Горланова Нина

Афророссиянка

Нина Горланова

Афророссиянка

Рассказ

Как мы ее знаем? А рядом живем. То есть сначала мы знали ее маму - по естественному праву соседства и молодости, а мама знала не только нас, но и африканцев, которых империя щедро зазывала учиться в Москву (уж потом-то они подорвут буржуйский строй в своих нехороших странах, мечтала она, то есть империя). Но один из них не удержался и подорвал для начала девственность нашей соседки, в то время - простой лимитчицы. И вот прилетела она из Москвы, выметала, как икру, афророссиянку, бросила ее на руки своей матери и улетела в Феодосию, где, по слухам, были какие-то лагеря по подготовке революционеров из стран третьего мира, как бы сейчас сказали: менеджеров по продвижению коммунизма. Было это все в году так семьдесят четвертом-пятом, точно не вспомнить.

Мы-то себе объясняли так, почему все звали девочку-мулатку Нюрой: очень уж хотелось родне, чтобы у этой курчавой и шоколадного цвета новорожденной было что-то предельно русское. Неизвестно, как к этому отнесся африканский клан, да и знал ли он, как далеко зашвырнуто их семя в ужасные ледяные широты. А уральский клан уже тогда начал ее доставать, с пеленок:

- Головешечка ты наша! Ну, ничего, чумазик родной, у Пушкина тоже предки были сплошные негры!

Пушкин жужжал в ее ушах везде: в детсаду, на улице, в санатории, где ее лечили из-за неприспособленных к северу легких.

Когда наша старшая дочь, как всегда, с таинственным видом ("Вот кого я опять на улице выловила!") привела Нюру к нам в дом, мы добавили свою каплю яда: мол, только что говорили об Александре Сергеиче! Как это получилось, что он рос полным и рыхлым, да еще мать его не любила, но случилось чудо сделался вечным любимцем нации!

"Только не моим!" - читалось в Нюрином ненавистном взгляде. Было ей тогда лет семь или восемь. Узнав от нас, что Пушкин учился безобразно, она резко усилила успеваемость и закончила школу чуть ли не с серебряной медалью.

Мы как-то смутно знали от дочери, когда у Нюры произошла эта встреча с Кириллом. В общем, она стала классным руководителем (преподавала пение), а он, кажется, пришел за документами, чтобы перевести дочь в элитную школу. При виде Нюры у него все части лица поехали и встали на новые места. А брови! У каждой брови свой замысел был... Но тут дочь что-то не договорила и куда-то помчалась, оставив нам в завершение только две фразы из той встречи.

Кирилл: "Люблю красивых женщин".

Нюра: "А вы оригинал! Все ведь их не любят..."

Нет, не так. Кажется, она сказала: "Однако вы оригинальны".

В общем, для кого-то Кирилл был бы подпорченный, потому что женатый, а для Нюры - в самый раз. Ее бабушка родила от женатого.

- А уж про маму и говорить нечего: она меня вообще от троеженца зачала! - говорила она нашим дочерям как-то к слову.

К этому времени Нюра к Пушкину уже была без претензий, но тут-то он ей и подгадил! Самому трахаться было можно сколько угодно, а ей - в день его, Александра Сергеича, двухсотого рождения... не позволил. Кирилл сказал: жена часа на три застрянет возле курчавого памятника со своим классом, разинув рот (она вела кружок художественного чтения). Что там Пушкин писал: "Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем"? Ну ты не дорожи, а нам не мешай. Но все же Кирилл вышел из гаража посмотреть. И чуть не в гневные объятия жены! Он сразу как бы судорожным движением захлопнул дверь гаража и застонал:

- Оля! Мне так плохо... сердце! Как хорошо, что ты... рано освободилась. Наверно, "Скорую"... да-да! Вызови.

- А я хотела картошки набрать,- продолжала играть роль невинной хозяйки Оля (она была артистка ТЮЗа вообще-то).

Какой картошки! Ее дома навалом. Кирилл лично вчера принес два ведра теща сказала, что даст своей бедной подруге, как будто бы в долг, а на самом деле навсегда, чтобы подруга не смущалась... Но подруга все-таки не взяла ничего.

Спасибо, Нюре пришел на помощь страх: он выдул из нее остатки желания. Она даже не помнила, как по лестнице сверзилась в подпол и захлопнула тщательно обитую ледерином крышку. Овощи, конечно, были не против такого соседства и тут же предложили ей свой основательный, задумчивый запах.

Нюра сначала замерзла, а потом всем слухом переселилась наружу и поняла, что там никого нет. Она вылезла, постояла в темноте перед закрытой дверью гаража и, трясясь, ее ощупала. Она так и не смогла понять, что с замком нужно сделать.

Становилось все холоднее и холоднее. "Ведь июнь,- ужаснулась Нюра,проклятая негритянская наследственность! Все ей подавай знойный климат, знойных мужиков. Если он меня только утром выпустит и если я до утра доживу, убью его закоченевшими руками! И зачем эти мужики нужны, если разобраться? Что мне эта золотая цепочка, которую Кирилл подарил?"

Она вся устремилась вверх - прямо зыбкий столб над ней стоял, как над печкой, и все картины обещаний шли по этому столбу, сбитые связками слов:

- ...обещаю... никогда больше!.. если выберусь отсюда до ночи!.. Ой, не надо больше, не надо...

И тут обратный поток картин принес ей сцену. На днях Кирилл увидел новый замок в ее квартирной двери и сказал: "Такой же, как у меня в гараже".

А если такой, то, пожалуйста, изнутри открывается: раз-два.

Через миг она была уже у нас, лицо - сочетание темных и белоснежных драгоценностей:

- Я думала, что здесь, как всегда, набито гостями и кто-нибудь проводит... из мужчин. Мимо одних окон...

Мы развели руками: звиняй, Маугли, бананив сегодня нема...

- Нам как раз нужно бежать на разные уроки. Частные. Пойми!

- А мне никуда бежать не надо,- вздохнула Нюра.- Ко мне жизнь сама пришла как учитель.

От Нюры тянуло мазутом, корнеплодами, на платье были сальные пятна. И понятно, что помочь бы ей надо, но нам в самом деле пора по урокам, а кроме того, проходить мимо каких-то окон, под ручку якобы - слишком это похоже на плохой шпионский фильм.

- Ну тогда я домой только ночью пойду. Я же чувствую, она стоит перед окном, меня грязным взглядом старается мазнуть. И хотя я сама виновата...

Ну что ты, сказали мы, оставайся, Нюра, конечно, до вечера, угощайся чаем и телевизором. Она бегло поиграла на пульте: из всех каналов лез Пушкин, говорящий на голоса то Юрского, то Парфенова, а то и Смоктуновского, покойничка. Даже показали какой-то провинциальный город, где мэр сдернул простыню с чугунной тумбочки, на которой был установлен исхудавший подросток - по грудь. Ну ясно, почему солнце русской поэзии такое худенькое: городская казна разворована, а бронза очень дорогая сейчас. Но почему же глава города с гневом говорил: "Открытие этого памятника - наш ответ на незаконные бомбардировки НАТО в Югославии!"? Этого Нюра уже не смогла вынести.

- Меня,- сказала она тоскливо,- со всех сторон вытесняют.

Потом захохотала низко, показала белейшие зубы, которыми можно перекусить небольшой гвоздик, и ушла.

Бабушка встретила ее, поставив дыбом усики над необыкновенно сохранившимся ртом (словно старость на цыпочках проходила все время мимо него).

- Ну что опять случилось, баба-мама? - Нюре бы сейчас полежать в ванне, смыть с себя гараж весь, а потом тайком выпить бабушкиного снотворного.

Но мало ли какие могут быть мечты!

- Только я не понимаю, на кого адрес искушения: на тебя или на меня? озабоченно начала бабушка.

Только сволочь мечтает разлечься в ванне, когда баба-мама хочет поговорить. Бывает на эстраде такой фокус: отвернулась-повернулась - и вот уже другое лицо. Нюра подошла к форточке на кухне, закурила и повернулась к бабушке в своем лучшем варианте.

"Только и есть у тебя нашего, уральского, что выставочные зубы, головешечка ты наша, да и те закоптишь!" - подумала бабушка. И вспомнила, как посмеивалась над ней сестра, проживающая в Казахстане. Когда она слышала сюсюканья над Нюрой, все приводила казахскую поговорку: "Ворона вороненку: "Беленький ты мой!""

- Так что там с искушением?

- Нужно позвать отца Николая, чтобы освятил автоответчик. Там бесы лают, кукарекают, пилят что-то... - И тут баба-мама сослалась на высший авторитет - на телевизор: - Я слышала сама по третьей и пятой кнопке голосом Глузского,- что Льва Толстого они замучили. Это после отлучения... ну это... хрюкали, визжали.

И бабушка добросовестно пересказала весь этот яснополянский скандал недели.

Нюра прослушала автоответчик. Чувствовалось, что жена Кирилла говорила через носовой платок свои повизгивания. Но разве это трудно - узнать голос (у Нюры был абсолютный слух). Баба-мама, удостоверившись, что Нюра просекла ВСЮ ЯСНУЮ ПОЛЯНУ, вышла к подругам на лавочку. Нюра в окно увидела, что, судя по уважительным взглядам других бабусь, они завидуют бабе-маме. Везет ей: и внучка - мулатка, как в сериале, и бесы на автоответчике! Еще со второго этажа Нюре было видно: бабушка подволакивает ноги на каждом шагу. Эта гомеопатия на ее суставы не действует. Хватит покупать "Цель", надо разориться на "Инолтру"... цепочку продам, чтобы ничего о Кирилле не напоминало.

Цепочки на "Инолтру" не хватило - продала школьному завхозу задешево, пришлось добавить из отпускных. И плотно сели с бабушкой на каши. Только сиамцу своему покупали рыбу - очень уж он был ласковый, даже повадился обниматься. Нельзя его без рыбы оставить такого!

Зато "Инолтра" помогала! Нельзя сказать, что баба-мама расцвела, но одной ногой она вообще бодро стала вышагивать, а другую меньше волочила, чем раньше. И даже пару раз забывала внизу на скамейке свою палочку! А главное: перестала злобно поглядывать в сторону машиностроительного завода, который только авиадвигатели выпускает, а взамен забирает все суставы.

Кирилл же, чтобы спасти свою жизнь (он стал чахнуть вне Нюры), принес коробку конфет величиною со стол, английскую сумку - на застежке милый вензель АВ (Анна Верхнекамцева), сам выгравировал. Да еще в придачу почти ящик консервов "Печень трески", которые любила Нюра (все бы ели!). А вдобавок себя

дал - такого Кирилла она еще не видела. За те дни, пока его жена и теща прессовали, он стал худой, чуткий, нервный - ну просто французский пианист!

Когда Нюра узнала, что он живет с тещей в одной квартире, она присвистнула даже:

- Теща - это тысячелетний ужас! Я читала: при раскопках находят таблички с записями о злых тещах...

Однако он отвечал, что его теща - вполне ничего. А теперь, видимо, понял, что чего?!

И Нюра (так хотелось сладкого!) все это приняла, сразу же начала есть конфеты, пообещала поехать с ним на курорт в Железноводск.

Но тут с нею сделался этот ужас: боязнь открытого пространства. Не могла никуда выйти, не то что поехать в отпуск с Кириллом! Даже когда она приходила к нам, то три сестры ее провожали до самых дверей квартиры. И между делом заметили, что надо идти покаяться, тогда, может, болезнь пройдет.

Нюра так бурно исповедовалась, рыдая и заходясь словами, что отец Николай даже испугался: не умрет ли здесь она?

- Эпитимью наложить, что ли? - как-то безотносительно к Нюре спросил отец Николай, весело глядя вверх (так, бывает, веселый сын спрашивает веселого отца о чем-нибудь, и Нюра вдруг подумала: да, не все же время Отец строгий, бывает и другой).

- Конечно, батюшка, наложите!

- Ну три дня на хлебе и воде выдержишь? И неделю читай Покаянный канон!

Три дня на хлебе и воде - это она легко выдержала, а с Покаянным каноном один раз осеклась: не рассчитала время (когда еще есть силы, но в голове уже нет кручения забот). Но отец Николай в следующее воскресенье отпустил ей грехи. Нюра причастилась. А поскольку водила ее в храм наша младшая дочь, то она еще подсказала заказать сорокоуст во здравие за рабу Божью Анну. И Нюра снова стала прежней. Теперь любой свой выход из дому она воспринимала как подарок судьбы, как радость.

Однажды у нас она познакомилась с молодым поэтом.

Где-то там, где распределяют поэтов, произошла ошибка, и к нашей семье их приписали очень много: Матвея Заволжского, Фрола Бертеньева, Егора Хомутяна, Максима Лебядыню... Поэтессы почему-то не прививались, отсыхали. Как говорил самодовольно сын: не выдерживали страшной радиации мужского начала.

Всех их Нюра отлично знала. Но вот появился новый: красавец, умница, талант - в общем, подлец! Каша во рту аристократическая, как у известного телеведущего... Нюре он понравился, и очень!

Однако вскоре их подкараулил Кирилл, загородил дорогу и заявил Левандовскому: мол, так и так, парень, ты хотя бы знаешь, что она была со мной за деньги?!

Поэт помолчал и сказал так:

- Мужчины так себя не ведут. Или вы не мужчина?

Тут Кирилл исчез навсегда, а Нюра стала звать Левандовского по имени: Александр. Хотя до этого имя ей не очень... сами понимаете! Но уже через месяц она у нас говорила:

- Ай да Сашка, ай да сукин сын, халявщик такой, межпостельный перелетчик! Каждый вечер ужинает, так это ладно, слопал "треску" Кирилла... Я ее видеть не могу! Но он при этом воркует, что я его ангел, его Муза. Думала: Пушкин - не то, а этот еще хуже Пушкина!

Потом Нюра спохватывалась: он не виноват, его мама из психосоматики не вылазит, у него наследственность. Я ведь не виновата, что такая... горячая. Тоже папенька во мне сидит...

Но вскоре мама поэта вышла из больницы, и им стало негде встречаться. Нюра пошла к отцу Николаю:

- Может, мне в монастырь уйти? Отец Николай?

- Замуж тебе надо!

Нюра шла и думала: замуж... А кто предложит руку и сердце? Кстати, почему просят руку и сердце, хотя имеют в виду совсем другие органы?

И тут... приезжает мамочка Нюры! Из Германии. Оказалось, бабушка родила ее от соликамского немца Майера, и вот, пожалуйста, она уже зовет ехать всех туда, в Ганновер! Нюра взмолилась:

- Зачем?!

- Ты что, всю жизнь в этой грязи хочешь прожить, Нюра?! Посмотри: грязь такая неопрятная, вот-вот заматерится... Грязь тебя здесь держит?

- Ну почему?.. Я здесь все люблю.

- Нюра! Не надо. Кого ты любишь?

- Пушкина...

- Пушкина она любит! Пушкин, он и в Ганновере Пушкин.

- Нюра хоть и афро, но россиянка! - гордо и звонко заявила бабушка.Чего ты к ней пристаешь? Мы с нею остаемся на пермской это... почве.

- Да-да, еще на улицу Пушкина переехать, а с нее сразу на улицу Революции (там в Перми дурдом).

Мать Нюры еще с неделю покричала, все больше и больше тормозя (потому что между словами мысленно произносила некоторые матерные слова). И уехала назад. Даже денег не оставила. Но зато рядом с домом Нюры (и нашим) открылся магазин комиссионный, там почти все книги по три рубля. Нюра зашла и впервые в жизни купила томик Александра Сергеича.

г. Пермь

Content

Горланова Нина
Афророссиянка