Уильям Бойд

Неугомонная

Посвящается Сюзан

Мы часто говорим, что никто не знает, когда придет смерть, но час смерти видится нам где-то далеко и как бы в тумане; мы не думаем, что он имеет отношение к уже наступившему дню и что смерть — или ее первый натиск на нас — может произойти нынче же, во второй половине дня, в благополучии которой мы почти совершенно уверены, в той части дня, все часы которой мы уже распределили. Мы намечаем прогулку, чтобы надышаться на месяц вперед свежим воздухом, мы колеблемся, какое пальто лучше надеть, какого извозчика нанять, вот мы и в экипаже, день весь у нас перед глазами, но только короткий, потому что нам нужно вернуться вовремя — нас должна навестить наша приятельница; нам хочется, чтобы и завтра была такая же хорошая погода, и мы далеки от мысли, что смерть, которая движется внутри нас в какой-то иной плоскости, среди непроглядного мрака, выбрала именно этот день, чтобы выйти на сцену несколько минут спустя…

Марсель Пруст. У Германтов[1]

1

В самом сердце Англии

БУДУЧИ ЕЩЕ РЕБЕНКОМ, капризным и упрямым, я обычно вела себя плохо, а мать корила меня, говоря что-нибудь вроде: «Вот погоди, однажды кто-нибудь придет и убьет меня, тогда ты пожалеешь», или «Они появятся ниоткуда и уведут меня — как тебе это понравится?», или «Однажды утром ты проснешься, а мамы нет. Я исчезну. Вот погоди, увидишь еще».

Как ни странно, но дети не воспринимают всерьез подобные фразы. И теперь, когда я вспоминаю о том невыносимо жарком лете одна тысяча девятьсот семьдесят шестого, о том лете, когда вся Англия, разрываемая на куски беспрестанной жарой, металась в поисках глотка воздуха — я понимаю, что имела в виду моя мать, говоря такие вещи; я чувствую горечь темного потока постоянного страха, струившегося под спокойной гладью ее обычной жизни и не покидавшего ее даже спустя годы мирного безмятежного существования. Теперь я понимаю, что она всегда боялась того, что кто-то мог прийти и убить ее. И не напрасно.

Все началось, как мне помнится, в июне. Я не могу восстановить конкретную дату — скорее всего, это была суббота, поскольку Йохен не пошел в детский сад и мы вдвоем, как это обычно бывало по субботним дням, ехали в Мидл-Эштон. Из Оксфорда до Стратфорда мы двигались по шоссе, затем съехали с него у Чиппинг-Нортона на Ивсхэм, затем поворачивали снова и снова так, словно хотели перебрать все дороги по понижающейся шкале: автострада, шоссе, дорога класса «Б», проселок. В конце концов мы оказались на проселочной дороге, которая вела сквозь густую старую буковую рощу в узкую долину, к деревушке Мидл-Эштон. Такое путешествие я совершала, по крайней мере, дважды в неделю, и каждый раз, когда я это делала, мне казалось, что дорога уводила меня в самое сердце Англии — в зеленую всеми забытую зазеркальную страну Шангри-Ла, где все старело, становясь более замшелым и поблекшим.

Деревушка Мидл-Эштон выросла несколько веков назад вокруг построенного в стиле времен короля Якова поместья Эштон-Хаус, в котором до сих пор проживают дальние родственники первоначального его владельца и основателя, некоего Трефора Парри. Этот преуспевающий торговец шерстью, выставляя напоказ свое несметное богатство, построил в XVII веке огромное владение в самом центре Англии. Теперь, после многократной смены поколений безрассудно-расточительных потомков Парри и благодаря их неустанному самодовольному пренебрежению к усадьбе, она расшаталась и еле держалась на донельзя изъеденных древоточцем ногах, сдавая свою высохшую душу энтропии. Крыша правого крыла была покрыта просевшим брезентом, поржавевшие балки свидетельствовали о прошлых бесполезных попытках восстановить здание, а мягкий желтый известняк стен крошился в руке подобно намокшему поджаренному хлебу. Поблизости стояла сырая темная церквушка, затерявшаяся среди массивных черно-зеленых тисов, которые, казалось, стремились полностью поглотить дневной свет; унылый паб «Покой и изобилие», в баре которого можно было запачкать волосы жирной никотиновой смолой, налипшей на потолке, почта с магазином и винной лавкой, горстка сельских домов вразброс — крыши некоторых из них были крыты соломой, позеленевшей от мха — а также несколько интересных старых зданий с большими садами. Улицы в деревне были вдавлены в землю на шесть футов между высокими валами, поросшими густыми кустами по обеим сторонам так, что казалось, будто поток веков, подобно реке, разрушал их, создавая свои мини-долины, все глубже и глубже, забирая каждое десятилетие еще по футу. Высокие как башни дубы, буки, каштаны, покрытые сединой древности, погружали деревню в постоянные сумерки в дневное время, а по ночам, когда ветры двигали их могучими ветвями так, что старая древесина жалобно стонала, они устраивали атональную симфонию скрипов и стонов, шепотов и вздохов.

Мне не терпелось оказаться в щедрой тени Мидл-Эштона, поскольку это был очередной мутно-жаркий день (в то лето каждый день казался жарким), но мы еще не были сведены с ума этой жарой. Йохен сидел за моей спиной и смотрел в заднее окно машины — он говорил, что ему нравилось смотреть, как дорога «развинчивалась».

Я слушала музыку по радио, когда он задал мне вопрос.

— Мне не слышно, когда ты разговариваешь с окном, — сказала я.

— Извини, мамочка.

Сын повернулся и положил локти мне на плечи. Теперь я слышала его тихий голос в своем ухе.

— А бабушка твоя настоящая мама?

— Конечно настоящая, почему ты спрашиваешь?

— Не знаю… Она такая странная.

— Все кажутся странными, когда начинаешь думать об этом. Я странная… Ты странный.

— Это правда, — согласился он. — Я знаю.

Он уперся своим маленьким острым подбородком мне в плечо и принялся давить им дальше, работая мышцей у моей правой ключицы. Я почувствовала слезы на глазах. Время от времени он делал это со мной, мой Йохен, мой странный сын — он вызывал во мне желание заплакать по каким-то докучным причинам, суть которых я не в силах была объяснить.

На въезде в деревню, напротив угрюмого паба «Покой и изобилие», стоял доставивший пиво грузовик пивоварни. Он загородил дорогу, оставив пространство, едва достаточное, чтобы протиснуться моей машине.

— Ты поцарапаешь бок у Иппо, — предупредил Йохен.

У меня был старый, сменивший уже седьмого владельца пятой модели «рено» небесно-голубого цвета с розовым (замененным) капотом. Йохен хотел как-нибудь назвать машину, и я сказала, что поскольку этот автомобиль французский, то и имя у него должно быть французское. Я предложила назвать его Ипполит (в то время я что-то там исследовала и читала Тэна), так автомобиль у нас и стал зваться «Иппо» — по крайней мере, Йохен так его называл. Лично я не выношу людей, которые дают имена своим машинам.

— Не поцарапаю, я осторожно.

Мне почти удалось протиснуться, продвигаясь сантиметр за сантиметром, когда из паба вышел, как мне показалось, водитель грузовика. Он встал в центре прохода и стал театральными жестами предлагать мне продолжить движение. Это был моложавый мужчина с солидным брюшком, растянувшим фуфайку так, что эмблема пивоварни «Морреллс» на ней исказилась, и с расширявшимися книзу на светлом похмельном лице хвастливыми бакенбардами, которые могли бы стать предметом гордости любого драгуна викторианской эпохи.

— Ну-ну, давай, давай, дорогая, — звал он меня усталым манящим голосом. — Ведь это тебе не какой-нибудь там танк «шерман».

Поравнявшись с ним, я опустила стекло и улыбнулась.

— Если бы ты, засранец, убрал свое жирное брюхо с дороги, то мне было бы гораздо легче.

Прежде чем он успел прийти в себя, я нажала на газ и подняла стекло. Я чувствовала, как гнев улетучивался из меня с приятным покалыванием так же быстро, как и вспыхнул. Я была не в лучшем настроении, это — правда, поскольку тем утром попыталась повесить репродукцию картины в своем кабинете и с неизбежной неотвратимостью и неуклюжестью, свойственной персонажам мультфильмов, вместо гвоздя попала молотком прямо по ногтю большого пальца, которым придерживала крючок. Чарли Чаплин гордился бы мной, если бы увидел, как я с визгом прыгала и трясла ладонью так, словно хотела, чтобы она оторвалась от запястья. Сейчас этот ноготь под пластырем телесного цвета стал сине-фиолетовым, а крохотный комочек боли в пальце пульсировал в такт сердцу, подобно неким живым часам, отсчитывавшим секунды моей бренной жизни. Но едва только мы отъехали, я почувствовала, как глухо колотится от адреналина сердце и приятно кружится от безрассудной смелости своего поступка голова: в моменты, подобные этому, я осознавала всю мощь гнева, скрытого во мне — во мне и во всех представителях нашего биологического вида.

— Мамочка, а ты сказала нехорошее слово, — заметил Йохен. Его голос стал мягче от жесткости упрека.

— Извини, но этот дядя действительно рассердил меня.

— Он всего лишь хотел помочь.

— Ничего подобного. Он хотел унизить меня.

Йохен сел и какое-то время размышлял о новом слове, но скоро ему это надоело.

— Ну, наконец-то мы приехали, — сказал он.

Коттедж моей матери стоял среди буйной дикой растительности, окруженный изгородью из неподстриженных волнистых кустов, плотно увитых ползучей розой и ломоносом. Остриженная клочками вручную лужайка перед ним была влажного зеленого цвета, она бросала неприличный вызов неумолимому солнцу. Я думаю, что сверху коттедж с садом должны были выглядеть настоящим зеленым оазисом, чья лохматая пышность в то жаркое лето почти принуждала власти ввести немедленный запрет на использование шлангов для полива. Мать была самоотверженным энергичным садоводом: она сажала все плотно и тщательно полола. Если какое-то растение или куст росли пышно, она не вмешивалась, не беспокоясь даже в том случае, если это растение душило своих соседей или отбрасывало неуместную тень. По ее словам, сад должен был представлять собой управляемую запущенность: у мамы не было газонокосилки, она подстригала лужайку садовыми ножницами, — и она понимала, что это раздражало других жителей деревни, у которых аккуратность и порядок были раз и навсегда признаны бесспорными и очевидными достоинствами. Но никто не мог утверждать, что ее сад заброшен, или жаловаться на то, что он содержался в беспорядке: никто в деревне не проводил времени в своем саду больше, чем Сэлли Гилмартин. А то, что ее усилия были направлены на создание пышности и запущенности, могло, возможно, вызывать критику, но никак не осуждение.

Мы называли мамино жилище коттеджем, но на самом деле это был перестроенный в XVIII веке двухэтажный дом из тесаного камня, облицованный светлым известняком, с крышей, крытой керамической черепицей. На верхнем этаже сохранились старые окна с горизонтальной перекладиной, спальни были темными с низкими потолками, а на первом этаже окна были раздвижные. В дом вела красивая резная дверь с покрытыми желобами пилястрами и узорчатым фронтоном. Матери каким-то образом удалось купить этот дом у Хью Парри-Джонса, владельца Эштон-Хауса, страдавшего алкоголизмом, когда того приперло с деньгами сильнее обычного. Тыльной стороной дом был обращен к скромным останкам парка Эштон-Хауса, теперь представлявшим собой неухоженную и неокультуренную низину. Это было все, что осталось от тысяч холмистых акров, которыми первоначально владело семейство Парри в этой части Оксфордшира. С одной стороны дома стоял деревянный сарай-гараж, почти полностью заросший плющом и девичьим виноградом. Я увидела машину матери — белый «остин-аллегро» — и поняла, что она дома.

Вместе с Йохеном мы открыли ворота и отправились на поиски хозяйки дома. Йохен прокричал:

— Бабушка, мы здесь!

А в ответ из глубины дома донеслось громко:

— Гип-гип-ура!

И тут появилась она, перемещаясь в кресле-коляске по мощенной кирпичом дорожке. Остановившись, мама вытянула вперед руки, словно желая заключить нас в объятия, но мы оба застыли на месте от удивления.

— Это что еще такое? Почему ты в коляске? Что случилось? — спросила я.

— Завези меня в дом, дорогая, там я тебе все расскажу.

Пока мы с Йохеном завозили маму внутрь дома, я заметила у крыльца небольшой деревянный пандус.

— И как давно это с тобой случилось, Сэл? — спросила я. — Почему ты мне не позвонила?

— Ой, всего дня два-три, не хотела тебя зря беспокоить.

Я не почувствовала того волнения, которое, вероятно, должно было у меня возникнуть, поскольку мать выглядела совершенно здоровой: лицо слегка загорелое, густые русые с сединой волосы блестят и явно недавно подстрижены. В дополнение к этому импровизированному экспресс-осмотру, после того как мы завезли ее в дом, мама встала со своего кресла-коляски и без всякого усилия подошла к Йохену и поцеловала его.

— Я упала, — сказала она, показывая на лестницу. — На самых нижних ступеньках — споткнулась, упала и ударилась спиной. Доктор Торн посоветовал взять кресло-коляску, чтобы меньше ходить. Следует избегать нагрузок.

— А откуда взялся доктор Торн? Что случилось с доктором Бротертоном?

— Он в отпуске. Торн его замещает. Замещал.

Она сделала паузу.

— Симпатичный молодой человек. Уже уехал.

Мама проводила нас на кухню. Я поискала признаки больной спины в ее походке и осанке, но ничего не обнаружила.

— С коляской действительно легче, — сказала она, как будто чувствуя растущую во мне напряженность и мой скептицизм. — Коляска, она для передвижений по дому. Удивительно, сколько времени в день тратится на ходьбу.

Йохен открыл холодильник.

— А что на обед, бабуля?

— Салат. Слишком жарко, чтобы готовить. Налей себе что-нибудь попить, мой дорогой.

— А мне нравится салат, — объявил Йохен, протягивая руку за банкой кока-колы. — Я вообще больше люблю холодную еду.

— Вот и умница.

Мать отвела меня в сторону.

— Боюсь, что сегодня он не сможет остаться. Мне не справиться с коляской и всем прочим.

Я ничем не выдала своей досады и подавила приступ эгоизма: я привыкла посвящать субботний день исключительно себе самой, оставляя Йохена до вечера в Мидл-Эштоне, и мне без этого было не обойтись. Мать подошла к окну и, прикрыв рукой глаза, выглянула наружу. Ее кухня-столовая выходила окнами в сад, а сад соседствовал с лугом, который косили очень нерегулярно, иногда с перерывом в два или три года, в результате чего он был полон всевозможных полевых цветов и травы несчетного количества видов. А за лугом был лес, который звался Ведьминым, почему — все уже давно забыли: древние заросли дуба, бука и каштана. Все вязы уже, конечно, исчезли или почти исчезли.

«Здесь происходит что-то странное, — сказала я себе. — Что-то, не вписывающееся в рамки обычных странностей и утонченной оригинальности моей матери».

Я подошла к ней и успокаивающе положила руку на плечо.

— Все в порядке, старушка?

— Хм-м, я всего лишь упала. Организм пережил сильную встряску, как говорится. Неделя-другая, и со мной все будет в порядке.

— И ничего больше? Скажи мне…

Она повернула красивое лицо и посмотрела на меня своим знаменитым искренним взглядом, широко распахнув бледно-голубые глаза. Мне этот взгляд был хорошо знаком. Но теперь я была в силах противостоять ему после всего, что мне пришлось пережить, меня им было уже не испугать.

— А что еще может быть, дорогая? Старческое слабоумие?

Так или иначе, мама попросила отвезти ее в кресле-коляске через всю деревню на почту, чтобы купить ненужную пинту молока и взять газету. Она долго рассказывала миссис Камбер, хозяйке почты, о своей больной спине, а на обратном пути заставила меня остановиться, чтобы побеседовать о проблемах возведения стен с Перси Флитом, молодым местным строителем, и его давней подружкой (Мелиндой? Мелиссой?), пока те ждали, когда нагреется их жаровня — кирпичное сооружение с трубой, гордо установленное на мощеной площадке перед новой теплицей. Оба сочувствовали маме: падать — хуже некуда. Мелинда вспомнила, как ее старый дядюшка, перенесший инсульт, несколько недель не мог прийти в себя, после того как поскользнулся в ванной.

— Перси, я хочу такую же, — сказала мать, показывая на теплицу. — Мне очень нравится.

— Нужно все обмозговать, миссис Гилмартин.

— А как ваша тетушка? С ней все в порядке?

— Моя теща, — поправил Перси.

— Ах да, правильно. Ну конечно же теща.

Мы попрощались, и я опять принялась нудно толкать коляску по неровной дорожке, страшно злясь на себя за то, что согласилась принять участие в этой пантомиме. К тому же мама имела привычку обязательно комментировать все передвижения людей, как будто она проверяла время их ухода и прихода, подобно какому-то сверхретивому десятнику, неустанно контролирующему своих рабочих — она делала так всегда, насколько я помню. Я приказала себе успокоиться: сейчас мы пообедаем, потом я отвезу Йохена домой, он поиграет в саду, мы сможем погулять в университетском парке…

— Не сердись на меня, Руфь, — сказала мама, взглянув на меня через плечо.

Я перестала толкать коляску, вынула сигарету и закурила.

— А я и не сержусь.

— Еще как сердишься. Давай посмотрим, как у меня пойдут дела. Возможно, в следующую субботу со мной уже все будет в порядке.

Когда мы зашли в дом, Йохен, помолчав с минуту, мрачно изрек:

— От сигарет бывает рак, ты разве не знаешь?

Я недовольно фыркнула, и обедали мы уже в довольно напряженной атмосфере. Периоды долгого молчания прерывались только пустыми банальными фразами со стороны матери. Она уговорила меня выпить стакан вина, и я потихоньку стала расслабляться. Я помогла маме вымыть посуду. Стоя у нее за спиной, я вытирала тарелки, а она полоскала стаканы в горячей воде, в круглой как бочка раковине.

«Бочка-дочка, дочка-бочка, отыскала дочку в бочке», — рифмовала я про себя. А все-таки хорошо, что сегодня суббота, и не нужно преподавать, и не будет никаких учеников. Я подумала, что, возможно, не так уж и плохо провести какое-то время вдвоем с сыном. И тут моя мать что-то сказала.

Она снова прикрывала глаза ладонью, вглядываясь в лес.

— Что?

— Ты кого-нибудь видишь? Там, в лесу, видно кого-нибудь?

Я внимательно посмотрела.

— Никого не вижу. А что случилось?

— Мне показалось, что я кого-то заметила.

— Туристы, отдыхающие — сегодня суббота, солнце светит.

— Да, верно: солнце светит, и с миром все в порядке.

Мама подошла к шкафу и достала бинокль, который там хранила, затем вернулась к окну и навела бинокль на лес.

Я проигнорировала ее сарказм, пошла к Йохену, и мы стали готовиться к отъезду. Мать снова села в кресло-коляску и подчеркнуто направила ее к входной двери. Йохен рассказал бабушке о столкновении с водителем грузовика, развозившим пиво, и о том, как я, забыв о всяком воспитании, сказала нехорошее слово. Она закрыла ему лицо ладонями и с обожанием улыбнулась.

— Твоя мама может очень сильно разозлиться, когда на нее находит. Я уверена, что тот дядя был очень тупым, — сказала она. — А твоя мама — очень сердитая молодая женщина.

— Спасибо тебе за это, Сэл. — Я, наклонилась, чтобы поцеловать ее в лоб. — Я позвоню вечером.

— Нельзя ли попросить тебя об одолжении? Можешь, когда будешь мне звонить, после первых двух гудков положить трубку, а потом перезвонить снова? — и объяснила: — Так я буду знать, что это ты. В коляске ведь быстро по дому не проедешь.

И тут я впервые по-настоящему обеспокоилась: подобная просьба действительно могла оказаться признаком тихого помешательства или бреда — но мама поймала мой взгляд.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Руфь, — сказала она. — Но ты неправа, абсолютно неправа.

Она встала с кресла, высокая и несгибаемая.

— Подожди секунду, — попросила мама и пошла наверх.

— Ты опять рассердила бабушку? — тихим голосом укоризненно спросил Йохен.

— Нет, что ты.

Мать спустилась по лестнице — как мне показалось, без всяких усилий — с пухлой темно-желтой папкой подмышкой. Она протянула папку мне.

— Прочитай это.

Я взяла у мамы папку. В ней оказалось несколько десятков страниц — листы бумаги разного качества и разных размеров. Я открыла папку. На первой странице было написано: «История Евы Делекторской».

— Ева Делекторская, — протянула я озадаченно. — А кто это такая?

— Это я, — ответила мать. — Я — Ева Делекторская.

История Евы Делекторской

Париж, 1939 год

ВПЕРВЫЕ ЕВА ДЕЛЕКТОРСКАЯ увидела этого человека на похоронах брата Николая. На кладбище он стоял поодаль от остальных присутствовавших. На голове у него была шляпа — старая коричневая фетровая шляпа — и до того это ей показалось тогда странным, что прочно засело в голове, не давая покоя: что за человек догадался прийти на похороны в коричневой фетровой шляпе? Почему такое неуважение? И Ева зацепилась за эту мысль, чтобы сдержать охватившее ее страшное и гневное горе в узде: удивление и возмущение не позволяли горю поглотить ее полностью.

Они с отцом вернулись в свою квартиру раньше остальных. И когда отец зарыдал, Ева почувствовала, что тоже не может сдержать слез. Отец взял двумя руками фотографию Коли в рамке и сжал ее так крепко, словно она была прямоугольным рулем. Ева положила руку отцу на плечо, а другой быстро смахнула у себя со щек слезы. Она не находила слов, чтобы хоть как-то его утешить. Затем Ирэн, ее мачеха, принесла треснутый поднос с графином бренди и маленькими стопками, величиной с наперсток. Она поставила поднос и вернулась в кухню за тарелкой засахаренного миндаля. Ева присела перед отцом на корточки и протянула ему стопку.

— Папа, — простонала она, не в силах говорить нормально, — выпей немного — вот, смотри, я пью.

Она сделала небольшой глоток бренди и почувствовала, что губы онемели. Ей было слышно, как крупные слезы отца падали на стекло фотографии. Он посмотрел на дочь и, прижав ее к себе одной рукой, поцеловал в лоб.

— Ему было всего двадцать четыре… Двадцать четыре, а?..

Он прошептал это так, будто Колин возраст был чем-то совершенно фантастическим, словно бы кто-то сказал ему: «Ваш сын растворился в разряженном воздухе» или «У вашего сына отрасли крылья, и он улетел».

Ирэн подошла к мужу и осторожно взяла фотографию, аккуратно разогнув его пальцы.

— Mange, Sergei, — сказала она ему, — bois — il faut boire.[2]

Она поставила фотографию на ближайший стол и начала разливать бренди в стопки на подносе. Ева протянула тарелку с засахаренным миндалем отцу, и он взял немного, неловко уронив несколько штук на пол. Они медленно пили бренди, грызли орехи и говорили банальности: о том, как им повезло, что день выдался облачным и безветренным; как было бы неуместно на похоронах солнце; и как это было любезно со стороны старого мсье Дьюдонне добираться до них аж от самого Нюли-сюр-Сейн; и как безвкусно выглядели засушенные цветы, принесенные Лусиповыми. Как будто это все имело какое-то значение! Ева глаз не сводила с фотографии Коли, который улыбался в своем сером костюме так, будто удивленно слушал их болтовню с насмешливым выражением глаз. Внезапно она почувствовала, как на нее накатила приливная волна гнева, и она отвела взгляд. До чего же все обидно и нелепо! К счастью, тут позвонили в дверь, и Ирэн встала, чтобы встретить первого из гостей. Ева устроилась рядом с отцом, она слышала приглушенные звуки учтивого разговора в передней, где снимались пальто и шляпы, и даже сдержанный смешок, бывший проявлением той странной смеси сочувствия и невероятного облегчения, непроизвольно возникающего у вернувшихся с похорон.

Услышав этот смешок, отец Евы посмотрел на дочь, затем фыркнул и безнадежно пожал плечами, как человек, забывший ответ на простейший вопрос; и она неожиданно поняла, как он постарел.

— Теперь остались только мы с тобой, Ева, — сказал он, и ей стало ясно, что папа вспомнил о своей первой жене, Марии — его Маше, ее матери, — которая умерла много лет тому назад на другом краю света. Еве тогда было четырнадцать, а Коле — десять. Держась за руки, они стояли втроем на кладбище для иностранцев в Тяньцзине; воздух был полон лепестков цветов гигантской белой глицинии, росшей на кладбищенской стене: они походили на снежные хлопья, на крупные мягкие конфетти.

«Нас осталось только трое», — сказал он тогда, у могилы матери, крепко держа детей за руки.

— А кто был тот человек в коричневой фетровой шляпе? — спросила Ева, чтобы сменить тему разговора.

— Человек в коричневой фетровой шляпе? — переспросил отец.

Тут в комнату осторожно пробрались нервно улыбавшиеся Лусиповы, которые привели с собой толстую кузину Таню со своим новым мужем-коротышкой, и трудный вопрос о человеке в коричневой фетровой шляпе был моментально забыт.

Однако Ева увидела его снова, три дня спустя, в понедельник — в первый день ее выхода на работу, — когда решила сходить на обед. Он стоял под навесом epicene[3] напротив, в длинном пальто из твида — темно-зеленом — и в своей нелепой фетровой шляпе. Незнакомец встретился с Евой взглядом, кивнул и улыбнулся, а затем перешел дорогу, чтобы поздороваться, на ходу снимая шляпу.

Он заговорил на великолепном французском языке, абсолютно безо всякого акцента:

— Мадемуазель Делекторская, примите мои искренние соболезнования в связи с кончиной вашего брата. Извините, что не подошел к вам на похоронах, поскольку счел это неприличным — тем более что Николай так и не представил нас друг другу.

— Я и не знала, что вы были знакомы с Колей.

Это обстоятельство обеспокоило Еву: в голове у нее стучало, она была в легкой панике — что-то здесь не так.

— Ну, видите ли… Не то чтобы мы с ним были друзья, но, можно сказать, хорошие знакомые.

Он слегка кивнул головой и продолжил, теперь уже подчеркнуто безупречно по-английски:

— Извините, не представился. Меня зовут Лукас Ромер.

Он говорил с акцентом аристократа, патриция, но Ева моментально решила, что этот мистер Лукас Ромер вовсе не похож на англичанина. У него были курчавые черные волосы, редеющие спереди и зачесанные назад; а кожа его была — Ева поискала подходящее слово — смуглой; густые брови, прямые, как две черные горизонтальные черты; высокий лоб и мутно-голубые глаза (Ева всегда замечала цвет глаз у людей). Его подбородок, хотя и был совсем недавно выбрит, имел густой металлический оттенок, и на нем уже вновь появилась щетина.

Мужчина почувствовал, что Ева изучает его, и рефлекторно провел основанием ладони по своим редеющим волосам.

— Николай никогда не рассказывал вам обо мне?

— Нет, — ответила Ева уже по-английски. — Нет, брат никогда не говорил мне ни о каком Лукасе Ромере.

Выслушав это, ее новый знакомый почему-то улыбнулся и показал свои идеально белые и ровные зубы.

— Очень хорошо, — сказал он задумчиво, затем весьма любезно кивнул и добавил: — Кстати, это — мое настоящее имя.

— Охотно верю. — И Ева протянула ему руку. — Приятно было познакомиться с вами, мистер Ромер. Вы уж извините, но у меня только полчаса на обед.

— Нет, у вас целых два часа. Я сказал мсье Фреллону, что хочу пригласить вас в ресторан.

Мсье Фреллон был ее начальником. Он ревностно следил за тем, чтобы его подчиненные были пунктуальны.

— И мсье Фреллон позволил такое? Но почему?

— Он считает, что я собираюсь зафрахтовать четыре его парохода, а поскольку я не понимаю ни слова по-французски, мне необходимо обговорить детали сделки с переводчиком.

Он повернулся и махнул шляпой.

— Я знаю одно местечко на рю-ду-Шерше-Миди. Великолепные дары моря. Вы любите устрицы?

— Я терпеть их не могу.

Ромер снисходительно ей улыбнулся, как если бы Ева была упрямым ребенком, но на этот раз не продемонстрировал ей своих безупречно белых зубов.

— Значит, я покажу вам, как сделать устриц съедобными.

Ресторан назывался «Штопор», и Лукас Ромер действительно показал Еве, как сделать устриц съедобными (с винным уксусом, мелко порезанным луком-шалотом, черным перцем и лимонным соком и круглой булочкой из темной муки с холодным сливочным маслом напоследок). На самом деле Ева время от времени лакомилась устрицами, но ей хотелось слегка ущемить невероятную самоуверенность этого любопытного человека.

За обедом (после устриц последовали морской язык по-домашнему, сыр, яблочный пирог наизнанку, полбутылки «шабли» и целая бутылка «моргон») они разговаривали о Коле. Ева поняла, что Ромеру были известны все основные моменты из Колиной жизни — когда ее брат родился, где учился. Знал Ромер и о бегстве их семьи из России после 1917 года, о смерти их матери в Китае. Он был хорошо осведомлен вообще обо всей истории странствий Делекторских: из Петрограда в Тяньцзинь, затем в Шанхай и Токио и, наконец, в Берлин, куда они попали уже в 1924 году, после чего в 1928 перебрались в Париж. Он знал о том, что Сергей Павлович Делекторский в 1932 году женился на бездетной вдове Ирэн Аргентон, и о том, что скромное приданое мадам Аргентон помогло слегка улучшить финансовое положение семьи. Ева с изумлением обнаружила, что он знал даже более того. Ромеру было известно, что у ее отца в последнее время пошаливает сердце, о его пошатнувшемся здоровье. «Если этот человек знает так много всего о Коле, — подумала Ева, — то что же, интересно, ему известно обо мне?»

Ромер заказал им обоим кофе и еще коньяку — себе, протянул Еве помятый серебряный портсигар. Она взяла сигарету, он помог ей прикурить.

— Вы прекрасно говорите по-английски.

— Я наполовину англичанка, — пояснила Ева, хотя он прекрасно знал об этом. — Моя покойная мать была англичанкой.

— Итак, вы говорите по-английски, по-русски и по-французски. А еще?

— Еще немного по-немецки. Терпимо, но не свободно.

— Хорошо… Кстати, как чувствует себя ваш отец?

Задав вопрос, Ромер прикурил сигарету, откинулся на спинку стула, эффектно затянулся и выпустил дым в потолок.

Ева промолчала, не зная, что и ответить. Этот совершенно чужой ей человек вел себя так, будто был хорошим знакомым, вроде двоюродного брата или заботливого дядюшки, охочего до семейных новостей.

— Ну, отец чувствует себя неважно. Он сломлен — фактически, как и все мы. Такое потрясение — вы и представить себе не можете…. Я думаю, что смерть Коли убьет его. Моя мачеха очень обеспокоена.

— Ах да. Коля обожал вашу мачеху.

Ева прекрасно знала, что отношения между Колей и Ирэн были натянутыми даже и в лучшие времена. Мадам Аргентон считала Колю никчемным человеком, мечтателем, пасынок раздражал ее.

— Он заменил ей родного сына, которого у нее никогда не было, — добавил Ромер.

— Коля говорил вам об этом? — спросила Ева.

— Нет, я просто предположил.

Ева затушила сигарету.

— Я лучше пойду, — сказала она, вставая.

Ромер ухмыльнулся. Еве показалось, что ему понравилась эта ее внезапная холодность, ее резкость — словно она только что сдала что-то вроде небольшого экзамена.

— А вы ничего не забыли? — спросил он.

— Не думаю.

— Я ведь собирался зафрахтовать четыре парохода у «Фреллон, Гонзалес и компании». Выпейте еще кофе, и мы набросаем детали.

Вернувшись в офис, Ева смогла с полной достоверностью рассказать обо всем мсье Фреллону: грузовместимость, сроки и порты назначения, требовавшиеся Ромеру. Мсье Фреллон был весьма доволен результатами ее затянувшегося обеда:

— Ромер — крупная рыба, — то и дело повторял он. — Нам нужно ее выудить.

Ева вспомнила, что Ромер так и не сказал ей — хотя она поднимала этот вопрос два или три раза — где, при каких обстоятельствах и когда он повстречался с Колей.

Двумя днями позже Ева ехала в метро на работу и вдруг увидела, что Ромер вошел в ее вагон на станции «Пляс де Клиши». Он улыбнулся и помахал ей рукой, стоя за другими пассажирами. Ева сразу поняла, что это не было случайностью; она подумала, что случайность вообще вряд ли играла большую роль в жизни Лукаса Ромера. Они вместе вышли на станции «Севр-Бабилон» и вместе пошли в направлении офиса — по пути Ромер рассказал ей, что у него назначена встреча с мсье Фреллоном. День выдался пасмурный, небо было в барашках с редкими просветами; внезапный порыв ветра задрал девушке подол и сбил повязанный на шее фиолетово-синий шарф. Когда они подошли к небольшому кафе на перекрестке рю де-Варенн и бульвара Распай, Ромер предложил переждать непогоду там.

— А как же встреча?

— Я сказал, что забегу утром, но не назвал точное время.

— Но я опоздаю.

— Мсье Фреллон не станет возражать — мы же будем говорить о деле. Я позвоню ему.

Он пошел к стойке бара, чтобы купить жетоны для телефона-автомата. Ева села у окна и смотрела ему вслед, не сердито, но с любопытством, думая: «Что за игру вы затеяли, мистер Лукас Ромер? Это секс-игра со мной или бизнес-игра с „Фреллон, Гонзалес и компанией“?» Если первое, то он зря теряет время. Еву не тянуло к Лукасу Ромеру. Она привлекала слишком много мужчин и, исходя из извращенного противоречия, увлекалась сама лишь немногими. Это была цена, которую иногда приходилось платить богам за красоту: «Я сделаю тебя красавицей, но за это на тебя будет очень трудно угодить». В такую рань Еве меньше всего хотелось вспоминать о своих немногих запутанных и несчастливых романах, поэтому она взяла с полки какую-то газету. Почему-то девушке казалось, что речь шла не о сексе — ставка делалась на что-то другое, здесь затевался какой-то другой план. Заголовки рассказывали о войне в Испании, об аншлюсе Австрии, о расстреле Бухарина в СССР. Они были полны агрессии: армия, территория, репарации, вооружения, угрозы, предупреждения и война, которая вот-вот неизбежно разразится.

«Да уж, — подумала Ева. — У Лукаса Ромера явно другая цель, но мне лучше подождать, пока не пойму, в чем она состоит».

— Ну вот, я обо всем договорился, никаких проблем.

Он стоял у столика, глядя на нее сверху вниз, и улыбался.

— Я заказал вам кофе.

Ева спросила, что именно сказал мсье Фреллон, и Ромер уверил ее, что ее босс просто в восторге. Им принесли кофе, и Ромер, удобно устроившись, щедро положил сахар в свой эспрессо и принялся старательно его размешивать. Ева посмотрела на него, кладя газету на место. Взгляд девушки задержался на его смуглом лице, слегка запачканном и помятом воротничке рубашки, тонком с каймой галстуке. На кого этот человек похож? На преподавателя университета? Не слишком популярного писателя? Чиновника средней руки? Но уж, конечно, не на пароходного брокера. Тогда почему она сидит в этом кафе рядом с этим непонятным англичанином, хотя сама этого вовсе не желает? Ева решила устроить проверку, задав ему вопрос о Коле.

— Когда вы познакомились с моим братом? — спросила она, осторожно доставая сигарету из пачки, лежавшей в сумочке. Ему она закурить не предложила.

— Почти год назад. Мы познакомились на вечеринке — кто-то праздновал выход в свет книги. Мы разговорились — Коля просто очаровал меня…

— Какой книги?

— Я не помню.

Ева продолжила перекрестный допрос и заметила, что Ромеру это нравилось все больше и больше: он получал от допроса удовольствие, и это начало ее сердить. Поведение этого загадочного человека не было ни бессмысленным времяпровождением, ни пустым заигрыванием: ее брат погиб, и девушка подозревала, что Ромер знал о смерти Коли гораздо больше, чем готов был признать.

— Зачем он пошел на ту встречу? — спросила Ева. — «Аксьон франсез»? Но ведь всем известно, что это фашистская организация! О боже, Коля никогда не был фашистом!

— Разумеется, не был.

— Тогда зачем же он туда пошел?

— Его попросил я.

Эти слова привели Еву в замешательство. Зачем Лукасу Ромеру было просить Николая Делекторского идти на сборище «Аксьон франсез», и почему Коля согласился? Она не могла найти вразумительных ответов на эти вопросы.

— Но почему вы послали его туда? — спросила она.

— Потому что ваш брат работал на меня.

До самого конца рабочего дня Ева честно пыталась заняться своими обязанностями, но Ромер и его туманные ответы на ее вопросы путали все мысли. После заявления о том, что Коля работал на него, Лукас Ромер внезапно прекратил разговор. Он наклонился и пристально посмотрел на собеседницу, как бы повторяя: «Да, Николай работал на меня, Лукаса Ромера». А потом неожиданно заявил, что ему пора идти:

— Боже, посмотрите на часы.

В метро, на обратном пути домой, Ева методично пыталась соединить все воедино, совместить различные фрагменты полученной информации, но ничего не получалось. Лукас Ромер встретился с Колей на вечеринке; они подружились — стали не просто друзьями, но, очевидно, в какой-то мере коллегами, и Коля работал на Ромера… Что это значит?.. Что это за работа такая, что потребовалось идти на сборище «Аксьон франсез» в Нантерре? Как раз во время этого сборища, по мнению полиции, Колю Делекторского и позвали к телефону. Свидетели помнили, как он вышел из зала, когда выступал не кто-нибудь, а сам Шарль Моррас. Кто-то вспомнил, как один из официантов прошел по проходу и передал Николаю Делекторскому записку, вспомнили и легкое недовольство сидевших рядом оттого, что он выходил. А затем был перерыв в сорок пять минут — это оказались последние сорок пять минут Колиной жизни, которым так и не нашлось свидетеля. Люди, покидавшие зал (сборище проходило в большом кинотеатре) через боковые выходы, обнаружили его уже мертвым в переулке за кинотеатром: он лежал, свернувшись калачиком в блестящей луже загустевшей крови на камнях мостовой. На затылке у него была серьезная рана от нескольких ударов тяжелым предметом. Что же произошло в последние сорок пять минут жизни Николая Делекторского? У трупа не обнаружили бумажник, пропали также часы и шляпа. Но каким должен быть вор, который убивает человека, а потом похищает его шляпу?

Ева брела по рю де-Флер, думая о Коле. Она не понимала, что заставило ее брата «работать» на такого человека, как Ромер, и почему он никогда не рассказывал ей об этой так называемой работе. И кем был этот Ромер, предложивший Коле, учителю музыки, работу, связанную с таким риском? Работу, за которую он заплатил жизнью? Почему он это сделал, хотелось бы ей знать. Это связано с пароходной компанией? С международным бизнесом? Ева поймала себя на том, что сардонически ухмыльнулась абсурдности этой мысли. Покупая себе, как обычно, два багета, девушка постаралась проигнорировать сладострастную угодливую улыбку Бенуа, который принял ее ухмылку за проявление кокетства. Ева моментально приняла серьезный вид. Бенуа был еще одним мужчиной, желавшим ее.

— Как поживаете, мадмуазель Ева? — спросил Бенуа, беря у нее деньги.

— Очень плохо, — ответила она. — Брат умер — вы понимаете?

Его лицо изменилось, оно все вытянулось от сочувствия.

— Ужасно, ужасно, — сказал Бенуа. — В какое время мы живем.

«По крайней мере, теперь он на какое-то время перестанет приглашать меня», — подумала Ева, выходя из магазина и сворачивая в небольшой дворик жилого дома. Она вошла в маленькую и кивнула консьержке, мадам Руасансак. Поднявшись по лестнице на два пролета, Ева открыла дверь, оставила хлеб на кухне и прошла в гостиную, размышляя: «Нет, сегодня я не останусь дома, только не с папой и с Ирэн — пойду в кино, что там идет в „Рексе“? Je Suis Partout[4] — мне нужно сменить обстановку и побыть одной какое-то время».

Когда Ева вошла в гостиную, ей навстречу с ленивой радушной улыбкой поднялся Ромер. Отец встал рядом с гостем и сказал на своем плохом английском с напускным неодобрением:

— Ева, в самом деле, почему ты не рассказала мне, что знакома с мистером Ромером?

— Я не думала, что это важно, — ответила Ева, не спуская глаз с Ромера. Она хотела выглядеть совершенно равнодушно и невозмутимо. Ромер все улыбался и улыбался — он был очень спокоен — и, как она заметила, одет более тщательно. На нем были темно-синий костюм, белая рубашка и еще один очередной полосатый английский галстук.

Отец суетился: выдвинул для нее стул и все говорил, говорил.

— Мистер Ромер знал Колю, ты понимаешь?

Но у Евы в голове звучала лишь череда резких вопросов и восклицаний: «Как вы посмели прийти сюда?! Что вы наговорили папе?! Какая наглость! И что вы хотите от меня услышать?».

На столе на серебряном подносе стояли стаканы, бутылка портвейна и тарелка с засахаренным миндалем. Было ясно, что Ромеру ничего не стоило инсценировать для себя такой радушный прием в этом доме, поскольку он был уверен, что его визит принесет утешение.

«Как долго он уже здесь», — подумала Ева, отметив уровень портвейна в бутылке. Что-то в поведении отца подсказывало, что каждый выпил больше стакана.

Отец почти силой заставил дочь сесть; но она отказалась от стакана портвейна, в котором так нуждалась. Ева заметила, как Ромер осторожно сел на свое место, небрежно закинул ногу на ногу и намеренно едва заметно улыбнулся. Она поняла: эта улыбка свидетельствовала о том, что ему известно, что последует дальше.

Решительно намереваясь расстроить его планы, девушка поднялась.

— Мне пора идти. Я опоздаю в кино.

Каким-то образом Ромер опередил Еву в дверях, придержав ее пальцами за левый локоть.

— Господин Делекторский, можем ли мы поговорить где-нибудь с Евой с глазу на глаз?

Отец проводил их в свой кабинет — небольшую спальню в конце коридора — со скучными официальными фотографиями родственников Делекторских на стенах, письменным столом, диваном и книжным шкафом, полным книг его любимых русских писателей: Лермонтова, Пушкина, Тургенева, Гоголя и Чехова. В комнате пахло сигарами и помадой для волос, которой пользовался отец. Подойдя к окну, Ева увидела мадам Руасансак, развешивавшую во дворе белье. Неожиданно девушка почувствовала себя неловко: ей казалось, что она поняла, как ей вести себя с Ромером, но сейчас, когда оказалась наедине с ним в этой комнате — одна в папином кабинете — все внезапно изменилось.

И, словно почувствовав это, Ромер тоже изменился: исчезла его чрезмерная самоуверенность, ее сменила манера более прямая и, похоже, более ему присущая. Он заставил Еву сесть и, выдвинув стул из-под письменного стола, сел сам напротив нее, словно сейчас должно было произойти нечто похожее на допрос. Ромер протянул девушке свой помятый портсигар, и она взяла сигарету, не сказав: «Нет, спасибо», но сразу же вернула ее. Ева внимательно смотрела, как он убирал ее назад в портсигар, очевидно, с легким раздражением. Ева почувствовала, что одержала мелкую незначительную победу — ничего, хотя бы на миг разрушить эту его легкую уверенность во всем.

— Николай погиб, выполняя мое задание, — сказал Ромер.

— Вы уже говорили мне об этом.

— Его убили фашисты, нацисты.

— Я думала, что это были грабители.

— Он выполнял… — Ромер сделал паузу. — Он выполнял опасное задание — и его раскрыли. Думаю, что Колю предали.

Ева хотела что-то сказать, но промолчала. Теперь, когда наступила тишина, Ромер снова достал свой портсигар и совершил ту же цепочку бессмысленных движений: засунул сигарету в рот, постучал по карманам в поисках зажигалки, вынул сигарету изо рта, постучал обоими ее концами по портсигару, подвинул пепельницу на отцовском письменном столе ближе к себе, прикурил сигарету, глубоко затянулся и потом долго выпускал дым. Ева наблюдала за всем этим, пытаясь остаться совершенно бесстрастной.

— Я работаю на британское правительство, — сказал он. — Вы понимаете, что я имею в виду…

— Да, — ответила Ева. — Думаю, что понимаю.

— И Николай тоже работал на британское правительство. По моему указанию он пытался проникнуть в «Аксьон франсез». Он вступил в эту организацию и докладывал мне обо всем, что там происходило, если считал, что это представляло для нас интерес.

Ромер умолк, но, видя, что Ева не собирается вступать в разговор, наклонился и заметил довольно здраво:

— Еще полгода-год, и в Европе начнется война — между нацистской Германией и рядом европейских стран — будьте уверены. И работа вашего брата была напрямую связана с предотвращением этой войны.

— Что вы хотите сказать?

— Что Николай был очень смелым человеком. И погиб не зря.

Ева сдержала сардонический смех, подкативший к горлу, и тут же почувствовала, как глаза налились слезами.

— Лучше уж ему было быть трусом, — произнесла она, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Тогда бы он не погиб вовсе. И через десять минут вполне мог бы войти в эту дверь.

Ромер поднялся и подошел к окну. Он также понаблюдал, как мадам Руасансак развешивала свое белье, потом повернулся, сел на край отцовского письменного стола и пристально посмотрел на Еву.

— Я хочу предложить вам работать вместо Николая, — сказал он. — Идите к нам.

— У меня есть работа.

— Вам будут платить пятьсот фунтов стерлингов в год. Вы станете британской подданной с британским паспортом.

— Нет, спасибо.

— Вас обучат в Британии, и вы станете выполнять различные задания британского правительства, точно так же как и Коля.

— Спасибо — нет. Мне и в пароходстве неплохо.

Невероятно, но неожиданно Еве захотелось, чтобы Коля вошел сейчас в комнату — улыбнулся этой своей непередаваемой улыбкой и сказал сестре, как поступить, что ответить этому человеку с настойчивыми глазами на его настойчивые вопросы. «Что мне делать, Коля? — вопрос этот громко звучал в ее голове. — Ну же, как ты скажешь, так я и сделаю».

Ромер встал.

— Я уже поговорил с вашим отцом. Советую вам тоже с ним все обсудить.

Он направился к двери, дотронувшись до лба двумя пальцами, словно запамятовал что-то.

— Увидимся завтра… или послезавтра. Подумайте всерьез над моим предложением, Ева, и о том, как это отразится на вас и на вашей семье.

Затем настроение Ромера внезапно изменилось, как будто ему в голову пришла какая-то неожиданная мысль, и маска на миг слетела с его лица.

— Ради всего святого, Ева, — сказал он. — Неужели вы не понимаете? Ваш брат был убит этими мерзавцами, этими грязными животными — и вам предоставляется шанс отомстить им. Заставить их заплатить по счету.

— До свидания, господин Ромер. Было приятно с вами встретиться.

Ева выглядывала из окна вагона. Поезд быстро бежал по путям где-то в Шотландии. Было лето, но ей казалось, что в пейзажах под этим низким белесым небом еще мелькали воспоминания о суровостях зимы — крепкие низкорослые деревца, согнутые и искореженные господствующими ветрами, кустики травы, холмы мягкого зеленого цвета с темными струпьями вереска. «Возможно, это и лето, — словно говорила земля, — но я начеку». Ева вспоминала, сколько разных пейзажей видела она из окон поездов за свою жизнь — честно говоря, иногда ей казалось, что вся ее жизнь была сплошной чередой поездов, из окон которых она наблюдала мелькание чужой земли. Из Москвы во Владивосток, из Владивостока в Китай… Роскошные спальные вагоны, теплушки, товарняки, глухие полустанки, дни, проведенные в ожидании смены паровоза на станциях. Иногда переполненные вагоны с невыносимо тяжелым запахом плотно набитых человеческих тел, иногда — меланхолия пустых купе, когда в ушах ночь за ночью лишь стук колес. Порой путешествие налегке с одним чемоданом, а подчас — со всеми пожитками, так тащат свои вещи всеми покинутые беженцы. Все время в пути: из Гамбурга в Берлин, из Берлина в Париж, а теперь из Парижа — в Шотландию. «А куда дальше — пока еще неизвестно», — подумала Ева, и ей вдруг странным образом захотелось ощутить больше восторга, больше романтики.

Ева посмотрела на часы — по ее расчету, до Эдинбурга оставалось десять минут. Сосед по купе, бизнесмен средних лет, свесив голову, дремал над книгой; лицо его обмякло в неподвижности и выглядело неприятно. Ева достала из сумочки свой новый паспорт и заглянула в него, может быть, уже в сотый раз. Документ был выдан в тридцать пятом году, страницы его украшали штампы иммиграционных служб нескольких европейских стран: Бельгии, Португалии, Швейцарии и, что было довольно любопытно, Соединенных Штатов Америки. Очевидно, имелось в виду, что она посещала все эти государства. Фотография была размыта и передержана, но выглядела похожей, хотя Ева и была на ней более строгой и упрямой (где они только нашли такую?). Теперь ее звали иначе. Ева Делекторская стала Ив Далтон. Интересно, почему не оставили имя Ева? Она подумала, что, наверное, Ив звучало по-английски лучше, и уж ни в коем случае Ромер не мог позволить новой сотруднице самой выбрать себе имя.

В тот вечер, когда Ромер наконец оставил их, Ева отправилась в гостиную поговорить с отцом. Она рассказала, что ей предлагают работу на британское правительство, упомянула о пятистах фунтах стерлингов в год, о британском паспорте. Отец изобразил удивление, но было очевидно, что Ромер в определенной степени успел ввести его в курс дела.

— Ты будешь британской подданной, с паспортом, — сказал он, изменившись в лице, словно у него в голове не укладывалось, как у такого человека, как он, без роду без племени, могла быть дочь — британская подданная.

— Да знаешь ли ты, что бы я отдал, чтобы только стать подданным Британии? — спросил он. — Да я бы руку себе позволил отпилить.

— Я не верю этому человеку, — сказала Ева. — С какой это стати он вдруг решил меня облагодетельствовать?

— Как ты не понимаешь, он делает это ради Коли. Коля работал на него. Коля погиб, выполняя его задание.

Ева налила себе стаканчик портвейна, выпила, сперва на пару секунд удержав сладость вина во рту.

— Работа на британское правительство — ты представляешь себе, что это значит? — спросила она.

Отец подошел к ней и взял дочь за руки.

— Есть тысяча способов работать на британское правительство.

— Я откажусь. Мне и здесь, в Париже, хорошо. И мне нравится моя работа.

Отец так сильно огорчился, что выглядел почти комично. Ее ответ прозвучал как открытое сопротивление, и у него закружилась голова. Он сел, как бы демонстрируя это.

— Ева, — сказал отец серьезно, весомо, — подумай как следует: ты должна согласиться на это. Но не ради денег, не ради паспорта, не ради того, чтобы уехать и жить в Англии. Это же так просто: ты должна сделать это ради Коли — ради своего брата.

И он показал на улыбающееся лицо Коли на фотографии.

— Коля погиб, — продолжил он тупо, почти по-идиотски, словно только сейчас ощутил реальность смерти сына. — Его убили. Как ты можешь отказаться?

— Хорошо. Я подумаю, — произнесла она холодно, решив не поддаваться на его эмоции, и вышла из комнаты. Но Ева понимала: что бы ни подсказывал ей сейчас здравый смысл — хорошенько все взвесь, не торопись, ведь это твоя жизнь — значение имело только то, что сказал отец. В конце концов, деньги, паспорт или безопасность были тут совсем ни при чем: Коля погиб. Ее брата убили. Она должна сделать это ради Коли, и все остальное неважно.

Она увидела Ромера двумя днями позже, выходя на обед, на противоположной стороне улицы. Он стоял под навесом epicene, так же, как и в прошлый раз. Но теперь он ждал, чтобы Ева подошла к нему, и, уже пересекая улицу, девушка ощутила сильное беспокойство: суеверный человек назвал бы это дурным предчувствием. Она задала себе совершенно абсурдный вопрос: не так ли чувствуют себя те женщины, которые принимают предложение выйти замуж?

Они обменялись рукопожатиями, и Ромер повел Еву в то же самое кафе. Они сели, заказали напитки, и Ромер протянул ей пухлый пакет. В нем были паспорт, пятьдесят фунтов стерлингов наличными и билет на поезд с вокзала Гар-дю-Норд в Париже до вокзала Уэйверли-стейшн в Эдинбурге.

— А что, если я отвечу «нет»? — спросила Ева.

— В крайнем случае просто вернете это мне. Никто не собирается вас принуждать.

— Но вы ведь сделали паспорт.

Ромер улыбнулся, обнажив свои белые зубы, и на этот раз Ева подумала, что, возможно, эта его улыбка совершенно искренняя.

— Вы и представить себе не можете, как легко сделать паспорт. Но я думал… — Он замолчал и нахмурился. — Я очень мало знаю вас, Ева, далеко не так хорошо, как знал Колю — но я почему-то решил, поскольку он ваш брат и вы с ним так похожи, вы скорее всего присоединитесь к нам.

Ева печально улыбнулась, вспомнив об этом странном разговоре, и наклонилась вперед: паровоз приближался к Эдинбургу. Она вытянула голову, чтобы разглядеть на черной скале замок почти такого же черного цвета, настолько черного, что казалось, замок стоял на угольной глыбе. Они медленно проезжали под скалой, втягиваясь на станцию. Между быстро плывущими облаками уже появились клочки синего: стало светлее, и небо больше не было белым и бесцветным; может быть, именно по контрасту замок и скала казались такими черными.

Ева сошла с поезда с чемоданом («Только один чемодан», — настаивал Ромер) и неспешно пошла по платформе. Ее встретят — это было единственное, что он ей сообщил. Девушка смотрела по сторонам, разглядывая пассажиров и встречающих, приветствовавших и обнимавших друг друга, вежливо отказалась от услуг носильщика и дошла до главного вестибюля Уэйверли-стейшн.

— Мисс Далтон?

Ева обернулась, думая о том, как быстро человек привыкает к новому имени, — она была мисс Ив Далтон всего лишь два дня — и увидела мужчину, стоявшего напротив нее, крепкого, одетого в слишком тесный для него серый костюм; под ним — рубашка с очень тугим воротничком.

— Я — старший сержант Ло, — представился мужчина. — Прошу вас следовать за мной.

Он не предложил ей помочь нести чемодан.

2

Людгер Кляйст

«YES, MRS AMBERSON THOUGHT, it was my doing nothing that made the difference».[5]

Недоумение Юго было сильнее обычного, фактически он был почти в панике. Юго всегда удивлялся английской грамматике и постоянно хмурился, бормоча что-то про себя по-французски, но сегодня она загнала беднягу в угол.

— My doing nothing — что эта миссис Андерсон такое сделала? — спросил он беспомощно.

— Она как раз вообще ничего не делала. Это герундий.

Я постаралась выглядеть сосредоточенной и заинтересованной, но решила сегодня закончить урок на десять минут раньше обычного. От сосредоточенности ломило голову, я изо всех сил пыталась заставить свой мозг работать — но мое внимание быстро рассеивалось.

— Мы разберемся с герундием и со всем тем, что к нему относится, завтра, — сказала я, закрывая книгу («Жизнь в семье Амберсон», том III), и добавила сконфуженно, будучи уверена, что вызвала его недовольство: — C'est tres complique.[6]

— Ah, bon.[7]

Члены семейства Амберсон и их трудные путешествия по лабиринтам английской грамматики надоели мне не меньше, чем Юго. Но я все еще была связана с ними подобно средневековому ученику ремесленника — привязана к Амберсонам и их ужасному образу жизни — ибо ко мне вот-вот должен был прийти новый ученик: для того чтобы провести еще два часа в компании с ними.

Юго натянул на себя спортивную куртку — желтовато-коричневую в угольно-черную клетку. Мне показалось, что она была кашемировой. По-моему, такую куртку должен, не задумываясь, надевать англичанин (из какого-то мифического английского мира) для того, чтобы выйти к своим гончим, или встретиться с управляющим поместьем, или попить чаю со своей тетушкой, старой девой. Но должна признаться, что я еще ни разу не встречала ни одного реального соотечественника в спортивной одежде из такого хорошего материала и так замечательно пошитой.

Юго Корбиляр стоял в моем маленьком, узком кабинете, задумчиво поглаживая светлые усы. Лицо его все еще сохраняло тревожное выражение. Мне показалось, что он продолжал думать о герундии. Юго был одним из молодых, но быстро делающих карьеру управляющих французской сети дешевых магазинов «Пти При», и начальство велело ему подучить английский с тем, чтобы «Пти При» могла выйти на новые рынки. Хотя Юго и был мне симпатичен (фактически, мне симпатично большинство моих учеников), он оказался редкостным лентяем: зачастую парень весь урок говорил со мной по-французски, а я с ним — по-английски. Но сегодня я впихивала в него герундий чуть ли не насильственно. Обычно мы говорим обо всем, кроме английской грамматики, при этом стараясь избегать упоминаний о семействе Амберсон и о том, что с этими людьми происходит: об их поездках, мелких трудностях (неполадки с канализацией, ветрянка, сломанные конечности), приездах родственников, рождественских праздниках, экзаменах детей и так далее. Все чаще и чаще наши разговоры возвращаются к необычной для английского лета жаре и к тому, что Юго медленно задыхается в своем удушливом пансионе. Он не понимает, почему ему нужно в шесть часов вечера садиться за стол и съедать ужин из трех блюд, с большим количеством углеводов, в то время, когда солнечные лучи продолжают жарить уже дотла выжженный, обезвоженный сад. Потом я чувствую укол совести, возмущаюсь и заставляю его говорить по-английски. Юго отвечает, что все это лишь для поддержки разговора — N'est се pas?[8] — и при этом виновато улыбается, сознавая, что нарушает строгие условия договора. Это, должно быть, помогает его восприятию. А мне-то что: я зарабатываю свои семь фунтов стерлингов в час просто за то, что вот так болтаю с ним — если ученику хорошо, то и мне хорошо.

Я проводила его через всю квартиру на черную лестницу. Мы живем на втором этаже, и мне видно было, как в саду господин Скотт, мой квартирный хозяин и дантист, проделывал свои странные упражнения: он махал руками и топал большими ногами, готовясь принять у себя в кабинете, этажом ниже, очередного пациента.

Юго попрощался, а я села на кухне, оставив дверь открытой в ожидании новой ученицы с курсов «Оксфорд Инглиш Плас». В тот день у нас было первое занятие, и я почти ничего не знала о ней, разве только имя — Беранжер У. Язык она изучала уже не с нуля и заниматься собиралась четыре недели: по два часа в день, пять дней в неделю. Хороший, стабильный заработок. Тут я услышала голоса в саду, вышла из кухни на площадку металлической лестницы, посмотрела вниз и увидела, как господин Скотт оживленно говорит что-то маленькой женщине в меховой шубе, постоянно показывая на ворота.

— Господин Скотт? — прокричала я. — Полагаю, что это ко мне!

Женщина или девушка — в общем, молодая женщина восточного типа — полезла вверх по ступенькам прямо ко мне на кухню. На плечи у нее было наброшено, несмотря на летнюю жару, что-то вроде длинной, дорогой с виду, темной шубы. Под шубой оказались сатиновая блуза, брюки из верблюжьей шерсти и массивные украшения — все это тоже выглядело дорогим.

— Добрый день, я — Руфь, — сказала я, и мы пожали друг другу руки.

— Беранжер, — представилась она, осмотрев мою кухню с видом вдовствующей герцогини, посещающей дом одной из своих бедных приживалок. Она проследовала за мной в кабинет, где я забрала у нее шубу и усадила. Я повесила шубу на дверь — она казалась почти невесомой.

— Шуба великолепная, — заметила я. — Такая легкая. Что это за мех?

— Это лиса. Из Азии. Там ее стригут.

— Стриженая азиатская лиса.

— Да… Я говорю по-английски не так хорошо, — сказала она.

Я потянулась за первым томом «Жизни в семье Амберсон».

— Ну, тогда давайте начнем с самого начала!

«А эта Беранжер очень даже ничего», — заключила я, шагая по улице, чтобы забрать Йохена из школы. За два часа занятий (в ходе которых мы познакомились с семейством Амберсон — Китом и Брендой, их детьми, Дэном и Сарой, и их собакой, которую звали Распутин) мы выкурили по четыре сигареты каждая (все сигареты были ее) и выпили по две чашки чая. Беранжер рассказала, что ее отец — вьетнамец, а мать — француженка. Сама Беранжер работает в магазине мехов в Монте-Карло (Fourrures Monte Carle), и если она хорошенько подтянет английский язык, то ее сделают управляющей. Она была на удивление миниатюрной, как девятилетняя девочка. Рядом с такими женщинами я невольно чувствовала себя здоровенной дояркой или спортсменкой-пятиборкой из стран Восточного блока. Все у нее выглядело аккуратным и ухоженным: волосы, ногти, брови, зубы — и я просто не сомневалась, что внимание было уделено и всему тому, что недоступно моим глазам: ногтям на пальцах ног, нижнему белью, всему — вплоть до волос на лобке. Рядом с ней я чувствовала себя даже не замарашкой, а полной грязнулей, но за всем этим маникюрным совершенством я ощущала совсем другую Беранжер. Прощаясь, она спросила меня, где в Оксфорде лучше всего знакомиться с мужчинами.

Я раньше других матерей добралась до детского сада «Гриндлс» на Роулинсон-роуд. После двух часов курения с Беранжер меня так и подмывало закурить еще раз. Но мне не хотелось курить у детского сада, поэтому, чтобы отвлечься, я стала думать о матери.

Моя мать — Сэлли Гилмартин, в девичестве Фэйрчайлд. Нет, моя мать — Ева Делекторская, наполовину русская, наполовину англичанка, бежавшая из России после революции 1917 года. Я рассмеялась так, что чуть не задохнулась. Голова моя затряслась, и я сдержала себя, подумав: «Будь серьезнее, пора быть разумнее». Внезапный приступ откровенности у моей матери потряс меня настолько сильно, что я сначала приняла все за выдумку, а теперь неохотно, с большим трудом впитывала постепенно проявлявшуюся правду. Было трудно за один раз уместить в себе все это: никогда еще слово «бомба» не казалось мне более подходящим. Я ощущала себя домом, вздрогнувшим от близкого взрыва: черепица посыпалась, пыль столбом, окна побиты. Дом все еще стоит, но он стал хрупким, его конструкцию перекосило, она потеряла прочность. Я подумала, и мне почти захотелось в это поверить: а что, если у мамы просто начинается какое-то психическое заболевание или слабоумие? Но я понимала, что просто выдаю желаемое за действительное. Ничего себе, мне казалось, я почти все знала о своей матери, а выходит, что это не так. Как отделить правду от хитроумного вымысла? Неожиданно я почувствовала себя одинокой, брошенной в потемках. Как следовало поступить в такой ситуации?

Я перебрала в памяти все, что знала о жизни матери. Он родилась в Бристоле, так мне рассказывали, где ее отец торговал лесом, и откуда в том же качестве он в двадцатые годы уехал работать в Японию. Там о ее воспитании заботилась гувернантка. Потом они вернулись в Англию, где мама работала секретарем, ее родители умерли перед самой войной. Я помнила ее рассказы о горячо любимом брате, Алисдере, убитом под Тобруком в 1942 году… Затем во время войны в Дублине она выходит замуж за моего отца, Шона Гилмартина. В конце сороковых годов супруги переезжают в Англию и поселяются в Банбери, Оксфордшир, где Шон вскоре открывает адвокатскую практику. Дела у него пошли хорошо. Дочь Руфь появилась на свет в 1949 году. И это все. В целом довольно обычно и типично для среднего класса — только несколько лет жизни в Японии слегка добавляют потусторонности и экзотики. Я даже вспоминаю старое фото Алисдера, дяди Алисдера, стоявшее какое-то время на столе в гостиной, и время от времени разговоры о двоюродных братьях и сестрах, эмигрировавших в Южную Африку и Новую Зеландию. Мы никогда не виделись с ними, но иногда на Рождество от них приходили открытки. Многочисленных Гилмартинов (у моего отца имелись два брата и две сестры, а также около дюжины двоюродных) было достаточно, чтобы чувствовать себя человеком, принадлежащим к определенному роду. Абсолютно ничего особенного: обычная семья, обычные судьбы. Лишь война и ее последствия стали для всех серьезным испытанием. Сэлли Гилмартин всегда выглядела такой же основательной, как этот воротный столб, размышляла я, одновременно осознавая, как мало на самом деле мы знаем о жизни наших родителей, какими смутными и неопределенными кажутся нам их биографии, подобно житиям святых — легенды и апокрифы. Но все это лишь до того момента, пока мы не побеспокоимся заглянуть в них глубже. А теперь вот эта новая история, которая все меняла. В горле неприятно засвербело от предчувствия еще предстоящих мне новых открытий, которые, я была уверена, должны вскоре произойти — как будто того, о чем я узнала только что, недостаточно, чтобы вывести человека из равновесия и расстроить. Что-то в интонации матери дало мне понять, что она собиралась рассказать дочери все, вплоть до самых мелких личных подробностей, даже интимных. Возможно, именно потому, что я никогда не знала Еву Делекторскую, Ева Делекторская была сейчас полна решимости заставить меня узнать о ней абсолютно все.

К садику стали подходить и другие родители. Я прислонилась к воротному столбу и потерлась об него плечами. «Ева Делекторская, моя мать… Чему верить?»

— Давно стоишь? — прошептала мне в ухо Вероника Бриггсток, выведя меня из задумчивого состояния.

Обернувшись, я поцеловала ее, по какой-то причине мы обычно никогда не обнимались, встречаясь почти ежедневно. Вероника — ни в коем случае не Врон и не Ник — работала медицинской сестрой в больнице Джона Радклиффа.

Со своим мужем, Яном, лаборантом с университетской кафедры химии, она развелась, а ее дочь, Аврил, была лучшей подругой Йохена.

Мы стояли вместе и, ожидая, когда дети выйдут из детского сада, болтали о том, как каждая из нас провела этот день. Я рассказала ей о Беранжер и ее замечательной шубе. Похоже, одинокие матери в «Гриндлс» бессознательно (или, возможно, сознательно) тянулись друг к другу. Будучи совершенно дружественно настроены по отношению к разведенным или все еще замужним матерям и, конечно же, к случайно зашедшему за ребенком застенчивому папаше, мы все же предпочитали свою собственную компанию, в которой можно было рассказать о своих проблемах без необходимости последующих объяснений. В этой компании не нужно было притворяться, скрывая, что ты никогда не была замужем — у всех нас были свои истории. А у замужних и разведенных женщин — свои.

И, словно в подтверждение этого, Вероника стала злобно жаловаться на Яна и его новую подружку и рассказывать о новых проблемах, которые стали расти, как грибы после дождя, когда он захотел уклониться от решения суда проводить выходные дни с Аврил. Она умолкла, когда дети стали выходить на улицу, а я немедленно почувствовала странное, нелогичное, беспричинное беспокойство, которое всегда поднималось во мне, когда я искала Йохена среди знакомых лиц, некий, как я полагаю, атавизм: пещерная женщина беспокойно ищет свой выводок. И тут я увидела сына — увидела его строгие тонкие черты, его глаза, тоже ищущие меня — и сиюминутная тревога исчезла так же быстро, как и возникла. Я уже думала о том, что мы будем есть на ужин и что будем смотреть по телевизору. Все снова было в порядке.

Мы, вчетвером, прогулочным шагом пошли по Банбери-роуд в сторону наших домов. День заканчивался, а в этот предвечерний час жара обычно обретает дополнительную тяжесть. Кажется, что она физически давит на тебя. Вероника сказала, что последний раз такая жара на ее памяти стояла, когда они были в отпуске в Тунисе. Аврил и Йохен шли впереди нас, держась за руки и оживленно разговаривая.

— О чем, интересно, эти детишки могут говорить? — спросила Вероника. — Они ведь еще так мало прожили.

— Дети еще совсем недавно открыли для себя язык, — ответила я. — Знаешь, это похоже на то, когда ребенок научиться прыгать — они прыгают потом целые месяцы подряд.

— Ну, да, конечно… — Она улыбнулась. — Вот был бы у меня мальчик. Большой сильный мужчина, чтобы заботился обо мне.

— Хочешь поменяться? — спросила я глупо и бездумно, немедленно почувствовав себя виноватой, как будто я каким-то образом предала Йохена. Сын бы не понял этой шутки. Он посмотрел на меня своим взглядом — мрачным, полным боли и страдания.

Мы дошли до нашего перекрестка. Здесь мы с Йохеном поворачивали налево по Моретон-роуд к дому дантиста, а Вероника с Аврил продолжали идти вперед в Саммертаун, где они жили в квартире над итальянским рестораном «Ля дольче вита» — Вероника говорила, что ей нравилось это ежедневное ироническое напоминание, это вечное пустое обещание сладкой жизни. Пока мы стояли и неопределенно беседовали о том, что неплохо бы в эти выходные поехать на природу покататься на лодке, я неожиданно рассказала ей о моей матери, Сэлли (она же Ева). Мне хотелось поделиться этим хотя бы с кем-нибудь, прежде чем снова встретиться с мамой. Мне казалось, что в пересказе новые факты моей жизни станут более реальными и мне будет легче все перенести. И легче будет переносить мою собственную мать. Это уже не останется секретом между нами, поскольку Вероника тоже будет в курсе дела — для стабильности я нуждалась в дополнительной опоре вне семьи.

— Боже мой! — воскликнула Вероника. — Неужели русская?

— Она говорит, что ее настоящее имя — Ева Делекторская.

— А как у твоей мамы вообще с головой? Забывает что-нибудь? Имена? Даты?

— Нет, она соображает нормально.

— А с ней бывает такое, что она уходит куда-то, а потом возвращается, поскольку не помнит, зачем уходила?

— Нет, Вероника. Похоже, все, о чем она говорит — правда. Но есть еще кое-что. И это уже смахивает на манию. Мама считает, что за ней следят. И это как паранойя… Она постоянно проверяет разные вещи, других людей. Мало того, она обзавелась креслом-коляской — говорит, что якобы ударилась спиной. Это неправда: с ней все совершенно в порядке. Но маме кажется, будто что-то происходит, что-то очень для нее плохое, поэтому она решила наконец рассказать мне правду.

— Она была у врача?

— О, да. И убедила его в своей больной спине — отсюда и кресло-коляска.

Я немного подумала и решила рассказать Веронике все до конца.

— Мама говорит, что в тридцать девятом году была завербована британской Секретной службой.

Вероника сначала улыбнулась, услышав это, но потом спросила озабоченно:

— А во всем остальном твоя мама совершенно нормальная?

— Покажи мне хоть одного совершенно нормального человека, — сказала я.

На этом мы и расстались. Я и Йохен медленно пошли по Моретон-роуд к дому дантиста. Господин Скотт осторожно забирался в свой новый «триумф-доломит». Затем он также осторожно выбрался оттуда и устроил представление, предложив моему сыну мятную конфету — он всегда делал это, когда встречал Йохена, у господина Скотта постоянно имелся при себе приличный запас конфет разных сортов и названий. Когда он освободил проезд, мы прошли сбоку дома к «нашим ступенькам». Так Йохен называл лестницу из кованого железа, расположенную с тыльной стороны дома. Она обеспечивала собственный отдельный вход в нашу квартиру на втором этаже. Тут правда был один минус: посетители должны были проходить через кухню, но это все же лучше, чем идти этажом ниже через помещение зубоврачебного кабинета с его странными, всюду проникающими запахами всяких там растворов для полоскания полости рта, зубных порошков и шампуней для ковров.

На ужин мы ели тосты с сыром и вареную фасоль и смотрели документальный фильм о небольшой оранжевой подводной лодке, исследовавшей дно океана. Я уложила Йохена в постель, ушла в кабинет и достала папку со своей незаконченной диссертацией «Революция в Германии, 1918–1923». Открыв последнюю главу («Война на пять фронтов Густава фон Кара»), я попыталась сконцентрироваться и пробежала глазами несколько параграфов. Я ничего не писала уже несколько месяцев и теперь как будто читала текст, написанный другим человеком. Мне повезло, что мне попался самый ленивый в Оксфорде научный руководитель, не настаивавший на общении с ним во время отпущенного для работы срока. Я занималась только преподаванием английского языка как иностранного, воспитывала сына и посещала мать. Я, как и многие аспиранты в Оксфорде, попала в широко известную здесь ловушку преподавания языка иностранцам. Я зарабатывала семь фунтов стерлингов в час без налогов и при желании могла заниматься преподаванием по восемь часов в день, пятьдесят две недели в году. Даже при том, что мне нужно было тратить время на Йохена, я могла, тем не менее, зарабатывать чистыми более восьми тысяч фунтов в год. В последнем месте, куда я пыталась устроиться преподавать историю в университете Восточной Англии, мне предложили зарплату («грязными») размером примерно в половину того, что я зарабатываю сейчас, обучая языку для «Оксфорд Инглиш Плас». Казалось бы, грех жаловаться на материальное положение: снимаю хорошую квартиру, купила машину поновей, за детский сад заплачено, кредитная карта под контролем, есть сбережения в банке. Но вместо этого я испытала неожиданный приступ жалости к себе и почувствовала разочарование и обиду: обиду на Карла-Хайнца; обиду на то, что пришлось вернуться в Оксфорд; на то, что я вынуждена преподавать английский язык иностранным студентам, зарабатывая легкие деньги; обиду, смешанную с чувством вины на то, что мой маленький сын наложил на мою свободу ограничения; обиду на собственную мать, неожиданно решившую рассказать мне поразительную историю о своем прошлом… Такого я не планировала: моя жизнь должна была развиваться совсем не в этом направлении. А мне уже двадцать восемь — надо же было такому случиться?!

Я позвонила матери. Ответил незнакомый глухой голос.

— Да.

— Мамуля? Сэл? Это я.

— Все в порядке?

— Да.

— Перезвони мне прямо сейчас.

Я перезвонила. Телефон звонил четыре раза, прежде чем мама сняла трубку.

— Приезжай в следующую субботу, — сказала она, — я посижу с Йохеном. И можешь оставить его даже на ночь, если хочешь. Извини за прошлые выходные.

— Что там щелкает?

— Это я — я стучала по телефону карандашом.

— Это еще зачем?

— Это такой прием. Люди смущаются. Извини, больше не буду. — Мама сделала паузу. — Ты прочла то, что я тебе дала?

— Да, я хотела позвонить раньше, но сначала мне нужно было все переварить… Требовалось какое-то время подумать…. Я испытала настоящий шок, можешь себе представить.

— Ну да. — Она ненадолго умолкла. — Но мне захотелось, чтобы ты знала. Сейчас самое время рассказать тебе обо всем.

— Неужели это все правда?

— Конечно, каждое слово.

— И, значит, я — наполовину русская?

— Боюсь, что так, дорогая. Хотя, на самом деле, ты русская только на четверть. Моя мать, твоя бабушка, была англичанкой, помнишь?

— Нам следует поговорить об этом.

— Ну, это еще не все, еще много чего осталось. Очень много. Ты поймешь все, когда услышишь остальное.

Затем мама сменила тему и начала расспрашивать о Йохене, о том, как он провел день и не сказал ли что-нибудь смешное. Я стала рассказывать ей, одновременно ощущая, как у меня тянет в животе так, как если бы мне нужно было в туалет по-большому. И все это из-за внезапно появившегося и растущего во мне беспокойства (что уготовано мне впереди?) и легкой ноющей боязни (а вдруг я не справлюсь?). А ведь мама сказала, что я узнаю еще гораздо более того, что узнала. И что значит это «всё», что я в итоге должна понять? Мы довольно приветливо пообщались еще немного, договорились, что встретимся в следующую субботу, и я положила трубку. Я свернула «косячок», осторожно выкурила его, легла в постель и проспала восемь часов безо всяких сновидений.

Когда на следующее утро я вернулась из «Гриндлс», на верхней ступеньке нашей лестницы сидел Хамид. На нем была короткая новая куртка из черной кожи, которая, по-моему, совсем не шла ему, делая его слишком приземистым. Хамид Каземи — инженер из Ирана, чуть старше тридцати, коренастый, с бородой, широкими плечами тяжелоатлета и бочкообразной грудью, — он дольше всех остальных учился у меня.

Хамид открыл передо мной кухонную дверь и пропустил меня вперед со свойственной ему идеальной politess,[9] сказав при этом, как хорошо я выгляжу (теми же словами, что и вчера). Затем Хамид последовал за мной по квартире в кабинет.

— Ты ничего не сказала о моей куртке, — прямолинейно заявил он. — Тебе нравится?

— Вообще-то ничего, но с этими защитными очками и в черных джинсах ты выглядишь похожим на иранского шпиона, агента САВАК.[10]

Он попытался скрыть, что это сравнение не показалось ему забавным. Я поняла, что иранцу такая шутка могла показаться сомнительной, и извинилась. Я вспомнила, что Хамид особо рьяно проклинал шаха Ирана. Он снял свою новую куртку и осторожно повесил ее на спинку стула. Я почувствовала запах свежей кожи, и мне вспомнились подсобки для хранения сбруи и средство для полировки седел — ароматы моей ушедшей юности.

— Мне сообщили, куда меня направляют, — сказал он. — Я буду ехать в Индонезию.

— Я еду в Индонезию. Это хорошо? Ты доволен?

— Еду… Мне хотелось в Латинскую Америку или даже в Африку… — ответил он, пожав плечами.

— Мне кажется, что Индонезия звучит очаровательно, — заметила я, протягивая руку к «Семейству Амберсон».

Хамид работал инженером в международной инжиниринговой нефтяной компании «Дюзендорф». В «Оксфорд Инглиш Плас» инженеры компании «Дюзендорф» составляли половину учеников. Они изучали английский (язык нефтяной промышленности) для того, чтобы работать на нефтяных платформах по всему миру. Я занималась с Хамидом вот уже три месяца. Он приехал из Ирана квалифицированным инженером-нефтяником, однако не зная при этом ни одного языка, кроме родного. Тем не менее восемь часов ежедневных занятий один на один с каждым из четырех преподавателей поочередно за короткий срок научили его (как и обещал рекламный проспект «Оксфорд Инглиш Плас») свободно изъясняться по-английски.

— И когда ты уезжаешь?

— Через месяц.

— Бог мой!

Сожаление мое было абсолютно искренним. Хамид настолько стал частью моей жизни с понедельника по пятницу, что трудно было представить, что он неожиданно исчезнет. И поскольку я была его первой учительницей, поскольку именно я дала ему самый первый в жизни урок английского, я почему-то приписывала все заслуги исключительно себе: полагала, что я одна научила Хамида говорить по-английски настолько бегло, что этот язык мог теперь стать его рабочим инструментом.

Вопреки всякой логике я возомнила себя профессором. Мне казалось, как бы смешно это ни звучало, что этот говорящий по-английски Хамид был полностью моим собственным произведением.

Я поднялась и достала вешалку для его куртки.

— На стуле она потеряет форму, — сказала я, стараясь скрыть тот небольшой дискомфорт, который почувствовала, узнав, что мой ученик вскоре уезжает.

Забирая у него куртку, я выглянула в окно и увидела там внизу, на покрытом гравием дворе, за «доломитом» господина Скотта, мужчину. Это был стройный молодой человек в джинсах и джинсовой куртке, с длинными каштановыми волосами до плеч. Он поймал мой взгляд и поднял вверх два больших пальца, широко улыбнувшись.

Хамид выглянул в окно, посмотрел на меня и спросил:

— Кто это? — Он явно заметил на моем лице выражение страха и удивления.

— Его зовут Людгер Кляйст.

— А почему ты так смотришь на него?

— Потому что я думала, что он умер.

История Евы Делекторской

Шотландия, 1939 год

ЕВА ДЕЛЕКТОРСКАЯ СПУСКАЛАСЬ по упругой траве в долину: темная полоска деревьев внизу указывала на протекавшую там речку. В дальнем конце небольшого плена солнце уже клонилось к закату. Теперь по крайней мере она знала, где запад. Посмотрев на восток, Ева попыталась разглядеть машину старшего сержанта Ло, которая постепенно исчезала за складками холмов в направлении, как ей казалось, долины Твид. Но за дымкой вечернего света, которая одинаково размывала как контуры соснового леса, так и каменные откосы, и с такого расстояния невозможно было разглядеть двухтонный грузовичок.

Бодрым шагом Ева начала спускаться вниз к реке, рюкзак стучал ей по пояснице. Она убеждала себя в том, что это было «тренировкой», которую следовало выдержать в надлежащем состоянии духа. На инструктаже ей сказали, что это не гонка и что важнее всего понять, как люди будут бороться со сном, как у них развита ориентация в пространстве и смогут ли они проявить инициативу. Еве предстояло за определенное время отыскать дорогу домой при условии, что она не будет знать свое изначальное местонахождение. Именно для этого Ло завязал Еве глаза и возил ее не меньше двух часов; это она поняла сейчас, глядя на краснеющий закат. В дороге Ло был необычно разговорчив (как догадалась Ева, для того, чтобы она не могла что-либо вычислить и запомнить).

Высадив девушку на краю отдаленного глена, Ло сказал ей с едва заметной улыбкой:

— Возможно, вы в двух милях от нужного места, а возможно, и в двадцати. Но вы вряд ли это поймете, мисс Далтон.

Речка, бежавшая по долине, была бурого цвета, мелкая и быстрая. Оба ее берега покрывала густая растительность. Это были в основном малорослые деревья с густой листвой и бледно-серыми изогнутыми стволами. Ева ровным шагом пошла вдоль берега по течению, заходящее солнце разбросало вокруг нее по траве и кустарникам желто-оранжевые пятна. Тучи комаров роились над заводями, и, по мере того как на землю спускался поздний шотландский вечер, утихали птичьи голоса.

Когда солнце опустилось за западный край глена, а свет в долине стал нейтрального серого цвета, Ева решила расположиться на ночь. Ей показалось, что она прошла пару миль, но никаких признаков домов или другого человеческого обиталища она пока не обнаружила; поблизости не было ни сарая, ни лачуги, в которой она могла бы укрыться. В рюкзаке у нее лежали плащ, шарф, фляга, свеча, коробок спичек, небольшой пакет с туалетной бумагой и несколько бутербродов с сыром, завернутых в вощеную бумагу.

Ева нашла поросшую мхом впадину между корнями дерева и, расстелив плащ, свернулась калачиком в этой импровизированной постели. Она съела один бутерброд, оставив остальные на ночь. Она призналась себе, что пока ей нравилось, как развивается это приключение, она почти с нетерпением ждала ночевки на открытом воздухе. Журчание воды по круглой гальке дна речки успокаивало; от этого девушка чувствовала себя менее одиноко, и ей уже совсем не хотелось зажигать свечу, чтобы сдерживать натиск темноты — на самом деле было даже приятно побыть вдали от своих коллег и инструкторов в Лайн-Мэнор.

В тот день, когда она прибыла на Уэйверли-стейшн, старший сержант Ло повез ее на юг от Эдинбурга, а затем вдоль долины Твид сквозь череду фабричных поселков, казавшихся ей почти одинаковыми. Затем они пересекли реку и направились в глубь страны; то тут, то там им попадались крепкие крестьянские дома с угодьями и мычащие стада; холмы вокруг становились все выше (овцы на них казались точками), леса — гуще, дремучее. Потом, к ее удивлению, они въехали в красиво украшенные ворота поместья с аккуратными сторожками по обе стороны и двинулись далее по извилистой дорожке со старыми буками по краям — к каким-то двум большим белым зданиям с ровно подстриженными газонами, расположенными так, что они образовывали свою собственную долину, уходившую на запад.

— Где мы? — спросила Ева у Ло, выходя из машины и осматривая голые круглые холмы вокруг.

— В Лайн-Мэнор, — ответил он, не добавив более ничего.

Два здания, которые Ева видела издали, оказались на поверку одним. То, что она приняла за второе здание, было длинным крылом, оштукатуренным и побеленным известкой так же, как и главное здание, но, очевидно, гораздо позднее. Главное здание напоминало какое-то хранилище с толстыми стенами, было на один этаж выше второго и имело маленькие несимметричные окна и крытую темным шифером крышу. Ева слышала шум воды в реке и различала свет окон какого-то другого здания сквозь завесу деревьев за полем. «Не самая глушь, — подумала она, — но почти».

Сейчас, когда Ева лежала в объятиях корней своего дерева, убаюканная постоянно меняющимися звуками речного потока, она вспоминала эти два странных месяца в Лайн-Мэнор и думала о том, чему она там научилась. Это место стало казаться ей чем-то вроде необычной закрытой школы, да и образование, которое она получила там, было странным: азбука Морзе, прежде всего, бесконечная азбука Морзе, доведенная до совершенства, а еще стенография и стрельба из нескольких видов оружия. Ева научилась водить машину и получила водительские права, умела читать карту и пользоваться компасом. Она могла поймать, освежевать и приготовить кролика и других диких зверюшек. Она научилась заметать следы и прокладывать ложную тропу. А еще Еву научили составлять простые коды для себя и расшифровывать чужие. Ей показали, как подделывать документы, и теперь она могла убедительно изменять имена и даты при помощи набора специальных чернил и мелких точных инструментов; она научилась подделывать (вырезая из ластика) смазанную служебную печать. Она ознакомилась с анатомией, стала понимать, как функционирует человеческий организм, каковы его естественные потребности в питательных веществах и где находятся его слабые точки. Еву научили следить за подозреваемым объектом на улицах тех же самых фабричных поселков в оживленные утренние часы в одиночку, в паре или даже в составе группы из трех и более человек. Следили и за ней: Ева начала понимать, когда за ней следует «хвост», и научилась различными способами уходить от него. Она узнала, как делать невидимые чернила и как их потом проявлять. Все это было интересно, а порой и очень увлекательно, но «разведка», как эти предметы назывались в Лайне, была делом вовсе не шуточным. И если вдруг у кого-нибудь из учеников появлялось желание позабавиться, не говоря уже о настоящем веселье, Ло и его коллеги-инструкторы бывали очень недовольны. Не все в Лайн-Мэноре было понятно, кое-что ставило Еву в тупик. Когда однажды остальные «ученики» направились на аэродром Тернхауз в Эдинбурге, чтобы научиться прыжкам с парашютом, ее не взяли.

— Почему? — спросила Ева.

— Господин Ромер говорит, что это необязательно.

Однако другие предметы господин Ромер считал обязательными. Дважды в неделю Ева сама ездила в Эдинбург на поезде, где в Барнтоне брала уроки ораторского искусства у застенчивой женщины, которая медленно, но уверенно стерла последние следы русского акцента из ее английской речи. Ева обнаружила, что начала говорить на манер актрис в британских фильмах: строго, ясно и отчетливо, не растягивая гласные и резко произнося согласные, со слегка вибрирующим «р». Она заговорила как молодая англичанка, представительница среднего класса, получившая образование в частной школе. Никто не интересовался, как она говорит по-французски или по-русски.

Во второй раз Еву не взяли с собой, когда вся группа отправилась на трехдневный курс рукопашного боя на диверсионно-разведывательную базу недалеко от Перта.

— Господин Ромер говорит, что это необязательно, — вновь сказали Еве, когда она поинтересовалась, почему ей не приказали ехать.

Затем в Лайн прибыл новый инструктор для ее персонального обучения. Его звали господин Димарко, он был небольшого роста, аккуратный, с тонкими вощеными усиками. Он показал Еве целый арсенал мнемонических приемов, поведав, что раньше работал на ярмарке. Еве было предложено ассоциировать цифры с цветами, и вскоре она обнаружила, что у нее появилась способность запоминать до двадцати последовательностей пятизначных цифровых групп без всякого труда. Они разыгрывали сложные варианты так называемой игры Кима, в которых более ста различных предметов лежали на одном длинном столе — и через два дня Ева обнаружила, к своему удивлению, что легко может вспомнить более восьмидесяти из них. Ей показывали фильм, а потом подвергали очень подробному допросу по его содержанию: «Был ли третий человек слева в пабе в шляпе или нет?»; «Какой номер был у машины, на которой уехали преступники?»; «Были ли в ушах женщины у стойки портье в гостинице серьги?»; «Сколько ступенек у лестницы, которая вела к двери дома преступника?..» Она поняла, что ее учат видеть и запоминать все как бы с самого начала, учат пользоваться глазами и головой так, как она никогда не пользовалась ими ранее. Ева училась наблюдать за толпой человеческих существ и воскрешать в памяти подробности совершенно новыми для нее способами. Ее новые способности предназначались для того, чтобы смотреть на мир и анализировать его целенаправленно, с точностью, намного превосходящей простое любопытство. Все в этом мире — абсолютно все — потенциально заслуживало внимания и запоминания. Никто более не занимался с господином Димарко — только Ева. Как ей дали понять, это было еще одним особым требованием господина Ромера.

Когда, наконец, на реку опустилась тьма, и стало настолько темно, насколько может быть в Шотландии летней ночью, Ева застегнула плащ на пуговицы и затянула пояс, сложив шарф под голову. На небе светил месяц, и свет, который он отбрасывал, делал реку и низкорослые сучковатые деревья по ее берегам нереально прекрасными, по мере того, как цвета покидали их и воцарялся монохромный мир ночи.

Девушка опять стала вспоминать. Только двое «гостили» в Лайне дольше Евы: высокий молодой поляк по имени Ежи и зрелая женщина сорока с лишним лет, миссис Дайана Терм. Обычно в школе находилось не больше восьми или десяти учеников, и штат менялся также регулярно. Только сержант Ло казался постоянным, но даже он отсутствовал две недели, и его заменял неразговорчивый валлиец Эванс. «Гостей» кормили три раза в день в столовой в главном корпусе, откуда открывался вид на долину и реку. На пищеблоке работали молодые солдаты-новобранцы, от которых слова было не добиться. «Гости» размещались в крыле поновее: женщины — на одном этаже, мужчины — на другом; каждый в отдельной комнате. Существовала и общая гостиная с радио, самоваром, газетами и несколькими журналами, но Ева редко бывала там. Дни их были полностью заняты: их постоянные отлучки и возвращения, а также то, чем они занимались в Лайне (хотя напрямую об этом никогда и не говорилось), делали общение в какой-то мере опасным и ненужным. Но были в здешней жизни и другие моменты, заставлявшие относиться к личным контактам настороженно и недоверчиво.

На следующий день после прибытия Евы с ней в мансарде главного корпуса беседовал приятный мужчина в твидовом костюме и с рыжеватыми усами. Он не представился и ничем не обозначил своего звания. Ева предположила, что это, должно быть, и есть тот самый загадочный Лэйрд, о котором упоминали Ло и еще кое-кто из служащих. Этот Лэйрд сказал ей, что в Лайне не поощряются дружеские отношения, и что все должны вести себя как попутчики в непродолжительной поездке — нет никакого смысла знакомиться, поскольку вы никогда больше не увидитесь. Будьте радушны, поддерживайте беседу, но чем меньше другие знают о вас, тем лучше — держите все при себе, старайтесь, тренируйтесь, в конце концов, ради этого вы сюда и прибыли.

Когда Ева уже выходила из комнаты, он окликнул её и сказал:

— Я должен предупредить вас, мисс Далтон, не все из наших «гостей» на самом деле являются теми, кем кажутся. Один или два человека работают на нас — чтобы следить за тем, что все правила соблюдаются.

Таким образом, «гости» Лайн-Мэнор не питали доверия друг к другу, они были очень сдержанны, вежливы и малообщительны, в точности соответствуя планам и желаниям Лэйрда.

Миссис Терн как-то спросила Еву, знакома ли та с Парижем, на что Ева, немедля заподозрив ее, ответила:

— Так, немного.

Потом Ежи однажды заговорил с ней по-русски, но сразу же извинился.

Проходили недели, и Ева убедила себя, что эти двое были «призраками» Лайна, так тогда называли двойных агентов. Курсантов поощряли к тому, чтобы они пользовались местным жаргоном, отличным от того, какой был принят повсюду в секретной службе. Здесь не употребляли слово «фирма», а говорили «главная контора». Агенты назывались «воронами», «тенями» звали тех, кто следил за тобой — это было, как Ева поняла позже, чем-то вроде школьного форменного галстука или масонского рукопожатия. Это должно было служить отличительным признаком выпускников Лайна.

Один или два раза Еве показалось, что она видела, как Ло бросал понимающий взгляд на кого-то из вновь прибывших, и ее прошлые сомнения возрождались: уж не этот ли новичок — стукач, а миссис Терм и Ежи — просто любопытные от природы? Очень скоро Ева поняла, что так и было задумано: одного предупреждения оказывалось достаточно, чтобы «гости» начали следить сами за собой и другими. Постоянная бдительность — весьма эффективная форма внутренней безопасности. Ева была уверена, что является потенциальной подозреваемой не в меньшей степени, чем остальные — те, которых она сама считала «призраками».

В течение десяти дней в Лайне находился один молодой человек. Его звали Денис Трелоуни. Это был блондин с длинной светлой челкой, падавшей ему на лоб, и недавним шрамом от ожога на шее. После нескольких встреч с ним — в столовой, на занятиях по азбуке Морзе, — Ева поняла, что он смотрит на нее по-особому. Обращаясь к ней, парень произносил лишь незначительные фразы: «Похоже, будет дождь» или «Я немного оглох после стрельбища», но Ева могла с уверенностью сказать, что Денис проявляет к ней интерес. И вот однажды в столовой, когда они встретились у стойки буфета, где накладывали себе десерт, они разговорились и сели рядом за общим столом. Ева спросила у Дениса (сама не зная почему), служил ли он в военно-воздушных силах: ей казалось, что английские военные летчики выглядят именно так.

— Нет, — ответил он автоматически. — Я, в общем-то, флотский.

И тут в его глазах появился испуг. Ева поняла, что он заподозрил ее. Больше Денис с ней не заговаривал.

Вот уже целый месяц Ева жила в Лайне. Однажды вечером ее вызвали из своей комнаты в главный корпус. Девушке показали на дверь, опять на самом верху. Она постучала и вошла. За письменным столом с дымящейся сигаретой сидел Ромер. Перед ним стояли бутылка виски и два стакана.

— Привет, Ева, — сказал он, не потрудившись встать. — Вот, решил узнать, все ли у тебя здесь в порядке. Выпьешь?

Он жестом пригласил ее сесть, и она села. Ромер всегда называл ее Евой, даже в присутствии тех, кто называл ее Ив. Девушка предполагала, что остальные принимали это имя за нежное прозвище, но она также подозревала, что для Ромера это было хоть небольшим, но проявлением власти, осторожным напоминанием, намеком на то, что из всех, кого она здесь встречала, он один знал ее подлинную историю.

— Нет, спасибо, — сказала она в ответ на предложение выпить.

Тем не менее, Ромер налил Еве немного и подвинул к ней стакан.

— Ты будешь смеяться, но я не могу пить в одиночку.

Он поднял свой стакан, словно собираясь с ней чокнуться.

— Слышал, что у тебя вроде все получается.

— Как мой отец?

— Немного лучше. Новые лекарства, кажется, помогают.

Еве подумалось: «Это правда или ложь?» Уже сказывались плоды ее обучения в Лайне. Она задумалась снова: «Нет, тут Ромер не стал бы лгать, потому что я могу проверить». Поэтому она немного расслабилась.

— Почему меня не взяли на аэродром?

— Клянусь, что тебе никогда не придется прыгать с парашютом, пока ты будешь работать на меня. А произношение стало очень хорошим. Значительно улучшилось.

— А рукопашный бой мне тоже не понадобится?

Ромер выпил и снова налил себе.

— Представь, что ты борешься за свою жизнь: у тебя есть ногти, есть зубы — твои животные инстинкты послужат тебе лучше любых тренировок.

— А мне придется бороться за свою жизнь, пока я буду работать на вас?

— Очень и очень маловероятно.

— Ну и что мне нужно будет делать, работая на вас, господин Ромер?

— Пожалуйста, зови меня Лукас.

— Так что мне придется делать для вас, Лукас?

— Что нам придется делать, Ева. Все прояснится к концу твоего обучения.

— А когда это произойдет?

— Когда я пойму, что ты в достаточной мере обучена.

Он задал Еве еще несколько общих вопросов. Некоторые из них касались организации в Лайне: хорошо ли относились к ней преподаватели, проявляли ли они любопытство, задавали ли ей вопросы о предстоящей работе, почувствовала ли она особое к себе отношение со стороны служащих и так далее. Ева ответила ему правду. Ромер выслушал и задумался, медленно цедя виски и затягиваясь дымом сигареты. Он оценивал Лайн почти так, как, возможно, делал бы будущий родитель, выбирая школу для своего одаренного ребенка. Затем Ромер затушил сигарету, встал, засунул бутылку с виски в карман пиджака и направился к двери.

— Приятно было встретиться с тобой снова, Ева, — сказал он. — Старайся.

И ушел.

Сон у реки был судорожным, Ева просыпалась почти каждые двадцать минут. Заросли вокруг нее были полны звуков: шорохов, тресков, постоянных меланхоличных совиных уханий. Но девушка не чувствовала страха: просто еще одна ночная обитательница леса пыталась отдохнуть. Незадолго до рассвета Ева проснулась от желания облегчиться, она подошла к берегу реки, спустила штаны и сделала это в быструю воду. Воспользовавшись туалетной бумагой, Ева закопала ее. На обратном пути к своему лежбищу у дерева она остановилась и осмотрелась вокруг. Девушка обвела взглядом заросли в пятнах лунного света с искривленными стволами деревьев, окружившими ее неровным кольцом, похожим на редкую покосившуюся изгородь; листья над ее головой сухо шелестели на ночном ветру. У Евы появилось странное потустороннее чувство, будто она была в каком-то остановившемся сне, одна, потерявшаяся в шотландской глуши. Никто не знал, где она, и она сама тоже не знала этого. Почему-то неожиданно Еве вспомнился Коля, ее смешной, угрюмый и серьезный брат, и ее охватила грусть, на миг полностью вытеснив все остальное. Еву успокаивала мысль, что она делала все это ради него, пытаясь хоть чем-нибудь лично доказать, что его смерть была не напрасной. И она исподволь испытывала благодарность к Ромеру, втянувшему ее во все это. «Возможно, — думала Ева, располагаясь между обнимавших ее корней дерева, — возможно, Коля сам когда-нибудь навел Ромера на мысль привлечь к работе и меня тоже».

Она сомневалась, что сможет уснуть опять, мозг работал слишком активно. Но когда Ева легла, то почувствовала, что никогда в жизни еще не была так одинока. Интересно, было ли это вообще частью тренировки (создать ситуацию абсолютного одиночества, глухой ночью, в незнакомом лесу, у незнакомой реки и наблюдать, как ты справляешься с этим), ничего общего не имевшей с навыками разведки или развитием смекалки, или просто ее послали сюда для того, чтобы заставить в течение нескольких часов побыть наедине с самой собой. Девушка лежала и представляла, как светлеет небо, ведь рассвет неизбежен, и поняла, что всю ночь провела спокойно, без чувства страха. Возможно, в этом и заключался настоящий смысл игры сержанта Ло.

Рассвет наступил удивительно быстро (Ева не знала, который час, поскольку у нее отобрали часы), и было бы абсурдным не встать и не начать двигаться, когда весь мир вокруг нее уже проснулся. Поэтому она пошла к реке, помочилась, вымыла лицо и руки, попила, наполнила водой флягу и съела оставшийся бутерброд с сыром. Она сидела на берегу реки, ела, пила и вдруг почувствовала себя животным (человекозверем, существом, повинующимся инстинктам и рефлексам) более, чем когда-либо в своей жизни. Ева понимала, что это звучало смешно: подумаешь, провела всего лишь ночь на открытом воздухе, при этом погода великолепная ночь, а сама она хорошо одета и достаточно сыта. Но впервые за два месяца, проведенных в Лайне, она чувствовала благодарность к этому месту и к этому удивительному испытанию, которому ее подвергли. Ева пошла вдоль берега по течению спокойным размеренным шагом, ощущая внутри себя небывалую радость и свободу.

Приблизительно через час девушка вышла к шоссе, по которому и поднялась из речной долины. Через десять минут Еву подсадил к себе на двуколку фермер и подбросил ее к дороге на Селкерк. Оттуда до самого города было две мили пешком, а уж в Селкерке она точно узнает, сколько осталось до Лайна.

Семейная пара из Дарема, направлявшаяся в отпуск, подвезла Еву от Селкерка до Иннерлейтена. А там она взяла местное такси и доехала на нем оставшиеся до Лайна несколько миль. Девушка приказала водителю остановиться в полумиле от ворот и, расплатившись с ним, обошла подножие холма и вышла к склону с другой стороны здания так, словно возвратилась с луга после предобеденной прогулки.

Подходя к зданию, она увидела на лужайке сержанта Ло и того самого Лэйрда, дожидавшихся ее. Ева открыла калитку на мостике через ручей и пошла в их сторону.

— Вы последняя, мисс Далтон, — сказал Ло. — Но, тем не менее, поздравляю: вы были дальше всех.

— Хотя мы и не ожидали вас со стороны Каммлемура, — заметил Лэйрд проницательно. — Не так ли, сержант?

— Так точно, сэр. Но мисс Далтон всегда полна сюрпризов.

Ева прошла в столовую, где для нее был оставлен холодный обед: немного баночной ветчины и картофельный салат. Она налила себе стакан воды из графина и выпила его залпом, а потом повторила. Ева сидела и обедала, одна, заставляя себя есть медленней и не глотать жадно пищу, хотя и была очень голодна. Она чувствовала, что ее просто распирает от гордости. «Коля остался бы мной доволен», — подумала Ева и рассмеялась. Девушка ощущала, что в ней произошли небольшие, но значимые изменения, хотя она и затруднилась бы определить, какие именно.

Принсиз-стрит, Эдинбург, начало июля, утро в середине недели, ветрено и прохладно, по небу бегут большие и плотные облака, грозящие дождем. Покупатели, отпускники, эдинбургцы, спешащие по своим делам, заполнили тротуары, сбиваясь в толпы у переходов и автобусных остановок. Ева Делекторская спускалась по покатой улице от площади Сэнт-Эндрю-скуэр и как раз свернула на Принсиз-стрит. Она намеренно шла быстрым шагом, не оглядываясь, хотя и была абсолютно уверена, что за ней следят по крайней мере шестеро. «Двое впереди, — думала она, петляя, — и четверо — сзади. И еще, возможно, седьмой, блуждающий, получающий распоряжения от других, специально, чтобы сбить меня с толку».

Ева останавливалась у подходящих витрин и смотрела в отражение, надеясь на то, что ее глаза обнаружат что-то знакомое, что-то уже виденное, ища людей, прикрывавших лица шляпами, газетами или путеводителями. Но ничего подозрительного найти не могла. И снова вперед. Она перешла через широкую Принсиз-стрит на сторону Гарденз, прошмыгнув при этом между трамваем и телегой развозчика пива и побежав затем между автомобилями в сторону монумента Вальтеру Скотту. Обойдя монумент сзади, Ева развернулась на каблуках и, сразу набирая скорость, зашагала в обратном направлении в сторону Кэлтон-Хилл. Подчинившись внезапному порыву, она неожиданно нырнула в гостиницу «Норд Бритиш», да так, что швейцар не успел даже поднять свою фуражку в знак приветствия. Девушка попросила портье показать ей комнату, и ее проводили на пятый этаж. Немедля она поинтересовалась ценой и спросила, где туалет. Было понятно, что снаружи наступило временное оцепенение, но, по крайней мере, один из ее преследователей видел, как Ева заходила в гостиницу. Весть разнесется быстро, и через пять минут они будут наблюдать за каждым выходом. «Выходите всегда в ту дверь, в которую вошли, — любил повторять Ло, — за ней меньше всего смотрят». Хороший совет, если не считать того, что каждый из преследователей тоже его слышал.

Снова спустившись в вестибюль гостиницы, Ева достала из сумки красный платок и повязала его. Она сняла пальто и перекинула его через руку. Когда большая группа людей, спешивших к остановившемуся у гостиницы автобусу, столпилась у крутящейся двери, Ева смешалась и проскользнула вместе с ними, как можно оживленнее спрашивая какого-то мужчину, как ей найти Королевскую Милю — главную улицу Эдинбурга. Затем шустро обогнула зад «шарабана», вновь пересекла Принсиз-стрит и пошла ленивой медленной походкой в западном направлении, останавливаясь взглянуть в окна витрин лишь затем, чтобы изучить отражения в них. Ева заметила мужчину в зеленом пиджаке, которого, как ей показалось, она видела до этого на другой стороне улицы. Он шел за ней следом, оборачиваясь время от времени в сторону замка.

Забежав в универмаг «Дженнерс», девушка поднялась на четвертый этаж и прошла через отделы галантереи и модного платья. Зеленый пиджак видел ее и, наверно, уже рассказал остальным, что она — в универмаге. Ева зашла в женский туалет, пройдя мимо всех кабинок до самого конца. Там был служебный вход, который, по ее опыту, никогда не закрывался. Она повернула ручку — дверь открылась, и она проскользнула.

— Извините, мисс, но это не для общего пользования.

Два продавца сидели на скамейке во время перерыва и курили.

— Я ищу Дженни, Дженни Кинлох. Я — ее сестра. Произошло страшное несчастье.

— Здесь нет никакой Дженни Кинлох, мисс.

— Но мне сказали, чтобы я шла в служебную комнату.

И ее повели по коридорам и черным лестницам, пахнувшим линолеумом и мастикой, в служебную комнату. Никакой Дженни Кинлох там, конечно, не оказалось, поэтому Ева сказала, что ей нужно позвонить по телефону, поскольку, возможно, она что-то не поняла и ей нужно было идти в «Биннс», а не в «Дженнерс». Не совсем охотно ее все же проводили к телефонной кабине, внутри которой она сняла платок и причесала свои длинные волосы. Надев пальто наизнанку, Ева вышла через служебный выход на улицу Роуз-стрит и поняла, что оторвалась от хвоста. Она всегда отрывалась от преследователей, но сегодня впервые ушла от шести человек…

— Ева!

Послышался топот бегущих ног.

Она обернулась: это был Ромер, слегка запыхавшийся, с разлохматившимися жесткими волосами. Он замедлил шаг, собрался и провёл рукой по волосам.

— Очень хорошо, — сказал он. — По-моему, красный платок — это мастерское решение. Выделиться в толпе — просто великолепно.

От досады у нее запершило в горле.

— Но как вам?..

— Успокойся. Я был рядом. Все время. Никто об этом не знал.

Он встал лицом к ней.

— Я покажу тебе, как вести наружное наблюдение вблизи. Для этого нужен дополнительный реквизит, фальшивые усы.

Он достал их из одного кармана, а из другого — твидовую кепку.

— Но, ты, Ева, делала все очень хорошо. Ты почти оторвалась от меня.

Он улыбался своей белозубой улыбкой.

— Тебе не понравился номер в «Норд Бритиш»? С «Дженнерс» получилось здорово, особенно с женским туалетом. Боюсь, что пришлось рассердить пару эдинбургских девиц. Но я понял, что там должен быть выход, иначе ты бы туда не зашла.

— Понимаю.

Ромер посмотрел на часы.

— Давай поднимемся. Я заказал обед. Тебе ведь нравятся устрицы?

Они обедали в украшенном декоративной плиткой устричном баре, который занимал часть пивного ресторана.

«Устрицы, — подумала Ева, — становятся символом наших отношений. Возможно, Лукас считает их настоящим афродизиаком, и надеется, что, съев их, я буду лучше к нему относиться».

Пока они сидели и разговаривали, Ева поймала себя на том, что она рассматривает Ромера с максимальной для себя степенью объективности, пытаясь представить, что она думала бы о нем, если бы они встретились при других обстоятельствах, не таких необычных и тревожных, если бы не случилось Колиной смерти. Конечно, в этом человеке было нечто привлекательное: его настойчивость и загадочность (он все же был кем-то вроде шпиона), и еще его редкая, полностью преображающая внешность улыбка, и эта его непоколебимая самоуверенность. Ева прислушалась к тому, что Ромер говорит. Он снова восхвалял ее, рассказывая, как все в Лайне были поражены ее преданностью делу, ее способностям.

— Ну, а для чего все это надо? — выпалила она.

— Я объясню тебе все, когда занятия закончатся, — ответил он. — Ты приедешь в Лондон и встретишься с группой, с моей командой.

— У вас своя команда? И чем она занимается?

— Я хочу передать тебе это, — сказал Ромер вместо ответа. Он достал из нагрудного кармана конверт, в котором оказалось два паспорта. Ева открыла их: все та же ее фотография с неясным взором, размытая и предельно формальная. Но имена другие: теперь она была Марджери Аллердайс и Лили Фитцрой.

— А это для чего? Я думала, что я — Ив Далтон.

Ромер объяснил: каждый, кто работал на него, кто был в его группе, получал по три имени. Это была своего рода дополнительная льгота, бонус. Эти имена можно было использовать или не использовать, в зависимости от того, как сам человек считает нужным.

— Это все равно как дополнительная пара парашютов или готовых к побегу машин, припаркованных рядом на случай, если ты почувствуешь необходимость однажды ими воспользоваться. Очень удобно, и можно сэкономить много времени, если они у тебя есть.

Ева положила оба новых паспорта в сумочку и впервые почувствовала, как легкий холодок страха пополз вверх по ее спине. Игры со слежкой в Эдинбурге — это одно, а то, чем занималась группа Ромера, — совсем другое, потенциально опасное занятие. Она защелкнула сумочку.

— Есть ли у вас право рассказать мне об этой вашей группе?

— О да. Немного. Она называется СБД. Бесцветный акроним. «Служба бухгалтерии и делопроизводства».

— Очень сухо и скучно.

— Абсолютно с тобой согласен.

И Еве вдруг подумалось, что Ромер на самом деле нравится ей — нравится склад его ума, эта его способность все предусмотреть.

Ромер заказал себе бренди. Ева больше ничего не захотела.

— Я дам тебе еще один совет, — сказал он. — Фактически, я постоянно буду давать тебе советы — подсказки — время от времени. А ты постарайся запоминать их.

Неожиданно Ромер снова перестал ей нравиться: его самодовольства, amour propre[11] иногда было чересчур много. «Я самый умный в мире, а мне приходится иметь дело с такими дураками, как вы».

— Найди себе безопасный дом. Обязательно. Где бы ты ни оказалась, на какой угодно период времени, имей безопасное убежище. Лично для себя. Не рассказывай о нем мне, не говори вообще никому. Просто место, в котором ты могла бы быть уверена, где бы тебя никто не знал, где бы ты могла спрятаться, если это потребуется.

— Первое правило Ромера. Есть еще какие-нибудь?

— Ох, полно, — ответил он, не обращая внимания на иронию в ее голосе. — Но поскольку уж мы затронули тему, я скажу тебе самое важное правило. Это просто «золотое» правило: его никогда нельзя забывать.

— И в чем же оно состоит?

— Никому не верь, — сказал Ромер без какой-либо напыщенности, но с колоссальной уверенностью и определенностью, как если бы он произнес: «Сегодня — пятница».

— Никогда никому не верь, — повторил он, достал сигарету и закурил, задумавшись так, будто ему удалось убедить самого себя в своей собственной прозорливости.

— Возможно, это единственное правило, которое тебе понадобится. Может быть, все другие правила, о которых я тебе расскажу, являются всего лишь его модификациями. Одно-единственное, «золотое» правило. Не верь никому — даже тому, кому, по-твоему, можно доверять больше всех в мире. Всегда всех подозревай. Никогда никому не доверяй.

Он улыбнулся, но на этот раз без обычной теплоты.

— И тогда все будет замечательно. Поняла?

— Да, я буду учиться этому.

Он одним глотком допил остатки бренди. За эти несколько встреч с Ромером Ева заметила, что он пил довольно много.

— Мы лучше доставим тебя назад в Лайн, — заключил он, попросив принести счет.

У двери они пожали друг другу руки. Ева сказала, что она вполне может доехать на автобусе. Ей показалось, что он смотрел на нее пристальнее, чем обычно, и девушка вспомнила, что у нее распущены волосы. «Возможно, он никогда раньше не видел меня с распущенными волосами», — подумала она.

— Да… Ева Делекторская, — сказал Ромер задумчиво, как будто мысли его были о чем-то другом. — Кто бы мог подумать?

Он протянул руку так, будто хотел похлопать ее по плечу, но потом раздумал.

— Все очень довольны. Очень.

Ромер посмотрел в полуденное небо с большими тучами, серыми, тяжелыми, пугающими.

— Война начнется уже через месяц, — сказал он тем же самым мягким голосом. — Или через два. Большая война, которая захватит всю Европу.

Он оглянулся и улыбнулся Еве.

— Мы внесем свой вклад. Не беспокойся.

— Работая в Службе бухгалтерии и делопроизводства?

— Да… А ты была когда-нибудь в Бельгии? — неожиданно спросил Ромер.

— Да. Один раз была в Брюсселе. А что?

— Просто подумал, что тебе бы там понравилось. Пока, Ева.

И Ромер наполовину отсалютовал ей, наполовину помахал рукой и вышел медленной походкой. Ева слышала, как он насвистывал. Она развернулась и задумчиво побрела к автобусной станции.

Девушка сидела на автобусной станции в ожидании автобуса на Галашильс, когда вдруг заметила, что наблюдает за другими людьми, находившимися в этом зале и ждавшими своих автобусов, среди которых были мужчины, женщины и несколько детей. Она изучала их, оценивала и присваивала каждому ярлык, и вдруг подумала: «Если бы ты только знал Коля, если бы только знал, кем я стала и чем я теперь занимаюсь». И тут Ева чуть не вскрикнула от неожиданности: она неожиданно поняла, что все и в самом деле изменилось, что она уже по-другому смотрит на этот мир. Такое чувство, будто нервные окончания ее мозга претерпели изменения, будто все в ней заменили, и Ева вдруг поняла, что ее обед с Ромером одновременно ознаменовал конец старого этапа ее жизни и начало нового. Ей открылось с почти огорчительной ясностью, что для разведчика мир и люди, его населяющие, становятся не такими, какими они являются для всех остальных. Слегка содрогнувшись от охватившего ее возбуждения, Ева поняла в этом зале ожидания на эдинбургском автовокзале, что смотрит на мир вокруг себя так, как должен смотреть разведчик. Она думала о том, что сказал ей Ромер, о его «золотом» правиле, и задавала себе вопрос: относится ли это только к разведчикам, или же всем людям лучше жить в этом мире, никому не веря? И гадала, сможет ли она когда-нибудь поверить кому-нибудь снова.

3

Никогда больше не появлюсь голым

Я ПРОСНУЛАСЬ РАНО, СИЛЬНО НЕ В ДУХЕ от приснившегося мне привычного сна: будто бы я умерла и смотрю со стороны, как Йохен справляется с жизнью без меня — обычно он был веселым и счастливым. Этот сон стал сниться мне после того, как сын начал говорить, и я сопротивлялась своему подсознанию, время от времени привлекавшему мое внимание к этой глубокой озабоченности, этому неврозу. Почему мне снится своя собственная смерть? Мне никогда не снится смерть Йохена, хотя иногда я думаю об этом, но редко, и то всего секунду-другую, а потом сразу в испуге гоню эту мысль прочь. Я почти уверена, что у всех бывают такие мысли о любимых людях — это ужасное последствие подлинной любви к кому-либо: вы вынуждены представлять свой мир без этих людей и ощущать его ужасы пару секунд. Взгляд украдкой в щелку на пустоту, на большое безмолвие по ту сторону. Мы не можем справиться с этим — я, во всяком случае, не могу справиться и с чувством вины убеждаю себя в том, что каждый должен пройти через это, что это очень человеческая реакция на человеческое состояние. Надеюсь, что я права.

Я выскользнула из постели и прошлепала в спальню сына. Он сидел на кровати и раскрашивал картинки в книжке-раскраске, вокруг были разбросаны цветные карандаши и восковые мелки.

Я поцеловала Йохена и спросила, что он рисует.

— Закат, — ответил он и показал мне страницу, всю пылавшую оранжевыми и желтыми красками, на которые сверху словно синяк наплывали фиолетовые и серые цвета.

— Это немного грустно, — сказала я, все еще пребывая не в духе под влиянием сна.

— И вовсе нет, это должно быть красиво.

— А что ты хочешь на завтрак?

— Мамочка, сделай мне хрустящий бекон.

Я открыла Хамиду дверь — сегодня на нем не было новой кожаной куртки, только черные джинсы и белая рубашка с короткими рукавами, сильно накрахмаленная, как у пилотов гражданских авиалиний. В другой раз я бы посмеялась над этим, но сейчас, после моего вчерашнего faux pas,[12] а также учитывая тот факт, что за моей спиной в кухне был Людгер, лучше говорить с иранцем приветливо и вежливо.

— Привет, Хамид! Отличное утро! — наигранно бодро сказала я.

— Опять светит солнце, — монотонно ответил он.

— Да-да.

Я повернулась, приглашая его войти. Людгер сидел за кухонным столом в футболке и шортах, заталкивая ложкой в рот кукурузные хлопья. Легко было догадаться, о чем подумал Хамид — по его неискренней улыбке и скованности — но в присутствии Людгера объяснить что-либо было все равно невозможно, и я решила просто познакомить их.

— Хамид, это Людгер, мой друг из Германии. Людгер, это Хамид.

Я не представила их друг другу накануне. Вчера я сперва отвела Людгера в квартиру, усадила его в гостиной и только после этого продолжила — не без трудностей — занятия с Хамидом. После того как я закончила урок и Хамид ушел, я пошла к Людгеру — он уже спал, растянувшись на диване.

На этот раз Людгер поднял сжатый кулак и сказал:

— Аллах акбар.

— Ты уже видел Людгера, — сказала я бодро. — Он пришел вчера, во время нашего урока. Помнишь?

На лице Хамида не отразилось никаких эмоций.

— Очень приятно, — сказал он.

— Ну что, пошли заниматься?

Я проводила его до кабинета. Сегодня Хамид был совсем не похож на себя: мрачный, можно сказать, почти в отчаянии. Я заметила, что он подровнял бороду — и стал выглядеть моложе.

— Ну и, — продолжила я с фальшивой бодростью, садясь за свой стол, — и что же сегодня задумали Амберсоны?

Он проигнорировал мой вопрос.

— Этот Людгер, он отец Йохена?

— Нет! О боже! Нет. С чего ты взял? Нет, Людгер — брат отца Йохена, младший брат Карла-Хайнца. Ну надо же! Нет, нет! Вовсе нет!

И я нервно рассмеялась от облегчения, поняв, что сказала «нет» шесть раз. Можно ли придумать еще более подчеркнутое отрицание?

Хамид попытался скрыть свою радость, но ему это не удалось. Он сидел и улыбался, как идиот.

— Ах вот как. А я думал, что он…

Хамид сделал паузу, сложил ладони вместе, прося прощения.

— Прости меня, я не должен был себя вести себя так.

— Вывод?

— Вывод. Значит, Людгер — дядя Йохена.

Вывод был правильным, но должна признаться, что никогда не думала о Людгере Кляйсте подобным образом (в нем и отдаленно не было ничего от дяди — само словосочетание «дядя Людгер» казалось до ужаса противоречивым), и уж, само собой, я представила Людгера Йохену как «друга из Германии». У них не было времени познакомиться ближе, поскольку мне нужно было отвести сына на день рождения, а Людгер сказал, что он «прошвырнется в какой-нибудь паб», а когда он вернулся в тот вечер, то Йохен был уже в постели. Так что все объяснения пришлось отложить.

Людгер устроился на матраце, на полу в комнате, которую мы называем столовой — в честь того единственного обеда, устроенного мной там после нашего переезда сюда. Это была фактически и теоретически комната, где я писала свою диссертацию. Здесь на овальном столе были навалены книги, записи и черновики различных глав. Я позволяла себе верить, в противовес пыльным свидетельствам, что это была та комната, где я работала над своей диссертацией — само ее существование, ее назначение и обособленный статус, казалось, так или иначе делали мои желания более реальными: именно здесь проходила моя спокойная ученая интеллектуальная жизнь. Моя беспорядочная неорганизованная настоящая жизнь протекала в остальной части квартиры. Столовая была своего рода обособленной маленькой ячейкой. Я разрушила эту иллюзию очень быстро: мы подвинули стол к стене. Затем положили надувной матрац Людгера на ковер — и снова получилась свободная комната — та, в которой, по словам гостя, ему было очень удобно.

— Если бы только ты видела, где мне приходилось спать, — сказал он, надавливая пальцем на низ глазного яблока, будто хотел продемонстрировать взгляд василиска. — Боже милостивый, Руфь, да это просто отель «Ритц»!

И он рассмеялся своим сумасшедшим пронзительным смехом, который я знала лучше, чем мне бы того хотелось.

Мы с Хамидом занялись проблемами семейства Амберсон. Кит Амберсон никак не мог завести машину, а его семья уже собралась ехать в Дорсет на праздники. Полно глаголов в сослагательном наклонении. Я слышала, как Людгер вышел из кухни и ходит по квартире.

— Людгер здесь надолго? — спросил Хамид. Было очевидно, что Людгер прочно засел в головах у нас обоих.

— Не думаю, — ответила я, понимая, что на самом деле мне следовало бы его кое о чем спросить.

— Ты говорила, будто думала, что он — мертв. Это был несчастный случай?

Я решила сказать Хамиду правду.

— Мне сообщили, что его якобы застрелила западногерманская полиция. А выяснилось, что ничего подобного не было.

— В него стреляла полиция? Он что — гангстер, преступник?

— Лучше назвать его радикалом. Вроде анархиста.

— А почему он остановился у тебя?

— Он уедет через пару дней, — соврала я.

— Ты пустила его, потому что он родственник отца Йохена?

— Так много вопросов, Хамид.

— Прощу прощения.

— Ну хорошо, я действительно позволила ему остаться здесь на пару дней, поскольку он родной дядя Йохена… Послушай, мы будем продолжать? Кит починит наконец свою машину? Что Киту для этого следовало бы сделать?

— Ты все еще любишь отца Йохена?

Я тупо посмотрела на Хамида. Взгляд его карих глаз был пылким и искренним. Раньше он никогда не задавал мне подобных вопросов.

— Нет, — ответила я. — Разумеется, нет. Я ушла от него почти два года назад. Поэтому я и привезла Йохена назад в Оксфорд.

— Хорошо, — сказал Хамид, улыбаясь с облегчением. — Мне нужно было знать.

— Почему?

— Потому что я пригласить тебя пообедать со мной. В ресторане.

Вероника согласилась забрать Йохена из садика и накормить ужином, а я поехала в Мидл-Эштон поговорить с матерью. Когда я приехала, она была в саду и, стоя на коленях, стригла траву большими ножницами. Мама принципиально отвергает газонокосилки; она их ненавидит и говорит, что газонокосилки символизируют смерть английского сада в том виде, в котором он существовал веками. Ланселоту Брауну[13] и Гилберту Уайту[14] газонокосилки были не нужны: в настоящем английском саду трава должна срезаться либо овцами, либо серпом — и поскольку серпа у мамы не было, да она и не умела им пользоваться, ее вполне устраивало раз в две недели опускаться на колени, чтобы стричь траву садовыми ножницами. Современный английский газон представлял из себя ужасный анахронизм — бритая полосами трава была безобразным изобретением нашего времени. И так далее, и так далее. Я уже наизусть знала все мамины аргументы и никогда даже и не думала возражать (я замечала, что для нее вполне нормальным было ездить по магазинам на машине, а не в двуколке, запряженной маленькой лошадкой, как это сделали бы в свое время Браун или старик Гилберт). Поэтому ее газон выглядел косматым и неухоженным, на нем было полно ромашек и других сорняков. При любой маломальской возможности мама важно заявляла, что именно так и должна выглядеть садовая лужайка у деревенского дома.

— Как твоя спина? — спросила я, глядя на нее сверху вниз.

— Сегодня немного лучше, но все равно я, наверное, попрошу тебя позже отвезти меня в кресле в паб.

Мы прошли в дом и сели в кухне. Она налила мне стакан вина, а себе — яблочного сока. Моя мать сроду не употребляла спиртного, разве что изредка маленький глоток хереса.

— Давай выкурим по сигаретке, — предложила она, и мы обе закурили, выпуская дым в стороны и болтая. Мы все время откладывали серьезный разговор, который был неизбежен.

— Ну, теперь немного расслабилась? — спросила она. — Было заметно, как ты напряжена. Почему ты не расскажешь мне, что с тобой происходит? Что-нибудь не в порядке у Йохена?

— Бог мой, нет. Все дело в тебе. В тебе и в «Еве Делекторской». Мне с этим трудно совладать, Сэл. Подумай, вдруг узнать такое — как гром среди ясного неба. Еще бы мне не переживать.

Она пожала плечами.

— Я прекрасно тебя понимаю. Ты пережила настоящий шок. Мне бы на твоем месте тоже было бы слегка неуютно.

Мне показалось, что мама как-то странно посмотрела на меня: холодно, расчетливо, как будто встретила впервые.

— На самом деле ты не веришь мне. Так ведь? Небось думаешь, я рехнулась?

— С чего это ты взяла? Да, конечно, я верю тебе — как не верить? Просто это тяжело принять, вот так сразу. Все вдруг переменилось, все, что я принимала как само собой разумеющееся всю свою жизнь, вдруг исчезло за секунду.

Я сделала паузу, подзадоривая саму себя.

— Давай, скажи что-нибудь по-русски.

Минуты две мама говорила по-русски; постепенно распаляясь, она грозила мне пальцем, тыкала им в меня.

Незнакомая речь полностью ошеломила меня, захватила врасплох. Мне стало нечем дышать.

— Боже мой, — сказала я. — А теперь переведи!

— Я говорила о том, что разочаровалась в своей дочери. В своей дочери, такой смышленой и упорной молодой женщине, которой достаточно было немного пораскинуть своими прекрасными мозгами, подумать логично над тем, что я ей рассказала, чтобы понять: я никогда бы не посмела так зло подшутить над ней. Вот и все.

Я допила свое вино.

— И что случилось потом? Ты поехала в Бельгию? Почему сейчас тебя зовут Сэлли Гилмартин? Что случилось с моим дедом, Сергеем, и твоей мачехой Ирэн?

Мама встала и, как мне показалось, почти с победоносным видом прошла к двери.

— Не все сразу. Постепенно узнаешь. Ты получишь ответ на любой вопрос, который захочешь задать. Я просто хочу, чтобы ты прочла мою историю внимательно — напряги свои мозги. У меня тоже будут вопросы к тебе. Множество вопросов. Есть такие вещи, которые даже я сама не понимаю…

Мне показалось, что эта мысль огорчила маму. Она умолкла и вышла из комнаты. Я налила себе еще стакан вина, но тут вспомнила, что я за рулем. Мать вернулась и вручила мне еще одну папку. Я почувствовала спазм раздражения: было понятно, что она делает это обдуманно, скармливая мне свою историю по частям, как сериал. Мама хотела, чтобы я привыкала постепенно, чтобы откровения растянулись по времени и не превратились в одно огромное эмоциональное потрясение. Она хотела сделать из них серию небольших толчков, при которых я могла бы устоять на цыпочках.

— Может, лучше отдашь мне все свои творения сразу? — спросила я, не в силах сдержать раздражение.

— Я постоянно шлифую их, — ответила она невозмутимо, — все время вношу небольшие поправки. Мне хочется сделать их как можно лучше.

— Когда ты написала все это?

— За последние год или два. Видишь, я продолжаю добавлять, вычеркивать, переписывать. Пытаюсь сделать так, чтобы можно было читать. Хочу, чтобы все было изложено логично и последовательно. Ты можешь подкорректировать, если хочешь. Из тебя писатель лучше, чем из меня.

Мама подошла поближе и сжала мне руку — мне показалось, что она хотела утешить меня: мать всегда была не очень щедра на ласки, поэтому попробуй угадай подтекст ее редких эмоциональных жестов.

— Руфь, прошу тебя, успокойся. У всех нас есть секреты. Никто не знает даже половины правды о ком-нибудь другом, как бы близки они ни были. Я уверена, и у тебя есть секреты от меня. Сотни, тысячи. Посмотри на себя — ты даже о Йохене мне месяцами не рассказываешь.

Она протянула руку и пригладила мои волосы — это было очень необычно.

— Ну а сейчас, Руфь, поверь мне, я всего лишь рассказываю тебе свои секреты. Ты поймешь, почему мне пришлось ждать этого до сих пор.

— А отец знал?

Она помолчала.

— Нет, не знал. Он ничего не знал.

На какое-то время я задумалась об этом: о родителях и том, кем я их всегда считала. «А теперь возьми тряпку и вытри доску», — приказала я себе.

— И отец не подозревал? Или все же догадывался?

— Вряд ли. Мы были очень счастливы, а все остальное не имело значения.

— Тогда почему ты решила рассказать мне все это? Внезапно поведать мне свои секреты?

Мама вздохнула, посмотрела по сторонам, бесцельно помахала руками, пропустила волосы сквозь пальцы, потом побарабанила по столу.

— Потому, — сказала она наконец, — потому что, похоже, кто-то пытается убить меня.

Я ехала на машине домой, погруженная в раздумья, медленно, осторожно. Мне казалось, что я стала немного мудрее, хотя, с другой стороны, не была уверена, что у мамы не начинается паранойя. Ну ладно, допустим, я готова принять как истину ее странное сомнительное прошлое. Сэлли Гилмартин оказалась на самом деле — и с этим я должна была согласиться — Евой Делекторской. Но вот зачем кому-то понадобилось убивать шестидесятишестилетнюю женщину, мирную старушку, живущую в глухой деревушке, далеко от Германии, в Оксфордшире? Мне казалось, что я еще как-то могу сжиться с Евой Делекторской, но все, что касалось убийства, было принять гораздо труднее.

Я забрала Йохена у Вероники, и мы с ним пошли домой через Саммертаун в сторону Моретон-роуд. Воздух в этот летний вечер был тяжелым и влажным, листья на деревьях казались усталыми и поникшими. Три недели такой жары, а лето только началось. Йохен пожаловался, что ему жарко, поэтому я сняла с него футболку, и мы пошли домой, держась за руки, не разговаривая, думая каждый о своем.

У ворот сын спросил:

— А Людгер все еще здесь?

— Да, он погостит несколько дней.

— Людгер мой папа?

— Нет! Что ты, малыш! Я же говорила тебе, что твоего отца звали Карл-Хайнц. А Людгер — его брат.

— А…

— А почему ты так подумал?

— Он из Германии. Ты говорила, что я родился в Германии.

— Так оно и было.

Я села на корточки и заглянула сыну в лицо, взяв обе его ладошки в свои.

— Людгер не твой отец. Я никогда бы не стала тебя обманывать, мой дорогой. Я всегда буду говорить тебе только правду.

Вид у сына стал довольный.

— Обними меня, — попросила я, и он обхватил меня руками за шею и поцеловал в щеку. Я подняла Йохена и пронесла его по проходу между домами до самой нашей лестницы. Поставив малыша на верхнюю площадку, я заглянула сквозь стеклянную кухонную дверь и увидела, как Людгер вышел из ванной и теперь движется по коридору в нашу сторону, направляясь в столовую. Он был совершенно голый.

— Подожди-ка здесь, — сказала я Йохену и быстро прошагала через кухню, чтобы перехватить Людгера.

Он сушил голову полотенцем и напевал про себя. Затем встал и направился в мою сторону — его член раскачивался из стороны в сторону, пока он вытирал волосы.

— Людгер!

— Ой! Привет, Руфь, — сказал он, неторопливо прикрываясь.

— Я бы попросила тебя ходить в приличном виде, Людгер. Пожалуйста. В моем доме.

— Извини. Я думал, что тебя нет.

— Ученики все время заходят в заднюю дверь. Они могут заглянуть. Дверь-то стеклянная.

Он порочно улыбнулся.

— Какой будет для них приятный сюрприз. Но ты, надеюсь, не возражаешь?

— Еще как возражаю. Пожалуйста, прекрати расхаживать здесь голым.

Я развернулась и пошла за Йохеном.

— Извини меня, Руфь, — жалобно простонал Людгер мне вслед: он понял, насколько я была сердита.

— Это потому что я снимался в порно. Я никогда не задумываюсь об этом. Никогда больше не появлюсь голым. Обещаю.

История Евы Делекторской

Бельгия, 1939 год

ЕВА ДЕЛЕКТОРСКАЯ ПРОСНУЛАСЬ РАНО, вспомнила, что в квартире кроме нее никого нет, и неспешно умылась и оделась. Она сварила кофе и вынесла его на небольшой балкон — там светило бледное солнце — оттуда открывался вид через железнодорожные пути на парк Марии-Хендрики, деревья которого были уже в основном без листьев. К своему удивлению, она увидела на озере одинокую парочку: мужчина налегал на весла так, словно он участвовал в гребной регате, рисуясь перед дамой, которая уцепилась руками за борта, боясь упасть в воду.

Ева решила дойти до работы пешком. День выдался солнечным, и, хотя на дворе стоял ноябрь, в холодном воздухе и в отчетливых косых тенях было что-то бодрящее. Она надела шляпу, пальто и повязала шарф вокруг шеи. Уходя, Ева закрыла замок на два оборота и аккуратно положила маленький квадратик желтой бумаги под дверной косяк так, чтобы он был лишь едва заметен. Когда Сильвия вернется, она заменит желтый квадратик на синий. Ева понимала, что идет война, хотя в сонном Остенде такие предосторожности казались почти абсурдными: кому, например, нужно было врываться в их квартиру? Но Ромеру хотелось, чтобы все в группе вели себя «по-оперативному» — дабы выработать нужные привычки и приемы, сделать их второй натурой.

Она прошла по рю-Леффинж, свернула на шоссе-де-Туро, подставляя лицо мягкому солнцу. Осознанно не думая о предстоящем дне, Ева старалась выглядеть молодой бельгийкой — похожей на других молодых бельгиек, которых она видела на улице вокруг себя — молодой бельгийкой, идущей по своим делам в маленьком городке, в маленькой стране, в мире, не совсем лишенном смысла.

Она повернула направо у башни с часами и пересекла небольшую площадь в направлении «Кафе де Пари». Хотела было зайти и выпить кофе, но вспомнила, что Сильвия уже с нетерпением ждет, чтобы она сменила ее после ночной смены, и быстрым шагом двинулась вперед. У трамвайной остановки на афишном щите висели выцветшие плакаты с объявлением о скачках, проведенных еще летом — Le Grand Prix Internationale d'Ostende,[15] 1939. Странное напоминание о том, что в мире когда-то не было войны. У почты Ева свернула налево на рю д'Изьер и сразу же увидела новую вывеску, сделанную Ромером. Ярко-синим по лимонно-желтому: «Информационное агентство Надала» — вообще-то Ромер предпочитал называть агентство «фабрика слухов».

Здание постройки двадцатых годов представляло собой прямоугольное деловое строение с резными колоннами porte-cochère[16] у входа и было построено в строгом стиле стримлайн модерн, впечатление от которого сильно портил декоративный псевдоегипетский фриз, шедший под простым карнизом верхнего этажа. На крыше стояла десятиметровая передающая радиовышка, напоминавшая Эйфелеву башню. Она была покрашена в красный и белый цвета. Именно эта башня, а не какие-то там архитектурные претензии, заставляли случайного прохожего взглянуть на это здание во второй раз.

Ева вошла внутрь, кивнула портье и поднялась по лестнице на верхний этаж. Информационное агентство Надала представляло собой небольшое телеграфное агентство, просто пигмей среди таких великанов, как Рейтер, Ажанс Ава или Ассошиэйтед Пресс, однако, по сути, работу оно делало ту же самую, а именно продавало новости и информацию различным клиентам, не способным или не готовым собирать их самостоятельно. «Информационное агентство Надала» обслуживало сто тридцать семь местных газет и радиостанций в Бельгии, Голландии и северной Франции, что приносило ему скромную, но стабильную прибыль. Ромер купил агентство в 1938 году у его основателя Пьера-Анри Надала, элегантного седовласого господина, носившего двухцветные ботинки и шляпу канотье летом. Иногда он заглядывал в офис посмотреть, как идут дела у его дитяти при новых приемных родителях. Ромер оставил все самое необходимое и обдуманно добавил новые элементы, которые ему требовались. Радиовышку подняли выше и сделали более мощной. Первоначальный штат сотрудников, около дюжины журналистов-бельгийцев, был оставлен, но размещен на третьем этаже. Там они продолжали просеивать и распространять местные новости из этого небольшого уголка северной Европы — продажа скота, деревенские fêtes,[17] велосипедные гонки, приливы и отливы, заключительная цена акций на Брюссельской бирже и так далее — в надлежащее время передавая свои материалы телеграфистам на первом этаже, а те преобразовывали их информацию с помощью азбуки Морзе и отсылали дальше — ста тридцати семи подписчикам агентства.

Группа Ромера занимала четвертый этаж. Небольшая команда из пяти человек ежедневно прочитывала все европейские газеты и основные газеты других государств, какие только могла найти, и время от времени после соответствующих консультаций и обсуждений вставляла особую «ромеровскую» историю в общий поток чепухи, передаваемой из невинного здания на улице рю д'Изьер.

Кроме Ромера и Евы в команду входили: Моррис Деверо (второй человек после Ромера) — элегантный и обходительный бывший преподаватель Кембриджа; Ангус Вульф — бывший журналист с Флит-стрит, сильно хромавший по причине какого-то врожденного порока позвоночника; Сильвия Райс-Майер (соседка Евы по квартире) — энергичная женщина, далеко за тридцать, трижды выходившая замуж и трижды разводившаяся, она работала в «Форин офис» лингвистом и переводчицей; а также Элфи Блайтсвуд, не имевший никакого отношения к материалам, выходившим из агентства, но отвечавший за обслуживание и бесперебойную работу мощных передатчиков, а иногда за шифровку радиограмм. Это и была вся СБД. Ева поняла, причем очень быстро: команда Ромера была небольшой и тесно сплоченной — каждый работал на него уже в течение нескольких лет, а Моррис Деверо даже дольше.

Ева привычно повесила пальто и шляпу на крючок и направилась к своему столу. Сильвия еще не ушла: она просматривала вчерашние шведские газеты. Пепельница перед ней была до краев наполнена окурками.

— Было много работы ночью?

Сильвия выгнула спину и опустила плечи, демонстрируя свою усталость. Ее можно было принять за этакую основательную матрону, жену какого-нибудь местного врача или фермера — высокая грудь и широкие бедра, одевается в отлично сшитые костюмы, носит дорогие аксессуары, — если бы все остальное в Сильвии Райс-Майер не противоречило этому первоначальному предположению.

— Проклятая скука, проклятая тупая скука, скучное тупое проклятье, скучная проклятая тупость, — сказала она, поднимаясь со стула, чтобы уступить Еве свое место. — Ах да, твою заметку про погибших моряков подхватили все газеты.

Сильвия открыла и показала страницу в «Свенска дагбладет».

— Она и в «Таймс», и в «Ле Монд». Поздравляю. Его милость будет очень доволен.

Ева посмотрела в шведский текст, узнавая отдельные слова. Это была заметка, которую несколько дней назад она предложила на совещании: якобы тела двадцати исландских моряков прибило к берегу в каком-то далеком норвежском фьорде; это случилось из-за того, что их рыболовецкое судно зашло в густо заминированные прибрежные воды у порта Нарвик. Ева сразу поняла, что Ромеру нравятся такие истории. Эта история уже вызвала официальное опровержение британского военного министерства (норвежские территориальные воды не минировались британскими кораблями) — конкретнее, как говорил Ромер, это была выпущенная на свободу информация: рыболовецкое судно потоплено миной — где? Такой информацией заинтересуется противник. Последуют опровержения, но им либо не поверят, либо они опоздают — а новость уже выпорхнула в мир и творит свое грязное дело. Чины в германской разведке, занимающиеся изучением мировой прессы, обязательно заметят предполагаемое наличие мин у норвежских берегов. Об этом передадут в командование германского флота; там разложат карты, внесут исправления. По сути, это была идеальная иллюстрация того, как должны были работать команда Ромера и агентство Надаля. Ромер постоянно повторял, что информация не бывает нейтральной: если ей поверили (хотя бы даже наполовину), тогда в результате этого все слегка начинает меняться — волновой эффект может иметь трудно предсказуемые последствия. За четыре месяца, проведенные в Остенде, Ева уже добилась небольших успехов: сообщения о мостах, которые якобы собирались строить; об усилении голландской службы борьбы с наводнениями; об изменении маршрутов следования поездов на севере Франции в результате проведения военных учений; но это был первый случай, когда ее сообщение опубликовали в международной прессе. Идея Ромера, как и все хорошие идеи, была простой: дезинформация может быть такой же полезной, влиятельной, такой же действенной, преобразующей ход вещей или такой же разрушительной, как и правдивая информация. В мире, в котором агентство Надаля снабжало новостями сто тридцать семь информационных выпусков круглосуточно, триста шестьдесят пять дней в году, нелегко было разобраться в том, что было подлинным, а что — продуктом умного, изощренного и решительного разума.

Ева села на свое место, все еще теплое от широкой щедрой задницы Сильвии, и подвинула к себе русские и французские газеты. Она полагала, что кто-то в руководстве британской секретной службы по достоинству оценил идею Ромера, и это объясняло странную независимость, которой он располагал. Она догадывалась, что Agence d'lnformation Nadal оплачено британскими налогоплательщиками (которые таким образом обеспечили Пьеру-Анри Надалю очень комфортную жизнь на пенсии). И сейчас они продолжали финансировать жизнедеятельность агентства как части управления специальной пропаганды. Ромер и его команда занимались распространением по миру осторожной и умной дезинформации — с помощью подлинных средств небольшого бельгийского телеграфного агентства — но никто не мог знать с каким результатом. Никто не мог с уверенностью сказать, заметило ли германское верховное главнокомандование их работу, но в команде всегда считалось успехом, если их истории принимались (и оплачивались) газетами и радиостанциями. На совещаниях Ромер иногда требовал историй со слухами о возможных отставках того или другого министра или скандалах. Иногда он внезапно говорил: «Нам нужно что-нибудь об испанском нейтралитете» или «Немедленно позвоните и узнайте статистические данные по увеличению выпуска проката сталелитейной промышленности Франции».

Ложь должна была строиться со всей скрупулезностью правды. Главное внимание уделялось сиюминутной правдоподобности — и команда усердно трудилась, чтобы ее обеспечить. Но все было как-то неясно и, по правде говоря, на взгляд Евы, скорее походило на комнатную игру. Они никогда не знали последствий своих маленьких умных выдумок: члены команды были подобны оркестрантам, изолированных в звуконепроницаемых комнатах — и только Ромер был способен добиться единства звучания мелодии, которую они играли.

Сильвия вернулась к столу в пальто и элегантной фетровой шляпке с пером, плотно надетой на голову.

— Ужинаем вместе? — спросила она. — Давай закажем бифштекс и красное вино.

— Боюсь, не получится, — раздался мужской голос. Они обе повернулись и увидели Морриса Деверо. Это был худой, язвительный молодой человек с тонкими чертами лица и преждевременной сединой в волосах, которые он зачесывал назад без пробора. Одевался Моррис аккуратно: сегодня на нем были темно-синий костюм и лазурный галстук. Иногда он носил блестящие ярко-красные рубашки.

— Мы едем в Брюссель, — сказал он Еве. — Пресс-конференция, министерство иностранных дел.

— А что с этой пачкой? — сказала Ева, показывая на газеты.

— Можешь расслабиться. Твоих мертвых моряков взяли в Ассошиэйтед Пресс. Хорошие деньги для нас, а о тебе завтра будет знать вся Америка.

Сильвия хмыкнула, попрощалась и ушла. Моррис принес Еве пальто и шляпу.

— В нашем распоряжении машина хозяина, — сказал он. — Его вызвали в Лондон. А нас, возможно, ждет неплохой обед.

Они поехали в направлении Брюсселя и быстро, без всякой задержки, миновали Брюгге. Но в Генте им пришлось съехать с главной на второстепенную дорогу в сторону Оденарда, поскольку главная дорога была заблокирована колонной военных машин. Грузовики с солдатами, легкие танки на платформах и, как ни странно, целая кавалерийская дивизия с лошадьми, всадниками, суетившимися на дороге и по обочинам так, будто шла подготовка к наступлению на поле боя XIX века.

В Брюсселе они оставили машину рядом с Северным вокзалом и, поскольку опаздывали на обед, взяли такси до ресторана на рю-Гретри, в котором Моррис заранее заказал места. Пресс-конференция была назначена на три тридцать в hôtel de ville.[18] Поскольку оставалось еще достаточно времени, Моррис подумал, что, возможно, они успеют съесть десерт.

Их пригласили к столику. Они заказали аперитив и стали изучать меню. Ева окинула взглядом остальных посетителей ресторана. Вокруг, как ей показалось, сидели бизнесмены, адвокаты, политики. Они ели, курили, пили, разговаривали, а пожилые официанты важно сновали туда-сюда с заказами. Ева обнаружила, что она здесь — единственная женщина. Была среда: возможно, бельгийки ходят в рестораны только по выходным. Она сказала об этом Моррису, который вызывал соммелье.

— Кто знает? Быть может, твоя блестящая женственность с лихвой компенсирует преобладание здесь мужчин, моя дорогая.

Она заказала museau de porc[19] и turbot.[20]

— Какая странная эта война, — сказала Ева. — Я постоянно напоминаю себе о том, что она идет.

— Ох, но мы же в нейтральной стране, — напомнил Моррис. — Не забывай.

— А что Ромер делает в Лондоне?

— Не нашего ума дело. Возможно, встречается с господином Икс.

— А кто этот господин Икс?

— Для Ромера господин Икс является кем-то вроде… ну… кардинала Ришелье. Очень влиятельный человек, который позволяет Ромеру делать почти все, что он захочет.

Ева посмотрела, как Моррис делил фуа-гра на аккуратные квадратики.

— А почему наше агентство не в Брюсселе? Почему мы в Остенде?

— Чтобы было легче убежать, когда вторгнутся немцы.

— Ах вот как? И когда это случится?

— Наш начальник считает, что весной будущего года. Ему не хочется попадать в ловушку в Брюсселе.

Принесли основные блюда и бутылку кларета. Ева наблюдала, как Моррис с апломбом нюхал вино, подносил бокал к свету, полоскал рот.

— Еда и вино в Брюсселе лучше, — заметила Ева. — И, собственно, зачем в этой поездке нужна я? Ведь ты — эксперт по Бельгии.

— Ромер приказал. Надеюсь, ты взяла удостоверение личности?

Она уверила его, что все в порядке, и они продолжили обед, болтая о своих коллегах и их слабостях, о недостатках жизни в Остенде. Но во время разговора Ева постоянно размышляла о своей крохотной роли в невидимом грандиозном плане, который был понятен только Ромеру. То, что ее взяли на эту работу, обучили, перевели сюда — все выстраивалось в какую-то логическую прогрессию, направленность которой она не могла понять. Она не видела роли, отведенной такому мелкому колесику, как Ева Делекторская, во всем большом механизме. Она даже не представляла себе этот огромный механизм. Моррис сказал, что это не их ума дело, и Ева с сожалением вынуждена была признать его правоту. Она отрезала небольшой кусочек камбалы и отправила его в рот — вкуснятина. Как приятно здесь, в Брюсселе, в стороне от французских и русских газет обедать с культурным и милым молодым человеком. К чему волноваться в поисках ответов, зачем мутить воду.

Пресс-конференция проводилась какой-то мелкой министерской сошкой и была посвящена позиции бельгийского правительства в связи с недавним вторжением России в Финляндию. При входе у Евы спросили, как ее зовут и откуда она, после чего они с Моррисом присоединились к почти сорока другим журналистам. Она слушала выступление сотрудника министерства минуту или две, после чего задумалась. Ева вспомнила отца, которого в последний раз видела в августе в Париже, куда ездила на несколько дней в отпуск перед переездом в Остенде. Он выглядел ослабшим, похудевшим, бородавки под подбородком стали выделяться еще сильнее, и она заметила также, что руки его тряслись даже во время отдыха. Самым неприятным было то, что папа постоянно облизывал губы. Она поинтересовалась, не мучает ли его жажда, а он ответил, что нет, не мучает, и спросил, почему она спрашивает. Ева предположила, что это было побочным эффектом от лекарств, которые он принимал для стимулирования сердечной деятельности, но она не могла больше лгать себе: ее отец медленно угасал — неумолимая старость шла за ним по пятам, он вступал в свою последнюю отчаянную схватку на земле. Еве показалось, что за несколько месяцев ее отсутствия он постарел на десяток лет.

Ирэн оставалась невозмутимой и не проявляла интереса к ее новой жизни в Англии, а на вопрос Евы о здоровье отца ответила: «Спасибо, с ним все хорошо. Доктора очень довольны».

Когда отец поинтересовался ее работой, Ева ответила, что «занимается связью» и что теперь она — эксперт по азбуке Морзе.

— Кто бы мог подумать?! — воскликнул он и на короткий промежуток времени вновь стал энергичным. Затем положил свою дрожащую ладонь на руку дочери и добавил тихим голосом так, чтобы Ирэн не могла услышать: — Ты поступила правильно, моя дорогая. Умница.

Моррис вывел свою спутницу из состояния задумчивости, тронув за локоть. Он передал ей клочок бумаги, на котором по-французски был написан вопрос. Ева взглянула на него, ничего не понимая.

— Ромер хочет, чтобы ты задала его.

— Зачем?

— Думаю, что это добавит нам респектабельности.

Когда представитель министерства закончил свое выступление, ведущий пресс-конференции попросил задавать вопросы. Ева подождала, пока четверо или пятеро из первых рядов задали вопросы, а потом сама подняла руку. Ее заметили, — La mademoiselle, là, — и Ева встала.

— Ив Далтон, — представилась она. — Информационное агентство Надала.

Ева заметила, как ведущий записал ее имя в лежавшем перед ним журнале, и после этого, по его кивку, задала свой вопрос, о смысле которого даже не догадывалась.

Вопрос касался одной из партий меньшинства в парламенте, называвшейся Vlaamsch Nationaal Verbond,[21] и ее политики «La neutralitè rigoureuse».[22] Вопрос вызвал некоторое оцепенение: сотрудник министерства ответил резко и не по сути, но она заметила еще пять-шесть рук, поднявшихся для последующих вопросов. Ева села, и Моррис незаметно для других улыбнулся ей, поздравляя. Пять минут спустя он просигналил ей, что им пора уходить. Они тихо удалились через боковой выход и почти бегом пересекли Гран-Пляс под косым мелким дождиком в сторону кафе. Они зашли внутрь, покурили и выпили чаю, глядя сквозь окна на богато украшенные величественные фасады зданий вокруг массивной площади, от которых, несмотря на прошедшие века, все еще веяло ощущением абсолютной уверенности и преуспевания. Дождь усиливался, и продавцы цветов стали сворачивать свои палатки. Ева и Моррис сели в такси и поехали на вокзал, откуда без всяких задержек и объездов добрались до Остенде.

По дороге к Генту они не встретили никаких военных колонн, поэтому ехали быстро и прибыли в Остенде к семи вечера. Они болтали в машине обо всем, не переставая при этом оставаться начеку. Ева догадалась, что это было свойственно всем работникам Ромера. Их объединяло чувство солидарности, принадлежность к небольшой элитной команде — это было трудно отрицать — но на самом деле это все было лишь напоказ: никто из них никогда не был на самом деле открытым или откровенным; они старались ограничить беседу фривольными замечаниями, вежливыми, ничего не значащими фразами. И уж никто из них никогда не упоминал в разговорах никаких деталей своих прошлых «доромеровских» жизней.

Моррис заметил:

— Ты великолепно говоришь по-французски. Первый класс.

А Ева ответила:

— Да, я какое-то время жила в Париже.

В свою очередь она спросила Морриса, как долго тот знает Ромера.

— Ох, уже приличное количество лет, — ответил он, и Ева поняла по его тону, что настаивать на более точном ответе будет не только неправильным, но также и подозрительным. Моррис называл ее «Ив», и Еве неожиданно пришло на ум, что, возможно, имя «Моррис Деверо» было его настоящим именем не в большей степени, чем ее «Ив Далтон». Они ехали в сторону побережья. Глядя на его красивое лицо, освещенное снизу светом приборной доски, Ева чувствовала досаду: ведь эта странная работа — независимо от того, в чем она заключалась для каждого — постоянно заставляла их соблюдать существенную дистанцию друг от друга, быть одинокими.

Моррис высадил Еву у дома; она попрощалась и поднялась по лестнице на свою площадку. Из-под косяка выглядывал синий квадратик Сильвии. Ева вставила ключ в замок и почти уже повернула его, когда дверь открылась изнутри. Перед ней стоял Ромер. Он улыбнулся Еве, но, как ей показалось, слегка холодно. Одновременно она увидела стоявшую в коридоре за его спиной Сильвию. Странными испуганными жестами Сильвия пыталась что-то объяснить Еве, но та не смогла понять что.

— Что-то вы задержались, — сказал Ромер. — Брали машину?

— Да, конечно, — ответила Ева, проходя в небольшую гостиную. — На обратном пути шел дождь. А я думала, что вы — в Лондоне.

— Я был. И узнал такое, что немедленно вернулся. Пассажирские самолеты — это великолепное изобретение.

Ромер подошел к окну, где лежала его сумка.

— Он здесь уже два часа, — прошептала Сильвия, гримасничая, пока Ромер, присев на корточки, возился в своем саквояже.

Наконец он застегнул его и встал.

— Собирайся в дорогу, — сказал он Еве. — Мы с тобой едем в Голландию.

Пренсло — это небольшая, ничем не приметная деревушка на границе между Голландией и Германией. Путь до нее показался Еве и Ромеру на удивление долгим и обременительным. Сначала они ехали поездом от Остенде до Брюсселя, где пересели на другой поезд — до Гааги. На центральном вокзале Гааги представитель британского посольства ждал их с машиной. Ромер сел за руль и поехал на восток, в сторону германской границы. По пути он дважды сбивался с дороги в поисках съезда с шоссе на проселок, ведущий до Пренсло, и они потеряли полчаса, возвращаясь обратно, прежде чем нашли правильный путь. Они добрались до Пренсло к четырем часам утра и обнаружили, что двери в заказанной Ромером гостинице (отель «Виллемс») были закрыты на ключ, свет был повсюду выключен, и никто не собирался отвечать на их звонки, крики и настойчивый стук. Им пришлось сидеть в машине на парковке до семи часов утра, когда заспанный парень в халате открыл входную дверь гостиницы и наконец с недовольным ворчанием впустил их.

На пути в Пренсло Ева осознанно старалась молчать, и Ромер, казалось, был сильнее, чем обычно, погружен в себя и неразговорчив. Она ощущала в отношении Ромера к себе что-то, раздражавшее ее — будто ей оказали честь, доставили удовольствие, взяв в эту загадочную ночную поездку с «боссом» — и поэтому Ева вела себя должным образом: послушно и безропотно. Но трехчасовое ожидание на парковочной площадке отеля «Виллемс» и их вынужденное пребывание вдвоем заставили Ромера расслабиться, и он рассказал Еве подробности того, зачем они приехали в Пренсло.

Во время своей краткой поездки в Лондон Ромер узнал об операции СИС (Секретной разведывательной службы Великобритании[23]), которая должна была состояться на следующий день в Пренсло. Один из высокопоставленных генералов из верховного командования вермахта захотел выяснить позицию Англии на случай военного переворота против Гитлера. Было очевидно, что никто не собирался свергать Гитлера — он должен был остаться на посту канцлера, но под полным контролем мятежных генералов. После нескольких предварительных встреч — с целью убедиться в безопасности, выверить детали — подразделение британской секретной службы, базировавшееся в Гааге, договорилось о первой встрече с самим генералом в кафе в Пренсло. Пренсло выбрали из-за того, что в этом месте генералу и его единомышленникам легко можно было пересечь границу туда и обратно незамеченными. Кафе, предназначенное для встречи, находилось в ста метрах от границы.

Пока Ева внимательно слушала все это, в голове у нее возникло три дюжины вопросов. Она понимала, что, возможно, их не следовало бы задавать, но она решила иначе, поскольку здорово устала и была заинтригована.

— А я вам для чего? — спросила она.

— Потому что сотрудники СИС знают меня в лицо. Один из них — руководитель резидентуры в Голландии — я встречался с ним несколько раз.

Ромер потянулся и задел локтем плечо Евы.

— Извини, но ты будешь моими глазами и ушами, Ева. Мне нужно знать доподлинно точно, что происходит.

Он устало улыбнулся и продолжил объяснения:

— Этому парню покажется очень странным, если он заметит, что я здесь шныряю.

— Как это шныряете? В конце концов, разве мы все не из Секретной разведывательной службы?

Еву это неприятно удивило: ясно было, что здесь происходила какая-то межведомственная возня — а это означало, что она впустую потратила время, сидя в машине в каком-то маленьком городке черт знает где.

Ромер предложил пройтись вокруг автомобильной стоянки, размять ноги — так они и сделали. Он закурил, нe предложив Еве сигарету, и они молча прошли по кругу, прежде чем вернуться к машине.

— Чтобы быть точным, мы не совсем из секретной разведывательной службы, — сказал он. — Официально моя команда — СБД — часть ПШКШ. Правительственной школы кодирования и шифрования. ПШКШ. У нас немного… э… другая роль.

— Но мы же на одной стороне?

— Не умничай.

Какое-то время оба сидели молча, потом Ромер снова заговорил:

— Ты помнишь рассказы, которые мы распространяли через наше агентство, о недовольстве в высших эшелонах германских вооруженных сил?

Ева кивнула: она помнила заметки об угрозе тех или иных высокопоставленных офицеров уйти в отставку, об их отказах занять посты на периферии и тому подобное.

Ромер продолжил:

— Я думаю, что эта встреча в Пренсло — результат статей нашего агентства. И я имею право посмотреть на то, что происходит. Меня должны были проинформировать с самого начала.

Демонстрируя свое раздражение, он швырнул сигарету в кусты. Евы заметила про себя, что этот поступок был немного рискованным, но потом вспомнила, что в это время года кусты сырые, так что вряд ли воспламенятся. Она поняла, что Ромер рассержен тем, что кто-то собирался присвоить себе его заслуги.

— А в секретной службе знают, что мы здесь, в Пренсло?

— Думаю и надеюсь, что вряд ли.

— Я не понимаю.

— И хорошо.

Как только заспанный парень показал им их комнаты, Ромер сразу же позвал Еву к себе. Его номер был на верхнем этаже, и оттуда хорошо просматривалась единственная крупная улица Пренсло. Ромер дал ей бинокль и обозначил ключевые детали панорамы: немецкий пограничный пункт с полосатым черно-белым шлагбаумом; железнодорожные пути; а вон там, в ста метрах — домик голландской таможни, не пустой только в летние месяцы. Напротив было кафе «Бакус», большое двухэтажное современное здание с двумя заправочными колонками и застекленной верандой. На веранде — полосатый тент характерной окраски (шоколадно-коричневой с оранжевым). Вокруг покрытого гравием внешнего двора была поставлена новая ограда и посажено несколько саженцев, привязанных к колышкам; за кафе располагалась немощеная площадка больших размеров — стоянка для автомобилей, с краю которой виделись детские качели двух видов. За площадкой начинался сосновый лес, в который уходила железная дорога. Кафе «Бакус» находилось на окраине Пренсло, у самой границы с Германией. Отсюда начиналась вся деревня — дома, магазины, маленькая ратуша с большими часами и, конечно, отель «Виллемс».

— Пойди в кафе и закажи себе завтрак, — сказал Ромер. — Говори по-французски; если придется говорить по-английски, то говори на ломаном языке и с акцентом. Спроси, нет ли комнаты на ночь или чего-нибудь в этом роде. Почувствуй место, пошарь там, покрутись — скажи, что вернешься к обеду. Оглядись вокруг и доложи мне, скажем, через час.

Ева чувствовала себя усталой, пока рассматривала Пренсло в бинокль Ромера — еще бы, целые сутки на ногах — но теперь, идя в кафе «Бакус» по главной улице Пренсло, она неожиданно ощутила прилив адреналина. Мимоходом она наблюдала за всем, что ее окружало. Вот проехал грузовик с молочными бидонами, вот стайка школьников в форме темно-зеленого цвета. Ева толкнула дверь в кафе «Бакус».

Она заказала завтрак — кофе, два вареных яйца, хлеб и ветчину — и съела его в одиночестве в большой столовой на первом этаже, выходившей на застекленную веранду. Ее обслуживала молодая девушка, не говорившая по-французски. До Евы доносились звон посуды и разговор из кухни. Затем из двойной двери на передний двор вышли два молодых человека. Оба молодые, но один был лысым, а другой с короткой военной стрижкой. Они были в костюмах и при галстуках. Молодые люди постояли немного у бензоколонок, внимательно глядя в сторону таможенного поста. Потом вошли снова, без всякого любопытства посмотрели на Еву, которой официантка подливала кофе в чашку. Двойная дверь захлопнулась за ними.

Ева попросила показать ей комнату, но ей ответили, что комнаты сдаются только летом. Она спросила, где туалет, и, сознательно не слушая ответа, прошла в двойную дверь. За дверью оказался большой конференц-зал с расставленными квадратом столами. Лысый молодой человек, весь словно бы состоявший из острых углов выставленных вперед коленей и локтей, рассматривал подметку своего ботинка; второй невидимой ракеткой отрабатывал теннисную подачу. Они наблюдали за всем, что было вокруг, и девушка попятилась назад. Официантка рукой показала Еве правильное направление, и она быстро пошла по коридору туда, где должен был находиться туалет.

Там она отстегнула крючок, толкнула и выдвинула вперед маленькое окошко с матовым стеклом. Окошко выходило на немощеную автомобильную стоянку, качели и сосновый лес за ними. Ева закрыла окошко, не застегнув защелку.

Возвратившись в отель «Виллемс», она рассказала Ромеру о двух мужчинах и конференц-зале.

— Мне трудно сказать, кто они, я не слышала, как они разговаривали. Возможно, немцы или голландцы, но определенно не англичане.

Пока Ева отсутствовала, Ромер сделал несколько телефонных звонков: встреча с генералом должна была состояться в половине третьего. Будут присутствовать офицер голландской разведки и два британских агента. Офицера звали лейтенант Йоос. Он знал, что Ева должна была войти с ним в контакт. Ромер дал ей клочок бумаги с написанным на ней двойным паролем, затем отобрал его и разорвал.

— Зачем мне входить в контакт с лейтенантом Йоосом?

— Чтобы он знал, что ты — на его стороне.

— Это опасно?

— Ты уже побывала в кафе за несколько часов до него. Ты сможешь рассказать ему о чем-то, что показалось тебе подозрительным. Он придет на встречу без всякой подготовки — они будут рады, что ты там уже побывала.

— Хорошо.

— Возможно, что голландец тебя ни о чем и не спросит. Кажется, их это представление вовсе не напрягает. Но ты смотри, смотри очень внимательно, а потом вернешься и все мне подробно расскажешь.

Ромер зевнул.

— А я немного посплю, если ты не возражаешь.

Ева попыталась вздремнуть, но мозг работал слишком энергично. К тому же она чувствовала странное возбуждение внутри: все это было для нее новым и, более того, настоящим — голландские и британские агенты, тайная встреча с немецким генералом — как это было непохоже на игру с тенями на Принсиз-стрит.

В час дня Ева направилась тем же путем, по главной улице Пренсло, в кафе «Бакус», где заказала себе обед. На веранде сидели три пожилых пары, им уже несли еду. Ева села сзади, напротив двойной двери, и заказала себе полный обед, хотя вовсе и не была голодна. Вокруг кафе шла обычная суета: машины останавливались на заправку, а в оконном отражении Ева видела, как у границы поднимается и опускается черно-белый шлагбаум, пропуская легковые машины и грузовики в обе стороны. Двух молодых людей нигде не было видно, но когда она пошла в туалет, то заметила черный «мерседес-бенц», стоявший за кафе рядом с качелями.

Потом, сразу после того, как она заказала себе десерт, в кафе вошел молодой человек с редкими волосами, одетый в сильно приталенный темный костюм. Переговорив с метрдотелем, он прошел за двойную дверь в конференц-зал. Ева попыталась догадаться, не был ли этот человек лейтенантом Йоосом, но он прошел мимо, даже не взглянув на нее.

Почти сразу за ним прибыли еще двое. «Британские агенты», — сразу решила Ева. Один был внушительного вида, в клубном пиджаке, другой — щеголеватый, с усиками, в пиджаке из твида. Потом Йоос вышел из зала и заговорил с ними: в разговоре чувствовались страх и раздражение, все постоянно смотрели на часы. Йоос опять прошел в конференц-зал и вернулся оттуда с лысым молодым человеком. Состоялся короткий разговор, после которого оба англичанина прошли с ним через двойную дверь в зал. Йоос нерешительно следовал за ними, подобно мажордому или швейцару в ночном клубе.

Теперь на веранде осталась только одна супружеская пара. Они заканчивали обедать. Супруга мешала ложкой кофейную гущу и сахар на дне своей чашки, а ее муж курил небольшую сигару с таким довольным видом, словно сигара была большой.

Ева подошла к Йоосу с незажженной сигаретой и сказала по-английски, как и было запланировано:

— Разрешите вашу зажигалку? Вы курите?

Йоос ответил, как и следовало:

— Конечно, я курю.

После чего он должным образом дал ей прикурить от своей зажигалки. Он был довольно симпатичным мужчиной, стройным, с тонким прямым носом, его внешность портило пятно на левом глазу: казалось, что он смотрит поверх ее головы.

Ева спросила его:

— Не подскажете, где я могу купить французские сигареты?

Йоос на миг задумался и ответил:

— Может, в Амстердаме?

Ева улыбнулась, пожала плечами и вернулась к своему столу. Она заплатила по счету и насколько могла быстро вышла в женский туалет. Она полностью открыла окно, встала на унитаз и вылезла наружу. Каблук зацепился за защелку, и она неуклюже шлепнулась на землю. Поднимаясь и отряхиваясь от пыли, Ева заметила, как две машины пересекли границу со стороны Германии, и услышала, как они остановились на улице у кафе, громко зашуршав гравием. Она подошла к углу, чтобы посмотреть на них, и успела заметить, как с полдюжины человек вбежали внутрь.

Ева быстро прошла через автомобильную стоянку мимо качелей — под покров леса. Через минуту или и того быстрее задняя дверь кафе открылась и она увидела двух британских агентов, а с боку каждого из них еще по человеку. Их вели к припаркованным «мерседесам». Вдруг из-за угла, со стороны главного входа, выбежал Йоос. Раздалась серия коротких хлопков, будто кто-то ломал ветки деревьев, и она поняла, что Йоос стрелял на ходу — в руке у него был револьвер. Англичане и их охрана присели, укрывшись за машиной. Одна из пуль Йооса ударила в ветровое стекло, и на стекле образовался небольшой светлый скол.

Йоос бежал к лесу, не прямо на Еву, а немного в сторону, вправо от нее. Теперь охрана встала, вынула пистолеты и начала стрелять в Йооса. Из кафе выскочили еще двое и побежали за ним, также стреляя. Ева заметила, что Йоос бежал хорошо, проворно, даже несмотря на свой узкий костюм, как мальчик, и он почти добежал до сосен, за которыми можно было укрыться, когда споткнулся и немного зашатался. Двое, преследовавшие его, снова открыли стрельбу с близкого расстояния — Бам! Бам! Бам! — и он быстро свалился на землю и больше не двигался. Двое мужчин взяли его под руки с обеих сторон и потащили к машине. Англичан уже затолкали в машину, туда же втащили и труп Йооса. Потом машина завелась, выехала со стоянки и на скорости объехала кафе «Бакус». Все оставшиеся вприпрыжку бежали за ней, на ходу пряча оружие под пиджаки.

Еве было видно, как поднялся черно-белый шлагбаум, и сначала одна, а затем две другие машины беспрепятственно пересекли границу с Германией.

Какое-то время Ева тихо сидела за тем же деревом, освобождая свое сознание, как ее учили: не было никакой надобности сходить с этого места, лучше переждать, чем сделать что-нибудь неожиданное, поспешное. Она запоминала детали всего того, что видела, восстанавливая последовательность событий, убеждая себя в том, что восприняла их правильно, вспоминая все, что они сказали друг другу с лейтенантом Йоосом до последнего слова.

Найдя лесную тропинку, Ева не спеша двинулась по ней, пока не дошла до дороги, проложенной лесниками, а уже по ней через какое-то время вышла на шоссе. Она была в двух километрах от Пренсло. Первый же указатель, который попался Еве, подтвердил это. Ева медленно пошла по дороге в сторону деревни. Ее голова была набита шумными и противоречивыми объяснениями того, свидетелем чего она стала. Когда она подошла к отелю «Виллемс», ей сказали, что другой джентльмен уже уехал.

4

Ружье

УТРОМ БЕРАНЖЕР ПОЗВОНИЛА и сказала, что она сильно простудилась и просит отложить занятие. Я согласилась немедленно, с сочувствием и неким скрытым удовольствием (поскольку знала, что мне все равно заплатят), и, решив воспользоваться этими двумя освободившимися часами, села в автобус, идущий в центр города. На Терл-стрит я зашла в узкую калитку в воротах своего колледжа и потратила две минуты на чтение объявлений и плакатов, приколотых к большой доске под аркой привратницкой, прежде чем зайти внутрь привратницкой и посмотреть, нет ли чего интересного в моей ячейке. В этой ячейке я обнаружила обычные рекламные проспекты, приглашения на встречи с легкой выпивкой в аспирантской, счет за вино, купленное мной четыре месяца назад, и дорогой белый конверт, на котором ручкой с очень толстым пером ярко-коричневыми чернилами было написано мое имя: мисс Руфь Гилмартин, магистр искусств. Я сразу догадалась, кто был автором письма: Роберт Йорк, мой научный руководитель, на которого я постоянно наговаривала, называя его самым ленивым преподавателем в Оксфорде.

Я ощутила легкий укол совести и открыла конверт. Вот что говорилось в письме:

Моя дорогая Руфь!

Уже довольно много времени прошло с тех пор, когда мы видели друг друга в последний раз. Позволь поинтересоваться, не появилась ли новая глава, которую я мог бы прочесть? Нет, серьезно, нам неплохо было бы в ближайшее время встретиться — до конца семестра, если возможно. Извини за занудливостъ.

Tanti saluti,[24] Бобби

Я позвонила ему немедленно из телефонной будки в привратницкой. Ответа пришлось ждать довольно долго, а потом я услышала знакомый аристократический basso profundo — низкий и глубокий мужской голос:

— Роберт Йорк.

— Алло. Это я — Руфь.

Молчание.

— Руфь де Вилльер?

— Нет. Руфь Гилмартин.

— Ах, моя любимая Руфь. Заблудшая Руфь. Слава Богу — я уж и не чаял… Как дела?

Мы договорились встретиться завтра вечером в колледже у него на кафедре. Я повесила трубку, вышла на Терл и остановилась на мгновение, внезапно почувствовав себя смущенной и виноватой. Виноватой, потому что не занималась диссертацией вот уже несколько месяцев: смущенной, потому что задала себе вопрос: что ты делаешь здесь, в этом чопорном провинциальном городишке? Зачем тебе докторская диссертация? Ты что, захотела стать ученой?..

На ум не приходило никаких быстрых или готовых ответов. Я медленно плелась по Терл в сторону Хай-стрит — подумывая зайти в паб и выпить вместо того, чтобы вернуться домой к скромному обеду в одиночестве — когда вдруг, проходя мимо входа в крытый рынок, заметила привлекательную пожилую женщину, очень похожую на мою мать. Это и была моя мать. В брючном костюме жемчужно-серого цвета, а волосы ее казались светлее — недавно покрасила.

— Кого это ты там высматриваешь? — спросила она немного раздраженно.

— Тебя. Ты великолепно выглядишь.

— У меня ремиссия. А ты выглядишь ужасно. Отвратительно.

— Боюсь, что у меня в жизни кризис. Я собиралась немного выпить. Ты присоединишься?

Она охотно поддержала мое предложение, поэтому мы развернулись и пошли в сторону «Терф таверн». В пабе было темно и прохладно — благостная передышка от палящего июньского солнца. Старые каменные плиты недавно вымыли, и они казались пестрыми от влаги. Посетителей было совсем немного. Мы выбрали столик в уголке, я пошла к стойке и заказала пинту светлого пива для себя и тоник со льдом и лимоном для матери. Ставя стаканы на стол, я вспомнила последний эпизод истории Евы Делекторской и попыталась представить свою мать — тогда практически того же возраста, что и я сейчас — наблюдавшую, как убивали лейтенанта Йооса. Я села напротив нее.

Мама говорила, что чем больше я прочту, тем больше пойму. Но я чувствовала, что до понимания мне еще далеко.

Я подняла свой стакан с пивом и сказала:

— Будь здорова!

— Чин-чин, — ответила она.

Потом мама внимательно наблюдала за тем, как я пила пиво. Вид у нее был озадаченный, словно она думала, что я немного не в себе.

— Как ты можешь пить эту гадость?

— Привыкла в Германии.

Я сказала ей, что брат Карла-Хайнца, Людгер, поживет у нас несколько дней. Она заявила, что не считает меня более обязанной хоть чем-либо семье Кляйст, однако новость не обеспокоила маму, она даже не проявила к этому никакого интереса. Я спросила, что она делает в Оксфорде — обычно она ходит по магазинам в Банбери или в Чиппинг-Нортоне.

— Я получала разрешение.

— Разрешение? Какое? На автомобильную стоянку для инвалидов?

— На огнестрельное оружие.

У меня лицо вытянулось от изумления.

— Это мера безопасности против кроликов — они просто разоряют сад. И к тому же, дорогая — честно скажу тебе: я больше не чувствую себя безопасно в этом доме. Я плохо сплю — каждый шорох будит меня — будит по-настоящему. Мне потом не уснуть. С ружьем будет спокойнее.

— Ты живешь в этом доме с тех пор, как умер отец, — напомнила я ей. — Уже шесть лет. И не было никаких проблем.

— В деревне все изменилось, — пояснила она мрачным тоном. — Все время ездят машины. Незнакомые люди. Никто не знает, кто они такие. И я полагаю, с моим телефоном что-то не так. Я слышу шумы на линии.

Я решила, как и она, не проявлять к новости никакого интереса.

— Ну, как знаешь. Только случайно не подстрели себя.

— О, я-то знаю, как пользоваться ружьем, — сказала она, потихоньку самодовольно хихикнув.

Я решила промолчать.

Мама порылась в своей сумке и достала большой коричневый конверт.

— Следующая часть. Я собиралась завезти это тебе по пути домой.

Я взяла конверт.

— С нетерпением ждала продолжения, — сказала я. И на этот раз я говорила совершенно серьезно.

Она накрыла мою руку своей ладонью.

— Руфь, дорогая, мне нужна твоя помощь.

— Я это знаю и отведу тебя к хорошему врачу.

На мгновение мне показалось, что мама сейчас ударит меня.

— Аккуратней. И оставь этот покровительственный тон.

— Конечно, я помогу тебе, Сэл. Успокойся. Ты же знаешь, что я для тебя все сделаю. Что ты хочешь?

Прежде чем ответить, она покрутила в пальцах стакан.

— Я хочу, чтобы ты попыталась отыскать для меня Ромера.

История Евы Делекторской

Остенде, Бельгия, 1939 год

ЕВА СИДЕЛА в конференц-зале агентства. Дождь лил как из ведра, с таким шумом, что, казалось, по оконному стеклу пригоршнями швыряли камушки. За окном темнело, и в домах напротив везде зажгли свет. Но в конференц-зале света не было — наступили странные преждевременные зимние сумерки. Ева взяла со стола карандаш и стала стучать концом, на котором была резинка, по большему пальцу левой руки. Она старалась удержать в памяти образ лейтенанта Йооса, по-мальчишески убегавшего от преследователей на автомобильной стоянке в Пренсло: вот он делает легкий рывок, а затем спотыкается и хромает.

— Он сказал «Амстердам», — глухим голосом повторила Ева. — А должен был сказать «Париж».

Ромер пожал плечами.

— Просто ошибка. Глупая ошибка.

Ева старалась говорить спокойно, не срываясь.

— Я делала только то, что мне было приказано. Вы всегда сами говорите об этом. Правило Ромера. Вот почему мы всегда пользуемся двойными паролями.

Ромер встал, пересек комнату, подошел к окну и стал смотреть на огни в домах напротив.

— И не только поэтому. Это заставляет держать всех в тонусе.

— А вот с лейтенантом Йоосом так не получилось.

Ева вспомнила тот полдень — полдень вчерашнего дня.

Когда она добралась до отеля «Виллемс» и узнала, что Ромер уехал, она немедленно позвонила в Agence.[25] Моррис Деверо сказал ей, что Ромер уже на пути в Остенде, что он звонил до этого и сообщил, что Ева либо погибла, либо ранена, либо в плену в Германии. Моррис сухо спросил:

— Чем вы там занимались?

Ева добралась до Остенде самостоятельно рано утром следующего дня (двумя автобусами от Пренсло до Гааги, где долго дожидалась ночного поезда до Брюсселя) и сразу направилась в офис. Ни Ангус Вульф, ни Блайтсвуд ничего не сказали ей о том, что случилось; только Сильвия взяла ее за руку, когда никто этого не видел, и прошептала: «С тобой все в порядке, дорогая?» И поднесла палец к губам. Ева улыбнулась и кивнула.

В полдень Моррис сказал, что ее ждут в конференц-зале, там она застала Ромера. Он прекрасно выглядел в темно-сером костюме и белоснежной рубашке со строгим галстуком. Могло показаться, что он готовился к какому-то официальному выступлению. Он указал Еве на стул и сказал:

— Расскажи мне обо всем, вплоть до мельчайших подробностей.

Ее рассказ, как ей показалось, был чрезвычайно подробен, а Ромер сидел, внимательно слушал и кивал, время от времени переспрашивая. Он ничего не записывал. Теперь Ева смотрела, как он, стоя у окна, водил подушечкой указательного пальца по стеклу вслед дождевой капле.

— Итак, — произнес он не оборачиваясь, — один человек погиб и два британских разведчика в немецком плену.

— Это не моя вина. Вы сами сказали, что я буду вашими глазами и ушами.

— Они просто любители, — сказал Ромер. Презрение в его голосе сделало фразу очень резкой. — Дураки и любители, начитавшиеся шпионских романов. «Большая игра!» — меня блевать от этого тянет.

Он снова повернулся к ней лицом.

— Такая удача для Sicherheitsdienst[26] — они были, наверное, просто удивлены той легкостью, с которой им удалось обмануть и захватить двух важных британских секретных агентов, а потом перебросить их через границу. Мы, должно быть, выглядим полными идиотами. Мы и есть полные идиоты — ну, конечно, не все…

Он замолчал и снова задумался.

— Ты говоришь, Йооса определенно убили?

— Я уверена в этом. Они стреляли в него четыре или пять раз. Но до этого я никогда не видела, как убивают человека.

— Но, тем не менее, они забрали с собой его тело. Интересно.

Он внезапно обернулся и показал на нее пальцем.

— А почему ты не предупредила англичан, когда Йоос ошибся с отзывом? Ты могла предположить, что Йоос — это часть немецкого плана. Он мог работать заодно с ними.

Ева сдержала свой гнев.

— Вы знаете, что мы обязаны были сделать. Правило гласит: выходи из игры — и немедленно. Чувствуешь, что-то неладно — не медли, не оценивай правоту своих действий, не старайся исправить положение вещей. Просто уходи, тут же. Что я, собственно, и сделала. Если бы я отправилась в конференц-зал, чтобы предупредить их… — Она попыталась рассмеяться. — Там с ними, между прочим, были еще два немца. Не думаю, что в таком случае я сидела бы здесь и разговаривала.

Ромер ходил кругами, потом остановился и посмотрел на нее.

— Да, ты права. Ты совершенно права. То, что ты сделала, — с оперативной точки зрения — было совершенно правильно. Все вокруг тебя совершали ошибки и вели себя, как законченные идиоты.

Он одарил ее своей широкой белозубой улыбкой.

— Все ты сделала правильно, Ева. Хорошая работа. Пускай они теперь за собой дерьмо вычищают.

Она встала.

— Мне можно идти?

— А может, пройдемся? Пойдем, выпьем за твое крещение огнем.

Они сели на трамвай, который довез их до La Digue,[27] длинной и впечатляющей морской эспланады вдоль линии прибоя, с большими отелями и пансионами. На одном конце ее выделялось огромное казино «Курсаал», построенное в восточном стиле, с куполами и высокими арочными окнами игровых комнат, бального и концертного залов. На другой оконечности мягко изогнутого променада высилось громадное здание гостиницы «Ройял палас». Все кафе на террасах «Курсаала» были закрыты, поэтому они прошли в бар гостиницы «Континенталь». Ромер заказал себе виски, а Ева выбрала сухой мартини. Дождь перестал, и вечер постепенно посветлел настолько, что они смогли увидеть мерцающие огни парома, медленно проплывавшего мимо. Ева чувствовала, как алкоголь делал ее легкой и спокойной. Она слушала, как Ромер без конца повторял события «инцидента в Пренсло» — так он назвал произошедшее — предупреждая Еву, что ей, возможно, придется добавить что-то или подтвердить факты, указанные им в докладе, который он намеревался представить в Лондоне.

— Школьники справились бы с таким делом лучше этих дураков.

Он все еще размышлял о некомпетентности британских агентов — как будто фиаско было, так или иначе, проявлением его собственной слабости.

Ева поинтересовалась:

— Почему они договорились встретиться так близко от германской границы?

Ромер покачал головой, выражая полную досаду.

— Да потому что, милочка, мы воюем с Германией.

Он попросил официанта налить ему еще.

— Они все еще смотрят на это как на какую-то игру, в которой всегда можно будет побеждать, проявляя определенные английские качества — играть только честно, проявлять смелость и отвагу.

Ромер замолчал и опустил взор.

— Ты даже представить себе не можешь, как мне было тяжело, — сказал он, внезапно осунувшись и постарев.

Ева отметила про себя, что до сих пор он ни словом, ни жестом не признавался в собственной уязвимости.

— Считается, что руководство — в нашем деле — заслуживает доверия… — продолжил Ромер, и, как будто понял, что допустил ошибку, быстро выпрямился и улыбнулся.

Ева пожала плечами.

— А мы-то что можем сделать?

— Ничего. Или — только то, что можно в создавшейся обстановке. По крайней мере, ты в порядке. Представляешь, о чем я подумал, когда увидел, как эти машины пересекли границу и остановились рядом? Потом все забегали и стали стрелять.

— К этому времени я была уже в лесу, — ответила Ева, еще раз восстанавливая в памяти тот момент, когда Йоос в своем тесном костюме выбежал из кафе, стреляя из револьвера. — А ведь вот только что все мирно обедали — мне до сих пор это кажется нереальным.

Они вышли из «Континенталя» и пошли назад по эспланаде, глядя на Ла-Манш в сторону Англии. Стоял отлив, и пляж был покрыт серебряными и оранжевыми бликами от огней эспланады.

— В Англии светомаскировка, — заметил Ромер. — Тут нам не на что жаловаться.

Они прошли до «Шале Ройаль», потом повернули на авеню-де-ля-Рейн, которая вела до дома Евы. «Мы похожи на туристов, — подумала Ева, — или на молодоженов». И тут же одернула себя.

— Знаешь, мне в Бельгии всегда нехорошо, — сказал Ромер, продолжая необычные откровения. — Всегда хочется убежать отсюда.

— Что такое?

— Меня здесь чуть не убили. Во время прошлой войны. В 1918 году. И боюсь, что мой бельгийский лимит везения исчерпан.

«Ромер на той войне, — подумала Ева. — в восемнадцатом году был совсем еще юнцом, лет двадцати, а то и меньше. — Она поняла, как, в сущности, мало знала о человеке, рядом с которым шла сейчас и ради которого рисковала своей жизнью в Пренсло. — Возможно, так и бывает во время войны, возможно, это — нормально».

Они дошли до ее улицы.

— А вот там мой дом, — показала Ева.

— Я провожу тебя до дверей, — сказал Ромер. — Мне нужно возвращаться в агентство. — А после короткой паузы добавил: — Было очень приятно. Спасибо. Мне понравилось.

Ева остановилась у двери и достала ключи.

— Да, было очень приятно, — сказала она, осторожно вторя его банальностям.

Они встретились глазами и одновременно улыбнулись.

На долю секунды Еве показалось, что Ромер сейчас прижмет ее к себе и поцелует. У нее все замерло в груди от страха.

Но Ромер всего лишь пожелал ей спокойной ночи и ушел, привычно махнув на прощание так, словно пытался поднести руку к козырьку, и надевая на ходу плащ, поскольку снова заморосил дождь.

Ева осталась стоять у двери, взволнованная сильнее, чем она могла себе представить. И не мысль о том, что Лукас Ромер мог поцеловать ее, взволновала девушку, а лишь то, что она поняла: этот момент упущен, и навсегда, и она жалеет об этом.

5

Фракция Красной Армии

БОББИ ЙОРК плеснул мне виски, — как он выразился, «чуть-чуть» — слегка разбавил водой, затем налил себе изрядную порцию, долив стакан водой до краев. Он часто повторял, что жалеет всех, кто пьет херес, эту гадость, худший в мире напиток. Он принимал это так близко к сердцу, что напоминал мне мою мать, с ее пунктиком относительно газонокосилок, но только в этом.

Роберту Йорку, магистру искусств Оксфордского университета, было, по моим подсчетам, около шестидесяти. Это был высокий солидный мужчина с редкими седыми волосами, пряди которых он зачесывал назад и закреплял какой-то помадой или мазью, сильно пахнувшей фиалками. Зимой и летом в его комнате всегда стоял запах фиалок. Йорк носил твидовые костюмы, сшитые у портного, и тяжелые оранжевые башмаки. Его кабинет в колледже был обставлен в стиле загородного дома: глубокие диваны, персидские ковры, несколько интересных картин (небольшой Пепло, рисунок Бена Николсона, большая спокойная яблоня Алана Рейнольдса), в глубине некоторых застекленных полок стояло несколько книг и прекрасных стаффордширских фигурок. Было трудно представить себе, что это — кабинет преподавателя Оксфордского университета.

Он подошел ко мне со стороны столика с напитками, неся в одной руке мою порцию виски, а в другой — свою, поставил мой стакан на столик и осторожно опустился в кресло напротив. Каждый раз, встречаясь с Бобби, я вновь убеждалась, что он был на самом деле довольно толстым, но его рост, определенное проворство и балетная точность движений, а также то, как он одевался, уже через какие-нибудь пять минут заставляли меня забыть об этом.

— Очень симпатичное платье, — учтиво сказал он. — Так тебе идет — вот только повязка ни к чему, но, смею тебя уверить, она совсем незаметна.

Накануне вечером я сильно ошпарила левое плечо и шею, поэтому сегодня мне пришлось надеть одно из самых легких платьев с узкой бахромой снизу, чтобы не тереть материей по ожогу — который сейчас был закрыт марлей и заклеен эластичным пластырем (работа Вероники) величиной с большую столовую салфетку как раз у места соединения шеи с левым плечом. Наверное, мне не стоило пить виски, учитывая, сколько сильных болеутоляющих средств впихнула в меня Вероника. Но эти средства действовали довольно хорошо: я не чувствовала боли, хотя и двигалась осторожно.

— Очень идет, — повторил Бобби, стараясь не смотреть на мою грудь, — и я хочу сказать, что в этой адской жаре такое платье — самый подходящий наряд. Но, так или иначе, slangevar.[28]

Он поднял стакан и сделал три глотка виски так, словно это была вода, а он умирал от жажды. Я тоже выпила. Хотя я и сделала это более осмотрительно, но все же почувствовала, как виски обожгло мне гортань и желудок.

— Можно мне немного воды? — спросила я. — Не беспокойся, я сама налью.

Услыхав мою просьбу, Бобби с трудом попытался подняться с кресла, но ему это не удалось, поэтому я прошла по двум коврам с густо затканным рисунком к столу, на котором небоскребами Манхэттена теснились бутылки. Похоже, Бобби собрал здесь все напитки Европы — пока я наливала в стакан холодную воду из графина, успела заметить пастис, узо, граппу, сливовицу.

— Боюсь, что мне нечего тебе показать, — сказала я через обожженное плечо с повязкой. — Я застряла в тысяча девятьсот двадцать третьем году — на «Пивном путче». Никак не могу состыковать «фрайкор», Баварскую Народную партию, все эти интриги в правительстве Книллинга: диспут Швайера-Вутцльхофера, отставку Крауснека — и все такое.

Я очень надеялась, что это мое выступление произведет впечатление на Бобби.

— Мда-а… — только и сказал он, и неожиданно его лицо приобрело слегка испуганное выражение. — Это действительно очень сложно. М-м-м, я понимаю, что… И все-таки главное в том, что мы, наконец, встретились. Я должен написать короткую справку на каждого своего аспиранта — не хочется, но нужно. «Пивной путч», ты говоришь? Я пороюсь в книгах и пришлю тебе список литературы для чтения. Короткий, не беспокойся.

Я снова села на свое место, а он усмехнулся.

— Как приятно, что ты зашла, Руфь, — сказал Бобби. — Должен признаться, что ты выглядишь так по-летнему привлекательной. Как маленький Йохен?

Мы немного поговорили о Йохене. Бобби был женат на женщине, которую звал «леди Урсула». У них две уже взрослых замужних дочери («Внуки неизбежны, как говорится. И вот тогда уж я покончу с собой»). Они с леди Урсулой жили в просторной кирпичной викторианской вилле на Вудсток-роуд, не так далеко от господина Скотта, нашего дантиста. В 1948 году Бобби опубликовал книгу «Германия: вчера, сегодня, завтра». Я однажды заказала ее в Бодлеанской библиотеке ради интереса. В ней было сто сорок страниц, напечатанных на плохой бумаге; алфавитный указатель отсутствовал, и, насколько я определила, эта книга была единственным вкладом моего научного руководителя в историческую науку. Еще мальчиком он проводил каникулы в Германии и проучился один год в университете в Вене. Но потом случился аншлюс, и ему пришлось вернуться на родину. Во время войны Бобби служил штабным офицером при Министерстве обороны. Затем, в 1945 году, он вернулся в Оксфорд в качестве молодого преподавателя, женился на леди Урсуле, опубликовал свою тонкую книжку и с той поры является преподавателем исторического факультета и членом совета колледжа. Он не скрывал, что жизнь его развивалась по «линии наименьшего сопротивления». У него был широкий и сложный круг друзей в Лондоне и большой старинный дом в графстве Корк, где он проводил лето.

— Ты узнал что-нибудь по поводу этого Ромера? — спросила я между прочим. Я позвонила ему тем утром, решив, что если кто и мог бы мне помочь в этом деле, так это Бобби Йорк.

— Ромер, Ромер… А он не из тех Ромеров, что из Дарлингтона?

— Не думаю. Мне известно только, что в войну он был кем-то вроде шпиона и что у него есть какой-то титул.

Тогда Бобби пообещал посмотреть, что возможно.

Сейчас он поднялся с кресла, одернул жилет на животе, направился к письменному столу и поискал там что-то в бумагах.

— Его нет ни в «Кто есть кто», ни в справочнике Дебретта.

— Знаю, я искала.

— Конечно, это ни о чем не говорит. Думаю, он все еще жив и брыкается.

— Я тоже так считаю.

Бобби достал из кармана очки-половинки и надел их.

— Ага, вот оно, — сказал он, глядя на меня поверх этих очков. — Я позвонил одному из моих самых блестящих аспирантов, который теперь работает клерком в палате общин. Он немного покопался и выкопал человека, который носит титул барона Мэнсфилда из Хэмптон-Клива, а фамилию — Ромер. Может, это тот, кого ты ищешь? — Он отчетливо прочел: «Мэнсфилд, барон, получил титул в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году (пожизненный пэр); Л. М. Ромер, председатель совета директоров „Ромер, Рэдклифф Лимитед“» — ага, издательство, это уже кое-что — «с тысяча девятьсот сорок шестого по настоящее время». Боюсь, это все, что мы имеем. Кажется, он ведет очень умеренный образ жизни.

— Возможно. В любом случае, я его проверю. Спасибо большое.

Бобби проницательно посмотрел на меня и спросил:

— Ну, а теперь скажи мне: почему тебя так заинтересовал барон Мэнсфилд из Хэмптон-Клива?

— Ну, просто мама мне много про него рассказывала.

В «Терф таверн» мать сказала мне две вещи: во-первых, она была уверена в том, что Ромер жив, а во-вторых, ему был пожалован какой-то дворянский титул.

— Рыцарь, лорд или что-то в этом роде. Я уверена, что читала об этом. Но, обрати внимание, это было очень давно.

Мы вышли из паба и пошли в направлении Кебл-колледж, где мама оставила свою машину.

— Зачем тебе Ромер? — спросила я.

— Думаю, настало время, — лаконично ответила она, и по тону ее голоса я поняла, что больше спрашивать не стоит.

Мама довезла меня до конца Моретон-роуд: через пять минут должны были начаться занятия с Хамидом. И, конечно же, он собственной персоной уже сидел наверху лестницы.

Мы провели два часа с семейством Амберсон, наслаждаясь их затянувшимся отпуском близ замка Корфе в Дорсете. Было высказано много претензий по поводу того, что Кит Амберсон «должен был бы сделать», и выслушано много жалоб со стороны его обиженной жены и детей. Кит сконфуженно извинялся. Хамид, казалось, перенял настроение Кита, поскольку выглядел подавленным и проявлял излишнее усердие, что было ему несвойственно. Он часто прерывал меня и долго что-то записывал в своем блокноте. Я заметила это и спросила, в чем дело.

— Ты все еще не ответила — согласна принять мое приглашение пообедать вместе?

— О да, конечно, в любое время, — сказала я, хотя, конечно же, совершенно забыла о его приглашении. — Только предупреди за пару дней, чтобы я успела найти, с кем оставить ребенка.

— А если в эту субботу вечером?

— Хорошо, хорошо. Йохен может остаться с бабушкой. В субботу мне очень даже подходит.

— На Вудсток-роуд открылся новый ресторан — «Браунс».

— Ах вот как? «Браунс»? Очень хорошо — я там не была, это даже интересно.

Хамид заметно повеселел.

— Отлично, значит в субботу в ресторане «Браунс». Я заеду и заберу тебя.

Мы договорились, и я проводила Хамида. Людгер сидел на кухне и ел сэндвич. Он оторвался от своего занятия, облизал пальцы и пожал Хамиду руку.

— Привет, братишка! Иншалла! Куда направляешься?

— В Саммертаун.

— Я пойду с тобой. Пока, Руфь.

Он взял свой сэндвич и последовал за Хамидом вниз по лестнице. Я слышала глухой металлический стук их ног по ступенькам.

Я посмотрела на часы: без десяти четыре — в Германии на час больше. Я закурила сигарету и набрала прямой номер Карла-Хайнца в его офисе. Услышав гудки, я мысленно представила себе его кабинет, коридор, что вел туда, здание, в котором он находился, и не поддающийся описанию район Гамбурга, где это здание стояло.

— Карл-Хайнц Кляйст. Слушаю.

Я не слышала его голоса почти год и почувствовала, как на секунду лишилась сил. Но лишь на секунду.

— Это я.

— Руфь…

Пауза была совсем короткой. Он смог скрыть свое удивление.

— Приятно вновь услышать твой прекрасный английский голос. Твоя фотография сейчас стоит на столе передо мной.

Он врал так же естественно и неподражаемо, как и всегда.

— Людгер здесь, — сказала я.

— Где?

— Здесь, в Оксфорде. У меня в квартире.

— Он хорошо себя ведет?

— Пока да.

Я рассказала ему, как Людгер заявился безо всякого предупреждения.

— Я не разговаривал с братом… Ой, уже десять месяцев, — сказал Карл-Хайнц. — Мы поссорились. Я его больше видеть не хочу.

— А в чем дело?

Я слышала, как он поискал сигарету и закурил.

— Я заявил ему, что он мне больше не брат.

— Почему? Что он такого сделал?

— Он слегка сумасшедший, этот Людгер. Я бы сказал, даже опасный. Он связался с сумасшедшей компанией. Думаю, это РАФ.[29]

— Какая еще РАФ?

— Фракция Красной Армии. Баадер-Майнхоф, ты знаешь.

Я знала. В Германии шел бесконечный процесс над группой Баадер-Майнхоф. В мае Ульрике Майнхоф покончила с собой. Странно, но последнее время у меня не хватало времени на чтение газет.

— И что, Людгер связан с этими людьми?

— Кто знает? Он говорил о них так, словно они ему знакомы. Я сказал уже, что больше с ним не разговариваю. Он украл у меня кучу денег. Я его вычеркнул из своей жизни.

Карл-Хайнц говорил будничным голосом — так, как если бы он рассказывал мне, что только что продал машину.

— И поэтому Людгер приехал в Англию?

— Не знаю — мне все равно. Спроси у него сама. Мне кажется, что ты ему всегда нравилась, Руфь. Ты была к нему добра.

— Вовсе нет — ничего особенного.

— Ну, скажем, ты не была к нему недобра.

Наступила пауза.

— Не знаю точно, но мне кажется, что Людгера разыскивает полиция. Думаю, что он наделал глупостей. Очень больших глупостей. Будь с ним осторожна. Думаю, он убежал.

— В бегах?

— Точно.

На этот раз паузу пришлось сделать мне.

— Значит, ты ничего сделать не можешь?

— Нет, извини — я ведь тебе сказал: мы поссорились. Я его больше видеть не хочу.

— О'кей, спасибо большое. Пока.

— Как Йохен?

— С ним все в порядке.

— Поцелуешь его за меня?

— Не буду.

— Не сердись, Руфь. Ты знала все еще до того, как это началось между нами. Все было честно и в открытую. У нас не было секретов. Я ничего не обещал.

— Я не сержусь. Я просто знаю, что лучше для моего сына. Пока.

Я положила трубку. Пора забирать Йохена из детского сада. И зачем только я позвонила Карлу-Хайнцу? Я уже сожалела об этом: вновь разбередила старые раны — все, что мне удалось аккуратно разложить по полкам в шкафу моей жизни, теперь было снова разбросано по полу. Я шла по Банбери-роуд в «Гриндлс», монотонно повторяя про себя: «Все кончено — успокойся».

В тот вечер, после того как Йохен лег спать, мы с Людгером сидели позже обычного в гостиной и смотрели новости по телевизору. Стоило мне только сосредоточить на них свое внимание, и тут, как назло, стали показывать репортаж из Германии о суде над группой Баадер-Майнхоф, длившемся уже более ста дней. Людгер заерзал на своем месте, когда на экране появилась фотография человека: лицо его было отталкивающе красиво — такая порочная красота встречается у определенного типа мужчин.

— Это Андреас, — сказал Людгер, показывая на экран. — Ты знаешь, я с ним знаком.

— На самом деле? И где вы познакомились?

— Мы работали вместе в порно.

Я подошла к телевизору и выключила его.

— Чашку чая? — спросила я.

Мы вместе пошли на кухню, и я поставила чайник.

— Что значит «работали в порно»? — поинтересовалась я между прочим.

— Какое-то время я снимался в порнофильмах. И Андреас тоже. Мы вместе проводили время.

— Ты снимался в порнофильмах?

— Ну, на самом деле, только в одном. Он все еще продается. Ну, знаешь, в Амстердаме, в Швеции.

Людгера, казалось, распирала гордость.

— И как он назывался?

— «Вулкан спермы».

— Хорошее название. И Андреас Баадер тоже был в этом фильме?

— Да. А потом он свихнулся. Ну, ты знаешь — Ульрике Майнхоф, РАФ, гибель капитализма.

— Я разговаривала сегодня с Карлом-Хайнцем.

Людгер замер.

— А разве я не говорил тебе, что навсегда вычеркнул его из своей жизни?

— Нет, не говорил.

— Ein vollkommenes Arschloch.

Он произнес это с необычным для себя чувством, забыв свою привычку говорить медленно и лениво. Полный мудак — вот народный эквивалент, который я выбрала бы для перевода сказанных им слов. Я посмотрела на Лютгера, который сидел и размышлял о Карле-Хайнце. А ведь я разделяла его тихую ненависть к старшему брату. Он крутил локон своих длинных волос между пальцами, и на миг у него на лице появилось такое выражение, словно он вот-вот разрыдается. Я решила, что Людгер мог бы остаться еще на день или два. Я ошпарила заварной чайник, положила туда заварку и налила кипятку.

— Ты долго занимался порно? — спросила я, вспомнив его спонтанное хождение по квартире голышом.

— Нет. Я бросил. У меня начались очень серьезные проблемы.

— Что? С самой идеей порнографии? Ты имеешь в виду на идеологической основе?

— Нет, нет. Порно — это здорово. Мне нравилось — я люблю порно. У меня начались серьезные проблемы с mein Schwanz,[30] — сказал он, показав на свою промежность.

— Ах… В этом смысле.

Людгер лукаво улыбнулся.

— Он не слушался меня, ты понимаешь?

И насупил брови.

— Вы называете его «хвост» по-английски?

— Нет. Мы говорим по-другому.

— Ясно. И что, никто не говорит «хвост»? Ну, типа сленга?

— Нет. Англичане так не говорят.

— Schwanz — «хвост»: мне кажется, что «хвост» — это очень выразительно.

Мне не хотелось углубляться в эту тему. Чай заварился, и я налила ему чашку.

— Знаешь, Людгер, — сказала я бодро, — продолжай называть его «хвост», и, может быть, это слово войдет в моду.

Я отнесла чайник, бутылку молока и чашку в ванную комнату, осторожно поставила все это на край ванны и пустила воду. Пить горячий чай, лежа в горячей ванне, единственный для меня верный способ успокоиться, когда мозг взбудоражен до крайности.

Я закрыла дверь, разделась, залезла в теплую воду и стала медленно пить чай, блокируя в своем сознании все мысли о Карле-Хайнце, его образ и годы, проведенные вместе. Вместо этого я стала думать о матери, об инциденте в Пренсло, о том, что она видела и делала в тот день на границе Голландии и Германии в 1939 году. Вся эта история по-прежнему казалась мне невероятной — я не могла отождествить свою мать с Евой Делекторской…

«Жизнь странная штука, — думала я, — никогда нельзя быть ни в чем уверенной. Только подумаешь, что все в порядке, все идет своим чередом, все вопросы решены — и вдруг это все переворачивается вверх дном». Я повернулась, чтобы долить чаю, перевернула чайник и ошпарила шею и левое плечо. Мой крик разбудил Йохена, а Людгер стал барабанить в дверь.

История Евы Делекторской

Лондон, 1940 год

И ТОЛЬКО В АВГУСТЕ Еву Делекторскую вызвали наконец в связи с инцидентом в Пренсло, чтобы она доложила свою точку зрения. Она отправилась на работу, как обычно: вышла из своего жилища в Бэйсуотер и села на автобус, который должен был довезти ее до Флит-стрит. Ева села на втором этаже и закурила свою первую за этот день сигарету. Она смотрела на залитый солнцем простор Гайд-парка, думая о том, как красиво выглядели заградительные аэростаты, прямо висевшие в бледно-голубом небе, праздно размышляя, оставят ли эти аэростаты после окончания войны, если только ей когда-нибудь настанет конец. «Гораздо лучше обелиска или какого-нибудь военного памятника», — думала Ева, представляя ребенка, спрашивающего своих родителей году этак в 1948 или 1965: «Мамочка, папочка, а для чего эти большие воздушные шары?..»

Ромер сказал, что эта война продлится не менее десяти лет, пока американцы не вступят в нее. Хотя, надо признать, что это вырвалось у него в мае в Остенде, когда Ромер был потрясен немецким блицкригом: войска Гитлера шагали по Голландии, Бельгии и Франции. Десять лет?.. Это получается — 1950. К тому времени со смерти Коли пройдет уже одиннадцать лет. Неожиданная мысль заставила Еву вздрогнуть: она постоянно думала о брате, теперь уже не каждый день, но все еще много раз в неделю. Будет ли она думать о нем так же часто в 1950 году? «Да, — сказала она про себя не без вызова, — да, я буду его вспоминать».

Когда автобус подъезжал к Мраморной Арке, Ева развернула газету. Вчера сбиты двадцать два самолета противника; Уинстон Черчилль встречается с рабочими на заводе, выпускающем снаряжение для армии; новые бомбардировщики могут долететь до Берлина и дальше. Ей стало интересно, уж не является ли последняя заметка творчеством СБД — все признаки были налицо, а она уже становилась экспертом в их распознавании. История имела логичную и правдоподобную фактическую основу, но одновременно были в ней и дразнящая неопределенность, и завуалированная недоказуемость. «Представитель Министерства военно-воздушных сил не стал отрицать, что такие характеристики будут вскоре доступны для королевских ВВС…» Да уж, все признаки налицо.

Ева вышла из автобуса в момент, когда он остановился у светофора на Флит-стрит, и свернула на Феттер-лэйн, направившись к неприметному зданию, в котором размещалась компания «Служба бухгалтерии и делопроизводства». Она позвонила в дверь на площадке пятого этажа и попала в довольно обшарпанную прихожую.

— Доброе утро, дорогая, — сказала Диэдри. В одной руке она держала пачку газетных вырезок, а другой шарила в ящике своего письменного стола.

— Доброе утро, — ответила Ева, забирая у нее вырезки.

Диэдри была сухопарой женщиной за шестьдесят, беспрестанно курившей. На ней лежали все администраторские функции СБД — снабжение оборудованием и материалами; добыча билетов, пропусков и медикаментов; владение важной информацией: кто был на месте, кто не был, кто был болен, а кто — «в командировке»; и что самое главное — она решала, кого пускать к самому Ромеру, а кого нет. Моррис Деверо шутил, что на самом деле Диэдри — мать Ромера. Диэдри говорила неприятным монотонным голосом, в значительной мере снижавшим эффект теплых ласковых слов, с которыми она постоянно обращалась к людям. Она нажала кнопку, чтобы пропустить Еву через внутреннюю дверь в тускло освещенный коридор, куда выходили двери всех рабочих кабинетов.

Ева заметила, что Сильвия была на работе, Блайтсвуд и Моррис Деверо тоже. Ангус Вульф работал в агентстве «Рейтер», а сам Ромер занимал новую руководящую должность в «Дэйли экспресс», но при этом оставил за собой кабинет этажом выше, в котором редко бывал. Туда вела узкая винтовая лестница, и оттуда можно было разглядеть Холборнский виадук. Из этих рабочих кабинетов они пытались заочно руководить агентством в Остенде, путем отправки шифровок секретному бельгийскому агенту, известному как «Гай». В статьях, помещенных СБД в иностранных газетах, время от времени появлялись определенные слова-сигналы с целью предупредить «Гая», а также для передачи их клиентам СБД в оккупированной Бельгии надлежащим порядком. Еве было не совсем понятно, работала ли эта система на самом деле. Они старались поддерживать убедительную видимость усилий и уверенных действий по сбору и распространению новостей, но Ева знала, что каждый в отдельности думал: то, чем они занимались, было в лучшем случае незначительным, а в худшем — бесполезным делом. Моральный дух падал с каждым днем, и лучшим индикатором этого было настроение начальника: Ромер стал заметно напряженнее, раздражительней. Он чаще молчал и находился в состоянии задумчивости. Они шептали друг другу, что это всего лишь вопрос времени: «СБД Лимитед» закроют, а их всех распределят по другим местам.

Ева повесила шляпку и противогаз, села за стол и посмотрела в грязное окно, из которого открывался ничем не примечательный вид на крыши. Со дна канавы посреди двора пробивались кусты буддлейи, три голубя несчастного вида приводили себя в порядок у дымоходов. Ева разложила вырезки на столе. Так, какая-то итальянская газета (ее статья о якобы ухудшении состояния здоровья маршала Петена), заметка о падении боевого духа пилотов люфтваффе из канадского журнала (на ней рукой Ромера было написано: «Еще!») и телетайпные распечатки сообщений двух американских телеграфных агентств о немецкой шпионской сети, раскрытой в Южной Африке.

Блайтсвуд постучал в дверь и спросил, не хочет ли она чаю. Блайтсвуду было за тридцать. Это был высокий крепкий мужчина приятной наружности. Его щеки всегда были такие румяные, что, казалось, он сильно смущается. Блайтсвуд был скромным человеком и нравился Еве, поскольку всегда был добр к ней. Он отвечал в СБД за передающие устройства. По мнению Ромера, в этом деле он был гениален: знал все по части радио и мог передавать сообщения на другие континенты, имея в наличии только автомобильный аккумулятор и вязальную спицу.

В ожидании чая Ева начала печатать свою статью о «кораблях-призраках» в Средиземном море, но ее прервала Диэдри.

— Привет, радость моя, его сиятельство ждет тебя наверху. Не расстраивайся, я выпью твой чай.

Поднимаясь по лестнице в кабинет Ромера, Ева попыталась проанализировать сложный запах на лестничной клетке — смесь грибов и сажи, древней пыли и плесени. Дверь у Ромера была открыта, и она зашла без стука и вежливого кашля. Он стоял к ней спиной и смотрел в окно на Холборнский виадук так, словно пытался разобрать в чугунных арках какое-то закодированное сообщение.

— Доброе утро, — сказала Ева.

Прошло уже четыре месяца, как они вернулись в Англию, покинув Остенде. Она быстро подсчитала, что за все это время видела Ромера в общей сложности всего около полутора часов. Легкая фамильярность, которая уже было установилась между ними в Бельгии, растворилась без следа по причине развала агентства и неизменных ежедневных плохих новостей о войне. В Англии Ромер был с ней официален и замкнут (обсуждая с коллегами его froideur,[31] Ева узнала, что он так же вел себя со всеми). Ходили слухи, что новый глава СИС закроет все «нештатные» структуры. Моррис Деверо громко заявлял, что дни их конторы сочтены.

Ромер отвернулся от окна.

— С тобой хочет встретиться С. Он собирается поговорить о Пренсло.

Она знала, кем был С., и почувствовала легкое беспокойство.

— А я зачем? Вы же знаете не меньше моего.

Ромер рассказал, что до сих пор все еще продолжается обсуждение так называемой «катастрофы» в Пренсло. Из двух захваченных британских разведчиков один был руководителем резидентуры СИС в Голландии, а второй возглавлял голландскую сеть «Z» — параллельную систему сбора разведывательной информации. Эти двое знали почти все о британских разведывательных сетях в Западной Европе — и теперь они оказались в руках у немцев, которые, вне всякого сомнения, допрашивали их с пристрастием.

— Всё пропало, или провалено, или опасно и бесполезно, — сказал Ромер. — Нам следует это признать. И с чем мы остались? Лиссабон, Берн… Мадрид — настоящий отстойник.

Он посмотрел на Еву.

— Если по-честному, то я не знаю, зачем они вызывают тебя. Может быть, они думают, что ты видела что-то, что ты вдруг расскажешь им, почему все провалилось с таким треском, как на театральной сцене.

По тону его можно было догадаться, что Ромер считает эту попытку пустой тратой времени. Он посмотрел на часы.

— Все, пора идти. Нам нужно в гостиницу «Савой».

Ева и Ромер шли прогулочным шагом по Странду в сторону «Савоя». Если не считать мешков с песком у некоторых подъездов и частого мелькания военной формы в толпе пешеходов, то все выглядело совершенно обычно: типичное лондонское утро в конце лета. Размышляя об этом, Ева вдруг поняла, что ей не с чем сравнивать: она ведь не бывала в Лондоне в мирное время. Возможно, до войны Лондон был совсем не таким. Ей вспомнился Париж. Там уж, конечно, все не так. Ромер шел молча, ему было не по себе.

— Просто расскажи им все — так, как рассказывала мне. Будь абсолютно честной.

— Хорошо. Я расскажу им правду, одну только правду, и так далее.

Он пристально посмотрел на Еву, потом слабо улыбнулся и на секунду расслабил плечи.

— На карту поставлено многое. Новое поле деятельности для СБД. У меня предчувствие, что все это каким-то образом зависит от того, как ты справишься сегодня.

— Там будет только С.?

— Ох, нет. Думаю, что там будут все. Ты — единственная свидетельница.

Ева никак не отреагировала на это и постаралась скрыть свою озабоченность, когда они повернули в Савой-Корт и подошли к porte cochère. Швейцар в ливрее толкнул вертящуюся дверь, чтобы пропустить их, но Ева задержалась и попросила у Ромера закурить. Он протянул ей сигарету и дал прикурить. Глубоко затянувшись, она смотрела на мужчин и женщин, входивших в «Савой» и выходивших из него. Девушки в шляпках и летних платьях, блестящие авто с шоферами, мальчик, доставляющий огромный букет цветов. Было ясно, что кое-кто, несмотря на войну, продолжает жить прежней жизнью.

— А почему именно в гостинице? — спросила Ева.

— Они любят встречаться в гостиницах. Девяносто процентов встреч разведчиков проходит в гостиницах. Пошли.

Ева погасила недокуренную сигарету, и они вошли внутрь.

У стойки портье посетителей встретил молодой человек, который поднялся с ними на два этажа выше и провел их по длинному извилистому коридору в многокомнатный номер. Их попросили подождать в передней комнате с диваном и предложили чаю. Затем пришел человек, которого Ромер узнал, и они стали тихо разговаривать вдвоем, стоя в углу. Знакомый Ромера был одет в серый костюм в тонкую полоску, у него были аккуратно подстриженные усики и рыжеватые прилизанные волосы. Когда мужчина ушел, Ромер сел рядом с Евой на диван.

— Кто это был? — спросила она.

— Полная задница, — ответил он ей на ухо.

Ева почувствовала тепло его дыхания на щеке, отчего рука и бок покрылись мурашками.

— Мисс Далтон?

Молодой человек, встретивший их в вестибюле, показался из двери и жестом попросил ее войти.

Комната, в которую Ева попала, была большой и мрачной. Девушка просто физически ощущала мягкость и богатство ковра под своими ногами и чувствовала, что Ромер вошел следом за ней. Кресла и диваны были придвинуты к стенам, шторы наполовину опущены, защищая помещение от яркого августовского солнца. В центре комнаты в ряд были поставлены три стола, за ними лицом к деревянному стулу, стоявшему посредине, сидели четыре человека. Еву тоже попросили сесть, указав ей на стул. Она заметила еще двоих сзади у стены.

Первым заговорил энергичный пожилой человек с седыми усами. Его никто не представил.

— Возможно, это выглядит как трибунал, мисс Далтон, но мне хочется, чтобы вы воспринимали все как простой разговор.

От абсурдности этого заявления трое других расслабились и засмеялись. Один из них был в морской форме, с золотыми нашивками на обшлагах, а другие двое показались Еве похожими на банкиров или адвокатов. Один из них был застегнут на все пуговицы. Она заметила, что у человека, стоявшего сзади, был галстук в горошек. Ева повернула голову и бросила быстрый взгляд назад. Ромер стоял у двери рядом с «полной задницей».

Шуршали бумаги, присутствовавшие обменивались взглядами.

— Итак, мисс Далтон, — произнес седоусый. — Расскажите нам своими словами о том, что все-таки произошло в Пренсло.

И Ева рассказала им, подробно описывая все, что происходило в тот день, час за часом. Когда она закончила, ей начали задавать вопросы, которых становилось все больше и больше. Ева поняла, что в центр внимания попали лейтенант Йоос и ошибка в двойном пароле.

— От кого вы получили пароль? — спросил высокий мужчина с двойным подбородком, стоявший сзади рядом с «галстуком в горошек». Голос его был резким и тяжелым, он говорил медленно, обдумывая слова.

— От господина Ромера.

— Вы уверены, что запомнили его правильно? Вы не ошиблись?

— Нет. Мы всегда пользуемся двойными паролями.

— Мы? — прервал ее седоусый.

— В команде — мы все, кто работает на господина Ромера. Для нас это вполне привычно.

Все взгляды устремились к Ромеру. Военно-морской офицер прошептал что-то мужчине, застегнутому на все пуговицы. Тот надел круглые очки в черепаховой оправе и пристальней посмотрел на Еву.

Седоусый наклонился вперед.

— Как вы определите ответ лейтенанта Йооса на ваш второй вопрос «Где я могу купить французские сигареты?»

— Я не понимаю, — сказала Ева.

Человек с двойным подбородком пояснил из глубины комнаты:

— Ответ лейтенанта Йооса показался вам отзывом на пароль, или он был простым спонтанно произнесенным высказыванием?

Ева задумалась, вспоминая тот момент в кафе «Бакус». Она восстановила в памяти лицо лейтенанта Йооса, его еле заметную улыбку. Этот человек прекрасно понимал, кто она такая. Он произнес «Амстердам» сразу же, уверенно, отдавая себе отчет в том, что от него ожидали именно такого ответа.

— Я бы сказала, что абсолютно уверена в том, что он ответил мне отзывом на второй пароль.

В какой-то миг Ева почувствовала, что все присутствовавшие в комнате расслабились до бесконечности. Она не знала, как или почему это произошло, но что-то в ее рассказе помогло разрешить сложную проблему, успокоило их сомнения.

Человек с двойным подбородком вышел вперед, держа руки в карманах. Ева подумала, уж не сам ли это С.

— Что бы вы сделали, — спросил он, — если бы лейтенант Йоос правильно ответил на пароль?

— Я бы предупредила его, что два немца, сидевшие в задней комнате, выглядели подозрительно.

— Они показались вам подозрительными?

— Да. Я уже говорила, что была в этом кафе весь день: завтракала, обедала, входила, выходила. У них не было основания полагать, что я имею какое-то отношение к их встрече. А мне показалось, что они нервничали, чувствовали себя не в своей тарелке. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю почему.

Человек в круглых очках поднял палец вверх.

— Я не совсем уловил, мисс Далтон, как случилось, что вы были в кафе «Бакус» целый день?

— Это была идея господина Ромера. Он приказал мне находиться там с утра и наблюдать за всем, что происходило, как можно незаметнее.

— Это была идея господина Ромера?

— Да.

— Большое спасибо.

Они задали Еве еще несколько вопросов, чисто формально, о поведении тех двух британских разведчиков, но было очевидно, что интересовавшую их информацию они уже получили. Затем ее попросили выйти и подождать снаружи.

Ева устроилась в прихожей и не отказалась от предложенного чая. Когда молодой человек принес чай и подал ей чашку, она была приятно удивлена, заметив, что руки у нее совершенно не дрожали. Ева выпила чай, а потом, минут через двадцать, появился Ромер. Он был доволен, Ева заметила это сразу: то, как он держался, его понимающий взгляд, абсолютное нежелание улыбаться, — все говорило о том, что он в великолепном настроении.

Они вышли из «Савоя» и остановились на Странде, мимо них с гудением проносились автомобили.

— Можешь считать остаток дня выходным. Ты заслужила.

— Почему? Что я такого сделала?

— Мне лучше знать. Как насчет ужина сегодня вечером? Есть местечко в Сохо. Называется «У Дона Луиджи», это на Фрит-стрит. Встретимся там в восемь.

— Но, боюсь, сегодня вечером я занята.

— Какая чушь. Мы должны это отметить. Увидимся в восемь. Такси!

Ромер побежал за такси, которое он якобы остановил, а Ева подумала: «„У Дона Луиджи“, Фрит-стрит, восемь часов. Что происходит?»

— Здравствуйте, мисс Фитцрой. Давненько вас не видела.

Миссис Дэйнджерфилд сделала шаг назад от входной двери, пропуская Еву. Это была полная женщина, блондинка, с таким густым слоем мучнистой пудры на лице, что, казалось, она сейчас должна выйти на сцену.

— Просто мимо проезжала, миссис Дэйнджерфилд. Забежала, чтобы взять кое-что из вещей.

— У меня здесь для вас почта.

Она взяла пачку писем со столика в прихожей.

— У нас все в порядке. Приготовить постель?

— Нет, нет. Я здесь всего на пару часов. Потом — назад на север.

— Лучше подальше от Лондона, дорогая, уверяю вас.

Миссис Дэйнджерфилд перечислила все недостатки жизни в Лондоне военного времени, пока провожала Еву в ее комнату в мансарде дома номер 312 по Винчестер-стрит в Баттерси.

Ева затворила за собой дверь и повернула ключ в замке. Она оглядела свою комнату, как бы знакомясь с ней вновь, ибо отсутствовала около пяти недель. Она проверила свои «ловушки»: вне всякого сомнения, миссис Дэйнджерфилд хорошенько покопалась в ее письменном столе, платяном шкафу и комоде. Потом Ева села на односпальную кровать и разложила письма на одеяле, начав по очереди открывать их. Три из них сразу же полетели в корзинку для бумаг, а остальные она положила в ящик письменного стола. Все эти письма были посланы ею самой. Ева поставила открытку на каминную полку над газовым камином; открытка была отправлена из Кингс-Линна. Ева специально для того ездила туда в конце предыдущей недели. На обратной стороне открытки было написано:

Дорогая Лили!

Надеюсь, что в дождливом старом Пертшире все хорошо. Мы выбрались на море на пару дней. Молодой Том Доулиш женился в прошлую среду. Вернемся в Норидж в понедельник вечером.

Привет от мамы с папой.

Ева поставила открытку обратно на каминную полку, неожиданно вспомнив своего собственного отца и его бегство из Парижа. Последнее, что она знала, — это что отец добрался до Бордо — Ирэн как-то удалось послать ей письмо в Лондон. «В эти страшные времена все болезни кажутся не такими уж страшными», — написала она.

Сидя на кровати и размышляя подобным образом, Ева поняла, что улыбается сама себе недоуменной улыбкой — ну не странно ли: сидеть здесь в безопасном доме в Баттерси, выдавая себя за Лили Фитцрой. Что подумал бы отец о той работе, которую она делала для «британского правительства»? Что подумал бы Коля?..

Миссис Дэйнджерфилд знала только, что Лили Фитцрой «занималась связью» при Министерстве обороны и постоянно бывала в командировках, проводя все больше и больше времени в Шотландии и на севере Англии. Она получила плату за три месяца вперед и была полностью довольна своей квартиранткой. За четыре месяца, проведенные в Лондоне, Ева ночевала на Винчестер-роуд только шесть раз.

Ева отогнула уголок ковра на полу и, вынув из сумочки маленькую отвертку, подцепила ею расшатанные гвозди в небольшой секции доски. Под доской лежал маленький клеенчатый сверток, где находились паспорт на имя Лили Фитцрой, двухсотграммовая бутылка виски и три пятифунтовые банкноты. Она добавила еще пять фунтов и закрыла все снова. После этого Ева легла на кровать и часок подремала. Ей снилось, что Коля вошел в комнату и положил ей руку на плечо. От этого она подскочила в кровати и проснулась. Луч полуденного солнца проник сквозь занавеску в комнату, и шее стало тепло. Ева открыла платяной шкаф, выбрала пару платьев и уложила их в бумажный мешок, который принесла с собой.

У двери она остановилась и подумала о том, как мудро и даже необходимо было завести этот «безопасный» дом. Все очень профессионально: именно так ее учили обустраивать и поддерживать свое убежище, не вызывая подозрений. Секретный безопасный дом — одно из правил Ромера. Ева криво улыбнулась и отворила дверь: правила Ромера — все больше и больше ее жизнь стала управляться ими. Девушка выключила свет и вышла на площадку — возможно, этим вечером она узнает какие-либо новые правила.

— Пока, миссис Дэйнджерфилд! — весело крикнула Ева. — Я уезжаю, приеду недели через две.

К вечеру Ева оделась с большим старанием и выдумкой, чем обычно. Она помыла голову, закрутила волосы и, решив удивить Ромера, распустила их. Ева начесала прядь на один глаз, подражая Веронике Лейк, но потом решила, что это будет слишком: она ведь, в конце концов, не собиралась соблазнять мужчину. Нет, ей просто хотелось, чтобы Ромер обращал на нее больше внимания, проявлял больше заботы, но в другом смысле. Небось Ромер думает, что просто поощряет сотрудницу, а Ева хотела, чтобы он понял, что не многие из его сотрудников выглядели так, как она. Дело было в самооценке в чистом виде — и сам Ромер был здесь ни при чем. Она накрасила губы помадой — новой, под названием «Ночи Таити» — припудрила лицо и слегка подушила розовой водой запястья и за ушами. На ней было синее платье из тонкой шерсти с кукурузно-желтой вставкой «в сборочку» спереди и поясом, подчеркивавшим ее стройную талию. Ева выщипала брови, придав им форму совершенных дуг, и подвела их черным. Сложив сигареты, зажигалку и кошелек в тростниковую сумочку, усыпанную ракушками, она последний раз посмотрелась в зеркало и окончательно решила не надевать серьги.

Затем спустилась вниз по лестнице; в холле общежития у телефона собралась очередь девушек. Она кивнула им головой, услышав в ответ возглас игривого восхищения.

— Кто счастливчик, Ева?

Она рассмеялась. Счастливчиком был Ромер: а ведь он и не представлял себе, насколько ему повезло.

Счастливчик опоздал, он прибыл в восемь тридцать пять. Еву встретили «У Дона Луиджи» и проводили за лучший столик у эркера, выходившего на Фрит-стрит. Пока Ева ждала, она выпила два джина с тоником, почти непрерывно слушая нескромный спор, который вела французская пара, сидевшая через два столика от нее. Они спорили совершенно не sotto voce[32] и говорили в основном о том, какая сука — свекровь. Ромер прибыл как ни в чем не бывало, даже не извинился, не сказал ни слова о том, как она выглядела, но велел немедленно принести бутылку «кьянти».

— Здесь лучшее «кьянти» в Лондоне. Я хожу сюда только из-за «кьянти».

Он все еще был возбужден и воодушевлен, во всяком случае, его настроение после «Савоя» значительно улучшилось, и пока они заказывали и ели закуски, Ромер без конца презрительно отзывался о «главной конторе». Ева слушала вполуха, предпочитая вместо этого смотреть, как он пил, курил и ел. Она слышала утверждения Ромера о том, что «главная контора» заполнена тупейшими представителями лондонской элиты, что ему приходится иметь дело либо с ленивыми завсегдатаями клубов с Пэлл-Мэлл, либо с престарелыми чиновниками из Индийской колониальной службы. При этом первая группа смотрела на представителей второй как на мелкобуржуазных карьеристов, тогда те, в свою очередь, считали представителей первой никому не нужными нахлебниками, получившими должности только потому, что они учились вместе с начальником в Итоне.

Ромер нацелился в Еву своей вилкой — он ел телятину по-милански; она заказала себе соленую треску с томатами.

— Как нам сделать компанию успешной, если совет директоров такой третьесортный?

— А господин Икс тоже третьего сорта?

Ромер сделал паузу, и Ева почувствовала, как он подумал: «Откуда она знает о господине Икс?» А потом, когда он вычислил, откуда Ева знает и понял, что в этом нет ничего дурного, он медленно ответил:

— Нет. Господин Икс другой. Господин Икс понимает ценность «СБД Лимитед».

— А господин Икс присутствовал сегодня?

— Да.

— А который из них?

Ромер не ответил. Он взял бутылку и долил вина в оба бокала. Это была уже вторая бутылка «кьянти».

— А теперь за тебя, Ева, — сказал Ромер почти сердечно. — Сегодня ты сработала отлично. Мне не хотелось бы говорить, что ты спасла наш хлеб насущный — но так оно и есть.

Они чокнулись бокалами, и Ромер одарил ее одной из своих редких белозубых улыбок. Впервые за весь вечер Ева неожиданно почувствовала, что он смотрел на нее как мужчина смотрит на женщину — замечая ее светлые волосы, длинные и завивающиеся книзу, красные губы, черные брови дугой, длинную шею, выпуклость груди под темно-синим платьем.

— Да, ну… — начал он неуклюже. — Ты сегодня… в общем… здорово выглядишь.

— А каким образом я спасла ваш хлеб насущный?

Ромер огляделся. Рядом с ними никто не сидел.

— Они убеждены, что проблема возникла по вине коллег из Голландии. А не по вине британцев. Нас подвели голландцы — голова гниет в Гааге.

— А что говорят голландские коллеги?

— Они очень сердиты. Они винят нас. В итоге главу их службы вынудили выйти в отставку.

Ева знала, что Ромеру нравилось пользоваться иносказанием, как он это называл. Это было еще одно из его правил: пользуйся иносказанием, не шифрами или кодами — они либо слишком сложные, либо легко вскрываемые. Иносказание либо понятно, либо нет. Если не понимаешь — пеняй на себя.

Ева сказала:

— Ну, я рада, что была хоть как-то полезна.

На этот раз Ромер ничего не ответил. Он откинулся на стуле, глядя на нее так, будто видит ее впервые.

— Сегодня ты просто прекрасна, Ева. Тебе кто-нибудь такое раньше говорил? — Но сухой и циничный тон подсказал ей, что он шутит.

— Да, — сказала она также сухо, — иногда.

— Где ты живешь? — спросил Ромер чуть позже, когда они в ожидании такси стояли на темной улице. — В Хэмпстеде?

— В Бэйсуотере.

После нескольких порций джина и всего «кьянти», что они сегодня выпили, Ева чувствовала себя слегка пьяной.

Она стояла у входа в магазин и наблюдала за тем, как Ромер тщетно пытался поймать такси. Когда он вернулся к ней со слегка растрепанными волосами, виновато улыбаясь и поводя плечами, Ева неожиданно почувствовала почти физическую потребность лечь с ним в постель, совершенно обнаженной. Она была немного шокирована своей чувственностью, но вспомнила, что прошло уже более двух лет с тех пор, как она в последний раз была близка с мужчиной. Ева подумала о своем последнем любовнике — Жане-Дидье, приятеле Коли, меланхоличном музыканте, как она про себя называла его. Вот уже два года как они расстались с Жаном-Дидье, и теперь она неожиданно почувствовала сильное желание: так захотелось обнять мужчину и прижать его обнаженное тело к себе. И дело было даже не в самом половом акте, а скорее в близости, в возможности обнять это большое крепкое тело — в странной мужской мускулатуре, незнакомых запахах, какой-то другой силе. Всего этого не хватало в ее жизни, и, глядя, как он приближался к ней, Ева решила: дело вовсе не в Ромере — дело просто в мужчине — в мужчинах. Тем не менее Ромер был сейчас единственным мужчиной в наличии.

— Может, нам поехать на метро? — предложил он.

— Такси приедет, — сказала Ева. — Я не спешу.

Она вспомнила секрет, которым с ней поделилась как-то одна женщина в Париже. Женщине было за сорок и она знала толк в мужчинах: элегантная, немного уставшая от мирской суеты.

«Нет ничего проще, — помнится, сказала эта женщина, — чем заставить мужчину поцеловать тебя».

«В самом деле? — заинтересовалась Ева. — И как же это проделать?»

«Просто встань близко к мужчине, — ответила женщина. — Очень близко, как можно ближе, но не касайся его — он поцелует тебя через минуту или две. Это неизбежно. У них это своего рода инстинкт — они не могут устоять. Беспроигрышный вариант».

И Ева встала рядом с Ромером у входа в магазин на Фрит-стрит. Он кричал, махал руками проезжавшим по темной улице машинам, надеясь, что хоть одна из них окажется такси.

— Не везет, — сказал он, поворачиваясь к Еве, стоявшей рядом, совсем близко к нему.

— Я не спешу, — сказала она.

Ромер наклонился и поцеловал ее.

Ева стояла обнаженная в маленькой ванной квартиры, которую снимал Ромер в Южном Кенсингтоне. Она не включила свет и сейчас представляла себе отражение своего тела в зеркале: его белый продолговатый контур с впечатанными темными кружками сосков. Они приехали сюда, взяв такси почти сразу же после поцелуя, и занялись любовью без предварительной суеты или разговоров. Ева вылезла из постели и тут же отправилась в ванную, чтобы попытаться обрести момент понимания, осмыслить перспективы того, что произошло. Она спустила воду в туалете и закрыла глаза. «Что толку размышлять сейчас, — сказала она себе, — позже будет достаточно времени подумать».

Ева проскользнула в постель и легла рядом с Ромером.

— Я нарушил все свои правила, ты понимаешь это? — спросил он.

— Не все, а только лишь одно, — возразила Ева, прижимаясь к нему. — Это не конец света.

— Извини за торопливость. Не хватает практики. А ты чертовски симпатичная и сексуальная.

— Я не обижаюсь. Обними меня.

Ромер обнял ее, и Ева прижалась к нему, чувствуя напряжения мускулов его плеч, глубокую борозду позвоночника вдоль спины. Он казался таким большим рядом с ней, словно был другой породы. «Именно этого я и хотела, — подумала Ева, — именно этого мне и не хватало». Она прижалась лицом к его плечу и втянула воздух.

— А ты не девственница.

— Нет. А ты?

— Побойся Бога, я — мужчина средних лет.

— А что, бывают девственники и средних лет.

Ромер рассмеялся, и она пробежала рукой по его телу сверху вниз. Его грудь и небольшой животик были покрыты жесткой растительностью. Ева почувствовала, как от легкого сжатия ее пальцев твердел его пенис. Он не брился с утра, и ее губы и подбородок царапались о щетину. Она целовала его шею, целовала соски, почувствовав тяжесть его бедра на своем бедре. Она ведь этого и хотела: вот они — масса, мускулы, сила мужчины. А она рядом с ним такая маленькая и хрупкая. Ромер с легкостью перевернул ее на спину, и груз его тела расплющил ее по простыне.

— Ева Делекторская, — сказал он. — Кто бы мог подумать?

Он нежно поцеловал ее, а она раскинула ноги, чтобы принять его.

— Лукас Ромер, — сказала она. — Мой, мой, мой…

Он уперся руками, подняв свое тело над ней.

— Обещай, что ты никому не расскажешь, хотя… — Ромер специально не закончил фразу, чтобы подразнить ее.

— Обещаю, — сказала Ева, а про себя подумала: «Кому мне рассказывать? Диэдри, Сильвии, Блайтсвуду? Ну что за дурак!».

— Хотя… — продолжил Ромер, — благодаря тебе, Ева Делекторская, — он опустил голову, чтобы быстро чмокнуть ее в губы, — мы все едем в Соединенные Штаты Америки.

6

Девушка из Германии

В СУББОТУ УТРОМ МЫ С ЙОХЕНОМ отправились в торговый центр Вестгейт в Оксфорде — типичная галерея магазинов, бетон, уродство, но очень удобно, как, впрочем, и в большинстве подобных мест — купить Йохену новую пижаму (поскольку он собирался ночевать у бабушки) и заплатить предпоследний взнос за купленную в декабре в кредит кухонную плиту. Мы оставили машину на Броуд-стрит и прошли к Корнмаркет-стрит, магазины на которой только начинали работать. Несмотря на то, что день сегодня обещал снова быть жарким и солнечным, в воздухе, казалось, появилось недолгое ощущение утренней свежести — так хотелось убедить себя в том, что такие жаркие солнечные дни все еще являются исключением и они вовсе не наскучили и не утомили. Улицы были подметены, урны вычищены, а до липкого автобусно-туристического кошмара, который являла собой субботняя Корнмаркет-стрит, оставался еще час-другой.

Йохен потянул меня за руку в обратную сторону, к витрине игрушечного магазина.

— Посмотри, мамочка, как здорово.

Он показывал на пластиковый космический пистолет, украшенный различными штучками-дрючками.

— А можно мне такой на день рождения? — грустно спросил он. — На день рождения и на следующее Рождество.

— Нет. Я купила тебе прекрасную новую энциклопедию.

— Ты опять со мной шутишь, — изрек он мрачно. — Не шути так.

— В жизни нужно иногда шутить, мой дорогой, — ответила я, взяла сына за руку, и мы свернули на Квин-стрит. — А иначе никак.

— Смотря какая шутка, — сказал он. — Некоторые шутки вовсе не смешные.

— Ну хорошо. Пусть у тебя будет этот пистолет. А энциклопедию я пошлю какому-нибудь африканскому мальчику.

— Какому еще мальчику?

— Найду какому. Знаешь, таких мальчиков, которые любят энциклопедии, — полно.

— Смотри — вон Хамид.

В конце Квин-стрит была небольшая площадь с обелиском. Первоначально спроектированная, очевидно, как скромное общественное место в застроенной в стиле эпохи Эдуарда VII части города, площадь в ходе современных преобразований стала служить чем-то вроде дворовой площадки для тех, кто населял утробу Вестгейта. На ступенях монумента (забытому солдату, убитому в какой-то стычке еще в колониальные времена) теперь собирались нюхающие клей панки, здесь обычно начинались или заканчивались различные марши и демонстрации. Площадь эта нравилась панкам, она нравилась уличным музыкантам, ее облюбовали нищие, на ней звенели цимбалами и распевали кришнаиты, оркестр Армии спасения играл здесь рождественские песни. Я должна признаться, что, каким бы странным и трудноопределимым ни было это место, оно являлось самым живым и самым эклектичным общественным местом в Оксфорде.

Сегодня здесь проходила небольшая демонстрация иранцев — студентов и эмигрантов. Я прикинула — там было человек тридцать. Они собрались под транспарантами с надписями «Долой шаха!» и «Да здравствует иранская революция!». Два бородатых мужчины пытались уговорить прохожих поставить свою подпись под петицией, а девушка в платке пронзительным певучим голосом перечисляла в мегафон беззакония, творимые семьей Пехлеви. Я посмотрела туда, куда показывал пальцем Йохен, и увидела Хамида, стоявшего немного в стороне за припаркованными автомобилями. Он фотографировал демонстрантов.

Мы пошли к нему.

— Хамид! — закричал Йохен.

Хамид сначала удивленно повернулся, потом обрадовался, увидев, кто его звал. Он присел на корточки перед моим сынишкой и протянул ему руку, которую тот энергично пожал.

— Мистер Йохен, салам алейкум.

— Алейкум салам, — ответил Йохен: это приветствие он знал давно.

Хамид улыбнулся ему и, поднимаясь, обратился ко мне:

— Здравствуй, Руфь.

— Ты чем это занимаешься? — вместо приветствия спросила я его с внезапным подозрением.

— Фотографирую. — Он поднял фотоаппарат. — Здесь все мои друзья.

— Ох, что-то я сомневаюсь, что они хотят, чтобы их фотографировали.

— Почему? Это мирная демонстрация против шаха. Его сестра должна прибыть сюда, в Оксфорд, на открытие библиотеки, за которую они заплатили. Подожди немного, тогда будет большая демонстрация. Приходи, посмотришь.

— А мне можно прийти? — спросил Йохен.

— Конечно.

Тут Хамида позвал кто-то из демонстрантов, и он повернулся в его сторону.

— Мне нужно идти, — сказал он. — Увидимся вечером, Руфь. Может, взять вам такси?

— Нет-нет. Мы можем дойти пешком.

Он побежал, чтобы присоединиться к остальным, и на миг я почувствовала себя виноватой. Вот дура: заподозрила его подобным образом. Мы пошли в торговый центр Вестгейт покупать пижаму. И все равно мне было не очень понятно: почему участники демонстрации против иранского шаха не возражают, когда их фотографируют.

Я стояла и смотрела, как Йохен укладывал свои игрушки в сумку, объясняя сыну, что много брать нельзя. И тут я услышала, как Людгер поднимается по железным ступеням лестницы и входит через кухонную дверь.

— Ах, Руфь, — сказал он, увидев меня в детской. — Какая честь. Эй, Йохен, как поживаешь, мужик?

Йохен посмотрел по сторонам.

— Со мной все в порядке, спасибо.

— У меня есть друг, — продолжил Людгер, обращаясь ко мне. — Девушка из Германии. Не подружка, — добавил он быстро. — Она говорит, что хочет приехать в Оксфорд, и я хотел спросить, нельзя ли ей будет пожить здесь два-три дня.

— Но ведь у нас нет свободной комнаты.

— Она может спать со мной. То есть — в моей комнате. Спальный мешок на пол — и никаких проблем.

— Мне нужно спросить у господина Скотта, — сымпровизировала я. — У меня в договоре есть на этот счет пункт, ты понимаешь. Я не имею права одновременно приглашать более одного гостя.

— Что? — недоверчиво спросил Людгер. — Разве ты здесь не у себя дома?

— Я снимаю жилье. Погоди, сейчас спрошу у хозяина.

Господин Скотт иногда работал в субботу по утрам, и я видела, что его машина стояла рядом с домом. Я спустилась в зубоврачебный кабинет и застала хозяина за столом в приемной. Он разговаривал с Крисси, медсестрой из Новой Зеландии.

— Привет, привет, привет! — шумно приветствовал меня господин Скотт. За толстыми линзами очков в золотой оправе глаза его выглядели огромными. — Как там юный Йохен?

— Хорошо, спасибо. Я хотела узнать, господин Скотт, будете ли вы возражать, если я выставлю кое-какую садовую мебель в конец сада? Стол, стулья, зонт?

— А с чего бы мне возражать?

— Не знаю — может, это будет портить вид из вашей операционной или что-нибудь еще.

— А как это может испортить вид? Выставляйте на здоровье.

— Ну вот и хорошо. Спасибо большое.

В феврале 1942 года господин Скотт, тогда молодой военный врач, прибыл в сингапурский порт. Четыре дня спустя британцы капитулировали, и он провел следующие три с половиной года в плену у японцев. После этого, говорил мне господин Скотт, — откровенно и без всякой горечи — он принял решение: впредь никогда и ни из-за чего в этой жизни переживать не будет.

Людгер ждал на верхней площадке лестницы.

— Ну?

— Извини, — сказала я. — Но господин Скотт не разрешил. Разрешено принимать только одного гостя.

Людгер посмотрел на меня скептически.

— Вот как?

Я выдержала его взгляд.

— Да, так. Имей в виду, тебе повезло, что хозяин позволил тебе пробыть здесь так долго, — воодушевленно солгала я. — И я не собираюсь рисковать, мне бы не хотелось, чтобы нас выгнали с квартиры.

— Что это за дерьмовая страна? — риторически спросил он. — Страна, где владелец помещения может указывать тебе, кому жить в доме, который ты снял.

— Ну, если не нравится, можешь уматывать, — сказала я бодро. — Йохен, ты готов? Поехали к бабушке.

Мы вдвоем с матерью сидели на задней террасе коттеджа, смотрели на выцветший луг на фоне темно-зеленого массива Ведьмина леса, пили домашний лимонад и наблюдали за Йохеном. Малыш носился по саду с сачком, тщетно пытаясь поймать бабочку.

— Ты была права, Ромер действительно оказался лордом. И богат, насколько я могу судить.

Два визита в библиотеку Бодли дали мне чуть больше информации, чем несколько фактов, которые сообщил Бобби Йорк. Перечисляя события жизни Ромера и читая свои записи, я неотрывно наблюдала за выражением лица моей матери.

— Он родился седьмого марта тысяча восемьсот девяносто девятого года. Сын Джеральда Артура Ромера (отец умер в тысяча девятьсот восемнадцатом году). Старший брат, Шолто, погиб в битве при Сомме в тысяча девятьсот шестнадцатом году. Ромер учился в малоизвестной частной школе под называнием «Фрамингам Холл», где его отец преподавал античную культуру. Во время Первой мировой войны он дослужился до капитана в Йоркширском полку легкой пехоты Ее Королевского Величества и был награжден орденом «Военный крест» в тысяча девятьсот восемнадцатом году. После войны возвратился в Оксфорд, в колледж Святого Иоанна, где с отличием защитил диплом историка в тысяча девятьсот двадцать третьем году. Потом два года в Сорбонне: тысяча девятьсот двадцать четвертый — двадцать пятый. Затем работа в Министерстве иностранных дел — с тысяча девятьсот двадцать шестого по тридцать пятый. — Я сделала паузу. — Потом ничего не известно, кроме того, что Ромер был награжден орденом Croix de Guerre — бельгийским Военным крестом — в тысяча девятьсот сорок пятом году.

— Добрая старая Бельгия, — сказала мать уныло.

Я рассказала ей, что издательство было создано в 1946 году. Вначале оно занималось лишь научными журналами, где публиковались материалы в основном из германских источников. Университетские издания Германии тогда буквально дышали на ладан. Поэтому германские академики и ученые с энтузиазмом приветствовали журналы Ромера. На гребне этого успеха он принялся за разработку справочников, сухо академичных по характеру и дорогих. Справочники продавались в основном в научные библиотеки по всему миру. Вскоре бизнес Ромера — «Ромер, Радклифф Лимитед» — несмотря на узкую специализацию, занял свое место на рынке, и в 1963 году его компанию купила голландская издательская группа. Сделка принесла Ромеру лично около трех миллионов фунтов стерлингов. Я упомянула о его женитьбе в 1949 году на некой Мириам Хилтон (умерла в 1972 году) и о двух его детях — сыне и дочери — однако мама и глазом не моргнула. Еще у Ромера были дом в Лондоне (в Найтсбридже — все, что я смогла о нем узнать) и вилла в Антибе. Деятельность компании «Ромер, Радклифф Лимитед» прослеживалась и после ее продажи (Ромер вошел в совет директоров голландского конгломерата). Он также стал консультантом и директором различных компаний в издательской и газетной отраслях. В пэры он был произведен правительством Черчилля в 1953 году, «за заслуги в издательской деятельности».

Тут моя мать сардонически хмыкнула:

— То есть за заслуги в шпионской деятельности. Они всегда долго раскачиваются.

— Это все, что мне удалось накопать, — сказала я. — Совсем немного. Он представляется сейчас лордом Мэнсфилдом. Поэтому на поиски потребовалось какое-то время.

— Его второе имя — Мэнсфилд. Лукас Мэнсфилд Ромер — я и забыла об этом. А фотографии есть? Могу поспорить, что нет.

Но я нашла одну сравнительно недавнюю фотографию в «Тэтлере». Ромер на ней стоит рядом со своим сыном, Себастьяном, на вечере в честь его совершеннолетия. Как будто чувствуя, что его снимают, Ромер успел закрыть рукой рот и подбородок. Вообще-то не особенно похож на пэра: худощавое лицо, смокинг и галстук. На голове приличная лысина. Я заранее сделала копию фотографии и теперь подала ее матери.

Она посмотрела на фото без особого интереса.

— Думаю, что я и сейчас узнала бы его. Боже мой, а куда делись его волосы?!

— А еще, если не ошибаюсь, в Национальной портретной галерее висит его портрет, работы Дэвида Бомберга.

— А давно этот портрет написан?

— В тридцать шестом году.

— Вот это стоит посмотреть. Ты, возможно, сможешь представить себе, каким Ромер был, когда я его встретила. — Мама щелкнула по копии ногтем. — А не этого старикана.

— Почему ты хочешь разыскать его, Сэл? После стольких лет? — спросила я как можно деликатней.

— Просто чувствую, что пришла пора.

Я прекратила разговор на этом месте, увидев, как Йохен рассматривает кузнечика у себя в сачке.

— Молодец, — сказала я. — По крайней мере, это насекомое.

— А по-моему, кузнечики интереснее бабочек, — заявил сын.

— Беги и поймай еще одного, — сказала бабушка. — А потом поужинаем.

— Ты только посмотри, который час, — спохватилась я. — У меня же свидание.

Я рассказала маме о Хамиде и его приглашении, но она не слушала. Она была в Ромерландии.

— Как ты думаешь, Руфь, ты сможешь найти его дом в Лондоне?

— Ромера?.. Ну, я попытаюсь. В принципе, в этом нет ничего невозможного. Ну найду я его, а что потом?

— Потом я хочу, чтобы ты договорилась с ним о встрече.

Я положила ладонь маме на руку.

— Сэл, ты уверена, что это разумно?

— Может быть, и не слишком, но абсолютно, просто жизненно необходимо. Решительно необходимо.

— И как, скажи на милость, мне договориться с ним о встрече? С какой стати лорд Мэнсфилд из Хэмптон-Клива захочет меня увидеть?

Она наклонилась и поцеловала меня в лоб.

— Ты очень умная молодая женщина — ты что-нибудь придумаешь.

— И что мне нужно будет на этой встрече сделать?

— Я скажу тебе, что нужно будет сделать. В свое время.

Она снова повернулась лицом к саду.

— Йохен! Мамочка уезжает. Подойди и попрощайся.

Я решила немного навести красоту ради Хамила, хотя сердце на самом деле к этому не лежало. Мне так нравятся эти редкие вечера в одиночестве. И все же я помыла голову и подкрасила глаза, наложив серо-черные тени. Сначала я достала сапоги на платформе, но не захотела возвышаться над кавалером башней, и поэтому надела сабо, джинсы и вышитую бязевую блузку. Моя повязка на ожоге выглядела теперь менее подозрительной — под бязью она казалась аккуратным выступом величиной с небольшой бутерброд. В ожидании Хамида я вынесла кухонный стул на верхнюю площадку лестницы и присела выпить пива, В легкой дымке над верхушками деревьев во все стороны летало множество стрижей, воздух был полон их писком, похожим на едва слышные свистящие атмосферные помехи. Размышляя о матери, я медленно потягивала пиво и пришла к выводу, что, пожалуй, в поисках Ромера имелись свои плюсы: прекратились паранойя и самодеятельный театр — больше не было слышно о больной спине, забытое инвалидное кресло стояло в коридоре. И тут до меня дошло, что я совсем забыла спросить маму насчет ружья.

Хамид появился в темном костюме и галстуке. Он сказал, что я выгляжу «очень славно», хотя я догадалась, что парень был немного разочарован простотой моей одежды. Мы пошли по Вудсток-роуд в золотой вечерней дымке. Лужайки у больших кирпичных домов высохли и побурели, а листья на деревьях, обычно так живо, так густо зеленые — выглядели пыльными и уставшими.

— Тебе не жарко? — спросила я Хамида. — Сними пиджак.

— Нет, все в порядке. Может быть, в ресторане есть кондиционер.

— Сомневаюсь. Помни, это — Англия.

Как и оказалось, я была права, но в качестве компенсации над нашими головами жужжали многочисленные вентиляторы. Я никогда раньше не бывала в «Брауне», но мне понравились его длинный темный бар и большие зеркала, пальмы повсюду и другая зелень.

Хамид не пил, но настоял на том, чтобы я взяла аперитив — водку с тоником, спасибо — а затем он заказал бутылку красного вина.

— Мне столько не выпить, — сказала я. — Свалюсь.

— Я не дам тебе упасть, — заметил он с неуклюжим намеком на галантность. И тут же, почувствовав эту свою неуклюжесть, застенчиво и доверчиво улыбнулся. — Можно и не пить до конца.

— Я заберу бутылку домой, — сказала я, желая прекратить разговор об этом. — Зачем вину зря пропадать.

Мы ели и болтали об «Оксфорд Инглиш Плас». Хамид рассказывал мне о других учителях, о том, что прибывают еще тридцать инженеров-нефтяников компании «Дюзендорф», и о том, что у Юга и Беранжер — роман.

— Откуда ты знаешь? — спросила я. — Я ничего такого не заметила.

— От Юга, он мне все рассказывает.

Хамид долил мне вина в бокал. Что-то в том, как он это делал, а также напряженное выражение его лица заставило меня предположить, что предстоит серьезный разговор. У меня слегка испортилось настроение: жизнь и без того была довольно сложной, и мне не хотелось, чтобы Хамид усложнял ее еще больше. Я выпила бокал до половины в ожидании перекрестного допроса и почти немедленно ощутила действие алкоголя. Я пила слишком много — но кто мог меня попрекнуть?

— Руфь, можно мне задать тебе несколько вопросов?

— Конечно.

— Мне хочется спросить тебя об отце Йохена.

— О боже, даже так? Ну, давай.

— Ты была замужем за ним?

— Нет. Он был уже женат и имел троих детей, когда я познакомилась с ним.

— Я не понимаю: как же ты тогда родила ребенка от этого человека?

Я выпила еще вина. Официантка унесла наши тарелки.

— Ты действительно хочешь это знать?

— Да, поскольку я не понимаю этого. Не понимаю, как такое случилось с тобой. А я ведь знаю тебя, Руфь.

— Нет, не знаешь.

— Ну, я ведь встречался с тобой почти ежедневно в течение трех месяцев. Я считаю тебя своим другом.

— Приятно слышать.

— Ну так объясни, как такое случилось?

Я решила рассказать Хамиду ровно столько, сколько ему следовало знать. Возможно, такой рассказ смог бы помочь и мне самой каким-то образом осмыслить свою прошлую жизнь. Совсем поставить крест на прошлом невозможно (поскольку в результате этого прошлого получился Йохен), но, возможно, придал бы ей какой-то смысл в перспективе. Давно уже пора превратить зияющую кровоточащую психологическую рану в обычный этап автобиографии. Я закурила и сделала еще один большой глоток вина. Хамид наклонился над столом, сложив руки на груди, глядя на меня в упор карими глазами. Своей позой он как бы говорил мне: «Я хороший слушатель, не отвлекаюсь сам и не отвлекаю твоего внимания».

— Эта история началась в семидесятом году. Я только что закончила Оксфордский университет, получив диплом с отличием по французскому и немецкому языкам — передо мной была целая жизнь, полная ярких перспектив, всевозможных интересных вариантов и путей, и так далее, и тому подобное… И тут мой отец вдруг умирает от сердечного приступа, прямо в саду.

— Сожалею, — сказал Хамид. — Ты, наверное, очень огорчилась?

— Еще бы! — Я почувствовала, как от нахлынувших эмоций запершило в горле. — Мне кажется, я любила отца больше, чем мать. Не забывай, что я была единственным ребенком… Ну, мне тогда шел двадцать первый год, и я немного свихнулась. Думаю, что у меня было что-то вроде нервного срыва — кто знает?

Но в это трудное время мать и не подумала помочь мне. Через неделю после похорон — словно ей кто-то отдал приказ — она выставила наш семейный дом на продажу (такой замечательный старинный дом, прямо на окраине Банбери), продала его в течение месяца и на вырученные деньги купила коттедж в самой отдаленной из всех, которые только можно было найти в Оксфордшире, деревне.

— Может быть, в этом для нее и был какой-то смысл, — отважился заметить Хамид.

— Может быть, для нее и был. Но не для меня. Неожиданно я лишилась дома. Коттедж уже принадлежал только маме, он стал ее домом. Там была гостевая комната, которой я могла бы воспользоваться, если когда-нибудь захотела бы остаться на ночь. Было ясно, что этим мать хотела сказать: «Наша семейная жизнь закончилась: твой отец умер, а ты закончила университет, тебе — двадцать один, и наши пути расходятся». Таким образом, я решила уехать в Германию. Я собралась написать диссертацию о германской революции, разразившейся после Первой мировой войны. Я назвала ее «Революция в Германии, тысяча девятьсот восемнадцатый — тысяча девятьсот двадцать третий».

— Почему ты вдруг приняла такое решение?

— А я и сама не знаю — я говорила тебе: возможно, сошла с ума. И, кроме того, революция витала в воздухе. Я чувствовала себя так, словно совершала революцию в своей собственной жизни. Мне выпал шанс, и я ухватилась за него обеими руками. Я хотела убежать — из Банбери, из Оксфорда, от матери, от воспоминаний об отце. Поэтому я и отправилась в университет в Гамбурге, чтобы заняться диссертацией.

— Гамбург, — Хамид произнес название города так, будто заносил его в свой банк памяти. — И там ты познакомилась с отцом Йохена?

— Да. Отец Йохена был преподавателем в Гамбурге. Он был профессором истории. Профессор Карл-Хайнц Кляйст. Он курировал мою диссертацию. Помимо этого он еще вел художественные программы на телевидении, организовывал демонстрации, издавал радикальные памфлеты, писал статьи о кризисе в Германии в «Ди Цайт»… — Я сделала паузу. — Он был многогранный человек. Очень занятой.

Я затушила сигарету номер один и прикурила сигарету номер два.

— Ты должен понять, — продолжила я, — что она была в очень странном состоянии, Германия, в тысяча девятьсот семидесятом — она все еще находится в странном состоянии, хотя уже прошло шесть лет. В обществе тогда начался какой-то подъем — шел процесс какого-то определения. Например, когда я пошла на встречу с Карлом-Хайнцем в первый раз, меня поразил висевший на фасаде университета огромный, написанный от руки плакат. На нем значилось: «Institut für Soziale Angelegenheiten» — «Институт общественного сознания»… Понимаешь? Не «Факультет истории» или что-нибудь в этом роде. Поскольку для тех студентов, в семидесятом году, изучать историю означало определять свое общественное сознание.

— А что это значит?

— Ну, то есть понимать, как события прошлого, особенно недавнего прошлого, сформировали их представления о себе. Это на самом деле имеет мало общего с документированными фактами, с формированием общепринятой точки зрения на трактовку событий прошлого…

Теперь я уже рассказывала не для Хамида, но, вспоминая ту первую встречу с Карлом-Хайнцем, я начала обретать себя.

Как наяву я вновь видела ту первую нашу встречу. В его мрачной темной комнате вдоль стен башнями стояли стопки книг — книжных шкафов не было. По полу были разбросаны подушки — кроме них сидеть там было не на чем — а на низком письменном столе горели три ароматические свечки, фактически — одна тайская кровать, и больше ничего. Профессор оказался высоким мужчиной с прекрасными русыми волосами до плеч. Брюки из жатого вельвета темно-красного оттенка, поверх вышитой неяркой шелковой рубахи надето несколько ниток стеклярусных бус. Все на лице было выразительным: длинный нос, пухлые губы, густые брови — не столько красиво, сколько привлекательно. После трех лет в Оксфорде при виде подобного преподавателя я испытала нечто вроде шока. Он жестом указал мне на одну из подушек, а себе подтянул другую, устроившись напротив меня.

Он повторил название моей диссертации несколько раз, как будто ища в нем юмористический подтекст, словно бы я задумала розыгрыш.

— А что за человек он был, — спросил Хамид, — этот Карл-Хайнц?

— Сначала он показался мне не похожим ни на кого из тех, кого я когда-либо встречала. Потом, когда я узнала его по-настоящему, через год или около того, он медленно, но уверенно опять стал обыкновенным. Он просто стал таким же, как все.

— Я не понимаю.

— Эгоистичным, тщеславным, ленивым, беспечным, подлым… — я попыталась вспомнить побольше эпитетов. — Самодовольным, хитрым, лживым, слабым…

— Как ты можешь так говорить? Ведь он — отец Йохена.

— Подумаешь, заслуга. По большому счету, все мужчины одинаковы.

— Ты очень цинична, Руфь.

— Ничего подобного. Никакая я не циничная.

Хамид ясно дал понять, что не хочет углубляться в обсуждение этого вопроса.

— Ну так что же все-таки между вами произошло?

— А что, по-твоему, могло произойти? — сказала я, доливая вина себе в бокал. — Я по уши влюбилась в него. Полностью, фанатично, до самоуничижения влюбилась.

— Но у этого человека была жена и трое детей.

— Это случилось в тысяча девятьсот семидесятом году, Хамид. В Германии. В немецком университете. Его жене было все равно. Какое-то время я часто с ней встречалась. Она мне нравилась. Ее звали Ирмгард.

Я вспомнила Ирмгард Кляйст — высокая, как и Карл-Хайнц, с длинными, спускавшимися на грудь, крашенными хной волосами, она тщательно культивировала вокруг себя атмосферу полнейшей апатии. Казалось, она говорила: «Посмотрите на меня, я настолько расслаблена, я почти в коме — но у меня знаменитый волокита-муж, трое детей и я редактирую политическую литературу в модном издательстве левого крыла, хотя и до сих пор редко затрудняю себя, чтобы связать вместе хотя бы три слова». Позиция Ирмгард была настолько заразительна, что на какое-то время даже я попала под влияние некоторых ее манер и никому не удавалось вывести меня из эгоистичного состояния зацикленности на себе. Никому, кроме Карла-Хайнца.

— Ей было безразлично, что делал Карл-Хайнц. Его жена знала, она пребывала в абсолютной уверенности, что он никогда не покинет ее. Поэтому она и позволяла мужу маленькие шалости. Я была не первой и не последней.

— А потом появился Йохен.

— Я забеременела. Не знаю почему — возможно, однажды вечером я выпила лишнего и забыла принять таблетку. Карл-Хайнц немедленно заявил, что отведет меня на аборт к своему другу-доктору. Но я подумала: «Папа умер, мать — затворница в собственном саду, и мы с ней не видимся — мне нужен этот ребенок».

— Ты была совсем молодая.

— Так все говорили. Но я не ощущала себя молодой — я чувствовала себя взрослой, отвечающей за свои поступки. Мне казалось, что я поступаю правильно. И мне не нужно было больше никаких оправданий. Йохен родился. Теперь я понимаю, что это самое лучшее из всего, что когда-либо случалось со мной.

Я произнесла это на одном дыхании, чтобы Хамид не успел задать мне вопрос, не жалею ли я о своем решении — поскольку чувствовала, что он уже собирался сделать это. Я не хотела, чтобы он спрашивал. Мне не хотелось думать о том, сожалела я или нет.

— Итак, Йохен родился…

— Йохен родился. Карл-Хайнц был очень доволен — он всем рассказал об этом. Рассказал своим детям, что у них появился еще один братик. Мы с Йохеном жили на небольшой съемной квартире. Карл-Хайнц помогал нам. Он несколько раз в неделю ночевал у меня. Мы ездили вместе отдыхать — в Вену, Копенгаген, Берлин. Потом ему стало скучно, и он завел роман с одной из постановщиц телешоу. Как только я об этом узнала, я поняла, что все кончено. Мы с Йохеном уехали из Гамбурга, и я вернулась в Оксфорд заканчивать свою диссертацию. — Я развела руками в стороны. — Вот и все.

— Сколько ты пробыла в Германии?

— Почти четыре года. Я вернулась в январе семьдесят пятого.

— И ты не пыталась больше встретиться с этим Карлом-Хайнцем?

— Нет. Вероятно, я больше его никогда не увижу. Я не хочу с ним встречаться. Все в прошлом. Кончено.

— А вдруг Йохен захочет встретиться с ним? Что тогда?

— Я отнесусь к этому нормально.

Хамид нахмурился и призадумался. Видно было, что он старался совместить Руфь, которую он знал, с другой Руфью, которая ему только что открылась. На самом деле, я была довольна тем, как рассказала ему свою историю: она обрела законченную форму. И я поняла, что она действительно закончилась.

Хамид заплатил по счету, и мы легким шагом пошли назад по Вудсток-роуд. В воздухе парило. Хамид, в конце концов, снял свой пиджак и галстук.

— А Людгер?

— Людгер все время то появлялся, то исчезал. Он подолгу задерживался в Берлине. Вел себя ненормально — принимал наркотики, воровал мотоциклы. С ним всегда что-то случалось. Карл-Хайнц постоянно выгонял младшего брата, и тот уезжал в Берлин.

— Грустная история, — сказал Хамид. — Ты полюбила плохого человека.

— Ну, все было не так уж плохо. Он меня многому научил. Ты не поверишь, какой я приехала в Гамбург. Застенчивая, нервная, неуверенная в себе.

Хамид рассмеялся.

— Да уж, в такое трудно поверить.

— Это правда. Я уезжала оттуда совсем другим человеком. Карл-Хайнц научил меня одной важной вещи: он научил меня быть бесстрашной, не бояться ничего. И теперь, благодаря ему, я не дрожу при виде полицейских, судей, скинхедов, оксфордских профессоров, поэтов, охранников на парковках, интеллектуалов, хулиганов, зануд, сволочей, директоров школ, адвокатов, журналистов, пьяниц, политиков, священников… Кажется, в мире больше не осталось людей, которых я боюсь. Это был очень ценный урок.

— Наверное, ты права.

— Он часто говорил: «Все твои поступки должны каким-то образом способствовать развенчанию величайшего из мифов — мифа о всемогущей системе».

— Я не понимаю.

— Ну, твоя жизнь, даже в малых поступках, должна быть чем-то вроде пропагандистской акции, разоблачающей этот миф как ложь и иллюзию.

— То есть, нужно стать преступником?

— Нет… ну что ты. Некоторые, правда, становятся — очень немногие. Но в этом тоже есть смысл — подумай сам. Никто не должен бояться кого-нибудь или чего-нибудь. Миф о всемогущей системе — жульничество и вздор.

— Может, ты поедешь в Иран и расскажешь об этом шаху?

Я рассмеялась. Мы подошли к дорожке, ведущей к нашему дому на Моретон-роуд.

— Очко в твою пользу, — сказала я. — Действительно, в уютном старом Оксфорде легко быть бесстрашной.

Я обернулась к нему и подумала: «Я пьяна, я слишком много выпила, слишком много говорю».

— Спасибо, Хамид. Все было прекрасно. Мне очень понравилось. Надеюсь, тебе не было скучно?

— Нет, все было замечательно, просто восхитительно.

Он быстро наклонился и поцеловал меня в губы. Я успела почувствовать его мягкую бороду на своем лице прежде, чем оттолкнула его.

— Эй, Хамид, ты что?!

— Я задавал тебе эти вопросы не просто так, а потому, что должен тебе кое-что сказать.

— Нет, Хамид, нет, пожалуйста. Мы — друзья: ты сам сказал это.

— Я люблю тебя, Руфь.

— Не выдумывай. Иди лучше спать. Увидимся в понедельник.

— Люблю, Руфь, я тебя люблю, прости.

Ничего больше не сказав, я развернулась, оставив Хамида стоять на гравии дорожки, и быстрым шагом прошла вдоль стены дома к нашей черной лестнице. Вино ударило мне в голову, я чувствовала, что меня качает. Мне пришлось остановиться и опереться на кирпичную стену слева, чтобы сохранить равновесие, причем одновременно я пыталась не обращать внимания на растущее в моей голове смятение, вызванное заявлением Хамида. Немного потеряв равновесие, я все-таки споткнулась о нижнюю ступеньку и ударилась голенью о перила так больно, что слезы брызнули из глаз. Хромая по железной лестнице, я проклинала себя и уже на кухне, спустив джинсы, увидела, что удар рассек кожу — сквозь рану сочилась кровь и на ноге наливался синяк. Боль гудела, как зловредный камертон: наверняка задета кость. Я принялась грязно ругаться про себя — забавно, что поток отборной брани действует как моментальное болеутоляющее средство. По крайней мере, боль выгнала из моей головы мысли о Хамиде.

— А, привет, Руфь! Ты уже вернулась?

Я посмотрела мутным взором и увидела Людгера, в джинсах, но без рубашки. За ним стояла неопрятного вида девушка в футболке и трусиках. С немытой головой и большим приоткрытым ртом она выглядела весьма угрюмо.

— Это Ильза. Ей негде остановиться. Не мог же я ее не пустить?

История Евы Делекторской

Нью-Йорк, 1941 год

РОМЕР БЫЛ СИЛЬНЫМ и незамысловатым любовником — во всем, за исключением одного. Когда они с Евой занимались любовью, он в какой-то момент выходил из нее, садился на пятки, подминая под себя все какие были одеяла, простыни и покрывала, и смотрел на молодую женщину, раскинувшуюся перед ним голой на кровати, потом разглядывал свою блестящую припухлость, а после, через секунду или две, нацелив свой стоящий пенис, медленно и осторожно входил в нее снова. Ева начала думать, уж не возбуждает ли его вхождение в нее сильнее, чем конечный оргазм. Однажды, когда Ромер проделал это с ней во второй раз подряд, она сказала любовнику: «Имей в виду, я не буду вот так ждать тебя вечно». И ему пришлось впредь довольствоваться одним выходом. Хотя, надо признать, сам по себе маневр этот Еве был довольно приятен.

В то утро они занимались любовью быстро, с удовольствием и без перерывов. Они остановились в Медоввиле, пригороде Олбани, штат Нью-Йорк, в гостинице «Уиндермер», что на Маркет-стрит. Потом Ева одевалась, а Ромер, заложив руки за голову, голый развалился на кровати коленками вверх, подобрав под себя простыни. Ева пристегнула чулки и надела юбку.

— Ты надолго? — спросил Ромер.

— На полчаса.

— Ты так и не говорила с ним?

— После той первой встречи больше не говорила. Он думает, что я из Бостона и работаю в Эн-би-си.

Ева застегнула жакет и поправила волосы.

— Так я целый день здесь пролежу, — произнес Ромер, встал с кровати и пошлепал в ванную.

— Встретимся на вокзале, — сказала она, взяв сумочку и газету «Геральд Трибюн» и послав ему воздушный поцелуй.

Но когда Ромер закрыл за собой дверь, Ева положила сумочку и газету на пол и быстро проверила карманы его пиджака, висевшего за дверью. В бумажнике было полно долларов, но более ничего существенного. Ева проверила его портфель: пять различных газет (три американские, одна испанская и одна канадская), яблоко, книга «Тэсс из рода д'Эрбервиллей» и свернутый галстук. Она не была уверена, стоит ли это делать — уж Еве-то было хорошо известно, что Ромер никогда не оставлял ничего интересного или секретного и к тому же сроду ничего не записывал. Но ей показалось, что Ромер почти ожидал такого поступка с ее стороны, думая, что она вряд ли поленится и упустит подвернувшуюся возможность (Ева была уверена, что он сам поступал таким же образом по отношению к ней). Поэтому, как только выпадал подходящий момент, она все просматривала, проверяла и шарила где только можно.

Ева спустилась вниз в кофейню. Стены кофейни были отделаны темно-коричневым деревом, а по обеим стенам сделаны небольшие кабинеты, с сиденьями, обитыми красной кожей. Выставленные в витрине кексы, пирожные и рогалики заставили ее в который уже раз восхититься американским расточительством и щедростью во всем, что касалось еды и питья. Ева представила себе завтрак, ожидавший ее в этой кофейне при гостинице, и сравнила его с последним завтраком, съеденным ею в Англии, в Ливерпуле, перед отплытием в Канаду: чашка чаю, два тонких кусочка жареного хлеба, намазанных маргарином и разбавленным водой малиновым джемом.

Ева была голодна — «все этот секс», — подумала она — и потому попросила принести яичницу с беконом и картофелем, пока жена хозяина наливала ей в чашку дымящийся кофе.

— Кофе можно пить столько, сколько выпьете, мисс, — напомнила она Еве без всякой на то необходимости — вывески повсюду оповещали об этом щедром даре.

— Спасибо вам, — сказала Ева, отчего-то смутившись.

Прежде чем в дверях появился Уилбур Джонсон, она жадно и быстро расправилась с завтраком и успела выпить две чашки бесплатного кофе. Этот человек был директором-владельцем медоввильской радиостанции WNLR («Новая жизнь»), одну из двух подчиненных станций которой «вела» Ева. Она заметила, как Джонсон показался в двери, держа шляпу в руке, поискал взглядом, где она сидит, немного поколебался и зашел в кофейню. Еще один посетитель: не подумайте ничего такого, просто ищет место, где можно сесть. Ева встала и вышла из своего кабинета, оставив «Трибюн» на сиденье, и направилась к кассе, чтобы расплатиться. Джонсон тут же сел на ее место. Ева заплатила, вышла из кофейни под лучи октябрьского солнца и двинулась по Маркет-стрит в сторону железнодорожного вокзала.

В «Трибюн» был вложен размноженный на ротапринте выпуск новостей агентства под названием «Трансокеанская пресса», на которое работала Ева. В выпуск вошли сообщения из немецких, французских и испанских газет о возвращении в Ля-Рошель после удачного похода подводной лодки U-549, той самой подводной лодки, которая неделю назад торпедировала миноносец ВМС США «Кеарни», в результате чего одиннадцать американских моряков погибли. «Кеарни» с серьезными повреждениями еле дошел до Рейкьявика в Исландии. В новостях, оставленных Евой, особо подчеркивалось, что при швартовке в Ля-Рошели на боевой рубке U-549 отчетливо были видны нанесенные свежей краской одиннадцать звездно-полосатых флагов. Радиослушатели «Новой жизни» должны были первыми услышать об этом, Уилбур Джонсон, верный последователь «Нового курса», сторонник Рузвельта и обожатель Черчилля, только что женился на англичанке.

На обратном пути в Нью-Йорк Ева и Ромер сели в поезде друг напротив друга. Ромер мечтательно смотрел на нее, положив кулак под подбородок.

— Тебя следовало бы оштрафовать за непристойные мысли, — сказала Ева.

— Когда ты едешь в следующий раз?

Она задумалась: другая ее радиостанция находилась на самом севере, в городке под названием Франклин-Форкс, близ Барлингтона, недалеко от канадской границы. Руководил ею Пол Витольдский, неразговорчивый поляк, у которого близкие погибли в Варшаве в 1939 году, ярый антифашист. Витольдского обязательно нужно повидать, она не была у него уже месяц.

— Думаю, через неделю, не позже.

— Поезжай на два дня и забронируй номер на двоих.

— Слушаюсь, сэр.

В Нью-Йорке им редко удавалось провести ночь вместе, там было слишком много лишних глаз и ушей, поэтому Ромер с удовольствием сопровождал Еву в поездках за пределы города, ведь в провинции их никто не знал.

— А что ты будешь делать сегодня?

— Большая встреча в главной конторе. Интересное развитие событий в Южной Америке, кажется… А ты?

— Я обедаю с Ангусом Вульфом.

— Старина Ангус. Передай ему от меня привет.

Ромер вышел из такси на Манхэттене, у Рокфеллер-центра, где Британский центр координации безопасности (БЦКБ), как его обходительно назвали, занимал два полных этажа. Ева побывала там однажды и была удивлена количеством работавших в нем людей: кабинеты за кабинетами, секретари, сотрудники, снующие повсюду, печатные машинки, телефоны, телетайпы, сотни людей, занятых, как ей показалось, по-настоящему большим бизнесом, — настоящая шпионская корпорация со штабом в Нью-Йорке. Вот интересно, что сказало бы британское правительство, если бы сотни сотрудников американской разведки заняли здание, скажем, на Оксфорд-стрит. Да уж, английские власти вряд ли бы проявили терпимость. А американцы, казалось, со всем мирились, ничему не возражали, и Британский центр координации безопасности соответственно вовсю разрастался. Тем не менее Ромер, все еще официально оставаясь вне системы, старался рассредоточить свою команду или держать ее членов на приличном расстоянии от этого Центра. Сильвия работала там, а Блайтсвуд — на радиостанции университета Вашингтона — Ли (WLUR), Ангус Вульф (бывший сотрудник Рейтера) — в Агентстве зарубежных новостей (ONA), а Ева с Моррисом Деверо руководили работой группы переводчиков в «Трансокеанской прессе», в небольшом американском телеграфном агентстве, — почти точной копией агентства Надаля, — которое специализировалось на латиноамериканских и южно-американских новостях. Это агентство было без лишней огласки приобретено Британским центром координации безопасности (через американских посредников) для Ромера в конце 1940 года. Ромер прибыл в Нью-Йорк в августе того же года, чтобы организовать все на месте, Ева вместе с командой последовала за ним месяцем позже: сначала в Канаду, в Торонто, а потом — в Нью-Йорк.

Из-за проезжавшего мимо автобуса ее такси задержалось на месте. Пока водитель снова заводил мотор, Ева повернулась и через заднее стекло наблюдала, как Ромер широким шагом шел к главному входу в Центр, проворно пробираясь в толпе покупателей и зевак. Внезапно она почувствовала нежность. «Для всего остального мира Ромер именно такой и есть, — мелькнула у нее немного абсурдная мысль, — деловой человек в костюме с портфелем; вот он спешит войти в небоскреб». Она одна имеет право на него, ибо только ей доступна вся правда о странном человеке. От этой мысли ей стало радостно. «Лукас Ромер, кто бы мог подумать?»

Ангус Вульф договорился встретиться с ней в ресторане на углу Лексингтон-авеню и Шестьдесят третьей улицы. Ева пришла заранее и заказала себе сухой мартини. При появлении Ангуса у входа возникла небольшая заминка: пришлось отодвигать стулья, официанты в нерешительности топтались на месте, пока Ангус преодолевал входную дверь — искривленное тело с двумя расставленными в стороны клюшками в руках, — решительно пробираясь к столу, за которым его ждала Ева. С трудом переведя дыхание, он опустился на стул, отказавшись от помощи со стороны персонала, и аккуратно повесил свои клюшки на спинку соседнего стула.

— Ив, моя дорогая, ты выглядишь блестяще.

Непонятно почему Ева покраснела так, словно он разгадал ее секрет, и пробормотала что-то насчет приближающихся холодов.

— Чепуха, — сказал Ангус. — Ты выглядишь просто великолепно.

На фоне маленького уродливого тела симпатичное лицо Ангуса казалось непропорционально большим. Он был способен на длинные экстравагантные комплименты, которые произносил с придыханием, словно лишний раз сожалея о своей инвалидности. Он закурил и заказал выпивку.

— Нужно отметить успех, — сказал он.

— Даже так? У нас что, дела неожиданно пошли в гору?

— Не то чтобы очень сильно, — сказал он, — но нам удалось закрыть митинг комитета «Америка — прежде всего» в Филадельфии. В офисе организаторов было найдено две тысячи фотографий герра Гитлера. Разгневанные протесты, обвинения в фабрикации дела — но все же маленькая победа. Об этом будет сегодня в сообщениях «Агентства зарубежных новостей», если кому из твоих людей понадобится.

Ева согласилась, что, возможно, понадобится. Ангус расспросил ее о жизни в «Трансокеанской прессе», и они непринужденно поболтали о работе. Ева пожаловалась, что она разочарована реакцией на сообщение о нападении на миноносец «Кеарни»: все в «Трансокеанской прессе» считали это сообщение удачей, думали, что оно вызовет гораздо более сильную реакцию. Ева рассказала Ангусу обо всех последующих сообщениях, написанных для того, чтобы вызвать чуть больше возмущения.

— Но, — заключила она, — никому, как оказалось, это неинтересно. Немецкая подлодка убивает одиннадцать американских моряков. А им хоть бы что!

— Они просто не хотят участвовать в нашей мерзкой европейской войне, дорогая. Ты должна это понять.

Они заказали бифштексы на косточке с жареным картофелем — все те же ненасытные англичане — и осмотрительно поговорили об интервенционистах и изоляционистах, об отце Кофлине и о комитете «Америка — прежде всего», о давлении со стороны Лондона, о досадном бездействии Рузвельта и так далее.

— А что с нашим уважаемым руководителем? Ты давно видела его? — спросил Ангус.

— Сегодня утром, — ответила Ева, не задумываясь. — Он шел в главную контору.

— А я думал, что его нет в городе.

— Он собирался на какую-то большую встречу, — сказала Ева, игнорируя намек Ангуса.

— У меня сложилось впечатление, что там им не очень довольны, — заметил тот.

— Там всегда им не очень довольны, — сказала она легкомысленно. — Ему так больше нравится. Они не понимают, что его сила в непредсказуемости.

— Ты очень лояльна к нему — я впечатлен, — понимающе произнес Ангус.

Ева сразу же пожалела о сказанном, но она неожиданно разволновалась и вместо того, чтобы замолчать, продолжала говорить:

— Я имею в виду, что ему нравится принимать вызов, понимаешь, нравится преодолевать трудности. Он считает, что это заставляет людей проявлять свои лучшие качества. Ему кажется, что у него так все лучше получается.

— Я все понял, Ив. Успокойся, нет никакой надобности оправдываться. Я с тобой согласен.

Но Ева беспокоилась: уж не заподозрил ли Ангус что-нибудь, не сболтнула ли она чего лишнего. В Лондоне легко было быть осмотрительной, незаметной, но здесь, в Нью-Йорке, оказалось значительно труднее встречаться постоянно, не рискуя быть замеченными. Здесь они выглядели более подозрительными, и, кроме того, на них смотрели с любопытством: ведь Англия воевала с нацистами — с июня этого года вместе со своими новыми союзниками, русскими. Америка заинтересованно наблюдала за этим со стороны, но, тем не менее, продолжая жить своей жизнью.

— Ну, а как вообще обстоят дела? — спросила Ева, желая сменить тему разговора. Она ковырялась в своем бифштексе, неожиданно ей расхотелось есть. Ангус жевал, погруженный в свои мысли. Сначала он выглядел мрачно-задумчивым, затем слегка озабоченным, словно, сам того не желая, принес дурную весть.

— Дела, — сказал он, чопорно промокая рот салфеткой, — дела все те же. По правде говоря, я не думаю, что что-нибудь изменится.

Ангус рассказал Еве о Рузвельте и о том, что он не рискует поставить вопрос о вступлении в войну на голосовании в Конгрессе — президент абсолютно уверен, что проиграет. Поэтому все должно оставаться в тайне, делаться с хитростью, не напролом. Он объяснил, что лобби изоляционистов чрезвычайно сильное, чрезвычайно.

— «Держите наших парней подальше от этой европейской трясины», — Ангус попытался изобразить американский акцент, но сделал это неудачно. — Они будут снабжать нас оружием, Ив, и помогать по мере возможности, пока мы будем держаться. Но ты же знаешь…

Он снова принялся за свое мясо.

Ева внезапно почувствовала бессилие, она почти полностью упала духом после всего, что услышала. Если дело обстояло именно так, тогда к чему все то, чем они занимались: все эти радиостанции, газеты, телеграфные агентства, все эти попытки изменить общественное мнение, статьи и колонки, ученые мужи и знаменитые дикторы. Ведь все эти усилия предпринимались с целью заставить Америку вступить в войну; однако, похоже, вся эта лесть и обхаживания, все уговоры и убеждения напрасны, если не могут заставить Рузвельта начать действовать.

— Мы должны делать все, что от нас зависит, Ив, — сказал Ангус бодрым тоном, как будто хотел смягчить свой цинизм и поднять ей настроение. — Но если Адольф сам не объявит Штатам войну, я не вижу причины, почему янки должны вступить в нее.

И он улыбнулся с таким довольным видом, будто только что узнал, что ему прибавили жалованье.

— Мы должны понимать, — продолжил он, понижая голос и оглядываясь по сторонам, — что мы здесь не самые долгожданные гости. Многие здесь ненавидят нас, просто терпеть не могут. Они также ненавидят и терпеть не могут Франклина Рузвельта — и он должен быть очень осторожным, очень.

— Но, Бог мой, его ведь только что переизбрали на третий срок.

— Да, но только за обещание «Я не позволю нас втянуть в войну».

Ева вздохнула: а ведь сегодняшний день начался так хорошо.

— Ромер сказал, что в Южной Америке начинаются интересные события.

— Серьезно?

Ангус попытался изобразить полное безразличие, но Ева почувствовала, что ее собеседник заинтересовался.

— А более подробно он тебе ничего не говорил?

— Нет. Ничего.

Ева подумала, не совершила ли она еще одну ошибку. Что с ней сегодня происходит? Она, казалось, выбилась из колеи. Ведь сказано, как волка ни корми…

— Давай еще по коктейлю, — предложил Ангус. — Ешь, пей, будь счастлив — и все такое.

После обеда с Ангусом Ева почему-то чувствовала себя подавленной, а еще она переживала, что в разговоре, пусть лишь намеками, выдала правду о них с Ромером — на основании нюансов живой ум Ангуса мог легко докопаться до правды. Она шла в офис «Трансокеанской прессы» через весь город, пересекая широкие авеню — Парк, Мэдисон, Пятую, постоянно ощущая вокруг себя спешку, болтовню, размах, шум и самоуверенность города, народа, страны. Она попыталась поставить себя на место молодой американки, жительницы Манхэттена, довольной своей работой, озабоченной собственной безопасностью, девушки, у которой впереди целая жизнь. Вполне возможно, что, как бы она ни симпатизировала и ни сопереживала Британии и ее борьбе с Гитлером, она думала бы: «Почему я должна рисковать всем, что у меня есть, быть вовлеченной в какую-то ужасную, мерзкую войну в трех тысячах миль отсюда?»

Уже в офисе «Трансокеанской прессы» Ева встретила Морриса. Он разговаривал с переводчиками с чешского и испанского языков. Моррис махнул ей рукой, а она зашла в свой кабинет и подумала, что в Соединенных Штатах было немало землячеств: ирландское, латиноамериканское, германское, польское, чешское, литовское и так далее — только не хватало британского. Куда подевались американские британцы? Кто возьмется защищать их, встанет на их сторону, случись вдруг конфликт с американскими ирландцами, американскими немцами или, скажем, американскими шведами?

Чтобы подбодрить себя и отвлечься от этих пораженческих мыслей, Ева занялась составлением досье к одной из своих заметок. Три недели тому назад в разговоре с нью-йоркским корреспондентом ТАСС (ее знание русского языка неожиданно очень пригодилось) она проговорилась, притворясь слегка выпившей, что в Королевских ВМС уже якобы приблизятся к завершению испытания глубинных бомб нового типа — мощность взрыва их прямо пропорционально зависит от глубины (чем глубже бомба взрывалась, тем мощнее был взрыв). От этих бомб подводным лодкам было просто не спрятаться. Корреспондент ТАСС отнесся к сообщению весьма скептически. Двумя днями позже Ангус — посредством служб Агентства зарубежных новостей — тайком подбросил этот материал в «Нью-Йорк пост». Корреспондент ТАСС позвонил, чтобы извиниться, и сказал, что он телеграфом отправил статью в Москву. Стоило материалу появиться в русских газетах, как британские газеты и телеграфные агентства подхватили его и отправили телеграфом назад в США. Круг замкнулся: на Евином столе были разложены вырезки из «Дейли ньюс», «Геральд трибюн» и «Бостон глоуб». «Новая, более мощная бомба для борьбы с подводными лодками». Теперь этот материал прочтут немцы, поскольку это уже американская статья. Может быть, экипажи подводных лодок получат инструкции быть более осторожными на подходе к конвоям. Может быть, это ослабит моральный дух немецких подводников. Может быть, американцы чуть сильнее ощутят узы родства с отважными британцами. Может быть, может быть… Но если верить Ангусу, то все это было пустой тратой времени.

Несколькими днями позже Моррис Деверо зашел в кабинет Евы в «Трансокеанской прессе» и протянул ей вырезку статьи из газеты «Вашингтон пост». Статья называлась «Русский профессор покончил с собой в вашингтонском отеле». Ева быстро пробежала ее глазами: русского звали Александр Некич. Он эмигрировал в США в 1938 году с женой и двумя дочерьми и работал адъюнкт-профессором на кафедре международных отношений в Университете Джона Хопкинса. Полиция была озадачена тем фактом, что он выбрал для самоубийства самый захудалый отель.

— Мне это ни о чем не говорит, — сказала Ева.

— Ты когда-нибудь слышала о Некиче?

— Нет.

— Твои друзья из ТАСС когда-нибудь упоминали о нем?

— Нет. Но я могу спросить их.

В тоне Морриса было что-то необычное. Вместо мягкой обходительности появилась непривычная жесткость.

— А это важно? — спросила Ева.

Моррис сел и немного расслабился. Он объяснил, что Некич был высокопоставленным офицером НКВД. Он сбежал в США после сталинской чистки 1937 года.

— Они сделали его профессором чисто формально — Некич никогда не преподавал. Несомненно, он — кладезь информации — был кладезью информации — что касается советских шпионов здесь, в Соединенных Штатах… — Моррис сделал паузу. — И в Британии тоже. Вот почему мы проявляли к нему большой интерес.

— Мне казалось, что мы все теперь сражаемся на одной стороне, — сказала Ева, понимая, насколько наивно прозвучали ее слова.

— Ну, так оно и есть. Но посмотри на нас — что мы здесь делаем?

— Черного кобеля не отмоешь до бела.

— Абсолютно точно. Тебе всегда будет интересно, что затевают твои друзья.

И тут ей пришла в голову мысль.

— А почему тебя беспокоит этот погибший русский? Это ведь не твой материал, не так ли?

Моррис забрал вырезку.

— Я планировал встретиться с ним на следующей неделе. Некич собирался рассказать нам о том, что происходит в Англии. Американцы получили от него все, что хотели — очевидно, что у него были интересные новости и для нас.

— Слишком поздно?

— Да… очень неудобно.

— Что ты имеешь в виду?

— Я бы сказал, что все выглядит очень подозрительно: как будто кто-то не хотел, чтобы Некич разговаривал с нами.

— И поэтому он покончил с собой. Очень вовремя.

Моррис слегка ухмыльнулся.

— Они чертовски ловкие, эти русские. Некич выстрелил себе в голову в запертом номере гостиницы, пистолет — в руке, ключ — в замке, окна закрыты. Но когда все выглядит по правилам, по высшему разряду, натуральным самоубийством, то обычно оно таковым не является.

«Интересно, — подумала Ева, — почему он мне все это рассказывает?»

— Они выслеживали его с тридцать восьмого года, — продолжил Моррис. — И наконец достали. Жалко, что не смогли подождать еще недельку… — Он скорчил насмешливо-грустную гримасу. — А я так мечтал о встрече с господином Некичем.

Ева промолчала. Все это было для нее внове. Ей стало интересно: бывал ли Ромер на подобных встречах. Насколько ей было известно, они с Моррисом должны были заниматься только «Трансокеанской прессой».

«Хотя, — подумала она, — откуда мне знать?»

— Люди из ТАСС не упоминали о каких-нибудь новых лицах в городе?

— При мне — нет.

— Окажи мне услугу, Ив, позвони своим русским друзьям, послушай, что они говорят о смерти Некича.

— Хорошо. Но они всего лишь журналисты.

— Никто в наше время не может быть «всего лишь».

— Правило Ромера?

Он прищелкнул пальцами и встал.

— Твоя заметка «Учения немецкого военного флота у берегов Аргентины» пошла хорошо. Она вызвала большое недовольство в Южной Америке, протесты посыпались отовсюду.

— Вот и замечательно, — сказала она уныло. — Курочка по зернышку клюет.

— Не грусти, Ив. Кстати, «наш великий и всемогущий» хочет видеть тебя. В закусочной «Эльдорадо» через пятнадцать минут.

Ева прождала Ромера в закусочной целый час. Эти встречи по служебной надобности казались ей очень странными. Так хотелось поцеловать его, коснуться его лица, подержаться с ним за руки, но вместо этого они обязаны были соблюдать правила приличия.

— Извини, что опоздал, — сказал Ромер, садясь напротив. — Ты знаешь, такого еще не было в Нью-Йорке, но мне кажется, за мной был «хвост». Может быть, даже два. Мне пришлось пойти в парк, чтобы убедиться в том, что я оторвался от них.

— Но кто мог приставить к тебе «хвост»? — Ева протянула под столом ногу и потерлась носком туфли об его икру.

— ФБР. — Ромер улыбнулся. — Мне кажется, Гувер озабочен ростом наших рядов. Ты видела Британский центр? Монстр из романа «Франкенштейн». Эй, ты лучше прекрати это, а то я возбуждаюсь.

Он заказал кофе, Ева попросила еще одну пепси-колу.

— У меня есть для тебя дело, — сказал Ромер.

Она прикрыла рот пальцами и тихо произнесла:

— Лукас… я так соскучилась.

Ромер пристально посмотрел на нее, она выпрямилась.

— Я хочу, чтобы ты съездила в Вашингтон. И познакомилась там с человеком по имени Мэйсон Хардинг. Он работает в пресс-центре Гарри Гопкинса.

Ева прекрасно знала, кем был Гарри Гопкинс. Правой рукой Рузвельта. Номинально его должность называлась министр торговли, но на самом деле он был советником ФДР, его посланником, помощником, глазами и ушами.

— Итак, я должна познакомиться с Мэйсоном Хардингом. Зачем?

— Обратись в пресс-центр — скажи, что ты хочешь взять интервью у Гопкинса для «Трансокеанской прессы». Возможно, тебе ответят отказом, но кто знает? Главное — это выйти на Хардинга.

— И что потом?

— Я тебе скажу.

Ева почувствовала легкий трепет приятного ожидания; то же самое ощущение она испытала, когда Ромер в Пренсло отправил ее одну в город. Странная мысль пришла ей на ум: «А может быть, мне на роду было написано стать шпионкой?»

— Когда мне ехать?

— Завтра. Договорись обо всем сегодня.

Ромер передал ей клочок бумаги с вашингтонским номером телефона.

— Это прямой номер Хардинга. Найди хорошую гостиницу. Может быть, я появлюсь и нанесу тебе визит. Вашингтон — интересный город.

И тут она вспомнила о вопросах Морриса.

— Ты знаешь что-нибудь об убийстве Некича?

Наступила короткая пауза.

— Кто тебе сказал об этом?

— Об этом было напечатано в «Вашингтон пост». Моррис спрашивал меня — он хотел знать, говорят ли что-нибудь об этом мои друзья из ТАСС.

— А при чем здесь Моррис?

— Я не знаю.

Ева почти физически ощущала, как работал его мозг. Сознание Ромера нащупало какую-то связь, какое-то сопряжение, которое показалось ему странным. Выражение его лица изменилось: он надул губы и скорчил гримасу.

— Зачем Моррису Деверо интересоваться убийством, совершенным НКВД?

— Так это все-таки было убийство, а не самоубийство. — Ева пожала плечами. — Он сказал мне, что должен был встретиться с этим человеком — Некичем.

— Ты уверена?

Она заметила, что Ромеру все это показалось необычным.

— Я должен был встретиться с ним сам.

— Может быть, вы оба были должны сделать это. А я просто не очень поняла Морриса.

— Я ему позвоню. Послушай, мне нужно идти. — Ромер наклонился вперед. — Позвони мне сразу, как войдешь в контакт с Хардингом.

Он поднес чашку с кофе к губам и тихо сказал ей что-то ласковое. Еве очень хотелось понять что, но она не смогла разобрать слов.

«Всегда прикрывай свой рот, когда нужно передать что-то важное». Это было еще одно правило Ромера, направленное против тех, кто читал по губам.

— Мы назовем это — «Операция Эльдорадо». Хардинг будет «Золотом».

Он поставил чашку на стол и пошел заплатить по счету.

7

Super-jolie nana

Я ОЧЕНЬ НАДЕЯЛАСЬ, что сегодня Хамид отменит занятия — возможно, даже попросит, чтобы ему сменили учителя, но из «Оксфорд инглиш плас» никто не звонил, поэтому я занималась с Югом немного рассеянно, стараясь не думать о неуклонно приближавшемся часе, когда мне снова придется встретиться с Хамидом. Юг, казалось, не замечал моего странного волнения и значительную часть урока рассказывал мне по-французски о каком-то большом аббатстве в Нормандии, которое он однажды посетил. В нем жили исключительно полные женщины.

Потом я вывела Юга на лестничную площадку за кухонной дверью, и мы стояли на солнце, глядя вниз на сад. Моя новая садовая мебель — белый пластиковый стол, четыре пластиковых стула и нераскрытый светло-вишнево-фисташковый зонтик — стояла в самом его конце под платаном. Господин Скотт делал зарядку, прыгая между клумб. Он был похож на садового гнома в белом халате, пытавшегося ногами пробить поверхность земли, чтобы выпустить наружу бурлящую лаву. Он махал руками, подпрыгивал, делал наклоны в стороны, а потом повторял упражнения снова.

— Кто этот сумасшедший? — спросил Юг.

— Мой домовладелец и дантист.

— Ты позволяешь этому лунатику лечить свои зубы?

— Он самый здравомыслящий человек из всех, кого я когда-либо знала.

Юг попрощался и принялся спускаться вниз по лестнице. Я оперлась задом на балюстраду, наблюдая, как господин Скотт перешел к дыхательным упражнениям (он касался коленей, закидывал руки назад и раздувал легкие). Я услышала, как Юг столкнулся с Хамидом на дорожке, которая шла вдоль дома. Превратности акустики — тон голосов и близость кирпичной стены — донесли их разговор ко мне на лестничную площадку.

— Bonjour, Хамид.

— Bonjour.

— У нее сегодня странное настроение.

— У Руфи?

— Да. Она какая-то не такая.

— А…

Наступила пауза. Я услышала, как Юг прикуривает.

— Она тебе нравится? — спросил Юг.

— Да.

— Мне она кажется сексуальной. Конечно, на английский манер — ты понимаешь.

— Мне она очень нравится.

— Да, хорошая фигура. Super-jolie nana.[33]

— Фигура? — рассеянно переспросил Хамид.

— Ну да.

В этом месте Юг должен был продемонстрировать какой-то жест. Я представила, что он рукой обрисовал контур моей груди.

Хамид нервно засмеялся.

— Я просто никогда не обращал внимания.

Они расстались, и я дождалась, пока Хамид поднимется по лестнице. Он ступал, опустив голову, словно поднимался на эшафот.

— Хамид, доброе утро.

Он поднял голову.

— Руфь, я пришел извиниться, а потом собираюсь пойти на курсы и попросить нового преподавателя.

Я успокоила его, провела в кабинет и заверила, что не обиделась, объяснив, что такие сложности случаются порой между взрослыми студентами и преподавателями, особенно когда занятия индивидуальные и когда они превращаются в длительные отношения, что предусматривает методика «Оксфорд инглиш плас». Я сказала, что так именно и произошло, поэтому не следует обижаться. В заключение я предложила Хамиду продолжать заниматься, как будто ничего не произошло.

Он внимательно выслушал меня, а потом сказал:

— Нет, Руфь, прошу тебя. Я тебя люблю. Мне нужен другой преподаватель.

— Ну, зачем так все усложнять? Через две недели ты улетаешь в Индонезию. Мы никогда больше не увидимся. Давай забудем об этом — мы же друзья. И навсегда ими останемся.

— Нет, я должен быть честным с тобой, Руфь. Я так чувствую. Так чувствует мое сердце. Я понимаю, что ты не чувствуешь того же ко мне, но я был обязан сказать тебе, что я к тебе чувствую.

— Чувствовал.

— Чувствовал, — послушно повторил он.

Мы немного посидели в молчании, Хамид не сводил с меня глаз.

— И что ты собираешься делать? — спросила я наконец. — Будем сегодня заниматься?

— Если ты не возражаешь.

— Так или иначе, давай посмотрим, как у нас будет получаться. Хочешь чаю? Я сейчас что угодно отдала бы за чашку чая.

И вдруг как гром среди ясного неба раздался стук в дверь.

Из-за двери показалась Ильза.

— Извини, Руфь. А где у вас заварка? Я бы не стала тебя беспокоить, но Людгер все еще спит.

Мы пошли на кухню. И я заварила чай для Хамила, Ильзы, себя и вдобавок для Людгера — пусть попьет, когда проснется.

Бобби Йорк изобразил громадное удивление, — положил руку на лоб, отступил на несколько шагов назад, — когда я зашла к нему, предварительно не договорившись.

— Чем я заслужил такое повышенное внимание? — поинтересовался он, наливая мне по своему обычаю «чуточку» виски. — Во второй раз за неделю. Я чувствую, что сейчас станцую джигу, пробегусь голый по университетскому двору, совершу что-то абсолютно несуразное…

— Я пришла спросить у тебя совета, — сказала я насколько могла льстивым голосом.

— Где лучше опубликовать твою диссертацию?

— Боюсь, что нет. Как лучше договориться о встрече с лордом Мэнсфилдом из Хэмптон-Клива?

— Ага, события накаляются. Просто напиши письмо и попроси о встрече.

— В жизни так не бывает, Бобби. На все должна быть причина. Этот человек на пенсии, ему за семьдесят, наверняка он ведет уединенный образ жизни. С какой стати ему вдруг встречаться со мной, совершенно незнакомым человеком?

— Убедительно.

Бобби вручил мне виски и медленно опустился на стул.

— Кстати, а как твой ожог?

— Значительно лучше, спасибо.

— Ну а почему бы тебе не сказать, что ты пишешь очерк — о чем-то, в чем он участвовал. Об издательском деле, журнализме.

— Или о том, чем он занимался во время войны.

— Или о том, чем он занимался во время войны — это даже еще более интригующе.

Бобби был отнюдь не дурак.

— Я подозреваю, что в этом и состоит твой интерес. Ты — историк, в конце концов. Скажи ему, что ты пишешь книгу и хочешь взять у него интервью.

Я задумалась.

— Или газетную статью.

— Да — даже еще лучше. Взывай к его тщеславию. Скажи что это для «Дейли телеграф» или для «Таймс». Это заставит его пошевелиться.

По дороге домой я остановилась у газетного киоска купить выпуски всех крупнейших газет — просто для того, чтобы освежить свою память. Я прикидывала: можно ли просто сказать, что я пишу статью для «Таймс» или «Дейли телеграф»? Да, и это не будет ложью — каждый может написать статью для этих газет, правда никакой гарантии, что газеты примут эту статью. Нет, ложью будет сказать, что мне заказали такую статью, если этого не было на самом деле. Сначала я взяла «Дейли телеграф», посчитав, что это издание более привлекательно для благородного лорда, но потом купила и остальные газеты — прошло довольно много времени с той поры, когда я в последний раз копалась в пачке британских изданий. Сложив купленные газеты в сумку, я увидела номер «Франкфуртер альгемайне». На первой полосе была фотография того же самого человека, которого я видела по телевизору — Баадера; помните, Людгер еще говорил, что они якобы вместе снимались в порнофильме. В анонсе говорилось о суде над бандой Баадер-Майнхов в Штамхайме. Четвертое июля — сто двадцатый день процесса. Я добавила эту газету к своей пачке. Сначала у меня остановился Людгер, теперь к нему присоединилась загадочная Ильза — я почувствовала, что мне нужно освежить свои знания о мире немецких террористов. Я поехала домой и тем же вечером, уложив Йохена спать (Людгер и Ильза ушли в паб), написала письмо Лукасу Ромеру, барону Мэнсфилду из Хэмптон-Клива, для передачи через Палату лордов. Я просила его дать интервью для статьи о британской секретной службе во время Второй мировой войны, которую я пишу для «Дейли телеграф». До чего же странно было обращаться «Глубокоуважаемый лорд Мэнсфилд» в письме к мужчине, который был любовником моей матери. Я написала все очень коротко и конкретно. Интересно, какой ответ я получу от него, если только получу вообще.

История Евы Делекторской

Вашингтон, округ Колумбия, 1941 год

ЕВА ДЕЛЕКТОРСКАЯ ПОЗВОНИЛА Ромеру в Нью-Йорк.

— Я нашла золото, — сказала она и повесила трубку.

Договориться о встрече с Мэйсоном Хардингом оказалось очень просто. Ева доехала на поезде от Нью-Йорка до Вашингтона и сняла номер в гостинице «Лондон холл апартмент» на углу улиц Одиннадцатой и М-стрит. Она пришла к выводу, что ее подсознательно тянуло к гостиницам, в названии которых упоминалось что-нибудь, связанное с Англией. Потом Ева подумала, что поскольку это становится привычкой, то ее нужно менять — еще одно правило Ромера — но ей понравился однокомнатный номер с маленькой, как в железнодорожном вагоне, кухней, холодильником и сверкающим чистотой душем. Она забронировала его на две недели, и как только распаковала свои вещи, позвонила по телефону, который ей дал Ромер.

— Мэйсон Хардинг.

Ева представилась, сказав, что работает на «Трансокеанскую прессу» в Нью-Йорке и что ей хотелось бы договориться об интервью с мистером Гопкинсом.

— Боюсь, что мистер Гопкинс нездоров, — ответил Хардинг, а потом добавил: — Вы англичанка?

— Ну, да. Вроде того. Наполовину русская.

— Сдается мне, что это опасная смесь.

— Могу ли я заглянуть к вам в офис? Мы смогли бы поговорить о других статьях — у нашего агентства большая читательская аудитория в Южной Америке.

Хардинга не трудно было уговорить, он предложил встретиться завтра ближе к вечеру.

Мэйсону Хардингу было немного за тридцать, во всяком случае, так решила Ева. Его густые каштановые волосы были подстрижены и зачесаны на заметный пробор, как у школьника. Он уже начал полнеть, и правильные черты его приятного лица были смягчены слоем жира, накопившегося в щеках и подбородке. Он был облачен в светлый желтовато-коричневый льняной костюм в полоску, а на письменном столе стояла табличка «Мэйсон Хардинг III».

— Так, так, — сказал он, жестом приглашая ее сесть и осматривая с головы до пят. — Значит, «Трансокеанская пресса»? Не могу сказать, что я что-нибудь слышал о вас.

Ева вкратце рассказала ему о направлении работы и читательской аудитории своего агентства; он кивал, очевидно, вникая. Она сказала, что ее командировали в Вашингтон, чтобы проинтервьюировать людей, занимающих ключевые посты в новой администрации.

— Понятно. А где вы остановились?

Ева сказала. Он задал ей несколько вопросов о Лондоне, войне и о том, была ли она там во время лондонского блица. После чего посмотрел на часы.

— Хотите что-нибудь выпить? Думаю, теперь мы закрываемся в пять или около этого.

Они вышли из Министерства торговли, большого здания-монстра в классическом стиле — с фасадом, делавшим его похожим на музей, но никак не на министерство — и прошли несколько кварталов на север по Пятнадцатой улице к темному бару, который знал Мэйсон — «Пожалуйста, зовите меня Мэйсон». Там они оба, по инициативе Мэйсона, заказали коктейль «виски-мак». День выдался прохладным, и им обоим не мешало согреться.

Ева задала несколько почтительных вопросов о Гопкинсе, а Мэйсон рассказал несколько ничего не значивших фактов, за исключением того, что у Гопкинса несколько лет назад вырезали половину желудка, поскольку заподозрили рак. Мэйсон осторожно упомянул о том, что в его министерстве и в администрации Рузвельта восхищены британской решимостью и отвагой.

— Вы должны понять, Ив, — сказал он, смакуя второй «виски-мак», — что Гопкинсу и ФДР сейчас трудно сделать что-либо большее. Если бы все зависело только от нас, то мы бы уже давно были рядом с вами и плечом к плечу дрались бы с этими проклятыми нацистами. Хотите еще один? Официант! — Он подал знак, чтобы принесли еще один коктейль.

— Но прежде, чем вступить в войну, нам нужно убедить Конгресс. Рузвельт понимает, что это невозможно. Во всяком случае сейчас. Должно что-то произойти, чтобы эти люди изменили свое мнение. Вы были когда-нибудь на митинге комитета «Америка — прежде всего»?

Ева ответила утвердительно. Она все хорошо помнила: ирландско-американский священник, подогревавший толпу высказываниями о британской порочности и двуличности. Восемьдесят процентов американцев против вступления в войну. Америка вмешалась в прошлую войну и ничего не приобрела, кроме Великой депрессии. Соединенным Штатам не грозит нападение — зачем выручать Англию снова. Англия обанкротилась, ей — конец: не тратьте американские деньги и американские жизни, пытаясь сласти ее шкуру. И все в этом духе — под крики одобрения и аплодисменты толпы.

— Ну, тогда вы все и сами понимаете, — сказал Мэйсон тихим извиняющимся тоном, как врач, сообщающий пациенту о неизлечимой болезни. — Мне не хочется, чтоб в Европе победили нацисты. О боже, нет — мы будем следующие на очереди, это без сомнения. Проблема в том, что мало кто смотрит на все это подобным образом.

Они все говорили и говорили. В ходе разговора выяснилось, что Мэйсон женат, что у него двое сыновей, Мэйсон-младший и Фарли, и что они живут в Александрии. После третьего коктейля он спросил ее, что она делает в субботу. Ева ответила, что у нее пока нет никаких планов, и Мэйсон вызвался показать гостье город: ему все равно нужно было зайти в офис, кое-что привести в порядок.

Поэтому в субботу утром Мэйсон заехал за Евой в гостиницу «Лондон холл» в своем красивом зеленом седане и повез демонстрировать ей главные достопримечательности города. Он показал ей Белый дом, памятник Вашингтону, мемориал Линкольна, Капитолий и, наконец, Национальную галерею. Они вышли из машины у ресторана под названием «Дю Барри» на Коннектикут-авеню.

— Послушайте, я не могу занимать ваше время, — сказала Ева, когда Мэйсон заплатил по счету. — Разве вам не нужно в офис?

— Да бог с ними, с делами, это вполне может подождать до понедельника. И, кроме того, мне бы хотелось показать вам Арлингтон.

Когда Хардинг привез ее назад в гостиницу, еще не было шести. Он сказал Еве, что ждет ее в офисе в понедельник в полдень, к тому времени у него появятся новости о состоянии здоровья Гопкинса и будет известно, сможет ли тот дать интервью, и если да, то в какое время. Они пожали друг другу руки, Ева тепло поблагодарила Хардинга за «великолепный день», после чего пошла в свой номер и позвонила Ромеру.

Мэйсон Хардинг попытался поцеловать ее в понедельник вечером. Встретившись — «Гарри пока не доступен, извините», — они снова пошли в тот же бар, и он перебрал с выпивкой. Когда они вышли из бара, с неба лило как из ведра, и они некоторое время стояли под навесом какого-то магазина. Как только дождь ослаб, они стремительно бросились к машине Хардинга. Ева подумала, как это странно, что он причесывается перед тем, как завести мотор и отвезти ее в гостиницу. И уже во время прощания он бросился на Еву. Успев как раз вовремя отвернуть лицо, она почувствовала его губы на своей щеке, подбородке и шее.

— Мэйсон, ради бога, зачем все это! — Она оттолкнула его.

Он отшатнулся и сел, сердито глядя на руль.

— Вы мне очень нравитесь, Ив, — сказал он странным мрачным голосом, не глядя на нее, как будто эта фраза объясняла все, что требовалось.

— Но вы ведь женатый человек, Мэйсон.

Он тяжело вздохнул, словно устал от этого избитого упрека.

— Мы оба понимаем, что это такое, — сказал он наконец, повернувшись к ней лицом. — Давай не будем строить из себя невинных. Ты — красивая женщина. И мое семейное положение здесь ни при чем.

— Я позвоню вам в понедельник, — пообещала Ева и открыла дверь машины.

Он схватил ее руку прежде, чем Ева успела выйти, и поцеловал ее. Она попыталась выхватить руку, но Мэйсон крепко ее держал.

— Меня завтра не будет в городе, — сказал он. — Я должен на пару дней уехать в Балтимор. Встретимся там, в гостинице «Аллигани», в шесть часов вечера.

Она ничего не ответила, высвободила свою руку и вылезла из машины.

— Гостиница «Аллигани», — повторил он. — Я устрою тебе это интервью с Гопкинсом.

— Золото сияет и светится, — сказала Ева. — Кажется, что оно почти жаром пышет.

— Ясно, — ответил Ромер. В трубку ей было слышно, как рядом с ним разговаривали люди.

— Все в порядке? — спросила она.

— Я — в офисе.

— Они хотят осуществить продажу в гостинице «Аллигани», в Балтиморе, во вторник в шесть вечера.

— Ничего больше не делай и не говори. Я приеду утром и встречусь с тобой.

Ромер был в Вашингтоне в десять утра. Она собралась спуститься в вестибюль, когда позвонили снизу от портье и сказали, что он прибыл. Пока Ева искала его взглядом, сердце у нее в груди запрыгало и так заколотилось от волнения, что она остановилась, удивляясь собственной реакции.

Ромер сидел в углу вестибюля, но, что Еву неприятно поразило, с ним пришел еще один человек, которого он представил просто как Брэдли. Брэдли был худощавым парнем небольшого роста, с улыбкой, вспыхивавшей и замиравшей как испорченная электрическая лампочка. Когда они сели, Ева тайком дотянулась до руки Ромера.

— Лукас, дорогой…

— Не дотрагивайся до меня.

— Извини. Но зачем здесь Брэдли?

— Брэдли — фотограф. Он работает на нас. Ты готова? Я думаю, нам пора идти.

Они сели на поезд на вокзале Юнион стэйшн. Это было странное, почти в полном молчании, путешествие, Брэдли все время сидел напротив них. И стоило Еве только взглянуть на него, как на его лице вспыхивала улыбочка, похожая на нервный тик. Поэтому она предпочла смотреть в окно на осенние листья. Слава богу, что ехать пришлось недолго.

На вокзале в Балтиморе она без обиняков сказала Ромеру, что ей нужно выпить кофе и съесть бутерброд, поэтому Ромер попросил Брэдли идти прямо в гостиницу «Аллигани» и там ждать их. Наконец они остались вдвоем.

— Что происходит? — спросила Ева, когда они уселись в углу привокзального кафетерия, уже догадываясь, каким будет ответ. Окно запотело, и она протерла в нем кружок. За окном была почти пустынная улица, лишь несколько прохожих. Негр продавал довольно милые букетики.

— Нам нужно сфотографировать, как вы с Хардингом входите в отель и выходите из него на следующее утро.

— Понимаю… — Ева почувствовала, что ее тошнит, но решила сдержаться. — Зачем?

Ромер вздохнул и прежде, чем пожать ее руку под столом, огляделся по сторонам.

— Люди предают свою страну по трем причинам, — сказал он тихо и серьезно, предугадывая ее следующий вопрос.

— И что это за причины?

— Деньги, шантаж и месть.

Ева задумалась, не еще ли это одно правило Ромера.

— Деньги, месть и шантаж.

— Ты знаешь, что вокруг происходит, Ева. Ты понимаешь, что нужно сделать, чтобы господин Хардинг вдруг стал нам помогать.

Она знала и сейчас представляла себе госпожу Хардинг со всеми ее деньгами и маленькими сыновьями — Мэйсоном-младшим и Фарли.

— Ты все это заранее спланировал?

— Нет, что ты.

Она посмотрела на него: «лжец» — говорили ее глаза.

— Это часть работы, Ева. Ты даже не представляешь, как это может все изменить. У нас будет кто-то в офисе Гопкинса, кто-то близкий к нему. — Он сделал паузу. — Быть рядом с Гопкинсом значит быть рядом с Рузвельтом.

Она вставила себе в рот сигарету — чтобы сбить с толку любого проходящего мимо умельца читать по губам — и сказала:

— И я должна переспать с Мэйсоном Хардингом, чтобы в СИС знали, что собираются делать Рузвельт с Гопкинсом.

— Тебе вовсе не обязательно спать с ним. Нам нужны эти фотографии — это единственное свидетельство, которое нам требуется. Ты можешь выполнять эту задачу любым способом, каким тебе угодно.

Ева попыталась сдержанно рассмеяться, но это не помогло.

— «Каким тебе угодно», — хорошая фраза. Понимаю: я могу сказать ему, что у меня — месячные.

Ромер рассердился.

— Не веди себя глупо. И перестань себя накручивать. Речь идет не о твоих чувствах — а о деле, ради которого ты присоединилась к нам. — Он выпрямился. — Но если хочешь выйти из игры, просто скажи мне.

Ева ничего не ответила. Она думала о том, что ждало ее впереди: способна ли она совершить то, чего хотел от нее Ромер? Ее интересовало также, что он сам чувствовал — Ромер казался таким бесстрастным и сухим.

— А что ты будешь чувствовать при этом? — спросила она. — После всего этого.

Он ответил немедленно и прямо:

— Такова наша работа.

Ева попыталась ничем не выдать боль, охватившую ее. «Ты мог бы сказать мне так много всего, — подумала она, — и от этих слов мне, возможно, стало бы немного легче».

— Думай об этом как о работе, Ева, — продолжил Ромер уже мягче, как будто прочитав ее мысли. — Тебе, возможно, придется делать и более неприятные вещи, пока длится эта война.

Он прикрыл рот рукой.

— Мне не стоило бы говорить тебе об этом, но давление из Лондона настолько велико, просто огромно.

Затем Ромер рассказал, что у Британского центра координации имеется единственная жизненно важная задача: убедить Америку в том, что вступление в войну в Европе в ее интересах. Только это и ничего более — любой ценой заставить Америку ввязаться в драку. Он напомнил Еве, что после первой встречи Черчилля с Рузвельтом прошло уже больше трех месяцев.

— Мы получили нашу прекрасную «Атлантическую хартию», о которой так шумели повсюду, — сказал он, — и что в результате? Ничего. Ты читала, что писали в газетах еще там, дома: «Где же янки?»; «Что удерживает американцев?». Нам нужно подойти ближе. Пробраться в Белый дом. Ты должна помочь — как ты не понимаешь?

— А ты что будешь чувствовать? — Не стоило вновь задавать этот вопрос, Ева и сама знала об этом. Ромер изменился в лице, но ей хотелось причинить ему боль, чтобы до него дошло наконец, что он в действительности заставлял ее сделать. — Как ты воспримешь, что я окажусь в одной кровати с Мэйсоном Хардингом?

— Я просто хочу, чтобы мы выиграли войну, — ответил он. — Мои чувства здесь не имеют значения.

— Хорошо, — сказала Ева, почувствовав укор стыда, и тут же разозлилась на себя за это. — Я сделаю, что могу.

Она ждала в вестибюле, куда в шесть часов прибыл Мэйсон. Он поцеловал ее в щеку, и они зарегистрировались у портье как супруги Звери. Ева чувствовала его напряжение, пока они стояли у стойки портье — хотя понимала, что супружеская измена для Мэйсона Хардинга — дело обычное. В момент, когда он расписывался в журнале, Ева оглянулась: где-то, она знала, сейчас фотографировал Брэдли, а позже кто-то заплатит клерку за копию записи в журнале регистрации. Они пошли в номер, и как только исчез коридорный, Мэйсон поцеловал Еву с большим чувством, коснулся ее груди и сказал, что она самая прекрасная женщина из тех, кого он когда-либо встречал.

Они поужинали в ресторане гостиницы, хотя для ужина было еще рано, и Мэйсон большую часть времени за столом жаловался на жену, ее родственников и на свою финансовую зависимость от них. Ева обнаружила, что его стенания помогали ей: они были скучными, глупыми и эгоистичными и не позволяли ей сосредоточиться на том, что вскоре должно было произойти. От одной только мысли о предстоящем она холодела. Страну предают только по трем причинам, сказал Ромер. И Мэйсон Хардинг был готов сделать первый шаг по этой узкой, кривой дорожке.

Они оба изрядно выпили, хотя, как предположила Ева, и по разным причинам. Когда они поднялись в номер, от действия алкоголя у нее закружилась голова. Мэйсон поцеловал Еву в лифте, засунув ей в рот свой язык. В номере он позвонил и заказал пинту виски, и когда спиртное принесли, почти сразу же стал раздевать Еву. Она заставила себя улыбнуться, выпила еще немного и подумала, что, по крайней мере, Мэйсон не был уродливым и противным — он был просто добрым глупым мужчиной, решившим изменить жене. К своему удивлению, она обнаружила, что смогла отключить свои чувства. «Это — работа, — сказала она себе. — Работа, которую смогу сделать только я».

В постели Мэйсон пытался, но не смог сдержаться, и был смущен тем, что кончил так быстро, свалив все на презервативы:

— Проклятые «троянцы»!

Ева успокаивала его, говоря, что гораздо важнее просто быть вместе. Он выпил виски, и позже сделал еще одну попытку, но безуспешную.

Ева опять утешила Мэйсона, позволив ему обнять ее и ласкать, держа в своих объятиях. При этом она чувствовала, как комната качается сверху вниз и из стороны в сторону: слишком много она сегодня выпила.

— Первый раз всегда так, — сказал он. — Правда же?

— Конечно, всегда, — согласилась она без всякой ненависти, даже более того, чувствуя к нему некую жалость. Ева представляла, что Мэйсон подумает, когда через день-два к нему подойдет кто-то — не Ромер, нет — и скажет: «Привет, мистер Хардинг, у нас есть кое-какие фотографии, которые, полагаю, будет интересно посмотреть вашим жене и тестю».

Он быстро заснул, а Ева высвободилась из его объятий и отодвинулась. Она тоже сумела немножко подремать, а затем, напустив целую ванну воды, долго отмокала в ней, после чего заказала завтрак в номер, чтобы предотвратить утренние нежности, как только Мэйсон проснется. Но он проснулся с похмелья сильно не в духе — возможно, испытывая чувство вины — поэтому был неразговорчив. Ева позволила ему еще раз поцеловать ее в номере перед тем, как спуститься в вестибюль.

Когда Мэйсон оплачивал счет наличными, она стояла рядом, выщипывая ворсинки из ткани его пиджака. Щелк. Она буквально слышала звук камеры Брэдли. Выйдя на улицу к стоянке такси, Хардинг, казалось, вдруг снова стал уверенным в себе и серьезным.

— У меня сегодня назначены встречи, — сказал он. — А у тебя какие планы?

— Я вернусь в город, — ответила она. — Я позвоню тебе. В следующий раз все получится, не беспокойся.

Это обещание как бы подбодрило Мэйсона, он улыбнулся и сказал:

— Спасибо, Ив. Ты была великолепна. Ты вообще прекрасная женщина. Позвони мне на следующей неделе. В среду.

Он поцеловал ее в щеку, а у нее в голове снова раздался еще один «щелчок» камеры Брэдли.

Возвратившись в «Лондон холл», она нашла сообщение — записку, подсунутую под дверь.

«ЭЛЬДОРАДО закончилось», — прочла Ева.

— Ой, ты вернулась, — сказала Сильвия, когда, придя с работы, она застала Еву сидящей на кухне. — Ну и как тебе Вашингтон?

— Тоска.

— Я думала, что ты отправилась туда на пару недель.

— Ничего особенного там нет. Сплошные пустые пресс-конференции.

— Кого-нибудь симпатичного встретила? — спросила Сильвия, бросив на нее преувеличенно плотоядный взгляд.

— Если бы. Так, один жирный помощник министра сельского хозяйства или что-то в этом роде. Пытался лапать меня.

— Я бы и на это согласилась, — сказала Сильвия, проходя в свою комнату и снимая на ходу пальто.

Иногда Еву поражало умение Сильвии лгать спонтанно, не задумываясь.

«Нужно думать, что все постоянно лгут тебе, — учил ее Ромер. — Так гораздо безопаснее».

Сильвия вернулась, открыла холодильник и достала оттуда остатки «мартини».

— Давай отметим, — предложила она, моментально приняв виноватый вид. — Извини. Так не нужно говорить. Немцы потопили еще один американский миноносец — «Ройбен Джонс». Сто пятнадцать погибших. Вряд ли это повод веселиться, понимаю. Но…

— О боже… Сто пятнадцать…

— Да, к сожалению. Это должно все изменить. Теперь американцы больше не смогут стоять в стороне.

«Ну, слава богу, и с Мэйсоном Хардингом все», — подумала Ева. Неожиданно она представила себе, как Мэйсон снимает трусы, как его набухающий член выглядывает из-под небольшого брюшка, как он садится на кровать, возится с упаковкой презервативов. Оказалось, что она могла думать об этом спокойно, холодно, объективно. Ромер был бы ею доволен.

Разливая «мартини», Сильвия рассказала Еве, что Рузвельт выступил с прекрасной, волнующе воинственной речью — самой воинственной с 1939 года — упомянув в ней о том, что «настоящая война» уже началась.

— Да, кстати, — продолжала Сильвия, прихлебывая «мартини». — И у него еще была та великолепная карта — Южная Америка. С немецким планом разделить ее на пять новых больших стран.

Ева слушала вполуха, но энтузиазм Сильвии слегка всколыхнул в ней уверенность и на какое-то время вызвал в душе странное чувство подъема. Подобные приступы случались у Евы и раньше в те два года, что она проработала в команде Ромера. И хотя она пыталась заставить себя относиться к таким инстинктивным эмоциям осторожно, она не могла сдержать их, когда чувства бурным цветом расцветали внутри нее — словно мечтать об исполнении желаний было неотъемлемым проявлением человеческой сущности, а мысль о том, что все должно измениться к лучшему, встроена в человеческое сознание. Ева медленно цедила прохладный напиток. «Может быть, именно так и можно определить оптимизм, — думала она. — Может быть, я — и есть оптимистка».

— Может быть, мы наконец добьемся того, чего хотим, — сказала она, уступая собственному оптимизму и думая о том, что если американцы выступят на их стороне, то они победят. Америка, Британская империя и Россия. Это только вопрос времени — когда. Но победа обязательно будет за ними.

— Сходим завтра куда-нибудь, поужинаем, — предложила она Сильвии перед тем, как они разошлись по своим спальням. — Мы должны устроить себе маленький праздник.

— Ты забыла, завтра мы прощаемся с Элфи.

Ева вспомнила, что Блайтсвуд действительно покидает радиостанцию и возвращается в Лондон, в «Электра-Хаус», на станцию радиоперехвата ПШКШ, которая находилась в офисе радиотехнической компании «Кейбл энд уайрлесс» на набережной Королевы Виктории.

— Потом можем пойти потанцевать, — сказала Ева.

«Потанцевать и правда было бы неплохо», — подумала она, уже раздеваясь. Ева пыталась выбросить Мэйсона Хардинга из своего сознания и со своего тела.

На следующий день в офисе Моррис Деверо показал ей стенограмму выступления Рузвельта. Ева взяла ее и начала быстро просматривать страницы, пока не нашла нужный абзац.

— «В моем распоряжении имеется секретная карта, — читала она, — выпущенная в Германии правительством Гитлера. На этой карте показано, как Южная Америка будет выглядеть после предложенной Гитлером реорганизации. Берлинские географы разделили Южную Америку на пять вассальных государств… Они также предполагают, что в одно из этих марионеточных государств будет включена Республика Панама вместе с нашей главной артерией — Панамским каналом… Эта карта демонстрирует планы нацистов не только в отношении Южной Америки, но также и их замыслы против Соединенных Штатов».

— Да, — сказала Ева Деверо, — здорово, правда? Будь я американкой, я бы почувствовала себя не очень уютно. Задумалась бы слегка, а?

— Будем надеяться, что они разделят твои ощущения — а с тем, что потоплен «Ройбен Джонс»… я просто не знаю: наверное, теперь американцы просто не смогут больше по-прежнему спать спокойно. — Он улыбнулся ей. — Понравилось в Вашингтоне?

— Нормально. Полагаю, что завела неплохое знакомство в офисе Гопкинса, — сказала она между прочим. — Пресс-атташе. Думаю, что можно будет скармливать ему нашу стряпню.

— Интересно. Он что-нибудь рассказал?

— Нет. Почти ничего, — осторожно ответила Ева. — На самом деле, можно сказать, он настроен довольно пессимистично. Конгресс голосует против войны, у ФДР связаны руки и тому подобное. Но я собираюсь снабдить его переводами наших испанских статей.

— Хорошая идея, — буркнул Деверо и удалился.

Ева задумалась: «Моррис, кажется, все больше и больше интересуется тем, где я бываю и чем занимаюсь. Но почему он не спросил, как зовут пресс-атташе, которого я заарканила? Это очень странно… Он что, уже знал, кто это такой?»

Ева зашла в свой кабинет и проверила лоток с входящей почтой. Газета «Критика» из Буэнос-Айреса поместила ее статью о германских военно-морских учениях в Атлантическом океане, у берегов Южной Америки. Теперь следующий этап: Ева переписала статью полностью, но уже с выходными данными газеты из Буэнос-Айреса, и разослала ее всем подписчикам «Трансокеанской прессы». Она позвонила Блайтсвуду на радиостанцию университета Вашингтона — Ли и, пользуясь их устным кодом, обозначающим срочность, — «Мистер Блайтсвуд, это — мисс Далтон», — сообщила, что у нее есть интригующая история из Аргентины. Блайтсвуд сказал, что их это, возможно, заинтересует, но прежде чем передавать эту историю по всему миру, необходимо снабдить ее американскими выходными данными. Поэтому Ева послала телеграммы Джонсону в Медоввилль и Витольдскому в Франклин-Форкс, подписав их просто «Трансокеанская пресса» и добавив туда несколько ключевых предложений из стенограммы речи Рузвельта. Ева знала: они догадаются, что это — от нее. Если Джонсон или Витольдский передадут статью из «Критики» в эфир, то тогда она с чистым сердцем сможет дать статье очередные выходные данные, теперь уже независимой американской радиостанции. Таким образом, литературный вымысел продолжит свое движение от одного средства массовой информации к другому, набирая вес и значимость — чем больше выходных данных, тем больше источников, так или иначе фактически подтверждающих срочный характер материала. При этом авторство Евы Делекторской останется в тени. В конце концов на материал клюнет одна из крупных американских газет (возможно, не без помощи Ангуса Вульфа), и посольство Германии отправит статью по телеграфу в Берлин. Потом последуют опровержения, послов будут вызывать для дачи объяснений и предоставления опровергающих доказательств, а это, в свою очередь, послужит началом для другой истории или даже целой серии историй, которые «Трансокеанская пресса» будет распространять своим подписчикам по телеграфу. Размышления о перспективах собственной выдумки наполнили Еву энергией и чувством легкой гордости, она представляла себя паучком, сидящим в центре все время растущей сложной паутины инсинуаций, полуправд и выдумок. И вдруг ее словно кипятком ошпарило: вновь нахлынули неприятные воспоминания о ночи, проведенной с Мэйсоном Хардингом. А ведь Ромер постоянно повторял, что это будет грязная война, в которой все средства хороши.

Ева шла домой вдоль южной границы Центрального парка, глядя на деревья, уже начавшие покрываться желтым и оранжевым в преддверии осени, когда вдруг услышала звук шагов в том же темпе, в котором шла она. Это был один из приемов, усвоенных ею еще в Лайне. Результат получался почти такой же, как от похлопывания по плечу. Ева остановилась, чтобы поправить ремешок у туфли, и, ненароком оглянувшись, увидела в трех-четырех шагах от себя Ромера. Он внимательно всматривался в витрину ювелирного магазина, а потом внезапно развернулся и пошел в другую сторону. Немножко подождав, Ева последовала за ним по Шестой авеню, пока не увидела, что он зашел в большой гастроном. Она заняла очередь у прилавка далеко от Ромера, наблюдая, как он взял себе сэндвич и пиво, а потом сел в угол, где было много народу. Она купила себе кофе и подошла к нему.

— Привет. Можно присоединиться?

Она села и заметила:

— Ну и конспирация!

— Нам следует быть более осторожными, — сказал Ромер. — Проверять все дважды, трижды. Правду говоря, мы немного озабочены: некоторые из наших американских друзей стали слишком часто интересоваться, чем мы занимаемся. Думаю, что мы слишком разрослись — и теперь трудно игнорировать масштаб происходящего. Отсюда вывод: прилагай дополнительные усилия, чаще расставляй ловушки, смотри, чтобы не было хвоста, внимательно слушай друзей и обращай внимание на странные звуки в телефонной трубке.

— Ясно, — ответила Ева, глядя, как он вгрызается в свой огромный сэндвич. Ничего подобного по размерам она никогда не видела на Британских островах.

Ромер тщательно все прожевал, проглотил и только потом продолжил:

— Знаешь, все очень довольны Вашингтоном. Я получил массу благодарностей и должен сказать, что ты хорошо проявила себя, Ева. Очень хорошо. Не думай, что я воспринимаю это как само собой разумеющееся.

— Благодарю.

Она не могла сказать, что довольна своими достижениями.

— Золото — многообещающий юноша.

— Понятно, — сказала она и задумалась. — А он что, уже…

— Его ввели в действие вчера.

— Ага.

Ева представила себе, как кто-то раскладывает фотографии на столе перед потрясенным Мэйсоном. Она могла даже представить, как он плачет. «Интересно, что он сейчас думает обо мне?» От этой мысли Еве стало неуютно.

— А что, если он мне позвонит? — спросила она.

— Он тебе не позвонит. — Ромер замолчал ненадолго. — Мы никогда так близко не подбирались к «главному». Спасибо тебе.

— Может быть, он и не понадобится нам надолго, — непонятно почему предположила Ева, словно хотела ослабить растущее в ней чувство вины, на какое-то время сдержать охвативший ее стыд.

— С чего ты это взяла?

— «Ройбен Джонс» потоплен.

— Это, кажется, абсолютно никак не повлияло на общественное мнение, — заметил Ромер без всякого сарказма. — Похоже, американцам гораздо более интересно, как сыграет университетская команда «Нотр Дам» против армейских «Черных рыцарей».

Этого Ева понять не могла.

— Но почему? Ведь погибло сто с лишним молодых моряков, боже правый.

— Именно потопленные подводными лодками американские корабли и вовлекли Штаты в прошлую войну, — сказал Ромер и отложил две трети огромного сэндвича, признав свое поражение. — И люди до сих пор помнят об этом. — Он криво ухмыльнулся.

«Сегодня Лукас в странном расположении духа, — подумала она, — кажется, почти рассержен».

— Простые американцы не хотят участвовать в этой войне, Ева, чтобы там ни думали их президент, или Гарри Гопкинс, или Гейл Уиннат.

Он жестом показал на толпу людей в гастрономе: мужчины и женщины, дети, рабочий день закончен, все болтают, смеются, покупают огромные сэндвичи и свои газированные напитки.

— У них здесь хорошая жизнь. Они счастливы. Зачем рушить все это ради войны за три тысячи миль отсюда? А ты сама как думала бы на их месте?

Ева затруднилась с ответом.

— Ну хорошо, а что с этой картой? — спросила она, чувствуя, как ее аргументы тают. — Она хоть что-нибудь изменила? — И задумалась снова, как бы пытаясь найти убедительные доводы для себя самой. — А речь Рузвельта? Они не могут отрицать, что война становится все ближе к ним. Панама — это их задний двор.

Ева заметила, что Ромер позволил себе слегка улыбнуться в ответ на ее искренний пыл.

— Ну ладно, должен признаться, что мы весьма довольны, — сказал он. — Мы совсем не ожидали, что это так эффективно сработает, и так быстро.

Ева помедлила секунду, прежде чем задала свой вопрос, стараясь выглядеть по возможности равнодушной.

— Значит, это наша работа? Карта — наша — ты это имел в виду?

Ромер посмотрел на Еву с легким укором, как учитель на бестолковую ученицу.

— Конечно. Вот вся история: немецкий курьер разбил свою машину в Рио-де-Жанейро. Неосторожный парень. Его увезли в больницу. В его портфеле была найдена эта замечательная карта. Слишком все просто, не правда ли? Мне очень не хотелось идти этим путем, но, кажется, наши друзья «купились» полностью. — Он замолчал. — Кстати, я хочу, чтобы завтра обо всем этом было написано в «Трансокеанской прессе». Поставь повсюду источник — правительство Соединенных Штатов, Вашингтон, округ Колумбия.

Ева поискала в сумочке блокнот и карандаш, после чего записала все, что перечислил Ромер: пять новых государств на южно-американском континенте, согласно секретной карте, оказавшейся у Рузвельта. В Аргентину, по этой карте, должны войти Уругвай с Парагваем и половина Боливии. К Чили отойдут вторая половина Боливии и Перу полностью. Из Колумбии, Венесуэлы и Эквадора будет образована «Новая Испания», и, что особо возмутило Рузвельта, Гитлер собрался включить туда зону Панамского канала. Только Бразилия в основном останется такой, какой была.

— Должен сказать, что у нас получился довольно красивый документ: «Argentinien, Brasilien, Neu Spanien» — и все это пересечено предполагаемыми маршрутами «Люфтганзы». — Он ухмыльнулся.

Ева убрала свой блокнот и воспользовалась этим как предлогом, чтобы посидеть какое-то время молча и переварить все это, удивляясь собственной наивности и доверчивости. Неужели ее до сих пор так просто провести? Ромер учил: никогда ничему не верь, никогда, никогда. Всегда ищи другие объяснения, другие варианты, изнанку.

Подняв глаза, Ева увидела, что он смотрит на нее по-особенному. Она бы сказала — с нежностью, но одновременно и со скрытым вожделением.

— Я скучаю по тебе, Ева.

— И я скучаю по тебе, Лукас. Но что мы можем сделать?

— Я собираюсь послать тебя на курсы в Канаду. Ну, ты знаешь: обработка документов, хранение, всякое такое.

Она поняла, что он имеет в виду «станцию М» — лабораторию по подделке документов Британского центра координации безопасности, работавшую под крышей Канадской радиовещательной корпорации. Все необходимые им документы изготавливались на «станции М». Ева подумала, что и карта тоже, наверное, сделана ими.

— На какой срок?

— На несколько дней — но перед тем как отправиться туда, возьми небольшой отпуск, в качестве поощрения за все хорошее, что ты сделала. Я предлагаю Лонг-Айленд.

— Лонг-Айленд? Правда?

— Да. Я могу рекомендовать гостиницу «Наррагансетт инн» в Сент-Джеймсе. Некие супруги Вашингтон забронировали там номер на эти выходные.

Она ощутила в себе инстинктивное сексуальное возбуждение. Внутри нее сначала все опустилось, а потом подтянулось.

— Звучит совсем неплохо, — сказала Ева, спокойно заглянув ему в глаза. — Везет же этим супругам Вашингтон. — Она встала. — Я лучше пойду. Мы сегодня собрались в ресторан с Сильвией.

— Хорошо, только будь внимательна и осторожна, смотри вокруг как следует, — сказал он серьезно, неожиданно напомнив ей заботливого родителя. — Проверяй все трижды.

В этот момент Ева подумала о том, влюблена ли она еще в Лукаса Ромера. Больше всего ей сейчас хотелось поцеловать его, коснуться его лица.

— Хорошо, — ответила она. — Буду осторожна.

Ромер поднялся и положил на стол несколько монет на чай официанту.

— Ты завела себе безопасное место?

— Да, — ответила она. Ее «безопасный дом» в Нью-Йорке находился в Бруклине, это была однокомнатная квартира без горячей воды. — Я сняла себе квартиру за городом.

Это было почти правдой.

— Хорошо. — Ромер улыбнулся. — Приятного тебе отдыха.

Вечером в пятницу Ева села на поезд до Лонг-Айленда, вышла в Фармингдейле и сразу же пересела на другой поезд, который шел обратно в Бруклин. Выйдя с вокзала, она десять минут побродила вокруг перед тем, как снова сесть на другой поезд, следующий по боковой ветке. На нем она доехала до конечной станции — Порт-Джефферсон. Там взяла такси до автовокзала в Сент-Джеймсе. На выезде из Порт-Джефферсона Ева следила за машинами сзади. Одна, казалось, держала постоянную дистанцию за ними, но когда Ева попросила водителя ехать медленнее, машина быстро обогнала их. От автобусной станции Ева пешком дошла до гостиницы «Наррагансетт инн», хвоста за ней вроде бы не было — она старательно следовала указаниям Ромера.

Еве понравилась гостиница. Это был большой комфортабельный дом, обшитый досками кремового цвета. Он стоял в хорошо ухоженном саду на окраине городка. Отсюда открывался вид на дюны вдалеке. Ева сразу почувствовала холодный ветер с пролива Лонг-Айленд-Саунд и похвалила себя за то, что надела пальто. Ромер ждал ее в общей гостиной, где в камине потрескивали собранные на берегу дрова. Мистер и миссис Вашингтон сразу же поднялись наверх в свою комнату и не выходили оттуда до следующего утра.

8

«Бриджес»

Я ВСЛУХ ПРОЧЛА матери письмо.

Дорогая мисс Гилмартин!

Лорд Мэнсфилд благодарит Вас за то, что Вы связались с ним, но выражает сожаление, поскольку, в силу своей занятости, он не сможет удовлетворить Вашу просьбу относительно интервью.

Искренне Ваша,

Анна Орлогги, секретарь лорда Мэнсфилда

— Написано на бумаге палаты лордов, — добавила я.

Мать подошла, взяла письмо и стала внимательно его изучать. Чрезвычайно внимательно. Ее губы двигались, когда она читала этот лаконичный отказ. Мне было непонятно, взволновало ли ее это письмо или нет. Она выглядела довольно спокойной.

— Анна Орлогги… Мне это нравится, — сказала мама. — Могу спорить, что никакой Анны Орлогги на самом деле не существует. — Она сделала паузу — Смотри, здесь — телефонный номер.

Мать принялась ходить взад-вперед по моей гостиной. Она пришла на прием к господину Скотту — расшаталась коронка, — а ко мне заскочила без всякого предупреждения. Письмо принесли сегодня утром.

— Тебе налить чего-нибудь? — спросила я. — Сока? Кока-колы?

У меня был перерыв на обед. Беранжер только что ушла, а Хамид должен был прийти в два. Людгер с Ильзой уехали в Лондон «навестить друга».

— Давай кока-колу, — сказала она.

— Когда ты прекратила употреблять алкоголь? — спросила я, проходя в кухню. — У тебя ведь во время войны была такая привычка.

— Полагаю, ты догадываешься почему, — сухо сказала она, проследовав за мной. Мама взяла у меня стакан и сделала глоток, но я видела, что ее ум напряженно работал. — Вот что, Руфь, позвони сейчас по этому номеру, — решила она, и ее лицо неожиданно ожило. — Да, так и нужно сделать, и скажи, что хочешь поговорить с ним о «СБД Лимитед». Это должно сработать.

— Ты в этом уверена? Не выпускаешь ли ты здесь джинна из бутылки?

— Да, но в этом-то и весь смысл.

Я очень неохотно набрала лондонский номер и долго слушала гудки на том конце провода. Я уже почти собралась положить трубку, когда мне ответил женский голос:

— Приемная лорда Мэнсфилда.

Я объяснила, кто я такая, и сказала, что только что получила письмо от лорда Мэнсфилда.

— Ах, да. Мне очень жаль, но лорд Мэнсфилд за границей, и в любом случае — он не дает интервью.

Женский голос звучал четко и аристократично — я подумала, была ли эта женщина Анной Орлогги?

— Будьте так любезны, передайте лорду Мэнсфилду, — сказала я, решив подчеркнуть аристократические нотки в своем собственном голосе, — что мне хотелось бы задать ему несколько вопросов по поводу «СБД Лимитед».

— Боюсь, что это ничего не изменит.

— А я боюсь, что изменит, если вы не передадите ему это, причем изменится, скорее всего, место вашей постоянной работы. Я абсолютно уверена, что лорд Мэнсфилд захочет говорить со мной. «СБД Лимитед» — это очень важно. У вас есть номер моего телефона, в первом письме. Я была бы весьма признательна. Спасибо вам большое.

— Я ничего не могу обещать.

— «СБД Лимитед». Пожалуйста, не забудьте сказать ему это. Спасибо. До свидания.

И я положила трубку.

— Умница, Руфь, — похвалила меня мать. — Мне бы не хотелось быть сейчас на другом конце провода.

Мы проследовали к выходу через кухню. Я показала свою новую садовую мебель, и мать надлежащим образом одобрила ее, но мысли ее все еще витали далеко.

— Я уверена, что теперь он встретится с тобой, — сказала она задумчиво. — Он не сможет удержаться. — Она повернулась ко мне и улыбнулась. — Как прошло твое свидание?

Я рассказала ей о Хамиде и его объяснении в любви.

— Как замечательно, — воодушевилась мама. — Он тебе нравится?

— Да, — ответила я. — Очень. Но я не люблю его.

— Какая досада. А он хороший человек?

— Да. Но он — мусульманин, Сэл, и он собирается работать в Индонезии. Я вижу, куда ты клонишь. Нет — отчим для Йохена из него не получится.

Мама не осталась на обед, но попросила меня позвонить ей немедленно, как только будет что-нибудь от Ромера.

Хамид снова пришел на урок. Он взял себя в руки и держался нормально. Мы посвятили все время новой главе из жизни Амберсонов, — те возвратились после неудачного отпуска, проведенного близ замка Корфе, где от них убежал их пес Распутин, — и погрузились в таинства настоящего совершенного длительного времени глагола. «Последнее время Распутин вел себя как-то странно. Соседи жаловались на его лай». Страшная угроза нависла над замкнутым миром городка Дарлингтон-Креснт. Перед уходом Хамид снова пригласил меня поужинать с ним в «Брауне» в пятницу вечером, но я тут же сказала ему, что занята. Он не стал настаивать. Сперва я было решила, что он успокоился, однако, учитывая это новое приглашение, оказалось, что еще нет.

В ожидании детей мы с Вероникой стояли и курили недалеко от детского сада «Гриндлс».

— Как Сэлли? — спросила Вероника. — Лучше?

— Вроде да. Но тревожные симптомы все еще остаются. Она купила себе ружье.

— О боже…

— Стрелять в кроликов, как ока говорит. А история о том, чем она занималась во время войны, становится все более… удивительной.

— Ты ей веришь?

— Да, верю, — прямо ответила я, будто признаваясь в совершенном мной преступлении.

Я постоянно думала об этом, но история Евы Делекторской выглядела настолько органичной, детальной и точной, что просто не могла быть продуктом сознания, искаженного фантастическими домыслами, не говоря уже о старческом слабоумии. Хотя чтение постоянно поступавших ко мне новых порций истории заставляло меня волноваться, поскольку в моем сознании фигуры Евы и Сэлли все еще никак не могли совместиться. Когда я читала о том, что Ева спала с Мэйсоном Хардингом для того, чтобы впоследствии его можно было шантажировать, я не могла связать этот исторический факт, этот акт самопожертвования, намеренного отказа от личных моральных правил со стройной симпатичной женщиной, которая ходила по моей гостиной всего несколько часов назад. Какой силой воли нужно обладать, чтобы согласиться на секс с незнакомцем ради спасения своей страны? Может быть, это было всего лишь рациональное решение, без обиняков. Отличалось ли это от действий солдата, убивающего врага во имя спасения своей отчизны? Или, что гораздо ближе, от лжи своим ближайшим союзникам ради интересов родной страны? Возможно, я была еще слишком молода и просто не могла представить себе, что чувствовали люди во время Второй мировой войны? Похоже, мне этого никогда не понять.

Йохен и Аврил вприпрыжку выскочили из детского сада, и мы вчетвером пошли по Банбери-роуд.

— На нас идет волна тепла, — сказал Йохен.

— Волна тропического тепла. Именно так.

— Это как морская волна? Волна тепла переливается через нас? — спросил он, изобразив рукой поднимающуюся волну.

— Или, — сказала я, — солнце машет нам как веером, заставляя тепло дуть на землю.

— Ну, это просто смешно, мамочка, — заметил он недовольно. — Ты что, думаешь, я маленький?

Я извинилась, и мы пошли к дому, продолжая болтать. Мы с Вероникой строили планы поужинать вместе в субботу вечером.

Уже в квартире я собралась напоить Йохена чаем, когда зазвонил телефон.

— Мисс Гилмартин?

— Да, это я.

— Вас беспокоит Анна Орлогги.

Это была та же самая женщина — она произносила свою фамилию даже без намека на итальянский акцент, так, словно была представительницей одной из старейших семей Англии.

— Да, — сказала я. — Слушаю. — Сердце колотилось от волнения.

— Лорд Мэнсфилд встретит вас в своем клубе в пятницу вечером в шесть часов. У вас есть ручка и бумага?

Я записала детали: его клуб назывался «Бриджес», а не «Бриджес клаб», просто «Бриджес» — и находился где-то у парка Сент-Джеймс.

— В шесть вечера в эту пятницу, — повторила Анна Орлогги.

— Я приеду.

Я положила трубку и тут же почувствовала подъем: наша хитрость удалась. Одновременно я очень переживала, понимая, что именно мне придется встречаться с Лукасом Ромером. Внезапно все обрело реальность, и внутренний подъем сменился легким приступом тошноты, а во рту неожиданно пересохло. Я понимала, что испытывала сейчас чувство, которого, по моему убеждению, у меня просто не могло быть — и немного испугалась.

— С тобой все в порядке, мамочка? — спросил Йохен.

— Да, все хорошо, мой дорогой. Просто зуб прихватило.

Я позвонила матери, чтобы поделиться с ней новостью.

— Сработало. Точно так, как ты и говорила.

— Хорошо, — сказала она довольно спокойным тоном. — Я так и знала. Я потом объясню тебе подробно, что нужно будет делать и говорить.

Только я положила трубку, как раздался стук в дверь, которая вела из квартиры в кабинет дантиста. Я открыла и увидела на пороге господина Скотта, сиявшего так, словно он слышал — через этажное перекрытие, — как я сказала «зуб прихватило», и устремился вверх по лестнице мне на помощь. Однако у него за плечом маячил коротко подстриженный молодой человек в дешевом темном костюме. Вид у него был весьма официальный.

— Привет, привет, Руфь Гилмартин, — сказал господин Скотт. — Ну и дела творятся! Вот этот молодой человек — он из полиции — хочет побеседовать с тобой. Ну, увидимся позже — может быть…

Я пригласила полицейского пройти в гостиную. Он присел в кресло и попросил разрешения снять пиджак, — на улице просто парило. А затем представился: детектив-констебль Фробишер. Фамилия мне понравилась, сама не знаю почему. Фробишер встал и осторожно положил пиджак на подлокотник кресла, а затем сел снова.

— К нам поступил запрос из лондонской полиции. Они интересуются местонахождением молодой особы по имени… Ильза Бунцль. — Он произнес имя и фамилию, тщательно выговаривая звуки. — Очевидно, что она звонила по этому номеру из Лондона. Это так?

Мое лицо ничего не выразило. Если они узнали, что Ильза звонила сюда, значит, чей-то телефон прослушивается.

— Нет, — сказала я. — Никакого звонка не было. Скажите еще раз, как ее зовут?

— Ильза Бунцль. — Он повторил ее фамилию по буквам.

— Вы понимаете, я занимаюсь с иностранными студентами. Так много людей. Приходят, уходят.

Детектив Фробишер записал: «Занимается с иностранными студентами», задал несколько вопросов («Не мог ли кто-нибудь из тех, кого я учу, знать эту девушку? Много ли немцев учится в ОИП?») и извинился за то, что занял мое время. Я проводила его, вспомнив о господине Скотте. Я не солгала — все, что я сказала полицейскому, было правдой.

Возвращаясь в комнату по коридору, я думала о том, куда подевался Йохен. И тут я услышала его голос — тихий, почти неслышимый, — шедший из гостиной. «Должно быть, он проник туда после того, как мы вышли», — подумала я и заглянула в комнату через щель. Малыш сидел на диване с книгой на коленях. Но не читал, а разговаривал сам с собой и делал руками движения, будто раскладывал воображаемую кучку фасоли или играл в невидимую настольную игру.

Я, конечно, тут же, ощутила всепоглощающий, почти невыносимый приступ любви к сыну, усилившийся тем, что я подглядывала за ним исподтишка, а он и не знал, что я его вижу, а потому никого не стеснялся. Йохен отложил книгу и пошел к окну, все еще бубня себе под нос, но теперь уже замечая все вокруг: и в комнате, и за окном. Что он делал? Что происходило у него в голове? Какой писатель сказал, что настоящая, самая содержательная часть человеческой жизни проходит под покровом секретности? Я понимала Йохена лучше любого другого живого существа на этой планете, и все же в каком-то смысле, в какой-то степени у этого бесхитростного ребенка уже начала развиваться та скрытность, присущая подросткам, юношам и взрослым, ведь непрозрачный занавес возникает даже между самыми близкими людьми. А если взять, к примеру, мою мать, подумала я с кривой усмешкой, так это был даже и не занавес, а толстое шерстяное одеяло. Небось она обо мне думает точно так же, решила я и громко кашлянула, прежде чем войти в гостиную.

— А кто это был? — спросил Йохен.

— Детектив.

— Детектив? А что ему было нужно?

— Он сказал, что разыскивает опасного грабителя банков, которого зовут Йохен Гилмартин, и спросил, не знаю ли я такого.

— Мамочка!

Он рассмеялся и несколько раз ткнул в меня пальцем — сынишка всегда делал так, когда ему действительно было весело или когда он сильно сердился. Однако мне было не до смеха.

Я вышла в коридор, взяла телефон и позвонила Бобби Йорку.

История Евы Делекторской

Нью-Йорк, 1941 год

В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ Лукас Ромер позвонил Еве Делекторской ближе к середине ноября. Однажды утром она занималась в офисе «Трансокеанской прессы» разраставшимися словно снежный ком материалами, вызванными ее статьей о военно-морских учениях, — каждая газета в Южной Америке опубликовала этот материал в том или ином виде, — когда Ромер позвонил и предложил встретиться на лестнице у входа в музей «Метрополитен». Она доехала на метро до Восемьдесят шестой улицы, а потом прошла по Пятой авеню, перейдя на другую сторону от громадных жилых домов ближе к Центральному парку. Было холодно, и дул ветер, Ева натянула шляпку на уши и закутала шею шарфом. Осенние листья шуршали по тротуару (хотя здесь она научилась выражать это другими словами, по-американски), а продавцы каштанов уже стояли на перекрестках. Время от времени, пока Ева шла в сторону громадного здания музея, до нее доносился солено-сладкий запах дыма от их жаровен.

Ева увидела Ромера, ждавшего ее на ступенях; он был без шляпы и в длинном сером плаще, которого она раньше на нем не видела. Ева счастливо улыбнулась, снова вспомнив о двух днях на Лонг-Айленде, проведенных вместе. Быть в ноябре 1941 года в Нью-Йорке, встречаться со своим возлюбленным на ступенях музея «Метрополитен» казалось ей сейчас самым нормальным и обычным в мире явлением. Однако нельзя было забывать о суровой реальности: сегодня утром она прочитала в газетах, что немцы наступали на Москву. И на фоне этого их свидание с Ромером выглядело полным абсурдом и сюрреальностью. «Мы можем быть любовниками, — говорила Ева сама себе, — но мы к тому же еще и разведчики: поэтому все вокруг совершенно не такое, как нам кажется».

Ромер спустился по ступенькам ей навстречу. Ева разглядела его хмурое, серьезное лицо, и ей захотелось поцеловать его, ей захотелось немедленно отправиться в гостиницу на другой стороне улицы и весь день заниматься там любовью — но они даже не коснулись друг друга; они даже не пожали друг другу руки. Он обошел ее сбоку и показал на парк.

— Пойдем, прогуляемся.

— Как хорошо увидеться с тобой. Я скучаю.

Ромер посмотрел на нее так, будто хотел сказать: мы просто не можем разговаривать друг с другом подобным образом.

— Извини, — спохватилась Ева. — Прохладно, не так ли? — И быстро обогнала его у входа в парк.

Ромер ускорил шаг и догнал ее. Какое-то время они молча шли рядом по тропинке. Он первым прервал молчание, спросив:

— Не хочешь погреться немного под зимним солнцем?

Они нашли скамейку, смотревшую на небольшую лощину и какие-то камни. Мальчик бросал палку собаке, но та отказывалась бежать за нею. Поэтому мальчик шел за палкой сам, нес ее к собаке и бросал снова.

— Под зимним солнцем?

— Это просто курьерская поездка по заданию Британского центра координации, — пояснил Ромер. — В Нью-Мексико.

— Если все так просто, то почему они сами не сделают это?

— После «бразильской» карты они хотят выглядеть крайне «кошерными». Их слегка беспокоит, что ФБР наблюдает за ними. Поэтому они спросили меня, не мог бы кто-нибудь из «Трансокеанской прессы» выполнить это задание. Я подумал о тебе. Но если ты не хочешь, то вполне можешь отказаться. В этом случае я попрошу Морриса.

Но Еве очень захотелось поехать. И она знала, что Ромер знал, что ей захочется.

Она пожала плечами.

— Вообще-то, я не против.

— Не воображай, что я делаю это ради твоего удовольствия, — сказал Ромер. — Я просто знаю, что ты отлично справишься с этим заданием. Это все, что им нужно. Ты заберешь пакет и передашь его кому-то, после чего вернешься домой.

— Кто меня будет «вести»? Не Центр?

— Тебя будут «вести» в «Трансокеанской прессе».

— Хорошо.

Ромер протянул ей клочок бумаги и приказал выучить наизусть все, что на нем написано. Ева внимательно все прочитала и вспомнила господина Димарко, который учил ее в Лайне приемам мнемотехники.

— Телефонный код остался прежним? — спросила она.

— Да, во всех вариантах.

— Куда мне отправляться после Альбукерке?

— Тебе сообщат. Это будет в Нью-Мексико. А может быть, в Техасе.

— А потом что?

— Возвратишься сюда, а дальше — все как обычно. Это займет у тебя три-четыре дня. Немного погреешься на солнышке, посмотришь ту часть страны. Очень интересно.

Он протянул руку и сплел свои пальцы с ее.

— Когда я снова увижу тебя? — спросила Ева тихо, отворачивая лицо. — Мне понравилось в «Наррагансетт инн». Может, съездим туда еще раз?

— Боюсь, что вряд ли. Это трудно. Обстановка накаляется. В Лондоне уже сходят с ума. Похоже, все… вышло из-под контроля.

— А что с Золотом?

— Золото для нас — как луч солнца в дождливый день. Очень пригодился. Да, кстати: эта операция, в которой ты принимаешь участие, называется «Корица». Ты — Шалфей.

— Шалфей?

— Ты знаешь, как в Центре любят саму процедуру. Обязательно заведут папку и напишут на ней: «Корица. Совершенно секретно». — Он засунул руку в карман и достал оттуда толстый конверт светло-коричневого цвета.

— Что это?

— Пять тысяч долларов. Для самого последнего в цепочке, где бы он ни был. На твоем месте я бы выехал завтра.

— Хорошо.

— Тебе нужен пистолет?

— Неужели мне понадобится пистолет?

— Нет. Но я всегда спрашиваю.

— В конце концов, у меня есть ногти и зубы, — сказала Ева, согнув пальцы наподобие когтей и оскалив зубы.

Ромер рассмеялся, одарив ее своей белозубой улыбкой, а у Евы в памяти неожиданно возник Париж, та их давняя первая встреча. Она вдруг вспомнила, как Лукас переходил улицу, направляясь в ее сторону. И почувствовала слабость.

— Пока, Лукас, — сказала Ева, потом многозначительно посмотрела на него. — Когда я вернусь, нам нужно будет решить кое-что. — Она замолчала. — Не знаю, смогу ли я продолжать вот так дальше… Ты понимаешь, о чем я. Я думаю…

Он перебил ее:

— Мы все решим, не беспокойся. — И пожал ей руку.

И Ева вдруг неожиданно для себя самой сказала:

— Мне кажется, я люблю тебя, Лукас, вот в чем все дело.

Он ничего не ответил, просто проглотил ее слова, слегка пошевелив губами. Снова пожав Еве руку, он отпустил ее.

— Bon voyage, будь осторожна.

— Я всегда осторожна. Ты ведь знаешь.

Ромер встал, повернулся и ушел, широко шагая по дорожке. Ева проводила любовника глазами, мысленно внушая ему: «Ну же, оглянись и еще разок посмотри на меня! Я приказываю тебе обернуться, я требую, чтобы ты обернулся и еще раз взглянул на меня».

И Лукас это почувствовал — он повернулся и сделал несколько шагов назад, улыбнулся и привычно наполовину отсалютовал ей, наполовину помахал рукой.

На следующее утро Ева направилась на вокзал Пеннстэйшн и купила билет до Альбукерке, штат Нью-Мексико.

9

Дон Карлос

— ЛЮДИ ПОДУМАЮТ, что мы любовники, — заявил Бобби Йорк. — Все эти визиты без предупреждения. Я не жалуюсь. Я просто хочу быть предельно корректным.

— Хватит, Бобби, — сказала я, отказываясь принять его игривый тон. — Ты мой научный руководитель, между прочим. Я обязана приходить к тебе за советами.

— Да, да, да. Конечно, ты должна приходить. Но что я могу посоветовать таким талантам, как ты?

Я отложила занятия с Беранжер, чтобы утром встретиться с Бобби. Мне не хотелось заходить к нему домой, чтобы он снова напоил меня виски.

— Я хочу поговорить с кем-нибудь, кто смог бы рассказать мне о британских секретных службах времен Второй мировой войны. Ми-5, Ми-6 — обо всем таком. СИС, УСО, БЦКБ — ну, ты знаешь.

— Нда, — вздохнул Бобби. — Здесь я не силен. Чует мое сердце: лорд Мэнсфилд сдался.

Бобби вовсе не был тем милым дурачком, каким он старался себя представить.

— Да, сдался. Я встречаюсь с ним в пятницу — в его клубе. И чувствую, что нужно немного подготовиться.

— Ну и дела. Ты мне как-нибудь все подробно расскажешь. Обязательно, Руфь. Все это выглядит как в шпионском романе.

— Обязательно. Обещаю. Для меня это, правду говоря, пока тоже — темный лес. Как только я сама разберусь в этом, то сразу же тебе расскажу.

Бобби подошел к своему письменному столу и порылся в бумагах.

— Одно из немногих преимуществ жизни в Оксфорде, — сказал он, — заключается в том, что здесь имеются эксперты по почти всем существующим в мире вопросам, и они к тому же живут с вами по соседству. Есть знатоки всего: от средневековых астролябий до ускорителей элементарных частиц. Я понял, кто нам нужен. Член совета Колледжа всех душ по имени Тимоти Томс.

— Тимоти Томс?

— Да, именно так. Я понимаю, что, когда слышишь такое имя, сразу представляешь героя детской книжки или надоедливого клерка из Диккенса, но он на самом деле в сто раз умнее меня. Обрати внимание — так же умен, как и ты. Вы с Тимоти Томсом — два сапога пара. Ага, нашел, вот и он: доктор Т. К. Л. Томс. Я встречался с ним пару раз. Приятный парень. Сейчас договорюсь о встрече. — Он взялся за телефонную трубку.

Бобби договорился, что доктор Томс встретится со мной вечером через два дня. В этот день я сплавила Йохена Веронике, а сама отправилась в Колледж всех душ, где мне показали на лестницу, ведущую к кабинету доктора Томса. День выдался душный, тяжелый, в воздухе висело какое-то предчувствие. Солнце застилала зеленовато-желтая дымка, и свет его от этого стал странного желтого цвета, а желтизна каменных стен колледжа усилилась, и я на миг подумала, что все это закончится грозой — на миг взмолилась, чтобы все так и было. Трава во внутреннем дворе была цвета песка в пустыне.

Я постучала в дверь кабинета. Дверь открыл плотный молодой человек в джинсах и футболке. Я бы сказала, что доктору Томсу ближе к тридцати. На его плечи спадала копна кудрявых каштановых волос, а борода была подстрижена до противного аккуратно, с тонкой кромкой и отчетливыми углами.

— Руфь Гилмартин, — представилась я. — Я пришла к доктору Томсу.

— Он перед вами. Заходите. — Он говорил с сильным йоркширским или ланкаширским акцентом — я их не различаю.

Мы сели в его кабинете, я отказалась от предложенного чая и кофе. Я заметила, что на письменном столе стоял компьютер с экраном, похожим на телевизионный. От Бобби я узнала, что Томс писал докторскую диссертацию, посвященную адмиралу Канарису и проникновению «абвера» в Ми-5 во время Второй мировой войны. А сейчас он работал над «обширной книгой» (за которую ему обещали «большие деньги») по истории британской секретной службы с 1909 года по настоящее время. «Думаю, он тот, кто тебе нужен», — сказал мне Бобби, довольный тем, что смог оказаться полезным.

Томс спросил, чем может мне помочь, и я начала рассказывать ему, предельно осторожно, выбирая слова, поскольку имела очень ограниченные знания по интересовавшему меня вопросу. Я сказала, что собираюсь взять интервью у человека, который занимал довольно высокую должность в Секретной разведывательной службе во время войны. Мне нужна какая-то общая информация, особенно о том, что происходило в Америке в 1940–1941 годах, до Перл-Харбора.

Томе не потрудился скрыть свой явный интерес.

— Как я понимаю, — сказал он, — этот человек был в руководстве Британского центра координации?

— Да, — ответила я. — Но у меня такое ощущение, что он был, если можно так выразиться, чем-то наподобие вольноопределяющегося — у него было свое небольшое направление.

Я заинтриговала доктора Томса еще сильнее.

— Там было несколько таких — работавших вне штата, — но их всех определили на должности, как только война набрала обороты.

— У меня есть источник, работавший на этого человека.

— Надежный?

— Да. Они сотрудничали сперва в Бельгии, а потом в Америке.

— Понимаю, — произнес Томс, явно впечатленный сказанным. Он смотрел на меня с восхищением. — Этот ваш источник, похоже, сидит на золотой жиле.

— Что вы имеете в виду?

— Он мог бы заработать целое состояние, расскажи он всю историю.

«Он. Интересно, — подумала я, — ладно, пусть будет он». Заработать на этом деньги — такое мне даже в голову не приходило.

— Знаете ли вы об инциденте в Пренсло? — спросила я.

— Да. Это была катастрофа. Все пошло наперекосяк.

— Этот мой источник был там.

Томс ничего не сказал — только кивнул несколько раз. Я почти физически чувствовала его возбуждение.

— Вы слышали об организации под названием «СБД Лимитед»? — спросила я.

— Нет.

— Говорит ли вам что-нибудь имя господин Икс?

— Нет.

— А название «Трансокеанская пресса»?

— Тоже нет.

— Знаете ли вы, кем был С. в тысяча девятьсот сорок первом году?

— Да, конечно. Эти имена начинают сейчас проявляться — теперь, когда покров тайны снят со всего, касающегося «Энигмы»[34] и Блетчли-парка.[35] Старые агенты начинают рассказывать — или говорить так, что можно читать между строк. Но, — он наклонился вперед, — вот что действительно удивительно (и, признаюсь, от этого меня слегка бросает в пот), — так это то, чем СИС реально занималась в Соединенных Штатах в самом начале. А то, что БЦКБ делал для них под своим именем — это самое темное из всех тайн. Никто не хочет говорить об этом. Ваш источник будет самым первым, о котором я слышу, — из всех действовавших тогда агентов. Как вы на него вышли?

— Чисто случайно, — ответила я осторожно.

— Могу ли я встретиться с вашим источником?

— Нет, боюсь, что это невозможно.

— Но у меня миллион вопросов, как вы можете себе вообразить.

В его глазах появился странный блеск — блеск, выдающий ученого-охотника, напавшего на свежий след, знающего, что он идет по никем не хоженной тропе.

— Если хотите, — предложила я осторожно, — я могла бы записать кое-что в общих чертах и показать вам, чтобы вы решили, насколько это вам интересно.

— Здорово. Был бы очень вам признателен, — сказал доктор Томс и откинулся на спинку стула так, словно впервые заметил, что я была представительницей женского пола, а не просто новой жилой эксклюзивной информации.

— Хотите, сходим в паб, выпьем? — предложил он.

Мы пересекли Хай-стрит и пошли к небольшому пабу в переулке рядом с Ориел-колледжем. Там доктор Томс, выпив немного, дал мне краткое описание СИС и БЦКБ, а также рассказал об их деятельности в период до Перл-Харбора — так, как он это представлял себе, и я начала понимать в контексте этих событий и кое-что из того, что, в частности, происходило с моей матерью. Томс без устали, вдохновенно повествовал об этом тайном двуличном мире с его переплетающимися связями, тянувшимися из самого центра Манхэттена, из аппарата Британской службы безопасности и разведки, сотни агентов которой всеми силами старались убедить Америку вступить в войну в Европе, несмотря на недвусмысленное и устойчивое нежелание делать это, выражаемое большинством населения Соединенных Штатов.

— Удивительно, стоит лишь призадуматься об этом. Бесподобно… — Он неожиданно осекся и спросил немного смущенно: — Почему вы так на меня смотрите?

— Вам честно ответить?

— Да, прошу вас.

— Я не могу понять: то ли прическа не идет к бороде, то ли борода не идет к прическе.

Доктор Томс рассмеялся. Похоже, ему понравилась моя непосредственность.

— На самом деле, я обычно хожу без бороды. Отрастил ее для роли.

— Для роли?

— Да, в «Доне Карлосе». Я играю испанского дворянина по имени Родриго. Это опера.

— Ага, старик Верди, не так ли? Выходит, вы — поете, да?

— У нас любительская труппа, — объяснил он. — Мы даем три спектакля в театре «Плейхаус». Хотите прийти посмотреть?

— Если найду с кем оставить ребенка, — сказала я. Обычно такое заявление отпугивало мужчин. Но только не Томса. Я почувствовала, что его интерес ко мне значительно превосходит интерес к любым секретам о Британском центре координации безопасности, которыми я располагала.

— Как я понимаю, вы не замужем.

— Правильно.

— А сколько ребенку?

— Пять.

— Приводите его. Никогда не рано начать ходить в оперу.

— Возможно, я так и сделаю.

Мы еще поговорили немного, и я сказала, что позвоню ему, когда напишу то, что обещала, — сейчас я все еще ждала дополнительной информации. Я оставила доктора Томса в пабе, а сама пошла по Хай-стрит к тому месту, где была припаркована машина. Какие-то студенты в университетских мантиях выскочили из Юниверсити-колледжа, распевая песню с бессмысленным припевом. Они вприпрыжку побежали по улице, смеясь и улюлюкая. «Экзамены закончились, — подумала я, — семестр близится к концу, впереди — жаркое лето свободы». Неожиданно я почувствовала себя до смешного старой, вспомнила свою собственную эйфорию после экзаменов и как мы отмечали завершение сессии — кажется, целую вечность назад, — и снова расстроилась. Когда я сдавала последние экзамены и отмечала их завершение, мой отец был жив; он умер за три дня до того, как я получила экзаменационные результаты — поэтому он так и не узнал, что его дочь стала первой в своем выпуске. Я шла к машине и вспоминала последний месяц его жизни, то лето, после которого минуло уже шесть лет. Он выглядел неплохо, мой неменяющийся отец, и вроде бы не испытывал недомоганий, он не был старым, но в эти последние недели жизни у него появились странности. Однажды днем он выкопал целый ряд молодого картофеля в пять ярдов, десятки и десятки фунтов. Мне запомнилось, как мать спросила: «Зачем ты это сделал, Шон?» «Я просто хотел посмотреть, не созрел ли он уже», — ответил папа. Потом он срубил и сжег на костре трехметровую липу, которую сам посадил за год до этого. «Почему, папа?» — «Я просто не мог вынести мысли о том, что она будет продолжать расти». Этот ответ поставил меня в тупик. Отец бродил по комнатам вверх-вниз в поисках горевшей электрической лампочки и если находил, тушил ее. Однажды я вышла из библиотеки, чтобы налить себе чашку чая, и возвратилась в темноту. Помню, я засекла отца: он ждал, чтобы проникнуть в комнату, из которой мы собирались уйти, чтобы убедиться, что свет будет выключен в течение нескольких секунд после того, как в нем пропадет нужда. Это начало бесить нас с матерью. Помню, как однажды я закричала на него: «Что, черт возьми, происходит?», а он ответил, как всегда, смиренно: «Зачем же напрасно тратить, Руфь, зачем же зря тратить драгоценную электроэнергию?»

Теперь я понимаю: отец знал, что скоро умрет, вернее, смутно об этом догадывался. В конце концов, мы — часть природы, и я уверена, что старые животные инстинкты сидят глубоко внутри нас. Животные наверняка умеют читать сигналы, а наши большие, сверхразумные мозги не могут заставить себя дешифровать их. Сейчас я уверена в том, что собственный организм каким-то образом исподволь посылал отцу предупреждающие сигналы неминуемого конца, последнего сбоя системы, но они только смутили его. Через два дня после того, как я накричала на него из-за света, отец упал и умер в саду после обеда. Он обрезал увядшие бутоны роз — занятие не слишком утомительное — и умер моментально, как нам сказали. Этот факт успокаивал меня, но я до сих пор ненавижу воспоминания об этих нескольких неделях замешательства и страха, его timor mortis.[36]

Я открыла дверцу машины и села за руль, чувствуя грусть. Неожиданно я очень сильно затосковала по отцу. Вот интересно, как бы он отреагировал на поразительные откровения моей матери, своей жены. Конечно, будь папа жив, все было бы по-другому, хотя, что уж теперь говорить, ничего не изменишь. И поэтому, чтобы отвлечься от грустных мыслей, я постаралась представить себе Тимоти Томса без бороды благородного идальго. «Родриго» Томс — а что, славно звучит. Возможно, я буду звать его Родриго.

История Евы Делекторской

Нью-Мексико, 1941 год

ЕВА ДЕЛЕКТОРСКАЯ БЫСТРО СОШЛА с поезда на вокзале Санта-Фе в Альбукерке. Было восемь часов вечера, и она прибыла на день позже, чем планировала, — но зато это было наверняка безопасней. Она понаблюдала за выходящими из поезда пассажирами — их оказалось около десятка, а потом дождалась, когда поезд отправится дальше в Эль-Пасо. В Денвере Ева оторвалась от двух хвостов и сейчас не обнаружила никаких признаков преследователей. Несмотря на это, она все же прошла пару кварталов вокруг вокзала и, убедившись, что за ней никто не следил, вошла в первую попавшуюся гостиницу — «Коммершиал», — где заплатила шесть долларов аванса, сняв одноместный номер на трое суток. Комната была небольшой и довольно грязной, из окна открывался отличный вид на вентиляционную шахту, но ее все устраивало. Ева оставила в номере чемодан, вернулась на вокзал, села в такси, попросив водителя отвезти ее в «Отель де Варгас», который был выбран местом встречи с первым агентом. «Де Варгас» оказался в десяти минутах ходьбы, в деловом районе города, но после потрясения, пережитого в Денвере, ей требовалось отдышаться. Один город — две гостиницы — стандартный прием, которому Ева научилась в Лайне.

Гостиница «Де Варгас» соответствовала своему претенциозному иностранному названию. Она была пышно разукрашена, имела сто номеров и коктейль-холл. Ева надела кольцо на палец, прежде чем зарегистрироваться и объяснить портье, что ее багаж был утерян в Чикаго и что железная дорога скоро пришлет его.

— Никаких проблем, миссис Далтон, — сказал портье, — мы обязательно сообщим вам сразу же, как он прибудет.

Номер выходил окнами на небольшой декоративный дворик с журчащим фонтаном. Ева приняла душ и спустилась в коктейль-холл, темный и практически пустой. Она заказала коктейль «Том Коллинз» у пухлой официантки в коротком оранжевом платье. Ева не чувствовала себя спокойной, ее мозг работал слишком напряженно. Она грызла орешки, пила свой коктейль и думала, как ей лучше поступить.

Из Нью-Йорка она поехала в Чикаго, где провела ночь, намеренно не сев в поезд, который шел в Канзас-Сити.

Траектория ее поездки по Америке была похожа на брошенный в западном направлении камень, который медленно падал в Нью-Мексико. На следующий день она направилась в Канзас-Сити, пропустила еще один поезд, но теперь на Денвер, и на вокзале ждала три часа следующего. Ева купила газету и прочла на девятой полосе несколько заметок о войне. Немцы подходили к Москве, но зима сдерживала их продвижение — однако Ева не нашла никакой информации о происходившем в Англии. На следующем отрезке своего путешествия, когда поезд подходил к Денверу, она, как обычно, прошлась по вагонам. И заметила хвост на смотровой платформе. Их было двое, они сидели вместе, какая глупая беспечность: сядь преследователи врозь, возможно, она бы их и не заметила. Но Ева уже видела эти два угольно-черных пиджака в Чикаго, как и оба этих галстука, один — цвета жженого янтаря, второй — красно-коричневый. Красно-коричневый был из ткани с ромбовидным рисунком, он напомнил Еве галстук, который она однажды подарила Коле на Рождество, — брат всегда надевал его с бледно-голубой рубашкой, она хорошо помнила это. Ева взяла с него слово, что это будет его «любимый» галстук, и Коля с серьезным видом пообещал ей это. «Это будет всем галстукам галстук, — сказал он, стараясь сохранить на лице серьезное выражение. — Уж не знаю, как тебя благодарить». Именно из-за галстука Ева и запомнила тех, кто следил за ней: молодого человека с выпирающей нижней челюстью и седеющего мужчину постарше с усами. Она прошла рядом с ними и села, глядя в окно: поезд ехал по прериям. В оконном отражении она увидела, как преследователи немедленно разъединились: «выдвинутая челюсть» пошел вниз, а «усатый» сделал вид, что читает газету.

Первоначально Ева планировала направиться из Денвера прямо в Санта-Фе и Альбукерке, но сейчас ей нужно было оторваться от хвоста, следовавшего за ней. Уже не впервые она испытывала благодарность за то, чему научилась в Лайне: поездки с пересадками позволяют легче определить слежку. Никто никогда не выбрал бы такой же маршрут, как она, поэтому случайное совпадение исключалось. «Отделаться от них будет нетрудно, — решила Ева, — поскольку они либо глупы, либо самодовольны, либо и то и другое».

На вокзале в Денвере она оставила свой чемодан в автоматической камере хранения и, выйдя в город, направилась в первый попавшийся многоэтажный универмаг. Там она огляделась по сторонам и стала подниматься по этажам, пока не нашла to, что искала: лифт рядом с лестницей на третьем этаже. У лифта Ева замешкалась, пропуская всех вперед себя, а сама пристально смотрела в сторону торгового зала и зашла в лифт в последнюю минуту. «Усатый» в растерянности оглядывался по сторонам, но он был слишком далеко.

— Пятый, пожалуйста, — сказала Ева лифтеру, но вышла на третьем.

Она постояла за вывешенными платьями у самой двери. Через несколько секунд «усатый» и «выдвинутая челюсть» громко протопали по лестнице, быстро провели глазами по этажу, но ее не увидели. Заметив, что лифт все еще поднимается, они снова понеслись вверх. Через минуту Ева спустилась по лестнице и вышла на улицу. Она запутывала следы, ходя кругами, но нигде их не обнаружила. Она забрала свой чемодан и села на автобус, чтобы доехать до Колорадо-Спрингс за четыре остановки до Санта-Фе. Там она провела ночь в гостинице напротив автовокзала.

В тот вечер Ева позвонила с платного телефона в вестибюле гостиницы. Она положила трубку после трех гудков, позвонила снова, положила трубку после первого гудка и опять набрала номер. Неожиданно ей захотелось услышать голос Ромера.

— «Трансокеанская пресса». Чем могу помочь?

Это был Моррис Деверо. Ева сдержала разочарование, в душе рассердившись, что позволила себе огорчиться из-за того, что трубку взял не Ромер.

— Ты знаешь, кто пригласил меня?

— Да.

— Там было двое непрошеных гостей.

— Это необычно. Догадалась, кто это такие?

— По-моему, местные хвосты.

— Еще более удивительно. Ты уверена?

— Я уверена. Тем не менее я оторвалась от них. Могу я поговорить с боссом?

— Боюсь, нет. Босс уехал домой.

— Домой? — (Это означало в Англию.) — Немного неожиданно.

— Да.

— Мне хотелось бы знать, как себя вести.

— Если все в порядке, я бы продолжал действовать как обычно.

— Хорошо. Пока.

Ева повесила трубку. Это было лишено логики, но по каким-то причинам она ощущала себя более уязвимой, зная, что Ромера отозвали. Продолжай действовать как обычно: пока все в порядке. Ева была согласна с Моррисом: нет никакой причины поступать иначе. Стандартная оперативная ситуация. Она размышляла о том, кем были те двое — ФБР? Ромер говорил, что в ФБР обеспокоены размерами и масштабами британского присутствия. Возможно, это был первый звоночек… Несмотря ни на что, она сменила поезд еще дважды, пока доехала до Альбукерке, поэтому и прибыла на день позже.

Ева вздохнула и заказала еще один коктейль. К ней подошел мужчина и спросил, нельзя ли к ней присоединиться, но он не произнес пароля, видимо, просто хотел познакомиться. Ева ответила, что у нее — медовый месяц и она ждет мужа. Он ушел искать более подходящую кандидатуру. Она допила коктейль и пошла спать, стараясь успокоить себя, как могла. Спала она плохо.

На следующий день Ева гуляла по старому городу, сходила в церковь на рыночной площади, прошлась под гигантскими тополями по парку Рио-Гранде, посмотрела на широкую мутную реку, на подернутые дымкой розовато-лиловые горы и, как с ней часто бывало, удивилась, что оказалась здесь — в этот период своей жизни, в этом городе, в это время. Она пообедала в гостинице «Де Варгас». После обеда в вестибюле к ней подошел портье и предложил экскурсию по университету, поведав ей о том, что «там великолепная библиотека». Ева ответила, что обязательно сходит туда завтра. Вместо этого она села в такси и поехала во второй отель, где легла в своем номере на кровать и весь оставшийся день упорно читала роман Сэма М. Гудфорта «Полая гора».

К шести вечера Ева снова сидела в кабинке коктейль-холла и наслаждалась сухим мартини, когда какой-то мужчина втиснулся на место напротив нее.

— Привет. Рад видеть, что вы так хорошо выглядите.

У него было полное одутловатое лицо, а на галстуке видны были жирные пятна. В руке он держал местную газету, а на голове его была поношенная соломенная шляпа, которую мужчина не снял.

— У меня просто двухнедельный отпуск, — сказала Ева.

— Едете в горы?

— Я предпочитаю морское побережье.

«Пока все идет нормально», — подумала она и сказала:

— У вас есть что-нибудь для меня?

Он подчеркнуто положил газету на соседнее с собой место. «Очень в духе БЦКБ, — подумала она. — Как же нам нравится подбрасывать газеты — ведь газета может быть у каждого. Простенько».

— Поезжайте в Лас-Крусис. С вами свяжется человек по имени Рауль. В гостинице «Аламогордо инн».

— Как долго мне там находиться?

— Пока не появится Рауль. Приятно было с вами поговорить.

Он вылез из кабинки и ушел. Ева протянула руку и взяла газету. Внутри был коричневый пакет, заклеенный липкой лентой. Она поднялась в свою комнату, села и разглядывала пакет в течение десяти минут, потом вскрыла и обнаружила там карту Мексики с печатным заголовком: LUFTVERKEHRSNETZ VON MEXIKO. HAUPTLINEN.[37]

Она позвонила в «Трансокеанскую прессу».

— Шалфей, привет. — Это был Ангус Вульф — Ева очень удивилась, услышав его голос.

— Привет.

— Полуночничаешь?

— Типа того, — сказал он. — Как тебе в гостях?

— Интересно. Я встретилась, но то, что мне подарили, меня особенно заинтриговало. Я бы назвала это некондиционным товаром.

— Я лучше позову ответственное лицо.

На линии появился Деверо.

— Некондиционный товар?

— Не скажу, что так уж бросается в глаза, но и много времени, чтобы это заметить, не потребуется.

Карта выглядела профессиональной и официальной и была напечатана в четыре цвета: черный, белый, синий и красный. Мексика была разделена на четыре зоны — Gau 1,2, 3 и 4, а синие линии между красными названиями городов означали воздушные трассы: от Мексико-сити до Монтеррея и Торреона; от Гвадалахары до Чиуауа; и так далее. Наибольшее подозрение вызывали линии, протянувшиеся за границы Мексики: одна — на юг «für Panama» и две — на север «für San Antonio, Texas» и «für Miami, Florida». «В чем же тут подвох?» — призадумалась Ева. Особенно ее беспокоили ошибки: вместо HAUPTLINEN должно было быть правильно написано HAUPTILINIEN, а вместо «für» (в смысле «на», что было неверно) должен был стоять предлог «nach» — «nach Miami, Florida». На ее взгляд, первое положительное впечатление быстро исчезало благодаря этим недочетам. Допустим, орфографические ошибки можно объяснить тем, что наборщик не знал немецкого (возможно, карта печаталась в Мексике), но такие ошибки вкупе с территориальными амбициями, заключенными в авиамаршрутах, показались ей слишком явным браком — нужно было очень постараться так сделать.

— Ты уверен, что это наш продукт? — спросила она у Деверо.

— Да, насколько мне известно.

— Не можешь ли ты передать боссу мои соображения, а я перезвоню потом?

— Ты едешь дальше?

— Да, но теперь очень осторожно.

— А куда?

— В местечко под названием Лас-Крусис, — выпалила она и тут же подумала: «Зачем это я так разоткровенничалась? Теперь слишком поздно».

Ева повесила трубку, подошла к стойке портье и спросила, где можно взять машину напрокат.

Чтобы попасть в Лас-Крусис, нужно было свернуть на юг с шоссе № 85 и ехать почти двести двадцать миль по старой Camino Real,[38] тянувшейся вдоль долины реки Рио-Гранде до самой Мексики. Большую часть пути это была довольно широкая щебеночная дорога, с бетонным покрытием на некоторых отрезках, и Ева уверенно, с хорошей скоростью вела взятый напрокат «кадиллак» желтовато-коричневого цвета с откидным верхом, который она даже и не подумала опустить. Двигаясь на юг, она почти не смотрела по сторонам, но тем не менее различала суровые горные хребты, тянувшиеся с востока на запад, ranchitos[39] с клочками полей, где росли дыни и кукуруза, гроздьями скапливавшиеся у реки то там, то тут; с дороги ей были видны каменистые участки пустыни и пласты лавы знаменитого jornada del muerte[40] — земля за речной долиной была твердой и сухой.

Ева добралась до Лас-Крусиса ближе к вечеру и поехала по центральной улице, в поисках гостиницы «Аламогордо инн». Эти городки уже стали ей хорошо знакомы, после того как она проехала с полдюжины таких же или похожих на это мест, двигаясь на юг: Лос-Лунас, Сокорро, Хэтч — все они слились в единый образ провинциального штата Нью-Мехико. После глинобитных ранчо шли бензоколонки и авторемонтные мастерские, затем аккуратные окраины, потом склады, зернохранилища и мукомольные предприятия. В каждом городке были своя главная улица с неоновой рекламой и пестрыми витринами магазинов, пешеходные дорожки в тени навесов, пыльные машины, косо припаркованные по обеим сторонам дороги. Лас-Крусис не являлся исключением: здесь имелись свой «Вулворт», ювелирная лавка с тускло мерцающим пластиковым «драгоценным» камнем размером с футбольный мяч, вывески «Обувь от Флёрсхайма», «Кока-кола», «Мебель Либерти», аптека и банк. В конце улицы, напротив небольшого парка с развесистыми тополями, виднелся бетонный фасад гостиницы «Аламогордо инн».

Ева поставила машину на стоянку и вошла в вестибюль. Там стоял трехместный диван, покрытый потрескавшейся кожей; пара вентиляторов под потолком разгоняла воздух; на деревянном полу лежали вытертые индийские ковры. Кактус, опутанный паутиной, стоял в урне с песком, утыканной окурками, под вывеской с надписью: «Нечего раздумывать. У нас электрическое освещение в каждом номере». Портье, молодой человек с безвольным подбородком, в рубашке, ворот которой был на три размера больше его шеи, с любопытством посмотрел на Еву, когда она поинтересовалась, можно ли снять номер.

— Вы уверены, что вам нужна именно эта гостиница? — кротко спросил он. — Сразу за городом есть отели гораздо лучше.

— Меня и ваша вполне устраивает, спасибо, — сказала она. — Где здесь можно перекусить?

— У входа направо — ресторан, налево — закусочная, — ответил он.

Ева выбрала закусочную и заказала гамбургер. В заведении было пусто: две седые женщины стояли за стойкой, меланхоличный индеец со строгим красивым лицом мел пол шваброй. Ева съела гамбургер и выпила кока-колу. На нее напала странная инерция, почти ощутимая тяжесть, как будто земля прекратила вращаться, и только шуршание швабры о цементный пол отмечало движение времени. Где-то в задней комнате по радио играли джаз, и Ева подумала: «Что я здесь делаю? Что мне готовит судьба?» Она почувствовала, что может сидеть в этой закусочной в Лас-Крусисе целую вечность — индеец будет мести пол, гамбургер останется съеденным наполовину, джаз будет продолжать играть. Ева позволила этому состоянию продлиться, погружаясь в него, находя этот вечерний застой странным образом успокаивающим, зная: любое ее последующее действие неизбежно приведет в движение новую последовательность событий, неподконтрольную ей. Лучше насладиться этим недолгим покоем, в котором безраздельно царит апатия.

Ева прошла к телефону-автомату, в маленькую кабинку рядом с полками, заставленными консервными банками, и позвонила в «Трансокеанскую прессу». Трубку взял Деверо.

— Могу я поговорить с боссом? — спросила она.

— К сожалению, нет. Но я говорил с ним вчера вечером.

— И что он сказал?

Еве почему-то казалось, что Ромер сейчас находился в одной комнате с Деверо — но она прогнала эту абсурдную мысль.

— Он говорит, что тебе самой решать. Это твое задание. Если хочешь уехать — уезжай. Если хочешь сменить пластинку — смени. Он сказал, чтобы ты опиралась на свои инстинкты.

— Ты сказал ему, что я думаю относительно подарка?

— Да, он проверил. Это — наш продукт, и они захотят, чтобы он был здесь.

Ева повесила трубку и глубоко задумалась. Итак, все зависело от нее. Она медленно направилась к «Аламогордо» по теневой стороне улицы. Мимо проехал большой грузовик с массивными бревнами, за ним — довольно симпатичный красный автомобиль-купе, в котором спереди сидели мужчина и женщина. Ева остановилась и оглянулась: несколько мальчишек болтали с девочкой на велосипеде. Но у Евы было странное ощущение, что за ней наблюдают — хотя она и понимала, что это невозможно. Она прошла дальше и несколько минут посидела в небольшом парке, почитала путеводитель, чтобы прогнать «демонов» из своей головы. Город Лас-Крусис — в переводе с испанского «Кресты» — был назван так потому, что в XVIII веке местные жители, индейцы из племени апачей, убили группу странников, которые направлялись в Чиуауа, после чего на их могилах поставили высокие кресты. Она надеялась, что это не дурной знак.

Красная машина-купе снова проехала мимо: на этот раз мужчины не было — за рулем сидела женщина.

Нет, она вела себя нервно, наивно и непрофессионально. Если ее что-то беспокоило, то на это существовала соответствующая процедура, которой и полагалось следовать. Это было ее задание. Ромер сказал, чтобы она опиралась на свои инстинкты. Хорошо — она так и поступит.

Ева вернулась в «Аламогордо» и выехала на машине по Меса-роуд в сторону колледжа штата, где нашла новый мотель, о котором было сказано в путеводителе — «Месила мотор лодж». Она сняла отдельный домик в конце дорожки с деревянным покрытием и спрятала карту сзади шкафа под планкой, которую отодвинула пилкой для ногтей. Посыльный, провожавший Еву к домику, рассказал, что гостинице всего год. Вокруг все пахло новизной: креозотом, шпаклевкой, стружкой. Домик оказался чистым и выглядел современно, мебель была светлая без всяких украшений. Почти абстрактная картина, изображавшая мексиканскую деревушку, висела над письменным столом, в тон ей были корзина с завернутыми в целлофан фруктами, маленькая юкка в терракотовом горшке, блокнот и набор для письма: бумага, конверты, почтовые открытки и с полдюжины карандашей с монограммой мотеля. Посыльный пояснил, что все это бесплатно, подарок от гостиницы. Ева сделал вид, что это ее очень обрадовало. Оставшись одна, Ева вынула из конверта две тысячи долларов и спрятала оставшиеся деньги вместе с картой.

Она поехала назад в Лас-Крусис, поставила машину за гостиницей и вошла в вестибюль. На диване сидел мужчина, одетый в бледно-голубой хлопчатобумажный костюм. У него были светло-русые волосы и необычное розовое лицо. «Почти альбинос», — подумала Ева. В своем бледно-голубом костюме он выглядел большим ребенком.

— Привет, — произнес мужчина, вставая. — Рад, что вы выглядите так хорошо.

— Я только что из двухнедельного отпуска.

— В горах?

— Я предпочитаю морское побережье.

Он протянул руку, и она пожала ее. У него был приятный с хрипотцой голос.

— Я — Рауль. — Он повернулся к портье. — Эй, сынок, здесь можно что-нибудь выпить?

— К сожалению, нет.

Они вышли на улицу и минут пять безуспешно искали бар.

— Мне нужно выпить пива, — сказал Рауль.

Он зашел в алкогольный магазин и вышел, держа в руке банку пива в коричневом бумажном пакете. Они отправились в парк и сели на скамейку под тополями. Рауль достал из кармана открывалку, вскрыл пиво и стал пить жадными глотками, не вынимая банку из пакета.

«Я навсегда запомню этот парк в Лас-Крусисе», — подумала Ева.

— Извините, — сказал он, отрыгивая со свистящим звуком. — Я умирал от жажды.

Ева заметила, что хрипоты в его голосе поубавилось.

— А водой мне не напиться, — пояснил он.

— Были проблемы, — сказала Ева. — Задержка.

— Да ну? — Неожиданно он изменился в лице, стал выглядеть недовольным. — Никто мне ничего не сказал.

Рауль встал, подошел к урне и бросил туда пакет с пивной банкой. Потом распрямился, упер руки в бока и осмотрелся с таким видом, будто его подставили.

Ева открыла сумочку так, чтобы ему были видны деньги. Он быстро подошел и сел рядом с ней. Она передала Раулю пачку банкнот.

— Две тысячи. Остальные — на следующей неделе.

— Ах, даже так? — Рауль не смог скрыть удивления и радости.

«Он не ожидал денег, — подумала Ева. — Что здесь происходит?»

Рауль запихнул деньги в карман пиджака.

— Когда на следующей неделе?

— С вами свяжутся.

— О'кей, — сказал он, вставая снова. — Увидимся. — И неспешно удалился.

Ева подождала пять минут, все еще проверяя, не наблюдает ли кто за ней. Затем пошла по главной улице и зашла в «Вулвортс», где купила пачку салфеток. Потом свернула в узкий переулок между банком и конторой агентства недвижимости и быстро пошла обратно по тому же пути. Ничего. Прежде чем снова направиться в «Аламогордо» и расплатиться («Деньги не возвращаем, извините»), она совершила еще несколько маневров, убеждаясь в том, что на хвосте у нее никто не висит.

Ева снова поехала в «Месила мотор лодж». Наступали сумерки, солнце уже коснулось вершин гор на востоке, обведя ярко-оранжевой каймой их темные расщелины. Завтра она вернется в Альбукерке, где сядет на самолет до Далласа, а оттуда — прямо домой, чем скорее, тем лучше.

Ева поужинала в ресторане гостиницы: заказала себе бифштекс (твердый, не разжевать), суп-пюре из шпината (принесли холодным) и бутылку пива («У нас нет вина, мэм»). В зале было еще несколько человек: пожилая чета с путеводителями и картами; дородный мужчина, который разложил перед собой газету и уткнулся в нее, не поднимая головы; и нарядно одетое мексиканское семейство с двумя молчаливыми, хорошо воспитанными девочками.

Ева в одиночестве возвращалась в свой домик по дорожке, думая о том, одобрил бы Ромер то, как она следовала подсказкам своих инстинктов. Она посмотрела на звезды и ощутила на коже холодок пустыни. Где-то залаяла собака. Ева внимательно посмотрела на другие домики, прежде чем открыть свою дверь: никаких новых машин, все учтено. Она повернула ключ и толчком открыла дверь.

На ее кровати, широко расставив ноги, сидел мужчина. В руке у него был револьвер, направленный ей прямо в лицо.

— Закрой дверь, — сказал незнакомец с сильным мексиканским акцентом. — Встань вон туда.

Он поднялся с кровати. Это был высокий плотный мужчина со свешивавшимся через ремень брюхом и длинными густыми усами, торчавшими в стороны. Одет он был в костюм тускло-зеленого цвета.

Следуя его приказу, Ева прошла по комнате под дулом его револьвера, в ее сознании вспыхивали вопросы, на которые не находилось ответов.

— Где карта? — спросил он.

— Что? Кто? — Ей показалось, что он спросил о чем-то другом.

— Карта. — Разобрать его действительно было трудно. Он говорил нечленораздельно и брызгал слюной.

Оглядев комнату, Ева поняла, что в домике и в ее чемодане что-то искали. Подобно какой-то сверхмощной вычислительной машине, ее мозг перебирал все причины и возможные последствия происходящего. Почти сразу же Ева поняла, что карту следовало отдать.

— Карта в шкафу, — сказала она, направляясь туда.

Послышался щелчок взводимого курка.

— Я не вооружена. — Ева жестом попросила разрешения двигаться дальше, после того, как мужчина кивнул, залезла рукой в щель между шкафом и стеной и, достав карту и оставшиеся три тысячи долларов, передала все ему. Что-то в том, как мексиканец взял их и проверил, держа Еву на прицеле, заставило ее подумать, что это был простой полицейский. Обыск был для него привычным делом, он держался очень спокойно. Он положил карту и деньги на стол.

— Раздевайся.

Пока Ева раздевалась, ее затошнило.

«Нет, только не это, — думала она. — Пожалуйста, не надо».

У нее появилось ужасное предчувствие: он был совершенно не похож на Рауля или на того человека в Альбукерке — все это заставляло Еву думать, что она скоро умрет.

— О'кей, хватит. — Она осталась в лифчике и трусиках. — Одевайся. — В его голосе не было ни плотоядности, ни похоти.

Мексиканец подошел к окну и отодвинул занавеску. Ева услышала, что где-то невдалеке завели мотор, машина подъехала к домику и остановилась. Хлопнула дверь, мотор продолжал работать. Значит, был еще кто-то. Никогда в жизни она так быстро не одевалась. При этом Ева думала: «Не паникуй, помни, чему тебя учили. Может быть, ему нужна всего лишь карта».

— Положи карту и свои деньги в сумочку, — приказал мужчина.

У Евы свело горло и стало тесно в груди. Она старалась не думать о том, что могло произойти дальше, но внезапно до нее дошел ужасный смысл его приказа. Этому человеку не нужны были ни карта, ни деньги — ему требовалась сама Ева: она была его добычей.

Ева подошла к столу.

Почему она отказалась от предложения Ромера взять с собой пистолет? Ладно, сейчас уже нет никакого смысла думать об этом. Но ведь Лукас сказал, что это — простое курьерское задание. Ромер не верил в оружие или в приемы самозащиты: у тебя есть зубы и ногти, говорил он, и твои животные инстинкты. Но сейчас ей требовалось нечто большее, чем это. Хоть какое-то оружие.

Она положила карту и три тысячи долларов в сумочку, а мексиканец попятился к двери. Постоянно держа Еву на мушке, он открыл дверь и выглянул наружу. Она пошевелилась. Всего одна секунда была в распоряжении Евы, и она ею воспользовалась.

— Пошли, — сказал мужчина, увидев, что она поправляет гребень на волосах. — Нашла время.

Он взял Еву под руку, уперев дуло револьвера ей в бок, и они пошли к машине. Невдалеке на крыльце другого домика играли девочки-мексиканки — они не обратили никакого внимания ни на Еву, ни на ее сопровождающего.

Он втолкнул ее в автомобиль и заставил пролезть за руль, а сам сел рядом. Фары были включены. Человек, доставивший машину, исчез без следа.

— Поезжай, — велел мексиканец, вытянув руку вдоль переднего сиденья так, что дуло револьвера уперлось Еве под ребра. Она включила скорость, и они медленно отъехали от «Месила мотор лодж».

Когда они выехали с территории мотеля и свернули на дорогу, которая вела в Лас-Крусис, Ева заметила, что ее похититель подал знак — махнул, поднял вверх большой палец — кому-то, кто стоял в тени на обочине под тополем. Она взглянула туда, и ей показалось, что там стояли двое, возле машины с потушенными огнями. Машина была похоже на автомобиль-купе, но было слишком темно, чтобы разглядеть, какого она цвета. Они проехали мимо, и мексиканец приказал дальше следовать через Лас-Крусис, выехать на дорогу № 80, а с нее свернуть на шоссе, которое вело в Техас.

Они ехали по дороге № 80 с полчаса. Сразу после того, как Ева увидела щит с надписью «Берино», он приказал ей свернуть направо, на покрытую гравием дорогу с указателем на Леопольд. Дорога явно нуждалась в ремонте, машину подбрасывало и трясло на ухабах и выбоинах, и револьвер мексиканца больно упирался Еве в бок.

— Тише, — сказал он.

Ева сбросила скорость до почти пятнадцати километров в час. Затем они проехали еще чуть-чуть, и он приказал ей остановиться.

Они встали у крутого изгиба дороги, свет фар освещал участок, покрытый низкорослым кустарником с каменистым грунтом, который пересекала глубокая канава, похожая на высохшее русло ручья.

Ева сидела на водительском месте, чувствуя, как адреналин волной поднимается по всему телу. В голове было исключительно ясно. Ева понимала, что скорее всего жить ей осталось одну-две минуты. «Доверяй своим животным инстинктам». Она точно знала, что ей нужно сделать.

— Выходи из машины, — приказал мексиканец. — Нам тут надо кое с кем встретиться.

«Врет, — подумала Ева. — Он просто не хочет, чтобы я поняла, что это — конец пути».

Левой рукой она взялась за дверной замок, а правой поправила выбившийся локон за ухо. Естественный, чисто женский жест, почти рефлекс.

— Выключи фары, — велел мужчина.

Но ей нужен был свет.

— Послушайте, — сказала Ева, — у меня есть еще деньги.

При этом пальцы ее правой руки, которыми она поправляла прическу, коснулись резинки на конце карандаша, спрятанного в пучке волос сзади, — одного из той самой полудюжины новых заточенных фирменных карандашей, что вместе с блокнотом, набором писчей бумаги и почтовыми открытками дарили в мотеле клиентам. Это были новые, остро отточенные карандаши с выдавленным золотом названием гостиницы «Месила мотор лодж, Лас-Крусис». Ева успела схватить и засунула себе в волосы этот карандаш, когда мексиканец на секунду выглянул за дверь, проверяя, на месте ли машина.

— Я могу достать вам еще десять тысяч, — сказала она. — Запросто. В течение часа.

Он усмехнулся.

— Вылезай.

Ева выхватила из волос острый карандаш и воткнула его в левый глаз мексиканца.

Карандаш вошел мягко и моментально, без нажима, почти на всю свою пятнадцатисантиметровую длину. Наконечник с резинкой на два с половиной сантиметра выступал из проткнутого желе левого глаза. Крови не было. По абсолютной неподвижности противника Ева немедленно догадалась, что он мертв.

Ева выключила фары и вышла из машины. Она дрожала, но не сильно, поскольку понимала, что сама только что чудом избежала смерти, так что выбора у нее не было. Ева не чувствовала ни страха, ни ужаса оттого, что убила человека. Она заставила себя не думать на эту тему и постаралась сосредоточиться. «Что теперь? Что делать дальше? Убежать? Возможно, не поздно еще что-то спасти. Ну же, напряги мозги, — говорила она себе, — думай, Ева, думай».

Она снова забралась в машину и проехала в ней несколько метров по дороге, миновала заросли деревьев, после чего остановилась и выключила фары. Сидя в темноте рядом с мертвым мексиканцем, она методично просчитывала варианты. Включив внутренний свет над зеркалом заднего вида, Ева с помощью носового платка, чтобы не оставить отпечатков пальцев, взяла револьвер, распахнула полу пиджака мексиканца и вложила оружие в кобуру под мышкой. Из его раны все еще не вытекло ни капельки крови — просто конец карандаша торчал из немигающего глаза.

Ева проверила его карманы и нашла бумажник и удостоверение на имя Луиса де Бака, младшего инспектора полиции. Там было также немного денег, письмо и чек из скобяной лавки в Сьюдад-Хуарес. Все это она положила обратно. Ее убийцей должен был стать мексиканский полицейский: это казалось лишенным всякого смысла. Ева снова выключила свет, продолжая думать: какое-то время ей ничего не грозило, она понимала это, сейчас легко можно скрыться тем или иным способом, нужно только замести следы.

Ева снова вышла из машины и принялась ходить вокруг нее, размышляя и составляя в уме план. Месяц на небе почти не светил, становилось холодно. Она обхватила руками грудь и присела: мимо нее по дороге в сторону Леопольда прогромыхал грузовик. Свет его фар не достал ее. У Евы постепенно начал формироваться план, и она прокручивала его в голове, по нескольку раз возвращаясь к одним тем же вопросам, возражая самой себе, взвешивая все за и против.

В багажнике обнаружились банка масла, веревка и лопата. В бардачке лежали фонарь, сигареты и жевательная резинка. Похоже было, что Луис де Бака приехал на собственной машине.

Ева прошла несколько шагов в сторону Леопольда до поворота дороги и обнаружила, посветив фонарем, что сухое русло в этом месте образовало глубокий колодец, до дна тут было метров шесть. Ева завела машину, включила фары и подъехала к самому краю, газуя так, что колеса вовсю разбрасывали гравий в стороны. Остановив автомобиль, она поставила его на ручной тормоз. Потом осмотрела все еще раз, взяла сумочку и вышла из машины, сняв ее с «ручника». Автомобиль медленно двинулся вперед, а Ева подталкивала его сзади. Машина перекатилась через край обрыва и носом полетела вниз, раздался глухой удар и лязг металла. По звону осколков девушка догадалась, что вылетело ветровое стекло.

Светя фонарем, она спустилась к разбитому автомобилю. Одна фара еще горела, капот согнулся и открылся. Пахло вытекающим из бака бензином, машина накренилась на сорок пять градусов в сторону пассажирского места. Ей удалось рывком открыть дверь водителя и поставить рычаг передачи на четвертую скорость. Во время падения Луис де Бака упал вперед и разбил лоб об инструментальную панель. Тонкая струйка крови стекала теперь из его глаза прямо на усы. Усы намокли, и кровь сочилась на рубашку. Ева оттащила его на водительское место, заметив при этом, что одна нога у него выглядела сломанной, поскольку торчала под каким-то странным углом. «Очень кстати», — подумала Ева.

Она достала из сумочки карту и осторожно оторвала от угла большой кусок со словом «LUFTVERK» и стрелками, указывающими на Сан-Антонио и Майами. Затем Ева убрала карту, достала ручку и, разложив оторванный кусок на капоте, написала на нем по-немецки: «Wo befinden sich die Ölreserven für den transatlantischen Verkehr?»[41] и «Der dritte Gau scheint zu gross zu sein».[42] На полях она написала несколько чисел: 150 000 + 35 000 = 185 000, и несколько бессмысленных сочетаний букв и цифр: LBF/3, XPD 77, после чего потерла бумагу о запачканную кровью рубашку де Бака, скомкала ее и подсунула полицейскому в правый ботинок. Ева положила в бардачок под дорожную карту три тысячи долларов и руководство по эксплуатации автомобиля. Потом вытерла своим платком все поверхности, в том числе и руль, а особенно тщательно — рукоятку переключения скоростей. Наконец она подняла де Бака и прислонила его к рулю так, чтобы ей было видно его лицо. Сейчас предстояло сделать самое тяжелое, но она так увлеклась инсценировкой несчастного случая, что действовала почти автоматически, не задумываясь, по-деловому. Набросав на тело осколков ветрового стекла, Ева отломила щетку дворника, оторвав от нее резиновую полоску.

Потом она вынула из глаза убитого карандаш. Он вышел легко, как по маслу, и тут же из глазницы хлынула кровь и потекла по веку. Ева воткнула отломанный дворник в рану и отошла. Она оставила дверь открытой, проверив все в последний раз при свете фонаря. Потом взяла сумочку, вскарабкалась по обрыву и направилась в сторону дороги № 80. Пройдя с километр, она сошла с дороги и закопала остатки карты, фонарь и карандаш под камнем. Ева видела свет фар на шоссе и огни на главной улице Бердино. Она снова пошла. Было ясно, что делать дальше: сейчас она позвонит в полицию и, не называя себя, расскажет о машине, упавшей с обрыва между дорогой № 80 и Леопольдом. Затем расплатится в мотеле по счету и поедет по ночной дороге в Альбукерке. Казалось бы, Ева сделала все, что могла, но, входя на заправку «Тексако» на окраине Бердино, она продолжала повторять про себя: «Нужно смотреть правде в лицо: кто-то, каким-то образом меня предал».

10

Встреча с Лукасом Ромером

Я СТОЯЛА ПЕРЕД ПОРТРЕТОМ Лукаса Ромера работы Дэвида Бомберга не меньше двадцати минут. Интересно, как выглядел этот человек, когда моя мать встретила его в 1939 году? Мне самой встреча с Ромером предстояла в 1976-м. Безусловно, он очень изменился, но какие-то характерные детали наверняка остались.

Портрет был написан, очевидно, в натуральную величину. Черная деревянная рама, простая и широкая, заставляла небольшую картину выглядеть более солидно, хотя вообще-то ее засунули куда-то в коридор на верхнем этаже Национальной портретной галереи. В данном случае художник был явно важнее модели: таблички на стене рассказывали только о Дэвиде Бомберге. О том, кто был изображен на портрете, говорилось лишь: «Лукас Ромер, друг художника», ниже шла дата — предположительно 1936 год — то есть за три года до того, как Ромер встретил Еву Делекторскую.

Картина была этюдом, о чем можно было судить по гладким густым мазкам. Возможно, этот этюд потом планировалось доработать, сделать его более выразительным, но Ромеру было недосуг позировать. Картина мне показалась очень неплохой — в ней был характер, хотя я, разумеется, и не могла судить, насколько портрет похож на оригинал. Лукас Ромер на холсте смотрел на зрителя в упор выразительным взглядом. У него были блеклые серо-голубые глаза, рот энергичный, но с некоторой ухмылкой, что отражало нежелание Ромера позировать, его нетерпеливое стремление покончить с этим неподвижным сидением. Волосы уже начали редеть, как и рассказывала мне мать; на нем были белая рубашка, синий пиджак, почти в тон его глазам, и трудно поддающийся описанию зеленовато-бежевый галстук. Внутри рамы поместился только узел этого галстука.

Бомберг выделил голову густым черным мазком, в результате чего добился определенного эффекта, заставлявшего глаз концентрироваться на том, что было изображено внутри этой границы. Стиль письма был свободным: синие, зеленовато-голубые, зеленовато-желтые, свежие розовые, коричневые и угольно-черные тона, — и все это сочетание ради того, чтобы показать цвет кожи Ромера и его уже выступившую густую щетину. Мазки кисти широкие, импульсивные, уверенные, жирные. Я моментально почувствовала личность — сильную, возможно, высокомерную — хотя не исключено, что тут сыграло свою роль то, что я уже знала об этом человеке. Большие припухлые глаза, заметный нос; пожалуй, единственный признак слабости — полные, довольно вялые губы, поджатые от временной необходимости терпеть. Забияка? Излишне самонадеянный интеллектуал? Сложная художественная натура? Кстати, вполне возможно, что нужно обладать всеми этими качествами, чтобы стать профессиональным контрразведчиком, ведущим за собой целую шпионскую команду.

Я направилась по коридору портретной галереи в дамский туалет и привела себя в порядок перед зеркалом. Что говорил этот портрет о модели? Я внимательно посмотрела на себя. Волосы распущенные, густые, длинные и недавно вымытые. Губы подкрашены бледно-розовой помадой, а глаза подведены обычной темной тушью. На мне в тот день были совсем новый черный брючный костюм с нарочито белой строчкой по шву и накладными карманами и туфли на платформе. Я и так приличного роста, но сегодня мне хотелось быть по-настоящему высокой. И мне показалось, что я чертовски симпатична. Потертый кожаный портфель, по моему ощущению, вносил в картину приятный диссонанс.

Я пошла по Трафальгарской площади в сторону Пэлл-Мэлла, а потом, срезав угол, свернула на Сент-Джеймс-скуэр, попала в сеть улочек между площадью и Джермин-стрит, где и отыскала «Бриджес». Дверь была самая обычная: блестящая черная — никакой таблички, просто номер — с окном ажурной работы, украшенным немыслимыми завитушками. Я позвонила в медный колокольчик, и меня впустил привратник в темно-синей ливрее с красными петлицами. Он посмотрел на меня очень подозрительно. Я сообщила ему, что у меня назначена встреча с лордом Мэнсфилдом, и он удалился в какое-то помещение, напоминавшее стеклянную телефонную будку, чтобы справиться в журнале.

— Руфь Гилмартин, — сказала я. — В шесть часов.

— Пожалуйста, сюда, мисс.

Я последовала за этим человеком по широкой винтовой лестнице, уже понимая, что скромный вход скрывал просторное здание элегантных георгианских пропорций. На втором этаже мы прошли мимо читального зала — глубокие диваны, потемневшие от времени портреты, несколько стариков, читающих журналы и газеты, потом бар — несколько выпивающих стариков, дальше столовая, где молоденькие девушки в черных юбках и белых накрахмаленных блузках накрывали к обеду. Мне показалось, что присутствие в этом здании женщины, которая не являлась бы прислугой, было очень необычным явлением. Затем мы еще раз завернули за угол и пошли по коридору мимо гардеробной и мужского туалета (запах дезинфицирующего средства, звук воды, через промежутки времени журчащей в писсуарах), из которого появился старик с тростью и, увидев меня, изобразил на лице почти комичное удивление.

— Добрый вечер, — поздоровалась я с ним, чувствуя, что становлюсь одновременно и спокойнее, и злее. Злее — поскольку поняла со всей очевидностью, что здесь происходило; спокойнее — поскольку стало ясно, что Ромер не понимал, что все это не только не сработает, но и окажет противоположное действие. Мы в третий раз свернули за угол и подошли к двери с надписью «Дамская гостиная».

— Лорд Мэнсфилд встретится с вами здесь, леди, — сказал привратник, открывая дверь.

— А вы уверены, что я леди? — вырвалось у меня.

— Прошу прощения, мисс?

— Ах, забудьте.

Я решительно прошла мимо него в эту самую дамскую гостиную. Это была тесная, дешево обставленная комната, где пахло шампунем для ковров и мебельным лаком — было очевидно, что комнатой практически не пользовались. На окнах висели ситцевые занавеси, а на стенных канделябрах — красновато-коричневые шторы с бахромой ярко-оранжевого цвета; целый набор никем не читанных дамских журналов — «Дом и сад», «Женский журнал» и, конечно же, «Леди» — был разложен веером на кофейном столике; паучник умирал от жажды в горшке на каминной полке над пустым камином.

Привратник удалился, и я передвинула самое большое кресло на несколько футов — так, чтобы единственное окно оказалось за его спинкой; мне хотелось, чтобы свет падал на кресло сзади, тогда мое лицо оставалось бы в тени, а лучи летнего заходящего солнца освещали бы Ромера. Я открыла портфель и достала блокнот и ручку.

Прошло пятнадцать минут, двадцать, двадцать пять. Я, конечно, поняла, что опоздание было преднамеренным, но даже обрадовалась этому. Сам факт того, что я ждала кого-то столь долго, был так необычен для меня, что мог служить доказательством: на самом деле, я довольно сильно нервничала перед встречей с этим человеком — человеком, который занимался любовью с моей матерью, который завербовал ее, который «вел» ее, если можно было так выразиться, и которому она однажды призналась в любви промозглым днем 1941 года на Манхэттене. Я, возможно, впервые почувствовала, что Ева Делекторская становилась для меня реальностью. Но чем дольше Лукас Ромер заставлял меня ждать, чем больше он пытался запугать меня в этом бастионе престарелой сиятельной мужественности, тем сильнее меня охватывала злость, а следовательно, я становилась менее опасной.

И вот наконец привратник отворил дверь: за ним неясно вырисовалась фигура.

— Мисс Гилмартин, ваша светлость, — объявил привратник и удалился.

Ромер вошел легко, с улыбкой на худом морщинистом лице.

— Извините, что заставил вас так долго ждать, — сказал он скрипучим и слегка хриплым голосом, как будто его гортань была забита полипами. — Так много утомительных телефонных звонков. Лукас Ромер. — Он протянул руку.

— Руфь Гилмартин, — представилась я, вставая и выравниваясь с ним ростом, пытаясь изобразить одно из самых крепких в своей жизни рукопожатий, стараясь не глазеть на лорда в упор, не таращить глаза, хотя мне очень хотелось бы внимательно посмотреть на него в течение нескольких минут через зеркало, прозрачное только с одной стороны.

Лукас Ромер был одет в отлично пошитый однобортный темно-синий костюм, рубашку кремового цвета. Под ней виднелся темный, красно-коричневый трикотажный галстук. Его улыбка оказалась такой же белоснежной и безукоризненной, какой ее и описывала моя мать, только теперь в глубине его рта золотом блестел дорогой мост. Лорд Мэнсфилд был плешив, довольно длинные, смазанные маслом волосы над его ушами были зачесаны прилизанными прядями. Несмотря на свою стройность, он слегка сутулился. Привлекательность, которой он когда-то отличался, все еще просматривалась в этом семидесятисемилетнем человеке призрачным воспоминанием: при определенном освещении было бы трудно определить его возраст — Лукас Ромер был, по-моему, все еще симпатичным пожилым человеком. Я уселась в передвинутое мною кресло, пока он сам не захотел сесть туда или жестом не пригласил меня сесть в другое место. Ромер выбрал себе место как можно дальше от меня и спросил, не хочу ли я чаю.

— Я бы не возражала и против чего-нибудь алкогольного, — сказала я, — если, конечно, такое позволено в дамской гостиной.

— Да, разумеется, — ответил он. — Здесь, в «Бриджесе», мы очень терпимы.

Он потянулся и нажал на электрический звонок на краю кофейного столика, и тут же, почти мгновенно, официант в белой тужурке появился в комнате с серебряным подносом под мышкой.

— Что вы будете пить, мисс Мартин?

— Гилмартин.

— Извините меня — старческое слабоумие — мисс Гилмартин. Что вы предпочитаете?

— Виски с содовой, пожалуйста. Большую порцию.

— А здесь маленьких и не подают.

Он повернулся к официанту.

— Для меня — томатный сок, Борис. Немного сельдерейной соли и без «вустера». — И пояснил мне: — У нас есть только сорта «Джей энд Би» и «Беллз».

— В таком случае «Беллз». — Я и понятия не имела, что такое «Джей энд Би».

— Слушаюсь, ваша светлость, — ответил официант и вышел.

— Должен сказать, что я ждал этой встречи, — произнес Ромер с явным лицемерием. — В моем возрасте чувствуешь себя совершенно забытым. А тут вдруг звонят из газеты и просят об интервью. Неожиданно, но приятно. «Обсервер», не так ли?

— «Телеграф».

— Великолепно. А кто, между прочим, ваш редактор? Вы знаете Тоби Литтон-Фрая?

— Нет, я работаю с Робертом Йорком, — ответила я быстро и спокойно.

— Роберт Йорк… Я позвоню Тоби и спрошу о нем. — Он улыбнулся. — Мне было бы интересно знать, кто будет вас править.

Принесли наши напитки. Борис подал их на бумажных подставках вместе с дополнительным блюдцем с орешками.

— Убери это, Борис, — велел Ромер. — Виски и орешки — нет, нет, нет. — Он ухмыльнулся. — Когда они только научатся?!

Стоило официанту уйти, как настроение лорда Мэнсфилда моментально переменилось. Мне трудно точно определить почему, но притворное обаяние и учтивость Ромера, казалось, покинули комнату вместе с Борисом и орешками. Улыбка все еще оставалась, но притворство исчезло: взгляд был прямой, любопытный и слегка враждебный.

— Если не возражаете, мисс Гилмартин, то прежде чем мы начнем наше очаровательное интервью, мне бы хотелось задать вам один вопрос.

— Задавайте.

— В разговоре с моим секретарем вы упомянули «СБД Лимитед».

— Да.

— Откуда вы взяли это название?

— Из архивного источника.

— Я вам не верю.

— Мне жаль, что вы так думаете, — сказала я, неожиданно насторожившись. Его глаза смотрели на меня очень холодно и сосредоточенно. Я выдержала взгляд Ромера и продолжила: — Вы и представить себе не можете, что в последние несколько лет открылось ученым и историкам после того, как стал доступным секрет «Ультра». «Энигма», Блетчли-парк — завеса полностью снята: теперь каждый хочет рассказать свою историю. А ведь большое количество материала — как бы это сказать? — носит неформальный, личный характер.

Он задумался над моими словами.

— Печатный источник, вы говорите?

— Да.

— Вы видели его своими глазами?

— Нет, сама я не видела.

Я пыталась выиграть время. Мое беспокойство неожиданно усилилось. А ведь мать предупредила меня о том, что упоминание о «СБД Лимитед» вызовет особый интерес.

— Мне сообщил эту историю один преподаватель из Оксфорда. Он пишет историю британской секретной службы, — скороговоркой выпалила я.

— На самом деле? — Ромер вздохнул, как бы говоря этим вздохом: «Что за пустая трата времени!» — А как зовут этого преподавателя?

— Тимоти Томс.

Ромер достал из кармана пиджака небольшой блокнот в кожаной обложке, следом за ним авторучку и записал имя. Мне ничего не оставалось, как восхищаться этим блефом, этой бравадой.

— Доктор Т. К. Л. Томс. Т-о-м-с. Он из Колледжа всех душ.

— Хорошо…

Ромер все записал и посмотрел на меня.

— О чем все-таки эта статья, ну, которую вы пишете?

— Она о Британском центре координации безопасности. И о том, чем этот центр занимался в Америке до Перл-Харбора.

Именно это мать велела мне сказать ему. Всеобъемлющая тема.

— А почему, скажите на милость, это может вообще быть кому-то интересно? Чем вас так заинтриговал БЦКБ?

— Мне казалось, что это я собиралась брать интервью у вас, лорд Мэнсфилд.

— Я просто хотел уяснить несколько вопросов, прежде чем мы к этому приступим.

Официант постучал в дверь и вошел.

— Телефон, лорд Мэнсфилд, — сказал он. — Первая линия.

Ромер встал и несколько чопорно прошел к аппарату, стоявшему на небольшом письменном столе в углу Он поднял трубку.

— Да?

Пока лорд Мэнсфилд слушал то, что ему там говорили, я взяла свое виски, сделала большой глоток и воспользовалась выпавшим мне шансом внимательней понаблюдать за Лукасом Ромером. Он стоял ко мне боком, держа трубку в левой руке так, что я разглядела, как на фоне черного бакелита на его мизинце блеснул перстень-печатка. Он поправил прядь волос над ухом и сказал:

— Нет, меня это не беспокоит. Ни в малейшей мере.

Он положил трубку и постоял немного, глядя на телефон в раздумье. Две пряди его волос встретились на затылке, образовав небольшое кудрявое завихрение. Выглядит вполне естественно, но, конечно же, это не так. Ботинки начищены до такого блеска, что, казалось, ими занимался армейский денщик. Лукас Ромер повернулся ко мне лицом, на миг его глаза расширились, словно он неожиданно вспомнил, что я была в комнате.

— Итак, мисс Гилмартин, вы говорили мне, что интересуетесь БЦКБ, — сказал он, усаживаясь на прежнее место.

— Мой дядя был связан с БЦКБ.

— В самом деле? И как его звали?

Мать просила смотреть на него в этот момент очень внимательно.

— Моррис Деверо, — ответила я.

Ромер задумался и пару раз повторил это имя.

— Не думаю, что я его знаю. Нет.

— То есть вы признаете, что были связаны с БЦКБ?

— Я ничего не признаю, мисс Гилмартин, — ответил он, улыбаясь.

Он вообще много улыбался мне, как и было положено Ромеру, но ни одна из его улыбок не была ни настоящей, ни дружеской.

— Знаете ли, — сказал он, — не хочу показаться занудой, но я раздумал давать вам это интервью. — С этими словами лорд Мэнсфилд встал, подошел к двери и открыл ее.

— Могу ли я поинтересоваться почему?

— Потому что я не верю ни одному вашему слову.

— Извините. Что я могу еще сказать? Я была с вами совершенно честной.

— Тогда можете считать, что я просто передумал.

— Ваше дело.

Не спеша, я сделала еще глоток виски, затем сложила блокнот и ручку в портфель и вышла из комнаты впереди него. Мать предупреждала, что, возможно, наша встреча могла закончиться подобным образом. Конечно, он обязательно должен был встретиться со мной после того упоминания о «СБД Лимитед» и попытаться определить мои намерения. Но в тот момент, когда Лукас Ромер почувствовал отсутствие угрозы — другими словами, простое журналистское любопытство, — он потерял ко мне всякий интерес.

— Я найду выход сама.

— Увы, здесь это не разрешается.

Мы прошли мимо столовой, в которой сейчас уже ужинало несколько джентльменов, мимо бара — он был заполнен более, чем когда я прибыла, и там стоял легкий гул голосов, мимо читального зала, где в одиночестве дремал старик, а потом вниз по широкой винтовой лестнице к простой черной двери с изящным стеклом.

Привратник отворил перед нами дверь. Ромер не протянул мне на прощание руку.

— Надеюсь, что не слишком занял ваше время, — сказал он, просигналив за моей спиной блестящему массивному автомобилю — кажется, «бентли», — который завелся и переехал на ту сторону улицы, где находился клуб «Бриджес».

— Но я все же напишу свою статью.

— Конечно, напишите, мисс Гилмартин. Но постарайтесь обойтись без очерняющих материалов. У меня прекрасный адвокат, кстати, он тоже член этого клуба.

— Это угроза?

— Это факт.

Я посмотрела Лукасу Ромеру прямо в глаза, надеясь, что он прочтет в моем взгляде: «Вы мне не нравитесь, и ваш клуб мне не нравится, и я ни капельки вас не боюсь».

— До свидания, — сказала я, развернулась и прошла мимо «бентли», из которого уже вылез шофер в ливрее, открывавший пассажирскую дверь.

По мере удаления от «Бриджес» я почувствовала, как во мне раскручивается странная смесь эмоций: я была довольна — довольна тем, что встретила этого человека, сыгравшего ключевую роль в жизни моей матери, и тем, что ему не удалось запугать меня. К тому же я была немного сердита на себя — подозревая и беспокоясь о том, что не провела встречу должным образом, не извлекла из нее всего, что могла, позволила Ромеру диктовать ее ход и содержание. Я слишком реагировала на него, чего нельзя было сказать о нем — по какой-то причине мне хотелось подразнить этого человека. Но мать строго наказала: не заходи слишком далеко, не открывай ничего из того, что знаешь — только упомяни «СБД Лимитед», Деверо и БЦКБ, — и добавила с радостным злорадством: «Этого будет достаточно, чтобы заставить его думать, достаточно, чтобы нарушить его прекрасный сон». Я надеялась, что выполнила ее указания в нужной мере.

К девяти вечера я уже была дома, в Оксфорде, и первым делом забрала Йохена от Вероники.

— А зачем ты ездила в Лондон? — спросил он, когда мы поднимались по черной лестнице в кухню.

— Я ездила, чтобы встретиться со старым бабушкиным другом.

— Бабушка говорит, что у нее нет друзей.

— Это один дядя, которого она знала давным-давно, — сказала я, направляясь к телефону в коридоре. — Пойди и надень пижаму.

Я набрала номер матери. Никого ответа не последовало, поэтому я положила трубку и позвонила снова, на этот раз прибегнув к ее глупому коду, и опять она не ответила. Я положила трубку на рычаг.

— А хочешь, устроим приключение? — спросила я сына, стараясь, чтобы все звучало как можно веселее. — Давай съездим к бабушке и устроим ей сюрприз.

— Ей это не понравится, — сказал Йохен. — Она терпеть не может сюрпризов.

Когда мы добрались до Мидл-Эштона, я сразу заметила, что в коттедже не горел свет и что не было видно маминой машины. Я подняла третий цветочный горшок слева от входной двери, почему-то внезапно разволновавшись, нашла ключ и зашла в дом.

— Что происходит, мамочка? — спросил Йохен. — Это такая игра?

— Вроде того.

Внутри дома все казалось в порядке: в кухне было прибрано, посуда вымыта, белье сушилось на раме в котельной. Я поднялась по лестнице в мамину спальню и огляделась, Йохен поднялся за мной следом. Кровать была заправлена, а на письменном столе лежал коричневый конверт с надписью «Для Руфи». Я уже протянула руку, чтобы взять его, когда Йохен сказал:

— Смотри, машина!

Это вернулась мать в своем старом белом «аллегро». Я одновременно почувствовала глупость создавшегося положения и облегчение. Я сбежала вниз, распахнула входную дверь и закричала:

— Сэл! Это мы. Мы приехали тебя навестить.

Мать вышла из машины, наклонилась, чтобы поцеловать Йохена, и сказала с иронией:

— Какой замечательный сюрприз. Мне кажется, что я не оставляла свет включенным. Кому-то не спится.

— Ты сама просила, чтобы я позвонила тебе в ту же минуту, в ту же секунду, как вернусь, — ответила я весьма недовольно и раздраженно. — Ты не отвечаешь, что мне было думать?

— Я, должно быть, забыла, о чем тебя просила, — ответила мама игривым тоном, следуя за мной в дом. — Кто хочет чаю?

— Я встретилась с Ромером, — выпалила я вместо ответа. — Я говорила с ним. Думаю, что тебе должно быть интересно. Но все пошло не так. Фактически он оказался жутко неприятным типом.

— Я уверена, что и ты произвела на него не лучшее впечатление, — сказала она. — Мне кажется, вы оба выглядели заведенными, когда прощались.

Я замерла.

— Что ты имеешь в виду?

— Я была снаружи и видела, как вы оба выходили из клуба, — ответила мама, не отводя взгляда, так бесхитростно, словно это было в порядке вещей. — Потом я проследила за Ромером до его дома и теперь знаю, где он живет: Найтсбридж, Уолтон-Кресент, дом двадцать девять. Громадный белый отштукатуренный особняк. В следующий раз его будет гораздо проще найти.

История Евы Делекторской

Нью-Йорк, 1941 год

ЕВА ПОЗВОНИЛА В «ТРАНСОКЕАНСКУЮ ПРЕССУ» из телефона-автомата на улице рядом со своим «безопасным» домом в Бруклине. После событий в Лас-Крусисе прошло пять дней, в течение которых она медленно добиралась до Нью-Йорка, пользуясь всеми возможными видами транспорта — самолетом, поездом, автобусом и автомобилем. В первый день в Нью-Йорке Ева отметилась в своем «безопасном» доме. Она зашла туда только после того, как убедилась, что никакого наблюдения не было, после чего улеглась там на дно. Наконец, посчитав, что ее молчание начало уже вызывать ощутимое беспокойство, Ева позвонила в редакцию.

— Ив! — почти прокричал Моррис Деверо, забыв про установленный порядок. — Слава богу. Где ты?

— Где-то на Восточном побережье, — ответила она. — Моррис, я не вернусь.

— Ты должна вернуться, — возразил он. — Мы должны увидеться. Обстоятельства изменились.

— Ты не знаешь, что там со мной произошло, — сказала Ева с оттенком злобы. — Мне повезло, что я осталась жива. Мне надо поговорить с Ромером. Он вернулся?

— Да.

— Скажи, что я позвоню на телефон Сильвии в БЦКБ. Завтра, в четыре дня. — И Ева положила трубку.

Она зашла в продовольственный магазин и купила несколько банок консервированного супа, буханку хлеба, три яблока и две пачки сигарет «Лаки страйк», а потом вернулась в свою комнату на третьем этаже кирпичного дома, облицованного коричневым песчаником, на Пайнэппл-стрит. Никто ее не беспокоил, никто из неизвестных ей соседей, казалось, не заметил, что мисс Марджери Аллердайс была дома. Если бы Ева открыла окно в туалете и высунулась насколько могла наружу, то она увидела бы верхушку одной из башен Бруклинского моста — в ясный день. У нее в квартире имелись гостиная с выдвижной кроватью, двумя креслами, радио, маленькая кухня с двухконфорочной электрической плитой, раковина из мыльного камня (вода была только холодная) и унитаз, отделенный пластиковой занавеской с тропическими рыбками, плывшими в одном направлении. Вернувшись сюда, Ева приготовила себе суп — грибной — и съела его с куском хлеба, намазанного маслом. Потом выкурила три сигареты, обдумывая, что ей делать. «Возможно, — размышляла она, — лучше всего было бы сбежать… У меня есть документы, я могла бы стать Марджери Аллердайс и исчезнуть до того, как кто-нибудь действительно заметит это. Но куда бежать? В Мексику? Оттуда можно сесть на корабль, идущий в Испанию или Португалию. Или лучше в Канаду? Хотя, наверное, Канада — это слишком близко? И у БЦКБ там тоже солидная организация». Ева бегло просчитала все за и против, подумав, что в Канаде ей будет легче устроиться, там она вызовет меньше подозрений; в Мексике она станет выделяться — молодая англичанка, — хотя оттуда можно податься в Бразилию или еще лучше — в Аргентину. В Аргентине имеется значительное по размерам английское сообщество; она могла бы найти работу, переводить, выдумать для себя прошлое, стать невидимой, спрятаться. Именно это Ева и хотела сделать — исчезнуть. Но, продолжая думать на эту тему, она понимала, что все размышления, все планы, какими бы хорошими они ни казались, нельзя осуществить до того, как она встретится и поговорит с Ромером. Она должна была рассказать ему о том, что произошло. Возможно, он сумеет разложить все по полочкам и разрешить накопившиеся загадки. И только тогда она сможет решить, что делать, но не раньше.

Приближался вечер. Ева немного послушала музыку по радио и вернулась в мыслях к случаю в Лас-Крусисе. «Случай в Лас-Крусисе» — этот эвфемизм был довольно успокаивающим: как будто ее комнату в гостинице заняли по ошибке, или ее машина сломалась на дороге № 80. Она не испытывала никакой вины, никаких угрызений совести за то, что сделала с Луисом де Бака. Ведь если бы она не убила его, то он сам убил бы ее через минуту или две. Ева собиралась только ткнуть его в глаз и убежать. В конце концов, у нее был всего лишь остро заточенный карандаш — и его глаз был единственной возможной мишенью: а как, интересно, еще с помощью карандаша можно вывести человека из строя? Но, вспоминая те несколько секунд в машине, восстанавливая в памяти все, что произошло с де Бака, Ева поняла, что сила ее удара была настолько велика, что острие карандаша прошло сквозь глаз и глазницу прямо в череп, проделав отверстие в мозгу задев сонную артерию или, возможно, ствол мозга и вызвав тем самым немедленную остановку сердца. Другого объяснения его почти моментальной смерти не могло быть. Если бы Ева промахнулась и не попала в артерию, а карандаш просто проник бы в его мозг, де Бака мог и не умереть. Однако у нее появился бы шанс сбежать. Но Еве повезло: ее меткость и острота карандаша убили мексиканца не менее быстро и надежно, как если бы он принял синильную кислоту или его бы привязали к электрическому стулу. Ева рано легла спать, и ей приснилось, что Рауль пытался продать ей автомобиль-купе — маленький, быстрый и красный.

Ева набрала номер Сильвии в БЦКБ ровно в четыре часа одну минуту пополудни. Она стояла в будке телефона-автомата у Рокфеллер-центра на Пятой авеню, откуда хорошо был виден главный вход. После третьего гудка трубку сняли.

— Алло, Ева, — произнес Ромер. Голос его звучал ровно, в нем не было удивления. — Мы хотим, чтобы ты к нам зашла.

— Слушай внимательно, — ответила она. — Выходи сейчас же из здания и иди на юг по Пятой авеню. Я даю тебе две минуты, или не будет никакой встречи.

Ева повесила трубку и стала ждать. Прошло приблизительно три с половиной минуты, и появился Ромер. «Довольно быстро, — подумала она, — ему явно не хватило времени собрать группу». Ромер свернул на Пятую авеню. Она пошла за ним по другой стороне улицы сзади, глядя ему в спину, наблюдая за его поведением. Проследив за Лукасом почти шесть кварталов, она убедилась, что хвоста за ними не было. На Еве были шарф, очки, туфли без каблуков и пальто из верблюжьей шерсти, купленное этим утром в комиссионном магазине. Ева перешла улицу на перекрестке и шла вплотную за Лукасом еще квартал или два. Он был без головного убора, в пальто свободного покроя, старом, с несколькими заплатами, на шее повязан темно-синий шарф. Казалось, Ромер чувствовал себя очень свободно. Он шел в южном направлении, не оглядываясь по сторонам, ожидая встречи. Они дошли до Тридцать девятой улицы, после чего Ева перегнала его, сказав:

— Следуй за мной.

Она повернула на восток и на Парк-авеню снова свернула на север в направлении Сорок второй улицы и Центрального вокзала, в который вошла через вход с Вандербильт-авеню, пройдя по пандусу в главный вестибюль. По огромному пространству в разные стороны передвигались тысячи пассажиров, собираясь в толпу, толкаясь, спеша: был час пик — пожалуй, безопаснее места встречи во всем городе и не придумаешь. Ева рассудила правильно: здесь трудно случайно столкнуться с ней, зато легко организовать неразбериху и скрыться. Не оглядываясь, она пошла прямо к центральному справочному бюро, и только дойдя до него, обернулась и сняла очки.

Лукас стоял прямо у нее за спиной. На лице не отражалось никаких эмоций.

— Расслабься, я один. Я не настолько туп. — Он сделал паузу, приблизился к ней и тихим голосом спросил: — Как ты, Ева?

В том возбужденном состоянии, в котором она тогда находилась, от откровенной заботы, прозвучавшей в голосе Ромера, Еве неожиданно захотелось расплакаться. Но стоило ей только вспомнить Луиса де Бака, как она снова стала твердой и несгибаемой. Она сняла платок и, встряхнув, распустила волосы.

— Меня предали, — сказала она. — Кто-то предал меня.

— Никто из наших не мог. Я не знаю, что случилось, но в «Трансокеанской прессе» все чисто.

— Думаю, что ты ошибаешься.

— Я тебя понимаю. На твоем месте я бы тоже так думал. Но я узнаю, Ева. Хотя, похоже, у нас все чисто.

— А в БЦКБ?

— В БЦКБ тебя наградили бы медалью, если бы могли, ты сделала великолепное дело.

Его слова поразили Еву: она окинула взглядом сотни людей, спешивших в разные стороны, словно искала в них воодушевления, посмотрела вверх на громадные своды потолка, с созвездиями, мигавшими на голубом фоне. Внезапно на нее напала слабость: напряжение последних дней резко дало себя знать. Сейчас Еве хотелось только одного: чтобы Лукас обнял ее.

— Давай спустимся, — предложил Ромер. — Там можно нормально поговорить. Мне многое нужно тебе сказать.

Они прошли по пандусу в нижний зал, где нашли место за стойкой молочного бара. Ева заказала вишневый молочный коктейль с шариком ванильного мороженого. Ей вдруг очень захотелось сладкого. Пока готовили заказ, она осмотрела зал.

— Нет необходимости осматриваться, — сказал Ромер. — Я пришел один. Тебе нужно вернуться, Ева. Не сейчас, не сегодня и не завтра. Отдохни. Ты заслужила это. — Он взял ее за руку. — То, что тебе удалось сделать, — удивительно. Расскажи мне, как все было. Начни с того, как ты покинула Нью-Йорк. — Лукас отпустил ее руку.

И она рассказала ему: она описывала каждый час своего странствия из Нью-Йорка в Лас-Крусис, а Ромер молча слушал, не говоря ни слова, только попросил, когда она закончила, повторить еще раз с того момента, когда она попрощалась с Раулем, и до встречи с де Бака.

— А вот, что случилось после того, как ты исчезла оттуда, — сказал Лукас, когда Ева закончила. — Шериф округа прибыл на место аварии после твоего звонка. Были найдены обрывок карты и деньги. Вызвали местного агента ФБР из Санта-Фе. Карту отправили Гуверу в Вашингтон, а Гувер лично положил ее на стол президенту. — Ромер сделал паузу. — Никто не мог ничего понять — поэтому они позвали нас, что было естественно, поскольку просматривалась связь с бразильской картой. Как все это объяснить? Мексиканский сыщик гибнет в автокатастрофе у самой границы. При нем обнаружены солидная сумма денег и нечто, похожее на обрывок карты, с немецким текстом относительно возможных воздушных путей над Мексикой и Соединенными Штатами. Преступление? Или несчастный случай? Что, он купил эту карту? Или пытался продать, но сделка не удалась? Кто-то пытался украсть ее у полицейского, но был застукан и убежал? — Ромер развел руками. — Кто знает? Расследование продолжается. Главное здесь, с нашей точки зрения, то есть с точки зрения БЦКБ, это то, что подтверждается подлинность бразильской карты. Без всяких сомнений. — Он рассмеялся. — Ты не могла этого предвидеть, Ева, но эпизод оказался сработан исключительно чисто: карта дошла до Рузвельта и Гопкинса без малейшего следа или запаха БЦКБ на ней. От окружного шерифа она попала к оперативнику ФБР и сразу к Гуверу в Белый дом. Что делается на южной границе? Что там планируют нацисты со своими авиалиниями, и что это за Gaus такие? Лучше и не придумаешь.

Ева задумалась.

— Но ведь материал был очень плохого качества.

— Для них — в самый раз. Рауль просто хотел запустить его, послать в местную газету. Только это и планировалось. Пока твой план не заменил первоначальный.

— Но у меня не было никакого плана.

— Ну хорошо. Твоя… импровизация. Необходимость рождает изобретательность, и все такое.

Ромер замолчал и оглядел ее так, словно проверял, не изменилась ли она, и Ева почувствовала это.

— Основное здесь, — продолжил он, — и самое удивительное заключается в том, что все сработало в сотни раз лучше, чем кто-либо надеялся. Теперь американцы не смогут тыкать пальцем в британцев и в БЦКБ и говорить: «Это очередная ваша грязная уловка, чтобы одурачить нас и вынудить ввязаться в вашу европейскую войну». Они сами загнали себя в угол. Что сможет возразить «Германо-американский союз»? Или «Америка — прежде всего»? Все ясно, как божий день: нацисты планируют полеты из Мехико в Сан-Антонио и Майами. Они уже у ворот США, это происходит здесь, а не где-то за Атлантическим океаном — проснитесь.

Лукасу не нужно было больше ничего говорить: Еве и так было все понятно.

— В Лондоне очень довольны, — заключил Ромер. — Ну просто очень. Это может перевесить чашу весов в нашу сторону.

Ева почувствовала, как ее вновь охватывает усталость, словно на нее навьючили тяжелый рюкзак. «Главное, — подумала она, — что мне не нужно больше убегать, скрываться, все как бы оказалось в порядке, каким-то чудесным образом».

— Хорошо. Я приду. Я буду в офисе в понедельник.

— Вот и славно. Дел много. «Трансокеанская пресса» должна будет развить эту тему в нескольких направлениях.

Ева слезла со своего табурета, а Ромер заплатил за молочный коктейль.

— Но все было настолько на грани, чуть не сорвалось, — сказала она с оттенком горечи в голосе. — Просто висело на волоске.

— Понимаю. Жизнь — это всегда на грани.

— Увидимся в понедельник, пока. — Она отвернулась, ей очень хотелось спать.

— Ева, — сказал Ромер, беря ее за локоть. — Мистер и миссис Сэйдж, номер триста сорок, гостиница «Алгонкин».

— Расскажи мне обо всем, что произошло, точно и по порядку, — попросил Моррис Деверо, — начиная с той минуты, как ты покинула Нью-Йорк.

Они сидели в офисе «Трансокеанской прессы» утром в пятницу. За окном было холодно, стоял конец ноября, вот-вот выпадет снег. Ева провела субботу и воскресенье в гостинице «Алгонкин» с Ромером. Она проспала всю субботу, Ромер вел себя понимающе и был ласков с нею. В воскресенье они гуляли в Центральном парке, совместили завтрак с обедом в гостинице «Плаза», затем вернулись в гостиницу и занялись любовью. Вечером Ева отправилась к себе в квартиру. Сильвия ждала, Ева предупредила ее заранее.

— Не говори мне ничего, — сказала она, — не спеши, я здесь, если понадоблюсь.

Ева почувствовала, что снова пришла в себя, на какое-то время все больные вопросы улеглись в ее голове, пока просьба Морриса не взбудоражила их снова. Она повторила ему все, что рассказывала Ромеру, ничего не пропуская. Деверо слушал ее очень внимательно и делал короткие пометки в лежавшем перед ним блокноте: даты, время.

Когда Ева закончила, он покачал головой, демонстрируя свое удивление.

— И все это закончилось так удачно. Фантастически удачно. Это сильнее «письма Бельмонте»,[43] сильнее «бразильской карты».

— Ты говоришь так, словно все это какая-то коварная суперсхема. Но ведь никакого плана не было. Все происходило спонтанно, сообразно ситуации. Я просто пыталась замести следы — замутить воду, выиграть для себя время. Ввести кого-то в заблуждение. У меня не было никакого плана.

— Может быть, все великие схемы похожи на эту, — заявил он. — Случайность, помноженная на здравый смысл, дает нечто совершенно новое и значительное.

— Возможно. Но меня предали, Моррис, — сказала Ева резко и с каким-то вызовом. — Что ты об этом думаешь?

С грустной миной на лице он согласился:

— Мне остается признать, что это выглядит именно так.

— Я все время думаю об их плане. И не важно, что я каким-то образом, благодаря везению или случайности, расстроила его, превратив в наш так называемый триумф. Меня это не интересует. Меня должны были найти мертвой в пустыне с сомнительной картой Мексики и пятью тысячами долларов. Это и был их подлинный план. Но почему? Зачем им все это было надо?

Моррис выглядел озадаченным, задумавшись над тем, что она сейчас сказала.

— Давай попробуем еще раз, — предложил он. — Когда ты заметила, что за тобой следят те двое в Денвере?

Они еще раз повторили последовательность событий. Ева понимала, что Морриса все время беспокоит что-то такое, о чем он не готов рассказать ей — пока.

— Кто «вел» меня, Моррис?

— Я.

— А разве не Ангус и Сильвия?

— Да, но только по моим распоряжениям. Это был мой «выход».

Ева внимательно посмотрела на него.

— Тогда я, возможно, теперь должна относиться к тебе с большим подозрением.

— Да, — согласился он задумчиво, — по логике должно быть именно так. — Он выпрямился и сомкнул пальцы на затылке. — Я бы тоже заподозрил себя. Ты ушла от хвоста в Денвере? Уверена?

— На сто процентов.

— Но они ждали тебя в Лас-Крусисе.

— Я даже не знала, что собираюсь в Лас-Крусис, пока человек в Альбукерке не сказал мне. Я могла поехать куда угодно.

— Тогда, должно быть, он подставил тебя.

— Он был шестеркой. Подай-принеси.

— Те, кто следили за тобой в Денвере, были местными?

— Я уверена. Обычные агенты ФБР.

— Из чего я делаю вывод, что хвост в Лас-Крусисе отношения к ФБР не имел.

— Что ты хочешь сказать? — Это становилось уже интересным.

— Они были уж очень профессиональны. Слишком хороши для тебя.

Об этом Ева даже не подумала. Как не подумал об этом и Ромер. Денвер и Лас-Крусис все время представлялись как два конца одной и той же операции. Деверо предположил, что разыгрывалось две партии — они проходили одновременно и не были связаны между собой.

— Два комплекта ищеек? Но какой в этом смысл — одни плохие, другие хорошие?

Деверо поднял руку.

— Давай продолжим с посылкой и оставим пока решение в покое. Разве тебя не учили этому в Лайне?

— Им незачем было ждать меня, — сказала Ева, быстро соображая. — Они могли сопровождать меня на всем пути от самого Нью-Йорка, если они были настолько профессиональны.

— Возможно. Точно.

— Так кем же были те вторые, если они не являлись агентами ФБР? — спросила Ева. В ее голове все снова закрутилось: вопросы, вопросы, вопросы — и никаких ответов. — «Германо-американский союз»? «Америка — прежде всего»? Частные детективы?

— Ты опять забегаешь вперед и ищешь решение. Давай сначала проиграем все до конца. Они хотели, чтобы тебя нашли мертвой и при тебе была карта. Тебя опознали бы как британскую шпионку, поскольку агенты ФБР следили за тобой от самого Нью-Йорка. И то, что ты оторвалась от них, значения не имеет.

— Ну и в чем здесь смысл? Подумаешь, одна мертвая британская шпионка.

Ева заметила, что на лице Морриса появилось озабоченное выражение.

— Ты права: что-то не сходится. Мы что-то упустили из виду…

Он был похож на человека, у которого есть добрая дюжина вариантов возможного решения, причем все неприятные.

— Кто знал, что я поехала в Лас-Крусис? — быстро сообразила Ева, стараясь не упустить нить.

— Я, Ангус, Сильвия.

— А Ромер?

— Нет. Он был в Англии. Он знал только про Альбукерке.

— Рауль знал, — добавила Ева. — И еще тот парень в Альбукерке. Так что, кроме вас троих, это было известно и другим людям… — Внезапно она вспомнила что-то. — Как мог де Бака узнать, что я была в «Мотор лодж»? Никто не знал, что я собираюсь туда, никто, кроме меня самой. Ты не знал, Ангус и Сильвия тоже. Я путала следы, ходила кривыми путями, возвращалась. За мной не было слежки, клянусь.

— Получается, была, — настаивал Моррис. — Только подумай: вот почему те, кто следил за тобой в Лас-Крусисе, не имели ничего общего с ищейками из Денвера. За тобой шла целая стая, или она поджидала тебя. Бригада из четырех-шести человек. И они вели себя очень профессионально.

— Там была женщина в красном автомобиле-купе, — вспомнила Ева. — Может быть, я просто не обращала внимания на женщину. Или женщин.

— А как насчет портье в «Аламогордо инн»? Он ведь знал, что ты освобождаешь номер.

Ева подумала: «Этот замухрышка у стойки?» И вспомнила правило, которому ее научили в Лайне: «Лучшее часто кажется худшим». Может быть, и Рауль тоже. Альбинос Рауль, портье, парочка в купе — вот и бригада, а если верить Моррису, то еще двух она просто не заметила. А кому де Бака подавал знак, когда они выезжали из «Мотор лодж»? Неожиданно все показалось ей более вероятным. Ева посмотрела на сидевшего в задумчивости Морриса. Он оттягивал свою нижнюю губу указательным и большим пальцами. «А может быть, Деверо специально наводит меня на эти мысли? — подумала она. — Это действительно рождено его интуицией или он просто манипулирует мной?» Ева решила остановиться, почувствовав, что ходит по кругу и запутывается.

— Я подумаю, — сказала она. — И позвоню тебе, если что-нибудь придет в голову.

Направляясь в свой кабинет, Ева вспомнила, что сказал ей портье, когда она устраивалась в «Аламогордо инн». «Вы уверены, что вам нужна именно эта гостиница? Сразу за городом есть отели гораздо лучше нашего». Не специально ли он пытался подсунуть ей эту идею? «Нет, — сказала она себе, — это становится абсурдным. Так и с ума сойти недолго».

Тем вечером Сильвия поджарила бифштексы, и они откупорили бутылку вина.

— В офисе все гудит, — сказала она с неуклюжим намеком. — Все говорят, что ты — звезда сцены.

— Я обязательно все расскажу тебе, — пообещала Ева. — Но пока я и сама половины не понимаю.

Она уже ложилась в постель, когда позвонил Моррис Деверо. Он говорил с напряжением, почти раздраженно. Из его голоса куда-то исчезли медлительность и протяжность.

— Ты можешь говорить? — спросил он.

Ева оглянулась и увидела, что Сильвия убирает посуду со стола.

— Да, все замечательно.

— Извини, что звоню тебе так поздно, но меня кое-что беспокоит, и только ты можешь дать ответ.

— Что такое?

— Почему ты просто не отдала карту Раулю?

— Что?

— Я имею в виду: так тебе было приказано, да? Ты просто должна была передать «посылку» Раулю вместе с деньгами?

— Да.

— Но тогда почему же ты этого не сделала?

Ева оглянулась, с кухни доносился звон посуды.

— Поскольку я проверила и решила, что карта была сделана недобросовестно. Это был некондиционный материал — он дурно пах.

— Тебе кто-нибудь велел проверять «товар»?

— Нет.

— Тогда почему же ты так поступила?

— Потому… Потому что я решила, что должна… — Ева задумалась: а действительно, почему так случилось, и поняла, что она все делала совершенно инстинктивно. — Я просто подумала, что неплохо было бы это сделать.

Он умолк. Ева подождала секунду и сказала:

— Алло? Ты — здесь?

— Да, — ответил Моррис. — Дело в том, Ева, что если бы ты просто отдала «товар» Раулю, как тебе было приказано, то ничего бы не случилось. Ты понимаешь? Абсолютно точно: все это произошло потому, что ты не сделала того, что должна была сделать.

Ева какое-то время обдумывала слова Деверо, но не могла понять, к чему он клонит.

— Я не понимаю, — сказала она. — Не хочешь ли ты сказать, что все это — моя вина?

— Боже праведный! — почти прошептал он.

— Моррис, с тобой все в порядке?

— Теперь я понимаю… — почти про себя сказал он. — Боже мой, да ведь…

— Понимаешь что?

— Завтра мне нужно будет кое-что проверить. Давай завтра и встретимся. Завтра в полдень.

Моррис объяснил Еве, как найти маленький кинотеатр, в котором круглые сутки демонстрировались мультфильмы и выпуски новостей. Он располагался на Бродвее, прямо к северу от Таймс-скуэр.

— Около четырех там всегда безлюдно, — сказал Моррис. — Сядь в заднем ряду. Я тебя найду.

— Да что происходит, Моррис? Ты не можешь оставить меня вот так, в подвешенном состоянии.

— Мне нужно осторожно навести кое-какие справки. Ни с кем ничего не обсуждай. Я боюсь, что это очень серьезно.

— Мне показалось, что все напуганы не на шутку.

— Я полагаю, что те, кто следил за тобой в Лас-Крусисе, могли быть от наших друзей «в сером».

Под нашими друзьями «в сером» подразумевался Германо-американский союз.

— Местные?

— Бери выше.

— Господи!

— Молчи. Увидимся завтра. Спокойной ночи.

Ева положила трубку. Моррис явно говорил об абвере или СД. Ничего удивительного в том, что он так взволнован. Если он не ошибался, то у немцев должен был быть свой человек в БЦКБ — враг в самом сердце оперативной работы.

— Кто звонил? — спросила Сильвия, выходя из кухни. — Тебе налить кофе?

— Да, пожалуйста. Это был Моррис. Какие-то бухгалтерские вопросы в «Трансокеанской прессе».

— Ах вот как?

Они обе понимали, когда лгали друг другу, но никогда на это не обижались. Сильвия просто запомнит сей факт: это весьма необычно — насколько нужно было расстроить Морриса, чтобы он привлекал к себе внимание подобным образом. Сильвия с Евой выпили кофе, послушали какую-то музыку по радио и легли спать. Уже почти во сне Еве послышалось, что Сильвия с кем-то коротко поговорила по телефону. Она подумала, не лучше ли рассказать Сильвии о подозрениях Морриса, но в конце концов решила, что надо сначала подтвердить или опровергнуть предположения, а уж потом делиться ими. Лежа в постели, Ева еще раз по порядку вспомнила весь их разговор: Моррис усмотрел в событиях, произошедших в Лас-Крусисе, что-то, что она не сумела или не могла разглядеть. Затем она стала размышлять о том, стоит или нет рассказать кому-нибудь о завтрашней встрече с ним — в качестве страховки. Но потом решила не делать этого — завтра она просто даст Моррису возможность объяснить свое видение событий. Почему-то Ева доверяла ему, а верить кому-то, она знала это слишком хорошо, значило совершить первую и самую крупную ошибку из всех возможных.

Но на следующее утро никаких признаков присутствия Морриса в офисе не было — и даже к обеду он не появился. Ева работала над статьей, развивающей тему «мексиканской» карты, сочиняла что-то о новом поколении четырехмоторных германских пассажирских самолетов, спроектированных на базе противолодочного самолета «Кондор FW 200», радиус действия которого составлял около четырех тысяч километров. Этого было более чем достаточно, чтобы долететь до Южной Америки из Западной Африки через Атлантику. Ева надеялась, что если удастся поместить эту статью в испанской газете — «Эль Диарио» или «Индепенденте» — и сообщить в ней, что аргентинская авиакомпания якобы уже заказала шесть таких самолетов, то тогда к ней могли бы «прирасти ноги».

Ева набросала черновик и отнесла его Ангусу, который, казалось, последние дни все больше и больше времени проводил в «Трансокеанской прессе» и все меньше и меньше — в Агентстве зарубежных новостей.

Он быстро прочел.

— Ну, и как тебе? — спросила Ева.

Ангус казался смущенным — он не проявлял особого дружелюбия, — и она заметила, что пепельница перед ним полна раздавленных окурков.

— Почему именно Испания?

— Лучше начать оттуда, чтобы Аргентина смогла опровергнуть это. Мы получим дополнительные очки, если статья начнет свое путешествие в Испании, а затем ее подхватят в Южной Америке. После этого мы сможем попробовать ее здесь, в Соединенных Штатах.

— А эти самолеты существуют?

— «Кондоры» существуют.

— Тогда ладно. Кажется, неплохо. Удачи. — Ангус снова потянулся за портсигаром, было совершенно ясно, что ему не до этого.

— Слушай, а ты случайно не видел Морриса? — спросила Ева.

— Он сказал, что весь день будет в Рокфеллер-центре — с чем-то там разбираться.

— Что-то случилось, Ангус? Что происходит?

— Да нет же, нет, — ответил он и с готовностью выдавил из себя улыбку, после которой Ева должна была ему поверить. — Наверное, вчера вечером выпил слишком много «мартини».

Она вышла от него в слегка расстроенных чувствах: «Итак, Моррис был в БКЦБ. Странно, что Ангус знает об этом. А не мог Моррис рассказать Ангусу что-нибудь? Не этим ли объясняется нетипичное для Ангуса нежелание говорить?» Она раздумывала над этим, печатая статью о самолетах марки «Кондор». Потом она отнесла статью переводчикам испанского языка.

Ева пообедала в кафе-автомате на Седьмой авеню, где купила себе сэндвич с тунцом, кусок творожного торта и стакан молока. Интересно, что мог Моррис искать в Рокфеллер-центре? Все, что случилось в Лас-Крусисе, первоначально зародилось в БЦКБ, конечно… Она съела свой сэндвич и почти в сотый раз мысленно пробежала все события, которые привели ее к встрече с де Бака, пытаясь вспомнить что-нибудь, что она могла пропустить. Что такое увидел Моррис, чего она сама не разглядела? Итак, план был следующий: де Бака стреляет в нее и организует дело так, что ее тело быстро находят. При ней обнаруживают карту и пять тысяч долларов. O чем это говорит? Молодая британская шпионка найдена убитой в Нью-Мехико с подозрительной картой. Все взоры — все взоры ФБР — обращаются к БЦКБ, и возникает вопрос: «Что они здесь замышляют?» Это был бы в высшей степени опасный конфуз — здесь просматривался контрплан абвера. Британский агент уличен в распространении антинацистской пропаганды. «Но ведь мы больше ничего и не делали, — сказала она себе, — что могло быть в этом сенсационного?»

Но разные, не поддающиеся объяснению детали тянули ее за рукав. Никто никогда не предполагал, что абвер мог проводить такую операцию в Соединенных Штатах. Целая бригада ищеек по всему маршруту от Нью-Йорка до Лас-Крусиса, и не просто ищеек, а таких опытных и искусных, что Ева не смогла заметить ни одного из них нигде на своем пути. Она была чрезвычайно подозрительна — поэтому смогла унюхать местных сыщиков. Из скольких человек состояла эта бригада? Из шести, восьми? Они должны были все время меняться. Возможно, в нее могли входить и женщины: одна или две. «Я бы заметила их», — продолжала повторять про себя Ева. Но действительно ли это было так? Все время, пока она добиралась до Лас-Крусиса, она постоянно была начеку. Очень тяжело следить за объектом, который что-то подозревает, но следовало признаться, что она совсем не принимала в расчет женщин. «Ну, вот опять, — думала Ева, — а почему я была подозрительной? Может быть, в подсознании я чувствовала те кольца, что замыкались вокруг меня?» Она отбросила эти мысли, решив прийти в кинотеатр пораньше и посмотреть мультики, ей не помешало бы сейчас немного посмеяться.

Она прождала Морриса в кинотеатре почти два часа. Кинотеатр был совсем пустым, Ева села в последнем ряду и просмотрела подряд мультфильмы с Микки-Маусом, утенком Даффи, Томом и Джерри, перемежавшиеся роликами с новостями, в которых попадались и сообщения о войне в Европе. «Германская военная машина споткнулась у ворот Москвы, — нараспев произнес диктор с насмешкой в голосе. — Генерал Зима взял на себя командование сражением». Ева видела, как лошади по холку проваливались в грязь, жидкую и липкую, словно шоколад; как измотанные изможденные немецкие солдаты, замотанные для маскировки в простыни, бегали от дома к дому в поисках тепла; видела замерзшие в снегу тела, ставшие похожими на окаменевшие обломки деревьев или осколки камней: окоченелые, избитые ветром, неподвижные; видела горящие деревни, освещающие тысячи русских солдат, бегущих в контратаку по ледяным полям. Ева попыталась представить себе, что происходило там, под Москвой — под той Москвой, в которой она родилась и которую она совершенно не помнила, — и обнаружила, что не может найти в своей голове никаких решений. На ее счастье, на экране опять появился утенок Дональд. В зале раздался смех.

Когда стало очевидно, что Моррис не появится, а кинозал стал медленно, но уверенно наполняться по мере того как закрывались офисы, Ева решила вернуться к себе в квартиру. Она была не сильно обеспокоена — три из четырех заранее назначенных встреч так никогда и не происходили — было слишком сложно и слишком рискованно пытаться тревожить кого-то в случае переноса или отсрочки такой встречи. Но она все же волновалась. Были ли у нее для этого основания? Возможно, ее собственное желание поскорее узнать, что же Моррис хочет сообщить ей, делали ее более нетерпеливой и озабоченной. «Он скоро позвонит, — подумала Ева, — и мы снова встретимся, и он расскажет обо всем, что узнал». Уже в квартире она проверила «ловушки» в своей комнате — Сильвия нигде не лазила, и оттого, что она обнаружила это, у Евы стало радостно на душе, она почувствовала себя почти по-дурацки счастливо. Иногда Ева уставала от бесконечной неусыпной подозрительности. «Как можно так жить? — думала она. — Всегда осматриваться, всегда все проверять, постоянно бояться, что тебя предадут, что ты можешь погибнуть». Она сварила себе кофе, выкурила сигарету и стала ждать звонка Морриса.

Сильвия вернулась домой, и Ева спросила ее — так, между прочим, — видела ли она Морриса сегодня в Центре? Сильвия ответила, что нет, напомнив ей, что там теперь работают несколько сотен человек, что БЦКБ разросся, стал похожим на громадную компанию, не только заполнив собой целых два этажа небоскреба, но и открыв офисы на других этажах, в которых всегда полным-полно народу. Моррис мог бы находиться там неделю, а она могла его ни разу за это время и не встретить.

Около восьми часов в Еве подняло голову нетерпение. Она позвонила в «Трансокеанскую прессу», и дежурный сказал ей, что господина Деверо сегодня не было. Она позвонила домой Ангусу Вульфу, но там никто не подходил.

В девять Сильвия пошла с другом в кино, на «Мальтийского сокола», и Ева осталась в квартире одна. Она сидела и смотрела на телефон — она понимала, что это довольно тупое занятие, но все равно, так ей было спокойней. Ева пыталась вспомнить свой последний разговор с Моррисом. Она отчетливо помнила, как он произнес тихим голосом «Боже праведный» в тот момент, когда его что-то осенило, словно какая-то недостающая часть головоломки встала на свое место. В его голосе было больше страха, подумалось ей, чем тревоги, будто это возможное решение было таким… таким неожиданным, таким невероятным, что спонтанно заставило его помянуть Бога. Моррис абсолютно точно собирался рассказать ей все, в противном случае, он просто не стал бы назначать встречу в кинотеатре, и, что особенно важно, он хотел рассказать ей об этом с глазу на глаз. «С глазу на глаз, — думала она, — почему тогда он не мог сообщить мне об этом иносказательно? Я бы поняла. Возможно, это было слишком страшным для иносказания. Слишком шокирующим».

Ева решила пренебречь правилами и позвонить ему домой.

— Да? — ответил мужской голос. С американским акцентом.

— Могу я поговорить с Элизабет Уэсли? — спросила Ева, моментально придав своему голосу американское звучание.

— Вы не туда попали.

— Извините, пожалуйста.

Она положила трубку и побежала за пальто. На улице Ева быстро поймала такси и попросила отвезти ее на Муррей-Хилл. Моррис жил там, в большом многоквартирном доме, в безликой служебной квартире, как и все они. Она попросила водителя остановить машину за пару улиц до места и проделала оставшийся путь пешком. У подъезда стояли две полицейские машины. Ева прошла мимо них и увидела привратника, сидевшего в своей будке и читавшего газету. Она помешкала минут пять, ожидая, что кто-нибудь войдет в дом, и тут к подъезду подошла пара, мужчина и женщина, у которых был свой собственный ключ. Ева быстро последовала за ними через дверь, скороговоркой сказав:

— Здравствуйте. Извините, но вы случайно не знаете, Линда и Мэри Вайс живут на шестнадцатом или на семнадцатом этаже? Я только что от них и забыла там свою сумочку. Пять «А» — шестнадцатый или семнадцатый. Представляете, я так опаздываю в клуб!

Мужчина махнул рукой привратнику. Тот оторвал глаза от газеты, мельком взглянув на живо разговаривавшую троицу, после чего вновь углубился в чтение. Выяснилось, что пара не знала сестер Вайс, но Ева доехала со своими новыми друзьями до десятого этажа — на котором они вышли, затем сама нажала кнопку тринадцатого, чтобы спуститься по пожарной лестнице на двенадцатый, где жил Моррис.

Она увидела у двери его квартиры двух полицейских и Ангуса Вульфа. «Ангус Вульф? Откуда он здесь взялся?» — подумала Ева. Ее затошнило, когда она поняла, что Моррис, должно быть, мертв.

— Ангус, — позвала она тихо, идя по коридору к нему, — что случилось?

Ангус знаком показал полицейским, что ее можно пропустить, и быстро качнулся в ее сторону на своих клюшках.

— Тебе лучше уйти отсюда, — сказал он. Лицо у него было бледным. — Здесь «синяя система».

«Синяя система» была самым худшим из всего, что только можно себе представить.

— Где Моррис? — спросила Ева, стараясь не опускать голову, стараясь казаться по-обычному спокойной, заранее зная ответ.

— Моррис мертв, — ответил Ангус. — Он покончил с собой.

Ева заметила, что Ангус испуган и расстроен: она вспомнила, как долго они с Моррисом работали вместе, дружили еще задолго до того, как она прибыла в СБД.

У Евы пересохло во рту так, словно слюну втянуло в какую-то воронку.

— О Господи, — только и сказала она.

— Тебе лучше уйти, Ив, — повторил Ангус. — Здесь отовсюду воняет дерьмом.

И тут из квартиры Морриса вышел Ромер, чтобы переговорить с полицейскими. Он повернулся, посмотрел в проход, увидел Еву и сразу подошел к ней.

— А ты что здесь делаешь?

— Мы договаривались с Моррисом пойти сегодня куда-нибудь выпить, — ответила она. — Он опаздывал, поэтому я решила зайти.

Лицо Ромера было почти лишено движения, как будто он все еще осознавал и просчитывал факт присутствия Евы.

— Что произошло? — спросила она.

— Таблетки и виски. Двери закрыты, окна закрыты. Записка, лишенная смысла. Что-то о каком-то мальчике.

— Почему? — спросила Ева, не думая, спонтанно.

— Кто знает? Насколько хорошо мы знаем кого-нибудь?

Ромер повернулся к Ангусу.

— Позвони снова в главную контору. Нужно доложить кому-нибудь из начальства.

Ангус захромал к телефону, а Ромер повернулся к ней. Каким-то образом Ева почувствовала, что все его внимание сейчас сосредоточено на ней.

— Как ты сюда попала? — спросил он недружелюбно. — Почему не позвонил привратник?

Ева поняла, что совершила ошибку: она должна была обратиться к привратнику, а не прибегать к своей маленькой уловке. В этом не было бы ничего подозрительного: обычное невинное действие, которое совершает один друг, если второй опаздывает к месту встречи.

— Он был занят. Я просто поднялась.

— Или, может быть, ты искала Элизабет Уэсли?

— Кого?

Ромер усмехнулся. Ева понимала, что он очень умен — к тому же, он знал ее слишком хорошо.

Ромер смотрел на нее, взгляд его был холодным.

— Никогда не нужно недооценивать удивительную находчивость нашей мисс Далтон, а?

И тут Ева все поняла.

У нее зазвенело в ушах: знакомый звук, истерически предупреждавший об опасности. Она положила свою ладонь на его руку и тихо сказала:

— Лукас, давай увидимся вечером, мне хочется быть рядом с тобой.

Это было все, что она смогла сделать, что подсказал ей инстинкт. Ей нужно было выиграть всего несколько секунд, прежде чем он обо всем догадается.

Ромер посмотрел через плечо на полицейских.

— Это невозможно, — сказал он. — Не сегодня.

За эти секунды Ева успела подумать: «Он знает, что мы с Моррисом разговаривали. Он знает, что Моррис сообщил мне что-то, поэтому я и проникла тайком в это здание. Он считает, что мне известно что-то важное, и хочет определить, насколько я опасна».

Ева заметила, как изменилось выражение лица Ромера, когда он вновь повернулся к ней. Она почти слышала, как работают два мозга — его и ее — бешено, на больших оборотах. Две турбины, вращающиеся в противоположных направлениях.

— Прошу тебя, Лукас, — взмолилась она. — Мне плохо без тебя.

Ева надеялась, что этот проникнутый любовью призыв мог отвлечь его. «Ведь мы занимались любовью всего сутки назад — пусть это отвлечет его хотя бы на пять минут».

— Посмотрим, как получится, — сказал Ромер. Он взял ее руку, тихо пожал и отпустил. — Стефенсон хочет с тобой встретиться. Кажется, Рузвельт собирается упомянуть твою карту в своей речи на следующей неделе — десятого. Стефенсон хочет поздравить тебя лично.

«Это настолько надуманно, что почти похоже на правду», — решила Ева.

— Стефенсон хочет меня видеть? — еле слышно повторила она. Это казалось невероятным. Уильям Стефенсон возглавлял БЦКБ: это было целиком его детище, вплоть до каждого винтика, до каждой мелкой детали.

— Ты теперь у нас звезда, — сказал Ромер неискренне и посмотрел на часы. — Дай я сперва разберусь в этом беспорядке. Я заеду за тобой в десять. — Он улыбнулся. — И не рассказывай Сильвии. Хорошо?

— Увидимся в десять, — кивнула она. — А потом, может быть, мы сможем…

— Я придумаю что-нибудь. Послушай, иди, пока один из этих полицейских не записал твое имя.

Он повернулся и направился к полицейским.

Уже спускаясь в лифте, Ева начала подсчитывать. Она посмотрела на часы: восемь сорок пять. Ромер будет ждать ее у дома в десять. Если она не выйдет в пять минут одиннадцатого, он поймет, что она сбежала. У нее остался всего лишь час на то, чтобы исчезнуть.

Ева решила, что времени на то, чтобы заходить в квартиру, у нее не осталось — все надо бросить, сейчас следовало думать о безопасности и возможности побега. Ожидая поезд в метро, Ева проверила содержимое сумочки: паспорт на имя Ив Далтон, около тридцати долларов, пачка сигарет, губная помада, компактная пудра. «Достаточно ли этого, — с печальной улыбкой спросила она себя, — чтобы начать новую жизнь?»

В поезде, шедшем в Бруклин, она снова и снова вспоминала подробности встречи с Ромером и медленно, методично обдумывала все возможные выводы. Почему она вдруг так неожиданно уверилась в том, что за событиями в Лас-Крусисе и смертью Морриса Деверо каким-то образом стоял Ромер? Может быть, она ошибается?.. Может быть, это Ангус Вульф? Может быть, Моррис вел тщательно разработанную игру, дабы спровоцировать ее на преступление, и ради этого разыгрывал из себя невинность? Но Ева понимала, что Моррис не совершал самоубийство: нельзя договориться о необычайно важной встрече, а затем вдруг свести счеты с жизнью. Хотя она все же вынуждена была признать: Ромер ничем себя не выдал. Так откуда же такая непоколебимая уверенность? Почему она чувствует, что ей нужно бежать сейчас, немедленно, будто от этого зависит ее жизнь? Еве стало жутко, и у нее по телу пошли мурашки: а ведь и правда, жизнь действительно зависела от этого, она отчетливо все понимала. Для Морриса главным индикатором, ключевым моментом, стало то, что Ева не отдала карту Раулю. Почему она не отдала эту карту Раулю? Потому что посмотрела на нее и обнаружила, что карта была очень низкого качества. Кто приказывал ей проверять «товар»? Никто.

Ева услышала голос Ромера, голос своего возлюбленного так отчетливо, как будто он стоял рядом с ней: «Никогда не нужно недооценивать удивительную находчивость нашей мисс Далтон, а?»

И тут только до нее все дошло окончательно. Ева наконец поняла, что удалось разглядеть Моррису. Она не могла видеть всю картину, не могла понять, каким образом планировалось завершить игру, но она поняла из разговора с Ромером у квартиры бедного погибшего Морриса, что Лукас, посылая ее на задание в Лас-Крусис, точно знал одно: Ева не передаст «товар», не проверив его. Он знал ее, он был абсолютно уверен в том, что она сделает в этой ситуации. У Евы зарделись щеки от стыда, когда она поняла, насколько легко ее можно было «просчитать», насколько точно ее можно было запрограммировать и поставить в соответствующее место плана. «Но почему я стыжусь?» — размышляла она, слегка сердясь на себя. Ромер знал, что Ева никогда не станет курьером, который автоматически будет выполнять только то, что ему приказано заранее — именно поэтому он и выдвинул ее кандидатуру для этого задания. В Пренсло было то же самое — она вела себя инициативно, принимала решения сообразно ситуации, правильно оценивала обстановку. Как и в случае с Мэйсоном Хардингом. У нее в голове все завертелось: до этого Лукас как бы испытывал ее, оценивал, как она вела себя в различных обстоятельствах. И не пустил ли Ромер сам за ней ищеек из ФБР, будучи уверен, что Ева уйдет от них — чтобы подобным образом зародить в ней подозрения? Она почувствовала, что ее переиграли так, будто она сидела за шахматной доской с гроссмейстером, который всегда просчитывает на десять, двадцать, тридцать ходов вперед. Но для чего Лукасу Ромеру было нужно, чтобы она умерла?

Добравшись до бруклинской квартиры, Ева сразу направилась в туалет и сняла со стены аптечку. Затем вынула из стены за ней свободный кирпич и достала паспорт на имя Марджери Аллердайс и немного денег: у нее было скоплено триста долларов. Повесив аптечку на место, она задумалась.

— Нет, Ева, — сказала она вслух.

Она должна была запомнить это — и никогда не забывать — она имела дело с Лукасом Ромером, человеком, как оказалось, великолепно знавшим ее. Ева села, ее почти мутило от мысли, которая только что пришла ей в голову: Ромер хотел, чтобы она убежала, он ждал, чтобы она убежала — было бы гораздо проще разделаться с ней, если бы она была в бегах, далеко от дома. «Поэтому подумай, — убеждала она себя, — подумай дважды, подумай трижды. Посмотри на все глазами Ромера — оцени его знания и мнение о тебе, Еве Делекторской, — а затем поступи так, как он не ожидает».

Она рассуждала так: Ромер не поддался соблазну и не ответил на ее откровенное приглашение провести ночь вместе мгновенно. Он знал, что она подозревает его. Он знал, что Ева не поверила в то, что Моррис покончил с собой. Он, возможно, понял также, что это произошло в ту секунду, когда она появилась в коридоре у квартиры Морриса, и поэтому его предложение встретиться в десять было явным намеком на то, что ей следует бежать. Неожиданно Ева поняла, что у нее нет времени на размышление: ни часа, ни получаса — у нее вообще не осталось времени.

Ева немедленно покинула квартиру, предположив, что Ромер, возможно, знает ее адрес. Но, подумав, она решила, что это невозможно, и, уже идя по улице, убедилась, что за ней никто не следит. Она просунула паспорт Ив Далтон сквозь решетку водосточного люка и услышала тихий всплеск где-то внизу. Теперь она звалась Марджери Аллердайс. Конечно, Ромер знал это имя. Он знал все вымышленные имена, которыми сам и снабдил своих агентов, поэтому имя Марджери Аллердайс должно было довести ее только до какого-то места.

«Но до какого?» — думала Ева, спеша к станции метро. У нее было всего два варианта: на юг в Мексику или на север в Канаду. Размышляя об этом, она обнаружила, что прикидывает, чего ожидает от нее Ромер. Ева только что прибыла с мексиканской границы. И что же он предположит: что она направится назад или поедет на север, в обратную сторону? Она увидела проезжавшее мимо такси и остановила его взмахом руки, попросив водителя довезти ее до Пенн-стэйшн. «На юг, а там — в Мексику». Это решение казалось самым лучшим: Ева знала, как и где пересечь границу.

В такси она продолжала обдумывать подробности этого плана. Поезд — правильно ли воспользоваться им? Ромер вряд ли предположит, что она сядет на поезд: слишком очевидно, слишком легко проверить, и в поезде легче всего попасть в западню. Нет, Ромер подумает об автобусе или машине. Поэтому поезд мог фактически сэкономить ей какое-то время. Пересекая Ист-Ривер в сторону светящихся башен Манхэттена, она понимала, что только такой путь спасет ее. Ева Делекторская против Лукаса Ромера. Будет нелегко — хотя бы потому, что он сам учил ее: все, что она знала, так или иначе было вложено в нее Ромером. Поэтому она должна была обратить его собственные методы, его собственные маленькие хитрости и приемы против него самого… «Мне бы сейчас чуть больше времени, — подумала она со слабой надеждой, — день или два форы, этого было бы достаточно, чтобы замести следы, затруднить ему преследование…» Ева свернулась калачиком на заднем сиденье такси. За окном стоял холодный ноябрьский вечер. «Немного мексиканского солнца — это было бы неплохо. Или бразильского солнца». И тут Ева поняла, что нужно ехать на север. Она наклонилась к водителю и постучала его по плечу.

На вокзале Гранд-Сентрал Ева купила билет до Буффало (двадцать три доллара), протянув в кассу две двадцатки. Кассир отсчитал сдачу и дал ей билет. Ева поблагодарила, отошла и подождала, пока он обслужит еще двух клиентов, после чего вернулась к кассе, влезла без очереди и заявила:

— Это сдача с сорока, а я дала вам пятьдесят.

Что тут началось! Кассир — мужчина средних лет с таким широким пробором посредине, что, казалось, он был специально пробрит — был возмущен и не собирался возвращать деньги. Был вызван помощник менеджера; Ева потребовала начальника вокзала. Очередь, стоявшая к кассе, начала роптать. Кто-то крикнул:

— Леди, поторапливайтесь!

Ева обернулась к очереди и громко сказала, что ее обсчитали на десять долларов. А затем заплакала, и помощник менеджера увел ее в офис, где она почти моментально успокоилась и заявила, что свяжется со своими адвокатами. Ева настояла на том, чтобы записать фамилии помощника менеджера (Энрайт) и кассира (Стефанелли), и предупредила, что они оба еще о ней услышат: коль уж на Центральном вокзале начали грабить своих невинных клиентов, то это им даром не пройдет.

Ева шла по огромному вестибюлю вокзала, весьма довольная собой. Удивительно, как легко ей удалось заставить себя заплакать по-настоящему. Она прошла к самой дальней кассе и купила другой билет, на этот раз — до Барлингтона. Последний поезд туда отходил через три минуты — она побежала по пандусу на платформу и вскочила в вагон за тридцать секунд до отправления.

Ева села на свое место и, глядя в окно на то, как мелькают огни пригородов, попыталась представить себе ход мыслей Ромера. Что бы он подумал о суматохе на вокзале Гранд Сентрал? Он, конечно, догадался бы, что все инсценировано — это был старый учебный прием, направленный на то, чтобы специально привлечь к себе внимание: ты устраиваешь шум, покупая билет до канадской границы, поскольку ты точно туда не едешь. Но Ромер не должен был «купиться» на это — слишком просто — он совсем не станет теперь смотреть в южную сторону. «Нет, Ева, — скажет он сам себе, — ты не поедешь ни в Эль-Пасо, ни в Ларедо — ты пытаешься заставить меня думать как раз об этом. На самом деле ты направишься в Канаду». Ромер интуитивно почувствует двойной блеф, но потом — поскольку «нельзя недооценивать удивительную находчивость Евы Делекторской» — его начнут терзать сомнения, он станет думать: «А что если это тройной блеф? Ева хочет, чтобы я думал именно так, чтобы решил, будто она собирается в Канаду, хотя на самом деле едет на юг — в Мексику». Ева надеялась, что не ошиблась: ум Ромера был достаточно изощренным — будет ли ее четырехкратного блефа достаточно, чтобы провести его? Она очень надеялась, что да. Он внимательно прочтет пьесу и подумает: «Да, зимой птицы летят к югу».

Ева позвонила во Франклин-Форкс Полу Витольдскому с вокзала в Барлингтоне. Было уже за полночь.

— Кто это? — резко и раздраженно спросил Витольдский.

— Это пекарня Витольдского?

— Нет, это китайская прачечная Витольдского.

— Могу я поговорить с Юлиушем?

— Здесь нет никакого Юлиуша.

— Это Ева, — сказала она.

Последовало молчание. Потом Витольдский спросил:

— Я что, пропустил встречу?

— Нет. Мне нужна ваша помощь, пан Витольдский. Это срочно. Я на вокзале в Барлингтоне.

Снова молчание.

— Я буду там через тридцать минут.

В ожидании Витольдского Ева думала: «Нас убеждали, уговаривали, инструктировали, приказывали, умоляли никогда никому не верить, что, в общем-то, неплохо. Но иногда, в самых крайних ситуациях, можно опереться только на доверие».

Она сама вынуждена была довериться Витольдскому, прося того о помощи. Было бы очевидней выбрать для этого Джонсона из Медоввилла, — Ева считала, что Джонсону тоже можно доверять, — но Ромер был в Медоввилле вместе с ней. На каком-то этапе он позвонит Джонсону; Ромер знает и о Витольдском, но сначала справится у Джонсона. С Витольдским она выигрывала еще час или два.

Ева видела, как грязный автомобиль с кузовом «универсал» и надписью «WXBQ Франклин-Форкс» на боку въехал на стоянку. Витольдский был небрит, на нем были надеты шерстяная куртка в клетку и нечто похожее на засаленные рыбацкие штаны.

— С вами что-то случилось? — спросил он, ища глазами ее чемодан.

— Я полностью в дерьме, — призналась Ева, — и мне сегодня же нужно оказаться в Канаде.

Витольдский подумал немного, потер подбородок так, что она услышала скрежет его щетины.

— Не нужно ничего рассказывать, — сказал он и открыл перед Евой дверь машины.

Они ехали на север, почти не разговаривая друг с другом. От него несло пивом и еще чем-то несвежим — возможно, нестиранными простынями, давно немытым телом, — но Еве было не до запахов. Они остановились на заправке в Шамплейне, и поляк спросил, не голодна ли она. Ева ответила, что голодна, и Витольдский вернулся к машине с пачкой печенья, на обертке которой было написано «Гувернер фиг-роллс». Она съела три штуки, а они тем временем повернули на запад и поехали в сторону города с названием Шатоги, как значилось на дорожном указателе. Но не доехав до него, свернули на гравийную дорогу и стали пробираться по ней сквозь сосновый бор. Дорога сузилась до тропы, сосновые ветки задевали машину. Они ехали медленно. В ушах у Евы постоянно звучал тихий металлический звон.

— Охотничьи тропы, — объяснил Витольдский.

Какое-то время Ева дремала, и ей приснились фиги и фиговое дерево, залитое солнцем. Она проснулась оттого, что машина дернулась и остановилась.

Близился закат, небо было бледно-серебряного цвета, и на этом фоне сосны выглядели еще чернее. Витольдский показал на перекресток, освещенный фарами.

— Еще миля по этой дороге, и вы попадете в Сан-Юстин.

Они вышли из машины, и Ева почувствовала, как ее обдало холодом. Она увидела, что Витольдский смотрел на ее модные городские туфельки на тонкой подошве. Он пошел к багажнику автомобиля, открыл его и вернулся с шарфом и старой засаленной кофтой, которую Ева надела под пальто.

— Вы в Канаде, в Квебеке. Здесь говорят по-французски. Вы знаете французский?

— Да.

— Глупый вопрос.

— Я бы хотела заплатить вам хоть что-нибудь за бензин и за то, что вы потратили на меня свое время.

— Передайте эти деньги на благотворительные нужды или купите облигации военного займа.

— Если к вам кто-нибудь придет, — заявила Ева, — если кто-нибудь спросит вас обо мне, скажите им правду. Нет никакой необходимости скрывать.

— Я никогда вас не видел, — сказал он. — Кто вы? Я был на рыбалке.

— Спасибо. — Ева подумала, что, наверное, ей следовало бы обнять этого человека. Но Витольдский протянул руку, и она ответила ему быстрым рукопожатием.

— Счастливого пути, мисс Далтон, — сказал он, сел в машину, развернулся на перекрестке и уехал, оставив Еву в такой кромешной темноте, что она боялась даже шаг ступить. Но постепенно ее глаза привыкли к мраку, она стала различать зубцы верхушек деревьев на медленно серевшем небе и уже видела едва заметную дорогу и развилку неподалеку. Ева туго завязала шарф вокруг шеи и пошла по этой дороге на Сан-Юстин. «Теперь, — размышляла она, — я по-настоящему в бегах. Я сбежала в другую страну». И вдруг у нее впервые появилось слабое ощущение безопасности. «А вот и воскресение», — подумала она, идя по дороге и слушая, как гравий шуршит под ногами и начинают петь первые птицы. Наступило 7 декабря 1941 года.

11

Агрессивная попрошайка

Я ЗАПЕРЛА НА КЛЮЧ ДВЕРЬ в кухню — Ильза и Людгер отсутствовали, они были где-то в Оксфорде, и я не хотела никаких сюрпризов. Было время обеда, и до прихода Хамида оставался еще час. Со странным чувством я отворила дверь в комнату Людгера и Ильзы — это ведь моя столовая, напомнила я себе, однако с момента приезда Людгера я сюда ни разу не заходила.

Комната выглядела так, будто в ней месяц с липшим отсиживались беженцы. Здесь пахло нестираной одеждой, сигаретами и ароматическими палочками. На полу лежали два надувных матраца с расстегнутыми спальными мешками — древние, цвета хаки, армейского образца, замусоленные, напоминавшие не то сброшенную кожу, не то разложившуюся гигантскую конечность — они служили постелью. То тут, то там валялись продукты — консервы с тунцом и сардинами, банки с пивом и сидром, плитки шоколада, печенье — казалось, обитатели этой комнаты собирались пережить здесь небольшую осаду. Стулья и стол были подвинуты к стене и служили чем-то вроде открытого гардероба — джинсы, рубашки, блузки, нижнее белье в беспорядке висели или лежали на них. В другом углу я увидела саквояж, с которым приехал Людгер, и толстый армейский рюкзак, принадлежавший, как я предположила, Ильзе.

Я тщательно замерила его положение у стены и перед тем, как открыть, подумала, что здесь вполне могли быть какие-нибудь ловушки.

— Ловушки, — сказала я вслух и иронично хмыкнула, решив, что слишком много времени посвятила прошлому матери.

И все же я должна была себе признаться, что собираюсь провести тайный обыск в комнате жильцов. Отстегнув клапан, я порылась внутри и обнаружила: несколько лохматых книжек в бумажных обложках (две книги Стефана Цвейга на немецком), фотокамеру «Инстаматик», плюшевого мишку-талисман с вышитым именем «Ули», несколько пачек презервативов и нечто размером с половину кирпича, завернутое в кулинарную фольгу. Я понюхала. Ясно: дурь, марихуана. Отковырнув уголок фольги, я увидела плотную темно-коричневую массу. Я отщипнула немного, растерла между большим и указательным пальцами и попробовала — не знаю для чего: я ведь не была экспертом по наркотикам, способным определить их происхождение. Но, наверное, так полагается делать, когда тайно осматриваешь вещи, принадлежащие другим людям. Я загнула фольгу обратно и все убрала. В других карманах рюкзака ничего интересного не обнаружилось. Я и сама толком не знала, что ищу: какое-нибудь оружие? пистолет? ручную гранату? Я закрыла дверь и пошла делать себе сэндвич.

Хамид, придя на урок, первым делом вручил мне конверт и сложенную вдвое листовку. В листовке содержалось объявление о проведении у Уэдхэм-колледжа демонстрации в знак протеста против официального визита сестры шаха Ирана, Ашраф. В конверте я обнаружила отпечатанное на копире приглашение на вечеринку на втором этаже паба «Капитан Блай», что на Коули-роуд, вечером в пятницу.

— А кто устраивает вечеринку? — спросила я.

— Я, — ответил Хамид. — Чтобы попрощаться. Я улетаю в Индонезию на следующий день.

В тот вечер, когда Йохен был уже в кровати, а Людгер и Ильза ушли в паб — они постоянно звали меня, а я всегда отказывалась — я позвонила детективу-констеблю Фробишеру.

— Мне звонила эта девушка, Ильза. Ей, скорее всего, дали мой номер по ошибке — она спрашивала кого-то по имени «Джеймс», я не знаю такого. Думаю, что звонок был из Лондона.

— Нет, она определенно в Оксфорде, мисс Гилмартин.

— Ох. — Я вздрогнула. — А что она такого совершила?

Последовала пауза.

— Мне не положено вам говорить, но она жила в пустующем доме в Тутинг-Бек. Мы думаем, что, возможно, она занималась торговлей наркотиками, но на нее жаловались за агрессивное попрошайничество. Попрошайничество с угрозами, если вы понимаете, о чем я говорю.

— Ах, вот оно что. То есть она не какая-нибудь анархистка-террористка?

— С чего это вы взяли? — заинтересовался Фробишер.

— Да так, в голову пришло. Просто все эти статьи в газетах, вы понимаете.

— Да, конечно… Ну, лондонская полиция просто просила нас задержать ее. Да и нам не нужны подобные личности в Оксфорде, — добавил он с ноткой самодовольной тупости в голосе.

Я подумала: «Оксфорд полон всяких разных личностей, среди которых странных, ненормальных и неприятных — хоть отбавляй. Одной Ильзой больше, одной меньше — какая разница?»

— Я сообщу, если она снова позвонит, — сказала я почтительным тоном.

— Буду весьма благодарен, мисс Гилмартин.

Я положила трубку и подумала о худенькой, угрюмой и неряшливой Ильзе, попытавшись представить себе ее в роли агрессивной попрошайки. Уж не сделала ли я ошибку, позвонив Фробишеру — он оказался очень проницательным. И с чего это я упомянула про терроризм? Это было действительно грубым просчетом, очень глупым. Я-то полагала, что по неосторожности приютила у себя младшее поколение банды Баадер-Майнхоф, а оказалось, что это пара обыкновенных неприкаянных неудачников.

Демонстрацию у Уэдхэм-колледжа назначили на шесть часов вечера, когда сестра шаха должна была прибыть, чтобы начать церемонию открытия новой библиотеки, построенной на деньги шаха. Я забрала Йохена из садика, и мы сели на автобус, идущий в город. У нас еще оставалось время съесть пиццу и выпить колу в пиццерии на Сент-Майклс-стрит. Перекусив, мы, держась за руки, отправились по Броуд-стрит к Уэдхэму.

— А что такое демонстрация, мамочка?

— Мы будем протестовать. Протестовать против того, чтобы Оксфордский университет брал деньги у тирана и диктатора, которого зовут шах Ирана.

— Шах Ирана, — повторил он, наслаждаясь звучанием этих слов. — А Хамид там будет?

— Думаю, что обязательно.

— Он ведь тоже из Ирана? Правильно?

— Ах ты моя умница…

Я остановилась в изумлении: по обе стороны от входа в колледж стояло две группы людей общим числом около пятисот. Я ожидала увидеть обычную кучку левых и рядом с ними нескольких молодых бездельников, ищущих развлечения, а здесь был строй из нескольких десятков полицейских. Взявшись за руки, они держали под контролем вход в колледж, делая проход к нему как можно более свободным и широким. Другие полицейские стояли на улице, постоянно говоря что-то в свои портативные рации, нетерпеливо размахивая руками, приказывая машинам проезжать. У демонстрантов были плакаты с надписями «ДИКТАТОР, ПРЕДАТЕЛЬ, УБИЙЦА» и «ПОЗОР ОКСФОРДА, СТЫД ИРАНА». По команде человека в маске, державшего в руке мегафон, они скандировали что-то на фарси. И все же, как ни странно, настроение было праздничным — возможно потому, что стоял прекрасный теплый летний вечер, возможно потому, что это была благопристойная оксфордская демонстрация или, может быть, просто трудно быть по-настоящему возмущенным и революционным по поводу открытия новой библиотеки. Вокруг сплошные улыбки, смех, добродушное подшучивание — и все же это поразило меня: это была самая многолюдная политическая демонстрация из всех, которые я когда-либо видела в Оксфорде. Она напомнила мне гамбургскую юность, и я вспомнила Карла-Хайнца и все те яростные марши, в которых мы с ним участвовали. У меня немного испортилось настроение.

Я заметила Хамида рядом с другими иранцами, они скандировали вслед за человеком с мегафоном и трясли перстами в выразительном унисоне. Веселые английские студенты в военного образца куртках и кеффиях выглядели как актеры-любители. Для них этот протест был чем-то вроде внеклассного развлечения: ничего серьезного — этакое веселье под лучами вечернего солнца.

Я еще раз окинула взглядом толпу и взопревших в своей униформе полицейских, сдерживавших нерешительные натиски демонстрантов. Еще две дюжины блюстителей порядка шли по проезжей части от микроавтобусов, поставленных у Кебл-стрит. Сестра шаха должна была вот-вот прибыть. И тут я увидела Фробишера. Он стоял у невысокой стены с журналистами и фотокорреспондентами и щелкал камерой, направленной в толпу демонстрантов. Я быстро повернулась к нему спиной и почти вплотную столкнулась с Людгером и Ильзой.

— Привет, Руфь! — сказал Людгер, широко улыбнувшись. Было очевидно, что он рад встретить меня. — А, и Йохен здесь. Здорово! Держи яйцо.

У него и Ильзы было две упаковки яиц, и они раздавали их всем подряд.

Йохен осторожно взял одно яйцо.

— А что мне с ним делать? — спросил он напряженно. Малыш так и не проникся теплыми чувствами к Людгеру, несмотря на его бесконечную милую веселость, но ему нравилась Ильза. Я тоже взяла яйцо, чтобы подбодрить сына.

— Когда ты увидишь богатую леди, выходящую из лимузина, кидай в нее яйцо, — сказал Людгер.

— Зачем? — удивился Йохен. Полагаю, вообще-то, это был довольно разумный вопрос, но прежде, чем кто-либо дал ему вразумительный ответ, Хамид поднял мальчика и посадил к себе на плечи.

— Теперь тебе все будет видно, — сказал он.

Я подумала, не стоит ли изобразить из себя строгую мамашу, но решила не делать этого — в жизни никогда не рано начать рушить миф о всемогущей системе. «Какого черта, — подумала я, — контркультура сопротивляется смерти, и в любом случае для Йохена Гилмартина было бы неплохо бросить яйцо в персидскую принцессу». Пока Йохен осматривал сцену, сидя на плечах Хамила, я повернулась к Ильзе.

— Видишь фотографа в джинсовой куртке — у стены, вместе с остальными, с журналистами?

— Да, и что?

— Это полицейский. Он ищет тебя.

Ильза моментально отвернулась и стала искать шапочку в карманах куртки — бледно-голубую вязаную шапочку со свободно свисающими полями, — которую сразу же низко натянула себе на лоб, вдобавок надев пару темных очков. Она прошептала что-то Людгеру, и оба прошмыгнули в центр толпы.

Внезапно полицейские стали что-то кричать друг другу и жестикулировать. Все движение было остановлено, и вереница машин, ведомая двумя мотоциклистами с мигалками, на приличной скорости показалась на Броуд-стрит. Крики и свист слились в единый шум в тот момент, когда машины остановились и из них вышли телохранители, защищавшие невысокую женщину в шелковом бирюзовом платье и коротком жакете. Я увидела темные волосы, взбитые в залитую лаком высокую прическу, и большие солнцезащитные очки. Яйца полетели тогда, когда ее быстро провели в сторону привратницкой и собравшихся там профессоров, которые сильно нервничали. Мне показалось, что звук бьющейся скорлупы был похож на отдаленные выстрелы.

— Бросай, Йохен! — неожиданно для себя закричала я — и увидела, как сын с силой бросил свое яйцо. Хамид еще немного подержал его наверху, а потом опустил на землю.

— Я попал ему в плечо, — сказал Йохен, — одному из тех, в солнечных очках.

— Вот и молодец, — сказала я. — Теперь пойдем домой. Достаточно волнений на сегодня.

Мы попрощались и покинули демонстрацию, направившись по Броуд-стрит в сторону Банбери-роуд. Через минуту-другую к нам неожиданно присоединились Людгер и Ильза. Йохен тут же стал объяснять им, что он специально не целился в леди, поскольку на ней было красивое платье — и дорогое.

— Эй, Руфь, — сказал Людгер, подойдя ко мне сзади, — спасибо за то, что предупредила.

Я увидела, как Ильза взяла Йохена за руку; она разговаривала с ним по-немецки.

— Я думала, что Ильзе угрожает более серьезная опасность. Мне кажется, что они просто хотели предупредить ее.

— Нет, нет, — сказал Людгер с нервным смехом. Он понизил голос: — У нее с головой не все в порядке. Немного сумасшедшая. Но ничего серьезного, ты понимаешь.

— Все мы немного с приветом, — отозвалась я.

Йохен взял Людгера за руку.

— Покачай меня!

И Людгер с Ильзой, взяв Йохена с обеих сторон, качали его на всем пути домой. Сын смеялся от удовольствия, прося каждый раз подбрасывать его все выше и выше.

Я немного отстала и наклонилась, чтобы поправить ремешок у туфли. Я не замечала полицейскую машину, пока она не проехала мимо меня. Детектив-констебль Фробишер улыбнулся мне из открытого окна.

— Мисс Гилмартин, я так и думал, что это вы. Не уделите мне пару минут?

Он вышел из машины, водитель остался внутри. Я чувствовала, что Людгер, Ильза и Йохен продолжали идти вперед, не подозревая ни о чем. Я удержалась, чтобы не взглянуть на них.

— Я просто хотел сказать вам, что та немецкая девушка — кажется, она снова вернулась в Лондон.

— Да неужели?

— Вы видели демонстрацию?

— Да, я была на Броуд-стрит. Некоторые из моих студентов принимали участие. Иранцы, я имею ввиду.

— Да, именно об этом я и хотел поговорить с вами, — сказал он, сделав шаг в сторону от машины. — Вы вращаетесь, как я понимаю, среди иностранных студентов.

— Ну, вообще-то, «вращаюсь» — не совсем точное слово, но я действительно обучаю иностранных студентов круглый год, и учеников у меня достаточно много. — Я откинула волосы с глаз, использовав этот жест, чтобы взглянуть на улицу. Людгер, Ильза и Йохен были приблизительно в ста метрах впереди. Они встали и смотрели на меня. Ильза держала Йохена за руку.

— Тогда позвольте выразиться так, мисс Гилмартин, — произнес Фробишер доверительным, не очень настойчивым тоном. — Нам было бы очень интересно, если бы вы сообщили нам, если вдруг увидите или услышите что-либо необычное — имеющее отношение к политике, например, анархисты, там, или радикалы. Итальянцы, немцы, арабы… Все, что покажется вам необычным, — просто позвоните и дайте нам знать.

Тут он улыбнулся — по-настоящему, а не из вежливости, — и я неожиданно на миг увидела настоящего Фробишера, заметила его серьезное рвение. За шаблонной вежливостью и откровенно тупой внешностью скрывался человек более сильный, умный, более амбициозный.

— Вы можете подойти к этим людям ближе, чем мы, вы слышите то, чего мы никогда не услышим, — сказал он, опять теряя осторожность, — и если вы время от времени будете нам позванивать, — и ничего страшного, даже если вам просто что-то покажется — мы были бы вам очень благодарны.

«Вот оно как? — подумала я. — Так, наверно, и начинается шпионская жизнь?»

— Конечно, — сказала я. — Только я вряд ли услышу что-нибудь интересное. Обычно мои студенты довольно безвредны и ничем не отличаются от других — все пытаются научиться говорить по-английски.

— Я понимаю. Девяносто девять и девять десятых процента. Но вы ведь видели граффити. Кто-то же пишет такое на стенах.

Это было правдой: Оксфорд все больше покрывался бессмысленными лозунгами европейского агитпропа типа: «Ordine Nuevo, das Volk wird dich rächen»; «Саса-pipi-talisme»,[44] хотя они были абсолютно лишены какого-нибудь смысла для англичан.

— Я поняла. Если что-нибудь услышу, обязательно позвоню. Никаких проблем: у меня есть ваш номер.

Фробишер поблагодарил меня снова, сказал, что он всегда доступен, и, пожелав «беречь себя», пожал мне руку и сел в машину, которая быстро развернулась и поехала к центру города.

Я присоединилась к троице, ждавшей меня.

— Что хотел от тебя этот полицейский, мамочка?

— Он сказал, что разыскивает мальчика, который бросил яйцо.

Все взрослые рассмеялись, а Йохену это вовсе не понравилось.

— Ты уже так шутила. Это вовсе не смешно.

Когда мы снова пошли, Ильза отстала на шаг или два. Я сказала ей:

— Они почему-то думают, что ты вернулась в Лондон. Поэтому я полагаю, что теперь ты здесь в безопасности.

— Спасибо тебе за все, Руфь. Огромное спасибо.

— А почему ты попрошайничаешь? Полицейские сказали, что тебя задерживали за агрессивное попрошайничество.

Ильзе вздохнула.

— Я попрошайничала только сначала. Но потом прекратила. — Она пожала плечами. — На улицах все такие безразличные, ты понимаешь. Это меня бесило.

— А что ты все же делала в Лондоне?

— Я ушла из дома — мы жили в Дюссельдорфе. Моя лучшая школьная подруга начала трахаться с моим отцом. Это было невозможно выдержать, пришлось уехать.

— Да, — сказала я, — я тебя прекрасно понимаю, но… Что ты собираешься делать сейчас?

Ильза подумала немного и сделала странный жест рукой.

— Я думаю, мы с Людгером снимем квартиру в Оксфорде. Или поживем в пустой, может быть. Мне нравится Оксфорд. Людгер говорит, что мы можем снять какое-нибудь порно.

— В Оксфорде?

— Нет, в Амстердаме. Людгер утверждает, что он знает одного парня, который снимает видео.

Я смотрела на худенькую блондиночку, шедшую рядом со мной, смотрела на то, как она рылась в сумочке в поисках сигарет — почти симпатичная, но что-то грубоватое и округлое в чертах ее лица делало его банальным. Обычная девушка.

— Я бы не связывалась с порно, Ильза, — сказала я. — Оно нужно только для того, чтобы помогать несчастным людям мастурбировать.

— Да-а… — Она немного подумала. — Ты права. Лучше я буду продавать наркотики.

Мы догнали Людгера с Йохеном и пошли к дому, болтая о демонстрации и о том, как Йохен попал в цель яйцом с первого броска. Но я поймала себя на том, что почему-то думала о предложении Фробишера: «Позвоните, если вы что-нибудь услышите, даже если вам просто что-то покажется — и мы будем вам очень благодарны».

История Евы Делекторской

Оттава, Канада, 1941 год

ЕВА ДЕЛЕКТОРСКАЯ СМОТРЕЛА из окна автобуса на разноцветные огни и рождественские украшения в витринах универмагов Оттавы. Она ехала на работу, и ей, как обычно, удалось занять место спереди, ближе к водителю. Отсюда было легче наблюдать за входящими и выходящими из автобуса. Ева открыла книгу и сделала вид, что читает. Ей было нужно в центр Оттавы, на Сомерсет-стрит, но обычно она выходила из автобуса несколькими остановками раньше или позже и шла до самого Министерства военных поставок в обход. В силу таких предосторожностей дорога на работу занимала на двадцать минут больше, зато в течение дня она чувствовала себя спокойнее и увереннее.

Ева была уверена почти на сто процентов, что никто не следил за ней на протяжении нескольких дней после того, как она приехала в Оттаву и устроилась там на работу. Но постоянные, обыденные проверки стали частью ее жизни. Прошло почти две недели с тех пор, как она бежала из Нью-Йорка — если быть точным, завтра исполнится две недели, — но она все еще была настороже.

Ева дошла до Сан-Юстина, когда деревня только пробудилась и начала шевелиться. Прежде чем сесть на первый автобус до Монреаля, она в числе первых посетителей зашла в закусочную, где заказала себе кофе и пончик. В Монреале Ева первым делом коротко остригла свои длинные волосы и покрасила их в каштановый цвет. Ночевала она в небольшой гостинице рядом с вокзалом. Ева легла в постель в восемь вечера и проспала двенадцать часов. И только на следующее утро, в понедельник, она купила газету и прочла о том, что в воскресенье было совершено нападение на Перл-Харбор. Она быстро пробежала статью и, не поверив своим глазам, медленно перечитала ее. Восемь боевых кораблей потоплено, сотни погибших и пропавших без вести. Да уж, воистину черный день. Японии была объявлена война. И она подумала просто и жизнерадостно: «Мы победили. Это то, чего мы хотели, и теперь мы обязательно выиграем войну — не на следующей неделе, не в следующем году, но мы победим». У Евы даже слезы на глаза навернулись, поскольку она знала, как это важно. Она постаралась представить себе, как эта новость была воспринята в БЦКБ, и у нее неожиданно возникло безумное желание — позвонить Сильвии. «Что чувствует сейчас Лукас Ромер? — подумалось ей. — Действительно ли я теперь в безопасности? А может, меня вообще перестанут искать?»

Но Ева почему-то сомневалась в этом. Размышляя так, она поднялась по ступеням нового здания Министерства военных поставок, вошла в лифт и нажала на кнопку четвертого этажа, где размещалось машинописное бюро. Она пришла рано, первой из четырех машинисток-стенографисток, обслуживавших полдюжины чиновников, занимавших целый этаж этого подразделения министерства. Здесь ее внутреннее напряжение ослабло, поскольку большое количество народа в здании обеспечивало анонимность, к тому же Ева была невероятно бдительна по пути на работу и обратно. Тут уж осторожность и бдительность появлялись вновь — как будто с уходом с работы она обретала индивидуальность, способную привлекать внимание. Здесь, на четвертом этаже, Ева была просто сотрудницей одного из бесчисленных машинописных бюро.

Ева сняла крышку с пишущей машинки и пролистала входящие документы. Она была довольна своей работой: от нее ничего особенного не требовалось, зато здесь можно обеспечить себе билет домой. По крайней мере, она надеялась, что так и будет.

Ева знала, что для незамужней женщины существовало всего два способа переехать из Канады в Англию: в форме — Красного Креста, санитарки или связистки — или по линии государственной службы. Ева посчитала, что с помощью государственной службы получится быстрее, и поэтому в понедельник, 8 декабря, переехала из Монреаля в Оттаву и зарегистрировалась там в агентстве, занимавшемся отбором секретарей для министерств и парламента. Знания стенографии, умения говорить по-французски и высокой скорости машинописи оказалось более чем достаточно, и уже на следующий день Еву пригласили на собеседование в новое здание Министерства военных поставок на Сомерсет-стрит, солидный, ничем не украшенный офисный блок из песчаника цвета старого снега.

В свой первый вечер в Монреале, в гостинице, Ева, вооружившись толстой лупой, иглой и небольшим количеством туши, разведенной молоком, целый час занималась тем, что мучительно переправляла в паспорте фамилию Аллердайс на Аттердайн. Имя Марджери ни на что исправить было нельзя, поэтому она решила называть себя Мэри, мало ли какие бывают уменьшительные имена. Паспорт, конечно, не выдержал бы экспертной проверки под микроскопом, но вполне мог сойти для спешной проверки эмиграционным чиновником. Ева Делекторская стала Ив Далтон, которая стала Марджери Аллердайс, ну а та превратилась в Мэри Аттердайн, и, таким образом, она надеялась, что ей удается постепенно заметать следы.

Проработав несколько дней на новом месте, Ева начала интересоваться у женщин и девушек в министерской столовой, каковы шансы получить назначение в посольство в Лондоне. Она обнаружила, что переводы персонала туда и обратно осуществлялись довольно часто: каждый месяц или через пару месяцев кто-то уезжал, а кто-то возвращался назад. Ей нужно было пойти в службу персонала и заполнить формуляр: ведь она была англичанкой, и это могло ускорить процесс. По легенде, которую она, стесняясь, неохотно рассказывала каждому, кто спрашивал, она приехала в Канаду, чтобы выйти замуж, но, к сожалению, канадский жених бросил ее. Только представьте, прибыла в Ванкувер, надеясь на свадьбу, но жених не спешил к алтарю, и она поняла, что ее жестоко обманули. И куда, скажите, было деваться бедной девушке? Из Ванкувера она двинулась в восточном направлении в поисках возможности уехать домой, тем или иным способом. Каждый, кто задавал более конкретные вопросы: «Кто этот человек?», «Где вы жили?» — в ответ получал хныканье или даже истерические рыдания: все это было еще свежо в ее памяти, и бедняжка очень расстраивалась, когда об этом заходила речь. Сочувствующие собеседники входили в положение несчастной девушки и более не докучали ей.

Она нашла на тихой улице — Брэдли-стрит — в буржуазном предместье Уэстборо пансион, которым владели супруги Ричмонд. В этом пансионе жили только молодые женщины. Жилье с завтраком стоило десять долларов в неделю, с завтраком и ужином — пятнадцать, плата взималась раз в неделю или раз в месяц. «Топим в прохладные дни», — было написано на табличке, висевшей на столбе у ворот. Большинство постоялиц Ричмондов были иммигранты: две сестры-чешки, шведка, крестьянская девушка из Альберты и Ева. В шесть вечера в зале на первом этаже устраивалась семейная молитва, которую могли посещать все желающие, и время от времени Ева с должным благочестием и скромностью присутствовала на ней. Она питалась не дома, выбирая закусочные и рестораны поближе к министерству, неприметные, но хорошо посещаемые места, в которых вечно было полным-полно голодных посетителей. Она нашла публичную библиотеку, которая работала допоздна, где могла спокойно читать до девяти вечера, а в первые выходные дни съездила в Квебек-Сити, просто так, чтобы куда-нибудь съездить. На самом деле Ева приходила в пансион Ричмондов только ночевать, и до самого конца ее знакомство со всеми своими соседками так и оставалось лишь шапочным.

Размеренная жизнь с постоянным расписанием устраивала ее, Ева обнаружила, что ей нравилось жить в Оттаве, где почти не было никаких забот. Широкие бульвары, ухоженные парки, солидные, по-готически грандиозные общественные здания, спокойные улицы и чистота общественных мест — все это пришлось ей по душе. А пока она обдумывала свой следующий шаг.

Но все время, пока она находилась там, Ева тщательно прикрывала себя от слежки. Она записала в блокноте номера всех машин, постоянно парковавшихся на ее улице, и выяснила, из какого дома их хозяева. Она записала имена владельцев двадцати трех домов на Брэдли-стрит, напротив и по обе стороны пансиона, и следила за всеми, кто приезжал и уезжал, болтая с миссис Ричмонд: у Валерии Комински новый любовник, господин и госпожа Даблдэй отправились в отпуск, Филдинга Бауэра выперли из строительной фирмы, в которой он работал. Ева записывала все, добавляя новые факты, перечеркивая ненужные или устаревшие, постоянно выискивая ту аномалию, которая могла бы насторожить ее. Получив деньги за первую неделю работы, Ева купила кое-что необходимое из одежды и, запустив руку в свой долларовый запас, приобрела тяжелую бобровую шубу, поскольку по мере приближения Рождества становилось все холоднее.

Она попыталась, проанализировав обстановку, представить себе, что творилось в БЦКБ. Наверняка, несмотря на эйфорию от Перл-Харбора, после которого удалось заполучить США в качестве долгожданного союзника, они все еще продолжали расследовать, копать глубже и идти по следу. Такие события, как смерть Морриса Деверо и исчезновение Ив Далтон, произошедшие одним и тем же вечером, было трудно просто так проигнорировать. Ева была уверена, что все, в чем Моррис подозревал Ромера, было теперь приписано ему самому: если в БЦКБ проникли агенты абвера, то зачем их далеко искать, вот же они — Деверо и Далтон. Но Ева также была уверена в том — и это доставляло ей удовлетворение, заставляло ее быть более решительной, — что ее бесследное исчезновение, невозможность ее обнаружить доставляли Ромеру немало беспокойства и раздражали его. Если кто и станет настаивать на том, чтобы ее поиск велся на самом высшем уровне, то это будет Лукас. Она пообещала себе никогда не успокаиваться и не расслабляться: Марджери (зовите меня «Мэри») Аттердайн будет жить настолько скромно и осторожно, насколько сможет.

— Мисс Аттердайн?

Она оторвала глаза от пишущей машинки. Это был господин Комо, один из помощников министра, аккуратный мужчина средних лет с подстриженными усиками, человек очень нервный и одновременно застенчивый и щепетильный. Он попросил ее зайти в свой кабинет.

Когда Ева вошла, он сидел за своим столом и просматривал бумаги.

— Пожалуйста, присаживайтесь.

Ева опустилась на стул. Он был порядочным человеком, этот господин Комо, он никогда не выказывал превосходства или пренебрежительности — как делали некоторые другие помощники министра, когда передавали свои документы машинисткам. Они инструктировали их так, будто разговаривали с автоматом. Но в господине Комо одновременно сквозило что-то меланхоличное, в его аккуратности, в его благопристойности. Казалось, этот человек был всегда на страже против враждебного мира.

— Мы получили ваше заявление на перевод в Лондон. Резолюция — положительная.

— Ох, как хорошо. — Сердце у Евы забилось сильнее от радости: теперь что-нибудь произойдет. Она почувствовала, что ее жизнь снова обретает новое направление, однако постаралась сохранить на лице бесстрастное выражение.

Комо сообщил Еве, что новая группа, состоящая из пяти «молодых женщин» из министерств в Оттаве, отправляется восемнадцатого января из Сент-Джона в Гурок, это в Шотландии.

— Я так рада, — сказала Ева, подумав, что ей нужно было как-то прокомментировать полученное известие. — Это так важно для меня…

— Если, конечно… — перебил ее Комо, пытаясь изобразить веселую улыбку, но у него это не получилось.

— Если, конечно, что? — спросила она тоном более резким и грубым, чем хотела.

— Если, конечно, нам не удастся уговорить вас остаться. Вы здесь так хорошо освоились. Нам очень нравятся ваше старание и способности. Мы обсуждали возможность вашего повышения, мисс Аттердайн.

Ева ответила, что польщена, что на самом деле это предложение удивило и поразило ее, но, к сожалению, ее решение окончательное. Она осторожно намекнула на свой неудачный опыт в Британской Колумбии, на то, что воспоминания об этом теперь преследуют ее повсюду, и она хочет просто вернуться домой, к своему овдовевшему отцу. Последнюю новую подробность своей биографии Ева придумала буквально на ходу.

Господин Комо слушал, сочувственно кивая головой, говорил, что все понимает, и даже признался, что он тоже вдовец, поскольку госпожа Комо умерла два года назад, и что ему самому прекрасно известно то состояние одиночества, которое испытывает ее родитель. Теперь Еве стало ясно, откуда взялась его меланхолия.

— Но подумайте еще раз, мисс Аттердайн, — сказал он. — Эти переходы через Атлантику очень опасны, рискованны. Лондон все еще бомбят. Не лучше ли остаться здесь, в Оттаве?

— Полагаю, отец очень ждет моего возвращения, — возразила Ева. — Но спасибо вам за участие.

Комо поднялся со стула и подошел к окну. Мелкий дождик стучал в стекло, и хозяин кабинета водил указательным пальцем вслед извивавшимся по стеклу каплям. И Ева моментально почувствовала себя в Остенде: вот она стоит в кабинете Ромера на следующий день после Пренсло. У нее закружилась голова. Сколько раз на дню она вспоминала Лукаса Ромера? Ева думала о нем осознанно и умышленно, прикидывала, как он организует ее поиск, размышляла, как он думает о ней, соображая, где она и как ее отыскать. Но в такие вот случайные моменты, когда воспоминания накатывали на нее волной, Ева терялась от неожиданности.

Комо что-то сказал ей.

— Извините?

— Мне интересно было бы знать, есть ли у вас какие-нибудь планы на рождественские каникулы? — застенчиво спросил он.

— Да, я проведу их с друзьями, — моментально ответила Ева.

— Видите ли, я собираюсь к своему брату, — продолжил господин Комо, как будто не слыша ее. — У него собственный дом недалеко от Норд-Бэя, на озере.

— Все это великолепно, но, к сожалению…

Комо продолжал настаивать на своем приглашении, не взирая на все Евины возражения.

— У него трое сыновей, один из них женат, очень хорошая семья, энергичные дружелюбные молодые люди. Мне бы хотелось пригласить вас присоединиться к нам на денек-другой, в качестве моей гостьи. Все свободно и непринужденно — костер, рыбалка на озере, домашняя пища.

— Вы так добры, господин Комо, — сказала Ева, — но я уже обо всем договорилась со своими друзьями. Было бы очень неудобно отказывать им, когда до праздника осталось уже так мало времени. — И она изобразила расстроенную улыбку, как бы сожалея, что отказывает ему.

Господин Комо снова стал грустным. Ева поняла, что он очень надеялся. Одинокая англичанка, работающая в машинописном бюро, приглянулась ему своей привлекательностью, привычкой к тихой, незаметной жизни. Ей было понятно, что ее перевод в Лондон всколыхнул его, подвинул его на решительные действия.

— Да, ну конечно, — сказал Комо. — Возможно, мне следовало пригласить вас заранее. — Он развел руками с несчастным видом, и Еве стало его жалко. — Но я и представить себе не мог, что вы покинете нас так скоро.

Тремя днями позже Ева заметила эту машину во второй раз. Мшисто-зеленый «форд» 1938 года выпуска был припаркован у дома Пеппердайнов. До этого он стоял у дома мисс Нокс, и Ева знала, что эта машина не принадлежала ни мисс Нокс (пожилой старой деве, державшей трех терьеров), ни семейству Пеппердайн. Она быстро прошла мимо автомобиля, заглянув внутрь. На пассажирском сиденье лежали газета и карта, в дверном кармане со стороны водителя — что-то напоминавшее термос. «Термос, — подумала Ева. — Кто-то проводит много времени в машине».

Двумя часами позже она вышла «прогуляться». Машины уже не было.

Этой ночью Ева думала долго и напряженно, с самого начала убеждая себя в том, что если она увидит эту машину в третий раз, то нужно будет переезжать. Но она понимала, что неправа; еще в Лайне ее учили: при возникновении аномалии реагируй на нее немедленно. Это было правилом — правилом Ромера. Если она увидит машину в третий раз, то тогда, возможно, будет слишком поздно, во всяком случае, для нее. Той же ночью Ева упаковала свои нехитрые пожитки и оглядела из мансардного окошка дома напротив, чтобы убедиться, нет ли там еще засады от БЦКБ. Она вынесла свои вещи к двери, поразившись, как мало они весили, как мало было у нее имущества. В ту ночь она не спала.

Утром Ева сказала супругам Ричмонд, что ей необходимо срочно уехать по семейным обстоятельствам и что она возвращается в Ванкувер. Они сожалели, что она уезжает, и попросили не обижаться, поскольку, вероятно, не смогут вернуть ей остаток месячной платы за проживание, которую она внесла вперед. Ева сказала, что все понимает, и попросила извинения за неудобства, которые она причинила.

— Кстати, — спросила она, задержавшись в дверях, — мне никто не оставлял никаких записок?

Супруги посмотрели друг на друга, беззвучно проконсультировавшись, прежде чем госпожа Ричмонд ответила:

— Записок? Да вроде нет. Нет, моя дорогая.

— Никто не заходил ко мне?

Господин Ричмонд хихикнул.

— Один молодой человек заходил вчера, спрашивал, нельзя ли ему снять у нас комнату. Мы сказали, что здесь живут только девушки — он, как мне показалось, очень удивился.

Ева подумала, что, возможно, в этом и не было ничего такого, просто совпадение, но ей вдруг захотелось поскорее убраться с Брэдли-стрит.

— Если кто-нибудь вдруг позвонит, то скажите, что я вернулась в Ванкувер.

Ева вышла из дома и, вместо того чтобы как обычно повернуть направо, свернула налево и быстрым шагом прошла извилистую крученую милю до другой автобусной остановки.

Она поселилась в гостинице «Франклин» на Банк-стрит, одном из самых больших, функциональных и современных зданий, в котором имелось более трехсот номеров, оборудованных по всем правилам противопожарной безопасности, с душем и телефоном, однако в этом отеле не было ни ресторана, ни кафе. Тем не менее, даже при том, что ее одноместный номер стоил три доллара в сутки, Ева поняла, что очень скоро останется без денег. Без сомнения, в Оттаве можно найти и более дешевые гостиницы или же просто жилье, сдаваемое в наем, но ей требовались безопасность и анонимность большого центрального отеля. До отъезда в Англию оставалось чуть более трех недель, и это время Еве нужно было где-то переждать.

Комната ее была небольшой, простой и находилась на седьмом этаже. В просвете между зданиями напротив были видны широкое зеленое пространство Выставки и поворот реки Ридо. Ева распаковала вещи и повесила свою немногочисленную одежду в шкаф. В этом вынужденном переезде был и свой плюс: теперь, по крайней мере, она могла ходить на работу пешком, экономя на автобусных билетах.

Ева все еще продолжала размышлять над тем, правильно ли она сделала, переехав в гостиницу, не слишком ли она нервничала, и не был ли столь неожиданный отъезд из пансиона Ричмондов сигналом уже сам по себе… Незнакомая машина на окраине — что здесь такого особенного? Но Ева напомнила себе, что выбрала Брэдли-стрит и пансион Ричмондов именно потому, что в том месте, где он находился, легко было заметить все необычное. На Брэдли-стрит не только все всех знали, но и были в курсе, чем кто занимался — такой это был район. И что это, интересно, за молодой человек, который не смог прочесть надпись «Только для дам» на вывеске пансиона? Невнимательный путешественник? Явно не полицейский, поскольку полицейский просто представился бы и попросил журнал регистрации. Может быть, это кто-нибудь из БЦКБ, кому было приказано проверить все гостиницы и пансионы в Оттаве? Но почему именно в Оттаве, почему не в Торонто? Как мог кто-нибудь догадаться или вычислить, что она в Оттаве? Вопросы продолжали накапливаться, изводя Еву, забирая у нее энергию. Она пошла на работу как обычно, весь день печатала письма и документы в машинописном бюро, а потом возвратилась в свой номер. Она почти не соприкасалась с городом. Она покупала бутерброды по пути с работы, а потом сидела в своей комнате с видом на Выставку и реку Ридо и слушала радио, дожидаясь Рождества и нового 1942 года.

Министерство военных поставок закрывалось в сочельник и открывалось снова 27 декабря. Ева решила не ходить на рождественскую вечеринку, устраиваемую для работников министерства. В само Рождество она рано утром выскользнула из гостиницы и купила себе рулет с индейкой, буханку хлеба, масло и две бутылки пива. Ева сидела на кровати, ела бутерброд, пила пиво и слушала по радио музыку, пытаясь удержаться от слез хотя бы на час. Потом она позволила себе десять минут поплакать, думая о том, что никогда в своей жизни не была так одинока, мучимая мыслью, что во всем мире не найдется живой души, которая знала бы, где она сейчас. Ева стала думать об отце, старом больном человеке, который жил в Бордо, и вспомнила, с каким усердием он уговаривал дочь принять предложения Ромера, когда тот вербовал ее. «Кто бы мог тогда подумать, что все так закончится? — думала Ева, сидя одна в гостиничном номере в Оттаве. — Не смей поддаваться жалости», — приказала она себе, вытирая глаза. Она ненавидела Лукаса Ромера за ту жестокость, с какой он предал ее. Потом Ева поспала час с небольшим и проснулась гораздо более решительной, более собранной и расчетливой, чем когда засыпала. Теперь у нее была цель: любой ценой сорвать преступные замыслы Ромера. Сейчас, когда она осталась совсем одна, у нее появилось время поразмышлять: действительно ли Лукас манипулировал ею с самого начала, как только Еву завербовали; действительно ли он наблюдал за обучением и оттачивал склад ее характера, остроту ума и особое старание, сделал ли попытку испытать ее в Пренсло и в Вашингтоне лишь в ожидании того дня, когда он просто не сможет обойтись без нее… Но такие размышления были лишь пустой тратой времени, и, предаваясь им, можно было сойти с ума. Так или иначе, но Ромер до сего времени не смог найти ее, а это доказывало, что она тоже имела свою маленькую порцию власти над ним. Пока Ева Делекторская свободно перемещалась в этом мире, Лукас Ромер не мог позволить себе расслабиться по-настоящему.

И тут Ева подумала: неужели теперь ее жизнь будет всегда такой — скрытной, полной страха, всегда начеку, всегда всех подозревать. На эту тему даже не хотелось думать. «Забудь об этом, — приказывала она сама себе, — делай все постепенно, шаг за шагом. Сначала доберись до дома, а там посмотрим».

Ева снова вышла на работу 27 декабря, а ведь впереди был еще один праздник — Новый год. Но, пережив Рождество, она решила, что справится и со встречей нового 1942 года. Немецкие войска отходили от Москвы, а японцы захватили Гонконг. «Так будет продолжаться еще долго, — подумала она, — нужно набраться терпения». Ева купила и выпила пинту виски, а когда пробудилась утром 1 января, то поняла, что у нее сильное похмелье. Год начался с головной боли, длившейся целый день. Но приближалась еще одна головная боль, которой, она знала, ей было не избежать.

На второй день после каникул, вечером, перед самым закрытием офиса, Ева попросила разрешения зайти в кабинет к господину Комо. Он не был занят, поэтому она уверенно постучала. Было видно, что Комо доволен ее приходом — он держал с Евой дистанцию с того дня, когда она отвергла его предложение провести вместе праздник. Сейчас же он встал, вышел из-за стола, подвинул Еве стул, а сам небрежно сел на угол стола, болтая одной ногой. На его несчастье из-под обшлага брюк вылез уголок покрытой волосами голени. Господин Комо предложил гостье сигарету, после чего последовала небольшая церемония прикуривания. Ева постаралась не коснуться его руки, пока он напряженно держал зажигалку у ее рта.

— Вы передумали, мисс Аттердайн? — спросил Комо. — Или надеяться на это слишком?

— У меня к вам огромная просьба, — сказала она.

— Ах да, я понимаю, — разочарованно произнес он упавшим тоном. — Чем я могу вам помочь? Написать вам рекомендательное письмо, поручительство?

— Не одолжите ли вы мне сто долларов? — попросила Ева. И объяснила, что у нее возникли непредвиденные расходы и что она не может ждать, пока получит зарплату в Англии.

— Обратитесь в свой банк, — сказал он немного сухо, явно обидевшись. — Я уверен, что там вас выслушают.

— У меня нет банковского счета, — объяснила она. — Я вышлю вам деньги из Англии. Мне просто нужны деньги здесь, сейчас, до моего отъезда.

— Вы в сложном положении, как принято говорить? — Господин Комо и сам чувствовал, что цинизм ему не к лицу.

— Нет. Мне просто нужны деньги. Срочно.

— Это солидная сумма. Вы не думаете, что мне нужно дать хотя бы какие-то объяснения?

— Я ничего не могу объяснить.

Комо не сводил с нее глаз, и Ева поняла, что он мысленно говорил ей, что существовал более легкий путь: «Оставайся в Оттаве, узнай меня поближе, мы оба одиноки». Но она в ответ на его взгляд не послала ему никакого утешения.

— Я подумаю, — сказал Комо и встал, застегивая пиджак. Он снова превратился в государственного функционера, принимающего у себя нерадивого подчиненного.

На следующее утро на ее столе лежал конверт с пятью двадцатидолларовыми купюрами. Ева почувствовала странный букет эмоций: благодарность, облегчение, стыд, утешение, смирение. «Никогда никому не верь, ни единой душе на этой земле, кроме, — подумала она, — таких вот Витольдских и Комо».

До 18 января Ева успела дважды поменять гостиницу. Она забрала свои билет и документы из бюро путешествий в министерстве. Билет и проездные документы были выписаны на имя «Мэри Аттердайн». Только после этого Ева позволила себе впервые подумать о будущем по-настоящему: что ей делать, когда она сойдет с корабля, куда она поедет, кем станет? Англию — Лондон — вряд ли можно было назвать ее домом, но куда еще ей ехать? «Лили Фитцрой» ждала ее в Баттерси. Вряд ли Ева могла сейчас поехать во Францию и попытаться найти отца и мачеху, что бы там с ними ни случилось. Сначала должна была окончиться эта война, но до конца еще очень и очень далеко. Нет, Лондон и Лили Фитцрой были ее единственным вариантом, по крайней мере на ближайшее время.

12

САВАК

ЮГ СПРОСИЛ, не хочу ли я выпить еще — я понимала, что мне не стоило соглашаться (к этому времени я уже достаточно выпила), но, конечно же, сказала «да» и энергично направилась вместе с ним в неряшливый тусклый бар «Капитана Блая».

— Можно мне еще и пакетик орешков, пожалуйста? — бодро спросила я угрюмого бармена. Я опоздала и пропустила раздачу еды на втором этаже — порезанный кусками французский батон с сыром, колбаса в тесте, яйца по-шотландски и пирожки со свининой — углеводы, хорошо поглощавшие алкоголь. Так случилось, что орешков не оказалось, у них был только хрустящий картофель в пакетиках, причем только «соленый с уксусом». Я согласилась и на «соленый с уксусом». Мне фактически даже захотелось ощутить горько-соленый вкус во рту. Я только что заказала уже пятую порцию водки с тоником, и мне было понятно, что домой на своей машине я уже не поеду.

Юг передал мне мою водку, а следом — пакетик с картофелем, держа его между большим и указательным пальцами.

— Sante,[45] — сказал он.

— Будем здоровы.

Беранжер оседлала стул за его спиной и собственнически, как мне показалось, обняла парня одной рукой. Она приветственно мне улыбнулась. А у меня рот был набит картофелем так, что я не могла вымолвить и слова. Для «Капитана Блая» она выглядела слишком экзотично, эта Беранжер, и я почувствовала в ней сильное желание уйти отсюда.

— On s'en va?[46] — жалобно спросила она Юга.

Юг повернулся к ней, и они тихо обменялись репликами. Я дожевала свой картофель — на то, чтобы съесть весь пакетик, мне, если не ошибаюсь, потребовалось три секунды — и отошла в сторону. Хамид был прав: совершенно очевидно, что между ними все уже произошло; Юг и Беранжер — союз Пти При и Фуррор де Монте-Карло — и прямо под моей крышей.

Я оперлась на стойку бара и, медленно цедя водку из стакана, обвела взглядом погруженный в табачный дым паб. Мне было хорошо; я находилась на том уровне опьянения — в той критической точке, на том перевале — когда нужно решать: продолжить или отступить. На приборной панели уже зажглись красные тревожные огни, но самолет еще не вошел с ревом в смертельное пике. Я оглядела толпу в пабе: почти каждый спустился сюда сверху из снятого зала сразу же, как там закончились еда и выпивка (бутылочное пиво и вино с откручивающимися пробками). Все четверо преподавателей Хамида были здесь вместе со студентами, которых они обучали одновременно с ним, включая небольшую группу инженеров из компании «Дюзендорф». В основном, как оказалось на этот раз, это были иранцы и египтяне. Атмосфера вокруг царила самая веселая — много шуток отпускалось по поводу предстоящего отъезда Хамида в Индонезию. Он добродушно выслушивал их, улыбаясь в ответ спокойно, почти застенчиво.

— Привет, можно тебя угостить?

Передо мной стоял худой высокий парень в выцветших джинсах и джинсовой футболке из варенки, с длинными темными волосами, усами и бледно-голубыми глазами. Я как раз находилась на грани между трезвостью и опьянением и раздумывала, какое из этих двух состояний выбрать. Насколько я могла определить, незнакомец выглядел чертовски привлекательно. Я показала ему свою водку с тоником, подняв стакан.

— У меня есть, спасибо.

— Возьми еще. Они закрываются через десять минут.

— Я здесь с другом, — сказала я, указывая рукой со стаканом на Хамида.

— Жаль, — ответил парень и исчез.

Я пришла в паб с распущенными волосами, в новых узких джинсах, ультрамариновой футболке с глубоким вырезом и рукавами-фонариками. На ногах у меня были сапоги на платформе. Я ощущала себя настолько высокой и сексуальной, что, наверное, могла понравиться себе самой… Я позволила этой иллюзии согревать меня еще какое-то время, прежде чем заставила себя вспомнить, что мой пятилетний сын остался с бабушкой, и поняла, что не хочу ехать за ним с похмелья.

Хамид появился в баре и присоединился ко мне. Он был в своей новой кожаной куртке и васильковой рубашке. Я положила ему руку на плечо.

— Хамид! — с поддельным ужасом воскликнула я. — Я не могу поверить, что ты уезжаешь. Что мы будем без тебя делать.

— Мне и самому не верится.

— Не могу поверить.

— И я тоже. Мне так грустно. Я надеялся, что…

— Почему они посмеиваются над тобой?

— Ох, индонезийские девушки, сама понимаешь. Очень предсказуемые.

— Очень предсказуемые. Очень предсказуемые мужчины.

— Ты хочешь еще выпить, Руфь?

— Спасибо. Возьми еще водки с тоником.

Мы сели на табуреты в баре и подождали, пока нам нальют. Хамид попросил себе лимонада — и до меня неожиданно дошло, что он совсем не пил алкоголя, будучи мусульманином.

— Я буду скучать по тебе, Руфь. По нашим урокам — не могу поверить, что не буду больше приходить в твою квартиру по понедельникам. Шутка ли — больше трех месяцев, ты понимаешь: два часа в день, пять дней в неделю. Я посчитал: мы провели вместе больше трехсот часов.

— Вот это да! — воскликнула я вполне искренне, но потом подумала и сказала: — Но вспомни, у тебя было еще трое преподавателей. Ты провел столько же времени с Оливером… — Я показала рукой. — И с Полин, и с как-его-там, ну, вон он стоит, у музыкального автомата.

— Да, конечно, — согласился Хамид немного подавленно. — Но с ними все совсем по-другому, Руфь. Я думаю, что с тобой все было иначе.

Он взял мою руку.

— Руфь…

— Мне нужно в туалет. Я быстро.

Последняя порция водки заставила меня перейти через перевал, и я покатилась под гору, увлекаемая вниз камнепадом. Я все еще была в здравом уме, все еще функционировала, но уже оказалась в мире, где углы стали косыми, где вертикали и горизонтали больше не были такими выверенными и стабильными. И, удивительно, мои ноги стали двигаться быстрее, чем нужно. Я рванулась в коридор, который вел к туалетам, толкнув дверь. Там стоял и телефон общего пользования и автомат для продажи сигарет. Неожиданно я вспомнила, что осталась почти без сигарет, и остановилась у автомата. Но пока я искала, ощупывая себя, мелочь, я поняла, что мой мочевой пузырь посылал моему телу сигналы гораздо более требовательные, нежели мое стремление к никотину.

Я зашла в туалет и с удовольствием долго и громко писала. Потом вымыла руки и встала напротив зеркала. Несколько секунд я смотрела себе прямо в глаза, после чего немного привела в порядок волосы.

— Ты пьяна, глупая сучка, — сквозь зубы сказала я вслух, хотя и негромко. — Иди домой.

Выйдя из туалета, я увидела в коридоре Хамида, который делал вид, что звонит по телефону. Из паба волной полилась громкая музыка — «I heard it on the grapevine» — эта песня почти по Павлову была для меня сексуальным спусковым крючком, и каким-то образом, в какой-то короткий промежуток пространственно-временного континуума, я обнаружила, что нахожусь в объятиях Хамида и целую его.

Его борода мягко касалась моего лица — она не царапалась и не кололась, — и мой язык залез ему глубоко в рот. Неожиданно мне захотелось секса — у меня его не было так давно, а Хамид казался совершенным мужчиной. Я обнимала его, крепко прижимая к себе. Его тело казалось мне до смешного твердым и крепким, словно я обнимала человека, сделанного из бетона. И я подумала: «Да, Руфь, это мужчина для тебя, не будь дурой, не будь идиоткой — он хороший, порядочный, добрый, дружен с Йохеном». Я вдруг захотела этого инженера с его мягкими карими глазами, этого крепкого сильного мужчину.

Мы разорвали объятья, и, как это неминуемо происходит, наваждение, желание тут же ослабли и мое ощущение действительности слегка стабилизировалось.

— Руфь, — начал он.

— Нет. Не говори ничего.

— Руфь, я тебя люблю. Я хочу стать твоим мужем. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Я приеду через шесть месяцев из своей первой командировки. У меня очень хорошая работа, очень хорошая зарплата.

— Ничего больше не говори, Хамид. Давай допьем то, что у нас есть.

Мы вернулись в бар вместе — там уже сказали, что закругляются, но мне больше не хотелось никакой водки. Я поискала в сумочке свою последнюю сигарету, нашла ее и постаралась зажечь как можно аккуратнее и осторожнее. Хамида отвлек один из его иранских друзей, и они быстро переговорили между собой на фарси. Я посмотрела на них — на этих симпатичных смуглых мужчин с бородами и усами — и увидела, что они обменялись странным рукопожатием: подняли руки и схватились большими пальцами, затем медленным движением захватили ладони друг друга так, словно обменивались каким-то тайным сигналом, говорившим об их принадлежности к особому клубу, секретному сообществу. И, должно быть, именно поэтому я вспомнила предложение Фробишера и по каким-то глупым самоуверенным причинам, спьяну, решила ему последовать.

— Хамид, — спросила я, когда он снова сел рядом со мной, — как ты думаешь, в Оксфорде могут быть агенты САВАК?

— Что? Что ты говоришь?

— То есть, я хотела спросить, не думаешь ли ты, что некоторые из этих инженеров засланы сюда, они притворяются студентами, но на самом деле работают на САВАК?

Хамид изменился в лице; он вдруг стал очень серьезным.

— Руфь, прошу тебя, не нужно говорить на эти темы.

— Но если ты кого-нибудь подозреваешь, ты можешь мне довериться. Я никому не скажу.

Я неверно истолковала выражение его лица — только этим можно было объяснить то, что я сказала Хамиду дальше. Мне показалось, что я задела его.

— Но ты ведь можешь мне сказать, Хамид. — Я все теснее прижималась к нему. — Я собираюсь сотрудничать с полицией, ты понимаешь, они хотят, чтобы я помогла им. Ты можешь рассказать мне.

— Рассказать тебе что?

— Ты работаешь на САВАК?

Он закрыл глаза и, не открывая их, сказал:

— Мой брат был убит САВАК.

Я попыталась вызвать рвоту, засунув два пальца в рот у мусорного бачка за пабом, но у меня не получилось, я откашлялась и сплюнула. Всегда кажется, что если тебя вырвет, то после этого полегчает, но на самом теле ты чувствуешь себя гораздо хуже — и все равно пытаешься очистить свой желудок. Я дошла до машины, соблюдая все предосторожности, тщательно проверила, чтобы в ней все было закрыто и на сидениях нигде не лежало ничего, что могло бы привлечь воров, и только потом отправилась в долгий путь домой в Саммертаун. В пятницу вечером в Оксфорде поймать такси невозможно. Мне придется идти домой пешком, может быть, это меня отрезвит. А завтра Хамид улетит в Индонезию.

История Евы Делекторской

Лондон, 1942 год

ЕВА ДЕЛЕКТОРСКАЯ ВИДЕЛА, как Элфи Блайтсвуд вышел из бокового подъезда «Электра-Хауса» и нырнул в небольшой паб под названием «Куперс Армс» рядом с набережной Королевы Виктории. Она дала ему пять минут, после чего зашла туда сама. Блайтсвуд стоял с парой приятелей в удобном месте у стойки бара и пил пиво. Ева была в очках и в берете, она подошла к бару и заказала себе сухой херес. Если бы Блайтсвуд оторвался от разговора и поднял глаза, то легко бы смог ее заметить, хотя и вряд ли бы узнал: короткие волосы и каштановый цвет волос, казалось, в значительной мере изменили ее внешность. И все же в последний момент Ева надела очки, неожиданно почувствовав себя немного неуверенно. Но ей нужно было проверить свою новую внешность, свою новую личность на узнавание. Ева взяла херес и отнесла его на столик у двери. Она села за этот столик и принялась читать газету. Когда Блайтсвуд стал уходить, он прошел мимо ее столика и даже не взглянул на нее. Ева прошла за ним до автобусной остановки и подождала вместе со всеми остальными в очереди автобуса. Блайтсвуду нужно было ехать далеко, на север до Барнета, где он жил с женой и тремя детьми. У Хэмпстеда сзади него освободилось место, и Ева незаметно села туда.

Блайтсвуд дремал, его голова постоянно падала вперед, он внезапно вздрагивал, просыпаясь. Ева наклонилась вперед и положила ему руку на плечо.

— Не поворачивайся, Элфи, — тихо шепнула ему на ухо Ева. — Ты узнал меня?

Блайтсвуд моментально выпрямился и полностью очнулся ото сна.

— Ив, — сказал он. — Черт возьми, не могу поверить.

Он сделал движение, чтобы рефлексивно повернуть голову, но Ева остановила его, положив ладонь ему на щеку.

— Если ты не обернешься, то сможешь честно сказать, что не видел меня.

Он кивнул.

— Правильно, да, да, так будет лучше.

— Что ты слышал обо мне?

— Говорили, что ты сбежала. Моррис покончил с собой, а ты сбежала.

— Правильно. А ты знаешь почему?

— Говорили, что якобы вы с Моррисом — предатели.

— Это все вранье, Элфи. Если бы я была предательницей, то не сидела бы сейчас в этом автобусе, и не разговаривала с тобой. Согласен?

— Да… Похоже на то.

— Морриса убили, поскольку он кое о чем узнал. Меня тоже собирались убить. Я была бы уже мертва, если бы не сбежала.

Ева видела, как Блайтсвуд боролся с желанием обернуться и посмотреть на нее. Она полностью отдавала себе отчет в том, что рискует, входя в этот контакт, но ей требовалось получить определенную информацию, и Блайтсвуд был единственным человеком, которого она могла спросить.

— Ты слышал что-нибудь об Ангусе и Сильвии?

Блайтсвуд попытался снова повернуть голову, но Ева остановила его кончиками пальцев.

— Ты разве не знаешь?

— Не знаю что?

— Они же оба мертвы.

Услышав эту новость, Ева вздрогнула так, словно автобус внезапно затормозил. Неожиданно ей стало дурно, рот заполнился слюной, словно она задыхалась или ее рвало.

— Господи милостивый, — сказала Ева, стараясь справиться с дурнотой. — Как? Что произошло?

— Они летели на гидроплане, на «Сандерлэнде». Самолет сбили где-то между Лиссабоном и Пул-Харбором. Они возвращались из Соединенных Штатов. Все, кто был на самолете, погибли. Человек шестнадцать или восемнадцать, что-то около этого.

— Когда это произошло?

— В начале января. На борту был какой-то генерал. Ты что, не читала об этом?

Ева помнила что-то, но смутно, и, конечно, Ангус Вульф и Сильвия Райс-Майер не были упомянуты в списке погибших.

— Фрицы поджидали их. У Бискайского залива, где-то там.

Она думала: «Моррис, Ангус, Сильвия. Среди них было и мое место». Итак, компания «СБД Лимитед» прекратила свое существование. Она сама сбежала и исчезла. Таким образом, остался один только Блайтсвуд.

— С тобой, должно быть, все в порядке, Элфи, — сказала она. — Ты рано уехал.

— Что ты имеешь в виду?

— Похоже на то, что нас свернули, да? Я здесь только потому, что сбежала. В живых остались только ты и я.

— Есть еще господин Ромер. Нет, нет, я не могу поверить в это, Ив. Нас свернули? Это наверняка просто совпадение.

Но Ева добилась своего: он задумался. Она знала, что Блайтсвуд умеет анализировать ситуацию не хуже нее.

— А ты что-нибудь слышал о господине Ромере? — спросила она.

— Нет, фактически ничего.

— Будь осторожен, Элфи, если вдруг узнаешь, что господин Ромер хочет с тобой встретиться.

Она сказала это не думая и немедля пожалела об этом, увидев, как голова Блайтсвуда периодически вздрагивала, пока он обдумывал это ее замечание. По существу, Блайтсвуд был чрезвычайно опытным радиотехником, его познания в электротехнике были на уровне гениальности, но Ева понимала, что такие сложности — мрачные нюансы жизни, противоречия в привычном порядке вещей — вызывали в нем тревогу, путали его мысли.

— Я столько времени провел с господином Ромером, — сказал он в конце концов с легким раздражением в голосе, словно был верным дворовым, которого попросили высказать свое мнение о помещике.

Ева понимала, что нельзя оставлять Блайтсвуда в таком состоянии.

— Просто… — Она замолчала, быстро шевеля мозгами. — Просто никогда не рассказывай ему, что между нами состоялся этот разговор, или ты погибнешь, как и остальные.

Блайтсвуд принял сказанное, слегка наклонив голову и опустив плечи. Он совсем не был рад тому, что услышал. Ева улучила момент, соскочила со своего места и спустилась по лестнице раньше, чем он успел повернуться и увидеть, как она уходит. Автобус замедлил ход перед светофором, она выскочила и забежала в газетный киоск. Если бы Блайтсвуд оглянулся, то он увидел бы спину женщины в берете, и ничего более. Ева видела, как автобус рванулся от светофора, Элфи остался в нем. «Будем надеяться, что он воспринял меня серьезно», — подумала Ева, по-прежнему сомневаясь, не сделала ли она большую ошибку. В худшем, самом худшем случае, Ромер узнает о том, что Ева Делекторская вернулась в Англию. И все. Но ведь он наверняка уже обдумывал возможность этого — и на самом деле ничего не меняется — за исключением того, что теперь она знала об Ангусе и Сильвии. И Ева представила их обоих, подумала о том времени, которое они провели вместе, и с горечью вспомнила то, что она пообещала себе в Канаде, и то, как это обещание укрепило в ней решимость. Она купила вечернюю газету, чтобы внимательно прочесть последние новости о воздушных налетах и потерях союзников.

Конвой вышел из Сент-Джона, Нью-Брансуик, 18 января 1942 года, как и планировалось. На борту парохода «Браззавиль», плававшего когда-то в качестве грузового судна под бельгийским флагом, вместе с авиационными двигателями и стальной арматурой находились двадцать пассажиров: пять секретарш из правительственных организаций в Оттаве, направлявшихся в посольство Канады в Лондоне, полдюжины офицеров из Канадского королевского полка и несколько дипломатических работников разных рангов. Океанские волны заставляли большинство пассажиров сидеть в своих каютах. В одной каюте с Евой ехала необычайно высокая девушка из Министерства природных ресурсов по имени Сесилия Фонтэйн, которая, как оказалось, была подвержена морской болезни: ее рвало каждые полчаса. Днем Ева проводила время в тесном помещении «общей» каюты для пассажиров, пытаясь читать, а на три ночи ей удалось занять одну из двух пустых коек в судовом лазарете, пока такелажник, у которого случился приступ аппендицита, не вынудил ее вернуться к Сесилии. Время от времени Ева выходила на палубу посмотреть на серое небо, серую бурлящую воду и серые корабли, которые, пыхтя дымом из своих труб, поднимались на волнах, чтобы снова упасть вниз, исчезали в холодной пене и вновь появлялись на гребнях волн, неустанно двигаясь вперед к Британским островам. В первый день, сразу после выхода из Сент-Джона, на судне устроили учения по надеванию спасательных жилетов и эвакуации. Ева надеялась, что ей никогда не придется доверить жизнь этим двум пробковым подушкам, обшитым брезентом, которые она надела на себя через голову. Немногие не подверженные морской болезни пассажиры собирались три раза в день в столовой, освещенной голыми лампочками, чтобы съесть ужасную пищу из консервов. Ева удивлялась собственной выносливости: на четвертый день пути только трое пассажиров были способны принимать пищу. Однажды ночью особо сильная волна оторвала одну из спасательных шлюпок «Браззавиля» со шлюпбалки, и все попытки поднять ее лебедкой на борт завершились неудачей. Из-за возни со спасательной шлюпкой «Браззавиль» выбивался из строя, и после оживленного обмена сигналами между сопровождавшими конвой миноносцами шлюпку бросили, оставив ее свободно дрейфовать в Атлантике. Еве пришла в голову мысль: а если в море будет найдена пустая дрейфующая шлюпка, не заключат ли те, кто ее встретил, что судно, которому она принадлежала, утонуло? Возможно, это и был тот миг удачи, которого она ждала. Хотя никакой надежды на это она не возлагала.

Они прибыли в Гурок через восемь дней, перед самым восходом, когда все вокруг было освещено лучами ядовитого персикового цвета. Им пришлось причалить в гавани, служившей кладбищем кораблей. Вокруг стояли поврежденные, списанные суда, мачты были накренены, трубы отсутствовали. Это были суровые свидетельства того, что они прошли сквозь строй подводных лодок и вышли оттуда живыми. Ева сошла с судна вместе со своими бледными, плохо державшимися на ногах коллегами, их довезли автобусом до Центрального вокзала в Глазго. Ей захотелось сразу же покинуть их здесь, но она решила, что незаметное исчезновение en route[47] в Лондон было бы более эффективным. Поэтому она сошла с ночного поезда в Питерборо, не предупредив своих спящих коллег, оставив только записку Сесилии, в которой сообщила, что собирается навестить тетушку в Гулле, а позже присоединится к остальным в Лондоне. Ева сомневалась, что кто-нибудь вспомнит о ней через день-два, и поэтому, сев на следующий поезд до Лондона, она по его прибытию направилась прямо в Баттерси к миссис Дэйнджерфилд.

Ева сожгла паспорт Марджери Аттердайн, лист за листом, и рассеяла пепел в разных местах Баттерси. Теперь она звалась Лили Фитцрой, по крайней мере на какое-то время. У нее набралось почти тридцать четыре фунта стерлингов на все про все, после того как она обменяла оставшиеся канадские доллары и сложила их с деньгами, которые хранила под половицей.

Ева прожила в Баттерси в тишине и покое больше недели. Там, в большом мире, японцы, казалось, без всяких усилий продвигались через Юго-Восточную Азию, а британские войска терпели новые неудачи в Северной Африке. Каждый день она думала о Ромере, стараясь представить себе, чем он занимается, будучи уверенной, что и он думал о ней. Воздушные налеты все еще продолжались, но без регулярности и отвратительной жестокости лондонского «блица». Несколько ночей Ева провела в семейном убежище миссис Дэйнджерфилд, сооруженном в тыльной части ее узкого садика, где потчевала хозяйку рассказами о своей выдуманной жизни в США, заставляя ту открывать рот и таращить глаза, от удивления, слушая о богатстве и расточительстве Америки, об ее изобилии и демократичной щедрости.

— Я бы никогда не уехала оттуда, моя дорогая, — искренне говорила миссис Дэйнджерфилд, беря ее руки в свои. — Еще несколько дней тому назад ты пила коктейли в «Аспория-Уолдорф», или как ее там — а сейчас сидишь за бесполезной жестянкой в Баттерси под немецкими бомбами. Будь я на твоем месте, ни за что бы не вернулась сюда. Уж лучше там, моя дорогая, чем в грустном старом Лондоне, который весь горит от бомбежек.

Ева понимала, что такое неопределенное состояние не могло продолжаться долго, да и оно ей порядком надоело. Пора было действовать, добывать информацию, какой бы скудной та ни была. Она убежала, она была свободной, у нее были новое имя, паспорт, продовольственная книжка и купоны, но Ева понимала, что все это только на время, чтобы перевести дыхание: для того чтобы по-настоящему вздохнуть свободно, нужно было пробежать еще одну дистанцию.

Поэтому она направилась в «Электра-Хаус» на Набережной королевы Виктории и провела два дня, наблюдая как из здания выходят и входят работники, пока однажды вечером не увидела Элфи Блайтсвуда. Она проследила за ним до его дома в Барнете, а на следующее утро сопроводила от дома до работы.

Ева сидела в своей комнате в Баттерси, обдумывая то, что ей сообщил Блайтсвуд. Моррис, Ангус и Сильвия — мертвы, но она должна была погибнуть первой. Ева думала о том, повлияли ли ее действия, изменившие ход операции в Лас-Крусис, каким-то образом на неотвратимость их гибели. Ромер не мог позволить себе рисковать, оставляя их в живых после того, как Моррис изобличил в нем предателя, причем предположительно об этом знала также и Ева. А что, если Моррис намекнул об этом Сильвии или, что более вероятно, Ангусу? Ангус странно вел себя в те последние несколько дней — возможно, Моррис и сказал ему что-то… Ромер не мог рисковать, и поэтому он начал сворачивать «СБД Лимитед» — осторожно и хитро — не оставляя следов своей руки в этом деле. Самоубийство Морриса, следом за ним утечка информации о полете «Сандерлэнда» из Лиссабона в Пул-Харбор — дата и время — и высокопоставленный военный на борту для отвода глаз… Ей было понятно, что все это говорило о реальной силе, об обширной и мощной сети с множеством промежуточных контактов. Но Еву Делекторскую это пока еще не коснулось, и она начала думать о том, может ли последовательность тождеств, которые она собрала, растянуться ad infinitum.[48] Если Ромер смог подстроить гибель летающей крепости в Бискайском заливе, то ему вряд ли будет трудно отыскать Лили Фитцрой — тем более, что он знал это имя. Пройдет совсем немного времени, прежде чем, тем или иным путем, с помощью неуклюжей, но настойчивой бюрократии Британии военного времени, имя Лили Фитцрой выплывет на поверхность. И что тогда? Ева слишком хорошо знала, как устраивались подобные вещи: автомобильная авария, падение с высотного здания, грабеж под покровом темноты, во время которого совершается убийство… «Мне нужно разорвать эту цепь», — думала она, когда услышала, что миссис Дэйнджерфилд поднимается по лестнице.

— Чашку чая. Лили, дорогая?

— Пожалуйста, если можно.

Было ясно, что сейчас Лили Фитцрой самое время исчезнуть.

Еве понадобился день или два, чтобы решить, как это сделать. В Лондоне под бомбежками, предположила она логично, люди должны были постоянно терять то, что им принадлежало. Что делали те, чьи многоквартирные дома рушились и горели, пока они прятались в подвальных убежищах, одетые лишь в нижнее белье? Вы рано на заре после сигнала «отбой воздушной тревоги» вылезаете из подвала в пижаме или ночной рубашке и обнаруживаете, что все, чем вы владели, уничтожено. Лондонский «блиц», а теперь эти ночные налеты, все это тянется с сентября 1940 года, уже больше года, и многие тысячи людей погибли или пропали без вести. Ева знала, что дельцы «черного рынка» эксплуатировали мертвых, делая так, что они «жили» еще какое-то время, чтобы получать продовольственные талоны и купоны на горючее. Может быть, здесь был шанс и для нее. Итак, она стала просматривать газеты, отыскивая сводки самых тяжелых бомбежек с большим количеством жертв — сорок, пятьдесят, шестьдесят человек погибших или пропавших без вести. Через день или два в газетах помещали их имена, а иногда и фотографии. Она начала искать молодых женщин одного возраста с ней, пропавших без вести.

Через два дня после встречи с Блайтсвудом был большой налет на доки в Ист-Энде. Они с миссис Дэйнджерфилд пересидели его в бомбоубежище в саду. В ясные ночи бомбардировщики следовали вверх по извилистой ленте Темзы в поисках электростанций в Баттерси и в Лотс-Роуд в Челси и сбрасывали бомбы где-то поблизости. Поэтому на жилые районы Баттерси и Челси падало очень много бомб.

На следующее утро Ева услышала по радио сообщение о налетах на Ротерхайт и Дептфорд — все улицы сровняли с землей, все жители эвакуированы, многоквартирные дома сожжены и разрушены. В вечерней газете об этом сообщалось подробнее, там даже поместили небольшую карту наиболее серьезно пострадавших мест и первый список погибших и пропавших. Ева высматривала — понимая, как это омерзительно, — целые семьи, группы по четыре, пять человек с одной и той же фамилией. Она прочла о жилом массиве благотворительного траста в Дептфорде — три здания почти полностью разрушены, прямое попадание в одно из них, в «Карлисли-Хаус» — есть опасение, что погибло восемьдесят семь человек. Семейство Уэст — три человека, Финдли — четыре человека, двое из которых — маленькие дети, и самое страшное — супруги Фэйрчайлд и их пятеро детей: Сэлли — двадцать четыре года, Элизабет — восемнадцать лет, Седрик — двенадцать, Люси — десять и Агнесс — шесть. Никто не найден, все предположительно погибли, погребены под развалинами, надежда, что кто-либо из них выжил, ничтожна.

На следующий день Ева доехала на автобусе до Дептфорда и стала искать «Карлисли-Хаус». Она нашла обычный дымящийся лунный пейзаж развалин: холмы битого кирпича, откосы шатающихся стен и открытые сквозь эти стены проемы комнат, в некоторых из которых был виден бледный колеблющийся свет все еще горевшего в местах обрыва газопровода газа. Развалины уже обнесли деревянными заграждениями, охранявшимися полицией и добровольцами из гражданской противовоздушной обороны. За заграждениями собирались небольшие группы людей, обсуждавших бессмысленность и безумие, страдания и трагедии. Зайдя в ближайший дверной проем, Ева достала свой паспорт, а потом пошла по линии заграждения как можно дальше от людей и как можно ближе к горящему газу у обрыва газовой магистрали. Быстро надвигался зимний вечер, и бледные языки пламени становились ярче, приобретая оранжевый цвет. Темнота означала, возможно, еще один налет, и бормотавшие что-то группы соседей, уцелевших и зевак стали расходиться. Когда Ева убедилась в том, что за ней никто не наблюдает, она осторожно кинула свой паспорт в огонь. Она задержалась на мгновение и посмотрела, как его страницы вспыхнули, скрутились и исчезли в пламени, после чего повернулась и быстро ушла.

Ева вернулась домой в Баттерси и сказала миссис Дэйнджерфилд с почтительным вздохом, что опять получила новое назначение — «опять в Шотландию» — и что ей нужно уезжать сегодня же вечером. Она заплатила хозяйке за два месяца вперед и покинула ее с веселым и счастливым видом.

— По крайней мере ты будешь вдали от этих налетов, — с завистью заметила миссис Дэйнджерфилд и чмокнула ее в щеку на прощание.

— Я позвоню перед тем, как возвращаться, — сказала Ева. — Возможно, это будет в марте.

Она переночевала в гостинице у вокзала Виктория-стэйшн, а наутро стукнулась лбом о грубую кирпичную стенку в проеме окна так, чтобы рассечь кожу до крови. Она обработала рану, наложив на нее вату и заклеив пластырем. Потом села в такси и доехала до полицейского участка в Ротерхайте.

— Чем мы можем помочь вам, мисс? — спросил дежурный констебль.

Ева растерянно огляделась, изображая из себя все еще находившуюся в шоке.

— В больнице сказали, что мне нужно прийти сюда. Я из «Карлисли-Хауса», на него был налет. Меня зовут Сэлли Фэйрчайлд.

К концу дня у нее уже были временное удостоверение личности и продовольственная книжка с купонами на неделю. Ева сказала, что ее приютили соседи, и дала адрес вблизи развалин. Ей посоветовали обратиться в управление Министерства внутренних дел на улице Уайтхолл в течение недели для того, чтобы выполнить все формальности. Полицейские вели себя очень сочувствующе, Ева немного поплакала, и они предложили довезти ее до временного пристанища. Ева сказала, что она собирается встретиться с друзьями — «хотя, все равно, спасибо» — и навестить нескольких раненых в больнице.

Таким образом, Ева Делекторская стала Сэлли Фэйрчайлд. Наконец-то она обрела имя, которого не знал Ромер. Цепь была разорвана, но она не была уверена, что сможет долго продержаться со своим новым именем. Еве начало казаться, что Лукас получал некое извращенное удовольствие от ее способности уходить от преследования — «Это я ее так хорошо научил». Но Ромер всегда будет думать: «Как мне найти Еву Делекторскую теперь?»

Она постоянно помнила об этом и понимала, что ей еще многое предстояло сделать, чтобы почувствовать себя хотя бы наполовину в безопасности. И Ева завела привычку начинать свои вечера — покуда еще были деньги — с выпивки в лабах, ресторанах и барах более высокого класса. Она понимала, что те несколько дней, которые она прожила в отеле, ничего при этом не предпринимая, были самыми безопасными. Но стоит ей только поступить хоть на какую-нибудь работу, как система безжалостно заявит свои права на нее и задокументирует ее существование. Она ходила в кафе «Ройяль» и в «Челси арт клуб», в бары «Савой», «Дорчестер» и в «Белую башню». Многие подходящие мужчины угощали ее выпивкой и приглашали куда-нибудь сходить, а некоторые безуспешно пытались поцеловать и приставали к ней. Ева познакомилась с польским летчиком-истребителем в пивном подвале на Лестер-скуэр и встретилась с ним два раза, прежде чем решила, что он ей не подходит. Она искала кого-нибудь особенного — хотя сама не представляла кого, — но была уверена, что узнает его в ту же самую минуту, как они повстречаются.

Спустя примерно десять дней после того, как она стала Сэлли Фэйрчайлд, Ева оказалась в «Дубовом сердце» на Маунт-стрит, в районе Мэйфэр. Это был простой паб, но бар в нем был очень уютный, весь в коврах, на стенах эстампы на спортивные темы и всегда живой огонь в камине. Ева заказала джин с оранжадом, нашла место, закурила и сделала вид, что разгадывает кроссворд в «Таймс». Как всегда, в баре было несколько военных — все офицеры, один из которых предложил ей с ним выпить. У Евы не было желания знакомиться с британским офицером, поэтому она объяснила ему, что ждет своего ухажера, и он оставил ее в покое. Через час или чуть более того, когда она подумывала уже о том, чтобы уйти, за столик рядом с ней сели три молодых человека в темных костюмах. Они были в веселом настроении, и, послушав их минуту-другую, Ева поняла, что они говорили с ирландским акцентом. Ева пошла к стойке, чтобы заказать еще выпить, и уронила газету. Один из молодых людей — круглолицый и с тонкими усиками — поднял ее. Они встретились взглядами.

— Вы позволите вас угостить? — спросил он. — Пожалуйста, вы оказали бы мне честь, и мне было бы приятно.

— Спасибо большое, — ответила Ева. — Но мне пора идти.

Она позволила уговорить себя сесть за их стол. И объяснила, что ждет одного джентльмена, но тот запаздывает уже на сорок минут.

— Ох, какой же он джентльмен, — сказал молодой человек с усиками, делая серьезное лицо. — Это просто английский невежа.

Тут все рассмеялись, а Ева обратила внимание на одного из них. Он сидел за столом напротив нее — светловолосый, веснушчатый, крупный, немного сутулый, раскованный — и улыбался шутке, но улыбался про себя — так, словно что-то еще рассмешило его в этой фразе, что-то незаметное для других.

Ева узнала, что все трое были юристами при ирландском посольстве и работали в консульстве на Кларджес-стрит. Когда настал черед светловолосого платить за выпивку, Ева дождалась, пока он подойдет к стойке бара, и попросила разрешения у остальных выйти, сказав, что ей надо припудрить нос. Но вместо этого пошла к стойке бара и встала рядом со светловолосым, сказав ему, что она передумала и лучше заказать ей полпинты шенди вместо джина с оранжадом.

— Хорошо, — ответил он, — полпинты шенди — значит, полпинты шенди.

— Как вы сказали, вас зовут? — спросила она.

— Меня зовут Шон, а двух остальных — Дэвид и Имонн. Имонн — комик, а мы — его аудитория.

— Значит, Шон? А дальше как?

— Шон Гилмартин. — Он обернулся и посмотрел на нее. — А вас, повторите, как зовут, Сэлли?..

— Сэлли Фэйрчайлд, — ответила Ева и почувствовала, как прошлое свалилось с нее разбитыми кандалами. Она подошла к Шону Гилмартину, когда тот передавал ей полпинты шенди, настолько близко, насколько смогла сделать это, не прикоснувшись к нему, и подняла лицо, заглянув в его спокойные, все понимающие и всему улыбающиеся глаза. Что-то подсказывало ей, что история Евы Делекторской подошла к своему естественному концу.

13

Лицом к лицу

— ВОТ ТАК ТЫ И ВСТРЕТИЛАСЬ С МОИМ ОТЦОМ? — спросила я. — Ты подцепила его в пабе?

— Боюсь, что так оно и было, — со вздохом ответила мать, моментально устремившись взором в никуда. Я поняла, что она смотрела в прошлое. — Я искала подходящего мужчину — искала его день за днем — и вот наконец встретила его. И как только увидела эту его неподражаемую улыбку, сразу поняла: это он.

— Ну, тогда в этом, пожалуй, не было ничего циничного.

Мама посмотрела на меня строго, так она делала всегда, когда я выходила за рамки приличий, вела себя дерзко.

— Я любила твоего отца, — просто сказала она, — он спас меня.

— Извини, — произнесла я тихо, испытывая чувство стыда и виня во всем свое похмелье: я все еще расплачивалась за отвальную Хамида. Я ощущала себя вялой и отупевшей: во рту пересохло, тело изнывало без влаги, и первоначальная «слабая» головная боль перешла в категорию «устойчиво-пульсирующая» по шкале головных болей.

Мама быстро досказала мне оставшуюся часть истории. После встречи в «Дубовом сердце» было еще несколько свиданий — рестораны, танцы в посольстве, поход в кино, — и оба при этом понимали, что сближались друг с другом медленно, но верно. Шон Гилмартин, обладавший связями и влиянием в дипломатическом корпусе, ускорил процесс получения Сэлли Фэйрчайлд нового паспорта и других документов. В марте 1942 года они поехали в Ирландию, в Дублин, где она познакомилась с родителями жениха. Они обвенчались двумя месяцами позже в церкви Спасителя на Данкэннон-стрит. Так Ева Делекторская, ставшая Сэлли Фэйрчайлд, превратилась в Сэлли Гилмартин. Уж теперь-то она была в безопасности. После войны Шон Гилмартин со своей молодой женой вернулся в Англию, где был принят в адвокатскую фирму в Банбери, Оксфордшир, в качестве младшего партнера. Фирма процветала, Шон Гилмартин стал старшим партнером, и в 1949 году у супругов Гилмартин родился ребенок, девочка, которую они назвали Руфь.

— И ты больше ничего о них не слышала? — спросила я.

— Ничего, даже шепота. Я потеряла их полностью — до сего дня.

— А что стало с Элфи Блайтсвудом?

— Он умер в пятьдесят седьмом, кажется, от инсульта.

— По-твоему, смерть была естественной?

— Думаю, да. Слишком много времени прошло.

— И больше не возникало никаких проблем в связи с тем, что ты выдала себя за Сэлли Фэйрчайлд?

— Я ведь вышла замуж и жила в Дублине — миссис Шон Гилмартин — все изменилось, все стало другим. Никто не знал, что случилось с Сэлли Фэйрчайлд.

Мама умолкла и улыбнулась, как будто вспоминая все свои прошлые имена и фамилии, под которыми ей пришлось жить.

— А что сталось с твоим отцом?

— Он умер в Бордо в тысяча девятьсот сорок четвертом году. Я попросила Шона найти его через посольство в Лондоне после войны. Я сказала ему, что он — старый друг семьи… — Мама сжала губы. — Ну, а как мне было съездить к нему? И Ирэн я никогда больше не видела. Это было бы слишком рискованно. — Она подняла голову. — Чем это малыш там занимается?

— Йохен! А ну-ка оставь его в покое! — рассерженно закричала я. Он нашел ежа под лавровым кустом. — У ежей полно блох!

— А что такое блохи? — заинтересовался сын, отступая, тем не менее, от бурого колючего шара.

— Ужасные насекомые, которые тебя всего искусают.

А мать прокричала:

— Пусть ежик живет в саду! Он уничтожает слизняков.

Встретив такой коллективный протест, Йохен немного отступил и, присев на корточки, стал рассматривать, как ежик медленно разворачивался. Был субботний вечер, и солнце садилось в ставшую уже обычной этим бесконечным летом мутную дымку, уступавшую дорогу сумеркам. В густом золотистом свете луг перед Ведьминым лесом выглядел обесцвеченным, как усталая старая блондинка.

— У тебя есть пиво? — спросила я. Мне внезапно захотелось пива. Я поняла, что мне необходимо опохмелиться.

— Придется идти в магазин, — сказала мать, посмотрев на часы, — который уже закрывается. — Она проницательно посмотрела на меня. — Ну и видок у тебя. Ты что, вчера напилась?

— Вечеринка продолжалась дольше, чем я предполагала.

— Мне кажется, тут завалялась где-то бутылка виски. Хочешь?

— Да, — обрадовалась я. — Немного виски с водой. — И добавила: — Побольше воды, — будто в этом случае пить виски не так стыдно.

Мать принесла мне большой стакан бледно-золотого виски с водой, отхлебнув из которого, я моментально почувствовала себя лучше — головная боль не исчезла, но гул в голове утих, да и раздражения поубавилось. Я решила быть очень доброй к Йохену до конца дня. Я пила и думала, какой сложной бывает жизнь. Фишка легла так, что я сижу сейчас в саду в Оксфордшире жарким летним вечером вместе с сыном, который пристает к ежику, а мама приносит мне виски. Эту женщину, свою родную мать, я, как выяснилось, никогда не знала по-настоящему. Она родилась в России, была британской шпионкой, убила человека в Нью-Мексико в 1941 году, скрывалась от преследования и целое поколение спустя наконец рассказала мне свою историю. А это означало, что… Мой мозг был слишком затуманен, чтобы представить себе полностью всю картину, частью которой была история Евы Делекторской; я могла перебирать лишь ее эпизоды, причем только в определенной последовательности. Внезапно я повеселела — это доказывало, что мы ничего не знаем о других людях, что в жизни возможны любые повороты судьбы. Моя собственная мама — английская шпионка — ну кто бы мог подумать! Получалось, что теперь мне нужно было знакомиться с ней заново, переосмысливать все, что когда-то происходило между нами, подумать о том, как ее жизнь в дальнейшем будет влиять на мою. Все представало в ином и, возможно, более тревожном для меня новом свете. Ну ладно, я решила пока оставить все это на пару дней, пусть информация вылежится, а потом я попытаюсь снова все проанализировать. Моя собственная жизнь тоже была достаточно сложной, и нужно прежде подумать о себе самой. Очевидно, что моя мать была создана из гораздо более прочного материала. Я должна обдумать все, а когда со всем свыкнусь и смогу четко излагать свои мысли — тогда я задам доктору Тимоти Томсу несколько наводящих вопросов.

Я посмотрела на мать. Она лениво переворачивала страницы журнала, но глаза ее были устремлены в каком-то другом направлении — она внимательно и озабоченно смотрела на луг у опушки Ведьминого леса.

— Все в порядке, Сэл? — спросила я.

— Ты знаешь, позавчера в Чиппинг-Нортоне убили старую женщину — вернее, пожилую женщину. Слышала?

— Нет. То есть как это, убили?

— Она была в кресле-коляске, ездила по магазинам. Шестьдесят три года. Ее сбила машина, заехавшая на тротуар.

— Какой ужас… Пьяный водитель? Под кайфом?

— Неизвестно. — Мама бросила журнал на траву. — Водитель удрал. Его пока не нашли.

— А разве не удалось установить, кому принадлежал автомобиль?

— Машина была украдена.

— Понятно… Но к тебе-то какое это имеет отношение?

Мама повернулась в мою сторону.

— Ты подумай. Я недавно ездила в кресле-коляске. Я часто делаю покупки в Чиппинг-Нортон.

Я чуть не рассмеялась.

— Ох, да брось ты.

Она посмотрела на меня взглядом твердым и неприветливым.

— Ты что, так ничего и не поняла? Даже после того, что я тебе рассказала? Ты не понимаешь, как они действуют?

Я отставила виски в сторону — сегодня я больше не пойду по этой кривой дороге, это уж точно.

— Нам пора, — сказала я дипломатично. — Спасибо, что с внуком посидела. Он хорошо себя вел?

— Безупречно. Мы с ним великолепно ладим друг с другом.

Я оторвала Йохена от исследований ежа, и мы потратили десять минут на сбор наших пожитков, раскиданных повсюду. Когда я зашла на кухню, то заметила на столе собранную в дорогу еду: термос, пластиковую коробку с бутербродами, два яблока и пачку печенья. «Странно, — подумала я, поднимая игрушечную машинку с пола, — можно подумать, что она собирается на пикник». Потом меня позвал Йохен: он потерял свое ружье.

Наконец мы загрузили все в машину и попрощались. Йохен поцеловал бабушку. Когда я целовала маму, она держалась отстраненно, стояла как вкопанная. Все сегодня было слишком странным, лишенным смысла. Но нужно было сначала уехать, а уж потом разбираться с этими странностями.

— Ты будешь в городе на следующей неделе? — спросила я самым дружественным тоном, подумывая о том, что мы могли бы с ней пообедать вместе.

— Нет.

— Понятно. — Я открыла дверцу машины. — Пока, Сэл. Я позвоню.

Она потянулась ко мне и крепко обняла меня.

— До свидания, дорогая, — сказала мама, и я почувствовала ее сухие губы на своей щеке. Все это было очень странно, она обнимала меня приблизительно раз в три года.

Мы с Йохеном выехали из деревни молча.

— Ты хорошо провел время у бабушки?

— Типа того.

— Ты можешь объяснить толком?

— Ну, она была очень занята, все чего-то делала. Пилила что-то в гараже.

— Пилила? Что пилила?

— Я не знаю. Бабушка не разрешила мне войти. Но я слышал, что она пилила.

— Пилила?.. Она не показалась тебе другой? Ну, не как всегда?

— Ты можешь объяснить толком?

— Один-один. Она не показалась тебе нервной, взволнованной, раздраженной, странной?

— Бабушка всегда странная, разве ты не знаешь?

Мы подъехали к Оксфорду в сумерки. Я видела черные стаи грачей, поднимавшиеся с полей. Вечерний свет густел и расплывался у живых изгородей, а потемневший лес казался таким густым и непроходимым, словно деревья в нем были отлиты из металла. Я почувствовала, что головная боль ослабла, и посчитала это добрым знаком. Я вспомнила, что у меня в холодильнике есть бутылка «Мате розе». Субботний вечер, телевизор, пачка сигарет и бутылка «Мате розе»: разве можно придумать жизнь лучше?

Мы поужинали (никаких признаков появления Людгера и Ильзы не было) и посмотрели варьете по телевизору — плохие певцы, неуклюжие танцоры, — после чего я уложила Йохена в постель. Теперь можно выпить вина и выкурить пару сигарет. Но вместо этого я вымыла посуду и долго еще сидела в кухне с чашкой черного кофе, думая о матери и ее жизни.

В воскресенье утром я чувствовала себя почти на сто процентов лучше, но мыслями постоянно возвращалась к коттеджу и к странному поведению матери накануне: крайнее раздражение, паранойя, пища для пикника, нетипичные нежности… Что произошло? Куда она могла собираться с термосом и бутербродами, приготовленными с вечера, что подразумевало ранний старт? Если мама планировала поехать куда-нибудь, то почему не сказала мне об этом? А если она не хотела, чтобы я знала, то для чего было раскладывать все эти продукты на виду?

И тут я поняла.

Йохен принял новые поправки к своему воскресному расписанию с легкостью. В машине, чтобы скрасить время, мы распевали песни: «Один человек пошел косить», «Десять зеленых бутылок», «На складе квартирмейстера», «Счастливый путешественник», «Типеррери». Все эти песни мне пел отец, когда я была ребенком, его глубокий вибрирующий бас заполнял всю машину. У Йохена, как и у меня, ужасный голос — а слуха он лишен полностью — но мы пели дружно, с энтузиазмом, не взирая ни на что.

— Почему мы возвращаемся? — спросил сын между куплетами. — Мы никогда не возвращались на следующий день.

— Потому что я забыла спросить у бабушки кое-что.

— Могла бы позвонить ей по телефону.

— Нет, мне нужно поговорить с ней лицом к лицу.

— Думаю, что вы поссоритесь, — сказал он уныло.

— Нет, нет, не беспокойся. Мне просто нужно ее кое о чем спросить.

Но, как я и опасалась, машины не было, и дом был закрыт на замок. Я достала ключ из-под цветочного горшка, и мы зашли внутрь. Как и раньше, везде было аккуратно убрано, никаких следов паники или испуганной спешки. Я медленно прошлась по комнатам, все осмотрела. Я искала ключ к разгадке, аномалию, которую мать оставила для меня, и я нашла ее.

В эти душные жаркие ночи кому в здравом уме придет в голову топить камин в гостиной? Именно это сделала моя мать, в камине лежало несколько обугленных головешек, зола была еще теплой. Я присела перед камином на корточки и кочергой растолкала головешки, пытаясь найти следы сгоревшей бумаги — возможно, она уничтожала какие-то другие секреты — но никаких следов не было: вместо этого мое внимание привлек один из обгоревших кусков дерева. Я вытащила его каминными щипцами и промыла под краном в кухне — он зашипел, когда холодная вода смывала с него золу — и сразу стало видно блестящую текстуру вишневого дерева. Я обсушила его бумажными полотенцами. Ошибки не было, даже наполовину обгорев, этот кусок дерева напоминал часть приклада ружья, отпиленную у самого основания. Я пошла в гараж, где у матери стоял небольшой верстак и где она хранила свой садовый инструмент (всегда смазанный и аккуратно расставленный). На верстаке рядом с тисками лежала ножовка, а вокруг были рассыпаны завитки металлической стружки. Стволы были засунуты в пеньковый мешок из-под картофеля, лежавший под столом. Мама не очень-то позаботилась спрятать их, да и приклад скорее обгорел, нежели сгорел дотла. Я почувствовала слабость в животе: одна половина меня разрывалась от смеха, а другая — от желания немедленно облегчиться. Тут я поняла, что начинаю думать как мама: она хотела, чтобы я вернулась сюда в воскресенье утром и обнаружила, что она уехала, а теперь она ожидала от меня очевидного вывода.

К шести часам вечера я была в Лондоне. Йохена я оставила с Вероникой и Аврил. Моей единственной задачей было отыскать мать прежде, чем она убьет Лукаса Ромера. Я доехала на поезде до Паддингтона, а от Паддингтона на такси до Найтс-бриджа. Я вспомнила улицу, на которой, по словам матери, жил Ромер, но не смогла вспомнить номер дома: я попросила водителя довезти меня до самого конца Уолтон-Кресент. На моей карте Лондона ясно видна была Уолтон-стрит, которая вела к самому входу универмага «Харродс», а улица Уолтон-Кресент была за ней и примыкала к одному из ее концов. Я расплатилась с водителем в ста метрах от нее и пошла пешком, пытаясь все время думать так, как должна была думать мать, чтобы представить ее modus operandi.[49] «Прежде всего, — сказала я себе, — проверь все в округе».

На Уолтон-Кресент все пахло деньгами, высшим классом, привилегиями, уверенностью — но без всякой помпезности, утонченно и тихо. Все дома выглядели похожими друг на друга, пока не всмотришься в них внимательней. Здесь, напротив элегантной дуги четырехэтажных оштукатуренных домов кремового цвета, построенных в георгианском стиле, был общественный сад в форме полумесяца. Перед каждым из домов имелся собственный небольшой садик со стороны фасада — на втором этаже три огромных высоких окна выходили на балкон с кованой решеткой филигранной работы. Садики были хорошо ухожены и дерзко зелены, несмотря на запрет использования шлангов для полива; я рассмотрела карликовые хвойные деревца, розы, разные сорта ломоноса и достаточное количество покрытых мхом статуй, пока шла по этой дуге. Почти в каждом доме была установлена охранная сигнализация, а многие окна были закрыты ставнями или защищены подъемными решетками. На улице кроме меня почти никого не было, если не считать няню, которая везла коляску, да седовласого джентльмена, с педантичным удовольствием подстригавшего низкорослые кусты тиса. Напротив дома номер двадцать девять я увидела белый «аллегро» моей матери.

Я наклонилась и громко постучала в стекло. Она оглянулась, но, казалось, вовсе не была удивлена, увидев меня. С улыбкой потянулась, чтобы открыть дверь и впустить меня в машину. Я села рядом с ней.

— Что-то ты долго, — сказала мама. — Я давно уже жду тебя. Хотя все равно хорошо.

На ней был перламутрово-серый брючный костюм, волосы причесаны и блестели так, словно она только что от парикмахера. Мама накрасила губы, а ресницы были черными от туши.

Я с недовольной гримасой уселась на переднее сиденье. Мама успела сунуть мне бутерброд, прежде чем я стала нападать на нее.

— Что это?

— Лосось с огурцом. Лосось не из банки.

— А майонез?

— Немного, чуточку укропа.

Я взяла бутерброд и жадно откусила пару раз: неожиданно я почувствовала себя такой голодной, да и бутерброд был очень вкусным.

— На соседней улице есть паб, — сказала я. — Давай пойдем туда, выпьем и поговорим обо всем как следует. Имей в виду, я страшно перепугалась.

— Нет, я могу его пропустить, — возразила мама. — Воскресный вечер, он приедет откуда-нибудь из загорода — из своего дома или от друзей — он должен появиться не позже девяти.

— Я не позволю тебе убивать его. Я предупреждаю тебя, я…

— Не говори ерунду! — Мама рассмеялась. — Я просто хочу с ним переговорить.

Она положила руку на мое колено.

— Ты молодец, Руфь, дорогая, что догадалась, где я. Я удивлена и обрадована. Мне показалось, что так будет лучше — заставить тебя просчитать все самой, понимаешь? Мне не хотелось просить, чтобы ты приехала. Лучше было надавить на тебя. Я подумала, что ты догадаешься, ты ведь такая умница — но теперь я понимаю, что ты еще и по-другому умна.

— Мне считать это комплиментом?

— Смотри: если бы я тебя попросила напрямую, то ты придумала бы сотню способов, чтобы отговорить меня.

Она улыбнулась почти радостно.

— Ну, все равно. Мы обе здесь.

Мама прикоснулась к моей щеке кончиками пальцев — и откуда только взялась такая ласковость?

— Я рада, что ты здесь. Я понимаю, что могла бы и сама повидаться с ним, но, когда ты рядом, это намного лучше.

Я с подозрением спросила:

— Почему?

— Ну, моральная поддержка и все такое.

— А где ружье?

— Боюсь, что я напортачила с ним. Стволы было никак не снять. Я все равно не воспользовалась бы им. А теперь, когда ты здесь, я и вовсе в безопасности.

Мы сидели, болтали, ели бутерброды, а вечерний свет сгущался, превратив на несколько мгновений кремовые стены домов на Уолтон-Кресент в бледно-абрикосовые. По мере того как темнело небо — день был облачный, но теплый, — во мне потихоньку стал расти страх: я чувствовала его то в животе, то в груди, то в конечностях, он наливал их тяжестью и болью — и мне захотелось, чтобы Ромер не возвращался сегодня домой, чтобы он уехал на отдых в Портофино, или в Сан-Тропе, или в Инвернесс, или куда там еще ездят отдыхать такие как он, и чтобы это наше вечернее бдение оказалось бесплодным, и мы пошли бы домой, и там постарались бы забыть обо всем. Но в то же самое время я знала свою мать и знала, что неявка Ромера не станет завершением всего этого: она должна была увидеть его еще раз, один последний раз. И я поняла, продолжив свои размышления, что все случившееся этим летом было спланировано — подстроено, — чтобы обеспечить эту встречу: глупая затея с креслом-коляской, паранойя, воспоминания…

Мать взяла меня за руку.

У дальнего конца дуги из-за угла появился нос большого «бентли». Я подумала, что вот-вот упаду в обморок; кровь, казалось, с шумом отхлынула от головы. Я глубоко вздохнула, почувствовав, как желудочная кислота вскипает и поднимается по пищеводу.

— Когда он выйдет из машины, — спокойно сказала мать, — ты пойдешь и окликнешь его по имени. Он повернется к тебе — сначала он меня не увидит. Задержи его разговором на секунду-другую. Я хочу удивить его.

— А что мне сказать?

— Ну, можешь, например, сказать: «Добрый вечер, господин Ромер, я задержу вас всего на несколько слов». Мне надо выиграть пару секунд.

Мама выглядела очень спокойной, очень сильной — я же, наоборот, готова была разрыдаться в любой момент, зареветь что есть силы, почувствовав себя вдруг такой незащищенной и беспомощной.

«Бентли» остановился и припарковался вплотную к зданию. Не выключая двигатель, шофер открыл дверь, вышел из автомобиля и, обойдя его, подошел к задней двери. Он открыл ее со стороны тротуара, и Ромер вылез из машины, но не без труда: он немного наклонился, возможно, в дороге у него затекла спина. Обменявшись несколькими словами с водителем, который сразу же сел назад в машину и отъехал, Ромер пошел к главным воротам. На нем были твидовый пиджак и серые фланелевые брюки с замшевыми туфлями. Загорелся свет у таблички с номером двадцать девять, и одновременно вспыхнули огни в саду, освещая мощеную дорожку к парадной двери, вишневое дерево и каменный обелиск в углу ограды.

Мать пихнула меня, и я открыла дверь.

— Лорд Мэнсфилд? — позвала я, выйдя из машины. — Только одно слово.

Ромер медленно повернулся ко мне лицом.

— Кто вы?

— Я — Руфь Гилмартин, мы встречались позавчера. — Я пересекла улицу в его направлении. — У вас в клубе — я хотела взять у вас интервью.

Он пристально посмотрел на меня и произнес:

— Мне нечего вам сказать. — Его скрипучий голос был спокойным, в нем не было угрозы. — Я же вам уже объяснил.

— Да, но я думаю, что вы ошиблись, — заявила я, отчаянно желая узнать, куда подевалась моя мать — я не чувствовала ее присутствия, не слышала ее, не представляла, где она может быть.

Ромер рассмеялся и распахнул калитку в сад.

— Спокойной ночи, мисс Гилмартин. Прекратите меня беспокоить. Уходите.

Я не могла найти слов, чтобы ответить ему, — меня прогнали.

Лорд Мэнсфилд повернулся, чтобы запереть за собой калитку, и я увидела, что кто-то чуть приоткрыл дверь за его спиной и оставил ее открытой, чтобы он не возился с ключами или с какой-нибудь другой подобной вульгарностью. Ромер увидел, что я все еще здесь, и автоматически окинул взором улицу. И тут он замер.

— Привет, Лукас, — сказала мать из темноты.

Она словно материализовалась из-за живой ограды, не двигаясь, просто неожиданно оказавшись там.

На какой-то миг Ромер остолбенел, но потом выпрямился и застыл, словно солдат на параде, словно иначе он бы упал.

— Кто вы?

Тут мама сделала шаг вперед, и в слабом вечернем свете стали видны ее лицо и глаза. Я удивилась, насколько она красива: словно вдруг чудом помолодела, и тридцати пяти лет, прошедших с их последней встречи, не было.

Я посмотрела на Ромера — тот узнал ее, — он держался очень спокойно, хотя одной рукой и схватился за воротный столб. Мне хотелось бы знать, что он почувствовал в этот момент — представляю, какой это для него был шок. Но он не выдал себя ничем, просто выдавил из себя едва заметную странную улыбку.

— Ева Делекторская, — сказал он тихо, — кто бы мог подумать?

Мы стояли в большой гостиной в доме Ромера на втором этаже — он не предложил нам сесть. Еще у садовой калитки, сразу же, как только прошел первый шок от встречи с моей матерью, он собрался и стал по-прежнему скучно вежлив.

— Думаю, вам лучше было бы пройти в дом, — сказал он, — без сомнения, вы что-то хотите мне сообщить.

Мы последовали за ним по дорожке, покрытой гравием, к парадной двери, а затем вошли в дом, где в прихожей его почтительно ожидал темноволосый слуга в белой тужурке. В коридоре был слышен звон посуды, доносившийся откуда-то из кухни.

— Ах, Петр, — обратился к нему Ромер. — Я спущусь через минуту. Скажи Марии, чтобы оставила все в духовке — и может быть свободна.

Потом мы прошли вслед за хозяином по винтовой лестнице в гостиную. Все здесь было в стиле английского загородного дома тридцатых годов: несколько хороших предметов темной мебели — бюро, застекленный кабинет с коллекцией фаянса внутри, — ковры на полу и удобные старые диваны в чехлах с подушками. Но картины на стенах были современными. Я разглядела одну картину Фрэнсиса Бэкона, одну — Эдуарда Бурры и изысканный натюрморт — пустая оловянная чаша перед керамической вазой серебряного цвета с двумя поникшими маками. Картина казалась освещенной, но никакой подсветки не было, отблески света, густыми мазками нанесенные на чашу и вазу, создавали этот удивительный эффект. Я разглядывала картины, чтобы отвлечься — я находилась в состоянии какой-то головокружительной паники: смеси возбуждения и страха, в состоянии, которого я не испытывала с самого детства (помню, тогда, совершая что-то плохое, запрещенное, я воображала, как все это откроется, чувствовала свою вину и ожидала наказания). Это, как я полагаю, было частью неудержимого стремления к запретному. Я бросила взгляд на мать. Она смотрела на Ромера пристально, но холодно. Он не отвечал на ее взгляд, по-хозяйски стоя возле камина и задумчиво разглядывая ковер у себя под ногами — камин был готов, но не зажжен, — локоть хозяина дома опирался о каминную полку, в висевшем над ней помутневшем в пятнышках зеркале можно было разглядеть его затылок. Но вот Лукас Ромер поднял глаза и посмотрел на Еву, лицо его ничего не выражало. Я поняла, почему меня охватила паника: воздух в комнате застыл от заполнившей его бурной насыщенной истории, принадлежавшей этим двоим, — истории, в которой мне не было места, но свидетелем кульминации которой я волей-неволей стала. Я чувствовала какое-то болезненное любопытство — меня не должно быть здесь, но я здесь.

— Может быть, мы откроем окно?

— Нет, — ответил Ромер, все еще глядя на мать. — На столе есть вода.

Я подошла к стоявшему у стены столику, на котором обнаружились поднос с хрустальными стаканами и графинами с виски и бренди, а также полкувшина заметно несвежей воды. Я налила воды в стакан и выпила эту теплую жидкость. Ромер взглянул на меня и спросил:

— Какое отношение вы имеете к этой женщине?

— Она — моя мать, — моментально ответила я и почувствовала совершенно абсурдный прилив гордости, вспомнив все, что она совершила, все, через что ей пришлось пройти, чтобы оказаться здесь, в этой комнате.

— Боже мой, — сказал Ромер. — Я не могу в это поверить.

Казалось, что все происходящее было ему глубоко отвратительно. Я понаблюдала за матерью, пытаясь понять, что творилось в ее голове, ведь она не виделась с этим мужчиной многие десятилетия, с мужчиной, которого она любила по-настоящему — или так мне показалось — и который предпринял массу усилий, чтобы устроить ее смерть.

Ромер снова повернулся к матери.

— Что тебе нужно, Ева?

Мать жестом указала на меня.

— Я просто хочу тебе сказать, что она знает все. Я все записала, ты понимаешь, Лукас, и отдала ей — все до последней страницы. Один преподаватель в Оксфорде пишет об этом книгу. Я просто хотела сказать тебе, что твоих тайн больше не существует. Все очень скоро узнают о твоих делах. — Она сделала паузу. — Все кончено.

Несколько секунд Ромер кусал губу — я почувствовала, что он не ожидал услышать этого. Затем он развел руки в стороны.

— Прекрасно. Я этого преподавателя по судам затаскаю. Я и на тебя в суд подам, и ты отправишься в тюрьму. Ты ничего не докажешь.

Мать лишь улыбнулась на это заявление. И я поняла почему — сказанное им уже само по себе напоминало признание вины.

— Я хочу, чтобы ты понял, что это — наша последняя встреча. — Она сделала небольшой шаг вперед. — Мне хотелось, чтобы ты увидел меня и понял, что я все еще жива и умирать не собираюсь.

— Мы потеряли твой след в Канаде, — ответил Ромер. — Мы догадались, что ты должна была направиться именно туда. Ты поступила очень умно. — Он ненадолго замолчал. — Имей в виду, дело твое до сих пор не закрыто. Мы все еще можем арестовать тебя, обвинить тебя, устроить расследование. Стоит мне только поднять эту телефонную трубку — тебя арестуют еще до наступления утра, где бы ты ни была.

Теперь едва заметная улыбка на лице моей матери отметила, что весы качнулись наконец в ее сторону.

— Тогда почему ты этого не делаешь, Лукас? — спросила она насмешливо, но весомо. — Арестуй же меня. Давай. Но ты ведь этого не сделаешь, не правда ли?

Ромер посмотрел на нее. Его лицо ничего не выражало, этот человек прекрасно владел собой. И все равно, я предвкушала триумф мамы над ним — мне хотелось кричать, вопить от восторга.

— Что касается британского правительства, для него ты остаешься предательницей, — произнес Ромер ровным голосом, безо всякого следа угрозы.

— О да, да, конечно, — сказала мать с непередаваемой иронией. — Мы все предатели: и я, и Моррис, и Ангус, и Сильвия. Маленькое гнездо предателей Великобритании в «СБД Лимитед». Лишь один из всех остался правдив и чист: Лукас Ромер. — Она посмотрела на него с презрением, в ее взгляде не было и следа жалости. — Наконец-то и у тебя плохи дела, Лукас. Признай это.

— Дела стали плохи после Перл-Харбора, — отозвался он со сдержанной ироничной улыбкой, словно наконец понял, что оказался бессилен, что полностью перестал владеть ситуацией. — Из-за японцев и Перл-Харбора все пошло кувырком.

— Тебе следовало оставить меня в покое, — сказала мать. — Тебе не нужно было меня преследовать — тогда и я бы не стала тебя беспокоить.

Лорд Мэнсфилд смотрел на нее, сбитый с толку. Это была первая отразившаяся на его лице подлинная эмоция, которую я заметила.

— О чем вообще ты говоришь?

Но мама уже не слушала. Она открыла свою сумочку и вынула оттуда обрез. Совсем небольшой, не длиннее двадцати пяти сантиметров, он выглядел как древний пистолет, какие были у разбойников с большой дороги. Она направила его в лицо Ромеру.

— Сэлли! — воскликнула я. — Прошу тебя…

— Я знаю, ты никаких глупостей не совершишь, — сказал Ромер, довольно спокойно. — Ты ведь очень умная, Ева. Убери оружие, так будет лучше.

Мать сделала шаг в его сторону и выпрямила руку, два тупых коротких ствола смотрели Ромеру прямо в лицо в полуметре от него. Теперь я заметила, что он слегка дрогнул.

— Мне просто хотелось узнать, что я почувствую, когда твоя жизнь окажется в моей власти, — пояснила мать. Она полностью владела собой. — Я бы с радостью убила тебя сейчас, с легкостью. Мне просто хотелось узнать, что я почувствую при этом. Ты и представить себе не можешь, насколько мысль о подобной перспективе поддерживала меня годы и годы. Я так долго ждала этого.

Она убрала обрез в сумочку, которую громко застегнула. Щелчок заставил Ромера чуть подпрыгнуть.

Он протянул руку к звонку на стене, нажал его, и неуклюжий нервный Петр материализовался в комнате, как мне показалось, уже через секунду.

— Эти люди уходят, — сказал Ромер.

Мы пошли к двери.

— Прощай, Лукас, — бросила мать на ходу, не оглядываясь. — Запомни этот вечер. Ты никогда больше меня не увидишь.

Когда мы обе выходили из комнаты, я, естественно, оглянулась. Ромер слегка повернулся и засунул руки в карманы пиджака, с силой оттянув их. Это было заметно по образовавшимся складкам и по изменившейся форме лацканов. Он наклонил голову и снова посмотрел на ковер на полу перед камином, как будто там была подсказка, что следовало теперь делать.

Мы сели в машину, я выглянула, чтобы бросить последний взгляд на три высоких окна. Становилось темно, окна отливали оранжево-желтым цветом, шторы еще не были задернуты.

— Сэл, я чуть не обалдела, когда увидела ружье.

— Оно не заряжено.

— Да ну!

— Слушай, Руфь, давай помолчим.

Итак, мы выехали из Лондона, добравшись через Шефердс-Буш до шоссе А40, которое ведет прямо в Оксфорд. Мы сидели всю дорогу молча, пока не доехали до Стокчерча, где увидели громадный проход, прорытый сквозь Чилтернские холмы для нового шоссе. Ленивый летний вечер опускался на нас — огни Люкнора, Сайденхэма и Грейт-Хэсли стали загораться по мере наступления темноты, а агатовый диск солнца, садившегося где-то за далями Глостершира, все еще излучал последнее тепло.

Я еще раз прокрутила в голове все события, случившиеся этим летом, и вдруг поняла, что, фактически, все началось много лет назад. Моя мать сумела так умно манипулировать мною и использовать меня последние несколько недель, и я начала думать, не было ли все, что связано с нею, моей судьбой. Мама прожила всю свою жизнь с мыслью об этой последней встрече с Лукасом Ромером. И когда у нее родился ребенок — возможно, она надеялась, что будет сын? — она, должно быть, подумала: теперь у меня появился надежный союзник, наконец-то у меня есть хоть кто-то, способный помочь мне; придет день, и я посчитаюсь с Ромером.

Я начала понимать, что мое возвращение в Оксфорд из Германии явилось своего рода катализатором: когда я опять вернулась в ее жизнь, мама смогла начать медленно плести свою сеть. Работа над воспоминаниями, ощущение опасности, паранойя, кресло-коляска, первоначальные «невинные» просьбы — и все это для того, чтобы вовлечь меня в процесс поиска, чтобы помочь ей выследить и выгнать из норы добычу. Но я также поняла: было еще что-то, что толкнуло ее на эти действия именно сейчас, хотя и прошло так много лет. Какое-то чувство осознанной опасности заставило маму решиться. Возможно, у нее и правда начиналась паранойя — воображаемые соглядатаи в лесу, незнакомые автомобили, проезжавшие по деревне по ночам, — а возможно, просто сказалась многолетняя усталость. Может быть, мать устала от вечного опасения, что за ней следят, устала все время быть начеку, устала от вечного ожидания внезапного стука в дверь. Я помнила, как она предупреждала меня, когда я была еще ребенком: «Однажды кто-то придет и заберет меня». И я поняла, что мама на самом деле жила с подобным чувством с того самого времени, когда сбежала из Нью-Йорка в Канаду в конце 1941 года. Очень-очень много времени прошло с тех пор — слишком много. Она устала осматриваться и ждать, и ей захотелось покончить со всем этим. Именно поэтому талантливая и умная Ева Делекторская разыграла этот небольшой спектакль, который вовлек ее дочь — так необходимую ей союзницу — в заговор против Лукаса Ромера. Я не обижаюсь, просто пытаюсь представить себе, чем она заплатила за все это в течение долгих десятилетий. Я смотрела на маму, на ее четкий профиль, пока мы ехали домой той ночью. «О чем ты думаешь, Ева Делекторская? Кем ты сейчас себя чувствуешь? Наступит ли когда-нибудь спокойная жизнь и для тебя, обретешь ли ты когда-нибудь настоящий покой? Сможешь ли наконец оставить все свои волнения?» И тут до меня вдруг дошло, что она использовала меня почти так же, как некогда Ромер пытался использовать ее. Я поняла, что все нынешнее лето мать осторожно пыталась управлять мной, как шпионкой, как…

— Я совершила ошибку, — внезапно сказала она, заставив меня вздрогнуть.

— Что?

— Ромер знает, что ты — моя дочь. Он знает, как тебя зовут.

— И что такого? Видно же, он испугался, что теперь все раскроется. Он тебя и пальцем не тронет. Ты же сказала Ромеру — ты сказала ему, чтобы он снял трубку и позвонил.

Мама задумалась.

— Возможно, ты и права… И этого достаточно. Возможно, Лукас и не станет никуда звонить. Но он может оставить что-нибудь на бумаге.

— Как это «оставить что-нибудь на бумаге»? — Я не очень поняла то, что она сказала.

— Было бы безопасней оставить что-нибудь на бумаге, понимаешь, потому что…

Мать замолчала, задумавшись, при этом она согнулась и плотно приникла к рулю, словно от этого машина могла ехать быстрее.

— Почему?

— Да потому что к утру Ромер умрет.

— Умрет? Как это он умрет к утру?

Мама посмотрела на меня нетерпеливым взглядом, который как бы говорил: «Неужели ты до сих пор еще не поняла? Твой мозг работает по-другому, не так, как наши». А вслух она терпеливо пояснила:

— Ромер покончит с собой сегодня же. Он сделает себе укол или примет таблетку. Он выбрал способ самоубийства еще много лет назад. Все будет выглядеть как инфаркт или инсульт — неважно, что именно. Главное, все будет выглядеть натурально. — Она крепче сжала руль. — Ромер мертв. Мне не было нужды стрелять в него из этого ружья. В тот момент, когда Лукас увидел меня, он уже знал, что он — покойник. Он понял, что его жизнь окончена.

14

Настоящий английский джентльмен

МЫ С МАМОЙ И ЙОХЕНОМ вместе стояли под моим новым красновато-коричневым зонтиком на тротуаре рядом с входом в церковь Святого Иоанна на Пиккадилли. Было холодное промозглое сентябрьское утро — плотные грязно-серые облака медленно проплывали над нашими головами — а мы наблюдали за тем, как всякие высокопоставленные особы, гости, друзья и родственники прибывали на заупокойную службу в память лорда Мэнсфилда из Хэмптон-Клива.

— Это не министр ли иностранных дел? — спросила я, когда темноволосый мужчина в синем костюме поспешно вылез из машины, управляемой шофером.

— Кажется, у него собирается неплохая публика, — почти задорно, как будто здесь проходила свадьба, а не похороны, заявила мама, когда у входа в церковь за железной оградой маленького переднего дворика начала собираться небольшая беспорядочная очередь.

«Очередь из тех, кто не очень-то привык к стоянию в очередях», — подумала я.

— А что мы тут делаем? — спросил Йохен. — Мне скучно просто так стоять на тротуаре.

— Это церковная служба в память одного дяди, который умер несколько недель назад. Бабушка знала его еще во время войны.

— А мы пойдем внутрь?

— Нет, — ответила мать. — Мне хотелось просто постоять здесь. Посмотреть, кто придет.

— А он был хороший человек?

— А почему ты спрашиваешь? — заинтересовалась мать, обратив теперь все свое внимание на внука.

— Просто у тебя вид совсем даже не грустный.

Мать какое-то время подумала над тем, что сказал Йохен.

— Мне кажется, что сначала, когда я только познакомилась с этим человеком, он был хорошим. Очень хорошим. Но потом я поняла, что ошибалась.

Йохен больше ничего не сказал.

Как и предполагала мать, после нашего визита Лукас Ромер не дожил до следующего утра. В ту же ночь он скончался от «обширного инфаркта», как было написано в газетных некрологах. Они бросались в глаза, но были довольно краткими, во многих из них был помещен портрет работы Дэвида Бромберга, и я подумала, что это сделали, поскольку не нашлось приличных фотографий. Деятельность Лукаса Ромера во время войны была кратко охарактеризована словами «работал в разведывательных службах, а потом занимал важный пост в ПШКШ». Гораздо подробнее описывалась его издательская карьера. Было похоже, что эти некрологи писались в память замечательного литературного деятеля, а не разведчика. Мы с матерью заметили, что очередь у входа в церковь увеличилась. Мне показалось, что я заметила редактора газеты, часто выступавшего на телевидении; я видела бывшего члена правительства и двух министров в отставке, знаменитого писателя правого толка и большое количество пожилых джентльменов в безупречно сшитых костюмах и галстуках, сдержанно свидетельствовавших о некоторых аспектах их прошлой жизни: полках, клубах, университетах, научных обществах — с удовольствием узнаваемых всеми вокруг.

Мать, показав на какую-то актрису, спросила:

— Это Вивьен Ли?

— Она давно умерла, Сэл.

Йохен осторожно потянул меня за рукав.

— Мамочка, я немного проголодался. — И деликатно добавил: — А ты?

Мать присела на корточки и поцеловала внука в щеку.

— Мы сейчас пойдем по этой же улице и славно пообедаем втроем в прекрасной гостинице под названием «Ритц».

Мы сели за столик в углу шикарного обеденного зала с красивым видом на Грин-парк, где уже желтели листья платанов, раньше времени сдавая свои позиции после жаркого лета: осень в этом году должна была наступить ранняя. Мать платила за все, так она объявила сразу же, как только мы сели за столик, и сегодня, в этот памятный день, мы должны были заказывать все только самое лучшее. Она велела принести бутылку выдержанного шампанского, и когда его разлили по бокалам, мы с ней чокнулись. Потом мама дала немного попробовать вина Йохену.

— Ничего, вкусно, — сказал он.

«Надо же, сын ведет себя очень хорошо, — подумала я, — вежливо и довольно тихо». Казалось, Йохен чувствовал, что у этой необычной поездки в Лондон был сложный и скрытый подтекст, о сущности которого он никогда не сможет догадаться.

Я подняла свой шипящий бокал за мать.

— Ты все же добилась этого, Ева Делекторская.

— Добилась чего?

— Победы. — Неожиданно я расчувствовалась до абсурда — так, что была готова вот-вот расплакаться. — В конце концов ты все-таки победила.

Она замерла, словно такая мысль даже не приходила ей в голову.

— Слушай, а ведь так оно и есть. В конце концов я победила.

Тремя неделями позже, в субботний полдень, мы сидели у мамы в саду. Было солнечно, но терпимо: бесконечная жара прошедшего лета осталась в воспоминаниях — теперь мы приветствовали мимолетное тепло осеннего солнца. Свежий ветер гнал легкие облака и качал ветви деревьев за лугом. Ропот древних дубов и буков долетал до нас шорохом пожелтевших листьев над нескошенной выцветшей травой — то усиливаясь, то замирая — когда невидимые потоки воздуха врезались в их гущу, заставляя двигаться тяжелые ветви, отчего огромные деревья оживали, двигались, кивали, послушные непринужденной силе ветра.

Я наблюдала, как мать серьезно вчитывалась в документ, который я принесла после встречи с Тимоти «Родриго» Томсом в Колледже всех душ.

Он передал мне отпечатанный на машинке анализ моего подробного обзора «Истории Евы Делекторской» — именно это мама сейчас и держала в руках. В разговоре со мной Томс безуспешно пытался казаться бесстрастным, я смогла почувствовать мольбу ученого, скрывавшуюся под его спокойными рассуждениями о том, что по его предположениям произошло между Лукасом Ромером — «господином А.» для Томса — и Евой Делекторской. «Отдайте мне все это, — говорили мне его глаза, — и оставьте меня с этим». Я не дала профессору никаких обещаний.

Большая часть из того, что Тимоти мне рассказывал, была выше моего разумения, или я просто не могла сосредоточиться: масса акронимов и имен резидентов и агентов-вербовщиков, членов советского правительства и сотрудников НКВД, имена тех, кто предположительно присутствовал, когда Еву допрашивали об инциденте в Пренсло, и так далее. Наиболее интересным из его заключений, как мне показалось, было то, в котором он недвусмысленно идентифицировал Лукаса Ромера как русского агента. Он казался полностью убежденным в этом и утверждал, что Ромер, возможно, был завербован еще в двадцатые годы, когда учился в Сорбонне.

Этот факт помог Томсу объяснить подоплеку того, что произошло в Лас-Крусисе. Он понял, что важное значение здесь имело время. Все это было связано с тем, что происходило в России в конце 1941 года, когда, по случайному совпадению, другой русский шпион, Рихард Зорге, сообщил Сталину, что Япония не собирается нападать на Россию с территории Маньчжурии, что ее силы концентрируются на западе и в Тихом океане. Немедленным следствием этого стало высвобождение большого числа советских дивизий для оказания сопротивления немецкой армии, все еще наступавшей на Москву. Но у фашистов уже начались сбои: сила сопротивления русских, излишне растянутые линии снабжения и постепенно набиравшая силу зима привели к тому, что немцы все же были остановлены всего в нескольких километрах от Москвы.

Объяснив мне все это, Томс достал книгу и открыл ее на отмеченной странице.

— Вот цитата из высказываний Гарри Гопкинса (я моментально вспомнила злополучного Мэйсона Хардинга), — сказал он. И прочитал: — «Как только русские армии, переброшенные с маньчжурской границы, стали сосредотачиваться под Москвой в ожидании неминуемого контрнаступления, у советского верховного командования, и, конечно, в НКВД и других секретных службах стало формироваться мнение, что наметился перелом: перспектива нанесения немцам поражения наконец приобрела реальные черты. Кое-кто в руководстве СССР уже призадумался о послевоенном устройстве мира».

— И какое отношение это имеет к агенту по кличке Шалфей, которого насильно держат в машине в штате Нью-Мексико? — спросила я.

— Вот это и удивительно, — сказал он. — Понимаешь, кое-кто, особенно в разведывательных службах, начал думать, что русским вообще-то было бы лучше, если бы США не вступили бы в войну в Европе. В случае победы русские вовсе не желали сильного американского присутствия в Европе. Россия и сама со временем могла бы во всем разобраться. Конечно, не все соглашались с этим.

— Я все еще не понимаю.

Профессор объяснил: к концу 1941 года внимание НКВД было сосредоточено на энергичных усилиях, предпринимавшихся англичанами для того, чтобы убедить США вступить в союз с Великобританией и Россией против нацистов. Эти усилия, как оказалось, не пропали даром: русским казалось, что Рузвельт только ищет предлог, чтобы присоединиться к союзникам в их борьбе. Обнаружение «бразильской» карты было ключевым фактором в этой пропагандистской кампании — похоже, она на самом деле изменила баланс. Все рассудили, что это было решительной победой БЦКБ. Общественность в Соединенных Штатах гораздо лучше понимала опасность вблизи своих собственных границ, чем где-то на расстоянии трех тысяч миль.

Поэтому, продолжал Томс, в сложившейся ситуации, вероятно, тот, кто руководил господином А., распорядился, чтобы он попытался сделать нечто такое, что могло повредить становившейся все успешнее пропаганде БЦКБ и вывело бы ее на чистую воду. По его мнению, события в Лас-Крусисе были удачной провокацией. Если бы агента «Шалфей» и в самом деле нашли бы мертвой с поддельной немецкой картой Мексики, то выяснилось бы, что действия БЦКБ в отношении Южной Америки были фальсификацией. Это в значительной мере усилило бы позиции сторонников изоляционизма и невмешательства в США.

— То есть агент «Шалфей» послужил бы в этом деле явной уликой, — сказала я. — Деятельность Британского центра координации безопасности была бы разоблачена: «Снова этот коварный Альбион».

— Да, но сам господин А. вышел бы сухим из воды. Это была блестящая, очень, просто очень чистая операция. Господин А. ничего не приказывал агенту «Шалфей». Он поставил ей только курьерскую задачу. Все, что сделала «Шалфей» по пути в Нью-Мексико и в Лас-Крусис, было экспромтом, совсем не запланированным результатом решений, принятых на месте. Все было сделано так, что агент «Шалфей» сама должна была организовать свою собственную гибель. Без сожалений и размышлений.

«Организовать свою собственную гибель, — подумала я, — но она оказалась умнее их всех».

— Хотя, в конце концов, все это не имело никакого значения, — со слабой улыбкой заметил Томс. — Выручили японцы, напавшие на Перл-Харбор, — а там и Гитлер несколькими днями позже в одностороннем порядке объявил войну США. Однако все, кажется, об этом позабыли… Все изменилось и навсегда. Но из этого абсолютно ясно, что если бы даже «Шалфей» и была скомпрометирована, то это ничего бы не изменило. Американцы наконец вступили в войну. Задача была выполнена.

Томс обратил внимание еще на некоторые моменты. Он чувствовал, что убийство Некича было очень важным событием. Информация ФБР, полученная в результате бесед с Некичем, скорее всего, попала в руки Морриса Деверо в ноябре 1941 года. По ней можно было судить о серьезном советском проникновении в британские службы безопасности и разведки.

— Мы сейчас знаем, с каким размахом это делалось, — добавил Томс. — Берджесс, Маклин, Филби и кто там еще был в этой банде? До сих пор все еще известно не до конца.

Деверо никогда бы не заподозрил господина А. в предательстве, если бы происшествие с агентом «Шалфей» в Лас-Крусисе не вызвало у него глубоких сомнений и стремления найти виновного. Очевидно, что Деверо был очень близок к разоблачению господина А. в тот момент, когда его убили. В его смерти (его «самоубийстве») просматривался почерк «ликвидационной» команды НКВД, что опять же служит подтверждением версии о том, что господин А. скорее являлся русским агентом, нежели немецким.

— Я полагаю, что, возможно, господин Икс — это Алистер Деннистон, директор Правительственной школы кодирования и шифрования, — сказал Томс, провожая меня к машине. — Он обладал значительной властью, позволявшей ему иметь собственные, так сказать, внештатные кадры. И ты только подумай, Руфь: если, что кажется вполне вероятным, господин А. был агентом НКВД в ПШКШ, то он сделал для русских больше, чем вся Кембриджская пятерка[50] вместе взятая. Это же сенсация.

— В каком смысле?

— Ну, тот материал, что ты дала мне. Он настолько выигрышный. Если его обнародовать, то общественность будет просто в шоке. Разразится огромный скандал.

Я промолчала. Томс спросил, не хочу ли я сходить с ним куда-нибудь поужинать, я ответила, что обязательно позвоню, но попозже — сейчас очень много дел. Я поблагодарила профессора и поехала в Мидл-Эпггон, прихватив с собой Йохена.

Пока я предавалась воспоминаниям, мама уже добралась до последней страницы. Она прочла вслух:

— «…Хотя историю агента „Шалфей“ можно рассматривать как частный случай, но материал, который ты мне передала, содержит в себе удивительно интересные сведения, как в общем, так и в деталях, о деятельности БЦКБ в США. Для любого, кто занимается этой темой, в том числе и для меня, это, что и говорить, драгоценный клад, поскольку все, что касалось деятельности БЦКБ, все эти годы хранилось за семью печатями. До сего времени никто из непосвященных даже не подозревает о размахе британской разведывательной деятельности в США до Перл-Харбора. Ты можешь представить себе, как встретили бы эту информацию наши друзья на другой стороне Атлантики. Очевидно, было недостаточно придумать „особые отношения“ — нам для полного счастья нужна была британская координация безопасности».

Мама бросила страницы на траву; казалось, что она очень расстроена: пробежала рукой по волосам и пошла в дом. Я не пошла за ней следом, поскольку подумала, что ей, возможно, потребуется какое-то время, чтобы дать этому анализу отстояться в голове, отфильтровать его, поразмыслить, все ли в нем правильно.

Я подняла отпечатанные на машинке страницы и сложила их у себя на коленке, специально думая при этом о других вещах, например об интригующем сообщении, попавшем ко мне с утренней почтой. Этим утром я получила приглашение на свадьбу Юга Корбиляра и Беранжер У., которая должна была состояться в Париже, в Нюли-сюр-Сейн, и еще письмо от Хамида, отправленное из города под названием Макассар на острове Сулавеси в Индонезии. Хамид сообщал, что его зарплата выросла до шестидесяти пяти тысяч и что ему обещали предоставить месячный отпуск до конца года, во время которого он собирается посетить Оксфорд и навестить нас с Йохеном. Хамид писал мне регулярно раз в неделю: он простил мне ту глупость в «Капитане Блае», хотя я и не удосужилась извиниться. Я была очень плохим корреспондентом — послала ему пару коротеньких ответов, — но я чувствовала, что Хамид еще долго от меня не отстанет.

Мать вышла из дома с пачкой сигарет в руке. Она показалась мне более спокойной после того, как, сев на свое место, предложила мне сигарету (от которой я отказалась, поскольку пытаюсь бросить курить, уступая постоянному нытью Йохена).

Я наблюдала, как она щелкает зажигалкой.

— Ну, и как твое мнение, Сэл? — спросила я без всякой цели.

Она пожала плечами.

— Как это он сказал? «Детали деятельности БЦКБ в США…» Думаю, твой профессор прав. Предположим, что де Бака убил бы меня — ничего бы не изменилось. Перл-Харбор был уже на подходе — хотя никто и не предполагал, что это случится.

Мама ухмыльнулась, но я была уверена, что она не находила в этом ничего смешного.

— Моррис говорил, что мы похожи на шахтеров, добывающих уголь в забое глубоко под землей, — но мы и понятия не имели, как была организована угледобывающая промышленность там, на поверхности. Тук-тук-тук — вот вам кусок угля!

Я немного подумала и сказала:

— Рузвельт ведь так и не выступил с той речью, да? Ну, с той, в которой он собирался упомянуть твою «мексиканскую карту» в качестве свидетельства. Это было бы замечательно — и могло, наверное, все изменить.

— Ты очень добра, моя дорогая, — ответила мать. Я поняла, что сегодня мне ее не расшевелить, как бы я ни старалась. Была в ней какая-то покорная усталость — слишком много несчастливых воспоминаний кружилось в воздухе.

— Рузвельт должен был выступить с речью десятого декабря. Но потом случился Перл-Харбор — и «мексиканская карта» ему больше не понадобилась.

— А вот Томс утверждает, что Ромер был русским агентом. Как Филби, Берджесс, Маклин — думаю, что Ромер покончил с собой именно поэтому. Он был слишком стар, чтобы бежать, как они.

— В этом гораздо больше смысла, — согласилась мама. — Я так и не смогла понять, почему Моррис решил, что Ромер работал на абвер. — Она улыбнулась бессмысленной улыбкой. — И все же, — добавила мама с тяжелой иронией, — нужно хорошо понимать, каким малозначительным и смешным все это выглядело, как бы это выразиться, на «большой картине».

— Но это не было малозначительным и смешным для тебя, — заметила я, кладя свою ладонь на ее руку. — Подобные вещи всегда зависят от субъективной точки зрения. Ведь это ты была в пустыне с де Бака — а не кто-то другой.

Неожиданно у нее в глазах появилась усталость. Она ничего не ответила и затушила свою сигарету, не докуренную и до половины.

— С тобой все в порядке, Сэл?

— Я плохо сплю, — ответила она. — К тебе никто не подходил? Не было ничего подозрительного?

— Я сейчас сяду в машину и уеду домой, если ты снова примешься за свое. Не говори глупостей. Все кончилось.

Мама не обратила на мои слова никакого внимания.

— Понимаешь, это было ошибкой с моей стороны. Ты должна была встретиться с ним под вымышленным именем. Вот что меня беспокоит.

— Это бы не сработало. Он проверял меня. Я должна была честно сказать, кто я такая. Мы говорили об этом уже сто раз. Прошу тебя, не заводи все снова.

Мы посидели немного молча.

— Где Йохен? — спросила я.

— В доме — рисует.

— Нам пора отправляться. — Я встала. — Я пойду, соберу все его прибамбасы.

И тут я кое о чем вспомнила.

— Но чего я до сих пор не могу понять, — сказала я, — так это почему все-таки Ромер стал русским агентом?

— А почему стали другие? — парировала мать. — Посмотри на них: все из среднего класса, хорошо образованы, масса привилегий, представители правящей элиты.

— Но посмотри на то, как жил Ромер, на все, что окружало его. Деньги, положение в обществе, власть, влияние, красивые дома. «Барон Мэнсфилд из Хэмптон-Клива» — у него даже титул был. Мальчик, запертый в кондитерской сливок общества, разве не так?

Мать тоже поднялась на ноги и теперь собирала разбросанные игрушки Йохена на газоне за домом. Она выпрямилась, держа в руке пластмассовый меч.

— Ромер всегда говорил мне, что есть только три причины, по которым предают свою родину: деньги, шантаж и месть.

Она протянула мне меч и подняла водяной пистолет, лук и две стрелы.

— Деньги отпадают, — сказала я. — Шантаж тоже вряд ли. Так кому же и за что он мстил?

Мы пошли к дому вместе.

— В конце концов, я думаю, все сводится к очень английской вещи, — серьезно и задумчиво произнесла мама. — Ты знаешь, что я приехала сюда, когда мне было уже двадцать восемь. Порой человек со стороны способен заметить то, чего не видят те, кто живет здесь давно. Надеюсь, ты помнишь, что Ромер был первым англичанином, которого я действительно узнала… Должна была узнать по-настоящему, — добавила она, а я почувствовала, что боль прошлого все еще жива в ней, шевелится под ее воспоминаниями. Она посмотрела на меня тем самым своим ясным взглядом, как будто хотела, чтобы я опровергла то, что она собиралась сейчас сказать. — Но, зная Лукаса Ромера так, как знала его я, и, разговаривая с ним, наблюдая за ним, я неожиданно поняла, что иногда это столь же просто — и, может быть, иногда даже более естественно — ненавидеть свою страну так же, как и любить ее. — Она улыбнулась понимающе и грустно. — Когда я увидела его в тот вечер — Лукаса Ромера, лорда Мэнсфилда: «бентли», дворецкий, дом в Найтсбридже, клуб, связи, репутация… — мама посмотрела на меня, — то я подумала про себя: так это и есть его месть. Лукас получил все. Все, что только, кажется, можно пожелать: деньги, репутацию, уважение, стиль, даже титул. Он стал лордом. Ну, боже мой! Он смеялся все это время. Все это время он насмехался над ними всеми. Каждый день, каждую минуту, когда шофер вез его в его клуб, когда он направлялся в палату лордов, когда сидел в гостиной своего дома в Найтсбридже — он смеялся.

Ее лицо стало смиренным.

— Вот почему я была уверена — абсолютно, без всяких вопросов, — что он должен был убить себя той ночью. Лучше умереть под шум аплодисментов, всеми обожаемым и уважаемым. Если бы существовали небеса, то он и там бы сидел и смеялся, глядя вниз на поминальную службу в честь него — со всеми этими политиками и знаменитостями, пришедшими, чтобы помолиться за упокой его души. Дорогой старина Лукас, отличный парень, соль земли, настоящий английский джентльмен. Ты сказала, что я победила — Ромер победил тоже.

— До той поры, пока Родриго не опубликует свою книгу. Она произведет фурор.

— Мы поговорим об этом как-нибудь на днях, — сказала она строго. — Правду сказать, я не очень довольна всем этим.

Мы нашли Йохена; он протянул бабушке свой рисунок — с изображением отеля, который, по его словам, был лучше «Ритца» — и мы сложили все вещи в машину.

— Ах да, — спохватилась я, — вот что я хотела еще спросить, о чем я все время думаю. Это покажется глупым, но — какой он был, мой дядя Коля?

Мама выпрямилась.

— Дядя Коля, — повторила она, как будто проверяя на вкус непривычное словосочетание. Она прищурила глаза, сдерживая слезы. — Он был замечательным, — сказала мама с наигранной веселостью в голосе, — тебе бы он понравился.

Я подумала, может, я зря напомнила ей о брате, но мне на самом деле хотелось это знать. Я загнала Йохена в машину и уселась в нее сама.

Опустив окно, я попыталась напоследок еще раз успокоить маму:

— Все хорошо, Сэл. Все позади, все кончено. Тебе больше не надо беспокоиться.

Она послала нам воздушный поцелуй и пошла в дом.

Едва только мы выехали за ворота, как Йохен сказал:

— Кажется, я забыл свой свитер на кухне.

Я остановила машину и вышла. В дверях я бодро крикнула:

— Это опять я! — И прошла в кухню.

Свитер Йохена лежал на полу под стулом. Я нагнулась, подняла его, поняв, что мать, должно быть, снова вышла в сад.

Я посмотрела в окно, пытаясь отыскать маму взглядом, и в конце концов увидела ее, наполовину скрытую ракитником, у ворот изгороди, выходивших на луг. Она смотрела на лес в бинокль, медленно водя им из стороны в сторону. За лугом дубы-великаны все еще тяжело вздыхали, сопротивляясь ветру, а мать выискивала среди их стволов, в темноте подлеска, признаки кого-то, наблюдавшего за ней, ожидавшего застать врасплох Еву Делекторскую, потерявшую бдительность и осторожность. И тут я поняла, что она никогда не изменится. Моя мать всегда будет всматриваться в Ведьмин лес, как она делала это сейчас, и ждать, что однажды кто-то придет и заберет ее. Я стояла в кухне, наблюдая за тем, как она все еще искала свою Немезиду там, за лугом, и неожиданно подумала, что это и есть наша жизнь, в этом и заключается смертность человека, это и есть общий признак человечности. Однажды кто-то придет и заберет нас: и вовсе не нужно быть шпионом, чтобы чувствовать себя подобным образом. Мать все стояла и смотрела на деревья за лугом.

А деревья в темном лесу раскачивались на ветру, и солнечные пятна плавали по лугу, подгоняемые тенями облаков. Выцветшая трава волнами ходила на ветру, как живая, как мех или шерсть какого-то большого зверя: причесываемая ветром, теребимая ветром, всегда в движении — а мать все смотрела, все ждала.

Примечания

1

Перевод с фр. Н. М. Любимова.

2

Ешь. Сергей, пей, нужно выпить (фр.).

3

Бакалея (фр.).

4

Я — везде (фр.).

5

«Да, — подумала миссис Андерсон, — всему причиной было мое бездействие» (англ.).

6

Это так сложно (фр.).

7

А, хорошо (фр.).

8

Не правда ли? [фр.)

9

Вежливость (фр.).

10

Служба внутренней безопасности и разведки Ирана в 1957–1979 годах.

11

Себялюбие (фр.).

12

Ложный шаг, промах (фр.).

13

Браун Ланселот (1716–1783) — знаменитый английский садовник, специалист по устройству ландшафтных парков.

14

Гилберт Уайт (1720–1793) — известный натуралист и орнитолог, исповедовал принцип бережного отношения к природе; считается первым британским экологом.

15

Международный Гран-при в Остенде (фр.).

16

Ворота (фр.).

17

Праздники (фр.).

18

Мэрия (фр.).

19

Маринованное свиное рыло (фр.).

20

Камбала-калкан (фр.).

21

Фламандский национальный союз (флам.).

22

Строгий нейтралитет (фр.).

23

От англ. Secret Intelligent Service.

24

Большой привет (uсп.).

25

Агентство (фр.).

26

СД (букв. секретная служба) (нем.).

27

Плотина (фр.).

28

Доброго здоровья (шотл.).

29

Фракция Красной Армии (нем. Rote Armee Fraktion) — подпольная коммунистическая радикальная организация городских партизан, действовавшая в ФРГ и Западном Берлине.

30

Здесь: член (букв. хвост) (нем.).

31

Холодность (фр.).

32

Приглушенный голос (ит).

33

Очень фигуристая девушка (фр.).

34

«Энигма» — портативная шифровальная машина.

35

Блетчли-парк — британский криптографический центр во время Второй мировой войны.

36

Страх смерти (лат.).

37

Сеть воздушного транспорта Мексики. Основные маршруты (нем.).

38

Королевской дороге (исп.).

39

Небольшие домики (исп.).

40

Путь мертвеца (исп.).

41

«Где находятся запасы горючего для трансатлантических перелетов?» (нем.)

42

«Первая зона кажется слишком большой» (нем.).

43

Весной 1941 г. майор Элиас Бельмонте, военный атташе Боливии в Берлине и ярый сторонник нацистов, был вовлечен в германский план военного переворота в Боливии, но БЦКБ удалось вовремя перехватить письмо Бельмонте к одному из боливийских министров, немцу по национальности.

44

«Новый порядок (ит.), народ отомстит тебе» (нем.); кака-пипи-тализм (ит.).

45

Букв.: Здоровье; здесь: Твое здоровье (фр.).

46

Ну, так что? (фр.)

47

По дороге (фр.).

48

До бесконечности (лат.).

49

Образ действий (лат.).

50

Имеется в виду ядро сети советских агентов в Великобритании, завербованных в 1930-е годы в Кембриджском университете.

Content

Уильям Бойд
Неугомонная

1 В самом сердце Англии

2 Людгер Кляйст

3 Никогда больше не появлюсь голым

4 Ружье

5 Фракция Красной Армии

6 Девушка из Германии

7 Super-jolie nana

8 «Бриджес»

9 Дон Карлос

10 Встреча с Лукасом Ромером

11 Агрессивная попрошайка

12 САВАК

13 Лицом к лицу

14 Настоящий английский джентльмен

Примечания