Алексей КОШКИН

УКАЗКА

…эти обстоятельства имеют тенденцию включать в себя социально и исторически специфические пути культурного производства употребления…

Реферат начала XXI века

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Муж у Нины идиот. Ставит тапочки на стул. Это чтобы Мурка не нашла. Утром Нина, не в силах еще открыть глаза, включила чайник и присела на этот самый стул. Но Мурка-то не идиотка. Мурка за ночь нашла тапочки. Нина второпях искала другое платье. Испорченное платье положила на подушку перед спящим мужем (может, проймет), а время бежало, и на кофе его не осталось.

Кофе она выпила только на работе. Затемненный коридор повернул и уткнулся в дверь, ключ от которой Нина приносила с собой (второй был у Кати; Катя дежурила ночью). Нина заперлась, поставила галочку в журнале «Пришла-ушла». Пока включался компьютер, пока кончались последние минуты перед открытием окошечка, она заварила кофе и расслабилась. Хорошо…

Открыла окошечко. Только что сел самолет. Опять возвращенцев привез. Новых иммигрантов. Нине их жаль. Идут мимо окошечка, несут чемоданы, а смотрят под ноги. Стыдно, что уехали когда-то. А теперь — неизвестность. Хотя бояться-то нечего. У нас всем найдется место. Будете в театры ходить. Спортом заниматься. На рыбалку ездить. А главное — дети будут довольны. Одухотворятся дети…

…Пассажир крутился на месте. Милиционер, стоявший поодаль, остановил на нем взгляд. Поправил фуражку и подошел.

При виде милиционера пассажир потупился и поджал губы. После чего распрямился и постарался придать лицу уверенность. Нина тихонько засмеялась. Это выглядело, как сцена из комедии.

— Простите, сударь! — начал милиционер, вытягиваясь и отдавая честь. — Я старший сержант патрульно-постовой службы Иванов. Не нужна ли вам какая-нибудь помощь?

Пассажир протянул ему свои бумажки. Он побледнел и, быстро мигая, смотрел на милиционера. Сержант Иванов тоже растерялся. Бумажки не принял.

— Простите?.. — сказал он.

Пассажир заторопился:

— Вы ведь потребовали мои документы… Вот удостоверение личности, вот билет, вот разрешение на иммиграцию…

Милиционер перестал отдавать честь.

— Я ничего не требовал, — сказал он. — Я думал, помощь моя нужна… Если вам, сударь, показалось, что я был груб, то я прошу у вас извинения… Если это возможно, не подавайте жалобу моему начальству, — добавил он упавшим голосом.

Пассажир спрятал документы.

— Ну… Ладно… — сказал он. — А помощь и вправду нужна. Я подозреваю, что у меня из кармана вытащили бумажник. Понимаете, я попал в толпу встречающих…

— А вы уверены, что бумажник не мог вывалиться сам?

— Он был во внутреннем кармане пальто. И пристегнут ремешком. Ремешок как будто обрезан…

Нина перестала посмеиваться. «Бедняга», — подумала она. Не потому, что деньги потерял. Деньги-то найдут, а вот как он испугался обычного милиционера! Сразу видно, что страхи свои с Запада привез. Нина читала, что на Западе полицейские хуже уголовников. Взятки вымогают, избивают. И убить могут, если не понравишься им ты. А тело закопают на городской свалке. По телевизору видела: там огромные свалки мусора в черте города, а над ними вороны кружат. И чайки, если у моря. От этих свалок там и вонь, и болезни. А властям никакого дела нет. Власти там только о том и думают, как побольше под себя добра подгрести. Да только добра там никакого уж не осталось. Давно все разворовали, да еще из Африки все золото вывезли, чтобы на него порнографию производить и нам нелегально подбрасывать…

«О чем это я? А, иммигранты. Дети-то ваши одухотворятся в России. На Западе-то в школах (которые еще остались) православие не изучают. Там все баскетбол да бейсбол, а еще — страшно сказать! — половое воспитание».

А еще на Западе белых мучают…

… Телефон.

Нина приготовила улыбку и взяла трубку.

— Доброе утро! Администратор.

— Ниночка, это я…

Муж. Можно без улыбки.

— Ниночка, ты куда мои лыжи убрала?..

Да, сегодня ведь среда…

Нина говорит, что лыжи в шкафу.

— Что значит — в шкафу? У нас шкафов много…

Шкафов много. Они вышли у мужа из-под контроля.

Нина дает координаты искомого шкафа.

«… Да, так о чем это я? А, на Западе белых мучают. А что, разве нет? Черные полицейские как только видят белого, тут же давай его обыскивать — вдруг у того бомба? А тот и сделать ничего не может. Ведь у кого черная кожа, те высокие и мускулистые, а белые — все в очках и на компьютерах работают. Говорят, белых там к компьютерам приковывают наручниками, а если даже нет, то в каждом офисе подвешена видеокамера. Стоит белому от компьютера отойти, сразу идет сигнал. Возвращается белый, а на его месте уже чернокожий сидит и ножом поигрывает: уходи, мол».

А у черных-то мускулы и правда ничего. Нина видела в журнале. И все остальное тоже ничего. Нина чуть позавидовала белым женщинам, которых мучают такие черные парни. Надо бы мужу показать: вот как надо. Да только куда там!..

Пассажир, который потерял деньги, постучался в окошечко. Нина заметила, что он прилетел почти без вещей. Все уже получили свои чемоданы, а у этого была лишь сумка через плечо. Пассажир сказал:

— Сержант говорит, что заявление о потере денег нужно написать и отдать вам… А сам уже пошел вора искать. Только глянул, как ремешок отрезан. И сразу говорит, что это работа какого-то Старобабина.

Нина улыбнулась. Сначала с сочувствием, а потом — ободряюще.

— Ну, Старобабин у нас один на весь город… Деньги непременно найдутся. Вот, заполните форму…

«Все? Нет».

— Возьмите ручку и присядьте за столик — так вам будет удобнее.

«Все, пишет. Правда, я не добавила „сударь“, но он, кажется, не заметил».

Телефон.

— Доброе утро. Администратор.

— Ниночка, извини. Там только лыжи, а палок нет.

— Может, не пойдешь сегодня на лыжах?

— Но ведь сегодня среда!

— Тогда попробуй без палок. Раз-раз, как на коньках.

— Придется… Ниночка, представляешь, до чего Мурка дошла? Ты оставила где-то свое платье. А Мурка — мало того, что помочилась на платье, она затащила его в нашу постель и положила на подушку…

Опять заглянул пассажир.

— Готово заявление. Простите, не знаю вашего имени…

Нина спохватилась, поправила табличку на груди.

— Нина, у меня к вам такой вопрос. Я подозреваю, что если деньги найдутся, то милиционер их мне не вернет. Как вы думаете?.. Там ведь почти тысяча долларов!

Нина склонила головку набок, не потеряв улыбки.

— Тысяча? А что он будет делать с вашей тысячей? Буфет у нас бесплатный… Да и вообще… — Нина куснула губу, но не удержалась, спросила: — Вы на Западе где жили?

— В Нью-Йорке…

Нина почувствовала холодок.

— Понятно… Что же, у нас, слава богу, не Нью-Йорк.

… Нью-Йорк. Пугающая тишина. Слышно, как плещутся волны в Ист-Ривер. В спину светит луна. Тень на асфальте шевелит руками, тянет их к Нине. Больше всего Нина боится кого-нибудь встретить. Нина знает английский, но сейчас он вылетел из головы. И сухой язык неподвижен во рту.

Вдруг — машина. Все ближе, ближе. Нина беззвучно плачет. В ушах нарастает звон. Из машины выходят люди. В руках у них ничего нет. Они идут к Нине. Нина пытается убежать. Ее догоняют. Валят ничком. Нина слышит, как с нее сдирают платье, но она уже далеко… Рядом с мужем. Муж храпит. Нина заплакала по-настоящему. Пошла к книжной полке, достала атлас мира. Вот он, Нью-Йорк. Вот Ист-Ривер. Ногтями Нина царапает карту, выдирает ее и кидает в мусорное ведро.

Все. Можно спать.

… Осень. Густая трава на пустыре. Такая сухая, что, когда идешь по тонкой тропинке мимо шахматных столиков, так шуршит, что слышно в соседнем дворе. Темно и холодит; Нина в короткой юбке. Впереди стоят бритые парни, курят и сплевывают. Смотрят на Нину, как она подходит.

— Это кто вам разрешил курить? — сердится Нина. — Наверняка вам еще нет восемнадцати… И кто вам дал право собираться и загораживать дорогу? И тем более плеваться?!

Парням делается совестно.

— Простите, сударыня. Мы завтра идем Родине служить. Вот, гуляем, прощаемся. Решили покурить один раз — хоть узнаем, каково это. В армии курить уже не разрешается. А восемнадцать нам есть, честное слово!..

… Нет, не все. Нина не может уснуть, хотя муж больше не храпит. Нина идет в другую комнату. В третью. В четвертую. Находит Мурку только в пятой комнате. Мурка обожает спать на пуховых креслах. Нина будит Мурку, целует в спинку и вздыхает. Подходит к окну. За окном ее город. Близкие и далекие многоэтажки подсвечиваются прожекторами. В парке мигают фонарики. Луна совсем не страшная. Мурка на руках сворачивается в клубочек. Нина кладет ее обратно на кресла, одевается и торопится в парк. Там, кажется, праздник. Ну а если нет, то можно просто походить по ночным улицам…

… Нина видит, что парни говорят правду. Она смягчается:

— Ну, ладно, гуляйте… Служить в вооруженных силах нашей Родины — великая честь. Она выпадает не всякому, а лишь самым достойным. Я рада за вас.

Парни довольны хорошими словами.

— Прощайте, сударыня… Счастливо вам!

… Иногда все-таки приходили какие-то видения из прошлого. Казалось, они до сих пор не оставили надежды просочиться в реальность. Тогда Нина старалась проснуться, а если не получалось — включала радио.

В третий раз заглянул пассажир. Он махал руками и сиял.

— Нашли!.. Вернули!.. Правда, этот Старобабин сумел убежать, но за ним следят через спутник…

Нина говорит:

— Администрация приносит вам извинения за эту маленькую неприятность. Надеюсь, вы сохраните хорошее настроение.

— Спасибо вам! Спасибо! Вы были так добры…

Нина улыбнулась чуть шире.

— Прощайте! — сказал пассажир. — Как я рад, что вернулся! Как я рад! Только бы это не было обманом…

… Телефон.

— Доброе утро. Администратор.

— Ниночка, только не сердись…

— Ты уже третий раз звонишь по служебному номеру!

— Я не бегал. Лыжа сломалась…

Нина побледнела.

— Отремонтируй…

— Я уже пробовал. Только она еще больше сломалась…

— Идиот! Козел! — крикнула Нина. — Хочешь нас совсем без денег оставить!

Она замахнулась трубкой. Разбить, уничтожить! Не слышать мужа никогда!..

В это мгновение над аэропортом включилось радио. Ударили первые аккорды. Под потолком, как воздушные шары, полетели медленные звуки трубы. Вступили струнные. Стало свежо и спокойно, как посреди облака золотого света. Плечи Нины опустились. Она положила трубку и встала, прямая и печальная хорошей печалью…

* * *

…налог на владение персональным компьютером.

Я как про эту хрень узнал, быстренько все провода повыдергал, железо в чемодан сложил. Эти, из налоговой, в любой момент могут облаву устроить. У меня что, доллары лишние? И пошел бродить по окрестностям с этим чемоданом. А это где-то в полдень было. Жарко, отовсюду солнце лупит. А на деревьях теперь листьев мало совсем, тени никакой.

Я пару кварталов прошел, слышу — едет кто-то. Ну, я присел за дерево, гляжу поверх чемодана. Не очень прятался, потому что в нашем районе ничего такого еще не началось.

Смотрю — автобус идет. Не очень быстро. Понятно, пассажиров ищет. Внутри только водила. Водила ко мне подруливает. Высунулся в окно и говорит:

— Подбросить куда?

А сам так глянул вокруг — есть со мной кто или нет. Понятно, дурак он, что ли, компанию подвозить? Я спросил его:

— А ты где обычно ездишь-то? Вроде следов на тебе нет никаких…

Это я про то, что на автобусе ни пулевых отверстий, ни осколочных. Вообще ничего. Гладкий такой, белый с синей полосой и блестит. А районных обозначений, вроде как раньше писали: «Q» или там «Вх», сейчас не ставят, чтобы террористам сложнее ориентироваться было.

Водила усмехнулся и говорит:

— Да это новый автобус! Их еще перед всем этим делом выпустить успели, а потом забыли. Раньше я по Джерси гонял. Там мой старый автобус и сгорел. А сейчас я здесь. Второй день езжу. Так тебе куда?..

— Никуда, — говорю. — Хочешь, я тебе комп отдам? За десять баксов?

— Пошел ты, — говорит. А сам ехать собирается.

— Сам пошел, — отвечаю. — Ну давай, пять баксов?

Тут он поехал. Ладно, думаю, езжай куда хочешь. Недолго тебе гладеньким быть. Уж кто-нибудь, да пальнет.

Я с чемоданом этим еще походил. Никто брать не хочет. Посылать-то прямо в лицо никто больше не решается, а так, намеками только. Ну, я понял, что все уже про этот налог дурацкий прослышали. Сами небось не знают, куда свои компы девать.

Поставил я тогда чемодан на тротуар, пнул так легонько, вроде как на прощание, а сам домой пошел. Вообще-то жалко, думаю. Давно он у меня, комп этот. Потом думаю: нет, не жалко. Все равно Интернет во всех Штатах запретили. А монитор сороконожками загажен.

Сороконожки, думаю. Говорят, они не опасные. Но я так думаю, что раз они во всем Нью-Йорке тараканов сожрали, то и человеку навредить могут. Надо ими заняться. Надоели уже — по дивану моему ползать.

Дома я из подвала мешок какой-то выволок. Нюхнул аккуратно — похоже, то, что надо. Стал я эту отраву по всем углам разбрасывать, а сороконожки от меня убегать давай. По всему полу расползлись, ступить некуда. Я тогда вообще стал в них эту отраву горстями кидать, руку какой-то тряпкой обернул. Мне их давить противно, да и потом они отскребаются плохо, а я чистоту люблю.

Смотрю, они от отравы вроде не дохнут. Тут меня зло взяло. Что, думаю, в этой стране вообще уже служб никаких не осталось?.. Я телефон схватил, «девятьсот одиннадцать» набрал. Жду, что будет.

Минуты две, наверно, ждал. Потом слышу — отозвался кто-то, а голос вроде как спросонья.

— Что, уже купил? — спрашивает. — А чего не едешь?

— Ничего я не купил, — говорю. — Это спасатели? У меня тут проблема.

Он вроде как не въехал.

— Какая, — говорит, — проблема? Что, не продают?..

— Але, спасатель! — кричу ему. — У меня тут сороконожки-людоеды! Они размножаются прямо на глазах. Вы должны с ними бороться. Вы спасатели еще? Или…

Тут я им сказал, за кого я их держу. А спасатель какой-то флегматик попался, вроде финна. Отвечает прежним голосом:

— Зачем куда-то ехать?.. Ты, парень, Чипа с Дейлом насмотрелся. Давай, я тебя научу, как самому справиться. Мы тут ловушку разработали, каждый может сделать.

— Давай, — говорю.

— Их там много? — спрашивает. — Ну вот, поймай одну.

Я бумажку взял, сороконожку одну подсадил и завернул. Держу в кулаке.

— Поймал?

— Ну поймал.

— А теперь, — говорит, — засунь ее себе в задницу. Когда она задохнется, следующую лови, и так далее… Все понял?

— Понял, — говорю. — Думаешь, я тебя не найду? Нью-Йорк город маленький, восемьсот тысяч жителей всего. Я твой голос хорошо запомнил…

Думал, он заржет хотя бы, но, наверно, я не один такой звоню.

Сороконожка в бумажке у меня сидит. Я эту тварь в мешок с отравой кинул. Что за бумажка, думаю. Смотрю, а это записка от Паулины. Вот ведь, думаю! Два месяца эту записку не рвал, валялась она везде…

ГЛАВА ВТОРАЯ

Все сотрудники газеты «Наше слово» были обеспеченными людьми. Потому что газета была, что называется, настоящей. Полезной обществу и государству. У всех были, конечно, квартиры и автомобили, даже у корректора Антоши, который в редакции не так давно. У всех были загородные дома.

Только у верстальщика Витьки не было загородного дома. И отдельной квартиры не было. А жил он с матерью.

Все приходили к десяти часам. Включали телевизор со спортивными новостями. Андрей Иванович, ответственный секретарь, варил кофе. Когда кончались спортивные новости, начинались новости международные. Вся редакция с волнением следила за печальными и радостными событиями. Никто не оставался равнодушным. Наборщица Тоня Алексеевна даже заплакала, когда узнала, что в Аргентине переизбрали президента. Корректор Антоша ее утешал:

— Не плачьте, Тоня Алексеевна! В Аргентине еще много президентов осталось. Если уж их за последний год сменилось двадцать восемь человек…

Андрей Иванович тоже был тронут слезами Тони Алексеевны.

— Кроме того, дорогая Тоня Алексеевна, — добавил он, — Аргентина — это ведь так далеко. Нас больше должны интересовать российские события, а в России все хорошо. Президента никто не переизбирал уже тридцать лет.

И Тоня Алексеевна перестала плакать.

Но не все в редакции были столь чувствительны. Верстальщик Витька, увидев, как упал новейший монгольский авиалайнер с четырьмя тысячами пассажиров на борту, рейс Улан-Батор — Кызыл, ехидничать начал:

— Рожденный ползать…

Корреспондент Евгений Викторович, слышавший эту безобразную реплику, оборвал насмешника:

— Вам должно быть стыдно! Это позор — насмехаться над таким уважаемым и многого добившимся своими силами народом, как монголы.

Верстальщик Витька рукой махнул.

— Но ведь обошлось без жертв, — сказал он. — Никто не пострадал. У каждого пассажира и члена экипажа был маленький парашют, разработанный, между прочим, в самом Китае. Я про современную авиацию все читал…

Андрей Иванович, видя эту перепалку, только вздохнул. Беспокоил его Витька. Да, беспокоил…

Позвонил главный редактор Петр Леонидович Кабинетов.

— Андрей Иванович! У нас несостыковка. Надо убрать рекламу зубной пасты «Премьер-министр»!

— Это где фотография премьер-министра с белоснежными зубами?

— Да! Вышло дополнение к Закону. Осквернение образа людей, олицетворяющих Обновленную Россию.

Андрей Иванович похолодел.

— В чем же тут осквернение?

— Товарищ Советов говорит, что зубы на газетной бумаге выглядят недостаточно белыми.

Андрей Иванович положил трубку и заторопился. Хорошо, что еще все можно исправить!

— Витенька, пора за работу! Включи страничку рекламы и убери из шаблона зубную пасту. Вставь Деда Мороза. Все-таки скоро Новый Год.

— Если людям не напоминать про Новый Год на каждой странице, они, разумеется, забудут его встретить, — заметил Витька.

Андрей Иванович снова вздохнул. Ну как с ним быть?

— Шурик идет! — крикнула Тоня Алексеевна.

То был известный в городе автор коротких рассказов, который вел в «Нашем слове» молодежную рубрику «Страничка творчества». То есть со вчерашнего дня он ее не вел. Ведь вчера редактор Кабинетов публично выступил с беспощадной критикой не столько «Странички», сколько самого Шурика. Петр Леонидович говорил:

— «Наше слово» читают миллионы россиян. Газета пользуется небывалой популярностью. Но если рассмотреть отдельно «Страничку творчества», то она никуда не годится. Мало материалов, посвященных современной жизни россиян, нет ни одного рассказа или эссе о президенте, о его достижениях в области политики и спорта.

Шурик стоял рядом с упрямым и развязным видом. Это разъярило обычно тихого Петра Леонидовича.

— Я специально считал! — крикнул редактор. — За последний месяц вы допустили к публикации пять так называемых литературных произведений с непристойными выражениями, не оправданными художественным замыслом! Вы приваживаете авторов с сомнительным вкусом! Все рассказы, которые вам приносят, посвящены либо алкоголизму, либо наркомании, либо половым извращениям! Этих понятий давно уже не существует в Обновленной России! Вы предпочитаете смотреть в прошлое, в котором такому человеку, как вы, без сомнения, было бы место!..

Петр Леонидович отдышался. Андрей Иванович принес ему стакан воды. Петр Леонидович выпил воду большими глотками.

— Я вас увольняю, — сказал он Шурику. — А вы, Андрей Иванович, напишите по этому поводу статью…

Это было вчера… И вот Шурик появился в дверях. Он держал сегодняшний номер «Нашего слова» со статьей, которая называлась «Грязный журналист оккупировал „Страничку творчества“.

— Доброе утро! — подскочил к Шурику Евгений Викторович. — Я ни в чем не замешан.

Андрей Иванович, Витька и Антоша ничего не сказали.

Шурик потоптался, не заметив Евгения Викторовича, и выкрикнул:

— Вы… вы… Вы тоже неблагонадежные граждане! Вы тоже не соответствуете! И вообще, вы недостойны называться россиянами! Вот…

Повернулся и вышел. Евгений Викторович выбежал следом, приговаривая: «Мир, мир… Как сказал Шекспир, худой мир лучше доброй ссоры». Корректор Антоша вскочил с места.

— Я никому не позволю так меня называть!

Андрей Иванович удержал его.

— Вы очень вспыльчивы, Антоша. Вам надо смотреть телепередачу «Хорошее настроение» не два раза в день, а три или четыре… Вспомните, как редко Шурик ее смотрел! В результате для него оказался чуждым яркий пример собранности, работоспособности, ответственности и здравомыслия. Пример, который ежедневно подает нам президент!

Молчавший до сих пор Витька спросил:

— А вы, Андрей Иванович, правда видели вчера во всех подробностях?.. Своими глазами? Как он, а?.. Нет, ну как он, а? Жаль, что я видел только замедленный повтор…

Андрей Иванович насторожился. Неужели здесь есть место для ехидства? Нет, надо это прекратить. Он сказал:

— Президент не щадит себя ради страны!

И посмотрел на Антошу, поддержит ли он его. Антоша откашлялся и сказал:

— Я горд, что у нас такой президент!

Речь была вот о чем. Всем известно, что во вторник, среду и пятницу президент берет лыжи и идет в парк. Рассекая воздух и поднимая снежную пыль, он несется вниз по склону — это показывают по телевизору. Личным примером президент побуждает миллионы простых граждан встать на путь оздоровления и борьбы с неправильным образом жизни. Все мужское население страны по вторникам, средам и пятницам также надевает лыжи и катается с горы или бегает по лыжне в парке. После этого люди приходят на работу в хорошем настроении, чувствуя прилив сил и энергии.

Вчера, как обычно, была утренняя трансляция. И вся страна в страшном испуге вздрогнула, вскочила с кресел и затрепетала. Президент то ли задумался, то ли увлекся скоростью. И на повороте он… Ну, в общем… В общем, все обошлось. Через секунду он уже был на ногах и улыбался в камеру, как всегда подтянутый и смелый. Комментатор трансляции обрел голос:

— Ой, уважаемые россияне! Вы сами только что видели, какие опасности сулит работа президента! Сколько неожиданных подводных камней скрывает лыжня! Но вы заметили, как быстро наш президент встал на ноги? Это говорит не только о его ловкости, но также и о постоянной готовности к преодолению трудностей… Боже! У него сломана одна лыжа! И, кажется, повреждено крепление на другой…

Потом редакцию посетил товарищ Советов. И сказал:

— Мы разработали программу. Важное социологическое исследование и в то же время веселое развлечение масс. Ваша газета участвует.

Больше всех радовался этому важному исследованию Андрей Иванович. Он немедленно написал такую статью:

«Мы все обеспокоены, что будет с дальнейшим развитием спорта в России. Конечно, всем известная маленькая неурядица не выбьет нашего президента из колеи, не лишит его сил и энергии. Также мы надеемся, что простые россияне не станут поголовно подражать нашему президенту и не станут утруждать себя ритуальными падениями в разных уголках нашей великой Родины.

Между тем выяснилось, что лыжи нашего президента не подлежат восстановлению. Этот лыжный комплект изготовлен фирмой SONY, которую, как вы знаете, недавно купил у голодающей Японии преуспевающий бизнесмен из Камбоджи. На пресс-конференции, посвященной давешнему событию, наш президент признался, что его зарплаты не хватает, чтобы купить новый комплект. Мы верим нашему дорогому президенту, ведь зарплата у него не больше, чем у простого россиянина. Да и кто, в сущности, такой наш президент, как не простой россиянин, призванный своим народом исполнять эту святую обязанность!

Поможем соотечественнику, чуть не пострадавшему при исполнении почетного долга! Пусть новые лыжи подарит президенту вся страна! Если каждый из двадцати двух миллионов россиян переведет на счет редакции хотя бы одну копейку, то собранной суммы хватит, чтобы сделать нашему дорогому президенту такой подарок. Так давайте докажем сами себе, что мы настоящие граждане великой страны! И пожелаем президенту новых спортивных и творческих достижений!»

А у Витьки такое ехидное лицо было, когда он этот текст вставлял в макет… Андрей Иванович даже передернулся, когда вспомнил. Нет, надо сказать Кабинетову…

Заглянула Алена из отдела рекламы.

— У вас есть йод и бинты? Евгению Викторовичу надо.

Витька расхохотался:

— Что, неужели Шурик его отделал?

— Да нет. Евгений Викторович в туалете за шпингалет пальцем зацепился.

— Он вбегал или выбегал?

Андрей Иванович был уже донельзя расстроен подобными шуточками. К счастью, появился Петр Леонидович Кабинетов. Он был в спортивном костюме и шапочке. Тащил за собой лыжи.

— Здравствуйте, Петр Леонидович! — хором сказали все сотрудники редакции, включая Витьку.

Андрей Иванович спросил:

— А почему вы без погон, Петр Леонидович?

Кабинетов похлопал себя по боку.

— Они в кармане! Сейчас булавками пристегну. Не успел переодеться. Спешил… А вы, Виктор, сегодня опять не бегали?

Верстальщик втянул голову в плечи и уставился в монитор.

— Замечание, — сказал Кабинетов. — Ладно, побежите после работы. Или мне придется вас уволить.

«Вот, пожалуйста, — подумал Андрей Иванович. — Он не только ехидный, этот Витька. Он еще и про лыжи забывает. Словно и не заботится о своем здоровье и всестороннем развитии. А значит, не заботится и о престиже нашей спортивной Родины. Петр Леонидович имел право уволить нерадивого верстальщика еще месяц назад, когда тот проспал торжественный забег, посвященный дню рождения президента…»

* * *

…в машине загоготали и показали палец. Поднялась пыль. Дурак я их догонять? Их там чуть ли не десять придурков. Я подошел к упавшему ящику. Раньше я бы новый купил. А сейчас зачем он мне?

Смотрю, там внутри бумажка лежит. Конверт. Я поднял. Вот черт! От отца. Я огляделся, нет ли еще машин, но все как будто вымерло. Ящик не стал поднимать. Все равно собьют. Пошел в дом.

Я думал, почему он не пишет. А он, оказывается, рыбачит. Где-то в Бенгальском заливе. А когда уезжал, говорил, что миллионером будет. Как сейчас помню, хотя это десять лет назад было.

С тех пор он всего семь раз писал. Все ерунду какую-то. Даже про тетю Катю с Генкой не спрашивал.

Мать у меня на самолете летела, и самолет в море упал. Это когда мы еще в России жили. Я тогда как раз с Генкой познакомился. А потом его мать, тетя Катя, за моего отца вышла. А отец с тетей Катей не ссорился. Просто когда мы в США прилетели, тут не до семьи стало.

Началось-то все с Рождества. К нам Санта-Клаусы приехали. Мне одиннадцать лет было, а Генке восемь. Санта-Клаусы оказались ненастоящие. Мы глядим — они всю нашу технику к себе в фургон тащат. Отец на полу лежит, а его тетя Катя поднимает. Потом фургон уехал.

Потом соседи все заболели и умерли. Приехали врачи. Врачи походили везде и сказали, что это мы виноваты. Написали акт. А потом стали денег просить. Ну, отец дал им денег, сто тысяч долларов. Потом нас из дома выгнали. Мы тогда в Джамайке жили, в Квинсе. Ну, отец плюнул на все и в Индию уехал. Денег хотел заработать. Здесь-то его с работы уволили. Потом еще несколько лет прошло, пока тетя Катя с Генкой в Эквадор не уехали. Я в колледже остался. Потом пошел метро чистить, следить там за всем. А когда метро закрываться стало, я по стране поехал. Ну, там уже и не вспомнить, где подрабатывал…

А письмо целый год шло. Через Тибет, Китай, Туву, Россию. Я на марку посмотрел. И тут у меня слезы побежали, хотя чего там, в России, если разобраться… Я конверт к глазам прижал. От него воняло рыбой или клеем, черт его знает. Но читать дальше расхотелось. Заглянул в конец. В конце просит меня не приезжать. Или, наоборот, приехать просит. Не поймешь. Да и неохота разбираться.

Телефон до сих пор не отключили. Когда затрезвонил, я аж подскочил. Сразу в стойку, как она там называется… Трубку взял, а меня сразу матом:

— Ты за свет будешь платить?

Я говорю:

— А за воздух?

А там снова матом.

Тут за стеной шаги раздались. Я как ругнулся, это на шаги, а получилось, что в трубку. Там вообще залаяли, но я уже не слушал.

Я подумал, это наркоманы ходят. Потом вспомнил про старика Джонсона. Он проект «Союз-Аполлон» создает. Из газет. Натащил газет ко мне на кухню. Когда я его первый раз застукал, я радостный был. Потому что прощальную записку от Паулины получил. Ругаться ни с кем не хотелось. Говорю ему, как бы в шутку:

— Когда построите свой проект, позовите посмотреть.

А надо было сразу прогнать. Теперь, как только его из тюрьмы вытурят, он отлежится, а потом снова ко мне.

Я пошел на кухню. Ничего не сказал. Просто стал смотреть, как старик Джонсон в газетах шебуршится. Смотрю на него и злюсь, потому что он меня не видит. Куда-то очки девал. Я говорю:

— Опять?

Он голову поднял и затряс ею:

— Еще не готово! Уходи.

— Совсем спятил? Я тут живу. Ты мне мешаешь.

Он сказал:

— Я всегда мечтал уехать отсюда. Не получилось. Меня все бросили. Я мечтал о России. Я знал, что это великая страна. Моя супруга ничего и слышать не хотела. Нашла себе молодого вьетнамца. Старшая дочь нашла старого вьетнамца. А младшая — молодую кореянку.

Он согнулся в пояснице. Встал почти на четвереньки.

— Это ты, — говорит. — Ты будешь таким же. Если не уедешь. Помоги мне разогнуться.

Потом он сказал, что купил пирожное. Нес мне. Но увидел детей. Дети были босиком. Он подарил им пирожное. Дети бросили в него камнем. Тогда он решил принести мне камень. Но увидел полицейскую машину. Внутри никого не было. Он бросил камень и разбил в машине стекло. Из дома выбежали полицейские. Они стали искать, кто это сделал. Он во всем признался. Но полицейские ему не поверили. Они подумали, что это дети разбили стекло. Они стали стрелять в них из пистолета. А дети в ответ показывали задницы и мочились в сторону полицейских. Полицейские были пьяные и никак не могли прицелиться. Потом сели в автомобиль и врезались в витрину. В витрине что-то взорвалось.

Старик Джонсон сказал:

— То есть я не понял, что именно. Может, это взорвалось и не в самой витрине. Может, в них бросили гранату. Я не знаю. Я снова думал о России. Уезжайте отсюда. У вас ведь есть возможность.

Я смотрю, он даже руку к груди прижал для пущей убедительности. И головой еще больше затряс. Я спросил:

— А вам-то какое дело до меня?

Он хихикнул, как все старики хихикают:

— Вы — русский. Вы для меня как солнышко. Вы из того мира, куда я не попаду в этой жизни. Я смотрю на вас и думаю: вот, где-то там, за океаном… Между прочим, жена ваша не вернулась?

— Нет. Она где-то в Бронксе.

Он как вылупится на меня:

— В Бронксе?.. Да ведь там везде канадцы!

Я говорю:

— И слава богу.

Тут он подмигнул.

— А если вдруг вернется? Одной божьей помощи мало, — сказал. И снова подмигнул. — Понимаете меня?

Это когда он тут обосновался уже, я его все Паулиной пугал, что она вернется. Наверно потому, что сам боялся. А он в ответ подмигивал. Уж на что он там намекал — не знаю.

Меня вообще-то тронуло, как он за меня переживает. Но в комнаты я его все равно не позвал. Пошел делать ему кофе. И хлеб согрел в микроволновке. А микроволновка замигала, замигала и вырубилась. Тогда я взял и разбил ее. Вот ведь, а?.. Теперь холодное придется жрать. Вспомнил про камин. Ну, думаю, старик, теперь пригодятся твои газеты…

Потом опять конверт взял. Заглянул еще раз. Смотрю, а отец-то мне три китайских юаня послал. Ну, думаю, это он молодец. Правда, за юани сейчас можно на четыре года сесть, но я знаю, где их меняют…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Андрей Иванович советовал Сенечке купить автомобиль, а не ездить всякий раз на такси. Однако Сенечка противился.

— Не хочу, дядя Андрей, — говорил он. — Автомобили здесь какие-то бешеные. Носятся чуть ли не под двести километров. Вот у меня в Нью-Йорке была «Феррари». Спокойная такая девочка. Надавишь на газ — она подумает сначала, а потом уже разгоняется. Дистанцию соблюдает… Я ее новенькую за триста долларов купил. Жалко, быстро сломалась. Там, в Штатах, не дороги, а кошмар…

Андрей Иванович только головой качал. Из всей редакции еще только у верстальщика Витьки не было автомобиля. А Сенечка-то не верстальщик. Верстальщик в редакции сидит и на людях не показывается. А Сенечке ездить приходится. Петр Леонидович Кабинетов его корреспондентом взял. Погоны выдал, зарплату назначил. А Сенечка вроде даже и благодарности не испытал. Все приставал к Андрею Ивановичу:

— А здесь точно зарплату каждый месяц повышают? А может, еще какую-нибудь работу поискать? Где в России больше всего платят?

Андрей Иванович отвечал:

— Много зарабатывать — это похвальное стремление. Но не надо забывать об интересах общества и государства. Ты будешь писать о жизни на Западе. Народ должен знать о бедах несчастных американцев. Так товарищ Советов сказал, когда Кабинетов с ним о тебе разговаривал. Да и потом, больше, чем журналистам, в Обновленной России никому не платят. Только милиционерам… Ну, еще спортсменам, конечно.

Сенечка спросил:

— Дядя Андрей, а чем сейчас милиция занимается? Ведь преступности уже нету.

— Как это нету? — воскликнул Андрей Иванович. — А Старобабин? Он всему городу спать не дает. То тут украдет, то там… Этого Старобабина, говорят, уже несколько раз арестовывали, но ему всегда удавалось уйти. А как — до сих пор непонятно. Вот милиционерам и повышают зарплату, чтобы они усерднее трудились…

Еще Андрей Иванович удивлялся: почему Сенечка квартиру не хочет купить? Ведь можно в кредит, и через каких-то два месяца весь кредит Сенечка уже погасит. А Сенечка ничего не объяснил Андрею Ивановичу, просто снял совсем небольшую комнату. Хозяйку комнаты зовут Марина Ивановна.

Так вот, Сенечке нравилось ездить на такси. Можно расслабиться в кресле, отдыхать взглядом на белых многоэтажках, от них солнце на закате отражается. Все покрашено, даже урны, вокруг ни соринки. Тоня Алексеевна спросила у Сенечки, чем Россия от Запада отличается, а он ей в ответ:

— На Западе все выглядело, как на фотографии с размытой резкостью, а здесь — все очень четко.

Не все спокойно в городе. Прав Андрей Иванович: где-то поблизости Старобабин. Про Старобабина пишут все газеты, про него делают телепередачи. Никто его поймать не может, а он все ворует, ворует и ничего не боится…

Старый таксист окинул Сенечку взглядом:

— С Запада?

— С Запада, — кивнул Сенечка. — Как вы узнали?

— А все вы, кто вернулся, по сторонам глазеете. У нас и правда ничего. Чисто. И народ теперь культурный. Читает много. Я вот вчера книгу осилил…

Он щелкнул чистым ногтем по томику, лежащему у лобового стекла. Томик назывался «Как осознать себя русским. Том третий».

— Меня Фёдорыч звать, — продолжал таксист. — Раньше народ и спорту внимания не уделял. Теперь каждый метит в чемпионы. Мальчишки во дворе в шахматы играют. Девчонки в синхронном плавании участвуют. А все почему? Культура. Президентская программа. Для оздоровления нации.

— А наркотики?

Машина вильнула.

— Ты эти свои западные штучки брось, — сказал шофер. — Ишь чего вспомнил! Наш народ к наркотикам не приучен. Или у тебя к ним интерес? Тогда вылазь. Пешком иди. Только далеко не уйдешь. У милиции теперь собаки новой породы. За полкилометра чуют наркомана.

— Нет, нет. Я ничего такого, — сказал Сенечка.

Такси поехало мимо лесопарка. Несколько раз на дороге возникали то ли белочки, то ли зайцы, и замирали столбиком на разделительной полосе.

— Не задавим? — спросил Сенечка.

Фёдорыч оживился и в то же время обиделся:

— Это частники давят! У всех такси особые датчики. Ощупывают дорогу лучами. Если впереди зверек побежал, то идет ультразвук. Ты ведь видел: зверек заранее пугается и убегает в лес.

Действительно, не успевала машина приблизиться настолько, чтобы можно было разглядеть зверей, как они исчезали с дороги.

— Здорово, — сказал Сенечка.

— Президентская программа, — сообщил Фёдорыч. — Каждому автомобилю такой прибор. Таксистам бесплатно. А частников скоро штрафовать будут за его отсутствие. И правильно. Зверей приказано любить. Мы ведь культурный народ.

— А еще какие были программы? — спросил Сенечка.

Фёдорыч помолчал. Вздохнул.

— Пьянство… Как боролись с пьянством! Началось-то все с таблеток. Сладенькие такие. Говорили, что-то вроде постепенного заменителя и вытеснителя из организма алкогольной зависимости.

— Помогало?

Фёдорыч оскалился:

— Насчет заменителя-то правда. Кто совсем не мог, тот хлоп сразу пять таблеток, и будто бутылку водки того… А потом говорят: побочный, мол, эффект. В общем, изъяли таблетки.

— А дальше?

— Дальше? Зубную пасту стали делать. Утром почистил зубы — замедленное действие началось. До самого вечера на спиртное смотреть не можешь — тошнит. А только отвернулся, посмотрел, например, вдаль, где трамваи ходят, — отпустило. А вечером опять тянет зубы чистить и — в постельку. Говорят, потенция сильно повышалась от этой пасты. Я вообще-то один живу. Но правда в том, что если кто все время о бабе думал, то после этой пасты без бабы никак нельзя было. Просто беда…

— А не было программы, чтобы каждому по бабе? — спросил Сенечка.

Фёдорыч расхохотался. Хлопнул себя по ляжке.

— Не-е-ет!.. Зато придумали такие леденцы, дополнительные. Чтобы бабу это… меньше хотелось.

— Помогли леденцы?

Фёдорыч помрачнел:

— Помогли.

Сенечка переменил тему:

— А куда девалась железная дорога? Она шла вдоль этой улицы.

— Убрали, — махнул рукой Фёдорыч. — Поезд создавал шум. И вообще, эта ветка оказалась не нужна. Она ведь вела к военному заводу. Теперь там сад. Бананы растут.

— Зимой тоже?

— Там не бывает зимы. Сад под стеклом. По новейшей китайской технологии.

Перед Фёдорычем зажглась лампочка.

— Эх, — сказал Фёдорыч. — Да ладно. С кем не бывает.

— Что такое?

— Соловья задавили. Диспетчер штраф запишет.

— А ультразвук? — сказал Сенечка. — А президентская программа?

— Птицы дураки. На них не действует.

Сенечка всегда выходил не у самого дома, а у подземного перехода, в котором стояли киоски. Хозяйка его, Марина Ивановна, она не всегда могла приготовить ужин, поэтому Сенечке приходилось заботиться о еде самому.

Продавцы киосков кланялись через стекло пешеходам. Сенечка знал, что в киосках установлены видеокамеры, и оператор следит за мимикой каждого продавца, чтобы те всегда были вежливыми и приветливыми, иначе — увольнение. И правильно, думал Сенечка. Покупатель не должен бояться, что его будут торопить или даже оскорблять. Вот в Америке — там у каждого продавца под прилавком пистолет. И никаких улыбок.

В переходе было людно, но прохожие не толкались. А если один все-таки толкнул другого, то немедленно следует извиниться. Говорят, была когда-то президентская программа для пешеходов. Если толкнул и не извинился, то идет сигнал на работу, и начальник заносит замечание. После трех замечаний — опять-таки увольнение. Ну да сейчас все о программе уже забыли. И без того все вежливые…

Сенечка купил молоко, хлеб и консервы из краба. Продавщица его уже запомнила и, наверно, считала безработным. Ведь все остальные покупали у нее соки, деликатесы из Китая и не забывали бесплатные оздоровительные йогурты. Потом Сенечка купил пива, потому что его просила Марина Ивановна. Тут уж продавщица даже покачала головой. Разве этот покупатель не знает, что пиво негативно влияет на печень? Хорошо еще, что по президентской программе он не имеет права купить больше одной бутылки в день…

Сенечка сунул продукты в мешок и повернулся к выходу из перехода. Но вдруг вздрогнул и резко вгляделся в толпу. Вдоль киосков шагал кудрявый парень без шапки, в погонах торговца компьютерной техникой. Сенечка широко улыбнулся и раскинул руки.

— Здравствуй, Алекс! — закричал он. — Как поживаешь?

Кудрявый Алекс запнулся и отыскал Сенечку взглядом.

— Добрый вечер, сударь, — ответил он.

Сенечка подбежал и схватил его за плечи.

— Думал, я тебя не найду? — спросил он. — Ты же мне десять баксов должен! Это же почти рубль! Но так и быть, я тебя прощаю… Как ты мог тогда уехать и не попрощаться?

Алекс наклонил голову, прислушиваясь к словам Сенечки. Наконец в глазах его появились признаки понимания.

— Вы, наверно, обознались, — сказал он и улыбнулся. — Но вы такой напористый. Если вы так сильно желаете познакомиться, то можно пойти поболтать за чашечкой кофе.

— Ни хрена я не обознался, — сказал Сенечка. — А ну, бросай все свои дела, и пойдем посидим где-нибудь. Никакого кофе! Самое слабое из того, что ты пьешь, это пиво.

— Я должен вас предупредить, — сказал Алекс, оглядываясь вокруг, словно ища поддержки у прохожих, — что я занимаюсь фигурным катанием. И тренер запрещает мне употреблять этот вредный напиток…

Сенечка сузил глаза.

— Ну ты и подлец, — сказал он, отталкивая Алекса, — ты всегда был придурком…

Алекс перестал улыбаться и приложил руку к груди.

— Если я вас обидел, сударь…

— Заткнись, — сказал Сенечка. — Ты всегда был придурком, но никогда не разговаривал, как педик. Мы же с тобой в Квинсе квартиру снимали! Ты каждый вечер новую девчонку приводил. В основном, негритянок… А помнишь, как тебя из колледжа выгнали? За то, что ты директору по морде дал?..

— Я вас не помню, — сказал Алекс, пытаясь освободиться от Сенечки. — Кроме того, сударь, вы мне неприятны.

— Ты мне теперь тоже неприятен, — сказал Сенечка. — Зато я тебя помню. У тебя, придурок, на руке, вот здесь, татуировка: «Ненавижу Россию!» И портрет президента с усиками, как у Гитлера… Ты же, Алекс, всегда таким панком был! Эк тебя ссучило…

Алекс прищурился и внимательно посмотрел на Сенечку, потом прошептал что-то неслышное и оголил тонкое и волосатое запястье. Главным на запястье была татуировка: «Я люблю тебя, Россия!» И рядом — портрет президента в лыжной шапочке…

— Вы меня сильно оскорбили, — сказал Алекс. — Это чтобы у меня-то… на руке… какая-то грязь… Вы не имеете права касаться моих чувств к России!

Он ссутулился и зашагал прочь.

И в этот самый миг, когда Сенечка стоял посреди перехода и недоумевал, как он мог так обознаться, переход задрожал. Зазвенел. И смолкло.

За последним киоском стоял скрипач. Скрипачка. Вновь начиналась музыка. Девушка была без погон. Сенечке она не понравилась. Он не понял почему. Он перевел взгляд на прохожих. Они улыбались и кивали скрипачке. Они были румяные и несли портфели. Сенечка перевел взгляд на девушку. Девушка была изможденная. Ее веснушки напоминали детский диатез. Смычок ее спешил, но мелодия, казалось, опаздывала. Перед скрипачкой лежал футляр с мелкими монетами. Кто-то, проходя мимо, бросил еще одну.

— Вы тоже ничего не видите? — спросила скрипачка, переставая играть.

Сенечка увидел, что обращаются к нему.

— Что?..

Скрипачка расширила глаза. Но не как от удивления, а словно ее обидели.

— Вы ничего не видели! — сказала она, бессильно опуская скрипку. — Но зато я все видела. Только что вас не узнал человек, которого вы считали старым другом, а вы до сих пор ничего не видите! Зачем же я тогда играю?..

Сенечка подошел поближе.

— Что же я должен видеть? — спросил он.

Девушка чуть улыбнулась.

— Все то, что вижу я, — сказала она. И снова подняла скрипку…

* * *

…толкнул его в грудь. Куда там! Такая гора. Он даже не заметил.

— Ты к вдове? — спрашивает. — А вдова не принимает никого. Она с утра под кайфом.

— А это не мое дело, — говорю. — Ты на часы посмотри. Цифры в школе учил? Вдова принимает. Когда это у вас порядки менялись?

Тут вдова из-за двери голос подает:

— А ну пусти его! Он всегда пользу приносит.

Ни под каким кайфом она не была. Просто лежала одна. Курила. Голые ноги положила на полку с дисками. Я вошел. Она скосила глаза.

— Чего надо?

Я говорю:

— Да вот, вдова. Я тут кое-что поменять принес.

Она потушила сигарету. Я смотрю — «Бонд».

— Откуда? — спросил ее.

— Не твое дело. Ник подарил.

— Какой Ник?

— Которому нос откусили. Ты что, не помнишь?

— Чего это он расщедрился?

Она смерила меня взглядом.

— Уметь надо… Так за каким чертом ты явился?

Я показал ей юань. Только один. Да и то издали. Рисковать я не люблю. Она и говорит:

— Девяносто.

Я ушам не поверил.

— Ты что, вдова! Их везде по сто тридцать берут! Мне Джордж еще на той неделе говорил.

Она снова сигарету зажгла.

— Вот и иди в это «везде» и там меняй. А Джорджа твоего вчера пришили.

— За что?

— Да там канадец на мотоцикле ехал. А Джордж на тротуаре стоял.

— Так ложиться надо было!

— Да он обдолбанный был. Ничего не соображал.

Ладно, думаю, хрен с ним. Джордж всегда психом был.

Вижу, я вдове надоел. Она еще так дым от меня рукой отмахивает к себе, чтобы я им не дышал. Дыма ей жалко. Я за дверь заглянул, не слушает ли кто. Потом спрашиваю:

— Ладно, вдова. А за три юаня сколько дашь?

Она на меня так посмотрела, чуть не сплюнула.

— Будет тебе врать! Где ты их взял?

— В лотерею выиграл, — говорю. — Так что? Сколько?

— Ну, если за три… Получается, двести семьдесят.

— И твою пачку, — говорю. И слежу за ее реакцией.

Она отвернулась от меня, словно размышляет, а пальчиками-то еще одну сигаретку из пачки — раз! — и спрятала. Ладно, черт с ней.

— Согласна, — говорит. — Только чтобы я тебя здесь больше не видела. Во всяком случае, неделю. Нет. Две недели. Понял? Если раньше придешь, то мы тебя как Стива…

Я не хотел слушать про Стива. Но выслушал. Стиву не повезло. Его связали и положили поперек дороги. А по дороге — то канадцы, то полицейские…

Я как представил… Ладно, думаю, Стив тоже был психом.

— О'кей, вдова, — говорю. — Гони деньги и «Бонд», а юани я на стол положу. Да не дергайся, не фальшивые.

— Сама знаю, — говорит, и даже голос у нее дрогнул. — Я их, родимых, на расстоянии по запаху различаю, какие фальшивые, а какие нет.

Совершили мы обмен. Я уже совсем уходить собрался, да она меня остановила. И как-то вбок смотрит.

— Слушай, — говорит, — а чего это ты в свою Россию не едешь?

Я рукой махнул. Только и слышу от всех…

Вдова говорит:

— Ты, вроде, женат был?

— Жена, — говорю, — давно отдельно живет. Где-то в Бронксе…

Она так помахала пальцами возле головы, вроде как я с ума сошел.

— Ну ты вообще… В Бронксе! Так ее уже пришили, наверное… Плюнь. Все русские уезжают. Давай и ты вали.

И вдруг:

— Потом вызов мне пришлешь.

Не понять, всерьез она или со злости. И снова — голые ноги на полку. Я пошел прочь. Все равно ее даже с моим вызовом не пустят.

Никто меня не задержал…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Литературные елки проходили в Музее молодежи.

Собственно, музей был только в одной комнате. Вдоль стены стояли стеклянные шкафы, в которых лежали книги молодых авторов. Во всех остальных комнатах мебели не было, а только висели разноцветные листы ватмана в рамках. Сенечка прошелся вдоль этих листов.

— Картины молодых художников, — пояснили ему.

Сенечка улыбнулся:

— Я видел похожие на выставке в Нью-Йорке…

Кто-то обиделся:

— Не нравится — не смотрите.

По коридорам бродил бородатый юноша в ярко-желтом пиджаке. Он пытался раздавать книжицы, на которых было написано:

«Начни новую жизнь».

«Избавься от страха».

«Найди себя».

«Научись себя любить».

«Научись приносить пользу Родине».

«Жизнь как форма существования. Счастье как форма жизни».

Юноша не переставал улыбаться с задумчивым видом, хотя книги у него вежливо не брали.

— Я все это уже читала, — сказала одна девушка.

Всех пригласили в зал, похожий на зал маленького кинотеатра. Молодежи было много. Сенечка еще не вполне разбирался в погонах, но сейчас он видел, что на большинстве гостей были погоны начинающих писателей. Попались на глаза два маститых писателя, а впереди мелькнул и тут же пропал низенький человек. Погоны его блестели золотом и серебром.

— Признанный классик, — прошептал кто-то и назвал фамилию.

Прежде Сенечка слышал разговоры, что на елках воспитывается новое поколение свободомыслящих литераторов, будущих продолжателей идеи полной и окончательной демократизации общества. Старших писателей смущало только одно: в произведениях молодежи тут и там проскакивали слова вроде «кайф» и «секс» и появлялись даже совсем грубые.

Сейчас Сенечке поведали, что, когда на чтениях произносят такие вот слова, слушателям полагается прикрывать глаза и качать головой с понимающей улыбкой.

— Почему? — спросил Сенечка.

— Вы как бы показываете свое понимание текста. Все эти ругательства оправданны авторским замыслом и в кульминации подвергнутся острой критике и разоблачению.

Всех позвали, начались чтения. Ими руководил организатор Иван Концов.

— И вновь собралась прогрессивно мыслящая молодежь, — сказал организатор Концов. — Не может не радовать это завидное постоянство. И, как всегда, я приветствую на нашем собрании представителя прессы. — И он показал на Сенечкины знаки отличия. Сенечка привстал и поклонился.

Организатор Концов объявил первую поэтессу.

На глазах поэтессы Аллы Небесинской блестели слезинки. Небесинская опустила уголки губ и молчала. И видно было всем, как тяжело ей, но она готова, готова излить свою душу, ибо не в силах более носить в себе такую трагедию, такую драгоценность! Вот эту:

Я вздыхаю. Остались одни небеса,

На которых последняя гаснет слеза.

Ты не спишь, в небеса ты глядишь и молчишь.

За разлуку меня уже меньше винишь.

Я вернулась к тебе с ароматом весны,

Нам опять стали сниться счастливые сны.

Мы вдвоем наконец-то узнали покой,

Я теперь никогда не расстанусь с тобой!

Зал загрустил вначале, но когда все кончилось хорошо, поэтесса и ее любимый встретились, то раздался вздох облегчения. А Небесинская воспрянула. Подарила еще одну драгоценность.

Мне деревья кивают,

Как будто они что-то знают.

Может, знают они,

Что тебя не вернуть.

Чуть погасли огни,

Я отправилась в путь.

Вздох на небе ночном

Вдруг послышался мне.

Расскажи мне, о чем

Ты вздыхаешь во сне?

Ночью солнца не видно,

Не хватает живого огня.

Мне немного обидно,

Что оно испугалось меня.

Ну и пусть. Небо ждет.

Я лечу в высоту.

Снова солнце взойдет,

И тебя я найду!

Зал проводил Небесинскую.

Организатор Концов представил следующего поэта:

— Сатирик и пародист — Роман… вижу, все уже смеются… Итак — Роман Буйный!

Поэт Роман Буйный выскочил на сцену и замер в странной позе. Послышался его тихий голос.

Совсем тихий:

Я смотрю тебе в глаза,

А в глазах твоих гроза.

Нашей встречи снова жди,

Если кончатся дожди.

А они не кончатся…

Тут Роман подмигнул Алле Небесинской, подпрыгнул и заорал:

Потому что все СУКИ, СУКИ!

Бешеные аплодисменты; смех. Сенечка, как его учили, прикрывает глаза и качает готовой.

Роман вновь стоит неподвижно. Вскинул руку:

Посмотрите, как летает

Эта пара голубей!

Целый день они играют

И не думают о ней —

СМЕРТЬ! СМЕРТЬ!

Снова заорал и упал на колени. Подхватил микрофон.

— Белый стих! — объявил он. Медленно поднимаясь, начал:

Мама, почему

В детстве я был маленький?

А теперь такой большой

И круглый?

«Ромочка, но в детстве

Ты очень мало кушал.

А сейчас

Ты сидишь

У меня на шее.

И все время

ЖРЕШЬ, ЖРЕШЬ, ЖРЕШЬ!»

— Но это не Ромкина автобиография, — посмеиваясь, сказал организатор Концов.

Роман Буйный вновь поднялся с колен.

— Да уж… Я много работаю. Пишу стихи… Никто не обвинит меня, что я сижу у кого-то на шее… Напоследок прочитаю лирическое четверостишие:

Пали прозрачные пряди,

В лунном играя свете.

Рыжеволосые б… ди

Практиковались в минете.

После этого иссяк Роман. Зал сидел с закрытыми глазами. Сенечка ждал, когда непристойность будет разоблачена.

К нему нагнулись справа, и он услышал деликатный шепот:

— Простите, мне показалось, вам требуется объяснение происходящего. Роман Буйный в нашем кругу всегда воспринимается как весельчак. Ему многое прощают. Хотя если слушать внимательно, то можно заметить элемент разоблачения грубости в самих стихах, начиная с первой строчки. Это называется «самоирония».

— Как вас зовут? — спросил Сенечка.

— Поэтесса Галина Опахалова. Что вы делаете после елок?

— Вероятно, ужинаю с вами в ресторане «Гармония», — ответил Сенечка.

Руку Сенечки нащупали и сжали.

Организатор Концов вновь выступил вперед.

— Сейчас… Не побоюсь этого слова: один из самых умных поэтов. Серж Нелюдимов! Давай, Серж!

Длинный юноша в пиджаке до колен с мрачным видом разворачивал свои листки. Потом что-то сказал.

— Громче, громче! — закричали из зала.

— Я говорю, что мои стихи все равно никому не интересны, — огрызнулся Нелюдимов. — Но это неважно.

Мой дом стоит на дне колодца,

Закрыт на внутренний засов.

И три веселых змееборца

В меня стреляют из кустов.

В моем песке играют дети,

Мешают прах и лунный свет.

А я один живу на свете,

Хожу в кино и туалет.

Когда я выхожу за двери,

Не знаю, как с колодцем быть:

Одной линейкой не измерить,

Одной ладошкой не накрыть.

— О чем эти стихи? — спросил Сенечка.

— Наверное, о себе, — шепотом сказала Опахалова. — Об одиночестве. Не спрашивать же его… Все равно он гораздо лучше, чем эта Аллочка Небесинская. Умнее.

— А есть кто-нибудь такой же умный, как Нелюдимов?

Опахалова подумала.

— Было еще несколько. Но они уже в нормальные страны уехали. Кто в Монголию, кто в Китай. А один даже в Тувинскую Республику.

— Наверно, уже миллионером стал, — сказал Сенечка.

Тем временем в зале завозились. Располагались поудобнее. Нелюдимов разворачивал второй стих:

— А это… хотя всем все равно… Написано по мотивам русской народной песни. Но это неважно…

Манька дома, водки нет.

Ванька в коме видит свет.

За окном летят гробы.

Но мешают нам горбы.

Я бы тоже стал похожим

На верблюда, только позже.

Манька дома бьет посуду.

Покажите мне Иуду.

Ванька в коме видит свет,

Манька делает минет.

Полетели журавли,

Мы предвидеть не могли:

Прискакали два верблюда,

Манька хуже, чем Иуда.

Вот и дома, Ванька встал,

И всему конец настал.

— Снова понятно только одно. Это про минет, — хмыкнул Сенечка.

— Сексология у нас самая популярная тема, — сказала Опахалова. — С некоторых пор авторов, которые не пишут про минет, не воспринимают всерьез. Это называется «конъюнктура».

Вновь поднялся организатор Концов:

— А сейчас мой старинный друг Коля Кокошников выступит с небольшой лекцией на тему: «Как писать книги».

Пауза. Перед рядами появился Коля Кокошников. В зале раздались перешептывания, возгласы:

— Чего он нас учить вздумал?

— Сам-то он много написал?

— Да кто это вообще такой?

— И погоны у него какие-то непонятные…

— Это мой старинный друг, — повторил организатор Концов. — Автор литературоведческих и философских статей. «Как читать Пушкина», «Как поверить в Бога», «Как обходиться без спичек в походе» и многих других. Впрочем, пусть о себе расскажет он сам — встречайте!..

Жидкие хлопки. Говорил Коля очень быстро и потирал розовые детские ладошки.

— Знаю, что многие из вас мучаются, не в силах завершить начатое, — сказал Кокошников. — Столько замыслов, которые пропадают, не дождавшись воплощения! А все из-за нашей лени, нерадивости, инфантилизма. Например, мне мама говорит, что я ничего не довожу до конца. Но это неправда, доказательством чему я сам, то есть это мое выступление. Выступление-то готово, значит, мама моя не совсем права. Но это к слову…

Как быть? Как быстрее писать и не отвлекаться на мелочи? Некоторые счастливцы, у которых уже опубликованы одна-две книги, скажут: сила воли и терпение. И я с ними соглашусь. Но как воспитать силу воли и терпение?

Однажды мы с мамой были в Москве. Я читал свой художественный рассказ «Как научиться летать». Впереди сидела красивая девушка. Я все время смотрел на нее. А потом упал. Тоже на нее. Так я познакомился с девушкой…

Коля мечтательно улыбнулся. Казалось, на секунду он забыл читать. Но потом продолжал:

— Она рассказала мне, как ей удается писать по десять страниц в день. Вот один из способов: она съедает стакан грецких орехов, а иногда — два стакана. Затем бутылку кока-колы ставит поодаль, но чтобы ее видеть. Не пьет, пока не выполнит дневную норму.

Мы с мамой много думали об этом. Мама говорит, что это пригодно лишь для Москвы, а у нас люди вообще лишены выдержки, и бутылка долго не простоит — неважно, что там с текстом. Я не стал проверять, насколько права мама, а придумал вот что: если есть (а у кого из нас их нет, если честно!) вредная жена или ребенок, или вредные родители, или кто-нибудь еще более вредный, отдайте им бутылку. Вы должны быть уверены, что они не дадут вам пить, пока вы не выполните дневную норму. Нужна лишь минимальная выдержка, чтобы не наброситься на родственников. Но это так, к слову…

Если вы пишете что-то судьбоносное, способное перевернуть представления людей об искусстве, космосе, боге, то есть если вы взвалили на себя ответственность мессии, то приготовьтесь искусить себя смертью. Выпейте яд, действующий через несколько часов. Противоядие спрячьте. Опять-таки запретите себе прикасаться к нему, пока не выполните норму на день…

Руку Сенечки снова сжали.

— Пойдемте в курительную комнату, — предложила Галина Опахалова.

— Я не курю, но с удовольствием составлю вам компанию, — отозвался Сенечка.

Перед курительной комнатой стоял милиционер.

— Простите, сударь и сударыня, — сказал он. — Но согласно указу президента в курительную комнату разрешено входить только с одной сигаретой и не чаще одного раза за вечер. Надо беречь организм от никотинового отравления. Позвольте вас попросить: отдайте мне лишние сигареты. И распишитесь в журнале посещения курительной комнаты. Ваши фамилии внесут в компьютер.

Галина Опахалова отдала ему пачку. Милиционер извинился за задержку.

Галина была стройна, высока. Тяжеловата походкой. Наверно, жали черные туфельки. Взмах руки: закурила; выдохнула, повернулась анфас.

— Вы предлагали мне вечер в ресторане, — сказала она. — Согласитесь, лекция Кокошникова не слишком интересна… Не хотите ли пойти прямо сейчас?

— Не раньше, чем я закончу свои дела здесь… Мне ведь надо написать о ком-нибудь из молодых авторов…

Галина подумала:

— Я могу вам порекомендовать одного. Толя Горшков. Вы его видели. В желтом пиджаке, книжки раздавал. Раньше пил много и бездельничал. Теперь совершенно переменился. Берется за всякую работу.

Назавтра Сенечка принес Андрею Ивановичу такой текст: «Мы даем краткий обзор творчества молодого прозаика Анатолия Горшкова.

Анатолий Горшков прославился первым же рассказом. Рассказ назывался «Она не звонит» и, как утверждает автор, был написан за один день в «довольно унылом настроении». «Она не звонит» вызвал небывалое оживление на очередном собрании городского литературного клуба.

Второй рассказ «Голубая звезда» имел еще больший успех, особенно его дополненное Интернет-издание, имевшее окончательное название «Когда она не нужна». В редакцию пришло много отзывов, как позитивных, так и негативных. На нашем сайте развернулась настоящая дискуссия, не затухавшая много месяцев. Сам автор уверял, что он не придавал большого значения своему творению, заявляя, что во время написания «Голубой звезды» был занят решением серьезных личных проблем.

Далее ожидание читателей было вознаграждено появлением повести «Женский сюрприз». Повесть вызвала массу откликов в критической прессе. В одном из интервью автор признался, что «Женский сюрприз» написан в состоянии депрессии. Повесть, пронизанная болью и тоской о несбывшихся мечтах, вышла отдельной книгой и выдвигалась на областную литературную премию «Рост».

Затем последовала повесть «Коррозия» (Интернет-название «Эрозия»), о которой автор говорил, что она явилась плодом личных переживаний. Это был своего рода прорыв на новый качественный уровень. С небывалой силой убеждения Горшков рассказал нам историю несостоявшейся любви нищего юноши-иммигранта и дочери преуспевающего майора милиции. Свежесть темы, непредсказуемость сюжета, красочные образы и легкий, доступный язык покорили множество читателей и поставили автора в один ряд с маститыми писателями.

На фоне «Коррозии» не остался незамеченным рассказ «Упадок». По мнению Анатолия Горшкова, этот рассказ является вершиной его творческих достижений, несмотря на то, что работе над ним мешала тяжелая болезнь.

Анатолий Горшков признается, что над следующим рассказом «Черный витамин» он работал в состоянии глубокой депрессии, выйти из которой помогли занятия нейролингвистическим программированием.

Последнее произведение нашего нового сотрудника называется «Солнечная мурава». «Наконец-то я обрел почву под ногами, — делится Анатолий Горшков. — Различил впереди свет, почувствовал, что жизнь ждет от меня признания в любви. Это мой скромный вклад в литературу Обновленной России». Отрывки из «Солнечной муравы» выйдут в наших ближайших номерах.

Мы выражаем надежду, что Анатолий Горшков найдет общий язык с нашими читателями».

* * *

…прямо на мою дверь. Подхожу поближе — и правда, полицейский. Я пошел медленней. Ну, думаю, он не просто так приперся. Смотрю — поодаль стоит машина с мигалкой, а в ней еще двое.

Полицейский, что у двери, ширинку застегнул. Меня увидел и пальцем поманил. А ноги у меня вдруг как встанут! Он говорит:

— Да поди сюда! — и ругаться давай. А я стою. Прикидываю, как убегать буду. А потом куда? Меня на остановке перехватят, или вообще весь район оцепят. Они это любят. Уже почти неделю не оцепляли. А этот опять:

— Это ты здесь живешь? Ты мне только бумагу подпиши! И я тебя отпущу.

Чего, думаю, он такой добрый? Даже кобуру не расстегнул. Ну, подхожу к нему маленькими шажками. Он мне бумагу протягивает. Я спросил:

— В чем дело?

Полицейский весь как-то расплылся. Такой ласковый стал:

— За свет не платишь? Раз. За телефон? Два. Бродяг к себе пускаешь? Три. Грязь разводишь, сороконожек. Машину не ремонтируешь. А это позор для настоящего американца… — Тут он назвал меня вонючим русским и сказал: — Городские власти у тебя дом отбирают со всем имуществом. Так что подписывай и убирайся…

Дом…

Тут я как заору на него! Это на полицейского-то.

Никогда так не орал. Все словосочетания вспомнил. И перемешал их так и сяк. Потом вспомнил, как в Лас-Вегасе ругаются. Снова перемешал. Он все ласковей смотрит. Кобуру расстегнул. Мне сначала наплевать было. Я еще пару слов сказал, а потом думаю: ну, вот… Тогда я как будто слезливости в голос подбавил и власти штата несколько раз обругал. Вспомнил, что полиция любит, когда власти штата ругают. Он на свою машину оглянулся, где его дружки сидели, и говорит:

— Пять секунд тебе, чтобы подпись поставить. И штраф сто долларов за оскорбление должностного лица. Если не хочешь, чтоб тебя в участок отвезли.

В участок…

Я быстро так посмотрел вдоль улицы. Может, хоть канадец какой поедет с автоматом или араб появится, почему-то забывший бороду сбрить. Да где там! Канадцы только когда не надо появляются. А арабов и вообще уже не осталось. Это я так просто, в отчаянии головой вертел. Потом зубы сцепил и подмахнул эту проклятую бумагу. И вообще, черт с ним, с домом. Действительно, сороконожек много.

— Сто долларов, — говорит этот тип. И снова на машину оглядывается.

Тут я соврал ему. Одну сотенную я в автобусе разменял, когда билет покупал. И у меня восемьдесят с чем-то мелочью осталось. Я и говорю:

— У меня восемьдесят.

Он лапу свою протянул. Сам тюфяк жирный, и лапу хорошо так протянул, удобно. Ох, как бы я ему вделал! Потом пистолет бы забрал и пистолетом по шее… Если бы не те два придурка в машине… Да где там! Они меньше, чем по трое, сейчас не ездят. А откуда я знаю, может, в машине у них автомат. И рация есть. В общем, отдал я ему эти проклятые восемьдесят баксов. Потом спрашиваю:

— А где тот старик, который на кухне сидел?

Этот тип только буркнул: увезли, мол. И велел убираться поживее. Потом повернулся и в дом пошел. За вещами, конечно. Выбирать для себя самые дорогие. Хрен ему. Все дорогие вещи я давно продал. Фотография, где я с семьей, у меня вместе с документами лежит. А деньги в кроссовках, конечно. Что я, дурак, их дома оставлять?..

Пошел я в закусочную. Меня там знали и не стали стрелять. Я десятку за вход отдал и говорю:

— Позвонить бы. Мобильник есть у кого-нибудь?

Там за столиками человек пять сидело. Все жуют, друг на друга не смотрят. В любой момент готовы на пол упасть, это если что начнется. Я их, кажется, чуть ли не напугал. Жевать перестали, а глаз не подняли. Потом один говорит:

— Что толку в этих мобильниках? Спутники-то все попадали. Еще на той неделе вся связь вырубилась…

А я ждал чего-то такого. Да и вообще, сколько можно! Интернет накрылся, по телевизору один канал идет, а мобильники все работали и работали. Я говорю:

— Ну, тогда ладно. Есть тут нормальный телефон?

Мне на стенку показывают. Смотрю — а там не телефон, а какой-то ржавый унитаз с проводами. Наушник взял — работает.

Я думал, долго ждать придется. Нет, трубку сразу взяли:

— Полицейский участок. Напоминаю: за розыгрыш, неверную информацию или ложный вызов по законам штата Нью-Йорк полагается смертная казнь…

— Плохо, Вовка, — говорю, — ты в законах разбираешься. Не смертная казнь, а пожизненное заключение…

Вовка помолчал секунду:

— А, это ты… Понимаешь, все время распространители звонят. Героин по сниженным ценам… А тебе чего?

Ну, я объяснил ему, что меня из дому выгнали.

— Можно, — спрашиваю, — к тебе подъехать? Пока квартиру не найду?

Слышу, он запыхтел и говорит:

— Да нет… Не надо. Понимаешь, я тут уезжаю на пару дней… Да и вообще, соседи у меня… Тут такой хиппи есть, Роджер его зовут. Он тебе не понравится. А главное, ты ему тоже не понравишься…

— Ладно, — говорю. — Я пока пустую квартиру найду.

Он сразу повеселел как-то.

— Да, — кричит, — а если тебе что-то нужно будет, звони. Я для тебя что угодно достану. Хоть машину, хоть катер… А хочешь, пистолет тебе продам? С пистолетом не пропадешь…

— Успеется, — говорю. — Ты не знаешь, как Алексу позвонить?

— А Алекс уехал уже…

— Да ты что? Алекс уехал?..

— Месяц назад, — сказал Вовка. — Его сначала эти, в консульстве, пускать не хотели. У него ведь на руке татуировка «Ненавижу Россию»…

Да, думаю, удивительно, что Алекс уехал. Он ведь всегда какой-то такой был идейный. Говорил, что Америку даже сейчас любит, когда бардак кругом. Впрочем, ладно, трепаться мы все умеем…

Я подумал, подумал. В центр надо ехать. Ну, я на метро пошел. Из всего метро только линия «N» осталась. Хорошо хоть, что поезда часто ходят, один в полтора часа. Ночью где-нибудь в пустом Центре Рокфеллера отсижусь…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Андрей Иванович ощущал беспокойство. Его племянник наотрез отказался заниматься физкультурой. Если так будет продолжаться, от Кабинетова трудно будет скрыть нерадивость Сенечки. А Петр Леонидович бесконечно терпеть не будет. Ему перед товарищем Советовым отчитываться. Кто сколько километров пробежал, с какими результатами. Ну да результаты — бог с ними, даже у самого редактора они не очень-то олимпийские, не говоря уже об Андрее Ивановиче. Но бегать-то все равно надо. Доказывать усердие в стремлении соответствовать образу всесторонне развитой личности, настоящего русского, гражданина Обновленной России. А также демонстрировать своим товарищам полное понимание необходимости выполнения президентской программы оздоровления населения.

Но Сенечка отказывается демонстрировать.

— Я еще не гражданин России, — сказал он. — До рассмотрения моего дела осталось полгода. На меня эти лыжные правила не действуют…

Андрей Иванович заглянул в Конституцию, в популярное издание. И правда, не действуют…

Редактор Кабинетов попросил Сенечку подготовить какой-нибудь новогодний материал. Интересный и в то же время с политической подоплекой. У Сенечки моментально готов замысел.

— Хотите историю про лидера оппозиции, который оставляет своих единомышленников праздновать Новый Год, а сам в это время крадет деньги из партийной кассы и удирает в Китай? Но случается новогоднее чудо, и вора ловит за шиворот сам Дед Мороз, отбирает деньги и жертвует их голодающей Японии?

— Пожалуй, не стоит, — сказал Кабинетов. — Лучше что-нибудь из жизни.

— Тогда я расскажу о том, чему сам был свидетелем, — сказал Сенечка. — Как в Майами к Рождеству построили ледяной городок. Там всегда собиралось много людей, ведь в непраздничное время у них так мало радостей. Сделали дорогую автостоянку. И однажды вечером шведские террористы взорвали на ней бомбу. Люди побежали и подавили друг друга. Их хваленая полиция ничего не смогла поделать. А власть, чтобы не создавать панику, солгала, что это был взрыв русской петарды…

Петр Леонидович подумал:

— Ладно… Только не перегибайте палку. Не надо слишком уж пугать читателей ужасами жизни на Западе…

В работе нередко возникали задержки. От полуденного гимна и до оздоровительной вечерней закуски в редакции нечего было делать, потому что еще не принесли материал. Антоша глядел на фотографию президента, потом вставал и снова напевал гимн. Витька играл с компьютером в поддавки. Тоня Алексеевна красила ногти.

Евгений Викторович появлялся с первым материалом в пятом часу.

— О человеческой халатности, — сообщал он.

«Кто из нас не был в здании Управления Повышением Цен на Нефть? Кто из нас не обращал внимания на величественный вестибюль с мраморными колоннами в два ряда и фресками, изображающими интеграцию нашего нефтяного рынка в Юго-Восточную Азию? Нас поражали поистине китайская аккуратность и предупредительность охранников и почти узбекская обязательность чиновников. Мы всегда гордились зданием УПЦН как украшением и одной из основных достопримечательностей нашего города.

Можете себе представить, каким шоком было для меня наблюдать в УПЦН дичайший случай проявления разгильдяйства и беспечности со стороны рабочих, приглашенных делать ремонт потолка на четвертом этаже здания! Проходя по коридору, я увидел в углу несколько десятков ртутных ламп, буквально сваленных в бесформенную груду. И сотрудники как ни в чем не бывало проходили мимо, словно и не знали, как опасны для здоровья эти лампы, особенно с нарушенной целостностью.

Как выяснилось, никто из сотрудников не знает, откуда и с какой целью здесь находятся ртутные лампы. И тем более не знают они, кто отвечает за их складирование и транспортировку. Тогда я обратился с вопросом к товарищу Бобрыкину, бригадиру ремонтников.

— Это нелепая случайность, — чутко реагирует товарищ Бобрыкин. — Несомненно, ошибка будет исправлена. Возможно, благодаря своевременному вмешательству журналистов, была предотвращена настоящая катастрофа.

Быстро провели расследование.

Как выяснилось, бригада ремонтников только наполовину состоит из русских. Остальные — это большей частью эмигранты из Финляндии и Норвегии. До сих пор существующий языковой барьер мешает взаимопониманию в бригаде. Иногда распоряжения товарища Бобрыкина понимаются превратно. Следует думать, что именно это и привело к созданию опасной ситуации.

— Однако надо встать на место этих бедняг, — делится товарищ Бобрыкин. — Издерганные, измученные, еще не верящие в свое освобождение от оков космополитизма, они появляются на работе невыспавшиеся, ведь у них до сих пор не всегда есть время на оздоровительные лыжные упражнения. Но мы работаем в этом направлении.

Нам остается пожелать товарищу Бобрыкину, а также и всему УПЦН в целом успешной работы и новых трудовых и творческих успехов».

Сенечка прочитал эту статью и полез к Кабинетову.

— Скажите этому Евгению Викторовичу, что если уж он приходит только с одним материалом про лампы, то можно было бы появиться и пораньше. Например, хотя бы в полдень!

— Не вам учить людей работать, — ответил Кабинетов.

— Почему? — удивился Сенечка. — Я работаю в три раза больше, чем все остальные. Пока какой-нибудь Евгений Викторович одарит нас очередным творением, я успеваю написать три или четыре статьи, а то и пять!

— Это интересно, — сказал Кабинетов. — Где они?

— Это не совсем статьи, — сказал Андрей Иванович. — Он пишет их, никуда не выезжая, и я был уверен, что это рассказы для «Странички творчества».

— Вы, дядя Андрей, их даже читать не стали, — сказал Сенечка. — Мои статьи гораздо интереснее, чем рассказы про ртутные лампы. Я давал читать Витьке и Антоше. Им было очень смешно, и они сказали: класс! Смеялась даже Тоня Алексеевна, хотя она не читала, а просто смотрела на нас.

— Ваша энергия мешает нам заниматься делом, — сказал Кабинетов. — Андрей Иванович устал править ваш стиль. Взять хотя бы статью о взрыве в Майами… Никуда не годится!

Сенечка заговорил на повышенных тонах:

— Ах вот как! Значит, и вы к этому руку приложили, Петр Леонидович? Кому не понравилась строчка: «Когда ударил взрыв, люди замолчали и повернули головы в ту сторону, откуда поднимался густой дым…»? Зачем заменили «ударил взрыв» на «прогремел взрыв»? Ведь это беспомощнейший в мире газетный штамп! Так не пишут даже в «Комсомольской правде»! А почему убрали детский плач?..

— Мы издаем обычную газету, а не сборник беллетристики.

— А почему бы не попробовать и не начать писать художественным языком? — сказал Сенечка. — В Обновленной России, Петр Леонидович, и газеты должны быть обновленными, то есть говорить с читателем на свежем языке!.. На таком, каким я пишу свои статьи!

Андрей Иванович смутился. Ему было неудобно за племянника.

Конечно, Сенечка слишком долго жил на Западе. Отсюда его агрессивность. Там, в этих диких странах, люди, которые не верят в свои силы или не самоутверждаются за счет других, рано или поздно погибают.

Еще Сенечка был недоволен, что в редакции все работают медленно. И все время отвлекаются, когда гимн по радио передают. И когда президента по телевизору показывают. Тогда, сказал Сенечка, вообще в коридоре не протолкнуться. Все из своих кабинетов выбегают и к телевизору лезут. А уж когда по улице после обеда Флаг проносят, так все готовы окна выдавить и выпрыгнуть навстречу.

Но Андрей Иванович отвечал, что задержки не мешают регулярному выходу газеты. Правда, засиживаться приходится допоздна. В шесть ли начали, в семь — верстку должны подготовить к полуночи и послать на визирование товарищу Советову. И если оплошность допустили, которую товарищ Советов заметит и зачеркнет красным карандашом, то все быстро переделывать приходится.

Но эти задержки не ослабляли боевой дух редакции. Ведь Андрей Иванович поддерживал этот самый боевой дух как мог! Он обходил каждого и хлопал по плечу. Когда по радио играл гимн, он пел громче других. Антоша тоже пытался подпевать, но у него не получалось перекричать Андрея Ивановича. А еще Андрей Иванович рассказывал анекдоты. Слушать их прибегали чуть ли не со всего Дома печати.

А вот верстальщик Витька не пел. И анекдотов не слушал. Чем ближе к вечеру, тем с меньшей охотой он отвечал на участливые вопросы и подбадривания Андрея Ивановича. Работать наловчился так, что рука почти срасталась с «мышкой», и порой он не сразу мог разжать пальцы.

С Витькой вообще что-то странное творилось. Над столом он повесил плакатик, нарисованный на развороте школьной тетради. Синий мультяшный человечек сидел, обхватив голову и повесив нос. Из носа падала большая капля. Главной была надпись:

«Вирсдальчиг — самая пичяльная прафесия».

Еще он создал гирлянду из разноцветных скрепок и протянул ее от окна к своему месту. Кабинетов увидел и пожал плечами.

— Порча редакционного имущества, — сказал он.

Витька огорчался и работал еще быстрее…

Однажды в редакцию пришел грузный человек с погонами директора детской театральной студии. Представился:

— Борис Невзрослейко. К вашим услугам.

Его сопровождали четверо детей.

Сенечка объяснил:

— Это я их пригласил, чтобы они посмотрели, как делают газету. Дети — исполнители главных ролей в спектакле «Славься, великая Россия». Этот мальчик играет Нефтяника; это Разведчик, а это Спецназовец.

— Был еще Менеджер-по-Рекламе, но он заболел, — сказал Спецназовец. — А я играл самого президента, — сказал Борис Невзрослейко. — По секрету скажу: слишком большая ответственность, чтобы доверять эту роль детишкам.

Сенечка положил перед Кабинетовым приготовленную статью.

«Детская театральная студия под руководством Бориса Невзрослейко поставила спектакль „Славься, великая Россия“.

Хотят ли эти дети, так живо воплотившие на сцене патриотические настроения миллионов юных россиян, стать настоящими актерами и попробовать себя в кино? Когда по городу идет человек с погонами актера, вслед ему оборачиваются, узнают. И даже если с ходу не узнали, то все равно автограф просят. Спрашивают: «Вы, простите, в каком патриотическом сериале снимались? „Брат“ или „Сибирский цирюльник“?»

Но пока они еще дети. Они учатся в школе, играют в хоккей и шахматы, подражая лучшим российским мастерам. Помогают родителям. Правда, не все гладко в жизни юных актеров. Например, им не нравится, что их заставляют заниматься синхронным плаванием.

Директор Невзрослейко: Не заставляют, а доказывают необходимость разностороннего развития личности. Артист должен уметь все.

Юные актеры: Если, например, придется девчонок играть…

Ребята смеются. Видно, что они любят своего директора.

Корр.: Помню, когда я был в вашем возрасте, в жизни было много проблем. Сейчас всем живется легче, но все же, наверно, никуда не делись споры с друзьями и родителями, необходимость отстаивать свою точку зрения. Порой, наверно, хочется спрятаться в свой собственный мир. Нет ли у вас чего-то, что отвлекает от суеты?

Невзрослейко: Они артисты, хоть и дети. И если, скажем, ребенок поспорил с родителями или обиделся на сверстников, то он приходит к нам и растворяется в мире искусства.

Корр.: А не было у вас иногда ощущения, что все зыбко и может измениться? Поэтому обиды и споры реального мира как бы не считаются?

Юные актеры: Точно, все еще изменится! Театр в Камбоджу и Лаос поедет на гастроли… И мы там кучу денег заработаем.

Смех.

Разведчик: Однажды я поругался с братом и пошел гулять. День был очень хороший, а мне было не очень хорошо… Я понимаю, что такое суета. Я пошел в школу, только не в саму школу, а на школьный двор. Мы там играем. И вот, я ходил там просто так, а в это время прошел мимо один… Это был, наверно, учитель. У него в руке была острая указка. И мне стало очень страшно… Мне показалось, что он ткнет меня, если я не помирюсь с братом своим… И я пошел и помирился.

Корр.: А почему он должен был тебя ткнуть?

Разведчик: Потому что у меня было плохое настроение… Я оглянулся на бегу, потому что зашумели заросли. Знаете, там такие заросли густые и колючие. Они всегда шумят от ветра. За ними ничего не видно, и лазить там больно. Он прямо в эти заросли пошел. И там пропал.

Невзрослейко: Внезапная фантазия восстановила мир в семье. Артисту часто приходят в голову образы — смешные и пугающие. От этого никуда не деться.

Пожелаем юным актерам и их директору новых творческих фантазий и успешного воплощения их на сцене».

— Хорошая статья, — сказал Кабинетов. — Есть шероховатости, но главное — тема нужная. Патриотический спектакль… Только вот историю про человека с указкой мы уберем.

— Почему? — удивился Сенечка. — Это самое интересное! Мир детских эмоций…

Кабинетов поднял глаза.

— Вы не понимаете? — спросил он.

— Нет, — сказал Сенечка.

Кабинетов подумал.

— Идите, — сказал он. — Кстати, я забыл сказать — зарплата ваша теперь больше в два раза.

После вечернего гимна Андрей Иванович приготовил кофе и разнес по редакции.

— Вы очень добрый человек, Андрей Иванович, — сказал Витька. — Мы вместе работаем уже четыре года. Я к вам привык.

— Спасибо, Витенька, — сказал Андрей Иванович. Чашечка с кофе в его руке задрожала.

— А я злой, — продолжал Витька. — И устал от всего. По утрам мне так печально и одиноко. Каждое утро я мучаюсь: пойти выпить или кому-нибудь морду набить. Быть или не быть, как говорит Евгений Викторович…

— Зачем уж так-то, Витенька… Ты пугаешь меня. Попробуй сходить на внеочередной киносеанс нового успокоительного фильма «Работа Министерства по чрезвычайным ситуациям». Или вот… Во Дворце Милицейской Культуры читают лекцию «Еврей или цыган. Кто лучше?» Очень поднимает настроение… А кроме того, спортом надо заниматься. Посмотри на президента. Он не ленится. Каждую среду бегает на лыжах, а в понедельник занимается фигурным катанием. Даже в хоккей играет по пятницам, а в остальные дни плавает в бассейне. Он гораздо старше тебя, но всегда бодрый и здоровый.

Вошел редактор Кабинетов.

— Я подсчитал, — сказал он. — Денег, которые приходят в редакцию, президенту хватит не только на лыжи, но даже и на китайский снегоход. Пусть спорт в России развивается… Андрей Иванович, готовьте соответствующую статью, а я позвоню товарищу Советову.

Антоша, сидевший до сих пор молча, оторвался от корректуры.

— А как вы думаете, Андрей Иванович, скоро Россия догонит Китай?

— Сначала надо Таиланд догнать, — сказал Андрей Иванович.

— А вы были в Таиланде?

— Был.

— Ну и как?

— Эх, Антоша! — вздохнул Андрей Иванович. — У каждого народа своя судьба. Но, в общем-то, и мы неплохо живем.

Этим вечером работа двигалась медленнее, чем обычно. Шумели компьютеры, горели лампы. Кабинетов принес откуда-то круглую штуковину, щелкнул выключателем, и редакция наполнилась ароматом сирени и каким-то еще.

— В инструкции написано: бодрит и повышает работоспособность, — сказал он. — Сделано в Бангладеш.

— Дорогой, наверно, — сказал Антоша. — Только не разбейте, Петр Леонидович.

Кабинетов оглядел всех по очереди.

— А где Виктор? — вдруг спросил он.

За монитором, на котором обозначался неготовый макет, никого не было.

— Он никуда не уходил! — крикнула Тоня Алексеевна, сидевшая у единственного выхода.

— Не мог же он раствориться в воздухе, — сказал Сенечка.

Андрей Иванович и Антоша переглянулись и потупились. Кабинетов махнул рукой и, пробормотав что-то, сел за компьютер сам. Он был очень зол…

* * *

…и теперь ни одного голубя в Нью-Йорке нет. Тем временем я довольно близко подошел. Вдруг слышу:

— Стой!

Я сначала даже присел. Оглянулся по сторонам. Не дай бог, канадцы. Потом сообразил: да это же мне русский охранник кричит, из укрытия. А канадцы, кстати, вообще не кричат «Стой!». Они сразу палят.

— Руки в стороны!

Я встал каким-то самолетиком. Говорю по-русски:

— Да я ваш! Я по вопросу возвращения на Родину…

Долгая пауза. Потом снова голос:

— Иди сюда. Руки не опускай. И не дергайся.

А, вот он где прячется. На втором этаже. Целится из окна.

А говорит со мной не он. Над дверью переговорное устройство. Динамик небольшой, а голос совсем не искажается. Вот это техника! Китайская, что ли?

Голос говорит:

— Сейчас откроется дверь. Сразу входи. И смотри, чтобы не прищемило. Она сразу захлопнется.

Дверь тяжеленная. На каких-то бесшумных рычагах. Я шагнул в темноту. За спиной сразу как бухнет железом! И замок щелкнул. Я стою, жду.

И, конечно, прожектором по глазам! И, кажется, не одним. Вот ведь соотечественники! Я зажмурился, а меня за руки взяли, в стену ими уперли. Ощупали меня во всех местах. Я им сказал:

— Что же в задницу забыли заглянуть?

Нет ответа.

Я до сих пор ничего не видел. Только что вокруг было несколько человек, а теперь остался один, и он повел меня по лестнице. Я говорю:

— Что, большая очередь?

Слышу, он хмыкнул:

— Да какая очередь! Все русские уехали уже.

Чувствую, меня перестали считать опасным. Тот, кто рядом идет, не следит за мной, а просто дорогу показывает. Еще и словоохотливый оказался. Рассказал, что в основном к ним приходят американцы, у которых дальние родственники давно уже в России живут. Хотя объявлено было, что для эмиграции этого недостаточно. Сначала от них просто документы не принимали, а теперь вообще не подпускают, стреляют поверх голов. Все окна напротив уже повыбиты. А еще придурки из белорусской общины манифестацию провели. Своего-то консульства у них нет, вот и решили снова к старшему брату под крыло… А когда поперли их, так они две гранаты швырнули. Хорошо хоть, что американские гранаты, последней модели. Одна, которая в окно влетела, пошипела, пошипела и все, а вторая вообще в воздухе на три детальки распалась, и ни одна деталька не взорвалась.

Мы пошли по коридору, в конце которого горел один плафон. Оказались у двери. Мой проводник кнопку нажал и говорит:

— Игорь Вадимович! Русский парень домой просится.

— Не он первый… — был ответ из динамика. — На предмет ножей-пистолетов-пулеметов-гранатометов хорошо проверили?

— Обижаете, Игорь Вадимович!..

— Ладно, сейчас пущу…

Дверь поехала на роликах. Мой проводник говорит:

— Удачи!

И хлопнул меня по плечу.

Я зашел. Смотрю — комната без окон. Лампы дневного света. Черный стол блестит, как озеро. Ноутбук стоит. На стене Высоцкий во все лицо. В углу саксофон на подставке. В другом — мусорка. Из мусорки бутылки от «Байкала» вываливаются. А напротив меня высокий мужик стоит. Не старый, но седой. Я хотел ему руку подать. Только руку ушиб: там стекло было от пола до потолка. Чистое, невидимое. Мужик говорит с довольным видом:

— Легко отделались! А вот который до вас приходил, так он себе вообще нос расквасил.

Я спросил:

— А как же я вам документы отдам?

А он сам мне мои документы показывает:

— Они уже у меня. Доставлены на специальном лифте. Правда, я еще не ознакомился.

Смотрю — и правда, у меня в кармане пусто. Еще внизу, значит, вытащили. Я стою, не знаю, что делать. На саксофон в углу показываю:

— Это вы играете?

Он говорит:

— Иногда… Вы присаживайтесь, поговорим…

Рядом с дверью стул стоял. Этот Игорь Вадимович тоже сел по свою сторону стекла, бумаги мои на столе разложил. Задумался, как гадалка над картами. Потом даже напевать стал. Я через стекло его слышал прекрасно. Конечно, опять какая-то техника работает.

Игорь Вадимович говорит:

— Что же вы, молодой человек, русское-то гражданство не стали получать по достижении совершеннолетия? Никаких бы проблем…

Я говорю:

— Я подавал документы. Но я тогда в Лас-Вегасе жил. Вы же знаете, в тамошнем вашем департаменте Партия Освобождения Невады концлагерь устроила. И все мои анкеты с доказательствами русского происхождения потерялись.

Игорь Вадимович по клавишам ноутбука постучал. Вдруг говорит:

— Нет, они не потерялись. То есть они остались в электронном варианте. Вижу, вы действительно не собирались терять связи с корнями. Это говорит в вашу пользу…

И давай глазами по экрану бегать. Я так обрадовался! Может, думаю, не зря я сюда пришел. Только слово «корни» я всегда не любил. Что он понимает! Один мой корень в Бенгальском заливе рыбу ловит, а второй вообще где-то в джунглях потерялся. Это я о тете Кате подумал. А вдруг!.. Ведь из Южной Америки в Россию, говорят, проще вернуться. Колумбийцев, например, вообще везде без визы пускают, как китайцев. Там у них страна процветающей демократии. И перуанцев тоже везде пускают. Только они никуда ехать не хотят. Им и дома хорошо. Ведь как только золото инков нашли, так Перу сразу по уровню жизни на первое место выскочило.

Игорь Вадимович говорит:

— Ну что же, молодой человек! Ваше русское происхождение несомненно. Опыт работы есть, и справки о несудимости настоящие. Но тем не менее у вас очень небольшие шансы.

Я сюда вообще безо всяких шансов шел, а оказалось — «небольшие». Правда, «очень небольшие». У меня сердце-то упало, конечно, но я решил, что он еще советов надает, раз сразу не выгнал.

— А что? — говорю.

Он на меня глаза поднял.

— Вы, — спрашивает, — женились-то по любви или как? Мы не можем пустить в Россию человека, женатого на американке. Ваша жена где, простите, родилась?

— В Бостоне, — говорю.

Он кивнул.

— Вот видите… Тем более не можем. У Бостона сейчас такая репутация! По подсчетам китайских социологов, в штате Массачусетс преступность в девяносто раз превышает преступность в Нью-Йорке.

— Но моя жена родилась двадцать два года назад! И в пять лет уехала в Нью-Йорк…

— Это неважно. У консульства есть свои стандарты, — ответил Игорь Вадимович. И опять защелкал клавишами.

Минут пятнадцать щелкал. Я ждал, ждал. А Игорь Вадимович ка-ак долбанет по своему ноутбуку! Потом кнопку под столом нажал, наклонился и говорит:

— Леха, ты?.. — и сразу как закричит: — Слушай, Леха! Как ты тридцать пять тысяч очков набрал, а? Я все время в эту яму падаю… Десятый уровень…

Незнакомый ехидный голос сказал:

— Умный в яму не пойдет. Умный яму перепрыгнет с помощью трамплина.

— Тут нет никакого трамплина!..

— Есть. Только он в стене спрятан. Под зеленой мишенью…

Игорь Вадимович задумчиво так на экран посмотрел и головой покачал. Потом встал и вышел в боковую дверь. Мне ничего не сказал.

Ну, думаю, плевать на Россию и на все это дурацкое возвращение. Сейчас пойду, денег достану, автомат куплю, да и в Южную Америку пешком отправлюсь. И будь что будет. Может, повезет. Жив останусь, тетю Катю с Генкой найду, тогда вместе что-нибудь придумаем. Я даже стулом заскрипел, так мне уйти захотелось. Я дверь подергал — закрыта, конечно. У них тут все автоматическое. Да и как я уйду? Документы-то у консула на столе.

А скоро вечер, кстати. Как я домой-то поеду, в темноте, один, безо всего? Хоть бы кастет какой-нибудь… Может, у охраны внизу попросить? Хотя они, конечно, хрен дадут. А если, как тогда, в автобус не пустят? Я губу закусил. Придется машину угонять. Никогда не угонял. Или подожду хозяина и дам по башке…

Тут Игорь Вадимович входит. Документы мои собрал в стопочку. Словно и не видит, как я на него посмотрел. Впрочем, я сразу успокоился. И правда, не мне тут порядки устанавливать… Игорь Вадимович педальку нажал, и стекло вверх поползло. Он стоит, ждет. Смотрит, как медленно оно ползет. Я не удержался:

— Значит, все-таки полное доверие соотечественнику?

А он серьезно так говорит:

— Конечно, полное доверие. Сейчас вы напишете заявление, что желаете вернуться. И заполните анкету, только не упоминайте о том, что вы состоите в браке. Мы нашли для вас выход, только вам надо спешить — консульство на той неделе закрывается…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

— … Все с ним ясно, с этим Витькой, — сказала Галина. — А вам? До сих пор ничего не ясно?

— Нет, — ответил Сенечка.

Он встретил поэтессу Галину Опахалову, когда вышел из Дома печати поздним вечером. Она свернула руку калачиком и попросила проводить ее до дому. Сенечка проводил и рассказал, как Витька из редакции исчез. И Кабинетов ничего выяснять не стал, сразу объявление написал о том, что газета нового верстальщика ищет.

— А вот взять, например, Тольку Горшкова, — продолжала Галина. — Он тоже…

— Что — тоже?

Галина посмотрела на Сенечку, как на маленького.

— О таких вещах не говорят, — сказала она. — Но вам, так и быть, расскажу один случай. Собрались мы в клубе, стихи читать, да и просто поболтать. Толька Горшков пришел. А мы, когда он приходил, всегда знали, что он ныть будет. Так и в тот раз — сел он на подоконник, смотрит на улицу и ноет. Все ему не нравится. Город скучный, мы скучные, стихи у нас скучные. Мы ему говорим: «Чего ты ноешь? Смотри, у тебя повести и рассказы печатают, деньги платят!» А он одно твердит: нет, мол, у него в повестях жизни, одно уныние. А он сам как уныние! Надоел он нам — спасу нет. А он как раз про свою персону начал разглагольствовать. И какой он печальный, и одинокий, и перспективы-то у него нет. К счастью, в это время гимн по радио заиграли, мы слушать пошли. А Горшков на подоконнике остался. Гимн кончился, мы приходим — исчез Горшков. Вот в точности, как твой Витька, когда вроде бы и выйти незамеченным не мог. Мы сначала искали, а потом все поняли.

— Да ладно, — сказал Сенечка. — Мало ли кто чего не мог. Это вы, наверное, гимну громко подпевали, а он взял и вышел.

— Может быть, — согласилась Галина. — Только на следующий день или через день — не помню, встретили мы Тольку. Ну, думаем, сейчас опять придется про жизнь его тяжелую слушать. Ничего подобного! Идет себе, подпрыгивает — нам подмигнул, кричит: «Я новую повесть начал! Повесть о счастии!» Упрыгал он, а через неделю повесть закончил. Называется «Солнечная мурава»… Читал?

— Надо будет прочитать, — сказал Сенечка. — Только я все равно ничего не понял. Не вижу связи. Когда я в Америке в колледже учился, там у нас один тип английский язык преподавал. Тот еще тип, волосатый такой, в коже… Так он прямо посреди урока исчезал. Мы, вообще-то, за уроком не очень следили, все свои дела обсуждали — ну, там пойти уделать кого-то, или где с девчонкой побыть…

— О, романтика…

— Да, — кивнул Сенечка. — Так вот тип этот сначала все про Диккенса бормочет, про Толкиена, а потом — бац! — в воздухе растворился. Ну, его никто особенно не ищет, а он сам к вечеру выползает из какой-нибудь щели — рожа синяя, воняет от него, а сам — счастливый!.. Тоже, наверное, повесть о счастье был способен написать.

Галина посмеялась. Они прошли пешком до самого ее дома. Галина призналась, что ей хочется курить, но на улице, конечно, курить нельзя. Сенечка сказал, что у него есть антикурительные таблетки, потому что в Америке он без сигарет тоже долго не мог.

— А почему, — вдруг спросила Галина, — вы сейчас вздрогнули и головой так повели по-странному?

Сенечка помедлил секунду и сказал:

— Мне послышалось, что мотоцикл едет…

— Вы не любите мотоциклы? — удивилась Галина. — Они у нас на каждом шагу встречаются. Молодежи их бесплатно раздают…

Сенечка не ответил.

— Лучше почитайте ваши стихи, — попросил он. — Наверное, они получше, чем у Аллы Небесинской?

Галина усмехнулась:

— Аллочка Небесинская… она не очень-то умна. Ездила во Вьетнам, подзаработать хотела. Читала стихи на улицах. А вьетнамцы-то богатые все, им на Аллочку наплевать. Идут себе мимо, деньги свои в уме считают. Так и вернулась ни с чем. Я за это время многого добилась. Диплом защитила. Теперь у меня еще одни погоны есть, не только поэтессы молодой. Погоны ветеринара. Я тоже уехать могла. Мне предлагали в Корее работу, собак лечить. Но я отказалась. Можно ведь и в России неплохо зарабатывать.

— А у вас много стихов? — спросил Сенечка.

— Да уж побольше, чем у Аллочки Небесинской…

Галина прищурилась и посмотрела вдаль.

— Сейчас… Вот, слушайте, — сказала она. — Стихи, правда, очень личные. Бывает так, что мечтаешь о высоком, но в то же время о чем-то внутреннем. О том, что исходит из самого сердца…

Хочу насладиться я сладким моментом,

Когда я брожу в темноте с президентом.

И слышно, как в парке поет соловей.

И я просыпаюсь в постели своей.

Когда говорят: «Позабудь свои грезы»,

Я только вздыхаю, и капают слезы.

Погоны мои недостойны любви,

Но снова надежду мне дарят они.

Зачем мне Вьетнам, и зачем мне Корея,

Когда я родные погоны имею?

Когда-нибудь статус я свой подниму,

И гордо тогда к президенту пойду…

— Да, очень хорошие стихи, — сказал Сенечка. — И что же? Их напечатали?

— Напечатали, конечно! И деньги большие заплатили. Ведь это и есть настоящая поэзия. Патриотизм, а не всякие там самокопания… И вообще, струю надо ловить. Писать про то, как народ президента любит…

Проводив Галину, Сенечка, как обычно, поймал такси и поехал домой. В переходе снова играла та скрипачка. Мелодию играла какую-то известную, только гораздо медленнее, чем надо. Перед девушкой снова лежал скрипичный футляр, в который она собирала деньги. Сенечка замедлил шаги, нашаривая в кармане рубль.

Тут он увидел, что не он один слушает скрипачку. Прямо перед ней стоял человек в странной одежде. Сенечка не сразу понял, что человек этот, сам маленького роста, одет в просторный ватник. Погон на ватнике не было.

Скрипачка встретилась с Сенечкой глазами, и Сенечка улыбнулся ей. Но девушка не ответила на улыбку. Сенечке показалось, что ей даже стало неприятно.

Тем временем приземистый человек в ватнике наклонился чуть ли не до земли и сунулся ближе к скрипачке. Он что-то делал руками, но широкий ватник мешал рассмотреть, что именно. Потом полы ватника закачались, и Сенечка все понял.

— Старобабин! — закричал он и рванулся. Наскочив на нескольких прохожих, которые как раз замерли и стали озираться, он оказался на свободном пространстве и успел увидеть, как приземистый человек в ватнике прячет в карман деньги. Деньги, украденные у скрипачки.

Сенечка прыгнул. Под ноги ему попался скрипичный футляр. Раздался картонный хруст. Сама девушка, казалось, только сейчас очнулась от своей музыки. А могла бы подставить человеку в ватнике подножку. Но скрипачка только сжалась и хлопала глазами.

Человек в ватнике увернулся от Сенечки и быстро-быстро засеменил к выходу. Сенечка по инерции пролетел несколько метров и затормозил, ухватившись за чье-то пальто.

— Держите Старобабина!

Человек в ватнике был уже на самой верхней ступеньке. Огромными прыжками Сенечка настигал его. Перед ним расступались.

Тут Сенечка увидел милиционера. Милиционер был как раз между Сенечкой и Старобабиным.

— Ловите его, товарищ милиционер! — закричал Сенечка. — Это сам Старобабин! Он украл деньги у бедной девушки!

В это время Старобабин выбежал из перехода и исчез из виду. Сенечка собирался последовать за ним. Он пробежал еще несколько шагов и тут понял, что милиционер, судя по всему, не сообразил, кого надо ловить. Сенечка натолкнулся прямо на него, заметив погоны старшего сержанта.

Милиционер, конечно, дружелюбно улыбался. В Обновленной России все милиционеры были дружелюбными. Сенечка припомнил аэропорт, где Старобабин украл у него деньги, и обозлился на вора еще больше. Сейчас он все объяснит сержанту, и Старобабину не уйти.

— Документы, — сказал милиционер.

— Там Старобабин! — выдохнул Сенечка, не слушая.

— Ты что, глухой? Документы, я сказал.

Улыбка у милиционера была уже не очень дружелюбная. Сенечка на секунду даже забыл про Старобабина. Он прищурился, сунул руки в карманы, смерил милиционера взглядом и спросил:

— А вежливость?

Милиционеру не понравилась насмешка.

— Вынь руки из карманов! — крикнул он. И выругался.

Пальцами с грязными ногтями сержант стал копаться в Сенечкином паспорте. Потом Сенечку охлопали по бокам, повернули спиной и снова охлопали. Сняли сумку, заглянули внутрь.

— Вы… кто? — спросил Сенечка.

Милиционер ухмыльнулся. Глазки его сузились.

— Старший сержант Шнурко. Районное отделение милиции. Оружие, наркотики, взрывчатые вещества? Запрещенные газеты, листовки? Изображения полумесяца, шестиконечные звезды?.. Что молчишь? Я спрашиваю, есть при себе или нет?..

Рот у Сенечки открылся.

— Что, у меня?

— Ну не у меня же… С какой целью здесь находишься?

— Я живу здесь, — сказал Сенечка. — То есть я живу там. Вон в том доме…

— Руками-то не махай, — посоветовал сержант Шнурко. — А то оторвет кто-нибудь. Так! Сумку взял. Пошли в участок.

Рот у Сенечки закрылся.

— Какой участок?..

— Ты что, тупой? — спросил сержант Шнурко. — Или шибко умный?

К удивлению Сенечки, они пошли к его дому. «Видимо, участок находится в подвале», — решил Сенечка. Он помнил про подвалы Нью-Йорка, вернее, целые катакомбы, ведущие в заброшенное метро. Там воняло химическими реактивами, а под лестницей орали крысы-мутанты. Полицейские были безмятежны и курили траву. Один из них пытался застегнуть наручники на шее Сенечки, а потом упал, не переставая смеяться. Упавшего запинали насмерть, видимо, перепутав с задержанным. Потом разбудили какую-то итальянку с полуоторванной губой. Она была слепая. Полицейские забыли про Сенечку, и он развязал веревку. После чего выбрался наружу, измазавшись в какой-то слизи. Нью-Йорк был темный и пустой, как замолчавший барабан.

Но участок сержанта Шнурко находился не в подвале, а на втором этаже. Сенечка разглядел надпись на стене: «Бей ментовскую козлятину!» Сержант Шнурко подтолкнул Сенечку, и Сенечка перешагнул порог. Это, судя по всему, была обыкновенная квартира, переделанная для нужд милиции. Сенечка с вопросом оглянулся на сержанта Шнурко. Милиционер запер дверь.

— Простите, в какой год я попал? — мигая, спросил Сенечка. Этот вопрос, казалось, окончательно лишил терпения сержанта Шнурко.

— Что тебе не нравится? — заорал сержант Шнурко. — Быстро к столу. Не двигаться и молчать!

Сенечка послушался. Глазки сержанта Шнурко превратились в спичечные головки и заблестели, как будто их кто-то лизнул.

— Так! Вынул все из карманов.

Сенечка поспешил вынуть.

— Положил на стол.

Сенечка положил.

— А теперь пошел на свое место. И дверь закрыл за собой.

И Сенечка увидел, что угол комнаты огорожен стальной решеткой. За решеткой стоял стул. Сенечка сел на стул. «Сейчас бы „Холстен“, — подумал он. — Или „Миллер“. Или то и другое. В неограниченном количестве. Тогда бы я что-нибудь понял».

— Иди сюда, — сказал сержант Шнурко две минуты спустя. — Так! Ручку взял. Расписался.

— Я могу хотя бы…

— Расписался! — надавил на голос сержант Шнурко.

Сенечка увидел, что это заполненная форма. «Протокол, — прочитал он. — Такого-то числа… Находясь в таком-то месте… В нетрезвом состоянии… Общественный порядок… Совершил…»

— Не хочешь расписываться, — сказал сержант Шнурко. — Сопротивление сотрудникам органов милиции… Так! Сел на место.

Окно было завешено толстой шторой. Под потолком горела яркая лампочка. Сержант Шнурко выпятил нижнюю губу и играл карандашом.

Где-то включилось радио, и заиграли гимн. За стеной упал стул. Отчетливый женский голос произнес: «Чего ты так вскочил? Никто ведь не видит…» Сержант Шнурко встал и вздернул подбородок. Он даже пытался петь, но получалось тихо и шершаво. Потом он сел. Крякнул, словно не был доволен своим пением. Гимн кончился. Женский голос за стеной сказал: «Мент-то наш, бедолага, снова развлекается. Задержанного привел». «Бу-бу-бу-бу», — ответил мужской голос, и раздался звонкий хохот.

— Подошел сюда, — сказал сержант Шнурко.

Сенечка снова вышел из клетки.

— Сел. Будешь подписывать протокол?

— Мы не в Америке, — сказал Сенечка. — У нас цивилизованное государство. Вы нарушаете все нормы поведения должностного лица.

Сержант Шнурко смотрел непонятно.

— Я корреспондент государственного издания, — продолжал Сенечка. — Завтра же вас уволят из милиции. Достаточно будет одной моей статьи и заявления в прокуратуру.

Сержант Шнурко сжал кулаки и взмахнул ими. Но смотрел не на Сенечку. Сенечка даже оглянулся — нет ли кого за спиной.

— Вот так всегда! — закричал сержант Шнурко. И смахнул со стола все бумаги, после чего ударил кулаком по приемнику. Приемник сорвался со стены и разбился. Сенечка отпрыгнул.

— Все вы одинаковы, — сказал сержант Шнурко и погрозил пальцем. В носу у него набухала сопля. — Правила поведения знаете! Прокуратура! Уволят! А меня, между прочим, давно уволили, — вдруг тихо сказал он и вытер нос. — Президентская программа. Облагораживание милиции. А Старобабин ворует! — снова закричал он. — В тюрьме телевизоры понаставили, компьютеры, домой на выходные отпускают. А я, между прочим, свое дело любил. С преступностью боролся. Не пряником, а кнутом..

— Прекратите немедленно, — сказал Сенечка.

Сержант Шнурко побагровел.

— Вот посмел бы ты мне так сказать в добрые времена! Живо бы тебя к порядку призвали. А теперь… Эх! Милиции не боятся. Мимо идут — даже в землю не смотрят. Вообще замечать перестали. Стражи порядка в официантов превратились. «Чего изволите?», «Позвольте вас попросить!» На лыжах бегают. На коньках. Плавают, как бабы. Тьфу… Ничего! Скоро вся уголовная сволочь-то повылезает, позарится на халяву. Вот тут-то мы и поднимемся. Погоним ее, как встарь. Старая гвардия! А такие, как ты, умненькие, — продолжал он, — снова у нас запоете. А ну, встать!..

И он схватил Сенечку за руку.

Сенечка выпрямился.

Сержант Шнурко схватился за стену и выровнял полет. Он был круглый и тяжелый. Остановился, держась за батарею.

Сенечка отдышался.

— Я жил в Америке, — сказал он. — И даже канадцев французского происхождения не боялся…

Сержант Шнурко набычился и потирал вывихнутый локоть.

— А я-то думал, что проснулся, — со смешком сказал Сенечка. — Ты, сержант, молодец. Даже спасибо тебе за приключение. Я словно в своем детстве оказался. Только мираж-то этот вечный. Никакой старой гвардии. Все, прощай…

— Постой, парень!

Сержант Шнурко сопел и смотрел в пол.

— Ну их всех… — сказал он. — Ты, я вижу, тоже ничего в этой новой жизни не смыслишь… Заходил бы иногда, что ли?..

* * *

…бросил собачий череп. Окно разбилось. Я пошел по улице. Потом подошли двое черных. В белых жилетках и трусах. Жмурились на солнышко. Я тоже давай жмуриться. Солнышко для меня далекое и родное, а они — нет. Говорят:

— Ну что? Как там твоя русская национальная идея?

Мне стало интересно. Они что, газеты читают?

— Впервые слышу.

Один худой и подвижный, а другой — баскетболист. Баскетболист говорит:

— Чем расплачиваться будешь?

Где-то я их видел. И они меня видели. Не помню.

У подвижного ножик. У баскетболиста, как ни странно, мяч. Повторил свой вопрос мокрыми губами. Отвечаю:

— Позволю тебе отсосать у меня. Только недолго…

Все было быстро. Подвижный ткнул баскетболиста ножиком. Глубоко. И совсем не в мяч. А потом боднул светофор. Светофор дрогнул и зажегся. Я говорю:

— Выворачивай карманы.

Подвижный (впрочем, уже не подвижный) сморщил рожицу. Протянул свернутую бумажку.

Я пошел в переулок. По стене ползали сороконожки. Присел на лестницу, на пятой ступеньке. В бумажке трава. Закурил. Прижег сороконожку. Стал считать. Тридцать две секунды. Потом подохла.

Вспомнил, где их видел. Кто-то лез в окно. Я подошел. Они стояли. Говорят:

— Это твоя машина?

Смотрю: старый «Форд». Измазан каким-то дерьмом.

— Моя.

Подарил им этот «Форд».

Они сказали, что снимают кино. Машина нужна им для взрыва. Потом они попросили деньги на съемки. Я сказал, что буду в доле, иначе не дам. Потом они…

В небе между домами полетел самолет. Значит, летают еще. Наверное, китайский. Не боятся летать над городом. Впрочем, ракет здесь уже не осталось. Какие рассыпались, какие продали Ирану… А на истребителях, какие еще исправны были, летчики все на Кубу рванули. Загнали их там по тысяче долларов, работу себе нашли. Я об этом в новостях слышал, Си-Эн-Эн тогда еще не закрыли…

Нет, это другие. Видел еще раньше. В колледже. Того, который на нож напоролся, зовут Мак. Он хвастался, что гей. Выяснилось, врал. Потом ему вкололи полторы дозы прямо на занятиях. И он валялся на куче ободранной штукатурки… А второй, Луи, залезал на чердак и блевал там. Пока его не сбросили. У него еще сестра была, у которой серьги выдрали…

Наверху открылась дверь. Выглянула китаянка. Я ошалел, когда увидел. В таком гнилом доме… Может, все-таки японка? Она говорит:

— Иди сюда.

Нет, китаянка. Я поднялся. Спрятал траву в карман.

— Заходи.

Я зашел. Слышу:

— Сюда только черным ходом можно попасть. Это ничего. Подъезд все равно вонял. Теперь обгорел. Почти не воняет. Пак его заколотил досками. Никто не проломит.

— Это почему? — спрашиваю.

— Он гвозди воткнул и смазал чем-то желтым. Ты туда не суйся.

Она маленькая, темнолицая. Все время грозит кому-то пальцем. Не мне. И кожа на лбу во все стороны ползет.

Хвать меня и тащит.

— Я все выкрасила, — говорит. — Кроме потолка. Но ты на потолок не смотри. Ты смотри в окно. Во всем районе только один канадец. Да и тот однорукий. Хороший район. Здесь мэр жил, пока его не переизбрали.

— А теперь он где живет?

Она уставилась на меня.

— Его же переизбрали, — говорит. — Прямо в этом доме. Давно. Хочешь чаю?

Я спросил:

— А если я не захочу смотреть в окно?

Она забегала.

— Так ты что, не покупатель?

— Нет.

Она остановилась.

— Я же сегодня уезжаю, — сказала. — У меня денег не хватает…

Я достал траву. Опять закурил.

— Двести долларов! — крикнула она. — Покупай!

— Мне очень жаль, — говорю.

Она прищурилась:

— Вежливый… А мне насрать. Сто пятьдесят! Выкладывай.

Замолчала. Дергалась, как кобра. Я говорю:

— Пятьдесят.

Она что-то крикнула по-своему. Вижу, рот у нее поехал вниз. Тихо говорит:

— Ведь последний программный рейс. Потом обычные пойдут. Там дорогие места… Ладно! Бери за сотню!

— Ладно, — говорю. — Сотня так сотня.

Взяла. Перестала грозить пальцем. Стала совать лист на владение. Я говорю:

— Ключ давай. И второй тоже.

Сел, играю ключами. Она стала вертеться, собирать сумку. Потом вышла на середину комнаты, вроде как запоет сейчас. Слышу:

— У меня месячные…

Я только привстал. Она давай дальше вертеться. Испугалась. Трава закончилась. Смотрю в окно — те ушли. Баскетболист, наверно, сам ушел. Не мог же тот, второй, его волочить…

Она вещи собрала. Я смотрю вполглаза. Стоит в углу. Беседует с кем-то. Вижу, что-то мокрое. А это зеркало, все в пыли. А по нему слезы текут. Я говорю:

— Ты чего?

Она:

— Раньше я была другая. Красивая. А сейчас зубы гнилые. Если присмотреться. Хочешь, поехали со мной?

— Вот еще, — говорю. — Только я квартиру купил…

Тут до меня дошло. Зачем, думаю, купил? Все равно уезжать собрался…

Она как засмеется! Потом вижу — застыла. И лицо неподвижное. А у двери китаец стоит. На меня не смотрит. Я тихонечко к окну. Невысоко.

Он говорит:

— Ты еще здесь, дура?

Она села на корточки и ну изгибаться, как в коликах. Руки заломила. Он говорит:

— Я тебя везде искал. Достал деньги. Пойдем.

Она — ноль внимания, как в задумчивости. Он шагнул, взял ее за волосы, и они вышли. Про меня забыли. А у меня теперь на сто долларов меньше… Я дверь запер, пол подмел, дохлую собачонку в мусорку бросил и на диван лег. На потолок смотреть и правда нельзя. Я глаза закрыл.

Да, озадачил меня Игорь Вадимович этот, из консульства. Чтобы вышло, как он советовал, так для этого мне пистолет нужен. Без оружия не справиться. А где его взять? Отобрать у кого-нибудь? Так оружие для того и носят, чтобы ничего отобрать нельзя было… К вдове сейчас тоже не сунешься… Ладно! К Вовке, конечно, неохота обращаться, а надо. Только я теперь звонить не буду, а то он опять отвертится. Прямо к нему поеду…

… Нет, вспомнил. Не из какого они не из колледжа. Сидели мы однажды в клубе. Димка все о русской идее говорил. Про то, как он из России тысячу парней привезет, и они здесь порядок наведут. Вовка говорит:

— Да кто сюда поедет, в эту Америку?

В это время свист раздался шелестящий. Димка крикнул:

— Бомба!

И отовсюду дым повалил. Меня кто-то бац по голове. Ну, я свалился. Внизу дыма меньше. Я смотрю — ноги. Много черных ног в сандалиях. Вовка заверещал. А Алекс просто сказал:

— Не тронь видак. Убью.

Потом как выстрелит! И снаружи кто-то выстрелил. А когда америкосы убегали с нашим видаком, я выглянул и хорошо запомнил их. Просто это давно было.

Нет, баскетболист не загнется, наверное. Надо было ему еще добавить…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Андрей Иванович огорчался все больше.

Племянник его, Сенечка, принес в редакцию какую-то черную штуковину. Положил на стол и давай что-то в ней клеить. У Андрея Ивановича от запаха клея заболела голова. Он потребовал объяснений.

— Это скрипичный футляр, — сказал Сенечка.

Голова у Андрея Ивановича заболела еще больше. Да что же это творится? Племянник его, Сенечка, стал учиться играть на скрипке! Разве ему некуда девать свободное время? Ходил бы в театр! Он ведь так ни разу и не был в театре. А там новая патриотическая пьеса идет. Называется «По вагонам — разойдись!»

— Это чужой футляр, — объяснил Сенечка. — Я на него случайно наступил. Обещал склеить и сегодня вечером отдать. Не волнуйтесь, я недолго. Сейчас все высохнет, и запах исчезнет.

— А работать кто будет? — спросил Кабинетов.

— Я уже написал статью, — сказал Сенечка.

— О чем?

— О милиции. Отдал ее Андрею Ивановичу.

Евгений Викторович в этот день появился раньше обычного. Принес короткий, но яркий материал об изменении городских телефонных номеров:

«Все мы довольны безупречной работой нашей телефонной службы. Россияне могут бесплатно позвонить в любой уголок земного шара.

Каждый ребенок знает, какие цифры набирать, если пришла беда. Всем известны службы срочного вызова. Над каждым уличным телефоном привинчен этот перечень: «Пожарные», «Милиция», «Скорая помощь», «Речные спасатели». И не такие тревожные: «Пейджинговая», «Справочная», «Психиатрическая Помощь Животным». И многие другие. Нет человека, который хотя бы раз не воспользовался одной из этих служб.

Прекрасно! Блестяще! Слава российским телефонистам!

Но почему россияне, имея возможность связаться, например, с Китаем, Америкой или голодающей Японией, не знают, как и кому выразить восторг по поводу великолепия Обновленной России, восхищения ее успехами в труде и спорте? Почему нет номера, набрав который, россиянин может похвастаться своими личными достижениями и поговорить о своем светлом будущем?

Именно таким вопросом задался директор Российской телефонной компании Алексей Чудозвонов. Он выдвинул свой проект решения этой проблемы. И теперь, к искренней радости всех двадцати двух миллионов россиян, эта проблема решена.

— Теперь на всей территории Обновленной России есть новая срочная служба, — говорит Чудозвонов. — Она называется «Телефон доверия президенту». Каждый из россиян, восхищенных нашим президентом, может позвонить в эту службу и лично выразить свой восторг, поговорив со специалистами по общественному мнению. Также приветствуются беседы на патриотические темы. Если же вдруг у россиян возникнут пожелания или даже легкая критика политики президента, лучшие специалисты смогут разрешить все сомнения и ответить на все вопросы.

Поздравим Российскую телефонную компанию и лично Алексея Чудозвонова с великолепным нововведением и пожелаем им трудовых успехов на благо Обновленной России!»

А Андрей Иванович в это время читал Сенечкину статью. И снова огорчался. Статья была о милиционере, который скучает по старым порядкам. Не хочет быть вежливым, придирается к прохожим, насмехается, не боясь получить взыскание от начальника (потому что милиционера этого давным-давно уволили). Расхаживает себе по городу, поигрывает резиновой дубинкой и огорчается, что никто от него не шарахается.

Наоборот! Люди смеются над милиционером, показывают на него пальцем. А он смотрит на всех букой, ненавидит всех за этот смех. И все мечтает, что, когда вернутся старые порядки, когда милиция вновь будет всесильной и сможет творить свои дела с полной безнаказанностью, он всех этих людей дубинкой своей посчитает…

Андрей Иванович ересь-то эту и дочитывать не стал. Подозвал к себе племянника и сказал ему:

— Так не бывает! Зачем писать такие злые несправедливости? В Обновленной России нет людей, которые не были бы довольны новыми порядками. А милиционеры — они ведь самые учтивые и интеллигентные на свете люди! Ты же сам рассказывал, как в аэропорту, когда ты только прилетел…

— Ну, знаете! — сказал Сенечка. — Я все описал, как есть. А что нет недовольных людей — это ерунда. Полным-полно недовольных! Хотя бы тех, кому курить хочется, а ему запрещают. Хотя бы тех, кто элементарно устает на работе. Вот хотя бы как верстальщик Витька…

Тут подошел редактор Кабинетов. Он жестом остановил Сенечку и сказал, переглянувшись с Андреем Ивановичем:

— А вы забыли, что вы сами говорили тогда про Витьку?

— Что? — спросил Сенечка.

— То, что он не мог испариться в воздухе, — сказал Кабинетов. — Вы искали его по всей редакции, но не нашли. Так вот, в воздухе он, конечно, не испарился, но… В общем, эту тему, если вы не возражаете, мы обсудим в другой раз.

— Нет, я возражаю, — сказал Сенечка. — Мы обсудим ее сейчас. Что все это значит?..

И тут все услышали:

— Здравствуйте, господа журналисты!

В дверях стоял Витька.

Нет, ну это был, конечно, не Витька. Витька не носил такой костюм со стрелками и галстук, такие блестящие туфли и еще — от него не пахло дорогим китайским одеколоном. А еще у Витьки не было таких широких серебряных погон, как у этого молодого человека, который стоял в дверях.

Но все-таки лицо и фигура у него были как у верстальщика Витьки. И Сенечка шагнул вперед, протягивая руку для пожатия. Кабинетов, Андрей Иванович и Антоша молча встали.

Молодой человек с лицом Витьки недоуменно нахмурился, прикоснулся к Сенечкиной руке и обошел его, направляясь к Петру Леонидовичу.

— Здравствуйте, товарищ редактор! Очень приятно с вами познакомиться. Меня зовут Виктор Николаевич. Я теперь буду вместо товарища Советова.

Подскочил Андрей Иванович, подставил стул. Виктор Николаевич благожелательно кивнул и сел.

— Товарищ Советов пошел на повышение, — сообщил он. — Теперь вы работаете со мной… Вы… вас, кажется, Андрей Иванович зовут? Приготовьте-ка кофейку, а мы пока побеседуем с Петром Леонидовичем.

— Я слушаю вас, Виктор Николаевич, — сказал Кабинетов.

— Итак, товарищ Советов передал мне все дела, — сказал Виктор Николаевич. — Прежде всего меня интересует, действительно ли ваша газета собрала достаточно средств, чтобы преподнести президенту лыжный набор?

Кабинетов часто закивал.

— Тогда, — продолжал Виктор Николаевич, — нужны люди, которые купят этот набор в самой Камбодже. Знаете, на нашем рынке полно подделок из Германии, Австрии и даже Швейцарии… Этим людям мы доверим всю сумму, и они отвезут их прямо на фирму SONY. Мы устроим им торжественную встречу у трапа самолета, с прямым эфиром, когда сам растроганный президент с горячей благодарностью примет этой ценный подарок от своего народа…

Виктор Николаевич помолчал. Никто не смел вставить хотя бы слово. Андрей Иванович на цыпочках принес кофе.

— Кстати, Петр Леонидович, — сказал Виктор Николаевич, отхлебывая кофе, — а где вы храните деньги? Конечно, никому из добропорядочных россиян не придет в голову их присвоить, но есть в нашем городе одна одиозная личность… Вы знаете, о ком я говорю?..

— О Старобабине, конечно, — сказал Кабинетов.

— Да, о Старобабине, — кивнул Виктор Николаевич. — Он всегда где-то рядом. Тут и там мелькает его грязный ватник. Я хочу знать, какие меры безопасности предприняты вами?

Кабинетов потупился.

— Да почти никаких, — сказал он. — Все уже привыкли, что можно не прятать деньги в сейфы. Я складываю купюры в ящик своего стола… Но ящик прочный и запирается на ключ!

— Разумно, — сказал Виктор Николаевич. — Но Старобабина это не остановит…

В этот момент Сенечка не вытерпел и вышел на середину комнаты.

— Что это за комедия? — спросил он, пристально глядя на Виктора Николаевича. — Верстальщик прогулял два дня, а теперь вырядился в такой дурацкий костюм… Да ты же, Витька, сам прекрасно знаешь, где у Петра Леонидовича те деньги!

Андрей Иванович охнул и закрыл глаза. Антоша последовал его примеру. Кабинетов смерил Сенечку взглядом.

— Идите домой, товарищ корреспондент, — сказал он. — Не волнуйтесь, Виктор Николаевич! Это наш сотрудник. Он еще молод и неопытен…

* * *

…вся комната в крови. А по телевизору порнуху крутят. С китайскими субтитрами. Я подошел, выключил. Везде этот Китай… Смотрю, в луже крови бутылка лежит. «Мадера». Вовка всегда «Мадеру» пил. Вот ведь, думаю, что же здесь случилось…

Черт возьми, какая разница? Главное, Вовки дома нет.

Тут слышу за спиной:

— Ты трахаться пришел?

Поворачиваюсь. Девчонка стоит. Руки за спиной держит. В лучшем случае, лет четырнадцать. В самом лучшем.

Я говорю:

— Куда здесь все делись?

Она плечиками пожала:

— Не знаю… Я как раз дозу приняла. Кайф сначала не шел, а потом ка-ак… Так ты трахаться?

— Я ищу тут одного русского…

Она посмотрела как бы разочарованно:

— Так тебе Вовка нужен! (Так и сказала «Vofka».) Значит, трахаться. Он ведь педик. Все вы, русские, педики. Потому и богатые…

— С чего ты взяла, что он педик?

— А у него на девчонок не встает.

Я смотрю, она руки-то опустила, а в руках пистолет.

— Не бойся, — говорит. — Газовый. Упадешь и будешь задыхаться. И плакать. Целых пять минут. Я люблю смотреть…

Я говорю:

— А Вовка здесь один жил?

Она удивилась:

— Вовка? Один? Как же! Человек восемь, каждую ночь. Роджер их предупреждал, предупреждал… А потом всех в окно побросал. Вот, смотри.

Она подошла к окну и оторвала штору. Стекло и вправду было выдавлено. На оставшихся в раме стеклах висели чьи-то трусы. Ай да Роджер!

Я заляпанные стены ей показываю:

— Так это все Роджер натворил?

И она снова плечиками:

— Не знаю… Говорю ведь: дозу приняла. А кайф сначала не шел…

Да, Вовка, где тебя теперь искать, подумал я. Впрочем, на кой ты мне сдался, если так дела обстоят. Если вас восьмерых можно в окно побросать, и у тебя на девчонок не встает… Я спрашиваю:

— А у тебя нормального пистолета нет? Я бы купил.

Она плечиками:

— Ну, не знаю… Надо Роджера спросить. Иди за мной.

— А он не убьет меня, этот твой Роджер?

Плечиками.

Прекрасно.

Я смотрю, она меня во двор ведет. Это хорошо. Убегать будет проще.

Вышли мы во двор.

Во дворе раньше бассейн был. Так вот, над бывшим бассейном что-то густое и разноцветное колышется. Смотрю — дым. И пахнет. У меня сразу глаза стали закрываться. А дым стелется вроде как слоями. Ползет мне под ноги. Девчонка в этот дым нырнула и вынырнула.

— Надо пять минут подождать.

Я как сел, так и не встал, так на меня этот дым подействовал. Потом очухался, смотрю — это девчонка меня за плечо теребит.

— Роджер закончил медитировать, — говорит. — Я ему сказала, что тебе пушку надо. Он хочет на тебя посмотреть. Иди к нему, только на пури не наступи. Там пури лежат.

Я пошел на цыпочках. Чем дальше иду — тем туман гуще.

Да, думаю, стильно. Ай да Роджер! Там, в бывшем бассейне, что-то вроде Индии, только я в этом не очень разбираюсь. Везде ковры висят и какие-то блюдечки стоят, а от блюдечек этот самый дым и поднимается. А еще там колокольчики висят на подставках, как для микрофона, а подставки красивые, индийские. А колокольчики сами по себе звонят, только не очень разборчиво. А в середине этого бывшего бассейна волосатый парень сидит. Смотрю, он в одних шортах. Ноги сложил, как и полагается, а ноги худые какие-то, и сам он худой. И во рту у него вроде как дудочка, только от дудочки тонкая кишка тянется, и другим концом прямо в колбу стеклянную. А в колбе темно-синяя жидкость булькает.

Я в эту Индию спрыгнул и сел напротив Роджера. Вижу, он смотрит на меня. Вот ведь, думаю, и чего это я боялся? Глаза вроде как не злые. Тоже темно-синие, как и жидкость эта…

Кивнул мне:

— Знаю, зачем ты пришел…

И давай из своей дудочки дым потягивать. Ага, думаю, знаешь. Тебе ведь девчонка твоя уже сказала. Или сестра, кто она там тебе… Я руку протянул и кишку его с дудкой двумя пальцами защипнул. Я сюда не на посиделки пришел. Он прищурился и говорит:

— Я тебя где-то видел. Ты джиу-джитсу у миссис Пайпер не учился?

— Нет…

— А айкидо?

— Тоже…

Он голову наклонил:

— Но, похоже, драться ты умеешь…

Я говорю:

— Да нет, толкаюсь только. А ты вон как Вовку-то с компанией…

Он подбородок почесал, потом откуда-то гребешок деревянный достал и давай свои баки в порядок приводить. Медлительный такой, как в воде. Потом говорит:

— Это все бог. Я ничего не делал. Да и вообще, это давно было.

— Так это бог, — спрашиваю, — их в окно побросал?

Он отвечает:

— Бог не любит, когда людям спокойно медитировать не дают. А Вовка твой в бога не верил. Теперь, должно быть, верит.

— А где он сейчас?

Этот Роджер нахмурился:

— Да они ночью бутылками дрались. Потом хотели дом поджечь. Я рискнул — полицию вызвал. Полицейские ничего оказались, трезвые. Так что если тебе Вовка нужен, то не раньше чем через месяц.

И снова стал дымок потягивать. Я говорю:

— Мне пистолет нужен. Продашь?

Он промычал что-то — продам, мол, все нормально.

Я хотел свою цену предложить, но он так рукой замахал: погоди, мол, я еще два раза затянусь из своей дудочки, и мы все решим. Ну, затянулся он и говорит:

— Мне кажется, ты не очень хороший человек. Вот ведь, думаю!

— Ну, предположим, — говорю. — Что дальше?

Он мне и выдал:

— Ты не очень достоин того, чтобы я тебе пистолет продавал.

— Зато у меня деньги есть!

— Да бог с ними, с деньгами, — отмахнулся он. — У меня они тоже есть. Я вообще-то пури делаю на продажу. Ты, когда шел, на пури-то не наступил? Ты смотри, не наступай. Пури — это мой хлеб, а оружие — так, баловство.

Ну, достал он меня. Я говорю:

— Так как насчет этого дела? Есть у тебя пушка или нет?

А он снова дымок из дудочки потянул. Кивнул только.

Я спросил его:

— Так что, мне уходить? Вроде как недостоин я?

Сейчас, думаю, только повтори! Сразу тебе конец. Думаешь, Вовку в окно побросал, так теперь все можно, что ли?

Этот Роджер говорит:

— Хочешь свою судьбу узнать? Я будущее вижу.

— Ладно, — говорю, — кончай… Последний раз говорю. Мне пушка нужна, понял?

Он меня не слышит:

— Вижу, что настигнет тебя небывалая прежде скука. А потом все встанет на свои места…

Все, с меня хватит. Сейчас дам ему по волосатой башке, а потом возьму дудочку его и… Хотя, на самом-то деле, поостеречься стоит. Кто знает, чему он тут в своей Индии научился… Я, наверно, побледнел даже оттого, как нервы все натянулись. Я всегда, когда с собой борюсь, бледнеть начинаю. И посвистывать сквозь зубы…

Он увидел, что я слушать его не хочу.

— Значит, — говорит, — не нужно тебе будущее знать… Это, в общем-то, верное решение, ладно. Тогда давай, я бога попрошу, чтобы он какое-нибудь твое желание исполнил?

— Хочу быть терпеливым, — говорю как можно ласковей, — и добрым. Как бойскаут. Только побыстрее. Для нас обоих лучше будет…

А сам прикидываю, как сейчас начну его в ковер закатывать. Сам потом найду, где у тебя оружие лежит…

Тут он как засмеется и давай руку мне совать.

— Мы с богом, — говорит, — тобой довольны. Бог говорит: «Так и быть, дай ему пистолет. Сейчас можно».

Ну, думаю, это другое дело. Я-то думал он просто издевается, потому что он такой в себе уверенный и крутой. А на самом деле это что-то вроде ритуала. Ладно, мне не жалко. Смотрю, он продолжает руку протягивать. Я пожал. Ну, думаю, ничего себе! И говорю ему:

— Ну ты и замерз! Рука-то как лед.

А он глядит как ни в чем не бывало.

Тут меня понесло, я даже не совсем соображал, что говорю. Так бывает иногда: проймет вдруг, и надо выговориться, чтобы с мыслями развязаться. Говорю ему:

— У тебя что, одежды никакой нет? Чего голый сидишь? Ерундой тут занимаешься, а на здоровье наплевать! У тебя оружия много. Если ты помрешь, кому оно достанется? Вовке, что ли? Или девчонке этой? Что она с ним делать-то будет? Да и вообще, куда она без тебя денется? Ты бы хоть следил за своей сестрой…

Ну, я понимаю, что это все не мое дело, но, наверно, это дым на меня подействовал. Я даже и про пистолет думать забыл. Чуть-чуть на крик не сорвался, голос только охрип.

— Стыдно, Роджер! По какому праву ты в эту Индию от действительности спрятался? Девчонка черт знает чем занимается, а ты ей позволяешь! Вот из-за такого безразличия вся Америка к чертовой матери пошла…

Тут он меня остановил:

— Ладно, мы с сестрой разберемся. А пистолет я тебе бесплатно дам, но ты обещай мне его обратно принести.

— Само собой, — говорю. — Только ты мне газовый найди, как у сестры. Чтобы из него убить было нельзя…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Марина Ивановна, Сенечкина хозяйка, шла по городу. Ей было холодно.

Шли улыбающиеся люди, они словно не замечали навалившегося на Марину Ивановну холода. Марина Ивановна шла все медленнее.

Мимо Марины Ивановны шла стройненькая администратор Нина. Она думала о Мурке и улыбалась. Думала о муже, который починил лыжи и опять их сломал, и переставала улыбаться. Думала о себе и об иностранных журналах с неграми и снова делала улыбку.

Директор детской студии Борис Невзрослейко парами вел детей. Дети ступали в ногу. «Ваш долг — гармоничное развитие, — внушал Борис Невзрослейко. — Поэтому не спорьте. Сегодня все идем на синхронное плавание».

А вон пошел, подпрыгивая, Анатолий Горшков. На плечах у него новые погоны редактора «Странички творчества». Он смеется и, не переставая подпрыгивать, раскланивается с прохожими. Он завел себе собачку. Собачка встречает Толика с работы. В зубах она несет книжицу «Как сделать, чтобы люди тебя любили».

Вот поехал таксист Фёдорыч. Он поставил новый бесплатный датчик с ультразвуком. Этот датчик рассчитан также и на птиц. Но до сих пор прибор несовершенен. Культурный таксист не должен давить лягушек и ящериц. Но ультразвук не действует на лягушек и ящериц. Испытания комиссии по шоферским датчикам при президенте это доказали. Таксист Фёдорыч не вполне доверяет испытаниям. Он надеется, что летом, когда появятся лягушки и ящерицы, ультразвук на них все-таки подействует. А если нет — то Фёдорыч своими руками усовершенствует прибор.

Марина Ивановна захотела пива. Но ее не пустили в магазин, а в киоске просто вежливо отказались обслуживать. Потом на Марину Ивановну залаял карликовый пудель, хотя ему явно мешал лаять крепкий намордник. (По президентской программе все собаки на улице должны быть в наморднике.) Но неприятности Марины Ивановны на этом не кончились. Возвращаясь домой, она столкнулась у подъезда с Романом Афанасьевичем, членом профсоюза.

— Вы, Марина Ивановна, постыдились бы пальто надевать на нижнее белье, — заметил Роман Афанасьевич. — И умылись бы хоть разок. От вас даже кошки отворачиваются.

Марина Ивановна прошмыгнула на лестницу, запахнув засаленное пальто. Навстречу спускалась Света, кандидат наук. Увидев Марину Ивановну, Света пошла пятнами.

— Вы!.. — сказала она. — Муж мне все рассказал. Если еще раз вы посмеете выражаться матом в присутствии моего ребенка, я сделаю все, чтобы вас насильно освидетельствовал психиатр.

Напротив квартиры сержанта Шнурко было написано:

«Бей ментовскую козлятину».

Марина Ивановна знала, что сержант Шнурко собственноручно сделал эту надпись. Надпись напоминала милиционеру о героическом прошлом.

На третьем этаже Марину Ивановну поджидала Настя, нянечка в детском саду.

— Опять у тебя из-за двери газом несет! — крикнула она. — Взорвать нас решила, террористка скандинавская? Я тебе покажу!

— Нету газа, — прошептала Марина Ивановна.

— Как это нету? Ты нюхай, нюхай своим поганым носом! А даже если и нету? Все равно — было. Хорошо, в тот раз спасатели приехали, газ ликвидировали. А ну как больше не приедут? Ты гляди за квартирой, не то вылетишь с жилплощади, чтобы нормальных людей опасности не подвергать.

Оказавшись дома, Марина Ивановна припала к крану и напилась водицы. После чего пальцы ее сжались, показались слезы, и она оборотилась к заветному уголку.

— Господи Иисусе Христе, — сказала она, — иже еси на небесех…

В квартире темнело. Сверху ребенок Светы играл гамму. За стеной загремели в руках Насти сковороды и кастрюли. Марина Ивановна облокотилась на подоконник. Подоконник был ледяной.

— Слабая я, — сказала Марина Ивановна.

Она потянулась к розетке и включила электрообогреватель. После чего заснула. Все осталось, как было, только на приборе зажглась оранжевая лампочка. И газом не пахло, что бы там ни говорила нянечка Настя…

Прошло несколько минут. Марина Ивановна дремала. Но частичка ее все-таки следила за тем, что происходит вокруг. И вот эта частичка встрепенулась и вспомнила что-то, какую-то маленькую надежду на большие дела, когда всем воздается по заслугам, и каждый окончательно обретет счастье.

И тут — чпок! И все.

* * *

…свезли в Центральный парк, свалили кучами и сожгли вместе с парком. А директора Си-Эн-Эн и помощника его схватили, когда они уже в вертолет садились. И прямо возле вертолета переизбрали…

Слышу, мотоцикл затрещал. И — р-раз — по дуге прямо на середину улицы. Я только глянул. И уже на четвереньках стою. Впереди куча мусора была. Я пополз, залег… Заметил или нет? Канадец. Один. Слава богу, один!

Ну, где ты там? Я тебе не Джордж.

Мотоцикл было слышно. А близко, далеко — не понять. Я поднял голову. Ну и вонь от этого мусора! А улица пустая. Все попрятались, конечно. Канадец где-то разъезжает. Похоже, круги выписывает. Вот черт его возьми! Заметил, значит. Угораздило же меня…

Провода хорошо свисают. Почти до самого асфальта. Под током или нет? Если бы под током… Я бы на месте этого канадца взял бы, да и въехал прямо в эти провода. Чтобы никому жизнь не осложнять. Где он, кстати? Почему не слыхать? Уехал, что ли?

Значит, уехал…

Тут как взревет над самым ухом! Ага, конечно, уехал! Дурак он, что ли, уезжать, когда тут человек без автомата за кучей мусора лежит! И за небольшой, оказывается, кучей…

А канадец, кстати, тоже без автомата. Остановился, стоит в пяти шагах. И только я на него свою пукалку навел, слышу, меня по имени зовут. Вот ведь, думаю!

На шлеме у него флажок канадский — кленовый лист и скрещенные кости. Снял шлем и смотрит на меня.

Тут я на него орать стал. И как! Как на того типа из полиции. Только по-русски. Так, чтоб проняло гада. Чтобы совесть в нем проснулась. Чтобы губы он себе закусал до крови. Чтобы башкой об землю в раскаянии расшибся.

Хрен. Не расшибся. Он меня утешать стал.

— Не бойся, — говорит. — Я тебя еще издалека узнал. А ты сразу хлоп носом в эту кучу. Я думал, ты стрелять будешь. Да и потом, вдруг это не ты.

Я говорю:

— Последний ты человек, Генка. Самый что ни на есть подлец. Значит, с канадцами связался. За людьми охотишься. Совести у тебя нет!

Он нахмурился.

— Дурак ты, — говорит. — Канадцы к себе никого не берут. Это я у них мотоцикл угнал. Прямо из Бронкса.

Я не удержался. Давай на него пальцем показывать, чтобы вся улица видела. Да только к нам никто не подходил. Как увидели, что я с канадцем разговор веду, так еще больше попрятались.

Генка говорит:

— А что это у тебя? Я не стрелял, честно.

Я смотрю, а у меня кровь. И закололо сразу. Ну, я испугался сначала, а потом вспомнил, что это когда я падал, там из асфальта торчало что-то, колючее такое. Я нагнулся посмотреть, а это скаутский значок острым уголком кверху в асфальт вплавился. Ну, думаю, где теперь тот скаут…

Генка сразу говорит:

— Заразы вокруг полно. Царапину обработать надо.

Что-то я за ним такой заботливости раньше не замечал. Смотрю, а в глазах его усталость какая-то. Сам он худенький такой, а я же вижу, как ноги все время напружинены. Готов в любой момент сорваться и то ли напасть, то ли деру дать. Я спросил его:

— А как ты, Генка, мотоцикл-то смог у канадцев угнать?

Он говорит:

— Я там две недели жил. Канадцы меня сначала не трогали, потому что я с хоккейной клюшкой ходил… Они там все хоккей любят… А потом до них дошло, что я русский. Ну, мне прятаться пришлось. А потом я понял, что меня найдут все равно, я и пошел искать, на чем можно из Бронкса уехать. Смотрю: мотоцикл. Это пять часов утра было. Там почти все спали. Я завел и поехал.

И легко так об этом говорит! Ну, я ему поверил.

— А шлем где взял?

Тут он глаза отвел.

— Да ну… — говорит. — Шлем я там снял с одного… Автомат тоже взял. Правда, когда я из Бронкса уезжал, у меня рожок по пути кончился. Ну и выбросил я все это дело с моста…

Посадил он меня за спину, и поехали мы в одно местечко. Хозяин сначала спрятался, конечно. Тогда я Генку снаружи оставил. Вошел и говорю:

— Что же это ты моего брата испугался?

А хозяин знакомый был. Он как узнал, что Генка не канадец, так сразу из-под стола вылез и даже руку мне пожал. А на глазах слезы.

Сидим мы с Генкой, коктейль заказали. В окно поглядываем. Я пукалку свою на стол выложил. Генка повертел ее в руках, потом спрашивает:

— А ты почему нормальный пистолет не купишь? Или ты пацифистом стал?

— Может, и стал, — отвечаю. — Да и вообще хорошая штука: нажал — и пятеро валятся. Я его, кстати, вернуть должен…

Генка хмыкнул так, с сомнением, и о другом заговорил:

— А ты в Россию еще не намылился?

— Намылился, — говорю. — И тебе советую. Консульство на той неделе закрывается.

Он так глянул на меня исподлобья и говорит:

— Это мне-то?.. В Россию?.. Знаешь, я об этом подумываю, конечно. Только я думал про Китай.

— А чего тебе Китай?

Генка вздохнул:

— Там денег можно заработать…

Я говорю:

— В России тоже можно заработать. А Китай я не люблю. Китайцы сейчас по всему миру порядок наводят, как полицейские какие. Скоро до Штатов доберутся… Да ну его, Китай, ты мне лучше ответь, где ты мать оставил? Или вы вместе приехали?

Он чего-то отнекиваться стал, глаза отводить.

— Да вот, — говорит, — она тебя часто вспоминала. Виноватой себя чувствовала, что меня тогда увезла, а тебя забыла. Чуть ли не казнилась. А по-моему, правильно мы без тебя уехали. Ты тут пристроен был, а там, в Эквадоре, еще всяко могло повернуться. В случае чего мы бы обратно к тебе приехали.

— Ну-ну, — говорю. — А все-таки казнилась. Наверно, даже материнские чувства испытывала.

Ну, Генка сжался весь и говорит прямо в лоб:

— Она тебе не мать. Заткнись лучше!

Я смотрю, он заплакать готов. Мне как-то сразу холодно стало. Я его за плечо взял.

— Что случилось? — спрашиваю.

А он уже в себя пришел. Рукой так сделал в сторону, как будто от глупости какой-то отмахивается.

— Она в тюрьме… — говорит. — Ну а от отца что слыхать?

Тут я как разозлюсь! Что он на какие-то посторонние темы соскакивает, когда я еще ничего не понял?.. Как глянул на него:

— Всю жизнь тебя учил: не называй его отцом! Он тебе не отец… Давай лучше рассказывай, что с тетей Катей!

Ну, он помялся, помялся и поехал рассказывать. Я еще коктейля заказал, а про себя ругаюсь. Это я на телевидение ругаюсь, что новостей никаких не показывают. А так бы я про Эквадор этот еще раньше узнал.

В общем, жили они в своем Эквадоре. Тетя Катя бизнесом занималась. Ну и по инженерной своей специальности тоже. Старые перуанские мины покупала у крестьян, развинчивала на детальки, каждую детальку чистила, собирала всё обратно. А потом на рынке эти мины продавала как новые. Генка ей помогал. А тетя Катя там еще какие-то усовершенствования внутри придумала, так что жили не бедно. А по тамошним понятиям даже очень богато. У них даже кухонный комбайн был.

В общем, тетю Катю все уважали и даже выбирали в какое-то собрание. Она гражданство купила. А потом война кончилась, и Эквадор на две части поделили. Северную колумбийцы взяли, а южную — перуанцы. Тетя Катя с Генкой на южной половине оказались. Потом у них дома эти мины дурацкие нашли. Тете Кате пожизненный срок дали. Генку тоже в тюрьму посадили.

А через год, когда у перуанцев золото инков кончилось, в тюрьмах стало еды не хватать. Тогда самых важных преступников оставили, среди них — тетю Катю, а таких, как Генка, колумбийцам отдали.

— Колумбийцы со мной возюкаться не стали, — сказал Генка. — Привезли на панамскую границу и пнули под зад. Ну, я решил тебя найти. Только я еще полгода сюда добирался. Транспорта ведь там нету нормального. Джунгли, то, сё… Через канал по ржавым кораблям перелазил… Возле Манагуа в меня гранату бросили, когда я автобус останавливал. Вот, смотри… (Он задрал футболку и показал рубец под ребрами.) Но потом я на дороге автомат нашел, ехать стало получаться быстрее… В Мексике я каких-то придурков встретил. Мы вместе вагоны по рельсам разгоняли и так до самой границы добрались. Границы-то, конечно, нет никакой… А там придурки эти какой-то дрянью обкололись и загнулись за несколько часов. Ну, я всю дрянь, что после них осталась, продал и билет до Нью-Йорка купил. От границы поезда уже ходят. Только меня в вагон не пускали, пока я автомат не выбросил. В поезде так хорошо было после всего… Почувствовал прелесть цивилизации, подумал: а ведь Штаты не самая плохая страна… «Прелесть цивилизации» — помнишь, так отец, то есть дядя Юра, любил говорить… Так ты знаешь, где он?

Я показал ему письмо от отца. И про юани рассказал. Генка только головой покачал от зависти.

— Я, — говорит, — юани эти даже не видел никогда… Может, к нему поедем? Если он такой богатый, он еще юаней даст, и можно будет мать из тюрьмы выкупить.

Я смотрю — вроде он не шутит. Генка увидел, что я ничего не понимаю, и говорит:

— Все по закону делается. При мне одного выкупили. Он, правда, шизик был, не хотел на свободу. За решетки цеплялся и кричал, что он президент Аргентины. Его такая толпа пришла вызволять…

Ну, я Генке про себя рассказывать давай. Как колледж закончил, как на Паулине женился, как меня чуть танк не задавил, как Паулина сбежала, как машина сломалась, как дом отобрали, и как я квартиру купил за сто долларов.

Генка спросил:

— А чего она сбежала-то?

Я объяснил:

— Она за меня вышла, потому что думала, что мы в Россию поедем. А я сначала не собирался, а потом американок пускать перестали. Хоть с мужем, хоть с кем…

— А где она сейчас?

— Где-то в Бронксе…

Генка только промолчал. Я понял, что он старается проявить такт. Я похлопал его по плечу.

— Да ладно, — говорю. — Не все же там так паршиво, в этом Бронксе… Даже справочное работает по Бронксу. Я адрес узнал. Конечно, она могла переехать…

— И какой адрес? — спросил Генка.

Я сказал ему адрес. Генка нахмурился и чертыхнулся. И было понятно, он этот адрес уже где-то слышал. Но я не стал пока уточнять.

— Генка! — говорю ему. — Поехали быстрее в консульство…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

… Россия на себя не похожа. И только девчонка эта, скрипачка, как из прежнего мира. Глаза ее все время припухшие, лицо исхудалое, веснушки резко так выделяются. Словно она несколько ночей не спала, на скрипке играла.

Она сама так и говорит: я, мол, не спала. И сейчас не сплю. Все вокруг спят, погоны надели, на лыжах бегают, гимн поют. И всем им кажется, что дома вокруг чистые, улицы ухоженные, на деревьях соловьи поют. А это не соловьи, а вороны! Серые, грязные, наглые. Она одна это видит. А другие даже смотреть не хотят.

— Я ведь почему играю на скрипке? — зашептала она. — Когда скрипка играет, людям все невидимое ближе становится. Если приглядеться, можно соловья от вороны отличить. А люди просто мимо идут. Монетки мне кидают…

И вдруг она как закричит:

— Но ведь не только люди спят! Весь город спит, вся страна. Вся Земля… И сны какие-то дурацкие!

— А ты почему не спишь?

Она говорит:

— Я играю на скрипке… Уходи. Мне пора играть.

— Нет…

— А ты слушай перекресток. Машины все медленнее. Дома сейчас умрут. Каркают одни вороны.

— Это соловьи…

— Гнилой воздух… Я должна разогнать его! — кричит она. — Люди, больные одиночеством, ждут моей музыки!

— Люди счастливы, каждый со своими погонами!

Скрипачка сказала:

— Думаешь, люди счастливы? Может, вместо них счастлив кто-то? Кто-то или что-то… Чья-то воля. Ничто не может противостоять этому. Это в каждом. Указка.

— Что?

— Указка, — повторила она. — Очень просто. И быстро. То, что было сейчас в твоей квартире.

* * *

— …почему статуя Свободы почернела?..

Я говорю:

— От копоти, наверно. Это уже давно.

Мы из консульства возвращались. Генка всю дорогу нервничал, рулем дергал и вопросами меня донимал. Забыл совсем, что вопросы его до меня только наполовину доходят. Мотоцикл канадский-то трещал громко. Мы и переругивались поэтому.

Но Генка, в общем, по-радостному нервничал. Игорь Вадимович этот, консул-то, сказал, что Генка хоть сейчас может на самолет садиться, визу ему без проблем оформят. Но Генка без меня не захотел.

Я, конечно, благодарен ему был так, что и сказать нельзя. Хоть и не ожидал от него, в общем-то, мы же в детстве не слишком-то ладили. Ну, сначала все нормально было, а когда наши родители поженились, там всякая ерунда началась. И дрались мы часто. Ну я, понятно, в полную силу не бил, а он этим пользовался: увернется от меня и зубами норовит схватить. Однажды чуть палец не откусил, зараза.

Генка снова мне вопрос кричит:

— А что это за запах такой в Нью-Йорке? Как от апельсинов?

Я в ответ тоже кричу:

— Это крысиный яд! Химики от правительства задание получили — химикат найти, чтобы люди лучше жить стали. Ну, понимаешь, глотнул таблетку, и ты поумнел сразу, тебе работать захотелось, и законы чтоб не нарушать.

— Дальше что?

— Как — что? Придумали они препарат. Но химики, они ведь сначала все на крысах пробуют. Вот крысы и поумнели. Химиков убили, препарат украли. Стали его сами делать. В профсоюзы объединились. В Конгресс, говорят, протест подали, мол, президент незаконный, потому что они его не выбирали. Ну, крыс этих послали, конечно. А они в ответ все метро завоевали. Только тогда военные приехали и везде эту отраву разлили. Метро с тех пор не работает, кроме «N»-линии… Оно дохлыми крысами забито.

Едем мы с ним, а от нас все прохожие прячутся. Кто в магазин, кто в переулок, а кто, в точности как я, за кучу мусора падает. Я говорю:

— Снял бы ты этот флажок с костями! Чего народ зря пугать? Тебя вон наши, в консульстве, чуть не пристрелили сначала…

Генка отвечает:

— А если настоящие канадцы встретятся? Что тогда?

— А вдруг на полицейских нарвемся?

— У полицейских машины медленные! — кричит Генка. — За мной четыре раза гнались. Два раза — трезвые. Все равно не поймали…

Вечера мы с Генкой никак дождаться не могли. Предстояло нам в Бронкс ехать, жену мою искать, чтобы согласие ее с подписью в консульство принести. Ведь чтобы меня в Россию пустили, надо было мне развод оформить. Игорь Вадимович сказал, что это не совсем по закону, но если я еще согласие Паулины достану, то вообще проблем не будет. А без документов, он сказал, не может.

Посидели мы с Генкой в квартире, которую я у китаянки купил, телевизор посмотрели. Там, конечно, порнуху крутили, опять с китайскими иероглифами. Мы с Генкой не только из-за порнухи смотрели, а еще пытались по иероглифам китайский язык изучать. Генка сказал:

— А то, может, из России в Китай попадем. Там можно быстрее деньги заработать.

— А помнишь, — спрашиваю, — как раньше все в Америку пробивались, чтобы тут себе состояние сколотить?

— Сейчас уже и не верится, — ответил Генка.

Так вот, дождались мы вечера.

Я говорю:

— Зря мы утром у того араба канистру с бензином отобрали.

Генка возмущаться давай.

— Как это зря? Он ведь кричал, что самосожжение совершит. Может, это последний араб в Штатах. Музейный экспонат. Да и вообще, заправиться-то нам надо было?

— А ты понял, почему он такой отчаянный был?

— Конечно, — сказал Генка. — Его вроде как на родину не пускают. Там, в арабских странах, сейчас во как американских террористов боятся!

И поехали мы в Бронкс. Но прежде Генка у меня пистолет отобрал. Сказал, что сам будет всем руководить.

Еще Генка сказал, что по адресу этому, который мне в справочной дали, наверняка баронский дом стоит. Там всю эту улицу канадские бароны заселили. Правда, целых-то домов там мало, так вот, какие остались… Бароны в этих домах не сами живут, а гаремы свои держат. Потому что между канадцами тоже иногда разборки случаются, так вот, жены баронские всегда отдельно жить должны.

— Это если барона будут в собственном доме взрывать, то жены чтоб не пострадали, — так Генка мне объяснил. — Жены всегда от одного канадца к другому переходят, который в разборке уцелел…

— Так что, — спрашиваю, — жена моя, значит, в гареме теперь?

— Проверим…

В Бронксе, конечно, не только канадцы жили. Это уже почти ночь была, когда мы доехали. Но на улицах нам всякие прохожие попадались, и с детьми тоже. Генка объяснил, что канадцы редко в самом Бронксе стреляют, если только их не провоцировать.

— А ты провоцировал? — спрашиваю.

— Еще как!..

Я в Бронксе второй раз в жизни был, никаких улиц не знал. Генка говорит:

— Вот этот дом. По виду — точно, женщин там содержат. Видишь, электричество только на одном этаже горит? Это потому, что с женщинами в одном доме канадцы никого не селят, даже родственников барона. А гарем-то не очень большой, но женщин на один этаж сгоняют, чтобы они друг за другом наблюдали.

— А охрана? — спрашиваю.

Генка только плечами пожал — не знаю, мол.

— Ладно, — говорю, — на месте разберемся.

В общем, ворвались мы в этот дом. Думаю, рожи у нас были смешные очень, до того нам было страшно.

А в доме тихо было. Охраны никакой. Я смотрю — в коридоре только старуха лысая сидит. Я ее за ухо схватил, кричу в это ухо:

— Где женщин содержат?

Она пальчиком показала, а сама вроде как молиться начала, чтобы я ее не убил. Тут мне вдруг стыдно стало, я давай извинения бормотать, да Генка меня толкнул:

— Хватит замирать! Скоро сюда весь Бронкс сбежится…

Слышим мы, за дверью, в которую нам надо, словно дыхание испуганное. Много людей дышит. Мы налегли, дверь открылась. Мы чуть не задохнулись сразу. Комната какой-то дрянью провоняла, вроде как духами, только всеми сразу, а еще ядом крысиным, конечно. А в комнате чуть ли не тридцать девок было. Все они сначала на колени попадали, вроде как перед хозяевами, а потом растерялись и ждут, что мы делать будем. Ну, пока они визжать не начали, я посмотрел повнимательней на каждую. Глаза у них разные были, жалкие, злобные, но, в общем-то, все испуганные.

— Генка, — говорю, — тут какая-то ошибка. Нет моей Паулины. Пошли другой гарем искать.

Тут одна девчонка голос подала.

— Вы, — говорит, — старшую жену ищете? Она за ширмой…

Смотрю — угол какой-то ерундой огорожен, с цветочками. Мы с Генкой эту ерунду сломали, а там моя жена сидит. Вся напряглась, рукой от меня закрылась.

— Привет, — говорю. — Как дела?

— Все о'кей, — отвечает. — Записку мою получил?

— Получил.

— Так какого черта, — спрашивает, — тебе от меня надо, проклятый русский?

Тут Генка пистолет вытащил и на нее наставил. Ну, думаю, это он рано, ведь все еще можно было добром решить. А Генка сказал ей с такой злобой:

— Так это ты трахала моего брата, только чтобы свалить отсюда на русские хлеба? Давай, подписывай согласие на развод. А то как потрачу всю обойму прямо в твою физиономию — никакие притирания не помогут.

А я бумагу свою достал и протянул жене. Паулина говорит:

— Сейчас охранник придет, который за домом приглядывает. Тогда вам ваша пукалка не поможет.

Я боялся, что остальные девчонки на нас кидаться начнут, чтобы свою старшую защитить. Потом до меня дошло, что они ее недолюбливают. Смотрят на нас с таким любопытством, без страха уже. Понятно, им ведь интересно, почему русские в Бронксе оказались. А еще, наверно, интересно, как эти русские отсюда выбираться будут…

Я говорю по-русски:

— Слушай, Генка, с ней так нельзя. Она поломаться любит. Надо ей денег предложить.

Генка тогда сказал:

— Бери ее.

И к выходу пошел.

Я Паулину за руку взял и — за ним. Девчонки перед нами расступались и вслед глядели.

Ну, как только мы вышли, они и завизжали сразу. И впрямь, думаю, настоящий восточный гарем из кино. А родители их, наверно, на Гавайи ездили, с терроризмом боролись и акциями владели. А всё канадцы эти…

Идем это мы с Паулиной, а Генка с пистолетом нас сзади прикрывает. Но мы до самого выхода не встретили никого, даже ту лысую старуху.

Паулина говорит:

— Все равно ничего не подпишу. Только если вы меня тоже в Россию увезете, понятно?

Я говорю Генке:

— Надо сваливать из этого Бронкса. Ее с собой возьмем и потом с ней поговорим.

— На мотоцикле втроем не уехать…

Он подумал и рукой махнул.

— Ладно! Канадцы иногда на таких фургончиках ездят. Я сейчас пригоню один. А ты пока в тень отойди.

Это мы с Генкой, конечно, по-русски говорили, чтобы только нам понятно было. Жена моя стоит себе и глазками так мигает, словно кинозвезда какая.

Генка мотоцикл оседлал, мотором затрещал и разгоняться давай. Я его проводил глазами, а Паулину не отпускаю.

И тут она как начнет меня колотить! И ногтями своими в глаза мне лезет! Чего она, думаю? Это потому что Генка пистолет мне не оставил? Да я тебя и без пистолета…

Только я хотел ей дать побольнее, как смотрю — Генка с мотоцикла упал. Еще и скорость набрать не успел. И тут я не понял ничего — то ли на него петлю накинули, вроде как ковбои в кино, то ли веревка эта поперек дороги была натянута. В общем, упал он, а мотоцикл дальше уехал.

А Паулина в это время меня как-то так схватила, что я тоже повалился. Смотрю, а это не Паулина. Это какой-то тип сбоку подошел. И только я встать хотел, а тип этот бац мне башмаком своим! Я на спине валяюсь, а сам вижу, что на нем форма, в какой раньше в хоккей играли. «Пламя Калгари». Ладно, думаю, хорошо еще, что ты без коньков, а то челюсть мою можно было бы отдельно в музей сдавать.

Я это подумать успел, а он мне опять — бац! Тут Паулина вмешалась, за руку его ухватила.

— Погоди, — говорит, — это муж мой. Мы его сразу убивать не будем.

Тип этот, «пламя», спрашивает:

— А кого это я там веревкой поймал? Он из наших, что ли?..

— Потом разберемся…

Я смотрю — Генка без движения лежит. И мотоцикл в десяти шагах. Ну, думаю, только бы мне встать… Хотел обложить их всех, вместе с женой, рот открыл, а челюсть не слушается. Онемело все.

А жена встала надо мной и давай насмехаться:

— Все вы, русские, идиоты! Надо было тебе раньше задницей ворочать. Тогда бы и уехали вместе. А теперь мне и тут хорошо, с канадцами. Мы весь ваш Нью-Йорк на уши поставили, мы тут главные. Это мы мэра переизбрали. Теперь поедем президента переизбирать. А бумажку свою засунь…

Вот ведь, думаю! Единственное, что от старой Америки осталось, так это то, что они все время про задницу вспоминают.

Смотрю, а «пламя» автомат держит. Еще не навел на меня, смотрит на Паулину. Вроде как разрешения просит. Тут у меня в голове как взорвется что-то! Все мне ясно стало. И голос сразу прорезался, хриплый такой.

— Эй! — кричу. — Ты, наверно, за гаремом приглядываешь? И давно тебе все твои прибамбасы отрезали? Как оно тебе, с автоматом заместо этого дела? Часто вставляешь его себе?.

У него, у «пламени» этого, всю рожу-то перекосило. Автомат поднял, меня глазками сверлит. Стрелять-то он не может, потому как еще сказать чего-то должен, гадость какую-нибудь. Иначе получится, что он языком тоже работать не умеет, а тут Паулина смотрит.

— Ну, — «пламя» говорит, — ты медленно умирать будешь…

А я примерно представил уже, как у него автомат отобрать. Только бы он поближе подошел…

Тут как взвоет что-то! А это Генка к мотоциклу подполз, завел его и, изо всех сил ногой оттолкнувшись, прямо в канадца-то и врезался. Канадец, пока в воздухе кувыркался, пальнул вокруг из своего автомата, да и брякнулся мордой вниз. А Паулина тоже как взвоет! Смотрю, Генка ее схватил не поймешь за что, сам на мотоцикле дугу делает, а жену мою за собой по асфальту везет.

Тип этот, «пламя», без движения лежал. Я автомат схватил, глянул вдоль улицы. Там, далеко, кто-то уже факелы зажигает. Вроде как тревога.

Генка ко мне подъехал.

— Сейчас вовсю удирать придется! — кричит. — Садись!

— А жена? — спрашиваю.

— Ладно, — говорит, — я тут останусь. Потом выберусь как-нибудь. А ты ее увози. И сразу в консульство за визой…

Тут у меня челюсть-то как отвиснет, это по которой канадец врезал. Ну и заболела сразу, словно ее на две части раскололи. Я Генке говорю:

— Козел ты! Зачем ты меня сюда привез? Чтобы я брата своего канадцам на съедение оставил? Поехали без нее!

Он ухмыльнулся, словно я глупость какую сказал.

— Тебе визу не дадут.

Ну, я как скажу ему:

— Плевать на визу. На кой хрен мне эта долбаная Россия нужна, если я подлецом окажусь? И что я тете Кате скажу, когда за ней в тюрьму приеду?

А Паулина, которая до сих пор якобы без сознания валялась, как вскочит и как завизжит:

— Сюда! Сюда! Меня русские изнасиловать хотят!

И побежала к факелам. Генка так побледнел, что я даже в темноте это увидел (фару он не включал). Ну, тут мы действовать начали. Вернее, я как столб с автоматом стоял, а Генка мотором взревел, догнал Паулину, выхватил пистолет и выстрелил. Она захрипела сразу, на бок шмякнулась и кататься давай по асфальту. Генка ко мне подъехал.

— Ну что, — говорит, — садись. Хватит раздумывать. Если что заметишь — пали из автомата.

И тут как начнется! Как мы по этому Бронксу петляли! Казалось, везде канадцы были. Правда, сознание у меня вроде как выключилось, я и не запомнил ничего. Помню только, что на каждом повороте я оглядывался и из автомата палил, как Генка и советовал.

Потом вроде оторвались. Мы как раз через пустошь ехали, где раньше Гарлем был. Канадцы еще постреляли нам вслед, да только мы в какие-то заросли нырнули, вроде чертополоха в человеческий рост. Генка прямо через колючки гнал. Автомат у меня из рук вырвало, я едва успевал лицо закрывать, а Генка все едет. Мне это надоело. Я как раз в эту минуту злиться начал, что с Паулиной у нас не вышло. Стал орать ему, чтобы он на ровную дорогу выезжал. Да куда там! Опять мотор все заглушает.

Тогда я Генку как пихну в бок. Ну, он сразу головой завертел. Спрашивает меня:

— Куда это мы едем?

— Я-то откуда знаю?..

Генка говорит:

— Погоди. Я тут, кажется, отрубаюсь потихоньку. Этот придурок-хоккеист в меня из автомата попал.

Он сбросил скорость, мотоцикл к куче какого-то хлама подвел. Свалились мы на эту кучу. Генка говорит:

— Сейчас, отдышусь — дальше поедем.

Я ощупал его — он мокрый весь. Вот ведь, думаю!

— Что же это, — говорю, — ты так с дыркой и ехал? Почему сразу не сказал?

А он отвечает:

— Я тебя расстраивать не хотел…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Андрей Иванович плакал.

Антоша сидел в уголке и глядел в стену.

Кабинетов заперся и не отвечал на стук.

Тоня Алексеевна пила лекарство от головной боли.

В редакции был поздний вечер. Евгений Викторович написал статью:

«Сегодня в редакции газеты „Наше слово“ произошло печальное и ужасающее событие. Как, разумеется, помнят наши читатели, газета проводила сбор средств на покупку лыжного набора для президента. Поздно вечером, уходя с работы, главный редактор Петр Кабинетов решил проверить, на месте ли деньги, которые в течение всего месяца приходили в редакцию со всей страны. Деньги исчезли! Следственные органы, прибывшие на место происшествия, располагают доказательствами, что кража — дело рук известного рецидивиста Старобабина.

Вся страна пребывает в шоке. Старобабин, и так всегда демонстрировавший пренебрежение к законам Обновленной России, на этот раз превзошел сам себя в цинизме и безнравственности. Судя по всему, он, надев погоны журналиста, проник в здание Дома печати и открыл ящик стола обыкновенной заколкой для волос. После чего следы его потерялись.

Наш народ вправе задать вопрос — неужели мы так привыкли к отсутствию в стране преступности? Неужели россияне потеряли бдительность? И где была в это время наша хваленая милиция, до сих пор не способная поймать наконец этого Старобабина?

Но не надо быть слишком строгими. Действительно, россияне настолько уверены в своем благополучии, что никому и в голову не приходит прятать деньги подальше. К сожалению, Старобабин уже не первый раз пользуется беспечностью законопослушных граждан. Значит ли это, что в России снова назревает взрыв преступности? Значит ли это, что россиянам снова придется сидеть за железными дверьми, опасаясь за свою жизнь и имущество? Значит ли это, что у Старобабина найдутся ученики и последователи?

Мы верим — НЕТ! Обновленная Россия сильна своими традициями цивилизованного общества. Это в какой-нибудь Америке преступников уважают и завидуют им. А в России преступники подвергаются позору и забвению.

Старобабин будет пойман. Деньги будут найдены. Правосудие Обновленной России будет торжествовать!»

Телевидение весь вечер показывало экстренный выпуск новостей. Взволнованные голоса дикторов перебивали один другой. Все телевизоры в стране работали, а вокруг них толпились телезрители. И только один вопрос звучал сегодня в Обновленной России:

— Будет ли, наконец, пойман Старобабин?

Между тем никто пока не знал, что этим вечером, после первого же выпуска новостей, известного жулика Старобабина поймал сержант Шнурко.

Старобабин был в нетрезвом состоянии и без ватника. Он не заметил, как сержант Шнурко подкрался к нему сзади и пристегнул к себе наручниками. Тут только он очнулся и попробовал было убежать. Но наручники держали крепко.

— Ну что, Старобабин, — сказал сержант Шнурко. — Пойдем в участок.

— Отпустите, гражданин начальник! — заныл Старобабин. — Нельзя мне в тюрьму садиться…

— Почему? — удивился сержант Шнурко.

Старобабин ударил себя кулаком в грудь:

— Я ведь последний вор! Если я сяду, больше никого не останется. Смотрите, гражданин начальник: какая Россия без вора? Пусть хоть она самая что ни на есть обновленная… Рухнет все, понимаете? Хоть один вор, но должен быть в России, для противовесу!

Но сержант Шнурко, не слушая негодяя, привел его к себе домой и посадил за решетку, как недавно Сенечку. Только Старобабин, в отличие от Сенечки, за решеткой расслабился. Снял ватник. С веселым интересом следил за сержантом Шнурко. Тот уселся за стол и погрузился в размышления.

— Чую я — все изменится, — сказал Старобабин. — Воровским своим носом — чую!

— Что ты там чуешь?.. — спросил сержант Шнурко. — Почему я, мент со стажем, ничего не чую?

— Значит, интуиция у тебя хреновая, начальник, — сказал Старобабин. — Скоро опять все по-старому будет. И ворье опять полезет, и менты нормальными сделаются. Вот тут бы тебе и развернуться. Ты ведь все эти годы форму не терял.

— Не верю я в это, — отвечал сержант Шнурко.

— Будет, будет, — ласково пообещал Старобабин. — Я тебе воровское слово свое даю… Эх, сейчас бы водочки!

Сержант Шнурко покряхтел, да и вытащил из-под стола прозрачную бутылку.

— Ну… давай! — сказал он.

— Через решетку нельзя, начальник, — ответил Старобабин. — Давай-ка, пожалуй, в гости. Да не бойся подвоха — мы с тобой навек братья. Оба из прежнего мира. Обоим нам тут жизни нет. Ты без работы остался, а мне шагу нельзя сделать, чтобы не засветиться… Ничего! Скоро все на свои места встанет…

Сержант Шнурко зашел за решетку.

— Вот за это и выпьем, — сказал он. — Только дверь я сначала запру, чтобы ты не мог неожиданно выскочить.

С этими словами он, просунув через решетку руки, повесил на петли замок.

Прошло несколько минут. Старобабин и сержант Шнурко допили водку, привалились друг к другу и вспоминали свои прошлые похождения, полные опасностей и геройских поступков. И в этот самый момент дом содрогнулся.

Точную причину взрыва установить не удалось. Скорее всего, обогреватель, включенный Мариной Ивановной и незамеченный Сенечкой, был не совсем исправен. Вряд ли он раскалился и поджег занавеску на окне, которую Марина Ивановна в молодости вышивала своими руками. Видимо, все-таки просто произошло короткое замыкание. Как бы то ни было, в доме, где жили кандидат наук Светлана, нянечка Настя, член профсоюза Роман Афанасьевич и где Сенечка снимал комнату, случилось возгорание. Однако возгоранием дело не ограничилось. Как и боялись соседи, взорвался газ. Неизвестно, была ли утечка газа изначально, или просто загорелся или сплавился резиновый шланг, по которому газ поступал в плиту. В общем, как написали потом газеты, используя нелюбимый Сенечкин штамп, «в доме прогремел взрыв».

И очень громко прогремел. Сержант Шнурко и Старобабин увидели, как полетел кусок стены. Они вскочили и поняли, что попали в ловушку.

Казалось, что жулик и милиционер успеют выбраться. Пожар подбирался к ним неохотно. Сначала пламя, явившись из пролома, съело бумаги на столе и оконную занавеску, потом принялось за сам стол и стулья, захватив по пути шкаф.

Но беда в этот вечер все-таки случилась. Замок сержанта Шнурко защелкнулся, а ключ застрял и отказывался поворачиваться.

— Проклятая китайская технология! — закричал сержант Шнурко. — Сейчас во всех милицейских участках такие замки.

Старобабин внимательно посмотрел на сержанта Шнурко.

— Раз суждено нам вместе умереть, — сказал жулик, — то, может быть, сделаем, как встарь?

— Что именно? — спросил сержант Шнурко.

Старобабин взял его за руку.

— Всегда мы вас, ментов, е… ли, — сказал он. — Пока вся эта хрень с обновлением России не случилась.

Сержант Шнурко кашлянул. Дым сгущался и попадал ему в рот. Потом сержант Шнурко согнулся в пояснице и уперся руками о скамеечку. Он вздохнул и закрыл глаза.

— Последний раз… — прошептал Старобабин.

Он пристраивался позади милиционера.

Если бы в комнате был кто-то третий, он бы все равно ничего не увидел. Всю комнату заволокло дымом. Слышно было, как трещат от жара перекрытия и лопаются пузыри краски на стенах. Из гибнущего дома выбегали люди. Нянечка Настя захватила кастрюли. Кандидат наук Светлана тащила свои научные работы. Ее муж нес ребенка. Член профсоюза Роман Афанасьевич прижимал к груди членский билет и портрет президента.

Когда потом осматривали место пожара, то нашли два обгорелых трупа, лежащих так, словно в последнюю минуту жизни они ходили паровозиком. В трупах опознали бывшего сержанта Шнурко и известного вора Старобабина.

Следственные органы пребывали в недоумении, с какой целью бывший сержант Шнурко привел Старобабина в свою квартиру, а не сдал его органам милиции. Только через несколько дней было готово заключение психологов. Психологи обосновывали версию, что сержант Шнурко страдал маниакально-депрессивным расстройством и действовал, подчиняясь эмоциям. То есть всякий раз, когда сержант Шнурко сознавал свою бесполезность для общества, он выслеживал Старобабина, задерживал и отводил в свою квартиру. Вместо того чтобы сообщить о поимке рецидивиста властям, на следующий день сержант Шнурко отпускал Старобабина, чтобы в будущем иметь возможность вновь задержать его.

Таким образом, объяснились случаи, когда известного всему городу Старобабина, схваченного на месте преступления простыми гражданами, уводил человек в милицейской форме, а наутро этот же Старобабин совершал новое преступление.

Все газеты сообщили об этой новости: в городе больше не осталось ни одного криминального элемента, и законопослушные граждане могут спать спокойно. Сам президент выступил по телевизору, воздав должное отставному сержанту Шнурко, благодаря которому с преступностью было покончено. Президент также посетовал на скоропалительное решение об увольнении сержанта из органов.

Президент, в частности, сказал:

— Хотя сержант Шнурко был человеком, как говорят, чересчур эмоциональным, не вполне адекватно реагирующим на нашу действительность, в итоге и он оказался полезным Обновленной России…

* * *

…кажется, что-то взорвалось. Это совсем недалеко!

— Какая разница? — сказала она. — Или ты хочешь сбегать посмотреть?

Что это с ней, думаю, случилось?

А она пальчиками застывшими скрипочку сжимает. Словно скрипочкой от взрыва защищается.

Только что была бойкая, шутила. Надо мной подшучивала, что я ничего насчет Марины Ивановны не понял. Да мне все они надоели уже, честное слово! Все загадки у них, недомолвки. То Кабинетов, то Галина эта… Галина, кстати, уверенная такая, со своими рассуждениями. А скрипачка эта — совсем другая. Я-то вижу — она в горячке какой-то, вроде лихорадки.

Ну, я ее за плечи взял, приблизил. Она не отстранилась, вялая стояла. Личико свое отвернула.

— Я боюсь, — говорит.

— Чего?

— Вообще. Я боюсь этих людей. Города. Подземного перехода.

— Почему? Город безопасный. Один Старобабин где-то бегает. А в переходе всегда тепло. Киоски светятся. Люди улыбаются, и ничего не боятся…

— Люди? — переспросила она. — Я все знаю про этих людей. На самом деле они не такие. Просто они спят. Как младенцы, когда у них пузырьки на губах… И кажутся добрыми. Не верь.

— Ладно, не верю. Но я видел по-настоящему злых людей. В Америке. И я тоже был злой. Придурка какого-нибудь на нож насадить? Легко. Но я встретил человека, который с богом разговаривал. О чем они обычно говорили — не знаю, но человек этот посмотрел на меня и попросил бога, чтобы он сделал меня добрым. И бог, видимо, сделал. Как в сказке. Ты читала сказки?

— Читала… Только мне сейчас не до сказок.

Смотрю, ей со мной все меньше интереса так стоять. Словно чего-то ждет от меня. Ну я давай ей рассказывать, как сейчас в Америке плохо. Не то, что здесь! Там-то никому ничего не кажется — соловьи там, вороны, еще ерунда какая… Никто там не спит, все за жизнь свою дрожат. А если бы кто в Нью-Йорке, скажем, в погонах на улицу вышел, так его бы тут же полицейские пристрелили.

Рассказал ей про последний свой месяц перед отъездом. Про старика Джонсона, вдову, Роджера, Генку. Она спрашивает:

— А что, твой брат, значит, так и умер на этом пустыре?

Я как поглядел на нее, чтобы она лишнего не говорила:

— Генка не умер! Еще чего… Он только сознание терял все время. Ну, я за руль сел, а он сзади за меня держался. Мне все время казалось, что он падает. Потом на нормальные улицы выехали, там я машину нашел.

Она посмотрела на меня с осуждением:

— Вот так просто взял и нашел?

— А что было делать? Метро не работает, автобусы больше одного человека за раз не подсаживают, потому что боятся. Да и не ходят там теперь по ночам автобусы… Ну вот, машину я нашел, Генку назад положил и повез его к Роджеру. Ну, к тому парню, который все время в Индию играл.

— Почему к Роджеру? — спросила она.

— Да не знаю я… Он мне каким-то нормальным показался. То есть не нормальным, конечно, а… В общем, не знаю. Все равно, мне надо было ему пистолет вернуть. Так вот, сестра этого Роджера сразу о Генке заботиться начала. Целые сутки рядом сидела, пока ему лучше не стало.

— А как тебе развод оформили? Без согласия-то…

Я в затылке почесал. Неудобно ведь о своей глупости рассказывать. Ну, рассказал все-таки, как подпись на документах вместо Паулины вдова поставила. Один в один скопировала. И еще все время пальцем у виска крутила — мол, что я сам не догадался, а в этот Бронкс проклятый сунулся. Игорь Вадимович-то, из консульства, намекал мне, намекал, да я дурак не понял. А прямо он сказать не мог, чтобы я подпись подделал — там везде подслушивающие устройства стоят, а власти американские всегда готовы нечестного российского чиновника в свою тюрьму посадить, наплевав на его неприкосновенность. А если бы он мне визу без развода сделал, его бы из дипломатов навсегда выгнали.

Я думал, скрипачке интересно было все это слушать, а в конце смотрю — она опять понурая стоит. Сжалась вся. Ну, думаю, что же ты так, хоть бы играть начала, согрелась бы. А она говорит:

— А ты моим рассказам не веришь. Только смеешься…

— Каким рассказам? Я верю…

Она головой качает — нет, мол…

— Ну что, — говорю, — я тебе поверю. И не буду смеяться… Почему ты такая грустная?

Она отвечает:

— Мне надоело видеть то, чего не видят другие…

— А ты можешь показать мне, что ты видишь?

— Могу. Только захоти.

По спине у меня мурашки побежали. Ладно, думаю…

— Ну, показывай!

И она подняла скрипку и коснулась смычком верхней струны. Зачем-то пошла к лестнице, я — за ней. Вышли мы наверх, прохожих не было, конечно. Я смотрю — из двора, где мой дом стоит, дым поднимается. Я уже хотел плюнуть на все и пойти посмотреть, что с домом, а скрипачка как раз и говорит:

— Теперь будет видно. Оглянись и приготовься.

Ну, оглянулся я вокруг. Поднапрягся внутренне. Неизвестно же, что сейчас будет…

Скрипачка играла все громче. Лица ее я не видел, она будто нарочно отвернулась от фонаря. Шажок за шажком, она брела по очищенному ото льда тротуару, не прекращая играть. Я догнал ее:

— Может, не надо? Не слишком-то все это забавно…

— Зато ты все увидишь, — сказала она. — Смотри!

И она повела мелодию резко вверх. И на последней ноте меня как ударило.

Да.

Она была права. По улице ползли люди.

Они были везде. Вокруг нас. Близко. Далеко. Выползали из переулков. Из всех дверей. Из окон. Выползали из верхних окон, шлепались на снег и ползли дальше. Они застревали в кустах. Раздирали одежду о застывшие ветки. Многие были голыми. Я увидел, как на их белых телах застывает кровь.

Скрипачка заиграла тише и медленней. Просто водила смычком туда-сюда, извлекая две или три ноты.

— Они хотят встретить его, — сказала она.

Все ползли в одну сторону. На улице стало тесно. Люди прижимались друг к другу, почти слипаясь телами. Но словно никто ничего не замечал.

Из-за множества людей, ползущих перед нами, мы не могли идти дальше. Да и не хотелось. Мы отошли к стене.

— А вот и он, — сказала скрипачка. И перестала играть.

Да, скрипка уже была не нужна. Я научился видеть без скрипки. И я увидел, что впереди мелькает легкая тень. Люди ползли к этой тени. Без всякого труда тень проходила сквозь людей, или она ступала по ним. Мне показалось, что людей становится меньше. Я почувствовал тошноту. Люди лопались, как мыльные пузыри.

— Он их убивает? — спросил я.

— Он в них тычет.

Ей тоже было противно.

Тень приблизилась, и я перестал ее видеть как тень. Это был человек с погонами тени. Он улыбался и помахивал указкой.

Вот женщина с голыми ободранными локтями подняла голову и заглянула ему в лицо. Ее обкусанные губы растянулись в улыбке. Так в последний раз улыбаются детям их куклы, прежде чем дети ради интереса бросают их в огонь. Человек с погонами тени приостановился. Он смотрел на женщину с веселым удивлением. Потом пожал плечами и протянул к ней указку. Чпок!

— Чему он улыбается? — спросил я.

— Он узнает этих людей. Ему смешно, что они лопаются, а назавтра снова ползут к нему. Одни и те же!..

Человек с указкой был в двадцати шагах. Смотрю, а скрипачка на него идет. Я ее окликнул, а она как во сне. Смычок поднимает, как будто фехтовать с ним хочет. А человек-то с указкой — невысокий такой. Лысоватый и с морщинками возле губ. Мне он понравился. Ну, думаю, ему бы клерком работать или страховым агентом, людей-то уговаривать. Таким всегда верят. А он в это время указкой, как тросточкой, помахал, будто скрипачке дорогу расчистил, а она идет. Ну, я догнал ее:

— Ты чего хочешь делать? — спросил я.

— Я хочу, чтобы его не было.

— Кто это?

Она так отвечает, как будто я и так все давно знаю:

— Как — кто? Это президентская программа.

Смотрю, у нее слезы потекли. Ну, я слушаю, а сам на человека с указкой-то поглядываю, что он делать собирается. А он будто устал махать по сторонам, встал и стоит себе.

— Почему он программа? — спрашиваю.

— Сначала я тоже не понимала, — сказала она. — Когда поняла, то перестала спать по ночам. Потом захотела тоже так… Потому что это программа, которая делает россиян счастливыми и преуспевающими. Если они устали, то появляется он… Тык! Программа всегда знает, кого куда направить. Человек, который часто бывал в плохом настроении, не находил себе места, беспокоился, — лопается, как мыльный пузырь, а потом просыпается обновленный и забывает все лишнее… Его направили туда, где он нужен.

Ну, я после всего, что в Обновленной России повидал, этой новой ерунде не удивился. Только мне было дядю Андрея и Кабинетова жалко, как они перед обновленным Витькой расстилались. Взять бы, да надавать Витьке по морде…

— Ладно, — говорю. — А что, эти люди, которые ползут не первый раз, — они разве не обновляются? Почему их так много? И почему их не было видно, пока ты не заиграла?

— Их не было видно, потому что это тоже часть программы. К нам ведь из цивилизованных стран приезжают, из Китая, например. Нельзя им показывать, сколько у нас слабаков.

— Каких слабаков?

— На которых не действует президентская программа. Кто ничего не хочет делать сам. А только верит человеку с указкой… Что он сделает их сильнее, благороднее, добрее. А он — чпок! И назавтра им снова приходится ползти. Он ведь не умеет по-другому. Он только тычет.

— Вот, черт, — сказал я. — Давай уйдем. И сделай, чтобы я больше не видел эту программу. И указку.

Тут я почувствовал, какой холод вокруг скрипачки. Она выпрямилась.

— Не могу, — сказала она и усмехнулась. — Теперь это навсегда. Когда-то и я увидела указку впервые. Еще ее видели Старобабин и сержант Шнурко. Да и все, кто из того, старого мира. Мира, который не заснул…

Я помню, как мы с отцом, тетей Катей и Генкой впервые ехали по Нью-Йорку из аэропорта Кеннеди. Повсюду были пробки. Наш автобус подолгу застревал на перекрестках, и я помню, как я смотрел на новый город. Он тогда еще был сильный, а я оглядывался, как кошка, которую принесли на порог новой квартиры. А город встречал меня крепким американским рукопожатием.

Но вот, оказалось, что сила Америки не навсегда. И вот, кошка облизывается посреди обломков некогда нового и богатого жилья и чувствует себя настоящей хозяйкой в доме, раз уж не осталось никого из людей. Может, кошки тоже ненавидят своих хозяев, как русские всегда ненавидели Америку? Но нет, кошки хотя бы ласковы. Наверно, речь можно вести о злобной обезьяне с бритвой, которая точила эту бритву, да не успела прирезать человека — он сам ушел из жизни, повинуясь накопившейся усталости. Обезьяна машет бритвой и налаживает связи с такими же обезьянами, строит с ними цивилизованное общество.

Хорошо, что никто, ни скрипачка, ни президентская программа не знают этих моих мыслей. Мне стыдно перед самим собой. Животным я никогда не был, а американцы не были моими хозяевами. Но я начал было жить в том самом доме, который развалился потом у меня на глазах, придавив не только американцев, но и мою семью. Лучше бы в меня, действительно, ткнули президентской указкой и заставили забыть о годах жизни, потраченных на обезьянью злобу.

Ошибка.

Если обезьяне нравится строить цивилизованное общество, обкарнывая бритвой все недостатки, которые обезьяне померещатся, то обезьяна не станет человеком и не построит новый дом…

Я последний раз взглянул на скрипачку, потом оценил расстояние до человека с указкой и снял куртку. Холодный ветер окатил меня со спины. Я взял куртку за оба рукава и махнул, пробуя ее тяжесть.

… Он был ловкий, этот тип с указкой. Несколько раз я чуть не попал под его удары. Хотя он, видимо, быстро понял, что ему не удастся уколоть меня, и он стал действовать свободной рукой и даже ногами. Наверно, он был растерян. Мне показалось даже, что в первые секунды он и не видел меня, как и я не видел его весь этот месяц. Я не силен в таких вещах, как обмен ударами. Поэтому я только уворачивался, не выпуская ни куртки, ни футляра, который так давно был у меня под мышкой, что я даже забыл положить его перед схваткой.

Все-таки он пытается действовать указкой, как рапирой. Хотя даже он сам, наверно, не знал, куда я попаду, если лопну, как мыльный пузырь. Да и лопну ли я вообще? В Америке меня приучили не ныть и не чувствовать себя слабаком.

Я ударил его курткой по лицу. Он сморгнул и отмахнулся указкой. Тогда я ударил его с другой стороны и понял, что он не успевает. А что теперь делать? На какую-то долю секунды он потерял ориентировку, и я зачем-то сделал шаг. Может, я хотел попробовать уронить его? Но он схватился свободной рукой за куртку и притянул меня вплотную. Я извернулся, и указка запуталась в куртке. И куртка исчезла со странным звуком, напоминающим треск ткани, но я был уверен, что ткань осталась цела…

— Осторожно! — крикнула скрипачка.

Что она делала — я не видел. Меня душил человек с указкой. Я даже не мог теперь уронить футляр от скрипки. Человек плотно прижал меня к себе. Я не пускал его указку ткнуть меня, но долго это продолжаться не могло.

И вдруг он исчез. Как мыльный пузырь. А я упал.

Скрипачка засмеялась.

— Я ткнула его смычком, — сказала она.

Я поднялся. Подобрал с земли указку. Она была теплая, и мне даже показалось, что она заряжена электричеством. Когда я провел по ней рукой, ладонь защекотало…

— Как все просто, — сказал я. — Один укол смычком… А что теперь? Указка теперь у нас. Теперь она не действует, без программы?

Скрипачка странно глянула на меня.

— Теперь мы сами — программа, — сказала она и взялась за конец указки. И не успел я что-либо сделать, как она ткнула себя острием в грудь. Я почувствовал, что по указке пробежала новая волна электричества.

— Я не исчезла, — сказала скрипачка.

И я увидел… Только что их не было, но теперь они появились. На плечах скрипачки были маленькие золотые погоны. Она расхохоталась.

— Ты чего смеешься? — спросил я, делая шаг назад.

Она глянула так, словно извинялась, но в то же время весело:

— Снова не понимаешь… Я всегда этого хотела, только человек с указкой не видел меня. А я хотела быть такой, как все. Счастливой. Веселой. Ходить на работу. Иметь друзей. И не видеть таких, как сержант Шнурко, Старобабин и… как я.

И тут вокруг стало легко.

— Стать как все? — переспросил я. — Поздно.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В этот вечер в Музее молодежи было шумно. Организатор Концов вновь собрал молодых писателей и поэтов.

Коля Кокошников принес рассказ «Как я встретился с президентом».

Там рассказывалось о том, как Коля с мамой пошел кататься на лыжах. Он спускался с горы и упал. И тут случилось чудо. К ним с мамой подошел невысокий человек в лыжной шапочке и помог Коле встать. Но Коля немедленно упал снова, потому что узнал президента. Мама тоже упала. Президент засмеялся и стал учить Колю. К концу дня Коля уже катался гораздо лучше.

После прочтения рассказа планировалось обсуждение. Тема была затронута важная и жизненная, и многие задавали друг другу вопрос: действительны ли события в рассказе или вымышленны.

Но вдруг все замолчали. И листки с рассказом выпали из рук Коли Кокошникова. И в точности также листки со списком выступающих выпали из рук организатора Концова. И еще многие присутствующие выронили портмоне, блокноты и дамские сумочки. Молодые писатели и поэты прислушивались к чему-то далекому, непонятному, происходящему за стенами Музея молодежи.

Организатор Концов встал. Он выглядел очень растерянным.

— Что происходит? — крикнул кто-то.

— Не знаю, — сказал организатор Концов. — Но догадываюсь. А вы?

И тут в зале раздался смешок, непонятно чей, и кто-то сказал:

— По-моему, всему конец…

И в этот момент где-то включилось радио. Писатели и поэты запереглядывались. Они словно не ожидали услышать сейчас эти тяжелые аккорды. Привычно запела труба. Мелодия зашагала поверх голов. Кто-то сказал:

— Десять часов вечера. Все правильно…

Молодые люди возились на своих местах, переговаривались и пожимали плечами. Никто не встал, а Коля Кокошников, ни слова не говоря, потихоньку ушел со сцены на свое место. Организатор Концов один был на ногах. Все взоры были обращены к нему — не он ли придумал включить радио? Но организатор Концов только поморщился. Он скрестил руки и сел в кресло, с видом превосходства оглядев зал.

— Браво! — крикнул кто-то.

И тут начался гвалт. Кричали: «Уберите музыку!», «Выключите! Надоело!», «Какой придурок принес радио?» Кто-то пытался поставленным голосом шутить: «Внимание! Всем построиться! Сейчас лыжи будут раздавать…» И когда стало стихать, один голос крикнул:

— Где Роман Буйный?

И все больше голосов стало требовать Буйного, а через несколько секунд уже весь зал скандировал:

— Буй-ный! Буй-ный!

Роман Буйный появился перед рядами и одним прыжком оказался на сцене. Он взмахнул руками и стал читать:

Хоть порой бывало туго,

И наелся я говна,

Я люблю тебя, подруга,

Моя лыжная страна!

Хоть парик твой оторвался,

И испортился протез,

На тебя, готов поклясться,

Я б немедленно залез!

Только я устал любиться,

Все висит, как ни качай.

Я поеду за границу,

Ты, подруга, не скучай.

Ты возьмешь мои погоны,

Толстой трубочкой свернешь.

Успокоятся гормоны,

Ты поплачешь и уснешь.

Плакать нам теперь не стыдно,

Ты проснулась, как в аду:

То, что было нам не видно,

Нынче снова на виду.

Долго я ушами хлопал,

Не сводил с тебя я глаз…

Предложилась мне Европа,

По десяточке за раз!

Прочитав стихотворение, Роман Буйный подпрыгнул и завопил так, что последние мощные аккорды гимна пропали за этим воплем:

— Погоны!.. Срывайте погоны!

И сам, подавая пример, ухватил себя за круглые плечи и что есть силы дернул. Послышался треск. Буйный швырнул погоны к потолку.

— Ура!

И все другие присутствующие словно проснулись. Снова стало ничего не разобрать за криками «Ура!» и «Ну их на фиг!». Полетели вверх погоны молодых писателей и поэтов. И когда упал последний погон, кто-то вдруг сказал:

— Интересно, а русским в Европу до сих пор легко визы получить? Или там уже сообразили?..

И тут молодые литераторы засуетились, затолкались, стремясь раньше других попасть к выходу.

А у выхода стоял подполковник. На лице его была смесь удовлетворения и брезгливости. Молодые писатели и поэты остановились. Никто не решился пройти мимо подполковника.

Подполковник сказал:

— Эх вы! Докатились. Во время гимна не встаете. Погоны испортили. Собрались в Европу драпать. Поносите нашу великую Обновленную Россию!

— А она уже не обновленная, — ответил Роман Буйный очень тихим голосом. — Разве вы не чувствуете?

— Но она все еще великая, — возразил подполковник. — И у нас хватит указок и людей в погонах, чтобы снова ее обновить… Давайте-ка, ребята, по-хорошему: все ложимся на пол, руки за голову, и помалкиваем. Лады?..

Молодые писатели и поэты стояли молча. Никто не лег. Подполковник нахмурился и отошел от двери, освобождая проход.

— Начинайте! — громко сказал он.

И, подчиняясь команде, в зал вбежали люди в черных масках и с автоматами. Точными пинками они укладывали на пол молодых писателей и поэтов, изящно заламывали им руки за спину и щелкали наручниками.

Организатор Концов оказал сопротивление, уклонившись от первого пинка, за что поплатился восемью выбитыми зубами. Поэтесса Алла Небесинская попыталась защищаться лакированной сумочкой, из-за чего лишилась изрядной части своей прически. Коля Кокошников некоторое время прятался, завернувшись в занавес. Галина Опахалова от волнения так вспотела, что наручники с нее сваливались, и их пришлось заменить резиночками для волос. Чтобы удержать Романа Буйного, три милиционера сели на него верхом и еще двое держали его за волосы. Легче всех было Сержу Нелюдимову. Сразу после начала операции он ушел в себя и перестал замечать окружающих.

Кто-то возмущался вслух. Кто-то стонал. Но никто не удивлялся неожиданному напору работников милиции. Все ведь понимали, что этим вечером милиция уже не была обновленной. Но все еще оставалась великой…

* * *

… Она подошла. Я отстранил ее.

— Дай футляр, — сказала она. — Я спрячу скрипку.

— Не дам, — сказал я.

Она по-детски насупилась:

— Я так не хочу. Я устала. Давай спрячем скрипку и пойдем домой. Ко мне домой…

— Не пойдем, — сказал я.

— А что ты еще хочешь делать здесь? — спросила она. — Я тебе все показала. Ты был очень хорош.

— Тебе виднее…

Она отступила на два шага. Голос ее изменился.

— Я ведь не навязываюсь, — сказала она. — Не хочешь — не надо. И не провожай меня. Обойдусь. Дай футляр.

Я прислушался к ночному городу. Кажется, началось. Я тихо засмеялся. Там, где раньше был военный завод, осыпалась стеклянная крыша банановой теплицы. Тихий перезвон дополнял странный звук, как будто кто-то давил ногами сырые грибы. Я был уверен, что это прорастают убранные за ненадобностью рельсы. Земля дрогнула. С домов начала осыпаться штукатурка. Половина фонарей погасла. Многие окна домов потрескались и оказались залеплены обрывками скотча. Я уже не мог смотреть на эти дома. Они казались мне ничтожными уродцами по сравнению с многоэтажными демиургами Нью-Йорка.

На улицу выполз человек. Я был счастлив видеть его. Это был не мыльный пузырь, это был самый настоящий человек из прошлого, в куцем пальтишке, перевязанном тесемкой, в валенках. Он посмотрел на меня мутными глазами, и я увидел, что у него не хватает зубов и что на лбу у него шишка.

— Менты козлы… — сказал он и вдруг заорал: — А ну, мент! Поди сюда! Чего вылупился? Думаешь, Сталин помер, так все можно, что ли? Эх!..

— Кто это? — спросила скрипачка.

— Это алкаш, — ответил я. — Русский алкаш. Пойдем, мне тоже есть, что тебе показать. Ты хотела проснуться? Просыпайся.

Я вел ее на площадь.

Воздух тоже изменился. Мне показалось, что нос у меня забит свинцовыми опилками. Я вспомнил, что раньше по всему городу стояли заводы. Значит, все они снова появились. И идти было трудно. Мы все время запинались и скользили. На тротуарах лежал толстый слой бугристого льда.

Президент катался на лыжах на виду у всего города. Но ветшающему городу было не до президента. Президент был отлит из бронзы. Вокруг статуи лежали горы живых цветов. Они скукожились на морозе. Я пошел прямо сквозь цветы, раскидывая их ногами. Скрипачка остановилась поодаль.

— Что… что ты хочешь делать? — крикнула она.

Я махнул указкой.

— Смотри!

Я ожидал, что это будет звук, как если бы уронили крохотный медный колокольчик. Хотя, может, он и был, но в ушах у меня уже ревел будущий Нью-Йорк. Поэтому мне показалось, что статуя исчезла бесшумно.

Я посмотрел под ноги. Цветы тоже исчезли.

Послышался вой сирен. Он приближался со всех сторон.

Скрипачка упала на колени и уронила скрипку.

— Что это?!.

— Это менты, — ответил я, посмеиваясь. — Ловят меня.

— За что? Неужели ты… Что у тебя в моем футляре?..

Я отщелкнул замок и показал ей, что футляре.

— Зачем ты это сделал? — закричала она. — Как ты мог украсть их?

— Нам с Генкой нужны деньги, — сказал я. — Больше, чем лыжи президенту. Да и зачем ему лыжи, если мир проснулся? Сейчас я владею указкой. У меня есть право отправить эти деньги туда, куда я считаю нужным.

На площадь вылетели милицейские машины. Бежать было некуда. Скрипачка, казалось, обрела спокойствие. Выпрямилась и отошла в сторону, чтобы не прикрывать меня от выскочивших из машин милиционеров.

Я услышал голос дяди Андрея:

— Сенечка! Мы все знаем… Это ужасно! Я прошу тебя, не оказывай сопротивления…

Голос Кабинетова:

— Только деньги отдай! И я обеспечу тебя хорошим адвокатом…

Голос Горшкова:

— Он мне сразу не понравился…

И самый властный голос, во много раз усиленный ржавым мегафоном:

— Приказываю сдаться! Лечь на живот, вытянуть руки и раскинуть ноги. Оружие выбросить на десять шагов. Ни с места!..

Что они приняли за оружие? Указку? Футляр?.. Я видел, что все пистолеты уже наведены.

— … Лечь на живот, вытянуть руки, раскинуть ноги…

— Подождите минуту, пожалуйста, — попросил я. — Мне еще надо уладить семейные неприятности…

Я посмотрел в ночное небо. Луна была не страшная. Я улыбнулся, положил на снег футляр и ткнул в него указкой.

— Эх ты!.. — послышалось с той стороны, где стояла скрипачка. Да, я понимаю, что ей жалко футляр, но…

И тут защелкали выстрелы. Тоже мне, выстрелы! Генка из газовика в два раза громче стрелял… А у этих дураков совсем выдержки нет, как же я им объясню, что мне надо в Нью-Йорк…

В меня попали пули, и я стоять не могу. Это смешно, что упал сейчас прямо на задницу. Они совсем сдурели, что ли?.. Я погрозил им указкой.

И тут мне стало страшно. Померещились залитые ядовитым солнцем пустынные улицы, свисающие на асфальт провода и люди в мотоциклетных шлемах с красно-белыми флажками. Люди смотрели на меня, а в руках их бесновались автоматы.

— Канадцы! Канадцы! — закричал я и из последних сил попытался перевернуться на живот, чтобы отползти. Что-то кольнуло меня под ребро. Указка? Не знаю.

А! Я же объяснял тебе, Генка, это бойскаутский значок лежал, вдавленный в асфальт… До чего больно мне теперь, Генка…

ЛЮДИ И ТЕ, КТО ПРОТИВ НИХ

ОН ПОЙДЕТ ОДИН

Начинался летний вечер, жара спадала. Недалекие заводские трубы окутывали горизонт фисташковым дымом. Из-за насыпи пришли теплые ветры и заставили деревья заворчать. За пустым розовым бараком затарахтел двигатель. Потом на минуту включилось размазанное расстоянием радио. Кажется, за деревьями начинался холм, на котором жили.

Люди искали дорогу. Они оказались на улице, не слишком обремененной высокими домами и деревьями. Ближний ее конец упирался в ворота на роликах, другим она целилась в железнодорожный переезд.

— Я бы назвал ее улицей Излишнего Цинизма, — сказал Пол, подойдя к воротам. — Она напоминает человеческую жизнь. Я прослеживаю свои ассоциации от роликов, на которых открываются ворота, до тех рельсов, вдоль которых мы шли — и вон они, в конце улицы, видите? Машина, выезжающая за ворота, — это новорожденный, сначала она едет медленно и пыхтит, но вот у этого дома набирает скорость, потом проносится мимо следующего — самого красивого здесь, это человеческая юность; за юностью следует зрелость, и — первый светофор. А после светофора машина катится под горку, все быстрее, пока ее не встречает поезд. Смерть той же породы, что и рождение — во всяком случае, физиологическая ее часть; это колеса роликов и паровоза.

— Тогда это улица Жизни и Смерти, — предложил Илья.

— Как высокопарно! — рассердился Пол. — И я не закончил. Ну и что, что я сравнил ворота с рождением? Вы обратите внимание на это вмешательство деятельности чертей в человеческую жизнь. Да оно бросается в глаза сразу, как посмотришь на эту улицу, то есть жизнь! Это вмешательство и называется цинизм, то есть цинизм как помеха мировосприятию и общению людей. То есть помеха жизни и развитию, движению автомобиля по дороге.

— Что здесь цинизм, на этой улице? Уж не тротуар ли с пешеходами?

— Кучи мусора на дороге! Чудовищные выбоины через каждые два метра! Ровная дорога была бы лучше, не правда ли? И эта черная пыль, наполовину дым, или газ? Трудно смотреть вперед — я не вижу, какой сигнал зажегся на светофоре! Жизнь была бы лучше без цинизма.

— Светофор не работает… Почему же вы назвали цинизм «излишним»?

— О, эти два слова неразрывны. На мой взгляд, цинизм всегда лишний в мировосприятии.

Илья покачал головой:

— Вы все-таки легкомысленный человек, Пол, и очень открытый. Вам будет тяжело.

— Если послушаюсь вас — да, наверное, — весело ответил тот. — А я привык, что мне легко. Человека давят только тяжелые мысли. Лучше я буду игрушечным автомобильчиком, чем многотонной фурой. Кстати, фура быстрее доедет до тех рельсов, чем игрушка.

Илья хотел что-то сказать, но в это время обстановка на улице изменилась.

Все это время за воротами, откуда Пол вытолкнул своего новорожденного, грубо и агрессивно лаяла собака. Никто не обращал внимания, пока не стала кричать женщина, истошно и глубоко. Происходило что-то, удивившее улицу, которая через минуту стала людной и озабоченной. Любопытные носы, уши и глаза опасливо потянулись к воротам.

— Что случилось? — спрашивали все.

— Укусила…

— Ой, крови-то сколько…

— Мне ничего не видно…

— Помогите кто-нибудь.

— А как поможешь? Ворота не откроешь, она озверела.

— Да что случилось-то?

Кто-то, грязно ругаясь, сказал:

— Да вахтерша привела сестру чаек попить, а сторожевой пес бросился на сестру и изорвал. Что с дуры взять!

— Вы умеете оказывать первую помощь? Тогда можете быть полезны, — заметил Пол.

Илья проворчал:

— Нет ни бинтов, ни обезболивающего, ни антисептика. Носилок тоже нет. И как попасть за ворота? Я не справлюсь с собакой.

— Щас менты приедут, — сообщил кто-то, не оборачиваясь.

Огромная овчарка тыкалась мордой в зарешеченные отверстия в воротах; она исходила бешенством и другими болезнями и грызла стальные пруты. А невидимая женщина все просила о помощи, исступленно и с надрывом.

Приехала милицейская машина. Она привезла молодых режиссеров, которые, получив от расступившейся толпы молчаливые авансы, без паузы принялись ставить эту драму — на троих. У одного была рация, второй нес бутылку минералки, а третий держался позади, стеснялся и вытирал со лба трудовой пот. Который нес минералку, сказал:

— Ворота открывать нельзя.

— Да поняли все уже… — буркнул кто-то.

Милиционер, видимо, ободрился этим пониманием своей пьесы и продолжил:

— Где хозяин склада? Когда он приедет? Надо ему позвонить. Нет, застрелить ее я не могу. Что еще за стрельба? Кино насмотрелись про крутых американцев? У меня все патроны сосчитаны. Выдают под расписку. Что я в управлении скажу? Подумают — продал… Ну, так и быть. Санек, свяжись с управлением, спроси, можно один выстрел сделать?

Под неодобрительный гул толпы Санек связался.

— Ну, я говорил, что не разрешат? — обернулся к толпе милиционер и сделал глоток из бутылки. — Будем ждать, пока собака уснет или устанет. Эй, Леха! Поди сюда и наперди в нее газом!

Скромный милиционер надвинул фуражку на затылок, вытер пот и подошел к воротам. Раздалось шипение баллончика, и прозрачное облако окутало морду собаки, отчаянно пытавшейся добраться до Лехи. Это не возымело эффекта. К несчастью, сквозняком из окошечка газ снесло на толпу любопытных; сразу зачихали, закашляли, заматерились. Леха невозмутимо отошел назад и вытер пот.

Снова раздался протяжный крик о помощи. Потом секунд пять мучительной тишины, и снова хриплый лай.

— Какие еще нужны доказательства, что ваша теория неверна? — вполголоса произнес Пол.

— А сейчас вы о чем? Снова о цинизме? Так это ваша теория, не моя.

— О, цинизм — чертовское качество личности… но я о другом. Помните, я утверждал, что не во всех странах и городах имеет место то печальное обстоятельство, из-за которого мы здесь, но эта местность целиком подвержена этой заразе? Вы тогда сыпали возражениями, что город — сущность организованная, и хотя бы власть обязана обладать высокими качествами, не характерными основной массе населения? Вот моя теория: то, из-за чего мы здесь, не распределяется равномерно, а сосредоточено в пределах одной местности, одного или нескольких человеческих сообществ. И именно власть изначально подвержена этому.

— Постойте, постойте! Я тогда не сказал — высокими свойствами. Я употребил слово «особые», намекая на непохожесть организатора на организуемых. При этом он не обязан обладать большей нравственностью, знаниями, провиденциальностью стремлений, высотой духа. Ему достаточно большей силы и решительности и общей гуманности, из которых складывается его авторитет. Ну и немного харизмы… Но я не имел в виду какой-то конкретный город, тем более этот. Так, простые рассуждения…

Пол хихикнул.

— Ну, тогда я вас не вполне понял… Нет, вы посмотрите на них! Эти доблестные гвардейцы с минералкой не обладают никаким преимуществом перед остальными. Сила, решительность? С их-то пронумерованными патронами? Гуманность? Не смешно, а просто нелепо. Этому их полковники не учили. Вы посмотрите на эту власть. Как она беспомощна и дырява!.. Эй вы, черти! — внезапно придя в ярость, крикнул он милиционерам. — Да вызовите вы «скорую помощь», не ждите, пока откроются ворота. Помрет ведь!.. А что о харизме… Вы знаете, если нас приведут в дом, где будут одни уроды, мы обязательно начнем искать наименее противного нашему взгляду или хотя бы самого маленького. Если некуда будет смотреть, мы будем смотреть на него и, обреченные жить в доме уродов, будем стремиться к нему в компанию. Так, во всяком случае, поступили бы нормальные люди, с неизвращенным вкусом и воспитанием… Конечно, — спохватился он, — подразумевается, что все уроды обладают абсолютно равными характерами и жизненным опытом.

— Можно еще закрыть глаза, — предложил Илья.

— Многие здесь так и делают. Но нам их не отыскать, потому что человека заметно — говоря условно и с излишней поэзией, — быть может, по блеску его глаз.

Ворота стали открываться только через полчаса, когда стих собачий лай. Напряжение в толпе моментально возросло. Сначала непонятно было, куда делась собака, но потом увидели — она все-таки забежала в клетку. Сторожиха, видимо, подкралась и заперла ее. Это была маленькая толстая старуха, красная и зареванная. Открыв ворота, старуха набросилась на милиционеров.

— Кастраты! — завопила она. — Беспомощные кастраты! Чего вы приехали — глазеть? Так это я сама могу. Сестра умирает, а эти козлы тут считают свои патроны! Да-да, все слышала! Надо было выпустить на вас собаку, небось тогда не стали бы звонить своему главному кастрату!

Милиционер ловко вывернул ей руку и успокоил.

Своим методом.

И, наконец, дождались врачей. К тому времени Илья перевязал раненую женщину кусками полотенца и гладил ее по голове, успокаивая. Милиционеры пили минералку и курили. Толпа понемногу расходилась. Когда раненую клали в машину, милиционер с минералкой сказал:

— Поехали, еще купим сигарет.

— А старуху так оставим? — спросил Санек. — Она нас козлами назвала.

— Да поехали! — позвал Леха. — Охота вам возиться с ней… Скоро серия «Ментов» пойдет — можем не успеть.

Люди уходили прочь, сначала через дворы, мимо двухэтажек с отведенными под мокрое белье ржавыми балконами; через двор сгоревшего детского сада они вышли на пустырь и отыскали тропинку, которая сужалась с каждым шагом.

— Так научишься испытывать жалость к чужим! И можно не ставить себя на место этой обозленной сторожихи или ее сестры, достаточно лишь чувствовать их рядом и умом понимать их страх перед собственным бессилием, — говорил Илья. — Их жизнь — не прямая улица, а темная галерея дворов, по которым машина едва пройдет, сдирая краску с кузова, а бессилие приходит, когда отказало рулевое управление… Кстати, человеческую жизнь напоминает любая улица. А мы сейчас вдалеке от улиц. И я хочу все-таки получить от вас ответ…

Его спутник не обратил внимания на последнюю фразу. Он произнес с горячностью:

— Жалость — это чувство в тебе и для тебя. Иногда она нужна и другим, но в основном она для того, чтобы не чувствовать себя чертом. Батюшки, мне его жалко, значит, какой же я хороший человек! Но она должна помогать тебе приобретать позитивный опыт.

Люди ушли от голосов и шума автомобилей и остановились между заводским забором, над которым жужжали насекомые, и уже знакомой им железнодорожной линией, которая сделала петлю и повернула к югу.

— И снова вокруг только запустение, — говорил Илья. — Тупик жизни. Чем-то напоминает нашу родину. И хотя солнце согревает нас, и зацвела железнодорожная насыпь, не отпускает это знакомое ощущение пустоты и холода.

— Нам теперь все будет напоминать дом, — ответил Пол. — Он у нас в мыслях постоянно, слишком долго мы прожили среди людей, в относительной безопасности. И невелика вероятность нашего скорого возвращения… Кстати, куда мы зашли? Я уже перестал ориентироваться…

— Тогда я осмотрюсь, — сказал Илья. — Не ходите за мной, вдвоем мы запутаемся в зарослях.

Он продрался сквозь кусты без запаха, увивавшиеся вслед заржавелым рельсам, и оказался на насыпи. Машинально отряхивая от репьев ветровку и брюки, он с любопытством оглядел незнакомую местность. На другом берегу моря серых гаражей, давно ослепленные солнцем, поднимались многоэтажки. В пучину неба скатывался черный стеклянный небоскреб. Плавал смог. Да, подумал он, для Пола все это скупо и необычно. Много живых существ, и никого не видно.

— Нет дороги, — громко сказал он и спустился в лопухи. В лопухах покачнулся, потеряв равновесие, и удивленно вскрикнул. Пол подошел ближе.

А в лопухах лежало тело. Это был пожилой черт, одетый в грязный цеховой халат, ноги протянулись в темноту лопухов, а седые волосы были измазаны прошлогодней грязью.

Люди растерянно стояли над ним. Потом Илья резко задернул завесу маленьких придорожных джунглей, обошел Пола и выбрался на дорогу.

— Что за чертов город, — вполголоса сказал он.

Да, это был город чертей, как и все остальные города. Правду говорил их наставник в далеком северном убежище. Черти захватили людские города, и теперь они правят и убивают друг друга. И люди, оказавшиеся в этом городе, уже отчаялись отыскать себе подобных. И произошло это сейчас, в момент неожиданной встречи с врагом, убитым своими же собратьями и брошенным на железнодорожной насыпи.

Пол щелкнул пальцами.

— Илья! Я вспомнил любопытную картину. Я хочу рассказать вам именно сейчас и не позже. Однажды, бродя по городу без вас, я зашел в зоомагазин. Мне нравятся животные, нравится смотреть на них; а там в клетках канарейки, хомячки, морские свинки, обезьянка. Рядом со мной у прилавка стояли какие-то черти. Богатые и пьяные. Им тоже нравилось смотреть на животных. Они покупали хомячков и бросали обезьянке. Смотрели, как она откручивает им головы. А продавщица суетилась и подсовывала новых хомячков: «Купите этого! Смотрите, какой милый… А этот? Он ей тоже понравится». Все добродушно смеялись…

— Жлобы и хамы резвятся, — угрюмо сказал Илья. — Но они существовали всегда! И не только в этом городе и в этой стране.

— Но резвиться они начали именно сейчас! Это их город, их страна… Знаете, что я вам скажу? Я понимаю, вы нарочно привели меня в это безлюдное место и сейчас ждете от меня ответа. Я говорю вам — нет! Все-таки нет, Илья. Я не согласен покинуть ваше воображение и встать сейчас рядом с вами. Я еще не готов… Вы обиделись? Не надо… Это не моя страна, она кажется мне слишком чужой. Куда я денусь? Слишком много чертей. Может, потом… Идите один, я решил остаться в вашем воображении.

— В моем воображении, да?.. — хмыкнул Илья. — Хорошо! Я пойду один. Но вам все равно придется несладко. Будет холодно и темно — я постараюсь найти испытание вашему оптимизму и легкомыслию. Не бойтесь — не все опасности падут на вашу голову. Есть у меня еще кое-кто, помимо вас. Кое-кто решает важную задачу, думая, что решает ее для себя. Но та задача — моя. А вы — вы будете лишь помощник.

Пол кивнул:

— Только не забудьте дать мне свободу, я ничто без свободы. Хотя бы внутреннюю. А то я могу превратиться черт знает в кого…

И он нахмурился и посмотрел на заводские трубы. Сказал негромко:

— Они видят все… Они видели, как люди становятся чертями. Как молчаливые наблюдатели этого города, завода-города, они будут свидетелями на Страшном Суде. И тогда многим здесь не поздоровится.

Илья тоже посмотрел на трубы, но искоса и с сомнением. Они были красные, черные, белые; неживые.

— Бросьте, Пол, эти трубы не свидетели. Они ждут приговора. Но вы их больше не увидите… А свободу я вам не обещаю. Терпите. Мы с вами к чертям пришли, Пол, к чертям.

И они договорились не забывать об этом и жить по чертовым законам. Говорить на их языке и есть их пищу. Иначе в них узнают людей, и общество отвергнет их, а потом принесет в жертву дьяволу, чудовищу, минотавру.

С этого момента так и было. Один из них так и не решился переселиться в видимое пространство, оставшись в воображении другого и затаившись там до срока. Другой же направился к трамвайной остановке, рассчитывая с пересадкой доехать до центра города, где он считал копейки и снимал комнату.

ДА БУДЕТ ЮПИТЕР В ВАШЕМ ДОМЕ

Офицеры выпили водки.

На удаленной окраине возле бывшего пчеловодного хозяйства располагались офицерские квартиры одной из тыловых частей. Два дома считались ничьи с самого начала, хозяйка третьего повесилась на той неделе, натянув на лицо черный платок, остальные дома лежали в развалинах — их расстреляла дальнобойная артиллерия. На месте одного дома, в центре этого квартала, сделали выгребную яму. Сегодня туда провалилась ослепшая от голода местная лошадь. То-то веселья было для солдат!

— Еще раз прочти этот апзац, — крякнул капитан Власюга. — А мы, репята, пока по второй нальем. Тавай, тяните лапы.

По-деловому зазвенело, заработал фонтанчик, и емкости обрели вес.

Рядовой Сиюминутин длинно втянул носом и уныло произнес:

— Слушаюсь прочесть… Сохранять стойкость и терпение солдата, вместе с товарищами переносить все тяготы и невзгоды, при всех обстоятельствах сохранять верность и любовь к своей Родине, а также соответствовать высокому званию ее защитника…

— Так-то, мутило. Так и знай — если узнаю, что ты не соответствуешь, поетешь томой в металлическом ящике… Или сятешь по военной статье. Поэтому — что? А то. Потом путешь с мамкой турака валять, тома. Ты зачем зтесь? А потому что ты солтат. А тругие зтесь зачем? Чтобы носки тепе стирать? Кашкой с ложечки кормить? Это мы, офицеры, зтесь рати тепя, но чтопы ты, мутило, зтесь не остался навсегта, понял?

Лейтенанты Углов, Самцов и Дьяков неодобрительно рассмеялись. Неодобрение, конечно, относилось к рядовому Сиюминутину.

— Здесь за твою жизнь никто рубля не даст, — предупредил лейтенант Углов, со значением поднимая палец.

— У такого, как ты, девчонки никогда не будет, — предостерег Самцов. — Она на тебя и смотреть не станет.

Он тоже поднял палец, но, сам о том не подозревая, довел жест первого лейтенанта до логического конца. Палец очутился в носу и сделал полоборота.

— Очевидно, ты плохо представляешь себе моральный облик настоящего солдата, — подвел итоги лейтенант Дьяков.

— Вольно, — объявил капитан.

Он отпустил рядового Сиюминутина, который не был ни в чем виноват, а просто нравилась капитану его фамилия. А чего? Надо спрашивать с новобранца здесь и всегда, рассуждал, разливая, Власюга. Чтобы соответствовал, а то ведь они как младшие братья, несмышленыши, за ними глаз да глаз… На кой мне такие братья, чтобы не соответствовали?.. Кроме того, было похоже, что солдат занимается онанизмом, о чем Власюга и сообщил офицерам.

Военные погасили лампу. Лейтенант Дьяков, любивший необычные вещи, привез сегодня откопанную на месте краеведческого музея металлическую трубу с цифрами х250 и пружинистую треногу, норовившую защемить палец. Грязь и кровь с трубы вытерли.

— Телескоп, — констатировал Дьяков.

— Отставить, — сказал сначала капитан. Нельзя, чтобы забывали, что командир — он командир и в сортире, а не только в бою.

Но потом вместе наладили телескоп, и (дополнительно выпив) лейтенант Дьяков прицелился в самое яркое небесное тело. Это, объявил он, был Юпитер. Неистово голосили собаки.

Ночью всегда начинали выть собаки. Одичавшие собаки, первое время они просили бакшиш перед блокпостами, но их стали отстреливать, и собаки поселились в неприступных расщелинах.

Юпитер явился в распоряжение Власюги.

— Плять, — сказал капитан.

Словно бы издалека его заметило что-то могущественное и беспричинно грустное, прищурилось и отвернулось. И красное пятно… как дырка во лбу планеты. Капитан отошел и почему-то вздохнул.

— Добавить надо…

Лейтенанты получали удовольствие от Юпитера дольше командира и гомонили, пока планета не выползла из кадра.

— Как рубль в космосе, — задумчиво сказал Углов. — А так помрешь и не увидишь…

Самцов почесался и насмешливо спросил:

— А спутники где? У меня была девчонка, так она говорила, у Юпитера есть спутники.

— Очевидно, они незаметны. Не сезон, — объяснил Дьяков. — Известно, что есть четыре спутника видимые, а остальные — невидимые… А вы знаете, что обозначает Юпитер? У меня мать гороскопами увлекается. Юпитер — это авторитет, закон, денежные прибыли. Возможность роста, расширения границ.

Офицеры одобрительно кивнули.

— Хорошая планета…

Расслабились офицеры, присели за стол. Юпитер, раскрывший свои секреты, с гонором смотрел на Окраину. Он был словно немой, во всяком случае, не мог возражать и сиял, как серьга проститутки.

Тяжелые предстояли сутки. Сутки давит неизвестность, о чем забываешь с утра. Генералитет опять придумал план уничтожения, а перед низшими чинами не отчитался. Может, будет наведен, наконец, порядок, но все может измениться. Должно начаться какое-то движение. Наверное, вперед. Куда-то надо, или зачем мы здесь?

Как зачем? Жить. Действовать. Давить. Буквально, ребята, давить врага, до полного уничтожения. Всмятку.

Но что будет с нами, когда враг издаст последний смрадный хрип? Кто мы будем после войны?..

— Отставить называть операцию по наветению конституционного порятка и поттержанию стапильности в регионе, а также сохранению целостности нашей Ротины войной! — вырвалось у капитана Власюги.

— Есть! — подтянулись лейтенанты.

— Тяжелая вой… операция по наведению порядка, — сказал Углов. — Мне тут один братан рассказывал про операцию в Приречье. Идет отделение по селу — все из домов выходят. Продукты тащат, вино старое. Из ружья в спину никто не целится. Даже по ночам ходить безопасно, потому что всех чурочных мужиков из Приречья заранее увезли… на земляные работы на Окраину. Одни бабы остались.

— А зачем тогда операция-то нужна была, если чурок в Приречье уже не было? — спросил Самцов.

— Не знаю, — задумчиво сказал Углов.

— Давайте хлебушко разломим, — сказал капитан Власюга, раздавая офицерам куски хлеба, — и за всю нашу правду поговорим.

Нахлынуло грустью, как сиропом. Лица лейтенантов непроизвольно сложились в многозначительные гримасы. Углов на секунду окаменел, а в голове его скакнуло: «И помянем товарищей наших… Отомстим… Офицерское братство…» Самцов шмыгнул носом, потом презрительно усмехнулся, потом опять шмыгнул носом. Усмешка, как он запоздало понял, относилась к далекому, затаившемуся и обреченному врагу. Лицо Дьякова стало еще более загадочным, чем всегда. Он был уверен, что правду знает лучше капитана, но беседу поддерживать согласен, если ничем не выдавать себя.

— А правту знать не нато, — ласково сказал капитан. — Правта, она много врета принести может. Так всякие шляются, вынюхивают, а потом на весь свет пишут, что мы тут, тескать, как и не люти вовсе.

— Вы про того вынюхивальщика? — спросил Дьяков. — Этот уже никогда ничего не будет писать. Утром ВСБ приедет, и все… И бумаги свои он больше не увидит — они в нашем ящике. Кстати, их и вээсбэшникам не стоит отдавать, а то нас за горло возьмут. Видели? Видели. Читали? Нет. А кто поверит? Товарищ капитан, я еще голову не потерял и терять не хочу.

— За это нато выпить, — одобрил Власюга.

Капитану Власюге сегодня было необходимо сильно напоить подчиненных, чтобы они не помешали его планам на ночь. Поэтому он под одобрительный гул достал из потаенного угла еще пару бутылок водки. Посиделки продолжались и приносили все больше тепла и дружбы.

Пронзительнее завыла собака, и офицеры невольно оглянулись на черное окно.

— Нет, это волк, — заявил Самцов. — Я жил у одной девчонки, у нее папаша был — лесник. Мы поэтому в лесу жили. Ходили на озерцо. Волк часто выл — с детства сидел в сарае. Правда, потом дядя Ваня сжег сарай. Выпил и поджег вместе с волчонком. Эх, какая охота в тех местах! Идешь, бывало, с девчонкой, стволом туда-сюда, пятнадцать зарядов — тридцать уток. С дядей Ваней на пару — пять дюжин каждый день.

— Он ведь был — лесник, а не охотник? — вяло удивился Углов. Он был пьянее всех.

— Ну и что? — возразил Самцов. — Когда отчет писал, или когда начальство приедет, или когда у браконьеров незаконную добычу отбирал — лесник, а так — не дурак был на озерцо сходить.

Через полчаса капитан ухмыльнулся и приказал всем спать. Лейтенанты отдали ему честь и ушли в соседнюю комнату. Самцов и Углов повалились на кровати, а Дьяков решил почитать журналы. Власюга нахмурился: «Умничает». Он сказал, пьяно раскачиваясь в дверях и толкая косяки широкими плечами в твердых погонах:

— Читаешь, лейтенант… А я путу телом заниматься. Готовлюсь вот светения сопирать, что разветка доносит. Ко мне шпион придет опстановку токлатывать. Хоть мы и в тылу, а о телах запывать нельзя. У тебя-то как настроение?

— Благодарю, товарищ капитан! — не поднимаясь, ответил Дьяков. — Хорошо посидели, товарищ капитан!

— А ты, лейтенант, не тумай, что я чурок приваживаю, — понесло капитана. — Со шпионом я на улице познакомился. Смотрю — итет. И словно оглятывается на меня, смотрит как-то по-осопенному. Я еще пот пивом был — помнишь, утром мы пиво отопрали у отного? Ну понравилась мне, я тогнал, прижал. А солтатня кругом, не могу я так! Я люблю по-офицерски, по-хорошему. Говорю — приходи. Вот, придет сейчас… А если не притет — расстреляю!

Скоро капитан Власюга уже беседовал со своим «шпионом» — пытался загнать его, вернее, ее, в угол и ущипнуть за грудь. Девушка была не с обложки, но его всегда тянуло на таких, худеньких, незрелых. Он уже попробовал нескольких чурочек за этот год и теперь не мог без этого долго. Они всегда заводились сами — трепетали они в его руках; в этой проклятой богом и президентом стране не было по-настоящему крепких мужиков. Девочки ломались от одного взгляда, усмешки посланца Великодержавии. И заслуживали свой паек — а чего, солдат всегда поделится…

Она тоже подхихикивала, ускользая пока от грузного, сильного капитана. И лицо ее ускользало, и руки. Она была раскрепощена и беззаботна, как будто капитан попал в офицерский клуб далеко от передовой. Она прошмыгнула под рукой капитана и проскочила в другую комнату, где два лейтенанта спали, а Дьяков читал книгу. Власюга выругался, но моментально размяк, потому что в него искоркой попала шкодливая улыбка шлюхи, которую та оставила в доме, выскочив во двор.

А лейтенант Дьяков даже не поднял глаз, напряженно уставившись в текст. Он был на грани эротического возбуждения; его не оставляли равнодушными эволюции капитана за стенкой, и сейчас он вполне сопереживал рядовому Сиюминутину.

Через две секунды шлюшка вернулась со двора. Капитан прыгнул к ней, не стесняясь Дьякова. Но она снова избежала столкновения с его тушей.

Перед собой девушка держала плетеный кузов из тех, что валялись во дворе. После того как не стало хозяев, по двору все валялось; хозяева же в эти кузова собирали урожай яблок.

— Чего скачешь тута-сюта? — рявкнул капитан. — Я тебя расстреляю! Что за трянь ты притащила?..

В это мгновение где-то в темноте крикнул постовой. Что-то случилось за стенами дома, и тревога, как внезапная метель, проникла внутрь и отвлекла капитана. Те двое, что спали, одновременно проснулись и непонимающе смотрели по сторонам.

Может, Власюга и понял, что девчонка прячет за кузовом, но она успела первой; она шагнула на середину, чтобы видеть всех четверых сразу. Кузов упал, открылись револьверы. И одновременно защелкали выстрелы на дворе, за деревьями, на берегу, на пасеке. Мертвый капитан слепо выстрелил в стену.

Девчонка-убийца потушила фонарь и захлопнула дверь. Она притаилась, направив в окно револьверы. Ничего не происходило под окном. Стреляли реже и реже. Донесся шлепок сырой массы, словно налетели на дерево; последний раз грохнул карабин, и стало тихо.

* * *

(Слишком много злобы. Как и голливудским режиссерам, автору не дает покоя популярный эротический символ девушки с пистолетом. Судя по всему, молодой автор решил преуспеть в модном жанре боевика. С присущим его стилю излишним сарказмом он изобразил в первой части офицеров-недоумков, зачем-то посланных в гипотетическую страну отстаивать некие федеральные интересы. Просматриваются выпады и уколы в сторону нынешних властей. Соплячество и пустое фрондерство. Кроме того, не выявлена эпоха, время действия. 20-е годы? 30-е? 90-е? Работа с автором, приглашение по телефону на заседание литклуба «Капитан Гуселькин».

Записка на первой странице: «Сергей Иваныч! В девятый номер не включай, но текст пока не стирай. Скажи Ксюше, чтоб купила „Колу“. Михаила Анатольевича пошли в жопу и зайди ко мне. Р.»)

ВРЕМЯ СОБИРАТЬ АЛМАЗЫ

Итоги, это вы? Давайте, я вас подведу.

Я писатель Илья Собакин. Мой первый принятый редактором рассказ назывался «Кошка». Он был напечатан в фантастическом журнале «Загорский партизан». Журналу сейчас, кажется, пришел конец, а Загорье — это область, где мы живем. Такая важная промышленная зона в Великодержавии. Это значит, что промышленность тут преобладает. Нам повезло. Далее на восток преобладают простые зоны.

Я родился в неурочный час. В загорских школах до начала первого урока оставалось тридцать минут. С семи лет и до семнадцати я буду проклинать час своего рождения. Полвосьмого. На мне толстая негнущаяся одежда, я несу тяжелые глупые книги. Я выхожу из подъезда и, скользя, иду на занятия.

В средней школе я обнаружил, что в мире примерно на десять слов больше, чем было принято произносить у нас дома. Оказалось, новые слова наиболее точно именуют то обстоятельство, что в полвосьмого я иду в школу. В них неизбежность, цинизм и ложная значимость.

Открыв для себя первое слово, я списал его на костяшки пальцев. Если не считать противостоящего пальца, одна костяшка оказалась лишней, и я поставил там восклицательный знак. Это синее слово на моей руке по звучанию напоминало клич монгольской конницы и, одновременно, вой волка в чаще. Кроме того, оно могло оказаться именем этого косматого волка.

— Нормально, — сказали одноклассники.

Вспоминая этот забавный эпизод, думаю, что итог я подвел в тот же день, дома: слово, даже не высказанное вслух, в определенных обстоятельствах способно вызывать бурные чувства людей.

Первый сексуальный опыт я приобрел в четыре года. Опыт носил явно позитивный характер, хотя в тот момент я испытывал некоторый стыд. Девочку звали Света. Мы спали с ней на соседних койках в детском саду. По высоким окнам путешествовали мухи, пахло полдником и стираной постелью. Был тихий час. Мы посмотрели друг на друга и увидели, что оба не спим. Света странно улыбнулась, обнажив остренькие карамельки-зубы, откинула одеяло и приспустила белые трусики.

— Илюша, — требовательно сказала она, — поцелуй меня сюда.

— С какой стати! — испугался я.

— Ты что, боишься? — страшно удивилась она.

Я пожал плечами.

Мое сердце было уже несвободно. В возрасте года я познакомился с соседской Ленкой и теперь считал ее своей невестой. Она была, безусловно, лучше Светы, но обстоятельства раскидали нас по разным группам.

Света поболтала в воздухе загорелыми ногами.

— Ну как?

— Не надо, — шепотом сказал я.

— Надо, — заключила Света. — А то я с тобой играть не буду. Никогда.

Ленка осталась в неведении относительно этого скандального приключения.

В детском саду я считался приверженцем идеалов рыцарства и дружбы. Но при этом, к сожалению, был относительно слаб физически, что, впрочем, компенсировалось в общении рассудительностью, инициативностью и фантазией.

В старшей группе мы с Ленкой, наконец, соединились. Один день у нас даже была семья.

Все уехали к шефам — отчитываться в соблюдении правил гигиены. Сначала тренировались. Предполагалось, что группа будет отвечать на вопросы ведущего:

— Что надо делать перед едой?

— Мыть ру-у-уки!

— Зачем нужна зубная паста?

— Чистить зу-убки! — хором мямлит ребятня.

— Сколько раз в день?

— Два-а-а-а!

— Зачем нужен носовой платочек?

— Сморкаться!

— Нет, Илюша, носовой платочек нужен, чтобы вытирать…

— Сопли!.. — догадался я.

Когда все уехали, я, опозоренный, остался с нянечкой. Тут привели больную прежде Ленку. Мы с ней немедленно поженились.

Лена родила ребенка — пластмассовую Машу без ресниц. Я критически оглядел дочку.

— А где ресницы?

— А ресницы выдрал братик! — сердито закричала Ленка. Она схватила куклу-мальчика и по-футбольному отправила его в угол.

Может, я и был рыцарем. Хотя, возможно, тут все дело в самолюбовании.

А в начальной школе была одна девчонка — Наташка. Так получилось, что ее изводили всем классом. Сейчас это кажется невероятным, но я вступился за нее. Таким образом, я стал в какой-то степени чужим в компании мальчишек. Дело доходило до легких потасовок с тремя-четырьмя одноклассниками одновременно; но вообще-то это было время щенячьей возни, пока дети оставались детьми. Удары их слабых кулаков были безвредными, изводить словесно они тоже еще не умели.

Дошло до классного собрания.

— Что она вам сделала? — вопрошала мама Наташки. — Оставьте ее в покое. Вы неправильные дети, не умеете дружить. Другое дело Илюша. Он за девочку — горой.

Кстати, с Наташкой мы целовались прямо за партой… По-моему, даже на уроках. Учительница — двадцатилетняя девочка — краснела и обижалась:

— Соба-а-акин! — ахала она. — Сейчас пойдешь из класса… Бессовестный!

Мы с Наташкой разошлись через год, ее увезли в другой город — надеюсь, более приветливый. Я недолго жалел — мы бы потом стали чужими, а так остались хорошие воспоминания.

Этот итог — печальный. Хотя, прочитав Томаса Мэлори и кого-то еще, я уже не удивляюсь. Рыцари… У них, конечно, есть дама. Однако она, обычно, замужем. В наше время, примеряя на себя рыцарские латы, которые носил в первом классе, не забываю делать поправку: у тех, кто в латах, судьба любить чужих женщин… Женщин, принадлежащих:

друзьям-врагам..

себе…

истории…

воображению…

безумию…

Люди из далекого прошлого, нашли вы свое счастье или нет? Внимание, в случае отрицательного ответа Илья Собакин готов оказать вам срочную провиденциальную помощь стихами.

Под сладкий запах манной каши

Мы вместе писали в горшок,

И нам немного было страшно

И в то же время — хорошо.

Нам все казалось неизменным,

Но вот прошло немного лет.

Наибанальнейший клозет

Сменил горшок наш незабвенный.

И детство в трубы утекает,

Но кто погонится за ним?

Теперь ты писаешь с другим,

А я с другой, и мне — хватает.

Но знай, я помню хорошо,

Куда мы спрятали горшок.

Взять бы да очутиться опять в теле четырехлетнего, попасть в те годы и при этом сохранить весь опыт взрослого человека, память об этой жизни. Правда, не было бы места обычным детским радостям, тайны большого мира, но зато сколько плюсов! Сначала я облегчаю жизнь родителям, контролирую свое поведение и постепенно убеждаю их в своей коммуникабельности и самостоятельности. Затем — коллектив. Я, конечно, становлюсь лидером, душой компании. В школе я не буду вундеркиндом, ни к чему привлекать к себе такое внимание, но учусь на пятерки, потому что уже владею письмом и знаю арифметику. Освобождается много часов в день, я ведь не учу уроков! Начинаю заниматься спортом, футболом, быть может, боксом, чтобы отпугивать шпану. Взрослея, приобретаю популярность у девчонок (это настоящему подростку нелегко, а я-то замаскированный взрослый, видел их во всех видах). Не теряя ни года, оканчиваю институт, причем ориентируясь на специальности, востребованные в настоящее время; ни в коем случае нельзя расставаться со школьными друзьями — это связи, пригодятся. Таким образом, к настоящему времени у меня полно знакомых, хорошая специальность, жена и ребенок… И всегда хорошее настроение, хотелось бы добавить, иначе зачем все?

Вся тоска по детству — от бедности. Иногда представляю себе такую дорогу, по которой идешь, идешь… бац! — нагнулся, подобрал алмаз. Положил его в корзинку. Или золотые слитки? Это феномен, и тема для застольного разговора — почему такое значение придается золоту и алмазам? Ну не понимаю я! Почему люди дерутся из-за них, убивают, тратят состояния ради этой бижутерии? На шее у красотки висят штуковины и привлекают взгляды мужиков — ложь! — голая шея куда интереснее, а украшения можно делать из пластмассы… Химики, докажите мне, что нельзя делать столь же красивые вещи на наших заводах, не используя Аu и кристаллы С!

Да, не быть мне экономистом. Не понимаю я, почему сбережения целых государств хранятся в виде золота. Чернышевский думал, что это будет алюминий. Я надеюсь, в будущем золото обесценится, а заменят его достижения культуры и, может быть, владение информацией. Тогда каждая страна, наплевав на золото, будет богатой в меру своего прогресса и развития культуры! И я, Илья Собакин, где-нибудь сбоку присобачусь, хе-хе…

«Загорского партизана», где напечатали мою «Кошку», уже нет. Зато сейчас стал популярен журнал «Загорье». Туда все писатели спешат со своими первыми опытами. Писатель Мамченко жаловался:

— Написал я повесть про детей. Про то, как они подружились с кузнечиком. Приношу в «Загорье». Говорят — берем, отличная повесть. Вставим между рассказом «Судьба» и очерком «Капелька солнца». Оказалось, «Судьба» — это про кровавый инцест, а «Капелька» — про групповое самоубийство наркоманов. Я забрал повесть, — скорбно сказал Мамченко, — и отправил в столичные журналы.

Напечатали мой рассказ «Печень Васи». Про то, как недоросль Вася разговаривает с голосами. Услышав их в первый раз, он испугался и взялся за учебу. Но потом стало очевидно, что голоса лохи, в середине рассказа он разрулил их на бабки, то есть доказал, что голоса должны ему деньги. А в конце выяснилось, что Вася разговаривал со своей печенью, которая являлась инкарнацией некоего грешного в прошлом инопланетянина.

Разные люди в «Загорье». Интересные. Все хотят в рай. Но почему-то всем надо сидеть одесную Творца. А если не пустят — на то место подложим что-нибудь острое.

Неверников — широко известный писатель. Но круг, в котором он известен, настолько узок, что его даже овалом-то не назовешь. Это щель; но в этой щели Неверников, повторяю, очень известен.

Он балуется грубыми стихами. Не со зла, а в свое удовольствие. Его ставка на то, что люди не убивают за стихи, как во времена Лермонтова. Зато, ухватившись за хвостик сего жанра, он еще чуть-чуть прославил себя:

Кашкин и Машкин поймали ужа,

Змейка погибла во тьме гаража.

Детская неожиданность в двух строчках, не правда ли? Просто незатейливая прелесть.

Кашкин — один мой знакомый. Он ходит в джинсовом комбинезоне и работает в видеопрокате. Дошли слухи, что он собирается судиться с Неверниковым. Машкин же — целиком выдумка Неверникова. Скорее всего, не самая удачная…

Много стихов Неверников уже отправил в Интернет, среди них есть и еще незатейливее. Но на месте Кашкина я бы предпочел другой, школьный метод. А чего? Дружеская потасовка. Интеллигенция решила обратиться к истокам, опроститься, почувствовать широту великодержавской души.

Человек, которого я просто люблю, — величайший драматург и главный редактор Иван Рождество. Был я в театре. Не понравилось. Пьеса была — да; у Ивана Владимировича все пьесы — да. Актеров вот надо бы ему из столицы переманить, а то у наших всё мешки да мешки под глазами и тонкий голос, как у трубы «Завода пластмасс». А Рождество, когда смотрит свою пьесу, — плачет. Он пока не оказал влияния на мою заблудшую душу, не вывел ее к свету, но зато, верю, скольких он уже спас! Искусство способно на чудеса. Вспомним, как много деятелей искусства получило вид на жительство в нормальных странах. Не говоря уже о том, что настоящее, большое искусство может делать деньги.

Да, я хотел сказать еще о театре. Вот говорят — актер, актриса. Однажды шли пить, а на площадке стоит мрачный мужик с сигаретой. Мнет эту сигарету ногой.

— Здрасьте, — я ему говорю, а он на меня посмотрел по-этакому, как на тюбик зубной пасты, который кончился и присох к туалетной полке. Мне потом сказали, что это был Народный артист Великодержавии А. А. Сорокин. Он всегда у Ивана Рождества играет главную роль. Привычка, что тут поделаешь, да и некому больше.

Я, кстати, теперь снимаю комнату в квартире, где мы пили в тот раз. Так что Народный артист — мой сосед за стенкой. Только я его больше не вижу (я сплю днем) и трепета не чувствую. Сигареты на том месте тоже нет.

Зато я разозлил У. Ю. Сорокину, его супругу. Я не хотел. Просто в Великодержавии, где из поколения в поколение жили в коммунальных квартирах, у человека появились, как ранние морщины, определенные рефлексы, отвечающие, например, за строгое соблюдение тишины или квоту на гостей. Теперь, казалось бы, у большинства семей отдельные квартиры, все забились в них, как Наф-Наф в свой домик, однако дремучие инстинкты еще проявляются — например, в сований любопытного носа в чужие дела.

Говорю ей понятными словами, четко расставляя ударения и даже кашу не жуя:

— Я к вам в квартиру — не лезу. Я вам советов — не даю. В глазок за вами — не подглядываю. Вашей матери… да-да, вашей матери не звоню в полночь и не докладываю, что у вас в гостях какие-то подозрительные люди… Ну и что, что у вас не было подозрительных? Я бы все равно не стал звонить!

Тут выскочила на площадку дочь Народного артиста. Она жевала апельсиновые корки и держала в руках Евангелие от Марка. Что дальше? Она послала меня по матушке и плюнула на лестничную площадку, как в пропасть. Это пропасть между мной и семейством Народного артиста.

А я и не претендую. Поживаю так себе. Ушел от родителей, работал дворником на пару с одним магистром философии по имени Толя. У нас с Толей с самого начала был уговор: пиво покупаем на мои деньги, водку — на Толины. Во всем должен быть порядок. И еще он обещал Борхеса с Маркесом на работе не читать, а то территория всегда недочищеной оставалась.

В марте ничего не происходило, только лопнула труба в ванной. Весна заледенела на клумбах и оконных рамах, как разлитый говяжий студень. Чай уже не грел, а ночью мне на шею свалился худенький паук, огляделся и потопал куда-то. Чтобы случайно не раздавить, я отнес его на кухню и отправил в щель между плитой и тумбочкой. Он спланировал и исчез.

А потом я увидел, что в щели на полу сидит жирный паук-самка. И самка сожрала моего паучка, в котором я так нелепо принял участие.

Да, ничего со мной интересного не случается. Вот узнал я о неком товарище Рогове, бородатом мудреце. Меня поразили два факта: что он называет столицу Великодержавии столицей мира, и что он ездит в Индию и Африку бесплатно, только за улыбку и вежливость, которые у него не кончаются. Прочитав его заметки, я загрустил. Почему у меня — ни вежливости, ни улыбки? Был бы я уже далеко отсюда, там где жарко и можно спать под деревом. Рогов сделал Индию обыденным делом, он покорил ее для меня, теперь она лишь провинция моего сознания (а раньше была недосягаемым раем).

Я, однако, начинаю верить двум его бесхитростным тезисам. Первый: хороших людей больше, чем плохих. Второй: по дорогам можно ездить бесплатно, убалтывая шоферов.

Ругая жирного паука (я обязательно убью его в каком-нибудь рассказе), я бодрюсь и представляю свою жизнь дорогой, широкой асфальтированной трассой. Мне помогают на ней разные люди. Кто-то мне сильно несимпатичен и раздражает. Большинство же на меня не обращает внимания, едут себе, решая мелкие и великие задачи. Все стремятся к концу. Конечно, выйти в жизнь, то есть, по-моему, на трассу — это поступок. Но когда мы уже родились, когда идем вперед, это не кажется чем-то особенным…

Я сделаю так: уеду из холодного пояса на поезде, а там, на юге, буду голосовать на шоссе, пока не устану от этой жизни (дороги).

Все, иду собирать вещи. Отныне я в настоящем времени, и все мои действия становятся новыми, свежими; пусть все отличается от иронических воспоминаний, которым я только что предавался.

ПРОФЕССИОНАЛЫ

Около двух недель назад в последнем оставшемся в Великодержавии иностранном информационном агентстве директор Синьоретти получил предложение о встрече. Секретарь передал записку от некоего господина, поставившего вместо своего имени длинный прочерк. В постскриптуме неизвестный настаивал на важности переговоров.

Синьоретти прочел и поднял брови. Автор записки почти умолял. Удивляло и то, что директору предлагалось прийти лично, но не посылать кого-то из своих коллег. «Но почему?» — подумал Синьоретти. Он уже несколько лет не писал сам и не занимался сбором информации, это была работа его подчиненных, тех, кто был моложе и быстрее, а также легче адаптировался к сложным условиям этой страны. Директор тщательно осмотрел записку. Тяжелый почерк, очень сильный нажим, особенно в окончаниях длинных слов. «Указано время и место… Не пойду. Если это серьезно, то они снова выйдут на связь — тогда и подумаю. Боюсь я идти один, боюсь, — сокрушался директор. — Дикое время, дикие люди, словно вернулись средние века. Провокация, шантаж, угрозы? Хотят прижать мое агентство? Ну что же, им это удастся, как удалось с другими независимыми организациями. Вольные замки падут, останется королевский дворец, полный шутов и палачей».

Такие мысли держали его в напряжении довольно давно. Если агентства, наконец, не станет, если запретят их деятельность здесь — придется возвращаться домой. Но как? Тут личное… Так рвался сюда Синьоретти, так горел — человек пожилой, семейный, преуспевающий — здесь, в Великодержавии, рай для журналиста! «Дерзкие факты, разоблачения, огромная жажда информации у народа, огромная жажда обрести профессионализм у местных коллег; вот-вот эта страна поймет, постигнет, поймает западный ветер свободы… А сейчас, когда опускаются руки, когда удивляешься порой, насколько эти люди не уважают себя, как они беспомощно злы, как они вообще еще живые — как я приеду к жене, которую оторвал от себя на десять лет, к детям, которые усмехнутся: „Что, папа, как там? Ты уже научил их свободе?“ Старший сын, богослов и философ, будет, конечно, иметь в виду свободу выбора, которую всем предоставил бог. А выбору, сын, их учить не надо. У них и так огромный выбор. Например, товаров, на которые не хватает денег. Выбор болезней, от которых здесь не умеют лечить. Выбор из двух зол или даже больше… И самый главный, традиционный — кого ненавидеть. Ну, тут большая тема, большая беда… В общем, никому не нравится терпеть поражение, — подумал директор. — Ненавидят, в основном, нас, носителей других языков, носителей другой культуры; или даже носителей просто культуры, здешней — их все меньше…»

А пока есть агентство — есть люди, крепкие, веселые. Они как будто светятся на фоне местного уныния и сумрака. Некоторые даже друзья… Хотя Синьоретти не любил заводить друзей. За годы работы в Великодержавии столько их предало его, предало работу. Их купили, напугали? Слухи; люди с непроницаемыми лицами, непонятные телефонные звонки, одна заказная статья, другая, третья… Смотришь, а человек-то уже не светится. Вот загадка, да? «А я — нет, не вернусь домой так, чтобы отводить глаза. Не дам себе поставить мат, лучше кулаком по доске — трах! Да это и не игра — у меня фигур вдвое меньше, и тот, играющий за черных, держит меня под прицелом. Направил револьвер и держит!..

Именно после такой записки закрылось агентство «Независимое бюро» в соседнем здании. По слухам, чтобы освободить журналистов, взятых в плен на войне, понадобились огромные деньги и выполнение каких-то там особых условий… Невероятными усилиями собрали деньги, а выполнить условия обещал генерал из Великодержавной Службы Безопасности (ВСБ). А через месяц смотрю — закрылось «Независимое бюро», кто-то уехал, кто-то перешел ко мне, а кто-то вообще пропал…»

Идет война, настоящая война! Нет, не та, что с Островом, который поднялся против Великодержавии, борется за независимость от центральной власти… Нет, война всех против всех, и не найти союзников в этой войне.

Через день в кабинете директора раздался телефонный звонок. Говорил глухим, нарочно измененным голосом автор той записки:

— Почему вы не пришли?

— Я вам не доверяю, — ответил Синьоретти. — Почему вы не подписались? Почему обратились именно ко мне? Странно было бы прийти на встречу неизвестно с кем одному. Что вы хотели сообщить?

— Очень важная информация! Надо немедля предать огласке это дело, иначе все погибло. Почему именно к вам… Мы встречались в Европе, нас знакомили, — сказал голос, и Синьоретти узнал его. Он чуть не назвал его по имени, но осекся — их могли слышать.

Синьоретти обещал встречу. Назначили в кафе.

В кафе появился грузный и равнодушный парень, он отвел директора в другое кафе, далеко от агентства. За столиком сидел господин Халиев, в прошлом спортсмен, также в прошлом депутат Великодержавской Думы, а ныне — бог знает кто. Кажется, коммерсант, но на свой манер. Кто их, местных, разберет? Синьоретти кивнул ему.

— Вы мне звонили?

— Давайте уйдем отсюда, — сказал Халиев, поднимаясь. — Поговорим в автомобиле. Это опасно и срочно. Клянусь, вы заинтересуетесь моей информацией! Но всего я вам не скажу, во всяком случае, сейчас.

Разговор состоялся.

О, говорил бывший депутат, это будет удар! Полетят головы. Его, Халиева, голова не полетит. Он скоро будет далеко, уедет из Великодержавии в неизвестном направлении.

У него арендовали пароходы. Кто — он не скажет, только намекнет, что это один из мятежников с Острова. Вы знаете, Синьоретти, засекреченные последние военные новости? Армии у мятежников больше нет, остались лишь небольшие группы экстремистов. Они ходят вдоль побережья на старых парусниках и убивают всех, кого увидят. А генералы Великодержавии разжирели на этой войне, они не хотят воевать. И по секрету скажу вам, Синьоретти, не будут воевать. Потому что больше никому это не надо. Пьеса окончена! Будет объявлено, что Остров снова в подчинении у Федерации, президент одержит очередную победу, народ снова почувствует свое единство.

Но пьеса окончена только для дураков, Синьоретти. У нее есть второе, секретное, действие. Никому не известные актеры будут играть за закрытым занавесом. И тут-то появятся мои пароходы.

В них золото, Синьоретти. Я послал двух своих людей участвовать в погрузке. Они рисковали жизнью, но их никто не узнал. Там все забито золотом! Во всех банках Великодержавии столько нет.

Остров? Остров пропустит мои пароходы. Я уверен, что золото и предназначается мятежникам. Актерам заплатили за их работу! Мой человек видел у парохода одного из командиров мятежников, из тех, кого давно проклял президент.

Моя роль невелика. Я просто решил нагреть руки на войне. Оставим подробности, скажу лишь, что я совершил ошибку. Меня опередили, и сейчас многие хотели бы видеть меня мертвым. С самого начала я обещал помочь транспортом, Синьоретти, и я это обещание сдержал. Теперь пароходы потеряны для меня, а это состояние и доход!

Пока они беседовали, у Синьоретти все больше портилось настроение. Халиев был горяч. Он возбуждался и прижимал к груди сжатые кулаки. В открытом автомобиле они сидели вдвоем; телохранители бывшего депутата стояли поодаль, один спереди, другой сзади. Синьоретти подозревал, что где-то прячутся еще, но его это не слишком интересовало.

Едва директор узнал, о чем пойдет речь, его прошиб холодный пот. Он понял: вот оно! То, из-за чего разгромят его агентство. Но каким будет последний материал, а? Вот это информация! Он беззвучно застонал от восхищения и уставился на собеседника, не отрывая от него взгляда.

Халиев замолчал, потом прикрыл ладонью налитые кровью глаза. Отдохнув, он наклонился к уху директора и прошептал:

— Я знаю, что один из пароходов находится на стоянке неподалеку от города Гермеса. Он пробудет там еще некоторое время, а затем пойдет в сторону Острова. Наверное, заберет тех, кто посвящен в это дело, и дальше — за границу. Остальные пароходы я потерял из виду. Но я хочу, чтобы все они попали в руки иностранной полиции.

— Вы что, раскаялись в своей прошлой жизни? — спросил директор. — И по гуманным соображениям решили посадить своих сообщников?

— Нет, просто я погиб, Синьоретти, — болезненно ухмыльнулся Халиев. — Вся моя сеть, все мои добровольные помощники и друзья уничтожены! Эти ребята, что пришли со мной на встречу, — последние верные. Хорошо, что у меня не было семьи… Остается только укусить и бежать.

* * *

Прошли сутки.

Синьоретти пригласил нескольких журналистов из тех, кому он доверял. Они были молоды и еще не потеряли в его глазах; да, наверно, и в своих собственных.

Директору хотелось курить. Однако он считал себя слишком воспитанным человеком, чтобы курить в помещении, на рабочем месте и в присутствии подчиненных. Во всем цивилизованном мире это уже считалось неприличным. Поэтому он говорил нервно и отрывисто, потирая пальцы так, словно что-то солил.

— Это мерзко! — сказал он. — Думаю, что у всех такое же ощущение. Наша работа в этой стране — грязь. Скоро все захотим отсюда домой. Дома тоже есть работа, лучше, чище. А пока мы здесь — будет задание. Риск, смелость. Кажется, война скоро кончится. Это не только мое ощущение. На это намекает и официальная пресса, только пока не говорит точно. Их газеты, кстати, уже два года сообщают об окончании войны, однако сейчас это правда. У нас не осталось человека на Острове. Люди ждут новостей. Если кто-то из вас, господа, согласен побывать там…

— Я поеду.

— Не ожидал от вас, ведь вы моложе всех. — Синьоретти почти с испугом посмотрел на журналиста. — Надеюсь, за вас не говорит ваше легкомыслие?

Остальные журналисты потупились и, кажется, были обрадованы.

Молодой журналист улыбнулся:

— Я не испугаюсь любого задания, я профессионал своего дела. И я много путешествовал.

Потом они беседовали с глазу на глаз. У молодого журналиста горели глаза, он жадно слушал директора. А Синьоретти говорил все медленней и неохотней, и на сердце его становилось все тяжелее.

— Так вот, слухи об окончании войны… Человек, который подбросил мне эти слухи, сегодня утром убит, застрелен возле своего дома своим телохранителем. Это бывший депутат Халиев…

Директор остановился. «Да, — подумал он, — это наша профессия. И этот парень знал об этом, когда выбирал ее».

Синьоретти вспомнил, как его коллега Джон Смит рассказывал, что люди в масках направили на журналистов оружие и затолкали их в холодный погреб. Потом снаружи раздался треск — совсем близко кто-то взорвал динамит. «От переживаний, усталости, страха неизвестности у меня заболело сердце, но лечь было негде — мы стояли слишком плотно один к другому, — писал Джон в отчете Синьоретти. — Когда снаружи послышались голоса, я подумал, что это пришли выпустить нас, потому что бой кончился и опасность нам больше не угрожает. Вошел человек без формы и несколько солдат. Один из солдат был с фонарем; он посветил на моего коллегу мистера Йорка из „Всемирных новостей“ и сказал: „Это он“. После этого Йорка увели. Когда за нами приехал генерал Сухович и принес нам извинения, прошло уже часов пять-шесть. Нас отвезли в Гермес, а там посадили на поезд в товарный вагон. Уже в столице я узнал, что мистера Йорка похитили мятежники и убили».

— Простите, господин директор, я слушаю вас, — напомнил молодой журналист. — Кажется, вы говорили о том, что надо пробраться на Остров?

Это был крепкий парень с веселыми глазами; такие любят блондинок, кожаные куртки и мотоциклы. И еще они умеют драться; как правило, один на один, честно и мужественно… пока сзади ему не всунут лезвие, проткнув кожаную куртку… Что-то не понравилось директору в его взгляде.

— Почему вы так смотрите? — задал он неожиданный вопрос. — У вас странное выражение лица.

Журналист рассмеялся и ловким движением нацепил сильные очки.

— Вы меня раскусили! — сказал он. — Я привыкаю ходить без них, чтобы больше нравиться девушкам.

В очках он стал другим. Теперь это был любитель пива и болтовни, начитанный сынок богатых родителей, который жалеет бездомных собак и увлекается игрой на саксофоне. И они обсуждают какой-то Остров, мятежников? Может, стоит рассказать ему о пароходах с золотом?

— Вы ослышались, — сухо сказал Синьоретти. — Я просил вас поехать на Побережье, занятое войсками Великодержавии. Но сейчас я начинаю думать, что это глупая идея. Сложное задание.

— Но мы должны работать, господин директор! — воскликнул молодой журналист. — Конечно, сложное задание, но тем интереснее! Или вы не доверяете мне? Однако больше никто не вызвался — кто же поедет вместо меня? Тогда пишите приказ об увольнении. Вы больше не считаете меня профессионалом?

— Считаю… Вы правы, — проворчал Синьоретти. — Это дело, с Халиевым, плохо на меня подействовало. Не сердитесь и дайте мне подумать…

Он вздохнул, подумал. Нет, не решаюсь. Нет.

— Халиев мало что сообщил, — осторожно сказал он. — Так, одни догадки. Его основной идеей было то, что на Острове есть предатели, и они быстрее закончили воевать, потому что им якобы обещали это золото… Он обещал передать мне сведения о конкретных людях, но не успел. Сейчас эти сведения, конечно, пропали. Расследованием убийства занимается ВСБ. Понимаете, что это значит? Пропали с концами.

— Вы догадываетесь, как предатели получат золото и куда его денут?

— Нет! — воскликнул директор. — И вам не дай бог догадаться.

Он вскочил и заходил по комнате. Сам того не замечая, закурил и удивился — откуда взялся дым перед его носом? Дернул черт этого мальчишку вызваться!

Синьоретти вдруг услышал свой голос. Кажется, он спрашивал, как зовут молодого журналиста.

— М-м… Не хотелось бы называть вас по фамилии…

Журналист оскалил белые зубы.

— Меня зовут Пол, господин директор.

У Синьоретти дрогнул голос.

— Пол… Я дам вам простое задание. Если война кончится, должно быть много пленных мятежников. Постарайтесь взять у некоторых интервью. И посылайте мне отчеты каждый день, пишите обо всем, что там увидите… И не конфликтуйте с офицерами. Если будет выбор — вообще не рискуйте. Возвращайтесь, я прошу вас… Ладно, я верю в ваши профессиональные качества и осторожность. Вот кое-какие материалы, они вам напомнят, куда вы собрались ехать.

Синьоретти достал картонную папку. В папке была подборка об Острове и Побережье за последние десять лет, в том числе статьи из государственных газет, в которых, кстати, островитяне презрительно назывались «чурбаны».

«Вчера в результате вооруженных столкновений в районе седьмой заставы уничтожено более двухсот „чурбанов“. Наших ребят ранено семь человек».

«Полковник Биденко сказал: „Мы отомстим за гибель трех наших бойцов при взрыве самодельной бомбы на Центральном рынке. Мы уже перекрыли Дальний перевал… Вышли на след подозреваемых в этом зверском преступлении…“

«В деревне Перепердый захвачены четыре склада боеприпасов. За организацию складов и укрывательство группы из шестидесяти бандитов задержаны гражданка Чураева, ее сын, невестка и пять внуков. Ведется следствие».

«Оперативный отряд „Омега“ Великодержавной Службы Безопасности захватил ликеро-водочный завод в городе Гермесе, удерживаемый ранее двенадцатью бандитами во главе с Узи Узиевым. Командир бандитов скрылся, остальные уничтожены. Хранившаяся на заводе продукция утеряна в ходе упорных боев и списана по приказу полковника Биденко. Ущерб составил почти миллион долларов».

«Международные правозащитные организации опять выдвигают протест против планомерного уничтожения силами ВСБ образовательных учреждений Острова и их контингента. По их мнению, эти учреждения ничем не отличаются от обычных школ и лицеев. Однако западные так называемые „правозащитники“, видимо, не имеют всей информации. Пресс-служба Президента Великодержавии сообщает, что в этих школах идет активная боевая и идеологическая подготовка младшего поколения бандитов, в частности, обучение подрывной работе и навыкам партизанской войны».

«Вчера мятежники с Острова еще раз показали свой истинный звериный облик, нарушив договор о прекращении огня. Вероломно ударив в тыл двадцать первой заставе, они самым жестоким образом перебили и захватили в плен более двадцати наших солдат, потеряв при этом около трехсот человек. Начальник службы фронтовой информации Случайник сообщил, что похороны наших бойцов состоятся почти в тридцати городах страны. Завтрашний день Президент в своей речи объявил днем траура».

«К сожалению, западные „правозащитники“ настаивают на немедленном прекращении огня в районе города Гермеса. По мнению сочувствующих бандитам средств массовой информации, в этом сложном в плане географических условий районе нет мятежников, а наша артиллерия якобы стреляет по мирным деревням. Наш Президент уже устал объяснять, что на Острове и в прибрежных районах нет мирных деревень, а все они уже давно являются опорными пунктами бандитов.

Говорит капитан Срамнов:

— Стрелять трудно, туман. Каждую секунду могут налететь «чурбаны». Нервы надо иметь стальные. Мы как ориентируемся — на звук коров, лошадей. Один залп для страху, чтобы они заблеяли, потом на слух стреляем.

Пресс-служба Президента и их коллеги из ВСБ сообщают, что до окончательного уничтожения бандитов остается не более трех-четырех недель».

«В результате тщательно подготовленной операции силами ВСБ освобождены заложники-подростки, удерживаемые на шхуне „Альбатрос“. Их похитителям удалось скрыться. Бывшие заложники в шоковом состоянии доставлены в лагерь беженцев возле деревни Новосуй».

«В городе Злом начались восстановительные работы. Однако беженцы не спешат возвращаться в насиженные места. Мы спросили их: почему?

— Мы теперь чувствуем себя в безопасности, — говорит одна женщина. — Спасибо великодержавцам, что они защищают нас от бандитов. В лагере мы как за каменной стеной. А если вернемся в большой город, кто нас будет оберегать?

— Да, пока еще рано, — вторит ей ее дочь. — По слухам, еще не все бандиты выметены из Злого. Я боюсь за свою семью, за себя.

Пресс-служба ВСБ сообщила, что принят к рассмотрению окончательный план ликвидации бандитов. Согласно этому плану вся операция завершится успехом через месяц-другой».

«Житель города Злого попал в плен к мятежникам. Его мучители требовали выкуп — миллион долларов. Когда родственники собрали доллары, вмешалась ВСБ и спасла несчастного. Однако мятежникам удалось вероломно захватить выкуп и скрыться».

«Начальник службы фронтовой информации майор Случайник сказал нашему корреспонденту:

— Бойцы жалуются на большое количество журналистов на передовой. Ваши коллеги подвергают себя и окружающих смертельной опасности. Я представил доклад по этому поводу в администрацию Президента. Возможно, скоро будет подписан указ об ужесточении условий аккредитации военных корреспондентов. В целях их личной безопасности уже удалены из района боевых действий и районов неблагоприятной обстановки сотрудники агентства «Бюро Свобода», газеты «Независимость», журналов «Взгляд с Запада», «Реформатор» и «Иностранный капитал». Надеюсь, что этот список будет расширен».

* * *

Через два дня Пол приехал на Побережье. Первый же его отчет расстроил Синьоретти. Ну что за ребячество! Пол взял интервью у солдата, пожелавшего остаться неизвестным (СПОН), и посчитал нужным отправить его директору.

П: Итак, почему вы все-таки не хотите, чтобы я знал вашу фамилию?

СПОН: А чтобы ты ее не написал. Офицеры скажут — высовывается. Ребята будут смеяться. Тут, вообще-то, вашего брата не любят. И правильно: суетесь куда не надо. Вас стреляют, а вы все равно лезете.

П: Такая у нас профессия.

СПОН: Не, я ничего не говорю… Вот расчистим мы все, станет поспокойней — тогда приезжайте. А пока тут война идет, своих проблем хватает, кроме как за вами смотреть.

П: А вы считаете, за нами надо смотреть?

СПОН: Иначе пристрелить могут. Наши же и пристрелят. В темноте, если не разберутся, кто идет. Чурки в плен возьмут, а потом голову отрежут и в жопу тебе засунут. Ладно, гуляй, у меня тут дела еще.

Пояснительная записка: «Вот так они нас любят. Ночевал в казарме среди грязных солдат. Обращаются со мной дурно, хамят. Еду добываю сам. Любопытно, что журналистов из правительственных изданий отправили на офицерские квартиры и поят их водкой. Ваш Пол».

Вторая записка легла на стол Синьоретти через два дня.

«Господин директор!

Вас, должно быть, интересует, как сильно изменился пейзаж Побережья с тех пор как здесь побывал Джон Смит. Судя по рассказам Смита, было так же грязно и замусорено, только трупов животных на дорогах теперь гораздо больше. Те немногие заводы, что были в городе Злом, разрушены и не дымят, поэтому никак тут не надышусь. Правда, все чаще откуда-то доносится запах гари, но иногда тут почти дикая природа, как на лыжном курорте в какой-нибудь Свисландии.

И нравы столь же дикие. Двое местных жительниц, опухшие от голода тетки, жестоко подрались из-за куска баранины. Никто не победил, и все бы кончилось миром, но помешал один офицер.

Он проходил мимо со служебной собакой и скормил баранину ей, оставив теток ни с чем. Одна начала было вопить, но офицер удивленно поднял брови. Он засунул ей в рот револьвер и пригрозил смертью. Тетка замолчала, и офицер отправился восвояси. Характерно, что собака не лаяла, видимо, она привыкла к подобным эпизодам. Она уплетала мясо.

Увы! Я не посмел остановить этого офицера, и сейчас я испытываю муки совести. Впрочем, они уже меньше, чем вначале. Я рассказал нескольким своим коллегам об этой истории, но они только развели руками. Они все были пьяны и сказали, что тетке очень повезло, убедив меня, что и сам я рисковал, что не отвернулся сразу и смотрел. Почему-то я им верю.

К сожалению, не могу сочинять длинные отчеты, не хватает времени. Нашел крайне интересную тему и теперь кручусь, бегаю туда-сюда и почти не сплю. Задание ваше мне нравится все больше. Не волнуйтесь за вашего коллегу, у него все получится. Ваш Пол».

А третий и последний отчет поверг в ужас директора Синьоретти. О, Пол был профессионалом! Он выяснил главное, отбросил ненужное, взял след и был почти у цели. Если вообще был. Синьоретти обессиленно опустился в кресло и обхватил голову руками. Эх, Пол!

«Господин директор! — писал Пол. — Сенсация, о которой я не смел и мечтать. Тот убитый, о котором мы говорили, был хозяином нескольких пароходов. Теперь его пароходы — и не только его, но и многие другие — поступили в распоряжение одной государственной службы. Пароходы нигде не числятся и никому не принадлежат. То дело, о котором вы говорили, связано с ними. Кажется, мятежники получат больше, чем они заслуживают. Осталось выяснить детали и персоналии — тогда вернусь. Ваш Пол».

МИНОТАВРЫ И НЕ ТОЛЬКО

На вокзале ночь. Люди хмурые, шаркают ногами, кашляют, а изо рта у них валит белый пар. Позади хрустят чьи-то суставы. Впереди щуплый темнокожий бородач волочит клетчатый баул. Баул рвется и пытается повалить щуплого бородача на ледяной пол, на котором ландышами замерзают плевки и сопли.

Иногда женщина, обладающая властью над вокзалом, выходит из подпространства и удивляет народ заклинаниями:

— Прикрепленный носильщик, вас просят зайти в медицинскую комнату. Прикрепленный носильщик, вас просят зайти в медицинскую комнату. Прикрепленный носильщик, вас просят зайти в медицинскую комнату.

Впереди меня девочки лет четырнадцати играют в шахматы. Их лица, повадка, одежда кажутся мне просветленными, удивительно нездешними. Грязь вокзала, промозглость, война, минотавры (а они вообще знают о существовании минотавров?) не властны над ними. Не могу понять, в чем тут дело. Просто интуиция, наследие райских кущ.

— You're good, I suck, — усмехается одна.

— Getting nerves, — замечает ее подруга.

— I'm hurry.

— Cookies?

— Fine.

(Ты хороша, я неудачница. — Нервничаешь. — Я голодна. — Печенье? — Прекрасно.)

Они начинают хрустеть великодержавским печеньем, а мне все становится ясно в их необычности. Внимание! Предложение всем светлой души девочкам-иностранкам от Ильи Собакина, писателя:

— Девчата! Выходите за меня замуж! Обещаю ни в коем случае не привозить вас в Великодержавию и нашим будущим детям записать гражданство вашей страны. Благодаря акту нашего сочетания мы достигнем небывалых высот как в собственном внутреннем развитии, так и в интеграции наших народов, не говоря уже о шаге в сторону вселенской любви и гармонии!

Женский вопрос маячит сейчас где-то позади оплывающей розовой свечой. С женщиной надо осторожненько, а то кончается, как у одного моего знакомого.

Валентин Игоревич этот, из отдела спорта мужик, был некоммуникабельный, с жестоким, ускользающим взглядом. Руку подавал неохотно, жал с ненавистью. Женскую половину редакции называл «эти». Появлялся, к счастью, ненадолго — в начале дня.

Однажды случилась ошибка в статье, которую принес Валентин Игоревич. Корректор Леня не заметил, что вместо «2» машинистка Надежда пробила «222». Вышло, что «222-х минут не хватило нашим землякам, чтобы удержать победу». Пришел красный Валентин Игоревич и молча толкнул Леню на монитор.

Картавый Корсаров сказал:

— У него, видимо, женщины нет. Ему бы женщину найти. Все дело в женщинах. Надо ему помочь. У вас нет знакомой женщины? — это он ко мне.

— Нет, — ответил я.

Честный Корсаров постарался. Он стал следить за машинисткой Надеждой, по любому поводу направлял к ней Валентина, любил заверять его:

— Надежда знает свое дело… Моментально набьет любой текст… Очень опытная машинистка. Надежда нас не подведет.

Еще он подсунул Валентину яркий календарь с фотографиями из футбола.

— От Надежды, — застенчиво сказал он.

Валентин Игоревич терпел недолго.

— Да пошли вы к черту! — загремел он. — Пошли вы к самому поганому черту! И так не знаешь, куда от ваших баб деваться! Шестерым уже алименты плачу. Детей восемь. Старшего в милицию забрали — на петушка поссал.

— На какого петушка?

— На детской площадке этот петушок.

Грязными сапогами прошли мимо минотавры (вот они появились!). Задержались. Вернулись. Чего надо, минотавры?

— Документы.

(А я думал — обсудить со мной негативное мнение, высказанное Даниилом Андреевым о критике Мережковским поэтических сборников Блока.)

— Билет.

Молча достаю билет.

— Оружие есть?

— Нет.

— Зачем едете?

— Туризм.

— Где жить будете?

— У друзей.

Один минотавр включил рацию и тихо сказал:

— Дима? Проверь — Собакин Илья Павлович…

Потом повернул рога ко мне:

— Все в порядке.

У меня есть сестра. Однажды ее вызвали к доске:

— Какие древнегреческие мифы знает у нас Таня?

— Ну… Как его… Про ментозавра.

Вспоминая эту давнюю историю с сестрой, я собираюсь всех милиционеров в тексте называть минотаврами. Это несколько освежит эпизоды с их участием. Вы представляете себе минотавра в сержантских погонах, с «Макаровым» и с коллаборационистской, времен второй мировой войны, фуражкой на бритой башке?

Общение с минотаврами — рефрен моего путешествия. Иногда его исполняет хор, иногда прокуренный дискант соло. Из старого лабиринта на Крите несется злорадное мычание отрубленной Тесеем башки. «Я — Минотавр. Мои наследники заполонят землю и доведут вас до безумия. Вы будете бояться их, стараясь избежать встречи, но нельзя спрятаться от их взгляда. Они все равно найдут каждого — и сосчитают».

* * *

Соседом моим в купе был офицер. Он угощал меня картошкой. Рассказывал про жизнь. В частности, про то, как он живет в далеком приграничном районе. Я не сразу привык к его манере разговора. Ради эксперимента я пять минут его слушал, глядя на часы. Защитник Отечества весело исповедовался матерными словами. Получалось в среднем двадцать шесть таких слов в минуту. Думаю, враг, заслышав его, захлебнется этим потоком раньше, чем его настигнет пуля.

— Ездим к границе на бэтээре, — сладко делился офицер. — За границей косули еще непуганые… да и вообще. Их там больше в десять раз, чем на нашей стороне. Подъезжаешь почти в упор — и из автоматов. Р-раз!.. Все семейство. Ну, как обычно, если на границе стрельба, то все уже знают — охота пошла. Приезжают с соседней точки, говорят — делиться надо. Но своему брату-пограничнику не жалко.

— А с другой стороны границы есть реакция?

— Да ты что! Там одни чурки живут, они границу не держат. Вообще, на кой эта граница? Там леса одни да горы. Но генералы-то не дураки сворачивать все это дело. Они и сами любят охотой побаловаться. Раз приезжает генерал, говорит: везите. Ну, нормально, водки взяли, как обычно. А мужики недоглядели, ну и упился он в жопу. Автомат схватил и давай палить во все стороны. Я, говорит, стадо бизонов вижу. А если какая-нибудь тварь подойдет, то всажу ей весь рожок прямо в ряху. Ну мы оставили его там, отъехали метров на двести, чтобы погулял мужик, в себя пришел… Мы же понимаем, устал на работе. Потом приезжаем, покрутились-покрутились — нет его нигде. Ну, мы на заставу — а что говорить, не знаем. Ну, один летеха ляпнул, что его чурки в плен взяли. Думаем, не найдется — так и сообщим в центр, все организуем, будто бой был там… Не говорить же правду? А этот пидор-генерал на соседнюю заставу пешком пришел ночью… Вот прикол был! Выходит он из темноты с автоматом и давай орать: «Совсем обленились! Генерал за вас должен в одиночку границы обходить!» Мужик нормальный оказался. Все, говорит, понимаю — сам виноват. Еще, сказал, к вам приеду… но не приехал.

Офицерское братство! — закатив глаза, продолжает мой сосед. — Выше него ничего не придумано. Я на войне был. Там все на нем держится, на братстве этом. Иначе бы чурки давно одолели, заставили бы вести переговоры.

Чурки! Они вообще не люди. Их бабы — не бабы, а подстилки; за банку тушенки готовы отдаться. Ну, мужики пользуются, конечно — а как без этого? Иначе там скоро и народа не останется: все вымрут, а новые не народятся. Выселить бы их оттуда в какую-нибудь глушь, пусть там торгуют своими наркотиками. Да, а ты думал? Они же все наркотиками торгуют и детей своих заставляют. Да детей и заставлять не надо, такая там, видите ли, национальная традиция! Культуры у них никакой. Ничего не умеют, только воруют. А язык!.. Попробуй, сформулируй на их языке бином Ньютона! Не сможешь, вот такой у них ломаный язык.

Я не выдержал:

— А ты попробуй его на великодержавском сформулировать, если такой культурный… Прямо сейчас!

Он осекся и оглядел меня новым взглядом. Холодно и иронично, как он думал, а на самом деле — с пьяным озлоблением.

— Вот на войне мы таких, как ты, убивали, — процедил он. — Раздражаете вы нормальных людей. Такой начнет чего-то там о равенстве народов, умные слова говорит, видите ли, а сам лох лохом. Привяжем его к четырем грузовикам и — в разные стороны.

Я переселился в другое купе, незанятое.

Ночью пересекли границу с республикой Окраиной. Долгие стоянки, таможня, синие фонари в окно… А спать хочется! Неужели я смогу подняться и выйти на трассу?

Я уже приехал в теплые края. Погранцы изучают мой паспорт. Им интересно. У меня редкий паспорт. Великодержавия — единственная страна в мире, где существует особый вид паспорта для поездок за границу. Он, вообще-то, бесполезен, потому что посольства уважающих себя стран не ставят визы великодержавцам. А в ненормальных странах он необязателен. На Окраину можно проехать и с внутренним паспортом. Но я шикую, к тому же знаю, что люди в форме тупеют от неординарности.

— Национальность?

— Великодержавец.

— Оружие? Газовое, холодное?

— Ножик. Девять сантиметров. Показать?

Неужели ты думаешь, что я покажу двуручный отравленный ятаган, которым вчера покушался срубить президентскую голову? На вот тебе ножик в законе, я им режу огурцы (но ты не бойся). Девять сантиметров, без кнопки.

— Отдыхайте, — прощает меня погранец.

Я недолго лежал с закрытыми глазами. Бац — опять сыщик. Широкие плечи, открытое лицо, уверенный прищур. Раздвоенный подбородок.

— С какой целью едете?

— Туризм.

— Где будете жить?

— У друзей.

— Оружие есть?

Надоело про ножик.

— Мне оно не нужно, — рассеянно отозвался я.

Он приблизил лицо.

— Травкой балуешься? Перевозишь через границу?

Таким тоном говорят, когда ожидают услышать покаянные рыдания. Если бы он добавил: «Только правду, сынок», я бы не выдержал и зарыдал.

— Нет, — ядовито, давая ему понять, сказал я. Сразу пропал огонек. Грузно ссутулившись, старый военный резко и молча вышел из купе. Признаюсь, мне было неловко за его вероятную скупую слезу.

Мы проехали по нейтральной территории до городка, где грелись теперь уже окраинские вояки.

… Помню, когда я был малышом, мы с мамой были в цирке. Мы сидели в первом ряду. По барьеру бегал ленивый размашистый гепард — хоп, хоп, хоп. Я трусил из-за гепарда и скнырил, впрочем, гепарда быстро убрали. Выскочили клоуны. Я потянул маму за локоть и спросил на ушко:

— Мама, а клоуны понимают, что они смешные?..

— Один понимает, а другой обижается…

Кстати, от косметики первого ряда или от рези прожектора у гепарда из глаз текла равнодушная слизь.

Дверь — бац ручкой, всем оставаться на местах — бац! Это круглый пожилой окраинец. Обрадовался мне.

— О, хлопец! Один едешь? Оружие, наркотики? Лишняя валюта? Цель поездки?

— Ничего нету. Даже цели, — признаюсь ему.

Под его фуражкой пробегает тень. Я преданно смотрю ему в глаза, смеюсь, стараясь загладить вину. Он доверяет мне.

— А сколько это — лишняя валюта?

— Не знаю, сколько ее у тебя, лишней, — парирует погранец. — Счастливого пути!

«Ого!» — думаю.

Кстати, я ведь уже за границей. Еще несколько лет назад это не было заграницей, но вот… Что-то во всем этом есть бестактное, не правда ли? Словно залез сестре под юбку…

* * *

Моя первая — желтая.

Я мысленно ласкаю ее теперь.

«Я так долго ждал тебя. Целых двадцать минут».

Четверть часа я почему-то стоял с рюкзаком за спиной. Потом уныло разбил лагерь, прислонив к рюкзаку гитару. Внешне я уверенно улыбаюсь уголками рта. На автобусной остановке подмигнул девчонкам (счастливы). Но на душе моей скребут котята. Они сомневаются.

Молюсь сначала богу. Потом — Рогову.

«Незнакомый мне Рогов, — говорю я ему. — Минотавры украли у меня двадцать долларов. Но тебе тоже было нелегко. По дороге в Индию минотавры украли у тебя восемьдесят долларов. Но ты не пал духом. Нынче ты пребываешь в Африке. Пусть же удача, которая сопутствует тебе, немножко посопутствует и мне. Аминь».

Долго я шел по трассе, лениво отмахивая легковушкам, вырывающимся из-за спины. Боялся начать. Все, еще сто метров и начну. Ну, еще двадцать шагов. Поехали.

Ага, сейчас! Уже едем. Машинка тронется, а я остануся.

Двадцать минут. Десяток машин, не считая автобусов. Автобусы недоуменно пожимают плечами.

Вот и ты. Как одуванчик.

Извини, я не знаю твою марку. Я в машинах и не разбираюсь совсем. Ты «ВАЗ», с расширенным кузовом. Твой хозяин смеется. Он горбоносый брюнет с бородой — смеется.

— День добрый, — сообщаю ему.

— Любой день — добрый, — отвечает. — Люди злы бывают.

— По трассе подвезете сколько-нибудь?

Ответ утвердительный.

— Без денег?

Ответ утвердительный.

Вышел, рюкзак бросил за сиденья, меня пригласил на заднее, на переднем полиэтиленовый пакет. Легкий с виду, но неприкосновенный.

— Ох и красота тут у вас! — С этими словами мы взяли с места и проехали десять километров.

— Не могу не пожать вашу руку. Вы первый человек, который подвез меня.

Ты, моя желтая, укатила в неизвестный мне населенный пункт с нейтральным названием Песчаное. Кажется, мы расстались навсегда. Больше я не увижу тебя, но помнить буду.

Я знал, это будет так. Я автостопщик. Нет, не побрезгую рейсовым транспортом, но машинки — это песня. Теперь и моя.

Автостоп — это сырой воздух, его пьешь как воду. У меня не было воды. Бог послал мне щедрых на яблоки женщин. Автостоп (эх, тяжел рюкзак, ибо уложен с любовью) — полная свобода выбора, которой славен Божий промысел. Прежде всего это выбор позиции. Развилки убегают от меня в гору. Я разговариваю с ними, но они безумны, не слушают меня. Ненавижу знак «остановка запрещена, 750 метров». Развилки любят сей знак.

Я разговариваю с водителями. С удальцами, укротившими железного коня. Мы смотрим на мир сквозь черные, розовые, просто для близорукости — привычные очки. Лобовое стекло — часть зрения джигита трассы, так же как роговица и хрусталик. Предназначение лобового стекла — искажать информацию. Люди, созданные в принципе для счастья и любви, преломляясь через него, на глазах обрастают междометиями и нелестными эпитетами. Человек, искаженный лобовым стеклом, недостоин доброго слова. Он живет не по праву. Он обязан джигиту, последний раз простившему человеческой соринке, которая нагло лезет в обзор.

Я лезу в обзор.

Водитель, куда?.. Нас разделяет восемьдесят километров в час. Смотрю туда, где за ярким от неба стеклом должны быть шоферские глаза. Ближе, ближе. Упс — мимо! Иномарка с правым рулем. Смеюсь.

Грузовик. Водила тычет пальцем вниз, якобы «я недалече». Почему-то не верю, жестами уговариваю его на один-два-три-пять километров. Эх ты!

Надутые щеки купца. Ямщик, не гони лошадей. Не посмотрел.

Четыре кожана с горячего Кавказа. Вах, слюший, бедна сакля твоя, давай, дарагой, проезжай! На крыше коробка-соня. Увезли коробку.

Осторожно идет гражданка. Догоняю.

— Поехали вместе!

Но она из этой деревни. Автостоп не любит, меня побаивается. Обгоняю, упс! — деревни как не бывало. Поворот разрезал рощу, иду сто метров, развилка, позиция!

Восемь пронумерованных детей на велосипедах. Пытаюсь застопить, мне отвечают восторженным ревом. Уехали, а я завидую.

Тому, что я без велосипеда.

Тому, что их детство еще не кончилось.

Трасса пустая. Одна машина в две минуты.

Еще два велосипедиста, нехотя рулят, переговариваясь о чем-то ломающимися голосами. Подростки. Пытаюсь застопить. Проезжая, посмеиваются с чувством превосходства.

Рейсовый автобус зашипел и встал. Подбегаю.

— Не подвезете?

— Что денег?

— А если без денег?

Ну что же, счастливо тебе, автобус, на опасной горной дороге…

Из деревни меня увидела собака. Она лает на меня. Наверно, смотреть ей мешает решетка, за которой она несет службу. И другая, вольная собака меня увидала издали. Она боится меня.

Вышел на крыльцо мужик, посмотрел на меня и скрылся. «За ружьем пошел», — подумал я.

Моя вторая машина была зеленая. Она, наверно, и сейчас зеленая. Сел вперед. Пристегнуться не удалось — ремень короток.

— Ох и красота тут у вас! — начинаю беседу.

Водитель мой ровесник. Ругает госавтоинспекцию. (Внимание! Ни один из людей, встреченных мною не только на трассе, но и в жизни, не хвалил госавтоинспекцию. Давайте, помолимся за нее, ребята!)

— … Шакалы! — закругляется водитель.

Высаженный на въезде в городок, я спускаюсь с холма и поднимаюсь на следующий. Я на окружной дороге. Воздух вокруг испорчен чем-то, что возвышается через дорогу от меня, и кишат в моем сознании шлагбаумы и КПП, дым и жесть, грязный ангар и лозунг в глубине территории, простую истину о труде и совести превращающий в афоризм. Перехожу через мост. Городок как на ладони. Мой путь лежит мимо.

«Волга». В ней двое.

— Повезете?

— Деньги дашь?

— Нет, конечно.

Усмехаются. Прощайте.

Жестов я уже совсем не стесняюсь. И отмашки водителей понимаю быстро. Ну да, ты свернешь, счастливо тебе… А ты? Ну, поехали, поехали! Ах, тоже свернешь… Но ведь еще не сейчас? Нет? Не хочешь везти? Как хочешь…

Вот добрый на вид водитель. Огорченно поводит рукой — посмотри, мол. Автомобиль забит детишками. Ничего, в следующий раз. Прощаюсь с ним глазами.

А такие шутки меня раздражают. Из кабины грузовика показали мне идущего пешком человечка. И тебе того желаю, родной.

Откуда ни возьмись — седой велосипедист. На багажнике — тюк. На раме что-то намотано. Местный добряк. Задумавшись, смотрит, как я подхожу.

— Добрый день! Я в С*** правильно иду?

Голубые, как в предчувствии скорого моря, глаза смеются.

— Правильно-то правильно. Далеко тебе идти.

— Сколько?

— Да с полсотни километров.

— Не беда. Может, подбросите?

Тепло расстались. Теперь танцую под дождем, зная, что мне повезет. Когда-нибудь всем повезет.

Человек, доставивший меня в С***, был водитель с молокозавода. Я загромоздил ему кабину гитарой и рюкзаком. Я потом видел такие же цистерны с надписью «Молоко» в центре С***, они разъезжают по утрам и звонят в колокольчик. В небе оттепель и тихо, как в деревне. Я рад, что они есть.

«Тихим, уютным городком» С*** проштамповать нельзя. Он по-своему довольно оживленный. Шумит транспорт. Отчаянно рулят троллейбусы. Этим коровам трудно рессорить на рельефе, который похож на игру «море волнуется, раз…» Репродуктор, динамик, вывешенный на киоске; к нему так привыкли, что хочется сказать «взошел динамик, репродуктор светит, но не греет». Мне, человеку с севера, странно привыкнуть к масштабу времени здесь. Тепло. Это дико и непристойно для января — тепло. Но темнеет рано, по-зимнему. Ощущения те же, что в июле, в десять вечера. И людей непривычно мало, и какие-то они тихие. А на часах всего четыре ноль восемь.

Я смотрю отсюда на Великодержавную Федерацию как из нагретого террариума в простуженную комнату. В комнате чужой, равнодушный человек. Он, может быть, дожидается хозяев. Он чем-то раздосадован. Вял; будет неприятный разговор. Кстати, он способен на подлость, я боюсь, что он сунет руку в террариум.

Гадина в террариуме все равно не сможет укусить большого человека. Ее было бы любопытно прижать, дернуть за хвост, положить на нее камень (как, интересно, она совладает с камнем?). Гадина создана для развлечения, она жрет на халяву, мы меняем ей воду, стало быть, вольны распоряжаться ею как хотим. К тому же она не думает. Таких, как она, полно; если сдохнет, то можно принести другую. Почему-то простых людей государство постоянно вынуждает оправдываться. Можно сказать, это основной закон системы, ее машинная смазка. Презумпция виновности тут и там — не человек, а заискивающая маска. Я вспомнил этакое словечко. Люди! Когда вы ходили в школу, вы кочевряжились? А к завучу за это водили? Попадало? Так вот, на языке системы (а его полюбили нынешние минотавры) кочевряжиться означает не втягивать голову в плечи.

— Документы!

Я уже не вздрагиваю.

Вообще-то, минотавры хищники. Их кормят ноги. Они вразвалку идут себе, милостиво не трогая большинство прохожих. Если минотавр ощущает, как много он значит в жизни прохожего, то он может быть благородным. Тогда дичь ему заменяют флюиды собственного самосозерцания. Но если человек стал минотавром, он должен быть хищником и иногда пробовать свежее мясцо. Чуя наживу, минотавр хватается обычно за ваши документы. Впрочем, удобнее, если их нет. Тогда минотавр норовит взять сразу за горло.

— С какой целью приехали?

— Туризм.

— Где остановились?

— У друзей.

— Наркотики, оружие есть?

— Нет…

Боже, спаси нас от елейной тоски.

* * *

Юг! Грязно и тепло. Я покидаю Окраину. Теперь я снова в Великодержавии. Минотавры тут родные, жирные. Их физиономии обещают мне соблюдение конституционного строя. Кто его строит?

Только не я. Я все-таки бездельник, хоть и писатель. Вот, начал хулиганскую повесть про минотавров на выдуманной войне. Придумал пару диалогов и даже записал, пока отдыхал от автостопа в придорожном кафе. Но они мне быстро надоели, и я убил их точными выстрелами. И почувствовал огромное облегчение!

Чего вам всем надо от меня, минотавры? Я кажусь вам жертвой? Я ваша жертва? Пропустите меня по моей дороге, не загораживайте путь! Я не уважаю вас, не лезьте в поле моего зрения.

А в моем зрении все больше городов. Новых, девственных. Это мы, девочки, сейчас поправим. Я пришел и ищу, где ночевать!

В руках у меня записная книжка с адресами. Я иду на ближайшую улицу и звоню в дверь:

— Здравствуйте! Я Илья. Вписка тут?

Интеллигентнейшего вида женщина пускает меня в прихожую. В прихожей похаживают шикарные коты. В комнатах играет телевизор.

— Извините, Илья, однако моего сына, который, как вы выразились, «вписывает» своих друзей на ночь, к сожалению, нет дома. Он уехал в неизвестном направлении с очаровательной девушкой. А я не могу вас «вписать», потому что мы с вами незнакомы. Зато я могу помочь вам еще несколькими адресами в этом городе.

Я прихожу в продуктовый павильон. Здешний минотавр косится на меня, на тяжелый рюкзак. Я знаю, у вас у всех фиксация на рюкзаки. Там ведь бомба! Она взорвет вас!

— Можно позвонить?

Милейшая продавщица протягивает мне телефон. Улыбается гостю города, этакому пыльному голодному чуду:

— Молодой человек! Все, кто автостопом приезжает в наш город, идут звонить в мой павильон. Поэтому я не сделаю вам исключения и разрешу воспользоваться этим телефоном… Хотя это и запрещено… — задумчиво прибавляет она.

Однако телефон не приносит мне счастья. Везде длинные гудки! Неужели все уехали с очаровательными спутницами или спутниками в неизвестном направлении?

Я иду на странную маленькую улицу на окраине города — последний адрес! Боже, это праздник! Там действительно праздник. День рождения одного из хозяев, пиво рекой, эльфийские песни, очкастые неформалы курят и улыбаются мне:

— Ты кто? Собакин? Вот радость-то!

Наутро с сожалением и грустью покидаю этот город. Впереди опять пустынные километры. И сразу:

— Документы… Куда едете… С какой целью…

«Это ты, Власюга, — думал я про начальника минотавров, пухлого косноязычного капитана. — Это ты там остался мертвый, а те, кого вы хотели убить, кто мешал вам, ушли невредимые. Не получилось у вас, минотавры!»

Бесконечные километры. Бесконечные минотавры.

Кстати, скоро над Власюгой будут стоять следователи ВСБ, солдаты. Они не найдут никого живого в этих нескольких домах. Приедут корреспонденты государственных газет. Под наблюдением ВСБ они напишут отчет о потерях федеральных войск (пять человек) и мятежников (сорок). Но следов сотрудника независимого информационного агентства они не найдут. Документы пропали из офицерского ящика!

ШХУНА «ХАРИЗМА»

Он мог дышать и довольно глубоко. Мог сидеть, хотя болели почки. Мог бы встать, но с потолка свисала невидимая дрянь, смесь паутины и вонючих тряпок. Да и зачем стоять? Лучше лежать, набираться сил. Ему пока повезло, ведь его били несильно, видимо, желая оставить на потом. Капитан приказал остановиться, и солдаты с сожалением перешагнули через Пола и отошли.

Очки потерялись, но это не беда. Пол привык ходить без очков. Вот то, что отобрали документы, материалы, — плохо. Очень плохо, особенно если вспомнить, что там записи о пароходе, который он видел, и о генерале ВСБ, о котором солдаты проболтались, что видели его вместе с одним из командиров Острова. Ой, как влип ты, Пол! Именно эти записи так заинтересовали того капитана, который арестовал его.

«Зачем я записывал, дурак? Чтобы не забыть?» Да, он почему-то не думал о таком тщательном обыске, в подкорке жила память о Европе, о Галлии, где он долго жил и работал в милой провинциальной газетке… Память о разрешении на обыск. Пол никогда не ссорился с полицией, он просто слышал, что без такого разрешения обыскивать запрещено… И вот ведь, бумажка засела в голове, подвела! «Да, война, тут свои законы… Хотя сами-то военные не называют это войной. Какая-то нелепая операция по наведению порядка, комендантский час… все равно свои законы… А как я резво начал, как резво начал! Молодец, Пол…»

Нет, он когда-то ссорился с полицией! Однажды взял интервью у одного шофера-эмигранта, которого полицейский назвал «грязной тварью». Это было на Альбионе. Полицейского, конечно, выгнали, и тот сдуру пообещал намылить шею «этому проклятому журналисту». И что же? Пол не стерпел, нашлись свидетели, и бывшего полицейского упекли куда надо за угрозу смертью. И Пол ходил счастливый.

Кстати, по слухам, «там, где надо» тот тип смог заработать куда больше, чем заработал бы в полиции… Тогда Пол стал еще счастливее. И даже проголосовал за какую-то партию на выборах, чье название больше нравилось. По сути, между партиями не было разницы, все они обещали оберегать то, что нравилось людям, — их свободу. И обещали не чинить препятствия в их продвижении по жизни-дороге…

* * *

Пол проснулся и пришел в ужас!

Слышались частые выстрелы. Словно чихал кто-то, как кошка, которая проглотила перышко, но то чихал прокаженный… Прокаженная страна, Пол. «Дружок, скорее всего, ты погиб, — подумал он. — Хотя есть Бог и Судьба… Только не думай, что тебя пощадит Остров. Они и разбираться не будут. Все, кто на Побережье — теперь их враги.»

Было бы меньше обиды, если бы его застрелили солдаты по приказу капитана Власюги. В независимом информационном агентстве давно подозревали, что журналисты пропадали не только с помощью мятежников, но и по мановению всемогущей руки ВСБ. Этот факт добавлял правоты Полу и его далеким товарищам, а следовательно, немного очищал бы душу в момент смерти.

Но погибнуть случайно, по ошибке быть принятым за солдата, из тех, что мучили его и издевались, которых он ненавидел сейчас и даже хотел, чтобы их убили (увы, Пол!) — несправедливость. И сознавать эту несправедливость в последний момент было бы еще больнее.

Когда выстрелы прекратились, он вспотел и, обессилев, ткнулся лбом в утоптанную землю. В щель засвистел ветерок; шепотом переговаривались. «Кто-нибудь, помогите…»

— Пожалуйста, — жалобно прошептал Пол.

Из-за этого слова и от слабости он почувствовал на языке горькие слезы — ему вспомнилось детство на солнечных холмах, белоснежные фермы и виноградники Галлии, веселый праздник у церкви и шутихи, и как он просил у родителей подарить ему желтенькую лошадку-пони, она пахла как хлеб, который испекли его маленькие сестры. Вспомнилась теплая зима на Альбионе, когда они завалились в паб, и Нил спьяну принял какую-то девчонку за Джима и подарил ей свои часы и бутылку виски. Там стоял запах травы, которая только стала входить в моду, и у Пола заплетался язык, когда он пытался произнести ее название. А потом в паб завалился также и отец Нила, округлил глаза и накостылял всем, особенно Полу, которого принял за Нила. А потом они все пошли в парк и там смотрели на звезды, и отец Нила рассказывал, где какие созвездия… И тогда снова увидел черную жуть сарая на краю Вселенной.

— Помогите!..

Снаружи стояли те, кто стрелял, и они замолчали, внимая его просьбам. И вот открылась дверь.

— Я иностранный журналист! Помогите мне! Я попал в лапы ВСБ, — громко сказал Пол. Зажглась спичка, и он зажмурился, замерев и покорившись судьбе. — Документы у меня отобрали. Они, наверно, где-то здесь…

Тот, кто держал спичку, помолчал, разглядывая пленника.

— Выходите.

«Ничего страшного, — успокаивал себя Пол. — Если в меня выстрелят, то, наверно, я умру сразу и предстану пред Господом. А если не выстрелят, то останусь жив… А интересно, это общее наступление островитян или всего лишь налет? Если налет, то сейчас они будут торопиться уйти…»

— Осталось всего несколько минут, — страшно нервничая, пробормотал человек, открывший дверь сарая. «Значит, налет. Я им только помеха, значит, меня не пощадят». Спичка упала. Пол успел заметить блеск стволов и стал упрямо глядеть куда-то в сторону и вверх. — Мы берем вас на Остров. Повернитесь лицом к стене.

Его обшарили, дружески похлопав по плечу.

— У меня нет оружия, — прошептал Пол.

— Понятно, что нет… Сигареты я искал, — вздохнули сзади. — Курить нельзя. Огонек видно в темноте.

— У меня все отобрали офицеры, — сказал Пол.

Позади послышались шаги. Подошел второй.

— Быстрее к шлюпке! А то сейчас начнется.

— Слушаю, командир!.. Эй, иностранец, давай за командиром.

— Что начнется, что вы имеете в виду? — спросил Пол.

— Стрельбу, чего же еще — если не успеем переправиться на шхуну.

«Уже была стрельба», — хотел сказать Пол, но тут его развернули невидимые руки и подтолкнули туда, где чернел кипарис.

* * *

В шлюпке было около дюжины человек. Судно островитян притаилось под двухсотметровыми скалами, оно сливалось с высокой скалой, стоящей поодаль от берега.

Пол шепотом спросил, что это за судно. Ему сказали: марсельная шхуна, а называется «Харизма». Его отвели в какое-то помещение. Сказали: «Тише!» — он ответил «да», и его оставили одного, в темноте, не объяснив, куда можно приткнуться. Пол занервничал; и он почему-то не сомневался, что кто-то присматривает за ним снаружи, может быть, в него целятся. «Однако гибель моя откладывается», — сказал он себе.

Как Пол убедился на своем опыте, иностранные журналисты могли погибать по разным причинам. Кто-то попал случайно в бой, кто-то не угодил офицерам армии Великодержавной Федерации. Но, как профессионал и беспристрастный наблюдатель, он старался рассуждать, не вставая мысленно ни на одну из враждующих сторон.

«Побережье и Остров не менее жестоки, чем Великодержавия, — клялся он себе. — Это случайность, неисповедимость рока, что Остров спас меня от гибели. Кстати, не удивлюсь, если меня везут в качестве заложника». Пол был небогатый человек. Он еще был должен компании по благоустройству половину стоимости нового бассейна. «Будут платить фонды, — вдруг успокоился он. — А вообще-то островитяне не кажутся мерзавцами… м-да… и все-таки не кажутся. Просто солдаты. Они меня даже не ударили».

Тут что-то с ним случилось. Он закачался и обхватил себя за плечи, не почувствовав прикосновения собственных ладоней.

— Дерьмо, — прошептал он.

Это голод, это голод… Или просто слабость?

«Сейчас бы домой… Или в Галлию…» Он попытался, опустив подрагивающие веки, снова представить галльское солнце — много солнца, зной на площади Сен-Мари, как он лежит на раскаленном граните, потягивая из банки «Крокодайл». Где-то в трех шагах его велосипед (надо повернуть голову); в последнее время нередки веселые кражи велосипедов, их находят только назавтра, за два квартала обычно. Кто-то смеется у фонтана — это девушки в купальниках пристают к полицейским. Пол лениво помахал лейтенанту Пасье, тот прищурился против солнца, узнал.

— Приятного отдыха, господин журналист! Как поживаете?

— Как видите, полеживаю себе, лейтенант, — улыбнулся Пол.

— Давно вас не видел.

— На Темное море ездил, лейтенант. Тревожно там было; вот, отхожу потихоньку.

— Мы идем вечером к госпоже Лили. Не составите компанию?

— Вы очень любезны, лейтенант. Благодарю за приглашение.

Зной и сон.

Пол вздрогнул и приподнялся. Его встретило свежим черным ветром, несущим едкий запах чего-то знакомого. Скрип двери разбудил его. Тут он вспомнил ту неопределенную ситуацию, в которой оказался, секундой позже пришел каверзный ужас плена, потом — неожиданность спасения. «Монсеньор, теперь давайте выпьем», — пробормотал он и вдруг понял, что на него смотрят.

— Приплыли? — спросил он у неподвижного силуэта.

— Ну и вопрос… Конечно, нет, — шепотом ответили ему. — Говорите очень тихо. Хотите воды?

До его груди дотронулись твердым.

— Вот черт… Как кстати! — пробормотал Пол и схватил бутылку. Он сделал три долгих глотка, передохнул и сделал четвертый. Тем временем дверь закрылась, тот, кто принес воду, остался внутри.

Отдавая бутылку, он наткнулся на теплые женские руки.

— Мисс? — удивился он. — Вы из команды шхуны?

— Нет, не из команды, — ответил тот же шепот. — Какая разница? Вы кое-что должны узнать прямо сейчас: большая удача, что вы иностранный журналист и попали к нам. Знаете, что с вами хотели сделать наши враги?

Он только чертыхнулся; она тоже.

— У вас шок? Вы что-нибудь соображаете? Ладно, плевать. Лишь бы вы не кричали и не бунтовали, не то вас пристрелят.

Пол помолчал.

— Свет нельзя зажечь?

— Ни в коем случае не зажигайте свет и не высовывайтесь наружу. Ложитесь спать.

— У вас есть еда?

— Потерпите без еды, — был ответ. — Всем пока не до вас. Вот только вода… Оставьте ее себе.

Открылась и закрылась дверь.

Пол снова напился воды и сразу почувствовал, как заболело все тело. И, несомненно, эта солдатня, что его пинала и валяла по полу, была способна добиться большего результата. Он и правда вдруг захотел спать, забыв о еде; нащупал в темноте то ли куртку, то ли пиджак и натянул ее, после чего улегся на пол и закрыл глаза. «Будем надеяться на лучшее… Или нет, не на лучшее, а просто на хорошее — о лучшем пока вообще не думать. Лучше бы тебе, Пол, вообще пока ни о чем не думать…»

И все-таки в каюте было сухо и тепло. Пол пощупал дверь; она была обита войлоком. И щелей в стенах не было. Пол видел только приоткрытое окошечко в двери — оно было квадратным и выглядывало, как он понял, параллельно палубе по направлению к корме. В окошечко заглядывало черное небо и иногда — яркая звезда.

* * *

И весь последующий день его никто не тревожил! Словно все забыли о нем. Оставалось только спать. В каюте было темно, света из окошечка не хватало. Пол не решался сам напоминать о себе. Однажды его растолкали и насильно отвели справить нужду, Пол подчинился без энтузиазма — кажется, почки ему временно отказали. «Хорошо бы — временно…» От ощущения неопределенности, осознания опасной близости вооруженных людей, которых боялась и ненавидела вся Великодержавия, на Пола опустился непроницаемый колпак тупости и равнодушия. Он никому не хотел смотреть в лицо.

Сквозь эту тупость он слышал волны, хлопанье парусов, команды рулевого; однажды донеслись чьи-то тревожные возгласы: кажется, на горизонте увидели противника. Шхуна сделала поворот и пошла, как ему показалось, гораздо быстрее. Но Пола это не касалось. Он все время засыпал и больше не думал о еде.

Когда он проснулся в последний раз, окошечко было закрыто. Отупение прошло, зато появилась досада. Все-таки его персоне должно быть уделено больше внимания. С каждой минутой все сильнее давила неизвестность. «Снова пленник? Или свободный?» К своему последующему стыду, он помянул директора Синьоретти и пожелал ему таких же неприятностей, в которые попал сам.

И вот на него обратили, наконец, внимание. Открыли дверь и шагнули в каюту. Пол едва успел проснуться, как его схватили за бока сильные руки, повернули и короткими движениями обшарили с ног до головы. Пол не смог разглядеть этого человека, а тот уже исчез.

— Меня уже обыскивали, — сказал ему вслед Пол, ошеломленный таким профессиональным обращением, напомнившим офицеров ВСБ. На душе стало еще неспокойней.

И тогда, как будто его сны продолжались, Пол услышал альбионскую речь, слегка искаженную произношением, но вполне свободную.

— Эй, мистер, вы проспали целый день. Настало время прояснить ситуацию. Вы в моей каюте и в моих руках. Надеюсь, это звучит не слишком оскорбительно.

Это и была та девушка, застрелившая четверых офицеров. Ее имя Юнче Юзениче. Национальности у нее нет. Ей около восемнадцати, и у нее каменное сердце, хотя давно уже никто не приближался к нему — а вдруг теплое?

В ГОРОДЕ ЗЛОМ И НЕ ТОЛЬКО

В пригороде Злого, на Побережье, подростки встречали поезд из столицы. Когда он приходил, они садились в него, ехали до конечной станции, предлагали пассажирам брошюры, газеты, а также сладости и пиво. Четырнадцатилетнему Хасани труднее всего было не попробовать пива. Он был потный, ловил блох и матерился. Кто-то в суматохе посадки дал ему по роже и расшатал зуб; воспалился почему-то глаз; товар не расходился — никто не покупал пряники у некрасивого возбужденного парня, без пуговиц и носков, с обкусанными ногтями. Он шатался по вагонам и давно был как зомби. Взгляд его блуждал.

Что-то, непонятное ему, раздражало Хасани все сильнее, а что это было, задуматься было лень. Чувства его затупились до предела; они были словно забитые липкой грязью вентиляционные отверстия на потолке.

— Таким образом, сударь, вы занимаетесь здесь ерундой, — говорил ему вкрадчивый голос. — Торгуете газетками «Наша правда» и «Сила единства». Никто не купит эти газеты. Всем и без газет известно, что наш президент — хороший, а их — дрянь и мозгляк. Все и так знают, что Остров надо замочить. Непреложная истина то, что деньги из Великодержавии украли работники «Бюро Свобода» вместе с редактором газеты «Независимость». Только почему простые люди, пассажиры, должны платить тебе за эти истины? Только потому, что тебе нечего есть, или потому, что тебе не хватает на курево? Беги к морю, поплавай! Наплевать на эту бумажную дрянь. А твое жалкое пиво — давай употребим его по назначению. Или выкинем к чертям из тамбура и посмотрим, как разлетятся по сторонам света его позорные ядовитые капли!

Наконец, Хасани в изумлении обернулся. За ним шла девчонка ниже его ростом, с золоченой сигареткой в насмешливых губах. Она была остроносая и глазастая, с пушистым ежиком бесцветных волос. И гораздо более загорелая, чем он. Хасани округлил глаза:

— Что? Ты, считай, — напросилась!

Но он не решился сразу ударить ее. Полная неприятностей жизнь мальчишки научила его сначала думать, потом бить. И появилась странная закономерность — чем чаще он думал, тем реже бил.

Хасани провел рукой по уставшему лицу с чувством, что дурацкий мираж испарится или хотя бы обретет какой-нибудь привычный статус. Однако ничего не изменилось, кроме того, что в руке у него была теперь такая же сигарета, как у девчонки. Щелкнула и спряталась зажигалка.

— Покури и послушай, — разрешила девчонка. — Эти газеты несут ложь. Твоя душа все тяжелее от них. И не только твоя. Именно поэтому я их предам огню. Так будет по справедливости. Вот у тебя красный глаз — почему? Да из-за газет, из-за газет; бог все видит!

— Но при чем здесь газеты? — спросил Хасани, быстро и с любопытством затянувшись дымом. Он пах, как непонятное слово «будуар». Девчонка усмехнулась.

— Такая у меня мысль… Мечтаю, чтобы их не было. Не просто так, а с причиной… Меня зовут Юнче Юзениче, возвращаюсь из Свисландии, Альбиона, Галлии и Аустрии. Из Европы, в общем. И на душе у меня тяжело. Поможешь?

* * *

Это был детский дом и спортивный интернат одновременно. Построен на деньги мафии; кажется, кто-то надеялся вырастить из сирот олимпийских чемпионов. Ура! Детей не интересовала мафия и ее грязные дела. Они бегали, прыгали, плавали, играли. Когда подрастали, расходились по группам и играли в футбол, баскетбол, занимались гимнастикой, теннисом, катались на лыжах с высоких гор… Вокруг города Злого такие высокие горы, снег на них тает только к концу мая. Нет, Злой — не ее родина, у нее вообще нет родины, она моталась по детским домам, нищим и преступным, пока не оказалась здесь.

Тренеры, а дети их звали мастерами, были смешные и добрые. Но порядок и дисциплина для них были главными! Никаких ссор, никаких потасовок! И никаких прогулов, да никто и не собирался прогуливать: разве придет кому-то в голову прогулять такие замечательные занятия? Все детские достижения заносились в тетрадь, и в конце года мастера распределяли награды — деньги или игрушки — соразмерно этим достижениям.

— А ты кем была? — спросил Хасани.

Они сидели на полустанке и пили пиво, которое Юнче отобрала у Хасани. Она морщилась и бранилась, но пиво скоро кончилось. Привычный к этому Хасани все ждал, что девчонка охмелеет, но она, видать, тоже была не промах. Да, такую зауважаешь!

— Я занималась гимнастикой, — отвечала Юнче. — Да и всем остальным понемногу. Ой, как уставала! Врач предупреждал меня, что не выдержу, но я выдерживала. Спала чуть-чуть, засыпала с книгой. Ты, парень, в детстве читал книги?

Мальчишке очень польстило, что про его детство сказали в прошедшем времени. Его все больше покоряла эта девчонка, ее щуплая фигурка и веселые глаза. Только чего она хочет?

— Как ты попала в Европу?

Многих из интерната отправляли в Европу. Как она догадывается, это было выгодно, тратились какие-то деньги и не платились какие-то налоги. Но подробностей она не знает. Сначала ее послали на Альбион, потом в Свисландию, Галлию и, наконец, Аустрию. Такие же интернаты, спортшколы, общежития, и, наконец, согласилась ее взять одна почтенная фрау, которой было скучно одной. Люди там добрые, приютили сиротку…

Юнче вдруг замолчала. Она посмотрела вдаль, куда уходили тонкие рельсы и как агаты копились облака, чтобы с ревом наброситься завтра на полустанок и облить его быстрым холодным дождем.

— Оставим… Сейчас мне просто некуда идти, — услышал Хасани. — Не поможешь снять комнатку?

Да, все сводилось к тому, что ей негде жить, потому что ее интернат лежал в развалинах, а мастеров так быстро не найти. Да и свои у них проблемы теперь, наверное.

К тому времени война еще не началась, но Остров, да и Побережье грозили кулаками в сторону Столицы. Кое-где взрывалось. Кое-где убивали и жгли. Все ждали и ненавидели друг друга. Повторяли опасливо: Остров… Побережье… Великодержавная Федерация… Президент…

Хасани жил на окраине Злого. Да, можно найти место, но… В доме обвалились некоторые стены, не было дверей, кто-то выбил окна. Да, Побережье — теплая страна, на деревьях яблоки и абрикосы, да только водопровод не работает, электричество тоже… Тетка одна торгует керосином и восковыми свечами, где берет — не говорит, а Хасани живет как бы с ней. Но комнат свободных много. Все ведь уехали давно или умерли…

— Идем, — сказал Хасани. — Только у нас правила и общак. И тебе надо зарабатывать.

— Буду показывать фокусы… — мрачно сказала Юнче. — Документы бы раздобыть. Кстати, если не понятно: интиму у нас не бывать. Ближайшие три-четыре года точно, а там видно будет.

У мальчишки заполыхали уши от неожиданности. Именно от неожиданности и неуместности этой темы, а не от самой темы, конечно… А Юнче вроде бы не считала, что сказала нечто особенное. Конечно, Европа… В Европе обо всем предупреждают заранее, тем более во всем, что касается такого важного!

Хасани не удержался:

— Вот это девчонка! — вслух сказал он. И поспешил за ней.

Конечно, фокусы она показывать не стала, если не считать фокусами все ее поведение и даже факт ее существования. Люди удивлялись, видя ее хлипкое тело, — это спортсменка? Олимпийская чемпионка? Что вы говорите! Юнче сначала не говорила, а потом привыкла к этим людям и призналась, что больна.

— Простудилась, — уточнила она. — Долго валялась на холодном полу. И на земле потом. Сейчас я уже никакая не спортсменка.

Юнче заставила Хасани бросить его пиво и газеты. Она испытывала просто необъяснимую ненависть к этим газетам! Они нанимались собирать фрукты, стирали белье, бегали и выполняли поручения на рынке. Юнче бегала быстро и все время смеялась на бегу. Да, она смеялась, и никто не мог это объяснить.

Она покорила и тех, кто раньше давал Хасани работу. Хотя это были странные люди, не любившие отпускать от себя кого бы то ни было. Хасани боялся их и терпел их снисходительное обращение. Но появилась Юнче, и у местных хозяевов опустились руки, и они заулыбались. И отпустили Хасани.

В том дворе, где они жили, вечерами собирались. По-соседски сидели, пели песенки, вспоминали. Рассказывали, у кого кто умер или спился… или сел, или уехал. А кого-то избили милиционеры. Эти — они все словно были другой национальности — жирные, потные, уверенные, жадные. От них откупались, чтобы не били, чтобы не отнимали все деньги и продукты, чтобы не разоряли сады, но они появлялись снова и снова.

На этих посиделках стала бывать новенькая, Юнче Юзениче. Ее стали ждать, за ней приходили. Она изысканно благодарила всех собравшихся и рассказывала. Она никогда не прятала глаз от слушателей и всегда улыбалась. А ее рассказы!..

Когда она жила на Альбионе, там, в Европе, дети занимались и плаванием, и греблей, и бегом, с барьерами и без, и играли в футбол. И как будто в том свежем и звонком, веселом воздухе у Юнче прибавились силы, перестали сниться плохие сны, и хотелось прыгать и бегать втрое больше, чем здесь, в интернате…

— Хотя я никогда не мечтала попасть на Олимпиаду, а делала это просто так, больше ведь ничего не умела. Спасибо мастеру, что отправил меня в Европу, там были такие ребята, такие удивительные люди!

И мы ловили рыбу и ходили на охоту… Мне нравилось стрелять, — продолжала вспоминать Юнче. — На Альбионе мы охотились на куропаток. Здесь таких нет, жирные и ленивые — и вкусные. Мы их жарили сами! Был у нас одно время такой дикий лагерь, скауты приезжали со всего мира, и вот — командир устроил проверку. Всех разбросали по лесу, по Скотлэндским горам, и каждый выживал как мог целый месяц!

Правда, с револьвером не поохотишься, а ружье мне быстро надоело. Мне нравились именно револьверы.

И она показала, как она стреляет. Схватила деревянную палочку и направила ее вдаль, изображая, что прицеливается.

— Рука была маленькая, детская, и попадала я всегда левее, чем надо. Когда давишь на спуск, револьвер ведь не остается неподвижным. Еще мы стреляли из лука и арбалета. Мистер Харрисон, который дал нам луки, раньше был тренером чемпионов в этом виде спорта. Кто-то говорил, что его прогнали из тренеров, потому что он какого-то азиата обозвал «желтопузым»… Нам это тогда смешно казалось, мы так смеялись!

Они с ребятами стреляли на спор, вовсю проигрывали друг другу деньги. Деньги они зарабатывали сами, развозили на велосипедах почту. Городок был немаленький, и работы хватало всем.

Потом их группу перевели в Галлию, куда-то на юг. Обучение там было гораздо хуже, зато веселья — больше и почти каждый день.

— Помню, мы смогли хорошо заработать на трюфелях. Нам дали взаймы одну свинью и одну собаку, желтую такую, и мы сутками шатались по лесу, по высоким таким дубовым рощам. Свинья — она сначала успевала съедать трюфели, пока один местный житель не показал нам, как с ней обращаться. А собака воспитанная, она те грибы не ела. Вот бы здесь были трюфели! Почему там все есть, и много возможностей, а у нас — ничего, даже самой маленькой? Хотя, будь здесь трюфели, их бы отобрали у вас, а взамен — величие вашей истории и национальное самосознание…

* * *

У нее однажды поинтересовались, почему она вернулась в Великодержавию. Все заметили, как осунулось ее лицо при этом.

Мастер Халиев, который учил ее еще здесь, в Злом, однажды был в Европе на соревнованиях и заехал повидать свою ученицу. Они тепло встретились, он рассказал о других ребятах, которые теперь были раскиданы по разным республикам (у некоторых даже были заключены контракты), после он переночевал в гостинице и наутро отбыл.

Через неделю к фрау Бонг, у которой жила девочка, пришел человек в черном плаще, который он не снял. Они с фрау о чем-то говорили в гостиной, оба вежливо, однако он весьма настойчиво чего-то от нее добивался. Послышалось имя и фамилия Юнче. Девочке показалось, что речь идет о ее контракте. Она тревожилась и крутилась на лестнице, а потом, не выдержав, сбежала вниз, в гостиную. Фрау Бонг строго посмотрела на нее, но только мельком; она была сильно взволнована. А ее гость спросил довольно раздраженным тоном:

— Теперь-то я могу воспользоваться случаем, любезная фрау? — И, не слушая возражений (Бонг обладала весьма тихим голосом), обратился к девочке по-великодержавски: — Куда поехал мастер Халиев?

— Он поехал домой, — от неожиданности с сильным акцентом ответила Юнче.

Пришелец нахмурился и сказал фрау Бонг:

— Видите, до чего довела ее оторванность от дома? Уже забывает родной язык. Воспитанница этого негодяя лжет, чтобы выгородить его. Домой он не приехал, потому что кто-то предупредил его. Вы мешаете мне работать. Я бы спокойно снял показания этой милой девочки, фрау Бонг, а вы, прикрываясь какими-то невнятными (хотя и уважаемыми мною) правами и кодексами, запрещаете мне это сделать. Тем самым вы помогаете опасному преступнику, террористу и наркоторговцу… Юнче, детка, — обратился он к ней, — твой мастер действительно совершил ряд преступлений перед Родиной. Мы следили за ним, но он смог временно ускользнуть — как раз на те два дня, в которые он был в этом городе. После этого мы усилили контроль, но он ускользнул и во второй раз, уже окончательно. Мне необходимо знать, с кем он встречался здесь, кому звонил, что говорил о своих планах.

— Понятия не имею! — возмутилась Юнче. — Кто вы такой? Из ВСБ? Дорогая тетя Клара, какие у него права?

— А почему ты решила, что я из ВСБ? — напирал пришелец. — Халиев что, говорил с тобой о нас? Кто был у него в гостинице?! Ты должна все знать, ты же спала с ним в номере! Ты не отходила от него.

— Сраный козел, — плача, прошептала Юнче. — Тетя Клара, я даже не знаю… Он обманывает вас, хочет запугать. Не верьте ему!

— Я и не верю, — опомнилась впавшая было в ступор фрау Бонг. — Милая, спецслужбы этой страны, в которой ты имела несчастье родиться, давно слывут своей лживостью и наглостью. Пойдем-ка, позвоним в полицию. Полицейские выгонят этого невежу, а потом я подам на него в международный суд.

Вээсбэшник успокоился.

— Я ухожу. Я накричал, но у меня нет времени подбирать верный ключ к вашим личностям. Этот Халиев угрожает многим людям смертью. Подумайте над этим.

И он действительно ушел. А фрау Бонг обняла Юнче. Но та долго не могла прийти в себя.

А через несколько дней в парке кто-то сбил ее с велосипеда и накинул на голову мешок. После этого ее долго везли по безупречным аустрийским дорогам так долго, что она устала отбиваться от их сильных теплых лап, а потом потеряла счет времени. Ей сделали укол. И потянулись куда-то белые коридоры, по которым она ползла, а ее хватали и ставили другой укол. И, конечно, она повторила то, что ей нашептывал чей-то сладкий голос, нашептывал то в одно ухо, то в другое, но никогда в оба, а именно то, что Халиев давал ей таблетки, бил и принуждал к оральному половому акту, и как ему принесли доллары в чемодане, а принес такой-то и такой-то. А потом голос кончился, и ей сунули ручку, которой она ткнула в какой-то листок. А она только лепетала одно и то же:

— Я не… совершенно… летняя.

И так миллион раз.

А потом несовершеннолетняя очнулась у дороги и больше уже не засыпала. Был вечер, а перед глазами трава. Трава качалась то туда, то сюда, и так всю ночь, а наутро Юнче встала и пошла.

— Позвоните в полицию, — сказала она, добравшись докуда-то, где были люди. — Пусть сообщат фрау Кларе Бонг, что ее воспитанница жива и зд… пока не знаю, здорова ли, но стоять могу. (Юмор и силы возвращались к ней.) Еще скажите полиции, что Великодержавная Служба Безопасности занимается киднэппингом на территории Аустрии, а также проводит допрос свидетелей с нарушением прав человека. И дайте мне воды…

Мужики смотрели на нее так, как тетя Клара посмотрела бы, застукай она Юнче с дымящейся сигаретой. Потом один из них воскликнул по-великодержавски:

— Вот это да, молоденькая! Заграничная шлюха! Надо «плечевым» сказать, что у них завелась конкуренция. Сколько? — деловито спросил он.

Юнче покачнулась. И как устояла? Но смогла:

— Вы ошибаетесь. Я попала в беду. Довезите меня, пожалуйста, до ближайшего патрульного поста.

Но даром везти ее никто не захотел, а за ту плату, которая у нее была, Юнче сама отказалась. И пошла пешком.

— То есть я и сама не знаю в подробностях, как меня привезли в Великодержавию. Что ж, кто-то решил за меня…

Юнче рассказала эту историю только один раз, и больше ее не спрашивали, даже когда она много позже оказалась на Острове мятежников.

А те, кто слышал ее рассказ, спросили:

— А что было потом? Пыталась ли ты вернуться? И откуда у тебя деньги?

— Вернуться я попыталась, кое-как доехала до границы, — ответила Юнче. — Но у меня не было документов, и через границу я не смогла перейти. Потом мне помогли проститутки. Они пожалели меня, потому что сами когда-то были в подобной ситуации. И подарили мне дорогие сигареты… Кстати, это правда, что новый президент Великодержавии сам из этих, из ВСБ? Неужели? Ладно, наплевать…

Однако она угрюмо взъерошилась и ушла в себя.

* * *

Юнче была старше Хасани почти на год. Она кричала, пинала его:

— Умней, мальчишка! О чем ты думаешь? Об уважении сверстников, о куске хлеба насущного, о безопасности своего хилого тела? Посмотри, там, за гребнем холма твоего сознания — все! Хотя бы взгляни за холм, сделай несколько шагов! У тебя болит живот? Да, болит, потому что вчера тебя испинали милиционеры, когда ты не отдал им свою выручку. В том месте, о котором я говорю, там — розовое небо и черные деревья, тишина — ночью ты бродишь один по старинным улицам, тебе поют менестрели и феи, а ты — главный, ты личность, и все там личности, уважающие тебя.

Что тебе более приятно? Искреннее, волчье хамство, измордовавшее твоих родителей и тебя, хотя ты еще и не жил, или вежливость, извечный салют, вошедший в привычку у тех людей? Никто не посмеет ударить того, кому он улыбнулся, кому он обрадовался. Почему твой гребень, твой занавес, так высок и упруг? Даже сигареты и пиво, без которых ты не мыслишь своей жизни, — там в десятки раз лучше и веселее. Взрослей, и сбежим отсюда, только надо сперва поумнеть!

И она заставляла его читать. А до нее книги уходили на костры.

Да, ничего не было в их квартале новее и ярче ее веселья. И даже когда пьяные парни, которых никто не знал, надавали ей оплеух и изваляли в пыли, она кричала им вслед:

— Успокойтесь! Что могут ваши жадные лапы против моего заговора? Я вижу скорый переворот в вашем гнусном гнезде и ваш крах. Солнце ежедневно показывает вам путь к истине, семеня с востока на запад; только там оно и может найти свой приют — в безопасности и добре!

И когда пришло известие, что избили их сумасшедшую, мужики вскочили. Они догнали тех парней и нарисовали их мордами на тротуаре сложные, но внушающие уважение символы.

Хасани пытался сопротивляться ее напору. Слова его казались неуклюжими даже ему самому, а она только веселилась. Не успев повзрослеть к моменту их знакомства, Хасани еще сохранял способность к детским обидам, но совсем не владел логикой и знаниями, из-за чего Юнче приходила иногда в шоковое состояние.

* * *

Что тогда было сказано про интим? Так ничего и не было. Скорее всего, просто не успели. Началось.

Да, президент Великодержавии издал Указ и губернатора Побережья и Острова выгнали, назначив другого. Милиционеров тоже выгнали. На их место пришли странные люди в масках и зеленой одежде, они говорили со столичным произношением и были еще более жирные, более потные, более уверенные, более жадные. Эти отнимали всё. И врывались по ночам в квартиры, хватали сонных людей и уводили куда-то насовсем.

И люди стали шепотом обсуждать, где взять оружие. А потом не шепотом. И оружие появилось — его неожиданно стали раздавать на рынках, и люди в масках молча смотрели, словно кто-то приказал им не вмешиваться. Словно они не догадывались, в кого люди будут стрелять! А потом взорвался сам рынок, да так громко, что Юнче и Хасани подскочили на своих койках и моментально оказались у окна. Над рынком стояло зарево, розовое и прекрасное!

— Надо убираться из этого города, — спокойно сказала Юнче. — Они добились своего. Ты знаешь, у меня уже есть револьвер. Кажется, ему найдется работа.

Было непонятно, кто это «они», но утром все стало неважно. К ним ворвались те самые люди в масках. Револьвер они не нашли, да они и не искали ничего. Они страшно ударили Юнче, и она упала без сознания. Наверно, ей повезло; на нее перестали обращать внимание.

А Хасани пришлось плохо. Его били железной цепью. «Зачем?» Сапогами ему сломали ребра. «Вы кто?» И перебили позвоночник, и выбили глаза. А потом ушли, зачем-то застрелив тетку, которая торговала восковыми свечами и керосином… Керосин унесли.

* * *

Когда Юнче пришла в себя, горели заборы и дома, но никто уже не кричал. В молчащий город входила армия Великодержавии. Юнче забинтовала Хасани и приволокла его на кровать, там он лежал. А тетку она не смогла сдвинуть с места.

Прошло два дня. Окраину города не трогали. Из приморских поселков приходили странные вести, что собирается армия мятежников. Собирается обосноваться на Острове и объявить войну Великодержавии.

Юнче села возле неподвижного Хасани.

— Знаешь, — сказала она, — давно слышала одну сказку. Хочешь, расскажу? Слушай. Далеко на севере, среди льдов и чистоты живут боги. Раньше они жили с нами, но потом испугались нас и ушли…

Она прислушалась. По улице валили люди в масках. Они грязно ругались и топтали все вокруг. К счастью, в доме Юнче не горел свет. Хасани издал непонятный звук — у него была сломана челюсть. Юнче продолжала свою сказку:

— Боги… Они странные. Так вот, они испугались, но иногда спускаются к нам с ледяного Олимпа. Они такие умные, что даже сами иногда удивляются. Только они очень наивные.

Знаешь, как они говорят, когда собираются вместе? А вот как они говорят, и при этом качают седыми гривами — у них на головах за много тысяч лет наросли целые гривы:

— Ну что, ребята! — начинает Главный Бог. — Есть для нас работа. Существует некий народ, живущий, по нашему пониманию, во грехе. Пока неизвестно — каннибалы или мужеложцы, а может, у них не соблюдаются права человека. Что будем делать?

Боги возмущаются, трясут гривами. Кричат: «Позор, позор! Так не должно быть!»

Главный:

— Предлагаю войти в этот народ и научить его, как жить без греха. Мы подготовим миссию и войдем в этот самый народ. Мы учить умеем — никто еще не ушел от нас, не согласный с нами. Dixi.

(Это слово означает — «я сказал».)

Тут поднимается маленький бог и возражает:

— Да ты чего, Главный! Не помнишь, что ли, чем это всегда кончается? Слишком много страха, страданий, беды!

Все с укоризной смотрят на него, но маленький бог не смущается:

— Нет, — поправляется он. — Я не имел в виду наши с вами страдания. Мы привыкли. Я о страданиях людей, тех, кого мы учим. С ними-то по-другому не бывает, особенно в таких вот грешных народах. Тяжело им расстаться с привычкой, перестать быть мужеложцами и каннибалами и начать соблюдать права человека. О них-то вы подумали?

Главный Бог пожимает плечами.

— Это общеизвестно, — говорит он. — Действие всегда встречает противодействие, и страдания, как трение, возрастают в результате этого столкновения, и, возможно, нас проклянут, потому что у нас будет огонь… Мы можем даже сгинуть, но в конечном итоге народ заживет счастливо, страдания исчезнут. Трение исчезнет, все успокоится, только уже на своих местах… Но ты меня раздосадовал своим упрямством. Иди и потренируйся на каком-нибудь народе и сам убедись, что его счастье, принесенное тобой, стоит страданий. И не возвращайся без результата.

И спорщик пошел вниз с горы, покинул ледяную страну.

Что же дальше? А вот что: проходят века… Маленький бог появляется посреди этого сонма. Его просят рассказать, где он был и чего добился.

— Я удивлен, изумлен, растерян, раздавлен, — говорит маленький бог. — Совершенно непредсказуемые результаты! Даже не знаю, как и сказать…

«Говори, говори!» — волнуются остальные.

— Мы все ошибались! Результат абсолютно симметричный, — кричит маленький бог. — Все будет одинаково — вмешайся мы или нет! Я-то всегда был против вмешательства, — напоминает он, — но только потому, что оно ведет к страданиям и бедам, однако я и не думал, что улучшения и не привидится! Страданий и бед сколько угодно, только все попусту! Я очень устал, — говорит маленький бог, — но не смог нарушить тот баланс, который был до меня. Нет, я не потратил силы впустую: кое-что из плохого стало хорошим, но и кое-что из хорошего стало плохим, вопреки моим усилиям. Почему я такой слабый? — заплакал он. — Кому я такой нужен?

Тогда боги пожалели его и умолкли, а Главный Бог долго думал — он думал много-много лет — вот, а потом он спросил:

— А как называется страна, где ты действовал?

— Велико… Великодержавия, кажется, — всхлипывая, ответил маленький бог.

Главный Бог облегченно вздохнул:

— Слава богу… Я-то подумал, что ты и правда слабак. Но теперь я вижу, что ошибся… Боги! — обратился он к остальным. — Эта страна давно уже существует по иным, неведомым нам законам. Наше вмешательство тут и впрямь ни к чему не приведет. Кто-то или что-то более могучее, чем все мы, прибрало ее к рукам. В Великодержавии ничто не подчинено логике, никто не владеет здравым смыслом, и это их великая гордость. Поэтому оставим их и помолимся.

Тогда маленький бог сказал:

— Но мне жалко эту страну. Если не справимся мы, боги, то пусть попробуют сами люди! Я снова пойду туда и буду раздавать свою силу людям и дарить им надежду. Я верю, они справятся…

Юнче снова прислушалась. Улица была пустынна.

И с минуту она стояла и беззвучно плакала. Рот ее тихонько дышал, а ногтями она порвала себе ладони. Потом вдруг что-то почувствовала позади себя — что?.. Сердце ее на миг приостановилось, но молчаливо стало работать дальше; Юнче считала его удары. Хасани, кажется, заснул. Юнче на цыпочках сбегала в другую комнату и вернулась с револьвером. И вот — она прицелилась в забинтованную голову Хасани.

— Будь со мной, ладно? — попросила она.

И выстрелила. Потом повернулась и навсегда ушла из этого дома.

* * *

Шхуна «Альбатрос»? Да, ее захватили мятежники и угнали на остров. На шхуне был самый молодой экипаж — подростки, жестокие и знающие свое дело. Те, чьих родителей прибивали гвоздями к деревьям, чьих бабушек и дедушек забивали саперными лопатками, чьих друзей обливали керосином и поджигали, а над всем этим стоял смех, железный и серый потный смех, который принесли они по приказу президента… Среди этих подростков видели Юнче.

Но был тот, последний бой, когда они столкнулись со сторожевым катером и перебили его команду, но почти все погибли под пулеметным огнем, а шхуна была разбита при столкновении. И четверо, кто остался, пригнали ее к берегу и сожгли.

И трое товарищей Юнче обратились к ней:

— Нам нужна передышка. Мы ранены и не уйдем далеко, а Побережье занято врагами. Мы собираемся сдаться и притвориться, будто нас взяли в заложники, а мы сбежали во время перестрелки. Может быть, нам поверят, потому что те, кто видел нас близко, мертвы. Нас отправят в лагерь для беженцев, там нас вылечат. Другого выхода все равно нет. А в лагере мы попробуем набрать новый экипаж.

Юнче ответила им:

— Идите без меня. У меня нет времени сидеть в лагере. Я должна сражаться, пока есть сила и огонь, а они скоро уйдут. Я попробую пробиться.

— Какие сила и огонь? — спросили ее.

— А она смотрела, как догорает шхуна.

«Сила и огонь. Я подчинила их себе, и подчинилась им. Нет спасения тому, кто мой враг, и нет спасения мне. Тайная, неведомая, невероятная прежде сущность приблизилась к моему лицу, и я гляжу сквозь ее зрачки. И я не вижу ничего, кроме врагов и того, что они обречены. Я закручусь в танце тысяч смертей, как ядовитый прах, подброшенный ветром; у меня нет больше друзей, и я не могу плакать. Может, во мне судьбы многих, разных людей, но я не подозреваю об этом; может, во мне сойдется гнев божий и историческая справедливость, но я уже мертва; вероятно, иерихонская труба всего мира у моих губ, но я только закрутилась в этом танце, неся беду. Солдаты, выполняя долг, охотятся за мной, но их судьба погибнуть вместо меня».

Такая вот речь могла прозвучать на берегу. Но Юнче молча сидела, обхватив коленки, и смотрела на пламя над водой, а те трое, кто остались, переглядывались, не понимая, в чем дело. А потом Юнче пошла по ночному лесу босиком, туда, где темно, и пропала.

Из остальных никто не двинулся с места.

Они и вправду устали.

САМЫЙ КРАСИВЫЙ ДОМ НУЖДАЕТСЯ В РЕМОНТЕ

Почему Загорск не отпускает меня? Он снится мне по ночам. Зовет обратно. Я вижу, как его зеленая маска проступает сквозь лики всех городов, больших и малых, где я был. Или он ничто без меня? Зачем я этому городу?

О, это великий город, надежда армии, а следовательно, всего государства; послушно он штамповал и поставлял генералам безотказные машины убийства; поставлял он и самих генералов, а также их марионеток-политиков. В нашем Загорске трава по пояс, вдоль сотен железнодорожных путей она растет, сквозь миллионы шпал, между полуразрушенными заводами-убийцами; в ней смертельно больные дети ловят кузнечиков и давят их ладошками. В траве живут и другие букашки — укус их если и не убьет вас, то наверняка парализует и согнет в три погибели пожизненно. Если город-убийца дал вам жизнь, она принадлежит ему — вы с рождения больны городом, больны ленью, провинциальностью, чисто деревенским коллективизмом. Кто не с городом, тот против нас.

Мы не отстаем от культуры. У нас есть волейбол. Девки размером с лошадь мощными ударами выбивают из мячика дух уже три десятка лет и больше; Европа отдыхает. У нас есть филармония. Эту бедную даму посещает несколько десятков старичков, ее заплесневелых любовников. У нас есть Опера и Балет. Тонкий настил сцены гнется и взвизгивает под фаршированными тушами балерин, при виде которых Уланову и Плисецкую стошнило бы друг на друга.

У нас есть футбол. Третьесортная команда уверенно набирает очки в матчах с пятисортными, а ее фанаты скандируют фашистские речевки и оскорбляют чужих игроков. Это самоуверенное быдло, остановившееся в развитии на пубертатном периоде. Кажется, их болезнь заразна. Люди, казавшиеся мне умными и воспитанными, в атмосфере пота, мата, плевков на скамьях, чада от шашлыков, хлебнув пива, делают вместе со всеми жест «хайль». Кто остановит вакханалию?

Толкиен, отец хоббитов, не увидит этого. Он думает, что орки побеждены в конце его трилогии, и спит спокойно.

Однако нет, у нас в обществе орки установили свой порядок. Их порядок — ничего не скажешь — отнюдь не хаос. Они держат марку. У них есть четкие понятия о жизни. И эти «понятия» они пытаются внедрить в сознание людей, расставить души и умы, образы и чувства на кристаллической решетке понятий. Все, кто против — не наш. Он должен стать изгоем, «петухом». Его место — у параши. Параша — его дом.

А их икона, комиссар, идеолог ежедневно являет себя населению на местном канале телевидения. Орк или прислужник орков; у него поразительный нюх на беду, слезы, несчастный случай. Его камера несется к месту трагедии впереди всех — успеть рассказать, пока другие раньше не узнали. Его смотрит весь город, программа заканчивается рано утром. Ни капельки жалости, сочувствия нет в глазах этого черного, только удовлетворение циника, который якобы задолго предупреждал о чем-то, цедил сквозь зубы свой апокалипсис; теперь он, видите, торжествует впереди занавеса. Он жмет руку прискакавшим всадникам: спасибо, что не подвели.

Он также идол студентов — будущих учителей, юристов, офицеров, программистов и финансистов. Они с пеной у рта отстаивают его мораль, его безупречную объективность, его профессиональные качества. И невдомек им, что профессиональные качества — ничто без доброты и чувства такта, особенно у человека, который у всех на виду занимается своей деятельностью. Почему, ну скажите, почему за монстрами нашего века, за этими людоедами-шерханами послушно семенят молодые волки? Потому что боятся не стать такими сильными и крутыми, как они?

Люди, ни во что не верящие, не принесут вреда. Люди, ни во что не верящие, пассивны. Есть те, которые верят в нечто. Это «нечто» уже убило миллионы. А убьет миллиарды.

* * *

В жизни все связано. Полет ласточки над вами в вечернем небе и ее говно на плече; живая природа и мертвая, сумасшедший и врач. И мои знакомые связаны с тем, что происходит с другими, кто незнаком мне. Словно электроны в проводе, вся внешняя мразь накатывается на маленькие сообщества, а члены сообществ, подверженные внешнему грубому воздействию обстоятельств, начинают сжиматься и разжиматься, расшатывая старые связи.

А и правда, что нам связи?

О, обстоятельства, проклятый мусор! Мы учимся копаться в мусоре, добывать пропитание. Обстоятельства делают нас самовлюбленными надутыми перцами, мусор придает нам толику нескромного обаяния. Может быть, научиться любить даже этот мусор, признав, что с дороги его не убрать? Кормить им свой двигатель?

Копаясь в мусоре, мы становимся мелочны. Из-за случайно оброненной фразы, из-за категорично высказанного мнения, из-за своего домысливания неоконченных разговоров (пусть даже на пустяковые темы) вызовем собеседника на диспут, на риторический ринг, бросим в лицо перчатку обвинения. Обвинения в давнем и злом умысле против здравого смысла, адептом которого мы являемся в этом мире. Для нас ничего нет важнее Слова, и на этой высоте исчезают дружеские связи. Чем мы оправдываем такой максимализм? Мы оправдываем его любовью к культуре, философии, которую оскорбляет неверный тезис, любовью к своим идеалам.

Но культура и идеалы начинаются с детства, с детских книжек, как бы ни было серьезно взрослое отношение к ним. Тот, кто не читал «Три мушкетера», «Остров сокровищ», «Дети капитана Гранта», — немножко кастрат. И прямота, и отточенность его суждений недобирают искренности, доверчивости, бескорыстия. Нельзя быть уверенным в своем литературном вкусе, начав читать в семнадцать и начав со сложных, многогранных произведений. Все они производные от простых; лучше бы сначала научиться разбираться в простом, чтобы не быть потребителем от литературы. Такой порадуется шедевру и все; максимум — он предложит прочитать это другим. Лучше бы он проникся простой и вечной истиной и сберег ее для других.

Может, нам всем надо помнить о них:

Дружба;

Верность;

Достоинство.

* * *

Человек, великодержавец, должен чувствовать над собой власть. Власть — тоже люди, только другие, не мы; она как цепочка. Люди, имеющие над вами власть, подвластны другим, те — третьим, и так далее.

Ну, власть я чувствую. Не считая власти Минотавра, это власть шпаны, власть отморозков. Они сейчас так в себе уверены, те, кого раньше какой-нибудь Кузьмич-дружинник мог запросто скрутить и поставить на место. Теперь это их страна. Ничего с ними не сделать, они всплывают на поверхность жизни, как говно. Известно, что говно всплывает тем быстрее, чем тяжелее жидкость. Да, наша жизнь тяжела почему-то именно теперь, когда так сильна власть Минотавра и длинного доллара.

Еще это власть хамства, оно у всех в крови, словно маленькие красные тельца. Оно везде, и оно старается подчинить меня. Оно налетает в магазине и у киоска, долбит меня, как голубь, по затылку в трамвае, врывается в квартиру сквозь телеэкран и телефонную трубку, мерзко шуршит, как юная любопытная крыса, сползая мне на живот со страниц ежедневных газет.

Насколько я вижу, Великодержавия — одно из немногих мест, где свобода тяготит людей. Те, кому предоставлена свобода выбора, делают выбор, первый осознанный выбор гражданина этой страны: выбор себе хозяина и господина. Мы вообще стремимся к состоянию, когда мы рабы наших привязанностей, общественного мнения, страха, лени; а если посмотреть на детские, например, состояния — мы рабы родителей, хулиганов во дворе, школы; взрослый — он уже раб своего начальника, другой — любовницы, тот — телевизора… Привыкли! И огромные народы в силу привычки избирают себе царьков.

Я называю это обычно синдромом лизания жопы. Понимаете, язык у нас работает постоянно, мы горазды чесать языком. Произносим звуки, слова, пробиваем языком себе дорогу в жизнь (кстати, забывая, что долгие и регулярные занятия жизнью ведут к смерти)… Наконец, чувствуя, что язык работает вхолостую или он заблудился в лабиринтах ошибок и ожогов, мы закрываем глаза и, как в жару эскимо, представляем, вырисовываем в темноте изнанки наших глаз такую жопу, лизнуть которую было бы смыслом нашего существования. Другой-то смысл надо искать, а не выдумывать!

Причем обычно мы не только ее лижем сами, мы еще стремимся убедить и всех остальных в необходимости и почетности этого занятия. Мы говорим, что жопа права, потому что выдумали ее сами, верим, что достойны этой жопы, потому что какие мы, такая и она. Уловка тут в том, что лижем мы всегда с закрытыми глазами, потому что открыть их — значит увидеть, что хуже она, чем выдумали мы, и не медом мазана, а говном.

* * *

Я забросил повесть со стрельбой, наплевал на те события. Мое воображение оказалось гораздо сильнее и красивее меня самого. В мою голову стреляют изнутри, но пули не вырываются наружу. Наверно, они бы мне больше помогли, чем воплощение художественных замыслов. Вернувшись из путешествия, я вновь пойду в дворники. Толя мне обрадуется.

— С тебя пиво, — задумчиво напомнит он.

— А ты Борхеса не приноси на работу…

Так и пойдет.

Изредка я еще буду вспоминать, что я писатель, и даже буду пытаться выдумать сюжеты для своих будущих книг, других. Я стану патриотом и оптимистом, а все концы у книг будут счастливые. Содержание я, конечно, возьму из жизни моей страны. Уже сейчас, в дороге, готово несколько сюжетов.

Первый.

Обыватель, поссорившийся с хулиганами, вызвал милицию. Хулиганы, дав милиции взятку, пришли к обывателю и потребовали откупного. Обыватель назначил им встречу и позвал знакомого спецназовца. Спецназовец избил хулиганов. Хулиганы позвали «крышу». В момент разборки «крыши» и спецназовцев появилась милиция и арестовала всех. В милиции обывателя побили, а спецназовца услали вне очереди на войну. Обыватель рассказал об этом газетчику, который написал ядовитую статью. После этого милиция побила и газетчика. Газетчик обиделся и написал еще более ядовитую статью про милицию, а заодно и про «крышу». «Крыша» объединилась с милицией и прикончила газетчика, а заодно и обывателя. В конце сюжета растет любовь между «крышей» и милицией, множатся связи, в будущее смотрится с надеждой.

Второй.

Старичок со старушкой решили выпить водочки. Кряхтя и бранясь по поводу испорченного лифта, старичок спускается с шестнадцатого этажа на улицу. Грохочет трамвай, несется и смердит улица, сверху придавило неоновой рекламой, прохватило ветром, и старичок растерялся. Кто-то его немедленно толкает, кто-то посылает по матушке, кто-то, не стесняясь, лезет в карман, ребенок подошел и пописал на носки его ботинок — все смеются над некоммуникабельным старичком. Организм старичка не выдерживает, и последнего хватает кондрашка на виду у всего города.

Долго ли, коротко ли, нашелся один сердобольный еврей, поднявший старичка. Старичок благодарит еврея, плачет и зовет с собой пить водочку, которую еврей тут же и покупает. А к старушке в это время приехал на заработавшем лифте другой старичок, давний друг семьи, и принес свою водочку. Он пристает к старушке, она пристает в ответ, однако тут приходит первый старичок с евреем. Весело пьют вчетвером. Но четверо — это слишком много, обеих водочек не хватает. Все это чувствуют, и у всех портится настроение. В кульминации первый старичок бьет старушку и другого старичка молотком в висок, в ту же минуту раскаивается и кончает жизнь самоубийством с шестнадцатого этажа.

В эпилоге еврей, привыкший в силу истории своего народа уходить от ударов молотком, арестован подоспевшей милицией. Помимо тройного убийства ему приписывают похищение миллиарда долларов из здания областной прокуратуры и подрывание национальных устоев Великодержавии.

Следующий!

В центре Загорска есть тайный городок Загорск-19. Седовласые академики, живущие в нем, делают бактериологические бомбы. У этих бомб есть секрет — они рассчитаны на то, чтобы от них умирали только люди Западного мира, а великодержавцы оставались живы и здоровы. В процессе самый седовласый академик героически засыпает на посту и последним движением роняет стекляшку со смертоносной смесью. Смесь испаряется, распространяется за забор и разносится по всему Загорску. Все думают, что великодержавцам это оружие не страшно и спят спокойно, однако вымирает полгорода. Академики раздавлены, они вынуждены признать перед генералом ВСБ свою никудышность. Но генерал справедливый. Он говорит:

— Мы изначально ориентировали это оружие на Запад. То, что жители Загорска умерли от нашей смеси, не говорит о ее несовершенстве. Это говорит только о том, что, к несчастью, много великодержавцев — и в Загорске, и в других городах — давно отравлены западным образом мысли, будучи жертвами идеологической диверсии. Это отравление я закодирую словом «западничество». Как выясняется, западничество снижает иммунитет организма к воздействию нашим великодержавным оружием. Отсюда вывод — необходимо укрепить круговую оборону, усилить бдительность, удлинить карающую десницу ВСБ, а также научно обосновать вредность западничества для нашей Великодержавии.

В конце полным ходом идет строительство Загорсков-20, —21, —22… и так далее, сколько угодно, благо места для них в вымершем городе предостаточно.

А вот приготовленная мною для одной вечеринки антреприза. Она посвящена моей бабушке, которая любит нашего президента за то, что он поднял ей пенсию.

Утро рабочего дня. Президент один в кабинете. Слышен веселый щебет воробьев. Над площадью бьют часы. Президент весело и живо работает с документами.

Осторожный стук в дверь.

Президент (весело): Минуточку! (Быстро переворачивает по старой привычке все документы текстом вниз). Войдите!

Появляется бабушка.

Президент (живо): А, Любовь Ефремовна! Как же, как же! Давно вас жду.

Бабушка (робко): Здравствуйте.

Президент: Доброе утро! А у меня для вас приятные новости. Решили вам пенсию повысить, на целых двадцать процентов. Что скажете?

Бабушка (недоверчиво): Милый, дорогой господин президент! Вы шутите? Ведь у вас столько дел, а вы вдруг о моей пенсий вспомнили?

Президент (мягко): Это моя работа.

Бабушка (нерешительно): А вдруг тот, кто пенсию выдает, не поверит, что вы ее повысили?

Президент (строго, но в то же время с иронией): Пусть попробует! Захватите с собой Конституцию Великодержавной Федерации. В первом пункте написано: надо верить президенту.

Президент встает, они с бабушкой берутся за руки и поворачиваются к залу.

Президент (громко): Я всегда буду помнить, что именно благодаря вам, простым людям, я занимаю столь высокий, ответственный государственный пост. Вы должны жить лучше! Потому что вы имеете на это право.

Звучит государственный гимн. Занавес.

Вот такой вот катарсис…

А в голове все-таки стреляют. Я слышу это даже сейчас. Дорога бежит навстречу, я разговариваю с водителем и слышу выстрелы в своем воображении! Я думал, с ними покончено…

ВОЙНА СКОРО ОКОНЧИТСЯ

«Харизма» шла вперед, сильно кренясь на левый борт. Пол сидел на полу, подобрав ноги, и спиной подпирал стену каюты. А девушка стояла перед ним, схватившись за скобу над дверью. На ее поясе блестели револьверы.

— Сейчас уже почти стемнело, — сказала она. — Вы готовы к разговору? Меня зовут Юнче.

Пол был потрясен, услышав альбионский язык.

— Мисс… Спасибо, что уделили мне внимание… Но я хотел бы встретиться с вашим командиром. Или вы решаете мою судьбу? В таком случае заявляю вам: я не солдат, я действительно журналист, приехавший работать в вашу страну. Не очень известный, но, если вы потребуете выкуп за мое освобождение, сделка непременно состоится: наша корпорация делает все возможное для каждого своего рядового члена. Однако ограничение моей свободы есть нарушение Международных Положений о правах человека. Они весьма уважаемы во всем цивилизованном мире. Я слышал, Остров тоже когда-то провозглашал себя поборником этих прав?

Девушка открыла окошечко и выглянула наружу.

— Просто музыка для моих ушей, — обернулась она. — Но многие на Острове не знают этих красивых слов. Цивилизованный мир играет в свою игру, в которой Остров лишь крайняя пешка…

— Где мы? Приближаемся к Острову?

— Не совсем… Сначала мы ползли в тени обрывов, чтобы разминуться со сторожевым катером. Сейчас мы гораздо южнее Острова.

— У вас допотопная шхуна, — сказал Пол.

— У Острова есть и пароходы, только уже нет угля. Парусник удобнее и тише, особенно когда ветер помогает нам, как сейчас.

Пол напрягся и спросил главное:

— Каков мой статус, мисс Юнче? Чего мне ждать?

Та с сомнением покачала головой.

— Статус… Ваш статус висит в воздухе. Все зависит от вас, от того, что мы с вами решим. Пока что вы у меня; я вас не обижу, но не отпущу без подробного разговора. А командир Абрек вами не будет заниматься. Вообще-то вашему брату журналисту от него вреда не было. Обычно стоит беречься наемников — они беспредельщики. А мы просто налетчики, экипаж неудачников… Забудьте о командире, не суйтесь к нему. Он честен и в курсе моих дел, только все-таки надеется выжить. А вы — надеетесь? Тогда, возможно, так и будет. До Острова идти еще двое суток — ветер как раз оттуда. Но это даже лучше…

Голос ее вдруг стал жестче.

— Только не записывайте меня и остальных в друзья. Раз имели глупость приехать в эту страну, не раскисайте и не ищите друзей. Запомните: наш разговор столь долог потому лишь, что вы замерзли и надели мой пиджак, а мне вас жаль. Снаружи холодно и промозгло. Поэтому я отсиживаюсь. Кроме того, мы испытываем взаимную симпатию… Все это вы скажете, если к нам сунутся и спросят, о чем мы болтаем столько времени. Никому не верьте на «Харизме», только мне. Мне вы, кстати, обязаны: я нашла ваши документы в ящике. Где вы сидели, в сарае? Туда они иногда сваливали трупы, вы должны были чуять старую вонь. Напрасно вы задрожали, это не помогает. Здесь не Европа: надо быть ожесточенным, твердым.

— Но зачем я вам?

Девушка только отрицательно покачала головой. Она снова выглянула наружу. Пол тоже вытянул нос и увидел, что небо посветлело за кормой, а берега нигде нет. Кто-то мягко и тяжело прошел по палубе.

— Осторожней, осторожней! Уж лучше вас будет томить неизвестность, чем нас обоих замучат господа из ВСБ, — через плечо сказала девушка. — Не будем спешить. Вместе с документами я нашла все остальное…

«Остальное» — это были, несомненно, записи Пола, которые сослужили ему плохую службу при обыске у офицеров. Он поклялся уничтожить их при первой возможности, потому что ужаснулся их власти над его личностью. «Буду все держать в голове, а что забуду — выдумаю снова, как делает, например, мистер Джонс из газеты „Независимость“, — поклялся он.

Досада выплеснулась наружу.

— Однако для меня еще кое-что имеет значение, помимо моей безопасности. Мой долг, моя работа. Я могу рассчитывать на пополнение материала, который я успел собрать, пока не начались недоразумения? Я не собираюсь писать о ваших тайнах, меня удовлетворит хотя бы общая картина, краски и впечатления об Острове. В великодержавских изданиях давно уже не появлялось репортажей из сердца сопротивления.

— И не будет, мистер! Не будет, — пообещала девушка. — И у сопротивления нет сердца, и скоро не останется даже самого малого сопротивления. Вас не будет на Острове, даже и не мечтайте. И, надеюсь, вы не врете про долг и работу.

Пол открыл рот и хотел вскочить, но Юнче жестом остановила его. Пол послушался.

— Но вы же обещали мне помочь! — напомнил он.

— Да, но не на Острове, а на шхуне. На Острове вам грозит не меньшая опасность, чем в руках офицеров Великодержавии.

Она села напротив Пола и вздохнула. Полу показалось, что она вообще не спала, столько утомления было в этом вздохе. Он сразу пожалел ее, хотя имел ли он на это право? Он вдруг понял, что боится ее.

— Может, вы хотите дать интервью? — угрюмо пошутил он.

И услышал:

— Вас зовут Пол, верно?.. Пол, вы же знаете или уже догадываетесь, что никакая это не война. Вообще-то догадываются все, только в городе Злом за такие догадки сразу расстрел, а в Гермесе сначала отдают отморозкам, а потом, полуживого, — собакам. Пол, я не пришла к вам сразу, потому что читала ваши записи и разговаривала с командиром Абреком. И надо было подождать темноты… Ваши записи, это… Вы сумасшедший. Как вы до сих пор живой? Вы знаете, кто такой был мистер Йорк?..

— Слышал, — неохотно сказал Пол.

— Вы хотели интервью? — переспросила Юнче. — Вот вам интервью, только не задавайте вопросов: я сама заранее знаю все ваши вопросы…

* * *

Да, это никакая не война. И никогда ее не было. И сопротивления не было. Понимаете, Пол? Если бы оно было, настоящее сопротивление, давно бы уж пришел стальной флот Великодержавии и разнес бы Остров в клочья! Но он не пришел…

Армия мятежников? И армии не было. Стреляли и взрывали не все, кто ходил с оружием и называл себя солдатами Острова. Только малое их количество стреляло. Те, кому было уже на все наплевать, у кого ничего не осталось. Их ловили и убивали не только великодержавны. Даже многие на Острове убивали их при случае, считая, что они, эти террористы, виноваты в ненависти федералов к Острову.

Но не только они были виноваты! Не все, кто стрелял, были террористами, такими, как Юнче. Появились в их рядах странные люди, которых, казалось бы, никто не звал. Они реже островитян ходили на задания, но были самыми жестокими и всех пленных убивали зверскими способами (об этом любили писать столичные газеты). Когда пришельцев спрашивали, откуда они взялись и почему, те отвечали, что воюют против Великодержавии; но не только за Остров. Они верили в другого бога и воевали во имя его. Откуда у них великодержавское оружие, как они кормят себя, кто их позвал? На эти вопросы ответа не было; тогда один из командиров мятежников, старый Аслани, сказал, что это давняя международная сеть опытных и преданных делу воинов, и они защитят Остров, потому что им заплатили, и заплатили те, кто давно ненавидит Великодержавию и все остальные страны в мире. Пусть так… Но многие на шхунах ненавидели этих наемников. И выучка, и методы их были точь-в-точь, как у тех зеленых солдат в масках…

— Тот пароход, что вы видели, Пол, собирается держать курс прочь из Великодержавии, поближе к Западным странам. И туда же собираются те, кто снарядил его, этот пароход… Его видел и мистер Йорк из «Независимого бюро». И мистер Йорк взял интервью у тех, кто сторожил пароход. Конечно, от него постарались скрыть, что внутри этого парохода. Но он был не дурак; он умел обращаться с информацией, кое-что сложил, кое-что вычел и в итоге получил неоднозначный ответ, тот же, что и вы, Пол. Главная беда мистера Йорка была в том, что он узнал, кто руководил всем, что было связано с этим пароходом. А руководил генерал Великодержавной Службы Безопасности по фамилии Сухович. Йорк поздно почувствовал беду. Когда он заметался в поисках отступления с Побережья, за ним уже следили. И генерал Сухович приехал сам, чтобы лично расстрелять Йорка. И он его расстрелял.

Генерал Сухович! Чем дальше, тем меньше он таится. Чем ближе к концу, тем чаще его видят. Он тут и там, он везде. Он бывал и на Острове, говорили — приехал для переговоров о мире. Но это был самый разгар стрельбы на Побережье, когда сам президент Великодержавии поклялся уничтожить всех мятежников до единого! Какие тут могут быть переговоры… Пол, пароход этот не один, их и не десяток, а больше. Сколько — неизвестно точно. И все они никому не принадлежат, не числятся ни в одном порту. Первые уже ушли. Какие-то только готовятся. Несколько стоят в устьях рек, подальше от стрельбы и взрывов. Но на каждом пароходе — человек ВСБ. Если попробовать подняться на такой пароход, вам скажут, что судно арестовано, пока ВСБ проводит какое-то расследование. Но никакого расследования нет!

Да, Пол, вы правильно догадались, чем загружены эти пароходы. Половина золота осядет в западных банках и будет кормить ВСБ, а другую половину получат верные люди с Острова. За что? Да уж не за то, что они якобы прекратят несуществующую войну! А за то, что вся эта стрельба и взрывы с самого начала — лишь удачное прикрытие. Все пароходы идут мимо Острова, и старый губернатор ни за что бы их не пропустил. Он тоже любил золото. Вот его и убрали! И ВСБ ввела свои войска, чтобы взять эту область под контроль. А генерал Сухович даже не самый главный, он тоже кого-то боится. Кого-то, кто гораздо выше его…

Но ваши записи, Пол! Как вы смели записывать свои догадки? В них, конечно, далеко не все верно, вы тоже во многом ошиблись. И фамилию Сухович вы слышите впервые. Может, поэтому у вас был шанс на спасение?.. Я знаю больше вас. И у меня есть свидетельства понадежнее вашего. Так что мы встретились не напрасно. От нас с вами зависит, сколько дойдет этих пароходов и куда попадет золото.

У меня есть бумаги, все сведения, которые удалось собрать. Они здесь, на шхуне… Нет, мы не планировали освобождать вас… То есть сначала было решено навести шороху на этой окраине — как обычно, а потом я узнала, что ВСБ арестовала какого-то журналиста… Мы просто напали в нужном месте… А найдя ваше удостоверение, я так обрадовалась! Хотя, может быть, радоваться еще рано. Но так хочется, Пол! Так хочется радоваться… Я ведь долго ждала этого случая и документы держала под рукой…

Так вот, Пол, в моих бумагах список пароходов. Он неполный, но их там много. Их названия, описания, предположительный курс. Я ведь не одна этим занималась, и мы успели много узнать. Но главное — там список всех, кто причастен, тех, кто будет делить золото. И десятки свидетельств против них. Это готовые уголовные дела! Только бы их увидели на Западе… Надеюсь, вы как журналист разберетесь, кому их отдать. Только осторожней, не забывайте о том, что ВСБ добралась и до Европы…

Юнче перевела дух. Пол тоже. Он словно бы впал в ступор, слушая рассказ, но впереди уже маячил огонек большой цели, миссии. А если этот огонек все-таки погубит его, Пола?

— Командир Абрек не хочет умирать обидной и неожиданной смертью, — мрачно сказала Юнче. — Он опытный вояка, но совсем не разбирается в политике. И уже видел пытки ВСБ во всей их красе. Но он поможет нам. Он закроет глаза на наши с вами действия. Он — и больше никто! Никто из этой команды. Я дам вам задание, а команде я скажу, что застрелила вас, потому что вы мне врали.

— И вам поверят? — ужасаясь, сказал Пол.

— Поверят, — усмехнулась Юнче. — Репутация у меня есть… Хотите водки? Вижу, что хотите — выпейте, только не разлейте, а то запах просочится и привлечет тех, кто еще не спит…

Пол ненавидел водку, но сейчас он присосался к горлышку так, словно это и была его надежда на спасение. Юнче отобрала у него бутылку и сказала:

— Традиционный великодержавский напиток. Многие считают, что водка — лучшее, что есть в этой стране. И великодержавцы всегда напиваются, прежде чем идти в бой… У меня давно нет порога, я и трезвого сниму, не задумываясь, но всадить пулю в пьяную звериную харю гораздо менее неприятно. У них главное: водка и деньги! Только водка и только деньги, водка и деньги, которые платит ВСБ…

— Простите, мисс Юнче, — пробормотал Пол. — Я хотел бы… Мне показалось, вы нервничаете не меньше меня… Я понимаю вас. Вы что, хотите дать мне шлюпку и отправить через море подальше от Великодержавии — в Туркию, например?

— Нет, неправильно — вот еще! С какой стати мне давать вам нашу единственную шлюпку? И я поставлю капитана в дурацкое положение — как он объяснит ее пропажу? Если бы вся команда была на нашей стороне… Я дам вам пробковый жилет. Знаете, что это такое? Он у меня всегда на шхуне и выкрашен в серый цвет для маскировки… Что с вами?

Пол почувствовал ярость.

— Вы что же, собираетесь бросить меня в море? — вполголоса завопил он. — А почему вы сами не хотите попробовать добраться до Туркии? Полезайте в ваш жилет и ныряйте.

Юнче покачала головой:

— Ай, ай! Я в вас разочаруюсь! Замолчите. Дайте вашу руку. Коснитесь моей головы.

Пол протянул руку.

— Чувствуете? — спросила Юнче. — У меня жар, лихорадка. Это иногда бывает со мной… Вы же гораздо выносливее! Выдержите и жажду, и голод, и солнечные лучи. И еще холодное течение вдоль берегов Туркии… Но даже не в этом дело. У меня еще дела на Острове. Какие — вас не касается…

— Меня, видимо, мало что касается, — сказал Пол. — Вы меня очень обрадовали холодным течением. Но…

— Но вы меня просто не поняли, — перебила Юнче. — Послушайте еще раз. Если мы отвезем вас на Остров, вами займется кое-кто… назовем это контрразведкой, хотя слово это весит больше, чем вся их компания… В этой контрразведке увидят ваши документы и поверят вам — те, кто верит в свое дело. Но там есть люди, купленные ВСБ. Они вас не выпустят. Однако если даже мы уничтожим все документы, чтобы скрыть ваши догадки, то в лучшем, почти невероятном случае, вам дадут сопровождающего, и вы окажетесь на свободе. Собираетесь бродить по нашим лагерям, трепаться о правах человека, пока на Остров не пойдет десант федералов? Придут федералы — они вытопчут все и вас в том числе. Во все подвалы бросят бомбы — такой у них метод зачистки территории. А пароходы к тому времени уйдут. Хотите их выпустить или хотите отправить бумаги на Запад? Кажется, вы назвали сбор информации вашей работой? Я не журналист, а рисковала гораздо больше вас, пока собирала эту информацию!

Пол кулаком закрыл рот в знак того, что ему все понятно.

— Вы правда не будете больше спорить?

— А вы считаете, что в моем положении можно спорить? Я и не спорю, я только хочу узнать: почему вы так уверены, что я доберусь до берега в пробковом жилете?

Он закрыл глаза и попытался представить, как он качается на волнах, тщетно пытаясь грести одной рукой, сжимая в другой папку с документами. Вот он видит берег, его несет прямо на скалы, скорость все выше, и вот…

Пол шепотом выругался. И почувствовал, что его успокаивающе похлопали по ноге.

— Мне помог командир Абрек, — заговорила Юнче. — Мы сменили курс, и сейчас «Харизма» ушла далеко на юг. Команда думает, что это уловка нужна, только чтобы избежать встречи с катерами федералов. Мы идем под флагом Окраины, но это нам не поможет, если встретятся катера… Так вот, ветер с севера, и мой жилет потихоньку дотащит вас до границы с Туркией. Я верну вам ваше удостоверение. Когда вас подберет пограничный катер…

— Как меня подберут, как заметят, в сером-то жилете? У вас что, есть сигнальные ракеты? Или мне покричать? У меня неважное зрение — что, если я прозеваю катер?

Он ожидал, что девушка опять рассердится, но голос ее стал печальным:

— Надо надеяться… Надейтесь, что вас заметят. Там и рыбаков много. Они-то вас точно не прозевают.

Кстати, не обязательно вам попадется туркский катер. Может, и великодержавский вас выловит. В сером жилете у вас есть выбор — кричать или нет, но могут заметить и так… Обязательно солгите им! Скажите, что вы с туркской стороны, что ваша яхта потерпела крушение… Несите какую угодно чушь, но не вздумайте сказать правду!

Я, наверно, разучилась просить по-человечески… Не хочу грозить вам револьвером!

Пол глубоко вздохнул, насколько позволяли помятые офицерами ребра.

— Тогда дайте мне поесть, — попросил он.

* * *

Когда совсем стемнело, Пол еще раз проверил, хорошо ли привязана к его животу папка с бумагами. Она была завернута в брезент, но он все равно был уверен, что бумаги намокнут, хотя Юнче уверяла его в обратном. Палуба была пуста, только на корме маячила высокая фигура. Пол понял, что это Абрек. Командир не обернулся на их шаги. Юнче показала, откуда он должен спуститься в воду.

Пол схватился за фальшборт и повис. Сознание вдруг обрело небывалую ясность, чувства обострились. Он даже услышал, как сопит Абрек. Пол передернулся и посмотрел вниз. Вода как вода, но как ее много для Пола…

Сознание выдумало последний вопрос, чтобы оттянуть прыжок:

— Почему вы не остались в Гермесе и не попробовали добраться до нас? — скороговоркой сказал Пол.

— Все иностранные газеты далеко от Гермеса. По великодержавским дорогам давно уже ничего не ходит и не бегает без ведома ВСБ. Как бы я добралась до них? Один из моих товарищей пытался…

Пол посмотрел ей в глаза, пытаясь подобрать слова прощания, как-то ободрить себя и девушку. Но перед ним была не девушка, а странное и опасное существо с жестоким блеском в глазах. Существу было наплевать на Пола. Существу было наплевать на детство и юность Пола, и на его родителей и друзей. Ему было не наплевать лишь на одно: найдут ли эти документы, что у Пола под одеждой, своего читателя. И что будет потом. И неважно, замерзнет Пол или нет. Документы могут найти и на трупе, который выловят с пограничных катеров! И Пол не стал прощаться. Он лишь позволил себе негромко сказать — то ли для себя, то ли для кого-то еще, но не для Юнче:

— Никак не могу привыкнуть к этому подлому мирку, в котором они живут… Словно кто-то выдумал его, взял из головы самым подлым образом именно в тот момент, когда все были счастливы. Хорошее кончилось, пришла смерть, пришел хаос…

Но он и сам не понял, почему у него вырвались эти слова. Юнче услышала.

— Если этот мирок выдуман, то у него должен быть образец, который ничуть не лучше! — нетерпеливо сказала она, оглянувшись на Абрека. — Глупости, мистер, глупости… Быстрее! Вас толкнуть?

И Пол бросил быстрый взгляд на окаменевшую спину капитана, на нелепый окраинский флаг, который в сумерках был едва различим, на каюту, где он провел сутки, и прыгнул.

Вода хлынула ему в уши, и он, конечно, не слышал, как существо с блеском в глазах пожелало ему доброго пути и благословило. Его, а не документы!

МУСОР НА ДОРОГЕ И ПЫЛЬ

Вези меня, мое везенье,

Неси меня, несясь несение,

Всплеснет сиренью воскресенье,

Так весело придет она!

Или не весело? Я теперь не знаю. Единственная моя сила, воображение, отказывается работать. Что же со мной? Устал от стрельбы в голове? Так она не только в голове, она вокруг. Столько ненависти! Столько мусора…

Люди лают и бросаются друг на друга.

Однажды приехал застенчивый иногородний гость. Как с плаката «скромность украшает человека». Собрались. Ввосьмером отведали розовой дряни. И пошли мы с ним за нормальной дрянью, чтобы запить.

— Знаешь, — вдруг интимно произнес он, — люди бывают разные. Про меня такие вещи рассказывают. Такие вещи!..

— Кто рассказывает?

— Даже совсем незнакомые люди. На одной презентации… Там меня видели издалека, а потом стали всем говорить, что у меня нет чувства юмора.

— Да?

— Да. И что со мной надо поосторожней. Представляешь? Самое интересное, что знакомые со мной нормально общаются, а чужие люди слухи распускают. Обидно.

— Пожалуй.

— Так вот, — неожиданно голос его окреп, даже приобрел чуть металла, — так вот, если я еще узнаю про какого-нибудь человека, что он называет меня сложным — якобы он с первого взгляда меня раскусил, — тогда дам в репу.

— Что?

— Ну, в тыкву. По морде, значит.

И он смерил меня взглядом.

Хорошо посидели, родилось много добра. Кто-то трахался. Кто-то разлил бульон. А я пришел домой и подумал: что, интересно, должно быть в человеке, если незнакомые люди начинают обсуждать его недостатки? В недостатках ли дело или, может, в заметности, знаковости этой личности? Не везет заметным, не везет. Нервные клетки восстанавливаются медленно.

За что вы их так, личностей?

* * *

Хотите правду о том, как Илья Собакин стал писателем? В этом неловко признаться. Хотя если не относиться к таким вещам сакрально, то есть со святым трепетом, то ничего особенного. С кем не, случаются приступы тоски и бессилия? Особенно это не редкость у нас, в Великодержавии.

В восемнадцать лет и два дня я сидел в темной комнате и втыкал в руку ножницы. Было интересно продолжение — перевернуть руку и воткнуть острое в вену или же лечь спать. Откровенно говоря, не хотелось ни того, ни другого. Кто-то подарил мне ручку на день рождения, она валялась посреди мусора на полу. Я поднял ее и написал в тетрадке: «У нас в подвале угловой башни живет Колдун. Нет, все мы немного колдуны…»

Написав этой дребедени полторы страницы, я заметил, что в крови.

На следующий вечер я лег и продолжил, испачкав еще восемь страниц (чернилами). Некий магический артефакт (я не смог придумать, в чем заключалась его сила) был украден, и дядька-волшебник выпер учеников из дому, чтобы они его вернули. Дальше стало сложно. Благодаря родительскому воспитанию и частому приставанию шпаны, я панически боялся всего, что было за порогом моей собственной квартиры. И не имел представления, как начинается дальняя дорога, quest. Сюжета не было. Зато мои герои летали, как Питер Пэн, и дружили с животными. Животные, в свою очередь, дружили между собой.

Начав по новой это «откровение Иоанна Богослова», я ощутил, что жить стало легче. Почему? Забыл. Может, из-за косвенного участия в Божьем промысле, этом минутном скольжении параллельно Его деяниям, а не поперек и вкось? Что-то доброе есть в детском лепете на тетрадных страницах, то, что создает некий резерв.

Когда Святой Петр растеряется, куда меня девать, я робко подниму руку:

— Простите… Я вспомнил еще. У меня была тетрадка, я в ней хотел написать о добре. Можно, я покажу?

И я вытащу начало той повести, где у меня летающие дети и говорящие животные. Он вздохнет по-стариковски:

— Ладно, проходи в Рай. Только не шали там…

Кстати, это был первый неучебный год после школы. Летом я пошел против естества — поступил в институт. Конкурс был такой: на двадцать пять мест претендовало двадцать шесть человек. Я прошел с одиннадцатью баллами. Учеба? Сдав один зачет (латинский язык), я оставил это бесполезное занятие.

Главное: на лекциях я почти дописал ту повесть, а остальное закончил после института. В семнадцать лет — плохая, но законченная вещь, пятьдесят компьютерных страниц…

(Вспомнил! Жить тогда стало легче, потому что родители купили компьютер. По той же причине я и ушел из института. Игра в выдуманные цивилизации временно заменила мне жизнь в омуте своей.)

… Пятьдесят компьютерных страниц. Читая сейчас эту странную повесть, вижу: писал добрый, раненый человек. Почти незнакомый. Я был слаб и беспомощен, и слабая, беспомощная повесть по-тимуровски перевела меня на ту сторону. Так я стал писателем.

Открою секрет, почему были ножницы, в которых я, Илья Собакин, признался сейчас, наплевав на общественное мнение. А с тоски. Мне было уготовано идти в армию защищать Великодержавию. По этому поводу вспоминаю историю с дальним знакомым Антоном.

Антон ходит на протезе. Где он ногу потерял — не знаю. Приходит он в военкомат. Там сидит человече, при взгляде на которого хочется почему-то произнести: «Ушиблен ребром ладони…»

Антон (входя): Здравствуйте.

Ребро: Жалобы есть?

Антон: Нет.

Ребро: В постель мочишься?

Антон: Не мочусь.

Ребро: Значит, годен. Следующий!

Антон: Эй, эй! А я, вообще-то, одноногий.

Ребро (выругавшись): А почему сказал — жалоб нет?

Антон: А я не жалуюсь…

Нет. Не выдерживаю — еще одна история.

К другому Ребру Ладони входит Максим.

Ребро перестает смотреть под стол, открывает дело Максима. Бормочет, елозит пальцем: «Так, имя, фамилия, год (зевает, снова смотрит под стол) рождения… национальность…»

Пауза.

Ребро: А что у тебя за национальность не наша какая-то — испанец?

Максим (легкомысленно): А, это… Такая планетка возле Альфы Центавра. Отсюда не видно.

Ребро смотрит, долго смотрит. Дохнуло на него неведомым, далеким. Он снова растерянно заглянул под стол. Минутой позже состоялся катарсис.

Майор бранил далекие планеты,

Куда не долетят его ракеты.

Максим испанец, его дед приехал к нам строить коммунизм. Но недаром Ребро Ладони смотрел все время под стол. Так любой может открыть новые планеты — и против своей воли. Достаточно только букву «п» перепутать с «и».

К счастью, меня от взора Ребра спасла хиленькая «отмазка» и неделя в компании неврозистых гопников. Дядя доктор не раздумывая поставил подпись. Что же, он избавил своих коллег от необходимости извлекать пули из несостоявшихся «минотавров». Дали бы мне автомат, я бы не упустил в то время возможности поиграть в Юнче Юзениче! Правда, с ней я еще не был знаком…

* * *

Повесть, которую я задумал как путевые очерки, впечатления от автостопа, справилась со мной. Она доказала мне, что я оторван от жизни и событий, что не владею знаниями; а улыбки шоферов и их рассказы, их настоящая доброта (прав был Рогов, говоря об их доброте!) не заменят на моей дороге собственных достижений, творений, не поставят впереди новых целей. Стал писать о стрельбе, о безжалостности, но я не могу до бесконечности относиться с таким цинизмом к тому, что в моем воображении. Иначе воображение меня раздавит и не пощадит.

Я пошел на дорогу, чтобы вернуться в Загорск. И обратный путь показался мне важным не конечной целью, а тем, что он есть. Хотя он ничем не отличается от пути в какую-нибудь другую сторону, во всяком случае, на вид.

Дорога! Иллюзия бытия и участия в движении захватила меня, напоила хмелем безразличности. Я забываю о тех, кто раздражает меня, еще скорее я забываю о тех, кого сам раздражаю; пусть так и будет.

Хоть какие-то настоящие шаги были в прошлом, были преодолены некоторые сложности. Ножницы не вернутся, и не вернутся те, кто предал меня. Видите ли, друзья приобретаются на время, а теряются навсегда. Наверное, это какой-нибудь европеец сказал, они поумнели раньше нас, нисколько не постарев. Тем, кто предал, скажу: у вас на дороге тот же мусор, та же пыль, а у некоторых — алмазы. Я, Илья Собакин, надеюсь, что хоть они помешают вам догнать меня и вновь прилипнуть ко мне.

А дорога-то черная.

Не сложилась книга. Я хотел бы еще поработать над деталями, характерами, воссоздать антураж. Но я не готов, нет. Я не знаю эпохи, не представляю себе костюмы, предметы; не вижу, как устроена жизнь, быт. Если это примерно 1920-е годы, что видно хотя бы из оружия, то их общество озверело раньше времени. И их Великодержавия совсем не похожа на мою. Может, я писал про нашу эпоху, эпоху Злого Каблука Минотавра, которым он раздавил наши мозги?

Но у меня, Ильи Собакина, не осталось друзей, и я вправе выдумать новых. Я одеваю их так, как хочу, даже и в уродскую театральную одежду, какой никогда не было, я придумываю для них поезда и корабли, какие нравятся мне, и говорят они моими словами. И автоматическое оружие людей, восставших сейчас против моей Великодержавии, я меняю на более аристократичное, более соответствующее духу их борьбы; и борьба это другая. Я дал им жизнь и огонь.

Я стоял на черной обочине и ждал. Но никто не заинтересовался моей персоной и не захотел взять меня в товарищи хотя бы на полчаса. У них своя жизнь, они не обещали подвозить меня по трассе! Я не вижу их глаз, заходящее солнце отсвечивает на стекле; не могу найти контакта ни с одним, кто едет этой дорогой. А они будто и не подозревают, что жизнь-то жизнью, но дорога — одна на всех! Подвезите!

Я прошел километр и очутился под дырявым жестяным карнизом деревенской автобусной остановки. Конечно, никаких в это время автобусов. Но тут есть скамейка, я сел. За полями и рощами мигали фонари и лаяли собаки; нет, фонари как звезды на ветру — мерцали!

Что я здесь делаю, на этой черной дороге?

* * *

На скамейке напротив сидела понурая фигура. Маленькая. Едва различимо шептала что-то.

Некоторое время я смотрел на нее, не шевелясь. Стоит ли начинать разговор? Что нового он принесет и поможет ли уехать — вперед или назад?

Потом я нарушил тишину:

— Ты знаешь, что у тебя блестят глаза? Левый блестит грешно, как Юпитер из глубин Ада, а правый…

Меня перебили.

— … Наверно, как Венера из ворот Рая, откуда на землю спускаются юные души, — усмехнулась Юнче. Она подошла и села рядом со мной. Кажется, ей было холодно. — Это избитый штамп, но я не смеюсь, нет. Все-таки в нашей недолепленной жизни сложно научиться лепить новые словесные формы. И еще сложнее сохранить что-то, даже слово, не избитым. С нашими-то порядками…

— А чем же плох штамп, если он лучше всего отражает действительность? — спросил я, искоса разглядывая ее в полумраке. Да, не доглядел я за своей Юнче. Она оказалась очень слабого здоровья; на щеках ее отпечатались красные розочки лихорадки, а мужской костюм, в частности, старинный театральный пиджак, в три раза шире ее, обреченно ломался в складках и обозначал слабое, лишенное круглых форм тело.

Я сказал:

— Нет, твой глаз не блестит, как та голубая планета… Ты не Венера, и я не замышлял тебя такой. А может, стоило сделать так? Стоило дать тебе власть над силой земной любви, притягательность женщины, и сделать это твоим оружием, сокрушающим врагов не хуже метких выстрелов? Или вообще обойтись без врагов, а дать тебе квартиру в Столице, работу, надежного супруга и умницу-дочь? Есть что написать и о такой жизни, требующей уравновешенности, здорового разума, терпения, концентрации на одних и тех же проблемах изо дня в день, компромиссах с властью, минотаврами, начальниками, хамами на улице? То есть сделать тебя способной на компромисс с чертями? Люди веками льстят чертям и живут, и о них тоже пишут книги, об этих людях. Хочешь, повернем вспять, и так и будет. Только для этого мне надо уйти с трассы.

— А если будет так, как ты сказал? — спросила Юнче. Пока я говорил, она резко повернулась ко мне и жадно слушала эти слова, схватив меня за локоть. — Мне нравится — квартира, муж, умница-дочь и работа. Но мне не нравятся слова «компромисс с чертями». Очень даже не нравятся. Но наплевать, пойдем. Я ведь хитрая, — быстро проговорила она, и кожа под ее левым глазом нервно дернулась. — Я смогу бороться, избегать компромиссов, если ты объяснишь мне легкие пути. Или нет легких путей для борьбы?

«Как повезло бы твоим друзьям, встреть они тебя в настоящей и мирной жизни, в другой стране, на другой планете, — подумал я. — Как бы повезло мне, если бы твой огонь, родившийся в моем воображении, выплеснулся наружу и остался бы у меня…»

Правда, Юнче не существовала бы, оставь я огонь у себя. Не пришла бы она мне в голову холодным големом для убийства.

Она жадно смотрела из сумерек.

Я отрицательно покачал головой.

— Есть разные пути борьбы. Самый легкий ты и так знаешь. А другие… Как бороться против всех, как бороться с тем, что для миллионов, живущих в темноте, является нитью Ариадны, которую они второпях нащупали в тухлом лабиринте и возрадовались? Им невдомек, что другой конец нити в руках Минотавра.

— Стрелять в Минотавра! — крикнула Юнче, задыхаясь.

— Тогда, — сказал я, — у тебя отберут квартиру, мужа, умницу-дочь и работу. Ты, конечно, возразишь, что тогда не будет и Минотавра. Если бы он был один! Только это уже не моя повесть, пусть ее пишут другие… Кстати, в темноте ты промахнешься по Минотавру. Да-да, все-таки ты можешь промахнуться; и ты свалишь кого-нибудь другого, например, меня. Я ведь тоже в лабиринте, только сижу себе в уголке и отказываюсь хвататься за нить.

— Да, может быть рикошет, — пробормотала Юнче. — И тут я даже не могу сказать то, что всегда говорю: «Мне наплевать». Но, я вижу, тебя и так кто-то больно ударил выстрелами. Кто охотился на тебя? Это те существа, которых не добила я?

— Они, милая Юнче. Забросали мусором мою дорогу, и за каждой кучей сидит стрелок. Мы с Полом называли их «черти», потому что так называли их там, откуда мы пришли. Их не любили там, ибо они оказались сильны и одержали победу, вытеснив людей. Теперь мы, люди, живем среди холода и льда бездействия. Те, кто не ушел, или убиты чертями, или постепенно поглощены их бытом и… м-да, бытом и культурой, хотя язык едва поворачивается назвать так их кровавый шабаш. Но, может, твой огонь растопит лед бездействия?

Юнче вскочила и отпрыгнула. Глаза ее блестели, но теперь от слез. Она горько воскликнула:

— Огонь? Я несчастное существо, лишенное любви и дома. Весь мой огонь — для меня одной, все остальные могут оставаться чертями. Все, кого я любила, умерли, съедены живьем. Я воевала за себя, за свою свободу! А как было больно… Я упивалась стрельбой, как ночными слезами, но они тоже были, эти слезы! И все хорошее, что было у меня — то, что никто не видел их. Это было просто великолепно! Я последняя жертва чертей, как ты их назвал, меня съедят последней — я не хочу сидеть в темном уголке.

Она всхлипнула и отвернулась. Ее пиджак свисал глухим колоколом.

— Мне было легче с тобой, — медленно проговорил я, ощущая нестерпимый стыд. — Легче с тобой, чем без тебя. Я прикрывался тобой, как щитом, идя сквозь толпу жадных чертей. Их тупые морды разбивались об этот щит, их мерзкие слова отскакивали от него и застревали у них в горле, их лапы обжигались о твой огонь, которым я и снабдил тебя для этого — чтобы я смог уйти из толпы и вернуться на свой ледяной Олимп.

Юнче прислушивалась, не поворачивая лица. Было уже темно, и не ходили машины. Я почувствовал, что замерз, и поднялся на ноги, не решаясь подойти к ней. Поежился — вдоль дороги несло таким холодом, холодом безразличия и покоя! — и вздохнул:

— А твои слезы, милая Юнче… То, что они были незаметны для других, это все, что я смог сделать именно для тебя и во имя тебя, бедная Юнче.

Она обернулась и выдохнула:

— Это здорово…

Вдруг она решительно тряхнула головой и метнулась к пустому шоссе.

— Беги за мной, Илья! — пронзительно крикнула она. — Я должна еще кое-что сделать, прежде чем уйти! Кроме слез ты еще дал мне револьверы.

— Патроны тебе еще пригодятся, поверь, — ответил я, догоняя ее. — Мы потратим немного. И я знаю, с кого начать…

* * *

Кажется, моим соседом по купе был офицер из далекого приграничного поселка. Я слушал его рассказы про то, как они охотятся на границе, очередью убивая пятнадцать непуганых косуль, про то, как на войне он одним штык-ножом зарезал двадцать чурок, а потом они с «пацанами» весело поимели их жен и дочерей, после того как рассказал, что у него в пяти городах беременные невесты, а дома жена и трое детей, после того как он спросил меня, рассыпая в душном воздухе невообразимую брань: «Ну что, я тебе кажусь злым человеком?» — после этого я в упор посмотрел в его свиную харю, начищенную самодовольством, как конским хвостом:

— Я и не таких видал, мурло поганое. Ты давно уже черт, и сейчас одним чертом на свете меньше станет.

И когда он что-то заверещал, сунувшись ко мне и замахнувшись, в купе заглянула Юнче. И черта ужалило ядовитой маленькой пулей в самое сокровенное для него и дорогое. После чего он умер и испарился вместе со своими вещами.

А я не шевелился. Я видел только юный огонь, который бесшумно плавил лед.

— Куда теперь пойдем? — деловито обратилась ко мне Юнче. — У тебя был довольно длинный маршрут…

Мы сделали все, что хотели, и снова оказались на трассе. Фары невидимого пока автомобиля осветили небо, и я издалека услышал вой приближающейся фуры.

Тогда я обернулся к Юнче.

И поцеловал горячую ее руку с острыми пальцами, которая пахла ночным туманом и ожогами жгучих растений. Эта ее партизанская привычка ходить сквозь заросли!

— Прощай, Илья, — улыбнулась Юнче. — Все-таки спасибо, что подарил мне право на горькие слезы, невидимые для других.

— Спасибо, что не однажды воспользовалась этим правом… А я тогда не договорил, помнишь? Твой левый глаз блестит, как Юпитер, могучий Юпитер, принесший своим блеском немало бед, любивший самовольно нарушать ход Истории и пугать смертных. А правый глаз… он просто блестит и зовет играть, выдавая в тебе ловкую и озорную девчонку… Спасибо за игру, прощай.

Потом я вышел на обочину в последний раз и, стоя в полной темноте, осветил рукав американским фонариком, чтобы водитель фуры увидел меня издалека.

* * *

Водитель фуры назвался Павлухой.

Павлуха жил в собственном мире и пытался смотреть на него сквозь темно-розовые очки. Но однажды к нему пришел Андрюха и сказал, что мир в свою очередь смотрит на Павлуху сквозь черные очки. Павлуха сложил в уме черное и темно-розовое и заглянул в глубину. Там, в глубине, как оказалось, пряталось и ворочалось его сознание, намного более древнее, чем сам Павлуха, и почти такое же древнее, как Андрюха.

Павлуха вставал рано утром и проверял, закрыта ли дверь в туалет. Если она была открыта, он думал, что в квартире воры, брал ножик и шел их искать. В это время перед окном проносились разноцветные пятна — соседские девочки с воздушными шариками бежали познавать мир. Павлуха помнил, насколько сильна в детстве энергия безмятежности. По его подсчетам, девочки вполне могли добежать до Санкт-Петербурга и еще поиграть там на каком-нибудь памятнике в ляпки.

Павлуха, оказывается, тоже был писателем, пока его не обидел Неверников. О да, тот самый Неверников, он и вправду был очень известный поэт. Неверников старался быть ближе к молодежи. Когда молодежь не могла вспомнить, кто это такой, кто-нибудь говорил — это очень известный поэт и писатель; и все кивали. Так росла его слава.

Неверников сразу невзлюбил Павлуху. А Павлуха не любил, когда его не любят. Слух об этом просочился в уши Неверникова. А Неверников не любил, когда не любят тот факт, что он кого-нибудь не любит. Так между ними возникла вражда.

Однажды Павлуха написал рассказ, который заканчивался словами: «… И жили они долго и счастливо и умерли в один день от дизентерии». Этот рассказ напечатали в журнале, и главный редактор Иван Рождество сказал, что рассказ смелый, хотя и не очень хороший. Павлуха понял было, что живет не зря, но тут откуда-то встал Неверников и сказал, что рассказ совсем не смелый, а трусливый, потому что это бегство от действительности, в которой на самом деле все хорошо. В действительности везде растут цветочки и над ними летают бабочки, а Павлуха — плохой писатель, потому что ему недосуг писать про бабочек. Иван Рождество вступился было за Павлуху, но Павлуха заплакал, и ушел домой.

Он укусил Неверникова за руку и наслаждался его мукой, пока не понял, что это сон. Тогда он стал играть с Неверниковым в шахматы в уме, и до утра успел выиграть три партии, но заснул, а наутро узнал, что Неверников на неделю уехал в Череповец.

Когда Павлуха слышал название этого города, ему всегда приходила в голову вызывающая и обидная фраза: «Всему настал Череповец».

Иногда звонил Андрюха и звал его гулять, но Павлуха долго еще боялся выходить из дому. Он боялся встретить Ивана Рождество или Неверникова (это ему напомнило бы о том, что он живет зря).

Однажды Андрюха уговорил его поехать к морю.

Купаться любил один только Андрюха. Впрочем, в этом море никто и не купался. Когда-то давно у берега хотели строить ресторан «Волна», и для этих целей забили в дно бетонные сваи и накидали ржавой арматуры. Нырять и плавать здесь мог только безнадежный оптимист, который решил свести счеты с жизнью.

Они стали сидеть на берегу. Андрюха ел фисташки и подбадривал Павлуху.

Вдруг из-за мыса показалась яхта. За штурвалом стояла прекрасная девушка. Ее нежные груди прикрывал неброский купальник а 1а «поймай меня, альбатрос». Волосы сплелись в бесконечной игре солнечных лучей и соленого ветра и случайным образом пересекались между собой в неразрешимой геометрической задаче. Взгляд девушки выражал то же, что и солнечные зайчики на уголках ее губ.

— Привет, ребята! — жизнелюбиво закричала она. — Меня зовут Аленка. Вы меня любите?

— Мне наплевать, — отвернулся Павлуха. — Я слишком скромный для этого. И мрачный.

— А я — люблю, — пошутил Андрюха.

— Тогда — купаться! — радостно завизжала Аленка. — Кто со мной?

— Пока нам доставит удовольствие посмотреть на твою стройную фигуру в воде, — галантно сказал Андрюха.

Девушка подмигнула и смахнула с себя купальник. Расхохоталась и крикнула:

— Если я утону, яхту завещаю вам!

И она бултыхнулась с кормы. Так у Андрюхи и Павлухи появилась яхта.

И они поплыли на яхте в путешествие. Андрюха стал капитаном, потому что не боялся морской болезни. Правда, она его не миновала, как и Павлуху, но он ее не боялся. Когда его оставляли силы, он вцеплялся в штурвал; его тошнило, но он говорил: «Я не боюсь!»

На штурвале чья-то беспокойная рука написала — «секс». Это тоже немного отвлекало Андрюху от морской болезни.

Павлуха был впередсмотрящим, он хотел увидеть какой-нибудь остров и все время репетировал радостный возглас: «Земля!»

И вот они высадились на остров и пошли по каменистой тропинке, уводящей куда-то вверх.

— Смотри, камень, — сказал Павлуха.

На камне они прочитали:

«Налево пойдешь — с обрыва упадешь, направо пойдешь — просто попадешь, а прямо пойдешь — смысл потеряешь».

— Направо не пойдем, — решили друзья. — Бывали. Надо разделиться. Андрюха пойдет прямо, а Павлуха повернет назад, к яхте.

Так они и сделали.

Когда Павлуха вернулся к яхте, он увидел, что ее нет, только на горизонте белел одинокий парус. Тогда он понял, что яхту у них увели и путешествие окончено. И он, плача, уехал в Санкт-Петербург, совершенно забыв об Андрюхе, который к тому времени потерял смысл, как и было обещано.

Что же случилось с Андрюхой?

Едва он сделал несколько шагов по дороге, где-то грянул хор. Андрюха замычал и стукнул себя по голове. Заметались туманные клочья, замельтешили тени чьих-то полотен и лифчиков, в том числе Аленкиных, упало на глаза кружево бессмысленно прожитых кем-то лет. Потом стало темно.

Андрюха проморгался. Он стоял в углу просторной комнаты. Была ночь, неприятно холодило от окна, где-то далеко били куранты.

Съежившись, за столом сидел президент. Он плакал; и он трогал рукавом глаза и умело сжимал кулак, словно грозился отомстить далеким и невидимым врагам. За дверью было тихо, но вдруг президент вскинулся; его голова опасливо поворачивалась на сухой шее. Но никто не вошел и не постучал, президент задумчиво посмотрел вниз, под ноги ему падал дрожащий свет настольной лампы. Лукаво поблескивало донышко коньячной бутылки карего стекла.

Андрюху президент, кажется, заметил, но посмотрел на него мельком, лишь на секунду в глазах метнулось какое-то странное уважение.

Андрюха перестал чувствовать сквозняк. Он увидел на столе перед президентом кнопку, на которой было написано «Пуск». Куранты замолчали, где-то неподалеку шла реклама, кто-то засмеялся, потом затих.

— Сволочи, — шептал президент, кроша сигареты. — Вот вам ваши права человека! Вот вам единая Европа! Да здравствует Великодержавия!

Рука его бросалась к кнопке, и сам он с трепетом следил за ней, словно она была чужая. Кто-то постучал, и, кажется, президент сбросил с себя минутное иго государственной ответственности. Отдернул руку от стола.

— Господин президент! — услышал Андрюха. — Ложитесь. Завтра тяжелый день. Мы вылетаем в шесть.

— Напомните, куда? — резко спросил президент. По лицу его было видно, что, несмотря на усталость, он не бросит дела в столь судьбоносный для страны момент.

Из-за двери послышалось:

— В С***… на горных лыжах… мэр встретит… потом на море… дача… яхта…

Яхта — это была последняя мысль сомлевшего Андрюхи.

«Моя яхта… У Павлухи ее, наверно, украли… Она стоит где-то у солнечных островов, шоколадные дети ныряют с нее на прозрачную глубину и гладят шелковых медуз… Между кораллами суетятся рыбки, словно бантики в детском саду в конце мая… Мама придет, и девчонки будут махать мне вслед, пока мы идем к остановке… Я хочу вернуться, — вдруг с болью понял Андрюха. — Вернуться на белоснежной яхте, чтобы Аленка простила меня…»

Когда наутро Андрюха очнулся от поисков пути назад, в комнате было светло. Снова били куранты. И Андрюха увидел, что стал государственным флагом. Над Столицей плыла переменная облачность. В окно глядело перламутровое небо. Андрюха заплакал и моментально намок.

* * *

А в Санкт-Петербурге стояла пронзительная синева, словно его окунули в аквариум с золотыми рыбками. Нева звенела осколками зеркала, на мостах ревел атмосферный фронт. Павлуха косил километры в своих старых полуботинках, он шел подпрыгивающей походкой, и мысли его рассыпались, как в калейдоскопе.

Он видел грязных писателей и потных художников, которые жили даром и ушли красиво, ему кланялись воображаемые идиоты и подростки и с ними Иван Денисович, который шел колесом по Каменноостровскому. Чистые писатели и грязные художники, а больше всего среди них было бас-гитаристов и озабоченных куревом неформалов, валили навстречу воображаемым гвардейским корпусом из-под ног Медного Всадника. «Беда, брат, — сказал Александр Сергеевич, — куда мне деть тебя?» — но Павлуха его не заметил и превратился в крейсер «Аврора», немедленно проиграв Цусимское сражение.

Он пронзил пространство и через полчаса оказался на Дворцовой набережной. Недолго думая, он свернул направо и вышел на Марсово поле.

На могиле жертв Борьбы за Революцию играли семилетние девочки в белых платьицах, похожих на салфетки. Рядом бегала шавка и весело повизгивала, когда об нее запинались коленями. Одна девочка сказала другой:

— Ты гуляка, в жопу срака!

— А ты маленькая сучка, — ответила та.

И моментально исчезли все писатели!

«А я люблю жизнь, — стал понимать Павлуха. — Я люблю этот заводной мир, у которого вот-вот лопнет пружина. Он похож на игрушечную собачонку, которая идет по столу и упадет мне в руки».

И он постепенно забыл свою мрачность и страх перед Неверниковым и Рождеством.

Расхотев становиться писателем, Павлуха пошел на курсы водителей. И через несколько лет он стал дальнобойщиком, хотя для получения прав на фуру ему потребовалось подмазать несколько человек. Но дело того стоило — он легко рассекал дороги Великодержавии, не считал денег, шлюхи баловали его прямо на ходу, появились новые друзья — лихие ребята, мимо которых он недавно и проходить боялся. То есть он стал достойным членом общества, человеком при деле, каких весьма ценят в Великодержавии, на которых вся надежда молодых реформаторов, и какие сами собой весьма довольны.

Однажды кто-то позвонил ему в дверь. Павлуха выглянул, но никого не увидел. Было тихо, только где-то далеко грубо лаяла собака и кто-то просил о помощи. У стены стоял шест, обмотанный полотнищем. Павлуха пригляделся и увидел, что это флаг страны, в которой он живет. В это время в глаз к Павлухе залетел комар и умер там. И в комаре ли дело, или в неясном сумраке подъезда с мечущимися тенями от грязной лампочки, но Павлухе показалось, что флаг пошевелился и кивнул ему, словно говоря «привет». Павлуха удивился и принес флаг в комнату.

С тех пор так и пошло. Павлуха брал флаг с собой в кабину, и они колесили вдвоем. Флаг весело стоял у правой дверцы, крепко, но аккуратно пристегнутый ремнем. Иногда он подбадривал Павлуху кивками. А когда Павлуха начинал засыпать за рулем, дотягивался до его щеки древком и дружелюбно толкался.

И другие флаги, флаги Великодержавии, мерещились ему на дороге! Он не рисковал врезаться в них, предпочитая объезжать или бить по тормозам. Вдруг не мерещатся?..

ИСХОД

«А. Н. кушал любимый пончик.

Это было тысячное воплощение одного и того же пончика, и он каждый раз не спеша со вкусом казнил его, испытывая наслаждение, какое свойственно лишь гурманам от бога. Тем, у кого в роду все гурманы до десятого колена.

А. Н. носил это имя только в Европе. В Америке и Азии его звали Дж. Дж., для любовницы он был Медвежонком, для другой — Бэйби, а дети когда-то звали его «папа».

Теперь он ждал корреспондента.

Корреспондент не опоздал, но и не побаловал — прибыл точно. Он был умен, А. Н. это разгадал, едва взглянув на его сосредоточенные скулы и блестящие точки на кончиках усов. Также располагали в пользу корреспондента пахнущие одеколоном рукава летнего пиджака и дымчатые очки, за которыми жили немного ленивые глаза престарелого какаду.

А. Н. предложил коньяку. Корреспондент стал задавать свои вопросы и записывать ответы в золоченый блокнотик. А. Н. тоже увлекся интервью, он благодушно потягивал коньяк и закусывал ананасами. Но вдруг лицо его изменилось. Он подпрыгнул и оказался с ногами сидящим в кресле; он побледнел и показывал куда-то на пол. Корреспондент увидел на полу черного паука, который выбегал на середину комнаты.

Корреспондент успокаивающе кивнул А. Н., встал и решительно убил паука. Потом замел дохлого паука на совок и отнес к камину.

— Вы с самого начала показались мне экстремистом, — с ноткой одобрения сказал А. Н. — Вам не кажется, что стало жарче?

— Разве? — спросил корреспондент, снова усаживаясь напротив. — Я ничего не замечаю. Может, объясните, что произошло? Это был ядовитый паук, или все дело в вашей психике?

А. Н. махнул рукой.

— Видите ли, я склонен к образному мышлению. Так, чепуха — одна мысль выстреливает другую со скоростью пулемета, и поневоле начинаешь придумывать себе несуществующие ассоциации.

— Уточните, какую именно мысль вы имеете в виду?

— Пожалуйста. Когда вы убили паука, я подумал, что больше он меня не догонит.

Корреспондент терпеливо кивнул и посмотрел в сторону камина.

А. Н. продолжал:

— Вся моя жизнь следовала указаниям свыше, а паучок всегда был предупреждением.

— И ваш бизнес, личная жизнь, комфорт… Неужели вы держите все в зависимости от такого ничтожества? — недоверчиво спросил корреспондент, на всякий случай проверив, включен ли диктофон. Интерес его все возрастал.

А. Н. поднял мизинец.

— Не согласен с вами, — сказал он. Своими короткими бровями изобразил снисхождение. — Благодаря пауку я избежал многих неприятностей. Например, увидев его в Бразилии, я уехал в ту же ночь, а наутро мою фирму взяла штурмом толпа латинос. Они поймали моего заместителя, натолкали в его рот свои акции и сыграли его головой футбольный матч. Кажется, в том матче было дополнительное время, не помню толком…

— О, в юности я увлекался футболом, — заметил корреспондент.

— Помню, как я бежал из Афин… — начал А. Н.

— Тоже не обошлось без паука? — засмеялся журналист.

— Не обошлось, да. По пути в отель машина остановилась, шофер стал что-то чинить и скрежетать ключами, а я вышел на свежий воздух. Гляжу, на тротуаре собрались дети, все сидят на корточках и весело смеются. Они мучили большого паука, от него исходила аура совершеннейшего отчаяния и предсмертной тоски. Когда мы встретились с ним глазами — на один лишь миг! — я покрылся холодным потом (на жаре это было очень кстати — оцените шутку). Паук возненавидел меня и поклялся отомстить, если я не спасу его. Я не спас, я сбежал.

— Из-за букашки, — изумленно пробормотал корреспондент. — Вы просто мистик!

— А назавтра взорвался отель, где я собирался жить, — закончил А. Н. — Снова я улизнул, что вы на это скажете?

— Так совпало случайно, — высокомерно сказал корреспондент.

— Эх, совсем не случайно, совсем! Конечно, паучок когда-нибудь догонит меня… — вздохнул А. Н. — Однажды уже догнал. Это было в Лагосе. Я принимал душ, и вдруг он упал к моим ногам…

— Его смыло? — хмыкнул корреспондент.

— Не знаю… Я отдернулся, поскользнулся и вывихнул бедро. Вот здесь, вот это место… Легко отделался, правда? Эти жуткие африканские гостиницы, жара, все липкое… Я, например, мог подцепить дизентерию, съев какую-нибудь сладкую дрянь… Не хотите еще коньяку? Или чаю?

— Чаю, — кивнул корреспондент. — Вы, я вижу, все пьете и пьете, наверное, чай очень хороший.

— Очень хороший, — подтвердил А. Н., подавая чай. — Я могу выпить много чаю.

— Мне нравится ваш подстаканник, — признался корреспондент.

— Это антиквариат, — довольно сказал А. Н. — Есть у меня кое-какие памятные вещи, которые я вожу за собой повсюду… Очень хотелось бы уберечь их от паука. Я с детства привязан к вещам.

Корреспондент помолчал.

— Давайте поговорим о делах, — наконец предложил он.

— Я давно этого жду, — откликнулся А. Н. — Если нас и подслушивали, то наверняка оставили это занятие после первых ваших ничего не значащих вопросов.

И он заговорил, тщательно подбирая слова:

— Я хотел рассказать вам об одной интриге мафии, — сказал он. — Я хотел разоблачить негодяев и поставить точку в их карьере, — проговорил он, косясь на дверь. — Многим честным людям угрожает некий господин по имени Фарш, — скороговоркой сказал А. Н. — Мы разоблачим его, если мне поможет пресса, — дергаясь, добавил он. — Сначала я участвовал в их игре, — сказал он, — но теперь я для них самая большая опасность. — И, совсем уже раздражаясь и нервничая, он выкрикнул: — У меня есть папка, в которой весь материал на их грязную лавочку!

— Вы покажете ее мне? — спросил корреспондент.

— Я ее вам отдам, только не упоминайте моего имени, — попросил А. Н.

И он извлек на свет белую папку: легкую, опасную. Корреспондент протянул к ней руки, осторожно принял ее, но не открыл. Убрал в портфель.

— Слава богу! — выдохнул он.

— Теперь оставьте меня, — угрюмо сказал А. Н. — Я выполнил свою миссию, но это стоило мне многих нервов.

— Прежде чем мы с вами попрощаемся, уважаемый А. Н., — сказал корреспондент с какой-то особой значительностью, — мне хотелось бы уточнить одну деталь, если вы позволите.

А. Н. подался вперед.

— Пожалуйста, не смущайтесь! — почти нежно проговорил он. — Так что вы хотите уточнить?

— О, только не волнуйтесь, — сказал корреспондент. — Вы приятный человек, и мне даже как-то неловко в данной ситуации.

— Да, да… — А. Н. выжидательно замер в позе кролика, которого держат за уши.

— Дело в том, что я вовсе не корреспондент, — сказал корреспондент. — Меня послал Фарш. Он приказал мне добыть папку. Моя миссия окончена. И ваша тоже.

А. Н. рассмеялся и развел руками. В правой он держал подстаканник.

— Что я вам говорил про паучка! — сказал он и подмигнул. — Все-таки не успел я убежать от него.

— Да, вижу, вы были правы, — кивнул корреспондент. — Только зачем же было убегать? Отдали бы папку сразу, не было бы у нас с вами неприятностей.

С этими словами он вздохнул и достал двенадцатизарядный пистолет.

Раздались три выстрела, и пистолет брякнулся на стол. Из ранок на черепе корреспондента брызнуло, и его тело, обмякнув, очутилось на полу без движения, с печально остекленелыми глазами.

А. Н. вытряхнул пустую обойму из подстаканника и зарядил ее другими тремя патронами. Потом вставил обратно.

Позвякивали настенные часы, и сам собой погас камин.

— Не буду больше всяким дуракам рассказывать про моего паучка, — проворчал А. Н. и пнул корреспондента тупым каблуком. Потом поправил галстук и вытащил сигареты. Кажется, предстояло срочно заботиться о билетах и открывать новый банковский счет. В общем, хлопоты предстояли».

* * *

Командир экипажа капитан Рвако завершил свой рассказ стеснительным хихиканьем. Генерал Сухович поперхнулся и внимательно посмотрел на капитана.

— Вы большой оптимист, Рвако. Мы, конечно, скроемся и от всех этих фаршей, и от корреспондентов — мнимых и подлинных. Но если дойдет до стрельбы, то нам достанется. Куда нам до этих молодых волков, которые метят на наше место!.. Только нас не найдут. Даже если вы, Рвако, или кто-нибудь другой попадетесь и выболтаете все, меня, Суховича, никто не достанет. Вы уж поверьте!.. Вы сами сочинили эту историю?

Рвако сделал довольное лицо.

— М-м… Я не придумываю рассказы. Эту историю я взял из журнала… когда молодой был и много читал.

— Он не признается, — сказал старик Аслани, один из бывших командиров Острова. Он был доволен рассказом. Его вечный бич — морская болезнь — только что отпустила его.

— Мне не в чем признаваться, — ответил капитан.

— Тогда будем считать этот рассказ тостом, — предложил генерал Сухович. — Пусть нас не догонит этот скверный паучок!

Пароход уже несколько часов шел в нейтральных водах. Нервы успокоились. Впереди было море и позади, но море позади отличалось от того, куда стремился пароход. Оно было серое, дикое, опасное. Море впереди играло праздничными блестками, как на платье невесты. Сзади духота, смерть. Впереди — теплый ветер с юго-запада, он разогнал облака и принес запах нагретых мостовых, сверкающих магазинов, улыбок банковских клерков, запах свободы. На покинутом Острове сейчас рвутся бомбы и кричат женщины, а мужчины стреляют себе в лоб. А там, на Западе, важно разъезжают автомобили, как стеклянные жуки, там веселые женщины, гостиничный бизнес, башня Эйфеля и рестораны с музыкой, ипподром и умные лошади, которых мы обязательно купим…

За кормой ветер кончался, не доносясь до Острова и Великодержавии. Впрочем, разгромленный Остров теперь вернется в состав Федерации.

Сухович спросил:

— А как там ваша спутница? Все еще без сознания?

Аслани замялся:

— Она спала… Не знаю. Я как раз хотел проведать ее. Заодно поговорить о наших с ней планах в Европе.

— Вы поразили меня, Аслани, — сказал капитан Рвако. — Зачем она вам нужна? Я не замечал за вами такого качества, как сентиментальность.

Аслани скривился:

— Дело не в сентиментальности… Мы давно знакомы. Не раз она спасала меня в бою, прикрывая огнем. Раньше вылазки были чаще. И вот — она очень больна. Тельце худенькое, хлипкое, под глазами синяки — вы ведь видели, — у меня сердце заболело, особенно когда она с таким стоном опустилась на койку… Наверно, ей было больно… Я не рассказывал ей обо всем деле, — добавил он, покосившись на генерала Суховича. — Но она давно хотела эмигрировать. В детстве жила в Европе, и с тех пор тоскует по ней. Наша грязь не для малютки Юнче.

И мне скучно было бы одному. Я теперь богатый человек, почему бы мне и не позаботиться о ней? В Европе ей сделают операцию.

— А чем она больна?

— Почти всем! — горячо ответил Аслани. — Я иногда поражался, как она выдерживает эту жизнь, даже просто как она бегает и как она стреляет. Но потом я понял, что она одержима. Посмотрите в ее глаза: стрелок милостью божьей, она влюблена в свое оружие, она живет ради него. Она сама — оружие. Я восхищаюсь ей.

— Тогда выпьем коньяку, — засмеялся генерал Сухович. — Вы иногда раскрываетесь с неожиданной стороны, Аслани, особенно когда так ярко и необычно говорите. Раньше мне казалось, вы просто старый негодяй. Ваши родители были из интеллигенции?

— Мои родители были ничем не лучше ваших, генерал, — отрезал Аслани. — Вы разозлили меня. Какого черта?.. Меня сейчас снова затошнит. Когда я пью водку — я старый негодяй, когда пью вино — я поэт, когда пью коньяк — я дворянин. И не лезьте ко мне в друзья. Эта девушка для меня дороже всех вас… она моя сестра и боевой товарищ. Нас подружили пули.

— Те самые пули, из которых при попадании выливается яд? — весело уточнил капитан Рвако. — Кстати, Сухович, вы рано прекратили их испытания. Восстание можно было бы затянуть еще на недельку-другую.

— И так все удалось, — не согласился Сухович. — Вы знаете, что ни один врач, который пытался вылечить наших солдат от этих ранений, так и не догадался о яде. Постарались академики, правда?..

* * *

Если не считать высокой средней части парохода, где за ходовой рубкой из машинного отделения поднималась труба и крутились колеса, палуба ровно покрывала все внутренние помещения, в том числе матросский кубрик, камбуз и остальные. Генерал Сухович поместился в каютке в средней части парохода, удивив всех, — были гораздо более удобные помещения. Впрочем, путешествие обещало быть недолгим — два или три дня. На корме, над румпельным отделением, возвышалась надстройка во всю ширину парохода, там в каюте поместился капитан Рвако, в соседней жил Аслани (и Юнче положили там). Многочисленный такелаж провисал бесполезной паутиной, парусов никто не ставил, да их и не было. На флагштоке болтался флаг Великодержавии.

— Мы не дети, — говорил генерал Сухович. — Понимаем, что не всем может понравиться наш флаг. А в таком деле рисковать особенно не следует.

Поэтому запаслись также и мятежным флагом Острова, а заодно и Романии. У капитана в ящике хранились все нужные документы.

* * *

В каюте был сумрак. Боковой иллюминатор закрыли глухой шторой. Свет из другого падал на узкую койку, где под толстым одеялом лежала Юнче. Аслани чуть не прослезился, увидев, как изменилось ее лицо. Ведь раньше ее румянец хоть и говорил о болезни, но не напоминал следы от ядовитых уколов, а волосы не торчали как сухая трава. И голос не был таким тонким.

— Что делает генерал? Что делали вы? — спросила она, когда Аслани с ухмыляющимся капитаном вошли. Кажется, она давно проснулась и скучала. — И расскажите, что там, снаружи?

— Скоро Европа, Юнче, — улыбаясь, заговорил Аслани. — Наша работа кончилась, и скоро мы забудем об этой проклятой стрельбе. Тебя будут лечить лучшие врачи мира. Вот увидишь, они снова сделают тебя спортсменкой. Нет, зачем? Ты будешь тренером, тебя будут слушаться будущие чемпионки. Главное, поправляйся поскорее, Юнче, мы с тобой купим огромный дом и заведем павлинов и леопардов…

Капитан Рвако добродушно усмехнулся:

— Лучше заведите дрессированных медведей. Они будут напоминать вам о родине…

— Что значит: «мы с тобой купим дом»? — поразилась Юнче. Одеяло зашевелилось, словно она хотела вскочить с койки, но не находила сил для этого.

Аслани заторопился:

— Не подумай ничего дурного, девочка! У тебя, конечно, будут собственные деньги, но мне было бы приятно помогать тебе… А ты бы помогала мне. Я там шагу не смогу ступить один! Мы ведь друзья?

— А у вас вообще есть друзья, Аслани? — печально спросила Юнче. — Поделитесь, кто у вас остался на Острове, если кто-то остался? Или, может быть, в Великодержавии?

— Никого нет! Только ты мой друг, — поклялся Аслани. — Ты что! Чтобы у меня кто-то остался там… Это была бы такая подлость, их бы затравили, убили бы за связь со мной…

Капитан Рвако снова перебил его:

— Да и я тоже не хотел бы сейчас оказаться в Великодержавии! Мало ли, вдруг найдется хоть один честный… Здесь нет Суховича?… Честный дурак-генерал или кто-нибудь из тех, кто не попал на пароход… Аслани говорит, что не смог бросить тебя. Представляешь? Ты осталась… Операция закончилась, понадобятся колоритные фигуры для суда, для газет… А если бы ты попала к нашим солдатам? Да, Аслани, конечно, негодяй, но он не жесток, и совесть у него еще есть. Будь ему благодарна!

У Юнче сверкнули глаза.

— Я знаю, что он негодяй! Но я не считаю себя чем-то ему обязанной. Оставьте меня!.. А то меня не довезут до Европы. От вас хоть за борт… Или позовите генерала Суховича, он умнее вас. Мне есть о чем с ним поговорить.

— Да больно ты ему нужна! — воскликнул капитан Рвако. Он явно забавлялся разговором. — Мы-то чем тебе не нравимся?

— Всем! — отрезала Юнче. — Никаких совместных домов. Аслани, теперь вы мне уже не командир, вы никто. Не лезьте ко мне в душу, или я не выдержу. Хотя я и так не выдержу, наверное… Но я хочу видеть генерала.

Аслани стоял, понурившись.

— Но ты правда моя должница! — напомнил он. — Я опекал тебя с самого начала. И я мог бы оставить тебя в том осином гнезде, которое вот-вот прижгут огнем дальней артиллерии. Но ты заболела, и я сделал все, чтобы ты попала за границу. Думаешь, это было так просто?

— Старик хочет вылечить тебя, понимаешь? — спросил Рвако. — Никогда не видел, чтобы девушки вели себя так некрасиво… а я много вас видел, со всех сторон… И ты что, не помнишь, как он спасал тебя лишь тем, что был рядом в бою; или ты не догадываешься об этом?

Юнче пронзительно посмотрела ему в глаза. Рвако снова ухмыльнулся, как можно шире.

— Мне в подробностях рассказывали о ваших партизанских вылазках! Часто с вами был Аслани, и против вашей группы тогда и народу было поменьше, и стреляли пореже. И никогда не преследовали. Потому что старый волк Аслани ходил по своим делам, мы его не трогали. Слишком важная персона!

Да, старый добрый Аслани. От него многое зависело в моей жизни, например, с его помощью я принял командование этим благословенным пароходом. Он мой давний друг, еще по институту ВСБ…

— Потише, потише! Вы, моряки, никогда не отличались бережным отношением к словам, — испугался Аслани. — Мы еще не в безопасности. Мы не так далеко от Острова, вдруг обстоятельства заставят нас вернуться? Не всем надо открывать такие подробности. И зачем травмировать чувства девочки? Она ненавидит само это слово!

Он в отчаянии дернул себя за бороду.

— Не смотри так, девочка! Я не привык говорить такие вещи, но я… да, я привязался к тебе, мы ведь долгое время соседствовали. У нас были общие враги, Юнче. Мало ли кто был в школе ВСБ? Мы вместе воевали! Воевали против Великодержавии, оба защищали свою маленькую родину — наш зеленый Остров! В этом мире все так сложно и запутанно.

— Я давно все знаю, во всех подробностях. Вы не удивили меня, — сказала Юнче, побледнев. — И знаю, что это не просто вояж за границу. И знаю, чем забито брюхо этого проклятого парохода! Никогда уже не будет война благородной, а борьба — правой. Но я воевала даже не против Великодержавии или за Остров. Я воевала против хамов и мерзавцев, против самоуверенных жлобов, которые не способны полюбить что-то без разрешения их босса. Ваша привязанность ко мне отнюдь не делает вам чести, Аслани, потому что интриги и золото для вас важнее меня и моих друзей!

— Она не больна! — удивленно произнес Рвако.

— Я больна, но могу стрелять!

Юнче откинула одеяло, и все увидели, что она одета и вооружена.

— Как жаль, что нет Суховича! — звонко крикнула Юнче, наводя на них револьверы. — Не шевелитесь, я хочу подождать — может, он придет…

Капитан почесал в затылке.

— Да, прошляпил я тебя, — протянул он. — Думаю, вы умная барышня. Сейчас здесь будет двадцать человек, они растерзают тебя — буквально! — растерзают, если с нами случится неприятность.

А прозревший, но до сих пор не веривший своим глазам Аслани, как только появились револьверы, понял, что дело плохо. Не ему соревноваться с ней в реакции, он это отлично знал… А Юнче вообще никогда не угрожала револьвером: если уж прицелилась, то выстрелы будут обязательно. И сейчас ей нужна лишь небольшая пауза, чтобы прислушаться к звукам снаружи… Или она правда хочет убить именно Суховича?.. Нет, но что это делает капитан Рвако? Кажется, он собирается выхватить револьвер.

И когда у Юнче вдруг сузились зрачки, Аслани рванулся к двери. Он толкнул на Юнче капитана Рвако и вышиб дверь рассыпающимся на куски телом, потом пролетел другую дверь, и рот его жадно стал втягивать живительный воздух. Повеяло запахом машины и раздавленной лопастями рыбы. При виде колес, ровно идущих от старика вперед и вверх, Аслани стошнило прямо на бегу. Он не обратил внимания, сколько раз стреляла Юнче, дело было не в пулях, он уже давно догадался; это был рок, сколько раз не произноси его имя, он все равно один. «Бедная старая сволочь Рвако, прими господь его душу», — подумал он.

Дверь каюты хлопнула. Старик готов был поклясться, что слышит за ней дыхание девчонки, как она задерживает его перед прыжком наружу. Аслани передернуло. Он вскинулся, ткнул воздух стволом револьвера и дважды выстрелил в сторону двери. Удачно?.. Нет, Юнче невредима, она щелкнула замком и, видимо, отбежала в глубину каюты. Пригибаясь под иллюминатором, Аслани отступил между шлюпок, зафиксированных вдоль палубы. Там он столкнулся с генералом Суховичем.

— Черт тебя возьми, старик! — рявкнул тот.

— Там бунт! — взвизгнул Аслани. — Не ходите, вас убьют. Спрячьтесь…

Он затолкал генерала в какую-то щель. Тот вытягивал шею, пытаясь взглянуть через его плечо на корму

— Кто стрелял? Не может быть никакого бунта, среди нас нет самоубийц. Это ваши козни, наверное.

Аслани отдышался.

— Нет, вы и сами знаете, что среди нас есть самоубийца, и я раскаиваюсь, что именно я навязал ее вам, генерал. Но моего злого умысла здесь нет. Я не догадывался…

Сухович пожевал губами:

— Она очень опасна?

— Любой, даже я, сможет раздавить ее. Если подойдет… Но устраивать перестрелку не советую. У нее слава беспощадного солдата. У вас есть пулемет?.. Боже, да ведь пулемет, «льюис» с дисками, в моей каюте! Нужно развернуть пушку!

— Паника, — осадил его Сухович. — «Льюис» слишком тяжелый для девчонки… И я, кстати, вытащил пружину. Мы не воевать собрались, а эмигрировать, и я решил, что пулемет вам не нужен. Спасибо, что напомнили про него — потом все оружие стоит выбросить в море… Спокойно, Аслани, проснулась команда, девушка не справится со всеми.

Подходы к кормовому помещению перекрыли. Генерал отдавал четкие распоряжения. Он запретил штурмовать каюту. Его люди встретили это решение почти что с радостью, потому что кому же охота рисковать жизнью на пороге богатства и давно ожидаемой легкой заграничной жизни? Судьба капитана Рвако служила плохим примером для подражания.

— Погорячился капитан, — вынес вердикт генерал Сухович и пошел проверить оцепление.

— Эта тварь стреляет одновременно в разные стороны и всегда точно, — проворчал Аслани. — До сих пор не знаю, какого она роду, но предки ее редко умирали в своих постелях. А их враги — тем более.

Внезапно он окаменел, и борода его вздыбилась, как от соли, — он вспомнил про отравленные пули, которые сам когда-то приказал сделать. Краем глаза, постоянно точившегося слезой, он посмотрел на запястье. Оно было измазано кровью. Проклятие уходящим поездом пронеслось в небе его сознания, и он схватился за сердце.

Кто-то похлопал его по загривку, и Аслани очнулся. Он стоял рядом с кочегаром, вооруженным винтовкой.

— Ссышь, дедушка? — весело спросил кочегар, скаля червивые зубы. — Ничего, мы с тобой ее еще трахнем сегодня. Слышишь, сучка? — заорал он, обратившись к корме. — Мы с дедушкой тебя поймаем и трахнем!

Ответа не было.

Аслани встряхнулся, смахнул с себя руку отморозка.

— Я просто содрал кожу, — пробормотал он. — Да-да, я вспоминаю… На этих проклятых пароходах так много вещей, которые так и норовят воткнуться тебе в глаз или оторвать ухо! Ступлю ли я когда-нибудь на твердую землю?

Он побрел вслед за генералом Суховичем. Когда тот говорил о золоте и будущей райской жизни, у старого Аслани что-то теплело на уровне груди, и он успокаивался.

Перестрелка пока не начиналась. Правда, выстрелы в каюте были. Целых семь. Аслани фыркнул — он представил, как она с ненавистью стреляет в труп капитана Рвако. Люди запереглядывались. Юнче могла видеть палубу через два иллюминатора, тогда как внутри было темно, и атакующие ее видеть не могли.

— Генерал, — сказал Аслани. — Если решитесь пожертвовать парой людей — она будет наша. Она заслуживает плохой судьбы, предательница. Я проклинаю ее.

Сухович посмотрел на него сверху вниз.

— Если мы возьмем ее живой, то откажемся от мести, — сообщил он. — Мы начинаем красивую жизнь, давайте начнем ее с красивого поступка.

— Вы эстет, — раздраженно сказал Аслани.

— А вы как думали? И подождем некоторое время. Зачем жертвы? Может статься, она упадет без сознания. Сами говорили — она больна?

— Кажется, притворилась. Обманула меня, тварь!

— Во всяком случае, никуда не денется, — подвел итог генерал.

Но досада Аслани уже прошла. Все-таки становится легче, когда избавишься еще от одной привязанности!

Он даже пришел в хорошее расположение духа, засмеялся: старик внезапно понял, что впервые за всю войну ему ничего не грозит, хотя против него лучший стрелок Острова. Вокруг были союзники, и золото было его. Это напоминало старые книги, которые он любил когда-то. Дул свежий ветер, ровно тарахтели стальные колеса и шлепали по воде.

Сухович пригласил его пообедать.

— Мы должны пообедать. Заодно подумаем о нашей скорбной судьбе и препятствиях, которые чинит нам дьявол в продвижении к свету.

— А вы верите в дьявола? — заинтересовался Аслани, когда они присели за низкий разделочный стол, пахнущий луком и мокрой пенькой, и слуга поставил перед ними малиновый борщ.

Сухович весело кивнул и стал хлебать, прерываясь для разговора.

— Постольку, поскольку я верю в бога, я вынужден верить в него во всех его проявлениях. А дьявол, по моему мнению, всего лишь божественная ипостась, далеко не самая главная. Вы знаете, человеческая жизнь похожа на улицу. На прямую широкую улицу. Я знай себе еду на своей машине, а вокруг пешеходы, другие машины, светофоры, дома. Но мне все равно. У меня есть какая-то цель, какой-то определенный дом. Или несколько домов, тогда я навещаю их по очереди. Там у меня любимая, там лежат деньги, там кинотеатр, там починят мою машину, заправят ее горючим. А дьявол тут — его препоны на дорогах, то есть ямы, мусор, туман, пьяные пешеходы… Пьяные и сумасшедшие на этой улице всегда попадают под колеса тех, кто мчится не задумываясь к цели.

— А почему он ипостась бога? — спросил ошарашенный этой речью старик. Он держал перед собой полную ложку борща, которую забыл положить в рот.

Сухович хмыкнул.

— Подумайте! Если мы и наша жизнь-машина, и дорога, и цели-дома, если это все сотворено людьми, то кто же сотворил мусор, то есть препятствия? Тоже люди! Только это были нерадивые и неряшливые люди, бродяги, отрицательные герои моей повести, которые только гадить и умеют! Вот они-то и есть дьявол в моей сказке.

— Тогда их надо задавить, — раздумчиво сказал Аслани.

Сухович подумал:

— Ну… Можно просто не пускать их в свою машину. И вдруг они для чего-нибудь пригодятся? Стекла, например, обтереть, дорогу указать правильную? Все остальные-то спешат к цели…

— Вот нам и моет дьявол стекла и показывает правильную дорогу! — ядовито сказал Аслани.

Генерал согласно кивнул и тяжело задумался, медленно раздирая ломоть хлеба на две бесформенных части. Аслани вспомнил про свой борщ.

* * *

Но ему не дали доесть. Прибежал один из тех, кто стерег корму. Он сообщил, что внутри каюты видели огонь. Аслани поперхнулся и вскочил. «Она решила поджечь пароход!» Но он знал, что это очень сложно сделать. В крайнем случае сгорит одна эта проклятая каюта…

Генерал Сухович спокойно поднялся и молча пошел посмотреть, в чем дело. Аслани следовал за ним, щупая револьвер. Он стал припоминать, когда же в последний раз участвовал в перестрелке, не считая сегодняшнего случая с капитаном Рвако. Получалось, что уже несколько месяцев он занимался одной только политикой, почти безвылазно сидя на острове и контролируя передвижения шхун и банд террористов… Чтобы те не создавали лишних проблем для войск федералов. «Ничего, сейчас постреляем. Только я не пойду в первых рядах. Интересно, скольких она еще угробит, если учесть ядовитые пули?» Он прикинул. Получалось, что от одного до четырех из тех, кто ворвется к ней… «Но мы не будем врываться. Мы что-нибудь придумаем. Может, сами сожжем каюту. А что там все-таки было за пламя?»

Но никакого пламени уже не было. Через открытую палубу, занятую двумя шлюпками, на них таращились два черных иллюминатора. Ни проблеска огня!

— Кто видел огонь? — спросил генерал.

Ему ответили, что в правом иллюминаторе, где каюта Аслани, увидели свет, словно кто-то разжег костер. Так как генерал Сухович запретил стрелять, пока он не пообедает, никто и не стрелял. Вообще-то, непонятно было, зачем Юнче нужен костер. И вообще вся ситуация казалась команде странной. Кто-то сказал:

— Почему бы не вломиться к ней прямо сейчас?

Генерал Сухович помедлил. Потом вытащил револьвер и несколько раз выстрелил в сторону каюты, стараясь попасть в правый иллюминатор. Ответа не было. Генерал с минуту прислушивался, потом отдал приказ действовать.

В кормовое помещение можно было попасть только через одну дверь, от шлюпок. Прячась за этими шлюпками, несколько человек стали подбираться к двери. Аслани и генерал несколько раз выстрелили, прикрывая атакующих. Те подбежали к каютам и пригнулись под иллюминаторами.

Каюты разделялись глухим узким коридором; дверь в коридор осторожно открыли. Юнче могла быть как слева, так и справа, но слышно ее не было, и огня она не открывала. Тогда осмелели, ворвались в обе каюты одновременно. Потом позвали генерала Суховича, который уже сам шел; он был взволнован.

В одной каюте, где лежали вещи покойного Рвако, не было вообще ничего интересного. В другой под столом лежало тело самого Рвако. Стол был изгажен коричневым пеплом. Юнче не было.

Старик Аслани, увидев из-за плеча генерала этот пепел, похолодел. Вот что это был за костер! В ворохе оплавленной кожи и листков бумаги они узнали новенькие иностранные паспорта, которые генерал Сухович приготовил для всех, кто шел на этом пароходе. И среди них остатки вообще всех документов, которые были в сейфе капитана Рвако. Паспорт самой Юнче тоже сгорел. Его обложка выделялась цветом, потому что Сухович заказал его позже других.

Генерал выругался.

— Но куда она девалась?

Тогда кто-то обнаружил под койкой Юнче отверстие в полу, которое вело в румпельное отделение. Выломанный кусок доски лежал рядом. Даже за все время, пока пароход был в пути, Юнче не смогла бы украдкой вырезать такой кусок ножом. Но в решающий момент она помогла себе, потратив все заряды капитанского револьвера. И проникла в недра парохода.

Кто-то запоздало спросил:

— Почему мы не сторожили снизу?

— Обыскать все! — приказал Сухович вместо ответа.

Нашли. Когда стали выламывать дверь одного из самых маленьких трюмных помещений, с той стороны выстрелили. В шуме близкой машины почти неслышно. А стальная дверь не поддавалась.

— Что там, за этой дверью? — спросил Сухович. И узнал, что весь драгоценный груз сложен в другом месте; это отделение оставили пустым. Тогда генерал рассмеялся и приказал принести необходимые инструменты. А сам остался у двери.

— Ты здесь, девочка? — спросил он, дотрагиваясь до холодной толстой двери. — Кажется, ты отыграла роль, которую я для тебя назначил. Но, может быть, стоило остаться на Острове и героически погибнуть, как твой командир Абрек? Ты вполне могла завалить еще с десяток наших пьяниц. А погибнуть так глупо и мучительно! Хотя ты, скорее всего, выстрелишь в себя. Огонь, огонь!

Но время поразмыслить еще есть. Почитай молитвы. Но не рассчитывай попасть на Небо — там не любят таких стрелков-охотников. Да нет, зачем тебе какое-то Небо? Тебе подавай побольше грешников, побольше ненавистных гадин, чтобы всаживать в них свои пули… Побольше демонов из ВСБ! Кстати, знаешь, что такое ВСБ? О, ВСБ — это гораздо больше, чем Великодержавия, в точности так же, как и душа — гораздо больше, чем тело. Она бессмертна и охватывает весь тот мир, который нам привычен и знаком… Когда есть такая бессмертная душа, девочка, пропадают все другие ипостаси бога — она просто убирает их с дороги, как мусор. И дорога становится чистой и ровной, она везет нас вдаль, и нет этому конца!..

Юнче не дала ему закончить.

— И поэтому, Сухович, вы убили того журналиста, Йорка? — глухо донесся ее голос. — Но ради чего? У вас есть собственная бессмертная душа? Сколько вы еще будете кататься по этой подлой дороге, пока вашу настоящую душу не возьмут за шкирку? Вы просто дурак, подлый дурак! Заткнитесь и делайте свою работу. А потом убирайтесь прочь!

Людям, которые принесли инструменты, генерал приказал наглухо заклепать дверь. А рулевому — вернуть пароход на прежний курс.

Удовлетворенный, он пошел успокаивать старика Аслани, который, казалось бы, потерял всякий интерес к происходящему и сидел в каюте над ворохом пепла. Капитана Рвако выкинули за борт. Никто о нем не пожалел.

При виде генерала Аслани оживился.

— Вы преступник! Как вы смели уговорить меня обедать? Чтоб вы подавились вашим борщом! Надо было сразу убить ее! Чего вы уставились на меня? Послали бы вперед этих бандитов — одним меньше, одним больше, какая разница? Вы доконали меня вашим самолюбованием, генерал, вы всех доконали! Теперь все потеряно. И куда же вы денетесь без паспорта? А куда денусь я? На Остров?

— Не волнуйтесь вы! — поморщился Сухович. — Обойдемся без паспортов. Еще ничего не потеряно. Я уже сказал это всем, кроме вас. Сначала мы с вами вдвоем сойдем на берег и поговорим с таможенниками…

И он объяснил, что среди романских портовых чиновников есть кое-кто знакомый. Не то чтобы купленый, но… И Романия — это вам не строгая западная страна, там все решается просто, деньгами! В общем, никто их не будет слишком уж проверять, тем более не арестуют. Уж в крайнем случае, сказал он, пароходу разрешат походить вдоль берега в поисках другого порта и закроют глаза на их разгрузку. А потом будут готовы новые паспорта.

Аслани, сжимал кулаки. Потом с облегчением выдохнул:

— А я сейчас спущусь в трюм, зубами вырву дверь и загрызу эту маленькую крысу!

— Смотрите, вы опять поцарапались, Аслани, — добродушно сказал генерал Сухович. — Пойдемте, я дам вам бинты.

* * *

Через день они встретили катер романских пограничников. Сухович приказал остановиться. На вид он был спокоен. Аслани понял, что и такой оборот генерал предвидел заранее.

Командир патрульного катера спросил:

— Есть на борту какой-нибудь ценный груз?

Сухович был ироничен:

— К сожалению, нет, господин капитан. Мы выполняем гуманитарную миссию.

Романец не заинтересовался миссией.

— Не ведите протокол, — приказал он помощнику. — Господин Сухович, вынужден вас огорчить. У меня вдруг возникла уверенность, что ваше судно занималось чем-то незаконным. Поэтому у нас два выхода: либо вы позволите нам осмотреть трюм, либо заплатите штраф прямо сейчас, не затрудняя моих людей выполнением формальностей. Таким образом, все будет улажено, и вы свободны.

Романские пограничники славились своей жадностью. Блеснув глазами, командир катера назначил цену. С ним расплатились, и старик Аслани почувствовал облегчение. До этого он стоял и молился про себя. «Интересно, молился ли Сухович?» Но судя по всему, генерал был прав — это не строгая страна. В Романию они попадут без проблем.

Через несколько часов показался голубой романский берег. В порту пароход встречали чиновники.

— Я начальник портового контроля Марко Радуши, — представился высокий человек в полувоенной форме. — Предъявите паспорта — ваши, команды и документы на пароход.

Аслани заметил, как романский чиновник переглянулся с генералом Суховичем. «Тоже его человек?» Старик не знал, куда девать бинты; руки его дрожали, а глаза, кажется, бегали.

— Паспорта… пропали, — промямлил он.

— Глупости! Вот мой паспорт, — невозмутимо сказал Сухович, не обращая внимания на старика; он напевал что-то веселое. — А к команде я не имею отношения… Я пассажир, путешественник; я договорился с этим вот капитаном, что он перевезет нас через море…

Словно молния ударила в Аслани. Он задохнулся и страшно закатил глаза; улыбка генерала расплылась перед ним, как в ядовитом тумане.

— Скотина! — крикнул он и пошел на генерала, поднимая к его горлу старые руки, перемотанные бинтами. Господин Радуши поднял брови, рука его поползла к кнопке на столбе.

Сухович, едва заметив их, уклонился от стариковских клешней, и дружелюбно приобнял Аслани за узкие плечи. Его щеки пахли одеколоном. Он подмигнул господину Радуши и полез в карман.

— Аслани, Аслани, — вполголоса проговорил он, наклонившись к самому уху старика. — Неужели вы думали, что я забуду о вас? Вот ваш паспорт тоже, я сберег его…

Старик уронил голову и несколько раз глубоко вздохнул.

— Это все шуточки ВСБ, — проворчал он. — Сразу не могли сказать? Я все-таки нервный человек.

Сухович обернулся:

— Господин Радуши, вы отпускаете меня? Какая гостеприимная страна! Огромное спасибо, господин Радуши! Прощайте!..

И генерал Сухович сцапал свой паспорт и протиснулся между таможенниками. Не оглядываясь, он пошел прочь.

Аслани прослезился.

Эта добрая страна приютит несчастных изгнанников. Приютит на пару недель, пока не будут готовы другие документы для броска на Запад… и какого броска! Мы затеряемся в просторах блестящего цивилизованного мира, будем есть ананасы, торговать недвижимостью и смеяться над глупой Великодержавией, в которой веселые безмозглые черти убивают один другого во имя нас.

Выше бороду, старина Аслани!

Марко Радуши тронул его за рукав:

— Простите, вы капитан этого парохода? Впрочем, ладно, об этом после… Вы уверены, что паспорт — ваш? Мне не нравятся подобные шутки.

Аслани вздрогнул и посмотрел.

В документе не было ни его фотографии, ни печати. Во все страницу ухмылялась чернильная рожа. На лбу у нее веселый генерал, эстет и богослов, начеркал грязные ругательства. А еще из проклятого паспорта в руки старика выпала записочка:

«Ты уж извини, старый пердун! Европа и золото не для тебя и не для этих дураков. Вы все уволены».

Через полчаса пароход был отбуксирован с рейда и под надзором полицейского катера доведен до границы территориальных вод. Несмотря на обещания генерала, Романия не захотела связываться с людьми без документов.

Впоследствии те, кто покупал международную газету «Европейская неделя», смогли узнать о его дальнейшей судьбе:

«В территориальных водах Туркии опознан и задержан еще один пароход, перевозивший более двадцати участников военного конфликта в Великодержавии. При задержании ими не было оказано сопротивления. Некоторые из них числятся в списках военных преступников, предоставленных неким журналистом П. (имя и фамилия не разглашаются). Вопреки настойчивым предложениям МИДа Великодержавии преступники не будут выданы этой стране и предстанут перед Международным Трибуналом.

Против ожидания, на этом пароходе не обнаружили золота, как на всех предыдущих. Вместо золота полиция нашла в трюме аккуратно упакованный свинцовый лом. Судя по всему, это явилось сюрпризом и для команды парохода. Кроме того, в небольшом, наглухо закрытом отделении трюма обнаружили девушку лет восемнадцати, бывшую без сознания — судя по всему, от недостатка кислорода. Спасти ее не удалось. При ней найдено огнестрельное оружие, а также документы, подтверждающие и даже дополняющие сведения журналиста П.

Разоблачение давнего заговора мафии под крылом Великодержавной Службы Безопасности идет полным ходом. Следите за нашими публикациями. Известный журналист господин Синьоретти, бывший директор закрытого недавно в Великодержавии информационного агентства, готовит обширный материал по теме «Цели и методы ВСБ».

И напоследок самая свежая информация. Только что на вечерней сессии Международного Трибунала в присутствии Европейской Судебной Коллегии вынесено решение: официально считать Великодержавную Службу Безопасности антигуманной и преступной организацией и приравнять ее к афроазиатским исламским экстремистским объединениям. Отныне сам факт членства или косвенного причастия к ВСБ будет служить для всех прокуратур на территории Западной Европы основанием для немедленного ареста граждан и обвинения их в терроризме».

ОН ВЕРНУЛСЯ

Илья вошел и опустился на колени у огня.

— Как там? — без особого любопытства спросил Главный Бог.

— Где-то тепло, где-то холодно, — ответил Илья.

— Я спрашиваю, как там черти.

Илья закрыл глаза и закрыл свое сознание.

Все слова были бессмысленны. Потому что все они были уже сказаны. И вчера, и завтра… И давным-давно.

Мертвый ледяной океан. Мертвое ледяное небо. Туда, к живым лесам и солнечным лугам, к той стране, вела когда-то дорога, но сейчас о ней все забыли. Во всяком случае, постарались забыть. Что же вы, боги!

Главная Богиня проворчала:

— Да у него на лбу все написано. В этот раз он отыскал дорогу к морю, какому-то острову с парусниками. В тепленькое, видите ли, захотелось, где тает лед. Признаться, мне тоже надоели эти льды…

И она задумчиво прищурилась.

— Пойдем со мной! — воскликнул Илья. — Пойдем!

Главный Бог посмотрел на Илью:

— Твое упрямство, Илья, твоя гордость — не более чем инструменты самоуничтожения. Все твои путешествия заканчиваются одинаково. Тебе что, нравится, что фура увозит тебя под уклон, не замечает светофора, и ты встречаешь поезд?.. Сколько раз так уже было?

Илья очнулся от сонного оцепенения.

— Совсем забыл! — он хлопнул себя по лбу. — В моем воображении кое-кто сидит. Все они мои друзья. Надо выпустить их…

Он посмотрел на Главного Бога. Тот посмеивался. «Да ведь он притворяется, старый хитрец! Сам же знает, что я прав…»

Главный Бог сказал:

— Теплые моря, острова… Сейчас там только черти и никого живого. Борьбы больше нет. Черти переделали мир, и никто этого не изменит.

— Что, совсем переделали? — переспросил Илья. — Тогда я тем более должен идти. Отдохну и пойду.

Он прислушался. Не только знакомые голоса звучали в его голове. Что-то новое рождалось в воображении; там ворочался кто-то неведомый и добрый. И застенчиво стучался наружу.

Content

Алексей КОШКИН

УКАЗКА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ЛЮДИ И ТЕ, КТО ПРОТИВ НИХ

ОН ПОЙДЕТ ОДИН

ДА БУДЕТ ЮПИТЕР В ВАШЕМ ДОМЕ

ВРЕМЯ СОБИРАТЬ АЛМАЗЫ

ПРОФЕССИОНАЛЫ

МИНОТАВРЫ И НЕ ТОЛЬКО

ШХУНА «ХАРИЗМА»

В ГОРОДЕ ЗЛОМ И НЕ ТОЛЬКО

САМЫЙ КРАСИВЫЙ ДОМ НУЖДАЕТСЯ В РЕМОНТЕ

ВОЙНА СКОРО ОКОНЧИТСЯ

МУСОР НА ДОРОГЕ И ПЫЛЬ

ИСХОД

ОН ВЕРНУЛСЯ