Сочинитель

Пролог

Ленинград, март-апрель 1983 года

Капитан милиции Алексей Кольцов бодро шагал по Невскому проспекту, мурлыча себе под нос «Арлекино» и улыбаясь встречным симпатичным женщинам. Весь его вид категорически опровергал известную каждому питерскому менту присказку: «Вот идет сотрудник УР[1], вечно пьян и вечно хмур».

Настроение у Кольцова и впрямь было просто замечательным, и вовсе не благодаря горячительным напиткам — если и бродил в его крови легкий хмель, так только от весеннего воздуха, от яркого утреннего солнца, которое обещало много тепла и света впереди. Для русского человека (а особенно — живущего в северном городе) наступление весны — это даже не праздник, это всегда начало нового этапа в жизни, это какая-то детская подсознательная убежденность в том, что все пакости и проблемы остались позади, в пережитой холодной и темной зиме с ее непременной эпидемией гриппа и утомительным чередованием морозов и слякотных оттепелей…

Вот и эта весна принесла Алексею Валентиновичу в подарок надежду на скорые перемены в его жизни к лучшему — в кармане капитана лежало новенькое удостоверение инспектора уголовного розыска. Новичком в сыскном деле седеющий капитан, конечно, не был — как-никак, двадцать третий год уже лямку в ментовке тянул — просто два дня назад состоялся наконец-то приказ по РУВД о переводе Кольцова с должности участкового инспектора на должность инспектора уголовного розыска, в том же самом отделении, кстати… И не то чтобы капитан не уважал работу участковых, нет, просто Алексей Валентинович был сыскарем, розыскником от Бога, как говорится… Ну, а то, что он к сорока трем годам выше капитана не поднялся — так этим раскладом никого в милиции не удивишь. Только работники кадровых аппаратов и политотделов (те, которые по самые яйца разными значками да медальками увешаны) идут от звания к званию ровно и уверенно, да еще те «отсосы», которые подле генералов трутся. А для нормального опера самое верное звание — капитанское. На капитанах, вообще, вся ментура держится, в угрозыске этот закон хорошо знают.

Кольцов попал в Систему давно, работу свою любил (как впоследствии выяснилось — даже больше чем жену, по крайней мере именно об этом свидетельствовал результат однажды выдвинутого ей ультиматума: «Или я — или твоя проклятая работа!») и никогда не стремился особо занять командные должности. И не сказать, что у Алексея Валентиновича честолюбия напрочь не было, нет, просто он реализовывал это чувство по-другому — не карьерой, а красивыми раскрытиями и профессиональными задержаниями. Наивысший кайф Кольцов испытывал, когда удавалось ему «поднять» те дела, которые коллеги считали безнадежными «глухарями»[2]. При этом Алексей Валентинович старался всегда работать так, чтобы всем казалось, будто получается у него все легко и словно само по себе. В этой манере и проявлялось своеобразное пижонство его натуры — тяжелый, кропотливый, зачастую неблагодарный труд оставался подчас невидимым даже для собратьев оперов, многие из которых считали, что Кольцову просто «фарт прет». Да Кольцов и сам считал, что на удачу ему грех жаловаться — был бы менее везучим, так уже на том свете бы кувыркался, а так только две отметки на шкуре остались — одна от пули из нагана, а вторая от финки. А карьера…

Карьера, кстати, поначалу тоже не так плохо складывалась, в семьдесят четвертом Алексея Валентиновича в главк перевели, в УУР[3], и все бы хорошо было, но… Этим самым маленьким «но», в которое все уперлось, был строптивый характер Кольцова. Не умел он начальником угождать — все умел, а вот задницы вылизывать так и не научился… За гордыню свою непомерную капитан и поплатился в семьдесят девятом — «слили» его из элитного главка на «землю»[4] простым участковым. Кольцов оказался непонятливым (и даже туповатым, как считали некоторые коллеги), потому что за долгую свою службу в милиции никак он не хотел осознать простую истину: в родной советской державе мирно сосуществуют два Закона — один для сильных мира сего, а второй для прочих разных людишек.

Однажды в задержанном капитаном за сбыт наркотиков ублюдочного вида пареньке распознали, к ужасу начальства, племянника секретаря горкома партии… Ситуация была предельно ясной, но Кольцов, как позже было записано в его личном деле, «не сумел правильно квалифицировать происшествие» и засунул отпрыска благородного семейства в ИВС[5]… Хорошо, правда, что не все офицеры милиции были такими тупыми, как Кольцов — вскоре племянник укатил на «Волге», исходя матерными ругательствами в адрес «вонючей мусорни», а Алексея Валентиновича пригласили в «большой кабинет на толстый ковер». Когда позже капитан вспоминал, как орали на него в этом кабинете, то сразу начинал тосковать и думать о водке… Слава Богу, хватило Кольцову ума, стоя на ковре, рта не раскрывать и права не качать, а иначе — вылетел бы он вовсе из милиции.

«С сумой походишь!» — рявкнул Алексею Валентиновичу на прощание хозяин большого кабинета и слово свое сдержал — пришлось капитану Кольцову действительно переодеться в форму (оперативники-то мундиров отродясь не носили, предпочитая «гражданку») и нацеплять на плечо нелепую сумку-планшет, положенную участковому, а ходить с портфелем или, скажем, с «дипломатами» им запрещалось… Другой бы на месте Кольцова спился, или озлобился бы на людей, но Алексей Валентинович выдержал, рассудив просто — участковые, если разобраться, может быть, самые главные фигуры в милиции, просто эти фигуры очень для битья удобные… С одной стороны — без участкового ни одно дело не «поднимешь», а с другой — именно на участкового инспектора всегда все и свалить можно в случае неудачи или просчета какого-нибудь. Опять же — участковый, он самый близкий людям милиционер…

Так рассуждал капитан Кольцов, чтобы не прорвались наружу боль и обида, потому что в глубине души он все-таки прекрасно понимал: ставить его, оперативника с огромным опытом (и, между прочим, с юрфаком Ленинградского университета за плечами), участковым — это все равно, что микроскопом гвозди заколачивать… Спору нет, гвоздь забить — это тоже дело полезное, но… А с другой стороны, «микроскопов» в России одним больше, одним меньше — не оскудеет держава талантами…

Однако всему приходит конец — вот и капитан Кольцов распрощался все-таки со злосчастной сумкой участкового. В восемьдесят третьем году началась знаменитая андроповская «чистка», затронувшая и верноподданную милицию. Кого посадили, кого просто уволили из органов, а вот Алексея Валентиновича перевели обратно на самую любимую и интересную для него работу — оперативную. Правда, не в главк, а в отделение — но и то хорошо… Конечно, в УУРе дела были более громкими и значительными, но Кольцов тосковал не столько по славе и победным фанфарам, сколько по обычной оперской жизни с ее вечными запутками, головоломками и охотничьим азартом.

При этом капитан не был прекраснодушным романтиком, и уж кто, как не он, хорошо знал, насколько эта жизнь отличается от того слащаво-геройского «горения» сыщиков-всезнаек, которых показывали в кинофильмах, выходивших каждый год штабелями — по заказу «партии и правительства». Нет, диссидентом Кольцов не был, он понимал, что работу правоохранительных органов надо пропагандировать — но ведь не так топорно же… В реальной оперской жизни все было совсем не так красиво, как в кино. Настоящим сыщикам с «земли» зачастую приходилось ломать головы не над тем, как раскрыть преступление, а над тем, как, по сути, укрыть его. И не по злому умыслу, не для того, чтобы злодеям пособить, а исключительно затем, чтобы не испортить высокий процент раскрываемости, который обязан был неуклонно расти — под руководством все той же партии и того же правительства…

Вот и получалось частенько, что если хозяйка вынесла во двор ковер выбить и отошла на минутку с соседками посудачить, а вернувшись, ковра не обнаружила — то имела место никак не кража, просто внезапно налетевший ветер ковер унес… И у зазевавшегося велосипедиста никто велосипед не крал — подростки озорующие взяли покататься без злого, естественно, умысла. Были и такие опера, которые могли зареванную девчушку убеждать в том, что никто ее не насиловал, чего уж там — сама давала, сгоряча да не подумавши…

Все это Кольцов хорошо знал и никакими иллюзиями себя не тешил. Но ведь была еще и настоящая работа — тяжелая, нервная, рутинная, однако выводящая в конце концов на след преступника, до поры неведомого… И были слова благодарности от тех людей, которым удавалось помочь. Не так уж часто приходилось их слышать Кольцову (люди, они странные, многие считают, что, когда у них что-нибудь крадут, это событие из ряда вон, а когда милиция вора задерживает — это само собой разумеющееся дело), но когда слышал, то аж весь светился изнутри.

Именно поэтому так рвался на оперскую должность седеющий капитан Кольцов — словно мальчишка. А, по правде говоря, в чем-то Алексей Валентинович и был мальчишкой, возраст ведь не только прожитыми годами измеряется, есть еще и никем официально не признанный «коэффициент неугомонности души». Так вот — с этим коэффициентом у Кольцова был полный порядок. Хотя у его начальства по этому поводу имелось особое мнение…

Алексей Валентинович бодро дошагал до своего отделения, зашел в маленький, на два стола, кабинет и начал знакомиться с поступившими материалами.

Перед самым обедом к нему заглянул начальник отделения майор Грушенко и преувеличенно радостным тоном представил Кольцову здоровенного румяного парня с перебитым носом и спокойными голубыми глазами:

— Вот, Леша, прошу любить и жаловать! Новый опер — Никита Кудасов, бывший инженер с Кировского… Вводи товарища в курс дела, учи, шефствуй, так сказать…

Пожатие у Никиты было крепким и сухим, вообще, этот парень сразу понравился Алексею Валентиновичу, чувствовались в нем внутренняя сила и этакая основательность.

— «Андроповский призыв»? — поинтересовался Кольцов у нового коллеги.

— Ага, — кивнул Никита. — Пять лет в прокатке… Теперь вот к вам. С чего начнем?

Алексей Валентинович внутренне усмехнулся: «Ишь ты, прыткий какой… быка, стало быть, за рога?» — и молча передал Никите два заявления: одно о краже детской коляски от районной поликлиники, а второе об ограблении студента Технологического института в баре «Тритон». Заявления такого рода сыпались в отделение пачками, в результате чего на каждом «земельном» опере висели по двадцать пять — тридцать дел самого широкого диапазона: от кражи лыж до квартирных разбоев. Отрабатывая весь этот «вал», инспектора уголовного розыска редко уходили домой раньше десяти часов вечера, а частенько им приходилось и оставаться в ночь… Такой сумасшедший ритм во многом определял текучесть оперских кадров, зато втянувшиеся уже не представляли себе жизнь вне розыска… Молодым операм никаких скидок на неопытность не делалось, с ними, как правило, поступали как с брошенными в воду щенками: выплывет — молодец, пусть дальше бегает, утонет — что ж, значит не судьба…

«Посмотрим, парень, надолго ли тебя хватит», — думал Кольцов, незаметно наблюдая за Никитой, в рабочей папке которого через пару дней было уже двадцать шесть заявлений. Кудасов за эти дни успел осунуться, однако не ныл и не жаловался, единственное, на чем его «прорвало» однажды — это на полнейшем отсутствии в отделении каких бы то ни было технических возможностей. Кольцов особо издеваться над начитавшимся советских детективов парнем не стал, а, доброжелательно улыбнувшись, пояснил:

— С техникой любой дурак что хочешь «поднимет»… А мы за «трудное счастье»… Шариковая ручка, пистолет Макарова, «ксива»… Мало, что ли? Ножками, ножками двигать надо — волка, как в народе говорят, ноги кормят. Высчитываешь бандюгу, берешь и — коли его на здоровье…

Никита, заподозрив все же в словах Алексея Валентиновича легкую насмешку, насупился и больше вопросов о «технической оснащенности» не задавал.

К удивлению Кольцова, через три дня вчерашний инженер привел в отделение бабку-уборщицу из булочной, у которой были изъяты похищенные у студента-недотепы часы. Спустя еще сутки Кудасов приволок полупьяного бугая, в котором заикающийся студент опознал лицо, ограбившее его в баре «Тритон» после совместного распития бутылки «Агдама».

— Лихо, — прокомментировал успех новоиспеченного опера Кольцов. — И как ты на всю эту музыку вышел?

— Да так, — небрежно бросил Никита, не замечая, что копирует интонацию Кольцова. — Сорока на хвосте принесла…

— Понятно, — кивнул Алексей Валентинович. — Пойду-ка я, воздуху глотну немного. Куришь ты, Никита, как паровоз прямо…

Кольцову хватило двух часов, чтобы полностью восстановить картину раскрытия ограбления студента. Оказалось, что на бабку-уборщицу, купившую часы с рук, стукнула продавщица из той же булочной, а непосредственно на злодея Кудасов вышел самым прямым путем: заявился в «Тритон» и душевно поговорил с барменом. Правда, имелся один нюанс. Когда бармен — из самых лучших побуждений, естественно — попытался вместо разговора о парне, ограбившем студента, угостить молодого опера колбаской и коньячком, Никита по-простому зашвырнул труженика стойки в дальний угол подсобки. После приземления на ящики бармен «вспомнил» все, что нужно — оказалось, что грабитель работал раньше в «Тритоне» швейцаром… А еще Кольцов успел перехватить этого самого бармена, несшего в прокуратуру заявление на Кудасова… Какое такое «слово петушиное» Алексей Валентинович сказал работнику «Тритона», один Аллах знает, но заявление свое бармен отдал почему-то не в прокуратуру, а Кольцову в руки. Да еще пообещал, что больше ничего такого писать не будет.

Вернувшись в кабинет, капитан посмотрел на сияющего, словно новый пятак, Никиту и сказал:

— Ну, что же, старина… Для начала неплохо. Сработано, в общем-то, грамотно. Есть, правда, одно маленькое обстоятельство…

— Какое? — насторожился Кудасов.

— Да, так, мелочевка… Прочитай для интересу.

И Кольцов положил перед Никитой листок, не дошедший до прокуратуры. По мере того, как Кудасов вчитывался в заявление, его шею, уши и щеки последовательно заливала краска.

— Да он, гнида…

— Тихо! — гаркнул Кольцов, до того ни разу не повышавший в присутствии Никиты голос. — Тихо, бабка, немцы в сарае… Я, конечно, понимаю, пролетарское происхождение — оно обязывает действовать решительно и смело. Но ты учти, одной поганой бумаженции вполне хватит для того, чтобы ты под такие фанфары загремел — на всю жизнь хватило бы… И еще: каждая твоя глупость, она не только против тебя лично преступниками повернута будет, но и против всего дела, которому мы служим! И вообще — зачем же с шашкой на пулемет? «Мяхше» надо, «мяхше», как советует Аркадий Райкин. И люди к тебе сами потянутся… Ну что, будем учиться?

— Будем, — угрюмо кивнул Кудасов. — Спасибо вам, Алексей Валентинович.

С того дня Кольцов действительно основательно принялся за обучение Никиты азам сыскной работы. Собственно говоря, это было даже не обучение, а скорее натаскивание — то, что рассказывал и показывал личным примером капитан лейтенанту, нельзя было прочесть ни в одном учебнике, и в школах милиции такого курса не было. Алексей Валентинович учил Кудасова не только методике раскрытия преступлений, он объяснил бывшему инженеру, как выжить в Системе, не превратившись при этом в подхалима и сволочь. Кольцов «ставил» Никите оперское мышление, рассказывал, как распознать в человеке будущего потенциального «помощника» — сыскари старой школы очень не любили слово «агент» и почти никогда не употребляли его. Капитан терпеливо разжевывал Кудасову, как надо находить след, где его, казалось бы, и в помине нет, как идти по этому следу, как, при необходимости, «сбрасывать» собственные следы.

В общем, Кольцов учил Никиту оперскому образу жизни, и, надо сказать, ученик радовал и удивлял своего наставника — Кудасов все схватывал буквально на лету, казалось, он был просто рожден для этой работы, а в инженеры попал по недоразумению… Правда, успехи Никиты, возможно, объяснялись еще и «преподавательским» талантом Кольцова — капитан умел объяснять самые сложные и деликатные вещи очень доходчиво, образно и кратко…

Алексей Валентинович все больше привязывался к сильному и симпатичному парню — ничего удивительного в этом не было, своих-то детей Бог Кольцову не дал… Для Никиты же капитан стал просто непререкаемым авторитетом. Довольно быстро их тандем самым благотворным образом начал сказываться на проценте раскрываемости в отделении, и в конце марта на итоговом совещании майор Грушенко, говоря о «влившихся в ряды милиции новых кадрах», даже привел в пример Кудасова — Алексей Валентинович (которого почему-то не хвалили), сидя на жестком стуле в ленинской комнате, довольно жмурился, словно все комплименты достались ему самому.

Два опера — старый и молодой — работали в настолько плотном контакте, что в начале апреля Никите уже казалось, будто он знает Кольцова давным-давно. Фактически расставались они лишь для того, чтобы немного поспать ночью — про выходные Никита забыл напрочь, а Алексея Валентиновича и раньше давно уже не тянуло в пустую квартиру… Нет, какие-то женщины в жизни капитана, что называется, присутствовали (точнее — мелькали), по крайней мере они звонили Кольцову на работу и пару раз «натыкались» на Кудасова, но когда Алексей Валентинович ухитрялся встречаться со своими «пассиями» и кто они были такие — оставалось для Никиты загадкой. Кольцов не любил распространяться о своей личной жизни, а за месяц с небольшим Кудасов уяснил, что капитан говорит только то, что сам осознанно хочет довести до собеседника, если же он не желает о чем-то рассказывать, спрашивать, выпытывать, «пробивать» — бесполезно. Алексей Валентинович умел при необходимости засыпать собеседника ворохом слов, не давая при этом никакой информации. И не то, чтобы Кольцов не доверял лейтенанту — наоборот, иногда старый битый жизнью опер говорил Никите такие вещи, какие не говорил до этого никогда никому из своих коллег, но… Очень многие страницы трудовой биографии и личной жизни Алексея Валентиновича были для Кудасова «черными дырами».

К одной из таких «дыр» Никита прикоснулся в середине первой апрельской недели. В тот день Кольцов отсутствовал в отделении почти до обеда, а появившись, наконец, в кабинете, долго молчал, глядя в окно и пытаясь механически накрутить на указательный палец прядку коротких волос. Кудасов с вопросами не лез — только поглядывал на капитана с любопытством и занимался накопившейся писаниной.

— Давай-ка в один адресок на Пестеля сгоняем, — неожиданно сказал Алексей Валентинович. — Там сегодня очень любопытная квартирная кража нарисовалась…

— На Пестеля? — удивился Никита. — Это же не наша «земля».

— Не важно, — махнул рукой Кольцов. — Наша, не наша… Собирайся, прогуляемся…

Кудасов без возражений выскочил из-за стола и начал натягивать куртку.

— А что в этой краже любопытного? — спросил он уже на выходе из отделения.

Капитан пожал плечами и, как показалось Никите, без особой охоты пояснил:

— «Заява» от бабки одной прошла. Она из магазина вернулась, смотрит — у соседа дверь нараспашку, и в квартире полный погром. Ну, она, естественно, тут же в милицию звонит. Ребята только подъехали, только осмотр начали — хозяин объявился… Объявился он, значит, и говорит — не надо, мол, беспокоиться, это я сам двери взломал, ключи где-то выронил… А то, что в хате кавардак полный — так это, дескать, от того, что документы затерявшиеся искал, очень срочно они понадобились. Ну, наши, ясное дело, уехали…

Кольцов замолчал и, кажется, не собирался больше ничего объяснять. Кудасов подождал немного, а потом не выдержал и растерянно спросил:

— Так, если наши… А мы туда зачем идем?

— На хозяина посмотрим, — усмехнулся Алексей Валентинович и добавил со странной интонацией: — Для общего развития…

Больше Никита не задавал никаких вопросов, а Кольцов всю дорогу до квартиры думал о чем-то своем — судя по угрюмому выражению, проступившему на его лице, мысли эти были не из самых светлых и радостных…

Открывший на звонок дверь пузан в алом шелковом халате с желто-зелеными драконами мельком глянул на лица оперов и, видимо, сразу поняв, что за гости к нему пожаловали, недовольно забурчал:

— Ну, что еще? Ничего не пропало, никакой кражи не было, недоразумение вышло. Я же уже все объяснял, заявление написал даже…

— Здорово, Бертолет, — негромко сказал Кольцов, и хозяин квартиры, вздрогнув, замолчал, а секундой позже прищурился (лестничная площадка была освещена не очень хорошо) и повнимательнее вгляделся в лица сотрудников милиции. Румяная физиономия молодого опера ничего ему не сказала, а вот капитана пузан узнал:

— А-а, гражданин начальничек! Сколько лет, сколько зим… Давненько мы с вами не виделись. Не могу сказать, что сильно рад нашей встрече…

— Чихать я хотел на твою радость, — хмуро ответил Кольцов, после чего деловито втолкнул хозяина в глубь прихожей и спокойно шагнул в квартиру. Ничего не понимавший Никита молча последовал за Алексеем Валентиновичем.

— В чем дело?! — заблажил было человек в халате. — Вы не имеете права!…

Но капитан усмехнулся, коротко глянул ему в глаза и угрюмо посоветовал:

— Заткнись, Бертолет, не пыли…

Тот, кого Кольцов называл Бертолетом, действительно заткнулся, только глазами злобно посверкивал, следя за тем, как капитан по-хозяйски разгуливает по его основательно разгромленной квартире. Впрочем, несмотря на полнейший беспорядок, чувствовалось, что достаток в доме имеется…

— Ну, что же, — сказал наконец Кольцов, удовлетворившись беглым осмотром, — Я смотрю, живешь ты неплохо… Бардак, правда, у тебя, но если прибраться — так очень даже благоустроенная хата. Хорошо зарабатываешь?

— Не жалуюсь, — без энтузиазма ответил Бертолет. — А в чем дело? Я свое отчалился[6], работаю честно…

— Это хорошо, — кивнул Алексей Валентинович. — Это правильно… А где трудишься?

У Никиты сложилось впечатление, что Кольцов и сам прекрасно знал, где работает хозяин квартиры, тем не менее капитан, внимательно глядя Бертолету в глаза, ждал ответа.

— В магазине мебельном… В Пушкине, — неохотно выдавил из себя пузан. После секундной паузы он не выдержал и ядовито добавил: — Я слышал, и вы, гражданин капитан, направление работы поменяли?

— Устаревшие данные, — равнодушно отмахнулся Кольцов. — Жизнь не стоит на месте… Стало быть, ты при Зуеве состоишь? Хороший, я смотрю, у вас там коллективчик подобрался, просто артель какая-то…

Бертолет облизнул пересохшие губы и с деланным спокойствием пожал плечами:

— С Виктором Палычем… Только Говоровым, а не Зуевым — у вас, начальник, тоже данные устаревшие — мы действительно работаем в одном магазине, и что с того?

— Да ничего, — хмыкнул капитан. — Так просто… Ну, а кто тебе раскардаш в хате устроил? Поссорился с кем? Или коллеги недоперевыполненным планом недовольны?

Бертолет побледнел, но решительно вскинул подбородок:

— Я не понимаю, о чем вы? Я же объяснял — потерял ключи, а потом искал документы…

— Ага, — кивнул Кольцов. — Документы… И как, нашел?

— Нашел…

— Ну, и молодец. Тогда нам и правда делать здесь нечего — зачем трудового человека от заслуженного отдыха отрывать? Пойдем, Никита…

Кудасов молча вышел из квартиры, а Кольцов на пороге еще раз обернулся:

— Приятно, что у тебя все в порядке, и совесть чиста… Будут проблемы — звони.

— Непременно, — осклабился успокоенный уходом гостей Бертолет, в уголке его рта тускло блеснула металлическая фикса. — И вы к нам заезжайте. Ежели, скажем, гарнитурчик нужен…

— Перебьюсь, — не ответил на улыбку Алексей Валентинович, а потом добавил очень тихо, так, что Никита еле расслышал: — Тревожно мне что-то за тебя, Бертолет. Ты подумай… А надумаешь что — звони…

Улыбка вновь сползла с лица работника мебельного магазина, и он торопливо захлопнул дверь.

Оперативники молча спустились по лестнице и вышли из темного подъезда на залитую апрельским солнцем улицу. Кудасов достал пачку «Беломора» и закурил.

— Дай-ка и мне, что ли, — неожиданно попросил его капитан.

— Так вы же… — растерялся Никита. — Вы же не курите?

— У меня был «никотиновый отпуск», — пояснил Кольцов. — Дай, не жадничай.

— Да я не жадничаю, — чуть покраснел Кудасов и протянул Алексею Валентиновичу аккуратно вскрытую пачку. Кольцов прикурил от папиросы Никиты и с наслаждением затянулся.

Это была его первая затяжка за четыре года — когда капитана «слили» в участковые, он решил бросить курить, потому что в первые дни ссылки засаживал по две пачки сигарет в день…

— Ну, и как тебе хозяин? — спросил Кольцов, выкурив папиросу до половины. Никита кашлянул и серьезно ответил:

— Похоже, из ранее судимых…

— Ценное наблюдение, — также серьезно кивнул Алексей Валентинович. Кудасов вспыхнул, но сказать ничего не успел, потому что Кольцов задал новый вопрос: — И по каким же делам он «чалился»?

Кудасов хотел было раздраженно ответить, что не он сажал Бертолета и… Но тут Никита вспомнил руки хозяина — на среднем пальце левой был вытатуирован характерный «перстень».

— Разбой? — неуверенно спросил Кудасов, и капитан довольно разулыбался:

— Молодец, заметил… Бердников Иван Сергеевич, он же «Тургенев», он же «Бертолет», тысяча девятьсот сорок третьего года рождения, осужден за разбой в семидесятом… А теперь — видишь, продавцом трудится. Меняются люди…

Кольцов раздраженно закусил бумажный мундштук и в одну затяжку дожег папиросу до конца… Нет, все-таки с капитаном явно творилось что-то странное, и это «что-то» было связано с Бердниковым-Бертолетом. Или еще с кем-нибудь?

— А этот Зуев, — спросил Никита, — про которого вы говорили… Виктор Палыч. Он кто?

— Виктор Палыч? — Кольцов усмехнулся. — Это очень интересный человек, Никита, очень… В мебельном магазине в Пушкине работает — но это временные, так сказать, меры…

— А чем он интересен? — Кудасов почувствовал, что услышит в ответ что-то необычное, и не ошибся.

— Интересен он тем, — медленно сказал капитан, — что мафии у нас нет. А Виктор Палыч — есть…

Никита недоуменно вскинул брови, но спрашивать ничего не стал, ожидая продолжения. Кольцов красивым движением зашвырнул окурок «беломорины» в урну (а стояла она метрах в трех от Алексея Валентиновича) и посмотрел лейтенанту в глаза:

— Такие вот дела… Живет в Ленинграде тихий и скромный человек, работает в мебельном магазине, а с его рук не один генерал кормится. А мафии у нас нет…

— Как генералы? — переспросил обалдевший Никита. — Какие генералы?

— Ну, не американские же, — улыбнулся Кольцов. — Ладно, не забивай себе голову. Будет время — расскажу тебе кое-что… А сейчас бери-ка ноги в руки, иначе на политзанятия опоздаем. А сегодня опаздывать никак нельзя — к нам в отделение, по имеющейся информации, сам Горелов нагрянуть должен. Он раньше в обкоме инструктором работал, все городские бани курировал. Будет нас уму-разуму учить, объяснит, как добиться всеобщей раскрываемости…

И снова потянулись обычные оперские будни для капитана Кольцова и лейтенанта Кудасова, и все шло, как обычно, за одним исключением — Никита обратил внимание, что Алексей Валентинович стал чуть ли не каждый день исчезать неведомо куда на несколько часов, а потом возвращался хмурым и словно сильно обеспокоенным чем-то. А еще заметил лейтенант, что капитан после своих отлучек странно поглядывает на него, будто размышляет: рассказать Никите что-то или повременить?… При этом у Кудасова возникало ощущение, что Кольцов молчит не от желания скрыть нечто важное, а просто ограждает его, Никиту, от какой-то опасной информации. Ощущение это больно било по самолюбию лейтенанта, и он уже собирался «серьезно поговорить» с Алексеем Валентиновичем, но — жизнь, как всегда, внесла свои коррективы, и никакого специального разговора не понадобилось…

16 апреля 1983 года прошла по милицейским сводкам информация об одном происшествии, зарегистрированном, как «самоповешение». К слову сказать, в те годы самоубийства (статистика которых тщательно скрывалась) вовсе не были такой уж редкостью, вот и данный конкретный случай никакого особого интереса не представлял, если бы не одно обстоятельство — повесившегося звали Иваном Сергеевичем Бердниковым…

Когда Кольцов (напряженный и злой) и Кудасов прибыли в квартиру Бертолета, там находился уже только участковый, ожидавший, когда хозяина, снятого с крюка в потолке гостиной, заберут в морг.

Капитан долго смотрел на посиневшее лицо покойника, потом досадливо крякнул и, засунув руки в карманы брюк, неспешно прошелся по квартире. На этот раз жилище Бертолета было вылизано и прибрано, словно он перед смертью готовился принять у себя важную партийно-правительственную делегацию — никаких следов беспорядка не наблюдалось, лишь на кухне на столе остались тарелка с недоеденным ужином, початая бутылка «Хванчкары» да недопитый фужер… По словам участкового, там же, на столе, лежала записка, в которой хозяин просил никого не винить в его смерти — с подписью и датой, как положено. Записку эту изъял дежурный следователь районной прокуратуры…

Участковый скучал и никакого интереса к осмотру, проводимому Кольцовым и Кудасовым, не выказал — сидел себе на кухне и зевал. Кстати, именно на кухне заметил Никита странную деталь: в раковине стояли еще два фужера, залитые водой…

Кольцов перехватил взгляд лейтенанта и незаметно кивнул, мол, вижу, вижу… А больше операм ничего любопытного обнаружить не удалось.

— Ну, какие соображения? — спросил Алексей Валентинович лейтенанта, когда они вышли из квартиры Бердникова. Никита пожал плечами и, подумав, ответил:

— Что-то здесь не так… Не мог этот Бертолет сам из жизни уйти.

Капитан кивнул, но тут же переспросил:

— Почему же? Может, его депрессия внезапная посетила?

Никита посмотрел Кольцову в глаза и сказал тихо:

— Может, и депрессия… Но почему он тогда собирался «Волгу» новую покупать? Нехарактерно это для человека, страдающего депрессией… И вообще, покойный жизнь любил — у него и «Жигули» были, и две дачи… Любовница — в театре на Литейном играет.

— О-па! — присвистнул Алексей Валентинович. — А ты, я смотрю, времени не терял… Решил сам справки по Ване навести. Молодец!

Ободренный похвалой Кудасов чуть покраснел и продолжил:

— И фужеры эти в мойке… Похоже, гости были у Бердникова.

— Похоже, — вздохнул капитан, — похоже… Ошибся я. Думал, еще по крайней мере сутки есть…

Кольцов замолчал, потом вынул из кармана пачку «Стюардессы», закурил и, кивнув на лавочку в маленьком сквере, предложил:

— Присядем. Есть о чем поговорить…

На лавочке капитан быстро докурил сигарету до фильтра и тут же зажег новую:

— Значит, тема тут такая… Бертолет покойный до недавнего времени трудился при Викторе Палыче Говорове — в девичестве Зуеве… Есть у этого тихого человека еще одно имя, точнее кличка, «погоняло»… «Антибиотик». Милый и скромный человек, ударник и общественник, полностью осознавший ошибки молодости, выразившиеся в двух судимостях… Последние два года Виктор Палыч живет совсем богобоязненно и скромно, просто ангел бескрылый. А ведь в прошлом он — «вор в законе»… Знаешь, кто это такие?

— Слышал, — кивнул Кудасов. — Но у нас ведь, давно с ними покончено. Это раньше было…

— Покончено, да не совсем, — вздохнул Кольцов. — К слову сказать, Виктор Палыч со всего Союза гостей принимает, за советом к нему из разных городов до сих пор собираются, да… Так вот, в восемьдесят первом у Антибиотика крупные неприятности начались, он и нырнул в Пушкин, женился, фамилию сменил, забился в нору, как мышка… И уцелел — а ведь имел все основания по «луковому делу» в камеру пойти…

— По какому делу? — не понял Никита.

— По «луковому», — досадливо сморщился капитан. — Крупная афера была, сейчас не об этом речь, будет время — расскажу… Дело-то, кстати, так и посыпалось потом, мелочь одна на зоны пошла… Да, так вот, у Антибиотика до сих пор главный интерес был — сидеть тихо и не высовываться. И людям он своим тоже самое велел. Но «человеческий фактор» — это тебе не мешок урюка… Есть такая поговорка: «Жадность фраера сгубила». А я тебе по секрету скажу — она, то есть жадность эта, не только фраеров губит…Бертолет, безвременно упокоившийся, уж никак не фраером был, а вот поди ж ты — не совладал с собой… Вот и вышло в результате, что деньги он любил больше жизни…

Кольцов хмыкнул и начал наматывать короткую челку на указательный палец, прикидывая, что еще можно сказать лейтенанту и какими именно словами.

— После того случая с его квартирой, — продолжил наконец Алексей Валентинович, — пришлось мне с самыми разными людьми встречаться и говорить… И выяснилось одно очень любопытное обстоятельство — к Бертолету приезжали гости, часто приезжали, раз в неделю минимум… Причем, как я выяснил через свои каналы, — не с пустыми руками они к Ване заезжали, а с дорогим товаром. С наркотой…

— С наркотой? — удивленно переспросил Кудасов.

— С ней, родимой, — вздохнул капитан. — Смекаешь, какой расклад получается?

Никита неуверенно кивнул, но потом все же честно сказал:

— Не совсем… Получается, Бертолет самодеятельностью занимался? Вы говорили, что Антибиотик был заинтересован сидеть тихо…

— Молодец, — улыбнулся Кольцов. — В корень смотришь. Виктору Палычу все эти темы с ширевом-шмыгаловом[7] и прочим кайфом — ну, никак сейчас не нужны… Сгорит кто-то один в цепочке — он и остальных за собой потянет. Это же они на воле все такие крутые и борзые, а на допросах, как правило, все болтать начинают… У меня за всю жизнь человек пять всего было, которые четко молчать умели. А от остальных я, что хотел, — получал… Да, так вот, действительно по всему выходило, что Ваня свой сепаратный гешефт открыл под самым носом у Антибиотика, заметим — гешефт довольно тухлый, от наркоты всегда паленым пахнет… К тому же Бертолет, авторитетом Палыча прикрываясь, в общак долю, естественно, не отдавал. Когда Антибиотик все это просек, он, безусловно, расстроился… А как не расстроиться, когда в собственном коллективе такое блядство творится? Я думаю, в другой бы ситуации Ваню просто сразу грохнули, но — Виктору Палычу к себе внимания привлекать крайне нежелательно, к себе и к магазину в Пушкине… Поэтому гражданина Бердникова для начала тактично предупредили — и словом, и делом. А он не унялся — к нему за четыре дня до гибели человек из Красноводска приезжал, товар сбросил… И завтра курьер прибудет — из гостеприимного города Львова.

— Он, что же, Бердников этот — сумасшедшим был? — хмыкнул Никита. — Предупреждения не понял?

— Сложно сказать, — почесал в затылке Алексей Валентинович. — У него самого уже не спросишь… Я ведь тоже сначала ситуацию себе по-другому представлял — думал, что Палыч при делах в этой теме с наркотой был… Удивлялся еще, чего он так подставляется. А намедни поговорил с одним человеком — он мне немножко «тему подсветил» — совсем другой расклад нарисовался… Я думаю, у Бертолета просто выхода не было, не мог он сразу все свои завязки просто взять и оборвать в одночасье — авансы-то отрабатывать нужно… Ребятишки-то, которые «кайф» двигают, они люди серьезные, тоже не поняли бы… Получилось, что попал Ваня в «вилы». Может, рассчитывал, что еще успеет пару раз груз принять, а потом и зашхерился бы… Не знаю. У меня ведь информация тоже не всегда стопроцентная… Точно знаю, что Антибиотик про человека из Красноводска узнал и про курьера, который со Львова едет — тоже… Вот на этом втором курьере я и прокололся, думал, что Палыч даст Бертолету украинца встретить и только потом разбор поведет — а оно, видишь, как все вышло… Не стали они ждать, приключений себе на жопу кликать. Грамотно, в общем-то… Старею я, видать, забыл, что это у нас — лучше нет, когда с поличным накрываешь. А в их мире все совсем по-другому… Я-то рассчитывал Ваню с курьером вместе взять — а если бы там и еще какие-нибудь ребята Палыча обнаружились бы, совсем красиво могло получиться… Это, кстати, тебе на будущее — запомни, что красивые и сложные комбинации удаются редко, работать нужно всегда от простого. Вот, как Антибиотик хотя бы: не стал рисковать, просто и без затей закрыл тему… И что осталось — слова, которые никуда не пришьешь и никому не предъявишь. А из слов и догадок — дела не слепишь…

— Но вы же знаете… — начал было Кудасов, но Кольцов устало перебил его:

— Знать и доказать — это, как в Одессе выражаются, две большие разницы… Ладно, давай прикинем, что у нас осталось на руках… Завтра на Варшавский вокзал львовским поездом должен прибыть курьер, который, естественно, про смерть Бертолета ничего не знает. Известно про курьера немного, да и то, что известно, скорее предположения… Якобы зовут его Толя-Бес, на вид ему лет сорок — сорок пять, среднего роста, худощавого сложения, одевается опрятно, постоянно носит темные очки… Волосы седоватые, из особых примет — след ожога на левой щеке. Это все… Если этот Толик приедет, то с ним должен быть чемоданчик с партией сырья. Встречать его уже некому — стало быть, попробуем встретить Беса мы… чтобы не было ему одиноко в чужом городе. Значит, завтра…

Кольцов замолчал и о чем-то задумался. Несмотря на то, что Толя-Бес должен был прибыть в Ленинград в субботу, Алексею Валентиновичу даже в голову не пришло поинтересоваться — нет ли у Никиты каких-нибудь планов на выходные? Капитан, будучи сам фанатиком сыска, полагал, что любой нормальный опер должен относиться к делу так же, как он, подчиняя ему, этому делу, все личное… Кудасов незаметно вздохнул, представив себе на минуту, что скажет дома жена, но ничего Кольцову говорить не стал. Капитан закурил новую сигарету и энергично шлепнул себя ладонью по коленке:

— Значит, завтра… Львовский поезд прибывает в пятнадцать двадцать… Нам с тобой на вокзале надо быть в четырнадцать сорок — оглядимся, позиции наметим… Цель операции: задерживаем Толю-Беса с поличным, «упаковываем» его, везем к нам и работаем. Если повезет — может, что-нибудь интересное из него выжмем… Хотя он, скорее всего, просто пешка, замыкался непосредственно на Бертолета. Вряд ли этот красавец располагает еще какой-нибудь ценной информацией… Но чемодан наркоты — это тоже не так плохо, палку срубим[8], львовянам поможем. Менты друг дружке помогать должны при любой возможности, потому что сегодня ты им доброе дело сделал, завтра они тебе… Вопросы?

Никита кашлянул и поинтересовался:

— А мы… Мы только вдвоем на вокзале будем?

Кольцов усмехнулся:

— Что, думаешь, не управимся? А по-моему, так два опера на одного блатаря — в самый раз… Не звать же «гэзэшников» с собаками. Тем более, что еще неизвестно — приедет этот Бес, или нет. Информация-то непроверенная… В крайнем случае ребята из линейного[9] помогут. Не дрейфь, Никита.

— Да я не дрейфлю, — смутился Кудасов и опустил голову. Ему не хотелось, чтобы капитан заподозрил его в робости. Поэтому Никита не стал ничего говорить о каком-то тревожном предчувствии, охватившем его в то время, пока Кольцов детализировал план предстоящей операции. В конце концов — не все предчувствия сбываются, да и, поди, отличи предчувствие от обычного «предстартового» мандража…

* * *

17 апреля 1983 года львовский поезд ровно в 15.20 прибыл на Варшавский вокзал. На перроне царила обычная сутолока — встречающие метались между вагонами, высматривая в окне родных и знакомых, а высмотрев, начинали махать руками и что-то радостно кричать. По всей длине состава деловито распределялись носильщики с тележками — в общем, было шумно и суматошно, как всегда при прибытии поездов с южных направлений. В толпе встречающих никто не обратил особого внимания на двух мужчин, один из которых держал в руках букет цветов, а второй — открытую бутылку пива… Эти двое вели себя не так шумно, как остальные встречающие.

Никита с букетом чахлых гвоздик занял позицию в самом начале платформы, у локомотива, Кольцов, канавший[10] под мучимого похмельем ханурика, обосновался тремя вагонами дальше и чуть правее. Фактически, за несколько минут операм предстояло пропустить через себя огромный людской поток, попытаться вычленить из него Беса (которого они никогда в жизни не видели), и при всем этом лейтенант с капитаном должны были изображать обычных встречающих, чтобы не спугнуть «клиента» слишком пристальным разглядыванием лиц пассажиров.

Кудасову с трудом удавалось удерживать на лице маску счастливого влюбленного кретина, ожидающего «царицу своих грез» — почему-то лейтенант был уверен, что курьер все-таки прибыл, а стало быть, его ни в коем случае нельзя было упустить… Никите еще не приходилось принимать участия в серьезных задержаниях, поэтому он, конечно, волновался и переживал. Апрельский день был не таким уж теплым, но Кудасов чувствовал, как по его спине стекают к пояснице капельки пота…

Львовский поезд причалил к левой стороне платформы, а правая еще пустовала, и Никита подумал, что при задержании Бес может попытается спрыгнуть на рельсы. Если он все-таки приехал…

Примерно половина пассажиров уже миновала оперативников, но человека, подходившего под известные приметы, все не было. Краем глаза лейтенант, строго «державший» свой сектор, заметил, как Кольцов вдруг двинулся развинченной походкой навстречу человеческому потоку. На несколько секунд фигуры пассажиров закрыли Алексея Валентиновича, а потом в том месте, где находился капитан, возникло какое-то водоворотное движение, какая-то непонятная суета. Никита перевел туда взгляд и, словно в замедленном кино, увидел прибывающий к правой стороне платформы состав.

Лейтенант еще ничего не успел понять, но сердце у него вдруг бухнуло и словно провалилось в живот… А потом там, где только что находился Кольцов, закричали люди…

Алексей Валентинович успел «срисовать» Беса — собственно, к нему-то он и двинулся, продолжая играть роль замурзанного алкаша. Но когда до курьера оставалось всего метра два, капитан уловил какое-то странное движение слева от себя, и исходило оно из группы ничем не примечательных мужичков, еще мгновение назад деловито спешивших к выходу с перрона. Кольцов понял, что просчитался — Беса все-таки встречали… Догадку погасил вылетевший словно из ниоткуда удар кастетом в левый висок. На мгновение капитан словно увидел себя со стороны — его тело медленно падало прямо на рельсы перед прибывавшим поездом. А потом картинка рассыпалась…

Никита отшвырнул дурацкий букет в сторону и, расталкивая пассажиров, рванулся туда, откуда неслись уже женские крики и чудовищный скрежет тормозов локомотива… Машинист не мог остановить тяжелый состав мгновенно, и тело Алексея Валентиновича проволокло несколько метров по рельсам и бетонным шпалам…

Когда Никита подбежал, несколько доброхотов уже собирались спрыгивать с платформы на рельсы. В окошке локомотива белело лицо машиниста с раскрытым ртом. Истошно вопила какая-то бабка с кутулями. Набегавшие люди торопились узнать, что случилось.

— Да пьяный он был — шел, шатался!

— «Скорую» надо скорее, «скорую»…

— Милиция! Милиция!

— Сыночка, не смотри, отвернись, дядя был пьяный, упал…

— Миша, Миша, не лезь туда, Миша!

— Ни хрена себе! Я, главное, смотрю — мужик вроде как не в себе…

— Знакомого он увидел — встречал, наверное. Он к нему побежал и запнулся… Мужик, наверное, в поезде забыл что-то: шел, шел, вдруг развернулся — и назад… А этот, с бутылкой, его окликнуть хотел…

Кудасов, медленно выходя из глубокого «ступора», повернулся к мужику, сказавшему про то, что Кольцов увидел знакомого. Мужик, натолкнувшись на безумный взгляд Никиты, наклонился к лейтенанту и участливо спросил:

— Ты что, парень? Заплохело?

Несколько мгновений Никита не мог вымолвить ни слова — его словно заклинило, он молча смотрел мужичку в лицо и тяжело дышал…

(Странные иногда вещи происходят с человеческой психикой — потом Кудасова долго будут мучить кошмары, в которых ему придется заново переживать все то, что произошло на перроне Варшавского вокзала 17 апреля 1983 года. И каждый раз почему-то эти сны будут обрываться на том моменте, когда Никита глядит в лицо мужчины, говорящего, что Алексей Валентинович побежал за знакомым… Время постепенно размоет черты этого лица, от него останется только одна деталь — красноватая родинка на левом веке. А мертвое изломанное тело Кольцова не приснится Кудасову ни разу…)

С огромным трудом лейтенант смог наконец выдавить из словно проржавевшего горла одно слово:

— Как?!

— Чего «как»? — удивился мужчина с родинкой на левом веке. Эта родинка была единственным, обо что «спотыкался» взгляд — остальные черты лица казались неуловимо усредненными, словно смазанными. Люди с такими лицами похожи сразу на многих и одновременно ни на кого конкретно.

— Как выглядел этот «знакомый»?! — закричал Кудасов, и к нему начали поворачиваться удивленные лица людей. Не обращая ни на кого внимания, Никита схватил мужика с родинкой за рукав и дернул на себя: — Как он выглядел, быстро! Я — сотрудник угрозыска.

— Он… — растерянно пробормотал мужчина. — Он такой худощавый, седой. Лет сорок ему… В сером плащике. С чемоданчиком…

— Куда он пошел? Куда! — Туда, — махнул рукой мужик в сторону хвоста поезда, — Я толком не видел… Этот, второй, почти сразу с платформы свалился.

Лейтенант развернулся и, расталкивая людей, побежал вдоль опустевших вагонов поезда, спрашивая у каждого проводника, не возвращался ли худощавый седой пассажир в сером плаще с чемоданчиком. Проводник седьмого вагона сказал, что видел, как похожий человек бежал в конец платформы. Кудасов рванул к последнему вагону, остановился на краю перрона и отчаянно закрутил головой во все стороны. Но Бес, или тот человек, который был похож на Беса — словно растаял в прозрачном апрельском воздухе…

Когда Никита вернулся к месту гибели Кольцова, там уже вовсю работали «линейщики» (Сотрудники вокзального отделения милиции.). Кудасов попытался найти глазами мужика с родинкой на веке, но тот, видимо, уже успел уйти — кому охота ждать, пока тебя в свидетели запишут?…

Тремя часами позже Никита сидел в кабинете майора Грушенко и тусклым голосом рассказывал про все, что случилось на Варшавском вокзале. Кудасов говорил долго, потому что ему пришлось изложить и предысторию, касавшуюся Бертолета и его странного самоубийства. Упомянул лейтенант, естественно, и Антибиотика, и Беса — собственно говоря, Никита лишь пересказал слова Кольцова…

Грушенко, выслушав рассказ Никиты, долго молчал, а потом тяжело вздохнул и с силой провел пятерней по своей блестящей лысине:

— Эх, Лешка, Лешка…

— Товарищ майор… — начал было Кудасов, но Грушенко прервал его взмахом руки:

— Подожди, Никита… Алексей моим другом был… Ты же не знаешь, что мне стоило на оперскую должность его перетащить. Хорошо, что ты сразу мне позвонить догадался… Ты, вот что… Про всю вашу комбинацию с Бесом и Бертолетом — молчи.

— Но, товарищ майор…

— Я знаю, что говорю! — повысил голос Грушенко. — У тебя, кроме слов, ничего нет… Никто тебе не поверит, решат, что ты Лешку выгораживаешь… А он… Ты бы почитал, как его замполит характеризует… Нет у нас мафии… А с теми, кто ее найти пытается — очень странные вещи случаются. Ты хороший парень, Никита, и со временем из тебя может выйти правильный мент… Я хочу, чтобы ты дальше работал, а не сгорел, как мотылек на свечке… Молчи. Пройдет время, и ты поймешь, почему старый майор Грушенко на себя этот грех берет… Голову о стенку расшибить — дело не хитрое… Труднее подготовиться, оснаститься грамотно — снести, на хер, эту стену. Алешка поймет, не обидится…

Грушенко снова вздохнул, отпер свой сейф и вынул оттуда бутылку «Московской».

— Ладно, лейтенант, давай помянем Алексея… Пусть земля ему пухом будет…

На похороны Алексея Валентиновича, к удивлению Никиты, пришло много народу, но хоронили капитана скромно — салют и оркестр ведь только старшим офицерам полагаются. Траурная церемония не заняла много времени…

Через неделю после похорон Никита, просматривая сводку, натолкнулся на информацию о неопознанном трупе, выловленном в озере Долгом… Приметы утопленника, при котором никаких документов не оказалось, заставили Кудасова навести подробные справки. Через некоторое время при помощи дактилоскопической идентификации удалось установить, что в мире живых утопленника звали Анатолием Мироновичем Безюченко, что он дважды был судим и в местах лишения свободы приобрел кличку «Бес». По заключению экспертов, на момент смерти Безюченко находился в состоянии сильного алкогольного опьянения…

Кудасов сразу доложил майору Грушенко о том, что Бес все-таки нашелся, что он не был плодом больного воображения покойного Алексея Валентиновича, но… Грушенко в ответ только вздохнул: информация об утопленнике в Долгом ни на что повлиять, в принципе, уже не могла.

Короткое служебное расследование по поводу смерти инспектора уголовного розыска 98-го отделения милиции пришло к выводу, что капитан Кольцов погиб в результате несчастного случая…

Часть I

Директор

Октябрь-ноябрь 1993 года

Тяжелая дверь центрального подъезда Большого Дома гулко ухнула вслед сбегавшему со ступенек майору Кудасову. Начальник 15-го отдела РУОПа[11] на хорошей скорости преодолел расстояние до служебной стоянки автомобилей ГУВД и УФСК и рванул правую переднюю дверцу белой «семерки».

— Быстро, Леша, Бухарестская, восемнадцать! — выдохнул Никита Никитич, падая на жалобно скрипнувшее кресло и энергично захлопывая за собой дверцу. — Давай, включай мигалку и жми! Придется правила понарушать…

Водитель 15-го отдела Алексей Семенов захлопнул томик Леонова, запустил двигатель и заметил с некоторой обидой, словно Кудасов заподозрил его в чем-то нехорошем:

— А я, Никита Никитич, вообще по правилам не езжу!

Леша говорил чистую правду — о его манере вождения в управлении ходили легенды и анекдоты…

«Семерка», вскрикнув покрышками, рванула с места и понеслась по Литейному, заставляя прижиматься к тротуару степенные иномарки. Кудасов молча смотрел вперед, и его угрюмая физиономия побуждала водителя выжимать из «жигуленка» все лошадиные силы.

А причина спешки заключалась в том, что Никита Никитич получил экстренное сообщение от Максима Егунина, возглавлявшего опергруппу по задержанию некоего Саши-Дятла, бригадира «тамбовцев». Максим, которому было поручено вести наблюдение за квартирой, где собралась «тамбовская братва», доложил, что обстановка резко изменилась — в хату привезли двух еле стоявших на ногах коммерсантов (по крайней мере выглядели эти двое, как типичные «барыги») в длиннополых пальто и очках, заклеенных черной бумагой. Появление в хате плененных, судя по всему, бизнесменов существенно осложняло предстоявшее задержание. Как следовало из предыдущих сообщений Егунина, «братки» в квартире уже качественно наширялись, поэтому — не исключались эксцессы. Из «барыг» обдолбавшиеся «тамбовцы» запросто могли соорудить живой щит… Кудасов хорошо представлял себе, какой вой поднимется в городе, если при штурме квартиры пострадает хоть один из коммерсантов. И дела никому не будет до того, что эти бизнесмены, скорее всего, сами приключения на свою голову нашли — по крайней мере, именно так обстояли дела с большинством освобождаемых РУОПом заложников-коммерсантов. Сначала они с бандюгами трутся, а потом вопят — спасите, помогите!… Бизнесмены…

Начальник 15-го отдела дернул желваками и сморщился — третий день у него ныл уже не реагировавший на анальгин зуб, а до дантиста все никак не добраться…

— Надолго сегодня, Никита Никитич? — осторожно поинтересовался у насупившегося шефа Семенов.

— Как получится, — буркнул Кудасов. — В таких ситуациях загадывать…

Глянув на озабоченное лицо Алексея, Никита Никитич все же спросил:

— А что, у тебя проблемы какие-нибудь?

— Да не то чтобы… Жене обещал пораньше прийти… Сестра ее к нам в гости из Смоленска приехала.

Кудасов вздохнул. Его собственная семейная жизнь давно уже превратилась в сплошную проблему — и кого было в том винить? Нормальным женщинам нужны нормальные семьи, а не «ночующие мужья». Да и то ночующие не всегда…

По чести говоря, жена опера — нервная и неблагодарная профессия, и далеко не каждая женщина может овладеть этой специальностью… Заметим, что далеко не все оперские жены сами себе эту специальность выбирали, — они выходили замуж за инженеров, учителей, за будущих юристов, наконец, а уж потом судьба распорядилась по-своему… С опером жить трудно, и что толку в том, что ни муж, ни жена не виноваты, когда жизнь не складывается? Вины нет, а беда есть… Отчетливо понимая, что его семья уже практически развалилась, Кудасов пытался как-то учитывать интересы жен своих сотрудников. Никита Никитич женщин понимал и жалел, но не настолько, чтобы при этом поступаться интересами дела…

— Ладно, — сказал Кудасов водителю. — Отпустим тебя пораньше…

— Да я, — смутился Алексей, — я вместе с ребятами… Я не к тому…

Семенов смешался окончательно и еще больше пригнулся к рулю.

Белая «семерка» ураганом пронеслась по сравнительно свободным от автомашин улицам Купчино, свернула в тихий дворик и резко затормозила у ничем не примечательного подъезда девятиэтажки. Из парадной скользнула быстрая тень, через несколько секунд капитан Егунин уже устраивался на заднем сиденье «Жигулей». Максим жевал незажженную сигарету и заметно нервничал. Кудасов, наоборот, казался спокойным как паровоз.

— На каком этаже хата? — не тратя времени на приветствия, поинтересовался начальник 15-го отдела.

— На четвертом… Окна выходят во двор и на улицу.

— Ясно… Сколько их там?

— Было четверо, — вздохнул Егунин, — но потом еще трое подвалили… По нашей информации, в квартире две «тэтэхи» и автомат…

— Понятно… Что у нас с людьми? Максим вынул изо рта изжеванную сигарету и доложил:

— Я подтянул группу Вадика Резакова с Малой Карпатской — там, похоже, адрес пустой… Омоновцев четверо — сидят в «техничке» у соседнего дома. Плюс мои…

Никита Никитич что-то прикидывал несколько секунд, потом посмотрел на Егунина:

— Твои соображения?

— Задерживать нужно, — пожал плечами опер. — Только вот коммерсанты эти… Как бы их не зацепить… Мы их толком рассмотреть не успели, но, похоже, они уже прилично обработанные…

Кудасов отвернулся, прикрыл глаза, помолчал.

— Обыск у нас на эту хату имеется?

— Что? — встрепенулся Максим. — Обыск? Да, санкционированный.

— Ну, и ладно, — кивнул Никита Никитич. — Будем брать… Пойдем одновременно через дверь и окна… Надо «пожарки» подогнать. Готовь людей, Максим.

— Есть! — ответил Егунин и торопливо выбрался из машины.

Похоже, короткое общение с шефом благотворно сказалось на его волнении — нет, капитан вовсе не боялся предстоящего задержания, но все равно — приятно, когда ответственность за операцию переходит с твоих плеч на кого-то другого…

Через полчаса подошли две пожарные машины, загрузившиеся штурмовой группой. Ребята Егунина зажгли во дворе дымовые шашки и быстро заняли позиции в подъезде.

Между тем в квартире, где расположились «тамбовцы», обстановка была самой непринужденной — Саша-Дятел, «пыхнув» после трудового дня косячок[12] анаши, снимал стресс в одной из комнат с подопечной ларечницей, остальная «братва» тусовалась между гостиной и кухней, балуя себя пивком и водочкой, двое коммерсантов с полиэтиленовыми мешками на головах бесформенными кулями сидели на полу в коридоре и глухо постанывали — мешки на шеях у барыг не были затянуты, но все равно, пленникам, видимо, недоставало кислорода… «Правая рука» Дятла, некий Вова-Буль (получивший свою кличку за устойчивую ассоциацию с бультерьером, возникавшую при взгляде на его рожу, а также за доставшуюся от папы с мамой фамилию Бульбенко) подошел к окну, выходившему во двор, посмотрел вниз и повел носом. Суета вокруг пожарных машин чрезвычайно развеселила Вову, и он решил поделиться наблюдениями с бригадиром.

Дятел как раз поставил ларечницу в позу прачки и, молодецки ухая, засаживал ей свое «хозяйство» под самый корень. Девушка упиралась обеими руками в жалобно скрипевший при каждом толчке диван, у нее были хорошая, ядреная задница и сильные ноги. Ее постанывания, скрип дивана и собственное уханье чрезвычайно возбуждали Дятла — он даже прикрыл глаза от удовольствия, а на его лице блуждала счастливая детская улыбка. Бесцеремонно ввалившийся в комнату Буль несколько нарушил идиллию:

— Слышь, Саня… Там, это… Какая-то хуета внизу…

— Чево?! — недовольно спросил Дятел, открывая глаза, но не переставая ритмично двигать тазом.

— Короче, там это… Похоже, пидоры снизу — горят… Дымом тянет…

— Поссы на них с окошка, — раздраженно порекомендовал Дятел. — Может, погаснут… Не ломай кайф, Вова! Щас кончу — посмотрим, где чево горит…

Буль счел шутку Дятла насчет тушения пожара «пионерским» способом чрезвычайно удачной, хлопнул себя по ляжкам и загоготал. В таком хорошем настроении он вернулся в гостиную и снова подошел к окну. Возможно, он действительно хотел исполнить рекомендацию «бригадира» буквально — трудно сказать наверняка, потому что в ту самую секунду, когда Вова-Буль, жизнерадостно смеясь, подошел к окну, стекла разлетелись с нежно-жалобным звоном, и в комнату начали запрыгивать один за другим «омоновцы» в черных куртках и черных масках, с короткими автоматами в руках…

Одновременно с этим из коридора донесся треск безжалостно и совсем неинтеллигентно вышибаемой двери. Все это было так неожиданно и дико, что Буль в буквальном смысле остолбенел, он тупо таращился на черные фигуры и продолжал по инерции улыбаться… Нежданные гости не оценили приветливую улыбку — первый из запрыгнувших в окно, даже не поздоровавшись, как это принято в приличных домах, рявкнул:

— На пол, падла! РУОП!

А в следующее мгновение Вова получил по морде откинутым прикладом АКСУ, что окончательно убедило его в реальности ворвавшегося в его мирную бандитскую жизнь кошмара… Через минуту все находившиеся в хате «братки» уже лежали носами в грязный пол с руками на головах и с очень широко раздвинутыми ногами — исключение составлял Дятел, который не мог раздвинуть ноги из-за спущенных ниже колен джинсов. Его недавняя партнерша забилась в угол дивана и, судорожно пытаясь натянуть короткий свитер на бедра, с ужасом таращилась на громилу в маске, который внимательно осматривал ее голые ноги…

Освобожденные коммерсанты робко жались в углу коридора, жадно заглатывая спертый воздух, казавшийся им (после того, как с голов были сняты полиэтиленовые пакеты) удивительно чистым и свежим. У одного из бизнесменов — совсем молодого еще парня — началась нервная икота, которую он безуспешно пытался подавить. Вадим Резаков, не теряя времени даром, деловито упаковывал в картонные коробки изъятое оружие — автомат АКСУ, пистолет Макарова, две «ТэТэшки» и старый «браунинг»…

Кудасов в сопровождении Максима Егунина неспешно прошелся по квартире, перешагивая через тела «братков», задержался взглядом на коммерсантах и негромко сказал Максиму:

— С этими… Поработай как следует… В плане заявлений и всего остального.

— Хорошо, Никита Никитич, — кивнул Егунин.

— И еще — не забудь наркотов отправить на освидетельствование, пока у них кайф не выветрился.

Максим снова кивнул. Собственно говоря, ему можно было бы и не давать этих указаний — Егунин и сам прекрасно знал, что ему делать, потому что таких задержаний в практике 15-го отдела было очень много, и они давно уже перестали быть сколь бы то ни было выдающимися событиями… Но Никита Никитич всякий раз, непосредственно присутствуя на реализации, напоминал своим подчиненным очевидные, казалось бы, вещи. Кудасов не боялся прослыть занудой — он очень хорошо знал, что сразу после задержания, в горячке, даже опытный опер может что-то забыть или упустить. Люди есть люди, супермены — они только в кино действуют…

Между тем штурмовая группа начала вытаскивать «обраслеченных» бандитов на лестничную площадку — там их построили «слоником» и, стимулируя ударами резиновых дубинок, погнали вниз — как только кто-нибудь спотыкался, ему немедленно «выписывали» по хребту или по ногам…

Кудасов, выглянувший на площадку, пожевал губами и хмуро сказал «омоновцу» в маске:

— Аккуратнее. Люди все-таки…

— Да какие это люди! — донесся из-под маски глухой голос.

Никита Никитич вступать в дискуссию не стал и вернулся в квартиру. В гостиной почему-то остался сидеть на полу Вова-Буль — он ерзал на грязном паркете и затравленно смотрел на еле сдерживавшего смех Вадика Резакова. Кудасов удивленно приподнял брови:

— Вадим, а этот что? Ему что, персональное приглашение решили выдать?

— Нет… Он, Никита Никитич… Он не может, — Резаков не выдержал и все-таки рассмеялся.

Кудасов перевел непонимающий взгляд на Буля — из-за спины Никиты Никитича к «братку» шагнул Максим Егунин, наклонился было, но тут же резко выпрямился и сморщил нос:

— Ой, блядь… Да он же обосрался, Никита Никитич… Несет, как из параши! Куда ж его, такого?

Вова чуть не плакал, кусая губы. Он и сам не мог понять, как так случилось, что он, здоровый и сильный парень, нагонявший ужас на мирных граждан одним своим видом — обгадился, словно в детском саду… А ведь «братва» узнает — не простит такого позора. Кому нужен обосравшийся перед мусорами? Никому не нужен…

— Да… — продолжал «добивать» между тем Буля Резаков. — Как же тебя доставлять-то прикажешь, фартовый ты наш? В «жигуль» не засунешь, пешком не погонишь… Максим, ты не знаешь, как помоечную машину заказать?

— А может, его лучше в труповозке? — деловито спросил, включаясь в игру Егунин.

— Дайте мне помыться… И переодеться… Пожалуйста, — сдавленным голосом просипел Вова.

Кудасов посмотрел на Резакова и незаметно кивнул на коридор. Максим остался в гостиной с Булем. В коридоре Никита Никитич, улыбаясь одними глазами, шепотом сказал:

— Поработайте с этим красавцем… Есть, чем отфиксировать?

Вадим кивнул.

— Это хорошо. Тогда запечатлейте это все, а потом дайте ему подмыться. Ты меня понял? Поработайте как следует…

— Нет вопросов, — засмеялся Резаков. — Сделаем все в лучшем виде. Куда он денется — с немытой жопой…

— Максим Александрович, — снова заглянул в гостиную Кудасов. — Продолжайте обыск, а я на базу. Там увидимся.

— Все будет о'кей, Никита Никитич…

Вова-Буль проводил широкую спину Кудасова тоскливым взглядом и остался в гостиной наедине с двумя операми. Резаков отошел к окну и открыл форточку:

— Как твое «погоняло», засранец? Буль, кажется? Теперь будет — Душистый. Чем плохо? Вова-Душистый… По-моему, звучит. А, говнюк?…

Кудасов между тем дошел до прихожей и кивнул ожидавшему там водителю:

— Поехали, Леша… Видишь, сегодня быстро управились… Как раз, как ты заказывал.

Начальник 15-го отдела улыбался, но Алексей — тонкий психолог, как и многие водители — почувствовал, что настроение у шефа паршивое, совсем не такое, какое должно быть после удачной реализации… Леша Семенов успел хорошо изучить Кудасова — Никита Никитич, вообще-то, всегда производил впечатление человека несколько мрачноватого и угрюмого, сдержанного в эмоциях, но те, кто сталкивался с ним постоянно, начинали, в конце концов, замечать за внешней флегматичностью и лукавые огоньки в глазах, и улыбку в уголках губ… Но это — когда настроение у Кудасова было хорошим или, по крайней мере, нормальным…На «базу» ехали молча. Алексей старался особо не гнать, время от времени поглядывал на расстроенного шефа. Начальник 15-го отдела РУОП, в отличие от многих других милицейских руководителей, с шофером никогда не откровенничал и проблемами своими не делился. И спрашивать его о чем-то было бесполезно — либо ответит какой-нибудь ничего не значащей фразой, либо вовсе отмолчится…

«Чудак-человек, — думал про себя Семенов, уверенно лавируя в потоке машин. — Все в себе носит, не хочет слабым показаться… Выговорился бы, отвел душу, сразу бы полегчало…»

Но Никита Никитич «душу отводить» не умел. Он считал, что руководитель не должен показывать свои проблемы подчиненным. У подчиненных своих забот хватает. А собственные неприятности Кудасов старался переживать молча и в одиночку. Он вообще не любил, чтобы кто-то видел его боль…

Никита Никитич мрачно смотрел в окно — даже замечательные виды аристократа Петербурга совсем одряхлевшего ко времени «расцвета демократии», не снимали нервного напряжения. Кудасов готовился к очередному неприятному разговору в главке.

Два дня назад начальник 15-го отдела РУОПа узнал о том, что полковник Полетаев, заместитель начальника ГУВД, курировавший работу РУОПа, отдал распоряжение создать специальную комиссию. Комиссии этой было поручено разобраться с обстоятельствами, приведшими к «факту нарушения действующего законодательства», имевшему место в 15-ом отделе. А дело заключалось в следующем — в самом конце сентября в РУОП обратился с заявлением некий мелкий бизнесмен, на которого наехали «пермские». Дело расписали в 15-ый отдел, непосредственно занялся им как раз Максим Егунин. По закону на проверку заявления отводилось три дня, в особых ситуациях — десять. А вот если опера не укладывались и в этот срок, то необходима была уже письменная санкция руководства на продление… На самом-то деле сроки нарушались частенько — на день, два или даже три, но на это обычно закрывали глаза. Обычно… В этот раз все вышло по-другому.

Полковник Полетаев, вызвавший к себе Кудасова и Егунина, был подчеркнуто официален и строг — глядя на оперативников поверх золоченых очков, он неприятным голосом отчитывал их, словно мальчишек, не смущаясь даже тем, что офицерская традиция категорически не рекомендовала устраивать выволочку начальнику в присутствии его подчиненных:

— Так наплевательски относиться к заявлениям граждан недопустимо! Сколько вы работали по заявлению Гришковца?

— Одиннадцать дней, товарищ полковник, — упавшим голосом ответил Максим.

— Одиннадцать! — потряс указательным пальцем Полетаев. — А положено сколько?

— Трое суток, в особых случаях — десять, — отрапортовал Егунин.

— Ну! Так в чем же дело?! Почему вы Закон нарушаете? Вы что, считаете себя на особом положении, а?

— Никак нет, товарищ полковник… — попытался было ответить Максим, но Полетаев уже не обращал на него внимания, упершись глазами в непроницаемое лицо Кудасова:

— А вы, майор, куда смотрели?! Руководитель обязан нести ответственность за действия подчиненных, надеюсь, это вам объяснять не надо?

Никита Никитич кашлянул и после короткой паузы доложил:

— Товарищ полковник, заявление, о котором идет речь, не только рассмотрено… По материалам, подготовленным в ходе проверки, проведена реализация, позволившая привлечь к уголовной ответственности лиц, подозреваемых в совершении правонарушения, указанного в заявлении.

Кудасов давно уже выработал тактику, согласно которой в таких вот «разборках» с начальством переходил на сугубо казенный, протокольный язык. Иногда это действовало, но в данном случае заместитель начальника ГУВД остервенился еще больше:

— Что вы мне зубы заговариваете?! Вам кто дал право Закон нарушать! Опять своевольничаете?!

Никита Никитич чуть прищурил глаза и прежним ровным голосом попытался как бы продолжить:

— В целях конспирации…

Полетаев, услышав слово «конспирация», чуть из-за стола не выпрыгнул:

— Какая, к хуям собачьим, конспирация?!! Нарушен Закон! Закон!!

Внезапно полковник успокоился, словно враз утратил весь свой обличительный запал. Уронив взгляд в лежавшие перед ним бумаги, он сказал негромко, но веско:

— Короче говоря, материалы в отношении вас будут направлены в городскую прокуратуру. Мною принято решение о создании комиссии для проведения служебной проверки. Результаты работы комиссии будут вам доведены. Свободны.

Кудасов и Егунин молча вышли из кабинета. В коридоре Максим нервно закурил сигарету и недоуменно приподнял плечи:

— Бред какой-то… Если порыться — то заявлений с большими сроками проверок можно найти не одну сотню… Чего он к нам-то прицепился?

Кудасов нахмурился и вздохнул:

— Сотню, не сотню… Каждый отвечает за свое… Формально, он прав. Так что, ты, Макс, не эти заявления просроченные ищи, а думай, как самому в положенное время укладываться.

— Никита Никитич?! — у Егунина чуть не выпала из губ сигарета. — Вы же знаете, что раньше никак не уложиться было… Люди-то, с которыми по заявлению работать надо было — из города выезжали… И потом — Ващанов был в курсе, добро давал…

— Давал, — кивнул Кудасов. — Устное… Так что на других ссылаться не будем. Ничего, Максим, не переживай. Все перемелется — мука будет. Так?

— Так-то оно так, — вздохнул Егунин. — Да только…

— Ничего, — перебил его Кудасов. — Все образуется. Тут, возможно, более сложные расклады…

Егунин с удивлением посмотрел на шефа, но Никита Никитич никак развивать свою мысль не стал:

— Все, закрыли тему. Пойдем работать. У нас реализация по дятловской бригаде на носу, так что давай-ка делом займемся…

Что же касается первого заместителя начальника питерского РУОПа Геннадия Петровича Ващанова, упомянутого Максимом, то он отнесся ко всем проблемам, свалившимся на шефа 15-го отдела, с сочувствием и пониманием. Ващанов вызвал Кудасова к себе в кабинет и предложил чаю, что было знаком большого расположения.

— Ничего, Никита, ничего, — со вздохом сказал Геннадий Петрович, не тратя времени на предисловия и показывая, что он полностью «в теме». — Я в прокуратуре переговорю, чтоб там не особо жестко… Можешь на меня рассчитывать. Вот ведь дурь какая… Не переживай, помогу обязательно.

— Я не переживаю, — пожал плечами Кудасов. — Просто времени жалко… С этой проверкой столько всякой писанины будет — пока докажешь, что не верблюд. А работы — выше головы…

— Да-да, — закивал Ващанов. — У нас в России всегда так: кто больше работает, того больше и наказывают…

На следующий день Кудасова и Егунина «дернули» к председателю комиссии по служебной проверке подполковнику Щеглову. Подполковник долго и нудно выяснял обстоятельства нарушения сроков и вымотал операм все нервы. Днем позже планировалась реализация по бригаде Саши-Дятла, но и это обстоятельство работу комиссии не затормозило — Кудасов и Егунин вновь должны были явиться к Щеглову…

Вот поэтому и ехал Никита Никитич в главк мрачным — несмотря даже на удачно проведенное задержание.

— Никита Никитич, — вывел Кудасова из глубокой задумчивости голос Семенова. — Можно, я курну в форточку?

— Кури на здоровье, — махнул рукой Кудасов, бросивший курить еще лет пять назад. — Травись, если охота…

— А вот я считаю, — сказал Алексей, довольно пыхнув сигаретой, — что в наше время курево не так вредно, как все остальное, что нас окружает… Жизнь — сплошные нервы, сплошной стресс. Все это по здоровью бьет гораздо сильнее, потому что болезни — они от головы идут. Я такую передачу по телевизору видел — там один академик все очень подробно объяснил, насчет нервов… Так что — сигаретка или рюмка, они даже помочь могут, потому что расслабляешься, релаксируешь…

— Да-да, — рассеянно ответил Кудасов. — Конечно…

Алексей еще раз глянул на своего шефа и замолчал, поняв, что Никите Никитичу хреново настолько, что ух лучше не лезть к нему сейчас с разговорами.

Кудасов устало прикрыл чуть воспаленные глаза и откинул голову на подголовник кресла. Все-таки странная какая-то история с заявлением этого Гришковца получилась… Почему Полетаев именно на него обратил внимание? Среди сотен других? Максим правду говорил, что если порыться, то нарыть можно было бы такого — полный караул… Потому, кстати говоря, никто особенно никогда и не рыл — и вот, на тебе…

Надо сказать, что как раз в 15-ом отделе сроки нарушались редко — Кудасов внимательно следил за всеми делами. И в случае с заявлением Гришковца все ведь нормально было — действительно имелась договоренность с Ващановым — доложить рапортом на предмет получения письменного разрешения на продление срока… Как на грех, Ващанов прихворнул на другой день — а тут кто-то Полетаеву настучал. Вот и понеслось.

«Ничего, — попытался сам себя мысленно успокоить Кудасов. — В другой раз наука будет. Если будет, конечно, другой раз».

На самом деле в глубине души Никита Никитич не верил в случайность истории с просроченной проверкой. В сентябре отдел Кудасова запустил несколько многоходовых оперативных комбинаций, в результате которых были задержаны, а вскоре и арестованы, не только «быки» низшего и среднего звена, но и два человека из непосредственного окружения самого Антибиотика — Ильдар и Муха…

Много воды утекло с тех пор, когда молодой лейтенант Никита Кудасов впервые услышал кличку «Антибиотик» от честного русского мента Алексея Кольцова — пусть земля ему будет пухом… И мало было в Петербурге людей, которые бы знали о Викторе Палыче столько, сколько знал майор Кудасов. Старик почти никогда и ничего не делал своими руками, и его было не прихватить — но Никита Никитич очень хорошо представлял себе «оперативные возможности» Антибиотика. Знал он и то, какой чувствительной потерей стал для Палыча арест Мухи — Ильдар, конечно, тоже фигура серьезная, но Муха все-таки поумнее, поголовастее, у него дипломатических способностей больше, он перспективу дальше и шире видит, может и в автономном режиме «работать». А Ильдар — он просто очень хороший исполнитель, им все время руководить надо… И вот что интересно — сразу после ареста Мухи начал Кудасов кожей ощущать некое давление, будто кто-то невидимый все время норовил ему палки в колеса сунуть. Какие тут совпадения… С Ващановым опять же — темная какая-то тема получается…

— Никита Никитич, вы обедали?

— А? — Кудасов открыл глаза и повернул голову к Алексею. — Нет, не получилось, закрутился чего-то…

— Ну, тогда мой бублик в самый раз пойдет. Держите.

Семенов, продолжая левой рукой управлять машиной, правой залез в полиэтиленовый пакет, лежавший на полочке под «бардачком», извлек из него румяный бублик, разломил его об колено на две половинки — одну оставил себе, а вторую протянул шефу.

— Спасибо, — улыбнулся Кудасов. — Действительно, в самый раз…

Медленно (чтобы продлить удовольствие) жуя мягкий бублик, Никита Никитич вновь окунулся в недавнее прошлое…

Антибиотика Кудасов разрабатывал уже очень давно, но работа продвигалась крайне медленно, потому что старик был дьявольски хитер, осторожен и обладал умопомрачительными связями в самых разных ветвях власти… Чтобы всерьез «зацепить» Палыча, к нему нужен был подход, как воздух требовался человек из ближайшего окружения Говорова…

В апреле 1993 года забрезжила надежда, что такой человек может реально появиться — на оперуполномоченного 15-го отдела Степана Маркова вышел бывший старший следователь по особо важным делам Сергей Челищев, который, уйдя в 1992 году из прокуратуры при довольно странных обстоятельствах, прибился вскоре к «империи» Антибиотика, сделал там головокружительную «карьеру» и стал известен в бандитских кругах города под кличкой Адвокат… Точнее — Черный Адвокат, потому что был еще и Белый Адвокат — Олег Званцев, давний приближенный Палыча и друг детства Челищева[13].

Однако прочный контакт с Сергеем Челищевым установить не удалось. В том же апреле сотрудники ОРБ Степан Марков и Григорий Данилевский погибли при задержании мошенницы Марины Ариповой, возглавлявшей «пирамидальную» фирму с нежным названием «Кипарис». Мутная тогда история случилась — при обычном, в общем-то, задержании погибли два офицера ОРБ, сама Арипова и двое каких-то неустановленных бандитов. Из всех участников той драмы в живых остался только руководитель и инициатор задержания Валерий Чернов — заместитель начальника 17-го отдела ОРБ… Кстати, сам Чернов тоже не надолго пережил Маркова, Данилевского и Арипову — меньше, чем через месяц его труп был найден во дворе недостроенного дома в Озерках. Судя по всему, пьяный Чернов вывалился в окно одного из верхних этажей дома… А Челищев после смерти Маркова попытался уйти в бега вместе со своим другом Званцевым и его бывшей женой Екатериной. Да только ничего из этого не получилось — и Званцев, и Челищев были убиты в июне 1993 года на одном хуторке под Лугой — убийства эти, кстати говоря, так и зависли «глухарями»…

Ответы на некоторые, не дававшие Никите Кудасову покоя, вопросы удалось получить только в сентябре девяносто третьего, когда у начальника 15-го отдела состоялся доверительный и весьма долгий разговор с Андреем Обнорским — заведующим криминальным отделом крупной городской газеты, больше известным читателям под псевдонимом Серегин. С Обнорским Кудасов пересекся впервые еще в девяносто втором году — и не просто пересекся, а, фактически, спас парня от верной смерти… Но по ряду причин Серегин на доверительный разговор пошел далеко не сразу[14]. Лишь в сентябре 1993 года Обнорский рассказал в подробностях, как он, сам того не желая, оказался втянутым в одну серьезную историю, касавшуюся, судя по всему, и самого Антибиотика, и некоторых людей из его ближайшего окружения. А еще Обнорский передал Кудасову обширное досье на «империю» Палыча — досье это состояло из двух частей, первая была составлена самим журналистом, а вторая Сергеем Челищевым. Дело в том, что Челищев и Обнорский были когда-то приятелями, они даже вместе выступали за университетскую сборную по дзюдо, правда, жизнь потом надолго развела их и свела вновь лишь перед самой гибелью Черного Адвоката… Серегин передал Кудасову это досье при одном условии — журналист хотел непосредственно участвовать в дальнейшей разработке Антибиотика, к которому имел большой и кровавый личный счет.

Принять-то это условие Кудасов принял (его чрезвычайно интересовало все, что содержалось в досье), но в глубине души несколько тяготился данным обещанием (хоть и было оно весьма расплывчатым и неконкретным) — шеф пятнадцатого отдела считал активное задействование гражданского человека в практической разработке задачей опасной, нецелесообразной и даже вредной для дела… Тем не менее, Кудасов решил — пусть уж Андрей где-то рядом будет, в одиночку-то он таких дров наломать может, что сам под ними навечно успокоится… Кудасов собирался создать для Серегина лишь иллюзию его активного участия в разработке Палыча — в первую очередь для блага самого же журналиста, который, как казалось Никите Никитичу, не совсем понимал, куда, собственно говоря, суется…

В досье Обнорского-Челищева Кудасов нашел очень много интересного, но… К сожалению, почти все, что там было, не имело доказательной силы. На момент ознакомления Кудасова с материалами, собранными Челищевым, очень многие фигуранты были уже мертвы. Мертвы были и двое из трех так называемых «свидетелей» Челищева — в досье находились три магнитофонные кассеты с исповедями депутата Петросовета Глазанова, утонувшего по пьяному делу в феврале 1993 года в пруду около завода «Полюстрово» на Охте, Валерия Чернова — выпавшего опять-таки по пьянке из окна дома в Озерках, и бывшей секретарши прокурора города Юлии Ворониной — последняя числилась не в реестре покойников, а в списках пропавших без вести, но Никита Никитич полагал, что и третий «свидетель» скорее мертва, чем жива.

Так что материалы досье для Кудасова представляли ценность не практическую, а, если так можно выразиться, «общепознавательную»… Обнорский, похоже, не очень это понимал и потому ждал от шефа пятнадцатого отдела каких-то немедленных действий, а Никите Никитичу — опять-таки по целому ряду причин — было довольно сложно растолковать журналисту все оперские и процессуальные нюансы.

Кстати — о нюансах… Отдавая Кудасову досье Челищева и свои материалы, Серегин упомянул и о том, что Черный Адвокат оставил один экземпляр своего «исследования» в 354-ом отделении связи Выборгского района. Этот экземпляр предназначался представителю Генеральной прокуратуры, куда Челищев посылал письмо… Обнорский предложил Кудасову выяснить судьбу этого экземпляра, и Никита Никитич согласился. Вместе с журналистом они подъехали в 354-ое отделение и там узнали, что в начале июня 1993 года некий человек действительно оставлял пакет в абонентском ящике номер 27, но пакет этот забрали буквально через несколько дней после того, как он был положен на хранение.

Кудасов, естественно, поинтересовался у вскрывавшей абонентский ящик заведующей — кто же именно забирал пакет? Заведующая округлила глаза и пожала плечами:

— Так ваш же начальник и забирал… Из ОРБ… Как же его… Ващанин, по-моему…

— Ващанов? — быстро переспросил Обнорский (он, в отличие от Никиты Никитича, почтовой служащей не представлялся, но она, видимо, решила, что он тоже из РУОПа).

— Да, точно, — обрадовано кивнула заведующая, — Ващанов… А в чем, собственно говоря, дело?

— Ни в чем, — обаятельно улыбнулся ей Кудасов. — Недоразумение вышло, маленькая накладка… У нас это тоже иногда случается — вы уж извините, что мы вас побеспокоили…

— Ну, что? — возбужденно накинулся Обнорский на Никиту Никитича, когда они вышли на улицу. — Я же говорил! Этот ваш Ващанов — очень темная фигура, я это еще по той истории с «Эгиной» понял![15]. От него ниточки шли. И к нему тоже…

— Какие ниточки? — хмуро спросил Кудасов. — У тебя же ничего конкретного нет, одни предположения… Ты все время стараешься заменить информацию интуицией.

— Интуицией?! — чуть не задохнулся от возмущения Андрей. — А кто меня на Барона вывел? А почему Колбасов на Женькин труп тогда так быстро прискакал? И почему эти двое — Колбасов с Ващановым — тогда в Сосново оказались, когда Шварца с Ириной Васильевной убили? Не многовато ли совпадений? А теперь еще выясняется, что Серегино досье — тоже Ващанов забрал… И ни слуху, ни духу о нем… Это что тебе, не факты?

— Факты, факты, — успокаивающе выставил вперед правую ладонь Никита Никитич. — Только это такие факты, которые никуда не пришьешь. И трактовать их можно по-разному… И в плюс, и в минус…

— В плюс? — Серегин саркастически хмыкнул, достал из кармана «натовской» куртки пачку «Кэмела» и закурил. — А вот объясни тогда мне, дураку… Ты руководишь, как известно, пятнадцатым отделом. Отдел запрофилирован на разработку лидеров преступных сообществ. Так?

— Ну, так… Дальше что?

— Дальше? — Андрей глубоко затянулся и посмотрел Кудасову в глаза. — Дальше — если по логике, конечно, — это досье Ващанов должен был передать именно тебе, потому что больше всего информации там как раз об Антибиотике… А если Палыч не лидер оргпреступности — то я тогда святой Варфоломей. Ты же сам читал Серегино досье — там же все по твоей епархии…

Никита Никитич сердито помахал рукой, отгоняя синеватый сигаретный дым от своего лица. Какая-то логика в словах Обнорского, безусловно, была. Но…

— Ващанов, чтоб ты знал — мой начальник, — ответил, наконец, Кудасов. — И ничего он мне докладывать не обязан. В том числе и мотивацию каких-то своих решений… Откуда я знаю — может, он кому-то еще этот пакет передал из наших? Или в «комитет» слил? Или в Москву? Вариантов — тьма, на мне свет, между прочим, клином не сошелся… У нас один отдел не знает, что конкретно делает другой — и это, кстати, абсолютно правильно! И так информация течет изо всех щелей… А по такой логике, как у тебя, можно на кого хочешь что угодно навесить… Я удивляюсь тебе, Андрей — ты же журналист! Твои же коллеги все перья пообломали, расписывая «сталинские методы» следствия и ментовский беспредел! А тебя послушать…

— Ты просто честь мундира защищаешь, — угрюмо перебил его Обнорский. — Как же… В ОРБ предателей быть не может… Тем более в руководстве.

— Ну, знаешь! ~ теперь уже от негодования чуть не задохнулся Никита Никитич. — Я защищаю не честь мундира! Я защищаю тебя самого от скоропалительных выводов и подгонки фактов под то, что хочется увидеть… Согласно интуиции… Вспомни-ка, когда тебя самого на допрос к Поспеловой дернули — как ты прореагировал? А ведь тогда у оперативников были достаточные основания полагать, что ты как-то причастен к смерти Лебедевой… Что — не так? Ты же сам всегда возмущался «двойным стандартом»!

Обнорский вздохнул и затоптал брошенный на асфальт окурок. С Никитой спорить было трудно — действительно, железных фактов в отношении Ващанова было, мягко говоря, маловато… И что толку с того, что интуиция Андрея подводила редко? Для Кудасова это не аргумент…

— Кстати, — добавил Никита Никитич. — Лида Поспелова спрашивала тут про тебя недавно, когда у нас в отделе была… Я понимаю, что у тебя могло создаться о ней не самое приятное впечатление, но она на самом деле — настоящий профессионал и очень порядочный человек. Поговаривают, что ее собираются на повышение выдвигать… Ты бы побеседовал с ней, нашел бы общий язык — она бы могла много интересного тебе рассказать — в плане следственной практики… Я бы мог тебе в этом даже кое-какую протекцию составить.

Серегин как-то странно усмехнулся и искоса посмотрел на Кудасова — не таят ли его слова о Поспеловой подвоха. Но Никита Никитич говорил абсолютно серьезно и искренне — откуда ему было знать, что отношения Андрея и Лиды продвинулись в свое время гораздо дальше обычных процессуальных…

Обнорский об этом ничего не рассказывал, а Лида Поспелова, видимо, тоже не особо стремилась рекламировать всю глубину ее знакомства с журналистом Серегиным… Тем более, что отношения их закончились не на самой радостной ноте.

Обнорский кашлянул и, пряча глаза, глухо спросил:

— Какую протекцию ты можешь составить?

Кудасов улыбнулся:

— Вадика Резакова из моего отдела знаешь?

— Ну…

— Так вот — у него, вроде, с Лидой кое-что наметилось в личном плане… Они скрывать пытаются, но я-то вижу…

— Вот как? — Обнорский достал новую сигарету. — Ну что же — совет им да любовь, как говорится… Не стоит, пожалуй, в такой ситуации время у девушки отнимать. Если она настоящий профессионал, то у нее и так каждый свободный часок на счету. Давай лучше к нашим баранам вернемся… Или ты специально меня Поспеловой спихнуть хочешь, чтобы от Антибиотика подальше отвести? Уговор-то наш еще в силе?

— В силе, в силе, — вяло откликнулся Кудасов. — Побереги нервы Андрей, у тебя настоящая мания подозрительности начинается…

В тот день, когда они побывали в 354-ом отделении связи, между журналистом и шефом 15-го отдела словно черная кошка шмыгнула — точнее даже не кошка, а совсем котенок. Ма-аленький такой, абсолютно неприметный. И тем не менее некий осадок остался, какое-то не очень приятное послевкусие… Кстати говоря, в глубине души Кудасов-то ведь и сам недолюбливал Геннадия Петровича Ващанова, но считал себя не в праве руководствоваться в серьезных делах личными симпатиями и антипатиями. Несколько угнетало Никиту Никитича и то, что ему и в самом деле приходилось быть не совсем искренним с Обнорским. Но не втягивать же парня на самом деле в реальную разработку Антибиотика?…

…Кудасов с сожалением доел свою половинку бублика, стряхнул крошки с кожаной куртки, вздохнул и подумал о том, что «разводить» Андрея будет тяжело — во-первых, душа к этому не лежит, а во-вторых, интуиция у парня и впрямь необычная… Какое-то время шефу 15-го отдела удавалось уклоняться от встреч с журналистом, ссылаясь на грянувшие в начале октября девяносто третьего кровавые события в Москве — дескать, обстановка осложнилась, всех «на казарму» перевели… Но события-то, в конце концов закончились, а в Питере и вовсе ничего особенного не было… Никита Никитич снова вздохнул и попытался внутренне подготовиться к неприятной беседе с подполковником Щегловым…

Машина уже поворачивала с Литейного на Каляева, где располагалась служебная стоянка автомобилей ГУВД.

* * *

Кудасов, наверное, не слишком бы удивился если бы узнал, какой разговор состоялся за неделю до начала раскрутки темы с заявлением Гришковца в одной симпатичной русской баньке под Репино. Баня и впрямь была великолепной, да и то сказать — люди, парившиеся в ней, все же не у станков работали, и не за учительскими столами штаны протирали. В этой баньке парился сам Виктор Палыч Говоров, а компанию ему в тот раз составлял некто Иваныч — один из самых влиятельных людей в бандитском мире Питера, кстати говоря… Только знали это немногие — Иваныч афишировать себя не любил, «братвой» управлял из-за кулис, а на людях предпочитал появляться в кепке, козырек которой всегда закрывал половину его лица… Простая «братва» его зачастую и вовсе не знала — задержит РУОП, бывало, каких-нибудь «быков», они на допросах про бригадиров своих много чего расскажут, а про Иваныча молчат — не знают такого… Иногда лишь кто-то вспомнит где-то на каком-то сходняке мелькнувшего «мужика в кепке».

Повод для большого разговора у Антибиотика с Иванычем был самый серьезный, однако собеседники к основной теме переходить не спешили — баня, она, как известно, суеты не терпит. Русская баня — это прежде всего ритуал, и Виктор Палыч был одним из самых ревностных его блюстителей. Антибиотик любил и просто попариться от души, и разговор серьезный в бане составить. Виктор Палыч был тонким психологом — в парной человек голенький, неприкрытый ничем, незащищенный. Голому с одной стороны врать тяжелее, а с другой — его тянет на откровенность с другим голым. Да и мысли в бане иной раз неожиданные приходят — видать, температура способствует и влажность, мозги нестандартно начинают работать…

— О-хо-хо, грехи наши тяжкие, — закряхтел Антибиотик, залезая на полок. — Хорошо-то как, Господи! Все-таки лучше нашей русской бани — ничего нет. Это сейчас мода пошла на всякие сауны… А ведь вся сила-то — в пару. Парок, он исключительно хорошо на нервы влияет… А эту сауну чухня придумала — от скудости ума своего и жадности. Сауна, она что — быстро нагревается и быстро остывает… А нашу баню долго топить надо, и с умом опять же — дровишки чередовать, пар выдерживать. Наша русская баня — это дело серьезное, а сауны эти — туда только блядей таскать хорошо…

Иваныч еле заметно улыбнулся и прищурившись, заметил:

— Оно, конечно, вам виднее, Палыч, но только я помню, что и у нас в деревнях детишек в банях раньше делали…

— Ну, так — Антибиотик даже приподнялся, опершись на локоть. — Одно дело — блядство, другое дело — дитя зачать. Тут чистота нужна и душевный покой… Нет, русский народ не дурак, ему пар как воздух нужен…

Иваныч спорить не стал, наклонил согласно покрытую войлочной шапочкой голову:

— А вы, Палыч, толк в парку знаете… — Он расправил широкие плечи и повел носом: — Добавляете что-то в парок? Уж больно духмяный.

— А это эвкалипт, — разулыбался Антибиотик. — Для бронхов очень хорошо. Мои-то бронхи — застужены еще с Воркуты. Осталась, понимаешь, память от «хозяина»…

Иваныч сочувственно цокнул языком и покачал головой:

— Сколько годков прошло, а все не отпускает?

— Э-эх, — махнул рукой Виктор Палыч. — Молодой был, глупый, не понимал ничего. Да и время другое было… Ладно, что прошлое ворошить, жить настоящим нужно. И будущим. Сейчас-то жизнь ведь только начинается. Грех нынешнее времечко упускать, потому как золотое оно… Не для всех, конечно, для тех, кто живет с понятием и разумением.

— Верно, Палыч, — крякнул Иваныч, замачивая венички в тазу. — Не зря же люди говорят, что делу время, а потехе — час.

— Добро бы все это понимали, — вздохнул Антибиотик. — Времени-то мало, а сделать много надо… Смену готовить нужно. Чтоб не зря, значит, время-то прожито было…

— Со сменой проблема, — почесал красную распаренную грудь Иваныч. — Никто работать не хочет, все норовят сразу в дамки прыгнуть… Все ж таки нагловатая нынче молодежь пошла — сплошная борзость! Мы такими не были…

— Так ведь кто нагличает? — пожал плечами Виктор Палыч. — Только те, кому жизнь еще рога не накрутила… Непуганый, он хуже дебильного.

Младший компаньон Антибиотика вдруг усмехнулся и, непроизвольно понизив голос, сказал с каким-то оттенком злорадства:

— Из златоглавой весточка пришла — опять ОРБ увеличивать будут, вот они-то рога и накрутят.

Антибиотик перевернулся на спину и закинул руки за голову:

— Эти-то? Эти могут. Но, ведь, ежели с умом к теме подойти, то и с ними договориться можно. И даже с пользой для дела…

— Это как же?

— А так, — Виктор Палыч растер испарину на животе, сжал пальцы в кулак. — По телевизору, по радио все уши прожужжали уже — «организованная преступность, организованная преступность»… Хуюпность! У меня человечек есть в этом самом ОРБ — за пайку мусорскую лямку тянет, — я ему говорю: давай ребятам заработать, мы мешать не будем. Ну, раз государство на них жмотится… Все ведь люди, а людям положено договариваться. Мы разных барыг охраняли — ну, и вы охраняйте. Пожалуйста. Препятствовать не будем. Это ж даже полезно — меньше злости у мусорков будет. Самый злой, ведь, кто? Бедный и голодный. Такой только и думает, какую бы подлянку сытому и богатому учинить… Мы «крыши» даем — пусть и ОРБ «крыши» дает. Все по-честному, все по понятиям… Их главное в это дело втянуть, а там так понравится — за уши не оттащишь. Погоди, они нам еще с этого в «общак» состегивать начнут…

Иваныч не выдержал и фыркнул — трудно было ему представить «оэрбэшников», отстегивающих деньги в бандитские «общаки».

— Смейся, смейся, — добродушно махнул на него рукой Антибиотик. — Потом вспомнишь, что старик говорил. Никуда они не денутся, а работа — ее на всех хватит… Их через экономику брать надо, люди во вкус должны войти. А то, понимаешь, сделали из этого ОРБ какое-то пугало… Бронемашинами вооружают, пулеметами. Скоро на танках по городам ездить начнут! А с другой стороны — пусть поиграются. Вреда в этом нет. Опять же — населению спокойнее, преступности война объявлена, люди при деле, депутатам есть о чем попиздаболить… Главное, чтобы эти уроды оэрбэшные финансы не трогали… А если даже кого из пацанов и направят «землю потоптать» — так и это к лучшему, пацаны потом больше порядок уважать начнут…

— Это верно, — согласился Иваныч. — Пусть хоть пушками вооружаются, лишь бы мурла свои не совали, куда не надо.

Виктор Палыч вдруг резко сел, свесив ноги с полка, глаза его возбужденно заблестели — так бывало всякий раз, когда он начинал строить какие-нибудь грандиозные планы. И ведь, что интересно, какими бы они не казались на первый взгляд невероятными, а сбывались, воплощались в жизнь стратегические проекты старика, у которого, кстати говоря, не было даже законченного среднего образования — одни только «воровские университеты».

— Я ведь что думаю — главное, семя бросить… Можно и кое-кому из барыг идейки насчет «крыш» оэрбэшных подкинуть… А там… «Крыши» эти, конечно, в коллектив не возьмешь, но сотрудничать можно будет. Каждый будет свою функцию выполнять. Зато — прикинь, какая экономия может получиться! ОРБ ведь содержать будет дешевле, чем «братву». Скажем, долги снять с барыги — «братва» за пятьдесят процентов работает, а ежели мусора за тридцать подряжаться станут, вот тебе и двадцать процентов чистой прибыли! И дело они чище сделают… А? «Крыши»-то ментовские и так уже в городе появляются — сами по себе, дикие пока еще… А чего с ними сраться-то? Их, наоборот, объединять нужно. Фонд какой-нибудь мусорской создать… А?

Антибиотик поскреб в затылке и сам себе кивнул:

— Это мысля, насчет фонда… И человек у меня на примете есть, мусоренок один. В годах уже, перебесившийся… Слыхал, может, — Лапкин такой, Евгений Иваныч?

— Который нашу «следачку» Любу дерет? — сощурил глаз Иваныч, демонстрируя свою осведомленность.

Виктор Палыч поджал губы — не любил он, когда кто-то знал о его людях больше, чем это было необходимо.

— Насчет «дерет» не знаю. Думаю, что вряд ли… Но дела он делает, парнишка толковый. Надо бы поддержать его, и насчет фонда поговорить.

— Поддержим, — Иваныч вынул из таза веники и встряхнул их. — Давайте-ка, Палыч, я по вам пройдусь немного. В самый раз сейчас будет…

— И то правда, — согласился Антибиотик и растянулся на полке лицом вниз. — Побалуй меня, старика…

Иваныч работал веником виртуозно — светлая кожа Виктора Палыча вскоре раскалилась до чуть ли не малинового оттенка. Когда Антибиотик сделал, наконец, жест, означавший «хватит», — «банщик» и сам уж еле стоял на ногах.

Передохнуть они вышли в светлый предбанничек, размеры которого превышали офис средней руки коммерсанта. Виктор Палыч подвел компаньона к столу, ломящемуся от яств, но себя потешил скромно — только вяленой рыбкой. Иваныч вообще ничего есть не стал, налегал лишь на запотевшие зеленые бутылки с «Боржоми». Антибиотик запил рыбку двумя глоточками ледяного чешского «Урквела» (которого в Питере, кстати, давным-давно уже не водилось в магазинах), отставил от себя кружку и вытер руки о простыню, обмотанную вокруг бедер:

— Ладно, хорошенького понемножку. Пора и о проблемах поговорить. Муха с Ильдаром, как ты знаешь, в «Крестах» отдыхают…

Иваныч молча кивнул, и Виктор Палыч продолжил:

— Вызволить ребят надо… Хватит им икру жрать, да контролерш «Крестовских» пялить — работать надо, людей нет… Короче, пацаны мне позарез нужны, особенно Муха.

Иваныч снова кивнул, но лицо его при этом особого энтузиазма не выражало: — Понял вас, Палыч. Я переговорю с нашими мусорками…

Иваныч старался в разговорах с Антибиотиком как можно реже употреблять личные притяжательные местоимения «мое» или «мои», заменяя их на «наше» или «наши». Тем самым он как бы подчеркивал, что жизнь и «работу» свою видит только под мудрым руководством старика… Виктор Палыч очень чутко улавливал любые нюансы в интонации собеседника, уловил он и сейчас легкую досаду и неуверенность в последней фразе своего «коллеги»:

— Что такое, чего скис? Непонятки есть какие-то?

Иваныч пожал плечами и с неохотой пояснил:

— Муху-то с Ильдаром 15-ый отдел оприходовал. Там такой Никитка Кудасов трудится начальником…

— Слыхал, — спокойно кивнул Антибиотик. — И что с того?

— Через их отдел тяжело вопросы решать, — угрюмо ответил наконец Иваныч после некоторой паузы, а про себя добавил: «Потому как пока они нам долю в общак не отстегивают». Вслух он этого говорить, конечно, не стал — старик очень не любил, когда кто-то над его идеями и планами подшучивал. С такими шутниками могли потом разные беды приключиться.

— Так, дорогой ты мой, был бы вопрос легким — стали бы мы его с тобой перетирать? Никитка этот давно мне поперек горла, с ним нужно что-то решать…

Иваныч поднял голову, чуть дернул правой бровью:

— Может, того… Может, капитально проблему решить?

Виктор Палыч долго ничего не отвечал, прикрыв глаза чуть подрагивавшими веками. Со стороны могло даже показаться, что старик уснул. Но Иваныч знал, что это не так… Наконец Антибиотик открыл холодно блеснувшие глаза и раздраженно мотнул головой:

— Нет, пустое это. Хлопотами большими обернется…

— Раньше говорили: «Есть человек — есть проблема, нет человека — и проблема ушла», — тихонько попытался отстоять свое предложение Иваныч, но старик после этой фразы насупился еще больше:

— Оно так-то так, да не всегда… Бывает, что человека нет, а проблемы остаются, да к ним еще и новые прибавляются. Этих мусорков оэрбэшных трогать напрямую нельзя — беспредел может начаться… Про «Белую стрелу» слышал?

Иваныч, конечно, о «Белой стреле» слышал. Об этой тайной организации, якобы созданной ментами и комитетчиками для физического устранения уголовных авторитетов и коррумпированных чиновников, тогда ходило много слухов в бандитских и милицейских кругах. И слухи эти были — один страшнее других.

Когда Антибиотик упомянул «Белую стрелу», Иваныч скривился, показывая, что не очень-то верит всем этим страшилкам, но старик покачал у него перед носом указательным пальцем:

— Знаю-знаю, сам этим базарам не доверяю… А все-таки плохо, когда такие сплетни появляются. Дыма без огня не бывает, мусора про что сплетничают — про то, во что верить хотят… В Писании сказано: «Сначала было слово». А от слова и до дела недалеко… Так зачем же их к этому делу подталкивать-то? Ведь ежели мусорков валить начнут, так они и впрямь какой-нибудь «эскадрон смерти» учредят…

Антибиотик пожевал губами и задумался. Однажды мысль о физическом устранении Никиты Кудасова уже приходила ему в голову — хорошо, он тогда эту тему с Черепом обмял, который его личной «контрразведкой» командовал. Так вот, Череп через несколько дней любопытную информацию старику сообщил — дескать, существует вероятность, что в случае ликвидации Кудасова немедленно будут уничтожены без суда и следствия некоторые весьма серьезные люди — с самим Виктором Палычем в первую очередь… Проверить достоверность этой информации можно было бы только одним способом — но Антибиотику рисковать не хотелось, да и Черепу он доверял почти безгранично. Почти — потому что безгранично старик не доверял вообще никому. А Никитка этот — он фанатик, а от фанатиков любой пакости ждать можно. Плохо то, что он фанатик умный и грамотный… Эти свои мысли Антибиотик высказывать Иванычу, естественно, не стал — не стоит лишний раз страхи разжигать, мало ли, как оно потом все обернется. Может, и впрямь такой момент наступит, когда придется кардинально что-то решать… Виктор Палыч жестко посмотрел в глаза своему визави:

— Для стрельбы много ума не надо… Мочиловым заниматься те любят, кто по другому ничего не умеют.

Иваныч чуть минералкой не поперхнулся — уж кто бы говорил-то! За Палычем жмуров столько, что на целое кладбище хватило бы… Один Иваныч знал столько по воле Антибиотика навечно упокоившихся, что порой сам пугался своего знания — гадал, не подошел ли он уже к той критической черте, когда многие знания превращаются во многие печали, а потом и в глубокую скорбь близких и родственников по новому покойнику — тому, кто знал слишком много…

Виктор Палыч, между тем, продолжал:

— А Никитку этого неуемного надо по другому приструнить… Так, чтобы он сто раз пожалел. Чтоб думал в другой раз, на кого руку поднимать… Надо ему кучерявую жизнь устроить, адвокатов грамотных на него натравить, прессу… Мусорков наших правильно сориентировать надо. Не железный же он? И не таким зубы обламывали… Уяснил задачу-то?

— Уяснил, — кивнул Иваныч и, кашлянув, добавил. — Завтра же с утречка возьмусь…

— Посуетись, дорогой, посуетись… Работать совсем некому, Муха мне позарез нужен — время упускать никак нельзя. Много работы, очень много вкусной работы. А к новому человеку пока присмотришься, пока в курс дела введешь…

Собеседники помолчали немного, у обоих вдруг совсем испортилось настроение — несмотря на прекрасный эвкалиптовый пар и богато накрытый стол… Мысли Антибиотика упорно возвращались к фигуре начальника 15-го отдела РУОПа. Виктор Палыч вдруг усмехнулся и спросил:

— Знаешь, как пацаны наши этого Никитку зовут?

— Как? — поднял голову Иваныч.

— Танком безбашенным. «Тридцать четверкой»…

Иваныч хмыкнул и почесал лысину:

— А свои его по другому кличут.

— Это как же?

— «Директором».

— Надо же… Директор… — Антибиотик покрутил головой, улыбнулся своей страшной змеиной улыбочкой. — Дурное погоняло… Директор — должность непостоянная, директоров назначают и снимают… Ишь ты, Директор… Тут недавно Джон откинулся, базарил, что этот Кудасов его допрашивал… Всю душу, говорит, вымотал. А Джон — пацан правильный, крепкий.

— Палыч, все о'кей будет…

— Дай-то Бог, — Виктор Палыч вздохнул и, помолчав, добавил: — Все-таки правильно делает Фима Охтинский, что мусоров приручает, работу им потихоньку дает… Я знаю, вы его не любите, вподляк вам, что он с «цветными» все время трется… А ведь по большому счету он прав — сам посмотри: у Фимы в его районе, в Красной Гвардии, — проблем никаких и пацанам его спокойно, охранное предприятие открыли… Мне люди базланили — в Калининском и Красногвардейском все блядские хаты мусорками содержатся. А кто в свое время бабки дал на их развитие? Фима! Сейчас прибыль снимает. Серьезный подход, хозяйский. Нечего с мусорами порожняк гонять, надо к делу их, к делу… Все пить и кушать хотят, а человек, который в деле вертится, не будет же он сам это дело душить? Не будет…

— А вы стратег, Палыч, — улыбнулся Иваныч. — Кутузов просто.

На лесть Виктор Палыч был слаб — знал за собой этот недостаток, а все равно приятно доброе слово услышать. Вот и сейчас, после грубоватого сравнения с великим полководцем, старик даже разрумянился чуток:

— Нужно уметь к новым условиям приноравливаться… Кстати, скоро ж главный мусорской праздничек подойдет, День милиции. Не забудь нашим подарки подготовить — ну, там, коньячку, колбаски, сигареток… Так, мол, и так — на вашем нелегком посту заслужили недолгие минуты отдыха в деле служения Отчизне и Закону…

Антибиотик вдруг рассмеялся:

— Как все-таки жизнь меняется! Расскажи про такое кто-нибудь в Воркуте, когда я там чалился — разорвали бы, как суку… А теперь дипломатами нужно быть, гибкость вырабатывать… Ладно, пойдем-ка, дружок, еще разок душу парком потешим. Глядишь — и в голове просветлеет, мысли черные уйдут…

Пока в парной Иваныч снова охаживал бока Антибиотика веничком, старик, блаженно жмурясь, не переставал думать о Кудасове. И под эвкалиптовый парок, помогающий застуженным бронхам, пришла Виктору Палычу одна мысль — не самая гениальная, но, во всяком случае, дельная. Решил он поручить Черепу, чтобы тот, насколько возможно глубоко, в прошлом Никиткином покопался. Старик даже крякнул досадливо от того, что такая простая мысль не пришла ему в голову раньше — так ведь забот-то полно, за всем не угонишься… Давно, давно пора уже на неудобных мусоров специальные картотеки заводить. У каждого человека, если как следует в прошлом порыться — обязательно какая-нибудь слабинка сыщется, болевая точка… А как сыщется, нужно только грамотно нажать на нее. Тогда и самый сильный зашатается…

* * *

Через неделю после судьбоносного «банного саммита» Антибиотика и Иваныча у Никиты Кудасова и начались неприятности. Собственно говоря, проблем хватало и раньше, но тут как-то разом все навалилось — сначала Полетаев со Щегловым начали нервы мотать, потом три известных городских адвоката (из так называемой «золотой десятки») накатали жалобы в городскую прокуратуру, защищая «человеческие права» своих клиентов, к которым якобы применялись незаконные методы давления — тот же Саша-Дятел, в частности, возмущался тем, что во-первых, он был жестоко избит при задержании, а во-вторых, его невеста подверглась «сексуальным издевательствам» со стороны оперативных работников 15-го отдела «при попустительстве и пассивном участии майора милиции Кудасова Н.Н.» Хуже было то, что двое коммерсантов, освобожденных в квартире на Бухарестской, от своих прежних слов вдруг отказались наотрез, и их не пугала даже статья УК, карающая за дачу ложных показаний — создавалось впечатление, что бизнесмены боялись чего-то гораздо сильнее, чем малоприменяемой статьи кодекса…

Этими пакостями дело не ограничилось — через пять дней после задержания бригады Дятла в уважаемом городском еженедельнике было напечатано большое проблемное интервью с адвокатом Бельсоном — «известный юрист» красиво рассуждал о практике «правового нигилизма», складывающегося в правоохранительных органах, и о «вопиющей юридической безграмотности» сотрудников милиции. В качестве наглядных примеров адвокат приводил развалившиеся в суде или на стадии следствия дела «по так называемому бандитизму» — стоит ли говорить о том, что все упоминавшиеся дела имели самое непосредственное отношение к Кудасову?

На «зачин» еженедельника откликнулись и некоторые другие газеты, корреспонденты которых не упустили случая пнуть лишний раз РУОП — информация оттуда поступала крайне скудно, и журналисты могли иной раз «показать зубки» — чтобы с ними считались побольше… А отдел Кудасова подходил в качестве «объекта битья» лучше других — действительно, именно через это подразделение проходили фигуранты нескольких шумно развалившихся «бандитских процессов». Парадокс заключался в том, что виноватить во всем пресса почему-то начала оперативников, а не «самый гуманный в мире» суд и не следствие — хотя все «реализации» Кудасов проводил только с санкции прокуратуры, да он и не мог бы иначе их провести. Но все равно выходило почему-то так, что «дела сыпались» из-за того, что плохо работали опера, а не из-за того, что фигурантов, подозреваемых в совершении тяжких преступлений, по каким-то, одним только судьям и следователям понятным причинам вдруг выпускали на свободу с «подписками о невыезде», видимо, для того, чтобы этим достойным и уважаемым в очень определенных кругах гражданам легче работать со свидетелями было… Ясное дело, свидетели и потерпевшие потом дружно меняли показания — а что им еще оставалось делать, если освобожденные из «Крестов» «достойные члены общества и прекрасные семьянины» (так о них писалось в представленных судам характеристиках) однажды могли заскочить на огонек и дружелюбно поинтересоваться: «Ну, ты как, стучать еще не передумал? Бог ведь накажет за клевету на честных граждан!» А свидетели и потерпевшие были как раз людьми, как правило, тихими, а потому — исключительно богобоязненными…

Кудасов переживал вспыхнувшую вдруг вокруг его имени шумиху внешне спокойно, по крайней мере не подавал вида, насколько все происходившее его задевало. А на самом деле он переживал «прессинг» достаточно тяжело — известно ведь, что с одной стороны доброе слово, оно и кошке приятно, а с другой — скажи человеку тысячу раз, что он свинья, так он и впрямь захрюкает… Хрюкать Никита, конечно, не стал, но поугрюмел еще больше, даже осунулся немного — хотя с подчиненными держался по-прежнему ровно и обиду на них не срывал, по давней традиции российского начальства… А вот его самого после каждой жалобы или публикации немедленно дергали «на ковер» — как будто он мог там сказать что-то новое, что само руководство не знало. Но ведь руководство обязано как-то реагировать на сигналы? Оно и реагировало…

В довершение ко всему, в Управлении началась осенняя эпидемия гриппа, а учитывая чудовищную скученность оперов в кабинетах (отдел Кудасова, в частности, весь ютился в сорокаметровой комнате, личный состав, все тридцать два человека — сидели буквально чуть ли не друг на друге), вирус за три дня свалил в постель едва ли не половину офицеров. А задачи подразделениям ставились в тех же объемах, как и раньше… Никиту грипп также не миновал, но он при имевших место раскладах больничный брать не стал — собрал волю в кулак и перехаживал болезнь на ногах… В тот год гулявший по Питеру вирус гриппа частенько давал осложнения на почки и на зрение, и Кудасов очень скоро это смог прочувствовать на себе.

Андрей Обнорский, кстати говоря, предложил тогда Никите Никитичу помощь — дать большое интервью в его газете, где можно было бы расставить все по своим местам. Но Кудасов отказался — он не хотел выглядеть оправдывающимся, да и идти к руководству за санкцией на официальный контакт с прессой в сложившейся обстановке не хотелось. Тогда Серегин сам написал обзорно-аналитическую статью в своей газете об актуальных проблемах, с которыми столкнулось общество в попытках борьбы с организованной преступностью. Статья получилась хорошая, острая и легко читавшаяся, но она Кудасову не помогла, скорее даже наоборот — Никиту вызвал к себе Ващанов и «вставил пистон» за эти самые «несанкционированные контакты с прессой». Геннадий Петрович был убежден, что статью Обнорский написал с «подачи» Кудасова. Выволочку первый заместитель начальника РУОПа закончил тогда сакраментальными словами:

— Работать надо лучше, а не в прессе оправдываться!

(Самого же Серегина заклеймили с негодованием коллеги-журналисты — дескать, заведующий криминальным отделом молодежки взял на себя функции общественного руоповского адвоката…)

В том, что работать надо лучше — Никита Никитич был с Ващановым солидарен. Кудасов, вообще, принадлежал к той категории людей, которые привыкли искать причины всех своих проблем и неудач в самих себе. Кстати говоря, схожую жизненную позицию в свое время продекларировал Никите вор и бандит Сомов по кличке «Беда». Беда, взятый в 1986 году Кудасовым с поличным на разбое, держался достойно, как и положено нормальному уголовному авторитету, Никиту не сволочил и охотно беседовал с ним на общефилософские темы. Однажды он сказал навсегда запомнившиеся Кудасову слова:

— Люди, они тогда хорошо жить будут, когда научатся за все с самих себя спрашивать. Можно ведь как сказать: ой, меня «кинули» злые, плохие разбойники — воры… А можно сказать: я дал себя кинуть. Но больше не дам… Это всех касается — я ведь тоже мог бы сказать: мусора меня нахватили! А я говорю: я дал себя нахватать! Сечешь разницу, начальник?

Разницу старший лейтенант Кудасов просек моментально и, отправляя Беду в камеру, не погнушался поблагодарить его за «науку». Не ожидавший от опера такой реакции Сомов так растрогался, что позднее признался еще в двух глухих квартирных «обносах» — тем более, что, по принципу «поглощения статей», срок они ему все равно не удлиняли, а Кудасову — добавили две «срубленные палки».

В дальнейшем Никита «расширил и углубил» заветы Беды — перефразировав известный афоризм, Кудасов любил повторять, что у любой победы родителей всегда много (тут уж ничего не поделаешь), но и поражения не должны становиться сиротами… Пояснял эту сентенцию Никита так: если у тебя что-то «в цвет пошло» — поблагодари всех, кто был с тобой рядом, если в результате лажа нарисовалась — вини себя, делай выводы и не наступай второй раз на грабли… Так что на рекомендацию Ващанова «работать лучше», майор Кудасов спокойно ответил: — Есть! — после чего убыл в свой отдел, где у окна за небольшим столом находился его персональный «угол».

Никита Никитич за десять лет в розыске не только не охладел душой к оперативной работе (что подчас случается даже и с толковыми сыщиками — некоторые начинают превращать службу в какой-то механический конвейер и просто «тянут лямку», вырабатывая стаж до пенсии), но наоборот — с каждым годом учился открывать в своем деле все новые и новые, дотоле неведомые страницы. Очень быстро Кудасов понял — если не хочешь топтаться на месте, постоянно занимайся самоусовершенствованием — в самом широком смысле этого слова. Ощутив недостаток специальных знаний, Никита заставил себя сесть за книжки, уплотняя и без того сбитый «впритык» рабочий график. Едва не получив на одном задержании финку в бок, он начал постоянно посещать спортзал, тренируясь вместе с группами захвата. Свободного времени у него не было в принципе…

Ведь оперативная работа — не работа в общепринятом смысле этого слова, это, конечно, образ жизни. Но — опять-таки не просто жизни, а жизни, сконцентрированной на достижении конкретных целей, жизни, отодвигавшей на задний план все личное, частное, приватное… Цели были просты и понятны — раскрытия преступлений, а, если повезет, и их предотвращения… А еще оперативная работа — это игра, любой игре, как известно, сопутствует чувство азарта, являющееся самым настоящим наркотиком… У настоящего опера даже недолгие часы отдыха воспринимаются не просто как приятное времяпрепровождение и беззаботный балдеж, а как некий срок, отпущенный для максимального восстановления сил — чтобы опять-таки лучше выполнялись задачи и быстрее достигались цели…

Оперативная работа — это, безусловно, труд творческий, сродни труду художника, с одним небольшим отличием: художник, как правило, свободен в выборе темы, а также методов и средств создания своего произведения, а опер имеет конкретное задание и строго регламентированные методы работы… Ну, и опять же — произведения искусства живут долго (некоторые даже проходят сквозь века), а самые красивые раскрытия — быстро забываются… Да и кто о них, вообще, зачастую знает? Только терпилы[16], начальство, да кое-кто из коллег. Ах, да, еще, конечно, те, кто на зоны уходит — вот и все. Редко-редко про какое-нибудь громкое дело в прессе напишут и опера упомянут, да и сколько живет газетная статья? День-два, не больше…

Тем из оперативников, которые полностью отдавались своей работе, всегда «фартило» — и преступления раскрывались как бы сами собой, и жизнь с интересными людьми сталкивала. Единственное, в чем им фартило редко — это в личной жизни, точнее в жизни семейной. Да и не могло им в ней фартить, если честно. И дело ведь не в том, что женщины оперов не любят — как раз наоборот, мужик при оружии, он и есть мужик при оружии, и защитить сможет, и множество других проблем решить… Опять же — интересно с таким мужиком, который много чего в жизни повидал. Словом — хороший опер может без особых проблем уложить в койку практически любую бабу, наука-то ведь нехитрая, все дело в психологии, а операм психологами-практиками просто положено быть… И не так уж сложно женщину увлечь — знай только, нажимай на нужные кнопки в ее душе, играй, как на баяне, любую мелодию…

Только ведь койкой настоящая личная жизнь не заканчивается, наоборот, — она должна с нее только начинаться. И что получается? Если женщина интересная (не только внешне, естественно), если она личность — то как же она может принять единственную роль, которую может ей предложить настоящий опер: быть всего лишь элементом в «неосновной» жизни, в том времени которое отведено для максимального восстановления сил, применяемых потом в жизни «основной», то есть на работе? Не сможет она этого принять, не захочет быть на втором плане… Сама начнет мучиться и мужика своего мучить будет, так что у него вскоре жизнь превратится в «войну на два фронта», один из которых на работе, а второй — дома. А в войне на два фронта победить-то практически невозможно…

Ну, а если женщина блеклая и неинтересная, так тем более с ней оперюге тоска, потому что настоящий опер — это прежде всего личность. А как личности с неличностью ужиться? Как смириться с разностью в потенциалах, с разной скоростью мышления? И выходит так, что превращается такая женщина в кухарку, прачку, воспитательницу детей — словом, в «прислугу за все», в этакую «домоправительницу», чтобы хоть комфорт в быту был. Много ли счастья в таком совместном проживании? Не много…

Счастливая семейная жизнь — это ведь как хороший салат «оливье», в котором должно быть множество ингредиентов, причем в нужных пропорциях — и картошка, и мясо, и огурцы, и морковь с зеленым горошком, и майонез, и чего там еще женщины добавляют, чтобы вкусно было, чтобы после первой тарелки, тут же вторую хотелось бы? Вот и в семейной жизни, как в салате — должен быть и взаимный сексуальный интерес, и уважение друг к другу и надежное деловое партнерство-компаньонство, и дети, и гордость за партнера перед всем остальным миром, и время, чтобы проявить и показать все эти качества, и еще очень много другого-разного. Сделай «оливье» без пары основных составляющих, и что получится? Не «оливье», а винегрет какой-то… Жрать, конечно, можно, но удовольствия никакого.

Вот так и у большинства оперов семейная жизнь превращается в сплошной винегрет. Не стал исключением и Никита Кудасов. На работе-то он очень быстро научился не только мгновенно использовать возникшие благоприятные обстоятельства, но и вскоре сам уже умел нужные себе обстоятельства создавать. А вот дома… Дома все складывалось по-другому. Сначала, когда он еще только начал «топтать землицу» в отделении, все было еще более-менее.

С Татьяной Никита познакомился еще в институте, а на пятом курсе они сыграли свадьбу. Через год в семье молодых инженеров появился сын Димка. Таня с головой окунулась в ребенка и домашнее хозяйство. Никита очень уставал в прокатке, и жена старалась как могла, чтобы муж был накормлен и обстиран. Она жертвовала очень многим, но ведь была и награда — выходные, которые вся семья всегда проводила вместе, были и походы в кино и театры, вылазки за грибами и походы на лыжах… У них нередко бывали гости, да и Никиту с Таней частенько приглашали. Много чего хорошего было…

А потом у Никиты пропали выходные, и он каждый день стал возвращаться домой поздно. Общались супруги только за ранним завтраком да поздним ужином. Димка иной раз мог отца неделю не видеть, а ведь папа не в командировках пропадал, у папы просто такая работа была… Они больше не ходили в кино, не ездили в лес, а в гости выбирались, дай Бог, если два раза в год. Правда, оставалась еще постель — Татьяна была женщиной красивой и страстной, и, кстати, Никита ей очень долго не изменял, хотя возможности были.

В восемьдесят пятом, например, в него круто втрескалась одна потерпевшая — жена директора крупного завода. Эта дама была хороша собой и привыкла всегда получать то, чего ей хотелось. Захотелось ей Никиту, и она штурмовала его по всем правилам искусства обольщения, да только безрезультатно… Тогда ее совсем переклинило — она и с цветами к Кудасову на работу являлась, и на черной «Волге» за ним ездила — Никита на автобус садится, а она следом… И не сказать ведь, что как женщина она никакого впечатления на сыщика не производила — бабец был в самом соку, что называется, холеная и умащенная, словно специально для койки выращенная. Но Кудасов не был бабником — в институте, еще до Татьяны, он погулял вволю, девушкам он нравился… Но после свадьбы Никита старался на чужих женщин не заглядываться.

Окончательно понял Кудасов, что их «салат оливье» не получился, позже, когда начал постепенно продвигаться по служебной лестнице — сначала он стал начальником угрозыска своего отделения, потом его перевели в главк, в «разбойный отдел» УУРа. И дело было не в том, что его захватила карьера, нет… Просто так получилось, что он-то, Никита Кудасов — развивался, узнавал много нового, рос и как человек, и как профессионал, а Татьяна… Татьяна оставалась все на том же уровне. Какой рост мог быть у женщины-инженера на заводе в советское время? Ей бы успеть после работы во всех очередях, в каких надо, достояться, да постирать, да еду приготовить, да с ребенком заняться, квартиру прибрать, прикинуть, как на остатки денег до зарплаты дожить… Какой уж тут духовно-интеллектуальный рост… Это Никита открывал в своей работе все новые и новые интересные страницы, да только жене-то своей он их не пересказывал — и нельзя было, и времени не хватало…

А потом Кудасов вдруг ощутил однажды, что ему с Татьяной просто неинтересно, что она превратилась для него в какого-то родственника, причем — родственника «бедного», потому что она-то от него зависела (и прежде всего психологически), а он от нее — если и зависел, то гораздо меньше… Самое страшное заключалось в том, что Таня была очень хорошим человеком — и матерью замечательной, и женой верной и заботливой. Что толку… Вместо «оливье» все равно был винегрет…

Кудасов не побоялся задать себе честные вопросы и дать на них честные ответы, а когда дал — так ему плохо стало и муторно — хоть стреляйся… А Тане-то ведь еще хуже было, она если умом и не понимала, то по-бабьи сердцем хорошо чувствовала, что ушло что-то очень важное из их отношений… И если у Никиты была возможность заглушить тоску любимой работой — то чем спасаться оставалось Тане? Она полностью ушла в Димку, в их сына… А Кудасов, работая в главке, начал задерживаться на службе даже тогда, когда в этом и особой необходимости-то не было, лишь бы оттянуть момент, когда придется заглядывать в испуганно-тоскливые глаза жены… О разводе он даже не думал, считал, что Таня с Димкой пропадут без него.

Поставив крест на счастье в личной жизни, Никита с еще большей остервенелостью окунался в работу… А работа в «разбойном отделе» была действительно захватывающей — опера «поднимали» нападения на очень интересные квартиры, где жили очень солидные люди. Случалось и так, что и разбойнички принадлежали к этому кругу — и случалось такое частенько… Поскольку постоянно происходили «обносы» и нападения на коллекционеров антиквариата, пришлось Никите окунуться и в их среду. Тот еще мирок, кстати говоря — в нем встречались и шизанутые полуголодные фанатики, сидевшие в буквальном смысле на сокровищах, но не имевшие денег на нормальные еду и одежду, и холодные, расчетливые дельцы, делавшие свой бизнес на обманах, кражах и различного рода махинациях…

В 1987 году ему передали дело о разбойном нападении на квартиру академика Мальцева — хоромы на улице Марата неизвестные злодеи «под ноль» не обносили, взяли только знаменитую коллекцию картин русских передвижников. Занятно, что когда Кудасову поручили это дело, с момента преступления минуло ни много, ни мало — полтора года, а сам академик, видимо, не перенеся утраты, ушел в лучший мир. Дело это было классическим, стопроцентным «глухарем». Но Никита впрягся, досконально изучил материалы, поговорил с кем мог из окружения Мальцева, агентуру свою сориентировал… И подфартило ведь Никите — стукнул один «добровольный помощник» незначительную на первый взгляд информашку, но Кудасову она дала сначала одну зацепочку, потом другую… А потом Никите потребовалась командировка в Москву, где в результате совместной работы с ребятами из МУРа был арестован некий авторитетный урка с «погонялом» Харитон. От Харитона ниточки к картинам из пропавшей коллекции потянулись по всей стране…

Потянуться-то потянулись, но вот какая особенность проявилась у этой «паутины» — «узелками» ее были люди влиятельные и известные: либо чиновники, занимавшие значительные посты, либо артисты — любимцы всего Союза, либо те дельцы, кого уже тогда называли «теневыми»… «Теневыми» этих людей называли потому, что деньгами и делами они ворочали огромными, но в официальных бюджетах все это не учитывалось. «Теневые», как правило, редко выставляли на показ внешние атрибуты своего могущества — хотя реальная их власть была огромной — они владели целыми фабриками и заводами… Была у «теневых» и своя «пристяжь», состоявшая, в основном, из людей проверенных и надежных, сделавших не одну «ходку к хозяину»[17]. Дух захватывало от этой картины… И чем, больше «узелков» попадало в поле зрения сыщиков, тем тяжелее им становилось разматывать клубочки дальше — нет, на них не давили впрямую, все происходило проще и пристойнее. Как только приближался кто-то к очередной интересной фигуре — его сразу же (или почти сразу же) перебрасывали на другую, как правило, «более важную и ответственную работу»… И еще одна интересная особенность была в деле о пропавшей коллекции — слишком много покойников — правда, умерших либо «естественной» смертью, либо от «несчастных» случаев… Успел Никита заметить и тень Антибиотика в этой «паутине». Даже не столько заметить, сколько прочувствовать — а больше он не успел ничего: после попытки допроса одной очень известной певицы, тогдашней почти официально признанной «королевы эстрады», отозвали Кудасова из командировки и бросили на другой участок работы… Тем не менее, та командировка в Москву очень много дала Никите, причем не только в сугубо профессиональной сфере.

…Шел май 1987 года, Кудасов сидел в Москве уже около недели, но города почти не видел, даже до Красной площади с Мавзолеем не сумел добраться — не до того было… Однажды его московский коллега, муровский сыщик Гриша Безруков, не выдержал и «наехал» на Никиту:

— Все, старичок, завязывай, так пахать нельзя, надо и расслабляться иногда — мозгам разрядка нужна…

Кудасов пожал плечами и вопросительно взглянул на Гришу, мол, что ты конкретно предлагаешь?

Безруков ухмыльнулся и, подняв указательный палец вверх, важно изрек:

— У нас в Академии психолог как говорил: у человека существуют три основных направления для разрядки… Какие именно? Это — а) алкоголь, б) секс, и в) — спорт или любая физическая нагрузка… Согласен?

— Согласен, — кивнул Никита, и Гриша продолжил:

— Поскольку ты, как я успел заметить, человек малопьющий — что нам остается?…

И он ожидающе посмотрел на Кудасова, как учительница, бросившая откровенную подсказку недотепе-ученику.

Никита поскреб в затылке и кивнул:

— Да, я как-то водку не очень… После нее потом с утра башка ни черта не варит. Я бы в волейбольчик с удовольствием где-нибудь постучал…

— Да иди ты в баню со своим волейбольчиком! — заорал, чуть ли не подпрыгнув на месте, Безруков. — Ты что, старичок, деревянный по уши? Ты взгляни вокруг — весна пришла, природа просыпается! А он со своим волейбольчиком! С женщинами надо общаться — чтобы душа мхом не обросла.

Кудасов кашлянул и, разведя руками, сказал: — Понимаешь, я женат. И…

Гриша сморщился, будто съел что-то кислое, и не дал Никите договорить:

— Слушай, ты не в политотделе. И не в инспекции по кадрам. Ты что думаешь — я тебя «пробиваю»? Ну, что ты, в самом деле? Свои же люди…

— Да нет, — смутился Кудасов, — я не к тому… Просто, понимаешь…

— Понимаю, — закивал Безруков. — Конечно, понимаю… Совесть и все такое… Моральные устои… Чего ж тут непонятного? Только женат-то ты в Питере… А мы с тобой сейчас в Москве — в столице нашей великой Родины… Врубаешься? У нас тут, знаешь, какие классные девчонки есть? Полный отпад!

— В МУРе?

Гриша вздохнул и посмотрел на Никиту, как на тяжелобольного:

— Причем тут МУР? Нет, причем тут МУР, а? Ты что, совсем меня за идиота держишь? Есть старое правило: не сри, где живешь! Знаешь, как «комитетчики» говорят: «Не возжелай жену брата и сотрудницу из аппарата!» Золотые слова, между прочим… У чекистов других не бывает… Опять же психолог в Академии нам что говорил: в личное время старайтесь поменьше общаться с коллегами, вы все и так профессионально деформированы… Так что оставим наших «мурочек» гражданскому населению… Есть тема получше. Я тут с двумя актрисками пересекся. Из «Ленкома»! Слышал про такой театр?

— Слышал, конечно, — кивнул Кудасов. — Даже сходить хотел… На «Юнону и Авось». Только туда билетов не достать…

— Вот и чудно! — обрадовался Безруков. — Вот и славно! Заодно приобщимся к культуре! Все в наших руках, сварганим сами себе спектакль не хуже этой твоей «Юноны». Что мы — глупее режиссеров? Я, вон, даже сажал одного в прошлом году, правда, он с «Мосфильма» был — дурак дураком дядя оказался, сам себе срок наболтал… Ладно, не в этом дело — давай, закругляйся потихоньку, я договорился с девчонками, что встречаемся в семь у «Космоса»… Ладушки?

Никита неуверенно пожал плечами, потом вспомнил вдруг вечный испуг в глазах своей Татьяны и покачал головой:

— Нет, ты знаешь… Давай уж без меня. У меня сегодня как-то настроения нет. И… э-э… мне еще поработать надо.

— Как это без тебя? — расширил глаза Гриша. — Ты че такое гонишь-то? Э?! Совсем «ку-ку», что ли? Как я с ними двумя-то? Куда одну дену? С другого боку положу, что ли? Наши все расползлись уже… Нет, старичок, это просто не по-товарищески будет, не по-офицерски… Ты уж давай, собирай волю в кулак. Надо, старичок, понимаешь — надо. Есть такое слово. Это я тебе, как коммунист коммунисту говорю.

— Ну, ладно, — вздохнул Кудасов. — Посидеть, конечно, можно…

— Конечно, можно! — возликовал Безруков и возбужденно засучил рукава своего модного пиджака. — И посидеть, и полежать… Все — молчу, молчу! Только посидеть! За театр побазарим, за режиссерские находки. Собирайся!…

Гриша не соврал — девушки и впрямь оказались самыми настоящими актрисами, «служившими» (как они выражались) в театре имени Ленинского комсомола. Одну — яркую блондинку — звали Вероникой, а вторую — русоволосую сероглазую красавицу — Дашей. Безруков сразу присоседился к Веронике, видимо просчитав, что это «вариант» надежнее, а Даша как бы «досталась» Кудасову. В переполненный «Космос» они прошли без труда — Гришка помахал швейцару волшебной красной книжечкой, и их сразу усадили за хороший столик, который, видимо, держали для «почетных гостей». Пока Гриша делал заказ, Кудасов поелозил на стуле и, решив завязать светскую беседу, обратился к Даше с ужасно оригинальной фразой:

— Я, по-моему, вас где-то видел…

— В кино, наверное, — улыбнулась Даша и произнесла название многосерийного фильма, совсем недавно вышедшего на телеэкраны. Вероника фыркнула.

— Э-э… да! — сказал Никита, не смотревший этот фильм. — А кого вы там играли?

Теперь девушки фыркнули уже вместе, а Безруков послал Кудасову уничтожающий взгляд и, бодро перехватив инициативу, начал сыпать разными ментовскими шуточками и байками. У Гриши, безусловно, у самого был актерский талант — он рассказывал действительно смешно, при этом не забывал галантно ухаживать за обеими дамами — подливал им шампанское, подносил огонек зажигалки к сигаретам… Никита сидел молча, уткнувшись в свой бокал, и лишь изредка поглядывал на раскрасневшуюся Дашу. Безруков несколько раз с лучезарной улыбкой на лице злобно пинал Кудасова под столом, но активизировать напарника так и не смог. А Кудасов боялся лишний раз посмотреть на Дашу, потому что она ему очень понравилась. И с каждой минутой нравилась все больше и больше… Никита почувствовал себя настолько не в своей тарелке, что через часа полтора после начала посиделок вдруг вскочил, едва не опрокинув стул, и брякнул:

— Вы извините… У меня одно срочное дело есть… По работе. Мне бежать нужно. Желаю хорошего вечера. Было очень приятно…

Произнося все это, на девушек он старался не смотреть. А у Гриши было такое лицо, какое бывает у мента перед тем, как он крикнет: «Стой, стрелять буду!»

Не дожидаясь ответных слов, Кудасов как-то боком выскочил из зала…

На следующий день Безруков встретил Никиту на работе мрачным взглядом и вместо приветствия сказал:

— Тяжелый случай, старичок, тяжелый случай…

— Ты извини, что так получилось, — промямлил Кудасов. Гриша вскочил со стула и воздел руки к небу, будто взывая к высшей справедливости:

— Извини?!! Да я чуть не поседел, когда ты от столика рванул! У меня мороженое в горле комом встало!… Я думал — все, облом полнейший, Вероника с Дашкой уйдет из солидарности…

Безруков помолчал немного и усмехнулся:

— Эх ты, — такую девку упустил! Дашка — умница, золотая девчонка! Я чуть в нее не влюбился, когда она через пятнадцать минут после тебя тактично «вспомнила» про свое «важное дело»… Дубина ты, Никита…

Гришка махнул рукой и поправил воротничок рубашки, из-за которого выглядывал краешек свежего засоса.

Больше Безруков Кудасова на вечеринки не приглашал, тем более, что его первого вскоре перебросили на другую работу…

Второй раз Никита увидел Дашу перед самым отъездом из Москвы — его отзывали из командировки, на следующий день он должен был уже уезжать в Ленинград. Московское начальство поблагодарило Кудасова за отличную работу и подарило ему два свободных дня для ознакомления со столицей и столичными магазинами. Поскольку в магазинах Никита все равно ничего не понимал, он решил только купить чего-нибудь вкусненького из сладостей, а потом побродить по Москве. Отстояв длинную очередь в «Елисеевской» кондитерской, Кудасов купил шоколадного зайца фабрики имени Бабаева сыну и коробку пастилы для Татьяны. Отдуваясь, он выбрался наконец из магазина и почти сразу натолкнулся на Дашу — она была не одна, ее держал за руку мальчик лет семи.

— Привет, — улыбнулась девушка, будто они виделись совсем недавно, и, наклонившись к мальчику, лукаво сказала: — Знаешь, Мишка, кто этот дядя? Он сыщик!

— Настоящий? — широко распахнул глаза мальчик.

— Настоящий, — ответила Даша вместо онемевшего и стоявшего столбом Никиты.

— А пистолет у вас есть? — тут же поинтересовался Мишка.

— Есть, — прорезался наконец голос у Кудасова.

— Покажите, дяденька сыщик!

Никита беспомощно оглянулся и, запинаясь, сказал:

— Понимаешь, тут нельзя. Тут… э-э-э… людей много…

— Тогда пойдем в сквер, — решительно махнул рукой Мишка. — Там деревья, там никто не увидит… Ну, пожалуйста, дяденька сыщик!

Даша смеющимися глазами посмотрела на Кудасова и серьезно попросила:

— Ну, покажите же пистолет ребенку, товарищ сыщик! Или — у вас опять срочное дело, опять бежать надо?

— Нет, — мотнул головой Никита. — Я, собственно… А где тут сквер?

— Ура! — закричал Мишка, схватил свободной рукой Кудасова за левую ладонь и потащил обоих взрослых за собой.

— Это ваш сын? — спросил Никита, семеня за мальчишкой.

— Нет, — фыркнула Даша. — Племянник… Сестра попросила побыть с ним. Она с мужем на банкет сегодня идет, а у меня все равно спектакля нет — у нас гастроли начинаются… А что, неужели я выгляжу на такого взрослого сына?

— Я оговорился, — улыбнулся Кудасов. — Я хотел сказать брат, а получилось — сын…

В тот день они долго гуляли по Москве, Даша показывала столицу Никите и рассказывала про свой город очень много интересного — она была настоящей москвичкой, коренной, в отличие от большинства населения белокаменной.

Кудасову давно не было так хорошо, легко и интересно. Редкий случай — он совершенно расслабился, смеялся и шутил вместе с Дашей и Мишкой, и даже странная концовка дела по розыску коллекции академика Мальцева не занимала его мысли. А еще он забыл о том, что на следующий день надо ехать в Ленинград…

Они перекусили в индийском ресторанчике на Чистых Прудах, а потом снова бродили по улицам — до незаметно подкравшихся сумерек. Ох, уж эти московские майские сумерки… Человека из Питера они могут заколдовать не хуже, чем москвича — белые ночи на Неве… Даша и Никита даже не заметили, как «уходили» Мишку до полного изнеможения — Кудасов взял ребенка на руки, где тот и заснул благополучно, довольно хрюкнув в крепкую оперскую шею… Тут уж волей-неволей пришлось Никите провожать Дашу до дому — не тащить же ей было самой довольно тяжеленького уже пацаненка? Само собой оно как-то все складывалось — и сумерки эти московские, и Мишка уснул…

Даша жила в самом центре — в престижном доме за аптекой на проспекте Калинина… Дверь в квартиру она открыла сама, скользнула в прихожую и, не зажигая света, шепнула:

— Родители на даче… Давай налево сразу, в гостиную, я Мишку на диване уложу.

Никита на цыпочках прошел через просторный коридор, свернул в увешанную картинами гостиную и бережно сгрузил ребенка на широкий диван. Мишка что-то пробормотал во сне недовольно, а ручонки свои, обхватившие шею Кудасова, разжимать никак не желал — пришлось Даше вмешаться, и Никита вздрогнул, когда ощутил прикосновение ее пальцев. Он выпрямился и, тяжело дыша, прошептал:

— Ну… Так я пойду?

— Погоди, — еле слышно сказала она в ответ. — Чаю хоть попьешь… У нас не принято из дома уходить без угощения. Сейчас я Мишку раздену. Подожди меня на кухне…

Она тоже задыхалась — ну, конечно, они же пешком на третий этаж поднялись… Как тут не задохнуться двум молодым людям?

Кудасов ощупью добрался до кухни, уселся там на табуретку и жадно закурил, нашарив на столе пепельницу. Сигарета сгорела в две затяжки, не уняв сумасшедший стук сердца… В кухню, по-прежнему не зажигая света, скользнула Даша:

— Спит, как сурок… Ну, так чего ты хочешь? Чаю? Или…

Возможно, она хотела сказать «или кофе», возможно. Наверное, она просто не успела договорить, потому что Никита встал с табуретки и хрипло сказал что-то совсем невразумительное:

— Даша, я не знаю, понимаешь, как-то очень, и потом…

— Я знаю, — прошелестело в ответ, и он почувствовал, как ее руки легли ему на грудь, а потом рот ему (он еще пытался что-то вякнуть) закрыли мягкие, невероятно вкусные губы.

Кудасова даже зашатало от долгого поцелуя — он чуть не сел обратно на табурет, но Даша неожиданно крепко взяв его за руку, потащила молча в какую-то комнату с большой кроватью…

— Ну же, — она дышала все чаще и чаще, словно не стояла в темной квартире, а бежала куда-то. — Как эта твоя сбруя расстегивается?

Дальше был какой-то омут, вынырнув из которого Никита даже не пытался гадать, сколько же, собственно, прошло времени? Хоть и говорят ученые, что время, мол, непрерывно — ан нет, бывает, и останавливается оно. Не для всех, правда, далеко не для всех…

— Ну вот, — сказала голая Даша, целуя лежавшего на спине Никиту (на нем, естественно, элементов одежды также не наблюдалось). — Слава Богу! Я из-за тебя чуть невроз не заработала. В кои веки раз девушке мужик понравился — и на тебе, по «важному делу» сбегает!

Кудасов ничего ответить ей не сумел, потому что в коридоре послышалось шлепанье маленьких босых ног, и Даша, ойкнув, еле успела накрыть его одеялом с головой, одновременно схватив с пола свой сарафанчик.

— Тетя Даша, — донесся до Никиты приглушенный одеялом Мишкин голос. — Почему ты плакала? Громко так, я даже испугался… А почему ты такая голая?

— Жарко, Мишенька, — Дашин голос подозрительно прерывался. — Я… Я не плакала… Мне просто сон приснился.

— Страшный?

— Нет… Очень хороший сон.

— А почему лев рычал? — не унимался Мишка.

— Какой лев, малыш? Не было никакого льва…

— Был, — упрямо сказал мальчик. — Ты плакала, а лев рычал… Я думал, он тебя съесть хочет, и испугался… Можно, я с тобой полежу, тетя Даша? Мне страшно…

— Нет… Не бойся, маленький. Это был просто сон… Пойдем, я тебя побаюкаю…

— А лев не придет?

— Нет… не бойся, он не придет. Львы, вообще, добрые, их бояться не надо, они детей не едят…

— А взрослых?

Голоса потихоньку становились глуше, и Никита понял, что Даша уводит Мишку в гостиную:

— Взрослых только иногда — когда они сами этого хотят…

Он лежал под одеялом, боясь даже пошевелиться, и ждал, когда она вернется — Никите показалось, что прошла чуть ли не вся ночь, пока не раздался наконец в комнате Дашин шепот:

— Эй! Товарищ сыщик! Вы тут льва не видели?

Потом она скользнула к нему под одеяло, и Кудасов снова окунулся в омут…

Хоть и замирало для них время — а ночь-то все равно пролетела очень быстро… Когда стало светать, Никита предпринял было какие-то попытки объясниться, но Даша, крепко обняв его, зашептала в самое ухо:

— Не говори ничего, не надо! Я и так все знаю — и про жену твою, и про ребенка. Я тебя у них не украду, я все понимаю. Никто ни о чем не узнает… Мне просто очень хорошо с тобой было, Никита… Ты меня не забывай… Слышишь? Какие у тебя руки сильные…

Утром Дашина сестра заехала за Мишкой (Кудасова пришлось спрятать в кладовке), а потом был еще целый день, который они провели, не отходя от кровати надолго и далеко…

Вечером Даша поехала проводить Никиту на Ленинградский вокзал. На перроне они долго молчали, стоя у вагона и держась за руки. Когда проводница в очередной раз напомнила о скором отправлении — Даша сунула в карман Кудасову прямоугольный кусочек картона:

— Это мой телефон… Если будешь в Москве и захочешь меня увидеть — позвони. Он, спохватившись, попытался было продиктовать ей номер своего служебного телефона, но Даша покачала головой:

— Я тебе звонить не буду… Позвони сам, если захочешь… Только мы послезавтра на гастроли уезжаем. Это надолго…

В ту ночь, когда скорый поезд нес Никиту из Москвы в Ленинград, он, ворочаясь без сна на жесткой полке, впервые физически ощутил, что чувствует человек, у которого ноет сердце.

Кудасов много раз пытался звонить ей из Ленинграда — но в Москве либо раздавались бесконечные длинные гудки, либо трубку брали незнакомые мужчина и женщина, наверное, это были Дашины родители… Никита им не представлялся и ни о чем не спрашивал, он просто вешал трубку. В Дашином доме, наверное, привыкли к подобным звонкам.

В августе в Ленинград неожиданно заявился в короткую командировку Гриша Безруков — Кудасов столкнулся с ним однажды в коридоре второго этажа Большого Дома. Увидев Никиту, Безруков радостно замахал руками, потом долго хлопал Кудасова по плечам — короче, проявил бурную и искреннюю радость. Они отошли перекурить, Гришка рассказал последние московские милицейские новости и сплетни из министерства. Потом, словно внезапно вспомнив о чем-то, Безруков вдруг заулыбался и сказал:

— Да, тебе привет из «Ленкома»… Помнишь еще, что в Москве такой театр есть?

У Кудасова засосало под ложечкой, но он попытался сделать морду чайником, спросив что-то, вроде «какой привет» или «от кого привет»… Гришка в ответ разулыбался еще шире, посмотрел на Никиту укоризненно и покачал головой:

— А ты ведь меня тогда «купил» — в «Космосе». Актер ты, Никита. Лицедей. Я, дурак, было поверил…

Никаких имен произнесено не было, но Кудасов умел просчитывать все очень быстро, поэтому сразу понял: обещавшая, что «никто ни о чем не узнает» Даша все-таки не удержалась и рассказала про ночь с Никитой своей подружке Веронике — конечно, под большим секретом, под страшную клятву, что Вероника больше ни единой душе… Ну, а подружка, естественно, трепанула Безрукову. Ох, женщины, женщины… И ведь главное — они совершенно искренне считают, что умеют хранить тайны и секреты, а потому страшно обижаются, если мужики им чего-то не говорят…

Кудасов недоуменно пожал плечами и улыбнулся:

— Я не понимаю, о чем ты?

— Да я сам ничего не понимаю в этой блядской жизни, — хмыкнул Безруков и добавил: — Уважаю. Насчет меня — не переживай. Как говорил Остап Бендер: «Могила, гражданин Воробьянинов».

— Я не переживаю, — буркнул Кудасов, и больше они к «театральным проблемам» не возвращались.

До Даши он сумел дозвониться только в октябре — чтобы на свои слова: «Привет, Даша, это я, Никита… Как дела?», услышать в ответ: «Дела? Нормально дела, со съемок вернулась, смотри — скоро фильм выйдет, „Белая стая“ называется… Да, я, кстати, замуж выхожу… Алло, ты меня слышишь?»

Кудасов молча повесил трубку и долго потом тупо смотрел на телефонный аппарат…

Все пережить ему помогла опять-таки работа — а ее с каждым месяцем становилось больше и больше. По стране весело и разудало шагала перестройка, жизнь становилась до невозможности интересной… На волне развития, так называемого, «кооперативного движения» во всех крупных городах тогда еще единого Союза произошел чудовищный скачок только зарегистрированных вымогательств и разбойных нападений — но Кудасов, например, очень хорошо знал, что еще большее количество этих преступлений оставались «латентными», то есть скрытыми… Бывшие фарцовщики и спекулянты, на глазах превращавшиеся в «коммерсантов и предпринимателей», не спешили обращаться за помощью в ту самую милицию, которая еще совсем недавно отправляла на нары их самих. Странным, очень странным был в те годы «советский бизнес». И мало кто знает, что масштабные финансовые аферы начинались уже тогда — в том числе и в банках, которые, правда, еще назывались «сберкассами»… Государственная машина реагировала на то, что потом назовут «организованной преступностью», очень робко и стеснительно, но хорошо, что вообще реагировала — в 1989 году в системе МВД была создана, наконец, специальная структура, ориентированная именно на борьбу с оргпреступностыо. В Ленинграде «шестое управление» создавалось на базе одного из отделов уголовного розыска. Никита попал в «шестерку» с первого дня, когда еще словосочетание «организованная преступность» однозначно не рекомендовалось употреблять всуе…

В том же 1989 году, в ноябре, Кудасова выдернули на неделю в Москву для участия в какой-то странной разработке — в столице тогда насобирали зачем-то оперов-важняков со всего Союза (человек тридцать, не меньше), продержали их в Москве неделю, а потом распустили по домам, так толком ничего и не объяснив…

Первые два дня в столице Кудасов еще как-то пытался запрещать себе думать о Даше, но это получалось плохо, потому что отсутствовала работа, которой можно было бы «заэкранироваться»… На третий вечер Никита не выдержал и купил у спекулянта с рук билет в Ленком на спектакль, где играла Даша. Она к тому времени стада уже довольно известной актрисой, снялась в нескольких фильмах и даже была удостоена премии Ленинского комсомола…

Спекулянт хоть и содрал с Кудасова атомные деньги, но билет дал действительно хороший — третий ряд партера, самая середина, Даша играла одну из главных ролей, но Кудасов так и не понял за весь первый акт о чем, собственно говоря, идет речь в пьесе — он смотрел на женщину с русыми волосами и серыми глазами и ничего не слышал. Ближе к антракту ему показалось, что их глаза на мгновение встретились… Когда занавес закрыл сцену, а зрители потянулись в фойе и к буфетам, Никита остался сидеть на своем месте, прикрыв глаза. Понимая, что второй акт может превратиться для него в настоящую пытку, Кудасов решил уйти со спектакля, но осуществить свое намерение не успел — на кресло рядом с ним опустилась Даша, прямо так вот — в гриме и в платье фасона середины XIX века.

— Привет, — сказала она. — Как дела, товарищ сыщик?

— Нормально, — пожал он плечами. — Как у тебя?

— Тоже ничего, — тряхнула она головой. — Да, ты знаешь, я же развелась три месяца назад…

Никита ничего не ответил, и Даша вдруг заторопилась:

— Слушай, мне уже бежать надо — сейчас антракт закончится…

Она вскочила с кресла и, словно вспомнив что-то, поднесла руку к голове:

— Ты как сегодня — проводить до дому меня сможешь?

Кудасов молча кивнул.

Ноябрьская ночь восемьдесят девятого года была, конечно, совсем не такой, как майская — в восемьдесят седьмом… И все-таки, она тоже была нежна, коротка и бесконечна. Они о многом переговорили в ту ночь — им было что рассказать друг другу, хотя Никита, конечно, больше слушал… Даша, чтобы расставить все точки над всеми «i», жестко и конкретно выдвинула следующие условия: никаких взаимных обязательств, никаких обещаний, никто никому ничего не должен… Что ей мог предложить в ответ Кудасов? Его сыну Димке шел тогда одиннадцатый год…

После той ноябрьской ночи прошло почти четыре года, за которые они смогли увидеться всего семь раз. Актерская профессия требует практически такой же полной самоотдачи, как и профессия опера. Дашина звезда зажигалась все ярче, и у нее, как и у Никиты, практически не было свободного времени — все съедали репетиции, спектакли, съемки, гастроли, фестивали…

* * *

Никита Никитич вздрогнул и очнулся от незаметно подкравшейся вязкой дремоты. Несколько мгновений он удивленно смотрел на свой стол и на разложенные на нем бумаги — будто не совсем понимал, где он, и что, собственно, делает… Ах, да… Его вызывал к себе Ващанов — разгон давал за статью, которую Серегин написал. Что он еще говорил? Да, что работать надо лучше… Потом Кудасов вернулся к себе в отдел, сел за стол и достал из сейфа «досье Челищева», собирался еще раз его полистать… Как же это он умудрился задремать — прямо над бумагами, которые никак не предназначены для чужих глаз? А если бы кто-то к столу подошел? Грипп, это все грипп этот… Вымотал совсем. Отлежаться бы, действительно. А с другой стороны — вроде, и отпускает уже… Нельзя сейчас болеть, именно сейчас — нельзя. Когда такой прессинг идет, никак нельзя никакую свою слабость показывать… А ведь точно — все с Мухи и Ильдара началось… Антибиотик… Какая-то мысль интересная была по поводу Мухи и Антибиотика… Кудасов потер виски, но голова соображала плохо — видимо, дремота не до конца еще прошла. Муха и Антибиотик… Нет, мелькнувшая мысль упрямо не желала высвечиваться в мозгу повторно. И черт с ней! Вспомнится, никуда не денется…

Шеф 15-го отдела снова уткнулся в листы досье, переданного ему Обнорским. Особенно внимательно он рассматривал вычерченную Челищевым схему — она состояла из квадратиков, кружочков и треугольников, внутри которых были написаны имена и клички. Это была схема «империи» Антибиотика — такая, какой она представилась бывшему следователю прокуратуры… Конечно, Челищев не мог знать всего. На отдельных листах некоторые элементы расшифровывались более подробно, кое-каким фигурантам давались развернутые характеристики с указанием черт характера, пристрастий и слабостей.

В свое время Кудасов слышал о Сергее Челищеве много хорошего от знакомых работников прокуратуры — дескать, парень головастый, компанейский, «следак», кстати говоря, очень грамотный… Лично столкнуться с Сергеем Никите Никитичу не довелось ни разу… А потом, с осени 1992 года, о Челищеве пошла совсем другого рода информация — циничный, жестокий человек, лидер одной из группировок, ближайшая связь Олега Званцева, замыкавшегося непосредственно на Виктора Палыча Говорова…

В процессе изучения досье, перед Кудасовым возникал третий образ Челищева — нервного, измученного, выжегшего себя изнутри совестью парня… Нет, Никита Никитич не жалел покойного Черного Адвоката — Кудасов вообще не был человеком жалостливым. «Сам себя парень в угол загнал, — думал шеф 15-го отдела, переворачивая страницы досье. — Заблудился в трех соснах… Видать, стерженек-то внутренний у него ломким оказался…»

Кудасов раздраженно потер лоб — он не любил слабых людей, вернее, слабых мужиков. Слабость, считал он, украшение женщин. Как можно рассчитывать на слабого мужчину? Ведь погубит же такой и себя, и того, кто на него положился… Вот как Челищев этот — сам погиб, своего друга Званцева сгубил, еще кучу покойников вокруг себя наскирдовал. Даже бабу свою уберечь не сумел. У мужа законного отобрать умудрился, по слухам даже ребенка ей заделал — а от пули отвести не смог… Правда, труп Екатерины Званцевой обнаружен не был, но Кудасов не сомневался в том, что и она погибла в той июньской мясорубке… Разве могла уйти далеко одна слабая беременная женщина? Шлепнули где-то и закопали. От Антибиотика уйти трудно — а в том, что Челищева и остальных убрал Виктор Палыч, Никита Никитич был уверен… Толку-то что, в этой уверенности? Доказательства отсутствовали… Если бы этот Челищев, вместо того, чтобы в Рембо играть, вышел бы на нормальное сотрудничество!

Кудасов зло скрипнул зубами и поймал себя на мысли о том, что раздражение-то надо направлять не на покойного Сергея… Он-то как раз выйти на контакт пытался, да Степа Марков очень не вовремя погиб… Хотя — разве может хороший человек погибнуть вовремя? А потом, как раз он, Кудасов, а не какой-то дядя, упустил время, не успел найти Челищева… Какой источник информации мог бы из парня получиться! И жив был бы… Нет, лукавил сам с собой Никита Никитич — подсознательно Сергей Челищев все-таки вызывал у Кудасова труднообъяснимую симпатию — потому и злился начальник 15-го отдела.

Многое из того, что Челищев собрал в свое досье, было известно Никите Никитичу и раньше, но попадалась там и абсолютно эксклюзивная информация. Например, о том же Мухе… Кудасов перелистнул несколько страниц и нашел заинтересовавшие его строки: «Так… Мухин Всеволод Петрович… Характеристики пропускаем, там ничего нового… Так… Ага — „предположительно должен замкнуть на себя сферу торговли энергоносителями через следующие фирмы и государственные предприятия… Новая схема фактически позволяет установить монополию…“ Вот оно что… Монополия…».

Кудасов снова потер лоб и невидящим взглядом уставился в стену. Если Челищев не ошибался — тогда понятно, почему такая суета после ареста Мухи началась. Нефть и бензин… Новая схема, позволяющая монополизировать золотоносную жилу в регионе… А ведь Питер — это еще и выход на Запад, это «нефтяные терминалы»! Если Муха был ключевой фигурой в раскладе, если успел замкнуть на себе основные контакты… Тогда каждый день его пребывания в тюрьме — это колоссальные, трудно предотвратимые убытки для «империи». А Челищев, похоже, не ошибался… Нет, все-таки, как глупо у парня жизнь сложилась! Сам виноват, и жалеть его нечего… В благородного мстителя поиграть решил, с Антибиотиком в одиночку потягаться…

«Почему же в одиночку? — возразил сам себе Кудасов. — Он ведь все-таки в Генпрокуратуру обращался, досье для них составлял…». Помимо воли, мысли Никиты вновь начали крутиться вокруг пакета, изъятого Ващановым в 354-ом отделении связи… Хоть и защищал Кудасов Геннадия Петровича перед Обнорским, а ведь и вправду — странная какая-то история с этим досье произошла. Ващанов-то его забрал, кстати говоря, в тот день, когда Челищев еще был жив…

Обнорский… Журналист нравился Никите Никитичу — нравился, может быть, как раз тем, чего не было в самом Кудасове — горячностью, некоторой склонностью к авантюризму, своеобразным чувством юмора… Нет, все это, конечно, не главное, — начальник 15-го отдела просто почувствовал в Серегине родственную душу, потому что журналист был таким же упертым, таким же «зацикленным» на своей работе, как и Никита… Из Андрея мог бы хороший опер получиться… Такой, какой бы при необходимости пошел до конца, невзирая на риск… Да он и сейчас-то норовит влезть в такие темы, в какие не то, что журналисту — оперу-то подготовленному соваться опасно… И голова у него варит, и чутье есть. Плохо только то, что Андрей на свое «верхнее чутье» полагается больше, чем на неоднократно проверенные факты — видно все-таки что парню, как говорится, школы не хватает… Но и интуицию его не стоит игнорировать, «шестое чувство» — оно у некоторых людей развито почти до экстрасенсорных способностей…

Кудасов вспомнил свою вчерашнюю встречу с журналистом — они пересеклись поздно вечером в маленьком кафе на Суворовском. Серегин был в каком-то совершенно заведенном состоянии, курил одну сигарету за другой, матерился безостановочно… У него что-то не складывалось в газете — там, несмотря на смену главного редактора, дела шли все хуже и хуже, тираж падал, зарплату постоянно задерживали… Странный у них получился разговор. Андрей продолжал наезжать на Ващанова, настаивал на том, что Геннадий Петрович, недавно получивший полковничье звание, ведет двойную жизнь… В качестве нового аргумента журналист привел совершенно «убойный» факт:

— Знаешь, кого твой Ващанов трахает? В варьете «Тройка» танцует такая Светочка, женщина умопомрачительной шикарности. Тебя это ни на какие мысли не наводит?

— Что ты имеешь в виду? — устало спросил Кудасов — его знобило, а глаза словно пекло изнутри.

— Никита, ты не хуже меня знаешь, что по уровню любовницы судят о степени благосостояния человека… Что, не так?

— Так, — вздохнул Кудасов, но, подумав, добавил: — Как правило.

Подумал Никита в этот момент о Даше — уж она-то всяко была пошикарнее какой-то прошмандовки из варьете.

— Кстати, Андрей, а откуда у тебя эта информация — насчет Светочки?

Журналист немного смутился, замялся, но потом все-таки буркнул неохотно:

— Так… Шепнул один источник… Из того же варьете.

— Шепнул или шепнула?

— Ну, шепнула… Что из того?

Кудасов не выдержал и усмехнулся:

— На подушке в ушко, поди, шепнула?

Обнорский отвечать не стал, но по его вдруг забегавшим глазам Никита понял, что угадал:

— Ну-у, старик… Ты же сам себе противоречишь — получается, что тебе можно тетенек из варьете трахать, а Геннадию Петровичу — нельзя. Где тут логика?

— Не передергивай! — снова завелся Серегин. — Я для дела…

— Ага, — меланхолично кивнул Кудасов. — Сочетаешь приятное с полезным. Себя-то хоть не обманывай…

— Я не обманываю! И ты не путай разные вещи! У меня с… с моим человеком, может быть, грех чисто случайно вышел — ее каприз, можно сказать… А содержать такую «биксу» мне все равно не по карману! И подарки такие, какие Светочка получает — тоже делать не могу. А ведь у меня между прочим, зарплата побольше, чем у Ващанова, да плюс я подхалтуриваю кое-где… И все равно не по карману! А у него откуда бабки? Клад нашел?

— Андрей, — Кудасов дотронулся до руки Обнорского. — Ты лично эти подарки видел? Ты проверил — Ващанов ли их дарил? Бабы, они такого языками наплести могут — только держись… Ты знаешь, сколько раз валютные проститутки, которых я и в глаза никогда не видел, клялись своим подружкам, что я их трахал?

Крыть Обнорскому было нечем. Андрей помолчал, потом поднял чуть красноватые глаза на Никиту:

— Дай Бог, чтобы ты оказался прав. Но ведь с одним-то ты спорить не будешь — контора твоя «течет», и «течет» прилично… С высокого уровня… Ты Серегино досье внимательно читал? Помнишь там насчет уровня информированности Виктора Палыча в отношении предпринимаемых против него шагов? Или это, опять скажешь, — факты непроверенные? А Антибиотик-то, между прочим, на свободе гуляет! И прекрасно себя чувствует. Он же вас постоянно опережает!

Никита постарался, чтобы журналист не увидел в его глазах усмешку — Обнорский не знал, и не мог знать всего, что делалось в одном только 15-ом отделе в отношении Антибиотика… Но какая-то правда в его словах все-таки была. Утечки информации стали самым настоящим бичом для РУОПа. И ведь — кстати-то говоря, — если в прошлом покопаться, то больше всего развалилось именно тех комбинаций, которые курировал как раз Ващанов…

Тот разговор Кудасова с Серегиным закончился как-то не очень хорошо — Андрей снова начал требовать, чтобы Никита подключил его к «непосредственной работе» в отношении Антибиотика, а шеф 15-го отдела снова пытался отделываться какими-то расплывчатыми и неубедительными обещаниями… В результате Обнорский попрощался с Кудасовым довольно холодно, и у Никиты остался неприятный осадок — ему показалось, что Андрей обиделся и что-то задумал. Учитывая беспокойную натуру Серегина, можно было не сомневаться в том, что задумал он какую-то очередную авантюру…

Никита Никитич снова вернулся мыслями к досье Челищева. Если Сергей располагал достоверной информацией о роли Мухина — тогда дело дрянь… Тогда весь предыдущий «прессинг» — это еще только цветочки, так сказать, пристрелка, тестирование на прочность. А ягодки будут впереди.

Кудасов подумал о том, что надо бы принять дополнительные меры безопасности и в отношении самого себя, и — прежде всего — в отношении Татьяны с Димкой… Береженого Бог бережет. Хотя, конечно, Антибиотик не должен пойти на, как теперь говорят по телевизору, «непопулярные силовые методы решения конфликта». Не должен, но — бывает-то всякое… Кудасов вспомнил, как однажды был убит приехавший на «стрелку» с неким Мишей Глуховым «тамбовец» Костя Сидоренко — его просто расстреляли среди бела дня в кафе, где должна была состояться встреча, на которую, кстати говоря, Глухов опоздал… И когда пошел «разбор», Миша громче всех орал, что он — не при делах, что не он навел убийц, а в качестве доказательства приводил как раз то соображение, что уж если бы он, Глухов, и замышлял бы что-то против Костина, то сделал бы все тоньше — так, чтобы на него, на Мишу то есть, никто бы никогда даже и не подумал… Глухов напирал на логику — и ведь сумел-таки убедить «братву», что не он «снял с пробега» Сидоренко… А Кудасов потом получил совершенно противоположную информацию от своего агента в ближайшем окружении Миши. Все гениальное — просто… Сделай все нарочито грубо, так, чтобы все как бы на поверхности лежало — и люди, привыкшие к мудрым запуткам, засомневаются… «А может, и вправду его подставили, а, пацаны? Ну, не такой же он дурак, чтобы самому так лохануться?»

Вот и Виктор Палыч — оборотень-перевертыш, который силен как раз нестандартными ходами и нелогичными (на первый взгляд) решениями. У Антибиотика один принцип незыблем — прав тот, кто сильнее живого и живее мертвого. Вот именно — живее мертвого… Поэтому, хоть и мала вероятность примитивного физического устранения лично его, Кудасова, или попытки похищения Татьяны с Димкой — а все же не учитывать и такой вариант нельзя. Как гласит старое оперское правило: «Все варианты предусмотреть нельзя, но надо…»

Хотя, скорее всего, Виктор Палыч попытается усилить психологический нажим, постарается сочинить какую-то провокацию… «Надо будет всем ребятам сказать, чтобы сконцентрировались и проявляли максимум осторожности, чтоб не подставились бы где-то по дури…» — подумал Кудасов. Оперов к себе в отдел он собирал поштучно, присматриваясь, «прицениваясь» к каждому, как рачительный крестьянин к лошадям на ярмарке — которому конь не для красивых выездов нужен, не для престижа, а для тяжелой пахоты… Попасть в 15-ый отдел было сложно, работать — еще сложнее, но зато Кудасову удалось мало-помалу сформировать коллектив единомышленников, коллектив, которому он мог доверять. Отдел давал очень хорошие показатели, но и провалы все-таки тоже случались… Трудно объяснимые провалы, кстати говоря — иногда у Никиты действительно складывалось впечатление, что некоторых разрабатываемых им фигурантов кто-то словно впрямую предупреждал о готовившихся комбинациях…

Неужели Обнорский все-таки прав, и где-то в руководстве РУОПа сидит «крот»? Неужели такое возможно? Чисто теоретически — да, конечно, возможно, любой опер знает, что на этом грешном свете бывает все, плюс еще немного. Но практически… «Ващанов, Ващанов… Человек он, конечно, неприятный… Но, кстати, в отличие от многих и многих других милицейских начальников — в оперативной работе разбирается хорошо. Он же сам из оперов, из „земельщиков“… А что, опера никогда не ссучивались? Да сколько угодно — вон, в „Крестах“, „ментовские хаты“ под завязку укомплектованы — правда, в основном сержантами да младшим офицерским составом…»

Никита Никитич вылез из-за стола и несколько раз взмахнул руками, прогоняя дремоту. В кабинете, где несмотря на восьмой час вечера находились еще человек восемь, было душно. Кудасов снова сел за стол и продолжил разговор с самим собой: «А если все-таки Ващанов? Хуже нет, когда возникают подозрения, которые ни подтвердить, ни опровергнуть — все это сильно деморализует… А сколько раз бандюганы, якобы случайно, паскудную информацию про ребят „роняли“ — специально, с заведомым умыслом на компрометацию. Проверить бы… А как? „Литеры“ ведь на Геннадия Петровича не закажешь, „опушников“ на него не сориентируешь[18]. А может быть, попробовать в лобовую его «пробить»? «Обставиться» грамотно насчет второго, серегинского экземпляра досье, предъявить его Ващанову, снять реакцию… Нет, ерунда сплошная получится — он же не пацан, всю жизнь в розыске, глупо ждать, что Гена завибрирует. Только спугнуть можно, да еще и Андрея подставить… Хотя — Ващанов ведь квасит по-черному… Почему он так засаживает-то? Каждый день почти… Так водку жрать — любые мозги пропить можно… А если Гену попробовать «прокачать», когда он «на кочерге»[19]?»

Никита Никитич досадливо сморщился — накануне, как раз во время его встречи с Обнорским, в РУОПе отмечали присвоение Геннадию Петровичу полковничьего звания… Кудасов тоже был зван на «фуршет», как и все остальные начальники отделов с заместителями… Не прийти Никита не мог, но, придя, постарался смыться побыстрее — не любил он пьянки на работе, да и вообще пить не любил. И в отделе своем почти «сухой закон» установил — не от ханжества, кстати, а исключительно руководствуясь все теми же принципами «технологической достаточности»: пьющего опера легче переиграть, легче подставить, у него больше уязвимых мест… Но ведь все трактовать можно в зависимости от подхода — некоторые коллеги за спиной Кудасова говорили, что он просто «брезгует с товарищами по оружию стакан поднять». Вот так-то…

«А обмывали полковника, видать, знатно — то-то у Гены сегодня глаза, как у взбесившегося кролика были. И выхлоп изрядный…». Никита даже пожалел, что так рано ушел с фуршета — была отличная возможность присмотреться к тому, как Ващанов на водочку реагирует: «плывет» ли, «держит ли голову», отключается ли…

Его размышления прервал телефонный звонок. Трещал зеленый аппарат, номер которого был известен далеко не всем — когда Кудасов находился в кабинете, он всегда отвечал на звонки по этому номеру, как бы не был занят.

— Алло, — сказал Никита. — Слушаю вас…

— Привет, товарищ сыщик, — откликнулась трубка Дашиным голосом. — Вы меня еще помните?

Кудасова бросило сначала в жар, потом в холод. Даша… Неужели она в Питере? Звонок был обычным, не междугородным… Господи, хоть бы она была здесь! Дашка! Ведь как почувствовала, что человеку плохо.

— Слушаю вас, — ровным голосом произнес Никита Никитич. — Где вы находитесь?

Это были совсем не те слова, которые ему хотелось прокричать, но в кабинете было полно ребят… Да и сам по себе телефон — аппарат ненадежный.

— А-а… Конспирация, — засмеялась Даша на другом конце провода. — Это мы понимаем… Как у вас со временем, товарищ?

Дурачась, она произнесла слово «товарищ» с забавным английским акцентом — «тоуарисч».

«Тоуарисч» вытер тыльной стороной ладони испарину со лба и прежним ровным тоном ответил:

— Да, конечно. Я располагаю временем. Где вы находитесь?

— А находимся мы… — судя по всему Даша прервалась на мгновение, чтобы взять и прикурить сигарету, — в отеле «Санкт-Петербург», который раньше именовался «Ленинград». А из нашего окна — «Аврора» хорошо видна… Как тебе стихи?

Никите Никитичу показалось, что Даша малость «вдета». Он стиснул трубку в руке:

— Сообщите, пожалуйста, номер…

— Легко! Вам, как великому комбинатору, конспиратору и координатору не составит труда разгадать этот ребус! Первая цифра — как первая в моем телефоне. Вторая — как третья в нем же. Третья — как в названии фильма Рязанова, где играли Басилашвили и Гурченко… Жду вас, тоуварисч!

Кудасов положил запикавшую гудками отбоя трубку на рычаги аппарата. «Так: „два“, „семь“ и… Черт, как же этот фильм назывался?… Кажется, что-то про гусаров…»

— Максим, — спросил Никита Никитич листавшего какие-то бумаги за своим столом Егунина. — Ты не помнишь, как называется фильм Эльдара Рязанова, где играли Басилашвили и Гурченко?

Егунин поднял голову и недоуменно посмотрел на шефа. Кудасов был абсолютно серьезен.

— «Вокзал для двоих?» Или «на двоих»… Я не помню точно.

— Ничего, — сказал Никита Никитич и начал аккуратно укладывать «досье Челищева» в свой сейф. — Спасибо, Максим. Я сейчас отъеду — завтра с утра работаем по плану.

«Двести семьдесят два… Гостиница „Ленинград“, двести семьдесят второй номер…»

Кудасов быстро оделся, вынул из сейфа и сунул в «наплечку» пистолет Стечкина, запер сейф и вышел из кабинета, провожаемый удивленными взглядами оперов.

— Он что, в кино собрался? — спросил тихонько Вадик Резаков Максима Егунина. Максим пожал плечами:

— Вряд ли. Хотя было бы лучше, если он туда сходил… Тебе не кажется, что Директор в последнее время малость перегревается?

— Кажется, — вздохнул Вадик. — Не железный же он, в конце концов… Еле на ногах держится, а тут еще навалилось столько на мужика. Его, говорят, опять сегодня Ващанов в кабинете «строил» — вопли аж до коридора доносились…

— А чего ж с пережора-то не поорать? Святое дело, — хмыкнул Егунин. — Вчера, по оперативным данным, такое разгуляево было — полный вперед! Люди из управы осьминогами выходили…

Опера улыбнулись друг другу и снова углубились в свои бумаги.

* * *

А у Геннадия Петровича Ващанова нынешнее утро выдалось и впрямь тяжелым — голова просто на куски разламывалась, пришлось ее немножко коньячком подлечить. Правда, повод для вчерашнего застолья был самым, что ни на есть законным: досрочное присвоение специального звания «полковник милиции» — это вам не муха на палке! Для тех, кто понимает, конечно. Полковник милиции — это, ведь, не какой-то там задроченный армейский «полкан». Это… Да что там говорить! Слава Богу, в министерстве все утвердили и подписали очень быстро — быстрее даже, чем сам Геннадий Петрович надеялся. По его-то самым скромным расчетам приказ должен был прийти ко Дню милиции, не раньше… Парадный полковничий мундир, правда, Ващанов пошил себе заранее — хоть и был человеком суеверным. А вышло — как в воду глядел, вот тебе и суеверие! Накануне, перед фуршетом, Геннадий Петрович несколько раз примерял китель у себя в кабинете — нравился он сам себе в полковничьих погонах несказанно… Даже покой какой-то на Ващанова снизошел, а то ведь в последнее время с нервами совсем ерунда начала твориться — от переутомления, наверное… Лукавил Геннадий Петрович — не хотел признаваться самому себе, что нервишки-то у него не от усталости разболтались, а от страха, потому что уже много лет приходилось ему «обслуживать» Антибиотика — Виктор Палыч завербовал его давно, еще в восьмидесятых годах, и с тех пор не отпускал. Не за бесплатно, конечно, старался Ващанов (и даже очень не за бесплатно) — но ведь и риск-то какой! А с другой стороны, Палыч — человек слова! Пообещал, что «полковника» досрочно дадут — пожалуйста! И все же мучил, мучил Геннадия Петровича страх, превращавшийся постепенно в настоящий психоз — он уже не мог заснуть, не приняв «дозу» на ночь… Ладно, нервы ведь и подлечить можно, подкорректировать, так сказать.

А «фуршет» удался на славу! Шумно было, весело, всего вдоволь — и закуски, и выпивки! И тосты сердечные произносились, и «ура» троекратно кричали… Душевно, короче говоря, посидели, качественно так — словом, по-русски… И песни попели — народные, блатные (какой же мент блатных песен не любит!) и «свои»: «Нашу службу» и «Голубую бессонницу звезд»… Хорошо попели, до слезы, истово. Так вот хором с мужиками попеть — это ж как в атаку сходить, душа просветляется до откровения Божьего…

Не обошлось, правда, и без маленьких эксцессов. Во-первых, кто-то в коридоре наблевал — но это-то ладно, утром «пятнадцатисуточники» подтерли, — а вот Володька-то Колбасов что отмочил! Умереть — не встать: он (с устатку, видать) перебрал сильно — «в осадок выпал», и его, болезного, глубокой ночью дежурный водитель домой повез. Водила-то попался новенький, неопытный — Вовиного адреса не знал, а Колбасову пригрезилось вдруг, что его мафия в плен захватила. И адрес свой поэтому Володя сначала просто категорически отказывался называть, а потом — схитрить решил, кинул «ложный», куда его и попытался затащить водитель к великому ужасу ничего не понимавших в офицерских делах жильцов… Настоящего адреса он так и не назвал — держался стойко, и в конце концов мирно заснул на заднем сиденье «Жигулей», загадочно-горько всхлипнув напоследок: «И ведь всем все по хую!». Перспективный парень Володька Колбасов, далеко пойдет… Нет, славно посидели, — по-доброму, по-товарищески, никто ни с кем не залаялся, не сцепился. А то, вон, в УУРе однажды доотмечались — до стрельбы дело дошло. Все ж на нервах, понимать надо…

Единственное, что несколько смущало Геннадия Петровича поутру — это досадный провал в собственной памяти… С большой натугой он вспомнил, что вроде бы под занавес банкета собрался заявиться к своей любовнице Светлане — танцовщице из «Тройки»… А вот доехал он до нее или нет, и если доехал, то как там события развивались — это уже измученный мозг не отфиксировал.

Вспомнив о Светлане, Ващанов посмурнел — надо бы сменить бабу, слишком много позволять себе стала! Пару месяцев назад Геннадий Петрович купил, наконец, машину «Запорожец». Ну да, это, конечно, не «мерседес» и даже не «девятка» — так ведь и откуда деньги-то взять на такие «лайбы» честному менту? А на «Запорожце» все ж таки — что бы там про него ни говорили — передвигаться можно… Да, так вот — решил, значит, Ващанов на своем «железном коне» за Светочкой заехать, чтоб деньги попусту на такси не выкидывать. А эта тварь неблагодарная, как «Запорожец» увидела, так прямо и зашлась вся. Ты что, говорит, Гена, вот на этом меня везти собираешься? Ты бы, говорит, еще на велосипеде приехал! Сука… И вообще, на нее у Геннадия Петровича что-то в последнее время, как в народе выражаются, «не стоял» — как Светочка ни старалась языком и руками… Так эта блядь еще и заявила, что дело не в ней, а в том, что он, Ващанов, слишком много выпивать стал! Нет, менять ее надо. Хотя и денег жаль вложенных — сколько этой профуре надарено всего — на три «Запорожца» хватило бы… Кстати говоря, к машине своей после того, как Светлана так грубо и нетактично ее охаяла, Ващанов подходил редко. «Запорожец» сиротливо мок под осенними дождями на ГУВДэшной стоянке, а Геннадий Петрович, всякий раз проезжая мимо него на служебном «форде», с раздражением думал про себя: «Чтоб ты сгнил!» И все-таки — как же вечер закончился? Утром-то Геннадий Петрович осознал себя дома, на диване — в мокрой куртке и грязных ботинках. Жена, корова эта разъевшаяся, даже раздеть не соизволила… Нет, может быть, и впрямь притормозить чуток с выпивкой? Провалы в памяти — это плохой признак, это, говорят, первая стадия алкоголизма… Да как тут притормозишь, если нервы-то — совсем чего-то расшатались. Отдохнуть бы где-нибудь по-человечески, с хорошей бабой — красивой, понимающей и душевной, да какой тут отдых…

«Отошел» более-менее Ващанов лишь где-то к середине дня. Только-только успокаиваться начал, и на тебе — звонок по телефону с приглашением заскочить вечерком к Виктору Палычу… И ведь не откажешься, хочешь — не хочешь, а идти надо… Очень боялся все-таки Ващанов прямых контактов с Антибиотиком, потому что знал прекрасно — на встречах чаще всего и сгорают… К тому же Палыч ведь никогда просто так не дергает, только по необходимости, а каждая его необходимость — это новая «работа» для Геннадия Петровича, очередные нервные затраты, новые страхи… А в этот раз и подавно ясно, о чем речь пойдет — о Мухе с Ильдаром… Как будто он, Ващанов, волшебник, как будто все может. «Уйми Кудасова!» — а как он его уймет, и так ведь делает, что может… Никитка, падла, нормального разговора не понимает, а подкопаться под него сложно… Хотя — можно, конечно. Подкопаться под любого можно.

Для очистки совести Ващанов вызвал к себе после обеда Кудасова и устроил ему легкий разносец — так, чтобы служба медом не казалась… Про Муху с Ильдаром говорить, конечно, Геннадий Петрович ничего не стал — Никитка хоть и туповатый парень, но и не дурак совсем, мигом бы все просек. Он и так весь последний год как-то странно на него, Ващанова, поглядывает… Или это только кажется?

Протерзавшись до вечера, первый заместитель начальника РУОПа убыл на секретную внеплановую встречу с Виктором Палычем в его «загородную резиденцию» — маленький уютный кабачок «Домик егеря». Ресторанчик располагался в живописном местечке под Репино, да только не радовала почему-то Геннадия Петровича природа всякий раз, когда ему приходилось наведываться в ресторанчик…

Антибиотик уже ждал новоиспеченного полковника в своем кабинете:

— Заходи, Генуля, заходи дорогой! Как — званьице-то обмыл уже?

В радушии своем Антибиотик был почти искренним, потому что свято следовал принципу думать о своих людях, как о детях родных — до той поры, пока «детишки» слушались, конечно, пока они не начинали глупостями всякими заниматься.

— Спасибо, Виктор Палыч, — прижал руку к сердцу Ващанов. — Без вашей помощи ничего и не было бы…

Антибиотик махнул рукой — пустое, мол, рассмеялся добродушно:

— Вижу, вижу, — наотмечались вчера… А звезду — носи на здоровье. Только про работу не забывай, да про друзей… Нам, Гена, расслабляться и лавры пожинать рано — работать надо. Это разные там белоручки, у которых папы с мамами богатенькие, могут балду гонять, а мы — люди трудовые…

Поняв, что полковника совсем замучил «сушняк», Виктор Палыч не погнушался лично поднести Ващанову большой фужер «Хванчкары» — других вин Антибиотик почти не признавал, он, вообще, был достаточно консервативен в некоторых своих бытовых привычках. Геннадий Петрович принял напиток с благодарностью и в один присест, с легким пристоном, отправил его в усталый организм. Виктор Палыч с неудовольствием отметил характерную тряскость рук Ващанова, однако вслух ничего не сказал. Геннадий же Петрович, усвоив живительную красную влагу, как-то порозовел, ожил, вроде как помолодел даже:

— Спасибо вам, Виктор Палыч, спасибо!… Теперь бы еще до генеральской звезды дожить — и можно считать, что жизнь состоялась!

Нет, все-таки волшебное какое-то вино водилось в запасах у старика. Ващанов и сам не понял, как вдруг вырвалось у него заветное и сокровенное — свою мечту о генеральстве он тщательно скрывал от всех…

Антибиотик хмыкнул ласково, без тени издевки:

— Будет тебе и генеральство, Гена, никуда не уйдет. Все ведь в наших руках. Давай-ка, садись да прими еще бокальчик — выпьем за дружбу и наше благополучие! Так сказать, за то, чтобы у нас все было, а нам за это ничего не было…

Геннадия Петровича уговаривать не пришлось — он с наслаждением опустился в уютное кресло, хлобыстнул еще фужер «Хванчкары». Антибиотик же сделал всего лишь один глоток из своего бокала и, также присев за стол, заговорил задушевным тоном:

— Смешная штука — жизнь, Гена! Как в ней мало мудрых людей встретить можно… Слепы люди, и прозревать ведь не хотят, упорствуют! Вот, взять, к примеру, хоть твою «контору» — сколько кричат: оргпреступность, оргпреступность! А ведь ежели к вопросу с умом подойти, так и что страшного в этой организованности? Когда люди организовываются, они ведь от беспредела лютого уходят, от крови ненужной… Плохо ли, когда авторитеты за молодежью приглядывают? Ну, молодым-то, понятное дело, хочется воли побольше — поскакать, подурковать, — как ее, молодежь эту, без пригляда оставить? Кто их править будет? Нас, стариков, не так ведь много и осталось… И мы ведь даже и милиции готовы помогать — там, где она сама не справляется. Выгода-то может обоюдной быть! Даже при большевичках это понимали. Вот у меня, скажем, был при Романове еще заводик — джинсы клепал… Подпольно, правда, в открытую-то ведь коммуняки работать не давали. Ну, да не в этом суть — даже тогда люди с людьми договаривались… И всем хорошо было: трудящимся, которые джинсы получали, милиции — тем, кто там поумнее был, да и «братве» работа находилась… Сейчас, конечно, времена другие — все сложнее стало. Скурвился народ. Совсем страх и совесть люди потеряли, каждый норовит откусить шматок помясистее и того, баклан, не понимает, что откусить — не самое главное… Главное — это, чтобы организму впрок пошло, чтобы не высралось потом откушенное дристней кровавой. Порядок нужен, порядок… В государстве — свой, у нас — свой. А кто у нас против порядка буром попрет, так мы тех сами отдадим…

Ващанов слушал разглагольствования Виктора Палыча в пол-уха (хотя и с выражением озабоченного внимания на лице) — все эти «проповеди» были для него не новы. Старик редко переходил к делу сразу — любил Антибиотик перед основным вопросом «увертюрку» закатить — на общие, так сказать, темы. И чем сложнее был конкретный вопрос, тем дольше приходилось слушать «увертюру».

— Мне вот что в тебе нравится, Гена, — продолжил между тем Виктор Палыч, осторожно поглаживая пальцами тонкую ножку хрустального фужера с недопитым вином. — Ты умеешь мыслить перспективно. О людях думаешь. Слышал я, ты у себя в ОРБ Володеньку Колбасова поддержал, на руководящую работу выдвинул?

Ващанов давно уже не удивлялся тому, что старик отлично владел «кадровой» информацией, поэтому при упоминании фамилии Колбасова лишь улыбнулся чуть смущенно:

— Да, Вова теперь заместителем начальника отдела стал. Парню расти нужно — задатки-то у него большие.

Виктор Палыч подтверждающе кивнул:

— Слышал, слышал, способный юноша, серьезный… Я ведь вот еще что хотел тебе сказать — перспективным ребятам нужно обязательно давать подзаработать… Знаешь, как писатель Достоевский сказал? Бедность, мол, не порок, но нищета, нищета — это порок, господа! А я тебе так скажу, что и в бедности ничего хорошего нет. Бедность — она людей развращает, а нищета — вообще убивает… Люди должны жить достойно. Только манны с неба ждать не стоит — зарабатывать надо! А человек, который об копейке думает, который достойно жить хочет — он и другим жить мешать не будет… Прав я, Генуля?

— Конечно, Виктор Палыч, — встрепенулся в кресле Ващанов, отчаянно тараща глаза, так и норовившие закрыться после «Хванчкары» под убаюкивающий голос Антибиотика.

— Работника уважать надо, чем бы он конкретно ни занимался. Работой испачкаться нельзя, если она людям на пользу… Кстати, возьми себе на заметочку паренька одного интересного — вашего же, милицейского. Есть у вас в «спецуре» такой Володя Пискунов — перспективный хлопчик, вырос уже… Хватит ему уже с Вадиком-Пучиком в «Пуле»[20] блядюшек строить… Володя с Вадиком, кстати сказать, очень разумно бизнес с блядскими хатами построили — и нам доход, и трудящемуся человеку опять-таки облегчение. Это ж только дураки и чистоплюи думают, что пиздюшатинкой-то легко торговать! Ты возьми, да попробуй! А Пискунов этот — он дело делать умеет… Ты приглядись к пареньку — может, и имело бы смысл его к себе в ОРБ взять?

Ващанов кивнул деловито, поняв, что «увертюры» кончились и начинается «конкретика». Впрочем, он был уверен, что какой-то там Володя Пискунов — даже если он и в самом деле толковый сутенер — не того масштаба фигура, чтобы из-за него старик стал выдергивать на встречу первого заместителя начальника РУОПа. Значит, у Антибиотика есть еще что-то в загашнике. Тем не менее, Геннадий Петрович пообещал вопрос с Пискуновым «решить»:

— Сделаем, Виктор Палыч, помогу парню. Человека с вашей рекомендацией — его беречь надо!

— Спасибо, Генуля, спасибо дорогой, — казалось, еще немного и Антибиотик просто прослезится от умиления.

Однако лицо Виктора Палыча внезапно стало строгим — Ващанов понял, что следующая проблема будет несколько посерьезнее, и не ошибся. Правда, Антибиотик с истинно иезуитской изощренностью опять начал с «ложечки меда»:

— Отдохнуть бы тебе, Генуля! Не бережешь ты себя совсем. И не хотел говорить, да уж скажу все-таки — ты бы как-то поосторожнее с зеленым-то змием! Не родился еще такой богатырь на земле, который бы его, змия этого, одолеть сумел… Ты мужик самостоятельный, полковник как-никак, кто тебе еще такое в глаза скажет? Побереги здоровье, Гена. Я понимаю, ты устал, нервы вымотались… Думаю, нужно тебе передых дать, не дергать совсем — чтоб и у тебя душа не болела…

Геннадий Петрович напрягся, умудрившись одновременно обрадоваться и испугаться — с одной стороны, конечно, неплохо хоть несколько месяцев пожить спокойно, без бремени «просьбишек» Виктора Палыча, а с другой… Ващанов очень хорошо себе представлял, что такое «вынужденная консервация агента», и в каких именно ситуациях на нее идут. У полковника явственно забурчало в животе, и он спросил, облизнув враз пересохшие губы:

— А что, есть какие-то основания?…

Антибиотик в ответ улыбнулся успокаивающе, руку на предплечье Геннадию Петровичу положил:

— Ну, что ты, Гена, тех оснований, о которых ты подумал — нет… Да и откуда бы им взяться? А взялись бы — так я бы знал. Нет, дорогой мой, основание одно — чтобы ты здоровье поправил, нервы подуспокоил. Ты же мне нужен энергичным и собранным. Год прошедший всем тяжело достался, чего уж там… Один Барон, покойник — пусть земля ему, грешнику, пухом будет, — сколько подлянок накидал с этим журналистом, как его…

— Серегиным, — подсказал Ващанов, и Виктор Палыч кивнул:

— Да-да, с Серегиным этим… Фартовый пацанчик оказался, небось не знает, сколь мало тогда его голова дурная стоила…[21] Как он, кстати?

— Контролируем, — поспешно сказал Геннадий Петрович.

— Контролируете, значит? — усмехнулся старик. — Ну-ну… То-то мне недавно зачитывали — опять он какие-то ужасти про организованную преступность эту в газетенке своей сраной тиснул… Не с твоих ли слов, Генуля?

— Нет, конечно, — передернул плечами полковник. — Это его Никитка Кудасов с толку сбивает, мне сигналили…

— Кудасов, говоришь? — Антибиотик скривился, будто лимонную корку зажевал, вылез из-за стола и начал расхаживать по кабинету взад-вперед. — Кровосос этот твой Никитка, просто упырек какой-то. Сколь кровушки-то у меня, у старика, попил. Угомонить бы его надо, Генуля… В рамки взять. Беспредельничает ведь он, а это грех.

Ващанов кашлянул искательно и даже чуть привстал с кресла, даже не привстал, а «обозначил привставание».

— Я понял, Виктор Палыч. Я ему уже сегодня пропиздон устроил, чтоб думал в следующий раз…

— За что же, Генуля, ты его на «правилку» выдернул? — старик остановился и с интересом посмотрел полковнику в глаза.

Ващанов сморгнул:

— Так ведь… За статью эту как раз серегинскую, чтобы впредь…

— Да хуй с ней, со статьей! — гаркнул вдруг неожиданно Виктор Палыч и аж ощерился. — Пусть они там, что хотят, то и пишут, кто эти статьи ебучие читает! Пар пердячий выпускают — и ладно! При чем тут статья — ей подтереться и забыть! С Мухой нам что-то решать надо! А он ведь за Никиткой твоим числится! Я же тебе говорил в прошлый раз — нужен мне Муха, край, как нужен! У меня дело без него стоит, работа! А ты мне про какую-то статью… Есть по Мухе какие-нибудь результаты?

Геннадий Петрович взопрел, подобрал животик и сполз на самый краешек кресла. Вот как чувствовал он, что разговор о Мухине пойдет — старик действительно еще в прошлый раз говорил…

Ващанов засопел и, запинаясь, забубнил виновато:

— На Мухине сто сорок восьмая… Виктор Палыч, я ведь все-таки не господь бог. Следователь…

— При чем тут следователь? — перебил его взмахом руки Антибиотик. — Не еби мне мозги, Генуля, не советую! «Следак» — не твоя забота, мы с ним уж решим как-нибудь… Уже, считай, решили… В Никитку твоего все упирается! Таких, как он, чурбанчиков, обтесывать надо…

На Ващанова было жалко смотреть — у него даже капельки пота на носу выступили.

— Но я… — бормотнул Геннадий Петрович. — Я не могу надавливать. Там состав… У Кудасова хорошие связи в Москве… Я не могу… Кудасов упрется, как танк — пойдет большой шум.

Виктор Палыч посмотрел на Ващанова сверху вниз, цыкнул зубом с демонстративным сожалением:

— Плохо, что не можешь… До полковника дорос, а своих людей к порядку не приучил… Ладно, Гена, слушай сюда. Я тебя и не прошу, чтобы ты на этого малахольного давил.

Антибиотик ухмыльнулся и сунул руки в карманы брюк. Ващанов недоуменно потряс головой — осторожно, будто расплескать в ней что-то боялся:

— Так… Но я… Я тогда не понимаю…

— То-то и оно, что не понимаешь, — воздел вверх указательный палец Виктор Палыч. — Господи, ведь все самому, все мне, старику, решать приходится. Помру вот — что делать-то будете? Пропадете ведь, сгинете в блуднях своих…

Геннадий Петрович открыл было рот, но Антибиотик махнул рукой:

— Ты, Генуля, запомни — людишки, они ведь, как бомбы, каждая взорваться может и у каждой можно запал вытащить. И будет тогда уже не бомба, а говна кусок… Человек рожден в грехе, а зачат в блуде! И всю жизнь он грешит — один больше, другой меньше, не суть… Стало быть, к каждому можно ключик подобрать… Вот и Кудасов твой, «Директор» этот… Думаю, он посговорчивее будет, — касаемо Мухи. Завтра уже у него может мнение перемениться. Соображаешь?

Соображал Геннадий Петрович с трудом — у него аж дух захватило. Неужели старик нашел крюк на Кудасова? Невероятно… Но Палыч ведь никогда ничего просто так не говорит…

— Но, — воспользовавшись паузой, заговорил Геннадий Петрович, — если Кудасов… Тогда, конечно, другое дело. А зачем тогда мне…

— А тебе, Генуля, поддержать его надо будет! — наклонился к полковнику Виктор Палыч. — Смекаешь?

— Нет, — честно ответил Ващанов, и старик даже сплюнул с досады:

— Тьфу ты, Господи, грехи наши… Завязывай с бухлом, Гена, совсем мозги пропьешь. Паренек этот — Никитушка наш дубиноголовый — он завтра весь в сомнениях будет… Тяжело сраку под фуфел в первый раз-то подставлять. И вот тут ты, как старший товарищ, как руководитель, должен будешь его понять. Понять и помочь — участием и советом… Скажешь, что по Мухе этому — тебя и так уже депутаты звонками замудохали, что бизнесмены ходатайствуют, короче, наметешь пурги… Чтоб ему, Никитке, полегче было. Чтоб он душу свою не терзал сомнениями… Только сделать это нужно будет деликатно и ласково, чтобы он, падла, не стреманулся. Невзначай так поинтересуешься у него — что, мол, там с Мухой? А если он, к примеру, скажет, что дело валится, что Севу нашего выпускать придется, что открылись новые обстоятельства — вот тут ты его и утешишь. Объяснишь в доступной форме, что когда бабу с воза скидывают — кобыле легче становится. Скажешь, что от Мухи этого все равно ничего, кроме неприятностей, не было бы — дескать, там уже и адвокаты лучшие заряжены были, и депутатские запросы писались, и дуроебов этих — журналистов наших — уже напидорили-настропалили, ждали свистка в низком старте… Плохо, мол, что бандиты от ответственности уходят, но мы еще наловим… Что-нибудь в этом роде. Короче, хорош пустое гонять — найдешь, что сказать, не мне тебя учить… Уяснил теперь?

— Уяснил, — кивнул Геннадий Петрович. — А Кудасов… Он… Он точно?

Виктор Палыч осклабился по-волчьи, глаза сузил — Ващанов даже отшатнулся малость от него.

— Точно, Генуля, даже папа маме иной раз засадить не может — целит в лохматенькую, а попадает в очко… Доживем до завтра, поглядим на расклад… Что мы трем?

Ващанову очень хотелось спросить Антибиотика на чем же, собственно, «накололи» Никиту Кудасова, но, поглядев еще раз на лицо старика, полковник почел за лучшее никаких вопросов не задавать… Нехорошее было лицо у Виктора Палыча, страшное, несмотря на улыбочку.

С минуту Антибиотик молчал, думал о чем-то своем, губой подергивая… Геннадий Петрович даже дышать постарался пореже. Наконец, Виктор Палыч вздохнул, посмотрел на полковника ласково и махнул рукой — в знак того, что аудиенция окончена:

— Ты езжай, Гена, поспи… Не бухай только сегодня больше. Завтра тебе всяко свежая голова понадобится.

Геннадий Петрович торопливо вскочил, попрощался и пулей выскочил из кабинета…

* * *

Кудасов добрался до гостиницы «Ленинград» быстро — повезло с троллейбусом, перевезшим его через Литейный мост, а там до отеля — рукой подать было. Швейцар из отставников, отворив перед Никитой Никитичем дверь, даже не дернулся задать какой-нибудь вопрос, типа: «Вы к кому, гражданин?» — гостиничные швейцары, они физиономисты и психологи, ментов и бандитов распознают сразу, словно флюиды какие-то особенные ловят.

Пока лифт плавно вез Кудасова на второй этаж, Никиту бросило в жар — на улице-то было уже прохладно и слякотно, а в отеле топили неплохо. Многомудрая дежурная по этажу, мазнув взглядом по Никите Никитичу, демонстративно отвернулась — зачем разглядывать серьезного человека, нетактично это…

Кудасов остановился перед дверью в двести семьдесят второй номер, перевел дыхание, запоздало вспомнил, что хотел было за цветами заскочить на Финляндский вокзал, но пока ехал в троллейбусе — про букет забыл… Грипп это все, голова с него совсем какая-то дырявая стала, и сердце колотится, как после бега…

Даша открыла сразу после его стука — будто ждала за дверью. Никита Никитич протиснулся в номер, обнял ее молча — она тоже, не сказав ни слова, закинула руки ему на шею, зажмурилась, отыскала своим ртом его сухие, запекшиеся губы… Поцелуй был долгим и крепким — они, казалось, боялись оторваться друг от друга… Кудасов почувствовал привкус алкоголя — судя по всему, Даша успела принять изрядно. Еще во время их последней встречи (это было в марте, в Москве) он заметил, что она налегала на коньячок несколько больше, чем нужно было бы — но говорить ей ничего не стал. Даша, в конце концов, взрослый человек, свободный, Никите не подчиненный, чтобы слушать его морали о вреде пьянства…

Она наконец вырвалась из его рук, тяжело дыша, отступила на шаг, прищурилась:

— Дай хоть посмотрю на тебя, товарищ сыщик.

Кудасов улыбнулся, снял с себя куртку, скинул с плеч кобуру со «стечкиным», шагнул в комнату:

— Какими судьбами, Даша? Почему не предупредила — я бы встретил…

Даша махнула рукой:

— Ты человек занятой, чего тебя дергать… Много бандитов наловил?

Никита пожал плечами:

— Хватает…

Он не отрывал от нее глаз. На Даше был только тоненький халатик, под которым, как он успел почувствовать, другие детали туалета отсутствовали. Она опустила глаза, нервно взяла со столика пачку «Мальборо», закурила, щелкнув дорогой тяжелой зажигалкой, однако после первой же затяжки вдруг сломала сигарету в пепельнице и решительно шагнула к Никите… Свитер и рубашку она с него просто сорвала, застонала глухо, прижалась губами к груди:

— Какой ты горячий… Никита…

Она и сама вся горела под своим халатиком-пеньюаром, но Кудасов почувствовал, как по ее спине волнами проходит дрожь… Они молча упали на постель и забылись друг в друге…

Когда к ним вновь вернулась способность думать и говорить, Даша, даже не подумав прикрыться, вывернулась из-под его руки, встала, шагнула к столу. В полумраке комнаты ее тело казалось мраморно-белым, окруженным каким-то ореолом… Или это просто круги плыли в глазах Кудасова, который не мог даже оторвать голову от подушки? Звякнуло стекло, Даша, не оборачиваясь, спросила:

— Коньяку выпьешь?

Никита вздохнул:

— Спасибо… Если выпью — боюсь, засну же…

Даша резко обернулась со стаканом в руке:

— Ну, так поспал бы немного… У тебя совсем замученный вид. Я бы твой сон постерегла…

Кудасов молча закусил губу, почувствовав, как вдруг ворохнулось в груди сердце… Что он мог ей ответить?

Она медленно выпила коньяк, взяла было пачку сигарет, но тут же бросила ее, села к нему на кровать, наклонилась, начала кончиками пальцев поглаживать его лицо, словно стараясь согнать, стереть с него морщины:

— Заездил ты себя совсем, Никита… Ты же молодой еще…

Он закрыл глаза, чувствуя ее пальцы подрагивавшими веками.

— Дашка… Как ты вовремя приехала, ты просто не представляешь, как ты вовремя…

Даша положила голову ему на грудь, и Никита зарылся носом в пушистые, пахнущие какими-то цветами волосы. Снова сдавило сердце, потому что он подумал о безжалостно летящих минутах… И еще он понял, что совсем не хочет идти домой, не хочет отрываться от Дашиных волос… Эта женщина была ему больше, чем просто любовницей, она была ему родной — потому что только родной человек может без слов унять боль в душе — одними лишь прикосновениями… Они никогда не говорили о любви и не баловали друг друга нежными словами. Иногда ведь можно все сказать и без слов…

Кудасов вдруг совершенно отчетливо понял, что за все шесть с половиной лет, прошедших с их первой ночи, он чувствовал себя счастливым только тогда, когда Даша была рядом… Пусть кто как хочет это называет — наваждением, любовью, страстью… Какая разница?

«А если все-таки развестись? Так, по крайней мере, было бы честнее… Татьяна… Все равно ведь, — мучаемся оба, делаем вид, что все нормально… Димка… Он вырастет — поймет… Должен понять… Почему я, как вор, должен встречаться со своей женщиной украдкой? Почему я должен делить ее с кем-то… Даша… А вдруг она не согласится? Она никогда даже не заводила разговор о том, чтобы… Но ведь это я ничего не предлагал…»

Никита Никитич впервые так безжалостно честно говорил сам с собой на «личную» тему. До этого вечера он старался «закрываться», уходил от вопросов, которые бередили ему душу.

Кудасов глубоко вздохнул, как перед нырком, кашлянул, спросил сдавленно:

— Даша?

— Что, товарищ? — еле слышно отозвалась она, не отрывая голову от его груди.

— Даша, я… Понимаешь… Ты… Я хотел тебе сказать… — Никита запнулся, потом с некоторым внутренним облегчением ухватился за нейтральный вопрос: — Ты надолго приехала?

Она вдруг как-то напряглась, потом неохотно подняла голову, села, откинула волосы с лица:

— Не знаю. Это не совсем от меня зависит…

Даша дотянулась до столика, вытащила сигарету из пачки, закурила.

— А от кого это зависит? Я могу как-то поспособствовать?

Она ответила не сразу — через две сигаретные затяжки:

— Ты… Не знаю. Можешь, наверное… Но вот захочешь ли…

Он рывком сел:

— Дашка! Да ты что? Я… Дашенька… Я для тебя… Расскажи, что за проблемы?

Она старательно затушила окурок в пепельнице, потом обернулась к нему, посмотрела в глаза:

— Я когда-нибудь тебя просила о чем-то?

— Нет, — покачал головой Кудасов, начиная ощущать какое-то странное напряжение, некое смутное, непонятно от чего возникшее беспокойство. — Да что случилось-то, Даша?

— Случилось?… — она передернула плечами, словно стряхивая озноб, еле слышно вздохнула. — Случилось… Ты же помнишь, из театра я ушла в девяносто первом… Тогда у нас кино еще снимали, предложений было море, только успевала отказываться… Выбирала те роли, которые действительно нравились, которые хотелось сыграть… Потом все очень быстро стало меняться. У новой власти денег на кино не оказалось, все посыпалось… Начатые проекты замораживались, новые не запускались… Снимающих режиссеров остались единицы, они выгребали бюджетные деньги из Госкино подчистую, но даже и им не хватало… За роли стали драться… Я сначала еще на что-то надеялась, думала, что так долго продолжаться не может, что там, наверху, опомнятся… Но кинематограф умирал. Я — актриса, товарищ. Я должна играть, сниматься… Этот процесс должен быть непрерывным, иначе теряются форма, квалификация… Понимаешь?

Никита молча кивнул. Она снова взяла сигарету, начала вертеть ее, не зажигая, между пальцев:

— Последние съемки у меня были зимой… какой-то дебильный боевик со стрельбой. Пять постельных сцен и два изнасилования… Фильм я, кстати, так и не увидела… Потом были только пробы и «смотрины». Даже самым маститым стало тяжело… А предприниматели и бизнесмены деньги вкладывать в кино не хотят — так, если только какой-нибудь «кошелек» блажь свою потешить хочет, если надо ему любовницу в «актрисы» вывести… Их понять можно — прокат в стране умер, «отбить» вложенное в фильм трудно. Трудно и долго… А выкидывать деньги на ветер — они еще не настолько «наелись» ими… Получить роль теперь — большая удача. Получить хорошую роль — счастье…

Она замолчала, потом решительно встала — Кудасов услышал, как забулькал коньяк, переливаясь из бутылки в стакан. Выпив, Даша заговорила громче, ее голос зазвучал резче, а исходившее от нее напряжение концентрировалось все больше и больше:

— Я уже на счастье не надеялась… Еще немного — и я, наверное, согласилась бы даже на порнуху… Если бы кто-нибудь предложил. И тут звонок. Отсюда, из Питера. От настоящего режиссера, от мастера… Вечером принесли сценарий. Мне казалось, что я просто сплю, потому что о такой работе можно было только мечтать. Я все бросила — хотя, что мне было бросать — и приехала сюда…

Даша умолкла, молчал и Никита, понимая, что главное еще не сказано… Он ждал и чувствовал, что это «главное» будет очень плохим, потому что не делятся люди радостными новостями таким голосом, каким говорила Даша.

Пауза затягивалась. Наконец, она вздохнула глубоко (совсем как Никита несколько минут назад) и выпалила:

— Проект можно было бы запустить очень быстро — в течение месяца. Но…

— Что «но»? — не выдержал Кудасов.

Даша усмехнулась:

— Но бизнесмен, который согласен полностью профинансировать работу — сидит в тюрьме. А без него деньги двинуться не могут. Без него этот проект не запустится…

Кудасова бросило в жар. Он сморщился, как от боли, и спросил ржавым голосом, заранее уже догадываясь об ответе, но все-таки еще надеялся на что-то:

— Кто? Кто этот бизнесмен? Как его зовут?

— Мухин… Всеволод Петрович Мухин…

Хоть и предполагал Никита, что она назовет именно это имя, а все равно, показалось, будто кто-то его в под дых ударил — дыхание перехватило, перед глазами круги разноцветные поплыли… Кудасов закусил губу и закрыл глаза. В случайное совпадение он, разумеется, не поверил.

«Грамотно… Грамотно они меня все-таки достали… Оперативно работают, сволочи… И ведь не подкопаешься — все чисто, все легально. Добрый бизнесмен Муха хотел делать хороший фильм, а его злые дяди в цугундер запихали… И любимая женщина не может получить роль, которая, возможно, была бы лучшей в ее жизни. Грамотно… Поспособствуешь, чтобы меценат Муха на подписку вышел — ну, подбросишь „следаку“ кое-какие „новые факты“, скажем — и у Дашки сложится ее „счастье“… А нет — извиняйте, бананов нема… И все чисто — даже на взятку такой расклад не потянет. Ловко… Как же они вышли-то на нее?…

Безруков мог сдать — он уже год, как в частной охране… Эх, Даша, Даша: «Никому не скажу, никто не узнает». Ее-то, судя по всему, «разводили» втемную… Она, наверное, даже представления не имеет, кто такой на самом деле этот добрый бизнесмен Мухин. А об Антибиотике и слыхом не слыхивала… Ее, скорее всего, даже не просили ни о чем, просто обрисовали ситуацию… Может быть, этот самый ее «настоящий мастер-режиссер» и обрисовал.»

— Грамотно…

— Что? — Даша поднялась к нему. — Что грамотно?

— Ничего, — Никита попытался улыбнуться и не смог. Его снова зазнобило, хотя в номере было тепло, даже жарковато. А еще ему вдруг мучительно захотелось курить — этих позывов он не ощущал уже несколько лет.

— Даша… — его голос сорвался на хрип, и Кудасову пришлось откашляться. — Даша… Этот бизнесмен Мухин — он на самом деле бандит, известный всему городу бандит по кличке Муха… Тебе сказали, что я имею отношение к его посадке?

Она молчала, будто не слышала вопроса. Кудасов кивнул сам себе и заговорил дальше, не замечая, что повышает тон, постепенно заводясь:

— Да, я его посадил! За ним такое… Я его упаковал еще в сентябре… И пообещал ему, что сидеть он будет. Ты, как я понимаю, в сентябре еще слыхом не слыхивала ни про какой-то фильм, ни про какой-то сценарий…

— Сценарий не какой-то, — перебила его Даша. — Сценарий очень хороший. И написан он был еще около полугода назад…

— Неважно, — махнул рукой Никита, но она упрямо мотнула головой.

— Это для тебя неважно. А для меня важно…

— Даша, — Кудасов уже почти кричал, — пойми ты! Тебя сейчас просто используют! Используют бандиты, которые всю эту канитель с фильмом придумали специально, чтобы Муху из «хаты» вытащить! Они все очень четко психологически высчитали…

— Я читала об этом, — перебила его Даша. — Читала, что люди, долгое время занимающиеся работой, как у тебя, начинают всюду видеть заговоры, хитроумные интриги. Алекс… — она осеклась на имени, но тут же продолжила: — Наш режиссер — он что, по-твоему, тоже мафиози? Он всю жизнь только тем и занимался, что фильмы делал. Хорошие фильмы! Их вся страна смотрит. А на последние два деньги давал Всеволод Мухин, которого ты называешь бандитом! Так что ничего они специально с фильмом не придумывали, он кинематографистам давно помогает…

— Это ни о чем не говорит! Ты не понимаешь! Они и на детские дома жертвуют, и на церкви… Да только это ничего не меняет — деньги-то все равно грязные, не просто грязные, кровавые денежки… Не бывает у бандитов чистых денег!

— Не бывает? — она тоже повысила голос. — А деньги вообще не бывают чистыми! Ты думаешь, что в ментовке работаешь, от государства зарплату получаешь, взяток не берешь — значит твои деньги чистые? Крови на них нет? А то, что это государство, которому ты служишь, Белый Дом расстреляло, со своим же законно избранным парламентом — это как? Пол-Москвы кровью залили… То, что это государство все счета в Сбербанке заморозило, стариков-пенсионеров в нищих превратило — это, конечно, не бандитизм и не воровство?! Очнись, Никита! Посмотри на рожи тех, кто в нашем правительстве сидит, посмотри, как они жрут-пьют, во что одеты, на чем ездят и куда! Но на них ты не гавкнешь, не ведено!

Она стояла посреди номера абсолютно голой, чуть расставив длинные ноги, с пустым стаканом в руке. Самая прекрасная, самая желанная женщина на свете…

Кудасов с усилием сглотнул — у него начало саднить горло… Грипп, это все грипп этот не проходит…

— Я занимаюсь своим конкретным делом, — устало сказал Никита. — Я за всю Россию страдать не умею, хотя и вижу прекрасно все, о чем ты говоришь… Я работаю против конкретных преступников и делаю свое дело, как могу… И если я смог поймать вора и бандита — то он должен сидеть в тюрьме! Или что — по-твоему, если я все равно всех, кого надо бы, не пересажаю, значит и никого сажать не надо? Чего, мол, нашу мелочь питерскую душить, если в Москве на самом верху такое творится? Так, что ли?

— Не надо передергивать, — у Даши поникли плечи. — Я так не говорила. Просто… Знаешь, везде в мире капиталы сколачивались одинаково. Нельзя же теперь на каждого богатого смотреть, как на сволочь… Ты говоришь, они на церкви и детские дома дают — а по-твоему, лучше, если церкви останутся разрушенными, а в детских домах ребятишки будут по очереди зимние ботинки носить? Этот Мухин… Я его не знаю… Но что, от того, что он останется в тюрьме — кому-то лучше будет? Лучше, если хороший фильм не выйдет, актеры и вся съемочная группа будут как и раньше — лапы сосать? Лучше, если наши люди по-прежнему будут эти кретинские американские боевики смотреть да сериалы про мексиканских дебилов?

— Если Муха останется в тюрьме, — Никита сжал челюсти, катнул желваками к скулам, — если он на зону уйдет — будет не лучше. Будет справедливо. Честно будет, понимаешь?

Она ничего не ответила, опустилась обессилено в кресло у столика, длинные русые пряди закрыли ее глаза. И такая обреченная безнадежность была во всей ее фигуре, что Кудасову захотелось завыть в голос. Он растер рукой горло и сказал шепотом:

— Даша, Дашенька, ты даже не понимаешь, о чем просишь…

Она резко вскинула голову, огромные глазищи блеснули в полумраке:

— Я у тебя ничего не прошу! Не просила и не прошу. И просить не буду, не волнуйся! Ты поинтересовался моими проблемами — я тебе рассказала. Надеюсь, любопытство твое удовлетворено? Можно проходить мимо, товарищ. Каждый умирает в одиночку. Свои проблемы я буду решать сама! Мужики, которые берут на себя беды своих женщин — всегда в России были редкостью. У нас только бабы должны мужиков понимать и жалеть — сочувствовать им, советовать что-то, стрессы снимать… Бандиты и воры, говоришь? Да их хотя бы за то уважать можно, что они своих жен и любовниц из нищеты выдернули, что детей своих куском хлеба обеспечили…

— Отняв его у других детей, — закончил за нее Никита. Он вылез из постели и, покачиваясь от внезапно навалившейся слабости, шагнул к ней: — Даша, Дашенька моя… Проблемы ведь по-разному решить можно…

— О, да! — она с силой оттолкнула его руку. — Кстати, я не ваша, товарищ. Так что — не забивайте себе голову! Бесплатные добрые советы мне не нужны, я их сама кому угодно дать могу… Мою проблему можно решить изменением подхода к ней, ты хотел сказать? Правильно, товарищ! Можно переквалифицироваться из актрис в продавщицы… А можно банкирчика побогаче трахнуть, отсосать у него на каком-нибудь приеме, пока меня еще на них приглашают… Пожалуй, второй вариант поинтереснее будет, как считаете, товарищ?

— Даша… Дашенька… Ну, что ты говоришь, я же… — Кудасов попытался ее обнять, но она вывернулась, выскочив из кресла, и выставила вперед руки:

— Не трогай меня, Никита! Не прикасайся!

Он замер. В полутемном гостиничном номере стояли напротив друг друга красивая женщина и здоровый, сильный мужик, а между ними, невидимая глазу, все шире и шире расползалась бездонная пропасть, из которой несло холодом, отчаянием и болью…

Даша быстро подняла с пола свой халатик, надела его, плотно запахнув.

— Уходи, Никита…

— Даша!

— Ну, что Даша? — Кудасову показалось, что она то ли застонала, то ли всхлипнула. — Что Даша? Я уже тридцать один год — Даша… Бабий век короткий, Никита… А я еще и актриса, я работать хочу. Я не могу ждать, пока в стране все наладится и мне по старой памяти будут предлагать характерные роли молодящихся тещ и умудренных жизнью свекровей…

Она вздохнула, посмотрела Кудасову прямо в глаза:

— Я все понимаю, все… Ты не можешь иначе, и тебя не в чем винить… Я-то за свое, за шкурное радею, а ты — за глобальные нетленные ценности, за честность и справедливость… Ты настоящий мент, Никита. Возможно — если бы я наблюдала весь наш разговор со стороны, — то я бы даже восхитилась тобой, несгибаемый товарищ… Взял и ради долга и чести через собственную бабу перешагнул вместе с ее дурацкой мечтой и надеждой… Только, к сожалению, я сегодня не в роли зрительницы оказалась, а в роли той, через которую переступили. А женщина — запомни это, Никита, — когда через нее перешагивают, она в последнюю очередь способна оценить красоту мотивов, двигавших переступившим ее мужиком… Уходи. Я ненавижу себя за этот разговор. Я никогда не чувствовала себя такой дрянью. Я никогда не смогу простить тебе этого… Уходи. Иди к своей жене. Я ее никогда не видела, но мне почему-то кажется, что она-то никогда не предаст тебя…

Одевался он, как в бреду — натягивая брюки, даже запутался в них и чуть не упал. Даша молча ждала, отвернувшись от него и массируя виски пальцами. Кудасову было так плохо, что он прокусил нижнюю губу до крови, даже не почувствовав боли. Его грызла изнутри боль намного страшнее физической — такая, от которой хотелось закричать… Но он ушел из номера молча.

* * *

Утром Никита Никитич даже удивился тому, что умудрился пережить эту самую долгую в его жизни ночь. Он не смог забыться сном ни на минуту, а хуже всего было то, что рядом лежала Татьяна. Кудасов знал, что она тоже не спит — так они и пролежали всю ночь молча, боясь пошевелиться. Завтракали тоже в молчании — Никита с трудом запихнул в себя яичницу с бутербродом, залил чаем плохо прожеванные куски. Где-то он читал, что брак разваливается тогда, когда супругам нечего сказать друг другу за завтраком… Уходя на работу, он глянул на Татьяну и понял, что когда за ним закроется дверь — она заплачет.

В управлении он сумел кое-как сконцентрироваться. На утреннем «сходняке», который проводил с руководителями отделов полковник Ващанов, майор Кудасов сидел как обычно — собранным и спокойным. По крайней мере внешне он выглядел именно так. Когда совещание закончилось и все начали расходиться, Геннадий Петрович попросил начальника 15-го отдела задержаться. После нескольких малозначительных и рутинных вопросов (Никита, впрочем, ответил четко и подробно на каждый), полковник, словно вспомнив о чем-то, поинтересовался:

— Да, Никита, как там у тебя по Мухе с Ильдаром дела движутся? А то, понимаешь, замучили меня уже звонками со всех уровней — депутаты, пресса… То тюлень позвонит, то олень…

Геннадий Петрович был на удивление свеж и не благоухал вчерашним перегаром. И настроение у него было, судя по всему, хорошее. Кудасов же наоборот, выглядел так, будто пробухал где-то всю ночь — под покрасневшими глазами чернота и мешки, углубившиеся морщины на лице… Правда, «выхлоп» отсутствовал, что несколько удивляло.

— Ты чего, Кудасов, спишь на ходу, что ли? — чуть повысил голос Ващанов. — Я спрашиваю, как с Мухой и Ильдаром? На суде-то не обосремся, со следствием вместе?

— Думаю, что нет, Геннадий Петрович. Доказательная база достаточная, плюс мы еще кое-что подработаем. Я планирую несколько конкретных мероприятий… Будут сидеть, как суки…

— Да? — Кудасову показалось, что Ващанов посмотрел на него как-то странно, будто ожидал не такого бодрого ответа. — Ну, смотри, Никита… За эту парочку адвокаты глотки на суде рвать будут, а облажаться нам сейчас никак нельзя… Меня и по прошлым-то проколам до сих пор из Москвы долбают. Так что — сам понимаешь… Тут либо грудь в крестах, либо…

— Все будет в порядке, товарищ полковник, — спокойно ответил Кудасов. — Я держу это дело на контроле.

— Ну-ну, — улыбнулся Геннадий Петрович. — Дай-то Бог. Слушай, а чего ты бледный-то такой? Заболел, что ли? Болеть сейчас никак нельзя, сам знаешь, какая напряженка. Ты, Никита, чесночком, чесночком грипп долби. Ну, и рюмаху на ночь — для профилактики…

Кудасов криво улыбнулся:

— Все нормально, Геннадий Петрович, уже оклемываюсь… Грипп в этом году какой-то совсем противный.

— Это да, — охотно поддержал тему Ващанов. — Грипп препаскуднейший, я сам еле на ногах держусь. Ладно, ступай Никита, работай…

О направленных в прокуратуру на Кудасова и Егунина материалах по поводу нарушения сроков рассмотрения заявления Гришковца полковник не сказал ни слова. «Почему он поинтересовался, как обстоят дела с Мухой и Ильдаром именно сегодня? — думал Кудасов, шагая по коридору к себе в отдел: — Совпадение?»

Но, с другой стороны, задавать такие вопросы полковник не только имел полное право — он обязан был их задавать. И все же… Почему именно сегодня?

Никита Никитич открыл дверь в свой кабинет (он напомнил с утра растревоженный улей), прошел к столу в правом углу от окна, сел, подперев чугунную голову рукой. Нужно было работать, а перед глазами все время стояло Дашино лицо…

— Мужики, — сказал Максим Егунин, вешая трубку телефона, по которому он несколько минут что-то увлеченно обсуждал с неким абонентом, — поржать хотите? Никита Никитич, — хохму для поднятия тонуса?

Поржать в 15-ом отделе никогда не отказывались, поэтому все присутствовавшие ожидающе посмотрели на Егунина. Максим кивнул на телефон и рассмеялся:

— С корешком из «спецуры» сейчас покалякали — у них ночью в гостинице «Ленинград» ЧП случилось. У них там актриса одна остановилась. Дарья… как же ее… Тьфу ты, только что же он фамилию называл — из головы выскочила, склероз утренний — ну, она еще в «Белой стае» играла…

— Знаем, знаем, — заинтересованно загомонили опера. — И что?

Егунин вновь фыркнул:

— Короче, иллюстрация к книжке про жизнь богемы. Эта Даша ночью, в сосиску пьяная, в одном халатике ночном, поперлась в бар. Ее там сначала не узнали, не хотели пускать, так она быстренько «построила» всех, матюгами обложила — короче прорвалась с боем, села, жахнула стаканчик и совсем поплыла. А там барыги какие-то сидели, они видят — дело такое, девушка, мягко говоря, уже совсем никакая, да еще, считай, голая — решили они ее снять и оприходовать, употребить, так сказать, по назначению… Подсели к ней, то да се, шампусика в нее еще влили — и убалтывают потихонечку… Она сначала вроде как и не возражала — хохотала, ручки целовать давала, а потом один из тех барыг — самый торопливый, видать — начал ее за сисечки прихватывать, тем более, что она их сама же на стол и вывалила. А «дойки» у нее, надо сказать, просто «мама, не горюй!» Стоят торчком, даже когда она лежит.

— Можно подумать, что ты их сам видел, — хмыкнул внимательно слушавший Рустам Нурзалиев — полуазербайджанец-полурусский, родители которого давным-давно осели в Питере.

— Сам не видел, врать не буду, — развел руками Максим. — Но источник из «спецуры» описал ее хозяйство подробно — посмотреть я бы не отказался…

— Да хрен с тобой, чего бы ты не отказался, что там дальше-то было? — недовольным гулом поторопили Егунина опера.

Максим кивнул:

— Короче, когда этот «папик» за сиськи ее ухватился — она взяла со стола бутылку шампанского недопитого и как звезданет ему по тыковке… Но тыковка крепкая оказалась — бутылка вдребезги, а барыга озверел, засветил девушке с правой под глаз. Ах ты, говорит, блядь дешевая… А она со стула кувыркнулась, но тоже не вырубилась — актеры, люди тренированные — встает и заявляет, что она, мол, блядь не дешевая, а жутко дорогая… И начинает стаканами со стойки в этих барыг кидаться, с криками типа: «Суки-падлы-воры-кровососы, жулики поганые, спекулянты недорезанные!» Короче, ставит весь этот бар, натурально, на уши — кто-то еще (то ли бандюги, то ли коммерсанты прибандиченные) начинает за нее заступаться. Пошла свалка, как на Диком Западе в салуне… А эта Даша в самой гуще кувыркается, участников подзуживает… Короче, когда «спецура» туда прибежала, она уже в отключке была — кто-то ей под второй глаз фонарь поставил, а от халатика на ней только левый рукав остался. Корешок мой вбегает в бар, видит, что такое чудо в углу валяется — ясное дело, он ее не узнал сразу, — обалдел и спрашивает бармена, что это, мол, за блядь? А она, видно, на слово «блядь» как-то обостренно реагирует — потому что снова открывает глаза и говорит ему, что он сам блядь, а она — актриса. И вообще, что все сволочи и суки — менты, бандиты и барыги. А весь мир — говно…

— Меткое замечание, — сквозь общий смех вставил реплику Саша Соснов. — У меня один приятель любил в сложных ситуациях такой стишок декламировать: «Все бабы — бляди, весь мир — бардак, любимый дядя — и тот мудак!»

— Да подожди ты с дядей, — перебил его Вадик Резаков. — Дальше-то что было? Не тяни, Макс…

— А что дальше? — пожал плечами Егунин. — Кореш мой ее кое-как с пола поднял и в кабинет поволок — она вырубилась снова, и, кстати, ключ от номера найти никак не могли. Ну, он ее притащил, значит, в кабинет, сгрузил на диван, укрыл пледом и всю ночь оберегал чуткий девичий сон — пожалел ее, номер-то, конечно, можно было и открыть, да вдруг ей плохо бы стало, захлебнулась бы, или — если посреди ночи прочухалась, могла снова за приключениями куда-то порулить. Опять же — от барыг тех подальше… Мадемуазель спала, как сурок, утром глаза с трудом открыла, огляделась, и говорит: «Да… По-моему, девочка вчера не была паинькой. А вы, собственно, кто, гражданин?» «Гражданин» ей все тактично объяснил и не удержался — автограф попросил. Она это все восприняла как должное, кивнула и говорит: «Непременно, дружок, непременно… Только опохмели меня, ради Бога, и принеси из номера какую-нибудь одежонку — срам прикрыть. А потом я тебе автограф выпишу…»

Кабинет грохнул хохотом. Рустам Нурзалиев покачал головой укоризненно:

— А с виду — такая девушка-ромашка. Я ее в кино много раз видел… Богема — она вся такая. Бесятся с жиру, не знают, как себя еще развлечь…

— Да ну! — не согласился с ним Вадик Резаков. — А по-моему, классная девка, на все веревки отвязанная. С кем не бывает? Чую, близкая она нам по духу. Ей бы делом настоящим заняться… А, мужики? Вот бы ее к нам в отдел! Бандюков бы гоняли вместе. Мы ее быстренько обучили бы…

— Это она тебя быстренько бы всему научила, — сквозь смех пробормотал Егунин и повернулся к Кудасову: — Никита Никитич? Нам актрисы в отделе не нужны? Или у нас своих «артистов» хватает?

Кудасов издал горлом странный звук, и смешки в комнате постепенно затихли, потому что шеф 15-го отдела сидел совершенно бледный, с испариной на лбу.

— Что с вами, Никита Никитич? — подскочил к столу Кудасова Вадик Резаков. — Вам плохо?

— А? — Никита Никитич посмотрел на Резакова как-то странно и помотал головой. — Нет, все в порядке… Голова что-то разболелась. Это все грипп. Не проходит никак… От головы ни у кого таблетки нет?

Резаков очень удивился — на его памяти Кудасов в первый раз жаловался на недомогание да еще и таблетку просил… Нет, с шефом явно что-то странное творилось — таблетку попросил от головной боли, а сам начал левую сторону груди рукой растирать… Не зря, видно, говорили по телевизору, что в этом году грипп с очень плохими осложнениями…

Таблетку растворимого аспирина Кудасову опера сыскали мигом, поднесли стакан, сгрудились у стола обеспокоенно.

— Никита Никитич, — тревожно спросил Егунин. — Может быть, врача вызвать?

— Да ты что, Максим, — улыбнулся криво Кудасов. — Позориться еще будем. Все нормально… Да и полегчало мне уже. Так, давайте ребята, делом займитесь… Максим, ты, кстати, материалы по Боцману подготовил? Давай-ка их вместе посмотрим, есть там у меня кое-какие особые соображения…

Все облегченно перевели дух — раз Кудасов заговорил в своей обычной манере, значит ничего страшного. Подумаешь — голову у мужика прихватило…

— Никита Никитич, — Егунин потер нос. — По Боцману у меня почти все готово, нужно только пару штрихов добавить. Можно, я к вам через часик подойду?

— Можно, — кивнул Кудасов, открывая дверцу собственного сейфа.

Никита Никитич положил перед собой на стол досье Челищева и в который уже раз — начал перелистывать его. Только строчки почему-то извивались перед глазами, словно детеныши болотной гадюки…

«Да, — подумал Никита. — Круто они меня достали, до печенок… Судя по всему, на это и расчет был. Либо я ломаюсь на Дашкином „ходатайстве“, либо просто ломаюсь потом… Удар по нервам, по психике. Если б я, скажем, запил — им бы совсем хорошо было… Наверняка у них на этот случай для меня еще какой-нибудь сюрприз заготовлен… А вот хрен вам! Отсосете у пожилого зайца! Я вам, ребята, радости не доставлю. Я вам доставлю много горя и глубоких душевных разочарований. Вы у меня за сегодняшнюю ночь трижды слезами умоетесь… Думаете, достали меня?! Это я вас, сволочей, достану и наизнанку выверну!!»

На него накатывала волнами хорошая боевая злость, возвращавшая силы, которых, казалось, не осталось уже вовсе. Так бывает — это знают все, кто привык в жестоких драках держаться до конца. В драке ведь как — если сбили тебя с ног, есть два пути. Первый — лежать и, подвывая, жалеть себя, ждать пока ногами добьют, а второй — сжать зубы, встать и драться дальше, забыв про отчаяние и боль, вот тогда и откроется второе дыхание, тогда тебя самого испугаются… В драке самое главное — не число, и даже не умение (хотя оно, безусловно, важно), в драке самое главное — характер. Побеждает тот, у кого внутренний стержень крепче. Поэтому в поединке, скажем, между семнадцатилетним мастером спорта по боксу — тренированным и развитым физически пацанчиком — и сорокалетним вором, пропитым, прокуренным, подорвавшим на зонах здоровье, у боксера нет практически никаких шансов. Вор просто загрызет мальчишку, у которого характер еще только формируется. Конечно, это в том случае, если вор — настоящий, а не какая-нибудь мелкоуголовная шпана. Потому что настоящий вор — это всегда характер, всегда харизма. Другое дело, что харизмы воровские, они за очень редким исключением — черные… Обладал такой харизмой, безусловно, и Антибиотик…

Кудасов стиснул зубы, тряхнул головой, словно сбрасывая с себя оцепенение. Строчки в досье перестали прыгать перед глазами, мозг понемногу прочищался, входил в нормальный рабочий «режим». И почти сразу Кудасов, что называется, ухватил за хвост ту самую мысль, которая ускользнула от него накануне: «Так… Если им так нужен Муха — а нужен он им действительно позарез, судя по масштабам проделанной работы, — то… То без Мухи у Палыча что-то не срастается, что-то очень важное и серьезное… Челищев считал, что Мухина собирались „делегировать“ в нефтебизнес… Да это даже не так важно, куда его там хотели двинуть — важно другое… Важна реакция Антибиотика на то, что ситуация пока не меняется. Какая это будет реакция? Крайне негативная, естественно. Человек работал-работал, приложил столько сил и средств, а результата нет. Тут любой озвереет и занервничает… Озвереет и занервничает, очень хорошо… Почему мы никак до сих пор Палыча приконтрить не могли? Потому что он опережал нас в мобильности принятия решений, в маневре, в умении оперативно концентрировать на необходимом направлении потребные силы и средства… И еще потому, что он практически никогда ничего не делает сам — только чужими руками… А что мы имеем сейчас? А сейчас мы имеем озверевшего, выведенного из равновесия Палыча, у которого наблюдается явный дефицит людей, способных самостоятельно думать, принимать решения и претворять эти решения в жизнь. Так, так… Озверевший Палыч, замученный кадровым голодом… Тут есть шанс. Шанс на то, что он в таком раскладе может стать чуть менее осторожным, что будет вынужден что-то сделать своими руками… Тем более, если он предполагает, что я — деморализован и хотя бы на какое-то время из игры выключен… Значит, что необходимо мне? Мне необходимо не только из игры не выключаться, но и еще больше активизироваться. Какая тут может быть конкретика? Самая простая! Нужно усилить контроль за Палычем, нужны дополнительные мероприятия! Нужен более плотный „колпак“… И тогда будет шанс прихватить его на чем-то — то есть нанести удар тогда, когда он не ждет…»

Размышления Кудасова прервал звонок зеленого аппарата. Никита Никитич взял трубку, почему-то сразу подумав о Даше. Но звонила не она — звонил Обнорский. Журналист был чем-то очень возбужден и спрашивал, увидятся ли они нынешним вечером «где обычно».

«Ах, да, сегодня же четверг», — вспомнил Кудасов. По четвергам они с Андреем встречались в спортзале «Динамо» — разминали кости, обменивались новостями… Правда, сегодняшнее состояние Никиты явно не располагало к тренировкам. Но Кудасов решил встречу не отменять — там, на «Динамо», сауна отличная, в конце концов можно будет пропариться, выгнать из себя с потом простуду. Да и Андрей намекнул что у него припасено для Никиты кое-что любопытное. Интересно — что? Опять, наверное, Обнорский куда-то влез… Тем более необходимо встретиться, за парнем пригляд нужен, он в азарте чувство меры иногда теряет… Однажды уже Кудасов с Марковым Степой — светлая ему память! — еле успели оттащить журналиста от приготовленной для него могилы…

Договорившись о встрече на «Динамо» в восемь вечера, Никита Никитич аккуратно повесил трубку и вернулся к своим мыслям…

Минут через пятнадцать он подозвал к себе Вадика Резакова и, включив погромче приемник, стоявший рядом на тумбочке, о чем-то с ним зашептался. Остальные опера не обратили на их «секретничание» никакого внимания: так уж было заведено в отделе — каждый делал свою работу.

Резаков внимательно слушал шефа и кивал кучерявой головой. Наконец Никита Никитич закончил, подмигнул Вадиму и спросил уже нормальным голосом:

— Значит, ты все понял? Мероприятия начнем, думаю, через три дня — пока я с начальством утрясу, пока заявки на «технику» подпишут…

Вадим утвердительно кивнул и неожиданно спросил:

— Никита Никитич, а вы согласовывать с Ващановым будете?

Спросив, Резаков смутился, потому что явно перешагнул некий субординактивный порожек — Кудасов совсем не обязан был докладывать подчиненному, с кем и как собирается согласовывать обсужденные мероприятия. Однако Никита «осаживать» Вадима не стал — усмехнулся одними глазами, ответил вопросом на вопрос:

— А что? Есть какие-то принципиальные возражения?

Резаков покраснел, затряс головой:

— Нет. Извините, Никита Никитич… Просто суеверия.

— Суеверия? Какие суеверия?

— Да так… — Вадим смущенно пожал плечами, хмыкнул в усы. — Просто, у нас… Ребята считают, что у Геннадия Петровича рука несчастливая. Да это так — дурь… Знаете, как у крупье в казино, который шарик запускает. Бывает с фартовой рукой, а бывает — «непрушник».

— Ты что, в рулетку играть начал? — удивился Кудасов.

— Нет, — засмеялся Резаков. — Это я в газете прочитал.

— Понятно, — хмыкнул Никита Никитич. — «Непрушник», значит… Ладно, мистика — дело серьезное. Геннадий Петрович утром сказал, что через пару дней в Финляндию собирается — для обмена опытом с тамошними полицейскими. Лекции читать будет. Так что, думаю, его мы тревожить перед поездкой не будем, обкашляем все с Лейкиным. Он как, фартовый?

— Бенни Хилл? Вполне, — разулыбался Вадик. — Главное, что добрый…

Бенни Хиллом в РУОПе называли одного из трех заместителей начальника управления, а именно — Серафима Данииловича Лейкина. Полковник Лейкин действительно внешне очень напоминал известного английского комика и так же, как и его британский «близнец», был человеком веселым, общительным и по-своему незаурядным. Незаурядность Серафима Данииловича заключалась не только в том, что он — еврей — дослужился до полковничьих погон, и даже не в том, что на праздничных собраниях, посвященных Дню милиции, Лейкин любил исполнять под балалайку сатирические частушки собственного сочинения. Уникальность Серафима Данииловича выражалась в том, что в РУОПе, где он числился заместителем начальника управления, никто толком не знал, чем, собственно говоря, Лейкин конкретно занимался. Происходил Серафим Даниилович из «замполитов» и в душе остался пламенным комиссаром — только теперь уже не родимой коммунистической партии, а новой демократической власти. Всем сердцем приняв проходившие в стране преобразования, полковник Лейкин полностью отдался «делу реформирования» и периодически заводил на эти актуальные темы задушевные беседы с операми, доводя последних чуть ли не до истерик своей участливой теплотой и доброжелательностью.

Надо сказать, что сам Серафим Даниилович считал себя человеком счастливым, нашедшим свое призвание. Работа в милиции — каждому ясно — сообразительности требует, а сообразительность и пытливость ума проявились у Лейкина еще в глубоком детстве. Его, сироту, воспитала мать сестры — тетя Капа, души не чаявшая в своем Симочке. Симу часто во дворе обижали — то петушка на палочке хулиганы отнимут, то вообще просто так по шее дадут. Так Симочка в отместку им разные хитрости придумывал: например, кошелечек с какашками внутри хулиганам подбросит, те залезут в кошелек, а там ведь не деньги — вот пальчики-то и в дерьме… Мелочь, а приятно! Или, скажем, положит мячик на дорожке резиновый, да не простой, а с камушком внутри. Разбежится хулиган, пнет мячик — и воет потом, сердечный, на одной ноге прыгает… Эти поучительные историй из детства Серафима Данииловича знало все управление, потому что он сам о них любил рассказывать родному личному составу.

К слову сказать, в каких-то вопросах полковник Лейкин действительно был человеком абсолютно незаменимым — когда требовалось, например, комиссию из Москвы принять по «высшему разряду», никто не мог организовать все так продуманно и грамотно, как Серафим Даниилович. Без него, вообще, не обходились ни один праздник, ни одна торжественная дата. А еще полковник Лейкин умел и любил говорить на тему беспощадной борьбы с озверевшей преступностью — правда, желательно, не в милицейской аудитории, а в какой-нибудь другой. С первым замом полковником Ващановым Серафим Даниилович успешно соперничал в борьбе за внимание со стороны городской прессы, особенно же любил давать интервью телевизионщикам. Газетное интервью — это все-таки скучно, там за строчками человек не виден, а на телевидении, там как раз чрезвычайно важны и мимика, и интонация, и многозначительные паузы…

Несмотря на то, что полковник Лейкин яро ратовал за «железный порядок в новой демократической России», называя «говном» метущуюся интеллигенцию с ее вечными «прибабахами», был он на самом деле человеком абсолютно покладистым и добродушным. И поскольку в оперативной работе Серафим Даниилович разбирался, мягко говоря, слабо — все в управлении ценили те не очень часто выпадавшие периоды, когда он становился исполняющим обязанности начальника: Лейкину ведь при желании любой начальник отдела мог «впарить» что угодно, подав под нужным «соусом», — полковник любил чувствовать свою значимость и легко подписывал такие бумаги, на «пробивание» которых и с Ващановым, и с начальником управления полковником Кузьменко ушло бы много времени и нервов. Бог берег Серафима Данииловича. Как он до сих пор не наподписывал документов, за которые бы с него спросили «по всей строгости» — не знал никто.

Именно через полковника Лейкина Кудасов и решил «пропихнуть» вопрос об «уплотнении» работы по Антибиотику. Начальник управления полковник Кузьменко лежал в госпитале уже неделю (осенью у него всегда обострялись старые, еще в Афганистане заработанные болячки), Ващанов отбывал в Финляндию… А третьего заместителя, майора Шахраметьева (самого способного и перспективного, кстати говоря) оставить исполняющим обязанности никак не могли ввиду явной, вызывающей даже, молодости. И вообще, ставить исполняющим обязанности майора при живом, так сказать, полковнике — это просто неприлично и «политически вредно».

Нет, Никита Никитич, делая ставку на краткий период начальствования Бенни Хилла, вовсе не был уверен в том, что Ващанов — предатель и что через него уходит информация. Но раз сомнения все-таки появились — лучше подстраховаться лишний раз. Береженого, как известно, Бог бережет. К тому же с Лейкиным решить все вопросы будет действительно проще, потому что Серафим Даниилович весьма смутно представлял себе, кто такой Антибиотик, чем он занимается и какое отношение имеет к Виктору Палычу Говорову.

Погружение в работу помогло Кудасову дотянуть до вечера — думать себе о Даше он запретил категорически, но… Никита все-таки был не роботом, а живым человеком, поэтому, конечно же, он о ней все равно думал. И не только думал — трижды даже за телефон хватался, намереваясь позвонить в двести семьдесят второй номер отеля «Санкт-Петербург», но каждый раз заставлял себя класть трубку обратно на рычаг.

Много нервных клеток у Кудасова отмерло навсегда в этот бесконечный рабочий день, но и он закончился…

Ровно в 20.00 Никита Никитич уже ждал Обнорского в спортзале «Динамо». Андрей запаздывал, Кудасов, сидя на скамеечке у стены, наблюдал за парами, отрабатывающими на татами приемы рукопашного боя. Незаметно для самого себя Никита задремал, привалившись к стене. Очнулся он от осторожного похлопывания по плечу — перед ним стоял Обнорский, улыбался во весь рот:

— Ну, вот — спят усталые игрушки! Совсем ты замотался, старина — где садишься, там и вырубаешься… Извини за опоздание, пробки на набережных. Давай разомнемся и поспаррингуем — весь сон как рукой снимет.

Никита покачал головой:

— Нет, старик, ты уж извини, я сегодня — пас… Грипп что-то никак не проходит… Ты поработай, если хочешь, я посижу, посмотрю. А потом в сауне вместе попаримся…

— Вот уж фигушки, — рассмеялся Андрей. — Ты же знаешь — я ленивый, как барсук. Для меня каждый законный повод увильнуть от физической нагрузки — счастье. Так что давай-ка вместе в сауну…

Никита усмехнулся — он вспомнил, как не так давно впервые привел этого «ленивого барсука» в динамовский спортзал — там как раз группа из ОМОНа тренировку проводила. Один из «омоновцев», узнав, видимо, журналиста, вызвал Серегина на спарринг-схватку. Звали этого парня Васей, и на своих плечах пятьдесят шестого размера он в служебное время носил сержантские погоны. Васины коллеги, предвкушая интересный спектакль, шутливо подбадривали стокилограммового сержанта — советовали ему сразу сдаться, а не то «корреспондент зашибет ненароком»… Андрей к этим шуточкам отнесся спокойно, быстро размялся и вышел на татами.

Спектакль и впрямь получился интересным — Вася валял худощавого по сравнению с ним журналиста, как хотел. Вот только почему-то Обнорский подозрительно легко вставал после каждого броска или удара… Кудасову, с беспокойством наблюдавшему за спаррингом, в конце концов стало казаться, что Андрей просто забавляется, валяет дурака… Видимо, это понял и Вася, потому что он как-то очень завелся, глаза его налились кровью, и схватка мало-помалу перестала походить на тренировочный спарринг…

А потом произошло что-то очень странное — когда сержант, взревев, поймал журналиста в «мертвый» захват левой рукой за шею и попытался добить Обнорского правой, Андрей остался на ногах, а вот Вася почему-то молча упал лицом вниз, словно абсолютно неодушевленный манекен. При этом никто из зрителей никакого удара, или тычка, или просто хоть как-то выраженного движения Обнорского — не заметил. Казалось, что сержант просто упал в обморок от перенапряжения. Журналист, кстати говоря, тоже не повел себя, как победитель — он удивленно посмотрел на зрителей и спросил, кивнув на неподвижное тело:

— Чего это он, а, мужики?

Мужики пожимали плечами, и только некоторые из них заметили веселых маленьких чертенят, прыгавших в глазах Обнорского… Кудасов, правда, был среди этих немногих.

Вася очухался минуты через три, а потом долго ходил за Андреем хвостиком и просил «показать ту мульку». Журналист улыбался, виновато пожимал плечами и объяснял, что не понимает, о чем идет речь… С тех пор поединки Обнорскому никто не предлагал — он сам, по какой-то неизвестной Никите схеме, разминался, потом спарринговал немного с Кудасовым. И ни разу шеф 15-го отдела не увидел в его движениях чего-то, что отличало бы Андрея от обычного дзюдоиста, работавшего когда-то на уровне мастера спорта. Увидеть не увидел, а почувствовать смог — по глазам, в которых время от времени прыгали все те же веселые маленькие чертенята. Так что Серегин явно скромничал, называя себя «ленивым барсуком».

В сауне, где кроме Кудасова и Обнорского никого не было, Андрей не стал тянуть кота за хвост и сразу перешел к тому «любопытному», что он приготовил для Никиты.

— Стало быть в то, что ваш Ващанов — валет крапленый, ты по-прежнему не веришь?

Кудасов, расположившийся на верхнем полке, внимательно посмотрел на журналиста:

— У тебя что, новая информация появилась?

Андрей скроил на лице смешную гримасу и покрутил растопыренными пальцами правой руки:

— Информации новой нет, но есть конкретное предложение, чтобы ты сам мог убедиться в том, кто из нас прав — я или ты…

— Какое предложение? — устало спросил Никита Никитич, вытирая пятерней мокрое от пота лицо.

Обнорский ухмыльнулся:

— Скажи, пожалуйста… Вот если в ваше Управление поступает информация о сходняке серьезных «авторитетов» — с участием Антибиотика… Кто-то будет заниматься этим вопросом?

Кудасов пожал плечами:

— Ну, по идее — мы должны проверить, мой отдел… Но, в принципе, могут и другим поручить.

— Ага, — кивнул журналист. — Но все равно — кто-то среагирует… Особенно, если в информации будет сказано, что на сходняк, предположительно, люди с оружием съедутся, да в придачу ко всему там еще может и барыга обнаружится — с мешком на голове и утюгом на жопе… А?

Никита Никитич нахмурился и наклонился к Андрею:

— Ты что, располагаешь такой информацией?

— Располагаю, — спокойно ответил Обнорский. Кудасов некоторое время молча смотрел на Серегина, потом вздохнул, снова вытер ладонью лицо:

— И?…

Андрей развел руками:

— И я предлагаю, как у вас это называется — следственный эксперимент. Завтра утром я сливаю свою информацию господину Ващанову — а ты убеждаешься, что в том месте, которое я назову, не будет ни сходняка, ни барыги… А? Это тебе о чем-то скажет?

— Возможно, и скажет, — после долгой паузы ответил наконец шеф 15-го отдела. — При одном условии — ежели и сходняк, и барыга должны были там быть на самом деле…

— Ты мне не веришь? — удивился Андрей. — А зря… Я ведь тебе не чачу гоню.

Кудасов покачал головой:

— Слушай… Если ты действительно что-то знаешь, скажи мне сейчас. Ты… Ты можешь помешать серьезной работе.

— Помешать? — округлил глаза журналист. — Это как же?

Никита досадливо прикусил губу и опустил голову. Ну, надо же! Очень вовремя, что называется, Андрей свой сюрприз приготовил… Он, конечно, не врет, что-то ему действительно стало известно. Возможно, какой-то сходняк где-то намечается… И что? Криминалу там, как обычно, будет, скорее всего — ноль, а Палыча спугнуть можно… Спугнуть или прихватить? Нет, скорее всего — только спугнуть, тем более что Андрей «уперся рогом» и действительно решил проверку Ващанову устроить. Вот ведь…

Кудасов вздохнул — не мог же он, в самом деле, объяснять Обнорскому, что через три дня должны были начаться плотные «мероприятия» по Антибиотику? Никита искоса посмотрел на Андрея и попытался «пробить» его на «слабо»:

— Знаешь, что… Избитые истины про то, что любой лишний человек в оперативном процессе опасен для дела, я тебе говорить не буду. Мне сдается, что ты просто блефуешь… Не будет никакого барыги с утюгом, и сходняка не будет…

— Правильно, — кивнул Обнорский. — Я тоже так думаю — не будет. А должны были бы быть…

Никита Никитич вдруг завелся от очередной усмешки журналиста — нервы-то у него все-таки не железными были, заведешься тут, если целый день все как сговорились, по психике бьют. Кудасов сжал зубы, стараясь успокоиться, но раздражение унять до конца не смог:

— Чему ты улыбаешься? Это что тебе — игрушки? А ты о человеке подумал — если это правда, что какого-то барыгу где-то держат? Может быть, ему срочная помощь нужна?! А ты тут в «проверочки» поиграть решил! Да если и на самом деле сходняк сорвется после твоего базара с Ващановым — это еще не будет означать, что он сорвался из-за Гены. Понял?! «После» и «потому что» — это разные вещи.

Кудасов и сам не заметил, как схватил Обнорского за правую руку и дернул на себя, сжимая пальцами его бицепс. Глаза Андрея вдруг оказались совсем рядом, и никаких веселых чертенят там уже не было — жестким стал взгляд журналиста, жестким и холодным.

— Руку отпусти, — очень тихо сказал Обнорский. — Я говорю — руку отпусти…

Его глаза нехорошо сузились. Никита досадливо вздохнул и разжал пальцы. Да, пожалуй, в довершение всего осталось еще только гладиаторские бои в сауне устроить — чтобы достойно закончить достойный день.

Кудасов молча соскочил с полка и вышел из парилки, хлопнув дверью. Теплый душ немного успокоил взбрыкнувшие нервы — Никита стоял под тугими струями минут пять, он закрыл глаза и попытался отрешиться от всего на свете…

— С такими, как ваш Геннадий Петрович, вы тысячу лет будете с организованной преступностью бороться…

Кудасов открыл глаза — перед его душевой кабиной стоял Андрей и хмуро растирал бицепс правой руки. Никита Никитич вздохнул:

— Ты… Ты уверен в этой своей информации?

— На сто процентов, — кивнул журналист. — А насчет барыги… Дело даже не в том, что он «черный»… «Черные» — тоже люди. Просто все эти бизнесмены — они сами для себя счастье находят. От того, что вы его из темницы вынете — ему легче не станет. Может, еще только хуже будет… И опасность смерти, я думаю, ему не грозит — если человека грохнуть хотят, так его валят сразу, а не держат связанным в холодильнике… В холодильник запихивают, когда воспитать хотят… Ты что, думаешь, если вы его освободите — он кого-нибудь сдаст? Чтобы его потом точно на ножи поставили? Или вы ему пожизненную охрану дадите? А может быть, у нас в стране действует программа защиты свидетелей? Что-то не слыхал… Ничего с этим «папиком» не случится — деньги с него снимут, которые он на обманах и спекуляциях заработал, и все…

Кудасов завернул краны в душевой кабине и начал вытираться:

— Оно, конечно… В девяносто девяти процентах случаев — все именно так. А вдруг именно на этот сотый номер выпадет? А, Андрей? Тогда как чувствовать себя будешь?

Обнорский отвел глаза:

— Все равно я не знаю, где сейчас этот барыга — там, где его днем держали, вечером уже пусто было.

— Ну-ну, — сказал Кудасов. — Ну-ну.

— А что «ну-ну»?! — взорвался, наконец, Андрей. — Я завтра, как добропорядочный гражданин, передам информацию в полном объеме полковнику Ващанову. А потом позвоню тебе. И не надо меня жалобить!

— Я не жалоблю, — устало сказал Кудасов. — А ты уверен, что человек, которого, как я понял, в холодильнике держали — что он барыга, а не простой честный гражданин?

— Уверен, — хмуро отозвался Обнорский. — У честных тружеников не бывает на толстых шеях толстых золотых цепей с бляхами, усыпанными драгоценными камушками. И перстней золотых у них на пальцах маловато…

— Ну-ну, — снова сказал Никита. — Смотри, не ошибись.

Распрощались они довольно сухо — и каждый таил в душе обиду на другого. Бывает такое в жизни и довольно часто — вроде бы оба умны и хотят примерно одного и того же, а вот договориться, как к цели подойти, не могут. Иногда друг может испортить больше нервов и отобрать больше сил, чем враг… И ведь не начнешь за это друга бить — он же руководствуется благими (с его точки зрения) намерениями… Как заставить друга вспомнить известную мудрость о том, куда может завести дорога, вымощенная этими самыми благими намерениями?

Кудасов ушел, согревая себя слабой надеждой, что информация Андрея может все-таки оказаться ложной — не нужен был сейчас Никите Никитичу лишний сыр-бор вокруг Палыча, не приготовился он еще… Между тем Обнорский, говоря шефу 15-го отдела о завтрашнем сходняке авторитетов и о неком пленном барыге — совсем не блефовал. Информацию эту он получил несколько часов назад от своего «источника» в гостинице «Пулковская». Источником Серегина был тамошний официант Миша, уже года полтора постукивавший журналисту о разных разностях, узнаваемых на работе. У Миши на рабочем месте имелась любовница — горничная Галочка, — и вот как раз нынче с утречка решил Миша свою пассию «оприходовать». Бог их знает, зачем любовникам понадобилось устраивать нежное рандеву в складском помещении. И ух совсем неясно — что толкнуло Мишу открыть большой холодильник — может, он бутылку «пепси» хотел туда поставить для охлаждения, чтобы с чувством выпить ее после утех…

Да только утех-то не получилось — в холодильнике стоял человек с закованными на перекладине руками — синий уже от холода, ибо из одежды на нем были лишь трусы, массивная золотая цепь с бляхой, да штук семь перстней на пальцах. Сказать человек ничего не мог, так как рот ему залепили скотчем, лишь мычал жалобно и очень быстро вращал большими масляно-черными глазами. Видимо, ему было очень холодно, потому что даже густая шерсть на груди и руках у страдальца покрылась голубоватым инеем. Миша от увиденного чуть в обморок не упал — захлопнул холодильник, отскочил к Галочке… Забыв про секс-намерения, они выскочили из склада, как ошпаренные, и рванули к Гале на этаж — кофейку попить. И чего, действительно, понадобилось в подвал переться? Можно ж было все культурно в номере провернуть… Правда, Галя со своей дежурной по этажу полаялась…

За кофе, обсуждая увиденное, верная подруга и рассказала Мише, что в гостинице на следующий день планируется какая-то важная стрелка[22] — под нее «люкс» зарезервировали — и что, якобы, гости приедут даже из Владивостока и Москвы… А еще — якобы там Антибиотик ожидается. Галя толком не знала, кто такой Антибиотик — просто подслушала случайно разговор двух бандитов, проверявших и осматривавших «люкс». Ну а то, что бедолагу в холодильнике специально перед «сходняком» мариновали — это уж Миша додумал сам… Официанту было очень страшно, но он все-таки позвонил Обнорскому и попросил о срочной встрече. Перед отъездом из гостиницы Миша, превозмогая ужас, снова осторожно пробрался на склад — но в холодильнике уже никого не оказалось…

Кудасов обо всех этих подробностях знать, конечно, не мог. Выйдя на улицу, он вдруг, неожиданно для самого себя, поймал такси и поехал в гостиницу «Ленинград». Никита решил плюнуть на все и попробовать еще раз поговорить с Дашей — попытаться объяснить ей что-то, рассказать о том, как ему без нее плохо и как он ее любит… Он ведь ни разу так и не сказал ей слова «люблю»…

В двести семьдесят втором номере Даши не было. Ее вообще не было в гостинице, она уехала еще в четыре часа дня — так сказала дежурная по этажу, которая причин врать не имела.

Кудасов на деревянных ногах вышел из отеля, дошел под противным моросящим дождем до метро и поехал домой. Ехал Никита Никитич с очень тяжелым сердцем — и предчувствия его не обманули. Этот черный день был просто бесконечным… Дома Татьяна, с красными от слез глазами, сначала молча покормила мужа, а потом тихо спросила:

— Это правда? Правда, что ты спишь с этой актрисой?

Никита Никитич поднял глаза от тарелки и долго смотрел на жену, не говоря ни слова. У Татьяны по щекам побежали слезы, она сунула руку в карман халата и достала оттуда аудиокассету:

— Вот… Сначала мне позвонили… А потом какой-то мальчишка в конверте кассету принес… Где ты эту дрянь пьяную Дашенькой называешь. Это правда?

Она не кричала и не билась в истерике. Таня, мать его сына, просто тихо плакала и ждала от него ответа, еще надеясь на что-то… Никита молчал. Конечно, он сразу понял, что их с Дашей в номере «писали» — а ведь надо было догадаться еще раньше. Кудасов мог легко наплести жене, что угодно — от попыток компрометации с помощью искусственно смодулированного голоса до внедрения в «разработку» его, Никиты, двойника. Но у него не было сил врать — тем более ей…

— Она не дрянь, — глухо и с безмерной усталостью в голосе сказал Кудасов. — Прости меня, Таня… Это все правда.

Татьяна тихонько охнула и зажмурилась, словно ее ударили по лицу. Но кричать она все равно не стала — отдышавшись, Таня открыла глаза и, тщетно пытаясь унять прыгавшие губы, тихо сказала:

— Я… Я… Давай подумаем, как нам развестись, Никита…

У него не хватило сил выдержать ее взгляд — Кудасов закрыл глаза и молча кивнул. Ему больше всего хотелось просто потерять сознание — прямо здесь, за столом, чтобы хоть не надолго отключиться от измотавшей уже сверх всякого предела душевной боли. Но сознание не терялось. Сидя неподвижно, с закрытыми глазами, Никита услышал, как Таня заплакала — негромко, но отчаянно, как маленькая потерявшаяся девочка…

* * *

Уже в 9.00 утра следующего дня журналист Андрей Обнорский начал дозваниваться до первого заместителя начальника РУОПа полковника милиции Геннадия Ващанова. До 9.30 трубку в Большом Доме никто не поднимал, в 9.35 с Обнорским переговорила секретарша Лерочка, сообщившая, что ее шеф убыл в прокуратуру и обещал вернуться часам к одиннадцати.

На самом деле преданная Лерочка лукавила — ни в какую прокуратуру Геннадий Петрович не поехал, он спал на диване в своем кабинете. Накануне вечером Ващанов, видимо, компенсируя относительную трезвость вечера предыдущего, сильно «усугубил» — так, что даже домой не поехал, заночевав прямо на работе. Лерочка пыталась его разбудить чашечкой кофе после звонка Обнорского, но полковник послал секретаршу вместе с ее кофе на те три буквы, которые, наверное, знает все взрослое население бывшего Советского Союза.

Дозвониться до Геннадия Петровича Обнорскому удалось лишь в 10.40. Сославшись на анонимный телефонный звонок в редакцию, Андрей подробно изложил полковнику полученную от официанта Миши информацию — о предстоящем вечером сходняке в «Пуле» и о заложнике-пленнике, судьбу которого, видимо, и должны были решить авторитеты на сходняке. Ващанов бурно поблагодарил журналиста за помощь, выразил надежду, что сотрудничество будет крепнуть, и пообещал по возвращении из Финляндии скинуть Обнорскому классный эксклюзивный материал о наемных убийцах, работавших в странах Скандинавии. Что касается переданной Андреем информации, то Геннадий Петрович заверил, что она будет тщательнейшим образом проверена, и не кем-нибудь, а хорошо известным журналисту майором Кудасовым, которому он, Ващанов, немедленно лично отдаст все необходимые распоряжения. Обнорский хмыкнул в трубку и заметил, что майора Кудасова он знает не очень хорошо, но не сомневается в том, что все сотрудники РУОПа — профессионалы высочайшего уровня…

После того, как собеседники разъединились, журналист позвонил Кудасову и повторил ему все то же самое, что передал Ващанову — а Никиту Никитича к концу разговора с Обнорским уже вызвали к первому заму. Ващанов действительно поручил Кудасову проверить поступившее от журналиста сообщение — само по себе это еще ни о чем не говорило, если сходняк намечался на вечер, то предупредить его участников об облаве можно было еще раз сто… Не мог же Никита поставить «ноги» за Геннадием Петровичем?

Забавная складывалась утром того дня ситуация — в успех операции по задержанию участников сходки в «Пулковской» не верили ни Обнорский, ни Ващанов, ни Кудасов… И никто из них не мог даже предположить, чем в конечном итоге обернется для Геннадия Петровича придуманный Обнорским «следственный эксперимент»… Дело в том, что они не знали одного очень существенного обстоятельства — в игре участвовал еще один очень серьезный человек — полковник ФСК Солодков.

Анатолий Васильевич Солодков возглавлял одну не очень афишируемую (а точнее — очень не афишируемую) службу в УФСК. Служба эта, кроме прочего-разного, занималась тем, что выявляла предателей в правоохранительных органах и структурах власти. Ващанов попал в поле зрения полковника Солодкова месяцев пять назад — толчком послужила информация, полученная службой от источника в ближайшем окружении первого заместителя начальника РУОПа. Тщательно проведенная проверка первичной информации показала, что у Ващанова время от времени происходят довольно странные и хорошо законспирированные контакты с уголовным авторитетом Говоровым, известным под кличкой Антибиотик. Офицерам, проводившим проверку, вероятность ошибки представлялась даже меньше общедопустимой.

Для дальнейшей разработки объекта, получившего кодовое обозначение «Родственник», в РУОПе был завербован в качестве источника информации один из заместителей начальника управления — человек принципиальный и проверенный, обладавший навыками грамотного сбора фактов, интересных для органов госбезопасности. Дальнейшая работа показала, что Геннадий Ващанов, как минимум, консультирует Антибиотика за материальное вознаграждение, а как максимум… В этот самый «максимум» очень не хотелось верить даже видевшему на своем веку очень много всякого полковнику Солодкову, потому что в «максимуме» Ващанов виделся давним агентом на личном содержании Говорова…

В качестве полученной информации Анатолий Васильевич не сомневался, но — те времена, когда судьбу Ващанова можно было бы решить просто и без особой бумажной волокиты, канули в Лету. Теперь необходимо было «обставляться» достаточной доказательной базой — а на одних только агентурных сообщениях дела, как известно, не «сошьешь». Вернее — сшить-то можно, да только рассыпется оно. Поэтому перед полковником Солодковым стояла проблема «прихвата» Ващанова на «конкретике».

С другой стороны, Анатолий Васильевич прекрасно отдавал себе отчет в том, какой ущерб был бы нанесен всему РУОПу в случае ареста первого заместителя начальника управления и доведения его дела до суда. В этой ситуации в той или иной мере в глазах общественности оказался бы скомпрометированным весь личный состав РУОПа — люди, они ведь как рассуждают: если одного «оборотня» поймали, значит и другие в этой «конторе» — с душком… Подрывать доверие к управлению по борьбе с организованной преступностью Солодкову не хотелось. С другой стороны — разработав Ващанова, «комитетчики» могли бы поторговаться в кое-каких вопросах с РУОПом. Две спецслужбы слишком часто пересекались в некоторых весьма деликатных сферах…

В общем, полковнику Солодкову было над чем поразмышлять. Накануне звонка Обнорского Ващанову «контакт» в РУОПе сообщил, что после банкета по случаю присвоения Геннадию Петровича звания полковника первый заместитель начальника управления в ходе «доверительной беседы» (и будучи сильно пьяным) предлагал «источнику» совместный отдых на Майами, при этом была продемонстрирована крупная сумма в валюте — видимо, для подтверждения платежеспособности…

Утром следующего дня капитан Михеев, отвечавший за контролирование телефонных переговоров и перемещений Родственника, доложил о звонке журналиста Обнорского, в котором тот информировал Ващанова о предстоящем вечернем «сходняке» в «Пулковской».

«Что же ты делаешь, парень, куда ж ты лезешь…» — досадливо подумал Солодков, читая расшифровку.

Однако этот звонок должен был подтолкнуть Родственника к конкретным действиям… И Ващанов их действительно совершил — наружное наблюдение показало, что в 12.15 Родственник вышел из Управления, сел на свой «Запорожец», доехал до улицы Пестеля и позвонил из телефона-автомата не установленному абоненту… Установить собеседника Ващанова Солодкову удалось в 16.20, когда на его стол легла стенограмма разговора Говорова (пользовавшегося радиотелефоном сети «Дельта-Телеком») и неизвестного, звонившего из телефона на улице Пестеля… Разговор был небезынтересным.

— Алло… Здравствуйте, это я…

— А-а… Как дела, дорогой?

— Мои — нормально. А вот у вас, похоже — проблемы…

— Какие же?

— Я слышал, у вас сегодня банкет намечается?

— Ну… И что?

— Да ничего, просто в то кафе, где столы заказаны, может санэпидемстанция приехать — с проверкой. С директорской проверкой.

— С какой? — С директорской, с директорской проверкой! Там, говорят, несвежее мясо в холодильнике каком-то было…

— Понял тебя, дорогой, понял. Спасибо. Счастливо тебе, дай Бог тебе здоровья…

— Всего доброго…

Сопоставив время разговора Антибиотика с абонентом на улице Пестеля и временем звонка Ващанова из того же самого телефона-автомата, полковник Солодков, естественно, сделал вывод, что собеседником Говорова был как раз Родственник.

Все срасталось…

Вечерний визит сотрудников 15-го отдела РУОПа в гостиницу «Пулковскую» ничего не дал — «сходняка» в отеле не было.

На следующий день полковник Солодков поручил капитану Михееву подготовить все необходимые материалы по Родственнику с целью последующей передачи их надзирающему прокурору. Однако — «подготовить», это еще не значит «передать»…

Первого ноября 1993 года полковник Ващанов беспрепятственно убыл в Финляндию для чтения лекций и проведения рабочих встреч с коллегами из полиции Суоми.

* * *

В день отъезда Геннадия Петровича в Хельсинки до Никиты Кудасова смог, наконец, дозвониться журналист Обнорский — два предыдущих дня шефа 15-го отдела было просто не отловить на рабочем месте — по крайней мере Андрею это сделать не удалось. Обнорский, конечно же, уже знал о том, что визит руоповцев в «Пулю» никаких особых результатов не принес — так, дернули оттуда на «профилактику» пятерых молодых «бычков» да парочку сутенеров, да и то чисто из принципа, мол, не возвращаться же совсем с пустыми руками, раз уж все равно приехали…

— Ну что, — в голосе Андрея отчетливо слышались саркастические интонации. — Кто был прав? Или ты по-прежнему считаешь, что я блефовал?

Никита Никитич вздохнул, стараясь скрыть раздражение:

— Андрей… Я не считаю, что ты блефовал. Только я уже тебе объяснял — причины, по которым м-м… мероприятие не состоялось — они могли быть разными. И вообще… Давай эти темы по телефону обсуждать не будем… Хорошо?

— Хорошо, — легко согласился Серегин. — Тогда давай встретимся. Вечерком?

Кудасов замялся — у него полным ходом шла подготовка мероприятий по Антибиотику и потому свободного времени не было совсем.

— Старик… Тут у нас, понимаешь… Комиссия к нам из Москвы приехала. Трясут — как грушу осенью. Ты извини, но я несколько дней — совсем выключенный… Давай в начале следующей недельки пересечемся, а?

— Комиссия? — хмыкнул недоверчиво Андрей. — Комиссия — это плохо… Тебя же, вроде, уже проверяли недавно?

— Да вот, — кашлянул Никита Никитич. — Видать, недопроверили, мало крови попили… Только я тебя очень прошу, Андрей, очень ты, пожалуйста, без меня ничего такого не предпринимай… Я тебе при встрече, возможно, тоже кое-что любопытное расскажу. Ладно?

— А что расскажешь? — сразу заинтересовался журналист.

— Ну, при встрече… Хорошо?

— Хорошо, хорошо… Куды ж крестьянину податься… Ты только, Никита, смотри не переборщи — водишь меня все время как дурака на веревочке и еще хочешь, чтобы я тебе верил.

— Андрей…

— Да ладно, Никита, пока. Позвони, как посвободнее станешь…

Второго ноября начались, наконец, запланированные «мероприятия» по Виктору Палычу — два первых дня Антибиотик, находившийся под плотным контролем Вадима Резакова, следовал своему обычному образу жизни.

Ранним утром старик в сопровождении телохранителей подъезжал к бассейну «Спартак», где часок плавал в гордом одиночестве, потом Палыч «нырял» в свой офис на Московском проспекте, затем (опять-таки с эскортом) подъезжал к ресторанчику «У Степаныча», где находился до семи часов вечера, после чего убывал в загородную резиденцию под Репине. Там Антибиотик отдыхал до 22.00-22.30 и отправлялся в гостиницу «Гранд-отель Европа». В «Европе» Палыч сидел где-то до часу ночи и уезжал спать. Ночевал старик в разных квартирах, предпочитая не проводить две ночи подряд в одном и том же месте. Антибиотик, вообще, уделял большое внимание своей личной безопасности — в процессе следования от одной «точки» к другой пересаживался из машины в машину, никогда не выходя на улицу без плотного прикрытия телохранителей.

Никаких интересных встреч и разговоров у Палыча за эти два дня не было. Радиоперехват также не дал ничего любопытного. Со стороны могло просто показаться — ездит себе богатый дедушка по городу, не сидится ему, старому, на одном месте… Правда, дедок-то еще довольно шустрый — потому как на ночевку прихватывал с собой то одну барышню, то другую… Но это — как известно, тоже не криминал, любви все возрасты покорны. (Однажды старый уголовный авторитет Поленников так ответил Кудасову, удивившемуся, что пятидесятивосьмилетний Слава женился на двадцатипятилетней девушке: «Член ровесников не ищет, гражданин начальник!»).

В общем, Виктор Палыч вел себя просто как богатый и скучающий бизнесмен, а не как городской пахан… Правда, на второй день произошел забавный случай — по дороге в Репино его машину (старик предпочитал «Волгу-31029», правда, не серийную и с бронированными стеклами) остановил инспектор ГАИ. Проверка много времени не заняла, минуты через три вся кавалькада снова тронулась в путь. Но отъехав на километр от поста ГАИ, машины снова остановились, Антибиотик вышел, вытащил из брюк ремень и отхлестал им своего водителя — по мнению «наружки» за то, что тот грубо разговаривал с милицейским сержантом…

Интересные новости (причем, весьма неожиданного характера) появились лишь на третий день работы. Вечером четвертого ноября контроль доложил, что за кортежем Говорова с утра по городу неотступно следовала некая «шестерка» белого цвета. Причем человек, находившийся в машине, постоянно менял собственную внешность и «имидж автомобиля» — то шляпу сменит на кепку, то яркий шарф вокруг шеи намотает, то приклеит на заднее стекло знак «чайника», то заменит его на букву «У», то подголовники на передних сиденьях вдруг установит, то багажник на крышу прикрутит. Самым любопытным было то, что человек в «шестерке» явно приближался к пенсионному возрасту… Старичок-пенсионер поездил за Виктором Палычем до его убытия в Репине, а потом исчез — растворился на улицах города. Впрочем, «наружка» и не пыталась его вести, потому как имела другое задание.

Но на следующий день старичок появился вновь и продолжил свои маскарадные фокусы, а проделывал он их, надо сказать, довольно ловко…

Вадим Резаков, получив утром 5 ноября текущую информацию от контролеров, немедленно вышел с докладом по складывающейся странной ситуации к начальнику 15-го отдела. Никита Никитич отдал распоряжение взять загадочного старичка частью имеющихся сил и средств под контроль…

Несмотря на то, что «пенсионер» в «Жигулях» профессионально проверялся, уйти от «наружки» он не мог — это только в фильмах легко и просто «срубаются хвосты», а в жизни… В жизни профессиональная «наружка» работает так называемым «квадратно-гнездовым» методом, поэтому клиенту (даже профессионалу) не то что уйти от наблюдения — даже просто обнаружить контроль, и то достаточно затруднительно.

Вечером 5 ноября место проживания старичка-фокусника было установлено — пенсионер обитал в добротном домике на территории дачного поселка Кавголово. Домик и двенадцать соток земли охранялись милой собачкой — кавказской сторожевой, свободно перемещавшейся в пределах участка. Старичка, оказавшегося, действительно, пенсионером, звали Василием Михайловичем Кораблевым, в поселке его знали как человека тихого и богобоязненного, малость тронувшегося на своих кроликах, которых он разводил в большом теплом сарае…

Однако последующие три дня наблюдения за «Дедом Мазаем» (так «окрестил» Резаков Кораблева) показали, что старичок-боровичок — совсем не такой тихий дедушка, каким хотел бы казаться.

День у Василия Михайловича начинался ранним утром с десятикилометровой пробежки с последующим окунанием в озеро — это в начале-то ноября! Потом пенсионер, как на работу, ехал в город и «приклеивался» к кортежам Антибиотика, а вечерами — вечерами Дед Мазай выполнял во дворе домика интересные упражнения, очень напоминавшие «ката» восточных единоборств… Заканчивались эти разминки еще более экзотично — старичок метал из разных положений в стену сарая ножи и звездочки-«сюрикены». Причем, по словам контролеров, Василий Михайлович, видимо, просто не умел промахиваться. Такой вот тихий одинокий дедушка…

Девятого ноября Резаков докладывал Никите Кудасову свои выводы:

— Этот Кораблев тщательно изучил ежедневное расписание и маршруты передвижений Антибиотика. Учитывая специфическое поведение Дедушки — предполагаю, что он готовит в отношении Говорова силовую акцию…

— Один? — задумчиво хмыкнул Кудасов.

— За время наблюдения он ни с кем в контакты не вступал, «маяков» никому не подавал, «закладок» не оставлял… Хотя, конечно, это еще ни о чем не говорит, — пожал плечами Вадим.

— Да, дела… — почесал затылок Никита Никитич. — А что из дополнительной информации удалось собрать?

Резаков развел руками:

— Если честно, то ничего интересного… Биография честного труженика — детский дом, армия, работал водилой на Севере, потом преподавал автодело в ПТУ в Мурманске. В Питер перебрался в 1980 году, крутил баранку на Калининской овощебазе… Потом авария какая-то — инвалидность второй группы. Инвалид… Этот инвалид, как лось, по лесу носится! Мне бы такую дыхалку… Холост, не судим, не привлекался, участковым характеризуется положительно. Обычный дедуня. Вот только — где он приобрел такие специфические навыки?

— А где он служил срочную? — спросил Кудасов.

— Под Костромой, в пехоте… Обычным водилой…

— Да, дела, — снова повторил Никита Никитич и, нахмурившись, добавил: — Значит так, Вадим, за этим Мазаем необходимо усилить контроль. И… вот еще что — держи каждый день наготове группу задержания. Возьми толковых ребят.

— Можно Витю Савельева и Саню Калмановича? — предложил Резаков.

Никита Никитич поморщился:

— Нежелательно бы их сейчас дергать, они группу Тиграна раскручивают. Ладно, я с ними переговорю… Похоже, у нас с этим Кораблевым может что-то интересное выкрутиться…

Еще через два дня работы наблюдение доложило что кроликовод Кораблев вышел из дома с чертежным тубусом, доехал на электричке до Финляндского вокзала, оттуда автобусом переместился в район улицы Блюхера, где располагались кооперативные гаражи. Из гаражного кооператива Мазай выехал на черной «Волге — двадцать четверке»…

Резаков обо всех маневрах «старичка-пенсионера» немедленно доложил Кудасову, который тут же распорядился:

— Вадик, подтягивай группу задержания поближе к объекту, держи ее где-нибудь рядом! Похоже, что-то начинается!

Между тем контролер сообщил, что Кораблев остановил машину в трех домах от ресторанчика «У Степаныча», надел в автомобиле длинный плащ и шляпу и вышел на улицу, держа в руках все тот же большой черный тубус. Потом Мазай неспешным прогулочным шагом проследовал к дому напротив ресторанчика… Еще через пятнадцать минут наблюдение зафиксировало, что старик расположился на чердаке дома, из окна которого хорошо просматривался подъезд к кабачку. Из тубуса «пенсионер» деловито извлек карабин СКС с оптическим прицелом.

Получив последнее сообщение, Никита Никитич, сидевший вместе с Резаковым в неприметных «Жигулях» недалеко от ресторанчика, даже присвистнул:

— Смотри ты… Ну, и дед! Точно ведь собрался Палыча грохнуть! Вадим, что у нас со временем, когда Говоров подъезжает?

— С Московского он уже выехал, через полчаса будет здесь…

Резаков кинул быстрый взгляд на Кудасова и, понизив голос, вдруг спросил:

— Никита Никитич, а может… Может, нам старикашку на «мокром» взять… После выстрела?

Кудасов сердито засопел и несколько секунд ничего не отвечал, потом решительно махнул ручкой:

— Будем задерживать! Речь об убийстве идет, и не важно — кто «объект».

— Но, Никита Никитич, может, все-таки?…

Кудасов катнул желваками, тяжело посмотрел на Вадима:

— Ты что, не понял? Задерживаем этого Мазая! Давай команду!

Вадим вздохнул и нажал на кнопку портативной рации…

Через несколько минут начальник 15-го отдела нарушил неприятную тишину в машине:

— Вадик, ты пойми… Мы ж не можем так же, как они… Мы же менты… Мы их по-ментовски переигрывать должны. Если по другому начнем — сами не заметим, как ссучимся…

Резаков пожал плечами:

— Да, я понимаю, просто… Как вам сказать?…

— Не надо ничего говорить, — Кудасов положил оперу руку на плечо. — Я тоже все понимаю…

Группа задержания работу свою выполнила достаточно грамотно, правда, без «нюансов» все же не обошлось. Тихий дедушка Василий Михайлович Кораблев умудрился скинуть свой карабин в чердачное окно и вырубить ударом в горло Сашу Калмановича, но уйти все же не сумел — его просто задавили массой, припечатали к грязному чердачному полу и надели на выкрученные за спину руки «браслеты».

Никита Никитич, по-прежнему сидевший вместе с Резаковым в «Жигулях», даже застонал от досады, когда карабин вместе с осколками стекла брякнулся на тротуар. Среднеохтинский проспект в Питере — не из самых широких, швейцар ресторана «У Степаныча» услышал шум, выглянул, увидел лежавшее на асфальте оружие, оторопело поднял глаза и, естественно, заметил разбитое чердачное окно… В следующее мгновение привратник юркнул обратно в кабачок, задвинул на двери засов и вывесил табличку «Закрыто по техническим причинам».

— Все, — вздохнул Резаков. — Побежал Палычу звонить.

— Ладно, — растер пятерней морщины на лбу Кудасов. — Пойдем, с нашим любителем кроликов познакомимся…

Вылезая из машины, Вадик что-то недовольно пробубнил.

— Что? — не понял Никита Никитич.

— Я говорю, одна радость — обломали Палычу обед, — криво улыбнулся Резаков. — Но при этом, похоже, мы сами без обеда остались… Антибиотику-то что, он не здесь, так в другом месте похавает, а мы? Где, спрашивается, социальная справедливость? По понятиям, так Палыч нам теперь по жизни должен горячие блюда в любые точки города доставлять…

Резаков, вообще, любил поговорить на тему еды — аппетитом он обладал каким-то фантастическим, причем никто не понимал, куда рассасывалась сожранная Вадиком еда, ибо телосложение опера было худощавым, живота даже не намечалось. Максим Егунин, постоянно подтрунивавший над Резаковым, советовал ему обратиться к врачу и провериться — дескать, у него в животе сидит страшный глист-солитер, который всю пищу и съедает, а потом начинает самого Вадика изнутри жрать…

Никита, знавший, естественно, о слабости своего подчиненного, рассмеялся и обернулся к сидевшему за баранкой «Жигулей» Семенову:

— Леша, давай-ка, пока мы тут осмотр закончим, сгоняй в гастроном. Купи там колбаски, хлеба, кефирчику.

— Сыру обязательно — подал голос мрачный Резаков. — Можно плавленого. Даже лучше плавленого — вместо масла пойдет под колбаску. А вообще-то, вся эта сухомятка нас до добра не доведет, господа. Нет, не доведет…

Они поднялись на чердак, откуда Кораблев хотел «снять» Виктора Палыча. Занятно, но никто из находившихся там людей не знал, что именно в этом месте еще полгода назад устроил свою засаду Олег Званцев… Да, видать, несчастливым был этот чердак для «охотников»…

Дед Мазай сидел на полу, прислонившись к стене и безучастно прикрыв глаза. Кудасов внимательно оглядывал его фигуру, одновременно слушая Витю Савельева, докладывавшего результаты осмотра: у старика были изъяты водительские права, инвалидная книжка и охотничий билет, в котором, кстати, официально был зарегистрирован карабин СКС и охотничий нож. Из карманов плаща Кораблева оперативники извлекли двадцать один патрон калибра 7,62 мм. Кудасов глянул на патроны — они были боевыми, а не охотничьими…

— Что же вы это, гражданин Кораблев? — спросил Никита Никитич с усмешкой. — На старости лет решили душегубством заняться?

— А? — старик открыл блеснувшие сумасшедшинкой глаза и вдруг заблажил: — Дык, голуби же… Сруть и сруть на голову, совсем житья нет… Я их, подлюг, где могу — стреляю. Вреда людям нет, а мне какое-никакое развлечение…

— Понятно, — протянул Кудасов. — На голубей, стало быть, охотимся… Боевыми патронами. Шутник вы, дедушка… А зачем сотрудникам милиции сопротивление оказывали?

Кораблев снова понес какую-то околесицу про срущих везде и всюду голубей, Витя Савельев не выдержал и фыркнул:

— Дурковать решил — под браконьера косит…

Никита Никитич вдруг снова остро взглянул на старика — показалось ему что-то знакомым в его лице, какая-то тревога ворохнулась в груди… Нет, показалось, наверное — на полутемном чердаке серые тени причудливо меняли выражения лиц…

— Ладно.

Кудасов провел ладонью по лицу, будто смахивал с нее невидимую паутину, и повернулся к Резакову:

— Поехали на базу, там с этим Дедушкой Мазаем и поговорим. Голуби, значит…

Никита хмыкнул и направился к выходу с чердака. Он не видел, каким странным и совсем не сумасшедшим взглядом проводил его закованный в наручники старик.

Перекуривая на улице в ожидании, пока Кораблева выведут из дома и усадят в служебную «семерку», Вадим Резаков с удивлением наблюдал за своим шефом — с Кудасовым творилось что-то непонятное: он все время морщился и потирал пальцами лоб. То ли у него голова снова разболелась, то ли он что-то напряженно вспоминал… Когда старика наконец вывели, Никита Никитич буквально впился глазами в его лицо, потом перевел отсутствующий взгляд на Вадима:

— Лешка приехал уже?

Резаков кивнул.

— Отлично, тогда трогаемся на базу. Там и перекусим. Мы в голове, остальные — за нами…

В машине Кудасов закрыл глаза и привалился правым виском к холодному стеклу окошка. Резаков и Семенов молчали. Никита стиснул зубы и в который уже раз мысленно представил себе лицо Кораблева — ему не давало покоя ощущение, что он где-то его уже видел… Где? Когда? Может быть, старик просто похож на кого-то? Кудасов вздохнул, и, не открывая глаз, постарался разбить лицо Мазая на фрагменты: лоб высокий, морщинистый, волосы прямые, короткие, седоватые. Раньше, видимо, были русыми… Брови густые, дугообразные. Нос хрящеватый, средний, прямой, щеки впалые. Уши средние, прижатые. Подбородок — округлый, без ямочки, выступающий. Губы — узкие, бледные. Глаза… Глаза серые, средние, веки чуть опущенные, набрякшие, на левом веке красноватая родинка.

Родинка… На левом веке красноватая родинка… Красноватая родинка на левом веке!!

— Стой! — хрипло сказал, выпрямляясь в кресле, Кудасов. — Леша, стой!

— Что случилось, Никита Никитич? — удивленно повернул голову Семенов. Кудасов схватил его за плечо:

— Тормози, говорю!

Увидев выражение лица Кудасова, Леша округлил глаза, открыл рот, а потом сразу же включил «аварийку» и прижался к поребрику — за ним остановились и остальные машины, следовавшие «цугом» — то есть друг за другом. Место для остановки было выбрано, безусловно, не самое удачное — они только-только проехали завод шампанских вин на вечно забитой машинами Свердловской набережной…

Кудасов выпрыгнул из машины и побежал назад — к той «семерке», в которой везли Кораблева. Добежав, Никита Никитич рванул заднюю дверцу и, встретившись с недоуменным взглядом Савельева (Кораблев был, как положено, зажат на заднем сиденье двумя операми), выдохнул:

— Витя, выйди!

Савельев еще не успел до конца выбраться из машины, когда Кудасов ухватил старика за шиворот плаща и потянул на себя, выдергивая его на улицу:

— Голуби, говоришь, с кроликами?!

От головной машины уже бежал доставший на всякий случай пистолет Вадик Резаков. Выражение его лица было точно таким же, как и у впавшего в некий ступор Савельева — оба опера абсолютно не понимали, что, собственно говоря, происходит… А происходило явно что-то очень необычное, потому что еще никто из офицеров не видел Кудасова в таком бешенстве — сузившиеся глаза, налитые кровью, дергающаяся щека, оскаленный рот.

— Голуби?

Начальник 15-го отдела швырнул Кораблева на землю, потом поймал левой рукой лацканы его плаща, уперся кулаком в горло:

— Смотри на меня, сука, в глаза смотри!!! Вспомнил?! Варшавский вокзал, апрель восемьдесят третьего! Вспомнил?!

Старик попытался отпрянуть от Кудасова, но майор держал его страшной железной хваткой.

Мазай вдруг дернулся и пронзительно, истерично заверещал:

— Я не понимаю, я вас первый раз вижу, какой вокзал, помогите!

— Первый раз видишь?!

Кудасов отпустил плащ Кораблева, и старик упал на спину — мягко, впрочем, упал, тренированно… Вадим Резаков, как в дурном сне, увидел вдруг, как Никита Никитич быстро выхватил из «наплечки» ствол, как скинул большим пальцем предохранитель:

— Беги, сволочь!!

Никто из оперов не успел даже ничего сказать — Кораблев мгновенно перекатился на колени и сунулся лицом в ботинки Кудасова, истошно завыв:

— Не убивайте, не убивайте, начальник!! Я все вспомнил, я все скажу, только не убивайте!

Старик униженно дергался лицом вниз, и вся его фигура свидетельствовала об огромном страхе. Только глаза остались спокойными и холодными — но глаз его никто не видел… Кораблев не боялся, он лишь изображал страх, ему необходимо было сбить эмоциональный взрыв Кудасова, вот он и «перебивал» его своим воем, своей «истерикой»…

Никита Никитич, тяжело дыша, опустил ствол, зажмурился и помотал головой, приходя в себя. Старик у его ног продолжал подвывать и дергаться. Кудасов щелкнул предохранителем и медленно убрал пистолет в кобуру, потом ссутулился и угрюмо сказал Савельеву:

— Витя… Давай его обратно в машину и — на базу. Там поговорим…

Савельев растерянно кивнул, а Никита развернулся и, слегка покачиваясь, пошел к своей машине. Резаков осторожно покрутил головой, потоптался и побежал за шефом, забыв убрать вынутый зачем-то пистолет…

Всю дорогу до Большого Дома Кудасов молчал, закрыв глаза, и ни Резаков, ни Семенов так и не решились его ни о чем спросить… А Никита вспоминал честного мента Алексея Валентиновича Кольцова, погибшего десять лет назад на Варшавском вокзале, когда они вдвоем пытались взять Беса…

Капитан Кольцов тогда упал под поезд, а мужчина с родинкой на левом веке сказал лейтенанту Кудасову, что некто, выглядевший как Бес, побежал в конец платформы… Да, это был Кораблев, Никита Никитич отчетливо вспомнил его лицо — оно ведь даже долго снилось ему потом почему-то, постепенно размываясь в памяти… Кудасов и тогда не поверил до конца в несчастный случай, а уж после того, как Кораблев был взят в засаде на Антибиотика с карабином в руках… Не бывает таких совпадений, просто не бывает!

Но если Мазай имел отношение к смерти Кольцова, то почему же он теперь охотился на Палыча? Ведь именно Антибиотик был больше всех заинтересован, чтобы тогда, в апреле восемьдесят третьего оборвались все ниточки, тянувшиеся от Беса к Бертолету, и от Бертолета — в мебельный магазин в Пушкине… Что же получается — этот Кораблев хозяина сменил? Или он тогда, в восемьдесят третьем, не на Антибиотика работал? Ничего, скоро все прояснится. Этот Кораблев расскажет все, деваться ему некуда…

К тому моменту, когда машины подъехали к Большому Дому, Кудасов уже полностью пришел в себя и спокойно просчитывал предстоящий разговор со стариком. Никита Никитич решил не тащить Кораблева в свою набитую операми комнату — там сокровенной беседы могло не получиться, — Мазая поставили лицом к стене в коридоре, а Вадим Резаков пошел выяснять обстановку со свободными помещениями. Свободен оказался только актовый зал — туда и привели Василия Михайловича, через несколько минут вошел Кудасов и сказал, обращаясь к Резакову и Савельеву:

— Так, ребята, снимите с него «браслеты» и дайте нам потолковать по душам. В интимной обстановке.

Опера нерешительно переглянулись, потом Резаков шагнул к своему шефу и тихонько зашептал:

— Никита Никитич, может, наручники-то… Дед совсем непростой — Калмановича на чердаке вырубил, тот даже чирикнуть не успел…

Кудасов кивнул и спокойно ответил, глядя на Кораблева:

— Я думаю, Василий Михайлович будет вести себя разумно.

Старик еле заметно улыбнулся и протянул закованные руки Вите Савельеву… Когда наручники были сняты, Кораблев начал спокойно массировать затекшие кисти рук — казалось, это был не тот человек, который меньше часа назад валялся у Кудасова в ногах и обещал, что все расскажет…

Когда Резаков и Савельев, обеспокоено оглядываясь, вышли, Никита Никитич подошел к старику вплотную и негромко сказал:

— Ну что, поговорим?

— Поговорим, — кивнул Кораблев. — Спрашивай… Только у меня один вопрос имеется. У нас сейчас беседа частная, или как?…

— У нас просто разговор, — ответил Кудасов. — И от того, как он сложится, будет зависеть очень многое, Василий Михайлович…

Старик пожал плечами:

— Ты меня не пугай только. Что у тебя на меня есть? Так, ерунда всякая… Ну, посидел на чердаке с карабином — так я же старый, мало ли что мне в голову взбрести могло… Может, я действительно голубей пострелять хотел? А Варшавский вокзал ты мне никогда не пришьешь и сам это прекрасно донимаешь…

Кудасов усмехнулся:

— Насчет голубей… Ты за Антибиотиком несколько дней следил, как за главным «голубятником»?

— Отфиксировали? — хмыкнул Кораблев. — Молодцы… Ну, и что это меняет? На суде…

— До суда еще дожить надо, — перебил его Никита Никитич. — Я тебе, Василий Михайлович, по-простому скажу — либо мы по душам разговариваем…

— Либо?… — поднял подбородок старик.

— Либо я сделаю все, чтобы тебя на подписку выпустили, — спокойно закончил Никита Никитич. — Смекаешь? И тогда никакого суда не будет, можешь мне поверить… Потому что Виктору Палычу, сам понимаешь, крайне интересно узнать — кто и за что его тебе заказал… Ты в курсе его методов «дознания»?

— Слышал кое-что, — вздохнул Кораблев.

— Вот и хорошо, что слышал… Думай, Василий Михайлович. Я сейчас — последняя твоя надежда…

Старик долго молчал, прикидывая что-то в уме и поглядывая время от времени на Кудасова, который с безразличным видом начал прохаживаться по актовому залу. Играл Никита очень хорошо — конечно же, его безразличие было деланным. Кудасову крайне необходимо было взять «заказчика» Антибиотика — и вовсе не потому, что Никита мечтал отправить этого неведомого человека в тюрьму. Дело было в другом — людей калибра Палыча просто так не «заказывают». Стало быть тот, кто нанимал Кораблева, имел серьезные причины… А какие это могли быть причины? Деньги, скорее всего, огромные деньги… Организованная преступность — это прежде всего бизнес, серьезный бизнес, делающийся криминальными методами… В бизнесе крайне редко убивают из-за эмоций — убийство там рассматривается всего лишь как один из способов ведения дел… Стало быть, если у «заказчика» и Антибиотика — серьезный конфликт, то этот «заказчик», будучи прижатым к стенке, может дать интересные показания на Палыча… Даст, куда денется. Только надо найти его и прижать к этой самой стенке… Найти и прижать… Кто же все-таки рискнул «заказать» Палыча?

— Что тебя интересует? — спросил глухо Кораблев.

Никита Никитич снова вплотную подошел к старику:

— Меня много чего интересует… Для начала — давай-ка Варшавский вокзал вспомним!

Василий Михайлович тяжело вздохнул, потер рукой щеку, ссутулился в кресле:

— Хочешь верь, хочешь нет — я тогда сам толком ничего не знал… Меня попросили помочь встретить человека, сказали, что могут быть проблемы с конкурентами… То, что тот мужик опером был, я только потом узнал.

— Кто? — Кудасов подошел к Кораблеву, заглянул в глаза. — Кто организовывал встречу, кто тебя туда послал?! Кто?

Старик снова вздохнул и пожал плечами:

— Встречу, как я понимаю, Антибиотик организовывал, правда, я тогда с ним даже не разговаривал — у него своя команда была… А меня попросил «подстраховать» на всякий случай один человек…

— Кто?!

— Он без надобности тебе, потому как давно в земле лежит… Зачем попусту покойника беспокоить, быльем все давно поросло. Я тогда с Варшавского вокзала сам еле ушел — ребятки Палыча, похоже, и меня «зачистить» хотели. Да только я в Москву ушел, там меня им уже не достать было…

Старик закашлялся, Никита долго смотрел на него, потом спросил тихо:

— Кто ты, Василий Михайлович?

Кораблев вопросу не удивился — будто ждал его: — Кто я? Ты не ломай голову над этим — все равно ничего не узнаешь… Я вот теперь иной раз, когда ночью заснуть не могу, лежу и думаю — как так интересно судьба моя вывернулась? И кто виноват в этом? Долгая у меня история… Да и не ко времени она тебе сейчас. Ты хотел узнать, кто Антибиотика «заказал»? Надеешься через мотив Палыча прижать? Старик усмехнулся, а Кудасов даже прищурился от неожиданности — неужели этот чертов Мазай еще и мысли читать умеет? Непростой дедушка, совсем непростой! Чувствуется, что за ним — такое… Разговорить бы его, как следует — он бы мог такого нарассказывать… Ладно, пускай он сначала хотя бы заказчика сдаст, а потом… Потом можно будет и к остальному вернуться.

— Кто заказчик? — спросил Никита Никитич хрипло и услышал в ответ то, чего совсем не ожидал.

— Заказчица…

— Что? — переспросил Кудасов, недоуменно сводя к переносице брови. — Женщина, что ли?

— Женщина, — кивнул Кораблев.

— Интересные дела, — покрутил головой Никита Никитич. — А что за женщина?

Старик повел плечом, качнул сухой головой:

— Назвалась Светланой Игоревной, это, конечно — туфта… Ей лет тридцать пять — тридцать восемь, брюнетка, одета бедновато… Стрижка короткая, глаза, по-моему, серые, но она в очках была, могу ошибиться… Картавит сильно.

Кудасов хмыкнул:

— Слушай, Василий Михайлович, это ты все, конечно, интересно рассказываешь, про сероглазых брюнеток… Но давай по делу поговорим. Как она на тебя вышла? Или ты что — фирму особых услуг открыл, может, к тебе прямо с улицы люди заходят? Здравствуйте, Василь Михалыч, это вы, говорят, на заказ людей грохаете? Самому-то не смешно?

Старик прикрыл глаза, потом снова поднял веки — взгляд его был серьезным и бесконечно усталым:

— Самому мне уже давно не смешно… Тебя, вроде, Никитой Никитичем называли?

Кудасов молча кивнул, и Василий Михайлович, кашлянув в кулак, продолжил:

— Так вот, Никита Никитич… С улицы ко мне, естественно, никто не заходит. Да ко мне в последние пять лет, вообще, никто не заходил — отошел я от дел, старым стал… Думал, доживу спокойно. Я бы и за эту работу не взялся, но…

— Что «но»?

— Но женщина эта пароль старый назвала… От того самого человека, про которого я уже говорил — который в восемьдесят восьмом в могилу лег… Имя я его все равно тебе не назову — прости, не могу. Скажу только, что он очень много для меня сделал — можно сказать, к жизни вытащил, когда я загибался совсем… Пароль тот только он и знал, а стало быть, женщина эта от него пришла. Я, конечно, грешную жизнь прожил, но долги всегда старался возвращать… Да и деньги она хорошие предложила.

— Сколько?

— Стольник «зеленью», — спокойно ответил старик, словно для него в этой сумме ничего необычного не было. — Полтинник до работы, полтинник — после… А я как раз поиздержался, дом подремонтировать нужно было. Да и «клиент» приятный — у меня к Виктору Палычу кое-какие вопросы свои имелись… Хотя бы по тому же Варшавскому вокзалу…

— Богатая тетенька! — присвистнул Кудасов. — Сто тысяч долларов — это деньги… Откуда такие у женщины, да к тому же — бедновато одетой, как ты говорил?

— А ты, Никита Никитич, сам у нее поинтересуйся… В моей работе как-то не принято было спрашивать людей, откуда у них в карманах деньги завелись. Нетактично это…

Кудасов посмотрел на Кораблева очень серьезно:

— Я бы и спросил… если б ты меня, Василий Михалыч, с ней познакомил… А? Плохо ведь это, когда женщина одна с такими деньгами по городу ходит. Неровен час — плохое что-нибудь случится, люди-то сейчас вовсе озверели… Она одна к тебе в Кавголово приезжала?

— Одна, — кивнул старик. — По крайней мере, я никаких провожатых не заметил, хоть и присматривался… А насчет того, чтобы познакомить — можно попробовать. Мы с ней встречаемся послезавтра в шестнадцать у магазина «Океан» на Сенной…

Кудасов замер. Старик сдавал заказчицу? Почему он так легко согласился назвать время и место встречи? Понимает, что ему некуда деваться, или затевает какую-то игру? С другой стороны — что ему какая-то баба с паролем от мертвеца? Ишь ты, киллер-романтик, и по совместительству — пенсионер…

— Вы… вы встречаетесь в случае удачной работы? — спросил Кораблева начальник 15-го отдела.

Старик покачал головой:

— Мы встречаемся при любом раскладе — и в случае удачи, и при неудаче тоже… Потому что, если работа не получилась — возможно, мне потребовались бы дополнительные накладные расходы… Ну, а в случае удачи — она приносит второй «полтинник».

— Понятно, — сказал Никита и прищурился. — А первую половину ты куда дел?

Василий Михайлович развел руками и огорченно цыкнул зубом:

— А с первой долей, вишь ты, какая незадача получилась — решил я сдуру по магазинам проехаться, для хозяйства кой-чего прикупить… Ну, и вытянули у меня пачечку. Такая вот беда…

Старик улыбался, показывая, что врет про деньги — конечно же, он их запрятал куда-то… Куда? Надо бы послать ребят ошмонать его домик. Да только вряд ли он в доме доллары заныкал… Скорее в какой-нибудь тайничок в лесу… Кораблев снова будто прочел мысли Кудасова:

— Ты ведь, Никита Никитич, своих хлопцев ко мне с обыском пошлешь… Покормили бы они мою собачку уж заодно. А ежели полы надумают вскрывать — хотелось бы, чтобы как-то поделикатнее. Ремонтировать ведь потом не они будут…

Кудасов с интересом посмотрел на старого киллера:

— А ты, Василий Михайлович, никак, домой рассчитываешь вернуться? С чего вдруг такие надежды?

Кораблев склонил голову набок:

— Жизнь, она по-всякому повернуться может… У тебя, Никита Никитич, конкретного только то и есть, что с карабином напротив ресторана меня прихватили… Остальное — все слова. Тебе заказчица нужна? Понимаю, правильно мыслишь… Баба эта ко мне у «Океана» подойдет только в том случае, если я «маяк» дам, что все чисто… Вот давай вместе и прикинем, какой мне интерес тебе помочь? Баба эта тебе рассказать много интересного сможет. А я… Я все, что знал — уже «слил»…

Кудасов, конечно, понимал, что Мазай слил ему не то что не все — и доли малой не рассказал, но… Но старик правильно срубил фишку[23], — конечно, заказчица была крайне необходима Никите Никитичу… Начальник 15-го отдела потер нос и сухо спросил:

— И чего же ты хочешь за правильный «маяк»? Ты только, Василий Михайлович, смотри на вещи здраво, не строй иллюзий…

Кораблев, кряхтя, вытянул ноги, зевнул, аккуратно прикрыв рот ладошкой:

— Давай вместе здраво и рассудим… Ты вот тут говорил что-то про мою последнюю надежду… Так ведь, ежели я в тюрьме останусь — все одно меня придавят. Ну, скажем, определишь ты меня не в «Кресты», а на Шпалерную[24] — ну, убережете вы меня там до суда… А потом-то? На зоне охрану ко мне приставишь? Нет… Ты бы, может, и приставил — да только возможностей у тебя таких нет, правильно? Вот… Стало быть, там меня люди Палыча и кончат в муках. Так какой мне резон лишний грех на совесть брать, заказчицу тебе сдавать, ежели конец один вырисовывается? Ради нескольких лишних месяцев в комитетской камере?…

Старик рассуждал логично, и Кудасов почувствовал растущее раздражение:

— Не тебе, Василий Михайлович, о грехах рассуждать… Ты уж прости, но на тебе их так много, что…

— А это — как посмотреть, — пожал плечами Кораблев. — Это как посмотреть… С одной стороны — конечно, грехи есть. А с другой… Кто такой «ликвидатор» — не более, чем придаток пистолета… Не один на спуск нажмет, так другой. Есть ли грех на стволе — что он людей убивает? Или грех на том, кто решение принял?

— Ишь ты, — усмехнулся Никита Никитич. — Целая философская база… Складно ты рассуждаешь, Василий Михайлович, об одном только забыл — человек, который за ствол держится, он не железка неодушевленная, ему свобода выбора дана.

Кораблев опустил взгляд, вздохнул глубоко и пробормотал:

— Свобода выбора… Она дается Господом. А отнимается людьми.

Жуткая, звериная тоска прозвучала в его голосе и Кудасов вдруг нутром уловил — идет эта тоска из очень далекого прошлого, от тех годов, когда его, Никиты, еще и на свете, наверное, не было…

— Однако ж вернемся к нашим баранам, — нарушил старик тягостное молчание. — Невозможного я просить не собираюсь, а о реальном — похлопочу, уж не обессудь… Давай так — я тебе бабу отдаю, а ты… Ты мне помоги на подписку выйти — мол, не вы меня нахватили, а я сам сдался. И тогда меня — с учетом инвалидности, — вполне можно и на подписку…

— И как же ты это себе представляешь? — качнул головой Кудасов. — После сегодняшней-то суеты на Среднеохтинском?

— Ой! — Кораблев махнул рукой и посмотрел на Никиту с укоризной. — Ну-и… Прям даже неловко как-то… Чисто технически-то — проблем никаких. Скажем, я еще раньше колонулся, а весь последующий карнавал ты специально завертел, чтобы меня прикрыть… Или что-нибудь в этом роде. Ты же опер, Никита Никитич, чего я тебя учить буду… Было бы, как говорится, желание…

Кудасов молча уперся в старика тяжелым взглядом и задумался.

Странный тип все-таки этот Кораблев… Какой он, к черту, шофер? Не может простой водила так мыслить и говорить, нет, у Мазая явно очень непростая биография была, и специальная подготовка за плечами имеется… Кто же он такой? Колоть его бесполезно — ничего он не скажет сверх того, что сам захочет… С другой стороны, понятно, почему старик так легко сдает заказчицу — рассчитывает на волю выскочить, а там «нырнет» — и ищи его. Растворится на просторах необъятной Родины… А если эта «заказчица» — всего лишь посредница, дуреха пустая, которую за копейки «тральщиком пустили»? Мы ее возьмем, а настоящий заказчик в тину уйдет? Может такое быть? Вполне…

— Слушай, Василий Михайлович, — Никита сел на стул напротив старика. — А если эта заказчица твоя — пустышка? Если за ней — другой человек, которого она и в глаза не видела? А? Дурындра эта на «стрелку» придет, а настоящий заказчик — хвостом по воде и к другому берегу?

Кораблев невесело улыбнулся:

— Риск, конечно, некоторый есть… Но так ведь совсем без риску и на горшок не сходишь — свалиться можно… Только я тебе так скажу, Никита Никитич — сдается мне, что никакая она не посредница. Я на свете долго живу, мало-мало, научился людей по глазам распознавать…

— Научился, говоришь?

Кудасов встал и заложил руки за спину. Не очень ему хотелось идти на сделку со стариком. Но — с другой стороны — как иначе на заказчицу эту выйти?

Получается, что все «мероприятия» по Антибиотику — коту под хвост? Палыч-то после сегодняшнего случая — зашхерится наглухо, трижды более осторожным станет…

— Ну, и какие тебе от меня гарантии нужны? — спросил, наконец, начальник 15-го отдела.

Кораблев покачал головой и усмехнулся:

— Какие тут могут быть гарантии? Твое слово, больше ничего не надо… Я же говорю — жизнь меня научила людей от тварей по глазам отличать. Ты, Никита Никитич — честный мент… В этом твоя сила, но и слабость тоже. Я ведь знаю, что ты сейчас думаешь — взял душегуба, а он уйти хочет… Варшавский вокзал забыть не можешь… Только тогда я ведь действительно не знал, что мужик этот офицером был. Да дело даже не в этом… Я ведь давно на покой ушел — хотя какой уж тут покой… Много ли пользы будет, если я в тюрьме загнусь? Справедливое возмездие? Это понятие относительное… Самый страшный суд — он в душе человеческой, когда каждую ночь сам себя казнишь и приговариваешь. Ты посмотри на мое предложение спокойно, без сердца… Я тебе — заказчицу, которая, возможно, на Палыча интересный расклад даст. Ты мне — возможность на воле сдохнуть… А?

Кудасов долго молчал, а потом мотнул головой:

— Я тебе сейчас ничего говорить не буду, Василий Михайлович… Подумать мне надо.

— Думай, — легко согласился старик. — А пока думаешь — отправь меня в камеру… Устал я что-то. Годы, знаешь ли — их не обманешь.

Когда Кораблева выводили из актового зала, Никита Никитич неотрывно смотрел ему в спину — что-то очень беспокоило начальника 15-го отдела, только он никак не мог понять, что именно… Старик, вроде, говорил все складно — да и какой ему резон хвостом крутить, если он действительно на волю выбраться хочет? Задал он задачку Никите, так сказать, поставил перед моральной дилеммой…

Кудасов с досадой подумал о том, что ему еще необходимо зайти на доклад к Лейкину — а идти к Бенни Хиллу совсем не хотелось…

Серафим Даниилович выслушал доклад Кудасова с нарастающим накалом восторга в глазах. Еще бы! Когда все вокруг только и кричат о неуловимых киллерах, о целых синдикатах заказных убийц — взять живьем настоящего профессионала! И — между прочим — взяли-то его под непосредственным руководством его, полковника Лейкина! На этом же такие дивиденды поиметь можно — дух захватывает.

Кудасов без труда «срубил» все мысли Серафима Данииловича и несколько пригасил радость полковника — сказал, что пока еще очень многое неясно, что фигура самого Кораблева представляется достаточно противоречивой и неоднозначной, что есть шанс осуществить операцию по задержанию заказчика, вернее заказчицы, а по всему по этому — рапортовать и трубить в победные фанфары рано, наоборот, надо сделать все возможное, чтобы информация по инциденту у ресторанчика «У Степаныча» была локализована… Серафим Даниилович суть кудасовских разъяснений улавливал плохо, а оттого нервничал и обижался, как ребенок, которого подразнили новой яркой игрушкой, а дать так и не дали, только пообещали — за отличную учебу и хорошее поведение… Тем не менее предварительные соображения Кудасова по задержанию заказчицы Лейкин одобрил, а также пообещал «предпринять свои меры по предотвращению утечки информации»… В последнее Кудасову, честно говоря, верилось с трудом, но он надеялся на то, что два дня — срок не такой уж и большой, может быть, Бенни Хилл все-таки сумеет выдержать и не «хлестанется», где не надо, «выдающимся успехом в деле борьбы с организованной преступностью».

Дальнейшие события показали, что Никита Никитич надеялся на это зря…

* * *

Препровожденный в камеру изолятора ГУВД на Захарьевской, Василий Михайлович Кораблев думал не о том, как выторговать себе свободу — все, что старик «задвинул» Кудасову, было чистой воды блефом… Нет, заказчица действительно была, и назвалась она Светланой Игоревной, и описал ее Кораблев правильно, и насчет гонорара не соврал, и насчет места и времени встречи… Блеф заключался в другом — Василий Михайлович не собирается «сдавать» пришедшую к нему со старым паролем женщину… Старик хотел ее спасти, а для этого надо было подать ей «маяк тревоги» у магазина «Океан» на Сенной площади… Кораблев знал, чем это обернется для него лично.

Впрочем, на себе Василий Михайлович поставил крест уже тогда, когда группа захвата выкручивала ему руки на чердаке дома напротив ресторанчика «У Степаныча». Именно тогда старик понял — все, он больше не жилец, спасти его может только чудо — а в чудеса Кораблев давно уже не верил, особенно в добрые чудеса. Да и не заслужил он, наверное, добрых чудес-то… И то сказать, дожить до его лет с такой биографией и с такой профессией — это тоже почти чудо…

Василий Михайлович Кораблев родителей своих помнил плохо. Отец его был офицером, вернее, как в те годы говорили — «красным командиром», часто переезжавшим из одного гарнизона в другой… Мама Васи закончила медицинский институт и, получив аттестацию военврача, всюду следовала за отцом. Кажется, они очень любили друг друга… Перед самой войной отца перевели на службу в Ленинградский военный округ, в Гатчину. Впрочем, обжиться там супруги так и не успели — дом, в котором они получили квартиру, накрыло во время первой же бомбежки… Отец и мать остались под обломками рухнувшего здания, а маленького Васю, уцелевшего чудом (он играл с мальчишками в соседнем дворе), подобрал огромный седой участковый инспектор — в память малышу навсегда врезалось, как милиционер дал ему кусочек сахару, извлеченный из нагрудного кармана… Участковый отвел Васю в детский дом, который вскоре эвакуировали за Урал. В детском доме жилось голодно, но жилось — а кому тогда было хорошо в огромной стране? Свою беду легче пережить, когда вокруг повсюду — тоже горе горькое…

Из детдома же Вася и ушел в армию, попал под Кострому, в пехоту. Служба Кораблеву нравилась и давалась легко — он давно уже решил, что будет пытаться поступать в военное училище, чтобы стать офицером, как и отец. И Вася стал офицером, только не совсем обычным…

В части, куда он попал, довольно быстро обратили внимание на шустрого и смышленого паренька, за первый год службы Вася окреп и раздался в плечах так, что даже гимнастерка стала мала. Детдомовским, вообще, как правило, — легко в армии…

На втором году службы отличника боевой и политической подготовки гвардии рядового Василия Кораблева пригласил к себе на беседу некий подполковник Жихарев — в части говорили, что он, якобы, приехал из Москвы с задачей «изучить состояние боеготовности полка». Рядовой Кораблев терялся в догадках — зачем он понадобился московскому проверяющему?

Беседа была долгой — несколько часов Жихарев неторопливо расспрашивал Васю про жизнь в детском доме, про армейские будни — а потом вдруг спросил в лоб: не хочет ли гвардии рядовой Кораблев продолжить службу в специальных подразделениях по обеспечению государственной безопасности? Взглянув на внезапно переменившееся лицо подполковника, Вася встал по стойке смирно и отрапортовал, что готов служить там, где сможет принести максимальную пользу Родине и партии.

— Вот и славно, — удовлетворенно кивнул Жихарев, подводя черту беседе…

Через полтора месяца курсант Кораблев уже осваивал премудрости своей новой профессии. Правда, кем ему на самом деле предстояло стать, Вася узнал далеко не сразу — а сначала он, не задавая лишних вопросов, добросовестно учился и тренировался. Помимо общеобразовательных предметов, Кораблев овладевал весьма специфическими навыками — он стрелял из всех типов оружия, метал ножи, готовил взрывчатку из подручных средств, залезал без снаряжения на многометровые бетонные стены, учился выживать в лесу и городских условиях без документов, денег, оружия — без всего… Особенно хвалили Васю преподаватели иностранных языков — они давались курсанту легко, впрочем, еще в детском доме старая «англичанка» Мария Федоровна разглядела в Кораблеве эти способности… Много чего нового и интересного узнал Вася за первые три года в закрытом учебном центре, но только на четвертом году стало ясно, чем конкретно ему предстоит заниматься после выпуска. Вася должен был обеспечивать поддержку «проведения специальных оперативно-тактических мероприятий по нейтрализации лиц, посягнувших на безопасность Советского государства» — а проще говоря, готовили Кораблева к той профессии, которую в очень узких кругах называли «чистильщик-ликвидатор»… Такие вот дела. И с этого поезда было очень тяжело спрыгнуть, не свернув себе шеи — даже не просто тяжело, а невозможно, если уж совсем откровенно… Впрочем, Вася таких мыслей и не имел — он считал, что Родина доверила ему решение очень ответственных задач, и старался вовсю оправдать это высокое доверие…

«Практику» он проходил на Ближнем Востоке — и прошел ее успешно, хотя не все «практиканты» вернулись в Союз живыми. Вася тоже уцелел непонятно как — с тех пор некоторые коллеги стали называть его Фартовым.

Во второй половине шестидесятых годов старшего лейтенанта Василия Кораблева направили работать в страны Восточной Европы — такое назначение считалось почти сказочным, Вася под видом обычного офицера разъезжал по разным гарнизонам групп советских войск, иногда оседал в образе мелкого клерка в посольствах… Через пять лет он уже считался специалистом высочайшего класса, у него даже имелось несколько правительственных наград за проведение специальных операций. Семьи, конечно, не было, но жизнь понемногу складывалась и устанавливалась — человек существо такое, что привыкает к любой работе, даже к самой специфической. И все бы было, наверное, совсем хорошо, но… Случилось непредвиденное.

Машина-робот Василий Кораблев неожиданно влюбился, влюбился, выполняя очередное специальное задание в Чехии. Слава Богу, он хотя бы не в чешку втюрился, а в советскую женщину, в русскую… Хуже было то, что Васина пассия была женой ответственного дипломатического работника, а полный крах наступил, когда выяснилось, что она отвечает Кораблеву взаимностью… Вернее — нет, крах наступил не сразу, сначала был месяц сумасшедшей любви… Любовь делает с людьми странные вещи, а если эта любовь развивается в Праге — городе волшебном, да если еще это любовь к чужой жене — тут уж у любого голова кругом пойдет, тут кто угодно таких дров наломает, что…

Похмелье было, конечно, горьким. Муж все узнал, грянул чудовищный скандал… Надо сказать, что Васины руководители, к их профессиональной чести, узнали все гораздо раньше — и Кораблева даже предупредили по-хорошему… Но он не внял, за что и поплатился — капитана Кораблева отозвали на Родину и без долгих проволочек сорвали с его плеч погоны — в общем, выкинули Васю на улицу без права на пенсию… Любимую свою он больше не увидел никогда — только узнал, что она, в конце концов, осталась жить со своим дипломатом. Тот ее вроде как простил, списав грех на «коварного соблазнителя». Родители у этого дипломата были очень «крутыми», вот в чем дело. И сидели они не где-нибудь, а в самом Кремле…

А Вася… Вася больше всего удивлялся потом тому, что остался жив — ни несчастного случая никакого с ним не приключилось, ни болезни скоротечной и неизлечимой. Много позже Кораблев думал — а не «подарили» ли его одному человеку на гражданке? И не знал Василий Михайлович, как ответить самому себе на этот вопрос…

Ему «слепили» трудовую биографию шофера-северянина и тактично порекомендовали убираться из Москвы. Про то, что Вася должен держать язык за зубами, никто специально говорить не стал — смешно говорить очевидные вещи…

Шел 1975 год — бывший капитан Кораблев, превратившийся в человека с чужой биографией, помыкался пару месяцев по Москве, перебиваясь случайными заработками и надеясь непонятно на что — ему все казалось, что Контора не должна совсем отвернуться от своего питомца. Но после того, как Василий Михайлович был дважды задержан бдительными участковыми, после получения еще одного предупреждения — он понял, что из столицы надо уходить. Прежняя жизнь кончилась, возврата в нее не было… А заканчивать свои дни в психушке Кораблеву не хотелось. Он перебрался в Архангельск, устроился на рыбоперерабатывающий комбинат, получил койко-место в общежитии. Из Архангельска Кораблев через год с небольшим переехал в Мурманск — один знакомый моряк похлопотал за него, помог устроиться преподавателем автодела в ПТУ. Жизнь потихоньку налаживалась… Хотя, какая, к чертям собачьим, это была жизнь! Одну только отдушину нашел для себя Василий Михайлович — в Мурманске он организовал маленькую полуподпольную секцию, в которой обучал детей моряков приемам борьбы самбо. Так и летело время. Денег Кораблеву хватало, семьей он не обзавелся, хотя женщины его вниманием не обижали — ну, какая может сложиться семья, если мужик про свое прошлое рассказать правду не может? Жить с человеком, все время играя навязанную роль? Штирлиц, может быть, и справился бы с этой задачей, на то он и Штирлиц, а вот Василий Михайлович знал, что ему такое не по силам, потому и запрещал себе привязываться к кому-либо…

И все время его не оставляло странное ощущение, что Контора приглядывает за ним. Сложно сказать, так ли это было на самом деле — возможно, Кораблев просто в глубине души верил, что его как бы еще раз испытывают на прочность, на способность к «длительной консервации». Эта вера помогала Василию Михайловичу держаться — он не спился и не опустился, себя соблюдал в опрятности и аккуратности, директриса ПТУ в нем просто души не чаяла… Кстати говоря, эта директриса — Надежда Сергеевна — была женщиной довольно неординарной, и круг ее интересов отнюдь не замыкался на воспитании подрастающей трудовой смены. Надежда Сергеевна имела очень серьезных знакомых и в торговой среде, и в партийно-административном аппарате. Контакты эти плохо вязались с ее скромной должностью, но Кораблев, начавший мало-помалу выполнять обязанности личного шофера Директрисы, никогда никаких лишних вопросов не задавал — крутил себе баранку, возил по городу и Надежду Сергеевну, и ее знакомых, время от времени доставляя по каким-то адресам какие-то грузы…

В апреле 1980 года в Мурманск приехал по делам один серьезный номенклатурный работник из Ленинграда — генеральный директор крупного завода. Что его связывало с Надеждой Сергеевной — Кораблев так и не понял (да и не стремился понять), но несколько дней ему пришлось поработать на питерского гостя. Мужик этот сразу понравился Василию Михайловичу — был он сухощавым, подтянутым, энергичным, а главное, в нем никак не проявлялось начальническо-столичное барское хамство… Странное дело — увидев этого человека, Кораблев как-то сразу понял, что в его жизни скоро произойдут перемены.

Так и случилось. Когда срок командировки питерца подходил к концу, он сделал предложение Василию Михайловичу перебраться в Ленинград. Кораблев согласился, не раздумывая — ему почему-то показалось, что гость Надежды Сергеевны что-то знал о его прежней жизни. А звали ленинградца Вадимом Петровичем Гончаровым, и был он не только генеральным директором завода торгового оборудования, но и членом бюро Ленинградского горкома КПСС…

Летом 1980 года Василий Михайлович уже переехал в Ленинград. Гончаров помог и с пропиской, и с работой — устроил Кораблева на Калининскую овощебазу. Впрочем, там Василий Михайлович лишь числился, а на деле стал неофициальным шофером Вадима Петровича и — по совместительству — курьером для особых поручений. Странные отношения сложились постепенно у Кораблева с новым шефом — никаких особых доверительных бесед они не вели, но в то же время оба ощущали какое-то труднообъяснимое родство душ — может быть, оттого, что Гончаров был тоже детдомовским…

В апреле восемьдесят первого года Вадим Петрович как бы случайно показал Кораблеву одного человека — некого Мамуку Кантария из Тбилиси — этот грузин прилетел зачем-то в командировку к Гончарову на завод. Вадим Петрович рассказал, что Мамука обидел его очень хорошего друга — якобы, изнасиловал его дочь. Гончаров ни о чем Кораблева не просил, Василий Михайлович ни о чем не спрашивал… Через три дня гостя из солнечной Грузии обнаружили мертвым в гостинице «Советская», где он проживал. Вскрытие установило, что смерть Мамуки наступила в результате острого пищевого отравления…

Это происшествие Гончаров с Кораблевым также не обсуждали, но через месяц Вадим Петрович помог своему «порученцу» купить хороший дом в Кавголово — по фантастически низкой цене… Наивысшая степень доверия возникает тогда, когда люди понимают друг друга без слов… Понимал ли Василий Михайлович, кто такой на самом деле Вадим Петрович Гончаров? Конечно, понимал — Кораблева ведь в свое время очень хорошо учили не только способам умерщвления людей, но и наблюдению и анализу. Поэтому Василий Михайлович уже через несколько месяцев работы на Гончарова знал, что генеральный директор и член бюро горкома по совместительству являлся еще и крупным теневым дельцом, ворочавшим огромными (по тем временам) подпольными капиталами.

Ну и что? Кораблев был умным человеком с отличной подготовкой, поэтому он понимал так же, что Вадим Петрович не работает сам по себе — в тоталитарном советском государстве шустрые одиночки не выживали, их перемалывала Система. А раз Гончаров жил довольно спокойно и не особо усердствовал в конспирации — стало быть его теневая деятельность эту Систему вполне устраивала… Главное было не зарываться, не нарушать неписаные правила и — делиться, делиться и делиться… Вадим Петрович, кстати говоря, был человеком совсем не жадным, более того — Кораблеву иногда казалось, что деньги Гончарова вообще интересовали мало и что «теневым бизнесом» он занялся просто из спортивного интереса и от мужского азарта — чтоб жизнь не была пресной и скучной. Нравился Вадим Петрович Кораблеву, очень нравился! Так нравится старшему брату младший — более удачливый, образованный и перспективный… Василия Михайловича мало волновал тот факт, что по советским законам Гончаров являлся самым настоящим уголовным преступником — законы для Кораблева (с его прошлым) вообще были понятием относительным… Вадим Петрович подарил бывшему капитану свободу — свободу от дурной и неинтересной работы, от унизительной необходимости думать каждый день о том, где взять деньги, где жить… Гончаров подарил Кораблеву то, чего у него никогда не было — дом и очаг. Поэтому Василий Михайлович был предан Гончарову абсолютно и считал врагов Вадима Петровича своими собственными врагами. Кораблев считал Гончарова своим Хозяином — в самом высоком смысле этого слова… Надо сказать, при этом, что сам Гончаров никогда не относился к Василию Михайловичу как к слуге — он всегда демонстрировал к своему «подчиненному» ровное мужское уважение… Удивительно ли, что Кораблев стал настоящим «ангелом-хранителем» для Вадима Петровича? Бывший капитан старался отплатить за добро так, как умел, а лучше всего в этой жизни Василий Михайлович умел убирать людей…

После Мамуки Кораблев «сработал» еще несколько человек — и никогда не пытался узнать истинные причины необходимости их устранения. Василий Михайлович работал на Гончарова, как когда-то на Контору — то есть тщательно и не обсуждая приказы. Другое дело, что Вадим Петрович никогда ничего не приказывал, а только намекал…

В восемьдесят втором году Гончарова перевели с повышением в Москву — Кораблев готов был последовать за Хозяином куда угодно, но Вадим Петрович решил иначе. Он предложил Василию Михайловичу остаться в Питере, чтобы лишний раз не афишировать их отношения… Нет, Гончаров не «выписывал вольную» Кораблеву — он просто приберегал Василия Михайловича как лишний козырь в рукаве, как заначку на «черный день»… Время от времени через оговоренные каналы связи Кораблеву поступали «просьбы» от Хозяина, и ни одна из них не осталась не выполненной…

Гончаров никогда не «засвечивал» Василия Михайловича перед чужими людьми — исключение составила только история, которая обернулась убийством капитана Кольцова на Варшавском вокзале в апреле восемьдесят третьего.

Видимо, у Вадима Петровича сложилась тогда безвыходная ситуация, он должен был оказать услугу какому-то Виктору Палычу из Пушкина, вернув тем самым старый должок… Слава Богу, Гончаров не сдал своего человека «вчистую» — люди Виктора Палыча не знали ни имени, ни фамилии, ни адреса Кораблева, они не знали ничего кроме того, что приданный им человек — «специалист очень высокой квалификации»… Наверное, только благодаря этим мерам предосторожности Василий Михайлович и остался жив сам…

* * *

Гончаров, узнав о том, что случилось на Варшавском вокзале, не поленился даже приехать в Ленинград — он нашел Кораблева, провел с ним целый вечер, разговаривая на отвлеченные темы и лишь при расставании, взглянув Василию Михайловичу в глаза, коротко сказал: «Прости. Больше такого не повторится. Я поверил тем, кому понятие чести неведомо…» От этих слов у Кораблева вдруг защипало в глазах — за всю его жизнь перед ним никто из разных начальников никогда не извинялся. Начальники, они редко способны признать свою неправоту перед подчиненными.

До 1988 года Василий Михайлович прожил спокойно и без особых приключений — «просьбы» от Гончарова поступали редко, правда, несколько раз приходилось негласно сопровождать и подстраховывать Вадима Петровича в его командировках. Но ведь именно за это Кораблев и получал регулярно деньги, причем немалые — на Калининской овощебазе он ведь только числился…

А в начале 1988 года случилась беда. Василий Михайлович сопровождал Гончарова в Крым — и в Симферополе, где Вадим Петрович «решал» какие-то свои вопросы, произошла очень неприятная история.

Однажды вечером Гончаров возвращался пешком в гостиницу, Василий Михайлович, как обычно, скользил тенью чуть поодаль. Вечер был тихим и не по-мартовски теплым — одно удовольствие в такие вечера гулять по южным городам… Откуда взялась эта чертова «Волга», едва не отправившая Вадима Петровича на тот свет? Этого Кораблев так никогда и не узнал, да и в тот самый момент он не думал — случаен наезд или закономерен? Василий Михайлович в невероятном прыжке успел отшвырнуть Гончарова в сторону, а сам, подброшенный вверх бампером «Волги», уже без сознания упал на мостовую — годы все-таки брали свое, реакция ослабела…

Гончаров потратил сумасшедшие деньги, чтобы поставить Василия Михайловича на ноги и восстановить ему здоровье… Он не загружал своего ангела-хранителя ничем, — хотя и сам переживал не лучшие времена. В августе 1988 года Вадим Петрович почти насильно отправил Кораблева на дорогой и престижный по тем временам курорт в Болгарию… Море и солнце помогли Василию Михайловичу поправиться, он никогда не отдыхал в таком комфорте и в такой полной расслабленности.

Вернувшись на Родину, Кораблев узнал, что Вадим Петрович погиб в Москве в автомобильной катастрофе. Василий Михайлович приехал в столицу, нашел могилу Гончарова и долго сидел на ней, разглаживая не успевший еще слежаться дерн руками. Тогда, на кладбище, он с волчьей тоской понял, что снова остался абсолютно один в этом беспощадном мире…

Василий Михайлович был профессионалом, поэтому даже не пытался расследовать гибель Вадима — в случайное ДТП[25] он не верил, но искать заказчика не стал. Зачем? Кораблев не сомневался в том, что Гончарова убрала Система, правила которой Вадим Петрович попытался либо нарушить, либо истолковать по-своему…

Кораблев уехал в Ленинград, дооформил запущенные еще Гончаровым бумаги на инвалидность и зажил совершенным отшельником в своем кавголовском доме. К людям его не тянуло, а самым верным другом стал для Кораблева пес-кавказец по кличке Арамис. Большой нужды в деньгах Василий Михайлович не испытывал, потому что в свое время откладывал кое-что на черный день, но — чтобы занять себя хоть чем-нибудь, начал разводить кроликов… Так и летели дни за днями — Кораблев много читал, работы по дому хватало. В общем, жил он спокойно и без приключений, философски принимал надвигающуюся старость. С годами Василий Михайлович все чаще думал о Боге и о том, что ожидает его за последней чертой, которая, увы, с каждым днем становилась все ближе и ближе. Кораблев начал даже захаживать в церковь, но пройти обряд крещения не решился — полагал, что слишком много на нем висит смертных грехов…

Совесть не то, чтобы очень уж терзала Василия Михайловича, но — беспокоила, и довольно часто… Нет, дело было даже не в том, что являлись к нему по ночам души тех, кому он помог покинуть наш суетный мир — в конце концов, как ни странно, за всю свою жизнь Кораблев ведь никогда никого не убил по собственному желанию и по своей инициативе, он был всего лишь исполнителем, орудием в руках других людей… Грызло Василия Михайловича то, что никому, ни одному человеку на свете он не дал счастья, не подарил всего себя… Женщины? Их было много, а любил он все-таки только одну-единственную — ту, из-за которой и вышвырнули его из Конторы… Ей его любовь оказалась не нужна — по крайней мере не сменила она на нее устроенный быт жены дипломата в ранге посланника… Кораблев не осуждал ее — что он мог дать своей любимой? Рай в шалаше, который быстро бы сменился ночными слезами по утраченному дворцу? Розы не растут в тундре, сколько их туда ни высаживай…

Вадим… Да, Вадим был, наверное, единственным дорогим человеком для Василия Михайловича — а ведь и его не уберег… Нет, себя Кораблев за смерть Гончарова не упрекал — понимал, что все равно ничего изменить бы не сумел, но все-таки… Трудно жить с памятью о том, как балдел на курорте как раз тогда, когда в Москве убивали того, кто был тебе дорог, как младший брат.

Часто Василий Михайлович, сидя на крылечке в обнимку со своим Арамисом, думал о том, что если Бог желает кого-то наказать — он наказывает одиночеством…

Между тем внешний мир стремительно менялся — выходили на поверхность теневые дельцы и обеспечивавшие их команды, начиналась грызня за деньги, валявшиеся под ногами нищего народа самой богатой в мире страны — все чаще на улицах российских городов гремели выстрелы и взрывы, люди все больше привыкали к тому, что «коммерсанта век не долог, и потому так сладок он». В обществе вдруг жарко заговорили о киллерах и ликвидаторах, о синдикатах наемных убийц…

Однажды Василий Михайлович даже увидел по телевизору в какой-то московской программе интервью с неким деятелем, утверждавшим, что он-де — «ликвидатор-чистильщик», работающий по договору. У этого «чистильщика» было заретушировано мозаикой лицо и изменен голос. Жаль, что телевизионщики не смогли еще и мозги парню подчистить! Таких глупостей, каких наговорил он в пятиминутном интервью, Кораблеву слышать еще не доводилось — старик хохотал перед телевизором так, как еще ребенком смеялся на фильме «Волга-Волга»… Вообще, Василий Михайлович любил просматривать газеты и журналы, интересуясь, в основном, криминальной тематикой — у него появилось даже что-то вроде хобби: если в статье давалось подробное описание гибели очередного бизнесмена или авторитета, старик пытался «восстановить» работу неизвестного «коллеги» и понять, кто он — профи или так, из бандитов… В ряде случаев Василий Михайлович по некоторым незначительным и даже вовсе незаметным даже для подготовленного читателя нюансам определял — этого бедолагу «сработала» Контора и никто другой…

Однажды Кораблев подумал, что смог бы зарабатывать очень приличные деньги — времечко наступало лихое и кровавое, человеку с его опытом и навыками обрадовался бы любой крупный воротила. Да только не хотел Василий Михайлович возвращаться к прежней работе — зачем? Деньги? Так старику много не надо… Приключения и ощущение остроты жизни? Авантюры будоражат кровь опять-таки молодым, а старики… Старики живут воспоминаниями… Кораблев был уверен в том, что доживет свой век тихо, спокойно и не беря новых грехов на душу.

Может быть, так бы оно все и было, если бы не подъехала утром 10 октября 1993 года к его дому белоснежная «девятка» с питерскими номерами, старательно, но не очень умело залепленными грязью. Из машины вышла брюнетка лет тридцати пяти в мешковатых потертых штанах и синей нейлоновой куртке — явно с чужого плеча. Глаза брюнетки закрывали «сплошные» темные очки. Кораблев взял Арамиса за ошейник и с удивлением рассматривал женщину — гостей он никак не ждал. Между тем брюнетка подошла к калитке и, сильно картавя, спросила:

— Простите, могу я видеть Василия Михайловича Кораблева?

Старик прищурился, внимательно осмотрел гостью еще раз и ответил:

— Его сейчас нет… А что ему передать? Кто его спрашивал?

Брюнетка закусила губу, чуть склонила голову к правому плечу — и именно в этот момент Василий Михайлович узнал ее — несмотря на прошедшие годы и измененную внешность.

— Очень жаль, — вздохнула брюнетка. — Очень жаль… Я… Меня зовут Светланой Игоревной… А передать… Я хотела ему передать привет от Вадима Петровича Гончарова…

Кораблев хоть и узнал женщину, но все равно внутренне сжался, услышав имя Вадима. Светлана Игоревна, значит… Старик внутренне усмехнулся, посадил Арамиса на цепь и пошел открывать калитку:

— Заходите… Светлана Игоревна. Кораблев — это я. Вы уж извините, что не сразу признался, люди здесь разные ходят… Давайте-ка в дом зайдем, я чайку поставлю — как раз пряничков свежих вчера купил — там и поговорим по-людски…

Женщина, назвавшаяся Светланой Игоревной, молча прошла в дом, присела на табуретку у кухонного стола, а Василий Михайлович засуетился с чайником и чашками, вовсю изображая из себя радушного хозяина.

— Чай для русского человека — это первое дело. Куда мы без чая-то… Да, а как Вадим Петрович-то? Давно я о нем ничего не слышал.

Брюнетка замерла. Кораблев стоял к ней спиной и не мог видеть, как она вся сжалась за столом. Василий Михайлович проверял не личность гостьи — он прекрасно понял, кто пришел к нему в дом… Старик хотел «снять реакцию» брюнетки, посмотреть, как она среагирует на якобы неосведомленность его относительно смерти Гончарова. Женщина либо поняла, что ее проверяют, либо просто не хотела юлить — вздохнув, она глухо ответила:

— Вадим Петрович погиб в сентябре восемьдесят восьмого… Я думала — вы знаете…

Кораблев ничего не сказал, молча поставил чашки на стол, высыпал пряники на тарелку — тут и чайник поспел, он был как раз теплым, недавно кипевшим… Разлив чай по чашкам, старик сел на свой край стола, снова взглянул на гостью — несмотря на то, что в кухне было темновато, она так и не сняла темные очки… «Светлана Игоревна» сидела спокойно, но во всей ее фигуре чувствовался какой-то надлом, какая-то постоянно живущая внутри боль.

— Вы попейте чайку-то, пока горячий… А что же просил передать мне Вадим Петрович, царствие ему небесное?

Женщина ответила сразу и без запинки:

— Он просил передать извинение за то, что случилось в апреле восемьдесят третьего… За то, что доверился людям без чести и совести…

Старик медленно кивнул. Все правильно — стало быть, именно ей Вадим все же решил передать этот пароль… Тогда, летом восемьдесят восьмого, отправляя Кораблева в Болгарию, Гончаров попросил Василия Михайловича — на всякий случай — о возможности в самой экстренной ситуации «делегировать» близкому и надежному человеку свой голос, свое право Хозяина. А пароль такой Вадим выбрал тоже не случайно. Чтобы не сомневался Кораблев в том, что придет к нему человек надежный — специально заложил в условную фразу память о том давнем «проколе»… Со дня смерти Гончарова минуло пять лет — Василий Михайлович уже уверился, что унес Вадим тот пароль с собой в могилу. Ан нет… Ей, стало быть, отдал…

У Кораблева было существенное преимущество перед женщиной, назвавшейся Светланой Игоревной — он-то прекрасно знал, кто она такая на самом деле, видел ее не раз в прошлом, даже «подстраховывал» по просьбе Вадима, а вот она… Она явно узнала о существовании Василия Михайловича совсем недавно — такое впечатление почему-то сложилось у старика. И она абсолютно точно не понимала, что Кораблеву достаточно хорошо известна ее биография… Не сказать, что Василий Михайлович сильно симпатизировал своей гостье, но нарушить обещание, данное Вадиму, он не мог… То, что Гончаров уже пять лет лежал в могиле — ничего не меняло…

— Каждый может ошибиться… Все, что было — уже быльем поросло, — медленно произнес Кораблев слова «отзыва», и брюнетка облегченно вздохнула. — Чем я могу вам помочь? — после недолгой паузы спросил Василий Михайлович.

Женщина вытащила из кармана куртки пачку длинных ментоловых сигарет, взглядом спросила разрешения и, получив его, закурила.

— У меня есть враг. Человек, который принес мне много горя, человек, из-за которого погибли близкие мне люди. Из-за которого погиб мой…

Она не договорила, подавляя всхлип, потом вскинула голову, видимо, задерживая слезы в глазах, закрытых очками — продолжила глухим голосом:

— Я хочу, чтобы этот человек умер. Он… Он даже не человек, он выродок… Я не знаю, как земля его до сих пор носит. Вы… Вы сможете мне помочь?

— О ком идет речь? — ответил вопросом на вопрос Кораблев.

Гостья долго молчала, словно не могла решиться, затем, нервно закурив вторую сигарету вслед догоревшей первой, тихо сказала:

— Его очень трудно уничтожить. Его зовут… Его имя — Виктор Палыч… Говоров… Многие называют его еще Антибиотиком. Вы… Вы слышали про него что-нибудь?

Старик медленно кивнул. После того, что случилось в апреле восемьдесят третьего на Варшавском вокзале, он все-таки навел кое-какие справки о том человеке, которому его «одолжил» Гончаров. Да и позже — сам Вадим кое-что рассказывал… Антибиотик был очень серьезной фигурой. Очень.

— Вы сможете взяться за это дело?

Кораблев молчал, думал… Да, он был профессионалом экстра-класса. Вот именно — был, много лет назад. А Виктор Палыч — «клиент» особый, его охраняют так, что и президенты некоторых слаборазвитых стран позавидовать могут. С другой стороны — охрана не для кого не может стать абсолютной панацеей… Хуже другое: действовать придется в одиночку — а с учетом того, что этот одиночка уже старик, шансов на успех мало. Мало, но они есть…

— У меня для вас деньги, — сказала гостья и вынула из внутреннего кармана куртки два толстых свертка. — Здесь пятьдесят тысяч… Долларов…

Василий Михайлович покачал головой:

— Мне ваши деньги не нужны…

— Вы не поняли, — перебила его женщина. — Это не мои деньги. Это ваши деньги. Вадим… Он хотел, чтобы вы их получили, если мне придется обратиться к вам за помощью. Оставить их у себя я не могу…

Кораблев усмехнулся. Да, это было очень похоже на Гончарова — он не любил оставаться в должниках.

— Здесь первая половина, — продолжила гостья. — Ее вы должны получить вне зависимости от того решения, которое примете, и невзирая на результат… работы. Если вы за нее все-таки возьметесь… Вторую половину я отдам вам потом. Если все… Если все получится…

Женщина замолчала, молчал и Василий Михайлович, выстукивавший пальцами на столешнице какой-то сложный ритм.

— Хорошо, — наконец кивнул старик. — Я попробую вам помочь. Хотя, как вы сами понимаете, в таком деле результат гарантировать сложно…

Гостья попыталась привстать с табуретки — что-то сказать, но старик остановил ее движением руки:

— Я хочу, чтобы вы понимали — эту работу я попробую сделать не ради денег. — Я понимаю, — прошептала женщина.

— Вот и отлично, — улыбнулся Кораблев. — Вы устраивайтесь поудобнее… Светлана Игоревна. Нам о многом еще нужно поговорить… Мне нужна вся информация о «клиенте», которой вы располагаете… Да, и выплюньте, ради Бога, изо рта — что вы туда положили для вашей замечательной картавости. Чай же пить неудобно — не ровен час, подавитесь…

В тот день они проговорили несколько часов, а потом расстались, договорившись о контрольной встрече у магазина «Океан» — встреча эта должна была состояться в любом случае без перемены места и времени. Старик настоял на том, чтобы до назначенного дня гостья даже не пыталась выйти с ним на контакт. Василий Михайлович очень хорошо знал, что все нелегалы «горят» чаще всего на конспиративных встречах и на выемках из тайников — короче говоря, на связи…

Сидя в камере изолятора на Захарьевской, Кораблев напряженно думал — думал о том, как спасти женщину, заказавшую Антибиотика. У Василия Михайловича даже мысли не было сдать ее Кудасову — с самого начала Кораблев вел с начальником 15-го отдела тонкую игру… Себя Василий Михайлович считал уже покойником — он понимал, что люди Антибиотика сделают все, чтобы добраться до него и заставить выдать заказчика им. А если такой возможности не будет — тогда его просто убьют. Виктор Палыч хорошо должен понимать, какую информационную ценность может представлять заказчик для РУОПа — стало быть, нужно либо перехватить этот источник, либо, если не получится перехватить, ликвидировать его… Кстати, убьют его в любом случае — кому нужен засвеченный киллер, тем более старик? Тюремные стены — защита относительная, огромные деньги, которыми распоряжался Антибиотик, могли открыть любые замки… А еще Кораблев знал, что нет на свете человека, которому нельзя было бы развязать язык — то, чего не выбить пытками, можно получить, используя новейшие достижения прикладной химии. Он, Кораблев, не смог выполнить последнюю просьбу Вадима, хотя и пытался честно это сделать… Что ж, так карта легла, он, Кораблев, проиграл — ему и платить… Но нужно сделать все, чтобы вывести из-под топора женщину, пришедшую с паролем Гончарова. Она должна уйти… Иначе — если существует на самом деле ад, как там придется смотреть в глаза Вадиму? На рай старик не рассчитывал, да и в отношении загробного местонахождения Гончарова иллюзий тоже не строил…

Кораблев разрабатывал план квази-сдачи заказчицы по дороге со Среднеохтинского проспекта до Литейного — точнее, он понял, что нужно делать, после того, как его узнал Кудасов, после сцены, разыгравшейся на Свердловской набережной. Тогда стало ясно, что этот здоровенный мент вцепится в него, как клещ, версии про голубей не пройдут… Что оставалось делать? Сыграть в молчанку? Но ведь если он просто не появится в назначенное время у магазина «Океан», тогда «Светлана Игоревна» может начать его искать — он запретил ей появляться в Кавголово в любом случае, но… Женщины есть женщины — она может и нарушить приказ. Поедет к нему в дом и нарвется на засаду — либо ментовскую, либо бандитскую. В любом случае ей после этого жить останется недолго… Кораблев хотел лично подать своей гостье сигнал тревоги так, чтобы она все поняла и смогла уйти…

Почему старик дал правдивое описание заказчицы, почему не сказал, что Антибиотика заказал мужик, например? Тогда бы было меньше риска, вроде бы, тогда бы менты ориентировались на другую цель… Но Василий Михайлович хотел, чтобы Кудасов ему поверил, хотел, чтобы этот мент не сомневался, что старик готов искренне сдать кого угодно, лишь бы уйти на волю, добраться до своих денег и нырнуть на дно. А парни этого Никиты Никитича уже наверняка опросили его, Кораблева, соседей по Кавголово — кто-то из них мог вспомнить гостью, приезжавшую к Василию Михайловичу на белой «девятке». Если эта информация выплывет — Кудасов может насторожиться, этот мент обладает верхним чутьем. Нет, все должно быть достоверно — только тогда план может удастся, только тогда он сможет выйти к «Океану» в нужное время и подать сигнал тревоги. Лишь бы она увидела его, лишь бы правильно среагировала. Пусть уйдет — тогда и Василию Михайловичу будет помирать спокойнее, тогда можно будет со спокойным сердцем ждать скорой встречи с Хозяином. С почти спокойным сердцем…

* * *

День накануне предполагаемой встречи Кораблева с заказчицей выдался хлопотным для Кудасова — с утра у него состоялась долгая беседа с Василием Михайловичем, в результате которой они пришли к «консенсусу», потом начальник 15-го отдела «поработал» со следователем горпрокуратуры Русаковым — дело Кораблева расписали именно ему. «Следак» попался молодой и амбициозный, так что сориентировать его в нужном направлении особого труда не составило. После разговора с Никитой Никитичем следователь провел по всей форме допрос подозреваемого Кораблева — в результате этого следственного действия Гусаков принял решение о проверке показаний подозреваемого на месте, то есть о проведении так называемой «уличной».

В целях недопущения побега Кораблева во время следственного эксперимента работник прокуратуры выписал начальнику 15-го отдела РУОПа отдельное поручение — «обеспечить условия, исключающие возможность ухода подозреваемого, и одновременно гарантирующие задержание женщины, подозреваемой в организации убийства». Таким образом Кудасов получил официальную «отмашку» на проведение операции, готовить которую он, честно говоря, начал еще накануне.

Никита Никитич поручил разработать план «мероприятия» Вадиму Резакову — тот уже к двум часам дня доложил Кудасову о проведенной подготовительной работе. Предполагалось негласно оцепить пятачок вокруг магазина «Океан» силами личного состава 15-го отдела и СОБРа, в районе станции «скорой помощи» на канале Грибоедова дислоцировать резервную группу задержания в количестве двенадцати человек (группа должна была разместиться в двух «рафиках» «скорой помощи»).

Схема расстановки сил предлагалась следующая: одна группа прямого контроля располагалась непосредственно в магазине «Океан», две группы — в автомобилях «семерка» и «девяткам на площадке у магазина, еще одна группа — у киосков на Сенной. Кроме того, четверо офицеров должны были перекрывать пятачок в районе трамвайной остановки на Садовой, а пятеро — вести наблюдение из магазина „Самсон“. Снабженного радиомикрофоном Кораблева помимо всего прочего предполагалось подстраховывать двумя снайперами, размещенными на чердаках близлежащих домов — на случай, если его попытаются отбить. Недалеко от „гнезда“ одного из снайперов Резаков предложил разместить оператора с видеокамерой — он должен был постоянно „вести“ Кораблева и людей, которые попытаются вступить с ним в контакт…

Кудасов план одобрил и подумал о том, что Кораблев исключительно грамотно выбрал место встречи — в принципе, с пятачка у «Океана» хороший обзор во всех направлениях, а из-за уже много лет тянувшегося строительства метро на Сенной возможности для маневра транспортными средствами в этом месте резко ограничены… При возникновении спонтанных проблем во время встречи старик мог бы уйти достаточно легко, но при подготовленной операции шансов вырваться из кольца у Кораблева не было… Да и у «заказчицы», если она, конечно, появится — надежд мало… Даже если старик вдруг решит подать ей какой-то знак — все группы будут сориентированы на любых женщин, движущихся к пятачку у «Океана» или наблюдающих за ним… Да и к чему Кораблеву вести двойную игру? Взятая заказчица — его единственный шанс выйти на волю…

Так рассуждал Никита Никитич, обсуждая план предстоящей операции с Вадимом Резаковым — и оба они не знали, что весь этот тщательно, скрупулезно и профессионально разработанный план был заведомо обречен на провал… И уж тем более начальник 15-го отдела не мог даже предположить, что этому провалу в какой-то степени поспособствует журналист Андрей Обнорский, который позвонил Кудасову как раз в тот момент, когда Никита Никитич и Вадим решили смотаться на Сенную для проведения рекогносцировки на местности. Андрей предложил Никите встретиться и поговорить — интонации в голосе журналиста не очень понравились Кудасову, но он был настолько замотан, что извинился и сослался на совершенно страшную занятость. Обнорский как-то странно хмыкнул и повесил трубку. Никита вздохнул, досадливо сморщился, но подумал, что сумеет все объяснить Андрею позже — когда закончится операция на Сенной… Надо действительно как-то нормализовать отношения с парнем — решить все непонятки, объясниться… Андрей — друг, а друга обидеть легче всего. Кудасов не предполагал, что разговор с Обнорским состоится намного раньше, чем он планировал…

Дело в том, что Серегин, общаясь с самыми разными людьми в Петербурге — и с бандитами, естественно тоже, — еще накануне вечером узнал о неудавшейся попытке покушения на Антибиотика — весть об этом мгновенно разлетелась среди питерской «братвы». Дошли до Андрея и слухи о том, что предотвратил покушение не кто иной, как начальник 15-го отдела… Обнорский попытался связаться с Никитой, но тот от разговора ушел, сославшись на занятость. Тогда журналист начал обзванивать всех остальных своих знакомых в РУОПе — активно трепаться с ними «за жизнь» — в результате он довольно быстро узнал, что начальник управления Кузьменко по-прежнему в госпитале, Ващанов — в Финляндии, а всеми делами в «Управе» заведует несравненный Серафим Даниилович Лейкин. С полковником Лейкиным Серегин был хорошо знаком и знал о пагубной страсти Серафима Данииловича к выступлениям в прессе — еще один звонок, и Андрей договорился с Бенни Хиллом о встрече…

В Большом Доме Обнорский появился как раз тогда, когда Кудасов и Резаков начали рекогносцировку на Сенной. Серафим Даниилович встретил журналиста радушно, угостил чаем и начал по обыкновению жаловаться на недостаточное внимание прессы к проблемам борьбы с организованной преступностью. Обнорский скорбь Лейкина поддержал и предложил сделать с полковником большое интервью. Серафим Даниилович расцвел, а Андрей, пользуясь эйфорией полковника, начал его пробивать:

— Я думаю, это интервью будет базироваться на хорошем информационном поводе — говорят, ваши орлы, Серафим Даниилович, крутого киллера взяли, который аж самого Антибиотика грохнуть собирался?

Лейкин широко открыл глаза и внимательно уставился на журналиста — этот парень всегда почему-то обладал информацией большого объема, чем положено простому репортеру… откуда он ее только берет? Поговаривали, что Обнорский раньше был кадровым офицером Комитета, воевал на Ближнем Востоке, занимался там непонятно чем… Честно говоря, Серафим Даниилович относился к этому парню с некоторой опаской — особенно учитывая его связи. К тому же и у самого Лейкина были с Комитетом особые отношения…

— Кстати, — продолжал Андрей, делая вид, что не замечает удивленного взгляда полковника. — Я вот не считаю случайным, что этого киллера взяли под вашим непосредственным руководством… Кузьменко — ладно, он человек заслуженный, израненный весь. А вот Ващанов… Не хочу обижать Геннадия Петровича — но у него что-то таких успехов в последнее время не было… Конечно, могут найтись такие, которые скажут — случайность, мол. Но раньше, когда нам диамат преподавали, говорили так: случайность — есть лишь непознанная закономерность…

Андрей молол абсолютную чушь, надеясь грубо подольстить Лейкину, и поэтому даже не понял, отчего полковник чуть не подпрыгнул на стуле, услышав имя Ващанова… Одна фраза Андрея практически уверила Лейкина в том, что парень этот — точно «комитетчик». И Ващанова он помянул не случайно… Серафим Даниилович кашлянул смущенно и, доверительно наклонившись, сказал негромко, как своему:

— С этим киллером — действительно грамотно получилось… Но это наш общий успех, особенно Кудасов Никита отличился. Только пока об этом писать рановато… Вот через пару деньков… тогда, может, все еще интереснее окажется. Я вам не для печати, между нами, скажу — есть очень интересные перспективы.

— Выход на заказчика? — понимающе кивнул журналист.

Лейкин только головой повел:

— Ну, понимаете, сейчас об этом говорить еще рано… Мы, оперативники — народ суеверный.

— Понимаю, понимаю, — закивал Обнорский. — О чем речь!

Столкнувшись с таким редким пониманием, Бенни Хилл снова запел соловьем про оргпреступность и беспощадную борьбу с ней. Андрей выждал минут пять, а потом снова закинул удочку:

— А я так думаю, Серафим Даниилович, может быть, мы интервью начнем делать сейчас, а потом — если все хорошо сложится — и новую фактуру к нему добавим… А?

Лейкину идея понравилась — да и журналист нравился полковнику все больше и больше. Что там говорили про его гонор и высокомерие — приличный, воспитанный, очень тактичный парень, умеет уважение старшим выказать… Лейкин и сам не заметил, как разболтал Андрею очень много из того, о чем говорить бы не должен, в частности, сказал и о возрасте Кораблева, и о его хобби — разведении кроликов на приусадебном участке в Кавголово. Хорошо, хоть, имя не ляпнул — удержался… В общем, поговорили они долго и обстоятельно, Андрей записал на диктофон полторы кассеты и, прощаясь, выразил горячую надежду на скорое продолжение «такого интересного интервью».

— Через пару деньков позвоните, — довольно кивнул Лейкин. — Как раз мы, Бог даст, с заказчиком определимся…

— С заказчиком или с заказчицей? — неожиданно спросил вдруг журналист, и Серафим Даниилович даже открыл рот в полном обалдении.

— Ну, Андрей Викторович… Ну — нет слов… Вы действительно очень информированный журналист… Вот узнаю, кто вам информацию секретную сливает — накажу! Вы, конечно, человек проверенный, но, порядок есть порядок… Вы уж, пожалуйста, в прессу пока насчет заказчицы ничего не давайте.

— Конечно, конечно, — заверил полковника Обнорский, как-то странно улыбаясь. — О чем речь! Я же понимаю… Кстати, вы своих орлов не ругайте — ваши сотрудники мне ничего не говорили…

Андрей сделал ударение на слове «ваши», и Лейкин понимающе кивнул. Нет, этот парень — явно «комитетчик», скорее всего из так называемого «действующего резерва». Надо бы с ним поплотнее сойтись — толковый парень, грамотный.

«Толковый парень», выйдя из кабинета Лейкина, направился не сразу к выходу, а, договорившись с сопровождавшим его знакомым дежурным офицером, заглянул в отдел к Кудасову — Никита Никитич только что вернулся в управление вместе с Резаковым.

— Ты? — удивился начальник 15-го отдела.

— Я, — кивнул Андрей и предложил: — Пять минут найдешь?

— Ладно, — вздохнул Кудасов. — Только не больше, у меня сейчас дикая запарка, я потом тебе все расскажу.

— А мне больше пяти минут и не надо, — пожал плечами Андрей, выходя вместе с Никитой в коридор. — Тебя, я слышал, поздравить можно?

— О чем ты? — сделал было непонимающее лицо Кудасов, но Обнорский сразу усмехнулся зло и ответил:

— Ну, как же! Самого Антибиотика от пули спас! Весь город на ушах! Не удивлюсь, если Виктор Палыч выхлопочет для тебя у руководства поощрение.

— Андрей! — Никита схватил журналиста за рукав. — Ты что? Ты соображаешь, что говоришь? Я не Антибиотика спасал, я брал киллера! Ты многого не знаешь и не понимаешь…

— Эту фразу насчет «знаешь-понимаешь» я уже устал от тебя слышать! — перебил Кудасова Обнорский. — Только ты ни объяснить ничего не желаешь, ни знаниями поделиться… Односторонние у нас какие-то отношения получаются: я тебе все говорю, а ты мне — ничего! Знаешь, как такие отношения называются? Использование!

— Ты мне тоже многого не говоришь, — попытался было вяло возразить Кудасов, но снова натолкнулся на усмешку Андрея.

— Знаешь, Никита, я, наверное, действительно перестал тебя понимать… Раньше, вроде, ты говорил, что Палыч — твой враг… А теперь ты спасаешь его и сажаешь старика, который хотел избавить мир от ядовитой гадины. Не понимаю…

Кудасов несколько раз вздохнул и посмотрел на Обнорского усталыми, воспаленными глазами:

— Чего ты понять не можешь? Я — мент, а не убийца, понял? Знать об убийстве и не помешать ему — это все равно, что сообщником стать, ясно? Убить Палыча я мог бы при желании много раз, но я мент, понимаешь — мент! Я его в камеру забить хочу, законно посадить!

— Ну-ну, — сухо сказал Обнорский. — Бог тебе в подмогу. Моя помощь, как я убедился, тебе без надобности. Ты ведь считаешь, что я у тебя только под ногами болтаюсь, достаю да мешаю.

— Андрей! — замотал головой Никита. — Ты не прав, у меня сейчас просто действительно нет времени тебе все объяснить…

— Ладно, — Серегин снова усмехнулся (странная это была усмешка, очень странная, Кудасову вдруг показалось даже, что журналист знает что-то очень важное — знает, но теперь уже не скажет). — Ладно, Никита, не буду отрывать тебя от важных дел… Тебе, наверное, надо операцию готовить по поимке заказчицы. С бабами воевать трудно…

Кудасов аж дернулся весь, подался к Обнорскому:

— Откуда ты знаешь? Откуда?

Андрей ничего не ответил, но Никита быстро «дотумкал» сам:

— Ты что, у Лейкина был? Вот, ведь, мудак дырявый — ничего доверить нельзя! Что он еще тебе выболтал?! Ты хоть понимаешь, что эта информация не должна никуда уйти? Если ты что-нибудь напечатаешь у себя в газете… — Не волнуйся, — устало махнул рукой Андрей. — Не буду я ничего печатать, в ближайшие три дня по крайней мере. Скажи… Вот захватишь ты эту бабу… А тебе не приходит в голову, что она — может быть — хороший человек, которая просто хотела уничтожить этого выродка? Палыч на свободе останется, а ее — в тюрьму? Справедливо это будет?

— Ты романтик, Андрей, — покачал головой Кудасов. — Хорошие люди не нанимают профессиональных убийц за сумасшедшие бабки… Прости, я действительно многое не могу тебе сейчас рассказать — просто права не имею. И времени нет совсем… Давай потом обо всем поговорим?

— Давай, — безразлично согласился журналист. — Только звони уж теперь сам. Пока, Никита. Дай мне кого-нибудь из твоих, чтобы к выходу проводили, а то — постовой не выпустит…

Никита Никитич вернулся к себе в отдел с абсолютно испортившимся настроением — не получился разговор с Андреем, совсем не получился. Не ко времени он состоялся — некогда было Кудасову… Правда, он нашел бы для журналиста сколько угодно времени, если бы знал одно любопытное обстоятельство — после Кораблева Андрей Обнорский был единственным человеком, знавшим, кто такая на самом деле эта таинственная женщина, заказавшая Антибиотика. Более того, Андрей знал даже больше Кораблева — он знал, где искать заказчицу, и надеялся встретиться с ней в самое ближайшее время…

Часть II

Сочинитель

Ноябрь 1993 года

На заведующего криминальным отделом питерской «молодежки» Андрея Обнорского, писавшего под псевдонимом Серегин, в самом начале ноября 1993 года навалилось столько разных дел, что он на какое-то время почти полностью отключился от мыслей о Геннадии Петровиче Ващанове и Антибиотике — не до них было, честно говоря.

Во-первых, хватало работы в газете — отдел Андрея, состоявший из четырех человек (считая и самого Серегина), должен был каждую неделю готовить тематическую «полосу» на разные криминальные темы, а «полоса», для тех, кто не знает — это почти тысяча строк текста, около двадцати машинописных страниц. Да и кроме этой «тематической полосы» нужно было сдавать оперативные материалы почти в каждый газетный номер — короче говоря, Обнорский просто не знал, за что хвататься, особенно учитывая то обстоятельство, что у Вики Тимофеевой, единственной барышни в его отделе, как назло, начались какие-то домашние проблемы с мужем. Естественно, из работы она «выпала», и сказать ей было нечего — ясное дело, для любой нормальной женщины домашние заморочки важнее производственных…

Во-вторых, к Серегину из Швеции приехали тележурналисты Ларс Тингсон и Сибилла Грубек — приехали не просто так, а снимать документальный телевизионный фильм «Русская мафия» — этот проект обсуждался еще в мае, когда Андрей впервые встретился с Ларсом.

Надо сказать, что примерно с начала 1993 года к Серегину стали частенько наведываться иностранные журналисты — тема «русской мафии» все больше и больше волновала западных зрителей, читателей и слушателей, поэтому и интерес иностранных корреспондентов к проблеме российской преступности резко активизировался. Правда, западные коллеги Обнорского проявляли этот интерес как-то очень странно. Они приезжали в Россию на пару-тройку дней, разговаривали несколько раз с офицерами из пресс-центров правоохранительных органов, встречались с кем-нибудь из российских журналистов и — готово дело! — выдавали в свои издания «серьезные аналитические материалы», в которых не было, честно говоря, как правило, ничего, кроме «жареной экзотики».

Андрею поначалу льстило внимание зарубежных коллег, приходивших к нему, как к эксперту по вопросам организованной преступности — Серегин готовился к каждому интервью, как к лекции, пытался рассказывать об истории российского криминалитета, об истоках возникновения феномена так называемой «русской мафии», но это все волновало зарубежных репортеров мало… Они не понимали или не хотели понимать, что в России 1993 года организованная преступность ушла уже очень далеко от обычной уголовщины и становилась постепенно настоящим «государством в государстве». Читая в англоязычных газетах и журналах статьи тех журналистов, с которыми встречался, Обнорский только матерился и называл вслух своих западных коллег дебилами — материалы о «русской мафии» были выдержаны в стиле «балалайка-перестройка-самовар». В то время западный мир еще тешил себя иллюзиями, что русская преступность не затронет впрямую развитые страны, что она останется для Европы и Америки не более, чем далекой экзотической полусказкой…

Мало-помалу, встречи с зарубежными коллегами начали Обнорского раздражать — вопросы постоянно повторялись, и Андрею было жалко тратить время на тех, кто все равно напишет потом в своих изданиях всякую чушь про русских «бандиди и вори-ф-закон». Особенно заводили Серегина американские корреспонденты — у этих ребят, помимо всего прочего, на лицах постоянно присутствовало выражение осознания собственного превосходства, при том, что «дубами» они были редкостными. Добил Андрея визит обозревателя из солидной газеты «Нью-Йорк таймс» — этот дядя ввалился в кабинет к Обнорскому как к себе домой, заявил, что Серегина ему рекомендовали в его консульстве, достал диктофон и, лучезарно улыбаясь, сообщил:

— Я сегодня улетаю в Штаты, поэтому у нас всего сорок минут… Я хочу, чтобы ты мне рассказал все про русскую мафию!

Со злости Серегин нарассказывал американцу такую «развесистую клюкву», что потом, читая статью своего гостя в «Нью-Йорк тайме», хохотал, как сумасшедший — ну, кто же знал, что у этого обозревателя были большие проблемы с восприятием русского юмора…

После этого случая Андрей старался избегать встреч с зарубежными коллегами, интересовавшимися русской оргпреступностью.

Однако в мае 1993 года Обнорскому позвонил его старый знакомый Игорь Цой, работавший в частной телекомпании «Позитком» — русский кореец Цой давно уже работал, в основном, на западного потребителя, и дела у него шли, судя по всему, неплохо. Игорь сообщил, что в Швеции задумали снять большой фильм «Русская мафия», и в работе над этим проектом без его, Серегина, помощи (по мнению Цоя) — было никак не обойтись… Андрей, предполагая, что речь идет об очередной «клюкве», сначала отнекивался, но Игорь проявил настойчивость и устроил-таки встречу Обнорского с автором идеи фильма — шведским журналистом Ларсом Тингсоном.

Цой со шведом заявились в редакцию, когда Серегин, переживая очередной приступ меланхолии, валялся на диване в своем кабинете и курил, пуская дым в потолок. Увидев гостей, Обнорский нехотя перешел в сидячее положение, потом встал, пригладил волосы пятерней и церемонно поклонился — в глубине души он надеялся, что скандинав будет глубоко шокирован его поведением, решит, что русский журналист законченный хам и мудак, а потому — быстренько свернет беседу и уйдет восвояси.

Тингсона, однако, ничего не шокировало — он дружелюбно улыбался и сразу же после формального знакомства начал рассказывать о проекте фильма. После первых же его фраз выражение вежливой скуки сошло с лица Обнорского — этот швед говорил по-русски абсолютно чисто. То есть небольшой акцент, конечно, присутствовал, но речь Ларса была, что называется, богатой — он говорил намного лучше, чем иные прибалты. А в контактах с иностранцами для Андрея всегда одним из самых важных факторов был «языковой барьер» — даже с учетом того, что Обнорский вполне сносно болтал по-английски… С Тингсоном можно было общаться, как со своим — он даже идиоматические обороты понимал. Впрочем, удивляться этому не приходилось — Ларс объяснил, что он более десяти лет работал собкором шведского телевидения в Москве.

Поразил Серегина и сам проект фильма — Андрей впервые столкнулся с искренним интересом, с желанием детально, неторопливо и качественно исследовать проблему. Бюджет фильма составлял несколько сотен тысяч долларов, а по времени работа над картиной должна была занять восемь месяцев, из которых три отводилось на подготовительный период и вхождение в тему… Да и вообще, Ларс как-то сразу понравился Обнорскому, из этого сорокапятилетнего бородатого мужика так и перло обаяние — чувствовалось, что он очень веселый, умный и по-хорошему «зацикленный» на своей работе человек… Серегин даже поймал себя на той мысли, что этот Тингсон, наверное, очень нравится женщинам.

(Надо сказать, что Андрей в своем предположении не ошибся — позже, когда они познакомились с Ларсом ближе, и не просто познакомились, а по-настоящему подружились — Обнорский узнал, что Тингсон однажды умудрился даже отбить любовницу у самого Тэда Тэрнера, главы и хозяина телекомпании CNN — а это вам не кот чихнул, это показатель… Бабы, они, конечно, существа странные — и иностранки тоже — но, согласитесь, променять миллионера на какого-то, живущего на зарплату, хотя и шведскую, журналиста, это… Это какое же обаяние должно быть у журналиста?!)

Тем не менее, на первом часу беседы Серегин еще хмурился — (скорее по инерции) и на разные конкретные вопросы отвечал уклончиво до тех пор, пока сам не спросил Ларса:

— А вы где наш язык учили? Чувствуется, школа хорошая…

Тингсон хмыкнул, прищурился и ответил, улыбаясь:

— Школа замечательная, можно сказать — шпионская. Я ведь заканчивал заведение для военных переводчиков…

— Что?! — Обнорский широко открыл глаза и машинально перешел на «ты», как это было принято среди советских военных толмачей — независимо от возраста и звания. — Так ты что, переводяга?

— Ага, — кивнул Ларс и подмигнул Андрею, который уже улыбался во весь рот:

— Ну, дела! А ты… Ой, извините, что я вас на «ты»…

— Ничего, — махнул рукой Тингсон. — Так проще, и для меня привычнее. У нас в Швеции все друг к другу на «ты» обращаются — только королю «вы» говорят. Кстати, мне Игорь, — Ларс кивнул на Цоя, — говорил, что ты тоже бывший военный переводчик, так я сразу подумал — споемся… А?

— Похоже, что так, — усмехнулся Андрей. — Чтобы два переводчика не спелись, нужно, чтобы по крайней мере один из них был полным дауном…

Ларс засмеялся, и тут в разговор вклинился Цой — хитро сощурив свои корейские глаза, он медовым голосом промурлыкал:

— Поскольку вы оба — не дауны, думаю, что все у нас получится… Тем более, что наш шведский друг не предлагает тебе работать за бесплатно…

— Ага, — Серегин оживился еще больше и закурил сигарету. — Это волнительный момент. Дело в том, господа, что я очень люблю деньги — правда, любовь моя трагична, поскольку пока остается безответной… Не в обиду тебе будет сказано, Ларс, но западные коллеги, высосавшие из меня море информации и сожравшие кучу моего времени, предпочитали пользоваться мной на халяву… Ты знаешь, что такое «халява»?

— А как же! — кивнул Ларс. — Одно из ключевых русских понятий… Но в нашем случае халявы не будет, я хочу, чтобы все знали, за что работают…

И Тингсон назвал Обнорскому такую сумму гонорара, что Андрею даже показалось сначала, будто он ослышался… Цой, довольный произведенным эффектом, загоготал, а Серегин поскреб в затылке и развел руками:

— Ну, ребята, не знаю даже, что и сказать… Вы, прямо, как Санта Клаусы какие-то — предлагаете очень интересную работу за очень интересные деньги… Ежику понятно, я согласен… Надеюсь, Родину продавать не будем?

Андрей посмотрел на Игоря, но швед понял, что вопрос адресован, главным образом, ему — и махнул рукой:

— Это по другому ведомству. А я хочу просто сделать интересный и честный фильм…

— Ну что же, — кивнул Обнорский. — Тогда давайте обсуждать нюансы…

«Нюансов» было много — Ларс при всей его обаятельности вовсе не был филантропом и хотел получить от Обнорского максимум возможного. В обязанности Андрея входило: проведение с Тингсоном устных занятий по курсу «Введение в бандитоведение», обеспечение контактов шведа с представителями правоохранительных структур города, проведение переговоров с бандитами на предмет их согласия на съемки и интервью, а также выбор «объектов» съемок — в телефильме ведь нужны не только «говорящие головы», требуется еще и картинка интересная… Кроме того, Ларс хотел, чтобы Серегин нашел бизнесменов — жертв бандитских наездов и «разводок», но таких, которые согласились бы рассказать о своей нелегкой доле в объектив видеокамеры… Всем, с кем Андрею предстояло договариваться, Тингсон просил передать, что фильм на российских телеканалах демонстрироваться не будет, а бандюгам и особо откровенным коммерсантам заретушируют лица и изменят голос при монтаже…

Работать с Ларсом оказалось очень приятно и интересно — «лекции по бандитоведению» всякий раз оборачивались многочасовыми диалогами на самые разные темы — Тингсон не только брал, но и отдавал, он — журналист-профессионал, объездивший весь мир — не жадничал и делился с Андреем собственными знаниями, собственной информацией, так что неизвестно еще, кто больше приобрел во время их «занятий»… Наверное, выиграли оба — потому что помимо шаг за шагом продвигавшегося проекта, между Андреем и Ларсом начала завязываться самая настоящая мужская дружба…

В июле 1993 года Тингсон уехал в Стокгольм — утрясать всякие финансовые и технические вопросы, а Серегин с Цоем продолжали подготовку к съемочному процессу в Петербурге. Надо сказать, что Андрей далеко не сразу смог найти нужных Ларсу бизнесменов и бандитов — и одни, и другие по понятным соображениям опасались «светиться в телевизоре», пусть даже и не российском.

Но в конечном итоге все сладилось — отыскались и «терпилы», которым уже нечего было терять в российском бизнесе, и более-менее «интеллигентные братки», которые по крайней мере умели связно выражать свои мысли. Правда, бандиты согласились сниматься не за бесплатно. Андрей долго торговался с ними, пока не был, наконец, найден консенсус — суммы, на которых сошелся Серегин с «братками», не поражали воображение — по рукам ударили на тысяче долларов за один съемочный день. Что характерно — согласившиеся сниматься в фильме бандюги очень интересно объясняли мотивы своего согласия — во-первых, им самим интересно было пообщаться с западными телевизионщиками, во-вторых, они хотели рассказать про «братву без дури мусорской», в-третьих, поскольку они получали за съемки деньги — то это было как бы «по понятиям». «Братки» заверяли Андрея, что заработок пойдет не им в карман, а «на тюрьму, на дачки»[26]. Серегин, правда, в этом сильно сомневался, но сомнения свои предпочитал держать при себе из тактико-дипломатических соображений. И, наконец, в-четвертых (этот мотив бандиты не упоминали, но он очень легко высчитывался), «братаны» ведь были, если несколько абстрагироваться от их профессии, обычными пацанами со своими маленькими и большими человеческими слабостями, не чуждо им было и чувство тщеславия, ну, кому не интересно в кино сняться, приятно ведь — бабам потом похвастаться можно, другим пацанам «пурги намести»… Да и чем они рисковали-то, по сути дела? Андрей ведь сразу предупреждал бандюгаев, что «конкретика» — то есть детальные рассказы о реально совершенных уголовных преступлениях с именами, фамилиями и датами — создателей фильма не интересует.

Ларсу были известны принципиальные схемы «работы» и так называемый «этнографический» материал. Так что, даже если предложить, что кого-то из «артистов» опознали бы потом в правоохранительных органах — что с того? За бандитизм «вообще» не сажают, нужны конкретные эпизоды этой бандитской практики… Эти нюансы, кстати говоря, очень часто не понимают добропорядочные обыватели, возмущающиеся тем, что бандиты, дескать, в открытую разъезжают по городу, пугая всех своими машинами, прическами и жуткими мордами, а правоохранительные органы — бездействуют… Нет бы — сразу задержать их и…

И что дальше? Спросит опер у стриженного «братка»:

— Ты что, бандит?

— Вообще-то, да, — может степенно ответить задержанный: — А что такое?

— Так ты что, вымогательством занимаешься, барыг трясешь, дачи им жжешь? — будет продолжать опер, и «братан» кивнет:

— Ну, всякое бывает… А в чем дело-то?

— Так, может, ты и эту конкретную дачу спалил?

— Нет, что вы… Эту конкретную — точно не я… Кто? А у огня спросите… И, вообще, за что вы меня, мальчишечку безвинного, честь по чести оформленного экспедитором фирмы «Полный привет», задержали? За то, что я себя внутренне, по жизни, так сказать, бандитом ощущаю? Так за убеждения и внешнюю атрибутику у нас не сажают, а конкретных эпизодов у вас гражданин начальник, нет… Нема криминалу, выпускайте, однако…

И что остается делать в этой ситуации оперу?

Можно, конечно, отметелить «братка» за наглость так, чтобы срал потом неделю с кровью, но ведь в этом случае опер сам совершит преступление — как и в случае, если он подбросит пацану на карман «ствол» или наркотики…

Договорился Серегин об участии в фильме и с некоторыми следователями, оперативниками и прокурорами — с ними переговоры были более деликатными, но тоже — в конце концов все сладилось…

К концу октября 1993 года Цой и Серегин закончили все согласования и дали отмашку в Стокгольм: дескать, «все готово, хлопцы — пьяные, кони — запряженные»…

29 октября в Питер прилетел Тингсон со своей помощницей Сибиллой Грубек — и понеслось… Полторы недели вся съемочная группа пахала, как проклятая — в день снимали по пять-шесть объектов. Удалось зафиксировать и бандитские «стрелки» (причем, одна из встречавшихся сторон не знала о том, что их снимают), и задержание РУОПовцами одной из «команд», и заложников в бандитском «зинданчике», и целый спектакль-«разводку», который «братаны» разыграли специально для журналистов… Интересный материал получился в питерской тюрьме «Кресты» — там группе фактически разрешили свободно перемещаться и даже заходить в камеры к зэкам. Ларс считал, что чем больше сможет снять группа, тем лучше будет для последующего монтажа — всегда хорошо, когда есть, из чего выбирать… Работать было интересно, но к концу первой недели Обнорский, спавший в эти дни часа по три в сутки, начал буквально падать с ног от усталости — Ларс заметил, что Андрей постепенно подходит к состоянию полной невменяемости, и решил предпринять срочные меры…

Тингсон и Грубек жили в гостинице «Гранд-отель Европа», где снимали сразу три номера — в одном ночевал Ларс, в другом Сибилла, а третий числился «штабным» — в нем устраивали совещания и отсмотры уже снятых материалов. «Европа» считалась пятизвездочной гостиницей, и в ней были все «прибамбасы», положенные заведению такого класса — в том числе и сауна с бассейном и тренажерным залом. Андрей об этом «центре здоровья» слышал, но бывать там раньше ему не приходилось — цены кусались… А тут Тингсон предложил Серегину вечерами походить в сауну — для релаксации и отдохновения. Обнорский сначала отнекивался, смущался, но Ларс объяснил, что платить за балдеж он будет не из собственного кармана, а деньгами шведского телевидения, специально выделенными на «орграсходы»:

— Халява, Андрюша, не стесняйся, — убедительно подмигивал швед Серегину.

Известное дело, халява — это святое, как тут было отказаться?

В «центре здоровья» Обнорский просто обалдел от стерильной (почти как в операционной) чистоты, от незнакомых тренажеров и маленького голубого бассейна. А сауна… Да что там говорить… Ларс с Андреем прогревались, потом плюхались в холодный бассейн, снова грелись, потом дремали в креслах…

На их третьем заходе в сауну к ним присоединилась и закончившая отсмотр снятого задень материала Сибилла — эта тридцатисемилетняя шведка заявилась в парилку замотанной в большое махровое полотенце, а усевшись на полок, госпожа Грубек полотенчико размотала — шведы, они, вообще, люди простые… Обнорский от неожиданности чуть с полка не свалился, слишком много впечатлений на него разом навалилось — и сауна экстра-класса, и голая шведская журналистка… Андрей, никогда прежде не парившийся с голыми тетеньками (а тем более — с иностранками), старался не пялиться на довольно аппетитные еще сиськи Сибиллы, но глаза как-то не очень слушались, и в конце концов Обнорский не выдержал и побежал окунаться в бассейн, надеясь пригасить грешные мысли холодной водой… Надежды не сбылись: через полминуты после Серегина в купель ухнула и госпожа Грубек — в том костюме, в котором ее рожала мама…

Короче говоря, сауна в «Гранд-отеле» Обнорскому понравилась, и он, пользуясь возможностью, стал захаживать в «центр здоровья» почти каждый день — когда в компании с Ларсом или Сибиллой, а когда и просто сам по себе… Шведы-то считали, что париться каждый день — вредно, им было трудно понять кайф русского человека, дорвавшегося до честной и очень приятной «халявы»…

Вечером 9 ноября Обнорский как раз балдел в «центре здоровья» без своих шведских коллег — они были заняты выбором в Питере мест для «стэнд-апов»[27], съемки близились к концу, все были довольны результатами напряженной, нервной, но, судя по всему — не напрасной работы…

Андрей с сожалением думал о том, что «халява» в «Гранд-отеле» заканчивается, и сюда уже нельзя будет прийти вот так вот запросто после отъезда Ларса и Сибиллы в Стокгольм… Хотя — почему, собственно, нельзя? Гонорар-то Серегину причитался немаленький, и Андрей еще не решил, куда потратить эти деньги. Может, взять и купить абонемент в этот «центр здоровья»? А что? Дорого? Конечно, дорого — но ведь все хорошее стоит больших денег… Зато здесь, в «Европе» — тихо и спокойно, чисто и уютно, здесь хорошо думается и мечтается, здесь сплошные положительные эмоции… От редакции опять же недалеко (на своем «вездеходе» Андрей доезжал от Лениздата до «Гранд-отеля» буквально за пять минут), да и тренажерный зал здесь классный — можно подкачаться будет, лишний жирок согнать… А от гонорара все равно останется еще вполне приличная сумма — хватит и на подарки родителям, и на обновление гардеробчика, и на разные прочие мелочи… Ну, не солить же их, эти доллары! Обнорский всегда считал, что деньги надо тратить на то, что доставляет радость — не умел он копить, не по его характеру это было…

Почти приняв уже решение о покупке абонемента, Андрей зашел в тренажерный зал, чтобы как следует в нем осмотреться. Сам он еще ни разу в «Европе» не «качался» — после съемок сил хватало только на то, чтобы доползти до сауны…

Тренажерный зал был почти пуст, только на «ходилке», имитировавшей бег по горам, скакала какая-то брюнетка в черном облегающем трико и в черных же гетрах. Андрей не удержался и проехался взглядом по формам женщины — фигура у нее была очень даже ничего… Ну, может быть, чуть более худая, чем нужно. Обнорский относился к тому разряду мужиков, которые считают, что в женщине должно быть то, за что приятно было бы с чувством подержаться…

Брюнетка на «ходилке» никак не отреагировала на довольно откровенный «осмотр» — она продолжала быстро перебирать педали длинными сильными ногами, по ее вискам ползли маленькие капли пота, зеленые глаза, не мигая, смотрели куда-то в стенку, а нетронутые помадой губы сжались в тонкую прямую линию.

Выражение мрачной отрешенности на ее лице как-то очень не вязалось с женственностью фигуры — а Серегин успел оценить и круглые бедра, и высокую грудь, на которой подпрыгивал в такт бегу маленький золотой медальон с каким-то вензелем. В общем, Андрей заинтересовался брюнеткой — а если Обнорский обращал внимание на женщину, то, если позволяла ситуация, конечно, он пытался с ней познакомиться — такая уж была у Серегина натура… Некоторые злые языки его даже бабником называли, чему сам Андрей искренне возмущался.

Обстановка в тренажерном зале явно благоприятствовала знакомству — Обнорский вежливо улыбнулся брюнетке и доброжелательно спросил:

— Здорово у вас получается… А вы часто сюда приходите заниматься?

Женщина с зелеными глазами холодно глянула на Андрея и сухо ответила по-английски:

— Простите, я не понимаю по-русски и не расположена к разговорам…

У нее был хороший английский выговор, но Андрей мог поклясться в том, что она не англичанка и не американка. Обнорский очень долго работал военным переводчиком и умел профессионально различать акценты — арабский и английский ведь были его основными языками.

— Простите за беспокойство, — церемонно извинился по-английски же Серегин, развернулся и вышел из тренажерного зала.

«Ишь ты, фифа иностранная, — с досадой думал он, заходя в сауну. — Не расположена она к разговорам… Можно подумать, мне с тобой очень поговорить хотелось…»

Лукавил Андрей — хотелось ему пообщаться с зеленоглазой брюнеткой, зацепила она его чем-то. Ну, да насильно мил, как известно, не будешь, Обнорский никогда не навязывался женщине, если чувствовал, что она «отшивает» его искренне, а не из кокетства.

Андрей как следует пропарился в сауне, поплескался в бассейне, потом завернулся в халат и, развалившись в кресле, сам не заметил, как задремал…

Наверное, он проспал не менее получаса — разбудили Серегина шаги брюнетки. Она закончила тренировку и, уже не в трико, а в халате, направилась в парилку. Андрей мигом вынырнул из дремоты, подумав о том, что и ему, пожалуй, нужно еще разок косточки погреть… Заодно и тетеньку эту можно будет получше рассмотреть: «А вдруг, она, как и Сибилла, предпочитает париться голышом?» Поймав себя на этой мысли Обнорский даже смутился — ну, что он, как маленький, прямо… А с другой стороны — если мужику глянулась женщина, что удивительного в том, что ему хочется присмотреться к ее фигуре? Лапать-то Андрей ее не собирался, не мальчик же он, в самом-то деле… А на красивую голую бабу — интересно, какой нормальный мужик поглазеть откажется? Важно приличия соблюсти, ну и, чтобы слюна изо рта не капала… И потом — кто виноват, что сауна в «Европе» для мужчин и женщин — общая?

Зайдя в парилку, Обнорский сразу понял, что губу раскатывал напрасно — брюнетка сидела на верхнем полке в купальнике, правда, в достаточно откровенном. Ее смугловатая кожа уже чуть поблескивала от выступившей испарины и казалась смазанной каким-то кремом. Женщина сидела, обхватив колени руками, глаза ее были закрыты, а на лице застыло отрешенно-усталое выражение. На вошедшего Серегина брюнетка никак не отреагировала — даже глаза не открыла. Андрей обратил внимание на то, что она сняла с шеи золотой медальон (видимо, он жег ей кожу в раскаленном воздухе) и вместе с ключом от своего шкафчика в раздевалке положила его на подоконничек маленького окошка, выходившего на бассейный зал… В парилке было два симметрично расположенных окошка — у «женского» и «мужского» входов. Окна эти имели интересную особенность — из сауны бассейн просматривался отлично, а вот снаружи стекла были зеркальными, то есть из купели увидеть то, что происходит в парилке, не представлялось возможным…

Обнорский забился в правый угол, привалившись спиной к обшитой деревом стене, и начал рассматривать брюнетку из-под полуопущенных ресниц. Женщина, бесспорно, была очень красива, более того — в ее облике присутствовала некая «манкость», хотя она сама не прилагала к этому никаких усилий. Казалось, что ей абсолютно все равно — смотрит на нее Андрей или нет, и какое впечатление она производит. Обнорского это несколько задевало — он буквально «ел» брюнетку глазами, но она не замечала или делала вид, что не замечает его взглядов… Нет, скорее всего, действительно не замечала. В ней чувствовались какая-то загадка и странная сосредоточенность, сочетавшаяся с отрешенностью от внешнего окружения — она то ли думала о чем-то невеселом, то ли вспоминала что-то… От уголков ее губ к подбородку сбегали две скорбные складки, незаметные при нормальном освещении, но четко проступившие на лице в полумраке сауны…

Через минут пятнадцать Андрей, истекая потом понял, что ничего он не «высидит» и что надо уходить, пока его «кондратий» не хватил — он уже собирался встать, но в этот момент женщина соскочила с полка на пол и выскочила из сауны — движения ее были полны завораживающей кошачьей грации. Обнорский, забыв про жару, впился глазами в окошко и увидел, как брюнетка решительно прыгнула в бассейн… Серегин вздохнул, потеребил мокрые волосы на затылке, и тут взгляд его упал на оставленный на подоконничке медальон.

Андрей слез с полка, подошел к окошку у «женского» выхода, наклонился… На медальоне был выдавлен странный вензель — собственно говоря, это был даже не вензель, а одна большая буква «Е», контуры которой подчеркивались крошечными поблескивавшими камнями — скорее всего алмазами… Воровато глянув в окошко (женщина продолжала расслабленно лежать в купели), Обнорский взял медальон и начал крутить его, пытаясь понять, как он открывается… Собственно говоря, Андрей, наверное, и сам бы не смог объяснить, зачем он это делает — не было у него никогда привычки трогать чужие вещи, а тут… Будто кто-то заставил его попробовать открыть медальон.

Створки упорно не желали раскрываться, Серегин уже хотел было плюнуть и положить вещицу обратно на подоконник, но тут пальцы его соскользнули на камушки вензеля и, видимо, случайно нажали на один из них — еле слышно щелкнула пружинка, и медальон открылся. Андрей прищурился — в каждой половинке было по фотографии, и Серегину показалось, что он бредит, потому что одно лицо он узнал сразу: в ту створку, которую украшал вензель, был вделан маленький фотопортрет Сереги Челищева — его старого приятеля, погибшего летом под Лугой…

Обнорский ошалело вытер пот со лба и помотал головой: да, это был Челищев, безо всякого сомнения — он… Лицо на второй фотографии тоже показалось Андрею чем-то знакомым, но времени, чтобы вспомнить, кто это, не осталось. Краем глаза Серегин заметил, что загадочная брюнетка выбирается из бассейна… Обнорский торопливо закрыл медальон и, стараясь не звенеть цепочкой, осторожно положил его на подоконник рядом с ключом от шкафчика в раздевалке. Подгоняемый ударами колотящегося сердца, Андрей выскочил из парилки и с наслаждением глотнул прохладного, как казалось после сауны, воздуха…

Первым побуждением Обнорского было выйти к бассейну и спросить брюнетку в лоб: откуда ты, милая, знаешь Серегу? Вот только — на каком языке спрашивать? По-русски она вроде бы не понимает… Или не хочет понимать? Кто она такая? А вдруг — парень на фотографии в медальоне никакой не Серега Челищев, мало ли на свете похожих мужиков? Живешь себе и не знаешь, что где-то во Франции, в каком-нибудь Лионе есть твой двойник… Нет, это Челищев был на фотографии, точно он! И второй мужик — его лицо Андрей тоже где-то видел…

Серегин вышел к бассейну и пристально посмотрел на брюнетку, вытиравшуюся белым полотенцем. На этот раз она среагировала на его взгляд и даже вопросительно свела брови над зелеными глазами — мол, в чем дело, парень, чего уставился?

— Вы… — хрипло спросил Андреи по-русски. — Вы закончили?

Он кивнул на бассейн, но женщина недоуменно пожала плечами и ответила по-английски:

— Я не понимаю… О чем вы спрашиваете?

— Я спрашиваю насчет бассейна, — перешел на английский Обнорский. — Вы закончили? Можно и мне поплавать?

Брюнетка чуть склонила голову к правому плечу и без улыбки сказала:

— Бассейн не мой — вы можете пользоваться им, не спрашивая разрешения у меня.

— Конечно, — кивнул Андрей. — А скажите, пожалуйста…

— Извините, — не стала слушать его женщина. — Я очень тороплюсь. Всего доброго.

— Бай, — машинально сказал ей в спину Обнорский.

Брюнетка быстро повернулась и вышла из зала, через пару секунд Андрей услышал, как мягко стукнула дверь в сауну. Что оставалось делать Серегину? Ну, не бежать же за хозяйкой загадочного медальона, не хватать же ее за руки… Тихонько ругнувшись, Обнорский плюхнулся в купель, с наслаждением ощутив, как холодная вода вбирает в себя жар распаренного тела…

То ли от перегрева, то ли от усталости, то ли от полной неожиданности своего открытия — Андрей растерялся и не знал, что ему делать… «Может быть, попробовать вызвать эту брюнетку на откровенный разговор? Сказать ей, так, мол и так, я — друг Сережи Челищева, фотографию которого вы храните в своем медальоне… Что вас с ним связывало? Ага… А она тут же поинтересуется, откуда я знаю, какие фотографии в ее медальоне… И что отвечать? Сказать, что пока она в бассейне плескалась, я в ее медальон залез? Мол, вы в России, девушка, не фиг оставлять без присмотра ценные вещи… А может быть, я все усложняю? Может, просто подойти к ней, извиниться, сказать, что мне очень знакомо ее лицо, что я журналист и, вообще — человек приличный, что не собираюсь к ней приставать… Туда-сюда, слово за слово… Главное — разговор завязать, а там можно и невзначай якобы про Серегу что-нибудь сказать — посмотреть на ее реакцию… Что я теряю-то?»

Обнорский решительно вылез из бассейна и, даже не вытираясь, рванул к сауне. Но в парилке уже никого не было — зеленоглазая незнакомка ушла. Андрей подумал и решил, что бежать за ней в раздевалку для женщин, пожалуй, не стоит — если он туда ввалится, брюнетка может не поверить его словам насчет того, что он-де человек приличный… А если попробовать перехватить ее на выходе? Женщины собираются долго — пока все, что положено, натянут-подтянут, пока у зеркала покрутятся, пока глазки подкрасят и причешутся, мужик четыре раза успеет одеться, раздеться и снова одеться…

Серегин быстро заскочил в душ, ополоснулся, лихорадочно вытерся, разгладил мокрые волосы пятерней и мгновенно оделся — конечно, этот процесс занял не сорок пять секунд, но минуты в три он уложился…

Выйдя из раздевалки, Андрей кивнул девушке-администратору, назвал номер, на счет которого надо было приплюсовать стоимость сеанса в сауне, и вышел из «центра здоровья» в кафе «Европы». Обнорский был уверен, что зеленоглазая брюнетка еще копается в раздевалке — стало быть если посидеть за столиком в кафе за стаканом сока, она обязательно пройдет мимо… Но Серегин снова просчитался. Он за полчаса «усидел» в кафе два стакана апельсинового сока и чашку кофе — а незнакомка так и не появилась. «Уснула она там, что ли?» — с досадой подумал Андрей и, не выдержав, встал из-за столика и направился в «центр здоровья».

Увидев его, девушка-администратор приветливо улыбнулась:

— Вы что-нибудь забыли?

— Да… То есть нет… — Обнорский покосился на карточку, приколотую к спортивной куртке девушки, прочел имя: — Юля… Скажите, пожалуйста… Я, когда в сауне сидел, там в тренажерном зале одна женщина занималась… Такая брюнетка с зелеными глазами… Она еще здесь?

Юля, пряча усмешку в глазах, покачала головой:

— Нет. Она буквально за минуту до вас вышла… Торопилась очень, даже переодеваться не стала.

— То есть как? — опешил Андрей. — Что, прямо так, в купальнике и пошла?

— Почему в купальнике… В спортивном костюме… Она же у нас в отеле живет, что там до номера подняться.

— Понятно… — протянул Серегин. — А скажите, Юля… Как ее зовут?

— Понравилась? — улыбнулась девушка. — К сожалению, мы не можем сообщать имена наших клиентов… У нас инструкция.

— Ясно, — кивнул Обнорский, лихорадочно прикидывая, какую бы лапшу навешать на ушки этой симпатичной Юле. — Инструкция — это святое. Но… Тут, понимаете, какое дело…

— Догадываюсь, — хмыкнула девушка, но Серегин с очень серьезным выражением лица покачал головой:

— Думаю, что вы меня превратно поняли, сударыня… Попробую сейчас объяснить… Тут такая история, как бы это сказать… непростая.

Андрей тянул время, надеясь что-то придумать, но в голову, как назло, ничего не лезло — до тех пор, пока Юля не улыбнулась с откровенным недоверием в глазах: дескать, ври-ври, парень, видали мы таких… Этой улыбки как раз и не хватало Обнорскому для вдохновения — любое дело у него получалось лучше всего тогда, когда кто-то явно выражал сомнение относительно того, что он с этим делом справится. Вот и Юля эта — зря она так улыбнулась, зря усомнилась в способности Серегина «залечить» ей мозги…

— Дело в том, что я — журналист, — сказал Андрей и достал из кармана куртки удостоверение. Юля внимательно рассмотрела документ и вернула его Обнорскому:

— Вы что, хотите взять интервью у нашей клиентки?

— Нет, конечно, — улыбнулся Серегин. — Тут в другом дело… Это очень личная история… Юля, мне нужна ваша помощь, поэтому я расскажу вам все, как на духу… У вас хорошие глаза… Мне кажется, вы умеете хранить сердечные тайны…

Юля заинтриговано подперла щеку рукой — даже самые недоверчивые женщины теряют бдительность, когда речь идет о «сердечных тайнах».

— В общем, если коротко, — Андрей тяжело вздохнул и горько улыбнулся. — Если коротко, то год назад мне очень повезло, выпало мне поехать на журналистский семинар в Голландию — на всю редакцию одно место было, хотелось всем… Ну, вы же понимаете…

Серегин посмотрел на Юлю, та машинально кивнула. Девушка явно не знала одно из основных правил ведения дискуссий — если хочешь чего-то добиться от собеседника, заставь его чаще кивать, соглашаться с тобой — пусть даже по каким-то пустякам. Когда человек все время говорит «да» по мелким и не основным вопросам — ему уже трудно психологически сказать «нет» в главной теме диалога…

— У нас все решили демократически, — продолжал вдохновенно врать Обнорский. — Кинули жребий, мне повезло… А я никогда до этого на Западе не был… Прилетели мы, значит, в Амстердам, разместились в гостинице, то да се. Я весь, как ошалевший был — масса впечатлений, все интересно, все посмотреть хочется… Знаете, такое состояние — просто как праздник какой-то постоянный…

— Понятно, — сочувственно кивнула Юля. — У меня что-то похожее было, когда я этой весной в Лондон попала…

— Ага, — Серегин снова вздохнул. — Я знал, что вы меня поймете… Да, так вот, журналисты на этот семинар съехались из разных стран — все знакомились, общались друг с другом. После занятий — неформальные посиделки разные в ресторанчиках и барах… И там была одна девушка с «Радио Франции» — Мадлен… Я, как ее увидел — сразу обалдел! Но ухаживать за ней даже не пытался — подумал, на фиг ей нужен дикий русский мужик? Только смотрел на нее все время… И вдруг — семинар уже к концу подходил, два дня до разъезда осталось — мы вечером снова все вместе в кабачке сидели, и тут она меня потанцевать приглашает… Ну, я совсем ошалел… Общались с ней кое-как по-английски… Короче — вроде, как я ей тоже приглянулся, ну и… В общем, в тот же вечер оказались мы в постели…

Юля уже слушала с явным интересом и проникалась к Серегину все большим доверием.

— Как упали в койку, так и не вылезали оттуда, — Андрей махнул рукой и совсем закручинился. — За эти последние две ночи — ни минуты не спали… Это меня и сгубило… Она утром должна была в Париж улетать, договорились, что я провожу ее… В пять утра я из ее номера выполз, чтобы Мадлен вещи собрать могла… Ну и прилег у себя сдуру… Прилег — и как сознание потерял… Очухался только в одиннадцать утра — Мадлен уже конечно, улетела… Не знаю, что уж она подумала. Наверное, решила, что все русские мужики — законченные хамы… А я так обалдел с горя, что даже не додумался у руководителей семинара хотя бы адрес Мадлен и фамилию спросить… Улетел в Питер, начал ее уже отсюда разыскивать… Пока нашел руководительницу семинара, пока она дала мне рабочий телефон Мадлен — несколько дней прошло… Стал в Париж дозваниваться — на «Радио Франции» сообщили, что она в командировке в Югославии… Я ей сообщение оставлял — но она не позвонила, как в воду канула… Я снова звонил в Париж, задолбал там всех… Месяца через три после Амстердама какой-то мужик с «Радио Франции» сказал мне, что Мадлен уволилась и переехала в Марсель… И все… След ее окончательно потерялся. Такая вот история…

Андрей умолк, повесив голову, Юля зачарованно смотрела на него… После небольшой паузы она вдруг встрепенулась и недоуменно свела брови к переносице:

— А… а причем здесь наша клиентка? Обнорский пожал плечами:

— Вы, может быть, решите, что я совсем головой тронулся, но… Я когда эту брюнетку увидел, даже испугался — очень она на Мадлен похожа, только старше… А Мадлен говорила, что у нее есть брат и сестра… Ну, я и подумал, а вдруг… Смотрел, смотрел на эту вашу клиентку… Пока чухался — она уже в раздевалку ускакала. Я решил, что в кафе ее перехвачу — а оказалось, что она раньше ушла… Такие вот пироги… Я понимаю, все это — глупо, но… Она, действительно, очень похожа на Мадлен… Вдруг она — все-таки ее сестра? В жизни, говорят, всякое случается… Вы уж помогите мне, пожалуйста, Юля… Я — правда, не маньяк и не сексуально озабоченный, не фарцовщик и не валютчик…

На мужика (а особенно на мужика, умеющего мыслить логически) история, изложенная Обнорским, вряд ли бы произвела большое впечатление — в ней было очень много «дыр» и неувязок. Но Юля, по счастью, входила в прекраснейшую часть человечества, в ту, которая руководствовалась по большей части не логикой, а эмоциями. Серегин делал ставку на то, что русские женщины и девушки — очень жалостливые, и не ошибся. Его романтическая история, изложенная в стилистике околдовавших страну телесериалов, нашла отклик в добром сердце милой девушки Юли — она молча взяла телефонную трубку, набрала на аппарате трехзначный номер и после короткой паузы спросила:

— Алло, Лен, это ты? Привет, это Юля… Ага… Да ничего… Слушай, у меня тут клиентка была из триста двадцать пятого… Ага… Да, на номер записать попросила… Нет, ключ с ней был… Ага… Ты не могла бы посмотреть ее имя, и откуда она?… Нет, это мне нужно — похожа она на одну мою старую знакомую, вернее не мою даже, а мамину… Ага… Ой, спасибо… Ага… Как? Рахиль Даллет? Израиль? Спасибо… Ну, забегай к нам погреться, когда минутку выкроишь… Спасибо тебе еще раз.

Юля повесила трубку и с сожалением развела руками:

— Вы говорите, что ваша Мадлен — француженка? Тогда, судя по всему, не попали вы… Клиентка наша — еврейка из Израиля, Рахиль Даллет… Могла, конечно, и француженка замуж за еврея выйти, фамилию сменить и в Израиль уехать… Но — имя? Имя-то у нее тоже еврейское — Рахиль…

— Да, — вздохнул Андрей. — Похоже, вы правы, Юля… Извините, что вас побеспокоил… Наваждение какое-то, всюду мне моя Мадлен мерещится… Хотя — какая она моя…

— Ой, — всплеснула руками Юля. — Вы меня совсем не побеспокоили… Я вас, кстати, уже второй раз у нас вижу — вы тоже живете в отеле?

— Нет, — покачал головой Андрей. — Здесь мои шведы живут, мы с ними вместе фильм снимаем… Документальный…

— Да? — ахнула Юля. — А про что?

После того, как она помогла узнать имя и номер комнаты зеленоглазой брюнетки, Андрей был бы последней свиньей, если ушел сразу — пришлось рассказывать Юле про фильм, про Ларса с Сибиллой, про почти закончившиеся уже съемки.

Девушке было, видимо, скучно сидеть одной на «посту», или она действительно прониклась сочувствием к Серегину — по крайней мере, Андрею пришлось еще выслушать несколько хороших советов, как разыскать француженку Мадлен…

Обнорский смотрел на Юлю с благодарностью, кивал, но слушал в полуха, повторяя про себя: «Рахиль Даллет, Израиль, триста двадцать пятый номер…»

Выйдя, наконец, из «центра здоровья», Обнорский подавил в себе желание немедленно отправиться на третий этаж к этой самой Рахиль. Торопливость и поспешность — известное дело — только при ловле блох и при поносе хороши, да еще когда от чужой жены огородами бежишь, а за тобой ее муж с дубиной гонится… Почувствовав тяжелую, чугунную усталость, Андрей заскочил на минутку к Ларсу, а потом поехал домой — спать…

На следующий день Серегин с утра помчался в редакцию — несмотря на полную «запарку» со шведским фильмом, от основной работы ведь его никто не освобождал. Андрей и так переживал, что он очень многие вопросы спихнул на своего заместителя Мишку Петрова… Полдня пронеслись в какой-то немыслимой кутерьме, но при этом при всем Обнорского все же не оставляли мысли о зеленоглазой Рахиль и о ее странном медальоне. Андрей почему-то был почти уверен, что эта Даллет — на самом деле никакая не еврейка, тип лица не соответствовал… И фотография Сереги Челищева… Откуда она взялась в медальоне гражданки Израиля? Лицо второго парня тоже казалось Серегину знакомым, и, вообще, Андрей буквально чувствовал, что бродит где-то рядом с ответами на все свои вопросы — еще немного, и он все поймет, но… Но в редакции у него просто не было ни минуты свободного времени, чтобы спокойно сесть, «собрать мысли в кучу» и, что называется, определиться с этой Рахиль…

Серегин не знал, за что хвататься — день выдался «урожайным» на криминальные новости, а тут еще Вика Тимофеева (судя по всему — после очередного скандала с мужем) позвонила и уведомила, что на работе не появится, заболела, мол…

Короче говоря, до пяти часов вечера Обнорский пахал, как папа Карло, а в пять к нему заявились Цой с Тингсоном и пришлось уехать с ними — надо было «добить» последние «хвосты» по фильму, потому что на следующий день Ларс и Сибилла уже улетали в Стокгольм. Спасибо Мишке Петрову — он снова безропотно согласился дослать в номер материалы и посидеть вместо Андрея на «летучке» у главного редактора…

К десяти вечера съемочная программа проекта «Русская мафия», наконец, была выполнена — и даже перевыполнена. Ларс и Сибилла излучали радость и удовлетворение от собственной работы и рассыпались в благодарностях и комплиментах своим русским партнерам. Игорь и Андрей вымотались настолько, что реагировали на приятные слова достаточно вяло… Естественно, Ларс не захотел расставаться с ребятами без прощального ужина, этот обрусевший швед и слушать ничего не хотел, когда Цой с Серегиным забормотали, что они, мол, устали, что у них кусок в горло не полезет. Тингсон приобнял их за плечи и твердо сказал:

— Друзья мои, «отвальная» — это святое… И кроме того, вы, ребята, забыли о самом главном — я же вам гонорары еще не выдал!

Игорь с Андреем переглянулись и устало рассмеялись — они, действительно, «уработались» настолько, что «денежный вопрос» как-то забылся…

За ужином в «Европе» Тингсон преподнес ребятам по конверту и сказал, улыбаясь:

— Я очень рад, что не ошибся, делая ставку на помощь русских коллег. Если бы мы работали чисто шведской группой — то, конечно, не получили бы таких замечательных материалов… Вы, кстати, не знаете, но в Стокгольме не все из руководства нашего канала были согласны со мной, когда я настаивал на смешанном составе группы… А я говорил, что без русских работать не буду… — Тоже мне — русского нашел, — деланно хмуро хмыкнул Серегин, кивнув на Цоя. — Этот маленький злобный кореец мне всю душу вымотал!

— Ты на себя-то в зеркало посмотри! — принимая игру, тут же забазарил Игорь. — Можно подумать, тебя кто-то за русского на улице примет! «Урюк» самый настоящий, чалмы только не хватает!

Ларс захохотал, слушая шутливую перепалку, а Сибилла, недоуменно глядя на ребят (она русского не знала, только по-английски могла «размовлять»), стала требовательно дергать своего шведского партнера за рукав — мол, переведи, чего они сцепились-то… Когда за столом снова воцарились «мир и спокойствие», Тингсон, поглаживая бороду хитро прищурился:

— Милые мои, я тронут вашей деликатностью, но при этом хочу заметить, что вы лишили себя маленькой радости…

Говоря о деликатности, Ларс имел в виду то обстоятельство, что Игорь и Андрей спрятали полученные конверты в карманы, даже не заглянув в них — во-первых, действительно неудобно было деньги пересчитывать и тем самым как бы выражать недоверие шведу, во-вторых, не хотелось в «Европе» долларами «светить», а в-третьих, Андрей, например, не знал, какой гонорар причитался Цою и не считал приличным этим интересоваться…

— Так вот, — торжественно продолжил Тингсон. — В конвертах вы найдете суммы, превышающие на пятьсот долларов те, о которых шла речь изначально… Считайте, что это моя вам персональная премия…

Серегин и Цой переглянулись и шлепнули друг друга ладонями — как хоккеисты после удачно проведенной атаки. Игорь еще больше сощурил свои и без того узкие глаза и громким шепотом сказал Обнорскому:

— Андрюха, об этом никто не должен знать!

— Налоги? — понимающе кивнул Андрей, но Цой в ответ усмехнулся:

— Да какие там налоги… Жена! Что, мне пятьсот долларов «заначки» помешают, что ли? А у баб в этом плане, знаешь, какая разведка? Куда там налоговой инспекции… Ларс, ты знаешь, что такое «заначка»?

— Обязательно! — кивнул Тингсон.

— Объясни Сибилле! — хором потребовали ребята…

За столом царило веселье, и всем было хорошо — так всегда себя чувствуют люди, сделавшие большую, трудную и интересную работу. После нескольких тостов пришло расслабление и умиротворение, Андрея даже потянуло в сон, но внезапно его словно ледяной волной окатило ощущение опасности — или, может быть, даже не опасности, а некой смутной тревоги… Обнорский напрягся, сузил глаза и завертел головой пытаясь понять, что же именно его насторожило. В этот момент в его чертах протянулось что-то звериное, Цой даже вздрогнул и, удивленно посмотрев на Серегина, спросил:

— Ты чего, Андрюха?

— А? — не услышал вопроса Обнорский, продолжавший озираться.

— Случилось что-то?

Андрей уже собирался ответить, что ничего не случилось, но тут взгляд его через стеклянные двери остановился на неком лысом старичке, который в сопровождении трех коротко стриженных амбалов проходил мимо входа в ресторан. Старик повернул голову, его холодные рыбьи глаза на мгновение встретились с черными глазами Обнорского, и Андрей почувствовал, как бухнуло вдруг у него в груди сердце… Он никогда раньше не видел этого «дедушку» живьем, только на фотографиях, но узнал сразу — мимо ресторана проходил Антибиотик… Их взгляды скрестились всего лишь на долю секунды, но Серегину почему-то почудилось, что Виктор Палыч тоже узнал его — мелькнуло что-то такое в лице старика… Обнорский подумал, что у него уже начинается настоящий психоз — откуда Антибиотику знать, как он выглядит, да и кто для него вообще журналист Серегин? Правда, в той прошлогодней истории с Бароном Виктор Палыч, несомненно, был завязан напрямую, и, когда на Обнорского началась охота, Антибиотику вполне могли показать фотографию не в меру любопытного репортера[28]. Но ведь все это было год назад, с тех пор уже целая жизнь прошла…

Андрей не знал, что Виктор Палыч обладал феноменальной памятью и никогда и ничего не забывал, не знал Обнорский и того любопытного обстоятельства, что Антибиотик за несколько мгновений до того, как столкнулся взглядом с журналистом, тоже вдруг ощутил какую-то труднообъяснимую тревогу, какой-то дискомфорт.

Всякие шаманы и экстрасенсы назвали бы это энергетическим контактом — Серегин не очень верил в разные такие «астральные» штучки, но ведь почувствовал же он почти физически, будто каким-то холодом повеяло от стеклянных дверей ресторана в тот момент, когда мимо них проходил Виктор Палыч со своей охраной…

— Ты чего, Андрюха? Поплохело? — Цой с беспокойством заглядывал в глаза Обнорскому — Игорь сидел спиной к дверям и поэтому не заметил прохода Антибиотика со свитой. Серегин промокнул салфеткой лоб, выдохнул, как после выныривания из холодной озерной воды, и покачал головой:

— Нет, ничего… Увидел просто одного… дяденьку…

Тингсон сидел с Андреем рядом и видел, куда смотрел журналист. Видимо, мелькнувшая в дверях колоритная группа произвела впечатление на шведа — он, похоже, тоже умел не только понимать что-то, но и чувствовать. Покосившись на Обнорского, Тингсон негромко спросил:

— Кто это был? Кто этот старик?

Серегин усмехнулся:

— Долго рассказывать придется, Ларс… Этот старик… Как тебе объяснить… Он… Он городской «папа»… Хотя некоторые считают, что в Питере нет «папы»… И старика этого как бы нет — при том, что он ни от кого не скрывается и даже показывается иногда на телеэкране…

Тингсон удивленно приподнял плечи:

— Ты мне ничего не рассказывал о нем раньше…

— Не рассказывал, — кивнул Обнорский, — Я некоторые вещи вообще никому не рассказываю, Ларс… Ты уж извини… меня, конечно, многие в городе «отмороженным» считают, но на самом деле я, в общем-то, не против был бы еще пожить и поработать. Такие вот дела.

Над столом повисла настороженно-угрюмая тишина — будто и не хохотали здесь беззаботно минуту назад…

Тингсон задумчиво почесал бороду, посмотрел на Серегина и вдруг сказал:

— Андрей… Проводи-ка меня, пожалуйста.

— Куда? — не понял занятый своими мыслями Обнорский.

— До туалета, — улыбнулся швед.

Андрей догадался, что швед хочет что-то сказать ему наедине, и молча встал со стула.

Когда они вышли за стеклянные двери, Ларс уже открыл рот, но тут Обнорский снова напрягся и резко посмотрел влево и вниз. Ему снова что-то почудилось — женский силуэт мелькнул знакомый…

— Ларс, извини, я сейчас, — Андрей быстро сбежал вниз по лестнице и, уже перепрыгивая через ступеньки, понял, что увиденная боковым зрением женская фигура напомнила ему о зеленоглазой Рахиль. Ну да, а чего тут странного — она же живет в «Европе», почему бы ей не бродить по отелю? Однако, сбежав с лестницы, Обнорский загадочную брюнетку нигде не нашел — она словно растаяла в холле «Европы» — если, вообще, не пригрезилась Андрею…

Серегин заглянул в бар, окинул взглядом публику у стойки и за столиками — госпожа Даллет не обнаружилась. Андрей вздохнул и пошел обратно — Ларс ждал его на лестнице. Обнорский еще раз извинился перед шведом, но Тингсон только рукой махнул:

— Ничего, ничего… Я о чем поговорить хотел — наш фильм, он, конечно, будет большим открытием для западного зрителя, но… Я теперь понимаю, что очень о многом мы просто не успели и не смогли рассказать… Поэтому у меня есть предложение — я тут звонил в одно наше издательство, они были бы чрезвычайно заинтересованы напечатать книгу о русской мафии. Документально-публицистическую книгу. При этом они готовы заплатить хороший гонорар авторам…

— Авторам? — переспросил Андрей, и Ларс кивнул:

— Ну да… Я предлагаю сделать эту книгу вместе — соответственно, и гонорар пополам… Как ты на это смотришь?

У Обнорского даже дух захватило от такого предложения — он давно уже подумывал о том, чтобы начать собирать материалы для книги об организованной преступности, да все руки как-то не доходили… И вообще, Андрею казалось, что книги пишут какие-то особенные и жутко умные люди, что это дело очень сложное, что он лично — точно совершенно никакой не писатель. Хотя попробовать, конечно, хотелось — чего уж скрывать…

— Ларс, — сказал Серегин, нервно улыбаясь. — Я согласен. Конечно, согласен.

— Отлично! — хлопнул его по плечу Тингсон. — А что касается гонораров, то суммы там будут примерно такие… И швед озвучил цифру, в пять раз превышающую гонорар Андрея за участие в телепроекте. Обнорский только крякнул и поскреб в затылке:

— Может, я сплю? Может, у меня пьяный бред уже? С чего это вдруг на меня золотой дождь полился? Здесь какой-то подвох есть… Ларс, может ты все-таки шпиен?

Тингсон засмеялся и кивнул:

— По шведским-то меркам гонорар довольно средний. А подвох действительно есть — работать придется много… И писать будем сразу на шведском. То есть обсуждаем все по-русски, а потом я на компьютере уже на родном… Такая схема устраивает?

— Устраивает, — кивнул Серегин. — Конечно, устраивает… Буду теперь всем рассказывать, что я по-шведски не говорю и не понимаю, но пишу… Когда начнем?

Ларс улыбнулся и развел руками:

— Думаю, что раньше апреля не получится… Нам же еще наш фильм в Стокгольме монтировать. Кстати, я хочу, чтобы ты к концу монтажа к нам приехал — вместе с Игорем. Чтобы вы посмотрели, не будет ли каких ошибок, неточностей… Ты не возражаешь?

Обнорский фыркнул:

— Чтобы я, да в Стокгольм? Да что ты?! Никогда! Не откажусь!

Они вернулись к столу в прекрасном настроении, и «отвальная» продолжалась… Пили не очень много, но Андрей все равно захмелел — попрощавшись уже заполночь с Ларсом, Сибиллой и Игорем, он не стал садиться в свой «вездеход», решив оставить «Ниву» у «Европы» и забрать ее уже утром. Обнорский никогда не садился за руль, если выпивал хотя бы бутылку пива. Береженого, как известно, Бог бережет…

Приехав домой на такси, Андрей вдруг решил все-таки попробовать позвонить госпоже Рахиль Даллет — телефонистка «Европы» соединила Обнорского с триста двадцать пятым номером, но там никто не брал трубку… Серегин не поленился и перезвонил в рецепцию[29] отеля — там ему ответили, что госпожа Даллет из гостиницы не выезжала… Андрей поблагодарил, повесил трубку, попытался напрячь мозг, но не преуспел в этой попытке — глаза слипались, голова отказывалась думать напрочь… Обнорский с трудом добрался до дивана, раздеваясь на ходу, и уснул еще до того, как лег…

* * *

Одиннадцатого ноября, то есть в тот самый день, когда Василий Михайлович Кораблев пытался «снять» Антибиотика с чердака дома на Среднеохтинском проспекте, Андрей появился в своей редакции достаточно поздно. Он отоспался, чувствовал себя достаточно бодрым и отдохнувшим, в голове тоже как-то все мало-помалу «устаканивалось» — поэтому Обнорский даже не особенно удивился, когда, сидя за своим столом в кабинете, он вдруг отчетливо вспомнил, где видел лицо второго парня с фотографии из медальона госпожи Даллет. Проверяя себя, Андрей выдвинул ящик стола и начал рыться в своих «архивах». Покопавшись в бумагах минут пять, он нашел то, что искал — в сентябре 1992 года Серегин писал о группировке некоего Олега Званцева, по кличке «Адвокат», удалось Андрею тогда раздобыть и фотографию этого бандита…

Разглядывая помявшуюся карточку, Обнорский кивал сам себе — да, теперь он был уже полностью уверен: в медальоне зеленоглазой Рахиль хранились портреты Званцева и Челищева… Серегин закурил, вылез из-за стола и прилег на диван — он любил размышлять в «горизонтальном положении».

А подумать было над чем… Странная какая-то вырисовывалась картинка: с чего бы вдруг, с какого такого перепугу гражданке Израиля носить на своей сексапильной груди портреты русских гангстеров? Обнорский закрыл глаза и попытался в деталях вспомнить свой последний разговор с Челищевым…

Это было в июне… Сергей рассказывал, в основном, о том, как попал в «империю» Антибиотика, как это все получилось… Челищев пытался размотать убийство своих родителей, на этой почве у него возник конфликт с руководством горпрокуратуры… Серега психанул и ушел в адвокаты, а потом случайно в «Крестах» столкнулся с содержавшимся там Званцевым — старым другом и однокурсником, которого Челищев считал погибшим в Афгане… Званцев успел шепнуть Сереге телефон, через который тот вышел на жену Олега Катерину. Она Челищева и «подтянула» к Антибиотику… Екатерина Званцева… Стоп, стоп… Что-то о ней интересное Обнорский слышал… От кого? Ах, да — покойный Женька Кондрашов рассказывал, что она фактически замещала «закрытого» мужа… Кондрашов ее еще называл «красивой и умной бабой» и говорил, что она бы понравилась Андрею… Но Обнорский ее не видел никогда… Так… Потом Челищев рассказывал как-то мутно, что слил эту Катю-Катерину в тюрьму — считал, что она и Олег знали правду об убийстве его отца и матери. Званцеву арестовали… Кажется, Степа Марков ее брал… Потом ее выпустили на подписку — она была беременна… А потом они все вместе собирались «рвать когти» за кордон — Званцева с мужем и Челищев… Сергея и Олега убили на маленьком хуторке под Лугой, Званцева пропала без вести… Так-так, так-так… Так-то так, да что-то тут не так… Андрей вдруг резко сел на диване и закурил сигарету, ловя забрезжившую догадку.

«Интересное кино получается! Какой же я мудак, Господи… Серега же говорил тогда, что уходит в бега с женой, с Катей… Я тогда внимание на это не очень обратил — Катя и Катя, Катерин на свете много… Причем, Челищев упомянул не просто „жену“ — он сказал, что она беременна… Времени-то потолковать подробно не было… Елки-зеленые, так это получается — Серега у Званцева супругу увел, да еще киндера ей заделал… Ну да! Все сходится — он еще рассказывал, что у них разборка с Олегом была… Стало быть, Званцева бежала не с мужем, а с Серегой… А потом Челищева и Званцева убили…».

Обнорский встал с дивана и прошелся по кабинету, почесывая щетину на подбородке. Когда он обсуждал с Никитой Кудасовым «досье Челищева», естественно, разговор касался и судьбы Олега и Сергея… Андрей тогда даже поспорил с начальником 15-го отдела: Обнорский говорил, что Челищев и Званцев — нормальные люди, попавшие в тиски смутного времени, а Никита считал обоих Адвокатов натуральными бандитами. Как он говорил: «Натворили дел, сами себя в угол загнали, да еще и бабу свою погубили…».

Да, Кудасов считал, что Екатерина Званцева тоже погибла тогда, в ходе разборки под Лугой, просто труп ее не нашли… А если эта Катя-Катерина выжила? Если ей все-таки удалось уйти за кордон? Сомнительно, конечно — беременная баба, одна… Но ведь не случайно же Кондрашов называл ее умной? И труп не нашли…

«Так, — сказал сам себе Обнорский. — Минуточку… А чего я, собственно, уперся в Катю Званцеву? А уперся я в нее потому, что она была женой Олега, а потом Сереги… Исчезла летом в неизвестном направлении, а осенью в Питере выныривает некая Рахиль Даллет, мало похожая на еврейку брюнетка… И в медальоне у нее — оба Адвоката, а в глазах у гражданки Израиля — скорбь и тоска… Что, если никакая она не Рахиль, и уж тем более — не Даллет? Что, если эта мадам и есть та самая Катя Званцева?»

Андрей бродил по кабинету, не замечая, какие странные взгляды бросает на него Мишка Петров (впрочем, заместитель Обнорского уже привык к некоторым странностям, проявлявшимся время от времени в поведении шефа…)

Серегин натолкнулся бедром на угол стола (кабинетик-то был тесным) и сморщился, растирая ушиб. Вид у Андрея тем не менее остался отсутствующим — губы скривились, выплевывая ругательство, а глаза смотрели куда-то сквозь стенку. Обнорский продолжал разговаривать с самим собой: «Катя Званцева, пожалуй, вполне могла бы носить медальон с портретами своих покойных мужиков… Но что ей делать в „Европе“, в отеле, где, как у себя дома Антибиотик шастает? Если она от него бежала? Непонятно… И откуда у нее израильский паспорт? Ладно, положим, ксива — проблема чисто техническая, слепить любую можно, были бы бабки… Другое не срастается — она же, как Челищев говорил, беременная была…Месяце на четвертом, кажется — это в июне… Стало быть срок рожать выходил осенью — в октябре примерно. А эта Даллет вовсю на „ходилке“ прыгает — в начале ноября… Непонятно… Да и — разве может женщина бросить своего младенца? Его же кормить надо грудью несколько месяцев, и вообще… Не срастается. Блин, если бы у меня фотография этой Кати-Катерины была… Может, Никите позвонить? У него-то карточка должна иметься, Званцеву же его отдел „закрывал“… Позвонить-то, конечно, можно, но Никита сразу насторожится, начнет спрашивать, что, да как, да почему… А если с ним начистоту потолковать? Тогда эту мадам Даллет в два счета проверить можно будет…».

После недолгих размышлений Обнорский отказался от идеи подробной консультации с Кудасовым. Бог его знает, что с этой Даллет вытанцуется — вдруг она, действительно, Екатерина Званцева? Тогда Никита по-простому наложит на нее лапу, а Андрея «бортанет» — и снова скажет, что это вызвано исключительно интересами дела… Кроме того гражданка Званцева, как ни крути, нарушила подписку о невыезде — это как минимум (если она жива, конечно). А если выяснится, что Рахиль Даллет и Екатерина Званцева — одно и то же лицо, то тетеньке можно «вламывать» еще кучу статей — начиная от незаконного пересечения границы и кончая подделкой документов… Нет, нельзя, ничего толком не выяснив, на хозяйку медальона официальную правоохранительную структуру ориентировать, а действовать частным образом Никита никогда не согласится — это, видите ли, идет вразрез с его принципами.

Андрей вспомнил один разговор с Кудасовым, состоявшийся не так давно, Обнорский тогда «наезжал» на Никиту, спор шел о допустимости использования в борьбе с оргпреступностью незаконных методов.

— Ты что, — с издевательской улыбкой спрашивал шефа 15-го отдела Серегин, — не видишь, что государство — нормальное государство — разваливается, что оно перерождается в полутеневое, в котором государственные чиновники занимаются лоббированием интересов преступников? Для них закон — ширма, из-за которой можно в любой момент выбежать! И в этой ситуации они почти неуязвимы, потому что действуют, используя весь спектр возможностей — и легальными методами, и нелегальными… Те, кто пытается бороться с ними только законным путем, заранее обречены на поражение — возможностей-то меньше!…

Никита в ответ тогда только плечами пожал:

— Не сгущай краски… Как же я до сих пор умудрялся бандитов в камеры отправлять?

Обнорский посмотрел на Кудасова выразительно и махнул рукой — сам, мол, знаешь, кто в этих камерах надолго задерживается… Никита Никитич от этого жеста завелся:

— А что ты машешь? У тебя что — есть конструктивные предложения? Может быть, ты, как какой-нибудь мудак-депутат, скажешь, что бандитов надо прямо на улицах расстреливать? Может быть, нам пора «эскадроны смерти» вводить? Кто только расстреливать-то будет? По каким критериям в эти «эскадроны» людей отбирать? И чем им руководствоваться в своей работе — классовым чутьем? Было это уже все — сам видишь, чем кончилось… Преступность нельзя победить преступными методами. Да ее вообще нельзя победить — ты не хуже меня знаешь, что она всегда была, есть и будет, ее можно только ограничивать, загонять в определенные рамки, мешать ей поразить все общество… А если расстреливать без суда и следствия — вот тогда точно всякой демократии и свободе можно будет рукой помахать, мы тогда начнем как в джунглях жить — кто сильнее, тот и прав! Тогда кровавый хаос начнется! Нельзя на законы плевать, люди не могут жить в обществе без законов!

— А я и не говорю, что законы похерить надо, — вкрадчиво сказал Обнорский. — Ты все говоришь очень правильно — с точки зрения государственного подхода, если рассматривать вопрос масштабно… А если на личном, так сказать, уровне? Ты же не робот запрограммированный, Никита, ты же — человек! У тебя же должно быть личное отношение — особенно к некоторым нашим общим знакомым… Скажи, если, например, они что-нибудь сделают твоей семье — ты тоже им ответишь исключительно законными методами? А?

Кудасов долго молчал, катая желваки на скулах и опустив глаза, а потом вздохнул и упер Андрею в переносицу тяжелый взгляд:

— Если они тронут мою семью… и еще некоторых очень дорогих мне людей, то… То, возможно, я бы и предпринял кое-какие э-э… не процессуальные меры. Но я очень хочу, чтобы до этого все-таки не дошло… Те, кому надо — знают, что есть черта, которую им не стоит переступать. До сих пор они ее не переступали…

— Все когда-нибудь случается впервые, — пожал плечами Андрей. — Ты это не хуже меня знаешь… А кто эти дорогие тебе люди, ради которых ты… мог бы пойти на «непроцессуальные меры»?

Взгляд у Никиты потеплел, он улыбнулся, но полного ответа все равно не дал:

— Один из этих людей — ты… Хотя мы с тобой и собачимся все время, но я как-то привык к тебе…

Андрей смущенно отвел глаза — они с Никитой, действительно, не баловали друг друга теплыми словами и разными, как говаривал когда-то Кондрашов, «сясями-масясями». Разговоры Кудасова и Обнорского очень редко выходили за рамки профессионально интересующих обоих тем — оба они практически никогда не только не делились какими-то личными проблемами, но и вообще ничего не рассказывали о своей «частной» жизни… Но при этом — странное дело — они неплохо, что называется, «чувствовали» друг друга…

И вот именно поэтому-то Андрей и отказался от того, чтобы рассказать Кудасову о странной израильтянке, проживавшей в пятизвездочной гостинице «Европа» — госпожа Рахиль Даллет (кем бы она не являлась на самом деле) ух никак не входила в ограниченный круг людей, ради которых Никита мог бы пойти на какие-то нехарактерные для него шаги… Инстинктивно Обнорский чувствовал, что начальник 15-го отдела может быть просто опасен для этой загадочной Рахиль…

Ну и что, казалось бы? Кем была для Андрея эта незнакомая женщина — и кем был для него Никита? Вроде бы не имел Обнорский оснований переживать за зеленоглазую израильтянку (к тому же так холодно пресекшую его попытку ненавязчиво «подклеиться»), но… Но она как-то зацепила Обнорского, он и сам себе не признался бы в этом — но она понравилась ему… И в глазах у нее что-то такое щемящее было, за душу берущее… Андрей ничего не знал о том, какие события придали глазам Рахиль такое выражение, но он уже подсознательно сочувствовал, сопереживал ей… Ну и — если уж совсем честно — тетенька обладала не только печальными глазищами, но и отличной, зверски сексапильной фигурой, на Обнорского действовал и этот фактор… В общем, он не отказался бы как-то развеять грусть госпожи Даллет и уж никак не стремился создать ей новые проблемы. Даже если она — никакая не Даллет. Даже если она — Екатерина Званцева…

Серегин, конечно, не мог знать о том, что как раз в то время, когда он ломал голову над загадкой медальона Рахиль, сотрудники 15-го отдела РУОПа предотвратили покушение на Антибиотика и задержали Василия Михайловича Кораблева… О неудачной попытке убить Виктора Палыча Андрей узнал лишь поздно вечером, когда закончил все свои дела в редакции и решил навестить в «Европе» Рахиль Даллет. Обнорский по-прежнему ни в чем не был уверен и смутно представлял себе, как выстраивать разговор с занимавшей его мысли брюнеткой — он полагался на экспромт, на наитие…

Но в тот вечер Андрей так и не дошел до триста двадцать пятого номера — в холле «Европы» ему встретился знакомый бандюгай Слава-Солдат (Обнорский знал его еще по спорту — давным-давно Слава подавал большие надежды в дзюдо, учился в ЛИСИ и сам никоим образом не подозревал даже, что станет известным в Питере гангстером). Слава поделился с Серегиным сенсационной новостью — слухи быстро распространялись среди «братвы». По словам Солдата выходило, что Антибиотика обстреляли, но сидевшие в засаде руоповцы «нахватили» киллеров, а командовал операцией лично легендарный Никитка-Директор, принявший непосредственное участие в перестрелке…

Услышанная новость заставила Андрея изменить планы — он захотел узнать о сорвавшемся покушении побольше и поточнее, ему почему-то сразу подумалось о том, что эта информация может каким-то образом помочь ему в разговоре с израильтянкой — особенно в том случае, если она не израильтянка… Да и при любом раскладе — даже если госпожа Даллет все-таки нормальная, природная еврейка, ее должны заинтересовать любые новости о человеке, который имел самое непосредственное отношение к гибели тех мужиков, чьи портреты она хранила в своем медальоне… Вспомнив о медальоне, Андрей вдруг на мгновение словно увидел его перед глазами и даже вздрогнул — вензель на крышке! Вензель в форме буквы «Е»! Эта буква — начальная в имени «Екатерина»…

«Стоп, — сказал Обнорский сам себе. — Спокойно… Так можно черти до чего дофантазироваться… С этой же буквы начинаются десятки, если не сотни других имен. Хотя — совпадение, конечно, любопытное… А что, если эта Рахиль Даллет — действительно настоящая израильтянка, но действует в интересах, допустим, Екатерины Званцевой… Если допустить, что она бежала за кордон… Может такое быть? Вполне… Такое даже очень может быть… Катя-Катерина сама в Россию вернуться побоялась, да и рожать ей надо было — но остались у нее в Питере какие-то интересы, какие-то незавершенные дела… Она договорилась с госпожой Даллет или наняла ее, а медальон дала как пароль, как ключ… Ключ к чему?»

Андрей (он сидел над чашкой кофе в баре «Европы») даже сам улыбнулся своим фантазиям. Есть все-таки сермяга в словах Никиты, когда он его, Обнорского, неисправимым романтиком называет — вечно его сносит на какую-то «Санту-Барбару»…

Было уже достаточно поздно, стрелки часов подбирались к полуночи, и Серегин понял, что в любом случае какую-то достоверную информацию о покушении на Антибиотика он сможет получить не раньше утра… Уходя из отеля, Обнорский не удержался и все-таки позвонил из холла в триста двадцать пятый номер — он сам не знал, зачем это делает: скорее всего ему просто хотелось убедиться, что госпожа Даллет никуда не скрылась и не уехала…

— Да, я слушаю, — ответил по-английски на другом конце провода голос, в котором Андрей с облегчением узнал голос брюнетки, с которой вместе парился в сауне гостиницы.

— Добрый вечер, госпожа Даллет, извините за беспокойство, это вас из службы размещения беспокоят, — затараторил Обнорский на предложенном языке общения. — Простите, но мы бы хотели узнать — не изменились ли ваши планы относительно проживания в нашем отеле?

— Что? — Рахиль явно удивилась вопросу. — Я не понимаю, в чем проблема? Мой номер оплачен до пятнадцатого ноября и… В чем дело?

— Да-да, все верно, — Серегин вложил в свой голос максимум виноватой растерянности. — Но… У нас возникла маленькая проблема — четырнадцатого числа к нам приезжает большая делегация из Франции. Они несколько изменили время прибытия и… Мы оказались не совсем готовыми, свободных номеров недостаточно… Извините еще раз, просто мы вынуждены беспокоить клиентов — узнавать, не уезжает ли кто-то раньше…

— Нет, — холодно ответила госпожа Даллет. — Я не собираюсь выезжать до пятнадцатого точно, и кроме того мы договаривались, что в случае необходимости я могу продлить срок проживания…

— Да-да, — Обнорский закивал, как будто бы Рахиль могла его видеть. — Конечно, госпожа Даллет… Извините нас еще раз за беспокойство, это наши проблемы, просто мы оказались в такой ситуации, что на всякий случай вынуждены уточнять — не изменились ли планы наших клиентов… Вы знаете, у нас часто так бывает, что постояльцы уезжают и раньше, и позже первоначально оговоренной даты… Извините пожалуйста, всего доброго…

Положив трубку, Андрей шумно выдохнул и вытер вспотевшую ладонь о джинсы — теперь он точно знал, что Рахиль Даллет никуда не денется из гостиницы в течение по крайней мере еще четырех дней… Это давало Обнорскому небольшой временной «люфт»… А еще Андрей уверился в том, что зеленоглазая брюнетка — никакая не израильтянка, по крайней мере не природная, потому что интонации ее речи не соответствовали еврейским… Обнорский не очень хорошо знал иврит (хота этот язык входил в программу его обучения на востфаке), но языковые интонации чувствовал неплохо. Так вот — интонационный строй английской речи госпожи Даллет был очень близок к славянскому… Это, конечно, тоже еще ни о чем не говорило — в Израиле, как пел когда-то Высоцкий, «на четверть бывший наш народ». И все-таки…

* * *

Почти весь следующий день Серегин потратил на узнавание обстоятельств покушения на Антибиотика — информация Славы-Солдата подтвердилась лишь частично, довольно быстро Андрей выяснил, что никакой перестрелки на Среднеохтинском проспекте не было… До Никиты Обнорский дозвониться не смог, но зато ему удалось набиться на интервью к исполнявшему обязанности начальника РУОПа Серафиму Данииловичу Лейкину — и это было большой удачей… Тщеславный полковник, даже не понявший, что журналист «пробивает» его, рассказал Серегину очень много о задержанном киллере — имя Кораблева он все-таки умудрился не назвать, но зато сболтнул и про возраст старика, и про то, что тот разводит кроликов… С точки зрения Серафима Данииловича эти детали были не очень существенными, Обнорскому же впоследствии они весьма пригодились… А самое главное — Андрей понял, что в РУОПе начались мероприятия по розыску и задержанию заказчика — стало быть, задержанный исполнитель «потек»…

Когда Лейкин употребил слово «заказчик», Обнорский даже сам не понял, почему переспросил и уточнил пол нанимателя — наверное, снова интуиция сработала, «верхнее чутье»… А может быть, дело было в том, что в подсознании у него все время оставался образ странной израильтянки, носящей на груди фотографии двух людей, уничтоженных Антибиотиком… В июне Виктор Палыч убирает Челищева и Званцева, в ноябре пытаются убить его самого, и при этом в Питере неизвестно откуда и непонятно зачем возникает некая Рахиль Даллет, имеющая какое-то отношение к Белому и Черному Адвокатам…

Лейкин, конечно, не мог «просечь» всю сложную ассоциативную цепочку, побудившую Обнорского задать вопрос — о заказчике или о заказчице идет речь? Серафим Даниилович просто решил, что журналист «и так все сам знает» — и подтвердил, да, мол, есть такая версия, что нанимала женщина… Собственно, полковник даже не сказал этого впрямую, но его реакция на вопрос была слишком уж очевидной — тем более для Обнорского, умевшего улавливать очень тонкие нюансы… Для дальнейших логических построений Андрею потребовалось времени ровно столько, сколько он шел от кабинета Лейкина до 15-го отдела: с одной стороны, в «Европе» проживает странная женщина, имеющая отношение к Званцеву и Челищеву, уничтоженных Антибиотиком, с другой — есть информация, что покушение на Виктора Палыча организовала как раз женщина… Только дурак не обратил бы внимание на такое совпадение, а Серегин дураком не был… Подходя к дверям кабинета Кудасова, Андрей уже почти не сомневался в том, что Рахиль Даллет имела самое непосредственное отношение к несостоявшемуся покушению на Среднеохтинском, и ломал голову над тем, как проверить свои интуитивные догадки. Поговорить откровенно с Никитой? А что получится в результате этой откровенности?

Если догадки Обнорского верны и если он поделится ими с Кудасовым, то зеленоглазая Рахиль (или кто она там на самом деле) окажется в камере, это однозначно… Для Никиты человек, заказавший убийство — преступник, невзирая на то, кого именно планировалось уничтожить. Эту свою позицию начальник 15-го отдела подтвердил прежде всего тем, что предотвратил убийство Антибиотика. Андрей понимал, в принципе, мотивы, заставившие Кудасова поступить именно так, а не иначе, но согласиться с ними не мог — душа не принимала…

Обнорский считал, что мир стал бы намного чище, если бы Виктор Палыч перестал существовать физически — и именно поэтому, именно из-за своего личного счета к Антибиотику, он сочувствовал тем, у кого сорвалось покушение… О киллере Серегин думал мало — киллер, он и есть киллер, придаток пистолета, да к тому же в данном конкретном случае старичок-кроликовод и вовсе не вызывал симпатии — судя по всему, он довольно бодро сдавал заказчицу… А вот сама нанимательница — о ней Обнорский размышлял много и с симпатией.

Во-первых, он все-таки полагал, что заказчица — это зеленоглазая красавица Рахиль, понравившаяся ему еще до того, как стало известно о покушении, а во-вторых, любая женщина, вступившая в почти безнадежную борьбу с питерским паханом, заслуживала уважения… Она не могла не понимать, на какой риск шла — но все-таки рискнула… Стало быть, мотивы у нее были очень серьезными, а раз так — она объективно могла бы стать союзницей для тех, кто тоже считает Антибиотика своим врагом… А разве можно союзницу в тюрьму запихивать? Андрей полагал, что это — просто глупость, правда, справедливости ради стоит отметить, что журналист не был стеснен рамками государственной службы — а частное лицо всегда думает и действует несколько не так, как казенное…

Тем не менее, разговор между Андреем и Никитой все же состоялся — он был коротким, не очень приятным для обоих, и в ходе его Обнорский окончательно решил действовать в отношении Рахиль Даллет самостоятельно…

Выйдя из Большого Дома, Серегин сразу же поехал в «Гранд-отель». Он понимал, что времени осталось мало — у Никиты, судя по всему, подготовка к операции шла полным ходом… Да и, к тому же, информация о неудаче киллера ведь тоже как-то могла дойти до заказчицы — а в этом случае она должна была удариться в бега, понимая, что ее начнут искать и менты, и бандиты…

Андрей прикидывал различные сценарии разговора с Рахиль Даллет и в конце концов остановился на следующем: для начала он попробует поговорить с женщиной на иврите. Если она поймет, значит брюнетка — настоящая израильтянка, и дальше нужно будет выруливать как-то на тему портретов в медальоне… Если же Рахиль на иврите — ни бум-бум, тогда надо по-простому переходить на русский и ошарашивать ее тем, что известный ей старичок задержан… А потом — потом видно будет, как все сложится. Все равно всего не предугадаешь — жизнь в любой сценарий норовит свои коррективы внести…

Справедливость мысли о коррективах, которые вносит жизнь в любой план, Андрей оценил в полной мере, когда постучал в дверь триста двадцать пятого номера и не услышал никакого ответа… Обнорский занервничал, спустился в холл, позвонил оттуда в номер — трубку никто не брал. Серегин закурил сигарету и зашел в бар гостиницы — там он выпил чашку кофе и стакан апельсинового сока, расплатился, поразившись еще раз «пятизвездочным» ценам, и снова поднялся к номеру госпожи Даллет. На этот раз, перед тем как постучать, Андрей приложил ухо к двери — за ней было тихо.

«Ну, не спит же она!» — сердито подумал Обнорский и резко постучал несколько раз. Причем, постучал, что называется, от души — из соседнего номера даже обеспокоено выглянул какой-то очкастый американец и что-то вякнул по-английски. Перспектива удаления из отеля службой безопасности за хулиганство Серегину не улыбалась, и он предпочел уйти сам.

Андрей вышел из гостиницы и сел в свою «Ниву», припаркованную чуть правее центрального входа — из машины хорошо были видны все входившие в отель люди. Обнорский запустил двигатель и включил печку — под вечер похолодало, температура воздуха явно стремилась к нулю, и Андрея поколачивал легкий озноб. Серегин закурил очередную сигарету, с отвращением ощущая никотиновый налет на языке, и, положив руки на руль, задумался: «Ну, куда она могла деться? Погулять пошла? Могла, конечно… Сколько сейчас? Полвосьмого… Вполне детское время… А если она узнала, что киллера взяли? Тогда — все, в отель она не вернется. Тогда мне нужно было раньше чухаться… Так, спокойно, спокойно… Время еще есть… Интересно, когда Никита предполагает провести свою операцию? И где? А что — если сегодня? Тогда он меня обскакал…».

Бесконечные «если» — и все больше неприятного толка — так и лезли в голову, Андрей даже выругался сквозь зубы. Всем известно, самое трудное — это ждать и догонять, сплошные нервы…

В восемь вечера Обнорский вдруг подумал о том, что Рахиль вполне могла пойти позаниматься в тренажерный зал — ну да, почему бы и нет — ведь именно там Андрей ее и увидел впервые… Серегин торопливо выбрался из машины и снова зашел в гостиницу — представители службы безопасности отеля проводили его внимательными взглядами — чего это парень туда-сюда шастает… Но Обнорский уверенной походкой направился сразу в «центр здоровья», прикидывая — хватит ли у него денег расплатиться за посещение сауны? За стойкой перед раздевалками сидела Юля — та самая, которой Андрей вешал лапшу на уши по поводу своей безумной любви к мифической Мадлен. Девушка тоже узнала Обнорского и обрадовалась ему, как старому знакомому:

— Добрый вечер! Вы к нам? Погреться решили?

Серегин кивнул и, облокотившись на стойку, спросил:

— А народу сегодня много?

— Почти никого, — покачала головой Юля. — Только две наших… из «спецконтингента»…

— Из «спецконтингента»? — удивился Обнорский. — Это в каком смысле?

— В прямом, — засмеялась Юля. — Есть у нас постоянные клиентки — как мы говорим, девушки с трудной судьбой и высокими заработками… Их всегда отличить можно…

— А-а, эти… — хмыкнул Андрей. — Понятно… Я, правда, думал, что путанок в «Европу» не пускают.

Юля покачала головой и махнула рукой:

— Ну, во-первых, пускают, хотя и не всех, а только самых приличных… А во-вторых, к нам-то они не работать ходят, а, наоборот, отдыхать, расслабляться, спортивную форму поддерживать… К клиентам они не пристают, не волнуйтесь…

— А чего мне волноваться? — пожал плечами Серегин. — Я парень простой, незатейливый и к тому же — вашему «спецконтингенту» неинтересный, потому что, по их понятиям, некредитоспособный… С меня, кроме любви, и взять-то нечего… Знаете, как в анекдоте — в Париже бабушка-француженка объясняет внучке: запомни, мол, глупая, любовь выдумали русские — специально, чтобы денег не платить…

Юля фыркнула и порозовела щечками:

— Все с вами ясно… Так пойдете греться?

— Еще не знаю — вы мне объясните сначала, сколько это удовольствие стоит, а я прикину свои возможности… Раньше-то у меня халява была, но быстро закончилась, как и все хорошее в этой жизни…

Девушка задумалась о чем-то, потом зачем-то оглянулась и сказала шепотом: — Вообще-то, сауна у нас пятнадцать долларов стоит… Но для вас лично сегодня — бесплатно… Пользуйтесь моей добротой.

Обнорский смутился и затряс головой:

— Спасибо, но… Не стоит… Есть у меня пятнадцать долларов, и…

— Вот и пусть будут, — улыбнулась Юля. — Да бросьте вы, это же вы не у меня лично одалживаете, а фирма — она не обеднеет. К тому же мне для вас хочется что-то приятное сделать. Оказывается, мои родители — ваши преданные поклонники, все ваши статьи читают… Я и не знала, что вы такой известный журналист…

Серегин очень любил, тогда его хвалили (особенно — когда это делали женщины), но при этом чувствовал себя не очень ловко — по большому счету, он не считал, что делает что-то выдающееся, просто работа журналиста — она изначально предназначена для того, чтобы привлекать внимание людей. Причем внимание людей должно привлекаться, в основном, к поднимаемой в материале проблеме, и только потом — к личности автора. К сожалению, многие коллеги Андрея считали по-другому и работали не столько «за идею», сколько для «самораскрутки». Спору нет, популярность, она штука приятная, да и полезная в чем-то — когда приходит известность, многие вопросы решаются легче и быстрее. Но есть и другая сторона у этой медали — чем больше «раскручивается» журналист, тем большая ответственность ложится на его плечи, а вот это как раз понимают не все… Андрей очень любил, когда его хвалили, но, зная за собой эту слабость, всерьез опасался превратиться в надутого «звездного» мудака, поглядывающего свысока на простых «людишек» и начинающего учить всех жизни… «Звездная болезнь» — она хуже чумы, потому что способна погубить даже очень большой талант.

— Спасибо вам, Юля, — искренне сказал Обнорский. — Такие слова — очень приятно слышать.

Ему очень не хотелось принимать «халявное» предложение, но он видел, что Юля сделала его искренне, а обижать девушку не стоило… Но и быть обязанным женщинам Обнорский не любил… Выход он нашел простой:

— Вы мороженое любите?

— Люблю, — кивнула Юля. — А что?

— Я сейчас! — Андрей выскочил в кафе и заказал большую порцию мороженого с фруктами, взбитыми сливками и вафельными трубочками — вся эта радость стоила в «Европе» почти столько же, сколько посещение сауны. Дав официантке хорошие чаевые, Обнорский испросил разрешения утащить вазочку с лакомством с собой в «центр здоровья» — и зашел туда, держа мороженое перед собой, словно букет цветов.

Юля ахнула и зарделась, Серегин довольно заулыбался. Девушка приступила к уничтожению сложной десертной конструкции, а Обнорский, пользуясь случаем, попросил разрешения позвонить — но в триста двадцать пятом номере трубку никто по-прежнему не снимал…

В сауне Андрей попарился до десяти вечера — то есть до самого закрытия заведения. Уходя, он снова «зацепился языком» с Юлей — девушка явно не возражала насчет того, чтобы поболтать, а Серегин тянул время, ему нужен был хоть какой-то предлог, чтобы остаться в «Европе» подольше, не вызывая ни у кого подозрений… Он чувствовал некоторую неловкость — Юля-то искренне общалась с ним, а он, получалось, ей как бы прикрывался… Девушка, возможно, и не стала бы возражать, если бы Андрей предложил подвезти ее домой, да Обнорский и сам, в другой ситуации, не упустил бы такого случая — но в тот вечер все его мысли занимала исключительно израильтянка из триста двадцать пятого номера… Поэтому пришлось Серегину, якобы случайно, смотреть на часы, ахать, хвататься за голову, сокрушаться по поводу опоздания на какую-то важную встречу и быстро прощаться со слегка разочарованной Юлей… Впрочем, домашний телефон у нее Андрей все-таки «стрельнул» — на всякий случай. Девушка-то, между прочим, была очень даже ничего…

Еще один звонок из холла гостиницы — и снова длинные гудки в номере Рахиль… И податься больше Андрею было некуда — разве что только в баре засесть, но ему не хотелось обращать на себя внимание персонала… Ну, в самом деле, если в приличном баре сидит в одиночку мужик и цедит сок — явно он кого-то ждет или за кем-то следит, тут и непрофессионал догадается…

Пришлось Серегину разместить «наблюдательный пункт» в своем «вездеходе» — тоже, кстати, вариант был не из лучших… Машина уже остыла, и, пока разогревалась, пока протапливалась, Андрей успел даже подрожать немного — зато потом «Нива» раскочегарилась до почти тропических температур. Наверное, именно эти температурные перепады сыграли с Обнорским злую шутку — выключив двигатель и откинувшись в кресле, он сам не заметил, как уснул…

И приснился ему очень странный сон — будто выходит он из машины, как наяву, направляется ко входу в отель, а там, в дверях, в серых пиджаках службы безопасности друзья его погибшие стоят — Илья Новоселов, Назрулло Ташкоров и Серега Вихренко. Андрей войти в гостиницу хочет, а парни ему дорогу заступают, начинают спрашивать, с какой целью он в «Европу» пожаловал… И вроде как — не узнают они Обнорского, смотрят, словно на чужого. Андрей им мигает изо всех сил, мол, чего вы, ребята, это же я — Палестинец, а они на подмигивания не реагируют, говорят, что пропустить в отель не могут… Обнорский злится, лезет за своим журналистским удостоверением, говорит, что у него важная встреча назначена — а его все равно не пропускают, только Шварц вдруг предлагает Назрулло старшего смены позвать. Ташкоров исчезает куда-то, а потом возвращается вместе с Женькой Кондрашовым — тот идет и за горло держится, и тоже Обнорского не узнает… «Кончайте придуриваться, мужики, это же я!» — кричит Андрей, но крик почему-то вязнет в горле… А ребята молчат, смотрят куда-то в сторону и холодом от них веет…[30]

Проснулся Обнорский совсем закоченевшим — машина давно выстудилась, и руки-ноги у Андрея затекли, потому что, задремав, он съежился инстинктивно в позе эмбриона… Серегин глянул на часы и выругался — до двух часов ночи оставалось всего двадцать минут. Обнорский заметил двигатель и, постукивая зубами и лихорадочно вспоминая график разведения мостов, понесся к себе на Охту — к госпоже Даллет в любом случае явно не стоило заявляться в столь поздний час…

* * *

Спалось Андрею в ту ночь плохо — то какие-то шорохи за дверью слышались, то вдруг головная боль накатывалась, то знобить начинало — давала, видимо, о себе знать дремота в холодной машине после сауны… Под утро, как положено, и насморк проклюнулся — в общем, встал Обнорский в отвратительном настроении, долго грелся горячим душем, потом заставил себя смастерить бутерброд и втолкнул его в утомленный организм, сдабривая сухие куски крепким кофе…

У «Европы» Серегин появился примерно в 9.30 — вяло кивнул охранникам, внимательно осмотревшим его фигуру, и прямиком отправился на третий этаж. Подходя к номеру Рахиль Даллет, Андрей уже даже азарта не испытывал — игра в кошки-мышки с зеленоглазой израильтянкой несколько вымотала его. Обнорский сердито, по-деловому постучал в дверь и отошел на шаг, ожидая реакции. А реакции-то никакой и не последовало — вот тут Андрей проснулся окончательно, разволновался и постучал снова, погромче — за дверью по-прежнему никто не отвечал… «Все, — закусив губу подумал Серегин. — Она соскочила… Я упустил ее, проспал, прохалявил!… Наверное, до нее дошла информация о неудачном покушении и — ясное дело, она решила сваливать… Чего ловить-то при таких раскладах…»

Серегин уже собирался повернуться и уйти, но тут из соседнего номера выглянула убиравшаяся там горничная:

— Вы в триста двадцать пятый?

— Да, — кивнул Андрей, быстро прикидывая, какую бы версию «задвинуть» женщине. — Я, собственно…

— Так она вышла только что — минут с десять назад, — горничную никакие версии не интересовали, несмотря на утро лицо ее было уставшим и каким-то блекло-невыразительным.

— Вышла? — переспросил Обнорский. — А… а… куда?

Вопрос, надо сказать, был абсолютно идиотским — клиенты пятизвездочных отелей не имели обыкновения докладывать горничным о своих планах и маршрутах передвижения… Но дуракам, как известно — везет, вот и на дурацкие вопросы иногда дают очень толковые и полезные ответы — женщина убрала тыльной стороной ладони упавшие на лоб пряди волос и равнодушно сказала:

— В «Фитнес-центр», наверное, пошла — она в спортивном костюме была и без верхнего…

— Ага, спасибо, — улыбнулся горничной Андрей. — Пойду ее там поищу…

…Госпожа Даллет действительно оказалась в «центре здоровья» — Обнорский узнал ее сразу, осторожно выглянув в зал с бассейном из-за двери, ведшей в мужской душ. Рахиль ловко двигала ногами на «ходилке» и лицо ее, хоть и не светилось жизнерадостностью, но и не выражало особой тревоги — израильтянка если и была чем-то озабочена, то «головная боль» ее появилась уже давненько, не день и не два, и женщина успела к ней притерпеться… не случайно же говорят человеку, на которого несчастье вдруг свалилось: «Переспи ночь с бедой — а дальше уже легче будет»… Обнорский, глядя на лицо Рахиль, подумал, что, наверное, ее ночь с бедой была уже давно — да, видать, беда оказалась нешуточной…

Осторожно прикрыв за собой дверь, Андрей прошел в мужскую раздевалку, подумал немного, и решил дождаться, когда госпожа Даллет закончит свои занятия — ни к чему серьезные разговоры в спортзале заводить — там и уши лишние в любую минуту появиться могут, да и вообще — обстановка не располагает, интимности, так сказать, не достает…

Обнорский вышел из «Фитнес-центра» и сел за столик в кафе, заказав кофе и сэндвич. Он совершенно успокоился и даже утреннее его недомогание отступило — так уж был устроен организм Андрея — в минуты опасности или просто перед тем, как сделать какие-то серьезные шаги, он умел концентрироваться и собираться, подавляя мандраж.

Эта особенность в его характере выработалась еще в юности, когда Обнорский занимался дзюдо — перед соревнованиями он всегда дергался и нервничал, но когда выходил на татами — успокаивался и переставал видеть и слышать шумный зал, сосредотачиваясь только на противнике…

Андрей успел несколько раз прогнать в голове разные варианты разговора с Рахиль — а госпожа Даллет все не выходила из «центра здоровья». Обнорский уже обпился апельсиновым соком и беспокойно ерзал на стуле — в туалет выскочить он не мог, опасаясь, что именно в эту минуту израильтянка по закону подлости будет возвращаться в свой номер… А рисковать Серегин больше не мог — он и так чувствовал, что вычерпал весь временной лимит до дна.

Ожидание снова затягивалось, но в тот момент, когда оно стало уже совсем нестерпимым, дверь «Фитнес-центра» открылась и в кафе вышла стройная женская фигурка — собственно, только по фигуре, по пластике движений, Андрей и узнал госпожу Даллет — на ней был бирюзовый «адидасовский» спортивный костюм свободного покроя, а лицо — лицо разглядеть представлялось довольно проблематичным делом — лоб и волосы полностью закрывала голубая косынка, глаза прятались за большими очками «хамелеонами», а яркая помада на губах совершенно меняла природный рисунок рта…

Рахиль быстро прошла к лифтам, нажала кнопку вызова и через несколько секунд уже уехала к себе на этаж — Обнорский специально проследил взглядом по табло, где именно остановился ее лифт…

Стараясь не суетиться, Андрей расплатился, пару секунд поколебался — не сбегать ли ему все-таки в туалет, но потом решил собрать волю в кулак — Бог ее знает, эту Рахиль — может, ее снова понесет куда-то…

Через пару минут Серегин прибыл на третий этаж и, выйдя из лифта, огляделся — коридор был пуст. В несколько шагов Андрей преодолел расстояние до триста двадцать пятого номера и, пару раз глубоко вдохнув и выдохнув, постучал в дверь. В номере что-то зашуршало, а потом женский голос спросил по-английски:

— Кто там?

— Вам письмо, госпожа Даллет, — бодро откликнулся Обнорский, демонстрируя хорошее, поставленное в Университете, произношение. — Просили передать срочно и лично в руки…

Дверь приоткрылась — Рахиль стояла на пороге в белом махровом халате и Андрей слегка оторопел — когда она успела переодеться? Ничего не скажешь — шустрая девушка… Израильтянка взглянула на лицо Серегина и, видимо, узнала его, потому что ее зеленые глаза удивленно расширились. Но ничего спросить она не успела, потому что Обнорский подался вперед и произнес на иврите:

— Доброе утро, госпожа Даллет! Добро пожаловать в Россию! Сегодня очень хорошая погода, день теплый… Хотите чаю?

Собственно говоря, этими фразами Андрей практически исчерпал свой запас знаний в разговорном иврите — еврейский язык был вторым восточным языком, который его группа изучала на востфаке. Впрочем, «изучала» — это громко сказано… Иврит в шутку называли «родной речью», к занятиям все относились, спустя рукава, потому что хоть и считался этот язык в восьмидесятые годы «языком потенциального противника», но никто из одногруппников Андрея всерьез не верил в возможность практической работы с этим самым «потенциальным противником». Поэтому уже через несколько лет после выпуска от всей программы изучения иврита в голове оставалось только несколько самых ходовых и нужных фраз, типа: «я хочу есть», «я хочу пить», «у тебя красивые глаза» и «не бейте меня, я переводчик».

Однако, госпожа Даллет, судя по выражению ее лица, не знала, что означают даже самые простые слова на государственном языке той страны, чьей гражданкой она являлась. Рахиль недоуменно свела красивые брови к переносице и, запинаясь, переспросила по-английски:

— Что? Что вы говорите? Что вам надо? Кто вы?

Обнорский улыбнулся с максимальной приветливостью, на которую был способен, и ответил по-русски:

— Меня зовут Андреем — мы с вами визуально знакомы, даже в одной сауне вместе сидели как-то, помните? Я предлагаю перейти на русский — для удобства общения. Потому что вы, дорогая Рахиль, — такая же израильтянка, как я, извините, негр… Давайте не будем валять дурака и терять попусту время. У меня к вам серьезный разговор, который, я думаю, будет интересен нам обоим… Но, поскольку речь пойдет о вещах достаточно деликатных, я полагаю — нам не стоит начинать беседу в коридоре… Позвольте войти?

Какое-то время брюнетка в белом халате молча смотрела на Обнорского, никак не показывая выражением глаз — поняла ли она то, что сказал ей Андрей, или нет… Потом она приоткрыла дверь пошире и сделала приглашающий жест рукой. Серегин вошел в номер — женщина пропустила его вперед — и огляделся — взгляд его упал на аккуратно заправленную кровать, на которой лежал бирюзовый спортивный костюм, голубая косынка и дымчатые очки.

— Ну-с, госпожа Даллет, — сказал Андрей, поворачиваясь к брюнетке с довольной улыбкой. — Давайте поговорим? Может быть, мне стоит называть вас не Рахиль, а Екатериной? Мне кажется…

О том, что именно ему казалось, Обнорский рассказать хозяйке номера не успел, потому что словил вдруг хороший удар ногой в промежность… К такому повороту событий Андрей не был готов совсем — ему, вообще, до того ни разу в жизни не приходилось драться с женщинами, а потому он в принципе не рассматривал представительниц прекрасного пола, как потенциальных противников. Вот за эту свою «мэйл-шовинистскую» позицию он и поплатился — чудовищная боль в паху согнула Обнорского буквой «зю», после чего второй удар — на этот раз в затылок швырнул его физиономией в пол.

— О-е…!! — сказал скорчившийся Серегин на вдохе и тут же добавил на выдохе: — Уй, бля-у!!

Ему давненько так хорошо не перепадало — до оранжевых кругов перед глазами и дурной слабости во всем теле… Через несколько секунд он, впрочем, очухался, сумел разогнуться и даже встал на колени, но полностью подняться не успел, услышав резкую команду по-русски:

— Не двигаться! Лежать!

Подняв глаза, Обнорский увидел, что госпожа Даллет стоит за кроватью у окна и целится ему в лоб из маленького никелированного пистолета, непонятно как оказавшегося в ее руке. Страха Андрей никакого, впрочем, не испытал — ему было слишком стыдно за то, что какая-то женщина (к тому же — миловидная и вовсе не «накачанная» аки Шварценеггер) так качественно его уделала… Серегин сел на пол, вытянув ноги, и привалился спиною к стене — пистолет в руках Рахиль чуть дрогнул, следя за его движениями, но поскольку ничего угрожающего в них не было — выстрела не последовало. На несколько секунд в номере воцарилась пауза — израильтянка и Обнорский смотрели друг на друга и, судя по всему, соображали, как вести себя дальше, после столь необычного начала их разговора…

— Грубо, — нарушил наконец молчание Андрей. — Очень грубо и, я бы даже сказал — неинтеллигентно совсем… Я к вам — с чистым сердцем, а вы меня — ногой по кокам… Горько и обидно, мадам Даллет… Это что — у вас в Израиле так принято гостей встречать? Может быть — я слишком на араба похож? В свое время меня друзья называли, конечно, Палестинцем, но…

Обнорский трепался, стараясь выровнять дыхание, выиграть время и успокоить женщину мирными интонациями своего голоса — эту триединую задачу ему удалось выполнить только частично — брюнетка холодно сверкнула своими зелеными глазищами и нетерпеливо оборвала Андрея:

— Кто вы? Что вам надо? Отвечайте — живо!!

Обнорский увидел, как указательный палец правой руки Рахиль чуть напрягся на спусковом крючке пистолета и понял, что тянуть с ответом не стоит — похоже, эта психопатка и впрямь способна выстрелить… Женщины — они все такие, сделают сначала что-то, а потом только думают — надо было так поступать или нет… Андрей быстро заложил руки за голову и, обеспокоенно глядя на хозяйку номера, сказал:

— Э… э! Гражданочка! Вы бы там полегче пальчиком-то шурудили… Пальнет не дай Бог — вам потом с трупом возиться, с администрацией отеля объясняться… Опять же — читатели мои вам такого злодейства не простят… Кстати — о читателях — я журналист, Андрей Викторович Обнорский, он же — Серегин, ксива в бумажнике, бумажник в кармане… Прикажете вынуть?

Брюнетка вздрогнула, услышав фамилию Андрея, и чуть заметно склонила голову к правому плечу:

— Серегин? Вы Серегин-Обнорский?

В ее голосе послышалось удивление, казалось, что она знала эти фамилии… Андрей недоуменно повел подбородком и кивнул:

— Ну да… Серегин-Обнорский, это я… А вы что — читали мои материалы?

Женщина ничего не ответила, подумала немного, а потом спросила очень тихо:

— Где у вас бумажник? Не шевелитесь, отвечайте словами!

— Понял вас, красивая женщина, — крякнул в ответ Обнорский. — Бумажник мой находится в левом нагрудном кармане — специально во внутреннем не ношу — для таких как вы — граждан стойкой нервной организацией… Издержки профессии, знаете ли… В ситуации разные попадаешь — полезешь во внутренний карман за удостоверением, а какой-нибудь отморозок решит, что к стволу тянешься… И все, привет котенку… Прецеденты были… Мне самому достать, или вы подойти рискнете?

И Андрей скосил глаза на левый нагрудный карман своей «натовки». Брюнетка слегка поджала губы и недобро прищурилась.

— Прекратите болтать! Медленно, одной левой рукой откройте карман, достаньте бумажник и бросьте мне — молча и плавно. Одно резкое движение и…

Женщина выразительно качнула стволом и Серегин понятливо кивнул:

— Не дурак, догадываюсь… только вы пальчиком-то — поаккуратнее…

Андрей медленно опустил левую руку к клапану кармана, щелкнул кнопкой, осторожно вытащил свой черный кожаный бумажник и «навесом» кинул его на кровать. Брюнетка присела на постель, не спуская глаз с Обнорского, левой рукой раскрыла бумажник и вывалила все его содержимое на покрывало — деньги, права, техпаспорт, доверенность на машину («вездеход» Андрея был оформлен на его мать), паспорт, пропуск в гараж, редакционное удостоверение, аккредитационные карты, еще какие-то бумажки — в общем, куча получилась довольно приличная… Женщина, зарегистрированная в отеле под именем госпожи Даллет, ежесекундно поглядывая на Серегина, начала рассматривать его документы, а Андрей в это время разглядывал ее. Профиль псевдо-Рахиль красиво оттенялся на фоне окна — чуть вздернутый нос, четко вылепленный подбородок, нежная линия шеи… Обнорский залюбовался женщиной, забыв даже на время о пистолете в ее руке…

Проведенный «паспорт-контроль», видимо, несколько успокоил брюнетку — она еле заметно облегченно вздохнула, поза ее стала менее напряженной, а ствол пистолета слегка отклонился от лица Андрея. Продолжая сидеть на кровати, она спросила:

— Ну… И что вы хотите?

Серегин беспокойно дернул ногой и вымученно улыбнулся:

— Если вы больше бить меня по самому дорогому не будете, тогда я скажу правду… Я, извините, очень хочу в туалет… То есть хочу — это уже не то слово… Я пока в кафе сидел, дожидаясь, когда вы тренировку закончите — литр с лишним апельсинового сока в себя влил. Да еще — кофе… Да еще — вы по очень удачному месту ударили… Да к тому же — страху, можно сказать, натерпелся… Так что ежели вы меня, товарищ Даллет, сейчас к сортирчику не допустите — большой конфуз может случиться… Войдите в мое положение, а?… Пожалейте, тетенька…

Брюнетка не удержалась и фыркнула — это действительно было очень смешно — сидит на полу здоровенный мужик с поднятыми руками и просится в туалет… Улыбка у женщины оказалась на удивление приятной — даже несмотря на то, что она не стирала полностью глубоко въевшуюся в ее лицо печаль — Андрей успел углядеть мелькнувшие ровные белые зубы и поторопился закрепить маленький прогресс в переговорах:

— Ей-богу, ничего плохого делать не буду — нападать на вас не стану, в бега не кинусь… На минутку в заведение заскочу — и обратно сюда, на пол… оружия у меня нет… Хотите, я куртку сниму? Медленно и печально… А?

Хозяйка номера помолчала немного, потом взглянула еще раз на кучу документов, лежавших перед ней на кровати, и снова посмотрела в глаза Обнорскому:

— Ладно… Куртку, свитер и кроссовки — снимайте…

— Ура! — возликовал Серегин. — Для вас я вообще могу до трусов раздеться… Все-таки — добрая у вас душа, я это с первого взгляда определил, еще в «Фитнес-центре»… А пистолет и, извините, удары по яйцам — это все наносное, это вам совершенно не идет… Карл Маркс, знаете ли, в свое время заметил, что сила женщины — в ее слабости, а старик, говорят, толк в тетеньках понимал…

Болтая, Андрей быстро скинул с себя куртку, свитер и кроссовки, время от времени искоса поглядывая на свою собеседницу. Она встала с кровати и шагнула чуть ближе к Обнорскому:

— Дверь в туалет — не закрывайте!

Серегин даже дернулся весь от последнего приказа брюнетки и укоризненно покачал головой:

— Слушайте, товарищ Рахиль! Прекратите, наконец, глумиться над представителем прессы… Я понимаю, конечно, ваши опасения, но и вы меня поймите… я же все-таки мужик, неудобняк мне в женском присутствии малую нужду справлять — да и для вас, мне кажется, удовольствие сомнительным будет… Вы же меня уже и так всего проверили — вдоль и поперек — видите же, что я — не мент и не бандит, бояться меня не стоит.

— Хорошо, — махнула пистолетом женщина. — Давайте живее… Только учтите — дверь в ванной тонкая — пуля ее прошьет — не заметит даже.

— Учту-учту, — буркнул Обнорский и скрылся в туалет, невольно вспомнив мужской анекдот про «самый большой кайф». В ванной он заодно ополоснул лицо холодной водой и, обретя наконец некое душевное равновесие, вернулся в комнату.

Брюнетка по-прежнему стояла у кровати и сжимала в руке пистолет. Андрей вежливо кивнул ей и поинтересовался:

— Ну что — мне опять — на пол садиться? Или, может быть, начнем как-то по-людски общаться? Что скажет израильская сторона?

Спрашивая, он сделал незаметный шажок вперед… А потом еще полшажочка. Женщина смотрела ему в лицо и, успокоенная его шутовской манерой речи, ничего не заметила. Тем не менее, она не предложила Обнорскому стул:

— Давайте-ка пока на пол… До полного прояснения расклада.

— Как скажете, — Серегин послушно кивнул, разочарованно развел руками и вдруг резко согнулся, застонав, словно от боли в паху.

Брюнетка инстинктивно подалась к нему, наклонилась, чтобы посмотреть — что такое стряслось с ее гостем. Это она сделала зря — впрочем, женщин всегда губят любопытство и жалость, даже самых умных, даже самых битых жизнью…

Обнорский упал на колени, наклонившись вперед — этим движением он окончательно сократил дистанцию между собой и Рахиль… Расчет Андрей строил на том, что после «туалетной» сцены женщина расслабилась, поверила ему, а потому — вышла из состояния психологической готовности к стрельбе… Казалось бы — чего там дел-то — на курок нажать, только пальцем шевельни и бабахнет… Ан нет, не все так просто — для такого небольшого усилия требуется большая концентрация воли — даже для профессионала… А хозяйка номера, хоть и была женщиной умной и хорошо развитой физически — но к категории профессиональных стрелков явно не относилась…

Серегин в одно неуловимо быстрое движение ударил ребром левой ладони под правую кисть брюнетки, заставив ее разжать пальцы на оружии — мгновением позже пистолет уже перекочевал в его руку, а сама Рахиль, подброшенная правым плечом Андрея, отправилась в красивый полет, завершившийся на кровати. Женщина упала на спину — ногами в изголовье, но сразу же перевернулась на живот и отпрянула назад, глядя расширившимися глазами на довольно ухмылявшегося Обнорского. После неожиданного кувырка полы белого махрового халата на теле брюнетки разъехались, и взгляду Андрея явились редкой аппетитности ноги (да и мелькнувшая грудь была очень даже ничего).

— С приземленьицем, сударыня, — издевательски сказал Серегин, пижонски помахивая пистолетиком — в его клешне оружие казалось совсем крошечным…

— Ах ты, сука! — прошептала женщина, сверкая своими зелеными глазищами — в этот момент она очень напоминала разъяренную лесную кошку, готовую вцепиться ногтями в противника.

— Цыц! — коротко рявкнул Андрей и выдвинул вперед нижнюю челюсть, придавая своему лицу тупой и злобный вид. — Я тебе щас покажу, кто тут сука! Ща как отымею — будешь знать, как на боевого командира с пукалкой кидаться!! Шпиенка еврейская! Лежи смирно, тварь, а я пока решу — сразу тебя к Антибиотику тащить или побаловаться сначала — для порядку… А?! Рада небось будешь, с Палычем-то свидеться? А?! Старик-то обрадуется — не то слово… Лежать, я сказал!!

Как только брюнетка услышала кличку «Антибиотик» — ее словно током дернуло, она отшатнулась к стенке, по лицу ее пробежала судорога, а в глазах плеснулось такое отчаяние, такая боль, что Серегин немедленно решил прекратить балаган — в конце концов, самолюбие его и так уже было вполне удовлетворено, покуражился он всласть, показав гражданочке, кто, собственно говоря, в лавке хозяин… Плюс — «пробил» эту липовую израильтянку на Палыча — она явно знала, кто такой Антибиотик и — мало того, что знала — еще и совершенно точно не стремилась к встрече с ним…

Андрей вздохнул, возвращая своему лицу нормальное выражение, и спокойно сказал:

— Ладно, девушка… Хватит нам дурака валять… Вы уж извините меня, что я вас не совсем тактично в кроватку отправил, — но меня, честно говоря, нервирует, когда в мою тушку стволом тычут… Пусть даже такая обворожительная женщина, как вы и таким, — Серегин хмыкнул, глянув на пистолетик, — декоративным оружием…

Хозяйка номера молча смотрела на Обнорского и выражение доверия на ее лице появляться явно не спешило… Что же — понять ее было можно, данный гость за пятнадцать минут трижды менял свой поведенческий имидж, причем каждый, нужно отметить, был достаточно убедительным… Кто мог поручиться за то, что этот черноволосый парень снова не играет, не «разводит» ее?

— Значит так, — продолжал между тем Обнорский, доброжелательно улыбаясь. — Предлагаю «нулевой вариант»: никто ни в кого не целится, никто никого не бьет и не насилует…

Взгляд его автоматически снова упал на бедра брюнетки, но она сердито запахнула полы халата и поджала ноги под себя. Андрей ухмыльнулся и не удержался:

— Кстати — насчет того, что никто никого не насилует — оцените мою выдержку, гражданочка — ножки у вас, я вам честно скажу — просто обалдеть можно!

Женщина попыталась было сердито нахмуриться, но в глазах ее все-таки промелькнуло что-то похожее на улыбку — комплимент, он и есть комплимент, пусть даже и в таких неоднозначных обстоятельствах высказанный.

— Все-все, — закивал Серегин, — больше дурковать не буду… Начинаем разрядку и разоружение…

Он повертел пистолетик в руке (это был дамский бельгийский браунинг), выщелкнул обойму из изящной, отделанной перламутром ручки, потом передернул затвор и поймал на лету выскочивший из ствола патрончик — оружие-то, как оказалось, действительно было готово к бою… Андрей хмыкнул и загнал патрончик в обойму:

— Так-то оно поспокойнее будет…

Он присел на кровать, внимательно глядя брюнетке в глаза — пистолет Серегин держал в правой руке, а обойму — в левой…

— В знак моих исключительно добрых намерений, дорогая Рахиль, я возвращаю вам вашу игрушку — а патрончики пусть пока побудут у меня, ладно? Я надеюсь, вы не станете откуда-нибудь из-под подушки вытаскивать запасную обойму? Зачем нам карусель по второму кругу гнать? Давайте просто спокойно поговорим… Я со своей стороны жест «доброй воли» сделал — теперь очередь за вами. Вы же понимаете, что если бы я работал на бандитов или на ментовку — я поступил бы совершенно по-другому… не бойтесь меня… Я совсем не хочу причинить вам зло…

Произнося все это мягким, баюкающим голосом, Андрей протянул пистолетик женщине, которая осторожно взяла оружие с его ладони и тут же ответила:

— А с чего вы решили, что я вас боюсь? И не надо со мной, как с больной разговаривать!

— Да?! — саркастически хмыкнул Серегин. — А кто первым драться начал?!… Так, стоп!!

Андрей резко оборвал самого себя и устало потер пальцами лоб:

— Давайте не будем препираться — а то у нас снова балаган начнется… Какая разница, кто первым начал, в конце-то концов… Я прекрасно понимаю, что у вас не было никаких оснований доверять человеку, которого вы увидели второй раз в жизни… Вы позволите закурить?

— Курите, — кивнула брюнетка.

Серегин встал с кровати, влез в свои скинутые перед походом в туалет кроссовки, натянул свитер, потом поднял с пола куртку, нашарил в кармане сигареты и закурил. Поискав взглядом пепельницу, он подошел к письменному столу, на котором она стояла, выдвинул стул и сел. Затянувшись несколько раз, он стряхнул пепел с сигареты и вдруг понял, что не знает, с чего собственно начинать разговор… Женщина не выдержала первой:

— Мы что, так и будем молчать? Вы, кажется, поговорить хотели? Так говорите. У меня не очень много времени…

— Хорошо, — решительно кивнул Андрей. — Я действительно хотел поговорить с вами об одном человеке, которого вы, как мне кажется, хорошо знаете… О Сергее Челищеве…

Брюнетка еле заметно вздрогнула и тряхнула волосами:

— А почему… а с чего вы, собственно, решили, что я знаю этого человека? Обнорский улыбнулся укоризненно и, вместе с тем, немного виновато:

— С чего я решил? Ну, что же — объясню… Помните — мы с вами в сауне вместе сидели — в «Фитнес-центре»…?

Хозяйка номера кивнула и Андрей продолжил:

— Золотая цепочка с медальоном стала обжигать вам шею, вы ее сняли и положили вместе с ключом на подоконник, помните? А потом ушли окунаться в бассейн… А я — простите — взял ваш медальон и открыл его…

Женщина на кровати дернулась и возмущенно выдохнула:

— Вы…

— Да, я взял его и открыл, — не дал ей договорить Серегин. — Сам не знаю — почему… Оставим в покое этическую сторону моего поступка… наверное, я поступал не очень… красиво, что ли… Но красть-то ваш медальон я не собирался… Просто полюбопытствовал… Работа у меня такая — без любопытства в ней делать нечего… А вы меня как-то сразу заинтересовали… Так вот — открываю я медальон и вижу там фотографию Сереги Челищева, царствие ему небесное… Спутать его с кем-то другим я, как вы наверное, догадываетесь, не мог… Надеюсь, вам теперь понятно, почему я считаю, что вы знали Сергея? Согласитесь, портрет незнакомого человека не носят на груди…

Брюнетка несколько секунд молчала, с вызовом глядя Обнорскому в глаза, а потом склонила голову к правому плечу и с деланным спокойствием сказала:

— Ну и что? Допустим, я знала Сергея… Мы когда-то давно учились с ним вместе в университете, а потом я уехала из Ленинграда…

— Замечательно, — кивнул Андрей. — Очень хорошо… Поехали дальше — в медальоне была и вторая фотография… Человека, изображенного на ней, я вспомнил не сразу — но все же вспомнил, потому что писал о нем… Его звали Олегом Званцевым, хотя многим он был больше известен как Адвокат… Как Белый Адвокат, потому что Сергея Челищева тоже в определенный период стали называть Адвокатом — но Черным… Улавливаете мою мысль?

Женщина молчала и не шевелилась. Серегин вздохнул и продолжил:

— Оба Адвоката погибли в июне — их застрелили на маленьком хуторке под Лугой — об этом вы, конечно, знаете… Но я не уверен, что вам известен еще один факт…

— Какой? — хрипло спросила брюнетка. Обнорский заметил, что ее губы еле заметно подрагивают, казалось, она прилагает огромные усилия, чтобы не закричать или не расплакаться.

— Когда-то мы были достаточно близки с Сергеем, — Андрей потер лоб и усмехнулся, — Это было очень давно — почти десять лет назад… Мы оба входили в университетскую сборную по дзюдо. Не сказать, что мы были самыми закадычными друзьями — но приятельствовали, общались… Потом жизнь надолго развела нас — я стал военным переводчиком, мотался по Союзу и Ближнему Востоку и в Питер вернулся только в девяносто первом… Так сложилось, что вернувшись, я решил вылепить свою судьбу заново — долго рассказывать все обстоятельства, подвигнувшие меня на это решение… Была у меня и одна конкретная причина, из-за которой я не торопился возобновлять контакты с Сергеем… Он тогда в городской прокуратуре работал, как вы знаете…

Обнорский быстро взглянул на женщину — но она не кивнула, подтверждая его слова — хотя и не покачала отрицательно головой. Она просто молча слушала…

— Так вот… Когда прошло какое-то время, и я уже считал, что могу снова общаться с Серегой — выяснилось, что из прокуратуры он подался в адвокаты… А еще выяснилось, что на самом деле адвокатские корки стали для него лишь прикрытием — Сергея подтянули в группировку Олега Званцева, старого его друга, которого он долгое время считал погибшим в Афгане… И подтянула его в команду Олега некая Екатерина Дмитриевна Званцева — жена Адвоката… Белого Адвоката.

В зеленых глазах брюнетки что-то дрогнуло, она неслышно вздохнула и вроде как захотела даже перебить Андрея, но потом покачала головой и сжала губы в прямую линию… Обнорский закурил новую сигарету и посмотрел в окно — на улице начался мелкий ноябрьский дождь… Серегин не любил осеннюю погоду, а с ноябрем у него, вообще, были связаны очень грустные и тяжелые воспоминания. Андрей снова перевел взгляд на женщину:

— К сожалению, я слишком поздно узнал, какие причины привели Сергея в группировку и как так получилось, что он стал Черным Адвокатом… Если бы я узнал об этом раньше — возможно, все сложилось бы по-другому… Но мы встретились слишком поздно — буквально за несколько дней до гибели Сергея…

Женщина широко открыла глаза и резко подалась к Обнорскому:

— Вы встречались?

— Да, — кивнул Андрей. — Мы встретились и долго разговаривали… Тогда я многое узнал и понял… К сожалению, у Сереги уже почти не оставалось времени — ему нужно было уходить… Он рассчитывал уйти за кордон вместе с Олегом и Екатериной Званцевой, которую сам же — за несколько месяцев до бегства и упаковал в тюрьму… Сергей ведь хотел разобраться в обстоятельствах смерти его родителей… одно время он ошибочно полагал, что к их убийству как раз и приложили руки Званцев и Екатерина Дмитриевна.

Брюнетка не выдержала и закрыла лицо руками, а Серегин, будто не заметив этого жеста боли и отчаяния, продолжал говорить:

— Разговор у нас тогда получился довольно сумбурным — сами понимаете, всего за два часа не расскажешь… И я тогда не обратил внимания на одну деталь — Сергей говорил, что уходит вместе со своей женой, с некой Катей… Это потом уже я свел концы с концами и понял, о какой такой Кате шла речь… О Званцевой… О той самой Екатерине Дмитриевне, которая была женой его друга Олега… Так случилось, что пока Званцев сидел в тюрьме — Катя и Серега полюбили друг друга…

— Прекратите! — почти выкрикнула женщина, отнимая руки от мокрого лица. — Чего вы добиваетесь? Что вам надо? Вам что — нравится в чужих ранах ковыряться?.

— Нет, — спокойно покачал головой Андрей. — Я, знаете ли, не садист… А говорю я все это только с одной целью — мне бы очень хотелось узнать о судьбе Кати… Многие считали, что она тоже погибла, но у меня другое мнение… Я полагаю, что ей удалось уйти тогда, в июне… А еще мне кажется — что два портрета — Званцева и Челищева — могли находиться только в медальоне Екатерины Дмитриевны… К сожалению, я никогда сам ее не видел, даже на фотографиях…

Обнорский замолчал, молчала и женщина, уткнувшись лицом в свои обтянутые белым махровым халатом колени… В номере стало очень тихо… Андрей вздохнул и загасил в пепельнице сигарету. Брюнетка вдруг резко подняла голову и спросила звенящим голосом:

— Зачем… Зачем вам знать о ее судьбе? Не лучше ли оставить ее в покое, если ей удалось выжить? Или вам хочется, чтобы и ее добили?

— Нет, — сказал Обнорский. — Не хочется… Более того — я хотел бы ей помочь, потому что уверен — ей сейчас нужна помощь… Кроме того — в этой запутанной истории есть еще одно очень важное обстоятельство…

— Какое? — быстро спросила женщина, выдававшая себя в отеле за израильтянку Рахиль Даллет.

— Какое? — Андрей пожал плечами и усмехнулся. — Существенное обстоятельство… Сергей оставил мне перед смертью кое-какие бумаги… он очень хотел рассчитаться с одним человеком… С Антибиотиком… К сожалению, это досье оказалось недостаточным для того, чтобы отправить Виктора Палыча в тюрьму. Сергей не успел собрать достаточную доказательную базу, а практически все его свидетели — погибли… Мне кажется, что Екатерина Дмитриевна могла бы помочь заполнить кое-какие пробелы в досье Сергея…

— Вот оно что… — усмехнулась брюнетка со злой иронией в глазах. — Вы думаете, что Антибиотика можно упечь в крытку с помощью какого-то досье? Смешно… Сережа… Сережа был романтиком, если рассчитывал на это…

По ее лицу пробежала судорога, она с усилием сглотнула, будто подавляя рыдание:

— Екатерина Званцева… Та Катя, о которой вы говорили — она вряд ли поможет вам… Оставьте ее в покое… И… давайте закончим наш разговор… Простите, если я не оправдала ваших надежд… Мне кажется — вы хороший человек, и я верю в то, что вы не хотите мне зла… Самое лучшее сейчас для нас обоих — это расстаться и не искать больше встреч друг с другом… Если Сережа… Если Сергей Челищев действительно был когда-то вашим другом — забудьте о Екатерине Званцевой… И о Рахиль Даллет — тоже… Простите… Скоро у меня важная встреча, и мне надо к ней подготовиться…

Брюнетка выразительно взглянула на часы, но Андрей даже не пошевелился на стуле. Он долго молчал, машинально кивая каким-то своим мыслям, а потом задумчиво спросил:

— То есть — все, что хочет Катя Званцева — это просто выжить? А зачем же она тогда вернулась в Петербург?

Женщина встала с кровати, оправила на себе халат и грустно улыбнулась:

— Она… Ей просто нужно было доделать кое-какие дела, связанные с финансами… Тяжело выжить без денег, особенно в наше время.

— Понятно, — Андрей тоже встал и пристально посмотрел брюнетке в глаза: — Катя…

Женщина зажмурилась и замотала головой:

— Не надо… прошу вас — уходите… Я ничем не могу вам помочь. И вы мне ничем не поможете…

— А вот тут вы ошибаетесь! — улыбнулся Андрей. — Могу, и даже очень… И вы сами в этом сейчас убедитесь, если только поверите мне и не будете врать.

— Что? — брюнетка подняла голову, но Обнорский успокаивающе выставил перед собой руки:

— Не надо… Теперь я говорю — не надо… Мы ведь оба знаем, что Екатерина Дмитриевна вернулась в Петербург не только для того, чтобы уладить кое-какие свои финансовые проблемы…

— Что вы имеете в виду? — в ее голосе послышался страх, Андрей вздохнул и подошел к окну.

Дождь на улице усиливался — судя по тучам, затянувшим небо, он зарядил надолго… Обнорский стоял у окна спиной к женщине почти минуту — она молчала и не шевелилась… Продолжая смотреть в окно, Серегин негромко позвал:

— Катя…

Реакции не последовало. Андрей прислонился лбом к стеклу и позвал громче и настойчивее:

— Катя! Екатерина Дмитриевна!

Снова молчание, потом негромкий всхлип, а потом… Потом отклик-признание:

— Ну что? Что вам от меня надо?

Обнорский улыбнулся дождю и обернулся:

— Знаете… Я когда шел в гостиницу — почти на сто процентов был уверен, что вы — та самая Екатерина Званцева. Но немного все-таки сомневался… Вы с Сергеем вместе на одном курсе учились?

— Да, — удивленно ответила брюнетка. — А почему…

— Скажите, — перебил ее Обнорский, — после первого курса вы в стройотряд ездили?

— Да, — еще больше удивилась женщина. — А что, собственно.

— Как ваш стройотряд назывался?

— «Фемида», — пожала плечами хозяйка номера. — А какое отношение это имеет к нашим делам?

Андрей облегченно вздохнул и объяснил:

— Простите, я хотел убедиться, что вы — это на самом деле вы… Наш-то отряд «Ориент» — он совсем недалеко от вашей «Фемиды» стоял — название я помнил, вот и хотел вас проверить… В лицо-то я вас не знал никогда… А наводить справки, искать фотографии — не мог, это подозрение бы вызвало… А ведь мы, наверное, даже могли встречаться — тогда, в восемьдесят первом, летом… Помните, большой слет всех стройотрядов в Выборге был в августе? Ваша агитбригада еще тогда классно выступила? Помните?

— Помню, — ответила Катерина и глаза ее снова налились слезами, потому что тогда, летом восемьдесят первого года все еще были живы — и Олег Званцев, и Сергей Челищев… И она, Катя, была совсем молодой и не знала, что через год о небольшим выйдет замуж, уедет в Москву и сменит фамилию со Шмелевой на Гончарову…

Андрей смотрел на молча плакавшую женщину и, покусывая губу, задавал себе один только вопрос — он не сомневался, что перед ним стоят Екатерина Дмитриевна Званцева — но ведь Серега говорил, что в июне она была беременна? Что случилось с ее и Сергея ребенком? Задать этот вопрос вслух Обнорский не решался — ему было неудобно. Вот так вот противоречиво устроен человек — полчаса назад ему удобно было вышибать оружие из рук Катерины и грубо швырять ее на кровать, а теперь…

«Ладно, детали потом выясню», — подумал про себя Андрей и, шагнув вперед, дотронулся рукой до плеча Кати:

— Екатерина Дмитриевна, я не договорил насчет того, чем именно могу вам помочь… Вы сказали, что у вас скоро важная встреча и вам надо к ней подготовиться?

— Да, — кивнула Катерина. — Извините, но мне действительно уже пора собираться… Если хотите — мы можем встретиться позже и поговорить еще — правда, я не вижу в этом особого смысла…

— Один момент, — перебил ее Обнорский. — А с кем вы встречаетесь, Екатерина Дмитриевна?

Катя от удивления его наглостью даже чуть приоткрыла рот, а на ее скулах выступили два красных пятнышка:

— Вы… Андрей, вы меня, конечно, извините, но кто вам сказал, что можно так бесцеремонно лезть в мои дела? Даже то, что вы были знакомы с Сергеем, не дает вам оснований…

— Конечно не дает, — согласился с ней Андрей. — Кто бы спорил… М-да… И все-таки — вы случайно не со старичком, который в Кавголово кроликов разводит, встречаться собрались?

Этот вопрос был задан самым невинным тоном, однако Катю он поверг в настоящий шок — у нее затряслись руки, она инстинктивно отшатнулась от Обнорского к стене и взглянула на журналиста глазами затравленной кошки:

— Что? Какой старичок? Какие кролики?

Обнорский не спеша достал сигарету из пачки закурил, выпустив дым в потолок и сказал, словно самому себе:

— Похоже, угадал я… Да, интересные у вас тут финансовые дела, Екатерина Дмитриевна…

Катины глаза потемнели:

— Вам не надоело изъясняться загадками? Извольте объясниться!

— С удовольствием, — Андрей церемонно наклонил голову, однако сразу после этого убрал с лица улыбку. — Тут ведь вот какая интересная штука получается: одиннадцатого ноября на Среднеохтинском проспекте сотрудники РУОПа предотвратили покушение на одного хорошо вам известного человека — на Виктора Палыча… Киллера, который его пытался снять — повязали живым и тепленьким и, естественно, стали с ним работать… и — старичок заговорил. А рассказал он удивительные вещи — будто наняла его женщина… Как, интересно?

Катя не ответила — смертельно побледнев, она смотрела на Обнорского и доверия в ее взгляде не было…

— М-да, — продолжал между тем Серегин, помахивая сигаретой, — случай беспрецедентный — живого киллера взяли… И — будьте уверены — работать с ним стали от души. Поэтому — стоит ли удивляться, что старичок-кроликовод сдал заказчицу? Думаю, что не стоит… Насколько мне известно — сейчас в РУОПе готовится большая «реализация» — то есть задержание этой самой заказчицы… Да вы садитесь, Екатерина Дмитриевна, в ногах правды нет… Ну, как вам моя информация? Интересно? Вы как-то с лица сбледнули, вам нехорошо?

Катерина проигнорировала предложение Обнорского присесть — впившись в его лицо остановившимся взглядом она тихо прошептала:

— Этого не может быть…

Андрей хмыкнул и развел руками:

— Не помню точно, но по-моему Шекспир однажды на эту тему сказал что-то вроде того, что — есть многое на свете, друг Гораций, что недоступно нашим мудрецам… Короче — все возможно и всякое случается… А что вас, собственно говоря, так удивило?

Катя вдруг подобралась вся, тряхнула волосами, взглянула на Серегина жестко:

— Откуда?… Откуда вы можете все это знать? Я не очень разбираюсь в специфике милицейской работы — но эта информация… Если она соответствует действительности — то должна быть секретной, закрытой… Как вы, журналист, могли получить ее? И — тем более — в такое короткое время?

Обнорский пожал плечами:

— Не верите мне? Зря, Екатерина Дмитриевна… Скажите — какой смысл мне вам врать?

Катерина махнула рукой:

— Перестаньте… причин может быть — миллион… Откуда я знаю — кто вы на самом деле, и в какие игры играете… Документы? — она кивнула на кровать, где по-прежнему кучей лежало содержимое бумажника Серегина. — Документы можно слепить любые, особенно в нашей стране… А даже, если вы действительно журналист Обнорский — кто знает, что вам на самом деле нужно, и на кого вы работаете?!

Она говорила все громче и громче, «заводя» себя с каждым новым словом. Андрей понял — даже не понял, а, скорее, почувствовал, что еще немного — и у нее начнется настоящая истерика, когда уже никакие аргументы, никакие самые убедительные доводы не будут восприниматься адекватно… Жизненный опыт Серегина подсказывал, что истерики лучше гасить в самом зародыше, поэтому журналист, не раздумывая рявкнул «командирским» голосом:

— Молчать!!!

Катя дернулась, как от пощечины, открыла было рот, но Обнорский не дал ей ничего сказать — он толкнул женщину на кровать и наклонился близко к ее лицу:

— Угомонись и не ори, ясно тебе?!

В этот момент он вдруг словно увидел в ее глазах свое отражение — бешеный взгляд, оскаленные зубы… Осознав, что он и сам — на грани срыва, Андрей выпрямился, резко отвернулся, отошел к окну, засунув руки в карманы… Сосчитав в уме до десяти, Обнорский обернулся и уже почти нормальным голосом сказал:

— Я все понимаю… Я понимаю, что ты не можешь поверить мне сразу… Только пойми — сейчас у тебя такая ситуация, что рисковать все равно придется: либо ты рискуешь поверить мне, либо — рискуешь не поверить… Прикинь — где шансов больше?! Ты же должна была хоть что-то обо мне слышать — Серега мог рассказывать… В конце концов, материалы мои ты читала — не могла не читать, я ведь и о Званцеве писал…

— Да, — саркастически усмехнулась Катя. — Эти статьи, безусловно, должны способствовать моему доверию к тебе… Ты там уж Олега расписывал — все сделал, чтобы он в тюрьме остался… Независимый журналист! Такое ощущение было, что тебе эти статейки прямо в ОРБ задиктовывали!

— Спокойно, — выставил Андрей вперед руку. — Только спокойно, не заводись… Возможно, я что-то и не совсем корректно написал тогда… Но ты взгляни на вещи без сердца, объективно — кем был Олег? Ну, ведь не врачом-общественником, верно? А на кого он работал тогда? На Палыча… Как и ты, кстати… Так что — давай не будем, насчет независимости и разных прочих таких высоких материй, ладно? Тем более, что у нас есть проблемы поважнее, чем критическое осмысление моего творчества…

— Это какие же? — прищурилась Катерина. Серегин посмотрел на нее укоризненно и даже прищелкнул языком:

— Ну, не надо… Что ты, в самом деле-то?… Разве не понятно? Виктор Палыч — жив-здоров, старика, который на него покушался — взяли… Этот горе-киллер заказчицу слил… А теперь — представь себе, что будет, если выяснится, что израильтянка Рахиль Даллет, проживающая в отеле «Европа» — на самом деле Екатерина Дмитриевна Званцева? Согласись — к тебе возникнет очень много вопросов и у милиции, и у Антибиотика… Тут все ясно — к гадалке не ходи…

— Что ясно? — вскинулась Катя. — С чего ты решил, будто я имею отношение к какому-то киллеру?

— У тебя мотив есть, — спокойно ответил Андрей. — Причем — мотив серьезный… И знаешь ты много… В общем, если менты узнают, что ты в городе — на тебя начнется точно такая же охота, как если эта информация дойдет до Палыча… Вот такие у нас проблемы, дорогая Екатерина Дмитриевна.

— У нас? — повела плечом Катерина. — Ты-то здесь причем? Ты-то зачем во всю эту муть лезешь? Тебе что — жареных фактов для статеек не хватает? Бывают такие факты, за которые головой расплачиваются… Оставь мои проблемы мне, я как-нибудь сама с ними разберусь…

Обнорский помолчал немного, а потом присел на кровать рядом с Катей:

— Дело не в «жареных фактах»… Я… У меня к Виктору Палычу свои личные претензии имеются…

— У тебя? — она недоверчиво дернула бровями, но Андрей, не обращая внимания на выражение ее лица, медленно кивнул:

— Да, у меня… Год назад я даже не знал толком о том, кто такой Антибиотик — я, вообще, очень многого не знал… Но однажды — выпала мне редкая удача — устроили мне эксклюзивное интервью с умиравшим вором в законе по кличке Барон…

Серегин сморщился, словно от сильной боли, потом потер пальцем левый висок и начал рассказывать глухим голосом историю годичной давности — о том, как вмешался в гонку за картиной Рембрандта, о том, как стремительно раскрутившаяся кровавая карусель унесла жизни Ирины Лебедевой, Женьки Кондрашова, Сереги Вихренко, Ирины Васильевны Гордеевой, о том, как сам он чудом уцелел тогда…[31] Он рассказывал долго, время от времени закуривая сигареты — одну за одной — Катя слушала молча, не перебивая, только уже под конец его рассказа два раза нервно глянула на часы.

— Вот такие пироги, — когда Андрей закончил, время уже подходило к двум часам дня. — Теперь ты понимаешь, почему я вцепился в тебя… Журналистика тут ни при чем — мне сквитаться надо… Я, конечно, Палыча за руки не ловил — но в той истории без него не обошлось — я уверен в этом на сто процентов, на двести даже.

Катерина долго молчала, закусив губу, затем встала и отошла к окну:

— Слышала я кое-что об этих темах — докатывались кой-какие отголоски… Очень мало, правда, слышала. — Виктор Палыч всегда предпочитал, чтобы каждый из его людей только своей непосредственной работой занимался… Но слухи были. Ладно, Андрей… Возможно, нам действительно есть о чем поговорить… Но не сейчас — у меня действительно есть одно важное дело… Мне проверить кое-что надо…

Она быстро взглянула на Серегина из-под ресниц, но журналист не отреагировал на ее взгляд — он сидел на кровати, упершись локтями в колени, и устало смотрел в пол.

— Ты говорил, в РУОПе «реализацию» по заказчице затеяли? А что ты еще знаешь?

Андрей покачал головой с досадой:

— Да не знаю я больше ничего… Ищут ее, ищут профессионально и грамотно, я людей хорошо знаю, которые этим занимаются — у 15-го отдела тема, слышала, наверное, про Никиту Кудасова?

— Кудасов? — вздрогнула Катерина и нервно улыбнулась. — Как же не слышать… Слышала… Ладно, давай договоримся, где встретимся вечером и…

— Нет! — Обнорский встал и подошел к ней. — Нет, так не пойдет… Я не знаю, что ты задумала и куда собираешься, но одну я тебя никуда не отпущу. Потому что, если с тобой что-нибудь случится — я потом точно шизанусь… Хватит — в том году из-за меня две женщины уже погибли… Извини, но тебе придется взять меня с собой — влезать в твои личные дела я не буду, просто рядом покручусь — мало ли что… Подстрахую тебя — кое-что я ведь еще помню… И, давай не будем это даже обсуждать — я не для того тебя нашел, чтобы… В общем, я, вроде, все уже тебе объяснил… У меня тоже — нервы не железные, не могу я больше ждать и догонять!

Катя посмотрела на его упрямо сжатый рот, снова глянула на часы — нужно было торопиться, а этот журналист, похоже, уперся всерьез… И не то, чтобы она ему совсем не доверяла — нет… Просто события последнего года напрочь отучили Катерину полностью верить кому бы то ни было… Вот и Серегин этот — вроде, он все толково говорит, честно и логично… Но… А если — его самого используют «втемную»? Или — вдруг, он не договаривает чего-то? А, может быть, он просто сам ошибается кое в чем? Странный парень… Сергей о нем очень хорошо отзывался… Но почему же тогда Обнорский уцелел в истории с «Эгиной»? Виктор Палыч ведь не из тех, кто склонен оставлять в живых носителей опасной информации… А если этот журналист — на самом деле из «комитета»? Говорили ведь, будто есть в этой конторе специальное подразделение, которое охотится за вывезенными из страны в разные времена капиталами… Если это правда, тогда гэбэшникам — прямой резон попытаться к ней приклеиться… Ну, а с другой стороны — что она теряет? Если Серегин не тот, за кого себя выдает — ей все равно уже не уйти — тогда вокруг «кольцо»… Может быть, стоит рискнуть и все-таки поверить ему?

Катерину совершенно измотало нервное напряжение, которое ей пришлось переживать в одиночестве — ее ведь тоже не из стали делали а как и всех — из плоти и крови. Плоти и крови… Она была, конечно, сильной и неординарной женщиной — но все-таки женщиной, которой пусть подсознательно, но хотелось опереться на чье-то крепкое плечо, хоть на время — но встать за чью-то спину…

Затянувшийся слишком надолго стресс довел ее до такого состояния, когда собственная судьба уже волнует мало, когда хочется только одного — чтобы наступила хоть какая-то определенность — хорошая или плохая, но определенность… А возможность выяснить — правду или нет говорил Обнорский — у нее была… По крайней мере, у нее были основания так полагать… Существовали некоторые обстоятельства, о которых никто не знал, кроме нее. И вот эти самые обстоятельства подвергали сомнению слова журналиста о том, что некий старик-киллер сдал «руоповцам» некую заказчицу… Хотя… Время, конечно, меняет очень многое в людях… Но совсем без веры не может выжить ни один человек. Без веры и без надежды…

Катерина снова посмотрела на журналиста и приняла решение — времени до «момента истины» оставалось немного, что же — пусть этот Серегин будет рядом… Может быть, она сумеет рассчитаться хотя бы с ним, если он сознательно обманул ее… Катя решительно кивнула и твердо сказала:

— Хорошо. Мы пойдем вместе — только, ради Бога, не доставай меня хотя бы в ближайшие два часа никакими вопросами… А потом — потом посмотрим, как карты разлягутся… Договорились?

— Договорились! — улыбнулся Андрей. — Постараюсь оправдать высокое доверие… А куда нам ехать надо?

— На Сенную, — коротко ответила Катерина, открывая одежный шкаф и прикидывая, что бы надеть. Она выразительно глянула на Серегина и тот, поняв, кивнул головой:

— Мне в коридоре подождать, пока ты переоденешься? О'кей…

Он быстро собрал свои документы с кровати сложил их в бумажник и вышел из номера, насвистывая какой-то мотивчик. Настроение у него было бодрым — Андрей ведь не знал, что именно на Сенной площади в 16.00 должен был встречаться у магазина «Океан» с женщиной, заказавшей убийство Антибиотика, Василий Михайлович Кораблев…

* * *

…В ночь на тринадцатое ноября старик спал плохо — сначала он просто лежал на шконке, закинув руки за голову и вслушиваясь в приглушенные звуки тюрьмы. Остальные обитатели четырехместной камеры изолятора на Захарьевской уже спали, а Василию Михайловичу не давали покоя мысли о прошлом, настоящем и будущем… В основном, конечно, думалось о прошлом, потому что настоящее как-то уж очень определенно намекало на то, что будущего осталось мало… Но — пока жив человек, — жива и надежда, поэтому раз за разом выныривал Кораблев из трясины своей памяти и прикидывал, что предстоит ему сделать на «уличной» у магазина «Океан»… Мысли о возможности побега он от себя гнал — понимал, что «держать» его будут плотно и профессионально — УМОМ понимал, а все же нереальные, безнадежные, сумасшедшие какие-то фантазии теплились и избавиться от них совсем — было трудно… Василий Михайлович был реалистом — к этому приучила его и жизнь и работа — знал он, что вляпался крепко, и скорее всего — окончательно… Самое смешное заключалось в том, что меньше всего старик думал об официальном следствии, считая его, в общем-то, самой легкой из свалившихся на него проблем. Кораблев даже улыбнулся, вспомнив серьезное лицо следователя Гусакова — мальчишка напускал на себя важность, тщательно маскируя радость по поводу доставшегося «перспективного» (как он считал) дела. А, ведь если трезво на расклад взглянуть — перспективы-то у следствия довольно тухлые… Что ему реально «вломить» могут? Двести восемнадцатую? Это — да… Боевые патроны… Да ну и что, что боевые патроны — ну, в крайнем случае, на условное потянет — карабин-то законно оформлен, чин-чинарем, в охотничьем билете все членские взносы уплачены… А насчет покушения — извините, но это все фантазии следователя, запугавшего инвалида… За Антибиотиком ездил? Ездил, а как же… Но кто сказал, что с целью — «грохнуть» его? А может быть, наоборот, с целью охраны? Чем не версия? Поди — попробуй опровергнуть! Да, случайно узнал, что на видного предпринимателя Говорова готовится покушение — хотел защитить его, в расчете на последующее материальное вознаграждение… Как узнал о грозящей Виктору Палычу угрозе? Да человек один сказал — тут целый роман с продолжением сочинить можно… Почему на «уличную» согласился, почему про «заказчицу» говорил? Да потому, что рассчитывал на встречу не с заказчицей, а с человеком, от которого про покушение узнал — хотел передать его правоохранительным органам, чтобы тот как раз его, Кораблева, чистые помыслы подтвердил — а правду с самого начала не сказал от растерянности, от того, что думал — не поверят ему… Так что со следствием-то покрутить-потанцевать можно будет — но это только в том случае если «уличная» на Сенной пройдет удачно… Удачно не для следствия и даже не для него, Кораблева — для Катерины, жены Вадима Гончарова… вернее — не жены, а вдовы… Только бы она не подошла близко, только бы увидела «маяк», только бы не выдала себя ничем…

Конечно, Василий Михайлович прекрасно знал, кто заказал ему Антибиотика — как он мог не узнать Катерину, несмотря даже на весь ее маскарад? Это она в день своего октябрьского визита в Кавголово увидела старика впервые… А Кораблев-то видел ее много раз, и не только видел — он очень много знал о Кате… Знал даже то, о чем и покойный Гончаров не ведал… Ведь Вадим Петрович — царствие ему небесное — когда в командировки за границу уезжал, всегда просил Кораблева «опекать» супругу (мало ли что) — вот Василий Михайлович и охранял ее — негласно, естественно… Екатерина, конечно, ни о каком контроле не догадывалась… А от Кораблева не укрылась ее встреча с Олегом Званцевым в ноябре 1984 года, когда Вадим был в ФРГ, в составе официальной делегации… Вмешиваться в ситуацию между бывшими однокурсниками Василий Михайлович тогда не стал — ему же не следить за Катей поручено было, а только охранять… А физическая опасность Гончаровой от Олега не грозила… Да, когда Олег заночевал у Екатерины — Кораблев пребывал в некоторой растерянности, колебался даже — не рассказать ли все Вадиму по возвращении его из Германии… Но колебался Василий Михайлович недолго и решил в конце концов ничего Гончарову не говорить — и не из жалости к Кате, а из-за любви к Вадиму, который был для него самым дорогим человеком на всем белом свете… Знал Кораблев, как любил Гончаров свою молодую жену, боялся, что рассказ о ее измене надломит Вадима… Тем более, Екатерина, кажется, и сама все поняла — весь ее грех в одну только ночь и уложился, а наутро она солдатика из квартиры выставила… Ну, бывает — бляданула баба разок, ну не удержалась, ну — накатило на нее — зачем же из-за одной слабости ей сразу жизнь ломать? Да и не ей одной — и Вадиму, который неизвестно как бы всю эту тему пережил, и Олегу — «афганцу» этому, который вполне мог вызвать безудержный гнев Гончарова… А еще — еще Кораблев вспомнил Прагу, где сам когда-то затащил в постель чужую жену… Его тогда, правда, никто не пожалел…

В общем, Вадим Петрович, так ничего и не узнал тогда, в восемьдесят четвертом году — он считал себя счастливым и абсолютно нерогатым мужем, а его «ангел-хранитель» не пожелал стать демоном, разрушающим счастливые иллюзии… Катю, правда, Василий Михайлович стал с той поры несколько недолюбливать — но по-прежнему добросовестно охранял ее при необходимости… Необходимость, кстати, возникла в самом начале 1985 года, когда Вадима послали на восемь месяцев в Швейцарию — Кораблев взял «объект» под охрану, а спустя некоторое время понял, что этот «объект» — забеременел… Понял Василий Михайлович и то, что ребенка Катя ждала не от Вадима — трудно было это не понять по ее поведению… Не укрылось от Кораблева то отчаяние, в котором Екатерина находилась — и удивился он тому, как выпуталась Гончарова из безвыходной, казалось бы, ситуации — она избежала первого (и поэтому самого опасного) аборта, умотала в Приморско-Ахтарск, родила там мальчика, которого оставила своей бабушке, Елизавете Петровне… Вот так у Кати появился «духовник», хранитель ее грехов — впрочем, сама она даже и не подозревала о его существовании… А когда Вадим Петрович погиб — Кораблев появился в Москве уже тогда, когда Олег Званцев увез Екатерину в Ленинград. Василий Михайлович не стал ее искать — он полагал, что вдова Гончарова и так нашла уже себе достаточную защиту. Вадим ведь просил оберегать его жену, а не вдову… И только в октябре девяносто третьего судьба снова свела Кораблева с его бывшей «подопечной» — причем не просто свела, а донесла до Василия Михайловича посмертную волю Вадима… Так сложилось, что выполнить ее старик не смог — но он должен по крайней мере сделать все, чтобы неудача ударила только по нему, чтобы не зашибла она и Катю… Сделать все…

…Старик лежал на жесткой тюремной шконке, смотрел в потолок и прикидывал различные варианты — что делать, если Катерина все-таки «проколется», если обнаружит себя у «Океана»… Нет, он же ей все предельно ясно объяснил — тихо и незаметно уходить, если заметит «тревожный маяк»… А она — женщина совсем неглупая, сильная и умная… Правда, и мент этот — Никита Кудасов — совсем даже не дурак… Да, Никита… Занятная все-таки штука — судьба, кто бы мог подумать, что сведет она Кораблева вновь с тем молоденьким оперком, который потерял в апреле восемьдесят третьего на Варшавском вокзале своего напарника… Апрель восемьдесят третьего…

Василий Михайлович беспокойно заворочался, вздохнул тяжело… Та старая история вспоминалась ему часто, потому что погибший от его руки капитан Кольцов был, пожалуй, единственной «работой» Кораблева, за которую его мучила совесть… А что удивительного? Раньше, до высылки из Праги, Кораблев был государственным человеком, исполнявшим приказы в интересах Державы — той, какой она тогда была… Потом, когда его выбросили из «обоймы», словно негодный, давший осечку патрон — да, ему тоже приходилось убивать… Но кого? Людей, которые сами поставили себя за все грани человеческих законов, людей, которые нарушали даже правила теневого мира, в котором работал Вадим… Кольцов выпадал из этого ряда — он был честным офицером, пытавшимся выполнить свой профессиональный долг… Василий Михайлович не знал этого тогда, на вокзале — расклад прояснился позже, когда поправить уже ничего было нельзя… Хорошим человеком, видимо, был этот Кольцов — вон как Кудасов психанул, узнав Василия Михайловича на Свердловской набережной — даром, что больше десяти лет уже прошло… Кудасов…

Старик вспомнил колючий взгляд начальника 15-го отдела и грустно усмехнулся — странное дело, Василий Михайлович не испытывал никакой неприязни к Кудасову. Да и с чего было бы ей взяться? Таких, как этот Никита, называют «правильными ментами» — дело он свое знает туго, работает, опираясь на внутренний стержень, на спокойную уверенность в своей правоте. Сильный мужик — и разговаривать с ним Кораблеву было тяжело — может быть от того, что именно перед ним испытывал Василий Михайлович чувство вины — за ту давнюю историю на Варшавском вокзале… Кораблев вспомнил свой последний разговор с Кудасовым, который состоялся вечером — странный получился разговор… Никита сам говорил мало, больше слушал, смотрел внимательно на Василия Михайловича — и смотрел так, что старика аж до печенок пробирало. Когда-то в каком-то журнале Кораблев прочитал интервью с одним очень известным режиссером, где тот сказал странные, поразившие старика слова: только самый гениальный актер может сыграть взгляд настоящего бандита, настоящего священника и настоящего полицейского…

Вот и у Никиты этого был такой взгляд, что ему хотелось исповедоваться — а ведь он не сюсюкал со стариком, не искал его расположения, не панибратствовал с ним… Просто в глазах Кудасова было что-то настоящее, там бился какой-то живой нерв, камертонно реагировавший на фальшь и обман… Сильной энергетикой обладал Никита Никитич — настолько сильной, что Василий Михайлович в вечернем разговоре даже сам не заметил, как сболтнул кое-что лишнее о своей жизни… Пустяк какой-то сболтнул — нюанс, на который другой бы и внимание не обратил — а Кудасов, он вдруг посерьезнел, посмурнел глазами и очень тихо спросил: «Кто вы на самом деле, Василий Михайлович?…»

…Старик вдруг почти физически ощутил на себе тяжелый взгляд Кудасова — и не выдержал, встал тихо со шконки, подошел к раковине, смочил холодной водой виски… За ним словно наблюдали — дверь в «хату» вдруг открылась с тихим скрипом, и Василий Михайлович услышал негромкий голос дежурного милиционера:

— Кораблев, выйди…

Старик вздохнул, ссутулился на всякий случай и зашаркал к выходу — в коридоре его ждали дежурный в форме и какой-то плечистый плешивый крепыш в дорогом пиджаке, шелковой рубахе и лакированных штиблетах.

— Гости к тебе, — сказал дежурный, отворачиваясь от Василия Михайловича. — Ты переговори пока, а я через пару минут подойду…

«Вертухай» оглянулся и быстро ушел в дежурку — старик с крепышом остались одни посреди коридора. Лысый наклонился к Василию Михайловичу и забасил приглушенно:

— Ты, что ли, Кораблев?

— А что нужно? — пожал плечами старик.

Плешивый взял его за лацкан и легонько поддернул к себе:

— Слушай сюда, дед… Если жить хочешь — скажешь нам, кто тебя нанял, понял?

— Кому — вам? — оставаясь внешне спокойным, переспросил Кораблев.

Крепыш засопел, раздражаясь:

— Слышь ты, не выебывайся! Под придурка косишь? Мы тебя, пидораса на нитки расплетем, понял? Короче — думай до утра… Слышь — завтра с мусорами никуда не едешь, а вызовешь адвоката Бельсона, понял? Ему скажешь, кто тебя, падлу, нанял… Въехал, бля? Ты — курок, овца, бля, ты нам не нужен… Скажешь все — живи, сопи дальше в две дырки… Понял, бля? Адвокату скажешь, а ментам — ни слова, понял? Дальше — не твое дело. Не скажешь — из-под земли достанем, разорвем… Короче — ты покойник, понял?

Кораблев слушал молча и ничего не отвечал, хотя не понять плешивого был? трудно. Лихо, однако, ребятки Антибиотика работают, ничего не скажешь… И про «уличную» узнали… Вот тебе и РУОП — протекает, как таз дырявый… Крепыш помолчал немного, а потом, не дождавшись ответа, забубнил снова:

— Слышь — еще раз для усвоения — завтра вызовешь Бельсона, расскажешь ему все… Не скажешь — тебе пиздец, бля… На ломти пустим пидораса…

Плешивый слегка оттолкнул от себя Василия Михайловича и, резко повернувшись, пошел по коридору уверенной походкой. Старик смотрел ему вслед сузившимися глазами и давил в себе внезапно вспыхнувшее острое желание догнать этого бугая и раздавить ему кадык — плешивый бы даже понять ничего не успел, потому что он явно никогда раньше не сталкивался с настоящими профессионалами… Может быть, Кораблев и не выдержал бы — но его остановила мысль о Катерине… Да, конечно… Это — главное… Все остальное — потом, потом… Из дежурки выскочил вертухай, оглянулся воровато, подошел к Василию Михайловичу и молча втолкнул его обратно в камеру… Кораблев попил воды из-под крана, медленно прошел к своей шконке, сел…

«…Ну, вот и все, Вася… Похоже, что финиш… А чему, собственно, удивляться, я ведь ждал чего-то подобного, не думал только, что они так быстро успеют… Серьезные, однако, возможности у Антибиотика… Интересно, за что этот дежурный свиданку организовать подписался — наверняка ведь за ерунду какую-нибудь — за пару пузырей с шоколадкой… Тварь… Да, катится страна, сыпется все… Ладно, бог с ними. Может, выкручусь еще? Как? А, может, действительно Никитке этому открыться, попробовать вместе сыграть? Нет, иллюзии это… Не пойдет Кудасов на такое, не станет он Катерину отпускать — у него правда своя, ему заказчица нужна… он Катьку возьмет и наизнанку вывернет, чтобы до Антибиотика добраться… Взять — возьмет, а уберечь все равно не сможет… Нет, пустое это, нечего себе голову забивать… Надо все делать, как с самого начала решил… Может быть потом, после Сенной… Если будет это „потом“… Да, Вася, похоже, что отыграл ты свою партию… Глупо как получилось все… Ладно, на войне, как на войне… Надо чистое приготовить…»

Старик встрепенулся, слез с нар, аккуратно и не торопясь расстегнул пуговицы на рубашке, подошел к раковине и, стараясь не очень шуметь, начал намыливать тонкую ткань. Потом он несколько раз прополоскал рубашку, тщательно отжал ее, помахал ей в воздухе, стряхивая водную пыль… Утюга в камере не было, поэтому Кораблев разгладил влажную ткань руками, потом лег на шконку, а рубаху положил сверху, чтобы высушить ее своим телом. Задремал старик лишь под утро… И приснилась ему Прага…

* * *

Тринадцатого ноября рабочий день в 15-ом отделе РУОПа начался рано — в 7.30 в кабинете уже вовсю работал Витя Савельев, заканчивая наносить цветными карандашами на лист ватмана схему расстановки «сил и средств», привлеченных для проведения «уличной» на Сенной. Витя специально пришел так рано, чтобы успеть занять стол, и, чтобы никто не мешал ему рисовать — все-таки маловат был тридцатиметровый кабинет для тридцати офицеров, тесно в нем было… Это только снаружи дом на Литейном кажется очень Большим, а те, кто в нем работают, знают, какой он на самом деле маленький и тесный… Хотя — опять же, для кого как — генералы-то сидели в очень даже просторных кабинетах, с кондиционерами, холодильниками и персональными сортирчиками… А опера — опера не баре, могут и потесниться, преодоление тягот и невзгод, как известно развивает фантазию и сообразительность… И вообще, золотое есть правило — если тебе что-то не нравится — давай, пиши рапорт…

Витя Савельев был человеком очень аккуратным и обладал, как писали в характеристиках, «высокой штабной культурой» — за что ему и поручали всегда вычерчивать разные схемы — никто лучше Вити не умел «поднимать в цвете» разные графики, планы и карты… Савельев любил расчерчивать схемы стоя, крутясь вокруг стола — он вообще не любил сидеть, когда Витя долго сидел, у него начинало ныть колено, зацепленное картечью из обреза в девяносто первом году… Схема получалась красивой — Савельев посмотрел на лист ватмана и, улыбнувшись, подумал, что нынешняя «уличная» превращается в настоящую войсковую операцию…

Смех смехом, а на самом-то деле Витя был не так уж и далек от истины, потому что планом предусматривалось непосредственное участие в «мероприятии» более ста человек.

Савельев, посвистывая, наносил на бумагу условные знаки, означавшие дислокацию групп — с особым старанием он изобразил место расположения девятой группы, которая должна была находиться в автомобиле «Жигули» седьмой модели на площадке непосредственно у магазина «Океан». Дело в том, что группа эта, согласно плану, состояла всего из двух человек — из самого Савельева и Наташи Карелиной. Вите и лейтенанту Карелиной предстояло изображать влюбленную парочку — учитывая то обстоятельство, что Натаха была девчонкой симпатичной, Савельев предвкушал приятные эмоции во время «уличной»…

…Кабинет постепенно наполнялся народом и Витя торопился закончить работу — каждый ведь норовил какую-нибудь шуточку отпустить, да и вообще — тяжело рисовать, когда мимо тебя ежеминутно кто-нибудь протискивается…

К приходу Кудасова схема была уже практически готова — Никита Никитич окинул «шедевр» взглядом и сдержанно похвалил Савельева. Витя польщено улыбнулся, посмотрел еще раз на лист, а потом предложил шефу:

— Никита Никитич, гляньте… Вот тут, у дома шестьдесят пять по каналу Грибоедова… Сюда бы еще одну группу — для надежности, уголок перекрыть, а?

Кудасов подумал немного и кивнул:

— Ладно… Ставь туда Лешку Семенова с его «вездеходом» и группу из трех человек — старшим Усачев будет… Давай, заканчивай скорее, надо еще всю эту красоту утвердить и подписать.

— Через десять минут все готово будет, Никита Никитич.

— Ладно.

Кудасов уселся за свой стол и начал массировать веки большими пальцами… Шефу 15-го отдела не удавалось избавиться от мысли, что что-то идет не так, только не мог уловить Никита — что же именно… Кудасову не давал покоя разговор, состоявшийся вечером с Кораблевым. Странный получился разговор — на всем его протяжении Никите Никитичу казалось, что старик хочет ему что-то сказать, что-то объяснить. Под конец беседы Кудасов взглянул Кораблеву в глаза и спросил:

— Василий Михайлович… Ты мне больше ничего рассказать не хочешь?

Старик взгляда не выдержал, отвернулся, ответил глухо:

— Возможно… Только… Давай уж после «уличной»…

— Зачем же разговор-то откладывать? — удивился Кудасов. — Чего тянуть, если наболело?

Кораблев пожал плечами и покачал головой:

— Нет… Давай завтрашний день переживем, а там — видно будет.

Кудасов долго молчал, а потом спросил очень тихо и отчего-то перейдя на «вы».

— Кто вы на самом деле, Василий Михайлович?

Старик вздрогнул, морщины на его лице стали глубже, и ответ был таким же тихим, как и вопрос:

— Потом… Не береди мне душу, Никита Никитич… После поговорим…

…Начальник 15-го отдела посмотрел на Витю Савельева, дорисовавшего схему, и провел пятерней по волосам.

«Нет, странный все-таки старик, этот Кораблев. Какой он, к лешему, шофер? Шофер… Как он умудрился на своей „шестерочке“ задрипанной три дня за кортежем Антибиотика держаться? Да так, что охрана Палыча его не срубила? Невозможно такое осуществить без особой профессиональной подготовки… И откуда такое владение приемами рукопашного боя? Тогда — на чердаке — дед Калмановича вырубил, а Саня как-никак кандидат в мастера спорта по боксу и весит восемьдесят три килограмма. И почему он так легко согласился заказчицу отдать? Не вяжется это как-то, не ложится в образ… Не затевает ли что-то старик? А что он может затеять? Попытается уйти во время „уличной“? Это нереально, все меры приняты, и Кораблев сам должен это понимать… На случай надеется? На какой? Зачем он, вообще, про заказчицу заговорил? Он же должен был прекрасно понимать, что в сложившейся ситуации мог отделаться легким испугом — на него действительно почти нет конкретики… Испугался, что я его людям Палыча отдам? Так не похож старик на труса, совсем не похож… Кто же он все-таки такой? И чего хочет? Чего?…»

Кудасов напряженно думал, ероша волосы руками. Временами ему казалось, что еще чуть-чуть — и головоломка сложится — но нет, не хватало нескольких всего деталей — мозаика рассыпалась в какие-то непонятные абстрактные узоры… Никита Никитич после задержания Кораблева напряг все свои оперативные возможности, все личные контакты в разных ведомствах — но никакой дополнительной информации по старику получить так и не смог…

Честно говоря, начальник 15-го отдела не очень надеялся на то, что во время «уличной» им удастся задержать заказчицу — не верилось в это, хоть ты тресни, поведение старика вроде бы естественным было, но… Однако Кудасов старался неверие свое Кораблеву не показывать — Никита рассчитывая на то, что у магазина «Океан» могут появиться какие-то люди, имеющие некое отношение и к Кораблеву и ко всей этой малопонятной истории. И тогда возникал шанс — «отработать» этих людей… Потому Никита Никитич и старших групп с оперативниками инструктировал соответственно — обращать внимание на всех подозрительных, на всех, кто хоть чем-то будет выделяться… И не просто обращать внимание — а задерживать с последующей проверкой… План предусматривал опутывание Сенной площади очень плотной сетью, и Кудасов надеялся, что в нее попадется хоть какая-нибудь рыба… Хоть какая-нибудь…

К полудню план операции и схема расстановки сил и средств были утверждены и подписаны, и Никита начал инструктировать группы. Инструктаж проводился в актовом зале, где Кудасов скрупулезно показывал на листе ватмана каждому участнику операции его место, напоминал позывные и правила радиообмена. Позывной 15-го отдела был «пятьсот пятидесятый» — соответственно, ноль в конце позывного обозначал самого Кудасова, как начальника отдела, по мере возрастания шли старшие групп — «пятьсот пятьдесят первый», «пятьсот пятьдесят второй» — и так далее — кроме «пятьсот шестидесятого» — эта цифра пропускалась все из-за того же нуля на конце, поскольку такой позывной мог быть только у руководителя. Никита обратил особое внимание на то, чтобы при подходе к площади и во время самого «мероприятия» соблюдался режим радиомолчания (если, конечно, не происходило чего-то экстренного) — эта мера предосторожности не была случайной — 15-ый отдел уже не раз и не два сталкивался с ситуациями, когда бандиты пользовались сканерами и перехватывали переговоры оперативников…

В принципе каждый участник операции и так хорошо понимал свои задачи, но, как всегда непосредственно перед началом «мероприятия» возникали «нюансы», требование доработки…

В целях более скрытного подхода к площади, каждая группа должна была выезжать на место самостоятельно, с таким расчетом, чтобы в 15.45 все уже заняли свои позиции. Последний на Сенной появилась группа непосредственного сопровождения Кораблева.

Вопросов в ходе инструктажа почти не возникало — и к двум часам дня, когда в 15-ый отдел привезли Василия Михайловича, Кудасов уже успел «пропустить через себя» все группы. Казалось, учтено было все — опера проверяли снаряжение и оружие, радиостанции ставились на подзарядку — словом, в отделе царила обычная «предоперационная» атмосфера, когда несмотря на внешнее спокойствие в воздухе все-таки витает некоторое напряжение…

Кораблев тоже был внешне спокоен — в кабинете он вежливо поздоровался с Кудасовым и Резаковым и тут же проведя рукой по заросшему подбородку, спросил, нет ли возможности побриться. Никита Никитич кивнул и вопросительно глянул на Вадима — Резаков шагнул к своему сейфу и вытащил из него электробритву. Дунув на машинку, он передал ее Василию Михайловичу с доброжелательной улыбкой:

— И правильно, щетина в глаза бросаться не будет…

Руки Кораблева дрогнули, и он чуть не выронил электробритву. Заметивший это Кудасов удивленно спросил:

— Отчего волнение такое, а, Василий Михайлович?

Старик улыбнулся виновато и развел руками:

— Так — старый я уже стал, вот и трясутся, руки-то… Да и в изоляторе вашем — тоже не курорт, не отдохнешь толком, не выспишься.

— Не волнуйтесь, Василий Михайлович — подмигнул старику Вадим, отодвигая стул, чтобы старик мог воткнуть шнур бритвы в розетку. — Все будет нормально — подъедем, встретим, уедем — а там и выспитесь вволю…

Кораблев вспомнил ночной визит плешивого в изолятор и усмехнулся:

— Да я не волнуюсь… Конечно, высплюсь.

Бреясь в углу, старик со странным выражением на лице разглядывал оперативников — трудно описуемая атмосфера офицерского братства, всегда проявляющаяся наиболее отчетливо перед началом любой операции, вдруг напомнила Кораблеву то время, когда он сам принадлежал касте, когда мог ощутить рядом плечо товарища… На Василия Михайловича накатила ностальгическая волна — он смотрел на чуть возбужденные лица оперов, слушал их перешучивания и вспоминал свою молодость… Каждый, кто хоть какое-то время работал в спецслужбе, знает, что перед началом любой реализации в кровь начинает поступать адреналин, «заводя» организм и обостряя чувства — постепенно привычка к такому «кайфу» перерастает даже в некую зависимость, в некий «абстинентный синдром» — не потому ли так быстро угасают и стареют оперработники, ушедшие на пенсию? Может быть, им как раз не хватает нервных встрясок и адреналиновых «доз»? Кто знает…

Когда Кораблев закончил бриться — как раз вскипел чайник, и Наташа Карелина начала разливать по кружкам чай. Василий Михайлович сидел за столом у входа в кабинет и с напускным интересом перелистывал какие-то старые журналы, когда Витя Савельев поставил перед ним кружку и положил несколько лимонных сухариков:

— Угощайтесь, Василий Михайлович.

— Спасибо, я не хочу, — попробовал было отказаться старик, но Витя жестом радушного хозяина подвинул ему кружку.

— Давайте, давайте, не стесняйтесь… За компанию, говорят, и жид повесился.

— Спасибо, — Кораблев улыбнулся и взял кружку в руки. В противоположном углу за своим столом сидел Никита Никитич и что-то быстро писал, наклонив голову. Старик отхлебнул чаю, посмотрел на начальника 15-го отдела и вдруг подумал: «А, может быть, рассказать ему о ночном визитере?» Кудасов, словно почувствовав взгляд, поднял голову, и Василий Михайлович сразу же уткнулся в свою кружку: «Нет… Нельзя… Черт его знает, что он решит… Нельзя… Надо Катерине „маяк“ донести, а уж потом… Если Бог даст… А если не даст?» Кораблеву вспомнился его дом в Кавголово, Арамис, который несмотря на весь свой грозный вид, ласкался к хозяину, словно щенок… Вспомнились ему и пятьдесят тысяч долларов, положенные в тайник на берегу озера в ста метрах от дома… Подумав о том, что до тайника никто никогда не доберется, Василий Михайлович беспокойно заерзал на стуле: «Глупо будет, если деньги пропадут…»

— Вы что-нибудь хотите? — подошел к Кораблеву Вадим Резаков.

— Н…нет, — качнул было головой старик, но внезапно передумал и кивнул, — то есть, да… Если можно — дайте мне листок бумаги и карандаш…

— Зачем? — удивился Вадим. — Вы хотите написать что-то?

— Да так… Почерчу немного — время быстрей пройдет. У меня по хозяйству моему в Кавголово кое-какие задумки были…

Резаков пожал плечами, но бумагу с карандашом все-таки дал. Кораблев подумал, взглянул еще раз на Кудасова и быстрыми, уверенными штрихами набросал план подхода от своего дома к тайнику на берегу озера. Старик как раз закончил, когда Никита Никитич встал из-за своего стола и подошел к нему:

— Что рисуем?

— Так… Мысли кое-какие есть по дому… Будет желание — расскажу потом, после Сенной…

Кудасов глянул на листок — на нем не было ничего написано — только какие-то линии, квадратики… Никита Никитич не стал возражать, когда старик сложил бумагу вчетверо и положил во внутренний карман своего пиджака. Мысли Кудасова были заняты предстоявшей операцией, и он не посчитал, что какой-то непонятный чертеж может чем-то осложнить проведение «мероприятия». Шеф 15-го отдела придвинул стул и сел рядом со стариком:

— Василий Михайлович, давай еще разок оговорим все: значит, выходишь к рекламной тумбе и начинаешь прогуливаться… Руки, как договорились, держишь в карманах, волосы не приглаживаешь, шнурки не завязываешь, с земли ничего не поднимаешь — в общем — что тебе объяснять… С прохожими — никаких контактов, мы рядом… Как только видишь заказчицу — спокойно ждешь, пока она подойдет, здороваешься… Все мы проговорили?

— Самое главное забыли, — улыбнулся старик. — Я должен быть без головного убора и с поднятым воротником плаща… Это и будет «маяком», что все чисто…

Кудасов внимательно посмотрел на Кораблева, тот выдержал его взгляд спокойно.

— Хорошо, — кивнул Никита Никитич, прекрасно понимая, что если старик и решил схитрить — то уличить его в этом трудно… Даже не просто трудно, а, практически, невозможно, — условные сигналы-то знали только двое… Оставалось верить Кораблеву на слово и надеяться на то, что даже если он и обманет — тот человек, который захочет увидеть «маяк», подойдет слишком близко и все равно запутается в «сети», попав в поле зрения оперативников…

…В 15.00 Василия Михайловича облачили в бронежилет и прицепили ему на грудь радиомикрофон — старик отнесся к этим мерам предосторожности безразлично — по крайней мере внешне он никак свою реакцию не проявил. Пока Вадим Резаков обряжал Кораблева, к Никите Никитичу заскочил следователь горпрокуратуры Гусаков — Кудасов о чем-то с ним пошептался и «следак» ушел, возбужденно потирая ладони. Во время «уличной» он должен был находиться рядом с наблюдателем-видеооператором, эту позицию Гусаков выбрал сам, понимая, что ему не стоит крутиться под ногами у оперов…

В 15.10 Никита Никитич направился к выходу из кабинета. В дверях он остановился и кивнул Кораблеву:

— Ну, с Богом, Василий Михайлович.

Старик ответил ему долгим взглядом и вновь Кудасову показалось, что он хочет что-то сказать… Но времени на разговоры уже не было…

Почти сразу же за Никитой Никитичем из кабинета вывели Кораблева — его сопровождали к Сенной Вадим Резаков и молодой усатый оперативник Бельченко, которого в отделе несмотря на молодость величали исключительно Петром Степановичем — за постоянную невозмутимость и серьезную основательность в движениях. На внешнюю невзрачность и некоторую сонность облика Бельченко, кстати говоря, «купился» уже не один бандит — Петр Степанович был одним из лучших рукопашников отдела… Всю дорогу до Сенной Кораблев, сидя между Резаковым и Бельченко на заднем сидении «семерки», молчал и думал о чем-то своем. Вадим пытался было растормошить его разговорами, но, поняв, что старик глубоко ушел в себя, замолчал. В 15.55 Василий Михайлович вышел из машины, припаркованной на Садовой, и неторопливым шагом направился к магазину «Океан». В трех метрах впереди него двигался Бельченко, Вадим страховал старика сзади. Доведя старика до рекламной тумбы на «пятачке» у «Океана» оперативники с небольшим интервалом зашли в магазин, где уже находился Кудасов… Через витринное стекло было хорошо видно, как старик поднял воротник плаща, сунул руки в карманы и начал неторопливо прохаживаться вдоль магазина…

* * *

…Обнорский очень не любил ездить через Сенную площадь — из-за затянувшегося строительства на ней всегда возникали пробки, а прохожие так и норовили сами броситься под колеса. Однако уже при подъезде к площади, Екатерина сообщила Андрею, что им, собственно говоря, нужно не на саму Сенную, а во двор дома номер два по Московскому проспекту, который начинался с площади. Серегин чертыхнулся, развернул свой «вездеход» на трамвайных путях и, совершив сразу несколько грубых нарушений правил дорожного движения, въехал в подворотню угрюмого дома. Екатерина ничего ему не объясняла, но судя по ее уверенному виду, она уже не раз бывала в этом месте. Андрей припарковал «Ниву» во дворе, поставил ее на сигнализацию и пошел за Катей, которая уже открывала обшарпанную дверь второго от подворотни подъезда… Заходя в темную, загаженную парадную, Обнорский мельком глянул на часы — было пятнадцать минут четвертого… Катерина легко поднялась на четвертый этаж, быстро достала ключи из сумочки и открыла дверь, покрытую драным коричневым дерматином… На лестнице, пока они поднимались, им никто не встретился…

Квартира, в которую они вошли, видимо, когда-то была коммунальной, но потом жильцов то ли расселили, то ли они сами подыскали себе варианты получше. Из пяти комнат четыре были заколочены — а пятую открыла Катя и, зайдя в нее, внимательно осмотрелась. Судя по выражению ее лица — все в комнате осталось так, как было во время последнего ее визита — Катерина присела на старую продавленную тахту и достала сигареты. Обстановка явно не шокировала роскошью — покосившийся шкаф у стены, письменный стол со стулом в углу у подоконника, тумбочка со старым телевизором… Андрей прошелся по комнате (рассохшийся паркет стонал на каждый его шаг) и присвистнул — контраст после «Гранд-отеля» получался разительным.

— М-да, — сказал Обнорский и почесал нос. — Квартирка-капкан… Милое местечко… Мы что, должны здесь с кем-то встретиться?

Катя неопределенно качнула головой:

— Возможно… Во всяком случае, мне необходимо забрать отсюда кое-какие свои вещи… И, послушай — ты, кажется, обещал не донимать меня расспросами.

— А ты, стало быть, поверила? — усмехнулся Андрей, но, заметив вспыхнувшие в глазах женщины огоньки, тут же выставил перед собой руки и закивал. — Молчу, молчу, гражданочка… Обещал — так обещал… Я только вот поинтересоваться хочу — не заявится ли сюда часом старичок-кроликовод? А? С РУОПом за плечами?

— Не заявится, — резко ответила Катерина и машинально глянула в сторону окна, выходившего на Сенную. Андрей перехватил ее взгляд и подошел вплотную к подоконнику — из окна отлично просматривалась вся площадь, и, в частности, «пятачок» перед магазином «Океан». Не увидев ничего интересного, Андрей хмыкнул и обернулся к Катерине:

— Чем прикажете заняться?

Катя загасила выкуренную наполовину сигарету в банке из-под пива, служившей пепельницей:

— Там, на кухне — в буфете есть кофе растворимый… И, если тебе не трудно — поставь, пожалуйста, чайник.

— Мне не трудно, — с готовностью откликнулся Обнорский. — Мне и сожрать бы что-нибудь было нетрудно, если здесь, конечно, крысы оставили хоть крошку еды.

— Оставили, — уверенно кивнула Катерина. — В холодильник они не залезают. Там найдешь — хлеб, масло, колбаса, сыр… Помидоры, по-моему, остались.

— Ну-так!… — Серегин хлопнул себя по бедру правой рукой и подмигнул Кате. — Ну — так мы живем… Сейчас поедим — сразу жизнь веселее покажется… Да, кстати, — он обернулся уже в дверях. — А долгие ли у нас тут посиделки планируются? Нет, я-то просижу, сколько надо, но — просто, чтобы знать, — на что рассчитывать.

— Не знаю, — пожала плечами Катерина. — Может, около часа, а может — больше.

— Всего-то, — разочарованно протянул Серегин, умильно посмотрев на единственную тахту. — А я-то думал — вдруг — заночевать придется.

Катя сердито отвернулась, не оценив шутки, Обнорский вздохнул и ушел в кухню — через несколько секунд он уже хлопал там дверцей холодильника и гремел чайником. Прислушиваясь к доносившимся с кухни звукам, Катя быстро встала с дивана и подошла к окну — «пятачок» перед «Океаном» был виден, как на ладони. Катерина переместилась к правому краю окна и сунула руку под подоконник — там в двух специально приделанных брезентовых петельках покоился пистолет Макарова… Катя вынула пистолет из петель, тихонько оттянула затвор и убедилась, что в стволе наличествует патрон. Потом она сняла оружие с предохранителя и сунула пистолет обратно в петли. Отойдя от подоконника на пару шагов, она присмотрелась и удовлетворенно кивнула — если не нагибаться, «пээмку» увидеть было нельзя…

Катерина шагнула к шкафу, открыла скрипнувшую дверцу — на плечиках висели несколько свитеров, рубашек, пара курток — все не новое и совсем неброское. Два комплекта мужской одежды и два — женской… Их Катерина приготовила на тот случай, если бы ей пришлось вдруг срочно уходить, меняя внешность…

Квартиру на Московском она сняла девять дней назад — вестей от Кораблева не было, Катерина нервничала, боялась, что примелькается в отеле и на всякий случай приготовила себе «запасной аэродром». Кроме всего прочего, она понимала, что хранить оружие в Гранд-отеле — это большой риск, его могла обнаружить горничная, проявив излишнее любопытство… Браунинг-то Катя носила с собой постоянно, а вот ПМ… К тому же, чем больше времени проходило со дня последней встречи с Кораблевым, тем больше она опасалась, что у старика ничего не получится — вот и нашла квартирку, откуда можно было осмотреть место контрольной «стрелки» перед тем, как идти туда… В предательство Кораблева Катя не верила, но однажды ей пришла в голову мысль, что если старика возьмут — то «маяк»-то он ей, скорее всего, подаст — но приближаться к нему на площади все равно будет опасно… Она почему-то совсем не думала, что Кораблева повяжут менты — гораздо более вероятной ей представлялась возможность захвата Василия Михайловича людьми Антибиотика… А Палыч бы обязательно вытянул из старика место и время встречи — и перекрыл бы всю площадь… Скорее всего, он вытянул бы из Кораблева и условный знак тревоги — но тогда старик бы уже навряд ли мог ходить самостоятельно… Много разных страхов лезло ей в голову, и квартиру Катя сняла, исходя из принципа — «береженого Бог бережет»… С другой стороны, она прекрасно понимала, что никакая хата — пусть даже с видом на Сенную — не сможет обезопасить ее полностью…

Когда Обнорский рассказал Катерине в «Европе», что Кораблева (а она сразу поняла, что речь идет именно о нем) задержали руоповцы — она растерялась и запаниковала, хотя ранее, допуская вариант провала, и выработала модель поведения на экстренный случай. Андрей спутал ей все карты, бесцеремонно влезая в ее проблемы, в ее жизнь… В квартиру на Московском она решила идти в любом случае — во-первых, ей хотелось убедиться в том, что журналист не обманул ее, во-вторых — надо было забрать оружие, которым она рассчитывала воспользоваться — в-третьих, в бывшей коммуналке хранились пятьдесят тысяч долларов — вторая часть денег, предназначенных Кораблеву, бросать их Кате не хотелось… Ну и, к тому же, в старой, раздолбанной квартире, о которой никто не знал, Катерина чувствовала себя, в большей безопасности, чем в Гранд-отеле со всей его службой секьюрити…

А Серегин… Похоже, он ей не враг, но — первое впечатление бывает обманчивым… Надо посмотреть, как журналист будет вести себя — пока он никак не проявляет, что знает — для чего ей понадобилось на Сенную… Неужели он действительно действует в одиночку, неужели за ним не стоит ни «контора», ни «братва», ни еще какая-нибудь структура… Сережа Челищев тоже был одиночкой — и тем самым предопределил свой конец… Одиночки долго не живут… И как все-таки Обнорский сумел получить информацию о Кораблеве? Хотя — не стоит переоценивать закрытость РУОПа — еще год назад Катерина сама не раз и не два убеждалась, что для Антибиотика, например, в этой организации были открыты многие секреты… Серегина многие знают на Литейном — вот и могли «слить» по дружбе, под стаканчик или просто так — от настроения… Ну, а если Обнорский поведет себя неадекватно ситуации — что же, о пистолете под подоконником он ничего не знает, к тому же упивается своей победой над ней в гостинице… Катя снова словно увидела наяву издевательскую улыбочку журналиста — но, странное дело, злости на него у нее не было. Более того, парень даже неосознанно нравился ей — чем-то он напоминал Кате Сергея, манерой поведения, что ли… Или походкой и легкой сутулостью, характерной для бывших борцов — Сергей-то тоже был когда-то дзюдоистом… И выражение глаз Обнорского иногда бывало таким же, как у Челищева — лукавым, но одновременно жестким… Нет, Андрей не вызывал у нее отрицательных эмоций — да и чему было тут удивляться? Уже больше пяти месяцев у Катерины не было никаких сексуальных дел с мужиками — да, честно говоря, и позывов-то к ним не было никаких — слишком сильный шок она испытала, когда поняла, что Сергей и Олег погибли — а позже ей судьба подкинула еще одно потрясение… От обрушившегося на нее горя впору было сойти с ума, тем более, что нервная система Кати и так-то истрепалась донельзя. Челищев ведь увез ее на хуторок Федосеича сразу после выхода из «Крестов», где даже очень сильный человек за несколько месяцев превращается в законченного психопата… Так что, естественно, Катерине было не до мужиков — но и от природы никуда не денешься, когда-то она начинает брать свое, если, конечно, стрессы не уродуют психику необратимо… В случае с Катей, кстати, это вполне могло произойти…

* * *

Тогда, в июне, она, добравшись до Стамбула, две с половиной недели ходила вечерами в ресторанчик «Джанна», что на берегу Босфора… Не дай Бог никому пережить то, что пережила она, переходя от отчаяния к надежде… Поняв, что ждать уже больше нечего, кроме повышенного внимания со стороны турецкой полиции к ее нестандартному поведению, Катя позвонила в Киев Егору Федосеевичу Алексееву, старому тренеру Сергея, на чьем хуторке под Лугой они все прятались — да, вот, не спрятались… Тем июньским утром, когда погибли, отстреливаясь от «братков» Челищев и Званцев, Федосеич сумел увести от погони лесной дорогой «Ниву» с Катериной и ее сыном Андрюшкой. Собственно говоря, возможность эту дали ему Сергей и Олег — не задержи они тогда бандитов, все бы легли в землю, потому что командовавший «карательной экспедицией» Череп не умел жалеть стариков, женщин и детей — да он, вообще, не умел жалеть никого, даже себя…

Егор Федосеевич довез полуневменяемую, беременную Катю до Киева и отправил ее оттуда в Стамбул с Андрюшкой, потому что именно там она должна была встретиться с Челищевым и Званцевым — старик ведь не знал, чем закончился бой на его хуторке, какая-то надежда теплилась…

Сам Федосеич остался в Киеве у своего старого друга — тоже тренера-дзюдоиста, воспитавшего не одного чемпиона. Возвращаться домой Алексееву, естественно, было нельзя, ведь Антибиотику (а точнее, его людям) никаких трудов не составило узнать, кому принадлежал дом, где прятались Адвокаты и Катя — и старик это понимал… А для Кати Егор Федосеевич оставался чуть ли не единственной ниточкой, связавшей ее с Родиной — все другие ее контакты были засвечены, киевского же телефона Алексеева не знал никто.

Кстати говоря, друг Федосеича оказался настоящим человеком — и приютил, и вопросов лишних не задавал… Звали этого человека Богданом Петровичем Нечитайло, и судьба его сложилась совсем не так, как у Алексеева. Дело в том, что Богдан Петрович, в отличие от Федосеича, не жил затворником и не терял связи со своими бывшими питомцами, а среди них было немало тех, кто, уйдя из спорта, занялся разными такими делами… Как бы это помягче сказать — такими делами, которые очень не нравились милиции, а особенно подразделениям, ориентированным на борьбу с организованной преступностью. На Украине сложилась любопытная ситуация — в некоторых крупных городах, например, весь рэкет контролировали спортсмены, известные когда-то всему Советскому Союзу…

Бывшие ученики не забывали своего учителя, и вскоре Богдан Петрович стал президентом одного спортивного фонда — случилось это уже после того, как Украина обрела «незалежность и самостийность»… Фонд этот был весьма интересной организацией, занимавшейся солидными делами — не такими, конечно, как партия Спорта Отари Квантришвили в Москве, но все-таки…

Так что был Богдан Петрович Нечитайло человеком известным, уважаемым и состоятельным, но при этом он умудрился сохранить еще и многие свои принципы — в том числе принцип, согласно которому старым друзьям нужно всегда помогать. Поэтому и приютил Нечитайло Федосеича, не вдаваясь в суть возникших у Алексеева в России проблем… Тем более, что материальная помощь старику не требовалась — Катя, улетая в Турцию, оставила Федосеичу около пятнадцати тысяч долларов — огромную по тому времени для Украины сумму, на которую можно было наменять столько карбованцев, что хоть стены ими оклеивай…

Пока Катерина находилась в Турции, Алексеев с помощью Богдана Петровича выправил себе новые документы, став гражданином Украины, купил квартирку в Киеве — и, вообще, начал обживаться. В квартирке, правда, жить еще было нельзя, там требовался большой ремонт, и Федосеич кантовался у Нечитайло — Богдан Петрович вдовствовал уже лет пять, два сына имели свои квартиры, а вдвоем старикам было как-то веселее — их очень многое связывало в прошлом, а старики — они все живут воспоминаниями, хоть беглые русские, хоть крутые «новые хохлы»…

Когда Катя позвонила из Стамбула в квартиру Нечитайло и мертвым голосом сообщила Федосеичу, что ребята так и не объявились, Федосеич долго молчал в трубку, а потом сказал с тяжелым вздохом:

— Ты их не жди, дочка… Не приедут они… Я тут газету питерскую прочел позавчера. В общем, не жди их, приезжай сюда…

(Питерская пресса поступала в Киев нерегулярно, но кое в каких библиотеках все же встречалась — однажды Федосеич решил поинтересоваться криминальной хроникой родного города и прочитал-таки небольшую заметку в «Санкт-Петербургских ведомостях» о разборке под Лугой, в результате которой погибли известные в городе на Неве бандиты — Белый и Черный Адвокаты.)

Через три дня Катя вернулась в Киев — старики встретили ее, как родную дочь (Федосеич, не называя имен и не вдаваясь в подробности, объяснил Богдану Петровичу, что Званцева попала в серьезные разборки с питерской «братвой»), старались отвлечь ее от тяжелых мыслей, утешить как-то — но Катерина все больше и больше погружалась в себя, вынашивая какую-то идею…

В июле она вдруг заявила, что ей необходимо срочно выехать в Швейцарию. И как ни пытались отговорить ее от этого и Егор Федосеевич, и Нечитайло, стояла твердо на своем — а ведь она уже на пятом месяце была, летать самолетами женщинам с такими сроками беременности не рекомендовалось… Но Катерина словно с цепи сорвалась, ей необходимо было добраться до денег, оставленных Вадимом Гончаровым в Цюрихском банке… Федосеич догадывался, для чего они так срочно понадобились Кате — не нужно было быть провидцем-вещуном, чтобы почувствовать, какой огонь горел в ее душе… Это был огонь мести, а месть, как известно, может превращать людей в одержимых, особенно, если нервная система у этих людей достаточно расшатана…

Нечитайло помог Кате приобрести новый служебный паспорт, со швейцарской визой дела обстояли несколько сложнее, но через две недели и они благополучно разрешились, подтвердив еще раз одну старую истину: все люди во всех странах одинаковы — везде есть честные, а также такие, которые сделают, что угодно, за деньги… Швейцарцы, выяснилось, исключением не являлись — а иначе как можно было объяснить появление красивой сорокапятисуточной визы в паспорте некой Гриценко Марии Васильевны?

Андрюшку Катя оставила на Федосеича и в начале августа прибыла в Цюрих… Она очень волновалась, отправляясь в банк, который называл ей Вадим, но этот визит прошел без сучка, без задоринки — она назвала пароль, потом написала пятнадцатизнаковую комбинацию из букв и цифр, и служитель проводил ее в специальное помещение, куда через несколько минут внесли небольшой сейф… Оставшись одна, Катя набрала многие годы хранимый в памяти шифр на замке и открыла несгораемый шкаф…

Вадим Петрович Гончаров не посвящал жену полностью в свои финансовые дела — Катя предполагала, что он сумел вывести из Советского Союза большие деньги, но не подозревала, что эти деньги не просто большие, а огромные…

В сейфе, кстати, наличных денег было не очень много (всего около ста тысяч долларов в разной валюте), зато там нашлась целая кипа весьма любопытных документов. Катерина начала суетливо разбирать их и сразу же натолкнулась на большой конверт из плотной желтой бумаги, на котором было выведено по-русски аккуратным четким почерком Вадима Петровича: «…Н.Гончаровой, лично. Вскрыть только в случае смерти Гончарова В.П.»

У Кати так затряслись руки, что она долго не могла вскрыть конверт, а когда ей все-таки удалось надорвать плотную бумагу и извлечь большой тонкий лист, исписанный с двух сторон — в глаза сразу же бросились строки: «Катенька, родная, здравствуй! Если ты читаешь это письмо, значит меня уже нет в живых — поэтому я должен многое рассказать тебе и объяснить… Прежде всего я рад, что ты смогла добраться до Цюриха…»

Продолжить чтение Катерина смогла не скоро — глаза застили слезы, — да и как ей было не реветь… Что с того, что Вадим Петрович ушел из жизни почти пять лет назад? Катя плакала и по нему, и по Олегу, и по Сереже, и по своей судьбе тоже… Три мужика у нее было в жизни, всех трех она, пусть и по-разному, но любила, и все трое умерли не своей смертью…

Выплакавшись, Катерина вернулась к письму — а Вадим сообщал ей с того света очень неожиданную информацию… Во-первых, Катя могла распоряжаться солидным банковским счетом, завещанным ей Вадимом. На этом счету было саккумулировано ни много, ни мало почти шесть миллионов долларов (и это на восемьдесят восьмой год!) — в сейфе хранилась и банковская книжка, и подробные инструкции, как именно можно воспользоваться деньгами…

Во-вторых, Катерина узнала, что Гончаров заблаговременно озаботился проблемой приобретения надежных документов и хорошо залегендированных биографий: в отдельном конверте лежали два израильских паспорта с фотографиями Вадима Петровича и Кати — соответственно на имена Аарона Даллета и Рахиль Даллет. К паспортам прикладывались международные водительские права, оформленные в 1988 году виды на жительство в Австрии и Швеции, карточки социального обеспечения и некоторые другие бумаги, перебирая которые Катя просто не верила своим глазам… Она догадывалась в свое время, что Гончаров был связан с кое-какими серьезными людьми из очень властных структур, имевших отношение к работе за границей, но все-таки… Вадим писал, что все документы подлинные, но не объяснял, как ему удалось их приобрести. Оставалось только догадываться, в какие бешеные деньги «встало» ему это приобретение и какие профессионалы занимались решением этих вопросов — а их явно было не решить, обладая только деньгами, пусть даже очень большими…

В-третьих, Катя прочитала, что, оказывается, Вадим сумел приобрести дом в Австрии, в предместье Вены… В-четвертых, Гончаров создал торговую фирму в Швеции совместно с одним бывшим советским эмигрантом — Рахиль Даллет владела шестнадцатью процентами акций этого предприятия… В-пятых, по всем неясным вопросам Катерина должна была обращаться к цюрихскому адвокату, некоему Диттеру Фогельзангу. Собственно говоря, Катя должна была обратиться к нему в любом случае — Вадим писал, что он абсолютно надежный человек, очень многим обязанный самому Гончарову и некоторым его друзьям…

Упоминание о «друзьях» еще раз уверило Катерину, что Вадим Петрович, безусловно, работал не один, а скорее всего с какими-то очень крутыми личностями, вероятно, связанными с разведкой… А что еще могло ей прийти в голову при таких невероятных раскладах? В России Катя читала кое-какие книжки и статьи про «золото партий» и про тех, кто это «золото» прятал, отщипывая от него маленькие личные крохи — когда-то все эти истории казались ей совершенной фантастикой… Но в цюрихском банке она неожиданно вспомнила все прочитанное уже совсем с другим чувством…

Катерине надлежало немедленно после прочтения письма найти господина Фогельзанга и передать ему лично в руки небольшую серую папку, запечатанную какими-то странными печатями и запаянную в пластик (вскрывать ее Кате было нельзя ни в коем случае) и весь комплект документов на имя Рахиль Даллет — адвокат должен был что-то проделать с ними для того, чтобы, как писал Вадим, «оживить» их.

В заключительной части письма Гончаров просил найти возможность позаботиться о неком Василии Михайловиче Кораблеве, который должен проживать в дачном поселке Кавголово под Ленинградом… Вадим хотел, чтобы Катя передала этому человеку пятьдесят тысяч долларов и объяснял, кем, собственно, этот человек ему приходился.

Вадим Петрович не писал прямо, что Кораблев устранял мешавших ему людей, но Катерина была все-таки не маленькой девочкой и понимала, что означает фраза: «…абсолютно надежный человек, проверенный в самых экстремальных ситуациях и способный устранить серьезные проблемы, связанные с угрозами личной безопасности, профессионал высочайшего уровня, работавший ранее в особо секретном подразделении „конторы“…» Несколько удивлял возраст Кораблева — но Катя подумала, что Вадим, вероятно, знал, что писал… Гончаров не только просил передать Василию Михайловичу поклон и деньги — но уведомлял свою вдову, что она может в крайнем (в самом крайнем) случае воспользоваться услугами Кораблева — но лишь один-единственный раз и за отдельную плату… Далее Гончаров указывал адрес старика и пароль, на который он откликнется. То, что Василий Михайлович хорошо знал Катерину в лицо, Вадим не стал отмечать в письме — видимо, не хотел, чтобы Катя заподозрила его в организации «присмотра» за ней…

Последние строки письма-инструкции снова наполнили глаза Катерины слезами: «Катюша, любовь моя, прости меня за то, что я не обо всем рассказывал тебе, — я очень хотел, чтобы мы могли жить достойно и счастливо вместе. Видимо, судьбе было угодно распорядиться по-иному, что же, постарайся жить за двоих… Пусть везде и всюду хранит тебя моя любовь… Твой Вадим».

Катерина просидела в банке долго. Она плакала, перечитывала письмо, снова плакала, разбирала бумаги и вспоминала своих ушедших из жизни мужчин — Вадима, Олега и Сергея…

Адвокатскую контору господина Фогельзанга она посетила в тот же день — ей повезло, она успела перед самым закрытием… На вопрос секретарши, как ее представить, Катерина твердо ответила:

— Рахиль Даллет.

Диттер Фогельзанг немедленно принял ее в своем шикарном кабинете — адвокат оказался совершенно седым сухопарым стариком, впрочем, еще достаточно бодрым, судя по скупым уверенным движениям и цепкому взгляду.

— Чем могу служить, госпожа Даллет? — осторожно спросил ее адвокат, и Катерина молча протянула ему серую папку. Секунду помедлив, адвокат взял ее, отошел к своему столу, вскрыл и зашелестел какими-то бумагами… Читал их господин Фогельзанг долго, бросая время от времени испытующие взгляды на съежившуюся в огромном кресле Катю… Наконец, он закрыл папку и убрал ее в ящик стола, который тут же запер на ключ. Подойдя к Катерине он угрюмо усмехнулся и неожиданно сказал по-русски:

— Можете называть меня Димой… Я постараюсь помочь вам во всех делах… Хотя — я уже думал, что вы никогда не придете…

Он говорил по-русски с заметным акцентом, но правильно, Катя так удивилась, что не удержалась от вопроса:

— Где вы так научились говорить по-русски, господин Фогельзанг?

— В Сибири, — вздохнул адвокат. — В сорок пятом я был младшим лейтенантом, попал в плен… Десять лет в Сибири… Раньше я говорил по-русски еще лучше — но давно не было практики. И годы тоже памяти не помогают… Простите, если вернуться к нашим делам… Что случилось с господином… Аароном Даллетом?

— Он погиб, — глухо ответила Катя.

— Давно?

— В сентябре восемьдесят восьмого, в автокатастрофе…

Адвокат сочувственно покивал головой и сказал с легким вздохом:

— Нечто подобное я и предполагал, когда вы не появились до конца восемьдесят восьмого… Ну, что же… Будем работать, госпожа Даллет. Имейте в виду — вам придется задержаться в Цюрихе, как минимум, на десять дней… Давайте все ваши документы… Вы остановились в отеле?

— Я еще нигде не остановилась, — пожала плечами Катя. — Из самолета сразу в банк, а из банка — к вам…

— Очень хорошо, — кивнул господин Фогельзанг. — Поживете эти дни у меня. Моя старуха как раз уехала в Японию — она у меня, видимо, решила перед смертью весь мир объездить…

В доме Диттера-Димы Катерина отоспалась, немного успокоилась. Не сказать, что она выплакала все свое горе — оно просто ушло в глубь ее души. А внешне — внешне она могла улыбаться и даже шутить с адвокатом… Но Фогельзанг был старым и мудрым человеком, умевшим видеть за улыбкой боль и страдание…

С Катей адвокат занимался каждый день — растолковывал ей, что какая бумага означает, как ей пользоваться, какие есть нюансы, какие у Рахиль Даллет обязанности, обусловленные недвижимостью и деньгами, какие права…

Отдельно прорабатывалась «легенда» для Рахиль — где жили супруги Даллет, чем занимались, как умер Аарон… В общем, тем для изучения хватало.

Через неделю с небольшим Диттер вернул Кате все забранные у нее документы на имя госпожи Даллет:

— Держите, милая Рахиль… Все необходимые отметки сделаны, вы можете свободно перемещаться по всей Европе.

— А Россия?

— И по России — тоже… У вас годичная виза… Если вам понадобиться продление, обратитесь ко мне.

Катя рассматривала новый паспорт, не веря своим глазам — Диттер заметил ее состояние и усмехнулся:

— Как раз с русской-то визой решить проблему было очень легко — в вашем МИДе работают очень голодные молодые люди… Сложнее оказалось со всем остальным — но, к счастью, некоторые контакты у меня остались… Хорошо, что вы не появились лет через десять, дорогая Рахиль, когда мы все, старики, уже умерли бы… Вот тогда бы вы оказались в сложной ситуации…

Катерина не удержалась и обняла адвоката:

— Спасибо, Диттер… Ой, Дима! Спасибо за все… Сколько я должна вам?

Фогельзанг покачал головой и ответил печально и загадочно:

— Все уже оплачено — давно… Причем счет оплачивал я сам… Вы мне ничего не должны, благодаря вам я сам расплатился с долгами… Теперь можно и умереть спокойно.

— Ну что вы, Дима, — запротестовала Катя, вспомнив почему-то серую папку, которую передала Фогельзангу в их первую встречу — не из-за нее ли старик говорит, что расплатился с долгами?

Кто знает, что было в той папке… Кто знает, как складывалась жизнь в русском плену у младшего лейтенанта вермахта Диттера Фогельзанга, и как на него вышел впоследствии Вадим Гончаров с «друзьями»?… Кто знает… Похоже, те, кто знали — почти все ушли в иной мир, за исключением, конечно, самого Диттера…

В середине августа Катя вернулась в Киев по паспорту Марии Васильевны Гриценко — бумаги Рахиль Даллет были надежно спрятаны в карманах костюма и сумке — учитывая уже заметную Катину беременность, таможенники ее практически не досматривали.

Катерина привезла с собой значительную сумму в валюте — около ста пятидесяти тысяч долларов, — на эти деньги она рассчитывала купить дом в Ялте для Федосеича, Андрюшки и себя — старик привязался к ее сыну, как к собственному внуку… Богдан Петрович Нечитайло взялся помогать с приобретением дома — все шло нормально, но когда дом уже был присмотрен и куплен, на Катю свалилась еще одна беда…

В то лето на Украине было очень жарко, но, одновременно, ветрено. А Катин организм, измученный постоянными стрессами, видимо, исчерпал весь запас сил, сопротивлявшихся болезням и недомоганиям… В общем, Катерина свалилась с тяжелейшим воспалением легких, да еще с осложнениями.

Сохранить беременность не удалось, и врачи ялтинской больницы удивлялись еще, что и саму-то Катерину смогли удержать на этом грешном свете… Почти неделю она балансировала между жизнью и смертью, но все-таки выкарабкалась. А вот их с Сережей Челищевым ребенок — умер, так и не родившись…

Катя стала приходить в себя только к середине сентября — когда Андрюша уже ходил вовсю в местную школу, а Федосеич обживал новый дом… Для упрощения решения многих бытовых и бюрократических вопросов Катя и Егор Федосеевич оформили фиктивный брак — вернее, это был брак уже не Кати и Федосеича, а людей с совсем другими именами…

Потеря неродившегося ребенка Сергея не только не заставила Катю отказаться от планов возвращения в Россию, наоборот, эта трагедия еще больше ожесточила Катерину, и она жила теперь только одним — местью, вернее, планами мести… Ее словно заклинило на мысли об убийстве Виктора Палыча. А именно в нем Катя видела корень всех своих бед — это он убил Сергея и Олега, это из-за него ей самой пришлось прятаться и скрываться, это из-за него, в конечном итоге, она потеряла неродившегося ребенка — частичку Сергея… Ей и в голову не приходило обвинить в чем-то самого Челищева — хотя это ведь с его появлением в более-менее устоявшейся жизни Кати начались большие перемены… Собственно говоря, ненависть и желание отомстить и помогли ей выжить, по крайней мере она сама считала именно так. Едва оправившись, отлежавшись после больницы недельку дома, Катерина снова засобиралась в дорогу. Федосеич даже не пытался ее отговаривать — знал, что все его слова отскочат от нее, как горох от стенки…

С тем паспортом, с которым она улетела в Стамбул, Катерина отправилась сентября в Австрию — с собой она, естественно, взяла документы на имя Рахиль Даллет и паспорт на имя Марии Васильевны Гриценко… В Вене сразу после прилета она отправилась в купленный пять лет назад Вадимом дом — двухэтажный особнячок был в прекрасном состоянии, его постоянно поддерживали в чистоте и порядке специально нанятые Фогельзангом через агентство садовник и уборщица… В доме — в своем доме — Катя спрятала старый паспорт, а также паспорт на имя Гриценко… Позвонив Диттеру Фогельзангу в Цюрих и проконсультировавшись с ним еще раз по поводу ее доли в торговой фирме, созданной Гончаровым в Стокгольме, Катя решила слетать в Швецию — оттуда она планировала вернуться в Петербург…

Компаньона Гончарова в Стокгольме звали Константином Олафсоном — он был «русским шведом», вернувшимся очень сложным путем к себе на историческую родину в самом начале восьмидесятых… Гончаров, которого Костя знал исключительно как эмигрировавшего из СССР еврея Аарона Даллета, помог Олафсону деньгами и идеями — в восемьдесят шестом году родилась маленькая торговая фирма, которая с годами превратилась в солидное, преуспевающее предприятие, поставляющее, между прочим, продукты и алкогольные напитки в том числе в Россию и другие республики бывшего Союза…

Олафсон и его жена встретили вдову пропавшего с восемьдесят восьмого года компаньона несколько настороженно — у Константина ведь была доверенность на распоряжение всеми делами от Аарона Даллета — и пять лет он был сам себе полным хозяином… Однако Диттер Фогельзанг позаботился о том, чтобы все необходимые бумаги пришли Олафсону заблаговременно, так что у него было время привыкнуть к той мысли, что у исчезнувшего компаньона обнаружилась наследница…

Катя прежде всего поспешила успокоить Олафсонов, объяснив им, что не собирается вносить каких-либо изменений в налаженный ими за годы бизнес. Общалась Катерина с супругами по-русски, они ее принимали за эмигрантку из СССР…

Костя, смущаясь, начал постепенно вводить Рахиль Даллет в курс дел — Кате было просто любопытно, кроме того, она считала, что может дать Олафсону несколько полезных советов, особенно в той части бизнеса, который замыкался на Россию… Позабывший все советские и не узнавший постсоветские реалии Константин с удивлением посматривал на молодую зеленоглазую брюнетку, которая непонятно где научилась классно ориентироваться в более чем мутных волнах российского бизнеса… Он же не знал, что Катерина сначала училась у Гончарова, а потом «стажировалась» у самого Антибиотика…

Кстати, об Антибиотике — разбираясь в контрактах вместе с Олафсоном, Катя еще раз убедилась в том, что мир до удивления тесен… По злой иронии судьбы шведская фирма, в которой Катерине принадлежало шестнадцать процентов акций, время от времени сотрудничала с одним питерским торговым предприятием, которое (и это Катя знала наверняка) давно и со всеми потрохами принадлежало Виктору Палычу.

Натолкнувшись на этот факт, Рахиль Даллет как-то быстро свернула знакомство с фирмой и в начале второй недели октября вылетела в Петербург — она не могла больше ждать, ей казалось, что она просто не сможет жить, если не уничтожит Антибиотика…

Возвращение в родной город, где ее никто не ждал, было щемяще-тягостным. Кате раньше и в дурном сне не могло присниться, что однажды ей придется жить в Петербурге под чужим именем, ходить по улицам и проспектам, пряча лицо под гримом, темными очками и косынкой — ее ведь многие знали, а времени прошло слишком мало, чтобы память о ней ослабла и развеялась…

Поселившись в «Гранд-отеле», Катерина выжидала несколько дней, прислушиваясь к своим ощущениям — но все было спокойно, никто не обращал на молодую «израильтянку» никакого внимания, никто не опознал в ней Екатерину Званцеву… Тогда Катя поехала в Кавголово и нашла там Василия Михайловича Кораблева.

Разговор со стариком у нее получился долгим — но в конце концов Василий Михайлович согласился взяться за предложенную Светланой Игоревной (так представилась Катерина) работу… У Кати возникло странное ощущение — ей показалось, что Кораблев согласился не из-за денег. Во всяком случае, не только из-за денег… А еще — еще какое-то «шестое чувство» почему-то упорно подсказывало ей, что старик очень хорошо знает на самом деле, кто она такая. Еще более странным было то обстоятельство, что тревоги (вполне объяснимой в такой ситуации) эти ощущения отчего-то не вызывали…

Договорившись о режиме связи с Кораблевым, Катя вернулась в город и начала ждать. Но ждать просто так она не могла — натура не позволяла… Да и не было у нее все-таки полной уверенности в том, что Кораблев выполнит полученный «заказ» — она ведь ничего о нем не знала сверх того, что сообщил ей в посмертном письме Гончаров. Василий Михайлович показался ей слишком старым для такой рисковой «работы», как устранение Антибиотика.

Катерина достала из одного укромного, оборудованного в свое время еще Олегом тайничка во дворе дома на Измайловском проспекте маленький «браунинг» и пистолет Макарова с двумя запасными обоймами — стреляла она неплохо, опять же Олег когда-то постарался, он часто брал ее с собой в тир попрактиковаться… Рахиль Даллет ведь не случайно решила поселиться именно в «Европе» — Катя хорошо знала, что именно в фешенебельный пятизвездочный отель любил захаживать (чуть ли не ежедневно) Виктор Палыч… Его привычки не изменились, Катерина даже видела Антибиотика несколько раз в отеле — правда, на достаточном расстоянии, чтобы он не мог увидеть ее… Установив в результате нескольких дней наблюдений, что Виктор Палыч предпочитает появляться в «Гранд-отеле» по вечерам, Катя решила следующее: если у Кораблева получится убрать Антибиотика — очень хорошо, если нет — тогда она сама убьет эту старую гадину… Подойдет в отеле поближе и расстреляет его из «Макарова»… В том, что она не промахнется, Катя была уверена, а что случится с ней самой после выстрелов в Палыча — что же, все мы в руке Божьей…

Катерину настолько заворожила идея убийства Антибиотика, что она почти не думала даже об оставленном с Федосеичем в Ялте Андрюшке — не говоря уже о собственной жизни… На ее жизни поставил крест Виктор Палыч — в июне, на хуторе под Лугой…

* * *

От тяжелых воспоминаний ее оторвал донесшийся с кухни бодрый голос Обнорского:

— Барышня, харч готов. Прошу к столу — накрыто!

Не услышав ответа, Андрей зашел в комнату и улыбнулся Кате:

— Пойдем, попьем кофейку — хоть согреемся…

В квартире, где окна не заклеивали, видимо, очень давно, и впрямь было холодновато — Катя почувствовала, как по ее спине пробежала дрожь… Или, может быть, так проявилось нервное напряжение? На улице, между тем, потихоньку стало смеркаться — в ноябре день в Питере угасает где-то после четырех, а тут еще и солнце было плотно закрыто тучами…

Андрей потянулся было к выключателю, но Катерина быстро шагнула к нему и перехватила руку:

— Не надо зажигать свет… Так посидим…

— Как скажете, — пожал плечами Серегин. — Лично мне без света еще интереснее — в одной квартире с молодой красивой женщиной… Темнота, как известно, друг молодежи…

Никак не отреагировав на его двусмысленную шуточку, Катя прошла на кухню и села за стол, который и впрямь был уже сервирован — аккуратно, но чисто по-мужски: Андрей налил две большие чашки кофе и смастерил по три гигантских бутерброда — толстенные ломти колбасы и сыра на солидных кусках хлеба… Помидоры были помыты и разрезаны на четвертинки — любая женщина сделала бы все то же самое гораздо изящнее.

Отхлебнув кофе из кружки и еле откусив кусочек от великанского бутерброда, Катя посмотрела на часы — они показывали без четверти четыре…

Серегин беззаботно и с невероятной скоростью уплетал бутерброды собственного изготовления. При этом журналист пытался еще и говорить что-то с набитым ртом — судя по его поведению, он совсем не предполагал, что через пятнадцать минут на «пятачке» у магазина «Океан» должен появиться тот, кого он называл «старичком-кролиководом»…

Катя еще не доела первый свой бутерброд, когда Обнорский смолотил уже все три и довольно поглаживал себя по животу:

— Люблю, знаете ли, повеселиться, а особенно — пожрать…

Катерина нервно улыбнулась и снова посмотрела на часы — до четырех оставалось полторы минуты… Она молча встала из-за стола и ушла в комнату. Андрей насупился и ядовито заметил ей вслед:

— Спасибо за хлеб-соль, за приют и ласку, за слово доброе…

Она не откликнулась — сил уже не было… Подавляя предательскую дрожь в коленях, Катя встала с правой стороны у окна в комнате и закрыла глаза. Шагов Обнорского она не услышала — словно он перелетел из кухни в комнату над скрипящим при каждом шаге полом. Андрей тоже подошел к окну — видимо, он что-то почувствовал, потому что взгляд его стал сосредоточенным и жестким:

— Ты чего-то ждешь?

— Нет, — покачала она головой. — Просто люблю иногда в окно смотреть…

Андрей недоверчиво хмыкнул, потом увидел вдруг, как дрогнуло что-то в ее глазах. Быстро развернувшись по направлению ее взгляда, он посмотрел в окно — Катя явно следила за пятачком у «Океана», где прогуливался неторопливо вдоль магазина пожилой человек в плаще с поднятым, словно от холода, воротником… Вообще-то, до Обнорского «доходило» все очень быстро — он повернул голову к Катиному лицу, потом снова глянул на старика у «Океана».

— Катя… …е-мое… Это что — он?! Дедушка-киллер? Что ты молчишь? Это он?

Катерина ничего не ответила. Она лишь красноречиво вздохнула и прислонилась к стенке — так, что ее правая кисть оказалась чуть ниже уровня подоконника… Андрей ничего странного в ее позе не увидел — он казался растерянным и несколько разозленным. Серегин закурил сигарету, стоя у окна и глядя, не мигая, уже только на пятачок у магазина:

— Ну, Катерина Дмитриевна, вы и даете… Проверку решили все-таки устроить… Ты хоть понимаешь, как мы рискуем?

Катя молчала, и Обнорский чуть повысил голос:

— Не поверила мне, значит… А теперь что — убедилась? Человек пришел на встречу — а я точно знаю, что пытавшийся застрелить Антибиотика старичок задержан… Может быть, ты думаешь, что его отпустили? С учетом возраста? Блин, ну надо же… Ее предупреждают, что дед ее сдал, а она все равно тащится в район встречи…

— Человек, пытавшийся стрелять в Антибиотика, никого не сдавал, — негромко сказала Катя.

Серегин опешил:

— Не сдавал? Ничего не понимаю… А ты откуда знаешь?

Катерина ничего не ответила. «Маяк тревоги» — поднятый воротник плаща Кораблева — она заметила сразу и теперь со щемящим чувством жалости смотрела, как мотается от одного угла магазина к другому худощавая фигура старика. Значит, Обнорский сказал правду — Кораблева действительно, взяли… Но прав оказался и Вадим, утверждавший в своем посмертном письме, что Василий Михайлович не способен на предательство…

* * *

Кораблев неспешно прогуливался вдоль магазина, ежась на холодном осеннем ветру. Часы у Василия Михайловича отобрали, поэтому счет времени он вел про себя — от левого угла магазина до рекламной тумбы было двадцать шагов, то есть, если прохаживаться неторопливо, треть минуты. От перекрестка Сенная — Садовая до правого угла магазина укладывалось тридцать пять шагов или полминуты… Старик вел про себя счет времени, потому что помнил: с Катей они договорились строго: один ждет другого на месте не больше десяти минут — по истечении этого отрезка времени ожидающий должен будет немедленно уходить, расценивая невыход человека на контакт как провал… Лишь бы Катерина не забыла все их договоренности и условные сигналы — нет, все будет хорошо, она девочка умная, должна понимать, что на кону стоит…

Медленно расхаживая по «пятачку» перед магазином, Василий Михайлович спокойно разглядывал прохожих, проезжавшие машины, дома… Постоянно натыкаясь глазами на знакомые лица оперативников, Кораблев с усмешкой подумал, что «держат» его плотно, об уходе от наблюдения не стоит даже фантазировать — он и дернуться не успеет, к нему разом человек пятнадцать подскочит… Да, Никита Кудасов предусмотрел все, чтобы исключить возможность побега или похищения своего «подопечного». Но… Он вряд ли мог предположить, что Кораблева попытаются ликвидировать, потому что не знал ни о ночном визите плешивого в изолятор на Захарьевской, ни о том, что Антибиотику еще накануне стало известно место и время проведения операции…

И если Никита был крайне заинтересован в том, чтобы взять заказчицу, то Виктор Палыч хотел, естественно, совсем другого — он понимал, что тот, кто организовал на него покушение, скорее всего знает очень много… Сам Антибиотик не переставал ломать голову над тем, кто же все-таки мог рискнуть и попытаться убрать его? Врагов у Антибиотика было много, недоброжелателей и завистников — еще больше… Личная «контрразведка», как проклятая, отрабатывала и проверяла различные версии — но результаты проверок пока не радовали. Хуже всего было то, что и сам Череп, чувствовалось, пребывал в некоторой растерянности и не мог нащупать хотя бы интуитивно какую-нибудь ниточку — а такого за бывшим офицером КГБ раньше не водилось, Антибиотик всегда помнил его спокойным, уверенным и не сомневающимся в положительном результате отработок…

Когда выяснилось, что Кораблева запугать не удалось (а выяснилось это, когда старик не стал обращаться с утра к адвокату Бельсону), Виктор Палыч пошушукался с Черепом и одобрил его предложения. А предлагал «начальник контрразведки» очень простую вещь — учитывая то, что место и время операции известно, надо посадить в удобное место хорошего стрелка, задача которого предельно проста: снять заказчика (или заказчицу) до того, как его (или ее) задержат «руоповцы». То есть Череп руководствовался простым и очень старым правилом — если не можешь перехватить у противника источник информации, его нужно по крайней мере «закрыть»… Снайпер ни в коем случае не должен был «работать» по сотрудникам милиции — только по человеку, который должен прийти на встречу, и по самому Кораблеву. Старика надо было убрать в любом случае, даже если встреча срывалась: этим Антибиотик решал сразу несколько задач — во-первых, резко повышал свой авторитет среди «братвы», а особенно среди глуповатой, мало чего понимающей в серьезных делах молодежи, во-вторых, старик сам мог знать что-то лишнее, мог и мусоров на еще одну контрольную встречу вывести — а вдруг бы про нее Виктор Палыч узнать не успел?…

Нет, рисковать Антибиотику не хотелось, и поэтому снайпер, засевший на чердаке дома номер 65 по каналу Грибоедова, получил от Черепа следующие инструкции: идентифицировать по описанию старика, «держать» его в течение пятнадцати минут постоянно, устранять любого, кто попытается вступить с ним в контакт (в «рабочий» контакт, а не случайный), убрать самого старика и после этого немедленно уходить. В случае, если до 16.15 никто с Кораблевым на связь не выйдет — следует просто «гасить» старика и уходить, оставив оружие на чердаке.

Василий Михайлович, естественно, на этом инструктаже не присутствовал, но мыслил примерно так же, как и Череп — а чему было тут удивляться, они почти одинаковую школу прошли, вот и думали похоже…

Кораблев ходил вдоль магазина, считая минуты и почти физически ощущая, что его держат в прицеле — он только не мог определить направления… Разглядывая дома вокруг площади и пытаясь представить себя на месте стрелка, Василий Михайлович насчитал минимум девять качественных «гнезд», откуда можно было бы без проблем «отработать» цель… Старик почувствовал, как заколотилось сердце в груди, сдавленной бронежилетом, как вспотели вдруг ладони в карманах плаща. Зря говорят, что с годами люди меньше боятся смерти, а совсем уж ерунда, что ее не боятся те, кому часто самим доводилось убивать. Смерти боятся все, кроме идиотов…

Ощутив свой страх, поняв, что инстинктивно он начинает петлять, а не ходить по прямой, Кораблев рассердился сам на себя, закусил губу и высоко поднял голову — если уж суждено умереть, то хотя бы не загнанной в угол, ошалевшей от ужаса крысой… Он несколько раз глубоко вздохнул, усмехнулся чему-то и снова начал ходить по треугольнику внутри «пятачка» считая шаги и секунды — в конце концов, может быть, предчувствия и обманут его, может быть, все еще и обойдется…

Вадим Резаков, наблюдавший неотрывно за стариком через витрину магазина, хмыкнул и негромко сказал стоявшему рядом Кудасову:

— Ишь ты… Прямо как каппелевский офицер вышагивает…

— Почему именно каппелевский? — удивился Никита Никитич.

— Не знаю, — смутившись, пожал плечами Вадим. — Просто я кино какое-то смотрел — там офицеры Каппеля в психическую атаку шли с такими же вот выражениями на лицах, как у нашего Мазая…

Кудасов ничего не ответил, глянул на часы. После четырех минуло уже десять минут, а ничего интересного не произошло — к старику никто не подошел, радиостанции молчали…

— Ждем еще десять минут, а потом сворачиваемся, — тихо сказал начальник пятнадцатого отдела Резакову.

Вадим кивнул:

— Я тоже думаю, что уже никто не придет — обычно на такие встречи не опаздывают…

Между тем Никита Никитич с удивлением увидел, что лицо Кораблева как-то вдруг изменилось неуловимо — просветлело, что ли… Василий Михайлович вроде как даже улыбнулся чему-то, остановился на несколько секунд, словно размышляя над чем-то, а потом снова начал измерять шагами «пятачок». Кудасов нахмурился — старик вроде бы вел себя безупречно, но что-то не нравилось Никите в его походке, прав был Вадим, слишком уж она торжественная какая-то…

А Василий Михайлович действительно радовался — радовался потому, что досчитал до десяти минут (и еще контрольную минуту отсчитал на всякий случай), а Катерина так и не появилась, и шума никакого не возникло вокруг. Значит заметила она поднятый воротник плаща, значит он, Кораблев, сделал все-таки то, что обязан был сделать — прикрыл женщину, предупредил ее об опасности… Правда, Катерина может проколоться где-нибудь еще, но это уже не от него, не от Кораблева зависит… Ничего, Бог даст — выкрутится девка, она с головой дружит, недаром Вадим не только любил ее, но и считался с ней, уважал ее мнение… Кораблев снова остановился на мгновение, облизал пересохшие губы — он ничего не мог поделать с ощущением, что его «держат» сразу несколько человек — это было, как наваждение, как психоз.

«Все уже… Надо уходить… Может, и выскочу… Если быстро к магазину рвануть — могу успеть… Расскажу Никите про плешивого… Неужели они на самом деле решатся? Вот так — среди бела дня? Хотя какой там день, смеркается уже… Нет, бежать к магазину не буду — от судьбы все равно не уйдешь, они не здесь, так в изоляторе меня достанут, никакой Никита не поможет… А, может, все это мне только кажется? Ладно, спокойно, спокойно… Главное, что Катерина ушла… Все, надо и мне уходить, не могу больше… Сейчас до тумбы, а потом — сразу в магазин, скажу, что сердце сдавливает…»

Кораблев четко, по-строевому, развернулся на правом углу магазина спиной к каналу Грибоедова и зашагал к рекламной тумбе… Непонятно, как он сумел почувствовать бесшумный выстрел, но он его почувствовал — потому что не дойдя до тумбы всего двух шагов, старик вдруг резко обернулся и принял в лицо пулю, которую» снайпер послал ему в затылок…

Кораблев споткнулся, запрокинул голову, глядя угасающими глазами в хмурое небо, и повалился спиной на тумбу — он умер мгновенно, потому что пуля ударила его точно над правой бровью…

Какая-то бабка с авоськами, увидев упавшего человека, испуганно дернулась в сторону:

— И пьют, и пьют, Господи, глотки луженые, и все мало им… А ведь пожилой вроде бы человек…

Василий Михайлович уже не услышал этих слов…

Когда старик упал, Резаков, ближе всех стоявший к выходу в магазине, немедленно выскочил и быстро подошел к Василию Михайловичу, неподвижно лежавшему на правом боку. Вадим взял его за руку и перевернул на спину — увидев пулевое отверстие над бровью, опер сразу все понял, инстинктивно пригнулся и, разворачиваясь, выхватил пистолет из наплечки:

— Бляди! Ну, бляди какие!!

К Резакову быстрыми шагами подошел Кудасов:

— Что?!

— Снайпер, похоже… Дед готов… Бляди какие!!

— Направление, Вадим, направление? Откуда стреляли?! С Грибоедова?

— Вроде, оттуда… Он оглянулся перед выстрелом, почему он оглянулся?!

— Спокойно, Вадик, спокойно, вызывай «скорую»…

Никита Никитич достал из внутреннего кармана радиостанцию и глухо сказал:

— Пятьсот пятидесятый — всем. Работаем по третьему варианту, повторяю: работаем по третьему варианту…

«Третий вариант» означал немедленное задержание всех мало-мальски подозрительных лиц, а также перекрытие ближайших улиц силами ГАИ, досмотр и проверка уходящих из района площади автомобилей… Молчавший до этого мгновения эфир немедленно взорвался голосами.

— Пятьсот пятьдесят пятый — пятьсот пятидесятому!…

— Пятьсот пятьдесят пятый на связи!

— Пятьсот пятьдесят пятый, подтягивайся к дому шестьдесят пять по каналу Грибоедова, работай по проверке массива!

— Понял!

— Пятьсот пятидесятый — пятьсот пятьдесят девятому!

— Пятьсот пятьдесят девятый — пятьсот пятидесятый на связи!

— Пятьсот пятидесятый, ранее заметил движение в окне четвертого этажа дома номер два по Московскому!

— Понял тебя, пятьсот пятьдесят девятый, возьми пятьдесят второго и пятьдесят третьего, работайте по жилмассиву!

— Пятьсот пятидесятый — пятьсот пятьдесят пятому…

— Пятьсот пятидесятый на связи!

— От дома шестьдесят пять по каналу Грибоедова на скорости отошла зеленая «шестерка» с двумя пассажирами, госномер «32-21 ЛЕЕ»…

— Ростов, Ростов, ответь пятьсот пятидесятому!

— Ростов на связи!

— Включай план «Перехват» — зеленая «шестерка», госномер «32-21 ЛЕЕ».

— Вас понял.

— Пятьсот пятидесятый — пятьсот пятьдесят седьмому!

— На связи!

— Задержали женщину лет тридцати трех, брюнетка, двигалась от метро с коляской, пыталась скрыться, в детской коляске обнаружены немаркированные консервные банки…

Сенная забурлила — в этом районе продавали и покупали валюту с рук, можно было разжиться наркотой и оружием, здесь же предлагали и девочек по недорогой цене — а потому к облавам граждане, постоянно тусующиеся вокруг станции метро «Площадь мира», относились сдержанно, философски и деловито — то есть сбрасывали на землю все лишнее при первом шухере, не поднимая ненужного крика и визга. Вот и на этот раз никакой особой паники не возникло — только из ларька, где «серьезные пацаны» порнухой торговали, вывалился какой-то пьяненький мальчишечка и истошно заорал, ощущая себя, видимо, чуть ли не пионером-героем:

— Облава! Шухер, братва!

Взрослые валютчики дали пацаненку по лбу и закинули его обратно в ларек, извиняясь за крики перед неизвестно откуда возникшими людьми в камуфляже и черных масках.

От центральной станции «скорой помощи» на канале Грибоедова до пятачка у «Океана» было всего метров пятьдесят, так что «скорая» к телу Кораблева подъехала быстро, но работы для бригады не оказалось — врач после непродолжительного осмотра тела Василия Михайловича констатировал смерть. Никита Никитич по-прежнему стоял на «пятачке» с радиостанцией в руке и координировал действия своих людей.

— Пятьсот пятидесятый — пятьсот пятьдесят пятому!

— Пятьсот пятидесятый на связи!

— На чердаке дома шестьдесят пять по каналу Грибоедова обнаружена СВД с оптикой.

— Понял, понял… Пятьсот пятьдесят седьмой — пятьсот пятидесятому!

— Пятьсот пятьдесят седьмой на связи!

— Пятьсот пятьдесят седьмой, возьми «следака» и быстро на осмотр чердака дома шестьдесят пять по Грибоедова.

— Понял!

— Ростов, Ростов, — ответь пятьсот пятидесятому!

— Ростов на связи.

— Что там с нашей зеленой «шестерочкой»?

— «Перехват» ввели, дополнительной информации пока не поступало.

— Ростов — предупреди посты, что в машине могут находиться вооруженные бандиты, пытающиеся уйти от места преступления!

— Понял!

А в зеленой «шестерке» действительно пытался уйти снайпер Черепа — некий Леша Севрюков по кличке Хрящ. Он бы и ушел, если бы не водила, Миша-Кабан, который от страха, пока Хряща ждал, две дорожки кокаина себе наладил — и поэтому, вместо того, чтобы отъехать от дома на Грибоедова тихо и спокойно, сразу погнал, как сумасшедший. Машина с канала Грибоедова по Гороховой выскочила было на Садовую — но там ее попыталась остановить сотрудница ГАИ младший лейтенант Петешукова. Кабан на взмах полосатого жезла отреагировал своеобразно — дернув рулем, он сбил женщину, крутанулся и выехал обратно на Гороховую. Сидевший рядом с ним Хрящ от дурости напарника вошел в полный ступор и только когда «шестерка» уже неслась по Гороховой смог закричать:

— Ты что творишь, пес, мудила ебаный!! Тормози, придурок, бросать «банку» надо!

Но Кабан уже не мог ничего воспринимать адекватно — он еще больше надавил на педаль газа, глядя остановившимися глазами перед собой… Далеко уйти они, естественно, не смогли — на углу Мойки и Гороховой путь «шестерке» перегородил милицейский «газик», в который и впилилась на полной скорости машина с киллерами. Хрящ погиб сразу, а Кабан, успевший в последний момент отвернуть руль от себя, вывалился из «шестерки» и побежал назад, не чувствуя боли в переломанных ребрах… Он почти успел добежать до подворотни, но сзади послышались два выстрела — Кабан присел и выхватил из-за пояса ТТ, так и не поняв, что выстрелы-то были предупредительными, в воздух… Воспользоваться своим пистолетом водитель «шестерки» не успел — его просто расстреляли «гэзэшники», в чей «газик» он врезался…

Подойдя к еще дергавшемуся телу, старший группы захвата досадливо крякнул:

— Надо было, блин, по ногам бить! Живым бы взяли!

— Ничего, — ответил «гэзэшник» помладше, нервно облизывая губы. — Будут знать, твари, как на ментов руку поднимать…

* * *

Тем временем в бывшей «коммуналке» на четвертом этаже дома номер два по Московскому проспекту также происходили весьма любопытные события…

Когда старик в плаще с поднятым воротником, вышагивавший перед магазином «Океан», дернулся и повалился вдруг на рекламную тумбу — Обнорский в первый момент даже не понял, что случилось. И лишь когда из магазина выскочил Вадик Резаков, принявшийся переворачивать безжизненное тело старика, когда к нему следом подбежал Никита Кудасов, быстро доставший затем из кармана радиостанцию — вот тогда до Андрея дошло, что человека в плаще убили, причем, скорее всего, снял его снайпер с достаточной дистанции. Почему-то первая мысль, которая мелькнула по этому поводу у Серегина в голове, была следующей: старика убрала Катя за то, что он ее сдал…

Андрей резко повернулся к Катерине — она в горестном изумлении продолжала смотреть на кутерьму, поднявшуюся на «пятачке» у «Океана». Либо она была просто гениальной актрисой, либо, действительно, — то, что произошло со стариком, было для нее полной неожиданностью. Обнорский тем не менее схватил ее за руку и дернул на себя:

— Ты?! Это ты сделала?!

Катя с неожиданной силой уперлась ему в грудь и вырвалась:

— Пусти!… Ты что?! Как я могла это сделать? Я же рядом с тобой все время была.

Серегин уже понимал, что ошибся, но на всякий случай попробовал «пробить» ее до конца:

— Все равно! Ты могла нанять кого-то, чтобы его убрали!

Катерина тряскими пальцами выудила из пачки, лежавшей на подоконнике, сигарету, лихорадочно закурила:

— Когда? Когда я могла нанять кого-то? Подумай — я ведь узнала про то, что старика взяли от тебя, а потом все время была у тебя на глазах!

Андрей упрямо качнул головой:

— Ты могла узнать об этом и раньше! И на глазах у меня ты была не все время — в «Европе» я выходил в коридор, ждал, пока ты переоденешься… Ты вполне могла успеть позвонить кому-нибудь…

— Андрей, — Катя делала одну затяжку за другой. — Скажи, а зачем мне все это нужно было делать? Мне-то зачем этого старика убивать? Объясни мотив!

— Мотив? — Обнорский саркастически усмехнулся. — Мотив-то как раз очень простой — он тебя выдал, тебе нужно было закрыть ему рот навсегда.

— Ты ошибаешься, — тихо сказала Катерина. — Он меня не выдал. Он подал сигнал опасности… С самого начала… Я и не верила, что он сможет предать — не таким он человеком был. Я его не знала совсем… Зато другой очень хороший человек знал его очень близко… Когда ты сказал, что он меня выдал — я поверить не могла. Мне нужно было убедиться… Когда я увидела сигнал — все на свои места встало… Я даже начала прикидывать, как бы ему хорошего адвоката нанять…

— Понятно, — Серегин нахмурился оттого, что, на самом деле, ему ничего не было понятно — слишком много еще недоговоренного оставалось между ним и Катей… Андрей вдруг, словно вспомнив что-то, обернулся к окну: — Бляха-муха! Они же сейчас жилмассивы отрабатывать начнут!

К подворотне дома быстро подбегала группа крепких мужчин, в одном из которых Обнорский по прихрамывающей походке узнал Витю Савельева. Серегин отскочил от окна, быстро огляделся — а Катерина, наоборот, прижалась к подоконнику и сказала совершенную глупость:

— Надо уходить!

— Дура! — рявкнул Обнорский. — Господи, ну какая же ты дура! Куда уходить — они уже во дворе… Нас могли в окно заметить… Я-то — мудак, мог бы сообразить! Так, сейчас, сейчас…

Взгляд его упал на тахту и лежащий на ней свернутый плед. Серегин кивнул какой-то своей мысли и быстро стащил с себя свитер, одновременно скидывая кроссовки:

— Быстро! Раздевайся — ложись под плед! Начнут ломиться — отбрешемся как-нибудь… Я ксиву покажу… Главное, чтобы тебя не опознали… Живо, живо!

Он уже расстегивал на себе рубашку, когда, переведя взгляд, увидел, что Катя держит в руке пистолет, ствол которого ходил ходуном:

— Ты чего? Откуда «пушка»? Ой, дура! Ну, дура! Совсем спятила?

Катерина замотала головой:

— Я… если ты меня сдашь — я успею… Я в тюрьму больше не хочу… Терять мне нечего, Палыч там меня достанет…

— Что за бред?! — чуть не в полный голос заорал Андрей. — Ты, дура, ясно тебе или нет? Живо ложись в койку, а «ствол» мне отдай!…

— Нет…

— Да и черт с тобой — ложись со «стволом», только живее! Бля, ну надо же — какая дура!

Увидев, что Катерина полезла на тахту полностью одетой, Обнорский, успевший уже раздеться до пояса, не выдержал и заматерился:

— Совсем ебанулась?! Ты что? Раздевайся живо! Скажем, что трахались здесь, ясно тебе? Ну, уродка, ну, блин…

Катя замерла, и в этот момент в дверь начали звонить. Андрей чертыхнулся, быстро выпрыгнул из штанов, содрал с себя носки и трусы — уже совсем не стесняясь Катерины, и обмотал вокруг бедер рубашку… Катя, чуть помедлив, последовала его примеру — в одно движение сняла с себя свитер с блузкой и лифчиком, расстегнула юбку и стащила ее вместе с трусиками и колготками — на одно мгновение Обнорский увидел ее полностью голой и, несмотря на нервную, прямо скажем, обстановочку, вдруг ощутил, что его словно горячей волной окатило… Катя швырнула ком одежды за изголовье тахты, подхватила пистолет и укрылась пледом… А в дверь между тем уже начали колотить и, видимо, не только руками:

— Открывайте, милиция! Открывайте, мы знаем, что вы в квартире!!

Обнорский глубоко вдохнул и выдохнул, вынул быстро на всякий случай из куртки газетное удостоверение и засунул его в карман обмотанной вокруг бедер рубашки… Перед тем как открыть гулявшую под ударами дверь, он перекрестился — и, видимо, это помогло, потому что первым в квартиру влетел Витя Савельев с пистолетом в руке… Обнорский не был с Витей в каких-то особенно приятельских отношениях, но они друг друга знали и, более того — Витя очень уважал журналиста Серегина за его материалы. Поэтому Савельев, конечно же, сразу узнал Обнорского, даже несмотря на его более чем странный внешний вид и отсутствие света в прихожей:

— Андрей?! Ты что здесь?!…

Обнорский отступил на шаг, загораживая своим телом вход в комнату — а в квартиру с лестницы уже заходили еще двое каких-то смутно знакомых Андрею оперов… Серегин «надел» налицо идиотско-растерянное выражение и ответил, моргая глазами:

— Я? Я здесь, извини, трахаюсь… А ты — чего? Ты что — следишь за мной, что ли? Чего стряслось-то, Витя? Что за шухер?

— Да у нас тут… мероприятие одно… — помявшись, выдавил из себя Савельев, не зная, как поступить в деликатной ситуации.

— Мероприятие? Какое? — быстро переспросил Обнорский, поправляя сползавшую с бедер рубашку.

— Да так, — Витя неопределенно покрутил левой рукой и посмотрел на оперативников, выходивших их кухни — они отрицательно покачали головой.

— Ребята, на лестнице меня подождите.

Оставшись с Обнорским в прихожей наедине, Савельев помялся, но потом все же сказал:

— Старик, ты извини, но… Дай-ка я все-таки комнату гляну — для спокойствия душевного…

Возразить Андрей ему не успел — да и бессмысленно было возражать в такой ситуации… Витя отодвинул его от входа и шагнул в полутемную комнату.

Открывшаяся ему картина не могла не радовать глаз — на тахте лежала полуукрытая пледом голая брюнетка — насколько Савельев успел заметить — очень красивая, глазастая и с крепкими, волнующей формы грудями.

— В чем дело? — капризно сказала женщина, подтягивая плед к самому подбородку. — Что вам надо? Андрюша, ты где? Что здесь происходит? Кто это?!

— Не волнуйся, лапенок, — откликнулся Обнорский, протискиваясь в комнату мимо замершего у входа Савельева. Это свои, это… Это мои друзья…

— Друзья?! — голос брюнетки зазвенел, приближаясь к истерическим ноткам. — Какие друзья?! Ты что, решил групповуху тут устроить?!

— Да не волнуйся ты! — огрызнулся Серегин, умоляюще глянув на Витю — тот бегло осмотрел комнату, ничего подозрительного в ней не обнаружил и шагнул обратно в прихожую, буркнув женщине виновато:

— Извините, девушка…

Андрей выскочил за ним следом:

— А что случилось-то? На тебе лица нет…

— Так, — махнул рукой Савельев и скривился. — Ерунда всякая… Потом шефу позвонишь — он тебе сам все расскажет, если сочтет возможным… Ладно, извини за то, что кайф тебе обломал.

— Да брось ты, — улыбнулся Обнорский, — Я же понимаю — бывает… Только, старик, — Андрей понизил голос до доверительного шепота. — Я очень тебя прошу, чтобы все это — между нами, ладно? Телка эта, — Серегин мотнул головой в сторону комнаты, — она, ведь, не совсем моя жена, точнее — совсем не моя жена, понимаешь?… Мне лишние разговоры ни к чему, ты уж пойми как-то…

— Век воли не видать! — поклялся Савельев, пряча улыбку. — Падлой буду! Ничего не видел, ничего не слышал.

— Спасибо, с меня сто грамм и пончик… Ну, бывай…

Витя, матерясь в душе, вышел на лестничную клетку — там уже опера стучали и звонили в другие двери…

Обнорский на негнущихся ногах вернулся в комнату, постоял немного, а потом обессилено сел на тахту, рядом с замершей под пледом Катериной:

— Кажись, пронесло…

На него вдруг навалилась чудовищная усталость, по телу побежал нервный озноб… Катя дотронулась рукой до его плеча, почувствовала дрожь (да ее и саму поколачивало, честно-то говоря) и вдруг, видимо, до конца не осознавая сама, что делает, потянула Андрея на себя, откидывая плед:

— Иди сюда… Холодно…

Обнорский, не глядя на нее, лег под плед, ощутив прикосновение к горячему бедру. Он вздрогнул, повернулся к Катерине — и только в этот момент до него дошло, что она по-прежнему сжимает в правой руке пистолет.

— О, Господи, — сказал Андрей и осторожно забрал у нее оружие. Катя не сопротивлялась. Серегин поставил пистолет на предохранитель и, не глядя, тихонько положил его на пол… Потом он обнял Катерину и прижался к ней всем телом…

Они отдавались друг другу молча, без слов — да и что они могли бы высказать словами? Любые фразы, наверное, прозвучали бы фальшиво. Они очень мало знали друг друга, но интуитивно чувствовали, что один другому не враг… Оба пережили очень тяжелый день, во время которого каждый не раз почти доходил до нервного срыва. Конечно, между ними не возникло никакой любви с первого взгляда — да о какой любви в таких раскладах, вообще, могла идти речь? Просто оба очень устали от взаимного недоверия, а, как известно, физическая интимная близость как раз очень способствует возникновению и укреплению доверия… Они ласкали друг друга словно звери, закреплявшие таким образом договор о союзе и ненападении. А еще — оба инстинктивно почувствовали, как измотаны одиночеством, измотаны до такой степени, что терпеть его дольше уже не было сил…

Когда все кончилось — они долго лежали неподвижно в какой-то прострации, боясь пошевелиться… Наконец, Андрей осторожно перевернулся на левый бок и начал ощупью нашаривать на полу рубашку, чтобы достать из нее сигареты.

— Закури и для меня, — тихонько попросила Катя.

Обнорский молча кивнул и зажал губами сразу две сигареты, поднеся к ним огонь зажигалки…

Спалив свою сигарету до середины (пепел они стряхивали прямо в пачку, сигареты оказались последними) — Андрей вдруг спросил:

— Слушай, Катя… Я одного понять не могу. Зачем ты в «Европе» остановилась? Ты что, не знала, что там Палыч часто бывает?

— Знала, — прошелестел ответ. — Знала, конечно… Поэтому и остановилась… Я думала, что если у старика сорвется — тогда я сама…

— Понятно, — кивнул Обнорский. — Что-то в этом роде я и предполагал.

Он загасил окурок в пачке, вздохнул и спросил:

— Надеюсь, ты эти глупости уже из головы выкинула?

Катерина ничего не ответила, Серегин подождал немного, а потом сказал твердо:

— Пойми ты — так его не взять… Тебе охрана даже подойти не позволит, пропадешь ни за что…

Катя сверкнула в темноте белками глаз:

— Пойми и ты — я, пока с ним не рассчитаюсь, жить не смогу… Так что… Другого-то выхода нет…

— Другой выход всегда есть, — возразил ей Андрей. — Всегда… Просто иногда его увидеть очень сложно… Но сложно — это не невозможно… Я тоже хочу с Палычем поквитаться… И при этом я не уверен, что смерть для него — адекватное воздаяние. Нет, с ним надо как-то по-другому… Твоя ошибка в чем была — ты по стандарту пошла, попыталась ударить туда, где он ждал удара… Он же все время о покушениях на свою жизнь беспокоится, он готов к этому. Нет… Его надо как-то нестандартно ковырнуть, что-то необычное надо выдумать, что-то неожиданное сочинить…

— А что тут сочинишь? — вдохнула горько Катерина. — Ты думаешь, я не пыталась?

— Пыталась, конечно, — согласился с ней Серегин. — Но на горячую голову, на нервном напряге… А, знаешь, как итальянцы говорят? Месть — это такое блюдо, которое подают холодным… Только когда голова спокойная и ясная, она может что-нибудь этакое сочинить. Понимаешь?

— Понимаю, — она снова то ли вздохнула, то ли всхлипнула. — Но я больше не могу, у меня уже сил нет.

— Это ничего, — приобнял ее Андрей. — Я с тобой своими поделюсь… Вместе — обязательно что-нибудь родим.

— Что?

— Не знаю пока… У меня маловато информации, но я чувствую — все получится… Только нам с тобой очень о многом поговорить придется… Чем больше я буду знать — тем больше шансов на успех… Мне нужен максимум информации о Палыче, о его делах, о тебе. Тогда я смогу правильно прикинуть расчет сил и средств, тогда мы обязательно что-нибудь сочиним… Веришь?

— Верю? — переспросила Катя и после недолгой паузы ответила: — Может быть… По крайней мере я хочу в это верить.

— Ну, и замечательно, — Обнорский снова потянулся было к ней, но Катерина остановила его движением руки:

— Подожди… Подожди, Андрей… Я хочу, чтобы ты еще раз подумал — тебе-то зачем лезть во все эти дела?…

— Я уже тебе объяснял…

— Да… Но… Я боюсь за тебя. Ты хороший парень… А я… У меня три мужика было — за всю жизнь… И все трое — погибли, их убили… Я боюсь, что на мне какой-то рок.

Она говорила абсолютно серьезно, и на Обнорского вдруг повеяло жутью, ворохнулось в груди недоброе предчувствие — вспомнился вдобавок странный сон, привидевшийся ему, когда он задремал в машине у «Гранд-отеля»… В том сне его погибшие друзья не хотели пускать Андрея к Рахиль Даллет… Серегин почувствовал внезапный безотчетный страх, но, мгновение спустя, он тряхнул волосами и улыбнулся, по-волчьи оскалив зубы:

— Ерунда это все… Горя бояться — счастья не видать, а от судьбы все равно никуда не уйдешь, роковая ты наша. Нужно просто научиться прошлые ошибки учитывать — и свои, и чужие… И боятся ничего не надо — и никого… Боятся только одного можно и нужно — чтобы самому в скотину не превратиться. Не переживай, Катя, справимся мы со всем. По одиночке не смогли — значит вместе сможем! Знаешь, как говорят — ум хорошо, а… полтора лучше…

Она сердито фыркнула, но Андрей тут же успокаивающе погладил ее по спине:

— Тихо, тихо… это я свой ум за половинку посчитал, а ты что подумала?

От него веяло спокойной и решительной силой, и Катя устало положила голову ему на грудь:

— Так что ты предлагаешь? Что ты собираешься делать?

— Что делать? Сейчас нам надо просто отдохнуть, выспаться как следует, а то уже мозги закипают… Потом встанем, поедим — еще поспим… Потом начнем разговаривать… Я буду спрашивать, ты — отвечать… Потом — наоборот… Главное сейчас не торопиться, чтобы глупостей не наделать. Думать будем — и обязательно что-нибудь придумаем. У меня, вообще-то, башка хорошо работает, даром что по ней били много… Спи и ничего не бойся… Я шкурой чувствую — все нормально будет, что-нибудь да сочинится…

Андрей говорил все глуше и глуше — чудовищная, неимоверная усталость брала свое, и он даже сам не заметил, как уснул, пробормотав напоследок что-то совсем непонятное:

— Ман джадда — ваджада…[32]

Катерина еще долго смотрела на него с очень странным выражением на лице… Она смотрела на спящего Обнорского, и в ее глазах боль сплеталась с благодарностью… Она еще не поверила ему до конца, но Андрей дал ей самое главное — надежду… Кто знает, может быть, этот странный журналист действительно сможет что-нибудь, как он выражается — сочинить?… Катя легким прикосновением убрала со лба Серегина спутавшуюся прядь черных волос и тихо шепнула:

— Спи… Сочинитель…

А потом сон пришел и к ней — и впервые за очень много месяцев Катерина спала глубоко и спокойно, не просыпаясь от измучивших ее кошмаров, не вскидываясь от малейшего шороха…

Эпилог

ноябрь-декабрь 1993 года

Заканчивался 1993 год, и все, кто так или иначе были причастны к странной истории, связанной с несостоявшимся покушением на Антибиотика, провожали его по-разному…

* * *

Виктор Палыч после гибели Кораблева на Сенной показывался на людях редко, среди «братанов» прошел даже слух, что он, якобы, завел себе двойника… Антибиотик стал каждую неделю заезжать в церковь и даже пожертвовал немалые деньги на строительство часовни в деревушке неподалеку от Новгорода Великого. В разговорах со своим окружением Виктор Палыч часто заводил речь о душе и Боге и всюду таскал с собой Библию. Кстати — на назначенную им стипендию трое мальчишек-сирот из интерната для особо одаренных детей уехали учиться в Оксфорд… «Обмяк наш дедушка», — пошли смешки среди городской «братвы», однако вскоре эти смешки затихли — после того, как Виктор Палыч твердой рукой поставил точку в судьбе одного молодого пацана, уличенного в крысятничестве[33]. Говорили, что во время вынесения этому парню приговора Антибиотик как раз постоянно поглаживал свою Библию…

Полковник Ващанов вернулся из Финляндии 15 ноября, однако войти в курс дел в РУОПе по-настоящему не успел — Виктор Палыч узнал от надежного источника в прокуратуре, что в отношении Геннадия Петровича может быть возбуждено уголовное дело, и настоятельно рекомендовал своему «крестнику» уволиться из органов… Ващанов рекомендациям внял и написал рапорт на увольнение — с тоской душевной и сердечной болью. Дело в отношении него возбуждать не стали, правда, пришлось Геннадию Петровичу пережить несколько очень неприятных бесед в Большом Доме — только не на родном третьем этаже, а на четвертом, «комитетовском»…

Виктор Палыч постарался утешить Ващанова, как мог.

— Не переживай, Генокок Петрович, — ласково улыбаясь, говорил старик бывшему первому заму начальника РУОПа. — Не довелось генералом стать, президентом будешь!

Насчет президентства, кстати, Антибиотик не шутил — в рекордно короткие сроки в Питере родилось новое охранное предприятие, которое сразу получило солидную клиентуру — что было, в общем-то, неудивительно, поскольку президентом этой фирмы, получившей ностальгическое название «ОРБ-сервис», стал кавалер ордена «За личное мужество» полковник милиции в отставке Геннадий Петрович Ващанов…

В дачном поселке Кавголово весь ноябрь жителей пугал по ночам жуткий, выматывающий душу собачий вой. Прекратился он лишь в начале декабря, когда новые хозяева дома, в котором некогда жил одинокий старик Кораблев, нашли у калитки огромного мертвого пса — худого, со свалявшейся шерстью и куском оборванной цепи на ошейнике… А дом Василия Михайловича, проданный с торгов, достался, кстати, убеленному сединами отставному майору-пограничнику. Говорили, что такое завещание старик Кораблев оставил — после его смерти дом продать, а вырученные деньги передать в школу-интернат для особо одаренных детей-сирот…

Молодая богатая израильтянка Рахиль Даллет 16 ноября заказала себе билет бизнес-класса на рейс авиакомпании «S-S» до Стокгольма, 17 ноября она выехала из «Гранд-отеля» в аэропорт, оставив щедрые чаевые — и персонал гостиницы сразу же забыл о ней, поскольку никаких скандальных историй с именем этой клиентки связано не было…

«Видные бизнесмены» Ильдар и Муха продолжали томиться в «Крестах», впрочем, их адвокаты заверяли своих клиентов, что «перспективы есть» и что «справедливость все равно восторжествует»…

Питерская пресса всю третью неделю ноября писала о «сложнейшей операции», проведенной РУОПом на Сенной площади, в результате которой была ликвидирована целая бригада киллеров, рискнувшая вступить в открытое противостояние с милицией… Об этих киллерах не писал только ленивый, и поэтому в журналистских кругах очень удивлялись тому обстоятельству, что известный криминальный обозреватель Серегин не выдал на эту тему ни одной статьи. Поговаривали, правда, что он начал работать, в основном, на Запад (за очень большие деньги), а на одной тусовке в Доме журналиста кто-то рассказывал, что Обнорский, вообще, чуть ли не каждую неделю летает в Швецию и Финляндию — видели его, мол, в аэропорту «Пулково-2» неоднократно…

Что же касается той операции РУОПа на Сенной, то за нее некоторым сотрудникам были даже вынесены благодарности.

Кудасова, правда, 14 ноября вызывал к себе на ковер исполнявший обязанности начальника РУОПа полковник Лейкин, который сдержанно пожурил начальника 15-го отдела за то, что Кораблева не удалось уберечь… Даниил Серафимович даже высказал предположение, что в отделе Никиты Никитича завелся некий «крот», сливший информацию о проведении операции мафиозным структурам. Никите Никитичу было рекомендовано получше присмотреться к своим ребятам.

Надо сказать, что полковник переживал за дело совершенно искренне и даже не подозревал, что сведения о месте и времени «уличной» с Кораблевым попали к Антибиотику, в сущности, именно от него, от Лейкина… Дело в том, что 12 ноября Даниил Серафимович решал один серьезный вопрос с весьма высокопоставленным работником Горпрокуратуры. «Решение вопроса» вылилось в обед, а за обедом Лейкин не удержался и похвастался прокурору, мол, «интересная реализация намечается». Слово за слово… Кто ж мог знать, что вечером этот прокурор будет ужинать с видным бизнесменом Говоровым…

Трупы погибших на Гороховой киллеров удалось идентифицировать — ими оказались некие Севрюков Алексей Петрович (кличка «Хрящ») и Кабанов Михаил Владимирович (кличка «Кабан»), оба по оперативной информации принадлежали к «тамбовской» преступной группировке, работавшей на Антибиотика… Однако эта оперативная информация не давала достаточных оснований для привязки самого Говорова к убийству Кораблева на Сенной. Правда, в ходе обыска на квартире покойного Кабана были обнаружены золотые часы, которые, как выяснилось, принадлежали ранее убитому в октябре в Архангельске коммерческому директору рыбоконсервного комбината Холмогорову… В Архангельск поехал в командировку Витя Савельев, который по возвращении рассказал Кудасову очень много интересного: опер сумел установить, что незадолго до убийства Холмогорова в Архангельске, в бывшем пансионате «Лукоморье», проходил «сходняк» авторитетов, на котором присутствовал Антибиотик вместе с Валерой-Бабуином — лидером «тамбовцев». Через несколько дней после возвращения в Питер Савельеву снова пришлось срочно вылететь в Архангельск…

В середине декабря 15-й отдел торжественно отметил свадьбу Вадика Резакова и Лиды Поспеловой. Молодым желали счастья и успехов в карьере, заключали даже пари: у кого она будет удачнее складываться — у мужа-опера или жены-следачки? Вадим приглашал на свою свадьбу и Обнорского, но тот почему-то не пришел…

* * *

Вечером 30 декабря Никита Кудасов сидел на своем рабочем месте и в который уже раз вчитывался в некоторые отрывки из досье Сергея Челищева — в свете вскрывшихся новых обстоятельств информация, заложенная в этих абзацах, выглядела совершенно по-другому. Размышления Никиты, положившего подбородок на два поставленных друг на друга кулака, прервало дребезжание зеленого телефона. Кудасов встрепенулся, поднял голову, заметно посеребрившуюся за последний месяц, и снял трубку:

— Слушаю вас!

— Привет, старик, — отозвалась мембрана голосом Обнорского. — Как поживаешь?

— Это ты? — обрадовался Никита. — Я-то нормально поживаю, а вот ты куда запропал?

Они действительно не виделись очень давно — с того самого неприятного разговора в кабинете Кудасова накануне «уличной» на Сенной. Никита даже сам пытался несколько раз звонить Серегину, но никак не мог его поймать — в редакции все время отвечали, что он вышел, а в квартире Андрея никто не брал трубку до глубокой ночи… В конце концов Кудасов решил, что Обнорский просто избегает контактов с ним — наверное, разозлился крепко, — и в чем-то Никита его понимал… Факты, ведь, как складывались: он, Кудасов, спас Антибиотика от пули, потом старика-киллера под пулю подвел, а заказчика или заказчицу покушения на Палыча взять так и не удалось… Вины Никиты в том не было, но Кудасов все равно переживал случившееся очень тяжело и за все упрекал самого себя — так уж он был устроен…

— Да никуда я не пропал, — ответил Серегин бодрым голосом. — Просто работы много навалилось, ну, и поездить пришлось, помотаться… Слушай, я улетаю завтра на пару недель — давай сегодня, если не возражаешь, посидим немного, за уходящий год по бокальчику шваркнем? Как ты?

— Я — за, — сразу согласился Никита. — А где, когда?

— Давай, где обычно — часиков в девять, нормально?

— Договорились, — Кудасов положил трубку, взглянул на часы и начал неторопливо складывать разложенные на столе документы…

Они встретились в маленьком кафе на Суворовском проспекте, пожали друг другу руки, заказали бутылку красного вина и нехитрую еду — все было, как в старые добрые времена, будто и не случалось меж ними никакой размолвки… Однако тема об Антибиотике, словно по обоюдному соглашению, в разговоре не поднималась. Это, кстати, сразу почему-то насторожило Никиту — вернее, удивило его, Кудасов ведь хорошо представлял себе «упертость» Серегина и не верил, что журналист просто «остыл». Да и чертики как-то уж очень резво скакали в черных глазах Андрея — настолько резво, что Никита ощутил даже какую-то подсознательную тревогу…

— А куда ты улетаешь-то, если не секрет? — спросил Кудасов Обнорского после небольшой паузы, в ходе которой оба утоляли первый голод.

— В Швецию, — ответил Андрей с набитым ртом.

— В Швецию? — удивился Никита. — Чего это ты, под самый Новый год-то? Семейный же праздник — его надо с близкими встречать…

— Да, понимаешь, — Обнорский почему-то на мгновение отвел глаза. — У нас там монтаж фильма заканчивается — «Русская мафия». Я шведским коллегам в этом проекте помогал… А сейчас — сроки уже поджимают, не до праздников. И потом — это же ты у нас человек семейный и морально устойчивый, а я холостой, дважды разведенный. Может, подыщу себе в Стокгольме какую-нибудь шведскую снегурочку.

Андрей засмеялся, не зная, что ударил Никиту по больному месту — Кудасов уже две недели, как ушел из семьи и жил у брата, его развод с Татьяной был назначен на середину января…

— Слушай, старик, — сказал Серегин, подливая себе и Никите вина в бокалы. — Я, кстати, именно в связи с нашим фильмом хотел с тобой кое по каким нюансам проконсультироваться, чтобы перед западными зрителями не лажануться…

Они начали оговаривать эти «нюансы», увлеклись, заспорили, как обычно, а потом Андрей вдруг заметил, что Никита внимательно смотрит на работавший за стойкой бара телевизор. Обнорский удивился — Кудасов редко отвлекался во время деловых разговоров, обычно он полностью концентрировался на собеседнике и обсуждаемой теме и лишь «боковым» зрением по въевшейся намертво оперской привычке «держал» окружающее пространство. Серегин прищурился: по телевизору показывали какую-то праздничную великосветскую тусовку, в ходе которой корреспонденту давал интервью известный банкир Лев Кленовский. Финансист щурил жуликоватые глаза и бодро предрекал «расцвет демократического искусства» в наступающем девяносто четвертом году. Обнорский усмехнулся и перевел взгляд на Никиту:

— Складно звонит… А что — он тоже ваш клиент? Что ты так на него?

Кудасов неопределенно пожал плечами, и Андрей снова повернулся к телевизору — присмотревшись, он заметил, что рядом с Кленовским смирно стояла, придерживая его за локоть, известная и очень красивая актриса. Серегин фыркнул:

— Смотри, Никита, смотри — какое трогательное единение искусства и капитала! Знаешь, кто это рядом с ним? Это же актриса известная — Дарья… как ее, Господи… Ну, она еще в «Белой стае» играла!

Никита кивнул, не замечая, как сгибается в его пальцах металлическая вилка… Кадр на экране сменился. Кудасов посмотрел на Обнорского пустыми глазами и ровным голосом сказал:

— Да, актриса… Хорошая, говорят, актриса была…

Андрей хотел было добавить что-то еще язвительное, но, глянув в лицо Никите, почему-то передумал — они действительно научились хорошо чувствовать друг друга.

Кудасов и Обнорский поговорили еще минут пятнадцать, а потом Андрей разлил остатки вина по бокалам:

— Ладно, старик, мне еще вещи собрать к отлету нужно… Я вот что хотел тебе сказать, Никита… Насчет той темы с Антибиотиком… Ты на меня не сердись — я тогда, у тебя в кабинете, наверное, погорячился малость… Ты действительно не мог иначе поступить — иначе это был бы уже не ты… Не переживай и не бери в голову. А Виктор Палыч — он все равно не вечен… Он столько уже зла на этой земле сотворил, что, сдается мне, очень скоро это зло его же самого и задавит…

Кудасов насторожился — снова ему как-то не очень понравилось выражение глаз Обнорского… Нахмурившись, Никита быстро спросил:

— У тебя что — есть какая-то информация?

— Нет, — беззаботно улыбнулся Андрей. — Откуда… Это про тебя городская «братва» говорит, что, мол, Никитка-Директор все видит, все знает…

Обнорский поднял свой бокал и, прищурившись, посмотрел сквозь него на яркий светильник над баром:

— Давай-ка выпьем, старик, за удачу — она нам с тобой очень понадобится в следующем году…

Никита взял свой фужер, глянул на Серегина и снова почувствовал какую-то смутную тревогу — может быть, из-за того, что электрический свет, причудливо преломляясь в вине, бросал на лицо и шею журналиста жутковатые кровавые блики…

Однако в мистику Кудасов не верил, поэтому даже немного устыдился внутренне своих ощущений: «Нервы, видать, расшалились. Релаксироваться надо чаще…»

— За удачу! — сказал Никита, чокаясь с Андреем.

— За удачу! — кивнул Обнорский. Они секунду помедлили, а потом разом выпили до дна…

Примечания

1

УР — уголовный розыск.

2

Глухарь — нераскрытое уголовное дело (жарг.).

3

Управление уголовного розыска.

4

Земля, работа на земле — районное отделение, работа в райотделе МВД.

5

ИВС — изолятор временного содержания.

6

Чалить — отбывать наказание (жарг.).

7

Ширево, шмыгалово — наркотик (жарг.).

8

Срубить палку — поставить «галочку» в отчетности о состоянии дел.

9

Линейное — вокзальное отделение милиции.

10

Канать — притворяться, играть роль (жарг.).

11

ОРБ было переименовано в РУОП в марте 1993 года, однако довольно долго еще все в городе в разговорах употребляли старую аббревиатуру.

12

Косяк, косячок — порция наркотика (жарг.).

13

История двух Адвокатов рассказывается в романах «Адвокат» и «Адвокат-2», изданных в 1998 году одной книгой. Далее в подобных случаях читатель адресуется к этой сноске.

14

История Андрея Обнорского-Серегина рассказывается в романах «Журналист» и «Журналист-2», изданных в 1998 году одной книгой. Далее в подобных случаях читатель адресуется к этой сноске.

15

Об истории похищения картины кисти Рембрандта «Эгина» рассказывается в романе «Журналиcт-2».

16

Терпила — потерпевший (жарг.).

17

Ходка к хозяину — попадание в зону (жарг.).

18

ОПУ — оперативно-поисковое управление, одно из самых закрытых милицейских подразделений, предназначенное для выполнения специальных задач, прежде всего по сбору интересующей информации. Иногда в обиходе ОПУ называют «ментовской разведкой».

19

На кочерге — в состоянии запоя (жарг.).

20

«Пуля» — гостиница «Пулковская».

21

События, о которых вспоминает Антибиотик, описываются в романе «Журналист-2».

22

Стрелка — встреча (жарг.).

23

Срубить фишку — понять, вычислить (жарг.).

24

По адресу Шпалерная, 25, в Петербурге расположен изолятор ФСБ, бывший изолятор КГБ.

25

ДТП — дорожно-транспортное происшествие.

26

Дачка — взятка (жарг.).

27

Стэнд-ап — появление журналиста в кадре с непосредственными комментариями.

28

Упомянутые события описываются в романе «Журналист».

29

Рецепция — служба размещения.

30

О судьбе погибших друзей Обнорского рассказывается в романе «Журналист».

31

Эта история подробно рассказывается в романе «Журналист-2».

32

Кто искал — тот нашел (арабск.).

33

Крысятничать — утаивать, скрывать (жарг.).

Content

Сочинитель

Пролог

Часть I Директор

Часть II Сочинитель

Эпилог

Примечания