Ибрагимбеков Рустам

Забытый август

Рустам Ибрагимбеков

ЗАБЫТЫЙ АВГУСТ

6 августа 1945 года

Сегодня измерил свой рост - один метр пятьдесят четыре сантиметра. За месяц не вырос ни на один сантиметр. У Рафика - один метр пятьдесят восемь сантиметров. А 14 апреля его черточка была рядом с моей... За три года он стал длиннее на восемнадцать сантиметров, я - на тринадцать...

Мама ругала за то, что дверь в спальне вся в наших черточках. Мои - синие, Рафика - красные. Она не знает, что это папа научил меня отмечать рост черточками... По-моему, Рафик жульничает. Я сказал ему, чтобы он держал линейку ровно. Он обиделся и объяснил, что наклон делает из-за моих длинных волос.

Потом побежали к его бабке. Она сидела на стуле у входа в столовую, ждала нас. Мы взяли сетку с продуктами и пошли медленно, чтобы бабка не отставала. В столовой каменный пол, поэтому бабка зимой и летом ходит в валенках. Я спросил у Рафика, почему она так тяжело дышит, астма или плеврит? Оказывается, просто толстая.

Бабка Рафика и дома ходит в белом халате, поэтому он у нее весь в пятнах. Мы сделали вид, что уходим на улицу, а сами спрятались под кроватью.

Бабка принесла из столовой пельмени и американский яичный порошок... Пельмени разложила на кровати над ним, порошок - надо мной. Я съел три горсти, еще восемь набрал а кулек. Больше рука не достала.

Хорошо, что бабка глуховата, не услышала, как Рафик шуршал газетой, на которой лежали пельмени. Когда она вышла из комнаты на минутку, он кинул мне несколько штук. Очень вкусные. Жалко, сырые. Рафик шепнул мне, чтобы я поправил газету: бабка глухая, но видит хорошо. В буфете с плохим зрением долго не проработаешь.

Когда мы убегали, она нас не заметила..,

Закончил "Два капитана". Очень хорошо все описано, как перед глазами все прошло: и люди, и город Энск, и Москва... Будто сам везде побывал. Интересно, как бы В. Каверин написал про наш пустырь? Он, наверное, написал бы очень хорошо, а я напишу, как умею: "...Двухэтажный каменный дом стоит на краю большого пустыря. Рядом лепятся несколько одноэтажных доков. По другую сторону пустыря возвышается высокое неоштукатуренное здание (бывший госпиталь, до войны - школа), в котором сейчас живут демобилизованные военные с семьями. Дальше, за этим зданием, виднеются стена и кирпичные домики военного городка.

Посреди пустыря, завалившись набок, лежит "мессершмитт", сбитый над городом в 1942 году. Рядом кроватными сетками огорожен участок метров двадцать на двадцать. Это танцплощадка. По воскресеньям сюда приходит военный духовой оркестр и играет бальные танцы - падеграс, краковяк и другие. Мальчики танцуют с мальчиками, девочки - с девочками. Только солдаты из военного городка осмеливаются иногда приглашать "дам".

Справа пустырь кончается оврагом. Перед ним стоит пожарная каланча с гаражом, общежитием, административным корпусом и бассейном, наполненным зеленой от старости водой. С весны до осени в этом бассейне купаются ребята с пустыря, хотя город, в котором они живут, расположен на берегу моря.

Место для пожарной каланчи выбрано удачное, отсюда, с пустыря, просматривается весь город до самой набережной..."

В. Каверин, конечно, лучше бы все описал, не так скучно, но мне же еще четырнадцать с половиной лет...

7 августа

Леню Любарского опять топили. Чуть не утонул. Когда мы с Рафиком принесли свою долю - пельмени и порошок, - все уже сидели в тени деревянной стены с дырками вместо окон и дверей, по которой на тренировках лазили пожарники.

Леня принес бутерброд со смальцем. Он стоял на солнце и плакал. Боялся подойти ближе.

Пахана не было. Место его оставалось незанятым. Рядом сидел Хорек и делал вид, что не видит Леню. Гусик, как всегда, был с гитарой. Остальные ребята полукругом сидели напротив Хорька. Почему-то еду делил сын одноглазого завмага с Телеграфной улицы. На нем был новенький китель с настоящими медными пуговицами, брюки-галифе, хромовые сапоги. .

Рафик шепнул мне:

- Почему это он делит? Никакого права не имеет!

Сын завмага стоял на коленях перед газетой, на которой была сложена вся наша провизия, и, прежде чем отделить каждому его долю, смотрел па Хорька, чтобы получить разрешение.

Он выбрал для Пахана и Хорька самую вкусную жратву. Гусику - похуже. Остальное пододвинули нам - на десять человек столько же, сколько на них троих.

- Сыграй чего-нибудь, - сказал Хорек Гусику.

Гусик запел "Молодого жульмана". Это любимая песня Пахана. Леня отошел на несколько шагов, чтобы не мешать пению своим плачем. Когда Гусик кончил петь, Хорек сказал, что сегодня мы примем в нашу команду нового "бойца", и показал на сына завмага. Все посмотрели на него, а потом на широкий офицерский ремень и портупею, которые нацепил на себя Хорек поверх старой майки.

Рафик опять шепнул мне:

- Купился на ремень, а мы все должны терпеть.

Леня продолжал плакать. Мы старались не смотреть на него. Хорек сказал: "Пошли".

Чем ближе мы подходили к бассейну, тем громче плакал Леня. От страха. Но продолжал идти за нами. Другого выхода не было.

Хорек разделся и подал знак сыну завмага. Тот толкнул Леню в воду вместе с бутербродом.

- А вы стоите? - спросил нас Хорек. И мы начали топить Леню.

Когда он доплывал к какому-нибудь краю бассейна и пытался выбраться из воды, мы сталкивали его назад. Особенно старался сын завмага, чтобы его приняли в команду.

Леня плавает совсем плохо и почти сразу же начал тонуть, трех минут не прошло. Стенки бассейна покрыты зеленой слизью и очень скользкие. Вылезти из него трудно: надо подтянуться на руках, лечь на живот, а потом уже вытащить ноги.

Мы сталкивали Леню в воду сразу, чтобы он не терял напрасно силы. А Хорек давал ему вылезти до половины и потом только пихал назад. Или наступал ему на пальцы, как только Леня хватался за борт, - не давал передохнуть. Кроме того, он следил, чтобы мы все топили Леню.

Я тоже топил.

- Ну ладно, кончайте, - сказал Хорек, когда Леня, наглотавшись воды, окончательно пошел ко дну.

Мы еле вытащили его. Он лежал на земле синий и разбухший от воды... Потом, когда явился Пахан и мы загорали около бассейна, мимо прошла Неля. Первым ее увидел Гусик. Сообщил Пахану.

Она шла из ворот своего двора через пустырь в сторону города. Издали ей можно дать лет восемнадцать, а она всего на полгода старше меня. Очень выросла за лето. Поправилась. Сшила себе еще одно платье, голубое, в талию, с белой отделкой. Хорошо одевают ее родители. Еще бы! Всю войну люди ремонт в квартирах не делали. Теперь наверстывают. А ее отец - известный в городе маляр...

Пахан натянул брюки и пошел ей наперерез. Что-то сказал и схватил за руку. Она. вырвалась и ушла.

Рафик шепнул мне, у нее кто-то появился. Я не поверил. Он сказал, что она каждый день в это время куда-то уходит. В руке она держала газетный сверток.

Почему я ее так люблю?! Это моя третья любовь. Первый раз я влюбился в первом классе первого сентября (мы сидели на одной парте). Потом в четвертом. Но никого я не любил так сильно, как Нелю, и, наверное, никого больше не полюблю. Очень сильное чувство!

Если бы мне было, как Пахану, семнадцать лет и я был бы таким же сильным и высокого роста, тогда бы, наверное, и она меня полюбила. У него ничего не получается, потому что все знают его как подозрительного типа - по ночам он со своими взрослыми друзьями пьет водку, играет в карты и занимается какими-то темными делишками. И потом, он ни одной книги за свою жизнь не прочитал, и поэтому, наверное, у него очень мало извилин в мозгу. А одной силой разве можно любовь завоевать?!

Пахан вернулся к нам, сплюнул сквозь зубы (красиво он плюется!) и сказал, чтобы Гусик спел "Жульмана".

Гусик запел.

8 августа

Вчера вечером к нам пришла тетя Сима. Вся заплаканная. Мы сидели с Рафиком перед картой и играли в города: кто-нибудь называл город, а другой отыскивал его на карте. Такой карты, как у нас, ни у кого нет - политическая карта мира во всю стену нашего коридора, над сундуком, который мама сама сколотила в прошлом году.

Я искал Аддис-Абебу, когда она пришла. Ничего нам не сказала и сразу прошла в столовую, к маме. Мы с Рафиком переглянулись.

Через минуту в комнате прекратилось жужжание машинки - там дядя Шура стриг папу - и раздались рыдания тети Симы.

Мама позвала нас в комнату. Когда она сердится, у нее стальной голос. Ее все соседи побаиваются, хотя и говорят, что она очень хороший человек, всем добро делает.

Папа, завернутый в простыню и обсыпанный волосами, сидел у окна на круглом вертящемся стуле от рояля. Дядя Шура постриг его до половины, поэтому он не мог встать. Мама и дядя Шура с машинкой и расческой в руках успокаивали тетю Симу.

- Нет, я больше так не могу! - кричала сквозь слезы тетя Сима. - Он был весь синий, как труп... Что мне делать? Что мне делать? Лейла, вы должны мне помочь. Я вам официально заявляю, как работнику райисполкома. Он молчит... Происходит что-то ужасное. Он молчит, но я чувствую... Что я скажу его отцу, когда он вернется из армии? Я теряю мальчика... - Дальше она говорить не смогла и только плакала.

Вообще тетя Сима любит пошуметь, но сегодня она была права: Леню действительно еле откачали. Ее жалко. Она бухгалтер, а сейчас работает на тарной базе, сколачивает ящики. Леня говорит, двести ящиков в день. Она, как и мой папа, сильно близорукая. Папа говорит, что это наследственная болезнь. Его отец, мой дед, тоже был близоруким. Неужели и я буду носить очки? Только этого мне не хватало при моем росте!..

- Элик, Рафик, - сердито сказала мама, - в чем дело? Кто топил Леню?

- Не знаю, - сказал я, - я не видел.

- Я У бабушки на работе весь день был, - сказал Рафик. - Откуда я могу знать?

- Не врите! - крикнула мама, она сразу чувствует, когда я вру. - Вашего товарища чуть не убили, а вы, вместо того чтобы защитить его, еще нагло врете!

Бедная мама, если бы она знала, что мы сами его топили, нашего Леню, с которым я родился почти в один день, в одном роддоме - он четвертого февраля вечером, а я пятого утром, - с которым живу в одном дворе и учусь в одном классе. Доброго, безобидного Леню. Если бы она вообще знала, что творится на нашем пустыре с некоторых пор! Если бы она знала!..

- Мы не врем, - сказал я. - Мы ничего не видели.

- Я займусь этим вопросом, Сима, - пообещала тете Симе мама.

- Эльдар! - обиженно сказал папа (он никогда на меня не сердился, только обижается иногда и называет полным именем).- Эльдар! Ты же обещал никогда больше не говорить неправду...

Я промолчал. А что я мог сказать?

9 августа

Юрка сегодня работал в первую смену и пришел домой в шесть часов. Я не согласен с мамой, что он лентяй. Раз он пошел работать и помогает своей семье, это доказывает, что он не лентяй, а просто в школе ему было неинтересно. Поэтому и остался на второй год. А был бы лентяем, продолжал бы ходить в школу и ничего не делать. Просто он понял, что кроме него у матери еще двое малышей - значит, надо перейти в вечернюю школу и начать работать. И все к нему из-за этого с уважением стали относиться. Как-никак работяга, хоть и лет мало. Даже Пахан его не обижает. А Хорек и не пытается, чтобы Юрка, как и мы, им жратву носил, сразу понял, что Пахан не поддержит его против Юрки. Поэтому Юрка не в компании, а живет сам по себе. А с нами водится, когда время есть свободное.

Мы с Рафиком ждали Юрку на скамейке под абрикосовым деревом. Рафик ворчал. Он очень недоволен Хорьком и несправедливостями, которые приходится от него терпеть. Я сказал, что хорошо бы помочь Лене, жалко его; он же слабый.

- А что придумаешь? - спросил Рафик. - Сами пострадать можем.

Я сказал, что надо попробовать поговорить с Хорьком, хотя надежды мало, он только этого и ждет. Скажет Пахану, что мы против него идем.

- Знаешь, - сказал Рафик, - я давно думаю, может, выдать их? Давай расскажем обо всем твоей маме, она живо с ними расправится - и с Хорьком, и с Паханом.

Это было бы здорово, но выдать нельзя - предательство подучится. Рафик согласился со мной, и мы решили поговорить с Гусиком. Все же Пахан любит, как он поет, может, что-нибудь и получится.

Пришел Юрка с работы и сказал, что завтра у Нели намечается какая-то танцулька, он своими ушами слышал, как Неля говорила об этом своему отцу.

Что-то зачастили у нее эти танцульки. Может, и правда, у нее кто-нибудь появился?

10 августа

На Нелькиных танцах было одиннадцать человек, шесть парней, пять девочек. Мы все видели с крыши дома напротив.

Они танцевали в большой комнате. Снаружи она казалась красной из-за абажура. Окно было открыто, и даже через улицу мы слышали музыку, смех, крики. Слова разобрать было невозможно Пластинки у нее хорошие: "Рио-Рита", "Дождь идет", "Тайна"... Она всегда их крутит. Парни взрослые. Не меньше десятого класса. Раза два выходили на улицу покурить. Жалко, темно было. Через улицу лиц не разглядишь.

Гусик сидел между мной и Рафиком. Он предложил тем парням врезать. Я подумал, что это неплохо было бы, но потом пожалел ее. Тогда чем же я отличаюсь от Пахана? Силой любовь не завоюешь...

- Надо рассказать Пахану, - сказал Гусик, - все же это его баба.

- Откуда же она его? - возразил я. - Она с ним разговаривать не хочет.

- Захочет рано или поздно, - сказал Гусик. - Ну, давайте вашего Леньку, только побыстрее.

Леня ждал нашего сигнала на другом конце крыши. Рафик свистнул ему. Гусик сказал, что он против Лени ничего не имеет, но раз мы его топим, значит, в чем-то виноват.

Подошел Леня. Стал от нас метрах в двух. Гусик испугался, что его увидят внизу, с улицы, и сказал, чтобы он сел. Но Леня сесть не решился, он пригнулся и так стоял до конца на полусогнутых ногах. Он весь дрожал от волнения. Гусик спросил, за что его топят. Леня поклялся, что никого не продавал, и заплакал. Потом он начал объяснять. Слова выскакивали у него изо рта без очереди и сталкивались друг с другом. Оказывается, он сказал Хорьку, что в яхт-клубе записывают на греблю и на парус. И можно кататься целый день. А потом будут соревнования. Он своими глазами видел, что такие же, как мы, ребята катаются на настоящих парусниках. Там всех записывают. Он сказал Хорьку, что хорошо бы и нам записаться.

- А что тебе ответил Хорек? - спросил Гусик.

- Что я предатель.

Гусик пытался понять, что предательского сделал Леня, но не мог.

- Видишь, - сказал я ему, - никого он не предал и даже договорился там. Нас всех запишут.

- Я же не для себя, - сказал Леня сквозь слезы. - Я же плавать не могу, я для ребят...

- Я понимаю, - сказал Гусик.

- Я теперь вообще воды боюсь... Мне эти лодки не нужны.

Тут на крышу поднялся Юрка. Гусик сразу встал на ноги (не хотелось ему при лишнем свидетеле продолжать этот разговор) и обещал поговорить с Паханом. Я проводил его до столба, по которому мы спускались и поднимались на крышу, и еще раз попросил за Леню. Гусик сказал, что ему и самому жалко Леню, но раз Хорек за него взялся, вряд ли что-нибудь получится... Он перелез с крыши на столб и съехал по нему вниз.

Когда я вернулся к Рафику с Юркой, Лени уже не было.

Я спросил Рафика, чего он молчал, мог же хоть что-нибудь сказать. Он ничего мне не ответил. Юрка наблюдал за тем, как танцевали в окне.

- Тебе тоже надо научиться танцевать, - сказал он мне.

Юрка единственный среди нас может танцевать и "западные" и бальные танцы. Правда, он никогда не танцует с девочками.

С крыши было трудно найти Нелю среди танцующих, но мне казалось, что я ее вижу.

Юрка сказал, что женщины любят решительных мужчин, а я пассивничаю. Так у меня ничего не получится, потому что победа мужчины зависит от его активности...

Юрка считается у нас специалистом по женскому вопросу: он читал много книг на эту тему. Я спросил, что бы он сделал на моем месте.

- Ха! --сказал Юрка. - Есть тысячи способов. Но вначале ты должен сделать ей признание. Устное или письменное. Надо, чтобы она узнала о твоем чувстве. Потом следует подождать, чтобы это зерно проросло у ней в душе, и начать решительные действия.

Я сказал, что лучше письменное. По Юркиному мнению, это дело вкуса. Сам он предпочитает устные признания: мимика, жесты, тембр голоса - все это может оказать решающее влияние па чувство женщины. Женщины придают этим факторам большое значение.

- Какая у меня мимика! - махнул я рукой. - Лучше письменно.

- Ну ладно, - согласился Юрка, - по надо действовать, нельзя упускать инициативу.

Там, внизу, кончился фокстрот, пары поменялись, и заиграли танго "Дождь идет". Когда совсем стемнело, они закрыли ставни...

11 августа

Все утро втроем писали у нас дома письмо (Юрка работал во вторую смену). Торопились успеть к тому времени, когда Неля (как утверждает Рафик) уходит куда-то по своим делам. Наклеили на обратную сторону цветной открытки, которую прислал из Германии Юркин отец, белую бумагу, чтобы не видно было слов. Рафик встал у окна, чтобы она не прошла, я сел писать. Юрка диктовал. Он начал так: "Любовь моя, вот уже несколько месяцев я тоскую по тебе..." Я спросил, не лучше ли на "вы", но Юрка был категорически против. "Надо подавить ее волю уверенностью в себе", - сказал он. - "Любовь моя, вот уже несколько месяцев я тоскую по тебе", - повторил он, закатив глаза. - Да! Это то, что нужно, сочетание нежности и страсти...

Он подошел к зеркалу, продолжая диктовать мне, принялся рассматривать свое лицо. Он очень прыщавый и сильно переживает из-за этого.

"Мое чувство растет и крепнет изо дня в день, в груди моей бушует пламя, способное согреть самое холодное сердце. Если ты хочешь, чтобы рядом с тобой по жизни шагал верный спутник, обладающий пылкой душой, холодным рассудком и крепкой рукой, скажи "да". Я буду ждать ответа в воскресенье в три часа дня у каланчи".

Я записал все, как он сказал.

Рафик посоветовал не подписываться своим именем: не дай бог, письмо попадет в руки Пахану.

Юрка согласился, что своим именем подписываться не обязательно, но нужен хороший псевдоним.

- Напиши "доброжелатель", - предложил Рафик. - Мой дядька всегда так подписывается.

- Твой дядька анонимщик! - сказал ему Юрка. - А это любовное послание... Вообще не нужно подписываться. Ты же сам отдашь письмо из рук в руки, можно и без подписи. Подойдешь к ней, посмотришь прямо в глаза долгим взглядом, вот так, - Юрка вытаращил на меня глаза, - и скажешь: "Это от меня".

Я переписал письмо, и мы пошли на улицу.

Она вышла в половине второго. Я стоял недалеко от ее ворот. Юрка и Рафик прятались за каланчой. На пустыре никого не было. Я поздоровался с ней, когда она вышла из ворот. Она удивилась - из-за Пахана у нас на пустыре мало кто с ней здоровался- и пошла дальше. Я смотрел ей вслед... Юрка из-за каланчи делал мне знаки, чтобы я догнал ее и отдал письмо. Но я не решился.

Ребята подошли ко мне. Юрка сказал, что я трус и никогда не буду иметь успех у женщин. Он потребовал, чтобы я, пока не поздно, догнал ее.

После этого он ушел: ему пора было на работу.

- Побежали? - спросил я у Рафика.

- Слушай, - сказал он, - зачем она тебе нужна? Что, мало других девчонок? Ведь если Пахаан узнает...

Я побежал. Он побежал за мной. Неля села в трамвай. Мы тоже, но в другой вагон. Она сошла у Приморского бульвара. Рафик подталкивал меня, чтобы я отдал письмо, я даже несколько раз подходил к ней совсем близко, но так и не решился.

На бульваре ее ждала подруга. Они сели в тени и вытащили какие-то книжки. Рафик догадался, что у нее переэкзаменовка. Вот куда она каждый день ходит!

Мы следили за девочками из-за кустов. Почитав немного, они пошли попить воды. Книжки остались на скамейке. Я выскочил из кустов, положил письмо на книжку - это был учебник геометрии - и припустился по бульвару...

Рафик еле догнал меня у парашютной вышки.

- Ты что, с ума сошел? - спросил он, тяжело переводя дыхание. - Куда помчался?

Я был очень возбужден от случившегося. Не мог говорить. Шумно дышал и потел.

Потом мы долго смотрели на парусники, о которых рассказывал нам Леня. Их было штук десять, все с белыми парусами. Легкий ветер гнал их по бухте, и такие же, как мы, ребята управляли ими. Это было очень красиво. У пристани какой-то толстый мальчик барахтался в воде. На нем был пробковый пояс, и его тянули на веревке... Учили плавать"

12 августа

Сегодня воскресенье. На нашей танцплощадке были танцы. Народу собралось немного: три солдата из военгородка, нас с пустыря человек двадцать и еще человек пятьдесят пришлых, В основном все ребята, девочек было всего восемь.

Оркестр играл с большими перерывами. Мы грызли семечки. Пар десять танцевало - мальчики с мальчиками, девочки с девочками. Мы стояли так, чтобы Пахану "было видно, что творится на танцплощадке. Он сидел в углу на табуретке, которую принес Хорек. Ждал Соньку. Он послал ее к Неле пригласить на танцы.

Я с нетерпением ждал, когда наступит три часа. Рафик по моей просьбе то и дело спрашивал время у белобрысого солдата: часы были только у него.

Сонька пришла с отказом. Скорчив презрительную гримасу, передразнила Нелю: "Я на танцы не хожу". Это повторялось каждое воскресенье: Пахан посылал Соньку за Нелей, та возвращалась ни с чем.

Оркестр заиграл падеспань. Рафик еще раз спросил время. Было без пяти три. Я побежал к каланче... Она не пришла. Я ждал ее минут двадцать, потом вернулся на танцы. Играли польку. Солдат с часами приглашал всех девочек подряд, но они отказывались. Наконец одна пришлая пошла. Они танцевали в третьей паре. Девочка была симпатичная, светловолосая, с толстенькими ножками и красная от волнения. Все смотрели на них. Хорек сказал нам, чтобы после танцев не расходились: есть разговор. Сонька попросила, чтобы кто-нибудь ее пригласил. Но желающих не нашлось. Во-первых, она страшная, как смерть, во-вторых, стесняемся. Из нас мало кто танцует, да и то друг с другом, вроде в шутку...

- Вот почему она на танцы не ходит, - сказал вдруг Пахан.

Все посмотрели в сторону Нелиного дома. Там вслед за He-лей из ворот вышли двое парнишек, кажется, тех, что танцевали у нее позавчера.

Она не пришла к каланче из-за того, что у нее были гости! Я считаю, что это уважительная причина. Не могла же она бросить гостей из-за записки от неизвестного.

- К ней что, уже на дом ходят? - спросил Пахан у Хорька.

- Первый раз вижу.

Гости вместе с Нелей пошли через пустырь. Пахан встал со своей табуретки...

Мы встретили их посреди пустыря. Им было лет по шестнадцать, но десять против двух - это всегда сила. Кроме того, мы были вооружены палками. А кое-кто и цепями от велосипеда, на крайний случай. До цепок дело не дошло.

Как всегда, первый удар нанес Пахан. Парень сделал несколько шагов назад, протянул руку, будто что-то хотел сказать нам, потом медленно повалился на спину. У Пахана удар был что надо.

- Он упал, - удивленно сказал Хорек. - Бедный мальчик, он упал.

Второго пока не били. Эту тактику придумал Хорек. Действует безотказно. Если надо побить троих, то мы все нападаем на одного. Тогда двое оставшихся не дерутся, а только разнимают. Потом приходит и их черед, и тогда им тоже приходится драться, но уже бывает поздно - силы оказываются раздробленными.

- Бедный мальчик, - повторил Хорек и, оторвав от земли упавшего, дал ему еще раз по голове.

-За что, ребята? - растерянно спросил второй парнишка. - Что он сделал?

"Он"!.. - Так я и знал! Парнишка сказал "он", а не "мы". Будто не знает, что если они в чем-то виноваты перед нами, то только вдвоем. Ведь они вместе были у Нели, вдвоем, а он делает вид, будто не имеет к своему товарищу отношения. Ну почему люди так наивны?!

- А ну-ка объясните ему, - сказал нам Пахан.

И мы набросились на второго Нелиного гостя с палками. Он с криками помчался по пустырю.

Неля плакала. Она сразу же отошла в сторону и, плача, смотрела, как мы их бьем.

Когда первый пришел в себя, его тоже несколько раз стукнули палкой. Мы бы еще его били, но кто-то крикнул: "Атас!", потому что прямо на нас ехал "студебеккер", в котором сидело несколько солдат. На всякий случай мы разбежались, но машина проехала дальше и остановилась у дома военных. Мы сразу догадались, в чем дело. Освободилась комната на первом этаже: тетя Феша Меняева получила письмо из Таганрога, что муж ее нашелся и ждет их там. Как раз, когда приехал "студебеккер", они кончили грузить своя вещи на телегу, и две ее дочки, Тося и Таня, сидели на узлах спиной к усатому вознице. Тетя Феша по списку сдавала управдому "кэчевекую" мебель. Вокруг было много соседей, потому что на танцплощадке натянули уже белую простыню и скоро должен был начаться киносеанс. Все, отложив в сторону стулья, вытирали слезы и обнимались на прощание с тетей Фешей.

Солдаты со "студебеккера" подошли к управдому. Тут только мы заметили среди них парнишку лет пятнадцати с медалью "За отвагу", комсомольским значком и солдатскими погонами.

Солдаты что-то прокричали управдому, помогли парнишке занести в освободившуюся комнату чемодан, вещмешок и сели снова в машину. Она ненадолго остановилась у ворот воинской части, потом уехала.

Парнишка в военной форме, управдом и дворничиха Чимназ вошли в комнату.

Оказывается, комнату тети Феши отдали сыну полка. Настоящему сыну полка!

13 августа

Сегодня утром, как проснулись, мы все прибежали посмотреть, что он будет делать. Но дома его не оказалось. Чимназ сказала, что сын полка с самого раннего утра пошел в часть.

Часовой у ворот части подтвердил ее слова. Я сказал, что надо подождать его. Хорьку это не понравилось, он хотел что-то возразить мне, но увидел Пахана, который шел в нашу сторону, и поспешил ему навстречу. Они остановились невдалеке, о чем-то посовещались и позвали нас.

Хорек объявил, что сегодня предстоит дело, надо проучить Нелькину мать. Если бы не она, Нелька так не задавалась бы. Нужны пять добровольцев устроить ей пугание.

Человек десять сразу же подняли руки. Пугание - веселое дело. Хорек осуждающе посмотрел на меня, Рафика и еще трех ребят, которые не хотели пугать Нелькину семью, и спросил нас, почему мы идем против решения командира. Рафик заволновался и объяснил, что мы его выполним.

- А вам уже и руку лень поднять? - усмехнулся Хорек.

Он напомнил те времена, когда любой мог побить нас на танцплощадке. А теперь кто может нас тронуть? Никто. А благодаря кому? Благодаря нашему командиру. Тут Хорек посмотрел на Пахана, тот важно кивнул головой. Да, командир у любого отобьет охоту нас обижать. Наша команда контролирует теперь танцплощадку, Телеграфную и пол-Саттаровской. И мы не должны забывать, что дали клятву выполнять приказы командира и не нарушать устав.

Тут все заволновались: ничего, мол, они не нарушают и все выполняют. Хорек посмотрел на меня и предупредил, что дисциплину он никому нарушать не позволит и будет наказывать каждого, кто пойдет против большинства. Тут он опять повернулся к Пахану, тот еще раз кивнул головой и обвел нас угрюмым взглядом.

Я посмотрел на Гусика, он развел руками: мол, ничем теперь Лене не поможешь.

От имени командира Хорек похвалил ребят с соседней улицы: Расима, Вовку, Акифа и Качана, которые от радости, что их приняли в нашу компанию, везде лезли добровольцами и выполняли любые приказы.

Хорек еще долго говорил. А в конце приказал мне и Рафику пойти добровольцами на пугание...

Потом мы говорили о сыне полка. Рафик сказал, что он разведчик. Мне тоже почему-то захотелось, чтобы сын полка оказался именно разведчиком. Я сказал, что он, наверное, хороший разведчик, раз медаль имеет. Такому линию фронта перейти - ерунда. Переоденется в гражданское и пройдет мимо немцев днем. Никто его не остановит. А взрослый боец только ночью ползком пройти может. И то трудно, потому что ракетами все освещается.

- Зато он "языка" не может взять, - сказал Хорек. - Сил маловато.

- Смотря какой "язык". Если маленький, хватит.

- У немцев сыновей полка не бывает. У них все взрослые.

- Среди взрослых тоже бывают маленькие.

Тут Качан спросил, почему у немцев не бывает сыновей полка, а у нас они бывают, и я объяснил ему, что для нас война потому и называется Великая Отечественная, что весь народ воюет: и взрослые, и дети, и старики, а для них она захватническая, у них одни солдаты воюют.

Все немного помолчали, а потом Хорек заявил, что сын полка никакой не разведчик; управдом сказал, что он простой связист.

- Связист - это тоже опасно, - сказал Рафик, - я в кино видел.

- На фронте все опасно, - поддержал я его. - И медаль там просто так не дают.

Хорек промолчал...

Мы ждали сына полка долго. Когда он вышел из ворот, Пахан демонстрировал нам свою силу. Четыре человека тащили к нему большой камень, а он кидал его двумя руками все дальше,

Мы не сразу заметили сына полка и поэтому даже растерялись. Он прошел мимо нас, держа в руках ведро с краской и короткую кисть. Все посмотрели на Пахана, ждали, что он заговорит с ним. Но Пахан почему-то молчал, тоже растерялся, наверное. Первый раз я видел, чтобы Пахан потерял уверенность в себе. Конечно, он старался не показать вида, но я сразу подметил это.

Потом он почему-то поднял с земли свой камень и окликнул наконец сына полка. Сын полка обернулся. Пахан держал над головой камень. Руки его дрожали от напряжения, и вздулись мышцы - камень все-таки был очень тяжелый.

- Смотри, - сказал Пахан и с шумом выдохнув воздух, швырнул камень очень далеко.

Все ахнули. Камень упал на дорогу, недалеко от сына полка.

- А теперь давай ты, - сказал ему Пахан и вытер пот со лба.

Все ждали, что ответит сын полка. Я так не хотел, чтобы он согласился!

- А потом что? - спросил сын полка.

Пахан опять растерялся.

- Ничего,

- Ну тогда в следующий раз.

Сын полка улыбнулся и пошел к дому. Все посмотрели на Пахана. Тот - на Хорька. Но и Хорек не знал, что подсказать. Пахан разозлился и поступил совсем глупо.

Он обозвал сына полка маляром! Качан и еще кое-кто из наших хихикнули. Остальным стало стыдно. Сын полка не обернулся.

- Тоже мне герой, - проворчал Пахан.- Видали таких. В Саратове их навалом... А вы чего стоите?! - крикнул он на нас. - Тащите камень!

И как начал его швырять!..

Пугание состоялось поздно вечером и кончилось для меня очень неожиданно.

Сперва мы стучались к ним в окна и прятались, потом кричали женскими голосами: "Режут!", "Убивают!" и т. д. И только после этого приступили к главному пуганию. Каждый притащил с собой из дома по простыне. Расим - Хорек назначил его старшим - разбил нас на пары. Я попал не с Рафиком, а с Качаном. За лето голова у него выросла еще больше и еле держалась на тонкой шее.

Пока не было сигнала к началу, мы сидели с ним в подъезде Рафикиного дома.

- Ну что, похвалили тебя сегодня? - спросил я его от нечего делать.

- Да, - просиял он.

- И ты рад?

- А чего? - насторожился он, почувствовав в моем вопросе подвох.

- А ничего, - сказал я. - Радоваться-то нечему. Ты хоть понимаешь, за что тебя хвалят?

- А почему? - обиделся он. - Я приказы выполняю.

- Разные, приказы бывают...

- Это я не знаю. Мне что говорят, то я и делаю. На то и дисциплина.

Тогда я сказал, что и дисциплины бывают разные. Качан понял, что я затеял разговор, за который может не поздоровиться, и испугался. Я спросил, читал ли он "Тимура и его команду". Он не читал, только кино видел.

- Помнишь, там два отряда было? Один, которым Тимур командовал, а другим Мишка Квакин. Помнишь?

- Ну помню...

- Так вот, если помнишь, то должен был понять, что тимуровский отряд людям пользу приносил, а отряд Мишки Квакина, наоборот, был бандой хулиганов. Понял?

- Чего ты хочешь от меня? - разозлился вдруг Качан. - "Помнишь, не помнишь", - передразнил он. - Что ты экзамен мне устраиваешь? Что хочу, то и помню. Отстань от меня! А то расскажу все Хорьку, и плохо тебе будет.

Это он сказал правду. Действительно, если он меня выдаст, мне туго придется. Я усмехнулся:

- Ты же не знаешь, что я хотел сказать. Ты сперва дослушай, а потом делай выводы. Может, ты меня наоборот понял?

Качан немного успокоился, хотел что-то сказать, но тут раздался сигнал атаки - свист Расима, - и мы побежали к Нелькиному дому, на ходу накидывая на себя простыни...

Дверь открыла ее мама. Мы ринулись вперед, как только она повернула ключ, и ворвались в квартиру. Все были закутаны в простыни и орали как резаные. Кто-то даже в комнату заскочил,

остальные носились по маленькому, тесному коридору. Только я не бегал.

Неля была в комнате одна. Я ее не видел, но Рафик сказал потом, что она очень испугалась и плакала. Тете Аиде, ее маме, стало плохо. После этого мы убежали.

И тут случилось то, чего никто из нас не ожидал. Когда мы подбежали к воротам, навстречу нам во двор вошел дядя Христофор - отец Нели. В подворотне было темно, поэтому он не понял, кто мы такие, и остановился. Мы тоже. Назад бежать не было смысла: во дворе рано или поздно нас поймали бы.

- Что такое? - спросил дядя Христофор и попятился в сторону улицы: наши белые простыни напугали его. Стало ясно, что он боится нас больше, чем мы его, и все бросились вперед. Он выронил из рук какие-то бутылки и, зацепившись ногой за перекладину ворот, упал. Ребятам пришлось перепрыгивать через него: он загораживал проход. Кто-то впопыхах даже отдавил ему руку - он громко вскрикнул.

Все убежали, остался я один. Не мог же я перешагнуть через ее отца!

Он продолжал лежать. Я вдруг подумал, что он ударился головой, когда падал, и испугался.

- Дядя Христофор, - попросил я его, - встаньте, не надо лежать.

Он был весь мокрый, от какой-то жидкости, которая вылилась из разбитых бутылок. Когда я попытался поднять его, он узнал меня.

- Вы что, с ума сошли? - спросил он сердито, все еще лежа на спине. Потом, охая и кряхтя, поднялся и дал мне по шее. - Нашли время играть.

Он еще не знал, что мы напугали его семью. Пора было смываться. Но он ведь все равно узнал меня, и что-то еще удерживало меня рядом с ним.

- Олиф разлился, - сказал он огорченно, разглядывая осколки бутылок, лужу на земле и свой, костюм...

Послышались крики тети Аиды, и тут дядя Христофор обратил внимание на то, что двери его квартиры распахнуты. Как раз в этот момент тетя Аида выбежала во двор с криками: "Хулиганы, головорезы!" - ринулась на меня и схватила за шиворот. Я рванулся, но было поздно. Следом за ней выбежала Неля. Дядя Христофор держал меня за плечо.

На крики прибежали соседи. Среди них я увидел Юркину мать.

Меня вытащили на светлое место. Раздались удивленные возгласы.

- Возмутительно! - сказала тетя Аида. - Сын интеллигентных родителей. Надо сообщить в милицию. За такое хулиганство сажают... Бандитизм какой-то! Хорошо, что Христофор поймал его...

- А еще мать в райисполкоме работает!.. - сказал кто-то. Больше всего я боялся, что они поведут меня к нам домой.

- Олиф разбили, - сказал дядя Христофор. - Три бутылки. Тетя Аида вскрикнула и всплеснула руками.

- В каком ты виде! - опять закричала она. - Что они с тобой сделали?! Ты весь в пятнах!

- Я споткнулся, - смущенно объяснил он.

И тут произошла страшная вещь: я заплакал. Никогда не прощу себе этого. Позор! Представляю, как я выглядел: жалкий, плачущий мальчишка, которого держат за шиворот, как воришку.

- Отпусти его, - сказала тетя Аида мужу.

Они думали, наверное, что я испугался, а я плакал от обиды. Зачем я согласился пугать их? Зачем не убежал вместе со всеми? Зачем плачу сейчас? И больше всего обидно было потому, что я плачу у всех на глазах, но остановиться не могу...

Они привели меня к себе. Я умылся под краном. Неля дала мне полотенце. Я старался не смотреть на нее. Наверное, пока я умывался, дядя Христофор рассказал им, что не он меня поймал, а я сам не захотел убежать, я вдруг почувствовал, что они начали ко мне лучше относиться. От этого мне стало еще противнее, и единственным моим желанием было уйти от них поскорее, но они меня не отпустили.

- Ну как тебе не стыдно? - сказала тетя Аида. - Ты же хороший мальчик, у тебя такие интеллигентные родители. Разве эти хулиганы тебе товарищи?

Я почувствовал, что могу снова расплакаться.

- Это не он виноват, - сказал дядя Христофор, он сидел за кухонным столом, - друзья у него плохие. Ничего, завтра я поговорю с их отцами. Всех найду.

- Я не назову ни одного имени, - сказал я решительно, и это помогло мне пересилить слезы.

- Не назовешь - не надо, - сказал дядя Христофор. - Ты дашь мне что-нибудь поесть? - спросил он у жены.

- Дай папе поужинать, - сказала тетя Аида Неле.

- Я сам возьму, - сказал дядя Христофор. - Сиди, сиди, дочка. То, что ты товарищей не выдаешь, это хорошо, - сказал он мне. - Но лучше с такими товарищами не водиться.

- У тебя же хорошая голова, - сказала тетя Аида. - Ты же отличник...

Откуда она знает, какая у меня голова?

- Я не отличник, - возразил я.

- Как не отличник? Все говорят, что ты лучше всех знаешь математику.

- По математике у меня пятерка, - согласился я, - но по другим предметам есть четверки.

- Другие предметы - это ерунда, - сказала тетя Аида. - Главное - это математика... А нашей Неле математика трудна дается...

- Мама, опять начинаешь? - спросила Неля.

- Доченька, почему ты волнуешься? Я разве что-нибудь плохое говорю? Я же знаю, что можно сказать, а что нельзя! Просто уже мало дней осталось.

- Мама! - Она боялась, что мать проговорится мне про переэкзаменовку.

- Не кричи! - рассердилась тетя Аида. - Я совсем про другое говорю. Я хочу сказать, что тебе надо как следует подготовиться к новому учебному году. Восьмой класс - это не шутка."

Неля успокоилась. Но я-то знал, что у нее переэкзаменовка по геометрии.

- Особенно геометрию, - продолжала тетя Аида. - Ты должна всю ее повторить с начала до конца, как будто на экзамен идешь. Это обязательно... Вот как раз Элик тебе и поможет. Ты поможешь Неле? - спросила тетя Аида у меня.

Тут я в первый раз посмотрел на Нелю. Она ждала моего ответа, и я увидел, что она ничего не имеет против того, чтобы я позанимался с ней.

- Если Неля согласна... - сказал я, запинаясь, и умолк, потому что голос у меня вдруг пропал.

- Почему она не согласна?! Она согласна! Ты же согласна, дочка? - Тетя Аида сделала круглые глаза Неле.

- Я могу в любое время, - сказал я тете Аиде. - Я сейчас совершенно свободен. Неля молчала.

- Лучше с утра, - решила за нее тетя Аида. - Приходи в одиннадцать часов.

- Нет худа без добра, - сказал дядя Христофор.

Я попрощался и пошел к двери. Натолкнулся на стул. Неля закрыла за мной дверь и улыбнулась, когда сказала "до свидания"...

14 августа

Утром я проснулся от звуков горна в воинской части. Играли побудку. Так рано я давно не вставал. Подошел к окну и увидел, как через пустырь к воротам части бежит сын полка, на ходу застегивая ремень. Неужели он продолжает служить в армии? Тогда почему живет на квартире?

На краю пустыря, там, где начинался овраг, я увидел небольшую толпу. Оказывается, ночью на нашем пустыре оглушили милиционера. Ударили по голове молотком или чем-то другим тяжелым и вытащили из кобуры револьвер. Когда я прибежал к оврагу, его уже увезли, но на месте происшествия еще толпились люди. Тетя Сима, мать Лени, первая увидела его рано утром по дороге на работу. Об этом сообщил мне дядя Шура, который был в курсе дела.

- Милиционер сам ее позвал, - он торопливо рассказал мне все, что знал. Она шла на работу, слышит, кто-то зовет ее: "Гражданка, гражданка" - и стонет. Вот здесь он лежал, прямо на этом месте. Она подумала, что ему плохо стало, а он говорит: "Нет, гражданка, меня ударили по голове сзади". И действительно, на голове вот такая шишка. - Дядя Шура соединил две свои ладони. - Почти вся голова опухла. "И револьвер мой украли, прошу вас, сообщите в милицию". Приехали за ним и забрали... Это кто-то из наших хулиганов его стукнул, понизив голос, оглянулся дядя Шура. - Он им не давал в карты играть в овраге. А заодно и револьвер стянули.,.

Появился Рафик. Я рассказал ему все как было.

- Идем на свалку, - предложил Рафик. - Там не то что револьвер - гранату можно найти. Прошлый раз ребята несколько "лимонок" принесли...

- Сегодня не могу, - сказал я. - В одиннадцать часов у меня важное дело. Хорьку скажешь, что меня мать к бабушке послала.

Ровно в одиннадцать я пришел к Неле. На столе уже лежала "Геометрия", экзаменационные билеты и тетрадка в клетку. Неля была одета в широкий, длинный, до полу, халат своей матери.

- Ты пока посмотри первый билет, - сказала она, - а я сейчас приду.

Я не стал смотреть билет и, пока она что-то делала в передней (причесывалась, кажется), осмотрел комнату. Над круглым столом с бархатной скатертью низко висел красный матерчатый абажур (поэтому с крыши комната казалась нам красной). Между шифоньером и буфетом висела занавеска, за которой были видны две кровати. На стене я увидел фотографии Нели, ее отца и матери, а на круглом столе у окна стояла в рамке еще одна фотография, на ней черноволосая молодая женщина с большими глазами мечтательно смотрела куда-то вдаль.

Я взял фотографию в руки.

- Нравится? - спросила Неля, войдя в комнату. Она поменяла прическу.

- Да... красивая...

- Это моя тетя... В Москве живет.

- Сколько ей лет?

- Здесь девятнадцать, - показала на портрет Неля, - а вообще двадцать семь. Это до войны она снялась. Мы похожи с ней?

Я посмотрел на Нелю, но сразу же отвел глаза.

- Все говорят, что мы очень похожи. - Она улыбнулась, почувствовав, что я смущаюсь. - А мне кажется, что нет. Она такая красивая...

- Сходство, несомненно, есть, - сказал я.

- У меня глаза серые, - сказала Неля.

И мне пришлось посмотреть на нее. Глаза, действительно, были серые.

- А я думал, голубые.

- Все так думают... У них меняется цвет... А у тебя какие?

- Не знаю.

Она заглянула мне в глаза и спросила, почему я такой маленький. Я сказал, что не знаю.

- Тебе уже исполнилось пятнадцать?

- Нет.

- А-а... Ну тогда все нормально. А я думала, тебе больше.

Я сказал, что мне в феврале будет пятнадцать.

- А сколько лет вашему Пахану?

- Семнадцать.

- Он в меня очень влюблен?

- Откуда я знаю!

- А почему вы все его боитесь?

Я не знал, что ответить ей.

- Он нахал страшный, - продолжала Неля. - Руки распускает. Вы все его боитесь. Я знаю.

- Мы не боимся, - возразил я.

- Дети вы, вот что я тебе скажу, - перебила она. - Глупостями занимаетесь. У меня есть знакомые мальчики. Они совсем по-другому себя ведут. А им столько же лет.

- Мы на яхтах будем плавать, - сказал я. - На настоящих яхтах в открытом море.

Она посмотрела на меня недоверчиво. Потом вдруг спросила:

- А ты стихи писать можешь?

Я соврал, что могу.

- Дашь мне почитать? - Она села за стол и взяла в руки "Геометрию".

Я обещал дать и тоже сел за стол.

Мы занимались два часа.

Потом я побежал на свалку. За последние дни здесь появилось еще несколько куч с гранатами "лимонками", противогазами. Среди них мы надеялись найти годные к употреблению.

На свалке шел бой. Наши гнали ребят из дома железнодорожников. Их было человек пятнадцать, наших чуть побольше.

Я подоспел вовремя. Наскочил с тыла и заорал: "Бей железнодорожников!" Они задрапали еще быстрее и попрятались, Я несколько раз врезал одному толстяку. Он задержался, чтобы мне ответить, и мы захватили его в плен. Он сильно сопротивлялся, пришлось скрутить ему руки и перевязать ремнем за спиной. А чтобы он ногами не лягался, посадили его на землю. Он обозвал нас гадами и сказал, что мы хуже фашистов.

Мне показалось, что я его откуда-то знаю.

- Сам ты фашист! - сказал я. - Чуть глаз мне не выбил.

- Замолчи лучше, а то хуже будет, - пригрозил ему Хорек. - Вам сколько раз говорили, чтобы вы сюда не ходили!

- Это не ваша свалка, городская. Сюда весь город может ходить.

- Весь город может, а вы нет, - сказал Хорек. - Мы же не лезем к вам в парк.

- Пожалуйста, лезьте, - возразил толстяк. - Там всем места хватит. Кто вас не пускает?

- Нам ваш парк не нужен, а вы не ходите на свалку.

- Это не ваша свалка, - упрямо повторил толстяк. И тут я вспомнил, что видел его на бульваре. Это он учился плавать на веревке.

- Наша не наша, но мы ее заняли, - сказал Хорек.

- Может, вы заодно весь город займете? - спросил толстяк.

- Это не твое дело, И передай своим, что в следующий раз худо будет, если поймаем вас здесь.

- Ничего вы не можете нам сделать! Мы же вас не трогаем. Пожалуйста, приходите в наш парк, играйте сколько хотите.

- Не нужен нам ваш парк! - твердил Хорек. - Сколько раз тебе повторять? Заладил одно и то же. Сейчас получишь как следует.

- Я же говорю: вы фашисты!

- Ну, что будем с ним делать? - спросил нас Хорек.

- Врезать ему надо, чтобы знал наших, - предложил Качан.

- Может, ноги ему завяжем? - предложил Хорек. - Пусть полежит на солнышке!

- Солнечный удар может быть, - сказал я.

- Они наши враги, - Хорек посмотрел на меня сердито. - А врагам пощады нет.

В это время "железнодорожники" появились из-за своих укрытий в разных концах свалки и начали наступление. Их стало больше, наверное, получили подкрепление. Хорек оценил обстановку и решил отпустить толстяка.

- ...А ты знаешь, где я был?! - спросил я у Рафика.

Он, конечно, не догадался. Я хотел поморочить ему голову, но не выдержал и признался, что был у Нели целых три часа. Он не поверил. Я поклялся мамой.

- А что вы делали?

- Разговаривали. Оказывается, у нее глаза серые, а у меня карие. Она сама сказала.

- А я три патрона нашел. Взорвать можно, - похвалился в ответ Рафик.

- Это хорошо, - сказал я, - но есть дела поважнее.

- Какие?

- Я вот что решил: что мы, дети, что ли, только глупостями занимаемся? Надо в яхт-клуб записаться.

- А Пахан?

- Разрешит. Мы же из отряда не выходим? Зато загорим, мускулы накачаем. В открытое море в поход будем ходить с ночевкой на каком-нибудь острове. Ружье с собой возьмем, костер разожжем. Ты хочешь записаться?

Рафик сказал, что очень хочет, но боится погореть, как Леня. Оказывается, его опять топили, пока я был у Нели.

Уже поздно вечером, идя домой, я увидел во дворе Пахана. Он сидел на табуретке рядом с кроватью Хорька. Меня они не видели из-за байкового одеяла, которое Хорек пришпилил к спинкам своей кровати от дождя. Я боялся пошевелиться: потом ведь не докажешь им, что оказался рядом случайно, подумают, что специально подслушиваю.

- ...Цыганка гадала, - сказал Пахан, - на исполнение желаний. Надоел мне твой отряд... Мне разве жратва нужна? Время же идет, сколько ждать можно?

- Уже мало осталось, - зашептал в ответ Хорек. - Она почти совсем согласна. Это мать ее против тебя.

- Врешь ты все. Ты когда обещал?

- Ты ей нравиться, я знаю.

- А какой толк? Надо мной ребята смеются, что с малышней связался...

Они, наверное, еще долго говорили бы, если бы тетя Зарифа не крикнула, чтобы Хорек шел спать. Пахану пришлось уйти...

15 августа

Сегодня вместе с Юркой и Рафиком мы вытащили из нашего книжного шкафа все, какие у нас есть, книжки со стихами. Юрка полистал их и отобрал несколько стихотворений. Для Нели. Он прочитал вслух несколько строчек. Все они были про любовь. Я начал переписывать стихи в блокнот.

- Надо несколько ошибок сделать, - посоветовал Рафик, - а то догадается, что не ты писал.

- Напиши сверху: "Посвящаю Неле Адамовой", - сказал Юрка.

- На всех?

- Да. И скажи ей, что это самые последние твои стихи, которые ты специально для нее написал. А про это, - он ткнул пальцем в одно из стихотворений, - скажи, что сегодня ночью написал. Всю ночь не спал из-за него.

- Слишком взрослые стихи и любовные какие-то... - сказал я.

- А какие ты хочешь?

- Ну, про природу, про Родину или про фронт...

- Ты же не Пушкин, - сказал Юрка. - Зачем тебе про природу?

- Она же смеяться будет, - я прочитал несколько строчек из стихотворения, которое переписывал. - Такие стихи пишут возлюбленным.

- А она тебе кто? - спросил Юрка. - Ты же сам говоришь, что любишь ее. Правильно?

- Но она ничего не знает - и вдруг сразу такие стихи.

- Ну, как хочешь, - обиделся Юрка. - А я считаю, что надо взять на абордаж, потому что наступил решающий момент.

Я прочитал вслух еще одно стихотворение, как мелькает в весеннем саду фигура любимой в прозрачной одежде.

Рафик рассмеялся. Даже Юрку это стихотворение смутило немного.

- Ты же сам наврал ей, что пишешь стихи,- сказал он. - Тебя же никто за язык не тянул.

- Тянул не тянул, но такие стихи я ей не понесу, - я отодвинул от себя книги и блокнот.

- Ну, тогда она никогда не узнает про твое отношение к ней, - махнул рукой Юрка. - Так и будете играть в прятки.

Но Юрка ошибался. Она все узнала. По тому, как она посмотрела на меня, впустив в дом, я сразу понял - что-то случилось.

Она опять была одна. На столе лежала раскрытая тетрадка, в которой я писал выводы теорем, "Геометрия" и билеты. Продолжая странно смотреть на меня прищуренными глазами, она показала на стул.

Я сел.

- Напиши что-нибудь в тетрадке, - почти приказала она.

- Что написать?

- Ну, напиши: "Сегодня хорошая погода..." Дай-ка сюда, - сказала она, когда я вывел последнюю букву. - Так я и знала.

Она торжествующе посмотрела на меня, потом нахмурилась, вытащила из кармана какой-то лист бумаги.

- Это ты писал?

Она держала в руках дурацкое письмо, которое я подложил ей на бульваре. Письмо, которое начиналось словами: "Любовь моя, вот уже несколько месяцев я тоскую по тебе..."

- Отпираться нет смысла, - сказала она. - Почерки совпадают. - Она приложила письмо к тетрадке с моими словами о погоде.

- Ну, ты писал? - еще раз спросила она.

Я кивнул. (Зачем я послушался Юрку?!)

- Какая гадость! - Она бросила письмо на стол. - И тебе не стыдно?!

Я молчал, уставившись в стол.

- Ты что, сумасшедший? - спросила она вдруг совсем не строгим голосом.

- Почему?

- Откуда я знаю, почему! Очень странное письмо. Нормальные люди так не пишут. Мне разные письма писали, но такого никогда не было... Ты правда любишь меня?

Я молчал.

- Ты что, и занимаешься со мной поэтому?

- Нет, - сказал я.

- Ну, теперь все равно мы уже не сможем заниматься.

- Почему?

- Как мы можем заниматься после того, что произошло? И мама будет против, если узнает. Я молчал.

- Может, ты хочешь, чтобы я скрыла все от мамы? Я кивнул.

- Значит, ты хочешь, чтобы все осталось в тайне? Я опять кивнул.

- Тогда обещай, что никогда больше не будешь об этом говорить или писать. Никогда! Обещаешь?

- Обещаю.

- Я подумаю, - сказала она. - А ты дай слово, что вечно будешь хранить эту тайну.

- Клянусь мамой.

- И не забывай, что я старше тебя на целых полгода. Тебе нужна другая девушка, помоложе. И вообще тебе еще рано думать о таких вещах.

Я наконец оторвал взгляд от стола и посмотрел на нее.

- Конечно, приятно, что ты меня любишь, - сказала она, - но между нами ничего быть не может. Это исключено.

- Почему?

- Не задавай глупых вопросов. И прекратим разговоры на эту тему. А то я не приглашу тебя на свой день рождения. Я посмотрел на нее удивленно.

- Завтра мне исполняется пятнадцать лет, - важно сказала она. - Я тебя приглашаю. Но только не опаздывай. Все соберутся в семь.

Она взяла со стола злополучное письмо, сложила его и спрятала в карман.

... Сын полка весь день опять был в части. У них проходило какое-то учение. Он, точно, связист. С тутового дерева я видел, как он бегал по территории с полевым телефоном, разматывая на ходу кабель.

Вечером он белил стены своей комнаты. Со двора в окно было видно, как он вылез на деревянную лестницу и водил короткой кистью по стене. Слышны были голоса управдома и дворничихи Чимназ. Управдом разговаривал с ним, как со взрослым.

- Это правильно, - говорил он. - Я понимаю: хороший боец трудностей не боится... А в восемь ноль-ноль прошу на собрание в мой подвал. Всех жильцов собираем.

Он что-то еще добавил негромко и рассмеялся.

- У меня дома одеяло хорошее, - сказала Чимназ, - стеганое. Я принесу вечером.

- Спасибо, тетя, - сказал сын полка. - Я всем обеспечен. Зачем же из дому нести?

- А мне не жалко, - сказала Чимназ. - Оно шерстяное, тепло хорошо держит.

Сын полка еще раз сказал ей: "Спасибо". Управдом и Чимназ вышли во двор. Увидели меня.

- Этот, - сказала Чимназ.

- Что - этот? - тихо, чтобы не слышал сын полка, спросил я, но на всякий случай отошел на несколько шагов. Управдом начал орать:

- Я сколько раз говорил: под окнами камнями не бросайтесь.

Я попросил его не кричать, сказал, что камнями не бросался. Тут заорала Чимназ:

- Ты разбил! Я сама видела. Садых подтвердить может. На ее крики во двор вышел сын полка.

- Ладно, Чимназ, не кричи, - вдруг спокойным голосом сказал управдом. Заставим родителей вставить. Они ушли.

Сын полка посмотрел на меня и опять вошел в дом. Как я мог заговорить с ним после этой глупой истории?

17 августа

Оказалось, что мне не в чем идти на день рождения: брюки в пятнах, на коленях вытянулись и цвет потеряли, туфли тоже ободранные, каблуки сбиты.

Туфли смазал вазелином. Брюки мама постирала и погладила. Сели немного, но на коленях перестали пузыриться. Рубашку надел папину, с длинными рукавами, запонками и отдельным воротником. Папа сказал, что к ней галстук нужен. Я не согласился.

... - Как же галстук без пиджака?

Мама сказала:

- Ничего. Можно и без пиджака, а то видно, что воротничок отдельный.

Начали примерять галстуки. Папа завязывал их на себе, а потом уже я продевал в них свою голову. Сорочка в плечах мне была широкой, рукава пришлось закатить, чтобы не бросалась в глаза длина.

Еще спорили из-за подарка. Мама считала, что надо подарить Неле книгу два томика стихов Лермонтова, а я претендовал на флакон маминых духов. Папа соглашался и со мной, и с мамой.

- Какие еще духи! - возмутилась мама, - От горшка два вершка, уже духами интересуются!

- Тогда, зачем ей Лермонтов? - спрашивал я. - Она его в школе проходила!

Папа что-то тихо шептал маме, когда она выходила в другую комнату.

Она громко отвечала:

- Духи не дам! Из чисто педагогических соображений. Я против таких подарков.

- А книжки не новые, - привел я новый довод, закатывая перед зеркалом рукава сорочки. Тут папа взял мамину сторону.

- Ты не прав. Книжки хорошей сохранности, и совсем не обязательно, чтобы они были новые.

Пришлось пойти с Лермонтовым. Завернули оба тома в белую бумагу, перевязали ленточкой.

Мама осмотрела меня в последний раз и осталась довольна, Но я-то знал, что в сорочке и галстуке похож на пугало.

- Что-то у нас на пустыре милиционеры в штатском дежурят, из угрозыска, сказала вдруг на дорогу мама. - Следят за кем-то.

- Откуда ты знаешь? - спросил я.

-Видела. Я же их всех знаю.

- Наверное, ищут, кто револьвер у милиционера свистнул.

- Наверное, - согласилась мама, вздохнула и поцеловала меня в лоб. - Ну, иди...

И я пошел через пустырь, припрятав под сорочку книжки на тот случай, если напорюсь на кого-нибудь из наших.

У Нелиных дверей я их вытащил, заправил сорочку, пригладил волосы.

Неля была в новом платье. В руках она держала нож. Увидев меня, рассмеялась:

- Ты опаздываешь... Все уже собрались.

Я поздравил ее и сунул в руки Лермонтова.

В коридоре, кроме нее, была еще тетя Аида. Они делали бутерброды из любительской колбасы и сыра и складывали в большие тарелки. Тетя Аида спросила, как идут наши занятия. Я сказал, что хорошо. Неля подтолкнула меня к двери в комнату, за которой были слышны голоса и музыка. Я открыл дверь и вошел.

- Это наш сосед, - сказала с порога Неля. - Зовут его Эльдар, - и закрыла дверь.

Я по очереди пожал всем руки. Те двое, которых мы били на пустыре, не пришли. А может, она их не пригласила.

Поздоровавшись со всеми, я отошел к столу около окна, на котором стоял портрет Нелиной тети. Большого стола под абажуром не было, потом я увидел, что он лежит ножками вверх на кроватях на другой половине комнаты, за занавеской. Его убрали, чтобы освободить место для танцев.

Гости, видимо, друг друга знали. Двое парнишек лет по семнадцати и две девочки играли во "флирт". Одна парочка возилась с патефоном и пластинками, другая о чем-то негромко беседовала рядом с буфетом. Ребята все выглядели года на два-три старше меня. У некоторых даже усы росли. Я был ниже всех ростом и хуже всех одет.

На диване обменивались карточками и громко называли камни топаз, аквамарин, бриллиант, рубин и т. д.

Я сел на стул, взял а руки портрет Нелиной тети и принялся разглядывать, будто увидел его впервые.

Неля и тетя Аида принесли тарелки с бутербродами, винегрет, холодец и бутылку вина. Для портрета места на столе не осталось, пришлось поставить его на буфет. Я отошел к дивану, чтобы не мешать им хозяйничать. И от нечего делать стал наблюдать за тем, как "флиртуют" четверо. Они на меня не обращали внимания и даже не предложили сыграть с ними. Я бы все равно отказался, но, если бы они были воспитанными людьми, могли бы и предложить.

Неля и тетя Аида опять ушли в коридор и закрыли за собой дверь. Я подошел к патефону, завел его и поставил какую-то пластинку. Те двое, которые уже давно перебирали пластинки, посмотрели на меня недовольно, но ничего не сказали.

Пришли еще два парня. Неля впустила их в комнату, сказала, чтобы познакомились, кто незнаком, и позвала тетю Аиду.

Оказалось, что парии незнакомы только со мной и с рыжей девчонкой, игравшей во "флирт". Одного парня звали Фуад, другого - Котик.

Вошла тетя Аида, уже без фартука, попросила выключить музыку. Я остановил пластинку.

- Дорогие гости, - сказала тетя Аида, - вы знаете, что сегодня Нелечке исполняется пятнадцать лет. Здесь собрались ее близкие друзья. Я вам мешать не буду, но хочу предложить первый тост за Нелино здоровье, а потом веселитесь, как хотите,

- Мама уходит, - объяснила Неля.

- Прошу всех к столу, - сказала тетя Аида. Все подошли к столу, взяли по бутерброду. Тетя Аида налила в стаканы понемногу вина.

- Доченька, будь счастлива, - сказала тетя Аида, чокнулась с Нелей, поцеловала ее и ушла. И все чокнулись с Нелей.

Начались танцы. Все танцевали без передышки. А я сидел на стуле у буфета и опять рассматривал портрет Нелиной тети.

Один раз Неля, танцуя, нагнулась ко мне и спросила, почему я не танцую. Я сказал, что не хочется.

- Не умеешь, что ли?

- Нет.

- Ну это же легко. Надо научиться. Она посмотрела на портрет и улыбнулась,

- Очень нравится?

Я не успел ответить, потому что она повернулась в танце и между нами оказался парень, с которым она танцевала...

Я съел еще два бутерброда, почитал "флирт". Он был такой же, как у нас дома, только в нашем вместо драгоценных камней стояли названия цветов.

Я вышел в коридор. На часах с гирьками, висевших в углу, было девять. Уже два часа продолжался этот день рождения. Я походил по коридору. Мое отсутствие никто не заметил. Я подождал немного, но меня так и не позвали назад.

Я тихонько отворил наружную дверь и вышел во двор. Домой идти не хотелось. Я решил посмотреть, дома ли Юрка.

Уже давно отменили затемнение в городе, но ни в одном окне не было света. В Юркином тоже. Я хотел сесть на скамейку под абрикосовым деревом и вдруг почувствовал, что на ней уже кто-то сидит. Вернее, услышал чье-то дыхание. И тут только заметил, что на другом конце скамейки, привалившись спиной к дереву и поэтому в темноте сливаясь с ним, спит человек. То, что он спит, я понял по дыханию. Он даже сопел немного.

Не знаю почему, но я сразу подумал, что это дядя Христофор. Может быть, потому, что от него пахло краской. Это действительно был он. Пахло не только краской, но и водкой. Видно, дядя Христофор решил по случаю дня рождения Нели поддать немного, а теперь ждал во дворе, когда разойдутся ее гости.

Это было вчера...

А сегодня вдруг на пустыре раздался мотоциклетный треск. Я собирался весь день не выходить из дому, но тут не выдержал. Быстро натянул брюки, завернул в газету жареную картошку, которую оставила для меня мама на сковородке, схватил кусок хлеба, вареное яйцо и побежал.

Тетя Сима, мать Лени, развешивала белье. Я поздоровался с ней на ходу,

- Что же ты друга своего не навестишь? - спросила она. - Плохие вы товарищи.

- Я же не знал, что он болен...

- Не в этом дело, Эпик. Ты сам знаешь, о чем я говорю. Так друзья не поступают... Я молчал.

- Ну, ладно, - вздохнула она, - хотя бы зайди к нему... Леня лежал на кушетке, у него была температура.

- А-а, это ты, - через силу улыбнулся он мне.

- Я не знал, что ты больной.

- Уже два дня. Температура высокая.

- Я не знал.

Он смотрел на меня с надеждой. Ждал, что ему скажу.

- Ты понимаешь, - сказал я, - Гусик отказался поговорить за тебя с Хорьком, поэтому они опять тебя топили.

- Понимаю.

- Но я сам поговорю с Хорьком, - сказал я, - обещаю тебе... Сегодня же поговорю.

По-моему, он не поверил мне.

- Я все время лежу и думаю, почему они меня топят? - вздохнул он. - И догадался наконец... Ведь если мы пойдем в яхт-клуб, кончится власть Хорька. Там же все по-другому будет, по справедливости Вот почему он приказал, чтобы меня топили. А я понять не мог...

- Я поговорю с ним. И еще приду к тебе.

- Если сможешь, приди, - попросил он.

- Обязательно, - пообещал я еще раз и пошел на пустырь. Ребята кучей столпились недалеко от каланчи (оттуда же несся мотоциклетный треск). Потом они расступились, и я увидел Пахана верхом на зеленом мотоцикле "харлей". На заднем сиденье сидел Хорек. Они промчались мимо меня и начали давать по пустырю круг за кругом. А мы все бегали за ними и орали от восторга.

- Это наш мотоцикл! - крикнул мне Рафик. - Пахан купил его по дешевке. Теперь у нас будет свой мотоцикл.

Пахан дал еще один круг и остановился. Хорек соскочил с заднего сиденья. Началась страшная толкотня. Всем хотелось занять его место. Оно досталось Гусику, и Пахан опять понесся по пустырю.

- Видал? - сказал мне Хорек. - Настоящий "харлей". Каждый даст по двести рублей, и он будет нашим. Что ты принес?

Я отдал ему сверток, и он положил его в свой мешок, где уже лежали завтраки остальных ребят.

После Гусака прокатился Расим. Потом опять началась давка, но Пахан объявил перерыв и слез с мотоцикла.

Хорек к тому времени разделил еду, и мы сели завтракать.

Хорек сказал, что на мотоцикле будут кататься только те, кто не нарушает дисциплину в отряде.

Я спросил, где мы возьмем по двести рублей.

Хорек посмотрел на меня недовольно.

~- Конечно, сразу трудно достать столько денег, но собрать мокко, - сказал он. -^ Всем дают деньги на кино, семечки. Или

продать что-нибудь можно, какую-нибудь вещь ненужную. - Он опять посмотрел на меня. - Вот, Элику, например, легче, чем другим: у него и отец зарабатывает, и мать. Он, правда, больше всех кричит. Другие ребята, у которых дома, может, жрать нечего, молчат, а он кричит, будто самый бедный...

Я сказал ему, что не за себя волнуюсь, хотя и мне тоже трудно будет собрать двести рублей.

- Ничего, соберешь, - сказал Пахан, продолжая жевать. - Сказали тебе, что другим еще труднее..

- И не думай, что ты уж такой умный, - продолжал Хорек. - Я договорился в керосиновой лавке: у кого нет денег, будет качать керосин из бака. Тетя Ася не обидит. Еще можно торговать очередью за хлебом или крутить карусель на Парапете.

- Я даю четыреста рублей, - сказал сын одноглазого завмага.

Хорьку не понравилось, что он сказал об этом при всех.

- Ты чего орешь?! - сказал он. - Потом поговорим.

Пахан встал, покрутил ручку мотоцикла и с силой нажал на педаль. Все сразу же забыли про еду и вскочили на ноги. Опять началась толкотня. Я тоже старался изо всех сил.

На этот раз повезло Канану. Мотоцикл помчался по пустырю, мы за ним.

- Леня заболел, - сказал я Рафику, пока Качан катался.

- Знаю.

- Надо поговорить с Хорьком.

Рафик ничего не сказал. Он следил глазами за мотоциклом.

- Я хочу сегодня вечером с ним поговорить. Рафик опять промолчал.

- Ты пойдешь со мной? - спросил я. Он вдруг разозлился.

- Знаешь что?! Я тут ни при чем. Зачем я из-за Лени должен страдать? И так Хорек на меня косится.

Я хотел кое-что ответить ему на это, но не успел: мотоцикл .вдруг перестал тарахтеть, несколько раз чихнул н остановился посреди пустыря.

Пахан пытался завести его, но у него не получалось. И тут я увидел сына полка. Он стоял среди ребят и смотрел на то, что делает с мотоциклом Пахан. Потом он похлопал его по плечу и сказал:

- А ну-ка, погоди....

Пахан сразу же послушался его и слез с мотоцикла.

- Держи вот так, - сказал ему сын полка и наклонил мотоцикл набок. Он поковырялся в моторе, что-то там прочистил проволокой, сел на сиденье и помахал рукой, чтобы дали дорогу.

Сделав на очень большой скорости один круг по пустырю, он остановился как вкопанный точно там, откуда снялся с места.

- А чего ты? - сказал Пахан. - Покатался бы еще...

- В следующий раз, - улыбнулся сын полка. И даже Хорек улыбнулся ему в ответ.

- Он взрослых солдат связи учит, - сказал я. - Своими глазами видел.

- Я против него ничего не имею, - сказал Пахан. - Пусть живет. Ну, поехали.

Мотоцикл опять помчался по пустырю. Все побежали за ним... Вечером я пошел к Хорьку. Его матери, тете Зарифе, очень хочется, чтобы мы с Хорьком дружили. Она часто мне об этом говорит. Мой отец преподавал ей на рабфаке географию, и она никак не может об этом забыть.

Она очень обрадовалась мне и попросила зайти в дом. Но я отказался.

Из комнаты вышел Хорек. Мы спустились во двор. Остановились у водяного крана.

- Слушай, - сказал я, - ты знаешь, что Леня заболел?

- Нет, - соврал он.

- Врешь, - сказал я.

- Это ты мне говоришь?! - угрожающе спросил Хорек. - А сможешь завтра повторить при всех?

- Врешь ты все! Никакой Леня не предатель. Это ты нарочно про него придумал. Что он такого предательского сделал? Ну, скажи...

- Командир знает, что он сделал. Ты что, против командира идешь?

- Слушай, Хорек, - я взял его за воротник рубашки, - все это ты придумал. Леня ни в чем не виноват. Мать его целыми днями плачет...

- Отпусти рубашку, - потребовал Хорек, - а то ответишь за это завтра.

- Хорек, - я продолжал держать его за воротник, - ты меня знаешь. Я не Леня. Ты тоже пострадаешь вместе со мной... - Я весь трясся от злости, когда говорил ему это.

- А что ты мне сделать можешь? - спросил он.

- Все, что хочешь, - сказал я. - Могу дать тебе кирпичом по башке. Хочешь, прямо сейчас дам? Он испугался, но не очень,

- Какое тебе дело до Лени? - сказал он. - Что ты лезешь не в свое дело? На этих яхтах железнодорожники плавают. А они наши враги... Если ты не отпустишь воротник, тебе завтра плохо будет. На этот раз я тебя не пожалею.

- Мне не нужна твоя жалость, - сказал я. - И не жалеешь ты меня, а боишься.

- А чего мне тебя бояться?

- А потому, что я все про тебя понимаю и про отряд тоже. От него только тебе польза. Для этого ты его и придумал, чтобы власть на пустыре захватить. Говорил, что людям будем помогать, и все тебе поверили. А Пахан только тебя слушает, потому что обещал ты ему, сам знаешь что... - Я умолк.

- Ну, что ты еще скажешь?

- Оставь Леню в покое,

- Все?

- Все!

- Ну, а теперь меня послушай, - зашипел Хорек мне в лицо. - За эти слова ты завтра кровью будешь плакать. Я все расскажу Пахану. Давно надо было с тобой кончать. Ты хорошего языка не понимаешь...

И тогда я сказал ему то, чего очень не хотел говорить. Он сам заставил меня. Я не хотел этого, но он заставил меня своими угрозами.

- Если ты не оставишь Леню в покое, - сказал я, - я всем расскажу про то, что ты по ночам в постель писаешь. Такого поворота он не ожидал.

- Ну? Хорек молчал.

- Ты не расскажешь, - сказал он наконец. - Не сможешь, стыдно будет.

- Будет, - согласился я. - И я никогда никому не говорил. Но теперь расскажу. Ты сам меня заставляешь.

- Все равно не сможешь, - он заискивающе заглянул мне в глаза. - Я твой характер знаю.

- Расскажу, - твердо сказал я, - если ты не отвяжешься от Лени. Обязательно всем расскажу. Наконец он сдался.

- Ладно, - сказал он. - Только не болтай больше про отряд, про Пахана.

Он пошел к лестнице...

Теперь от него любой подлости надо ждать. Но Леню я, кажется, выручил...

19 августа

Мама последнее время работает в но ночам. То на строительства, то в порту на погрузке. Общественная работа. Командует большим отрядом. Многих из наших соседей тоже мобилизовали. Домой приходит под утро, измазанная и усталая, еле на ногах держится.

Сегодня пришла в шесть утра, вся белая от муки. Пока она мылась и переодевалась, я осмотрел нашу старую, видавшую виды мебель и подошел к маме.

- /Дама, - сказал я, - зачем нам канапе? Оно же совсем ив в стиле нашей мебели.

- Почему же не в стиле? - устало улыбнулась она.

- И фасон другой, и цвет и вообще... Папа жарил на примусе баклажаны.

- Оно от дедушкиного кабинета осталось, - сообщил он. - Там еще два больших мягких кресла стояли и круглый столик.

- Вот видишь, - сказал я. - У нас ведь нет кресел. А к нашим стульям не подходит.

- Что это ты вдруг мебелью заинтересовался? - удивилась мама.

- У меня такая просьба, - сказал я. - Давай отдадим канапе сыну полка. У него "кэчевская" мебель и ничего красивого.

- Это дедушкино канапе, - сказала мама. - Надо у папы спросить разрешения.

- Папа не против, - сказал я, - лишь бы ты согласна была.

- Так вы уже договорились обо всем? - рассмеялась мама. - Голову мне морочите?.. А что он с ним будет делать?

- Как что? Спать. Он же почти такой, как я, ростом. Свободно поместится.

- Ну ладно. Если спать, то отдай.

- Спасибо, мама... А вешалку?

- Какую вешалку?

- Старую, - успокоил ее я,

- Ладно, бери и вешалку.

- Спасибо.

- Элик, вы так и не выясняли, кто топил Леню? - спросила мама, перестав улыбаться. Я ответил не сразу.

- Нет.

Мне было особенно стыдно врать ей после того, как она всю ночь не спала. Но разве я мог сказать?

- Ты бы привел к нам этого сына полка, - сказал папа. - Познакомились бы.

- Я сам его не знаю.

- Ну вот заодно и сам познакомишься. Обязательно приведи.

- Хорошо, - сказал я...

Сперва я отнес вешалку. Поставил ее у двери и постучался.

- Заходите, открыто, - крикнул он.

Я вошел. В коридоре, как и у Юрки, пол был асфальтовый. Стены уже высохли. На полу валялись доски, а сам сын полка прибивал к подоконнику длинную палку. Увидев меня, он перестал стучать молотком, но из рук его не выпустил.

- Я там вешалку принес, - сказал я. - Куда ее поставить? Он не понял меня.

- Мы в соседнем доме живем, - объяснил я.- На втором этаже, зеленый такой балкон. Просим прийти к нам в гости. Он опять ничего не понял.

- А вешалка зачем?

- А вешалка - это просто так. Это не связано. Вешалка и канапе.

- Канапе? - спросил он.

- Это диванчик такой, с круглой спинкой. На нем можно спать, он мягкий. Только его надо вдвоем принести. Вешалку я принес, а за диванчиком надо вместе сходить. Одному трудно.

- Спасибо, - сказал он, понемногу начиная понимать меня. - Только у меня все есть, что полагается.

- Это совсем другое. Канапе очень мягкое. От деда моего осталось... Он доктор был... А вешалка здесь.

Я выскочил во двор и втащил вешалку в коридор.

- Хорошая, - улыбнулся сын полка. - Только вешать на все нечего. Все обмундирование на мне.

- А шинель?

- А шинель под голову. - Он положил молоток на подоконник, вытер руку н протянул мне ее для знакомства. - Рудаков Константин... Костя, - добавил он и крепко пожал мне РУКУ

- А я Элик. Эльдар Караев.

Он внимательно посмотрел на меня.

- Я тебя видел раз...

- Да, - смутился я, - глупо получилось

-Шпаны у вас здесь много, - сказал он солидно, как взрослый человек. И вообще он держался как взрослый: то ли подражал кому-то, то ли привык к такому поведению в армии. -Перегородку хочу сделать, - показал он на доски, - Чтобы кухонька была...

._ у нас рубанок есть. Может, нужен?

Он обрадовался.

- Очень нужен. Я быстро верну.

- Да хоть навсегда пусть останется. Мы все равно не пользуемся. Пошли, Заодно и канапе принесем.

Он почему-то колебался. Может, название его смущало? Действительно, смешное слово "канапе".

- Неудобно как-то, - сказал он. - А родные знают?

- Конечно. Они в курсе. Отец дома, сам увидишь. Он надел гимнастерку. Заправил ее под ремень.

- У меня отец сильно близорукий, поэтому его на фронт не взяли, - сказал я. - Близоруких не берут

- А ты в каком классе? - спросил он.

- В восьмой перешел.

- А сколько тебе лёт?

- Четырнадцать с половиной. А тебе?

-В мае пятнадцать исполнилось. Но я в пятый класс пойду. Три года потерял из-за войны.

Мы вышли на пустырь. Наших видно не было, наверное, спустились в овраг. Я оглянулся и увидел Нелю в окне. Она смотрела на нас. Я хотел отвернуться, но она сделала знак, чтобы я подошел.

- Костя, - сказал я, - ты подожди минутку. Тут зовут меня. Он тоже увидел ее.

- Ладно, - сказал он.

Я подошел к окну.

- Здравствуй, - сказала она, улыбаясь. - Ты чего же исчез?

- Здравствуй.

- Обиделся на что-нибудь?

- Нет.

- А почему не приходишь?

- Завтра приду.

- Нет уж, сегодня. Мне заниматься нужно. Это нечестно с твоей стороны. Ты же обещал со мной заниматься...

- Хорошо, приду сегодня.

- Если даже ты обижен на что-то, все равно не должен бросать занятия. Благородные люди так не поступают.

- Ладно, - сказал я.

- А что ты дуешься? - продолжала она, улыбаясь. - Я только хотела пригласить тебя танцевать, а ты исчез. И вообще, мне никто из тех ребят не нравится.

- Не в этом дело, - сказал я.

- А в чем?

Не мог я ей сказать, в чем дело, и не только ей - никому не мог. Слишком длинное и запутанное объяснение получилось бы: как бы я объяснил, что дело не в ком-то, а во мне самом, в том, что я маленький и не могу танцевать, плохо одет, всего стесняюсь, а она уже взрослая девушка, и друзья у нее взрослые, и мне хочется порвать все отношения с ней сразу и навсегда, чтобы никаких надежд не было и неясных сомнений.

- Я сегодня опять твое письмо читала, - сказала она, - все-таки ты ненормальный.

- Меня ждут, - я старался на нее не смотреть. - Я приду через полчаса.

- Ты очень невежливо себя ведешь, - сказала она. - Ничего страшного, подождут.

Я оглянулся. Костя стоял на том же месте.

- Это сын полка, - сказал я. - Костя Рудаков. У него медаль есть.

- Знаю. Ну я тебя жду. Только не опаздывай. Понял?

- Да, - сказал я и побежал к Косте. Настроение мое вдруг стало очень хорошим.

Костя показал на ограду вокруг танцплощадки и спросил, что это такое.

- Танцплощадка. Сегодня будут танцы. Пойдем?

- Времени нету, - сказал Костя. - Не до танцев сейчас.

Папы уже не было дома. Я вытащил ключ из-под коврика перед дверью и сказал Косте о том, что папа очень хотел с ним познакомиться. Жалко, что ушел.

Оглядывая комнату, Костя подошел к книжным шкафам, покачал головой.

- Сколько книг!.. Отца?

- Некоторые еще от деда остались. Отец с братьями разделили его библиотеку. У отца еще два брата есть.

- А кто твой отец?

- Географ. Преподает в университете. Слушай, приходи сегодня вечером к нам. Посидим, с родителями познакомишься. Что тебе одному дома сидеть? Я зайду за тобой. Ладно?

- Ладно, - согласился он.

- Вот канапе, - показал я ему.

- Красивая вещь.

- Тоже от деда осталось. В кабинете у него стояло. Ну, взяли?

Мы подняли канапе и понесла к двери.

Когда мы тащили его через пустырь, наши уже собрались на танцплощадке и все, конечно, видели нас. Но ничего не сказали.

Ее в окне не был

Назад я проскочил незамеченным и ровно в два часа был у Нели.

- Опоздал на три минуты, - сказала она.

На наших было без пяти, когда я вышел. Я сказал ей об этом,

- Опоздал. Я по радио проверяла. А сказал, что придешь точно.

Тетя Аида рассердилась на нее:

- Глупости не говори! Что такое три минуты, что ты из-за них разговор ведешь?

Я успокоил тетю Аиду, что мы шутим, и прошел в комнату.

- Оказывается ты меня ревнуешь? - улыбаясь, спросила Неля.

Я растерялся.

- Как ревную?

- Очень просто. Приревновал меня и ушел со дня рождения. Папа рассказал, как ты с ним сидел на скамейке,

- Не приревновал, а скучно было.

- А почему вчера не пришел? Я молчал.

- Я теперь все про тебя знаю, - сказала она. - По письму видно, что ты за человек: маленький, а влюбчивый.

- Давай заниматься, - сказал я и открыл "Геометрию". Да, с письмом я влип, теперь она никогда не успокоится. Надо было другим почерком написать или печатными буквами.

- А я долго думала, кто же это мог такое письмо сочинить? Никогда бы не догадалась, что это ты. Только почерк тебя выдал. И давно ты меня любишь?

- Давно.

- Ну сколько?

- Год.

- Безнадежное дело,

- Почему?

- Маленький ты.

- Ну и что? Мы с тобой одинакового роста,

- Мужчина должен быть выше женщины.

- Я еще вырасту.

- Ну, когда вырастешь, тогда и поговорим. Где мы остановились?'

- На шестом билете.

На пустыре заиграл оркестр.

- Танцы начались, - сказала она. - Сейчас Сонька придет.

Действительно, в дверь постучались. Тетя Аида сказал, что Неля занимается.

- Встань туда, чтобы она тебя не видела, - показала мне Неля на занавеску между буфетом и шифоньером и высунула голову в коридор. - Ничего, мама, пусти ее на минутку.

- Покоя от вас нет, - сердито сказала тетя Аида. - Заниматься девочке не даете.

Я не видел Соньку, но сразу узнал ее по голосу.

- Неля, тебе не надоело дома сидеть? - сказала она как ни в чем не бывало, будто не ее гнала тетя Аида. - Не хочешь на танцы пойти?

- Ты что, как дурочка, одно и то же повторяешь каждое воскресенье? спросила Неля. - Я тебе уже сто раз говорила, что на танцы не хожу.

Сонька понизила голос, чтобы не услышала тетя Аида.

- Он умирает по тебе. Говорит: "Я для нее все сделаю, только пусть один раз выйдет на свидание!" Ты его мотоцикл видела?

- Видела.

- Знаешь, как он быстро ездит? Ветер в ушах свистит. Майка умоляет, чтобы он ее покатал, но он только по тебе умирает. Или она, говорит, или никто.

- Надоел он мне со своим мотоциклом. Целый день под окнами тарахтит.

Сонька хихикнула.

- Специально. Чтобы ты на него внимание обратила.

- Не хватает еще, чтобы я на хулиганов обращала внимание, - фыркнула Неля. - Он проходу никому не дает.

- Он самый сильный, - согласилась Сонька. - Какая везучая! Если бы меня такой парень полюбил, я самая счастливая была бы.

- Тоже мне силач! Посильнее его люди есть, - сказала Неля. - И скажи ему, пусть руки не распускает, а то у меня тоже может терпение кончиться.

- Хорошо, скажу. Но это он из-за тебя такой нервный, покоя найти не может.

Тетя Аида заглянула в комнату.

- Иду, иду!- вскочила со стула Сонька. - До свидания, Нелечка. Не буду тебе мешать, - сказала она фальшивым голосом, - потом зайду, поговорим.

- До свидания.

- Выходи, - позвала меня Неля после Сонькиного ухода. - Надоела! Неужели никто не может этого Пахана проучить? Такой нахал! Пристает все время. Почему все его боятся?

- Не все, - возразил я.

- А кто?

- Сын полка его не боится.

- Откуда ты знаешь?

- Сам видел. Он с ним даже разговаривать не стал. Повернулся и ушел. А Пахан не знал, что сказать, растерялся даже.

- Когда это было?

- На днях. А хочешь, я тебя с сыном полка познакомлю? - спросил я. Сегодня вечером он придет к нам.

- Хочу.

Мы договорились, что я зайду за ней вечером.

- А ты почему стихи мне не принес? Обещал же.

- Принесу. Только отберу хорошие.

- Я люблю, когда мальчики стихи пишут, - сказала Неля, - и напиши сверху: "Посвящаю Неле Адамовой".

- Хорошо.

- Молодец. А теперь давай заниматься.

Мы принялись за геометрию.

Потом я пошел на танцы. Первым, кого я там увидел, был Леня. Он стоял вместе с ребятами, которые, как всегда, окружали стул Пахана, и сиял от радости, хотя и выглядел больным. Он посмотрел на меня благодарно, но ничего не сказал из осторожности. Я поздоровался со всеми, кроме Рафика.

- Леню простили, шепнул мне Юрка.

Рафик почему-то обиженно отворачивался от меня.

- Ты что "шестеришь" на этого солдата? - спросил меня Пахан. - Офицером хочешь стать?

- Я не "шестерю", - спокойно объяснил я. - Это подарок,

- Это твой диван, что ли?

- Да, наш.

- А где пропадаешь?

- Дома дел много. Я же не виноват, что меня дома работать заставляют.

- Наше дело предупредить, - сказал Пахан. - Одного простили, - он строго посмотрел на Леню, - но других жалеть не будем. А почему жратву не носишь?

Я посмотрел на Хорька. Он сделал вид, что не имеет к этому разговору никакого отношения.

- Жратва будет, - сказал я. - Баклажаны жареные и колбаса. Могу сейчас принести.

- Давай, валяй! Я побежал за едой.

Когда я вернулся, за забором воинской части вдруг заиграл Духовой оркестр. Мы все побежали к тутовому дереву. Весь личный состав части был выстроен на плацу, командир в несколько офицеров стояли рядом с развернутым знаменем. Голоса мы не слышали из-за расстояния, но было ясно, что командир называет фамилии, потому что из строя выходил какой-нибудь боец и шел, печатая шаг, к знамени. Там незнакомый нам офицер читал что-то по бумажке и прикалывал на грудь бойцу медаль. Потом играл оркестр. Сына полка тоже наградили.

- Это вручают медали за Победу над Германией, - сказал сын одноглазого завмага.

Командир части поцеловал сына полка,

...К вечеру мама напекла хворосту, и мы пили чай вчетвером: я, мама, папа и Костя. Он немного стеснялся, но все равно вел себя солидно и рассудительно, как взрослый человек. Мама и папа разговаривали с ним так, будто он не мой ровесник, а их. Тем более что на груди его висела вторая медаль.

- Спасибо, мне достаточно, - сказал он, когда мама хотела положить ему еще хворосту, и ответил на вопрос папы, как он попал в наш город.

- В июле нашу часть перевели в одно место - сто километров отсюда...

- Я знаю, - сказал папа.

- А тут как раз вышел приказ о демобилизации. Вызвал меня к себе командир части и говорит: "Спасибо тебе, Рудаков, за службу, но война закончена уже, и надо тебе учиться. Не имеем права держать тебя в части". Вот я и приехал сюда жить, чтобы далеко от наших не уезжать. Сто километров - это не так далеко.

- А как сестры? - спросила мама. - Их же надо найти.

- Разыскиваем. В Днепропетровске их нет. Командир туда писал и ездил туда. Нет их там. И дома нет. А куда эвакуировались, никто толком не знает. Через Баку на Красноводск, а дальше неизвестно...

Я спросил у Кости, почему он каждый день в часть ходит.

Будто служит там.

- Это я сам, добровольно, - немного смутился он. - Меня ведь на полное довольствие взяли.

- А сколько лет твоим сестрам сейчас? - спросила мама.

- Взрослые они: одной семнадцать будет, другой - девятнадцать.

- Бедные... - вздохнула мама.

- Я их разыщу, - успокоил ее Костя. - Лишь бы живы-здоровы были.

- Учиться тебе надо, - сказал папа,

- Я в детдом не хочу, - сказал Костя. - Ребята мне так я сказали: "Никаких, Костя, детдомов. Получишь квартиру, пойдешь в школу, а за остальное не волнуйся, будешь на полной нашем обеспечении. Мы тебя одного не оставим>.

- Наша мама два года была директором детдома: с сорок первого по сорок третий, - сказал папа.

- Я не против детдома, - объяснил Костя, чтобы не обидеть маму, - может, там и хорошо. Но после армии в детдом идти как-то неудобно...

- Ты ничего не ешь, Костя, - сказала мама. - Дай я тебе еще чаю налью.

- Чаю можно, - согласился Костя.

Я воспользовался паузой и встал из-за стола.

- Ты куда? - спросила мама.

- Я на минутку. Сейчас приду.

Через минуту я был у Нелиных дверей. Постучался, наверное, очень громко, потому что тетя Аида испуганным голосом спросила: "Кто там?" - и дверь не открыла.

- Это я, Элик. Скажите Неле, что я пришел.

- А Нели нет.

- Как нет?.. - удивился я. - Мы же договорились с ней, что вечером приду.

- Не знаю. Неожиданно ушла к подруге, Я не пускала, а она все равно ушла. Не хочет дома сидеть.

- И ничего не просила передать мне?

- Нет, ничего, - тете Аиде даже неудобно стало передо мной. - Забыла, наверное. Она совсем рассеянная стала. Все забывает. А что сказать ей, когда придет?

- Скажите, что я приходил. До свидания.

Она что-то еще сказала мне успокаивающее, но я, не дослушав ее, потащился домой.

Куда она могла уйти? Мы же договорились с ней.

Когда я вернулся домой, у нас сидел дядя Шура. Он показывал Косте раны.

- Это под Курском. Сюда вошла, отсюда вышла. А это Армавир. Видишь, рука не сгибается?

Увидев меня, дядя Шура радостно объявил мне:

- Он, оказывается, тоже связист. Я же смотрю - родное в нем что-то чувствуется.

-А сейчас где вы работаете? - спросил Костя.

- Монтером в педагогическом институте. И еще я личный парикмахер семьи Караевых. Я их всех стригу. " - Кроме меня, - сказала мама. - Я мужской мастер, - гордо сказал дядя Шура.

- У дяди Шуры хорошие пластинки, - сказал я. - Ты любишь музыку? У него арии из всех опер.

- Двести восемьдесят четыре, - уточнил дядя Шура.

- А всего сколько штук? - спросила мама.

- Всего пятьсот тридцать шесть.

- Что-нибудь случилось? - тихо спросила у меня мама. - Ты чем-то расстроен?

- Ничего не случилось, - успокоил я ее, - тебе показалось. Она посмотрела на меня недоверчиво.

- Элик, сыграй что-нибудь, - попросил папа, Я сел за пианино.

20 августа

Утром за мной прислали Леню.

- Скажи, что меня нет, - попросил я.

- Хорошо, - покорно согласился он, по глазам было видно, что он боится. Рафик сегодня ударил меня.

- Я поговорю с ним.

- Не надо. Я не для этого сказал, - еще больше испугался Леня. - Просто жалко его. Он же хороший человек был. Ну, я побегу, а то они ждут.

- Беги, беги, Леня.

- Хорек все время с Рафиком шепчется.

- Ничего, беги, Леня.

Он убежал. Я еле дождался одиннадцати часов. Но они носились по пустырю на мотоцикле, и выйти из дому было невозможно.

Я перелез с балкона на крышу, соскочил на кровлю ее дома и спустился во двор по дереву. На этот раз она была дома.

- Где ты была вчера? - спросил я сразу же. Она удивленно посмотрела на меня.

- Когда?

- Вечером.

- К подруге ходила. А что? - спросила она.

- Но ты же обещала прийти к нам. Я прибегал за тобой.

- Ты что, думаешь, у меня других дел нет?

- Но, ты же обещала?!

- Обещала, а потом передумала. Успокойся, пожалуйста. Ты так со мной разговариваешь, как будто мы с тобой встречаемся. Ты не имеешь на меня никаких прав. Садись.

Я сел.

- Все почему-то считают, что могут мной командовать.

- Я не командую.

- А если ты такой храбрый, ты бы лучше сказал Пахану, чтобы он не приставал ко мне. Ты знаешь, что он вчера сделал? Побил брата моей подружки за то, что тот провожать меня пошел. Тот так испугался, что даже ответить не смог. Вы все его боитесь, а строите из себя героев!

Я молчал.

- Смотри, что утром Сонька принесла. - Она вытащила из кармана записку. Я узнал почерк Хорька. Там было написано: Так будет с каждым, кто подойдет к тебе. А если согласишься со мной дружить, то сделаю для тебя все, что хочешь, и сможешь всем приказывать. Будешь королевой пустыря. Даю три дня на размышление. Аркадий".

- Я и не знала, что его Аркадием зовут... Мама видела записку, - сказала она шепотом. - Боюсь, папе скажет. А этого Пахана я не боюсь. Ничего он мне не сделает. Когда я на него вот так смотрю, - она вскинула брови, - он как шелковый становится.

После этого разговора я понял, что должен заступиться за Нелю.

Я пошел на бульвар и просидел у моря целый день, чтобы никого не видеть и не отвечать на вопросы, почему я грустный и о чем думаю. Сел на теплый, согретый солнцем камень и смотрел на парусники. Сделав круг, они проходили совсем близко от меня. Я думал совсем о другом, но было приятно смотреть на них. Как бы я хотел оказаться на одном из них вместе с ней!

Когда стемнело, я вернулся на пустырь. Зашел к Косте. У него был дядя Шура со своим патефоном и пластинками. Краска на полу высохла, и они сидели в комнате.

- Мне письмо пришло из части, - сказал Костя, после того как кончилась ария герцога из оперы "Риголетто", - и посылка. - Он показал на ящик из-под консервов, который лежал в углу. - На машине привезли.

Дядя Шура был слегка выпивший.

- Я тоже сиротой рос, - сказал он, заводя патефон, - но у меня старший брат был. Он меня каждый день в школу водил с собой, чтобы я один не оставался. Мне было четыре года, а ему четырнадцать.

- Я тоже сестер найду, - сказал Костя. - Ребята из части пишут, что наш командир в газету "Правда" письмо послал, чтобы помогли.

- Вот я грузин по национальности, - сказал дядя Шура, а всю жизнь здесь прожил. Послушайте грузинскую песню.

- Я нашел тебе все учебники для пятого класса, - сказал я Косте тихо, когда пластинка заиграла.

- Молодец! - обрадовался Костя.

- Они, оказывается, в ящике лежали, на балконе.

- Слушайте музыку, - сказал дядя Шура. - Разговаривать потом будете.

Мы замолчали

Дядя Шура ушел, прокрутив пластинок десять.

Мы помогли ему донести пластинки. Патефон он тащил сам в напевал себе под нос арию Каварадоси из оперы "Тоска". Уже совсем стемнело. Он шел впереди нас, слегка покачиваясь, и Костя боялся, что он уронит из рук патефон.

Ее окна были закрыты ставнями.

Когда мы возвращались с Костей, я сказал ему:

- Вот видишь эти окна, там живет моя девушка.

- Как ее зовут? - спросил Костя.

- Неля. Она старше меня на полгода.

- Бывает, - сказал Костя.

- А у тебя была когда-нибудь девушка?

- Разве до этого было? Война же...

- А я ее очень люблю, - сказал я. - По ночам вес время о ней думаю.

- С нами служили девушки, - сказал Костя, - но они все взрослые были.

- Ничего, Костя, - успокоил я его, - война уже кончилась, началась мирная жизнь, так что у тебя тоже будет девушка.

- Да не в этом дело. Рано еще об этом думать, - сказал Костя. - Мне сестер надо найти, учебу закончить, а дальше посмотрим...

- Насчет школы не волнуйся, я тебе помогать буду. За год два класса пройдем.

- Спасибо,

- Спать не хочется, - сказал я - Может, погуляем еще?

- Поздно уже...

- Ты же обещал рассказать, как воевал.

- Долго рассказывать, за ночь не успею, - улыбнулся Костя. - Как-нибудь я тебе все расскажу.

- Костя, скажи, если она моя девушка - значит, я должен ее защищать? ,

- Не знаю, - улыбнулся Костя, - я в этих делах не очень понимаю.

- Но ведь он силу применяет.

- Кто?

- Пахан. Она не хочет с ним дружить, а он всех бьет. И пугает ее все время. Она мне сама жаловалась,

- Это тот, с мотоциклом, что ли?

- Да.

- А если он тебе товарищ, то почему же твою девушку обижает? - спросил Костя.

- Он еще не знает, что она моя. Об этом никто не знает. Только ты...

Мы подошли к дому.

- Совсем запутанная история, - улыбнулся Костя. Он замолчал, потому что в его окне горел свет.

Мы заглянули в окно. На столе лежала большая белая коробка, рядом консервные банки и несколько буханок хлеба. На канапе сидели два солдата.

- Ребята приехали, - Костя торопливо пожал мне руку, - завтра поговорим.

- До свидания, Костя, - произнес я, наверное, очень грустным голосом, потому что он сказал:

- Да не вешай носа! В конце концов разберетесь в обстановке. Все же свои.

- До свидания, - сказал я. - Иди, Костя, ждут тебя. Он пошел к воротам. Я тоже зашагал через пустырь.

- Элик, - он вдруг окликнул меня. Я оглянулся. Он стоял в воротах. - Элик, - сказал он, - ерунда все это. Выбрось из головы.

Я подошел к нему.

- Как же выбросить? - спросил я. - Я же люблю ее. Он не знал, что сказать мне.

- Кто же должен ее защитить? - продолжал я. - Он же проходу ей не дает. А мне перед ней стыдно.

- Да, - сказал Костя. Мы разошлись...

21 августа

Сегодня я проснулся очень поздно. Как будто чувствовал, что нужно накопить сил побольше. Наших я нашел на пляже.

Пахана среди них не было. Мотоцикла тоже. Хорек с Рафиком лежали рядом.

- Ты почему не пришел вчера, когда тебя звали? - спросил Хорек и почему-то усмехнулся.

- Я у бабушки был. А что случилось?

- Пахану не нравится твое поведение. Нарушаешь дисциплину. Жратву не приносишь. Сегодня опять не принес?

- Забыл... - Я, действительно, забыл про еду. - Завтра принесу сразу за три дня: и за вчера, и за сегодня, и за завтра.

- Принести надо, - согласился Хорек. - Но все равно будем решать твой вопрос.

--Решайте, - сказал я. - А где Пахан? Мне с ним поговорить надо.

- Он скоро придет, - Хорек усмехнулся, - но очень занят будет.

- А чего ты улыбаешься все время? - спросил я.

- Настроение у меня Хорошее, - Хорек опять усмехнулся я пошел купаться.

Рафик пошел за ним.

Юрка тоже был в воде. Я сел на песок и почувствовал, что у меня дрожат ноги. Я прямо видел, как они трясутся. Юрка заметил меня и вылез из воды.

- Понравились стихи? - спросил он после того, как мы поздоровались.

- Какие стихи?

- Я вчера стихи на столе у вас оставил. Зашел после работы, в тебя не было дома. Отец не сказал тебе?

- Я очень поздно пришел. Не видел его.

- Хорошие стихи, - сказал Юрка, - то, что нужно. Ей обязательно понравятся.

- А где ты их взял? Юрка замялся.

- Сам написал, - признался он. - Я давно их пишу.

- Про любовь?

- И про любовь тоже есть, но мало.

- А про что?

- Про людей, про природу, труд. Ну, такие, как ты хотел. Хочешь, я тебе прочту?

- Сейчас не надо, - попросил я его. - А потом обязательно прочтешь... Я хочу с Паханом поговорить про Нелю. - Юрка вытаращил на меня глаза. - Чтобы он не приставал к ней. Она сама испросила меня об этом. Пусть, говорит, оставит меня в покое.

Юрка удивился еще больше.

- А она знает уже про тебя?

- Да, она все знает. Я ей сказал. . - .

- Ты молодец! - обрадовался Юрка. - Я же говорил - надо брать на абордаж... А как это получилось? Ты прямо так и сказал ей про все?

- Она по почерку узнала. Письмо же у нее было.

- А-а... - Юрка даже подскочил от восторга. - Здорово получилось!

- Слушай, только ты пока не говори никому, - попросил я его. - Пока я с Паханом не поговорю.

- А ты обязательно хочешь с ним поговорить? - спросил Юрка. - Может, не надо? Он же... Сам понимаешь...

- Обязательно, - сказал я твердо. - Иначе я себя уважать не буду.

К. нам подошел Рафик.

- А ты знаешь, где вчера была твоя Нелька? - спросил он у меня.

- Не твое это дело, - сказал я. - И отойди отсюда, я не хочу с тобой разговаривать.

- Она к Пахану на свидание ходила, - сказал Рафик.

- Врешь!

- А ты почитай, что на стенке рядом с каланчой написано. Я посмотрел на Юрку.

- Я ничего не видел, - сказал Юрка. - Честное слово!

- Никто не видел, - сказал Рафик, - мне Хорек сказал. Они у каланчи сидели весь вечер. Гусик пел для них, а Хорек на "атанде" стоял.

- Врешь ты все! - сказал я.

- Сейчас сам увидишь... Он за ней поехал.

- Отойди отсюда, - сказал я, стараясь не заплакать. - Я же сказал тебе, отойди!

- Ты не слышишь, что ли? - спросил его Юрка. - Тебе же говорят.

Он отвел Рафика в сторону, что-то шепнул на ухо и вернулся ко мне.

- Все женщины склонны к измене, - сказал он, чтобы успокоить меня. - Ты знаешь, я не хотел тебе говорить, но сейчас скажу, - продолжал Юрка. - Я же тоже ее любил, но потом понял, что она не для меня. У них денег полно.

- При чем тут деньги? - сказал я.

Послышался треск мотоцикла. Потом он появился из-за горки и понесся к пляжу. Сперва мне показалось, что Пахан сидит на нем один и на заднем сиденье никого нет. Потом я увидел руки, которые держались за его рубашку, и начал молить, сам не знаю кого, чтобы это была не она, а какая-нибудь другая девушка.

Но это была она. Они промчались мимо нас и остановились метрах в двадцати. Сперва слезла она, потом он. К ним подошел Хорек.

- Элик, - услышал я 'Юркий голос, - не обращай внимания. Она тебя не стоит.

- Юрка, но ведь она сама мне сказала, - прошептал я, - чтобы я защитил ее от Пахана.

- Пойдем домой, - попросил Юрка. - Что нам здесь сидеть?

- Нет, - сказал я, - я хочу, чтобы она меня увидела.

Я встал на ноги.

- Не надо, - умоляюще сказал Юрка.

Я оттолкнул его и пошел к мотоциклу. Юрка догнал меня и обхватил за плечи.

- Пусти! - крикнул я. - Я хочу с ней поговорить! Я рванулся из его рук и оказался рядом с ними.

- Неля, - сказал я, - можно тебя на минуту? Она не знала, что мне ответить. О Пахане я вспомнил только, когда она бросила на него испуганный взгляд.

- Отойди, - сказал он мне так, будто я мешаю ему пройти в дверь.

Я посмотрел на них. Все зависело от нее. Если бы она сказала, что согласна со мной поговорить, все могло бы кончиться по-другому. А она смотрела в землю, разглядывала полосу, которую оставило на песке колесо.

- Неля, - спросил я, - ты не хочешь со мной поговорить?

Она бросила взгляд на меня, потом на него, а потом снова уставилась на эту полоску на песке.

Тогда он ударил меня. Я замахал руками в ответ, забыв даже сжать их в кулаки, но бил изо всех сил, надеясь, хоть раз попасть ему по роже. Потом я упал. И он бил меня ногами. Я был в полном сознании, но почему-то не мог подняться: лежал на боку, прикрыв одной рукой голову, и понимал, что он бьет меня ногами, но боли не чувствовал. И ничего не слышал. Ни ее крика (Юрка сказал мне, что она кричала), ни ругани...

Потом они сели на мотоцикл и уехали.

Ребята подошли ко мне. Даже Хорек хотел помочь мне подняться с земли. Но я оттолкнул всех и пошел с пляжа...

На деревянной стене у каланчи я прочитал: "Аркадий - Неля. 20.8.45 г." Это означало, что они действительно вчера сидели здесь, а Гусик пел им песни...

Дома никого не было. Я лег на кровать и заплакал.

Разбудила меня мама.

- Элик, что случилось? - спросила она. - Кто тебя побил? Я увидел, что вся моя подушка, майка и даже брюки в крови...

Мама обняла меня.

- Мальчик мой, скажи мне, что у тебя стряслось? Кто тебяпобил.

Я лежал, уткнувшись ей в колени, и молчал.

- Ты не знаешь этих людей, - сказал я наконец. - Они чужие,

- Как чужие? А где это произошло?

- На пляже.

- С кем ты был?

- Один.

- Элик, ты врешь! Ты что, не хочешь мне сказать правду?

- Нет, - сказал я.

Мама встала с кровати и вышла из комнаты. Я был настолько без сил, что снова уснул.

Проснулся я от голоса за дверью и жужжания машинки. Это были папа и дядя Шура.

- Я так считаю, - говорит дядя Шура, - если я один и он один, то лучше нам стать одной семьей. Я пришел к вам за советом. Вы знаете меня двадцать лет и должны мне дать совет.

- Понимаешь, Шакро, - папа иногда называл дядю Шуру его грузинским именем, - это такое дело, тут советом не поможешь. Надо поступать, так, как велит сердце.

- Еще неизвестно, он согласится или нет, - сказал дядя Шура.

- Надо вам познакомиться поближе, - сказала мама.

- Это обязательно, - сказал дядя Шура. - Я вчера весь вечер был у него с вашим Эликом.

- Дети очень сложное дело, Шура, - сказала мама, тяжело вздохнув. -- Ты берешь на себя большую ответственность.

- А где я еще найду такого мальчика? - спросил дядя Шура. - Потом всю жизнь буду жалеть. Если он согласится, то я счастлив буду.

- Да, мальчик хороший, - согласилась мама.

- Второго такого нету, - с гордостью .сказал дядя Шура.

- Шуре нужен сын, - сказал папа маме. - Сколько он может ЖИТЬ-ОДИН?..

- Конечно, нужен, - согласилась мама. - Но не так это все просто, как может показаться...

Она подошла к двери и плотно прикрыла ее. Их стало плохо слышно. Голова сильно болела и кружилась. Я закрыл глаза.

Когда я открыл их снова, рядом сидел Леня.

- Который час? - спросил я.

- Одиннадцать... Очень больно? Я покачал головой.

- Они будут топить тебя, - сказал Леня, и по щекам его потекли слезы. Хорек сказал всем, что тебя выгнали из отряда, и с завтрашнего дня все будут тебя топить.

- А чего ты плачешь? - сказал я. - Мне теперь все равно. Пусть топят.

Леня продолжал плакать.

- Не надо плакать, - попросил я и почувствовал, что у самого навертываются слезы. - Что ты плачешь? Он обнял меня.

- Я тебя всегда буду помнить, Элик, - сказал он. - Всю жизнь... Ты настоящий человек... - больше ничего сказать не мог, только всхлипывал.

- А мне действительно все равно, - сказал я. - Я не вру. Я больше не боюсь их... пусть топят...

22 августа (записано 29 августа)

А ночью мне приснился сон, что мы катались все на яхтах. И даже Пахан с нами. И она тоже... Мы с ней сидели на отдельной яхте...

Я опять встал поздно, чтобы успели уйти на работу родители. 'Папа подходил к моей кровати утром, но я сделал вид, что сплю. Когда они ушли, я, не умываясь, подошел к окну.

Все были в сборе, делили еду у каланчи. Бедный Леня тоже был с ними.

Из ворот части вышел Костя. Он перешел пустырь и зашел в ворота своего двора.

Я посмотрел на себя в зеркало нашего трельяжа: лицо опухло от слез и ударов, верхняя губа была сильно разбита, на подбородке и на правом ухе осталась засохшая кровь. Когда я полотенцем вытирал ее, то увидел в зеркале, что моя рука движется спокойно и даже замедленно. Это мне понравилось. Я уже знал, как буду вести себя в дальнейшем, и поэтому мне нравилось, что я могу спокойно вытирать кровь со своего лица и не жалеть себя при этом. Значит, я действительно не боюсь их больше...

Потом я вышел на пустырь. Они уже купались, вернее, сидели у бассейна и ждали меня. Сперва я подошел к деревянной стене у каланчи. Там прибавилась новая надпись: "Аркадий - Неля. 21.8.45г.".

Я подошел к бассейну и начал раздеваться. Пахан подошел ко мне.

- Ты... гнида, - сказал он, - обманывал весь отряд и ходил к ней каждый день. Я молчал.

- Получай, - сказал Пахан и ударил меня. Я опять бросился на него.

Они столкнули меня в бассейн и начали топить. Я барахтался, сколько мог, цепляясь за все, чего касалась моя рука, глотал то воздух, то воду и постепенно начал терять силы. Я не различал их лица и видел только ноги, которые толкали меня назад, в воду... Я старался ухватиться за них, чтобы не утонуть, но вдруг наступила такая усталость, что я не мог уже сделать ни одного движения и ничего не видел и не понимал.

Когда я пришел в себя, все почему-то сгрудились кучей рядом с бассейном, а я лежал почти совсем вытащенный из воды, раскинув руки и прижавшись лицом к земле; мои колени скользили в воде по мокрой стенке бассейна, пытаясь от чего-нибудь оттолкнуться. Я не мог понять, почему они больше не топят меня.

Вдруг они раздались в стороны, и я увидел человека в военной форме, который дрался с кем-то. Я не мог разглядеть их лица, настолько все вокруг было мутным и расплывчатым, но сразу понял, что это Костя и Пахан.

Это, действительно, были они, хотя я и сейчас не могу поверить в то, что Пахан посмел поднять на него руку. "Это же сын полка! Он же воевал на фронте!" Мне казалось, что я кричу эти слова Пахану, но на самом деле я лежал беззвучно и неподвижно, а Пахан бил Костю, потому что был сильнее и старше его. Костя сопротивлялся, как мог, но я понимал, что это безнадежное сопротивление.

Я с трудом встал и, шатаясь, пошел в их сторону.

Пахан уже повалил Костю на землю. Он сам тоже упал и придавил Костю своим телом. Они продолжали наносить друг другу удары... Пахан бил сильно, обеими руками, откидываясь всем телом. Я видел его лицо. Оно стало совсем звериным. Костя лежал под ним.

Я упал на них сверху. Не помню, что я делал: бил, кусал, царапался? Но я мог бы сделать все с Паханом за то, что он поднял руку на Костю. Он превратился для меня в фашиста, который бьет нашего бойца.

Я отлетал в сторону, падал, хватался за руки, висел на его ногах, снова падал...

Хорек пытался оттянуть меня в сторону, но я ударил его ногой, и он испугался. Остальные не вмешивались.

Мы придавили Пахана к земле.

Он изворачивался, как мог, чтобы сбросить нас с себя. А мы лежали на нем, тяжело дыша, не зная, что делать дальше.

- Лежи тихо, - сказал ему Костя, - а то свяжем тебя... Пахан продолжал вырываться. Он, как и мы, сильно устал, но дергался, не переставая.

- Пусти его, - вдруг сказал мне Костя.

Мы поднялись на ноги. Пахан тоже. Мы стояли в двух метрах, покачиваясь от усталости и готовые снова броситься друг на друга.

- Может, хватит? - сказал Костя.

Пахан смотрел на нас с ненавистью. Меня тошнило. Я еле держался на ногах. Если бы он напал на нас еще раз, я бы не смог даже рукой пошевелить.

- Пошли, - сказал мне Костя. - Нечего тебе тут делать. - Он повернулся и пошел к своему дому.

Я пошел за ним. Через несколько шагов я оглянулся. Пахан стоял на том же месте, сжав кулаки. Остальные смотрели на него, ждали, что же он сделает. Они, как и я, знали, что он обязательно что-то сделает. Никогда он не потерпит, чтобы на глазах ребят все так кончилось.

Я шел вслед за Костей, пока не услышал крика Лени. Мы обернулись одновременно - Костя и я - и увидели, что Пахан стоит на том же месте.

- Элик, - услышал я крик Лени, - у него револьвер!

И только тогда я увидел, что Пахан что-то держит в руке.

- Негодный, наверное, - сказал я.

И тут же раздался выстрел. Упал Костя. Они бросились врассыпную. Пахан побежал к оврагу.

Я щупал тело Кости и не мог понять, куда попала пуля. На мокрой от пота гимнастерке кровь проступила не сразу. И только после того, как проступила кровь, я увидел, что пуля попала ему в грудь.

Костя открыл глаза,

- Это револьвер милиционера, - сказал я, как будто сейчас имело значение, из какого револьвера его ранили.

Нас окружили люди. Подняли Костю на руки. Понесли. Я пошел за ними.

Его увезли в больницу. Меня в машину не взяли...

Через час меня допрашивал следователь. Он сидел за столом управдома в его подвале.

- Ты знал, что у Аркадия Резчикова есть револьвер?

- Нет.

- За что они тебя топили?

- Пахан приказал.

- За что?

Я молчал.

- Бандит тяжело ранил твоего товарища, а ты молчишь, - сказал следователь.,- Ты что, не понимаешь, что этот Пахан бандит? Он же связан со взрослыми уголовниками. Ты знаешь, что мотоцикл, на котором вы все катались, краденый?

- Нет.

- Краденый... А револьвер, из которого он стрелял, - личное оружие старшины милиции. Преступники совершили на неги покушение на вашем пустыре и украли револьвер. А теперь, оказывается, это сделал Пахан или его взрослые дружки. Так за что он приказал тебя топить?

- Из-за одной девочки.

- Какой девочки?

- Нели Адамовой.

- А какое она к тебе имеет отношение?

- Никакого.

- А к Резчикову?

- Она ему нравится.

- А тебе?

- Тоже.

- Понятно, - сказал следователь. - Ну, ладно, иди. Только будь дома, можешь еще понадобиться.

Я вышел в коридор. На скамейке вдоль стены сидели все члены нашего "отряда". Они вскочили на ноги и окружили меня,

- Ты сказал ему, что мы не дрались с вами? - спросил Гусик.

Хорек и остальные испуганно ждали моего ответа. Я молчал. Тогда они заговорили все сразу, перебивая друг друга:

- Откуда мы знали, что у него револьвер?

- Мы не дрались! Он один с вами дрался.

- Нам что говорили, мы то и делали.

- Он нас тоже бил.

- Мы боялись Пахана.

Они пытались доказать мне, что ни в чем не виноваты. Один Леня сидел спокойно.

- Не бойтесь, - сказал я. - Ничего вам не будет... Дайте пройти...

У двери меня догнал Хорек. Он боялся больше всех.

- Элик, - сказал он, - ты сказал следователю, что я вместе с тобой помог Лене. Помнишь, ты приходил ко мне...

В больницу меня не пустили.

- Нельзя, мальчик, - сказала мне дежурная. - Потом придешь, когда полегче ему станет...

А через неделю его из больницы перевезли в военный госпиталь, а оттуда повезли в часть, к боевым друзьям. Я так и не увидел его больше.

29 августа

Сегодня за Костиными вещами приехала машина из части. Управдом открыл дверь, и усатый сержант, фотография которого висела у Кости на стене, собрал в вещмешок его пожитки и отнес в машину. Я хотел помочь сержанту, но он оттолкнул меня.

- Полвойны прошел человек, ни одной царапины не получил, а вы тут чуть не загубили его...

Он положил мешок на заднее сиденье, сел рядом с водителем, и машина, рванув с места, уехала.

Я пошел домой. Наверное, я шел очень медленно, потому что, когда услышал свое имя и обернулся, взрослых на пустыре уже не было, а за мной, растянувшись в цепочку, плелась вся наша бывшая компания...

Content

Ибрагимбеков Рустам
Забытый август