Футуристы

Первый журнал русских футуристов

№ 1-2

«Первый журнал русских футуристов»

выходит 6 раз в год книгами в 160–200 страниц с оригинальными рисунками. В журнале помещаются стихи, проза, статьи по вопросам искусства, полемика, библиография, хроника и пр.

В журнале принимают участие: Аксенов, Д. Болконский, Константин Большаков, В. Бурлюк, Давид Бурлюк, Н. Бурлюк, Д. Буян, Вагус, Васильева, Георгий Гаер, Egyx, Рюрик Ивнев, Вероника Иннова. Василий Каменский, А. Крученых, Н. Кульбин, Б. Лавренев, Ф. Леже, Б. Лившиц, К. Малевич, М. Митюшин, Владимир Маяковский, С. Платонов, Игорь Северянин. С. Третьяков, О. Трубчевский, В. Хлебников, Вадим Шершеневич, В. и Л. Шехтель, Г. Якулов, Эгерт, А. Экстер и др.

Редакционный комитет: К. Большаков (библиография, критика) Д. Бурлюк (живопись, литература), В. Каменский (проза), В, Маяковский (поэзия), В. Шершеневич (библиография, критика).

1. При непосредственной выписке со склада — пересылка на счет издательства.

2. На рукописях, доставляемых в редакцию, должны быть указаны фамилия автора (не псевдоним) и его адрес.

3. Не принятый рукописи размером больше печатного листа хранятся в течении 3 месяцев. На обратную пересылку и ответы прилагать марки.

4. Авторы, не принимающее редакционных поправок, предупреждают.

5. Сторонние объявления помещаются по соглашению.

6. Редакция и контора для личных объяснений открыта ежепонедельнично и ежечетвергно от 11-1 ч. дня.

Адрес конторы и редакции: Воздвиженка, Крестовоздвиженский, д. 2, кв 10.

Тел. 5-27-11.

Склад: Карбасников (Моховая). Москва.

Редактор: Василий Каменский.

Издатель: Давид Бурлюк.

Поэзия

Владимир Маяковский

Кофта фата

Я сошью себе черные штаны из бархата голоса моего

И желтую кофту из трех аршинов заката

По Невскому мира по лощеным полосам его

Профланирую шагом дон-жуана и фата

Пусть земля кричит, в покое обабившись

Ты зеленые весны идешь насиловать

Я брошу солнцу, нагло осклабившись

На глади асфальта мне

«ХААШО ГРАСИРОВАТЬ»

Не потому ли, что небо голубо,

А земля мне любовница в праздничной чистке

Я дарю вам стихи веселые как би-ба-бо

И острые и нужные, как зубочистки

Женщины любящие мое мясо и эта

Девушка, смотрящая на меня как на брата

Закидайте улыбками меня поэта

Я цветами нашью их мне на кофту фата

Послушайте

Послушайте!

Ведь если звезды зажигают

Значит это кому-нибудь нужно?

Значит кто-то хочет чтобы они были?

Значит кто-то называет эти плевочки жемчужиной?

И надрываясь в метелях полуденной пыли

Торопится на небо боится что опоздал

Плачет и целует жилистую руку

И просит чтоб обязательно была звезда

Клянется что не перенесет эту беззвездную муку

А после ходит тревожный и

Спокойный наружно

И говорит кому-то ведь теперь тебе ничего не страшно.

Да?

Послушайте!

Ведь если звезды зажигают

Значит это кому-нибудь нужно?

Значит это необходимо чтобы каждый вечер над крышами

загоралась хоть одна звезда!

Вадим Шершеневич

«Устал от электрических ванн витрин…»

Устал от электрических ванн витрин,

От городского граммофонного тембра.

Полосы шампанской радости и смуглый сплин

Чередуются, как кожа зебры.

Мысли невзрачные, как оставшиеся на лето

В столице женщины, в обтрепанных шляпах.

От земли, затянутой в корсет мостовой и асфальта,

Вскидывается потный, расслабляющий запах.

У вокзалов бегают паровозы, откидывая

Взъерошенные волосы со лба назад.

Утомленный вечерней интимностью хитрою,

На пляже по-детски отворяю глаза.

Копаюсь в памяти, как в песке после отлива, —

А в ушах топорщится городской храп;

Вспоминанье хватает за палец ревниво,

Как выкопанный нечаянно краб.

«Полусумрак вздрагивал. Фонари световыми топорами…»

Полусумрак вздрагивал. Фонари световыми топорами

Разрубали городскую тьму на улицы гулкие.

Как щепки, под неслышными ударами

Отлетали маленькие переулки.

Громоздились друг на друга стоэтажные вымыслы.

Город пролил крики, визги, гуловые брызги.

Вздыбились моторы и душу вынесли,

Пьяную от шума, как от стакана виски.

Электрические черти в черепе развесили

Веселые когда-то суеверия — теперь трупы;

И ко мне, забронированному позой Кесаря,

Подкрадывается город с кинжалом Брута.

Вьюга

Улицы декольтированный в снежном балете…

Забеременели огнями животы витрин,

А у меня из ушей выползают дети,

И с крыш слетают ноги балерин.

Все прошлое возвращается на бумеранге,

Дни в шеренге делают «на-караул»; ки —

вая спиной, надеваю мешковатый костюм на ноги

И шопотом бегаю в причесывающемся переулке.

Мне тоже хочется надеть необъятное

Пенснэ, что на вывеске через улицу тянет вздрог,

Оскалить свой пронзительный взгляд, но я

Флегматично кушаю снежный зевок.

А рекламные пошлости кажут сторожие

С этажей и пассажей, вдруг обезволясь;

Я кричу исключительно, и капают прохожие

Из подъездов на тротуарную скользь.

Так пойдемте же тикать расплюснутые морды

В шатучую манну и в завтрашнее «нельзя»,

И сыпать глаза за декольтэ циничного города,

Шальными руками по юбкам железным скользя!

«Когда завтра трамвай вышмыгнет, как громадная ящерица…»

Когда завтра трамвай вышмыгнет, как громадная ящерица,

Из-за пыльной зелени расшатавшихся бульварных длиннот,

И отрежет мне голову искуснее экономки,

Отрезающей кусок красномясой семги, —

Голова моя взглянет беззлобчивей сказочной падчерицы

И, зажмурясь, ринется в сугроб, как крот.

И в карсте скорой акушерской помощи

Мое сердце в огромный приемный покой отвезут.

Из глаз моих выпорхнут две канарейки,

На их место лягут две трехкопейки,

И венки окружат меня, словно овощи,

А сукровичный соус омоет самое вкусное из блюд.

Приходите тогда целовать отвращеньем и злобствуя!

Лейтесь из лейки любопытства толпы вонючих людей,

Шатайте зрачки над застылью бесстыдно!

Нюхайте сплетни — я буду ехидно

Скрестяруко лежать, втихомолку свой фокус двоя,

А в животе пробурчат остатки проглоченных идей.

О.М. Третьякову

Покой косолапый нелеп и громоздок.

Сквозь стекло читаю звезды лунного проспекта.

Телефон покрыл звонкой сыпью комнатный воздух.

Выбегаю и моим дыханьем жонглируют факты проспекта.

Пешеходя, перелистываю улицу и ужас,

А с соседнего тротуара, сквозь быстрь авто,

Наскакивает на меня, топорщась и неуклюжась,

Напыжившийся небоскреб в размалеванном афишном пальто.

Верю я артиллерия артерий и аллегориям и ариям.

С уличной палитры лезу

На голый зов

Митральезы голосов

И распрыгавшихся Красных Шапочек и языков. Я

Отчаянье и боли на тротуаре ем

Истекаю кровью

На трапеции эмоций и инерций,

Превращая финальную ноту в бравурное интермеццо.

«Бледнею, как истина на столбцах газеты…»

Бледнею, как истина на столбцах газеты,

А тоска обгрызает у души моей ногти.

На катафалке солнечного мотоциклета

Влетаю и шантаны умирать в рокоте.

У души искусанной кровавые заусенцы,

И тянет за больной лоскуток всякая…

Небо вытирает звездные крошки синим полотенцем,

И моторы взрываются, оглушительно квакая.

Прокусываю сердце свое собственное,

И толпа бесстыдно распахивает мой капот.

Бьюсь отчаянно, будто об стену, я

О хмурые перила чужих забот.

И каменные проборы расчесанных улиц

Под луною меняют брюнетную масть.

Наивно всовываю душу, как палец,

Судьбе громоздкой в ухмыльнувшуюся пасть.

«Так ползите ко мне по зигзагистым переулкам мозга…»

Так ползите ко мне по зигзагистым переулкам мозга,

Всверлите мне в сердце штопоры зрачков тугих и густых,

А я развешу мои слова, как рекламы, поразительно плоско

На верткие столбы интонаций простых.

Шлите в распечатанном рте поцелуи и бутерброды,

Пусть зазывит вернисаж запыленных глаз,

А я, хромой на канате, ударю канатом зевоты,

Как на арене пони, Вас.

Из Ваших поцелуев и из ласк протертых

Я в полоску сошью себе огромные штаны

И пойду кипятить в семиэтажных ретортах

Перекиси страсти и докуренные сны.

В голое небо всуну упреки,

Зацепив их за тучи, и, сломанный сам,

Переломаю моторам распухшие от водянки ноги.

И пусть по тротуару проскачет трам.

А город захрюкает из каменного стула.

Мне бросит плевки газовых фонарей,

И из подъездов заструятся на рельсы гула

Двугорбые женщины и писки детей.

И я, заложивший междометия наглости и крики

В ломбарде секунд и в пляшущей кладовой,

Выстираю надежды и взлохмаченные миги,

Глядя, как город подстриг мой вой

«Я не буду Вас компрометировать…»

Я не буду Вас компрометировать дешевыми объедками цветочными

А из уличных тротуаров сошью Вам платье,

Перетяну Вашу талью мостами прочными,

А эгретом будет труба на железном накате,

Электричеством вытку Вашу походку и улыбки,

Вверну в Ваши слова лампы в сто двадцать свечь,

А в глазах пусть наплещутся золотые рыбки,

И рекламы скользнут с провалившихся плеч.

А город в зимнем белом трико захохочет

И бросит вам в спину куски ресторанных меню.

И во рту моем закопошатся ломти непрожеванной ночи,

И я каракатицей по вашим губам просеменю.

А вы, нанизывая витрины на пальцы,

Обнаглевших трамваев двухэтажные звонки

Перецелуете, глядя, как валятся, валятся, валятся

Искренние минуты в наксероформленные зрачки.

И когда я, обезумевший. начну приниматься

К горящим грудям бульварных особняков,

Когда мертвое время с косым глазом китайца

Прожонглирует ножами башенных часов, —

Вы ничего не поймете, коллекционеры жира,

Статисты страсти, и шкатулки королевских душ

Хранящие прогнившую истину хромоногого мира,

А бравурный, бульварный, душный туш!

Так спрячьте-же запеленутые сердца в гардеробы,

Пронафталиньте Ваше хихиканье и увядший стон,

А я Вам брошу с крыш небоскреба

Наши зашнурованные привычки, как пару дохлых ворон.

«Кто-то на небе тарахтел звонком, и выскакивала…»

Кто-то на небе тарахтел звонком, и выскакивала

Звездная цифра… Вечер гонялся в голубом далеке

За днем рыжеватым, и за черный пиджак его

Ловила полночь, играя луной в бильбокэ.

Всё затушевалось, и стало хорошо потом.

Я пристально изучал хитрый крап

Дней неигранных, и над ресторанным шепотом

Город вздыбил изнуренный храп.

И совесть укорно твердила: Погибли с ним,

И Вы, и вскрывший письмо судьбы!

Галлюцинация! Раскаянье из сердца выплеснем

Прямо в морду земли, вставшей на дыбы

Сдернуть, скажите, сплин с кого?

Кому обещать гаерства, лекарства и царства?

Надев на ногу сапог полуострова Аппенинского,

Прошагаем к иррациональности Марса.

«Болтливые моторы пробормотали быстро…»

Болтливые моторы пробормотали быстро и на

Опущенную челюсть трамвая, прогрохотавшую по глянцу торца,

Попался шум несуразный, однобокий, неуклюже-выстроенный,

И вечер взглянул хитрее, чем глаз мертвеца.

Раскрывались, как раны, рамы и двери электро, и

Оттуда сочились гнойные массы изабелловых дам;

Разогревали душу газетными сенсациями некоторые,

А другие спрягали любовь по всем падежам и родам.

А когда город начал крениться на-бок и

Побежал по крышам обваливающихся домов,

Когда фонари сервировали газовые яблоки

Над компотом прокисших зевот и слов,

Когда я увлекся этим бешеным макао, сам

Подтасовывая факты крапленых колод, —

Над чавкающим, переживающим мгновения хаосом,

Вы возникли, проливая из сердца йод.

Константин Большаков

На улице

I

Панели любовно ветер вытер,

Скосив удивленные глаза.

Лебеди облаков из витрин кондитерской

В трепете, как однокрылая стрекоза.

И нас обоих рукой коромысла,

Смеясь, сравняли мясные весы,

И кто-то стрелки за циферблат выслал,

Ломал траурные палочки-часы.

Лебеди-облака в хмуром трепете

Шепотом кутались в тысячи поз

И вся улица смотрела, как Вы прицепите

К моим губам Ваши губы из роз.

II

Ах, остановите! Все валится,

В сердце рушится за небоскребом небоскреб.

Ах, уберите! Оригинальности

Розовую мордочку спрячьте в гробь.

Снега, как из влажной перины,

Запушили фонарную яркость…

Слушайте! Кажется! Вальс старинный

Сейчас прогуляется по Луна-Парку.

Ах остановите! Все валится,

И остатки расшатала тренога.

Я фонарным золотом и снегом залит сам,

И мои веки белыми пальцами снег перетрогал.

Ах, не много, не много, не много

Минут дайте выпить оригинальности,

Ведь мои веки белыми пальцами пальцами снег перетрогал,

И фонарным золотом и снегом залить сам.

Лунный тротуар

Плывут кровавые губы

Вечерним в небе заревом,

Дремлют фабричные трубы.

Сегодня на тротуаре Вам.

Целует месяц следы одиноко-ль?

Скользите растерянной улицей.

Луна улыбнулась в бинокль,

Сдергивая пелену лица.

Картавят в призрачной жути

Лунного черепа впадины.

В моем сердце, портмоне минут,

Незаметно все секунды украдены.

Рассвет

Дремлю за румяненным облаком,

Час, кинутый за заборы, упорно молчит.

Винные этикетки целуют лоб лаком,

Надевая прохожих на шпиль каланчи.

Стеклянные скаты рассветы вдребезги

Разбиты упорством винных столбов.

И от золота, и от пыли не видно в небе зги

Причесывающихся гранитно-лысых лбов.

Разбиваю гранаты любовной памяти

Красным соком заливаю двери торговых контор,

И ускользает, заранее занятый,

Лифт дня за башенной стрелки взор.

Осененочь

Ветер, небо опрокинуть тужась,

Исслюнявил мокрым поцелуем стекла.

Плащ дождя срывая, синий ужас

Рвет слепительно фонарь поблёклый,

Телеграфных проволок все скрипки

Об луну разбили пальцы ночи.

Фонари, на лифте роковом ошибки

Поднимая урну улицы, хохочут.

Медным шагом через колокольни,

Тяжеля, питы ступили годы,

Где, усталой дробью дан трамвай-невольник

Отбивая, вялые секунды отдал.

Осень годов

Иду сухой, как старинная алгебра,

В гостиной осени, как молочный плафон,

Блудливо солнце на палки бра,

Не электричащих, надевает сиянье, треща в немой телефон.

И осыпаются мысли усталого провода,

Задумчивым звоном целуют огни.

А моих волос бесценное серебро водой

Седой обливают хилые дни.

Хило прокашляли шаги ушедшего шума,

А я иду и иду в венке жестоких секунд.

Понимаете? Довольно видеть вечер в позе только негра-грума,

Слишком черного, чтоб было видно, как утаптывается земной грунт.

Потом времени исщупанный, может, еще не совсем достаточно,

Еще не совсем рассыпавшийся и последний.

Не кажусь ли вам старик-паяцем святочным,

Богоделкой, вяжущей на спицах бредни.

Я века лохмотьями солнечной задумчивости бережно

Укрывал моих любовниц в рассеянную тоску,

И вскисший воздух мне тогу из суеверий шил,

Едва прикрывающий наготу лоскут,

И, упорно споря и хлопая разбухшим глазом, нахально качается.

Доказывая: с кем знаком и незнаком,

А я отвечаю, что я только скромная чайница,

Скромная чайница с невинно-голубым ободком.

О ветре

Звезды задумчиво роздали в воздухе

Небрежные пальчики своих поцелуев,

И ночь, как женщина, кидая роз духи,

Улыбку запахивает шубой голубую.

Кидаются экипажи на сумрак неистово,

Как улыбка пристава, разбухла лупа,

Быстрою дрожью рук похоть выстроила

Чудовищный небоскреб без единого окна.

И, обрывая золотистые, свислые волосики

С голого черепа моей тоски,

Высоко и быстро пристальность подбросила,

Близорукости сметая распыленные куски.

Вышитый шелком и старательно свешенный,

Как блоха, скакал по городу ночной восторг,

И секунды добросовестным танцем повешенных,

Отвозя вышедших в тираж в морг.

А меня, заснувшего несколько пристально,

У беременного мглою переулка в утробе торопит сон

Досчитать выигрыш, пока фонари стальной

Ловушкой не захлопнули синего неба поклон.

Вино из сердца

Вином и сердцем брызните в сердце.

Вина и сердца прошу у Вас ли?

Вином из сердца, из сердца в сердце,

Где розы грёзности не погасли.

Вина и сердца просить смотреться

И уколоться в букете смеха

Веселым взором взорит сердце,

Велеть смотреться, смотреться смехом.

Вина и сердца, вино из сердца —

Из сердца грусти хрустящей смех.

Смотреть хотелось, вертеться сердцем.

Вином по каплям колоть Ваш смех.

Василий Каменский

Вызов

КАКоФоНИЮ ДУШи

МоТОрОВ симфонию

— ф р р р р р р р р р

это Я это Я

футур = Ст. ПЕСНЕБОЕЦ и

ПИЛОТ-АВИАТОр[1]

ВАСИЛИЙ КАМЕНСКИЙ

эЛаСтИчНыМ пРопеЛерОм

ВВИНТИЛ ОБЛАКА

киНув Т А М

за визит

ДряБлоЙ смерти КОКОТКЕ

из ЖалоСти сшитое

ТАнгОВое МаНтО и

ЧУЛКИ с

ПАнТАЛОНАМИ

Цыганка

ВОЛЯ-РАСТёГНУТА

СЕРДЦЕ — без ПОЯСА

МЫСЛИ — без ШАПКИ

в РАЗГУЛЬНОЙ душЕ

РАЗЛИЛИСЬ Б е Р е Г а

ДРОВ 2 охапки

РУЖЬЕ и ТопоР и

ОЛЕНьИ РОГА

шаТеР и КосТёР и

ОСТРА оСТРТОГА

ПЛЯШИ с бубенЦоМ и Колдуй

Я ОХОТНИК — тЫ на ЛовцА

заБлудилась ОвцА

п о ц е л у й

ПОДАри МНЕ дырявую шаль

ВОЗЬМИ моЮ шкуру МЕДВЕЖЬЮ

ПРИХОДИ еЩе НОЧЕВАТЬ

С ПЕСНЯМИ КОЧЕВАТЬ

ЖИзнЬ — ВОСКРЕСЕНИЕ

ГЛАЗА ТвОи — ГОЛОВНИ

ГУБЫ — ВишНи РАЗДАВЛЕНы

Груди ЗЕМЛЕтрЯСЕНИЕ

Странник Василий

фане МЛ

Я Странный странник

СТРАННЫХ СТРАН

Складу СТИХИ

в мешок крупчаточный

взвалю на горб

и с костылем

Пойду на богомолье

Зайду и к ВАМ

в имение

выпить КОфЕ выкурить сигару

Начаепьемся

Покатаемся па автомобиле

Заедем на аЭродром

на аэролане Я

опытный пилот

хотите я возьму вас лэди

пассажиркой

Полетим над городом вечерним

ровно в 6 часов

вздрогнут электрические фонари

О разве не волшебно

ощущать вихрь

К р а с о т Ы

Внизу зажгут Костры

это будет знак нам

кудА спланироватЬ

После полета

На авто в КафЭ

Оттуда в ЦирК

Потом ВАрьетЭ

А У Т Р О М

буду вновь серьезен

Складу Стихи

в мешок крупчаточный

взвалю на горб уйду на богомолье

ВЕрю

Когда-нибудь

в горах я встречу ДЕВУШКУ

с корзинкой спелОалых ягод

Ба-ку-ку

Згу везут в цистернах из бакУ

по безбрежью дымных дум

в лесу кует кУ-кУ-шка кУ

ВесеНний неФтьЮ пахнеТ шум

26 мест В автобусЕ рубинавом

рядом. оНа над дрожжаньем ОкнА

№ 147

качает шоССе

мимО дНИ

столбЫ тЕлЕгРаФнЫе С

БелымИ чашКами

ПРоВоЛоКА медных наДежД

4-го марта (К НЕй)

в гОлОве геОграфическАя картА

НапрасныХ пристанЕй

проеХали черкесы на РекУ

аУл в горАх

сердце мотора бьеТся

зГу везут в цистернах из БакУ

Я сплЮ

— ку — ку — —

я знаю гДе то у скитАний

слова взлетаний вейнО вскниУты

на плеЧи пеСен

ТИГРОВЫХ ШКУР

аЕромудростьЮ задвИнуты

и пУть взГоРёН

ТЕМИР-ХАН-ШУР

Давид Бурлюк

«Плати — покинем навсегда уюты сладострастья…»

ПЛАТИ — покинем НАВСЕГДА уюты сладострастья.

ПРОКИСШИЕ ОГНИ погаснут ряби век

Носители участья

Всем этим имя человек.

Пускай судьба лишь горькая издевка

Душа — кабак, а небо — рвань

ПОЭЗИЯ — ИСТРЕПАННАЯ ДЕВКА

а красота кощунственная дрянь.

«Зима цветок средь белых пристаней…»

ЗИМА цветок средь белых пристаней.

Роженица раскрывшая живот

Законное собрание огней

МОРОЗ КИНЖАЛ ПОМЕТ

Зима дрожит у привязи лиловой

ПОСЛУШНИК КРЫСА ПЕС

Озябшая ревущая коровой

И кочках удастирая нос

Она пучиной ободряет ноги

Угасший кашель сгорбленность могил

Теперь у всех пурга язвитель на пороге

ПРОДАЖНОСТЬ БРЕННОСТЬ ИЛ.

«Пещера слиплась темнота…»

Пещера слиплась темнота

Стилет пронзает внутренность ребенка

Скудель пуста

Ночей гребенка

Запляшут кони омертвелой глиной

Гора = ладони

(хироманта миной)

Ведь это Крым

Сделал меня сырым.

Бахчисарай. Сентябр. 23. 1913

«Ты нюхал облака потливую подмышку…»

Ты нюхал облака потливую подмышку

Мой старый ворон пес

Лилово скорбный нос

Гробовую завистливую крышку

Дела и дни и оболыценья

И вечный сумерек вопрос

Корсеты полосатых ос

Достойны вечного презренья

И скорбны тайны заповеди бренной

Разрушится как глиняный колосс

Затерян свалочный отброс

Своей улыбкою надменной.

«Серые дни…»

Серые дни

ОСЕННИЙ НАСОС

мы одни

Отпадает нос.

Серые дни

Листья = хром (желтая дешевая краска)

Мы одни

Я хром

Серые дни

Увядание крас

Мы одни

Вытекает глаз.

Осенние утешения.

Железнодорожные посвистывания

ПлатфоРма — гРядка блещущих огней

Осенний дождь цаРапает метлою

Лицо стены толпящихся людей

ДоРожному пРипавших АНАЛОЮ.

«Огни живут»?!! — уместны эти шутки

О полночь остРяков

ДыРявых толстяков

ПоРа отбРосить ветРа пРибаутки

и быть = ЗОЛОЮ.

(на звуке Р концентрировано ощущение жестокой суРовости:)

Д и Т — ощущение твердости, стойкости.

Паровоз и тендер

1

Паравозик как птичка

Свиснул и нет

Луна = ковычка +

возвышенный предмет

Паровоза одышка

Подъем и мост

Мокрая подмышка

Грохочущий хвост

2

Ребенок был мал

день и ночь плачь

Поэт убежал

Жизнь палач

В голове тесно

Чужих слов

Посторонняя невеста

Односторонний лов

Тронулись колеса.

«О локоны дорожных ожиданий…»

О локоны дорожных ожиданий

Букет огней + порхнувший паровоз

Среди ночных (не облетевших) лоз

Сугубой брани

О завитки и сумрака и мрака

Катящие причудливый вагон

Мимо окон

Блистающего лака

Россия бросилась вокруг поспешной кошкой

Расшитая рубах гармоники мотив

Одну равнину душу обратив

Смердящий плошкой.

России нет угла где не было б забвенья

Чувств чистоты опрятной быстроты

(когда снежинок вервые листы

Упасть умрут от наслажденья).

«Еду третий класс…»

Еду третий класс

Класс для отбросса

«ДВОРЯНСКИХ (!!) РАСС»

— Пустая привычка

«Все равны»

Свиснут

Птичка

Пустой страны.

«Поезд = стрела…»

Поезд = стрела

а город = лук

(час отбытия = упрочен)

Каждый жертвенник порочен

Фонарь = игла

а сердце = пук.

«Осений Ветер Вил сВои…»

Осений Ветер Вил сВои

тенета

Кружились облаКа вКруг затхлого Ростра

А небо кРысилось пРед бРенная гоБа

Бежали жалоБы за — Бота

Столпились все у жалкого обрыва:

Листы цветы и взгляды тонких дев

(Над Ними) расплелась ветров мохНатых грива

(По очереди) всех задев.

«О зацвети | не зацветает…»

О зацвети | не зацветает

Благоухай | одна лишь вонь

Откроет рот |  нет белых бронь

Старик старик | о лысая старуха

Последний крик | не ранит уха

О уходи | ты видишься мертвец

Пастух коросты | и овец

О уходи | я арендатор

Новорожденный | Vat  r

«Слова скакали как блохи…»

Слова скакали как БЛОХИ

В его мозгу

Они не были плохи

На юном лугу

У него душа поэта

Сказали о нем

Но у него нет лета

= Болен нутром

Слова чернели блохами

На белизне сознания

[Они были крохами =

ТВОЕГО ПРИЗНАНИЯ].

«Километрических скорбящия препоны…»

Километрических скорбящия препоны

Столбы и струны долгих скрипов

Когда метели шлейф непостоянно зыбок

И туч мохнатые дерут лицо попоны

Дитя рыдает сиплой колыбели

Отвар лучей и мерзостен и жидок

Катяся графы этих тонких ниток

Когда угрюмостью арендой сыты Ели

Кругом селений слабая икота

(Далекий звон) чей голос тонко липок

Блеснувши белизной заиндивевших штрипок

У голого БЕСЧЕСТИЯ КИОТА.

Остров Хортица

Запорожье

И прощаньем укоризной

Украшая свой досуг

За железною отчизной

Брежжет сокол-друг

КрАк могильны далей горы

Праведник пещер и трав

Исчезающие воды

Кистью — ниткой начертав

Засквози просветов далью

Засинев среди песков

Запорожскою пищалью

Утопают брюхо — ров

Стоном криком над обрывом

Юность (краска) далека

Смерть клеймит сердца нарывом

Продырявила бока

Не помогут ЭЛЕКСИРЫ

Скор приспешник и паук

Кошелька и нудной «лиры»

И раба поэта рук.

Зимний поезд

Склонений льдистых горнее начало

Тропа снегов = пути белил

Мороз = укусы = жало

И скотских напряженье жил

Шипенье пара

Лет далеких искр

уход угара

диск

Р.

Неудачное свидание

Я СИДЕЛ У ПЫЛЬНОЙ ТРОПЫ

Проходило мимо много лиц

И здоровых и больниц

И розы и борьбы

Я был одним из калек

(Мы все всегда уродцы)

Я простой человек

(Из долбящих колодцы > колодцы

(П.)

По торным остаткам житейской тропы

Примчался БОГАТСТВА автомобиль

Прыгали вкруг его рабы

Плевали на ковыль

Со своей кривоногой клюкой

Прошла лысина ум

МУДРОСТЬ одежде простой

Горшок косоглазых дум

Все проходили мимо

Зрячие и слепые

(Неси отчетливое имя

Оязанности на вые).

«Наконец весна, попахивая о-де-колоном…»

Наконец ВЕСНА, попахивая о-де-колоном

С васильками БУМАЖНЫХ ГЛАЗ

При каждом шаге с (поклоном!..)

(Услужливо!!!) распахивая газ,

ПРОСКАКАЛА (ветренница!!) мимо

Вослед за двугими…

Было неумолимо Ее имя.

Закатный пеший

Мускулатура туч напряжена вечерне

Скользящие у сих углов

Заботою фиалково дочерней

Перепелов

Глаза вечерних луж

Следили неустанно

Идущего к закату пешехода

Всеобщий муж v

Упрятавший обманно

Приманку рода

Мускулатура туч рассечена закатом

Над колкостью весеннею дорог

О подойди о будь мне другом братом

Луны воздевший первый тонкий рог.

Лето

Ленивой лани ласки лепестков

Любви лучей лука

Листок летит лиловый лягунов

Лазурь легка

Ломаются летуньи листокрылы

Лепечут ЛОПАРИ ЛАЗОРЕВЫЕ ЛУН

Лилейные лукавствуют леилы

Лепотствует ленивый лгун

Ливан лысейший летний ларь ломая

Литавры лозами лить лапы левизну

Лог лексикон лак люди лая

Любовь лавины = латы льну.

* * *

Л = нежность, ласка, плавность, лето, блеск, плеск и т. д.

«Ты как башня древнем парке…»

Ты как башня древнем парке

Под иглой дневной луны

Ты как нитка солнца Парки

Все слова низведены

Обольщая упоеньем

Мир открытостью влечет

Глубины соединенья

Видишь нечет видишь чет.

«Плаксивый железнодорожный пейзаж…»

Плаксивый железнодорожный пейзаж.

(иногда проходит поезд)

Насыпь изогнулась

Ихтиозавр

Лежащий в болоте

Забытых литавр

Ржавые травы

вонючие воды

неба прогнившего

своды

но гордо подъяты

красные симафоры!..

но злобно проклятый

лукавствали взоры

чахлыя встречи

изломаны плечи

Живая едва

Шелестит трава

Заржавелых литавр

Гниющий ихтиозавр

Железнодорожная насыпь

Бросить

на сыпь

А воздух гор = двухспальная кровать.

«Россия за окном как темная старушка…»

РОССИЯ за окном как темная старушка

О угольки загробных деревень

Рассыпанных (гусиная пастушка,

дымяще тлеющ пень)

САМУМ И ТЬМЫ и долгих грязных далей

ПЕЩЕРНАЯ и скотская и злая

Блестинками иконными эмалей

И сворой звезд проворных лая

А я как спирт неудаачный плод

На черном мирте = неба синий рот…

«Зима идет глубокие калоши…»

Зима идет глубокие калоши

И насморки и постоянный кашель

И нас отшельников будничные рогожи

Вытачивает грудь чахотки злобной шашель

Наград одни лишь гнусные остатки

Далеких роз смердеют мощи

А СЧАСТИЕ? — оно играет прятки

Осенних грубостей неумолимой роще.

«С … е вечерних … аров…»

С … е вечерних … аров

Под пальцами истерзанной волны

Все было тщетным мне сугубно даром…

А трепеты роженицы весны…

С … е вечерних облаков

Над тишиной определенных крыш

(Всех толстяков подпольный шиш)

А поезд КАК ДИТЯ вдруг приподнял рубаШку

И омоЧил (прибреЖность) = насыпь) куст

И ландыШ И волШы И сладостную каШку

И девуШку упавШую без Чувств.

Сантиментальная весна

Всюду лег прозрачный снег

На заборы на карнизы

На реки унылый брег

Пали ветреные ризы

Ночь придет умрет старик

У окна окаченея

Неутешная Лилея.

Участь

Портреты на стене =

Большие мухи

О мерзостной весне

Далекой слухи

Столы — где писаря

Ведут тюрьмы дневник

А бледная заря

Затоптанный родник

Окурки и следы

Заплеванных калош

И бурки и суды

Скандальный труп — дебош

Портреты на стене =

Раздавленные мухи

О жертве о весне

Непостоянны слухи.

Велимир Хлебников

Мудрость в силке

(Лесное утро)

Зеленая

Пеночка прынь! — пуыраб, пуыреб, — пуирен сэ, сэ, сэ!

Золотистая

Овсянка Кри ти-ти — ти-и-и

Дубровник Вьор, вьор, виру-сек, сек, сек!..

Вьюрок Тьорти-ед игреди!

Пеночка зеленая Принь, пуярен, ицырен, — пуирен сэ, сэ, сэ!

Черная

Славка беботеу-вевять!

Лесное божество в распушенных стеклянно

волнистых полосах

но знаю я, пока живу.

Что есть «уа» что есть «ау»

(Целует склоненного ребенка)

Птица отэу, отэу!..

Ворона Каа-а!

Гроб леунностей младых

Веко тяжкое упало

Смертич смерч снег жених

Я всю жизнь тебя искала

Сетич

Мелководы в дальних водах

Рыбных игр звенит струя

Манна манна даль свободы

Дети дети это я!..

1906 года

(Инструменты игры)

Зналь

Бежаль

Леталь

Цветаль

Писаль

Звучаль

Скучаль

Свисталь

Грохотня

Стучаль

Звенель

Сопель

Скрипель

Визжаль

Свирель

Выль

Гудель

Бряцаль

Лепетня

Дышаль

Свиристель

Верещаль

Пищаль

Распевня

Стональ

Любиль (лира)

Ревель

Урчаль

Ворчаль

Реунница

Скрипельница

Трескунки

Свистунки

Свиристок

Свиязка

оюнелых тучегонностей младых

невинь медокогласная сидела на кусте

Мужуния Мужуния

вдвоем ворожили на общем кусте

Что были — не знаю. Что еси — не хочу

Что будет — рыдаю! что будет — молчу

Женун и жеуль

Мы один в дреме лесной

Мы в друг друга влюблены

Не подруги не жены

Мы друг в друга любуны

Поженовники, Полюбовники

Не невесты Ни жены

Мы один в стране зеленой.

Бенедикт Лившиц

Киев

Поправ печерские шафраны,

Печально чертишь лоб врага

Сквозь аракчеевские раны

В оранжерейные снега,

Чтоб Михаил, а не Меркурий

Простил золотоносный рост,

Соперничающий в лазури

С востоками софийских звезд,

За золотые, залитые

Неверным солнцем первых лет

Сады, где выею Батыя

Охвачен университет.

Николай Бурлюк

«Ко мне вот-вот вдруг прикоснуться…»

Ко мне вот-вот вдруг прикоснуться,

Уж ветер волос шевелит,

И заклинанья раздаются

Под сводом безразличных плит.

Но я молю с кривой улыбкой

Твою изменчивую лень,

Что если бы, хотя ошибкой,

Ты на меня роняла тень

И если б твой любовник вялый,

Покорный медленным устам,

Прикрыл хотя частицей малой

Моих телес заметный гам.

Сереет сумрак подземелья,

Врагов звончее голоса,

И кроет от ночного зелья

Мой лоб кровавая роса.

«В глубоких снах…»

В глубоких снах.

Меня прельстила

Прозрачным взглядом синих льдов

И маленький цветок носила

Под говор медленных годов,

Теперь же я и сух и пылен

В гербариях полночных лиц

Твою тропу ищу бессилен

На улицах пустых столиц.

Ночная смерть

Из равнодушного досуга

Прохваченный студеным вихрем

Площадку скользкую вагона

Ногою судорожною мину,

И ветви встречные деревьев,

Взнеся оснеженные лица,

Низвергнутся в поляны гнева,

Как крылья пораженной птицы.

«Слегка проворные глаза…»

Слегка проворные глаза

Под равнодушными стенами

Ужели вы не указали

Тот путь простой к сторонним тучам,

Морозны окна и витрины

Вдоль расколовшейся толпы,

А взор принес живые крины

В насквозь прошедшие шипы.

«Я должен голос неизменный…»

Я должен голос неизменный

Из-за угла природы ждать,

Я должен средь людей искать

Того, кто носит знак немного сгорбленной камены.

Игорь-Северянин

Процвет Амазонии

Въезжает дамья кавалерия

Во двор дворца. Под алый звон

Выходит президент Валерия

На беломраморный балкон.

С лицом немым, с душою пахотной,

Кивая сдержанным полкам,

Передает накидок бархатный

Предупредительным рукам.

Под полонез Тома блистательный

Она садится на коня,

Командой строго-зажигательной

Все эскадроны съединя.

Сойдя олилиенной лестницей,

Она идет на правый фланг,

Где перед нею, пред известницей,

Уже безумится мустанг.

От адъютанта донесения

Приняв, зовет войска в поход:

Ах, наступают дни весенние

И надо же найти исход.

С тех пор, как все мужчины умерли —

Утеха женщины — война.

Мучительны весною сумерки,

Когда призывишь — и одна.

Но есть страна, mesdames, доверие,

Где жив один орангутанг,

«И он», воскликнула Валерия,

«Он будет наш! Вперед, мустанг!»

И увядавшая лавзония

Вновь заструила фимиам…

Так процветает амазония,

Вся состоящая из дам.

Владимир Маяковский

Еще я

Улица проваливалась как нос сифилитика.

Река сладострастия растекшееся в слюни.

Отбросив белье до последнего листика

Сады похабно развалились в июне.

Я вышел на площадь выжженный квартал

Одев на голову как рыжий парик

А людям страшно у меня изо рта

Шевелит ногами непрожеванный крик

Как трактир мне страшен ваш страшный суд

Меня одного сквозь горящие здания

Проститутки как… на руках понесут

И покажут… в свое оправдание

И… заплачет над моей книжкой

Не слова а судороги смешивая комом

И побежит по… с моими стихами под мышкой

И будет задыхаясь читать их своим знакомым.

Утро Петербурга

В ушах обрывки теплого бала

А с севера снега седей

Туман с кровожадным лицом каннибала

Жевал невкусных людей

Часы нависали как грубая брань

За 5-м навис 6-й.

А с крыш смотрела какая-то дрянь

Величественно как Лев Толстой.

Проза

Велимир Хлебников

Юноша Ямир

Юноша ЯМир.

Я клетка волоса или ума большого человека, которого имя Россия?

Разве я не горд этим?

Он дышит, этот человек, и смотрит, он шевелит своими костями, когда толпы мне подобных кричат долой или ура Старый Рим как муж наклонился над смутной темной женственностью севера и кинул свои семена в молодое женственное тело.

Разве я виноват что во мне костяк римлянина.

Побеждать, Завоевать, владеть и подчиняться — вот завет моей старой крови.

Простая повесть

Небозобый гуллит, воркует голубь.

У дальних качелей, как вечер, морщиниться, струиться платье.

Даокий проходит по полю у тополя юноша.

Ноги, как дни и ночь суток, меняют свое положение.

Вечер вспыхнул; без ночи возникли утра поднятых рук. Его ресницы — как время зимы, из которой вынуты все дни, и остались одни длинные ночи — черные.

Остались шелковые дремлющие ночи.

Ожиданиевласа, одетая в вечернее, девушка.

И желаннегривые комони бродят по полю, срывают одинокие цветы.

Неделей туго завитая коса девушки — дни недели.

Рука согнута, как жизнь свадьбой, в руке — цветок.

Никнет, грузнет струистый вечер. Не надо ничего, кроме цветка — сон-травы. Крыльями птиц разметались части платья даокого юноши.

Он рассветогруден. Его кафтан, как время, и пуговицы, как ясные дни осени.

В руке ник платок-забвение.

Зачем, как воины, обступили-прикрыли рассвет умирающий вороны?

Впрочем, горнишня принесла настойчиво зовущей г-же морель.

Коллективный псевдоним

АААА

Хочу я

Долирь. Небини скинули, глянь, черносиние тайилища и в плясьменах под дуду высотовую смехунно дерзача свершают красотинный ход до зари. Утриня с восковатыми устами улыбенеет, не каменно и властно простирает над землей вселенновую руку. Зоричи-небичи, благословежиизоричи — сыпятся с неба милебой неба с соннеющей землей — небовые красно-багряные цветы-жардечь. О, небатая тонеба меня в нея! Небак, миреющий взором и златоволначь волосежом, стройнивец плечами и прямивец станом берет днерокотную свирель. Утрочь сквозь волны белизн и чернизн правит челн. Повсюду утрири. Утро.

Я. Милеба небского могоча и небеской силебы с земнатой хилебой не предвещает мне добротеющих зело дел. Зловый дождь, дождь зла, вижу, ожидает меня. Имея ум гибкий как у божества, так как лишь точка божества я, как и все живое, я нашел бы выход достойный и точный в удаче.

Ручьиня. Ощупывающий меня взором! Видун будь, надменник, этих глаз: некогда были громадны как мир, будучи прошлым и будущим вселенной, и вселенничами были детские взоричи, будучи памятью у одного и надеждой у другого. И все были божичами. А ныне я меньше стрекозы и лишь рыбаки пугаются моего тощего тела.

Мстить, мстить! О мстенеющий замысел! Самоубийствоватые крылья слепи из дней прожитых, и путиной небеснатой и чистой, желомец навинь и жалимец всех, лети, лети! И, подобно щиту останавливая в себе и мешкотствуя полету вселенничей омигеней бессрочно, новый вид бессрочия, брызга бессмертных хлябей и делай то, что тебе подскажен, нужда. Самотствуя, но инотствуя, станешь путиной где безумствуют косяки страстеногиз кобылиц, но неся службе иной можбе будешь волен пасть в пасть земных долин.

Всесущиня. Можебная страна велика, и кто узнал рубежи?

Николай Бурлюк

Доктор

Начало июня это — начало вашей старости, старости под пером заката. Вода реки желтеет и шевелится. Ветер заносит дым парохода вперед и берега запачканы зеленой краской верб и осокорей. Пейзаж слишком ветреный и шероховатый.

Под вашей желтой, кожаной, докторской шляпой слишком много задора и отчаяния, и на рубке перекошенные евреи сунутся мимо вас, и внизу близ кают, на мешках со шпагатом, торчат покрученные пальцы ног, точно концы старых канатов. Коммерсанты вычисляют доходы и расходы непроданных мест, а мы с вами слушаем вещий намек на задумчивый взор слишком одинокого мечтателя.

Должно быть вы мне рассказали так:

Я сейчас шла на рубку. Подошла к юту с одной стороны — спят, вытянувшись во весь рост, четверо — никак нельзя пройти, как раз у лестницы… А с другой стороны сидят парни и играют в карты. Я обошла кругом и говорю: «пропустите!» —

Тогда один — «Вы бы, барышня, с той стороны»

— «Да там спят!» — «Ну, так чтож, что спят!?»

— «Да мне будить жалко!» — Другой даже переспросил: «Как жалко?».

Ну, все-таки пропустили.

Я не гадаю с хлебным шариком, но это, ей-Богу, что-то значит. Дайте подумаю. Да! Вот как: — Вы видите рыбака в лодке. — Ветер качает пловца, и в ударах волн и в упорстве машины звучит сумеречный стих:

«Я берег покидал туманный Альбиона,

Казалось он во тьме свинцовой утопал.

За кораблем вилася гальциона,

И тихий глас ее пловцов уведомлял…»

Мы с вами уходим и на пароходе, и в печали, и на воде…

И я, и вы чересчур любим спящих.

Теория и полемика

Виктор Хлебников

Разговор Олега и Казимира

Олег. Кроме случаев уродства, рука имеет пять пальцев. Не следует ли отсюда, что и самовитое слово должно иметь пять лучей своего звукового строения гривы коня Пржевальского?

Казимир. Возьми и посмотри.

Олег. Вот «Пощечина общественному вкусу» (стр.8). «Крылышку я золотописьмом тончайших жил, кузнечик в кузов пуза уложил прибрежных много трав и вер. Цинь пинь тарарахнул зинзивер — о лебедиво — о озари». Устанавливаю, что в них от точки до точки 5 к, 5 р, 5 л, 5 у. Это закон свободно текущей самовитой речи. «Шопот, ропот, неги стон» (стр. 52) построено на 5 о. «Мы, не умирающие, смотрим на вас, умирающих» построено на 5 м (стр. 31). Есть много других примеров. Итак, самовитое слово имеет пяти-лучевое строение и звук располагается между точками, на остове мысли, пятью осами, точно рука и морские звезды (некоторым).

Казимир. Вообще слово лицо с низко надвинутой шляпой. Мыслимое в нем предшествует словесному, слышимому. Отсюда «Бэотия, Италия, Таврида, Волынь» тени, брошенные «землей волов» на звук.

Олег. Важно отметить, что судьба звуков на протяжении слова не одинакова и что начальный звук имеет особую природу, отличную от природы своих спутников. Примеры упорства этого звука при перемене остальных: Англия и Альбион, Иберия и Испания. Ш и г упорно стоят в начале имен многих немецких мыслителей: Шиллер, Шопенгауэр, Шлегель, Гете, Гейне, Гейзе, Гегель, Гауптмат. В России начиняется с Б мятеж ради мятежа. Иногда правящий род и страна начинаются с общего начального звука: Германия, Гогенцоллерны, Габсбург, Русь, Рюриковичи. Двойственность, раздел древнего мира на г и р (Греция и Рим), в новом веке имеет русских и германцев (немцев). Здесь г и р древнее, чем страны. Это не есть игра случая. «Рок» имеет двойное значение судьбы и языка. Первый звук в отличие от других есть проволока, русло токов судьбы.

Казимир. И имеет трубчатое строение и им слух пользуется, чтобы услышать будущее в неясных говорах.

Олег. Да, он есть как-бы позвоночный столб слова. Рассудочный свод языка древнее словесного и не изменяется, когда изменяется язык, повторяясь в позднейших оборотах. Так, «теплый» и сейчас имеет бранный смысл («теплые люди»), а «свет, светик — ласковый, приветливый» («светик ясный»). Между тем это старинное противопоставление грешного начала, от слова греть и святого — от свет, светить. Древнему разуму просвечивались сквозь нравственные порядки вещественные силы.

Казимир. Как прекрасен был Винтанюк и его отзыв о завоевателе: «человек здоровый, лицо сухое, а пузо не малое».

Олег. О, он неувядающий учитель слога, образчик красноречий, столетий судья. Это приговор ста лет. Романченко учитель замысла. Я вижу бурное черное, гребень молний и одинокого пловца. Смотри, как «р», точно край облака, освещенный судьбой, сопутствует одной паре народов от колыбели до современности, а «г» — другой. Итак, природа первого звука иная, чем остальных. «А» упорно стоит в начале названий материков — Азия, Африка, Америка, Австралия, хотя названия относятся к разным языкам. Может быть, помимо современности, в этих словах воскресает слог «А» праязыка, означавший сушу.

Николай Бурлюк

Поэтические начала

«Так на холсте каких-то соответствий,

Вне протяжения жило Лицо»

В. Хлебников

Предпосылкой нашего отношения к слову, как к живому организму, является положение, что поэтическое слово чувственно. Оно соответственно меняет свои качества в зависимости от того — написано ли оно, или напечатано, или мыслится. Оно воздействует на все наши чувства. Ранее, когда мы говорили «дерево», мы должны были этим логическим обобщением возбудить воспоминание о каком-нибудь определенном дереве и тогда прочувствовано уже воспоминание. Теперь — путь созерцания эстетических ценностей.

В связи со сказанным, слово лишь настолько имеет значения для передачи предмета, насколько представляет хотя бы часть его качеств. В противном случае оно является лишь словесной массой и служит поэту вне значения своего смысла. Мы можем отказаться от слова, как жизнедеятеля, и тогда им воспользоваться, как мифотворцем.

Прежде всего, нужно различать авторский почерк, почерк переписчика и печатные шрифты. Иные слова никогда нельзя печатать, т. к. для них нужен почерк автора. В последнее время это отчасти поняли, напр., стали фамилию автора передавать в его почерке.

Понятно, какую громадную ценность для истинного любителя являются автографы сочинений. «Литературная компания» выпустила писаные от руки книги. О роли шрифта я не стану говорить, т. к. это для всех очевидно.

Громадное значение имеет расположение написанного на бумажном поле. Это прекрасно понимали такие утонченные Александрийцы, как Аполлон Родосский и Каллимах, располагавшие написанное в вне лир, ваз, мечей и т. п.

Теперь о виньетке. Вы все помните Дюреровекую «Меланхолию», где не знаешь конца надписи и начала гравюры. Еще более показателен Гогене. — «Suyez amoureuses vous seres heureuses», «Soyez mysterieuse» и т. д. Это элизиум вокабуле, где буквенные завитки оплакивают свое прошлое… Моей мечтой было всегда, если б кто-нибудь изучил графическую жизнь письмен, этот «голос со дна могилы» увлечения метафизикой. Сколько знаков нотных, математических, картографических и проч. в пыли библиотек. Я понимаю кубистов, когда они в свои картины вводят цифры, но не понимаю поэтов, чуждых эстетической жизни всех этих ∫, ∞, +, §, ×, o+, +o, √, =, >, ∧ и т. д. и т. д.

Раньше более понимали жизнь письмен, откуда же не чувствуемое теперь нами различие между большими и малыми буквами, особенно в немецком. Возьмите рукописные книги XIV–XV веков, с какой любовью там наравне се миниатюрами украшается и усиляется буква, а наши церковные книги — даже XVIII ст. Здесь я должен указать на светлую жизнь Федорова, московского ученого, (недавно умершего). Он в тяжелую эпоху символизма и декадентства тщетно указывал на роль в эстетике письмен.

Соотношение между цветом и буквой не всегда понималось, как окрашивание. В иероглифах цвет быль так же насущен, как и графическая сторона, т. е. знак был цветное пятно. Если вы помните, Эгейское море обязано черному флагу, а наши моряки до сих пор во власти цветного флага. При переходе от вещевого (письма) через символическое к звуковому письму мы утеряли скелет языка и пришли к словесному рахитизму. Только глубокий вкус спас наших переписчиков и маляров при окрашивании заглавных букв и надписей па вывесках. Часто только варварство может спасти искусство.

Уже в 70-х гг. во Франции Jean-Arthur Rimbaud написал свое Voyelles, где пророчески говорит:

A noir, E blanc, I rouge, U vert, О bleu, voyelles

Je dirai quckjue jour vos naissances Lalentes.

Запах и слово. Я молод и не имею коллекции надушенных женских пнсем, но вы, стареющие эротоманы, можете поверить аромату. Надушенное письмо женщины говорит больше в ее пользу. чем ваш пахнущий сигарой фрак. Кажется японцы и китайцы душат книги, т. ч. книга обладает своим языком благовония. Когда я еще быль херсонским гимназистом, для меня являлось большим удовольствием ходить но старому Екатерининских времен кладбищу и читать надгробные надписи, звучавшие различно на камне или на меди.

«. . . . . . . . . . Корсаков

он строил город сей и осаждал Очаков».

Стремясь передать третье измерение букве, мы не чужды ее скульптуры.

Возможно ли словотворчество и в каком размере? Где искать критерия красоты нового слова? Создание слова должно идти от корня или случайно?

Теоретически отвечая на первый вопрос, скажу, что возможно до бесконечности. На практике, конечно, немного иначе: слово связано с жизнью мифа и только миф создатель живого слова. В связи с этим выясняется второй ответ — критерий красоты слова — миф. Как пример истинного словотворчества, я укажу «Мирязь» Хлебникова, словомиф, напечатанный в недавно вышедшей «Пощечине общественному вкусу». Я не буду распространяться о взаимоотношении между мифом и словом. Корневое слово имеет меньше будущего чем случайное. Чересчур все прекрасное случайно (см. философия случая). Различна судьба двух детищ случая: рифма в почете, конечно, заслуженном, оговорка же, lapsus linguae, — этот кентавр поэзии — в загоне.

Меня спрашивают, — национальна ли поэзия? — Я скажу, что все арапы черны, но не все торгуют сажей, — и потом еще — страусы прячутся под кустами (Strauch). Да Путь искусства через национализацию к космополитизму.

Я еще раз должен напомнить, что истинная поэзия не имеет никакого отношения к правописанию и хорошему слогу, — этому украшению письмовников, аполлонов, нив и прочих общеобразовательных «органов».

Ваш язык для торговли и семейных занятий.

Николай Бурлюк при участии Давида Бурлюка.

Supplementum к поэтическому контрапункту

Мы немы для многих чувств, мы переросли корсеты Петровской азбуки. Поэтому я заканчиваю свое краткое обозрение задач нового искусства призывом к созданию новой азбуки, для новых звуков. Многие идеи могут быть переданы лишь идеографическим письмом.

Многие слова оживут в новых очертаниях. В то время, как ряд звуковых впечатлений создал нотное письмо, в то время, как научные дисциплины полнятся новыми терминами и знаками, мы в поэтическом языке жмемся и боимся нарушить школьное правописание. Искусство ошибки также оттеняет созидаемое, как и академический язык.

Если мы изжили старое искусство, если для не всех стало ясно, что это — слово, но не речь, то это вина педантизма и кастрации духа творивших его. Нужно помнить, что для нашего времени и для нашей души необходим другой подход к словесному искусству, к приемам выразительности. Наша же азбука, наш поэтический лексикон, наши фразеология создались исторически, но не по законам внутренней необходимости. Словесная жизнь тождественна естественной, в ней также царят положения вроде Дарвиновских и де-Фризовских. Словесные организмы борются за существование, живут, размножаются, умирают. До сих пор филология была любовью к анекдоту, к истории быта и философии, но не к слову. Напрасны призывы Шахметова, Будуэна де-Куртене и немн. др. к истинному пониманию ее задач. Школьная схема делает свое, и для 9/10 филологов язык — не живой, изменчивый организм, а механизм, в словарях и учебных пособиях. Я вполне понимаю А. Франса, когда он восстает против преподавания грамматики и теории словесности, ибо даже во Франции до сих пор не создано правильного пути в понимании жизни языка.

Резюмируя вышесказанное, мы придем к определению: слово и буква (звучащая) — лишь случайные категории общего неделимого.

Вадим Шершеневич

Футуропитающиеся

А Чуковский говорит: разнесу!

— То есть, позвольте: что разнесу?

— Все!

— То есть как это: все?

— Да так!

Ужасно какой беспардонный. Это не то, что Айхенвальд. Тот такой субтильный, тонконогий, все расшаркивается, да все по-французски, а этот — в сапожищах, стоеросовый, и не говорит, а словно буркает:

«Маяковский иллюзионист, визионер, импрессионист, чужой футуризму совершенно. Хорош урбанист, певец города, если город для него палачество! Это кликуша, неврастеник, горластый!»

«Игорь-Северянин и все эгофутуристы — романтики: для них какой-нибудь локончик или мизинчик, кружевце, шуршащая юбочка — есть магия, сердцебиение, трепет, слюнявятся они в своих поэзах. Они очень милые писатели, но где же здесь, ради Бога, футуризм?»

«Крученых — почешет спину об забор, этакий, ей-Богу, свинофил. Только Россия рождает таких коричнево-скучных людей — под стать своим заборам. Беспросветная, мелкая и темная фигура, нечто вроде холерного вибриона».

«Гнедов — личность хмурая и безнадежная».

«Бен. Лившиц — эстет, тайный парнасец. Он не футурист, а его пощечина — не пощечина, а бром».

А то просто «икнет, рыкнет, да и бухнет»: Вершковые новаторы, скачущие за завтрашней секундой!

Ах, как все пышно у Чуковского! Ах, как все убийственно-остроумно! Не критик, а какой-то беспроигрышный пулемет! Кто появится в литературе — бац камнем и наповал. Это все равно, что прежде попал в Вербицкую, а потом с той же грацией швыряет в футуристов! Ему самое важное разбить скрижаль. Если кто-нибудь спросит Чуковского:

— Как вы проводите день?

Он ответит: Завтракаю, обедаю, а от трех до пяти разбиваю скрижали!

— Зачем? Верите?

— Да, нет, а так, чтобы не скрижалились, глаза не мозолили! На что мне вера?

Уж коли во что верю, так это в гениальность Репина! Он большой и меня заслонит. А о футуристах надо, модно!

Итак, Чуковский доказал, как 2 х 2 = 4, что все футуристы — не футуристы; все они — притворщики. Так только зря все назвались футуристами и пищат:

Мы все футуры понемногу

Чему-нибудь и как-нибудь.

А Чуковский, как кондуктор литературного трамвая, той же рукой, которая вымазана в вербицкопинкертонокинематографе, отстранит всех и гаркнет, посматривая на свое имя, как на полицейского,

— Местов нет!

Именно «местов», потому что критики ничего не умеют склонять, кроме своей головы перед авторитетами.

— Местов нет!

Да еще прибавит:

— Фриче, Фриче, бесенята!

Этакий, право, старший помощник младшего писаря из Крыжополя! Стоит с избирательным списком и сортирует: Правов не имеете! И правов ни у кого не оказывается. Как это до сих пор не переделали поговорки: пройти сквозь огонь и воду и Корнея Чуковского.

Футуристов нет, все самозванцы! Футуристов с испуга выдумали, чтобы устрашать. Стал плохо писать Блок, Сологуб и др., а им и говорят:

— Коли ты не будешь писать как следует, я буку позову.

А так как бука давно отнесен в ломбард российского символизма, где, как известно, непорядки и закладов и за деньги обратно не получишь, придумали:

— Коли ты не будешь писать, как надо, я футуриста позову.

И все для острастки купили по Маринетти, что-то среднее между зверем и автомобилем, держит этого Маринеттобиля в клетке, что зовется «заграницей», и грозятся: Смотри, мол, пиши, как следует, а то Маринетти выпущу; наши русские еще Маринеттяне, а я взыправь позову самого размаринеттейшего! А как девочка уж очень перепугалась, Чуковский успокоил: ты не бойся, тот «далеко, он не услышит», а наши — хочешь шепну по секрету — игрушечные, фальшивые.

Итак, футуристов нет и не было. Их выдумали со скуки критики коричнево-скучные, под стать нашим осинам. И в самом деле, с чего бы у нас появиться футуристам? Футуристы указывают на культурность страны, а какая уж в России культурность, когда у нас существуют Чуковский и «Русские Ведомости»? Все, что у нас есть футуристического, так это программа футуристов.

Футуризм? Что такое футуризм? Ах, старый вопрос, настолько старый, что об этом даже Яблоновский не пишет. Да ведь теперь даже в кафешантанах с эстрады кокотки, декольтированные по Баксту, распевают:

Футуризм! Что такое?

Что такое футуризм?

на мотив:

Любовь! Чти такое?

Что такое любовь?

И вот, имитируя шансонеток, критики тоже декольтируются по невежеству и поют: Футуризм! Что такое? — А за ними, подвирая, тянет и весь хор акмеистов и подсимволят.

Футуризм, по их мнению, это гимн машинам, авто, биржам, аэро, жизни, взорванной моторами. Футуризм в жизни — это скандальчик.

Ах, как хочется Чуковскому скандальчика! Миленькие, тянет он, ну хоть еще один: маленький хоть, но скандальчик!

Правда, это не ново! Прежде купцы били зеркала, а подлипалы гоготали: А ну-ка, Тит Титыч, еще раз! Больно здорово у вас это выходит! — Нынче Чуковский подуськивает: футур Футурыч! А еще раз! А я в «Русском Слове» напишу сначала просьбу о скандале, а потом о самом скандале — и за все получу денежки.

Футуризм — это выдумка, но, надо отдать справедливость гг. критикам, они эту выдумку выдоили недурно. Читают лекции, пишут статьи, получают деньги.

Фриче — об истинном футуризме, Неведомский — об истинном футуризме, Осоргин — об истинном футуризме, Чуковский — об истинном футуризме.

Что ни критик, то истинный футуризм, не не простой, а истинный. Степень его истинности зависит от того, на какой сбор рассчитывает лектор: нельзя же на 250 р. изложить самый переистинный, за истину деньги особо. 606 истинных футуризмов! И на каждом истинном футуризме аншлаг: все билеты проданы. И о каждом истинном футуризме анонс: только у меня свежий, у меня поистиннее! У Петра Ивановича футуризм с присвистом! Все не футуристы, футуризма нет, но футуризм нечто вроде Государственной ренты, но только не 4%, а 100%. Я, право, глазам не поверил, когда прочел у Осоргина: Смерть футуризма. Ахнул: Батюшки, да что же они теперь делать будут, неужели по миру пойдут, как ухудшится средний уровень нищих! Но потом понял, что это так только, для блезиру! Завтра воскреснет новый истинный футуризм какого-нибудь Кошкодавленкова! Прямо какое-то засилие футуризмами, да еще истинными! Будущий Брокгауз на букву Ф напечатает: Том 125. От «Футуризм истинный по Неведомскому до футуризм истинный по Осоргину», Т. 126. От «футуризм истинный по Фриче до Футуризм истинный по Чуковскому».

Я полагаю, что во всех объявлениях о лекциях, в подзаголовках статей из раза в раз повторяется опечатка: Не истинный футуризм, а прибыльный футуризм. Дешево и сердито. Места от 30 коп. Лекция повторена не будет!

По всей России какая-то кинемофильма: Бег критиков за футуризмом. Как прежде была: Бег тещ за женихом. И теперь с участием Глупышкина, да не одного, а серии Глупышкиных. Смотрите все: электрореклама — футуризм — средство против материального бессилия. Чудесный пояс. Нет больше бедных. Критикам скидка. Высылается за три семикопеечных марки.

Но, ради Бога, что это такое:

«Истинный футуризм достигнет своего расцвета, когда он поставит на своем знамени идеалы рабочих масс».

«Демократия — только в ней наш удел, наш истинно футуристический быт».

«Конечно, футуризм первого истинного футуриста — Уолта Уитмена — возник в сутолоке демократических масс».

И все испугались. Не испугались только полтора гимназиста. Они вспомнили, что и они были прежде глупые. Бегали в приготовительном классе и кричали: да здравствует свобода! А когда их спрашивали, что такое конституция, они отвечали: ну, конечно, знаем, знаем, это жена Константина. Потом в пятом классе завели журнал и писали рассказы про голодающего мужика и стишки, где особенным шиком почиталось срифмовать: на бой — с кровавой тьмой! Но теперь они уже поумнели и поняли, что быть демократом нужно умеючи, что нужен талант для того, чтобы быть демократом. А главное поняли, что говорить о демократичности в искусстве ничуть не умнее, чем требовать демократических выводов от четырехугольника, и что искусству выставить на своем знамени идеалы рабочих масс также немыслимо, как треугольнику придать квадратную форму. Поняли, что нельзя требовать от думского оратора, чтобы он излагал в хороших стихах свой проект обложения фоксов в Средней Азии, а от поэта, чтобы он в стихи вставлял идеалы рабочих масс, как это делал Скиталец или Тан.

Кстати, я не удивлюсь, что все истиннофутуропитающиеся позабыли первый лозунг русских футуристов «о свободном слове прежде всего». Они не поняли его, решили, что свободным словом может быть только новое, бессмысленное слово, не поняли и решили на всякий случай вообще отвергнуть всех футуристов, а самим подменить футуризм суррогатом, настойкой на Эрфуртской программе.

Кстати, Чуковский такой пристальный критик, пишет уже давно, а до сих пор не заметил, что невежественные наборщики все время коверкают его фамилию и набирают — Чуковский. Это явное издевательство над человеком! Мне искренно жалко Чуковского, и я прошу всех наборщиков запомнить раз навсегда, что в слове Чуковский есть намек на индивидуальность, а настоящая его фамилия, конечно, Чуковских. Чуковских — это что-то собирательное, вроде того, как лес, состоящий из деревьев, ну, что ли, или дубов, или из осин.

Впрочем, пусть критики еще пару месяцев поживятся на счет футуризма. Ведь каждому ясно, что не будь сейчас футуризма, критики бы перемерли с голоду. Ведь о Кузмине и Гумилеве больше пяти строк никак не напишешь, а на пять строк в месяц не проживешь. Ясно, что критики на содержании у футуризма; и футуризм дает им немало на мелкие расходы. А что, если футуризм поймет, что за свои деньги он и не таких на содержание может взять!

Георгий Гаер

Утопия

Теперь стало модным «замалчивать». Куда бы Вы ни пошли, слышите три таинственных, три модных, самых модных слова: танго, футуризм, замалчивать. Все дамы полусвета наперебой тангируют, все поэты наперебой хотят стать «самыми футуристами», все газеты наперебой предлагают замалчивать. Особенно модно — замалчивать футуризм.

Признаемся, что мы слегка удивились, услыхав о предложении со страниц «Русских Ведомостей». Нам казалось, что именно эта газета всегда протестовала против замалчивания жизненных фактов. Мы готовы были упрекнуть газету в нелогичности, потону что, при всем уважении к ее профессорскому составу, мы не признаем за ней право создавать новую логику. Для такого создания надо, прежде всего, обладать некоторым талантом.

Вслед за «Русскими Ведомостями» и «Русское Слово» предложило не писать о футуризме. Замалчивать футуристов. Футуристы увидят, что о них не пишут, и перестанут кривляться и гаерничать.

Потом еще какая-то газетка предложила «замалчивать» и пошло, и пошло.

Одна типография, желая заслужить бессмертие (т. е., попасть на страницы «Русск. Богатства»), предлагала вообще сломать в своих шрифтах букву «Ф», чтобы окончательно соблазна не было; однако, кто-то объяснил, что сотрудники могут написать «футуризм» через «Ѳ». так как нельзя же в самом деле требовать от сотрудников ежедневной (кроме дней послепраздничных) прессы, чтобы она помнила грамматику. пройденную еще в городском училище и проданную букинисту.

Нашелся целый кадр рецензентов. Она приходили в редакцию и говорили: «Дайте мне работу. Я о футуризме и пе заикнусь. Мне еще папенька запретил. У меня и в публикациях так сказано: Ищу места одного рецензента, без футуризма. Умею готовить по Брокгаузу. Личные рекомендация Греча, Булгарина, Измайлова, Игнатова, Рогачевского».

Получив работу эти рецензенты писали о Бунине, о пьянстве, о Бальмонте, о вреде путешествий для творческой деятельности. Излюбленной темой было: Еще несколько слов о нарыве в глазу кита, жившего в 17-ом столетии около берегов Гренландии.

Правда, некоторые порывались все же написать о чем-нибудь поновее, но их немедленно дисквалифицировали за ренегатство либерализму. К тому же им говорили, что на новых темах легко ошибиться. Приводили в пример Игнатова, Человек почтенный, внесен в 45 томе «Продолжения перечня ненужных людей», а написал об одном акмеисте: в его стихах есть неприятная реальность, и все стали упрекать, что критик «Рус. Вед.» не знает разницы между реальностью и реализмом. Впрочем, «Рус. Вед.» вообще привыкли к недоразумениям. Напишет кто-нибудь: Футуристы-футболист, — а читатель сразу упрекает газету в бульварном остроумии и недоумевает: как это статья Бурнакина из «Нов. Врем» попала в «Рус. Вед.». Посмотрит подпись: Козловский — и сердится: До чего доводит англомания: теперь не знаешь как читать: пишется — Козловский, а выговаривается — Бурнакин.

Одним словом, газеты начали замалчивать футуризм. Да еще как замалчивать, артистически замалчивать. На первой странице каждого № заглавным курсивом: Мы о футуристах принципиально не пишем. Мы действительные члены Всероссийской Трудовой Кооперации Замалчивания Футуризма в Периодической Печати.

Словом, совсем перестали упоминать о футуристах.

Ну, и футуристы увидали, что их дело плохо. Подумали, а думать они умели, так как в никаком родстве с Яблоковским не состояли, и слово «Корней» не в пример Яблоковскому, через ять писали, подумали и перестали писать. Охота нам была, говорят, трудиться, выискивать новые методы, изобретать новые размеры и ассонансы! Мы как-нибудь попроще обойдемся, по Бальмонтовски. Съездим на самый южный мыс самого северного острова Западо-Восточного Архипелага, запишем там 33 предания, вернемся домой, устроим себе пару чествований (с ужином и без ужина, с подпиской и без подписки), да и начнем издавать сборники: Вицлипуцли, Майерийские сказания. Так и стали делать. Стали рифму «народ — вперед» считать блестящей. Помилуйте, говорят, и там и там ударение на последнем слоге, в начертании кое-что общее, а главное внутренний смысл какой!

И все пошло по-хорошему. Издавалась «История русской литературы» — вот уже не помню под чьей редакцией: не то Вербицкой и Брешко-Брешковского, не то Айхенвальда и Коган). Коган упрекал Брюсова в незнании русского языка. Айхенвальд в 2456 томе утверждал, что во всяком творчестве самое главное это минутное интуитивное озарение. К каждой странице были сделаны сноски: «В России было только два поэта — Александр Пушкин и Иван Бунин». Сноски были подписаны таинственными инициалами — Ив. Б.

«Рус. Вед.» давали об этих томах отличные отзывы, при разборе Тютчевского стихотворения делая почтенный экскурс в область славянских отношений того месяца, каким датировано было это стихотворение. Все стало мирно. Россия была признана благополучной по футуризму. «Раннее Утро» стало официозом Академии Наук. Даже Чуковский умер с голоду. Некого стало бранить. А Чуковский без брани — анахронизм, фикция, противоречивые понятия, как «вертикальный горизонт» или «интересный № Русских Ведомостей».

Однако число читателей в России значительно уменьшилось (число подписчиков у «Утра России» пало с 27 до 11 1/2); скучно читать ежедневно газету, когда знаешь, что она за неимением новостей печатается раз в год на Ивану Купала, а потом выпускается с разными датам.

Так, периодическая печать, жертвуя собой, спасла Россию от футуризма.

С этой стороны, мы, конечно, приветствуем проект наших критиков, уверенные, что Утопия Томаса Мора нечто рядом с Утопией г-жи Прессы. Мы даже согласны забыть, что обращением всей литературы в мумию уже издавна занимались «Мусагет», «Аполлон» и «Шиповник». Этот проект, несомненно урегулирует наш капиталистический строй и поможет более правильному распределению доходов. Ведь со скуки можно купить <нрзб.> И. Я. или Городецкого, а при некотором самогипнозе (Сила внутри нас. Высылается за три семикопеечные марки) можно убедить себя, что это стихи. Вот с этой то стороны мы и приветствуем либеральные тенденции вечно-юных, бодрых и оригинальных «Русских Ведомостей».

Egyx

Несколько слов г-ну Осоргину

В своей статье «Закат футуризма» г. Осоргин сообщает, что Россия это такая страна, «где всякому новому разумному или вздорному слову широко открыты двери». Добавим: поэтому в России «Ведомости» называются русскими, поэтому им двери широко открыты для слов г. Осоргина, поэтому г. Осоргин излагает свои мысли словами, а не спичечными коробками или булыжником из мостовой, т. к, в самом деле Россия не такая уж вздорная страна, что в ней широко открыты двери даже для вздорных булыжников. Далее г. Осоргин подводит итоги умершему (sic!) футуризму, сообщает, что «Габриэль д'Аннунцио, по собственному подсчету, ввел в литературный язык до 13 тысяч новых слов», радуется, что отечественные футуристы не выдвигают политической платформы, и высказывает еще целый ряд подобных откровений. Конечно, мы далеки от того, чтобы критиковать содержание статей г. Осоргина, ибо оно для «Русских Ведомостей» вообще не является обязательным, но не можем не порадовать ликующего вздорописца следующими сообщениями. Футуризм для Вас, г. Осоргин, не мог умереть по той простой причине, что он родился лишь для умных и культурных людей; затем: у нас Василиск Гнедов, «по собственному подсчету кладет в минуту 66.000 слов» (разве нас удивишь каким-то д'Аннунцио), соборный протодиакон г. Усть-Сысольск ходит раз в месяц в баню, московский союз водопроводчиков и канализаторов не предполагает устроить юбилейного чествования «Русских Ведомостей», а гг. Фриче и Козловский, выступив оппонентами на докладе г. Закржевского и вывернувшись там наизнанку, причем обнажился скрытый в их глубинах Сергей Яблоковский, благополучно продолжают сотрудничать в уважаемой газете.

Egyx

Николай Бурлюк

Открытое письмо гг. Луначарскому, Философову, Неведомскому

Я, к счастью, знаю, что такое взрослый столичный интеллигент. Я вижу его следы в жизни. Со дня рождения до смерти он проходит путь измены и, забыв тайну своей жизни, верит в «реальность».

Его ведет рука машинного разума, и не знает он что его «да» — «ад» для детства. Постепенно вытравилась душа в парах каменного мозга, и он мертв, — что нам до него, но это наш «критик». Он пишет о чем угодно, но, конечно, больше всего о живописи и литературе, и вот — душа поэта, ищущая загадки и бюро похоронных процессий и шума ветра, налагающая заклятие на каждый день, — во власти механизма, который забыл, что, может-быть, сегодня его последний день.

И вот, пока не пресеклась их жалкая жизнь среди забот о «дне», я попытаюсь усовестить эти самоуверенные ожесточенные души.

Гг. Философов, Луначарский, Неведомский и юный Левин!!!

Вот вы — взрослые умные люди, много жили и думали и, по всей вероятности, знаете, что некрасиво и глупо говорить о том, чему чужд и чего представить не можешь.

Нельзя же в самом деле так! А вы поступаете еще хуже! Публицисты на листах всех газет, вы нисходите до грубых и некультурных приемов. Послушайте, напр., г. Философова.

«Но на Бурлюков надежды нет никакой. До такой степени пошло и глупо все, что они пишут. И главное не смешно. А до крайности скучно, потому что на этой литературе. „скопца“ лежит печать скудоумия и вырождения. Такое зрелище всегда тягостно, так как тягостно смотреть на полубезумного ловкача Щетинина, смущающего малых сих».

Неужели после этого мы не будем видеть в ваших писаниях только цинизм зазнавшихся лакеев литературы.

Вы ругаете и унижаете моего брата Давида Давидовича, меня самого и наших милых друзей: Хлебникова, Маяковского, Лившица, и все потому, что вы не чувствуете поэзии и никогда не были поэтами. И вот мы, «дети» по вашему мнению, а по мнению некоторых маленьких философов «сумасшедшие и шарлатаны», просим на минутку оставить вожжи общества и послушать нас, «хулиганов» и «безумцев».

Вы, воспитанные под знаменем свободы слова со знанием диалектики и уместности сказанного, стараетесь убедить ваших читателей, что мы подонки Нашей родины. Как низкие и невоспитанные люди, вы, «делатели русской свободы», прибегаете к приемам вроде Нордау и д-ра Баженова, опозоривших себя идиотическими надругательствами над символистами. Одно дело сказать, что Блоки и др. — портные и им нужна дача на реке. Это Ваш чинопочитающий ум прекрасно понимает, но прибегать к провокаторским приемам, приемам, которые не находят других слов, кроме ругательств и инсинуаций — это недостойно людей.

Если бы вы тонули, я не пожалел бы жизни, спасая вас, а вы нам говорите грубости. Может-быть, я буду с вами знаком, и тогда вы поймете разницу между двумя типами выражений. Некоторые из вас борцы за свободу религии и труда и — вот какое позорное противоречие!! МЫ, ВАШИ БРАТЬЯ, а вы нас оскорбляете и унижаете за то, что мы не рабы и живем свободой. И если за нами идет молодежь нашей родины, то это ваша вина — вы были и есть азиаты, губящие все молодое и национальное. Вы лицо той старой России, которая пережила 1905 год — в вас душа гонителей истинного искусства — духовных крепостников Белинского, Писарева, Чернышевского.

Вы жалуетесь на реакцию и безвременье! — Вы же их создали! Зная ваш нрав — ваши политические противники могут ничего не бояться — рука руку моет: они угнетают тело, вы — дух.

Вы хуже и опасней черной сотни, — она не скрывает своего дикарства и изуверства, вы-же одеваетесь в манишку западничества и образованности fin du siecle и действуете не прямо, а исподволь. Особенно это характерно для гг. Левина и Неведомского. Первый ретиво взъелся на Тана и за что, послушайте-ка:

«Но что собственно пленило Тана у футуристов, помимо „пылающих глаз Бурлюка“ и огнедышащей горячности диспутантов?

Пленили еще… „колокольчики“.»

Господин Левин поражен в глубину сердца тем, что не все так фальшивят, как он, (несмотря на муз. задатки) посему изрекает:

«Но мне даже фортепиано „Литературки“, усыпившее Тана, все-таки разнообразнее и богаче, чем однообразная монотонная бойкость валдайского „колокольчика“, даже если присоединить к ней ухарское треньканье балалайки.»

У Левина не хватает порядочности даже на то, чтобы процитировать верно, и он губит Тана передержкой. — Он забыл, что ему нужно сперва прочесть 25 томов Брюсова. Неведомский не отстает от Левина и ловким вывертом руки пытается потопить г. Брюсова, а с ним и весь символизм.

«Бурлючество», — разрешите мне такой сокращенный термин, — усыновлено г. Брюсовым от лица «символизма» вообще. Символистов он называет без обиняков «прямыми предшественниками футуристов», и чисто-отечески журит последних за игнорирование этой преемственности, за отречение от своего «роду-племени»…

Никому, конечно, не дано так чувствовать все таланты.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Н. Бурлюк

Конец статьи Н. Бурлюка не мог быть напечатан по независящим от редакции обстоятельствам…

Ар. ред.

Вадим Шершеневич

В защиту от одного ляганья

Есть люди умные и есть люди глупые. Сергей Кречетов не принадлежит к числу первых.

В № 44 «Утра России» напечатала статья г. Кречетова о ряде новых книг. Несмотря на то, что мои книги там не разбирались, я с удивлением увидал свое имя, повторенное несколько раз.

Во вступлении говорится, что «Вадимов Шершеневичей меряют гарицами, как овес».

При разборе книги Вадима Баяна повторяется: «Вот еще один Вадим, тоже бездарный и тоже наглый».

«Ах, псевдо-футуристические Вадимы»!

Говорится о книге Горького и снова: «человеку способному стыдно, имитировать обезьяну Северянина, Шершеневича с его пятачковым снобизмом».[2] «Не следует брать на прокат шикарных хлыщевато-парикмахерских поз Вадима Шершеневича» и т. д. еще целый ряд замаскированных брыканий.

Я, конечно, далек от гордой мысли, что всю русскую поэзию можно оценивать, только сравнивая со мной; также далек и от мысли возражать на чепуху критика.

Ведь, если г. Кречетов назвал меня «обезьяной», и я в ответ скажу, что самого критика тоже можно сравнить с одним животным, ум у которого заменен длиной ушей — то вряд ли эта полемика будет интересна.

Я просто хочу объяснить «благородный и бескорыстный» гнев домашнего Юпитера. В одном из недавних № газеты «День» была моя статья, обличающая г. Кречетова в плагиате. В этой статье был дан параллельный текст, а на это, конечно, возразить нельзя ничем иным, как простою бранью.

Впрочем, на этот раз в статье С. Кречетова есть целый ряд недурных сведений. Так, напр., «человек, обладающий головой, сумеет выбрать и в пределах моды то, что идет собственно (?) ему» или «мудрая есть российская поговорка: всяк сверчок знай свой шесток». Но особенно ценно следующее сведение: «Модернисты глядели свысока на всякую срединность». Это последнее объяснило нам презрительно-высокомерное отношение В. Брюсова и др. «модернистов» к г. Кречетову.

Что же касается сущности Кречетовских на меня нападок — о мнимой моей зависимости от Северянина — то ведь в этом № напечатаны мои стихи и всякий может узнать: какой пробы ложь Сергея Кречетова. Ах, г. Крррречетов — мало быть критиком, надо быть еще умным человеком.

Бенедикт Лившиц

Дубина на голову русской критики

(Разоблачение клеветы)

Копролитический монумент

Очередное паясничанье г. Чуковского на Тенишевской эстраде — явление слишком заурядное и пресное, чтобы стоило говорить о нем серьезно, без обычной веселости, невольно овладевающей всяким при воспоминании о резвом би-ба-бо российской критики, не будь последний трюк его отмечен чертою, показательной дли нашего «сегодня» — и об этом несколько слов. Казалось бы, не литературная честность, так профессиональный навык должен был бы подсказать милому мальчику необходимость полагать грань между лозунговыми выступлениями футуризма и его художественными достижениями, — единственный канон деятельности г. Чуковского на поприще просвещения обывателя, а посему последнему без зазрения совести преподносится крученыховский «белиматокияй» под видом альфы и омеги футуристического искусства.

Конечно автор «дыр — бул — щыл»-а — поэт небезынтересный, поэт с довольно острым пониманием момента, но сосредоточивать внимание на Крученых, как на центральной фигуре русского «кубо-футуризма», значит, прежде всего, вызывать удивление и смех в рядах самих же «кубо-футуристов». Почему делает это г. Чуковский — неужели из одного лишь, столь свойственного ему, легкомыслия? Это можно ныло бы предположить и на этом покончить, если бы критические упражнения г. Чуковского ограничивались только литературной копрофагией (бедняга, с каким аппетитом набросился он на крученыховские «пепарь свинины» и «навоз»!). Но процитировав Хлебниковское «заклятие смехом» и (ах, этого нынче требует немного запоздавшая литературная мода!) объявив Хлебникова гениальным, би-ба-бо делает неожиданно-крутой выверт. Хлебников оказывается явлением случайным, никакими связями с русским (и, вообще, со всяким) футуризмом не связанным, нисколько для него не характерным. Конечно, только совершенное непонимание поэзии Хлебникова, только принижение его гениального словотворчества до уровня простых суффиксологических опытов может привести к подобному выводу. Великая заслуга Хлебникова — открытие жидкого состояния языка, и что более этого открытия связано с общей концепцией футуризма? В указанном состоянии слова не имеют еще точного, законченного смысла, но, еще недавно фосфены — музыка сетчатки! — теперь уже флюиды — ее пластика! — меняющие легкую свою форму в постоянном приближении к вещам «реального» мира и в постоянном от них удалении. Тайная иррациональная связь вещей для нас отныне не боль немоты, но радость первого наречения. На грани четвертого измерения — измерения нашей современности — можно говорить только Хлебниковским языком… Но понять ли это критику-копрофагу, с суетливым лукавством воздвигающему свой копролитический монумент великому гению русской поэзии?

Давид Бурлюк, Бенедикт Лившиц

Позорный столб российской критики

(Материал для истории русск<их> литературных нравов)

В 1910 году вышла книга «Садок Судей» (I) — в ней гениальный Виктор Хлебников встал во главе русской новой лит<ературы>. В этой книжке, напечатанной на обоях, впервые был указан новый путь поэтического творчества. Истекший 1913 год был историческим — участники (I) «Садка Судей», с присоединивш<имися> к ним Влад. Маяковским, Б. Лившицем, А. Крученых выпустили книгу «Пощечина общественному вкусу», где принципы футуризма — обновительного течения в литературе были выявлены силой необычно-значительной. Несомненно: футуризм в России официально был учрежден этой книгой. Открыты новые дали, новые возможности. Принцип свободы поэтического творчества — заявлен гордо и непреклонно.

Русская пресса гордится своим свободолюбием и прогрессивностью. Она, казалось бы, с радостью должна была бы встретить этот порыв молодой литературы к духовной свободе вне рабского преклонения пред авторитетами затхлыми и гнилыми. (Отрицание Корифеев прошлого, низвержение литературных «столбов» современности.) Да, конечно, должна бы…

Но… оглянемся на истекший 1913 г. Вот — «дела» тех, кто был поборником свободного развития духовных творческих сил. Пред нами груды газетных вырезок — ушаты помой, клевета — сатанинская злоба, нечистоплотность передержки. Homuncu-lus'ы, Чеботаревские, Левины, Яблоновские, Фриче, Таны, Бобровы, Измайловы, Войтоловские, Луначарские, Неведомские, Философовы и бесчисленные скрывшиеся под Н. С; Э. Р.; П. А.; Senior и т. п. (неуловимы, как микробы) подняли свой голос против свободы художественного творчества. Завыли о ниспровержении литературн<ых> авторитетов — называя, к<а>к, напр<имер>, прославленный Гр. Петров или Марк Криницкий, новое искусство (все без изъятия)!! Хулиганством!! да Хулиганством… все самое свежее, молодое, доброе, чистое; о, позор!., на головы такой критики…

И вот, чтобы не быть голословными, мы должны, считаем своим долгом привести куски ужасные, грубые этого лая из критического лагеря наших «друзей». Пусть эти отрывки сохранятся для будущего — ну хотя бы как материал для характеристики литературных врагов нашего века. Ведь где же даже теперь уже найти эти перлы — эти ценности ежедневных дующих негодных волынок критического «сегодня»… В груде старых газет все исчезнет… Ругавший завтра будет пресмыкаться неуязвимым у ног уже признанного творчества. Мы считаем своим долгом заклеймить — Российскую критику — «к позорному столбу»! русскую критику 1913 года.

Первые выступления футуризма были встречены с паническим животным страхом со стороны газетной и журнальной критики: чувствовали, что пришел конец мухам и тараканам; бегали и выли от ужаса: «вандалы»!., «гунны», «все погибло»… — Затем стали искать выхода спасения и с течением времени животный страх как будто исчезает, уйдя вглубь, в подсознание, откуда окольными путями порывается к прежнему: к уничтожению нового явления, так неожиданно, так жестоко разрушившего недавний косный лад. Нужно убедить самого себя, что новое не страшно, эфемерно, не ново. Все это, мол, мы уже переживали не раз, а мир оставался и остается на прежнем месте. В этом процессе бессознательного обесценивания сходится не один десяток присяжных ценителей искусства.

У цирковых клоунов среди других есть заученный прием комизма. Клоун выходит с доской, устроенной наподобие мехов и издающей при ударе гулкий звук на весь цирк. Изловчившись, он замахивается на товарища и шлепает доской изо всей мочи по собственной благородной щеке. Паяц озадачен, раек гремит, звон оплеухи гудит под самым потолком. «Ах, какой я глупый осел!» — обижается на себя клоун, и давит клюкву на набеленной щеке.

Пощечиной по собственной физиономии прозвучала книжечка прозы и стихов молодых эксцентриков, — двух Бурлюков, Хлебникова и др., озаглавленная: «Пощечина общественному вкусу».

Серая бумага, в какую завертывают в мелочной лавке ваксу и крупу, обложка из парусины цвета «вши, упавшей в обморок», заглавие, тиснутое грязной кирпичной краской, — все это, намеренно безвкусное, явно рассчитано на ошеломление читателя. Если уж после этого он не разинет рта, — очевидно, надо отказаться от всяких попыток его озадачить.

Что перед этим розовая бумага былых декадентов, слова без еров или изображения поэтов с крыльями демона. Теория «благого мата» здесь доведена до предельной точки. Если теперь не заметят, — надо ложиться в гроб и умирать. Довольно метать бисер перед свиньями!

Мы хохотали недавно над выставкой «Союза молодежи», над этой смехотворной мазней кубических лиц, четырехугольных цветов и людей, точно свинченных из точеных стальных частей. В «Пощечине» дана словесная мотивировка этих диких новшеств.

Мечта этой молодой компании — «бросить Пушкина, Достоевского, Толстого, проч., и проч. с парохода современности», стащить бумажные латы с Брюсова. Эта кучка поучает: «вымойте ваши руки, прикасавшиеся к грязной слизи книг, написанных бесчисленными Леонидами Андреевами!»

Таков манифест нового искусства, подписанный именами: Д. Бурлюка, А. Крученых, В. Маяковского и В. Хлебникова. Долой Пушкина и да здравствуют Бурлюки!..

Воинственная горсточка идет на бой и нестерпимо стучит игрушечными сабельками. Она смертельно разобижена тем, что ее не замечают, что о ней молчат. Ни парусинная обложка, ни серая бумага, на которые возлагалась роль красного плаща, никого не приводят в бешенство. Никто не сердится, никто не возмущается. А они так надеялись!..

Какое несчастье опоздать, какая досада прийти в хвосте! Бурлкж и его компания запоздали не на день, не на месяц, а по меньшей мере на 15 лет. 15 лет назад у них были все шансы на успех.

Тогда точно так же на московскую улицу вышли первые декаденты и разложили по ней свои детские игрушки. И прохожие останавливались, озадаченные, и критики метали громы, и шутники писали пародии, и наивные люди, испугавшиеся за судьбу старого искусства, тревожно обсуждали опасность, скрещивали старые заржавленные мечи с жестяными сабельками проказников, певших фиолетовые руки.

Прошло много лет. Старое искусство стоит на своем месте. Из некоторых шутников вышли настоящие серьезные люди. Давно брошенные игрушки их покрылись пылью. И вот пришли недоноски и вытащили их снова и, надув щеки и пуская слюну, дуют в старые дудки и волынки.

Вся книжка новых декадентов полна невероятными дикостями и намеренными вычурами. Это не какие-нибудь искания, а чистое дурачество. При всей готовности невозможно поверить в «непосредственность» этого идиотства и надо заподозрить его предвзятость. Вот, напр<имер>, «стихи» Маяковского:

Угрюмый дождь скосил глаза.

А за

Решеткой,

Четкой,

Железной мысли проводов

Перина.

И на

Нее легко встающих звезд оперлись

Ноги.

Но ги —

бель фонарей,

Царей

В короне газа,

Для глаза

Сделала больней враждующий

Букет бульварных проституток…

Велимир Хлебников вопрошает:

Кому сказатеньки,

Как важно жила барынька

Нет, не важная барыня,

А так сказать лягушечка…

И надписывает это — «Опус № 14», а в «Опусе № 15» сюсюкает:

На острове Эзеле

Мы вместе грезили.

Я был на Камчатке,

Ты теребила перчатки…

Хлебников помешан на производстве новых слов. Его рассказы полны «слезатыми слезинями», «миристеющими птицами», «умрутными голубями», «старикатыми далями», «взоровитыми чашами».

Бенедикт Лившиц самым делом сокрушает Пушкина и культивирует такой русский язык:

«Долгие о грусти ступает стрелой. Желудеют по канаусовым яблоням, в пепел оливковых запятых, узкие совы. Черным об опочивших поцелуев медом пусть восьмигранник, и коричневыми газетные астры. Но такие. Ах, милый поэт, здесь любятся не безвременьем, а к развеянным обладай. Это правда: я уже сказал. И еще более долгие, опепленные былым, гиацинтофоры декабря».

Вот синтаксис и этимология Бедлама! Недавно в научной книге о помешанных некто г. Вавулин привел многочисленные отрывки из «литературы» больных. Но куда же куцому до зайца! Там есть и смысл, — здесь, у декадентского вывертыша, намеренный подбор бессмыслицы!

А. Крученых насаждает такую поэзию, попутно уничтожая даже знаки препинания и прописные буквы:

Офицер сидит в поле

с рыжею полей

и надменный самовар

выпускает пар

и свистает

рыбки хлещут

у офицера

глаза маслинки

хищные манеры,

губки малинки

глазки серы

у рыжей поли

брошка веером

хорошо быть в поле.

На ста двенадцати страницах несчастный наборщик набирал безнадежную, похожую на рассыпанный набор чепуху, вымученный бред претенциозно бездарных людей, одно прикосновение к которым, по-видимому, заражает бездарностью. «Идутные идут, могутные могут, смехутные смеются», — пишет Хлебников, и над ним смеются даже не смехутные.

Да, игра кончилась, огни погашены, погремушки сломаны и брошены. На могиле заштатного декадентства копошатся последние эпигоны, печальные рыцари ослиного хвоста, наполняют воздух запоздалой отрыжкой и только одни не сознают, что не строят на ней что-либо новое, а забивают в нее последний осиновый кол.

А. Измайлов

Забавники

На острове Эзеле

Мы вместе грезили.

Я был на Камчатке,

Ты теребила перчатки.

С вершины Алтая

Я сказал: «дорогая»!

Если вам не нравится это милое стихотворение Велимира Хлебникова, есть прекрасное описание «Утра» Владимира Маяковского:

Угрюмый дождь скосил глаза,

А за

Решеткой,

Четкой,

Железной мысли проводов

Перина.

И на

Нее легко встающих звезд оперлись

Ноги.

«Что за чепуха»? — скажете вы. «Какие такие Велимир и Владимир и в каком они желтом доме сочиняют?» Ничего подобного! Это просто веселые ребята, вздумавшие позабавить себя и посмеяться над другими, как двое из них, Бурлюки, уже достаточно нахохотались над любопытными, не только забредшими на выставку кубистов, но даже всерьез критиковавшими шутливую мазню «футуристов». Спешу, впрочем, извиниться перед двумя Бурдюками и гг. Кандинским и Крученых, выпустившими на днях целую книгу «футуристских» стихов и прозы. Я назвал их «веселыми ребятами», хотя, может быть, некоторым из них и перевалило за 50. Во всяком случае жизнерадостный характер их не покинул, и это настоящие весельчаки, независимо от их возраста и положения.

Когда вчера в маленьком кружке мы весело перелистывали их буффонаду, мрачный социал-демократ, сохранивший способность смеяться лишь при проказах нашей дипломатии, очень сочувственно встретил строфу из стихов поэта А. Крученых:

Офицер сидит в поле

С рыжею Полей

И надменный самовар

Выпускает пар

Не желая уступить г. Крученых, другой весельчак угощает прозой:

«Долгие о грусти ступает стрелой. Желудеют по канаусовым яблоням, в пепел оливковых запятых, узкие совы… И еще более долгие, опепленные былым, гиацинтофоры декабря».

Хотя эти футуристские «гиацинтофоры декабря» сильно напоминают гоголевское «мартобря», я, увлеченный веселой книжкой, готов тоже пуститься в поэтический кубизм:

Плечами жми,

Но не прими

Двух Бур —

Люков

За дур —

Аков!

Иной напишет множество романов,

Но не набьет себе карманов,

И ничего

Не слышно про него, —

А тут

В минут —

У без труда

Получишь славу иногда.

И какую еще! Какой-нибудь критик, вроде г. Бенуа, наморщивши чело, станет разбирать веселую чепуху в стихах, или красках, искать затаенного смысла в тех коленцах, которые выкидывают мистификаторы-забавники, и метать в них громы и молнии. Но я от души приветствую и Бурлюков, и Дурлюков, и всех прочих футуристов, разыгрывающих эту веселую комедию.

Берендеев

Поэзия свихнувшихся мозгов

«Стихи» некоего футуриста Маяковского:

Угрюмый дождь скосил глаза

А за

Решеткой,

Четкой,

Железной мысли проводов

Перина.

И на

Нее, легко встающих звезд оперлись

Ноги.

Но ги —

бель фонарей,

Царей

В короне газа,

Для глаза

Сделала больней враждующий

Букет бульварных проституток…

Еще «перл». Из поэзии тоже «футуриста» Хлебникова. «Опус № 14»:

Кому сказатеньки,

Как важно жила барынька

Нет, не важная барыня,

А так сказать лягушечка…

А вот проза «футуристов». Morceau из произведения русского писателя Лившица:

«Долгие о грусти ступает стрелой. Желудеют по канаусовым яблоням… узкие совьк Черным об опочивших поцелуев медом пусть восьмигранник, и коричневыми газетные астры. Но такие. Ах, милый поэт, здесь любятся не безвременьем, а к развеянным обладам. Это правда: я уже сказал. И еще более долгие, оцепленные былым, гиацинтофоры декабря…»

Словом, читать можно, только хорошо покушавши. Но натощак принимать не советуем.

Друг

Желторотые мальчики издали в этом году два сборника: «Пощечина общественному вкусу» и «Союз молодежи» (3 выпуска), в котором они выявляют свое лицо, заявляя, что «только мы — лицо нашего времени».

Эти новаторы — типичные нигилисты. Все их стремление сводится не к тому, чтобы убедить читателя и зрителя в подлинности их переживаний и достижений, сколько в посрамлении в оскорблении этого зрителя в читателя.

Нигилисты прошлого старались одеваться возможно небрежнее и неряшливее, нигилисты настоящего, в лице авторов «Пощечины общественному вкусу» приложили все усилия к тому, чтобы возможно небрежнее и безграмотнее издать книгу… Упразднили знаки препинания и орфографию. Напечатали книгу на серой бумаге, завернули вместо переплета в холстину…

Еще год, два и желторотых мальчиков забудут… Ведь и теперь мало кто посещал их выставку «Мишень», и они не продали ни одной картины, хотя М. Ларионов и создавал работы в духе изобретенной им теории «лучизма»…

Перестали удивляться… Головокружительные номера гг. Бурлюков, Крученых и Ко уже больше не удивляют… Публика давно поняла, что это не искания в искусстве, а искания популярности, жажда оригинальничанья и только… Но ведь это уже касается не области искусства, а области психологии…

Это фигляры, а не творцы новых ценностей, фигляры всегда помнящие, что они стоят перед толпой… Разница между ними лишь та, что фигляры забавляют публику, а гг. Бурлюки, Крученых и комп. дразнят ее…

Н. Лаврский

Анекдотическое невежество газетных борзописцев по необходимости приводит их к смешению футуризма с акмеизмом, акмеизма с символизмом и т. п. Но читательская публика требует сведений, хотя бы поверхностных, о новых течениях в искусстве, и лакеи ежедневной прессы, трагически беспомощные в этой области, в погоне за увядающим вниманием публики преподносят последней цитаты с отсебятинами в стиле извозчичьих ругательств (Эр), передержки (И. К.) или репортерски-добросовестные описания нашей наружности (Homunculus).

Итак, современная литературная нечисть, воспользовавшись тем, что ее наиболее достойных представителей своевременно не засадили в сумасшедший дом, ударилась в сторону акмеизма.

Стих, стиль, язык, рифма и ритм, — все это в поэзии излишний балласт.

«Верхом искусства» являются, стало быть, шедевры Бурлюков, Хлебникова, Маяковского, Крученых.

Трепетва

Зарошь

Пеязь

Нежва

Новязь…

Это не бред буйного помешанного, как мы имели неосторожность полагать, — это:

Акмеизм.

Оказывается, эта белиберда — глубочайшее по идее и замечательнейшее по форме стихотворение по сравнению с бредом какого-нибудь нынешнего Маяковского или ему подобного «акмеиста»:

Прыгнули первые кубы

В небе жирафий рисунок готов

Выпестришь ржавые чубы

Пестр как фо —

рель сы —

Н,

Су —

Кин

Сын

Овняя лю —

бовь скрытая циф —

ерблатами ба —

шни шерсти клок

Act

Лысый фонарь снимает

С улицы синий чулок.

Позвольте же и мне превратиться, хотя бы только на сегодняшний день, в акмеиста. Преподношу вам два собственных перла — в стихах и в прозе, — которые от избытка чувств посвящаю акмеистам-профессионалам.

А, о, у

Ак —

меист ду —

Рак

Его в су —

масшедший дом

всу —

нуть надо

Бурлюка потом

В придачу

На Канатчико —

ву дачу.

И знаете, что скажет свет:

Другого, ведь, спасенья нет…

Теперь в прозе:

Варощь и Былязь с Желвой у плаквы и Лепетва вечярится на вышестроенных жирафиях первых кубов. Небытие здравых плюс мозги ржагоняет вывернуто минус разум от меня иди от на идиоте сидит и идиотом погоняет Помирву и Лепеьва бессвязно кретина, тина, на, а всех лысых кретинов и с Бур плюс лю-плюсками, которые осходят черным паром, они, ногатые фокусники и наглые кивали на стол, а сена им не давали, дайте и овса и гоните на конюшню храмязей и нагледирей и я сижу и думаю пришло, шло, ло, о, много и тут-гзы-гзыгзео, а там-лыя, лея, луя, лоя и вся эта былязная Жриязь и нежвастая пакость спекулирует на Дебошь и еще другие зловонные пришли, а первые сюда-же, куда-же, зачем-же, всех их колючих и дымчатых скорее под кран с холодной водой…

Милостивые государи, ради Бога, не делайте больших глаз.

Я только бесплатно предложил вашему вниманию то, что продается во всех «лучших книжных магазинах» под громким названием:

«Пощечина общественному вкусу».

И ведь что бы вы думали. Все «первое издание» этой абракадабры уже оказывается распроданным.

Стало быть, Бурлюки, Маяковские и Хлебниковы нашли-таки своего потребителя, а это наводит на самые грустные размышления.

Эр

Переводя слово акмеизм (акм — слово греческое, и значит: высшая степень расцвета) на простой русский язык, можно будет сказать:

— Господа, бросьте символику. Пусть ею забавляются разного рода бурлюкающие футуристы или, как резко выразился в одной из своих статей Андрей Белый, разного рода «обозная сволочь». А мы вернемся к Пушкину. Ей-Богу, недурно писал Пушкин в свое время и напрасно мы о нем забыли.

И. К.

Это все те же — «футуристы», и «эгофутуристы», «ослинохвостисты» (по-новому «мишенисты») или уж не знаю, как там их еще, — которым серьезные люди посвящают целые статьи, перед «творчеством» которых вдумчиво останавливается Вал. Брюсов, диспуты, которых публика — в ожидании скандалов — посещает, книги которых — смеху ради — читает. А они-то пыжатся, они-то кривляются! И едва ли не десяток книг этой бесталанной, но ловкой братии уже появился в издании одних только г.г. Кузьмина и Долинского.

У каждого своя специальность. Г. «Велимир» Хлебников больше сочиняет новые слова. Есть целый ряд «стихотворений», составленных исключительно из «новых слов». Вот одно из них (привожу текстуально, без малейших изменений):

Трепетва

дышва

помирва

прещва

желва

плаква

лепетва

нежва

Скажете: бред сумасшедшего? Ничего подобного: они, эти «футуристы», здоровехоньки, эти ими все нарочито придумало, чтобы «чуднее было».

Другой — «футурист» г. Вл. Маяковский специалист по другой части — по части противоестественного разделения слов.

Он пишет такие «стихи»:

У —

лица

лица

У

Догов.

Годов

рез

че

Че —

рез.

И перед таким беспардонным хулиганством останавливаются серьезные люди с серьезными минами…

Н. С.

Передунчики

Чуть ли не до хрипоты кричат о себе эго-футуристы, нео-футуристы, специалисты, адамисты-акмеисты и пр.; они кувыркаются на все лады, до неприличия перед «почтеннейшею публикой», изощряются в изобретении нелепостей — одна другой грандиозней, — а читатель равнодушен, как стена. Никакими калачиками не заманишь его в пеструю и разухабистую футуристскую лавочку.

Многие ли знают такие, напр<имер>, альманахи и сборники, как «Стеклянные цепи», «Аллилуиа», «Оранжевая урна», «Дикая Порфира» «Гостинец сентиментам», «Камень», «Смерть искусству» и др.?

Нет сомнения, что все эти: Василиск Гнедов, Хлебников, Маяковский, Крученых, Широков, Бурлюк, Нарбут, Коневской, Мандельштам, Зенкевич остались бы совершенно неизвестными широкой читательской массе, если бы газеты от времени до времени не напоминали обществу о существовании в его среде этой беспокойной человеческой породы.

А не напоминать — невозможно, ибо невозможно пройти равнодушно мимо этих бесстыдных извращений, мимо этого насилия над чистым русским словом и над здравым смыслом.

Только недавно всю печать обошел торжественный и воинственный футуристский манифест, данный в лето 1913-ое в дачном поселке Усикирках.

Помимо беспощадного похода на «чистый» русский язык, на симметрическую логику, на «дешевых публичных художников и писателей», на театр, — футуристы на своем финляндском съезде объявили и активную театральную программу на предстоящий год. Они решили «всколыхнуть».

Крайне любопытно, как осуществляется это «колыхание» и какими средствами новаторы надеются завладеть общественным вниманием.

До сих пор они действовали «слово-творчеством»:

Дыр бул щыл.

Мы помним такие неувядаемые рифмы:

Петр Великий о

Поехал в Мо —

скву великий град

Кушать виноград.

Мы слышим и теперь козьи вдохновения:

Козой вы мной молочки

Даровали козяям луга

Луга-га!

Луга-га!

Но это уж не может тронуть. Хоть выйди на шаровую площадь и начни всенародно выть нечленораздельными звуками. Не удивятся: приобвыкли и всего ждут.

Это малоутешительное обстоятельство прекрасно учли и сами футуристы.

— Дальше нас идти нельзя, — говорили они.

А оказалось — льзя.

В последней поэме этой книги Василиск Гнедов ничем говорит:

«что и говорить! Передунчики показали, что, действительно, „стар былых творений план“. Патент на „последнее слово без слов“ принадлежит по справедливости им».

Свое открытие они философски обосновывают:

«Пока мы коллективцы, общежители, — слово нам необходимо, когда же каждая особь преобразится в объединиченное „Это“ — я, — слова отбросятся само собой».

Своя своих не познаша

Трудно даже понять, как могла возгораться такая жестокая и кровопролитная война между родственными «союзничками». Но катятся ядра, свищут пули, — бой в разгаре… Передунчиков бьют беспощадно и без зазрения совести адамисты-акмеисты, предводительствуемые заслуженными полководцами — Сергеем Городецким и Н. Гумилевым.

Последний вонзает в них отравленную стрелу:

«Появились футуристы эгофутуристы и прочие гиены, всегда следующие за львом».

Но откуда этот великий гнев и эта бурная ненависть адамистов-акмеистов к футуристам? И из-за чего, собственно, спор?

Адамисты рекомендуют себя «вещелюбами» и «фетишистами». «После всяких неприятий — мир бесповоротно принят акмеизмом во всей совокупности красот и безобразий». Эгофутуристская «утерянная горнесть» слов им не нужна, ибо они всеми помыслами на грешной земле и хотят вернуть словам их смысл и значение. Стих — это «мрамор и бронза». Стих «надменный властительней, чем медь». Слова «должны гордиться своим весом» и подобно камням должны соединяться в здание.

И эта программа привела акмеистов к «Новому Адаму», Сергей Городецкий начертил следующий основной пункт программ:

Просторен мир и многозвучен,

И многоцветный радуг он,

И вот Адаму он поручен,

Изобретателю имен.

И во вновь обретенном рае адамистской поэзии появились Гумилевские львы, леопарды, слоны, гиппопотамы, обезьяны и попугаи… Н. Гумилев провозглашает:

— Как адамисты, мы немного лесные звери и во всяком случае не отдадим того, что в нас есть звериного, в обмен на неврастению.

Но ведь в таком случае война с передунчиками — явное недоразумение. «Своя своих не познаша». Еще прославленный «гений» — Игорь Северянин в «Громокатящемся Кубке» яростно заявлял, что его душа «влечется в примитив» и что он «с первобытным не разлучен».

Северянинская путешественница, если вы помните, вопила: «Задушите меня, зацарапайте, предпочтенье отдам дикарю!» Изысканная героиня поэтического повествования «Юг на Север» питала непреодолимое влечение к тем краям, где «гибельно, тундрово и северно» и, если ей верить, собственноручно остановила оленя у эскимосской юрты, захохотала при этом «жемчужно» и «наводя на эскимоса свой лорнет». Даже вся эта северянинская сиятельная знать — виконты и виконтессы, жены градоначальников, гурманки, грезерки и «эксцессерки» отшвыривали прочь культуру и предпочитали ржаной хлеб…

Допустим, Игорь Северянин отряхнул теперь футуристский прах. Но ведь своих Зизи и Нелли он выводил из небытия, когда был правоверным футуристом. А разве правовернейший из правоверных футуристов В. Хлебников не дарит нас повестями даже из периода Каменного века, воскрешает дикарей и первобытные народы?

Ясное дело, что casus belli почти отсутствует в основных принципах. Разошлись и разветвились только в последующем пути. Футуристы ушли в «самовитость» и аэропланное «словотворчество», а адамисты-акмеисты начали ударять нас своими «тяжелыми словами», подобно камням, по голове иногда до бесчувствия.

«Новый Адам», по-видимому, даже краешком уха не слышал нежных звуков райских песен и молитв и гласа архангельской трубы. Он изрядно груб, пошл и неотесан. Его слова не только тяжелы весом, но и духом: от них «дух чижолый». Желание быть как можно ярче земными дает им основание проявлять необычайное усердие в отыскании реалистических тонов. И мы находим у них такие «райские напевности»: «рудая домовиха роется за пазухой, скребет чесалом жесткий волос: вошь бы вынуть»; у нарбутовского лесовика «от онуч сырых воняет». В рифмах воспеваются такие вечные моменты, запечатленные адамистской кистью: «ржаво-желтой, волокнистого, как сопли, сукровицево обтюпасть, а он высмыкнется».

И те и другие — и футуристы и акмеисты — мечтают о будущем, себя преемниками родной литературы. И как будто совершенно не замечают, что на носу у них красная шишка, а на голове — клоунский колпак.

— Пускай изощряются, потешают себя и других кривляньями и выкрутасами. Смертельная-то ведь подчас скука, а зрелище все же занятное. А главное — безвредное. От футуризма и адамизма к русской литературе ничего скверного не пристанет. Придет время — и эти клоунские побрякушки будут выброшены в сорный ящик, как отслужившая, негодная ветошь.

И. Накатов

Но не их произведения, а сами они очень милы и забавны. Когда подымается занавес, на эстраде сидят все они, вся их школа. Давид Бурлюк, молодой человек семинарского вида, сидит развалившись на стуле и разглядывает публику в лорнет. Лорнет — его специальность. Он и на снимках с лорнетом. Его брат, Николай Бурлюк, высокий студент в форменном сюртуке, совсем зеленый юноша. Он читает какой-то сокрушительный доклад чуть ли не об упразднении всего (всего? — Да всего!), очень серьезен, но иногда, когда, когда публика хохочет особенно громко, он вдруг неожиданно улыбается. И видно, что и он не прочь бы посмеяться.

Великолепен гениальный поэт Алексей Крученых. Из густых, зачесанных a la Гоголь волос торчит длинный нос. Говорит он с сильным украинским акцентом, презирает публику невероятно и требует полной отмены знаков препинания.

— В Хранции, — говорит он, — литература уже…

— Как? — спрашивают его из публики.

— В Хранции, говорю я…

— В Хранции?

— Ну-да! Народ говорит «Хранция», и мне так нравится больше!

Ему так нравится, — что можно тут возразить? Вот одно из последних литературных его произведений:

«Шло много сильные ногатые чуть не сдавили Сижу в стороне тесно в сене безногий однорук и много шло и многие шли Качались палки шли кивали я плакал шли другие, а первые пришли пришли сюда куда и шли но уже бриже».

Но лучше всех Владимир Маяковский. Высокий юноша, очень красивый, в черной бархатной куртке. У него прекрасный, глубокий голос, и когда он декламирует невероятную чепуху гениального Хлебникова, выходит все-таки красиво. Ругает публику он последними словами, требует, чтобы ему свистали, ибо он испытывает «сладострастие свистков». Проповедует он «самовитое» слово, слово не как средство, а как цель. А вот его стихотворение:

У —

лица —

лица

У

Догов

Годов

Рез —

Че

Че —

Рез

Железных коней с окон бегущих домов

Прыгнули первые клубы

Лебеди шей колокольных гнитесь в силках проводов

В небе жирафий рисунок готов Выпестрить ржавые чубы.

Homunculus

Поистине смехотворным становится зрелище, когда полубезграмотные газетчики, впадая в тон доброго папаши, пытаются обратить нас на путь истинный или разглагольствуют о художественном темпераменте.

Очень приятно отыскать в творении какого-нибудь Петра Зудотешина безграмотность и указать ее автору.

Удивительно радостно убеждать бездарного графомана в никчемности его бессмысленного труда.

Но иногда лишают критика и этих удовольствий!

Как критиковать автора, заранее оговорившего и безграмотность своей книги, и ее ничтожность?..

Перед глазами — странная книга:

«Садок судей. Часть 2-ая».

Сборник новых произведений модных ныне братьев Бурлюков и компании.

В предисловии читаем:

«Мы отрицаем правописание».

«Мы расшатали синтаксис».

«Ненужность и бессмысленность воспеты нами».

«Мы новые люди новой жизни».

А содержание до того сумбурно, что приходится отказаться от мысли дать ему связную критическую оценку…

В заключение — вопрос.

Чего ради сочиняется все сие?

«Славу мы презираем», — говорится в предисловии.

О, если бы это было так!

Тогда никакой гармонии «Садок» не нарушил бы: слава тоже презирает его.

Вспоминаются иные времена.

Лет семь тому назад поэт Ив. Рукавишников так же «безумствовал», порождая пародии на себя…

А теперь Рукавишников печатает отменно старые романсы в толстых журналах, куда он вошел с «громким» именем.

В свое время В. Брюсов писал лиловые опусы о бледных ногах…

А теперь Брюсов ведет беллетристический отдел в основательнейшей «Русской Мысли» положительнейшего П. Б. Струве.

И нынешние «новые люди…»

У Ник. Бурлюка были уже хорошие стихи.

…По равнинам и оврагам

Древней родины моей,

По невспаханным полям,

По шуршащим очеретам,

По ручьям и по болотам

Каждый вечер ходит кто-то

Утомленный и больной…

Талант здесь виден. У Давида Бурлюка, сейчас поражающего Петербург нелепыми примитивными картинами, уже лет двенадцать тому назад, когда он еще находился в Симбирске, имелись настоящие картины…

Пройдет лет пять.

«Новаторы» появятся в солидных изданиях, где не расшатывают синтаксиса и не воспевают бессмыслицы…

Все хорошо, что хорошо кончается!

Читатель не будет удивлен новым именем: известность имени уже создана ведь крикливым кривляньем!

А критика?

Положение обязывает.

Она в один голос превознесет его, героя, ибо… надо же приветствовать возврат от нелепых новаторств на путь истинной литературы.

Критика — что публика: она не любит быть одураченной.

Она любит думать, что «перелом» в писателе совершился по ее настоянию.

Хорошо на время побыть новыми людьми.

Старая истина!

Георгий Братов

«Бросить Пушкина, Толстого, Достоевского и пр. с Парохода Современности…»

«Парфюмерный блуд Бальмонта…» «Бумажные латы воина Брюсова…» «Грязная слизь книг Леонида Андреева…»

«Только мы — лицо нашего Времени…»

Кто же, однако, эти горделивые мы? Два Бурлюка, Лившиц, Крученых, Хлебников, Маяковский, Кандинский…

Чем нагрузили эти гении Пароход современности? Что дает им право с такою легкостью выбрасывать как мертвый груз своих великих соотечественников?

И вновь — излюбленные латы

Излучены в густой сапфир…

…Я долго буду помнить волчью

Дорогу, где блуждала ты…

Полны нежных и лучистых образов певучие стихи Б. Лившица… но, ах, разве это не стихи Александра Блока?

Д. Д. Бурлюк — разве не имеет предшественников… Зачем имена? Enfant terrible'м «пощечников» (в каждой группе ведь должен быть таковой в роли квасной «изюминки») является А. Крученых. По-видимому — насколько можно судить по его произведениям — это молодой поэт, претендующий на роль «крайнего левого» везде, где бы он ни появился. А. Крученых — бесспорно плодовит, энергичен, неистощим в изобретении различных междометий и образовании из них нового волапюка. Вопрос только в том — талантлив ли г. Крученых настолько, чтобы его талантливость искупала все его — скажем прямо — озорство?

Анастасия Чеботаревская

Но что же создали эти господа, чем наполнили они свой сборник? Вот поэзия В. Хлебникова:

Бобеоби пелись губы

Вээоми пелись взоры

Пиеэо пелись брови

Лиэээй пелся облик

Гзи-гэи-гзэо пелась цепь…

Далее идет такого же рода бессмыслица, озаглавленная «Конь Пржевальского».

Почему этот дикий набор называется «Конь Пржевальского», В. Хлебников, вероятно, и сам не знает.

А вот образчик поэтического творчества А. Крученых:

№ восемь удивленный

камень сонный

начал глазами вертеть

и размахивать руками

и как плеть

извилась перед нами салфетка.

В. Кандинский дал четыре маленьких рассказа. Приводим несколько первых строк из «рассказа» «Видеть».

«Синее, Синее поднималось, поднималось и падало. Острое, Тонкое свистело, ввонзалось, но не протыкало. По всем концам грохнуло. Толстокоричневое повисло будто на все времена. Будто. Будто».

Такой дикой бессмыслицей, бредом больных горячкой людей или сумасшедших напоминает весь сборник

Кто они, авторы сборника?

Искренни ли они?

Д. Бурлюк учится в московской школе живописи и зодчества, где работает так, как требует этого школа. На ученических выставках он выставляет пейзажи, которые бесконечно далеки не только от кубизма, но и всякого новаторства.

И этот же господин одновременно на других выставках выставляет картины в духе самого крайнего кубизма.

Где же искренность и последовательность у этих «новаторов»?

Бурлюк и Ко не мальчики… Это господа, которым перевалило за тридцать лет. Их кривляние не результаты юношеских увлечений. Это господа, которые во что бы то ни стало хотят известности, хотя бы и путем скандала.

Всякое течение в искусстве и литературе интересно, но при одном условии: оно должно быть искренним проявлением художественного темперамента. Творчество братьев и Ко есть ничто иное, как сознательное шарлатанство. Оно стоит вне критики, вне общественного мнения, вот почему их «пощечина общественному мнению» не оскорбительна. И краснеть за эту пощечину придется не обществу, а им, художникам и поэтам, если в них, конечно, проснется стыд за содеянное.

Ведь они нанесли ее искусству.

Н. Лаврский

Рекорд наглости побивается господами, подающими свой критический лепет под острым, но недоброкачественным соусом общественности. Как только инстинкт самосохранения — если не понимание реального соотношения сил — не подсказывает им, что перенесение вопроса в плоскость общественных построений и обобщений — рискованнейшая для либеральничающих газетчиков затея, неизбежно приводящая к обнаружению их темной общественной физиономии?

«Пощечина общественному вкусу» — под этим заглавием выпустили в свет книгу поклонники и последователи Давида Бурлюка. Все в этой книге, напечатанной на оберточной бумаге, все сделано шиворот-навыворот, и на первой странице напечатано стихотворение:

Бобэоби пелись губы

Вээоми пелись взоры

Пиээо пелись брови

Лиэээй пелся облик

Гзи-гзи-гзэо пелась цепь

Так на холсте каких-то соответствий

Вне протяжений жило лицо.

Общественный вкус требует смысла в словах. Бей его по морде бессмыслицей! Общественный вкус требует знаков препинания. Надо его, значит, ударить отсутствием знаков препинания. Очень просто. Шиворот-навыворот, вот и все.

Скоро ли начнет Бурлюк издавать журнал литературный, политический и общественный? Называться он будет «Пощечина», и в художественном отделе будут напечатаны стихи Владимира Маяковского:

Клюющий смех из желтых ядовитых роз,

Возрос

Зигзагом.

За гом

И жуть

Взглянуть.

А в отделе политическом будет напечатано просто:

«Екатеринослав, 8/III. Пресловутый исправник Неровня назначен представителем министерства внутренних дел в училищный совет славяносербского уезда».

Князь Мещерский — защитник административного произвола. Чем это не кубизм?.. Если у Д. Бурлюка нет средств на собственный литературно-политический журнал, не откроет ли художественный отдел в «Гражданине» князь Мещерский? Пощечина общественному вкусу их объединит, старого, и молодого, посвятивших жизнь свою тому, чтобы делать все «наоборот».

Homunculus

Они громко, нахально, не стесняясь, говорят об этом и свое нахальство называют «пощечиной общественному вкусу».

Союзниками Бурлюков в живописи являются Крученые в литературе.

Они — тоже футуристы.

Крученые отставили от литературы великих русских писателей. Для них бессмысленный набор слов и даже не слов, а звуков — идеал поэзии.

Извольте, например:

Дыр — бул — щыл

убешщур

скум

вы — со — бу

р — л — эз

Это — стихотворение поэта-футуриста А. Крученых.

А вот стихотворение другого поэта — В. Хлебникова:

Бобэоби пелись губы

Вээоми пелись взоры

Циэзо пелись брови

Лиеэээй пелся облик

Гзи-гзи-гзэо пелась цепь…

Лавры футуристов не давали покоя депутату князю Святополк-Мирскому.

Наплевать! Бурлюки восторгаются детской мазней и глумятся над картинами Репина. Крученые превозносят набор бессмысленных звуков и ставят его выше стихов Пушкина, прозы Толстого и Достоевского. Так почему же я, князь Святополк-Мирский, не могу восторгаться крепостным правом и глумиться над великими реформами? И я могу лягнуть, могу дать пощечину общественному вкусу. И вот я воспользовался кафедрой Государственной Думы, чтобы громко заявить об этом.

Аркадий Счастливцев

Вопрос, поднятый Homo Novus'ом в фельетоне «Об озорстве», представляет, на мой взгляд, выдающийся интерес. Хулиганство, как известный вид социальной и политической беспардонности, пропитало собою в настоящее время все элементы общества. Оно воцарилось в умах и в душах людей. Оно хозяйничает на окраинах и в гостиных, в литературе, в искусстве и в самой жизни. Не только в горле хулигана в опорках или в ультрафиолетовых книжках бурлюков «клокочет гнусное сквернословие», — с профессорской кафедры, с думской трибуны, отовсюду, даже с церковного амвона звучат голоса озорников. Торжествуя, гримасничая и издеваясь, хулиганство изо дня в день цинично заливает своими грязными волнами помятую русскую действительность.

По существу это так. Характеристика, данная Homo Novus'om, обнимает собою все разряды хулиганства, все категории издевательства, всех почетных и действительных хулиганов — от мрачного субъекта на Обводном канале, пускающего вам вдогонку трехэтажное ругательство, до жизнерадостных ухачей и бурлюков, спокойно раздающих пощечины общественному вкусу. Между мелким издевательством квартального, плевком бурлюка и трехэтажным ругательством патентованного хулигана, действительно, имеется глубокая родственная связь.

И если одно сословие выдвигает Хвостовых и Пуришкевичей, то другое — служит питомником бурлюков, мелко издевающихся исправников, гнусно хихикающих педагогов и т. д. Своеволие, необузданность и жестокость — вот материал, из которого слагается физиономия хулиганства. Тупость, уныние и общественная апатия — вот та духовная атмосфера, из которой родится хулиганщина.

Войтоловский

…Все грады и веси матушки России переполнены «свинофилами». Подлинные снинофилы проводят свои «идеи» в реальную жизнь. Сколько их, под личиной «свидетелей», прошло в киевском процессе! «Свинофилы» литературные — вносят обывательское свинство в печатное слово, превращая его в непечатное. Это не анархизм, потому что в анархизме есть своя, жестокая логика. Это именно «свинофильство».

И спасибо К. И. Чуковскому. Он проделал очень необходимую и своевременную работу. С присущей ему добродушной ядовитостью он вдребезги разбил стеклянную «висел» (стиль Крученых!) или стеклянные «панделоки» (стиль Северянина) футуристов, разбил не походя, а как настоящий, опытный разрушитель бриллиантов Тэта и московской селянки. Он мужественно исполнил роль ассенизатора, увлек публику своей «шампанской» речью, за что и был вознагражден «громом аплодисментов».

Д. Философов

В нашей экзегезе был бы существенный пробел, не упомяни мы о начинающем приобретать в русской критике права гражданства своеобразном к нам подходе — вернее, подходе к нашему карману. Ибо что иное представляют собою статейки г.г. Заикиных, Бобровых и К-о?

Верить в то, что они проповедуют, конечно, нельзя. Если отрицать всякую красоту, то как же мириться с заботой о своей наружности, как мириться с милым девичьим лицом?

А как заботятся футуристы о своей наружности, как проникнуты они желанием нравиться. Каким видимым успехом пользуются среди них молодые и красивые футуристки.

Балаганят. Балаганят не без пользы. Вечер в Троицком театре принес им тысячи две! По нынешним ценам на литературный труд — гонорар очень высокий!

Футуризм заразителен. Он пышно расцветает. Никакого таланта ведь не требуется, чтобы создать поэму по-футуристическому. Охотников стать знаменитостью хоть пруд пруди. Футуризм открывает им широкую деятельность.

И. Заикин

Когда стихи Игоря Северянина подняли шум в обществе, когда о словотворчестве заговорили всюду, и им начали пытаться заниматься даже вовсе презренные бездарности, вроде Рославлева, начали появляться в необыкновенно большом количестве литографированные книжонки московских футуристов. Сперва в красивом исполнении Гончаровой и Ларионова, а потом сделанные кем попало. Они неоригинальны, это первый грех. Но это еще не так горько для них, ибо они, что несомненно, находятся за пределами всякого искусства. Говорить о них как о стихотворцах нет возможности. Маяковский и Хлебников дают иногда вещи, которые можно читать, но тогда они всегда в совершенном разногласии с выставленными ими принципами. Стихотворение Хлебникова в брошюре «Бух лесинный» крепко и красиво, но оно неоригинально, его мог бы написать и Блок. В брошюре Маяковского «Я» последнее стихотворение, действительно, совсем приятно, но большое влияние Анненского налицо. И там нет никаких «заумных» языков. Этим специально занимается г. Крученых, этот великолепный писарь в экстазе. Бурлюки занимаются саморекламированием, тем, что называется французами le fumisme и подражанием чему угодно и кому угодно. Футуристические стихи Гуро под явным влиянием Игоря Северянина. О том, что делается в сборниках «Союза Молодежи», где теоретизируют гг. Марков, Спандиков, Розанова, как-то даже неловко говорить. Весь этот «футуризм», все это «будетлянское баяченье» простой коммерческий гешефт. И настолько ясны эти коммерческие устремления, что их заметил даже ежемесячный ремингтон «Современника», г. Львов-Рогачевский.

…Что можно сказать о произведении Бурлюка во 2-м «Садке Судей», над которым красуется надпись «инструментовано на „с“», когда там «с» чуть ли не самая редкая буква! или когда сей, подражая Корбьеру, пишет некоторые слова большими буквами и называет их «лейт-словами» уж совсем ни с того, ни с сего… Положим, что обычный способ г. Бурлюка: стащить какой-либо термин и прицепить его к собственным шедеврам.

С. Бобров

Можно ли вступать в какие-либо дискуссии с господами Бобровыми, заранее поставляющими себя вне субъективных условий вменяемости публичным заявлением, что у них (эгофутуристов) «развороченные черепа», и эпиграфом к своим писаниям избирающим четверостишие:

Душа, причудов полная,

Перевороты делает:

На белом ищет черное,

А в черном видит белое?

Как жаль, что не вся наша критика обладает столь завидным мужеством!

Д. Бурлюк, Б. Лившиц

Приведя краткий (весьма) перечень статей газетных о футуристах России за 1913 г., хочется сказать несколько слов о псевдониме (излюбленном так нашей прессой).

Что такое псевдоним? 1) трусость —? 2) скромность. Конечно не второе — а всегда первое…

Изгоните псевдоним из обихода;

Учитесь смелости. Аноним и псевдоним, ведь, всегда одно и то же, т. е. I.

Д. Бурлюк

Библиография

ВАДИМ ШЕРШЕНЕВИЧ. ЭКСТРАВАГАНТНЫЕ ФЛАКОНЫ. К-СТВО «МЕЗОНИН ПОЭЗИИ». 1913. 35 к.

Быть может, на Парнасе русского футуризма Вадим Шершеневич — единственный, чье место может быть определено сейчас на долгие годы, и это место, место незаурядного поэта из, теперь уже многочисленной, плеяды русских футуристов. В чем, собственно, эта определенность надежд, подаваемых поэтом? Не в том ли, что у него уже имеются за собой две книги компилятивных стихов — «Весенние Проталинки» и «Carmina» — не в том ли, что в каждой из своих футурных поэз он непрестанно прогрессирует и, весь тонкий, эстетный, надушенный с головы до пят, он удачно избег легкой возможности сделаться подражателем Северянина и ярко и определенно выявил в своих поэзах собственную фантазию поэта-урбаниста, такого же мученика города, как и Вл. Маяковский, самозабвенного, до упоительности самозабвенного мазохиста..

Конечно, в этом. Я не стану говорить здесь о Шершеневиче «Романтической Пудры», так как там еще поэта не окончательно схватили стальными зубами пасти города, так как еще не так тяжело над ним нависла громада спрута-города, города современности и, соответственно, приемы его творчества не достигли еще той изумительной нервности, сплочено-хаотической сжатости и безумного пульсирования электрических толчков, которых полна его следующая книга и стихи, невошедшие еще в отдельный сборник, но появившиеся в различных периодических изданиях, главным образом, в выпусках «Мезонина Поэзии». Не стоит, конечно, говорить о «Весенних Проталинках» или о «Carmina», об этих этапах творчества поэта говорилось достаточно, и имеют ли они какое иное отношение к Шершеневичу «Экстравагантных Флаконов», кроме того разве, что они дали поэту возможность зарекомендовать себя хорошим мастером стиха.

Перехожу к «Флаконам». С первой страницы глядит уже ужас городи, хотя ни одна строчка не сказала вам о нем, и только разве «аккорд электричества» еще сильнее ударит вас в бешеном темпе ритма «торопливых гаерских ног». И под «больную улыбку жизни» стучат эти строчки о скользящих и ранящих мгновениях, гримасничает окровавленная мука — кривляющегося перед «бесполой жизнью» поэта.

И везде и всюду ужас и растоптанное сердце. Вот Прекрасная Датт поэта:

Вы бежали испуганно, уронив вуалетку,

А за Вами, с гиканьем и дико крича.

Бежала толпа по темному проспекту

И их вздохи скользили по Вашим плечам.

И она брошена, невыразимо брошена в объятия толпы, и на ее губах бессилие ответа, распятой на том же кресте:

И кому-то шептали: Не надо! Оставьте!

Ваше белое платье было в грязи…

Но за Вами неслись в истерической клятве

И люди, и здания, и даже магазин.

И любовь его там, где

Сумасшедшая людскость бульвара,

Толпобег  по удивленной мостовой,

Где

Толпа гульлива, как с шампанским бокалы,

С немного дикостью кричат попури,

А верхние ноты, будто шакалы,

Прыгают яростно на фонари,

И эспри

И его любовь — жуткая пытка, боль от конца до начала:

Я руками взял Ваше сердце выхоленное,

Исцарапал его ревностью стальной,

И, вместе с двойником фейерверя тосты,

Вашу любовь, до утра грызли мы,

До-сыта, до-сыта. До-сыта,

Запивая шипучею мыслью.

(Альманах «Крематорий Здравомыслия»)

И весь мир для него — перевернутая кинемофильма, и только с «очками для близоруких на душе» он может войти в кинемо, и вот признанье поэта о своей роли в этом кинемо:

Я дивлюсь и вижу удивленно в кресле;

Все это комично; по детски; сквозь туман

Все сумасшедшие; и мне весело,

Только не по Вашему, когда я гляжу на экран.

И в этом кинемо

Счастье перегорает, как электролампа,

И добрые мысли с мещанским бантом

Разгуливают по кабинету, важны, как герцог!

О, бархатное, протертое сердце!

И остается «Только тоска». А за всем зорко следит Дьявол «Сухопарый, скрестярукий, неспешный в созерцании факта», единственный страж и блюститель королевы-жизни, перезрелой кокетки, где висит истерический крик:

Пожалейте, проклятые, меня, не вашего,

Меня — королевского гримасника.

А как сделаны эти стихи, кричащие о боли строчки! Ритм? Это не продолжение работы, начатой символистами в области свободного стиха, это самостоятельно разработанный ритм остроугольных рисунков и переламывающихся линий. И быть может ничто другое, как этот жесткий ритм, обостренный жестокими диссонансами. Кстати, здесь о рифме «Флаконов». Вадим Шершеневич давно, уже с «Carmina» исключительный мастер рифмы, а в Флаконах и это изощренное мастерство достигает своего апогея. На каждом шагу новые экскурсы в эту область, и экскурсы, почти всегда удачные, полные интереса не только новой игрушки, но и ценного нового приобретения.

Ю. Эгерт

КОНСТАНТИН БОЛЬШАКОВ. СЕРДЦЕ В ПЕРЧАТКЕ. К-ВО «МЕЗОНИН ПОЭЗИИ». М. 1913. 45 к.

Книга К. Большакова несомненна интересна. Интерес ее не в некоторых довольно безобидных бутадах, но в самих устремлениях автора. Поэт, как нам известно, еще очень молод, эта книга — первая, появившаяся на витринах, так как предыдущая была конфискована. Нам кажется, что в дебютанте самое главное не достижения, а достигания.

Со многими приемами автора можно не соглашаться; так, нам кажется слишком внешним приемом поломка грамматики в тех строках, которые автор хочет выделить.

…Сымпровизировать в улыбаться искусство

…Чтоб взоры были, скользя коленей, о нет, не близки…

Конечно, автоматическое внимание задерживается на таких стрелках и поэт достигает желаемого, но едва ли это чисто-художественный метод, а не измененный курсив в стихах.

Также можно оспаривать — принадлежит ли к поэзии пьеса «Весна», написанная почти исключительно неологизмами без определенного значения, вроде, «Эсмерами, вердоми труверит весна».

Конечно, можно легко понять, что «Эсмерами, вердоми» творительный множественного и расшифровать построение всех строк, но все же это скорее словесная музыка, чем она кажется и претендует быть.

Можно указать на некоторую тяжеловесность расстановки слов (над стихов амурицей), можно оспаривать удачность некоторых неологизмов, напр. «Медлительность ручная». Кажется, что второе слово произведено от «река». а оказывается от «речь».

Однако, все эти недостатки искупаются несомненной индивидуальностью автора. Трудно требовать от первой книги большей самостоятельности и наивности, причем эта наивность не Северянинская, а самостоятельная.

Отдельные влияния и позаимствования очень редки. Можно указать на случайную строку ют Бальмонта (Я в этот миг вошел, как в древний храм), на некоторую зависимость от Северянина, и от автора этих строк.

Кроме индивидуальности, оригинального переплетения изысканного с «непоэтическим» и самостоятельности исканий, следует отметить отличную инструментовку стиха. В доказательство, кроме вышеупомянутой Весны, можно процитировать, напр., такие строки:

…Едва странно ванну душить духами…

..Вы растрелили пудреное сердце…

…На шуме шмеля шутки и шалости…

…Сюда, сюда, где с серым на севере

Слилось слепительно голубое олово.

Много интересного заметили мы в ритмике, в образах, в хорошем понимании ассонанса, их которых некоторые отличны. Свободный стих кажется нам еще не вполне самостоятельным, но и в нем есть определенные достоинства.

«Сердце в перчатке» обнаружила в К. Большакове бесспорное знание прежней поэзии, указала на отчетливо-пройденные без чужой помощи ступени и дала много не только в смысле обещаний.

Вадим Шершеневич.

ЧЕМПИОНАТ ПОЭТОВ. С.-ПБ. 30 к.

МАРКОВ и ДУРОВ. КАБЛУК ФУТУРИСТА. М. 35 к.

Все знают, что во время предрождественной горячки торговцы из Охотного ряда подсовывают растерявшимся, засуматошившимся покупателям всякую тухлую дрянь. Точно таким же «принципом» руководились авторы вышеназванных книг. Публика раскупает сейчас футурные издания, не разбирая, кто плох, а кто хорош. Критика окончательно разуверившаяся, что может зазвать кого-нибудь в киоск Куприных или Арцыбашевых, стала рекомендовать, как талантливых футуристов, скромного символиста Д. Крючкова, почему-то сотрудничавшего в «Пет. Глашатае». В сутолоке несколько ловких бездарий выпустили «Чемпионат поэтов», где от футуризма столько же, сколько в строчках Эльсвера или Бунина.

Два других издали «Каблук футуриста». Чтобы дать представление о «футуризме» этих гимназистов третьего класса, еще не вполне осиливающих этимологию и букву ѣ, процитирую пару строк, — оставляя орфографию подлинника:

И вся толпа в безумье гнева

Со злобой выла как артист

Толпа, ты рождена для хлева

Оставь меня, я футурист

Я не могу сказать, что г. Дуров способнее г. Маркова, но г. Марков бездарнее г. Дурова. Книга, вероятно, будет иметь материальный успех, так как на обложке слово «футуристы» напечатано отчетливо, да еще с прибавкою безграмотного «Stihi».

Г. Г. -

БОРИС ПАСТЕРНАК. БЛИЗНЕЦ В ТУЧАХ. К-ВО «ЛИРИКА» М. 1914. 50 к.

СЕРГЕЙ БОБРОВ. ВЕРТОГРАДАРИ НАД ЛОЗАМИ. К-ВО «ЛИРИКА» М. 1913. 1 р. 50 к.

В номере гостиницы русской литературы, который только что покинула «тяжкая армада старших русских символистов», остановилась перепочивать компания каких-то молодых людей. И вот они уже собирают разбросанные их предшественниками окурки, кучно сосут выжатый и смятый лимон и грызут крошечные кусочки сахара. Больше ничего и не осталось, и от этого в номере такая тоска и уныние, что зеленеют от скука видавшие и пышный пир русской поэзии обои. Читатель, Вы, наверное, уже догадалась, что я говорю о «лириках», т. е. о молодых людях, выпускающих все чаще и чаще никому ненужные книжки, на которых неумело-незатейливо написано: книгоиздательство «Лирика». И вот передо мной еще одна такая книжка полной тоски и переливания из пустого в порожнее. Иному в голову не придет сознательно критиковать предисловие в ней, никто не понесет ее сознательно домой насладиться стихами, и только быть может мне, по случной обязанности рецензента, пробежав строчки глазами со скоростью американского экспресса, приходится сказать ее автору, что не нужно называть себя символистом, когда для составления своих стихов пользуешься и строчками В. Шершеневича («Романтическая пудра») (стр. 19, 20) и пытаешься надушиться Северянинскими духами (стр. 30, 33, 37), причем это выходить у Пастернака куда лучше, чем то, под чем более бы приличествовала подпись Андрея Белого (стр. 13, 14, 11, 12), А Блока, В. Иванова, В. Брюсова (стр. 31, 32), Козлова, Подолинского, А. Одоевского или какого другого второстепенного поэта пушкински эпохи (стр. 15, 16) и др., и добавить, что ни В. Шершеневич, ни Игорь-Северянин никогда не рифмовали «причудник — спутник» или «поножь — гонишь» уже по одному тому, что это даже не ассонансы, и что недостаточно еще присутствия в книжке таковых и упоминаний об обсерваториях, вокзалах, проспекта и городе, чтобы она могла войти в современную русскую поэзию.

У «Лирики» есть еще одна книжка стихов, правда вышедшая значительно раньше выше цитированной, что впрочем ничуть не делает ее интересней.

Некраснеющий Бобров на пространстве полутораста страниц с неподражаемо-серьезным видом поэтизирует строчки, вроде следующей:

На завтра темный день настанет,

Спокойно молвит: навсегда

Конечно, на то он и Бобров, на то он и предостерегает «дружески» Северянина:

Тебя не захлеснула б скверна

Оптово розничной мечты…

на то он и с Брюсовым имел дела, о которых довольно прозрачно сообщает в стихах:

Своею влагою целительной

Ты указуешь грани бед….

но книга называется «Вертоградари над козами», а один из моих товарищей как-то обмолвился следующей эпиграммой:

Валерий Брюсов веским словом

Сказал: «о как ты мне постыл»,

И над «лирическим» Бобровым

Вверх вертоградарь лозу взвил.

Конечно, протестовать против этого довольно трудно, тем более, что название книжки очевидно собственное рукоделие г. Боброва.

Egyx

Н. АСЕЕВ. НОЧНАЯ ФЛЕЙТА. К-ВО «ЛИРИКА» 1914. М. 50 к.

Может быть у г. Асеева много скрытых талантов, но совершенно ясно, что к. поэзии они не имеют ни малейшего отношения. Его строки, которые даже в минуту наивысшего оптимизма не могут быть названы стихами, лучше строк Белоусова или Гальперина, но и то это не его заслуга. Современная поэзия, как ремесло (не как техника), стоит высоко. Люди, вроде А. Чумаченко, пригодны только к писанию куплетов в честь Брокаровской пудры. Место этих «убогих» заменили извострившиеся молодые люди, как, напр., г. Асеев. Также, в наше время нет таких ультробезграмотных издательств вроде Саблина или Знания; их место заняли Лирика, Шиповник, Мусагет. Так мы и будем говорить: перед нами книга Неогальперина, изд. Неосаблиных, прибавив, что «нео» не улучшило ничего. Неогальперин экспроприирует не у Бальмонта и Надсона, а у Блока (Бешено вздрогнув, за полночь кинется Воющий автомобиль), у В. Иванова (Не долгой немотой ответствуют небесные пространства) и др.

Неогальперин не пишет «роза — греза», а, услыхав что-то об ассонансах, пыжится: миндалины — блистательный, убранства — ястреб, кончится — помощница и т. д.

Неогальперин расставляет слова но прежнему «экзотически», также чуждается свежих образов и собственного лица, точно опасаясь за свой вкус.

В дружеском предисловии С. Боброва сказано, что творчество Н. Асеева, минуя Тютчева, шло по пути пушкинианцев (?) и «всеми забытого» Н. М. Языкова. Мы готовы признать, что творчество г. Асеева шло мимо Тютчева, но что касается Николая Языкова, то, зная Языкова, говорим определенно, что в его творчестве и творчестве Николая Асеева общего только имена. Кроме того, г. Бобров, вероятно, совсем не понимает, что значит «пушкинианец», и думает, что под это понятие можно подвести современников Пушкина. Впрочем, тот же г. Бобров! там же умудрился сказать, что «Городецкий в тысячный пар переповторяет… Бодлэра». Понимая, что г. Боброву теперь неловко, при виде этой напечатанной фразы, мы оставим его предисловие в покое.

Но в книге есть еще послесловие автора, где последний говорит, что прочтут его книгу и поставят на книжную полку, Конечно, тот, у кого в шкапу много свободного места, может поступить именно так, но другие…

Обложка работы г. Боброва значительно выиграла бы, если бы была напечатана ярко-черным по ярко-черному.

Георгий Гаер

КНИГА ЧАСОВ. Р. М. Рильке. Ч. 1. О монашеской жизни. 24 стихотворения, в переложении Юлиана Анисимова. К-ство «Лирика». М. 1914.

Третья книга, изданная молодой Лирикой. В начале книги сообщается, что стихи Р. М. Рильке переложены Ю. Анисимовым в сельце Хованском, в июле 1913. Загем следует предисловие: «Эта книга менее всего хочет стать тетрадью стихов так, как это понимают современные поэты и полупоэты».

Что такое за странное сословие — полупоэты? Все знают, что бывают фунты и полфунты, бутылки и полбутылки, но чтобы поэтическое дарование могло измеряться целым и половинным званием — это для нас совершенная новость. — И потом, как может книга хотеть стать тетрадью?…

В том же предисловии г. Анисимов говорит, что он отдает этот сборник тем немногим, которые чувствуют значение Рильке для России. Нам кажется, чти г. Анисимов сделал большую ошибку, не переведя такие прекрасные и действительно ценные дли России вещи, как «Sellen ist die Sonne ini Sobor» u «Da trat ich wie ein Pilger ein». Крайне жаль также, что переведена только 1-я часть книги, и то далеко не вся.

Переводы (переложения) очень пестры: то — фотографическая точность, то совершенно фантастическое толкование немецких текстов. Вся книга усеяна недочетами, почти что как Tanglefoot — июльскими мухами.

«Das Blatt das sich hoch in fremden Handen dreht» — по смыслу: лист, который высоко держат чужие руки. Переведено: лист, что отогнут чужаком. Только очень большая нечуткость позволила переводчику обратить пластический образ «чужих рук» в уродливый провинциализм — чужак.

«Es giebt ein Aufgerichtetsein» Переводится: Пусть выпрямленный час настал. Во-первых самое окончание sein показывает, что тут дело не о времени, но о некотором состоянии. Aufgericht означает не только «выпрямленный», по также возбужденный, и это становится еще яснее, если возьмем предыдущую строку: Есть гимны, с коими смолкаю. Приходим к заключению, что Aufgerichtetsein содержит понятие возбужденного состояния духа, и непонятно, почему г. Анисимов заменяет его каким-то нелепым «выпрямленным часом».

Прекрасные слова: Und dich besitzen (nur ein Lacheln lang) «обладать тобой, только пока длится улыбка» — затуманены и обезображены: «Иметь тебя (на срок улыбки зная)». «Иметь тебя» — скверно, «на срок» — еще хуже, а к чему приложено «зная» это, очевидно, профессиональная тайна переводчика.

Если г. Анисимов решил отказаться от буквы ѣ, то ему следует оставаться верным себе, то получается странное впечатление, когда он пишеть: колѣни, напѣв, и т. д., и после того вдруг — отселе, зеница.

Строки:

И лучше ли вспахана кем, засеяна ль лучше страна

Касанье лишь легкое знаешь ты от похожих посевов —

напоминают какой-нибудь стихотворный перевод Овидия, одобренный Мин. Нар. Пр. для классных библиотек.

Нам кажется, наконец, что самое заглавие книги переведено неверно: Studenbuch — Книга Часов. Studenbuch (Livre des heures, Horavium) скорее может быть передано словом «Часослов», тем более, что здесь подразумевается именно каноническая книга, написанная монахом,

Если мы прибавим ко всему сказанному, что язык перевода отличается крайней тяжеловесностью, туманностью и негибкостью, что книга богата опечатками, что собственный лик Рильке остался вовсе невыявленным — ни в словах, ни в созвучьях — то придется сознаться, что «Лирика» никак не поднимется выше: переводы, разобранные нами, сделаны, очевидно, — «полупоэтом» (Теперь мы как будто уясняем себе значение этого слова) и к тому-же «полубездарным».

Uagus.

ГЕТЕ. ТАЙНЫ. Перевод А. Сидорова. Изд. «Лирика». М. 1914. 50 к.

«Die Geheimnisse» принадлежит к далеко не лучшим произведениям Готе, хотя, как это ни странно, не пользуется популярностью.

Перевод г. Сидорова, кажется, первый стихоперевод этих октав. На заглавном листке обозначено, что это размер подлинника. Нам казался странным этот анонс, так как ясно, что стихи, иначе, как размером подлинника, вообще не могут быть переведены людьми культурными; очевидно, г. Сидоров опасался, что его не причислят к культурным!.. Однако, мы сомневаемся, понимает ли переводчик, что такое размер. Мы, по наивности, до сих пор полагали, что рифма входит в размер; но г. Сидоров не только допускает ассонансы вместо Гетевских точных рифм (печаль — причалить), но даже, вообще, не считается с окончанием. Так, у Гете октавы 2, 9, 10, 13, 16 написаны исключительно на женских рифмах, а г. Сидоров все куплеты построил на чередовании мужских и женских окончаний, отняв этим местную мягкость повести.

При первом чтении бросились в глаза, кроме ужасающего русского стиха, такие шедевры:

Прощальный солнце шлет привет.

И с тайной радостью он (?) замечает,

Что он (?) уже вершины достигает.

Кто он? Казалось-бы — привет, нет, брать Марк, — о котором говорилось в предыдущей строфе. Расстановка слов, виртуозно-плохая:

…Пред ним, желанием узнать объятым.

…Чтоб не забыть ни слова одного.

Стиль выражений, как, напр.,

И мать, придя, узрела в умиленьи

Геройство сына, дочери спасенье —

напоминает нам классическое: Повис Иуда на осине, Сперва весь красный, после синий.

Когда же нам пришла неудачная для г. Сидорова мысль — сравнить перевод с текстом, обнаружилась колоссальная фантазия г. Сидорова, качество, почтенное для поэта, но совсем неуместное для переводчика. Приведу несколько примеров наудачу.

Куплет 2. Der eine flieht mil dus term Blick von hinnen — переведено: Пускай одним мелькнет сиянье света; тогда, как перевод таков: Один бежит с мрачным взглядом. Здесь же «мать-земля» превращено в «торжественную землю».

Куп. 5. Jst wie neu geboren — (как бы вновь родился) — переводчик фантазирует: Вздрогнул он невольно.

К. 6. Sanft geschwungnes — по Сидорову значить «гостеприимная», а на самом деле «нежно-извивающаяся».

К. 7. У Гете просто; was hat das zu bedeuten; Сидоров пропитывает это место мусагетовщиной — Символ сокровенный.

К. 9. У Гете: Он чует вновь какое благо произросло там, он чует веру половины мира. Переводчик: Он чувствуете, что радость обещает Высокий знак перед кем весь мир упал. Ясно, что Г. Сидоров не понял, что «половина мира», — христианство, и обессмысливает двустишие.

К. 10. Кроме подозрительной «загадки тайны», переводчик пишет: Сумраки (?), одевшие все собою; тогда как надо: Сумрачный свет, становящейся все серее (Um Dam-merschein, der immer tieier grauet). Тут же: fuhlet sich erbauet, что может значить: Чувствовать себя восхищенным или воссозданным; г. Сидоров, не краснея, переводит: Стоит с поникшей головой, — обнаруживая этим знакомство с романсами.

К. 11. Образ: Звезды наклонили к нему свои светлые очи — г. Сидоров опошляет В претенциозное: Далекий звездный пламень заблистал.

К. 13. Пропущено: Мы все стоим в оцепененьи (wir alie sienn beklommen).

К. 15. Dass wir due sichern hafen touden — что мы нашли надежную гавань — каким-то чисто Сидоровским чудом превратилось в: Здесь забыть минувшие печали. Вообще, переводчик не любит гаваней. Так, в К, 28, он опять пропускает: Спешит от гавани к гавани.

Иногда г. Сидорову становится обидно, что Гете скуп на слова, и переводчик пускает, как опереточный комик, отсебятину. Так, напр.,

…Ах, почему в скупой земной отчизне (К. 16)

…И монастырь достойный Господина (К. 6)

…Тихо меркнут долы (К. 7)

…Ах, жизнь свою отдать бы за другую (К. 17)

…И брата Марка увели с собою (К. 32)

Ничего подобного нет в оригинале. Впрочем, переводчику миль эффект; так, Гете кончаете фрагмент просто: Они пропадают в дали (in die Feme). Словно боясь, чту галерка не зааплодирует, г. Сидоров молодцевато исправляет Гете: И в тайне (?) исчезают — и ставит таинственный ряд точек.

Я уж не касаюсь тех мест, где Сидорову не понравилось выражение Гете и он его опускает, или обратно: переводчику хочется сказать нечто, что Гете постеснялся сказать, и он вписывает два-три слова. Таких примеров десятки.

Итак, перед нами не только не перевод скучноватого фрагмента, пусть неудачный, но вообще не работа культурного человека. Это пошлая пьеса г. Сидорова, написанная но поводу Гетевского текста,

Этой пошлости предшествует вступление г. Рачинского, признаемся откровенно, что у нас не хватило терпения прочесть эту скверно-символо-философскую лапшу; впрочем, и сам г. Рачинский вряд ли рассчитывал на иное отношение к его строкам, иначе он, вероятно, хоть слегка поработал бы над слогом.

Дормидонт Буян.

MARIE MADELEINE.

В Кружке молодой немецкой Лирики мы встречаем целые серии всевозможных типов; одним во что бы то ни стало хочется устроить эстетный маскарад (например, Schaukal, Holz, Yollemoeller), другие устраивают целые трагедии потопления собственной персоны в мирах, в стакане воды, в природных, городских и прочих хаосах (Mombert Delmiel, George и др.), третьи — очень немногие — довольствуются подражаниями и так далее.[3] Но сквозь дым этого достаточно сыгравшегося оркестра золотеет одно пылающее женское трио: Elsa Lasker — Schuller — бряцающая цыганка, Dolorosa — скорбная фаталистка и Marie Madeleine — самая молодая. Имя ее (или девиз?) прекрасно идет к ее творчеству; только она Магдалина без раскаянья.

Marie Madeleine — прежде всего женщина вполне; трудно себе представить стих более женский, чем ее. Она знает только себя, свое личное счастье и свою боль — кроме этого, она, к счастью, ничего не знает.

Она сама — вот для нее все, единственный аспект ее творчества и единственный финиш ее звездного, жизненного пробега. «Я люблю мое собственное существо, мое святое святых — и все то, что редкостно и болезненно». И что ей еще любить? Еще она любит «Interieur von roter Scharlachseide» и женщину, лежащую в этом interieur'е, освещенную тонкой восковой свечой, в то время, как на тугой шелк постели стекает черная кровь с израненных губ.

Или казино в Monte-Carlo, где по разграфленному кругу бегает маленькое беленькое сердце и где она между двумя партиями внезапно ранит своих седых партнеров гениальным хлыстом Тристана и Изольды; а потом, после авто-автомобильной causerie, вспомнит о своих 19-ти годах и о темнокожем самаркандском рабе с лотосами в волосах, которого она, как собаку под кнутом, заставляла отвечать на свои ласковые капризы.

Хуже, когда она начинает писать прозу — тогда ее новеллы и новеллеты крайне напоминают притертые истории Juli'и Joist или Eva о. Baudissin из дешевой библиотеки Kurschner's Bucherschatz.

Еще хуже, когда она впадает в перемежающуюся лихорадку риторики, в припадках коей посвящает свои черновики «самому белокурому» или дает возлюбленному советы спасаться, потому что она стала-бы виллиссой, если бы умерла в его объятиях блаженной смертью (Wonnetod).

Бывают маленькие скандалы, когда она вдруг становится добропорядочной хозяйкой дома, пишущей дли удовольствия мужа и знакомых стихи о том, как она лежит по ночам без платья в парке и думает о смерти.

Бывают и другие своеобразные инциденты.

Но, во всяком случае, мы должны быть очень благодарны Marie Madeleine за два прелестных сюрприза, которые она нам сделала: за искренность и абсолютную единенность с жизнью.

Димитрий Волковский.

Художественная хроника

Лекция А.К. Закржевского

Я был доволен. Очень. Как никогда. Я видел некультурцев, на лицах которых было написано жестокое отчаяние неудачи полакомиться человечинкой. Я видел, как жирные дамы, пришедшие еще раз поржать над футуризмом, вытягивались постепенно в идеальную мину тупой растерянности, как они таяли.

Мясные ряды ждали демократического лая на искусство со стороны верных церберов дешевого либерализма, г. г. Фриче и Неведомских, жаждали видеть на кафедре беременную плохими остротами истеричку — Корнея Чуковского, за неделю перед докладом выболтали всю свою тряпичную душу в гомерическом чаянии скандала и, идя на долгожданный спектакль, затянулись потуже в объятия корсетов, чтобы не больно было гоготать над ненавистным искусством пришедшего дня.

О, бедные, как вы ошиблись в своих лучших чаяниях.

На трибуне появился скромный, милый человек и таким же милым, тихим голосом заговорил о футуризме, как о новой силе мира, если и не завоевавшей уже общечеловеческого признания, то долженствующей встать на победную позицию в самый короткий срок.

С очень многими положениями г. Закржевского можно не согласиться, но крайне ценно ля нас то, что мы в первый раз увидали на трибуне человека, читающего о футуризме без истерик, без кликушества, подошедшего к заинтересовавшему его течению, как серьезный и любящий исследователь путей и методов.

Были в докладе и неровности, и шероховатости, и противоречия, видно было, что докладчик не вполне ознакомился с очень широкой литературой вопроса, ибо только этим я могу объяснить почти полное умолчание о двух наиболее даровитых представителях русского футуризма — В. Маяковском и В. Шершеневиче, и довольно многословные рассуждения об Олимове, представляющем в футуризме совсем ничтожную фигуру.

Оригинально, хотя едва ли верно, было намерение докладчика дать в родоначальники футуризму Фридриха Ницше. Возможность такого сопоставления докладчик видит в той всяческой переоценке мировых ценностей, которую заново произвел футуризм, и отдает ему дань должного уважения в том, что футуризм не останавливался ни перед какими авторитетами.

Очень радует, что г. Закржевский обратил большое внимание на Рюрика Ивнева и отдал должное этому глубоко и болезненно талантливому поэту.

В первую половину доклада готтентоты были ошеломлены отсутствием ожидавшегося скандала и, поэтому ко второй половине, осмелев, решили сами создать его, чтобы получить хотя бы маленькое удовольствие.

Начался усердный кашель, часть публики начала уходить с топотом копыт и устраивать за дверьми «ропот народа». По застенчивости или же по особой корректности, конечно, недоступной дикарям, докладчик не просил председателя успокоить их, а председатель, искренно лишившийся дара слова, решительно не сделал ни одной попытки унять обманутых скандалистов и, только после записки, поданной одним из присутствующих поэтов с просьбой председательствовать приличнее, попросил публику соблюдать тишину.

Безобразнее всех вел себя один из представителей старой литературы. г. Телешов. Он, конечно, не мог понять, как можно читать о футуризме серьезный доклад, да еще достаточно длинный. и охал на весь зал, показывая жестами (ибо — смею полагать, другим способом объясняться ему во дано) докладчику, что давно пора кончать, закрывал глаза, зевал, и, наконец, с шумом ушел из зала. Но этим не ограничился и по временам, открывая дверь, что-то громко мычал.

Конечно, от г. Телешова нечего требовать культурности, но приходится удивляться председателю, проявившему ее не более и не остановившему его.

После доклада начались «прения». Выступил г. Яблоковский, при появлении которого на трибуне, раздался явственный свист, со стороны присутствующих в зале поэтов-футуристов, в виде протеста против поведения председателя. Тогда последний впервые обнаружил признаки жизни и пригрозил закрыть собрате. Очень удивляемся такой неожиданной энергии Ю. А. Бунина.

При уходе Яблоковского, бросавшего какой-то выпад в сторону «господ слева», футуристы проводили недоумевающего оратора аплодисментами.

После г. Яблоковского гнусавил какой-то старичок (оказавшаяся сотрудником «Русских Ведомостей»; о чем — понять было нельзя.

Потом на трибуне появился г. Гельман, ежегодно читающий доклады о проституции и также ежегодно оппонирующий докладчикам о футуризме. Звал он к демократии и еще к чему-то, а кончил тем, что приравнял футуристов к известным зловредным насекомым.

Дальше было еще веселее. Выступил Н. Бернер. Этот сюсюкающий юноша, бывший не так давно приверженцем футуризма, и сбежавший после того, как мама пригрозила, долго и нудно читал по записочке, написанной кем-то другим, так как сам Бернер всегда отличался отсутствием мыслей. В записке стояло — о символизме, о своем отношении к искусству, о личных творческих муках и о какофонии в стихах Мезонинцев.

Последним говорил Вадим Шершеневич. Указав на положительные стороны доклада, возразив г. Фриче, которого он упрекнул в незнании манифестов Маринетти и в подтасовке фактов, оппонент, вместо ответа на вызов, брошенный Мезониноу г. Бернером, сказал, что возражать на «обвинения, исходящие от двусторонней граммофонной пластинки» не приходится.

Прения закончились, председатель трудолюбиво вытащил из себя резюме, и сливочные дамы загалопировали к выходу.

С. Платонов.

Футуризм в Петербурге

Спектакли 2, 3, 4 и 5-го декабря 1913 года

Громадный успех футуризма, собиравшего в течение слишком сорока лекций, докладов и диспутов — массу публики в Петербурге — и наконец, два удивительных спектакля, «Трагедия» В. Маяковского и опера «Победа над Солнцем», слова А. Крученых, декор. кост. К. Малевича, музыка М. В. Матюшина, данные в начале декабря в театре бывш. Комиссаржевской, оставили всю перербургскую печать в незнании и непонимании важности происшедшего.

А главное, показали всю непроходимую, вульгарную тьму невежества даже среди властителей печатного слова. Неужели же стадность так их всех связала, что даже не дала возможности присмотреться, изучить, задуматься над тем, что в настоящее время проявляется в литературе, в музыке и живописи.

В живописи все эти сдвиги плоскостей, перемещения связи видимостей, введение новых понятий о выпуклости, тяжести, динамике формы, динамике краски.

В музыке идея новых гармоний, новых гармонизаций, нового строя (четверти тона). Одновременное движение четырех совершенно самостоятельных голосов (Регер, Шенберг).

В открытие слова и потому отрыв слова от смысла — право слова на самостоятельность, отсюда новое словотворчество (открытие гениального Хлебникова)

Так образовались:

В живописи — разлом старого академического рисунка — надоевший классицизм.

В музыке разлом старого звука — надоевший диатонизм.

В литературе разлом старого, затертого, захламленного слова, надоевший слово-смысл.

Только сидящие во тьме не видят света — глухие не слышат звука.

И вот взбег нашего глубокого русского творчества — оплеван невежеством отсталой передовой печати… Даже не подумали: а чем и как защищаются эти пугающие их сон люди — и можно ли бить незащищенного? Ведь ни одного положительно слова не раздалось в защиту, точно был отдан приказ по всей линии печати — Плевать и ругать!

Но что же случилось, что это была возмутительная порнография — или противозаконное возмущение умов?

А было вот что: результатом всех, постепенно нараставших изменений в жизни — следовательно и в творчестве, перешли от академии к к импрессионизму, а от него к кубизму и футуризму, — словом, по всей линии искусства — стали в плоскости новых измерений — и наша русская молодежь — не зная никаких попыток нового театра за границей, у нас в Питере показала на сцене в оперном спектакле полный разлом понятий и слов, разлом старой декорации, разлом музыкальной гармонии, дала новое, показала на сцене в оперном спектакле, полный разлом понятий и слов, разлом старой декорации, разлом музыкальной гармонии, и дала новое свободное от старых условных переживаний творчество — полное в самом себе, в кажущемся бессмыслии слов — рисунке-звуке, — новые знаки будущего, идущего в вечность, и дающие радостное сознание силы тому — кто благоговейно к ним прислушается и вглядываясь, озарится радостью нашедшего драгоценность, а не превратится в дикаря, заливающегося утробным смехом — или озлившегося нелепой животной злобой, услыша или увидя впервые какой-либо сложный механизм, созданный веками преемственных изысканий, хотя бы вроде воздушного телеграфа или жидкого воздуха.

И так подобная участь печати в роли новозеландского папуаса сложилась лишь благодаря бутербродной и всякой другой косности и полному нежеланию следить за происходящим ростом творческой души и исключительному вниманию к готовым и усвоенным фикциям всякой повседневной мелкой реальности и обобщению их, вне всякого душевного процесса. И это называется отразить — общественное мнение!

Идея же совместной творческой работы поэта, художника и музыканта возникла летом прошлого года в Финляндии, где был выработан ряд положений нового творчества, под общим названием — «Манифест Футуристов», впоследствии, осенью, напечатанный во многих газетах.

Тогда же, летом участниками съезда решено было на новых началах слова, рисунка и музыки — создать коллектив творчества. Полгода большой трудной совместной работы дали «Победу над Солнцем». С большими затруднениями и всевозможными дебатами художественным советом «Союза молодежи» был решен вопрос постановки «Победы над Солнцем» и трагедии «Владимир Маяковский».

Большие расходы по постановке и громадные цены за помещения заставили «Союз молодежи» через своего председателя обратиться к людям, не имеющим ни малейшего представления о передовых задачах искусства, благодаря этому получился ряд самых неприятных положений и препятствий. Для оперы и трагедии пришлось набирать участниками студентов-любителей и только две главные партии в опере были исполнены опытными певцами. Плохой хор из семи человек, из которых могли петь только трое —. несмотря на все наши настояния и просьбы, быль нанят дирекцией только за два дня до спектакля: отсюда полная невозможность, при сложностях композиции — что либо разучить. Рояль, заменявший оркестр, разбитый, отвратительного тона, был доставлен лишь в день спектакля.

А что делалось с К. Малевичем, которому не дали из экономии возможности писать в задуманных размерах и красках, не дали исполнить по рисунку костюмы, как ему хотелось, о дубликатах костюмов в должном количестве нечего было и думать, если прибавить, что этому большому художнику приходилось писать декорации под самое пошлое глумление и идиотский смех разных молодцов из оперетки, то удивляешься энергии художника, написавшего двенадцать больших декораций за четыре дня.

Здесь я вспоминаю с большой благодарностью о студентах участниках спектакля, которые выполнили свою задачу хорошо — также благодаря нашему решению — в опере, слова без музыки, говорить с большой расстановкой, причем, слово, оторванное от смысла — производило впечатление большой силы; ко всем неприятностям надо добавить, что репетиций общих для оперы, считая и генеральную — было только две. Все это при полном несочуствии всей дирекции, конечно, не считая предс. С. М. Несочиустви вплоть до свиста из ложи под общий шум. Уже с этим ударом копыта — или без него — казалось бы исключены все возможности успеха.

Но, новое творчество несет в самом себе такое здоровье и такую силу, — которая при самом посредственном выявлении, не дает и не даст никому себя сломать.

В день спектакля оперы, был такой громадный подъем сочувствия и интереса в одной половине публики и такое отчаянно-выраженное отвращение в другой, что за всю мою жизнь в Петербурге я ни на одной премьере не слыхал и не видал такого возмущения сторон и такого циклопического скандала: благой мат с одной стороны, — «Вон, долой футуристов!» — с другой — «Браво! не мешайте, долой скандалистов!» Но даже и такой шум и скандал — не мог уничтожить сильного впечатления от оперы. Так сильны были слова своей внутренней силой — так властно и мощно-грозно выявлялись декорации и будетлянские люди, еще никогда нигде невиданные, так нежно и упруго обвивалась музыка вокруг слов, картин и будетлянских людей-силачей, победивших солнце дешевых видимостей и зажегших свой свет, внутри себя.

В этом было столько волшебно неожиданного, что непонятно странным казался этот громадный скандал в зрительном зале… Хотелось крикнуть: Слушайте, радуйтесь явившемуся долгожданному, оно родилось и все равно, как Геркулес уже в люльке задавило вас, возмутившихся против него.

Так жизнь нового творчества сильна — и так, важно вовремя услышать и узреть его проявление.

Трагедия Маяковского представляет огромное выявление импрессионизма в символике слова. Но он нигде не отрывает слово от смысла, не пользуется самоценным звуком слова. Я нахожу выявление его пьесы очень важным и значительным, но не ставящем новые последние грани или кладущим камни в трясины будущего для дороги будетлянского искусства.

Тем самым нисколько не умаляя значения его пьесы, считаю постановку его вещи — много ниже его творчества.

Петербург, Январь 1911 г.

М. В. Матюшин

Примечания

1

диплом ИМПЕРАТОРСКОГО всероссийского Аэроклуба № 67 выдан 9 ноября 1911 г.

2

Что такое но пятачковый снобизм, об этом все в той же статье повествует тот же Кречетов: «Высоким людям к лицу цилиндр… Скупая дама весьма осторожна в части белил и розовой пудры, дабы ее нос не казался лиловым.» Право, я начинаю думать, что «Маленькая Маркиза» в «Женском Деле», дающая интимные и косметические советы дамам, ни что иное, как псевдоним г. Кречетова.

3

Совершено одиноко стоит только maitre Рильке.

Content

Футуристы
Первый журнал русских футуристов
№ 1-2

Поэзия

Владимир Маяковский

Кофта фата

Послушайте

Вадим Шершеневич

«Устал от электрических ванн витрин…»

«Полусумрак вздрагивал. Фонари световыми топорами…»

Вьюга

«Когда завтра трамвай вышмыгнет, как громадная ящерица…»

О.М. Третьякову

«Бледнею, как истина на столбцах газеты…»

«Так ползите ко мне по зигзагистым переулкам мозга…»

«Я не буду Вас компрометировать…»

«Кто-то на небе тарахтел звонком, и выскакивала…»

«Болтливые моторы пробормотали быстро…»

Константин Большаков

На улице

Лунный тротуар

Рассвет

Осененочь

Осень годов

О ветре

Вино из сердца

Василий Каменский

Вызов

Цыганка

Странник Василий

Ба-ку-ку

Давид Бурлюк

«Плати — покинем навсегда уюты сладострастья…»

«Зима цветок средь белых пристаней…»

«Пещера слиплась темнота…»

«Ты нюхал облака потливую подмышку…»

«Серые дни…»

Железнодорожные посвистывания

Паровоз и тендер

«О локоны дорожных ожиданий…»

«Еду третий класс…»

«Поезд = стрела…»

«Осений Ветер Вил сВои…»

«О зацвети | не зацветает…»

«Слова скакали как блохи…»

«Километрических скорбящия препоны…»

Остров Хортица

Зимний поезд

Неудачное свидание

«Наконец весна, попахивая о-де-колоном…»

Закатный пеший

Лето

«Ты как башня древнем парке…»

«Плаксивый железнодорожный пейзаж…»

«Россия за окном как темная старушка…»

«Зима идет глубокие калоши…»

«С … е вечерних … аров…»

Сантиментальная весна

Участь

Велимир Хлебников

Мудрость в силке

Бенедикт Лившиц

Киев

Николай Бурлюк

«Ко мне вот-вот вдруг прикоснуться…»

«В глубоких снах…»

Ночная смерть

«Слегка проворные глаза…»

«Я должен голос неизменный…»

Игорь-Северянин

Процвет Амазонии

Владимир Маяковский

Еще я

Утро Петербурга

Проза

Велимир Хлебников

Юноша Ямир

Простая повесть

Хочу я

Николай Бурлюк

Доктор

Теория и полемика

Виктор Хлебников

Разговор Олега и Казимира

Николай Бурлюк

Поэтические начала

Supplementum к поэтическому контрапункту

Вадим Шершеневич

Футуропитающиеся

Георгий Гаер

Утопия

Egyx

Несколько слов г-ну Осоргину

Николай Бурлюк

Открытое письмо гг. Луначарскому, Философову, Неведомскому

Вадим Шершеневич

В защиту от одного ляганья

Бенедикт Лившиц

Дубина на голову русской критики

Давид Бурлюк, Бенедикт Лившиц

Позорный столб российской критики

Библиография

Художественная хроника

Лекция А.К. Закржевского

Футуризм в Петербурге

Примечания