Грай Татьяна

Прости, былое

Татьяна Грай

ПРОСТИ, БЫЛОЕ

Напротив статистического бюро, на стене облупленного зеленого дома появилась вывеска - "Институт времени". Когда именно возник черный квадрат с серебристыми буквами на привычно-пустой стене, Евгения Егоровна не знала. У нее не было обыкновения смотреть в окно в рабочее время. Но в этот мутный осенний день Евгении Егоровне слегка нездоровилось, и она, отложив таблицы, рассматривала непонятную надпись. "Что значит - "Институт времени"? немного вяло соображала Евгения Егоровна. - Что можно делать со временем? Ну измерять, само собой... Но ведь не ради этого существует институт? А что еще? Ускорять, замедлять? Разве это возможно?.." Однако довольно скоро мысли эти сами собой растаяли, улетучились, и Евгения Егоровна занялась работой. Но что-то неявное застряло в памяти...

Осень плавно перетекла в зиму, дни уходили в никуда незаметно и однообразно. Евгения Егоровна существовала по инерции - так же, как многие годы до сих пор: работа, вечером - пустой одинокий дом, иногда - к подруге, в кино... а в общем жизнь бессмысленная и никому не нужная, цепочка мелких дел. Евгения Егоровна жила воспоминаниями, события теперешних дней проходили мимо ее сознания, и она вряд ли хотела бы иного. Вот только судьба не спрашивает, каковы наши желания. И судьба распорядилась по-своему.

В тот день Евгения Егоровна задержалась на службе дольше обычного, и, когда она вышла на улицу, из дверей напротив бюро, тех самых, возле которых красовалась загадочная вывеска, вытекала тонкая струйка сотрудников Института времени. Евгения Егоровна машинально отметила, что в институте работа заканчивается на полчаса позже, чем в их бюро, и пошла по узкой тропке между высоченными сугробами - к остановке автобуса. На остановке толклись замерзающие сотрудники института вперемешку с запоздавшими статистиками. Евгения Егоровна встала немного в стороне и смотрела на обледеневшую дорогу, прикидывая, чем заняться вечером. Чья-то рука осторожно дотронулась до ее рукава:

- Женя?

Евгения Егоровна всмотрелась в подошедшего к ней человека. Не сразу в полноватом лице начинающего стареть красавца она увидела знакомые черты. А увидев, вскрикнула:

- Господи, Андрей, ты?!

- Женька, - рассмеялся бывший одноклассник Евгении Егоровны, - я уж думал, ты меня не узнаешь.

- А ты меня сразу узнал?

- Представь - сразу, - торжествующе объявил одноклассник.

- Ну и ну, - покачала головой Евгения Егоровна. - Вот не предполагала, что меня можно признать с одного взгляда.

- А ты не изменилась, Женя. То есть я хочу сказать - в тебе что-то сохранилось... главное. Это видно сразу.

- А может быть, я просто остановилась в развитии? Кстати, как твое отчество?

- Вообще-то Федорович. А зачем тебе?

- Да так, для информации.

- Надеюсь, ты не намерена величать меня полным титулом?

- Нет, что ты, - улыбнулась Евгения Егоровна. - Но как-то странно... Мы ведь с тобой ни разу не встречались после школы. И вдруг...

- Вот именно - вдруг! Женька, это надо отметить.

- Ой-ой!

- Никаких "ой"! Идем в мороженицу. И не спорь, не отпущу.

Или... тебе нужно домой?

- Нет, Андрей, никуда мне не нужно.

Андрей Федорович взглянул внимательно, но промолчал.

Из-за поворота, фыркая и загребая колесами, выкатился автобус. Втиснувшись на заднюю площадку, сжатые до превращения в плоскостные изображения, Евгения Егоровна и Андрей Федорович доехали до центра и наконец вылетели из автобуса, как шпонка из рогатки.

- Уф, добрались! - воскликнул Андрей Федорович. - Ну, теперь я заведу тебя в уютнейший уголок. Ты наверняка представления не имеешь, какое здесь неподалеку есть кафе. Мечта!

Название кафе, надо сказать, мало отвечало представлению Евгении Егоровны о мечте - на вывеске значилось: "Столовая № 18". А на маленьком куске картона, небрежно сунутом в застекленное окошко для меню возле двери, "Вечернее кафе".

- Мечта номер восемнадцать, - уточнил Андрей Федорович, помогая спутнице снять пальто. - Днем здесь молочные супы, а вечером - молочные коктейли.

Они вошли в кафе, и Евгения Егоровна была приятно удивлена. Уютный небольшой зал с низкими сводчатыми потолками, мягко освещенный, наполненный тихой музыкой...

Они устроились поближе к окну и, когда симпатичная официантка поставила перед ними вазочки с мороженым и кувшинчик абрикосового сока, занялись воспоминаниями. Но как-то сами собой воспоминания перешли в разговор о сегодняшнем, и постепенно выяснилось, что оба они одиноки, с той лишь разницей, что Евгения Егоровна равнодушно ждет выхода на пенсию, а Андрей Федорович занят работой, не только составляющей смысл всей его жизни, но и открывающей новые перспективы для всего человечества.

- И все-таки, Женя, - в какой-то момент Андрей Федорович вернулся к уже оставленной теме, - я не совсем понимаю. Неужели ты не могла найти кого-то другого?

- Могла, - усмехнулась Евгения Егоровна, - и нашла. Только эта находка в моей биографии не задержалась. Видишь ли, я все время сравнивала... Ох, если бы возможно было вернуться в прошлое! Я бы не упустила счастья.

- Ты уверена в этом?

Евгения Егоровна подумала немного.

- Да... Теперь-то я знаю, в чем были мои ошибки. Я не совершила бы их вторично. И все могло сложиться иначе, вся моя жизнь, - если бы тогда, в молодости, я умела видеть так, как сейчас.

- Увы, - развел руками Андрей Федорович, - мудрость приходит с годами, к сожалению. Истина достаточно избитая, но живучая, как кошка.

- Ну, теперь нет смысла в сожалениях, - отмахнулась Евгения Егоровна от нахлынувшей грусти, - все уже позади.

- Как знать, как знать, - пробормотал Андрей Федорович.

Зима начала естественным образом превращаться в весну, но, обиженная превращением, сопротивлялась долго и упорно. Тем не менее метаморфоза совершилась. Неуклонно близилось время летних отпусков. И вот однажды, сидя напротив Евгении Егоровны все в той же "мечте номер восемнадцать", Андрей Федорович спросил:

- Женя, а ты всерьез хотела бы вернуться на тридцать лет назад? Евгения Егоровна не раздумывала ни секунды:

- Конечно.

Ей показалось, что мгновенность ее ответа вызвала тень на лице одноклассника, но, ошарашенная невероятной надеждой, она не обратила на это внимания.

- Так... Я, пожалуй, сумею тебе помочь.

- Ваш институт?.. - Евгения Егоровна как-то сразу и безоговорочно поверила, что Андрей Федорович не шутит.

- Да, наш институт решил проблему - практически. Теперь мы занимаемся сооружением теории.

- Извини, не поняла. Разве так может быть - практическое решение на пустом месте?

- Сколько угодно. Пример первый - рефлексотерапия, то бишь иглоукалывание. Можно проводить операцию на брюшной полости без лекарств, вызывающих сон, - только при помощи иглоаналгезии. Понимает кто-нибудь, в чем тут дело? Уверяю тебя, что нет. Пример второй - лозоходство. Знаешь?

Евгения Егоровна пожала плечами.

- Что-то слышала.

- Вот-вот. Все что-то слышали, что-то видели, как-то использовали, а в чем суть явления, никто не имеет не только выраженного представления, но и тени догадки. Зато масса терминов: биолокационный поиск, радиоэстезия... существуют институты по изучению этого явления, есть школы лозоходцев... но все это ни на шаг не приближает к объяснению феномена. То же самое и у нас. Мы знаем, как отправить неживой или живой объект в прошлое, как вернуть его обратно, - но если бы мы могли хоть что-то в этом понять!

- Но как же вы добились этого... то есть возможности перехода?

- Ох, Женя, это такая цепь случайностей, которая может выпасть один раз в десять миллионов лет. Ошибки расчета, наложенные на ошибки проектирования... небольшие неточности при изготовлении - в общем, строили один аппарат, получили совсем другой.

- Ну хорошо, вы отправляете человека в прошлое. А что происходит при этом с тем, кто уже есть в этом самом прошлом? Их становится двое?

- Нет. В этом как раз закавыка, о которой я вообще думать не хочу, ум за разум заходит, честное слово. Объект, видишь ли, исчезает в настоящем и сливается с самим собой в прошлом. Удвоения не происходит. А при обратном ходе - объект снова возникает здесь, не нарушая структуры прошлого.

- И ты мог бы вернуть меня на тридцать лет назад?!

- Если ты не возражаешь.

Евгения Егоровна рассмеялась счастливо:

- Я не возражаю, Андрей. Я нисколечко не возражаю.

- Но учти, что сначала нужно уладить все на месте, то есть в сегодняшнем дне.

- Тебе могут не разрешить?

- Нет, я о другом. Ты ведь не можешь исчезнуть со службы без объяснений? Значит, тебе надо уволиться, я оформлю тебя к нам в институт. Боюсь только, что зарплата...

- Какая зарплата, Андрей, о чем ты? Я же уйду в прошлое! Андрей Федорович потер ладонью подбородок, промычал что-то неопределенно, помялся, но все-таки решился сказать:

- Видишь ли, Женя, все, кого мы отправляли в прошлое, очень быстро возвращались обратно.

- Почему?

- Предпочитали настоящее, - коротко ответил Андрей Федорович.

- Я не предпочту, - заверила его Евгения Егоровна.

- Ну хорошо, примем как рабочую гипотезу. Дальше - сложности адаптации в прошлом. Ты вернешься туда, вооруженная опытом пятидесяти двух лет жизни. Тебе будет трудно общаться с родными...

- Я детдомовская, Андрей, ты забыл?

- Прости... в самом деле забыл. Значит, с этим все в порядке, хотя, конечно, какой это порядок, если нет родных?.. Ну, остальное мелочи. Инструкции - непосредственно перед переброской. Так что дело за тобой.

- За мной дело не встанет.

...Евгения Егоровна в смутно-обобщенном состоянии дорабатывала последние дни в статистическом бюро. Она и прежде плохо видела настоящее, а теперь уже окончательно погрузилась в прошлое - то самое, вернуться в которое в самом буквальном смысле предстояло ей вскоре. Недоуменные вопросы сотрудников ("С чего это вы, Евгения Егоровна, решили уволиться? Тридцать лет на одном месте, и вдруг срываться неведомо куда?"), уговоры начальства - все проходило мимо, не задевая сознания. Скорей бы, поскорее...

Но вот, крепко прижимая к себе сумочку с трудовой книжкой, Евгения Егоровна вошла в двери Института времени. Андрей Федорович встретил ее у турникета, протянул заготовленный пропуск - и Евгения Егоровна пошла по запутанным коридорам, узеньким крутым лестницам старого здания - навстречу упущенным возможностям. Ей казалось, что в прошлое она ринется прямо сейчас, сию минуту, оно может возникнуть за любым поворотом полутемных коридоров. Но Андрей Федорович сначала привел ее в свой кабинет.

- Формальности, Женечка, прежде всего формальности, - объяснил он. - Вот тебе бумага, пиши заявление о приеме на работу. К сожалению, всех, кто хочет удрать из настоящего, мы оформляем всего-навсего лаборантами...

- Андрей!..

- Ладно, не буду. И - анкета, как полагается. Справку из поликлиники не забыла?

- Не забыла.

Заполнив графы анкеты, Евгения Егоровна протянула лист Андрею Федоровичу и принялась писать заявление. Андрей Федорович, бегло просмотрев написанное, перевел взгляд на одноклассницу, произнес тихо, вслушиваясь:

- Ев-ге-ния Е-го-ровна...

Гремящее сочетание звуков имени заставляло искать выражения внешнего соответствия громыхающему наименованию. Но - перед ним сидела женщина с мягкими и в то же время строгими чертами, с пышной прической, немного усталая... Сухие тонкие пальцы, без колец, с коротко остриженными ногтями, нервно крутили авторучку. А уж что творилось в ее серых глазах...

Андрей Федорович выдвинул ящик стола и достал небольшой изящный медальон из серебристого металла, на тонкой цепочке.

- Это ты должна надеть. Когда... то есть я хотел сказать, если надумаешь вернуться, открой - там внутри рычажок. Передвинешь, и все.

Евгения Егоровна молча взяла медальон.

- Ну, теперь вычисляй день, в который хочешь попасть.

- День?

Евгения Егоровна задумалась надолго. Она - совершенно неожиданно для себя - обнаружила, что не помнит, когда Игорь Антонович появился в их отделе. То есть она прекрасно, разумеется, помнит год, но не только день, а даже месяц выпал из памяти. Кажется, тогда была весна? Нет, осень... Сохранилось и жило все эти годы только ощущение бесконечной радости - и в то же время муки, охватившее все ее существо. Все-таки это была осень. Да, конечно, она уверена в этом. Осень.

И даже поздняя.

- Конец октября, - сказала Евгения Егоровна. - После двадцатого числа.

...Большой зал в подвальном этаже, заставленный аппаратурой, перепутанный проводами, подмигивающий цветными лампочками... Неудобное кресло, похожее на зубоврачебное... Евгения Егоровна не пыталась всматриваться в окружающее, она вся устремилась к своей несбывшейся однажды надежде. Что-то говорил Андрей Федорович, о чем-то ее спрашивали тени в голубых халатах - она отвечала, не задумываясь, не анализируя... И вот...

Пережив ощущение краткого, но в то же время мучительно длящегося полета, Евгения Егоровна осознала себя стоящей на темной вечерней улице. Она осмотрелась. Так... это недалеко от ее прежнего дома. Похоже, сейчас она должна вернуться с работы - в тесную шумную коммуналку, в маленькую комнатку, в которой провела всю свою молодость, одна, почти не имея друзей, незамечаемая соседями... Вздохнув, Евгения Егоровна достала из сумочки зеркало, взглянула - ну вот, ей снова двадцать три. И она решительно зашагала навстречу давно известному неведомому.

Фонарь торчал на повороте улицы мутно светящейся мишенью, и Евгения Егоровна вспомнила, как она останавливалась под этим фонарем, прежде чем свернуть в узкий переулок, в конце которого, закрывая собой тупик, стоял ее дом. Прошлое оказалось своим, узнаваемым, и в то же время странно чужим. Что-то изменилось. Что-то оказалось не таким, каким сохранилось в памяти. Что? Евгения Егоровна не могла понять. И не хотела. Она просто шла домой.

Помедлив мгновение, Евгения Егоровна вошла в темноватый подъезд. Узкая лестница, крутые ступени... шарахнулась из-под ног кошка, задремавшая на площадке. Вот и пришла. Пятый этаж. Обшарпанная дверь, увешанная гроздьями звонков и табличек. Евгения Егоровна нашла свою - "Е. Минаева". И кнопка звонка - зеленая. Сунула руку в карман пальто - ключи на месте. "Как-то все это... не по-настоящему", - промелькнуло в мыслях.

Войдя в комнату, Евгения Егоровна не сразу сняла пальто - сначала она подошла к окну, выглянула на улицу. Все тот же квадратный двор-колодец, все те же освещенные окна напротив. Скорее бы пришло завтра. Евгения Егоровна усмехнулась. Завтра - тридцать лет назад. Забавно...

Задолго до начала рабочего дня Евгения Егоровна уже шла по улице, всматриваясь в силуэты домов, размытые утренним туманом. Ей не хотелось забираться в тесноту троллейбуса, хотя пешком до бюро идти было больше часа. Но Евгения Егоровна чувствовала необходимость этой прогулки. Привыкнуть... к себе самой, к городу, который тоже стал моложе на тридцать лет, к черным деревьям с остатками коричневых листьев... к воздуху молодости...

Войдя в комнату, где располагался их отдел, Евгения Егоровна обнаружила, что ошиблась датой. Игорь Антонович, новый руководитель отдела, сидел за своим столом; и Евгения Егоровна только теперь вспомнила, что он пришел в бюро не осенью, а ранней весной. "Ничего, - подумала Евгения Егоровна, - это совсем неважно". Важно было другое - едва лишь она увидела его смуглое лицо, крепкую ладную фигуру, как вновь ощутила себя той влюбленной девчонкой, для которой каждое слово, каждый жест любимого полны загадки и радости...

- Доброе утро, Женечка, - кивнул ей Игорь Антонович.

Евгения Егоровна вздрогнула. "Ах, да, - тут же сообразила она, - до отчества я еще не доросла. Н-да, придется и к этому привыкать заново..."

- Здравствуйте, Игорь Антонович, - ответила она.

Первые дни промелькнули в сознании Евгении Егоровны как золотисто-розовая полоса, в которой не прорисовывались детали. Но вот минули выходные, а утром в понедельник Евгения Егоровна, вжатая в плотную массу пассажиров троллейбуса, неожиданно для себя задумалась над эпизодом, происшедшим в их отделе в пятницу, к концу рабочего дня. Темным пятном вплыло в ее радость ощущение чего-то непонятного и давящего. Казалось бы, ничего особенного не случилось, но...

Ниночка Епишина, ровесница Евгении Егоровны, собиралась сразу после работы на вечеринку к друзьям. Она пришла на службу нарядная, с красивой прической, и сотрудницы не преминули отметить, что Ниночка прекрасно выглядит и ей очень к лицу новое платье. Уже с пяти часов Ниночка нервничала и то и дело поглядывала то в зеркало, то на часы. Женщины улыбались потихоньку, и Евгения Егоровна тоже радовалась за Ниночку, ощущая в то же время раздвоенность мысли: с одной стороны, сочувствовала Ниночке, понимая ее волнение, с другой - знала, что вечер пройдет прекрасно и очень скоро Ниночка выйдет замуж... "Вот бы сказать ей сейчас, - думала Евгения Егоровна. - То-то было бы радости!" Но почему-то решила, что говорить нельзя. Все должно идти естественным путем. И вот в последний момент, когда все начали складывать бумаги, собираясь расходиться, - Игорь Антонович, взглянув на Ниночку, в последний раз оглядывающую себя в зеркало, сказал с холодной улыбкой:

- И все-то у вас на уме тряпочки-бантики-гуляночки. Лучше бы о работе подумали.

Ниночка вспыхнула, потом побледнела, опустила руки, - и стояла так несколько минут, растерянно глядя на Игоря Антоновича. А тот, словно не заметив произведенного его словами эффекта, спокойно взял портфель и, попрощавшись с сотрудницами, вышел из отдела. Евгения Егоровна, забыв о Ниночке, вышла следом за ним. Ее интересовало сейчас одно - возможность вместе с Игорем Антоновичем дойти до остановки троллейбуса. Жаль только, что ехать им разными маршрутами...

А теперь Евгения Егоровна размышляла об этом случае, ища оправданий своему кумиру. В самом деле, Ниночка не бог весть какой работник, так что Игорь Антонович, безусловно, прав. Но зачем было говорить в такой момент? Впрочем, он ведь не знал, что дело не в вечеринке самой по себе. И все-таки...

Задумавшись, Евгения Егоровна проехала свою остановку, вышла на следующей и в результате опоздала на пять минут, за что и получила выговор от начальника. "Ну вот, - с огорчением думала Евгения Егоровна, раскладывая на столе таблицы, - теперь он подумает, что и я работник вроде Ниночки". Но тут же успокоила себя воспоминанием: за то время, что Игорь Антонович работал в их отделе, Женечка Минаева трижды получала благодарности.

Но что-то изменилось с этого дня. Евгения Егоровна стала замечать, что Игоря Антоновича недолюбливают не только в отделе, но и во всем бюро отношение к нему прохладное, - несмотря на то, что дело свое он знал прекрасно, и собственно, кроме работы, ничто в жизни его не интересовало. Но... Иногда он слишком резко обрывал разговоры в отделе, иногда слишком категорично приказывал сделать то-то и то-то, хотя надобности в подобной категоричности не было; и что-то проскальзывало в его словах, интонациях... Евгения Егоровна боялась назвать словом, что именно.

Как-то в коридоре до Евгении Егоровны донеслись слова, брошенные вслед Игорю Антоновичу:

- Растет изо всех сил!

И ее словно ударили по лицу. Но ведь она слышала это и в прежней жизни?.. То есть в теперешней... то есть... Ну, неважно. В общем, знала, что Игорь Антонович действительно растет изо всех сил, резво отпихивая локтями все, что мешает его росту. Знала, но... оправдывала. Ей всегда казалось, что лишь зависть - причина плохого отношения к ее начальнику. И не только в молодости, но и позже, много лет спустя, она была все так же уверена в вечной и постоянной правоте Игоря Антоновича. Почему же теперь - только теперь - она поняла, что это стремление выдвинуться, вырваться вперед отнюдь не безобидно в той форме, какую оно приняло у Игоря Антоновича?

Она не верила своему открытию. Ей все еще казалось, что она" слишком строго судит этого человека - судит с высоты жизненного опыта, вложенного в теперешнее молодое существо, что мысли Евгении Егоровны мешают Женечке видеть мир просто. Игорь Антонович по-прежнему - как и тридцать лет назад не замечал ее, и Евгения Егоровна полагала, что в ней просто бунтует оскорбленное самолюбие. Так прошло около месяца.

Заканчивался обеденный перерыв, и сотрудницы уже сидели на рабочих местах, слушая рассказ Анны Николаевны об очередной проказе ее любимицы, кошки Софьи Львовны. Анна Николаевна - одинокая пожилая женщина - считала свою кошку гением животного мира и могла говорить о ней без конца. А поскольку рассказывать она умела, слушали ее с удовольствием, прерывая лишь взрывами хохота. В момент очередного всплеска веселья вошел Игорь Антонович и, выслушав заключительную фразу рассказа Анны Николаевны, сказал:

- Это все ерунда. Вот я вам сам скажу про кошек. Кошки - они, знаете ли, очень разные бывают. Иной раз такая идиотка уродится... Хотя, конечно, перебил сам себя Игорь Антонович, - для любого кошковладельца его зверь самый умный.

И уткнулся в бумаги.

А в отделе наступила гробовая тишина.

В этот вечер Евгения Егоровна не могла усидеть дома. Маленькая комната казалась ей душкой коробкой, стены и потолок сдвинулись, стиснув пространство до размеров почтового ящика, - и Евгения Егоровна вышла на улицу. Она шла, не глядя по сторонам, и, кажется, ни о чем не думала просто шагала, не видя уже занесенного снегом мира, желтых окон в черных плоскостях стен, проезжающих машин... людей, спешащих домой, к своим семьям и заботам... и, внезапно остановившись, сказала вслух:

- О господи, да ведь он просто непорядочен... и... и глуп!

Проходившая мимо женщина испуганно покосилась на Евгению Егоровну и прибавила шагу. А Женечка Минаева, сунув руку под пальто, нащупала кулон и, мгновенно решившись, вытащила его и открыла.

Все в той же "мечте номер восемнадцать" Евгения Егоровна и Андрей Федорович сидели, забыв о стоящем перед ними мороженом. До сегодняшнего дня Евгения Егоровна упорно уходила от разговора, но вот наконец Андрею Федоровичу удалось затащить бывшую одноклассницу в кафе. Довольно долго она отделывалась от вопросов незначащими фразами, но внезапно, словно переключившись наконец на настоящее, спросила:

- Скажи, Андрей, с тобой бывало такое, чтобы полностью изменилась оценка человека? Предположим, ты знаешь кого-то давно, и хорошо знаешь, - и вдруг ты видишь то, чего никогда прежде не замечал? И сразу все поступки этого человека приобретают для тебя другую окраску? Бывало?

Андрей Федорович помолчал немного, потом не спеша заговорил:

- Видишь ли, Женя... такое случается не так уж редко. Но не вдруг, ни с того ни с сего, а, как правило, после серьезных потрясений, когда поневоле пересматривается жизнь - своя и чужая. И меняются не только оценки.

- То есть?

- Например, мне известно несколько случаев, когда у людей, побывавших на грани жизни и смерти, появлялась острота внутреннего зрения, не доступная и не понятная им прежде. Но должен сказать, что таким людям жить становилось намного труднее. Слишком хорошо они постигали внутреннюю суть явлений, слишком прозрачными становились для них мотивы чужих поступков... Такой груз невыносим для души, и человек замыкается в себе, отстраняясь от внешнего, ранящего.

- И ты...

- У меня это возникло после перехода в прошлое. Как и у всех, кстати, кто побывал в нем.

- Так ты возвращался в прошлое? И что?..

- И как видишь, я здесь, - рассмеялся Андрей Федорович, - Сижу вот, мороженое глотаю.

- Может быть, виновата ваша машина?

- Нет, вряд ли причина в аппарате. Скорее в самой структуре времени, в глубинных его основаниях скрыто нечто, прикасаться к чему мы не вправе.

- Почему же ты не предупредил меня?

- А ты бы поверила?

- Пожалуй, нет. Но, Андрей... может быть, в прошлом просто сказывается опыт последующей жизни - мы ведь уже не те, что были в молодости? И структура времени ни при чем?

- Женя, уверяю тебя, если бы ты встретила этого человека в настоящем, не хлебнув прошлого, - ты не заметила бы ничего отталкивающего. А... ты не могла бы мне сказать, что именно заставило тебя вернуться?

- Могу сказать. Я увидела, что он самоуверен и глуп.

- Но ведь прежде ты расценивала его поступки иначе? Вспоминая, думая, ты за тридцать лет не сумела обнаружить этого? Отчего же тебе не помог опыт последующей жизни?

Евгения Егоровна пожала плечами.

- Не знаю, - сказала она. - Может быть, я всегда видела его глазами Жени, а не Евгении Егоровны?

- Возможно, - кивнул Андрей Федорович. - Но видишь ли, многие и многие даже в семьдесят лет видят все глазами... Женечки.

- Так ли это плохо?

- А это ни плохо ни хорошо. Это обыкновенно. Так уж устроена люди.

Долго они сидели молча, глядя на тающие шарики мороженого. Наконец Евгения Егоровна передернула плечами, словно ей внезапно стало холодно, и растерянно спросила:

- Что же мне теперь делать, Андрей?

Андрей Федорович ответил не сразу. Он зачем-то переставил вазочку, передвинул стакан с соком, посмотрел по сторонам, будто ища кого-то... и очень неуверенно произнес:

- А может быть, Женя, тебе попробовать выйти за меня замуж?..

Content

Грай Татьяна
Прости, былое