Бэррон Джон

Операция «Соло»: Агент ФБР в Кремле

Джон Бэррон

Операция «Соло»

Агент ФБР в Кремле

Эта книга посвящается тем, кто внес свой вклад в операцию «Соло» и сохранил ее в тайне.

В первую очередь я посвящаю ее Моррису Чайлдсу, Еве Чайлдс, Джеку Чайлдсу, Александру Берлинсону, Карлу Фрейману, Уолтеру Бойлу, Джону Лэнтри, Джеймсу Фоксу и Айвэну Смиту — представителям ФБР Соединенных Штатов Америки.

Их свершения лишь подтверждают известное убеждение: «Свобода сама не приходит. Свобода любой ценой — это нелегкая ноша».

От автора

Выражая искреннюю благодарность людям, упомянутым в предисловии, я признателен и многим другим: кто-то из них подтвердит точность моих заключений, хотя некоторые могут с моими выводами не согласиться.

Уильям Ганн был помощником-исследователем при всех директорах ФБР от Дж. Эдгара Гувера до Уильяма Уэбстера. После ухода из ФБР в начале 1980-х он работал со мной как исследователь и помогал брать первые интервью у Морриса и Евы Чайлдс в начале 80-х годов. Он также интервьюировал и других.

Бывший заместитель директора Раймонд Уоннол из штаб-квартиры ФБР руководил операцией «Соло» в последние годы службы и спас ее, когда комитет конгресса из-за своей беспечности ее чуть было не провалил. Он ознакомил меня с уникальными возможностями операции, как они представлялись из штаб-квартиры.

Бывшие агенты ФБР Эдвард Миллер, Дональд Мур, Уильям Брэнниган и Эдвард Джонс подтвердили историю «Соло» и привели детали различных ее аспектов.

Герберт Ромерштейн, ранее штатный член Комитета по безопасности и разведке и Информационного агентства США, обрисовал мне видные фигуры в американской и советской коммунистических партиях и внес в рукопись ряд конструктивных замечаний.

Профессор Харви Клер из университета Эмори предоставил мне возможность познакомиться со своей замечательной работой по истории Коммунистической партии США «Расцвет американского коммунизма» и великодушно поделился со мной материалами, обнаруженными им в московских архивах Коминтерна, в которых упоминается Моррис Чайлдс.

Бывший агент ФБР Уэсли Робертс помогал мне во многих интервью с Евой Чайлдс и советовал, как лучше всего связаться с другими участниками операции.

Чикагский адвокат Чарльз Гудбер, умело представлявший Еву, во многом способствовал публикации, находя решение многих юридических проблем.

Уильям Шульц, исполнительный редактор журнала «Ридерс дайджест», любезно отрецензировал рукопись и сделал полезные критические замечания.

Альфред Регнери, президент «Регнери паблишинг, инк.», согласился опубликовать эту книгу, в то время как другие издатели не проявили интереса к книге о «холодной войне». На протяжении всей работы он меня поддерживал.

Ричард Виджилент, главный редактор «Регнери», квалифицированно отредактировал рукопись и указал мне на недостатки, требовавшие внимания.

предисловие

Когда в начале 1970-х годов я писал книгу о советском КГБ, мне приходилось брать интервью у многих бывших агентов ФБР; в дальнейшем некоторые из них продолжали поддерживать со мной дружеские отношения.

В 1977 году один из них в общих чертах обрисовал мне операцию, которую он считал самой блестящей шпионской миссией, когда-либо проведенной ФБР против Советского Союза. Главными ее участниками были Моррис Чайлдс, его жена Ева и брат Джек Чайлдс. Мой собеседник поведал, что все трое — уже пожилые люди, оба брата слабы здоровьем и ФБР операцию закрыло. Подробный рассказ о ней принес бы народу и стране большую пользу, а неполное или искаженное описание могло бы только повредить. Поэтому бывший агент, как и его коллеги, от имени которых он выступал, рекомендовал мне узнать в ФБР, смогу ли я рассказать эту историю, пока трое главных героев еще живы.

В ФБР эту информацию не подтвердили, но и не опровергли, сказав, что затронутая тема чрезвычайно деликатна и строго засекречена. С меня взяли обещание никогда не упоминать и не ссылаться на эту информацию ни в каких записях или беседах. Если такое произойдет не по моей воле, то ФБР должно знать, где, когда и при каких обстоятельствах это случилось. Я обещал молчать.

Через несколько недель одного из высших руководителей ФБР попросили побеседовать со мной «о существенной проблеме национальной безопасности». Он сказал, что в связи с новыми обстоятельствами и угрозой для жизни американцев руководство ФБР должно быть уверено, что я честно выполню свое обещание и никогда ничего не расскажу по тому вопросу, который обсуждал в штаб-квартире. Я заверил в этом своего собеседника.

В требовании не разглашать секретную информацию, чтобы не подвергать опасности жизни американских разведчиков, не было ничего удивительного. Я упомянул об этом только потому, что это повлекло за собой ряд последствий.

Операция, о которой я узнал в 1977 году, все еще продолжалась; Моррис и Ева Чайлдс знали о моем молчании. Оно послужило одной из причин для того, чтобы в 1982 году они связались со мной через агента ФБР Майкла Штейнбека. Тот сказал, что операция, в которой участвовали мистер и миссис Чайлдс, в конце концов завершилась и они хотели бы обсудить со мной возможность создания книги об их работе. В ФБР заявили, что не будут ни препятствовать созданию такой книги, ни содействовать в ее написании. Однако, если у меня появится желание, мне организуют встречу с Чайлдсами, которые находились под защитой правительства.

Наша первая встреча произошла в Санта-Монике, штат Калифорния, где к нам присоединился бывший агент ФБР Уолтер А. Бойл. Долгих восемнадцать лет — и каких лет! — Бойл был доверенным лицом Морриса и Евы. Моррис относился к нему, как к сыну, и сам пригласил его участвовать в наших первых беседах. Штейнбек присутствовал в качестве сопровождающего и не принимал участия в разговоре. Моррис, Ева и Бойл показались мне очаровательными людьми, и я понял, что каждый из них сыграл в этой драме свою важную роль. Никогда прежде мне не доводилось получать большего удовольствия от беседы. Позже Моррис с Евой приехали в Вашингтон, и мы долгие дни и часы беседовали в номере гостиницы в Джорджтауне об истории, свидетелями, а порой и творцами которой они были. Мы стали друзьями и горели желанием приступить к совместной работе над книгой.

Мы уже вплотную подошли к началу работы, когда ФБР известило Морриса и Еву, что министерство юстиции запретило им рассказывать мне свою историю. Никто из министерства юстиции со мной даже не связался; до меня дошли только слухи, объясняющие причину такого решения. Вероятно, какой-нибудь относительно молодой адвокат из министерства юстиции рассудил таким образом: многие детали, которые неизбежно вынуждены будут раскрыть Моррис и Ева, остаются по-прежнему чрезвычайно секретными, и правительство по-прежнему отказывается открывать эти детали кому бы то ни было. Если министерство юстиции позволит Моррису и Еве рассказать их историю, это будет фактически означать разрешение на передачу секретных данных исключительно в мое распоряжение, то есть создание особых привилегий для одного-единственного журналиста. Более того, после передачи Моррисом такой информации министерству юстиции трудно будет сопротивляться требованиям, согласно закону о свободе информации, раскрыть и другие секретные материалы.

Моррис был огорчен и рассержен, но ничего не мог поделать. Ему исполнился восемьдесят один год, у него были проблемы со здоровьем, он считал, и возможно оправданно, что КГБ и коммунистическая партия за ним охотятся, ему была необходима защита и поддержка правительства, и к тому же он должен был думать о благополучии Евы. Тем не менее он надеялся, что американцы когда-нибудь смогут узнать о его тайной жизни и секретной миссии. И мы продолжали встречаться, особенно когда ФБР перевело его в Северную Вирджинию для консультаций и лекций в их академии в Куантико.

В 1987 году Рональд Рейган распорядился наградить Морриса Президентской медалью Свободы и посмертно наградить его брата Джека. Президент хотел было лично вручить награду Моррису в Белом Доме и устроить завтрак или обед в его честь, но ФБР убедило президента, что с точки зрения безопасности это неблагоразумно, и директор ФБР Уильям Сейшене наградил Морриса медалью в штаб-квартире ФБР. После этого по настоянию Морриса и Евы меня пригласили на частный, неофициальный прием.

Все собравшиеся в номере отеля на Пенсильвания-авеню были лучшими друзьями Морриса из ФБР. У меня была возможность встретиться и поговорить с некоторыми из них: Уолтом Бойлом, Джоном Лэнтри, который двенадцать лет был секретным сотрудником Джека Чайлдса, Карлом Фрейманом, который в давние времена убедил Морриса работать с ФБР, и помощником директора Джеймсом Фоксом, начальником Морриса и Евы с 1971 года.

Моррис столько раз был на грани гибели, что, похоже, перестал бояться естественной смерти; он боялся умереть в советской камере или от пули убийцы. Однажды он заметил: «Надеюсь, что смогу умереть тихо и спокойно, так, что никто из них про это не узнает». Второго июня 1991 года, не дожив восьми дней до своего восьмидесятидевятилетия, он именно так и умер на больничной койке на руках у Евы, в присутствии раввина.

По нашему с Евой мнению, смерть Морриса и распад Советского Союза сделали бессмысленным запрет на разглашение его истории, и в 1992 году, пользуясь неоценимой помощью Евы, я начал работать над книгой.

Выйдя в 1962 году замуж за Морриса, Ева стала его равноправным партнером в шпионской деятельности, помогала ему и сопровождала почти во всех поездках в Советский Союз и Восточную Европу. Она находилась рядом с ним на предварительных обсуждениях и на отчетах после выполнения задания. Она была соратницей и женой одного из руководителей коммунистической партии, и одновременно она была другом агентов ФБР, проводивших секретную операцию. Ева была человеком незаурядным и оригинальным.

Она предоставила мне собранные и сохраненные Моррисом редкие бумаги, записи, досье и заметки. Среди них были копии советских документов, которые они тайно привезли из Москвы, копии отчетов Морриса и Джека для ФБР, детальные заметки, восстанавливающие секретные задания советских руководителей, которые те давали Моррису, записи разговоров с этими руководителями и меморандумы Морриса, представленные им в Политбюро.

В 1987 году агенты ФБР Чарльз Нокс и Джеймс Милборн провели с Моррисом и Евой одиннадцать дней, записывая на магнитофонную ленту воспоминания Морриса о его жизни. В ФБР распечатали эти записи и часть из них отдали Еве. Копии почти всех бесед, которые у нее были, она передала мне. Еще Ева передала многочисленные фотографии, собранные Моррисом. Одна из них имела особо важное значение: на ней Моррис запечатлен в Кремле с Леонидом Брежневым.

Перед своей смертью Ева заявила о намерении завещать эти документы и записи институту Гувера при Стэнфордском университете в надежде, что они будут полезны будущим исследователям.

Моя книга основана не только на этих документах, но и на сотнях часов бесед с участниками операции из ФБР, включая Джеймса Фокса, Карла Фреймана, Уолтера Бойла и Джона Лэнтри. Они стали главными героями этой книги, по их рассказам читатель сможет оценить их квалификацию и убедиться, что они являются подлинными творцами истории. Особого упоминания заслуживает деятельность Бойла и Лэнтри.

С 1962 года Бойл отправлял Морриса и Еву на задания, встречал их после каждой миссии и составлял отчеты. В Соединенных Штатах они общались почти ежедневно. Он принимал текущие оперативные решения и участвовал во всех важных совещаниях в Вашингтоне, Нью-Йорке и Чикаго. Никто не был ближе к Моррису и Еве, никто не знал про них и про всю операцию больше, чем знал Бойл. К счастью для истории, Бойл тщательно фиксировал свои действия.

Лэнтри в Нью-Йорке руководил скрупулезно разработанной тайной системой связи, придуманной и созданной Советами. Через эту систему ФБР регулярно получало сведения из Кремля и от имени Джека или Морриса посылало обратно в Кремль выгодную для Соединенных Штатов информацию. Лэнтри переправлял многие миллионы долларов, провезенные в Нью-Йорк агентами КГБ, и составлял отчеты обо всем, что КГБ и коммунистические лидеры говорили Джеку. После ухода Лэнтри в отставку ФБР поручило ему написать секретную неофициальную историю операции «для внутреннего пользования» и предоставило в его распоряжение все необходимые документы. Лэнтри сам был свидетелем большей части операции и прочел о ней все, что было написано.

В многочисленных интервью и беседах Бойл и Лэнтри великодушно поделились со мной своими уникальными познаниями и соображениями. Они тщательно изучили рукопись, сделали критические замечания и внесли в нее поправки. Конечно, я сам несу ответственность за возможные ошибки или недостатки, но данная книга не могла быть написана без огромного вклада Морриса, Евы, Бойла и Лэнтри. Имена других лиц, которые внесли важный вклад в эту работу, перечислены в разделе «От автора».

Книгу завершают приложения. В приложении А приведены даты и задачи каждой из пятидесяти семи миссий на вражескую территорию, совершенных Моррисом, Евой и Джеком под контролем ФБР. В приложении В перечислены суммы денег, которые Советский Союз нелегально передал Коммунистической партии Соединенных Штатов с 1958 по 1980 год. В приложении С названы сотрудники КГБ, которые работали в Соединенных Штатах с Моррисом и Джеком с 1958 по 1982 год. Приложение Д включает в себя копии документов, которые иллюстрируют различные стадии операции.

Небольшое предупреждение. Ева оказалась находкой для любого исследователя; любой адвокат пожелал бы иметь такого свидетеля на судебном процессе. Она часто говорила: «Нет, это было не так», или «Я не могу вспомнить», или «Я не знаю». Короче, она старалась строго придерживаться фактов.

Однако у нее всегда были проблемы с датами. Она прекрасно помнила задушевный обед с Фиделем Кастро в кубинском посольстве в Москве, помнила вплоть до меню и запаха сигары, но не могла вспомнить дату, когда они с Моррисом там обедали.

Была одна дата, которую она категорически отказывалась даже обсуждать: дату своего рождения. Чтобы узнать ее возраст, я навел справки в официальных источниках. Ева Либ Чайлдс родилась 24 марта 1900 года. Когда я спросил ее, верно ли это, она негодующе воскликнула:

— Нет! Я не такая старая.

Тогда я спросил:

— Ну хорошо, Ева, в каком же году вы родились?

Она ответила, что в 1910-м.

Вполне возможно, что ошибся какой-нибудь клерк, а Ева была права. И тем не менее всякий читающий эту книгу встретится с женщиной, возраст которой не имеет значения. Она двадцать лет проработала бок о бок с доблестными и отважными мужчинами и действовала с той же доблестью и отвагой.

1. Мы победили

ФБР скрыло известие о смерти, и ни одна газета о ней не упомянула. Соединенные Штаты хранили этот секрет тридцать лет, а ФБР намеревалось хранить молчание и впредь. Коммунисты никогда не узнали, что случилось с Моррисом после того, как он исчез, они охотились за ним впустую, так пусть остаются в недоумении и продолжают его искать.

Элен Фокс слышала, как ее муж, помощник директора ФБР, спросил по телефону:

— Когда это случилось?.. Да, сочту за честь.

Заметив грусть в его глазах, она спросила:

— Что, старик умер?

Фокс кивнул и сказал, что согласился выступить на похоронах. Ему нужно было собраться с мыслями, и он вернулся в кабинет.

Если бы организацию похорон поручили Джиму Фоксу, они стали бы похоронами государственного масштаба. Он представил себе длинный строй агентов ФБР и войска, стоящие по стойке «смирно» на холме Арлингтонского национального кладбища, откуда открывается вид на Вашингтон. Он видел и слышал, как марширует оркестр морской пехоты, исполняющий похоронный марш, как лошади везут на лафете гроб, задрапированный американским флагом. Возможно, его память почтил бы своим присутствием и сам президент. В конце концов, именно Рональд Рейган предлагал вручить награду 58-му[1] в Белом Доме.

Если бы Фокс мог рассказать истинную историю этой величайшей разведывательной операции в истории ФБР, он смог бы объяснить и оправдать такую пышность похорон и мог бы начать поминальную речь словами: «Здесь лежит величайший шпион Америки».

Моррис рисковал жизнью в пятидесяти двух поездках в Советский Союз и другие страны, входящие в его империю. Большинство из них продолжалось по-нескольку недель. Более двадцати лет самые высокие советские руководители — от Никиты Хрущева и Леонида Брежнева до Юрия Андропова — относились к нему как к лучшему другу. Они доверяли ему свои сокровенные мысли, намерения и соображения; свою стратегию и планы; рассказывали, что они сделали бы и что не решались сделать; открывали свою реакцию на мировые события и свое истинное отношение к Соединенным Штатам и их руководству. Они часто спрашивали его мнение и совет и прислушивались к ним. Советское руководство настолько доверяло ему и уважало его, что по случаю его семидесятипятилетия Брежнев устроил в его честь банкет в Кремле. Советский диктатор велеречиво поблагодарил Морриса за более чем полувековую службу Советскому Союзу и мировому коммунизму, а потом наградил его орденом Красного Знамени.

В Соединенных Штатах Моррис являлся первым заместителем главы американской коммунистической партии Гэса Холла. Таким образом, шпион ФБР был вторым лицом у американских коммунистов. Через Морриса и его брата Джека советские руководители тайно пересылали деньги на нужды Компартии США; за это время американские коммунисты получили из Москвы более 28 миллионов долларов, которые ФБР пересчитало до последнего цента.

Множество секретов, которые Моррису более чем за двадцать лет удалось выведать в Кремле, дали возможность США читать замыслы людей, управлявших Советским Союзом, предвидеть их действия и использовать их трудности, главным образом проблемы, возникшие в отношениях с Китаем.

Это походило на игру в покер, когда один игрок знает, какие карты у остальных партнеров.

Путем многочисленных тщательно продуманных уловок ФБР скрывало истинное лицо Морриса и суть операции ото всех: от Государственного департамента, ЦРУ, министерства обороны и Национального совета безопасности. Агенты ФБР лично забирали у Морриса самые важные сообщения для этих ведомств и других государственных организаций. Всего несколько человек имели право читать его сообщения в присутствии агента ФБР, но обязаны были возвращать их сразу после прочтения. Так продолжалось до 1975 года, когда ФБР наконец-то сообщило президенту и государственному секретарю об источнике разведывательной информации, за обладание которой боролись многие политики.

Даже на похоронах Чайлдса Джим Фокс мог раскрыть лишь немногие из этих фактов. Но он хотел хотя бы намекнуть на правду, сказав то, что ему было позволено.

В вестибюле перед часовней похоронной конторы на северо-востоке Чикаго Фокс наклонился, чтобы обнять маленькую элегантно причесанную женщину, которая в свои восемьдесят лет оставалась стройной, подтянутой и привлекательной. Официально она именовалась CG-6653S*; Фокс звал ее Евой и глубоко уважал. Многим ли пожилым женщинам доводилось в Москве прятаться с мужем под одеялом, копируя секретные советские документы, когда один держал фонарик, а другой писал? Кому еще приходилось пересекать границу, обернув вокруг тела упакованные в пластиковые пакеты документы? Много ли найдется людей, которым приходилось перевозить по улицам Нью-Йорка и Чикаго сотни тысяч долларов в хозяйственных сумках? Многие ли на склоне лет посвящают всю свою жизнь шпионажу?

К ним присоединились два старых друга, Карл Фрейман и Уолтер Бойл. Фрейману было за семьдесят, он слегка прихрамывал и напоминал Фоксу благодушного дедушку. Бойл выглядел таким же худощавым, подтянутым, смуглолицым красавцем, как и сорок лет назад, когда генерал, командовавший Первой дивизией морской пехоты, наградил его в Корее медалью на поле боя.

Эта четверка — Ева, Фокс, Фрейман и Бойл — входила в небольшую американскую команду, бросившую вызов советской империи на ее собственной территории. Они работали в одной упряжке. Моррис всегда помнил, что Фрейман спас ему жизнь. В 1952 году, когда Моррис был при смерти, Фрейман уговорил его работать с ФБР, поместил в клинику Майо и вернул к жизни. Фрейман первым понял, что Моррис со временем сможет проникнуть в самые высокие советские кабинеты, и соответствующим образом построил всю операцию. Фрейман также выручил Бойла и ввел его в операцию в то время, когда никто не хотел с ним работать.

Восемнадцать лет подряд Бойл отправлял Морриса и Еву на каждое задание, а когда они возвращались — встречал, чтобы провести через таможню, отвезти в укромное место, набросать первые сообщения для Вашингтона. Когда Чайлдсы были в Соединенных Штатах, он встречался и разговаривал с ними каждый день, откликался по первому их зову днем и ночью. Он всегда носил оружие, и Чайлдсы знали, что он немедленно воспользуется им для их защиты. Для них он был как сын. По ложному обвинению руководство ФБР собиралось отстранить Бойла от операции. Тогда Ева по поручению Морриса произнесла в ФБР своим нежным голосом не слишком нежные слова: «Если Уолтер уйдет, уйдем и мы, и операция закончится». И Бойл остался.

Фокс начал работать с Моррисом и Евой в 1971 году, получив назначение на место начальника Бойла. Как-то он невзначай упомянул, что его необъяснимые отсутствия по ночам и уик-эндам вызывают у жены подозрения: не появилась ли у него другая женщина? Ева с улыбкой взглянула на него:

— Почему вы не познакомите ее с этой женщиной?

Моррис с Евой стали для семьи Фоксов как родные, дети называли их «тетя Ева» и «дядя Моррис». Ева часто называла Фокса, в чьих жилах текла кровь индейцев сиу, «мой любимый крещеный индеец». Хотя дальнейшее восхождение по служебной лестнице в ФБР вывело его из операции, он остался их другом и помогал им на протяжении всей своей службы.

Ева спросила, придет ли на похороны другой член их команды, отставной агент ФБР Джон Лэнтри. Лэнтри долго работал с Джеком в Нью-Йорке. Он всегда помогал Моррису и Еве, когда они там бывали, и был ей очень симпатичен. Фокс объяснил, что Лэнтри не может приехать, потому что поправляется после серьезной операции.

— Мы не можем потерять Джона, — вздохнула Ева, — и так нас осталось только пятеро. Мы были очень маленькой командой, Но мы еще повоюем, верно?

В часовне собрались на панихиду около полусотни родственников Морриса и Евы. В середине службы раввин вдруг объявил, что будет говорить мистер Джеймс Фокс, помощник директора ФБР. Упоминание о ФБР вызвало среди присутствующих замешательство. Бойл заметил, что одна из женщин от удивления не могла закрыть рот и прикрыла его рукой. Другие недоверчиво таращились на Еву.

Высокий, представительный, смахивавший на дипломата Фокс поднялся на возвышение:

— Меня зовут Джим Фокс. Я — друг Морриса Чайлдса.

Гул изумленных голосов: Морис и Ева — друзья ФБР!

— Сегодня многие из вас, возможно, думают, что знали Морриса Чайлдса. С уверенностью могу вам сказать, что за пределами ФБР мало кто знает сегодня, какой огромный вклад внес Моррис Чайлдс в дело безопасности Соединенных Штатов.

Я не имею права точно и подробно рассказать, что сделал Моррис за все эти годы. Но могу вас уверить, что его достижения не вызывают сомнения. Могу сказать, что всякий раз, когда я слышу разговоры людей о сенсационных фильмах с Джеймсом Бондом или о телесериале «Миссия невозможна», я думаю: «Я знаю историю и получше, историю Морриса Чайлдса».

Моррис был самым добрым и мягким человеком из всех, кого я знал. Но, несмотря на это, к нему не раз обращались за советом лидеры как свободного мира, так и коммунистических стран.

Однажды мы доложили очень высокому чиновнику из Белого Дома (Генри Киссинджеру, тогда советнику по национальной безопасности при президенте), что рассмотрели ситуацию и решили прекратить операцию «Соло» по соображениям безопасности. Этот чиновник нам ответил, что он нам полностью доверяет, но не сможет обходиться без информации от Морриса, так что операцию следует продолжить.

Могу привести два случая, свидетельствующие о том, что Моррис понимал все значение и важность своей работы.

29 февраля 1988 года в нашей штаб-квартире в Вашингтоне директор Уильям Сейшене в присутствии Евы наградил Морриса самой высокой наградой правительства Соединенных Штатов, которую могли дать штатскому. Моррис, которому нездоровилось, с трудом поднялся на ноги и несколько минут говорил, что же значит для него служба делу свободы и будущему наших детей.

Позднее, в 1989 году, работая дома, я случайно включил новости Си-эн-эн, где показывали разрушение Берлинской стены и крах коммунизма в Восточной Европе. Я отложил работу и весь день смотрел эти исторические кадры, разворачивавшиеся перед моими глазами. В тот же вечер я позвонил Моррису, и мы одновременно воскликнули: «Вы сегодня смотрели телевизор?» Мы вместе с изумлением наблюдали за конвульсиями, преображавшими коммунистический мир.

На Рождество я получил от Морриса открытку. Нетвердой рукой он писал: «Наши полувековые мечты становятся явью — и трудно поверить, насколько быстро. Мы счастливы, что смогли внести свой вклад».

Конечно, я не оставил такого огромного вклада, как Моррис и Ева Чайлдс. Таких единицы, и именно они составляют цвет нации.

После церемонии похорон Фокс с Бойлом зашли в старый итальянский ресторан и расположились за отдельным столиком. Заказав двойной мартини, они предались воспоминаниям, как два генерала, вспоминающих былые сражения. Их беседа перескакивала с одной темы на другую. Но, обмениваясь различными историями, они пытались найти ответ на основной вопрос: как нам удалось так долго проделывать столь невероятные вещи?

Конечно же, сама жизнь Морриса была тому ответом. Бойл рассказал историю про Морриса, Анджелу Дэвис и десять тысяч долларов. О кульминации этой истории начальство так никогда и не узнало.

Она началась в 1970 году с дела о трех заключенных, осужденных за убийство охранника в тюрьме Соледад в Калифорнии. Кто-то тайно пронес оружие в зал суда и изрешетил пулями судью и трех его помощников. ФБР начало широкомасштабную охоту за Анджелой Дэвис, молодой коммунисткой — преподавательницей колледжа, обвиненной в составлении плана доставки оружия в суд. Розыски продолжались около двух месяцев, пока Моррис не выяснил у партийного руководства точное местонахождение скрывавшейся в Нью-Йорке Дэвис.

ФБР немедленно ее арестовало. Чтобы оградить Морриса, пустили слух о проницательности следователей и сыщиков. В штаб-квартире чувствовали свою вину за то, что результат, полученный Моррисом, приписали другим, и предложили выплатить Моррису денежную премию. В Чикаго Бойлу сказали: «Назовите сумму, мы заплатим». Бойл возмутился и заявил, что Моррис работает не за деньги. Он обидится, узнав, что к нему относятся как к корыстолюбивому доносчику, и его больше устроит короткое письмо от директора Дж. Эдгара Гувера.

В управлении были непреклонны. Выследив Анджелу Дэвис, Моррис сэкономил правительству миллионы долларов и заслужил награду.[2]

Специальный агент из Чикаго, Бойл, Моррис и Ева сидели вокруг большого стола в задней комнате секретного офиса ФБР и обсуждали проведенную операцию. После поздравлений спецагент начал выкладывать на стол одну за другой стодолларовые купюры. Моррис сердито взглянул на Бойла, оттолкнул деньги и отодвинул свой стул в сторону, чтобы быть от них подальше. Не говоря ни слова, он вместе с Бойлом проводил спецагента до двери комнаты. Когда они вернулись, денег — 10 000 долларов — уже не было, их забрала Ева.

Бойл с женой усыновили шестерых детей из католического приюта в Чикаго, в том числе двоих чернокожих. Моррис знал, что Бойл активно помогает приюту. Придя в следующий раз в офис, Бойл обнаружил на столе адресованный ему конверт. Внутри был чек на 10 000 долларов, выписанный на имя этого католического заведения.

В досье ЦРУ можно найти и другие сведения о презрении Морриса к деньгам и о мотивах этого презрения. Пока ФБР держало ЦРУ в неведении относительно своего источника информации, передавая полученные Моррисом сведения, оно всякий раз начинало сообщения словами: «Источник, ранее передававший достоверную информацию, рекомендует…» Однако оценки ЦРУ и последующие подтверждения сообщений, зачастую вызывавших сомнения, показывали, что они исходят от кого-то чрезвычайно близкого к коммунистическому руководству, а может быть, даже и от самих руководителей.

В конце концов ЦРУ попыталось купить контроль над операцией или принять в ней участие, не понимая точно, что же происходит. Представителям ФБР предложили любые деньги — сумма не имела значения — в обмен «за частичный контроль» над операцией. Им также пообещали платить главному агенту для начала 250 000 долларов в год, не облагаемых налогом.

ФБР не хотело продавать «фамильные драгоценности», как выразился Бойл, но чувствовало себя обязанным передать это предложение Моррису. ФБР платило ему не много, и большую часть этих денег он тратил на оперативные нужды. Для того чтобы начать зарабатывать четверть миллиона в год, ему просто пришлось бы продолжать делать свою работу.

Моррису понадобилось тридцать секунд, чтобы категорически отвергнуть это предложение. Он был предан ФБР.

— Есть люди, которые посвятили себя этой работе, поскольку верят в Бюро и в нашу страну, а не потому что им нужны деньги.

Этот идеализм заставлял Морриса рисковать здоровьем и жизнью, терпеть всяческие неудобства. Хотя они с Евой были людьми состоятельными, они сами мыли полы и туалет в своем доме, потому что Моррис считал небезопасным держать прислугу. Однажды, когда после возвращения из Москвы больной и измученный Моррис прибыл к Гэсу Холлу, тот затащил его в свой дом на Лонг-Айленде и подбил перекопать весь сад. Моррис не отличался крепким телосложением, но воля у него была железная.

Официантка прервала Фокса и Бойла, спросив, не хотят ли они заказать обед. Они заказали еще мартини, продолжая вспоминать.[3]

Когда Бойл впервые узнал, что Гэс Холл обращается к Моррису как к своему «государственному секретарю», он решил было, что это шутка. Но Моррис уверил его в абсолютной серьезности Холла.

— Для тебя это звучит смешно. Но если бы ты думал так, как они, этот титул показался бы вполне логичным. Главное — научиться думать так, как они.

Моррис стал гениальным шпионом благодаря своей замечательной способности думать так, как думали Советы, используя их представления и мифы. Многие годы он с успехом пользовался советскими иллюзиями в отношении американской коммунистической партии.

В соответствии с советской интерпретацией Маркса и Ленина, законы истории предвещали, что американская коммунистическая партия в конце концов станет правящей партией Соединенных Штатов. Поэтому в Советском Союзе эту партию считали будущим правительством США, «временно находящимся не у власти», — именно ей в конечном счете предопределено взять власть в свои руки. Такие представления были, разумеется, беспочвенны. Но если бы в Советском Союзе отреклись от догм, признали ошибочность учения Маркса и Ленина, чем бы они тогда могли оправдать свое пребывание у власти? Из-за того, что в Союзе держались за нелепые догмы, такого невежду, как Гэс, продолжали титуловать «президентом», а Морриса — «государственным секретарем» теневого правительства.

Моррис понимал, что в Союзе ценили и поддерживали американскую компартию, потому что там переоценивали ее влияние и ошибочно надеялись, что в 60-е и 70-е годы она сумеет повторить свои успехи 30-х годов. Поскольку компартия горячо поддерживала антивоенное движение, в Советском Союзе решили, что она станет его главным вдохновителем и организатором. То же самое происходило и с другими движениями или демонстрациями. Если партия и некоммунисты в чем-то добивались согласия и делали общее дело, в Москве все успехи приписывали компартии. Ни Холл, ни Моррис никогда никому в Москве не говорили: «Да, мы приняли участие в этих мероприятиях, но наша роль относительно невелика». И люди в Москве, ответственные за руководство партией, получали возможность преувеличивать ее вес и результаты своих трудов.

Зная советскую точку зрения о Компартии США и о нем самом, Моррис продолжал играть роль государственного секретаря или министра иностранных дел страны — сателлита Советов. Так он регулярно вел дела с советскими руководителями и даже обращался к большинству из них по имени.

Фокс с Бойлом согласились, что Моррису не удалось бы совершить многое из того, что он сделал, если бы не нестандартные действия со стороны ФБР.

Они никогда не знали имен ответственных исполнителей, но кто-то в штаб-квартире разрабатывал сценарий будущей операции задолго до ее начала.

В 1958 году Моррис вернулся из Москвы и Пекина с ошеломляющими сведениями, полученными от Никиты Хрущева, Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая. В ФБР признали, что теперь операция получила необыкновенные перспективы. До сих пор чикагские и нью-йоркские службы принимали и осуществляли все решения по операции «Соло» без одобрения или советов из центра. В Вашингтоне возник естественный вопрос: не должен ли центр в связи с неожиданно раскрывшимися новыми возможностями взять на себя прямое руководство операцией?

По сведениям ФБР, решающим стало следующее соображение: Нью-Йорк и Чикаго начали эту операцию. В Чикаго предвидели, куда она может привести, когда еще никто и не думал, что она может зайти так далеко. Нью-Йорк и Чикаго понимали, что делают, и всегда поступали правильно. Так зачем же их подменять? Если игроки ведут в счете, зачем отбирать у них мяч? Нужно дать Чикаго и Нью-Йорку играть самим. В случае необходимости всегда можно направить их усилия в нужное русло.

Решение ФБР не менять выигрышную стратегию и тактику имело важные последствия. Это позволило нью-йоркскому агенту Александру С. Берлинсону оставаться участником этой операции двадцать четыре года. Уолтеру Бойлу — двадцать лет, Джону Лэнтри — четырнадцать, а Карлу Фрейману — тринадцать. Ни до, ни после этого случая ФБР не оставляло так долго неизменным состав участников одной операции.

В результате чикагские и нью-йоркские службы приобрели уникальные знания и опыт, а также возможность интуитивно принимать правильные решения и видеть суть проблем. Бойл многое узнал о Борисе Пономареве и Михаиле Суслове, двух высокопоставленных советских руководителях, с которыми Моррис чаще других имел дело в Москве. Благодаря Моррису он мог даже представить выражения их лиц. Лэнтри в Нью-Йорке настолько изучил сотрудников КГБ, работавших с Джеком Чайлдсом, что знал даже, какие сорта макарон предпочитают их жены.

Опыт подсказывал Моррису и Джеку, что можно полагаться на своих давних партнеров из ФБР, с которыми они были накоротке. Среди тех, кого Ева называла «нашей маленькой американской командой», царило удивительное единодушие. Иногда люди из штаб-квартиры, не игравшие решающей роли в операции, обвиняли Бойла и Лэнтри, что они слишком близки со своими подопечными. Но тех немногих, кто действительно знал, кому же именно адресованы все эти восторженные отзывы из Белого Дома, ЦРУ, Государственного департамента и министерства обороны, такие упреки не трогали.

Вплоть до последних лет, когда события вышли из-под контроля оперативных служб и возникла угроза для операции, с которой могла справиться только штаб-квартира, центр предоставлял Чикаго и Нью-Йорку полную свободу, разрешая им делать то, что американцы умеют лучше всех: изобретать, вводить новшества, приспосабливаться к обстановке и соображать. Если Бойлу нужно было завербовать врача, который в любое время суток мог бы принять шифрованные послания Морриса из-за границы, фармацевта, который поставлял бы фальшивые этикетки на прописанные ему лекарства, агента из бюро путешествий, который выдавал бы многоразовые билеты на самолет на вымышленные фамилии, — он все это делал самостоятельно.

После четвертого мартини Фокс сказал:

— Мы всегда действовали по правилам. Но когда мы видели, что эти правила не работают, мы создавали новые.

В результате в Вашингтоне сложилось мнение, что ответственность центра заключается в том, чтобы поддерживать людей, выполняющих задание, а не предписывать, что им нужно делать. Поэтому центр и специальные агенты в Чикаго и Нью-Йорке занимались только необходимой поддержкой — обеспечивали прикрытие, создавали особые службы внутри крупных подразделений, предоставляли стенографистов, фотографов, шифровальщиков, связистов, агентов наружного наблюдения, деньги — и автономию. Почти до самого конца центр предоставлял Чикаго и Нью-Йорку свободу действий в борьбе против Советского Союза.

Почти до самого конца центр верил в них и обеспечивал секретность. В результате крупным фигурам с большим самомнением приходилось безоговорочно сносить довольно унизительные требования: вы можете читать это сообщение только здесь и в моем присутствии; вы не можете ни оставить его у себя, ни копировать; я должен забрать его назад и убрать в специальный сейф в штаб-квартире. Те немногие, кто был в курсе, никогда не говорили об этом секрете даже с ближайшими коллегами. И так продолжалось почти тридцать лет.

Когда вмешательство Конгресса угрожало провалить операцию, директор ФБР Кларенс Келли и его помощник Раймонд Уоннол включились в игру так же отчаянно, как Моррис, Джек, Ева и все прочие участники операции на местах. Уоннол заявил сенатору Фрэнку Черчу, председателю сенатского комитета по ФБР, что тот собирается сорвать самую важную разведывательную операцию, которую США когда-либо проводили против Советского Союза, и погубить самого ценного американского шпиона.

Шокированный сенатор спросил:

— О чем вы?[4]

— Я сейчас покажу…

И Уоннол показал фотографию Морриса, сидящего в Кремле с Брежневым и членами Политбюро. Он назвал всех советских участников встречи и объяснил, как каждый из них руководит советской империей. Потом показал на Морриса.

— Это наш человек, которого вы собираетесь погубить.

И в общих чертах обрисовал операцию «Соло».

Черч опустился в кресло.

— Вы возложили на меня очень тяжелую ношу.

— Да, и мы полагаемся на вашу честь и патриотизм, — подтвердил Уоннол.

Черч немного подумал, затем сказал:

— Как бы я хотел, чтобы американский народ мог узнать об этом! Это открыло бы людям глаза, как только что открыло мне.

Черч пообещал держать операцию «Соло» в секрете и сдержал свое слово.

Неожиданно официантка принесла полный поднос закусок: итальянское ассорти из копченого мяса, сыра, рыбы и овощей, дымящиеся спагетти и бутылку роскошного красного вина, которую хозяин приберегал для настоящих друзей, таких, как агенты ФБР.

Фокс спросил официантку:

— Кто все это заказал?

— Джентльмены за столиком в углу.

Когда Фокс и Бойл вышли из похоронной конторы, к ним подошли двое молодых агентов ФБР, пригласили пообедать, подвезти до аэропорта или сделать для них еще что-нибудь. Один из них, хранитель чикагской картотеки операции «Соло», пристально взглянул им в глаза и сказал:

— Я кое-что знаю о вашей работе. И очень горжусь, что встретился с вами.

Помощник директора ФБР Джеймс Фокс, «любимый крещеный индеец» Евы, обладал уймой достоинств, но врать не умел и даже не пытался.

— Спасибо за заботу. Я поблагодарю начальника отдела за то, что он послал вас. А сейчас я хотел бы поговорить с Уолтером Бойлом наедине.

Но агенты последовали за ними.

— Наши няньки, — заметил Фокс.

— Наша охрана, — поправил Бойл.

Моррис Чайлдс — агент 58 — был похоронен пятого июня 1991 года. Когда в 1991 году Советский Союз распался, Фокс позвонил Еве.

Ева поначалу не могла понять, о чем речь.

— Его больше не существует, — пояснил Фокс. — Он развалился на части.

— Джим, значит, мы победили?

— Да, Ева, мы победили.

2. Человек Москвы

Многие видные деятели международного коммунистического движения лично знали Морриса Чайлдса и называли его просто «Моррис.[5]

Его репутация образцового большевика считалась безупречной. И причиной того, что ему доверяли и он смог так много сделать, были его биография и происхождение.

Моррис, чье настоящее имя было Мойша Шиловский, родился 10 июня 1902 года недалеко от Киева. Он был старшим сыном Иосифа и Нехамы Шиловских. Еще ребенком ему приходилось слышать материнский крик: «Отец, я вижу медные пуговицы». Медные пуговицы были на форме царских полицейских, повадившихся по ночам избивать евреев. Моррис с младшим братом Джеком (или Яковом) выскакивали через черный ход, пока отец с матерью сносили побои полиции, надеясь, что детей искать не станут. Из-за погромов и прочих притеснений Иосиф Шиловский бунтовал против царя, и вот однажды ночью Моррис увидел, как отца забрали в тюрьму, а потом сослали в Сибирь. В 28 лет Иосиф бежал через всю Россию к Черному морю и пробрался на борт грузового судна. 15 марта 1910 года он сошел на берег в Галвестоуне, штат Техас. Иосиф добрался до Нового Орлеана, потом отправился вверх по Миссисипи и остановился в Чикаго, где влился в большую общину восточноевропейских эмигрантов.

Иосиф был опытным сапожником, шил модную обувь из хорошей кожи. Меньше чем за два года он заработал достаточно денег, чтобы вызвать к себе жену и сыновей. 11 декабря 1911 года те прибыли в Нью-Йорк, а затем поездом добрались до Чикаго. На третий день пути в холодном вагоне с жесткими полками мать сказала мальчикам, что у них не осталось денег на еду. Сидящая напротив женщина обратилась к ним по-русски:

— У меня с собой много припасов.

Она достала из корзинки хлеб и колбасу, и весь оставшийся путь их угощали пассажиры.

Родители и учителя из бесплатной еврейской школы постоянно внушали Моррису, что ему следует трудиться и «работать над собой». В четырнадцать лет он уже был учеником в отцовской лавке, подрабатывал посыльным в чикагском финансовом центре — и продолжал учиться. Он читал русскую классику, книги по философии и американской истории, посещал курсы в Чикагском институте искусств, а по воскресеньям слушал в Холл-хауз лекции таких выдающихся людей, как Кларенс Дэрроу. Попутно он знакомился с архитектурой и достопримечательностями Чикаго, в том числе и со знаменитыми скотобойнями, после чего на всю жизнь стал вегетарианцем.

В институте искусств Моррис попал под влияние радикально настроенных студентов. Они с отцом жадно следили за русской революцией, и, чем больше он изучал идеи коммунизма, тем больше они его привлекали. Устроившись развозчиком молока, он сошелся с несколькими молодыми коммунистами и вместе с ними начал агитацию. Объединение различных мелких фракций привело к образованию единой Коммунистической партии Америки. Формально Моррис вступил в нее в девятнадцать лет, но всегда считался одним из основателей.

Моррис выполнял все указания партии. Он с такой страстью агитировал членов профсоюза и сочувствующих, что его называли «красным молочником». Дважды полиция арестовывала его за участие в уличных демонстрациях, а однажды его избили дубинками. Время от времени у него возникали сомнения относительно правильности партийной тактики. Разнося по ночам листовки по почтовым ящикам, он спрашивал себя: «Почему мы разносим эти проклятые листки в два часа ночи? Люди могут принять нас за грабителей и пристрелить».

Ему отвечали: «Так поступают большевики». На какое-то время такой ответ заставлял сомневающихся умолкнуть.

Молочная компания платила разносчикам по числу покупателей, так что, обзаведясь достаточным числом клиентов, Моррис неплохо зарабатывал. После рождения еще двух братьев, Бенджамена и Филиппа, в отцовском доме стало тесно, но теперь Моррис мог себе позволить снять неподалеку собственную квартиру. Та тут же стала местом партийных сходок и приютом для приезжих товарищей, которые быстро поняли, что у него всегда можно занять несколько долларов и не тревожиться насчет возврата. В те дни Моррис считал, что такой дележ — суть коммунизма.

В середине 20-х годов Моррис привлек внимание видного партийного функционера Эрла Рассела Броудера, который повлиял на его дальнейшую жизнь больше, чем кто бы то ни было, за исключением Карла Фреймана. Радикал из Канзаса, гордившийся своим тюремным сроком как знаком отличия, Броудер был первым американским агентом Коммунистического Интернационала (Коминтерна), созданного Советами, чтобы контролировать зарубежные коммунистические партии. Его русская жена оставалась в Москве. Из всех фракционных течений, раздиравших международный коммунизм, он горячо поддерживал линию Сталина, и Советы полностью ему доверяли. Возможно, временами видя в Моррисе свою молодость, Броудер удостоил его дружбой и особым покровительством.

Коминтерн отправил Броудера с разведывательной миссией в Китай. Ранее направленные туда члены американской компартии провалились и не вернулись, поэтому перед отъездом Броудер оставил Моррису свои ценные книги и вещи: «Если я не вернусь, они твои». Но он вернулся и своими рассказами о приключениях в Китае буквально околдовал Морриса. Он рассказывал о посещении парка в бывшей британской экстерриториальной зоне в районе Шанхая, о табличках: «Вход собакам и китайцам запрещен». Броудер утверждал, что большая часть китайцев любит американцев, потому что Соединенные Штаты никогда не претендовали на экстерриториальные привилегии и потому что в Китае активно работали американские миссионеры.

Под влиянием Броудера Моррис стал разделять идеи Сталина и выступать против американского партийного лидера Джея Лоустона. Тот сделал ошибку, выдвинув тезис «американской исключительности». Он полагал, что раз капитализм в Америке достиг наивысшего развития, то и переход от него здесь произойдет позже, чем в Европе, и потому тактика партий Европы и Америки должна быть разной. Лоустон даже посетил Москву, чтобы добиться официального советского одобрения своих тезисов. Но Сталин счел их ересью, и Лоустон попытался исправить свою ошибку.

Броудер рассказал Моррису, что Сталин приказал Лоустону задержаться в Москве, но того предупредили троцкисты, и с молчаливого согласия зарубежных дипломатов Лоустону удалось бежать. По заданию Броудера Моррис возглавил группу сталинистов, которые захватили штаб-квартиру партии в Чикаго и выставили охрану, чтобы не допустить в здание Лоустона и его сторонников. После перевода штаб-квартиры партии в Нью-Йорк Коминтерн исключил Лоустона из партии и назначил лидером американских коммунистов Броудера.

В это время Моррис помог разоблачить шпиона: в Чикагскую партийную организацию проник частный детектив, который принялся осуждать коммунистов за участие в забастовках, сбивая их с толку. Несколько товарищей его избили, детектив обратился в полицию и, видимо, назвал Морриса одним из участников избиения. Партию предупредили, что за Моррисом охотится полиция, его спрятали в надежном месте и нелегально переправили в Москву. В двадцать шесть лет Моррис очень серьезно воспринял происшедшее, хотя в свете чикагских событий все выглядело довольно глупо. Моррис не совершал преступления, так что полиция наспех бы расспросила его про избиение детектива и наверняка отпустила. Гораздо больше их интересовали настоящие преступники. Многие годы спустя Броудер объяснил этот спектакль. Он умышленно преувеличил важность случившегося и нависшую над Моррисом опасность, чтобы Советы предоставили тому убежище в Ленинской школе, где воспитывали будущих лидеров мировой революции.

Партия выдала ему фальшивый паспорт, необходимые документы, билет на пароход «Иль де Франс», двести американских долларов, немного французских франков и новое пальто. Моррис зашил в подкладку маленький красный лоскуток, который мог рассказать любому коминтерновцу, что он направляется в Ленинскую школу. Он пересек всю Европу и в январе 1929 года прибыл в Москву. Там на санях по снежным сугробам он добрался до школы, занимавшей бывший дворец русского аристократа.

Здесь Моррис встретился с такими же молодыми людьми, прибывшими со всех континентов. Все они были выходцами из рабочего класса, являлись основателями своих национальных партий или успешно проработали в них не меньше пяти лет и пользовались персональной поддержкой лидеров своих партий. Читать в школе лекции приезжали самые известные коммунистические теоретики и политики как из Советского Союза, так и из-за рубежа.

Если кого-то не приглашали выступить в школе, значит, за ним еще не числилось заслуг перед международным коммунистическим движением. Обычный курс продолжался два года, летом проходили практику на заводах или в деревне. Лучших студентов приглашали остаться на третий курс для специальной подготовки под руководством личного наставника.

Моррис сдал школьному администратору паспорт, в котором значилось, что он родился в Детройте, и взамен получил удостоверение на имя Гарри Саммерса, автослесаря из Детройта. Видимо, не заметив, что паспорт фальшивый, в школе записали, что он родился в США. После медицинского освидетельствования он сдал серьезные письменные и устные экзамены, чтобы Советы могли проверить его политически и морально и удостовериться в уровне его знаний. Вскоре администратор сообщил Моррису, что он пропускает первый курс и переходит сразу на второй, а потом проведет год с наставником.

Дополнительно к теоретическим и политическим предметам он изучал тайные методы революционной борьбы: партизанскую войну в городе и деревне, саботаж, кражи, использование огнестрельного оружия, секретные связи и подпольные операции, включая создание тайных убежищ, способы укрытия от полиции и пересылки сообщений, создание тайников для денег и взрывчатых веществ. Его обучали водить и взрывать поезда, скакать на лошади, владеть клинком и сбрасывать полицейских, втыкая шпильки в лошадей. Иногда он в душе потешался над собой, представляя, как он, пяти футов три дюйма ростом, клинком или шпилькой сбрасывает с коня копа-ирландца.

За исключением китайцев, которые отправлялись спать в отдельные комнаты, студенты жили вместе в общих спальнях и обедали в общей столовой. Все классы во дворце сообщались между собой, и не было особой надобности высовываться на мороз. Когда весной они начали выходить на улицу, Моррис увидел толпы изможденных людей, просящих подаяния. Узнав, что это бывшие царские офицеры или православные священники, которым запрещали работать, не выдавали продовольственные карточки, не принимали их детей в школы, он подумал: «Господи! Что же за общество мы строим?» И как-то инстинктивно принял решение, которое десятилетия спустя так помогло ему и Соединенным Штатам.

Он обнаружил, что с каждым днем все лучше понимает русский язык, на котором в их семье говорили до эмиграции. Но это он старался держать в секрете, тем более что лекции в школе синхронно переводились на разные языки и транслировались студентам через наушники. Моррис решил никому не говорить о своем знании русского языка, равно как и о том, что изучал искусство и музыку. Он не желал прослыть интеллектуалом.

В начале 1930 года в Москве бушевали метели. В конце занятий инструктор сообщил Моррису, что в администрации для него есть сообщение. Сотрудники уже ушли, и его встретил и приветствовал на сносном английском мужчина средних лет. Куря и непрерывно кашляя, незнакомец не потрудился представиться, но завел дружескую беседу. Он рад был сообщить, что у родителей и братьев Морриса, которых он назвал по именам, все хорошо. Он также рад был слышать, что Моррис — один из самых знающих и популярных студентов. Это его не удивило: он знал партийную характеристику Морриса, выданную тому в Чикаго. Особое впечатление на него произвела способность Морриса настойчиво выискивать капиталистических шпионов. Он поинтересовался: не приходило ли Моррису в голову, что империалисты могут пытаться внедрить своих шпионов и «вредителей» в Советский Союз под видом студентов? Задумывался ли он над тем, что в самой Ленинской школе могут окопаться троцкисты или другие «уклонисты», которые будут стремиться сбить студентов с толку?

Моррис согласился, что такое вполне возможно.

Тогда не хочет ли Моррис воспользоваться случаем и помочь выявить таких шпионов?

Вопрос несколько озадачил Морриса, ведь он звучал скорее просьбой, чем приказом. Если партия хочет, чтобы он что-то сделал, нужно только приказать. Основной принцип, который он усвоил в Чикаго и в Москве, — повиновение. Доктрина «демократического централизма» теоретически допускала внутри партии свободу обсуждения. Но когда обсуждение заканчивалось принятием конкретного решения, доктрина требовала абсолютного повиновения. Инструктор сформулировал это так:

— Если партия приказала собираться в Китай — отправляйся туда ближайшим же рейсом. Если партия приказала залезть на мачту и поднять там в полночь знамя с лозунгом «Вся власть крестьянам», ты обдерешь яйца, карабкаясь в полночь по флагштоку. Если партия приказывает все бросить и уйти в подполье, ты должен это сделать в тот же миг.

Позднее Моррис понял, что своим информатором его хотела сделать не партия, а ОГПУ — секретная политическая полиция. ОГПУ могло подкупом, шантажом или любым иным способом заставить почти каждого советского гражданина делать то, что нужно. Моррису необходимо было расположение Советов. Вознаграждение для него значения не имело. Он считал за честь любыми средствами служить делу коммунизма. Вскоре его назначили старостой класса, и потому ему приходилось бывать в администрации и слышать много разговоров.

ОГПУ посоветовало ему заводить друзей, и у него их было множество. Для удобства администрации студентов разбивали по секциям. Секция Морриса включала будущих партийных лидеров со всего земного шара: два китайца, два мексиканца, индус и австралиец. Он был в хороших отношениях со всеми, особенно с китайцами, которым сочувствовал, поскольку они даже не выходили за пределы класса. Его лучшим другом стал юркий маленький человечек, который эмигрировал из Советского Союза в Канаду и переделал свое имя на английский манер, став Сэмом Карром. Талантливый оратор и руководитель, Карр говорил на шести языках и мог с одинаковым успехом завораживать аудиторию на русском и английском. Моррис подозревал, что тот тоже сотрудничает с ОГПУ, но, несмотря на это, они дружили не один десяток лет до самой смерти Карра.

На второй год учебы Моррис наладил личный контакт с инструкторами, которые обучали его самым современным предметам: управлению профсоюзами и народными движениями путем создания внутри них секретных коммунистических ячеек; созданию передовых организаций, использованию временных союзов с некоммунистами, подстрекательству к насилию, чтобы спровоцировать репрессии властей. Самыми близкими его наставниками были Куусинен и Суслов. Член Коминтерна Куусинен был главным архитектором советской подрывной методики. Его протеже Андропов дошел до ЦК партии, пятнадцать лет возглавлял КГБ и в конце концов руководил всем Советским Союзом. Суслов стал главным партийным идеологом и долгое время возглавлял Идеологический отдел.

Суслов чувствовал особую связь со своим учеником. В результате тайных интриг Суслов впал в немилость и Сталин отобрал у него продовольственную карточку. Моррис ежедневно воровал для него еду из школьной столовой. Суслов ходил в отверженных всего несколько недель и, несомненно, мог бы выжить при поддержке других. Однако на всю оставшуюся жизнь он сохранил доброжелательное отношение к Моррису.

Его достоинства ценились так высоко, что буквально перед окончанием школы московское начальство вмешалось, чтобы спасти ему жизнь. Когда Морриса направили на практику в Сталинград, там опустошала город эпидемия тифа, гибли тысячи людей. Однажды ночью, когда дул ледяной ветер, он с приступом свалился в снег возле дома, в котором жил. Хозяин нашел его, сообщил в партийную ячейку и отправил в больницу. Придя в себя, Моррис обнаружил, что лежит на грязном полу больничного коридора, окруженный умирающими мужчинами, женщинами и детьми. Все койки были заняты, да и врачи не слишком высоко расценивали его шансы выжить. В следующие дни он то приходил в сознание, то снова впадал в беспамятство, пока однажды не почувствовал, что его поднимают с пола и кладут на постель. С этого времени возле него почти постоянно дежурили врач или сестра, все нужные лекарства доставляли из Москвы. Через месяц он вышел из больницы — один из немногих американцев, кому суждено было остаться в живых. В Москву он ехал по-царски: в специальном вагоне, сопровождаемый врачом, медсестрой, поваром и горничной; все они были присланы Коминтерном специально для Морриса.

Понятно, что, когда в 1932 году Моррис уезжал в Соединенные Штаты, в Коминтерне его считали важной фигурой — человеком Москвы, или, как говорили русские, «нашим» человеком.

Пока Моррис был в Советском Союзе, его брату исполнилось двадцать четыре года и он переехал в Нью-Йорк к любовнице. Броудер, неплохо устроившийся в новой штаб-квартире партии, назначил Джека распорядителем финансов Коммунистического союза молодежи. Его основной обязанностью было выбивание членских взносов, и он неплохо с этим справлялся, возможно, потому, что сам получал процент от собранной суммы. В 1932 году Броудер предложил Джеку ехать в Москву учиться методам налаживания связи и подпольных операций. До недавнего времени Коминтерн доверял обеспечение международного движения курьерами и радистами германской компартии. Когда нацизм обрушился на германских коммунистов с репрессиями, эту задачу передали американской компартии, так как американцы считались более сведущими в технических вопросах, а предъявитель американского паспорта мог свободно разъезжать повсюду.

Моррис рассматривал свою поездку в Москву как паломничество. Джек же считал это приключением, забавой, длительным оплаченным путешествием со своей любимой. Он согласился ехать при условии, что Советы позволят ему взять с собой подругу и жить с ней.

Броудер поручил ему раздобыть фальшивый паспорт, потому что из настоящего было видно: он родился на территории Советского Союза, а это могло создать трудности при проезде через Германию.

— Как я это сделаю? — спросил Джек.

— Соображай сам, — бросил Броудер.

Джеку такой обман доставлял удовольствие. Сменив имя на Джона Уильяма Фокса, он направил письменный запрос в Галлоуэй, Западная Вирджиния, с просьбой выдать копию свидетельства о рождении. Не найдя никаких следов, тамошний клерк решил, что кто-то в их городишке потерял оригинал, и любезно выдал новое. В Государственном департаменте его заявление не задержалось, и вскоре он получил паспорт на имя Джона Уильяма Фокса.

Коминтерн разместил Джека с подругой в новой гостинице у Москвы-реки, недалеко от трехэтажного каменного дома, где тренировались оперативники, или «наружники». Он изучал теорию и работу радио, учился собирать коротковолновый радиоприемник, изучал азбуку Морзе и тайнопись, искусство маскировки, использование знаков или тайников для обмена посланиями, контрнаблюдение, меры безопасности и методы борьбы со слежкой, которыми еще до революции пользовался Ленин.

В отличие от Морриса, Джек не был выдающимся учеником, но учился достаточно прилично, так что Советский Союз поручил ему серьезное задание. Коминтерновец объяснил ему, что коммунистическое подполье в Германии остро нуждается в деньгах и что у американца больше шансов их доставить. Готов ли Джек попробовать?

Джек хмуро буркнул, что готов выполнить партийный долг, даже если миссия окажется опасной. В действительности ему не терпелось развлечься в Германии.

С поясом, набитым крупными долларовыми купюрами, он отправился в вагоне первого класса через Варшаву и Данциг в Берлин. В кафе и кабаре, галереях и музеях он выглядел молодым американским туристом — прожигателем жизни. Он не спеша разведал место встречи и на следующий вечер на станции метро передал деньги немецкому товарищу, который тут же исчез в ночи. Чтобы оправдать сочиненную для него легенду, Джек провел еще два дня, наслаждаясь немецкой кухней, вином и старым Берлином.

В Коминтерне его горячо поблагодарили и к концу обучения попросили повторить эту миссию.

Джек зарегистрировался в берлинской гостинице средней руки как Джон Уильям Фокс, проживающий по адресу: США, Нью-Йорк, 18-я Западная улица, 845, и заявил, что цель его приезда — отдых. Он снова стал обычным состоятельным туристом. Обедая в ресторане на Унтер ден Линден, Джек все время косился на эффектную блондинку с шикарной фигурой, сидевшую за соседним столиком с пожилым мужчиной. Когда он начал расплачиваться, мужчина подошел к его столику и вежливо представился по-английски. Он случайно услышал, что Джек говорил с официантом по-английски, и догадался, что тот — американец. Когда Джек кивнул, немец сообщил, что у него в Сент-Луисе родственники, выразил восхищение Америкой и заметил, что они с женой не прочь попрактиковаться в английском. Не будет ли Джек так любезен выпить с ними бренди или кофе?

В последнее время в Берлине Джек заметил, что немцы ведут себя с иностранцами официально и сдержанно. Но его новые знакомые казались искренними и приветливыми, они интересовались и Соединенными Штатами, и им лично. Беседа оказалась настолько приятной, что они выпили несколько порций бренди и договорились через пару дней встретиться и пообедать в кафе неподалеку от гостиницы.

К радости Джека, в кафе пришла одна жена, извинившись, что из-за неожиданных проблем муж задержался в командировке и не вернется до завтра. За обедом она часто томно улыбалась, пристально вглядывалась в него большими темными глазами и дважды коснулась его бедром. Позже он предложил зайти к нему в номер, где они провели несколько упоительных часов любви.

На следующий день, передав очередной пакет с долларами на станции подземки, Джек в роскошном купе отправился в Данциг. Он уже поздравлял себя с успехом, когда дверь купе открылась. В дверях стоял обманутый муж.

«Мне конец», — подумал Джек.

Однако радушные приветствия мужа заронили огонек надежды. Возможно, тот ничего не знал? Он не упоминал о жене, а вместо этого заговорил об опасности кровожадных большевистских варваров, угрожающих цивилизации. Потом сообщил, что он — офицер немецкой разведки и хочет завербовать Джека, так как американский паспорт позволит тому попасть в Россию.

Джек заверил офицера, что весьма польщен его предложением. Большевики в самом деле мерзавцы. Но он уже говорил, что собирается начать в Нью-Йорке новое дело, решающее для его карьеры, и по крайней мере на пару лет откажется от путешествий за границу. Не мог бы тот дать ему визитку или номер телефона на случай, если обстоятельства изменятся? И как бы между прочим поблагодарил за вчерашнюю встречу и просил передать привет его восхитительной жене.

Все это укрепило положение Джека в Коминтерне. Он не только выполнил два опасных задания на территории нацистов, но еще и отразил попытки профессионального разведчика завербовать себя, да к тому же соблазнил его жену! Этого умного молодого человека ждало большое будущее. На него можно было положиться, ему можно доверять; это достойный брат Морриса. Когда Джек вернулся в Нью-Йорк, Броудер взял его в штаб-квартиру партии доверенным лицом, шофером и телохранителем.

Моррис к тому времени женился на коммунистке из украинской семьи и стал главным партийным организатором в штате Висконсин. В московской школе инструктор, цитируя Ленина, говорил: «Хороший коммунист должен иметь мысли большевика и энергию американца». В Милуоки Моррис продемонстрировал оба качества: он вербовал членов профсоюза и интеллигентов, выступал на политических собраниях, проводил уличные демонстрации и даже боролся за пост мэра. Предвыборная кампания принесла ему сравнительно немного голосов и несколько болезненных провалов, так что он жаловался:

— Иногда я думаю, что агитатором быть не так легко.

Он признавал поражения естественными атрибутами своей работы. Ему никогда не приходило в голову, что враждебность народа, с которой приходится сталкиваться, — это результат ущербности его политических взглядов. Нужно просто научиться лучше доносить лозунги свободы до народных масс. А потому изучал рекламу «Кока-колы» в поисках методов, которые можно было применить для пропаганды коммунизма. На улицах он наблюдал, как миссионеры Армии спасения с успехом агитируют нищих и бездомных. Иногда их увещевания действовали и на него самого, и он бросал в их кружку пару монет, несмотря на то что швыряться деньгами себе позволить не мог. В партии ему платили двенадцать долларов в неделю, и хотя жена-портниха зарабатывала немного больше, они жили на грани нужды.

Броудер с Моррисом возвращались из поездки в Милуоки, когда от дома отъехала машина «скорой помощи». Соседи рассказали Моррису, что его жена родила сына. Броудер спросил, сколько у него денег.

— Мне не на что даже позвонить.

— Ладно, я могу немного помочь. — Броудер достал из бумажника пятидесятидолларовую бумажку и сунул в руку Моррису.

В середине 30-х годов в Советском Союзе решили, что таланты Морриса в Милуоки толком не используются. Для них главным городом Америки, «сердцем зверя», «крупнейшей зоной концентрации рабочего класса» был Чикаго — главный центр тяжелой промышленности. По их теории, эксплуатируемых там рабочих можно было легко мобилизовать на революцию. Через агента Коминтерна Герхардта Айслера американской компартии велели послать Морриса в Чикаго и ввести в Центральный Комитет. Такое назначение с учетом его связей с Броудером сделало его одним из самых влиятельных американских коммунистов. Именно так и было задумано в Кремле.

Чикаго был также центром подпольного транспортного маршрута коммунистов, протянувшегося от Уолл-стрит до Голливуда, и Моррис принимал многих товарищей, добиравшихся до безопасных убежищ. Однажды Сэм Карр условным звонком из Канады сообщил, что в Чикаго выезжает «хороший друг» и он надеется, что Моррис поможет ему «отдохнуть». Беглецом оказался Тим Бак, агент Коминтерна и руководитель канадской компартии. Впоследствии Моррис несколько раз предоставлял ему убежище и они стали настоящими друзьями. На их дружбе и строилась в дальнейшем операция ФБР.

Несмотря на свое положение в партии, Моррис жил довольно бедно и по партийным вызовам в Нью-Йорк добирался на попутных машинах. Странствия эти открыли ему новые стороны жизни, научили, как задержаться в каком-нибудь маленьком городке и попасть там в тюрьму за бродяжничество. Тюрьма гарантировала ужин, теплую постель и завтрак перед утренним освобождением. Носил он по большей части обноски, пожертвованные более состоятельными товарищами; друзья по партии также по очереди угощали их с женой воскресными обедами. В конце концов партия купила ему для служебных разъездов старый «форд-Т», но бензин и обслуживание он оплачивал сам.

В партии Моррис был известен как «пуританин и правоверный большевик». В выступлениях, письмах и беседах с некоммунистами он казался немного урбанизированным и рассудительным идеалистом. Он ругал изоляционизм газеты «Чикаго трибюн», но мог по-дружески спорить с журналистами из этой и других газет, потому что привык уважительно слушать людей и никого никогда не унижал. Он представлял себя американцем-патриотом, воспитанным на идеях Томаса Джефферсона, Авраама Линкольна и Франклина Рузвельта, к чьим именам нередко взывал, возможно даже более искренне, чем сам думал. Он старался представить коммунизм могучим демократическим политическим движением, а Советский Союз — серьезным противником фашизма. Символично, что, набирая отряд в триста человек для участия на стороне коммунистов в гражданской войне в Испании, он призывал добровольцев сражаться против фашистов, а не за коммунизм. Однако по наиболее важным вопросам он никогда не отступал от советской позиции.

Коминтерн в своем московском досье правильно оценил его преданность и способности. Пример из этого досье был приведен видным специалистом по американскому коммунизму профессором университета Эмори Харви Клером. После того как новое русское правительство разрешило ему познакомиться со старыми досье Коминтерна, профессор Клер нашел и передал автору следующий документ:

«Досье: 495–74.

Секретно.

3 копии.

31 января 1938 года

Характеристика

Чайлдс, Моррис — член ЦК КП США. Секретарь партийной организации в Чикаго (Иллинойс).

Родился в 1902 году, в Америке, еврей. Отец был сапожником. Чайлдс обучался на рабочего обувной промышленности. Образование начальное.

Был членом ЦК США с 1919 по 1929 год и членом ВКП(б) с 1929 по 1931 год. Вновь стал членом КП США, а затем членом Центрального Комитета в 1934 году.

Начал работать в 1915 году. В 1929–1931 годах обучался в Ленинской школе. С 1932 года на партийной работе.

Чайлдс был арестован в 1928 и 1929 годах в Чикаго в связи с митингами и демонстрациями.

Жена Чайлдса — член коммунистической партии с 1919 года. Работает портнихой, имеет родственников в Киеве, рабочих, М. и И. Лерман.

Ленинская школа оценивает его на отлично.

17 января 1938 года товарищи Броудер, Фостер и Райан дали следующую оценку товарищу Чайлдсу:

«Политически грамотен и устойчив. Повышает уровень политических знаний, является хорошим партийным и массовым организатором, может быть самостоятельным руководителем».

Источник: материалы из персонального дела.

(Белов)».

Вскоре после того как была составлена эта характеристика, Броудер получил от Коминтерна рекомендацию выдвинуть Морриса кандидатом от коммунистов на выборах в Сенат Соединенных Штатов от штата Иллинойс. Даже просто участвуя в избирательной кампании, он мог хотя бы отчасти придать партии налет респектабельности и внедрить советские принципы в политическую жизнь США.

Моррис выступал с программой защиты «труда, безопасности, демократии и мира», призывающей Соединенные Штаты выступить против Германии, Италии и Японии. Его речи, как эхо советской пропаганды, были направлены против опасности нацизма и подчеркивали бедствия, которые тот несет. Кампания против нацизма вызывала одобрение Коминтерна и Броудера, канадских друзей Карра и Бака, рядовых членов партии и даже некоторых некоммунистов.

Меньше чем через год после окончания кампании Советский Союз неприятно удивил его, вступив в сделку с теми самыми нацистами. СССР не вмешался, когда Германия вторглась в Польшу. Взамен нацисты пообещали Советам часть польской территории, и те согласились.

Моррис позвонил Броудеру:

— Как мы объясним это неожиданное и предательское соглашение с нацистами? Что мы скажем?

Не менее ошарашенный Броудер не получил соответствующих инструкций из Москвы и не знал, что ответить.

На публике Моррис старался молчать или уклониться от обсуждения этой темы. Сам же он безуспешно пытался отогнать от себя эти мысли и многочисленные слухи о массовом терроре и убийствах в Советском Союзе.

Немецкое вторжение в Советский Союз 22 июня 1941 года вернуло ему моральное равновесие. Раз нацисты снова стали врагами, он может призывать американцев выступить против них. Евреям, которые с возмущением покинули партию, он предложил новое обоснование советского сотрудничества с Гитлером. Оно было вовсе не дьявольским сговором, а хитрой уловкой Сталина, чтобы выиграть время для укрепления обороны Советского Союза.

После нападения японцев на Пирл-Харбор 7 декабря 1941 года Германия начала войну с Соединенными Штатами. Это вновь сделало Советский Союз и Соединенные Штаты союзниками и превратило всех коммунистов в патриотов. Многие годы Моррис поднимал рабочий класс на борьбу с капиталистами, теперь же он призывал запретить все забастовки как непатриотичные. Отчаянно нуждавшийся в поставках американского вооружения и продовольствия Советский Союз был больше заинтересован в росте американской военной промышленности, чем в судьбе американских рабочих.

В качестве подачки западным союзникам Сталин в 1943 году формально ликвидировал Коминтерн, являвшийся символом советской подрывной деятельности по всему миру. В действительности тот продолжал функционировать как Международный отдел Центрального Комитета, хотя хаос военного времени ослабил его влияние.

Тем не менее Броудер считал, что роспуск Коминтерна — это реальность и свидетельство того, что в Советском Союзе на полном серьезе говорят о дружбе со своим союзником — Соединенными Штатами. В дальнейшем он пришел к выводу, что Советский Союз хочет, чтобы коммунисты стати в американском обществе не разрушительной, а положительной и прогрессивной силой. В результате он распустил американскую коммунистическую партию и преобразовал ее в коммунистическую политическую ассоциацию, призванную поддерживать военные усилия и политических кандидатов — сторонников гармонии в отношениях США и СССР, независимо от их партийной принадлежности.

Самым важным таким кандидатом в 1944 году стал президент Франклин Рузвельт, который баллотировался на четвертый срок. Моррис организовал большой митинг на стадионе в Чикаго, где они с Броудером выступили в поддержку президента. Моррис направил коммунистам директиву, предписывающую проникать в рабочее движение и использовать все свое влияние, чтобы объединить профсоюзы вокруг Рузвельта. Он лично обратился к Джону Л. Льюису, президенту союза горнорабочих, и призвал того побороть личную ненависть к Рузвельту в интересах страны и народа.

Самые важные сведения содержались в хранившемся в Москве секретном досье на Морриса, и любой познакомившийся с его содержанием в 1944 году смог бы увидеть истинное лицо настоящего большевика. Моррис был сыном рабочего, выступавшего против царя. Он преданно и умело служил американской компартии с самого ее начала и помогал сталинистам установить над ней контроль. В Советском Союзе он прошел все проверки и проявил себя и как студент, и как информатор секретной политической полиции. Он обладал физической и моральной отвагой. Августейшие лидеры международного коммунизма могли за него поручиться. Он никогда не отступал от линии партии, начертанной Коминтерном. И постоянно доказывал, что во всех своих помыслах был человеком Москвы.

В 1944 году Моррис занимался делом, которое он считал правильным, имел возможность одновременно служить Соединенным Штатам и Советскому Союзу и был счастлив, пока жена младшего брата Филиппа не получила телеграмму, которая начиналась так: «Военное министерство с прискорбием сообщает вам…» Армейский лейтенант Филипп был убит во Франции.

Моррис, Джек и их младший брат Бен погрузились в глубокий траур.

3. Забыт и найден

Летом 1945 года у Морриса случился сердечный приступ, и потому он не знал всех деталей заговора до тех пор, пока в августе к нему не приехал Юджин Деннис.

Деннис тоже был человеком Москвы, окончившим Ленинскую школу. Свою лояльность по отношению к русским он продемонстрировал, оставив в Советском Союзе для продолжения образования сына Тимоти. Он унаследовал должность Морриса в Милуоки, и они долгое время были друзьями, по крайней мере так считал Моррис.

Рассказ Денниса можно было кратко изложить следующим образом: роспуском партии Броудер рассердил Советы и лишился их доверия. Им была нужна мощная, хорошо организованная американская коммунистическая партия, которая могла бы продолжать борьбу за распространение в Соединенных Штатах коммунистических идей. По их указаниям Деннис и Уильям 3. Фостер организовали исключение Броудера и восстановили партию. Теперь лидером партии был Деннис, и его первоочередной задачей стало примирение фракций, верных Броудеру, с фракциями, остававшимися лояльными к Фостеру, ставшему национальным председателем партии. Он хотел, чтобы Mopрис помог ему, взяв на себя обязанности его заместителя в Нью-Йорке.

Вскоре у Денниса возникла еще одна проблема. Луис Буденц, редактор газеты «Дейли уоркер», отрекся от коммунизма и присоединился к католической церкви, вызвав тем самым немалый восторг антикоммунистов. Деннису нужен был человек, пользующийся уважением как в рядах партии, так и вне ее, которым он мог бы заменить Буденца на посту редактора. Не возьмется ли Моррис за эту работу? Когда Деннис отмел его возражения, сводившиеся к отсутствию журналистского опыта, Моррис, как верный солдат партии, согласился.

Приводимая ниже переписка проливает некоторый свет на атмосферу того времени. Казначей партии Чарльз Коумбейн 18 сентября 1945 года пишет Моррису:

«По сообщению товарища Файна, район заплатил вам по 20 сентября. Начиная с этой даты мы включили вас в свою платежную ведомость. Размер жалования, который установлен вам в Национальном комитете (!), составляет 60 долларов в неделю. Из этой суммы вычитается 6 долларов 60 центов налогов (в связи с наличием двух иждивенцев — жены и ребенка), 60 центов налога на социальное обеспечение и 5 долларов 30 центов на приобретение облигаций военного займа, которые зачисляются на ваш счет. На основе этого и полученных мной указаний направляю вам чек на сумму 475 долларов в виде платы за десять недель до 1 декабря».

5 октября Деннис писал:

«Мы с тревогой ждем от вас сообщений относительно заключения врача. Если вы не против, мне хотелось бы, чтобы вы прислали записку и сообщили о состоянии своего здоровья. Более того, мне хотелось бы, чтобы вы сообщили нам свои предварительные соображения насчет того, когда вы сможете приступить к новой работе».

Однако некоторые члены партийного руководства решительно выступили против назначения Морриса на том основании, что он — сторонник Броудера. 17 декабря 1945 года Деннис присылает письмо, в котором сообщает, что его оппоненты разгромлены.

«Мы достигли соглашения относительно следующих предложений, которые были доведены до сведения коллектива газеты «Дейли уоркер» и поддержаны в ходе голосования подавляющим большинством. Чайлдс — редактор, Милтон Говард — заместитель редактора, Алан Макс — исполнительный редактор, Роб Холл — редактор по Вашингтону, Клаудиа Джонс — редактор по делам негров. Две других редакторских должности останутся, как и сейчас, за Джимом Алленом или Джо Старобиным, как иностранным редактором, и Джорджем Моррисом — редактором по вопросам труда.

Когда вы вернетесь, я полностью проинформирую вас о продолжительных, живых и искренних дискуссиях, имевших место по этим вопросам, и по более широким аспектам того, что должно быть сделано, чтобы добиться (!) существенного улучшения политического и журналистского облика газеты. Вам следует знать, что некоторые члены редколлегии первоначально выразили сомнения по поводу назначения редактором человека, едва знакомого (!) с непосредственными задачами редактирования и издания газеты. Очень хорошо, что эти вопросы были подняты в процессе дискуссии и большинство товарищей в ходе обсуждения пришли к более ясному и правильному коммунистическому пониманию коммунистического характера(!) нашей газеты и нужных качеств ее редактора. В заключение встречи мы попросили провести голосование, и вы получили 26 голосов «за» 2 голоса— «против» и двое воздержались.

Самые теплые пожелания вам, Элен и Билли. Поздравляю всех вас с праздником.

С дружескими пожеланиями.

Джин Деннис».

В начале 1946 года Моррис переехал в Нью-Йорк и начал выполнять обязанности редактора. Вскоре после этого в его кабинет неожиданно ворвался встревоженный Сэм Карр. Шифровальщик советского посольства в Оттаве Игорь Гузенко перешел на сторону американцев и назвал в числе советских шпионов ряд лиц, включая Сэма Карра.

— Яне могу туда вернуться, — сокрушался он. — Мне нужно связаться с русскими, но я не знаю как. Что делать?

Когда Джек отвез Карра в дом состоятельного сторонника коммунистической партии, Моррис позвонил Тиму Баку в Канаду. Примерно неделю спустя советские агенты тайно вывезли Карра в Москву. Для властей Соединенных Штатов и Канады он просто исчез.

В 1947 году Деннис попросил у Советов разрешения послать в Москву корреспондента «Дейли уоркер» для освещения открывавшейся в Москве конференции министров иностранных дел. Ему ответили: «Присылайте Морриса». Но когда редактор по вопросам труда Джордж Моррис запросил визу, пришло новое указание: «Мы ждем Морриса Чайлдса».

В Нью-Йорке ходили слухи, что Сталин возобновил преследования евреев, и Пол Новик, редактор еврейской газеты «Морнинг фрайхайт» настоятельно просил Морриса призвать Советы прекратить репрессии. Он также дал Моррису пенициллин и другие лекарства для передачи еврейским артистам и интеллектуалам в Москве.

Моррис вылетел в Москву в компании тридцати четырех других корреспондентов, среди которых были такие известные журналисты, как Уолтер Кронкайт, Говард К. Смит и Кингсбери Смит. В гостиницу, где разместились корреспонденты, приехала южноафриканская коммунистка Молли Перлман, которая сообщила Моррису, что Советы поручили ей быть его секретарем. Она передала ему билет на балет и сказала, что там обязательно нужно быть.

На следующий вечер в театральной ложе к нему присоединились два представителя Международного отдела (ранее известного под названием Коминтерн). Они настоятельно хотели услышать детальный рассказ обо всем, что происходило в американской компартии после 1943 года, оценку ее сегодняшнего состояния и характеристики ее ведущих лидеров. Еще они просили оценить президента Гарри Трумэна. Моррис охарактеризовал того как «крепкий орешек» и сказал, что далеко не разделяет мнение американской прессы, будто бы тот проиграет выборы 1948 года.

Днем Моррис занимался обычной корреспондентской работой, посещал пресс-конференции и брифинги, работал над репортажами. Большую часть вечеров он тайно совещался с Советами. Когда он поднял вопрос о преследовании евреев, хозяева притворились шокированными тем, что кто-то кроме злобных империалистов мог вообразить нечто подобное. Ничего похожего не было, и они будут рады направить советских евреев в Нью-Йорк, чтобы те заверили в этом еврейскую общину. Что же касается артистов и интеллектуалов, для которых он привез лекарства, те находятся либо на дачах, либо в санаториях и получают достаточную медицинскую помощь.

В подарок старым друзьям еще по годам учебы в Ленинской школе Моррис привез виски «Кентукки», сигареты «Кэмел», лекарства, духи, нейлоновые чулки и американские консервы — мясную тушенку, ставшую в Москве популярной со времен американской военной помощи. Эти подарки обеспечили ему приглашения в русские дома с привычной обильной выпивкой. Как правило, он не пил спиртного, но среди русских пересиливал себя, показывая, что был и остается одним из них.

Во время этих долгих пьяных застолий ему довелось услышать кошмарные откровения. Еврейские артисты и интеллектуалы пребывали не на дачах и не в санаториях; они томились в тюрьмах в ожидании почти неизбежной казни. Многие общие знакомые исчезли. Моррис уже знал, что Карл Радек, Лев Каменев, Григорий Зиновьев и Николай Бухарин, читавшие лекции в Ленинской школе, расстреляны. Та же участь постигла бесчисленных верных партийцев, генералов, ученых, интеллигентов и разведчиков. Миллионы крестьян с семьями были депортированы в трудовые лагеря, где работали как рабы, а на Украине Сталин сознательно уморил голодом сотни тысяч, а может быть, и миллионы людей. Больше того, Сталин вовсе не стратегический гений, который выиграл время для укрепления обороны Советов, заключив сделку с Гитлером, а глупец, который доверял фюреру и верил, что благодаря союзу немецкой промышленности и советских природных ресурсов коммунисты и нацисты вместе смогут добиться мирового господства. Его доверие было настолько полным, что он решительно отвергал все предупреждения советской и британской разведок об угрозе немецкого вторжения в 1941 году. Когда предсказанное вторжение началось, оно буквально лишило его дара речи. Несколько дней он скрывался, переживая потрясение, и министру иностранных дел Вячеславу Молотову пришлось первым призвать нацию к оружию.

Эти признания, полученные от надежных людей и собранные вместе, подтверждали самые ужасные антисоветские высказывания и били в само основание его веры. Моррис понимал, что почти двадцать лет был проповедником всего этого кошмара.

Другие американские корреспонденты отказывались признавать Морриса своим коллегой. Они считали его апологетом Советов, а вовсе не журналистом, заслуживающим доверия, а «Дейли уоркер» презрительно именовали «коммунистическим листком». Говард К. Смит, которому в ресторане гостиницы пришлось сидеть с ним за одним столом — так уж были распределены места, — держался вежливо, но избегал бесед на серьезные темы. Остальные разговаривали с ним только мельком или не разговаривали вовсе.

На приеме, устроенном для прессы послом Соединенных Штатов генералом Уолтером Беделлом Смитом, Моррис неловко стоял в полном одиночестве, пока к нему не подошла миссис Смит и не спросила, почему он не присоединяется к общему веселью.

— Я — коммунист, — сказал он. — Я — прокаженный. Никто не хочет иметь со мной дела.

Она улыбнулась:

— Я хочу. Не желаете со мной потанцевать?

— Я никогда в жизни не танцевал. И даже не знаю, как это делается.

— Хорошо, тогда вам нужно научиться. Просто следуйте за мной.

Зрелище жены посла, танцующей с отверженным, привлекло всеобщее внимание, особенно когда после танца она подвела Морриса к мужу.

— Беделл, это мистер Чайлдс, — сказала она. — Коллеги подвергают его остракизму за то, что он — коммунист.

Стройный представительный мужчина, генерал Смит во время войны был заместителем Эйзенхауэра, а вскоре после того стал директором вновь созданного Центрального разведывательного управления.

— Мистер Чайлдс, вас как гражданина Соединенных Штатов всегда рады видеть в посольстве, — сказал он. — Как гражданин вы имеете право на собственные политические взгляды. Как вы догадываетесь, ваши взгляды сильно отличаются от моих. Но когда американцы покидают родину, они оставляют свои политические различия дома и держатся вместе.

— Тебе следовало бы сказать это другим журналистам, — вмешалась миссис Смит. — Поговори с ними, Бидли.

— Непременно.

Моррис никогда не узнал, что генерал Смит сказал журналистам. Но, совершенно очевидно, что-то он сказал, поскольку на следующий день с Моррисом стали разговаривать, обмениваться впечатлениями, а некоторые даже демонстрировали дружеское расположение.

Однажды за завтраком Моррис заметил, что хотел бы навестить могилу брата во Франции, и Говард К. Смит предложил сделать это на обратном пути в Нью-Йорк. Моррис признался, что, хотя он действительно возвращается через Париж, у него нет денег на крюк в сторону. За завтраком в день отлета Морриса из Москвы Смит протянул ему запечатанный конверт и потребовал не раскрывать его, пока не поднимется на борт самолета. На борту Моррис нашел в конверте короткую записку: «Мы подумали, что вам следует туда съездить, и устроили складчину. Ваши друзья американцы». В конверте было триста долларов.

Над могилой на безупречно ухоженном нормандском кладбище стоял белый крест со звездой Давида и словами: «Филипп Чайлдс — лейтенант. Армия Соединенных Штатов. 1918–1944». Моррис опустился на колени и искренне помолился.

Во время полета домой он сравнивает неожиданную доброту генерала Смита, миссис Смит и корреспондентов со сталинским террором, в существовании которого уже не оставалось никаких сомнений, и спрашивал себя, не загубил ли он всю свою жизнь.

В Нью-Йорке Моррис вновь столкнулся с враждой и склоками. Клика, возглавляемая Фостером, придиралась к Деннису и его последователям, поднимала на смех Морриса и его руководство газетой, обвиняя его в «броудеризме». Деннис удивил Морриса тем, что не предпринимал никаких шагов в его защиту.

Не сумев перебороть усиливавшуюся боль в груди, Моррис обратился к врачу, и тот посоветовал временно оставить работу. Тогда Моррис попросил у Денниса небольшой отпуск. На заседании Национального комитета в июне 1947 года Моррис просто не поверил своим ушам, когда Деннис официально предложил предоставить Моррису бессрочный отпуск, а на время его отсутствия назначить редактором «Дейли уоркер» Джона Гейтса. Фостер поддержал это предложение, и оно прошло единогласно. Все товарищи фактически проголосовали за его увольнение и вывели его из партийного руководства.

Незадолго до того Морриса оставила жена, забрав с собой их сына: она чувствовала, что муж пренебрегает ею ради партии. А теперь партия — его божество — забыла про него, как и все прочие, кроме его братьев. У него не было работы, не было сбережений, не было постоянного дохода, не было будущего и не осталось веры. Он не мог обратиться за поддержкой к своим покровителям в Москве, так как партия могла сообщить им, что он выбыл из строя. Так оно и случилось. Он снял комнату в общежитии в Гринвич-виллидж, и вскоре обширный инфаркт поставил его на грань между жизнью и смертью.

Джек, который организовал свое дело по торговле электротоварами и красками, заботился о нем как мог и оплачивал его медицинские счета. Бен тоже присылал деньги. И тем не менее, если не считать визитов Джека, он был отчаянно одинок до тех пор, пока о его состоянии не услышала Сонни Шлоссберг. Бывший член партии из Чикаго всегда восхищалась Моррисом и глубоко его уважала, поэтому она перевезла его из Нью-Йорка к себе и принялась за ним ухаживать.

Если бы не увольнение и болезнь, Морриса, несомненно, арестовали бы. Конгресс в 1940 году принял так называемый закон Смита, согласно которому призывы к насильственному свержению правительства США считались преступлением. После начала «холодной войны» администрация Трумена принялась использовать этот закон против коммунистов, и ФБР арестовало двенадцать ведущих лидеров партии: Денниса, Фостера, Гейтса, Гэса Холла, Бена Дэвиса, Джона Уильямса, Роберта Томсона, Джека Сатчела, Ирвинга Поташа, Джила Грина, Генри Уинстона и Карла Уинтера.

Власти собирались арестовать и Морриса, но следившие за ним агенты ФБР видели, что он почти лишился сил. Пройдя каких-то полсотни шагов, он был вынужден присаживаться на бордюр, чтобы набраться сил и подняться вновь. Учитывая его состояние и тот факт, что он отошел от активной работы в партии, министерство юстиции приняло решение обвинения против него не выдвигать.

Судебное преследование Фостера также отложили, потому что тот тоже был очень серьезно болен, но остальных одиннадцать человек осудили. Верховный суд шестью голосами против двух в июне 1951 года подтвердил конституционность закона Смита и вытекающие из него обвинительные заключения. Холл, Гейтс, Томсон и Грин бежали, остальных отправили в тюрьму. Распаленное страстями военного времени ФБР при поддержке Верховного суда задержало по всей стране больше сотни партийных функционеров рангом пониже, и скорее всего всем им предстояло пойти под суд. Остальных партийных функционеров затравили со всех сторон. В значительной степени лишенные руководства, они ушли в подполье.

В надежде поймать бежавших лидеров и разгромить подполье ФБР создало программу под названием «Топлев» и сформировало в Нью-Йорке и Чикаго подразделения по борьбе с подпольем. Чтобы выяснить, с кем чаще всего контактировали Холл, Гейтс, Томсон и Грин, начали с анализа имевшихся разведданных. Потом занялись выявлением бывших членов партии, имевших с ними связи. Эта работа навела на досье Джека Чайлдса, где было указано, что тот не ведет активной работы в партии с 1947 года и поэтому может быть настроен оппозиционно к коммунистам.

Вечером 4 сентября 1951 года агенты Эдвард Бакли и Герберт Ларсон остановили Джека, когда тот прогуливался возле своего дома в Квинсе. Многие члены партии, к которым они подходили, давали грубый отпор. И когда Джек язвительно улыбнулся, они ожидали столкнуться с таким же приемом. Вместо этого он сказал:

— Парни, где вы были все эти годы? За то время, что вы крутились вокруг, я успел зачать и воспитать сына.

Джек согласился поговорить с ними на следующий вечер в одном из номеров отеля «Тюдор». В ходе этой первой беседы Джек утаил информацию о некоторых обстоятельствах своего прошлого и кое-что исказил. Но он честно ответил на главный поставленный вопрос: да, он согласен помогать ФБР.

Настоящий разговор состоялся в роскошном загородном доме на склоне холма в графстве Вестчестер. Дом принадлежал Александру С. Берлинсону, агенту ФБР с каменным лицом и проницательными серыми глазами.

Берлинсон окончил в Форхеме школу, колледж и юридический факультет и стал настоящим литератором, пианистом и лингвистом. Он писал стихи на латыни и иногда сердил начальников тем, что на латыни же срывал собственное раздражение. Грудь дорогих рубашек, которые он ежедневно менял, к вечеру оказывалась засаленной и грязной, так часто он потирал живот, чтобы успокоить мучившую его язву. Несмотря на язву и настойчивые предупреждения врача, он выкуривал в день две пачки сигарет и выпивал огромное количество шотландского виски с молоком.

Некоторые агенты ФБР наслаждались нервным напряжением, сопровождающим оперативную работу, и возбуждением от ареста врагов. Берлинсон предпочитал интеллектуальную работу детектива, поиск ключевых моментов в старых архивах или новых источниках. Он получал немалое удовольствие, тонко переигрывая коммунистов или нахально проводя бюрократов, Однажды по дороге в Вашингтон, где предстояло совещание высших сотрудников с помощниками директора ФБР, он сказал своему изумленному подчиненному:

— Не беспокойтесь. Они знают только то, что мы им сообщаем.

Он не питал больших личных амбиций, но обладал столь многими талантами, что, по мнению коллег, неизбежно должен был занять высокий пост в штаб-квартире Бюро. В результате событий, начавшихся в 1951 году, он остался в Нью-Йорке и следующие двадцать четыре года сконцентрировал все свое внимание на одном деле.

Берлинсон и Джек Чайлдс были совершенно разными людьми, но вместе они составляли отличную пару. Берлинсон был великолепным слушателем, а Джек — великим рассказчиком, и вскоре они стали партнерами и друзьями.

В самом начале беседы Джек заявил, что «никогда по-настоящему не верил во все эти коммунистические бредни». Он присоединился к партии и работал в ней только ради своего брата. Теперь он осуждал коммунистов за то, что те брата безжалостно вышвырнули. Когда тот отчаянно нуждался в помощи, ему не только не прислали ни гроша, но даже не послали почтовой открытки. Он гордился тем, что он — американец. Еще несколько лет назад он не понимал, что Советский Союз — опасный враг Соединенных Штатов, теперь же, когда он это осознал, вопрос, на чьей он стороне, просто не возникал. Вот почему он готов был работать на ФБР.

Существовала еще одна причина, на которую он намекнул позднее.

— Вообще-то по характеру я — игрок. Если я стою перед выбором — войти в дом спереди через дверь или пробраться сзади через окно, я предпочту окно, это сильнее возбуждает.

Хотя его дело процветало, торговля красками и осветительной аппаратурой его не возбуждала. А вот перспектива померяться силами с коммунистической партией — очень.

Несколько следующих недель Джек рассказывал о своем обучении в Москве, двух поездках в Берлин и шалостях с симпатичной немочкой. Он признал, что снабжал партию свидетельствами о смерти и рождении и нелегальными паспортами. Он приводил подробности о состоянии финансов партии, называл спонсоров и рассказал о секретном резервном фонде. Конечно, он знал Сэма Карра и многих других коммунистов, о которых спрашивал Берлинсон, и выразил готовность возобновить с ними отношения.

Берлинсон без особого нажима заметил, что помимо ареста беглецов ФБР нуждается в том, чтобы проникнуть в руководство подполья. Как только Джек услышал об этой задаче, он тотчас заявил:

— Послушайте, пропуском наверх для вас может стать Моррис.

Джек был исполнителем и никогда не претендовал на роль партийного лидера, тогда как Моррис был блестящим лидером. Джек знал множество людей и некоторым нравился. Моррис знал всех, кого следовало принимать в расчет, и за исключением Фостера и еще нескольких подлецов его любили все, включая Советы. Джек мог чего-то от людей добиться, к Моррису люди тянулись сами.

Будет ли Моррис сотрудничать?

— Он сможет это сделать, если будет достаточно прилично себя чувствовать, — заверил Джек. — Но вы не сможете работать с ним так, как со мной. Мы очень разные. Когда я крутил с той милашкой в Берлине, мне пришлось запустить руки в пояс с деньгами. Моррис никогда бы такого не сделал, побоялся бы потерять деньги партии. Вообще Моррис даже не стал бы с ней крутить роман. Он слишком прямолинеен, слишком порядочен. Вы не можете просто подойти к нему и предложить сотрудничать. С ним следует обращаться мягко. Нужно послать к нему подходящего человека, джентльмена, который в самом деле разбирается во всех коммунистических штучках.

Договорились, что Джек навестит Морриса и попробует уговорить его по крайней мере выслушать человека из ФБР. Перед тем как отправиться к Моррису, Джек в номере чикагского отеля долго беседовал с Карлом Фрейманом. Не знай Джек, кто тот на самом деле, он мог бы принять его за добродушно попыхивающего трубочкой профессора научного коммунизма. Его познания о партии и о Моррисе сначала изумили Джека, а потом придали ему уверенность в успехе задуманного. Так получилось, что Фрейман оказался в точности тем человеком, которого Джек описал Берлинсону.

Фрейман получил великолепное образование в строгой католической начальной и средней школе в Айове и продолжил его в евангелическом колледже, где полагалось ежедневно штудировать Библию. Получив диплом юридического факультета университета Айовы, он открыл собственную юридическую практику в своем родном городе Лемарс недалеко от Сиу-сити. Дела у молодого адвоката шли неплохо, но тут японцы напали на Пирл-Харбор. Назавтра же он отправился в Омаху, чтобы записаться во флот, но получил отказ из-за слабого зрения. На следующий день он обратился в ФБР в Де Мойне и в январе 1942 года был принят. По окончании учебного курса в Куантико, штат Вирджиния, инструктор сказал ему:

— Ты — деревенский парень, и мы тебя отправим в большой город, чтобы немного подшлифовать.

В Нью-Йорке Фрейман изучал методы контрразведки, работу с агентурой и всяческие хитрые уловки. Именно в это время ФБР арестовало немецкого шпиона и сумело его перевербовать. Британская разведка попросила у американцев помощи, чтобы укрепить навязчивое убеждение Гитлера, что союзники собираются вторгнуться в Европу через Норвегию. В один прекрасный день Фрейман отвез немца в бруклинские доки, где они могли видеть, как грузятся на корабли солдаты в тяжелом арктическом снаряжении. В радиограмме для Берлина двойной агент подробно описал погрузку и заметил, что такая форма явно означает, что войска отправляются в «какое-то очень холодное место». Когда союзники вторглись в Нормандию, шестнадцать дивизий вермахта продолжали оставаться в Скандинавии, защищая Норвегию от удара. Небольшое представление, разыгранное ФБР, было всего лишь частью общей программы обмана, осуществленной главным образом англичанами, но оно убедило Фреймана в важности двойных агентов.

После перевода в Чикаго в 1946 году Фрейман стал одним из лучших сотрудников ФБР. Людям он нравился; религиозные убеждения делали его сдержанным и терпимым по отношению к другим, некоторые даже считали, что он обладал чем-то большим. Хотя он редко обсуждал вопросы религии, но по характеру был похож на проповедника. В то время у ФБР возникли проблемы с вербовкой агентов среди чернокожих. Фрейману удалось за короткое время завербовать троих, включая двоих зятьев известной олимпийской звезды Джесси Оуэнса.

Учитывая его опыт контрразведывательной работы в Нью-Йорке, ФБР поручило ему непосредственное изучение коммунистической партии и основных направлений ее деятельности в Чикаго. Он стремился повысить свою квалификацию, читая труды Маркса и Ленина, изучая советскую историю, партийные документы, сочинения бывших коммунистов и объемистые досье ФБР. Одновременно он учился думать как коммунист и разговаривать с людьми так, как разговаривал Моррис Чайлдс.

Джек, подсказавший Фрейману, как лучше подойти к Моррису, предложил, чтобы тот не настаивал на немедленном решении. Он сравнил своего брата с игроком в шахматы, который перед каждым ходом тщательно все взвешивает и продумывает все варианты далеко вперед. После разговора с Джеком он начнет обдумывать все возможные последствия такого сотрудничества и вполне вероятно, что на это ему понадобится немало времени.

Когда Фрейман позвонил Моррису и попросил о встрече, тот ответил:

— Я больше не участвую в коммунистическом движении и у меня нет никаких связей. Но если хотите поговорить со мной, приходите.

Немощный, прикованный к постели, с трудом способный поднять голову, Моррис представлял собой жалкое зрелище, и Фрейман понял, что не следует слишком долго задерживаться. Он начал с того, что по роду своей работы узнал Морриса как умного и твердого человека, большую часть своей жизни посвятившего делу коммунизма. Фрейман вслух усомнился в том, была ли оправданна такая жертва, и сказал, что был бы признателен Моррису, если бы тот ответил на несколько вопросов. Не предал ли Сталин идеи марксизма? Действительно ли коммунизм уничтожил миллионы невинных мужчин, женщин и детей? Не отличалось ли преследование евреев, проводившееся Советами и нацистами, только методами и формой? Как он думает, что больше служит благу отдельных людей и всего мира — советский коммунизм или американская демократия?

— Мы оба знаем ответы на эти вопросы, — сказал Моррис.

— Как же мог добрый и порядочный человек служить такому делу?

— Когда участвуешь в движении, стараешься отгородиться от всего, что может подорвать твою веру. И не можешь себе позволить спрашивать, правильно это или нет.

— Вы же сказали, что больше не участвуете в движении?

— Да, не участвую.

— Тогда вы можете спрашивать.

— Думаю, что могу.

Неожиданно Моррис побледнел и проглотил таблетку нитроглицерина. Фрейман поднялся, извинился за назойливость и спросил, не могли бы они поговорить еще.

— Приходите, когда хотите, на этих днях я не буду выходить из дома.

Фрейман понимал, что Моррис настолько зависит от своей благодетельницы Сонни Шлоссберг, что без ее одобрения не согласится сотрудничать с ФБР. Когда она провожала Фреймана до двери, тот задержался, чтобы поговорить, и как бы невзначай спросил ее, что она в настоящее время думает о коммунизме.

— Я его ненавижу. Я ненавижу их за то, что они сделали с Моррисом, с евреями, со всеми.

— В таком случае, не могли бы вы нам помочь?

— Что вы хотите от меня?

— Помогите нам убедить Морриса.

— Ладно.

После того как Сонни перевезла Морриса в Чикаго, его навестили только два товарища по партии. Большую часть времени он проводил за чтением — читал Библию, Тору, Коран, Джона Локка, Томаса Джефферсона, Джеймса Медисона и все сочинения своего любимого автора Томаса Манна. Он получал большое удовольствие от чтения, но тем не менее был одинок и со все возрастающим нетерпением ожидал визитов Фреймана, который ему понравился.

Моррис сказал, что не имеет понятия, где могут скрываться Холл, Томсон, Гейтс и Грин, и вновь подчеркнул, что у него не осталось связей с партией.

— Вы хотите сказать, что у вас нет связей в данный момент, — заметил Фрейман. — У вас было много друзей. С нашей помощью вы легко восстановите с ними контакт.

— Господи, я же физически на это не способен.

— Первое, что мы собираемся сделать, — поправить ваше здоровье. Потом подумаем, какое дело найти вам для прикрытия, чтобы вы могли свободно путешествовать и имели легальный источник дохода. Мы не собираемся ничего предпринимать до тех пор, пока не поставим вас на ноги.

Сонни, в свою очередь, тоже принялась уговаривать его сотрудничать с ФБР и заверила, что будет рядом, если он на это решится. Наконец Моррис принял решение:

— Хорошо, я сделаю для вас, что смогу.

Фрейман не имел права тратить деньги ФБР на дорогостоящее лечение человека, который не выполнял никаких заданий и мог не протянуть достаточно долго, чтобы выполнять такие задания в будущем. Однако тут он проявил инициативу, надеясь, что начальство с ним согласится. Когда это произошло, через друзей ФБР в медицинских кругах он сформировал команду выдающихся кардиологов, которые должны были заниматься Моррисом столько, сколько понадобится, и того перевели в клинику Майо в Рочестере, штат Миннесота.

Возник вопрос, как сможет Моррис объяснить, откуда он взял денег на такое дорогостоящее лечение. Джек в Нью-Йорке нашел Берлинсону ответ:

— Я обойду весь город и скажу, что врачи обещают вылечить Морриса, если его перевести в клинику Майо и продержать там достаточно долго. Скажу, что эти знаменитые врачи и знаменитая больница стоят уйму денег, а Моррис буквально при смерти, и попрошу наших старых товарищей помочь спасти его жизнь. Наверняка ни одна из этих задниц не даст ни цента. Однако никто не сознается, что ничего не дал.

Еще Джек подчеркнул, что такая просьба может дать повод обратиться к членам партии и начать восстанавливать отношения.

Лечение и новые медикаменты, применявшиеся в клинике Майо, буквально воскресили Морршса. К нему вернулся прежний цвет лица, он прибавил в весе, начал уверенно разговаривать и легко ходить, теперь он мог часами говорить, не уставая. Врачи предсказывали, что если он будет придерживаться предписанного режима, соблюдать диету и выполнять упражнения, постепенно увеличивая нагрузки, то примерно через полгода сможет вернуться к нормальной жизни.

Фрейману более заметны были перемены не в организме Морриса, а в его душе, и он понимал, почему это произошло. Партия лишила его жизнь смысла и цели, а значит, и стимула к выздоровлению. Решение сотрудничать с ФБР снова вернуло ему цель в жизни, и он покинул больницу, полный желания начать все заново, посвятить себя новому делу.

В Нью-Йорке Джек продолжал понемногу забрасывать приманку: из клиники Майо проходят хорошие вести. Моррис поправляется. Он начал вставать, и все такое. Вчера вечером я разговаривал с ним по телефону и голос его звучал великолепно. Моррис выходит из больницы и проходит по миле в день. Через несколько месяцев Моррис достаточно окрепнет и хочет снова вернуться к работе.

В 1954 году партийное подполье клюнуло.

Моррис позвонил Фрейману по зарезервированному для него телефону.

— Был анонимный звонок, мне приказали к двум тридцати пополудни прибыть к определенной телефонной будке на Норт-сайд и ждать звонка, — сообщил он. — Кто звонил и о чем идет речь, не знаю. Я поеду и свяжусь с вами, как только смогу.

Руководство потребовало, чтобы Фрейман немедленно взял Морриса под наблюдение, чтобы установить, с кем он будет встречаться. Фрейман категорически отказался.

— Раз этот человек действовал настолько профессионально, он наверняка будет проверять, нет ли слежки, — сказал он. — Если он ее обнаружит, все будет кончено. А если Моррис с кем-то встретится, он нам сообщит.

Примерно в два тридцать пять телефон в будке зазвонил, и тот же самый неизвестный приказал Моррису отправиться в номер отеля «Соверен».

Ожидавший там человек оказался Филиппом Бартом — оргсекретарем и главным ответственным в партии за безопасность; теперь он стал лидером подполья. Он по-дружески приветствовал Морриса и принялся расспрашивать, чтобы убедиться, верно ли говорил Джек о его выздоровлении и не осталось ли у Морриса горечи от устранения с поста редактора.

Моррис сказал, что, хотя еще не совсем восстановил силы, врачи уверяют, что это не за горами и он будет чувствовать себя вполне прилично. Заодно он поблагодарил за сбор средств, которые позволили ему пройти курс в клинике Майо. Конечно, он не испытывает никакой обиды на партию, ведь по состоянию здоровья он не мог продолжать работу в газете. И кроме того, в партии нет места личным счетам.

Тогда нет ли у него желания возобновить партийную работу в подполье?

— Что это за работа?

— Резервный фонд исчерпан, нам нужны деньги, — пояснил Барт. — Чтобы их получить, придется восстановить контакты с русскими. Вы всегда были близки с ними. Могли бы вы помочь нам восстановить связь?

Моррис пообещал это сделать и спросил:

— Как я смогу связаться с вами?

Барт сказал, что сам он постоянно в разъездах, но отправляет и получает сообщения через Бетти Ганнет, работавшую в штаб-квартире партии в Нью-Йорке. Она занимала слишком незначительную должность, чтобы угодить под суд, и Моррис совершенно безопасно может с ней общаться.

Словно после долгого размышления, Моррис заметил, что для восстановления контактов с русскими могут потребоваться дальние поездки, а он не совсем уверен, разрешат ли ему это врачи. Если понадобится, можно будет использовать Джека?

Барт счел это блестящей идеей.

Остававшийся в офисе Фрейман услышал в телефонной трубке голос Морриса в два часа тридцать минут ночи.

— У меня была очень удачная встреча. Когда минует опасность, я вам о ней расскажу.

Едва в штаб-квартире ФБР узнали, что встреча состоялась, оттуда тотчас пришел по телетайпу приказ Фрейману немедленно отправляться к Моррису и допросить его. Фрейман отказался. Если бы Моррис полагал, что немедленная встреча будет безопасной, он не сказал бы: когда минует опасность.

Когда они наконец встретились, Моррис сообщил:

— Это был Фил Барт.

Фрейман широко улыбнулся. После того как Моррис пересказал весь разговор, Фрейман улыбнулся еще шире: он увидел новые блестящие возможности. Лидер подполья приглашает Морриса и Джека перейти на подпольную работу. Если Моррис сможет доставлять деньги Советов, он станет незаменим и обеспечит себе надежное положение в высших кругах американских коммунистов. Он вполне может стать главным посредником Советов: ведь он им нравился и ему доверяли, Если бы Моррису удалось упрочить с ними тайные связи, возможно, ему удастся постепенно найти ходы к их руководству. Операция, которая начиналась с довольно ограниченными и скромными целями, значительно расширялась и выходила на качественно новый уровень.

Первоначально ФБР присвоило операции кодовое название САСХ. Моррису было присвоено кодовое обозначение CG-5824S*; Джек стал NY-694S*. Между собой агенты ФБР называли Морриса «58» или «Джордж», а Джека — «69». Звездочка в кодовом обозначении означала, что данный источник никогда не следует вызывать в суд для дачи показаний или опознавать каким-либо другим образом. Обычно это означало, что источником служит магнитофонная лента, жучок или результат кражи со взломом. Непосвященные в дело аналитики, работавшие с сообщениями, приходившими от 58-го и 69-го, считали, что ФБР проводит чертовски удачную операцию по подслушиванию.

В штаб-квартире ФБР на Пенсильвания-авеню какой-то начальник, имя которого по имеющимся материалам установить не удалось, проявил глубокую способность вникнуть в суть происходящего. За время работы в ФБР Фрейман получил от Дж. Эдгара Гувера семь письменных претензий (наряду с девятнадцатью благодарностями). Однако без ведома Гувера Фрейман дважды за двадцать четыре часа отказался выполнить прямой приказ. Совершенно очевидно, что такой отказ мог бы повлечь со стороны Гувера выговор или что-то похуже. Но Гувер никогда об этом не узнал, так как неизвестный начальник подтвердил ранее принятое штаб-квартирой решение: Берлинсон и Фрейман ведут дело самостоятельно. По крайней мере до сих пор они все делали правильно. Они находятся на месте и знают, что делают. Зачем им надоедать? Пусть Чикаго и Нью-Йорк ведут дело и взаимодействуют друг с другом.

А за долгие-долгие годы много чего случилось…

4. Первые достижения

Моррис разработал оперативный план, который предстояло претворить в жизнь Джеку. Тот должен был связаться с Бетти Ганнет, чтобы она попросила Тима Бака в Канаде восстановить линии связи между Москвой и подпольной американской компартией. 25 марта 1954 года Ганнет, вероятно предварительно посоветовавшись с Бартом, настойчиво рекомендовала Джеку как можно скорее отправиться в Торонто.

Хотя Джек был знаком с Баком, на этой встрече он представился посланцем Морриса, действующим от имени Ганнет, которая руководила оставшимися кадрами в штаб-квартире партии в Нью-Йорке. Бак охотно согласился помочь, однако заметил, что после смерти Сталина уже год в советской компартии царит хаос и сами канадцы испытывают проблемы со связью. Они договорились, что Джек будет периодически приезжать в Канаду и что в экстренных случаях Бак станет посылать в Нью-Йорк в качестве связной свою подругу Элизабет Маскола.

Первые результаты оказались обескураживающими. Прошел 1954 год, за ним 1955-й, а из Москвы — ни звука. Однако Моррис с Джеком упрочили свое положение среди товарищей. Они показали, что Советы контролируют американскую компартию даже плотнее и регулярнее, чем предполагало ФБР, и что иной раз намерения Советов можно предугадать по направляемым партии директивам. Все это было полезно и важно. Тем не менее Фрейман с Берлинсоном надеялись на большее.

И надежды сбылись весной 1956 года, когда Джек вернулся из Торонто с документом, который Бак охарактеризовал как убийственный. Бак присутствовал на XX съезде КПСС в Москве и после него остался еще на несколько дней, чтобы заняться текущими делами в Международном отделе. По дороге в Канаду он остановился в Варшаве, чтобы встретиться со своим другом Владиславом Гомулкой, лидером польской компартии и марионеточного польского правительства. Гомулка конфиденциально сообщил ему, что в ночь с 25 на 26 февраля 1956 года состоялось секретное заседание съезда, на котором Никита Хрущев развенчал Сталина и упомянул о репрессиях, которые Сталин обрушил на советский народ. Советы не собирались делать этот доклад достоянием гласности, и иностранцы не получили приглашения на закрытое заседание. Но копию доклада все же прислали Гомулке, а тот сделал один экземпляр для Бака.

Полученную Джеком от Бака копию ФБР передало в Государственный департамент и спустя пару недель запросило, что там намереваются с ней делать. Государственный департамент отказался подтвердить, что получил текст доклада. Тогда разъяренный Гувер предъявил письмо, в котором Государственный департамент благодарил ФБР за его получение.[6]

Публикация этого доклада Государственным департаментом произвела убийственное моральное воздействие на коммунистов. На многих членов партии, ее сторонников и интеллектуалов она произвела такое же впечатление, как откровения, которые Моррис услышал в 1947 году во время пребывания в Москве. В умах честных и информированных людей советский коммунизм уже никогда не смог обрести былой духовной силы.[7]

В 1956 году запутанное федеральное законодательство сделало дальнейшее преследование коммунистов по закону Смита невозможным и позволило им выйти из подполья. В результате в 1957 году партия официально созвала свой национальный съезд, выродившийся в склоку между антагонистическими группировками, сцепившимися по вопросам толкования речи Хрущева и отношения к советскому вторжению в Венгрию. Но по крайней мере партия снова начала действовать. Освобожденный из тюрьмы Деннис назначил Морриса своим заместителем и поручил ему взаимодействие с Советами, Китаем и всеми прочими иностранными компартиями. В конце концов Советы восстановили прямые контакты и в конце 1958 года пригласили Морриса в Москву.

Из аэропорта Моррис в автомашине с задернутыми шторками на окнах поехал в партийную гостиницу и вошел в нее через специальный вход для иностранцев. По настоятельному требованию Советов он несколько дней отдохнул, а затем начал переговоры с Борисом Пономаревым, руководителем Международного отдела. Пономарев был твердолобым идеологом-догматиком, заставившим в 30-х годах американскую компартию отказаться от использования лозунга «Коммунизм — это американизм XX века» на том основании, что коммунизм — движение международное. Теперь он страстно желал воскресить американскую компартию как инструмент советской политики и открыто признавался, что восхищен решением Денниса сделать такого способного и заслуживающего доверия товарища, как Моррис, фактически своим «министром иностранных дел».

Пономарев подсчитал, что Советы смогут выделить американской компартии 75 000 долларов в 1958 году и 200 000 долларов в 1959-м. Он заинтересовался предложениями Морриса о способах доставки этой наличности, сказав, что не хотел бы их передавать через советское посольство в Вашингтоне. Нужно было найти безопасный канал, чтобы возможное обнаружение таких субсидий не позволило заклеймить американскую компартию как «оплачиваемую проститутку». Моррис заметил, что таким посредником готов выступить Тим Бак и что, если деньги пойдут через Канаду, труднее будет доказать, что их источником является Советский Союз.

Суслов, старый друг и учитель Морриса, дважды обедал с ним и поделился точкой зрения Советов на международные дела, в основном оптимистической, если не считать Китая. Пономарев заметил, что отношения с Китаем складываются не так, как следовало бы; Суслов сказал, что они плохие и со временем все ухудшаются.

Русские были тактичными и внимательными хозяевами. Они так планировали совещания, чтобы не слишком перегружать Морриса; каждое утро его осматривали врачи. Он послушно подчинялся этому, хотя довольно низко оценивал советскую медицину после случая 1947 года, когда русский врач лечил Говарда К. Смита от гриппа, прописав ему засыпать в носки горчицу и пить водку с чесноком.

Специальный пропуск позволял Моррису посещать Международный отдел и его буфет, в котором предлагались всяческие деликатесы — икра, копченая лососина, сельдь, осетрина, сардины и незнакомый ему сиг; бараньи и телячьи котлеты, немецкая ветчина, венгерские сосиски; сыр из Голландии и Дании; маринованная свекла и капуста, большой выбор картофельных блюд, хороший вкусный хлеб и свежее масло. Обычно там были свежие фрукты — тогда в Москве большая редкость. Всегда было спиртное: водка, виски «Джонни Уокер» с черной этикеткой, вина из Грузии, Румынии и Венгрии, игристые вина и коньяки из Грузии. Советы знали, что Моррис — еврей, и, вероятно, знали, что он предпочитает вегетарианскую пищу. Но он решил никогда не напоминать о том, кто он, и есть все, что предлагали советские хозяева. Вот только отказывался от спиртного, неукоснительно выполняя предписания врачей.

Этот пропуск позволял ему также проходить в заведение, которое он именовал «спикизи».[8]

Через неприметную дверь без всяких надписей он проходил мимо охранника в поражавшее изобилием помещение, полное западных продуктов, напитков и товаров, недоступных в Москве практически никому. Все здесь было бесплатно, следовало только указать, на чем он остановил свой выбор. Отмеченное упаковывали и немедленно доставляли в его гостиничный номер.

Из Советского Союза он отправился в Пекин, чтобы восстановить отношения американской компартии с китайцами, которые приняли его даже радушнее, чем русские. Мао Цзэдун принимал его с глазу на глаз, если не считать симпатичной молодой женщины — переводчика. Беседа длилась около пяти часов. Мао заявил, что Хрущев своим осуждением Сталина в 1956 году и последующей политикой предал революцию, и выразил свое презрение в таких резких выражениях, что это изумило Морриса. Другие китайские лидеры, с которыми он беседовал, были менее откровенны в своих выражениях, и их высказывания убедили его в том, что китайская враждебность по отношению к Советам вполне реальна и имеет глубокие корни.[9]

Ван Цидзянь, член секретариата китайской компартии, отвел его в сторону и предложил передать американской компартии деньги при единственном условии, что это обстоятельство не будет сообщено Советам. Ясно было, что китайцы намерены бороться с Советами за влияние в международном коммунистическом движении.

21 июля 1958 года Моррис вернулся в Соединенные Штаты с первым твердым и надежным свидетельством того, что разрыв между Китаем и Советским Союзом увеличивается. Раскол между Советами и Китаем еще долго оставался для Советов проблемой, и он стал предметом многих докладов Морриса.

Советские деньги начали поступать из Канады 8 сентября 1958 года, когда Элизабет Маскола прибыла в Нью-Йорк с 12 тысячами долларов для Джека; 19 сентября он получил от нее 15 тысяч долларов в Торонто. Несколько дней спустя она привезла Моррису 17 тысяч долларов. Бак передал Моррису 6 тысяч долларов в Торонто, а Маскола Джеку в Нью-Йорке — 25 тысяч долларов.

Завязав на самом высоком уровне тесные отношения с Советами и Китаем и получая деньги, Моррис, как и предвидел Фрейман, стал незаменим и обеспечил себе надежное положение в верхних слоях иерархии американской компартии. Они с Джеком и ФБР теперь были заняты делом. Этим делом стал шпионаж против Советского Союза, Китая и коммунизма по всему миру. ФБР называло эту операцию «Соло», потому что основную роль в ней играли два агента, 58-й и 69-й.

Деннис постоянно болел, и Международный отдел поручил Гэсу Холлу помогать ему и стать его преемником. Эти два человека выбрали Морриса в качестве главы американской делегации в Москве на XXI съезде КПСС, который начинался в январе 1959 года.

Съезд ввел Морриса в рабочий секретариат и выделил ему в Кремле сейф для хранения документов. Однажды поздно вечером он случайно захлопнул дверцу сейфа, прищемив мизинец левой руки и полностью срезав кусочек пальца примерно в полдюйма. Когда врачи хотели дать ему наркоз перед тем как зашить палец, он отказался, опасаясь, что под наркозом может проговориться. Вместо этого он стоически вытянул палец и предоставил врачам делать свое дело.

Об этом происшествии поползли слухи, и на очередном утреннем заседании съезда Хрущев вышел на трибуну и в мелодраматическом тоне описал героизм товарища, который вытерпел ужасную боль, но не рискнул выдать партийные тайны даже заслуживающим доверия советским врачам.

— Сегодня этот товарищ находится среди нас, — прогремел он и предложил Моррису присоединиться к нему на трибуне. После чего обнял его и, подняв пострадавшую руку, прокричал: — Я представляю вам последнего из старых большевиков!

Возможно, просто для того, чтобы проверить новый канал, или из-за каких-то временных затруднений в Канаде, 23 апреля 1959 года Советы послан и офицера КГБ Владимира Барковского передать 50 тысяч долларов Джеку непосредственно в Нью-Йорке. Однако 21 мая возобновились выплаты через Канаду. Маскола доставила 41 тысячу долларов и в течение года несколько раз возвращалась с меньшими суммами. После одной из поездок она вернулась с письмом от Денниса и Холла с требованием к Баку переслать его в Москву. В письме подтверждалось, что с данного момента только Моррис Чайлдс уполномочен представлять американскую компартию в отношениях с Советами и китайцами.

После того как Моррис немного оправился, Фрейман поставил ему ультиматум: или жениться на Сонни, или убраться из ее дома. Они поженились, и она, как и обещала, стала участвовать во всех его делах. Летом 1959 года врачи обнаружили у нее неоперабельный рак, ей оставалось жить меньше шести месяцев. В последние дни жизни Моррис хотел порадовать ее поездкой за границу, и китайцы его поддержали, предложив привезти ее на празднование десятой годовщины прихода коммунистов к власти. 23 сентября 1959 года они отправились в Москву, и там Хрущев включил их в состав делегации, вылетавшей в Пекин.

Китайцы постарались отсечь американцев от советской делегации, разместив их в роскошных апартаментах отдельно от советских гостей; они окружили Сонни командой медиков во главе с говорившим по-английски врачом и предложили им остаться в качестве официальных гостей на пару недель после окончания церемоний. Морриса лишили возможности отказаться, добавив, что с ним хотят поговорить как Мао, так и Чжоу Эньлай.

Скоро китайцы привели убедительные доказательства того, что ухудшение китайско-советских отношений продолжается. Когда Хрущев 30 сентября закончил свою речь, они сидели сложив руки и не аплодируя, тем самым нанеся ему оскорбление. Во время обещанной Моррису длительной аудиенции Мао рассыпал бессвязные и многословные обвинения в адрес Советов и Хрущева, которого он характеризовал как «неуклюжего, грубого и вульгарного». Советский Союз, бессвязно говорил он, стал почти такой же империалистической страной, как Соединенные Штаты, и Мао не тревожило, что эти две страны начнут между собой ядерную войну. Китай должен оставаться в стороне «на вершине горы и наблюдать, как внизу в долине два тигра будут рвать друг друга на куски».

Советы нарушили обещание и резко свернули свое участие в китайской программе ядерных исследований. Китай, в свою очередь, сорвал планы Советов, отказавшись от предложения сформировать совместный советско-китайский флот и не разрешив разместить на своей территории советские радары дальнего обнаружения. Беспринципные и оппортунистические Советы думают только в рамках своих пятилетних планов, тогда как китайцы думают вперед на сотню лет, вернее, на тысячу лет. Мир не всегда будет оставаться таким, каким он был в 1959 году. Немного погодя Соединенные Штаты сблизятся с Китаем и будут искать с ним сотрудничества. Но до тех пор, пока Советы не извинятся за обвинения, выдвинутые Хрущевым против Сталина, и не отрекутся от политики, одобренной XX съездом КПСС, примирение между Китаем и Советским Союзом невозможно. Во всяком случае, Китай такого примирения не хочет.

Моррису казалось, что Мао переходит от блестящего логического анализа к нелогичным, почти бессвязным высокопарным речам, к неприкрытому расизму и шовинизму, превознося присущие китайцам черты и их культуру над аналогичными чертами и культурой других народов. Обдумывая потом эти высказывания, Моррис невольно задавался вопросом, не общался ли Мао во время визитов в туалет с трубкой, набитой опиумом.

Чжоу Эньлай, хотя и без напыщенности Мао, тоже пытался завербовать Морриса в союзники Китая в идеологической войне против Советского Союза. Он сказал, что Советы доказали свою непредсказуемость, им доверять нельзя, и вновь повторил свое предложение о передаче американской компартии денег. Чжоу также заинтересовался Сонни и в ходе приема несколько раз погладил ее по заду, явно не обращая внимания на то, что подумает Моррис или кто-то другой. Под конец их визита он сказал, что будет обидно, если она, побывав в Китае, ничего не увидит, и настоял, чтобы они воспользовались предоставленным в их распоряжение самолетом и осмотрели страну.

Сопровождаемые группой медиков, они вылетели в Шанхай, где в парке сохранилась надпись, увиденная в 1920 году Броудером: «Вход собакам и китайцам воспрещен». Коммунисты оставили эту надпись как символ колониализма.

Возвращаясь с Сонни в Соединенные Штаты, Моррис остановился в Москве, чтобы сообщить о своих беседах в Пекине. Советы мрачно отреагировали на его отчет и сказали, что, к несчастью, это совпадает с данными других информаторов. Пономарев посоветовал Международному отделу поднять в 1960 году субсидии американской компартии до 300 тысяч долларов и рассмотреть способы непосредственной передачи денег Джеку Чайлдсу в Нью-Йорке. Чтобы обсудить этот и другие тактические вопросы, в начале 1960 года Джеку Чайлдсу предложили приехать в Москву.

Приземлившись 5 ноября 1959 года в Чикаго, Моррис позвонил из аэропорта Фрейману и сказал, что Сонни при смерти. Она почти теряла сознание и не могла идти, пришлось увезти ее из аэропорта. Вскоре она впала в коматозное состояние, из которого уже не вышла.

Чтобы отвлечь Морриса от его горя и напомнить, что жизнь на этом не кончается, Фрейман загрузил его работой. Одно из заданий состояло в том, чтобы дать детальную персональную оценку Гэсу Холлу (он же Арво Холберг), который, в связи с нетрудоспособностью Денниса, стал генеральным секретарем и главным боссом партии.

«Он — человек, у которого в мире нет ни единого друга», — начал Моррис свой отчет.

Холл был видным белокурым мужчиной с выступающей волевой челюстью. Он родился в Миннесоте в семье финских коммунистов, в двадцать лет вступил в коммунистическую партию, посещал Ленинскую школу и работал организатором среди членов профсоюза в Миннесоте и Огайо. В 30-е годы он открыто призывал к свержению правительства и участвовал в нападениях членов профсоюза на штрейкбрехеров. Его признали виновным в уголовно наказуемом проступке — преднамеренном уничтожении собственности — и приговорили к штрафу в размере 500 долларов. Осужденный в соответствии с законом Смита, он бежал в Мексику; там со временем его арестовали и депортировали в Соединенные Штаты, где посадили в тюрьму.

Моррис описал его как холодную, лишенную чувства юмора механическую карикатуру на большевика-бомбиста и как человека совершенно невежественного. Холл однажды заявил, что «балет — просто ширма для порнографии» и большой балет правильнее было бы назвать большим бурлеском. В ленинградском Эрмитаже выставлены всемирно известные полотна, но Холл нашел и его нуждающимся в усовершенствовании. Возвращаясь из мужского туалета, он ворчал: «У них тут есть несколько симпатичных картин. Следовало бы продать их и купить несколько писсуаров, чтобы не было нужды пользоваться дырой в полу». Холла многие недолюбливали, собственно, Моррис не знал никого, кому бы он нравился.

Холл подтвердил статус Морриса и его помощника Джека как ответственных за связь с Советами и другими иностранными компартиями. Моррис полагал, что основной причиной было то, что они поставляли самое необходимое Холлу — деньги. По природе своей он был жаден, а лишения, пережитые в тюрьме, жадности ему только прибавили. За время его тюремного заключения ни партия, ни кто-либо из ее членов не оказали никакой помощи его жене и детям, и он решил, что они больше никогда не должны испытывать нужду. До тех пор, пока через Морриса и Джека будет течь поток советских денег.

После того как Берлинсон и работавшие с ним агенты пересчитывали деньги и записывали серийные номера каждой банкноты, Джек помещал их в банковские сейфы и потом расплачивался ими по указаниям генерального секретаря. Если Холлу нужны были деньги для партии или для себя, достаточно было позвонить Джеку.

Моррис пришел к выводу, что, чем больше денег они смогут получить от Советов, тем больше будет у Гэса возможностей их прикарманить. Чем больше он их прикарманит, тем в большей безопасности будут они и вся их операция.

Приглашение Советов Джеку посетить Москву ободрило и обрадовало Фреймана и Берлинсона. Ясно было, что Советы собираются использовать Джека точно так же, как и ФБР, — в качестве тайного помощника Морриса. Это было великолепно.

3 февраля 1960 года Джек выехал в Прагу, где провел совещание с редакторами журнала «Проблемы мира и социализма», коммунистами из разных стран. Один из них — Чжао Цзимин — передал ему 50 тысяч долларов в качестве подарка американской компартии от китайцев. В Москве он встретился с Николаем Мостовцом, начальником североамериканского сектора Международного отдела, и его заместителем Александром Гречухиным. Они обсуждали альтернативные способы пересылки денег и выясняли, сможет ли Джек тайно помогать советским «представителям» в Нью-Йорке. Для ФБР самым важным результатом этих переговоров были указания, которые Мостовец велел передать Холлу. Он хотел, чтобы американская компартия установила прямые линии связи с кубинской и мексиканской компартиями, которые Советы могли бы использовать, если их собственные связи будут нарушены.

Тимми, сын Юджина и Пегги Деннис оставленный на воспитание русским, побаловал Джека отличным ужином и интересной беседой. Тимми вырос среди привилегированных и избалованных отпрысков советской олигархии, имел среди них множество друзей и был вхож в их семьи.

По словам Тимми, с советской точки зрения ситуация на Кубе, после того как там к власти пришел Фидель Кастро, представлялась «очень хорошей и удачной». Рауль, брат Фиделя Кастро, и еще два члена кабинета министров были стойкими коммунистами, благожелательно настроенными по отношению к Советскому Союзу. Советы были искренне убеждены, что с помощью Кастро они создадут свой первый форпост в Западном полушарии. С ним уже установили секретные отношения, и формальное дипломатическое признание должно было состояться после намечавшегося визита в Советский Союз президента Эйзенхауэра.

В соответствии с указанием Мостовца Холл поручил Моррису провести переговоры с кубинцами. 5 мая 1960 года Моррис прибыл в Гавану. Анибель Эскаланте, исполнительный секретарь кубинской компартии, четыре дня вводила его в курс дела, описывая паутину нитей, которую коммунисты сплели вокруг Кастро, и шаги, которые они предприняли для внедрения в новый режим. Эскаланте тоже была убеждена, что они смогут контролировать ситуацию на Кубе.

С фальшивым паспортом, подготовленным для него ФБР, в июле 1960 года Моррис вылетел в Прагу. По привычному порядку, многократно повторенному как там, так и в других восточноевропейских столицах, он показал в аэропорту офицеру безопасности письмо с соответствующими инструкциями. Офицер безопасности немедленно позвонил в Международный отдел чехословацкой компартии, и вскоре прибыл один из его представителей. Пока чехи организовывали его полет в Москву и сообщали русским время его прибытия, Морриса поместили в комфортабельные партийные апартаменты.

В Москве его встретили два офицера КГБ, которые отнеслись к нему с соблюдением всей субординации. Моррису объяснили, что Международным отделом им поручено контролировать передачу денег и секретные линии связи с американской компартией. По различным причинам они предпочитали передачу денег непосредственно Джеку, а не пересылку мелкими партиями через Канаду. Чем меньшее число людей будет участвовать в таких операциях, тем лучше. Хотя товарищ Маскола заслуживает полного доверия, она, в отличие от Джека, не обладает профессиональной подготовкой.

Далее офицер сообщил, что в перспективе суммы наличных, подлежащих передаче, станут намного превышать те, которые по силам провезти непрофессионалу. Поэтому офицер КГБ и его напарник в Нью-Йорке должны будут работать непосредственно с Джеком, и тот должен знать их обоих. Один из них будет тайно встречаться с ним за городом на тщательно спланированных рандеву. Для того чтобы уменьшить частоту встреч, на каждой будут передаваться крупные суммы, а также происходить обмен сообщениями. В свое время Джеку сообщат о методах, посредством которых с помощью КГБ он сможет общаться с Международным отделом. Один из офицеров передал Моррису список кодовых слов, которые будут использоваться в последующих сообщениях. Каждое слово обозначало человека или страну. Например, Моррис именовался «мистером Гудом» (в более поздних списках он стал «Хобом»), «Медисон» означало Советский Союз, Китай был «Гамильтоном», а Кастро — «персиком».

ФБР высоко оценило эту информацию, но она бледнела по сравнению с тем, что Моррису удалось узнать в Международном отделе. Во время закрытой встречи с лидерами восточноевропейских компартий Хрущев язвительно обвинил Китай и Мао Цзэдуна в том, что они создают угрозу «миру во всем мире». Он высмеял китайскую точку зрения о том, что ядерная война «ничего особенного не представляет», и облил презрением Мао, объявившего Соединенные Штаты «бумажным тигром». Сравнивая Мао со Сталиным, Хрущев обвинил его в разрушении социализма, создании культа личности вокруг своей персоны и объявил, что его сочинения больше не будут издаваться в Советском Союзе. До сих пор Советы старались сохранять дружеские отношения и выступать в роли посредника. Эти обвинения Хрущева означали объявление Советами идеологической войны.

После возвращения Морриса 30 июля 1960 года ФБР направило в Государственный департамент отчет об этих высказываниях и получило его обратно с резолюцией: «Это наиболее важный документ, когда-либо представлявшийся ФБР в Государственный департамент».

Моррис должен был немедленно вылететь в Гавану, чтобы представлять американскую компартию на восьмом съезде Социалистической народной партии (кубинская компартия). Общаясь с делегатами-коммунистами со всего мира он получал все новые и новые подтверждения развития связей их партий с кубинцами. От самих кубинцев он получил дополнительную информацию о росте влияния коммунистов на острове.

По мере усиления словесной перепаши между Китаем и Советами последние собрали в октябре 1960 года конференцию в надежде добиться перемирия и уменьшить разногласия путем переговоров. Моррис присутствовал на этой конференции в качестве американского представителя. Китайцы, продолжавшие выступать с широковещательными заявлениями о необходимости единства всех коммунистов, оставались неуступчивыми и воинственными. Они презрительно отвергали наиболее разумные предложения Советов, на которые вполне могли пойти, и отказывались от малейших компромиссов. Конференция провалилась и вместо улучшения отношений привела лишь к дальнейшему их ухудшению.

Во время своих поездок в Советский Союз Моррис редко знал точно, сколько придется там пробыть. Ему приходилось общаться с важными и занятыми людьми. Нередко неожиданные обстоятельства заставляли их пересматривать договоренности о встречах; новые темы могли сделать дискуссию более продолжительной, чем планировалось поначалу; иногда ему приходилось ждать, пока тот или иной собеседник оправится от болезни. Если пребывание в Москве планировалось только на пару недель, ему предоставляли номер в гостинице на этаже, предназначенном для коммунистов-нелегалов или видных деятелей иностранных освободительных движений. Если он оставался на более долгий срок, ему предоставляли квартиру. Так случилось осенью 1960 года, когда он был делегатом на совещании восьмидесяти одной партии, затянувшемся до декабря.

Хорошо отапливаемая квартира располагалась на верхнем этаже здания в центре города, мусоропроводы и лестничные клетки которого не воняли застрявшими отбросами и застарелой мочой. В квартире были гостиная, спальня, кабинет, большой сейф для хранения секретных документов, которые ему разрешалось изучать, но не забирать с собой, скромная ванная и кухня. Кухарка она же уборщица, заботилась о наличии еды и питья и ежедневно пополняла запасы. Перед тем как уходить, она настойчиво предлагала ему приготовить холодный ужин, даже если он будет ужинать вне дома, — в этих случаях она уносила еду с собой.

Моррис вскоре обнаружил, что сотрудники Международного отдела любят навещать его по вечерам. Вполне возможно, они были искренни в своем профессиональном желании обсудить «общие проблемы» или «проблемы разведки». И, конечно, они были искренни в своем восторге от неограниченных запасов виски и водки, которые могли поглощать в свое удовольствие. Моррис приветствовал их визиты и всю неофициальную информацию, которой они вольно или невольно делились. Время от времени он жаловался на усталость и предлагал словоохотливым собеседникам навестить его в другой раз. В такие вечера он от руки переписывал документы.

В конце ноября или начале декабря Пономарев передал Моррису для изучения два документа. Один содержал хронику событий, кульминацией которых стал разрыв между Советами и Китаем; в другом содержался советский анализ серьезности разрыва. Получив в конце декабря эти документы от ФБР, Государственный департамент заявил, что они представляют «исключительную ценность».[10]

В конце 1960 года Фрейман, Берлинсон и еще несколько человек в ФБР, знавших про операцию «Соло», вполне могли гордиться ее результатами.

В это время многие именитые журналисты, ученые, политические деятели и международные аналитики в Соединенных Штатах все еще верили, что Фидель Кастро — искренний поборник свободы и независимости кубинского народа. Для них любое допущение, что он может продать Кубу Советскому Союзу в обмен на личный статус абсолютного диктатора, представлялось проявлением типичной паранойи. Однако уже на раннем этапе полученные в результате операции «Соло» разведданные предупредили творцов американской политики, что может произойти и что действительно произошло на Кубе. Это позволило им соответствующим образом спланировать свою политику.

Для многих в мире, если не для большинства, советская империя и Китайская Народная Республика в 1960 году представлялись пугающим монолитом, занимавшим четвертую часть суши с населением, превышавшим треть жителей нашей планеты. Позднее, когда незначительные признаки разногласий между ними неизбежно всплыли на поверхность, многие восприняли их как несущественные. «Эксперты» продолжали утверждать, что коммунистических партнеров объединяет большее, чем разделяет. И немало лет многие влиятельные интеллектуалы в руководстве США утверждали, что эти признаки являются обманом, частью гигантской дезинформации.

Почти с самого начала проявления раскола в советско-китайских отношениях достоверные разведывательные данные операции «Соло», собранные в высших эшелонах Пекина и Москвы, показывали, что разрыв является реальным, расширяется и, возможно, необратим.

Теперь советские лидеры приветствовали Морриса и Джека и демонстрировали им свое доверие; на них опирались, чтобы обеспечить финансовую поддержку американских коммунистов, и доверяли им настолько, что давали возможность тесно сотрудничать с КГБ.

Фрейман и Берлинсон имели все основания полагать, что, если позволит здоровье Морриса и удастся обеспечить его безопасность, произойдет еще немало интересного.

5. Удача ФБР

Никто не мог спланировать события, которые привели к тому, что в команду влились еще два новых участника. Но Карл Фрейман до конца использовал неожиданную удачу.

В ходе ежегодной проверки работы шифровального отдела в штаб-квартире ФБР в конце 1960 года инспектора Уолтера Бойла обвинили в двух нарушениях.

Начальник отдела Черчилль Даунинг обнаружил, что некоторые из его молодых гражданских аналитиков и клерков добровольно задерживались после окончания рабочего дня или приходили в выходные, чтобы сделать работу, которую считали неотложной. Подобное рвение произвело на него тем большее впечатление, поскольку они не требовали ни дополнительной оплаты за сверхурочные, ни каких-либо иных льгот.

— Уолтер, нужно найти способ вознаградить их рвение, — сказал он. — Ты здесь находишься практически все время. Я бы хотел, чтобы ты записывал тех, кто бывает здесь в нерабочие часы, а я мог бы отметить это в их характеристиках.

Но кто-то узнал об этом неофициальном журнале и пожаловался, что Бойл пытается принудить сотрудников к неоплачиваемой сверхурочной работе.

Потом последовала история с симпатичной женщиной — или «дешевой шлюхой», как назвал ее инспектор. Пока муж находился на учебных курсах, красотка всю ночь развлекала в своем доме одного из сотрудников ФБР. ФБР каким-то образом узнало об этом свидании и в 4 часа пополудни в пятницу выгнало ее за разврат. Женщина, которой было двадцать три или двадцать четыре года, реагировала на это дикой истерикой. Они с мужем только что купили дом, и для выплаты взятого кредита им позарез нужны были два источника дохода. Она не знала, что сказать мужу, и опасалась, что увольнение из ФБР ее опозорит и никакой другой работы ей не найти.

Бойл позвонил домой жене в городок Спрингфилд, штат Вирджиния, и рассказал, что произошло.

— Вечер пятницы — не самое подходящее время для увольнения. Все выходные она будет в плену у горестных мыслей, так и до самоубийства недалеко. Может, пригласим ее к нам на ужин в воскресенье, пусть проведет эти дни в нашей семье?

Подружка девушки высадила ее возле дома Бойлов; тот утешил ее и посоветовал в поисках новой работы ссылаться на него. После приятного ужина он отвез ее домой в Мериленд. Ясно, что подружка рассказала на работе про ужин, во всяком случае, инспектору это стало известно.

Перегнувшись через стол и грозя пальцем, он прочел Бойлу нотацию о том, что нельзя якшаться с аморальными бывшими коллегами, так себя запятнавшими.

— Если вы еще раз сунете мне в лицо этот палец, я его оторву, — взорвался Бойл.

За такое нарушение субординации Бойла понизили из инспекторов в рядовые агенты и, как проштрафившегося, перевели в Чикаго.

Искаженная информация об этом инциденте его опередила, и в начале 1961 года он прибыл туда со вполне определенной репутацией. Никто не приглашал его пообедать или выпить после службы кружку пива, никто не предлагал подвезти, ни один инспектор не желал принимать его в свою команду. Так продолжалось до тех пор, пока с ним не поговорил Фрейман.

— Я его беру. Нужно дать человеку шанс, а потом судить о нем по результатам.

Типичная для Фреймана манера. Но одновременно он не пожалел усилий, чтобы ознакомиться с биографией Бойла, которая в какой-то мере была похожа на его собственную.

Бойл родился 6 апреля 1929 года в городе Джерси, штат Нью-Джерси, в большой семье, состоявшей из трех братьев, сестры, теток, дядей, родителей, бабушек и дедушек. Отец его был профессиональным боксером, потом портовым грузчиком, десятником и торговым агентом, а мать работала секретаршей в Нью-Йорке. Родители много читали, часто цитировали за обеденным столом различные литературные произведения, а по воскресеньям после обеда собирали детей возле радиоприемника, чтобы послушать трансляцию из Метрополитен-опера. Его мать, состоявшая в ордене святого Франциска, печатала под псевдонимом книжные обозрения в журнале кармелитов.

Как и Фрейман, Бойл извлек пользу из учебы у замечательных приходских школьных учителей, которые дисциплинировали, направляли и стимулировали молодые умы. Сестра Кэтрин Пьер из классической школы святой Цецилии в Инглвуде, штат Нью-Джерси, вряд ли ростом была выше своих учеников, но при необходимости могла, не колеблясь, дать им пощечину или одобрительно похлопать по щеке. Она научила Бойла читать и любить чтение.

— Это магический ключ, который открывает дверь в мир, — говорила она. И так тщательно вбивала в него таблицу умножения, что в семь лет он уже мог умножать, складывать, вычитать и делить в уме. Всю жизнь он вспоминал ее с благодарностью. С большим уважением вспоминал он и тренера по футболу в соседней средней школе святой Цецилии, которого звали Винсент Ломбарди.

Отец Бойла обучил четверых своих сыновей боксу, и они зачастую решали споры, натянув перчатки и боксируя на самодельном ринге, который он устроил между четырех деревьев во дворе. Бойлу казалось, что споры в школе тоже вполне естественно решать с помощью кулаков, однако, чем большую доблесть он демонстрировал, тем больше провоцировал вызовов. Одаренный от природы стремительной реакцией и хорошей координацией, подготовленный опытным боксером и весьма драчливый по натуре, он неизменно побеждал в схватках, и родители противников требовали от его родителей наказать «безжалостного хулигана».

— Ты ведешь себя мерзко и отвратительно и вынудишь нас уехать из города, — предупреждал отец. — Если ты еще хоть раз ввяжешься в драку, дома будешь иметь дело со мной.

После субботней трансляции оперы отец вручил ему баскетбольный мяч, отвез на школьный двор прихода святого Патрика и там стал учить бросать мяч в корзину; со временем Бойл стал приличным баскетболистом.

Однажды, когда он учился в восьмом классе школы святого Патрика, высокая, сутулая и хрупкая сестра Мария-Елена велела ему остаться после уроков. Бойл недоумевал, чем он провинился.

— Думаю, тут особый случай, — начала она, — и я хотела бы поговорить с тобой об особом деле.

Одна богатая католичка мечтала о создании академии, где из талантливых юношей готовили бы кадры католической интеллигенции. Там они могли получать образование на уровне лучших мировых стандартов. Для этой цели она построила в Нью-Йорке на 84-й улице Восточной между Медисон и Парк-авеню прекрасное четырехэтажное здание и основала в нем церковную среднюю школу. Церковь снабдила школу воспитателями — иезуитами и талантливыми преподавателями и ввела жесткий классический учебный план: латынь, четыре года; греческий, два года; французский или испанский, два года; логика и этика, четыре года; Шекспир, два года; литература, два года; английская литература, четыре года; древняя и современная история, четыре года; математика (алгебра, геометрия, тригонометрия и вычисления), четыре года; и религия — ежедневно. Репутация школы была настолько высока, что ее выпускникам гарантировалось поступление в любой университет, и учеба там не представляла для них никаких трудностей.

Проблема заключалась в том, что каждый год на поступление в нее претендовали тысячи и тысячи мальчиков, а отбирали только 140 человек. Сестра Мария уверила Бойла, что он сможет стать одним из них при условии, если после уроков будет готовиться с ней к вступительным экзаменам.

В сентябре 1943 года Бойл поступил в среднюю школу в Реджисе, и с первого же дня начались строгости. Иезуит объявил новичкам, что правила школы превыше всего и только половина принятых успешно ее заканчивает. Бойлу ежедневно приходилось ездить из Нью-Джерси на автобусе и метро и вставать в пять утра, чтобы успеть на утреннюю службу. Священники аплодировали успехам школьной баскетбольной команды, капитаном которой он был, но на следующее утро не делали ему никаких скидок, хотя и знали, что он добирался домой только к часу ночи. Он был уверен, что после вечерней игры его вызовут на уроке первым:

— Мистер Бойл, не угодно ли начать читать?

На тренировки и игры уходило много времени, и ему вечно приходилось бороться с академическими задолженностями. Однако в 1947 году он в числе 69 учеников успешно закончил курс.

Колумбийский университет, будучи типичным представителем Лиги плюща,[11] не снисходил до того, чтобы предлагать спортивные стипендии для привлечения профессионалов. Баскетбольный тренер изложил это Бойлу в более изысканной манере:

— Вы получите ссуду, которой достаточно, чтобы оплатить ваше обучение, книги, одежду и расходы на жизнь. По истечении четырех лет ссуда будет погашена. Вы ничего не будете должны.

Бойл был в восторге, что сможет учиться в знаменитом университете, изучать физику, играть в баскетбол и даст возможность семье гордиться его успехами, не будучи им в тягость. Отец, который к тому времени оставил работу в доках, пристально посмотрел на него с тревогой и печалью:

— Занять тысячи долларов, не собираясь отдавать! Это мошенничество или воровство. Разве ты не отличаешь хорошее от дурного? Ни один из моих сыновей в подобном жульничестве участвовать не будет.

Вместо университета он оказался в скромном колледже святого Петра так близко от дома, что мог ходить туда пешком. Там он изучат физику до тех пор, пока программу по ядерной физике не закрыли из-за отсутствия студентов, а потом перешел на специализацию по математике. После церковной школы учиться в колледже было легко; он добился блестящих успехов как в учебных аудиториях, так и на баскетбольной площадке, и уже предвкушал, что по окончании колледжа в 1951 году женится на девушке, которую знал со школьных лет. Когда в 1950 году произошло вторжение Северной Кореи в Южную, он пытался поступить в морскую пехоту, но отец его остановил.

— Лучший солдат — образованный солдат. Сначала получи диплом.[12]

После окончания колледжа и получения диплома он поступил в морскую пехоту, где по окончании офицерских курсов ему присвоили звание второго лейтенанта и направили в армейское артиллерийское училище Форт Силл, штат Оклахома. Оклахома ему понравилась — обширные равнины, пахнущие шалфеем и полевыми цветами, бескрайнее небо, самый чистый воздух и самые благожелательные люди. В общежитии для холостых офицеров он впервые в жизни получил отдельную комнату. Иногда вечерами он бывал в книжном магазине соседнего Лоутона; обычно там было довольно многолюдно, и интерес жителей прерии к книгам произвел на него большое впечатление. Позднее он понял, что популярность книжного магазина в известной степени объяснялась тем, что этажом выше сбывал свой товар местный бутлегер.

Бойл подал рапорт и в июле 1952 года получил приказ о командировании для дальнейшего прохождения службы в Корею. Но вечером того же дня подполковник, занимавшийся распределением его курса, предложил изменить назначение. В обмен на обучение ее персонала морская пехота брала на себя обязательство поставлять инструкторов для Форта Силл.

— Вы — математик, а артиллерийская стрельба основана на математике. Люди вас уважают. Вы — первый на курсе и можете стать отличным инструктором. Армия хочет, чтобы вы остались здесь, и командование морской пехоты с этим согласно. Если вы согласитесь, приказ завтра будет изменен и вы продолжите службу здесь.

— Сэр, я вступал в морскую пехоту не для того, чтобы служить в Оклахоме. Война идет в Корее.

— Лейтенант, я не сомневаюсь, что если вы поедете в Корею, то станете еще одним хорошим артиллерийским офицером. Выполняя свой долг здесь, вы воспитаете много хороших артиллерийских офицеров.

— Я должен подумать, сэр.

— Жду вашего ответа к восьми утра.

В ту ночь Бойл в одиночестве бесцельно бродил по окрестностям. Он мог жениться, жить в симпатичном бунгало на базе, субботним вечером водить жену в офицерский клуб, воскресным утром — в церковь, где патриотически настроенные местные жители соревновались бы за честь пригласить их к себе домой поужинать. У них пошли бы дети, они купили бы машину и начали подумывать о работе после отставки. Его не искалечат, не убьют, он будет окружен всеобщим уважением. Бойл понимал, что стал бы хорошим инструктором, а разве не обязан любой морской пехотинец делать то, что требует от него служба, а не то, что ему хочется?

— Что вы решили, лейтенант?

— Сэр, я благодарен вам и армии за интерес ко мне. Но не хочу, чтобы приказ был изменен.

Вместе с другими морскими пехотинцами и несколькими медсестрами из флотского госпиталя Бойл вылетел из Калифорнии на гидросамолете «Марс», оборудованном удобными пассажирскими креслами и кухней. Уже насмотревшись на эвакуированных из Кореи изувеченных и умирающих, медсестры знали, что ждет этих молодых людей в бою, и отнеслись к ним с нежностью, взяв на себя заботы стюардесс. Бойлу было двадцать три года, ухаживавшие за ним медсестры были примерно тех же лет. Он полагал, что на борту не было никого старше двадцати пяти. Когда они расставались в Барберс-пойнт на Гавайях, медсестры пожелали каждому из них счастья, а некоторые без всякого смущения наградили их совсем не воинскими объятиями и поцелуями. Их неожиданная нежность и плохо скрытая печаль заставили Бойла почувствовать себя, как на собственных поминках.

Воспользовавшись предоставленной им четырехчасовой передышкой, он выпил холодного пива и, не решившись попробовать местное блюдо, предпочел солидный бифштекс. При этом он с восхищением думал о женщинах, точнее, девушках, совсем недавно расставшихся с куклами, которые добровольно вызвались облегчить страдания и муки искалеченных и умирающих солдат, вынесенных с поля боя.

В непритязательном и шумном, но еще крепком и надежном ДС-3 они перелетали над Японским архипелагом от острова к острову и 7 июля 1952 года приземлились в Корее. В аэропорту он, как офицер-наблюдатель, получил в распоряжение свою первую команду. Она состояла из капрала-разведчика, трех штатских связистов и шестнадцатилетнего корейца — переводчика, которого они звали «Малыш».

Современная техника избавила от необходимости использовать людей в качестве передовых наблюдателей, но в Корее их роль оказалась весьма существенной. Из бункера на поросшем кустарником склоне холма или на снежной вершине они наблюдали за передвижениями противника и его позициями и сообщали по радио координаты целей в центр управления огнем, располагавшийся за линией фронта. При стрельбе американских 155-, 105- или 75-миллиметровых орудий наблюдатели замечали, куда падали снаряды, и переносили огонь влево или вправо, увеличивая или уменьшая дистанцию на сотни ярдов, и так продолжалось до тех пор, пока не накрывали цель. Китайцы и северные корейцы понимали, что за ними наблюдают с постов, выдвинутых мили на полторы перед линией фронта, и уничтожение наблюдателей считали первоочередной задачей. В Корее мало кому из них удавалось протянуть долго.

Бойла с его маленькой командой немедленно перебросили на фронт для поддержки южнокорейской морской пехоты, и уже через три часа они оказались в центре сражения. Он быстро перенял от корейского переводчика слово «папион», что можно было приблизительно перевести на английский как «летят снаряды». В командирский бинокль он мог видеть дымок, взлетавший над вражескими орудиями в момент выстрела, и громко кричал, чтобы предупредить корейцев и те успели укрыться. Те, в свою очередь, быстро выучились кричать по-английски «санитар, санитар!», что означало: кто-то ранен и отчаянно нуждается в медицинской помощи. В эту первую ночь, да и в последующие, Бойлу часто доводилось слышать крики, призывающие на помощь медиков, и самому кричать о снарядах.

Позднее, летом, они выдвинулись на передовой пост, осуществлявший наблюдение за Панмыньчжоном. Там проходили переговоры о перемирии, хотя повсюду не ослабевали яростные бои. ООН и командование коммунистов договорились, что ни одна из сторон не будет открывать огонь в демаркационной зоне вокруг места переговоров. Но китайцы тайно перебазировали туда артиллерию и каждую ночь обстреливали бункер Бойла. Некоторые снаряды взрывались на склоне холма перед ним, другие падали по ту сторону холма, где окопались войска. Услышав отчаянные крики о помощи, Бойл помчался по траншее и наткнулся на американского морского пехотинца, пытавшегося затолкать свои кишки в распоротый шрапнелью живот. Он поддерживал бойца, пока тот не умер.

Бойл точно определил местонахождение китайской батареи в демаркационной зоне и, вернувшись в бункер, вызвал на нее огонь. Однако центр управления огнем ответил по радио отказом: эта точка находилась в зоне запрета на ведение огня. Он немного подождал, потом вызвал огонь по мнимым силам противника, якобы расположившимся неподалеку от запретной зоны. Залпы морских гаубиц стали ложиться совсем близко от позиций, которые он перед тем засек. Но Бойл сообщил в центр управления огнем, что снаряды ложатся далеко от цели, и передал по радио ряд поправок, что перенесло шквал огня прямо на китайские орудия. Как только первое орудие и его боезапас охватило пламя, он передал: «Есть попадание. Огонь на поражение». Великолепный фейерверк от взрывающихся китайских орудий и снарядов освещал ночное небо, пока Бойл не передал: «Цель уничтожена. Прекратить огонь».

Утром командование морской пехоты поняло, что произошло, и Бойлу приказали спуститься с горы. Рядом с ним с визгом затормозил джип, из которого выскочил разъяренный полковник.

— Это вы приказали прошлой ночью стрелять по демаркационной зоне?

— Да, сэр.

— Вы знали, что стреляете по демилитаризованной зоне?

— Да, сэр.

— Вы понимаете, что создали международный инцидент?

— Сэр, об этом мне ничего не известно. Я только знаю, что эта батарея больше не будет убивать наших морских пехотинцев.

Китайцы не стали протестовать из опасения выдать собственное нарушение соглашения о зоне перемирия, и про этот инцидент Бойл больше ничего не слышал.

3 октября 1952 года, незадолго до темноты, Бойл со своими людьми занял бункер аванпоста номер 3 в полутора милях перед линией фронта. Бойцы, которых они сменили, поспешили уйти, надеясь до темноты добраться до своих. Бойл пытался организовать нормальное дежурство и найти карты, когда китайцы начали одно из самых ожесточенных наступлений за время войны. Кое-что об этом эпизоде Фрейман узнал из личного дела Бойла, где было сказано, когда и за что он получил на поле боя Бронзовую звезду. В представлении на медаль значилось:

«За героическое поведение в битве с врагом в рядах Первой дивизии морской пехоты с 3 по 5 октября 1952 года. В качестве передового наблюдателя, приписанного к корейскому батальону морской пехоты, второй лейтенант Бойл проявил исключительную храбрость, инициативу и профессиональное мастерство при выполнении своего долга. Он находился на аванпосту в 1500 ярдах перед основной линией обороны, когда враг начал массированное наступление. Больше 30 часов он находился под интенсивным обстрелом вражеской артиллерии и минометным огнем, но отказывался покинуть свою позицию до тех пор, пока враг не был отброшен. В течение всего боя он вызывал и направлял на врага огонь нашей артиллерии. Огнем, точность которого он обеспечил, уничтожено около 400 солдат противника. Он проявил полное безразличие к своей собственной безопасности и неоднократно выдвигался под безжалостный обстрел противника, чтобы точнее оценить расположение и передвижение его войск. Действия второго лейтенанта Бойла соответствуют лучшим традициям флота Соединенных Штатов.

Е. А. Поллак, генерал-майор.

командир Первой дивизии морской пехоты США».

Затем Бойл добровольно вызвался на еще более опасную службу воздушным наблюдателем — летать над вражеской территорией на легком, тихоходном, не вооруженном и не имевшем брони одномоторном самолете. Фрейман отметил, что в период между 3 и 17 января 1953 года он совершил двадцать вылетов на небольших высотах и получил медаль ВВС «За храбрость и преданность долгу», которые, как было сказано в представлении, «стали вдохновляющим примером для всех сослуживцев». После этого он совершил еще свыше 180 полетов над китайскими и северокорейскими линиями обороны, каждый из которых продолжался не меньше четырех часов. Когда на одном из заданий огнем с земли был ранен пилот, он привел самолет назад и благополучно его посадил, хотя не имел никакой летной подготовки. До того как в апреле 1953 года Бойл покинул Корею, командование морской пехоты наградило его еще четырежды.

Записи о службе Бойла в ФБР также впечатляли — вплоть до стычки с проверяющим инспектором. Агентом наружного наблюдения он прослужил только одиннадцать месяцев, после чего был переведен в штаб-квартиру и в двадцать шесть лет назначен инспектором. Насколько помнил Фрейман, это было беспрецедентно. Но Бойл доказал верность такого решения, добившись немалых успехов в тяжелой, изнурительной и требующей полной сосредоточенности дешифровальной работе.

В результате Фрейман разглядел в Бойле талантливого и многообещающего молодого человека. Конечно, это еще предстояло доказать.

В те годы Бойл выглядел достаточно молодо и вполне мог сойти за студента колледжа. Отчасти поэтому Фрейман поручил ему заняться изучением молодых радикалов. Следя за двумя молодыми людьми, подозреваемыми в терроризме, Бойл заехал на территорию городка Чикагского университета. Студенты сфотографировали его машину, опознали в нем агента ФБР и подняли шумный протест по поводу «гестаповского» вторжения в академический городок. Фрейман попытался скрыть этот инцидент от штаб-квартиры, потом постарался преуменьшить его значение или выставить все в лучшем виде. В результате они оба схлопотали по выговору.

И тем не менее он не отступился от Бойла. В работе с Моррисом Фрейману помогали два агента, и, когда одного из них перевели, у Фреймана возникла идея. Моррис уважал людей с высоким интеллектом, а Бойл был как раз из таких. Операция «Соло» требовала навыков в разрешении сложных и запутанных задач, а Бойл в работе с шифрами такое умение проявил. Операция требовала постоянного напряжения, а Бойл прекрасно справлялся с подобными ситуациями.

Старшим специальным агентом в Чикаго в то время был Джеймс Гейл, человек старой закалки, много лет проработавший в Бюро и считавший, что подчиненным следует предоставлять право самим принимать решения. Он одобрил предложение Фреймана привлечь Бойла к операции «Соло». Но штаб-квартира пришла в ярость и запретила это делать.

— Отделением руковожу я и использую людей, которых вы мне присылаете, так, как я считаю нужным. Бойла мне прислали вы, — возразил Гейл, и его точка зрения победила.

Когда они впервые встретились, Моррису было около шестидесяти, а Бойлу только тридцать три. Поначалу Моррис отнесся к Бойлу несколько формально, даже сухо, но его отношение изменилось, когда он разглядел в Бойле те качества, которые видел в нем Фрейман.

Бойл удивил Морриса своим глубоким знанием операции и его самого, знанием, добытым в результате интенсивного штудирования 134 томов дела «Сасх/Соло». Моррис был восхищен, что Бойл по собственной инициативе стал вечерами изучать русский язык, чтобы читать советские публикации и документы. И ему очень нравилась готовность Бойла в любое время откликнуться на его звонок и часами слушать его анализ новых событий в Советском Союзе. Их отношения начали напоминать отношения терпеливого профессора и прилежного ученика. Моррис стал передавать Бойлу все, что сам знал о Советах, и главное — их образ мыслей.

— Вы должны думать точно так же, как они. Мысли управляют действиями.

На Рождество 1961 года Моррис оказался на вечеринке в пригороде Чикаго, где хозяйка представила его пожилой вдове Еве Либ. Ей он показался подтянутым, культурным и обходительным человеком, а его рассказы о поездках за границу ее очень заинтересовали. Еще сильнее Еву Либ привлекал окружавший его некий ореол таинственности, и она почувствовала, что не будет возражать, если он пригласит ее на новогодний ужин. Вместо этого он позвонил в начале января, и она предложила ему навестить ее дома, в Ивенстауне. Там они долго сидели у камина и наслаждались беседой. В какой-то момент Моррис встал, подвел ее к окну и показал на восхитившую его маленькую красногрудую малиновку, порхавшую на снегу. Ева подумала: человек, который может уделить столько внимания маленькой птичке, должен быть очень приятным, добрым и симпатичным.

Моррис и Ева начали встречаться чаще, и он решил, что ФБР лучше узнать об этом.

— Я не могу жить без жены, — сказал он Фрейману. — Мне нужно найти близкую мне душу, но не коммунистку.

— И как вы собираетесь это сделать?

— Полагаю, что я уже ее нашел. Она — социальный работник, такие обычно примыкают к партии. Но она просто антинацистка, а не прокоммунистка.

Из штаб-квартиры хлынул поток возражений. Как могут чикагские болваны позволять ценнейшему достоянию ФБР общаться с чертовой коммунисткой, не говоря уже о том, чтобы на ней жениться?

— Мы не можем нарушать законы человеческой природы, — возразил Фрейман, но согласился, что Еву следует тщательно проверить.

Бойл говорил:

— Наша задача состояла в том, чтобы выяснить о ней все, вплоть до цвета любимой зубной пасты.

Они установили, что Ева происходит из родовитой семьи, получила ученую степень по социологии в Северозападном университете и вышла замуж за известного химика, погибшего при взрыве в лаборатории.[13]

Получив приличную компенсацию за мужа, она, видимо, удачно вложила эти деньги, последовав дельному совету брата-банкира, и проявила собственную финансовую сметку, чтобы помогать другим через систему социальной защиты. Она вращалась среди коммунистов, но не было никаких данных, что она состоит в партии. Расследование установило, что ее политические взгляды близки к тому, что рассказал о ней Моррис. Друзья характеризовали ее самым положительным образом — как «милую», «остроумную», «выдержанную», «образованную» и «леди до мозга костей».

— Я просто не представляю, как он или мы сами могли бы сделать лучший выбор, — заметил Фрейман. — Конечно, она сможет принести пользу. Мы позволим 58-му ею заняться.

Пока ФБР занималось расследованием, то же самое делали Моррис, компартия и, как теперь стало известно, КГБ. Как-то ранней весной Моррис пригласил Еву на воскресную прогулку по сельским дорогам Иллинойса, Висконсина и Мичигана.

— Посмотри, как прекрасна наша страна и как много дает она людям, — сказал он. — Ты любишь Америку и все, что она отстаивает?

Вопрос ошеломил ее, показался просто глупым, и она рассмеялась бы, не гляди он в ее глаза так серьезно.

— Ну конечно. А разве не все так делают?

Во время другой поездки разговор завела она:

— Послушай, я собираюсь выйти за тебя замуж, но, кроме того, что ты удивительный человек и что я тебя люблю, больше я о тебе ничего не знаю. Чем ты занимаешься?

— Бизнесом. Не беспокойся, у меня приличный доход.

— В чем состоит твой бизнес, если тебе приходится ездить в Китай и Россию?

Про себя она отметила, что от ответа он уклонился.

— Я думаю начать новое дело с братом Беном. Можно будет и заработать деньги, и сделать доброе дело, если продавать форму и другие принадлежности для медсестер по почте; тогда там цены будут ниже, чем в розничной торговле. Я буду заниматься финансами, рекламой и маркетингом, но у нас будет достаточно времени друг для друга, и мы сможем путешествовать.

— Ты возьмешь меня в Рим? В свое время я изучала итальянский. Еще маленькой девочкой я мечтала о том, чтобы бросить монетки в фонтан Треви, загадать желание и посмотреть, сбудется ли оно.

— Возьму. Но не раньше октября.

Фрейман, Моррис и Дик Хансен, начальник Бойла, провели совещание, на котором единогласно приняли принципы стратегии. Было совершенно необходимо, чтобы Гэс Холл и МО (как они называли между собой Международный отдел Центрального Комитета) одобрили брак, как это делалось у коммунистов, и приняли Еву так же, как они приняли Морриса. Как это часто случалось, в вопросах тактики победила точка зрения Морриса.

— Я скажу Гэсу, что хочу жениться на симпатичной женщине со средствами и твердыми политическими взглядами. Скажу, что, если он хочет в них удостовериться, я буду рад ее представить. Ева может очаровать самого черта, она ему понравится, и, что еще важнее, он почует запах денег. Потом я скажу ему, что чувствовал бы себя спокойнее, если партия, может быть даже МО, ее проверит. На самом деле Гэс не видит дальше собственного носа, а МО наплевать, на ком я женюсь. Они считают, что женщины созданы, чтобы готовить, стирать и обслуживать мужчин. После того как Гэс одобрит брак, они будут повязаны своим решением и, что бы потом ни случилось, твердо будут его отстаивать.

Моррис привел Холла в дом Евы, где на того произвели сильное впечатление восточные ковры, украшения, произведения искусства, кожаные кресла, антикварная мебель, хрусталь и китайский фарфор. Он убедился, что Ева, как и говорил Моррис, дама с запросами и со средствами. Больше всего Холла заинтересовала табличка: «Продается», которую Ева поместила в палисаднике в предвкушении переезда к Моррису после свадьбы. Он во всеуслышание выражал свое восхищение. Такой шикарный дом должен стоить огромных денег. Может быть, Ева подумает, чтобы выделить небольшую часть своего огромного состояния его «клубу», который, как и она, занимается различного рода благотворительностью и помогает нуждающимся.

После этого Холл прислал три-четыре небольших свадебных подарка и несколько открыток. Поженившись 31 мая 1962 года, новобрачные ответили Холлу благодарственным письмом, приложив чек на 10 000 долларов для его «клуба». Ева не помнила, и не удалось найти никаких записей о том, компенсировало ли им ФБР эту патриотическую и, как потом выяснилось, весьма полезную взятку.

Вскоре после свадьбы Джек отправился в Москву для очередных консультаций. В течение 1961 года сотрудники КГБ пять раз встречались с ним в округе Вестчестер и передали в общей сумме 370 000 долларов. Предвидя крупные пересылки денег, КГБ хотел вместе с ним разработать более тонкие способы планирования и проведения встреч. В беседах с сотрудниками Международного отдела Джек тщательно собирал ценную развединформацию: Советы намеревались расширить и укрепить Берлинскую стену, но в то же время старались избегать действий, которые могли бы спровоцировать войну. Они считали президента Кеннеди неопытным, но «здравомыслящим» человеком, полагали, что теперь смогут «руководить» Кубой, и были близки к тому, чтобы развернуть по всему миру кампанию за мир и представить Соединенные Штаты угрозой всему человечеству. Советско-китайские отношения продолжали ухудшаться.

16 октября 1962 года Моррис с Евой поднялись на борт самолета, вылетающего в Рим, и она была удивлена, увидев, что Моррис взял билеты в первый класс. (Позднее она узнала, что «пролетарий» Холл настаивал, чтобы он и его «государственный секретарь» всегда летали за счет партии только первым классом.) Ева бросила монетку в фонтан Треви, и Моррис спросил, что она загадала.

— Чтобы мы жили вместе долго и счастливо и чтобы нам сопутствовала удача.

Спустя неделю Моррис начал беспокоиться и нервничать, и она спросила, что случилось.

— У меня дела в Москве. Думаю, пора лететь туда.

Радушный прием, оказанный им в Москве, удивил и смутил ее. Человек по имени Николай (Мостовец), видимо друг Морриса, которого почтительно слушались окружающие, провел их, минуя таможенный досмотр, к лимузину и привез в большой трехкомнатный номер в гостинице. Вскоре в дверь постучала симпатичная женщина, представилась Викторией и на безукоризненном английском сообщила, что она будет переводчицей Евы и станет сопровождать ее в течение всего визита. Пока Моррис весь день был занят какими-то непонятными делами, Виктория с шофером возили Еву по музеям, картинным галереям, специальным магазинам и ресторанам, которые, как ей казалось, размещались в закрытых клубах. Когда она возвращалась в номер, возле постели ее ждали коньяк с шоколадом. Почти каждый вечер они были гостями Николая, Алексея или еще кого-нибудь из русских, причем все они вели себя, как близкие друзья Морриса.

— Почему они принимают нас так по-королевски? — спросила его Ева.

— Потому что ты — королева.

Вместо того чтобы через Европу напрямую вернуться в Соединенные Штаты, как думала Ева, они остановились на четыре дня в Праге, где Моррис снова занимался какими-то непонятными делами. (Он представлял американскую компартию на XII съезде Компартии Чехословакии.) Потом он настоял на том, чтобы провести несколько дней в Цюрихе, где много писал, прогуливался в одиночестве и вел загадочные телефонные разговоры с Соединенными Штатами. Ева видела авиабилеты, выписанные до Чикаго через Нью-Йорк. Но Моррис заказал новые — до Лос-Анджелеса. Там, так же как в Москве и Праге, они прошли прямо на выход, минуя таможенный и иммиграционный контроль, не предъявляя багаж и не отвечая ни на какие вопросы. Моррис велел носильщику поставить чемоданы на бровку тротуара и подозвал такси. Когда они сели в машину, Ева воскликнула:

— Мы забыли чемоданы!

— Не беспокойся. О них позаботятся.

Примерно час спустя в просторном номере отеля «Хилтон» в Беверли Моррис сказал:

— Ева, я хочу познакомить тебя с моими близкими друзьями. Понимаю, ты будешь удивлена. Но я хочу, чтобы ты знала, что я люблю тебя и доверяю, и уверен, что ты все поймешь правильно.

Вместо того чтобы выйти в коридор, он провел ее в соседний номер. Навстречу поднялись два симпатичнейших молодых человека, которых ей когда-либо приходилось видеть; один — блондин с голубыми глазами, у другого была тщательно причесанная угольно-черная шевелюра, густые черные брови и такие же черные глаза, которые, как потом вспоминала Ева, «одновременно играли, флиртовали, уверяли и предупреждали».

— Ева, это Дик Хансен, а это Уолт Бойл. Они работают в ФБР. А теперь я должен тебе сказать, что тоже там работаю.

Бойл, который изучал ее и знал о ней все, «вплоть до цвета ее любимой зубной пасты», обратился к ней как к «миссис Чайлдс».

— Вы присоединились к тому, что мы считаем самым избранным клубом на свете. С настоящего момента вы становитесь одной из нас, членом новой семьи и специальной команды.

Тут Ева поняла, что ее жизнь переменилась глубоко и необратимо. Неожиданно обрели смысл все странные вопросы Морриса, его непредсказуемое и необъяснимое поведение в Европе. Любит ли она Америку и то, что она отстаивает? Теперь Ева разделит с ним его тайную жизнь, все стрессы и опасности, с ней связанные. Она подумала: «Что ж, если и мне предстоит быть шпионкой, я постараюсь стать хорошей шпионкой».

На следующий день ФБР внесло ее в сверхсекретные списки под номером CG-6653S*.

6. В Кремле

Из отеля в аэропорту Лос-Анджелеса Бойл направился в местное отделение ФБР, потребовал шифровальную машину, заперся в небольшом кабинете и передал в Вашингтон первый краткий отчет о поездке.

Кубинский ракетный кризис 1962 года травмировал Советы. Советское руководство изумила и повергла в трепет решительность, проявленная президентом Кеннеди и Соединенными Штатами. Хрущева обвиняли в губительной опрометчивости с размещением ракет на Кубе.

Вернувшись в Чикаго, Моррис в ближайшие дни детально доложил обо всем ФБР и по возможности ответил на вопросы, заданные Государственным департаментом, ЦРУ, министерством обороны и другими ведомствами. Затем он отправился а Нью-Йорк доложиться Гэсу Холлу. По возвращении ему предстояло опять отвечать на вопросы и начинать подготовку к следующей миссии. Фрейман и Бойл восхищались запасами жизненных сил и энергии этого шестидесятилетнего человека с хронически больным сердцем. Похоже, Ева внесла в его жизнь радость и новые стимулы.

Советы назвали операцию, проводимую ими через Морриса и Джека, «Морат» (русский акроним словосочетания «аппарат Морриса»), и хотели сохранить ее в тайне не меньше, чем ФБР хотело сохранить в тайне «Соло». Обе стороны предпринимали все более строгие меры предосторожности.

По указанию Советов Джек снова прервал связь с партией. Теперь он имел дело только с Холлом и несколькими его ближайшими соратниками. Моррис остался тайным членом Центрального Комитета американской компартии и иногда виделся с партийцами. Однако он не участвовал в открытых партийных мероприятиях внутри Соединенных Штатов и обсуждал положение дел только с Холлом.

Необходимость постоянно заискивать перед Холлом была утомительна для Джека и отвратительна для Морриса. Джек не возражал против получения от Советов денег и передачи информации; это была его работа. Он возмущался, когда его внезапно вызывали по выходным, чтобы доставить Холлу наличность или выполнять его поручения по дому. Холл был убежден в состоятельности Джека и Морриса и присвоил себе право пользоваться их гипотетическим богатством, так что тем вечно приходилось оплачивать его счета. Холл часто предлагал им устроить деловой обед, а когда Джек и Моррис входили в ресторан, обычно дорогой, он уже ждал их со всей своей семьей. Как-то, прогуливаясь по нью-йоркским авеню, он остановился, обернулся и затащил Морриса в модный магазин, где выбрал костюм. Когда продавец поинтересовался оплатой, Холл указал на Морриса: «Он все устроит». Несколько раз он вынуждал Джека покупать обувь и одежду для своих детей, а однажды — заплатить за продукты. Однако этому мелкому вымогательству приходилось потакать.

ФБР тревожило, что дотошные профессионалы из КГБ или Международного отдела могут заинтересоваться предполагаемым состоянием Морриса и задаться вопросом о происхождении его денег. Действительно ли его жена богата? Если он бизнесмен, то почему позволяет себе в любое время уезжать и неделями, а то и месяцами пропадать за границей?

Для ответа на эти вопросы Фрейман, Хансен и Бойл при поддержке спецагента Мерлина Джонсона основали для Морриса фирму «товары почтой». Они арендовали представительный офис в деловом центре Чикаго, прикрепили на двери вывеску: «Женщина в белом», поместили рекламу в медицинском и торговом журналах с предложением форменной одежды и других принадлежностей для медсестер и позаботились о доставке товара, если вдруг кто-нибудь что-то закажет. Но кому доверить сам офис? Кто будет вести записи о мнимых партиях товара и прибылях, а также выполнять заказы, будучи в курсе всего этого обмана?

Моррис предложил кандидатуру своего младшего брата Бена, торговавшего обувью в «Маршалл филдс», одном из лучших американских специализированных магазинов. У того была интересная работа, и он с ней отлично справлялся. Пройдя хорошую школу у отца-сапожника, он мог давать покупателям квалифицированные советы. Начальство его ценило, он работал в первоклассных условиях и был уверен в будущем. Но после разговора с Моррисом, Фрейманом и Бойлом он согласился в пятьдесят два года бросить все это ради места менеджера «Женщины в белом». Его жена тоже оставила надежную работу, чтобы стать его помощницей. Когда Холл снова приехал в Чикаго, Моррис отвел его в офис «Женщины в белом», и все время, пока они там находились, Хансен и Бойл обеспечивали непрестанный телефонный трезвон.

При содействии дружественно настроенного администратора ФБР арендовало трехкомнатный офис в высотном здании, расположенном приблизительно посередине между собственным офисом ФБР и «Женщиной в белом». В здании был огромный вестибюль, множество выходов на улицу и выход через подземный переход к железнодорожной станции. Менеджер, охрана и технический персонал были уверены, что офисы используют отставные профессора, нанятые эксцентричным инвестором-мультимиллионером. Вдоль стен ФБР расставило книги и обустроило помещение так, чтобы оно походило на исследовательский центр. Когда бы Моррис ни приходил в это здание, за ним следовали агенты, проверявшие отсутствие «хвоста»; одновременно они проверяли отсутствие слежки за ними лично. Множество самых важных совещаний «Соло» проходило именно там, и в течение нескольких лет это место служило надежным конспиративным убежищем.

ФБР и КГБ, словно партнеры, а не соперники, единодушно настаивали, чтобы Моррис прибывал в советский блок под вымышленным именем. Как ФБР, так и КГБ знали, что ЦРУ и разведслужбы западных государств пытаются проследить за гражданами западных стран, решившихся на поездку в социалистический лагерь. Если путешественник не был дипломатом, журналистом или не мог представить другое достаточно разумное оправдание своего пребывания там, он мог попасть под подозрение, а при повторных поездках подвергнуться проверке. Нежелание Советов, чтобы о Моррисе наводили справки, было очевидным. ФБР же не хотело, чтобы он или что-то относящееся к «Соло» попало в поле зрения ЦРУ либо других западных спецслужб. Речь шла не о недоверии. Просто узкий круг лиц в ФБР, занимавшийся операцией «Соло», следовал основному правилу шпионажа: если у кого-то нет настоятельной потребности быть в курсе, не позволяй ему это узнать; а если нужно поделиться частью информации, рассказывай лишь эту часть.

Фрейман и специальный агент в Чикаго строго применяли это правило к своим коллегам и подчиненным по чикагскому отделению. Они изолировали Бойла в просторном кабинете на девятом этаже управления, рядом с комнатой, где велось прослушивание телефонных разговоров. Это была своего рода крепость с видом на внутренний двор, из которого можно было попасть на Стейт-стрит. Стены помещения были покрыты звукопоглощающими панелями. Туда не мог зайти никто, кроме посвященных в «Соло»; на телефонные звонки отвечали только Бойл и его партнер. Книжные полки были заставлены коммунистическими брошюрами и литературой радикального содержания.

За исключением случайных встреч в коридоре и гараже, Бойл редко заговаривал с коллегами. Он не обедал с ними, не выпивал и не водил компанию; он не имел права просить у них совета или помощи. Только один ветеран-стенографист, человек в высшей степени благонадежный, писал под его диктовку и печатал отчеты. Коллеги, в большинстве своем квалифицированные следователи, считали его загадочной личностью, затворником, работавшим в «Пещере снов». Некоторые сомневались, работает ли он вообще, поскольку появлялся он в здании нерегулярно, иногда по нескольку дней не показывался, и никто никогда не видел выданных им результатов. Доброжелательно настроенные коллеги предполагали, что он участвует в некой необычной операции по электронному подслушиванию — вероятно, из-за того, что его завидный кабинет прилегал к соответствующей комнате.

Чтобы лишить правительственные агентства и собственный персонал всякого касательства к «Соло», ФБР пользовалось услугами обычных граждан. В Нью-Йорке Берлинсон и его люди записывали серийные номера каждой долларовой банкноты, которые КГБ передавал Джеку. Федеральный резервный банк в Нью-Йорке обнаружил в обращении 50-долларовые купюры, которые мастера тайного контроля денежного обращения определили как побывавшие на Кубе, и предложил ФБР выяснить, как и для каких целей кубинцы переправляют доллары в Соединенные Штаты. Серийные номера этих 50-долларовых купюр соответствовали тем, которыми расплачивались Советы. Служащие Федерального резервного банка просто делали свое дело и были компетентны в своей области — даже слишком компетентны. ФБР не могло просить их пойти на попятный, не рассказав ничего о «Соло». Однако, если Федеральный резервный банк продолжал бы действовать в этом направлении и выявил, что следы денег с Кубы и из Советского Союза ведут в американскую компартию, публичное разоблачение иностранного финансирования американских коммунистов могло покончить с «Соло».

Берлинсон воспользовался приглашением старинного друга, видного нью-йоркского банкира, пообедать в Йельском клубе и попросил его о личном одолжении. Не мог бы его банк принимать от ФБР крупные суммы наличными — сотни тысяч, а возможно, и более миллиона долларов ежегодно — и выдавать такие же суммы другими купюрами, сохраняя эти операции в полном секрете и не получая от них никакой прибыли.

После минутного раздумья банкир спросил:

— Полагаю, это важно?

Берлинсон кивнул.

— Ладно, я лично этим займусь.

Не успокоившись на этом, Берлинсон спросил, может ли ФБР арендовать банковские сейфы на вымышленные имена и адреса.

Банкир рассмеялся.

— Похоже, обед мне обойдется очень дорого. Нам следовало пойти в ресторан мафии — я чувствую себя так, будто разговариваю с доном.

Бойл, предварительно прощупав почву, завербовал агента бюро путешествий, который согласился оформлять любые билеты на любую нужную фамилию. Это позволяло Моррису менять по своему желанию маршрут, въезжать и выезжать из советского блока различными маршрутами и задерживаться в Западной Европе перед возвращением домой. Теперь Бойлу не приходилось предъявлять паспорта и сочинять объяснения, почему люди, для которых он покупает билеты, так часто пересекают «железный занавес». Со временем этот агент научил Бойла правилам заполнения авиабилетов и разрешил ему выписывать их самому.

Моррис всегда вез с собой кучу лекарств для себя и своих советских друзей. От головной боли и похмелья друзья просили аспирин, который, видимо, трудно было достать, и алка-зельцер, которого у них вообще не было. Они ценили такое средство от насморка, как контак. Один из самых привилегированных людей в Советском Союзе, Пономарев, однажды несколько минут превозносивший чудодейственную силу контака, постоянно рассчитывал на Морриса для пополнения своих лекарственных запасов. Этикетки на прописанных Моррису лекарствах должны были соответствовать тем именам и легендам, под которыми он путешествовал. И снова, прощупав почву, Бойл завербовал фармацевта, который стал поставлять для него лекарства и соответствующие этикетки. Если Моррис собирался, например, путешествовать под именем мистера Питера Шредера из Кливленда, этикетки свидетельствовали, что лекарство прописано мистеру Питеру Шредеру и приобретено в кливлендской аптеке.

Каждое возвращение Морриса в Соединенные Штаты ФБР расценивало как источник возможных неприятностей. При нем был фальшивый паспорт, а часто и советские документы — достаточно, чтобы вызвать любопытство у таможни, которой именно за любопытство и платят. Иногда он вез с собой подозрительно крупные суммы наличными — не такие громадные, как передавал Джеку в Нью-Йорке КГБ, но гораздо крупнее, чем у нормальных бизнесменов и туристов. Поэтому при каждом его приземлении в аэропорту дежурил агент, в задачу которого входило убедить таможенные и иммиграционные службы пропустить Морриса без досмотра, в случае возникновения проблем уладить неприятности и как можно быстрее доставить предварительной отчет о задании.

Это мероприятие не могло быть спланировано заранее, поскольку часто Моррис не знал, когда сможет покинуть Советский Союз. Поэтому договорились, что, оказавшись на западной территории, как правило в Швейцарии или Скандинавии, он будет звонить в Чикаго. Но кому? И что за номер должен быть готов ответить все двадцать четыре часа в сутки?

«Номер врача», — решил Бойл.

После длительных поисков Бойл нашел чикагского врача, который согласился в любое время дня и ночи из своего дома или офиса передавать Бойлу шифрованные сообщения заокеанского незнакомца.

Агент бюро путешествий, фармацевт и врач никогда и ни в каком виде не получали вознаграждения. Они даже не знали, почему именно их попросили об услугах. Они знали только, что это нужно для Соединенных Штатов.

Предполагалось, что на Московском совещании 1963 года американскую компартию будет представлять Моррис, однако поездке помешал рецидив болезни сердца, и, поскольку Советы хотели видеть Джека, Холл послал именно его.

Встреча в аэропорту, лимузин, номер в гостинице, аудиенция у Суслова и Пономарева, обеды с членами Центрального Комитета и Международного отдела свидетельствовали о новом статусе Джека. Он все еще был весьма ценным орудием КГБ; но в то же время он являлся если и не сопредседателем, то вице-президентом «Морат» и персональным эмиссаром Холла, главы американского правительства, «временно находящегося не у власти», а потому стоял выше КГБ.

В то время в Москве гостил Фидель Кастро, и советские товарищи решили познакомить с ним Джека, рассчитывая, что это пригодится в будущем. Джеку деликатно пояснили, что Кастро может быть непостоянен и ему не следует раскрывать всю степень своей «дружбы» и «дружбы» американской компартии с Советским Союзом. Советские товарищи ухитрились как бы случайно свести их вместе за обедом, и Кастро долго и весьма любезно толковал с Джеком по-английски, дерзко игнорируя хозяев. Преувеличив влияние американской компартии, Джек поведал об ее усилиях в организации всенародной поддержки Кубы. Кастро поблагодарил Джека и выразил надежду встретиться снова, возможно в Гаване.

Советские товарищи официально проинструктировали Джека информировать Холла, что спор по поводу границ с Китаем может вылиться в вооруженные столкновения. В надежде предотвратить конфликт и уладить другие разногласия они планировали в июле провести с китайцами переговоры.

В частной беседе один из советских товарищей выдал информацию, которую ни Холлу, ни Джеку знать было вовсе не обязательно: после кубинского кризиса Советский Союз передислоцировал свои межконтинентальные баллистические ракеты. Всемогущество Хрущева было подорвано, и члены Политбюро пытались отхватить себе часть власти. Отзвуки процесса над полковником Олегом Пеньковским, разоблаченным британско-американским шпионом, еще не утихли; были уволены генерал Иван Серов, глава советской военной разведки — ГРУ, и некоторые его заместители.

Джека пригласили на совещание по оперативным вопросам с офицерами КГБ, продемонстрировавшими ему контейнер для микрофильмов, при неправильном вскрытии уничтожавший содержимое. Его также обучили работе с новым миниатюрным приемопередатчиком для общения в Нью-Йорке на коротком расстоянии; он записывал диктуемое сообщение продолжительностью до минуты. Незаметно спрятав его под пиджаком и натянув антенну внутри штанины, Джек должен был зайти в заранее оговоренный магазин либо другое людное место и в определенный момент нажать кнопку, после чего прибор передавал сообщение, сжатое до нескольких секунд. Аналогичный прибор у офицера КГБ, находящегося вне поля зрения Джека, но в радиусе действия связи, должен был записать это сжатое сообщение, которое при медленном воспроизведении принимало первоначальное звучание. Если Джеку нужно будет получить сообщение, ему понадобится лишь прийти в оговоренное место в заранее назначенное время.

В КГБ Джеку сообщили, что и контейнер для микрофильмов, и передатчик оставят для него в тайнике в окрестностях Нью-Йорка. Обычно лаборатории КГБ создавали шпионское оснащение в расчете не на одну операцию, поэтому знание новинок способствовало разоблачению других операций КГБ по всему миру. И ФБР надеялось разобрать на части образцы, обещанные Джеком, и сделать с них копии.

Аналитики все еще корпели над отчетами о результатах миссии Джека, когда в августе 1963 года Моррис привез для них из Москвы и Праги еще больший объем информации к размышлению. Советы полагали, что Северная Корея собирается предпринять военное нападение на Южную Корею, надеясь силой объединить две страны, и призрак новой корейской войны их пугал. Они не могли предсказать поведение Китая, но сознавали, что присутствие в Южной Корее американских войск втянет в конфликт Соединенные Штаты; неопределенность внушала страх.

Кастро вел себя, словно самовлюбленная примадонна, попеременно то устраивая скандал, то надувая губы, и потому взаимоотношения с Кубой были отнюдь не безоблачными. Чехи намеревались наладить более дружественные отношения с Соединенными Штатами. Так же как и Советы, все еще содрогавшиеся при воспоминании о карибском кризисе.

Самое важное — июльские переговоры между советской и китайской делегациями, возглавляемыми Дэн Сяопином и Михаилом Сусловым, закончились крахом. Суслов позволил своему старому другу и ученику Моррису прочесть английский перевод речей — своей и Дэна — и сделать обширные выписки. Моррис сделал почти стенографическую копию, свидетельствовавшую о факте, который многие, возможно большинство американских аналитиков, никак не могли осознать: Китай и Советский Союз превратились в настоящих непримиримых и безжалостных врагов.

Дэн начал переговоры с восхваления Сталина. Он требовал, чтобы Советы не отрекались от Сталина, отказались от политики мирного сосуществования с Западом, отбросили доктрину о возможности избежать третьей мировой войны и признали, что война начнется после того, как Соединенные Штаты поработят «третий мир». По существу, они требовали, чтобы Советский Союз как во внутренней, так и во внешней политике вернулся к сталинизму.

Суслов, старавшийся быть миротворцем и призывавший к корректной, дружеской беседе, ответил:

— Неужели вы действительно надеетесь вернуть мировое коммунистическое движение к той ситуации, когда один человек, словно бог, возвышается над народом?.. Разве можно ожидать, что народ, заплативший за культ личности кровью миллионов и миллионов невинных жертв, включая своих лучших сынов, поддержит подобное требование?.. Зачем вам оправдывать ошибки и преступления Сталина? Зачем?

За стремление избежать ядерной войны китайцы обвинили Советы в трусости. Примерно за десять месяцев до этого, во время кризиса, Суслов вместе с Хрущевым и членами Политбюро заслушал объективные, компетентные суждения руководителей советского Генерального штаба о последствиях ядерной войны. Эти суждения он использовал в своем ответе Дэну.

— Очевидно, вы не осознаете возможности предотвращения мировой войны. Иными словами, вы отрицаете саму возможность ее предотвращения… Невозможно скрывать от народа научные данные о современной войне и ее последствиях. По имеющимся оценкам, при первом же ядерном ударе погибнет от 700 до 800 миллионов человек.

Затем Суслов обвинил Китай в том, что там рассматривают Советы в качестве врага, а также в невыносимой грубости и в распространении «лжи и клеветы».

Через два дня Дэн выдвинул встречное обвинение, что Советский Союз больше заботят отношения с Соединенными Штатами и Индией, чем с Китаем.

— Вы искренне стремитесь кооперироваться с американским империализмом… Вполне очевидно, что наши разногласия имеют под собой серьезные основания… Ваш могущественный шовинизм создает серьезную угрозу раскола в мировом движении… Как говорится: «Успейте осадить своих лошадей, пока они не сбросили вас в пропасть…» Есть старая китайская пословица: «Хорошее лекарство всегда горькое, зато действенное». Мы дали вам множество добрых советов. Воспользуйтесь ими.

Моррис рассказал Фрейману и Бойлу, что подобный обмен любезностями длился не меньше десяти дней. После очередного выпада Суслов и Дэн имели время подумать и посоветоваться со своими правительствами или партийным руководством. Поэтому смысл резких выражений был гораздо серьезнее, чем если бы те были произнесены самими говорящими: они представляли собой продуманную и взвешенную политику Советского Союза и Китая по отношению друг к другу. Это не тот случай, когда кто-то, не удержавшись от личного выпада, в раздражении наговорил резкостей, которых вовсе не имел в виду.

Продолжая свои пояснения, Моррис сказал, что хотя Мао может быть немного сумасшедшим, китайцы могут говорить безумные вещи и их сталинистские надежды могут быть абсурдными, однако со своей точки зрения они действовали логично и в их заявлениях имелась доля истины. Советы действительно развенчали Сталина и его политику, вылившуюся в массовое истребление собственного народа. Советские лидеры были шовинистами: на первое место они ставили собственную пользу, поэтому интересы Советского Союза стояли для них выше интересов международного коммунизма. По выражению Дэна, они относились к зарубежным коммунистическим партиям «как отец к маленькому сыну», пытаясь их купить или управлять ими в своих интересах.

Со своей точки зрения советские лидеры действовали столь же логично, как и китайцы. Начиная с 20-х годов они руководствовались доктриной равновесия сил, гласившей, что никто не начнет войну, если баланс сил не обеспечивает безусловной победы и враг не осознает тщетность любого сопротивления. Однако в гипотетической войне с Соединенными Штатами победа была далека от безусловной; под угрозой уничтожения находились все советские города и индустриальные центры. Советские стратеги понимали, что вне зависимости от исхода войны после нее они останутся в поредевшем, примитивном аграрном обществе, уязвимом перед полчищами китайцев. Китайцы же заявляли об отсутствии страха перед ядерной войной. Хотя они и осознавали силу ядерного оружия, но допускали потерю нескольких сотен миллионов людей, ведь люди — единственное, чего у них в стране было в избытке. В результате Советы, вопреки основным постулатам марксизма (в китайском понимании), отказались поделиться с соседом ядерным оружием и свернули оказание технической помощи.

Моррис учил Фреймана и Бойла предсказывать намерения Советов, исходя из речей их лидеров — просто нужно уметь расшифровывать значение некоторых слов. Призывы к «мирному сосуществованию» и «мирному соревнованию» совсем не предвещают конец попыток Советского Союза расширить свою империю с помощью шпионажа, подрывной деятельности, пропаганды, интриг и «национально-освободительных» войн. Призывы лишь означали, что Советы сознательно стараются не провоцировать ядерную войну с Соединенными Штатами — в отличие от недавних действий Хрущева на Кубе.

По мнению Морриса, китайско-советские разногласия не могли быть урегулированы. Скорее следовало ожидать их углубления, поскольку китайцы не умерят своих политических требований, а Советы вряд ли смогут их принять. Предыдущие предсказания Морриса полностью подтвердились и оказались столь проницательными, что Бойл побоялся нарушить свой долг, не доложив выводы Морриса руководству. Поэтому, побывав в воскресенье утром на мессе, оставшуюся часть дня он посвятил дополнениям к своему отчету.

Ни Фрейман, ни Бойл никогда не сквернословили — дальше «черта» у них обычно не шло. Ругательства означали для них пренебрежение к богатствам английского языка и неуважение к присутствующим. Однако Бойл готов был изменить этой своей привычке, когда прочел ответ из штаб-квартиры: «Мы — организация, занимающаяся сбором информации, а не мозговой центр. Нас интересуют факты, а не мнения. Примите к сведению».

1 ноября 1963 года Моррис приступил к тому, что вошло в неофициальную историю ФБР под названием «четырнадцатая миссия». К тому времени Советы установили определенный режим его приезда в Москву — каждую осень он получал инструкции для американской компартии, представлял бюджет, в котором было расписано, на что партия предполагает в наступающем году потратить деньги, отвечал на вопросы и высказывал мнение об обстановке и известных в Соединенных Штатах деятелях и, как правило, делал общий обзор положения в мире и обсуждал дальнейшую стратегию. В процессе этих ежегодных консультаций он почти всегда проводил много времени с Сусловым, Пономаревым и другими членами Политбюро. Обычно он также виделся с Хрущевым (позднее с Леонидом Брежневым) и старшими офицерами КГБ. Тогда, в ноябре, он заметил среди тех, с кем пил, обедал и совещался, общую мрачность и неуверенность.

Сейчас Советы были еще более раздражены, можно сказать, разъярены поведением Китая, чем летом. Они заявили, что Китай преднамеренно и со злым умыслом вооружает неуправляемые революционные банды по всему миру советским оружием, чтобы виновными в совершенных с его помощью убийствах и преступлениях стали считать Советы. Казалось, они умышленно возбуждали вражду к Советскому Союзу как со стороны Запада, так и со стороны «третьего мира». Их резкие выпады и клеветнические измышления затрудняли любые переговоры, и Суслов уже утратил всякую надежду.

— Чем больше мы стараемся быть благоразумными и миролюбивыми, тем более безрассудными и агрессивными становятся они.

Полковник КГБ, любивший заглянуть вечерком к Моррису ради «общих сведений», изрядного количества бурбона и сигарет марки «Кэмел» либо «Честерфилд», выразил разочарование Советов в более жесткой форме:

— Они не понимают, что могут натворить ядерные бомбы. Но если будут продолжать в том же духе, однажды мы им это продемонстрируем.

Китайцы конкурировали с Советами за влияние на «третий мир» и обхаживали Кастро, который, по мнению Морриса, и сам по себе доставлял серьезные неприятности. Забыв заручиться согласием Советов, он начал тайно поставлять оружие венесуэльским партизанам и обещал снабдить им революционные банды по всей Латинской Америке. В принципе Советы не возражали против снабжения оружием мятежников и террористов; они занимались этим и сами — как непосредственно, так и косвенно. Но здесь всегда важно понимать, что делаешь и что при этом можно выиграть, а что — потерять. Советы же не были уверены, что Кастро осознает последствия. Их беспокоило, что он скорее занят сочинением мифа о себе как о мировом лидере, чем защитой интересов социалистического лагеря. Они считали, что раз ему обеспечили щедрую экономическую и военную поддержку, то он обязан советоваться с ними и воздерживаться от импульсивных театральных жестов, способных вовлечь их в очередную ядерную конфронтацию с Соединенными Штатами. Стараясь сохранить свои базы на Кубе, они готовы были со многим мириться и потакать ему, словно капризному ребенку, однако до известного предела.

Политбюро все еще надеялось использовать американскую компартию как средство для воздействия на Кастро и осмотрительного налаживания связей с кубинскими коммунистами.

Пономарев заметил, что при встрече Джека с Кастро в Москве каждому из них импонировала неординарность другого и что Джек умело польстил Кастро своими россказнями о том, как старается американская компартия оказать ему помощь из Соединенных Штатов. Советы надеялись преобразовать этот зародыш личных отношений в вспомогательное средство воздействия на Кастро и предложили Джеку поехать в Гавану под предлогом передачи официального обращения Гэса Холла. Необходимую подготовку они возьмут на себя, изображая лишь посредников Холла и его инициативы. И объяснят, что, поскольку США препятствуют своим гражданам в посещении Кубы, Джеку придется лететь в Гавану из Москвы. Так его смогут проинструктировать перед поездкой и выслушать отчет по возвращении из Гаваны. Пономарев или его заместитель предложили Джеку взять с собой жену, поскольку ее присутствие могло помочь на светских мероприятиях.

И Моррис, и Пономарев прекрасно понимали, что ежегодный пересмотр бюджета американской компартии являлся в значительной степени фарсом. Моррис старательно перечислял, какие суммы требуются партии на содержание штаб-квартиры в Нью-Йорке, на поддержку активистов и издательскую деятельность, на поездки, демонстрации и агитацию, а также на выплату жалованья и компенсации издержек своим лидерам. (Большая часть всего этого была фикцией, сочиненной вместе с Бойлом.) С другой стороны гроссбуха он писал, сколько партия надеется получить от жертвователей из Голливуда, с Манхэттена и от других денежных тузов, щеголяющих радикализмом, которые считали свои пожертвования остроумным и смелым поступком. При этом всегда наблюдался дефицит, равнявшийся той сумме, которую, как надеялся Холл, КГБ вручит Джеку во время очередной прогулки по ночному Нью-Йорку.

22 ноября 1963 года, в день убийства президента Кеннеди, Моррис находился в Москве. Когда советские руководители спешно стали интересоваться у него возможными причинами и значением этого убийства, он воочию убедился в царившей среди них панике. Прежде всего они пытались оценить последствия убийства, но некоторые, казалось, по-человечески жалели о гибели молодого обаятельного президента, хотя тот и был их врагом. Пережив множество убийств по команде Сталина, они молчаливо условились между собой, что победители будущих битв за власть в Советском Союзе не станут казнить проигравших. Призрак политического убийства в Америке озадачивал и пугал их, поскольку означал нестабильность и непредсказуемость.

Первоначальное смятение породило множество вопросов. Разве в поездке президента не охраняли высокопрофессиональные телохранители? Как могла не сработать их защита, если хоть часть из них не примкнула к заговору? Могло ли это убийство быть частью правого или фашистского переворота? Как повлияет оно на внешнюю политику Соединенных Штатов вообще и по отношению к Советскому Союзу в частности? Что собой представляет новый президент Линдон Б. Джонсон? Чем он будет отличаться от Кеннеди?

На эти и другие бесчисленные вопросы, заданные ему в течение дня, Моррис почти не смог представить фактов, поскольку о событиях в Далласе узнал от Советов и не имел понятия о Джонсоне. Однако он знал политическую историю Соединенных Штатов; основываясь на понимании движущих ею процессов, он сделал для советских лидеров анализ ситуации, укрепивший впоследствии его репутацию замечательного провидца. По существу, он поведал им следующее:

Он не может сказать, нарушили ли работники службы безопасности свой долг; учитывая ту опасность, которой подвергаются президенты, разъезжая в открытых машинах и смешиваясь с толпой, возможно, охранники и не виновны. Об этом слишком рано говорить, пока не известны подробности.

На жизни президентов было совершено множество покушений, и лишь одно — убийство Авраама Линкольна Джоном Уилксом Бутом — было политически или идеологически мотивировано. Остальные были предприняты психически неуравновешенными личностями. Любой гражданин США имеет право на приобретение и хранение оружия; установлено, что один процент населения, то есть более миллиона взрослых американцев, признан душевнобольными, и их действия — совершают ли они их в одиночку или в сговоре — непредсказуемы.

Однако тайный политический заговор в Соединенных Штатах невозможен, и разумные люди любой политической ориентации считаются с этой реальностью. Вооруженные силы США подчиняются гражданскому руководству и всегда лояльны к посту президента, кто бы его ни занимал. При содействии ФБР они раздавят в зародыше любой заговор, причем, если понадобится, применят силу.

Поэтому в ближайшем будущем изменения внешней политики США ожидать не следует. Джонсон, оказавшийся в президентском кресле волей случая, сосредоточит все усилия на том, чтобы выиграть президентские выборы 1964 года. Скорее всего, он по крайней мере до выборов сохранит главных советников Кеннеди по вопросам внешней политики, будет к ним прислушиваться и не рискнет выступать с новыми инициативами. Кроме того, существенный контроль за внешней политикой осуществляет Конгресс, состав которого остался прежним.

Ситуация может измениться и потребовать переоценки после следующих выборов президента и членов Конгресса.

Пономарев разговаривал с Моррисом в своем кабинете, когда туда буквально ворвались сотрудники с серыми лицами. Не зная, что Моррис понимает по-русски, они не обратили на него внимания и сообщили Пономареву, что полиция Далласа только что арестовала по обвинению в убийстве президента Кеннеди Ли Харви Освальда. Важные обстоятельства, которые они поспешно перечислили, объясняли их тревогу, граничившую с паникой.

Освальд, бывший американский морской пехотинец, перебежал в Советский Союз и жил там со своей русской женой. Советские психиатры, обследовавшие его после того, как он в Москве пытался покончить с собой, пришли к заключению, что Освальд — весьма неуравновешенная личность, если его вообще можно считать психически здоровым. Когда он попросил разрешения вернуться в Соединенные Штаты, Советы рады были от него избавиться и не поддерживали с ним никаких контактов, если не считать нескольких последних недель. Тогда он незваным гостем появился в советском посольстве в Мехико и попросил визу для возвращения в Советский Союз, указав при этом, что хочет лететь через Кубу. Посольство в соответствии с обычной процедурой запросило указаний из Москвы. В штаб-квартире КГБ просмотрели его досье, посчитали Освальда бесполезным неудачником и приказали посольству от него отделаться. В соответствии с этими указаниями посольство в Мехико сообщило, что не может выдать визу, пока он не получит соответствующую визу для въезда на Кубу. Предупрежденные заранее сотрудники кубинского посольства сказали Освальду, что не могут выдать ему визу, пока он не получит визу на въезд в Советский Союз. Эта хитроумная карусель закончилась тем, что Освальд уехал и больше сотрудники посольства вплоть до последних дней ничего о нем не слышали.

КГБ клятвенно заверял Политбюро и Международный отдел, что ни до приезда Освальда в Советский Союз, ни во время его проживания здесь, ни потом его не использовали ни как агента, ни как информатора. Политбюро реквизировало в КГБ досье Освальда, и копия, которую секретарь передал Пономареву, не содержала ничего противоречащего этому утверждению.

Во время нервного обмена репликами Моррис сидел молча и равнодушно, но старался запечатлеть в памяти каждое услышанное слово. Один из присутствовавших наконец заметил его и спросил:

— А что нам говорить этому американцу?

Пономарев его заверил, что Моррис заслуживает полного доверия, и заявил, что ему следует сказать всю правду. Через переводчика Моррис услышал ту же самую версию, что только что была изложена Пономареву. Почти умоляя, собеседники старались заставить его поверить, что не имеют ничего общего с убийством.

Логика и профессиональная подготовка склоняли его к тому, чтобы им поверить. Хотя Советы и не отрицали убийства как инструмента государственной политики, но даже убийства на низшем уровне обязательно должны были получить предварительную санкцию Политбюро, и Пономарев наверняка должен был знать о любом плане убийства президента. Ни Пономарев, ни другие советские деятели высокого ранга, с которыми пришлось в те дни беседовать Моррису, не могли скрыть своего шокового состояния — это Моррис прекрасно видел. Если Освальд был таким неуравновешенным типом, как утверждали Советы, то сомнительно, чтобы ему доверили столь важное задание, чреватое возможностью войны. Если Освальд был советским убийцей, то почему он открыто появлялся в советском и кубинском посольствах, где его легко могли засечь ЦРУ или мексиканская секретная служба? И что Советский Союз даже гипотетически мог выиграть от такого убийства?

Однако Моррис прекрасно сознавал, что в умах разъяренных американцев логика — отнюдь не решающий фактор и заметное беспокойство Советов было вполне оправданным. ФБР или ЦРУ быстро смогут установить, что Освальд выезжал в Советский Союз, и, возможно, смогут узнать, что он посещал советское посольство в Мехико. Это не может не вызвать целый ряд законных вопросов. Советский Союз не мог претендовать на звание поборника прав человека или убежища для иностранцев, скрывающихся от политических или экономических репрессий. Почему Освальд хотел жить там и почему Советы ему это разрешили, если не собирались его использовать? Сотни тысяч пограничников КГБ патрулируют советские границы не столько для того, чтобы удержать иностранцев по ту сторону границы, сколько чтобы удержать советских граждан по эту сторону. Почему же тогда Освальду позволили уехать? Почему советские дипломаты беседовали с ним в Мехико?

Пономарев и Моррис только что выслушали достаточно разумные объяснения и сами могли убедиться, что эти объяснения звучали вполне искренне. Но много ли американцев поверит советскому правительству? И что может сказать Освальд, которого считают чуть ли не сумасшедшим? Если правительство США или большинство американцев поверят, что Советы организовали или содействовали убийству президента, то скорее всего Соединенные Штаты ответят встречными мерами. И куда более мелкие провокации приводили к войнам.

Странное убийство Освальда в подвале штаб-квартиры полиции Далласа после его ареста только усилило страхи Советов. Теперь те, кто был склонен обвинять Советы, смогут утверждать, что убийцу, в свою очередь, устранили, чтобы замести следы советского участия. Некоторые сотрудники Международного отдела предлагали срочно отправить Морриса домой, чтобы он убедил правительство США в невиновности Советов.

Абсурдность такого предложения ярко демонстрировала уровень царивших в советских официальных кругах паники и отчаяния. Как дипломатично заметил Моррис, он стоит в самом конце списка лиц, которым могло бы поверить американское правительство или общественное мнение. Хотя с 1947 года он не демонстрировал открыто свою связь с компартией, но был известен как убежденный коммунист и сторонник Советского Союза. Любые его заявления о невиновности Советского Союза рассматривались бы как подтверждение его вины, а кроме того, откуда он мог знать то, о чем говорит? То же самое было справедливо и по отношению к американской компартии, и он настаивал, чтобы были направлены инструкции, ограничивающие ее заявления по поводу убийства выражениями сожаления и осуждения политического насилия. Он также настаивал, чтобы советское правительство официально сообщило американскому правительству, тайно или публично, всю правду до последних мелочей о своих отношениях с Освальдом.

В конце концов Пономарев и Суслов согласились: Моррис вылетел обратно с инструкциями для Холла и прибыл в Нью-Йорк 2 декабря. В номере мотеля возле аэропорта Айдлуайлд (теперь аэропорт имени Кеннеди) он рассказал Бойлу все, что удалось увидеть и услышать насчет убийства. Поспешно и как можно аккуратнее записывая, Бойл сразу понял значение привезенной Моррисом развединформации и необходимость как можно скорее передать ее в Вашингтон. Они согласились отложить составление общего полного отчета о задании, ограничились кратким изложением добытых сведений, и Бойл отправился в местное отделение ФБР на Манхэттене. По дороге он мысленно составлял сухой отчет, содержащий только твердо установленные факты и полностью лишенный каких бы то ни было интерпретаций или комментариев. Однако голые факты, которые он лично зашифровал и отправил в штаб-квартиру, складывались в безошибочное заключение: Советский Союз не имеет никакого отношения к убийству президента Кеннеди, его лидеры точно так же, как и все остальные, потрясены трагедией.

Не раскрывая источника информации, Бюро лично информировало президента Джонсона, генерального прокурора Роберта Ф. Кеннеди, брата убитого президента, и еще нескольких высших руководителей. Комиссия Уоррена, расследовавшая обстоятельства убийства, получила секретное донесение, содержавшее то, что удалось узнать Моррису. Таким образом, через две недели после убийства, когда политические страсти достигли наивысшего накала, политическое руководство США получило неопровержимые доказательства непричастности Советского Союза.

Тем не менее Освальд, несомненно, сочувствовал коммунистам, выписывал коммунистическую прессу, был сторонником Кастро, жил в Советском Союзе и собирался вновь туда вернуться. Правительство не могло сообщить общественности то, что Моррис лично видел и слышал в кабинете Пономарева. Поэтому коммунисты начали кампанию, направленную на то, чтобы убедить американский народ и весь мир, что президента Кеннеди убили скорее ультраправые, чем сторонники коммунистов.

25 ноября 1963 года Джек Чайлдс (NY-694S*) позвонил и потребовал экстренной встречи с Берлинсоном в Нью-Йорке. В тот же день в 2 часа 26 минут дня нью-йоркское отделение передало директору Дж. Эдгару Гуверу в Вашингтон кодированное сообщение с грифом «СРОЧНО» и разослало копии специальным агентам в Чикаго, Далласе и Новом Орлеане. Оно гласило:

«В настоящий момент источник NY-694S* сообщает следующее: он связался с Арнольдом Джонсоном, юридическим консультантом Компартии США, который сообщил источнику, что Гэс Холл поручил ему передать в Советский Союз важное сообщение через посредство CG-5824S* (Морриса), который, в свою очередь, передаст его в Центральный Комитет КПСС. В сообщении говорится, что Советский Союз должен немедленно обратиться к коммунистическим партиям всего мира и попросить их от нашего имени продолжать кампанию, огонь которой должен быть направлен против ультраправых элементов и провокаторов в Соединенных Штатах, являющихся истинными организаторами убийства президента Кеннеди, а также против тех комментаторов и прочих лиц, включая официальных общественных деятелей, особенно на юге, которые ложно обвиняют Компартию США и рабочий класс США. Уже опубликованные заявления и статьи являются весьма эффективными и верными, так что эту работу необходимо продолжать.

Джонсон также заметил: Гэс Холл хотел бы, чтобы NY-694S* немедленно связался со своим русским связником в Соединенных Штатах и передал, что, по его мнению, русские все еще интересуются женой Ли Освальда, так как она русская и, возможно, вернется в Россию. Источнику поручается спросить: если русские захотят с ней побеседовать, могли бы они выяснить, не было ли у ее мужа каких-либо контактов с ультраправыми… Источнику поручается попытаться установить связь, начиная с 26 ноября…

Для информации Нового Орлеана и Далласа сообщаем, что источник NY-694S* является чрезвычайно ценным источником и что информация, содержащаяся в данном телетайпном сообщении, не подлежит распространению, а может быть использована только для сведения».

Российский президент Борис Ельцин в своей книге «Битва за Россию» (издательство «Рэндом-хаус», Нью-Йорк, 1994) на странице 307 цитирует меморандум руководителя КГБ Владимира Семичастного, направленный им 10 декабря 1963 года в Международный отдел. Он основан главным образом на сообщении «Брукса», которого Ельцин характеризует как «известного американского коммуниста и агента КГБ». Вероятно, в то время «Брукс» был псевдонимом Джека. Выдержка, приводимая Ельциным, гласит:

«По мнению Гэса Холла, официальному представителю советского посольства в США целесообразно навестить вдову Освальда — русскую и гражданку СССР, так как от нее может быть получена интересная информация о событиях в Далласе… По мнению резидента Комитета государственной безопасности (КГБ), поездка представителя советского посольства к жене Освальда представляется нецелесообразной».

Таким образом, и Ельцин, и досье КГБ подтверждают: Джек делал то, что приказывал Гэс Холл. То же самое делал Моррис.

7. На грани провала

Команда «Соло» полагала, что Ева может стать соратником Морриса, чтобы поддерживать его и придавать ему новые, свежие силы; на большее ФБР поначалу не рассчитываю. Однако под опекой Морриса, благодаря своему интеллекту и бесстрашию, она из мягкой, заботливой сестры милосердия преобразилась в едва ли не самую удачливую шпионку, которая когда-либо работала на ФБР. В Москве она собирала в среде кремлевских жен их зачастую прозорливые догадки о том, какие думы и чувства владеют их мужьями; это была своего рода интимная, очень личная информация, которую не мог добыть ни один мужчина. Постепенно она сплотила некоторых кремлевских жен в нечто вроде феминистского кружка, поощряя их самоутверждение в мире шовинистов-мужчин. Объявляя, что не станет присутствовать на приеме или банкете, если туда не пригласят жен, Ева способствовала росту их влияния. Ее подруги знали, что своему доступу в высокопоставленное мужское общество они обязаны именно ей.

Когда Бойл предостерег ее, что переводчицы передают каждое сказанное ею слово в Международный отдел и КГБ, Ева ответила:

— Тем лучше. Это лишняя возможность обращаться к более широкой аудитории, верно?

Ева не только добывала секретную информацию и нелегально переправляла важные документы, она становилась агентом влияния, то есть не просто передавала информацию о поведении противника, но и помогала на это поведение воздействовать.

Но если Ева в качестве шпионки смогла так много сделать, то чего же могла добиться Розалин, жена Джека? Безусловно, в Москве Роз встретила бы радушный прием. В 30-е годы ей уже приходилось там бывать, работать секретарем Коминтерна. Ее последующая партийная репутация в Соединенных Штатах осталась незапятнанной. Хотя она давно отошла от активной политической деятельности, но оставалась в дружеских отношениях с Гэсом и Элизабет Холл.

Ссылаясь на нехватку времени, Роз использовала материнство как предлог для отхода от партийной работы. На самом же деле она утратила веру в коммунизм и Советский Союз. Тем не менее она поддержала Джека и Морриса, когда те по непонятным ей соображениям решили возобновить партийную работу. Роз приветливо встречала чету Холлов и некоторых других членов партии, иногда посещавших их дом.

В конце короткого отпуска во Флориде Джек предложил по пути домой сделать остановку в Вашингтоне. Роз согласилась и составила подробный список достопримечательностей, которые там нужно осмотреть. Но путешествие оказалось вовсе не таким, как она его планировала. Когда в аэропорту Майами они предъявили свои билеты, служащий сообщил, что пассажирский салон переполнен и им предоставят места в салоне первого класса. Оказавшись в самолете, Роз заметила в пассажирском салоне свободные места. В Национальном аэропорту Вашингтона двое молодых мужчин, телосложением напоминавшие игроков задней линии «Вашингтон Рэдскинз», представились им как «друзья мистера Салливана» и сообщили, что их ждет машина. Роз спросила о багаже.

— Он будет в машине, — ответил Джек.

Едва они вышли из здания аэровокзала, к ним подкатил лимузин с полицейским эскортом. Роз заранее забронировала недорогой номер в Александрии. Вместо этого лимузин отвез их в один из самых шикарных отелей в центре Вашингтона. Не задерживаясь у регистрационной стойки, молодые люди пронесли их багаж в роскошный люкс. В номере их ждали цветы, шоколад, шампанское и человек, которого Роз никогда прежде не встречала, — Уильям К. Салливан, тогдашний помощник директора ФБР, отвечавший за операцию «Соло». Тот рассказал ей про операцию и роль в ней Джека. Затем он сказал буквально следующее:

— Вы нужны вашей стране. Вы нужны вашему мужу. Вы присоединяетесь к нам?

Первые слова Роз были обращены к мужу, а не к Салливану:

— Я так тобой горжусь!

Советы хотели, чтобы Джек приехал в Москву для консультаций с КГБ, и надеялись, что после этого он сможет полететь на Кубу, встретится с Кастро, а затем доложит им о встрече. Перед отъездом Джека и Роз в апреле 1964 года Морис сочинил от имени Холла и американской коммунистической партии поздравление с днем рождения, чтобы Джек передал его Хрущеву. Бойл счел писанину Морриса возмутительно слащавой и подобострастной.

— Это предназначено не для командующего корпусом морской пехоты США, — ответил Моррис. — Нужно копировать их образ мышления.

Хрущев долгое время был подхалимом. Руководя в 30-е годы истреблением миллионов украинцев, он на все лады преподносил себя как «друга и боевого товарища Сталина», «ближайшего ученика и боевого товарища Сталина», «сталинского лидера украинского народа и большевиков» и «ближайшего боевого соратника великого Сталина». В 1944 году Хрущев заставил тринадцать поэтов написать от имени украинского народа коллективную поэму в честь великого Сталина, которую по его распоряжению, прежде чем послать ее Сталину, подписали 9 316 972 человека. Моррис понимал, что, как бывший подхалим, Хрущев и сам неравнодушен к лести.

И оказался прав. Письмо-поздравление так понравилось Хрущеву, что он приказал разослать его копии всем членам Политбюро и Центрального Комитета и пригласил Джека на торжественный ужин в честь алжирского премьера Бен Беллы в день празднования Первого мая. Присутствовали известные военачальники, четверо космонавтов и Президиум ЦК в полном составе. С большой помпой Джека представили как посланца американской компартии, и многие из собравшихся подходили к нему с неискренними, льстивыми тостами. Как и советовал Моррис, Джек ответил льстивой здравицей в честь Хрущева. В свою очередь, Хрущев сказал ему:

— Вот завершается этот великий день. Он поистине международный, и среди нас находится представитель страны, в которой родился этот великий праздник. Когда я обнимаю вас, я обнимаю вашего выдающегося секретаря (Холла). Доброго ему здоровья. Он истинно стойкий руководитель вашей героической партии. О, да он мне как сын! Отпразднуйте этот день. Садитесь с нами. Вы для нас — желанный гость, (Цитаты из речи Хрущева взяты из отчета, который Джек представил Холлу.)

Пока Пономарев неотлучно сопровождал Бен Беллу, Джек общался с Мостовцом и его помощниками, Алексеем Гречухиным и Олегом Коржановым. По его просьбе ему предоставили пишущую машинку с латинским шрифтом, чтобы он мог писать домой своим товарищам. Используя простой словесный код, он отправил письмо некой Вивиан — это был почтовый ящик ФБР в Нью-Йорке. Расшифрованное письмо гласило:

«Мостовец и Гречухин больше меня хотят, чтобы я поехал на Кубу. Складывается впечатление, что даже мои ангелы-хранители вынуждены дожидаться за дверью, пока Кастро любуется собой в зеркало перед выходом на сцену. С китайцами дела обстоят хуже, чем можно представить, гораздо хуже».

Четвертого мая Джека пригласили на встречу с «нашим товарищем», офицером КГБ, осуществлявшим общее руководство операциями поддержки из Москвы. Отчасти по своей природной дерзости, отчасти по точно рассчитанным тактическим соображениям Джек относился к сотрудникам КГБ как к своим подчиненным. Он дал им понять, что работает на Хрущева, Суслова, Пономарева, Мостовца, а также на августейшего генерального секретаря американской компартии и ни на кого больше. Если что-то получалось не так, он не стеснялся громогласно обвинять КГБ в некомпетентности. Возможно, поэтому КГБ, вопреки своему собственному высокопрофессиональному мнению, порой предпочитал ублажать его или оставить в покое, что и требовалось Джеку и ФБР.

Офицер из группы поддержки был похож на молодого Авраама Линкольна. На безупречном английском он обратился к Джеку по имени, не назвав себя. В ходе беседы он обнаружил исчерпывающее знание деталей операций в Нью-Йорке и несколько раз давал понять, что имеет полномочия непосредственно от Центрального Комитета.

— Послушайте, мистер Икс, если вам угодно так себя именовать. Дела с Политбюро и Центральным Комитетом я веду лично, — заявил Джек. — Если кто-то оттуда захочет мне что-то сказать, он сделает это с глазу на глаз. Поэтому давайте говорить конкретно. Для чего я сижу в этом гостиничном номере?

Словно демонстрируя Джеку некое величайшее технологическое чудо, офицер вынул контейнер с микропленкой, который уничтожал содержимое, если его неправильно открыть. Затем последовала лекция о достоинствах контейнера и его функциях.

— В прошлом году ваши люди уже показывали мне эту штуку, — прервал его Джек. — Я знаю, как она работает. Вы сказали, что передадите мне несколько контейнеров через тайник или при встрече. Это что, музейный экспонат, или вы все же хотите, чтобы я им пользовался? Если да, то отдайте его мне.

Офицер сообщил ему, что криптологи придумали новый код для связи «Морат», которому Джека вскоре обучат.

— Это хорошо, — кивнул Джек. — Тридцать лет назад, когда вы были мальчишкой, а я обучался в Москве ремеслу разведчика, я узнал, что коды следует менять почаще. Что же касается наших будущих уроков, вам придется спросить у людей из Международного отдела ЦК. Моим временем распоряжаются они.

Словно разыгрывая козырную карту, мистер Икс с гордостью заявил, что Советы решили передать Джеку по его возвращении в Нью-Йорк 300 000 долларов. Говорил он так, словно это были деньги из его собственного кармана, и явно ожидал благодарности.

— Мне уже сказал об этом Мостовец, — ответил Джек. — Сумма меньше той, на которую рассчитывал наш генеральный секретарь, но она поможет нашему делу. Между прочим, пошлите деньги 50-долларовыми банкнотами; со 100-долларовыми обычно ходят наши гангстеры, и это привлекает внимание.

Офицер покорно согласился, что 50-долларовые банкноты будут уместнее. Расстались они вполне дружелюбно, договорившись встретиться позднее, чтобы обсудить с экспертом КГБ новые шифровальные системы.

Пока Джек дожидался визы на Кубу, Коржаков наставлял его, как вести себя с Кастро.

— Мы очень хорошо знакомы с товарищем Кастро. Как вы знаете, Хрущев дважды с ним беседовал. Он говорил с ним очень детально, правдиво, но мягко, как с ребенком. Товарищ Кастро — очень чувствительный человек. Наш опыт подсказывает, что говорить с ним следует очень осторожно. Мы даже поняли, что иногда не следует говорить с ним вообще, поскольку он — человек настроения. Если он в хорошем настроении, он будет слушать и будет с вами соглашаться, но если в плохом — будет кричать и обижаться.

Коржанов подчеркнул, что Советы не хотят, чтобы кубинцы знали о их заинтересованности в его поездке, и в Гаване вступать в контакт с Джеком не станут. Все, что они могут сделать, — это помочь ему получить визу и обеспечить комфортабельный перелет.

В тот день, когда Джек должен был встретиться с экспертом-криптологом КГБ, офицер КГБ принял его холодно.

— Сегодня эксперта не будет, и с кодами вас знакомить не станут, — начал он. — Хочу сообщить вам, что в Нью-Йорке сложилась очень серьезная ситуация, и мы крайне обеспокоены. Нью-йоркская «Джорнэл Америкен» в номере от 14 мая опубликовала статью обозревателя Виктора Ризеля. Он утверждает, что ФБР известно, каким образом коммунистическая партия получает деньги из Москвы. Он также утверждает, что может назвать имена и места и представить подробные доказательства. Передача денег, которую мы с вами обсуждали, не состоится.

На какой-то миг Джек потерял дар речи. К горлу подкатила тошнота от внезапно нахлынувшего страха. В КГБ его явно подозревали; они с женой оказались в смертельной опасности. Не зная, что предпринять, Джек сделал то, что ему удавалось лучше всего: стал играть по-крупному, блефуя и пытаясь выпутаться из угрожающей ситуации.

— Это нелепо! — вскричал он. — Как вы можете принимать решение, которое ставит подножку моей партии в такое время, как сейчас? «Уоркер»[14] в финансовом отношении зависит от национальной штаб-квартиры. Приближаются президентские выборы, мы готовимся к национальному съезду. Со стороны ваших нью-йоркских товарищей это очень опрометчивое и поспешное решение. Я не позволю такому жулику, как Ризель, причинить вред нашему секретарю Гэсу Холлу и нашей партии. Я обращусь к самым высоким инстанциям в Центральном Комитете, чтобы отменить это решение.

— Сожалею, — сказал сотрудник КГБ, — но ничего поделать не могу. Нью-йоркские товарищи имеют право принимать решения, когда дело касается безопасности операций, и такие решения всегда окончательны.

— Не все так просто, — заявил Джек. — Я не поеду домой, пока это решение не будет пересмотрено. Именно этого ожидал бы мой генеральный секретарь.

Зазвонил телефон, прерывая разговор. Кубинцы выдали визу, и Джеку нужно было через два часа прибыть в аэропорт. Теперь он страшился своей поездки на Кубу и еще больше — возвращения в Москву после визита к Кастро. Он не мог уклониться от поездки, не вызвав еще больших подозрений. Но мог попытаться спасти жену. Пакуя чемоданы, он рассказал Роз о том, что произошло, и приказал ей покинуть Советский Союз ближайшим авиарейсом. Когда они прощались, Джек подумал, что может никогда больше ее не увидеть.

Тем временем в Соединенных Штатах ФБР расследовало утечку информации. Поиски привели к старшему помощнику Дж. Эдгара Гувера, который таким образом пытался снискать себе расположение прессы и Конгресса. Помощник почти ничего не знал о «Соло», но видел доклады Гуверу, в которых говорилось о наличных долларах, нелегально переправляемых в Нью-Йорк. Поскольку его нельзя было привлечь к судебной ответственности или уволить без того, чтобы не скомпрометировать операцию, его предупредили, чтобы он молчал и на какое-то время вообще исчез. ФБР позаботилось, чтобы те сотрудники Бюро, кто имел дело с прессой, Конгрессом или другими правительственными учреждениями, были в полном неведении об операции «Соло». Антикоммунистам в Конгрессе ФБР заявило:

— Было бы просто замечательно, если бы это оказалось правдой. Но мы не в состоянии предъявить ни одного свидетеля, который может это подтвердить.

Бюро не сказало, что таких свидетелей нет; оно заявило, что не может их предъявить. В конце концов ФБР удалось исподволь убедить в искренности своей информации нескольких конгрессменов и их помощников, которые в Вашингтоне имели контакты с Советами.

После первой публикации этой истории ею больше не заинтересовалась ни одна газета. Гроза миновала, хотя Джек в Гаване понятия не имел, что они с женой теперь в безопасности. Кубинцы разместили его на небольшой уютной вилле. На второй день ему нанес визит вежливости Рамон Кальсинес, молодой член Президиума, ответственный за отношения с зарубежными коммунистическими партиями. Он сказал, что Кастро известно о его прибытии и он с нетерпением ожидает встречи, как только позволит напряженный рабочий график. Кальсинес добавил, что Кастро не придерживается строгого рабочего распорядка и может назначить встречу в любой момент, днем или ночью, поэтому Джеку следует оставаться на вилле, пока не поступит приглашение.

За восемь месяцев до этого Холл направил ветерана партии Беатрис Джонсон своим представителем в Гавану, чтобы обеспечить постоянное взаимодействие между американской и кубинской компартиями. Она приехала на виллу Джека на третий день. Вид у нее был утомленный и не слишком опрятный, она принялась рассказывать о своих нескончаемых мытарствах. Кубинцы поселили ее с маленькой дочерью в трущобах; в доме нет ни холодильника, ни вентилятора, и ей приходится хранить продукты в ящике со льдом у товарища, который живет в шести кварталах. Ее личные сбережения и деньги, которые выделила партия перед отъездом сюда, иссякли. Она влачит жалкое существование на гроши, которые получает за мелкие подработки в кубинской компартии. Симпатизирующие китайцам американские ультралевые непрерывно одурманивают кубинцев злобными наветами на американскую компартию, а ей так и не удалось встретиться с Кастро или с кем-нибудь еще из первых лиц. Кубинцы ею «помыкают, грубо обращаются и держат в изоляции».

Похоже, разговор о своих несчастьях с Джеком, которого она знала еще по Нью-Йорку, придал ей бодрости и энергии. Излив душу, она обстоятельно познакомила его с ситуацией на Кубе. Каждый вечер они вместе ужинали у него на вилле, и он привык полагаться на ее мнение. После недели молчания Кастро Джонсон сказала ему, что некоторые ждут месяцами. Она посоветовала Джеку написать Кастро прочувствованное письмо о срочной необходимости с ним посоветоваться. Он так и сделал и послал письмо Рене Ватьехо, близкому другу и доверенному лицу Кастро.

Несколько дней спустя, поздно вечером, Кастро и Вальехо приехали на виллу. Как и в Москве, Кастро был настроен весьма радушно, а льстивое приветствие, которое Джек передал ему от Холла, расположило его еще больше. Когда Джек вручил ему письмо от Холла, Кастро спросил:

— Мне прочитать его сейчас или взять с собой?

— Содержание письма может вызвать у вас вопросы, поэтому лучше прочитать его сейчас, — ответил Джек.

Кастро долго и внимательно читал письмо, а потом с чувством сказал:

— Это один из самых замечательных документов, которые я когда-либо читал, я говорю это искренне. Я всегда буду помнить и хранить его.

Джек начал с того, что от имени Холла спросил, чем американская компартия может помочь Кубе:

— Что мы, как партия, можем сделать, чтобы наши отношения стали более тесными? Меня также интересует, не желаете ли вы встретиться с нашим представителем. Она находится в Гаване восемь месяцев и пока что не смогла встретиться с вами.

Кастро резко поднялся с кресла и воскликнул:

— Вы хотите сказать, что она здесь уже восемь месяцев! Каким образом? Как такое возможно?

— Видимо, возможно, потому что кто-то препятствует встречам с вами. Она пыталась добиться такой встречи, и пыталась очень усердно.

Через пятнадцать минут к ним в комнату привели Беатрис, наспех одетую, с ребенком на руках. Кастро учтиво представился, пригласил ее сесть и принять участие в беседе. Джек рассказал о том, как прокитайские радикалы и на Кубе, и в Соединенных Штатах прилагают усилия, чтобы не допустить сближения американской и кубинской компартий, и сокрушенно добавил, что до некоторой степени они в этом преуспели. Он отметил, что его партия не имеет возможности посылать свою литературу на Кубу, в то время как троцкистская, ультралевая литература наводняет Гавану в огромных количествах.

Кастро снова вскочил с кресла, напугав присутствующих.

— Я ни разу об этом не слышал! — вскричал он с неподдельным гневом. — Я впервые слышу о людях, которые распространяют слухи, направленные против нас с вами. Где они, эти люди? Я хочу знать.

Джек ответил:

— Товарищ Кастро, я проделал долгий и трудный путь, чтобы встретиться с вами. Наша партия глубоко озабочена тем, чтобы моя миссия увенчалась успехом. Я рад, что наша встреча состоялась. Все члены нашей партии испытывают к вам величайшее уважение. Давайте не будем портить нашу встречу. Пусть эта встреча будет дружеской и сердечной. Да, я скажу вам, кто эти люди, я назову их поименно. Эти лица будут перечислены в официальном письме, подписанном генеральным секретарем Холлом. Наш товарищ здесь, Беатрис Джонсон, передаст его вам через несколько дней. Но куда важнее вопрос, как нам лучше всего осуществлять контакты.

— Я предоставлю вам возможность контакта на уровне, выше которого я не знаю, — сказал Кастро. — Этим контактом буду я сам, вместе с вашей Беатрис Джонсон. Мой соратник Рене Вальехо будет выступать в качестве посредника. Они смогут без помех оперативно связываться друг с другом. Именно так мы и будем действовать.

Затем он приказал Вальехо дать Беатрис свой адрес и номер телефона и записал ее адрес и телефон.

— Что касается литературы, — сказал он, — то американская компартия может посылать все, что угодно, через кубинскую миссию при ООН.

Успокоившись, Кастро спросил Джека:

— Вы считаете, президента Кеннеди убил Освальд?

Прежде чем Джек мог ответить, Кастро продолжил:

— Он не мог проделать это в одиночку, я уверен. Там было по меньшей мере два шли три человека; скорее всего три.

Кастро объяснил, что он сам со снайпером, используя винтовки с оптическим прицелом, аналогичные той, которую нашли в Далласе, пытался воспроизвести схему покушения, стреляя в тех же условиях и с такой же высоты и расстояния, что и Освальд. Они пришли к выводу, что из такой винтовки один человек не мог произвести три выстрела за столь малое время.

— Освальд был в этом замешан, — утверждал Кастро. — Наши люди в Мексике сообщили подробности, как он вел себя, когда появился в нашем посольстве. Он ворвался в посольство, потребовал визу, а когда ему отказали, направился к выходу со словами: «За это я убью президента Кеннеди». Какие меры принимает ваше правительство, чтобы поймать других убийц? Ведь там были трое.

Беатрис внесла предложение, которое понравилось Кастро. Она вспомнила, что во время революции в России, когда большевиков осадили со всех сторон, Ленин написал знаменитое письмо американскому народу. Сейчас, когда Куба подвергается осаде со стороны американского империализма, не настал ли самый подходящий момент для Кастро написать письмо американскому народу?

— Блестяще! Фантастическая мысль! — вскричал Кастро и предложил сопоставить в этом письме то, что делает кубинское правительство для учащихся, рабочих и крестьян, с тем, что делает для своих граждан правительство США. — Это пример того, как одна компартия помогает другой компартии. И это именно то, что называется тесными отношениями.

Джек достиг всех своих целей. Теперь партия имела прямую связь и свободный доступ лично к Кастро, что предоставит Советам скрытую возможность выхода на него, о которой они мечтали. Кастро открыл Кубу для пропаганды американской компартии, которая будет говорить то, что ей продиктуют Советы. Он твердо пообещал противодействовать прокитайским радикалам и ультралевым. И, видимо, он был совершенно искренен в желании поддерживать тесные связи.

Прежде чем Кастро иссяк, Джеку пришлось выслушать его долгую бессвязную речь на английском про урожай сахарного тростника, исследования в области генетики, ядерную войну, индустриализацию, разведение кур и способы обойти американское эмбарго. В конце вечера он поблагодарил Джека за приезд и Холла за то, что тот его послал.

— Вы преодолели самые длинные девяносто миль в мире. Пусть это будет началом новых, более тесных и лучших отношений между нашими партиями.

Во время пребывания в Гаване Джека не покидало ощущение страха, вселившееся в него после разговора с мистером Икс в Москве. Он отчаянно пытался придумать аргументы, чтобы убедить Советы не верить статье Ризеля, но снова и снова содрогался при мысли о том, что Ризель написал правду, и страдал от безысходности. Возвращаясь в Москву 30 мая, он не был уверен, что когда-либо покинет ее живым.

В сопровождении Мостовца он отправился к Пономареву в Международный отдел и, прежде чем войти в комнату совещаний, сказал:

— Я буду бороться против их решения (прекратить контакты в Нью-Йорке), чего бы это мне ни стоило.

— Послушай, Джек, дай мне кое-что тебе сообщить, — предостерегающе заметил Мостовец. — Ваш нью-йоркский связник (сотрудник КГБ Алексей Колобашкин) сейчас в Москве. Он прибыл вчера.

— Он прилетел в отпуск?

— Он вернулся в Москву из-за статьи Виктора Ризеля от 14 мая по поводу наших связей с Компартией США, а также из-за Носенко,[15] сбежавшего на Запад в Женеве. Ситуация очень серьезная, она обсуждалась в Вашингтоне. Я советую тебе быть крайне осторожным в своих высказываниях при товарище Пономареве.

Вскоре после того как Носенко прибыл в США, высокопоставленные сотрудники ЦРУ решили, что он является фальшивым перебежчиком, намеренно засланным, чтобы распространять дезинформацию. Точно так же в другом случае они ошибочно сочли многочисленные донесения о вражде между СССР и Китаем частью хорошо продуманной и масштабной кампании дезинформации. ЦРУ без всяких юридических оснований построило на одном из своих объектов в штате Вирджиния небольшую тюрьму, куда его и посадили в одиночку. Почти двадцать месяцев ЦРУ подвергало Носенко психологической обработке, пытаясь вырвать признание, которого так и не добилось. В конце концов ЦРУ реабилитировало Носенко, возместило ему все, что могло, и многие годы использовало его в качестве консультанта.

ФБР с самого начала считало Носенко настоящим перебежчиком, о чем и сообщило ЦРУ. Такое мнение вытекало из следующих фактов. Информация, которую он передал, дала возможность ФБР и другим западным спецслужбам раскрыть нескольких агентов. Носенко работал в североамериканском отделе 2-го Главного управления КГБ, которое занималось контрразведкой и вербовкой иностранных граждан в СССР. Он рассказал, что в КГБ расставили ловушку на имевшего гомосексуальные наклонности посла Канады в Москве и завербовали его. Королевская канадская конная полиция подвергла того допросу, в ходе которого он сознался и умер от сердечного приступа.

Работая в Москве, Носенко познакомился с материалами, собранными КГБ на Освальда, и наблюдал панику, которую вызвал в комитете арест Освальда. Предоставленные Носенко сведения о пребывании Освальда в Советском Союзе и о реакции Советов на убийство президента Кеннеди совпадали с теми, которые несколькими месяцами ранее привез Моррис. Поэтому ФБР знало, что Носенко говорит правду касательно, возможно, самого важного предмета из тех, о которых знал по роду работы. ФБР не сообщило этих подробностей ЦРУ, поскольку операция «Соло» была скрыта завесой секретности. Оно просто сообщило, что Носенко можно легализовать в США.

Освобожденный из заключения и официально реабилитированный, Носенко женился на красивой женщине, с которой познакомился в одном из ресторанов в Вашингтоне, где та играла на органе. После женитьбы эта женщина стала органистом в методистской церкви небольшого уютного городка на американском юге, а сам Носенко стал председателем церковного совета. Жители городка просили его баллотироваться на пост мэра, но он отказался, поскольку Советы заочно приговорили его к смертной казни. В 1974 году он получил американское гражданство. Перед началом церемонии натурализации председательствующий судья объявил, что, в отличие от существующей традиции, производить фото- и киносъемку церемонии запрещается. По окончании церемонии Носенко, стоя с женой на ступенях здания суда, вынул из-за отворота пальто маленький флажок — национальный флаг США — и приколол его к лацкану.

Вместо допроса с пристрастием, чего так боялся Джек, он услышал восторженные поздравления Пономарева. Тот участвовал в организации его поездки на Кубу и расценивал ее как блестящий ход. Пономарев с воодушевлением заявил, что Джек «оказал важную услугу» компартиям Советского Союза и Соединенных Штатов.

Ответив на несколько вопросов о своих кубинских впечатлениях, Джек, несмотря на предостережение Мостовца, решил сыграть ва-банк.

— При всем уважении к советским товарищам я тем не менее обязан просить вас попытаться использовать ваше влияние как секретаря Центрального Комитета, чтобы отменить решение, принятое в Нью-Йорке, — начал он. — Это решение нанесет ущерб нашей партии, нашей избирательной кампании в предстоящих президентских выборах и всем другим нашим акциям.

— Ситуация очень серьезная, она ставит обе наши партии в трудное положение, — ответил Пономарев. — При нынешних обстоятельствах, я полагаю, мнение нью-йоркских товарищей по этому вопросу является наиболее компетентным.

Джек сказал, что, находясь на Кубе, он много размышлял по поводу статьи Ризеля и пришел к заключению, что это вымысел, сфабрикованный либо самим Ризелем, либо ФБР. Во-первых, если только не было утечки информации через кого-нибудь из нью-йоркских товарищей, ФБР ни при каких обстоятельствах не могло узнать о перевозке денег для компартии, а он уверен, что все люди, работающие в Нью-Йорке, преданы своему делу. За последние пять лет ему неоднократно передавали деньги, и, если бы ФБР об этом знало, его и нью-йоркского товарища давно арестовали бы во время одной из таких передач. Арест с поличным поставил бы американскую компартию и Советский Союз в крайне неловкое положение и в то же время поднял бы престиж ФБР. Почему же тогда их не арестовали? Если бы Конгрессу и министерству финансов когда-либо стало известно, что ФБР, располагая информацией, тем не менее позволяет Советскому Союзу нелегально ввозить огромные денежные суммы в Соединенные Штаты, кое-кому в Бюро пришлось бы жестоко за это поплатиться. Если бы ФБР располагало такой секретной информацией, зачем им предавать ее огласке, тем более через газету, не пользующуюся особой популярностью?

Пономарев не нашел, что ответить, и Джек решил продолжать игру.

— Какая-нибудь другая газета перепечатала эти утверждения? — спросил он.

Пономарев не мог назвать ни одной. Тогда Джек подчеркнул заслуги Холла, Морриса и свои в том, что американская компартия проводит твердую линию на дружбу с Советским Союзом и против китайцев, поставляя массу секретных сведений политического характера и отстаивая общее дело. Пономарев признал, что заслуги эти важны и высоко ценимы.

— Что же, — предупредил его Джек, — если решение нью-йоркских товарищей останется в силе, мы не сможем больше вам помогать.

Пономарев поднялся, чтобы пожать на прощание руку, и сказал:

— Я подумаю, как снять напряженность, возникшую из-за этой неприятной ситуации.

В Соединенных Штатах Гэс Холл, который не любил Ризеля, не склонен был слишком верить его колонке, и Моррис убедил его, что вся эта история — либо гадание на кофейной гуще, либо эффектная, рассчитанная на общественное мнение выдумка ФБР, чтобы увеличить ассигнования на свое содержание. Но пока что ни он, ни Моррис, ни Джек ничего не могли предпринять.

Джек и ФБР постоянно слушали по радио Москву, ожидая сообщений. Но все, что они слышали, — это «сообщений нет». Москва все еще обсуждала судьбу операции. Затем в конце июня прозвучало сообщение, что «300 пар ботинок» (300 000 долларов) будут переданы, как планировалось ранее. Политический вердикт пересмотреть решение профессионалов из КГБ был вынесен, и тем, кто его вынес — Пономареву, Суслову и прочим, — в дальнейшем нелегко было признать, что они совершили ошибку.

8. Сенсация становится рутиной

Допущенная в Вашингтоне оплошность, из-за которой Джек попал в Москве в опасное положение, привела в ярость Берлинсона, Фреймана и Бойла. Не выбирая выражений, они дали выход обуревавшему их гневу в своих посланиях в штаб-квартиру.

В Советском Союзе Моррис и Джек всегда опасались за свою жизнь. К началу 60-х годов советские вожди перестали убивать друг друга, но по-прежнему санкционировали убийства людей меньшего калибра. Как сказал Моррис представителю ФБР:

— Если Советы когда-либо узнают, что мы столько лет водили за нос их руководителей и КГБ, сотни людей будут соперничать за честь лично разделаться с нами.

Все знали, что у Морриса больное сердце, да и здоровье Джека оставляло желать лучшего. Ликвидировать их ничего не стоило: сначала инъекция, которая вызовет потерю дееспособности, затем смертельный укол — и сообщение о том, что товарищ Чайлдс скончался от сердечного приступа. Кто сможет доказать, что это не так?

Ни Моррис, ни Джек не рисковали жизнью ради денег. Оба имели их достаточно, чтобы удалиться на покой в благодатное местечко где-нибудь в Южной Калифорнии, Аризоне или во Флориде и вести там обеспеченное существование. Они просили об одном — чтобы ФБР им верило, оберегало тайну и не предало. Теперь же им казалось, что их предали, и это их пугало.

— Как мы можем просить этих больных стариков продолжать работу? — говорил Бойл Фрейману. — Как мы можем просить их и впредь рисковать жизнью, как можем смотреть им в глаза, если в штаб-квартире не способны хранить секреты? Как я могу послать 58-го на новое задание? Что случится с 69-м во время его следующего контакта в Нью-Йорке?

Фрейман ответил:

— Когда в небе над Северной Кореей, в крошечном самолете, подстрелили твоего пилота, ты не был летчиком, но разве в безвыходной ситуации ты опустил руки? Не ты ли посадил самолет, спас пилота и остался жив, чтобы продолжать сражаться?

В штаб-квартире не пытались преуменьшить серьезность утечки информации. Наоборот, там ввели новые меры безопасности в надежде предотвратить подобные утечки в будущем. Еще больше ограничили круг лиц внутри ФБР, имевших доступ к отчетам по операции «Соло», а также круг лиц, вообще о ней знавших. Установили новую систему подотчетности, которая в случае возможной утечки позволяла определить любого, кто знал о «Соло». До этого случая, если Моррис, выполнив задание, приземлялся в Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Сиэтле или Бостоне, Бойл отправлялся в местное отделение ФБР и оттуда передавал предварительный отчет. Теперь штаб-квартира издала распоряжение: за исключением чрезвычайных случаев отчеты по операции «Соло» разрешалось передавать только из отделений в Чикаго и Нью-Йорке. Штаб-квартира поручила сообщить Моррису и Джеку об этих и других новых мерах предосторожности.

Успокоившись, если не полностью избавившись от опасений, братья решили продолжать работу. Так же поступили и Советы, когда увидели, что колонка Ризеля не повлияла на развитие событий, и не нашли улик, подтверждавших публикацию.

Весь коммунистический мир был потрясен, когда в октябре 1964 года советская партийная верхушка неожиданно сместила Хрущева. Холл тотчас же отправил Морриса со срочной миссией в Москву, чтобы понять, что же произошло и как этот переворот может повлиять на судьбу американской компартии. Советские лидеры, включая Брежнева, не ожидали Морриса, но все же нашли время, чтобы полно и откровенно его проинформировать. Они вменяли в вину Хрущеву многочисленные безрассудные и вредные поступки. Одним из них было его импульсивное обещание финансировать строительство Асуанской плотины в Египте.

— Он распоряжался национальным достоянием, как своими карманными деньгами, — сказал Брежнев. — Его донкихотская аграрная политика, вроде дорогостоящих попыток выращивать кукурузу на сибирской целине, словно бы это были плодородные угодья Айовы, потерпела полный крах. Его промышленная политика разрушила экономику. А его безумная кубинская авантюра едва не спровоцировала ядерную войну и всеобщую катастрофу.

Новое «коллективное руководство», сменившее Хрущева, намеревалось оживить советскую экономику, особенно сельское хозяйство. Моррис, однако, не увидел признаков того, что ожидаются какие-либо крупные перемены во внешней политике. Суслов еще более укрепил свое положение главы Идеологического отдела Центрального Комитета, а Пономарев уверенно чувствовал себя на своем посту в Международном отделе. Они сказали Моррису, что Холл и американская компартия могут и впредь рассчитывать на финансовую и политическую поддержку Советского Союза.

Моррис вернулся в Москву в декабре 1964 года и еще раз приехал туда весной 1965 года, на этот раз вместе с Евой. Оба раза в ходе визита в Москву они скопировали или сделали обширные выписки из секретных документов, которые Советы доверительно предоставляли Моррису для изучения. Один из таких документов содержал подробный отчет о советско-китайских переговорах, проходивших в Москве в ноябре 1964 года.

В начале дискуссии Чжоу Эньлай заявил:

— Мы говорим с вами как с победителями, поскольку считаем, что устранение Хрущева произошло благодаря усилиям истинных марксистов-ленинцев.

Премьер Алексей Косыгин, Брежнев и Суслов последовательно отвечали, что смещение Хрущева не внесло перемен в политику Советского Союза.

— Вы измените свою программу, делающую упор на мирное сосуществование? — спросил Чжоу Эньлай.

— Нет, — ответил Брежнев.

— В таком случае, нам нечего обсуждать, — заявил Чжоу Эньлай. — Мы полагали, что после устранения Хрущева вы, по крайней мере, не будете цепляться за ошибочные решения XX и XXII съездов.

— Дорогие товарищи из Компартии Китая, давайте попробуем забыть прошлое, — предложил Брежнев. — Давайте представим, что мы начинаем строить наши отношения с чистого листа. Наша задача — отыскать пути и средства, чтобы преодолеть раскол и восстановить единство внутри социалистического лагеря.

— Ну что ж, поскольку нам очевидно, что никаких перемен в Советском Союзе не произошло, то и обсуждать нечего; грубо говоря, данная дискуссия бесполезна, — сказал Чжоу Эньлай.

На все попытки примирения, предпринятые Брежневым, он отвечал:

— Если вы будете продолжать вести прежнюю линию, вас ожидает судьба Хрущева. Ясно, что никакое соглашение между Коммунистической партией Китая и Коммунистической партией Советского Союза невозможно. Вы — послушный инструмент американского империализма.

Брежнев прервал его:

— К чему такие безответственные обвинения? Вы клевещете не только на нашу партию, но и на наше правительство и народ.

Чжоу Эньлай, ничуть не смутившись, продолжал:

— А разве не об этом говорит тот факт, что товарищ Косыгин пожимал руку послу США, который представляет здесь американский империализм? Вы, руководители Коммунистической партии Советского Союза, отказываетесь от борьбы с американским империализмом. Вы скачете с американским империализмом в одной упряжке и по одному пути.

Все замолчали, в замешательстве от происшедшей перебранки. К концу переговоров Советам не удалось выжать из китайцев даже согласия продолжить консультации. Суслов охарактеризовал Моррису эту встречу как «ужасную».

Советы все-таки сумели уговорить китайцев принять Косыгина в Пекине после его визита в Северный Вьетнам и Северную Корею в феврале 1965 года. Выдержки из других документов свидетельствовали, что с точки зрения перспектив для СССР пекинская встреча с Мао и другими китайскими руководителями была даже более «ужасной», чем встреча в Москве.

Согласно одному из документов, «Мао Цзэдун поставил сближение между Коммунистической партией Советского Союза и Коммунистической партией Китая в прямую зависимость от усиления международной напряженности и вспышки военных действий». Мао сказал, что до тех пор «раскол будет непреодолим». Что касается советских призывов положить конец пропагандистской войне между Китаем и Советским Союзом, Мао заявил: «Не стоит этого бояться. Эта война будет продолжаться еще десять тысяч лет». Он отверг просьбу Косыгина о проведении «дружеских, деловых» переговоров по поводу советско-китайских разногласий, назвав эту идею «отталкивающей». Китайцы, согласно тому же советскому источнику, непримиримо и в оскорбительном тоне отклоняли любое миролюбивое предложение Косыгина — сотрудничество в сфере внешней политики, расширение торговых связей, углубление культурного, научного и технического обменов. На каждое такое предложение они отвечали: «Время еще не пришло».

Советский эксперт, составлявший документ, выдержки из которого здесь цитируются, добавляет: «Вьетнам служит самым наглядным примером. Китайцы отказываются от сотрудничества. Мао сказал: «Народ Северного Вьетнама прекрасно делает, что сражается без нас». Касаясь американских бомбардировок Вьетнама, Мао сказал: «Это проявление тупости американцев. Их бомбардировки приводят лишь к незначительным людским потерям. Нет ничего страшного, если погибнет немного людей».

В выдержках из этого документа, которые Ева завернула в пленку и закрепила на талии перед отлетом из Москвы 25 апреля 1965 года, содержались и более шокирующие данные, представленные своему руководству лучшими советскими аналитиками:

«Китайцы не поощряют транзитные перевозки во Вьетнам по суше. (Моррис считал, что лингвист, переводивший документ на английский, скорее имел в виду «препятствуют» или «блокируют», чем «не поощряют»; Советы уже сообщили ему, что китайцы отказались разрешить советским самолетам полеты во Вьетнам над своей территорией. — Примеч. авт.) Они хотят раздуть конфликт и ухудшить как военное, так и экономическое положение Вьетнама. Они хотят втянуть Советский Союз в военный конфликт с Соединенными Штатами и, в развитие этой общей стратегической линии, вынудить советские корабли с военными грузами для Вьетнама вступить в прямую конфронтацию с вооруженными силами США.

В последнее время они стали навязывать европейским социалистическим странам свой тезис о том, что для оказания эффективной помощи вьетнамскому народу и противостояния американскому империализму нужно создать очаг войны в Европе…

На картах, выпущенных в Китае в 1965 году, некоторые участки советско-китайской границы были обозначены как «неустановленная пограничная линия», а рядом с названиями таких городов, как Хабаровск, Благовещенск и Владивосток, в скобках указываются их китайские названия… Китайские власти провоцируют захват участков советской территории, организуют на этих землях незаконные сельскохозяйственные и другие работы…

Население Китая систематически подвергается психологической обработке в антисоветском духе. Китайский народ готовят к возможности полного разрыва и даже вооруженного конфликта с Советским Союзом, который изображается «главным врагом». Печать и радио Компартии Китая неистово мусолят «угрозу с севера». В настоящее время в Китае проводятся массовые антисоветские митинги. Шестого марта 1965 года, впервые в истории социалистических стран, такая демонстрация состоялась перед советским посольством в Пекине. Китайцы ведут антисоветские радиопередачи на русском языке, подталкивая советских граждан на выступления против Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза и Советского правительства».

Китайцы заявили, что Советский Союз и Китай «имеют то, что разделяет их, и не имеют ничего, что их объединяет; имеют то, что различает их, и не имеют ничего общего».

Другие документы, которые видел Моррис, содержали похожие сведения и оценки. Советы понимали геополитическое значение и важность удержания Китая в своих союзниках и угрозу, которую будет представлять Китай враждебный. Они предприняли все мыслимые разумные усилия, чтобы умиротворить китайцев. Китайцы напрочь, часто в вызывающей, грубой манере, отвергали любое предложение о начале переговоров.

В ходе своих частных бесед в Москве в марте и апреле Моррис выведал еще кое-какие секреты. «Коллективное руководство» Советского Союза разваливалось, и каждый из его членов думал о том, как с помощью интриг добиться для себя неоспоримой власти. Победителем в этой скрытой борьбе за власть почти наверняка будет Брежнев. Под его руководством Советский Союз, вероятно, будет стремиться избегать конфронтации и поддерживать ровные отношения с Соединенными Штатами, в то же время не прекращая усилий по ослаблению американского влияния и продолжая идеологическую войну против США. Он сделает все возможное, чтобы нанести ущерб Соединенным Штатам во Вьетнаме, избегая риска ввязаться в войну.

Вскоре после того как Моррис и Ева в конце апреля вернулись домой, ЦРУ назвало отчет, содержавший эти сведения, «наиболее ценным из всех когда-либо поступивших разведывательных донесений, касающихся Советского Союза».

Как бы ни было важно знать, кто станет вероятным руководителем Советского Союза и что он предпримет, в долгосрочном аспекте для Фреймана куда важней казались собранные обширные сведения о советско-китайском расколе, и он задавался вопросом, насколько полно важность этих сведений доведена до тех, кто планирует политику.

Штаб-квартира запретила ему, Бойлу и Моррису излагать в отчетах свое мнение или проводить анализ информации.

— Мы занимаемся расследованиями, — сказали им.

Это было действительно так, и именно в этом, на взгляд Фреймана, заключалась потенциальная проблема. Как организация, занимающаяся расследованиями, ФБР в то время не имело своего аналитического подразделения, задачей которого стали бы оценка и сопоставление фактов, чтобы выделить их общую основу или глобальный характер. К тому же Фрейман не был уверен, что отчеты передаются туда и тем, кому следует.

Поэтому Фрейман попросил Бойла собрать все копии отчетов «Соло» насчет Китая, начиная с 1958 года. На основе этих отчетов и других материалов, которые передал ему Бойл, он изложил историю советско-китайского раскола, обрисовав четкую картину постепенного ухудшения взаимоотношений, превратившего союзников во врагов. Собранные вместе достоверные и последовательные отчеты, которые процитировал Фрейман, показывали, почему отношения между Советским Союзом и Китаем не улучшатся и почему вместо этого они станут еще более враждебными.

Фрейман направил свой материал в Вашингтон в качестве скорее отчета, чем анализа, приписав, что составил этот документ в свободное время. Штаб-квартира тотчас же послала копию с агентом в Белый Дом, откуда вскоре ответили почти буквально следующее: «Вот теперь это настоящие разведданные; это те самые выдающиеся сведения, которые вы способны добывать; это то, что нам нужно».

Впоследствии ФБР попросило Бойла, используя консультации Морриса, составить анализ или комментарий к некоторым отчетам, событиям или проблемам. Став начальником Бойла, Джим Фокс дал разрешение им с Моррисом анализировать или комментировать все, что угодно, не ожидая запросов от штаб-квартиры. И до самого конца Моррис одновременно работал аналитиком и на ФБР, и на Политбюро ЦК КПСС.

Вскоре после описанных выше событий Фрейман по собственной инициативе и из чувства долга сделал нечто оригинальное, принесшее важные и долгосрочные выгоды; то, что все поначалу сочли неверным шагом: ушел в отставку.

Он был в расцвете своей карьеры, в отделении ФБР в Чикаго его любили и почитали, и он любил свою работу. Операция, крестными отцами которой они с Берлинсоном стали больше десяти лет назад, приносила такую эффектную информацию, что Белый Дом, Государственный департамент и ЦРУ нетерпеливо требовали все больше и больше разведданных. Как сказал Бойл, «сенсация стала рутиной». Если Моррис и Джек останутся живы, то можно было ожидать, что будущие результаты окажутся еще более эффектными. Моррис налаживал тесные личные отношения с Брежневым; тому доставляло удовольствие напрямую общаться с обаятельным человеком, которого Советы давно считали своим самым выдающимся агентом. Моррис также сохранил свои давние дружеские связи с Сусловым и Пономаревым, по-прежнему самыми осведомленными и влиятельными людьми в Советском Союзе. Возникни такая необходимость, он смог бы непосредственно обратиться к своему старому знакомому Юрию Андропову, председателю КГБ. А еще он был первым заместителем и доверенным лицом Гэса Холла, который зависел от них с Джеком в том, что ценил больше всего, — в деньгах.

После пятнадцатой миссии «Соло» Фрейман и Бойл впервые представили себе ослепительную возможность, выходившую далеко за рамки обычного сбора информации. Джек сумел поколебать стереотип мышления Пономарева, убедив его отменить решение КГБ; он повлиял на Кастро, склонив его установить прямые контакты с американской компартией. Если Джек мог воздействовать на решения и поведение коммунистических вождей, которые не слишком хорошо ему были знакомы, то на что же тогда способен Моррис, для которого советские лидеры были друзьями?

Но все-таки Фрейман размышлял как профессиональный спортсмен, который предпочитает прекратить выступления до того, как начнут убывать его силы. Для них с Бойлом не была редкостью работа по семьдесят часов в неделю; причем в ходе этой работы им иногда приходилось принимать мгновенные решения по вопросам в буквальном смысле жизни и смерти. Он опасался, что с возрастом не сможет постоянно сохранять остроту ума и энергию, которых требовала операция «Соло».

Или взять Бойла. Отчасти для того, чтобы приемные дети росли в более благополучной среде, отчасти чтобы быть поближе к аэропорту О’Хара Бойл купил дом в пригороде неподалеку от Фреймана. Они часто вместе ездили на электричке, и Фрейман, известный своей проницательностью, стал понимать Бойла лучше, чем любой другой, кроме Морриса Бойл мог презирать условности, проявлять необузданность характера и буйный темперамент. Многие ли усыновляют черных детей и поселяют их в округе, населенном только белыми? Многие ли агенты ФБР в обеденный перерыв ходят молиться в церковь? Многие ли добровольно вызовутся совершить больше двухсот боевых вылетов и заслужить шесть боевых наград за десять месяцев непрерывных боев? Многие ли станут рисковать своей карьерой, угрожая набить морду своим начальникам? Но ведь операция «Соло» сама по себе не вписывалась в привычные рамки, была безрассудной и требовала решительности. Ведь она была нацелена против самых жестоких убийц и деспотов в человеческой истории. Своим интеллектом Бойл завоевал уважение Морриса, который все более проникался к нему отцовскими чувствами, Ева души в нем не чаяла, и он был безгранично предан «Соло».

Убежденный в том, что вверяет Морриса и Еву в заботливые и талантливые руки, Фрейман бодро со всеми распрощался и никогда больше не позволил себе вмешиваться в операцию, которая стала наивысшим достижением его карьеры. Теперь Бойл стал основным лицом, направлявшим работу Морриса и Евы, и оставался им до самого конца операции «Соло». Хотя он всегда находился в подчинении своего руководства — специального агента по Чикаго и штаб-квартиры, он сам принимал большинство повседневных оперативных решений касательно Морриса и Евы и готовил проекты всех отчетов по собранным ими разведданным.

Секретные сведения, которые по крупицам собирал Моррис, общаясь с Брежневым, Сусловым, Пономаревым и другими членами Политбюро в ходе последующих трех визитов в Москву, подтвердили выводы Фреймана в такой степени, что он стал казаться новым пророком. В октябре и ноябре 1965 года Советы цифрами и фактами убедили Морриса, что делают все возможное для оказания военной и политической помощи Вьетнаму. Затем ему вручили перевод письма китайской коммунистической партии и правительства, с тем чтобы он передал его Холлу.

«По правде говоря, мы не можем вам доверять. Мы и другие братские страны усвоили горькие уроки прошлого из порочной практики Хрущева устанавливать свой диктат под предлогом оказания помощи. Трюк, который вы сейчас разыгрываете с вьетнамской проблемой, тем более не пройдет. Китай не станет одной из ваших провинций. Мы не можем принять ваш диктат. И не станем помогать навязывать ваш диктат другим.

Последние месяцы мы внимательно наблюдали за вашей позицией по вьетнамской проблеме. Целый ряд фактов привел нас к выводу, что вы проводите политику умиротворения Соединенных Штатов, пытаясь заключить политическую сделку с американским империализмом и предать освободительную борьбу вьетнамского народа. Вы проводите политику великодержавного шовинизма по отношению к братским странам, пытаясь навязать им свой военный диктат и впрячь их в колесницу советско-американского сотрудничества нацеленного на мировое господство. Ваше предложение о проведении встречи в верхах между Вьетнамом, Китаем и Советским Союзом явилось важным шагом по пути политики умиротворения и великодержавного шовинизма. С помощью такой встречи вы намеревались завлечь нас в ловушку, чтобы заручиться правом выступать от имени Вьетнама и Китая в ваших интригах на международной арене, упрочить вашу позицию в политическом торге с американским империализмом и сколотить капитал для обмана революционных народов земного шара…

Вы должны немедленно прекратить явное и скрытое соучастие в преступлениях американского империализма и разорвать предательские по отношению к вьетнамскому народу политические сделки с Соединенными Штатами; вы должны перестать сотрудничать с американским империализмом в попытках надувательства «мирными переговорами» и прекратить подрыв революционной борьбы народа Вьетнама».

Как заметил Суслов, после брани и обвинений Советов во всевозможных актах предательства и вероломства, китайцы закончили письмо насмешливо-презрительным «С братским приветом!». В отчаянии пожав плечами, он бросил:

— Это безнадежно.

В дополнение к документам Моррис привез из Москвы сведения, добытые в доверительных беседах. Среди «коллективного руководства» продолжалась борьба за верховную власть, и Брежнев по-прежнему оставался наиболее вероятным в ней победителем. Советская экономика едва держалась на плаву, вину за это состояние, как положено, возлагали на Хрущева. Из-за нехватки твердой валюты Советы смогли передать американской компартии только около 700 тысяч долларов, в то время как в 1965 году они раскошелились более чем на миллион.

В ходе XXIII съезда КПСС в марте-апреле 1966 года Советы подробно информировали Морриса о масштабах и характере своей военной и материальной помощи Северному Вьетнаму и о своих планах привлечь западных интеллектуалов к пропагандистской кампании с целью заставить США вывести войска из Вьетнама. Ему передали еще один мрачный обзор отношений с Китаем, которые, казалось, ухудшались с каждым месяцем.

С 7 августа по 15 сентября 1966 года Моррис вместе с Гэсом Холлом совершил поездку по Восточной Европе и Советскому Союзу, проведя беседы с президентом Чехословакии Антонином Новотным, главой Восточной Германии Вальтером Ульбрихтом и Брежневым.

Брежнев преуспел в борьбе за пост высшего лидера Советского Союза, и теперь его власть никто не оспаривал. Так получилось, что новому лидеру очень импонировал Моррис, и в будущем, сам того не подозревая, он станет в операции «Соло» важным источником разведданных.

Во время первой встречи с Холлом Брежнев вел себя гораздо официальнее и сдержанней, чем наедине с Моррисом, и хотя он щедро воздал должное американской компартии и Холлу, но не сказал ничего такого, о чем нельзя было прочесть в «Правде». За него это сделали Суслов и Пономарев. Они сообщили Моррису, что Брежнев победил в схватке за верховную власть в Советском Союзе и что никто на его власть не посягает. Оба они казались уверенными в своем будущем при новом правителе, и Суслов сказал, что Моррис тоже может быть спокоен, поскольку Брежневу он очень нравится.

По мнению Суслова, Пономарева и, как понял Моррис, всего советского руководства, Китай представлял собой наиболее насущную и опасную международную проблему, стоявшую перед Советским Союзом. Еще больше, чем прежде, они были убеждены, что Китай пытается втянуть Советский Союз, Западную Европу и Соединенные Штаты в ядерную войну, в которой сам останется в стороне и после которой станет господствовать на всем земном шаре. Все в советских верхах, начиная с Брежнева, были сыты по горло китайцами, или «желтыми», вообще и Мао в частности. Отрывки из советских отчетов и аналитических записок, которые Моррис скопировал или переписал, поясняли причину:

«Антисоветская кампания в Китае вспыхнула с новой силой. 20 августа 1966 года улицу, на которой расположено советское посольство, переименовали в улицу «Борьбы против ревизионизма». Здания, заборы и дороги вокруг посольства были разрисованы антисоветскими лозунгами в самом грубом тоне, как, например: «Сметем ревизионистских собак и чертей» или «Отомстим за все, когда придет время». Плакаты, висевшие возле посольства, гласили: «Когда придет время, мы сдерем с вас кожу, выпотрошим вас, сожжем трупы и пепел развеем по ветру».

Памятники, символизирующие дружбу советского и китайского народов, были обезображены или разрушены (например, памятник Александру Пушкину в Шанхае, монумент советско-китайской дружбы в Шанхае, Дом советско-китайской дружбы в Гуанчжоу и другие). Советские граждане, постоянно проживающие в Китае, подвергались бандитским нападениям, обыскам, избиениям и унижениям…

Две недели советское посольство осаждали толпы антисоветских демонстрантов. Громкоговорители не смолкали сутками, устраивая советским гражданам настоящую пытку. [Китайские] служащие покинули посольство, заявив, что они бастуют. Антисоветские демонстрации в Пекине, сопровождавшиеся оскорбительными выходками, продолжаются и по сей день. Именно поэтому СССР решил отозвать семьи советских сотрудников посольства, а также торговых представителей, экономических советников и персонал отделения ТАСС.

Китайцы не обеспечили нормальных условий для выезда советских людей. В отношении женщин и детей совершались акты насилия, унижения и издевательства. Были нарушены самые элементарные нормы международного права и человеческих отношений…

Пропаганда [китайского] радио, нацеленная на СССР, становится все более интенсивной. Почти каждая передача призывает к свержению советского руководства. По почте в адрес советских учреждений и частных лиц направляется антисоветская литература. При этом используются всевозможные уловки, чтобы обойти контроль со стороны государственных органов СССР [КГБ]. Антисоветские брошюры размещаются между страницами или внутри обложек книг, в том числе и детских изданий.

Китайское посольство в Москве стало источником и распространителем среди советских людей антисоветской литературы и слухов. Советское министерство иностранных дел протестует против этой незаконной деятельности, но китайские дипломаты продолжают свои провокационные действия. Китайских студентов, обучающихся в СССР, и граждан Китайской Народной Республики, проживающих в нашей стране, общественных деятелей и туристов используют в качестве проводников антисоветских настроений.

На международной арене китайцы ведут разнузданную антисоветскую кампанию, так или иначе нацеленную на дискредитацию советской внешней политики. Китайское руководство стремится очернить советскую помощь героическому вьетнамскому народу…

На советско-китайской границе постоянно совершаются провокации. В 1966 году отмечено более 450 нарушений границы с китайской стороны».

Наиболее откровенным и показательным документом, который Советы предоставили Моррису для изучения всего на одну ночь, была стенограмма, присланная КГБ или министерством иностранных дел из Пекина. Выдержанная в профессиональном и объективном тоне, она воспроизводила беседу, состоявшуюся между премьером Косыгиным и председателем Мао в феврале 1966 года. Читая ее, Моррис как бы стал участником этой встречи, вслушивался в прозвучавшие слова и ощущал в них всю чудовищную глубину пропасти, разделявшей Советы и Китай. Он знал, что каждый из маленькой команды «Соло», как называла Ева кружок сотрудников ФБР, тесно с ними работавших, доверял ему и верил в него. Но сомневался, что другие поверят в стенограмму в его собственном изложении, если не прочтут ее дословно. У него не было фотоаппарата, поэтому он трудился всю ночь, переписывая ее от руки. Почти три десятилетия спустя некоторые отрывки этой копии, сделанной им для ФБР, стали достоянием гласности:

«По мнению Мао, война учит людей стойкости и закаляет, следовательно, нечего бояться войны… Мао сказал, что, хотя налеты [американские бомбардировки Северного Вьетнама] действительно сопровождаются жертвами, он тем не менее чувствует, что этот опыт закаляет вьетнамский народ… Затем Косыгин спросил Мао, присоединится ли Китайская Народная Республика к СССР в скоординированном плане действий, чтобы помочь Демократической Республике Вьетнам. Мао ответил, что китайцам не следует об этом заботиться. Народ Северного Вьетнама должен сам приобрести свой революционный опыт. Такой опыт им необходим… Затем Мао язвительно заявил, что СССР может улаживать свои проблемы с Западом, пока китайцы занимаются Востоком… Продолжал Мао в очень грубом и оскорбительном тоне, совершенно не выказывая традиционной восточной вежливости. Мао заявил, что Коммунистическая партия Китая не расположена к урегулированию этих проблем [между Китаем и Советским Союзом]… По мнению Мао, китайская коммунистическая партия и советская коммунистическая партия занимают противоположные позиции и китайцы хотят четко обозначить эти различия… Мао саркастически заявил: «Мы — догматики. Мы — сторонники войны. Мы не верим в разоружение. Вы собираетесь вместе и обсуждаете общее и всеобщее разоружение. Обсуждаете свои гигантские иллюзии». Затем Косыгин спросил Мао, согласится ли тот на встречу коммунистических партий, чтобы уменьшить трения между ними. Мао ответил: «Может быть, через тысячу лет»… Затем Мао заговорил в очень странной манере. Он стал разъяснять, какой крепкий народ китайцы. Говорил о том, как китайцы ходят без пальто при температуре ниже нуля, потому что они крепкие люди. Его тон давал основание полагать, что Мао верит: китайцы — «высшая раса». Очень по-детски он продолжал распространяться на эту тему».

26 сентября 1966 года Брежнев собрал за столом в Кремле Холла, Морриса, Суслова и Пономарева. Прежде чем перейти к самому грустному предмету — Китаю, он довольно искренне говорил о советской экономике.

Свою речь он начал с сельского хозяйства:

— Вам известно о проблемах и сложностях нашего сельского хозяйства (поскольку Моррис, не показывая этого, понимал по-русски, он понимал и жаргон советских руководителей, на котором слова «сложный» или «запутанный» часто означали «полный беспорядок». — Примеч. авт.). Наши преимущества в том, что в сельских районах мы ведем хозяйство социалистическим способом. В нашей стране существует большое разнообразие климатических условий и почв. Мы форсировали рост промышленности, но не приложили пропорциональных усилий в сельском хозяйстве. Именно поэтому мы сейчас ищем решение сельскохозяйственных проблем. В экономическом смысле нам нужно сделать сельское хозяйство прибыльным, а затем вводить материальные стимулы для занятых в нем людей. Проблема повышения производительности труда отчасти также связана с использованием химикатов, инсектицидов и т. д.

Нужно честно признать, что в течение трех лет у нас были проблемы в сельском хозяйстве. Это стало следствием не только плохих погодных условий, но и некоторых ошибок. Сегодня мы наблюдаем заметные перемены. У тех, кто занят в сельском хозяйстве, есть стабильность и уверенность в завтрашнем дне… Может быть, это не так важно для вас в Соединенных Штатах, но у нас в течение трех лет были серьезные трудности. Зато за последние два года мы добились больших перемен. Эти перемены выражаются в ином отношении части тружеников сельского хозяйства к труду… Непрерывно происходила демократизация колхозов. Были введены пенсии по старости и инвалидности. Колхозники получают те же льготы, которые уже имеют рабочие. Это подняло настроение крестьянства, и мы получаем от крестьян миллионы благодарственных писем.

Что касается промышленности, я лишь коротко прокомментирую основные проблемы. Благодаря быстрому подъему, мы достигли огромного уровня капиталовложений в промышленность. Этой новой промышленности требуется организованное снабжение, и потому сказывается малейшее отставание даже в одной отрасли, например в энергетике. Вследствие такого колоссального подъема у нас постоянно возникают проблемы. Подъем означает, что нам нужны новые научные центры, кадры и т. д. Нужно внимательно отслеживать то, что делается в области науки и техники в других странах. В то же время нужно подготовить для этих новых отраслей инженеров и квалифицированных рабочих…

Чтобы развивать промышленность, появилась идея размещать новые заводы вблизи запасов сырья. В результате там, где расположены сырьевые запасы, появились новые города. Это создало проблемы, поскольку нужно было строить жилье, школы, аэропорты, железные дороги, стадионы и т. д.; это лишь одна из наших проблем.

Одной из важнейших проблем является создание стимулов повышения производительности труда и улучшения качества. Постепенно мы начали переход на пятидневную рабочую неделю. Это снова создает нам проблемы, например, как использовать в интересах общества оборудование, которое в эти [выходные] дни простаивает, и в то же время обеспечить рабочим два дня отдыха.

Характеризуя состояние экономики, Брежнев говорил спокойно; когда же он перешел к теме Китая, голос его наполнился гневом:

— Мы не потеряли ни одного из наших друзей в мире, за исключением Китая. Политика Китая препятствует нашим общим усилиям и способствует укреплению агрессивной позиции США. В последнее время Китай пытался оказать влияние на Индонезию, другие страны Азии, на события в Африке и даже вмешаться в дела Кубы. Эта политика, суть которой сформулировали Чень И и Лю Шаоци, потерпела крах. В Индонезии она привела к уничтожению коммунистической партии… Экономическая политика Китая терпит полный провал. Все эти «скачки» и коммуны лишь отбросили их экономику назад, в 1958 год. Эти цифры называют они сами.

У нас нет контакта с Центральным Комитетом китайской компартии. Мы имеем лишь набросок общей картины положения дел. В 1960 году китайцы активно вносили предложения — 4 пункта, 20 пунктов, 40 пунктов — по запрещению ядерного оружия и другим мировым проблемам. Сейчас они молчат. В последнее время у некоторых сложилось впечатление, что, если Коммунистическая партия Советского Союза достигнет соглашения с китайской компартией, все пойдет хорошо. Некоторые также полагают, что ситуация между Коммунистической партией Китая и Коммунистической партией Советского Союза стала результатом ошибок советской Коммунистической партии. Теперь все видят, что это не просто частная проблема советско-китайских отношений. Как они, бывало, кричали о «великодержавном шовинизме»! Но сегодня суть дела стало гораздо яснее, и люди все понимают. Китайцы были бы не против развязать войну при условии, что воевать будут другие. Китайцы работают денно и нощно, чтобы спровоцировать конфликты между партиями. Они грубы и вульгарны.

В хвалебном отзыве ЦРУ на разведданные по «Соло» была фраза: «Кем бы ни был этот источник, он, очевидно, имеет доступ на «политическую кухню». Хотя все, что доверительно сообщал Моррису Брежнев, представляло немалый интерес для американских аналитиков, гораздо больше открывали ему частные беседы на «политической кухне» с Сусловым, Пономаревым, Мостовцом и другими. Через два дня после этой встречи разговор с Пономаревым помог Моррису составить лучшее представление о взглядах советского руководства и его намерениях в отношении Китая:

«Мы не предвидим примирения с китайцами… Мы против раскола в коммунистическом движении; в то же время боязнь раскола не заставит нас уступить в принципиальных вопросах. Мы будем продолжать отстаивать нашу линию… Стратегия Компартии Китая состоит в том, чтобы расколоть все коммунистические партии и создать новые коммунистические партии под своим руководством. Они стремятся отколоть пять — десять человек, а потом назвать их партией. Примеры этому мы уже имеем в Бразилии, Чили, Бельгии, Швейцарии и других странах. Такая политика более пагубна, чем все, что когда-либо натворили троцкисты. Вот почему так важно их разоблачать… Отдельные компартии согласны с китайцами. Некоторые из таких компартий устояли против подкупа или влияния буржуазии. Очевидно, что китайцы преуспели там, где буржуазия потерпела неудачу…

Один из аргументов врага заключается в том, что не существует национальных компартий. Коммунистическая партия Китая утверждает, что Коммунистическая партия США является агентом Москвы. Поэтому если Москва попросит снизить накал полемики или прекратить ее и ваша компартия автоматически прекратит такую полемику, забыв о принципиальных соображениях, то это послужит указанием, что вы действуете по указке Москвы. Но сама китайская компартия ведет себя таким образом, что нам, возможно, придется усилить нашу полемику…

Китайцы не имеют ни малейшего понятия, что происходит сегодня в капиталистических странах, но сами устанавливают более близкие отношения с капиталистическими странами и классом капиталистов. Так происходит в Японии, Англии, Франции и Западной Германии. Я хочу указать вашей компартии, что монополии США тоже устанавливают с китайцами более тесные связи. Они это делают через свои компании в Японии и других местах…

Представитель французского бизнеса Жорж Пичо (фамилия записана на слух. — Примеч. М. Чайлдса) недавно был принят премьером Чжоу Эньлаем, который оказал ему подчеркнутое внимание. Он сказал представителю французского бизнеса, что Франции не следует беспокоиться о признании ею независимости Формозы.[16]

Затем он выразил надежду, что французы проявят интерес к открытию в Пекине не только торгового представительства, но, может быть, и посольства. Если же Франция не готова к установлению дипломатических отношений, то, заметил Чжоу Эньлай, торговое представительство могло бы выполнять функции посольства.

А теперь позвольте мне представить эту историю детально. Как вы знаете, информация из Китая не всегда полная и достоверная».

Высшие советские руководители информировали Морриса и разрешали ему изучать сверхсекретные документы по нескольким причинам. Они хотели объяснить свои проблемы, позиции и цели; они хотели, чтобы он понимал соображения, лежавшие в основе советских директив американской компартии, и мог более эффективно претворять их в жизнь; иногда они нуждались в его советах. Подразумевалось, что он мог делать заметки для памяти; он не должен был копировать документы или записывать сообщаемую ему устно информацию. Как правило, у них с Евой было некое правдоподобное объяснение на тот случай, если переписанные от руки копии и более чем внушительные тома записей будут обнаружены: материалы предназначены для Холла; спрятаны они на теле для того, чтобы не нашли таможенники на Западе; он просто не подумал, что нельзя переписывать документы в таких огромных количествах.

В этой (двадцать первой) поездке подобные оправдания не проходили, поскольку Холл находился вместе с ним, и по мере того как возрастали масштабы контрабанды переписанных советских секретов, возрастали опасения Морриса.

Просидев над составлением записок почти до четырех утра, изнуренный работой, он отправился спать, но тревога и нервное напряжение долго не давали заснуть. На следующее утро Пономарев, обеспокоенный его болезненным и изможденным видом, предложил, прежде чем улететь домой, отдохнуть в кремлевском санатории. Пономарев даже готов был составить ему компанию.

— Вы знаете, мы всегда заботимся о вашем здоровье; мы с вами оба слишком много работаем.

Моррис чувствовал, что Пономарев говорил искренне, как настоящий участливый друг. Однако этот жест совершенно его не тронул.

Внешне принимая дружбу Пономарева, Суслова, Андропова и Брежнева, в душе Моррис отвергал расположение любого из советских партийных бонз. В своих бесчисленных беседах с агентами ФБР он взял за правило и считал делом чести никогда не упоминать ни о ком из них как о друге или товарище либо употреблять другие слова, подразумевающие уважение и дружелюбное к ним отношение. Однажды он сказал Бойлу:

— Бог может простить им все то, что они сделали, я — не могу.

Ева вспомнила за всю их долгую и счастливую семейную жизнь лишь один случай, когда Моррис вспылил и обрушился на нее. Отдыхая в Женеве, чтобы снять напряжение, ясным свежим вечером они прогуливались по берегу озера. В разговоре она упомянула, что некий член Политбюро, на дачу которого их приглашали, души не чает в своих внуках.

— Кто так сильно любит детей, наверняка хороший человек, — простодушно заметила она.

— Не смей так говорить! — вскричал он. — На руках этого человека кровь сотен тысяч людей, и никогда ему их не отмыть. Как, по-твоему, он взобрался туда, где он сейчас находится? Всегда помни об этом. Мы имеем дело с убийцами, сгубившими массу людей.

Тем не менее при иных обстоятельствах он бы поехал с Пономаревым, потому что за несколько дней на Черном море многое удалось бы узнать. Однако два месяца, проведенные в Советском Союзе и Восточной Европе, нервное напряжение от необходимости притворяться безразличным, исподволь выуживая секреты, бремя подлаживания к невыносимому характеру Холла опустошили его физически и морально. Кроме того, у него накопилось более чем достаточно информации, в которой нуждалось правительство США. Поэтому он сказал Пономареву, что заказал гостиницу и билеты для отдыха во Флориде и что Ева будет ужасно разочарована, если придется отменить планы и потерять внесенный аванс.

Поскольку Советы не хотели, чтобы Морриса видели на публике в обществе Холла, который по всему Западу фигурировал в таможенных и иммиграционных досье как бывший преступник и известный коммунист, Моррису удалось вернуться в Соединенные Штаты в одиночестве. Холл всегда летал первым классом и настаивал, чтобы Моррис, его «государственный секретарь», и Ева поступали так же. Каждый раз, устраиваясь в просторном носовом салоне «Боинга-707» или «747», Моррис чувствовал себя немного виноватым. Принимая во внимание его возраст, состояние здоровья, количество совершаемых им перелетов и преодолеваемые расстояния, а также тот факт, что его билеты обычно оплачивались деньгами Советов, подобное чувство казалось необоснованным. И все же он думал: «Страна, которая не может накормить большинство своих детей апельсинами или бананами, тратит деньги на билеты первого класса…»

В Швейцарии он рассортировал все, что узнал, и составил для ФБР анализ состояния советско-китайских отношений.

К середине 60-х годов публичные демонстрации, публикации в прессе и столкновения на границе стали наглядным свидетельством враждебного отношения Китая к Советскому Союзу. Но среди американских интеллектуалов оставались такие, кто утверждал обратное, считая подобные внешние проявления надувательством, дьявольской хитростью, чтобы одурачить Запад. Другие аналитики придерживались мнения, что, несмотря на очевидные противоречия между Советским Союзом и Китаем, все еще существует гораздо больше факторов, объединяющих эти страны, чем разделяющих, и что ради общих интересов эти две самые могущественные коммунистические державы рано или поздно положат конец своим разногласиям путем переговоров.

Долгое время Советы разделяли подобный взгляд и лелеяли такую надежду. Документы, которые видел Моррис, и заявления советских лидеров, сделанные в беседах с ним, доказывали, что надежда эта утрачена. Пономарев недвусмысленно дал понять, что не видит возможности примирения. Советы были полны решимости не отступать от своих принципиальных позиций, даже если приверженность им означала расширение трещины между Советским Союзом и Китаем. Они рассматривали возможность усиления своего идеологического контрнаступления на Китай и настоятельно побуждали зарубежные компартии сделать то же самое.

Мао грубо заявил в лицо советским лидерам, что китайцы не желают урегулирования разногласий, что они твердо намерены сохранять раскол и что идеологическое наступление Китая будет продолжаться сто или тысячу лет. Китайцы стремились разрушить международное коммунистическое движение с Советским Союзом во главе и на его обломках построить коммунистическое движение во главе с Китаем. Они делали тонкие, завуалированные дипломатические и торговые реверансы в сторону Запада. Они сознательно шли на установление негласных коммерческих связей с Соединенными Штатами через третьи страны.

На явочной квартире отделения ФБР в Чикаго Моррис пытался объяснить Бойлу логику мышления Советов и китайцев, Советы завидовали экономическому и техническому прогрессу Соединенных Штатов и боялись их военной мощи. Они будут продолжать оставаться врагами США, будут пытаться сравняться с ними или превзойти их в военном отношении и переиграть их на международной арене. В лексиконе Международного отдела ЦК, КГБ и министерства иностранных дел для внутреннего потребления Соединенные Штаты много лет именовались «главным врагом», и менее осведомленные люди все еще пользовались этим термином. Но Советы считали, что Соединенные Штаты будут действовать рационально и что при необходимости Кремль сможет вести с правительством США разумный диалог. С другой стороны, сейчас Советы ненавидели китайцев и не верили, что те способны к рациональному поведению. Американцы не точили ножи у советской границы и не выдвигали нелепых претензий на огромные участки советской территории. Антисоветские заявления, исходившие из уст американских политиков, звучали вполне пристойно по сравнению с помоями, которыми поливали Советы из Пекина и китайских посольств по всему свету. Если бы Советы предприняли ядерный удар против какой-либо из стран, такой страной стал бы Китай.

Что касается Китая, то догматическая идеология привела его к открытой вражде с Соединенными Штатами и какое-то время он будет противодействовать американским интересам на многих направлениях, включая Вьетнам. Но его помощь Северному Вьетнаму будет соразмерной и ограниченной и не повлечет за собой действии, которые могли бы спровоцировать военный конфликт с Соединенными Штатами. Отсюда и отказ координировать помощь с Советским Союзом, отказ разрешить советским самолетам пролет над китайской территорией или советским кораблям разгружать поставки для Вьетнама в китайских портах. Китайцы не считали, что Соединенные Штаты угрожают их территориальной целостности или суверенитету. Моррис припомнил, как в 1958 и 1959 годах Чжоу Эньлай говорил ему, что если оставить в стороне политическую философию, то Китай и Соединенные Штаты как нации не являются естественными врагами. Китайцы были убеждены в том, что им угрожают Советы, и расценивали советских вождей как предателей коммунизма, как откровенных империалистов, еще более жадных, чем европейцы или американцы, оттого что они беднее. Изо дня в день китайская компартия старалась воспитать у всего населения Китая убеждение, что главный их враг — Советский Союз.

Сведения и аналитические данные, предоставленные Моррисом, заключали в себе недвусмысленное и поучительное напутствие тем, кто определял американскую политику: играя в покер с Советами, разыгрывайте китайскую карту; имея дело с Китаем, разыгрывайте советскую карту. В конечном счете это напутствие было услышано, понято и принято как руководство к действию.

После того как были отосланы отчеты о поездке и даны ответы на все вопросы, последовавшие из Вашингтона, Бойл с Моррисом по привычке вновь перебрали в памяти эту поездку, заостряя внимание на мелких эпизодах и подробностях, не вошедших в отчеты. Такие обзоры иногда приводили к выводам более глубоким, чем многие обобщения, содержавшиеся в докладах в штаб-квартиру. Вот и сейчас, еще раз проанализировав речь Брежнева, обращенную к нему и Холлу, Моррис сформулировал один из них: идеология может сделать Кремль невосприимчивым к реальности.

Брежнев назвал главным преимуществом советского сельского хозяйства тот факт, что оно было «социалистическим»; однако именно в этом крылась причина хронических сельскохозяйственных проблем. И это должен был понимать и Брежнев, и любой другой. Крестьянам разрешалось возделывать свои крошечные личные участки так, как они хотели, и продавать весь урожай. Хотя эти участки составляли менее 1,5 процента культивируемых земель, в Советском Союзе они давали больше половины картофеля и яиц и одну треть овощей. Реальность состояла в том, что, если предоставить крестьян самим себе и создать нужные стимулы, они могли бы производить гораздо больше продукции, чем связанные по рукам и ногам инструкциями и директивами и чересчур обюрократившиеся колхозы и совхозы. Никакой мелкий ремонт этой от рождения неэффективной и порочной системы не способен был изменить положение вещей.

Брежнев, похоже, действительно верил, что своими жалкими подачками он за одну ночь озарил жизнь крестьянства всей страны. Он изобразил крестьян исполненными такого энтузиазма, что миллионы их сели за столы, взяли ручки и принялись сочинять благодарственные письма. Реальность состояла в том, что ничего не изменилось. Крестьяне по-прежнему были обречены жить в своих убогих избах и работать примитивными и зачастую изолированными коллективами, где никому не было дела до того, что они выращивают, проведен ли ремонт техники, не гниют ли неубранные зерновые. Однако идеология провозглашала, что колхозно-совхозная система была самой лучшей; значит, она была лучшей, и Брежнев хвалился ею как «преимуществом».

— Однажды такой образ мыслей может стать опасным, — заметил Бойл.

— Да, может, — кивнул Моррис. — Вспомни, чего он им уже стоил.

9. Игры с КГБ

Николай Таланов остановил машину на краю пустынной дороги, тянувшейся по лесам и усадьбам графства Вестчестер, поднял капот и посветил фонариком на мотор, пытаясь выяснить, в чем дело. Подъехала другая машина и мигнула фарами, передавая сообщение: «Он приближается и, насколько удалось установить, слежки нет». Было оговорено, что водитель второй машины и его спутница будут вести наблюдение и сторожить дальше по дороге.

Джек припарковался за Талановым, вышел и спросил:

— Помощь нужна?

ФБР с трудом удавалось заставить Джека обращать внимание на детали, казавшиеся ему самому тривиальными и несущественными. Но если Джек понимал, что должен стать центральной фигурой грандиозной интриги или махинации, то с энтузиазмом играл свою роль. Вот и в ту ночь он безошибочно следовал сценарию ФБР, созданному, чтобы уменьшить потенциальную угрозу для «Соло».

Из-за атмосферных помех резиденту КГБ в Манхэттене не всегда удавалось получать радиограммы из Москвы. ФБР, обладая лучшим оборудованием в мире, всегда перехватывало и передавало дешифровку Джеку. Почему Джек всегда получал радиограммы, а КГБ это иногда не удавалось? КГБ, Международный отдел в Москве и Гэс Холл давали ему столько заданий, что их не под силу было выполнить ни одному нормальному человеку. Как же Джеку удавалось столько сделать, и все абсолютно безупречно? Почему, несмотря на запреты врачей, он периодически уезжал зимой во Флориду и все же при первой необходимости возвращался в Нью-Йорк? В ФБР боялись, что рано или поздно КГБ задастся этими вопросами.

Решение этих проблем ФБР предложило в виде агента NY-4309S, с псевдонимом Клип. Американец русского происхождения, Клип был квалифицированным специалистом по радио и фотографии. В 30-е годы он работал в Коминтерне и по всей Западной Европе учил коммунистическое подполье налаживать и использовать нелегальные радиостанции. Когда Соединенные Штаты вступили во вторую мировую войну, он записался добровольцем в корпус морской пехоты и служил там честно. Моррис однажды сказал об Уолте Бойле: «Можно забрать парня из морской пехоты, но его сердце останется там». То же самое можно было сказать о Клипе. После войны Клип пришел в ФБР, сообщил о своем коммунистическом прошлом, предложил свои услуги США и стал ценным действующим агентом.

Если бы удалось обмануть КГБ, сделав Клипа помощником Джека, его присутствие в значительной степени ответило бы на вопросы, которых ФБР так боялось. Он жил вдалеке от Нью-Йорка, и погодные условия там вполне могли отличаться от тех, которые были в районе радиостанции на Манхэттене. Если бы Советы спросили Джека, почему он принимает радиограммы, которые им не удается получить, он мог бы сказать, что этим занимается Клип. В советских досье Клип числился опытным и искусным конспиратором, Коминтерн доверял его знаниям о довоенном европейском подполье, и он оправдал это доверие. Естественно, сейчас ему можно было доверить получение радиограмм и обслуживание тайников.

Тайные встречи за городом были короткими и проходили по лаконичному сценарию ФБР. Джек воссоздал воображаемую встречу, происшедшую на улице у его офиса (ФБР сняло для него прилично обставленный офис в доме номер 3 на Бэттери-плейс). Ему удалось найти старого друга и товарища по 30-м годам (Клипа), чье настоящее имя он назвал. Клип спросил, состоит ли еще Джек в партии, и, когда Джек ответил утвердительно, попросил его об услуге. Может Джек выяснить, что случилось в России с его отцом? Просьба убедила Джека, что Клипа с «духовной родиной» связывают прочные узы, и это навело его на мысль. Джека беспокоило обилие заданий, ему требовалась помощь, и казалось, что такой надежный и стойкий человек, как Клип, будет идеальным ассистентом, особенно по части радио. Разумеется, руководству виднее, но Джек надеялся, что эту возможность не упустят.

Через несколько недель Таланов передал Джеку фотографии могилы отца Клипа и сочувственно рассказал о последних годах его жизни. Заодно Таланов передал указание Гэсу Холлу тщательно присмотреться к Клипу. Холл поручил расследование Джеку; тот сообщил, что Клип кажется ему подходящей кандидатурой, но они с Моррисом ждут решения руководства. КГБ поинтересовался, сможет ли Клип прилететь в Москву для переговоров. Там Клип прошел идеологическую проверку, Технические тесты КГБ по выяснению навыков радиосвязи закончились буквально через 30 минут. Экзаменатор КГБ сказал: «Нет смысла продолжать. Вы знаете больше меня. Лучше пойдемте пообедаем».

Чтобы защитить Клипа и «Соло», ФБР многие годы позволяло Клипу думать, что в отношениях с Джеком и Холлом, в приеме радиограмм, во всем, что он делал, он работал на советскую разведывательную сеть. Клип, агент Коминтерна, бывший морской пехотинец, так и не узнал правды до самого конца. Его сотрудничество всегда было полезным, но ближе к завершению операции стало просто незаменимым.

Нового и очень важного сотрудника команда «Соло» получила в 1966 году, когда ФБР назначило заместителем Эла Берлинсона Джона Лэнтри. Тот скоро стал правой рукой Джека и одним из лучших друзей Берлинсона, Бойла, Морриса и Евы. Остановив на нем свой выбор, ФБР по своей проницательности или просто везению опять нашло самого нужного человека.

Лэнтри родился десятого мая 1924 года в Лонг-Айленде. Его мать была по рождению шотландкой, а отец — американцем шотландско-ирландского происхождения. Дела отца шли хорошо, он управлял семейной строительной фирмой до 1929 года, когда погиб от несчастного случая. Крах рынка акций в том же году погубил все сбережения семьи, и его мать осталась вдовой без копейки в кармане. Во время депрессии миллионы людей оставались без работы, но ей удалось найти постоянное место гувернантки в одной нью-йоркской семье. Правда, она была все время слишком занята и не могла создать для сына нормальную семейную атмосферу, поэтому отослала его к своим родителям в Ярмут на полуострове Новая Шотландия.

Там царила строгая дисциплина. Однажды утром за завтраком Лэнтри отказался есть овсянку.

— Ты должен ее съесть, малыш, — сказала бабушка.

— Не буду!

Школа была всего в трех кварталах от дома, поэтому на ланч Лэнтри возвращался домой. В тот день на столе стояла утренняя овсянка. Он снова отказался есть. Но за ужином опять увидел холодную омерзительную размазню.

Бабушка предупредила:

— Ты ничего больше не получишь, пока не съешь овсянку.

Голодный Лэнтри заставил себя съесть все и понял, что здесь нельзя сопротивляться.

Он сам заправлял кровать, мыл посуду и стирал свое белье. Зимой он растапливал печь и носил дрова, летом косил лужайки и следил за садом. Пока он не закончил все дела по дому и школьные уроки, ему не разрешали слушать радио, а газеты он мог читать только после того, как их прочитают бабушка и дедушка. Если он жаловался, что его наказывают в школе, дедушка говорил: «Ты это заслужил». Но в то же время бабушка с дедушкой горячо его любили, мать часто ему писала и присылала подарки, по большей части книги, и он был счастлив. Зимними вечерами у камина дедушка очаровывал его волнующими рассказами об эпохе королевы Виктории, о шотландских стрелках в Индии и лорде Китченере в Хартуме. Страницы книг Редьярда Киплинга и Альфреда Теннисона еще больше распалили его воображение, и он мечтал о службе в бригаде легкой кавалерии и марше под музыку волынок полка горных стрелков.

На высоком флагштоке перед домом развевался канадский «кленовый лист», но на день рождения Лэнтри и 4 июля дедушка поднимал звездно-полосатый флаг Соединенных Штатов и граммофон играл «Сияющий звездами стяг». Пока Лэнтри был маленьким и потом, когда он подрос, дедушка внушал ему принципы, выраженные в трех словах: «Бог. Флаг. Правда)).

Дедушка терпеливо учил его и многому другому. Однажды Лэнтри спросил:

— Накажет ли меня Бог, если я буду играть с ребятами-католиками?

— Малыш, почему ты задаешь подобные вопросы?

— Отец Леблан сказал, что, если ребята-католики будут играть с протестантами, они отправятся прямо в ад.

Дедушка покачал головой.

— Нет, для Бога не важно, где ты ему поклоняешься. Его заботит, почитаешь ли ты его и живешь ли по его заповедям.

Когда Канада вступила в войну, студенты старших курсов должны были проходить обязательную военную подготовку. И в 1942 году Лэнтри написал матери, что после выпуска собирается вступить в ряды канадской армии. Она сразу же ответила: «Не смей этого делать. Ты должен служить в вооруженных силах Соединенных Штатов».

В воображении Лэнтри романтический и героический образ офицера кавалерии сменился образом пи лота-истребителя, и он подал заявление в учебный центр американской морской авиации. Конкурс был высокий, но его приняли, и с января 1943 года началась его служба. Оставалось совсем немного до офицерского чина и — как он надеялся — воздушных боев над Тихим океаном, когда в 1944 году флот внезапно сократил число курсантов, и войну он закончил метеорологом в Аламеде, Калифорния.

В 1946 году его демобилизовали. Лэнтри подал заявления в несколько колледжей, где мог получить льготную стипендию, и поступил в первый же, который его принял, — университет Дрейка в Айове. Пережитые потрясения Великой депрессии с детства внушили ему внутренний страх перед безработицей. Офицер в Аламеде, в прошлом бухгалтер, уверял его, что компетентный, честный бухгалтер никогда не останется без работы. Потому без особого энтузиазма он получил степень по бухгалтерскому делу и продолжил учебу, пока позволяла стипендия.

Играя в Христианском союзе молодежи в гандбол, Лэнтри познакомился с шефом местной полиции, который настоятельно советовал ему подумать о карьере в ФБР и устроил специальное приглашение. В свободное время он подрабатывал в ночном клубе отеля, где торговали нелегальным спиртным. ФБР приглядывало за этим заведением, потому что среди прочих там собирались преступники и дезертиры. Однажды вечером шеф представил Лэнтри двум агентам. Те с жаром расхваливали ФБР как элитную организацию, гарантирующую приключения, дружбу и хорошие заработки. Но самое главное — там давали человеку возможность помочь в защите отечества и всей нации, совершить такое, чем можно гордиться. Перспектива охотиться за гангстерами и шпионами казалась не менее романтичной, чем карьера кавалерийского офицера или пилота-истребителя, и куда более привлекательной, чем должность бухгалтера.

Лучше всего Лэнтри запомнил два совета, полученные во время учебы в Куантико, где в апреле 1951 года он проходил подготовку для службы в ФБР. Один инструктор особо подчеркнул, что, подвергаясь опасности, агент должен без колебаний применять оружие: «Лучше угодить под суд, чем лежать в гробу».

Другой сказал: «Настанет время, и вам придется стать руководителем и самому принимать решения. Тогда рядом не будет ни инструкций, ни начальства, ни телефона».

Первый арест, произведенный им на первой должности в Саванне, штат Джорджия, не произвел того эффекта, какой он рисовал в своем воображении. С ордером на обыск он вошел в комнату, где на кровати спал ребенок. А из-под кровати он вытащил напуганного дезертира, отца ребенка. Однако через год ФБР перевело его в Чикаго, в специальную команду по розыску коммунистов, ушедших в подполье после запрещения их деятельности по закону Смита. Теперь Лэнтри начал всерьез изучать коммунистическую партию и заодно — основы оперативной работы на улицах огромного города. Он познакомился с Фрейманом, которым восхищался. Лэнтри слышал, что Фрейман был задействован в какой-то фантастически важной операции, но ничего толком не знал.

Каждый агент ФБР ежегодно составлял «список предпочтений» — города, в которых он больше всего хотел бы работать, будь у него возможность выбора. Лэнтри указал Нью-Йорк, и в 1955 году его перевели туда в отдел внутренних расследований. Десять лет он изучал американскую коммунистическую партию и внедрял в нее осведомителей.

К тому времени, когда его ввели в «Соло», он знал о партии не меньше любого оперативного агента ФБР и был немало осведомлен о КГБ. К тому же его знания постоянно пополнялись, скорее на основе собственного опыта и персонального наставничества ветеранов, чем из справочников и лекций.

Лэнтри обладал и познаниями иного рода, такими, которые из книг и лекций просто не получишь. Он знал Нью-Йорк: метро, систему транспорта, улицы и закоулки, его бары, национальные ресторанчики, парки и музеи. Почти так же хорошо он был знаком и с пригородными округами — Саффолком, Нассау и Вестчестером. Он чувствовал себя как дома на улицах, в метро, в соседних барах, он легко и уверенно передвигался по городу. Однажды, пока Берлинсон дожидался Джека, его чуть было не арестовал полицейский за курение на платформе метро. С Лэнтри этого никогда бы не случилось.

Умение ориентироваться в городе и пригородах не раз помогало ему справиться с тем, чем, по мнению русских, должен был заниматься Джек.

КГБ получал радиограммы из Москвы три раза в неделю в разное время и на разной частоте. ФБР в Вашингтоне записывало и расшифровывало каждое послание, используя копию шифра, ежегодно выдаваемую Джеку КГБ, и передавало открытым текстом в Нью-Йорк. (Иногда радиограмма состояла только из букв «СК», что значило: «Сегодня никаких сообщений нет; насколько мы знаем, все в порядке».) Клип тоже записывал радиограммы, составленные из групп по пять цифр. Но поскольку ни КГБ, ни ФБР поначалу не доверяли ему советские шифры, он не знал, о чем в них идет речь. Все, что он мог сделать, — сфотографировать записанные числа, отослать фотокопию в ФБР и оставить другую в тайнике для Джека. Таким образом, каждый раз, когда приходила депеша, Лэнтри должен был передать расшифрованный текст из офиса ФБР в Манхэттене Джеку где-то в Квинсе, а потом забрать все еще не расшифрованный текст, оставленный в тайнике Клипом.

Потом кто-то из них должен был припарковаться в нескольких кварталах от советского представительства при ООН и по переносной рации сообщить, получено послание или нет. Сигналы передавались маленькой резиновой куклой, которая издавала писк, когда ее сжимали. Три писка означали «да», пять говорили «нет». Джек также мог потребовать проведения на следующий день экстренной встречи, заставив куклу пропищать семь раз. КГБ подтверждало получение сигнала, посылая в ответ такое же количество писков подобной же куклы в представительстве.

Пять дней в неделю до восьми утра Лэнтри должен был проверять сигнальные точки, где написанные мелом знаки означали, что в этот день КГБ хочет выйти на контакт с Джеком. Написанное мелом V вызывало его на короткую личную встречу в 16.05,0 — на более длительную в 19.05. X означало, что в 16.05 КГБ оставит в тайнике сообщение. (Обращаясь в КГБ с просьбой позволить ему завести помощника, Джек сослался на постоянную необходимость находить и фотографировать для одобрения Советами места новых встреч, закладки тайников и подачи сигналов. На самом же деле почти всю работу выполняло ФБР, а точнее, Лэнтри.)

КГБ мог передавать деньги только Джеку или, в его отсутствие, Моррису. Даже при таком условии каждая доставка требовала от Лэнтри и ФБР немалой подготовки.

Русские осознавали, что, если их поймают во время передачи сотен тысяч долларов, переходящих к Джеку, провалится вся операция. Чтобы уменьшить риск, они строго следовали определенным инструкциям. Так как в КГБ полагали, что ФБР из-за неукомплектованности не столь бдительно по выходным, передачи почти неизменно осуществлялись в субботу вечером. Днем в ближайшую пятницу офицер КГБ, выбранный для передачи денег, выезжал с семьей из города в Глен Коув — усадьбу русских, используемую в качестве воскресного дома отдыха или коллективной дачи. При этом он делал все возможное, чтобы убедить любого наблюдателя, что едет на отдых с женой и детьми и в эти выходные работать не собирается. Но в субботу днем он покидал поместье и окольными путями добирался к месту встречи. За ним на некотором расстоянии следовал другой офицер КГБ. За полчаса до встречи с Джеком оба останавливались у какой-нибудь автозаправки или торгового центра и перекидывались парой слов, а потом ехали дальше. Офицер, ехавший сзади, должен был удостовериться в отсутствии слежки.

На месте встречи связной Джека должен был припарковать машину, поднять капот и копаться в моторе. Джек останавливался, выходил из машины и спрашивал, не нужна ли помощь. Из багажника своей машины офицер КГБ доставал один за другим три больших пакета и лист бумаги с номером телефона и записанным временем. Джек взамен отдавал ему пачку сигарет с микрофильмом и запиской, в которой в зашифрованном виде перечислялось все, что было на пленке: разведывательные донесения, сообщения от Холла или Морриса в Кремль, ответы на вопросы русских, план поездок Морриса. Обычно обмен занимал не больше минуты. После того как Джек уезжал, его связной снова встречался с коллегой, следовавшим за ним, чтобы выявить возможное наблюдение. Если наблюдатели КГБ говорили правду, они всегда должны были докладывать, что не заметили ни единого признака возможной слежки, поскольку на этих тайных встречах среди американских просторов единственным наблюдателем был Джек.

Тем временем Лэнтри должен был ждать у придорожной ночной закусочной или круглосуточно работающей аптеки, которую находил во время предварительного осмотра местности. В соответствующем месте, выбранном им примерно в миле от этого места, ждали его руководители или другие агенты. Короче говоря, Джек подъезжал, передавал пакеты и бумагу с записанным телефоном.

— Смотри, звони точно вовремя! — говорил он.

Точно в назначенное время Лэнтри набирал номер, ждал в трубке трех гудков и вешал ее. Звонки из телефонных кабин вокруг советского представительства заверяли дежурившего там офицера КГБ, что с Джеком и деньгами все в порядке. Потом Лэнтри передавал деньги поджидавшим неподалеку коллегам, и те отвозили их в укромный офис в Нью-Йорке.

Однажды из-за ужасной погоды передачу денег от Джека пришлось отложить. Решили, что он отдаст их в мотеле около аэропорта «Ла-Гардиа». ФБР сняло смежные номера и подобрало ключ для замка соединяющей их внутренней двери. В одном номере Берлинсон и Лэнтри ждали Джека и Морриса, собирающихся совершенно случайно оказаться в городе и прийти в другой номер с наличными. Моррис постучал в их дверь и жестом пригласил последовать за ним. В лифте он прошептал:

— У Джека плохо с сердцем.

Пока Джек стоял возле машины, припаркованной рядом с мотелем, хватаясь за грудь, Моррис открыл багажник и вытащил пакеты с деньгами. Один из пакетов лопнул, и багажник наполнился 50-долларовыми купюрами. Пока Берлинсон и Лэнтри поспешно совали купюры в кейс, Моррис выпрямился и ударился головой о крышку багажника. Вид двух пожилых людей, растерянно метавшихся и стонавших, и двух мужчин помоложе, торопливо прятавших наличные, привлек прохожих, собравшихся на насыпи над стоянкой.

Собрав рассыпавшиеся деньги, Лэнтри направился с ними к своей машине, а Берлинсон помог Моррису и Джеку пройти в мотель. В этом хаосе Лэнтри забыл, где оставил свою машину, и долго ходил по стоянке, ее разыскивая. За ним неотступно следовал грузовой пикап, поворачивая там же, где и он. Лэнтри остановился и, сунув руку в карман, встретился лицом к лицу с водителем грузовика:

— Ну что вам от меня нужно?

— Ваше место на стоянке.

Кардиограммы убедили специалистов, что у Джека не было сердечного приступа, и его недомогание они объяснили острым расстройством пищеварения. Моррис же, если не принимать в расчет пореза на голове, был в порядке и в своих докладах в Вашингтон и Нью-Йорк не упомянул о происшедшем инциденте.

Через несколько недель на совещании в Вашингтоне Берлинсона, Лэнтри и Бойла упрекнули в том, что они утаили некоторые детали происшедшего от центрального управления. Все делают одно общее дело, и уроки операции «Соло» могут использоваться при проведении других операций. Мудрые руководители в Вашингтоне могли время от времени давать ценные советы. Но члены команды «Соло» не намеревались рассказывать ни штаб-квартире, ни кому бы то ни было больше, чем следовало. Берлинсон не хотел обременять себя новыми инструкциями или ограничениями сверху, поэтому он постарался заставить всех забыть об этой проблеме.

— Согласен, существуют вещи, о которых мы не сообщаем. Вот пример, — и Берлинсон подробно, возможно, слегка приукрасив, изложил события в мотеле. Раздался громкий смех, и Берлинсон спросил: — Вы действительно хотите, чтобы подобные вещи мы излагали на бумаге?

— Нет, мы бы предпочли узнать от вас подробности, когда вы сочтете это необходимым, — сказал председательствовавший помощник директора. — Цитируя Шекспира, «если ничего не сломалось, не стоит заниматься починкой».

Когда встреча закончилась, он пригласил Берлинсона, Лэнтри и Бойла к себе на ланч.

Его слова и бросающееся в глаза отсутствие приглашения другим представителям руководства ФБР вновь подтвердили непреложное правило, которое так долго определял и доказывал ход операции «Соло»: «Пусть люди, которым удалось так великолепно справиться с ситуацией, продолжают это делать и впредь, поскольку им виднее».

В отношении советских денег между Вашингтоном, Нью-Йорком, Чикаго и членами команды «Соло» существовала абсолютная открытость и взаимопонимание. Год за годом миллионы долларов проходили через руки Джека, Морриса, Евы, Лэнтри, Бойла и еще нескольких агентов, которые субботними вечерами покидали свои семьи. Любой из них относительно безнаказанно мог запустить руки в мешок с деньгами, но никто никогда этого не делал, и все добровольно самым тщательным образом придерживались процедуры пересчета денег.

По воскресеньям, после субботней передачи, Лэнтри вскрывал пакеты с деньгами в офисе ФБР в присутствии инспектора и еще нескольких агентов. Двое по раздельности пересчитывали купюры, фотографировали их и записывали номера. Потом они снова упаковывали их по номиналам и запирали в хранилище отделения компании «Ганновер траст» на углу 69-й улицы и Третьей авеню. Когда Холл интересовался деньгами, агенты забирали их из хранилища, пересчитывали, заполняли бланки об изъятии, снова упаковывали и вручали Джеку или Моррису для передачи Холлу. Чтобы удовлетворять запросы Холла на выходные или праздники, Джек хранил до ста тысяч долларов в выемке, сделанной в цоколе его дома. Впоследствии плотник из ФБР смастерил ему книжный шкаф с секретным отделением, и Джек позаботился, чтобы Холл увидел это чудо в его кабинете.

Нью-йоркское отделение должно было пятого числа каждого месяца представлять на рассмотрение в штаб-квартиру квитанции, отчет с выплаченных суммах и остатки наличных. Периодически приезжавшие оттуда ревизоры неизменно подтверждали, что нью-йоркские отчеты были точны до последнего цента.

Хотя деньги от КГБ получал Джек, Холл сделал Морриса ответственным за их доставку и пересчет. Его не волновало, где и как долго они хранились, поскольку наличные Джек и Моррис предоставляли по первому требованию. Из-за того что Моррис часто был нужен «Соло» и Холлу, они с Евой сняли в Нью-Йорке квартиру, которая скоро превратилась в финансовый центр. Холл мог сказать, что ему нужно, скажем, триста тысяч долларов. Моррис звонил Берлинсону или Лэнтри, и в назначенный час агенты встречали их с Евой в Вест-Сайде с наличными в хозяйственной сумке. Держась немного позади, агенты следовали за парочкой до самого дома. Любого приставшего к ним грабителя они пристрелили бы на месте.

Деньги всегда несла Ева, которая считала, что женщине, а не мужчине пристало ходить по улице с хозяйственной сумкой. Если Морриса и Евы не было в Нью-Йорке, то вместо Евы этим занималась Роз. Однажды Джек похвастался Холлу, что только что получил пятьсот тысяч долларов.

— Отдай двести пятьдесят тысяч Элизабет, а двести пятьдесят Моррису, — приказал Холл.

Под наблюдением агентов Роз пошла в офис «Интернейшнл паблишере», где работала Элизабет, и передала ей четверть миллиона. Позже Холл вылетел в Чикаго и поехал с Моррисом в Миннесоту, чтобы спрятать оставшиеся двести пятьдесят тысяч долларов в доме своего брата.

Лэнтри обычно приходилось работать по выходным, невзирая на то, были доставлены деньги или нет. Если Бойл отсутствовал, Моррис с Евой во время пребывания в Нью-Йорке поступали под опеку Лэнтри, и, если им что-нибудь требовалось или у них было какое-то срочное сообщение, Лэнтри должен был быть в их распоряжении. Бойл приезжал в Нью-Йорк часто, обычно по выходным, чтобы проконсультироваться и согласовать свои действия. Иногда Моррис с Джеком присоединялись к их воскресным совещаниям, которые проходили на Бэттери-плейс, в доме Берлинсона или в номерах различных отелей.

В результате этих постоянных контактов и стратегических совещаний чикагское и нью-йоркское отделения всегда знали, чем занимаются другие. Бойл всегда держал Берлинсона и Лантри в курсе поездок и находок Морриса. Они, в свою очередь, информировали его обо всем, что знали о КГБ, его персонале, оборудовании и методах. Как верно отметил Джек, если у КГБ однажды что-то получается, то эти действия неизменно повторяются в других местах. Поэтому знания оперативной техники, полученные в Нью-Йорке, будут полезны для контрразведывательных отделений по всей стране.

Присутствие Холла помешало Международному отделу провести с Моррисом ежегодное рассмотрение бюджета во время его последнего визита в Москву, и Моррису пришлось еще раз возвращаться туда в январе 1967 года.

— Я хочу, чтобы вы кое-что просмотрели, — объявил ему Пономарев, положив перед ним пачку бумаг. Моррис с испугом увидел, что это были американские разведывательные сводки, содержавшие предоставленную им самим информацию о действиях американской компартии.

— Это серьезно, — заметил Пономарев. — Как это могло случиться?

— Не знаю. Очевидно, где-то есть утечка, нужно ее ликвидировать. Можете сказать, откуда они у вас?

— Кто-то их бросил во двор нашего посольства в Вашингтоне.

— Тогда это может быть провокацией.

— Может быть и так. Но информация точная, верно?

— В общем, да.

Моррис с радостью почувствовал, что он вне подозрений и что Пономарев волнуется, а не обвиняет его. Однако сам он был очень зол и напуган.

ФБР оценило этот случай как провал. Вообще-то там любили проводить так называемые «приманочные» операции против КГБ и ГРУ, то есть дразнить русских, выставляя перед ними напоказ кого-то из своих и заставляя их пытаться его завербовать. Отделение в Вашингтоне, где ничего не знали о «Соло», как раз проводило такую операцию под названием «Тарпро». Сначала кто-то неоднократно подбрасывал документы в советское посольство. Затем туда явился некий флотский офицер, который заявил русским: «Слушайте, я тот, кто доставлял вам все эти документы, и могу принести еще больше, если мы сторгуемся». Тем, кто готовил материал, выбранные документы не показались особенно важными, и не было никаких указаний, что они получены из крайне засекреченного источника. Такие документы могли быть делом рук любого информатора в партийных рядах. (В дальнейшем вся информация, полученная «Соло», была признана особо важной, и ее распространение строго ограничили.)

Во время последнего разговора перед отлетом Морриса из Москвы в январе Пономарев искренне говорил о проблемах, занимавших Советский Союз и мировое движение. Он считал безнадежным восстанавливать отношения с Китаем; Кастро становился реальной проблемой, а его интриги в Латинской Америке приносили обратные результаты; к тому же начинались неприятности в Чехословакии. Советская экономика испытывала все большие трудности. Сельскохозяйственные реформы, предложенные Брежневым, еще не принесли результатов; русским приходилось закупать зерно, продукты и технику на Западе, но у них мало было твердой валюты. Холл запросил у Брежнева на 1967 год ассигнования в миллион семьсот сорок тысяч долларов; Пономарев смущенно сообщил, что русские могут предоставить только миллион. На этот раз, повторяя свою остроту «мы можем дать вам столько танков и самолетов, сколько захотите, но у нас нет денег», — он не улыбался.

В апреле 1967 года КГБ вызвал Джека в Москву для официальных переговоров, которые имели прямое отношение к делу. В это время из Москвы операцией «Морат» управлял офицер КГБ Владимир Казаков, занявший это место еще в Соединенных Штатах и великолепно говоривший по-английски. Тоном, не выказывавшим ни дружелюбия, ни враждебности, он объявил, что хочет обсудить с Джеком детали операции.

Берлинсон и Лэнтри предвидели, что когда-нибудь КГБ может спросить у Джека, что он делает с советскими деньгами, и предложили подумать над ответом. Джек предложение отверг:

— Такая чепуха их не интересует. Не стоит беспокоиться.

Но первый же вопрос, который задал Казаков, был:

— После того как наш товарищ передает вам деньги, что вы с ними делаете?

Джек понял, что ему предстоит допрос, к которому он абсолютно не готов, и попытался растянуть ответ, чтобы выиграть время: нужно было придумать объяснения необъяснимому и оставить себе пути отступления. Или хотя бы достаточно времени для побега из Советского Союза.

Он делал то, что приказывал его генеральный секретарь (Гэс Холл), то есть давал деньги Моррису. По инструкции Гэса он оставлял какую-то сумму в стене своего подвала на случай, если Гэсу или партии они срочно понадобятся.

— Почему генеральный секретарь сделал хранителем денег Морриса?

Джек перешел в атаку:

— Черт возьми, почему бы вам самому не спросить его? Если вы думаете, что я (непристойность) буду информировать вас о нашем генеральном секретаре, то вы — полный (непристойность). Если вы (непристойность) не можете толком делать свое дело, вы самый большой болван, какого я видел. Холл был признан американским правосудием преступником и дезертиром, который бежал от наказания, был схвачен в Мексике, выдан Штатам и посажен в американскую тюрьму как коммунистический агент. Что бы случилось с ним, если бы ФБР, таможенная служба или нью-йоркская полиция нашли у него дома или в сейфах несколько сотен тысяч долларов наличными? Гэс поручил Моррису вести бюджет партии и заниматься деньгами. Фэбээровцы считают, что Моррис — это дряхлый, бесполезный старикан, и не обращают на него внимания. Таково мое мнение, а (поток непристойностей) товарищи могут решать сами.

Возможно, их беседу записывали, и Казаков вместе с остальными тем вечером проанализировал ответы Джека и подготовил новые вопросы. На следующий день Казаков заметил, что Моррис часто находился вне Соединенных Штатов. Что тогда Джек делал с деньгами?

Джек ответил, что обычно он оставлял их в тайнике до возвращения Морриса. Но бывали и исключения. Часто партии деньги требовались немедленно. Однажды по приказу Гэса его жена Роз передала двести пятьдесят тысяч долларов лично жене Гэса Элизабет. Несколько раз по воскресеньям Гэс сам приезжал к Джеку, чтобы забрать деньги.

Лидеры американской компартии не роботы: они вынуждены подчиняться обстоятельствам. Хотя, как правило, Джек отдавал деньги Моррису, который прятал их и расплачивался по приказу Гэса.

Позднее, во время затянувшегося на неделю допроса, Казаков поднял главный вопрос, который предвидели проницательные умы с Пенсильвания-авеню: многие «наши товарищи» в Нью-Йорке в разное время подвергались слежке; людям свойственно ошибаться и потому многие операции иногда принимали скверный оборот. Как думает Джек, почему за товарищами, участвовавшими в «Морат», никогда не следили и почему все всегда шло как по маслу?

Откуда, черт возьми, Джеку знать? Они с братом всегда занимались своим делом. И, по его мнению, их следовало бы поблагодарить.

Как искусный профессионал, Казаков оставил самый каверзный вопрос напоследок:

— Передавая нашим товарищам микрофильмы, вы давали им также перечень того, о чем там говорится?

— Я давал им краткий перечень.

— Как вы его составляли?

— Я его печатал.

— Но вот этот лист вы не печатали, верно? — И Казаков предъявил свой главный козырь.

ФБР снимало доклады Джека в КГБ на микропленку, а Лэнтри давал ему написанное от руки краткое изложение содержания, которое Джек должен был перепечатывать на машинке. Джек увидел, что вместо напечатанной версии он отдал КГБ листы, написанные Лэнтри.

Казаков пристально смотрел на него, но лицо Джека оставалось совершенно непроницаемым.

— Любому дураку видно, что это написано ручкой.

— Это ваш почерк?

— Нет.

— Тогда кто это писал?

— Моя жена.

— Почему?

— Черт возьми, я растянул запястье и носил гипс. Я не мог ни печатать, ни писать, пришлось диктовать ей.

— Вы хотите сказать, что ввели ее в курс дела?

— Послушай, Эйнштейн, ее проинформировали ваши парни. Вы попросили меня привезти ее сюда и беседовали с ней. Помните? Разве вы не читаете свои собственные (непристойность) досье? Она с малых лет в партии, она работала в Москве на Коминтерн, и без ее знаний я не смог бы делать то, что делаю. К тому же этот список ей ни о чем не говорит.

По случаю шестидесятилетия Джека пятнадцатого апреля 1967 года Международный отдел давал в его честь торжественный обед, и по его просьбе пригласили Казакова. Во время торжества Джек представил Казакова своим друзьям Борису (Пономареву), Михаилу (Суслову) и Николаю (Мостовцу). Казаков видел, как самые влиятельные люди Советского Союза поздравляют Джека, и слышал, как они поднимают за него восторженные тосты.

Одним телефонным звонком эти люди могли повысить его в должности и отправить обратно в Соединенные Штаты, куда он мечтал отвезти жену и детей, или уничтожить его и довести до нищеты его семью. Что было делать Казакову? Рискнуть и попытаться им противодействовать, представив свою точку зрения? Признать, что, хотя у него нет никаких доказательств, он подозревает их дорогого американского друга в том, что тот американский шпион и все время их дурачил?

После того как Пономарев произнес целую речь о Джеке, Казаков поднялся и зааплодировал вместе с остальными. В конце вечера он пожелал Джеку удачи и улыбнулся. Джеку показалось, что его улыбка означала: «Сейчас ты победил. Но я все знаю».

Возможно, Джек ошибался. Но он твердо решил:

«Я больше сюда не вернусь».

10. Большие дела возобновляются

Допрос Джека в Москве одновременно и встревожил и заинтриговал Берлинсона, Лэнтри, Бойла и Морриса. Джек никогда не был трусом и, насколько им было известно, никогда не лгал ФБР или своему брату. Он был абсолютно уверен, что КГБ его подозревает, что спасло его только покровительство Международного отдела, и до сих пор — что для него совсем не характерно — был очень напуган.

То, что Джек передал КГБ вместе с микрофильмом вместо печатного текста записку Лэнтри, было несомненной ошибкой и могло вызвать множество вопросов. Но Джек так правдоподобно объяснил этот инцидент, что его спросили о нем только раз. Что же тогда вызвало беспрецедентный допрос, длившийся пять дней? Обзор радиограмм и контактов с КГБ в Нью-Йорке за последние шесть месяцев не дал и намека на ответ.

Лэнтри предложил многообещающую версию, но подчеркнул, что это всего лишь теория. Похоже, Казаков был в КГБ восходящей звездой, иначе его бы не назначили наблюдать за «Морат», куда были втянуты все советские лидеры, начиная с Брежнева. Может быть, он просто хотел ознакомиться с подробностями операции, чтобы лучше делать свое дело, и, если понадобится, продемонстрировать Кремлю свое знание дела? Джек осознавал свою вину и был сильно взволнован. Возможно, это помешало ему правильно истолковать истинную цель вопросов.

— Надеюсь, ты прав. Это вполне вероятно, — согласился Моррис. — В любом случае в ближайшее время нужно очень внимательно следить за Гэсом.

Русские связывались с Холлом в основном через Джека и Морриса. Они не хотели вступать с ним в контакт в Соединенных Штатах, чтобы не давать антикоммунистам возможности для обвинений, что он фактически марионетка в их руках. Но Моррис верил, что если бы русские когда-нибудь заподозрили их в шпионаже в пользу США, то советский представитель в Организации Объединенных Наций или в Вашингтоне предупредил бы Холла, а тот, не умевший хитрить, сразу заметно изменил бы свое поведение. Если бы он перестал использовать Джека в качестве мальчика на побегушках, просить денег или звонить Моррису, если бы отправился в ООН или Вашингтон, а потом созвал экстренное совещание руководства партии, это свидетельствовало бы о начале неприятностей.

Для подобных суждений Холл повода не давал. Более того, он сообщил Джеку, что ФБР явно установило подслушивающую аппаратуру в партийных офисах по всей стране, и приказал ему нанять специалиста, чтобы найти электронные устройства. Джек, в свою очередь, нашел частного детектива и составил для него список объектов проверки. Предупрежденное о том, когда детектив будет проверять каждый офис, ФБР сняло все «жучки» и установило их снова после того, как тот закончил осмотр.

Джек доложил:

— Все чисто, Гэс.

Холл также спрашивал у Джека совета, как быть с уволенным из ФБР агентом, который, обозленный отставкой, обратился к партии с предложением выдать секреты ФБР. Джеку не пришлось изображать беспокойство, потому что он и так очень встревожился. Но думал он, как всегда, быстро. И сказал, что это предложение — явная провокация ФБР, попытка поймать Холла в ловушку. Если он примет секретную информацию, ФБР арестует его за шпионаж. После этого Холл велел бывшему агенту убираться ко всем чертям.

Другой добрый знак появился в июне 1967 года — после того, как отметка мелом вызвала Джека тем же вечером на срочную встречу со связным из КГБ. Офицер КГБ передал ему копию речи советского премьера Косыгина, которую тот планировал произнести в ООН, о только что закончившейся семидневной арабо-израильской войне. Речь содержала восхваление советских действий и открытое обличение американской политики на Ближнем Востоке. Русские хотели, чтобы Холл изучил речь заранее и мог определить, какую позицию занять американской компартии по отношению к войне.

Получив текст, Государственный департамент и американский посол Артур Голдберг еще до выступления Косыгина подготовили убийственные контраргументы, Голдберг сказал ФБР, что даже приблизительное ознакомление с косыгинской речью было чрезвычайно ценным:

— Не знаю, где вы его достали, но если добудете еще что-нибудь подобное, пришлите мне экземпляр.

Очевидно, Кремль все еще доверял «Морат». Какие бы Казаков ни питал подозрения, КГБ не мог или не хотел развивать эту тему, и этот промах прекрасно иллюстрировал уязвимость русских, которой так долго пользовалось ФБР. КГБ отвечал за проведение операции и сопутствующих процедур, но не контролировал политику, управляющую всей операцией.

Политбюро, Центральный Комитет и Международный отдел полностью диктовали общую линию поведения, содержание посланий, сколько денег должна получить американская компартия, когда Моррис приедет в Москву. А когда он приезжал, он беседовал в основном с членами Политбюро, Центрального Комитета и Международного отдела, а с сотрудниками КГБ — только по их приказу или же в своих интересах.

После субботнего обмена денег на микрофильм в пригороде Нью-Йорка, используя шифр и код, переданный КГБ Джеку, ФБР послало в Москву сообщение от его имени. Оно выглядело вполне обычным и сообщало: «Эйбл Киту. Получил триста пар ботинок шестого апреля. Весна». «Эйбл Киту» означало в Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза; «триста пар ботинок» — триста тысяч долларов; «шестого апреля» значило третье апреля (в сообщениях к настоящей дате прибавляли три дня); «Весна» означала Джека. Отсутствие прочих слов подтверждало, что обмен произошел без инцидентов и что Джек спокойно прибыл домой с деньгами.

Установленный порядок о многом говорил команде «Соло». Джек и Моррис посылали отчеты прямо в Центральный Комитет, а не в КГБ. Центральный Комитет просил их проверять, исполняет ли КГБ его приказы и не присваивает ли кто-нибудь наличность. Советские лидеры невольно поставили Джека, Морриса и их команду из ФБР над КГБ, сохранив власть над операцией, но отказавшись от ответственности.

Однако Моррис предупреждал, что в любое время может произойти быстрый и необратимый разрыв. Увидев Джека в дружеских объятиях своих начальников, Казаков отступил. Если он что-то и подозревал, то у него не было доказательств, и он испугался, что без них ничего не выйдет. Но если в результате какой-нибудь утечки в Вашингтоне или неудачи с документами в Москве КГБ получит нужные доказательства, покровительство советских правителей не спасет ни Морриса, ни Джека. Наоборот, руководство постарается отомстить им обоим.

Между октябрем 1967 года и июнем 1968-го Моррис четыре раза ездил в страны советского блока и связывался не только с лидерами Советского Союза, но и с коммунистическими лидерами Северного Вьетнама, Чехословакии и Венгрии. Он доложил, что вьетнамцы, как обычно, решительно настроены на продолжение военных действий, а Советы втягивают все коммунистические партии Западного полушария в кампанию с целью вынудить США уйти из Вьетнама. Он также привез с собой семь тысяч футов фильма, показывавшего взятый в плен экипаж американского военного корабля «Пуэбло», который был захвачен Северной Кореей в открытом море.

В Москве Пономарев проявил заботу о безопасности Морриса и Джека и продолжал заботиться о защите «Морат». Он сказал, что Моррис должен продолжать лично общаться с руководителями иностранных партий и присутствовать на международных коммунистических совещаниях в качестве секретного представителя. Тем не менее в Соединенных Штатах русские намеревались использовать «Морат» «только в секретных, срочных и нелегальных случаях».

Вскоре после возвращения Морриса из Москвы, двадцать девятого июня 1968 года, связник Джека из КГБ, Владимир Александрович Чачакин, подал Джеку сигнал с вызовом на срочную встречу. Русские хотели поставить Холла с Моррисом в известность, что политическая ситуация в Чехословакии быстро ухудшается и скоро можно ожидать неприятностей. Относительно чешского руководства во главе с Александром Дубчеком Чачакин зло бросил:

— Если эти ревизионисты не угомонятся, придется что-то делать.

За следующие десять дней Чачакин дважды вызывал Джека, чтобы сообщить ему, что советские усилия урезонить чехов и убедить их вернуться в лоно партийного единомыслия, по определению Москвы, провалились. Все сказанное Чачакиным говорило Джеку и Моррису, что Союз собирается принимать против Чехословакии меры. Соответственно Берлинсон уведомил центральное управление, что, вероятно, надвигается «советское вторжение в Чехословакию».

В это время распространением материалов, добытых «Соло», руководил заместитель директора Уильям Салливан, который посчитал доклад слишком неопределенным и туманным для представления в Белый Дом, Государственный департамент, ЦРУ и куда бы то ни было еще. После того как в августе 1968 года советские танки вошли в Прагу, Нью-Йорк и Чикаго горячо возмущались неспособностью штаб-квартиры воспользоваться жизненно важными разведданными, которые США могли бы использовать, чтобы предотвратить вторжение. Руководство неубедительно возразило:

— Вы не сказали, как и когда.

Когда вторжение началось, Центральный Комитет послал Джеку сообщение для Холла, призывая его и американскую компартию оказать поддержку советской интервенции. Если бы Советы поставили вне закона выпечку хлеба или сексуальные отношения между мужем и женой, Холл бы их поддержал. Но ему нужно было знать, что говорить и как оправдывать деяния, совершенно непростительные в глазах многих людей на Западе, включая западных коммунистов. Чтобы толком все выяснить, двадцать третьего августа, спустя всего два дня после вторжения, Холл отправил Морриса в Москву.

Когда Моррис прибыл в Москву, Пономарев был на совещании с представителями чешского режима, недавно установленного в Праге с помощью танков и штыков. В ожидании его Моррис совещался с Михаилом Полоником, преемником Казакова в качестве московского руководителя «Морат». Полоник говорил с ним вежливо и уважительно, на великолепном английском, и спросил, может ли он рекомендовать какие-либо изменения в проведении операции и нет ли у него каких-нибудь жалоб по поводу действий «нью-йоркских товарищей» (из КГБ). Моррис увидел подходящую возможность и решил ею воспользоваться.

Жалоб у него не было; напротив, он восхищался людьми, оставлявшими своих жен и детей по ночам и на выходные, чтобы делать свое дело и рисковать жизнью. Его восхищали те, кто по долгу службы выходил на связь, кто корпел над шифровками, работал по ночам и выходным ради обслуживания «Морат». Моррис отвечает за деньги, и потому ему знакомы все опасности, связанные с передачей наличности. Все всегда проходит гладко, и он мог припомнить только один случай, и то связанный с тем, что в Нью-Йорке шел снег, из-за гололеда загородные дороги стали совершенно непроезжими, и «нью-йоркские товарищи» не смогли передать деньги по намеченному плану. Радиограммы всегда передавались, как планировалось. Что касается методов работы, он, конечно, не так квалифицирован в этом вопросе, как Полоник и его товарищи, чтобы судить, — до сих пор они работали безупречно, — но спросит Джека. И о Джеке: иногда тот бывает с вашими товарищами груб, даже нагл. Но тут он совсем не виноват. Он просто выплескивает накопившееся раздражение. Не забывайте: он постоянно рискует погубить жену, детей и себя самого.

Полоник вежливо прервал его и сказал, что все понимают, под каким давлением работает Джек, и считают его очень способным и преданным товарищем. Полоник поблагодарил Морриса за его оценку «нью-йоркских товарищей» и намекнул, что полезно было бы донести ее до наперсников Морриса, то есть членов Политбюро.

Последний проект официального документа, закладывающего основы совместных намерений и действий между новым чехословацким режимом и Советским Союзом, был завершен двадцать шестого августа. Через час после этого Пономарев принял Морриса. Он казался серым, изможденным, нуждался в отдыхе, но все же был рад видеть старого друга, человека, которому действительно мог доверять. И говорил честно и откровенно.

Советы сожалели о необходимости вторжения в Чехословакию, но у них не было выбора. «Ревизионистская» политика Дубчека, его «социализм с человеческим лицом» были подобны раковой опухоли, которая, если ее не удалить, будет расти и распространяться по всей Восточной Европе и даже в Советском Союзе. Она могла бы беспрепятственно вывести Чехословакию из системы Варшавского Договора и внести раскол в международное коммунистическое движение. Пономарев признал, что вторжение «вызвало напряжение в контактах с некоторыми партиями» в Западной Европе, и спросил, могут ли Советы рассчитывать на «солидарность» американской компартии.

Моррис заверил его, что могут — под руководством Холла партия была дисциплинированной и надежной. Несколько дилетантов и позеров могут испортить эту картину, но они ничего не значат.

— Каково в целом отношение к этому в Соединенных Штатах? — спросил Пономарев.

Моррис мог бы сказать: «Вероятно, вы сделали все возможное, чтобы следующим президентом стал Ричард Никсон. Определенно, вы обеспечили Пентагону многие миллиарды дополнительных ассигнований; вы утвердили в умах ультралевых китайцев убеждение, что Советский Союз просто еще одна империалистическая шовинистская держава».

Но Моррис был не вправе давать русским информацию, если только это не служило определенным американским интересам. Поэтому он просто ответил:

— Отношение отнюдь не благосклонное.

Потом они перешли к вопросу Холла о том, какой должна быть позиция компартии в отношении Чехословакии. Это был затруднительный вопрос, и Пономарев быстро его закрыл. Ответ гласил: германские реваншисты, с молчаливого согласия Североатлантического блока (НАТО) и ЦРУ, с помощью Дубчека, сознательно или нет, игравшего роль лидера, пытались организовать контрреволюцию. Ближайшие соседи Чехословакии разоблачили заговор и призвали Советский Союз присоединиться к ним и спасти чешский народ от империалистической агрессии.

Моррис знал, что для многих американцев, которые обращают хоть какое-то внимание на политику, такое объяснение просто покажет, что русские — прирожденные лгуны, и к тому же опасные. Месяц спустя после разговора с Пономаревым он обнаружил, что советское оправдание вторжения было болезненно воспринято и коммунистами Западной Европы.

Тридцатого сентября Моррис отправился в Будапешт в качестве секретного представителя на встречу лидеров европейских партий, планировавших грандиозную мировую конференцию. Такие локальные подготовительные совещания были важны для Советов, которые хотели гарантировать результат главного мероприятия. Но между собой делегаты говорили в основном о Чехословакии, и впервые Моррис заметил антисоветские настроения — не антикоммунистические, но антисоветские. Во время ужина советский делегат мрачно сказал Моррису:

— Ревизионизм — это вирус, поразивший все коммунистические партии.

В Будапеште Пономареву и другим советским представителям пришлось согласиться, что Советам не удалось до конца понять, что же происходит в Чехословакии, пока не стало слишком поздно и не оставалось ничего другого, как использовать военную силу, и что они неправильно рассчитали политические и международные последствия вторжения. «Наша военная информация великолепна. А политическая информация — совсем наоборот». Вскоре Моррис увидел и прочитал зловещие, а для него ужасные знаки того, что эта оценка была точна, поскольку это имело отношение к политической информации и политическому пониманию Соединенных Штатов.

Длинный черный «лимузин», отвозивший Морриса семнадцатого ноября 1968 года из аэропорта на его московскую квартиру, вынужден был остановиться, и Моррис, отодвинув занавеску, увидел проходящую мимо цепь танков, бронетранспортеров, грузовиков и артиллерии. Реактивные самолеты проносились прямо над головой, и Моррис подумал, что он в центре военных действий. В некоторых районах Москвы, через которые они проезжали, было больше войск, чем простых горожан, а военные машины виднелись повсюду. Похоже было, что русские с минуты на минуту ожидали осады города.

Несколько часов спустя в Международном отделе Моррис начал понимать, что происходит. Избрание Никсона президентом Соединенных Штатов ошеломило и напугало русских. Они считали его фанатичным антикоммунистом, который мог бы попытаться уничтожить или сокрушить Советский Союз неожиданной ядерной атакой. Из-за того что Советы имели склонность реагировать на все, во что верили, эта безумная вера была опасна для всех. Моррис никогда не собирался влиять на русских и высказывал свои суждения или мнения, только когда его спрашивали. Но, насколько позволяли вопросы, он тонко постарался вернуть новых московских царей к реальности, не говоря при этом прямо: «Вы сошли с ума».

Нет, результаты выборов его не удивили. Он вспомнил, как еще летом говорил всем в Международном отделе, что президентские выборы на носу и что на победу имеют шансы и Никсон, и Хьюберт Хэмфри. Действительно, Никсон был закоренелым антикоммунистом и мог оказаться трудным противником. Но он был также и проницательным политиком, достаточно сведущим, чтобы предугадать настроение американского общества. Общество, только что глубоко разделенное вьетнамской войной, вряд ли хотело бы начать третью мировую. В любом случае для Советов не было никакой непосредственной опасности (то есть не было нужды с грохотом гонять по всей Москве танки), потому что, прежде чем решиться на кардинальные изменения в международной политике, Никсону понадобилось бы время, чтобы сформировать и укрепить свою администрацию.

Бойл рассчитывал получить два дня отпуска, чтобы провести Рождество со своими детьми, и никто не мог упрекнуть его в этом; уже много лет он не использовал отпуска, на который имел право. Поэтому они с Моррисом работали до двадцать третьего декабря, озабоченные тем, что новую администрацию Никсона следовало немедленно проинформировать о панике в Кремле по поводу его избрания и исходящей от нее опасности. Нужно было гораздо большее, чем просто откровенное перечисление фактов.

Штаб-квартира поручила команде «Соло» сопроводить доклады собственным комментарием. При этом никто не уполномочивал их давать рекомендации и тем более участвовать в формировании политического курса. То есть их интерпретации должны были показать политикам, что нужно сделать и каковы будут последствия бездействия, но не следовало подсказывать, как действовать. В то же время ничто в анализах ситуации не должно было намекать на то, что их авторы из-за долгого пребывания в коммунистической атмосфере слишком хорошо понимают советский менталитет и что некоторые советские правители доверяют им свои сокровенные мысли.

По существу, в докладах, представленных Моррисом и Бойлом в декабре, говорилось: Советы исходят из нелогичных посылок, что по вступлении в должность президент Никсон может приказать начать на них ядерную атаку. Пока они не откажутся от этих неразумных предположений, существует возможность, что они решатся на безрассудные действия.

Моррис и Бойл надеялись, что администрация Никсона сделает следующие выводы: всеми возможными дипломатическими средствами нужно убедить Советы, что Соединенные Штаты не имеют намерений развязать войну.

Очевидно, так и сделали, поскольку, когда Моррис приехал в Москву в марте 1969 года, отношение русских к США поразительно изменилось, чего никогда бы не случилось без инициативы с американской стороны. Все разговоры о предстоящей войне прекратились, танки и грузовики, которые так бросались в глаза в минувшем ноябре, исчезли. Суслов и Пономарев говорили ему, что достижение взаимопонимания с Соединенными Штатами стало главной целью внешней политики Советского Союза. Они надеялись, что Никсон «увидит свет реальности» и согласится на ограничение вооружений, и запасались терпением для переговоров с американцами.

Тем не менее в первое время русские явно выражали опасения, что Соединенные Штаты и Китай могут объединиться против Советского Союза. Моррис не мог с точностью сказать, опирается ли их беспокойство на точные сведения, полученные в Вашингтоне или в Пекине, или оно основано исключительно на анализе тенденций мирового развития. Как бы там ни было, политические перспективы, которые Советы всего несколько месяцев назад объявили ужасными, в данном случае были великолепны.

Что касается китайцев, русские, казалось, могли в любой момент потерять терпение. Никогда раньше во всех многочисленных разговорах с Моррисом о Китае, которые велись последние десять лет, русские не упоминали о возможности войны. Сейчас они только это и делали, объявляя, что готовы к использованию против Китая военной силы и, если окажется, что это единственный выход, пустят ее в ход. Русские не хотели войны и планировали еще одно обращение к китайцам, но были готовы к бою.[17]

Офицер КГБ Борис Давыдов, второй секретарь советского посольства, пригласил американского специалиста по китайско-советским отношениям на ланч и задал ему неприятный вопрос, который Советы в то время не могли задать официально.

Касаясь вооруженных столкновений на советско-китайской границе, Давыдов сказал:

— Ситуация очень серьезная. Настолько серьезная, что наше правительство может быть вынуждено начать более решительные действия.

— Какой вид действий вы имеете в виду? — спросил американец. — Упреждающий удар?

Давыдов осторожно ответил:

— Да, рассматривается возможность внезапного удара и не исключено использование ядерного оружия.

Потом он задал вопрос, который Политбюро велело выяснить через КГБ:

— Какова будет позиция правительства Соединенных Штатов, если мы нанесем такой удар?

Русские знали, что американец сообщит о разговоре в Белый Дом, и через несколько часов он так и сделал. Сведения «Соло» исчерпывающе информировали президента Никсона о состоянии советско-китайских отношений, и Никсон сознавал, что любой ответ может быть расценен китайцами как свидетельство участия Соединенных Штатов в заговоре против них. Поэтому он приказал ни под каким предлогом не отвечать на вопрос Давыдова и другие подобные вопросы.

Русские разрабатывали эти положения, пока Моррис присутствовал на заседаниях международной партийной конференции в Москве в мае и июне. Они все еще боялись, что Никсон вернется к мысли о политике «холодной войны и сдерживания»; они все больше беспокоились о соглашении между китайцами и американцами. Но они хотели улучшить отношения с Соединенными Штатами и прийти к некоторым соглашениям по поводу вооружений. Их пугало развитие событий в Китае. Пономарев сказал Моррису, что маоисты убили прежнего президента Китая, Лю Шаоци, и его жену и фактически уничтожили коммунистическую партию.

Гораздо больше информации Моррис получил от Брежнева в сентябре. Ему пришлось лететь в Москву, чтобы устроить Холлу поездку на похороны Хо Ши Мина в Ханое, а когда Холл вернулся в Москву, Брежнев кратко информировал его и Морриса о секретном совещании между Косыгиным и Чжоу Эньлаем, приехавшим несколько дней назад, тринадцатого сентября 1969 года. Русские считали, что в данное время бесполезно пытаться уладить с Китаем идеологические разногласия. Поэтому Косыгин предложил несколько относительно небольших практических шагов, чтобы восстановить мирные отношения: расширение торговли, обмен информацией о событиях в мире, корреспондентами газет, обсуждение пограничных споров и возобновление контактов между обществами дружбы. Чжоу угрюмо слушал, но ни на что не согласился, и Брежнев предсказал, что китайцы будут продолжать прежнюю линию.

В декабре 1969 года, во время ежегодной ревизии бюджета американской компартии, Пономарев подтвердил, что переговоры в Пекине ни к чему не привели. Китайцы возобновили свою грязную клевету и воинственную пропаганду против Советов, и Пономарев сокрушался: «Китай стал самой сложной нашей международной проблемой».

Зато по поводу отношений с Соединенными Штатами он был настроен более оптимистично и полон надежд. Советские и американские дипломаты встретились на переговорах по ограничению стратегических наступательных вооружений (ОСНВ) и никто не раскрывал своих карт, но возможность соглашения существовала, и Советы были готовы пойти на уступки, если американцы сделают то же самое.

Получив с помощью «Соло» возможность читать мысли советских лидеров, Никсон, Генри Киссинджер и доверенные лица в течение года изменили отношение советского руководства В ноябре 1968 года эта кучка олигархов воспринимала Никсона как воплощение дьявола, который угрожал им полным уничтожением. К ноябрю 1969 года те же самые люди уже достаточно доверяли Никсону и согласовывали с ним свою внешнюю политику. Он им не нравился — они все еще рассматривали его и Соединенные Штаты как врагов, но они его уважали.

По своей природе и воспитанию Киссинджер был ученым, не склонным к лести и экстравагантным заявлениям. Пройдут годы, прежде чем ФБР откроет ему (или президенту), кем был агент 58 и как ему удавалось делать то, что он делал. Киссинджер не был связан с ФБР, ему нечего было скрывать от ФБР и ничего не было от них нужно. Но по собственной инициативе он пришел в ФБР и сказал:

— То, что вы делаете, — невероятно. Вы открыли окно не только в Кремль, но и в умы тех, кто сидит в Кремле. Это беспрецедентный случай в мировой истории.

Благодаря 35, 36 и 37-й миссиям в Москву Моррис в течение 1970 года оставлял окно открытым, и краткое изложение его докладов и докладов Бойла показывает, как хорошо было осведомлено руководство Соединенных Штатов:

— «Советское руководство раскалывает ужасная вражда. Фракция ультранационалистов, стоящая в оппозиции к Брежневу, отстаивает реабилитацию Сталина и возврат к его репрессивным методам. Однако Брежнев одержит победу и избавится от своих оппонентов.

— Советские люди не настроены «произраильски», но и без особого энтузиазма поддерживают арабов. Фактически их не волнует положение на Ближнем Востоке, но они все больше настраиваются против советской помощи арабским странам, полагая, что деньги разумней тратить дома. Для Советов иностранная помощь стала внутренней проблемой.

— Советы думают, что отстают от Соединенных Штатов в научно-техническом прогрессе и, если они не догонят США, их военная мощь и политическое влияние будут сокращаться. Они собираются выделить больше денег на науку и технологию.

— Восточные немцы клянутся, что никогда не допустят объединения Германии или свободного доступа в Берлин.

— Советский Союз не намерен помогать Соединенным Штатам достойно уйти из Вьетнама и никак не будет сотрудничать с Соединенными Штатами во всем, что касается Вьетнама. Наоборот, Советы планируют увеличить количественно и качественно военную помощь северным вьетнамцам и вьетконговцам.

— Советы сейчас убеждены, что китайцы хотят стать молчаливым партнером американцев в мировых делах».

Пока Моррис был в Москве, ФБР получило сообщение от канадской Королевской конной полиции (КККП), с которой было в хороших дружеских отношениях. Преуспевающий член канадской коммунистической партии, потрясенный советским вторжением в Чехословакию, поразмыслил и пришел к выводу, что он долго был не на той стороне. То есть, говоря словами Милована Джиласа, югославского политика и философа, который занимал место идеолога коммунизма чуть ниже Маркса, Ленина, Сталина и Мао, он «отвернулся от коммунизма», так же как в свое время и Моррис. Совесть побудила его пойти в КККП и рассказать в деталях, что он знал о коммунистической подрывной деятельности. Естественно, канадцев больше всего интересовало то, что коммунисты делают в Канаде, но в конце своей исповеди перебежчик рассказал историю, которая побудила офицера КККП спросить:

— Вы не могли бы повторить это в ФБР?

В самом близком к Торонто действующем офисе, в Детройте, записали его показания и представили отчет, в котором говорилось приблизительно следующее:

В Коммунистической партии США есть «пожилой партийный лидер», имеющий связи со многими коммунистическими партиями всего мира, включая КПСС. Зовут его Моррис Чайлдс, много лет назад он был районным организатором, а позже вошел в состав секретного руководства Коммунистической партии США. Чайлдс ездил от КП США по разным странам, включая путешествия за «железный занавес». Путешествовал он под вымышленными именами, а в иностранных кругах представлялся как мистер такой-то или мистер Смит.

Источник полагал, что с помощью Чайлдса Компартия США получает денежные средства из Москвы. Источник не знал, как деньги передают и получают, но полагал, что Компартия США не могла бы существовать без внешней поддержки. Он сообщил, что Чайлдс установил контакт с лидерами канадской коммунистической партии. Источник сказал, что несколько раз встречал Чайлдса в Праге и считает его законспирированным работником. Его имя никогда не появлялось в списках участников международных партийных конференций, даже если он там выступал. Еще он сообщил, что Чайлдс несомненно имеет контакты с «геронтократией» стран советского блока.

В Оттаве есть большой старый отель «Шато Лорье», из некоторых номеров которого открывается вид на канадский парламент. В этом отеле американский атташе (старший агент ФБР, уполномоченный по связи с канадскими властями) за ланчем поблагодарил инспектора КККП за инициативу в деле «пожилого партийного лидера» и сказал, что ФБР легче будет вести расследование, если никто, и особенно информатор из канадской компартии, не станет упоминать его имени. Инспектор так взглянул на своего коллегу из ФБР, будто хотел сказать: «Поздравляю»; но сказал он только: «Будет сделано». Если у канадцев и были догадки по поводу истинной роли Морриса, они навсегда сохранили их в тайне.

Моррис прилетел в аэропорт Кеннеди в Нью-Йорке тринадцатого декабря 1970 года, бледный и истощенный, как всегда после долгого перелета из Москвы через Европу. Бойл спросил, хочет ли он отдохнуть перед их разговором.

— Нет, давай просто поедем в мотель. У меня кое-что есть, и возможно, тебе захочется ознакомиться с этим перед каникулами.

В мотеле Морис сразу же, не распаковав вещи и не приняв душ, приступил к обобщению самых важных сведений и своих соображений по этому поводу.

Советское отношение к Соединенным Штатам внезапно стало «воинственным, даже боевым», сами русские жутко недовольны тем, что сорвалась попытка убедить Соединенные Штаты начать разоружение и подписать другие соглашения, на которые они так рассчитывали. С помощью этих соглашений они надеялись притормозить гонку стратегических вооружений в тех сферах, где они отставали, и таким образом получить время на совершенствование других технологий. В то же время они надеялись использовать эти соглашения для попытки нейтрализовать Западную Европу, разрушить НАТО и политически изолировать Соединенные Штаты. Но пока что Соединенные Штаты на это не купились.

Моррис изложил и другую точку зрения на предстоящие события. Советы в ближайшие месяцы могут стенать и охать, распуская угрожающие слухи о неопределенной опасности, грозящей Соединенным Штатам из-за того, что те не пошли на соглашение. Но пугаться этих театральных приемов было бы ошибкой, потому что в конечном счете Советы так и не смогли разобраться с Пекином, а ведь в случае, если они решат поссориться с Вашингтоном, им придется иметь дело с великой державой. Таким образом, несмотря на громогласную напыщенность, они скоро успокоятся и придут в себя.

— Конечно, можно предположить, что они будут действовать разумно, — сказал Моррис. — Но нужно внимательно следить за любыми проявлениями безрассудства. Следующий год, Уолт Бойл, обещает быть интересным.

11. Перекрестки истории

Когда Ричард Никсон стал президентом и избрал профессора Генри Киссинджера своим советником по национальной безопасности, материалы «Соло» четко определили направление развития отношений с Китаем. «Соло» продолжало указывать направление.

Государственные лидеры, особенно американцы, предпочитали принимать важные решения по вопросам внешней политики, опираясь на научные объективные данные, которые можно было проверить, а не на слова шпионов, которые могли и ошибаться. Сталин в 1941 году отверг предупреждение своих британских шпионов о том, что нацисты собираются напасть на Советский Союз. Администрация Кеннеди летом 1962 года игнорировала сообщения агентов ЦРУ, свидетельствовавшие, что русские намерены разместить ядерные ракеты на Кубе. Правду не признавали до тех пор, пока месяц спустя четкие фотографии с У-2 не выявили пусковые установки и строящиеся бункеры для хранения ядерных боеголовок. И все же в течение всех 60-х Соединенные Штаты предпочитали получать разведывательную информацию техническими средствами, а не через агентов.

Но аппарат, который сможет фотографировать мысли и мнения людей, до сих пор еще не изобретен. Более десяти лет операция «Соло» позволяла точно прочитывать мысли и планы коммунистических лидеров. Все данные согласовались друг с другом, и, взятые вместе, они указывали, что Соединенные Штаты имеют историческую возможность превратить Китай из врага в союзника в борьбе с Советским Союзом.

Решение загадки или проблемы всегда кажется очень простым, едва оно найдено, вот и разумность использования такой возможности сейчас может показаться очевидной. Однако в то время Никсон рисковал потерять доверие своих избирателей, настроенных воинственно антикоммунистически, и вызвать противодействие либералов, чувствительных к нарушениям прав человека в Китае. Кроме того, китайцы помогали вьетнамцам в войне против Соединенных Штатов (хотя помощь была не так велика, как можно представить). Если бы попытка примирения с Китаем получила огласку и была отвергнута, Никсон рисковал подвергнуться обвинениям в политическом предательстве и личном вероломстве. Но документы «Соло» показывали, что китайцы готовы будут приветствовать американскую инициативу.

Поскольку Соединенные Штаты и Китай не поддерживали дипломатических отношений, поначалу возникла практическая проблема — как наладить линию связи. Вот почему американские эмиссары установили первый контакт через китайское посольство в Париже. Последующие встречи состоялись, как только нашелся устраивающий обе стороны посредник, который мог организовать прямые секретные переговоры.

Во время визита в Москву в 1971 году Моррис обнаружил, что у русских есть в Пекине источник, который держит их в курсе всех происходящих перемен. Русские выражали тревогу и раздражение по поводу, как они выразились, «постоянного улучшения» американо-китайских отношений и заявляли, что новая политика Соединенных Штатов стала пощечиной для них. Теперь они еще больше не доверяли Соединенным Штатам и сомневались в их искренности по поводу разоружения. Советы планировали перейти в контратаку организацией всемирной кампании антиамериканской пропаганды, созывом Конференции по европейской безопасности с целью изоляции Соединенных Штатов и попытками улучшить отношения с Японией.

В конце концов посредником в переговорах выступил Пакистан, имевший тесные связи и с Соединенными Штатами, и с Китаем. Их кульминацией стала секретная поездка Киссинджера в Пекин в июле 1971 года. Китайцы в целом и Чжоу Энь-лай в частности оказали ему самый радушный прием.

Из всех коммунистов, которых Моррис когда-либо встречал, Чжоу казался ему самой яркой, сложной и привлекательной личностью. Никсон ставил Чжоу в один ряд с такими государственными деятелями, как Уинстон Черчилль и Шарль де Голль. Киссинджер характеризовал его как «наэлектризованного, стремительного, делового, ловкого, веселого», и с самого начала дела у них пошли на лад.

Их первые переговоры продемонстрировали точность многолетних сообщений Морриса о непримиримой вражде между Китаем и Советским Союзом и о намерениях китайцев вступить в союз с Соединенными Штатами. Китайцы не просто намеревались — они страстно к этому стремились. Киссинджер позже писал: «Китай отождествляет безопасность с изоляцией Советского Союза и с добавлением максимально возможного веса на свою чашу весов, — что означает быстрое сближение с Соединенными Штатами».

Чжоу и Киссинджер согласились поддерживать связь через китайское посольство в Париже и китайскую миссию при ООН в Нью-Йорке. Чжоу предложил начать переговоры об установлении официальных дипломатических отношений и указал, что проблему, возникшую из-за признания США правительства Тайваня законным правительством всего Китая, в обозримом будущем можно игнорировать. В конце концов они пришли к согласию, что Никсону следует нанести официальный визит в Китай, перед которым Киссинджер в октябре 1971 года должен был вернуться в Китай для неофициальных переговоров по более обширному спектру вопросов.

Незадолго до второй поездки Киссинджера в Пекин Моррис вылетел в Москву с 39-й миссией, одной из самых значимых операций «Соло». Моррис намеревался подготовить официальный визит Гэса Холла, в ходе которого советские руководители хотели проинструктировать того лично. Но перед самым вылетом из Нью-Йорка у Холла возникли проблемы с желчным пузырем, и он был госпитализирован. В результате русские сказали Моррису все то, что собирались сказать Холлу, и дали ему на изучение документы, которые предназначались Холлу. И снова он отважился сделать обширные заметки, списывая длинные пассажи стенографических отчетов.

Суслов начал со слов:

— Прежде всего, только между вами, мной и Гэсом — мы не собираемся это обнародовать, но всякое бывает — в конце августа товарищ Брежнев получил письмо от Никсона. Там поднимались несколько вопросов, но основная идея была следующая: «Почему бы нам не встретиться?» Мы действовали не спеша, и Брежнев направил предварительный ответ, в котором подчеркнул, что встреча могла бы принести пользу, но мы сомневаемся в разумности устраивать ее в данный момент, пока мы не готовы обсудить конкретные вопросы и решения. Как только придет время, мы, несомненно, заложим основу для подобной встречи глав государств в Москве.

Суслов подробно рассказал о неожиданном визите лидера сенатского меньшинства Хью Скотта, крупного и веселого человека, который буквально очаровал русских.

— Рад сообщить, что сенатор Скотт не был в воинственном настроении и не слишком спорил с нашими аргументами, когда мы их представили ему и [американскому] послу, который также присутствовал на встрече. Скорее можно сказать, что в ходе дискуссии он держался пассивно. Мы критиковали агрессию Соединенных Штатов во Вьетнаме, критиковали политику США на Ближнем Востоке. Фактически мы не смогли добиться возражений ни от него [Скотта], ни от посла. По всем обсуждаемым вопросам их позиция была скорее оборонительной. Так что беседы прошли в очень дружественной атмосфере.

Я сказал Скотту, что поездка Никсона в Китай будет сложной. Это не просто светский визит. В Индокитае идет война. США нелегко, нелегко и китайцам. Мы знаем, что Скотт был послан Никсоном, чтобы прощупать наше мнение. Мы объяснили Скотту свои принципы. Мы знаем, что Скотт выступил в Сенате, где правдиво отразил некоторые из проблем.

Затем Суслов перешел с беседы со Скоттом к теме, более всего интересовавшей Морриса: реакции Советов на американо-китайские переговоры.

— Для Советского Союза Китай — большая проблема. Но мы спокойны по поводу ситуации в целом. Как вы видите, мы сохраняем спокойствие. Но тем не менее мы не бездействуем. Мы не знаем, достигнет ли Никсон с китайцами соглашения… В самом деле не знаем. Не так просто для Соединенных Штатов после стольких лет договориться с Китаем.

Теперь следующий вопрос: будет ли это соглашение антисоветским? Если так получится, мы немедленно будем ему противостоять и с ним бороться. Но мы надеемся, что соглашения, если они и состоятся, не причинят вреда социалистическим странам.

Как вы видите, наша нынешняя внешняя политика отнюдь не пассивна. У нас есть интересы на всех континентах. И на всех континентах у нас есть люди, которые работают, развивают связи, добиваются понимания и согласия с проживающими там народами. В любом случае мы можем вас заверить, что, каким бы ни было соглашение между США и Китаем, его результаты не застигнут нас врасплох.

Чтобы дать политическую оценку происходящих событий, я еще раз хочу подчеркнуть, что мы собираемся придерживаться нашей политики и наших принципов мирного сосуществования. Мы собираемся постоянно вести переговоры с Соединенными Штатами и будем продолжать это делать… Серьезные переговоры на тему сокращения стратегических вооружений возможны, и они продолжаются. Для этих переговоров понадобится немало времени, но я думаю, что мы сможем достичь соглашения. Мы также обсудим заключение договора о противоракетных системах, но для этого понадобятся слишком длительные переговоры.

Просматривая свои заметки, Суслов продолжал:

— Вас пригласят на съезд Коммунистической партии Индии, который откроется третьего октября. Мы надеемся, что вы приедете. Вы должны знать, что Индира Ганди просила у нас разрешения приехать сюда. Мы ответили, что она может приехать, если хочет.

Вы знаете, что японцы вновь очень обеспокоены той ролью, которую Соединенные Штаты играют в Азии. Их также волнует визит Никсона в Пекин. Можно ожидать, что они изменят свое отношение к нам.

Официальная повестка дня завершилась, но Суслов хотел еще немного поговорить со старыми друзьями, знакомство с которыми продолжалось больше сорока лет. Он предложил устроить этим вечером импровизированный банкет в «Капитанской каюте» и пригласить из Политбюро и Центрального Комитета всех, кого Моррис захочет видеть. Если же все будут заняты, они смогут поужинать вдвоем и предаться воспоминаниям.

«Капитанской каютой» именовался самый элитный клуб в Советском Союзе, элегантно устроенное и богато обставленное убежище олигархии, предлагавшее самую лучшую кухню, какая есть в Москве за пределами Кремля. В обычных обстоятельствах служебный долг и личные наклонности заставили бы Морриса немедленно принять приглашение. На таких интимных встречах и выпивках с руководством было добыто немало самых секретных и неожиданных сведений. Но Суслов перегрузил Морриса информацией, которую тот хотел записать, пока не забыл детали, и потому пришлось отговориться, сославшись на усталость и пообещав Суслову присоединиться к нему на прощальном обеде через пару дней.

Моррис к тому времени располагал в Москве великолепной квартирой, не хуже, чем в Чикаго и в Нью-Йорке, но не мог ни продать ее, ни завещать. Партия берегла ее исключительно для него, и он держал там полный шкаф одежды, включая теплое пальто и меховую шапку, которые помогали ему походить на москвича. Сшитые дорогим портным костюмы тоже делали его похожим на советского служащего, кем он, по мнению хозяев, и являлся. Истинный коммунист достаточно умен, чтобы бить капиталистов в их же игре — делать деньги. В шкафчике он оставлял халат и тапочки, в которые собирался переодеться, пока писал, потому что в холодные месяцы в квартире было очень жарко, а окна были заклеены. В ванной он оставлял туалетные принадлежности и лекарства от всех болезней из чикагской аптеки, которые раздавал гостям.

Московская квартира обслуживалась штатом прислуги, но на сегодняшний вечер он хотел избавиться от Екатерины, кухарки и уборщицы, которая должна была задержаться после ужина, чтобы проверить, все ли в порядке, и унести домой продукты, после того как он отправится спать.

Тем вечером Моррис велел своему шоферу остановиться возле кремлевского магазина, куда, пользуясь специальной карточкой, он мог войти и бесплатно выбрать импортные деликатесы, которые тут же доставляли на квартиру. Моррис никогда бы не пошел туда, чтобы не чувствовать себя лицемером, и единственной причиной, по которой он это делал, была нужда пополнить запасы подарков для своих русских хозяев. Но тем вечером он действовал как истинный жадина-олигарх, заказывая в огромном количестве колбасу, ветчину, икру, копченую рыбу и шоколад. Дома он отдал пакет Екатерине под видом подарка от Евы и отослал ее.

Записав все услышанное от Суслова, Моррис приступил к анализу, который следовало представить Бойлу. В июле Киссинджер и Чжоу Эньлай заключили серьезные соглашения, еще в сентябре русские об этом ничего не знали. Не похоже, что они знали и о том, что Киссинджер собирался вернуться в Китай. Моррис заключил, что они либо потеряли, либо не смогли общаться с удачно внедренным источником информации, которым, как он полагал, Советы располагали в Пекине.

Суслов сказал, что русские не уверены, что Никсон и китайцы достигнут соглашения. А если достигнут, он хотел бы знать, будет ли это соглашение антисоветским. Моррис подумал: «А каким еще оно может быть?» Когда Моррис в последний раз разговаривал с русскими в апреле, они были злы, ожесточены, полны недоверия к Соединенным Штатам и разрабатывали подрывные планы против них. Теперь они были уверены в том, что могут доверять США, чтобы прийти с ними к приемлемому соглашению. И Суслов клялся, что вне зависимости от того, до чего договорится с Китаем Никсон, «мы собираемся вести переговоры с США постоянно».

Моррис не знал, что вызвало столь резкую перемену взглядов за столь короткое время, но знал, что немедленно следует проинформировать Белый Дом: не следует сдерживать развитие отношений с Китаем из-за опасений по поводу советского противодействия.

На следующий день Центральный Комитет доверил Моррису документы, касающиеся Китая, и он скопировал их почти дословно. Бумаги рассказывали историю провала попыток Союза договориться с китайцами и еще более драматизировали непримиримую вражду между двумя бывшими союзниками.

«Нельзя забывать, что Мао Цзэдун пытается заключить сделку с Вашингтоном. Не однажды, а много раз китайцы давали понять, что они собираются поддерживать Вьетнам до определенного предела, но не готовы вступить в открытый конфликт с США…

Китайцы в последнее время пытаются добиться своих целей призывами к борьбе против двух «сверхдержав». Они пытаются сколотить блок из мелких и средних государств для борьбы против двух государств-гигантов. Но желание установить отношения с США показали их истинные намерения: направить удар в основном против Советского Союза, а не против двух «сверхдержав».

Рассматривая советско-китайские отношения, надо принимать во внимание то, что атмосфера «осажденной крепости» нагнетается в Китае искусственно, в то время как в действительности они насаждают милитаризм. К примеру, китайская армия занимает практически все ключевые позиции в стране. В Китае не развивается демократия, не проводятся выборы. В Китае установлена бюрократическая и военная диктатура. (Такая озабоченность Советов недостатками китайской демократии и выборов показалась Моррису весьма трогательной.)

Не исключена возможность сотрудничества между Пекином и США по некоторым вопросам, учитывая антисоветскую политику Пекина. Но нельзя игнорировать глубоко укоренившиеся разногласия между Китаем и Соединенными Штатами».

Для Морриса эти документы лишний раз подтверждали заключения, сделанные им по заявлениям Суслова, и дали пищу для них. Русские не понимали, что Китай и Соединенные Штаты в принципе уже заключили долгосрочную сделку, и ее осталось только проработать и окончательно сформулировать. Держа Союз в неведении, китайцы демонстрировали свою искренность по отношению к Соединенным Штатам. Русские серьезно заблуждались. Годами их чрезвычайно беспокоил призрак американской технологии, богатства и «ковбойской силы», усиленный, как выразился однажды Мостовец, миллиардами врагов-китайцев на их границе. За прошедшую пару лет они несколько раз повторили Моррису, что кошмар вполне может стать реальностью. Хотя русские не знали, что именно Киссинджер и Чжоу Эньлай сказали друг другу, появились явственные признаки того, что их худшие предсказания воплощаются в жизнь. Мао, Чжоу, Никсон и Киссинджер сидели вместе не только ради чая с травами и жареной утки. Но русские не воспринимали явные признаки того, что их расчеты оказались верны, и предпочитали тешить себя надеждой, что американцы и китайцы могут и не стать союзниками из-за «глубоко укоренившихся разногласий».

Моррис сознавал, что ФБР первым хотело бы получить любую информацию, которая могла принести пользу Киссинджеру и Соединенным Штатам на следующих секретных переговорах с китайцами. Он не имел права или причины оспаривать этот приоритет. Но на обратной стороне конверта, в котором лежали его билеты на самолет, он нацарапал для памяти: «СУО-ОЗ». Для него эта заметка означала: «После того как мы ответим на все вопросы, после того как я закончу с технократами, сказать Уолту об опасных заблуждениях».

Моррис с Бойлом все еще писали доклады и отвечали на вопросы из Вашингтона, когда Киссинджер в октябре 1971 года вернулся в Пекин, под предлогом организации предстоящего визита Никсона. На самом деле они с Чжоу провели сердечный, откровенный и широкомасштабный диалог по основным международным проблемам. Одновременно были установлены прочные и дружеские личные отношения.

Вернувшись в декабре в Москву для регулярного обзора итогов года, Моррис обнаружил, что русские снова отворачиваются от реальности. Предстоящее соглашение между Китаем и Соединенными Штатами за несколько недель резко изменило бы соотношение сил не в пользу Советского Союза. А русские продолжали убеждать себя, что «кризис капитализма углубляется и империализм отступает». Относительно незначительные экономические спады в Соединенных Штатах заставляли их думать, что Запад находится на грани краха.

То, что русские давно боялись и предсказывали, произошло в феврале 1972 года, когда Никсон, Киссинджер и Чжоу достигли взаимопонимания. С точки зрения Союза это было хуже самых мрачных их пророчеств. В совместной декларации, подводившей итоги их беседы, — так называемых Шанхайских тезисах — Китай и Соединенные Штаты взаимно обязались совместно выступить против «гегемонисгских устремлений других держав (то есть Советского Союза) в Азии». Как писал Киссинджер, «выражаясь яснее, Соединенные Штаты и Китай признали необходимость соответствующей политики мирового баланса сил». Говоря еще яснее, два государства публично и официально вступили в антисоветское соглашение.

Это было достаточно плохо, но куда более важные вещи обсуждались в частных беседах. Китайцы дали понять, что хотят, чтобы Китай и Соединенные Штаты были просто «бывшими врагами», они должны были стать настоящими друзьями и партнерами. Во внутренних делах каждое государство должно придерживаться своих собственных политических, экономических и социальных принципов. Во внешних же делах они должны действовать сообща, несмотря на все идеологические различия. Киссинджер писал: «Мао внес довольно циничное предложение, указав, что в дальнейшем мы можем укрепить основы нашего сотрудничества, если будем время от времени «постреливать «друг в друга — но без того, чтобы принимать слишком близко к сердцу наши собственные заявления». Китайцы призывали американцев сохранять самые мощные вооруженные силы, держаться ближе к Западной Европе и НАТО, укрепить антисоветский альянс, протянув его от Пакистана через Иран и Турцию до Ближнего Востока, и прежде всего, несмотря на внутреннее давление, возникшее из-за непопулярной войны во Вьетнаме, принять и удерживать ведущую роль в мировых делах. Подводя итоги, можно сказать, что они сделали все в пределах их возможностей, чтобы подбодрить Соединенные Штаты, разве что не пели «Сияющий звездами стяг».

В то же время китайцы стремились быть достойными и конструктивными партнерами. Насколько позволяли их возможности, они тайно распространяли китайско-американскую политику по всему земному шару. Они деликатно намекнули, что могли бы помочь в решении общих проблем во Вьетнаме, Камбодже и Лаосе. И заметили, что Соединенные Штаты и Китай могли бы развивать выгодный коммерческий взаимообмен.

Моррис в то время ничего еще не знал об этих исторических переговорах, потому что в феврале 1972 года Гэс Холл направил их с Евой в Польшу и Москву для выполнения важной миссии — прощупать почву для покупки арабских скакунов для американской коммунистической партии (точнее, лично Холла). Но в Москве Моррис добыл действительно важные сведения, которые доказывали, что русские в самом деле сошли с ума. Три различных и относительно пустяковых события убедили их, что Соединенные Штаты накануне переговоров по вопросам разоружения взяли курс на ухудшение отношений: 1) катер американской береговой охраны задержал советское рыболовное судно, нагло браконьерствовавшее в американских территориальных водах; 2) ФБР поймало и арестовало офицера КГБ Валерия Маркелова, когда тот пытался выкрасть чертежи нового боевого самолета F-14; 3) Госдепартамент аннулировал визы советских граждан, собиравшихся присутствовать на съезде американской коммунистической партии.

Соединенные Штаты могли без труда рассеять заблуждения русских, общаясь с Советами по различным каналам. В частном порядке Соединенные Штаты неоднократно просили Советский Союз держать свои траулеры и плавучие базы подальше от американских вод. Офицер береговой охраны действовал согласно существующим предписаниям и всего лишь выполнил свой долг, задержав вторгшийся советский траулер. ФБР по закону уполномочено ловить шпионов, и, когда агент попался, его арестовали, ни с кем не советуясь. Маркелов действительно был виновен, и, если у русских были какие-то сомнения, они могли проконсультироваться с КГБ. Никсона многие его сторонники упрекали в сотрудничестве с китайскими коммунистами, которые способствовали гибели американских солдат во Вьетнаме. Почему он должен вызывать еще больше шума, помогая коммунистической партии организовать ее съезд?

«СУО-ОЗ» — «сказать Уолту об опасных заблуждениях» — снова пошло в ход.

Те, кто знал Морриса и то, чем он на самом деле занимался, считали его исключительно храбрым человеком, тем более что он прекрасно понимал тот риск, которому подвергался, и последствия возможного разоблачения в СССР. В Ленинской школе в 1930 году среди его учителей были старые большевики, бросавшие бомбы и грабившие банки. Он слушал лекцию профессионального мастера пыток из ЧКУОГПУ и считал этого умельца воплощением зла до тех пор, пока не осознал, что человек с мягкой манерой говорить и дружеской улыбкой был душевнобольным извращенцем, классическим кандидатом в психиатрическую лечебницу. Но в своем ремесле тот явно был мастером. Он объяснил, что главное в пытке — не убить и не привести жертву в бесчувственное состояние до тех пор, пока из нее не выжато все, что нужно. Никто не сможет выдержать длительной профессиональной пытки, и сложное оборудование не понадобится — достаточно цепи, пары клещей и коробки спичек. «Дайте мне человека на одну ночь, и неважно, насколько он смел и силен, — к утру у него не останется ни единого зуба или ногтя, он пожалеет, что у него есть мошонка, и я смогу выбить из него признание, что он король Англии», — говорил палач.

Моррис знал, что под руководством его друга Юрия Андропова КГБ был великолепно оснащен для разрушения умов и истязания тел с помощью наркотиков, доводящих до безумия. ФБР обещало, что, если Морриса арестуют, его попытаются обменять на сидящих в тюрьме советских агентов. Но Моррис полагал, что советские руководители никогда не согласятся на обмен, который показал бы, как жестоко их надули. Больше того, он был уверен, что, если будет пойман в Советском Союзе, смерть неизбежна — и она не будет безболезненной. И все же он продолжал туда возвращаться.

При всем своем бесстрашии и дерзости на тех, кто не знал его достаточно хорошо, он производил впечатление сдержанного, даже застенчивого человека. Частично это было результатом его привычки больше слушать других, чем говорить самому. Говорил он очень редко, хотя был опытным и способным оратором.

Исключение Моррис сделал однажды вечером в начале марта 1972 года, когда его, Еву и других членов команды Эл и Энн Берлинсон пригласили в свой прелестный старый дом в Скэрсдейле, штат Нью-Йорк. Моррис был среди своих лучших друзей, у него было великолепное настроение, и он говорил, как говорил бы тренер, обращаясь к команде, которая только что выиграла чемпионат.

Каждый мог гордиться тем, чего они вместе добились за многие годы, и особенно достижениями, касающимися Китая. Заметив, что любой может строить догадки о том, что могло бы случиться в будущем, он предложил говорить только о том, что им известно наверняка. Рассказывая о своем первом визите в Пекин в 1958 году, он повторил историю докладов «Соло» о китайско-советских отношениях. С 1958 года и до сегодняшнего дня они принесли Соединенным Штатам огромную пользу ценнейшими сведениями и оценками из самых верхних эшелонов, которые раскрывали мысли и намерения советских руководителей по отношению к Китаю. Донесения Морриса точно показывали график перерождения китайско-советского партнерства в неумолимую вражду, одновременно отслеживая изменения отношения китайцев к Соединенным Штатам. В конце концов доклады «Соло» показали, что, если Соединенные Штаты хотят, чтобы Китай стал их союзником против Советского Союза на международной арене, им нужно только попросить. И в ответе Китая они могут быть уверены.

Моррис отметил и то, что могли оценить лишь немногие. В личных контактах китайцы много лет обращались с Советами грубо и пренебрежительно. Как жаловался Косыгин после очередного бесполезного тура переговоров в Пекине, китайцы не проявили «ни единого признака восточного гостеприимства и вежливости». Наоборот, они едва маскировали свое неприкрытое презрение. Даже воспитанный Чжоу холодно держался в стороне и воздерживался от малейшего жеста доброй воли. Но из того, что слышал Моррис, он заключил, что китайцы от Мао и Чжоу и до самых низов принимали Никсона и Киссинджера и говорили с ними, словно с давними коллегами. Чжоу и Никсон были на верном пути к тому, чтобы стать настоящими друзьями. Для Морриса это значило, что китайцы пытались сказать американцам: «Мы действительно имеем это в виду».

— Новые отношения между Китаем и нами — это поворотный пункт, перекресток истории, — заявил Моррис. — Мы свидетели исторических изменений. И, надеюсь, мы можем сказать, что немного им поспособствовали. Думаю, у нас есть на это право.

12. Опасные интриги

В марте 1972 года Международный отдел снова вызвал Морриса в Москву. Предполагалось, что ему предстоит подготовить поездку Гэса Холла в Ханой и Гавану через Советский Союз. На самом же деле там хотели заполучить его в свое распоряжение на период секретных переговоров между Киссинджером и Брежневым, которые должны были состояться в апреле.

Во время краткого визита Холла в Москву Моррис сопровождал его повсюду. Потом Пономарев проинформировал его о новых махинациях китайцев. Те, как всегда, были настроены против Советского Союза, но теперь уже разумнее планировали свои действия. Вместо того чтобы ругать компартии Западной и Восточной Европы, называя их марионетками в руках Советского Союза, они искали их расположения, пытаясь завлечь их в антисоветский альянс.

Они нашли нескольких итальянцев из «Униты»[18] и купили их, как говорится, за пятак. Один из итальянцев провел месяц в Китае и написал для «Униты» десяток прокитайских статей. Весьма добротные и умные публикации оправдывали маоизм. Китайцы даже отвезли журналиста в лагерь, где он встретился с бывшим профессором, который рассказал, что во время «культурной революции» его били, заставляли чистить туалеты и т. д. Но сейчас профессор согласен, что все это делалось правильно.

Итальянская компартия игнорировала советские протесты по поводу этих статей. Китай также пытался наладить контакты с испанской и румынской компартиями.

Пономарев заявил, что Мао превратил Китай в вооруженный лагерь, охваченный враждебностью к Советскому Союзу, и устраняет любого, кто с ним не согласен:

— Линь Бяо был назначен преемником Мао, но позволил себе высказываться против его политики. Мы не знаем всех деталей, но Линь Бяо был против антисоветской линии. Поэтому Мао его ликвидировал, как и Лю Шаоци. Линь не добился своего и был сбит во время бегства на самолете китайским истребителем.

Неожиданно Пономарев доверительно сообщил:

— У нас хорошие отношения с Камбоджийским движением сопротивления. (Красные кхмеры уничтожили до двух миллионов мужчин, женщин и детей, выселив городское население Камбоджи в джунгли. — Примем, авт.)

Киссинджер прибыл в апреле, чтобы обсудить соглашения о разоружении; Советы надеялись, что Никсон с Брежневым подпишут их во время встречи на высшем уровне в мае. При обсуждении Брежнев спросил совета у Морриса, как ему лучше держаться с Никсоном. Он сообщил, что из-за агрессии США во Вьетнаме партии всего мира просили Советский Союз отменить переговоры на высшем уровне, но русские намеревались стоять на своем, если только в ближайшее время какое-нибудь из ряда вон выходящее событие не сделает переговоры невозможными по политическим соображениям. Брежнев добавил, что очень уважает Киссинджера, и характеризовал его как «энергичного и умного оппонента, которого нельзя недооценивать».

Из бесед с Брежневым и Пономаревым Моррис сделал три основных вывода:

1. Китайцы твердо придерживались условий сделки с Соединенными Штатами, выполняли все свои обещания и ждали, что Соединенные Штаты будут поступать так же.

2. Советы настолько жаждут заключить соглашения с Соединенными Штатами, что будут выступать за проведение встречи на высшем уровне, что бы ни говорили коммунисты в других странах.

3. Что бы ни говорил Брежневу Киссинджер, он все сделал правильно.

Моррис прибыл в Нью-Йорк тридцатого апреля. Информация и его выводы были переданы в Белый Дом и немедленно пошли в дело.

Без уведомления или консультаций с Советским Союзом Северный Вьетнам начал массовое наступление на Южный. Никсону пришлось выбирать между военной необходимостью противостоять наступлению и осознанной политической необходимостью проведения переговоров на высшем уровне. Информация «Соло» говорила, что русские пойдут на встречу, не обращая внимания ни на какие его действия, и накануне переговоров он приказал приступить к минированию и блокаде северовьетнамских портов и усилить воздушные бомбардировки Северного Вьетнама. Иностранные коммунистические партии приватно и публично настаивали на отмене переговоров на высшем уровне. Русские, как и предсказывал Моррис, сообщили Киссинджеру, что встреча все же состоится.

Двадцать шестого мая 1972 года в Москве Брежнев с Никсоном подписали соглашение (OCHB-I), ограничивающее число стратегических баллистических ракет на последующие пять лет, и договор по ограничению средств противоракетной обороны (ПРО). Эти скромные соглашения, мало сделавшие для реального разоружения, взбесили Гэса Холла, он написал возмущенное письмо, обвинив Советы в тайном сговоре с империалистами и предательстве Северного Вьетнама, и приказал Моррису передать его лично Брежневу.

Когда Моррис прочитал письмо, он решил, что его обязательно нужно переделать. Всего два месяца назад Пономарев объявил, что Советы сыты по горло «уклонизмом» в иностранных партиях, и разгневанное послание Холла могло помочь заклеймить его как «уклониста». В новом варианте письма Холл представал верным соратником, с беспокойством ожидающим руководящих указаний. Переделка удовлетворила Холла, потому что в письме сохранились все основные положения. Однако теперь и сам Холл не обвинял русских в заключении грязных сделок с Никсоном и в измене Северному Вьетнаму. Эти обвинения стали частью антисоветской пропаганды и уже начали беспокоить членов американской компартии.

Когда Моррис собирался в Москву, в Вашингтоне, в гостиничном комплексе Уотергейт в Фогти-Ботгом между Джорджтауном и Государственным департаментом, произошел незначительный с виду инцидент. Сотрудники охраны задержала людей, пытавшихся вломиться в штаб-квартиру Национального комитета демократической партии. Поначалу эта попытка кражи со взломом рассматривалась как не более чем школярская выходка. Сенатор-республиканец Роберт Доул комментировал это так:

— Я не понимаю, почему кто-то хотел вломиться в штаб-квартиру демократической партии. Они бы нашли там лишь кучу неоплаченных счетов.

Русские отнеслись к письму Холла серьезно, и Брежнев велел Пономареву дать Моррису до официального ответа устные разъяснения. Он сказал, что Центральный Комитет понимает беспокойство Холла и хочет объяснить некоторые факты. Встреча в верхах была запланирована уже давно, а северные вьетнамцы не предупредили Советы о своем наступлении, которое спровоцировало американцев на минирование и блокаду северовьетнамских портов. В то время девять советских судов находились в порту Хайфон, и им чудом удалось уйти незадолго до того, как его заминировали.

— Когда началась блокада, многие советские суда были на пути в Хайфон. Мы просили китайцев разрешения на стоянку в Вон-Понче.[19]

Китайцы отказали и заявили, что они должны плыть в Хайфон. Китайцы хотели вызвать столкновение Советского Союза с Америкой, хотели, чтобы мы начали войну против Соединенных Штатов.

Приняв во внимание все обстоятельства, Политбюро решило, что в интересах Вьетнама и мирового коммунизма нужно настаивать на проведении переговоров на высшем уровне, и вьетнамцы не возражали. Советы не предали северных вьетнамцев, они, напротив, увеличили им помощь.

— День за днем поезда отправляются во Вьетнам. Мы оказали огромное давление на Никсона. Товарищ Брежнев сказал ему, что это варварская, ужасная война, где погибают невинные люди, и т. д. Мы в категорической форме заявили, что наши люди возмущены, что весь мир негодует против грязной войны во Вьетнаме. И потребовали прекращения американской агрессии. Дискуссия шла примерно часа три-четыре, были опасения, что Никсон встанет и уйдет. Но он остался и все выслушал. Он пытался оправдать действия американцев, но у него ничего не вышло. После того как Никсон улетел домой, мы по радио и на телевидении сурово критиковали американский империализм.

— Ложь, запущенная буржуазной прессой, — продолжал Брежнев, — сильно исказила результаты этой встречи. Поэтому нужно дать товарищу Холлу больше фактов и аргументов для борьбы с врагом. Но ему не следует беспокоиться. У нас нет иллюзий по поводу американского империализма или по поводу Никсона, Киссинджера и всех прочих. Нет никакой разницы между Никсоном и Джонсоном — какой черт лучше? Но, как учил нас Ленин, можно найти различие между людьми агрессивными и людьми разумными… Речи Никсона — главным образом демагогия. Но некоторые их фрагменты можно использовать.

Пономарев также сказал несколько слов о подписанных соглашениях:

— Конечно, есть разница между документами и реальными действиями. Но для мирного сосуществования нужно подписать и реализовать ряд подобных договоров. Мы осознаем, что частичное сокращение стратегических вооружений и ПРО еще не означает разоружения. Нам известно, что количество сложно уменьшить, а качество улучшить. Это только один шаг в направлении разоружения.

Таков был ответ русских Холлу. После обеда Пономарев поговорил с Моррисом неофициально, по-дружески, то есть информация предназначалась только для ушей Морриса. Холлу это могло показаться смешным, но Советы уважали и даже по-своему любили Никсона и Киссинджера за их ум, порядочность и верность принципам, пусть даже ложным. Конечно, честного американского политика в природе не существует, но, насколько русские знали, Никсон с Киссинджером им не лгали.

Советы рассматривали соглашения от двадцать шестого мая только как «первый шаг». Но они действительно хотели начать переговоры, в результате которых Соединенные Штаты и Советский Союз могли дать обязательство никогда не использовать ядерное оружие друг против друга. Морриса это удивило. Такие переговоры явно были неосуществимы. Но для Западной Европы, Японии и Китая это станет свидетельством, что Америка не собирается рисковать своими городами для их защиты и, таким образом, оставит американских союзников лицом к лицу с советской угрозой.

Пономарев отметил, что американцы, похоже, не хотят продолжать переговоры, и спросил Морриса, есть ли такая возможность. Честно признав отсутствие военного опыта, Моррис спросил:

— А вы на их месте согласились бы на такое предложение?

Пономарев рассмеялся и пожал плечами, словно говоря: «Попытка — не пытка».

Несмотря на советские разъяснения, Холл не унимался и в октябре 1972 года послал Морриса сообщить русским, что те делают слишком много уступок Соединенным Штатам и подрывают веру в социализм. Моррис снова пытался представить эти суждения Холла скорее как замечания, а не точку зрения, но они все-таки рассердили советское руководство. Они не понимают отношение товарища Холла, и, если говорить напрямую, он и сам не знает, о чем идет речь. Хотя американцы отказались от переговоров между Соединенными Штатами и Советским Союзом о запрете ядерных ударов друг по другу, русские были уверены, что до этих пор Никсон вел себя с ними «честно и открыто», что Никсон и Киссинджер пытались понять их беспокойство и искренне излагали позицию Соединенных Штатов. Советские военные эксперты сообщили, что опасения американцев с точки зрения США в основном можно понять и признать разумными. В целом получалось, что Соединенные Штаты честно ведут переговоры и ни одна коммунистическая партия, кроме американской и китайской, не возражала против их продолжения. Но китайцы безнадежны с любой точки зрения. Тогда что же случилось с товарищем Холлом? Моррис, хорошо осведомленный в делах советских лидеров, понял: товарищу Холлу лучше примкнуть к генеральной линии.

Во время других бесед с Моррисом Суслов и Пономарев много говорили о Никсоне. Они очень желали его победы на выборах, которые должны были состояться через две или три недели. Но Советам приходилось скрывать свою поддержку, чтобы случайно не задеть кандидата от демократической партии, Джорджа Макговерна. Хотя они предпочитали иметь дело скорее с Никсоном и Киссинджером, чем с кем-нибудь другим, Никсон все еще смущал их. Он одновременно атаковал Китай, улучшал советско-американские отношения и продолжал непопулярную войну во Вьетнаме, что пугало русских. Как ему это удается?

Моррис подумал: «Возможно, единственная причина — то, что он всегда знает, о чем вы думаете и что именно вы планируете, причем знает так же хорошо, как и вы сами».

Советы выдвинули теорию, что фокусы Никсона становятся возможными потому, что репутация закоренелого антикоммуниста сделала его невосприимчивым к обвинениям в предательстве. Но какой политический трюк станет следующим? Если Никсона выберут снова, Центральный Комитет попросит американскую компартию представить «исчерпывающий анализ и оценку» генеральной линии поведения его администрации.

Моррис с Евой вовремя вернулись в Чикаго и проголосовали за Никсона; тот победил на выборах 1972 года с небывалым перевесом: за него проголосовали пятьдесят штатов, кроме Массачусетса.

После выборов Моррис стал замечать все больше примеров отрыва русских от реальности. В октябре 1972 года все разумные американцы, следящие за событиями, знали, что у Макговерна ни при каких условиях нет шансов на победу, и все же Советы считали, что он может выиграть. Никсон продолжал войну во Вьетнаме; Макговерн обещал закончить ее на любых условиях, предложенных коммунистами. И все же Советы предпочитали иметь дело с «ястребом» Никсоном, а не с «голубем» Макговерном.

Русские хотели, чтобы американская компартия сообщила им, что собирается делать Никсон. Но откуда могла это знать партия отщепенцев? Неужели в Москве думали, что партия более проницательна и лучше осведомлена, чем их министерство иностранных дел и КГБ?

Моррису исполнилось семьдесят, за прошедшие тринадцать месяцев он шесть раз ездил в Советский Союз и в Восточную Европу. Ему хотелось избавиться от опасностей, отдохнуть и провести каникулы с Евой. Но в декабре Холлу предстояло ехать в Москву, чтобы присутствовать в церемониях празднования 50-летия основания Советского Союза, и он потребовал, чтобы Моррис его сопровождал.

За несколько дней до его отъезда Джим Фокс и его жена пригласили Морриса с Евой на ужин. Фокс гордился своей семьей, карьерой и домом. После того как Ева близко с ним познакомилась и узнала о его прошлом, она поняла, что у него есть причины для гордости. Отец Фокса был водителем автобуса в муниципальной транспортной компании Чикаго, а его мать бралась за любую работу, которую в те годы могла найти женщина без специального образования. По воскресеньям вся семья посещала баптистскую церковь независимо от того, какая была погода или когда прошлой ночью отец вернулся с работы. В тринадцать лет Фокс за счет церкви отправился в летний лагерь. Одним из воспитателей был агент ФБР; у походного костра он рассказывал мальчикам истории о том, как ФБР ловит гангстеров, шпионов и членов ку-клукс-клана. Фокс вернулся домой из лагеря, точно зная, чем хочет заняться в будущем.

Наставник говорил ему, что в ФБР принимают только одного из сотни подававших документы и, чтобы повысить свои шансы, ему нужно получить степень по юриспруденции. Успешно сдав экзамены, Фокс поступил на юридический факультет Иллинойсского университета. В конце первого года обучения его приняли на юридический факультет Джорджтаунского университета в Вашингтоне, там он смог устроиться работать по ночам и в выходные клерком в ФБР. Заместитель декана в Джорджтауне пытался убедить его «не губить свою жизнь» в ФБР, но, потерпев неудачу, отказался перезачесть предметы, сданные в Иллинойсе. Пришлось обращаться с апелляцией к руководству университета.

После окончания университета его приняли в ФБР; во время обучения в Куантико ветераны-инструкторы старательно готовили из него будущую звезду. Он стал одним из самых молодых инспекторов в ФБР (Бойл, прежде чем впасть в немилость, тоже был на этой должности одним из самых молодых). В 1971 году Бюро велело Фоксу немедленно принять контроль над Бойлом, и таким образом он стал одним из главных участников этой важнейшей операции. Сейчас Белый Дом, Государственный департамент, министерство обороны и ЦРУ выпрашивали у ФБР информацию о «Соло». Любому, кто хоть чуть-чуть соприкасался с «Соло», была гарантирована приличная карьера. Но Фокс в докладах специальному агенту в Чикаго и в переговорах со штаб-квартирой упирал на то, что успехи «Соло» — это достижения Берлинсона, Фреймана, Джека, Морриса, Евы, Бойла и Лэнтри, а он просто случайно оказался рядом.

Бойл говорил:

— Джим всегда решал за нас все проблемы. Если что-нибудь шло не так, он брал вину на себя. Когда все было в порядке, а так обычно и было, он хвалил остальных.

Фокс с семьей жил в очаровательном загородном доме. Моррис обожал играть там с детьми, причем его восторг передавался всем обитателям дома. Ева говорила:

— Норману Рокуэллу стоило бы написать этот дом и семью, живущую в нем.

Она хорошо помнила вечер перед отъездом Морриса в Москву одиннадцатого декабря 1972 года.

Перед ужином Фокс обычно произносил короткую молитву в три фразы — Ева думала, что он выучил ее в воскресной школе. В тот вечер он процитировал псалом, начинающийся словами: «Да благословенны будут узы, что связали наши сердца в христианской любви» и заканчивающийся так: «Когда мы расстаемся, это причиняет невыразимую боль, но наши сердца сливаются в надежде, что мы обязательно встретимся вновь». Когда Фокс поднял голову, Ева почувствовала, что он смутился, произнося слова «христианской любви». Ева сказала:

— Джим, это была замечательная молитва. Аминь.

И тут она заметила, что Моррис все еще продолжал сидеть со склоненной головой.

В октябре Ева побывала в Москве, Праге и Варшаве, и Моррис не хотел отрывать ее от дома и родственников еще и в декабре. Хоть это было не в его правилах, он пожаловался Холлу, что не хочет оставлять жену одну на Рождество. А Холл спросил:

— Какого черта вас так волнует Рождество?

Морриса это изрядно расстроило. Он не воспринимал Рождество в религиозном смысле и, как преданный делу коммунист и атеист, не мог позволить себе ходить в синагогу или в церковь, даже если бы захотел. Но он мог наслаждаться рождественскими праздниками — иллюминацией и украшениями на Мичиган-авеню и Пятой авеню; покупкой подарков для Евы, ее племянниц и племянников, для детей Бойла и Фокса; выступлением музыкальных ансамблей Армии спасения. В Чикаго и Нью-Йорке рождественские каникулы были для Морриса счастливым временем. Рождество 1972 года в Москве стало для него тоскливым.

Ему пришлось слушать длинные усыпляющие речи, полные коммунистических клише, которые он слышал уже пятьдесят лет, и ездить вместе с Холлом на скучные ритуальные встречи. После того как Холл уехал обратно в Нью-Йорк, Моррис получил установочный инструктаж от помощника Пономарева Евгения Кузькова.

Кузьков начал разглагольствовать по поводу американской агрессии во Вьетнаме: «На повестке дня по всему миру стоит один и тот же вопрос: прекращение бомбардировок и окончание войны во Вьетнаме». Между тем Советы намеревались сделать все возможное для усиления северных вьетнамцев увеличением поставок оружия и продовольствия.

Проклятые китайцы все еще продолжали свой курс, подло понося Советский Союз и потворствуя расколу. Они перебросили войска из прибрежных районов напротив Тайваня и с вьетнамской границы к советским рубежам, пытаясь спровоцировать новые столкновения. В китайских школах распространяли карты, в которых крупные участки территории Советского Союза изображались китайскими, а людям внушали мысль о неизбежности войны с Советским Союзом. Чжоу Эньлай отказался от дружеских предложений Брежнева и заявил японцам, что существующий советско-китайский мирный договор — всего лишь бесполезный клочок бумаги.

На Ближнем Востоке одновременно и объектом для шуток, и болью Советов стал Египет. Русские вложили огромные средства в Египет, и что же они получили взамен? После смерти Гамаль Абдель Насера его преемник Анвар Садат бесцеремонно выставил русских из страны «без предварительных консультаций». Потом, после безуспешного заигрывания с Западом, арабы набрались наглости и попросили у Советов наступательное оружие.

— Мы им сказали: оружие, которое у вас есть, прекрасно зарекомендовало себя во Вьетнаме. У вас есть оружие даже лучше, чем у вьетнамцев. Не меньше, чем оружие, если не больше, вам нужны сила духа и нравственность. Не стоит сидеть в кафе, потягивая коньяк, и ждать, что оружие начнет воевать само собой.

Кузьков добавил, что египтяне предложили организовать встречу Садата и Брежнева, но Советы сказали «нет».

Советы также остерегались и не доверяли Северной Корее, и особенно непредсказуемому диктатору Ким Ир Сену. Северные корейцы только просили у Советского Союза «дай, дай, дай», но ничего не предлагали взамен. Кузьков сказал:

— Сейчас их линия — мирное объединение Кореи. Будет прекрасно, если они сумеют это сделать, но, насколько нам на данный момент известно, помочь им может только Господь Бог. Мы поддерживаем их курс, но с практической точки зрения, как можно объединить капиталистическую (Южную) и социалистическую Корею? Может быть, Ким знает ответ; мы — нет.

Из информации Кузькова Моррис сделал следующие выводы, которыми ФБР не замедлило поделиться с Белым Домом и Государственным департаментом:

Не стоит ожидать, что Соединенные Штаты получат от Советского Союза какую-то помощь по выходу из Вьетнама. Что бы Советы ни говорили о мирном сосуществовании, улучшении отношений и достижении соглашений, они намереваются нанести США самый унизительный геополитический удар, какой только смогут.

Действия Китая по отношению к Советскому Союзу соответствуют их злобной пропаганде. Они согласуются с тем, что китайцы говорили в Соединенных Штатах, а также с докладами «Соло» о советско-китайских отношениях. В целом китайцы становились все более воинственными и доставляли Советам все больше хлопот.

Советы презрительно относились к Египту и не желали больше вкладывать туда деньги. Возможно, египтяне захотят в частном порядке прислушаться к США.

Советы всегда боялись непредсказуемости, а именно такой они считали Северную Корею. Отношения между Советами и Северной Кореей были не такими близкими, как казалось; русские не будут поддерживать силовое объединение Кореи. Их мало беспокоила Корея, за исключением возможной опасности.

Рождественский вечер Моррис приятно провел у офицера КГБ Николая, который пригласил его, чтобы поговорить и выпить. Николай говорил по-английски с американским акцентом, задавал проницательные вопросы о Соединенных Штатах, избегал непрерывных лозунгов, делал вид, что ни во что не верит, кроме своей жены и детей, и позволял себе смеяться над явными нелепостями:

— Говорят, мы почти догнали Америку. Если это правда, Америка, должно быть, катастрофически быстро регрессирует.

Тем не менее Моррис и Бойл считали Николая важной фигурой в КГБ; Моррис в Москве был довольно видной фигурой в КГБ; Моррис в Москве был довольно важной персоной, и КГБ не позволил бы случайному человеку регулярно с ним беседовать. Так почему бы Николая не использовать? В «Соло» была одна большая тонкость: Моррис и Джек регулярно поставляли Советам ложную тактическую и оперативную информацию. Но сам Моррис никогда не дезинформировал советских лидеров, поскольку не в его интересах было вводить их в заблуждение. Его влияние зависело от точности сведений и оценок, которые он им сообщал. Их можно было обмануть один раз, но не постоянно.

Он в искаженном свете представлял Николаю источники «общей информации», которой с ним делился. Предполагалось, что она исходила от руководителей корпораций, или от ученого, с которым он летел в самолете, или от его биржевого маклера, или от ассоциации бизнесменов, или от Джека и его осведомителей. Все факты, о которых докладывал Моррис, были тщательно собраны из открытых источников, таких, как «Авиэйшен уик», «Конгрешнл рекорде», «Уолл-стрит джорнел» и лондонский «Экономист». Но они были интересными и делали отчеты достойными похвалы.

По поводу передаваемой информации Моррис консультировался с Бойлом. Иногда Бойл спрашивал совета у руководства Но агенты ФБР не собирались расхаживать по коридорам Белого Дома Государственного департамента, Пентагона или ЦРУ, вопрошая:

— Эй, наш человек на той неделе будет разговаривать с Брежневым. Ваши ребята не хотят ему что-нибудь передать?

ФБР не определяло американскую внешнюю политику. Поэтому, что бы ни сказал Джек в Москве, это было «сообщением от 58-го».

Относительный успех северовьетнамцев, достигнутый с помощью советского оружия, опьянил русских, и они похвалились Моррису, что их оружие не хуже, если даже не лучше американского. Бойл объяснил Моррису (чьи военные познания были приобретены в Ленинской школе и заключались в умении взрывать поезда и сбивать с толку полицию), что трудности американцев возникали из-за идиотской стратегии и идиотской двуличной политики Пентагона в 60-е годы, а не из-за низкого качества техники, и познакомил его с «Авиэйшен уик». Моррис полагал, что для Советов опасно преувеличивать военные успехи. Поэтому он пересказал Николаю придуманный разговор, который якобы вел за бокалом шампанского во время перелета из Нью-Йорка в Лос-Анджелес с руководителем «Грумман корпорейшн».

По словам подвыпившего бизнесмена, чье имя Моррис, к сожалению, не запомнил, Соединенные Штаты работали над созданием нового поколения самолетов-истребителей, которые, как настаивал бизнесмен, через несколько лет «станут владыками небес на ближайшие десятилетия». Но за этими планами стоит дьявольский замысел. Они не только истребители, но и бомбардировщики. В каждом — миниатюрная ядерная бомба во много раз мощнее тех, что были сброшены на Хиросиму и Нагасаки. Человек из «Грумман корпорейшн» утверждал, что у этих самолетов будут «специальные системы» (Моррис тогда утаил свои свежеприобретенные познания об авиации, сканирующих радарах и электронных системах постановки помех), которые позволят им преодолеть любую систему ПВО. Бизнесмен якобы хвастался, что одна эскадрилья таких самолетов с американских авианосцев сможет разбомбить любой город в Советском Союзе. К сожалению, Моррис не запомнил всех деталей, он мог только сказать, что самолеты: обозначаются буквой F и двумя какими-то цифрами (на самом деле Моррис прекрасно знал, что говорит о F-14, F-15 и F-16). Конечно, это только слухи, бизнесмен был очень уставшим и выпил слишком много шампанского. К тому же как можно полагаться на человека, который выбалтывает важные секреты первому встречному? Но Моррису все это показалось заслуживающим внимания.

Конечно, ГРУ и КГБ знали в общих чертах о возможностях F-14, F-15 и F-16 (которые в полете оказались даже лучше, чем на компьютерных моделях). На следующем заседании Политбюро Андропов смог сообщить важную проверенную информацию, полученную от «Морат». Политбюро само раздуло эту историю и было достойно поздравлений. Бойл говорил:

— Мы (ФБР и Моррис. — Примеч. авт.) разыграли их, как по нотам.

Закончив ужин, поданный хозяйкой дома, они принялись за бурбон, и Николай начал расспросы об Америке.

— Какую роль в Соединенных Штатах играет религия?

Моррис, изучивший Талмуд, Библию и Коран, солгал и сказал, что не обращает на религию особого внимания. Но он читал исследования, показывавшие, что большинство американцев ходят в церковь, а еще больше верят в Бога. Потом Моррис спросил, какую роль религия играет в Советском Союзе.

— Это — как сорняки в саду, — сказал Николай. — Их можно вытоптать в одном месте, а они продолжают прорастать в другом.

Партия контролировала иерархию в Русской православной церкви, точнее, того, что от нее осталось, но не могла контролировать чувства людей. Многие члены партии втайне хотели, чтобы их дочери венчались в церкви, а их самих похоронили бы по православному обряду. К тому же существовали еще и секты; самыми вредными были баптисты, потому что они жили так, как проповедовали. Эти разумные и прилежные люди вовремя приходили на работу, честно делали свое дело, а потом возвращались домой, к своей религии. Многие руководители старались заполучить их на свои предприятия и терпели, даже молча поощряли их проповедническую деятельность на рабочем месте — чем больше хороших рабочих, тем лучше.

— Возможно, когда-нибудь мы станем Союзом Советских Баптистских и Мусульманских Республик.

Моррис подумал: «Я скажу Джиму, что баптисты в Советском Союзе доставляют не меньше неудобств, чем в Америке». И еще: «Да благословенны будут узы, что связали…»

На встрече Брежнева и Никсона в мае 1972 года был устно оговорен визит Брежнева в Соединенные Штаты в июне 1973 года. Предстоящее путешествие немало волновало Брежнева, и Советы вызвали Морриса и Холла в Москву, чтобы помочь ему подготовиться. Холл, в свою очередь, попросил Морриса подготовить его к разговорам в Кремле. Моррис посоветовал объяснить Брежневу, что нараставший уотергейтский скандал может закончиться импичментом Никсона или заставит того уйти в отставку.

Холл объяснил это в Кремле, но Брежнев не понял, о чем идет речь, и переспросил:

— Что еще за Уотергейт?

Пономарев ответил, что это небольшой инцидент, который политические противники Никсона пытаются раздуть до немыслимых размеров; но все это несущественно.

В присутствии Холла Моррис обычно передавал инициативу в его руки и ничего не говорил, пока ему не задавали прямых вопросов. Но сейчас он высказал свою точку зрения:

— Борис, именно так я думал несколько недель назад. Полагаю, и Гэс такого же мнения. Никого нельзя винить в том, что он не понимает значимости Уотергейта. Большинство американцев тоже не понимают и не беспокоятся. Но ситуация стремительно меняется, верно, Гэс?

Холл мог быть преступником, ему недоставало культуры и его одолевала алчность, но он был весьма неглуп. Взяв инициативу в свои руки, он продолжил речь, которую они с Моррисом отрепетировали заранее. Политические противники Никсона пытались использовать тривиальный инцидент, чтобы аннулировать результаты выборов 1972 года. Они с товарищем Моррисом полагают, что те могут в этом преуспеть.

— Есть реальные шансы, что Никсона заставят уйти со своего поста, и нельзя точно предсказать, что будет дальше.

Потом Брежнев спросил мнение членов Политбюро и Центрального Комитета:

— Это верно?

Суслов ответил:

— Если Моррис (не Холл) говорит, вероятно, так оно и есть.

Брежнев кивнул Моррису, но заговорил с Холлом:

— Вот пример истинной солидарности между братскими партиями. Вот пример того, почему мы так уважаем вас, товарищ Моррис, и вашу партию. Мы обратим внимание на это странное уотергейтское дело.

Затем они заговорили о поездке Брежнева в Соединенные Штаты, и, как говорил потом Моррис Бойлу, Брежнев «вел себя как мальчишка перед своей первой поездкой в летний лагерь». Он верил Никсону и Киссинджеру; но что может случиться в стране, наводненной гангстерами, наркоманами и безумцами, ежедневно убивающими даже видных общественных деятелей? Холл, получив соответствующий инструктаж от Морриса, — то есть от Бойла, — убедил Брежнева, что ему будет оказан подобающий прием. Секретная служба Соединенных Штатов будет охранять его так же, как Никсона, но он может привезти с собой телохранителей из КГБ; и секретная служба будет с ними сотрудничать. Неплохо было бы кого-нибудь из них отправить в Вашингтон прямо сейчас, чтобы уладить некоторые вопросы с ФБР и с секретной службой.

Конечно, ненормальных и в Америке хватает, и возможны антисоветские демонстрации, устроенные кучками сумасшедших с глупыми плакатами. Но американская полиция постарается держать их подальше.

— И наша партия достаточно влиятельна, чтобы убедить прессу, что все эти демонстранты — просто ненормальные.

Моррис подумал: «Гэс, ты не сможешь убедить ни одного американского журналиста даже в том, что яблочный пирог — это вкусно».

Пономарев пригласил Морриса на ланч в свой офис, и там Моррис понял, почему Пономарев, недавно выписавшийся из больницы, был так оживлен и счастлив. Моррис всегда скрывал от русских свое знание русского языка и за исключением случаев, когда он общался с людьми из Международного отдела или из КГБ, владевшими английским, пользовался услугами переводчика. Переводчики были неизменно превосходны, но всегда это были мужчины. На этот раз у Пономарева появилась новая переводчица, Наталья, мечта любого мужчины. Золотистые волосы, голубые глаза, черное платье, купленное не иначе как в Чикаго, в «Маршалл Филдс», подчеркивало все достоинства ее фигуры. Было ей лет двадцать пять и говорила она как американские подростки.

Моррис подумал, что она, видимо, дочь советского дипломата или офицера КГБ и получила высшее образование в Соединенных Штатах. Ему стало интересно, какую сделку заключил Пономарев с ее отцом. Переводчики-мужчины были квалифицированно подготовлены и умели подавлять свои эмоции. Они старались создать видимость, будто их не существует и разговор течет сам собой, без их помощи. У Натальи было чувство стыда и чувство юмора, и она краснела или смеялась, когда что-нибудь ее смущало или забавляло. Пономарев был к ней снисходителен, и без труда можно было догадаться почему.

Наталья и краснела, и хихикала, когда переводила «щекотливые» вопросы. У товарища Брежнева была хорошенькая молодая племянница, которую он особенно любил. Она работала в Аэрофлоте стюардессой и была очень квалифицированной медсестрой, поэтому осматривала Брежнева перед сном. Она очень хотела увидеть Америку. Может ли Брежнев взять ее с собой и сможет ли она осматривать его перед сном?

Моррис ответил, что американская секретная служба раньше, вероятно, не сталкивалась с такими проблемами и что КГБ следует честно обсудить с секретной службой этот вопрос. Все можно будет уладить по-джентльменски.

Моррис, как любой мужчина, восхищался внешней привлекательностью Натальи. Она завладела его сердцем легким смехом, дававшим понять, что девушка прекрасно понимала абсурдность переводимых вопросов.

— Что товарищу Брежневу следует носить в Америке?

Человеку, который сосредоточил в руках власть над жизнью и смертью населения шестой части всего земного шара, нужен совет маленького семидесятилетнего еврея из Чикаго, как ему одеваться!

«Уолт, тебе надо думать так же, как они». Вместо того чтобы дать простой ответ, какой дал бы любой юный клерк от «Дж. К. Пенни», Моррис начал рассуждать об одежде. Капиталисты обманывают американских рабочих, заставляя их думать, что любой из них может стать капиталистом. Одежда в Америке является символом. Большинство американцев смеются над глупым нарядом товарища Фиделя; они хотят носить такие вещи, какие носят английский премьер-министр или топ-модели. Советским портным следует снять с Брежнева мерки, а «наши товарищи» должны заказать для него темные костюмы в Лондоне, Милане или Нью-Йорке.

Пономарев потерял терпение и чуть не довел Наталью до слез:

— Он говорит, что страшно устал слушать о том, что на Западе все лучше, и даже употребил грубое слово.

Моррис, впервые в Москве, вышел из себя:

— Тогда скажите ему, чтобы он спросил своих собственных (непристойность) портных, что надеть на жирную задницу Брежнева.

— Сэр, я не могу это перевести.

— Переводите, как считаете нужным.

Пономарев встал, поднял Морриса с кресла и обнял его. Испуганная красавица Наталья перевела:

— Он говорит: «Мы оба устали и слишком много работали. Разве мы больше не друзья?»

Моррис ответил, что друзья.

На обратном пути из Москвы Моррис с Евой были единственными пассажирами в салоне первого класса. Они отказались от шампанского, но взяли газету «Интернейшнл геральд трибюн». Когда самолет оторвался от земли, люди в заднем салоне начали хлопать в ладоши, кричать и петь «Марсельезу». Моррис спросил стюардессу, почему пассажиры кричат и поют.

— Потому, мсье, что мы покидаем Советский Союз.

Моррис буркнул:

— Ну ладно, принесите бутылку шампанского.

13. Угрозы изнутри

Моррис полагал, что понял все значение Уотергейта, и потому попросил Холла предупредить Советы о возможных последствиях этого дела. Он никак не мог себе представить, что скандал может затронуть его и «Соло». Но чем больше правительственных чиновников отчитывались перед комиссиями Конгресса и судебными властями, чем чаще в прессе появлялась секретная информация, тем больше Моррис с Джеком тревожились о своей безопасности и об операции в целом. Пытаясь их разубедить, тридцать первого мая 1973 года, за несколько дней до приезда Брежнева в Соединенные Штаты, ФБР созвало рабочее совещание, на котором присутствовали заместитель директора Эдвард С. Миллер, начальник отдела Уильям А. Бранниган, Берлинсон, Лэнтри, Бойл, Моррис и Джек.

— Мы очень заботимся о безопасности, — начал Миллер. — Мы должны обеспечить чрезвычайно бережное обращение с этой информацией («Соло»), потому что мы работаем в особое время. Многие сейчас говорят все, что знают. Несмотря на эту ужасную ситуацию, мы не можем спустить всю организацию в сточную трубу. Идет проверка всех американских разведывательных служб. Мы не можем позволить таким ненадежным людям, как (Джон) Дин и X. Р. Холдеман, вершить судьбу нашей страны. Могу вас заверить, что в ФБР безопасность является абсолютным приоритетом.

Следующим говорил Джек:

— Двадцать два года мы создавали эту организацию для нашего правительства и страны, и делали это по собственным планам. Мы заявляли, что собираемся дойти до самого высшего уровня, и последняя поездка моего брата это подтвердила.

Это вершина. Вопрос состоит в том, как нам спасти созданное от ненадежных людей. Мы достигли больших успехов, и я этим горжусь. Но в такой ситуации, как сейчас, все может полететь к черту.

Джек пожаловался, что, с тех пор как в 1972 году умер Дж. Эдгар Гувер, они с Моррисом чувствуют, что работают вхолостую и их достижения в штаб-квартире ФБР в Вашингтоне игнорируют.

— Помню маленькую деталь. Когда умер мой отец, директор Гувер послал своего представителя, чтобы выразить свои соболезнования. Это, конечно, мелочь, но для меня — существенная.

Признавая, что в ФБР хватает беспорядка, Миллер заявил:

— Когда будет написана история первых ста лет работы ФБР, на первой странице речь пойдет об этой операции, о людях, находящихся в этой комнате. Когда все будет опубликовано, эта операция окажется уникальной не только в ФБР, но и во всем мире. Ничто с ней сравниться не сможет.

Миллер подчеркивал, как строго ФБР охраняет информацию «Соло».

— Мы охраняем эти сведения, специальный вооруженный курьер доставляет их в Белый Дом и передает из рук в руки человеку, который знакомится с ними и сразу же возвращает обратно. Вот как мы защищаем информацию. Мы понимаем, что нужно сделать все возможное, чтобы обеспечить безопасность всех участников этой операции.

Однако Джек не мог успокоиться, он то похвалялся, то жаловался.

— Мы создали этот механизм, и мы им гордимся. Когда я говорю «мы», я имею в виду всех нас, включая и людей в Бюро. Наш механизм работает безупречно. Мы думаем практически так же, как и русские. Моя жена не меньше меня вовлечена во все это дело, и жена моего брата тоже. Мы с братом пришли к выводу, что мы — пленники, пленники коммунистической партии, русских. Я не могу на два часа отойти от радиоприемника. Единственный настоящий отпуск, который у меня был, — когда я лежал на операции, пока Гэс Холл с моим братом были за океаном. У моего брата за последние двадцать лет вообще не было отпуска.

Все было так тщательно спланировано, создано с такой преданностью и теперь рушится из-за отсутствия защиты. Когда я был за границей и готовился к поездке на Кубу, статья Виктора Ризеля разоблачила операцию с деньгами. Мне показали эту публикацию в Москве и спросили: «Как это произошло?» Когда я вернулся из поездки, которая прошла удачно, мне обещали, что никогда больше такого не повторится. Но нечто подобное произошло несколько месяцев спустя, когда мой брат был за морем.

У Морриса были свои дополнительные претензии.

— Русские обычно вызывают нас для обучения специальной технике, кодам, радио и т. п. Когда об этом узнают в Бюро, кто-нибудь приезжает из Вашингтона и начинает этим интересоваться. Подобным мелочам они уделяют внимание в десять раз больше, чем важным проблемам, от которых зависит судьба нации. Я не знаю, какое внимание уделяют тем документам, которые часами переписываем мы с женой.

Потом он принялся ругать промахи службы безопасности:

— Я сижу рядом с Сусловым, третьим человеком в Советском Союзе, он достает выдержку из «Конгрешнл рекорде» с докладом директора ФБР о бюджете и спрашивает мое мнение. Мне ничего не оставалось делать, как проглядеть текст и ответить, что все это говорится, лишь бы ФБР получило свои деньги. Но сколько можно повторять одни и те же промахи?

Закончил Моррис словами, которые дались ему нелегко:

— Какими бы сильными люди ни казались, у всех есть чувства. Мне кажется, с возрастом мы становимся все более чувствительны к происходящему. Раньше после таких поездок мы получали поздравительные письма от директора. За последние годы мы возвращались оттуда со всевозможной информацией. Но больше нам никто не пишет. Это не только вопрос самолюбия, хотя оно есть у всех нас. Я говорю о других вещах — о дружбе, о верности, о душе, о чем-то большем, чем тщеславие. С их помощью мы защищаем самих себя.

Миллер ненадолго задумался и сказал:

— Мы могли и должны были сделать больше — и сделаем.

И он сразу же попытался это реализовать. Моррис с Джеком были такой же частью ФБР, как он, Билл, Эл, Уолт и Джон, и, как члены семьи, имели право знать о всех ее делах, даже очень личных. Смерть Гувера, естественно, вызвала изменения и временные организационные проблемы. Новому директору Л. Патрику Грею еще предстояло утверждение в должности враждебно настроенным Сенатом, и он все еще привыкал к непривычным обязанностям. Грей, остальное руководство ФБР и вся организация столкнулись с серьезными политическими нападками, которые создали среди сотрудников напряженную обстановку и отвлекли внимание от повседневных обязанностей.

Моррис с Джеком еще раньше подчеркивали необходимость защиты информации. Чтобы гарантировать охрану операции, ФБР согласилось существенно усилить процедуры, обеспечивающие безопасность. В целом все удалось, и потому полностью информированы о «Соло» были всего несколько человек в штаб-квартире и других службах. Вне ФБР про эту операцию никто ничего не знал. Пока Сенат не утвердил мистера Грея, а «тучи не начали расходиться», никто больше во «внутренний круг» не допускался.

Сведения, предоставленные «Соло», — устные и документальные подтверждения мыслей и намерений советских лидеров и их реакции на слова и поведение американского руководства — были буквально бесценны. Миллер сказал, что обнаружил в сверхсекретных документах, хранящихся в специальных досье Бюро, доказательства того, что ЦРУ было готово заплатить любую сумму, чтобы стать участником этой операции, несмотря на недостаток сведений о самой операции и проводящих ее людях. Сам Моррис в это утро четко подытожил сведения «Соло» об американо-китайских отношениях и их вкладе в историческое изменение мирового политического равновесия между великими державами. Их докладов жаждали видные фигуры.

— Я не могу назвать их имена, — продолжал Миллер, — но могу напомнить то, о чем говорил раньше. Каждый раз, когда русские беседуют с Никсоном или Киссинджером, они консультируются с вами перед этими переговорами и после них. Вы думаете, Никсона и Киссинджера не интересует, о чем вас спрашивают и что вам говорят? Возвращая отчеты нашему курьеру — он, конечно, не просто курьер, — люди из Белого Дома и Госдепартамента нередко посылают с ним письма с выражением похвалы или признательности, иногда с поздравлениями. Иногда мы получаем подобные послания по почте, или нам звонят. Но конкретно о вас никто ничего сказать не может, потому что о вас ничего не знают; они знакомятся только с вашими материалами. Даже самым доверенным коллегам мы не можем сообщать то, что конфиденциально передал нам президент, или госсекретарь, или директор ЦРУ. Возможно, мы были невнимательны. Быть может, нам следовало попытаться нарушить это правило, тогда мы могли бы показать вам, насколько высоко ценится все, что вы делаете. Но тогда нам пришлось бы говорить о вас и о «Соло». Всегда нужно выбирать одно из двух.

Бойл оценил выступление Миллера «на шестерку» и почувствовал, что оно успокоило Морриса и воскресило его веру. Лэнтри, как и Бойл, был человеком военным и, как Бойл, молчал, пока говорил начальник. Но тут он понял, что пришло время взять слово и одернуть Джека.

Лэнтри действительно понимал и любил Джека. Несомненно, Моррис с Джеком перед совещанием согласовали свои выступления, поэтому беспокойство Джека отражало и тревоги Морриса. Джек прекрасно работал на свободном поводке, когда мог проявлять свою прирожденную дерзость, инициативу и изобретательность. Но все же его следовало держать в узде.

Джек не так давно жаловался, что его отругал офицер КГБ (Владимир Александрович Чачакин). Брежнев послал срочное сообщение для Джека и велел сразу же передать его Гэсу Холлу. Сообщение пришло в субботу ночью, но КГБ не смог связаться с Джеком и только в понедельник утром дал сигнал о необходимости экстренной встречи.

— Мы должны иметь возможность связаться с вами семь дней в неделю, — заявил Чачакин.

Лэнтри сказал, что при необходимости ФБР может принимать все оговоренные радиочастоты двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. Но тут же вспомнил, что, когда Джека в последний раз всерьез допрашивали в Москве, следователь из КГБ спросил, не кажется ли Джеку странным, что операция всегда проходит безупречно. Джеку нужно было ответить Чачакину, что он точно следовал полученным от КГБ инструкциям по процедуре связи и что план получения радиограмм, переданный КГБ, не предусматривал в тот субботний вечер никаких сообщений. Вот почему ни он, ни его помощник (NY-4309S) не могли их получить. Джек (точнее, Лэнтри) проверил контрольную точку в субботу утром, и там не было никаких указаний о встрече. Согласно инструкциям КГБ, если нужная меловая отметка не появилась, на выходные Джек был свободен.

Джек был вынужден тратить субботу и воскресенье на тайную передачу денег. Но его всегда извещали заранее, если КГБ хотел пересмотреть план встречи, чтобы получше подготовить срочный контакт ночью в субботу или утром в воскресенье. «Так что не обвиняйте меня за то, что я следую вашим же инструкциям!»

Джеку следовало еще сказать, что Чачакин, как человек умный, должен был в интересах КГБ и своих собственных сообразить: требуя, чтобы Джека можно было вызвать в любой момент в течение недели, КГБ подвергает опасности «Морат». Джек поддерживал тайные связи, получал и прятал непрерывно поступавшую нелегальную наличность, количество которой все возрастало и часто превышало миллион долларов в год. Эта сумма была всецело в распоряжении Гэса Холла. Но Джеку нужно было думать о собственной семье и деле, а не только помогать Моррису. Что подумают соседи, если он все время будет сидеть дома, ожидая сообщений из Москвы, не станет выходить ни на работу, ни в супермаркет? Ему казалось, что ФБР наблюдает за известными им офицерами КГБ и старается прослушивать их телефонные разговоры. Чачакин звонил ему домой в субботу вечером по открытой линии; а в Москве его учили, что это самоубийственный, непрофессиональный, безответственный, опасный поступок.

Лэнтри хорошо играл в баскетбол и взглядом передал воображаемый мяч Бойлу. Как во время игры в чемпионской команде, Бойл машинально его принял и сделал результативный бросок:

— Джек, после скандала с КГБ ты продолжаешь гнуть ту же линию. А почему бы тебе не извиниться? Скажи, что ты просишь прощения за свою грубость, что ты слишком напряжен; скажи, что понимаешь, что он, его семья и его организация тоже на взводе; скажи, что знаешь кое-что о бюрократии. Потом добавь: «Если есть проблемы, мой брат может уладить их с Брежневым, Сусловым, Пономаревым или Андроповым».

Джек с Моррисом улыбнулись, и Миллер понял, почему руководство с самого начала позволяет Чикаго и Нью-Йорку самим улаживать подобные дела.

Уверенности, с которой все покидали совещание, хватило ненадолго. Продолжавшийся все лето и осень 1973 года уотергейтский цирк, разглашение секретной информации и политические нападки на ЦРУ и ФБР утомили Морриса и Джека. Голословные заявления, будь они правдивыми или ложными, заставили Грея отказаться от исполнения должности директора ФБР (среди прочего его обвиняли в сокрытии документов от центрального руководства и выбрасывании их в реку Потомак). По инициативе Бойла чикагское руководство в лице специального агента Ричарда Хелда предупредило штаб-квартиру, что Моррису и Джеку нужна более серьезная поддержка. Двадцать первого ноября Моррис должен был лететь через Еврony в Москву, и потому ФБР организовало еще одну рабочую встречу в Нью-Йорке двадцатого ноября. Чтобы возглавить ее, из Вашингтона приехали инспектор Эндрю Декер и Бранниган.

Начало стало абсолютным повторением совещания в мае.

Декер начал с того, что заявил: материалы «Соло» — бесценны, такие нигде больше достать невозможно; существует множество способов слежки, определения количества и качества оружия, но «проникновение в образ мысли других людей» — куда важнее и куда более труднодостижимо.

Затем выступил Моррис с обзором достижений «Соло» в 70-х годах: все время шли переговоры о контроле над вооружениями, или о Вьетнаме, или о чем-нибудь еще, и мы заранее знали, о чем они думают и о чем думали раньше. Мы всегда были на шаг впереди.

Моррис всегда жил в страхе; сейчас Бойл впервые явно заметил, насколько силен этот страх. Моррис сказал, что думает, будто понимает Соединенные Штаты и ФБР. Он понимает политические разногласия — в конце концов, они были неотъемлемой частью самой Америки, но не может понять политиков, которые нападают на институты, существующие, чтобы гарантировать право отстаивать собственное мнение. И он искренне задается вопросом, дееспособно ли еще ФБР.

— Это был ужасный год. Как в таких обстоятельствах человек может чувствовать себя спокойно? Когда мы начинали эту операцию, то все прекрасно знали, что если Мао, Чжоу, Хрущев, Брежнев, Суслов, Пономарев, руководство КГБ и КГБ в целом в один прекрасный день узнают, что мы все время их обманывали, то они любой ценой постараются нас ликвидировать. Сотни людей пожертвовали бы жизнью за честь это сделать. Завтра я уезжаю в Москву. В Москве все гораздо легче. Там я свой. У меня своя квартира обслуга водитель и карточка по которой я могу получать спиртное и все, что захочу. Я могу общаться с ними, как делал это почти всю свою жизнь.

Протокол совещания перефразировал следующее утверждение Морриса (нетрудно догадаться почему). Во время совместных поездок Моррис с Евой жили в страхе когда-нибудь совершить роковую ошибку и сознавали необходимость выверять каждый нюанс. Вот маленький пример того, как осмотрительно им приходилось себя вести: русские знали, как Ева восхищалась картинными галереями и выставками, и пригласили их с Моррисом на выставку произведений реабилитированного еврейского художника. Еве понравились какие-то картины, и она спросила Морриса, хватит ли у него денег, чтобы купить одну из них. Моррис коротко бросил, что нет; позже он объяснил:

— Они знают, что я еврей; но не стоит об этом напоминать.

И все же в Москве они все могли устроить. Но не могли уследить за всем в Вашингтоне. В Москве они больше всего боялись того, что может произойти в Вашингтоне. Они боялись политиков, журналистов, бюрократов-карьеристов — сотрудников Конгресса и Белого Дома. Те в силу своих амбиций, неведения, жадности или по злобе могли использовать любые сведения «Соло» и таким образом их выдать.

Как и Миллер в мае, Декер немного подумал над тем, что сказать, и, подобно Миллеру, был честен:

— ФБР спокойно возвращается к обычной жизни. На высшем уровне никто никогда не терял присутствия духа. У Пата Грея были ужасные крайние взгляды. Но мы благополучно вышли из затруднительного положения. Если бы кто-то из политиков знал об этой операции, они использовали бы эту информацию. Но они никогда, никогда не узнают… Джон Дин выдал бы родную мать, будь у него хоть что-то на нее. В любой организации бывают предатели. Из-за них погиб даже Иисус Христос. Но, насколько мы знаем, в ФБР таких людей нет. Возможно, когда-нибудь они появятся. Но они не будут участвовать в «Соло».

Моррис заметил, что в Москве его могут спросить о небольшой статье в одной из чикагских газет, где утверждалось, что Советы финансируют американскую компартию. Декер ответил:

— Источники Советов должны показать, что материал был написан отъявленным антикоммунистом. В публикации нет никаких особых сообщений, доказательств, указаний на то, как эти предполагаемые капиталы передаются, каких размеров достигают и для чего используются. Можете быть уверены — имей репортер хоть какие-то улики и доказательства, он бы их привел. Он этого не сделал, и на всю историю никто не обратил внимания. Все решили, что это просто антикоммунистические бредни. Любой может спросить: «А кто же дает американской компартии деньги, как не Советский Союз?» Так что ничего страшного. Вы можете сказать: «ФБР хотело бы поймать Джека или меня с деньгами, чтобы все американские телерепортеры могли снять, как нас отправляют в тюрьму, и они это сделают, не спрашивая ничьих советов».

Декер спросил, сработает ли это в Москве. Моррис бросил:

— Прекрасно сработает.

Берлинсон, Лэнтри и Бойл хорошо знали Джека; возможно, в мае он все преувеличивал, но сейчас был серьезен и ждал профессионального совета.

— Русские ведут себя очень тихо. В прошлый раз им четыре дня пришлось ждать контакта со мной. Когда я встретился с нужным человеком, он поинтересовался безопасностью. Потом заговорил о планах на случай непредвиденных ситуаций, если исчезнет возможность контакта.

Джек сделал паузу, посмотрел на Декера и Браннигана и спросил:

— Что обнаружила комиссия по Уотергейту?

Декер ответил:

— Абсолютно ничего, ноль.

— Хорошо… По опыту русских, такая операция может продлиться лет пять, не дольше, — сказал Джек. — Но мы продолжаем работать и после вчетверо большего срока. Это дает им повод пересмотреть операцию со всех точек зрения. Мой русский связной все время беспокоится. Спрашивает, как я себя чувствую. Потом начинает справляться о Моррисе. Они очень бдительны. Гэс тоже не спит. Он сообщает разные сведения, чтобы посмотреть, что случится. Проверяет… Русские изменили тактику. Мой советский связной встречает меня и спрашивает, все ли в порядке. Потом уходит и возвращается через пятнадцать минут или через полчаса. К тому же есть четкий приказ: «Никаких сообщений или разговоров во время передачи денег».

Ответ Декера вернул Лэнтри обратно в леса, скалистые горы и луга Вирджинии, в Куантико, где готовили моряков и будущих агентов ФБР. Он как будто услышал слова своего инструктора: «Когда-нибудь вы станете главным. Не будет инструкторов или учебников, чтобы спросить совета; не будет телефона. Вам все придется решать самому».

Через несколько часов Моррису нужно было лететь в Москву. Не было времени созывать комиссию или рыться в книгах. Моррис и Джек хотели бы использовать любую хитрость, чтобы выпроводить Берлинсона, Лэнтри и Бойла из комнаты хоть на несколько минут и посоветоваться наедине. ФБР и Соединенным Штатам крайне нужны были доверие и помощь этих двух мужчин и их жен даже сейчас, когда им уже перевалило за семьдесят. Поэтому Декер, на время став главным, немедленно принял решение. По существу, он предложил или приказал, чтобы ФБР и команда «Соло» перевернули все с ног на голову, чтобы они использовали вполне разумное беспокойство Советов о безопасности в американских интересах.

— Какое-то время все должно идти спокойно. Джеку следует пропустить несколько встреч под предлогом проблем безопасности. Вы должны сознавать, что их требования к безопасности встреч будут все строже и строже. Они не могут себе позволить скомпрометировать операцию. И должны смертельно бояться того, что ФБР в любой момент на них набросится.

Пропустив одну встречу, Джек должен будет просигнализировать через резиновую куклу и микропередатчик, что с ним все в порядке, но что-то показалось ему опасным для рандеву и что они встретятся в условном месте в назначенное время. При встрече с Чачакиным он должен казаться взволнованным, но не страдающим манией преследования. Он скажет, что все его тревоги, возможно, беспочвенны; но, несмотря на это, он хочет о них рассказать. Потом он должен пересказать несколько выдуманных инцидентов, которые нельзя проверить: вокруг его дома колесил фургон, не принадлежащий никому из соседей; возле дома остановили машину девушка с парнем и принялись целоваться и обниматься, хотя их улица — отнюдь не переулок влюбленных; телефонная связь иногда прерывалась, а в телефонной компании сказали, что проблема в белках, которые перегрызли провода: конечно, белки — вредители, но до недавнего времени с телефоном все было в порядке.

Если в Москве КГБ станет расспрашивать Морриса, как это было во время его последних визитов, он должен высказать беспокойство по поводу безопасности, спросить, были ли еще перебежчики, и потребовать заверений в том, что материалы «Морат» хорошо защищены. Следовало убедить КГБ, что Моррис и Джек остро озабочены проблемой безопасности, припугнуть их и заставить поверить, что операция подвергается немалому риску. Джек должен четко сказать, что намерен продолжать работу, но каждому нужно быть предельно осторожным. В разговорах с друзьями из Политбюро Моррису не следует поднимать вопросы безопасности; они и пальцем не пошевелят ради такого незначительного дела. Но если они спросят, Моррис должен сослаться на КГБ. В разговорах с офицерами КГБ Моррису следует отметить, что он не говорил о своих опасениях в Политбюро; в подобных вопросах он больше доверяет КГБ.

В Москве лежал снег и было так же холодно, как в 1929 году, когда Моррис впервые проехал по ее улицам в санях, запряженных лошадьми. Но сейчас они с Евой сразу же приехали в свою теплую уютную квартиру. Украшая квартиру старинными русскими безделушками и картинами, Ева старалась превратить ее во второй дом, подобный их квартире в Нью-Йорке. Они привезли все свои туалетные принадлежности и одежду, включая мягкий шерстяной халат, пушистые тапочки и фланелевую пижаму, которые Ева подарила Моррису. Моррис надевал все это, пока Ева доставала ужин из всегда полного деликатесов холодильника. Доктора сказали Моррису, что пара стаканчиков красного вина в день ему точно не повредят, а поправить здоровье могут и что это куда предпочтительнее снотворного. Поэтому перед ужином Моррис и Ева откупорили бутылку прекрасного бургундского и любовались падающим снегом, который придавал городу старинный вид. Ева вспомнила об этом, потому что Моррис (в мае ему должно было исполниться семьдесят два) вдруг нежно поцеловал ее и сказал:

— Ты самое лучшее, что когда-либо было в жизни у меня. Ты прекрасный товарищ, — и тут же поспешно поправился: — Я имею в виду — партнер.

Они рассмеялись, продолжая наслаждаться великолепным борщом, который Екатерина подала с вкусным русским хлебом. Моррис подумал: «Хлеб — единственная стоящая вещь из тех, что дал людям коммунизм. Нет, это неправильно. В детстве у нас был хороший хлеб, и мы экспортировали зерно, вместо того чтобы выпрашивать его у Соединенных Штатов и Канады». Перед тем как лечь спать, Моррис сказал:

— Не забудь попросить Ирину (сопровождающая Евы), чтобы завтра она купила почтовые открытки.

Перед длительной поездкой Моррис с помощью Бойла паковал в большие чемоданы всякую всячину и обычные подарки. Когда Бойл спрашивал, почему некоторые предметы он пакует отдельно, Моррис обычно отвечал: «На всякий случай». ФБР арендовало почтовый ящик, и Моррис из Москвы посылал туда почтовые открытки с шифрованными посланиями мистеру Джастину Кейсу, что по-английски значит «на всякий случай».

Открытки шли в Чикаго долго, и Моррис мог написать на них всего несколько слов. Так что открытки не были идеальным способом общения с ФБР из Советского Союза; но он оставался единственным. Моррис просил сопровождающих покупать открытки, а хозяйку — отправлять их; таким образом он оставался чист перед КГБ.

Утром Моррис сказал Пономареву, что американской компартии на 1974 год нужно 3,6 миллиона долларов; Советы, как и думал Моррис, согласились на 1,8 миллиона. Пономарев и Казаков не слишком деликатно велели Моррису дать понять Холлу, что «разрядка в отношениях с Соединенными Штатами — основной вопрос советской внешней политики». Они не сказали это прямо, но ясно передали сообщение для Холла: «Это линия нашей партии, и вам лучше ей следовать».

Была еще одна вещь, которую следовало понять Холлу. Советы понимали, что благодаря относительно влиятельному еврейскому населению у Соединенных Штатов были особые интересы в Израиле и на Ближнем Востоке, которые «гораздо ближе к нам, чем к ним». Советские и американские интересы на Ближнем Востоке пересекались, и потому данный регион стал «взрывоопасной точкой». По мнению Морриса, события могли выйти из-под контроля и привести к войне. Советы готовы были учесть американские интересы, только если американцы примут во внимание их собственные. В обмен на уступки американцев и признание права участвовать в обсуждении событий на Ближнем Востоке, Советский Союз готов был объявить арабскому миру, что Израиль имеет право существовать как суверенное государство, и даже установить с ним нормальные дипломатические отношения. До сих пор Никсон и Киссинджер во время переговоров вели себя любезно и честно. На самом деле они не говорили о своих «телячьих нежностях» с китайцами («телячьи нежности» были словами, которые дипломатично использовал эрудированный советский переводчик; реальные слова русских были значительно грубее). Но эти (непристойность) китайцы не были предметом дискуссии, поэтому в данном случае им не пришлось лгать. Никсон и Киссинджер сдержали свое слово и сохранили в тайне переговоры и контакты. Если бы переговоры прошли успешно, вся информация или большая часть ее стала бы известна. И Холлу нужно было приготовиться с восторгом принять эти результаты.

Русские любили Еву и Морриса и замучили их своим гостеприимством. Практически каждый вечер их приглашали на ужин с каким-нибудь членом Политбюро или Центрального Комитета. И каждый раз Моррис старался заново объяснить события Уотергейта. Но людям, которые по тайному сговору уничтожили миллионы своих сограждан, включая близких друзей, довольно трудно было понять смысл уотергейтского кризиса.

Вернулись Ева и Моррис двенадцатого декабря 1973 года. Радостный Бойл в аэропорту, предрождественская веселая суета Нью-Йорка, освобождение от страха, что за ними ежечасно наблюдают и подслушивают, комфорт квартиры, которая действительно была их собственностью, возможность прогуляться пешком два квартала до рынка, кафе, где практически в любой час можно утолить голод, семейные вечера с Джеком, Роз и Лэнтри в сказочном доме Эла и Энн Берлинсон, несравнимое с Москвой веселье и шутливое настроение людей на улице — все вместе наполнило безоблачным счастьем их первые дни дома.

Поначалу Ева с Моррисом оставались в Нью-Йорке: штаб-квартира так много от них требовала, что совершенно не было времени съездить в Чикаго. Первые же отчеты о поездке сразу вызвали град вопросов. Моррис этому даже радовался, поскольку это означало, что его сведения всерьез анализируются умными людьми. Как и Бойл, он просыпался рано и по крайней мере к восьми утра уже сидел за работой.

Семнадцатого декабря, не советуясь ни с кем, кроме Евы, Моррис заявил ФБР:

— Завтра мы с женой уезжаем на каникулы и вернемся только третьего января. Мы не хотели бы, чтобы в это время нас беспокоили.

Моррис жил своей работой; возможно, вера в то, что его дело жизненно важно для США, помогало ему выжить, несмотря на приговор врачей. Так он относился к своему делу всю жизнь: и в детстве, когда помогал отцу в мастерской после уроков в еврейской школе, и в юности в партийной организации Чикаго, когда «красный молочник» после работы рассовывал коммунистические листовки в почтовые ящики американцев, которые содрали бы с него шкуру, если застали за этим занятием. Карл Фрейман положил начало традиции, по которой ФБР еженедельно передавало Моррису для прочтения материалы советской печати. И иногда воскресным утром спозаранку Моррис звонил, чтобы взволнованно поделиться тем, что вычитал в субботу. Без всякого сомнения, он предвкушал удовольствие от нескольких свободных дней и возможности навестить родственников. Но не это было основной причиной, по которой он уходил в отпуск. Он не собирался никуда ехать, а хотел спокойно посидеть дома. Объявляя себя таким образом недосягаемым, он давал возможность Бойлу провести Рождество с женой и шестью детьми.

После спокойных каникул в ночь на восемнадцатое января 1974 года Моррису позвонили. Когда он положил трубку, его руки тряслись. ФБР только что расшифровало послание Джеку для «Морат»: «Прекратите все контакты до дальнейших указаний».

Штаб-квартира требовала выяснить, что произошло. В первые часы Берлинсон, Бойл и Лэнтри не знали, что ответить. Потом агенты, не задействованные в «Соло», доложили, что восемнадцатого днем куратор Джека от КГБ Чачакин, даже не потрудившись собрать вещи, сбежал из Нью-Йорка в Монреаль. Королевская канадская конная полиция посоветовала ему улететь из Монреаля прямо в Москву. Почему? На следующий день Берлинсон и Лэнтри нашли ответ…

Утром восемнадцатого большой книжный магазин на Пятой авеню выставил в витринах экземпляры новой книги о КГБ.[20] В книге была фотография Чачакина с подписью: «Владимир Александрович Чачакин, офицер КГБ, действующий против западных журналистов под прикрытием работы в ООН». Фоторедактор поместил это изображение на одну страницу со сделанными тайком и потому не слишком привлекательными снимками трех других известных офицеров КГБ, которые выглядели настоящими головорезами. На следующей странице были фотографии, изображающие зловещую шпионскую аппаратуру КГБ. В результате кандидатура Чачакина угодила в «горячую десятку» ФБР.

Трудно сказать, кто был напуган больше — люди в Политбюро, Центральном Комитете и штабе КГБ в Москве или люди в штаб-квартире ФБР, в Чикаго и Нью-Йорке. В серьезной опасности оказалось то, что все они по разным причинам так ценили.

Во время кризиса послания из штаб-квартиры в Нью-Йорк и Чикаго были спокойными, разумными и ободряющими; возможно, это было связано с переменами в Вашингтоне. Встревоженная скандалом администрация Никсона занялась поиском нового директора ФБР — человека безупречной честности — и выбрала шефа полиции Канзас-Сити Кларенса Келли, бывшего агента ФБР. Келли намеревался окружить себя самыми сильными кадрами, какие сможет подобрать, и пригласил на должность заместителя директора по вопросам разведки Раймонда Уоннола.

Уоннол работал в области разведки и контрразведки больше двадцати лет, и за это время ни разу не слышал ни малейшего намека на существование «Соло». Когда он стал заместителем директора и его полностью проинформировали, он, в свою очередь, кратко сообщил обо всем Келли. Тот изумился и сказал:

— Рэй, у тебя самая интересная работа во всем ФБР. Келли дал Уоннолу широкие полномочия принимать политические решения по руководству «Соло» и сказал ему, что управление и защита операции будут одной из его основных обязанностей, пока он остается в ФБР.

Теперь Уоннол принялся старательно собирать кусочки мозаики и складывать их воедино.

14. Тяжкое испытание

Гэс Холл воспринял внезапную приостановку «Морат» («Соло») как личное оскорбление и угрозу. Моррис с Джеком обеспечивали ему главные каналы связи с Кремлем; по ним от Советов поступала необходимая наличность, а статус Холла в Москве повышался благодаря репутации и влиянию Морриса в Советском Союзе. Но проходили недели без единого слова оттуда, опасения Холла усилились, и, несмотря на приказ прекратить любые контакты, он потребовал, чтобы Моррис во что бы то ни стало связался с Советами и узнал, что случилось и почему.

Так и не получив известий из Кремля или от КГБ, Моррис 18 февраля 1974 года вылетел из Нью-Йорка в Прагу. По приземлении он попросил приема у шефа службы безопасности аэропорта и протянул ему отпечатанное на машинке рекомендательное письмо, о котором ранее позаботилась чешская компартия. Письмо предписывало оказывать предъявителю всяческое содействие. Моррис дал номер телефона, и вскоре представители чешской компартии встретились с представителями Советов. Вопрос о поездке в Москву был улажен.

Войдя в кабинет Пономарева, Моррис с удивлением обнаружил там мрачного Чачакина. Тот сидел, как на скамье подсудимых, глаза его молили о помощи. Игнорируя правила этикета, Моррис зашагал прямо к Чачакину и приветствовал его как вновь обретенного сына. Он очень рад был видеть Владимира целым и невредимым.

— Джек даже занемог от беспокойства о тебе. Почему ты сбежал, так и не попрощавшись?

Не успел Чачакин ответить, как Пономарев грубовато бросил, что совещание созвано не ради сантиментов.

— Сложилась угрожающая и запутанная ситуация.

Происходящее Моррис сравнил бы с судебным заседанием. Он был свидетелем, Чачакин — обвиняемым, Пономарев — обвинителем. За Пономаревым сидел крупный мужчина, который с формальной учтивостью поздоровался с Моррисом, но не назвался. Время от времени он что-то шептал Пономареву, возможно подсказывал вопросы. Моррис предположил, что это генерал КГБ, одновременно судья, присяжный и советник обвинения.

Пономарев сослался на книгу «КГБ» и начал так:

— Мы уверены, что вы с Джеком в большой опасности и в любой момент вас могут арестовать. Если вас арестуют, улучшение отношений будет отложено, может статься, на многие годы. Мы уверены, книга — часть плана, разработанного реакционными кругами Соединенных Штатов для саботажа разрядки.

Он добавил, что они оценили последствия и провели расследование, чтобы установить, вызвано ли такое плачевное положение дел ошибками «наших товарищей» (его эвфемизм для КГБ). Наградив Чачакина убийственным взглядом, он поинтересовался, находят ли Моррис, Джек или товарищ Холл какие-нибудь промахи в действиях «наших товарищей».

Моррис начал издалека, постепенно приближаясь к главному. Книга сбивала с толку и тревожила его самого; он изучил ее и пришел к некоторым гипотетическим выводам, которые проверит, чего бы это ни стоило. Пытаясь лучше понять, как капиталисты манипулируют массами, он сорок лет читал «Ридерз дайджест». Это отъявленное и неисправимо антикоммунистическое реакционное издание. Поэтому не удивительно, что оно спонсировало книгу, клевещущую на Советский Союз. Журнал некоторое время печатал фрагменты рукописи; публикация самой книги показывает, что политика Штатов не изменилась. Автор заявляет, что получал содействие от ФБР, ЦРУ, «специальных органов» других капиталистических стран и от предателей Советов (перебежчиков из КГБ). Если бы автор что-нибудь знал о переводе денег, он, несомненно, написал бы, поскольку это сделало бы книгу еще сенсационнее. Из этого Моррис заключает, что ни автор, ни кто-либо из его информаторов ничего о деньгах не слышал.

Он заметил, что книга содержит единственное упоминание о Чачакине всего в одном предложении. Там без всяких доказательств утверждалось о его «дезинформационной» деятельности за рубежом. Если это было правдой, то, возможно, именно она привлекла внимание автора. С момента выхода книги они с Джеком отслеживали малейшие признаки того, что они «под колпаком» или под подозрением, но не заметили ничего. А что до «наших товарищей», они надежны и квалифицированны, а Джек особенно симпатизировал и доверял Владимиру за его осторожность и точность.

Чачакин промолчал, но на лице его читались облегчение и признательность. Пономарев поблагодарил Морриса за анализ и комментарии относительно Чачакина и сказал, что его мнение будет принято во внимание. Подтекст книги и вопрос о возможности возобновления контактов в Нью-Йорке еще не получили должной оценки, и исход предсказать он не может.

Здесь Моррис позволил себе тонкую угрозу, против которой нечего было возразить. Они с Джеком, как и все остальные, высоко ценят необходимость мер безопасности, и тем не менее «это их шеи в петле». Они понимают, что «наши товарищи» лучше знают, как обеспечить защиту, и с благосклонностью примут любое решение. Пятьдесят лет они с братом старались служить партии; он надеется, что они внесли свой скромный вклад, и гордится своей помощью в организации секретного канала связи, который уже более пятнадцати лет скрыт от глаз империалистов и ФБР. Но ему и Джеку уже за семьдесят; работа их опасна, связана с физической нагрузкой. Перед передачей денег, чтобы убедиться в отсутствии слежки, Джек и Владимир вынуждены и в дождь, и в снег, и в ветер часами колесить по пригородам, и частенько его брат не ложится спать раньше трех утра. Моррис по четыре-пять раз в год летает в Москву и Восточную Европу, а поездки изматывают. Если «наши товарищи» решили, что существующий канал связи и перевозки денег поддерживать невозможно, альтернативный нужно создавать на пустом месте. Если так, то возможно пришло время им с Джеком «оставить активную деятельность». Несомненно, они до конца жизни будут верой и правдой служить партии, которой посвятили большую часть жизни, но, видимо, пришло время более молодым, более энергичным людям взять на себя их трудные и рискованные обязанности.

Изобразив легкое смущение и колебание, Моррис расположил к себе Пономарева и остальных и таким образом превратил их в сообщников. Он не уполномочен говорить за своего генерального секретаря, товарища Холла, но чувствует себя обязанным под строжайшим секретом сообщить, что Холл чрезвычайно расстроен разрывом контактов. Товарищ Холл — верный и преданный человек, человек принципов, он твердо противостоит попыткам Китая прибрать Компартию США к рукам вслед за другими компартиями, которые они обхаживают. Поэтому Моррис думает, что, если нью-йоркские контакты прекращены навсегда, разумно было бы обстоятельно побеседовать с товарищем Холлом, пока этого не сделали китайцы.

Пономарев, который редко выказывал эмоции, разве что язвил по адресу Запада, вышел из-за стола, поднял Морриса со стула, в русской манере облапил его и сказал:

— Мой дорогой товарищ, мой дорогой друг, ты можешь вообще не уходить в отставку.

«Уолт, ты должен научиться думать так, как думают они». Следуя этому принципу, Моррис постарался передать в Международный отдел в КГБ известие, которое заставляло каждого, кто его слышал и понимал, хвататься за голову:

«Если вы не сумеете заново открыть нью-йоркский канал, вы потеряете «Морат», Джека и меня; вы можете потерять Гэса и контроль над Компартией США, возможно, даже отдать его Китаю. Если желаете, можете объяснить это Политбюро, или, если хотите, в мае мы с Гэсом объясним это на будущей встрече с Брежневым».

Когда в конце апреля Моррис вернулся в Москву чуть раньше Холла, ему сообщили, что дела не так плохи, как опасались, и что контакты будут возобновлены. Для работы с Джеком назначен новый высококвалифицированный «наш товарищ» (Юрий Журавлев), и еще до встречи товарища Холла с товарищем Брежневым он сможет убедиться в том, что 500 000 долларов будут переданы Джеку. Радиосвязь будет восстановлена, и все предыдущие инструкции останутся в силе.

Брежнев в сопровождении Суслова, Пономарева, Мостовца и четырех членов Центрального Комитета сердечно принял Холла и Морриса шестого мая (Моррис детально зафиксировал эту встречу). После формальных приветствий Брежнев отметил:

— Жизнь в вашей стране очень интересна. Интересна ваша пресса. Я встречал самых разных людей, сенаторов и так далее, всех добрых друзей вашей партии.

— Многие люди прокладывают себе дорогу к двери товарища Брежнева, — подхватил Холл. — Вы встречаетесь с большим числом сенаторов, чем Никсон. Это хорошо, потому’ что демонстрирует миру роль и власть Советского Союза. Наши взаимоотношения (с Советским Союзом) повышают статус нашей партии и усиливают ее влияние.

Холл заранее отрепетированными с Моррисом фразами кратко изложил Брежневу экономическую и политическую ситуацию в Соединенных Штатах.

— Значительной степенью политической нестабильности мы обязаны уотергейтскому делу. Каждый день — новое откровение. Такая нестабильность продлится весь этот год и отчасти следующий.

Холл пояснил процедуру импичмента и предсказал в следующем году политический хаос.

— Дорогие друзья и товарищи, — сказал Брежнев. — Мы не понимали всей важности Уотергейта, пока вы нам этого не объяснили. Джон Рид написал книгу «Десять дней, которые потрясли мир». Уотергейт потрясает Соединенные Штаты и весь мир уже годами. Вы упомянули книгу, в которой были напечатаны стенограммы записей по уотергейтскому делу — мы слышали, что люди в Соединенных Штатах выстраиваются в очереди, чтобы купить эти разоблачения. Трудно сказать, что будет с Никсоном. Мы расспрашивали о нем, но никто не знает. Не знает даже редактор «Правды».

— Даже Никсон не знает, — вставил Холл.

Брежнев сказал, что Советский Союз будет продолжать попытки улучшить отношения с Соединенными Штатами независимо от того, что произойдет с Никсоном.

— Мы не позволяем себе до обеда проводить одну политику, а после — другую.

Но возникли некоторые проблемы.

— В ходе последнего визита Киссинджера мы столкнулись с множеством проблем, особенно в военной области, но также в области торговли и финансов. Мы подняли этот вопрос на Политбюро. Были проблемы и относительно Среднего Востока. Я очень твердо заявил ему, что нельзя действовать в одиночку, без союзников, и что резолюция ООН является совместной резолюцией Советов и Штатов. Но Киссинджер начал проводить собственную дипломатию, будто решение мировых проблем лежало на нем одном… Вскоре Киссинджер опять будет в Москве для окончательного урегулирования предстоящего визита Никсона и для обсуждения вопросов ограничения вооружений. Соединенные Штаты заявляют, что превосходство на стороне Советского Союза. Но он отказывается включать в повестку военно-воздушные силы США стратегического назначения, базы и так далее. Мы не собираемся идти на уступки ради установления баланса; это должны сделать Штаты. Я предлагал вывести ядерные боеголовки из Средиземного моря и объявить его «морем мира», но Киссинджер ответил «нет». Мы предлагали запретить вооружать самолеты ядерными бомбами и ракетами. «Нет», — ответил он.

Киссинджер, очевидно, помнил, что ему говорил Брежнев. Тем не менее значителен был сам факт того, что Брежнев повторил предложения Холлу и Моррису, будто действительно в них верил. Это показывало, что либо он крайне наивен, либо под «разоружением» Советы подразумевают разоружение Штатов. Советский флот в Средиземном море не угрожал континентальным Соединенным Штатам; а вот американские авианосцы и подводные лодки представляли серьезную опасность для просторов Советов. Шансы Советов напасть на США с воздуха ничтожно малы по сравнению в возможностями американцев нанести удар по Советскому Союзу как стратегическими бомбардировщиками, так и тактической авиацией, размещенной вдоль его границ. Принять предложения Брежнева означало отдать многое в обмен на практически ничто.

Упиваясь своей искушенностью в международной политике, Брежнев устроил Холлу и Моррису тур по миру, увиденному его глазами и членов Политбюро. Он цитировал ошеломляющие цифры, чтобы доказать великое настоящее и светлое будущее советской экономики.

Приземлившись в Нью-Йорке двадцать третьего мая, Моррис мог рассказать ФБР, что в действительности думает советская олигархия — олигархия, живущая в полной изоляции от управляемых ею людей, нога которой никогда не ступала по московским улицам, разве что при посадке и выходе из лимузина.

В ходе экономического экскурса Брежнев отметил, что ситуация в сельском хозяйстве остается «сложной» — что означало «полный провал» или «неуправляемый хаос». За пятьдесят лет Моррис наслушался официальных оправданий неудач советской системы колхозов (основанной на легенде о трудолюбивых крестьянах, хозяйственно распоряжающихся землями) и новых планов распутывания клубка — и всегда приблизительно одно и то же. Сперва олигархи пытались убедить людей, что сельскохозяйственные проблемы не так тяжелы, как показывают пустые прилавки, и заканчивали оглашением статистики, как это сделал Брежнев (откуда и пошла русская присказка: «Если хочешь молока, подставь ведро к динамику»). Потом валили на погоду, практически постоянно плохую (коммунизм явно произвел длительные климатические изменения в России, на Украине и в солнечных южных республиках). Потом шла более-менее оправданная похвальба запасами полезных ископаемых и плодородной почвой Советского Союза, который занимал, если не считать зависимых от него государств, примерно одну шестую часть суши. С такими природными богатствами дела просто обязаны улучшаться — чего никогда не происходило.

Зато всегда были новые планы выхода из затруднений. Хрущев, очарованный в ходе визита в Соединенные Штаты в 1959 году кукурузными и пшеничными полями Айовы, решил засеять пшеницей и кукурузой невозделанные пространства Сибири; невозделанные потому, что крестьяне веками учились на опыте предков и понимали, что ничего здесь не вырастет. Громадные вложения в удобрения и механизацию позволили кое-где вырастить кукурузу высотой в фут. Теперь, в 1974 году, Брежнев говорил Моррису:

— Сельскохозяйственная политика крайне сложна. Мы планируем использовать земли, до сих пор широко не использовавшиеся, — болотистые и засушливые участки. Для этих проектов требуются огромные деньги; где больше, где меньше. Другими словами, мы собираемся решать сельскохозяйственные проблемы через освоение болот и пустынь.

Моррис не язвил и не смеялся над Брежневым, как онколог не смеется над раковой опухолью. Он сказал, что все это требует изучения и рассмотрения, и примерно то же повторил ФБР: «Это еще один пример их склонности к рискованным самообманам, и нам лучше оставаться здесь наблюдателями».

Изначально перспективы выглядели неплохо. Пока Моррис находился в Москве, КГБ по обещанию Пономарева возобновил радиопередачи по три-четыре раза в неделю, а восемнадцатого мая в глухом лесу возле Нассау-сити (Нью-Йорк) новый опекун Джека Журавлев, прижимая палец к губам — «молчи!» — протянул ему пакет с 500 000 долларов. И опять по расписанию КГБ передавало успокаивающие сигналы «СК». (Повторим еще раз: сегодня у нас нет сообщений; насколько нам известно, все в порядке.) Но все не кончалась паранойя Уотергейта, шквал раскрытых секретов, расследования в Конгрессе и допросы сотрудников спецслужб плюс разоблачение Чачакина — ив итоге к июню Моррис был настолько напуган, что Бойл предупредил руководство о необходимости дать ему отдохнуть.

В ответ Рэй Уоннол созвал одиннадцатого июня в Нью-Йорке совещание, на котором присутствовали: начальник отдела Уильям Бранниган, специальный агент нью-йоркского отделения Джеймс Ингрэм, Моррис, Джек, Берлинсон, Бойл и Лэнтри. Впервые встретившись с Моррисом и Джеком, Уоннол признал, что значение операции «Соло», о существовании которой он сам узнал только недавно, «огромно и не поддается оценке». Он собрал всех вместе, чтобы Моррис и Джек могли высказать все жалобы и пожелания.

Моррис начал с того, что «драматические разоблачения, изо дня в день появляющиеся в прессе», заставляют его и Джека опасаться за свои жизни. Книга «КГБ» нанесла непоправимый ущерб операции и просто ее уничтожила. Книгу обсуждали члены Политбюро, а вызванные ею волны все еще не улеглись. Он уверен, что Чачакин в ней упоминается только вследствие серьезных недостатков в обеспечении безопасности.

Джек вставил:

— Если разоблачен мой связной (Чачакин), то как получается, что до сих пор не разоблачен я?

И опять Моррис живописал, какое психологическое давление оказывает общение с Брежневым, лидером коммунистических государств Восточной Европы, и с эгоистом Гэсом Холлом; как давит необходимость в течение всей жизни ежедневно представлять отчеты, причем за двадцать лет он только однажды съездил в отпуск; как он опасается, что недостаточное одобрение и благодарность Вашингтона означают, что его усилия и усилия его брата не ценятся и не находят поддержки.

Моррис выдвинул и новые претензии. Холл смотрит на получаемые из Союза деньги как настоящий скряга и ведет себя так, будто это его личный фонд. Если он или Джек ради дела будут запускать руку в деньги слишком часто или слишком по-крупному, Холл может отстранить их от хранения и таким образом освободиться от зависимости. Поэтому им с Джеком часто приходится оплачивать расходы из собственного кармана. Он не нищий, но ему кажется неверным такой подход, когда они должны субсидировать правительство США, равно как и Холла.

Импровизированная ответная речь Уоннола ничем не уступала моррисовой. Принимая во внимание возлагаемые ФБР на Морриса и Джека надежды, он хотел бы разъяснить некоторые внутренние аспекты дела, чтобы все поняли фэбээровские принципы управления «Соло». Директор Келли воплотил новую идею «ответственного управления». С этого времени каждый заместитель будет непосредственно отвечать за операции и политику своего отделения. Хотя директора должны информировать обо всех важнейших разработках и советоваться по основным политическим решениям, отныне и впредь Уоннол свободен принимать большинство решений касательно «Соло» без чьего-либо одобрения.

Уоннола приятно поразили весьма тесные и душевные связи, которые сложились между Моррисом, Джеком, Элом, Уолтом и Джоном. Если в будущем у Морриса или Джека возникнут какие-либо жалобы, им следует обратиться за помощью к Элу, Уолту, Джону или к самому Уоннолу.

Меры по обеспечению безопасности «Соло» были чрезвычайными, и за исключением случая с Чачакиным долгое время никаких утечек не было. Упоминание в книге Чачакина как дезинформатора— это «старая информация», ФБР в этом не виновато — ведь ее мог дать кто угодно; ФБР даже не знало о готовящейся публикации такого рода (вообще говоря, это недосмотр скорее советской, нежели американской службы безопасности). Тем не менее реакция Советов на отстранение Чачакина от операции нормальна и понятна всем. ФБР делает все возможное, чтобы защитить их; более того, собранные ими бесценные сведения должны быть переданы выше для адекватного использования.

Слово взял Бранниган. Информация «Соло» носит гриф высшей степени секретности. Отчеты запрещено копировать или передавать от одного получателя другому. Они не могут быть вывезены за пределы Штатов. Отчеты доставляют лично в руки высшему руководству США, там их читают и тут же возвращают ФБР. Бранниган сделал паузу и вдруг резанул правду-матку, скорее, правда, по привычке:

— Но, несмотря на все, что мы делаем, несмотря на неслыханные предосторожности, мы не можем гарантировать полную безопасность.

Моррис с Джеком кивнули. Они знали, что абсолютных гарантий у них нет, и именно потому боялись. Все, чего они просили, так это чтобы их услуги ценили и чтобы руководство поддерживало их всеми возможными способами.

Относительно расходов Уоннол сказал, что не желает, и это дело принципа, чтобы Джек либо Моррис истратили хотя бы цент из своих средств на «Соло». Здесь он опять им искренне польстил. Существуют бюрократические процедуры учета личных расходов, и частенько они сталкиваются с еще более строгими правилами, нацеленными на сокрытие «Соло» от всех и каждого. Подчас трудно бывает возместить некоторые расходы (как обосновать покупку шестисотдолларового костюма для генерального секретаря американской коммунистической партии без объяснения бухгалтерам про «Соло»?). Но если понадобятся наличные деньги, Уоннол это устроит.

Моррис и Джек не должны превратно воспринимать ситуацию, когда после очередной поездки им неделями задают такое множество вопросов. Часто фрагменты информации из одних отчетов в сопоставлении с другими складываются в целостную картину. Вопросы — показатель скорее не давления, а огромной ценности докладов.

Готовность Уоннола обсуждать внутренние проблемы, его дружеское обращение с Моррисом и Джеком, его искренние и разумные объяснения и утверждения, что они в любое время могут обратиться к нему через Эла, Джона или Уолта, окончательно склонили Морриса и Джека на его сторону. Они покинули совещание в добром расположении духа, готовые снова включиться в борьбу.

Хотя Уоннолу необходимо было срочно вернуться в Вашингтон, он попросил остальных остаться на краткое совещание. Впрочем, это даже не было совещанием: Уоннол просто огласил некоторые политические директивы. С этого момента и впредь если Эл, Уолт или Джон обнаружат любое недовольство 58-го или 69-го, они обязаны тут же сообщить ему, чтобы решить проблему не откладывая. Эл, Уолт и Джон при общении с 58-м или 69-м должны подчеркивать, что в отношении «Соло» Уоннол является главным и его приказы — это приказы директора ФБР. Наконец, он приказал Бойлу после каждой миссии направлять ему на подпись благодарственные письма для 58-го и 69-го.

В лице Келли и Уоннола команда «Соло» обрела двух новых лидеров-администраторов, возможно наиболее могущественных. Еще очень долго они будут бесконечно нужны команде.

9 августа 1974 года Ричард Никсон впервые в истории американского президентства подал в отставку. После его отставки Келли и Уоннол приняли трудное решение — преступить основное правило, невероятно долго спасавшее «Соло», Морриса, Джека, Еву и Розу. Было заявлено, что никто вне ФБР никогда не узнает принципы работы «Соло» или личностей Морриса, Джека, Евы и Розы. Правило возникло не из недоверия кому-то лично, а из опасения неумышленной утечки. К тому же все осознавали факт, что однажды КГБ может преуспеть в проникновении в штат Белого Дома, Государственного департамента или ЦРУ. При нынешних обстоятельствах Келли и Уоннол заключили, что, как бы то ни было, национальные интересы превалируют и вынуждают делать исключения из правила.

Прав был Брежнев, когда говорил Моррису и Джеку, что от Уотергейта трясет не только Соединенные Штаты, но и весь мир. Скандалы и шумиха в последние перед отставкой месяцы правления Никсона практически лишили его веса в международных делах. Союзники Соединенных Штатов от Восточной Европы до Китая и Японии с замешательством и опаской размышляли о будущей политике Америки. Кремлевские приятели Морриса — тоже. В Юго-Восточной Азии и Северном Вьетнаме пользовались внутренними проблемами Америки и испытывали, насколько нагло можно попирать Парижские соглашения, не опасаясь подобающей расплаты.

До сих пор политики жадно глотали строки «специальных источников» «Соло», не требуя раскрытия этих источников и процедуры получения информации, и подчинялись несколько оскорбительному требованию читать отчеты в присутствии вооруженных фэбээровцев и тут же их возвращать. Теперь Келли с Уоннолом рассудили, что в обстановке международной неопределенности и атмосфере кризиса новому президенту Джеральду Форду и государственному секретарю Киссинджеру необходимо знать, откуда берутся сведения «специальных источников», чтобы с полным основанием принять решение, можно ли строить на них генеральную политическую линию. Соответственно ФБР должно было исчерпывающе информировать Форда и Киссинджера о сущности и истории «Соло».

Уоннол дал Джиму Фоксу и Бойлу инструкции передать Моррису слова Киссинджера, не называя его имени: «Это окно не только в Кремль, но и в души его обитателей. Это невероятно».

В сентябре 1974 года Холл отправил Морриса в Москву с письмом, предупреждающим Советы, что они неверно истолковали политические процессы в США и что их неверные публичные заявления подлили огня в антисоветскую кампанию. Моррис нашел Пономарева полным энтузиазма; тот верил, что волны коммунизма поднимаются даже в Америке.

— Вы должны знать, что мы получаем тома отчетов от вашей новой администрации и ценим эти контакты. Мы намерены планомерно работать для улучшения отношений и разрядки, — сказал Пономарев. — Мы полностью осознаем и прекрасно помним недавние суждения Форда и Рокфеллера.

Но они заверяют нас, что радикально поменяли их, что теперь думают иначе.

Пономарев просил совета и помощи Морриса в невозможном: убедить американских евреев, что евреи в Советском Союзе не подвергаются ни гонениям, ни дискриминации.

— Мы планируем отправить нескольких евреев в Соединенные Штаты. Пожалуйста, скажите, какого плана людей нужно послать для улучшения отношений. У нас хватает знаменитостей: артисты, много писателей, ученые. Подумайте, пожалуйста, кто бы мог пригласить их и обеспечить поездку. Что они должны сделать, чтобы преодолеть массированную антисоветскую пропаганду? Мы действительно обеспокоены и несколько удивлены, что нас не понимают и к нам настроены враждебно даже евреи-несионисты. Мы давали факты в газеты и хотим, чтобы этот материал был опубликован. Мы действительно хотим уладить проблему евреев. И просим вашей помощи в этом деле.

Пономарев был в приподнятом настроении еще и потому, что Советам и ему лично удалось проделать в Соединенных Штатах удачный ход. Они одурачили Конгресс США, и советские «парламентарии» были приняты наравне с членами свободно избранного британского, французского, западногерманского, канадского или других демократических парламентов. Возглавлял советскую делегацию этот великий парламентарий, Борис Пономарев. Сияя, Пономарев пересказывал, как в Вашингтоне члены Конгресса лебезили перед советскими коллегами.

— Знаете, у нашей делегации в Штатах была действительно удачная поездка. Контакты с Сенатом дали хорошие результаты и будут продолжены. По возвращении мы отправили письмо Сенату и Конгрессу. Мы, товарищ Суслов и я, пригласили их и сказали, что считаем полезным продолжение контактов. Мы хотим заверить, что имеем дело не с одной-единственной партией, администрацией или личностью. Нам удалось побеседовать в комитетах, изложив нашу собственную точку зрения. Я воспользовался случаем и затронул темы экономики, культуры, торговли и промышленности и т. д. Мы не ограничивались только вопросами международной политики. Сильное впечатление на меня произвело заключительное приглашение на встречу в Конгрессе с сотней конгрессменов. Сенатор Аальберт (возможно, Пономарев имел в виду Карла Альберта из палаты представителей. — Примеч. авт.) произнес хвалебную речь. Перед этим в течение получаса перед ними выступал я… Когда я закончил, мне аплодировали, а ведь они не коммунисты, и я был несколько удивлен и даже счастлив. Такие контакты помогают сдерживать реакционеров и антисоветчиков.

Пономарев признал, что неожиданно столкнулся с несколькими брюзгами и любителями портить удовольствие. Они жаловались на недавнее надувательство (свою лепту сюда внес и КГБ, прослушивая телефонные разговоры, имеющие отношение к конъюнктуре рынка), когда Советы приобрели громадные количества американского зерна по бросовым, по мнению экспертов, ценам:

— В Сан-Франциско был дан большой прием от консульства, города и торговой палаты. Там были всяческие знаменитости из администрации, от промышленности и торговли. Некоторые из них в своих выступлениях осуждали продажу американской пшеницы в СССР и говорили, что мы в ответе за высокие цены на продовольствие в США и т. д. Но меня заранее предупредили, что такой вопрос может быть поднят. Мы решили, что не должны увиливать от обсуждения, и высказали свои взгляды. Мы говорили с деловой точки зрения. Мы (то есть я) сказали: вот вы верите в свободное предпринимательство, так разве бизнесмен не ухватится за наилучшую сделку, наилучшие цены? Разве за то, что царственный идиот продал вам Аляску за 3 миллиона долларов (Соединенные Штаты приобрели Аляску за 7 миллионов. — Примеч. авт.), мы должны обвинять вас в надувательстве? Большинство бизнесменов согласно с тем, что сделки нужно заключать на самых выгодных условиях.

Председатель собрания фактически дал отпор тем, кто попытался выступить с нападками на нас. И, несмотря на подобные вещи, в целом это было очень нужное и приятное мероприятие, и мы уверены, что контакты будут продолжаться ради общей пользы. Мы с товарищем Сусловым получили письмо из комитета по международным отношениям, подписанное сенатором Уильямом Фулбрайтом; он предлагает продолжать сотрудничество комитета по международным отношениям Сената и комитета по международным отношениям СССР. Конечно, в комитете этом нет пролетариата. Тем не менее такие встречи очень важны.

Моррис понимал, что это действительно так. Каждый член так называемой советской парламентской делегации обязательно являлся или работником Международного отдела, или сотрудником КГБ, или их подконтрольным. Через установление прямых связей с Конгрессом эти профессиональные советские акулы могут превратить Капитолий в охотничьи угодья и, возможно, влиять на деятельность отдельных конгрессменов, чтобы не возиться с натасканными дипломатами, отвечающими за проведение международной политики США. Конечно, все иллюзии по поводу советского парламента или комитета по международным отношениям нелепы. «Что, разве Конгресс — ясли для грудничков?» — подумал Моррис.

Тридцатого сентября, за день до вылета Морриса из Москвы, Пономарев вызвал его, поблагодарил за письмо Холла и дал официальный ответ:

— От имени нашего руководства мы приветствуем ваше руководство. Мы высоко ценим работу вашей партии. Несмотря на то что она все еще немногочисленна, она делает нужную работу. Что более важно, это партия с твердыми устоями. Она твердо стоит на земле, высоко держит знамя марксизма-ленинизма, а в интернационализме она непревзойденна. Мы также заявляем, что высоко ценим товарища Гэса Холла как важную фигуру в международном коммунистическом движении. Мы действительно желаем выразить восхищение вашими успехами, особенно в том, что Компартия США прорвала изоляцию от масс и стоит на пути дальнейшего роста и увеличения влияния среди людей. Мы верим, что сейчас ситуация для коммунистов благоприятнее, нежели десять лет назад. И потому мы убеждены, что вы победите.

В Чикаго Моррис спросил Бойла, может ли ФБР предупредить членов Конгресса, что при общении с «советскими парламентариями» и советским комитетом по международным отношениям они имеют дело с квалифицированными закаленными диверсантами, засланными для манипулирования партнерами. Бойл искренне ответил, что не знает. Директор ФБР или его представители могут выступать перед комитетами Конгресса, и, если отдельному конгрессмену понадобится помощь в вопросах безопасности, ФБР это обеспечит. Но ФБР должно избегать малейших попыток влиять на членов Конгресса, равно как и вовлечения в политику. Самое большее, что мог Бойл, — это заверить, что Уоннол прочитал сказанное Пономаревым, и надеяться, что тот придумает способ предупредить представительские структуры.

Не успели Моррис с Бойлом завершить свои отчеты, как в ноябре Холл снова отправил Морриса в Москву просить денег. Письмо гласило, что партия на грани распада и уже не может поддерживать себя без вливания наличности. Советы восприняли призыв всерьез и обещали передать 500 000 долларов в начале февраля и 1,3 миллиона — чуть позже в 1975 году.

Форд с Брежневым только что завершили встречу в верхах, и Пономарев поделился с Моррисом советской оценкой встречи и нового президента Америки. Они нашли его «прекрасным» человеком, с которым можно вести дела, несмотря на его былой антикоммунизм; по их мнению, он уступал многоопытному Никсону в вопросах международной политики; тем проще будет иметь с ним дело.

Советы чествовали Еву как королеву, и в начале декабря ее сопровождающая и переводчица Ирина объявила, что в ее честь жены членов Политбюро устраивают завтрак. Это означало, что ее хотят на день убрать с дороги, чтобы КГБ спокойно могло потолковать с Моррисом наедине. Владимир Казаков, офицер КГБ, который «пас» Джека, приветствовал Морриса с необычной сердечностью и искренностью. По крайней мере, так решил Моррис. Он сказал, что в КГБ досконально проанализировали книгу «КГБ» и установили правоту Морриса — ссылка на Чачакина несомненно берет начало скорее в его прежней деятельности, чем в его работе с Джеком в Нью-Йорке, и эта деятельность стала известна автору не по вине Чачакина, а от какого-то предателя. КГБ убежден, что «Морат» не скомпрометирован и что никто из вовлеченных в операцию ошибки не совершал. Кризис преодолен, но каждый должен удвоить бдительность — слишком важно и опасно то, чем они занимаются.

Уходя, Казаков сказал:

— Кстати, Владимир (Чачакин) шлет приветы и наилучшие пожелания вам и Джеку. И все мы вас благодарим.

Оба поняли, за что: за то, что сняли вину с Чачакина и КГБ, когда книга спровоцировала «охоту за ведьмами». Более чем когда-либо КГБ был союзником Морриса.

После продолжительных банкетов Моррис с Евой долго не спали, копируя документы, которые раскрывали взгляды Советов на международные дела и статус коммунистических партий в мире. На вторую неделю декабря они, усталые, наконец уехали, стремясь спрятаться дома в покое и безопасности.

Но грозовые тучи над ними уже сгущались.

15. Под подозрением

11 февраля 1975 года Уоннол вылетел в Чикаго, чтобы лично поздравить Морриса с успехом последней миссии. В присутствии Ричарда Хелда и Бойла он сказал, что тот собрал невероятно важные сведения, которые передали лично в руки «высшим чиновникам США» (президенту Форду, Киссинджеру и главе ЦРУ, которым в то время был Джордж Буш).

Жест растрогал Морриса. Он понимал, что Уоннол пожертвовал целым днем только ради этих добрых слов. Сейчас, сидя в безопасном офисе в окружении близких друзей, он пытался передать, какой ужас пережил в Праге, когда ему приказали вернуться в Москву.

— Там я всегда взвинчен. Это роскошная тюрьма. Пусть там я свой, принят в их клуб, у меня собственная квартира. Если я останавливаюсь в гостинице Центрального Комитета, мне дают роскошный номер рядом с секретарями зарубежных партий. Мне выделяют сейф и ключ. В аэропорту меня встречает специальный лимузин. Мне не надо таскать багаж или беспокоиться о мелочах. Меня встречают специальные люди из Международного отдела. Но, ложась спать, я никогда не знаю, что принесет день завтрашний. Кем я являюсь в Советах? Согласятся ли нужные люди встретиться со мной и по какой истинной причине, разрешат ли мне входить в нужные здания, если мне вдруг перестанут доверять?

— Те избранные, кто знает о миссиях Морриса, — ответил Уоннол, — восхищаются проявленной вами невероятной выдержкой.

Здесь Уоннол опять польстил Моррису, делясь с ним внутренними проблемами. Директор Келли появился на закрытых слушаниях перед так называемым комитетом Черча — комитетом Сената по расследованию деятельности разведывательных служб США. Келли сказал, что не желает, чтобы сенаторы интересовались определенными темами. Если это произойдет, они понесут полную ответственность за последствия. Уоннол подчеркнул:

— «Соло» никоим образом затронуто не будет.

Совещание продолжалось чуть менее часа, и ничто на свете не могло так воодушевить Морриса, даже баснословный куш.

После приятного ланча Уоннол, Хелд, Бойл и посвященный в дела «Соло» инспектор принялись по-дружески подтрунивать друг над другом.

— Уолт, что вы будете делать, если окажетесь в самолете, а его вдруг угоняют на Кубу?

Бойл боялся угонов и потому настаивал на разрешении носить в салоне оружие. При нем нередко находились копии документов, сделанные Моррисом и Евой в Москве, и ФБР ни в коем случае не желало отдавать их в лапы кубинских террористов.

— Самолет не полетит на Кубу, — буркнул Бойл.

— Но что вы будете делать?

— Я сказал, самолет на Кубу не полетит.

Они закрыли тему — некоторые слова лучше не произносить вслух.

Бойл держал наготове небольшой чемодан со свежей рубашкой, бельем, носками и туалетными принадлежностями, так что в любую минуту мог отправиться в аэропорт О’Хара, расположенный в двадцати минутах езды от его дома. Около четырех утра затрещал звонок, и человек, принимавший кодированные звонки Морриса, сообщил, что тот днем прилетает в Лос-Анджелес рейсом из Осло. ФБР снабжало агентов правительственными поручительствами, которые позволяли нм выписывать себе авиабилеты в любую точку земного шара, и сразу после полудня Бойл уже был в Лос-Анджелесе. Напротив рейса Морриса стояла пометка «задерживается». Воздушные диспетчеры ничего не знали о возможном времени прибытия или причине задержки. Бойл провел в аэровокзале ночь, ежечасно запрашивая башню, пока ему не сказали, что самолет изменил маршрут и приземлится в Сиэтле.

В Нью-Йорке, Чикаго и Лос-Анджелесе Бойл обеспечил себе связи среди таможенников и иммиграционных служащих, которые с радостью помогали ему и ФБР. В Сиэтле таковых не было, но он убедил власти пропустить Морриса и Еву без вопросов и досмотров. Однако у одного незнакомого ему сотрудника таможни задним числом возникли подозрения, и он запаниковал. Не пропустил ли он распространителей наркотиков, мафиози или шпионов? Чтобы подстраховаться, он отправился к приписанному к аэропорту агенту ФБР и сообщил, что некто, выдающий себя за агента ФБР, заставил его пропустить двух сомнительных личностей и что сам самозванец, похоже, находился «под градусом». Заявление было явно надуманно. Почему многоопытный таможенный инспектор слепо послушался приказа пьяного незнакомца? Если у него были сомнения в подлинности предъявленного удостоверения ФБР, он мог подтвердить или рассеять их одним телефонным звонком. Разве Моррис и Ева были похожи на людей, от которых инспектор обучен защищать страну? Не став ничего выяснять, агент из Сиэтла переправил в штаб-квартиру это заявление как заслуживающее доверия, и в ФБР быстро установили, что подозрительный пьяный самозванец на самом деле являлся Уолтером Бойлом из Чикаго.

Келли был в отъезде, и его заместитель приказал Уоннолу:

— Уволь его.

Уоннол запротестовал:

— Не лучше ли вначале разобраться?

— Хорошо, разберись и уволь его.

Специальный агент в Чикаго Хелд позвонил как раз в тот момент, когда Бойл завтракал после ранней воскресной мессы.

— Рэй Уоннол здесь и желает с тобой говорить. Приезжай, пожалуйста, в офис чем скорее, тем лучше.

Планировался день в кругу семьи — зоопарк, потом гамбургеры и мороженое для шестерых детей, и Бойл расстроился, что вынужден их огорчить. Но приятно, что Уоннол специально прилетел обсудить проблемы «Соло».

Но Уоннола интересовало совсем другое. Вежливо поздоровавшись, он сказал:

— Уолт, я хочу, чтобы ты немедленно сел и написал детальный отчет о поездке на Западное побережье. Я хочу, чтобы ты изложил все, что случилось, с начала и до конца. Излишней мелочности не бывает. Сколько времени понадобится, столько и потрать. Мы с Диком подождем.

Уолт хотел было спросить: «Почему?», но его остановил взгляд Хелда: «Ради собственного блага делай то, что он сказал».

Бойл покорно прошелся по всем деталям: по прилете в Лос-Анджелес он, в соответствии с инструкциями, известил лос-анджелесское отделение о своем прибытии и месте пребывания. Узнав, что рейс из Норвегии изменил маршрут, он известил лос-анджелесское отделение о выезде из их района. Приземлившись в Сиэтле, известил местное отделение, что прибыл; воспользовался услугами таможенников и службы иммиграции; известил отделение в Сиэтле об отъезде.

Уоннол медленно прочитал изложенное и отметил:

— Похоже, во время этой поездки тебе выспаться не удалось.

Бойл уже закипал от гнева и ответил дерзостью, которая, несомненно, разозлила бы любого менее воспитанного и проницательного начальника, чем Уоннол:

— Я ездил туда не за этим.

— Хорошо, Уолт, — сказал Уоннол. — Я пробуду здесь несколько дней, и, уверен, мы еще поговорим.

Хелд был безупречным фэбээровцем старой закалки, безжалостным и непреклонным, отважным и справедливым, и Бойл знал, что вызнает правду, если сможет до него добраться. Но всякий раз, когда Бойл показывался в офисе Хелда, на кожаном диване сидел Уоннол. Наконец Бойл убедил знакомого агента выманить Уоннола из офиса и смог поговорить с Хелдом наедине.

— Какого черта, что здесь происходит?

— Ты под строжайшим следствием по обвинению в употреблении спиртного на задании. Сейчас Рэй Уоннол — лучший из оставшихся у тебя друзей. Они в Бюро проверяют каждое написанное тобой слово, и до сих пор все сходится.

Вплоть до сегодняшнего дня Бойл отказывается раскрывать имя того, кто звонил ему домой поздно ночью. Звонок мог быть от Берлинсона, или от Лэнтри, или от тайного союзника «Соло». Максимум, что можно предположить, — что инициалы звонившего были P. X. — как у Ричарда Хелда. Если так, что вполне могло быть, то звонивший обладал информацией и говорил неголословно. Все, что Бойл написал о поездке в Лос-Анджелес и в Сиэтл, подтвердилось. Тем не менее ФБР намерено было отстранить его от «Соло» под предлогом того, что его опыт необходим руководству. Звонивший дал несколько советов:

— Я тебе этого не говорил, но не повредит, если ты расскажешь о ситуации 58-му. В самом деле, на твоем месте я поступил бы именно так. И немедленно.

Выбирая жилье, Моррису приходилось удовлетворять противоречивые требования своей многоликой жизни. Дом нужно было содержать в соответствии со статусом состоятельного бизнесмена, каким считали его Холл и Кремль. Но, будучи убежденным пролетарием, он не желал жить на Северном побережье в среде капиталистических акул. Необходимость частых разъездов и невозможность по соображениям секретности нанять прислугу делали содержание дома непрактичным.

Моррис решил проблему, купив квартиру в симпатичном доме, заселенном в основном богатыми и дружелюбными чернокожими семьями. В Москве за это Морриса ценили: настолько принципиальный товарищ, что готов даже жить среди «черножопых», как называли их русские.

Уоннол посетил квартиру, которую Ева с помощью картин, антиквариата, восточных ковров и прекрасного хрусталя превратила в уютный уголок. Во время обеда она мило флиртовала с ним, а Моррис развлекал рассказами о Советском Союзе. Был случай, когда они с директором ленинградской судостроительной верфи настолько набрались, что бросились друг на друга с кулаками. Потом он припомнил, как впервые увидел Москву в 1929 году, вспомнил тенистые аллеи на бульварах, прекрасную архитектуру, которая отражала живость воображения русских. Но вскоре Сталин приказал спилить деревья и обезобразил лицо города пугающе огромными зданиями-коробками, с угрозой взирающими на людей. В 1947-м друзья сказали ему, что впоследствии Сталин убедил себя, что вырубка деревьев (по его собственному приказу) была частью плана, который позволил бы немецким самолетам садиться на улицах, и многие «заговорщики» были казнены.

Ева вздохнула:

— Этот Сталин, он был такой варвар…

За эти годы некоторые вещи изменились к лучшему, некоторые — нет. Пономарев все так же ждал от Морриса аспирина, алка-зельцер и контак; все так же всем нужны были сигареты «Кэмел», «Честерфилд» и косметика.

— Они хотят всего американского, — вставила Ева. — Нет, правда, в глубине души они нас любят.

До окончания обеда проблемы «Соло» не обсуждались. Моррис извинился и покинул их, возможно, чтобы позвонить в Нью-Йорк Джеку. Тут Ева заметила, что они слышали о возможном отъезде Уолта. Конечно, она понимает, ничто не вечно; Уолту нужно продолжать карьеру, а если кто и достоин продвижения, так это он. Несомненно, у него найдутся операции поважнее «Соло». А Уолт долго просидел в Чикаго. Послушайте, а сколько он играл в их маленькой команде? Тринадцать лет? Немалый срок. Конечно, никто так не понимает Морриса, как Уолт, и Моррис ему доверяет, и никто так, как Уолт, не понимает операцию, кроме, может, Эла (Берлинсона) и Джона (Лэнтри), но они слышали, что и Эл собирается на пенсию…

Уоннолу, как человеку молодому, понять это сложно, но старики привязчивы и склонны ожидать, пусть даже беспочвенно, что все будет продолжаться и впредь. Иногда старики начинают воспринимать молодого коллегу как сына, особенно если много лет привыкли на него полагаться. Конечно, Ева все понимает, пусть поймет и Уоннол. Возможно, ей пора остановиться. Она по меньшей мере два десятка раз ездила в Москву, и каждый раз боялась, а когда тайком проносила документы, просто дрожала от ужаса. Когда же Моррис бывал там без нее, она переживала еще сильнее. Не считая его, больше всего она доверяет Уолту. Если он уходит, она не сможет продолжать участвовать в операции. Если же она уйдет, то неизвестно, станет ли это делать Моррис. Уоннолу надо будет обсудить это с Моррисом. Конечно, если Моррис выходит из игры, то выходит и Джек.

Уоннол прекрасно понимал, что Ева говорит за Морриса. Она играла главную роль в пьесе, им написанной, поставленной и инсценированной. Но Уоннол был человеком прямолинейным и честно спросил Морриса: что он скажет, если Бюро переведет Бойла в штаб-квартиру? Моррис ответил, что Бойл стал его лучшим другом, и без него он не представляет продолжения операции «Соло».

Выслушав отчет Уоннола о результатах переговоров с Моррисом и Евой, Келли поинтересовался, считает ли он Бойла невиновным. Уоннол привел имевшиеся факты: насколько следствие могло проверить письменное объяснение Бойла, все сказанное подтвердилось. Они не обнаружили никаких доказательств стычки между ним и таможенником; но больше никто из опрошенных не считал, что он был выпивши; никто из нынешних и бывших коллег не видел, чтобы он выпил лишку, тем более на посту. В 1962 году Бойла перевели в Чикаго на исправление за угрозу физического насилия по отношению к начальнику, и довольно скоро он получил выговор от руководства — причина оставалась неясна. Но даже тогда его личное дело могло служить образцом. Бойл многие годы поддерживал близкие профессиональные и личные контакты с наиболее заслуженными агентами ФБР, и результаты говорили сами за себя.

— Как полагаете вы лично, может ли и должен ли Бойл остаться осью «Соло»?

Недвусмысленно и решительно Уоннол ответил: «Да». В результате Келли приказал дознание по делу Бойла прекратить и постановил, что он остается в Чикаго. Уоннола обязали всех проинформировать, а если с руководством останутся проблемы, Келли сам о них позаботится.

Конгресс принял законопроект, вступающий в силу с 1975 года, по которому агентов ФБР обязали уходить на пенсию в пятьдесят пять. А так как Берлинсону было почти семьдесят, то после тридцати пяти лет службы ему пришлось уйти. Они с Фрейманом считались отцами «Соло», и для остальных членов команды его уход был сродни кончине патриарха семейства. Штаб-квартира продолжала принимать политические решения и руководить отделениями. Но с точки зрения повседневных оперативных решений и пестования Морриса, Евы, Джека и Розы «отцами» становились Лэнтри и Бойл.

По наиболее гнусной обязанности их профессии «отцам» вскоре пришлось установить за Моррисом и Джеком наблюдение, прослушивать их телефоны и любыми способами искать признаки того, что они являются двойными агентами Советского Союза. Ни малейших оснований для таких подозрений не было. Напротив, оба больше двадцати лет преданно, храбро и блестяще служили Соединенным Штатам. Добываемые ими сведения снова и снова оказывались точными и ценились на вес золота.

Решение ФБР следить за этими важнейшими фигурами и заново произвести переоценку важнейшей операции первоначально явилось результатом давления, оказываемого шефом ЦРУ Джеймсом Джезусом Иглтоном. Человек глубочайшего интеллекта, Иглтон держал в руках важнейшие нити американской разведки и имел приверженцев в других государственных ведомствах, включая ФБР. Возможно — и вполне естественно, — он скептически относился к отступниками и подданным Советов, перевербованным ЦРУ, видя в них вероятных двойных агентов, засланных, чтобы снабжать ложной информацией или срывать задуманные операции.

Было одно существенное исключение. Иглтон безмерно доверял майору КГБ Анатолию Голицыну, который в 1961 году сбежал из советского посольства в Хельсинки, где занимался сбором информации. Его донесения привели к аресту опасных советских шпионов в Западной Европе. Он был ценным перебежчиком, пока давал реальные факты.

Но пришло время, когда запасы Голицына истощились. Он заменил факты вымышленными теориями и предположениями. В соответствии с его теориями конфликты между Советским Союзом и Китаем не настоящие; это мистификации, дезинформационная афера. Доверчивый Иглтон свято верил в эту теорию до конца своей карьеры. Голицын также утверждал, что следующий советский перебежчик, который прибудет в США, — это контролируемый КГБ агент, у которого есть задание пробраться в ЦРУ и содействовать другим шпионам.

Следующим достойным внимания перебежчиком оказался Юрий Носенко, прибывший в 1964 году. После того как Иглтон и его помощники якобы обнаружили серьезные противоречия и фальсификации в показаниях Носенко о себе, ЦРУ упрятало его за решетку и пыталось вырвать признание физическим давлением. Но он так и не признался. ФБР, обладавшее несколько иной информацией, всегда считало Носенко добросовестным агентом. В конечном счете с этим пришлось согласиться и ЦРУ, и всем прочим западным разведкам, которые его допрашивали. Но Иглтон все равно остался при своем мнении.

ФБР завербовало офицера КГБ под псевдонимом «Федора», служившего советским дипломатом в ООН. По запросу ФБР Федора подтвердил кое-что из показаний Носенко ЦРУ и сказал, что тот был подлинным эмигрантом. В глазах Иглтона он тем самым признался в своей роли двойника и участии в коварном плане по внедрению других двойных агентов в ЦРУ. Вслед за этим Иглтон развернул упорную кампанию, пытаясь убедить ФБР, что Федору подставили Советы.

Федора информировал ФБР, что КГБ сотрудничает с американской коммунистической партией и снабжает ее деньгами. Несколько раз он уведомлял ФБР, что готовится очередная встреча, и убеждал проследить за ним и выявить контакты. Склонные к точке зрения Иглтона фэбээровцы впоследствии доказывали, будто сам факт передачи информации, имеющей отношение к «Соло», указывал, что операция «засвечена».

Основываясь на утверждениях Пономарева, высказанных наедине с Моррисом, в сентябре 1973 года ФБР сообщило ЦРУ (не раскрывая при этом источников информации), что Советский Союз собирается официально признать Израиль на дипломатическом уровне. Чуть погодя, 6 октября, Египет напал на Израиль. Иглтон обвинил ФБР в распространении дезинформации, приведшей к ослаблению бдительности Израиля в условиях военной угрозы.

В конце концов даже те в ФБР, кто отвергал тезис Иглтона — а таких было большинство, — признали, что «Соло» длится уже слишком долго и повторная оценка не помешает.

Хотя Бойла и Лэнтри тоже учили быть скептиками, закваску профессионального скептицизма они основывали на здравом смысле, логике и уважении к доказуемым фактам, и оба головой поручились бы за честность и преданность Морриса и Джека. Бойл говорил Лэнтри, что даже если Моррис в сговоре с Союзом, а не с ними, этот многоопытный заговорщик в Соединенных Штатах не скажет и не сделает ничего, что могло бы навлечь подозрения, потому что может общаться с Москвой практически в любое время. Поэтому прослушивание телефона бесполезно. Лэнтри, в свою очередь, указал, что, сговорись Джек с Советами, он с радостью бы принял приглашение в Москву, а не крутился здесь, как делает с 1967 года. Тем не менее, будучи профессионалами, Бойл и Лэнтри не могли возражать против слежки за Джеком и Моррисом. Шпионаж — отнюдь не развлечение, и им пришлось взяться за новую нелегкую обязанность — помогать шпионить за друзьями.

И все же они могли ратовать за применение особых процедур. Ни у Бойла, ни у Лэнтри помимо жалованья в ФБР других доходов не было, а Бойл растил шестерых детей. Многие годы они тратили на «Соло» собственные деньги, частенько суммы были сопоставимы с их доходами. Бойл имел право в любое время отправиться за счет правительства, не объясняя почему, в любое место и на любой разговор с Лэнтри, касавшийся «официального бизнеса». Тем не менее, когда он летел в Нью-Йорк для частного разговора с Лэнтри о том, как им теперь лучше поступить, он платил за билет из собственного кармана.

После конфиденциальной беседы в воскресенье они вдвоем предъявили руководству ультиматум. Расшифровки записей телефонных разговоров Морриса и Джека должны читать и оценивать опытные агенты, не имеющие никакого отношения к «Соло». Их оценки не должны подвергаться сомнению. Что гораздо важнее, участники «Соло» не должны видеть расшифровки, потому как в разговоре с Моррисом и Джеком они могут неумышленно упомянуть то, что можно узнать только из частного телефонного разговора Записи и расшифровки сразу после анализа должны быть уничтожены, и нигде не должно оставаться никаких копий. У вас есть официальная санкция на эти записи? Вы желаете в один прекрасный день обсуждать их с комитетом Конгресса?

Руководство согласилось, и началось дознание. Бойл и Лэнтри покорно отслеживали малейшие признаки двуличности Морриса и Джека, как делали всегда, — такова была их работа. Отборные аналитики в Вашингтоне изучали папки отчетов по «Соло» в поисках сведений, которые могли оказаться неточными или фиктивными. Отчеты начинались с 1951 года. За исключением первых недель, когда Джек играл с ФБР в «кошки-мышки», они не обнаружили ни единой неточности. Аналитики отклонили жалобу ЦРУ на поставку ФБР дезинформации, а именно — сообщения о готовности Советов признать Израиль. Да, война на Среднем Востоке разразилась вскоре после того, как советский министр Андрей Громыко в числе других сказал про это Моррису. Но это не доказывает, что один или другой солгал. Нелепо думать, что Израиль, окруженный враждебными государствами, ослабил оборону из-за единственного донесения о возможных действиях Советов, причем полученного из неизвестного источника, из третьих рук.

В расшифровках телефонных разговоров Морриса, Джека, Евы и Розы не нашлось ни единого подозрительного слова, несоответствия или противоречия, ни одной подозрительной фразы. Единственное, что узнало ФБР, — это что Моррис с Евой играют друг с другом, как многие дети играют в «монополию». Они брали равные суммы денег и с помощью разных брокеров выясняли, кто лучше сыграет на фондовом рынке. Ева играла с детским энтузиазмом: «Слушай, не говори Моррису, что я купила».

Если подводить итог, то все записанные разговоры, наблюдения, дознания и анализы показали, что 58-й и 69-й были теми, кем их знали Бойл и Лэнтри. После почти шести месяцев кто-то из руководства, возможно, Рэй Уоннол, скомандовал:

— Довольно. Хватит. Пора возвращаться к борьбе с врагами, а не с друзьями.

Теперь никто не оспаривал преданности Морриса и Джека, однако сомневающиеся выдвинули новый тезис: «Соло» продолжалось настолько долго, что Советы должны уже обо всем догадаться. Они используют операцию в качестве удобного средства контрабанды денег, а Морриса и Джека — как невольных проводников дезинформации.

В ответ у Бойла и Лэнтри возникло несколько вопросов. Разве Советы хотели, чтобы ФБР вплоть до последнего цента знало, сколько денег передается американской компартии? Разве хотели они дать возможность ФБР в любое время разжечь антисоветский скандал, доказав, что американская компартия содержится и оплачивается из-за рубежа, и тем окончательно ее уничтожить? Разве Брежнев, Суслов, Пономарев, Мостовец и другие советские лидеры стали бы постоянно тратить время на общение с американским шпионом? Посвятили они коммунистических правителей Восточной Европы в свой план как союзников или позволили свободно беседовать с Моррисом, не говоря, что он шпион? А как насчет Гэса Холла? Того проинформировали, что его ближайший помощник работает на ФБР? А что насчет КГБ? Делился бы комитет с ФБР через Джека своими самыми сложными технологиями и способами связи? И где вся эта дезинформация — хотя бы один пример?

Ну, отвечали скептики, если Советы еще не осознали, что операцию контролирует ФБР, то вскоре непременно поймут, потому что продолжительность и успех «Соло» случайность исключают.

Когда ФБР уведомило Киссинджера об этих опасениях — что «Соло» может быть или стать средством дезинформации в руках Советов и что пора подумывать о прекращении операции, он сказал: «Чепуха!» (знающие люди говорят, что он употребил другое слово). Как впоследствии сказал в надгробной речи Джим Фокс, Киссинджер заявил, что никто другой не может лучше него оценить значение сведений «Соло» и что он будет решать, правда это или ложь. А ему необходима эта информация. Хотя он уважает суждения ФБР, «Соло» должно продолжаться и будет продолжаться. Киссинджер не угрожал, однако в ФБР поняли, что если они не подчинятся его диктату, то несомненно вынуждены будут подчиниться диктату президента, и куда более жесткому.

Угроза для «Соло» изнутри ФБР ослабла, зато обострилась угроза извне, когда комитеты Конгресса расширили область своих расследований. Каждое утро Моррис открывал газету, боясь увидеть, что там написано, и Бойл опять предупреждал Уоннола о необходимости моральной поддержки.

Поэтому десятого октября 1975 года, за четыре дня до вылета Морриса в Москву, в Нью-Йорке созвали еще одно совещание. Присутствовали полномочный заместитель директора Томас В. Ливит, начальник отдела Бранниган, Джеймс О. Ингрэм, инспекторы Раймонд Ракел, Дэвид И. Хаузер и специальные агенты Томас Дж. Девайн, Бойл и Лэнтри.

Намекая на расследования комитетов Конгресса, Ливит сказал:

— Времена в Вашингтоне не самые радостные, но дела не совсем безнадежны.

Моррис, который так и не узнал, что они с Джеком побывали «под колпаком», выступил в защиту ФБР.

— В отношении огульных обвинений против Бюро должен сказать, что по большей части виновата та книга. Для меня она стала аргументом, в котором я черпал уверенность в своей правоте. Я начал борьбу с коммунистами из-за того, что методы их действий не подчиняются никаким законам, и из-за их немыслимого террора Может, и были шалости типа «Коинтелпро» (программа была нацелена на тех, кого Бюро считало подрывными и террористическими группами; Бюро обвиняли в противозаконных действиях при расследовании деятельности этих групп. — Примеч. авт.). Но я говорю об организации в целом с правовой точки зрения.

Снова переживая повседневный страх разоблачения из-за какой-нибудь утечки, Моррис продолжал:

— Сегодня, чтобы работать, особенно в стане врагов, нужно очень выносливое сердце. Вот и гадай — можно ли продолжать, когда сталкиваешься с очередной глупостью. Вы спрашиваете, чего ради мы работаем? Если я буду в силах и если Гэс Холл не изменит своих намерений, через несколько дней мне придется уехать в СССР. Люди из службы безопасности должны предотвратить любые неожиданности во время моей поездки. Имея дело с разведкой, не знаешь, когда кто-то совершит ошибку, или тронется умом, или что-нибудь выкинет.

Ливит подчеркнул, что меры для обеспечения безопасности «Соло» строже, чем обычно, и что полученная информация распространялась только «на высшем уровне, в Белом Доме, Государственном департаменте и кое-где среди военных» (неясно, была «забывчивость» Ливита насчет ЦРУ неумышленной или Бюро прекратило обмен информацией с Управлением).

Ингрэм добавил:

— В этой комнате сидят люди, чья жизнь давно и целиком посвящена вам.

Его слова явно растрогали Джека и Морриса. Беседуя с командой «Соло», Джек сказал:

— Несмотря на нынешний кавардак, мы достигли самой вершины. Я никогда не думал, что мы сможем достичь такого совершенства Думаю, это означает, что они все еще доверяют нам, хотя и проявляют осторожность.

— В Бюро я еще не встречал неодержимых людей. Думаю, в целом Бюро — самая одержимая организация, какую я когда-либо знал, может, за исключением только старых большевиков, — заметил Моррис.

Моррис прилетел в Москву семнадцатого октября 1975 года рейсом через Лондон и Прагу. Более чем когда-либо, он пытался разгадывать внешние признаки: кто встречает его в аэропорту? Близкие друзья из Международного отдела или новые люди, возможно, офицеры КГБ? Как приветствуют — сердечным объятием или официальным рукопожатием? Прислали ли ему приглашения на обед лично от Пономарева, Суслова или Брежнева? Где его поселят, в его квартире, в номере партийной гостиницы на Арбате или в другой, поменьше? Останется ли сопровождающий выпить, довезя его до дому? Как скоро он встретится с Пономаревым, который, если не был болен, всегда виделся с ним первым среди советских лидеров? Кто еще будет в списке? Насколько скоро «наши товарищи» (КГБ) захотят увидеть его и как будет звучать просьба? Есть ли намеки, что он задержится дольше, чем планировалось? Поднимут Советы субсидии американской компартии или оставят на прежнем уровне?

Большинство первых впечатлений оказались неплохими. Друзья поджидали его в аэропорту и с удовольствием остались в квартире поужинать. Пономарев ожидал его к обеду на следующий день, Мостовец рассчитывал на обед через день, и намеченное расписание уже было перегружено. Пономарев встретил его, как всегда, сердечно и, насколько Моррис мог заглянуть ему в душу, был искренне рад его видеть. Он сказал, что в результате неожиданно плохого урожая зерновых (погода стала еще хуже) Советы в будущем году, возможно, вынуждены будут снизить субсидирование американской компартии (в 1975 году сумма составляла 1 792 676 долларов). Когда обед подходил к концу, Пономарев упомянул, что «наши товарищи» уже всем надоели, но хотят поговорить с Моррисом, как только он сочтет удобным. Может он отделаться от них, позволив им заявиться сегодня на дом? Моррису ничего не оставалось, как промямлить:

— Конечно.

Офицер КГБ Казаков, руководивший «Морат» («Соло») из Москвы, и другие, с которыми Моррис прежде не сталкивался, последовали его приглашению налить себе бренди и этим показали, что допрашивать его не будут. Им нужно было его мнение. Как он думает, много известно о нем ФБР?

Моррис сказал, что не может ответить точно, поскольку у партии нет связей в ФБР. Несомненно, ФБР знает, что он коммунист; в конце концов, он баллотировался как коммунист и выпускал партийную газету. Надо думать, что у ФБР есть информаторы среди рядовых членов партии; возможно, они пытаются держать Гэса в поле зрения и потому могут знать, что он видится с Гэсом. Как бы то ни было, в делах партии он не участвовал открыто с 1947 года; он стар и, как могут удостовериться ищейки, со здоровьем у него нелады, а бизнес вполне законен. Поэтому, на его взгляд, ФБР не слишком им интересуется. И он уверен в главном: ФБР абсолютно ничего не известно ни о «Морат», ни о деньгах.

Казаков вежливо заметил, что будет полезно, если он объяснит свою уверенность.

И Моррис самоуверенно взял на себя роль профессора, читающего КГБ лекцию. Первое: если исключить товарищей Казакова, то единственные в Соединенных Штатах, кто знает о поставке денег, это Гэс Холл, Джек, Моррис и их жены; да еще радист, которого КГБ назначил в помощь Джеку (старый коминтерновский радист, NY-4309S). Центральный Комитет нашей партии, продолжал Моррис, знает о получаемой поддержке, но, кроме нас — шести-семи человек, — никто не знает, как она происходит. И каждому, кто имеет отношение к деньгам, приходится быть предельно осторожным. В Америке можно совершить практически любое преступление, и, даже если попадешься, есть шанс, что умный адвокат, тупые присяжные или глупый судья избавят от тюрьмы. Но по части налогообложения власти и суды неумолимы. Если поймают с крупной суммой денег, источник которых не удастся объяснить и налоги на которые не уплачены, это прямой путь за решетку. Так что аферы с деньгами настолько опасны, что никто из замешанных никогда не говорит о них вне сплоченного маленького кружка.

Но есть более веская причина, по которой Моррис уверен, что ФБР не знает о деньгах (такие же аргументы Бойл и Лэнтри приводили в разговоре с руководством). ФБР — крайне антикоммунистическая полувоенная организация; фактически большинство молодых агентов — бывшие армейские офицеры. Если ФБР знает о перевозке денег, то может арестовать каждого, включая «наших товарищей», и инсценировать масштабный спектакль, который сорвет разрядку, разрушит партию и доведет всех до тюрьмы. ФБР любит такие игры.

Казаков заметил коллегам по-русски:

— Видите, я же говорил.

Ему ответили тоже по-русски:

— Да, он в самом деле убедителен.

Повернувшись к Моррису, Казаков сказал, что его объяснение обнадеживает и звучит очень убедительно. Потом поинтересовался, могут ли они встретиться еще раз для обсуждения технических деталей операции и извинился, что взваливает на него такие проблемы. Было бы лучше обсудить их непосредственно с Джеком, так вот — не мог бы Джек возобновить свои визиты в Москву?

Моррис в этом усомнился. Эмфизема, проблемы с сердцем плюс прочие болячки — доктора не рекомендуют Джеку долгие перелеты. Да, кстати, это напомнило Моррису: он надеется, что в будущем передача денег будет происходить весной, летом и осенью, чтобы Джеку не приходилось подвергаться причудам зимней погоды.

В минувшем июне Моррис совершил краткую поездку в Москву, чтобы добиться одобрения Советами подготовленного Холлом доклада на национальном конгрессе американской компартии. Во время пребывания здесь он узнал, что Александра Шелепина «убрали» то ли за подстрекательство, то ли за участие в заговоре по смещению Брежнева. Моррис разузнал, что междоусобица в Кремле еще до конца не улеглась. Теперь, в октябре, Пономарев сказал ему, что Брежнев уверен в своей позиции и несомненно будет переизбран Генеральным секретарем партии (именно это очень хотел знать Киссинджер).

Пономарев также сказал, что, за исключением договоренности о продолжении встреч в верхах между Брежневым и президентом Фордом, Советы недовольны результатами и к тому же пессимистично относятся к результатам прошедших в Женеве переговоров по ограничению вооружений.

Когда в ноябре Моррис собрался уезжать, Пономарев объявил, что в 1976 году Советы не снизят субсидии, как он дал понять прежде. На самом деле они могут быть увеличены до 2 миллионов долларов, и очень скоро Джеку передадут последнюю в 1975 году сумму — 350 000 долларов.

В полете Моррис мысленно составлял отчеты и предвкушал, как передаст Бойлу добрые вести: что КГБ полностью принял его заверения в безопасности операции.

Но в Соединенных Штатах его снова ожидали очень дурные новости о «Соло».

Больше всего на свете Моррис боялся того, что он не мог контролировать. За десятилетия поединка с Советским Союзом он не сделал ни единой ошибки; Джек совершил только одну, когда передал своему советскому связнику’ заметки Лэнтри вместо своих собственных. И Моррис, и Джек водили за нос КГБ и циничных тиранов, которые внесли заметный вклад в расцвет науки массового террора. В экстремальных ситуациях, когда результат их деятельности зависел только от них самих, они доказали, что могут действовать эффективно. Но они не могли контролировать действия Конгресса Соединенных Штатов или его амбициозных молодых членов. И ничего не могли сделать, чтобы пресечь и не допустить запросы комитетов Сената в архивы ФБР, которые раскроют их и безвозвратно погубят дело, ради которого они продолжали рисковать жизнью.

Кризис разразился в октябре-ноябре 1975 года, когда Моррис был в Москве. Отчасти он явился результатом событий, случившихся за много лет до этого и только косвенно связанных с «Соло». Замешан тут был лидер движения за гражданские права и лауреат Нобелевской премии Мартин Лютер Кинг. Кинг никогда не попадал в поле зрения «Соло»; Моррис и Джек не только не встречались с ним и даже косвенно не имели с ним дела, но даже не слышали о нем. И тем не менее в некоторых отчетах «Соло» Кинг упоминался, и некоторые из них касались близких ему людей.

Чтобы понять, что произошло, необходимо вернуться к истории коммунистического подполья Северной Америки.

В конце 50-х ФБР переориентировало «Соло», нацеливая на Советский Союз вместо американской коммунистической партии. Моррис и Джек продолжали от случая к случаю собирать информацию об активности партии, особенно той, что могла выявить секретные акции и намерения Советов. Но и они, и ФБР в гораздо большей степени обращали внимание на неиссякающий поток секретной информации и денег из Кремля, нежели на что-либо происходящее внутри американской компартии; для всех вовлеченных в «Соло» партия что-то значила только потому, что с ее помощью Моррис и Джек проникали в Кремль.

В первые годы существования «Сахс/Соло», когда стояла задача выявить лидеров американской компартии, Моррис и Джек обеспечивали детальные отчеты о делах и лидерах партии. Одной из таких фигур оказался Стенли Дэвид Льюисон, нью-йоркский адвокат и предприниматель.

В 1946 году тридцатичетырехлетний Льюисон был допущен в круги коммунистического подполья. Одним из его спонсоров и наставников был Уильям Вейнер, управляющий финансами и резервными фондами партии — наличностью, припрятанной на случай непредвиденных обстоятельств. Вейнер был другом Джека и Сэма Карра канадского коммуниста и советского шпиона, который прошел Ленинскую школу вместе с Моррисом и которому Джек с Моррисом впоследствии помогали.

В первых сводках Джек оповещает ФБР, что начавшееся в 1946 году партнерство Вейнера и Льюисона окрепло и что Льюисон помогает наладить партийный бизнес и собирает взносы от «меценатов» партии в Голливуде и на Уолл-стрит. (Моррис подтвердил, что Льюисон консультировал его, когда занимался делами партии в Чикаго и Мичигане.) Джек также писал, что в 1946 году Льюисон передал Вейнеру для партии 10 000 долларов и Вейнер попросил Джека положить деньги на депозит.

В 1952 году Вейнер дал Джеку инструкцию отправиться в офис Льюисона и встретиться с другим подпольщиком, будущим сотрудником. В 1953 году Льюисон предупредил Джека, что агент ФБР явился в контору партии в Чикаго и предложил Джеку 200 долларов за помощь в поисках другого прикрытия. В 1954 году во время встречи с Джеком в отеле «Статлер» Льюисон сказал, что после смерти Вейнера он принял на себя ответственность за финансовые дела партии. В 1955 году Филипп Барг сообщил Джеку, что партийным бизнесом теперь заправляют Стенли Льюисон и его брат-близнец Рой, взявший имя Рой Беннет.

1958 год. Джек пересказывает диалог с Джеймсом Джексоном, ответственным секретарем партии по делам Юга и негров. Джексон заявил, что они с Юджином Деннисом провели совещание с «наиболее засекреченными и охраняемыми людьми, которые непосредственно сотрудничают, консультируют и охраняют Лютера Кинга». Утверждая, что имен их не знает, Джексон охарактеризовал их как «преданных партии парней, далеких от руководства, однако играющих важную роль в охране этих ребят» (Кинга со товарищи). Джексон думал, что «эта группа может стать очень важной в нашей работе».

От Джека и Морриса ускользнуло, что в 50-х Льюисон встречался с Кингом и позже присоединился к молодому лидеру движения за гражданские права в качестве личного наперсника и советника. По совету Льюисона Кинг позднее пригласил в руководство Южной конференции христианского руководства Джека О’Делла. Моррис опознал в Джеке О’Делле Хантера Питтса О’Делла, засекреченного члена руководящего ядра партии — Национального комитета. В ноябре 1959 года Джексон открыл Джеку, что О’Делл работает только на Кинга и что Льюисон с ним тесно сотрудничает.

6 мая 1960 года Джек написал в отчете:

«Хантер Питтс О’Делл является основным организатором массового митинга Кинга, который состоится в Гарлеме 17 мая 1960 года. В тесном сотрудничестве с О’Деллом работают Стенли и Рой Льюисон (Беннет). Компартия считает митинг Кинга крайне важным и полагает определенно необходимым для блага партии назначить выдающегося члена партии для работы в команде Мартина Лютера Кинга. Политика компартии на данный момент состоит в концентрации внимания на Мартине Лютере Кинге».

В тот момент Кинг не являлся объектом расследований ФБР, но его тесные связи с Льюисоном и О’Деллом вызвали тревогу, ив 1961 году Бюро решило, что нужно предостеречь новоизбранного президента, Джона Ф. Кеннеди, и его брата, генерального прокурора Роберта Кеннеди. Никто так не симпатизировал Кингу, как братья Кеннеди. В ходе президентской кампании 1960 года они публично защищали его и требовали освобождения из алабамской тюрьмы, опасаясь, что в камере его убьют. Наиглавнейшим законодательным приоритетом администрации Кеннеди было введение в силу федерального закона о гражданских правах, запрещающего дискриминацию граждан на основе расового или этнического признака и гарантирующего гражданам равный доступ к общественным благам. Поэтому, надеясь спасти Кинга и дело движения за гражданские права от распада, президент Кеннеди и генеральный прокурор Кеннеди предостерегли Кинга, что, общаясь с Льюисоном и О’Деллом и полагаясь на них, он подвергает себя и движение опасности. Кинг игнорировал предостережения и продолжал все тот же курс, как явно, так и тайно.

Некоторые возражали, что нет доказательств наличия у Льюисона связей с партией после встречи с Кингом или его действий в пользу партии в качестве его советника. Может быть. Возможно, он вдруг отрекся от идеологии, которая по крайней мере десять лет питала его энергией для служения партии. Может, он неожиданно решил посвятить себя тому, чтобы в полном объеме обеспечить права американских меньшинств, вместо того чтобы стараться навязать всем американцам коммунистическую тиранию. В конце концов, Льюисон не первый коммунист, который отрекается от коммунизма.

Как бы то ни было, президент, генеральный прокурор и ФБР были вынуждены взглянуть в лицо реальности и критически оценить объективные факты, а не считаться только с догадками команды «Соло» и нью-йоркских наблюдателей.

А они говорили, что партия настолько была уверена в преданности Льюисона и верности его коммунизму, что в 50-е годы доверяла ему щекотливые обязанности управления финансами и хранения всех относящихся к этому секретов. Так где доказательства, что в Льюисоне произошла разительная перемена взглядов и привязанностей?

Обычно люди, пережившие идеологическую метаморфозу и отрекшиеся от коммунизма, не утруждали себя дружбой с коммунистами, чью веру уже не разделяли. В свою очередь фанатики (и КГБ) смотрели на ренегатов как на моральных прокаженных, которых надо избегать, или как на предателей, которых надо покарать. Однако Льюисон еще долго после 1956 года сохранял товарищеские отношения и продолжал сотрудничество по крайней мере с двумя видными членами партии: Лемом Харрисом, другом Джека, и О’Деллом, тайным членом правящей верхушки. Очевидно, он не совершил ничего такого, чтобы подорвало их веру в него. И конечно, Льюисон продолжал видеться с братом, Роем Беннетом, который продолжал активно заниматься партийными финансами и жертвовал значительные суммы и после 1956 года.

Потом агенты ФБР обнаружили, что Льюисон встречался еще кое с кем — с офицером КГБ Виктором Лессовским, опытным и обаятельным оперативником, прекрасно известным секретным службам Запада. Лессовский специализировался на операциях влияния, то есть на принуждении влиятельных иностранцев волей или неволей делать то, чего хотел от них Советский Союз. Он поддерживал знакомство с талантливым бирманцем У Таном, которого, по прогнозам КГБ, ожидало на мировой арене большое будущее. При поддержке Советского Союза У Тана избрали генеральным секретарем ООН, и он привез Лессовского в Нью-Йорк в качестве одного из трех своих личных советников.[21] Несмотря на это, ФБР понимало, что КГБ пристроило одного из лучших своих офицеров на вершину ООН не для того, чтобы он просто играл роль альтруиста — борца за дружбу народов или атташе по культуре, жаждущего представить американским массам бесспорные жемчужины русской литературы, музыки, живописи и науки.

Неподсудный американским законам, Лессовский имел доступ во все кулуары, право говорить от имени генерального секретаря и без труда мог втянуть в большую игру весь мир. Станет ли квалифицированный и умный офицер растрачивать свое время и рисковать карьерой (Соединенные Штаты не могли его арестовать, но могли выслать), регулярно позволяя себе праздные ланчи или светскую беседу за коктейлем с заурядным (по крайней мере, в политическом плане) адвокатом, если тому нечего предложить КГБ, если он предал партию и убеждения, если о нем КГБ ничего не знал и он вполне мог оказаться провокатором ФБР, с которым Лессовский просто столкнулся на улице? И зачем обыкновенному американскому юристу вновь и вновь встречаться с советским помощником главы Объединенных Наций? И зачем общаться с офицером КГБ Лессовским Рою Беннету?

Несмотря на дружеские объяснения с глазу на глаз и увещевания президента и генерального прокурора Соединенных Штатов, Кинг упорно стоял на своем и продолжал доверять ключевым фигурам коммунистической партии, которые регулярно взаимодействовали с КГБ. Кинг объявил, что О’Делл покинул Южную конференцию христианского руководства, но контакт с ним сохранил. Он демонстративно разорвал отношения с Льюисоном, но затем осторожно условился тайно их поддерживать через посредника и со временем возобновить открыто. Почему?

Рассудив, что на эти вопросы следует ответить, генеральный прокурор Кеннеди санкционировал расследование ФБР и электронное наблюдение за Кингом и Льюисоном. Моррис и Джек не были привлечены и ничего об этом не знали. Объемистые материалы по «Соло», оказавшиеся в распоряжении автора, говорят, что после 1960 года Моррис и Джек только однажды упомянули Кинга в донесениях. 25 июня 1964 года КГБ передал Джеку радиограмму для Гэса: «Нам доложили, что Роберт Кеннеди потребовал от Мартина Лютера Кинга избавиться от Джека О’Делла, который якобы тесно связан с компартией. Это вам к сведению». Откуда КГБ узнал, что говорил Роберт Кеннеди в частной беседе с Кингом?

Подслушивающие устройства, которыми ФБР начинило гостиничный номер Кинга, фиксировали слова и действия, не вяжущиеся с обликом христианского проповедника и морализатора, и о посетителях номера священника поползли непристойные слухи. Подстраиваясь под эти слухи, ФБР начало кампанию дискредитации и предложило избранным журналистам возможность прослушать магнитофонные записи, демонстрирующие преподобного доктора Кинга в действии. Но, по-видимому, эти журналисты оказались чопорными людьми и благопристойными профессионалами, не желавшими конкурировать в раздувании сенсаций и скандалов.

Не имеет значения, насколько слухи соответствовали или не соответствовали действительности. В 1975 году они, как и прочие операции ФБР, о которых Моррис и Джек даже не подозревали, отразились на «Соло». Дж. Эдгар Гувер внезапно с треском выгнал своего ближайшего заместителя Уильяма Салливана, который как руководитель операций внутренней контрразведки знал все о Льюисоне, О’Делле, Кинге и о том, что передавали «жучки». По приказу Гувера агенты сменили замок в кабинете Салливана так внезапно, что тот даже не успел очистить стол. Позже Уоннол пересказал эту историю Моррису:

— Я хочу, чтобы ты знал, что Билл Салливан в некоторых вещах явно перегибал палку. Когда Салливан ушел из Бюро, это произошло настолько быстро, что остались полные ящики его личных бумаг. Мы описали содержимое и, кроме прочего, нашли письмо, адресованное Кингу.

Уоннол в общих чертах передал Моррису содержание письма. Вот несколько дословных цитат:

«Кинг, принимая во внимание вашу низменную душу, я не буду величать вас ни мистером, ни преподобным, ни доктором. А ваша фамилия наводит на мысль о таких королях, как Генрих VIII…

Кинг, загляните себе в душу. Вы же знаете, что насквозь лживы и бесконечно виноваты перед неграми. Белые в этой стране достаточно их обманывали, но я уверен, что сейчас нет равных вам. Вы не священник и знаете это. Повторяю, вы грандиозный мошенник и дьявол и насквозь грешны. Не может быть, чтобы вы верили в Бога… И совершенно ясно, что у вас вовсе нет моральных принципов.

Кинг, вам придет конец, как и всем обманщикам. Вы могли стать одним из величайших наших лидеров. Но с самого начала вы оказались не лидером, а распутным безумцем. Но игра окончена. Ваши «почетные» звания, ваша Нобелевская премия (вот уж зловещий фарс) и остальные награды вас не спасут. Кинг, повторяю, ваша песенка спета.

Никто не может опровергнуть факты, даже лгун вроде вас… Вам конец… Сатана уже бессилен творить неслыханное зло… Кинг, вам конец.

Американская общественность, все помогавшие вам религиозные организации — протестанты, католики и иудеи — узнают, что вы дьявол, безумное чудовище. И другие, кто поддерживал вас, тоже. Вам конец.

Кинг, вам осталось только одно. Вы знаете что. У вас есть 34 дня (число это выбрано по особой причине). Вам конец, но один выход есть. Лучше воспользоваться им прежде, чем ваша мерзкая, болезненная, лживая сущность откроется нации».

Уоннол продолжал:

— Итак, мы просмотрели отчеты о поездках агентов и обнаружили, что один из них ездил в Майами в субботу, 21 ноября. Мы с ним побеседовали. Он сказал, что получил от Билла Салливана по телефону приказ отправиться в Вашингтонский национальный аэропорт, где ему передадут пакет. Получив пакет, он должен приехать в Майами и позвонить Салливану. Когда агент это выполнил, Салливан приказал надписать адрес Мартина Лютера Кинга в Южной конференции христианского руководства и отправить ему пакет. В тот же самый день другой агент — он все еще работает в нашем подразделении — приехал в офис, и Салливан попросил у него лист бумаги с водяными знаками. Как ты знаешь, Билл много печатал сам, так вот он что-то напечатал, опустил в конверт и приказал его передать тому агенту, который привез пакет в Майами. А теперь, если ты отсчитаешь 34 дня от 21 ноября, которое было субботой, то получишь Рождество…

Другими словами, Салливан состряпал и отослал чужими руками письмо с предложением Кингу покаяться в грехах или покончить с собой до Рождества.

Еще один пакет был отправлен на имя жены Кинга, Коретты, которую можно обвинить только в чрезмерной добродетели и которой никогда не интересовалось ФБР. Содержавшиеся в нем материалы ни одной жене видеть не следует, и несомненно, их собрал и отправил кто-то из ФБР.

Годы спустя, в 1975-м, когда следователи Конгресса задались целью доказать виновность ФБР в нарушении гражданских прав американцев, свет клином сошелся на мнимом преследовании Кинга. Хотя осуждали и критиковали многие операции ФБР, лишь относительно малая их часть оказалась несанкционированными или незаконными, большинство затронутых сложных юридических вопросов было непонятно публике и не вызвало общественного возмущения. Но преследование священника, который для многих был народным героем, — как раз то, что миряне способны понять и осудить.

14 февраля 1975 года комитет Сената по вопросам разведки под председательством Фрэнка Черча затребовал все материалы ФБР по пятидесяти вопросам, среди которых было и дело Кинга. Требование было настолько огульным и настолько оскорбляло принцип разделения властей между исполнительной и законодательной ветвями, что ФБР, по совету юристов министерства юстиции, даже не ответило. Весной Уоннол стал получать доклады от ушедших на покой агентов ФБР, что члены комитета расспрашивали их о событиях, имеющих отношение к Кингу. Некоторые из них знали Морриса и Джека или частично помогали «Соло». Они понимали, что полные материалы раскроют американским и советским аналитикам, что ФБР вторглось в святая святых американской коммунистической партии и отслеживало секретные донесения, передаваемые партией в КГБ. И хотя нигде в бумагах по Кингу не назывались имена Джека и Морриса, КГБ не понадобится много времени на логическое заключение, что шпионы — именно они. Ушедшие на пенсию агенты отказались давать комитету какие-либо показания. После этой неудачи комитет вновь конкретно и официально запросил документы на Кинга.

В то же время, понимая проблемы ФБР, комитет согласился, что Бюро может придерживать данные, если те способны выдать источники или раскрыть важные технологии расследования. Но только в том случае, если два назначенных министерством юстиции юриста подтвердят, что это оправданно. ФБР, естественно, уничтожило все ссылки, которые могли указать на «Соло», а также столько других материалов, что осталось только двенадцать страниц. Хотя министерство юстиции это одобрило, разнородность нескольких безобидных страниц привела комитет в бешенство. ФБР обвинили в двойной игре и пригрозили вытребовать все документы через суд и допросить агентов ФБР под присягой на открытом заседании.

Вместе с полномочным заместителем директора Джеймсом Адамсом Уоннол кратко доложил директору Келли о кризисе.

— Как вы думаете, они собираются добиваться бумаг? — спросил Келли.

— Да. Если они собираются вызвать на слушания Киссинджера, то похоже, что смогут затребовать и получить эти материалы, — ответил Уоннол.

По мнению Уоннола, у Бюро было два выхода. Можно отменить «Соло» раньше, чем комитет выставит его на всеобщее обозрение, и немедленно спрятать Морриса, Еву, Джека и Розу. Или можно рискнуть и рассказать сенатору Черчу о «Соло» в надежде, что тот убедит комитет прекратить попытки получить документы на Кинга.

Келли решил рискнуть и уполномочил Уоннола рассказать Черчу столько, сколько он сочтет необходимым.

В условиях политического давления решение доверить недружелюбно настроенному сенатору информацию, которую до недавнего времени скрывали даже от президента, далось нелегко. Из Капитолия лился поток злобных нападок на ФБР и разведку вообще. Сенатор Роберт Морган назвал ФБР «прогнившим до сердцевины» и «величайшей угрозой Соединенным Штатам». В вежливом ответном письме Келли предположил, что его неправильно процитировали. Морган грубо ответил: «Процитировали правильно». Молодежь, которая не так давно толпами распевала на улицах: «Хо! Хо! Хо! Хо Ши Мин победит!», сейчас занимала места в комитете, и клевета на Соединенные Штаты стала в Вашингтоне любимой забавой.

Хотя Черч обходился с Уоннолом учтиво, он и его комитет оказались единомышленниками с враждебными ФБР членами Конгресса. Он позволил членам комитета нарушить соглашение с Бюро, попытаться допросить бывших агентов по всей стране и отступить от обещания смириться с решением министерства юстиции о закрытых данных. И любой политик, выборочно выдернув бумаги «Соло», мог наплодить заголовков типа «ФБР содержит американских комми». Да, такое не предотвратить.

Уоннол дождался сигнала Бойла, что Моррис и Ева благополучно покинули Москву и направляются домой. Потом позвонил Черчу и сказал, что срочно должен обсудить с ним важнейшие вопросы. Перед тем как уехать, он вынул из сейфа «Соло» нечто такое, что вряд ли видели хотя бы десяток американцев.

В богато отделанной и уютной комнате здания Сената Уоннол заявил Черчу, что его комитет может невольно уничтожить самого выдающегося из всех американских агентов — разведчиков и самую жизненно необходимую операцию, когда-либо проводимую ФБР против Советского Союза.

Пораженный Черч спросил:

— Не могли бы вы объяснить?..

— Я могу показать.

Вслед за этим Уоннол показал фотографию Морриса в Кремле рядом с Брежневым. Обычно советские умельцы на официальных фотографиях ретушировали или закрашивали лицо Морриса. Но однажды пребывавший в дружелюбном настроении Брежнев настоял, чтобы его сфотографировали с Моррисом и отдали Моррису копию на память. Как подчеркнул Уоннол, фотография иллюстрирует лишь одну из множества встреч «нашего человека». Он бегло изложил историю «Соло», его невероятный успех, неоценимую помощь дипломатам и причины, по которым обнародование дела Кинга приведет к краху операции и угрозе жизням ее участников.

Когда до Черча дошла вся важность услышанного, он только и мог сказать:

— Хотел бы я, чтобы это знали американцы. Это несомненно раскрыло бы им глаза, как оно раскрыло мне.

Они договорились, что Уоннол поговорит еще с некоторыми избранными сотрудниками, не раскрывая детали, которые сочтет нужным замолчать. Черч выбрал трех помощников, а представитель республиканцев в комитете, сенатор Джон Тауэр, прислал четвертого. В начале секретной встречи Черч серьезно предостерег всех четверых: то, о чем они услышат, архиважно, и ни одно слово не должно выйти за пределы их круга.

Уоннол, хотя и пропуская многие детали, вводил Черча и его коллег в историю «Соло» около двух часов. Он объяснил, почему людям из ФБР (имена Морриса и Джека ни разу не прозвучали) приходилось участвовать в транспортировке советских денег, чтобы операция могла продолжаться. Наконец, он снова изложил причины, которые заставили Роберта Кеннеди с одобрения брата-президента приказать следить за Кингом, и пояснил, почему его досье провалят операцию «Соло». ФБР все так же готово сотрудничать с комитетом, который любыми способами блюдет интересы нации, но убедительно просит оставить в покое Мартина Лютера Кинга и не предпринимать ничего, угрожающего «Соло».

Черч огласил официальный вердикт в двух словах:

— Я согласен, — и добавил: — теперь я убежден, что у ФБР были все причины следить за Кингом (позже он это же заявление сделал перед всем комитетом). Ясно, что это не подлежит обсуждению и не должно выйти из этих стен.

Черч категорически заверил Уоннола, что ни он, ни его коллеги никогда ни лично, ни публично не станут задавать вопросов, которые могут подвергнуть «Соло» опасности.

Шанс проверить это выдался девятнадцатого ноября 1975 года, когда Адамс и Уоннол давали показания перед всем комитетом на открытом заседании. Один из сенаторов поднял вопрос о действиях ФБР по отношению к Мартину Лютеру Кингу.

Адамс громко и отчетливо заявил:

— Вы вторгаетесь в запретную область.

— Это так, — провозгласил Черч. — Перейдем к другому вопросу.

Казалось, ФБР выиграло. Но для этого пришлось изменить торжественной клятве, многие годы так часто дававшейся Моррису и Джеку: «Мы никогда не расскажем о «Соло» никому, кроме самых высокопоставленных людей в правительстве». И теперь кому-то предстояло объясняться с Моррисом и Джеком. Задание не из приятных.

Ливит, Бранниган, Бойл и Лэнтри взяли это на себя. Двенадцатого декабря 1975 года на очередном совещании с Моррисом и Джеком Ливит рассказал, что случилось, и объяснил, что у ФБР не было выбора, чтобы защитить их и «Соло» от краха. Ничего, касающегося Морриса и Джека, произнесено не было. Уоннол процитировал оценки Государственного департамента и ЦРУ и бесчисленные письма Киссинджера, удостоверяющие величайшую важность операции. В конечном счете комитет согласился с делом Кинга, прекратил требовать данные о причинах, по которым оно было начато, и пообещал хранить тайну.

Но потом Ливит признался:

— Правда, пятеро в Сенате и двое из министерства юстиции знают об операции.

Когда лицо Джека побагровело от гнева, а Моррис застыл от изумления, Ливит попытался сгладить впечатление. Комитет мог прислать повестку агентам и принудить их отвечать под присягой и публично — о Льюисоне и его руководстве резервными фондами, о его продолжительных связях с Лемом Харрисом; о партийных докладах Харриса о нем и о его взаимоотношениях с Кингом и КГБ.

Сделал попытку и Бранниган:

— Мы сказали, что это важнейшая операция, и, если они ее раскроют, страна может проиграть.

Ничуть не успокоенный, Джек заорал:

— Это очень серьезно, просто ошеломляюще!

— Я тоже удивлен и шокирован, — сказал Моррис. — Если что-то выходит за пределы маленькой группы людей, конец секретам. Опасность в том, что политики или члены комитета разгласят информацию ради личной карьеры. Мы почти ничего не знаем о них и их родственниках. Так что мы должны признаться себе, что уже не засекречены.

— Пусть я покажусь глупцом, но я не согласен, — сказал Ливит.

— Это может дойти до других сенаторов и конгрессменов с большими амбициями. Один из них может проговориться прессе; такое случалось. У нас нет гарантий. А как насчет коммунистов? Разве мы знаем все их связи? Нужно быть идиотами, чтобы так думать. По богатому опыту я знаю, что они связаны с Вашингтоном. Раньше или позже информация дойдет до них. Обычно этим занимался «Фатсо» (партиец, известный еще как «Тини», который хвастался своим доступом к некоторым конгрессменам).

К тому же продолжается кампания за принятие закона о свободе информации. Коммунисты новички в этой области, и их адвоката упрекали за медлительность. А скрытый смысл событий ужасает как с точки зрения безопасности операции, так и с личной. Мы под угрозой разоблачения. Мы не контролируем ситуацию.

Джек добавил:

— Здесь много чего замешано. Не только организация, но и наши семьи.

Бранниган отозвался:

— Должны вам сказать, как члены вашей семьи, что мы считали это необходимым. Мистер Келли и все мы дали согласие.

Мы не можем дать никаких гарантий, и только потому мы здесь. Мы пытались предотвратить гораздо худшее. Мы пытались спасти вас и всю операцию. Это самое ценное, что есть у ФБР.

Но Джека и это не успокоило:

— Операция перестала быть строгим секретом, каким была еще недавно. Годами в нее было вовлечено множество людей из ФБР, но мы были спокойны. Потому что гарантии Бюро были залогом безопасности.

Бойл видел, что Моррис почти не обращает внимания на перебранку; по привычке Моррис пытался анализировать и думать наперед, а в таких случаях он думал вслух, обращаясь больше к себе, чем к кому бы то ни было.

— Если они когда-нибудь узнают, что мы водили за нос всех этих лидеров, КГБ и все правительства, сотрудничающие с ними, включая Мао и парней вроде Гэса, они будут охотиться за нами до скончания дней. Нет места на земле, где мы сможем спрятаться. Даже добряк из добряков сочтет за честь нас уничтожить… Сегодня Джек получил послание Советов для Гэса: «Можете ли вы встретиться с нашим послом?» Теперь я должен передать его Гэсу. Вы думаете, мне легко с ним встречаться? Я встревожен. Нужно ли мне носить карманное радио, чтобы узнать об опасности?

Ливит перебил:

— Я понимаю ваши ощущения, их можно сравнить с ударом мячом между глаз, и я понимаю ваши чувства.

И он продолжил перечислять уникальные предосторожности по защите «Соло»: специальные сейфы, вооруженные курьеры; готовность высочайших лиц в правительстве читать отчеты и сразу же возвращать их; тот факт, что о «Соло» знают только президент, госсекретарь и генеральный прокурор. Перечислив все это, он заявил, что ФБР в любое время может «переселить» (то есть сорвать с места и спрятать) Морриса, Еву, Джека и Розу. Желая отдать должное их деятельности, он повторил то, что Моррис слышал десятки раз:

— Это наиважнейшая разведывательная операция США.

— Но теперь есть и нечто новое, не правда ли? — заметил Моррис.

Ливит согласился. ФБР контролирует свои действия, но не может контролировать комитеты Конгресса и его членов. Да, КГБ, как и любой специалист-историк, мог установить по раскрытым документам на Кинга личности информаторов (58-го и 69-го). Комитет Черча дал слово и до сих пор держал его. Но на будущее ничего гарантировать нельзя.

В феврале 1976 года Моррис должен лететь в Москву как секретный делегат XXV съезда партии. Отказ посетить этот священный ритуал вызовет вопросы, а там и подозрения. Как и отказ Евы его сопровождать. Ее там тоже ждали, жены советских вождей уже предвкушали ее подарки, ее общество и приглашения на великолепные банкеты. Но теперь Моррис не был уверен, решатся ли они поехать.

— Нужно трезво рассудить и все обдумать. В свете всего происходящего в Вашингтоне лучше подумать заранее. Если я и смогу поехать, придется приложить нечеловеческие усилия, чтобы там ничего не случилось.

В ходе дискуссии Бойл почти ничего не говорил. Руководство с ним не советовалось и не известило его о раскрытии секретов «Соло» для семерых людей вне ФБР. Он понимал необходимость держать комитет подальше от досье Кинга. Но, как и Моррис с Джеком, он чувствовал, что его предали. Как бы ни было неизбежно случившееся, Бюро нарушило слово и резко увеличило выпадающий на их долю риск. Бойл знал, что члены Конгресса, с которыми говорил Уоннол, вполне могут оказаться благоразумными патриотами. Но он был согласен с Моррисом, который заявил:

— Думаю, что некоторые из этих комитетов нанимают людей, которые в нормальное время не прошли бы проверку на благонадежность даже в праве пользоваться правительственным писсуаром.

Так что же они могли сказать? В конечном счете, Моррис и сам мог решить, продолжать или нет.

Моррис, конечно, мог сказать Еве, что путешествие в Москву стало сейчас намного опаснее, и спросить, хочет ли она ехать. Бойл уже слышал ее ответ:

— Это всегда было опасно, так что какая разница? Опасность? Если ты думаешь, что лучше ехать, едем. Другими словами, я твоя жена. Я последую за тобой в ад и обратно, если мы выберемся. Если нет — что же, у любой истории бывает конец, а наша была довольно недурна. Тебе решать.

Со всей врожденной грацией и шармом Ева в семьдесят пять оставалась довольно крепкой дамой, патриоткой Америки и очень хорошей шпионкой. Если бы решение зависело от нее, она сказала бы «едем».

Моррис мог посоветоваться с Джеком. Тот умел виртуозно давать почтительные советы ему, ФБР и КГБ. КГБ он говорил:

— Хватит передавать деньги в эту чертову непогоду. Хватит вести себя, как дети. В Нью-Йорке люди разговаривают не с помощью мела, карандаша или графита. Они просто снимают трубку телефона. Вы можете прослушивать каждый телефон: в Советском Союзе, и меня это ни капли не волнует. ФБР поклялось Конгрессу — а они не будут лгать Конгрессу, если желают сохранить финансирование, — что прослушивают телефоны менее двухсот человек, но меня среди этих двухсот нет. Мы с Моррисом немало потрудились, чтобы это доказать.

ФБР же Джек говорил следующее:

— Моей жене и детям нужна медицинская страховка. Я не могу вертеться двадцать четыре часа в сутки, целуя задницу Гэсу Холлу, крутя мозги КГБ и при этом заниматься бизнесом. Может Бюро это организовать? Или оно будет меня преследовать за то, что я беру 5 процентов от той суммы, что приношу в год моей стране?

Возможно, Джек казался скандалистом, но чаще он оказывался прав. ФБР обеспечило медицинские страховки. КГБ согласился, что в снежную бурю вполне можно подождать, пока расчистят дороги, и что отныне и впредь можно звонить по телефону (но так и не отменил полностью «доисторические» варианты связи — меловые, карандашные метки и радиосигналы, означающие «нам нечего сказать»).

Но Джек был скорее тактиком, или, как он говорил в молодые годы, «человеком с улицы», нежели стратегом. И в результате, как он и поступал всю жизнь, он выполнит все то, чего желают его уважаемые коллеги.

Когда совещание закончилось, Лэнтри спросил Бойла:

— У тебя есть время покачаться?

— Безусловно. Мне необходимо размяться.

После последнего медосмотра Лэнтри медсестра искренне восхитилась.

— Для человека ваших лет — не хочу сказать, что вы стары, вам всего пятьдесят, — вы в великолепной форме. Должно быть, вы спортсмен.

— Да, так и есть. Почти каждую ночь я поднимаю тяжести.

— Я должна была догадаться по вашим мускулам. И что за тяжести вы поднимаете?

— Стакан виски со льдом.

17. Ехать или не ехать?

Падал мокрый снег. Бойл шел по улицам мимо сверкающих витрин магазинов, прокладывая путь в толпе людей, спешивших сделать покупки к Рождеству. То и дело ему попадались одетые в униформу музыканты — трубачи и волынщики из Армии спасения. Точно так же они стояли на своих местах и в 30-е годы, когда Моррис пытался у них учиться. Они оглушительно дудели мелодии рождественских песен, возмещая недостаток мастерства темпераментом исполнения. Этот шум перекрывал грохот огромного барабана, в который била щуплая дама лет шестидесяти. Бойл подумал о Моррисе 30-х годов и опустил несколько долларов в ящичек для денег.

Через десять минут после того как Бойл вошел в офис, следивший за ним молодой агент позвонил и доложил, что хвоста не обнаружено. Бойлу нравился этот парень, он вообще благоволил ко всем агентам ФБР, воевавшим прежде в Корее и Вьетнаме. Не надо быть профессором в области управления персоналом, чтобы понять, что опасности и лишения в прошлом готовят людей к опасностям и лишениям в будущем. Время было позднее, приближалось Рождество, и Бойл велел агенту идти домой, к своей семье, а не слоняться вокруг, провожая его во все офисы ФБР.

Ева с Моррисом принесли подарки для детей Бойла, которые Ева сама выбрала и упаковала. Все собрались в потайной комнате. Моррис, как обычно, уселся в высокое кожаное кресло возле большого письменного стола — кресло, предназначенное для председателя, капитана, босса. Во время одной конференции в Нью-Йорке Моррис заметил, что у каждого есть свое «маленькое тщеславие», и всем стало ясно, что он потакал своему «маленькому тщеславию», занимая это кресло — своеобразный символ власти.

Спустя годы, предаваясь на девятом десятке лет воспоминаниям, Ева предложила свою версию того, почему Моррис так странно вел себя в потайной комнате.

— Мне кажется, там он чувствовал себя более раскованно, чем где-нибудь еще. Нужно понять, что в Чикаго мы всегда были настороже, как и в Москве. Дойти до офиса — не то же самое, что пойти на рынок или еще куда-нибудь. ФБР следило за нами, чтобы узнать, не следит ли за нами кто-то еще. Моррис говорил мне, что они сопровождали даже Уолта, когда он приходил на встречу с нами. Уолт и Моррис заставляли охранников, уборщиц и рабочих думать, что мы — пенсионеры-профессора и консультанты. Мы дарили им подарки на Рождество, любезничали с ними, и они были на нашей стороне. Ребята из ФБР проверяли офис на предмет «жучков», чтобы нас не подслушали. А Уолт всегда носил с собой пистолет, даже в самолете, с ним шутки были плохи. Если мы хотели пообедать или поужинать, то просто заказывали какой-нибудь деликатес, и нам его тут же приносили. Так что мы были самими собой и могли без страха говорить все, что вздумается. Дома у Морриса был кабинет, а на его «липовой» работе — офис, но настоящим своим офисом он считал потайную комнату.

В тот день, ранним вечером накануне Рождества 1975 года, Моррис дал оценку операции «Соло». Время и здравый смысл приглушили чувство негодования и страха, которое преследовало его в Нью-Йорке, и он мог спокойно предаваться размышлениям, за чем его частенько заставал Бойл.

Моррис опасался, что разоблачение деятельности «Соло» перед Черчем и членами комитета означало начало конца. Вопрос был в том, каким и когда будет этот конец? С тех пор, как он повстречал Карла Фреймана и согласился работать на ФБР, прошло двадцать три года. За это время случались разные казусы, включая и утечку информации, которые могли стоить ему и Джеку жизни, но ФБР удавалось держать «Соло» в секрете от посторонних, так как все следовали правилам. Чуть улыбнувшись, он сказал:

— Возможно, Уолт, Эл и Джон временами устанавливали свои новые правила но мы всегда следовали одному основному: если хочешь хранить секрет, не говори о нем никому.

Бюро было вынуждено нарушить это правило, и операция «Соло» уже не являлась секретом, а опыт показал, что тайное, однажды себя обнаружив, разносится во все стороны и множится многократно. В стене безопасности возникла пробоина, и залатать ее было нельзя. А пробоина эта означала опасность для него и Евы. Он сомневался, стоит ли продолжать свою миссию в СССР, ведь в любой момент, когда они там находились, секретная информация о «Соло» могла попасть в газеты и стать известной партии и даже КГБ.

Моррис помолчал, вероятно, надеясь, что Бойл опровергнет его, как-то докажет его неправоту, но Бойл этого сделать не мог.

По мнению Бойла, в декабре 1975 года Соединенные Штаты переживали самый серьезный кризис после второй мировой войны. В результате разгрома американских войск в Юго-Восточной Азии сотни тысяч жителей Камбоджи, Лаоса и Южного Вьетнама были уничтожены или попали в плен к коммунистам-завоевателям. Если даже друзья Соединенных Штатов с тревогой смотрят на этот беспорядок, то что могут думать и планировать Советы? Сейчас США, как никогда, нуждались в том, чтобы прочесть их мысли с помощью «Соло». Однако чего можно ждать от пожилой пары? Молодых пилотов из ВВС, военно-морского флота и морской пехоты срочно отзывали после участия всего в нескольких военных операциях. А ФБР уже сорок пять раз посылало Морриса с заданиями на вражескую территорию, а с 1962 года его почти всегда сопровождала Ева. События в Вашингтоне только усугубили положение.

Бойл сказал:

— Моррис, я, право, не знаю, что тебе ответить.

— Спасибо за честность, Уолт.

Выйдя из офиса, Бойл машинально осмотрелся и сквозь снеговые вихри увидел агента, которому велел идти домой. У агента был приказ прикрывать Бойла, и он предпочел подчиниться именно ему. Бойл подумал: «Можно отозвать человека из морской пехоты, но нельзя вытравить из человека морского пехотинца».

В штаб-квартиру Бойл сообщил, что Моррис яростно спорит с самим собой о том, стоит ли ему отойти от дел и завершить таким образом операцию. Если ему предстоит присутствовать на XXV съезде партии, он должен будет уехать в Москву не позднее 16 февраля 1976 года. Поэтому решение следует принять раньше.

Хотя Уоннол и собирался удалиться от дел, он продолжал нести ответственность за «Соло» и потому решил обсудить с Келли эту дилемму, требовавшую фундаментального политического решения. Киссинджер не сомневался, что президент одобряет их действия, и приказал продолжать операцию «Соло», объявив ее крайне необходимой для внешней политики. Уоннол полагал, что комитет Черча сохранит секрет, но не мог гарантировать этого ни Келли, ни Моррису. Несомненно, при продолжении операции риск возрастал, и опасения Морриса были вполне обоснованны.

Келли заметил:

— Рэй, я же говорил, у тебя самая интересная работа в ФБР.

Восьмого февраля 1976 года ненастным воскресным вечером Уоннол вылетел в Чикаго на встречу с Моррисом и Бойлом, чтобы рано утром в понедельник обсудить с ними в офисе будущее операции «Соло». К ним присоединились начальник отдела Бранниган, инспектор Хаузер и спецагент Рональд Фрайз, который был тогда напарником Бойла. Позднее Бранниган вспоминал: «Разговор вели в основном Рэй и 58-й, остальные просто сидели и слушали, как решаются исторические вопросы».

Вместо того чтобы обсуждать важную проблему, собравшую их всех вместе, Уоннол пошел в обход и изложил Моррису взгляды «изнутри» на отношения ФБР и Конгресса.

— У данной работы две стороны: внешнеполитическая и внутренняя. Наши разведслужбы остались в одиночестве, да и со стороны внутренней политики у нас назревают проблемы. Дело в том, что некоторые члены Конгресса еще лет десять назад участвовали в студенческих бунтах на горящих улицах. Поэтому они говорят: «Почему вы расследуете это дело?»

Речь идет о террористических акциях. Боясь возможной паники, ФБР не стало особо афишировать опасность терактов, но отметило, что эта опасность возрастает.

— В 1973 году было 24 взрыва, в 1974-м — 45, а в 1975-м — 89 взрывов. Похоже, количество их каждый год удваивается.

Уоннол обнародовал тщательно систематизированные детали того, как ФБР предотвращал взрывы, внедряясь в террористические организации.

— Были обнаружены три машины, начиненные взрывчаткой припаркованные у банка Израиля и склада «Эл-Ал» в Нью-Йорке. Эксперты утверждают: если бы они взорвались, все было бы разрушено на сотни ярдов вокруг. Взорвись одна такая машина в центре города, погибли бы или получили ранения сотни людей, а может, даже тысячи.

Его искренность произвела желаемый эффект — воцарились непринужденность и взаимопонимание, и Моррис выступил с лекцией об истории терроризма двадцатого века и об отличии анархизма от марксизма.

— Конечно, настоящие марксисты одобряют массовый террор, но не террор индивидуальный. То же можно сказать и об индивидуальной экспроприации (грабеже). В 1917 году за это бы расстреляли. Любой настоящий марксист борется против индивидуального терроризма. Но всегда находились одиночки, не подчинявшиеся догмам марксизма и пытавшиеся «ускорить процесс», способствуя уничтожению классов путем беспорядочных взрывов.

Затем Моррис сам перешел к делу, как и надеялись Келли, Уоннол и Бойл.

— Но мы уклоняемся от проблемы, поэтому я хочу сказать следующее: когда я думаю о нашей операции, то никогда не отделяю ее от того, что происходит в мире. Не давая никаких гарантий, вы сказали, что комитет будет держать под контролем внешнеполитические аспекты. Но у нас возникнут проблемы с внутренними.

Всем хватило ума промолчать, и Моррис продолжал излагать свои опасения и страхи; его собеседники готовы были слушать, если понадобится, хоть до ночи.

Команду «Соло» тревожила мысль о том, что первая поправка может быть использована прессой, чтобы заполучить важные государственные документы.

— У нас есть президент (Джеральд Форд), который не был избран, власть его подорвана. Я не из тех, кто смеется над политиками, мы должны привлечь их на нашу сторону.

Но некоторые политики — это всего лишь были эгоисты, жаждущие славы.

— Такие личности с политическими амбициями не имеют понятия о честности и лояльности… Я знаю, у русских в нашей стране есть люди, которые встречаются с конгрессменами… Всегда существует вероятность того, что политик, владеющий информацией, поговорит с другим политиком или с его женой, а та поговорит еще с чьей-нибудь женой. Вот почему мы так встревожены… В Нью-Йорке было заявлено об отсутствии гарантий. Я могу это понять. У нас на шее затягивается петля, и мы это осознаем.

Моррис коснулся истории и успехов «Соло» и, почти умоляя, попытался объяснить, что, по его мнению, сейчас поставлено на карту.

— Эта поездка и этот съезд очень важны. Все будет проходить совершенно открыто, на съезде не услышат секретных материалов, зато их услышу я. Я достаточно опытен и смогу понять, что кроется за словами выступающих. К тому же, попав в этот город (Москву), я встречаюсь с партийными лидерами всего мира, и таким образом вы, друзья, получаете от них информацию, которую не смогли бы получить нигде, и факты, которые не спрогнозируют даже величайшие эксперты… Все говорят о поражении коммунистов в Португалии. Что же, год назад мы знали, что русские пытаются одернуть португальских коммунистов, что Советам наплевать на поражение в этой стране.

Подводя итог длинного монолога, Моррис сказал:

— Через два-три дня мне нужно принимать решение и ехать. Если мы решим, что я поеду, или, скорее, мы поедем — ведь Еву тоже пригласили, ей звонят насчет поездки больше, чем мне… то мы отправимся обычным маршрутом, как будто ничего не произошло, хотя все знают, что за последние два месяца много чего случилось… Я говорю долго, но хочу, чтобы вы знали, что у нас на сердце и в мыслях. Я не жду ответа «да» или «нет» на вопрос, стоит ли ехать.

Спустя несколько минут взял слово Уоннол. Он говорил медленно, явно не по сценарию.

— Я не знаю ни одного агента, включая себя самого, который за последние двадцать или двадцать пять лет оказал бы такое влияние на политику нашего правительства. Говорю это для того, чтобы показать, как вас ценят не только в ФБР, но и в самих Штатах. Мы даже не сомневались, стоит ли вам рассказывать все, что случилось. Вы — член нашей семьи. Я хочу, чтобы вы и ваша жена приняли решение, зная все факты. Мы придаем этой операции большое значение, но еще большее значение мы придаем вам…

Если в следующее воскресенье вы не полетите, вы все равно останетесь в ФБР, пока мы в этом нуждаемся. Никого не просили делать столько, сколько вы сделали для страны. Мы хотим, чтобы вы съездили и вернулись обратно. Мы знаем, что нередко вы бывали на пределе физических возможностей. Но вы для нас куда ценнее, чем вся операция. Вы не просто даете информацию, вы отдаете себя, и, если с вами что-то случится, мне трудно будет это перенести. Если вы решите не ехать, мы все равно будем сотрудничать, останемся коллегами и друзьями. Я не могу приказать вам ехать или не ехать. И должен быть с вами честным и откровенным.

Моррис принялся сбивчиво отвечать, и Бойл понял, что сентиментальность и откровенность Уоннола его тронули.

— Я поговорил с братом, и мы поняли, что никто за нас не решит. Нельзя уйти в отпуск или просто все бросить. Много раз я мог оказаться в больнице, но для тех людей, которым ты никогда не говоришь о самочувствии, это не имеет значения… Я рад, что вы приехали, но мне очень неудобно, что вам пришлось добираться в такую даль. Я обсудил это с напарником (Бойлом). Если бы не требования безопасности, я бы прилетел к вам в Вашингтон, но сейчас это для меня невозможно… Должен вам сказать, что очень сожалею о вашем уходе (отставке)… В таких дискуссиях не всегда удается решить все проблемы, не всегда находится верное решение. Не хочу своим отказом ухудшать ситуацию. Мне кажется, что, пока наше государство не станет неуязвимым, операцию нужно продолжать. Я пытаюсь предвидеть все возможности, но знаю, что нужно нашей стране.

Затем Моррис сменил тему и заговорил о смерти. Он вспомнил приключения старого приятеля-большевика Ленинской школы, который шпионил в Китае для Коминтерна в те времена, когда за шпионаж рубили головы, а затем в нацистской Германии, где со шпионами расправлялись еще быстрее. Его приятель уцелел, чтобы мирно умереть, так и не будучи разоблачен. Так же надеялся кончить свои дни и Моррис. Однако в Москве ни ему, ни Еве не дали бы умереть спокойно и с достоинством.

Никто не проронил ни слова. Никто не сказал: «Полно, Моррис, этого не случится, с тобой и Евой так не поступят». Все знали, что миллионы раз Советы поступали именно так, и продолжали поступать, хотя и не так сурово, даже в середине 70-х.

Все ждали, что Моррис объявит решение.

— Что же, дело обстоит так, что никто не может решить за нас. По изложенным мною причинам я не могу прервать операцию (поездку в Москву). Стоит только споткнуться, и все застопорится. Несмотря на наши сомнения, душевную боль и проблемы со здоровьем, мы решили ехать. Я попросил сына приехать с Западного побережья поговорить со мной. Сообщать ему детали я не стану, но в целом он в курсе. Я горжусь, что всю жизнь держал его подальше от партии. Так что он приедет, и мы все обсудим, хотя это ничего не изменит. По крайней мере, мы с ним сможем увидеться. Итак, я начинаю готовиться. Пока мы не уедем, пока Уолт не попрощается с нами, неизвестно, состоится ли поездка. Я не прошу гарантий, я думаю о том, что могут сделать люди в Вашингтоне и ФБР. Вы должны быть начеку, чтобы постараться предотвратить возможные накладки и утечку информации. Посмотрим, что случится в ближайшие дни. Крайний срок отъезда — понедельник.

Пока он раздумывал, Ева настояла, чтобы Моррис решил все за них обоих, и не давила на него. В субботу он заявил, что откладывать больше нельзя, и потребовал от нее высказать свое мнение. Ева отказывалась, Моррис настаивал:

— Ты мой партнер, я хочу знать твое мнение.

— Что же, мы все время в движении, так зачем останавливаться?

Моррис позвонил домой Бойлу и сказал:

— Завтра делаем первый шаг.

В воскресенье утром они вылетели в Нью-Йорк, чтобы последний раз встретиться с Джеком, а в понедельник Бойл отвез их в аэропорт Кеннеди. Когда самолет поднялся в воздух, Бойл позвонил Уоннолу в Вашингтон:

— Они вылетели.

В аэропорту под Москвой их сердечно встретили представители Международного отдела и Надежда — персональная сопровождающая Евы. По дороге на ожидавшую их квартиру, сидя в лимузине, они, как обычно, ознакомились с плотным расписанием — встречи с Сусловым и Пономаревым, банкеты, званые обеды, завтрак в честь Евы, устраиваемый женами членов Политбюро. Брежнев рассчитывал поговорить с Моррисом, но в Москву на съезд собралось столько партийных лидеров, что он не мог выбрать время. Ясно было, что Моррис и Ева все еще считались почетными членами одного из самых элитных клубов мира.

Они заранее решили, что квартира нашпигована подслушивающими устройствами, и разговаривали соответствующим образом.

— Здесь все так чудесно, я уверена, мы прекрасно проведем время, — говорила Ева.

— Да, с нетерпением жду встречи с друзьями, — откликался Моррис.

За четыре недели, что они находились в Москве, к беспокойству за положение дел в Вашингтоне добавилась физическая усталость от напряженной работы, которая могла свалить с ног куда более молодого и здорового человека. Когда 13 марта 1976 года они приземлились в Бостоне, Моррис выглядел таким измученным, что Бойл запретил ему садиться на следующий рейс. Он позвонил Лэнтри и попросил сообщить в штаб-квартиру, что 58-й и 66-й (Ева числилась под номером CG-6653S*) благополучно вернулись и он собирается отвезти их домой в Нью-Йорк. Заодно он просил Лэнтри прислать к ним домой врача. Разумеется, спрашивать Лэнтри, сможет ли он помочь, было все равно что спрашивать папу римского, верит ли он в Бога.

Бойл арендовал самую большую и шикарную машину, и они поехали в Манхэттен. По дороге Моррис, несмотря на усталость, рассказывал о том, что видел и слышал в Москве, и вместе с Бойлом мысленно составлял отчет для штаб-квартиры.

Самый важный результат миссии-54 был, на первый взгляд, возможно, самым скучным. Советский Союз переживал глубокий экономический кризис, кремлевские друзья Морриса перечислили ему длинный список неприятностей: слабый контроль за качеством; низкая производительность труда; несовершенная транспортная система, из-за чего задерживалась отгрузка сырья и товаров; простаивающие фабрики и пустые полки магазинов; потеря зерна из-за отсутствия транспорта и плохих условий хранения; безразличие и разгильдяйство в колхозах; нежелание или прямой отказ промышленников применять новую технологию и оборудование; и наконец, возрастающее отставание от Запада в области новых технологий, в компьютерах и электронике.

Экономика любой страны обязательно переживает падения и взлеты, и Моррис уже слышал о трудностях советской экономики. Но тогда Советы приписывали это небрежности и временным факторам, которые можно устранить с помощью хорошего руководства; они сами верили в свою пропаганду. На самом деле отдел дезинформации КГБ проталкивал в зарубежную прессу отчеты о небывалом подъеме в экономике, а затем предъявлял их в верхах, как свидетельство того, что даже западные эксперты признают успехи Советов и преимущества их экономики. Внутри страны контролируемые правительством средства массовой информации постоянно печатали статистические сводки, показывающие рост благосостояния. Все эти официальные данные влияли на образ мыслей Запада, и даже самые опытные специалисты из ЦРУ периодически констатировали постоянный рост валового национального продукта Советского Союза, в то же время недооценивая расходы на армию.

(Однажды Моррис показал Еве аналитические материалы ЦРУ, которые ФБР попросило его оценить. В них говорилось, что доход на душу населения в Советском Союзе может превысить аналогичный в Италии. Ева видела все своими глазами и могла сравнить уровень жизни в Риме, Милане, Флоренции и Венеции с уровнем жизни в Москве и Ленинграде, и потому спросила:

— Это что, какой-то шпионский трюк?

Улыбка Морриса сказала ей, что это серьезный документ администрации США, и они оба весело рассмеялись.)

Теперь люди, стоявшие в СССР у власти, осознали, что их проблемы — не временные и что экономика, на которой базировалась их власть, неуклонно разрушается. Они признались Моррису, что никто не знает, как остановить этот процесс.

Второй отчет заключался в трех словах — «мир и разоружение»; следующие десять лет эта тема будет доминировать в советской внешней политике, пропаганде и «активных мерах». Моррис подчеркнул, что эти слова значат для русских совсем не то, что для американцев. «Мир» означал отсутствие вооруженного конфликта с Америкой, а вовсе не то, что прекратятся местные или региональные конфликты, спровоцированные и поддержанные Советами, чтобы изменить мировой баланс власти или «равенство сил».

Для американцев переговоры по разоружению означали следующее; «Давайте сядем по-соседски и разумно обсудим, как мы сможем взаимно сократить свои арсеналы, чтобы ни одна сторона больше не боялась атаки другой». Для русских разоружение значило: «Остановим молодых поджигателей войны, сидящих за компьютерами в Силикон Вэлли, Южная Калифорния, в Далласе, Остине и Бостоне, чтобы они перестали создавать это жуткое новое оружие. Остановим корпорации «Боинг», «Дженерал дайнемикс», «Макдоннел Дуглас», «Тексас инструменте», «Хьюз», «Рокуэлл», «Дженерал Моторе», «Форд» и «Крайслер», чтобы они перестали изобретать способы все более эффективно производить оружие. Остановим Пентагон, чтобы там перестали искать среди подростков гениев и тайно оплачивать их обучение в технических колледжах «Пердью», «Джорджия Тек» или «Тексас Эй энд Эм», а затем оплачивать докторантуру в Стэнфорде и «Эм-Ай-Ти», чтобы те могли создать еще более жуткое оружие».

Советы не собирались обсуждать возможность хоть малейшего сокращения военной мощи. Но они очень даже собирались отговорить Соединенные Штаты от участия в гонке вооружений, которую вполне успешно вели сами.

— Уолт, теперь они знают, что не смогут ее выиграть.

Тему третьего отчета Моррису подсказала Ева, По пути от машины в квартиру она ему шепнула:

— Последи за поведением Брежнева. Девочки сказали мне, что он на допинге.

Это Моррису и в голову не приходило. Руководство старело, пьянство среди советских государственных лидеров было обычным делом, и по вечерам молодые помощники часто поддерживали напившихся стариков, которых они должны были охранять. Однако Моррис несколько раз встречался с Брежневым и ни разу не видел его слишком пьяным. И хотя личная встреча, которая намечалась еще в аэропорту, так и не состоялась, Моррис дважды видел Брежнева на официальных встречах и с подачи Евы понял, что тот находится в состоянии транса и жизнь в нем едва теплится.

Эти три отчета о миссии-54 оказались такими же плодотворными, как и отчеты о 1-й и 2-й миссиях в 1958 и 1959 годах. В те годы аналитики не верили, что разрыв между Китаем и СССР реален и необратим. Однако Ричард Никсон и Генри Киссинджер в конце концов в это поверили. Аналитики же середины 70-х не верили, что советская экономика скатывается в пропасть; что СССР не может равняться по военной мощи с США и тем более с НАТО; что СССР — это прогнившее общество, которое ждет, чтобы его раздавили; что эта страна скоро останется без руководства. В начале 80-х в это поверил Рональд Рейган и тут же начал действовать, а результаты этих действий стали видны в 90-е годы.

У специального агента по Чикаго были хорошие новости. Многие годы Бойл получал высокие оценки своей деятельности. В них, однако, не указывалось, что конкретно он делал, а менеджеры по персоналу подозрительно относились к расплывчатым похвалам, которые любой мог написать о ком угодно. Из личного дела Бойла можно было узнать, что ему официально вынесли порицание за угрозу насилия в адрес инспектора. Поэтому уже четырнадцать лет он оставался в том же чине на той же работе, суть которой в штаб-квартире мало кто понимал. Очевидно, некто — возможно, Уоннол или сам Келли — в конце концов вмешался, потому что ФБР решило повысить Бойла и перевести на важную руководящую должность в штаб-квартире.

Бойл поинтересовался, будет ли он продолжать участвовать в миссии «Соло», и получил ответ, что эта операция не может продолжаться бесконечно, так что Бойлу следует подумать о своем будущем и о благосостоянии семьи.

По дороге домой, сидя в электричке, он думал о семье и о том, как здорово будет шестерым его детям жить на природе в Северной Вирджинии, о возможности дать им приличное образование, о национальных музеях и галереях Вашингтона, о пляжах, горах и прочих достопримечательностях. Переезд в штаб-квартиру сотрет старые пятна с его биографии и, возможно, послужит дальнейшему продвижению. При этом ему повысят жалованье, а значит, возрастет пенсия, и в пятьдесят он сможет без проблем подать в отставку. А в Вашингтоне многие агенты умели устанавливать контакты с нужными людьми, что впоследствии обеспечивало им приличную работу.

Ценивший Бойла спецагент спросил его, не хочет ли тот посетить штаб-квартиру, чтобы обсудить новое назначение.

— Вы сказали, что переезд не обязателен. Раз так, то я не еду в Вашингтон.

— Боюсь, что если вы не поедете, то и повышения не будет.

— Я не могу оставить 58-го.

— Послушайте, вас же учили дисциплине. Вы понимаете, что 58-й и 69-й больше работать не могут. Уолт, миссия «Соло» почти завершена.

— Может быть. Никто — ни Карл, ни Эл, ни Джон, ни я — и не думал, что она продлится так долго. Но в любом случае я остаюсь до конца.

30 ноября 1976 года Бойл, Моррис и Ева выехали в аэропорт задолго до вылета и до начала миссии-55 в Праге, Москве и Будапеште. Движение на дорогах было на редкость слабым, и они зарегистрировались в аэропорту «О’Хара» за два часа до вылета, после чего устроились в зале ожидания первого класса. Такие ожидания создавали неловкость, потому что говорить было не о чем. Все приготовления были сделаны, все, что надо, было сказано, а предчувствия и опасения, которые занимали их умы, превращали разговор в поток банальностей. В дверях они распрощались, и Ева поцеловала Бойла в щеку.

— Выше нос, Уолт, мы вернемся.

— Знаю. Я буду ждать.

Когда в Вашингтоне стали раскручиваться события, в штаб-квартире издали приказ: «Никаких бумаг». Отныне Моррис и Ева не должны были делать копии документов и вести записи. Однако во время декабрьских переговоров с людьми, которых Моррис знал лет тридцать или сорок, он сделал пометку: «СУО», то есть «сказать Уолту об этом» и начертил какие-то каракули, расшифровать которые мог только он сам.

Он обнаружил, что после избрания Джимми Картера президентом США Советы пребывают в состоянии шока, растерянности и замешательства. Они были уверены, что победит Джеральд Форд, вопреки их прежним опасениям он оказался разумным человеком, с которым можно было вести дела. В конце концов, он одобрил Хельсинкское соглашение, согласно которому Запад — в ответ на обещание СССР соблюдать права человека — неохотно согласился с постоянным влиянием Советов в странах Восточной Европы и с «доктриной Брежнева», провозглашающей: «Что наше, то наше, а что ваше — еще посмотрим».

Для СССР Картер был загадкой. Что мог знать губернатор Джорджии о международных делах? Какую внешнюю политику он поведет? Прошел слух, что он собирается назначить главным политическим консультантом польского профессора, у которого даже имя было неамериканским (вскоре Картер назначил своим советником по национальной безопасности выпускника Колумбийского университета Збигнева Бжезинского), а «польские американцы были ничуть не лучше, чем…» — тут Советы спохватились и замолчали. Моррис понял, что они имели в виду «ничуть не лучше, чем американские евреи».

Советы постепенно впадали в отчаяние, видя, что партии Западной Европы то и дело принимают решения и строят свою политику независимо от Москвы. Они приравняли этот «еврокоммунизм» к «американской исключительности» 20-х годов и к первой стадии раскола в Китае в конце 50-х и сочли, что это — опасный прецедент.

Слава Богу (несмотря на свой атеизм, представители Советов в разговоре с Моррисом часто говорили «слава Богу»), еще оставалась Компартия США. Советы не сомневались в ее лояльности и намеревались субсидировать ее в 1977 году двумя миллионами долларов. В то же время они четко изложили линию поведения, которой должна была придерживаться эта партия: «мир» и «разоружение» оставались доминирующими лозунгами, и их следовало продолжать разрабатывать, что бы там ни делал Картер. Компартия получила не высказанное, но ясное задание: «Вы должны сделать мир и разоружение главными пунктами своей программы».

В канун 1976 года Моррис и Ева приземлились в Бостоне, и Бойл отвез их в мотель, чтобы переночевать перед вылетом в Чикаго. Ночью их разбудило нестройное пение и крики на русском языке. Ева воскликнула:

— Я думала, мы дома! Где мы?

Бойл пошел на разведку. Вернувшись, он успокоил: они действительно в США. Просто в соседнем номере празднует русская делегация. Теперь из коридора не доносилось ни звука.

— Как ты думаешь, каким образом Уолту удалось заставить их замолчать? — спросила Ева.

Моррис хмыкнул:

— Разве ты не догадываешься?

Составляя в Чикаго официальный отчет о миссии, Моррис с Бойлом попытались ответить на основной вопрос: что все это значит?

СССР, несмотря на опасения насчет Картера и свои реальные действия, явно намеревайся сделать кампанию за мир и разоружение краеугольным камнем своей политики. Почему? Моррис вспомнил, что несколько лет назад кто-то из Международного отдела ему сказал: «Наша военная разведка — само совершенство, а вот политическая — наоборот». Он считал, что в СССР очень хорошо осведомлены о достижениях американской науки и техники и Политбюро заботится об этом; у правителей не было военных и технологических экспертов, и они были вынуждены слушать советников по этим вопросам, обращая особое внимание на то, что, по их мнению, угрожало лично им. Моррис понимал, что Советы больше не хвастаются, как в 60-х годах, что их оружие не хуже или даже лучше американского, а также не мечтают догнать США в экономике. Они говорят о необходимости заставить США прекратить разработку «дьявольского» оружия, которое прогрессировало от распечаток на ЭВМ до испытаний и производства.[22]

Советские ученые и генералы понимали, что СССР не сможет ни догнать, ни защититься от этих новых видов оружия. Они также понимали, что в реальной гонке вооружений с помощью передовой технологии и экономического преимущества всегда с большим отрывом победит Америка; об этом они доложили Политбюро. Вот с чего началась кампания за мир и разоружение с программой-максимум — предотвратить вступление США в гонку вооружений, и программой-минимум — остановить развитие и производство нового «дьявольского» оружия.

— Если стать на их точку зрения, это имеет смысл. Если не можешь выиграть гонку, лучше вообще в ней не участвовать. Но если они могут заставить нас остановиться, то с таким же успехом могут уйти вперед, и я вам гарантирую, что они не намерены ограничивать свою военную мощь. Партия и все те, кто находится под ее влиянием, осудят любое новое американское оружие как угрозу миру и разоружению.

Моррис не согласился с тем, что советская политическая разведка «далека от совершенства». Если Советы так ловко могут добывать в основном секретную информацию о развитии в Америке науки, техники и военной мощи, то почему бы им не собрать факты относительно американских политиков, что вовсе не является секретом? Моррис видел проблему — да и опасность тоже — в том, что Советы неправильно понимали функцию политической разведки. У них не было ни военных, ни научных экспертов, и советским правителям приходилось прислушиваться к мнению своих генералов и ученых. Однако в вопросах политики они претендовали на высшую оценку. Но их сведения были искаженными, так как они изолировали себя от реальности и стали заложниками собственных догм, лозунгов и своего прошлого. Как пример Моррис назвал реакцию СССР на избрание Джимми Картера президентом.

Результаты многочисленных опросов общественного мнения и авторитетные комментарии, публикуемые по ту сторону океана в преддверии выборов еженедельно, показали, что у Картера есть серьезные шансы победить. Разумеется, советские дипломаты и офицеры разведки докладывали о том, что и так знал любой житель захолустного американского городка, читающий газеты. Стареющие московские правители хотели, чтобы победил Форд, и он должен был победить. А когда он проиграл, они были в шоке, так как боялись, что с демократом будет труднее вести дела, чем с республиканцем. Любому знакомому с политической ситуацией в Америке это показалось бы взглядом с другой планеты.

— Уолт, это значит, что они способны действовать сгоряча.

Из штаб-квартиры ответили:

— Это блестящий анализ, и мы считаем, что он попал в точку на 100 процентов. Но в настоящее время вы с 58-м зря тратите силы.

Весной ФБР коротко информировало нового генерального прокурора Гриффина Белла и советника по национальной безопасности Збигнева Бжезинского об операции «Соло», ее достижениях, потенциале и связанных с ней сверхсекретных действиях. Заодно объяснили, что утечка информации и текущие вашингтонские расследования в Конгрессе привели к тому, что продолжение операции стало опасным, и дипломатично предположили, что политические последствия компромисса до добра не доведут. По соображениям безопасности ФБР намеревался завершить операцию «Соло». Белл, в свою очередь, сообщил об этом своему другу-президенту. Вскоре после этого из штаб-квартиры Бойла и Лэнтри уведомили, что Картер приказал ФБР продолжить миссию «Соло», лично приняв на себя ответственность за последствия. «Он считает, что это самая замечательная вещь в мире после мороженого».

Как Советский Союз ни сожалел, что его сокровища тают, он продолжал содержать армию шпионов и полчища дипломатов (большинство из которых были людьми образованными, интеллигентными и бегло говорящими по-английски), чтобы собирать и изучать информацию относительно США. Эти люди могли лично беседовать с членами Конгресса, посещать слушания, встречаться с руководящими лицами кабинета (даже с госсекретарем) и читать множество новостей и комментариев о текущей ситуации в Америке. Тем не менее Брежнев хотел, чтобы Моррис и Гэс Холл встретились с ним и объяснили, что же происходит на самом деле.

В конце мая они по отдельности прибыли в Москву и четыре раза встретились с Брежневым. Моррис считался «вторым человеком» в Компартии Америки, но, зная, что в 1977 году партия не имела никакого отношения к властям, мог докладывать только о том, что читал в газетах. Однако Холл пытался создать впечатление, что их информация частично исходит от анонимных сочувствующих в правительстве, и Брежнев рад был услышать обо всем от людей, которым вполне доверял. (Холл тогда являлся кандидатом в президенты на четырехлетний срок.) По предложению Морриса Холл высказал идею, чтобы Компартия Америки вложила все силы в кампанию за мир и разоружение и координировала свои действия (через Морриса) с Международным отделом. Брежнев отреагировал восторженно. Во всем капиталистическом мире лишь Компартия США всерьез поддерживала принципы марксизма-ленинизма, а в идеологии занимала в капиталистическом лагере ту же позицию, что КПСС — в социалистическом. Компартия США могла получить все, что хотела и в чем нуждалась.

Холл с женой уехали в начале июня и оставили Морриса с Евой разбираться в деталях «Морат». Пономарев сказался больным, и Моррису приходилось иметь дело с его заместителем Анатолием Черняевым. 9 июня, накануне 75-летия Морриса, Черняев мимоходом заметил, что на следующий вечер Брежнев хочет пригласить его на личный «деловой» ужин и что охрана заедет за ним на лимузине. Моррис никогда не обедал лично с Брежневым, хотя они часто общались, и ему показалось странным, что Черняев не сообщил, на какие темы собираются беседовать на этом «деловом» (без жен) ужине.

На следующий вечер к Моррису пришел хорошо одетый молодой человек, на отличном английском представился переводчиком и предложил пройти к лимузину. Рядом с машиной в сопровождении двух телохранителей стоял человек, которого Моррис хорошо знал, — председатель КГБ Юрий Андропов.

Моррис подумал: «Вот и конец. Он хочет лично арестовать меня. Ева, я люблю тебя».

Андропов, которой немного знал английский, наклонился и обнял Морриса:

— Старый друг, верный товарищ! Очень рад вас видеть.

Через переводчика он объяснил, что Брежнев лично попросил его сопровождать Морриса и присутствовать на ужине.

Моррис называл относительно небольшую кремлевскую столовую «Капитанской каютой», так как ее резервировали исключительно для высших кормчих коммунизма. Когда Андропов открыл дверь, грянул хор голосов по-английски: «С днем рождения!» Там стояли Брежнев, Суслов, Пономарев, Черняев, Мостовец и половина всего Политбюро. Квартет военных музыкантов под аккомпанемент аккордеона пел чудесные песни то на русском, то на английском: «С днем рождения» и «Он очень славный парень», а русские правители по очереди подходили и обнимали агента 58, поздравляя его с 75-летним юбилеем.

Брежнев посадил Морриса по правую руку и провозгласил тост за «великого человека, последнего настоящего большевика, нашего дорогого товарища Морриса». В перерывах между роскошными блюдами были провозглашены другие тосты за Морриса, настолько искренние, что ему пришлось сказать самому себе: «Не поддавайся, подумай, где ты находишься и кто эти люди. Подумай, сколько миллионов людей погубили те, кто сидит в этой комнате. Думай о том, что будут спрашивать Уолт и ФБР».

Пока официанты из КГБ подавали шампанское, коньяк, фрукты и сыр, Брежнев, продолжая сидеть, надел мощные очки и принялся читать речь — результат кропотливого исследования и работы талантливого борзописца.

Моррис вступил в партию в 1919 году. Кто еще так долго оставался ей верен? Когда в 1927 году в Чикаго троцкисты угрожали арестовать наших партийных лидеров, товарищ Моррис создал и возглавил группу товарищей, которые, рискуя жизнью, защищали и удерживали штаб-квартиру. Правдой тут и не пахло. Подчиняясь приказам Эрла Браудера, Моррис («красный молочник») действительно возглавил кучку товарищей в штаб-квартире, и несколько ночей они спали на полу, готовясь защищаться от приспешников Джея Лоустона, проповедника «американской исключительности». Но никто не пытался захватить здание штаб-квартиры, не было никакой борьбы, и Моррис вскоре забыл об инциденте. Однако события эти попали в советские досье, и брежневские спичрайтеры превратили их в подобие битвы при Аламо.

Продолжал Брежнев достаточно осторожно. Будучи секретарем Компартии США по международным вопросам, товарищ Моррис завоевал уважение, доверие и дружбу партийных лидеров всего соцлагеря, и никто не сделал больше него для поддержания солидарности всех партий. Компартия США — самая безупречная из партий, а товарищ Моррис более пятидесяти лет является ее оплотом.

Брежнев с трудом встал, остальные последовали его примеру. Он сказал Моррису:

— От имени Коммунистической партии Советского Союза, от имени советского народа и всех присутствующих разрешите вручить вам эту награду, — и приколол к пиджаку Морриса орден Красного Знамени.

Позже Черняев сообщил Моррису, что Джек тоже награжден таким орденом и получит его во время своего следующего визита в Москву.

Чтобы описать ФБР эту церемонию, Моррис постарался быть объективным, как он был объективен, докладывая о преследовании евреев в СССР. Он сказал тогда, что Советы говорят искренне, «как могут быть искренними гангстеры». Они явно переоценивали значимость американской компартии и считали, что она порождает важные события, например движение против войны во Вьетнаме, в котором партия, кстати, не играла главной роли. Старая доктрина 20-х годов о демократическом централизме все еще владела их умами. Раз они когда-то приняли решение и издали указы, все партии должны были идти в том же направлении. Моррис, Холл и вся американская компартия, в отличие от «еврокоммунистов», так и поступали, и Советы это ценили.

Вполне возможно, за вручением ордена крылась личная приязнь и дружеское расположение. «Я знаю кое-кого из этих сорвиголов с 1930 года». Логично, что Советы верили в то, что Моррис и Джек сильно рисковали, и восхищались их отвагой. Они очень ценили «Морат», поэтому и наградили Джека. Разве это не признак особых почестей — то, что председатель КГБ лично заехал за Моррисом, что на роскошном ужине присутствовали Брежнев и советское руководство? Но орден означал также дань уважения американской компартии и «Морат».

Моррис заключил:

— В настоящее время в Москве все спокойно. Беспокоиться надо о Вашингтоне.

В прежние времена контакты «Соло» со штаб-квартирой и с Чикаго иногда осложнялись, в чем Бойл отчасти винил себя. После получения первых отчетов об одной из миссий в штаб-квартире заметили:

— 58-й ведет себя, как коммунист.

Бойл ответил:

— 58-й действительно коммунист, фактически член Политбюро. Ему приходится думать и говорить, как коммунисту. А что еще остается делать? Пойти в посольство, набрать оркестр флейтистов и барабанщиков, развернуть американский флаг и отправиться в Кремль, распевая «Янки Дудль» и разыгрывая Джона Уэйна?

Результатом этих слов явился визит специального агента Дика Хелда в офис Бойла — «пещеру снов». Хелду стало ясно, что работавший в одиночку Бойл пребывает в состоянии постоянного стресса, и все это очень серьезно.

— Но вы не помогаете ни себе, ни 58-му, когда выставляете людей из штаб-квартиры идиотами.

Бойл пообещал впредь удерживаться от сарказма, и к лету 1977 года отношения с Вашингтоном стали более сердечными. ФБР направило в штаб-квартиру агента Майкла Стейнбека, чтобы тот решал административные вопросы и осуществлял ежедневную связь между Чикаго и Нью-Йорком. Он часто беседовал с Бойлом по закрытой связи, которая кодировала слова на одном конце провода и расшифровывала их на другом.

Несмотря на закрытость линии, они старались говорить иносказательно или на особом жаргоне. В августе Бойл спросил, не улучшилась ли погода, на что Стейнбек ответил отрицательно.

— Вам не кажется, что летать пока опасно?

— Мы пытаемся решить эту проблему.

В СССР планировали широкое празднование шестидесятилетия Октябрьской революции, Морриса ждали в гости, и Гэса Холла тоже. Бойл хотел знать, рискнет ли ФБР на очередную миссию.

В октябре Стейнбек позвонил ему.

— Говорят из Чикаго. Выбирайте любую игру, мы вас поддержим.

Иными словами, ФБР готов рискнуть, но решать должен 58-й. На карту поставлена его жизнь.

20 октября 1977 года по секретной линии Бойл передал Стейнбеку:

— Мы решили включиться в игру.

На следующий день Моррис с Евой вылетели в Москву.

Их сразу же поместили в партийную гостиницу, так что Моррис мог более непринужденно общаться с иностранными партийными лидерами, прибывшими на торжества. Несмотря на сложности протокола в связи с присутствием множества сановников, Советы умудрились окружить Еву и Элизабет Холл целой свитой женщин и даже организовали для них чаепитие с первой женщиной-космонавтом. Еве она показалась застенчивой и славной.

В отеле Моррис встретился с Фиделем Кастро, который тепло приветствовал его и настоял, чтобы они с Евой пришли на обед в кубинское посольство.

Кастро сказал, что будут еще гости — испанская пара, и рекомендовал Моррису не брать русского переводчика, так как все будут говорить по-английски. Кастро оказался радушным хозяином, особенно по отношению к Еве. Она вспоминала:

«Он много знал о Соединенных Штатах и очень интересовался нашей компартией. Он язвил по поводу русских, и мне показалось, что он их не любит, ведь он не пригласил никого из них на обед. Там подавали прекрасные бифштексы — редкость в Москве. После обеда Кастро лично разлил коньяк и спросил у меня разрешения закурить сигару. Вечер был приятным, но Кастро все говорил и говорил, и мне показалось, что мы никогда оттуда не выйдем».

Больше всего Еве запомнился Брежнев на официальном приеме. Два человека буквально держали его под руки; лицо его было бледным, глаза — стеклянными, говорил он с трудом. Глава Советского Союза производил впечатление человека в коме, и Ева подумала: «Ему не оправиться».

На протяжении всех четырех недель визита Советы были, как всегда, радушны и приветливы. Они собрали лидеров южноамериканских стран на тайное обсуждение того, как лучше координировать действия коммунистов в Западном полушарии, и пригласили на эти переговоры Морриса. Пономарев сказал, что, несмотря на скудные запасы валюты, СССР собирается в 1978 году дать американской компартии 2,1 миллиона долларов, и попросил Морриса назвать кандидатов из Америки для Ленинской школы. Моррис не виделся с Брежневым, кроме как на приеме, но Пономарев дал в честь Морриса прощальный завтрак, где были многие из его старых знакомых.

Ева с Моррисом отправились домой в середине ноября 1977 года. Они летели из Москвы в Прагу. За двадцать минут до посадки в Праге к ним подошел один из пилотов «Аэрофлота»: по приказу свыше они должны немедленно вернуться в Москву. Багаж брать из самолета не разрешалось. Пока самолет стоял на заправке в пражском аэропорту, удалось поговорить с ожидавшей их чешской делегацией. Двое товарищей будут их сопровождать и проследят, чтобы они не опоздали на обратный рейс.

Моррис с Евой переглянулись и взялись за руки. «Нас разоблачили, мы должны умереть…»

На обратном пути в Москву они держались за руки, целовали друг друга в щеки, клялись в любви и вспоминали прожитые годы. Ева старалась казаться веселой и даже умудрилась заставить Морриса рассмеяться, напомнив про визит на конный завод в Польше — у Гэса Холла родилась идея продавать конину на бифштексы и создать сеть коммунистических закусочных, продающих «гэсбургеры». Она пыталась держаться с оптимизмом:

— Уолт, Джон и Джим нас вытащат.

Моррис ответил:

— Послушай, меня никто не сможет вытащить, но у тебя есть шанс. Я скажу, что ты ничего не знала, что ты просто верная жена, которая делала то, что ей скажут. Не знаю, насколько они осведомлены. Если тебе покажут фотографии Уолта, Джона или еще кого-нибудь из ФБР, кого ты видела, ты должна сказать: «Да, я видела его несколько раз. Моррис говорил, что это член партии». Ты невиновна, держись за это до последнего, что бы ни случилось.

Перед тем как спуститься по трапу самолета в пригороде Москвы, они обнялись, как им казалось, в последний раз.

Ева полагала, что в аэровокзале на нее наденут наручники или просто утащат прочь. Но вместо этого там появились нарядные дети с букетами, и вперед с приветствиями выступил Николай Мостовец, начальник североамериканского сектора Международного отдела. Мостовец извинился за прерванный полет и объяснил, что Холл уже на пути в Москву и что именно он настоял, чтобы с ним вместе присутствовал Моррис.

Моррис прежде никогда не сообщал в СССР о своей болезни или недомоганиях, но ему не удалось скрыть усталость, проступившую у него на лице; поэтому во время повторного визита его старались особо не загружать. Пономарев сказал Холлу, что здоровье Морриса очень ценно для партии и потому ему рекомендовано не посещать официальные приемы. Пономарев дал Моррису номер телефона, по которому его можно было найти днем и ночью, и просил звонить, когда потребуется.

И все же каждый день Моррис со страхом думал о том, что может произойти в Вашингтоне, и страдал от аритмии и болей в спине. Только 20 ноября, увидев на таможенном контроле в Бостоне фигуру Бойла, он ощутил, как внутреннее напряжение спадает.

Директор ФБР Кларенс Келли, уже сложив с себя полномочия по ежедневному контролю «Соло», продолжал внимательно наблюдать за операцией и немало восхищался Моррисом и Евой, даже не будучи с ними знакомым. 13 января 1978 года, в ходе одного из последних официальных мероприятий перед своей отставкой, Келли приехал в Чикаго, чтобы лично поблагодарить Морриса и Еву от имени ФБР и Соединенных Штатов. Его очевидная искренность и то, что сам он ничего от поездки не выгадывал, тронули Морриса. С интервалом всего в несколько месяцев его лично потрудились приветствовать председатель КГБ и директор ФБР.

В марте Стейнбек встревожил Бойла и Лэнтри. Комиссии Конгресса в поисках незаконных операций продолжали добиваться доступа к досье ФБР, и, для того чтобы комиссия не нащупала данных по операции «Соло», Стейнбек рассказал о ней трем конгрессменам. Те поклялись молчать, но теперь об операции стало известно по крайней мере десятерым людям с Капитолийского холма.

В апреле «Нью-Йорк тайме» опубликовала колонку с фактами, которые хотя и не компрометировали «Соло», однако могли исходить только от знающих о ней людей. Посвященный в ход операции специальный агент из Нью-Йорка находился под следствием в министерстве юстиции, и Лэнтри предположил, что в газетной колонке содержалось его замаскированное предупреждение — «отстаньте от меня, не то последует новая утечка». Затем Лэнтри и Бойл узнали от Стейнбека, что первого мая 1978 года тот же агент давал показания на закрытой сессии комитета Сената по разведке. Стейнбек не знал, что именно рассказал агент, но он получил приказ явиться четвертого мая на обсуждение в комитете незаконных действий ФБР в ходе операции «Соло».

Конечно, Бойл и Лэнтрн совершили множество действий, которые при желании могли считаться незаконными. Они добывали под фальшивыми предлогами медицинские рецепты и авиабилеты, подкупали иммиграционных и таможенных чиновников, чтобы те беспрепятственно пропускали в страну людей, путешествующих под фальшивыми именами по подложным паспортам.

Много лет подряд от лица Морриса и Джека они заполняли не соответствующие действительности налоговые декларации. Так как Моррис и Джек работали на правительство, ФБР установило им жалованье (Лэнтри вспоминает, что они редко получали больше 30 000 долларов в год) и настаивало, чтобы они платили с этого таинственного дохода налог. Лэнтри поинтересовался:

— Как мы объясним источник дохода?

Из штаб-квартиры незамедлительно ответили:

— Это ваша проблема.

Лэнтри решил ее очень просто: получив чек от кассира одного дружественного банка, он прикинул, сколько Джек задолжал по налогам, и отправил эти данные в финансовое управление без всяких объяснений. Бойл заплатил налоги Морриса с более сложными ухищрениями, но так же успешно.

Лэнтри с Бойлом не раз нарушали закон, участвуя в тайной транспортировке, укрывательстве и расходовании многих миллионов незаконных долларов (к 1978 году общая сумма достигала 26 миллионов), с которых налоги уплачены не были.

Разумеется, Бойл и Лэнтри не допускали в своих действиях никакого криминала, и никто из них не получил личной выгоды. Никто также не пострадал, кроме признанных врагов США, ведущих тайную войну против Америки. Обвинять Бойла и Лэнтри в нарушении закона из-за того, что они выполняли свой долг в соответствии с одобренной президентами Америки политикой, — все равно что насмехаться над законом. Но в сложившемся политическом климате не было абсолютной уверенности, что какая-нибудь комиссия или прокурор, ищущие славы и известности, получив шанс, не попытаются посмеяться над законом. Бойл и Лэнтри смогут защититься, только если власти и суд разрешат обнародовать подробный отчет о деятельности «Соло». В любом случае, издержки будут огромными.

Приблизительно в одно и то же время в офисах Чикаго и Нью-Йорка появились агенты из штаб-квартиры и показали Бойлу и Лэнтри письмо. Никто не имел права оставить его у себя или снять копию. Оригинал должен был остаться в министерстве юстиции, а копия — в штаб-квартире ФБР. Но если возникнет необходимость, письмо можно будет изъять.

Письмо было от генерального прокурора Гриффина Белла. Оно гарантировало Бойлу и Лэнтри неприкосновенность и защиту от обвинений по любым действиям в ходе операции «Соло». Никто не просил Белла этого делать. Он сам понял важность «Соло» и по своей инициативе сделал то, что счел верным для США, не думая о какой-нибудь политической или личной выгоде.

Бойл рассказывал:

— В то время мы больше боялись своих приятелей из Конгресса и прессы, чем врагов, так что это письмо согрело нам душу. Мы глубоко признательны Гриффину Беллу за его благородный жест. Теперь я жалею лишь о том, что не смог сохранить копию.[23]

В июне штаб-квартира направила Бойла и Лэнтри в Вашингтон на встречу с высшими чинами ФБР, чтобы обсудить будущее их операции. Разговор получился далеким от оптимизма. «Нью-Йорк тайме» опубликовала еще одну статью с информацией, явно полученной от кого-то, знавшего про «Соло». Пока это не мешало операции, но сколько еще последует утечек? Стейнбек, защищая ФБР от обвинений в нарушении законов, вынужден был открыть комиссии некоторые детали операции, которые Уоннол постарался скрыть в деле Мартина Лютера Кинга. Некоторые детали были очень драматичными — такие обычно рассказывают женам, подругам, журналистам или еще кому-нибудь, кого хочется поразить. У ФБР больше не было уверенности в том, сколько же посторонних узнали про «Соло» и кто именно. Существовала и растущая опасность, что данные об операции просочатся из документов, которые придется предъявить в ходе судебного процесса по закону о свободе информации. Сохранялась угроза попыток комиссий Конгресса доказать виновность ФБР.

Моррис с Евой сохранили достаточную остроту ума и запас знаний, чтобы вести дела с Советами. Однако Моррису исполнилось уже семьдесят шесть и здоровье его было в крайне слабом состоянии, а путешествия в Москву и страны Восточной Европы истощили его силы. Когда Бойл встретился с ним после последней миссии, Моррис страдал болями в спине и говорил почти шепотом. Сколько еще ему удастся сохранять необходимую физическую форму? Сколько он вообще протянет? Сколько еще США будут требовать услуг от так давно работающих на них пожилых людей?

Помощник директора Джеймс Нолан, который председательствовал на совещании, сообщил, что намечается серьезное решение: ФБР больше не будет рисковать жизнью 58-го и 66-го (Евы). Большинство присутствующих одобрительно закивали. Вернувшись в Чикаго и Нью-Йорк, Бойл и Лэнтри впервые начали обсуждать с Моррисом, Евой и Джеком планы сворачивания операции «Соло».

Но двадцать девятого июня 1978 года Стейнбек передал в Чикаго и Нью-Йорк экстренное сообщение: президент и генеральный прокурор отменили решение о прекращении «Соло».

Как профессионал, Бойл сомневался в разумности этого приказа. Как человек, он считал это решение смелым и достойным восхищения. С точки зрения политики Картер и Белл могли потерять все. Отменяя решение ФБР, они брали на себя ответственность за жизни Морриса и Евы; если бы Моррис с Евой провалили миссию и об этом узнала общественность, вину возложили бы на Картера и Белла. Если хотя бы часть данных по операции «Соло» выплывет наружу — если станет известно о сокрытии правительством доказательств того, что Компартия Америки является приспешником Советского Союза, — как отреагируют консерваторы и антикоммунисты? Если Советы обнаружат, что ФБР двадцать лет дурачило их руководство, как отреагируют они? Картер и Белл лично не выигрывали ничего, но полагали, что выигрывает Америка.

Президент или генеральный прокурор могли приказать ФБР продолжать операцию, но только само ФБР могло определить, каким способом это сделать, и двадцать пятого июля Стейнбек передал Бойлу краткое указание из штаб-квартиры: «Никаких поездок».

Бойл сказал Моррису, что им с Евой нужно поддерживать отношения с Гэсом и Элизабет Холл, а также по необходимости встречаться с представителями КГБ в Нью-Йорке. Джек будет продолжать свою деятельность, передавая и принимая сообщения по радио и через тайники и собирая деньги. Но Бюро постановило, что продолжать миссии в Советский Союз стало слишком опасно, так что Моррис и Ева больше не покинут Соединенные Штаты.

Одиннадцатого августа Стейнбек передал новое сообщение. Чтобы избежать угрозы судебного разбирательства, министерство юстиции разослало членам Сената подробное исследование, оправдывавшее деятельность команды «Соло». Это исследование раскрывало ход операции для широкой публики, и ФБР понятия не имело, сколько народу могло с ним ознакомиться. Затем Стейнбек сообщил, что некий отставной агент ФБР, в начале 60-х работавший в Чикаго, пронюхал что-то о «Соло» и теперь болтает об этом на всех углах. Этот тип даже состряпал рукопись, копию которой ЦРУ изъяло где-то в развалинах после джонстаунской резни в Гайане. Так как бывший агент казался не совсем нормальным, до сих пор на него никто не обращал внимания. Но если Советы услышат хоть слово из его рассказов или увидят его рукопись, они могут заинтересоваться и все понять.

Теперь ФБР считало операцию «Соло» слишком опасной, и пятнадцатого сентября штаб-квартира приняла решение ее свернуть. Послушаем Еву:

— Джек, Моррис, Уолт, Джон и я собрались в номере отеля в Нью-Йорке. Уолт и Джон всегда были джентльменами, хотя и довольно крутыми ребятами: при их работе это необходимо. Но для меня они все же оставались ребятами, и я всегда могла по их виду понять: что-то случилось.

Они сообщили нам, что продолжать дело опасно и что Бюро решило завершить операцию, возможно, не сразу, а постепенно. Но это был конец.

Думаю, поначалу мы — Моррис, Джек и я — обрадовались. Понимаете, мы все время боялись. Потом я увидела, что Моррис и Джек стали грустными — ведь это была их жизнь, они любили свою страну и гордились тем, что ей помогают. А теперь все кончилось. Для всех нас это было большой переменой в жизни.

Спустя шесть дней Стейнбек в панике позвонил Бойлу: генеральный прокурор снова переиграл ФБР и отменил приказ о прекращении операции. Бойл сказал ему:

— Майк, я сделал все, что ты велел. Я объяснил главным участникам, почему нужно прекратить игру, и теперь не могу все отменить и заново переписать правила. Тебе придется самому объяснить это руководству. Скажи им то, что нельзя не сказать: скажи им, что нельзя, сбросив кожу, снова в нее влезть.

На следующий день Стейнбек ответил:

— Мы согласны. Твое мнение принято. Нам придется с твоих слов объяснить все тем, кто хотел бы продолжать игру.

Предполагалось, что Моррис приедет в Москву в октябре, чтобы проконсультироваться по поводу стратегии, тактики и бюджета. Следуя очередному указанию ФБР, он полетел в Нью-Йорк и 3 октября, беседуя с Холлом, вдруг притворился, что у него приступ болей в спине. Он отказался от предложения Холла вызвать «скорую»: безопаснее будет, если в номере его навестит врач — член партии. Моррис попросил Холла посадить его в такси. Тем временем Ева по тому же сценарию обратилась за помощью к Элизабет Холл. Моррис пытался скрыть от нее болезнь, но она знала, что он очень болен и наблюдается в клинике Майо. Партийная работа была делом всей его жизни, и он твердо намеревался провести назначенные встречи в Кремле. Ева боялась, что он не перенесет дороги; может быть, Элизабет попросит Гэса и тот заставит Морриса ехать не в Москву, а в больницу?

На следующий день рано утром один из агентов поставил мелом у входа на одну из станций метро знак, сигнализирующий КГБ о том, что сообщение опущено в тайник. В нем говорилось, что из-за болезни Моррис не может ехать в Москву. До его выздоровления связь будет осуществляться по радио и через тайники. В тот же день Элизабет позвонила Еве и сказала, что Гэс велел Моррису лечь в больницу и ни о чем не беспокоиться.

Понимая, что когда-нибудь операция «Соло» закончится, ФБР давно разработало несколько планов ее завершения. Основной из них предполагал немедленную эвакуацию Морриса, Евы, Джека и Розы. Получив приказ, агенты в течение часа должны были сначала предоставить им укрытие, а потом доставить на квартиры в тех уголках страны, где запрещено появляться советским дипломатам. Бойл склонялся к домам в Неваде и Южной Калифорнии и вел список тех, что выставлялись на продажу. Однако теплое отношение Холла к Моррису и его мнимой болезни показало, что им с Джеком можно не спешить с исчезновением.

Двадцать пятого октября 1978 года при обсуждении операции «Соло» ФБР решило пойти на компромисс или, скорее, на хитрость, которая бы вынудила Советы закончить операцию и заставила их подумать, что виноваты в этом они сами. Согласно этому плану, Джек должен был попросить личной встречи со своим «опекуном» из КГБ и сделать так, чтобы этот разговор превратился в материал для шантажа. Через микрофоны дальнего действия агенты запишут разговор, предъявят офицеру КГБ пленку и сделают неуклюжую попытку его перевербовать. Офицер побежит в советское представительство и доложит, что ФБР охотится за ним и Джеком. Тогда Советы предупредят Джека и Морриса об опасности, прекратят контакты с ними и задумаются: где же была допущена ошибка?

Однако ФБР не сочло нужным немедленно приступать к этому плану, пока не произошло ничего серьезного. Джек сказал Холлу, что у Морриса в клинике Майо якобы случился сердечный приступ, но врачи не теряют надежды. Позднее Моррис показал Холлу письмо от лечащего врача, где тот не рекомендовал ему совершать дальние полеты.

Тем временем послания из Москвы принесли кое-какую информацию. Одно из них, адресованное Холлу, рекомендовало членам партии начать кампанию против размещения в Европе «першингов» и крылатых ракет. В другом предписывалось дискредитировать и оклеветать советника по национальной безопасности Бжезинского. Эти послания снова дали Соединенным Штатам возможность угадывать намерения Советов и действовать соответствующим образом. Картер все-таки отдал приказ о размещении ракет, и Советы невольно подняли статус Бжезинского.

ФБР организовало аналитический отдел, где немало талантливых мужчин и женщин ломали головы над загадками преступлений и шпионажа. Они же отслеживали последствия решений суда по закону о свободе информации.

Некая вдова члена партии подала в суд, обвинив ФБР в том, что оно порочит имя ее покойного мужа. Аналитик из отдела, изучив архивные документы ФБР, которые суд обязал выдать этой женщине, сделал следующее заключение:

«На основании доступных в настоящее время документов Компартии США я пришел к заключению, что Моррис Чайлдс, бывший редактор чикагской «Дейли уоркер», являлся и сейчас является активным сотрудником ФБР. Я также выяснил, что его брат, Джек Чайлдс, живущий в Нью-Йорке, который пользуется доверием Гэса Холла, по всей видимости, также являлся и является активным сотрудником ФБР. Я не настаиваю на проверке правильности этих утверждений. Но если предложить советским аналитикам изучить те же данные, они могут прийти к тем же выводам».

Двенадцатого января 1979 года Стейнбек передал эту информацию Бойлу и спросил, не думают ли в Чикаго, что настало время применить «компромисс». Бойл ответил, что желает поговорить с 58-м.

В интервью 1993 года Ева вспоминает:

— У нас было множество хитроумных способов связаться друг с другом. Мы никогда не подходили к телефону после первого звонка, а считали их количество: это означало, что Уолт перезвонит через определенное время, а число звонков сообщит, что нам надо сделать. Помню, что «четыре коротких и три длинных» означали, что ФБР собирается отозвать нас немедленно, даже если я в ночной рубашке…

Уолт позвал нас в убежище (секретный офис). Уолт был ирландцем, он мог быть смешным и обаятельным. И Джон (Лэнтри) — он был наполовину ирландцем, наполовину шотландцем… Они обращались со мной, как с королевой, а иногда — как с младшей сестрой. Я всегда была у них желанным гостем и присутствовала на многих совещаниях.

Моррис и Уолт были чрезвычайно умны и умели понимать друг друга почти без слов. Уолт попросил Морриса придумать какой-нибудь способ свернуть операцию, Моррис ответил: «А почему бы и нет?» Уолт сказал: «Ты прав». Вот как они разговаривали.

Седьмого сентября 1979 года Морриса удивил один телефонный звонок. В Северную Америку приезжал Николай Мостовец. Разумеется, он знал, что Королевская конная полиция Канады и ФБР не останутся равнодушными к его поездке. Советы всегда старались скрыть свои отношения с Моррисом, однако Мостовец, остановившись в отеле в Чикаго, позвонил и пригласил его и Еву на обед в «Карт ресторан» на Чикаго-Луп.

Мостовец держался сердечно и дружелюбно: он выразил озабоченность состоянием здоровья Морриса и предложил ему приехать в СССР отдохнуть в партийном санатории. Моррис объяснил, что он бы очень этого хотел, но врачи запретили ему совершать долгие поездки. Мостовец сказал, что все друзья Морриса с нетерпением ждут того времени, когда он снова сможет работать и путешествовать.

Из этого ФБР сделало вывод, что утечки информации о «Соло» либо еще не достигли Москвы, либо не поняты. Но поздней весной 1980 года Стейнбек прислал сообщение, что данные, представленные в суде вдовой партийного деятеля, заставили людей из штаб-квартиры предположить, что Моррис в опасности. Бойл велел ему быть готовым к отъезду в любой момент.

Обычно Моррис хранил в Чикаго приличную сумму советских денег для Холла на случай, если тому не удастся связаться с Джеком. Двадцать восьмого мая в Нью-Йорке он сообщил Холлу, что о нем якобы начали наводить справки и ему придется скрыться. Поэтому он хочет вернуть все партийные фонды Холлу. И он отдал ему 225 437 долларов наличными. Холл, сам в прошлом вынужденный скрываться, все понял и согласился, что пока они с Моррисом будут общаться через жен или Джека. Второго июня Элизабет вылетела в Чикаго и забрала у Евы остальные деньги.

Внезапно заболел Джек. Он страдал хроническим бронхитом, эмфиземой и сердечной недостаточностью. Вместо него Моррис в июне пять раз связывался с КГБ с просьбой о личной встрече, чтобы обсудить вопрос о своем возможном преемнике. По непонятным причинам от нью-йоркской резидентуры КГБ ответа не последовало.

Тревожась за Джека, Холл навестил его двадцать девятого июня и уговаривал лечь в клинику Майо, которая, казалось, сотворила чудо с Моррисом. Одиннадцатого августа «скорая» доставила Джека в больницу в Нью-Йорке. Двенадцатого августа 1980 года Стейнбек позвонил Бойлу: 69-й умер от инфаркта.

Ева рассказывала:

— Моррис очень переживал. Они с Джеком были очень разными, но братья семьдесят лет вместе шли по жизни, многое испытали и были очень близки. Все мы были близки друг другу. Младший брат Морриса погиб на войне. Бен (еще один брат, обеспечивавший прикрытие в Чикаго) умер. Все его братья ушли из жизни.

ФБР все еще могло контактировать с Кремлем через коминтерновского радиста NY-4309S, и этот обмен сообщениями завершился двенадцатого августа встречей между офицером КГБ Константином Корявиным и Моррисом. Корявин сообщил, что Политбюро и все московские друзья Морриса глубоко сочувствуют ему в связи со смертью Джека и спрашивают, чем можно помочь его семье. Моррис ответил, что семья в порядке, но сам он боится, что его делом занялось ФБР. В связи с этим, а также в связи с ухудшением его здоровья им с Холлом придется подыскать ему замену. И он предложил кандидатуру человека под псевдонимом «Цезарь». Корявин обещал подумать над предложением, и они договорились снова встретиться шестого сентября. На этой встрече Корявин дал подробные указания относительно контакта «Цезаря» с представителями Советов в Вене двадцать третьего сентября. Очевидно, «Цезарь» выдержал экзамен и все шло к тому, что с его помощью ФБР могло начать новую операцию. Однако вскоре после возвращения из Европы «Цезарь» умер.

Советы продолжали слать сообщения через NY-4309S, а Ева и Элизабет общались друг с другом до лета 1981 года, когда из штаб-квартиры пришло предупреждение: Моррис в опасности.

Перед домом Морриса остановился фургон для перевозки мебели, из него вышли грузчики. Все они великолепно смотрелись: безукоризненные комбинезоны, подтянутые фигуры, вот только карманы у каждого как-то подозрительно оттопыривались. Старшим у них был Уолтер Бойл. В этот день он отправил Морриса и Еву, агентов 58 и 66, на их последнее задание— на этот раз в уютное укромное жилище, за которым наблюдали и которое навещали люди из ФБР.

Окно в Кремль и в умы его правителей наконец закрылось.

То, что случилось после закрытия окна в Кремль, еще раз доказывает важность операции «Соло» для США и для всего мира.

Шестнадцатого сентября 1985 года в старую крепость на побережье Англии на вертолете Королевских ВВС прилетел директор ЦРУ Уильям Кейси. Эта крепость была оплотом британской разведки, ее еще называли MI-6 или SIS. Среди тех, кто встречал Кейси, были Кристофер Кервен, шеф MI-6, и Олег Гордиевский, который шестнадцать лет работал на англичан в самых верхах КГБ.

На вершине своей карьеры в СССР Гордиевский был резидентом, отвечающим за действия КГБ в Великобритании; иными словами, все офицеры КГБ в Лондоне получали приказы от английского шпиона. В 1985-м Гордиевский попал под подозрение, как он полагал, по вине самого гнусного предателя в истории Америки: офицера ЦРУ Олдрича Эймса (послужившего причиной провала по меньшей мере десяти американских агентов в СССР; в 1994 году был приговорен к пожизненному заключению). КГБ отозвал Гордиевского в Москву, посадил его под домашний арест и начал допросы. Согласно разработанному плану действий в чрезвычайной ситуации, Гордиевский известил MI-6 о надвигающемся провале, и последовала самая дерзкая операция за всю историю шпионажа в мирное время: англичане выкрали Гордиевского прямо из-под носа КГБ. (План спасения был настолько дерзким, что посол Великобритании в Москве пригрозил подать в отставку, если попытка будет предпринята. Премьер-министр Маргарет Тэтчер, говорят, ответила так: «Если мы не осуществим этот план, Крис (Кервен) может подать в отставку. А Крис мне нужен».)

Когда Гордиевский находился в Лондоне, его встречи с MI-6 происходили лишь раз в месяц и продолжались не более получаса. Большая часть этого времени посвящалась обсуждению следующей встречи, и у Гордиевского не было возможности обдумать свой отчет. Ему удалось сообщить англичанам кое-что о широко известной операции КГБ под кодовым названием «Раян» (ракетно-ядерное нападение). По мнению британцев, название совершенно безумное — да такова была и сама операция.

Кейси прибыл в крепость, чтобы узнать у Гордиевского подробности, которые могли быть на руку президенту Рональду Рейгану на его предстоящей встрече с Михаилом Горбачевым в Женеве. Среди прочей информации Гордиевский рассказал об операции «Раян», и Кейси был так поражен, что попросил разрешения записать разговор на пленку и потом дать ее прослушать Рейгану. Гордиевский счел это за честь.

В овальном кабинете Белого Дома Кейси вручил Рейгану отчет MI-6, состоявший из сорока страниц основного текста и двадцати двух страниц приложений, и предупредил, что материал чрезвычайно важен. Президент сел и с нарастающим беспокойством прочитал все от корки до корки. Затем в панике вызвал к себе советников по национальной безопасности.

Один из них, Дэвид Мэйджор, первый из агентов ФБР, начавших работать в Совете национальной безопасности, рассказывал:

— Это был блестящий отчет. То, что англичане сообщали нам, было невероятно, иногда даже смешно. Но они приводили такие подробности, что мы понимали — все это правда.

Отчет показал, что некоторые опасности, о которых предупреждал Моррис, больше не страшны. В начале 70-х Моррис начал замечать признаки того, что стареющие правители СССР все больше изолируют себя от реальности: они становились заложниками собственной пропаганды и в результате переставали верить правдивой информации. Точно так же поступил Сталин, когда британская и советская разведки предостерегали его о возможном нападении нацистов на Советский Союз.

Они мало читали западную прессу, а то, что все же читали о политических и военных делах, считали пропагандой. Они страшно увлекались конспирацией и больше доверяли словам какого-нибудь шпиона, чем мнению опытного журналиста. Моррис использовал это невежество, давая более оптимистичные сведения о США и Великобритании. Он читал газеты, которые продавались в Чикаго, Нью-Йорке, Вашингтоне и Лос-Анджелесе наравне с советскими, и научился различать, чьи журналисты и комментаторы внушают больше доверия. Таким образом он поразил советских правителей широтой знаний и глубиной взглядов. Они восхищались разведывательными возможностями лояльной к ним Компартии Америки и верили Моррису, так как он был их шпионом; он был «наш». Вернувшись домой, Моррис предупредил, что старики в Кремле могут превратить самые обычные события в таинственную конспирацию. Это опасно, так как они что думают, то и делают. «Они подвержены опасным иллюзиям». И множество раз, будучи в Москве, Моррис делал пометки «СОУ» — «сказать об этом Уолтеру»: об этих самых советских иллюзиях.

По просьбе США англичане привезли Гордиевского в Вашингтон, и Дэвид Мейджор пригласил его в овальный кабинет на встречу с президентом. Тем временем MI-6 и ЦРУ объединили усилия, чтобы подтвердить и расширить показания Гордиевского. Вот что следует из отчета Гордиевского и англо-американских материалов.

На заседании Политбюро в мае 1981 года председатель КГБ Юрий Андропов сообщил зловещую новость. Администрация США (Рейгана) активно готовится к ядерной войне и внезапной атаке на Советский Союз. Андропов мрачно объяснил, что угроза становится все отчетливей, так как НАТО, Китай и Япония (у которой не было достаточной военной мощи) объединяются с США для начала третьей мировой войны. Поэтому все силы советской разведки должны быть направлены на выяснение планов этих заговорщиков относительно начала удара. Данная широкомасштабная операция получает кодовое название «Раян».

Старшие офицеры КГБ понимали, что основная предпосылка «Раян» — то, что Рональд Рейган внезапно объединился со всеми промышленно развитыми странами и Китаем для беспрецедентного заговора с целью уничтожить миллионы людей — была абсурдом. Поэтому они сочли эту затею абсурдной и несерьезной, ожидая, что вскоре она пройдет, как летняя гроза. Но этого не случилось.

Получив эту информацию от Гордиевского, англичане и американцы нашли истоки советской паранойи в конце 70-х годов, когда там узнали, что США совершенствуют системы наведения, которые позволят ракетам и бомбам взрываться в нескольких футах от цели. (Во время войны в Персидском заливе весь мир следил по телевидению, как в Ираке ракеты по вентиляционным трубам проникают в здания или разрушают узкие опоры мостов.) Затем в КГБ или в ГРУ узнали, что президент Джимми Картер санкционировал исследования с целью определить, нельзя ли изменить американскую ядерную стратегию так, чтобы, грубо говоря, «взрывать советские ракеты и оружие вместо того, чтобы взрывать советских людей».

Если бы Моррис по-прежнему три-четыре раза в год появлялся в Кремле, он бы объяснил Советам: «Это — просто прикидка, а не политика. Все равно что четверо парией, сыграв партию в теннис, сидят в клубе, пьют чай со льдом или апельсиновый сок и о чем-нибудь рассуждают. Вы знаете, я не военный, ваши генералы знают больше меня, и, если ваша партия желает узнать еще больше, мы попробуем это сделать. У меня такое впечатление, что генералы, когда им нечего делать, вечно болтают друг с другом о том, что могло бы случиться».

Но агент 58 больше не заседал в Кремле по три-четыре раза в год.

Появление двух новых видов американских вооружений — «першингов» и крылатых ракет — всеобщую паранойю только усилило. Крылатые ракеты могли летать всего лишь со скоростью пассажирского реактивного лайнера. Но сочетание новых технологий — космических, фотографических, компьютерных и микроэлектронных — позволяло американским военным программировать полет этих ракет так низко над водой, горами и равнинами, что советские радары не могли их обнаружить. «Першинги» летали удивительно быстро, и, если их запускали из Западной Германии, Нидерландов, Италии или Великобритании, они могли поразить Москву или любую другую цель в восточной части Советского Союза через десять — двенадцать минут. Никакой советский перехватчик не мог их остановить. Крылатые ракеты и «першинги» несли миниатюрные термоядерные боеголовки, во много раз более мощные, чем атомные бомбы, разрушившие в 1945 году Хиросиму и Нагасаки.

Правители СССР на случай ядерной войны соорудили для себя подземные укрытия, набитые запасами. Непонятно, правда, что они собирались делать, выбравшись потом из укрытий на опустошенную безлюдную землю. Но теперь советские ученые объяснили им, что никакое убежище, даже бронированное и прекрасно оборудованное, от нового оружия не спасет. Ведь правителям и их семьям, чтобы добраться туда, требовалось больше двадцати минут. Стало быть, власти оказались под непосредственной угрозой.

Панику усиливали и другие факты. Примерно с 1977 до 1984 года СССР фактически оставался без лидера. Как Ева докладывала ФБР, к 1977 году Брежнев был уже в коматозном состоянии. Сменивший его на посту Юрий Андропов вскоре смертельно заболел. Его преемник Константин Черненко тоже был стар и немощен и вскоре умер. Умер также и Михаил Суслов.

Затем настала эпоха Рональда Рейгана. Советы сочли его антисоветскую пропаганду во время предвыборной кампании 80-х годов политической демагогией. Они подозревали, что если он победит, то в интересах советских и американских правящих кругов наладит с ними хорошие отношения. К их изумлению, Рейган, придя к власти, продолжал действовать так же, как думал прежде. Он совершенно открыто вознамерился усилить американскую военную мощь, чтобы иметь возможность сражаться с целым миром и побеждать. Он публично назвал Советский Союз «империей зла», более того, он лично назвал СССР «раковой опухолью», которую следует удалить с тела человечества; и что самое ужасное, Рейган подкреплял слова действием, а американцы все больше ему за это аплодировали.

Затем Советы узнали, главным образом от своих вассалов — польской разведслужбы, что Америка планирует развивать систему противоракетной защиты себя и своих союзников. Программа называлась «Стратегическая оборонная инициатива», или СОЙ. Некоторые американские журналисты, к которым радостно присоединились советские пропагандисты, метко назвали эту программу «звездные войны» — безумной, дьявольской идеей превратить небеса в поле битвы и таким образом осквернить Вселенную.[24]

Была ли программа СОИ хорошей или же непрактичной идеей, для нашей истории неинтересно. Важно то, что Рональд Рейган считал: его обязанность — защитить американский народ от атак врага, а Советы (Моррис предупреждал об этом) неправильно поняли мотивы его поддержки СОИ. Советы высоко ценили возможности американской технологии, изобретательность и продуктивность американцев. Они верили, что если те соберутся и что-то решат, то обязательно смогут осуществить это. Высадка американцев на Луне в 1969 году мало что дала науке, но полет в космос имел политическое значение. Как бы то ни было, русские так и не смогли их переплюнуть. Они считали, что с помощью СОИ американцы создадут систему защиты от баллистических ракет и таким образом обеспечат себе возможность ударить первыми в надежде, что все уцелевшие после первого удара советские ракеты будут перехвачены.

Провал попыток КГБ и ГРУ летом и осенью 1981 года, а затем и в 1982 году обнаружить планы атаки на Советский Союз не уменьшил волнений в Кремле и в штаб-квартире КГБ, которую офицеры разведки называли «Центр». Напротив, страхи только усилились. Для Кремля отсутствие данных значило либо исключительную изворотливость врагов в сокрытии военных планов, либо крайнюю некомпетентность КГБ и ГРУ.

Поэтому «Центр» усилил давление на резидентуры, — разбросанные по всему миру аванпосты, — чтобы там раздобыли доказательства существования заговора, которого на самом деле не было. В феврале 1983 года «Центр» предупредил их о «растущей угрозе войны». Было подчеркнуто, что «опережающее раскрытие» планов вражеской атаки требовало «особой степени срочности», так как Советский Союз должен иметь преимущество по времени, «чтобы ударить первым». В июне 1983 года «Центр» разослал радиограммы: «США продолжают тайно готовиться к ядерной войне». А в ноябре 1983 года КГБ, чтобы усилить «Раян», сформировал в московском «Центре» особый отдел из пятидесяти офицеров.

И тем не менее множество офицеров КГБ и ГРУ, а также их шпионов во всех столицах Запада не могли предъявить ни единого доказательства грозящей атаки: необычные перемещения, эвакуация, правительственные указы, изменяющие ход мирной жизни. В Лондоне, Париже, Бонне, Вашингтоне, Майами, Сан-Франциско и Токио жизнь, казалось, все так же мирно шла своим чередом. КГБ и ГРУ сообщали, что не могут найти подтверждений и намеков на планируемое нападение, но люди в Москве, верящие каждому слову какого-нибудь американского шпиона, не принимали всерьез оптимистичных сообщений своих коллег.

Вместо этого «Центр» приказал своим аванпостам искать «кажущиеся незначительными перемещения гражданского населения» и составил длинный список «признаков», которые следовало замечать. Заодно из «Центра» поступили инструкции, которые можно было понять так: «Сообщайте то, что мы хотим слышать, иначе у вас будут неприятности».

И резиденты принялись подбирать крохи информации, которые вычитывали в газетах и видели в новостях по телевидению. Лондонский резидент докладывал, что за пределами города на некоторых дорогах и мостах идут ремонтные работы. Офицеры из отдела «Раян» при «Центре» чувствовали, что их карьера зависит от того, какую информацию они передадут в Кремль, поэтому они сочли данные сведения достаточно важными. Ведь ракеты, возможно, будут перевозить по дорогам и мостам, которые сейчас ремонтируют. «Центр» похвалил лондонского резидента за сообщение, но предупредил, что такая важная информация должна передаваться не по радио, а через дипкурьера.

Согласно логике «Центра», в государственных учреждениях должна была наблюдаться необычная активность в нерабочие часы; офицерам КГБ следовало стоять на улицах и следить, «где по ночам горят огни». То есть если бы президент с женой захотели пригласить своих детей или старых друзей в Белый Дом поздно вечером, чтобы поболтать и перекусить; если бы вечно занятые боссы и их секретарши задерживались допоздна, чтобы закончить отчет или контракт; если бы сторож или уборщица забыли выключить свет в помещениях Пентагона, ЦРУ или ФБР, то это означало бы скорую войну. Попытки разглядеть «антисоветские настроения» привели к появлению других тревожных признаков. Любой западный политик или статья, говорящие о том, как Советы калечат детей в Афганистане с помощью замаскированных под игрушки мин, также вызывали панику в Москве.

СССР и его коммунистические союзники объединились для самой крупной в истории пропагандистской кампании («активных действий») по предотвращению размещения в Европе «першингов» и крылатых ракет. Рональд Рейган послал их к черту. Англичане, западные немцы, голландцы и итальянцы ответили: «Привозите их (ракеты) и размещайте». Ракеты были привезены и подготовлены к запуску, а в штаб-квартире КГБ паника вокруг «Раян» переходила в истерию.

Моррис Чайлдс никогда не читал тот отчет из Великобритании, который так шокировал Уильяма Кейси и президента. Его бы он так не шокировал; может, он бы встревожился, но не удивился. «СУОИ» — «сказать Уолтеру об опасных иллюзиях.»

Согласно отчету, Владимир Крючков — начальник Первого главного управления, ответственный за все зарубежные операции КГБ, в январе 1984 года делал доклад на заседании руководства КГБ. (Моррис предупреждал, что советские лидеры стали заложниками собственной пропаганды. Все, о чем говорил Крючков, за исключением нескольких технических ссылок, Моррис нашел бы в пособии для большевиков, которое изучал в Ленинской школе в 1930 году.)

«Реакционные империалистические круги США открыто стали на путь конфронтации. Они усиливают напряженность на всех участках борьбы между двумя противоположными политическими системами, и в результате угроза ядерной войны достигла опасного предела… Американские монополисты хотели бы снова обрести позиции, которые утратили за последние десятилетия, и завоевать новые… Белый Дом в своей пропаганде проповедует авантюрную и опасную идею выживания в огне термоядерной катастрофы. Это не что иное, как психологическая подготовка людей к ядерной войне».

В феврале 1984 года «Центр» передал резидентам радиограмму с директивой, которая вызвала немалое недоумение. Сообщая о том, что ядерная война может разразиться в любой момент, эта директива содержала приказ офицерам вербовать шпионов в банках, страховых агентствах, больницах, религиозных организациях и на бойнях:

«В целях восстановления и укрепления стабильной деятельности страны в период после ядерного удара военно-политическое руководство капиталистических стран будет особо следить за тем, чтобы финансово-кредитная система работала бесперебойно… В период подготовки к «Раян» возможно усиление активной деятельности банков, занятых страхованием и кредитными операциями. Банковский персонал любого уровня (особо подчеркнуто) может владеть полезной нам информацией о планируемых действиях».

Почтовые служащие также могли знать о времени удара, поскольку «эти учреждения обычно заранее сверяют адреса для мобилизации населения». Поскольку атаке предшествует «массовый забой скота», следует взять под наблюдение мясные лавки и бойни. «Центр» был уверен, что западные правительства проговорятся «лидерам национальных и интернациональных религиозных организаций и Ватикану» о своих военных планах.

Директива предполагала следующий невероятный сценарий: весь западный мир, включая Китай и Японию, спланировал внезапное ядерное нападение. Все делалось настолько тайно, что Советский Союз не заметил никаких признаков подготовки. Однако накануне удара государственные, военные и разведывательные агенты по всему Западу проникают в банк, на почту или в страховую компанию и говорят: «На следующей неделе мы ударим по СССР. Позаботьтесь, чтобы почта работала исправно; проследите за моей кредитной карточкой; держите в порядке мою страховку». Обращаясь к компаниям по переработке мяса или к мясникам: «Мы нападем на Советский Союз на следующей неделе, так что нам понадобится побольше мяса.» И, разумеется, послам Франции, Англии или Америки в Риме понадобится аудиенция у папы: «Ваше Святейшество, я зашел, чтобы сообщить вам, что на следующей неделе мы уничтожим СССР. Мы подумали, что вы захотите помолиться за всех этих коммунистических ублюдков, которых мы собираемся прикончить».

Некоторые здравомыслящие офицеры КГБ заявили своему начальству, что операция «Раян» — чистое безумие. Но ее опекали такие важные лица, что никто в верхах не осмелился возражать. Напротив, боссы из КГБ и резиденты цинично раздували паранойю в Кремле, посылая невероятно бессмысленные отчеты.

Девятого марта 1984 года лондонский резидент А. В. Гук, получив нарекания за незначительность вклада в «Раян», вызвал в почти пустое советское посольство подчиненного. Согласно сообщению по радио, в тот день британские и американские войска проводили совместные учения в Гринэм-Коммон, где располагались крылатые ракеты. То, что английская пресса и радио сообщили об этом публично, показывало, что данный факт не является секретом. Тем не менее по приказу Гука младший офицер отправил в «Центр» депешу «чрезвычайной стратегической важности.» В ней говорилось: «Выполняя задачу по обнаружению признаков вражеской подготовки к неожиданному ядерному удару по СССР, сообщаем, что 9 марта объединенные силы США и Великобритании провели первые боевые учения с использованием крылатых ракет в Гринэм-Коммон».

За сообщение о том, что и так обсуждалось в британской прессе и по радио, лондонский резидент получил благодарность, а через несколько дней — еще одну. «Центр» объяснял, что ядерные взрывы наносят людям ожоги, а для их лечения нужна плазма. Поэтому любые попытки пополнить запасы плазмы означали, что Запад готовится к удару. В Великобритании ежегодно проходит добровольная сдача крови, и резидент представил очередной такой призыв к донорству как зловещую подготовку к «Раян», за что получил еще одно поощрение.

Другие резиденты, как и Гук, не были дураками и поняли смысл приказа: Покажите нам то, что мы хотим видеть, и вы преуспеете; ничего не покажете — дождетесь неприятностей». Таким образом, КГБ сам замкнул себя в круг непрерывного страха и тревоги.

В апреле, а потом в мае 1984 года «Центр» предупреждал, что война может начаться в любую минуту. Четвертого июля 1984 года «Центр» приказал резидентам отчитываться по «Раян» раз в две недели, даже если им нечего сообщать, и эти отчеты стали еще более невероятными. Например, офицерам было предписано тут же докладывать о любом внедрении в Советски Союз «диверсионных групп, вооруженных ядерным, бактериологическим и химическим оружием». Казалось, «Центр» ожидал от западных правительств приглашения офицеров КГБ на военный полигон или морскую базу, чтобы попрощаться с отъезжающими диверсантами, которые предварительно покажут им спрятанное в карманах ядерное оружие.

Дальше — больше. Советы рассчитали, что пройдет не более десяти дней со дня, когда Запад решит нанести удар, и до самого удара. И решили, что, если даже узнают о решении атаковать в момент его принятия, десяти дней не хватит, чтобы нанести опережающий удар. Поэтому в штаб-квартире КГБ на стене была вывешена диаграмма «конца света». Красные линии означали отдельные «индикаторы» готовности Запада нанести удар. Если бы следующие отчеты вызвали подъем красных линий до определенного уровня, Советы автоматически нанесли бы опережающий удар по Северной Америке, Западной Европе, Китаю и Японии.

Бывший советник по национальной безопасности Роберт Макфарлейн вспоминает, что вернувшиеся из Москвы американцы рассказывали: Советы уверяли их, что знают о готовящемся нападении. «Эта идея была столь невероятной, что мы не могли ничего понять и перестали об этом думать».

Сбежав в 1985 году в Лондон, Гордиевский описал всю историю «Раян». Он рассказал, что после того, как в марте 1985 года пришел к власти Михаил Горбачев, заместитель председателя КГБ Л. П. Замойский объявил «Раян» «совершенно бесполезным». КГБ признал, что не смог понять «реальный замысел НАТО и США». Но операция продолжалась, и диаграмма с опасными красными линиями все еще висела на стене.

В октябре 1985 года Рональд Рейган прибыл в Женеву и перед встречей с Горбачевым обошел помещения, где им предстояло беседовать. Заглянув в прелестное шале, он велел своей охране на следующее утро развести огонь в камине.

Когда их представили друг другу, Рейган сказал Горбачеву, что прежде всего хочет с ним поговорить наедине. Он предложил Горбачеву захватить личного переводчика и прогуляться вместе. Сидя вместе с Горбачевым и переводчиком у камина, Рейган заявил, что США не собираются нападать на СССР, опасность заключается в том, что Советы думают иначе. Он настоял, чтобы Горбачев сам приехал в США и убедился, что никто не готовится к атаке.

Итак, операция «Раян», угрожавшая всему человечеству, кончилась ничем в основном благодаря британскому шпиону и лояльным союзникам.

Но если бы операцию «Соло» не прикрыли, не возникло бы повода и для «Раян».

Эпилог

Джек Чайлдс поступил в нью-йоркскую больницу одиннадцатого августа 1980 года и умер на следующий день в возрасте семидесяти трех лет. В 1975 году СССР наградил его орденом Красного Знамени (присуждаемым обычно тем, кто отличился в бою); в 1987 году США посмертно наградили его Президентской медалью Свободы за разведывательную деятельность. Если бы не Джек Чайлдс, операции «Соло» просто не было бы.

Александр Берлинсон, работавший с Джеком двадцать четыре года, после отставки в 1975 году стал деревенским сквайром. Он продолжал курить, пить виски с молоком, играть на пианино и сочинять стихи, пока не умер четвертого июля 1990 года. Ему было восемьдесят пять.

Карл Фрейман, завербовавший Морриса Чайлдса и сделавший его агентом 58, до сих пор более полувека живет с женой в том же домике под Чикаго, где планировались и анализировались многие действия по «Соло». Те избранные, которым довелось изучить секретную историю «Соло», считают Фреймана и Берлинсона легендарными фигурами ФБР.

Джон Лэнтри живет в Нью-Йорке; его сын стал подающим надежды молодым агентом ФБР. Хотя врачи запретили ему «поднимать тяжести» (виски со льдом), он все еще встречается с многочисленными приятелями в соседних кабачках и посещает ежемесячные завтраки, где собираются действующие и вышедшие в отставку агенты, чтобы поддерживать контакты и обсуждать действия Бюро. Как и во время службы в ФБР, Лэнтри остается самым популярным из присутствующих.

Джеймс Фокс, помощник директора ФБР по нью-йоркскому филиалу, также стал популярен среди союзных, деловых, религиозных и политических лидеров, а более всего — среди подчиненных в ФБР. После того как подчиненные ему агенты арестовали террористов, ответственных за взрыв в Международном торговом центре Нью-Йорка в 1993 году, Фокс часто выступал по национальному телевидению и отвечал на вопросы. Он планировал уйти в отставку в январе 1994-го, но четвертого декабря 1993 года дал интервью нью-йоркской телестанции, рассказывая о своей карьере в ФБР. В конце беседы его спросили о некоем осведомителе ФБР, который утверждал, что предупредил Бюро о готовящемся взрыве. Фокс ответил: «Сэлем не предупреждал нас. Нас никто не предупреждал. Будь это так, мы бы предотвратили взрыв». (Позднее под присягой осведомитель показал, что он действительно ни о чем не предупреждал.)

Десятого декабря Фоксу позвонил директор ФБР Луис Фри и сообщил, что после этих трех фраз ему надлежит уйти в административный отпуск с 5 часов того же дня вплоть до официальной отставки. Иными словами, очистить стол, собрать вещи и никогда больше не возвращаться.

Ранее Фри приказал ему воздерживаться от комментариев о взрыве в торговом центре, пока длится судебный процесс. Фокс признал, что своей попыткой сказать правду нарушил приказ. Некоторые считают, что этими словами Фокс нанес ущерб ФБР. Так или иначе, за две недели до Рождества его долгая и блестящая карьера в ФБР так печально закончилась.

До того на прощальном обеде в честь Фокса собиралось присутствовать не меньше трехсот человек. Теперь он ожидал не более половины, понимая, что, хотя в ФБР у него остались друзья, они могут и не прийти. Но когда он вошел в банкетный зал нью-йоркского отеля «Хилтон», его встретила тысяча человек — мужчин и женщин, и все они аплодировали стоя. Среди них были священники, лидеры профсоюзов, финансисты, служащие, политики и сотни работников ФБР, включая делегацию из штаб-квартиры. Демократ — губернатор штата Нью-Йорк Марио Куомо и республиканец — мэр города Нью-Йорка Рудольф Джулиани вознесли хвалу сыну простого чикагского шофера автобуса, «любимому крещеному индейцу» Евы.

Фокс взмолился про себя: «Господи, сделай так, чтобы отец с матерью это увидели».

Сейчас Фокс — вице-президент американской инвестиционно-страховой компании, ведущий колонки в журнале «Форбс», консультант «Коламбия бродкастинг систем» и член правления нескольких крупных корпораций.

Уолтер Бойл официально ушел в отставку в январе 1980 года после двадцати двух лет службы в ФБР. Отвергнув повышение по службе и перевод в штаб-квартиру, он сказал:

— Я никогда не смогу оставить 58-го.

Так что на следующий день после отставки Бойл вернулся в качестве консультанта в свой чикагский офис и продолжал делать то, чем занимался с 1962 года. Он оставался там еще восемнадцать месяцев, пока Моррис и Ева не были благополучно эвакуированы и пока не закончилась операция «Соло».

Сегодня Бойл — директор по безопасности в большом конгломерате, который сражается с гангстерами, а не с коммунистами (по его мнению, это одно и то же). Он живет в прелестном домике с очаровательной женой и в шестьдесят шесть лет остается в прекрасной физической форме; его вес — почти тот же, что был сорок пять лет назад в период службы в морской пехоте. Он безумно любит своих детей и внуков, которые живут безбедно благодаря его усилиям, а также католическому благотворительному обществу, которому Ева и Моррис пожертвовали 10 000 долларов от ФБР. Он постоянно общается с братьями и старшей сестрой — монахиней. Еще он часто беседует с Джоном Лэнтри. Как говорила Ева, «у нас всегда находилось, о чем поговорить».

В августе 1981 года Бойл и другие агенты перевезли Морриса и Еву в высотный кондоминиум на севере Майами. Оттуда открывался дивный вид на Атлантику, на элегантные яхты и огни Майами. Квартира была достаточно просторной, чтобы каждому нашлось место для занятий и приема гостей. В фойе круглосуточно дежурила охрана, что позволяло не пускать незнакомых людей, не посоветовавшись сначала с Моррисом и Евой.

Их часто навещали агенты ФБР, и трое стали очень близкими друзьями: Айвэн С. Смит, Уэсли Робертс и Барбара Мозер. Смит появился у них после того, как стал руководить майамским отделением ФБР и понял, что нашел «золотую жилу» разведслужбы, которую еще можно разрабатывать.

Ева вспоминала:

«Когда А. С. (Смит) стал боссом, мы как будто вернулись к старой работе. К нам начали приезжать люди из Майами и Вашингтона, они возили нас в Вирджинию и обращались, как с королевским семейством. Они расспрашивали Морриса о том, что происходит в России, а меня — о наших московских знакомых и их женах, а иногда хотели узнать о давно прошедших вещах. Эти разговоры приободрили Морриса; он мог беседовать всю ночь, не уставая».

С момента первого сердечного приступа в 1940 году Моррис много раз обманывал ожидания врачей и страховой компании. Часто «скорая» увозила его в больницу, врачи сражались за его жизнь, и все равно он возвращался домой. В конце мая 1991 года Еве пришлось вызвать «скорую» еще раз, и тут она поняла, что домой он уже не вернется. Она осталась вместе с ним в больнице, и, когда второго июня он умер, держала его за руку.

В июне Еве было что-то около восьмидесяти одного, а может, девяноста одного года, либо где-то между этим, и она ничего больше не могла сообщить ФБР. Тем не менее Смит позаботился, чтобы, согласно письменному указанию из Вашингтона, ФБР выплачивало Моррису и Еве содержание до конца жизни, и это было сделано. Майамское отделение прислало Еве компаньонку, агенты Робертс и Мозе часто ее навещали, Джим Фокс регулярно звонил из Нью-Йорка, в гости приезжали племянники и племянницы из Чикаго. Но все же ФБР тщательно скрывало местонахождение Евы от всех, кроме самых надежных друзей. Гэс Холл вплоть до 1993 года посылал в Чикаго запросы, пытаясь ее обнаружить.

Ева очень ждала выхода в свет истории их с Моррисом жизни и была готова говорить об этом с журналистами и историками. В июне 1995 года, услышав, что она в больнице, я позвонил туда, и она заверила, что все будет в порядке. А через три дня умерла.

Около сотни родственников и друзей, включая совсем молодых людей, собрались в той же чикагской часовне, где отпевали Морриса. Теперь незачем было скрывать правду, и произносящий надгробную речь объявил о присутствии пяти представителей ФБР — Барбары Мозер, Уэсли Робертса, Карла Фреймана, Джеймса Фокса и Уолтера Бойла. О Еве говорили как о героине Америки: все отметили ее вклад в дело разведки. На этот раз удивленные возгласы прихожан выражали скорее гордость и почтение, чем удивление и шок. После службы многие скорбящие, особенно молодежь, еще долго не расходились, выжидая момента, чтобы пожать руку агентам ФБР.

Я заметил Уэсли Робертсу, что мне особенно жаль того, что Ева не дожила до выхода в свет этой книги — книги о них с Моррисом.

— Она прочитала каждое слово рукописи, — ответил он. — И умерла счастливой и умиротворенной.

Приложение А

Миссии «Соло»

Моррис Чайлдс (CG-5824S*) провел в Советском Союзе и других коммунистических странах под контролем ФБР пятьдесят две миссии; Джек Чайлдс (NY-694S*) провел пять миссий. С 1962 года Ева Чайлдс сопровождала Морриса во всех поездках, кроме двух. Пять миссий Джека Чайлдса помечены «агент 69», все остальные относятся к Моррису Чайлдсу. Список не включает поездок в Канаду и Мексику.

Первая миссия 24.04.58–21.07.58 Москва, Пекин Вторая миссия 18.01.59–26.02.59 Москва.

Третья миссия 23.09.59–11.01.59 Москва, Пекин, Шанхай Четвертая миссия (агент 69) 03.02.60–10.03.60 Прага, Москва Пятая миссия 05.05.60–10.05.60 Гавана.

Шестая миссия 09.07.60–30.07.60 Прага, Москва Седьмая миссия 01.08.60–25.08.60 Гавана.

Восьмая миссия 22.09.60–17.12.60 Москва.

Девятая миссия (агент 69) 18.06.61–13.07.61 Москва.

Десятая миссия 02.10.61–05.12.61 Москва.

Одиннадцатая миссия 16.10.62–19.12.62 Москва, Прага, Будапешт Двенадцатая миссия (агент 69) 28.04.63–21.05.63 Москва.

Тринадцатая миссия 07.08.63–25.08.63 Москва, Прага Четырнадцатая миссия 01.11.63–02.12.63 Москва.

Пятнадцатая миссия (агент 69) 19.04.64–05.06.64 Москва, Гавана Шестнадцатая миссия 19.10.64–29.10.64 Москва.

Семнадцатая миссия 30.11.64–31.12.64 Москва.

Восемнадцатая миссия 19.02.65–26.04.65 Москва.

Девятнадцатая миссия 19.10.65–12.11.65 Москва, Прага Двадцатая миссия 18.03.66–25.04.66 Москва, Прага, Зап. Берлин Двадцать первая миссия 07.08.66–15.10.66 Москва, Прага, Берлин Двадцать вторая миссия 08.01.67–30.01.67 Москва.

Двадцать третья миссия (агент 69) 02.04.67–18.04.67 Москва.

Двадцать четвертая миссия 19.10.67–04.12.67 Москва.

Двадцать пятая миссия 21.02.68–16.03.68 Прага, Москва Двадцать шестая миссия 17.04.68–06.05.68 Прага, Будапешт Двадцать седьмая миссия 08.06.68–29.08.68 Москва.

Двадцать восьмая миссия 23.08.68–29.08.68 Москва.

Двадцать девятая миссия 27.09.68–10.10.68 Будапешт, Москва Тридцатая миссия 15.11.68–02.12.68 Будапешт, Москва Тридцать первая миссия 22.02.69–31.03.69 Будапешт, Москва.

Тридцать вторая миссия 17.05.69–30.05.69 Будапешт, Москва.

Тридцать третья миссия 05.09.69–18.09.69 Москва.

Тридцать четвертая миссия 30.11.69–18.12.69 Москва.

Тридцать пятая миссия 20.02.70–05.03.70 Москва.

Тридцать шестая миссия 08.04.70–07.05.70 Москва, Будапешт.

Тридцать седьмая миссия 24.11.70–13.12.70 Москва, Берлин.

Тридцать восьмая миссия 14.03.71–19.04.71 Прага, Москва.

Тридцать девятая миссия 05.09.71–17.09.71 Москва.

Сороковая миссия 24.11.71–16.12.71 Москва, Варшава.

Сорок первая миссия 05.02.72–16.02.72 Москва, Польша.

Сорок вторая миссия 19.03.72–30.04.72 Москва.

Сорок третья миссия 02.06.72–05.07.72 Москва.

Сорок четвертая миссия 04.10.72–26.10.72 Москва.

Сорок пятая миссия 11.12.72–06.01.73 Москва.

Сорок шестая миссия 09.04.73–30.04.73 Москва.

Сорок седьмая миссия 21.11.73–12.12.73 Москва.

Сорок восьмая миссия 18.02.74–07.03.74 Москва.

Сорок девятая миссия 22.04.74–23.05.74 Москва.

Пятидесятая миссия 06.09.74–03.10.74 Москва.

Пятьдесят первая миссия 25.11.74–13.12.74 Москва.

Пятьдесят вторая миссия 02.06.75–16.06.75 Москва.

Пятьдесят третья миссия 14.10.75–05.11.75 Москва, Польша Пятьдесят четвертая миссия 16.02.76–13.03.76 Москва.

Пятьдесят пятая миссия 30.11.76–31.12.76 Москва, Будапешт Пятьдесят шестая миссия 24.05.77–25.06.77 Москва.

Пятьдесят седьмая миссия 21.10.77–20.11.77 Москва, Прага

Приложение В

Советские выплаты в фонд компартии США

В 1958 году в ходе операции «Соло» Советский Союз начал снабжать деньгами КП США. Сначала представители Компартии Канады передавали деньги Джеку или Моррису Чайлдсам в Торонто или Нью-Йорке. С 1960 года офицеры КГБ вручали деньги Джеку Чайлдсу на секретных встречах в Нью-Йорке. Ниже приводятся суммы ежегодных выплат. Временами, когда Моррис Чайлдс бывал в Москве, Советы передавали ему суммы в валюте, эквивалентные нескольким тысячам долларов. Некоторые из нижеуказанных сумм не являются круглыми из-за их конвертации в доллары.

1958

$

75

000

1959

$

200

000

1960

$

298

885

1961

$

370

000

1962

$

172

000

1963

$

583

606

1964

$

739

032

1965

$1

054

616

1966

$

743

829,19

1967

$1

049

069,90

1968

$

1141

354,80

1969

$1

516

808,90

1970

$

1066

742,80

1971

$1

043

440,12

1972

$1

634

370,80

1973

$

1260

344,26

1974

$1

832

376,80

1975

$1

792

676

1976

$

1997

651,28

1977

$

1981

594

1978

S2

355

612

1979

$

2632

196

1980

$

2775

000

Приложение С

Офицеры КГБ, занятые в операции «Соло»

В течение двадцати трех лет КГБ оплачивал работу своих офицеров, действующих в ООН в качестве дипломатов, чтобы они контактировали с Джеком и Моррисом Чайлдсами: передавали инструкции, документы и деньги, а также принимали от них сообщения. Ниже приведен список этих офицеров и указаны годы, в течение которых они были заняты в операции «Соло» (которую русские называли «Морат») в Нью-Йорке.

1959–1961 Владимир Барковский.

1962 Валентин Зайцев.

1962–1963 Алексей Колобашкин.

1963 Гречухин (имя неизвестно).

1964 Алексей Колобашкин и Владимир Чачакин 1965–1968 Николай Таланов (помощник Иван Белов).

1968–1974 Владимир Чачакин (помощники Юрий Гермаш и Владимир Тулинов).

1974–1977 Юрий Журавлев 1977–1980 Анатолий Портянов 1980–1982 Константин Корявин

Приложение D

Секретные коммунистические документы

Приведенные ниже разнообразные документы иллюстрируют секретные связи и отношения между коммунистическими партиями Советского Союза и Соединенных Штатов. Два из них также показывают, как Моррис Чайлдс использовал свое знание коммунистической идеологии, чтобы манипулировать Советами.

Конфиденциально

Меморандум товарищу Димитрову.

Еще один персональный вопрос я должен поднять из-за его возможной будущей политической важности. Около семи лет моя младшая сестра Маргарита Браудер работала в различных европейских странах на иностранный отдел НКВД. Мне известно, что ее работа была ценной и успешной, и она не выражала желания ее оставить. Но мне кажется, что ввиду того, что мое участие в национальных политических делах возрастает, а связи в вашингтонских политических кругах усиливаются, это может стать опасным для моей политической работы, особенно если враждебные круги в Америке смогут любыми средствами получить данные о работе моей сестры и использовать эту информацию в Америке. Политическое значение такой опасности, которая должна быть вам очевидна, непосредственно связано как с отношениями между СССР и США, так и с деятельностью нашей партии в Америке. Я поднял этот вопрос, так что, если вы согласитесь с существованием этой опасности и сочтете это достаточно важным, для обеспечения безопасности вы можете предпринять шаги по освобождению моей сестры от ее нынешней работы и возвращению в Америку, где ее можно будет использовать в других областях деятельности.

С братским приветом, Эрл Браудер.

Москва, 19 января 1938.

Эрл Браудер, глава американской компартии, направил этот меморандум Георгию Димитрову, который в 1938 году был главой Коминтерна. Димитров переправил его Николаю Ежову, руководителю НКВД (предшественник КГБ) с рекомендацией освободить сестру Браудера от задания по шпионажу в Германии. Готовность Советов пойти навстречу просьбе Браудера свидетельствует о серьезности, с которой они относились к Браудеру и американской компартии. Историк Герберт Ромерштейн обнаружил меморандум в советских архивах.

Фонд 495, опись 74, дело 465, стр. 5.

Товарищу Ежову.

Посылаю вам записку товарища Браудера (генерального секретаря американской коммунистической партии); я со своей стороны полагаю политически целесообразным освободить его сестру от работы в иностранном отделе НКВД.

24 января 1938 с товарищеским приветом Г. Димитров.

№. 153/ЛД.

Просьба Браудера на английском была послана товарищу Ежову, копия не сохранилась.

Жалобы на особые привилегии в социалистических странах.

Меморандум.

В марте 1965 в ходе краткого визита в ГДР и Чехословакию среди экономистов и других специалистов я слышал серьезные разговоры о безразличном или отрицательном отношении рабочего класса к лидерам и целям социализма. Особые привилегии для высших лидеров и, в меньшей степени, для бюрократов упоминались как главная причина такого отношения. Мне говорили о специальных магазинах в Праге, где только высшие функционеры могли купить прекрасные продукты, которые нигде больше нельзя было достать. Человек, с которым я беседовал, предлагал посетить такой магазин с тем, кто пользовался привилегией делать в нем покупки. Эти и подобные жалобы мне доводилось слышать в Нью-Йорке от жены чехословацкого служащего Организации Объединенных Наций.

Октябрь 1965 года я провел в СССР. От переводчика и некоторых других людей я слышал комментарии, выказывающие негативное отношение к правящей верхушке; они, однако, могли просто отражать их личные обиды на что-то или что-либо еще в этом роде.

За два дня до отъезда из СССР я провел вечер с советским журналистом — типичным представителем молодого поколения «рассерженных», который в очень резких выражениях отзывался о руководстве партии и профсоюзов. Он заявлял, что в основном все они карьеристы, типичные бюрократы, которым безразлично благосостояние рабочих, что от них рабочим нет никакого проку и что верхушка партийного и государственного руководства пользуется огромными привилегиями, выделяя себя в отдельную касту. Среди прочего он отметил специальные магазины, где высшее руководство могло приобрести вещи, недоступные больше нигде, и по более низким ценам, чем гораздо худшие вещи в обычных магазинах.

На следующий день у меня был ланч с корреспондентом «Правды», который был кем угодно, но не «рассерженным» молодым человеком. Я спросил его об этом. Он сказал, что отчасти это верно. Он не знал, существуют ли еще специальные магазины.

Но, сказал он, наибольшее негодование вызывали специальные надбавки к отпускным, которые получали высшие лидеры и должностные лица. Он также сказал, что привилегии были меньше, чем утверждали.

Было уже поздно устраивать дискуссию с кем-то из руководства СССР, но на следующей неделе я встретился с директором и персоналом Высшей партийной школы в Будапеште и спросил их про особые привилегии в Венгрии. Директор сказал, что в Венгрии эта проблема значительно ослабела. Теперь в Будапеште она не столь очевидна. Но в провинции некоторые местные начальники возводят себе шикарные особняки и ведут себя так, словно это их частные владения. Он допускал, что эта проблема острее стоит в других социалистических странах, включая СССР.

В феврале 1966 года меня посетил профессор из Болгарии, бывший министр финансов, который угодил в тюрьму во времена процесса Трайчо Костева. Я спросил его про особые привилегии в Болгарии. Он сказал, что это серьезная проблема, и привел мне несколько примеров.

В маленьких городах, где есть перебои с электричеством, все партийные функционеры и активисты живут в отдельном районе. Этот район продолжает получать электричество, когда в остальных частях города его нет.

Члены ЦК и другие высшие чины имеют по 600 квадратных метров жилплощади. В их распоряжении особые курорты, укомплектованные персоналом, которого достаточно на 50 — 100 гостей, но на практике все они обслуживают одну семью и ее друзей всего несколько недель в году.

Он жаловался, что в СССР высшие функционеры получают в качестве отпускных на месяц до 2000рублей.

Конечно, эти слова о месячных расчетах нельзя считать полностью достоверными, они наверняка содержат неточности, но все же я не считаю это плодом чьего-то воображения.

Очевидно, существует черта, за которой дифференцированные доходы от вклада верхушки в общество становятся особыми привилегиями и теряют свое историческое значение, что ухудшает отношения между народом и его лидерами. В свою очередь, это не дает возможности полностью вовлечь массы в строительство социализма, развращает получателей этих привилегий и дает орудие пропаганды силам мирового капитализма.

Я не берусь утверждать, где эта черта. Некоторые из примеров, приведенных выше, и некоторые документированные случаи расходов, приводимые в капиталистической прессе (в т. ч. личный сопровождающий повар Громыко), оставляют у меня впечатление, что этот предел может быть значительно превышен. Очевидно, в прошлом эта проблема стояла еще острее, и сейчас острота ситуации убывает, но, возможно, недостаточно решительно и быстро.

Я думаю, что эта проблема должна быть рассмотрена на высшем уровне. Материальные привилегии высшего руководства должны контролироваться демократическим путем вне партии и не должны достигать уровня, на котором их приходится хранить в секрете во избежание негативной реакции публики.

Не хуже любого другого Моррис Чайлдс знал, что в коммунистических странах номенклатура, или правящий класс, наслаждается привилегиями, льготами и роскошью, отторгая обычный простой народ. Сам Моррис часто посещал один из их специальных магазинов, где мог бесплатно брать качественные импортные продукты. Чтобы придать дополнительный блеск своему образу идеалиста — большевика старой закалки, Мрррис представил этот меморандум Международному отделу Центрального Комитета, словно открыл что-то шокирующее.

«Эйбл Кит — Хиллу — конфиденциально».

Дело… связано с довольно серьезной политической проблемой, с которой мы столкнулись. Для революционных движений мира эта проблема не новая. По существу, эта проблема — мелкобуржуазный радикализм. Как мы знаем, это часть общего процесса радикализации и подъема масс. Она отражает природу кризиса капитализма. Проблема мелкобуржуазного радикализма обостряется, когда мелкобуржуазные элементы, студенты и молодежь люмпенизируются и мелкобуржуазный радикализм переходит в индивидуальные акты террора и анархию.

Это диалектическая взаимосвязь роста реакционного террора государства монополистического капитализма и террактов левых индивидуалистов и левых групп. Эти акты становятся оправданием для более реакционной политики, а также препятствием для мобилизации масс на борьбу против буржуазного террора. В такие левые группы проникают полицейские и агенты ФБР, которые часто провоцируют силовые акции левых групп. Такие взаимосвязи двух процессов создают для революционного движения ряд очень реальных и сложных проблем. ЭТО СВЯЗАНО С НОВОЙ ФАШИСТСКОЙ ОПАСНОСТЬЮ ДЛЯ НАШЕЙ СТРАНЫ.

…была членом нашей партии около трех лет. Но она всегда склонялась в сторону мелкобуржуазных радикальных групп. Она была и остается последовательницей Маркузе. Она сотрудничала с группами типа «черных пантер». Одна из новых теорий мелкобуржуазного радикализма заключается в том, что все чернокожие заключенные — это заключенные политические.

…была вовлечена в попытку освободить некоторых из этих чернокожих заключенных, которые сидели в тюрьме за обыкновенные преступления (далее неразборчиво).

…как сестра одного из заключенных. План освобождения заключенных был выработан во время этих поездок. Вроде бы она даже купила оружие и машину для побега.

Сейчас она скрывается. Хотя мы не согласны с ее действиями, мы готовы помочь ей покинуть страну. Но работающие с ней люди чувствуют, что сейчас для такой попытки не время. Мы считаем, она должна будет попасть в какую-нибудь соцстрану. Она очень интеллигентная молодая особа, которая привержена мелкобуржуазному радикализму.

Моррис Чайлдс мог говорить и писать, как коммунист, и так же думать. В этом наброске меморандума для Международного отдела он показал то мастерство, которое помогало ему убеждать коммунистических диктаторов, что он на самом деле был одним из них. («Эйбл Кит» — условный код Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза.)

Советы регулярно выпускали инструкции для коммунистических партий по всему миру и ожидали от них подчинения. Это типичная инструкция, полученная американской компартией:

Коммунистическим партиям в капиталистических странах, странах, недавно получивших независимость, и странах, находящихся под господством империализма:

Борьба против нарастания агрессии американского империализма в Индокитае является теперь самой насущной и решающей проблемой в борьбе за мир во всем мире и против ядерной войны.

Важным моментом является то, что не нужно считать это непременным началом новой мировой войны. Опасность очень серьезна, но все еще есть возможности свернуть с этого пути.

На самом деле есть все причины верить, что администрация Джонсона все еще может осмысленно отнестись к идее изменить сегодняшнее направление своей политики и даже остановить ее.

Народ Соединенных Штатов не поддерживает эту агрессию. В нашей истории еще не было примера такого сопротивления широких масс магистральному политическому курсу правительства, как это происходит с агрессией в Индокитае. Это сопротивление растет и в будущем станет более гласным.

Антивоенные акции вокруг этой войны являются ключевым оружием такой борьбы. Среди множества проявлений подобной активности мы хотим поддержать организацию «народного бойкота американских товаров». Она может, и уже подтвердила это в прошлом, эффективно содействовать конкретным действиям, предпринимаемым народными массами. Это очень чувствительно, поскольку проблемы американского капитализма заключаются в торговом балансе и оттоке золота. Это чувствительно, поскольку американский капитализм знает, что бойкот японских и немецких товаров во время второй мировой войны все еще влияет на покупательский спрос части населения Соединенных Штатов, и они не хотят развития таких тенденций.

Бойкот должен быть организован и поддержан широчайшими возможностями борцов замир. Из-за критичности момента это должно быть сделано как можно скорее. В данный момент организация бойкота должна быть поднята на уровень общенародного движения.

Это может быстро усилить давление, уже оказывающееся на политику американской агрессии в Южном Вьетнаме.

Советы постоянно просили Холла анализировать общественное мнение и политические тенденции. Большинство ответов на самом деле были составлены Моррисом. Это расшифрованный запрос Холлу:

Гэсу Холлу.

Мы хотели бы знать вашу оценку состояния общественного мнения в США — отношение к администрации Никсона. Как изменилось настроение общественного мнения — каковы основные тенденции. Мы особенно хотели бы знать вашу оценку руководства партии, отношение различных слоев американского народа к СССР.

Немедленно получить (ответ) от Дуба его оценку администрации Никсона и т. п. (запрос был дан ему 16.02.71). Это будет оценено ЦК. Это повлияет на доклад Брежнева на 24-м съезде.

Закрытый канал будет занят с начала и до конца съезда. Смотри «Рузвельт Авеню» каждый день (кроме субботы и воскресенья).

Доставка 18 марта 7.30 пополудни в Вестчестере (возможно, двести пар ботинок).

Нужны еще два новых места встреч на Нижнем Манхэттене.

Нужно больше тайников.

Делегации (обе — КП США и Пуэрто-Рико) должны прибыть в Москву за б дней до начала съезда. До отъезда из США необходимо сделать прививки от оспы. В противном случае необходимо прибыть за 12 дней до съезда и пройти вакцинацию в Москве. (Все едущие в СССР должны быть вакцинированы.)

Послать Весне две партии ботинок по его ОК.

Улучшенный микропередатчик будет отправлен позднее (Весне).

Есть ли у Весны информация относительно мемуаров Льва Троцкого, которые должны быть опубликованы.

Это солидное оперативное послание, переданное КГБ по радио Джеку Чайлдсу от лица Международного отдела. Эта версия была расшифрована, но все еще содержит некоторые закодированные слова: «Дуб» означает Гэса Холла, «Весна» означает Джека Чайлдса, «ботинки» означает деньги, «200 пар ботинок» — $200 000. В первом абзаце «сс» (т. е. ЦК) означает Центральный Комитет.

Примечания

1

В самых секретных документах ФБР Моррис Чайлдс числился как CG-5824S*. Между собой агенты ФБР называли его просто «58-й». CG означало Чикаго; S — безопасность; а звездочка сообщала, что агент не может быть вызван в суд для дачи свидетельских показаний и не подлежит опознанию. — Примеч. авт.

2

Суд присяжных оправдал Дэвис. Присяжных могли бы заинтересовать показания Морриса, однако он не мог выступать в суде и давать показания как свидетель. — Примеч. авт.

3

Позже, припоминая их разговор, Фокс сказал: «Мы пили не для того, чтобы напиться. Мы отложили обед, потому что не хотели, чтобы эти минуты закончились. Мы боялись, что они больше уже не повторятся». — Примеч. авт.

4

Многие бывшие сотрудники американской разведки, ЦРУ и ФБР, среди которых немало моих лучших друзей, до сих пор не могут говорить о покойном сенаторе Черче иначе как с презрением. Они осуждают его за левые взгляды и считают, что ради своих политических целей он нанес непоправимый ущерб американской разведке. Его действия, относящиеся к операции «Соло», говорят сами за себя. — Примеч. авт.

5

Среди них были Никита Хрущев, Леонид Брежнев и Юрий Андропов, руководители Советского Союза; Михаил Суслов, главный идеолог ЦК; Борис Пономарев, глава Международного отдела ЦК; Отто Куусинен, теоретик и член Коммунистического Интернационала (Коминтерна); Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай, руководители Китая; Хо Ши Мин, руководитель Вьетнама; Вальтер Ульбрихт и Эрих Хонеккер, руководители ГДР; Иосип Броз Тито, руководитель Югославии; Фидель Кастро, руководитель Кубы, и Пальмиро Тольятти, руководитель Итальянской коммунистической партии. — Примеч. авт.

6

В американских разведывательных кругах долгое время считалось, что ЦРУ получило текст доклада от израильтян. Это вполне возможно, но, судя по категорическим заявлениям, сделанным автору агентами ФБР Дональдом Е. Муром, Уолтером Бойлом, Уильямом Браннигеном и Джоном О’Тулом, первую копию правительству США предоставило ФБР. Бранниген и О’Тул умерли, Мур и Бойл — живы. — Примеч. авт.

7

Историк Бертрам Д. Вулф, которого Моррис знал по партии, так прокомментировал значение этого документа:

«Этот доклад, по всей видимости, является наиболее значительным документом коммунистического движения… Это самый разоблачительный обвинительный акт, вынесенный коммунистом, самый беспощадный приговор советской системе, когда-либо оглашенный советским руководителем.

Это стало настоящим кошмаром в равной мере как для сторонников, так и для противников коммунизма. Видеть одного из создателей атмосферы террора и ужасающего культа живого бога спокойно докладывающим съезду о тех, кто был жертвами этого террора и приверженцами культа; слушать признания о том, что происходило за сценой, о фальсифицированных признаниях, пытках, узаконенных убийствах, о не только физическом и духовном истреблении преданных товарищей и близких друзей, но и уничтожении самих их имен; видеть, как докладчик ожидает отпущения грехов и прощения и даже сохранения абсолютной власти за то, что он наконец-то раскрыл некоторые из преступных тайн, соучастником которых был сам; наблюдать широкую самодовольную улыбку, которая лишала пугающие признания малейшей степени раскаяния; слышать только о «его» вине и ни звука о «своей» и «нашей»; чувствовать, что этой жалкой кучкой людей, теперь разоблачающей козни друг друга, было совершено гораздо больше чудовищных преступлений против беззащитного народа; думать о том, что люди способны так поступать друг с другом, терпеть, одобрять и даже приветствовать такие действия, способны наделять себя абсолютной властью над верой и поступками, над поведением и моралью, над жизнью, смертью и добрым именем умерших, над промышленностью и сельским хозяйством, над политикой и общением, над искусством и культурой, а потом слышать, что система, способная породить такие ужасные вещи, по-прежнему остается лучшей в мире и что оставшиеся в живых члены этой кучки по-прежнему непогрешимы в своей коллективной мудрости и безграничной коллективной власти… Кто мог бы читать текст этого доклада без ужаса и отвращения?» — Примеч. авт.

8

Бар, где незаконно торгуют спиртными напитками (амер. жаргон). — Примеч. пер

9

Другими китайскими лидерами, с которыми беседовал Моррис, были Чень Фу, Ли Цидзин, Тань Мин дзяо, Лин Тан, Ю Цидзин, Ли Шеньян, Кан Шен, Дэн Сяопин, Су Б инь и Лили Нинь Ити. — Примеч авт.

10

За годы работы Моррис переправил из Советского Союза множество документов. Некоторые из них были оригиналами, предназначенными для передачи Холлу. Другие — нелегально сделанными копиями. В интервью, которое он дал спустя четверть века, Моррис не мог припомнить, были документы, переданные им в декабре 1960 года, подлинниками или копиями. — Примеч. авт.

11

Лига плюща — ассоциация восьми университетов и колледжей на северо-востоке Соединенных Штатов, включает в себя такие старейшие учебные заведения, как Гарвард и Принстон. Получила свое название из-за плюща, покрывающего стены старинных учебных зданий. — Примеч. пер.

12

Один из братьев Бойла стал врачом, другой — архитектором, третий — профессором университета. Его сестра стала монахиней и учительницей, продолжив традицию сестры Кэтрин Пьер. — Примем, авт.

13

В ходе расследования Ева сказала расспрашивавшему ее агенту: «В 20-е годы большинство девушек шли в колледж для того, чтобы подцепить приличного мужа. Я хотела получить и мужа, и степень. В те времена степень что-то значила». — Примеч. авт.

14

Газета Коммунистической партии США. — Примеч. авт.

15

Мостовец имел в виду сотрудника КГБ Юрия Ивановича Носенко, который, сам об этом не подозревая, косвенно повлиял на ход операции «Соло». — Примеч. авт.

16

Другое название острова Тайвань. Коммунистические власти Китая считают Тайвань неотъемлемой частью Китая, временно захваченной буржуазными (гоминьдановскими) силами. — Примеч. ред.

17

Инцидент, случившийся в Вашингтоне в начале августа 1969 гола, показал, что русские действительно имели в виду именно то, что говорили. — Примем, авт.

18

Газета итальянской компартии. — Примеч. авт.

19

Китайский порт. — Примеч. авт.

20

Книга называлась «КГБ: Тайные дела советских секретных агентов» и была написана мной. Европейская разведслужба назвала мне Чачакина в качестве лучшего примера прекрасного офицера КГБ, занимающегося своим разрушительным делом под крышей штаб-квартиры ООН в Нью-Йорке, а другая иностранная спецслужба подтвердила, что Чачакин в самом деле был блестящим офицером КГБ. Ни одна из этих служб на самом деле не знала, что Чачакин делал в Нью-Йорке, и я, конечно, тоже. Профессиональные исследователи, занимавшиеся документами и проверкой рукописей, справлялись в первоисточниках. Из-за того что ФБР не предоставляло никакой информации о Чачакине, подтверждения на него не запросили. Таким образом, ФБР не предостерегли о разоблачении Чачакина и лишили возможности предупредить это разоблачение. — Примеч. авт.

21

Сменив статус достаточно искушенного человека и мудрого главы ООН на маску невинного простака из маленькой азиатской страны, У Тан позднее утверждал: никто никогда не говорил ему, что Лессовский — заслуженный ветеран КГБ, и, конечно же, ему самому и в голову никогда не приходило интересоваться прошлым советского человека, приглашенного на роль личного советника.

22

Советы не называли Моррису конкретно, какое оружие их беспокоит, а он не видел причины спрашивать. Факты показывают, что их беспокоили грядущие «першинги» и крылатые ракеты, нейтронные бомбы, а также бомбардировщики В-1, — все это производилось по технологии, которой они ни тогда, ни сейчас овладеть не могли.

23

Так как Бойл и Лэнтри не могли хранить копии письма, они думали (но не были уверены), что неприкосновенность распространяется на всех членов команды «Соло». — Примеч. авт.

24

Более двадцати лет советские и американские ракеты были нацелены друг на друга. Все они могли лететь на примерно одинаковой высоте и по одинаковым траекториям. Программа СОИ предусматривала создание перехватчиков, которые летели бы не выше советских ракет, за исключением момента, когда они перехватывали бы их на взлете. (Как показали детальные исследования, ни один американский журналист или политик не называл полет советских ракет в том же пространстве «звездными войнами».) — Примеч. авт.

Content

Бэррон Джон Операция «Соло»: Агент ФБР в Кремле

Джон Бэррон Операция «Соло» Агент ФБР в Кремле

От автора

предисловие

1. Мы победили

2. Человек Москвы

3. Забыт и найден

4. Первые достижения

5. Удача ФБР

6. В Кремле

7. На грани провала

8. Сенсация становится рутиной

9. Игры с КГБ

10. Большие дела возобновляются

11. Перекрестки истории

12. Опасные интриги

13. Угрозы изнутри

14. Тяжкое испытание

15. Под подозрением

17. Ехать или не ехать?

Эпилог

Приложение А Миссии «Соло»

Приложение В Советские выплаты в фонд компартии США

Приложение С Офицеры КГБ, занятые в операции «Соло»

Приложение D Секретные коммунистические документы

Примечания