Андрей Дашков

Двери паранойи

Посвящается невинным жертвам психиатрического террора, а также одиноким людям и бездомным собакам.

Комментарий посредника

Нижеприведенная рукопись попала ко мне при странных обстоятельствах. В русском языке слова «странный» и «страшный» очень похожи – должно быть, это не случайно. Разница в одну букву иногда соответствует неуловимому изменению в ощущениях. Потом изменяется настроение, окружение, восприятие, в конце концов, вся жизнь. Около года я балансировал на грани между странным и страшным – и через равные промежутки времени получал письма… якобы от героя романа «Умри или исчезни!». На самом деле его трудно назвать героем. Лучше так: от персонажа, оказавшегося живее всех живых.

Первое письмо пришло спустя четыре месяца после выхода книги. Конверт был самодельным, склеенным из листа писчей бумаги далеко не высшего качества. На нем рваным почерком был выведен адрес издательства и моя фамилия. Письмо предназначалось для передачи. В углу конверта имелась едва заметная подпись отправителя: «Макс». Удивительно, но какой-то добрый (или злой? – теперь уже не знаю, что и думать) ангел, занимавшийся перепиской, честно выполнил свою работу – и письмо все-таки попало ко мне.

Не буду пересказывать его содержание. Некто (тогда я был абсолютно уверен в том, что это чья-то придурковатая хохма) пытался убедить меня в существовании человека, которого я сам же и придумал. Более того: из письма следовало, что этот человек находится там, где я оставил его в эпилоге своей книги, – в месте, прямо скажем, непривлекательном.

В первом письме еще не было ни слова о помощи. Только описания больничного быта, каких-то болезненных состояний, психоделических видений, иллюзорных посещений и т.д., и т.п. Ну и немного упреков. Немного невнятных угроз. Совсем чуть-чуть… Я выбросил то письмо и теперь уже не могу доказать даже самому себе, что все это мне не приснилось. Вот всего лишь несколько характерных отрывков из него (привожу по памяти, смягчая текст):

…

«Привет, земляк, мать твою! Спасибо, конечно, за то, что упрятал меня в психушку, но лучше бы ты этого не делал, а дал Виктору пристрелить нас с Иркой! Хорошее убежище, ласковые санитары (я называю их доберманами), с бабами, правда, напряженка – поэтому большинство наших сами трахают себя в туалете. Ну, это те, кто и все остальное может делать самостоятельно.

Есть и такие, которые не могут, – это мясо для доберманов. Санитаров они сильно раздражают, но вся штука в том, что те любят мясо. Желательно с кровью.

А еще эти твари любят власть – пусть даже над олигофренами! Зайдет такая жирная морда, зубами клацает, ручищи волосатые, из пасти дух, как из помойного ведра… Ну и начинается. Самые добрые обходятся щелчками и подзатыльниками. Это у них дружеское обращение. Про речь я уже не говорю – можно энциклопедию нетрадиционного секса написать. И ведь их можно понять – действительно неприятно за кем-то дерьмо убирать. Ненавидят наши доберы эту работу, но приходят. Снова и снова. Несколько раз в день. В общем «песня остается прежней»… Власть! Это вам, ребята, не шутки. Это покруче всякого секса. Особенно если у тебя уже не стоит.

Впрочем, как-то раз во время избиения младенцев я наблюдал эрекцию у одного из доберманов. Возбудился, мразь, от избытка чувств. Так кто же из нас больной?!.

Ладно, земляк, извини – выговориться хочется, а потрепаться не с кем. Соседи по камере (то есть палате) не в счет; с ними у меня неписаный договор о нераспространении. Хочешь знать, чего? Всего того дерьма, что скапливается в голове. Секунда за секундой. Минута за минутой. Час за часом. День за днем. Непрекращающийся дождь из дерьма… И так четыре года. Говорят, это немного. Не знаю. Я уже забыл, как пахнет весенний воздух, и вижу солнечный свет только через грязное стекло. Не помню вкус портвейна, не говоря уже о женских ласках. Недавно мне снился сон… Нет, об этом в другой раз.

…Лучше бы ты спрятался. Скоро они найдут меня. А когда найдут, захотят узнать, откуда тебе стало известно про мои дела. И про Ирку. И про Клейна. И про слепоглухонемого мальчика. И, конечно, про НЕГО. Тс-с-с! Молчу, молчу, молчу. Лучше мне помолчать об этом. Иначе однажды ночью…»

И дальше в том же духе. В рукописи все это изложено гораздо подробнее. Я привожу ее в первозданном виде, не изменив ни единой строчки. Простим бедняге экстремизм суждений и грубость выражений – для психа он еще довольно деликатен. Кстати, теперь я вовсе не уверен в том, что он действительно псих.

Потом письма стали приходить с дивной регулярностью – по одному в месяц. Двенадцать писем за год. Тем, кто интересуется астрологией, могу как-нибудь показать уцелевшие одиннадцать – возможно, тут есть какая-то связь (во всяком случае, упоминания о Зодиаке в них имеются). Мне было не до того.

Уже второе письмо содержало такие подробности о моем интиме и воображаемом интиме самого Макса, что я понял: кто-то добрался до моих печенок. Конечно, не тот парень с копытами в лакированных туфлях, торгующий в розницу на перекрестках. И не герцог из «Умри или исчезни!». Мне еще не было страшно. Знаете, как это начинается: легкий холодок, пробежавший по спине, пара-тройка ночных кошмаров… Цветочки по сравнению с тем, что пришлось пережить позже.

Третье, четвертое, пятое письмо. Тогда я еще работал. Выражаясь техническим языком, «сохранял работоспособность». Способность-то я сохранял, но вот писать (ударение на втором слоге) становилось все труднее. А главное, незачем. Охота, начавшаяся на страницах книги, продолжалась наяву. Рассказывать об этом бессмысленно. Дальнейшее будет ясно из рукописи Макса, в том числе и то, как она оказалась у меня.

Еще одно замечание: описываемой Голиковым больницы, по-видимому, не существует. Во всяком случае, я навел справки и не обнаружил в Харькове ничего подобного. В рукописи имеются явные нестыковки с окружающей меня действительностью. Возможно, Макс находится в другой, искаженной реальности – и тогда это последняя шутка, которую сыграл с ним таинственный «препарат» Клейна.

Я стараюсь забыть о неразрешимых пока вопросах. Например, о письмах. Кто на самом деле писал их, и как они попадали ко мне?… Поэтому, пытаясь сохранить остатки здравого смысла и упорядоченности (пусть даже кому-то покажется, что это просто еще одна мистификация), я добросовестно пронумеровал страницы, продублировал каждую на «ксероксе», не поленился дать сноски, чтобы прояснить, откуда этот псевдо-Макс «черпал вдохновение». Короче говоря, облагородил пачку, часть которой представляет собой нарезанные из рулона и коряво исписанные листы туалетной бумаги. Общее название тоже я придумал – конечно, немного претенциозное, но что поделаешь: все мы, писаки, такие – любим пустить пыль в глаза…

Я заканчиваю эту, в сущности, бесполезную работу и упаковываю рукопись в большой конверт для отправки. Кому? Не знаю… Может быть, лучше сжечь? Кое-кто утверждает, что рукописи не горят, – самое время проверить это.

Пока я вожусь с бумагой, слушаю «Дорз». Моррисон орет: «Беги со мной!» Все, пора бежать. Макс, где ты?!. Ребята, если вы еще не поняли, повторяю: ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПОРА БЕЖАТЬ!

* * *

КОРОТКАЯ СПРАВКА: Голиков Максим Александрович, 1963 года рождения, холост, детей нет, без определенных занятий. Диагноз при поступлении: агорафобия[1], онейроидная кататония[2], императивное искажение восприятия с трансформацией галлюцинаторного синдрома в реактивный параноидный[3]. В настоящее время имеет место ярко выраженный амнестический синдром[4] с устойчивыми конфабуляциями[5].

Часть первая

Пациент

1

Привет вам, свободные!

Окончательно впал в маразм и начал подыскивать эпиграф для своей писанины. Книг у меня всего две, да и те оказались здесь случайно. Читать нам не разрешают – наверное, хотят, чтобы мы реализовали Дзен. Поэтому бесплодные интеллектуальные упражнения мне ни к чему. Прямой вред для моей кристально чистой души.

На самом деле доберманы добросовестно перерыли мое белье и тумбочку (должно быть, искали «колеса» или жратву), забрали пачку «дирола», которую мне подарил Морозов, но книги почему-то оставили. Поржали, конечно, над дураком, но оставили. Плохо бдят, сволочи. А ведь я слышал, что убить человека можно и уголком конверта, если знать, куда ударить. Между прочим, у моего Эдгара Ли Мастерса такие твердые острые уголки…

Ладно, не туда меня понесло. Начнем сначала. Эпиграф:

…

…И когда меня выпустили,

Я вдруг понял, что жизнь – тюрьма,

И лучшее, на что можно надеяться, –

Это умный и добрый сосед по камере[6].

Привет еще раз!

Моих соседей по палате трудно назвать умными и добрыми. Себя к таковым тоже не причисляю. Достаточно почитать мою историю болезни и список моих «добрых» дел – все сразу же станет ясно.

Кстати, один из соседей теперь мой коллега. Художник пера, мать его… Дописался. По-моему, совершенно нормальный мужик, только зациклен на пресловутой «национальной идее». Общаться с ним можно, покуда разговор не коснется этой самой «идеи». Тогда он выходит из себя. В буквальном смысле. Был человек – и нету. Куда-то вышел. Ждите, будет позже.

С остальными еще хуже. У двери обычно покоится Шура Морозов, бывший сторож. Словарный запас соответствующий. Пятьдесят восемь лет. Неженатый – уже. Прикончил топором своих детей. Вроде некоего Делберта Грейди в «Сиянии» Стивена Кинга. Читали? Фильм Стэнли Кубрика видели? Вот-вот: девочки кровавые в глазах, и все такое… Правда, Шура, сволочь эдакая, не стал стреляться, как Грейди, а включил дурака, да так удачно, что по сей день считается чуть ли не ходячим пособием по психопатологии. Доберы его почти не трогают, а бабульки из столовой откровенно побаиваются (до сих пор не понимаю, где ему удалось «дирол» раздобыть – не иначе пожалел кто-то). Но сдвинулся он серьезно, иначе бы его здесь не держали. Абсолютно безопасен. Активности – ноль. Агрессивности тоже. Дед Мороз, да и только. Жалко, что без Снегурочки… Разговаривает ласково так, тихо. Со мной любит мягко побеседовать, детство свое деревенское, босоногое вспоминает… Мне-то что, поговорить я, конечно, не против, но как представлю себе деток изрубленных – мороз по коже и омерзение такое, что до чистых и гладких Шуриных лапок дотронуться не могу…

Четверо ребят из «Менструального цикла» – это продукты маниакального рок-н-ролла, кондового гранжа. Причем без дураков. Группа у них такая была там, на воле, а сами они до недавних пор являлись стопроцентно отвязанными придурками. Законченными нигилистами и антиобщественниками. Из тех, которых хлебом не корми – дай покричать «фак офф!» по любому поводу. Тормозов у них, конечно, маловато, но самый главный остался: пожить еще хотят. На этом их и подловили.

Сюда они, по-моему, из-за наркоты попали. Сами ничего не рассказывают, молчат. Кто-то ребятишек крепко напугал или на крючке держит. Никакие они не психи – обыкновенная болезнь левизны. Тяжелая подростковая форма. Но излечимая. В психушку их упрятали, это ясно как день. В общем, похоже, им самим тут спокойнее. Дурашки – думают, что дольше проживут! Наивные, однако и я такой же. Клевые ребята. Нравятся мне они. Нравились бы еще больше, если бы им здесь рога не пообламывали. А так – все, сдулись, уже не кричат. И свободу, оказывается, меньше жизни любят. Правильно, своя шкура дороже.

Один из них, Эдик, по кличке Потный, недавно заявил: «Мы пойдем другим путем!» Я его слушал, но думал вот о чем: впервые за два года он произнес четыре слова подряд и среди них – ни одного матерного! Для него это было поистине выдающееся достижение. Зато потом Потный отвязался на всех. Долго говорил. Что-то там о траханном государстве, траханных борзописцах (это он про нашего «Достоевского»), траханных лесорубах (это про Морозова), траханном гранже и своей траханной голове, в которой уже ничего не держится…

Вся «МЦ» чуть не подохла со смеху. Мы с барабанщиком Карлушей смеялись так громко, что Шуру разбудили. Тот на нас посмотрел с легонькой укоризной. Будто печальная собака, ей-Богу! Ну как его обидишь? Пришлось заткнуться, пока Шура доберманов не позвал…

Закончу о придурках. Они и сейчас, можно сказать, играют и поют. В основном стучат оставшимися зубами, хлопают ушами и временами покрикивают от боли. Задницы тоже в концертах участвуют. А все вот почему: доберы очень не любят деятелей из «МЦ» и частенько их бьют. Называют длинноволосыми дебилами, хотя длинных волос нет и в помине. Но такая уж у них, у доберманов, психология. Ненавидят все непонятное. И кидаются.

Поэтому я стараюсь мыслишки свои скудные не афишировать, любви к рок-н-роллу не обнаруживать. Иногда по ночам тихонько треплемся с непримиримыми «менструаторщиками» про «Лимонные головы», «Дыру», «Девятидюймовые гвозди». Однако делаем это, когда Шура спит. Есть подозрение, что он, собака мерзкая, постукивает. Правильный сын своего народа. В чем-то лечение пошло ему на пользу – все-таки вернулся на путь истинный…

Но вообще-то я, как Штирлиц, больше стариков люблю и их стариковскую музыку. По мне, если совсем хреново, то уж лучше «Студжиз» послушать. Мусор из головы выгрузить. Такой драйв прет! Такой мрак! Такой суицид!… Жаль, давно не слушал. Клейн, сволочь, всего лишил. Как говорится, обездолил и сгинул. А мне что теперь делать? Без волшебного леденца Клейна, мать его так?!.

Ладно, надо взять себя в руки. Отчаяние очень близко. Остался один маленький шажок – и уже не выплыву. Не выплыву, ребята. Никто меня не спасет…

Надо думать о хорошем. Знаете, как в песне: «Думай о хорошем, я могу исполнить!» А кто же исполнит? Ты, что ли? Это называется «прочти и помоги!» Ага, сейчас, разбежались… Макс, Максуля, прошу тебя: думай о хорошем! Думай, дорогой, у меня же, кроме тебя, никого нет!…

Медитировать, что ли? Так, чтобы обходиться вообще без мыслей… Пробую снова и снова. Пока не получается. Может быть, лет через двадцать обрету просветление. Перед тем, как сдохнуть. Правда, если верить всем этим святым ребятам, я воспарю вне времени, и для меня близость смерти уже не будет иметь никакого значения. Итак, есть за что бороться. Имею шанс получить свободу и вечность впридачу. Но вся штука в том, что эта сволочь Виктор найдет меня раньше.

Я из тех, кто опоздал.

Навсегда.

2

Утро. За окном светит солнце, и распускаются первые листья. Небо пронзительное, как крик новорожденного, а я задыхаюсь в непробиваемом панцире своей тоски, будто глубоководная рыба.

Я лежу, глядя на синий бездонный треугольник, и во мне еще бродит ночной сон. Сон напугал меня, но результат пробуждения пугает сильнее. Наверное, это страх перед пустотой. Не думал, что могу бояться чего-то в этой клетке.

«Менструаторщик» по кличке Самурай повернулся ко мне и спрашивает:

– Макс, ты чего ночью орал, как петух гамбургский?

Что я ему отвечу? Пожал плечами: не помню, мол. На самом деле помню прекрасно – такое не скоро забудешь…

Сегодня воскресенье, и доберманы не торопятся. Первый появляется около десяти по моим солнечным часам. Моя койка стоит возле стены, и солнечный луч ползет по этой стене с рассвета до полудня. Я сделал едва заметные отметины на голубой краске. Исходил из того, что завтрак начинается в девять, а Сенбернар обычно является ровно в двенадцать. Ну а дальше как в школе: дети, разбейте сектор на три части… Точность небольшая, зимой и летом расхождения, наверное, огромные, но час сюда, час туда – для меня не имеет никакого значения. Резиновое время; безразмерные дни и ночи; секунды тянутся, годы летят… От вечного тиканья, раздающегося между ушами, можно свихнуться. Кто бы сломал проклятый маятник в моем черепке? Все это хрень и баловство!

Кстати, о Сенбернаре. Так я прозвал главного врача этой тюремной психушки за величественный вид и отвислые щеки. Кажется, он профессор, и при этом сволочь редчайшая. Гораздо более утонченная, чем его сторожевые псы. Доберы шефа втайне ненавидят, как и любого кадра с десятиклассным образованием, не говоря уже о высшем. Но вынуждены подчиняться – жрать-то хочется. Сенбернар, в свою очередь, их презирает и при разговоре брезгливо оттопыривает нижнюю губу. Глазки у него слезятся, а веки красноватые и припухлые.

Он слишком солиден и занят собой, чтобы приходить часто, однако, когда это все же случается, мы имеем дело с явлением почти божественного масштаба. Еще бы: в его руках ключи нашей жизни и смерти. Ну, свободы уж точно. От него зависит, выпустят нас отсюда через некоторое время или оставят гнить навечно… Он решает, здоров ты или болен, опасен или безопасен, человек ты или просто кусок мяса. Он – последняя инстанция. Поэтому в его присутствии даже отвязанные придурки из «МЦ» засовывают свои грязные языки в свои грязные задницы и ведут себя как хорошие мальчики.

Но вряд ли это существенно повлияет на их судьбу. Сенбернар неумолим и лишен эмоций, точно дохлая корова. Он даже игнорирует наши вопросы. Мы для него вроде белых мышей – издаваемый нами писк ничего не значит. Так себе – реакция на раздражитель…

Он изучает наше поведение, глубину нашей деградации – белый идол, преисполненный чувства собственного превосходства. Хотя о каком поведении может идти речь в этой клетке? Вполне вероятно, что маньяк окажется примерным заключенным, а нормальный человек перегрызет себе вены от безысходности. Не каждый из нас Боэций, и не каждому дадут написать «Утешение философией». У нас бы тебе отбили почки, Боэций, и всякую охоту философствовать.

* * *

Одиночество сводит с ума быстрее, чем что-либо другое. Вы не знали? Одиночество опустошает, от него воют на луну, оно убивает способность радоваться простым вещам и замечать страшные перемены. Когда-то я знал одинокую женщину – она была некрасива, и никто не хотел даже спать с нею. Я, кстати, тоже. По ее словам, ей снилось кое-что. «Кое-что» было почти приятным. Она пила успокоительное, но это не помогало. В конце концов сны довели ее до ненамыленной веревки.

Одиночество среди людей, в обществе которых я вынужден постоянно находиться против своей воли, еще хуже, потому что такое положение противоестественно. Оно разрушает последнее, что у меня осталось – хрупкие стенки моей личности. В городах это происходит сплошь и рядом, поэтому вокруг столько алкоголиков и психопатов, столько эксгибиционизма, столько обнаженной агрессии, столько распадающейся человеческой ткани. Пауки, посаженные в банку, начинают поедать друг друга…

Опять я не о том. Нельзя разбрасываться, иначе не хватит ни времени, ни бумаги. Буду описывать только реальное. То, что нельзя изменить. Все непоправимое и неотвратимое. Но я не могу изменить самого себя – значит, я реален? – и не могу изменить свои мысли – значит, они тоже реальны? О если бы самые черные из моих мыслей превратились в червей, змей, белых бультерьеров (черт, откуда эта блажь?!) – это была бы маленькая армия генералиссимуса Макса, и эта армия проложила бы мне дорогу к свободе!…

* * *

Сенбернар появился в палате со свитой из двух жлобов, немного попыхтел, приказал Шуре зачем-то открыть рот, едва скользнул по мне взглядом, указующим перстом обозначил очередную жертву и увел с собой Карлушу. На спецобработку. Не знаю точно, что это такое, но после процедуры каждый из «менструаторщиков» становится очень тихим. Примерно на неделю. По-моему, кто-то все же передает им наркоту…

Мои догадки лучше держать при себе. Тем более что скоро меня поведут на воскресную прогулку. «Прогулка» – это одно только название и вместе с тем особо изощренное издевательство. Гуляю я по глухому бетонному коридору длиной никак не меньше двухсот метров. Не знаю, куда он ведет, должно быть, прямиком в ад. Дежурному доберу даже лень за мной следить, и он оставляет меня здесь одного на час.

Бежать некуда, если вы не веселое привидение Каспер и не умеете проходить сквозь стены. За дверью – комната санитаров, где они режутся в деберц, пьют спирт, а по ночам трахают пациенток. В основном тех, которые не могут пожаловаться Святому Бернару, или тех, которые сами хотят. Насколько мне известно, ни одна еще не проговорилась.

Прогулки эти я ненавидел, хотя понимал, что двигаться надо. Четыре года в психушке – слишком долгий срок, чтобы действительно не сойти с ума. Но время – иллюзия, и рассудок иногда возвращается, как бродяга-зомби в свою разрытую могилу.

Хуже было то, что я превратился в скелет, обтянутый кожей. По правде говоря, я здесь совсем зачах. Иногда я шепчу себе: «Слушай, кретин, если ты собираешься когда-нибудь выйти отсюда или сбежать, тебе нужны силы». Для побега нужны силы, даже для надежды нужны силы, но откуда им взяться? Я пытался отжиматься от пола и подтягиваться на оконной решетке. Однажды за этим занятием меня застал ретивый доберман. В течение двух недель я не мог ничего делать руками. Даже жрал с трудом. Вилку держал в кулаке, как трехлетний. А теперь представь меня в туалете. Представил? Отдыхай…

Потом я пробовал снова – и слишком шумно пыхтел по ночам. Дали еще раз – понял, что Шура Морозов не дремлет. Прикончил бы тварь, да сил нету. Мышцы дряблые, ноги дрожат, в голове постоянный шум. Недолго мне осталось, люди…

Так вот, о прогулках. Не знаю почему, но выводят меня одного. Никто другой в нашей палате подобной привилегией не пользуется… С некоторых пор в комнате у доберманов появился приемник. Гулять стало чуть веселее. Сегодня услышал одну из новых музыкальных станций. И надо же – повезло! «Full Tilt Boogie Band» как раз играли «Заживо похороненный в блюзе». Верно сказано, без балды. Заживо похороненный – это я и есть. Чуть не завыл. И такая меня тоска взяла – хоть головой об стену!

Ну нет, думаю, суки, – не дождетесь! Собирал себя по крупицам, по кусочкам. О маме вспомнил, о тебе, Ирочка, стерва (ты-то хоть жива еще? как я тебя хочу!), об этом кретине Клейне, который втравил меня в это дерьмо, ну и, понятно, о тебе, господин писатель, раззвонивший обо всем в своей дурацкой книжонке! Спасибо еще раз, удружил! Теперь ничего не стоит меня вычислить. Надеюсь только на то, что Виктор книг не читает, или на то, что я для него – пустое место. Шлак. Живой труп. Смешная, конечно, надежда, но пока еще живу…

Кстати, надо будет письмо накалякать писателю, предупредить беднягу. А то ведь грохнут ни за что, и станет мне совсем одиноко. Все, решено – напишу письмо. Только как его отправить? Доберы злобствуют, а из наших вряд ли кого в обозримом будущем выпустят.

Кое-кто полагает, что у меня паранойя. Я всех своих соседей по палате задолбал – почти все время торчу возле окна. Наблюдаю. Странный я чувак – сбежать отсюда все равно невозможно. Да и некуда мне бежать. Но наблюдаю. Жду машину. Или вертолет. Или еще что покруче – ОНИ способны на все.

Вообще-то соседи правы – свет я им, конечно, заслоняю. Хотя какой тут, к чертям собачьим, свет?! Писателишка не ошибся – стекла грязные, мухами засиженные, и оттого кажется, что весь мир дерьмом облит. А когда кажется, значит, так оно и есть. Такой вот незрелый буддизм…

Пейзаж, между прочим, тоже невеселый. Решетки, чахлые деревья, грязно-красный кирпич. Ирку я, правда, ни разу не видел – тут писатель наврал. Впрочем, прощаю. Я же понимаю – художественный вымысел.

3

Только что написал цифру «3», но тут-то и завертелась карусель, тут-то все и началось.

До этого я не жил, а тихо гнил, коптил не небо даже – потолок.

Все изменилось за какую-нибудь пару месяцев. Спасибо тебе, неизвестный благодетель, кто бы ты ни был и где бы ты ни находился! Спасибо. Проси, что хочешь, – все отдам, все сделаю. Скажешь идти куда-нибудь – пойду. Если завтра попросишь душу – отдам и душу.

Только жизнь мою не проси. Ради жизни я и помощь твою принял. Если найду Ирку, не проси ее у меня – не отдам. Ну не такая же ты сволочь, чтобы Ирку у меня забирать, правда? Зачем тебе женщина? А Ирка всего лишь женщина, куколка моя любимая – две руки, две ноги, теплая влажная щель между ног (черт, так и до рукоблудия недалеко!) и килограммов примерно под шестьдесят тщеславия. Соблазнительная штучка. Еще одна потенциальная жертва. Только это нас и сблизило, когда она наложницей Виктора была. Шлюха продажная, но не могу без нее!…

Что сказать о первом появлении старика? Обычная была ночь, необычные сны. Описывать бесполезно. Девки, само собой, снились, только на самом интересном месте все хорошее внезапно заканчивалось. Меня бесполезно суккубами пугать – я оказывался в аду еще до полового акта.

Не знаю, как можно терзать нечто бесплотное, но именно это происходило в кошмарах. Плоти нет, и нет боли. Зато есть кое-что похуже. Распад личности. Осознание того, что уже не существуешь. Черные птицы по кусочку склевывают мозг, гигантский каток раскатывает его в лист бесконечно малой толщины, и штамп с твоим именем выбивает в нем черные дыры, пожирающие остатки света…

Той ночью я проснулся после очередного кошмара. Мне приснилось, что, поджаривая яичницу, я нашел на сковородке Иркины глаза.

* * *

…За окном висела половинка луны – знаете, такая кисло-желтая, печальная, голая. Я вытер пот со лба, отдышался, прислушался.

Морозов деликатно сопел в свои две дырки; Потный во сне постанывал, один раз даже ручонку вскинул. Остальные, включая господина писателя, пускали слюни в объятиях Морфея. Должно быть, объятия были ласковые, а руки у Морфея – пухленькие, как у той бабы, с которой мы в девяносто втором в вагончике канатной дороги…

Стоп. Это к делу не подошьешь. Итак, я прислушался, а затем и пригляделся. Свет луны был мглистый и рассеянный, словом, дорогу в туалет найти можно. Я ее, правда, давно отучился по ночам искать. Доберманов с подобной чепухой беспокоить нельзя. Не для того у них ночные дежурства, чтобы сопровождать в сортир каждого придурка, которому отлить захочется. Поэтому выбора у нас нет. Даже Самурай предпочитает терпеть, а у него недержание конкретное.

В общем, никакую дорогу я не искал. Просто смотрел на лунную нашу палату и потихонечку осознавал: что-то не так. Потом вспомнил, и мне стало не по себе. Казалось бы, глупо, но кое-чего я еще боюсь. У меня даже руки похолодели. Карлуша-то с процедуры не вернулся…

Я как-то сразу понял, что все: нет больше нашего Карлуши. Загнулся бедняга. Или загнули, но ему это уже без разницы. Остались «менструаторщики» без барабанщика.

Я себе мало доверяю. Почти совсем не доверяю. Однако на этот раз был уверен в том, что не ошибся. Еще труднее было спорить с тем, что я увидел на прибранной Карлушиной коечке.

Она стояла в углу, справа от моей. На ней лежал старик, повернувшись ко мне лицом. Его глаза под густыми бровями были открыты и, не мигая, смотрели на меня. Длинная черная борода свисала до пола, а седые волосы почти полностью покрывали подушку. Лицо казалось изможденным, как у заключенного из «Дахау», но во взгляде была безумная сила.

Понятное дело, я тут же захотел вонзить себе ногти в брюхо. Для проверки. Поскольку моя левая рука находилась в этот момент чуть пониже (ведь девки мне все-таки снились), то боль была такая, что я чуть не подскочил и даже сдавленно завыл. Чуткий наш Шура заворочался, почмокал губами, но не проснулся.

Старик продолжал по-прежнему спокойно смотреть на меня. В то, что его поселили в палату ночью, а я ничего не слышал, поверить было трудно. Вернее, невозможно, но рассудок еще цеплялся за какие-то рациональные объяснения.

Новый пациент был облачен в живописные лохмотья. До меня стало доходить, что если это и сон, то из тех, Клейновских, которые не отличишь от реальности, пока не перенесешься куда-нибудь еще…

И вдруг старик поманил меня к себе пальцем. Я еще не совсем очухался и никак не отреагировал. Тогда он бесшумно встал, бесшумно подошел и бесшумно присел на краешек моей кровати. Я отодвинулся, но недалеко. На гомика он был мало похож, а на убийцу тем более. Хотя последняя фраза есть еще одно свидетельство моей безмерной наивности.

Короче говоря, прятаться от него под матрас или устраивать родео в палате было бессмысленно. «Кончай меня, дедушка!» – подумал я наполовину в шутку, наполовину всерьез.

И тут он, будто в ответ, дал мне пощечину.

Я охренел. Ладонь у него была маленькая, холодная и твердая; глаза сияли, как у пророка, а губы кривились в брезгливой гримасе.

– А вот это уже хамство… – начал я вполголоса и протянул руку, чтобы пересчитать дедушкины вставные зубы. И что вы думаете – я не сумел его ударить! Понимаю, что надо, а не могу. Могу, но не хочу. Кстати, это почти одно и то же.

Я сразу вспомнил Харьков, свою старую квартирку. Тогда подобный фокус мне показывал Клейн. Однако масон, надо отдать ему должное, обошелся без рукоприкладства. Наверное, положение мое в те денечки было не такое паршивое. Вам судить – в книжке об этом эпизоде почти правда написана…

Невероятные глаза старика видели меня насквозь. Они препарировали душу с той же безжалостностью, с какой скальпель вскрывает тело. Вся моя несостоятельность, несовершенство, смехотворность моих самооправданий оказались как на ладони. Самому себе я представлялся вывернутым наизнанку. И в течение минуты не смел пошевелиться. Лучи, падавшие из чужих зрачков, пришпилили меня к месту, словно булавки бабочку. Зрачки светились, будто фосфоресцирующие шкалы приборов, а приборы эти показывали приближающуюся катастрофу.

– Пошел ты! – сказал я, злобно скрипя зубами.

Никогда, ни на одну минуту не хотел я признавать над собой чьей-нибудь личной власти. Если кто-то пытался давить на меня, я либо вступал в борьбу, либо уходил в сторону. Никому не лизал задницу. И не стучал лбом в стену. Кое-кто считает, что я много потерял. И не сделал карьеру. И остался никем. И у меня нет так называемых «друзей». Но это мнение придурков, которые регулярно упражняют свой язык.

Однако есть еще власть общества и системы. Эта власть безлика и размыта. Ее давление неизбежно, удушающе и неумолимо. День за днем система лепит из тебя то, что ей нужно. Деталь. Всего лишь одну из миллионов. Лепит в точном соответствии с шаблоном. И в конце концов вылепит, можешь не сомневаться… Необитаемые острова, полинезийский рай, тибетское вольное молчание – лишь призраки, образы-тени, окаменелости на зыбком дне твоего запуганного, раздавленного «я». Ты – стертая «индивидуальность», ограненная дешевка. Поэтому ты никуда не убежишь, а я буду слушать твои жалобы до самой смерти. И смеяться.

Ничего такого старик, разумеется, не сказал, а я не успел подумать. Наверное, это было лишнее. Он улыбнулся, но взгляд его не потеплел ни на градус и не стал менее безжалостным. Блеснули зубы. Я заметил себе, что у него хороший дантист.

– В тебе еще достаточно злобы, сопляк, – тихо проговорил старик.

У него оказался глухой приятный голос, без этих противных визгливых старческих ноток.

– Доволен? – спросил я. – А теперь катись!

Со мной происходило что-то непонятное. Почему-то я не хотел поднимать шум и обнаруживать присутствие этого старика, оскорбившего меня. Хотя доберманы наверняка отбили бы у него желание вести ночные беседы. Беседы, кстати, отнюдь не душеспасительные. Сомневаюсь, что они могли иметь лечебный эффект. Тем не менее я покорно лежал и слушал его бред. Или бредил сам.

– Ты хотел бы выйти отсюда, сопляк? – спросил старик уже без улыбки.

Я пропустил его дурацкий вопрос мимо ушей и задал свой:

– Кто ты такой?

– Если тебе будет легче, жалкое создание, то назови меня как-нибудь. Давай поиграем в эту игру – тебе ведь кажется, что у тебя бездна времени. Какие имена тебе нравятся? А какие звуки?

– Много понта, старик! – сказал я. – Сделай что-нибудь, а не трепись.

Он покачал седой головой. Волосы у него были длинные, белесые и жидковатые, как у престарелого Игги Попа. Я окончательно убедился в том, что он не из наших. С таким хайром тут не держат. Я безуспешно пытался угадать, откуда он взялся. И все время я продолжал искать себя в выпуклых сияющих зеркалах его глаз…

– Мой первый вопрос отнюдь не глупый, – проговорил старик с отсутствующим видом. – Разберись в себе. Может быть, ты не так уж сильно мечтаешь выйти? Когда хотят – делают… Снаружи страшно – ты не забыл? Охота продолжается…

Он задел меня за живое. За ОСТАВШЕЕСЯ во мне живое. Оно было похоронено где-то в непроницаемом саркофаге моей неврастении.

– Кто ты, старик? Я не шучу… – Голос у меня стал хриплым, как у Леонарда Коэна, вдобавок повредившего связки.

– Скажем так: я помогаю освободиться.

– Кому?

– Слабым. Глупым. Тем, кто считает себя бедными и несчастными.

И тут меня осенило. Я понял, кого напоминает мне этот клоун в его маскарадном тряпье. Я испытал даже какое-то облегчение, когда все превратилось в буффонаду. Однако радость узнавания оказалась недолгой. Потом меня будто обухом ударило. Разочарование было глубоким и болезненным. Мой чердак уже никуда не годился – в нем поселились призраки и фальшивые надежды.

Но старик не исчез. Он по-прежнему сидел передо мной – его дряхлая плоть излучала сверхъестественную, опрокидывающую силу.

– Фариа! – сказал я со всей издевкой, на которую еще был способен. – Я буду называть тебя Фариа, ты, обезьяна! Я понял тебя. Я прекрасно тебя понял. Лучше я подожду, пока ты сдохнешь, и посмотрим, что будет дальше!…

На него это не произвело никакого впечатления. Он был выше моей злобы и мстительности и безмерно выше моей боли. Страдание не могло вызвать в нем жалость – он действительно считал страдание следствием человеческой глупости и бесконечного несовершенства…

Он встал и направился к окну. Прошел сквозь решетку и растворился в лунном сиянии.

– Жди, – донесся до меня его голос, и одно только это слово убило во мне остатки иллюзий.

4

Я заснул только под утро, да и то от усталости, поэтому пробуждение было тяжелым.

Явь казалась мутной, как вчерашний суп. Троица из «Менструального цикла», обнаружив отсутствие Карлуши, нестройно выла «You Gotta Move» на плохом английском. Видимо, в знак протеста. Их вой и разбудил меня.

Я оторвал голову от тощей подушки и спросил сквозь сон:

– А где этот мудак Фариа?

Через секунду до меня дошло, что я ляпнул не то. Рокеры заткнулись и уставились на мой зевающий рот. Шура Морозов тут же нацелил на меня свои востренькие глазки. Псих – а чует, где жареным пахнет! Писатель глядел с тревогой за судьбы человечества. Очевидно, все пятеро решили, что я – следующий кандидат на промывание мозгов. Потенциальная жертва лоботомии. Макмерфи[7] доморощенный…

Действительно, я засиделся в палате. В последний раз к моей черепушке подсоединяли электроды месяцев шесть назад. Мне повезло – меня пока что изучали, а не «лечили». Дело в том, что моя болтовня подтверждалась некоторыми фактами – трупами в «Черной жемчужине» и в парке, разбитыми тачками и так далее и тому подобное (читайте о моих подвигах в вышеупомянутой книжонке). Менты пытались разобраться, но, поскольку заявлений от потерпевших не поступало, бросили. Меня они потерпевшим не считают…

– Ты это о ком, старичок? – ядовито спросил Глист. – У нас, между прочим, траур. А ты, значит, поц невзрачный…

– Заткнись! – бросил я, и впервые за четыре года Глист не огрызнулся. Это было настолько странно, что наводило на размышления.

Жалко, что в нашем узилище нет зеркал – давненько я не лицезрел свою физиономию. Иногда, в солнечный день, если поднапрячься, можно увидеть свое отражение в оконном стекле – неясное и испещренное мушиными экскрементами. Я попробовал сегодня и увидел бледного бритоголового призрака со впалыми щеками, заросшими недельной щетиной. Глаза провалились так глубоко, что я не сумел разглядеть зрачки; только две точки ослепительно сверкали, словно частицы солнца. Их блеск был странным и неестественным.

* * *

Понедельник – просто день, незаметный в бесконечной череде таких же серых дней. Я давно перестал их различать. Это у господ писателей понедельник – день тяжелый. Наш кадр, например, с утра до вечера ходил по палате туда-сюда. Сочинял. А то, что сочинил, пытался выучить наизусть. Зачем – непонятно, но, должно быть, питает иллюзии. Хочет потомков осчастливить. Однако похоже, потомки останутся несчастными, как и все предыдущие поколения.

Дело в том, что Сенбернар запретил давать нашему писаке ручку и бумагу. Закрыл доступ к средствам производства. И даже снизошел до обоснования. Дескать, ручкой можно глаз выколоть. Мне кажется, что при желании глаза можно лишить и пальцем. Хорошо, что я этого Сенбернару не сказал – он бы нас всех точно изувечил. И лакали бы мы тогда суп из мисок, как натуральные бобики…

В общем, писатель ходил и бубнил себе под нос (память у него хреновая), Шура Морозов мозаику из бумажных обрывков складывал (вырвал, скотина, страницу из моего Мастерса), «МЦ» затянули «Протопи ты мне баньку по-белому», пока не появились доберы и не настучали им по ушам.

Нас построили в шеренгу – и в сортир. Затем в столовую. Ем я все меньше и меньше. Наверное, сказывается недостаток движения и секса. Особенно секса. Даже со здешней убогой порцией мне уже не совладать. Скоро рассыплюсь в пыль, как мумия. Ну и черт с ним, с этим Максом, – самому, признаться, надоел до чертиков. Растение, простейшее, амеба…

Весь день я думал о ночном госте. Пытался убедить себя в том, что не было никакого гостя. Но даже если так, то что означала эта галлюцинация? Почему я придавал ей особое значение – в отличие от всего остального? У меня бывали кошмары и пострашнее. Кошмары – и никаких надежд.

5

Одна из ночей на той же неделе. Может быть, со среды на четверг, может быть, с четверга на пятницу. Сны, конечно, меня не миновали. Правда, после позавчерашней процедуры мне уже не снится ничего эротического. Ничего красивого. Ничего из прошлого – ни синее небо детства, ни крымские пейзажи, ни чувственно-печальные ангелочки страсти… Мозги выжжены током, и черно-серые сны припорошены гарью. Глотка того «я», которому что-то снится, забита пеплом, а глаза разъедает дым.

Тот «я», которому что-то снится, заперт в ловушке. Надежнее, чем в древнеегипетской гробнице. Она чуть побольше моей палаты и заполнена трупами всех тех, кого я когда-либо знал. Трупы не разлагаются, это просто символы отсутствия жизни, абсолютно статичной ситуации, словно кто-то говорит мне: «Все, что ты считал живым и подвижным, на самом деле таковым не является».

Если прогуляться по этой страшной галерее, то можно отыскать и труп Ирины Савеловой. Она одета так же, как в тот день, когда мы бежали из имения мультимиллионера Макса. На ней мои джинсы и мужская рубашка, расстегнутая до пояса. Я вижу ее упругие загорелые груди с затвердевшими сосками и кружками, огромными, как донышко стакана. Длинные ресницы томно опущены. Между приоткрытыми губами поблескивает язык.

Можно было бы заняться любовью с трупом моей подружки, но сейчас она не вызывает у меня желания. Похоже, я освобождаюсь от привязанностей, однако вряд ли это путь к нирване.

Нет, нет и еще раз нет. Это путь к следующему мертвецу.

Клейн. Не думал, что и он окажется здесь; во сне я вообще не думаю.

Все появляется, как неоспоримая данность… Масон одет в свой всепогодный черный костюм, а на его щеках углем и помадой нарисованы масонские знаки.

У него потухшие глаза, которые кажутся стеклянными, а пальцы отвратительно скрючены. В одной руке – какой-то корень, отполированный до удивительной гладкости. Форма корня напоминает мне что-то, но я не могу понять, что именно, – дым по-прежнему разъедает глаза.

Я закрываю их, но продолжаю видеть кладбище своего прошлого сквозь прозрачные веки…

Несколько бывших любовниц. Некоторые весьма привлекательны, но я холоден, как отмороженный пингвин… Один из моих одноклассников, попавший под поезд и потерявший ногу… Соседская девочка, сварившаяся в кипятке. У нее пористая серая кожа, и я содрогаюсь даже во сне… Все это демонстрирует мне полное превосходство смерти, нестерпимую абсурдность и нелепость человеческого бытия…

И тут я увидел Фариа. Старый интриган лежал на кровати, позаимствованной кошмаром из нашей палаты. И он был мертв. Его профиль с твердым подбородком и прямым носом выделялся на фоне стены. Между веками – две черные щели. Лицо и кисти рук отливали смертельной бледностью даже в мглистой атмосфере того сна.

И вдруг я понял, что это не сон. Мертвый Фариа вновь посетил меня, расположившись на Карлушиной кровати. Я повернулся на бок, чтобы получше разглядеть его. Реальность происходящего казалась незыблемой. Луна истекала за окном лимонным соком. Никакой туманной дымки сновидения, никакого некрополя, никакой неопределенности. Все предельно материальное и знакомо до мелочей – от царапин на стене до легких позывов к мочеиспусканию. Мне показалось даже, что от дохлого старика доносится запах разложения.

– Урок первый, – произнес голос Фариа над моим левым ухом. – Мертвое иногда возвращается к жизни.

Он еще не договорил, а я уже дернул головой, рискуя повредить свои шейные позвонки. Сзади – никого, если не считать сопящего в двух метрах от меня Глиста. Никого; даже не было намека на скользнувшую за спину тень.

– Не крути головой, сопляк, – сказал Фариа. Голос по-прежнему доносился из некоего места, находившегося чуть позади и выше моего левого плеча. – Да, я именно тут. Рядом с твоей смертью. Мы подружились. Я уговорил ее подождать.

С меня было достаточно. Ах ты, думаю, Дон Хуан[8] гребаный! Мало того, что дни мои тоской зачеркнуты, так ты будешь мне еще и ночи поганить!…

Но тут до меня дошло, что я, возможно, сам с собой в эти игры играю. Культивирую интеллектуальный онанизм. Мозги мои сдвинутые уже начинают мне подлянку подкладывать. Что-то с мозгами происходит – что-то страшное. Захотелось пальцы сквозь череп просунуть, запустить их в это самое серое вещество и разодрать его ногтями!

Должно быть, я на кровати вскинулся; сетка взвизгнула так, что Глист проснулся. Выматерился и уставился на меня, как затраханный филин:

– Макс, ты там дрочишь, что ли?!

Я хотел ответить. Даже рот открыл. И в этот самый момент сообразил, что Глист должен видеть не только меня, но и мертвеца, лежавшего на соседней кровати. Однако «менструаторщик» только похлопал заплывшими глазками и внезапно сел. Такое с ним бывает. Я взвыл про себя – Глиста потянуло на ночной разговор.

Раньше я его слушал бы. Из какой-то дурацкой человеческой солидарности. Но сейчас я понял, что эта солидарность утопит меня в море слов. Я не мог позволить себе утонуть. Я чувствовал, как мертвые и живые тянут меня ко дну. Из лучших побуждений. Вместе умирать легче.

– Заткнись! – рявкнул я. В последнее время моя речь не отличалась разнообразием. – Ложись спать. Спать!

Даже если он был полным придурком, то не мог не заметить мертвого старика на кровати. Тот находился в трех-четырех метрах от него, но взгляд Глиста скользил как по пустому месту.

Не говоря ни слова, «менструаторщик» приготовился уткнуться мордой в подушку.

– Стой! – внезапно сказал я. Хотелось, черт возьми, полной определенности. – Куда подевался Карлуша? Кровать пятые сутки пустая…

Глист посмотрел на меня с легким сожалением. Добрый он все-таки парень. Чувствительный.

– Ты приехал, чувачок, – сказал он радостно. – Все! Последняя остановка. Здоровья нет и уже не будет! Завтра тебе просверлят в головке маленькие дырочки. Здесь, здесь и здесь…

Его палец оказался возле моего виска, словно заранее намечая те именно места, где завтра появятся маленькие дырочки…

– Спи, скотина, – бросил я, отворачиваясь. А затем на всякий случай протянул руку и потрогал холодную ладонь мертвого старика. На ней остались углубления от моих ногтей. Этот труп был не менее реальным, чем я сам.

– Хочешь перебраться на Карлушину кроватку? – спросил сзади Глист.

Я дернулся, и он тотчас же забился под стену. Раньше он меня не боялся (как можно бояться дистрофика, в котором осталось пятьдесят пять килограммов костей и дряблой кожи?), однако в последнее время начал уважать старших.

Прошло минут десять, а может быть, двадцать. Я неотрывно смотрел на труп. Казалось, от него исходит холод, и волна омертвения медленно распространялась по моим конечностям…

Потом веки Фариа дрогнули. Уголки его глаз заблестели. Губы набухали кровью. Восковая фигура постепенно превращалась в человека. С тихим хрустом распрямились пальцы.

Впервые в жизни я наблюдал, как зарождается дыхание. Легкое, совершенное, глубокое – дыхание существа, пьющего прану. Для него не было помех в виде железобетонных перекрытий и толстых кирпичных стен. Звезды истекали дармовой энергией, которая наполняла поднебесное пространство. И труп возвращался к жизни…

Фариа сел на кровати легко и бесшумно. Он двигался так, словно перетекал в новую форму. Я понял, что могу простить ему многое, если не все. Он смотрел на меня с безграничным превосходством, будто был сверхсуществом со звезд или из поповских легенд. Я начинал верить ему, хотя считал, что уже не способен поверить никому.

– Урок второй, – сказал Фариа, который еще минуту назад был мертвее глиняных табличек из Мертвого моря. – Ты должен научиться оставлять свое тело – это опыт фиктивного бессмертия. Тогда ты перестанешь бояться; это придаст тебе неуязвимость…

А вот тут мне опять захотелось послать его к черту. Он болтал, как проповедник, – но я не знал никого, кому помогли бы одни только слова. Вскоре выяснилось, что я недооценил старика. Он не ограничился пустопорожней болтовней и начал действовать. Его действие, поначалу незаметное, расплющило мое «эго» и перевернуло всю мою жизнь.

6

Нечто висело совсем близко от меня. Оно было невидимым, однако я ощущал его присутствие. Оно проникло внутрь – поверьте, это было совсем не так приятно, как соединиться с женщиной, и гораздо хуже, чем появиться голым в каком-нибудь кабаке.

Я почувствовал себя эксгибиционистом поневоле. Тому, что оказалось во мне, было плевать на мою плоть, и впечатление было таким, что оно равнодушно вертит в своих бесплотных пальцах мою нагую душу – вертит, будто никчемную стеклянную безделушку, которую кто-то тщетно пытался выдать за бриллиант…

Когда я немного привык к этому и посмотрел на Фариа, то снова увидел омертвевшего старика. Он не дышал; его тело окаменело в устойчивой позе; улыбка застыла на губах – от нее веяло неземным покоем. Счастливый корм для червей. Будда всех шизофреников, тщетно жаждущих спасения.

Его сущность, не вполне человеческая, находилась во мне, слилась со мной. Он сделался частью сознания, к которой прилепилась моя трепещущая душонка. Через мгновение я почувствовал, что меня вынимают из тела, словно руку из перчатки. Легкое смещение, неописуемое изменение, неуловимо отличающееся от любого мыслимого движения, – и вдруг я стал намного больше того, чем был прежде. Я смотрел во все стороны миллионами глаз, но лишь с огромной натяжкой это можно было назвать «зрением».

Я испытывал невероятное облегчение. Я осознал, что колодки плоти – это предельное зло, подлинное проклятие, худшее и самое совершенное изобретение дьявола. Так мне казалось тогда. Сейчас я так уже не думаю.

…Справа и подо мной находилась моя бритая голова. Я впервые увидел себя со стороны и ужаснулся. По правде говоря, ужас мне внушала мысль о том, что рано или поздно придется возвращаться. Зачем? Не знаю. В этом была некая предопределенность, прекрасно переданная вульгарной фразой: «за удовольствие надо платить».

Существо, вытряхнувшее меня из полутрупа, повисло где-то рядом, но слова «рядом», «справа» и «под» не совсем верны. Они обозначают относительное местоположение в пространстве, а «там» не было ничего подобного. Другое дело, что я не мог оценить значение этого странного опыта, будто кролик, которого запустили в космос. Да, умереть теперь было бы полегче, но не жить – вот в чем вся штука! Иное существование – оно просто ИНОЕ, а как быть с ним, этим тараканом в банке, ничтожным насекомым по имени Максим Голиков?…

Треклятый Фариа наверняка почувствовал что-то и поэтому отпустил меня. Вне его защиты я ощутил потерянность – дичайшую, жуткую, непреходящую. Даже сравнивать ее с человеческим отчуждением было кощунственно. На изнанке жизни господствовали абсолютный холод, полное запустение. Я был слепым детенышем, навеки утратившим мать. Да и была ли она вообще? Здесь никто не рождался, но кое-кто умирал… Потусторонние течения медленно переносили призрачный прах. Сознание мутилось, подверженное мертвенным влияниям… Тут было гораздо, неизмеримо хуже, чем в любой, самой страшной земной тюрьме. Потому что не было конца страданию. Даже в прахе тлела ужасная истина…

Если бы не Фариа, я, наверное, сгинул бы в том мрачном океане без берегов и островов, и носился бы, словно Летучий Голландец, – черный сгусток, навеки замороженный ужасом. Фариа, этот нелюдь, природа которого оставалась для меня тайной, был непрочной опорой, но единственной. Мне ничего не оставалось, как только цепляться за него из последних сил, пренебрегая дурацкой логикой, расшатанным рассудком, предательской памятью. И еще я понял, что Клейн не обманывал меня в самом важном. То, о чем раньше я знал лишь понаслышке, теперь пришлось испытать самому…

В первый момент «возвращения» мне показалось, что я – легкий и зыбкий, как свет, – пытаюсь втиснуться в голема. Мучительная сухость, тяжесть, безжизненная глухота глины… Неподвижность, неспособность сопротивляться, чудовищная слепота…

Все это длилось целую вечность, пока я не поднес к лицу одеревеневшую белую руку и не начал пальцами открывать свои веки…

7

А потом Фариа исчез на долгие два месяца. Еще никогда ожидание не казалось мне до такой степени невыносимым. Время тянулось, как жевательная резинка, оставленная проституткой на стойке бара, и внушало такое же отвращение. И нарастал страх – оттого, что ничего не происходило… В первые дни после «урока» я ощутил прилив энергии, ненужной и почти вредной для моего цыплячьего тела. Она не могла найти выхода и начала понемногу пожирать меня изнутри, превращаясь в отработанный шлак отчаяния.

Фразы старика о бессмертии и неуязвимости многократным эхом звучали в моей голове, но только раздражали, как назойливый мотив. Тот «урок» ничему меня не научил; по крайней мере, я так думал. Я был свалкой ядовитых отходов собственного цинизма. Я чувствовал себя ничтожным и жалким, уже не способным сыграть в ту игру, в которую втягивал меня Фариа.

Слишком поздно, слишком поздно… – в те дни я понял, что это значит: слишком поздно. Все в этой жизни приходит слишком поздно – и настоящая любовь, и ненависть, и признание, и падение, и вера, и безверие, и успех, и даже избавление. А кое-что не приходит никогда, но если ты наконец смиряешься с этим, то оказывается, что и смирение твое безнадежно запоздало.

Проклятие, кажется меня клонит в тошнотворную литературщину. Тут существует опасность впасть в маразм, что мне, человеку с отклонениями, в общем-то простительно. Когда пишешь слишком много, писанина неизбежно становится «вещью в себе», и поневоле начинаешь ловить кайф, если получается неплохо. Так я открыл, что мне не чужд главный грешок всех писак: они относятся к своим опусам слишком серьезно… Ну ничего, это ненадолго – скоро для ручки и бумаги не останется ни времени, ни желания.

И все-таки я не угомонился и тренировался, когда меня оставляли в относительном покое: чаще по ночам, в своей коечке, а днем в сортире или в душевой. В последнем случае – в присутствии доберманов. Стоя за тонкой перегородкой, я слышал их учащенное дыхание сквозь плеск воды. Они возбужденно истекали слюной. Так на них действует наше голое беззащитное мясо. Кроме того, все мы трусливо излучали жертвенность. Нам повезло, нам очень повезло, что среди наших санитаров не было «голубых»!

Честно говоря, мне больше ни разу не удалось выйти из тела. Может быть, страх въелся глубоко в сознание, может быть, грехи в рай не пускали. Фариа, я плохой ученик! И, наверное, ты правильно сделал, что бросил меня к черту…

Между тем кое-какие печальные события все же имели место. Пока я был всецело поглощен собой, очередной персонаж безвозвратно исчез со сцены с кафкианской необъяснимостью и обреченностью. На этот раз Сенбернар почему-то решил промыть мозги моему собрату по перу. Наверное, господин сочинитель окончательно свихнулся, пытаясь запомнить собственный бред.

У меня появилось иррациональное чувство, что я стою в очереди на уничтожение. Зло, неведомое, но неотвратимое, словно падение гильотинного ножа, подкрадывалось все ближе, вернее, меня самого тащил под нож дьявольский конвейер. Люди, покорные, как телята, которых ведут на убой, стояли на конвейере впереди и позади меня. Все знали: те, кто впереди, не возвращаются. И каждый заклинал судьбу: «Только не я, только не я, только не я! Ведь я счастливчик с детства…» Спи спокойно, счастливчик! Тебя уже сожрали псы и запили твоим благодушием. Мне кажется, будто я еще слышу твой шепот, но это какой-то другой, столь же неисправимый дурак надеется на чудо…

Я пытаюсь снова и снова сойти с конвейера. В темноте безлунной ночи, выкалывающей глаза, я отказываюсь от своей привязанности к телу, презираю этот ни на что не годный инструмент, не оставляю нелепую надежду извлечь силу из пустоты. Я не знаю, поможет ли мне это сбежать, вернуть ту, которую я люблю, или хотя бы обрести самого себя.

8

Наконец-то появился этот клятый аббат!

Я думал, что мы репетируем тихий мирный побег и старику останется только в нужный момент выдернуть меня из моего полудохлого организма. Правда, существовала опасность очнуться где-нибудь в больничном холодильнике со вскрытым животом и увидеть рядышком на полочке собственные мозги, но, как говорится, кто не рискует… Ненавижу «Шампанское»! Не-на-ви-жу этот газированный сок!

Должен заметить, что граф Монте-Кристо из меня никакой. О мести не могло быть и речи – я даже не знал, кому мстить. То, что люди являлись всего лишь марионетками, а ниточки от них тянулись в другой мир, я понимал прекрасно, однако симпатии к двуногим и к самому себе это не добавляло. Еще я понимал, что никогда не стану свободным, – вне этих стен я обречен на новое бегство, непрерывное бегство. Причем с обязательной перспективой уничтожения. Даже Клейн не спасся, а я был слепым щенком в сравнении с ним.

Но, оказывается, я ошибался, намереваясь отлежаться в гробу, пока смерть будет обделывать мои делишки. Тихого ухода не получилось; как и масон, этот новый «союзничек» не придавал ни малейшего значения моему стремлению к покою и моему желанию остаться незаметной невинной овечкой и малопривлекательной мишенью.

Он появился в конце мая, когда жизнь и весна тщетно бились о грязные стекла наших окон. Зелень была как осадок на дне пивной бутылки, а небо – как застоявшаяся вода в бассейне. Голоса птиц звучали приглушенно, и затерянно выли в утреннем тумане заводские гудки…

В нашу палату все еще никого не подселили, и мы оставались впятером: я, детоубийца Морозов, Самурай, Потный и Глист. Самурай, извращенец, поочередно спал на освободившихся коечках; видимо, это давало ему иллюзию выбора. Потом кто-то из дежуривших ночью доберманов заметил это, и Самурай вынужден был усвоить команду «место». Его дрессировали довольно-таки негуманным способом.

А я был послушен и терпелив, как никогда. Усыплял бдительность, чертов конспиратор. Воскресные прогулки не были отмечены подарками судьбы – доберы предпочитали слушать спортивные новости, репортажи с футбольных матчей или совсем уж попсовую лажу, которая приторным тающим сиропом стекала по их стоячим ушам.

По ночам стало чуть полегче. Кошмары продолжались, но как бы отодвинулись на безопасное расстояние: я наблюдал за ними со стороны – одинокий зритель в собственном кинотеатрике ужаса. Сломанный проектор воспроизводил рваные куски, темный зал был полон тревожного и зловещего ожидания, а на экране мелькали тени ощущений, призраки желаний, беспросветные кляксы страха…

В одну из таких ночей фильм прервался. Я лежал во мраке, спеленутый покорностью, и уже не пытался прикидываться трупом.

– Урок третий, – произнес Фариа, и я почувствовал себя так, словно, блуждая в глухом лесу, наконец нашел дорогу к дому.

Как мало надо человеку, чтобы зацепиться за надежду! Иногда достаточно услышать призрачный голос в темноте:

– Урок третий. Концентрация. Сила без концентрации бесполезна и не может быть проявлена…

Я поискал старика взглядом. Была ночь новолуния, поэтому видел я немного – только чей-то силуэт на пустой кровати. Тихий голос звучал как странная музыка; я не очень вникал в смысл слов. Давно устал от мертвой мудрости. Слова «сила», «концентрация», «проявление» оставались абстрактными до отвращения.

Включился я только тогда, когда Фариа заговорил о конкретном.

– Какое оружие тебе нравится? – спросил он вдруг.

Что ж, поболтать на эту тему я люблю.

– Огнестрельное было бы неплохо.

Мне показалось, будто он разочарованно хмыкнул.

– А что именно? – Он задавал вопросы тоном пресыщенного гурмана, обсуждающего с голодным недоумком меню дешевой закусочной.

Конечно, я сразу вспомнил свою любимую пушку, выручавшую меня дважды, нет – трижды! Черт возьми, я любил ее почти так же сильно, как родную мать, – ведь она подарила мне целых три жизни, – а сеньора Беретту почитал не меньше, чем родного отца.

Фариа вдруг перевоплотился во фрейдиста-психоаналитика и понес какую-то чушь:

– Значит, тебе нравятся пистолеты… Ты не задумывался почему? Может быть, ствол напоминает тебе пенис, выстрел представляется аналогом семяизвержения, а следующий за ним разрушительный результат есть символическое проявление агрессивного мужского начала?

Признаться, я не нашелся, что ответить. Интерпретация моей склонности была не такой уж глупой, как могло показаться на первый взгляд. Моя мысль поневоле перепорхнула на длинноствольные винтовки, автоматы, помповые ружья, гранатометы – и уже подбиралась к розовым мишеням, когда Фариа оторвал меня от оружейно-эротических фантазий, на которые сам же и натолкнул.

– Ты отвлекаешься, сопляк! – Его голос стал строгим и угрожающим. – Я трачу на тебя силы и время, а значит, собственную жизнь, но, возможно, ты безнадежен.

– Иди на хер, старик! Знаешь, что такое четыре года без бабы? Я не человек, пока не получу то, чего хочу.

– Так тебе нужна женщина? Жалкое создание… – разочарованно пробормотал Фариа. – Ладно, приведу, – пообещал он потом (и не соврал, привел, чтоб меня черти взяли! Но об этом позже).

И продолжал морочить мой изрядно замороченный чердак. «Направленный взрыв… Пуля в узком канале ствола… Канал Сусумна в позвоночном столбе… Нервные проводники Ида и Пингала… Власть изнанки… Превосходство темной стороны… Пробуждение энергии в Муладгхаре… Смертельная концентрация… Прохождение через Сусумну… Выстрел… Реакция… Отдача… Разрушение…»

Я мало что понял. Аналогия между огнестрельным оружием и человеческим организмом была для меня столь же несущественной, как сравнение «беретты» с пенисом. Я предпочел бы реальную помощь, а не отвлеченную трепню. Меня вполне удовлетворила бы материализация желаний, которая, к примеру, имела место на харьковских задворках, где семеро бритоголовых уродов пытались сделать из нас с Иркой приправленный кровью салат.

Но Фариа, этот змей-искуситель, вел себя как законченный садист. Он дразнил меня, отодвигая наживку в тот самый момент, когда я готов был проглотить ее. Постепенно он вовлек меня в свою жестокую игру, и я понимал, что играть мне осталось недолго. Мои сожженные током мозги превратились в сгусток золы, закопченные глаза видели только тени, а из ушей тянуло запахом гари…

9

Она появилась следующей ночью. Я только начал погружаться в кошмар, и тут она придавила меня сверху своим роскошным восьмидесятикилограммовым телом. Ее кожа слабо светилась в темноте, и нельзя сказать, что я был от этого в восторге. Радиоактивная Венера взгромоздилась на мой таз, расплющив усыхающий стручок, а я все еще не мог прийти в себя от неожиданности.

Должно быть, аббат выбирал ее по своему вкусу, которого я не разделял. Рубенсовский тип. Секс-символ эпохи Возрождения. Пышная, рыхлая, вся в живописных складочках – эдакий ходячий гимн плоти. Лунообразное лицо было добрым и глупым.

Как ни достало меня воздержание, я, хоть убей, не мог возбудиться! Ирка стояла перед глазами – с ее упругой кожей, тугими ягодицами, длинными лоснящимися ногами, тонкой талией и плоским животом…

Понимая, что стравить давление мне все же необходимо, я последовал правилу «ночью темно…» и закрыл глаза. Действительно, давление достигло опасного уровня, но не там, где надо. Мой череп трещал, а удовлетворить Венеру я и не надеялся.

И тут я расслабился, то есть расслабился совершенно. Мне стало все по фигу – эта баба из преисподней, Фариа с его фокусами, Виктор, Савелова и я сам. Ничто не имело ровно никакого значения. То, что было у меня между ног, вдруг превратилось в механизм – бесчувственный и неутомимый.

Через десять минут Венера колыхалась на мне, как присыпанный фосфором студень, и задирала лицо к потолку, безмолвно прося пощады. Я лежал и равнодушно глядел на это жутковатое представление, ощущая себя живым только выше пояса… А потом ясность и облегчение внезапно снизошли до меня; я истратил жизненную силу, зато проветрил мозги. Самому себе я казался паровым котлом, который лишь чудом не взорвался.

Венера опустилась пониже. По части секса она умела многое. Языком и губами она работала с исключительным мастерством и быстренько довела меня до кондиции. Я еле сдерживался, чтобы не заорать. Представляю, что началось бы, разбуди я своими воплями придурков из «МЦ», – такое и не снилось постановщикам порнофильмов! Потом я вообразил себе наших тощих гранжеров рядом с этой пышкой и начал тихо хохотать.

Венера оказалась дамой невзыскательной и необидчивой. Она не отвлекалась – забот у нее был полон рот. Я даже хотел провести эксперимент, чтобы узнать, заметит ли кто-нибудь ее присутствие, – я ведь помнил, что Глист не видел и не слышал Фариа, как будто старика вовсе не существовало. Это означало одно из двух: либо мои галлюцинации совершенно неотличимы от реальности, и я был просто-напросто конченым придурком, либо аббат и его «подарок» посетили меня на самом деле, и тогда врач нужен Глисту, а не мне. Все эти рассуждения не тянули даже на гнилую философию, тем более что спустя пару минут мне стало вообще не до того…

* * *

Провожал я Венеру с чувством огромной благодарности, переполнявшим мою изрядно помятую грудную клетку. Она исчезла примерно так же, как ее босс, – просочившись для начала через оконную решетку. Без всякого напряга. Не поднимая пыли. Это было впечатляющее зрелище, чем-то напоминавшее компьютерные навороты с терминатором Т-1000 в «Судном дне». Возникшая ассоциация показалась мне на редкость удачной. Имя «Венера» как-то поблекло в сознании, и с той минуты в своих мыслях я ласково называл гостью «мой терминатор».

Так вот, исчезла она, постепенно растаяв во дворе. Я даже подумал: неужели ее и в самом деле никто не видит? Мне, пожалуй, хотелось бы стать свидетелем небольшого переполоха – это укрепило бы меня в моей шаткой вере, ведь я мог усомниться в чем угодно. Но все было тихо, ночь глуха и беззвучна; и только в присутствии спавших рядом людей я был уверен совершенно.

– Что – бессонница? Прими таблеточку, – зашептал вдруг деликатный Шура Морозов из своей кроватки, стоявшей возле двери. Было темно хоть глаз выколи, и я не мог его разглядеть, как ни пытался. Но голос у подлеца был вполне бодрый, то есть он наверняка не спал уже минут десять. Это наводило на размышления, от которых чердак превращался в карусель.

Я ничего не ответил и притворился дауном. Тем более что теперь меня действительно клонило в сон. Чресла немного побаливали (сказывалось длительное отсутствие тренировки), зато нервишки чуть поотпустили, а серенькое вещество плавало в приятном теплом бульончике. И я плавал вместе с ним. Плыл, плыл, плыл, пока не приплыл туда, где меня уже не было.

Только перед самым концом мне показалось, что я вдруг услышал далекий голос Фариа, который спросил:

– Доволен, животное?

10

Рано утром я начал отжиматься, рискуя снова оказаться с вывихнутыми пальцами. Пока Морозов спал, я успел сделать три подхода. Всего отжался девять раз. После этого сил во мне осталось примерно столько же, сколько в копченой селедке. Не знаю, что меня сподвигло на такое, но «довольное животное» явно чувствовало себя чуть менее тоскливо, чем обычно. Тупую апатию окончательно вытеснило тревожное ожидание. Долго ждать не пришлось. Джаз начался в ближайшее воскресенье.

* * *

Когда один из доберов повел меня на прогулку в бетонный коридор, я сразу понял, что дежурные санитары придумали какую-то новую гадость. Дверь в их комнату была плотно закрыта, а за стеклом маленького окошечка мелькали разномастные затылки.

В тот день меня пас Гоша – обрюзгший любитель пива двухметрового роста. Его барабан выдавался вперед метра на полтора. Ясно, что для равновесия доберу понадобилась соответствующая корма, а плечи он невольно отставлял назад. Жирный загривок был подстрижен, как выражался один мой знакомый, «заподлицо с ушами». Лично мне Гоша напоминал выкупавшуюся в пиве свинью, на которую по недоразумению натянули халат.

По пути он подгонял меня добрыми ласковыми словами, дружески тыкал кулаком в спину и пинал чуть пониже поясницы. Он явно торопился – в комнате дежурных происходило что-то интересное. Я не думал, что это животное можно чем-то заинтересовать, но именно так он и выглядел.

Гоша бросил меня в мрачной кишке, а сам рванул к двери, пританцовывая от нетерпения, как возбужденный бегемот. Я примерно догадывался, что это означает. Однако до сих пор санитары развлекались днем крайне редко – ночью времени было вполне достаточно. Кроме того, ближайшее женское отделение находилось в соседнем здании, а подземный переход уже давно был завален всяким хламом.

Когда добер открыл дверь, я услышал голос, от которого у меня все внутри перевернулось. Злоба черным шаром взорвалась в мозгу и едва не вышибла глазные яблоки. Меня затрясло – и тщедушное тело, и рабскую душонку. «Началось, – подумал я. – Началось!» Наступил день, когда надо было действовать. Бежать или подыхать…

За дверью поддали громкости, и теперь оттуда доносилось: «Когда меня ты позовешь, боюсь, тебя я не услышу». В полном соответствии со своим диагнозом я рассмеялся. Хохма была просто невероятная, термоядерная! Уверен, что именно в таком виде – с глупой улыбкой на лице – я и возник на пороге конуры, которая была святилищем наших доберов…

11

…И застал прелюдию к групповухе.

Ирку я узнал сразу же, несмотря на ее худобу и то, что она была еще зеленее меня. Двое доберов пытались сделать ей «скамейку». Для непосвященных объясняю, как это выглядит: Ирка стоит на четвереньках, один ублюдок со своим взведенным прибором приближается сзади, другой спереди.

Она, конечно, сопротивлялась. Пижаму с нее сорвали, и на теле были видны характерные следы от ударов резиновой дубинкой. Скорее всего, это слегка размялся Гоша, спина которого заслоняла мне ровно половину интерьера.

Хуже было то, что я не знал двух других санитаров. Не представляю, откуда они взялись и почему нарушили собственные правила: обычно доберманы предпочитают более покладистых пациенток, чтобы не искать приключений себе на голову и не иметь проблем с Сенбернаром.

Новенькие выглядели как журнальные плейбои – молодые здоровые самцы с неестественным загаром. Можно было подумать, что они совсем недавно вернулись из круиза по Средиземному морю. Из-под халатов виднелись приспущенные голубые джинсы. У одного парня гладкие темные волосы были собраны в «конский хвост» и перевязаны черной траурной лентой. На безволосой, блестевшей от пота мускулистой груди болтался «анх» – египетский крест. Я опустил взгляд пониже и увидел, что с прибором у этого жеребца не все в порядке – ему явно не доставало головной части…

Еще никто не успел ничего сделать, а я уже почувствовал что-то вроде болезненного толчка в живот. Ноги задрожали самым предательским образом. Пауза длилась меньше, чем мне хотелось бы. Потом время сорвалось с места и помчалось, как гончая за зайцем.

Гоша развернулся и выпучил глаза. Похоже, он был удивлен не меньше, чем я. Моя наглость просто не укладывалась в его свиной голове. Выразился он, конечно, непечатно. Первое слово в его тексте было «пошел», а последнее – «придурок» (то, что поместилось между ними, все равно не опубликуют (примечание посредника)). Пока он говорил, я прикидывал, куда будет направлен удар дубинкой, которую он машинально поглаживал, словно искусственный член.

– Макс! – заорала Ирка то ли от радости, то ли от неожиданности. Лицо у нее было безумное, будто она увидела привидение.

В ту же секунду я изо всех своих реликтовых сил врезал Гоше ногой по яйцам. То, что я сумел попасть, можно объяснить только полной внезапностью удара.

Ноги мои были обуты в мягкие тапочки, но и яйца добера не отличались крутизной. Он сложился пополам, что казалось невероятным при его брюхе, однако это меня нисколько не обрадовало. Вырубить такую пивную бочку я все равно не смог бы, и было ясно, что после того как Гоша очухается и поприседает, мои шансы на продолжение рода станут равны нулю.

Тем временем добер с «хвостом» уже упаковал свой поврежденный прибор в джинсы и приближался ко мне, профессионально подергивая плечами. Ростом он был с меня, но почти в два раза тяжелее. Его кулаки смахивали на два отлитых из бронзы кастета.

Второй урод, похожий на истинного арийца, даже не счел нужным поторопиться (еще бы – хиляк в тапочках не заслуживал особого внимания) и по-прежнему пытался обрадовать Ирку своей венской сосиской. Хорошо, хоть она быстро сообразила, что к чему, и принялась помогать бедному старому Максу. Ее помощь оказалась весьма своевременной…

Я нагнулся и вырвал дубинку из Гошиных пальцев; тому пока было не до нее. Пришлось проявить жестокость и въехать ему по переносице. Я сделал это с нескрываемым удовольствием и услышал мелодичный хруст; капли кровавого дождя застучали по линолеуму, а Гоша взвыл, заглушая Кузьмина, все еще сомневавшегося в своем слухе.

Потом я увидел во всех подробностях черную подошву действительно дорогого ботинка, на которой имелась рельефная надпись «Ллойд». Фраер с «конским хвостом» решил размять нижние конечности. Удар пришелся мне в грудь и отбросил меня на дверь.

Повезло еще, что я не наткнулся на ручку, иначе из отверстия в пояснице высыпался бы позвоночник. Дыхание сперло; несколько мгновений я пытался схватить ртом воздух. Откуда-то сверху на меня падали куски штукатурки и меловая пыль.

Доберманы захохотали, но Белокурой бестии вскоре пришлось заткнуться. Моя куколка проделала с ним примерно то же самое, что я незадолго до этого проделал с Гошей…

Интересно, почему главное достоинство самцов одновременно придает им такую уязвимость? Я дал себе слово когда-нибудь подумать над этим, а тогда мне пришлось срочно отклеивать себя от двери, потому что Ирка, похоже, могла стать жертвой номер один. Ее кулачок, врезавший санитару между ног, уже был зажат в его лапе, а предплечье вывернуто под углом, угрожающим целости локтевого сустава. Несмотря на распухшие яйца, добер собирался сломать ей руку и был близок к успеху.

Я использовал тушу скрюченного толстяка в качестве трамплина, прыгнув метра на три вперед, чтобы оказаться вне зоны досягаемости Хвоста. Для меня, дряхлого лысого кенгуру, это был выдающийся результат. Красивый «торнадо» добера не достиг цели. Я приземлился на свои подкашивающиеся ходули и в падении заехал дубинкой по шелковистому затылку белокурого. Что называется, вложил душу. Болтовня Фариа о концентрации показалась мне не такой уж чепухой. Во всяком случае, в тот момент у меня не было мыслей. Вообще. Я сам стал черным упругим куском резины. Безжалостным инструментом. Плотью, изуродованной неотвратимым намерением убить…

Удар пришелся в основание черепа. Добер издал хрюкающий звук и рухнул на колени. Иркина рука освободилась от захвата. Я мельком и вблизи увидел ее лицо; приглядываться было некогда – Хвост заходил сзади. Меня поразили ее глаза, хотя у меня, наверное, были такие же. Они напоминали два сгоревших предохранителя; грязная непрозрачность – вот все, что я могу о них сказать.

Белокурая бестия с размаху ткнулся мордой в больничный пол. Его пальцы пару раз дрогнули в судороге. На поясе под халатом обрисовалась выпуклость в форме пистолетной рукоятки. Даже если за ремнем действительно торчала пушка, у меня не было времени, чтобы добраться до нее.

Хвост перестал валять дурака и решил, что со мной пора заканчивать. Когда я обернулся, в его руке уже появился пистолет, чертовски похожий на моего собственного «беретту». Непонятно, где он держал такую солидную машинку, потому что до этого махал ногами без всяких затруднений. Вдобавок Гоша вышел из транса, и на его роже я прочел огромную невысказанную любовь…

Против пушки не попрешь. Я стоял как истукан, а Ирка медленно поднималась на ноги, цепляясь за меня, будто за корявое дерево. Она была совершенно голая и ужасно соблазнительная, но сейчас мне было не до нее. Мой взгляд засасывало в нарезную воронку ствола, как световой луч в черную дыру…

Хвост промедлил – это оказалось его последней ошибкой. Надо было кончать нас сразу. Но каждый хочет насладиться редкими мгновениями торжества, абсолютной власти, божественными привилегиями. Мгновения складываются в секунды. Потом приходится дорого платить за то, что воспарил слишком высоко.

12

…Итак, я смотрел туда, откуда должна была вылететь свинцовая птичка. В мое поле зрения попал также сверкающий символ «анх» – он болтался на груди санитара. «Анх» переливался, отражая нездешний свет, и внезапно я понял, что это не просто амулет. Возможно, для врага кресты являлись тем же, чем были для нас волшебные леденцы Клейна.

Сбоку послышалось нарастающее рычание Гоши, который разгонялся, чтобы как следует наехать на меня. Все произошло почти мгновенно. Метрах в четырех за спиной добера материализовался Фариа. Мы оказались примерно на одной линии, и движение моих зрачков осталось незамеченным. Это спасло мою шкуру, потому что в противном случае Хвост сразу нажал бы на спусковой крючок.

Фариа выбросил вперед обе руки. Он находился слишком далеко, чтобы прикоснуться к санитару, но я увидел жуткую вещь: голова добера деформировалась от страшного удара. В тот же момент ее сорвало с плеч. Я едва успел отклониться – аморфный сгусток пронесся мимо меня и расплескался на стене, будто череп сделался мягким и вязким. Мне повезло, что я убрался с траектории этого окровавленного метеорита…

Обезглавленное тело только начало падать, когда в меня врезался Гоша. Он обладал слишком большой инерцией, чтобы вовремя остановиться. Не знаю, удивило ли его появление Фариа, но то, что произошло с Хвостом, было очевиднее, чем пять пальцев на руке.

Толстый доберман снес меня, как ураган избушку. Я очутился между его животом и стеной, мои ноги болтались в воздухе, а две пивные кружки забарабанили по башке. Я почти потерял сознание, когда Гоша вдруг ойкнул и пустил слюну. Оказалось, это Ирка заехала ему дубинкой под колено. Добер начал оседать, и я получил возможность обвести мутным взглядом поле боя.

Насколько я мог судить, Фариа снова испарился, оставив нас в компании двух мертвецов и одного нежелательного свидетеля. Ситуация была та еще. Если раньше о моей скромной персоне мало кто подозревал, то теперь на меня имелось полное досье, включая недавние рентгеновские снимки моих потрохов. Однако каяться было поздно. Я тупо смотрел, как Ирка в состоянии, близком к истерике, молотит дубинкой по Гошиной морде, с которой постепенно исчезали приметы разумного существа.

Я предоставил своей подруге разряжаться, а сам занялся поисками ключей. Никто из санитаров не успел объявить тревогу, и времени у нас пока было вдоволь. Если, конечно, не зайдет какой-нибудь заскучавший добер из другого отделения.

Прежде всего, я вооружился «береттой», показавшимся мне тяжелым, как пудовая гиря. Хотелось думать, что это ТОТ САМЫЙ пистолет, – запомнить серийный номер я так и не удосужился. После бойни и наезда пивной бочки я чувствовал дикую слабость и головную боль. «Беретту» я с трудом мог поднять выпрямленной рукой. Вероятность того, что я не удержу его при отдаче, была достаточно велика. Зато полная обойма порождала приятное чувство защищенности.

Наконец Ирка решила, что добер получил свое, и выпрямилась, тяжело дыша. Больше всего она напоминала мне сейчас загнанную в угол разъяренную самку леопарда. Очень сексуальную самку, надо сказать. Несмотря на общую слабость здоровья и отсутствие перспективы, у меня стоял, как у молодого. Но ее глаза отпугивали, отвращали, словно глазницы трупа, в которых копошатся черви. В ней появилась какая-то неумолимая, непредсказуемая и зловещая сила. Ничего подобного я раньше не замечал.

Шрам, пролегавший от виска до скулы, был очень тонким и приобрел багровую окраску. Казалось, он снова кровоточил, как в тот далекий день, когда в зимнем воздухе порхала ослепительная бритва. Моя подруга была помечена смертью, и я осознал, что у меня нет выбора…

Чтобы не встречаться с нею взглядом, я склонился над Гошей и обнаружил у него на поясе связку ключей, среди них один универсальный. В нагрудном кармане халата лежала помятая и безнадежно испорченная магнитная карточка. Потом, преодолевая позывы к рвоте, я начал обыскивать то, что осталось от «хвоста». «Анх» срезало вместе с головой при страшной атаке Фариа, и я нашел побрякушку в складках халата.

Крест был ледяным, хотя до этого покоился в луже теплой крови. Он как раз поместился в моей ладони. Я долго смотрел на него, пока мне не начало казаться, что по полированной поверхности металла скользят зыбкие тени…

Блеск креста завораживал; он излучал нечто, чему я до сих пор не подберу названия. А холод становился нестерпимым; руку охватывало оцепенение.

Слева в поле зрения появился чей-то черный силуэт и начал медленно приближаться. Я скашивал глаза, и все равно мне не удавалось рассмотреть его.

Ирка отвлекла меня от этого дурацкого занятия. Она обхватила сзади мою голову и прижала к себе так крепко, что чуть не сломала мне шею. Я задыхался, но терпел. На мою окоченевшую руку капали ее горячие слезы. Однако я не мог избавиться от наваждения – казалось, нечеловеческое существо следит за мной из разрытой могилы…

13

Вот я и добрался до «чертовой дюжины», и, конечно, ничего хорошего в этой главе не происходит.

Заниматься мародерством было противно, но не противнее, чем подыхать в психушке. Я стащил с обоих санитаров джинсы и присовокупил к своему кресту еще один. Чем бы ни оказались эти железки на самом деле, вреда от них не будет, решил я (интересно, кто внушил мне подобную глупость – и не были ли виной тому сами амулеты?).

Джинсы болтались на моих костях, как галифе на пугале; на Ирке сидели чуть получше, потому что ей достался «рэнглер» с добавкой искусственного волокна. Кстати, мы с нею до сих пор не обменялись ни словом, находясь в каком-то речевом ступоре. Под халатами на мертвецах обнаружились не очень чистые маечки: одна с эмблемой «Green Peace», другая с рисунком, залитым кровью, под которым было написано по-английски: «Накорми моего Франкенштейна».

Мы действовали слаженно, одевались быстро и понимали друг друга с одного взгляда. Я, как прирожденный пацифист и любитель природы, натянул майку с гринписовской символикой, а Иркину наготу прикрыл подпорченный портрет персонажа Мэри Шелли в обнимку с Элисом Купером. Ботинки оказались велики, но это было лучше, чем больничные тапочки. В общем, вид у нас был тот еще, а до Хеллоуина оставалось почти полгода. Днем на улице нас задержал бы первый же патруль. Я начал прикидывать, в какую бы щель забиться, хотя не выбрался пока даже за пределы больничного забора. Между прочим, внешняя охрана наверняка превосходила по численности дежурную смену санитаров. Да, наше заведение могло гордиться своими маньяками.

Пора было вытряхиваться из отделения. Я получил все, о чем еще недавно мечтал: оружие, женщину и потенциальную свободу дичи в разгар охотничьего сезона. И тут я был наповал сражен собственной слюнявой сентиментальностью. Четыре года – достаточный срок, чтобы привыкнуть даже к придуркам. Не знаю, что на меня нашло-наехало, но я направился прямо к двери своей палаты и открыл ее универсальным ключом.

Вы видели картину «Явление Христа народу»? Так вот, возникшая немая сцена не имела с ней ничего общего. Детоубийца Шура, кажется, вначале меня вообще не узнал. «Менструаторщики» все как один уставились на пушку в моей руке, и им явно было не до идентификации моей физиономии. Наверное, подумали, что кто-то все-таки решил их замочить и прислал киллера…

Морозов вдруг заскулил, упал на колени и пополз ко мне. Довольно быстро он добрался до моей правой штанины и попытался облобызать ее. Меня так и передернуло от брезгливости. Я начал отталкивать его коленом, Шура хныкал и пускал слюни, «менструаторщики» завопили, словно недорезанные свиньи, а Ирка материлась у меня за спиной на чем свет стоит. Форменный сумасшедший дом, можете мне поверить!

Я переборол в себе огромное желание успокоить Шуру выстрелом в лоб. До моих задроченных рокеров дошло, что кончать я их не собираюсь; к тому же они увидели рядом со мной девку, а соски у нее бесстыдно торчали под тоненькой маечкой, как две боеголовки по десять килотонн. Все заткнулись. Морозову удалось прилипнуть губами к моей ноге. Повисла тишина, еще более дурацкая, чем недавний визг.

– Макс, собака!… – прошептал наконец Глист с уважением, я бы даже сказал – с благоговением. Придурок, должно быть, решил, что я заглянул сюда, чтобы равлечься и других развлечь.

Шура начал тихо беседовать с моим правым ботинком. Я и сам, конечно, сдвинутый, но с меня было достаточно.

– Пошли отсюда, не будь кретином! – попросила Ирка и, без сомнений, была права.

В ту же секунду гранжеры бросились на меня, как три зомби-дистрофика.

Я выстрелил, и в оконном стекле появилась маленькая дырочка, окруженная паутиной трещин. Грохот не произвел нужного эффекта. Пришлось врезать Самураю, который оказался самым ретивым, пистолетной рукояткой по зубам. После этого мне оставалось только вытянуть руку и подождать, пока Глист уткнется лбом в срез ствола. Потный благоразумно предпочел держаться подальше.

– Ты ошибся, говнюк, – сказал я Глисту. – Стой смирно и слушай!

Есть шанс смыться отсюда. Кто хочет, может идти с нами. Решайте быстро!

Впрочем, все и так было ясно. Эти бараны боялись чего-то больше, чем лоботомии. Может быть, оно и правильно – операция навеки избавила бы их от страха и любых проблем. Морозова я в расчет не принимал, а гранжеры могли пригодиться на первых порах (я надеялся отсидеться некоторое время в чьей-нибудь неприметной хате).

Но ни один из них не шевельнулся. Только Глист колебался – наверное, его «третий глаз» заглянул в самую глубину пистолетного ствола…

Конец отсчета, время истекло. Они упустили свой шанс. Сомневаюсь, что подобные карты выпадают дважды.

– Идите на хер, идиоты! – вот и все, что я сказал им на прощание.

В эту минуту я их ненавидел, но понимал, что совсем недавно был таким же трусливым придурком и мне просто повезло. Здесь, с ними, независимо от моего желания, оставался мой призрак, тень моего страха, въевшаяся в эти стены, – тень, которая была больше, чем мне хотелось бы.

* * *

Уже в коридоре я обнаружил, что Глист все-таки увязался за нами.

Он выглядел еще более дико, чем мы с Иркой. Нужно было подыскать парню приличную одежду. Почему-то он показался мне очень жалким, обреченным, лишним, невинной жертвой. Может, потому, что у меня в кулаке были зажаты только два египетских креста, и один из них принадлежал мне, а другой – Савеловой?

14

Нам повезло, что все случилось именно в воскресенье. В больнице остался минимум персонала, и до наружной двери отделения мы добрались незамеченными. В самом деле, кому нужны двести подонков в чудесный майский полдень, обрушившийся на меня, словно райская благодать?!

Но это обрушение произошло чуть позже, а вначале возникло небольшое препятствие, грозившее перерасти в крупные неприятности. Какая-то старая крыса, мать ее так, сидела на входе и тупо дожидалась смерти. Несмотря на кажущуюся покорность, она была готова вцепиться в любую не понравившуюся ей штанину. Оловянные глазки зловеще и настороженно уставились на нас из-под желтоватых косм.

Память у меня короткая, а после вольт-амперной терапии еще и прерывистая, как лошадиный помет, но эту ведьму я вспомнил сразу же. Вспомнил даже, где и когда я ее видел: в моей бывшей конторе, в которую мы забрались вместе с Клейном, спустя пять минут после того, как мой шеф вышел на улицу через окно на третьем этаже и стал совсем-совсем мертвым…

Каков бы ни был диагноз, я еще не настолько озверел, чтобы замочить старушку просто так, словно какой-нибудь бедный петербургский студент. Хотя, наверное, следовало бы, потому что она явно принадлежала к компании, устроившей бесконечное сафари.

Ну мой-то конец можно было видеть невооруженным глазом, а старушенция еще и пыталась его приблизить. Она засучила своими сухими лапками, нажимая на какие-то кнопки на маленьком настольном пультике. Где-то вдалеке завыла сирена (должно быть, по наши с Иркой души), а прямо над входом начал подмигивать красный фонарь.

Через пару секунд я уже проковылял через вестибюль на своих хилых ножках и оказался возле карги, державшейся отважно, будто пламенный большевик перед расстрелом. Ее мутные глазки перебегали с моего лица на «беретту» – очевидно, бабка вычисляла, откуда у меня появился этот железный придаток.

Когда я начал колотить придатком по пульту, ей все же пришлось отползти подальше. Я сломал несколько кнопок и переключателей; фонарь погас, а вместе с ним и освещение в вестибюле и коридорах. К чертям освещение! – мне оно больше не понадобится. Сквозь оконные стекла бил яркий дневной свет.

Хорошо, что я захватил с собой универсальный ключ, – наружная металлическая дверь была заперта. Сволочи не совсем расслабились, хотя я сомневался, что кто-нибудь сбегал отсюда за последние пять лет.

Пока я ковырял ключом в замке, Глист шумно дышал мне в затылок и топтался на месте от нетерпения. Ирка вела себя поспокойнее – наверное, просто выбилась из сил. А ведь все только начиналось. Чтобы освободить вторую руку, мне пришлось положить оба креста в передний карман моих джинсов. Через пару секунд я почувствовал нарастающий холод в паху. Блин, меня вовсе не устраивало оказаться на воле с отмороженным хозяйством! За что боролись? Что за фигня?

Но некогда было разбираться, честное слово, некогда. В коридорах уже мелькали белые халаты доберов, и наверняка проснулась периферийная охрана – вой сирены не услышал бы разве что глухой. Проклятый замок наконец поддался, и мы выскочили на майский лужок.

Я мгновенно опьянел от густого воздуха, а от запаха цветущих деревьев меня чуть не вывернуло наизнанку. С непривычки. В глазах запеклось солнце, от которого я тоже отвык. Мне показалось, что каждый звук этого мира струйкой вливается в ухо и звонкие капли орошают мозг…

А звуки были совсем не музыкальные. Пение пернатых заглушила сирена, которая вскоре заревела оглушительно. Оглянувшись на мгновение, я увидел старую ведьму за оконным стеклом – она взмахивала клешнями, как рак в террариуме. Там же виднелись упитанные, но слегка растерянные морды доберов. Их явно потрясла наша черная неблагодарность.

Нас окружали каменные заборы, проволочные сетки, решетки и несколько двух- и трехэтажных зданий из багрового кирпича. Я-то ни хрена не ориентировался, чувствуя себя словно чукча на Красной площади, – слишком давно я сюда попал, чтобы помнить дорогу. Хорошо, хоть Ирку привели в нашу конуру совсем недавно.

Поэтому я побежал за ней, пренебрегая интернациональной мудростью, которая, как известно, гласит: «послушай женщину – и сделай наоборот». Глист что-то там булькал, показывая в другую сторону, но я больше доверял своей крошке, проверенной на деле. Из распахнутой двери отделения уже выскакивали белые туши в голубых штанах, и мы рванули, будто затраханные олимпийцы на сорок втором километре марафона.

Очень скоро Глист, зараза, обогнал нас с Иркой – он был и легче, и моложе, и обут в матерчатые белые тапочки. Вьюноша явно торопился на тот свет, а я не возражал – значит, карма у него такая.

Пушка болталась в моей руке, как маятник, прикрепленный к дистрофичному манекену. Переставлять ботинки было, пожалуй, не легче, чем на болоте, хотя вокруг расстилалась свежая ярко-зеленая травка – мечта парнокопытных. Сзади нечленораздельно и ободряюще погавкивали доберманы. Наше счастье, что бег не входил в число их любимых занятий. Однако я не обольщался. Впереди был глухой четырехметровый забор с орнаментом из проволочки, а кроме того, легавые с пушками и дубинками наготове.

Мы затопали по асфальтовой дороге, которая вывела нас на задний двор больницы, к какому-то мрачноватому одноэтажному дому. Здесь моему взгляду открылись новые горизонты: больничный парк, кучи строительного мусора вдоль забора и верхушки городских многоэтажек. Ни ворот, ни проломов, ни моего верного «призрака». А чего, собственно, я ожидал?

И вдруг я поймал себя на том, что на появление «призрака» я все-таки подсознательно надеялся. Эта чертова машинка всегда оказывалась в нужном месте в самый критический момент. Но Клейн был мертв, и мальчик-проводник был мертв, а вместе с ними исчезли остальные союзники. Да и что бы я делал сейчас со своей тачкой – таранил бы ею стену?

Глист затравленно оглянулся. Как ни странно, у меня тоже не было гениального плана действий. Вообще никакого плана. Издали к нам мчался «джип» с мигалкой на крыше, размалеванный в красно-черную полоску. Пора было сушить весла. Но Ирка продолжала двигаться вдоль фасада приземистого дома с чисто женским бессмысленным упрямством, а мы с Глистом – за нею, словно двое сексуально озабоченных самцов. Задыхаясь, мы приковыляли к противоположному торцу здания. И тут меня осенило.

Это заведение было больничным моргом.

15

По слепым стенам карабкались чахлые побеги дикого винограда – я воспринял это как жалкие потуги жизни приукрасить мертвое и безликое. К широкой двустворчатой двери вел бетонированный спуск. Здесь же стоял грузовик с изотермической будкой – натуральный холодильник на фордовском шасси. Сбоку на будке было написано огромными броскими буквами: «МАКАНДА. Агропромышленный концерн. Фрукты, мясопродукты, удобрения».

«Маканда» – это слово я уже где-то слышал. Я вспоминал, напрягаясь мучительно, но безрезультатно. Вспомнить, что означает «Маканда», вдруг показалось мне чрезвычайно важным.

Кабина автомобиля была пуста, однако двигатель работал. Близость доступных колес меня подстегнула и вдохновила на подвиги. Появился хоть какой-то шанс. Пожалуй, «форд» мог бы снести ворота (особенно если бы я умел им управлять).

Держа пушку на уровне груди, я подкрался к рефрижератору. Будка была открыта сзади, и из нее валил белый пар. Я заглянул внутрь и увидел несколько цинковых «костюмов», составленных возле покрытой инеем металлической стенки. Некоторые были с окошечками, а некоторые без. Это меня удивило. Не окошечки, конечно, а сам цинк. Здесь попахивало конвейером, армией, неопознанными мертвецами, но при чем тут тогда наша тихая психушка?

Надо было сразу прыгать в кабину и рвать когти, однако какое-то отвратительное, тошнотворное предчувствие буквально лишило меня способности соображать. Я терял драгоценные секунды. Чья-то рука дернула меня за пояс, а еще одна вцепилась в майку, но я упирался, проявляя здоровое любопытство самоубийцы. Таким образом, я оказался возле самых ворот морга.

Из глубокого провала дохнуло холодом – довольно зловещим в этот теплый весенний день. К тому же мертвые, как известно, отнюдь не благоухают. После яркого солнечного света мои глаза не сразу привыкли к темноте.

В огромном помещении имела место какая-то неторопливая и нешумная возня. Насколько я понял, здесь паковали жмуриков. Вскоре я разглядел троих, занятых этим общественно-полезным делом. Вернее, работали двое – перекладывали подмороженные трупы с каталок в гробы, – а третий прогуливался, по-видимому, наслаждаясь здешним интерьером и покоем. Место действительно было уютное, да и народец собрался неразговорчивый. В отличие от своих клиентов, живые были одеты чуть ли не в вечерние костюмы с галстуками.

Поскольку я сам псих, противоестественность происходящего вовсе не сразила меня наповал. Пока мои зрачки расширялись, впуская скудный свет, я даже придумал пару стройных объяснений всему этому. Например: ребята из похоронного бюро оказывают услуги скорбящим родственникам. Или: на территории психушки разбился вертолет, в котором находилась делегация высокопоставленных правительственных чиновников, желавших ознакомиться с бытом и условиями содержания бедных кретинов. Или…

И тут изображение, четкое, как портрет на долларе, наконец сложилось на моей сетчатке – и даже в двух экземплярах для полной гарантии правдоподобия. В мой дырявый чердак хлынул черный жидкий лед вместо крови. Желудок сжался до размеров грецкого ореха, а сердце обрушилось в образовавшуюся пустоту. Глист что-то прошипел сзади, но я не расслышал – от потрясения уши заложило.

Боссом похоронной команды был Виктор – я рассмотрел его до слащавости гладкую красивую физиономию с идеальным подбородком и зачесанными назад влажными волосами. Если он изменился за годы, минувшие со дня нашей последней встречи под Лиаретом, то только к лучшему, и выглядел теперь еще более ухоженным, еще более благополучным.

Он излучал самодовольство, как пухлое кожаное кресло из немецкого гарнитура. Загорелую шею подпирал воротник безукоризненно белой рубашки. На фоне строгого темного галстука поблескивала заколка в форме символа «анх» – ее блеск царапал глаза в этом царстве заиндевевшего металла. Лицо у Виктора было абсолютно спокойным, словно у дремлющего младенца или у счастливчика, отдавшего концы во сне. Даже сигарета во рту не нарушала этого благостного впечатления.

Мне было далеко до такой невозмутимости. Проклятие всей моей жизни торчало передо мной и, по-видимому, только начинало подозревать о том, с кем довелось столкнуться. Узнать меня сразу, безусловно, было трудновато – фигура у меня сделалась, как у Наоми Кемпбелл после нулевой диеты. До определенного момента я оставался для Виктора просто темным шатающимся силуэтом на голубом фоне – случайным свидетелем, даже не помехой.

Еще не поздно было отменить наше свидание и попытаться угнать грузовик. Впрочем, нет – поздно. Виктор заметил несимметрию – пушку в моей правой руке…

Когда-то он проиграл одну дуэль. На сей раз я снова имел преимущество, но я стал слабее, а этот сукин сын – быстрее. По правде говоря, он был быстр, как эти чертовы ганфайтеры из лажовых вестернов. А два его холуя немногим ему уступали.

«Фариа, старый козел, помоги мне!…» Кажется, я прошептал это вслух, однако никто не отозвался.

Мне надо было только выпрямить руку, державшую «беретту», и нажать на спуск, но еще раньше Виктор выхватил свою пушку – блестящую и огромную до неприличия, как слоновий пенис. Двое других выронили очередного жмурика, и тот грохнулся на пол с метровой высоты.

Жалкое зрелище – труп молодой и совершенно голой женщины с выбритыми волосами на голове и лобке. Почему-то я подумал, что на ее месте должна быть Ирка. Мертвое воплощение нелепости моих желаний. Мысль была абсолютно иррациональной, но именно поэтому я ощутил страх…

Череп несчастной с характерным звуком ударился о бетон… и тут мы начали тарахтеть своими машинками.

За мгновение до этого произошла еще одна стремительная и бесшумная схватка, промелькнувшая словно несколько неуловимых кадров рекламы на телевизионном экране. Тогда ее зафиксировало только мое подсознание; лишь намного позже я понял что случилось. Но, возможно, мое воображение и по сей день обманывает меня.

Светящаяся фигура Фариа возникла в глубине морга. Вокруг нее заискрился металл и кристаллы льда. Из середины силуэта (если бы он был человеком, я сказал бы: «из живота») вылетело что-то вроде шаровой молнии. Вероятно, ослепительный сгусток двигался так же быстро, как звуковая волна, но был нейтрализован в нескольких метрах от Виктора.

Тот даже не обернулся. «Анх», висевший у него на галстуке, провалился сквозь его тело, проделав в нем расширяющуюся дыру. По другую сторону своего владельца крест вырос до огромных размеров. Он превратился в тень андрогина с расставленными руками и кольцеобразной головой. Черные «руки» обняли атакующую молнию, которую исторг Фариа, и мгновенно похоронили ее в темной преисподней.

Старик отступил; для меня это, скорее всего, означало конец. Но не было времени, чтобы прочувствовать это. Тень снова закрасила пустоту в стоявшей передо мной человекоподобной фигуре; «анх» выкристаллизовался из мрака и опять засверкал своим гнусным безжизненным светом. Мистическое представление закончилось, и дальше мы продолжали разбираться по-нашему, по-простому, по-людски.

В гулком помещении от грохота одного моего «беретты» закладывало уши, и вдобавок оглушительно рявкнул «дезерт игл» в руке Виктора. Затем ему помогли две пушки поменьше. Я выстрелил и промахнулся, а повторно нажать на спуск не сумел. При отдаче «беретту» подбросило так, что, пока я пытался поймать на мушку темный костюм, в меня попали трижды…

Это я теперь так говорю, а тогда я почувствовал только один – первый удар. Зато такой, который сразу же отправил меня к праотцам. И не было всей этой книжной хрени – последней мысли, видений, воспоминаний, желаний и сожалений. Только вспышка боли, слишком кратковременная, чтобы успеть закричать.

А потом все исчезло.

Как будто в сортире выключили свет.

Часть вторая

Хороший Макс – мертвый Макс

16

Совсем забыл сказать, что второй и последней книгой моей убогой коллекции был сборник из двух романов Флеминга, изданный в девяносто втором, то есть за год до того, как я оказался на привязи. Словесную жвачку я пережевывал неделями, чтобы заполнить пустоту. Природа ее не терпит – и моя пустота мгновенно наполнялась не светом, а зловонной тьмой. За четыре года многие куски я выучил почти наизусть, а книга рассыпалась на части. Из «Голдфингера» я и содрал следующий эпиграф:

…

Нет, ему определенно пришло время умереть. И все же, когда почти сутки назад Бонд убил его, жизнь ушла из мексиканца так быстро и окончательно, что Бонд почти видел, как душа покинула тело подобно птичке, в виде которой, по поверью гаитянских аборигенов, душа вылетает через рот умершего.

Какая удивительная разница между живым и мертвым. Только что был кто-то, и вдруг нет никого[9].

В отличие от Бонда, наблюдавшего смерть со стороны, я не имел времени порассуждать об этом. Уроки Фариа не прошли даром. Во всяком случае, шок был менее глубоким, чем я предполагал раньше. Кое в чем старик оказался прав. Мертвое возвращалось к жизни.

Смерть действительно была где-то рядом и частично во мне – я приблизительно могу описать ее как темное, неразличимое пятно на периферии поля зрения, тень зловещей птицы, сидящей на плече, от которой невозможно избавиться, сколько ни крути головой. Но бесплотному «эго» она представлялась скорее бездонной воронкой в пространстве, засасывающей в себя сознание, коловращением тьмы и пустоты, вечным изменением незримого…

Смерть не была чем-то, что наступает ПОСЛЕ преображения; она ВСЕГДА находилась рядом – неотъемлемая спутница жизни, ее необходимое условие, скрытая пружина, запретная зона человеческого мозга: будто тайная комната в замке, проникнув в которую, уже никто не сможет остаться таким, как прежде. Эта близость пугала, завораживала и позволяла ощутить зыбкость мира, казавшегося непоколебимым.

Итак, я все еще существовал и очутился возле горловины смерти, в которую ссыпался песок времени и вливался мыслящий туман. Страшный опыт. Мне оставалось лишь проживать каждое мгновение как последнее…

Вначале я услышал голоса. Не торжественно скорбящие по поводу моей кончины и не ликующие по поводу моего окончательного освобождения и прибытия на тот свет, а хорошо мне знакомые. Голоса бубнили о чем-то, покрикивали и постанывали от боли.

Я еще не успел разобраться в этой какофонии, когда у меня прорезалось зрение. Причем панорамное, словно кто-то приделал мне фасеточные глаза. Но вот глаз-то у меня как раз и не было – впрочем, как и всего остального, включая признаки пола.

Нирвана или кошмар?

Я был размазан в пространстве и безграничен, как человеческая глупость. Описать это состояние трудновато. Сквозь меня плыло солнце, а где-то по другую сторону земного шарика тихо катилась по своей орбите черная мертвая луна…

Получается не очень внятно. Попытаюсь поэтому изложить наглядно: на моем северо-востоке лежал мой труп. Это зрелище вызывало бы умиление, если бы не огнестрельные дыры в груди, предплечье, бедре, перекошенный рот и стекленеющие глаза. Честное слово, я сам себе был противен! «Беретта» остался в моей руке. Судя по кровавым выплескам на стене, по крайней мере одна пуля прошла навылет. Это меня нисколько не утешило – сразу стало ясно, что парень, которого звали Макс, уже не жилец.

К югу от моего трупа двое в вечерних костюмах увечили Глиста. Для этого им не понадобилось много времени. Его отключили двумя мощными ударами в живот и в голову, после чего он вытянулся рядом со мной.

Иркой Виктор занимался лично. Волосы у нее были очень короткие, но этот ублюдок умудрился вцепиться в них одной своей клешней, а другой наотмашь бил ее по лицу, не жалея своего маникюра. «Дезерт игл» он успел уже куда-то засунуть.

Голова у Ирки болталась, как у сломанной куклы. Очень скоро ее зрачки закатились, но Виктор продолжал упражняться. Я не чувствовал жалости – тогда я вообще ничего не чувствовал. Я был чистым сознанием – в том смысле, в каком бывает чистым новый блестящий унитаз.

* * *

По-видимому, пристрелив меня, «похоронная бригада» очень быстро выловила Ирку и Глиста. Девушка и псих либо не успели, либо не смогли убежать. Скорее всего, у них просто не осталось на это сил, как и у того дохляка, что лежал подо мной.

Виктор никуда не торопился; он вообще вел себя по-хозяйски.

Поднявшийся переполох его, похоже, нисколько не беспокоил. Когда к открытой двери морга подъехал «джип» с охранниками и подбежали самые выносливые из доберманов, он даже не сразу оставил в покое мою бесчувственную подружку. К моему легчайшему удивлению, никто из прибывших не прерывал экзекуцию. Эти ослы столпились у входа и замерли будто истуканы или почетный караул.

Разбив до крови пухлые Иркины губки, Виктор отшвырнул ее в сторону, словно пустой мешок. Причем, сделал это с явным сожалением. Потом подозвал к себе толстого красномордого придурка с майорскими погонами (не иначе как начальника охраны) и поочередно ткнул пальцем с наманикюренным ногтем в наши тела:

– Этих я тоже забираю с собой. Запишешь на мой счет.

Теперь я понимал еще меньше, чем до того, как меня прикончили. Только что мне со всей определенностью продемонстрировали, кто здесь босс. И следовательно, меня и Савелову держали в больнице, будто канареек в клетке. Возможно, Виктор даже потрахивал ее изредка, чтобы не отвыкла от господского размера. В этом было мало смысла, ну а в чем его много?

Тем временем охранники по приказу своего майора вытолкали санитаров наружу и снова выстроились перед моргом полукругом – форменные деревянные солдатики с имбецильным уклоном. Таким образом, никто не мешал Виктору и его помощникам закончить погрузку. Пока те перекладывали в цинковые ящики еще шестерых местных обитателей, босс чирикал по сотовому телефону. Чирикал односложно: «да», «нет»…

Во мне зародилось подозрение, что теперь я, ставший бесформенным невещественным облаком, могу метнуться куда угодно, причем ни время, ни расстояние не будут иметь никакого значения. Я мог бы улавливать радиоволны, проходить сквозь стены или вообще пронзить планету и выскочить на поверхность где-нибудь в антарктической Земле Королевы Мод… но я боялся. Смертельно боялся отдаляться от своего тела. Слишком уж я привык повсюду таскать этот мешок с костями. В отличие от некоторых моих знакомых, мне попался довольно комфортабельный.

Фариа когда-то преподал мне урок истинного существования, протекающего в невыразимом одиночестве и неописуемом страхе. Сейчас что-то еще удерживало меня на краю жутчайшей бездны, у начала безвозвратного пути, на рифе, о который разбивались кошмары…

Я «видел», как Глиста бросили в цинковый ящик. Поскольку он был худым, точно кишечный паразит, в честь которого его прозвали, к нему положили и девчонку. С моей точки зрения, это было уже варварство. Душераздирающее зрелище: он и она лежали без сознания – молодые, бледные, окровавленные и даже будто бы невинные. Чем-то они напоминали мне Ромео и Джульетту двадцатого века, разомкнувших объятия в металлической могиле. Да, мне бы романы писать.

Перед тем как на мой труп примерили цинковый костюмчик, Виктор остановился рядом и некоторое время рассматривал мое мертвое лицо. Невероятно, но, кажется, оно пробудило в нем сентиментальные чувства. Еще бы – он так долго охотился за мной, и куда нас только не заносило!

Он смотрел почти нежно, и я даже заподозрил в нем некрофила. Не думал, что когда-нибудь стану жертвой этой негигиеничной страсти.

Потом произошло нечто в высшей степени странное и слегка пугающее. Потенциально пугающее – потому что тогда меня еще трудно было испугать. Виктор наклонился и принялся тщательно обнюхивать мой труп. Во всяком случае, именно так это выглядело.

До сих пор не пойму, что он искал, – может быть, запах скрытой жизни? Личинки насекомых? Первые признаки распада? Отлетающую птичку души?…

Он обнюхал меня от волос на голове до ботинок; при этом лицо у него было застывшее и абсолютно сосредоточенное, только нос подрагивал, словно выступающая часть крысиной мордочки.

По-видимому, Виктор остался доволен результатами своего исследования. Он достал из кармана хрустящий платочек и вытер им пальчики. После этого он махнул рукой, и тяжелая крышка захлопнулась. Самое смешное, что пушка осталась в моих коченеющих пальцах, как будто я сросся с нею после смерти. Гробокопателям было лень освобождать меня от одежды и придатков. Они грузили худшую разновидность мусора – отбросы эволюции.

Я мог бы без труда проникнуть сквозь крышку или частично просочиться «внутрь» ящика, но предпочел пока остаться снаружи. И наблюдал.

У этих страшненьких ребят из «Маканды» все шло как по расписанию.

Они завершили погрузку ровно в час дня – Виктор специально сверился с циферблатом своего «ролекса». В рефрижераторе четырьмя ровными рядами и в три этажа выстроились двенадцать цинковых гробов. Ирке и Глисту не повезло – они оказались в самом низу, и было весьма вероятно, что они задохнутся или замерзнут. Меня грузили последним, и мой «цинк» находился на верхнем этаже, в крайнем ряду. Между его крышкой и потолком будки оставался зазор шириной около метра.

Я регистрировал мельчайшие детали, хотя подобная информация была для меня абсолютно бесполезной. Я не мог бы сдвинуть с места даже пылинку…

Дверь будки захлопнулась; температура начала понижаться. Трое из «Маканды» сели в кабину, охрана расступилась, пропуская грузовик, и рефрижератор с мертвецами (среди которых наверняка были и «фрукты», и «мясопродукты», и «удобрения») покатил по территории психушки. «Джип» сопровождал его словно почетного гостя.

Я много раз мечтал о том, что когда-нибудь сбегу из больницы, но то, КАКИМ ОБРАЗОМ я делал это, не могло присниться даже в самом дурацком сне.

17

Пост возле ворот оказался серьезным; я понял, что у меня вряд ли были шансы прорваться любым другим способом. Да и сами ворота выглядели достаточно солидно и вполне могли выдержать удар легкового автомобиля.

Я затаился, словно бесплотный паук в центре незримой паутины. Эдакий потусторонний соглядатай. У меня не было того, что на человеческом языке называется органами чувств; несмотря на это, я мог знать обо всем, что творилось вокруг. Каждая частица Вселенной была сознательной; каждая могла стать частью моего сознания; но то было бы страшное растворение, и за каждое наилегчайшее взаимодействие с миром призраков приходилось дорого платить.

Все окружающее и я сам были потенциальным добром (продолжением существования) и одновременно потенциальным злом (пределом существования). Я не знал мотивов, в соответствии с которыми становилось реальным то или другое. Странная партия – мы играли вслепую, не имея возможности перевернуть карты…

Ладно, к черту интерпретации, обратимся к голой действительности.

А действительность была неутешительна. Меня превратили в привидение, то есть в полное дерьмо; Ирка же очень скоро могла превратиться в сосульку. Глист меня интересовал в третью очередь, но все-таки я был не прочь при случае выручить и его. Что ни говори – брат по несчастью.

Однако пользы от моего нового состояния было как от выхлопного газа. Интерактивного шоу для призраков еще не изобрели. Фариа, по всей видимости, был крут, Виктор – крут немерено, а я не мог исторгнуть из себя даже слабой струйки какой-нибудь материальной дряни.

Тем временем проскрипели ворота, рефрижератор протарахтел вдоль больничного забора и выбрался на оживленную улицу. Скорее всего, у Виктора имелась совершенно убойная ксива, потому что он плевал и на ментов, и на гаишников, разъезжая по городу с десятью трупами и двумя полутрупами в будке. В моем убогом воображении, долгое время лишенном новых впечатлений и замусоренном Флемингом, «Маканда» уже тянула на какую-нибудь вонючую спецслужбу с прикрытием в виде сельскохозяйственной конторы. Но где же, черт возьми, я слышал это корявое слово – «Маканда»?! Первоисточником могло быть что угодно – от бразильского телесериала до негритянского мифа.

За последние четыре года мой чердак столько раз превращали в гальваническую ванну, что в нем наверняка произошли необратимые изменения – вплоть до появления металлического налета на внутренних стенках черепа. Раньше я мог бы сослаться на это. Теперь же у меня и чердака-то не было, но мои виртуальные мозги барахлили по-прежнему, словно глюкавый процессор.

«Форд» катил по улице, названной именем одного славного академика.

В памяти народной он остался как враг номер один всего собачьего племени, но у меня он вызывал приятные воспоминания о группе «Павловс дог», которой мы еще в школьном возрасте терзали нетренированные уши наших предков. Музыка гремела по двенадцать часов в сутки. Днем – рок-н-ролл, вечером – диско, ночью – снова рок-н-ролл, поцелуи и романтический петтинг. Тогда все казалось важным: длина волос, ширина клеша, мальтийское или американское происхождение джинсов. Что скажете сейчас, мои повесившиеся друзья, мои спившиеся подруги?

Да, славные были денечки – время запретных плодов, которые мы спешили сорвать с жадностью отлученных от рая. Потом запретный сад обнесли, и жить стало намного скучнее…

По-моему, я окончательно трансформировался в «сущего» (сучьего) ангела и редкостную скотину. Кажется, теперь я понял, почему настоящим ангелам чихать на нас и на наши молитвы. Примерно так же, как нам – на благополучие микробов. Мы думаем только о собственной шкуре. Я вот, например, совсем забыл о моей замерзающей девчонке. Похоже, я смирился с тем, что рано или поздно она присоединится ко мне. Так и будем порхать с нею в астрале, словно тучки небесные, вечные странники…

И тут я «почувствовал»: что-то происходит в одном из цинковых ящиков. В том, который стоял сверху и с краю. В нем покоился один очень хорошо знакомый мне организм. Я метнулся туда значительной своей частью и понял, что присутствую при жутковатом перерождении.

В трупе возобновился некий обмен веществ, но это не имело ни малейшего отношения к биологии. Скорее, мертвец напоминал сейчас разоренный муравейник, занятый срочным восстановлением самого себя, только вместо муравьев работали незримые агенты двух египетских крестов, лежавших в кармане моих джинсов.

Никто не обыскал скончавшегося психа – и слава Богу! Впрочем, со славословием я немного поторопился, потому что испугался. Испугался, даже находясь вне пределов физического. Я, трусливое создание, боялся того, чем могло стать существо с трансформирующейся плотью, которое находилось где-то рядом. Как будто у меня был выбор!

Вообразите, что испытал бы Грегор Замза[10], если бы он присутствовал при самом ПРЕВРАЩЕНИИ? Так вот, мне было в сотню раз хуже. Я прикоснулся к вещам абсолютно чуждого происхождения. Я почувствовал их влияние, притяжение, власть темной половины – более сильную, чем липкие узы кошмаров, снящихся человеку. Потому что этот кошмар снился уже не человеку. Он снился «анхам», андрогинам, вневременным тварям изнанки. Они предлагали жизнь взаймы, но в этой сделке было что-то бесконечно страшное, непоправимое, порочное, извращенное…

Короче: я «увидел» потоки лимфы и размороженные ручьи крови. Каждый из крестов, лежавших в кармане джинсов, уже не был просто куском вещества с четко очерченными границами. Вдвоем они делали в два раза быстрее то, с чем справился бы и один «анх». Кажется, я обнаружил причину необъяснимого «долголетия» и неуязвимости Виктора и прочих охотников герцога (здесь мне поневоле приходится прибегать к терминологии моего гребаного биографа – он пытался писать о том, что не может быть зафиксировано в сознании и является лишь неистощимым источником ассоциаций).

Тени «анхов» разрастались; их энергия пронизывала джинсовую ткань и проникала в труп, соединяя фрагменты раздробленных костей; дьявольская алхимия растворяла свинцовые пули; тяжелый металл выводился наружу в виде мельчайших капель, которые скатывались по телу, как ядовитый дождь, поливающий разрушенную Хиросиму. Из загрязненного окружающего воздуха «анхи» извлекали чуть ли не все элементы таблицы Менделеева. Более того, до меня вдруг дошло, что кресты обладают способностью считывать генетический код. Они не только считывали, мать их так, но и изменяли его! Тогда я еще не представлял, к чему это приведет.

Поврежденная органика поразительным образом восстановилась за какие-нибудь десять-пятнадцать минут. Спустя некоторое время на теле практически не осталось следов трех огнестрельных ранений. И все сильнее этот муляж, подготовленный к новой жизни, притягивал меня. Сопротивляться было невозможно – законы гравитации распространяются и на падших ангелов.

Власть темной половины. Я не понимал до конца что это, но чувствовал неодолимый зов. Словно запах желанной самки. Словно шепот колдуна в гаитянских джунглях. Словно крик птицы за облаками… Кто-то (не важно кто) уже произнес «хекаи»[11] – слово власти.

18

Перед тем как вторично утратить неоцененную мной и ненужную мне свободу, я все же успел заметить, что рефрижератор оказался на южной окраине города, которая представляла собой уродливую мешанину мелких заводиков, старых поселков, заброшенных новостроек и несуразно больших частных домов, похожих на инопланетные гробницы. Их явно строили хорошо замаскировавшиеся пришельцы с дефектами восприятия. Ничем иным нельзя было объяснить эту запредельную архитектуру.

Привычная картина. Часть города, где я родился. Часть, похожая на целое. Ничем не хуже и ничем не лучше других. Место, носящее печать упадка, обреченности и вечного жлобства. Тут рано взрослели и рано умирали – не обязательно физически. Теневикам и бандитам здесь было уютно, как шампиньонам в сыром склепе. В любом из дырявых зданий могло находиться что угодно: от цеха, производящего подпольную водку, до «танцплощадки» местных гопников.

Проклятый город контрастов. Нищие старухи, ковылявшие через улицу в поисках пустых бутылок, мирно делили ее с «мерседесами». Уже давно никто ничему не удивлялся. И даже сами контрасты стали пошлыми. Спутниковые антенны и непролазная грязь; малолетние давалки в рваных колготках и надменные шлюхи, по-рыбьи бессмысленно глядящие из-за тонированных стекол; еврейский мальчик в очках и со скрипкой в футляре, трусливо и покорно сносящий пинки под зад от своих одноклассников, – мальчик, который лет через двадцать будет вдохновенно елозить смычком по струнам на телеэкранах всего мира, воспаряя к «высотам духа». Но где сейчас эти высоты?…

Небо отражается в лужах мочи и осколках битых стекол. Голодные бездомные собаки слизывают пятна человеческой слюны и мокроты. Псы дальновидны и привыкают к запаху и вкусу… Из окна проезжающей машины торчат женские ноги. Из баров доносится песня: «…эти ласки, эти неземные ласки». Под такую же музыку школьницы радостно расстаются с девственностью. Никто больше не верит в сказки о сокровищах. Нет никаких сокровищ. Есть только мусор. Зачем работать? Зачем бежать по эскалатору? Когда выбьешься из сил, тебя все равно снесет течением. Сносит каждого – рано или поздно. Образование ценится так же низко, как трезвость и эта самая пресловутая девственность. Ни первое, ни второе, ни третье нисколько не помогают выжить. Рыночная цена всегда справедлива – будь то цена капусты или человека.

Еще немного – и захочется вернуться в психушку. Мне казалось, что я отвык от этого города, но все осталось по-прежнему. Ничего не изменилось. Только черное сделалось еще чернее, а серое – еще серее.

Город тотальной никчемности. Он выглядит сумеречным даже при ярком солнечном свете. Здесь любят только от страха перед одиночеством, но всякие надежды на взаимопонимание абсолютно беспочвенны. Жестокий город, прекрасный город, вынимающий душу. Так пусть она летит к черту и замерзает под звездами на ледяном ветру!…

* * *

Я окончательно расслоился. Теперь «нас» трое. Первый, который «я», лежит в цинковом гробу. На мой взгляд, он слишком молод для смерти. В нем уже все живо. Все, кроме мозга.

Второй как-то связан с Первым, но пока не проник ВНУТРЬ. Что-то мешает ему. Он – глаза и уши мертвеца; он движется вместе с гробом и рефрижератором к еще неизвестной цели. Возможно, полное слияние Первого и Второго означает преодоление последнего препятствия на обратном пути с того света.

Однако есть и Третий. Он настолько обнаглел, что смотрит со стороны на все это дерьмо и пускает лирические пузыри.

Я приказываю Третьему заткнуться и сосредоточиваюсь на том, чтобы удержать Второго вне тела. Уроки Фариа помогают плохо; медленно, но верно я возвращаюсь в реанимированную плоть, которая внушает мне такой ужас.

У погруженного в анабиоз муляжа бьется сердце – не чаще одного раза в минуту. Адская машинка новой судьбы уже запущена, и мне никогда не узнать, сколько часов, минут, секунд остается до взрыва. Возможно, взрыв растянут во времени, и застреленный человечек Макс вскоре станет куклой, танцующей на трупах…

Но пока я «вижу» самое главное: «форд» подъезжает к семейству разнокалиберных зданий, огороженных мощным кирпичным забором. То же сочетание старой формы и нового содержания. Загадочная контора Виктора напоминает мне старуху, забеременевшую от шальных денег и человеческой жадности.

Охрана малозаметная, но хорошо оснащенная. Внутренний периметр обозревается телекамерами. На стоянке – несколько импортных тачек и два рефрижератора, очень похожих на тот, в котором меня везут. Работают какие-то вентиляторы и мощные электродвигатели. Имеет место вялый радиообмен. Из труб валит легкий дымок…

Что же, возможно, «Маканда» действительно производит консервы и удобрения, однако я позволил себе усомниться в этом. Мои главные аргументы (целые одиннадцать штук) лежали рядом в цинковых ящиках. Еще три находились в кабине. А мое тело было убедительнейшим аргументом в пользу того, что сомневаться отныне придется во всем. Даже в смерти.

Такого же мнения придерживались и здешние охранники. Из-за солнцезащитных очков с зеркальными стеклами их лица казались безжизненными. Виктора они наверняка знали, тем не менее состоялись короткие переговоры по сотовому, а один лупоглазый даже не поленился заглянуть в рефрижератор. Все были преисполнены чувства собственного достоинства, неторопливы, как жрецы, и, пожалуй, отличались непоколебимой уверенностью в своей силе. Для стадного животного вроде «гомо эректус» источником подобной уверенности обычно является принадлежность к мощной корпорации.

Наконец грузовик пропустили, и я очутился на чужой территории. Чужой до такой степени, что трудно было себе это представить. Марс и то показался бы более родным. Возможно, давала знать о себе застарелая паранойя. Сердце реанимированного забилось чаще, и мне все труднее было осознавать то, что происходило за пределами закрытого саркофага.

Владения герцога… Они были только внешне похожи на часть обычного земного ландшафта, предварительно уже изуродованного людьми. Мы все, поколение за поколением, готовили вторжение кошмара – с каким-то пронзительным предчувствием физической боли я начинал понимать это. Готовили своим тупым безразличием, поганили гнездо, отравляли колыбель, калечили мать-Землю, создавали отстойники для своей блевотной злобы и свалки неистребимой человеческой грязи…

Мир изменялся исподволь и незаметно для нас самих. Мы получали преступное наследство, преумножали его и передавали дальше. Мы всегда могли сослаться на то, что каждый из нас ни в чем не виноват. Каждый был против, но все вместе мы с тупым цинизмом продолжали карабкаться на горы собственного дерьма. Когда количество перешло в качество, стало слишком поздно. Невидимые колонии раковых клеток, гораздо более страшные, чем очевидное уродство урбанизации, расползлись по планете. И мы уже не замечали того, что сами больны, что наши дети действительно хуже нас, а дети детей больны неизлечимо и смертельно.

Это было не мизантропическим бредом, а «реальностью, данной в ощущениях». Потом мои ощущения стали куда более грубыми и конкретными. Я принялся изучать укрепрайон вероятного противника.

Концерн «Маканда» владел огромной территорией и приличной недвижимостью. Все здания были связаны между собой крытыми переходами – наземными или надземными. Некоторые постройки напоминали цеха, другие – вместилища контор и офисов, третьи – без окон и с плоскими крышами – были загадочны, как затонувшие корабли. Нигде ни цветка, не говоря уже о клумбах. Только асфальт и растрескавшаяся земля. Людей я не «видел», впрочем, место для прогулок было, прямо скажем, неподходящее.

Рефрижератор несколько раз сворачивал. На всякий случай я запоминал дорогу и кое-какие ориентиры – вдруг повезет и придется выбираться обратно. За стеклами контор поблескивали жалюзи, маскировавшие интерьеры и двуногих обитателей. А потом «форд» нырнул в подземелье, которое я ошибочно принял за гараж. Черта с два – «гараж» тянулся на пару сотен метров.

Мимо проплывали узнаваемые силуэты: цистерны, контейнеры, автомобили… Становилось темно, но не только потому, что скрылось солнце. В один не очень приятный момент я обнаружил, что уже не «вижу» ламп на стенах туннеля.

Слепота поразила меня. Мне достался гроб без окошка. Слепота породила абсолютную, космическую тьму. Меня окружал спертый ледяной воздух, похожий на очень рыхлый снег. И я, притянутый недавним трупом, почувствовал нестерпимый ужас, ужас похороненного заживо. Ужас бился в еще непослушном и неподвижном теле, будто раненная рыбка в черном аквариуме…

19

Чуть позже я понял, что замедленное дыхание было моим спасением, потому что кислорода в саркофаге оставалось мало, но как медленно испорченная кровь омывала мозг! Я ждал каждого темного прилива вдоха и отлива выдоха, а на берегу рваной медузой трепыхался страх – страх, что следующего раза может и не быть. Да, эта новая тварь хотела жить не меньше, чем старый дружище Макс.

Сквозь страх пробились первые рациональные мыслишки. Я понял, что скоро меня будут выгружать, поэтому желательно начинать шевелить не только извилинами, но и конечностями. Однако я не мог даже дернуться и чувствовал себя скованно, как комар, очнувшийся в янтаре спустя миллион лет. Труднее пришлось, наверное, только Буратино – тот был сплошь деревянный. Зато мне противопоказана встреча с моим папой Карло-реаниматором.

Я вообще не ощущал окоченевших плеч, ягодиц и ног. Не было и боли.

Я лежал, словно гранитный памятник, пытаясь сдвинуть с места камни пьедестала, и когда мне вдруг удалось оторвать от цинкового дна руку, она ударилась о крышку. Раздался гудящий звук. Разве это не та самая рука, в которой был зажат пистолет? Но пальцы! У меня все еще не было пальцев!…

Гроб оказался достаточно просторным для меня, и я сумел поднести руку к лицу. Мне показалось, что я слышу треск – вероятно, это рвалась пропитавшаяся кровью ткань майки. «Беретта» коснулся моих губ, но я не ощутил касания – губы были такими же холодными, как металл.

Со стороны могло бы показаться, что я пытаюсь покончить с собой выстрелом в рот. Достаточно было одного неосторожного движения, и случилось бы непоправимое (или все-таки поправимое?!), но в те минуты я не думал об этом. К счастью, холодный скрюченный палец не сыграл со мной такую злую шутку.

Толстый стальной ствол разомкнул мои губы, поскреб о зубы и пополз выше, чтобы проверить, что там случилось с глазами – открыты ли веки, на месте ли глазные яблоки… Конечно, пистолет не лучший инструмент для медицинского осмотра, однако другая рука слушалась меня не лучше, чем отстегнутый протез.

Спустя некоторое время мне удалось слегка согнуть ноги в коленях, но не раздвинуть их. Так я и выделывал ими странные па, пытаясь восстановить кровообращение и впервые в жизни танцуя твист. Очень медленный твист. Твист цинкового гроба.

Рефрижератор двигался с небольшой скоростью, будка мягко покачивалась на рессорах. Судя по количеству поворотов, подземелье «Маканды» представляло собой настоящий лабиринт. Вскоре грузовик остановился, и некоторое время я лежал в кромешной тьме и полной тишине. Условия для аутотренинга почти идеальные. Добавить бы сюда еще ванну с теплой водичкой – и можно было бы залететь очень далеко!

Однако цель у меня была прямо противоположная. Я ждал, когда откроется крышка. Все, о чем я мечтал, это о том, чтобы Виктору захотелось еще раз взглянуть на заморыша и чтобы мои мышцы не подвели. Несколько раз я подвигал указательным пальцем в зазоре между скобой и спусковым крючком. Мне было далеко до Клинта Иствуда, но следовало принять во внимание фактор внезапности.

И тут левая рука внезапно обрела чувствительность. Что-то лежало в ладони – что-то компактное и тяжелое. Я сжал кисть в кулак и нащупал два твердых и не очень гладких шарика. Один был чуть побольше другого. Я покатал их в руке, пытаясь понять, что это за чертовщина. И, главное, откуда они взялись? Догадался я быстро, но это был не тот случай, когда собственная сообразительность приводит в восторг.

Пули… Две свинцовые пули, извлеченные из моего тела, превратились в шарообразные сувениры. На долгую память…

Мне стало как-то не по себе. Я хотел выбросить шарики, но вовремя сообразил, что они будут перекатываться и позвякивать внутри гроба, если его начнут перемещать. Пришлось медленно и аккуратно засунуть их в задний карман джинсов.

Снаружи приглушенно загремело железо. Я напрягся. Руки были согнуты в локтях, а ствол пушки направлен прямо в зенит. Я приготовился выстрелить Виктору в рожу…

Потом мой цинк подняли, не открывая, и куда-то понесли. Забыл сказать, что каждый гроб имел по бокам откидывающиеся ручки, а крышки поворачивались на петлях. В общем, передовая конструкция. К тому же явно предназначенная для многоразового использования. Я и сам надеялся, что это обиталище станет для меня временным. Поскольку покойнику, по идее, должно быть все равно, гроб несколько раз опасно наклоняли, и я болтался в нем, как единственная сардина в консервной банке.

Может, оно, конечно, и к лучшему – если бы я застрелил Виктора сразу же, то живым оттуда вряд ли ушел бы. Я не настолько оборзел, чтобы рассчитывать на повторное воскрешение. Появился другой вариант – сделаться чертиком в табакерке. Цинк был достаточно тяжелым, и несли его, скорее всего, четверо. Меня так и подмывало выскочить и устроить им «спокойной ночи, малыши», однако я сдержался, потому что вряд ли смог бы быстро поднять крышку, а после этого еще и попасть в кого надо. Урок в больничном морге не прошел даром. Сковавший мышцы холод все еще не отпускал меня. Оставалось лежать и ждать развязки – в общем-то, обычное состояние для большинства из нас.

Через пару минут гроб со стуком приземлили; на всякий случай я тотчас же изобразил из себя полноценный «груз 200» – уронил руки вдоль туловища, накрыл пистолет ягодицей и закатил зрачки. У меня даже весьма натурально отвалилась нижняя челюсть.

Какие-то букашки с ледяными лапками забегали по спине в ожидании того момента, когда заскрипят петли и в щель хлынет свет. Конечно, я был неприятно взволнован. Подохнуть теперь казалось мне несправедливым и даже смешным, но я знал, что у судьбы свой взгляд на черный юмор.

Гроб сильно толкнули, и я ударился подошвами о торцевую стенку. Спасибо, что хоть толкнули головой вперед… Подо мной раздался душераздирающий визг. Должно быть, я очутился во временном хранилище жмуриков, а визг издавали плохо смазанные металлические валики. Лязгнул замок. Прозвучали удаляющиеся шаги нескольких пар ног. И снова – ватная тишина, темнота, неопределенность, боязнь пошевелиться. А вдруг кто-то до сих пор находится рядом?

Я дал себе еще несколько минут и за это время пытался установить, насколько новое существо соответствует Максиму Голикову, спроектированному в тысяча девятьсот шестьдесят третьем.

Вроде бы мои чувства остались прежними. Кое-кого я, как и раньше, ненавидел, всех прочих так же сдержанно, по-христиански любил. Особенно тщательно я исследовал свою сексуальность. При воспоминании о различных частях Иркиного тела мои части реагировали соответственно. Это обнадеживало. Может быть, я дешево отделался. Два «анха» в качестве реаниматоров и пули, превратившиеся в свинцовые шарики на ладони, – штуковины, конечно, непонятные и даже немного страшноватые, но, в конце концов, привыкли же мы к танталовым суставам и силиконовым грудям?…

Все; пора было выбираться на свет Божий – спасать себя, подругу дней моих суровых, а заодно и психа-музыканта, пока из нас троих не набили чучела для местной кунсткамеры. Ни на что другое, по-моему, мы не годились.

Но я ошибался. Мамма миа, как я ошибался!

20

Я положил «беретту» себе на грудь и уперся ладонями в крышку гроба. На одно ужасное мгновение я усомнился в своей способности ее поднять. Мысль об этом была похожа на дыхание смерти, обдавшее холодом кожу на бритом затылке, – той смерти, замешанной на жестокой клаустрофобии, которая настигает в заваленных пещерах, шахтах, на терпящих бедствие подводных лодках…

Ненасытная воронка вращалась рядом, как черный смерч. Действуя, я забывал о ней; во время бездействия она подкрадывалась ближе, чем моя собственная тень в полдень. Слепой лебедь расправлял крылья на скованном льдом озере моего ужаса…

Я напрягся, скрипнул зубами… и крышка поддалась. Вместо света я увидел серую мглу, которая не заставила бы зажмуриться и крота. Тусклый свет просачивался откуда-то сверху. Я вглядывался в десятисантиметровую щель – к моему громадному облегчению, снаружи не было заметно никакого движения. Тем не менее что-то показалось мне необычным.

Медленно поворачивая крышку на петлях, я осознал, что именно противоречит логике: состояние моего организма. Совсем недавно я был дистрофичным и анемичным обитателем психушки, потом трижды простреленным трупом, потом замороженным куском мяса в холодильнике. Температура окружающей среды с тех пор едва ли поднялась на пару градусов. Не чувствовалось тепла в мышцах, да и во всем теле; в паху раздулся ледяной пузырь; и все же я без труда удерживал одной рукой тридцатикилограммовую крышку. Ощущение было таким, словно между мозгом и конечностями появились гидроусилители, незаметно для меня выполнявшие всю работу. Я сказал «ощущение», но скорее это можно назвать подменой привычных ощущений. Сущий пустяк по сравнению со всем прочим – однако пустяк, оставивший чертовски неприятный осадок.

Я сел, а затем привстал, потрескивая затвердевшими джинсами и майкой. Пощупал кресты, лежавшие в кармане. Талисманы были зловещими, но я знал, что никогда не расстанусь с ними по своей воле. Кажется, кто-то из апостолов уже высказался до меня по этому поводу – что-то насчет живого зайца, который лучше, чем мертвый лев. И тем более лучше, чем мертвый шизоид.

С этой утешительной мыслью я наконец-то выбрался из гроба и понял, что нахожусь в камере гигантского стационарного холодильника. Такие, наверное, установлены на мясокомбинатах. Но вместо коровьих туш и свиных окороков, развешанных на крюках, я увидел до боли знакомую картину: унылые ряды металлических параллелепипедов, уходящие в темноту. Источники света – сигнальные лампы и шкалы каких-то регуляторов – оказались у меня за спиной. Под ногами был очень неудобный пол, усеянный валиками и похожий на массажер для Кинг-Конга.

Чтобы мое исчезновение не сразу обнаружили, я снова закрыл крышку гроба. Камера была низкой; если бы я выпрямил ноги, мне пришлось бы согнуться в поясе под прямым углом. Поэтому я встал на четвереньки и отправился навестить ближайшего соседа.

Им оказался молодой парень. Мой визит его не обрадовал и не огорчил – вокруг его наголо обритой головы пролегла полоса шириной около полусантиметра. Когда я понял, в чем дело, меня чуть не стошнило. Череп парня был аккуратно вскрыт.

Вот и все, что я разглядел при слабом освещении. Можно было и не присматриваться – меня интересовали Ромео в больничной пижаме и Джульетта в майке с Франкенштейном. Я поспешно опустил крышку и двинулся к следующему гробу. В холодильнике их было около двух десятков – можете себе представить, какая работенка меня ожидала. Казалось, что в колени вбиты гвозди, а запястья болели так, что вскоре у меня возникло огромное желание взять пушку в зубы. И все это время я провел в ожидании, что какой-нибудь придурок обнаружит меня здесь и поднимет тревогу…

После десятого гроба я перестал воспринимать подробности. Приоткрывал крышку, считал до одного и закрывал. Правда, кое-что я все же заметил: в числе покойников не было стариков и старух. Моих товарищей по несчастью среди них также не оказалось. Вот это мне уже совсем не понравилось. Новый спазм страха сдавил желудок, и я пополз к прямоугольному люку, уже не обращая внимания на боль, – словно обезумевшая мышь, чудом уцелевшая в мышеловке.

Тут я мог снова нарваться на неприятности, но на этот раз мне повезло – механизм замка располагался внутри камеры и был как на ладони. Пушка опять выручила. Я отвел рычаг стволом «беретты». Что-то щелкнуло, люк открылся, и я вывалился на кафельный пол.

Встал, обвел глазами мрачное и почти наверняка подвальное помещение с крашеными стенами. Здесь было лишь чуть теплее, чем в самом холодильнике.

Горели оранжевые лампы, спектр которых в сочетании со всем остальным плохо действовал на мои расшатанные нервишки.

Физически я чувствовал себя неплохо – лучше, чем утром, когда еще ничего не начиналось. На ногах я держался достаточно твердо. И даже предмет, который был дорог мне как память, пока не отморозил. Только подумал о нем – и сразу же ощутил настоятельную необходимость слить воду. Об этой неэстетичной подробности я сообщаю потому, что она меня обрадовала. Значит, жив курилка!

Поскольку писсуаров поблизости, как вы понимаете, не было, пришлось не очень вежливо обойтись с хозяевами. Я устроился в левом от двери углу, и мой весенний ручеек зажурчал.

Вскоре я уже давился от смеха, представив себя со стороны: в левой руке я держал моего оттаивающего друга, а в поднятой правой – пушку, направленную на дверь. Когда я бросил взгляд вниз, смех угас сам собой. В оранжевом свете струя показалась мне черной, а при дневном освещении, наверное, приобрела бы темно-коричневый цвет. В значительной степени она состояла из крови, но было в ней кое-что еще – вещество, похожее на темный нерастворимый порошок…

Я проглотил комок, застрявший в горле, и с трудом застегнул зиппер на джинсах, небесную голубизну которых подпортил ржавый оттенок. Выглянул за дверь – в полумраке тонула анфилада подвальных помещений. С наружной стороны на двери имелась загадочная надпись, наверняка оставленная нашими гениальными вояками: «Неприкосновенный запас. Эвакуация в соответствии со схемой 9».

Я двинулся по коридору, пряча пушку за спиной. Тот же тусклый оранжевый свет и то же безлюдье. Откуда-то доносился гул вентилятора. Первым делом мне не мешало бы сменить прикид на что-нибудь более приличное. Я сомневался, что все служащие «Маканды» знают друг друга в лицо. Я был подстрижен, как тифозник, и небрит, но это могло сойти за оригинальный имидж. Неплохо было бы напялить и темные очки – после трогательного расставания с Гошей на моей роже появились разноцветные припухлости.

Вдоль стены тянулись трубы, среди них попадались и горячие. Я крался, прижимаясь к ним, маскируясь и заодно отогревая задницу. Я искал лестницу, которая вела бы наверх. Она могла находиться где угодно, за любой из одинаковых дверей, отличавшихся только номерами. Лифт меня не устраивал по причине того, что из тесной кабинки уже не убежишь.

Подобные эпизоды есть почти в каждом киношном детективе: клоун с пистолетом крадется в опасном полумраке под тревожную музыку. Это действительно смотрится неплохо и приятно щекочет окончания, особенно когда сидишь в кресле с бутылкой холодненького пива, а где-то поблизости (в пределах досягаемости) находится жена в полупрозрачной ночной рубашке. Самому себе же я сейчас напоминал персонажа компьютерной игры, у которого осталось четырнадцать патронов, гораздо больше врагов, процентов двадцать пять «здоровья», и не было ни малейшей возможности перезагрузиться. Кто-то там, на небесах, нажимал неведомые кнопки, и все мы тут, внизу, дергались, как марионетки, вынужденные относиться к жизни слишком серьезно. Что ж, надеюсь, тот заоблачный парень, играющий во вселенский «Дум», по крайней мере, хорошо развлекался…

Я добрался до поворота и со всеми предосторожностями посмотрел за угол. Это означает, что я присел, выставил перед собой пушку, и мой левый глаз оказался где-то на уровне живота. Этот глаз не заметил никого и ничего нового, кроме еще одной угрюмой анфилады, подсвеченной оранжевым. Я не удивился бы, если бы в конце ее был очередной поворот, а коридор замыкался в квадрат.

Поскольку выдержка у меня была как у параноика с четырехлетним стажем, то есть никакая, я сорвался. Подбежал к ближайшей двери, рванул ее на себя… и оказался в очень изысканном подземном гараже. На стенах мягко сияли светильники и указатели с синими стрелками. Воздух был теплым и вентилируемым. Дорогие тачки сияли, будто елочные игрушки. Двое механиков в светоотражающих комбинезонах меняли колесо на темно-синем «БМВ». Судя по их виду, комбинезоны были еще и грязеотражающими. В машине был включен приемник, и Боб Марли пел «Я застрелил шерифа»…

* * *

Как все просто! Везучий я парень! Это было явно не то место, где владельцы тачек, уходя, забирают с собой ключи и врубают сигнализацию. Я бодренько направился к крайнему «мерсу», мечтая лишь о том, чтобы его коробка передач оказалась автоматической (у меня с детства проблемы с переключением скоростей).

И только пройдя метров тридцать, я увидел, что не все машины пустые. С задних сидений за мной следили глазки специфических ребят, которые при одних обстоятельствах становятся наемными убийцами, а при других – телохранителями. Некоторым удается совмещать обе профессии. Они редко теряют бдительность (это плохо сказывается на продолжительности их жизни). Пастушьи собаки человеческого стада… Нехорошо я о них подумал, нехорошо, но, как выяснилось, не напрасно.

Я развернулся и скромненько заторопился туда, откуда опрометчиво выскочил, тщетно пытаясь прикрыть пушку своим тощим бедром. За спиной хлопнула дверца. Это был сигнал к началу охоты. Я перешел на бег, хотя понимал, что будет еще хуже.

Дичь выдала себя с головой. Боб Марли как раз допел до того места, где он жалуется, что шериф Джон Браун всегда ненавидел его, причем неизвестно за что…

Я тоже кое-чего не понимал. Из-за колонны выдвинулась массивная фигура человека в темном костюме и устремилась мне наперерез. До двери оставалось метров десять. Незнакомец потянулся своей правой рукой к своей левой подмышке и одновременно заорал:

– Стой, сука!

Теоретически он мог вынимать из внутреннего кармана сигареты, а меня окликнул, чтобы угостить или попросить спички. Однако это была гнилая теория, не подтвержденная главным критерием – практикой. Я знал, что мордоворот в костюме – это охранник из «Маканды», в отличие от других, сидевших в машинах, – они были хоть и настороженными, но гостями.

Если вы спросите меня, откуда мне это известно, я вам отвечу: интуиция. И кое-что еще – излучение. Все мы излучаем, как шесть миллиардов Останкинских телебашен, только совсем в другом диапазоне. Это похоже на запах, но ни в коем случае не запах. Это то, что чуют собаки перед тем, как броситься на вас, или, ворча, удалиться восвояси. Излучение и запах очень легко перепутать. За каждым человеком тянется след выделений, которые являются лишь следствием изменения его психического состояния. Не все можно свести к работе желез.

Тут неизбежно еще одно лирическое отступление. Тот, кому неинтересно, может пропустить страницу, пойти хлебнуть джин-тоника или трахнуть свою подружку.

Большинство из нас волочит за собой тягостный шлейф страха. Страх бывает разным. Иногда он вполне понятен – как, например, страх потерять работу, ребенка, глаз или страх быть укушенным пчелой, – но от этого не менее унизителен и не более простителен. Порой наша потребность бояться объяснима лишь наполовину. Худший страх – это тот, который кажется беспричинным и гнездится где-то за пределами рассудка. Он предупреждает об опасности. Он должен подсказать вам, что поблизости появился охотник. Истинный хозяин вашей судьбы. Тот, кто может убить, а может равнодушно пройти мимо. Или улыбнуться – потому что сегодня не ваша очередь.

Подавляющая часть из вас отмахнется от предупреждения как от бессмысленной чепухи. Вероятно, это правильно, иначе остаток жизни сделался бы просто невыносимым. Возможно, у вас даже имеется повод чувствовать себя в безопасности. Еще бы – ваши предки создали государство, полицейский аппарат, суды и тюрьмы, а некоторые из вас исправно платят налоги. Еще бы – вы ведь ни в чем не виноваты, никого не трогаете и, когда это выгодно, подставляете вторую щеку. Вам кажется, что с судьбой вы в расчете.

Однако все это не имеет совершенно никакого значения. Природа равнодушна. Зло безразлично. Со стихийным бедствием невозможно договориться. К сожалению или к счастью, это понимают со всей ясностью только те, кого все-таки настигает охотник, да и то – за секунду до смерти. Лежа на заплеванном тротуаре с заточкой в легком, жертва успевает подумать: «Почему я? Почему именно я?!»

Глупый и бесполезный вопрос. Статистика здесь ни при чем. Называйте как хотите: запах, излучение, карма…

Незаметно для вас страх перетекает в жертвенность. Это медленное заклание самого себя может длиться годами, иногда – десятилетиями. Но рано или поздно жертва должна быть принесена. То, что большинство из нас умирает в собственных постелях, означает только, что на Земле слишком мало охотников. Они едва ли составляют одну десятую процента человечества. Да и среди них шакалы преобладают над волками.

Настоящих охотников единицы. Они всегда одиноки – даже тогда, когда сыты, окружены свитой из шакалов и огромным количеством овец. Стадо неисчислимо и постоянно размножается. Пищи всегда будет достаточно. Можно вести спокойную сытую жизнь. Но у волка иная природа. Его сила в том, что он никогда не спрашивает «почему?». Он может казаться вам тупым уродом, однако это не изменит вашей участи. В любом случае он неотразим. Его охота заканчивается лишь с его смертью.

До сих пор я знал только одного такого – по иронии лженауки зоологии он был облачен в шкуру бультерьера. А мне повезло – судьба свела нас ненадолго, и союзники не успели стать врагами. Виктор и Клейн больше напоминали своими повадками шакалов. Оба паразитировали на сверхсуществах, которые находились за пределами моего понимания. Их понимания, возможно, тоже. И хотел бы я посмотреть, что произойдет, когда где-нибудь в одном из этих набитых овцами загонов встретятся два волка. Хотя, похоже, я уже видел нечто в этом роде – ночью в парке, после того, как меня окружила собачья свора…

Конец лирического отступления. Слазь с подружки, читай дальше.

Я веду к тому, что от меня в подземном гараже перло овечьим духом, а парень из «Маканды» явно был волчонком. Маленьким таким, еще только сосущим злобу из большой волчицы, но уже опасным. В его руке появилось что-то, и это была отнюдь не пачка «пэлл мэлл». Через мгновение я юркнул в дверной проем. Наверное, охранник успел бы выстрелить, но не хотел поднимать шум. Или подумал, что мне все равно негде спрятаться. Тем не менее это был хорошо тренированный мальчик, который бегал значительно быстрее, чем я. Недаром его пост был в гараже – на оперативном просторе. Поэтому я не стал с ним соревноваться.

Ближайшую дверь я открывал лбом и кулаком. Влетел в проем и услышал, как сзади взвизгнули петли. У этого ублюдка почти наверняка был радиотелефон, но он не торопился с переговорами. Ну что ж, пеняй на себя, братец. Захотелось сделать так, чтобы он вообще не мог ни о чем рассказать.

Я затаился за дверью. В помещении, где я оказался, было абсолютно темно. Здесь витал едва заметный запах – незнакомый мне, экзотический и не очень приятный. Странный запах, который пробуждал агрессию…

21

Итак, с грехом пополам добрался до двадцати одного. Считается, что «очко» означает удачу, выигрыш, но иногда под этим словом понимают нечто совершенно противоположное. В качестве примера напрашивается армейская поговорка: «зенитно-ракетные войска – это задница, а радиотехнические – дырка от задницы». Да, вот они – капризы памяти. До сих пор помню то, что услышал пятнадцать лет назад от знакомого лейтенанта РТВ, которому очень не повезло с карьерой.

Но сейчас я, пожалуй, поменялся бы с ним местами. Хотелось залезть куда-нибудь в самую глубокую теплую щель и отдохнуть там хотя бы несколько дней. Забыть о постоянной опасности и расслабиться – пусть даже в обнимку с зеленым змием…

Черта с два!

Дверь начала открываться. На полу появилась полоса совсем тусклого света. Полоса пробежала, расширяясь, по запыленным металлическим шкафам, пустым столам, корзинам для мусора, стульям, старому монитору… Потом ее пересекла тень – внушительная, с характерным наростом справа в форме пистолетного ствола. Словом, все как полагается.

Я задержал дыхание, что было не так-то легко сделать. После пробежки и нервной встряски мне казалось, будто в моих легких ворочаются ежики, страдающие бессонницей. Тем не менее специфический запах этой комнаты назойливо напоминал о себе. В один чрезвычайно неприятный момент я с огромным трудом удержался от кашля.

Человек из «Маканды» остановился в шаге от меня и, кажется, понял, что представляет собой прекрасную темную мишень на сером фоне. Он толкнул дверь. Через секунду его силуэт исчез. Все снова погрузилось во мрак. Потом я услышал тихий голос. У этого волчонка действительно был нюх. Он знал, что я близко, но не знал, где именно.

– Когда я найду тебя, педик… – начал он, но не успел закончить.

Я протянул руку, в которой держал «беретту», и ствол уперся во что-то мягкое. Относительно мягкое, как и любое человеческое тело. Охранник обладал прекрасной реакцией, но это был тот случай, когда я имел слишком большую фору.

Ба-бах!!!

Судя по всему, я попал ему в грудь. И хотя я сразу же повалился на пол, ответного выстрела не последовало. От грохота опять заложило мои чертовы чувствительные уши! Не самое лучшее состояние, когда хочешь спрятаться и надо ловить каждый шорох…

Что-то захрипело, булькнуло, и человек начал падать. Спустя несколько мгновений он ударился об пол с таким равнодушием, какое обычно присуще либо мертвым, либо потерявшим сознание. Меня больше устраивал первый вариант, но и второй был пока неплох. Я подумывал о контрольном выстреле, затем решил поберечь патроны.

Я опустился на колени, словно сестра милосердия, и начал ощупывать тело в поисках правой руки. Могу поклясться, что сердце уже не билось. Вторая пушка оказалась бы совсем не лишней – так же, как и костюмчик этого фраера. Хороший, дорогой костюмчик. Дырочку в нем я надеялся чем-нибудь замаскировать.

Но я не успел добраться даже до пушки. Моя рука ползла по чужому предплечью, когда я услышал шаги за дверью. Спокойные, неторопливые шаги – и они приближались!

Я поймал себя на том, что мне больше «понравился» бы топот множества бегущих ног – его можно было бы объяснить поднявшимся переполохом. А эти шаги сбивали с толку. Они наводили на мысль о случайном свидетеле, однако в них не звучало и намека на трусливую осторожность. Так могла бы двигаться запущенная ребенком электронная игрушка. Очень большим ребенком. Очень большая игрушка.

Я вскочил на ноги, прижался спиной к стене и начал отступать вдоль нее подальше от двери. Теперь до меня дошло, что железобетонные плиты несколько искажают звуки, многократно отражая их. Мне почудилось, что таинственный незнакомец находится совсем близко. Но на самом деле ему оставалось пройти до двери еще метров десять.

Моя отставленная назад рука врезалась во что-то неподвижное и массивное. Я обошел этот предмет, оказавшийся каким-то шкафом или сейфом, больно ударился коленом об ножку стола, сдавленно зашипел, похромал дальше. И все это под аккомпанемент шагов, звучавших словно бой часов, которые отсчитывали совсем уж нелепое время, давно перевалившее за двенадцать…

Дверь снова начала открываться. Я перемещался вдоль стены, и тусклый свет не мог упасть на меня… если, конечно, кто-нибудь не включит лампу. Я не отводил взгляда от расширяющегося проема.

Дверь открылась полностью.

* * *

Холодный язык высунулся из бетона и лизнул мою спину. Когда так делает любовница, это бывает приятно. Но сейчас меня передернуло от бесплотной ласки.

За дверью никого не было.

И все же там кто-то был.

Озноб. Парад мурашек. Я ощутил дуновение неизвестно откуда взявшегося сквозняка. Краткое, как выдох. Спустя мгновение прекратилось всякое движение воздуха, по-прежнему пропитанного этим проклятым запахом, который напоминал о гниющих тропических фруктах. А может быть, и не только о фруктах…

Дверь медленно закрывалась. Я не видел того, кто нажимал на нее. И пружинного механизма вроде не было. Но дверь закрылась, и мне снова предлагалось сыграть в прятки в темноте. А я все отступал и отступал, уже не очень беспокоясь о том, чтобы не шуметь.

Опять я прижался к стене – моей самой близкой и ужасно плоской подруге. И опять раздались шаги – теперь уже ВНУТРИ комнаты. Всего два шага – пока незнакомец не наткнулся на труп. Как только это случилось, я услышал тихое хихиканье, от которого мои коротенькие волосы не встали дыбом. Потому что стояли так уже раньше.

Я подумал о Клейне с его дурацкими штучками. Когда-то в день нашего знакомства он вошел в мою квартиру подобным образом. Я прекрасно помнил этот давний эпизод и само неуловимое глазом перемещение – движение воздуха и никаких видимых форм. Впрочем, нет; было еще легкое искажение пространства на самом краю поля зрения – заметное при достаточной освещенности.

В первый раз это показалось мне интригующим фокусом. Я допускал также неизвестное влияние на мое сознание и восприятие. Но сейчас меня не интересовал механизм происходящего, меня интересовал результат. А результатом должен был стать еще один труп – либо мой, либо… ЕГО.

Дверь.

Мои лопатки коснулись двери. Мне подсказал это дремучий инстинкт. Я повернулся, подставив темноте спину. Плевать – все направления были одинаково опасными. Я ощупывал дверь, которая закрывала выход, в поисках ручки или замка. Проклятие! Она была гладкой, как поверхность бильярдного стола.

И тут все-таки блеснул свет…

Вот уж точно: если бывают звезды, «замученные в аду», то я увидел одну из них. Она располагалась посередине двери, на уровне моего паха. Звезда – багровая точка – постепенно превратилась в кровавый зрачок, а потом… в окружность с тремя отростками. Отростки были направлены вниз и в стороны, образуя слишком хорошо знакомый мне символ.

Я коснулся его пальцами. И сразу же отдернул их, чтобы не отморозить. «Анх» сиял на двери – пока еще слишком тускло, чтобы разогнать тьму в радиусе более полуметра. Прикосновение было мимолетным, и я не ощутил ни впадины, ни выпуклости на том месте, где появился крест.

Кто-то перешагнул через тело охранника и приближался ко мне. Я еще не настолько обезумел от страха, чтобы вслепую палить в темноту. Но если я не открою дверь, рано или поздно придется стрелять. Вряд ли у меня были шансы выиграть эту дуэль. Здесь я и сдохну. Погибну преждевременно, как затравленный поэт. И мой труп овеют черным ветром невидимые крылья…

Потом я обратил внимание на то, что кровавые лучи лижут руку с двух сторон. На джинсах проступило багровое пятно. Негреющий свет «анхов», лежавших в моем переднем кармане, пробился сквозь плотную ткань. Только безнадежный идиот не увидел бы в этом некоего совпадения.

Я решил пожертвовать пальцами и залез в карман. Кресты были настолько холодными, что исчезала разница в ощущениях. С одинаковым успехом я мог трогать огонь, лед, серную кислоту. Мгновенная страшная боль, а затем – полная нечувствительность. Местная анестезия без всякого новокаина. Я вытащил один из «анхов». Сразу же стало ясно, что его размеры в точности соответствуют размерам символа на двери.

Шаги за спиной.

Между мной и незнакомцем оставалось метров шесть, не больше. Никогда раньше моя спина не была такой голой, такой беззащитной, такой тонкокожей, такой трепещущей…

Я приложил крест к знаку, пылавшему на двери. Как я и думал, они идеально совпали. И даже слились. Багровое свечение потускнело и стало стремительно гаснуть.

«Топ-топ» раздалось еще ближе…

Я налег на дверь. Она открылась без всякого щелчка. Темнеющий «анх» отклеился от нее и упал в мою ладонь, словно остывающий уголек.

Из щели ударил в ноздри тот же запах, только гораздо более интенсивный.

Еще один шаг за моей спиной. После этого опять подул нездешний ветер…

Скрючившись, я провалился в зловонную тьму и несколько раз выстрелил наугад через плечо, так что гильзы вылетали из пистолета где-то рядом с моим оглохшим левым ухом.

Зато другое ухо отчетливо слышало, как в ответ снова раздался тихий издевательский смех.

22

Если я рассчитывал, что все скоро закончится, то сильно ошибался. Тут невольно вспомнишь Клейна с его незамысловатой философией. Иногда вам не дадут отдохнуть даже на том свете, когда вы уже вроде бы и согласны. Рискованные приключения становятся утомительными, и начинаешь мечтать о простых обывательских радостях. Сейчас я дорого дал бы за бутылку ледяного пива и за теплую ванночку. И за Савелову в супружеской постели. И за возможность посидеть в кресле-качалке, глядя на закат. И за то, чтобы выкурить хорошую сигарету…

Вместо этого надо было спасать свою задницу.

Четкая, хотя и оглушительная работа моей огнестрельной машинки слегка меня отрезвила. Поскольку охотившийся за мной темный ангелочек пока что не отменил детонацию пороха, шанс на спасение у меня все еще был.

Я прополз пару метров на брюхе и ткнулся лицом в завесу из пыльной материи. «Беретта» звякнул о полую металлическую трубку, и я понял, что нахожусь под вешалкой. Даже ткань пропиталась тем же неистребимым запахом. Но сейчас я был готов зарыться во что угодно.

Последующие десять секунд я двигался на четвереньках, давя и отбрасывая в стороны какие-то ящики, тряпье, картонные коробки и, кажется, парики. Правда, вначале я принял их за звериные шкурки, и меня чуть не вывернуло наизнанку. Хорошо, что желудок был пуст с самого утра. Если я что и глотал с тех пор, то одну лишь пыль.

Я полз, окутанный удушливым облаком. Вскоре я услышал какой-то треск. Это был мой собственный сухой кашель.

Кто-то зажег свет.

Это было не бледное и мертвенное тление газового разряда в молочно-белых трубках. И не яркое и желтоватое свечение раскаленной спирали в колбе. В комнате разом вспыхнули свечи – много свечей, не меньше двух десятков, – и вместе с дрожанием язычков пламени ожили тени.

Хороший фокус, но я давно ничему не удивлялся, как Пачкуля

Пестренький из детской книги о Незнайке. Похоже, Пачкуля тоже был параноид со стажем.

Я находился в огромном зале без окон и с единственной дверью. Больше всего она напоминала мне заброшенную кладовую какого-нибудь театра, набитую забытым реквизитом и старыми костюмами. Очень высокий потолок, до которого казалось невозможным дотянуться, даже взобравшись на стремянку, не был обезображен современными светильниками, зато был закопчен и притом неравномерно: пятна и полосы копоти образовывали на нем какие-то знаки. Ряды длинных вешалок превратили помещение в затхлый лабиринт, в котором мне удалось затеряться, однако, похоже, ненадолго. Свечи освещали далеко не все, что хотелось бы видеть, – для этого они находились слишком низко. А здесь было на что посмотреть.

Например, алтарь. Черт возьми, я сразу понял, чем является это дикое сооружение из черного дерева, похожее одновременно на крышку гигантского рояля, трюмо красотки-вампира и развалины сгоревшего дома. Именно алтарь – не больше, однако и не меньше. Культовое оборудование. На нем лежало множество предметов, которых я не сумел как следует разглядеть. Но помню, что там тускло поблескивали амальгамой осколки зеркал, отсвечивали перламутром обломки раковин и мелкие желтовато-белые пластины, сразу наводившие на мысль о… да – какие могут быть сомнения – о человеческих зубах.

Еще там была фигурка с мужским торсом и головой черной собаки или волка, панцирь черепахи с вырезанным на нем голубым глазом, цельный рыбий скелет, залоснившийся цилиндр с торчавшей из него мордочкой мертвого белого кролика, ослиное ухо, большая изумрудная чаша, полная живых насекомых – то ли жуков, то ли муравьев, – которые шевелились словно кипящая каша. Нелепый набор… и нельзя сказать, что приятный.

Слева от меня находился длинный ряд голов. То есть не голов, конечно, а подставок для париков. Чего здесь только не было – от седых буклей какого-нибудь судьи до «ирокеза» с накладкой, имитирующей бритую кожу. Справа пылали две толстые свечи в глиняной миске. Возле миски валялись перевязанные ниткой куриные перья.

Мой взгляд переместился еще дальше – на две мертвенно бледные человеческие ноги. Судя по маленькому размеру стопы, это были ноги женщины или подростка. Или манекена. Впрочем, на ногтях виднелись следы темного лака. Белизна кожи, полная неподвижность – вне всяких сомнений, я видел нижние конечности лежавшего на полу трупа. Меня убеждал в этом и витавший здесь кисловатый запах, который вызывал тошноту. Кроме того, я никогда не слышал о манекенах, озабоченных своим педикюром…

Да, веселенькое место. Я понял, что здесь-то мы и доиграем в прятки. Дальше бежать было некуда. Тупик. Конечная остановка.

Сотни тряпок поглощали звуки. Еле слышно потрескивали свечи. И все время я слышал шаги. Кто-то разгуливал по лабиринту. Спокойно. По-хозяйски. Совершенно не опасаясь моей пушки. Кто-то, кого я до сих пор не видел даже мельком.

Забыл сказать, что свечи были розовые, и свет был розовым, и вскоре полутьма под потолком колыхалась, как грязно-розовое желе. Воздух показался мне плотным, почти жидким. Его приходилось с отвращением пить, а он слишком медленно растекался по внутренностям, пропитывая их проклятым запахом.

Вдох, выдох… Вдох, выдох… Между вдохом и выдохом – ожидание. Чего? Удара в затылок. Я ждал, что птица – та, которая сидит на левом плече, – вот-вот долбанет меня своим клювом. Пора, мол, приятель. Отстрелялся. И отбегался…

Со своей позиции я видел краешек двери. До нее было метров пятнадцать по прямой. Совсем немного, если гуляешь в парке. Возможно, дверь была заперта изнутри так же, как запиралась снаружи, – то есть запечатана символом «анх». Но я все равно решил рискнуть, потому что понял: скоро этот запах окончательно сведет меня с ума. Запах и невидимый маньяк, который любит посмеяться.

На всякий случай я зажал в кулаке сувенир с берегов Нила и уже почти рванул с места, когда дверь внезапно открылась. Я поспешно присел. Мой взгляд переползал с брюк на расстегнутый пиджак, рубашку, темное пятно на груди, пистолет в руке…

23

Мои свихнутые мозги ожидало новое потрясение. Я замер, пытаясь вернуть на место выпученные глазные яблоки.

Как там написано в диагнозе – «императивное искажение восприятия»? Согласен! Совершенно согласен! Двумя руками – за! Только заберите меня отсюда! Скажи мне, Сестра Морфин, когда ты придешь ко мне снова?…

Но я все еще находился в той комнате, и ждать помощи было не от кого.

Охранник, которому я недавно прострелил грудь, остановился на пороге и обвел взглядом помещение. Впрочем, зрачки этого парня были совершенно неподвижны, и гораздо большее впечатление произвел на меня мертвый зрачок, притаившийся в глубине ствола его пистолета. Какое-то мгновение он «смотрел» прямо мне в лоб, затем сместился левее. Вместе с кистью охранник рывками поворачивал голову, будто какой-нибудь сломавшийся робокоп.

Его рубашка и пиджак были залиты кровью, особенно с левой стороны.

Кровь пропитала и опаленные частицами пороха лохмотья вокруг раны. Я, конечно, не доктор, но, по-моему, с такой дыркой не живут и тем более не ходят. А этот клоун ходил еще ровнее, чем прежде. Он двинулся к ближайшему проходу между вешалками, вышагивая четко, словно кремлевский курсант или заведенная кукла.

Он не оставил мне выбора. Я придержал пистолет второй рукой, целясь в его тусклый, ничего не выражающий глаз. Вообще-то такие глаза я видел и раньше. У чучел в зоологическом музее. Насколько я знаю, чучелам вставляют вместо глазных яблок стеклянные шарики.

Вероятно, вам это покажется неестественным и недостоверным, но я очень быстро привыкал к ходячим покойникам. Я ведь тоже недавно был мертвецом, правда, с тех пор меня привели в божеский вид. Тряпки на мне были дырявые, но сам-то я цел! Впрочем, откуда я взял, что под рубашкой охранника обнаружились бы перемолотые кости и перекрученное мясо? Плохо я еще соображаю, плохо…

А он приближался. Рот у него был приоткрыт, как у дебила. Несомненно, он не закрывал его с той самой секунды, когда прохрипел перед смертью что-то невнятное и оказался на полу со свинцовой таблеткой в туловище.

Я поспешил нажать на спусковой крючок, пока «анх» не превратил мои пальцы в сосульки. Но не дожал.

– Стоять! – резко произнес кто-то. Как выяснилось, не мне. Хорошо, что я с перепугу не выстрелил. Мог бы выдать себя, хотя надежда благополучно отсидеться была поистине абсурдной.

Он послушался. Я имею в виду – охранник. Остановился сразу же, чуть ли не с поднятой ногой. Возможно, что-то было не так с силой тяжести, но равновесия он не потерял.

В этот момент наши глаза встретились. Ни его лицо, ни стеклянные шарики нисколько не изменились. Он просто заново нацелил свою пушку.

– Назад, тварь! – приказал тот же голос. Не мужской и не женский. Не детский и не старческий. Лишь легкий незнакомый акцент придавал ему хоть какую-то индивидуальность. – Вон отсюда!

Охранник немедленно развернулся, подставив мне спину, которая была украшена огромным выходным отверстием. Пуля вырвала приличный кусок мяса вместе с тканью рубашки и пиджака. В ране шевелилось что-то розовое, и даже виднелось удивительно белое ребро.

– Седьмая колыбель, – сказал голос.

Охранник удалился, и дверь за ним захлопнулась. По-моему, ему указали пункт назначения. Подними меня сейчас среди ночи, и я повторю эти слова: «седьмая колыбель». Что-то было в этом – в колыбелях и гробах, – какой-то намек на мистический круговорот жизни и смерти, незаметное перетекание одного в другое…

Тогда я, конечно, ни о чем подобном не думал, а просто ждал, пока невидимка займется мной. В том, что меня оставили на десерт, я даже находил нечто утешительное. Все-таки врагом быть почетнее, чем случайной жертвой обстоятельств. Тут я согласен с Клейном.

Однако я ждал напрасно, обездвиженный своей овечьей робостью, – ждал в тишине, которая придавила меня, как подушка, приготовленная для удушения. Муравьи бесшумно копошились в изумрудной чаше, сцепившись в отвратительную живую губку, но ни одному из них не удалось выбраться оттуда…

Наконец я понял, почему все эти мучачос из «Маканды» – от Виктора до охранника – внушают мне трепет, граничащий со страхом. В них не ощущалось жизни, а значит, слабости, уязвимости, желания уцелеть. Они были словно части гигантского механизма – равнодушные к собственной судьбе и судьбе целого, мертвые, холодные, безжалостные и таинственные. И так же, как ресурс металлических деталей, их ресурс был велик, практически бесконечен, во всяком случае, намного больше человеческого. Если, конечно, не найдется кто-нибудь, кто уничтожит их намеренно или нечаянно, – сильный враг или даже бессмысленное дитя, действующее по неведению и ломающее чужие игрушки. Безумное дитя.

– Пошли вы все на хер! – сказал я громко и неожиданно для самого себя. Я опустился ниже отметки, после которой наступает безразличие ко всему. Временное, конечно. Этого времени мне хватило на то, чтобы пройтись вдоль вешалок и подобрать себе одежду.

Мной овладело совершенно дурацкое чувство: комната, в которой я находился, была пуста; но где-то совсем рядом, лишь в незначительно смещенной реальности, комната НЕ БЫЛА ПУСТА. Минимальное и неизвестное смещение целиком зависело от невинной овечки Макса, а ему эта шизоидная рулетка начинала надоедать.

Поскольку я хотел раствориться среди персонала «Маканды», то и прикид подбирал соответствующий. Строгую черную пару примерно моего размера я отыскал между дырявым пиратским сюртуком бутылочного цвета и женским платьем с рюшечками. В том же ряду нашлась розовая, как мое детство, рубашка какого-то педика.

Я содрал с себя дырявые джинсы и майку, спрятав их среди хлама. Весь живот, трусы и одна нога были покрыты коркой засохшей крови, но горячая ванна пока откладывалась. После этого я облачился в мажорское шмотье и тщательно похоронил «анхи» в брючном кармане. Сейчас они позвякивали друг об друга, как самые обыкновенные побрякушки.

Приодевшись, я обнаглел до такой степени, что решил пройтись по костюмерной в поисках галстука и темных очков. Но прогулка получилась недолгой. Незаметно для себя самого я оказался вблизи от того места, где должна была находиться обладательница голых ног.

Излишне говорить, что я не увидел там ничего похожего на труп.

Вот оно – то самое смещение. Как будто некий переключатель сработал в сознании – и я снова был не один.

Липкая рука легла сзади на голову; мне показалось, что мои волосы мгновенно вросли в нее. Я не успел обернуться.

Что-то леденящее, обездвиживающее и парализующее волю проникло в сознание… Быстрая и безболезненная трепанация… Все тело оцепенело.

Через дыру в затылке вливалась струя темной воды забвения, зачерпнутой из Леты. В ней тонул мозг, захлебывались мысли и, по мере погружения, гасли воспоминания. Сначала о том, что случилось, потом и о самом себе…

Комната превратилась в розовое облако, которое уплывало вдаль, а вместе с нею – моя украденная тень, похищенная колыбель моего младенчества. Шумели джунгли, поглотившие города; истек за горизонт горячий пурпур солнца; восходил пепельный призрак луны, клейменный огромным «анхом»; гудела кожа барабанов. И кто-то кричал во тьме, повторяя слово власти…

Пуповина, связывавшая меня с прошлым существованием, была безжалостно перерезана.

Наступала трансцендентная юность.

24

Я лежал в темноте и слушал шум реки – вкрадчивый и ужасающий, как само время. И был голый и безжизненный берег вечности, омытый текучими водами тщеты. Открыв глаза, я увидел черный южный свод, испещренный звездами.

Созвездия изменили свои очертания. На эти изменения я отвел примерно пятьдесят тысяч лет. Или сто тысяч – какая разница? Перекошенный Орион висел над темным краем Земли. Ковш Большой Медведицы стал похож на кофеварку. У Веги появился любовник…

Звезды не отражались в невидимой реке. А в небе их перечеркивала размытая полоса. Вскоре я понял, что это была луна, летевшая с бешеной скоростью. Луна, которую ничто не освещало. И куда же тогда подевалось Солнце? Небесный свод не вращался. Наступила летаргия – период остановленных сфер.

Я посмотрел в сторону, противоположную той, откуда доносился шум реки. И увидел террасы, посеребренные зведным светом и уходящие в бесконечность, – лишь подножие немыслимых дворцов, расположенных где-то на верхних планетах. На террасах лежали тени, однако не было заметно тех, кто их отбрасывал. Через мгновение после того как я осознал это, тени начали двигаться. У них были человеческие тела и нечеловеческие головы…

Театр теней. Театр единственного зрителя, думал я, но ошибался. Миллионы побывали здесь до меня; миллионы находились сейчас рядом – неощутимые и некоммуникабельные; миллиарды стояли в очереди, обманутые инстинктом самосохранения…

Тень Собакоголового встретилась с тенью Птицеголового. Они наложились друг на друга, но не слились. Возможно, хозяева теней разговаривали, а я «подслушивал» их разговор. Он отзывался во мне тупой болью, не имевшей физической причины. Ощущение боли было психической вибрацией, переходящей в звуки работающей бензопилы или зубодробительную пьеску бормашины.

Потом к хозяевам теней присоединился силуэт Свиноголового. Его отогнали прочь, и он ждал в отдалении – терпеливый, как смерть. На меня упала тень Собакоголового, и в мозгу зазвучали душераздирающие песни об «измененном» существе, об андрогине, о мумиях, тысячелетиями хранящих внутри себя мужское семя, о зачатии и скитаниях Вечного Жида…

Под это высокомерное ангельское нытье я медленно растворялся, пока от меня не остались только глазные яблоки, нервные жгуты, мозг и зловонный клубок на песке – мертвое, изъеденное червями сердце. Вдобавок оно было опутано чем-то, похожим на волосы. Смуглые руки с синеватыми ногтями протянулись из темноты и принялись расплетать узлы…

Но все это было не более чем сонной прелюдией к настоящему кошмару.

* * *

В зрачки снова хлынул розовый свет. Черный алтарь улыбался вырванными челюстями. Я находился в подземелье «Маканды». Кто-то взял меня сзади за плечи и развернул к себе лицом.

Передо мной стоял латинос, одетый в кожу и пахнувший как десять тысяч бродячих собак. Его длинные сальные волосы были заплетены в косу. Я увидел свои отражения в расширенных зрачках. Он ударил меня двумя пальцами в лоб, и я сразу же забыл свое имя. «Беретта» вывалился из моей руки.

Ловким движением латинос набросил мне на шею петлю – оказалось, галстук, тонкий, скользкий и холодный, как раздавленная грузовиком гадюка. Потом быстро затянул узел (проклятие, с этой удавкой я чувствовал себя так, словно мне перерезали горло, а лезвие оставили в ране) и пропал из поля зрения.

Не знаю, чем занимался латинос за моей спиной. Последующие несколько минут начисто выскоблены из памяти. Он установил полный контроль над моими телом и душой. Я не мог пошевелиться без его приказа, не мог даже скосить глаза и посмотреть в сторону. Теперь я думаю, что латинос обыскал меня и забрал оба египетских ключа.

В следующий раз я увидел его возле алтаря. Он взял в руки статуэтку мужчины с черной собачьей головой, провел своим пальцем вдоль позвоночника фигурки – и та ожила.

Собакоголовый пробежал по изъеденной жуком-древоточцем крышке, лавируя между тошнотворными реликвиями, затем спрыгнул на пол, и я услышал дробный стук маленьких ножек…

Кроме всего прочего, на алтаре обнаружилась телефонная трубка. Не хватало шнура и самого аппарата. Зато на той части трубки, которую подносят к уху, были ясно видны посиневшие человеческие губы. Латинос что-то буркнул в нее, вывел покорную скотину Макса в коридор, поставил лицом к стене и запечатал «анхом» дверь. Для меня он перестал существовать на долгое время.

Часть третья

Plastic fantastic lover

25

С этого момента начинается самая непривлекательная часть моей жизни. Несколько месяцев я был рабом, нет, хуже, чем рабом, – я был домашним животным, предметом обстановки, тупым инструментом, теплокровной куклой, почти искусственным членом с интеллектом обдолбившейся гориллы – и это еще сравнение, обидное для гориллы.

Мною руководили, мною помыкали, меня трахала грязная баба, достаточно богатая, чтобы купить себе живую игрушку. Об меня вытирали ноги вчерашние враги. Мое сознание стало крохотным зверьком, который забился в глубокую нору, вырытую в опустевшем мозге. Я был лишен эмоций, избавлен от чувств и потребностей (за исключением самых простых, продиктованных голодом, холодом, кишечником и мочевым пузырем); все мои ощущения сводились к нейтральным или вызывающим боль. Других осталось очень мало, несмотря на то, что садомазохизм пришлось изучить на практике и по обширной программе…

Из своей бездонной норки я бесстрастно наблюдал за происходящим – я, не испытывавший сожалений, неспособный к сопротивлению, забывший об ином существовании и не желавший никаких перемен.

Моя память о том времени – это видеокассета, на которую записывалось все, что снимала скрытая камера. Информация поступала, но некому было ее осознавать. Только теперь я пересматриваю те дурацкие порнофильмы и черные комедии с моим участием, и они пробуждают во мне то ненависть, то омерзение, то дикое желание рассмеяться, то презрение к себе, а иногда даже ностальгию. В любом случае, это мой личный, ценный и уникальный опыт, от которого я вовсе не собираюсь отказываться. Хотя порой мне кажется, что такая жизнь вовсе не редкость, и я знаю многих, кто с радостью поменялся бы со мной местами.

В общем, я расскажу правду, всю правду и ничего, кроме правды. Надеюсь, я не перевру ни единого слова даже в стихе, который я все еще в состоянии извлечь для эпиграфа из своей подозрительно хорошо сохранившейся памяти. Может быть, она прошла полный курс «омолаживания», и я поторопился с «правдой»?

…

Вырежьте веретено,

Чтоб наматывать на него мои кишки,

Как это делали в дни инквизиции.

Кто вращает веретено?

Вы не знаете? Отпустите![12]

Итак, губы, торчавшие из телефонной трубки, поцеловали ухо латиноса, и началась вторая серия моих клинических приключений. Внешне «Маканда» мало напоминала психушку, в которой я провел четыре года, но суть была та же самая.

Прежде всего, мною занялись две здоровенные красивые бабищи с бронзовым загаром и рельефными фигурами колхозниц, злоупотребляющих шейпингом в перерывах между дойками. Они нашли меня, разглядывающим стену. По-моему, их единственной задачей было придать мне товарный вид, и они взялись за дело с рвением дрессированных животных. Доберманшами их обозвать не за что. Такие они были пухлые, местами розовые, грудастые, заботливые и тупые, что назову-ка я их свиноматками.

Свиноматки наконец вывели меня из проклятого лабиринта унылых коридоров с запертыми дверьми. Повороты, лестницы, указатели мой стерилизованный чердак кое-как зарегистрировал, но мне это было уже ни к чему. Любопытство угасло. Чувства атрофировались. Я не мог любить даже самого себя. Плевал я на любовь! Мыслительные способности притупились. Если бы мне напомнили об Ирке и Глисте, я спросил бы: «А кто это такие?».

Свиноматки были похожи одна на другую, как инкубаторские цыплята, обе одеты в пикантные короткие халатики, не скрывавшие их горячей мощи, и я торчал между ними, словно остывшая сморщенная сосиска в «хот-доге». В таком порядке мы и проследовали по многочисленным переходам, а обстановка вокруг постепенно начинала смахивать на санаторную. Тех людей, которые попадались мне навстречу, я не запомнил – значит, и не надо. Они совершенно терялись на фоне живых зарослей, интимно журчавших фонтанчиков и авангардной мебели.

Потом сопровождающие тетки буквально внесли меня в гулкое помещение, на двери которого было написано: «Только для обслуживающего персонала». Мы очутились в сауне, и тут свиноматки принялись раздевать меня. Лица у них были застывшие; при виде моей дряхлости ни одна даже не улыбнулась.

Пока меня с профессиональной ловкостью обнажали, я покорно ждал – как призывник на медосмотре. Сняли все, кроме черного галстука, по-прежнему казавшегося мне завязанной узлом дохлой гадюкой. Я был не настолько самостоятелен, чтобы сопротивляться или о чем-либо спрашивать.

В таком виде – голого и с галстуком на шее – меня втолкнули в бассейн. Горячая водичка в нем едва доходила до груди, и утонуть без посторонней помощи было довольно сложно. Вокруг моего погруженного в жидкость тельца немедленно расплылось грязно-коричневое пятно.

Свиноматки сбросили свои халатики, под которыми не было ничего, кроме трусиков, и тоже залезли в бассейн (при этом уровень воды в нем поднялся сантиметров на десять). Одна из них принялась намыливать мне плечи и грудь, другая взбивала пену для бритья. При иных обстоятельствах я забалдел бы от такого сервиса, а тогда лишь тупо стоял, позволяя себя мыть и брить.

Потом та мамочка, которая меня мыла, нырнула и надолго скрылась из виду, точно какая-нибудь искательница жемчуга. Ее не было минут десять, не меньше. Самое смешное, что и пузырей на поверхности тоже не было. Пока она трудилась над моей нижней половиной, я оставался спокоен, будто младенец в крестильной купели.

Я отдался большим мягким рукам и жестким мочалкам, которыми меня скоблили до тех пор, пока я не сменил эпителий. После хорошей бритвы физиономия и голова стали гладкими, как девичья грудь. Я был чист внутри и снаружи – сосуд, который можно наполнить чем угодно. Я задышал всеми порами и завибрировал всеми фибрами, но эффект оказался чисто физиологическим.

Воспользоваться этим не представилось ни малейшей возможности. Свиноматки быстренько и по-деловому выгрузили меня из бассейна, вытерли полотенцами и облачили в потрясающие белые трусы, английскую рубашку и приличный костюмчик – не хуже того, который я позаимствовал в алтарной комнате. Теперь ошейник охватывал воротник рубашки, и мне стало чуть полегче – почти исчезло ощущение ледяной проволоки, врезавшейся в кожу.

Из сауны меня доставили прямиком к кормушке. Столовая для персонала больше напоминала медицинскую лабораторию. Стерильные плоскости, прямые углы, белые айсберги мебели. И даже запах еды был забит вонью какого-то дезинфектора.

Это не испортило мне аппетит – тогда его вообще ничто не могло испортить. Как только я оказался в столовой, прогудел тревожный сигнал, похожий на корабельную сирену, и у меня началось слюноотделение, будто у четвероногой жертвы академика Павлова.

Понемногу прибывал местный народец – красивые самки и ухоженные самцы. У некоторых, правда, имелись кровоподтеки и синяки на лицах. Сейчас-то я понимаю, что все они выглядели не менее отмороженными, чем я сам. Свиноматки вставили меня в очередь; с нею я дотопал до прилавка, словно овца в сплоченном стаде. Получив из чьих-то рук полный поднос комбикорма, я сел за пластмассовый столик и принялся жадно жрать.

Надо признать, что мужчин здесь кормили, как призовых быков, а женщинам не давали испортить фигуру. Еда была калорийной, качественной, и ее было много. Боюсь, что тормоза забарахлили, и я нещадно перегрузил свой истощенный организм. Во всяком случае, икры в тот раз я слопал столько же, сколько за пятнадцать предшествовавших лет.

Соседи меня не интересовали. Я пялился или в тарелку, или прямо перед собой – пока жевал. Если кто и попадал в мое поле зрения, то я отмечал появление нового объекта, идентифицировал его и тут же забывал о нем.

На поверхностный взгляд, степеней свободы здесь было побольше, чем в психушке, но это именно ПОВЕРХНОСТНЫЙ взгляд. После того как свиноматки помогли мне сделать первые шаги и ознакомили со средой обитания, я уже не нуждался в опекунах. Настоящий опекун и полновластный хозяин поселился внутри меня. И невозможно было провести границу между посторонним влиянием и проявлением собственной извращенности.

Доберманами тут и не пахло, но строжайшим из надзирателей стало мое подсознание. Оно никогда не меняло приоритетов и никогда не отдыхало. Оно непрерывно расчленяло то, что пытались создать воля и мозг в часы активности. Оно не прекращало свою разрушительную работу ни днем, ни ночью – как клубок червей, поедающих труп. Оно пожирало сны и навсегда прятало их в своей зловонной утробе. Во мне трепыхался неуловимый карлик моего подавленного «эго», но его потуги были такими жалкими, что зарождавшаяся в глубине дрожь не достигала поверхности.

…Голос внутреннего хозяина совпал по времени с очередным сигналом. «Спать!» – произнес голос, и я тут же почувствовал, что действительно дико устал. Человеческое стадо начало разбредаться. Я отодвинул пустой поднос и в полусонном состоянии направился в спальный отсек.

Данное помещение сильно напоминало мертвецкую, но тогда это меня нисколько не смущало. А еще отсек был чем-то неуловимо похож на дешевую ночлежку в Гонконге, которую я однажды видел по телевизору. Она представляла собой лабиринт многоэтажных клеток, разделенных узкими запутанными проходами. У обитателя каждой клетки было чуть больше места, чем в гробу. Перед камерой возникали части тел или лица за решеткой. В глазах тех желтолицых застыли пустота и безнадежность. Они уже не жаловались на судьбу. То же самое можно было сказать про меня.

Сходство моей новой спальни с ночлежкой оказалось отнюдь не внешним. Прежде всего, здесь было довольно прохладно. Вентиляторы прогоняли наружный воздух сквозь отверстия, забранные сетками. Никаких окон и только одна дверь. Очень высокий потолок, лампы дневного света. Выключатели на стенах отсутствовали.

Я пробрался вдоль ряда расставленных на полу пластмассовых боксов, похожих на поваленные телефонные будки, к своему спальному местечку под номером тридцать семь. Хрен его знает, откуда мне это было известно. Боксы закрывались примерно так же, как цинковый гроб, в котором меня сюда доставили. Я невольно сравнил. Та же конструкция, те же размеры, те же прямоугольные окошечки в изголовье, но другой материал – более дешевый и не столь одиозный.

К каждой крышке была привинчена табличка с номером и именем. Я тупо прочел все тридцать шесть – от Гаврилы под номером первым до моей ближайшей соседки Лолиты. Да, это была форменная ночлежка для зомби. Некоторые боксы еще пустовали, но я не пропустил ни одного и насчитал около двух десятков «постояльцев». Я рассматривал их лица через стекло. Спящие выглядели умиротворенными и безмятежными, будто младенцы.

На крышке тридцать седьмого бокса имелась совсем новая табличка, на которой было написано: «Максим». Замечательная оперативность, которую я тогда оказался не в состоянии оценить. Я открыл крышку. И увидел нечто вроде пустой ванны. В середине днища чернело отверстие для стока воды. Эти ребята из «Маканды», наверное, знали, как полезно спать на твердом.

Одеяла и постельное белье, судя по всему, считались излишествами.

Я разделся до трусов. На торцевых стенках бокса были сделаны специальные карманы для одежды. Впрочем, галстук я так и не сумел снять. Запрет был строжайшим и нерушимым, точно инстинкт. Я улегся на дно и опустил «дверь». Глазки закрывай, баю-бай…

Мысль о том, что ночью мне может понадобиться выйти по нужде, не появилась в голове ни на секунду. Подозреваю, что мои рефлексы тоже изменились до неузнаваемости. Для меня существовал только текущий момент. Прошлое немедленно исчезало, словно пейзаж за окном несущегося поезда, а будущее тем более было неизвестно.

«Конец», – сказал голос.

Я сложил руки на груди, как благочестивая монахиня, и погрузился в абсолютно спокойный и глубокий сон без сновидений.

26

Что толку описывать сотню или две почти одинаковых дней и ночей, кормежек и пробуждений? Утром голос разрезал пустоту, как фара мотоцикла, ворвавшегося в темный туннель. Я мгновенно вскакивал. В каждом боксе, кроме самых дальних, торчал идиот вроде меня и поспешно одевался. Потом туалет, душ, завтрак – это все неинтересно. Естественные потребности я отправлял предельно «естественно» – то есть бездумно. Тем же самым рядом со мной в общем туалете занимались потрясающие красотки и делоноподобные мужики.

После этого каждый действовал в соответствии с индивидуальной программой. Лично я, например, на второй день оказался в солярии, а затем в спортивном зале. Черт подери, это было нечто! Из меня, изможденного новичка, по-видимому, собирались слепить Аполлона. Идея не вызывала во мне ответного энтузиазма, как, впрочем, и любая другая. А ведь стимулов тут было предостаточно. Под ультрафиолетовыми излучателями загорали обнаженные женщины – и среди них ни одной старой или уродливой!

Я прошелся, разглядывая татуировки на интимных местах, пятнышки от уколов, свежие шрамы и чашеобразные груди с имплантантами, словно картинки в энциклопедии. Обилие роскошной плоти меня нисколько не взволновало… до тех пор, пока я не наткнулся на бледную немочь, распростертую на лежанке. По-моему, это была Савелова.

У меня возникло что-то похожее на мыслишку, и я на мгновение ощутил нечто похожее на испуг, но тут же в голове взорвался чужой голос, который заставил меня поморщиться и забыть обо всем. Я сжал руками раскалывающийся череп. Голос был как раскаленное клеймо, прижатое к мозгу. Он выжег скверну из сознания и заодно разбудил страшную боль во всем теле, но и она сразу же стерлась из памяти.

Я разделся возле свободного аппарата, улегся, потом с полчаса грел свои мощи и – тщетно – дохлую змею на шее. Когда я лежал на животе, ко мне приблизился некто в белом халате. Зловещая безликая фигура. Местный доктор Менгеле. Голос запретил мне оборачиваться. Я успел лишь заметить, как блеснул скальпель в его руке…

Он сделал разрез под моей правой лопаткой. К этому моменту я был готов – хозяин временно отменил боль. Почти. Боль оказалась вполне терпимой. Я даже не матерился.

Докторишка ковырялся минут пять, загоняя мне под кожу какой-то предмет, а потом заштопывая рану. Короче говоря, из солярия я вышел с перевязанным туловищем и неприятным зудом, причем на таком месте, до которого самому было бы трудновато дотянуться.

В спортивном зале я увидел двух знакомых свиноматок в купальниках, таскавших неподъемное железо в обществе упитанного мужичка, которому действительно не мешало бы сбросить вес. Этот Винни-Пух выгодно отличался от нас троих хоть немного осмысленным взглядом. Во всяком случае, потел он явно не оттого, что пару раз приподнял детские гантельки. В метре от его порозовевшей морды подрагивали две пары упругих шаров с ярко выраженными ниппелями.

Я проследовал мимо равнодушных секс-бомб, не удостоивших меня своим вниманием, и установил на штанге минимальный вес. Но и этого оказалось много. Я с трудом сделал пару приседаний, но голос заставлял повторять попытки снова и снова. В конце концов меня едва не придавило грифом.

Так я корячился до обеда. Теперь это представляется удивительным – несомненно, «анхи» существенно повлияли на мой метаболизм. Что бы там ни было, в последующие дни я неправдоподобно быстро набирал вес и наращивал мышечную массу. Спокойный сон, хорошая жратва, полное отсутствие стрессов – как говорил Абдулла в фильме «Белое солнце пустыни», что еще нужно человеку, чтобы встретить старость?

Возможно, кому-то трудно понять безразличие, с которым я и еще полсотни физически здоровых мужчин и женщин мирились с этим полуживотным существованием. Никто из нас не осознавал своего положения, никто не испытывал скуки, несмотря на отсутствие общепринятых развлечений и даже телеящика. Раз в неделю я находил в боксе номер тридцать семь сменную одежду. Единственное, с чем я никогда не расставался, это с галстуком, которым меня пометили, будто барана в заповеднике. Все реакции были доведены до полного автоматизма, и даже желание посетить сортир возникало строго по местному расписанию.

Позже мне довелось узнать, что основная моя функция состоит все-таки не в том, чтобы жрать, спать и загорать. Однако это не добавило ни светлых, ни темных тонов в однообразно серый фон, подавлявший активность сознания. Лично мне те пятьдесят несчастных из «Маканды» напоминают радиоприемники, каждый из которых был настроен на одну-единственную станцию, но и та лишь изредка передавала членораздельный сигнал, а в остальное время эфир был заполнен немодулированным шумом.

* * *

В течение двух недель не происходило ничего достойного упоминания. Канули в небытие дни-близнецы. Они слились в неразличимое пятно на моей биографии, будто хозяин засветил кадры фотопленки. Подозреваю, что все это время я занимался исключительно своим телом. Зато вскоре меня уже можно было узнать по старой фотографии. Параметры приближались к допараноидным: при росте метр девяносто я весил под восемьдесят килограммов, и это был отнюдь не жир. На голове отросли волосы, правда, гораздо более темные, чем раньше, а справа над ухом появилось седое пятно. К тому же я заимел равномерный загар, подозрительно белые зубы и, скажем прямо, превратился в привлекательного самца.

Единственное, что меня беспокоило, это боль, все чаще возникавшая внизу живота, особенно после физических нагрузок. Впрочем, «беспокоило» – не то слово. Я просто отметил незнакомый симптом и, поскольку хозяину было все равно, терпел, когда боль усиливалась.

А она усиливалась с каждым днем…

27

Наконец настал день моего знакомства с «клиентом». Об этом меня оповестил хозяйский голос – под вечер, часов около пяти, когда я крутил педали на велотренажере. Пришлось срочно принять душ, напялить вечерний костюмчик и отправляться на работу.

Впервые с момента моего «пострига» я оказался за пределами служебного комплекса. Новые впечатления, абстрактные, словно сменяющиеся картинки в калейдоскопе, не вызывали эмоций. У меня по-прежнему не было никаких проблем с выбором маршрута. Я двигался, будто бомбардировщик, летящий в режиме следования рельефу местности. В результате я, скорее всего, очутился в одном из соседних зданий.

Здесь я должен был найти комнату 2-24. Интерьеры холлов отличались скороспелой роскошью, растиражированной дизайнерскими фирмами. Народу было мало, и никто никем не интересовался. На позолоченной ручке комнаты 2-24 висела табличка «Не беспокоить!». Возникло некоторое противоречие с управляющей программой. Тем не менее внутреннее давление пересилило, и я постучал.

– Входи, – раздалось из-за двери. Голос оказался знакомым, почти родным.

Я вошел.

Тогда мне было все равно, а теперь могу сказать, что впервые в жизни я увидел столько несопоставимых вещей одновременно. Огромная сумрачная комната; на окнах – полузакрытые жалюзи; посередине – круглая кровать, на ней не меньше десятка подушек и подушечек разной толщины; люстра под потолком, а рядом – железная клетка, подвешенная на толстых ржавых цепях. Цепи закреплены в кронштейнах, намертво привинченных к полу. В глубине – бар и внушительная батарея всевозможного пойла. Возле одной из стен установлен грубо обработанный деревянный крест с кожаными ремнями на перекладине. Под крестом – зловещего вида плеть, телевизор «филипс классик лайн» и большой алюминиевый таз. Повсюду множество зеркал, в том числе кривых. На низком столике – наручники, початая бутылка французского коньяка, детская соска, телефон и черная роза. На дальней стене – отталкивающие африканские маски, а также огромное полотно с разноцветными отпечатками чьих-то мощных ягодиц – стопроцентный высококачественный «боди-арт».

В довершение всего на низком кожаном диване в окружении скалящихся масок сидели двое – Виктор и усыпанная бриллиантами сорокалетняя корова, от которой сразу же поступил беззвучный и фатальный для меня сигнал: «Ты – мой!»

Эти двое непринужденно беседовали; Виктор называл корову Эльвирой. Смех и грех! В ней было килограммов семьдесят одного только мясного филе, но сало и кости тоже, наверное, весили немало…

При виде моего заклятого врага я не ощутил дискомфорта. Во мне не было страха и ярости. Неудобство причиняла разве что боль внизу живота.

Виктор тоже смотрел на меня равнодушно и беззлобно – я стал для него не опаснее, чем выставочный пудель.

У Эльвиры глазки были черными, обведенными траурными тенями, отчего даже ее похоть приобретала мрачноватый оттенок. В руках она вертела цветные фотографии – вблизи я узнал на них себя. Фас, профиль, полный рост, без одежды и в «приподнятом настроении». Не помню, чтобы меня когда-нибудь фотографировали в «Маканде», но эти ублюдки умели вырезать из памяти лишнее.

– Вот он, ваш красавец! – сказал Виктор. – Номер тридцать седьмой по каталогу. Он в прекрасной форме, не так ли?

Она скептически хмыкнула. По-моему, просто по привычке. Она была не из тех, кому можно всучить товар с дефектом. В течение нескольких минут она разглядывала меня из своих темных амбразур.

Воспользовавшись паузой, Виктор плеснул коньяку в две серебряные стопки. Все это время я стоял неподвижно, не испытывая ни малейшей неловкости. Если бы мне приказали, я продемонстрировал бы свои принадлежности с таким же безразличием.

– Я могу делать с ним все что угодно? – спросила наконец бриллиантовая корова с плотоядным интересом, который не предвещал мне ничего хорошего.

– Все, что оговорено в контракте, – мягко уточнил Виктор. – Пожалуйста, помните о штрафах за нанесение необратимых повреждений. И, естественно, вывоз за пределы нашей территории строго запрещен. Впрочем, это практически невозможно.

Она обвела комнату неопределенным взглядом.

– Здесь неплохо, но…

Виктор понял ее по-своему.

– Никаких скрытых камер и микрофонов. Абсолютная гарантия безопасности.

– Это не важно, – перебила его Эльвира. – Постановщик помех у меня всегда с собой. Я о другом. Иногда бывает полезно сменить обстановку…

– Нет проблем. Ресторан, корты, бассейн, кинотеатр, приличное общество. Готов поклясться, что скучать вам не придется. Кстати, если вам все же захочется поснимать, любое оборудование к вашим услугам. Фильм на память – вы меня понимаете?… С этой минуты эта комната, ключи и номер тридцать седьмой находятся в вашем полном распоряжении.

Они обменялись дежурными улыбками. Похоже, оба были довольны сделкой. Эльвочка раздвинула накрашенные губы, и я увидел крупные зубы, которыми можно колоть орехи.

Проходя мимо, Виктор потрепал меня по щеке. Этот презрительный жест поставил окончательную точку на кривой моего падения. Из врага, подлежавшего уничтожению, я превратился в безопасного кретина, которого только что сдали в аренду богатой шлюхе.

– Чуть не забыл. – Виктор щелкнул пальцами у двери. – Должен вас предупредить: никогда, ни при каких обстоятельствах не снимайте с него галстук. И обещаю вам, что он будет послушным мальчиком.

28

И пошло, и поехало.

Дальше я буду по возможности краток, щадя стариков, детей, а также наиболее высоконравственных членов нашего стремительно разлагающегося общества. По сравнению с этой сукой Эльвирой маркиз де Сад и Захер-Мазох были просто деревенскими пацанами с ограниченной фантазией и соответствующим кругозором.

Она осталась в «Маканде» в первый же вечер нашего знакомства и не отпускала меня в течение шестнадцати часов, но это могло продолжаться и шестнадцать суток, если бы физическое изнеможение не свалило ее с копыт. Я же был неутомим, как Приап[13], накачанный тестостероном. И при этом не более взволнован, чем манекен из секс-шопа.

Я не чувствовал ни отвращения, ни брезгливости. Когда было больно, приходилось орать – это возбуждало ее едва ли не сильнее всего. Вскоре я дошел до высот артистизма и выдавал такие рулады, что Эльвира немедленно разражалась продолжительным оргазмом и поросячьим визгом.

Впрочем, я забегаю вперед, а сначала она была довольно осторожна, видимо, не полностью доверяя рекламе (что-нибудь вроде: «Воплощение тайных фантазий избавленными от стыда… Освободите ваше либидо!… Тантрический рай рядом…»). Потом постепенно раскачалась. Еще бы – ведь я был идеальным любовником, готовым безропотно выполнить любые ее желания, включая самые низменные. Вскоре она убедилась в этом.

Программа у нее оказалась весьма разнообразная и состояла из бесчисленного множества номеров, среди которых не было разве что бесед на эротические темы. Утонченной собеседницей ее не назовешь. В болтливости тоже упрекнуть трудно (хотя работать языком она умела). Действительно, говорила Эльвира крайне мало, управляя мною в основном ногтями и зубами, а также с помощью галстука, который был для меня все равно что строгий ошейник для кобеля.

Остроту ее зубов я почувствовал сразу же, как только она принялась раздевать меня. Через десять минут я был искусан до синяков. Потом эта тварь выдавила на меня сок из десятка тропических фруктов и принялась облизывать – всего, с головы до пят, – постанывая, словно раненное животное, и даже не раздевшись!

Когда она пожелала, мне пришлось освобождать из плена ее телеса. Одно только белье стоило, наверное, несколько сотен, но не добавляло ей привлекательности. Кожа у нее была болезненно белая, пористая, с синими прожилками вен. Добавьте сюда избыток жира и неистребимый запах женского пота, от которого не спасают никакие дезодоранты.

Не знаю, что я делал бы с нею в нормальном состоянии, но тогда голос хозяина будто врубил меня в электрическую сеть напряжением в тысячу вольт. И, как в анекдоте про удачно парализованного дедушку, я превратился в безотказный инструмент. Ниже пояса – постоянная высокочастотная судорога. Спустя сорок минут это произвело на Эльвиру впечатление.

Она набросилась на меня с такой жадностью, словно до этого десять лет провела на необитаемом острове. Даже я был более сдержан, когда Фариа прислал ко мне в психушку свою Венеру-терминатора. Приходилось учиться на ходу и схватывать на лету. Если я тормозил, наставница охаживала меня плетью со свинцом.

Мне никогда не были чужды сексуальные эксперименты, но многие из ее фирменных штучек я испытал впервые. Попробуйте вообразить себе, что можно проделывать с розой, соской, опасной бритвой, велосипедной цепью, металлическими шариками для медитаций, огромным яблоком сорта «Слава победителям», янтарным ожерельем, стодолларовыми трусиками и полым витым рогом какого-то бедняги парнокопытного? Попробовали? Плохо получается? Вот и у меня получалось не очень.

А поганый рот этой стервы, испачканный в крови, извергал ругательства, от которых увяли бы уши тюремной охраны. Она заплевала меня розовой слюной и залила своей ярко-желтой, перенасыщенной витаминами мочой.

Снаружи уже наступила глухая ночь, но на нашу контору это не распространялось. Тут у всех был ненормированный рабочий день, и трудились мы самозабвенно.

Сквозь щели жалюзи просачивалось сияние фонарей. Их было вполне достаточно, чтобы высветить извращенные художества взбесившейся сучки. Подозреваю, что в других номерах происходило нечто подобное. Сознание безграничного обладания и возможности беспредельно унизить мужчину окончательно снесло Эльвире крышу. Удивляюсь, как она меня не кастрировала, – видимо, просто не хотела раньше времени портить дорогую игрушку.

Ровно в полночь я болтался, полузадушенный, в тесной железной клетке, а кровожадная старушка тыкала в меня вязальной спицей и пыталась накормить своим калом. Потом ее, похоже, достала моя сверхтерпеливая толстовская позиция, и мне пришлось изображать отчаянно сопротивляющуюся жертву. Пока она не выпустила меня из клетки, толку от этого было мало. Металлические прутья впивались в тело при малейшем движении; к тому же жирная фурия висла на галстуке, затягивая узел, и мои глаза вылезали из орбит. Впрочем, это никак не отражалось на моей потенции.

Наконец Эльвочка позволила мне выпасть из клетки в полубессознательном состоянии и принялась топтать меня, рыча: «Поднимайся, скотина! Попробуй вставить мне, ублюдочный импотент!» Это была по меньшей мере клевета. Другие, не столь взыскательные дамочки прославляли бы мою перманентную эрекцию.

Когда я немного отдышался, мы затеяли такую корриду, что дрожали стены. Даже телевизор слегка пострадал. Зеркала местами утратили блеск. Красноречивых свидетельств наших игр не осталось разве что на потолке – уж очень он был высоким. В пылу забав Эльвира раздавила телефонный аппарат. Вскоре я пригвоздил ее своей шпагой к столику, на котором она расплылась, словно огромный кусок взбитого теста, и устроил ей получасовой «штопор».

По-моему, она просто мечтала быть изнасилованной такой вот бездумной куклой вроде меня; хотела, чтобы ее взяли со звериным натиском и болезненной грубостью, без всякой эстетической и моральной озабоченности, но с чисто человеческим наслаждением жестокостью. Ох как она визжала! От ее визга закладывало уши…

Я терзал ее так долго (и она позволяла мне делать это), что теперь задаю себе вопрос: а не желала ли она покончить с собой столь своеобразным способом? Во всяком случае, тяга к суициду в ней определенно была. Эльвира осознавала свое уродство, и ничего радикально не изменилось бы, даже если бы она потратила кучу денег на пластические операции. Таким образом, она не прогадала, прибегнув к услугам «Маканды». Я оказался для нее сущей находкой – во мне не было затаенного презрения к ней, я был неспособен почувствовать ни влечение, ни отвращение. Со мной ей нечего было скрывать и не надо было притворяться. Она изливала из себя скопившуюся за два десятилетия ненависть к самцам и нереализованную похоть, которые соединились в жутковатый коктейль. Эта тварь была неизлечимо больна. Ее личность разъедал психосексуальный рак.

Под конец она, должно быть, вообразила себя иудейским народом, распявшим Иисуса. Кажется, она заказала крест специально для этого. Хорошо еще, что обошлось без гвоздей! Она подвесила меня на ремнях и всыпала тридцать девять плетей. Моя кровь стекала в алюминиевыйтаз – та кровь, которую она не успевала слизывать с моего стойкого друга.

Потом она начала прижигать мои раны своей золотой зажигалкой. Тут уж мне стало не до художественных воплей. Я еще долго извивался на кресте, а эта свихнувшаяся Магдалина принялась разрисовывать стену, макая в мою кровь свой толстый пальчик.

* * *

…Финал расплывчат и подернут багровой дымкой. Госпожа заставила меня отнести ее под душ. Излишне говорить, что я безропотно подчинился.

Я отмыл ее, а заодно и себя, потом что-то делал феном, но не только сушил ее волосы. Напоследок она впилась ногтями в мою физиономию и чуть не отгрызла мне нижнюю губу. Насколько я теперь понимаю, это был благодарный поцелуй.

– Мы встретимся раньше, чем ты думаешь, – прошептала она вместо нежных слов прощания, еле ворочая языком. А я вообще ни о чем не думал. Встретимся, не встретимся – какая разница?! Я отражался в десятке зеркал, и вид у меня был будто у плохо прожаренного бифштекса. Но даже это зрелище не вызвало во мне внутреннего протеста.

Выбросив белье в мусорный ящик и с трудом натянув платье на распухшее тело, Эльвира удалилась, пошатываясь, словно пьяная. Я собрал свою одежду и вышел вслед за нею. В конце коридора ее подхватил какой-то человек из наружного персонала «Маканды» и наверняка проводил в гараж. Она была уважаемым клиентом.

Давно наступил новый день. Получив соответствующий приказ, я отправился в свой бокс и проспал в нем до следующего утра. Скорость, с которой регенерировала моя поврежденная кожа, превышала нормальную приблизительно в сто раз.

29

Любая другая сучка на месте Эльвиры приходила бы в себя две недели, но эта явилась через два дня. Мешки под черными злобными глазками набухли еще больше, однако ее пыл не только не угас, а разгорался все сильнее. Она напоминала алкоголика, попавшего на склад готовой продукции ликеро-водочного завода.

И снова состоялся многочасовой секс-марафон, хотя повторением пройденного это назвать нельзя – Эльвира не повторялась. Ей следовало родиться несколько столетий назад – ее мозги были мозгами инквизитора. Она принадлежала к породе тех, кто раскаленными щипцами выдирал ведьмам срамные места. Если она иногда и получала физическое удовлетворение, то утолить голод пожиравшей ее отравленной страсти оказалось невозможным. В душе этого создания зияла сквозная дыра, в которую проваливалось все что угодно, и любые попытки наполнить ее хоть чем-нибудь были абсолютно тщетными.

Наши битвы продолжались регулярно в течение трех месяцев с частотой по крайней мере два раза в неделю. Я неизменно терпел поражение – такова была моя роль. Потом моего общества ей показалось недостаточно.

Не знаю, находила ли она время заниматься бизнесом или же взяла длительный отпуск. В самом деле: зачем нужны деньги, если не можешь получить то, что хочешь? Постепенно она привыкала ко мне, как слепой привыкает к ненавистному псу-поводырю, без которого уже не в состоянии обходиться. Чем глубже зависимость, тем сильнее ненависть. Со временем мое полное равнодушие спровоцировало ее на чудовищные откровения.

В перерывах между оргиями я узнал о том, как она отравила своего мужа и как прибрала к рукам его дело, кто держит то или иное казино, сколько человек и за что было убито с ее подачи и сколько стоила каждая отрезанная голова. На мой взгляд, она знала слишком много и о купленных прокурорах, и о продажных политиках, и об аферах городских властей с недвижимостью, и о происхождении крупнейших состояний, и о ходах на самый «верх». Она ездила в бронированном «мерсе», и, по ее словам, общая численность ее охраны достигала двадцати человек. Позже я убедился в том, что большая часть всего этого дерьма оказалась правдой.

Она стала брать меня с собой в кабак и в бассейн. И в том, и в другом месте на глаза попадались не менее живописные парочки, чем мы с Эльвирой, – чаще разнополые, но иногда и однополые. Не редкостью были и «шведские семьи». В кабаке она познакомилась с громадным негром Ошогбо из Камеруна, который, судя по всему, трахал хрупкую зомбированную блондиночку по имени Снежана (я не понимал, как это возможно, пока сам не увидел, – слишком уж велика была наблюдаемая разница в размерах).

Ошогбо являлся президентом какого-то совместного предприятия и чувствовал себя здесь хозяином. Психология обезьяньего царька идеально соответствовала обстоятельствам. Его самомнение, амбиции и расовый комплекс неполноценности были такими же огромными, как его член. В «Маканде» он нашел то, чего ему не хватало для полного счастья. Делая бизнес, он помыкал светлокожими мужиками, а вне работы подвергал белую, будто присыпанную снегом, малолетнюю любовницу немыслимым унижениям.

Все это я узнал довольно скоро – после того, как Эльвира увидела Ошогбо в бассейне. Содержимое его плавок произвело на нее неизгладимое впечатление, и при следующей встрече в кабаке она предложила черномазому партию «два на два» в смешанном разряде, на что тот немедленно согласился. Естественно, у нас со Снежаной никто ни о чем не спросил, а нам самим все было по фигу.

Уже через день мы кувыркались вчетвером на огромном квадратном сексодроме в номере 2-27. Этот Ошогбо был помешан на белом цвете: вся мебель и драпировки в его комнате были белыми, к тому же в помещении горели все лампы без исключения. В результате любые физические недостатки приобретали гипертрофированный вид, но негру, нанюхавшемуся «снежка», припудренные телеса Эльвиры, судя по всему, пришлись по вкусу. Два сапога нашли друг друга (на мое счастье, я оказался в скромной роли ассистента).

После непродолжительной прелюдии он насадил мою бриллиантовую корову на свой шомпол и в считанные минуты довел ее до экстаза. Она же приняла его целиком, что само по себе казалось почти невероятным. Снежана скрылась где-то под ними, упражняя язык, а я, по приказу Ошогбо, с размеренностью метронома обрабатывал Эльвиру цепью, пока она не стала похожа на красно-белую зебру. Под конец уже было неясно, отчего она визжит – то ли от боли, то ли от наслаждения, то ли от того и другого вместе.

Ошогбо свалил ее наповал, выстрелив свой заряд, и очень скоро принялся за Белоснежку. Той хватило надолго, а негр лишь слегка размялся. Мне повезло – не иначе я показался ему слишком смугленьким и только благодаря этому избежал экзекуции.

Тем временем Эльвира очухалась и предельно озверела. Если бы я хоть что-нибудь соображал, то наверняка решил бы, что тщедушную блондинку придется хоронить. Оба мясных рулета терзали ее, словно резиновую куклу, но она была вынослива, как бельевая веревка. Черный придурок заранее заготовил целый набор рыболовных крючков и занялся ловлей «белого угря». Эпизод закончился почти ритуальным жертвоприношением в соответствии с племенным обычаем – очевидно, Ошогбо придавила ностальгия…

Мне все это было на руку – меня оставили в относительном покое. На некоторое время я выскользнул из фокуса внимания и частенько отдыхал в сторонке.

Оргии повторялись еще трижды, и всякий раз Снежана демонстрировала чудеса живучести, а негроид доказывал свое несомненное превосходство над «белим мущинкай». Но вскоре выяснилось, что Эльвира утрачивает интерес и к этим забавам. Она сожрала блондиночку и чернокожего кобеля-рекордсмена, переварила их и выбросила – а ненасытная утроба требовала новых жертв, новых впечатлений, новых экспериментов…

Я постепенно превращался в некое прикрытие, нелепое свидетельство сексуальной респектабельности этой выживающей из ума охотницы за мужскими черепами и сопровождал Эльвочку повсюду, уже не только обслуживая ее в качестве штатного факера, но и обеспечивая ее непрерывный поиск.

Так при моем молчаливом соучастии она заполучила в свои сети двух гомиков-мазохистов, которые появились в «Маканде» совсем недавно, но очень скоро решили поискать место поспокойнее. Эльвира чуть не прикончила обоих.

Потом был темпераментный ближневосточный гость с двумя курочками: Лолой (номер шестнадцатый) и Люсей (номер сорок шестой). Что касается выносливости, до Ошогбо ему было далеко, зато он мог посоревноваться с Эльвирой по части изобретательности. Однажды во время «карусели» он настолько разошелся, что все-таки придушил Лолу до смерти. Несмотря на это, мы продолжали рубиться до победного конца, а перевозбудившийся араб пользовал свою холодеющую жертву…

Лола пролежала на полу, синея и коченея, несколько часов, а утром разразился небольшой скандальчик. Меня тут же выгнали из номера, но краем уха я услышал, как Виктор начал разбираться с удовлетворенным клиентом. Речь шла о сумме с пятью нулями. Наверное, это и было тем самым «штрафом за нанесение необратимых повреждений».

На следующий же день в бокс номер шестнадцать вселилась другая курочка. Эльвира молчала о том случае, как могила, а виновника переполоха я больше никогда не видел.

Словом, атмосфера сгущалась. Потянуло кладбищенским душком. Клиентура «Маканды» пресытилась, и моей Эльвочке тоже хотелось чего-то новенького. Не знаю, каких высот в экспериментировании мы достигли бы, если бы не очередное появление Фариа, портрет и имя которого просто исчезли из моей памяти.

30

Спасительному вмешательству старика предшествовала «надцатая» оргия. Признаться, я сбился со счета. В последнее время Эльвира зациклилась на трансвеститах. Она жаждала изведать «любовь мужчины с душой женщины – и наоборот». У нее была по этому поводу своя дурацкая теория инверсии, согласно которой «трансы» зависают где-то посередине между двумя полами и являются психологическими монстрами – а только такие типы и могли заинтересовать больную самку.

Подозреваю, что в «Маканде» поначалу не нашлось соответствующего материала. Но Эльвира знала, чего хочет, и была согласна платить. В ожидании новых игрушек продолжались наши вялые кувырки при участии номеров третьего, одиннадцатого и двадцать восьмого…

Не так уж много собралось здесь этих «номеров», и рано или поздно случай должен был свести меня с Савеловой. До сих пор не понимаю, почему этого не произошло. Возможно, ее выбрал какой-нибудь сравнительно мирный богатый дедушка, которому Иркиных прелестей хватило за глаза и надолго.

В результате общения с Эльвирой я регулярно приобретал новые рубцы и ожоги. Она выжимала из меня соки, но я всякий раз восстанавливался за считанные часы. Это была работа на износ. Впрочем, как оказалось, я еще дешево отделался. Глисту, например, повезло гораздо меньше.

Вскоре взбалмошной сучке захотелось сменить обстановку, и мы перебрались в номер 2-13. Тут интерьер косил под корабельную каюту. Вполне вероятно, что мне грозило когда-нибудь быть вздернутым на рее (я не удивился бы, если бы хозяева «Маканды», получив хорошие бабки за Лолу, ввели бы в прейскурант пункт «удовольствия со смертельным исходом»). Повсюду были разбросаны части такелажа, которые Эльвира использовала совершенно не по назначению.

Теперь меня просто поражают изощренность ее ассоциативного мышления и беспредельные возможности денег. Во всяком случае, в номере была настоящая пушка, бассейн в виде шлюпки, бушприт какого-то парусника, штурвал, который одновременно мог служить приспособлением для колесования, запасы ямайского рома и целые горы конопляных (!) канатов. Широкоэкранный ящик почти непрерывно показывал жесточайшие «порно», заснятые на яхтах в открытом море, – с живыми дельфинами, угрями, рыбьей икрой и медузами…

Впрочем, я не успел в полной мере испытать все прелести корабельного дизайна. Потому что появился номер сорок девятый – один из последних продуктов «агропромышленного» концерна.

Я не удивился бы, даже если сохранил бы способность чему-либо удивляться, – новые запросы Эльвиры были мне хорошо известны. Я как раз торчал в бассейне, когда в номер вошла угловатая шлюха в мини-платье, туфлях на высоком каблуке и с короткой стрижкой – вошла, утрированно виляя тощими бедрами. Большой рот пылал ярко-красной помадой, а в правой ноздре поблескивало колечко. Ресницы были припорошены угольной пылью; розово-фиолетовая мазня на веках затрудняла опознание.

Моя толстушка, наколовшаяся какой-то дрянью, занялась гостем сама, а я, как вы понимаете, без приказа в атаку не ходил. Эльвира не церемонилась, и платье «транса» вскоре затрещало в ее лапах по швам. Гость остался в чем мать родила, если не считать металлических довесков.

Что ж, над ним (или над ней?) неплохо поработали. Стройные ноги, тонкая талия, бедра узковаты, но это на любителя подросткового стиля. Очень мило торчали маленькие остренькие грудки, казавшиеся особенно игривыми из-за колец в сосках. Над пупком тоже болталось что-то блестящее. Да, с кольцами вышел явный перебор. Но, как потом выяснилось, было еще одно, прицепленное примерно над тем местом, где у настоящей женщины находится клитор…

Тут проревела боевая труба, и мне было велено прикрепить нашу новую «подругу» к мачте. Вблизи ее (или его?) физиономия показалась мне знакомой. Простейшую цепочку сопоставлений я выстраивал чрезвычайно медленно. Когда в результате экзекуции с заплаканного лица номера сорок девятого слезла штукатурка, я окончательно убедился в том, что это был радикально модернизированный Глист.

Гнусное дело. Я прожил с ним в одной палате четыре года. Ловлю себя на том, что так и не узнал его настоящего имени. Он мне не нравился, но зачем же калечить созданное природой? Это позволено только дьяволу… На нормального человека подобная встреча должна была произвести кошмарное, гнетущее впечатление, однако я давно не был НОРМАЛЬНЫМ человеком. Глист, впрочем, тоже.

Мы смотрели друг на друга, видя лишь блестящие шарики в глазницах, – и не испытывали никаких чувств, не вздрагивали от воспоминаний и не покрывались гусиной кожей от ужаса. Возможно, для Глиста психическая кома была единственным способом уцелеть, но чего стоило ТАКОЕ существование? Хотя в том состоянии (я знаю это по себе) ничто не имело значения: ни утрата мужественности, ни бесчеловечные надругательства, ни даже смерть.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что его (ее) организм претерпел радикальные изменения. У Глиста сформировались молочные железы и почти совершенный аналог влагалища, но все еще росли волосы на лице (я это заметил, хотя номер сорок девятый был начисто выбрит). Неприятное сочетание. Однако быстрота изменений впечатляет меня до сих пор. И дело не в чудесах хирургии. Здесь попахивало зловещим колдовством. Позже выяснилось, что примерно так оно и было, но я опять забегаю вперед.

…Если Эльвира хотела поймать кайф, наблюдая терзания мужика в женском теле, то, по-видимому, ошиблась. Глист был спокоен, как подбитый танк, поэтому она обрушила на «транса» свою пиратскую изобретательность, заставив его орать и хныкать от физической боли, но вовсе не сожалеть о потерянном безвозвратно.

Я наблюдал за пытками без содрогания. Госпожа трудилась в поте лица. Невинная жертва ее энтузиазма сделалась похожей на раздавленный помидор, а Эльва еще долго пыталась обнаружить остатки мужского естества.

Не знаю, достигла ли она желаемого результата, однако все в этом мире имеет банальный конец. В завершение мне пришлось делать то, чего Глист уже не мог и никогда не сможет. Я плющил Эльву по обычной схеме «пуансон – матрица», а эта тварь откровенно скучала. Иногда даже позевывала.

Круг замкнулся. Боюсь, что на следующем этапе ее самыми близкими друзьями могли стать бордосские доги, ослики и некрофилы вроде того араба-душегуба, тем более что Общество охраны животных сюда вряд ли добралось бы.

Но эта тухлая перспектива исчезла в один момент. А причиной стал блуждающий ангелочек Фариа.

* * *

Глаза Эльвиры…

Только что они были двумя черными прорезями в белой морщинистой маске, а ресницы – лапками спрятанных внутри мертвых насекомых…

И вдруг я увидел, как свет пробивается сквозь шлак. Маленькие миндалевидные озера света – они пробудили во мне забытую тревогу, мучительное неудобство. Впервые за много-много дней. Бесцветные, прозрачные глаза Фариа – я вспомнил их, но пока ничего больше…

Номер сорок девятый валялся где-то в сторонке, зализывая раны. Эльвира перестала дышать; ее язык запал в глотку. От губ отлила кровь, и они превратились в сморщенное резиновое колечко.

Я не узнавал свою хозяйку. С ней происходило что-то странное. Прежде она ни на секунду не теряла настороженности, не расслаблялась полностью; ее зрачки никогда не закатывались так сильно, чтобы упустить меня из виду. Но сейчас ее попросту отключили. Сознание исчезло, как исчезает изображение с экрана испортившегося телевизора.

Однако и Фариа не было рядом – он находился в отдалении, неуловимый для охотников из «Маканды». Я стал свидетелем какого-то нового фокуса с проецированием, воздействием на расстоянии. Фокус заключался в кратковременной остановке жизнедеятельности чужого организма, перестройке клеток, переходе материи в свет…

Линзы хрусталиков пульсировали в гипнотическом ритме. В могилах памяти зашевелились похороненные заживо.

В ту же секунду я почувствовал удушье. Узел галстука затягивался сам собой. Что-то зашипело у меня под подбородком. Эльвира иногда шипела, как змея, но сейчас она явно пребывала в состоянии клинической смерти.

Скользкая петля продолжала затягиваться, а меня не слушались скрюченные пальцы. Красные пузыри лопались перед глазами, в ушах раздавался нарастающий звон. Черные волны снова захлестнули всплывавшие на поверхность свидетельства личной катастрофы…

Фариа, где бы он ни был, наверное, понял, что ему пора убираться.

В легких Эльвиры еще осталось немного воздуха. Его хватило ровно на одну короткую фразу. Совершенно неузнаваемый низкий голос почти нечленораздельно прогудел:

– Я вытащу тебя отсюда, сопляк…

Нестерпимое сияние глаз погасло. Я повалился набок, корчась и хрипя, но почувствовал, что удавка ослабевает. Шипящий звук исчез. Я схватился за горло – оно было скользким от слизи.

Почти сразу же после этого женское тело забилось в судорогах. Эльвира «проснулась и нашла себя мертвой». Ее глотка превратилась в бездонный колодец, жадно всосавший порцию кислорода. В следующую секунду ее вырвало, и она чуть было не захлебнулась собственной блевотиной.

Отдышавшись и перевернувшись на живот, она медленно поползла к бассейну.

– Что это было? – твердила она сдавленным голосом, уставившись в пустоту. – Сучий потрох, что это было?!.

31

С той ночи ее эксперименты прекратились. Глиста она уволила за ненадобностью. Большую часть времени Эльвочка просиживала в номере 2-24, тупо просматривая все порнофильмы подряд. Но духовным перерождением тут и не пахло. Кто-то (я знал – кто) на лету подрезал ей крылья.

Во внешнем мире, кажется, наступил октябрь. Бархатный сезон, если забраться куда-нибудь поближе к экватору. Мне не мешало бы смотаться на курорт. Развеяться. И развеять дурь. Я подвожу к тому, что Фариа начал действовать именно в этом направлении. Свои душеспасительные делишки он проворачивал через марионетку Эльвиру. С такими способностями он мог бы запросто помыкать президентами, но это его, по-видимому, не интересовало.

Не знаю, каким образом ему удавалось внушать Эльвире свои идеи, но в один прекрасный для меня день она позвонила Виктору из номера и объявила, что решила отдохнуть от трудов праведных. По-моему, тот не слишком удивился.

А чему удивляться? Не было ничего странного в том, что богатой стерве захотелось расслабиться на юге и прихватить с собой дрессированного мужичка. Внешне я тогда выглядел вполне представительно, и меня не стыдно было показать на пляже. Хоть в плавках, хоть без.

Добиваясь своего, Фариа не пожалел денег, тем более что деньги были не его. Надо полагать, Эльвира задолбала всех. Я понял, почему ее бизнес процветает. Она перла к цели, будто бронепоезд. Мне неведомо, на какие рычаги она нажимала, однако в конце концов боссы «Маканды» согласились снять свой строжайший запрет на «вывоз тела». Правда, с одним условием, имевшим для меня неприятные последствия, но, как говорится, за все надо платить. Спасибо Фариа – вызволил; без него я, наверное, умер бы «на девушке». Славная смерть – для пенсионеров.

В общем, меня начали готовить к «свадебному путешествию». Пришлось пройти какое-то дурацкое тестирование и обследования, которые выявили мою полную безынициативность и пассивность на грани дебильности. Кстати, аппаратура здесь оказалась посерьезнее, чем в психушке. С головой, облепленной датчиками, как лягушка бородавками, я тыкал пальцами в разноцветные квадратики, отвечал на вопросы типа «Чем птица отличается от самолета?», разглядывал на экранах мониторов послойные срезы собственных мозгов и бесконечные зазубрины энцефалограмм, тупо пялился на кляксы Роршаха, которые не вызывали ни малейших ассоциаций, и беседовал с голографическими призраками, пытавшимися выяснить, что я думаю о какой-то там «свободе».

Мною занимались продажные докторишки, но не они являлись последней инстанцией. Кто-то нарушил безмятежность моих снов. Я не помню, чтобы в них вторгались видения или голоса. Все было гораздо проще и страшнее. Лежа в своем тесном пластмассовом гробике под номером тридцать семь, я ощущал постороннее присутствие – ВНУТРИ черепа. И еще в гробике появился запах. Ни с чем не сравнимый запах.

Кто-то препарировал мое дремлющее сознание, рылся в нем и погружался, как в трясину. Теперь я могу отождествить по крайней мере запах – это была почти нестерпимая вонь, исходившая от латиноса, который нашел меня в подземелье «Маканды».

Когда Виктор убедился в том, что я не в состоянии не только сбежать, а даже рассказать кому-нибудь о своем завидном положении, меня снабдили пачкой совершенно настоящих документов – от свидетельства о рождении до потертого в нужных местах удостоверения дружинника десятилетней давности. Мелочь, а приятно. Какая тонкая, продуманная детализация!

Все документы были на имя некоего Строкова Виктора Борисовича, тысяча девятьсот шестьдесят первого года рождения. Вручая их мне, «тезка» снова с ухмылкой похлопал меня по морде. То есть вдохновил и напутствовал.

Кроме бумаг, у меня появились ключи от несуществующей хаты, новые украинские деньги на мелкие расходы, сотовый телефон, несколько пластмассовых кружочков, которые, оказывается, назывались жетонами, а также огромная куча всевозможных шмоток, начиная с китайских носков и заканчивая канадской дубленкой. Универсальный гардероб – на любые случаи жизни. Это барахло хранилось в номере 2-24. Там не было только галстуков. Единственный и неповторимый болтался у меня на шее.

Через надельку появилась Эльвира, немного подавленная и вялая, но по контрасту с прошлым это мог заметить только я один, если бы придавал значение подобной чепухе. Она потрясла у меня перед носом авиационными билетами и загранпаспортами. Оказалось, что мы летим в Барселону, а оттуда нам предстоит добираться на морском пароме до Пальмы на Мальорке. Все-таки деньги – великая вещь! Даже Фариа ими не побрезговал и попользовался на славу.

Кстати, билетов было почему-то три. Сия загадка разрешилась очень скоро. Виктор привел с собой высокую, сильную, красивую, хотя и немного мужеподобную девицу по имени Зоя. Из сопроводительного текста следовало, что «Маканда» предоставила Эльвире секретаря-референта и переводчика в одном лице.

Я разглядывал секретаря равнодушно, как гинеколог-пенсионер. В одежде соблюден деловой стиль. Короткая стрижка под мальчика. Ниже миди-юбки виднелись стройные, но чересчур мускулистые ноги. Костяшки пальцев на руках были разбиты, а ногти коротко подпилены. Глаза настороженно метались по сторонам. Ее «анх» был оформлен в виде броши и прикреплен к лацкану пиджака.

С моей уродиной она быстро нашла общий язык. Виктор удалился, и буквально через полчаса выяснилось, что Зоя – активная лесбиянка. Вскоре она уже кувыркалась с Эльвирой на диване, а та называла ее Зайкой.

Меня Зайка возненавидела с первого же взгляда, несмотря на то, что я был кроток и пуглив, как овечка. Все стало на свои места – «Маканда» прикрепила ко мне пастуха, вернее, пастушку. Это и было одним из главных условий сделки. Что ж, тогда я не возражал, а потом чужая предусмотрительность обернулась членовредительством.

Пока две дамочки знакомились поближе (ближе некуда!), я паковал свои чемоданы и надевал купленное Эльвирой барахло. Вкус у нее был будто у заслуженной гангстерской подруги. На запястье я нацепил какую-то фирменную золотую болванку со стрелками и камешками, на шею – якорную цепь с распятием, на правый мизинец – кольцо с рубином. Курили мы отныне только «мальборо» и носили солнцезащитные очки от Флетчера. Напоследок меня отправили в здешнюю парикмахерскую и маникюрный кабинет. После того как мой затылок ощетинился пятимиллиметровыми волосками, я превратился в вылитого «крестного папу» регионального масштаба.

Пора было выдвигаться в аэропорт. Виктор лично явился проводить меня на ратный подвиг. Должно быть, я действительно считался в его заведении уникальным экземпляром и ценным кадром, приносящим кучу бабок на голом месте…

Все вместе мы спустились в подземный гараж. Здесь нас ждал Эльвочкин бронированный «мерс» и два «вольво» с ее холуями.

Из черной норы туннеля тянуло осенним холодком. Хозяйка набросила норку; «секретарь» Зоя была одета немногим хуже. В одной руке она держала «ноутбук», а другой многозначительно потирала тяжелую челюсть, не сводя с меня своих неласковых лесбийских глазок. Я держался скромно, получив от Виктора указание усваивать манеры и понты чуждой социальной прослойки.

Присутствие Зайки вызвало вялый интерес у штатных телохранителей Эльвиры. В отличие от меня, они еще не знали о ее приоритетах, но в любом случае рассматривали эту девку в качестве вероятного конкурента.

В салоне «мерса» я насчитал четверых, включая себя и вооруженного водителя. Зоя села впереди, а мы с Эльвирой – сзади, прижавшись друг к другу, словно влюбленные голубки, хотя места было предостаточно. По этому поводу я вам вот что скажу: иногда даже самые жесткие бабы теряют разум и чувство меры.

Тачка тронулась, и гладкая ненавистная рожа Виктора наконец-то сгинула с моих глаз. Я мягко покачивался в уютной темной утробе «мерса», ничего не предчувствуя и ничего не ожидая…

Сумерки в мозгах…

Холод в сердце…

Пустота вместо души…

В автомобильном чейнджере прочно и надолго засел Кенни Джи со своим саксофоном, издавая звуки, которые для меня мало что значили и не пробуждали меланхолии.

Кто-то плел нить событий, но я еще не подозревал об этом. Фариа готовил мой побег без моего участия. Малейшая попытка осознания могла испортить все. До определенного момента латинос оставался полновластным хозяином темной башни по имени Макс и контролировал все, что происходило в ее подвалах и на верхних этажах.

Однако он был не в силах справиться с ветром, подувшим извне. Ветер усиливался. Начинался ураган. Бесплотные щупальца уже опутывали башню, раздвигая камни…

32

Когда мы выехали за ворота «Маканды», Эльвира достала из бара бутылку «Дом периньон». Я выпил два бокала, не оценив вкуса вина, и позже не почувствовал даже легких признаков опьянения.

Я сидел, уставившись прямо перед собой, то есть на торчавший над подголовником переднего сиденья кустик Зоиных волос. Город снаружи меня не интересовал – я не получал приказа его разглядывать. После третьего бокала Эльвира принялась зевать во весь рот, как сытая кошка. Ее вполне можно было снимать в рекламном ролике под девизом «шампанское – лучшее снотворное». Потом она сползла пониже и захрапела, привалившись мордой к моим ребрам.

Зоя обернулась и протянула мне последний документ, которого мне не хватало для полного комплекта (чуть не написал – «счастья»), – загранпаспорт с открытыми визами в Испанию и Италию. В книжечку была вложена тонкая пачка песет и лир – наверное, для того, чтобы я всякий раз не клянчил у «мамочки» денег на сигареты.

Не знал, что мы собираемся еще и в гости к макаронникам. Мне не доставало только траханья с Эльвирой в гондоле посреди венецианского канала – а ей могло взбрести в голову и не такое.

И тут я поймал себя на том, что начал критически оценивать действительность и исподтишка поглядывать по сторонам. Например, на дверные замки «мерседеса». Мой интерес был далеко не академическим. Кроме того, исходивший от Эльвы приторный парфюмерный запах внушал мне отвращение (почти забытое чувство!), как будто под боком пригрелось гигантское жирное земноводное, пытавшееся выдать себя за царевну. В то же время я снова почувствовал, что галстук затянут слишком туго. Я поднес к нему руку, чтобы ослабить узел, когда в зеркале заднего вида вдруг появилось лицо Фариа. Появилось – но не отразилось. Разница существенная.

Это было действительно неожиданно. Я даже невольно бросил быстрый взгляд влево. Отремонтированный компьютер в моей башке мгновенно вычислил углы: старик должен был устроиться у Эльвиры на коленях…

Еще пару секунд назад в узком зеркале отражались сосредоточенные глаза водителя – теперь же их закрасила нездешняя тьма. Из этой тьмы проступило лицо, которое могло принадлежать живому человеку или… отрубленной голове. Я видел только один, правый, глаз Фариа и почти полностью – его рот.

Он беззвучно прошептал что-то. Я с трудом прочел по губам. Всего два слова: «Не сейчас».

Хорошо, старик, как скажешь, – я и без того уже твой должник до гробовой доски. Впрочем, по-моему, это не всегда означает «пожизненно».

Несмотря на кондиционируемый воздух, я вспотел. Ладони стали влажными, пальцы слегка подрагивали. Со мной все было ясно: я боялся тех, кому еще недавно принадлежал душой и телом. Боялся до тошноты. Моей безмятежности как не бывало. Динамики истекали фальшивой романтической сладостью; я задыхался внутри роскошного катафалка, отделанного красным деревом и велюром, а также под прессом зловещего человеческого молчания. «Фариа, ты не забыл, что я ни черта не умею?!.»

Впереди неизменно плыли два красных фонаря «вольво». Фары второй сопровождающей машины так же неизменно светили нам в корму. Вскоре весь этот караван казался мне похоронной процессией. Вот только я пока не мог понять, кого хоронят. Не хотелось думать, что меня.

Мы ехали по плохо освещенным улицам. Некоторые из них я уже не узнавал. За четыре года многие дома радикально преобразились. В основном это касалось первых этажей, на которых размещались магазины и забегаловки с помпезными и просто нелепыми названиями вроде «Мон Пари», «Бристоль», «Европейский дом», «Венеция». Особенно мне понравилась надпись «Частное предприятие «Анис». Дико? Смешно.

Вульгарное и кичливое тщеславие разбогатевшего быдла нагло перло из всех витрин и кабацких залов. Под внешней чистотой фасадов скрывались выгребные ямы, полные трупного яда, и подвалы с замурованными в стенах скелетами. Аккуратненькие интерьерчики, украшенные орхидеями, отдавали гнильцой. Шлюхи обоих полов выстраивались в очередь, привлеченные призраками красивой жизни. Но к чему сводилась эта жизнь? К тому, что теперь их трахали не в подворотнях, а в спальнях, обставленных арабской мебелью? Или, может быть, к осквернению «лучших в мире» итальянских унитазов? А как насчет того, чтобы начинать расплачиваться уже сейчас? Не будет вам, свиньи, покоя ни днем, ни ночью!

Во мне было столько злобы, скопившейся за последние месяцы и полностью подавленной, что я невольно проецировал ее вовне. Из меня бил настоящий фонтан. Эльвира беспокойно зашевелилась рядом; ее лицо болезненно исказилось, как будто она видела сон о том, что в поданном на десерт мороженом с клубникой оказался живой таракан.

Снаружи стало еще темнее – «мерседес» выехал на трассу, ведущую в аэропорт. Слева разлегся огромный пустырь, справа тянулись кварталы одноэтажных частных домов. Большинство домишек, окруженных редеющими садиками, были сейчас невидимы; всего три или четыре мигнули подслеповатыми окнами. В этой простой и обычной картине было что-то апокалиптическое: угасающие огни, сдавленные безграничной, бесформенной чернотой неба и земной тверди…

ОНО появилось опять – за моим левым ухом, над головой спящей Эльвиры. Бесплотное облако; воронка, излучающая запредельный ужас, который каким-то парадоксальным образом вытеснял мелкий опустошающий страх перед болью и физическим уничтожением. Это была смерть, если верить Фариа, но также и совершенное безразличие к жизни, сомнительная свобода на краю вечности, абсолютный культ неповторимого мгновения…

«Пора!» – прошептал голос старика. По-моему, на этот раз его услышал не я один. Водитель начал внезапно тормозить. Энергия, накопленная в моих мышцах, достигла исключительной концентрации. Собственные руки казались мне вылепленными из вещества звездных ядер. Они были сгустками плазмы, в которых происходили неизвестные реакции.

Я стремительно рванулся вперед и ударил водителя кулаком в висок.

Я был в хорошей, если не в лучшей форме, и этим все сказано. Дальше автомобиль двигался, никем не управляемый. Потом, не теряя времени, я заехал локтем в лицо Зайки. Но она тоже успела ударить – до чего же тренированная стерва!

Хорошо, что у нее была невыгодная позиция, иначе она отключила бы меня. Ее твердый, как чугунная отливка, кулачок болезненно скользнул по моим ребрам с правой стороны, а через мгновение мой локоть расплющил ее красивый носик. Зоина голова врезалась в боковое стекло. Стекло выдержало; «секретарь-референт» угомонилась.

Я откинулся на спинку сиденья и вправил вывихнутый мизинец. Хотел было снять и выбросить кольцо с рубином, но решил, что эта штука стоит денег, а деньги мне могут вскоре понадобиться – и в приличном количестве.

Тут Эльвира начала продирать глаза – поздновато. Я схватил ее за горло двумя пальцами и лишь слегка придушил это животное, не обращая внимания на то, как оно хрипит.

Секунды, оставшиеся до смерти, таяли внутри черного катафалка, который несся со скоростью восемьдесят километров в час. Я был абсолютно спокоен. Самое худшее, что мне грозило, это быстрые похороны со звуковыми эффектами и фейерверком. Многим чувакам и чувихам получше меня повезло гораздо меньше.

И все же я не возражал бы против того, чтобы отложить эту душещипательную церемонию на более поздний срок. Я попытался открыть заднюю дверь. Черта с два. Какая гадость, какая гадость этот ваш центральный замок! Мне пришлось снова обняться с вырубленным мною же водителем, от которого несло дорогим одеколоном. Моя правая рука шарила у него на поясе и подмышками в поисках пистолета, а мои пытливые глазки забегали по панелям в поисках заветной кнопки, рычажка или хрен его знает чего…

На виске у водителя расплывался огромный кровоподтек. Хорошо еще, что его руки не прикасались к рулю, а нога осталась на педали тормоза. «Мерс» лишь немного сместился к полосе встречного движения. Навстречу летели слепящие пятна фар. На этом фоне почти терялись красные фонари ехавшего впереди «вольво».

Расклад не внушал оптимизма. Прыгнув вправо или влево, я так или иначе попадал под колеса. Вопрос был лишь в том, что предпочесть в качестве соковыжималки: легковой автомобиль, упорно державшийся сзади, или косяк дальнобойных грузовиков, который пер навстречу, сияя, как заря коммунизма.

Казалось бы, выбор ясен. Но тут я увидел Фариа, стоявшего слева на обочине. Его призрачная фигура в белых лохмотьях и с развевающимися седыми космами олицетворяла вторжение иррационального и мистического в мир привычных фобий и безразличных машин-убийц.

Когда «мерс» поравнялся со стариком, тот выбросил вперед руку. Что-то сверкнуло, как будто в автомобиль ударила молния. На мгновение я ослеп. Запахло озоном, мое лицо обдало волной горячего воздуха с примесью аромата горящей резины. Тотчас же после этого в салон ворвался ледяной осенний ветер.

Я наконец нащупал что-то твердое и поспешно схватил пистолет водителя. Он оказался подозрительно легким. Не было возможности разобраться, что это за пушка и как из нее стреляют.

Различая пока только белые и черные пятна, я перевалился через Эльвиру и толкнул дверь от себя. На месте замка в ней зияло почти идеально круглое отверстие диаметром сантиметров в двадцать. Стекло, как ни странно, осталось неповрежденным. Дверь теперь висела свободно, но ее прижимал к кузову набегающий поток; мне удалось открыть ее, когда расстояние до первого встречного грузовика составляло не более двухсот метров. Заодно я окончательно прозрел.

К тому времени я доверял Фариа, как родной маме. Поэтому прыгнул без промедления, стараясь не зацикливаться на живописных картинах, которые рождались в моих проветренных мозгах. Воображение у меня и до «работы» в «Маканде» было буйное, а сейчас вообще наступил ренессанс. Мне хватило считанных мгновений, чтобы родить целую кучу вопросов. Я представлял себе во всех деталях, что случится с человеком, попавшим под грузовик при встречной скорости около ста пятидесяти километров в час. Ну а кроме шуток? Превратится ли труп в целую отбивную или развалится на куски? Поместятся ли останки в трехлитровую банку? Сильно ли засорится радиаторная решетка? Испачкается ли лобовое стекло? Появится ли на бампере хотя бы небольшая вмятина? Можно ли будет обнаружить капли крови и волосы на выхлопной трубе?…

С этими утешительными мыслями я вывалился на мокрое шоссе. Я ожидал удара и даже множественных ударов, но то, что последовало через долю секунды, превзошло любые ожидания.

Я попал в мясорубку, в редуктор разваливающейся карусели; меня раздавили бешено вращающиеся шестерни и нарезали на куски ослепительно сверкающие ножи. Я катился по гигантскому рашпилю дороги – небо, асфальт, небо, асфальт, небо, асфальт… Сияющие глаза железных ангелов-каннибалов жадно следили за мной. Вдобавок оглушительно завыл сигнал грузовика; от этого дикого, почти звериного рева дрожь пронизывала искалеченное нутро.

Я ударился головой – казалось, отбойный молоток проломил череп; нервы обожгла боль – боль, сопровождавшаяся вспышками видений, черными кляксами пустоты, истошным визгом тормозов. Боль расплескалась до небес, по которым катился шарик Земли, сорвавшийся с орбиты.

Часть четвертая

Безумный Макс – 4

33

Вспомнил! Вспомнил, где я видел эти семь букв, выстроившихся проклятым аккордом: МАКАНДА, МАКАНДА, МАКАНДА! Вспомнил в самый неожиданный момент.

Человеческий мозг похож на игральные кости в стакане: ты встряхиваешь их, бросаешь – и никогда не знаешь точно, какая комбинация выпадет. Я проверил эту теорему на себе.

Мой череп был стаканом; удары об асфальт заменили руку игрока. Меня тряхнуло и бросило так, как мне и не снилось; в результате нечто всплыло из черной трясины – на сей раз это был воспроизведенный с абсолютной точностью кусочек книжной страницы с печатным текстом.

Я знал, знал: даже из продырявленной памяти не может пропасть бесследно то, что было прочитано не менее двухсот пятидесяти раз слева направо, справа налево, сверху вниз и снизу вверх в течение четырех лет! Флеминг в своем «Живи и дай умереть» ссылался на «Древо путешественников» Патрика Ли Фермора, Патрик Ли Фермор – на отца Косме, а мне ничего не остается, кроме как вложить все это в следующую матрешку:

…

…Еще более зловещим является то, что существует определенное количество преступно-мистических сообществ колдунов с совершенно кошмарными названиями: «ле Маканда», названное по имени знаменитого гаитянского отравителя, «ле Зобоп», по имени банды, «Мазанкса», «Капорелата» и, наконец, «Влинбндинга». Это, как пишет Косме, были преступные формирования, чьи боги требовали – вместо обычных петухов, голубей, коз, собак или свиней в обрядах Вуду – жертвоприношений «безрогих козлов», которые, разумеется, обозначали людей…[14]

Эти строчки промелькнули, будто дурное знамение – хвост кометы в покосившихся небесах, – а тем временем я продолжал тереться об асфальт. До обочины я, естественно, докатиться не успел. Надвинулся первый ангел и накрыл меня своей тенью.

Душная, ревущая тьма…

Адская полифония…

Дьявольский оркестр во славу эффекта Допплера…

Внутри меня отчаянно забилось что-то. Впервые в жизни я почувствовал себя пустотелой куклой с вложенным в туловище резиновым шариком. Плотный компактный сгусток находился внизу живота, и его швыряло из стороны в сторону в полном соответствии с законами инерции…

Ангел сдернул с меня подол своего стального плаща и умчался прочь, сменив надсадный вой на низкий утробный рык. Зато приближался следующий – четырехглазый, извергающий отравленный дым, шелестящий негуманоидными ногами-колесами… В этот момент я понял, что колесо изобрел тот, кто первым продлил и соединил между собою четыре «ступни» свастики. В моем положении это было чрезвычайно ценное и полезное умозаключение.

Вскрикивая от боли и ломая ухоженные ногти, я цеплялся за едва заметные неровности дороги – пытался побыстрее убраться с проезжей части. Ясное дело, меня плохо слушались не только руки и ноги, но даже язык. По-моему, я раскусил его во время убийственных кувырков; во рту было полно крови. Выдохнув, я изверг из себя целый фонтан. В глазах пульсировали чернильные кляксы. Удивительно, как я не потерял сознания. Ну а мертвой хваткой держать пушку уже стало моим коронным номером.

Подозреваю, что выглядел я как чудом уцелевшая жертва авиакатастрофы. Золотые часы превратились в бесполезную побрякушку. Минутной стрелки словно не бывало, часовая застыла на двенадцати…

Из последних сил я подтягивался на одной руке – асфальтовое шоссе казалось вертикальной стенкой. Следующий грузовик с ревом пронесся мимо; шины промелькнули всего в нескольких сантиметрах от моей головы. Меня обдало освежающим дождем грязи.

Ползи, Макс, ползи. Если бы не этот дикобраз, ворочавшийся в кишках, я считал бы, что в целом приземлился удачно.

Наконец я кое-как дотащился до обочины и свалился в неглубокую канаву. Здесь было спокойно и уютно, однако не очень сухо.

Я не настолько глуп и наивен, чтобы позволить себе расслабиться в такую минуту, хотя должен признаться, что испытывал огромное, почти непреодолимое искушение отлежаться. Но стремление уцелеть победило. Я смотрел в ту сторону, куда умчались «мерседес» и оба «вольво». Что-то должно было случиться. Позже я осознал, чего ожидал: воплей клаксонов, звука удара, огненной вспышки…

Ничего подобного не произошло. Грузовики проезжали мимо, а на противоположной полосе автомобили притормаживали, выстраиваясь в два плотных ряда. Назревала пробка.

С разбитой головой соображал я плохо, но догадывался, что это означает. Я предчувствовал охоту, словно пуганый заяц. То ли водитель пришел в себя, то ли очнулась лесбиянка-телохранитель, во всяком случае, «мерседес» избежал столкновения. На Эльвиру мне было наплевать, однако семь-восемь мужиков с пушками – это, как ни крути, целый карательный отряд.

Все повторяется в этом скучнейшем из миров – рано или поздно, через год или спустя тысячу лет. Если бы не разбитые губы и прокушенный язык, честное слово, я бы рассмеялся. Антураж изменился, но сама ситуация разительно напоминала мне начальную расстановку в парке, где за мной охотились люди из «Черной жемчужины». Только на этот раз появления собачек-спасительниц не предвиделось. На Фариа я тоже не очень надеялся; старик был непредсказуем, да и возможности имел небеспредельные – Виктора-то он все равно не сумел бы уделать…

Я принялся, пока не поздно, изучать пистолет, оказавшийся «вальтером» небольшого калибра. Я снял его с предохранителя и начал отползать подальше от дороги. Потом кое-как встал на ноги. Трехсотдолларовый костюмчик превратился в рваное тряпье – повезло, что хоть туфли не слетели. Меня шатало, и двигался я по синусоиде. Казалось, кто-то вбил гвоздики в мои локти и колени. Он привкуса крови во рту хотелось блевать.

Я очутился на пологом склоне, постепенно переходящем в пашню. Ловить там было нечего и некого, кроме меня. Непонятно, на что я рассчитывал, – весь пустырь был как на ладони, особенно если осветить его фарами. Но тут опять повезло: через пару десятков шагов я наткнулся на железобетонную плиту. В ней имелось отверстие примерно полутораметрового диаметра. Какое-никакое, а укрытие.

Я подполз и заглянул в дыру. Это был колодец с бетонными стенками и металлическими скобами вместо ступенек. Дна я, конечно, не увидел. Фариа, старый хитрец, обо всем позаботился. Вообще-то, полагалось на всякий случай бросить в колодец камень, но тут я услышал позади себя визг тормозов.

Оглянулся: появились мои красавцы. Не тот вариант, когда отряд не заметил потери бойца. На обочине стояли оба «вольво» и «мерседес» – целый и невредимый. Кто-то орал, перекрывая шум двигателей. По-моему, это Эльвира хрипло ругалась матом, исходя желчью. Ее мальчики повыскакивали наружу, как свора гончих псов, заклацали своими пушками, растянулись цепью и двинулись в мою сторону. Но не только мальчики – одна из темных фигур явно принадлежала существу в юбке. Она была слишком худой для Эльвиры – значит, «секретарь» Зоя решила, что с пластической операцией можно и обождать.

Я же предчувствовал, что сегодня скучать не придется…

34

Я сунул «вальтер» за пояс брюк, схватился за верхнюю скобу и полез вниз. Тот, кто делал эти ступеньки, очевидно, думал, что лазить по ним будут либо лилипуты, либо чересчур любознательные школьники начальных классов. От боли хотелось выть. Я с трудом находил одной ногой опору, а поставить вторую ногу было практически не на что. Поэтому большую часть времени я висел на кистях. Разбитые пальцы могли в любую секунду разжаться независимо от моего желания…

Темнота стала почти абсолютной. Задрав голову, я мог увидеть круглый кусок ночного неба с призрачным ободком. Спустившись метра на три, я услышал журчание воды. «Журчит – значит, неглубоко», – рассудил гениальный Макс и продолжал спуск.

Уже не было слышно шума проезжавших по дороге автомобилей. Во влажной тьме гулко плескалась вода. Запахло экскрементами, поэтому скажем так: «плескалась жидкость». Еще через пару метров моя нога неожиданно погрузилась в нее по щиколотку и ступила на скользкое дно.

В ту же секунду сверху ударил луч фонаря, показавшийся мне ослепительным. Я почувствовал себя как мотылек под абажуром лампы. И было очень похоже на то, что скоро мне оборвут крылышки. Убить меня сейчас не составляло ни малейшего труда, но, по-видимому, телохранители Эльвиры не знали точно, что от них требуется. Одно дело – ловить фраера в чистом поле, и совсем другое – лезть за ним в какую-то вонючую нору.

«Не стрелять!» – прозвенел сталью голос Зайки, и я облегченно перевел дух, насколько это возможно в канализационной системе. Игра в прятки становилась все интереснее. Неужели эта стерва полезет за мной? Я ценил ее пылкую привязанность…

«Тридцать седьмой, назад!» – крикнула Зоя. Это уже относилось лично ко мне.

«Пошла ты…» – пробормотал я в ответ и осмотрелся.

Я стоял на подземном перекрестке. Здесь соединялись три горизонтальные трубы большого диаметра, внутри которых я мог бы двигаться согнувшись. Конус света, падавшего сверху, метался и дрожал. Кто-то спускался сюда с фонарем. Моя фора стремительно таяла. Прикинув, где примерно находится центр города, я пошел в ту сторону.

В колодце запах был еще сносный, но в трубе… Словами этого не опишешь. Что же это мне так везет? До сих пор был в дерьме фигурально, а теперь и натурально! Идти быстро я не мог – ноги увязали в скользкой и топкой жиже, а стенка трубы, которую я ощупывал левой рукой, была покрыта толстым слоем какой-то холодной слизи. Впрочем, понятно какой. Встречное течение тошнотворного ручья тоже существенно замедляло движение.

Потом кто-то шумно зашлепал по нечистотам за моей спиной. Оказалось, не так далеко, как мне хотелось бы. Я оглянулся и снова увидел свет фонарей.

Я находился на самой границе освещенного пространства. Преследователей было несколько. Они почти бежали, проявляя похвальное рвение. Ребята честно отрабатывали свое жалованье. Представляю, как они при этом меня проклинали! Вместо ужина в кабаке им пришлось совершить прогулку по дерьмоленду.

Вообще-то, наибольшие опасения мне внушали отнюдь не ребята. Я совсем не жаждал встретиться с Зоей – может быть, потому, что она единственная из загонщиков принадлежала к персоналу «Маканды», а я уже знал, на что способны кадры из этой организации. Кроме того, не следует забывать о том, что я повредил ее римский носик. Она не обманула моих ожиданий, но это произошло чуть позже.

…Левая рука провалилась в пустоту. Боковой туннель? Да, однако тут труба была меньшего диаметра. Ползти внутри нее на четвереньках я, конечно, смог бы – в САМОМ крайнем случае. Я дернулся вправо. Сделав несколько шагов, оказался возле какого-то проема, забранного сварной металлической решеткой. Я вцепился в прутья распухшими пальцами и рванул решетку на себя. Она поддалась с ржавым скрежетом…

Скачущее пятно фонаря приближалось. Мои нервишки начинали пошаливать. Я снова чувствовал себя живым, но пока не получал от этого особого удовольствия.

Мне удалось отодвинуть решетку настолько, что я сумел протиснуться в образовавшуюся щель. Как пишут в книгах для юношества, я сделал три шага в неведомое… и наткнулся животом на огромный маховик. Резиновый сгусток внутри меня снова напомнил о себе упругими колебаниями и вспышкой боли.

Я потрогал живот – он заметно раздулся и затвердел. Похоже на заворот кишок, но с чего бы это? Становилось страшновато – и уже не только оттого, что за мною гнались вооруженные моральные уроды. Пришлось расстегнуть ремень и ослабить его на пару дырочек. Чуть полегчало, однако ненадолго.

Я обогнул маховик и попал в лабиринт, образованный толстыми вертикальными трубами. Что называется, заблудился в трех соснах, только «сосен» оказалось штук тридцать. Сделав несколько поворотов, я потерял всякое представление о том, где нахожусь.

Снова заскрежетала решетка; гладкие бока цилиндров посеребрил слабый электрический свет. Пользуясь этим ненадежным ориентиром, я пятился все дальше и дальше в темноту…

Лес из труб вскоре закончился; я нырнул в изогнутую кишку, которая вывела меня к бетонному аппендиксу. Преодолев восемь ступеней металлической лестницы, я вознесся на другой уровень – не менее чистый и отнюдь не благоухавший лавандой. Единственное, что утешало, это отсутствие шагов за спиной. Но петь «я от бабушки ушел…» было еще рано. «Бабушка» оказалась хитрее, чем я думал.

Она поджидала меня за ближайшим поворотом.

35

То, что я увидел, могло послужить прекрасной иллюстрацией к какой-нибудь книжонке о закате и крахе технократической цивилизации. Зоя сидела прямо в дерьме, скрестив ноги и держа на бедрах включенный «ноутбук». Компьютер опасно покачивался, когда она пробегала пальцами по клавиатуре, запуская короткие пьески для процессора без оркестра.

Фонарик она засунула под воротник пиджака (или под бретельку бюстгальтера). Ее лицо было подсвечено снизу – получался страшненький эффект. Кровь из перебитого носа запеклась в складках по обе стороны рта и скопилась над верхней губой. Слабое свечение экрана придавало коже зеленоватый оттенок, и эта амазонка из «Маканды» стала похожа на мутанта-упыря, обитающего в городской канализации. Или на Горлума, окончившего платные курсы программистов.

На мое появление Зайка никак не отреагировала. В ее необъяснимом спокойствии было что-то абсурдное, почти шизофреническое. Если она решила поиграть в «тетрис», то выбрала для этого неудачное время и неподходящее место…

Поскольку она сидела у меня на дороге, а я не видел смысла возвращаться назад, в руки Эльвириных мальчиков, то я поднял «вальтер» на уровень ее лба и пошел прямо на нее.

Она даже не посмотрела в мою сторону. Прямоугольная жидкокристаллическая лужа портативного оракула целиком поглотила ее внимание. Не знаю, что они там придумали вдвоем – эта тварь и «дух из машины», – но я вдруг почувствовал боль, совершенно отличную от той, которая до сих пор отдавалась в разбитом теле. Ничто не причиняло плоти новых повреждений; боль не имела физической причины; кто-то транслировал ее прямо в мои нервы, как будто они были тысячелепестковой антенной, принимавшей сигналы чудовищного эфира.

Для начала мне всадили раскаленный прут под лопатку – точно в то место, куда «доктор Менгеле» вшил свой блядский приборчик. Издав дикий вопль, я резко выпрямился и стукнулся головой об трубу. В глазах вспыхнули бенгальские огни, а затем стало еще темнее, чем прежде. Мне почудилось, будто череп превратился в расколотый грецкий орех. Через воображаемую трещину вползало что-то кошмарное – худшее, нежели похмелье, фрикаут и душевная болезнь, вместе взятые, – липкая взвесь ужасных снов, похищавших мысли о свободе, тени надежд, призраков радости…

Боль распространилась по всему телу; ослепший, я оказался в гнезде дикобразов, жаливших меня своими иглами со всех сторон. Потом я захлебывался в аквариуме, полном яда, и снова услышал знакомое шипение. Начал затягиваться узел под подбородком, по шее заскользило что-то холодное, слегка шершавое…

Зоя подтаскивала меня к себе, словно пойманную невидимой сетью чумную собаку. Теперь уже я не наступал на нее, а покорно плелся по узкому проходу терпимой боли через минное поле боли нестерпимой и убийственной. Нематериальный поводок сокращался до тех пор, пока я не оказался в непосредственной близости от укротительницы беглых параноиков.

* * *

…Она улыбалась, но не мне – своему отражению в экране. К той минуте я ее уже почти любил. Ее зловещий оскал был тогда для меня самой ласковой улыбкой в мире. Я возвращался в материнское лоно – туда, где возможно избавление от боли, страха, тревоги… Короче говоря, в рай умалишенных.

– Тридцать седьмой, сидеть! – приказала Зайка.

Я безропотно подчинился и сел рядом с нею, позабыв обо всем, даже об окружавших нас нечистотах.

– Выбрось пистолет!

Нет проблем. Булькнув, «вальтер» канул на дно зловонного ручья, струившегося между нашими ногами. Зоя достала перепачканные в дерьме наручники и швырнула их мне на колени.

– Надень!

Как прикажете. Я взял «браслеты» и накинул скобу на левое запястье…

В этот момент мой взгляд случайно упал на экран компьютера. Я увидел бессмысленные (как мне вначале показалось) последовательности латинских букв – непроизносимые сочетания согласных и ряды гласных, похожие на запечатленные в символах крики и стенания. Чаще других повторялось буквосочетание «loa». Или «lllllllloooooooooooooaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa»? Не помню…

Вероятно, это было попыткой отразить визуально некие заклинания, молитвы, звуковые коды. Все просто: приемник, передатчик и волны, несущие заряд психоделического кошмара. Эффективность его была сногсшибательной – я испытал действие этого оружия на себе.

Неудивительно, что Зайке понадобился компьютер, – запомнить подобный бред представлялось невозможным. Но где-то должен был находиться излучатель – скорее всего, в крышке «ноутбука» с обратной стороны экрана.

Мерцающие знаки напоминали насекомых, выстраивавшихся друг за другом под влиянием неведомого инстинкта. Инстинкт управлял жизнью и смертью.

Слова власти… На экране были слова власти – вернее, неисчислимое разнообразие их приблизительных вариантов. Компьютер решал какую-то вероятностную задачу, совершая миллионы перестановок в секунду в поисках комбинации, способной послужить ключом, отворяющим двери восприятия…

Это я сейчас такой умный. А тогда ничего подобного, разумеется, не могло прийти мне в голову. В опустошенном черепе завывал черный ветер отчаяния; сильнейший приступ клаустрофобии раздавил меня в подземной ловушке; змея, обвившая шею, позволяла вдыхать ровно столько воздуха, чтобы я не сдох от остановки сердца.

Я бездумно пялился на бегущие строчки, которые навевали морок и приговаривали меня к окончательному уничтожению. Через несколько мгновений действительно стали слышны кое-какие звуки: шорохи джунглей, шум тропического ливня, стук барабанов в затерянных селениях и голос колдуна, бормотавшего заклятия…

Вдруг по экрану прошла рябь. Цепочки символов распались, рассыпались на фрагменты; потом вся эта мозаика превратилась в радужную паутину, напоминающую бензиновую пленку на воде.

Зоя произнесла несколько нехороших слов сквозь зубы. На потревоженной глади возникло лицо Фариа – точнее, ТРИ ЧЕТВЕРТИ лица. Поначалу я принял его за ущербную луну. Возможно, недостающую четверть раньше составляли парившие рядом обломки – теперь они напоминали раздробленную яичную скорлупу.

Одна глазница была пустой, левый краешек рта отсутствовал, так же как и значительная часть челюсти. Ветвящиеся трещины доходили до ноздрей, а вверху исчезали под волосами несимметричного скальпа. И это лицо продолжало разрушаться, будто старая церковь. Я видел, что от него отслаиваются мелкие частицы размером чуть больше экранного зерна и уносятся хаотическими течениями, которые перемешивали их, словно те были песчинками на дне прозрачного ручья. Фариа тщетно пытался удержать свой раскалывающийся на части, размытый и тающий виртуальный образ такими же объеденными изуродованными пальцами…

Вскоре у меня не осталось сомнений в том, что старик неведомым образом сражался с кремниевым монстром и постепенно проигрывал – его изображение распадалось на глазах, пожираемое вирусом. Но он отвоевал для меня несколько секунд относительной свободы.

36

Наваждение отступило. Постороннее влияние сделалось вполне контролируемым и осознанным – как газетная ложь. В ту же секунду я вмазал «браслетами» по экрану. «Ноутбук» скончался с тихим потрескиванием и, свалившись с Зоиных бедер, плюхнулся в дерьмо.

Зайка резко выдохнула. Я не успел закрыться – она нанесла удар двумя сложенными пальцами.

Эта сука быстро соображала и мгновенно поняла, что игры закончились. Поэтому напала не для того, чтобы меня вырубить. Ей нужен был мой труп, и она почти получила его.

Она двигалась с механической точностью. Ее твердые, будто сучья, пальцы пробили мое левое глазное яблоко; им не хватило совсем немного, чтобы достать до мозга. Меня спасло то, что я отклонился назад.

Боль вспыхнула в голове, как атомный взрыв. Я потерял контроль над мышцами и упал на спину. Тут же наступило удушье. Вместо крика я издал хриплое рычание. В такт с пульсацией крови по черепу стучал паровой молот.

Какое-то время я ничего не слышал, не видел и не осязал. В агонии мои ноги задергались, словно лапки обезглавленной лягушки под током. Кажется, я попал в живот этой чертовой бабенке, наклонившейся, чтобы прикончить меня. Она отлетела на пару метров и скорчилась, уткнувшись мордой в трубу, но я, к сожалению, этого уже не видел. Фонарь погас – утонул или разбился…

И тут произошло внезапное изменение – необъяснимое, почти пугающее.

Я стал совершенно нечувствителен к боли. В полной темноте нетрудно было поверить в то, что я похоронен заживо. Ничто не имело цены. В эту минуту я даже не сожалел об утраченном глазе.

Вскоре я сумел подняться и утвердился на ногах. В кого же меня превратили? Точного ответа нет до сих пор.

Грязной ладонью я вытер с левой щеки потеки теплого липкого вещества. Наступил на корпус «ноутбука» и раздавил его – будто сломал хребет электромеханической крысе. И только теперь осознал, что не дышу. Поднес руку к шее – галстук так глубоко врезался в кожу вместе с воротником сорочки, что его трудно было поддеть ногтями. Но я все же поддел – совершенно безболезненно разодрав себе горло…

Зоя начала шевелиться – я слышал ее прерывистое дыхание где-то поблизости. То, что мне наконец удалось схватить пальцами, вовсе не было сложенной вдвое и простроченной нитками полоской ткани. Я выдавливал кровь и внутренности из скользкого змеиного тела. Тварь громко зашипела, затем шипение перешло в пронзительный свист. В руку впились зубки, острые, как иглы. Я дернул посильнее, и зубки разжались…

Превращение галстука в существо отнюдь не казалось мне иррациональным – моя вера в рассудок пошатнулась гораздо раньше. Я держал в руках разорванную на две части змею. Оба куска судорожно извивались, орошая меня ледяным дождем. Я отбросил их в темноту. В ту же секунду в мои легкие ворвался воздух. Я несколько раз жадно вдохнул. Но сердце билось ровно, как метроном.

Возле моего левого уха раздался тихий голос. Тот самый безликий голос, который я слышал когда-то в комнате с черным алтарем. Звуковой двойник молчаливого латиноса. Мне показалось даже, что я снова почуял его запах, пробившийся сквозь вонь экскрементов.

– Мы еще встретимся, амиго! – пообещал зловещий голос.

И пропал.

* * *

…Рычание во тьме. Зоина голова врезалась мне в живот. Я ошибся, дав ей время прийти в себя. Впрочем, у меня не оставалось выбора.

Снова падая на спину, я успел ударить ее ладонями по ушам. Но ее барабанные перепонки, наверное, были сделаны из жести. По-моему, она хотела попасть мне коленом между ног и промахнулась. Я выпрямил руки, пытаясь вцепиться ей в горло, однако в зоне досягаемости находились не столь уязвимые части тела. Наконец мне удалось повалить ее, и через секунду я оказался сверху.

Я по-прежнему не испытывал боли. Кроме того, я больше не чувствовал ненависти. Я просто делал неприятную работу, которую не мог сделать никто другой. Мой ум был совершенно ясным, а удары – профессионально точными и очень эффективными. Тем, что Фариа называл направленным взрывом.

Спустя несколько секунд Зоя затихла.

Я наклонился к ее губам. Она не дышала. Во всяком случае, так мне показалось.

Лежа на ней, я понял, что не способен идти и даже ползти. Мной овладели смертельная слабость и опустошенность. Расплата за концентрацию, мать ее так! Созерцательное сознание и дыхание – вот все, чем я отличался от трупа.

Поскольку созерцать было практически нечего, кроме собственных угасающих ощущений в связи с хлюпающими звуками, которые издавало чужое дерьмо, я начал размышлять о том, как бы протянуть еще немного. И внезапно вспомнил о крестах, восстанавливающих искалеченные организмы. Черт возьми, мое положение было настолько хреновым, что я нисколько не опасался побочных эффектов и вредных последствий любого лечения, будь оно хоть трижды некромантией!…

Я пошевелил пальцами правой руки, убедился в том, что еще могу двигаться, затем схватил Зоин «анх», который был стилизован под брошь. На мое счастье, он уцелел во время нашей борьбы в партере. Оторвать его оказалось не так уж трудно – стоило мне потянуть, и он отвалился от пиджака, будто плавник от дохлой рыбы.

На брошь этот предмет (предмет ли?) был похож только с внешней стороны. Сам «анх» оказался холодным и твердым на ощупь, но из него росли какие-то липкие щупальца или лапки длиной в несколько сантиметров. И они ШЕВЕЛИЛИСЬ.

Я ощущал их беспорядочные прикосновения, словно поймал паука. Они суетливо извивались – вероятно, искали, во что бы вцепиться. Но мои пальцы их почему-то не устраивали.

И тогда я совершил странный, безрассудный поступок. Мне не пришлось отбрасывать сомнения – их попросту не существовало. Не знаю, что руководило мною – может быть, память клеток? Или гены, извращенные другими крестами, которые принадлежали прежде слугам герцога? Как бы там ни было, я поднес «анх» к левой стороне лица. В пустой глазнице возник очаг фантомной боли, словно кто-то вложил туда тлеющую головешку…

Боль утихла совсем недавно, но теперь ее разбудили щупальца креста. Они проникли вглубь, раздвигая поврежденные кровоточащие ткани. Через секунду «анх» выскользнул из моих пальцев и намертво застрял в отверстии черепа.

Попытка извлечь его привела лишь к тому, что я заорал и потерял сознание.

37

И снова моя душонка отправилась в круиз. Всякий раз, когда я намеревался подохнуть, ее почему-то тянуло в то неописуемое место, где шумела призрачная река и божественные тени давали понять, что каждый из двуногих – всего лишь пыль на ветру. Лучшим доказательством этого являлась моя полная пассивность, неспособность влиять на ход событий, кошмарное бессилие. Похоже, мне пытались намекнуть, чтобы я не лез в дела, находящиеся вне моей компетенции. Что же это за дела? Например, жизнь. Я не знал того, кто дал мне подержаться за нее на время; не знал и того, кто придет объявить об окончании срока аренды. С извинениями или без. В любом случае Свиноголовый не выглядел вежливым парнем.

* * *

…Я снова застал странный маскарад на террасах у престола Господнего. Или в полях Иалу[15] – кому как больше нравится. И были тени, и были новые вещие сны. Черная крупа сыпалась с небес – манна для тех, кто уже не испытывает жажды.

На этот раз Свиноголовый нехорошо обошелся с каким-то мертвецом или мумией. Для начала он положил тело в огромный ящик. Гроб, говоря по-нашему. Накрыл металлической крышкой и запаял его шаровой молнией.

(Я будто смотрел любимый фильм детства. Хотелось пустить слезу в припадке ностальгии, но у моей антропоморфной тени не оказалось слезных желез.)

Гроб пронесся надо мной, как железный метеорит, и рухнул в реку.

Брызги взлетели до небес. Некоторые остались там и превратились в сияющие капли звезд.

Наплыв. Чужая смерть, не моя. Моя ждала за спиной – шут без лица, колодец без дна, жутчайший шепот живьем зарытого в землю.

Темнота.

Я «ощутил» сквозь металл присутствие слепых рыб, скользивших рядом в вечном мраке. Но то были не рыбы, а рыбьи скелеты, уносимые струями ледяного течения…

Что-то царапнуло по стенке гроба. Все замерло. Только субстанция потусторонней реки двигалась дальше. «Текла»…

Подвижное в мертвом…

Нескончаемые игры сверхразума…

Неизбежное искажение неизменного закона…

Слабый шум. Касания рук (лап, когтей, крыльев?). Собакоголовый и Птицеголовый возились с гигантским гробом. Их стараниями запаянная крышка консервной банки приоткрылась.

Бессмертный в собственном соку…

В щель брызнул звездный свет…

Из-за реки вернулось еще одно существо – с женским телом и коровьей головой. Достала меня эта кунсткамера! Но я не мог даже удалиться или удавиться…

Бедный мертвец! Мое убогое воображение! Не разобравшись, я принял троих антропоидов за тесную компанию некрофилов. Потом оказалось, что все далеко не так просто. Хотя что-то сексуальное в этом было – как выражался старик Зигмунд, «по ту сторону принципа удовольствия»…

Ритуалы в пространстве и ритуалы в черной земле…

Волосы на теле и ногти на руках и ногах растут после смерти. Как долго? Трое суток, неделю, две?…

Как навязчивы чужие мысли, чужие кошмары, чужая жизнь! Кто-то размышлял вместо меня о зловещих тайнах жрецов, занятых бальзамированием человеческих тел…

Сколько веков сохраняется семя?…

Сколько веков…

Сохраняется…

Семя…

38

Органы чувств – неплохое изобретение матушки-природы, но в канализационной трубе об этом думаешь в последнюю очередь.

Во-первых, я возрадовался очередному воссоединению моей Психеи с телом. Это сулило новые томления духа и услады плоти (правда, теперь я наверняка не красавец, и еще придется поискать любительницу острых ощущений, которой захочется чмокнуть меня в левую щеку, – а все благодаря проклятой лесбиянке!).

Во-вторых, неплохо было бы решить, в какую сторону идти. Даже положение женского тела не могло помочь мне в этом. Мы так увлеченно боролись с Зайкой, что я не помнил, откуда, собственно, притопал. Пришлось определять направление течения дедовским способом и двигаться ему навстречу.

После возвращения из загробного санатория я чувствовал себя так, будто неделю отдыхал в Сочи. Кошмары, оказывается, иногда освежают. К плотному комку в животе я настолько привык, что уже почти не замечал патологии. Мелкие раны, полученные в результате моих каскадерских трюков, быстро затянулись. Даже левая сторона лица не болела. Я опасался притрагиваться к «анху», хотя у меня было такое ощущение, что во впадину глазницы вросла оправа бесполезного монокля.

Начался самый нудный поход в моей жизни. Ох не завидую я «майнерам», особенно нашим, отечественным! Когда идешь согнувшись в три погибели, каждый метр кажется десятью, а минута – часом. В темноте не видно ничего, что могло бы дать представление о пройденном расстоянии. Собственное дыхание заглушает другие звуки, а на зубах вязнет жвачка из страха и надежды, которую нельзя выплюнуть. При этом ничто так не угнетает, как вполне реальная перспектива ткнуться лбом в непреодолимое препятствие вроде решетки или слишком узкого люка…

Не могу сказать, сколько времени прошло. Судя по тому, что я дважды помочился, не меньше пяти часов.

Несколько раз в трубе раздавался низкий гул – будто кто-то играл на замогильном органе. Звуки производили жутковатое впечатление. Казалось, что надвигается волна, распирающая металл. Не хотелось быть смытым фекальными водами, но это мне и не грозило. Возможно, гудели поезда метрополитена – и люди, ехавшие в них, не подозревали, что где-то рядом, под землей, ползает объятый ужасом червяк по имени Макс.

Однако и у червяков бывают праздники – когда они вылезают на свет Божий. И тут важно, чтобы тебя не затоптали.

В конце концов я добрался до какой-то прямоугольной камеры с бетонными стенками и нащупал ступеньки, ведущие наверх. Эти тоже были рассчитаны на дегенеративных усыхающих представителей человечества, но я взобрался по ним, презрев земное тяготение, будто капля ртути по капилляру градусника в заднице у гриппозника.

Моя голова врезалась в крышку люка, и я чуть было не отправился в обратный путь. Когда звездочки перед глазами погасли, я попытался приподнять чугунное изделие, упираясь в него плечами и затылком. Тут я совсем некстати вспомнил приключения русской «пианистки» в сериале «Семнадцать мгновений весны», и меня начал разбирать неудержимый смех. А ведь она еще держала на руках двух младенцев! Кино, да и только…

Я с превеликим трудом приоткрыл крышку, и в награду за настойчивость мой фейс обдало жидкой грязью. Я поплевал и поморгал. Сквозь щель стали видны мокрые древесные стволы, окутанные мглистой пеленой. Приветственных и прочих возгласов не раздавалось, поэтому я с кряхтеньем отодвинул крышку в сторону и высунул голову из люка.

Мутные сумерки. Обреченная тишина…

Было раннее гнилое утро, достойное этого гнилого города и всей этой гнилой страны. Накрапывал мерзкий дождик, попадавший преимущественно за воротник. Где-то вдали протарахтел безумный блуждающий трамвай.

После канализации воздух, разбавленный выхлопными газами, опьянял свежестью и казался нектаром. Я радостно задышал, вентилируя организм, и вскоре начал догадываться, где нахожусь. Это был самый центр Харькова – сквер неподалеку от площади Розы Люксембург и места слияния двух речек-вонючек. Днем или вечером мое появление здесь не осталось бы незамеченным.

Я выбросил на асфальт свои клешни, подтянул ноги, развернулся… и нос к носу столкнулся с лупоглазым лысеющим пекинесом преклонных лет, который уставился на меня так, словно я был ожившей пачкой «педигри пал». Вдобавок этот дряхлый гаденыш пустил голодную слюну, окрысился и истошно затявкал. Вернее, захрипел (говорю вам – столько собаки не живут). Вскоре появилась и хозяйка, судорожно вцепившаяся в поводок.

Я увидел морщинистую мордочку перепуганной старушенции, готовой хлопнуться в обморок. Не хотелось брать лишний грех на душу, поэтому я одарил ее самой ласковой из своих улыбок.

По-моему, она не оценила моего голливудского оскала и попыталась слинять. Приблизительно с минуту бабулька и пекинес занимались перетягиванием поводка. Победила молодость, и полузадушенная шавка наконец убралась к чертовой матери.

Я утвердился на краю люка, затем проковылял к ближайшей скамейке и рухнул на нее, сделав непригодной для культурного отдыха. Что ж это бабулька так перепугалась, а? Эх, не мешало бы мне взглянуть на себя в зеркало…

Я просидел неподвижно с четверть часа, пока не начал стучать зубами от холода. Мыслишки тоже заиндевели и примерзли к извилинам. А ведь надо было подумать о том, где бы смыть с себя дерьмо, постирать одежду или, лучше, найти новую. Если бы я попытался изобразить моржа, искупавшись в местной речке, то наверняка оказался бы в родном городе первым таким придурком за много-много лет. И, кроме всего, речка была ненамного чище той подземной коммуникации, из которой я только что вылез. Возвращаться в психушку тоже не хотелось, несмотря на теплый душ и трехразовое питание.

Порывшись в карманах своего рваного пиджака, я обнаружил уцелевшие документы и деньги. Да и золотые побрякушки кое-чего стоили. Это обнадеживало. Без денег даже при социализме было хреновато, а без документов в полицейском государстве – просто петля.

Я огляделся по сторонам. К скверику подтягивались вездесущие друзья четвероногих, а на аллейках замелькали пыхтящие бегуны от инфаркта. Все они собирались здесь, чтобы успеть глотнуть свежего утреннего воздуха. От меня же разило, как из выгребной ямы. Пора было менять дислокацию.

Поскольку я выглядел вполне бомжеобразно, то решил поискать себе подобных. Первое, что пришло в голову, это вокзал, но вокзал – место людное, и там полно ментов. Поблизости, за речкой, был квартальчик довоенных развалюх. Тудя я и потащился по мокрой набережной, а внизу, под гранитным откосом, плескалась грязная вода, похожая в сумерках на разлившуюся нефть…

39

Народец у нас равнодушный, но въедливый. Никто никому на хер не нужен – до тех пор, пока ты не захочешь, чтобы тебя оставили в покое. Наивное желание! Тут уж людишки вопьются в очередную жертву своего любопытства, как пиявки, и не отпустят, не высосав досуха. Поэтому я обходил их десятой дорогой.

Неплохо было бы соорудить повязочку на левый глаз; впрочем, повязочка – штука не менее заметная, чем увечье. Я осторожненько потрогал щеку, подбираясь к глазнице, и сразу же отдернул руку, предупрежденный коротким импульсом боли.

Без приключений я перебрался через каменный мост, хотя дворники и лоточники бросали на меня подозрительные взгляды. Мой маршрут был довольно сложным, зато самым безопасным. Противоположная набережная представляла собой неокультуренные задворки. Нагромождение покосившихся стен, лабиринт заборов; под ногами – месиво из бумаги, окурков, использованных презервативов и пожухлой травы. Бутылки торчали там и тут, будто стеклянные инопланетные грибы. На фонарном столбе болталась околевшая кошка.

Наступал серенький осенний день. Пейзаж смахивал на старый заштопанный гобелен. Небо накрыло город свинцовым ситом. Птицы мелькали в нем комочками грязи. Из подворотен несло тухлятиной и дохлятиной.

Я подошел к тому месту, где через реку был переброшен узкий висячий мост. С другого берега на мост вступили первые «трудящиеся», которые уныло плелись на работу, уже внутренне готовые принести в жертву бессмыслице еще восемь часов своей неповторимой драгоценной жизни. Я различал лица, обезображенные похмельными припухлостями или выражением рабской покорности.

Все это были овцы, не представлявшие для меня особой опасности в столь незначительном количестве. Сближаясь со мной, они зажимали носы и прятали глаза. Одна перезрелая дева испуганно икнула и застучала каблуками, как скаковая лошадь.

О том, чтобы обратиться к кому-нибудь за помощью, не могло быть и речи. Еще недавно я и сам не помог бы такому сквернопахнущему уроду. Действительно, зачем пачкаться? Так что извини, братец Макс, – тебя же предупреждали еще в роддоме, только ты, возможно, не услышал: каждый за себя!

Но во мне не вовремя проснулось человеколюбие. Я снова вспомнил о борзописце, который теперь не так уж сильно раздражал меня своей трепливостью. Как выяснилось, его книжонка не принесла нам с Иркой ни вреда, ни пользы. Я видел в нем если не приятеля по несчастью, то, во всяком случае, «доброго соседа по камере». Очень уж трогательно он все изобразил. Мы с ним были словно два зверька, попавших в одну ловушку, хотя еще ни разу не встречались друг с другом. Обязательно предупрежу его, глупого, дайте только отмыться и приодеться.

Кстати, давно не жаловался: живот раздулся так, что меня ощутимо клонило вперед. Впервые в жизни я испытывал вполне искреннее сочувствие к нашим беременным боевым подругам. Под туго натянутой тканью сорочки прощупывалось что-то упругое и бугристое. Господи, не дай мне сдохнуть, как неразродившейся собаке! Фариа, фокусник-пакостник, развей мои детские страхи…

Наконец-то я очутился среди аварийных домов, подлежавших сносу, – они пялились на меня настороженно и бессильно, словно парализованные старики. За обвалившимися стенами обнаружилось убожество быта. Жалкое и поучительное зрелище. В обнажившихся интерьерах было что-то слегка неприличное. Добавьте сюда обломки мещанского благополучия, свидетельства краха надежд, загубленной юности, тщетных попыток приукрасить уродство. В общем это был слезоточивый памятник ушедшим поколениям, которые не оставили после себя ничего, кроме рваных обоев. К счастью для памятника, у властей не осталось бабок не только на то, чтобы строить, но и на то, чтобы разрушать.

По статистике, бездомных у нас до черта. Говорят, среди них попадаются опустившиеся интеллектуалы. Встретить хотя бы одного такого чистоплюя – я знал бы, что с ним делать.

Питая агрессивные намерения, я углубился в трущобы метров на триста. Никаких признаков братьев по разуму. Даже бродячих собак не было видно, а это странно. Похоже, здешняя богемная публика еще дрыхла в отключке.

И тут потянуло специфической осенней гарью, отдающей погребальными кострами с берегов Ганга. Время, когда жгут опавшие листья, уже прошло; кроме того, этот новый запах казался гораздо менее вкусным, хотя и содержал влажную горечь.

Мой обострившийся нюх вывел меня к трехэтажному кирпичному дому, у которого был шанс продержаться дольше других – уж очень основательно врос он в грешную землю. На стене возле одного из подъездов трепыхался какой-то листок. До меня дошло, что его прилепили совсем недавно.

Я подошел поближе и расправил пальцами размокший кусок целлюлозы, державшийся на комке пережеванной резинки. Это была рекламная афишка, вырванная из какого-то допотопного журнала. Вначале я уставился на Тину Тернер в весьма сексапильной кольчужке-мини и только потом обратил внимание на гораздо более крупную физиономию Мела Гибсона, которую перечеркивала надпись для самых близоруких и сексуально озабоченных: «Безумный Макс – 3».

40

Я облегченно выматерился, затем издал самодовольный смешок. У моего кореша Фариа обнаружилось нехилое чувство юмора. Логично было заподозрить, что и сам он находится где-то поблизости. Я скатал афишку в бумажный шарик и щелчком отправил его в зияющую нору подвала.

Поднимаясь по выщербленным ступенькам, наглая скотина Голиков почувствовал себя в полной безопасности и уже начал прикидывать, что же делать дальше.

Без Ирки мне жизни нет – хоть в шалаше, хоть в отеле «Националь».

Не то чтобы я от горя на себя руки наложил, а просто пусто без нее.

Существовать неинтересно. Не говоря уже о том, что не с кем заняться любовью. Но как вытащить ее из «Маканды», я не представлял. Воевать в одиночку – безнадежно и глупо; обращаться за помощью к ментам – еще глупее. Попасть на тот свет можно было и менее разрушительным для нервов и зубов способом. То, что моей подруге промыли мозги до полного самозабвения, казалось мне несомненным, однако поправимым. На этот счет я являл собою в высшей степени вдохновляющий пример.

Обычно в жизни все так и бывает: чуть расслабился – получи пистон!

До пистона дело пока не дошло, но последовало внятное предупреждение.

Я осмотрел разоренные семейные гнездышки на втором этаже и уже поднимался на третий, когда заметил какое-то движение внизу, на полутемной площадке. Там пробежало существо размером с крысу. Оно ловко лавировало между обломками мебели, кусками обвалившейся штукатурки, спутанными клубками проводки и залежами сантехнического фаянса. Я видел его лишь мельком; через две-три секунды оно скрылось за дверью одной из квартир.

Конечно, это могла быть и крыса, но тогда уж двуногая и бесхвостая.

С черной головой. И со смуглым безволосым телом. Что-то я не слыхал раньше о дрессированных грызунах, пользующихся эпиляторами.

Дробный стук маленьких ножек показался мне в ту минуту более зловещим и многозначительным, чем все Вагнеровские увертюры, вместе взятые. Даже в полумраке я узнал ожившую статуэтку с черного алтаря.

Глюк? Честное слово, я предпочел бы, чтобы тварь была глюком. Во всяком случае, моя эйфория развеялась мгновенно и бесследно. Я даже приостановился, засомневавшись в том, что именно Фариа является автором этой хохмы с «Безумным Максом». Но каким образом Виктор вычислил меня? Ловушка выглядела неоправданно сложной – ведь размякшего тепленького склеротика можно было кончить прямо на тихой безлюдной улице…

И тут я вспомнил кое-что. Вспомнил голых девок в солярии, Айболита со скальпелем, операцию без наркоза, боль под лопаткой, помеху в теле, едва ощутимую опухоль под кожей. Чтобы избавиться от нее без посторонней помощи, надо было лет двадцать заниматься хатха-йогой и еще изобрести соответствующую асану. Похоже, у меня не осталось и двадцати минут, не говоря уже об отсутствии хирургического инструмента. Я чувствовал себя не более уютно, чем кабан в радиоошейнике, выскочивший по глупости за пределы заповедника.

Я решил, что терять мне нечего, кроме своих цепей, и вспорхнул на третий этаж, словно проснувшийся петух на крышу курятника. Здесь было посветлее, чем внизу, – слепые бельма неба зияли сквозь разрушенный чердак и многочисленные дыры в кровле.

Я увидел перед собой три открытые двери – выбор, как в сказке. И будто сказочный герой-придурок, страдающий суицидальным синдромом, я вошел в ту дверь, на которой болтался проволочный крючок и висела табличка с жизнерадостно улыбающимся черепом и надписью «Стой! Опасное напряжение».

Когда-то это была приличная многокомнатная хата – пока не началась эпоха освобожденного труда и коммуналок. Я совершил слалом по безнадежно испорченному дубовому паркету. В огромном коридоре еще сохранился монументальный книжный шкаф без стекол, слишком тяжелый для выноса. Он был набит книжными томами, разбухшими от воды. Насколько я мог судить, эта печальная участь постигла полное собрание сочинений затейника последней крутой заварушки к востоку от Балтийского моря.

Я свернул в захламленный проход, который вел, как потом выяснилось, на кухню, и тут на меня набросился какой-то бородатый папик с кухонным ножом. В любом случае это был не Фариа – а жаль. Нападение оказалось неожиданным: старикан едва не выколол мне оставшийся глаз. Можете себе представить, как сильно он меня огорчил бы.

– Пошел отсюда, шакал вонючий! – завизжал бородатый, брызжа коричневой слюной.

На последний эпитет возразить было нечего, хотя дед тоже не благоухал туалетной водой. Отступая, я разглядел причину его истерики – вдоль стены выстроилась целая батарея пустых пивных бутылок, которые он защищал, как орел свои яйца.

– Спокойно, дедуля. – Я пытался обойтись с ним по-доброму, однако у него от возбуждения заложило уши. Пришлось, улучив момент, легонько стукнуть его по тыкве. Должно быть, я чего-то не рассчитал. Бородатый хрюкнул и привалился к стенке, а потом сполз по ней, устроив стеклянный перезвон, будто поп на колокольне.

Но запах костра все еще манил меня, и хорошо, что я не повернул назад. Прихватив с собой нож, оказавшийся ржавой хлеборезкой с волнообразным лезвием, я прошел по коридорчику до конца. И замер с отвалившейся челюстью.

Интерьер, открывшийся моему взору, был прямо-таки сюрреалистическим. Большая часть крыши отсутствовала. В раковине, доверху засыпанной землей, торчали стебли конопли с увядшими коричневыми листьями. Посреди кухни стояла чугунная ванна, наполненная водой – по всей видимости, дождевой. (Странно, что в свое время социалисты-мальтузианцы не додумались до устройства совмещенных с кухнями сортиров.) Под ванной был разведен костер из обломков мебели. Именно горящий лак и придавал дыму особенный привкус. Рядом лежала куча дровишек, заботливо укрытых рубероидом. В углу стояла двухлитровая бутылка, в которой покоилась голова черного кота. Как голова попала внутрь бутылки, оставалось непонятным, поскольку горлышко было явно слишком узким для нее. Кошачьи зрачки сверкали зеленоватыми и золотистыми искрами. Но не это показалось мне самым пикантным.

Возле окна, занавешенного большой школьной картой звездного неба, на трехногом табурете сидел Фариа, обнаженный до пояса, а какая-то потасканная пятидесятилетняя шлюха, дымившая косяком, массажировала ему шею и плечи. Под табуретом стояла клетка, в которой тоскливо нахохлился почтовый голубь.

41

Моему появлению Фариа нисколько не удивился. Только приветственно осклабился, однако при этом его глаза оставались такими же холодными, безжалостно ясными и пустыми, как всегда. Или слишком непохожими на человеческие, чтобы я мог понять то, что выражал их взгляд. Я открыл было рот, но старик опередил меня, сразу же переходя к делу:

– У тебя есть двенадцать минут. Раздевайся!

Я никогда не был стеснительным парнем, а синюшная массажистка смущала меня не больше, чем голубь. Я по-быстрому отклеил от себя рваные шмотки, оставшись с кольцом на мизинце и цепью на шее, и залез в ванну, прогретую до вполне приемлемой температуры. Не забудьте, что сверху все еще накрапывал дождик, – контрасты были впечатляющие. Ножик я на всякий случай положил поблизости от себя. При виде моего вздувшегося и тугого, как барабан, живота Фариа не обнаружил ни малейшего удивления.

Блаженство…

Я погрузился в воду с головой, соскабливая с себя грязь и дерьмо. Где вы теперь, свиноматки? Мне вас так не хватало! Вы были старательны и умелы. Я вспоминал о нашем совместном купании с ностальгией…

Вынырнув в очередной раз, я увидел, что страж пивных бутылок уже очухался и с унылой рожей принялся за работу истопника, а Фариа набросил на плечи свою белую хламиду и нагревает над огнем лезвие ножа. Мне сразу все стало ясно. Даже зубы заныли от нехорошего предчувствия.

– Дайте хотя бы косяк потянуть, что ли… – попросил я жалобно.

На алкогольную анестезию здесь рассчитывать, по-видимому, не приходилось.

– Нельзя, – сказал Фариа с равнодушием опытного коновала. – Скоро придется побегать.

К последней фразе у меня не нашлось печатного комментария. Сколько можно бегать? И есть ли в этом смысл? Когда-то мы вдоволь набегались с Клейном, а результат все равно был плачевным.

– Вылезай! – скомандовал Фариа, и я оказался голым под ледяным дождиком. Почти сразу же я посинел, словно спелый баклажан. Меня затрясло. Если сегодня я не схлопочу пулю от Виктора, то уж воспаление легких – как пить дать.

Фариа, не оборачиваясь, жестом поманил к себе свою проспиртованную ассистентку. Та швырнула мне какую-то тряпку, больше похожую на собачью подстилку, чем на полотенце. Однако всю свою брезгливость я растерял несколько часов назад. Еще один жест благодетеля – и угрюмый истопник с фонарем под глазом притащил мне одежду и обувь. Старую, рваную, но по крайней мере не пропитавшуюся дерьмом.

– Откуда? – спросил я вполголоса.

– С кладбища, – коротко ответил он и показал мне четыре пенька, оставшиеся от его передних зубов. Улыбка? Черный юмор? Я не был в этом уверен.

Потом я перевел взгляд на лезвие ножа, отливавшее в пламени всеми оттенками красного. Оно было тупым и зазубренным.

Фариа встал и усадил меня на табурет. Капли дождя с шипением испарялись, попадая на темнеющий клинок. Шлюшонка подкрадывалась сбоку с каким-то прутом в руках. У нее были лиловые мешки под глазами, отчего она смахивала на рептилию. Может, она собиралась милосердно двинуть меня в висок, чтобы облегчить мои страдания?

– Придется немного потерпеть, сопляк, – сказал Фариа. – Беатриче тебе поможет…

(«Беатриче»! Я чуть не свалился с табурета. Ну дает, старый маразматик!…)

– Верка я, Верка! – прошептала «сестра милосердия», приблизившись ко мне вплотную. Она покрутила у виска грязным пальцем, очевидно, намекая на странности моего седовласого приятеля, и приоткрыла для обзора свою ротовую полость, усеянную умопомрачительными язвами и волдырями. Косяк намертво сросся с ее нижней губой. Зубов у нее осталось немного, зато все были накрыты стальными коронками. Вдобавок от Верки разило дешевым одеколоном.

Она схватила меня за подбородок своей неожиданно сильной клешней. Эта тщедушная уродина обладала хваткой бультерьера.

– Скажи «а-а-а», – попросила Верка по-хорошему, и я предпочел не рисковать.

Но она хотела всего лишь, чтобы я укусил металлический прут. Пришлось подчиниться. И вовремя – в следующее мгновение Фариа коснулся моей спины своим пыточным инструментом. Я замычал и заскрежетал зубами, выкрашивая пломбы. Боль забилась в теле издыхающим зверьком. Запахло жареным. Несмотря на это, я почувствовал, что имеет место какая-то подозрительная лажа.

Очаг боли переместился. Теперь болело и зудело не под правой лопаткой, а над правой ключицей. И там же оказались ловкие пальцы Фариа. Однако недостаточно ловкие, чтобы справиться с возникшей проблемой.

За свою жизнь я видел, наверное, не меньше сотни американских фильмов, в каждом из которых один из героев (иногда героиня) произносит коронную фразу: «Кажется, у нас проблема…», а другой, с мужественной челюстью, неизменно бросает в ответ: «Доверься мне!…»

Однако нам со стариком было в ту минуту не до базаров. Подсаженный в «Маканде» «жучок» забегал у меня под кожей с резвостью ртутного шарика, спасаясь от раскаленного ножа, которым Фариа безуспешно пытался его поддеть и выковырять.

Это была форменная чертовщина, но я не успел даже удивиться. Мне было больно и щекотно до одури. Я задергался, как электромонтер под током, а изделие «агропромышленного» концерна тем временем пробуравило мой многострадальный живот и нырнуло под джинсы…

(Давным-давно, в другой жизни, один приятель рассказывал мне о своих ощущениях, когда у него выходил камень из почки. Я ему не завидовал. Попробуйте для примера протолкнуть сливовую косточку через сосиску! А теперь представьте, что сосиска обладает кое-какой чувствительностью. Даже единственный камень может причинить невероятную боль. Мне же показалось, что у меня в паху начался настоящий камнепад.)

Фариа заорал: «Держи его!». Скорее всего, он обращался к Верке, потому что та вцепилась в меня, как пантера в поросенка. Мое лицо оказалось прижатым к ее обвисшим усыхающим мешочкам, но, поскольку я весил раза в два больше, то вскоре мы вместе с нею скатились с табурета и продолжали извиваться на полу.

Фариа схватил меня за член, на котором вздулся бугорок размером со спелую черешню, и занес над ним свою хлеборезку, но тут я дико завизжал: «Нет!!! Только не это!» – и старик с видимым сожалением отказался от своего намерения. Сквозь разноцветную подрагивающую пелену перед глазами я разглядел, что бугорок пропутешествовал в обратном направлении и устремился по внутренней стороне левого бедра к колену.

Фариа двинул меня в челюсть, чтобы я отключился и не мешал ему своими судорогами, но позиция у него была неудобная, а положение моей челюсти – трудноуловимое. Поэтому стало еще хуже – мне казалось, что я катаюсь по колючей проволоке, хотя на самом деле это было всего лишь битое стекло.

Тогда Фариа бросил нож и схватился за веревку, однако прежде чем он успел туго перетянуть мне бедро, «жучок» взрыхлил мои тощие ягодицы миниатюрным плугом и устремился вверх вдоль позвоночного столба. Я взвыл так, будто рожал ежика, но потом вдруг обнаружил, что для вытья уже не хватает воздуха. Старик накинул веревочную петлю мне на шею, а истопник-бутылочник навалился на ноги, отчего я стал дергаться с гораздо меньшей амплитудой.

Лишь немного позже я осознал, что должен благодарить Фариа, – страшно подумать, что было бы, если бы «жучок» проник под мой скальп! Пожалуй, моя черепушка вскоре болталась бы внутри кожаного мешочка, как детская погремушка. Но тогда я мог только издавать задушенные хрипы и выпучивать уцелевший глаз. Верка подпрыгивала на моем животе и хохотала, угодив в бесплатный аттракцион. Голубь метался в клетке, хлопая крыльями и раня себе грудь о тонкие прутья…

Блуждающий экспресс жуткой боли превратил секунды в минуты – если верить Фариа, всего их было не больше семисот двадцати. Бессмысленная борьба могла оказаться бесконечной или окончиться смертью от щекотки. «Жучок» несколько раз обогнул мою шею и скользнул в правую руку.

Старик, по-моему, только этого и ждал. На сей раз петля захлестнула предплечье и сдавила его так туго, что прервался ток крови. Немеющие пальцы выпрямились; боль стала вполне терпимой. Подкожный паразит добрался до моего запястья и засел тут. Образовалась гигантская бородавка.

Похоже, эта жутковатая тварь (или устройство?) обладала зачатками интеллекта. Во всяком случае, она каким-то образом воспринимала угрозу и пыталась ускользнуть, пока не поняла, что путь перекрыт. Теперь она выжидала…

Я смотрел, как Фариа подносит нож к моей побелевшей вздувшейся кисти, вдобавок казавшейся мне чужой, – кисти трупа из анатомического музея. За мгновение до того как тупое лезвие разодрало кожу, «жучок» выскользнул из-под него и спрятался в ладони. Я вцепился левой рукой в поврежденное запястье, зажимая рану и одновременно пытаясь покончить с этим дурацким родео.

Фариа поймал пальцами шарик, застрявший там, где у меня на ладони прерывается линия жизни и очень близко к ней подходит не слишком ярко выраженная линия ума. Кажется, в хиромантии это место именуется равниной Марса. Сейчас на ней вырос настоящий Эверест. В его подножие Фариа и вонзил свой корявый инструмент, отчего я снова чуть не взвился под самую дырявую крышу. Но мне не дали: все три спасателя-истязателя зафиксировали меня своими дряхлыми мощами, будто собаку на операционном столе, и седовласый хер(ург) сделал свое кроваво-красное дело.

Он извлек на свет черную горошину, из которой торчали в разные стороны две металлические антенны, напоминающие усики, и три пятипалые ручонки. Четвертая оказалась отсечена хлеборезкой, и жалкий обрубок толщиной со спичку еще вяло подергивался. Уцелевшие ручки вцепились в зазубрины на острие ножа…

Что это было – биоробот? Радиомаяк? Психотропный излучатель? Продукт генной инженерии? В любом случае латинос внушал мне теперь не только страх, но и священный трепет.

Кроме маленьких рукообразных конечностей, снабженных острейшими коготками, тварь, возможно, имела аналоги каких-нибудь органов чувств – слишком миниатюрные, чтобы их можно было разглядеть невооруженным оком. Когда Фариа развязал петлю, стягивавшую мое предплечье, из раны на ладони хлынула кровь. Я застонал и без сил откинулся на спину.

– Давай его сюда! – хриплым голосом приказал избавитель.

Обиженный мною старикан открыл клетку и достал оттуда немного успокоившегося голубя. И все равно птица выглядела так, будто побывала в когтях у кошки.

Я пожалел голубя еще больше, когда понял, что ему уготована печальная участь жертвы. Фариа засунул «жучка» в распахнутый клюв и затолкал поглубже. На несколько секунд голубь, казалось, околел со вздувшимся зобом, а потом отчаянно забился в беспощадных руках, словно хотел избежать чего-то худшего и покончить с собой.

Через пару секунд старик отпустил его, и птица взвилась вверх, унося в своем теле колдовскую игрушку. Ее беспорядочный полет напоминал предсмертное порхание ночной бабочки с опаленными крыльями. И все же голубь вырвался на простор и скрылся за краем рваной дыры, в которой плескалась мутная лужа неба…

Я так и не понял, почему четверорукую штуковину из «Маканды» нельзя было попросту уничтожить. Вероятно, это не моего ума дело. Потом вопрос отпал сам собой. Верка открыла рот и задрала вверх голову.

Над трущобами раздался усиливающийся гул вертолетных турбин.

42

– Время вышло! – объявил Фариа с необъяснимой улыбкой, которая показалась мне злорадно-идиотской. Его беспечальный взгляд не сулил мне ничего хорошего. Примерно с таким же выражением экспериментатор сообщает обезьяне, что ее решено усыпить в интересах науки.

Я не стал выяснять почему, зачем, кто виноват и что делать. Схватил валявшуюся тут же одежду «с кладбища» и начал одеваться, перевыполняя все армейские нормативы. Натянул попиленный «райфл» со следами менструаций в мотне и кирзовые сапоги с обрезанными голенищами. На животе джинсы так и не сошлись – пуговица осталась расстегнутой. Пиджак я надел по-Бендеровски, то есть прямо на голое тело, а поверх него – просторное и длинное черное пальто, скрывавшее до поры до времени все недостатки туалета. При этом я отдавал себе отчет, что в таком прикиде меня не пустят не то что в кабак, но, возможно, даже на благотворительный обед для бедных законопослушных пенсионеров…

И все равно я не успел. Над домом завис «Ми-2» – старая рухлядь с анахронизмами в виде пятиконечных звезд на фюзеляже и невразумительными надписями на хвостовой балке. Зато торчавшие из него стволы были вполне вразумительны. Настолько вразумительны, что, опустив взгляд, я не обнаружил в своем окружении ни главврача Фариа, ни ханыги-бутылочника, ни медсестры Верки-Беатриче.

Я что есть силы дернул из кухни, но меня отсекли от коридора невидимой свинцовой занавесочкой. Пули застучали по ванне и взвизгнули, срикошетив. Сверху посыпались трухлявые щепки и куски проржавевшего кровельного железа. Мышеловка наполнилась едкой взвесью пыли, от которой першило в горле и становилось больно глазу.

Я на секунду растерялся, заметался, пытаясь найти укрытие, потом сообразил, что прятаться надо именно под ванной. Она была единственным предметом в кухне, который выглядел пуленепробиваемым, если не считать кирпичных стен.

До ванны я добрался почти на ощупь. Тут я засучил ногами, отодвигая тлеющие угли костра, после чего забился в щель шириной не более двадцати сантиметров. Туда поместился даже мой живот – очень уж мне хотелось пожить еще немного.

Головешки задымили под дождем – я невольно поставил дымовую завесу, в которой сам же начал задыхаться. Но парни, сидевшие в вертолете, выполняли элементарную задачу: они продолжали тупо поливать свинцом пятачок размерами четыре на четыре метра.

Я услышал, как с грохотом рухнула раковина; потом отколовшийся кусок перекрытия угодил в ванну, и на меня выплеснулось литров шесть воды. Табурет превратился в горку щепок. В приступе неудержимого кашля я мало что соображал, и вдобавок обзор был крайне ограничен.

Вертолет кружил над домом – металлический зомби, мертвое чудовище, взятое напрокат на ближайшем кладбище списанной техники. Его винты злобно рубили в клочки воздух, а сам он, казалось, выбирал, куда бы рухнуть – на сей раз окончательно и бесповоротно. Я не удивился бы, если бы он рухнул прямо на дом – это был самый надежный способ отправить меня на тот свет.

Предчувствие? Да, вроде того. Недолгая пауза возникла весьма кстати. Эти траханные стрелки из «Маканды» решили сделать перерыв, опустошив по два-три магазина. Интересно, чего они ждали – что кто-то предъявит им мой труп?

Воспользовавшись передышкой, я потянулся к брошенной одежде. Во мне был еще очень силен генетический страх остаться без средств к существованию и без бумажек, удостоверяющих личность. Как говорится, без бумажки я букашка…

Эх, не повезло! Паспорт выглядел приемлемо, хотя и отдавал дерьмецом, а вот пачка стодолларовых купюр оказалась прострелена навылет. Обезглавленного Франклина было бы трудновато опознать, если бы не надпись под портретом. Порывшись в карманах, я наскреб немного родных денег. В результате варварского обстрела я остался с двумя намокшими «мазепами» и пятью «хмельницкими» в кармане. Негусто. Хватит на неделю, если скромно жрать.

И тут что-то ослепительно засверкало в углу кухни, справа от меня. Невзирая на риск, я повернул голову и пошире открыл уцелевшее око. Зрелище того стоило.

С ободранного пола бесшумно стартовала маленькая ракета – не что иное, как двухлитровая бутылка, у которой не оказалось дна. Она взлетала медленно, почти вертикально и напоминала елочную игрушку. За нею тянулся шлейф зеленоватого пламени, наталкивавшего на мысль о чертях-пиротехниках…

Мой нейронный калькулятор снова пребывал в затруднительном положении, перегревшись от попыток объяснить очевидное, но необъяснимое. Мне оставалось только договориться с самим собой: либо я по-прежнему нахожусь в психушке, и тогда бояться, в общем-то, уже нечего, кроме доберманов; либо мозг – рудиментарный орган, инструмент с ограниченным набором функций, которым надо пользоваться как можно реже, главным образом при подсчете бабок.

Появились веские аргументы в пользу второго варианта: я разглядел внутри бутылки кошачью голову, поворачивавшуюся в сторону вертолета, как чувствительный элемент головки самонаведения. Из перерезанной шеи тянулись вниз темные жгуты, погруженные в зеленый огонь.

Я понял, что произойдет через несколько секунд. Какая-то сила вышвырнула меня из кухни раньше, чем я успел посоветоваться со своим малоэффективным серым веществом. Я опередил даже автоматную очередь. Что поделаешь – инстинкты. (Так выразился мой папаша, когда я сообщил ему лет двадцать назад, что одна из моих одноклассниц беременна. Я, правда, не уточнил, от кого именно, в противном случае предок мог растерять все свое хладнокровие…)

Пол в коридоре был усеян бутылками, в том числе битыми, и я проскакал по ним, проявляя чудеса ловкости. Снаружи что-то громыхнуло; гул турбин сменился надсадным захлебывающимся ревом. Я догадывался, что это означает. Зенитно-ракетный комплекс дядюшки Фариа не сплоховал, однако радоваться было рано. У кого-то появилась проблема, которая могла стать и моей, если мне не удастся отбежать достаточно далеко. Я слетел по лестнице почти так же быстро, как свободно падающее тело.

Второй этаж…

Наступила тишина. Прямо-таки «ревущая тишина»! Эту закладывающую уши тишину прорезал зловещий шелест вращающихся винтов. Мясорубка останавливалась, а вместе с нею останавливалась и жизнь.

Первый этаж…

Здесь царила почти полная темнота. Я имел все шансы сделаться перед смертью инвалидом, но не придавал этому ни малейшего значения.

Сильнейшее сотрясение застало меня на нижних ступенях лестницы. Удар последовал будто из-под земли, но как раз с землей все было в порядке. Я чуть не свалился в обитель слизняков, однако удержался, вцепившись в перила. Потом и перила предательски зашатались…

Я слышал скрежет – тонкий страшный звук сминающегося металла. Почему-то мне показалось, что трещат чьи-то кости.

Я пулей вылетел из подъезда и, обернувшись, не увидел вертолета. Он целиком поместился ВНУТРИ здания.

Еще через мгновение стена раскололась с тихим звуком «крак!»; из окон выстрелили струи дыма, пыли и кирпичной крошки. Над третьим этажом вспух черно-багровый гриб. Дом разломился, как картонная коробка. Меня обдало горячей волной с примесью мельчайших частиц металла. И все потонуло в сверхплотном облаке, которое жадно глотало падавший с неба скупой черный дождь…

Часть пятая

Андрогин

43

Когда в голове и вокруг головы прояснилось, оказалось, что я стою на четвереньках посреди улицы, а это, согласитесь, поза бесперспективная и даже немного унизительная. От Веркиного дворца с висячими садами конопли остались только дымящиеся развалины, а от вертолета – куски обшивки. Все остальное было погребено под рухнувшими стенами.

Тем не менее я понял, что и теперь отдохнуть не удастся. В конце улицы показались тачки, поблескивавшие оскаленными зубами своих радиаторных решеток (особенно злобно в этом смысле выглядел передний «чероки»). Почти наверняка то была наземная команда загонщиков, потому что менты обычно не отличаются подобной оперативностью. В любом случае Фариа не ошибся насчет того, что придется побегать.

Для меня это упражнение привычное и многократно отработанное. В чересчур свободных «кирзах» я бежал несколько медленнее, чем Карл Льюис на предпоследней Олимпиаде, зато мне было где спрятаться. Через двадцать метров я нырнул в какой-то захламленный дворик и перелез через низкий забор, использовав в качестве подставки собачью конуру. Не знаю, какой черт дернул меня посмотреть на небо, но я увидел там бесцельно порхающую птицу – серый призрак на фоне чуть более темных облаков. Лети, голубь сизокрылый, лети куда угодно, только не за мной…

У этих маньяков из «Маканды» наверняка хватило ума оцепить весь район, поэтому я не обольщался. Рано или поздно мне придется выйти из трущоб, и хорошо бы сделать это ближайшим вечером – у меня уже сводило желудок от голода. Впрочем, ощущения были неоднозначные: тошнота, колики, какое-то набухание внизу живота, короткие вспышки резкой боли… Может, вообще все напрасно, и я сдохну скоро от уникальной разновидности кишечной инфекции? О больнице я не смел и думать – попасть туда было равносильно самоубийству. Волку – волчья судьба. И собачий конец. Так что беги, волчара, беги. Подальше от всех, в самую мрачную чащу, – пока не закончилась облава.

По этому поводу уважаемый мною Э.Л. Мастерс, чью книгу я четыре года хранил в больничной тумбочке, высказался несколько иначе – разродился изящной эпитафией, которую я с беззастенчивостью и наглостью душевнобольного украл для своего неизящного повествования (понимайте как эпиграф):

…

В сущности, не случайно мастер,

Высекая мне голубя в изголовье,

Сделал его похожим на курицу.

Ибо что есть вся наша жизнь?

Вылупился, побегай по двору,

Пока тебе не отрубят голову.

Разве что у человека ум ангела -

О топоре он знает с первого дня![16]

«Ум ангела»! Ну и претензия! Во-первых, что бы это значило? Во-вторых, хорошо это или плохо?…

Бэм-с! Повернув за угол, я врезался в разоренную и поваленную набок телефонную будку. Говорил же: надо поменьше думать и повнимательнее смотреть. Впитывать миазмы большой помойки, которая зовется городом; следить за уродливыми тенями, крадущимися в отдалении; ловить немузыкальное эхо. И тогда все будет хорошо – до самой смерти.

Я попал в переулок, посреди которого торчала старая водокачка – черный обелиск из полузабытого сна, пограничный столб зловещей страны. Я инстинктивно подался в другом направлении, оставив темный знак за спиной. Сколько заброшенных двориков, сколько печатей индивидуализма, сколько мертвых судеб, законсервированных в ставших ненужными предметах!

Искалеченный детский велосипед – напоминание о трагедии пятнадцатилетней давности. Пронизанная солнцем акварель в сломанной рамке – глоток лета посреди бесприютной осени. Горшки, полные перегноя. Надпись на заборе – короткое предложение, заключившее в себе раздавленную страсть. Втоптанные в землю клавиши аккордеона – как выбитые зубы. И деревья, которые все-таки дождутся весны…

В некоторых предметах до сих пор гнездилось зло; другие были словно взяты из старого рваного фильма о счастливой любви, уютном доме, доброй семье. Но почему-то добро всегда принадлежало прошлому, а зло – будущему. О добром можно лишь вспоминать с печалью; зла нужно опасаться… и ждать его прихода.

Я и ждал. Поэтому не расслаблялся. Предполагалось прочесывание территории вооруженным отрядом «Маканды» численностью от десяти до пятидесяти человек. Поглубже забиться в какой-нибудь погреб я посчитал глуповатым, очевидным и потому самоубийственным вариантом; хотелось оставить себе пространство для маневра. Продержаться семь-восемь часов до темноты – задача трудная, но выполнимая. Просто еще одна слишком долгая игра в прятки; надо только вспомнить детство и, по возможности, впасть в него, чтобы страх не так сильно сушил глотку.

Я спрятался, как мне показалось, в самую глухую часть трущоб, где охотнички могли перемещаться только на своих двоих. Или… четырех? Я осознал, что уже некоторое время слышу отдаленный собачий лай. И похолодел. Никто и ничто не могло помешать Виктору привезти сюда целую свору.

Все-таки в нас есть что-то от травоядных животных. Перспектива получить пулю в голову неприятна нам гораздо менее, чем угроза быть растерзанным псами или другими клыкастыми тварями. Я принялся поспешно отдирать кол от покосившегося забора, потом заметил кое-что получше – обрезок дюймовой водопроводной трубы длиной около метра. Жалкое оружие. Слабое утешение…

Вспомнился тот мир, в котором убили Клейна. Моя предпоследняя реальность. Или сон? Какая разница, если реальными были жизнь и смерть? Пустыня, Лиарет, трупы, стаи диких собак, бой с неверными, возвращение в пустой лагерь… ТАМ, по крайней мере, у меня было оружие и был «призрак». А также союзник, водивший своих смертельно опасных тварей на приступ. Только благодаря ему я уцелел тогда.

Сейчас, здесь, в родном городишке, помощи ждать было неоткуда. «Обложили меня, обложили», как пел Владимир Семенович, земля ему пухом…

Теперь я старался двигаться исключительно по лужам и с угасающей надеждой поглядывал на провалившиеся крыши. Жаль, но Карлссона из меня не выйдет.

Наконец я забрался в крепкий с виду домишко, чтобы передохнуть и поберечь ноги, стертые чуть ли не до костей. В единственной комнате из предметов обстановки сохранились только железная кровать, столешница с матерной резьбой по дереву и довоенный радиоприемник с выжженными потрохами.

Кровать показалась мне слишком казенной, поэтому я сел на радиоприемник. Антиквариат выдержал, хотя и жалобно скрипнул. С него как раз просматривался дворик через низкое окно, а сам я оставался в глубокой тени.

И медленно падал дождь…

* * *

Я сидел, обреченно сгорбившись, копил силы и прислушивался к приближающемуся лаю. Обычно ищейки, занятые делом, не лают. Виктор на психику давит? Тут он явно перестарался – я и без того был раздавлен одиночеством и страхом, и теперь любая дополнительная нагрузка была для меня все равно что гирьки аптекарских весов поверх стотонного пресса.

По моим подсчетам оставалось шесть-семь часов до наступления темноты. Слишком много, чтобы пронесло. От нечего делать я вспоминал уроки Фариа – те три, которые он успел мне преподать. «Мертвое возвращается к жизни». «Опыт фиктивного бессмертия». «Концентрация». Сейчас я не видел пользы ни в одном из них…

Что-то тихо зашипело возле моих ног. От этого знакомого звука меня передернуло. Я бросил быстрый взгляд вниз.

Шкала радиоприемника тускло светилась. Шипение доносилось из пробитых динамиков.

Я вытер внезапно выступивший на лбу пот и специально заглянул в деревянный ящик, открытый сзади. Внутри него не осталось ни одной целой лампы, не говоря уже о сетевом шнуре. Шасси было покрыто бархатистыми вуалями пыли.

И все же эта штука работала. Переключатель диапазонов стоял на девятнадцати метрах, а нитка указателя пересекала надпись «Берлин». Зеленый глазок на передней панели мигнул и засиял ярче.

После блуждающих по телу «жучков» и бутылок типа «земля-воздух» удивляться такой мелочи, как работающий без питания и ламп радиоприемник, было бы смешно. Я и не удивился, а только подумал: «Зачем?». Мое серое вещество все еще протестовало против абсурдности происходящего, но где-то в самой глубине бессловесной «души» мое истинное «я» уже не задавало глупых вопросов.

44

Голоса…

Оказывается, я ждал их появления. И шипение вскоре стало нечеловеческой музыкой, сопровождавшей пророческий шепот…

Музыка дикой природы; тихая песня обитаемой планеты; волны, медленно разрушающие жизнь…

Сквозь свист и треск атмосферных разрядов прорезалась какая-то станция. Может быть, и Берлинская, но в это верилось с трудом. Оперный тенорок скорбел о чем-то под вздохи оркестра.

Я покрутил ручку настройки. Бесполезно. Нитка не двигалась. В эфире ничего не изменилось. Пришлось дослушать евнухоида до конца, стараясь не поддаться возможному очарованию. Я подозревал, что меня пытаются достать с помощью некоего акустического кода, замаскированного другими звуками. Чего же я ждал? Да просто не было сил искать новое укрытие. На всякий случай я стукнул по передней панели обрезком трубы. Шкала треснула и погасла, но глазок сиял так же ядовито. Звуковой фон остался прежним.

Зато я вдруг вульгарно вспотел, оказавшись на островке жары посреди промозглого осеннего дня. Это был болезненный жар – как выдох из зараженных легких. Тропическое влажное тепло – расслабляющее, гноящее раны, – подступало со всех сторон; в почти пустом доме запахло нездешней зеленью и плотоядными цветами…

Оркестр с тонущего «Титаника» некоторое время звучал сквозь толщу воды и наконец захлебнулся. После этого тенор потерянно блуждал в пустоте, пока не забрел в оркестровую яму, наполнившуюся нечеловеческими голосами. Здесь он нашел новых аккомпаниаторов. Тоскливую арию сопровождал лай собак, козлиное блеяние, хохот гиен, прощальные крики чаек, трубный рев слона в охоте. Животные звуки сливались в музыкальные темы; это была самая странная и самая сложная аранжировка, которую я когда-либо слышал.

Я сидел, обливаясь потом, глядел на серый пейзаж за окном, нарисованный разведенной тушью, и не возражал бы, если бы концерт продолжался до самого вечера. Жару я всегда переносил легче, чем холод. Трезвый умишко намертво вцепился в реальность, будто паук – в им же самим сотканную паутину. Какой-то другой мир начинался совсем рядом – за ближайшим углом, может быть, даже за покосившейся дверью или под крышкой погреба, – но я не впустил его, отказавшись от соблазна, и не позволил себе оттолкнуться от берега, по которому бродила добродушная смерть.

Это не было благоразумием в общепринятом смысле слова; моя осторожность явилась следствием безраздельной власти страха и трусости дикаря, державшегося за свои фетиши. Вместо уроков Фариа я на собственной шкуре прочувствовал горький урок масона: всякий новый «сон» хуже предыдущего. А я к тому же не знал, от кого исходит эманация, кто бросил подачку и что в ней – подслащенный яд или очередная отсрочка…

Я открыл глаза и только теперь осознал, что «видел» комнату и улицу за окном на внутренней стороне век. Значит, на этот раз я уцелел, хотя пропасть сновидений была очень близко. Я находился на самом краю. И отверг очередное странствие через запредельность, которое начиналсь с легчайшего смещения. Раньше я мог совершить нечто подобное только при помощи леденца Клейна. Минуту назад я остановился на пороге и не вошел в отворившуюся дверь. Кто я после этого – кретин-самоубийца или повзрослевший щенок? Время покажет.

Тень мелькнула снаружи – двуногая и одинокая. Я поздравил себя с тем, что не утратил бдительности. Правда, отступать было поздновато. Я вскочил и зашатался на ватных ногах. Из приемника доносилась неаполитанская песня. Что бы это значило?

Фигура приближалась; подошвы громко шлепали по грязи. Гость шел не скрываясь – тем хуже для него. Или для нее. Я не исключал того, что Зайке нашлась достойная замена.

Я доковылял до стены и встал так, чтобы оказаться за дверью, когда та откроется. Все снова было простым и понятным. Число пространственных измерений сократилось до трех; параллельные прямые не пересекались; дважды два равнялось четырем; сердце билось учащенно, вырабатывая свой жалкий ресурс. Я держал трубу на уровне груди, равно готовый к появлению из-за двери головы или руки с оружием…

* * *

…Человека спасло то, что он вошел летящей походкой пьяного. Сразу же стало ясно, что это далеко не охотник. Прикончить его можно было и голыми руками. Лицо, которое я успел рассмотреть даже в полутьме, показалось мне крайне изможденным. Обгоревшая кожа была покрыта пятнами пигмента; местами поверхностный слой превратился в лохмотья. Парень выглядел больным, затравленным, умирающим от жажды, словно недавно пересек Сахару. Черт возьми, он выглядел хуже, чем я, а это что-нибудь да значит! Гораздо, гораздо хуже.

Незнакомец обвел комнату выпученными слезящимися глазами с окровавленными белками. Меня он в темноте не заметил. Его зрачки были сужены, как будто он вошел сюда с яркого света.

На несколько секунд его взгляд остановился на радиоприемнике, бормотавшем по-итальянски. Что-то отразилось на облезшем лице. Изумление? Нет, живые трупы уже ничему не изумляются.

С потрескавшихся губ гостя сорвалось всего два слова: «Porca Madonna!» Он сделал еще два шага на подкашивающихся ногах и с размаху рухнул на ржавую кровать. Сетка взвизгнула, приняв иссушенное тело, и закачала его, словно заботливая мамаша. Напрасные хлопоты – парню требовался не сон, а реанимационная бригада. Он остался лежать лицом вниз, свесив разбухший язык между пружинами. Он разбил губы и нос о проволоку, но крови не было.

Тем временем я терзался сложной моральной дилеммой и склонялся к тому, чтобы бежать отсюда поскорее и подальше. Я не сиделка и не поп, в чью компетенцию входило бы отпущение грехов. Несчастный клоун был приманкой – об этом говорили все внешние признаки. Если он смылся с театральной постановки, то явно забыл переодеться. На нем была белая (по замыслу) рубашка с кружевным воротником, какие-то лиловые панталоны с гульфиком и подвязками и рваные чулки. Весь этот маскарад дополняли туфли с огромными пряжками. Натуральный Андреа Кавальканти из любимой книжки детства.

Ловля на живца – не самый гуманный вид охоты, и я был бы последним идиотом, если бы дал себя провести. Высушенный солнцем парень выглядел так нелепо и неуместно, будто он с луны свалился. В этом он вполне мог бы посоревноваться с зелеными человечками. Пришелец в полном смысле слова. Существо не от мира сего.

Однако было в нем еще кое-что. Хорошо знакомый мне «запах» жертвы (от меня самого разило тем же). Беззвучный зов союзника, дошедший сюда с затерянной планеты беспамятства, – может быть, угасающий ритм мозга…

Когда-то Клейн сказал мне: «Не откликнуться на просьбу о помощи – настоящий, смертельный грех», а Клейн был далеко не альтруист.

Я до сих пор не знаю, что такое грех, зато прекрасно понимаю, что значит остаться один на один с этим дерьмовым миром. Доверившись своей интуиции, я склонился над кроватью – но парню, похоже, было уже все равно. Он испустил дух несколько секунд назад.

Я перевернул его на спину – он оказался легким, как ребенок. Или как старый морфинист, если уж на то пошло. Из-под воротника рубашки вывалился висевший на шее католический крест. Подбородок и потрепанные кружева были испачканы в свежей грязи – по-моему, совсем недавно бедняга пытался напиться прямо из лужи.

Тело могло бы принадлежать еще молодому человеку, но лицо превратилось в маску, лишенную возраста. Без щетины оно напоминало бы сморщенное личико младенца; со щетиной смахивало на морду плохо выбритого шимпанзе. Волосы, когда-то длинные, были неровно обрезаны не очень острым предметом. На руках вздулись стеклянные вены…

За моей спиной раздался смех.

В такие моменты яйца сжимаются в твердые миниатюрные шарики, и мужик становится бесполым, как всякое насмерть перепуганное животное. Я даже не пытался дергаться или делать хорошую мину при плохой игре.

Смешок латиноса заставил меня поежиться. Словно кто-то провел наждаком по позвоночнику…

Финиш?

Еще нет.

Я обернулся и выплюнул воздух – вся слюна пересохла.

Радиоприемник подмигивал мне своим единственным змеиным глазом. Эфир наполнялся шипением и смехом. Волны, не имевшие ничего общего с электромагнитными, разносили последние новости для обреченных.

– Уже скоро, амиго, – прошептал голос латиноса. Будто сухой песок просыпался на сковородку.

Значит, «уже скоро»? По правде говоря, я и сам это чувствовал.

На всякий случай я обыскал еще теплого мертвеца, но не нашел оружия, а его рубашка была мне маловата. Зато что-то твердое прощупывалось под матерчатым поясом. Размотав эту трехметровую тряпку, я обнаружил портсигар – тяжелый, серебряный, с вензелями и вычурной латинской надписью. От сигареты я бы не отказался, однако в портсигаре осталась лишь щепотка желтоватого порошка. Я не аптекарь и не эксперт по наркоте, но порошок весьма смахивал на морфин. Вот он – профессиональный риск! Если несчастный итальяшка «перемещался» по рецептам старика Клейна, то на сей раз его занесло слишком далеко от дома…

Я сунул портсигар в карман пальто и снял с мертвеца крест. Ему он уже не понадобится, а мне бы не помешало заступничество его Мадонны (это была версия для моей усыхающей совести, а на самом деле я рассчитывал не столько на Мадонну, сколько на проклятые хрустящие бумажки, которые, как известно, чистыми просто не бывают).

Больше ничто меня здесь не удерживало. Руководствуясь библейским предписанием («пусть мертвые хоронят своих мертвецов»), я решил срочно сменить квартиру. Приемник провожал меня мстительным шипением – перед тем, как снова издох и превратился в рухлядь, не подлежащую ремонту.

* * *

…Снаружи мне стало чуть полегче. Под душем, брызгавшим из ближайшей тучи, я немного поостыл. Холод пятидесятой параллели, который царил на удаляющемся от солнца шарике, вымораживал кровь, пот и слезы. А также всевозможную блажь из разжиженных мозгов. Странный гость остался в прошлом, то есть в области не очень достоверных воспоминаний. Помер, обкраденный одноглазым смертником. Бесславный конец, что и говорить. Но, как поется в песне, «нас не надо жалеть, ведь и мы никого не жалели». Интересно только, кто будет следующим?

Облава продолжалась. Я сунулся было в переулок и тут же прижался к стене в легкой панике, завидев парочку доберманов – на этот раз настоящих четвероногих ищеек. Те бодренько галопировали навстречу – в восторге от собственного профессионализма. Их поощряли три мускулистые личности в кожаных куртках, вооруженные пушками, которые казались в их лапах игрушечными. Но явно не водяными пистолетами.

У меня осталось всего несколько минут форы.

45

Я нырнул в проходной дворик. Спрятаться в нем было так же трудно, как в прямой кишке. Слева и справа тянулись глухие кирпичные стены – обстановочка, вполне подходящая для расстрела. Клоаку затопила непролазная грязь, однако я все же успешно преодолел двадцатиметровую полосу знаменитого украинского чернозема, славящегося своей питательностью и разбавленного водой до консистенции жидкой сметаны, а на другом берегу меня ожидал сюрприз. Вернее, даже призовая игра. К тому моменту я был сыт играми по горло, но эта была не из тех, от которых можно отказаться.

Дворик выходил на небольшую площадь. Дома столпились вокруг, словно старухи, выжившие из ума и собравшиеся вместе, но забывшие зачем. Одна из старушенций была размалевана, как проститутка, и сразу приковывала к себе взгляд. Яркий красный рот двери выделялся на полинялом лице; во рту виднелись выщербленные зубы ступенек. На каменных щеках темнели татуировки граффити и пятна нитроэмалевых румян. Пустые глаза окон были подведены непроницаемыми тенями копоти. На изъеденный оспой лоб спадали выбеленные кислотными дождями завитушки, составлявшие вывеску: «Кафе «Последний шанс»«.

«Последний шанс» – в моем положении это звучало совсем неплохо. С тайной надеждой и нескрываемой насмешкой. Первой мыслью была мысль о Фариа, которого я помянул незлым тихим словом. Мы были поистине смешным тандемом: садист-эксцентрик и осел, послушно бегающий за морковкой. Правда, морковка того стоила. Ослику очень хотелось жить…

Я промерял площадь черным циркулем, уже не очень заботясь о маскировке. Во всяком кафе имеется как минимум два выхода – это я усвоил еще в юности, когда кого-нибудь из наших заставала врасплох конкурирующая группа малолеток.

Какой-то шутник-западник старательно вывел углем на стене рядом с дверью: «Last Chance Saloon». Видимо, для затруднившихся англоязычных туристов. Вблизи цвет двери оказался неестественно насыщенным, и еще она пахла той самой жидкостью, несколько литров которой содержится в каждом из нас.

Из-за двери доносилась музыка. Честный ритм-энд-блюз, как в любой уважающей себя пивнухе к западу от Ла-Манша, но я-то считал, что нахожусь немного восточнее. Окна были забиты изнутри обугленными досками. Сквозь щели просачивался мистический оранжевый свет.

Я пошелестел в кармане своими бумажками. Платежеспособность, хоть и ограниченная, придавала смелости. Бежать все равно было некуда. Я вошел.

С этого момента одна нелепость громоздилась на другую.

* * *

Три ступеньки вели вверх, затем сразу же начиналась лестница вниз. Длинная, заплеванная и усеянная сигаретными «бычками». По мере спуска слева и справа открывались провалы в стенах. Далекие рыдающие голоса звали на помощь из первозданной темноты, – но я не сворачивал, втянув голову в плечи. Визжали дети и оргазмически постанывали их мамульки. Адское местечко. Похоже, не я один обманулся вывеской. В здешних подвалах булькала преисподняя.

Скрежет электрогитары привел меня к двери, из-под которой просачивался табачный дымок. Распахнув ее, я оказался в атмосфере пьяного угара, приглушенного базара, оцепенелого кайфа. В сизом тумане едва прорисовывалось огромное помещение хитроумной конфигурации, разделенное тонкими перегородками на стойла и освещенное керосиновыми лампами.

В каждом «кабинете» расслаблялось по два-три-четыре клиента. На невзрачной сцене топтались продавшие душу рок-н-роллу. Играла группа, которую я мог вообразить себе с большим трудом. Кит Мун потрясал щеками и барабанными мембранами, Сид Вишез ковырял в басу, Бон Скотт перфорировал девственные плевы своих голосовых связок, на гитаре лабал мистер Брайан Джонс[17] (или же его идеальный двойник). Все «мертвецы» выглядели достаточно здоровенькими, чтобы протянуть еще лет по тридцать.

Я медленно двигался по извилистому проходу. В поле зрения не было никаких официантов и ничего хотя бы отдаленно похожего на стойку бара. Я обманывал себя, думая, что ищу заднюю дверь. На самом деле я просто охренел от избытка впечатлений.

Проекция воспоминаний: беспредел в музее восковых фигур. Лихорадка субботним вечером. Оказалось, в аду тоже бывают уик-энды, когда здешняя публика пускается в загул.

Среди множества незнакомых лиц попадались и знакомые – главным образом по фотографиям. Я бы сказал: «сновидчески-знакомые». Никто не удивился моему появлению, и никто не обратил на меня внимания, несмотря на то, что я все еще держал в руке обрезок трубы…

Гаршин и Башлачев беседовали о чем-то за бутылкой дешевого портвейна. Вероятно, о том, каковы они – полеты во сне и наяву. Серж Гинзбур, носатый щетинистый урод и аморал, жадно курил сигарету за сигаретой. Перед ним дымился целый вулкан из окурков, под которым была погребена пепельница. Из-за дыма я не сразу разглядел Норму Бейкер, устроившуюся рядом. Элвис обжирался в углу – одинокий и душераздирающе печальный толстяк с неподвижным взглядом. Кетчуп капал на его парчовый пиджак. Высоцкий и Мотрич – оба изрядно поддатые – пытались привести в чувство остекленевшего Фицджеральда. Эдгар По с отсутствующим видом пережевывал бифштекс в обществе холодной снежной королевы Нико. Ее обнаженные плечи и руки были покрыты гусиной кожей. Уильям Берроуз, похожий на доисторическую черепаху, сидел, приспустив на глаза пергаментные веки. Он был безучастен, изможден и самодостаточен. Слишком стар для рок-н-ролла. Суперстар.

Музыка завершилась разрушительным крещендо. Мун развалил ударную установку, забросил палочки подальше и потащился к свободному столику в обнимку с Джонсом и Скоттом. Но от того, что Бон заткнулся, тише не стало. Напротив, надвигался ураган звуков: обрывки песен и стихов, предсмертных криков и пьяной болтовни. Эхо звенело внутри моего черепа…

Правое крыло закончилось тупиком. Ноги сами принесли меня сюда. В тупике стоял музыкальный автомат непостижимой конструкции. В его средней части безошибочно угадывался старый знакомый – радиоприемник из домика, в котором теперь лежал труп странника, слегка проколовшегося с эпохой. К нему (я имею в виду радиоприемник) приделали прозрачный ящик с кнопочным пультом и щелью для монет. Правда, внутри ящика не было пластинок – только густо переплетенные тонкие провода. При ближайшем рассмотрении становилось ясно, что это не провода, а человеческие волосы. Среди волос попадались и прямые светлые, и вьющиеся каштановые, и локоны негроидов.

Автомат извергал из себя какофоническую смесь казацкого хора, шотландской волынки и африканских барабанов. На пульте под каждой кнопкой была небрежно наклеена бумажка с надписью. Я поводил глазом. То были необычные надписи – по большей части имена. Иногда фамилии. Иногда просто набор слов, вряд ли подходящий даже для названия песни. Возле наипоследнейшей кнопки было нацарапано: «Макс». Конечно же, я нажал на нее с детски-невинным желанием узнать, что случится.

Не случилось ничего скоропостижного. Хоры и барабаны утонули в звоне стаканов. Над одной из перегородок затрясся светлый чуб хулигана Есенина, метавшего в кого-то казенную посуду. Музыкальный ящик похрипел и покашлял, потом спросил голосом Фариа: «Хочешь вставиться?» Хочу, хочу, только выведи меня отсюда! Так как новых указаний не последовало, я решил действовать на свой страх и риск.

Я побрел обратно, уворачиваясь от летающих тарелок, и попал в левое крыло. Здесь играли в покер, деберц и очко. Словом, организовались кружки по интересам. Мне стало любопытно, где завсегдатаи берут курево и бухло. Осенило: может быть, приносят с собой? Курить хотелось почти нестерпимо. Этого канцерогенного удовольствия я был лишен… страшно подумать, сколько времени! Стрельнуть сигарету как-то не приходило в голову – все равно что в театре лезть на сцену и приставать к актерам.

Странно, но в этом месте, полном призраков, я почувствовал себя в относительной безопасности. Мимо, пошатываясь, прошел Джек Керуак. От него за метр разило водкой. Потом я наткнулся взглядом на зловещего и будто окаменевшего японца, облаченного в военный мундир. Желтолицый изображал изваяние в обществе гейши. Когда я увидел рукоять самурайского меча, до меня дошло, что это Юкио Мисима.

Мертвецы, вырвавшиеся на волю из могильника памяти, казались более реальными, чем преследователи, оставшиеся снаружи. Я ускользнул в другой временной слой, задержался на пешеходном островке посреди бешено несущегося потока сознания. Обманул природу? Ничего подобного.

Раздвинув несколько плотных портьер, поглощавших звуки, я очутился в натуральной курильне, где народ приводил себя в психическое равновесие после трудовых будней. В одном из отделений я сразу же углядел Фариа своим единственным глазом. Тот как раз передавал трубку Олдосу Хаксли, а рядом с ним полулежал бородатый мужик в белой майке. Покопавшись в памяти, я определил, что мужика зовут Джерри Гарсия. Готовила трубки – кто бы вы думали? – правильно: Верка-Беатриче.

46

Завидев меня, Фариа вяло сделал ручкой. Мне приглашение и не требовалось. Я подошел и плюхнулся на циновку – уставший, как собака, и вялый, как вареные спагетти. Кусок трубы я зашвырнул подальше – появилось предчувствие, что он мне больше не понадобится.

Фариа, по-моему, еще не затягивался. Он отечески похлопал меня по плечу и посоветовал:

– Расслабься!

Обстановка вроде бы действительно к тому располагала. В полутьме ненавязчиво и тепло поблескивала бронза восточной посуды. Курились благовония. Тихо позванивали колокольчики, оттенявшие глубокое и объединяющее человеческое молчание.

Сомневался я недолго. Старик с его советами был ненадежен, как дырявый презерватив; с другой стороны, я остался безоружным, едва ворочал языком от переутомления и не имел ничего против того, чтобы найти под кайфом вечный покой. Забыться и заснуть. Кажется, о том же просил и Михаил Юрьевич, наверняка кутивший где-нибудь поблизости…

Собственно говоря, моего согласия никто и не спрашивал. Верка сосредоточенно готовила трубку. Ее грязные пальцы оказались неожиданно ловкими. Я зачарованно смотрел на эту опиумную фею из подворотни, прописавшую мне последнее лекарство.

Она зажгла в бронзовой жаровне таблетку сухого спирта. Ее лицо, освещенное голубоватым пламенем, показалось мне не таким уродливым, как прежде, и даже немного помолодевшим. Шарик опиума равномерно вращался, наколотый на стальную иглу, и был похож на планету, опаленную космическим огнем. Незнакомый запах обтекал ноздри – вкрадчивый, будто сон…

Хаксли, отдыхавший от мескалина, затягивался глубоко и долго. Гарсия смотрел мимо меня в пустоту. Деликатнейшая публика; приятнейшие собеседники в моей жизни…

Верка протянула мне бамбуковую трубку. На дне металлической чашечки пузырилась капля размягченного опиума, похожая на мигающий глаз крохотного существа. Мне предстояло высосать этот глаз. Обменяться силой и грезами с растительным миром. Слиться с ним в симбиозе. Упасть на запретный луг. Ощутить тайную жизнь хлорофилла. Услышать шепот своих листьев и корней. Увидеть скрытое за волшебной дверью. Самому выйти за дверь. Кажется, о чем-то подобном бубнил и Фариа над правым ухом. Урок четвертый, если я правильно понял.

Прежде я никогда не курил опиум, а теперь не уверен в том, что это был опиум (как будто я вообще уверен в том, что встреча покойников в кафе «Последний шанс» происходила на самом деле!). Я затянулся, чтобы все поскорее закончилось. Потом, кажется, была вторая трубка, третья. На каждую мне требовалось несколько затяжек…

Передо мной плавали мыльные пузыри, наполненные человеческим эгоизмом. У пузырей были имена – эфемерные сочетания вибраций. В пустоте они не затухали, а накладывались друг на друга, теряя всякую индивидуальность. Сталкиваясь, пузыри лопались или объединялись в чудовищные гроздья, опускавшиеся во тьму…

Безразличие…

Отсутствие физических соприкосновений…

Я распадался на клетки.

Голем рассыпался на песчинки.

Сознание отделилось, расколовшись на одномерные фрагменты: мультимиллионер, монах, сумасшедший… Этапы большого пути… Я вдруг обнаружил своих потерянных близнецов-призраков. Мы по-прежнему находились в разных мирах, и нас связывали друг с другом блуждающие поезда фантазий. Каждый «вагон» был застывшим слепком неуловимого образа, летящим из прошлого в будущее. В промежутках между ними времени не существовало вовсе.

* * *

…Не знаю, сколько минут или часов я убил таким способом, дожидаясь желанного спасения. Ветер перемен носил мою пыль по пустынным закоулкам древних вымерших городов. Когда я в очередной раз ускользнул от воронки жадно сосущего универсального пылесоса под названием смерть, оказалось, что Фариа все еще читает лекцию для моих неслышащих ушей.

«…Свобода – главная добродетель, из которой проистекают все остальные. Свободный не может причинить зло, потому что чужое страдание связывает и отягощает сильнее, чем кандалы. Свободный не может ненавидеть. Собственная ненависть сделает его рабом страсти…»

Я не возражал. Более того, я хотел быть свободным. Для начала – избавиться от назойливой опеки ищеек из «Маканды». С ненавистью разберемся потом.

Ангелы плевали с небес; по пути к Земле их слюна превращалась в коричневую смолу; из этой смолы была снова воздвигнута курильня – словно замок из мокрого песка…

Я сидел в окружении бесцветных фигур, заключенных в душном пространстве между тяжелыми портьерами. Надо мной был прозрачный потолок – несколько слоев стекла или слюдяные пласты, которые отделяли размякшую плоть от хмурого неба. Потолок был усеян множеством черных силуэтов. Грачи, нахохлившись, мокли под моросящим дождем.

«…Свободный, как птица…» – прошептал Фариа где-то рядом.

Скорее всего, за спиной, снова объединившись с моей «смертью». Гарсия, сидевший напротив, улыбался своему солнцу, которого не видел никто другой. Хаксли не было. То есть на его месте по-прежнему находилась оболочка – все как положено: костяк из кальция, обросший мышцами и мясом, – но сам Хаксли давно отсутствовал. Он залетел далеко, намного дальше, чем я мог себе представить.

Пустое и неблагодарное это занятие – пытаться рационально интерпретировать иррациональные события. Особенно для того, кто превратился в монстра с отсеченными органами чувств.

Мне тоже пора было отправляться в путь – в виде белковой колонии, стаи черных грачей. Десятки птиц составляли мою пятнистую тень, отброшенную за пределы здравого смысла. Каждая заводная игрушка приводилась в движение одним и тем же «анхом».

Я снова был бестелесен и по старой привычке искал поблизости свой труп. Напрасно: сгустки, слепленные из клеток моего тела и примитивных молекул искусственных тканей уже падали в обильно менструирующую каверну неба. Они свободно ориентировались в магнитном поле планеты. И начался их полет, инспирированный детским кошмаром…

* * *

Птицы были голодны. Они никогда и не знали сытости. Они питались отбросами, скапливавшимися среди невероятного нагромождения человеческих гнезд, но подавляющая часть еды доставалась многочисленным и более проворным воробьям, а остальное прореживали бродячие четвероногие, с которыми грачи пребывали в состоянии извечной войны. То была война без жертв. Привилегию убивать природа чаще предоставляла голоду. И еще людям – почти всегда недоношенным детенышам двуногих. Но не в этот раз.

Охотники были нормально доношены и вдоволь насосались волчьего молока. Их чутье не притупила даже вакханалия внутри «Последнего шанса»…

«Я» поднимался вверх компактной стаей. Только одно могло показаться в ней необычным: все птицы взмахивали крыльями абсолютно синхронно.

Плотность органики была ничтожной. Солнце просвечивало бы сквозь нее, как сквозь любую ветхую драпировку, однако в тот день солнце пряталось за облаками. «Грачей» опутывала и поддерживала в воздухе невидимая сеть интенсивно вибрирующего сознания.

Темная искореженная земля уходила вниз; дома кренились и соскальзывали за вогнутый горизонт. Все было черно-белым – даже капли крови на перьях. Сами по себе тусклые вспышки впечатлили меня не больше, чем, например, звезды, если бы те внезапно появились в разрывах туч. Правда, звуки, сопровождавшие уколы света, оказались ошеломляющими – они заставляли сгустки плоти хаотически колебаться.

Некоторые птицы, кувыркаясь, устремились вниз. Других сдуло за реку ветром панического ужаса. «Я» не чувствовал боли; вообще ничего не чувствовал. Произошло некое сокращение тени, усекновение живого пятна; наступали сумерки – следствие безжизненной геометрии и механического перемещения источников света…

Таким вот образом одурманенное великовозрастное дитя летало в полном смысле слова. Может быть, это означало, что оно растет, хотя расти дальше вроде бы некуда.

Но до чего же трудно порхать под дождем! Мокрая простыня опускалась с небес, облепив мои крылья. Завидев темный остров в море городских огней, грачи посыпались вниз, объединяясь в рваный силуэт и превращаясь в части человеческого тела, спеленутого одеждой.

47

Я лежал во дворе Музея природоведения в обнимку с каменной крокодилихой. Эти подробности, конечно, выяснились потом, а вначале я просто очумело водил головой влево-вправо, пытаясь понять, что происходит.

Долгое время ничего не происходило. Глаз мало что различал в кромешной тьме. Мой раздутый живот упирался в ледяную каменную глыбу, которая с равной вероятностью могла быть поверженным идолом с острова Пасхи или же статуей известного всему миру массовика-затейника, отдыхающего в Мавзолее. Впрочем, для острова Пасхи было холодновато. Темное четырехэтажное здание нависало надо мной, как надгробная плита, а вокруг в трауре пускали слезу кусты и деревья.

После отступившего «сна» осталась ломота в суставах и чертовски неприятное ощущение проницаемости кожи. Сквозь нее будто просачивалась вода, и омерзительно тонкие струйки омывали внутренности.

До меня дошло, что наступил вечер, а я все еще жив. Кстати, вывод не такой банальный, как может показаться на первый взгляд. Ведь речь идет о физиологии, и тут даже яйцеголовые не в состоянии договориться, что считать живым, а что – мертвым.

Когда вспоминаю себя – пернатого, да еще многократно продублированного, – становится не по себе. Последняя опора уходит из-под ног. Больше нет ничего устойчивого и непоколебимого. Не за что зацепиться. Паранойя неизлечима.

Я начал ощупывать свою физиономию, чтобы узнать, с какой витриной теперь придется жить и работать. После повторной пересборки почти все осталось на своих местах, но чего-то явно не хватало. Потом я осознал, чего именно: мизинца на правой руке и волос на правой стороне головы. А еще я не досчитался зубов мудрости.

Открытие не из приятных. К тому же мое внезапное асимметричное облысение было вызвано отнюдь не тем, что меня обрили. Я не обнаружил ни малейшего намека на короткие колючие волоски, неизбежные после бритья. Кожа была абсолютно гладкой, будто пересаженной с другого участка тела. Я потрогал тот участок, о котором вы подумали, и нашел его таким же, как и прежде.

Я начинал кое-что понимать. Сколько я потерял во время обстрела – два-три процента плоти? Мизинец, волосы, зубы – вот они, эти проценты. Пожалуй, следовало бы еще поблагодарить судьбу за то, что так удачно распорядилась моими конечностями и отростками. Я ощупал их все, не на шутку опасаясь выявления признаков досадного обрезания. В ногах правды не было, зато кости, мышцы и суставы оказались целы.

В том, что некоторые прочие органы тоже в порядке, я окончательно убедился только тогда, когда почувствовал, что пора отлить. Луна впервые выглянула из-за туч. В этот момент я и узнал в каменной глыбе земноводное.

Я встал и прогулялся вдоль изваяния. Крокодилиха уже отложила яйца, которые я попирал сапогами. На самом деле, конечно, не яйца, а застарелые человеческие экскременты. Место для отправления естественных потребностей действительно было идеальное – тихое, скрытое от посторонних глаз, окруженное благоухающей растительностью летом и защищенное от ветра зимой. Здесь можно было спокойно посидеть и как следует поразмышлять в уединении. Честное слово, чинушам не мешало бы подзаработать деньжат для музея, открыв платный сортир на природе.

Тут-то я и воспрянул духом. Наконец свободен! Влажный воздух осени показался мне молочным коктейлем с фруктовым сиропчиком, которого за свою жизнь я выпил цистерну. Коктейль был самым дешевым, а воздух и вовсе ничего не стоил. Как и свобода.

Вскоре я обнаружил, что у меня тяжелая форма зеркальной болезни: отныне свои половые органы я мог увидеть только в зеркале. Живот раздулся до непристойных размеров и стал твердым, будто орех. Посозерцав нижнюю треть сверкающей струйки, я преисполнился светлой печали, которую лишь усугубило исследование карманов. В те самые проклятые два-три процента вошла и почти вся моя наличность. Портсигар итальяшки уцелел, зато в пальто появилась огромная прореха на спине.

Итак, четко обозначились цели номер один и номер два. Первая – прикрыть чем-нибудь свою невообразимую лысину или сбрить остатки волос, вторая – что-нибудь положить в рот. Желудок вопил, как мутанты Уолтера Миллера-младшего: «Жрать! Жрать! Жрать!»

Я двинулся по тропинке, протоптанной облегчившимися горожанами, при свете подленькой октябрьской луны. Тусклые звезды высыпали возле нее, точно юношеские прыщи вокруг фурункула. Облачность окончательно рассосалась. Ближе к горизонту разливалось грязно-белесое сияние города.

Крокодилиха оказалась не одинока. Неподалеку стояли каменный медведь, лось с обломанными рогами, волк и бригада деревянных гномов-металлургов. Истуканы, очевидно, должны были вызывать умиление и прилив любви к природе, но почему-то не вызывали ничего, кроме смеха. Трясясь от хохота и холода, я пересекал их уродливые тени. С некоторых пор меня окружали монстры, однако человекообразные оставались вне конкуренции.

Тропинка вывела к дыре в ограде. Притаившись за сеткой, я изучал улицу на предмет наличия патрулей. Если кто-нибудь из патрульных посмотрел «Франкенштейна», то я был его клиентом. Поэтому я вел себя в высшей степени осторожно. Не высовывался, пока не убедился в безопасности движения. Прохожих я не заметил, из чего заключил, что уже далеко за полночь. Редкие машины проносились мимо, как корабли пришельцев, – никому не было дела до одинокого бродяги-инвалида. И только светофоры строили мне глазки.

Я решил держаться подальше от площади Независимости и потащился в сторону зоопарка и граничившего с ним университетского ботанического сада. Мои планы на будущее пока не простирались дальше того, чтобы набить желудок. Понятно, на продовольственные магазины рассчитывать не приходилось, а для кражи со взломом я еще не созрел. В конце улицы я весьма кстати наткнулся на трейлер-киоск «Венский вальс», который иллюминировал окрестности, будто новогодняя елка.

Воображаю, как привлекательно выглядела моя одноглазая рожа в мигающем свете разноцветных лампочек! Я подбирался к окошечку левым боком, предусмотрительно выставив перед собой купюру и не очень представляя себе, сколько может стоить пара этих самых «венских» сосисок. Зевающая девица, похожая на списанную с ипподромной конюшни печальную лошадь, оторвалась от «Незнайки на Луне» и нехотя принялась лепить мне ужин.

Одного глаза было маловато, чтобы поглядывать по сторонам, читать прейскурант и следить за непредсказуемыми реакциями сосисочницы. К моему неописуемому восторгу, денег хватило на целых два «хот-дога», да еще на стакан горячего кофе. Я получил даже монеты на сдачу – четвертаки с трезубцами. Как, однако, быстро все меняется! Хорошо, что я не нумизмат.

Я облокотился на прилавок и сладострастно впился зубами в нежно-белую булочку, словно вампир в шейку любовницы. В этот момент девица разглядела меня получше, и ее опасно передернуло. Родная, нельзя же так волноваться! Чтобы немного ее успокоить, я решил завести непринужденный разговор.

Для начала осведомился, который час. Оказалось, всего лишь без двадцати десять. Ха! С тех пор как меня упрятали в психушку, население явно стало вести более здоровый образ жизни. Девица нервно поглядывала по сторонам, пока я пытался выяснить степень ее семейной обремененности. Паршиво сваренный кофе бурлящей лавой растекался по внутренностям, но, к сожалению, слишком быстро остывал в стакане.

Уже собираясь отчаливать, я покосился вправо и чуть не поперхнулся: неподалеку прогуливался классический интеллигент в очках и шляпе. Шляпа выглядела достаточно объемной, чтобы прикрыть от дождя и нескромных взглядов мою большую умную голову, а интеллигент – достаточно издерганным, чтобы всполошить всю округу. Я начал мыслить, как бы покультурнее убедить его в необходимости делиться со своими ближними, но все разрешилось само собой.

На моего седовласого очкарика наехали самым наглым образом.

48

Да, жизнь меняется стремительно – и не в лучшую сторону. В наше время хотя бы требовали сигарету и только потом обижались, если сигарет не оказывалось. Теперь же, очевидно, даже не снисходят до разъяснительной беседы.

Короче, из-за ближайших кустиков вынырнули четверо малолеток и принялись пинать обладателя очков и шляпы с беспричинным азартом. Девица поспешно забаррикадировала свой «Венский вальс».

Радикализм нынешних сявок меня прямо-таки угнетает. Во всяком случае, мне с моей рефлексией до них далеко. Эти были не из «кислотной» молодежи, а с юношескими иллюзиями расстались еще в яслях. Очкарику сразу дали по зубам и заткнули ему рот его же галстуком, чтобы он перестал верещать.

Когда жертва сложилась пополам и сползла на тротуар, подвергнутая рихтовке ботинками, я ощутил выброс адреналина, смял в гармошку пластмассовый стаканчик и направился к месту экзекуции, на ходу дожевывая свой остывающий «хот-дог». Шляпа, валявшаяся в сторонке, привлекала меня не меньше, чем возможность заиметь благодарного квартиросдатчика хотя бы на одну ночь.

Вблизи на подрастающих шакалов было тошно и вредно смотреть. Они воняли гнилыми зубами и серой из ушей. На гнойно-прыщавых мордах, озаренных луной, отражалось гнусное наслаждение. Об оловянные бельма можно было с успехом разбивать яйца.

Один из придурков раскинул веером пальцы с обкусанными ногтями и повернулся ко мне. У него на губах блестела слюна – казалось, что на этот раз поллюция случилась прямо во рту.

– Чего надо, пидер? – спросил он, растягивая слова для внушительности, отчего его речь звучала, как гайморитно-брезгливое нытье.

Конечно, я уже не тот, что раньше, да и животик затруднял движения – с другой стороны, с ним я чувствовал себя так, словно спереди меня защищал эмалированный тазик. Этим четверым следовало еще немного подрасти. Им не хватало массы. Будь ребятки чуть постарше – и они бы меня уделали. Волей-неволей мне пришлось позаботиться о том, чтобы этого не случилось. Не забудьте, что они все-таки видели мое лицо, а такое зрелище могло пронять даже безнадежных тупиц.

Я бил их не без удовольствия, хотя и пришлось слегка испачкать руки. Это не значит, что в меня ни разу не попали, – просто моя чувствительность была притуплена. Даже когда ботинок одного из недоносков врезался мне в пах, эффект оказался далеко не сокрушительным. Превозмогая боль, я схватил этот самый ботинок и повернул его градусов на сто восемьдесят.

Что-то громко хрустнуло. Сопляк заорал благим матом и попытался отползти, волоча за собой сломанную конечность. В педагогических целях я наступил на его колено. Он взял самую высокую ноту, которую я когда-либо слышал. Двое его приятелей блевали на тротуар. Еще один, наиболее стойкий и шустрый, прыгал вокруг меня, размахивая перышком с восьмисантиметровым лезвием.

Сил на то, чтобы пропороть пальто, у него не было, поэтому он целил в лицо. Как будто мне недостаточно выбитого глаза! Я протянул ему левую руку, и он полоснул по ней пару раз – царапины получились неглубокие, но парень был заворожен сверканием пера и видом дымящейся крови…

Правой рукой, сжатой в кулак, я выкрошил ему передние зубы. Совесть моя была чиста – через несколько месяцев их все равно доконал бы кариес. Так что ему следовало бы еще приплатить мне за срочную операцию. Даже кольцо, подаренное Эльвирой, пригодилось – камень оставлял глубокие отпечатки в пародонтозных деснах. Клеймо мастера. Нож я забрал себе – пригодится.

Когда все четверо ползали вокруг и скулили, как слепые щенята, наступило время проявить врожденный гуманизм. Я скрючился над спасенным интеллигентом, который шарил ручонками по асфальту в поисках потерянных диоптрий. Я поставил его на ноги и расправил слюнявый галстук. Он прошамкал что-то вроде слезливых слов благодарности и тут, судя по всему, сфокусировал на мне свои близорукие гляделки.

Видели бы вы его физиономию! Она менялась, словно в видеоклипе: вначале озабоченная, затем сморщенная от отвращения, наконец, перекошенная от страха. Он заскрипел сломанным зубным протезом и вырвался из моих дружелюбных объятий.

Пока я оглядывался, выясняя, не привлекла ли драка ненужного внимания, испуганная жертва хулиганов уже захромала прочь, торопливо переставляя хилые ножки. Мои надежды провести ночь под крышей и угоститься чашкой горячего чая таяли как дым. Чертовски обидно. В кои веки совершил доброе дело и не нашел понимания.

Интеллигент удалялся по направлению к ближайшей станции метро. Бедняга так спешил смыться, что даже забыл закрыть расстегнувшийся «дипломат». Оттуда выпархивали листы бумаги и липли к грязи.

– Эй! Подождите! Стой! Дядя! – орал я ему вслед, но мои призывы его только подстегивали. Несколько бумажек скользнули прямо в шляпу, о которой он тоже позабыл. И на том спасибо. Я нахлобучил ее себе на голову и пробежал взглядом по заголовкам, напечатанным крупным шрифтом.

Похоже, интел был университетским профессоришкой или кем-то в этом роде. Статейки, которые он пописывал, показались мне чрезвычайно актуальными. Что там говорить, правильные были статейки: «Преступность как следствие социальной некоммуникабельности», «Проблема отчуждения в постсоветском обществе», «О доминировании ницшеанских идей произвола»…

В другое время я, пожалуй, прочел бы всю эту чушь. Но не теперь. Тезисы доклада об отчуждении я аккуратно сложил вчетверо и спрятал в карман. Будет чем подтереться.

Поскольку четверо подонков снова обретали подвижность и начали поносить меня на своем подростковом новоязе, я профилактически пнул каждого под ребра и направился в сторону зоопарка, манившего густой тенью, а также глубокой тишиной кладбища диких животных. Я и сам чувствовал себя животным. В наследство от цивилизации мне достались только прямохождение и вторая сигнальная система. Все прочее – инстинкты, сиюминутность существования, способы выживания – можно было смело уподобить звериным.

* * *

Город – гигантская ловушка, где теряют жизнь. Одни – медленно, другие – быстро. Четвероногих привозят сюда, чтобы умертвить при помощи поточной технологии; двуногие приходят сами. Кладбища разрастаются, уходят под землю, формируют подземные этажи. Повсюду накапливается информация о смерти – она висит в воздухе, и она же отпечатана в камне. Гигабайты и терабайты отравы, рака, СПИДа, белокровия, не подверженные противодействию ветра, солнца, антивирусов, времени. На редкость стабильные программы самоуничтожения расы идиотов.

Так о каком будущем твердят наши «вожди», заживо разлагающиеся в своих кабинетах?

49

Свой первый ночной приют в качестве бездомной собаки я обрел на задворках зоопарка, там, где к его ограде примыкают покосившиеся развалюхи – клочки, оставшиеся от бывшей Клочковской улицы. Вначале хотел сунуться в местечко потеплее – какой-нибудь антилопник или бегемотник, – но потом посмотрел на четырехметровый забор и увял. Охрана рядом, да еще братья меньшие поднимут шорох – оно мне надо?

Решил не дразнить судьбу, залез в тут же попавшийся на глаза полуразрушенный сарай и скорчился среди разбухших от влажности досок и мертвых пауков.

Сквозь щели задувал ветер и светили звезды. Сон долго не приходил. От нечего делать я смотрел на то, как мигающие точки пересекают темные провалы. Все происходило ужасающе быстро. Незаметно и сам провалился в одно из бездонных ущелий. Но там уже не было звезд.

* * *

Проснулся я от холода. И почувствовал себя резиновым мешком, наполненным стылой кровью. Как ни крутись, согреться уже невозможно – организм промерз насквозь. Вот когда с тоской вспоминается обывательское житье-бытье! Скучно до одури, зато тепло до сладкого мления. Эх, ванночки, кроватки, грелочки, комнатные тапки…

Я вдруг ощутил тщательно скрываемую привязанность к гобеленам с оленями и разнокалиберным слоникам на комоде. Было в этом что-то здоровое, что-то чрезвычайно привлекательное: тупая, непоколебимая уверенность в прочности заведенного раз и навсегда порядка. Мол, наши гнездышки вечны, а сами мы никогда не умрем!

Мне же, чтобы не умереть, требовалось хотя бы немного размяться. Разгибаясь, я хрустел, как новенькая купюра. Орион – созвездие, ненавистное всем замерзающим, – ярко пылал на юге сквозь мутную линзу земной атмосферы. Лужи покрывались коркой льда, стекленели, словно глаза умирающего. Природа тоже превращалась в убийцу. Она оставляла слишком мало шансов дотянуть до утра.

Низко надвинув шляпу на глаза, я выбрался из своего укрытия. Глухая ночь заткнула глотку городу. Вся влага вымерзла; меня окружал грязный хрусталь. Я подумал, а не податься ли в ближайшую церковь, но потом решил не подвергать испытанию поповскую добродетель. И паперть отложим на крайний случай, тем более что конкуренция там пострашнее, чем в нефтяном бизнесе.

Бездомные собаки собрались на узкой полосе незамерзающей земли над теплотрассой. От люков валил пар. Четвероногие дремали в прострации. Я настолько закоченел, что был не прочь улечься рядом с ними, чтобы они согрели меня своими телами в «трехсобачью» ночь…

При моем приближении псы забеспокоились. Потом началась настоящая паника. Злобное рычание, похоронный вой, жалобный скулеж. Самые трусливые отбежали шагов на тридцать и погавкивали с безопасного расстояния. Огромный кобель вообразил себя хищником и низко припал к земле, приготовившись атаковать. Я понял, что этот не отступит, и предпочел удалиться спиной вперед.

Итак, собачки меня на дух не переносят. Чем-то я им не нравлюсь. Наверное, плохо пахну. Ничто не проходит бесследно – в глубине души я никогда в этом не сомневался.

Отвергнутый всеми, я продолжал одинокое путешествие через стылую пустыню безумия. Меня необъяснимо влекло к реке – я осознал это лишь тогда, когда увидел берег, усеянный сколиозными скелетами деревьев, и горбатый мост, вспучившийся над водой.

Ну и что дальше? По-моему, здесь, в низине, было еще холоднее. Вялый поток маслянисто поблескивал, словно черный гладкий червь. Ему оставалось ползти два-три километра до своей гранитной норы.

Я вовремя услыхал шум двигателя и спрятался в подворотне. Мимо протарахтел патрульный «луноход». Было что-то действительно лунатическое в его блуждании по безлюдным переулкам. Душевнобольной автомат – и четыре таких же находились внутри…

Прижимаясь спиной к заиндевевшим доскам, я пытался справиться с очередным наваждением. Это внутреннее противоборство уже отдавало шизофренией. Учитывая мой диагноз, я сомневался, что один мозг может вместить в себя подобный букет (смотри выписку из истории болезни).

На смену холоду пришел распад – ощущение гораздо более страшное.

Во мне образовалась трещина, которая изолирующей границей рассекла оба полушария и скальпелем пустоты разделила поселившихся внутри «сиамских близнецов». Пришлось привыкать к постоянному присутствию дегенеративного двойника за непроницаемой пеленой толщиной в одну миллионную долю секунды. Этого ничтожного временного сдвига оказалось достаточно, чтобы разрушить зыбкий континуум личности.

Открылась нора в сознании, ведущая в другую реальность. Не врата освобождения, а черный ход для похитителя теней. Туда истекала жизненная сила. Утечка была тем интенсивнее, чем отчаяннее я сопротивлялся. Изменить что-либо казалось невозможным. Оставалось расслабиться и попытаться получить удовольствие. Впрочем, удовольствие – всего лишь еще одна химера…

Я снова слышал шум реки. Но не того жалкого, загаженного ручейка, который протекал поблизости, а великой теплой реки, мистического потока, навсегда преображавшего все, что погружалось в него. Однако это была только бессмысленная и бесполезная часть истины. Остальное знал тот, другой, спрятавшийся за пеленой. Способа объединиться не существовало.

Нестерпимая головная боль, конфликт, зародившийся в двигательном центре, мучительная ломка, неконтролируемый танец мышц, нервов и костей снова вытолкнули меня на панель, и я потащился под мост в полной уверенности, что несу внутри себя еще одно – нечеловеческое существо. Инопланетного паразита. Тварь, проникшую из сумеречного кошмара. Воплощение направленного влияния вудуистов из «Маканды».

Не мешало бы теперь появиться этому вечному искусителю Фариа и объяснить, что со мной происходит. Но не было Фариа, и не было спасения.

Хватит обманывать себя. К тому моменту обе шизоидные личности находились в измененном теле. Разделение сознания только что завершилось. Дело оставалось за малым – разделением плоти. Природа брала свое.

Проще говоря, у меня начинались самые настоящие родовые схватки.

50

Конечно, это уникальная хохма, однако мне было не до смеха. «Нормальной» беременностью тут и не пахло. Когда медицина бессильна, компьютерные аналогии вполне уместны. После того как мозг плода окончательно сформировался, началось копирование данных из мозга носителя.

Для бедняги Макса это означало страшноватый опыт «переливания» сознания и пребывания в двух местах одновременно. В финале процедуры две идентичные личности оказались связаны друг с другом не только физически, но и телепатически. Их соединял канал восприятия с нулевой временной задержкой.

Описывая дальнейшее, я должен был бы присовокуплять к каждому предложению слово «вероятно» и не поступаю так только ради экономии чернил и терпения того, кто будет разбирать эти каракули, нацарапанные чужой рукой.

* * *

…Под мостом был чернильный мрак. Сюда не проникал свет, отброшеный текучим зеркалом. Вода еле слышно плескалась об опоры. Место мало напоминало родильный покой, но выбирать не приходилось.

Я не сошел с ума, хотя был очень близок к этому. Предрассудки мне не чужды, поэтому меня не на шутку взволновал вопрос, кто же я все-таки: мужик, баба или какой-нибудь паршивый гермафродит? Признаки пола прощупывались вполне однозначные, однако вскоре стало ясно, что боль не отпустит и я должен сделать самому себе харакири или «кесарево сечение». При мысли об этом волосы на левой стороне головы начинали шевелиться. Прямо под шляпой.

Такой изысканой гадости я не ожидал даже от латиноса. Впрочем, я опять поторопился с выводами. Если бы люди из «Маканды» действительно использовали меня в качестве ходячего инкубатора, то вряд ли пытались бы убить. Я искал причину в настоящем, искал ее в прошлом. Ползал по темному хранилищу памяти, как подслеповатый архивариус, пока не наткнулся на «анхи».

Я вспомнил собственное воскрешение, восстановление поврежденных тканей, искажение генотипа. То был единственный случай вторжения нечеловеческого. Другого объяснения я не находил. Можно было притянуть за уши мутагенный фактор – Чернобыль, атолл Мороруа или озоновые дыры, – но, честное слово, мне больше импонировало считаться жертвой древней магии, чем современной глупости. Да и вообще чувствовать себя невинной жертвой было неплохо. Каюсь в мазохистском грешке!

Какая только чушь не лезла в голову, пока мы лежали под мостом.

«Мы» – это я и ОНО. ОНО копошилось в жуткой темноте, управляемое инстинктом, природу которого ни один из нас не понимал. Этот инстинкт безжалостно гнал ЕГО наружу. ЕМУ еще предстояло получить родовую травму, ощутить свободу и кошмарное одиночество.

Раздвоение не означало конец внутренней изоляции. Мы вовсе не испытывали чувств, присущих однояйцевым близнецам или хотя бы родственникам. Двое составляли одно. Очень просто и совершенно непостижимо. Вывих эволюции. Чудовищный дуплет из дьявольской пробирки. Мечта двуполых о продолжении рода…

Я еле сдерживался, чтобы не заорать. Когда боль стала нестерпимой, рука сама нашла в кармане нож, который я отобрал у плохиша – истребителя интеллигентов. Я не соображал, что делаю. В те минуты мое существование имело единственную цель: любой ценой разрешиться от тяжкого бремени. Избавиться от плода, причиняющего страдания. Это было даже сильнее инстинкта самосохранения.

Все происходило в предельно антисанитарных условиях. Добавьте к этому почти полную темноту. Вот когда и присутствие Верки не помешало бы…

Лежа на спине, я раздвинул полы пиджака и ощупал гладкое полушарие живота. Кожа была натянута, как оболочка дирижабля.

Моя рука не дрожала, превратившись в манипулятор разделочного робота.

Я осторожно проткнул живот чуть ниже пупа, введя лезвие не глубже, чем на сантиметр. Ничего не почувствовал – это был тот случай, когда очень сильная боль вытесняет все остальные ощущения.

Нож – не скальпель, и сделать им аккуратный разрез довольно сложно, особенно если больше всего на свете боишься повредить то, что находится внутри. Недоделанный хулиган не потрудился даже заточить лезвие. Оно оказалось зазубренным и местами покрылось ржавчиной. Да и сталь была так себе. Процесс сильно смахивал на открывание консервной банки негодным инструментом.

По мере того как разрез удлинялся, до меня начинало доходить, что я, наверное, сдохну. Ну, если не сдохну, то импотентом стану совершенно точно. Я воспринял это с удивительным равнодушием. Гораздо сильнее меня занимали проблемы чисто технические. Я не столько резал, сколько пилил, порой теряя сознание от боли, однако рука продолжала двигаться с хирургической точностью. Как я теперь понимаю, все объяснялось тем, что сознание терял только один из двоих…

В момент внезапного просветления я почувствовал, что мои усилия не напрасны. Некто стремился выбраться наружу, раздвигая ткани. Боль отступила; я пришел в себя. Это было недолгое облегчение перед самым концом. Я осторожно протянул руку… и прикоснулся к мохнатому кокону.

От охватившего меня ужаса задрожали пальцы, которые погрузились в густое сплетение липких нитей. К мысли о том, что эмбрион в наличии, я уже немного привык, но никак не ожидал, что он окажется похожим на гигантскую куколку шелкопряда. Вместо пуповины нас соединял отросток кишки. С него стекала слизь, разбавленная кровью. Мой сведенный судорогой желудок едва не выпрыгнул вслед за «младенцем».

Однако сокращение мышц лишь ускорило дело. ОНО – я имею в виду это создание – продвигалось на волю короткими рывками. Постепенно его округлый силуэт заслонял тусклые отблески луны на воде…

Теперь я испытывал ни с чем не сравнимое омерзение. Скверна проникла так глубоко, что стала неотторжимой частью двойного существа. Мое ущербное «я» металось в разомкнутом кольце, превратившемся из единого организма в диполь «человек – кокон». На одном полюсе жизнь угасала, будто в увядающем цветке, другому цветку только предстояло распуститься.

Умирание и рождение были слиты воедино. Колыбель и гроб – иногда это одно и то же. Я чувствовал, что стремительно дряхлею. Кожа съеживалась, словно серый бумажный пепел. Зубы шатались при каждом выдохе…

Эта тварь, будь она проклята, выпила меня без остатка. Она жадно впитывала в себя все, что я знал об этом мире. Ее аппетит был чудовищным. Она пробуждалась после нескольких тысяч лет небытия. Мозг превратился в муравейник, населенный миллионами призраков. Все они были охвачены ужасом перед абсолютной слепотой, глухотой, немотой…

Последнее, что я помню: мои руки протянулись, чтобы помочь ему (или мне?) освободиться. Затем провал в памяти размером с целую жизнь.

Отключение системы.

Замораживание.

Пустота.

Часть шестая

Босс

51

Органы чувств все еще были заблокированы. Я задыхалось внутри кокона, сплетенного из длинных человеческих волос. Этот кретин расплетал его слишком медленно. Тело-носитель агонизировано. Его слабеющие конечности медленно сновали, словно челноки испорченного ткацкого станка. Руки продолжали двигаться и после остановки сердца. Это уже была некромантия в чистом виде. Когда-то мне нравились такие штуки.

Наконец сквозь дырявую сеть проник ледяной воздух, и я сделало первый вдох…

Отпадение скорлупы.

Пробуждение.

* * *

Где она, нирвана бессонницы? Приди, приди, Царствие Предвечное!… Лишь на мгновение я узрел свое проклятие – я, обреченный спать.

И вот он – новый кошмар.

* * *

Зовите меня Измаил…

Кажется, облажался. Это совсем другой сон. Лихорадочно листаю справочник морфиниста (Небесная канцелярия, издание 218-е, конец вечности). Здесь не Манхэттэн, а на дворе не 1850-е. Белый Кит издох своей смертью, и давным-давно сгнила безутешная «Рахиль». Злой дух скитается теперь на одной из верхних планет…

Зовите меня по-прежнему – Макс. Не называть же себя здесь Ахав, Кроули, Лучезарная, Лоа Зандор, Сенмен-Бальзамировщик, сын Рамоса, рожденный Хатнефер, жрец Храма Анубиса? Чужие имена не кажутся мне странными. Меня вообще мало что способно удивить. Мир изменился гораздо меньше, чем представляется подавляющему большинству короткоживущих и так называемых разумных элементов. Иногда мне кажется, что некоторые вещи – самые главные – не меняются вообще. Все остальное – лишь иллюзии, рябь на поверхности Хапи[18].

Этот парень Макс, конечно, недалекий и никчемный союзник, но он – неотъемлемая фигура ритуала, длящегося вечно, бессознательный донор, ничтожный ингредиент моей личности, заблудшая часть моей души. Иногда я выпускаю его на свободу – порезвиться – как, например, сейчас, когда рука выводит эти строки, состоящие из уродливых кривых (смешной алфавит, бессмысленное занятие). Я использую его память, похожую на огромную свалку мусора. Он станет моим проводником в этой клоаке. Ничто из того, что он знает, не поможет ему уцелеть. Разве во все времена неспособность защитить себя не называется глупостью и не внушает гадливости?

Здешний воздух отравлен. Это царство обречено. У него нет будущего. Его оставили даже тени.

Когда хоронили мое последнее тело, оно было погребено вместе с тремястами шестьюдесятью пятью ушебти[19]. Теперь подобное невозможно. Так займемся же делом. Анубис, помоги отделить тень от плоти и отбросить плоть! Введи преображенного в обитель мертвых!

Пиши, щенок, пиши. Есть еще время. Мне нужна не только твоя память.

Мне нужны твоя беззащитность, твои привязанности, твое роковое влечение, твой путь к новой смерти…

* * *

Да пошел ты!

Это снова я, Макс, дубль третий. Вот тебе и воспоминания о прежней жизни! В отличие от господина Гаутамы и нескольких знакомых шизофреников, кайф я до сих пор не поймал. Мою личность разбавили этим маньяком-некрофилом, словно коньяк водопроводной водой. Или наоборот? В любом случае я чувствовал себя дерьмово. То есть до такой степени дерьмово, что предпочел бы утопиться. Хотел, а не мог.

Когда я вылез из кокона, мое тело имело младенческие размеры, но взрослые пропорции. Я был совершенно гол, если не считать обмоток, сделанных из чьего-то роскошного парика. Оба глаза оказались целыми и зрячими, тем не менее собственное уродство и физическая слабость были просто карикатурными. Однако все очень быстро изменилось.

За какие-нибудь полчаса я превратился в недоросля, а затем и во вполне сформировавшегося человекообразного (чуть не написал «мужчину»; в результате поспешных дактильных исследований я выяснил, что стал двуполым! Между прочим, как там насчет менструаций?). Не могу удержаться от того, чтобы не приплести по этому поводу стишок из больничного цитатника:

…

Твоя кровь – твоя,

Но принадлежит

И тому, кто избрал

Ее для питья

И для смешения

С кровью своей.

Отдохни от обид,

Наркотического

Вкуси забытья.

И увидишь ту,

Не давшуюся тебе красоту![20]

Никакой особой красоты в своей новой реинкарнации я пока не разглядел. Но то, что мне никого не хотелось, так это точно. Я был автономен, словно гиена-гермафродит, и испытывал невыносимую тоску.

А что еще можно испытывать, глядя на свой труп? Он по-прежнему был соединен со мной неким подобием поповины, но не пуповиной. С помощью этого нехитрого трубопровода, пристыкованного к моему солнечному сплетению, я высасывал из обездвиженного тела остатки жизненной силы – будто тянул через сломинку белковый коктейль.

Внутри кипело адское варево. Ведьмин супчик. Поверьте, при обмене веществ, ускоренном в десять тысяч раз, вы чувствуете себя так, будто с вас содрали кожу и со всех сторон поливают водой из пожарных гидрантов… Мертвец усыхал на глазах, а я рос, как надувная кукла. Вскоре рядом со мной лежал дистрофик в слишком просторной одежде.

Этот ублюдок, с которым пришлось делить новое тело и новое серое вещество, впоследствии заставлял меня совершать немыслимые вещи. Я называю его босс. Ничего не попишешь, он намного сильнее меня. По-моему, у него мания величия, но это не мешает ему помыкать мною. Впрочем, без него было бы гораздо хуже.

Все пришлось делать в полной темноте. Для начала я взял нож из мертвой руки и перерезал «пуповину». Через пару минут щель под моей грудью бесследно затянулась. Потом я занялся телом «родителя». Соединил края разреза и принялся зашивать его волосом, выдернутым из кокона. Обошелся без иглы – волос оказался настолько тонким, что без труда протыкал кожу. Так, стежок за стежком, я заштопал многострадальный организм. Не знаю, правда, зачем – похоже, на сей раз его никто не мог спасти. Кроме босса.

Затем я искал какие-то особенные камни на берегу реки. Камни с «печатью зари». Ковырялся ножом и руками в мерзлой земле. Видимо, подходящего материала здесь оказалось крайне мало, и я работал как одержимый. Почему-то было очень важно закончить все до восхода солнца.

В наступивших сумерках я начал различать свои руки – длинные, очень тонкие и очень темные пальцы; казавшиеся хрупкими запястья; жилистые безволосые предплечья. Несмотря на стандартную укомплектованность органами и конечностями, я был настоящим монстром! Тело аккумулировало неизвестную силу и тепло невидимых источников. Я ощущал холод, но, чтобы меня заморозить, требовалась гораздо более низкая температура. Может быть, абсолютный нуль? (Кстати, мой «сожитель» всерьез считает себя потомком космических спор!…)

«Анх» превратился в бельмо, отливавшее металлическим блеском. Я накрыл глазницы трупа плоскими овальными камешками и вставил в его ноздри скрученные обрезки «пуповины», после чего в течение целого предрассветного часа оплетал голову мертвеца волосами кокона по весьма сложной технологии, пока эта самая голова не сделалась похожей на огромный клубок черных ниток.

Если я и занимался своеобразной консервацией, то не осознавал этого.

Я не понимал даже, зачем нам нужен покойник. Босс знал гораздо больше, однако мне уже поздновато учиться.

И, наконец, самая неприятная часть процедуры. Я раздел мертвеца, напялил на себя его вонючую одежду и забрал портсигар макаронника и кольцо Эльвиры. Прощай, Максик! Покойся в мире!

Я чуть было не прослезился, но босс, начисто лишенный сентиментальности, перекрыл слезные протоки. С гнетущим чувством непоправимой потери я поплелся наверх. Мост и улица оказались пустыми, как будто наступил десятилетний юбилей Дня триффидов. С одним маленьким исключением.

У обочины был припаркован «альфа-ромео» цвета «мокрый асфальт» (тем серым утром вокруг вообще было полно мокрого асфальта). Рядом с машиной стояли два человека, одетые, несмотря на холод, в костюмы и почтительные, как японцы на официальном приеме. Кого-то ждали. Глядя на безлюдный мост, нетрудно было догадаться – кого.

По старой привычке я дернулся в сторону, но босс удержал меня от суетливых телодвижений. Ему вообще все было до лампочки – завидное хладнокровие!

Обе фигуры прорисовались четче, и в который уже раз я почувствовал себя участником трагикомедийного фарса.

Верку кто-то отмыл, причесал и снабдил изысканным макияжем. Результат оказался поразительным. Теперь она напоминала секретаршу бальзаковского возраста, безнадежно влюбленную в своего шефа. В данном случае шефом был, естественно, я.

Длинные седые волосья Фариа были собраны в аккуратный хвост; бородка коротко подстрижена; ногти – только что из маникюрного кабинета. Вдобавок старик выдыхал пары хорошего коньяка.

Когда я подошел к нему вплотную, произошло нечто ранее невообразимое. Фариа сложился пополам и благоговейно облобызал мою руку, испачканную в грязи. Верка, по всей видимости, на такую честь не претендовала. Она знала свое место: ее дело было крутить баранку. Для этого старушку даже снабдили белыми перчатками.

– С возвращением, ваше сиятельство! – вполголоса проговорил Фариа, открывая передо мной дверцу автомобиля и глядя на меня глазами преданного спаниэля.

Я не подал виду, что удивлен. Сиятельство – так сиятельство.

Лучше быть титулованным гермафродитом, чем безмозглым удовлетворителем.

– Принесите его! – приказал я.

Слуги понимали меня с полуслова. Несмотря на почтенный возраст бывшего благодетеля и слабое Веркино здоровье, подорванное во время оргий и пьянок, вдвоем они без особого труда втащили усохший труп Голикова на мост и устроили его в уютном багажнике. Свидетелей сего преступного деяния не было. К счастью для свидетелей.

– А теперь поехали в гостиницу! – сказал я, усаживаясь на заднее сиденье и чувствуя себя безбилетчиком в райском экспрессе. – Пора привести себя в божеский вид.

52

Вот уже третью неделю я живу в «люксе» отеля «Националь» на авеню имени Ленина, и жизнь моя не лишена приятности. Фариа и его «Беатриче» снимают соседний номер, как законные супруги. За четыре предыдущих вечера я успел отгрести около восьми штук на рулетке. Мелочь, а приятно. Могло быть и больше, но я не зарываюсь, играю в щадящем режиме, втираюсь в доверие к местной неискушенной публике и стараюсь не привлекать к себе особого внимания беспогонных шестерок из службы безопасности. Не потому, что труслив, а чтобы без помех довести дело до конца. Какое дело – еще не вполне ясно. В общем, боссу виднее.

Выигранная «капуста» идет на оплату гостиницы, невинные ночные забавы, и еще остается Верке на мелкие расходы. То есть на французскую косметику и водку «Абсолют». Хотя финансовый вопрос на повестке дня не стоит. В этом отношении Фариа незаменим и всегда способен добыть столько, сколько надо. Причем в любое время дня и ночи и в любой валюте. Меня как истинного аристократа происхождение этих денег и подобные низменные материи совершенно не интересуют.

Совсем забыл: здесь меня на полном серьезе принимают за итальянца, а Фариа еще и во всеуслышание величает «вашим сиятельством» и «господином графом». У портье записано: то ли Фоско[21], то ли Тоцци – почерк сам черт не разберет. Самое смешное, что инициалы на крышке портсигара, который я забрал у мертвого макаронника, совпадают с моими собственными, а надпись «Consumatum est!», оказывается, означает «Свершилось!». Что же именно свершилось – хрен его знает. Я свободно болтаю на английском, арабском, само собой, на итальянском и даже на латыни. На русском – с акцентом. Босс – сущий полиглот, мать его так! Впрочем, у него же нет матери…

Вселившись в номер, я долго изучал себя в зеркале. Настоящий герой-любовник из немого кино! Смуглый, тощий (выносливый, значит), усики и бородка весьма утонченной формы, зубы белоснежно-фарфоровые, глаза непроницаемо черные, глазные яблоки с синеватым отливом. То, что находится между ног, пока не причиняет ни малейших неудобств.

Зато я полностью излечился от эротомании. Псевдофешенебельных дам, посещающих казино и кабак, я созерцаю исключительно с эстетической точки зрения. Они меня не вдохновляют. Их экстерьер и манеры не выдерживают никакой критики. Пресловутой «загадочной славянской душой» даже не пахнет. Видимо, спрятана глубоко и надежно. Еще бы: такое сокровище надо беречь как следует!

Власть развращает быстро и бесповоротно. У меня уже появились барские причуды. Например, вчера послал Верку по делу. Самому лень. Через час она явилась, принесла в зубах адресок издательства. Я черкнул письмецо графоману, засветившему меня в своей книжонке. В первом письме были только воспоминания – чтобы не спугнуть. Велел отправить его немедленно, но конвертик сделать попроще. Пусть думают, что я все еще в бегах. Босс не возражал, хотя на моих протеже ему плевать с высокой башни. В отношении моей особы у него железное правило: «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало»…

На людях я делаю вид, что воспылал порочной страстью к игре. Совмещаю приятное с полезным. За столом завязывается множество интересных знакомств. Иногда бывает очень трудно сдержать смех. Среди партнеров преимущественно бандиты, бизнесмены и «золотая молодежь» в возрасте от пятнадцати до шестидесяти пяти. Но играют как сущие младенцы. Я тоже не гений рулетки, однако у босса есть своя система, а кроме того, он вовсю использует наше правое полушарие, куда меня не пускают дальше прихожей.

Неделю назад впервые попробовал осторожненько навести справки об Эльвире. Оказалось, жива моя корова и пребывает в полном здравии! Ничего плохого с ней, конечно, не случилось. Она по-прежнему процветает. В городе ее знают многие, но играет она редко, а когда все же играет, то предпочитает казино «Три семерки».

О «Маканде» я пока помалкиваю, чтобы никто ничего не заподозрил.

Всему свое время. Прежде чем ехать знакомиться с солидными людьми, надо организовать себе солидное прикрытие. Мой «консультант по юридическим вопросам» Фариа занимается этим вплотную. Позавчерашним утром я уже листал бумаги с грифом собственной фирмы и лицезрел мордоворотов, нанятых в местном охранном агентстве.

Если я правильно понял, торговать мы будем прошлогодним снегом, но об этом пока никто не догадывается. Днем мы шатаемся по офисам, а вечером наступает гораздо более плодотворное время неформального общения. В делах и махинациях я не смыслю ни бельмеса, но боссу палец в рот не клади. Никто и не пытается.

Фариа тоже парень не промах. Чем дальше, тем больше он напоминает мне Клейна. Такой же загадочный, такой же обреченный. Фанатично предан идеям выживания. Характер нордический. Во всяком случае, я совершенно спокоен насчет мертвеца, который спрятан в спальне снятого Фариа загородного домика.

Мертвец покоится в самом настоящем саркофаге – килограммов сто пятьдесят бронзы, испещренной орнаментом и символами идеографического письма. Вещь антикварно-футуристическая, если вы понимаете, что я имею в виду. Крышка идеально подогнана и неизменно покрыта инеем при любой внешней температуре – до сих пор не ощущается ни малейшего запаха. Откуда взялась эта большая консервная банка, мне неизвестно, и я понемногу отвыкаю задавать дурацкие вопросы.

Так о чем я? Ах да – о домике. Он трехэтажный, но над землей возвышается только один этаж. Это бывшая дачка какого-то высокопоставленного коммуниста. Тот, видимо, рассчитывал продержаться до Страшного суда, но не вышло. Его доконали простатит и тяжкая работа. Как говорится, сгорел, служа народу.

После распада Советского Союза дачка была приватизирована и эволюционировала из мафиозного «санатория» в международный катран, а затем в дворянское гнездышко. Теперь это тихая приличная норка, где можно протянуть достаточно долго даже после атомной войны.

Я появлялся здесь всего дважды: в первый раз – в «день рождения», чтобы спрятать покойника, во второй раз – сегодня утром, чтобы доукомплектоваться приготовленным для меня барахлом. Среди барахла – итальянская пушка с лицензией, сотовый телефон, рекомендательные письма, нацарапанные, по утверждению Фариа, рукой самого Берлускони, кредитные карточки, дорожные чеки и саквояж с национальной валютой в банковской упаковке. Смехотворный маскарад с точки зрения босса, но совершенно необходимый для меня. Как поется в песне, ставшей народной: «Когда иду я в балаган, то заряжаю свой наган…»

После завтрака выяснилось, что изображать делового не придется до самого вечера. Босс пожелал залезть в интернет. Фариа почти мгновенно организовал нам индивидуальный кабинет с кондиционером в приличной (на вид) конторе, и я часов шесть пялился на экран «пентюха», словно какой-нибудь свихнувшийся яйцеголовый. «Листал» доклады по этнографии, исследования бихевиористов, сведения о ведическом культе. Почти все – на английском или испанском.

От напряжения и от обилия информации пухла голова, и я периодически ублажал себя холодным пивом. Верка тоже частенько наведывалась к холодильнику. Я ей не запрещаю, хоть она и служит у меня шофером, – если что, откупимся от гаишников. Тем временем Фариа успел хлопнуть в деберц всех охранников по очереди и по нескольку раз каждого.

Наконец пытка знаниями прервалась. Я звякнул Гошику (сорок два года, любитель саун, девок, автомобилей «понтиак» (Гоша вообще весь на понтах) и русского дворового романса. Я специально проиграл ему около двух штук – пустяк, говорить не о чем, зато он проникся ко мне неподдельной симпатией).

Гошик как раз объезжал дозором свои бензоколонки, перетряхивая (или перетрахивая) кадры. Когда он услышал, что сегодня вечером в «Семерках» будет крупная игра, то коротко бросил: «Понял», – и отправился «набивать наличку». Смешной крендель, но может оказаться полезным. С Эльвирой его объединяли совместные розовые воспоминания о школьных денечках и доля в одной транспортной компашке.

Именно от Гошика я получил наконец более или менее конкретную информашку. Произошло это вчера, во время грандиозной пьянки в «Центральном». После двенадцатой рюмки у Гошика слегка развязался язык. Громко икая, он поведал мне о том, что Эльвира свалила за бугор и, по всей видимости, надолго, если не навсегда.

Я не на шутку опечалился. Наша встреча с любимой откладывалась на неопределенный срок. Отъезд был спешным, но хорошо подготовленным; все деньги предусмотрительно и заблаговременно переведены в зарубежные банки и осели на счетах офшорных компаний. И никто, даже ближайшие деловые партнеры, не знали, где хозяйка теперь ловит ультрафиолет. Впрочем, большинство этих самых партнеров, вероятно, смылись вместе с нею. Или торчат на дне глубокого озера в цементных башмаках. А в таком положении трудно разговаривать.

Итак, сучка спряталась. И наверняка не хуже, чем Мартин Борман в сорок пятом. От кого же? Неужели от властей? Вряд ли наверху что-то существенно изменилось за последние годы. Во всяком случае, я в это не верил. Может быть, Эльвиру разыскивали ребята из «Маканды»? Если так, то мне доставит особое удовольствие организовать их трогательную встречу.

И все-таки не напрасно я обхаживал этого свинопаса Гошика. После шестнадцатой рюмки тот невнятно проболтался о Маме. Босс мягко попенял мне за тупость. Черт, я как-то совсем упустил из виду, что Эльвира не из яйца вылупилась…

Если я правильно понял, Мама держала легальный игорный дом (все те же «Три семерки», навевавшие теплые воспоминания о самом доступном портвейне моей розовой юности) и по части стервозности могла дать дочери сто очков вперед.

До чего же интересное кино намечалось! Можно было, конечно, взять штурмом Мамину хату, но босс предпочитал воевать на чужой территории.

Другого свежеиспеченного приятеля я подобрал в частном клубе, где он развлекался со своей любовницей при содействии какого-то пушера из азиатов. Парочка уже мягко вставилась, но не настолько, чтобы потерять вкус к порочному времяпровождению. Толку от них будет маловато, впрочем, для массовки сойдут и эти.

Подготовившись к встрече с Мамой, босс расслабился, а я воспользовался удобным моментом и решил совершить небольшую экскурсию по местам своей боевой славы. Меня побуждала к этому вовсе не дурацкая сентиментальность, а желание протестировать собственную странноватую память, в которой уживалось несколько параллельных прошлых.

Я взял с собой только Верку. Охрана была чистым декором, и никто не мог отвести угрозу – я понимал это, хотя босс и Фариа держали меня за недоумка.

53

Разочарование следовало за разочарованием. Сначала я велел Верке подъехать к «Черной жемчужине». Я был далек от мысли, что Виктор до сих пор заправляет клубом, – и не ошибся. Более того: никакой «жемчужины» уже не осталось и в помине. Новые хозяева превратили заведение в огромный всепогодный кабак, пристроив к нему летнюю площадку и обнеся ее кирпичным забором.

Так что я не увидел даже двери, в которую мы когда-то вломились с Клейном, прежде чем нашли приключения на свои головы и задницы. Зато сохранилась чугунная решетка, возле которой меня чуть не пристрелили. Сильно поредевший сад, задушенный плиткой и асфальтом, превратился в гигантскую корявую икэбану. Уличные фонари источали в наступавших сумерках печальный свет…

Очередной каприз больного воображения? Вряд ли. Нахлынули воспоминания, больше похожие на эффект дежа вю. Было, не было. Гадание на кофейной гуще. Я помнил все, вплоть до запахов и отражений в лужах, однако настоящая картинка оставалась неуловимо фальшивой. Казалось, в любой момент она может рассыпаться, словно мозаика, затем с такой же легкостью сложиться вновь из тягучей материи грез – в пространстве или во времени, – но при этом будет нарушено главное свойство реальности – непрерывность, создающая иллюзию, которая длится целую человеческую жизнь.

Я снова сел в машину, и Верка повезла меня к моему бывшему жилищу.

Я курил, глядя в окно. Город был знакомым и незнакомым. Как всегда, отличие заключалось в одной или нескольких незначительных деталях. Искать критерии «нормального» сознания было с моей стороны проявлением детской наивности. Босс существовал в абсолютно релятивистской вселенной, поэтому он везде был дома и везде был чужим. Странник в зыбкой мгле… Я же еще цеплялся за спасательные круги, брошенные теми, кто был заперт вместе со мной в этой невидимой клетке, но круги неизменно оказывались камнями, тянувшими на дно…

Мой двор. «Царь природы» продолжал победоносно топтать шарик. На месте парка теперь был гаражный кооператив – лоскутное одеяло из шлакоблока и кирпича, пропахшее бензином и выхлопными газами. Подростки тупо пинали мяч в «квадрате» на крохотном обледенелом пятачке. Рядом чадила подожженная автомобильная шина.

В конце черной аллеи, образованной голыми стволами, тускло светились окна детского сада. На его территории, обильно поросшей кустами сирени, обычно теряли невинность обитатели родного микрорайона. Я мог бы показать павильон, где это важнейшее событие произошло и со мной. А вот тут я выкурил свою первую сигарету. В том подъезде впервые взял в руки сборник рассказов Эдгара По и глотнул водки. На скамейке, от которой остались два жалких столбика, когда-то услышал «What Can I Do»…

Какие еще свидетельства нужны, чтобы убедиться в том, что именно здесь ты провел свое детство и юность?

На всем лежала печать загнивания и обреченности. В этом можно было отыскать даже некий эстетический момент – ведь находят же его в безголовых и безруких статуях, в изъеденном эрозией Парфеноне и в куда менее величественных развалинах, включая древние общественные сортиры…

День незаметно растаял, выскользнул из рук. Я дожевал сигарету, разглядывая свои окна и балкон. На веревках болталось сохнущее белье. Вместо темно-зеленых штор окна были завешены грязно-розовыми занавесками.

Через минуту-другую на балкон вышла раздетая женщина и принялась снимать белье, потряхивая внушительными молочными железами. Кормящая мать. Для дворового конкурса на звание «Мисс бюст» было, прямо скажем, холодновато. Это меня и настораживало.

То, что моя квартира занята посторонними, не вызывало никаких эмоций.

Я не чувствовал себя обделенным судьбой или изгнанным из собственного дома.

Кроме того, панельную пятиэтажку нельзя назвать домом в полном смысле слова – для этого она не обладает индивидуальностью. Это была просто ночлежка, впрочем, не самая худшая из существующих. Низкие потолки придавливали к полу; тесные узкие комнаты исподволь навязывали обитателям свой формат. О результатах воздействия среды обитания на психику можете судить по мне.

(Так кого же выкармливает своим молоком морозоустойчивая самка?)

В этот момент раздвинулись занавески в темном окне спальни. Я увидел два тусклых красных глаза, обозревающих двор. Только глаза – и ничего похожего на бледное пятно лица. Тень была за стеклом – тень, управляющая человеческими муляжами…

На какое-то мгновение меня охватила паника. Босс холодно посмеивался в уголке мозга – как человек, наблюдающий на улице за растерянной собачкой.

Подобная шоковая терапия была мне не в новинку. Я взял себя в руки, вспомнив, что и так уже подзадержался на этом свете.

Без увеличительных стекол страха все выглядело гораздо обыденнее. Две красные точки могли быть, например, лампами какого-нибудь прибора. Или индикаторами включенной сигнализации… Чушь! Я по-прежнему пытался спекулировать.

В любом случае делать здесь было нечего. Я хлопнул Верку по плечу и велел возвращаться в отель.

В час пик по проспекту тащилось унылое стадо автомобилей. Картина вполне мирная, но я без труда вообразил, как все выглядело в ту ночь, когда тут постреливали из автоматов и чуть не угробили меня вместе с «призраком». Проспект пролегал мимо парка, с которым тоже было связано немало потрясений в одном из прошлых «сновидений».

И наконец показалась стеклянная многоэтажка конторы, где я трудился с восьми до пяти, как заведенная кукла, – в общей сложности шесть лет жизни коту под хвост. Лучших лет! Теперь фасад был заляпан незнакомой рекламой. Я увидел даже окно кабинета, из которого выбросился мой шеф.

Бесполезная поездка. Я впустую растрачивал отведенное мне время. Отведенное для чего? Само отсутствие ответа на этот вопрос действовало завораживающе. Хуже того – с закатом солнца (а в ноябре оно закатывается очень рано) у меня начался легкий мандраж. Поначалу я довольно смутно представлял себе, что нас ожидает. Чем дальше, тем все отчетливее вырисовывалось, что не ожидает ничего хорошего. И все же это было только предчувствие, безжалостно подавленное боссом в самом зародыше.

Чужое лицо; мистический союзник; прикрытие в виде Фариа и охраны – на первый взгляд, беспокоиться не о чем. Однако я лучше любого другого знал, что шутить с Эльвирой вредно для здоровья. А босс собирался сделать именно это.

54

Около десяти вечера я ввалился в «Три семерки» в теплой компании Фариа, двух телохранителей, Гошика, Серого, его Анжелки и Равиля (так звали пушера, тоже пожелавшего рискнуть своими нетрудовыми).

Казино занимало первый этаж огромного мрачного здания. Снаружи – советская символика и колотый гранит. Сталинский ампир. Этот нетленный архитектурный труп гальванизировала веселенькая иллюминация. Внутри имелось все необходимое для порочно-приятного времяпровождения и успешного морального разложения.

Судя по всему, обо мне уже пронесся легкий слушок (дескать, появился форинер при бабках, которые не пахнут, – и без этого европейского чистоплюйства, заставляющего фирмачей шарахаться в сторону при первом же столкновении с нашей пованивающей действительностью). Еще в вестибюле я заметил пару-тройку проституток, которые были не прочь меня подоить. Но их оттеснили люди действительно озабоченные и повлекли нас дальше, чтобы продемонстрировать достоинства настоящих доильных аппаратов, которых здесь было несколько – на любой вкус. Кто-то успел уведомить персонал, что я играю по-крупному. Дорогой клиент. Во всех отношениях.

Вид у меня был брезгливо-скучающий, как и положено малому, который везде побывал и перетрахал пол-Европы. Фариа держался рядом. Саквояж с деньгами в его руке не слишком бросался в глаза.

Огромный зал, в котором застыли острова электрического света, не производил приятного впечатления. Устроено все было с размахом, однако истинного шика, приобретаемого в результате устойчивого влияния многолетних традиций, явно не хватало.

Шлюхи подороже, чем те, что дежурили на входе, уже меня сфотографировали и классифицировали. Оставалось ждать, когда подгребет сутенер. Я покосился на кассу, превращенную в бункер за золотыми перилами. Поблизости от нее прогуливались два шварценеггера в отлично скроенных пиджаках с символикой заведения.

Что-то подсказывало мне, что фишки сегодня не понадобятся. Фоско – не тот человек, который станет забавляться разноцветными цацками на рулетке. Не его стиль. Не та игра, не тот размах и не те суммы, которые могли бы его взволновать. Он был пресыщенным малым. Его сиятельство пронимало только нечто исключительное. Оно (сиятельство) любило сырое мясо, дымящуюся кровь, горы наличных. Если сегодня оно захочет сорвать крупный куш, то выберет баккару или покер – я был уверен в этом.

При внешней безмятежности атмосфера в зале была наэлектризована до предела. Какие-то крысоподобные личности возникали то тут, то там, выслушивали приказания и исчезали, мысленно лизнув хозяйский зад. Меня сканировали десятки пар глазок, заплывших от хронического недосыпания. Все лица – от праздно-любопытных до откровенно опасных – были смазаны, как на плохой фотографии. Даже коротко подстриженные жирные затылки излучали враждебность. Чувствовалось, что здесь недостаточно выиграть – надо было еще суметь унести ноги и деньги. Особенно – большие деньги…

В поле зрения возник поднос с бокалами на фоне декольтированной груди. Пить, конечно, не следовало бы, но босс был спокоен за нашу с ним биохимию. В бокале оказалось обыкновенное шампанское, если не считать каких-то добавок, не имевших ни запаха, ни вкуса и тем не менее мгновенно обнаруженных моим «сожителем». Впрочем, он признал их безопасными.

Я равнодушно скользил взглядом по сторонам в поисках таинственной Мамы, а заодно изучал диспозицию. В глубине зала угадывался проход в другое, затемненное помещение. Возможно, зал для элитной публики. Я окрестил его про себя залом Б… Туалет, офис, бар, пара служебных выходов. Окна заделаны давно и основательно. Под шторами – металлические жалюзи… Количество клиентов при оружии и их холуев было вполне достаточным, чтобы устроить тут локальную войну. Эдак примерно на недельку. Мои телохранители терялись на фоне скучающей толпы себе подобных.

Я постоял возле перил, ограждавших один из рулеточных столов. Гошик и Серый решили разогреться, а босс, по-моему, тренировал наш «третий глаз». Во всяком случае, за то недолгое время, что я торчал рядом с рулеткой, мы могли бы поиметь около штуки. Однако меня не интересовали деньги. Все чувства, включая азарт, вымерзли. Я превратился в ясновидящую машинку, озабоченную поиском объекта.

Пора и мне размяться. Я медленно направился в обход, деликатно позевывая. Не было видно никого, хотя бы отдаленно похожего на Маму. Ночь могла пройти впустую, но это не освобождало от скучной обязанности играть.

В конце концов я очутился за покерным столом, из-за которого тотчас же вспорхнула догадливая мелочь. Недогадливую вежливо приподняли чьи-то люди. Нетрудно было догадаться чьи.

Я невозмутимо смотрел на рассаживающихся игроков, ни с кем не встречаясь взглядом. Жестом отправил Фариа по своим делам. Через минуту тот уже ввязался в почти благотворительную игру за соседним столом.

Соседа справа я пару раз видел в «Национале». У него была репутация осторожного и хладнокровного игрока. Он никогда не прыгал выше своей планки. Ее максимальную высоту мне предстояло выяснить.

Слева оказался рыхлый мужик с мучнисто-белыми руками, которые резко контрастировали с черной тканью пиджака. У него были интересные запонки – на первый взгляд, резная слоновая кость. После второго становилось ясно, что это человеческие зубы, оправленные в золото.

Его соседку – красивую школьницу старших классов – передернуло, когда она тоже поняла, из чего сделаны запонки. Я едва заметно подмигнул ей – боссу были ведомы и более впечатляющие некрофильские причуды. Перехватив мой взгляд, человек нехорошо улыбнулся. Из его собственных зубов могла получиться разве что имитация почечного камня.

Пятой оказалась дама европейского дизайна, отдаленно похожая на Елену Образцову, которая решила расслабиться, но и девочкой для битья она не выглядела, а для того, чтобы претендовать на роль Мамы, ей надо было прожить еще лет двадцать.

Среди подсевших не было профессионалов. Возможно, меня хотели раскатать, присматриваясь издалека.

Старт получился резковатым. Как я и предполагал, фишкам здесь предпочитали наличные. Мы быстро вышли на уровень рекордных ставок. Вокруг стола наблюдалась какая-то мышиная возня. Фариа все чаще косился в сторону. Кое-кто проявлял заинтересованность моей охраной. Навозные мухи слетались к внушительной куче купюр. Для них это было событие, для меня – уже нет. Я ждал появления Мамы. Где же ты, скучающая стерва? У меня есть для тебя огромная доза тонизирующего.

Когда стрелки на моем «тиссо» свалились за полночь, я потерял всякий интерес к происходящему. Босс определял, какая карта пришла каждому из сидящих за столом, еще раньше, чем ее хватали похотливые пальцы. Эффект не имел ничего общего со зрительным. Никаких полупрозрачных изображений. Скорее слабый раздражающий сигнал за пределами доступного людям диапазона. Цветные пятна на бумаге вибрировали по-разному.

Если уж на то пошло, то фонили все объекты – живые и не совсем. Мне удавалось без особого труда отсеивать лишнее. Раньше я нашел бы достойное применение этому подарку природы, но сейчас использовал его только затем, чтобы отпасовывать, если выигрыш грозил оказаться слишком большим.

Так, играя в поддавки со временем, я дотянул до часу ночи. Коллекционер зубной эмали начал заметно нервничать. Я понимал, что сегодня он плохо упакован. На меня он посматривал так, словно прикидывал, какое ожерелье выйдет из моего жевательного аппарата. Я безмятежно выдоил его досуха.

Затем настала очередь осторожного. Тот сломался на пятнадцати штуках.

Я поднимал банк, имея на руках две вшивые пары. Гошик возбужденно дышал мне в затылок. Анжелка болела за меня, постанывая в четверть голоса. Получалось очень сексуально. Фариа, забросившему свою игру, пришлось поработать моим кассиром.

«Железная леди» и впрямь оказалась крепким орешком. Лицо – припудренная маска из луженой жести. Даже ритм ее дыхания не менялся. Вместо нервов у нее было стекловолокно. А между тем в банке лежало около семидесяти пяти тысяч…

От толпы, собравшейся вокруг стола, исходил кислый запах возбуждения. Я решил, что пора кончать с саморекламой. Желающих выпотрошить меня и так было предостаточно. Босс перешел к более эффективным фокусам. Стопроцентное мошенничество, но знать о нем мог только дьявол или Господь Бог – в зависимости от того, за чью команду мы выступали.

Я прикрыл веки и попытался представить себе ЭТО.

Масти роились внутри спрессованной колоды. Пики маленькими кинжалами пронзали бумагу. Мягко перекатывались набухшие алым соком червы. Неуклюже порхали трефы. Беспорядочно кувыркались бубны. Картинки сменяли друг друга, словно театральные персонажи.

«Сдать» себе таким образом четырех дам было просто, как два пальца показать. Для отвода глаз я поменял одну карту и поднял банк еще на семьдесят пять. В наступившей тишине стало слышно, как работают сердечные клапаны и судорожно опадают пропитанные никотином легочные мешки…

«Железная леди» приняла, спокойно глядя в ту точку на моей шее, где узел галстука прикрывал впадину под «адамовым яблоком». Лоб стоявшего за ее спиной мужчины был обильно усеян бисеринками пота. Мне было ее жалко. Очевидно, она почувствовала себя королевой в компании трех своих королей.

В результате я взял сто пятьдесят тысяч, и кое-кто стал поглядывать на меня как на жертвенное животное. Четырнадцать пачек по десять тысяч представляли собой аккуратную пирамидку, присыпанную мелкими купюрами. Пока Фариа складывал их в саквояж, я разочарованно следил за выпавшими в осадок статистами. «Железная леди» стойко перенесла удар и удалилась по направлению к загадочному помещению Б.

И тут меня будто током ударило: Мама была поблизости! Я ее еще не видел, но босс уже учуял ее специфический «запах». Наша встреча была неизбежна, запрограммирована в мотивах ее поступков, склонностях, скрытых желаниях; предопределена безудержными поисками последнего приключения. Так нас обычно и влечет к смерти – даже тогда, когда мы думаем, что наконец-то зубами вцепились в жизнь.

55

– Может быть, господин Фоско желает продолжить?

Я обернулся на голос. Какой-то хмырек смотрел на меня снизу вверх. Заискивающе, но не слишком. Он был зажат с двух сторон моими качками-профи. Каждый из них был почти в полтора раза его выше, однако он чувствовал себя вполне в своей тарелке. Я отметил эту самоуверенность и заколку с бриллиантами на стильном галстуке. Мамин человечек. Будущая невинная жертва. Знал бы ты, во что влез, гаденыш…

Фариа зашептал мне на ухо какую-то чушь, якобы растолковывая ситуацию.

Я выдавил из себя холодную улыбочку и сказал:

– Почему нет?

Заморыш был счастлив:

– Как насчет места поспокойнее?

Я отрицательно покачал головой. И ответил на ломаном русском:

– Меня устраивать этот стол.

Он стал невероятно морщинистым в области лба и переносицы. Потом понизил голос до интимного шепота:

– Шум. И эти люди. Они на все способны… Имею честь предложить вам гарантированную неприкосновенность и неограниченные ставки.

Вместо ответа я бросил взгляд в огромное старинное зеркало в золоченой раме – неужели у меня и впрямь такой идиотский вид? Если да, то надо срочно изменить хотя бы выражение лица. Получается не маскарад, а дешевая провокация.

Тем временем хранителей моего тела ненавязчиво оттерли в сторону. Оказалось, что в местной фауне водятся экземпляры и покрупнее. Подобный оборот событий начинал мне нравиться. Я узнавал бульдожью хватку своей бывшей истязательницы. Наверное, это семейная черта. Лишь бы мои ребятки, оставшиеся снаружи, не подняли шум – по глупости.

Освободившийся от опеки хмырек дал понять, что отвечает за свои слова. Фариа умудрялся каким-то образом держаться рядом со мной, не прибегая к демонстрации своих сверхъестественных способностей к просачиванию сквозь преграды.

Вначале все было культурно. Потом я почувствовал, что в мой позвоночник уперся твердый предмет. Предположительно ствол. Если бы последовал выстрел, пуля вошла бы примерно в середину спинного мозга.

Чья-то рука скользнула за пазуху и извлекла на свет мой пистолет. Кто-то очень вежливо попросил меня топать вперед. Хмырек сочувственно ухмылялся, словно просил извинения.

Я совершенно точно знал, как, даже не оборачиваясь, избавиться от стоявшего сзади человека с его пукалкой. То же самое мог, не напрягаясь, сделать и Фариа. Но бессмысленное нанесение телесных повреждений не входило в наши совместные планы. Пришлось принять приглашение.

Хилероид вызвался проводить меня в Красный зал. Ну что ж, любимый цвет возбужденного пролетариата… Окруженные плотной кучкой питекантропов в смокингах, мы отправились в «место поспокойнее». Никто не пытался разлучить меня с моим кассиром и саквояжем, в котором лежало, по самым скромным подсчетам, около полумиллиона.

И очень хорошо, что не пытался. Я буквально изнывал от желания мстить, чувствуя в себе достаточно энергии, чтобы вдребезги разнести все это траханное казино и шесть этажей над ним. А босс забавлялся, глядя на цирковое представление, во время которого его развлекали двуногие прямоходящие зверьки…

* * *

Тяжелые двустворчатые двери сомкнулись за спиной. Прекрасная звукоизоляция. Из зала для плебеев сюда не доносилось ни малейшего шума. Сумрак смягчал цвета, иначе от обилия багрового можно было бы свихнуться.

Всего два стола. За одним из них орудовал лысый крупье с безупречными манерами. У него был французский акцент. Там же восседала «железная леди» и виднелся стыдливо розовеющий Гошин затылок. Поэтапная проверка – я ожидал чего-то в этом роде. Можно было предположить, что кого-нибудь уже отрядили в Италию, – надеюсь, Фариа предусмотрел и такой ход.

За другим столом не играли. Там мирно беседовали четверо. Мое астральное тело устремилось к мамульке, раскинув энергетические члены. Ну теперь-то мы можем обняться?!.

В мою сторону повернулось бледное лицо. Я его не сразу узнал, хотя дочь была похожа на мать, как ее собственная старая фотография. Суть та же, но внешне совсем другой человек! Я с трудом удержался от смеха. Пересадка мозга? Тогда уж заодно и моргал, похожих на двустволку анфас. О этот взгляд людоедствующей нимфоманки в разгаре климакса – мне не забыть его никогда!

Мужчину, сидевшего рядом с нею спиной ко мне, я поначалу принял за Виктора. Тот же рост, то же сложение, та же форма черепа. Но оказалось, что я ошибся. И все-таки сходство поразительное. Неужто Эльвира заимела питомник-инкубатор, где выращивают клонированных самцов? Или прикупила лабораторию генетики при Министерстве обороны? С нее станется…

Я чувствовал себя как дома. Подошел к столу, плюхнулся на стул. Кое-кого мое поведение сбивало с толку. Глядя на меня, расслабился даже Гоша, страдавший от комплекса вины. Ситуация была взрывоопасная и забавная. Придурок, который недавно подпирал мой позвоночник, не знал, куда девать свой ствол. Остальные псы выстроились у меня за спиной. Возможно, те самые, с которыми я сыграл в прятки в канализации.

– С крупным выигрышем, ваше сиятельство! Сегодня вам определенно везет, – сказал клон Виктора не без иронии.

Другой Мамин собеседник повернул ко мне свиное рыло и спросил, предварительно отрыгнув углекислотой французского шампанского:

– Он что – в натуре граф?

– Пошел в п…у! – я пытался произнести это с итальянским акцентом. Получилось очень изысканно. Общество восторженно расхохоталось.

– Господин Фоско прекрасно говорит по-русски, – сказал человек, похожий на моего врага номер два (первое место я все же отводил латиносу). – Где вас этому научили?

У меня было как минимум три ответа на этот вопрос. Я выбрал второй.

– В высшей партийной школе при цэ-ка ка-пэ-эс-эс.

Человек бросил взгляд на саквояж, потом подмигнул мне:

– Из партийной кассы?

Я вяло пошевелил пальчиками. Фариа тут же водрузил саквояж на стол.

– Почему бы вам сразу не взять эти деньги? – предложил я миролюбиво.

Мама зевнула во весь рот. Жаль, что никто до сих пор не посоветовал ей подпилить зубы – они напоминали стройные ряды могильных плит на солдатском кладбище.

– Неинтересно, – промычала она.

– Понимаю. Сам такой. Тогда приступим?

– А что, если мы его трахнем всей кодлой? – вмешался посланный мною в женский детородный орган.

– Заткнись! – рявкнула Мама. И повернулась ко мне:

– Извините его, господин Фоско. Он тупой, но добрый. Мухи не обидит.

Общество снова дружно заржало. Смеялся и сам «добряк». Действительно, зачем ему было обижать муху? С мухи бабок не слупишь.

– Ваш человек что-то говорил о неограниченных ставках… – напомнил я, уставившись в пустое пространство.

Все замолкли. Мама покосилась на дубль Виктора. Я определил в нем темную лошадку. Личность явно со стороны, но достаточно влиятельная. Возможно, наблюдатель от «Маканды». И сходство не могло быть случайным. «Осторожнее!» – твердил я самому себе, одновременно пытаясь выманить босса из подсознания.

– Поймите нас правильно, господин Фоско. – Вкрадчивый Мамин голос не мог бы обмануть и младенца – она валяла дурака. – Хотелось бы иметь подтверждение вашей платежеспособности.

Я бросил на стол свою чековую книжку. Думаю, по чеку можно было кое-что получить – деньги или срок. Мама разочарованно выдвинула нижнюю губу и медленно покачала головой. Потом еще раз прицелилась в меня из-под низкой челки.

– Мы будем играть на твою компанию.

Я зааплодировал ей про себя. Наглость этой бабы меня восхищала. Она мыслила масштабно, как революционер-интернационалист, – выход на легальный европейский рынок открывал перед нею новые перспективы. Впрочем, сейчас она всего лишь клюнула на приманку.

Она поняла, что я понял, и одарила меня ухмылкой Щелкунчика.

– Это и будет вашей ставкой, господин Фоско. Если, конечно, вы хотите убраться отсюда на своих двоих, а не в катафалке. – Мама больше не скучала. В ее лице появилось что-то звериное.

Я изобразил запоздалое раскаяние.

– Ради чего я рискую… всем?

Она щелкнула пальцами где-то под столом – было даже неясно, откуда донесся звук. Тот самый задохлик, который пригласил меня на эту гнилую игру, вынырнул сзади и опустил на стол несколько мешочков, сшитых из черного бархата. Я взял и потряс один из них. Раздался ласкающий слух шорох, который издают, пересыпаясь, необработанные алмазы.

– Как я вывезу это?

Дубль посмотрел на меня прищуренным глазом (мечтатель, мол!).

– Мы предоставим дипломатический канал.

– Дипломатический канал, – повторил я, будто пробуя эти слова на вкус. Вкус был не очень. Дешевка.

Я даже не стал смотреть на камешки. В конце концов, я не собирался конкурировать с «Де Бирс».

* * *

…И все было абсолютно благопристойно до той минуты, когда я лениво бросил карты и сказал, глядя на свое невероятное каре, «сданное» второй раз за ночь в присутствии «катал» элитного разряда:

– Надо бы рассчитаться…

56

Когда развлекается господин Бальзамировщик, я закапываюсь поглубже – его забавы опасны для моего убогого рассудка.

* * *

Протоплазма…

Пожирающий самого себя и усиленно размножающийся выкидыш праматери, которого никак не удается засунуть обратно…

Вокруг меня ползают более или менее активные комки протоплазмы. Такие уязвимые и такие безнадежно тупые…

Протоплазма вообще отвратительна. Я ненавижу эти господские экскременты – особенно когда они обезображены сошедшим в них духом. Начинаются кипение биологического бульона, накопление сексуальной энергии и судорожные подергивания – смехотворные потуги на жизнь вечную…

Шоу продолжается.

Сгустки протоплазмы в «Трех семерках» покрикивают от боли, попердывают от страха и постреливают в меня кусочками свинца. Я вывожу их из игры. Одного за другим. На время…

В этой партии слишком много пешек, за которыми не видно крупных фигур. Тут и не пахнет божественной властью – все хаотически движется, объятое кошмаром…

И щенку Максу, вкусившему темной силы, даже немного жаль, что этот сон заканчивается слишком быстро.

* * *

Я снова выползаю из щели, как таракан после воздушного налета.

Исход той же ночи. Интерьер, в общем-то, прежний, но слегка приукрашен человеческими телами, застывшими в разнообразнейших и живописнейших позах. Не трепещите – среди них только один мертвец. Тот самый, помешанный на длинноствольных пушках, – он слишком усердно пытался попасть в меня из своей плевательницы. У него свернута шея, а через огромную дыру в груди виден ворс коврового покрытия. Левая рука сожжена до локтя. Испарились даже кости. Несколько мгновений он держал в ней килограммовый плазменный шар, в который превратился его пистолет.

Другие Мамины охранники и сподвижники вырублены мною при скромном участии Фариа. Не спрашивайте, как это получилось, – батальные эпизоды целиком в компетенции босса. Когда у меня перед глазами перестало мелькать, дело уже было сделано. И все из-за груды прессованного углерода и самоуверенности этих смешных ребят! Не хотели платить, мерзавцы. Понятно, платить все равно пришлось – хозяйке, когда мы наконец смогли поговорить тет-а-тет. И не только платить…

(Развязать Маме язык было несложно. Босс провел с нею небольшой сеанс внушения. Через пятнадцать минут она тарахтела, как стукач в следственном изоляторе ГПУ. Еще через десять минут я знал об эмигрантке Эльвире все. Или почти все. Оставалось только взять билеты на самолет. Но вот тут-то и возникли проблемы…)

Не знаю, куда подевался Фариа, но, по-моему, он обеспечивает невмешательство посторонних в наше рандеву. Учитывая, что сейчас около шести утра, это не так уж трудно. Если в других помещениях творится то же самое, что и здесь, то не представляю, как нам избежать огласки, дурацких слухов и эпидемии дремучего мистицизма. Свидетелей более чем достаточно.

Когда началась заварушка, что-то случилось со временем. Я оказался в вялотекущем кошмарике. Людишки Мамы вдруг сделались очень медлительными, и Фариа успел отключить четверых, пока босс, вынырнувший из своего запредельного могильника, занимался ее ближайшим окружением, в том числе Гошей и маленьким гаденышем. Лично я видел только реактивного седовласого призрака с электрошокерами вместо рук. Вполне вероятно, что сам я выглядел еще внушительнее.

Но не все можно свести к вульгарному членовредительству. Имели место массовый гипноз и ритуальные действия, дискредитирующие высокое звание цивилизованного человека. Результаты следующие: на столе рядом с канделябром (бронза, подделка под восемнадцатый век) лежат чьи-то глазные яблоки. Где находится их обладатель, неизвестно. Я поднимаю взгляд и вижу зловещий черный силуэт. Это клон Виктора, неведомым образом подвешенный под шестиметровым потолком, – пародия на пикирующего ястреба. Он еще жив, но не более сознателен, чем насекомое, забравшееся в чучело птицы. Я не понимаю, с какой целью это сделано, да и не должен понимать. Я начинаю побаиваться своей темной половины, чего раньше со мной никогда не случалось.

Не хотелось бы впадать в роковую ошибку инквизиции и приписывать боссу демоническую природу и злой умысел, но от его бурной деятельности становится не по себе. Впрочем, для меня это привычное состояние в течение последних пяти лет – я все время не «в себе», а где-то поблизости. Ладно, проехали.

Пока мамочка отходила после допроса с пристрастием, бросая в мою сторону опасливые взгляды, я потягивал слабый раствор мочи, который в этой стране называют пивом, и размышлял о своем неопределенном будущем. Занятие абсолютно бесполезное, так как босс и Фариа обо всем позаботились.

В Зеленом зале уже нет публики, а крупье и охранники выглядят не более предприимчивыми, чем заспиртованные эмбрионы. Старик прогуливается среди них с бокалом шампанского в руке. Анжелка и Равиль благоразумно испарились до начала бойни.

Мама послушно топает к выходу – она все еще пребывает в легком трансе. Едва ли не впервые в жизни ей пришлось ощутить чье-то абсолютное превосходство. Падение с Олимпа вышибло из нее апломб. Не знаю, надолго ли. Но пока она семенит рядом, как беременная такса, и пытается понять, что произошло с ее охмуренным войском.

Внезапно она останавливается. Ее губы трясутся, а глазные яблоки выкатываются так далеко, что я на всякий случай готовлюсь их подхватить.

Оказалось, один из охранников сидит к нам спиной; небольшой лоскут кожи на его затылке завернут вверх, открывая картинку в духе Дали. В черепе проделано идеально очерченное квадратное отверстие, сквозь которое можно разглядеть серое вещество. По нему (веществу) ползают крупные коричневые муравьи. Черт знает, откуда они взялись зимой в центре города!

Некоторое время я с интересом слежу за ними. На самой толстой извилине торчит регулировщик и движениями усов управляет стройными колоннами рабочих насекомых. Лично я не вижу в их поведении ничего экстраординарного. Идет нормальный процесс переноса информации.

Охранник поворачивает к нам голову. Он – само внимание и жаждет выполнить любое приказание. Фариа приближается к нему сзади и с улыбочкой устраняет демаскирующий фактор, ловко орудуя длинными пальцами без всякого инструмента. Теперь дефект скальпа сможет обнаружить только парикмахер, да и то, если будет стричь его налысо. Мама реагирует адекватно. Из ее подсознания изливается тоскливый ручеек матерщины…

Я и сам с недоверием обвожу взглядом зал, насчитывая не менее десятка человекообразных муравейников. Задаю «консультанту» безмолвный вопрос: неужели все они непоправимо изменены? Вместо ответа Фариа продолжает демонстрировать свои безукоризненные фарфоровые протезы – ухмылку сфинкса-оборотня.

В отличие от охранников, я осознаю степень деформации и глубину зависимости. Я не ощущаю даже элементарной свободы. «Подвигался» внутри тела и понял, как трудно будет слететь с катушек. Впервые за долгое время мне захотелось, чтобы это действительно произошло, чтобы диагноз Сенбернара оказался верным.

Часть седьмая

Крысиные бега

57

Вторую неделю отсиживаемся с мамулей в моей загородной избушке. Выяснилось, что здесь имеется неплохая библиотека. Однажды я забрел сюда от нечего делать, но сразу понял, что с некоторых пор я больше не читатель.

Почти все книги девственны, тома мертво вбиты в тесный строй себе подобных, страницы склеились с того момента, как были сшиты на фабрике. Само помещение весьма удобно – стеллажи до потолка, старинные кресла, письменный стол, камин, лампы с зеленоватыми абажурами. Тот, кто обставлял библиотеку, был педантом – поэзии уделены три отдельные полки. Я нисколько не удивился, обнаружив здесь и близнеца моего многострадального Эдгара Ли Мастерса.

Я взял его в руки, как очень редкое и дорогое лекарство, у которого, к сожалению, истек срок годности. Когда я открыл книгу, она затрещала – клей давно пересох. И в приступе слюнявой сентиментальности я нашел поистине душераздирающий стих, из коего получился душещипательный эпиграф:

…

Моей последней весной,

В мои последние дни

Я сидел в пустынном саду

Лицом к зеленым полям, за которыми

Мерцали холмы над Мельничным бродом;

Я размышлял о засохшей яблоне

С сожженными молнией ветками,

И зеленых ростках, и нежных цветках,

Мерцающих на скелете дерева

И обреченных на бесплодие.

Так я сидел, мой дух облекала

Полумертвая плоть с отупевшими чувствами,

Но думал о молодости и весне -

Призрачные цветы бледно сияли

На безжизненных ветках времени.

Земля покидает нас прежде, чем небо берет нас!

Если бы я был деревом и трепетал

От вешних грез и зеленой юности,

Я рухнул бы в ту грозу, которая

Вынула из меня душу,

Так что я ни на земле, ни на небе[22].

Я привез сюда Маму, чтобы сделать ей подарок в знак нашего сотрудничества. Ну и себя, конечно, не забыл – но об этом позже. Маму я пока особо не напрягаю. Пускай она сначала привыкнет к своей новой роли. Я надеялся, что ее жизнь еще чего-то стоит и в крайнем случае она будет разменной монетой. Я всерьез собирался торговаться с Эльвирой. Но кое-кто думал иначе…

Вчера отрядил Верку в город с очередным письмом к господину писателю. Сомневаюсь, что он еще жив, но чем Виктор не шутит? Если жив, то наверняка слегка напуган. Растерян. Сомневается – а не розыгрыш ли это? Мне его ничуть не жаль – может быть, когда-нибудь придется вместе побегать от слуг герцога?

За окнами – декабрьская пустыня; вьюга – зимний зверь – завывает во тьме и царапает стекла ледяными когтями. Внутри дома было бы уютно, если бы я мог вспомнить, что такое уют.

Человеческие руины тщетно пытаются согреться у камина. За спиной у Мамы неизменно маячат два трепанированных холуя. После расправы, учиненной в казино, я называю их муравейниками. Абсолютно преданы новому хозяину, то есть мне. Внешне почти нормальны, только больно уж неразговорчивы. Кроме того, у муравейников омерзительно холодные руки. Словно замороженные лягушачьи лапки, которые Верка готовит специально для Фариа…

Маму заметно трясет, но по большей части не от холода, а от страха. Свое последнее приключение она переносит с трудом. Вчера вечером я застал ее в процессе освоения хатха-йоги перед зеркалом – она явно пыталась обнаружить дыру у себя в затылке. Думала, все так просто? Эта сволочь могла бы вызвать жалость, если бы я забыл о том, что ее дочь вытворяла с Максом и Глистом в «Маканде».

Причина нашего добровольного заточения проста. Босс выжидает, пока уляжется шумок, поднявшийся после моего визита в «Три семерки». Аэропорты и границы закрыты. Из «Националя» пришлось съехать. По проверенным слухам, меня разыскивают уцелевшие Мамины люди и чуть ли не вся местная милиция. Нет сомнения, что рано или поздно найдут и слух дойдет до Виктора, но к тому времени миссия босса уже будет завершена. Для меня это день X, Армагеддон, безысходный нуль отсчета. Есть возможность расслабиться, но все чувства отравлены страхом, гнездящимся глубоко в кишках.

Жизнь миллионера на покое ужасающе предрешена. Вокруг нет ни одного ОБЫКНОВЕННОГО лица. Только пустые зеркала похищенных душ, навеки затуманенные колдовством. А под тонким покровом кожи – красноречивое пиршество насекомых.

Хуже всего то, что теперь я вспоминаю об Ирке без вожделения. А когда вспоминаю, вижу нелепо задрапированную мешанину внутренностей, непрерывно отмирающие клетки тела и паразитирующие на падали микроорганизмы. Это – взгляд без иллюзий. Где же то бесплотное, неуязвимое и вечное, что не должно исчезнуть вместе с ними?…

Внутри меня почти космический вакуум – пустота, которая страшнее любой зависимости.

Со мной происходят необратимые изменения. Весело отбрасываю духовные костыли. Их оказалось предостаточно – и это тот случай, когда за деревьями не видно леса…

От бывшего хозяина остался роскошный хай-энд со встроенной в стены акустикой, однако для меня уже не существует человеческой музыки. Она слишком неповоротлива в узилище семи нот и предопределенных гармоний, слишком тяжела, толста и непрозрачна. Иногда похабно суетлива. Ее исполняют существа со стеклянными пальцами; раковые глотки выдувают ее из шершавых духовых… Зато музыкой стал дождь и кошачий шорох; саваном нестерпимо жутких мелодий обернуто невидимое солнце; ветер, скользя в верхушках деревьев, порождает печальнейшие звуки на свете.

Другой пример. На стенах дачки развешаны сумеречные пейзажи и гравюры начала века. С некоторых пор я взираю на них с отвращением. Это застывшие во времени припадки невыразимости. Человеческое восприятие непоправимо искажено, перспектива извращена, интуиция тщетно блуждает в поисках украденных измерений. Дело не в примитивизме – это далеко не детские рисунки или наскальная живопись. Наоборот, мозаика раздроблена до предела, ткань реальности распылена, каждая пылинка скрупулезно просеяна сквозь сито мозга и добросовестно перенесена на холст. Но никто не избегает фальши, лежащей в самой основе вещей. Мечта о разрыве непрерывности остается всего лишь абстрактным выражением бессилия…

Да, вот такая и прочая хрень лезет в голову от вынужденного безделья. Оно приводит босса в опасное исступление и заставляет пускаться в «странствия». Иногда, просыпаясь, я с ужасом думаю о том, что делать, если он не вернется. Отсутствие движения – главная причина смертности среди таких, как я. Рука сама тянется к портсигару итальяшки – и останавливается на полпути. Что-то посказывает мне: худшее еще впереди. Заменитель леденца Клейна – это мой последний шанс.

Время для жизни крайне ограничено и с каждым днем стоит дороже. Все подвержено инфляции. В моем положении платят по курсу: шестьдесят секунд «сейчас» – секунда когда-нибудь «потом». Идиотизм? Верно. Но им страдает почти каждый. Выживание – неблагодарное занятие. Бег на месте без надежды уцелеть.

Однако выползти из норы наружу все-таки придется, даже если нора – это автономный бункер с полным набором удобств и охраной, верность которой не подвергается сомнению. Фариа лично руководит муравейниками, стерегущими периметр днем и ночью. Опасность наезда местных бандитов сохраняется. Верка мотается в город за жратвой, но уже не на засвеченной «альфа-ромео», а на дырявом «запорожце». Правда, из последней поездки она привезла, по ее собственному признанию, лобковых вшей и, вероятно, кое-что посерьезнее, поэтому от кухни ее пришлось отлучить. У муравейника, которого зовут Вася, получается не хуже, а Фариа лечит свою Беатриче наложением рук и пенициллином.

В общем, я веду жизнь феодала в осажденном замке. Враги невидимы и больше похожи на психопатогенных призраков. Вот-вот наступит день, когда босс познакомит Маму со своим бесценным и, пожалуй, единственным сокровищем.

58

И все-таки босс – неблагодарная скотина. Его заморочки начинают утомлять главного компаньона, то есть меня. Он действует, не считаясь с родителем, – пока я сплю. Надо бы и мне научиться действовать – пока ОНО спит.

Сегодня с утра я пытался найти помещение, где спрятан саркофаг. Блуждал около часа, хотя дачка не так уж велика. Одна комната из четырнадцати бесследно исчезла. Схватившись за фломастер, я столкнулся с невозможностью составить вразумительный план этажа, несмотря на то, что добросовестно зарисовал весь свой маршрут.

В ответ на мой запрос шеф охраны Фариа выдал скучнейшую лекцию о «многосвязности» и «неориентируемости» пространства, горизонте событий, «капсулах» времени и проиллюстрировал все это, соорудив у меня перед носом «лист Мебиуса» из своего галстука. Если я хоть что-нибудь понял правильно, то искомая комната спрятана за пределами «единственной» стороны листа. Осталось решить, не прогадал ли я, смывшись из психушки. Там я, по крайней мере, мог рассчитывать на укол успокоительного…

Босс отмалчивался, пустившись в очередное «странствие». Он перемещается в сновидениях, как акула, – чтобы выжить. Для меня это означает утонченную пытку, непрерывный шум в голове, ощущение потусторонней возни за спиной. Короче говоря, я послал Фариа подальше и спустился в бильярдную покатать шары. Иногда это помогало мне расслабиться, но не сегодня.

Покоя не было. Шарообразные куски старой слоновой кости грезили о саванне. Какая-то птица оказалась в западне в вентиляционной трубе; ее тоскливые крики повторялись, будто сигналы точного времени. Прилетела погреться и нашла свою смерть…

Мимоходом я посмотрел в зеркало. В нем отразилась узкая фигура смуглого человека. Это жуткое чувство – когда секунду или две привыкаешь к тому, что увидел. И сознаешь, что уже никогда не привыкнешь.

Чужестранец склонился над зеленым сукном. Одно движение кия. Удар, выполненный с нечеловеческим совершенством, – и три шара падают в три лузы… Кто захочет драться на дуэли с баллистическим вычислителем? Я был словно младенец, которому дали подержаться за руки взрослого. Оставалось принять это обреченно и безразлично.

Я продолжал упражняться, пока, подняв голову, не увидел возле стола мамочку, бледную, как смерть. Оказывается, это не ветер подвывал за двойными пуленепробиваемыми стеклами.

– Какого черта?… – начал я и осекся.

Старушка гнала перед собой волну ужаса, на секунду захлестнувшую и меня. Когда она ткнулась лбом в мое плечо, ее вой уже представлялся мне колыбельной для дебилов.

– Что ты видела?

Жесткое прикосновение ледяных «лягушачьих лапок». Выше запястий они были покрыты пупырышками, как свежие огурцы.

Я оттолкнул ее. Дал пощечину. Потом еще одну. Расширенные зрачки застыли в прорезях между веками.

Очнись, сука. Что ты видела? ЧТО?! ТЫ?! ВИДЕЛА?!.

Бесполезно. Шок в результате сильнейшего испуга.

На пороге бильярдной возник пришаркавший вслед за хозяйкой мозгляк охранник с безмятежным лицом. Я уже догадывался, в чем дело. Это было приглашение в духе босса. Очередной ход в игре, цель которой – вытравить из меня слабость, а значит, все человеческое, слишком человеческое…

Я снова занялся Мамой. Слава Богу, она перестала скулить. Однако плавно опускалась все ниже и ниже по шкале эмоциональности. Она была похожа на жертву инцеста и жестокого обращения с животными. Но больше всего – на пациентов «Маканды». Такой она и нужна была мне – послушной, судорожно цепляющейся за «папочку», забившейся в беспросветную норку собственного отвращения к жизни. Лишь бы босс и Фариа не перегнули палку…

– Ну пойдем посмотрим, – уговаривал я ее, будто малолетку, которой приснился Фантомас в шкафу.

Самого же меня разбирал смех. Правильнее будет сказать, что я облегченно хихикал. Началось, думал я. Началось! Конец ожиданию. Теперь я с особенной остротой чувствовал, насколько тягостным и напряженным оно было. Напряжение нарастало вне меня и при отсутствии внешнего движения. Вокруг накапливались тревога, вина, страх. И все оставляло след: незавершенный сон, прерванный оргазм, трусливая сделка с собой, то, о чем успел лишь мимолетно подумать. Макс был из овечьего племени, и даже босс не мог избавиться от злосчастного наследства – чужого «запаха» жертвы.

* * *

Внезапно погас свет.

Никакого катаклизма – свет тихо скончался, без сопротивления отдав бильярдную и коридор во власть темноты.

Снова потерянно заскулила Мама. И ткнулась в меня своей наштукатуренной мордой, словно умирающая собака. Я оттолкнул ее и на ощупь пробрался к столику для напитков. Восковой огрызок торчал из горлышка бутылки с остатками «бифитера». Память не подвела. Я щелкнул зажигалкой.

…Создавалось впечатление, что сквозняки закручивают световое пятно в спираль, подобную галактической. Впрочем, двигались только тени. Но здесь не было сквозняков – дом сооружен основательно, все этажи надежно изолированы от окружающей среды. При неработающей принудительной вентиляции исключено даже просачивание газа.

Я поднял свечу на уровень груди. Испытал острый приступ клаустрофобии. Мне пришло в голову, что железобетонное перекрытие – это почти идеальная могильная плита. Дело за малым – за эпитафией. Что-нибудь вроде: «Спи спокойно. Понял, бл-лин?!»…

Бильярдный стол скрипел, как парусник в штормящем море, только штормило где-то в соседнем измерении. Волны остекленевали, докатываясь сюда. Панически вибрировали только наши душонки – самые чувствительные из приборов. Черные ящики, которые уже никто не отыщет после катастрофы…

59

С этого момента начинается очередное раздвоение личности, если не распад. Мне кажется, что я все еще находился в бильярдной, когда Мама начала раздражающе визжать от страха. Не знаю, кто держал свечу; во всяком случае, света было достаточно, чтобы я мог «видеть» зеркало. Зеркало, но не свое отражение в нем. Смуглого человека не было среди призраков амальгамы. Я протянул руку к женщине, стиснутой кубическими метрами пустоты, и прикоснулся к ее стынущему сердцу…

ЧТО ЖЕ ВСЕ-ТАКИ ТЫ ВИДЕЛА? И ПОТОМ – ВНУТРИ ИЛИ СНАРУЖИ?

Я стал ее страхом. Вскоре она кричала нестерпимо громко. Мои бесплотные пальцы сжимали пульсирующий мешочек, наполненный кровью, пока крик не прервался. В это же самое время я, отождествленный с Бальзамировщиком, двигался в полной темноте по мумифицированному лабиринту, набитому предметами варварского культа, который при обычных обстоятельствах называется бытом.

Дом превратился в нечто. Теперь это был гигантский спящий мозг, вывернутый наизнанку. Карусель кошмаров. Не приют, не убежище, а миксер вероятностей. Ловушка с миллионами входов, и где-то внутри поджидал обманутых странников прекрасный нераспустившийся цветок безумия…

Это была сногсшибательная вселенная босса, Фариа, латиноса, Клейна и им подобных: эманации вместо существ, неодолимые течения вместо угроз, разрушительные потоки психоэнергии в качестве оружия. А вечный плен заменял смерть.

* * *

Я брел сквозь тошнотворные приливы страха, разыскивая бронзовый гроб. Спрятанное в нем прежнее тело Макса. Фетиш, спящий в анабиозе. Мой пропуск в «Маканду»…

Кто-то схватил меня за руку и потянул за собой. Чертов Сусанин! Я узнал этого проводника-добровольца даже в полном мраке. Детская ручка, испачканная в чем-то липком, цепко держала меня за три пальца.

Я был похож на ощипанную курицу. Казалось, с позвоночника свешиваются сосульки и остриями царапают желудок…

Слепой и глухонемой мальчишка, зарезанный братом Анатолем под Лиаретом, должно быть, взял краткосрочный отпуск в раю, чтобы снова помочь заблудшей овце Максу. Но не вел ли он меня прямиком к волчьему логову?

Мальчишка тяжело дышал. Я догадывался, что он здесь транзитом и, скорее всего, рискует не меньше моего. Возьми меня с собой, маленький ангел-хранитель безумного века, а я готов нянчиться с тобой, когда ты опять соберешь вокруг себя паству параноиков!

Но пока что я был в единственном числе, и полный кавалер всех степеней инвалидности тащил меня на коротком поводке. Мимо опасностей, мнимых и реальных, которые хранились в складках моего серого вещества. По темным коридорам власти, которую имел надо мною придуманный кем-то мир и его бесчисленные искажения…

Вряд ли это было полноценное «перемещение», если придерживаться терминологии Клейна. Скорее сон после мгновенного гипноза. Общий сон, в котором мальчишка мог, по крайней мере, ориентироваться. Немного позже я вообще перестал слышать его дыхание и осязать своими пальцами чужую кисть.

Поскольку этот сомнительный союзник был слеп и глух, его кошмары не отличались внешним разнообразием. Я не припоминаю движения, а также ничего такого, что можно было бы назвать видениями или звуками. Только проекции чувств, по большей части нечеловеческих. Зато выяснилось, что от медленного убийства самого себя не спасают ни закрытые глаза, ни заткнутые уши…

* * *

И все же он вытащил меня за пределы «единственной стороны листа».

И сразу же исчез, как взявшаяся ниоткуда надежда.

Я вошел в дверь, которая снаружи казалась дверью, а изнутри – перепонкой в младенческом ухе, растущем прямо из стены. За нею была комната – в общем-то, обычная комната, если не считать того, что секундная стрелка находившихся тут маятниковых часов перемещалась в обратном направлении. Но кто скажет, какое из направлений «правильное»? Во всяком случае, не я…

Прямо под сияющей хрустальной люстрой стоял бронзовый саркофаг. На крышке поблескивал иней, рисунок которого повторял замысловатый узор на металле.

Почти пустая комната: часы, люстра, саркофаг, тени в углах… Чего-то не хватало. Когда я оглянулся, «уха» на стене уже не было. Оно выродилось в обыкновенную дверь, медленно поворачивавшуюся на петлях. За нею раздавались чьи-то не очень уверенные шаги.

В комнату ввалился Фариа – и ни капли не удивился, застав меня здесь. Из его щеки почему-то торчал огромный розовый шип, один рукав пиджака был оторван, а рука выглядела совсем новой – в буквальном смысле слова. Ни одного волоска не было на нежно-белой коже, ни одной царапины или ожога…

Подозреваю, что в окружающей среде имеется полный набор химических элементов, из которых можно слепить все что угодно – от револьвера до человеческой руки, – но сам я этому полезному искусству так и не научился. «Анхи»-реаниматоры проделывали нечто подобное в соответствии с неизвестной программой, и тот, кто владел ими, получал неизмеримо больше шансов дотянуть до старости. Сейчас я не входил в число счастливых обладателей крестов и очень переживал за свой крайне уязвимый организм. Поводов к этому было предостаточно.

Кстати, ввалился старик спиной вперед. И вообще, двигались мы странно – все это сильно напоминало фильм, прокручиваемый задом наперед. В каком-то смысле так оно и было. Зеркало событий отражало нас с идеальной отчетливостью. И хотя я ни черта не понимал, у меня появилось совершенно недвусмысленное предчувствие опасности. Времени – что бы с ним ни творилось, – осталось очень мало.

Я не собирался выяснять, где Фариа потерял свой товарный вид, и молча показал на саркофаг. С огромным трудом мы сдвинули его с места. Нести эту груду бронзы было все равно что двигать чугунную ванну, наполненную водой. Меня так и подмывало взглянуть на содержимое – в конце концов, не каждому удается законсервировать собственный труп до лучших времен. Но мои желания в расчет не принимались. Я был вроде попугая на плече у пирата – свидетель, соучастник, но никак не инициатор телодвижений. Попугаю нечего делать одному в открытом море. Ему остается только кричать: «Пиастры! Пиастры! Пиастры!…»

Мы выволокли саркофаг в опустевший холл. Муравейники мелькали снаружи – судя по всему, они занимали круговую оборону. Мамы нигде не было видно – вероятно, эта идиотка решила спрятаться на нижних, подземных этажах. Впрочем, плевать на Маму. Босса и Фариа гораздо больше беспокоила сохранность саркофага. Они носились с ним, как с хранилищем собственного генофонда.

У двери черного хода уже стоял «джип» со снятыми задними сиденьями. За рулем сидела Верка; по случаю срочной эвакуации она безбожно дымила косяком. В салоне витал устойчивый запах травки.

Втроем мы кое-как запихнули бесценный груз в полноприводной катафалк.

Я сел рядом с Веркой, а когда оглянулся, Фариа уже не было. Старик скрылся в глубине дома, и с этого мгновения течение времени снова совпадает с возрастанием энтропии. Препоганое сочетание для любого живого создания, а для мыслителей вроде меня – в особенности. Я так и не избавился от этой мазохистской привычки. Мне все еще казалось: раз мыслю, значит, существую…

Стояли промозглые сумерки, будто кто-то блевал с низко нависших туч. Фонари испускали слезоточивый свет. Но не везде – на бассейн, большую часть парка и оранжерею наступала ранняя зимняя темнота. Было так холодно, что стекла запотевали.

Верка включила обогрев и рванула к оранжерее. Хлипкие перегородки брызнули в стороны. Промчавшись по туннелю из пленки и кроша цветочные горшки, «джип» резко затормозил у противоположной застекленной стены. Зачем? Это стало ясно через полминуты. Верка оказалась ясновидящей – вернее, тот, кто управлял ею. Он спас нас от возвращения в газообразное состояние.

«Джип» был неплохо замаскирован. А из оранжереи открывался недурственный вид на фасад дачки, подъездную аллею и запущенный парк. И опять мне дали понять, что жив я только потому, что кому-то этого еще хочется.

60

Штурм объекта начался с эффектного тарана. До «Маканды» эти ребята явно не дотягивали. Я не заметил ничего похожего на десант с вертолетов или артподготовку минометами. Зато убедился в том, что ворота, если их расположить горизонтально и запустить как следует, представляют собой прекрасное «летающее крыло».

Самосвал «КрАЗ» последней модификации, разогнавшийся до девяноста километров в час, проломил створки, которые оказались для него смехотворным препятствием, и устремился к дому по прямой аллее, обсаженной пихтами. Ворота пролетели метров пятнадцать и снесли голову одному из муравейников, дежуривших на въезде. Второй был раздавлен на клумбе вместе с зимующими розовыми кустами.

Верка азартно завизжала, будто присутствовала на хоккейном матче. «КрАЗ» все же остановился, обрушив восточный угол дома и сломав при ударе о фундамент передний мост. В кабине никого не было. Муравейники напрасно изрешетили ее автоматными очередями, пока самосвал еще двигался. Зато в кузове кое-что лежало – посылочка для нас с Мамой, ценность которой измерялась в килограммах тротилового эквивалента.

После срабатывания замедлителя тряхнуло так, что мало никому не показалось – даже многоопытному Фариа, выброшенному ударной волной из панорамного окна в направлении луны. Две несущие стены из шести превратились в обломки, похоронившие под собой тех, кто находился в доме. Крыша приподнялась, словно огромная шляпа для приветствия, и снова осела – только метров на десять западнее.

Дача перестала существовать как единый архитектурный ансамбль. Фонари разом погасли, и среди живописно дымившихся развалин забегали чудом уцелевшие обитатели. На наш «джип» обрушился дождь осколков и земляных комьев, но стекла машины выдержали. Лобовое было красиво усыпано цветочными лепестками.

От оранжереи остались лишь гнутые опоры, торчавшие из цоколя, точно звериные ребра. Пленку сорвало ударной волной. Где-то посередине бывшего холла шипела и ослепительно пылала электрическая дуга. Из перебитых труб вырывались струи воды – холодной и горячей. Пар клубился, как в бане…

Я наблюдал за происходящим с нездоровым интересом – это было точное подобие заварушки, которую я мечтал рано или поздно устроить в штаб-квартире «Маканды». Кто-то опередил меня, затеяв репетицию. Это не испортило мне удовольствия от умелой постановки.

Через образовавшуюся прореху в заборе въезжала веселая компания на «джипах». Из люка переднего автомобиля торчал торс бритоголового громилы с реактивным гранатометом на правом плече. Когда «джип» притормозил, человек сумел как следует прицелиться. Целился он, оказывается, в чудом устоявшую коробочку туалета, которую снесло взрывом гранаты вместе с муравейником, подзадержавшимся на горшке.

Другие подопечные Фариа еще отстреливались из зарослей, однако их огневая мощь не шла ни в какое сравнение с вражеской. Тачки веером разъезжались по моим акрам; налетчики палили из всех стволов, которые дымились от усердия. Грязь и гнилая трава фонтанировали из-под покрышек…

Бедные муравейники превратились в легкие мишени. Они еще пытались бегать, словно радиоуправляемые куклы, но, судя по всему, что-то случилось с передатчиком, и смысла в этой беготне было мало. Их расстреливали и давили, как сайгаков на охоте. Несколько бритоголовых бросились прочесывать развалины – наверняка в поисках наших трупов (я имею в виду, моего и Маминого).

Оставаться здесь дольше было опасно – для меня и для Верки, но не для босса и Фариа. Ждали мы именно Фариа, устроившего прощальное показательное выступление. Подорвать старичка оказалось не так-то легко – спустя несколько секунд я увидел его седые развевающиеся космы совсем близко от нас. Он левитировал, если я хоть что-нибудь понимаю в левитации, и при этом обладал своеобразной избирательной видимостью. Во всяком случае, бритоголовые его, похоже, не замечали.

По-моему, Фариа попал в некую хитрую петлю времени, потому что сейчас, после взрыва, он выглядел точно так же, как в ту минуту, когда появился в потайной комнате, где хранился саркофаг, – из щеки торчал шип, будто обломавшийся коготь, а один рукав пиджака был оторван.

Пока Фариа возносился, словно реактивный Карлссон, господа бандиты завершили отстрел живых муравейников и принялись за мертвых. Зачем-то им понадобилось ворочать трупы. Трудно было разглядеть, что держит один из бритоголовых, выкарабкавшийся из развалин. Потом до меня дошло: уши. Этот ублюдок отрезал чьи-то уши. Вполне возможно, Мамины, потому что вокруг хватало мертвецов с ушами, которые никого не интересовали. Я невольно потрогал свои и поймал себя на том, что мне не хотелось бы их потерять – они были дороги мне как украшение…

Я стал поглядывать вверх, надеясь обнаружить хотя бы инверсионный след старого афериста, но не заметил ничего, кроме неподвижного черного пятна на фоне быстро летевших облаков. Тем временем опускались сумерки, однако не настолько быстро, чтобы на этом все и закончилось.

Бритоголовый с гранатометом заметил наш «джип», присыпанный битым стеклом и содержимым выпотрошенных цветочных горшков. Урод решил попрактиковаться. Случай действительно был удобный – Верка даже не шевельнулась, застыв, словно загипнотизированный кролик.

Пока черный ствол поворачивался в нашу сторону, я думал о том, что далеко не каждому так везет. Второй раз в жизни в меня готовились выстрелить из подобной крупнокалиберной штуковины, и было совершенно очевидно, что опять напрасно. Правда, на этот раз пришлось досмотреть фильм до конца – переключать каналы без посторонней помощи я до сих пор не научился.

61

Бритоголовый двигался медленно. Слишком медленно. Мне это было хорошо знакомо: резиновое время и люди, оплывающие, словно нагретые восковые фигурки. Дуга, которая озаряла развалины неестественным светом, почти погасла, и еще темнее стало от упавшей сверху сети. Она была редкой, сплетенной из тонких свивающихся волос. Сеть подрагивала и напоминала непрерывно струящийся дождь. Черный липкий дождь.

Какая-то темная фигура выросла за спиной бритоголового, державшего гранатомет. Одна мучнисто-белая рука схватила его сзади за подбородок, а вторая уперлась в плечо. Он был безнадежно медлителен. Короткий рывок…

Я не слышал хруста позвонков, но вообразил себе нечто подобное. Верка очнулась от столбняка и издала сдавленный смешок.

Когда человек осел на землю со свернутой шеей, я увидел обладателя рыхлых белых рук. Это оказался один из моих муравейников. Я узнал его по одежде и фигуре, потому что у него не было лица. Голова, обмотанная свешивающимися с облаков черными волосами, напоминала веретено.

Влажные нити падали сверху бесконечными спиралями. Сквозь дыры в зачаточном коконе еще были видны стеклянные немигающие глаза. Потом и они исчезли.

Муравейнику полагалось быть мертвым. Во всяком случае, раньше я считал, что такое состояние закономерно для тех, у кого грудь вспахана автоматной очередью. Получается, я ошибался. Нельзя сказать, что парень демонстрировал завидную координацию движений, однако он был слишком резвым для мертвеца. Он наклонялся, как ревматик, но гранатомет все-таки поднял.

Затем он тупо «уставился» на мой «джип». У меня появилось ощущение чужого взгляда, хотя смотреть этому кретину вроде было нечем…

В течение нескольких весьма неприятных секунд муравейник, очевидно, «соображал», что делать дальше. Или переваривал приказ.

Несмотря на затемнение, я отчетливо видел ползущие по его одежде колонны насекомых, занятых срочной эвакуацией. Огромные массы муравьев выплескивались из ран, будто коричневая кровь…

Наконец этот дважды перекроенный муляж повернулся вместе с гранатометом и направил ствол на ближайшую «тойоту» бритоголовых. К тому моменту его голова уже мало чем отличалась внешне от огромного клубка шерстяной пряжи.

Я облегченно перевел дух и позволил себе рассеять внимание. По всей территории дачи возрождались муравейники в количестве, радующем глаз и вселяющем надежду, – разве что за исключением тех, кто был разорван на несколько кусков. Я даже принялся высматривать среди них Маму, но не обнаружил ничего женоподобного.

Газоны напоминали потревоженное кладбище. Бритоголовые были в шоке, поэтому троих из них задушили и еще двоим свернули шеи без особых хлопот. Потом его величество страх все расставил на свои места. Вдобавок муравейник, захвативший гранатомет, подорвал «тойоту», устроив заупокойный фейерверк. И началось…

Верка сползла пониже, предпочитая наблюдать за происходящим из-под верхней дуги рулевого колеса. Я был не настолько благоразумен, хотя плотность огня оказалась сумасшедшей. Очередь расколола лобовое стекло, и я выбил его ногами. Сразу почувствовал, что снаружи стоит дьявольский холод. Ветер выл, как электронная музыка в «ужастике», и даже еще почище. За шиворотом ползали ледяные змейки.

Шествие зомбированных муравейников продолжалось с неоспоримым успехом. Большинство из них уже вооружились трофейными стволами. Один протопал совсем близко от нас, стреляя короткими очередями на уровне живота. Выглядел он, в общем-то, неплохо, если не считать кошмарной черной головы, от которой тянулись в небеса колеблющиеся сопли…

Вскоре я получил возможность убедиться в его неуязвимости. Останавливающее действие автоматной пули оказалось недостаточным, хотя она и вырвала из его шеи большой кусок мяса. Муравейник покачнулся, но устоял на ногах. Крови не было. На месте входного отверстия немедленно расцвела коричневая звезда. Каждый ее луч образовался из сотен бегущих насекомых.

Но в целом попадание не произвело на муравейника особого впечатления. Выпрямившись, он направился к пихтовой аллее, куда поспешно отступали уцелевшие бандиты, и вскоре присоединился к своему выводку. Становилось ясно, что муравейники двигаются отнюдь не хаотически. В их действиях просматривалась некая групповая логика, которой был начисто лишен каждый в отдельности.

Они загоняли бритоголовых в узкое горлышко пролома, где те оказывались как на ладони. Тут их поджидала расстрельная зондеркоманда. Попытки бритоголовых прорваться сквозь окружение на автомобилях тоже ни к чему не привели. Первая же тачка опрокинулась в результате прямого попадания гранаты и загородила выезд, облегчив муравейникам работу.

Это была хорошо спланированная акция уничтожения. Но я не ожидал, что за нею последует самоуничтожение. С другой стороны, вряд ли можно было придумать что-нибудь более чудовищное, чем маленькая армия Фариа. Почти каждый из его солдат получил слоновью дозу свинца, в том числе в голову, но валились они только после разрушения опорных костей скелета.

Черные волосы свивались и дергались в сложном ритме. Липкая бахрома была отвратительна, как женская борода. Падающая с облаков паутина немедленно растворялась в жидкой грязи. Все превращалось в тлен, пепел, прах…

Прогремел последний выстрел. Наступила тишина, в которой раздавался только громкий шепот огня. Сирен до сих пор не было слышно. Пока легавые сообразят что к чему, пройдет не менее получаса. Нас никто не торопил, и мы с Веркой продолжали сидеть, будто худсовет в цирке, потрясенный искусством акробатов.

Закончив дело, муравейники возвращались. Раскачиваясь, они медленно двигались в сумерках – и тоже не спешили, неотвратимые, как ангелы мщения. Их силуэты отделялись от картонно-неподвижных пихт. Порыв ветра донес до моих ноздрей нечеловеческий запах. Мне казалось, что «ангелы» бредут прямо на нас, но они собирались к гигантскому погребальному костру.

«Тойота лэнд круизер» все еще пылала в декабрьском влажном мраке, словно пластмассовая игрушка. От всех четырех колес валил ядовитый дым. Плавились панели, облезала обшивка кресел, взрывались раскатившиеся патроны. И все же огня было слишком мало, чтобы сжечь дотла тело водителя. Однако муравейников это не остановило.

Они карабкались на догорающий «джип» с маниакальной настойчивостью.

Я не заметил в их движениях ни единого намека на то, что эти существа могут испытывать боль, а также ничего похожего на конвульсии. Больше десятка тел набилось в салон; тут они лежали вповалку, придавленные тяжестью верхних, беззастенчиво их топтавших. Вскоре на них запылала одежда. Черные коконы, опутавшие головы, сгорали, разбрасывая фиолетовые искры. Это было почти красиво – как далекие вспышки бенгальских огней…

Муравейники не издавали ни звука. Они умирали – вероятно, на этот раз окончательно – с заштопанными ртами. Те, которые не поместились внутри автомобиля, взбирались на крышу и капот, цепляясь друг за друга. Они непрерывно двигались, похотливо виляя бедрами, будто на слишком тесной танцплощадке. И при этом пылали, как факелы.

Но танец обугливающихся тел продолжался противоестественно долго. Кожа темнела, наливалась вишнево-красным, становилась похожей на раскаленный металл, вспучивалась и лопалась; красный цвет постепенно сменялся коричневым, затем грязно-фиолетовым и, наконец, антрацитово-черным…

Запах жаркого и паленых волос вызывал тошноту. На поношенном Веркином лице не отражалось никаких эмоций, кроме фанатического интереса. Представление захватило ее полностью. О себе могу сказать, что на некоторое время я тоже забыл обо всем остальном и не заметил даже отсутствия босса. В отличие от меня, тот ни на секунду не терял бдительности и уже обшаривал соседние «сны»…

* * *

Фариа появился совершенно беззвучно. То была одна из его неотразимых штучек: старик не воспользовался дверью. Он умудрился также не поколебать воздуха. Я узнал о тихом вторжении, когда он уже сидел на крышке саркофага, с вежливым интересом глядя на учиненный бардак, словно был всего лишь сторонним наблюдателем. Его глазки сияли, как всегда, удивительно безгрешно. Очевидно, изобилие трупов и самосожжение муравейников он считал не более чем круговоротом веществ в природе.

Я решил проверить свою недоразвитую интуицию.

– Что с Мамой?

Он сложил большой и указательный пальцы в колечко и расставил три остальных. О-кей, значит. Ее труп, безусловно, найдут – как и четыре десятка других. С учетом криминальных биографий этих ребят, побоище вполне могло сойти за мафиозную разборку. Только вот как быть с трепанированными черепами? А с отрезанными ушами?

О черт, какая разница?! Завтра я уже буду далеко. Босс поведал мне об этом с полной определенностью во время одного из коротких сеансов телепатической связи. Громадное облегчение в моем положении – знать, что протянешь еще пару дней!

Представился случай воспользоваться «дипломатическим каналом». Собственно, теперь проблема состояла не в том, чтобы сбежать, а в том, чтобы вернуться.

62

В очередной раз я недооценил латиноса и боеготовность его шайки. Реакция «Маканды» последовала сверхъестественно быстро. Честное слово, лично я предпочел бы иметь дело с дивизией внутренних войск. Не сомневаюсь, что при возникновении любой другой, хотя бы частично предсказуемой угрозы Фариа придумал бы какой-нибудь фокус-покус, а тут даже Фариа выглядел слегка обалдевшим. Или забалдевшим, но об этом мне трудно судить.

Чертовщина началась, как только катафалк вырвался за пределы обнесенной забором территории на шоссе, которое еще вчера, по утверждению Верки, было в прекрасном состоянии. Сегодня же наши кости немилосердно потряхивало – так, что в ушах стоял нездешний звон. Верка давила на акселератор, и без того утопленный до предела. Чувствовалось, что ей не терпится убраться подальше от дотлевающих останков муравейников, однако впереди нас ожидало кое-что похуже.

Поток набегающего воздуха замораживал лицо, впивался в глотку, выкалывал глаза. Фары «джипа» рыскали, будто прожекторы ПВО во время вражеского налета. Мне казалось, что машина испуганно водит ими туда-сюда. Дурацкая иллюзия, и не вполне безобидная. К тому же я не узнавал окрестностей. Я отчетливо помнил, что по обе стороны шоссе рос сосновый лес, а сейчас фары выхватывали из темноты нагромождения булыжников, похожие на тысячелетние скопления козьего дерьма. Ни малейших признаков растительности. И ни одной встречной машины. Попутных и подавно.

Спустя несколько минут стало значительно теплее, и можно было бы перевести дух, но тут забарахлили нервишки. Я уже открыл рот, чтобы приказать Верке возвращаться, и когда оглянулся назад, увидел лишь струйки крови, сбегавшие по заднему стеклу. Высунул голову в окно – там, откуда мы ехали, вскрылась пурпурная рана заката, на фоне которой четко вырисовывались зубцы горной цепи. А ехать мы должны были с юга…

Впереди тоже не было ничего похожего на огни города с двухмиллионным населением. Дорога начала петлять. Верка крутила баранку, скрипя зубами от злости. Фариа медитировал, вцепившись в бронзовый гроб. Я не удивился бы, если бы старик постепенно растаял, оставив нам в качестве сувениров свои ногти и седые волосья. Что-то подсказывало мне: дела плохи как никогда.

Мимо промелькнул столб с указателями. Я мог бы поклясться, что надписи сделаны светоотражающей краской на немецком языке. Но больше всего меня поразили числа рядом с надписями. Таких расстояний вообще не было на нашем проклятущем шарике, разве что кто-то решил измерить их в миллиметрах. Десятки нулей сверкнули, как пустые глаза, как разинутые рты, как расколотые пополам значки бесконечности, и канули в породившую их космическую пустоту.

Верка смачно выматерилась и одной рукой достала из лифчика косяк. Нечленораздельно промычала – по-моему, просила прикурить. Я дал, хотя зажигалка тряслась так сильно, что пламя едва не подпалило густо намазанные ресницы нашей боевой подруги. Я ей почти завидовал – когда возникали проблемы, у нее всегда были наготове розовые очки. Хотел и сам затянуться, но босс внезапно возразил, и я предпочел нервное дрожание конечностей сильнейшей головной боли. Интересно, для каких целей он приберегал мою непорочность?

Этот вопрос интересовал меня ровно две секунды. Потом я увидел нечто невообразимое. Слева и справа от дороги торчали чьи-то гигантские ноги. В багровом закатном свете казалось, что все происходит в фотолаборатории. Задрав голову, я устремил взгляд на то место, откуда ноги растут.

Место было частично прикрыто шортами, из расстегнутой ширинки торчал умопомрачительный брандспойт для слива отработанной воды. Пухлые пальчики держали его, как сигарету. В шорты была заправлена майка с изображением Микки-Мауса, а еще выше плавало лицо, которое могло принадлежать восьмилетнему Максиму Голикову, каким я помнил его по фотографии из семейного альбома. И этот ребеночек ростом с Останкинскую телебашню вдохновенно целился в маленького четырехколесного жучка, ползущего в углублении почвы…

Когда «джип» попал под струю, имевшую около полутора метров в поперечнике, его едва не смыло с дороги. Нас спасло то, что смываться было некуда – автомобиль находился в узкой ложбине, которая напоминала трассу для бобслея. Как только волна схлынула, мы жадно задышали, будто спасенные утопленники, – и хорошо еще, что струя оказалась теплой. На запах уже никто не обращал внимания. Лично я решил считать душ лечебным.

Стало ясно, что эту «полосу препятствий» мы вряд ли преодолеем. Окружающее пространство стремительно меняло свой масштаб. Искаженная перспектива и нарушенные пропорции превращали нас то в карликов, которых могла сожрать полевая мышь, то в великанов, которым грозило удушье в стратосфере. Я не понимал, зачем и куда мы движемся, – и, по-моему, это уже не зависело от наших желаний.

Верка тряслась, словно внезапно заболела пляской Святого Витта. «Джип» разгонялся все сильнее, заглатывая черный воздух дырой, зиявшей на месте выбитого лобового стекла. Вибрация пронизывала машину – и даже не вибрация, а неравномерная дрожь, будто лихорадило живое существо. Шум двигателя не был слышен, зато громко шелестели шины. Саркофаг стало бросать из стороны в сторону, как спичечную коробку; Фариа распластался на нем, похожий на раздавленную летучую мышь…

Вскоре запахло океаном, но соленый бриз быстро сменился пустынным самумом. Земля и небо несколько раз поменялись местами; казалось, мы вращаемся на слетевшем с опор «чертовом колесе». Верка захохотала и иступленно заколотила себя по тощим ляжкам. Я понимал, что привело ее в неуемный восторг. Это было приближение смерти, замаскированной под сюрреалистический аттракцион, – наверняка не худшая ее разновидность и определенно самая завораживающая.

* * *

…Медленное растворение в чужих грезах под действием желудочного сока удовлетворяемого любопытства; фантастические галлюцинации, из которых исчезает даже твое микроскопическое присутствие; полная утрата восприятия, означающая, что ты стал частью объективного мертвого мира, – все это были признаки умирания, и с ними еще боролся кто-то за пределами моего осознания.

Последующее смахивало на дурные сны заключенного, мотающего пожизненный срок. Мы путешествовали внутри многоликой машины уничтожения, и всякий раз нас спасало только соскальзывание в новый кошмар. Здесь были смешаны разные эпохи, многие стили. Несочетаемое сочеталось с дьявольской гармонией. Я помню это смутно – как непрожитую жизнь.

63

Фашистский концентрационный лагерь. Смерть под привлекательным и все объясняющим девизом «Каждому – свое». Двуногие в эсэсовской форме с наушниками «уокмэнов» на головах. Процедура фильтрации смертников возле крематория. Те ожидали конца, сидя в собственных автомобилях, выстроившихся в длинную очередь. Точь в точь как на заправочной станции. Наш «джип» поместился между «кадиллаком», в котором развалился пожилой еврей с золотыми жвалами, и «жигулями» с семьей белорусского фермера.

Все было продумано до мелочей и функционировало предельно четко.

Людей – на удобрения, машины – на переплавку. Эсэсовец у шлагбаума не разговаривал, он слушал «Земляничные поляны навеки». Жест правой рукой – в печь; жест левой – барак, отсрочка. Левая рука поднималась крайне редко.

Ожидающие в очереди были очарованы и парализованы совершенством бюрократического механизма. Спустя десятилетия после краха Третьего рейха конвейер, поставлявший богатое фосфором сырье для удобрений и металлический лом, продолжал двигаться в сумеречном измерении…

Мы уже были очень близко от руки в черной перчатке. Этот резиновый протез разрастался до огромных размеров, превращаясь в крест, который накрыл своей тенью полмира. В тени плодилась нечисть и гнездилась в пустотелых тыквах человеческих голов.

Шлагбаум приподнялся, пропуская нас к бункеру крематория. Когда он обрушился, то был уже топором безликого палача. Топор вонзился мне в шею. Я поднес руку к ране и обнаружил, что порезался бритвенным лезвием. На миг в темноте мелькнуло злорадно ухмыляющееся лицо Кисы Воробьянинова, тут же превратившееся в африканскую маску. Небо, земля и четыре стороны света сдвинулись, снова похоронив меня заживо в тесном автомобильном салоне.

Монахи на «харлеях» взяли наш «джип» в кольцо. «Инквизиция!» – завизжала Верка в таком ужасе, будто была самим Джордано Бруно, изменившим пол, но не убеждения. Началась гонка по вымершим улицам Вечного города при свете костров, на которых сжигали многочисленных жертв террора во имя Любви. Голос Фариа командовал откуда-то сзади: «Налево!», «Направо!», «В переулок!», «Гони!». Я пытался оглянуться, но всякий раз в поле зрения оказывалась дорога и монахи-байкеры, мелькающие в лучах фар. Это была действительность без изнанки. Естественно, все заканчивалось тупиком.

В тупике торчал Великий Инквизитор – нечто самоорганизующееся, принявшее облик гигантского богомола. Мертвое, как государство, и столь же непобедимо-враждебное.

Узкий ручей неба покрылся льдом в железобетонных берегах. Ближе, ближе снующие конечности «насекомого». В протоколе вскрытия почти наверняка будет записано: «смерть в результате абсолютной некоммуникабельности». Апелляции бесполезны. Надежды беспочвенны. Справедливости не существует. Мы оказались последними еретиками на той Земле. Следующим мог стать сам Великий Инквизитор, но это еще не было объявлено ересью.

Нас сжигали прямо в «джипе» – над газовой скважиной. Рядом водрузили чучело ведьмы с черными крыльями. Они поднимались в восходящих потоках, разбрасывая искры и горящие перья, которыми пишут на коже, макая в гной. Их я и запомнил – черные крылья, нагоняющие смертную тоску.

В новом воплощении я попал в королевство геев и лесбиянок, управляемое жесточайшим тираном Анатолем Первым и Последним. Он любил лично резать глотки провинившимся подданным. Уникальность созданного им рая для гомосеков заключалась в том, что этот рай не претендовал на вечность. Он должен был просуществовать всего лишь одно поколение, после чего исчезнуть с лица.

Вот так: ни расцвета, ни заката. Жизнь за гранью абсолютного декаданса. Почище припадочной Утопии и погрязнее упадочного Рима. Обреченность была возведена в культ. Подлинный эротизм достигался лишь в момент смерти. Время растягивалось, как наполняемый водой презерватив, пока не лопалось, и тогда счастливчики разлетались в стороны.

Самым тяжким преступлением считалась гетеросексуальная связь. И за это же приговаривали: его – к кастрации, ее – к деторождению. То есть мукам, посланным в наказание за Грех. Родить, само собой, не давали. Неисправимые гетеросексуалы, конечно, объявлялись ошибкой природы – чехарда с хромосомами иногда способствовала появлению настоящих монстров. Вроде меня. В том сновидении я был горбатым шутом Анатоля. По-моему, я смутно напоминал ему кого-то. Например, карикатуру на брата Макса, желанного и недоступного.

И под занавес – апокалиптические сны, отделившиеся от индивидуального сознания. Они порхали по ночам, будто виртуальные летучие мыши, в компьютерных сетях, опутавших Землю, а днем тряпками повисали внутри чьих-то голов. Хорошо, если нечеловеческих. Мне достались головы Нострадамуса и летчиков с «Энолы Гей». У меня была легкая работа: я продавал головы, набальзамированные кошмарами, сенсоры для безвозвратного ухода в сеть и ЛСД для совсем уж безнадежных.

Подобный товар покупали те, кто вообще не мог заснуть. Нет ничего страшнее единственной реальности. Я знал многих, кто поменял бы ее на что угодно. А на той бедной планетке уже не было места для новой Америки…

Когда прозвучал Глас Трубный в исполнении Майлса Дэвиса (ремастированная запись пятьдесят шестого года), мертвые вышли из могил. Поскольку процесс разложения никто не отменял, прилично сохранившихся трупов было относительно немного. Зато вокруг роился прах – как пепел атомной войны. От него стало невозможно дышать. Прах забивал ноздри, легкие, уши, засорял глаза, едкой пылью оседал во рту. Прах стремился принять прежнюю форму, и по земле бродили седые призраки, а в океане, забитом доверху, будто тесный аквариум, мелькали тени акул. Добавьте сюда парниковый эффект – и адская духота гарантирована.

Потом наконец прозвучало: «Встать! Суд идет», – однако было уже поздно: все возвращенные к жизни задохнулись и оказались похороненными под толстым слоем пыли. Ветер переносил пыль, строил из нее и тут же разрушал. Иногда обнажались скелеты; чаще пустыня оставалась безупречно серой. Так уравняли шансы, которых и без того было немного…

* * *

Я едва не проснулся. В лучшие времена выяснилось бы, что подушка облепила лицо; во времена похуже – что на нее давит сверху какой-нибудь кретин или, на худой конец, неудовлетворенная жена. Теперь же аттракцион продолжал работать и после «пробуждения».

«Джип» разгонялся с чудовищным ускорением. Я ткнулся мордой в мгновенно набухшую подушку безопасности (значит, подушка все-таки существовала!). Кровь отлила от глазных яблок; в ту минуту я был слеп, как крот, и не слышал ничего, кроме свиста воздуха, частота которого приближалась к ультразвуковой. Пытаться отклеить себя от кресла казалось делом безнадежным.

Я ждал удара, превращающего кости в студень. Именно ждал, а не боялся. Это было влечение к смерти, очищенное наконец от примесей и потусторонней шелухи. Ведь нестерпима не сама смерть, а всего лишь мысль о ней и еще, может быть, предсмертная боль, но что, если вместо боли неожиданно приходит наслаждение?

Я почти остановил свое сердце…

64

И тут дорога закончилась. Мы начали падать в бездну, сорвавшись с огромного трамплина. Перегрузка сменилась парением в невесомости…

Я поднял голову и помассировал пальцами веки. Снизу пробивался голубоватый свет. Глянув туда, я увидел Землю, плывущую внутри полупрозрачного кокона атмосферы. Хрупкое в эфемерном. Колыбель человечества. И, вероятно, могильник… Мы возвращались на родную планетку.

Тогда откуда же нас выбросило к чертовой матери?!

Я судорожно глотнул воздух и почувствовал удушье. «Джип» летел, окруженный быстро рассеивающейся смесью газов. Впрочем, уже не «джип», а нечто бесформенное, полый предмет, вместивший в себя кусочек другого пространства и троих (или все-таки четверых?) существ, провезенных в этот мир контрабандой.

В голове помутилось окончательно. Я засыпал от недостатка кислорода. Это было даже приятно. Я казался самому себе вещью, присыпанной нафталином с целью длительного хранения. Или мертвой молью, что было, в общем-то, все равно.

Рядом Верка разевала рот, как рыба, выброшенная на песок. Косяк выпал и вяло тлел у нее между ног, будто догоревшая свечка импотента. «Порошок!» – заорал Фариа над самым ухом. Я слишком ослабел, чтобы анализировать советы или их последствия. Тем не менее я ни на мгновение не усомнился в том, что имеется в виду. Настал момент нюхнуть – это было очевидно.

Кое-как я извлек из кармана портсигар и, нащупав защелку, открыл его. Перед выпученными глазами плескалась багровая лужа. Со стороны я, наверное, выглядел весьма и весьма удивленным…

С инстинктами у Верки все было в порядке. Она вцепилась в меня, будто пассажир с «Адмирала Нахимова» в последний спасательный круг. Я ожидал чего-то в этом роде. Начались крысиные бега под лозунгом «Спасайся, кто может». Опоздавшие выбывают. Рано или поздно это случается с большинством из нас.

Порошок, которого и так было немного, тонкой струйкой потек мне на брюки. Пришлось не очень вежливо обойтись с дамой. На несколько секунд она сосредоточилась на своем распухающем носике, а я безуспешно пытался приготовить линию. Предательская вялость охватывала члены, как у девственника в первую брачную ночь…

Вокруг продолжались какие-то жутковатые трансформации. Я уже не отличал их от своих полуобморочных фантазий. Пространство затягивалось стеклянной массой; ее покрывали ветвящиеся трещины. Мои собственные руки превращались в уродливые клешни, которыми и портсигар держать было не очень-то удобно.

– Быстрее, придурок! – истошно завопил Фариа неожиданным фальцетом, словно только что стал евнухом по моей вине. Я с ностальгией вспоминал Клейна и его высококультурное обращение. Тот был настоящим идеологом кайфа. Умел подготовить клиента…

Двумя своими неловкими заготовками я поднес портсигар к Веркиному обиженному рыльцу. Она вдохнула – да так, что желтоватый «снег» облепил припудренные щеки. Ее лицо перекосилось и подернулось рябью.

Я почувствовал, что мой правый глаз проваливается куда-то внутрь головы. Левым я еще видел кое-как, но лучше бы вообще не видел.

Я ткнулся носом в почти пустой портсигар, торопясь запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда. Здоровья хватило только на один неглубокий вдох. К счастью, после Верки кое-что осталось.

В носоглотке заплясали снежинки, а деформированную голову пронзили тысячи игл. Казалось, что от лица разом отделилась кожа. По сосудам прокатились частицы абразива. Это было похоже на оргазм – настолько мощный, что удовольствие превращалось в страдание. Еще хуже, когда нечем кончать и нечем кричать. Тело раздулось, как оболочка взорвавшейся звезды, и расползлось по жиденькой Вселенной. Мир возникал и исчезал, будто свет в стробоскопе, и каждый раз оказывался чуточку иным.

Ух-х, проклятый порошок! Он действительно был КРАЙНИМ СРЕДСТВОМ. Он не занес меня на экскурсию в рай, как леденец Клейна. Благостью тут и не пахло. Ангельского пения тоже что-то не раздавалось. Я чувствовал себя так, словно черти в аду растерзали меня на кусочки и складывали из них «веселый конструктор». А каким покажется небо, если глядеть на него через собственную задницу? То-то и оно. Примерно столько же понимает в происходящем морская свинка, летящая на сверхзвуковом лайнере. И если лайнер терпит катастрофу, свинка вряд ли догадывается об этом.

Конечно, мне было не до Фариа и тем более не до Верки – не по причине моего закоренелого эгоизма, а потому что я просто ни хрена не соображал. Соображалка сломалась окончательно.

Босс увлекал меня куда-то, как беглец, который повсюду таскает за собою свою тень, – не отягощенный ею и не способный ее потерять. Тень исчезает лишь безлунной ночью, и вот теперь наступила эта самая ночь. Оказывается, для здоровья и долголетия чрезвычайно полезно не отбрасывать тени. Но ничто не может помешать ей возникнуть снова с появлением света.

Только я ничего не знал об этом. Сначала был безумный страх, затем растворились и страх, и сознание.

Часть восьмая

Кормящая мать

65

По моему скромному потребительскому разумению, книги бывают четырех категорий: интересные и полезные; интересные и бесполезные; неинтересные, но полезные; неинтересные и бесполезные. Впрочем, совсем уж бесполезной не назовешь ни одну: бумага – это всегда бумага, хотя и не всегда удовлетворительной мягкости.

Так вот, опусы Флеминга интересны и в высшей степени полезны. Как только я увидел один из них в витрине книжной лавки в Риме, сразу же купил. По соображениям отнюдь не сентиментальным, а предельно утилитарным. Не знаю, что это было – случайное совпадение или загадочная «рука судьбы», – но роман оказался тот самый, что я штудировал в психушке. Правда, теперь уже изрядно подзабытый. Я наугад открыл хлипкий томик с тупорылым пистолетом и голой девкой на обложке и сразу же наткнулся на чрезвычайно глубокомысленный текст:

…

Иногда назначение требует, чтобы он играл роль богатого человека; случается, что он ищет укрытия в роскошной жизни, чтобы таким образом стереть воспоминания об опасностях и отвести от себя тень смерти…[23]

«Отвести тень смерти». Каково, а? Разве не здорово? Разве это не написано буквально обо мне? Если выживу, надо будет организовать сбор средств на памятник автору «Бондианы» и основать фэн-клуб. Представляете: коллективное курение смеси балканского и турецкого табаков и украинской конопли, членские билеты с двумя нулями, шлюхи, владеющие джиу-джитсу, и прочий кал…

Но вернемся к неутешительной действительности. Действительность имела температуру сорок градусов в тени и больше пятидесяти на солнце. У действительности был тяжелый запах непрерывно гниющих фруктов, и она изобиловала дождями вперемежку с солнечной радиацией. После бесснежной зимы на родных широтах это казалось сущим раем – в течение примерно получаса. Потом припекло так, что расплавленные мозги потекли из ушей.

И все же на борту старенькой «сессны», наверное, было чуть полегче, чем в преисподней. Совсем хорошо, по-моему, чувствовал себя только жмурик в саркофаге – эту штуковину как будто хранили в леднике с доисторических времен, и она была присыпана толстым слоем нетающего инея, в котором Фариа охлаждал баночное пиво.

Если верить календарю на моем циферблате, несколько часов назад наступило шестнадцатое июля тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Учитывая погоду, похоже на правду. И это означает, что семь месяцев бесследно пропали из жизни, о чем я не сильно переживал…

Что-то меня несет по волнам моей памяти без руля и без ветрил. Лучше излагать по порядку, чтобы самому не запутаться. В себя я пришел, когда мы болтались в воздухе над Римом. Диспетчеры буквально взбесились. Верка, очутившаяся в пилотском кресле, выслушала темпераментную ругань с мечтательной улыбкой, а потом запросила разрешение на посадку на плохом английском.

Услышав, что пилот – баба, итальяшки стали намного изобретательнее. Один все время поминал свою жирную тещу, второй крыл всех «безмозглых сучек» подряд. Легкий переполох объяснялся тем, что мы материализовались в двадцати метрах под брюхом «семьсот сорок седьмого», выполнявшего рейс на Хельсинки. Когда этот дирижабль с крыльями закрыл солнце, мне показалось, что гончие псы герцога нас все-таки достали…

В течение нескольких кошмарных секунд «сессну» дико трясло в реактивной струе, а звуковое давление истязало мои барабанные перепонки. Когда все кончилось, трудно было поверить в наступившую стабильность. Пространство, время и материя договорились о перемирии. Если что-нибудь и менялось (например, пейзаж за стеклом), то изменения не действовали на нервы, а происходили в приятном темпе и в соответствии с жизненным опытом. Иначе говоря, стереотипом.

Расправив мое новое лицо, искаженное болезненной гримасой, я наконец осмотрелся. После всех передряг не слишком просторная кабина показалась мне уютной, как салон лимузина. Я опустил взгляд пониже и увидел собственные ноги в белых штанах и рыжих мокасинах. На плечах висела расстегнутая до пупа гавайская рубаха невообразимой пестроты.

Пустой раскрытый портсигар валялся под креслом. Теперь это была антикварная вещица из драгметалла и не более того. Кольцо, подаренное Эльвирой и надетое на мой правый мизинец, покрылось тусклым налетом, словно сотню лет пролежало в земле. И еще в кабине ощутимо пахло свежевспаханным перегноем.

Верка невозмутимо и уверенно держала штурвал, как будто всю жизнь только и делала, что водила легкие самолеты. На ней был комбинезон фасона «травести», а огромные наушники с микрофоном на коротко стриженой голове делали нашу незаменимую драйвершу слегка похожей на гипотетическую маму Чебурашки.

Я обернулся и чуть не поперхнулся собственной слюной. Фариа преобразился в престарелого плейбоя с «пентаксом» на груди и очечками «кондор» на переносице. Из его сумки торчали клюшки для гольфа. Кроме того, старичок оказался прикинут по последней спортивной моде. Дряхлая плоть была задрапирована шортами «eroe» и рубашкой «ercole» от Серджио Таччини.

Рядом с Фариа громоздился чудом втиснутый в кабину «сессны» саркофаг в деревянном ящике. Снаружи на стенках имелись эмблемы «хрупкое», «не кантовать» и надпись «медицинское оборудование». Тот, кто скажет, что это не медицинское оборудование, пусть ляжет туда сам. В гробу я его видел.

В ящике имелась небольшая крышка, которую старик периодически открывал, чтобы выудить из вечной мерзлоты очередную банку пива. Я не мог понять, куда подевалось его благоговение перед усопшим. Наверное, мой взгляд и вид были достаточно красноречивыми, потому что Фариа услужливо извлек запотевшую баночку и для меня.

Я влил в себя живительную влагу и принялся рассматривать сверху пригороды Рима. Итак, Эльвире все же удалось затащить меня в гости к макаронникам, хотя сама она об этом еще не подозревала. Потом я вспомнил, что Рим – не совсем то место, куда мне хотелось бы попасть.

– Неаполь, – напомнил я Верке, которая косилась на банку с пивом голодными глазами.

Она молча постучала пальцем по приборной доске. У нас почти не осталось горючего. Вот уж не думал, что такая мелочь может помешать Фариа, хотя часто переоценивал его возможности. Я ожидал, что он по-быстренькому организует безагрегатную переработку воздуха в бензин, однако старичок явно растратил слишком много энергии во время последней заварушки. Да и, судя по всему, торопиться было некуда.

«Сессна» заходила на посадку. Фариа поглядывал по сторонам с самодовольным видом и, казалось, излучал на всех волнах: «Наслаждайся жизнью, сопляк, – если сможешь!»

Почему бы не начать прямо сейчас? Я расслабился и приготовился предаться неограниченному гедонизму.

Номер в отеле «Эксельсиор» вполне годился для этого. Груз, спрятанный в ящике, увезли на какой-то склад. Один нюанс, который, если вдуматься, можно счесть почти чудом, заключался в следующем: наш рейс был внутренним, и мы избежали таможенного досмотра.

Вечером Фариа отправился в кабак со своей Беатриче, а я валялся в номере на диване, потягивая кампари, слушал прямую трансляцию «Тоски» из Милана и ни о чем не думал. То есть вообще ни о чем. Жизнь была почти прекрасна.

66

Наутро выяснилось, что я владею, кроме отдаленной недвижимости, кое-каким движимым имуществом, а именно: пресловутым «феррари» пролетарского цвета, рабочей лошадкой «фиат»-»темпо» и трейлером для «семейного» отдыха. Поезд «Рим – Неаполь» был отвергнут боссом как недостаточно гибкий и чересчур многолюдный вид транспорта. Кроме того, босс решил, что Верке можно доверить саркофаг и трейлер, а мы с Фариа отправимся в путь на «феррари».

К обеду старичок обрадовал меня известием о том, что снял виллу в Сорренто. Как ему это удалось в разгар курортного сезона, осталось для меня загадкой. В очередной раз я оказался обладателем кучи денег, кредитных карточек, чековых книжек и прочего бумажного мусора. Опять я был богат до неприличия и не знал, что делать со всем этим барахлом. Когда жизнь под угрозой, становишься бескорыстным, будто христианский святой. Зато Верка отлично знала, на что потратить свои командировочные, и шлялась по номеру в каких-то немыслимых лифчиках, тщетно пытаясь пробудить мою рудиментарную сексуальность.

В шестнадцать ноль-ноль Фариа вкатил в ее морщинистую ягодицу дозу пенициллина и велел заняться «грузом». Я же упражнялся в эпистолярном жанре, сочиняя новое послание бумагомарателю, который, как я предполагал, изрядно соскучился по моим многосерийным откровениям.

В шесть вечера Фариа отправился в Ватикан – он был приглашен на ужин к старому приятелю-иезуиту, – а я совершил прогулку на катере по Тибру и выяснил, что босс не переносит даже легкой качки. Слава тебе, Господи, а то меня уже тошнило от Мистера Совершенство!

День закончился без особых приключений, хотя я так и не сумел вспомнить, откуда мне знаком город. Многое, правда, изменилось за последнюю сотню лет, однако Колизей во всем своем некротическом блеске остался прежним.

* * *

Впервые увидев «феррари» в подземном гараже, я долго рассматривал его, пытаясь определить, не «призрак» ли это, сменивший кузов под давлением обстоятельств. Оказалось, ничего подобного. Мне пришлось самому работать руками и ногами, усевшись за руль этого породистого рысака. Тем более что характер у него был не из легких. Меньше ста шестидесяти по автостраде мы не делали. Через пару часов я стал испытывать легкое беспокойство. Трейлер исчез с дороги.

Ничего трагического пока не произошло. Верка вполне могла кувыркаться в каком-нибудь мотеле с шофером-дальнобойщиком. Я дал себе слово, что если эта похотливая стерва и впрямь решила развлечься, то я лично засуну ее в пояс целомудрия из нержавеющей стали и выброшу ключ.

Лишь на подъезде к Формии мы догнали «фиат», тащивший трейлер со скоростью пассажирского поезда. Верка как раз шла на обгон, показывая средний палец водителю тягача с полуприцепом. Пока Фариа вразумлял ее своими дистанционными методами, мне оставалось лишь гадать о происхождении большой вмятины на боку трейлера – прямо под окном с задернутыми кокетливыми занавесочками.

День выдался ясным, но таким жарким, что в трусы можно было запускать аквариумных рыбок. Справа открылся вид на море – резервуар прохлады, а если погрузиться поглубже, то и смертоносного холода. Впрочем, сидя за рулем, не очень полюбуешься красотами природы. Дорога оказалась непростой, кроме того, количество аппетитных грудастых девочек в кабриолетах с откинутым верхом многократно превышало среднестатистическую норму. Возникало впечатление, что они вызревают под южным солнцем, будто тропические плоды, и в июле наливаются соком, так что шорты трещат по швам.

Фариа, почти непрерывно щелкавший «пентаксом» и принявший вид старого ловеласа, имел у них несомненный успех. Завидев его, девочки начинали обсасывать пальчики, посылать воздушные поцелуи и задирать маечки на груди. В глазах рябило от дорогих тачек, обилия загорелой здоровой плоти и сверкающих белой эмалью зубов. И все же эта поездка чем-то напоминала мне бегство миллионера Голикова из Харькова в Крым. Сама цветущая природа выглядела как юное тело, уже пожираемое раком. Сними фальшивую кожу – и повсюду обнаружатся метастазы. Но снаружи еще ничего не было заметно…

Неаполь промелькнул, будто кто-то пролистал перед глазами старый альбом с поблекшими фотографиями. Под Торре-дель-Греко стал виден Везувий, возвышавшийся километрах в пяти к северо-востоку от городка, – темное угрожающее пятно на фоне слепящей голубизны небес. Кастелламмаре, погруженное в полуденную дрему, было населено в основном мухами и одуревшими от жары собаками. Виллы Сорренто утопали в зелени; террасы сбегали к морю белесыми плешами; на зеленоватой эмали залива лениво и самодовольно покачивались жирненькие яхты.

Об истинном количестве живых душ, обитавших на этом берегу, я мог только догадываться. Солнце заставило двуногих спрятаться на изнанке дня. Там они жрали, спали, занимались любовью. Почти ни у кого не возникало поводов для беспокойства.

Босс встрепенулся, почуяв «запах» Эльвиры. Я пока не представлял себе, чего она боится, но она боялась. Тончайший и легчайший аромат ее страха, в миллионы раз более слабый, чем излучения всех прочих существ (жажда власти, похоть, надежда), тянулся за нею, будто паутина, прицепившаяся к одежде. Это была путеводная нить для любого охотника. Я надеялся, что окажусь первым.

Однако босс не собирался соваться в нору намеченной жертвы. Он знал, как выманить ее оттуда и выбрал другой способ охоты. Ему достаточно было потянуть за невидимую нить.

* * *

Под вечер появилась Верка, добравшаяся до места назначения без происшествий, если не считать того, что в Неаполе ее оштрафовала дорожная полиция за езду по встречной полосе. Мы загнали трейлер во двор и снесли ящик в подвал, где хранился сельскохозяйственный инвентарь.

В подвале пахло сырой землей. Запах пробуждал воспоминания и нехорошие ассоциации, но здесь он казался куда более естественным, чем в кабине «сессны».

На ржавых садовых ножницах, которыми можно было кастрировать слона, запеклась кровь. Присмотревшись, я заметил, что в дальнем темном углу подвала земля разрыта совсем недавно.

И снова я не стал спрашивать у Фариа, кому принадлежала вилла и откуда взялся свежий труп.

67

Прошло три дня. Этого времени мне вполне хватило, чтобы убедиться в том, что капитализм, социализм и всякие вшивые «измы» – различные стороны одной медали. В чем-то буржуазный народ как две капли воды похож на меня и прочих «совков». Та же задроченность, только по иному поводу. Жизненная программа почти не допускает отклонений. Существование вполне параноидальное. Бег по кругу от одних призраков к другим. Примерно к двадцатилетнему возрасту система подгоняет под готовые шаблоны абсолютное большинство. Для остальных – добро пожаловать в личный ад!

Возможность понаблюдать за психами обеих категорий появилась на вечеринке, которую устраивал один неапольский судовладелец, отдыхавший в Сорренто от трудов праведных. Я был приглашен как личный друг Фариа, а Фариа, оказывается, считался лучшим в Европе специалистом по морскому праву. Я догадывался, что в любом случае скучно не будет, и уверился в этом, когда узнал, что судовладелец холост и не задавлен католическим воспитанием. Предполагалось изобилие русской водки и русской икры. А водка, как известно, размягчает даже булыжники за пазухой.

Вечеринка началась на закате, когда спала жара и с залива подул освежающий ветер. Подъезды к вилле были забиты «бугатти», «мазератти» и близнецами моего красного рысака. Парочка «мерседесов» и «ягуаров» не нарушала единства рядов и цельности картины. Бросив взгляд на номера, я окончательно успокоился – иногда мои телодвижения не напрасны. Птичка влетела в клетку.

Лакей в белом проводил нас в холл. Тут хозяин виллы, Фариа и кое-кто из гостей принялись лобызать друг друга и пожимать многочисленные ладони, пальчики, запястья. Фариа называли сеньором Бернуллески. Последовала перекрестная скороговорка в духе:

– Как поживаете?

– Великолепно. А вы?

– Чудесно. Прекрасно выглядите!

– Нет, правда?

– О, блестящий вид!

– Может быть, бокал шампанского?

– Гениальная мысль!…

Словом, все было великолепно, чудесно, гениально и вдобавок блестело, будто луна над кладбищем. Прогундосив какую-то любезность, я двинулся в сумеречную прохладу внутреннего дворика, устроенного в испанском стиле. Вода в подсвеченном бассейне отбрасывала блики на лилово-зеленые заросли, среди которых виднелась всевозможная нечисть, главным образом русалки. Впрочем, гоблинов тоже хватало.

Я остановился возле мраморного столика с напитками и икрой, чтобы хватануть рюмку водки. Это способствовало наведению на резкость. Как только я окинул компанию прояснившимся взором, появился хозяин, и пришлось перезнакомиться со всем его зверинцем.

Кого здесь только не было: от порностарушек на покое и геморроидальных жиголо до студенток Сорбонны и маразматиков миллионеров. Кое-кто затесался в компанию приглашенных по долгу службы – например, бывший полковник КГБ, который работал у судовладельца шефом службы безопасности. Гости честно пытались развлекаться. Почти каждый из них имел все, и каждому чего-то не хватало. Отравленные неутоленным голодом и надеждой на новые приключения, мужики и бабы были одинаково похожи на кобелей в охоте. Даже мне, видевшему их первый раз в жизни, не удалось избежать взаимного обслюнивания и контакта с эрогенными зонами.

Надо признаться, что со здешней публикой я повел себя по-свински, поскольку интересовался одним-единственным объектом, до сих пор не попавшим в поле зрения. Неудивительно, что меня принимали за аристократа-дегенерата. Свободных дам и голубых, по-видимому, отпугивала моя напрочь отмороженная физиономия.

Чуть не случился конфуз, когда выяснилось, что какая-то богатая вдовушка близко знала миланских Фоско, но, хоть убей, не могла припомнить, чтобы граф имел наследника. Пришлось намекнуть на «папины» шалости на стороне («Иди к черту, старая ведьма!» – «Что вы там шепчете, дорогой мой?» – «Я говорю: приятная встреча!») и на ходу сочинять трогательную историю о признании раскаявшимся графом незаконнорожденного сына.

Я так и не развеял подозрений въедливой старушки, но плевать мне было на ее подозрения. В общем, вся эта клоунада развивалась в духе «мыльных опер», и временами я с трудом удерживался от смеха, созерцая собственные потуги на то, чтобы соблюсти приличия.

Мой сарказм многократно усиливался по следующей простой причине: сколько ни пил, я не пьянел. То есть абсолютно. После восьми рюмок я посетил один из шести здешних туалетов – вот и весь результат. Глядеть на чужие истеричные забавы трезвыми глазами было нелегко, но босс не отпускал вожжи. В почках и желудке творилось хрен знает что. Кошмарный сон биохимика…

В поисках Эльвиры я вышел на террасу и начал спускаться к морю. Волны тихо вылизывали пляж. Тревожно хлопала на ветру ткань шезлонга. Полная луна сияла, как предупреждающий сигнал светофора.

Справа виднелся теннисный корт, слева шелестели кусты чего-то субтропического. Внезапно из кустов появился огромный бордосский дог, не спеша приблизился и с хозяйским видом обнюхал мою промежность. Что-то ему там не понравилось, и он угрожающе зарычал.

Я ненавижу собак с тех пор, как побывал в Лиарете. По совету босса я уставился между мутных глазок этого песика и поднес палец к его узкому лбу. Тварь показала зубы и подобралась для броска. Поначалу я решил, что босс хочет пожертвовать пальцем взамен более ценной части тела.

Палец коснулся собачьего лба, и я ощутил твердость кости. Поведение пса резко изменилось. Его зрачки сошлись к переносице и провалились в уголки глаз, рычание заглохло. Я увидел отражения луны в желтоватых бельмах.

Кобель застыл, превратившись в чучело, и почти мгновенно похолодел градусов на двадцать. Теперь он целиком находился в моей власти и сделался не опаснее изваяния.

Под складками кожи я обнаружил ошейник из стальных звеньев. Очень не хотелось бы найти на нем одну знакомую побрякушку. Но это оказался обычный ошейник; на самом длинном звене было выбито имя собаки: «Наполеон». И еще какой-то невразумительный адрес.

– Вали отсюда, Наполеон, – сказал я ласково.

Он ожил и затрусил к берегу. Я долго смотрел на тень, скользившую по пляжу. Она двигалась в сторону океана и пропала, слившись с темной водой.

68

Резкое искажение восприятия застало меня врасплох. Скорее всего, это означало, что Эльвира совсем близко и босс снова забирает тело в свое распоряжение.

Терраса внезапно заполнилась людьми, хотя до этого казалась совершенно пустынной. Они галдели, будто птичья стая, и пропитывались алкоголем до полного самозабвения. Акустические системы «кабасс» извергали невыносимо легкую музыку. Женщины в серебристых сверкающих платьях представлялись мне сгорающими заживо. На лицах мужчин лежал пепельный налет. В искусственном свете, вспыхивающем пятьдесят раз в секунду, они дергались, как мультяшки. Иллюзия оживления силуэтов на целлулоиде возникала лишь при движении самого целлулоида. И тут важно не ошибиться с фильмом, который хочешь посмотреть.

(Кстати, а был ли вообще Наполеон?)

Опустив взгляд, я увидел, что держу в правой руке бокал с шампанским. Надо полагать, для Эльвиры. Мои губы раздвигались, произнося пошлости, которые могли быть замечены только соотечественниками. Кто-то дунул мне в ухо: «Ох уж эти русские!» Босс отметил доминирующую эмоцию: зависть с примесью неопределенного страха. И дальше как в бреду:

– Вам нравятся русские женщины?

– Они романтичны.

– Откуда вы знаете?

– Я читал «Преступление и наказание», а еще трижды посмотрел «Доктор Живаго». Ну да, с Омаром Шарифом…

– Голливудский кал. Что? Нет, не «Голливудский кал», а голливудский кал. И не последний бестселлер Нормана Мейлера…

Я протягиваю Эльвире бокал с шампанским. За ее спиной маячит знакомая физиономия. Зоя, лесбийская звезда каратэ! Жаль, что не прикончил тебя в канализационной трубе – там тебе самое место. Кстати, форма носика почти полностью восстановилась. И профиль смотрится гораздо лучше, чем я ожидал. Мои поздравления!

С Зайкой все ясно – желваки на щеках и отсутствующий взгляд. Из «Маканды» ее могли уволить только на тот свет. Тогда кто кого здесь пасет?

Над Эльвирой явно поработал пластический хирург. Из нее выкачали половину жира, а кожу на физиономии стянули куда-то к ушам. Эффект получился страшненький. Взгляд этой бабенки по-прежнему царапает. Ее черный парик смахивает на вермахтовскую каску, а парчовый наряд отбрасывает световые зайчики.

Она протягивает руку с ногтями, покрытыми черным лаком, чтобы схватить хрустальную ножку бокала. И в этот момент впивается взглядом в кольцо на моем мизинце.

Эльвира слишком хорошо знает, что кольцо существует в единственном экземпляре. Она пометила им удовлетворителя под номером тридцать семь, как перелетную птицу. Я «слышу» гул ее мыслишек, похожий на отдаленный похоронный марш. В первую очередь она вспоминает ювелира. Вероятно, он был подкуплен, но ей трудно поверить, что старый пуганый еврей оказался настолько глупым.

Я ласкаю Эльвочку жадным взглядом (так и сожрал бы суку). Босс внушает ей, что только чудовище может полюбить чудовище. По крайней мере, они достигают почти абсолютного, немыслимого для людей взаимопонимания. Все остальные, включая Фариа, – лишь разноцветные пятна на целлулоиде, фон этой роковой встречи, во время которой одно существо подчиняет себе другое. Так путешествует зло, переселяясь из тела в тело, – как следствие безумной физической любви, как венерическая болезнь, как орудие нескончаемой биологической войны…

– Где он? – выплевывает наконец Эльвира. Ее страх трансформируется в ледяную ненависть.

– О нем – позже. Сначала поговорим о нас.

Фамильярным, хотя и ласковым движением я поглаживаю ее загривок под париком. Чувствую, как растворяется агрессия. Эльвира тает. Бессмысленно улыбается. Вскоре она готова на все ради меня. Почти тот же фокус, с помощью которого час назад босс приручил Наполеона, – разрушение наиболее устойчивых призраков сознания. Чревато олигофренией, но иногда дает поразительные результаты.

Что сделал бы Дон Кихот, если бы у него отобрали ветряные мельницы? Повесился бы от утраты смысла жизни – или?… Эксперимент с Эльвирой вполне успешен. Босс точен, как скальпель нейрохирурга, однако его работа на порядок тоньше.

Наблюдая нашу идиллию, Зайка тихо бесится. Ревность в сочетании со служебным рвением – гнуснейший коктейль из мотива и возможности. Зоин взгляд прожигает мой смокинг и лазерным лучом впивается в бронированную спину.

Секретарь-референт тоже еще не поняла, что любовь к ближнему – это единственный способ выживания. Босс предоставляет ей заниматься самопожиранием, пока я таскаю за собой по вилле от столика к столику человекообразный кусок пластилина по имени Эльвира и накачиваю ее всем подряд: водкой, тостами, икрой, пирожными, кока-колой. Вскоре она выглядит захмелевшей от страсти. Мы танцуем. По нашим спинам ползают анемичные пятилапые пауки. Эльвочка трется об меня своим вздувшимся животиком; я уже дважды пересчитал все шпангоуты ее туловища и даже оставил на память багровый след засоса на дряблой трапециевидной мышце…

* * *

Это мой взгляд «изнутри» на происходящее, а внешне все обставлено так, будто граф Фоско не на шутку увлечен русской, и гостям его выбор кажется странным, потому что русская уродлива, а Фоско явно не нуждается.

Приближается рассвет. Кое-кто прекрасно провел время, если не считать тяжести в голове, создающей опрокидывающий момент. Девочки – самые выносливые существа – еще плавают в бассейне без купальников или танцуют под «постельный» саксофон Сэнборна. Фариа, то бишь сеньор Бернуллески, играет в бридж в одной из отдаленных комнат. У хозяина воспалились глазки и уже появилась щетина на подбородке. Я спохватываюсь: иногда – например, сегодня – я забываю ее отращивать.

Конец вечеринки скомкан. На вилле полно лунатиков, бродящих по комнатам или торчащих в бассейне и при этом глубже, чем в воду или в воздух, погруженных в неизбежный кошмар. Боссу больше нечего делать здесь – его охота завершена. Тварь поймана и приручена; осталось совершить последнее жертвоприношение в «Маканде».

69

Мы едем ко мне на виллу в Эльвочкином открытом «мерседесе». Она неплохо справляется с вождением. Я с удовлетворением отмечаю, что ее рефлексы в норме, если не считать глубоко интимных отношений с боссом.

Прежде чем мы достигли такой степени уединения, Эльвире пришлось разобраться с «секретарем-референтом» и охранниками. Мне даже показалось, что мы имеем несколько новых кандидатов в муравейники. Во всяком случае, Фариа очутился близко, готовый поспособствовать. Теперь старик уже, наверное, отогнал «феррари» и ждет развития событий.

Сзади, на расстоянии минимального раздражения, за «мерседесом» следуют две машины с телохранителями. То, что у хозяйки слетела крыша, ясно всем, однако мало кто подозревает, насколько серьезны перемены.

Мимо проплывает восстановленная вилла Рубиначчи[24] – исключительно благоприятное место для проведения ритуала, но не теперь. Темное строение без единого огня в окнах ждет. Пусть подождет еще немного…

Эльвира смотрит на меня чаще, чем на дорогу. Это небезопасное удовольствие. По моему знаку она сворачивает к автоматическим воротам. Как я и думал, «феррари» уже здесь. В шезлонге, белеющем посреди газона, спит Верка. Ее окружает хаотический орнамент из пустых пивных банок.

Охранники останавливаются в полукилометре от виллы и наблюдают за домом в инфракрасные бинокли. Вскоре и бинокли не нужны – рассвет обрушивается жаркой волной, и дождевальная установка устраивает Верке бодрящий душ Шарко.

Наступает новый день, не менее удушливый, чем предыдущий. Эльвира не спала больше суток и держится на ногах только благодаря амфетаминной накачке. Впрочем, не совсем на ногах. Она расположила свои рыхлые телеса прямо на обеденном столе, и я, невзирая на сексуальную самодостаточность, обрабатываю своим не совсем еще бесполезным перпендикуляром этот кусок увядшего мяса. Мясо меня нисколько не возбуждает, но предполагается, что нужно уметь делать и рутинную работу. Жажда мести улетучилась куда-то. Если я когда-нибудь и задушу эту бабу, то исключительно по санитарным соображениям.

Эльвиру не узнать. Похоже, вместе с жиром из нее выкачали половой энтузиазм. Затем выясняется истинная причина. Оказывается, Голиков перед побегом все-таки заделал ей киндер-сюрприз. Отряд доблестных сперматозоидов-мутантов преодолел считавшуюся ранее неприступной оборонительную линию спирали, и один – самый доблестный и разворотливый – заставил пребывавшее в пассивной созерцательности яйцо пробудиться к новой жизни.

Честно говоря, Эльвире не позавидуешь. Если вспомнить о том, что случилось под мостом с самим Максом, то поневоле призадумаешься, что ожидает через пару-тройку месяцев королеву рэкета. Пардон, теперь уже без пяти минут графиню Фоско (еще не де-юро, но уже де-факто). Я честно пытаюсь выполнить почти супружеские обязанности. Разглядев мою подвесную эндокринную систему, Эльвочка пришла в состояние медицинского шока, что позволило боссу без помех овладеть ею с неясной мне целью. Как говорится, пришел, увидел, возбудил. Кстати, она до сих пор не избавилась от дурацкой привычки повизгивать при каждом толчке. Ее парик сдвинулся набок, и стали видны короткие седоватые волоски, приклеившиеся к черепу…

Мои старания не напрасны – Эльвира финиширует с долгим мелодичным визгом, а я чувствую, что происходят странные вещи. По-моему, зловещие игры босса продолжаются. Кошмарик отличается совершенной безболезненностью, тем не менее я отмечаю появление тончайших отростков-щупалец, которые вытягиваются из моего многофункционального органа. Они проникают в Эльвиру еще глубже и оперируют почти сформировавшийся плод.

Похоже, босс специалист не только в посмертных, но и во внутриутробных делах. При моем соучастии создается новый ходячий инкубатор.

Эльвира устало хрюкает и обмякает. Эта идиотка ни о чем не подозревает. Ей просто кажется, что я стоек, будто солдат после шестимесячного воздержания…

И вот операция закончена. Через пятнадцать минут Эльвира засыпает прямо на столе, уже невзирая на амфетамины. Сейчас она похожа на выпотрошенную и зашитую курицу, которую босс нафаршировал своим дерьмом. Внутри у нее чья-то жизнь и смерть. Никогда не слышал о зародышах, забальзамированных в материнской утробе, но, по-моему, это тот самый случай.

Приближается какой-то жуткий финал, и чувство бессилия парадоксальным образом сочетается во мне с эйфорией всемогущества. Будто держишь в руках примитивную головоломку, которую нельзя не сложить, но в тот момент, когда ты закончишь, она неминуемо взорвется и разнесет на кусочки тебя самого.

И ты об этом знаешь.

* * *

Недавно мне пришло в голову, что через пару тысяч лет мы можем стать мифологическими персонажами. Кривое зеркало времени возвышает даже смешное, никчемное и грязное. В крайнем случае грязное объявляется иррациональным злом.

«Графиня Фоско» спит в темной комнате с деревянными стенами, пропитанными негорючим составом. Я принимаю душ, смываю с себя женский секрет и выхожу под ослепительное солнце.

Полдень. Ужасающая жара. Верка дымит косяком на веранде, слушая эмигрантские ламентации по приемнику, который вот-вот расплавится и превратится в черную яичницу. Фариа отдыхает в подвале, лежа на ящике с «медицинским оборудованием». Там действительно прохладно, и все же это похоже на приступ некрофилии. Но мешать старику было бы с моей стороны проявлением дремучей неблагодарности.

На солнце я вынужден болезненно щуриться, а в солнцезащитных очках с трудом различаю детали. Наконец босс снисходит до моих проблем. Внезапно у меня темнеет в глазах. Похоже на обморок, но ничто не плывет и не кружится. Облакам взяться вроде бы неоткуда. Купол неба становится лилово-серым, а посередине повисает радикально черная дыра. В этих пестрых сумерках белеют только тени. Оказывается, я вижу негативное изображение – легкая шалость босса со зрительными рецепторами. Поначалу мне делается не по себе, однако, если вдуматься, это всего лишь вопрос привычки.

Я пересекаю лужайку, с которой мгновенно испаряются капли влаги, и высматриваю вероятные помехи на дороге. Из двух машин с Эльвириными громилами осталась одна, зато Зайка наверняка в ней. Судя по всему, мне суждено еще раз сломать ей носик. Этот кортеж не опасен, но таскать его за собой глупо. В общем, Фариа безработица не угрожает.

Я возвращаюсь к дому, сбрасываю халат и прыгаю в бассейн. Вода отвратительно теплая, как кровь живого человека. В этой некомфортной среде я делаю несколько энергичных взмахов руками и выскакиваю на воздух. Придется освежать себя изнутри.

Благодаря стараниям Верки, запасам спиртного в холодильнике нанесен невосполнимый урон. А ведь ждать, пока очнется наша спящая красавица, еще очень долго. Поэтому я выгребаю оставшиеся бутылки и банки, уединяюсь в самой дальней комнате и слушаю леденящую музыку, которая звучит в сновидениях босса. Это журчит помойный поток Стикса, и голос перевозчика, записанный на автоответчик, призывает брать с собой в дорогу сухой дезодорант «олд спайс»…

70

Спустя сорок с половиной часов мы с Фариа снесли Эльвиру в подвал. Она выглядела подозрительно цветущей, будто не в меру накрашенный труп. Но ее располневшая грудь ровно и, я бы даже сказал, возбужденно вздымалась, а на губах играла мечтательная улыбка. Вдобавок она потяжелела килограммов на десять. Я уже ничему не удивлялся и был чист от суетных помыслов и опасений, как буддийский монах.

В подвале ничего не изменилось, если не считать появления свежеобструганного осинового кола, валявшегося в дальнем углу. Старик был неистощим на дешевые эффекты, однако к ним давно привыкла даже Верка. Кстати, в тот день Верке было поручено вести наружное наблюдение.

Мы положили Эльвиру на бетонный пол. Тут у меня снова включилось нормальное зрение. Единственная лампочка под потолком давала не так уж много света.

– Приступим? – спросил Фариа.

Моего ответа никто и не ждал. ОНИ с боссом приступили. Я сошел за вспомогательное оборудование.

На крышке саркофага не было никаких видимых запоров, тем не менее мы сумели открыть ее, лишь сдвинув в сторону сильными боковыми ударами. Для этой цели Фариа притащил кувалду и, пока размахивал ею, был и впрямь похож на книжного аббата, которому предстояло всего лишь пробить наружную стену замка Иф, чтобы очутиться на свободе…

Наконец тяжеленная крышка упала наземь. Трогательный момент: я снова увидел Макса, законсервированного в собственном соку. Поскольку сока не осталось, бедняга превратился в таранку. Желтое тело было до жути иссохшим (тут я вспомнил, что сам же его и высосал). Нитяной кокон, облепивший лицо, выродился в сплошную гладкую массу, которая напоминала вулканическое стекло. Под ним угадывалось довольно страшненькое лицо – но отнюдь не ДОВОЛЬНОЕ. Кости скелета можно было срисовывать в анатомический атлас.

Казалось, мумия рассыплется от легкого прикосновения. Вдруг я заметил, что над ее животом клубится потревоженная пыль. В тусклом электрическом свете пыль была похожа на золотой песок, который вращался по восходящей спирали, образуя миниатюрный смерч.

В эту минуту лампочка начала гаснуть, как будто упало напряжение в сети. Внутри колбы появились черные струйки, отбрасывавшие тени на стены и потолок. Резко похолодало. Лично у меня под халатом забегали мурашки. А лежавшая без чувств Эльвира застучала зубами.

Первым делом я подумал об эпилептическом припадке. Но вместо пены у нее на губах выступило… молоко. Две белые струйки пробежали к ушам из уголков рта. Не приходя в себя, Эльвира издала булькающий звук. Не хватало только, чтобы она захлебнулась!

Фариа приподнял спящую и посадил ее, придерживая за шею. Без парика она стала похожа на жирненького Будду. Ее бурдюки отвисли, будто перевернутые верблюжьи горбы. Молочные ручейки пересохли.

Фариа надавил пальцами на ее затылок, и она открыла глаза – вылитая кукла с питанием от батарейки. Это было не более чем принудительное сокращение мышц – на самом деле Эльвира все еще спала.

Мы взяли ее за плечи и за ноги, подняли и положили в саркофаг лицом к Максу. Места для двоих оказалось достаточно. Золотой смерч, исходивший из пупа мужчины, начал медленно подбираться к женской груди…

Фариа снова схватился за кувалду. Даже мое атомное сердце сбилось с ритма, как облажавшийся барабанщик, когда кувалда зависла в воздухе, а затем обрушилась на остекленевший кокон. Осколки брызнули в стороны, один оцарапал мне щеку. Фариа тоже пострадал – из порезов на его руках выступила кровь. И вообще, мы оба напоминали свихнувшихся яйцеголовых, которые пытаются оживить Франкенштейна.

Увидев то, что было под коконом, я начал смеяться. В смехе растворялся мой концентрированный ужас.

Под коконом была мертвая младенческая голова на морщинистой шее. Между приоткрытыми веками запекся желтый гной. На темени наблюдалась темная плешь. Контраст головы и тела казался чудовищным.

Меня тошнило от Фариа, босса, латиноса, а заодно от Верки и самого себя. То, чем мы занимались, было групповым изнасилованием матушки-природы. Если, конечно, Голиков не превратился в насекомое, в чем я глубоко сомневался. Зато я не сомневался в том, что рано или поздно я и матушка-природа поменяемся местами. Ха, может быть, это уже произошло?!.

И тут проснулась Эльвира. Ее зрачки забегали, как тараканы, попавшие в ловушку. Увидев то, что лежало перед ней, моя благоверная издала сдавленное обреченное мычание, чем живо напомнила мне корову на бойне. Не пугайся, сучка, это вредно для бэби!

Мы с Фариа принялись задвигать крышку на место, что было почти равносильно попыткам таскать по линолеуму огромный утюг с включенной спиралью. Эльвиру не слушались руки и ноги – в противном случае нам пришлось бы иметь дело со взбесившимся тюленем. А так она могла лишь трясти головой и вибрировать тазом, испытывая на прочность лежавший рядом с нею сухофрукт…

Но самое неприятное было впереди и заключалось в том, что мертвая голова тоже начала подавать признаки жизни. Под пергаментным веком возникло пятно, очень похожее на еще не сформировавшуюся роговицу. На коже проступил лиловый глянец. Когда лопнула корка засохшего гноя и уцелевшее глазное яблоко выдвинулось до своего экватора, я понял, что Макс тщетно пытается вдохнуть.

Акушер Фариа и тут не растерялся. Он был спокоен, как подбитый танк, и недрогнувшей рукой извлек из кармана блестящий инструмент. Запустив стальной крюк из стоматологического набора поочередно в каждую ноздрю полутрупа, он выудил оттуда черные липкие комки. Слепой ублюдок натужно задышал, издавая паровозный свист. Его рот распахнулся, будто раковина моллюска. Сухие беззубые десна напоминали складки застывшего гипса…

Спустя минуту бывший покойник уже жадно сосал Эльвирину грудь, разминая ее потрескавшимися губами. Все-таки Макс не так уж ошибался насчет свиноматок из «Маканды»! Однако из соска сочилось не молоко, а зеленоватая слизь.

При виде этого меня чуть не вывернуло наизнанку. Маленькая нестыковка: молоко изо рта, слизь из соска.

Самое смешное, что сама «кормилица» вдруг успокоилась, и на ее грубой роже появилось выражение эдакой эротической мечтательности. Когда в гнездышке наступила полная гармония, я расслабился, хотя сцена вполне годилась для какой-нибудь блевотной чернухи в стиле извращенца Пазолини.

Теперь, очевидно, полагалось оставить счастливое семейство в покое на неопределенное время. Мы задвинули крышку до половины. В тени сделалось особенно заметно, что сверкающая золотой пылью спираль упирается в живот Эльвиры и разрисовывает его розовыми нитями легких ожогов. Экзотическая терапия для старых мазохистов. Заменитель иглоукалывания, чтоб ему пусто было!…

Лампочка под потолком подмигивала багровым глазком. Мы с Фариа молча наблюдали за происходящим. Старик был похож на счастливого дедушку. Внутри колбы роились черные мотыльки, сгорали без дыма, и липкий пепел оседал на проволоку и стекло.

В эту минуту сверху донесся неопределенный шум – то ли Верка заверещала, то ли босс устроил мне очередную проверку слуха. Меня раздирали противоречия: хотелось дождаться конца кормления, но какая-то сила неодолимо увлекала наружу. Во всяком случае, Фариа тоже двинулся к выходу, четко соблюдая субординацию. Если угроза реальна, его сиятельство должно было сдохнуть первым.

Пока я взбирался по ступенькам, до меня начало доходить, что я могу оказаться лишним, как священник в борделе. Эти ребята (я имею в виду босса и его компанию) получили все: червяка на крючке, удочку и даже голодную рыбу. Промелькнула совсем уж абсурдная мыслишка о том, что избавиться от Макса надо раньше, чем он достигнет половой зрелости. Несколько секунд я решал, можно ли будет считать это попыткой суицида.

Не придя к определенному заключению, я пересек холл и лицом к лицу столкнулся с Зайкой. Посреди лба у нее был третий глаз – черный, круглый и немигающий. Другими словами, дуло полицейского «кольта» тридцать восьмого калибра.

71

Радость от нашей новой встречи была подпорчена хамским поведением ее дружков, которые топтались на моей веранде и пытались принудить Верку к сожительству. Та еще брыкалась, но шансов отбиться самостоятельно у нее было немного. На Верку надели наручники, так что теперь она обнимала столб, подпиравший навес, и отчаянно мотала кормой, чтобы избежать экзекуции, причем делала это исключительно по принципиальным соображением. На самом деле ей льстило повышенное мужское внимание.

Ее пушка перекочевала в левую руку широкофюзеляжного голубоглазого мужичка в шортах и клубном пиджаке. Пистолет был поставлен на предохранитель – значит, Верку застали врасплох. Да, все-таки иногда людей губит не только вода, но и пиво.

Мясной рулет, упакованный в пиджак, потел, как рефрижератор в бане. Даже с пистолетной рукоятки капало на пол. Мужика это не на шутку раздражало, а я знал, как трудно разговаривать с раздраженными людьми.

Еще два крупногабаритных члена Зоиной команды пытались оседлать старую упрямую кобылицу, а четвертый «шкаф» держал под прицелом автомата меня и Фариа. При этом он был очень, очень сосредоточен и добросовестно относился к порученному делу.

Всю мизансцену я рассмотрел за долю секунды, ожидая, что Зайка без лишних базаров разнесет мне пулей голову. Но та оказалась не настолько глупа.

– Где Эльвира? – рявкнула она деловым тоном.

– Спит, – ответил я, почти не погрешив против истины.

– Так отведи нас к ней. Мы ее разбудим.

Она демонстрировала зачатки юмора – это обнадеживало.

– Графиня просила ее не беспокоить, – вмешался Фариа.

«Графиня!» Я не удержался от дурацкой ухмылочки. Если бы не присутствовавшие здесь четыре туши с пушками, я считал бы весь этот фарс законченным идиотизмом.

– Чему ты радуешься, мудила? – подозрительно осведомилась Зоя, полагая, что я не понимаю большинства слов из ее репертуара. Я решил поддержать ее в этом заблуждении. Тем временем Фариа нес какую-то околесицу о полиции, «этих русских», благоразумии и даже о правах человека(!).

Я наблюдал за происходящим со спокойствием фарфоровой вазочки и не понимал, почему старик и босс вдруг сделались такими покладистыми. Им ничего не стоило навсегда успокоить и Зайку, и ее раздражительных партнеров по бизнесу. Но ни единого движения не совершалось ни внутри, ни снаружи. Оказывается, иногда полезно прикинуться кретином. Даже Верка перестала дергаться.

– Тебя я знаю, – неожиданно сказала Зоя, и ствол переместился на Фариа. – Ты работаешь на Морелли.

– Тогда говори мне «вы», детка. И убери пистолет. Мы не в Харькове.

На секунду я испугался, что у Зайки не выдержат нервы. Трудно представить себе такое, но она выглядела ошарашенной и потеряла дар речи.

– Захлопни рот! – посоветовал ей Фариа.

Рука, державшая пистолет, закачалась. Я понял, что выстрела не будет, и осторожно повернул голову градусов на сорок пять, пока не засек периферийным зрением двух новых персонажей.

Из глубины дома появилась Эльвира, ведя под ручку Макса. Даже на расстоянии парочка производила угнетающий эффект, но я был впечатлен еще сильнее, когда разглядел их физиономии.

Эльвира постарела лет на двадцать. Глубокие морщины пролегли от крыльев носа к уголкам рта и избороздили тяжелый лоб; губы высохли и не полностью прикрывали шатающиеся зубы. Из мешков под глазами получилось бы небольшое портмоне, а парчовое платье свисало с каркаса, точно с вешалки.

Макс был явно заторможен и передвигался маленькими шажками, будто заново учился ходить. Младенческий портрет бесследно исчез. Насколько я мог судить, тридцатилетняя небритая рожа была в полном порядке, если не считать злополучного глаза, прикрытого любовно повязанным женским шарфиком. Шарфик, естественно, принадлежал Эльвире. Взгляд уцелевшего глаза не отличался особой выразительностью. Откровенно говоря, он был пустым, как замочная скважина. На губах и подбородке засохли зеленоватые потеки Эльвириного «молока». Вокруг темени пробивался пух неопределенного цвета.

– Тридцать седьмой, чтоб мне сдохнуть! – проговорила Зайка с не совсем понятным чувством. Я целиком разделял ее пожелание. Ко мне она потеряла всякий интерес и метнулась к Максу, как сеттер за подстреленной уткой. Мозолистой рукой она схватила «тридцать седьмого» за горло, словно хотела убедиться в его материальности.

– Ты что, сука, охренела? – сказала вдруг Эльвира совершенно нормальным голосом. – Убери лапы от моего сыночка!

Поскольку Зайка была в сильном ошеломлении и не отреагировала сразу, Эльвира без замаха ткнула ее кулаком в живот. Потом еще раз. И еще. «Потрох выну!» – прошипела хозяйка, молотя по тренированному прессу секретарши. Зоя икнула и застыла с поднятой рукой, будто недоделанная статуя. «Сынок» тупо, но дружелюбно улыбался ей, как любимой няне из детского сада.

Ох, что-то было не в порядке с этим парнем; при виде его у меня возникал мерзкий холодок в желудке. Хотел бы я взглянуть на плод инцеста! Впрочем, ждать осталось недолго – около двух месяцев…

А Эльвира уже направлялась ко мне с явным намерением вступить в оральный контакт.

– Доброе утро, дорогой! – проворковала она грудным голосом, словно намекала на минувшую ночь удовольствий. Когда наши губы соприкоснулись, ее язык скользнул по моему. Он был ледяным, будто заливное изделие из говядины, – удивляюсь, как она им ворочала.

В общем, я по-семейному чмокнул эту рептилию и даже похлопал ее по спине. Поощрительно. Только что она спасла мне жизнь.

Часть девятая

«Маканда»

72

Нет ничего пошлее, чем видимость дружбы между бывшими врагами. Мы провели приятную, но до одури скучную неделю на вилле в Сорренто. Райский покой. Менопауза перед радикальным изменением сущности. Страсти отгремели; впереди – неизвестность. Я оказался на промежуточной станции, и в следующий поезд при желании можно было не садиться. Многим и не снился такой выбор. В подобных случаях даже психически устойчивые кадры благодарили высшую инстанцию. Помню, как сейчас:

…

– Господи Всемогущий! – произнес Бонд с искренней благодарностью. – Вот это везуха![25]

Жаль только, что в раю сломался терморегулятор. От прислуживающих мне ангелочков с плечевыми кобурами разит потом, чесноком и соусом для спагетти. «Графиня Фоско» перебралась ко мне со всем своим барахлом и выводком телохранителей. Более того, эта идиотка уже заказала билеты до Милана – жалкое создание свято верит, что после окончания курортного сезона увидит мой замок в Ломбардии!

Теперь ее крутолобые бычки шляются по вилле, пытаются помогать Верке и управляют катером, когда мне взбредает в голову покататься на водных лыжах. Это случается почти ежедневно. В свободное время они хлещут «бурбон» со льдом и смотрят по видео боевики для недоразвитых бойскаутов. Верка делает вид, что на дух их не переносит, и при встрече норовит пнуть ногой ниже пояса. Бычки только посмеиваются, терпеливо потирая ушибленные места. Зато по ночам старушка пользуется популярностью.

Фариа безуспешно пытается привить мне интерес к гольфу. Ближайшая площадка находится в десяти минутах езды от виллы. Имя Морелли действует безотказно – старика везде встречают как родного. Он является членом местного гольф-клуба. И, конечно же, у него самый высокий гандикап из возможных.

Но когда поднимается ветер, Фариа предпочитает виндсерфинг. В этом случае кто-нибудь из телохранителей ненавязчиво сопровождает его на моторной лодке. Дедушку явно забавляет вся эта комедия, однако жизнь приучила его играть по правилам. Дважды за ним прилетал вертолет с Сицилии и из Неаполя, после чего бычки зауважали его еще больше.

Бедняга Макс большую часть времени проводит в темной комнате с зашторенными окнами, где он часами сидит неподвижно, уставясь в стену. Сомневаюсь, что он когда-либо спит, а ест очень мало. Несколько раз я пытался заговорить с ним, и меня охватывал жуткий мандраж при виде его бессмысленной улыбки, которая неизменно возникала, предвосхищая любую другую реакцию. Он в состоянии промямлить лишь самые элементарные фразы типа «Добрый вечер!» или «Пожалуйста, проводите меня в туалет». Туалет он просит показать ему трижды в день. Забывает маршрут. По-моему, его голова представляет собой чисто декоративную деталь. Если вспомнить, что он – это я, лучше сразу же отбросить мысли о свершившейся перетасовке и поберечь извилины. Тем не менее он так и не позволил мне посмотреть, что там у него под повязкой.

Эльвира частенько навещает «сыночка» и подолгу просиживает с ним, поглаживая его по голове. В такие минуты она и сама похожа на слабоумную. Босс предоставил ей объект нереализованной любви. Опыт жестокий и бесперспективный, но пока себя оправдывает. К тому же это освобождает меня от выполнения супружеских обязанностей, что было бы довольно утомительно с учетом плачевного физического состоянии «графини».

Только поведение Зайки внушает некоторые опасения. Неугомонная стерва снова занялась дурацким компьютерным кодированием. Ее новый «ноутбук» еще мощнее прежнего, хотя и не доработан в «Маканде» для охоты за беглым товаром. Я хотел сделать ему маленький «брейк», но босс неожиданно заинтересовался неизученными способами дебилизации мирного населения. С Зайкой они сблизились очень быстро – у нее удивительный нюх на мужские гормоны, вернее, на их отсутствие.

Теперь нас часто можно видеть вместе – в кабинете или в хижине для чайной церемонии, сооруженной в саду хозяином виллы. Правда, чаем здесь и не пахнет. Зато «ноут» почти непрерывно малюет фракталы и выстраивает бесконечные последовательности символов, а специальное воспроизводящее устройство преобразует их в звуковые колебания.

В результате хижина наполняется непередаваемым воем и свистом, который явился причиной исчезновения птиц и насекомых в километровом радиусе. Слава Богу, что я не слышу большей части диапазона! Поскольку эта штуковина работала и ночью, однажды утром ко мне в спальню ввалилась похмельная Верка и предложила пойти взглянуть на берег. На русском это прозвучало бы примерно так:

– Ваше сиятельство, посмотрите, что вы наделали, мать вашу!

73

Я не поленился встать и продрал глаза. Залив кишел дельфинами, как трюм траулера килькой. Впервые в жизни я видел столько млекопитающих сразу (если не считать скоплений двуногих на рынках и стадионах). Часть из них барахталась в пене прибоя и была близка к совершению массового самоубийства. Казалось, что черные лоснящиеся спины образуют колеблющуюся сушу, площадь которой едва ли не больше, чем поверхность воды. На пляжи высыпала половина Сорренто, какой-то придурок пытался протолкнуться на яхте в открытое море, а на горизонте маячили катера береговой охраны. В общем, Верка была права: шухер поднялся невероятный!

Насколько я мог судить, дельфины приплыли сюда с единственной целью – сдохнуть. Босс, конечно, сволочь, но не настолько большая, чтобы позволить им сделать это. По крайней мере, он предоставил меня самому себе, чего давно уже не случалось.

Когда я добежал до хижины, излучатель молчал. То есть он, понятное дело, кричал, но на частотах выше восемнадцати килогерц. Мои немузыкальные уши не воспринимали этих звуков. На экране пульсировал черно-фиолетовый цветок с бесконечным количеством нарождающихся в середине и отмирающих по краям лепестков. А еще изображение напоминало ротик негроида с выворачивающимися наизнанку губами, причем каждая губа была пористой губкой без объема…

С берега донеслись выстрелы. Кто-то проявил врожденный кретинизм. В хижину ворвалась непроспавшаяся Зоя и пыталась налечь на меня мускулистой грудью, спасая от уничтожения код, который был обнаружен «ноутом» среди бесчисленного многообразия случайных сочетаний.

Она, безусловно, обнаглела, но еще не до такой степени, чтобы активно нападать. Зато с воплями мольбы висла у меня на руках, на шее и чуть ли не на ногах, как только я протягивал соответствующую конечность к кнопке отключения.

Так мы топтались на татами, сплетаясь в эротические композиции, пока не появился Фариа и не занялся вычленением кода, после чего увековечил его на золотом диске. Вскоре диск оказался в нагрудном кармане моего халата прямо под инициалами S и F – старичок преподнес мне сей продукт высоких технологий без обычной сардонической ухмылки и с должным подобострастием. Я культурно отстранил Зою, возложив ладонь на ее вспотевшую от усердия физиономию, и отправился на пляж полюбоваться освобожденным стадом китообразных.

Дельфины устремились в открытое море, мешая друг другу и, очевидно, плохо ориентируясь в невообразимой давке. Все это несколько напоминало утренний исход клиентуры из вытрезвителя. По моему приказу бычки принялись сталкивать в воду тех, которые успели выброситься на берег. Оказалось, телохранители уже прикончили двух или трех дельфинов из пистолета. Скоты, мать их. Как будто в холодильнике не хватало мяса!…

Тут меня осенила неприятная догадка и я всерьез забеспокоился о «сыночке». Поспешно вернувшись в дом, я нашел Макса в том же темном склепике, где завелся неистребимый запах плесени. Завидев меня, он расплылся в улыбке и приветливо пожелал доброго утра. Рядом сидела Эльвира и оглаживала его, как возбужденную собаку.

На первый взгляд, все было в порядке; потом я заметил, что руки Эльвиры искусаны до багровых кровоподтеков, а в глазках запекся страх. Сила внушенного ей материнского инстинкта впечатляла.

То был единственный неприятный эпизод, а затем снова наступила тишь да гладь без Божьей благодати – и продолжалась вплоть до следующего уик-энда. В субботу мы всей компанией отправились в родные края, как перелетные птички, и с нами возвращался беглый выродок. Уже перед самым отъездом из Сорренто в Неаполь Зоя вручила мне дискету с файлом, полученным ею по электронной почте, поэтому ознакомиться с ним я смог только в самолете.

Файл содержал текст странного документа, предназначенного для постоянных и наиболее платежеспособных клиентов «Маканды». Документ был составлен так, что отпадала необходимость в соблюдении тайны. Я читал между строк. Фактически, это была лицензия на убийство.

74

В аэробусе, принадлежавшем «Украинским авиалиниям», нас поначалу приняли то ли за труппу клоунов-авангардистов, то ли за сплоченный коллектив психов-передвижников.

Эльвира купила целый салон для курящих, и стюардессы порхали вокруг нас, словно бабочки над цветущей клумбой. Сеньор Бернуллески был игрив, будто наглотался экстракта «йохимбе». По случаю возвращения на историческую родину моя благоверная напялила себе на голову парик с полутораметровой косой. В сочетании с ее шестидесятилетней рожейпарик смотрелся просто убийственно. Во время взлета она сидела рядом со своим «бамбино», держа руку у него на пульсе. Я и сам слегка опасался приступа паники, но Макс вел себя спокойно и улыбался всем подряд, как кандидат в президенты во время предвыборной компании. В Неаполе его побрили и приодели, однако нормальным мужиком он все равно не выглядел.

Когда самолет набрал высоту, Фариа организовал курсы карточного ликбеза для охранников. Те искренне не врубались, зачем нужна такая тягомотина, как бридж, когда на свете существуют бура, покер и деберц. Верка, упакованная в шмотки от Версаче, разминалась коньяком, а мы с Зайкой напоминали парочку перетасованных трансвеститов, занятых подбором партнеров по компьютерной картотеке.

Наша наметившаяся духовная близость пришлась Эльвире не по вкусу. В один прекрасный момент она вскочила, уже не обращая внимания на уснувшего «сыночка», пинком выгрузила Зою из кресла и прильнула к своему приобретению, то есть ко мне. Я как раз дочитывал с экрана «ноута» послание из «Маканды». Эльвира тоже прочла пару страниц, и в ее глазках появился характерный жадный блеск. Неизлечимая сука. Я знал, что ЭТО не оставит ее равнодушной.

* * *

Совсем забыл сказать, что перед полетом босс умудрился обуть в лапти итальянских таможенников, а заодно и металлоискатель. Это было не лишним, потому что мы везли с собой не меньше четырех незарегистрированных пушек, а Верка прятала в лифчике два целлофановых пакета с «травой».

Все прошло гладко и в Борисполе. Какой-то лейтенант долго и с серьезным видом пялился на «беретту», лежавшего в раскрытом чемодане поверх летних костюмов и последних номеров «Уолл-стрит джорнел», но пистолета, по-моему, так и не увидел. Доберман, вынюхивавший наркотики, шарахнулся от Верки, как от поставщика сырья для мыловаренного завода.

На родине было попрохладнее, чем под южным солнцем, и моросил гнусный дождик. В аэропорту нас уже встречали. Колонна лоснящихся шестисотых боровов с людьми Эльвиры растянулась метров на двести. Приехали также деловые партнеры, терявшие большие бабки за каждый день простоя. Надо было видеть их физиономии, когда они поочередно подскакивали лобызнуть «крестную мать»! В замешательство не приходили только самые тупые. Я догадывался о причинах. Возникло слишком много новых персонажей, не упомянутых в программке. Ну Бернуллески, я и Верка – это еще куда ни шло. С большой натяжкой мы могли сканать под «иностранных друзей». Но Макс со своими идиотскими слюнями не лез ни в какие ворота. Фариа и босс прилагали определенные усилия, чтобы неадекватное поведение «графини Фоско» оставалось до поры до времени в рамках маленьких простительных странностей. А после того как жены, любовницы и наложницы современных хозяйчиков разглядели рожу Эльвиры в подробностях, я понял, что с пластическими операциями в этом кругу благожелателей покончено надолго.

Помимо всего прочего, я продолжал следить за Зоей. К ее уху приросла трубка сотового телефона, и звонила Зайка явно не в милицию и не соскучившемуся мужу. Где-то поблизости должны были находиться люди из «Маканды», если не сам Виктор – по случаю возвращения «блудного сына». Они не утруждали себя маскировкой. Несколько позже я заметил их на трассе – за нами следовал рефрижератор, размалеванный рекламой «агропромышленного концерна».

В Киеве вся компания сразу же закатилась в «Славутич», чтобы отпраздновать конец ссылки и возобновление широкомасштабной преступной деятельности. Предполагалось, что засранцы-иностранцы будут сражены наповал размахом и гостеприимством хозяев. Нас развлекал сводный бэнд кабацких музыкантов и нимфетки из недоношенного варьете «Звездная пыль»…

Спустя пару часов банкетный зал стоял на ушах. Когда сеньор Бернуллески, забравшись на стол, принялся отплясывать твист с беременной и налакавшейся до чертиков Эльвирой, я подумал, что Фариа чересчур уж перегибает палку.

Как это ни оскорбительно, нас приняли за своих в доску. Особенно Верку, которая спьяну принялась раздавать траву из своих накладных сисек, а потом уснула на коленях толстяка из мэрии. Нашему жизнерадостному зомби наливали чуть ли не больше всех, но это отразилось только на его брюках, после чего пришлось срочно посылать шестерку за новым костюмом.

Я старательно изображал рафинированного интеллигента в большом подпитии, исходил потом в нужных местах и регулярно наведывался в комнату с аббревиатурой «ОО», что, должно быть, означало «ограниченную ответственность». Одна Зоя не пила и оттого еще больше наливалась желчью.

Меня преследовало стойкое ощущение нереальности происходящего. Я был дрейфующей частицей изюма в слоеном пирожке липкого и неотвязного кошмара. Этот слой отличался почти непоколебимой стабильностью. Отстойник для заблудившихся – когда ты вроде бы избавился от всех иллюзий, вдруг оказывается, что ты намертво привязан к пустоте.

* * *

После окончания кутежа тела с подобающими почестями были погружены в «мерседесы» для транспортировки к местам постоянной жизнедеятельности.

До выхода из кабака я добрался самостоятельно. Верку и Эльвиру возложили на заднее сиденье по обе стороны от меня. Фариа сел рядом с водителем. «Сыночка» везли в другой машине под неусыпным наблюдением Зайки. Я предпочел бы постоянно быть поблизости от столь дорогого мне тела, но в целях конспирации не стал возникать.

Нам предстояло ехать всю ночь. Темно, тепло и уютно – прекрасные условия, чтобы вначале собраться с мыслями, а затем пораскинуть мозгами. Этим я и занимался, положив голову на Эльвирину ляжку и слушая тихое бормотание Криса Ри, доносившееся из акустических систем. «You must be evil» – уговаривал меня Крис. Напрасно уговаривал – я ничего не имел против. И все же мне мешал некий посторонний фактор. Его воздействие проявилось странным образом: казалось, будто сквозь дыру в затылке, которая изменяла положение подобно движущейся мишени, проникает ледяной ветер.

Повертев головой, я установил, откуда дует «сквозняк». Примерно в километре позади нас мчался объемный холодильник на колесах, набитый пустыми цинковыми гробами.

Из опасения, что латинос окажется нетерпеливым и захочет поиметь Макса сегодня же, я долго не мог заснуть. Безлунная ночь пролетела, как затянувшийся обморок. Наступил момент, когда вдруг исчезли встречные автомобили. Городов и деревень тоже не стало. Караван двигался в полной темноте по абсолютно прямой дороге, проложенной на еще невинной планете за миллион лет до нашей эры. Включенные фары ничего не освещали – словно глаз, который не может увидеть самого себя.

Мой водитель не шевелился и не моргал. Неподвижной оставалась и стрелка спидометра. Мы не истратили ни одного миллилитра горючего.

Перед тем как закрыть глаза и наконец забыться до утра, я услышал невнятный разговор внутри собственного черепа. Фариа что-то нашептывал боссу о призраках затерянного шоссе…

75

Загородный дворец Эльвиры – это три не самые маленькие виллы Сорренто, поставленные одна на другую. Архитектура патологически безвкусная и оттого приобретает даже некий шарм. Я обозвал бы сей замысловатый стиль неоколониальным китчем. Все это хозяйство окружено шестью гектарами земли, обильно усеянной потугами на живописность. Вдобавок здесь ошивается своеобразный контингент: от садовников, вооруженных секаторами и «узи», до массажистов, татуированных, как члены «якудзы».

Мне предоставили спальню размерами с баскетбольный зал и кабинет, который мог бы сойти за кремлевский. «Сыночек» избрал место потемнее и попрохладнее, заявив о своих желаниях инфантильным воем. В конце концов он оказался значительно ниже уровня земли.

На могилку к Маме Эльвира не спешила и даже была не слишком озабочена тем, чтобы прибрать к рукам фамильный бизнес. Под влиянием босса в ней произошла радикальная переоценка ценностей, не на шутку испугавшая ближайшее окружение. В результате я, «сыночек», Виктор и загадочный плод инцеста получили в ее личном рейтинге наивысшие места.

Поскольку мне приходилось делать вид, что я ни сном, ни духом не ведаю о предоставляемых «агропромышленным концерном» специфических услугах, Эльвира тарахтела на эту тему ежечасно. Зайка, допущенная в святая святых в качестве друга семьи, изъяснялась многозначительными междометиями. От настойчивого стука по ушам я должен был проникнуться уверенностью в том, что еще не испытал в жизни самого интересного, включая такую штуку, после которой можно ложиться и умирать. Примерно на это же прозрачно намекал их поганый документ.

Эмиссар из «Маканды» явился вечером в день нашего возвращения. Им оказался какой-то тихий мирный адвокатишка, который вежливо прошептал нам пожелания своих хозяев, не допускающие возражений. Эти пожелания вполне совпадали с моими. Во всяком случае, арендаторы рассчитывали на скорейший возврат утерянного «инвентаря». Ну а я рассчитывал наконец отблагодарить их за все.

У адвоката была одна неприятная привычка – он все время подергивал плечиками и норовил незаметно почесаться. Потом до меня дошло, что причиной этого были насекомые, срочно мобилизованные боссом. Они искали «анхи» на теле гостя и в карманах его брюк. Но на сей счет он оказался стерилен.

Перед тем как попрощаться, адвокат положил на столик два именных «приглашения». Я полюбопытствовал. Это была малая часть досье на Эльвиру и «сеньора Фоско», включающая мои фотографии в «Трех семерках», сделанные скрытой камерой незадолго до заварушки. Имелось также цветное фото, на котором моя благоверная лично засовывала пистолетный ствол в рот одному высокопоставленному политикану, застреленному пару лет назад.

Эльвира отупела настолько, что даже зубами не скрипнула. Адвокат удалился, сохранив гениталии в неприкосновенности, а босс организовал военный совет с Бернуллески и Веркой. Внешне вся деятельность совета ограничилась тем, что я и Фариа неторопливо катали шары на антикварном столе времен Джугашвили, в то время как Верка готовила нам сухие мартини.

Мои опасения, что я окажусь лишним, пока не оправдались. По неясной причине босс держал меня в запасе – вероятно, для того, чтобы в случае поражения прооперировать виновнику лобные доли. Макс был еще одним кандидатом в жертвенные животные. Формально он оставался беглым пациентом психушки со статусом «чрезвычайно опасен». При наличии неопровержимого компромата не приходилось рассчитывать на покровительство Эльвиры.

Таков был расклад к началу долгожданного Судного дня, и я уже немного сожалел о том, что не пустил корни в Сорренто, не снял себе там какую-нибудь крутозадую бабенку и не прожил остаток своих дней, охлаждая бесполезный пыл в Тирренском море и закусывая ужин барбитуратами[26].

76

День «X» выдался таким прозрачно-солнечным, что даже подыхать расхотелось. Листья трепетали, как губы девушки во время первого поцелуя, ветер сдувал черные мысли на сидящих сзади, а небо было голубым, словно незабудки на братской могиле.

В «линкольне» поместились четверо смелых, и еще осталось место для двух телохранителей. Плюс двенадцать человек в трех машинах сопровождения – ничего себе делегация! Я убедил Эльвиру взять с собой лучших людей, чтобы хоть как-то уравновесить этих чертовых зомби с дистанционным управлением. В общем, проявил косность мышления. Не исключено, что подобные меры предосторожности окажутся бесполезными и даже вредными. Жизнь текла, будто в дурацкой сказке, – неизвестно было, кто кем обернется.

Телохранители травили анекдоты о новых русских, старых евреях и вечнозеленом Штирлице. Живородящая акула бизнеса все еще пребывала в благотворном ослеплении. Я ей почти завидовал. Она жаждала поскорее попасть на свою последнюю вечеринку. «Сыночек» положил голову ей на плечо и сосал незажженную кубинскую сигару вместо пальца. Ни одного анекдота он так и не понял.

Когда мы въехали в город, я невольно пустил ностальгические слюни. Здесь прошла почти вся моя «нормальная» жизнь, выскользнувшая из рук, словно дохлая рыба. Так жил я сам и большинство тех, кого я знал, – надеясь, что когда-нибудь удастся схватить Бога за одно чувствительное место и тому придется раскошелиться. Но Бог всякий раз оказывался бесчувственным парнем, и чудес никогда не случалось – ни дешевых, ни дорогих.

Мы любили или ненавидели наши тела, брили рожи, имплантировали груди, полоскали рты, подрезали оттопыренные уши, подпиливали кривые переносицы и вставляли зубы, не подозревая, что самым уродливым в нас был ум. Кроме того, его уродство было почти неисправимым, и даже осознание этого факта – почти бесполезным…

Пока я тихо предавался самокопанию и уже вырыл приличную ямку в сером веществе, босс постарался, чтобы Эльвира не выглядела совсем отмороженной. Ослабление контроля ни к чему хорошему не привело. Моя суженая начала косо поглядывать на меня и на Макса, будто слегка засомневалась в нашей безмерной любви. К тому же ее самооценка приблизилась к реальной. Глянув в зеркало, чтобы попудрить носик, она испугалась. Похоже, в мозгах у нее стало двоиться. Неприятное ощущение – знаю по себе. Бороться с ним бесполезно; двойник искалеченного «я» прилипает намертво. Шизофрения быстро прогрессирует: какие-нибудь три-четыре часа, а еще лучше леденец Клейна – и добро пожаловать в «клуб путешественников»!

Тем временем мы въехали на территорию «Маканды». Охранники беспрепятственно пропустили всех – после проверки документов, идентификации портретов, отпечатков пальцев, осмотра оружия и прогона через детектор взрывчатки. Интересно, а чего они ожидали: что кто-то заявится сюда с атомной бомбой под мышкой?

Концерн обнаруживал тенденцию к успешному росту. По крайней мере, внешне. В мое отсутствие к югу от основного комплекса вырос пирамидальный небоскреб со слепыми светоотражающими окнами, сверкавший, как несбыточная мечта. Надо думать, что и зомбированный персонал плодился не меньшими темпами, чем кролики на ферме в штате Кентукки.

Теперь добровольное возвращение в это похоронное бюро уже казалось полным кретинизмом. От первобытного страха сжимались не вполне принадлежавшие мне потроха. Солнце подмигнуло в последний раз и скрылось за бетонным горизонтом.

Судя по тому, что подземный гараж был до отказа забит дорогими тачками, мы были далеко не единственными гостями. До начала «шоу» оставалось чуть больше часа. Чтобы переработать нас на удобрения, времени хватит с избытком.

Босс не подавал признаков присутствия. Что за скотская привычка – заводить в тупики и бросать на произвол судьбы! Меня поощряли к действию, культивируя презрение к себе. В первый раз у Фариа это получилось – из психушки я сорвался, но с тех пор мой инстинкт самосохранения ослабел настолько, что его можно было задуть одним неосторожным выдохом.

Зато я вдруг вспомнил, что где-то рядом должна быть Ирка, если, конечно, ее уже не пустили в расход. Такой потери я не перенес бы. Я уставился на Макса – тот все так же самозабвенно сосал сигару. Что ему Ирка? Пустой звук! Черт, до меня только сейчас по-настоящему дошло, что в лучшем случае это будет встреча двух безнадежных идиотов, которые даже не узнают друг друга.

Я потрепал Макса по щеке. Дескать, готовься, сын мой! Он вынул сигару изо рта и сказал: «Хочу в туалет!» В эту минуту я ненавидел его так сильно, как можно ненавидеть только самого себя.

«Потерпи немного», – процедила Эльвира не вполне материнским тоном. Да, в этом дерьмовом склепе уже начинал рушиться карточный домик надежд. Я сжал кулаки и ощутил колючую шерсть на ладонях. Поднес их к глазам – очередная шутка. И притом не моя. Фариа улыбался, глядя на меня в упор жестоким и безумным взглядом, словно летчик-камикадзе на американский крейсер.

Я тщетно высматривал дверь, ведущую в коридор, из которого можно было попасть в тайную комнату с алтарем, – мы находились в другой части гаража. Как будто я знал, что делать со всеми этими «моджо», «джу-джу» и прочим вудуистским барахлом! Кроме того, латинос мог сменить офис. Так что я сидел и не дергался, пока не настало время вылезать из «линкольна» и пожимать лапки персонала. Эти ребята были безукоризненно вежливы и выглядели нормальными высокооплачиваемыми чистоплюями. Не исключено, что они не до конца осознавали, на кого работают. На поверхности все выглядело красиво и пристойно. Обычное дело: то, что цветет снаружи пышным цветом, уже давно гниет изнутри.

Как я ни мечтал о солидном прикрытии, таскать за собой вооруженный отряд противоречило правилам заведения. Телохранителям пришлось развлекаться в баре и кегельбане при гараже. От делегации осталась могучая кучка со мной во главе. Оказалось, что Зайка будет нашим экскурсоводом.

По пути я предложил Максу посетить туалет, где он беззастенчиво справил малую нужду. После этого я снова попытался привести придурка в чувство и вернуть ему прежнее самосознание, но в результате выяснил только, что он зверски хочет мороженого. В баре он выбрал шоколадное.

Я ожидал, что мы двинемся наверх, к «номерам», но Зайка повела нас по роскошно украшенному туннелю, который представлял собой нечто среднее между скульптурной галереей и противоатомным убежищем.

Фариа был невозмутим. Верка закурила тщательно изготовленную папиросу с «травкой», демонстрируя трехсантиметровые накладные ногти. Макс безмятежно облизывал стаканчик с неаппетитной коричневой кашей. Эльвира семенила рядом со мной и наливалась злобой, как помидор соком.

Пешком мы прошли ровно столько, чтобы размять затекшие члены, а затем расселись а электромобиле с открытым кузовом на восьмерых, отделанным не хуже мерседесовского. Даже водитель не понадобился – эта штуковина имела радиолокатор и бортовой компьютер.

Мобил бесшумно покатил по ковровому покрытию между рядами нарциссирующих подростков с фиговыми листочками между ног и нимф-нудисток с целомудренными грудками. Я все пытался понять, на кого же рассчитан этот гротескный интерьер, но такие вещи, видимо, непостижимы в принципе.

Судя по расстоянию, которое преодолел электромобиль, он доставил нас под то самое новое здание, похожее на пирамиду, облитую жидким стеклом. Направление тоже совпадало – единственное, чем босс меня обрадовал за последние два часа, так это магнитным компасом, помещавшимся где-то в теменной области.

77

Кабина лифта вознесла нас на другой уровень тихо и нежно, будто праведников в рай. Когда створки распахнулись, я с глубоким удовлетворением констатировал, что есть еще на свете больные люди и моя мания – не самый тяжелый случай.

Я не египтолог и даже не Индиана Джонс, но сразу догадался, что мы оказались внутри реконструированного древнеегипетского храма. Или дворца. Модерновые штришки вроде того же лифта или утробной музыки, издаваемой излучателями рассеянного звука, лишь придавали видению легкий шизоидный оттенок.

Пылали факелы, дым которых засасывался в вентиляционные отверстия. Повсюду курились благовония. Пахло специфически, как в сгоревшем парфюмерном цехе. Ряды колонн с капителями в виде бутонов лотоса уходили в темноту. В просветах между колоннами виднелись настенные фрески, начисто лишенные привычной перспективы. Сексуально взволнованные павианы, папирусные ладьи, львы с крокодильими головами, распластанные коршуны, просто диски с крыльями и огромная коллекция разновеликих человеческих фигур. Среди последних я узнал старых знакомых, резвившихся в загробных снах: Птицеголового, Собакоголового, Свиноголового. Был еще один, самый большой парень с двойной короной на голове, что делало его слегка похожим в полутьме на крутейшего Микки-Мауса. Даже если здесь применялась технология «биг-боард», размеры изображений впечатляли. Но не верилось, что «Маканда» сменила антураж только ради одноразового развлечения богатых придурков.

Я стал озираться по сторонам. Вдали брели какие-то полуголые личности – то ли намазанные маслом, то ли вспотевшие от долгого бега, – а в руках у них были не то кривые мечи, не то бумеранги. Час от часу не легче… После изучения интерьера я пришел к выводу, что сбежать отсюда трудно, если вообще возможно. Впрочем, хватит уже, набегался.

Настроившись действовать в случае провала как исламский фанатик-фундаменталист, я брел вслед за Зоей по закоулкам храма. Вряд ли она знала дорогу; наверное, руководствовалась знаками на стенах. Эльвира начала подавать звуковые сигналы, свидетельствовавшие о крайнем раздражении. Для начала она пару раз выматерилась себе под нос, а затем наехала конкретно на свою «секретаршу». Поскольку той основательно вбили в голову правило «клиент всегда прав», скандала не получилось. И напрасно. Что-то мне расхотелось участвовать в предстоящем забеге в ширину…

Вскоре мы попали в мрачноватую камеру с тремя глухими стенами – почти пустую, если не считать статуи или мумии, зеленой, как моя тоска, масляного светильника на полу и лежанки из тростника. Мумия выглядела удивительно натуралистично. Я принял бы ее за оригинал, попадись она мне на глаза в каком-нибудь музее.

Эльвира икнула, уставившись на нее. Мумия была лысой; это, да еще плохое освещение, помешало мне сразу узнать в ней Виктора. То, что из него вынули ливер, было отрадно (жаль, не довелось при этом присутствовать); с другой стороны, теперь я понимал еще меньше, чем раньше. Потом я увидел его единоутробного брата, который вошел в камеру скользящим шагом. Или очередной дубль, что не меняло сути дела.

Моя ненависть становилась безадресной, как плевок, размазанный по стеклу. По причине отсутствия волос на голове сытая рожа Виктора казалась довольно зловещей. Костюмчик сидел на нем безукоризненно, а золотая прищепка в виде «анха» придерживала галстук. Чтобы не уполз.

Не сомневаюсь, что и на этот раз он достал бы пушку быстрее меня.

Однако этот образчик клонирования уже не возбуждал моих низших чакр. Кстати, после появления Виктора Зайка смылась по-английски.

Он смотрел на Макса всего секунду, затем улыбнулся и патетически протянул руки к Эльвире. Та самодовольно захихикала. Они обнялись, будто близкие родственники, которым не светило в будущем делить наследство. Во время контакта с ее морщинистой шеей его ноздри трепетали на целлулоидном лице, с которого не сползала качественно приклеенная улыбка. Он в буквальном смысле слова вынюхивал что-то. Я тут же вообразил себе картинку в журнале для зоофилов: огромный черный дог-оборотень с влажным носом и взведенным членом положил лапы Эльвире на плечи…

– Тебя можно поздравить? – Виктор вскользь прикоснулся ладонью к ее семимесячному животу.

Эльвира кивнула без особого вдохновения. На уме у нее было совсем другое.

– Слушай, какого черта мы здесь делаем?

– Закончим формальности. Всего несколько минут… – Теперь Виктор соблаговолил обратиться к остальным: – Ваше сиятельство, мое почтение! Здравствуйте, господин Бернуллески! Госпожа Бернуллески, прекрасный вид! Ты! Иди ко мне! – Последнее относилось к Максу.

Тот подошел, благодушно улыбаясь. Виктор потрепал его по щеке – самый унизительный жест из всех, которые только можно придумать. Макс как раз досасывал остатки мороженого и принялся вытирать коричневые губы белоснежным платочком.

Улучив момент, Виктор накинул ему на шею петлю завязанного галстука.

И затянул. Слегка. Бывший «номер тридцать седьмой» стоял смирно. Он отдаленно напоминал мне больного бычка на родео.

– Ну что ж, думаю, всех нас можно поздравить! – заявил Виктор, изучая его вблизи. – Штраф аннулирован, – добавил он, многозначительно кивнув Эльвире. Та, по-моему, не знала, что делать дальше, и если бесилась, то про себя. «Да, «Маканда» крепко ее прищучила, – решил я. – Почти так же крепко, как босс». В общем, относительно Эльвиры я пребывал в идиотском заблуждении. И даже не посмотрел на ее руки.

Уж слишком гладко все шло – не нравилось мне это. На болтовню вышедшего в тираж дубля я не обращал внимания. Чертов фимиам забивал все другие запахи, даже вонь латиноса. Ориентироваться в приторно-сладкой темноте становилось все труднее.

– Веселитесь, – посоветовал Виктор. – Скоро начнется шоу. Мы присоединимся к вам через полчаса.

И увел Макса с собой.

Я не успел возразить. Эта сучка Эльвира с размаху воткнула мне в шею шприц с какой-то гадостью и вогнала поршень до упора.

78

Полчаса – это всего лишь абстракция, символ в некорректном уравнении. По другую сторону знака равенства могут находиться секунды или годы.

* * *

…Ощущение было таким, словно меня мгновенно заморозили. Похоже на «флэш», но с огромным минусом. Я тщетно пытался сдвинуться с места или хотя бы сдвинуть с мертвой точки остекленевшее сознание. Голова налилась ледяной тяжестью, превратилась в задницу огромного Ваньки-встаньки, и я опрокинулся в сон – только мелочь весело зазвенела, посыпавшись из карманов.

* * *

Мне снилось, что у меня все о-кей. Прошел дождь из лунных дисков, и я начал движение прямо с того места, где Виктор обнюхивал Эльвиру. Надо было всего лишь раздвинуть руками желеобразный воздух и затолкать его в свои легкие. С этого момента я снова дышал, ходил, разговаривал…

«Шоу» быстро превратилось в хеппенинг в духе «театра жестокости» Арто, а хеппенинг оказался липким, как варенье, и уже не отпускал угодивших в него мух. Чем сильнее мы сопротивлялись наваждению, тем больше оно поглощало нас. Когда больных больше, чем здоровых, здоровым приходится совсем тяжко. Они лишены даже возможности отсидеться в психушке. Степень тупости или цинизма не имеет значения. Рано или поздно нарастающая угроза существованию заставляет действовать по правилам новой реальности. Впрочем, любое действие сводится к судорожным попыткам уцелеть.

Бесконечный сумеречный лабиринт дворца… Отдаленный и несмолкающий грохот барабанов… Гимны жрецов, чирикающих, словно издыхающие птицы… Удушливый кошмар, втиснутый в разветвленные каменные норы…

Третий день мистерий Осириса, хотя снаружи – неподходящий сезон умирания природы. Но спустя всего несколько тысяч ударов сердца о «снаружи» уже мало кто вспоминает.

Катарсис через преображение… Чумная философия, ищущая откровений и тайных мотивов на краю погибели… Толпы некрофилов и фетишистов, потерявших всякое представление о том, где остались их кормушки, погремушки и возлюбленные трупы, бродят среди собственных мумифицированных ночных страхов. Каждое тело – сегмент червя, переползающего внутри окаменевшей губки.

Время показывать истинные лица, но последняя маска – это кожа, а истинное лицо – улыбающийся череп. Или узор, который составляет намагниченная пыль, выстраиваясь вдоль силовых линий…

Я измерял на себе клинический эффект азартной игры «убей меня нежно». Для босса это всего лишь еще один сумбурный сон. Как выяснилось, он тоже стал жертвой коллективного бессознательного. Его занятие – бальзамировать покойников и целые измерения. Заново придавать им форму на компьютеризированных и электрифицированных подмостках четырехтысячелетней давности.

Подразумевается, что жизнь – страшная штука, но это доходит до самой печенки только тогда, когда ее вырезают ржавым кухонным ножом.

Уже через пару часов я заблудился в этом проклятом Луна-парке для жертв массового гипноза. Могучая кучка распалась на чахлые индивидуальности. Эльвиру я потерял во время жертвоприношения «безрогого козла». В приступе кровожадности она отстегнула несколько тысяч «зеленых» за то, чтобы лично перерезать ему глотку опасной бритвой (сумма включала в себя стоимость утилизации зомби). Фариа и Верка откололись чуть позже, смытые волной ритуального шествия с гробом, возглавляемого диксилендом, который наяривал импровизации на тему «Возьми пять».

Я рыскал в поисках Ирки или хотя бы Макса – иногда в кромешной тьме и непременно с риском для жизни. Питаться приходилось похищая с лобных мест мясо сомнительного происхождения; при этом поблизости частенько оказывались старые знакомые из «Националя» и «Трех семерок», которые живьем сдирали кожу с мечтательных девушек. У человечины всегда был горький привкус – вероятно, результат разлития желчи. В угарной атмосфере я пытался не забыть о диске с записью суицидального кода, который все еще обретался в моем нагрудном кармане. Я все искал, куда бы его вставить, – примерно так же, как генеральская вдова стремилась найти применение лишней свечке. Это стало почти навязчивой идеей.

Оторвавшись от банды амазонок, желавших испытать мою стойкость при помощи молодых побегов бамбука, я очутился в глухом уютном тупичке, где голодные крысы пищали, сношались и грызли кабели. Тут я наткнулся на компьютерный терминал, замаскированный под алтарь. Новые варвары уже заляпали его кровью и спермой, но микропроцессорный свинопас еще функционировал. Надо было только разобраться с идеограммами, обильно рассыпанными по экрану.

Через терминал осуществлялся доступ на другие уровни дворца; он же запускал в и без того замусоренный лабиринт голографических призраков.

После этого жить стало еще смешнее. Дублированию подверглись все, прошедшие через сканирующие ворота с изображением зеленой мумии. Началось настоящее паломничество к воскресающему фетишу. Ситуация вышла из-под контроля. Повсюду витали бессмертные копии, сотканные из фотонов, и от этого дворец напоминал питомник привидений при райской канцелярии, в котором вдобавок экономили электричество.

Я получил доступ к полной картотеке «номеров». Их общее количество возросло до ста двадцати. Я безмерно обрадовался, когда увидел на экране мою куколку, хотя и в сомнительном ракурсе. У Ирки был третий номер, что, судя по всему, означало скорый выход на заслуженный отдых.

Я сделал вызов. Состоялся краткий диалог с мертвой электронной головой, которая двигала губами почти так же, как Савелова. «Номер третий» была занята, но освобождалась через полтора часа.

Тогда я достал из кармана диск…

Приготовился…

Глубоко вдохнул…

Вставил в аккуратный прямоугольный ротик дисковода. Жри, скотина!…

Через полминуты вирус был в системе.

* * *

Вначале мало что изменилось. «Инкубационный период» занял несколько часов.

Призраки-двойники заменили выбывших из игры, что сильно затрудняло селекцию. В одной из бесчисленных спален мне на глаза попалась Верка, подцепившая папашу Гамлета и обучавшая его курению в затяжку. Я держался подальше от ворот, но где гарантия, что эти ворота – единственные?…

Жажда, сильнейшая жажда мучила меня после того, как я поел парного мяса. Долго бродил я, смурной и усталый, в тщетных поисках воды. И наконец услышал журчание ручья. Оказалось, фальшивое.

Завернув за угол, я наткнулся на человека, который сидел возле динамика, издававшего водопойные звуки. Придурок проткнул купол металлической трубкой и сосал через эту соломинку воображаемую жидкость. Утолял жажду. Судя по его виду, ему было лучше, чем мне. Я подыхал от обезвоживания и начинал догадываться, откуда свалился на мою голову умирающий итальяшка.

Потом я встретил Эльвиру – та осталась в одной набедренной повязке, над которой пузырился чудовищный живот. Она ловила руками бесплотный призрак несравненного удовлетворителя Ошогбо. Негр хохотал; его хохот был озвучен системой объемного звука. Зато моей старушке угрожала вполне реальная опасность – с тыла к ней подкрадывались два лысых макандовских затейника в жреческих балахонах, озабоченные извлечением плода из ее живота. Я отогнал их мухобойкой с мумификатором, однако с негром этот номер не прошел, и призрак у меня на глазах отымел беременную «графиню» по полной программе.

Блаженство – вскоре я напился! Двигаясь вдоль пластмассового русла ручья с хлорированной водой, я вышел к тому месту, где кучка аборигенов «Маканды», похожих на морлоков, занималась каннибализмом. Среди них была Ирка – грязная, без одежды, со шрамом от виска до скулы, но все такая же красивая. Она объедала человеческую кисть, напоминавшую куриную лапку.

Помню, я выдернул ее из тесного круга сидящих. Она не протестовала, но продолжала обсасывать косточку. Я не сумел различить, кто там лежал возле ног чавкающих зомби (зеленокожего парня уже не узнала бы и родная мама), однако на мизинец полуобглоданной кисти было надето кольцо с камнем – подарок Эльвиры.

Я взвыл и ударил Савелову по губам. В ответ она улыбнулась и наклонилась, чтобы тут же удовлетворить меня. Я схватил ее за волосы и потащил в темноту. Куда угодно, лишь бы подальше от каннибалов…

И притащил в тихое местечко, где пели птицы. Среди мертвых зарослей сидел вшивый маленький поэт и слушал в полузабытье. На высохших ветках торчали чучела кукушек и золотые канарейки-автоматы. Крутился восковой валик фонографа. Божественный скрип оглашал окрестности. Сирены звали: «Сюда! Сюда!»

Здесь мы прилегли отдохнуть на искусственной траве без запаха и сока. Я закрыл глаза. И снова стал свидетелем массового безумия – но на этот раз не дельфинов. Ко мне слетались серые ангелы, разгонявшие крыльями сны. Я медленно истлевал на мертвом берегу…

79

Посреди черного океана белел островок, покрытый кафелем. На этот остров меня и вышвырнуло, только теперь уже некому было шептать обнадеживающую чепуху прямо во внутреннее ухо. Я остался один как перст, но почему-то эта независимость меня не обрадовала.

Подо мной материализовалось нечто среднее между стоматологическим креслом и электрическим стулом. Сидеть на нем было довольно удобно, если забыть о его назначении. Мои руки и ноги оказались пристегнутыми к подлокотникам, голова была начисто выбрита, а на лоб надвинут мученический венец, сплетенный из чего-то металлического, хорошо проводящего ток.

Я даже вспомнил название процедуры: спецобработка. Вроде электросудорожной терапии, но не совсем. Гораздо хуже, черт подери! Если вас при этом привязывают, вы имеете хорошие шансы вывихнуть челюсть, плечевые и прочие суставы, а то и переломать себе кости или позвонки. В довершение всего, электроды и мой скальп были абсолютно СУХИМИ.

Таким образом, на «пациента» я уже не тянул и куда больше смахивал на цыпленка, ощипанного и приготовленного для прожаривания в микроволновой печи. Ну что ж, в конце концов, это должно было произойти еще год назад…

Я оказался не единственным, кого собирались «обрабатывать». К гинекологическому креслу, установленному прямо напротив меня, была пришвартована Эльвочкина тушка; подол разорванного по швам платья для беременных был задран до самой груди; мохнатое отверстие под вспученным животом выглядело зловеще, словно черный туннель под горой, из которого могло выскочить все что угодно. Говоря по правде, только на это я еще и надеялся.

Но Эльвира находилась в сознании, и ее глазки буравили меня с прежней ненавистью. Душа этой стервы была свободна как никогда. Кто-то вынул из ее мозга адскую машинку.

Мою голову зафиксировали намертво. Я бросил взгляд вправо, рискуя остаться косым на всю недолгую жизнь. Похоже, это уже не имело особого значения.

К соседнему электростульчику была привязана Ирка – ее голые соблазнительные ножки я узнал бы из миллиона пар. Я дернулся, пытаясь освободиться. Кто-то засмеялся. Действительно, было немного смешно. Остро пахло нечистым человеческим телом. И звериным телом тоже.

– Какого хера он дергается? – брезгливо спросила Эльвира из недр своего благостного распятия.

– Пуганый придурок. Ветеран. – Я опознал голос Виктора.

– Кончил бы ты его побыстрее.

– Шеф не любит, когда разбазаривают материал.

– Граф, мать его! – завопила Эльвира, оскорбленная в лучших чувствах. – Гермафродит траханный! Хотела бы я видеть, как он сдохнет!

– Увидишь, – пообещал Виктор. – После процедуры.

– Слушай, а это не больно?

Ответить он не успел. Оба заткнулись, когда появился латинос.

Специфический запах помойки, сырой земли и козлятины усилился во много раз. Судорога буквально ввинтила меня в кресло. Все мыслишки исчезли. Остался страх – чистый, как стерилизованное лезвие хирургического скальпеля…

Лицо жреца рассыпалось на кусочки жирного мяса; я не мог собрать их воедино; казалось, что плоть ежесекундно меняет рельеф, словно потревоженный зыбучий песок. Помню только засаленные косы и два фетиша, один из которых вскоре оказался у Эльвиры между ног. Другой, очевидно, предназначался для Савеловой. Я не пытался увидеть, что этот заплесневелый сатир делает с нею. С меня хватило и звукового сопровождения…

Рука Виктора появилась в поле зрения и сунула мне в зубы резиновый валик телесного цвета со следами укусов. Кто-то уже измочалил его до меня. Судя по твердости резины, бедняга побывал на седьмом небе.

Виктор обнял меня за шею и зашептал на ухо:

– Я знаю, ты меня слышишь. Ты что, думал, пройдет этот номер? Этот дешевый маскарад, мать твою?! Видишь эту тупую куклу? Я вырежу из нее матку, а из твоей девки выплавлю оставшиеся мозги. А потом мы с нею будем любить друг друга до смерти. Угадай, кто умрет первым? Готовься, дуралей! ОН называет это изгнанием босса…

Поскольку во рту у меня была резиновая кость, которую я злобно грыз, мой ответ получился невнятным. Впрочем, никто и не пытался его стенографировать.

Виктор подошел к сименсовскому распредпункту.

И включил автоматический выключатель.

Прежде чем через меня прошла первая полуволна тока, Эльвира дико завыла. Ее ляжки разъехались еще шире, сочленения удерживающих приспособлений заскрежетали, кресло закачалось.

Меня начало трясти; зубы вонзились в резиновый кляп по самые десны.

Реакция Виктора была мгновенной. Он выхватил свою пушку и принялся палить Эльвире в живот. Поздно!

Из ее детородного органа вывалилось что-то черное, еще более зловонное, чем латинос, бесформенное, безразмерное. Чернильное пятно.

Если бы я мог, я расхохотался бы. Вот вам, скоты, подарочек от босса!

Вой Эльвиры захлебнулся в крови. Живот расползался, разорванный крупнокалиберными пулями; под кожей обнажился фарш необычного цвета. Вблизи это напоминало гениальную мазню Ван Гога.

Латинос заметался, превращаясь в какого-то стремительного зверя, субстанцией которого была одна лишь тень. Лучи света пронизывали его, будто картечь. Испещренный бликами потусторонний леопард тщетно пытался вырваться из ловушки…

Падал снег из черных хлопьев. Или куриных перьев. Стены, облицованные кафелем, сворачивались в ничто, открывая провалы в беззвездную библейскую ночь. И все это происходило в гробовой тишине. Пятно всасывало в себя рваную тень, заодно истязая ее сотнями ложноножек.

ОНО уже выплеснулось далеко за пределы кресла. Мертвое тело Эльвиры плавало в нем, будто издохший кит. Но тишина длилась недолго. Теперь закричала Ирка. Она выла, словно смертельно раненное животное. Я догадывался, в чем дело. Пятно подбиралось к ее ногам…

Виктор сделал шаг по направлению к двери, но безнадежно увяз в липкой луже. Его пушка дернулась в мою сторону. И вдруг почернела сжимавшая ее рука, белый воротничок рубашки посерел, оскаленные зубы стали черными, как старый телефон.

От моего сдавленного стона человеческая фигура рассыпалась в пепел. Только «анх» еще висел в пустоте – уже не сверкающий материальный предмет, а дыра, щель, влагалище суперродителя из другого измерения, приоткрытое для бегства. Однако этот путь просуществовал всего несколько мгновений.

Тут я почувствовал, что исчезли мои собственные ноги. Потом не стало бедер и того, что находилось между ними. Нижняя часть стула растворилась. Я опрокинулся на спину. Наступила анестезия.

Бестелесная и предельно неуязвимая тварь пожирала меня без хруста, не причиняя боли.

* * *

…Слизаны органы чувств. Сознание – голая плоскость, над которой лопаются пузыри абстракций. Последняя из них – тонущий в кислоте инвалид без рук и ног. В его легких еще остался воздух, но кислота уже разъела лицо и омывает мозг…

Кто разлил так много чернил?…

Метастазы расщепленного пространства…

Пятно на моей репутации…

Пятно на всю жизнь…

Пятно ВМЕСТО жизни…

ОНО заволакивало мир и его нелепые интерпретации. Поглотило Эльвиру, поглотило Виктора, латиноса, Ирку, свет и тени, бесследно поглотило все. Для приличия (?!) я немного побарахтался в НЕМ, а потом сдался. Зачем я рвался куда-то? Может быть, хотя бы ОНО не даст мне проснуться снова?

Но нет; бессонница – привилегия ангелов.

80

Прошло уже полтора месяца с тех пор, как я нашел себя там, где хотел бы найти. Это место пока не подводит меня. Поздней осенью в Сорренто спокойно, тихо и, главное, уже не так жарко.

От Фариа или Верки ни слуху, ни духу. Довольно дурацкое положение: оглядываешься назад и думаешь, а жил ли ты вообще?

Вчера приходили полицейские. Интересовались, куда подевался некто по фамилии Сандуцци. Я послал их ко всем чертям. Откуда мне знать?! Я перерыл землю в подвале, но не нашел там ничего, кроме золотого портсигара с белой дрянью внутри и надписью на крышке «ci vedremo»[27]. Идите вы… вслед за полицейскими! Никого не хочу видеть. В моей записной книжке заполнена всего одна строка. Это телефон ватиканского специалиста по экзорцизму.

Я честно наводил справки о Морелли и Бернуллески. Оба отправились к праотцам пару лет назад. Утонули вместе с яхтой. Я отыскал их могилы в семейных склепах, но это фикция – тела так и не были найдены. О том, что существовала сеньора Бернуллески, никто никогда не слышал.

В общем, мне почти не о чем переживать. Все мои бумаги и счета в порядке, а Савелова – моя законная жена. Русская, если вы еще не догадались. Мечта, а не женщина! Правда, в постели немного холодновата, но со временем это должно пройти. Пусть сначала привыкнет к тому, что цветок ее жизни остался прежним, только кто-то пересадил его в новый горшок. Пришлось поведать ей кое-что сокровенное. Тут я немного поторопился – и чуть не спугнул птичку. Она пыталась бежать, но мои слуги ее догнали и привезли обратно.

Завтра ожидаю прибытия графомана, у которого начались большие неприятности на родине. Настолько большие, что ему очень повезет, если он доберется до Неаполя. Мое дело маленькое – шофер будет встречать его в аэропорту.

Вот и все. Считаю, мне исключительно повезло. Полтора месяца покоя и тишины – вполне достаточно, чтобы закончить записки сумасшедшего или, как обозвал эту писанину Фариа, мемуары ущербного либидо. Отдам их графоману – пусть делает с ними, что хочет. Я писал на русском – другого он не знает. И только когда закончил, подумал: неужели у него хватит наглости опубликовать и это?

Последняя новость: Ирка забеременела. Приятная неожиданность! Как говорил Элиот Ти Эс, «в моем конце – начало». Мы живем вместе – два одиноких полуодичавших психа, заточенные в вакуумированных колбах. Нам уже не достучаться друг до друга. Тень Макса витает в ее снах.

Я не решаюсь назвать себя человеком. И не заглядываю в будущее дальше, чем на восемь месяцев. И готов к тому, что однажды утром найду себя мертвым. Бегство кажется мне утомительным. Герцог настойчив, как сама смерть. Его приход неотвратим.

Меня уже мало что волнует по-настоящему. За исключением одного пустяка. Ирка будет рожать в госпитале Святой Анны. Говорят, там хорошие сестры-акушерки. Хочу быть поблизости, когда они извлекут на свет моего ребенка.

Апрель – сентябрь 1997 г.

Notes

1

Агорафобия – боязнь открытых пространств.

2

Онейроидная кататония – явление ступора с восковой гибкостью, наблюдающееся при шизофрении или симптоматических и органических психозах. Помрачение сознания имеет характер сновидений с фантастическими переживаниями и радикальным изменением восприятия.

3

Реактивный параноидный синдром – возникает под влиянием фактора внешней обстановки (часто не соответствующего глубине реакции) и характерен бредом преследования, ощущением смертельной опасности, исключительной подозрительностью, появлением зрительных и слуховых галлюцинаций. Иногда приводит к выраженным изменениям личности.

4

Амнестический синдром – психопатологический симптомокомплекс, в котором ведущее место занимают расстройства памяти. Обычно наблюдается при органических поражениях мозга.

5

Конфабуляции – наличие воспоминаний о событиях, не происходивших на самом деле.

6

Эдгар Ли Мастерс. «Новый Спун-Ривер». Перевод Андрея Сергеева.

7

Макмерфи – герой романа Кена Кизи «Полет над гнездом кукушки».

8

Дон Хуан – индейский маг, учитель Карлоса Кастанеды.

9

Ян Флеминг. «Голдфингер». Перевод О.Г. Косовой.

10

Грегор Замза – персонаж новеллы Франца Кафки «Превращение».

11

Из египетской мистики.

12

Эдгар Ли Мастерс. «Новый Спун-Ривер». Перевод Андрея Сергеева.

13

Приап – фаллическое божество в античной мифологии.

14

Ян Флеминг. «Живи и дай умереть». Перевод А. Хохрева.

15

Поля Иалу – древнеегипетский рай.

16

Эдгар Ли Мастерс. «Новый Спун-Ривер». Перевод Андрея Сергеева.

17

Кит Мун – барабанщик группы «The Who». Сид Вишез – бас-гитарист группы «Sex Pistols». Бон Скотт – вокалист группы «AC/DC». Брайан Джонс – гитарист группы «The Rolling Stones». Ко времени написания книги все четверо считались мертвыми.

18

Хапи – древнеегипетское название Нила.

19

Ушебти (егип.) – «ответчики», сопровождающие покойного в загробном мире. Обычно представляют собой скульптурные изображения в гробницах.

20

Эдгар Ли Мастерс. «Новый Спун-Ривер». Перевод Андрея Сергеева.

21

Граф Фоско – персонаж романа Уилки Коллинза «Женщина в белом».

22

Эдгар Ли Мастерс. «Антология Спун-Ривер». Перевод Андрея Сергеева.

23

Ян Флеминг. «Живи и дай умереть». Перевод А. Хохрева.

24

На вилле Рубиначчи в Сорренто некоторое время жил Фридрих Ницше.

25

Ян Флеминг. «Живи и дай умереть». Перевод А. Хохрева.

26

Барбитураты – производные барбитуратовой кислоты, подавляющие высшую нервную деятельность. Используются в качестве снотворных и релаксантов.

27

Ci vedremo – увидимся (итал.).

Content

Андрей Дашков
Двери паранойи

Комментарий посредника

Часть первая Пациент

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть вторая Хороший Макс – мертвый Макс

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Часть третья Plastic fantastic lover

25

26

27

28

29

30

31

32

Часть четвертая Безумный Макс – 4

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

Часть пятая Андрогин

43

44

45

46

47

48

49

50

Часть шестая Босс

51

52

53

54

55

56

Часть седьмая Крысиные бега

57

58

59

60

61

62

63

64

Часть восьмая Кормящая мать

65

66

67

68

69

70

71

Часть девятая «Маканда»

72

73

74

75

76

77

78

79

80

Notes