они пересекли реку Уай по мосту Грейфрайарс и направились на юг, в сторону шоссе А-49. Халлет посмотрел назад через сетку, отделявшую кабину от кузова.

– Это ведь вы убили Мэка? И остальных? Сволочи! Кто вы такие? Кто вам платит? Видит бог, ты пожалеешь обо всем.

Сдвинувшись на несколько дюймов влево, Дэвис положил запястья на штык лопаты. Бесшумно водя руками, он перепилил бечевку.

Дэвис дождался того места, где на шоссе начинался крутой спуск. Далеко впереди показался свет фар встречной машины. Дэвис метнулся к задним дверям пикапа. Не найдя внутри ручки, он что есть силы ударил ногами по замку, и в тот самый момент, когда Вэлли резко затормозил и машина пошла юзом, правая задняя дверь распахнулась и Дэвис выкатился на дорогу. Все его внимание было приковано к машинам, ехавшим навстречу, он собирался остановить одну из них и заявить, что его похитили. Поэтому он увидел тяжелый грузовик, несущийся по шоссе следом за пикапом, уже слишком поздно.

Усталый водитель, застигнутый врасплох торможением пикапа, решил прибавить газу, совершить обгон и вернуться на свою полосу, пока свободен участок встречки. С его точки зрения решение было разумным, однако, когда он увидел Дэвиса, остановить огромную фуру было уже невозможно. От удара углом бампера Дэвис отлетел в сторону. Едва не столкнувшись со встречными машинами, водитель втопил акселератор и умчался прочь.

Вероятно, фары грузовика ослепили водителей встречных автомобилей, поэтому никто не увидел гибель Дэвиса. По крайней мере, никто не остановился.

– Быстро! – Халлет не колебался ни секунды. – Тащим его внутрь.

Они подхватили изуродованное тело. Когда запихивали его в кузов пикапа, водитель легковушки, несущейся на полной скорости с севера, включил дальний свет и осветил Халлета, Вэлли и труп. Он промчался мимо, сердито гудя клаксоном.

– Он нас видел? – спросил Вэлли.

– Не исключено, – сказал Халлет. – Будем исходить из предположения, что видел. И у него в машине может быть телефон. Нужно поскорее уматывать.

Они кружным путем доехали до места встречи. Водитель «вольво», которому Халлет вкратце описал ситуацию, согласился отвезти Вэлли к нему домой.

– Если придет полиция, – посоветовал Халлет, – просто скажи, что пикап у тебя угнали. А я через недельку сообщу, где его бросил. Спасибо за помощь.

Они переложили труп Дэвиса в багажник «вольво». Халлет рассудил, что Спайк придумает, как с ним поступить. Он отогнал пикап Вэлли на бесплатную стоянку в Россе, затем поймал попутку и доехал до того места, где оставил свою машину.

Позвонив Спайку из дома, Халлет уклончиво поблагодарил его. Он не мог представить себе, какие последствия вызовет гибель Дэвиса, поскольку, как и все «местные», ничего не знал о деятельности Комитета и о его членах.

Глава 43

Заседание состоялось в Уэндсворте, дома у Боба Мантелла. Несмотря на то что извещение поступило в самый последний момент, собрались все члены Комитета.

Полковник Макферсон прибыл одним из первых. Он ждал больших неприятностей; это стало понятно, когда Спайк позвонил ему и сообщил плохие новости. Макферсон злился на Спайка, однако, не высказывая этого в открытую, восхищался логикой, побудившей Спайка действовать, не дожидаясь санкции Комитета.

Теперь уже ничего другого не оставалось, как добавить Мэка в список тех, кого не удалось защитить «пушинкам». По крайней мере Спайк предпринял попытку: Макферсон понимал, что Комитет ответил бы отказом на предложение установить наблюдение за Мэком. Так или иначе, своими действиями Спайк создал ситуацию, которая неизбежно должна была завершиться крупным скандалом.

Спайк заверил Макферсона в том, что не осталось никаких следов гибели валлийца. Но все же Макферсон велел ему направить подробный отчет о случившемся адвокату, связанному с Комитетом, и быть готовым в любой момент ответить на вопросы полиции. Халлету и Вэлли было приказано обо всем молчать, а если к ним наведается полиция, немедленно связаться с тем же адвокатом.

Томми Макферсон вздохнул. Если бы здоровье позволило Основателю прийти на заседание, одно его присутствие, возможно, обусловило бы более разумный исход дела. А так Блетчли несомненно полезет в бутылку и совершит какую-нибудь глупость.

Дожидаясь начала заседания, члены Комитета молчали, что было на них не похоже. Джейн обнесла собравшихся кофе из термоса под рассеянные «спасибо». Блетчли, в части личной гигиены и культуры поведения опустившийся настолько, что не оставалось сомнений в серьезности его болезни, получил свою порцию в небьющейся кружке. Ходили слухи о недуге, передающемся половым путем, но когда Огест Грейвс после особенно тревожного приступа, сопровождавшегося подергиванием ноги и потерей речи, открыто спросил у Блетчли, в чем дело, тот ответил: «Ничего страшного, все в порядке».

Грейвс уже переговорил приватно с Макферсоном и многими другими, дав понять, что пора намекнуть Блетчли насчет добровольного отказа от полномочий. Однако большинство не согласилось: пусть Блетчли остается на своем посту, сколько сочтет нужным. В конце концов, его присутствие на заседаниях не мешает Комитету решать текущие задачи. Формально Блетчли оставался у руля вместе с Макферсоном, однако его недовольство «все более неадекватным поведением некоторых членов нашего движения» выросло в настоящую паранойю.

– Полковник Макферсон, – брызжа слюной, начал Блетчли, – созвал нас сегодня из-за чрезвычайных событий.

Он кивнул Макферсону, и тот, поблагодарив, без лишних предисловий сообщил неприятную новость. Кратко описав убийства, связанные с Дхофаром, он объяснил, почему Спайк посчитал возможным взяться за дело Мэка без одобрения Комитета.

Спайк сидел под враждебными взглядами, бесстрастно уставившись перед собой. Когда Макферсон изложил обстоятельства, приведшие к гибели Дэвиса, Серые Человечки и Пэнни потрясенно заохали, Блетчли сдавленно вскрикнул, а Мантелл сердито оскалился. Джейн, Профессор и Огест Грейвс сохраняли внешнюю невозмутимость.

– Должен особо подчеркнуть, – закончил Макферсон, – что наши люди не убивали Дэвиса. Больше того, вообще не применили к нему физического насилия. Эти двое не виновны в его смерти, однако они находились там, были свидетелями случившегося и не заявили в полицию. В дальнейшем они еще больше усугубили проблему, избавившись от трупа. – Помолчав, он произнес медленно и раздельно: – Возможно, это ни к чему не приведет. Возможно, полиция так и не узнает о трагедии. Возможно, никто из водителей не заявил об увиденном, а если и заявил, то не сообщил номер пикапа «бедфорд». Тем не менее, если полиция выйдет на след нашего водителя, а через него на Спайка и Комитет, всем нам придется отвечать на неприятные вопросы.

Макферсон обвел взглядом заседающих.

– Я должен также подчеркнуть, что из-за этого инцидента правоохранительные органы могут узнать о нашем существовании, и тогда мы рискуем получить обвинение в действиях, приведших к гибели человека, которая, возможно, будет квалифицирована как убийство. Мы должны подготовиться к худшему. Вот почему я без промедлений собрал вас, чтобы обсудить ситуацию и выработать общий курс.

Он сел.

Какое-то мгновение стояла гнетущая тишина, затем встал Блетчли, беззвучно раскрывая рот, словно рыба. Почти сразу же он потерял равновесие и вынужден был опуститься на место.

– Все разрушено. Столько лет работы, и все разрушено! – злобно прошипел Блетчли и вонзил горящий взгляд в Спайка. – Как вы посмели действовать без моего согласия? Да вы хоть понимаете, что нанесли невосполнимый ущерб самому духу нашего движения? А что насчет личной репутации каждого из нас? Насчет нашего достоинства? Если все это всплывет, нас выставят из клубов, лишат места в советах правления, от нас отвернется Сити… Боже, я не могу даже думать об этом!

Обведя безумным взглядом членов Комитета, он уставился на Мантелла и Джейн.

– Есть только один выход, и мы должны немедленно и решительно им воспользоваться. Джейн, необходимо уничтожить наши архивы, все до единого досье и отчеты. Сжечь сейчас же! Мы безотлагательно самораспустимся. Если полиция начнет расследование, все будет выглядеть так, будто нас и не существовало никогда.

Схватив кружку, Блетчли жадно выхлебал кофе, проливая на стол и на свою сорочку. На минуту он лишился дара речи, а голова задергалась в жутких спазмах. Постепенно приступ миновал, хотя у Блетчли продолжали трястись плечи, а по лбу струился пот. Все молчали.

И снова взрыв негодования:

– Как вы посмели, Аллен, вести свою личную войну, не ставя в известность Комитет? Вы причинили страшный вред. В случае неблагоприятного исхода будет опорочено даже имя нашего Основателя. Все то, что я… что все мы воздвигали столько лет, разрушено дотла вашим безрассудством. Теперь нам остается только одно – по возможности минимизировать ущерб. Комитет должен прекратить свое существование, исчезнуть, и я открыто заявляю, что всеми силами позабочусь о своей собственной репутации.

Обессиленный, Блетчли съежился, словно умирающий паук. Джейн смотрела на него с неприкрытой тревогой, но ничего не предпринимала. Возникшую паузу прекратил Мантелл.

– Я могу только согласиться с решением нашего председателя. Как мне ни горестно, любой другой путь сулит бесконечные неприятности каждому из нас. Предлагаю принять решение.

Все закивали, и вопрос был поставлен на голосование.

Воздержались только Грейвс и Томми Макферсон, остальные проголосовали за самороспуск. Мантелл связался по телефону с Основателем и передал его решение: к изумлению большинства, Основатель поддержал предложение Блетчли немедленно свернуть деятельность и уничтожить архивы. Все текущие дела надлежало закончить как можно аккуратнее и быстрее; этим должен заняться Мантелл при содействии Спайка.

Таким образом, в понедельник 14 декабря 1987 года организация «пушинок» прекратила свое существование.

Утром на следующий день Макферсон предпринял еще один шаг, поскольку он опасался, что при полном бездействии со стороны «пушинок» убийства, связанные с Дхофаром, будут продолжаться. В 1983—1984 годах, работая в канцелярии шерифа Лондона, Макферсон завел много друзей в полиции. И вот теперь он позвонил тому из них, кто занимал самое высокое положение, и попросил о немедленной неофициальной встрече.

В тот же день Макферсон рассказал своему знакомому, что группа лиц, с которыми он некогда познакомился в армии, вскрыла обстоятельства ряда убийств бывших военнослужащих войск специального назначения, однако не смогла определить мотивы этих преступлений. Последним из них стало убийство Мэка в Херефорде; есть основания полагать, что человек, который два дня назад погиб в автомобильной аварии на шоссе А-49,– один из участников этого злодеяния. Больше он, Макферсон, ничего не знает, но нельзя ли заново рассмотреть все четыре дела?

Полицейский начальник перезвонил Макферсону три дня спустя. Никаких сведений об аварии с летальным исходом на А-49 не было.

– Мы просмотрели все три дела, связанные с гибелью людей на территории Великобритании. У нас нет оснований для повторного расследования, если, конечно, не возникнут новые обстоятельства.

Макферсон ожидал подобного ответа, и все же он считал своим долгом попытаться спасти тех, кого избрали своей целью убийцы. На следующей неделе ему позвонила взволнованная Джейн, и он встретился с ней и Спайком в лондонском офисе Основателя. Джейн, разрываясь между своей преданностью движению в целом и личной привязанностью к Блетчли, совершила поступок, о котором ей пришлось горько пожалеть. Пребывая в шоке, вызванном самороспуском Комитета, она по настоянию Блетчли передала ему одну папку, прежде чем приступила к сожжению архивов, которые с такой любовью накапливала и хранила на протяжении многих лет.

Лишь когда Джейн отдала папку Блетчли, она узнала, зачем ему потребовались эти документы. Он задумал написать книгу о том, как «его предприятие» было разрушено Макферсоном и другими, как даже самого Основателя обманом вынудили одобрить опасный, аморальный курс, как чистая и благородная идея погрязла в болоте самоуправства и как он, Блетчли, поспешил порвать со столь возмутительной практикой. Блетчли как черт ладана боялся, что его ревностно взращенная репутация будет запятнана полицейским расследованием и последующей оглаской.

Джейн убеждала его взяться за ум и не пороть горячку, но он окончательно потерял связь с реальностью и наотрез отказался вернуть папку.

– Что за папка? – спросил Макферсон.

– Дело семьдесят седьмого – восемьдесят седьмого годов, смерти, связанные с Дхофаром, – ответила Джейн.

– Вы полагаете, затея с книгой – это серьезно? – спросил Спайк.

– Вряд ли он пошел бы на это, если бы мог отчетливо представлять себе последствия, – ответил Макферсон. – Однако этот человек уже явно не в своем уме. За себя я не боюсь, но мы не можем допустить, чтобы доброе имя Основателя было замарано искаженным и неточным изложением событий, – а ничего другого от Блетчли ждать не приходится. Его измышления, попав в руки какого-нибудь члена парламента, которого меньше всего интересует истина, нанесут огромный вред и заставят забыть о великих заслугах Основателя перед родиной.

– Что же нам делать? – спросил Спайк.

– Я приватно обращусь за советом к лучшему специалисту по делам о клевете Питеру Картеру-Раку. Надеюсь, такую книгу можно запретить под каким-нибудь юридическим предлогом. Буду держать вас в курсе, однако есть еще одна причина, которая, возможно, не позволит Блетчли написать ни эту книгу, ни любую другую. – Макферсон вручил Спайку лист бумаги с машинописным текстом. – Прежде чем вы ознакомитесь с этим, позвольте рассказать кое-что о прошлом Блетчли. Его родители погибли в железнодорожной катастрофе в начале двадцатых, после чего он был усыновлен. Окончив академию в Сандхерсте, Блетчли в тридцать восьмом поступил в стрелковый полк и в начале сороковых участвовал в боевых действиях против итальянцев Африке. Он был одним из немногих офицеров с опытом войны в пустыне, переведенных в Каир, в главный штаб, и во многом благодаря его усилиям чаша весов в противостоянии с Роммелем склонилась в нашу пользу. После окончания войны Блетчли ожидало понижение из подполковников в капитаны, поэтому он оставил военную службу и стал бухгалтером.

– Долгий путь до его нынешнего блестящего положения в Сити, – заметил Спайк.

– Совершенно верно, – согласился Макферсон. – Однако Блетчли верно выбрал время для смены профессии, и на волне послевоенного экономического бума он вскоре стал финансовым директором одной независимой компании. Он никогда не оглядывался назад и удалился на покой в семьдесят втором в возрасте пятидесяти пяти лет, чтобы получить места в правлении многочисленных фондов и благотворительных организаций. До тех пор пока не дала о себе знать его болезнь, им все восторгались. Блетчли был идеальным председателем: авторитетным, дотошным и надежным, бесспорно умным и обладающим массой влиятельных друзей.

– Что за проблемы у него со здоровьем? – спросил Спайк. – Кто-нибудь знает?

Макферсон кивнул на бумагу, которую дал Спайку.

– Прочтите сами, – сказал он. – Если я прав, а все симптомы налицо, то первые признаки заболевания проявились в начале семидесятых. Речь идет о воздействии на головной мозг; физические признаки стали заметны только в прошлом году. Этот краткий документ подготовил мой знакомый, профессор медицинского факультета Эдинбургского университета.

Спайк прочитал вслух:

– В тысяча восемьсот семьдесят втором году американский врач Джордж Гентингтон впервые описал заболевание, которое назвал «наследственной хореей» («хорея» по-гречески означает «танец»). Гентингтон объяснил: «Этот недуг ограничивается несколькими семействами и передается из поколения в поколение, начиная с глубокого прошлого. Те, чья кровь заражена семенами болезни, говорят о ней с ужасом. В настоящее время заболевание изучено значительно лучше, и определенные лекарства способны существенно замедлить его смертоносное течение, однако оно до сих пор считается неизлечимым. В мире ему подвержен один из каждых двадцати тысяч человек.

Двадцать или даже сорок лет могут отделять первые незаметные перемены в поведении, сигнализирующие о начале болезни, от хронического умственного и физического расстройства до смерти, как правило, из-за удушья во время еды.

Болезнь способна поразить в любом возрасте, и если первые признаки начинаются только после пятидесяти лет, жертва еще в течение длительного периода может продолжать заниматься умственной деятельностью, при условии, что эта деятельность для нее привычна.

Если больны один или оба родителя, то рано или поздно болезнь проявится и у одного или нескольких детей. Поскольку человек может выглядеть здоровым до среднего возраста, вполне вероятно, что он успеет завести семью и заразить новые поколения.

Как только болезнь впервые проявляет себя, разложение личности, хотя и незаметное при повседневном общении, становится необратимым. Иногда больной не испытывает физических проблем на протяжении нескольких лет, однако тем временем его головной мозг подвергается невидимому разрушению. Друзья и родственники с ужасом и болью наблюдают за переменами. Распадаются семьи. Рано или поздно определенные мышцы начинают непроизвольно сокращаться, постепенно это распространяется на все тело, и в конце концов все до одного мускулы дергаются спазматически, как конечности у марионетки».

– К счастью, – заметил Макферсон, – Блетчли так и не женился.

– Бедняга, – пробормотал Спайк. – Никому не пожелал бы таких ужасов.

– Но он еще может написать книгу, – сказал Макферсон. – Есть вероятность, что у него еще несколько лет будет частичная ясность ума.

Глава 44

Через одиннадцать лет после встречи с шейхом Амром де Вилльерс в декабре 1987 года вернулся в Дубай, чтобы получить у его сына Бахайта последнюю выплату в размере двух миллионов долларов. Это задание стоило жизни обоим его коллегам из «Клиники». Люди из «Таднамса» провели доскональное расследование, но так ничего и не узнали о судьбе Дэвиса. Де Вилльерс решил не тратить ни времени, ни душевных сил на бесполезные догадки.

В определенном смысле гибель коллег, если предположить, что Дэвис умер, явилась для де Вилльерса неожиданным подарком. Теперь не только все деньги достанутся ему одному, но и угроза со стороны призраков прошлого будет минимальной.

Младший брат Бахайта, партнер в торговой империи, доставшейся в наследство от отца, радушно встретил де Вилльерса, однако не проявил никакого интереса к цели его визита. Все это дело имело отношение к одному только Бахайту, который отсутствовал.

– Он в Иране вот уже семь месяцев. Я сделал все возможное, чтобы добиться его освобождения.

– Освобождения? – недоуменно переспросил де Вилльерс.

– Да. Он сидит в тюрьме Гохар-Дашт. Его арестовали стражи исламской революции, якобы за шпионаж в пользу Ирака. Разумеется, Бахайт не шпион, хотя действительно по делам проводил много времени в обеих странах. На самом деле им нужна иностранная валюта.

– То есть? – недоуменно спросил де Вилльерс.

– В Иране знали, что я заплачу за освобождение брата. Эти муллы хитрые бестии. Каждый раз на связь со мной выходит новый человек, и каждый раз он требует новых денег. По их словам, доказать невиновность моего брата – дело очень дорогостоящее.

– Так когда же Бахайт выйдет на свободу?

Дхофарец покачал головой, и по его дружелюбному лицу пролегли тревожные складки.

– Пока что я получаю одни обещания. Уже и надеяться не смею, но продолжаю отдавать деньги и заботиться о семье брата. Он не страдает в тюрьме и, если будет на то воля Аллаха, однажды возвратится к нам.

Де Вилльерс с трудом сдержал свои чувства. Ему должны заплатить два миллиона долларов, и как только это произойдет, он будет свободен от обязательств. Больше никаких заказов, никаких контактов с посредниками. Только Анна и Ла-Перголь. Де Вилльерс понимал, что судьба завела его в патовую ситуацию, – ничего другого не оставалось, как набраться терпения и ждать. Один лишь Бахайт имеет право подписывать чеки, и де Вилльерс не собирался вытаскивать его из тюрьмы аятоллы Хомейни.

Он покинул Дубай, получив от младшего брата Бахайта заверения в том, что иранский узник свяжется c ним, как только вернется домой. Де Вилльерс оставил себе видеозапись, сделанную в спальне Мэка, а также отчет о последующих действиях «Клиники» и некролог на смерть Мэка в херефордской газете «Ивнинг ньюс».

Глава 45

В июле 1990 года, чудесным прохладным днем, они ехали верхом через виноградники к развалинам Вриде-Хойса, наслаждаясь закатом и беседуя о том, как возведут на пустыре летний домик.

Похоже, Анна подхватила простуду – так вначале решил де Вилльерс. Но затем последовал грипп, с сильным кашлем и приступами удушья.

Вызвали врача, но антибиотики оказались бессильны. Де Вилльерс отвез Анну с двусторонним воспалением легких в больницу, и рентгеновское обследование показало, что ее легкие поражены пневмоциститом. Поскольку у нее прежде не было проблем со здоровьем, врачи заподозрили СПИД. Через два дня де Вилльерсу сообщили, что Анна действительно ВИЧ-инфицирована. Врачи сошлись в том, что заражение страшным вирусом вероятнее всего произошло во время переливания крови после аварии, четыре года назад.

Де Вилльерс был сражен наповал. Он считал себя лично виновным в трагедии. Анна, напротив, отнеслась к известию спокойно.

– Господь мне поможет, – прошептала она. – Любимый, ты будешь меня навещать?

Де Вилльерс поклялся не отходить от нее. Он обзвонил лучшие клиники и специалистов в Европе и Соединенных Штатах, требуя для Анны самых эффективных методов лечения и новейших препаратов. Страховки для покрытия расходов на борьбу с неизлечимой болезнью у них не было, а де Вилльерс вот уже три года самозабвенно управлял Ла-Перголью, не получая за работу никакого жалованья. Жан Фонтэн оставил после себя много долгов, и хотя с ними удалось расплатиться деньгами, накопленными де Вилльерсом и вырученными за продажу части поместья, средств на дорогостоящее лечение жены у него теперь не было. Они пока оставались в Южной Африке, и де Вилльерс ежедневно навещал Анну в клинике. Он читал в медицинских журналах любые статьи, связанные со СПИДом, жадно выискивал информацию о новых успехах врачей.

Долгими часами у постели Анны де Вилльерс с восхищением размышлял о ее непоколебимой уверенности и спокойствии. И то и то, несомненно, ей давала религия. Самому себе дивясь, он теперь подумывал и поговаривал о Боге, иногда даже веря в него. Он молил о чудесном исцелении или по крайней мере о замедлении хода болезни.

У него было достаточно времени, чтобы задуматься и о своей жизни. Он позволил себе с мучительной медлительностью переворачивать самые черные ее страницы, прося прощения за совершенные убийства у Господа.

И вот однажды де Вилльерс усилием воли вызвал воспоминания, так давно и надежно спрятанные в самых потаенных закутках разума, о том ужасном вечере, когда в Ванкувере погибла вся его семья.

Маленькая белокурая Анна, младшая сестра: ее тела так и не нашли. Сколько ни пытался де Вилльерс, он не мог воскресить в памяти ее лицо. Видел перед собой лишь свою спящую Анну и на ее коже жуткие следы саркомы Капоши.

Двадцать второго августа в Ла-Перголь позвонили из «Таднамса». Клиент из Дубая желал связаться с де Вилльерсом. Он тотчас же перезвонил в Дубай, и, к его изумлению, ответил Бахайт.

Прощаясь с Анной, де Вилльерс пообещал вернуться, как только сможет. Он ни за что бы не поехал, если бы не единственная надежда оплатить лечение в лучшей клинике Вашингтона или Лос-Анджелеса, где он сможет разместиться на соседней койке и где, даст бог, вскоре найдут чудодейственное лекарство…

Глава 46

В августе 1990 года Саддам Хусейн приказал своим войскам оставить территории, захваченные у Ирана в ходе ожесточенных сражений ценой многих жизней. Города, которые в том году значили для иракцев столько же, сколько в двадцатых значили для европейцев Верден и Пашендаль, были в одночасье возвращены бывшему врагу. Вывод войск из Меймака, Мехрана и с высот Калле-Канди в провинции Илам сопровождался заявлением Саддама об освобождении пятидесяти с лишним тысяч военнопленных.

Естественно, иранского президента Рафсанджани тронула неожиданная щедрость заклятого врага, и 18 августа в Тегеране была освобождена первая тысяча иракцев. Бахайт вышел на свободу 21 августа вместе с последней партией бывших сидельцев и поклялся, что ноги его больше не будет в Иране.

После пышного праздника по случаю возвращения Бахайта в Дубай он решил заняться делами и вскоре узнал, что де Вилльерс уже два года как выполнил тхаар.

Де Вилльерс с первого взгляда понял, что Бахайту в Иране пришлось несладко. Он исхудал, волосы поредели, а походка стала сутулой. Без следа пропала природная жизнерадостность; теперь Бахайт выглядел значительно старше своих тридцати двух лет. Так или иначе, он радушно приветствовал де Вилльерса и извинился за свое отсутствие.

После обязательного кофе и вежливой беседы о пустяках Бахайт изучил письменный отчет «Клиники» о четвертой операции. Он ознакомился с фотографиями, медицинским заключением и некрологом, затем вставил кассету в видеомагнитофон и посмотрел, как Мэк, лежа в кровати, слушает де Вилльерса, обвиняющего его в убийстве Махада бин Амра.

Не выказав никаких чувств, дхофарец выписал чек на миллион долларов.

– Что же касается последней выплаты, за выполнение заказа в целом, у меня есть один-единственный вопрос. Вчера я заставил себя просмотреть заново предыдущие фильмы. Как вам известно, я с самого начала не был согласен со всем этим делом, но тем не менее поклялся отцу на смертном одре, что доведу тхаар нашей семьи до конца и восстановлю наше доброе имя на родине.

Де Вилльерс кивнул, не догадываясь о том, что последует дальше.

– Фильмы с Кили и Мармэном не вызывают у меня никаких вопросов, однако запись с Миллингом должна была вызвать сомнения еще при первом просмотре. Но мне тогда было восемнадцать лет, и я ошибочно принял за убедительное доказательство то, что обязательно пробудит в моих соплеменниках подозрения. Речь идет о правильности установления личностей убийц моих остальных трех братьев.

Оригинальная восьмимиллиметровая кинопленка с Джоном Миллингом уже давно была переписана на видео. Бахайт и его гость еще раз посмотрели, как де Вилльерс обвиняет пилота в том, что он убил Салима бин Амра. Когда фильм закончился, Бахайт тронул де Вилльерса за руку.

– Вы поняли, в чем проблема?

– Нет, – развел руками де Вилльерс. – Я ничего не понял.

– Но суперинтендант Миллинг ясно говорит, что не убивал моего брата Салима. Он даже сообщил вам, что офицер, устроивший ту засаду, в книге открыто признал свою роль.

– Совершенно верно, – согласился де Вилльерс, – однако мне не раз приходилось наблюдать, как буйно разыгрывается фантазия перед лицом смерти. Если бы такая книга действительно существовала, Миллингу непременно были бы известны название и фамилия автора. И он открыл бы их мне.

– Вы намекаете на то, что у этого человека не было чести. – Бахайт усмехнулся. – Я смотрю на Миллинга и вижу сильную личность. Вижу солдата, который не обречет на смерть другого, чтобы спасти свою шкуру.

– При всем моем уважении, – возразил де Вилльерс, – не могу с вами согласиться. Мы говорим о европейце, а не о мусульманине.

– Вы очень цинично относитесь к своим соотечественникам, – заметил Бахайт.

– Я не европеец, это во-первых. А во-вторых, многократно имел возможность убедиться, что у истинных последователей ислама и большинства христиан западного мира совершенно разные жизненные ценности.

Бахайт пристально посмотрел на де Вилльерса. Выражение лица оманца стало непреклонным.

– Я не могу считать тхаар законченным и мою клятву выполненной, пока этот вопрос не будет должным образом изучен. Вы вообще искали книгу, о которой говорил Миллинг?

– Мы связались с крупнейшими книжными магазинами Нью-Йорка и Лондона. Там ничего подобного не оказалось.

– Означает ли это, что книги не существует?

– Вовсе нет, однако в сложившейся ситуации тщательный поиск не был целесообразным по причинам, которые я вам только что изложил. Вполне возможно, какой-то офицер издал свои воспоминания частным образом, не воспользовавшись услугами известного издательства. Либо к тому времени, как мы попробовали ее найти, разошелся весь тираж без остатка.

– Следовательно, необходим повторный поиск, чтобы полностью исключить возможность существования упомянутой Миллингом книги. Вы согласны?

Де Вилльерс молча кивнул.

Бахайт был успешным бизнесменом. Честолюбивый, он жаждал наверстать время, потерянное в зловонной иранской тюрьме, и больше всего ему хотелось преуспеть у себя на родине. Бахайт не сомневался, что сможет распространить свой бизнес не только на Маскат и Салалу, но и на весь Оман. Да будет на то воля Аллаха, он станет уважаемым гражданином, даже министром. Перед ним откроются безграничные возможности. Его звезда уже сияет в странах Персидского залива, и с годами мечта получить признание в родных краях превратилась в настоящее наваждение.

Но тхаар до сих пор не выполнен. Дядя Хамуд и его присные не желают возвращения Бахайта. Не получив прощения старейшин, он не будет в безопасности. Вся его семья вынуждена жить в постоянной тревоге. Бахайт не желал до конца своих дней пугливо озираться через плечо.

Он обратился к де Вилльерсу так, как разговаривал со своими приказчиками.

– Мне бы хотелось, чтобы вы разобрались с утверждением суперинтенданта Миллинга. Все ваши расходы будут оплачены. Если, как я предполагаю, выяснится, что произошла ошибка, вас никто не станет винить. Однако воля моего отца, которой я связан, требует отомстить всем четырем убийцам его сыновей, моим братьям. Возможно, один из этих убийц до сих пор жив. Следовательно, об окончательном расчете не может быть и речи. Или мы получим неопровержимые доказательства того, что книги не существует, или мы узнаем ее название и фамилию автора, и тогда вы доведете дело до конца.

С 1977 года прошло много лет, в библиотеках и книжных магазинах была проделана большая работа по компьютерной инвентаризации книг по названиям и авторам. Однако де Вилльерсу от этого не было никакого прока, поскольку он не знал ни названия, ни автора. Ему были известны лишь тема книги и время ее публикации с точностью до пяти лет.

Вернувшись в Лондон, он посетил несколько магазинов, начиная с самых крупных, затем переходя к менее известным, торгующим букинистикой. На вопросы о приблизительной тематике интересующей его книги он отвечал: военные действия, история, Аравийский полуостров.

В бесплодных поисках прошла целая неделя, но наконец 17 сентября де Вилльерсу удалось продвинуться вперед. Когда де Вилльерс обзванивал бесчисленные магазины, девушка, взявшая телефонную трубку в лавке Артура Пробштейна, соединила его с некой миссис Шерингем, которая, похоже, знала все обо всем, когда-либо изданном.

– Добрый день, моя фамилия Лоуренс. Я занимаюсь Ближним Востоком и ищу книгу о войне в Омане, в провинции Дхофар, это на юге Аравийского полуострова. Период – конец шестидесятых.

Почтенная миссис Шерингем говорила с легким немецким акцентом. Ей пришлось несколько раз откладывать телефонную трубку и рыться в каталогах, но в конце концов она назвала три подходящие под описание книги и издательства, их опубликовавшие.

Поблагодарив ее и мысленно выругавшись, ведь он отчаянно надеялся на отрицательный исход поиска, де Вилльерс позвонил в издательство «Ходдер и Стоутон», расположенное в Лондоне на Бедфорд-сквер. Секретарша соединила с отделом по связям с общественностью, как поступала всегда, когда речь шла не о новинках.

– Связи с общественностью, Кейт Фаркухар-Томпсон. Чем могу быть полезна?

– Насколько мне известно, вы издали одну книгу о войне шестьдесят девятого года в оманской провинции Дхофар, написанную бывшим офицером. – Де Вилльерс продиктовал название. – У вас не сохранился случайно экземпляр или, быть может, вы знаете, где я смогу его найти?

Пришлось ждать несколько минут, затем он услышал голос довольной собой девицы:

– У нас не осталось ни одного экземпляра. Первый тираж закончился в семьдесят седьмом, в семьдесят восьмом мы сделали допечатку, но вот уже одиннадцать лет у нас ни одного экземпляра. Сожалею.

– А нельзя ли взять на время гранки, или как это называется?

– У нас ничего не осталось. Попробуйте поискать в букинистических магазинах. Возможно, вам повезет.

Де Вилльерс вынужден был признать, что ничего другого не остается. Он связался с «Таднамсом», куда не обращался уже несколько месяцев, и с облегчением наткнулся на старого знакомого. Тот пообещал: первый же сотрудник, который освободится, отправится на охоту за книгой.

В конце концов де Вилльерс наткнулся на нее сам, и случилось это в Килбурне, в захудалой букинистической лавке. Книга была не в лучшем состоянии: многие абзацы подчеркнуты жирным карандашом, недостает страниц, поля исписаны пометками. В конце семидесятых, подумалось де Вилльерсу, она принадлежала какому-то студенту с ультралевацкими взглядами.

Заплатив двадцать пять пенсов, он вернулся в гостиницу и внимательно прочитал интересовавшие его абзацы.

Не оставалось никаких сомнений: Миллинга убили напрасно. Теперь де Вилльерс ясно видел причину ошибки. В тот момент «Клинике» было известно только лишь, что целью является офицер-европеец, руководивший операцией «Бросок». От бригадира Максвелла и других де Вилльерс узнал, что в районе, где проходила операция, действовала только одна войсковая часть и единственным офицером, принимавшим участие в операции «Бросок», был капитан Джон Миллинг… Что и требовалось доказать.

Однако сейчас книга открыла де Вилльерсу, что на самом деле офицер разведки вооруженных сил Султаната Том Грининг, хитрая бестия, тайно выдвинул от границы с Южным Йеменом маневренную группу, имеющую опыт боевых действий в пустыне, и ночью организовал засаду вдали от района постоянной дислокации десантников. Если бы этот офицер, участвовавший в операции «Бросок», не написал книгу о тех событиях, никто бы не поставил под сомнение причастность Миллинга к гибели сына шейха Амра.

В свете этой новой информации де Вилльерсу не оставалось ничего другого, как позвонить Бахайту.

– Вы уверены, что это тот самый человек? – спросил Бахайт.

– На все сто процентов, – ответил де Вилльерс. – В книге написано черным по белому.

– Он жив?

– Думаю, да.

– В таком случае действуйте.

Де Вилльерс позвонил в «Таднамс». Ему предложили заглянуть в справочник «Кто есть кто: писатели мира».

– Там можно найти последний адрес любого писателя.

Глава 47

У Даррела Халлета выдалось свободное время. Он только что успешно прошел ежегодную аттестацию, а это означало, что можно рассчитывать на повышение. Конкуренция в страховом бизнесе очень высокая, но Халлет твердо вознамерился стать региональным менеджером. Однако сейчас, после изнурительной аттестации, он позволил себе несколько дней отдыха. Захватив удочку и сачок, Халлет отправился на речку, где провел несколько часов с последней книгой Колина Таброна[44] на коленях и травинкой во рту.

На следующий день, 5 октября, погода не благоволила рыбалке, поэтому Халлет решил посвятить его своему второму главному увлечению, коллекционированию книг о путешествиях. Его любимыми темами были альпинизм, хождение под парусами и сплав по бешеным рекам, но он также собирал все книги некоторых авторов, посвященные путешествиям, при этом стараясь получить автограф.

Халлет обзвонил несколько издательств, в том числе «Ходдер и Стоутон», выпускавшее много книг о путешествиях. Его связали с Кейт Фаркухар-Томпсон из отдела связей с общественностью. Халлет спросил насчет «Хедлесс-Вэлли», о сплаве по канадской реке Наханни. Кейт Фаркухар-Томпсон отложила трубку, предположительно, чтобы воспользоваться компьютером.

– Извините, что заставила вас ждать, – наконец бодро ответила она. – Странно. Недавно меня спрашивали об этом же авторе. Того человека интересовала книга о какой-то арабской войне. К сожалению, вам я должна ответить то же, что ответила ему. У нас не осталось ни одного экземпляра. Весь тираж «Хедлесс-Вэлли» разошелся. Можно поискать у букинистов, и советую начать с «Фойлса»…

Она уже хотела положить трубку – Халлет услышал, как в издательстве зазвонил второй телефон.

– Подождите секундочку, – попросил он.

– Да?

Халлет замялся, не в силах понять, что его гложет.

– Большое спасибо за совет… Вы не могли бы уточнить, кто спрашивал о книге про арабскую войну?

– Нет, – после небольшой паузы ответила Кейт Фаркхар-Томпсон. – Сожалею, но это было две-три недели назад, а звонков у меня очень много. По-моему, это был иностранец, возможно, американец… Кажется, он упомянул что-то про Амман или Оман.

Поблагодарив ее, Халлет положил трубку, после чего достал с верхней полки книжного шкафа коричневую записную книжку. Все было очень туманно, но Халлет верил в старую пословицу: «Осторожность никогда не бывает лишней». Он позвонил Спайку.

Через три дня после звонка Халлета в издательство полковник Макферсон сел на самолет местных линий, вылетающий в 16.15 из Глазго, и в половине седьмого вечера уже был у себя дома в Арчери-Клоусе. «Мини» Спайка уже стоял у вымощенной плиткой дорожки, что вела к дому.

После того как они выпили по рюмке за встречу, Макферсон проводил Спайка в свой кабинет.

– Значит, они вернулись? – спросил он.

– Да, такая вероятность существует. Ниточка очень тонкая; определенно, этого недостаточно, чтобы просить полицию организовать охрану.

– Но достаточно, чтобы возбудить твое беспокойство, иначе ты не заставил бы меня срочно возвратиться на юг.

Спайк кивнул:

– Не хочется упустить шанс.

– Отлично, – сказал Макферсон. – Мы ничего не теряем, если только не будет повторения того, что произошло на шоссе А-49. Странно, лет двенадцать назад я встречался с твоей новой «жертвой» на заседании комиссии по экспорту, куда меня заманил Кемпбел Адамсон.

– Я немедленно наведу об этом человеке справки и подниму «местных», – сказал Спайк.

– Сколько человек ты собираешься привлечь? – спросил Макферсон.

– Зависит от того, где живет жертва, но в любом случае это должен быть наивысший приоритет. Две группы по четыре человека, если удастся их найти.

– Согласен, – сказал Макферсон. – Брось на это дело все силы. Я уже и надеяться перестал, что мы когда-нибудь схватим мерзавцев. Ведь это из-за них, по сути, распался Комитет.

– Если Мейсон и Халлет свободны, они возглавят группы, поскольку оба с самого начала замешаны в этом деле. Вероятно, Мейсон даже знаком с жертвой или хотя бы слышал о ней. Все, кто служил в Омане, продолжают встречаться друг с другом.

Макферсон кивнул.

– Насчет Блетчли никаких новостей? – спросил Спайк.

– Я как раз собирался рассказать. Джейн позвонила на прошлой неделе, перед тем как я отправился на север. Говорит, на ее звонки Блетчли отвечает очень высокомерно, поэтому она старается не задавать лишних вопросов. Джейн обмолвилась, что Блетчли жаловался на пальцы – мол, все труднее печатать, и он хочет нанять машинистку.

– А Джейн не согласилась бы предложить свою кандидатуру?

– Я подумал то же самое. Изложил ей все как есть, но ты же знаешь, какая она несговорчивая. Я предоставил ей решать самой; будем надеяться, она понимает, как это для всех нас важно.

– А что, если он все-таки напишет свою книгу?

– Поскольку нет оснований помешать Блетчли, обвинив в клевете, нам придется лишь стиснуть зубы и терпеть. Большинству «местных» ничто не грозит, но у Мейсона, Халлета и тех, чьи подписанные отчеты Джейн отдала Блетчли, будут неприятности. Одному богу известно, о чем Блетчли собирается рассказать.

– Об этом станет известно и нам, – усмехнулся Спайк, – если Джейн устроится к нему секретаршей.

Часть 5

Глава 48

В понедельник 22 октября я допоздна провозился в нашем северном лесопитомнике. Вечер был погожий, а подвязывать саженцы клена и бука можно и в свете фар. За воротами к западу на двенадцать с лишним миль вдоль побережья Северного Девона раскинулись дикие холмы Эксмура. Я любил эти места, и мы, хоть и прожили здесь всего шесть лет, уже успели посадить шестнадцать тысяч деревьев, в основном лиственных. Жена разводила коров породы абердин-ангус и лабрадоров-ретриверов, и моя работа в качестве европейского представителя нестареющего нефтяного магната, знаменитого доктора Арманда Хаммера помогла нам превратить эти заброшенные земли в небольшую, но доходную ферму.

В последнее время меня все чаще одолевало беспокойство. Здоровье доктора Хаммера резко ухудшилось, и впереди замаячил призрак безработицы. Чтобы в самом ближайшем времени не столкнуться с проблемой безденежья, я взялся писать в свободное время роман об Иране. Книга уже близилась к завершению, еще месяца три, и можно будет предложить ее литературному агенту.

Трактор спустился по крутому склону; впереди за деревьями блеснули огоньки нашего дома. Все электричество ему обеспечивал генератор почтенных двадцати двух лет.

Вся вода, и для нас и для коров, поступала из родника по трубам исключительно под действием силы тяжести. Ни молоко, ни газеты нам не привозили. Короче говоря, приятная атмосфера полного уединения.

Я загнал трактор в гараж. Когда посмотрел на восток, холмы Брендон-Хиллс уже были окутаны темнотой. На протяжении семи миль – ни огонька, так как благоразумные жители Эксмура строят себе дома в долинах.

Мы жили на высоте 1400 футов над уровнем моря, и в тот вечер дул сильный ветер со стороны Хердлдауна и Бэджуорти. Жена услышала, что я снимаю сапоги.

– Как насчет мусора? – крикнула она с кухни.

– А как насчет ужина? – ответил я.

– Ужин подождет.

По понедельникам, когда я в Эксмуре, вечером я отвожу черные полиэтиленовые мешки со скопившимся за неделю мусором на специальную площадку у шоссе, до которой около мили. Пожалуй, это единственное, что я делаю регулярно, поскольку работа в Лондоне и разъезды с лекциями по всей Англии не подчиняются никаким расписаниям. Мешки лучше сбывать с рук как можно позже; рано утром их заберет муниципальный мусоровоз. Если поторопиться, придут лисы и разбросают мусор по всей площадке.

В восемь вечера я подтянул прицеп, груженный мешками с мусором, к жениному древнему «монтего-истейту» и поехал по длинной узкой дороге, которую мы называем Коровьей Тропой. Дорогу перегородили три коровы шотландской породы с длинными рогами, не обращая никакого внимания на мои сердитые гудки. Пришлось объезжать по обочине. За последним поворотом перед выездом на шоссе я увидел машину, она стояла прямо посреди дороги. При помощи капитана Ронни Уоллеса, главы местного охотничьего общества, я добился, чтобы администрация парка Эксмур повесила на съезде с шоссе большую табличку «Только для верховой езды», поэтому сейчас я, мягко говоря, был раздражен.

Я предположил, что это влюбленные, увлеклись на заднем сиденье.

Однако машина, черный «вольво-универсал», оказалась пуста. Фонарика у меня не было, но все же я обратил внимание на передний бампер с необычным приспособлением, похожим на самодельный нож для сгребания снега.

Предположив, что парочка лежит в траве где-то поблизости, я вернулся к своей машине, намереваясь громко посигналить. Что-то – шум или мелькнувший свет – привлекло мое внимание к старому сараю, находившемуся в некотором отдалении от дороги. Несколько лет назад моя жена взяла этот сарай в аренду для хранения сена, и недавно она недосчиталась нескольких тюков. Поскольку каждый тюк стоит два фунта семьдесят пять пенсов, это было серьезно, и вот я, забыв о пропавших влюбленных из «вольво», прихватил из своей машины монтировку, перелез через ворота и бесшумно вошел в сарай.

Когда я крался между двумя рядами тюков, впереди вспыхнул фонарик и ослепил меня. Тот, кто стоял позади источника света, приказал:

– Бросьте монтировку!

И вот уже в лицо мне светят четыре фонаря. Меня заставили пройти в свободный угол сарая.

– Садитесь.

Я сел на тюк сена, совершенно сбитый с толку. Может, это противники охоты на лис, с недавних пор появившиеся в наших краях? Ни я, ни жена не охотились уже несколько лет, так что объяснение не показалось правдоподобным. Или этим людям понадобился «монтего»? Коли так, пусть забирают, машина ржавая и помятая.

Мои глаза постепенно привыкали к яркому свету. Я разглядел, что один из неизвестных установил на штативе видеокамеру, другой швырнул мне на колени потрепанный экземпляр книги «Солдат на опасной тропе», которую я написал много лет назад.

От сена исходил приятный сладковатый запах. Я обливался потом. Вдруг я понял, что боюсь.

Один из неизвестных обратился ко мне. Его акцент чем-то напомнил речь моей крестной из Коннектикута.

– В этой книге, капитан Файнс, вы признаёте, что утром восемнадцатого октября тысяча девятьсот шестьдесят девятого года выстрелили в жителя провинции Дхофар по имени Салим бин Амр и убили его. Это правда?

Я не видел за фонариком лицо говорящего. Должно быть, этот человек сошел с ума.

– Если я так написал в своей книге, значит, это правда, – ответил я.

– Следовательно, вы признаете себя виновным в убийстве этого человека?

Голос был ровным и серьезным, совсем не похожим на голос психопата. Мое смятение перерастало в панику.

– Разумеется, нет. – Я слышал в своем голосе страх, ощущал его в груди. – Никогда и никого я не убивал. Вы говорите о военных действиях, к тому же двадцатилетней давности. Называть их убийством – абсурд. Что вам от меня нужно?

За считаные секунды моя память против воли вернулась в далекое прошлое.

Это произошло двадцать один год назад, чуть ли не день в день.

Мы сидели посреди широкого вади Хабарут, на полпути между глиняными крепостями, как раз на необозначенной границе между Дхофаром и Южным Йеменом. Моим собеседником был предводитель повстанцев, он угрожал воздать мерой за меру некоему дхофарскому горцу. Я предложил двести сигарет «Ротменс» в обмен на прекращение вражды. Предводитель согласился на четыреста.

Меня вызвал радист: полковник Питер Туэйт требует немедленно прибыть в Тамрайт. Мы поехали на восток через раскаленную каменистую пустыню и к полудню прибыли на базу.

Там меня ждал Том Грининг из разведки Вооруженных сил султаната, с новым приказом. Мне предстояло этой же ночью направиться в горы и, проникнув на четырнадцать миль в глубь контролируемой повстанцами территории, у деревни Кум захватить в плен двух предводителей боевиков и доставить их назад живыми. Грининг представил мне горца из племени махра, скользкого на вид типа, предназначенного нам в проводники. Мои люди пришли в ужас. Этот горец – шпион повстанцев, нас заманят в ловушку, отрежут от своих и перебьют.

Я прекрасно понимал своих подчиненных. Всего один раненый – и операция обернется катастрофой. Мой взвод, двадцать шесть здоровых и боеспособных солдат, полагался в первую очередь на скорые и бесшумные ночные переходы. Мы устраивали засаду, наносили удар и без промедления отступали в спасительную пустыню. Больше всего мы боялись окружения в горах. У нас не было ни носилок, ни мулов, ни вертолетов поддержки, а в районе, указанном Гринингом, не было и наших войск, способных прийти на помощь.

Но приказ есть приказ, поэтому мы уже в сумерках подъехали к колодцу Обет и двинулись в гору. Через несколько миль пошли густые заросли. Позади нас взлетели сигнальные ракеты.

– Нас отрезали, – шепнул мне сержант. – Нужно немедленно возвращаться, но другой дорогой.

Однако мы продолжали двигаться вперед, нагруженные оружием, боеприпасами и водой. Никакой компас не провел бы нас по верблюжьим тропам, что петляли на высокогорном плато, спускаясь в глубокие ущелья и поднимаясь по склонам. До нас в войсках султаната не нашлось глупцов, рискнувших забраться в эти дикие места.

Узкая тропа, проходящая по дну вади, была зажата сплошными стенами терновника и колючего плюща, и пространства для маневра почти не оставалось. Комары набрасывались на нас воющими тучами, заросли источали липкий зной. Через десять часов мы дошли до поля, заросшего по колено травой, в которой были разбросаны валуны, похожие на человеческие черепа. Солдаты спотыкались и падали. Я уже опасался, что рассвет застанет нас задолго до того, как мы доберемся до Кума.

На склонах окрестных невысоких гор виднелись темные бесформенные силуэты: дикие финиковые пальмы и кусты терновника. Дважды мы улавливали едкий запах горящих кизяков. На юго-востоке по иссиня-черному небу расползалась серая полоска.

Проводник поднял руку, показывая, что деревушка лежит прямо под нами. Я быстро разместил людей, торопясь успеть до рассвета. Группы по четыре-пять человек, каждая с пулеметом, залегли в густых зарослях терновника, чтобы их не обнаружили из невидимых пока домов. Напоследок я сам с четырьмя людьми укрылся на каменистой проплешине меж кустов.

Выставив часового, мы поспали час. Пробудившись, я увидел колибри, они сновали по вощеному ситцу неба над нашей позицией. Сквозь заросли я посмотрел на юг, на разбросанные по зеленому плато домики. За горным хребтом вдалеке раскинулась долина Салала, обрамленная синевой Индийского океана.

Внизу от дома к дому переходили четверо в темно-коричневой форме. С помощью бинокля мы насчитали шестьдесят-семьдесят вооруженных людей в миле к югу от деревни. Они строили укрепления.

С тех пор как я проснулся, меня мучили боли в животе; ничего необычного, в пустыне такое случается часто. Должно быть, причиной тому вода или козье мясо. В нормальной обстановке я бы поспешил за ближайший куст или скалу и, спустив штаны, присел на корточки. Боль отступила бы, оставив меня измученным и вспотевшим. Но сейчас я не мог даже нос высунуть из кустарника, не поставив под удар свой взвод.

Целый час мы были вынуждены останавливать каждого проходившего мимо жителя деревушки и, угрожая оружием, загонять к себе в заросли. Вскоре крохотное укрытие оказалось переполнено. Я обложил задницу парапетом из камней и спустил штаны за миг до того, как мой бедный сфинктер капитулировал перед поносом. Тотчас над зарослями зароились мухи. Попользовавшись камнем вместо бумаги, я обрушил маленький амфитеатр на следы своего позора. И успел как раз вовремя.

Вытирая пот с глаз, я уловил движение за кустами. Осторожно подтянув к себе винтовку, сдвинул предохранитель.

От наших зарослей по крутому травянистому склону к вершине поднималась узкая козья тропа. По ней быстро приближались двое высоких мужчин. Я сразу обратил внимание на коричневый цвет одежды и матовый блеск оружия. На кепи второго мужчины сверкала красная кокарда. Это был не крошечный значок с изображением Мао Цзэдуна, какой носили многие повстанцы, а большая звезда комиссара.

Я понял: это те, кто нам нужен. Размышлять было некогда. Боевики находились в пятнадцати ярдах от зарослей; вот-вот заметят нас. Первый повстанец резко остановился, словно принюхиваясь. Его лицо было покрыто шрамами, голова обрита наголо. Я зачарованно смотрел на автомат Калашникова, на жуткий рожковый магазин, лежащий на согнутой в локте руке. Боевик повернулся, направляя автомат в нашу сторону. «Калашников» – очень неприятное оружие: одно прикосновение к спусковому крючку, и в тебя летит рой пуль калибра 7,62 мм с полым наконечником, которые вдребезги разбивают кости и в куски рвут внутренности.

Дюйм за дюймом я поднимал винтовку. Солнце было на востоке, за спиной боевиков, обрисовывая их темные силуэты. Вот тень первого повстанца, упав на кусты терновника, заслонила от ослепительных лучей мои глаза, слезящиеся от едкого пота. Теперь он смотрел прямо на меня. Помню, мелькнула мысль: «Увидел и решает, как быть».

Мой голос прозвучал словно по собственной воле:

– Бросайте оружие, иначе убьем!

Верзила двигался с молниеносной быстротой. Припав на колено, он плавным движением вскинул автомат. Я машинально нажал на спуск. Повстанец отлетел назад, словно получил в грудь удар кувалды. Раскидывая руки и ноги, как тряпичная кукла, он скатился по травянистому склону.

Второй боевик, шедший позади, опешил на миг. Я успел разглядеть под козырьком кепи его лицо.

Он показался мне печальным и немного удивленным. Винтовка калибра 0,303 уже нацелилась мне в грудь, когда загремели частые выстрелы. Двое солдат из моей группы открыли огонь практически одновременно.

Лицо боевика превратилось в кровавое месиво, нос и глаза впечатались в головной мозг. Пули разорвали грудную клетку, и куст цветущего терновника поймал отброшенное назад тело.

Из зарослей выполз наш связист. Умело обыскав труп, вернулся с винтовкой, патронами и большой котомкой, набитой документами.

Я взглянул на юг: в кустах мельтешили силуэты людей. Времени на раздумья не оставалось; другие группы ждали моего решения.

Я включил рацию и заговорил во весь голос – шепот был уже бесполезен.

– Всем позывным! Пятерка! Отходим немедленно… Конец связи.

Повторять приказ не пришлось. Забыв усталость, бойцы выскочили из укрытий и растянулись в длинную изогнутую цепь. Надеяться можно было лишь на быстроту; мы летели на крыльях страха. Позади затрещали выстрелы, однако никто не преградил дорогу, и повстанцам так и не удалось нас настигнуть.

После возвращения в Тамрайт солдаты заснули мертвым сном, а ко мне он все не шел. Я уже не раз стрелял в людей на дистанции в сотни ярдов, но то были неясные тени, ведущие ответный огонь. Однако я еще никогда не видел душу в глазах убиваемого, не чувствовал в нем человеческое существо, полное жизни, не видел, как после нажатия моего пальца на спусковой крючок тело разрывается на части.

Я старался прогнать этот образ, однако лицо, покрытое шрамами, наблюдало за мной из подсознания. Какая-то частица моего «я», еще молодая и не зараженная цинизмом, умерла в тот день вместе с верзилой-боевиком и его товарищем-комиссаром, распятым на кусте терновника.

Воспоминание промелькнуло так же быстро, как и пришло. Человек, скрывавшийся за лучом фонарика, заговорил снова:

– Необходимость свершить правосудие не исчезает по прошествии лет. Сейчас вы вернетесь в свою машину и проедете туда, где каждый понедельник вечером оставляете мешки с мусором. Вы выйдете из машины и разгрузите прицеп. И никаких глупостей: вы постоянно на мушке.

Один из его дружков цыкнул, требуя тишины.

– Кажется, на шоссе что-то мелькнуло.

Двое убийц отправились выяснять, в чем дело. Ослепленный фонариком, я почти ничего не видел.

Судя по всему, тревога оказалась ложной – эти двое вернулись, меня отвели к «монтего», и один из неизвестных уселся рядом со мной. Мой мозг лихорадочно работал. Я вспомнил старое правило, которому обучали на курсе поведения в плену: если тебя схватили, попытка бегства предпринимается как можно скорее. Я отчаянно искал мало-мальски реальный выход из ситуации.

Заговорил мой пассажир, у него было жесткое произношение жителя Восточного Лондона.

– Подожди, когда «вольво» тронется, затем езжай. Они свернут налево, ты поворачивай направо и спускайся вниз, как обычно. Не разгоняйся быстрее пятнадцати миль в час.

Мои шестеренки крутились во всю мочь, но на нейтральной передаче. План бегства упорно не желал рождаться. Я чувствовал себя кроликом, окруженным удавами.

Я насчитал четверых, севших в «вольво» впереди. Все произошло, как только четвертый захлопнул за собой дверь. На съезде с шоссе, до которого было ярдов пятнадцать, вдруг вспыхнул прожектор, заливший ослепительным белым светом всю дорогу. Моим глазам стало больно, и я отвернулся, закрывая лицо руками. Ожидая услышать треск выстрелов, я пригнулся за рулевое колесо. Однако раздался лишь грохот разбитого стекла и слабый крик.

Левая передняя дверь «монтего» распахнулась, и сидевший рядом со мной человек исчез, словно его вытянуло пылесосом. Ослепительный свет погас, наступила кромешная темнота. Тишину нарушали только возня и сдавленные ругательства. Вскоре и это затихло, остался лишь топот резиновых подошва по асфальту. Затем завелась машина, и кто-то подсел ко мне в «монтего». Я почувствовал прикосновение руки к плечу и услышал дружелюбный голос:

– Улыбнитесь. Их больше нет. Вам ничего не угрожает.

Ко мне медленно возвращалась способность видеть.

– Спасибо, дружище! Вы из Далверона или Майнхэда? – Я назвал два ближайших полицейских участка.

– Не важно, откуда мы. Подождите немного, я все объясню.

Я смутно видел, как по дороге подъехала задом машина с погашенными фарами: судя по силуэту, «рейнджровер». На крыше в оранжевых отсветах выключенного прожектора блеснула спутниковая антенна. Хлопнули двери, и машина быстро уехала прочь. Затем к нам приблизился, опять же задом, микроавтобус, в каких развозят белье из прачечной. Двери распахнулись, открывая пустой грузовой отсек, выложенный матрацами.

К «монтего» приблизились четверо, все в черных спортивных костюмах, с полицейскими дубинками в руках. Лица с полосами черной краски невозможно было узнать. Тот, что сидел рядом со мной, быстро сказал несколько слов, и остальные разошлись. Вскоре я увидел, как к микроавтобусу подвели пятерых, держащих руки на затылке. Их усадили в грузовой отсек, двери закрылись, микроавтобус выехал на шоссе и повернул на север, в сторону Порлока.

– Зайдем ко мне, выпьем чего-нибудь, – предложил я, стараясь разглядеть своего спасителя. – С женой познакомлю. Право, даже не знаю, как вас благодарить. Что это за люди?

– Зовите меня Спайком. – Незнакомец пожал мне руку. – Пусть вас не удивляет, но я не из полиции, мои люди – тоже. Мы ваши друзья, и мы долго охотились за этими людьми. Очень долго. И на вопрос, кто они, в двух словах не ответить.

– Спайк, кого бы вы не представляли, я вам навечно признателен, но давайте зайдем ко мне домой…

Спайк поднял руку, прерывая меня.

– Вы мне доверяете? – тихо спросил он.

– Разумеется.

– Ну так вот… У меня много дел и очень мало времени. Пожалуйста, никому не рассказывайте о случившемся. Ваша машина не пострадала. Вас самого никто пальцем не тронул. Если заявите в полицию, там решат, что вам приснился кошмарный сон. Спросят, что было похищено. Полиции нужны улики и мотивы.

Спайк остановился, но я молчал. Я понимал справедливость его слов.

– В четверг вы поедете в Лондон. Правильно?

– Да, а откуда вам известно? – удивился я.

– Неважно. В половине одиннадцатого вечера приходите по этому адресу, – Спайк черкнул на обороте визитной карточки, – и я лично вам все объясню. А до тех пор никому ничего не говорите, даже своей жене. Ни к чему напрасно ее волновать. Помните, больше вам ничто не угрожает. Все те, кто желал вам зла, схвачены. Договорились? Вы согласны?

Я почувствовал, что этот человек заслуживает доверия. Теперь я уже мог разглядеть его черты. У него было крупное усталое лицо, в его голосе чувствовался акцент северных графств.

– Никаких проблем, – сказал я. – Встречусь с вами в четверг, а до тех пор – молчок.

Он снова пожал мне руку.

– Выгружайте мусор и поскорее возвращайтесь домой, а то жена решит, что вас забодали шотландские коровы.

Улыбнувшись, он ушел. Должно быть, его машина стояла на шоссе.

Освободив прицеп, я поехал домой. Похоже, жена ничего не заметила.

– Ужин на плите, – сказала она.

Глава 49

В четверг 25 октября 1990 года я представлял доктора Хаммера на торжественном ежегодном обеде, который устраивал Международный совет университетов. Многие делегаты из разных стран, в том числе Сонни Рамфэл, генеральный секретарь Британского содружества, приехали попрощаться со своим директором, который приходился мне другом. Я также был расстроен тем, что он покидал свой пост, однако в первую очередь меня одолевало смешанное с некоторой долей тревоги любопытство по поводу предстоящей встречи с человеком, назвавшим себя Спайком.

Из конференц-зала на Мекленбург-сквер я отвез своих американских коллег в гостиницу «Кларидж», откуда пешком пересек Гросвенор-сквер и в 22.30 был по указанному адресу на Саут-Одли-стрит.

Спайк в ладном сером костюме встретил меня в прихожей. Дом, обставленный красивой, но функциональной мебелью, судя по всему, служил одновременно жилищем и офисом. Мы поднялись по лестнице и прошли в богато отделанную гостиную, где Спайк представил меня атлетически сложенному мужчине лет шестидесяти с лишним. Я тотчас его узнал, хотя минуло не меньше десяти лет с тех пор, как мы оба побывали на заседании одной комиссии.

– Вы удивлены? – улыбнулся полковник Макферсон. – Вероятно, гадаете, каким боком я к таким распутникам, как присутствующий здесь Спайк? Сейчас я все объясню. Пожалуйста, присаживайтесь.

Усевшись за письменный стол из темного дерева и скупо расходуя слова, он рассказал о небольшой группе людей, которые десять с лишним лет охотились на банду наемных убийц. Киллерам платил некий бизнесмен из Дубая, и они мстили за гибель четырех сыновей бизнесмена в провинции Дхофар, на войне, продолжавшейся с конца шестидесятых до середины семидесятых.

Пораженный, я молча покачал головой. Если бы в этой кровной мести была замешана ИРА, я легко бы поверил, но все те арабы, с кем я знаком, – люди мягкие, верящие в волю Аллаха и редко таящие обиду. Однако полковник Макферсон говорил совершенно серьезно, и я не находил никаких других объяснений происшествию в сарае.

– Я могу спросить, что сталось с теми, за кем охотились убийцы?

Макферсон печально покачал головой.

– Предотвратить их гибель не удалось. Но на этот раз мы оказались в нужном месте в нужное время. Три недели наши люди следили за убийцами, пока они следили за вами, но не было полной уверенности насчет того, когда они нанесут удар, – пока мы не отметили единственное ваше повторяющееся действие, вывоз мусора по понедельникам. Разгадав план преступников, Спайк вместе с восемью товарищами приготовил им теплую встречу.

– Ну и где же сейчас убийцы?

Полковник Макферсон посмотрел мне в лицо.

– Ранульф, я кое-что знаю о вашем прошлом. Я знаю, что ваши документальные книги неплохо раскупаются, знаю, что вы служили в SAS и Вооруженных силах султаната. Судьба свела вас с нами, хоть и на краткий миг, и в то же время с наемными убийцами.

Он помолчал в задумчивости, а я не торопил.

– После долгих мучительных споров мы приняли решение. По сути дела, оно было нам навязано и далось нелегко. Пришлось выбрать меньшее из двух зол. Есть основания полагать, что один из нас, страдая неизлечимой болезнью, намеревается написать книгу о нашей прошлой деятельности. Эта книга явится горьким искажением правды. – Обернувшись к Спайку, Макферсон кивнул. – Продолжай.

– Чтобы не допустить этого, – сказал Спайк, – мы пришли к выводу: нужно опубликовать правдивый рассказ.

Я слушал внимательно, так как он говорил тихим ровным голосом.

– Необходимо опередить этого так называемого писателя, чтобы ни один издатель не счел выгодным публиковать его злобную клевету.

– Почему вы так уверены, что это будет именно клевета?

– Одна наша знакомая, – ответил Спайк, – работает у него секретарем. Недели две назад она увидела черновики – сплошное извращение фактов, как она выразилась, – и пришла в ужас. – Он постучал по двум папкам, лежащим у него на коленях. – Наша знакомая сняла копии с документов, которые находятся в руках у этого человека… я буду называть его Блетчли… и передала нам. Это подробные отчеты наших помощников о том, как они ловили убийц. Блетчли будет строить свою книгу преимущественно на основе этих документов, так что нам предстоит сделать то же самое. Мы всегда берегли анонимность наших людей; поскольку имена некоторых из них теперь известны Блетчли, мы можем, если вы согласитесь на наше предложение, предоставить имена вам вместе с этими папками.

– Какие еще материалы я получу? – спросил я.

– Очень подробные протоколы допросов главаря наемных убийц. По сути дела, это история его жизни, и вопреки тому, чего можно было ожидать, он не отъявленный негодяй. Вы также сможете задать мне любые вопросы, какие сочтете нужными, для получения полной картины событий.

– Вы хотите, чтобы я написал историю вашей группы?

– Ни в коем случае. Мы можем рассказать только о долгой охоте на тех, кто собирался убить вас в минувший понедельник.

У меня голова пошла кругом. Я твердо верю в интуицию и никогда не высиживаю решения. Если я соглашусь писать эту книгу, придется отложить на полку роман, на который уже потрачено несколько месяцев. С другой стороны, роман я смогу опубликовать и через год-два, в то время как это предложение из разряда «сейчас или никогда». Был и еще один момент. Мне понравились эти люди, и я испытывал к ним глубокую благодарность.

– Спайк и господин полковник, не хочу показаться неблагодарным, но я сначала должен задать три вопроса. Возможно, на эту книгу у меня уйдет много времени, а ведь еще нужно найти литагента, который согласится ее пристроить. По всей вероятности, в ближайшем будущем я лишусь своего места у Арманда Хаммера, а мне нужно содержать жену и ферму. Я смогу рассчитывать на доходы от книги?

– Они будут принадлежать вам целиком и полностью, – ответил Макферсон. – Нам нужно лишь представить широкой общественности справедливую и объективную картину событий.

– Во-вторых, – продолжал я, – поскольку автором буду значиться я, все возможные обвинения в клевете будут направлены против меня, а не против вас. Следовательно, мне нужно встретиться с теми, кто будет назван по имени, или с их ближайшими родственниками, чтобы получить одобрение.

И снова Макферсон кивнул.

– Родственники ничего не знают об убийцах, но они расскажут вам о том, что, на их взгляд, случилось с их близкими. Так что вы сможете перепроверить услышанное от нас.

– Хорошо. Третий вопрос касается моей личной безопасности. Как я могу быть уверен, что тот бизнесмен из Дубая не направит по моему следу новых убийц?

Спайк усмехнулся.

– В этом даю вам свои личные гарантии. На следующей неделе наш человек отправляется в Дубай. Больше вас никто не побеспокоит.

– Я напишу эту книгу, – сказал я, – если факты будут соответствовать тому, что вы рассказали, и, разумеется, если я смогу найти агента и издателя.

Мы пожали друг другу руки. В течение следующих трех недель, когда только мне позволяла работа, я встречался со Спайком в той же самой комнате, и мы вместе корпели над точной, но в то же время увлекательной фабулой. У нас возникло всего два спорных момента. Для придания достоверности мне было нужно настоящее имя одного из «пушинок».

– У вас и так уже по крайней мере двадцать подлинных имен, – возражал Спайк.

– Я не знаю ваше имя и имя полковника.

– Знаете, – улыбнулся он. – Просто найдите список членов комиссии по экспорту за семьдесят девятый год. – Спайк стал серьезным. – Мы уже пришли к выводу, что для бесспорной достоверности необходимы подлинные имена. Хотя полковнику это совсем не нравится, другого выхода нет. Он раскроет вам свою личность.

– Ну а вы?

– В этом, – усмехнулся Спайк, – нет необходимости.

Вторая проблема заключалась в том, что я не мог в самом начале книги объяснить характер деятельности «пушинок». Требовался хотя бы один пример, однако Спайк упорно отказывался. Связь с убийцами – да, любые другие операции – категорическое «нет». В конце концов я настоял на своем и получил отчет об операции в Бристоле, проведенной в 1976 году, с участием двух человек Спайка, чьи личности и так раскрывались в книге.

Шестого ноября Спайк сообщил, что с ним связался человек, отправленный в Дубай. Этот специалист по арабскому миру накануне встретился с шейхом и предъявил фотографию захваченного де Вилльерса, а также видеозапись, сделанную в сарае в Эксморе. Под угрозой передачи этих материалов Королевской оманской полиции и британским властям шейх отдал оригинальные кинопленки и видеокопии, сделанные убийцами в четырех предыдущих случаях. Он также поклялся именем Аллаха, что не будет доводить до конца тхаар, начатый его отцом. В свое время отец хотел открыть своим сыновьям дорогу в родной Дхофар. Теперь, как утверждает бизнесмен, в этом нет необходимости.

Зимой 1990/91 года и следующей весной я разыскал и навестил двадцать шесть человек, которые непосредственно или косвенно имели отношение к событиям, рассказанным Спайком. Первоначально некоторые моменты его истории казались мне крайне неправдоподобными, однако снова и снова я приходил к выводу, что он изложил все так, как было на самом деле.

Поскольку никто из тех, к кому я обращался, не знал и даже не подозревал о намерениях наемных убийц, я был вынужден представлять цепочку событий как чисто гипотетическую, особенно в том, что затрагивало собственную жизнь моих визави. Особенно важно это было в отношении родственников четырех убитых; напрасно расстраивать и тревожить этих людей мне не хотелось.

Ознакомившись с отчетами «местных» Спайка, я встретился с тремя из них и постарался узнать их личные воспоминания о тех событиях. Поскольку все держались крайне замкнуто, результаты оставили желать лучшего, за исключением разговора с Дэвидом Мейсоном – тут везение было на моей стороне, поскольку мы с ним уже встречались в Омане, Антарктиде и Лондоне. Я всегда считал его человеком высокомерным и холодным, однако после трех продолжительных разговоров, в ходе которых мы подробно обсудили его отчеты Спайку, у меня сложилось совершенно иное впечатление о нем. Для Мейсона очень много значили определенные принципы и характеры людей. Его сила воли и решимость вызывали уважение. Я бы не хотел иметь такого человека в качестве врага.

Я собирался также посетить штаб-квартиру полка SAS, однако Спайк высказался категорически против.

– Вас за дверь выставят, Ран. Даже не думайте об этом. Для этих людей любая деятельность, не санкционированная начальством, – табу. Они ничего не знают о нас, и мы никогда не связывались с ними.

Спайк также наотрез отказался говорить о судьбе последнего наемного убийцы и его дружков из агентства «Таднамс».

– Они убиты? – допытывался я.

– Нет, – ответил он.

– Выданы полиции?

– Нет.

– Почему?

– Этого человека любой суд объявил бы невиновным. У нас нет доказательств. Его адвокат разгромил бы нас в пух и прах, и над нами смеялись бы от Олд-Бейли[45] до самого Дхофара.

– Вы верите в то, что он рассказал?

– Да, как бы странно это ни выглядело.

– Он мог бы ничего вам не говорить.

– То, что он выложил, полностью соответствует фактам. Разве вы в своих исследованиях не пришли к такому же заключению?

Я вынужден был признать справедливость его слов.

– Если вы отпустили его на свободу, где он сейчас?

– Не имеет значения, – ответил Спайк. – Это не должны знать ни вы, ни ваши читатели.

Я понял, что в этом вопросе он непоколебим.

– А что произошло с его подругой, точнее, женой Анной? Я не могу издавать книгу, оставив этот вопрос подвешенным. Читатель захочет узнать правду.

– Сожалею, – только и сказал Спайк.

Больше я его не спрашивал. Весной и летом 1991 года я описал все эти события, обращая внимание на точность. Разумеется, некоторые диалоги, описания чувств и изложение мыслей являются плодом моего воображения. В художественной литературе всегда есть злодей. Однако реальная жизнь не укладывается в жесткие рамки сюжета. На мой взгляд, шейх Амр и его сын были честными людьми. Де Вилльерс в раннем детстве испытал чудовищное потрясение. Зло, как и добро, может быть принесено ветром из ниоткуда, лишь по прихоти Судьбы.

Что касается моей случайной причастности к этим событиям, я искренне благодарен «пушинкам» за то, что они существуют, точнее, существовали. Если бы не они, в тот октябрьский вечер я, вероятно, погиб бы в автомобильной аварии на Порлок-роуд. Полагаю, в Великобритании у многих есть основания благодарить их за защиту и помощь. В остальном моя жизнь совсем не изменилась, если не считать того, что я больше не отвожу мусор после наступления темноты. Я оставляю мешки на площадке засветло, и к черту лис.

Эпилог

Ни полковник Макферсон, ни Спайк Аллен так и не раскрыли мне личность Основателя Комитета, однако за неделю до того, как я с ними познакомился, агентство «Ассошиэйтед пресс» выдало следующее сообщение:

ОТЕЦ ЭЛИТЫ БРИТАНСКИХ ВОЙСК УШЕЛ ИЗ ЖИЗНИ

Полковник сэр Дэвид Стирлинг, основавший в годы Второй мировой войны Специальную авиационную службу, скончался в воскресенье в возрасте 74 лет после продолжительной болезни.

Специальная авиационная служба (SAS), чей девиз «Побеждает дерзкий», продолжала действовать и после окончания войны, снискав себе славу быстрыми, скрытными и эффективными операциями.

Арчибальд Дэвид Стирлинг родился 15 ноября 1915 года. Сын бригадного генерала, по национальности шотландец, он с началом Второй мировой войны поступил в шотландскую гвардию. Шесть месяцев спустя Стирлинг был переведен в 3-ю группу специального назначения гвардейской бригады и в ее составе отправился на Ближний Восток.

Ему удалось убедить начальство в том, что для рейдов в глубине вражеской территории необходима «армия внутри армии». Имея под своим началом шесть офицеров и шестьдесят солдат, Стирлинг получил от противника прозвище Майор-Призрак, после того как в тылу у фельдмаршала Эрвина Роммеля уничтожил по меньшей мере 250 неприятельских самолетов, а также десятки складов горючего и боеприпасов.

В 1943 году полковник Стирлинг попал в плен в Тунисе. Ему удалось бежать, он снова был схвачен и помещен в лагерь Колдитц в Германии, где оставался до окончания войны…

Утром в четверг 12 февраля 1991 года боевики ИРА обстреляли из миномета квартиру премьер-министра Джона Мейджора в доме № 10 по Даунинг-стрит, где проходило заседание кабинета, посвященное войне в Персидском заливе. В это же время в нескольких сотнях ярдов, в Гвардейской часовне Веллингтоновских казарм, собрались военнослужащие SAS, бывшие и настоящие, чтобы почтить память Майора-Призрака.

Сэр Фицрой Маклин, говоря о человеке, чье имя навсегда останется синонимом SAS, сказал: «Даже его близкие друзья редко догадывались о том, что он замыслил».

Скорбные ноты «Flowers of the Forest», исполненные одиноким волынщиком, вырвались из часовни на пустынные улицы Уайтхолла и пронеслись над замерзшими озерами в парке Сент-Джеймс.

Полковник Томми Макферсон и Спайк Аллен преклонили колени под слова кельтской поминальной молитвы:

Да пребудет с тобой благодать бегущей волны,

Да пребудет с тобой благодать дующего ветра,

Да пребудет с тобой благодать тихой земли,

Да пребудет с тобой благодать сияющих звезд,

Да пребудет с тобой благодать Сына Мира…

А за окном на Уайтхолл опускались снежные хлопья, легкие как пушинки.

Примечания

1

Убирайся трахаться в другое место, дура! (фр.)

2

Мэнсон Чарльз – гуру общины хиппи, в августе 1969 года вместе с тремя сообщницами зверски расправился с Шарон Тейт, женой кинорежиссера Р. Полански, и ее шестью друзьями.

3

Свиньи (фр.).

4

Грир Джермейн – австралийская писательница и журналистка, считается одной из самых видных феминисток ХХ века.

5

Вменяемым (лат.).

6

Шутливая фраза, приписываемая Наполеону Бонапарту.

7

Герой известной повести Р. Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда». Доктор Джекил, добропорядочный гражданин, открыл способ превращаться в жестокого и злобного Хайда.

8

Вильсон Гарольд (1916—1995) – английский политик-лейборист, в 1974—1976 гг. занимал пост премьер-министра.

9

Конфедерация британской промышленности (КБП) – организация, объединяющая британских предпринимателей.

10

Ирландская республиканская армия (ИРА) – военизированная радикальная группировка, выступает за объединение всей Ирландии, включая Ольстер.

11

Здесь: тайным советником (фр.).

12

Смэтс Ян Христиан (1870—1950) – южноафриканский государственный деятель.

13

Дословно «первопроходец» (голл.) – так называли потомков голландских поселенцев, которые в тридцатые годы XIX века покинули Капскую колонию, к тому времени уже принадлежавшую англичанам, и отправились в глубь Южной Африки.

14

Эрп Уайатт Берри Стрэпп – легендарная личность эпохи освоения Дикого Запада, авантюрист, якобы очистивший несколько поселений от бандитов. Однако серьезные исследования показывают, что в действительности он просто сводил счеты с соперниками.

15

Учебные отряды британской армии (УОБА) – два подразделения SAS, занимавшиеся в Омане обучением султанских войск.

16

«Временные» – сторонники радикального крыла ирландской партии Шинн-Фейн, выступающего за объединение Ирландии путем вооруженной борьбы.

17

Национальный трест Великобритании и Северной Ирландии – организация, которая занимается охраной исторических достопримечательностей и памятников природы; существует преимущественно на частные пожертвования.

18

Пожалуйста! У меня срочное дело! (арабск.)

19

Рэнтзен Эстер – популярная английская телеведущая.

20

Уайтхолл – улица в Лондоне, на которой находятся важнейшие министерства и другие правительственные учреждения.

21

Специальная служба полиции – подразделение в составе Управления уголовного розыска, выполняет функции политической полиции, а также осуществляет охрану членов королевской семьи и английских и иностранных государственных деятелей.

22

Шестнадцатого июня 1976 года в пригороде Йоханнесбурга Соуэто, населенном цветными, была расстреляна демонстрация учащихся. Это послужило толчком к волнениям, которые охватили страну и ознаменовали новый этап в борьбе с апартеидом.

23

Смит Ян Дуглас (1919—2007) – политический деятель, премьер-министр английской колонии Южная Родезия, в 1964 году вопреки намерениям Великобритании передать власть черному большинству провозгласил независимость государства Родезия, власть в котором принадлежала белому меньшинству.

24

Уэсли Джон (1703—1791) – английский проповедник, один из основоположников методизма.

25

Лорд-канцлер – один из ведущих членов кабинета, председатель палаты лордов, высшее судебное должностное лицо, главный советник правительства по юридическим и конституционным вопросам.

26

Британские моторизованные части создавались на основе кавалерийских полков и сохранили их наименования.

27

Стоун – английская мера веса, приблизительно равная 6,35 кг.

28

«Большой взрыв» – коренная реорганизация работы Лондонской фондовой биржи в октябре 1986 года: значительно упростилась купля-продажа акций, был введен в действие компьютерный центр обработки цен акций и т. д.

29

Голдберг Рудольф – американский карикатурист, инженер, изобретатель, прославился в первую очередь рисунками с изображением чрезвычайно сложных и запутанных устройств, выполняющих очень простую функцию. Приблизительно такого же рода карикатуры рисовал английский художник Хит Робинсон.

30

Речь идет о т. н. «пороховом заговоре», неудавшемся покушении на короля Якова I 5 ноября 1606 года. Заговорщики-католики во главе с Гаем Фоксом подложили бочки с порохом под здание парламента. В память об этом ежегодно отмечается Ночь Гая Фокса с праздничными фейерверками и сожжением чучела.

31

Здесь: невоздержанный самец (исп.).

32

День Памяти погибших в Первую и Вторую мировые войны отмечается в воскресенье, ближайшее к 11 ноября.

33

Фергюсон Сара Маргарет – в 1986—1996 годах супруга британского принца Эндрю.

34

На своем месте (лат.)

35

Гони быстрее, быстрее же! (нем.)

36

Отлично (нем.).

37

Гуляка (фр.).

38

Группа Баадера-Майнхоффа – террористическая организация, известная также как Фракция Красной Армии, действовала с конца 60-х годов по 1977 год в Западной Германии.

39

В серии фильмов «Жажда смерти» актер Чарльз Бронсон играет роль простого американца, который вынужден мстить бандитам за гибель своих близких.

40

Комитеты бдительности – в США добровольные организации, берущие на себя карательные функции правосудия в тех случаях, когда с ними якобы не справляется законная власть.

41

«Ангелы-хранители» – организации невооруженных добровольцев, которые патрулируют нью-йоркское метро и районы с высоким уровнем преступности в некоторых других городах. Их деятельность встречает положительные отзывы со стороны простых граждан и отрицательную реакцию со стороны официальных правоохранительных органов.

42

Марков Георгий Иванов – болгарский диссидент, писатель, журналист, был убит в Лондоне 11 сентября 1978 года с помощью яда, введенного неизвестным, уколовшим его на улице зонтиком. В преступлении подозревались болгарские спецслужбы, но это не было доказано.

43

Крупнейшая гостиничная сеть Великобритании.

44

Таброн Колин – известный английский путешественник и писатель.

45

Центральный уголовный суд (по названию улицы в Лондоне, где он находится).

Content

Ранульф Файнс
Профессионал

Слова благодарности

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть 2

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть 3

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Часть 4

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Часть 5

Глава 48

Глава 49

Эпилог

Примечания